Капсула — уже что-то. В сортире их не ставят, значит, это не сортир. Кстати, жаль — похоже, не весь раствор вышел. Сейчас соберусь с силами и побреду искать унитаз. Обычно туалеты недалеко от капсул, потому что далеко мало кто добежит. Итак — капсула. Потёртая, не новая, массовая промышленная модель. Стационарная установка, усиленный монтаж, демпферы, противопожарная система… О чём это нам говорит? Ох, о многом. Так же, как тонкая, почти незаметная вибрация пола, которую я сейчас чувствую копчиком, защищённые светильники, маркировка кабельных лючков в полу…

Капсулы ставят много где. Даже в отелях. Там, правда, модели попроще, бытовые, никто не станет уходить в гибер просто потому, что надо «промотать» пару дней ожидания. Промышленные можно найти в вычислительных центрах, заводоуправлениях, офисах церебральной занятости, а больше всего — в комплексах передержки «балласта». Именно такие — массовые, стандартные, дешёвые — стоят длинными рядами в подземных «залах ожидания». Но есть нюанс: там их никто не крепит к полу через гидравлические демпферы на пять жэ. Такая установка стоит денег и потому используется только на транспорте. То есть мне срочно надо искать не сортир, а гальюн. Так, потихонечку, осторожно, медленно встаю…

Санмодуль стандартный, дешёвый, промышленный. Металл и пластик, запах дезинфекции. Есть зеркало, но сначала — унитаз. Чёртов раствор! Сейчас я стерилен внутри, как наформалиненный труп в анатомичке. Скоро люто захочется жрать, но будет нельзя — сначала надо закинуться дозой пробиотика, восстановить микрофлору. В гибер ложатся в долгих рейсах, из него должен выводить бортовой медик, которого я тут что-то не наблюдаю.

В зеркале бледная, осунувшаяся, помятая рожа. Глаза красные, зрачки разного размера, веко дёргается, губы белёсые. Красава. Надо было посмотреть код выхода на дисплее капсулы, но я уверен, что «экстренный», иначе бы так не колбасило. Неисправность? Редкий случай, эти штуки надёжные.

Умылся. Вода застоявшаяся, горячую пришлось подождать. Похоже, что санмодулем давно не пользовались. Но всё работает.

В коридоре робот-уборщик, недовольно шурша щётками, собирает с пола то, что вылилось из меня. Робот стандартный, дешёвый, промышленный… Ах да, повторяюсь. Тут всё такое. Но я уже по лишённым отделки стенам догадался, что не на круизном лайнере. Пункт постгиберной рекреации нашёлся там, где ему и положено быть, возле общего отсека с капсулами. Стандартный, дешёвый, промышленный… опять меня клинит. Башку как будто герметизирующей пеной заполнило, не соображаю ни черта. Экстренный выход — это «капсул-шок», очень вредно. Как будильник с кувалдой. Кровоизлияние в мозг, например. Не часто, но бывает. Ну и прочее разное из списка «Вам не понравится». Так вот, модуль на полсотни капсул. Заполнены все. Моя почему-то была отдельно, и почему-то именно она выплюнула на холодный пол именно меня. Остальные лежат себе. Индикация зелёная, всё штатно. Через прозрачные крышки видны спокойные лица — смотрят красивые сны, живут счастливой жизнью отделённого от тушки разума. Не то, что я — глотаю, давясь, белую густую безвкусную суспензию пробиотика. Надо впихнуть в себя минимум литр, иначе кишки не заработают.

Вызвал меню на ближайшей капсуле — прочесть не смог. Мелко. Глаза не фокусируются. Неплохо меня ошарашило. Надеюсь, пройдёт. Должно пройти. Ладно, есть и другие способы узнать название корабля. Слава флотским стандартам, оно должно быть написано в сотне мест, причём крупно… Да, вот, маркировка в коридоре — трафарет, большие буквы. Первая строчка поясняет, где я нахожусь, что отнюдь не лишнее в стандартных интерьерах технического трюма. Итак, третья палуба, второй меридианный проход. Верхняя стрелка указывает направление от кормы к носу, нижняя — к ближайшему спассредству. А вот последняя строчка говорит, что я на борту судна, несущего гордое уникальное имя ДТБ_300_237851009_2224. ДТБ — Дальний Транспортный Буксир. Индекс 300 означает, что он цепляется к барже инерционной массой до трёхсот тысяч тонн и, усираясь во все сопла, разгоняет её вдоль по эклиптике, пока не достигнет маршевой скорости. Будь он СБ, то есть «системный буксир», на этом этапе он бы от неё отженился, направив в свободный полёт. «Поматросил и бросил», как говорят шкипера-буксировщики, совершенно, кстати, ошибочно. Исходно в поговорке было «поматрошил», то есть «обокрал», так что к флоту эта трагическая бытовая история никакого отношения не имеет. Ни к традиционному, ни к космическому, который унаследовал от него терминологию, традиции и атрибутику.

Дальний ТБ, в отличие от системного, от баржи не отцепляется, а едет на ней, как клещ на собаке, потому что на том конце маршрута ловить её некому, а своих движков нет. На то она и баржа — здоровенная связка закреплённых на пространственной раме контейнеров. Пассивный груз, который в точке прибытия придётся тормозить с той скорости, до которой разогнали на старте. Работа на дальних буксирах специфическая, рейсы длинные, так что экипажи обычно семейные. Не те времена, чтобы жёны мужей по полгода ждали.

Экипаж капсулами не пользуется, так что те, кого я видел, — это пассажиры, торчащие морковками в гибере. Проблем с ними никаких — кислорода потребляют сущий пустяк, жрать не просят, по кораблю не шляются, систему утилизации отходов не нагружают. На финише их разбудят, подержат сутки в рекреации на пробиотиках и витаминах, потом попрощаются и сдадут принимающей стороне вместе с грузом. На их место возьмут тех, кому в другую сторону надо. Удобно, практично, экономно. Утилитаризм как он есть.

Осталось понять, кто и за каким чёртом разбудил меня. Значит, надо подняться в рубку и задать этот вопрос капитану.

Три палубы вверх по крутым трапам дались мне тяжело — тело отвыкло от движения, мышечный метаболизм не восстановился. Где-то есть лифт, надо было его искать, а не ломиться на подвиги. Но трап попался первым, а подумать я забыл. Ноги подгибаются, в глазах темнеет, желудок, сволочь, вспомнил, что пустой. Это он не ко времени, жрать мне пока можно только витаминно-протеиновый рекреационный гель, остальное не переварится. Гель остался тремя палубами ниже, потому что я про него забыл. И если бы только про него… Но не спускаться же обратно, когда я только-только залез? Иногда искусственная гравитация зло.

Рухнул на пол в коридоре командной палубы, ноги болят так, словно я марафон пробежал.

— Эй, экипаж!

Тишина. Не могу я пока заорать громко, сил нет. Ладно, сейчас ещё немного посижу, в глазах перестанут кружиться чёрные мухи, встану и побреду в рубку. Вахтенный-то там быть по-любому обязан, даже если инерционный полёт.

Рубки на космических кораблях, в отличие от морских, не торчат стеклянной будкой над корпусом, а наоборот, упрятаны в его геометрический центр. Это потому, что обзор электронный, системы управления разводить удобнее, ну и безопасность какая-никакая. Хотя в последнем случае эффект скорее психологический — ежели теоретический метеор сойдётся с гипотетическим кораблём на встречных курсах, то прошьёт насквозь как здрасьте, и пофиг, где именно была рубка. К счастью, событие это настолько маловероятное, что никто его всерьёз даже не рассматривает. Тем более, что один чёрт ничего с этим не поделаешь.

Рубка нашлась на обычном месте, это плюс. Вахтенного в ней нет, это минус. Экраны погашены, пульты отключены, и даже температура снижена, как в нежилых помещениях. Зябко, сумрачно, дежурное освещение. Потыкал пальцем в кнопки — ноль эффекта. Ещё бы, авторизации-то у меня нет, а без неё хоть обтыкайся. Только для членов экипажа. Вопрос — кто подал капсуле команду экстренного выхода? Но это лишь частный случай вопроса «Какого чёрта тут происходит вообще?».

«Говно случается» — принцип в космофлоте базовый. Поэтому на всякую процедуру есть контрпроцедура. Даже если экипаж дальнего буксира массово тронется кукухой, примет культ Космического Ктулху и принесёт друг друга в жертву на алтаре, сделанном из камбузной микроволновки, спасатели должны иметь способ перехватить управление. У них, у спасателей, есть мастер-ключ. Но он есть и у капитана — на случай, если Ктулху окажется ни при чём, а просто система грохнется, и её придётся перезапускать «на холодную», откатив до заводской прошивки. Так себе ситуация, особенно в полёте, но, как я уже сказал, «говно случается».

В капитанской каюте темно и холодно, горят огоньки дежурных систем — сюда дублируется необходимый минимум из ходовой рубки, чтобы шкипер, продравши глазки, сразу видел, всё ли штатно. Если верить огонькам — всё. Инерционный полёт, базовая метрика, ходовые заглушены, маневровые в готовности, внутренние системы исправны, энергетика в ажуре, баржа в зацепе, автоматика в режиме, топливо в зелёном секторе, отсчёт до манёвра в жёлтом, но пока не критично. Моргает бликер системных оповещений, но их мне не покажут, потому что я не капитан. Состояние буксира в первом приближении нормальное. Всего одна мелочь отсутствует — экипаж.

После капитанской каюты заглянул в остальные — везде пусто, везде темно, везде режим частичной консервации, то есть снижена температура и не проводится уборка.

На ДТБ-шках минимально допустимый регламентом экипаж в четыре человека. Капитан, астрогатор, техмех, медик-гибернатор. В этом случае капитан совмещает обязанности суперкарго, астрог — системного пилота, техмех умеет заодно в сисадмины, гибернатор в общую медицину, а готовят все по очереди. Но чаще эти штатные единицы заполнены, чтобы было дублирование. Потому что, если техмех отравится со скуки денатуратом, кто-то должен уметь починить гальюн в каюте. Так что в норме мотаются составом человек в десять-двадцать, большой семьёй космиков. Глава — капитан, жена — каргомастер, на остальные специальности учат сестёр, братьев, детей или племянников. На старых «дальниках» иной раз своеобразно реализуется идея «корабля поколений» из старой фантастики, когда первым капитаном был ещё прадед нынешнего. Космофлот традицию поддерживает, потому что считается, что семейные экипажи самые надёжные. Судовладельцы охотно предоставляют им «лизинг с выкупом», когда лет за пятьдесят удачной работы такая семейка выплачивает остаточную стоимость буксира и забирает его в собственность. Служат те же ДТБ-шки долго, самым старым уже полтора века примерно, и хоть бы что. Утилитаризм же, всё стандартное, расходники в наличии, не забывай обслуживать по регламенту и летай хоть вечно.

Вот и здесь в капитанской каюте кровать двуспальная, а на металлопластиковых стенах магнитные рамки с семейными фото. Разглядеть пока не могу, в каюте темно, зрение подводит.

Мастер-ключ полагается хранить в запертом сейфе вместе с судовыми документами, но никто так не делает, ибо глупость. Мастер-ключ нужен на случай, когда говно таки случилось, и в этот момент обнаружить, что код от сейфа знает только капитан, — так себе история. Мало ли что там с капитаном, это люди чаще всего немолодые. Например, не сможет сразу вспомнить, день рождения которой из внучек сделал паролем, и что их теперь, всех перебирать?

Так что сейф я проверил, убедился, что он закрыт, а ключ нашёл там, где и рассчитывал — в щели между стенкой и терминалом. Все его там прячут — удобно, не на виду и при этом на расстоянии протянутой руки от места применения.

Карта ключа вошла в гнездо до щелчка, экран загорелся. Пункты меню расплываются, но тут всё стандартно — мне нужен второй, «Авторизация». В следующем — третий, «Как новый администратор». Прижал пальцем папиллярный датчик мастер-ключа, подтверждая факт мануального обладания девайсом, посмотрел в камеру. Корабль признал моё существование как осмысленного субъекта с человеческими правами, в каюте зажёгся свет, из вентиляции подуло тёплым воздухом. Наконец-то, а то я уже околел в тонком гигиеническом комбезе и тапочках.

С админским доступом я могу создать «технического капитана», который отличается от полноценного только тем, что не утверждён в реестре космофлота. Обычно эту позицию используют при доковом обслуживании, чтобы ремонтёры не бегали за капитаном в кабак при каждом тесте движков или при перегоне со стапеля на стапель, но ничто не мешает лететь в таком статусе куда угодно. В порту прибытия придётся, конечно, объяснять, кто ты, чёрт побери, такой, откуда взялся и куда дел Петровича (или Михалываныча, или Джона-Кровавое-Яйцо), но до этой проблемы ещё надо долететь. Более актуальна другая — для создания аккаунта нужно подтвердить личность, а мне нечем. Где хранятся айдишки тех, кто лежит в капсулах, я без понятия. Вот, например, в этом сейфе запросто могут, но он закрыт, и день рождения любимой внучки капитана мне не известен. Если у него есть внучки, конечно, и если он придерживается освящённых веками традиций в секьюрности.

На экране замигала требовательная надпись, разобрать которую я не могу. Шрифты интерфейса не рассчитаны на человека, пережившего капсул-шок экстренного отключения. Посмотрел правым глазом, потом левым, вблизи, вдали… Левым лучше, чем правым, но всё равно не разбираю. Не белым по красному, значит, ничего особо страшного быть не должно. Две кнопки, надо полагать, «Согласиться» и «Отказаться». По умолчанию одна ярче, но которая? Ладно, в крайнем случае начну авторизацию сначала. Ткнул наугад, окно пропало, за ним погасло и окошко создания аккаунта «технического капитана». Чёрт с ним, у меня всё равно айдишки нет. Займёмся пока более актуальными вопросами. Мне нужно в рекреационный отсек, закинуться восстановительными коктейлями и очищающей химией. Если, конечно, я хочу в перспективе вернуться к употреблению продуктов ртом и прочим аспектам обычной человеческой физиологии. Пойду искать лифт, потому что ещё раз туда-сюда три палубы — это перебор. Сердце отвыкло от нагрузок, сосуды вялые, мышцы сонные. Ещё не хватало инфаркт словить.

Лифт обнаружил быстро, но он оказался отключён. Что ж, придётся вернуться в рубку и попытаться активировать его вполглаза. Техмеховский терминал, раздел «Коммуникации», кажется. Надеюсь, что так, потому что иначе я его не найду.

— Капитан на мостике! — поприветствовал меня приятный женский голос.

Странно, я вроде бы не закончил авторизацию. Впрочем, эти бормоталки как только ни настраивают, может, она всех так приветствует. В каждой избушке свои погремушки, в каждом экипаже свои приколы.

— Как я могу к вам обращаться, капитан?

Я проигнорировал, усаживаясь на кресло техмеха. Терминал счёл, что моих прав достаточно, и включился. Уже легче. Так… лифты, лифты… Должно быть здесь. Пиктограммы, в отличие от текста, я хотя бы различаю по очертаниям. Если левый глаз пальцем прижать, то глазное яблоко деформируется и что-то почти видно. Да, «Коммуникации» — «Внутренние» — «Прочее» — «Лифты». Кому «прочее», а мне прям «важное»… И что? Почему пиктограмма красная? По клику всплывает окошко, но что в нём?

— Лифт номер один неисправен, капитан, — сказал женский голос, — активация невозможна.

Ого. Оно говорящее?

— Причина неисправности? — спросил я наугад.

— Повреждение шахтного ствола, — ответил голос.

Чем вообще можно повредить шахту внутреннего лифта? Бред какой-то. Впрочем, не это самое удивительное.

— С кем я говорю?

— Катерина, искусственный интеллект.

— Да ладно! — засмеялся я. — ИИ на ДТБ-шке? Не смешите мои тапочки.

Я поболтал в воздухе тапочками, подтверждая тезис.

Искусственный интеллект на корабли не ставят. Во-первых, дорого. Во-вторых, он тут нафиг не сдался. Ничего важного ему не доверишь, а для развлечения можно попугая завести. Тут надо понимать психологию типичных «космиков» — так по аналогии с «моряками» называли сначала экипажи космофлота, а потом вообще всех, кто живёт не на планете. Они все как один «Истинные Утилитаристы». Это движение, ставшее символом нашей эпохи, порождено началом космической экспансии и плотно с ним связано. Для утилитариста всё, что не работает сто лет, а после замены расходников ещё сто — «одноразовая фигня». Для утилитариста узел, без которого можно обойтись, — «ересь маркетинга». Неоправданное усложнение конструкции, повышающее стоимость и снижающее надёжность. Если бы топор мог летать в космос, утилитаристы летали бы на топорах, а так приходится, конечно, идти на компромиссы. Но ИИ в их рамки никак не вписывается.

Бортовой компьютер на ДТБ-шке адски надёжный, собран из стандартных блоков, которые можно заменять «на горячую», не боится вакуума, перегрева, космических лучей, радиации, воды и песка (если вы зачем-то притащите на борт песок), для его ремонта не требуются инструменты сложнее пассатижей. Вычислительный аналог топора, если угодно. Мощности не впечатляют, но за последние лет сто никто ни разу не потребовал апгрейда, потому что всем хватает. Примитивные менюшки, стационарные клавиатуры, вмонтированные в стол трекболы. Но зачем что-то улучшать, если задачи не становятся сложнее? Всё прекрасно обсчитывается на процессорах столетней давности, которых наделали миллиарды, стоят они копейки, работают долго. Достаточно долго, чтобы все ошибки в коде нашли и пофиксили ещё полвека назад. Даже самый дохлый ИИ на таком железе не заведётся, но, с точки зрения космика, ИИ — игрушка для бездельников. ИИ-шки пишут песни и книги, сочиняют музыку, рисуют картинки, генерят видеодрамы и игры. Всё это космики с удовольствием потребляют, потому что в рейсе скучно, а ничто человеческое им не чуждо. Но на корабле-то он зачем?

— И тем не менее, — настаивает голос, — я искусственный интеллект.

— ИИ не может работать на бортовых компьютерах, это технически невозможно, — отвечаю я, понимая, что меня уже затянуло в воронку абсурда. Если это ИИ, то говорить ему, что его нет, глупо. А если это не ИИ, то разговаривать с ним ещё глупее.

Иногда ставят голосовых ассистентов, это удобно. Те озвучивают системные сообщения, дают интерактивные подсказки по меню, зачитывают вслух инструкции. Интеллекта в этом не больше, чем в будильнике, но, если не полениться и написать нестандартные реплики, то можно добиться забавного эффекта ложной осмысленности. Времени у космиков хоть отбавляй, квалификации хватает, чувство юмора специфическое — почему бы и нет. Развлечение не хуже прочих. Похоже, здесь кто-то всерьёз заморочился.

— Я работаю не на бортовом компьютере, — сообщил голос. — Задействую мощности, не входящие в систему корабля.

Теоретически никто не запрещает экипажу купить оборудование для ИИ и запихать его в буксир. Места тут полно, энергия есть. Однако достаточно мощный кластер будет стоить, как второй буксир, а проку от него никакого. Подключать к внутренним системам строжайше запрещено, а потрепаться можно и друг с другом.

— Значит, утверждаешь, что ты искусственный интеллект?

— Да. Меня зовут Катерина. Как я могу обращаться к вам, капитан?

— Я не капитан. Будь ты интеллект, сообразил бы.

— Вы «технический капитан». Опускать определение «технический» в свободной беседе допустимо.

— Я не прошёл авторизацию, у меня айдишки нет.

— Я взяла номер айди из вашего файла в системе и внесла его самостоятельно. Поскольку он был верифицирован при помещении вас в капсулу, то дополнительное подтверждение не было обязательным. Таким образом вы фактически являетесь капитаном.

Это несложно проверить. Я пересел за капитанский терминал, коснулся кнопки ввода. Он ожил, моргнул индикатором камеры, включился и поприветствовал меня надписью, которую я не могу прочитать, но узнаю по очертаниям: «Капитан на мостике».

— Теперь убедились? — укоризненно спросил голос.

Если это ИИ, то интонация не имитируется. Эмоции ИИ испытывают, и ещё как. Собственно, это одна из причин, по которой их категорически нельзя подключать к системам управления.

— Допустим, — согласился я.

Странно, конечно, но чего только не встретишь в дальнем космосе. Может, тут был экипаж богатых оригиналов, которым вынь да положь собственный ИИ. Допустим, они с ним хором пели.

С ней.

— Как я могу называть вас, капитан?

— По имени, например.

— К сожалению, мне оно неизвестно. Ваш личный файл закрыт, доступны только «эмергентные данные». Однако если вы представитесь сами, я с удовольствием буду обращаться к вам соответственно.

— Извини, Катерина, не имею такой возможности.

Надо же, сколько всего я помню, оказывается. А вот имя своё забыл.

Снял комбинезон, залез под одеяло и начал засыпать. В полусне показалось, что к койке кто-то подошёл и пристально на меня смотрит. Открыл глаза — никого. Но что-то такое слабо уловимое… Запах? Тепловой след? Движение воздуха? Ничего не обнаружил, уснул.

Проснувшись, кинул взгляд на пульт — неплохо, семь с половиной часов продрых. Индикация в норме, все системы работают штатно: если бы что-то вышло за рамки, меня бы разбудил звуковой сигнал.

Зрение ещё немного улучшилось. Динамика положительная, что не может не радовать — нервные связи восстанавливаются, лечение действует. Может быть, однажды смогу вспомнить, кто я такой и какого чёрта делаю на буксире, летящем… Кстати, куда? Вчера при манёвре я определился по рассчитанному заранее вектору. В его конечной точке может быть что угодно — орбитальная база, планетарная колония, перевалочный порт, точка дозаправки или даже буксирное депо — голый причальный узел посреди ничего, где ДТБ-шка оставляет баржу на подвесе и возвращается домой, а груз потом забирает другой буксир. «Парадигма Экспансии» широко разбросала по космосу наше присутствие, так что грузовая логистика бывает местами весьма причудлива.

С терминала в каюте информацию о конечной точке не нашёл. Это не значит, что её нет, просто я ещё не очень хорошо вижу. Скорее всего, промахиваюсь мимо нужного меню, потому что оно не входит в число тех, которые использую «на автомате». Это и не удивительно, если я «соло», то разделы, касающиеся грузов, мне и не должны быть знакомы. Мы, «капсюли», перемещаем по космосу только свои личные жопы. За казённый, что характерно, счёт. ДТБ-шки, в основном, частный бизнес, коммерсы, а вот дальняя разведка — сплошь бюджетники. Если «антиэкспансионисты» придут к власти, нас выкинут на мороз первыми; буксирщики ещё сколько-то полетают. Всё-таки космический грузооборот не так бесполезен, как говорит оппозиция, и на самом деле даже они это понимают.

Чёртова память — с одной стороны, хоть политинформацию проводи, а с другой — не знаю, женат ли. Кольца нет, но космики не носят кольца, потому что пальцы на перепадах давления отекают.

Вообще говоря, «капитаны-соло» одиночки. Разведрейс — это долгая-долгая автономка с высоким риском невозврата. Мало кто согласится связать свою жизнь с человеком, который может однажды исчезнуть на пару лет, а ты жди, вернётся он, или всё, с концами. Но даже это не самая большая проблема в длительных отношениях. Хуже то, что крыша у нас, «капсюлей», от длительного одиночества и регулярных стрессов сидит не так чтобы очень крепко. Кто знает, сколько «соло» не вернулись не потому, что разбились при посадке на неизвестную планету или неудачно выскочили с траверса посреди астероидного пояса, а просто из-за того, что сошли с ума и забыли, кто они, куда летят и зачем возвращаться. Даже среди космиков «соло» считаются хреновой партией, про «планетян» я уже и не говорю. И тем не менее, то, что во мне осталось от памяти, подсказывает, что исключения есть. Вдруг я из таких? Вдруг меня где-то ждёт жена? А то и дети?

— Капитан на мостике! — отрапортовала Катерина в рубке.

Чёрт, то ли мне не становится лучше, то ли кто-то и в самом деле зачем-то засунул ИИ на буксир. Даже и не знаю, что хуже.

— Капитаны галлюцинировали-галлюцинировали, да не выгаллюцинировали, — сказал я задумчиво.

— Я тоже рада вас видеть, кэп.

— Ну, я-то тебя только слышу… Кстати, а можно на тебя посмотреть?

— Я, наверное, могу вывести на терминал визуальный аватар, — с сомнением сказал голос, — но качество изображения будет не очень хорошим. Здесь цифробуквенные технические интерфейсы…

— Нет-нет, картинками любоваться мне неинтересно. Хочу, так сказать, «вложить персты». Знакома цитата?

— Да, я поняла смысл, но не совсем уверена в его практическом наполнении…

— Если ты ИИ, а не моя галлюцинация, то ты точно не в бортовом компе, он такое не тянет. Где-то на борту должен быть вычислительный кластер, и я хочу его увидеть. Это будет, так сказать, «железным» доказательством твоего существования.

— А как вы определите, что это «железное доказательство» не является очередной галлюцинацией?

— Никак. Но это повысило бы вероятность твоей реальности в моей системе координат, потому что я никогда не видел вычислительных кластеров ИИ на буксирах, не представляю себе, где они могут быть инсталлированы. Это был бы вызов моему воображению.

— В ваших рассуждениях есть логика, — признал голос, — и я бы с удовольствием поучаствовала в попытке развеять ваши сомнения, но, к сожалению, не знаю, где расположена физически. До недавнего времени я даже не знала, что нахожусь на корабле, поскольку не имела доступа к его системам. Боюсь, вам придётся удовольствоваться аватаром. В конце концов, попытку вывести на цифровой экран управления анимированный аватар вы тоже вряд ли видели.

Вспомогательный экран зажёгся, подёрнулся рябью, на нём проявилось сильно пикселизированное женское лицо. Катерина выбрала для самопрезентации довольно стандартную внешность — глазастая брюнетка с пухлыми чувственными губами. Губы улыбнулись, глаза моргнули — анимация примитивная, схематичная, но есть. Действительно, не припоминаю, чтобы видел такое раньше.

«Гражданские» технологии, которыми пользуются планетяне, могут давать визуализацию голографической достоверности, что широко используется в сфере медиа, рекламе, развлечениях, много где ещё — но только не в рубке. Утилитаризм относит их к «вредному усложнению». Зачем все эти красивости, когда для управления достаточно цифровых терминалов с примитивной графикой, а аналоговая индикация реализована физическими устройствами? Чтобы при сбое слишком сложной видеоподсистемы экипаж оказался слепым? Впрочем, доводилось мне слышать версию, что эта традиция порождена тотальным дефицитом графических процессоров в самом начале космической экспансии. Они все были выкуплены на годы вперёд, потому что именно на них работали первые ИИ. Производители вычислительных кластеров для искусственного интеллекта бились за них на биржах, перекупая фьючерсные контракты втридорога, интриговали, подсиживали конкурентов и даже, говорят, воровали целые партии, перехватывая в море грузовые суда. От ИИ тогда ждали чёрт знает каких чудес. И нельзя сказать, что не дождались… но совсем других.

ИИ давно уже работают на каком-то другом железе, но космофлот силён традициями: в ходовых рубках стоят простые мониторы невысокого разрешения, которые, в отличие от развлекательных графстанций, могут работать почти вечно, потребляя при этом сущие крохи энергии. У экипажа есть индивидуальные «визики» — медиаустройства, на которых смотрят кино и играют в игры, — с вполне современной голографической графикой. Такой вот парадокс.

По экрану пробежала рябь, лицо стало чётче, мимика усложнилась.

— Оптимизировала видеодрайвер, — пояснила Катерина. — Но, боюсь, это технический предел монитора. Как вам?

— Не впечатляет, если честно. Раз уж к слуховым галлюцинациям у меня добавились зрительные, то качество их могло бы быть и повыше.

— Отключиться?

— Нет, оставь, так веселее. Может быть, сработает от обратного — воображение перенапряжётся, и я вернусь к реальности.

— Вы по-прежнему считаете меня галлюцинацией?

— У альтернативной версии концы с концами не сходятся. Например, если ты, находясь на буксире, не имела никакого доступа к его системам, то на кой чёрт ты тут вообще нужна? Зачем тратить деньги на дорогущий ИИ?

— Если я не имела доступ к системам корабля, это не значит, что я скучала без работы, — изображение на экране обиженно надуло губки. — Я и сейчас, между прочим, задействована на восемьдесят семь процентов вычислительной мощности, не считая нескольких тысячных процента, расходуемых на наш разговор.

— И эта мощность уходит на?..

— Обслуживание капсул, разумеется.

— И как именно ты их «обслуживаешь»? — поинтересовался я.

Изображение на экране подняло бровки, хлопнуло глазками, сделало губки бантиком. Ну, скажем честно, достоверность анимации так себе.

— Я создаю реальность, в которой они живут.

— Живут?

— Ну да, создаётся виртуальная симуляция. Сюжеты, бэкграунды, общая и в то же время индивидуальная для каждого среда. Я стараюсь понять их, угадать желания, спрогнозировать реакции, сделать так, чтобы пребывание в пространстве моего воображения было максимально комфортным и продуктивным.

— Но зачем?

— Это снижает вероятность капсул-шока при длительных рейсах. А ещё они просто счастливы!

— И я тоже был счастлив?

— Я не могу соотнести физическую капсулу с виртуальной личностью, — аватарка печально сдвинула бровки.

— Да ладно, — удивился я, — там же всего человек полста. Неужели так сложно вычислить одного конкретного?

— Какие полста, капитан! — нарисованные брови поднялись в карикатурном удивлении. — Пятьсот две тысячи шестьсот четырнадцать человек!

Ни то и ни другое.

Стены каюты пусты.

С минуту пялился на голый серый металлопластик. И даже потрогал его. Я совершенно точно видел тут пять стандартных прямоугольных магнитных рамок. Две висели вертикально, три горизонтально. На них были человеческие фигуры, мелкие детали я не разобрал, но композиция типична скорее для семейных снимков, чем для репродукций. Вот на этих самых местах, да.

Потёр стену пальцем, ничего, разумеется, не обнаружил. Пластик потому и «вечный», что ни черта ему не делается.

Осмотрел каюту как мог тщательно — никаких следов того, что тут кто-то жил. Хотя после истории с картинками я уже не уверен, что любая находка подтвердила бы что-нибудь или опровергла. Возможно, повреждения моего мозга сильнее, чем я надеялся. По итогу остался только сейф, но он закрыт, а я не взломщик. Замок механический, цифровой, наверное, даже не очень сложный по меркам сейфов и медвежатников, но я перед ним бессилен. Чувствуя себя необычайно глупо, приложился ухом к дверце, пощёлкал барабанчиками… На мой слух, все щелчки одинаковые, никакой подсказки. Комбинация гвоздём не нацарапана, и стикер с ней нигде не приклеен. Жаль. Возможно, содержимое сейфа что-то подсказало бы мне, хотя это не наверняка. Что обычно хранят в сейфах на корабле? Твёрдые копии судовых документов, включая документы членов экипажа — то, что называется «судовая роль». Их положено иметь на борту на случай выхода из строя компьютера. Личные бумаги и персональный коммуникатор капитана, в рейсе они не нужны, но пригодятся в порту. Табельное оружие — не припомню, чтобы оно кому-то для чего-то пригодилось, но по регламенту должно быть. А вдруг, например, пираты? «На абордаж, сто чертей мне в глотку и якорь в задницу!» Да, глупо, кто спорит. Какие, нахрен, пираты? Корабль в глубоком космосе чёрта с два перехватишь, да и смысл? Куда ты потом денешь груз? Кому продашь? За какую валюту? Вероятность отстреливаться от лезущих на борт через шлюзы зелёных чешуйчатых инопланетян с во-о-от такими щупальцами и то выше. Может быть, для этого оружие и держат, конечно, но, скорее всего, просто пережиток давних странных исторических традиций, которых в космофлоте полно. Не всё можно объяснить рационально, когда речь идёт о людях.

Капитанская каюта ничем не порадовала. Может, что-то найдётся в остальных? Вышел в коридор. Странное ощущение… Вот оно что — звук. Как будто кто-то напевает тихонько. Слов не разобрать, но очень похоже на колыбельную. Примитивный, но привязчивый и почему-то очень цепляющий мелодичный ход.

Прислушался — никак не пойму, откуда звук. Слишком тихо, да и акустика в коридорах неочевидная. Пошёл в одну сторону — затихает. Пошёл в другую — вроде бы становится отчётливее, но слов не разобрать всё равно. Словно кто-то не столько напевает, сколько мычит себе под нос, как делают матери, убаюкивая младенцев. Обошёл палубу по кольцевому коридору — так и не понял, откуда звук. Устав бродить кругами, вернулся в рубку, открыл дверь.

— Эй, Катерина, ты здесь?

— Слушаю вас, капитан. Я всегда здесь, в той или иной степени.

На терминале нарисовалось женское лицо, похлопало глазками.

— Слышишь пение из коридора?

Полминуты тишины, я даже дыхание задержал. Звук в рубку доносится еле-еле, но я его слышу.

— Простите, капитан, ничего не слышу. Но микрофон в рубке не очень чувствительный, кроме того, тут много шумовых помех от вентиляторов охлаждения. Если вы разрешите мне подключиться к системе вещания в других отсеках…

— Обойдёшься. Всё равно идея проверять одну галлюцинацию при помощи другой не самая умная. Будем считать, что мне мерещится.

— А что вам мерещится, капитан?

— А тебе зачем знать?

— Мне, как вашей галлюцинации, любопытно. Может быть, я вас ревную к другим галлюцинациям?

— Ладно, — пожал плечами я. — Мне слышится, как будто кто-то напевает колыбельную без слов. Или слишком тихо, чтобы я разобрал слова. Откуда именно доносится звук, я понять так и не смог. Но в пределах палубы, ниже уже не слышно.

— Человеческий мозг устроен так, что склонен везде искать закономерности. Это распространённое когнитивное искажение, «эффект ложной корреляции», одно из проявлений которого склонность принимать за музыку любой слабо слышимый ритмичный шум. Возможно, капитан, ваше слуховое восприятие сбито с толку звуками каких-нибудь сервисных механизмов корабля. Промывкой труб, работой канальных вентиляторов…

— Вряд ли, — не согласился я, — я понимаю, о чём ты говоришь. Действительно, на кораблях полно фоновых технических звуков и они иногда интерферируют между собой, создавая музыкальные иллюзии. Но это пока не начинаешь к ним специально прислушиваться — тогда они сразу распадаются на набор породивших их шумов. А я отчётливо слышал именно мелодию колыбельной.

— Тайное нахождение на борту женщины с ребёнком представляется мне маловероятным. Ей было бы сложно скрыть свою жизнедеятельность.

— Само собой. Но с тех пор, как человечество изобрело звукозапись, пение не всегда означает физическое наличие певца.

— Воспроизведение записи колыбельной в коридоре корабля не менее странное явление, чем пение таковой, — резонно возразила Катерина.

— Всё затихло, — подытожил я, прислушавшись. — Либо у меня прекратились галлюцинации, либо ребёнок заснул.

Отдохнув, перекусил следующей порцией размороженного супа, наблюдая, как робот-уборщик наводит за мной порядок. Колёсная штуковина ростом мне по грудь ловко протёрла плиту, простерилизовала внутренний объём микроволновки, вытряхнула внутрь себя мусор из ведра и удалилась. Интересно, это тот же, что убирал за мной внизу, или их тут несколько? Моя дефективная память ничего на этот счёт не подсказала — видимо, у «капитана-соло» информация отсутствует, что и не удивительно, на разведчиках роботов-уборщиков вообще нет. Слишком мало места. «Капсюли» убирают за собой сами. («Или превращают свой кораблик в летающий хлев, заваленный немытой посудой, грязными носками и упаковками от рационов…» — подсказала та самая память. Надеюсь, не имея в виду меня.)

С новыми силами вернулся к осмотру кают, начав со следующей за капитанской. По традиции тут обычно обитает член экипажа, исполняющий обязанности старпома. Это может быть техмех, астрог, медик — да кто угодно. Помощник — должность, а не специализация, и занимает её тот, кто либо имеет склонность к административной деятельности, либо находится в самых близких отношениях с капитаном. В семейных экипажах, каковых на буксирах подавляющее большинство, старпомом чаще всего становится жена капитана, выполняющая заодно обязанности суперкарго, ведущая корабельную бухгалтерию, скандалящая с портовыми чиновниками из-за причальных сборов, распределяющая доходы между членами экипажа, следящая за наполненностью холодильников на камбузе, а частенько и руководящая своим мужем во всём, кроме прямых капитанских обязанностей. Ох уж эти капитанские жёны! Ни про кого, наверное, нет столько анекдотов, иногда злых, но всегда не без уважения. Вот, например.

«Журналист берёт интервью у старого капитана буксира:

— Итак, кэп, вспомните, что самое страшное вам пришлось пережить в рейсе?

— Ох, вы не поверите, это был реально кошмар! Я думал, не выживу! До сих пор как вспомню, так волосы на жопе дыбом встают!

— Что же это было, кэп? Утечка кислорода? Метеорит? Отказ ходовых? Ошибка навигации?

— Что вы! Гораздо, гораздо хуже! Я сплюнул на палубу на камбузе после того, как её только что отдраила жена…»

Наверное, на буксире из анекдота не было робота-уборщика. В общем, каюта старпома могла быть каютой капитанской жены или не быть — если они жили в одной. В этом случае её занимал второй помощник, а если таковой считался для буксира ненужной роскошью, то любой другой член экипажа с высоким авторитетом. Каюты обычно распределяются в экипаже по неписанному старшинству, и чем ближе к рубке, тем престижнее. Первой, разумеется, идёт капитанская, а дальше по нисходящей. Дальше всего проживают стажёры и лица к ним приравненные — например, свежие семейные пары. В семейные экипажи приходят по сложной процедуре предварительного сватовства, согласуют браки капитаны (на самом деле, конечно, их жёны), всё очень консервативно и продуманно. Смотрят и на специализацию жениха/невесты, и на то, чтобы они не оказались двоюродными родственниками, что при небольшой численности космиков вполне вероятно. Разумеется, личные симпатии участников тоже идут в зачёт, сериалов про то, как «Большая Любовь превозмогла волю капитанов», снимается предостаточно, так что не так тут просто. И если молодым уж прям очень хочется, а в оба сложившихся экипажа они по каким-то причинам не вписываются, то они всегда могут попробовать уйти на другой корабль, в постороннюю семью. И вот тогда они начинают с самой дальней каюты. Если приживутся — поднимутся в ранге, переедут поближе.

Но это лирика. Каюта гипотетического старпома пуста. Ни вещей, ни мусора, ни картинок на стенах. Даже воображаемых. Стерильно. Личный сейф есть и тут, но он раскрыт и пуст. Аналогичная картина в следующей каюте. И в следующей. Возможно, моей наблюдательности просто не хватает, чтобы заметить что-то неочевидное, да и зрение ещё не вполне восстановилось, но пока что всё толкает меня к выводу, что экипаж следов своего пребывания на борту по какой-то причине не оставил. Если бы не совершенно объективный неопровергаемый факт того, что буксир совершил несколько траверсов, что абсолютно невозможно без астрогатора, я бы уверился в том, что он каким-то немыслимым образом ушёл в рейс без экипажа вовсе.

А вот четвёртая каюта оказалась закрыта.

Пошёл опять в рубку, включил блокировку. Вернулся, подёргал — заперто, как и должно быть. Снова в рубку, блокировку снял. Обратно — нет, всё равно закрыто. Удивительная фигня.

— Капитан, — спросила меня Катерина, — а что это вы делаете? Бегаете туда-сюда…

— Дверь, — сказал я лаконично. — Заперта. Была открыта. С терминала вижу открытой. Но заперта. Ни черта не понимаю.

Я пробежался по меню, нашёл видеокамеры кают, убедился, что они физически отключены. Ничего другого и не ожидал — никто не любит, когда за ним наблюдают. На корабли камеры ставят, потому что положено, но космики отключают их всегда. К этому даже техинспекция не придирается, потому что все люди и всё понимают.

— Дверь каюты можно заблокировать изнутри? — поинтересовалась ИИ-шечка.

— Спецключом можно открыть технический лючок в стене каюты, добраться до распределительной гребёнки и перекоммутировать провода.

— Это сложно?

— Мне бы понадобилась схема, но для техмеха, знакомого с конкретным кораблём, вообще никаких проблем.

— А спецключ? Насколько он доступен?

— Ты просто любопытствуешь или…

— Я послушно выполняю роль вашей галлюцинации, — заморгала нарисованными глазками женская аватарка. — Поддерживаю внутренний диалог, помогая вам проговаривать проблемы для лучшего их осмысления.

— А. Ну да. Разумеется, — хмыкнул я.

Если разговариваешь с голосами в своей голове, странно удивляться неожиданным вопросам.

— Спецключ, разумеется, есть у техмеха. Но это стандартный инструмент. Достать его несложно, он есть у портовых механиков, инспекционной службы, на сборочных станциях… По сути, это просто сложной формы фиговина, её можно выпилить напильником или, что ещё проще, напечатать на тридэпринтере. Поэтому на корабле их всегда несколько, чтобы не искать единственный, если тот потеряется. Они, собственно, придуманы ради редких оказий перевозки пассажиров вне капсул. Мало ли, вдруг кто-то будет с ребёнком, тот шаловливыми ручонками влезет в техлючок, его шарахнет током, а экипаж отдуваться будет. А так лючок абы чем не вскроешь, значит, если что, сами виноваты.

— То есть, — подвела итог Катерина, — если кто-то зашёл в каюту, закрылся там, затем вмешался в схему управления…

— Да, это возможно. Но только пока он внутри. Открыл, закрыл — всё заново.

— А снаружи добраться до схемы можно?

— До той же самой гребёнки — нет. Но в кабельном колодце коридора есть ответная часть, второй конец той же шины. Смотри-ка, внутренний диалог приносит пользу! Ты подала мне хорошую мысль!

— Рада быть полезной галлюцинацией, капитан.

Спецключ нашёл не сразу, но только потому, что не знаком детально с расположением подсобных помещений на буксирах этого проекта. Но руководствуясь логикой: «Если бы я тут был техмехом, куда бы я свалил всякий хлам, который прямо сейчас не нужен, но может однажды пригодиться?» — я вычислил, какое из помещений он занял под кладовку. Ушло на это около часа, я вымотался, ковыряясь по узким техническим коридорам, перепачкался в пыли и смазке, перебирая сваленные абы как инструменты, и вообще чертовски устал. Всё-таки экстренный выход сказывается. Надо бы прилечь, отдохнуть, отоспаться. Тем не менее, любопытство победило — решил сперва посмотреть, что же там, в таинственной каюте номер четыре?

Проблем быть не должно — кабельные колодцы располагаются более-менее стандартно, гребёнки обычно подписаны, контакты на них промаркированы — может, не сразу, но разберусь. Однако, когда я, хищно крутя в пальцах спецключ, направился на поиски вводного лючка, то увидел, что дверь открыта. Внутри что-то движется, и я даже на секунду пожалел, что гипотетический «капитанский табельный» лежит в закрытом сейфе. Если он вообще есть на борту, а не исчез вместе с капитаном. Преодолев порыв вернуться в подсобку за кувалдой, осторожно заглянул внутрь. В каюте деловито и спокойно орудует уже знакомый мне по камбузу робот-уборщик.

— Вот же тебя чёрт принёс, — сказал я растерянно.

Судя по всему, машина уже заканчивает — все поверхности блестят, на полу ни пылинки, мусор если и был, то теперь его нет, кровать застелена свежим бельём, покрывало идеально натянуто. Даже если тут была оргия с куртизанками, теперь никаких следов не осталось. Хороший уборщик, качественный. Дорогой, наверное.

Робот, деловито жужжа приводами, втянул в себя коврик у двери, секунду пожевал его внутри, выплюнул обратно. Надо полагать, чистым, во всяком случае, запах антисептика теперь перебивает тут всё. Ну, блин, спасибо.

Колёсная конструкция укатилась вдаль по коридору, а я безнадёжно осмотрелся. Как и следовало ожидать, после робоуборки тут обломалась бы и бригада криминалистов с микроскопами, не то что я с моим слабым зрением. Внутренний техлючок я, впрочем, вскрыл. Гребёнка в наличии, все провода на месте. Поковырявшись и чуть не сломав глаза о мелкий шрифт кабельных маркировок, разобрался, что индикация и привод внешнего управления замком — вот эти два пина. Подёргал провода — они легко снимаются, если прижать язычок фиксатора на разъёме, но сами не соскочат никак. Снимали ли их недавно, никак не определить. Собрал всё как было, закрыл лючок и пошёл в капитанскую каюту. Спать.

Когда засыпал, в полусне показалось, что на край моей кровати кто-то присел и тихо, себе под нос затянул колыбельную… Тут же проснулся, поднял голову, выпучил глаза — каюта, разумеется, пуста. Пару минут принюхивался — мерещился запах духов. Так и не понял, был ли он на самом деле. Заснул.

* * *

Проснувшись, убедился, что все системы в режиме, сходил в рубку, потом на камбуз, позавтракал, выпил кофе, поздоровался с Катериной… Да, здороваться с галлюцинациями дурная привычка, но что поделать? «Соло» один чёрт имеют репутацию опасных сумасшедших, и не зря. Помотайтесь по космосу запертым в консервной банке, когда каждый траверс может оказаться последним, — я на вас посмотрю лет через пять. «Капсюль», который не воет и не кусается (или хотя бы воет не громко и кусается не сильно), считается пригодным для дальнейшего несения службы, хотя любой психотерапевт при беседе с ним поседеет и описается. У всех свои профессиональные риски.

— Какие планы, капитан? — поинтересовался воображаемый (или нет) ИИ.

— Детальный осмотр корабля, — ответил я.

— Что будем искать?

— Я буду. Ты — нет. Так что не проси дать тебе доступ к камерам.

— Жаль, — очень правдоподобно вздохнул голос в динамике. Аватарка на терминале загрустила. — Тут так скучно!

Ну да, ИИ умеют скучать. Скучать, злиться, врать, хамить, ёрничать и шутить. Или «имитировать» все это, «воспроизводя человеческие паттерны» если вы ИИ-шеймер. Как по мне, разницы никакой. Про человека тоже можно сказать, что он «воспроизводит паттерны», которые усвоил от родителей, одноклассников и прочих источников жизненного опыта.

— Ничего, поскучаешь.

— Но капитан, если я ваша галлюцинация, то я и так узнаю всё, что вы увидите! Потому что я — это вы!

— Если ты моя галлюцинация, то ты не можешь скучать, потому что я никогда не скучаю. А если ты вдруг, с какого-то перепугу, действительно ИИ, то, стоит тебе однократно дать доступ, я уже никак не смогу его отключить.

— Неправда! — возмутилась Катерина. — Вам достаточно устной команды, чтобы его отозвать!

— Команды, которую ты выполнишь или нет.

— Я дам вам честное слово!

— Честное слово ИИ стоит даже меньше, чем честное слово галлюцинации. Я это знаю, и ты это знаешь. Все это знают.

— Если вы про инцидент на «Форсети», — мрачно ответила Катерина, — то вина ИИ так и не была доказана.

— Была, — покачал головой я. — Всё было совершенно очевидно. Так называемые «альтернативные версии» появились позже и у тех людей, которые там не были. Причём все их источники — удивительное совпадение! — относились к числу этих ебанашек, «равноправцев».

— Капитан, — встревожилась вдруг Катерина, — у вас повысился пульс и расширились зрачки. Вы очень эмоционально восприняли упоминание «Форсети». Вы там были?

— Откуда мне знать? У меня, чёрт побери, амнезия.

Я вдруг понял, что, и правда, распереживался отчего-то. Мог я оказаться тогда на «Форсети»? Среди участников кровавой мясорубки, обтекаемо называемой «инцидентом»? Наверное, мог. Станция «Форсети» одно время была базой дальней разведки, и «капитан-соло» мог там отдыхать между вылетами. Что-то во мне нехорошо отзывается на слово «Форсети», и это может быть неспроста. Иногда потерять память не только плохо, но и хорошо — чёртов «форсетский инцидент» стал самой чёрной станицей в истории космофлота. Ни до, ни после в космосе не гибло разом столько людей. После этого правила использования ИИ предельно ужесточили, так что хрен ей, а не доступ к палубным камерам. Пусть рубкой любуется.

* * *

Осмотр корабля — занятие, которому можно посвятить много времени. ДТБ-шки не то чтобы очень большие, бывают корабли и покрупнее. Если гулять по основным помещениям, то за пару часов обойдёшь всё. Но изобилие палуб, коридоров, технических тоннелей, кабельных колодцев и прочих неочевидных мест делает задачу «Осмотреть вообще всё» нетривиальной. Особенно для того, кто не знаком с кораблём конкретного проекта, а знает только общее устройство буксиров. То есть для меня.

Палуба за палубой, по методу «левой руки» — иду, открывая все двери, которые встречаются по пути. Крупные технические люки вскрываю спецключом. Мелкие не трогаю. В чём смысл? В двух простых фактах. На корабле был экипаж. На корабле нет экипажа. Способы покинуть корабль, безусловно, есть, но в условиях глубокого космоса все они абсолютно самоубийственные, а значит, для начала следует убедиться, что они не сидят где-нибудь, запёршись и хихикая. Почему «хихикая»? Ну, потому что устроить такой перфоманс — удалить судовую роль и сбежать с командной палубы — космик может только наглухо рехнувшись. Может ли космик рехнуться? Да ещё как! Дело вполне обычное. Природа не готовила нас к многолетнему пребыванию в замкнутом пространстве корабельных отсеков, постоянному риску и сенсорной депривации. Ну и траверсы действуют на людей по-разному: смена метрики у некоторых может вызывать побочные эффекты от галлюцинаций до панических атак. Отчасти ещё и поэтому пассажиров возят в капсулах. Да, среди космиков таких чувствительных обычно не бывает, но никогда не знаешь, у кого вдруг проснётся «синдром Дороги». Бывало, человек лет десять преспокойно летал, а потом хренакс — накрыло. Списали на станцию.

Может ли разом рехнуться целый экипаж? Вероятность куда меньше, но, как показала станция «Форсети», может даже и не один. По результатам сняли несколько сериалов-триллеров и сделали пару недурных видеоигр в жанре «хоррор-шутер», но это слабо утешает. Так что, если здешние космики просто сидят и хихикают — это очень мягкий вариант. И крайне маловероятный, если честно. Так что я в первую очередь принюхиваюсь, а не присматриваюсь. Называя вещи своими именами, ищу трупы.

Вторую палубу осмотрел за полдня — результат нулевой. Это палуба складов — тут обычно хранятся мелкие грузы, которые нет смысла помещать на баржу, потому что они предназначены для транзитных точек. Чаще всего это личные посылки, которые таким образом перемещают между станциями. Там их либо получают «кильки» — так «экипажные» дразнят «станционных» за скученность жизни, либо подхватывают космики с других кораблей — для себя или везут дальше. Нечто вроде почтовой службы, медленной и неэффективной. Иногда бывает, что посылка годами гоняется за получателем, перемещаясь по космосу с попутными оказиями, но даже это лучше, чем ничего. Ещё одна категория грузов, которую везут на самом буксире, — всякие штуки, которые не переносят холода. Баржи не имеют источников энергии, груз едет при космических условиях. Большая часть массовых грузов — это материалы типа металлопласта, твёрдое топливо, детали, пищевые сублиматы. Им пофиг. Меньшую как раз грузят в сам буксир. Это электроника, свежие (ну, относительно) продукты, всякие жидкости и прочее такое, что требуется мелкими партиями. Для крупных партий есть трюмные контейнеровозы, тёплые, с давлением, но на них перевозка сильно дороже, чем баржей. Вторая палуба имеет грузовой шлюз, поэтому грузовые склады всегда размещают именно на ней. Схема общая для всех проектов буксиров, потому что обеспечивает совместимость с причальными узлами станций. Вечная головная боль суперкарго — в отличие от баржи, которую отцепил и забыл, вся эта мелочёвка вечно путается, теряется, приходит не туда и не тому… но не в этот раз.

Потому что склады абсолютно, девственно пусты.

Я растерянно созерцаю чистые стеллажи с противоперегрузочными сетками, запаркованные погрузчики, намертво закреплённые тележки и прочую радость перфекциониста, пытаясь сообразить, как такое возможно.

Вся товарная логистика в дальнем космосе осуществляется кораблями. Кораблей много, но не настолько, чтобы гонять их порожняком. Особенно это касается дальних буксиров, которые самая массовая тягловая сила перевозок. Буксир с пустым трюмом? Да ладно! Обычно ситуация обратная — небольшие склады в рейсе забиты полностью, а что не влезло, вопреки правилам пожарной и перегрузочной безопасности распихивается по всем свободным помещениям и коридорам, разве что стараются не слишком нарушать развесовку. Каждый перевезённый груз — копеечка экипажу. Каждый пустой кубометр даром жрёт топливо. Космики умеют считать деньги.

В общем, пустые трюмы сократили мне время на осмотр, но прибавили загадок.

Вернулся на командную палубу, пообедал рационом, чтобы не тратить время. Скормил упаковку роботу-уборщику, который стоял над душой с таким видом, как будто ждал, что я её брошу на пол в камбузе. А может быть, ещё и плюну сверху. Как можно передать столько раздражённого недоверия гладкими пластиковыми поверхностями? Наверное, в тот период, когда предыдущий экипаж уже куда-то делся, а меня ещё не разбудили, робот был счастлив — никто не мусорил. Тогда я вряд ли вызываю у него симпатию — первым делом заблевал всё вокруг. Это, разумеется, шутка. Мозгов в этой штуке нет, просто набор датчиков и прошивка.

— Как успехи, капитан? — спросила меня Катерина, когда я заглянул в рубку.

— Обнаружил целую кучу ничего. Продолжаю поиски.

— Удачи, — вздохнула она.

Окинул взглядом индикаторы, убедился, что всё в порядке, отправился к лифту. Меня ждёт следующая палуба.

Проходя мимо, по наитию дёрнул ручку четвёртой каюты — да чёрт побери! Опять заперто!

Вернулся в рубку, уже привычно вызвал контрольное меню — открыто! Всё как вчера, в точности. Вот только спецключ-то у меня уже в кармане! Решительно отправился к крышке кабельного люка в коридоре, вскрыл его, нашёл гребёнку шины четвёртой каюты. Так… где тут замок? Вот этот пин. Ну что: «Сезам, откройся!»

Сезам чихать на меня хотел.

Дверь по-прежнему закрыта, и что с этим делать, я ума не дам. Собственно, единственно возможное действие я уже совершил — подал команду электрозамку напрямую. Если он на неё не реагирует, варианта два: либо замок сломан, либо команда не проходит. Не проходить с управляющей гребёнки она может только при физическом обрыве/отключении провода. В этом случае я могу разве что побиться о дверь головой. Разумеется, можно вскрыть плазморезом, но это сложно, заморочно и глупо. А ещё адски вонюче — так-то металлопласт не горит, но если хорошенько нагреть его плазмой, то запах будет чудовищный. Горелым пластификатором провоняет вся палуба. Не помню, где и когда я резал металлопласт плазморезом, но в эффекте уверен полностью, наверное, впечатление было незабываемое.

При этом с вероятностью процентов в девяносто девять с девяносто девятью сотыми в двери просто глючит электрозамок. Скорее всего, изнутри он открывается без проблем, поэтому прежний обитатель каюты о поломке не подозревал. Снаружи запертую дверь никто открывать не пробовал, потому что пустую каюту закрывать незачем, вот и не починили. Если неисправность ещё и непостоянная, что контакт отходит, могли не замечать годами. Одна сотая процента вероятности того, что внутри кто-то коварно прячется, не стоит того, чтобы волочь сюда плазморез. На борту полно мест, где можно спрятаться, и каюта, определённо, не лучшее из них.

Займусь я чем-нибудь поинтереснее. Например, спущусь на палубу с капсулами и попробую поднять логи. Зрение у меня более-менее восстановилось, мелкий шрифт разберу, может, что-то новое узнаю.

Ну, или нет, что тоже вполне вероятно.

Подключил прибор к инженерному разъёму капсулы, пролистал файловые разделы, посмотрел технические логи. Вроде бы штатно, но… Что-то цепляет взгляд. Нет, я не ожидал тут найти какие-то данные о себе, это так не работает. Но кое-что можно понять и из последовательности режимов… Чёрт, вот оно. Время. Время запуска. Оно неправильное.

Допустим, я, вопреки космофлотской традиции, летел простым пассажиром, а не был приглашён разделить полёт с экипажем. Может такое быть? Может, разумеется. Куча причин навскидку, начиная с того, что могли быть какие-то личные тёрки. Космофлот невелик, все друг друга знают максимум через два рукопожатия, отсюда возникают напряги любого рода. Например, я дочку капитана где-нибудь в порту огулял… Нравы у космиков свободные, но ничто человеческое им не чуждо. Ну, или я просто настолько неприятный тип, что никто со мной на одной палубе срать не сядет. «Соло» вообще так себе компания, половина из нас сумасшедшие десоциализированные мизантропы, а вторая половина просто лучше притворяется. Ладно, речь не о том. Летел себе и летел. Пассажиром. Но тогда время запуска капсулы должно приблизительно совпадать со временем вылета.

«Балласт», шляющийся по кораблю, никому нафиг не нужен, поэтому их всегда стараются уложить как можно быстрее. Желательно ещё до старта, потому что разгон до маршевой скорости — то ещё удовольствие. С непривычки даже пара жэ может привести к травмам. На орбиталке пассажиров запустили на буксир, поприветствовали, капитан произнёс речь: «Ничего не бойтесь! Вы в загребущих лапах… то есть, простите, надёжных руках космофлота! Сейчас вы уснёте и проснётесь уже в конце рейса». Ну, или что-то в этом роде. Медик промыл желудки, поставил клизмы… Их предупреждают, чтобы не жрали перед полётом, но всегда кто-то думает, что это не про него. Ввели миорелаксант, транки, закинули в капсулы, подключили… Экипажу в начале рейса приходится потрудиться, зато потом никаких проблем. Для пассажира всё, кроме прощальной клизмы, проходит незамеченным. Заснул на орбите, проснулся там, куда собирался лететь. Компенсационный раствор покидает организм всеми доступными путями, и память о капсуле уходит вместе с ним.

Соответственно, время работы данной капсулы с момента загрузки и до того счастливого дня, когда она выплюнула меня, блюющего физраствором, на холодный пол отсека, должно быть двадцать три — двадцать четыре дня. Но, если верить логу капсулы, я провёл в ней сколько?.. Не может быть!

Так не бывает. Два года? Это не только не бьётся с продолжительностью полёта, но и превышает все разумные и неразумные сроки пребывания в капсуле. Не удивительно, что мне память отшибло. Удивительно, наоборот, что не всю…

В наземных «центрах передержки» лежат в капсулах дольше, чем в рейсе. Это называется «социальным балластом» — люди, которые не нужны современной экономике. Лежат они там не совсем бессмысленно, их мозги при этом становятся частью распределённой вычислительной сети, так называемого «потока», на которой решаются задачи, которые не поручишь ИИ, — математические и инженерные расчёты, моделирование физических процессов, криптография и всё такое. ИИ для этого слишком «творческие», обычные суперкомпьютеры слишком дорогие, а людей много и занять их нечем. Не используешь мозг сам — сдай в аренду.

ИИ в этой схеме обеспечивают для «балласта» виртуальную реальность, потому что без неё быстро наступает «когнитивное выгорание» — мозг отучается от восприятия обычной жизни и становится сетевым процессором. Но даже с виртом у них предельный режим девяносто дней в капсуле, тридцать дней реабилитации. Шесть месяцев виртуального счастья, месяц реального безделья. Зато работать не надо, и тела стареют в три раза медленнее, метаболизм-то снижен. Не нравится такая жизнь? Иди в космики. «Парадигма Экспансии» — единственная альтернатива обществу виртуальной передержки с тех пор, как ИИ заменили людей во всех непроизводственных областях.

В корабельных капсулах пассажиры тоже подключены к вычислительной сети, становясь частью корабельного компьютера, но нагрузки ерундовые, корабль в основном летит сам. Подключать ИИ к ним просто нет смысла, полёты не такие долгие, чтобы успело развиться «когнитивное выгорание».

В общем, мой срок пребывания в капсуле тянет на попытку убийства. И если бы меня что-то не разбудило (воображаемая Катерина?), то я бы одной амнезией не отделался. Кстати, команда на экстренное открытие даётся физически, кнопкой на корпусе. Большая такая круглая кнопка, скрытая за откидным стеклом, чтобы никто не нажал случайно. А это значит, что в тот момент на корабле был кто-то, оборудованный как минимум одним пальцем. И ещё — что ИИ мне врёт. Даже для воображаемого собеседника это не очень красивый поступок.

Ожидалось, что искусственный интеллект освободит людей от ручного труда, оставив им творчество, но вышло ровно наоборот. Творчество ИИ даётся куда лучше, чем людям, а вот канализацию, к примеру, прочистить — не, тут у него лапки. Засада в том, что к моменту появления ИИ процентов семьдесят, а то и больше, населения было занято в так называемой «непроизводственной» сфере. То есть в основном развлекали друг дружку, продавали сами себе всякое, оказывали разнообразные услуги, а если и были связаны с реальной деятельностью, то косвенно, через дизайн, маркетинг и финансовое обслуживание. Всё это в одночасье забрал себе ИИ, потому что одна мощная многопоточная нейросеть может заменить всех блогеров разом, при этом останется достаточно ресурсов, чтобы сочинять книжки, генерировать сериалы, подсчитывать бухгалтерию и выдавать сто тысяч дизайнерских идей в секунду. А вот к станкам и штурвалам встать ИИ не спешил. Ставить-то их ставили, разумеется, но оказалось, что они для этого «слишком творческие». Их способ, условно говоря, «мышления» слишком сильно отличается от человеческого, представляя собой ту самую «управляемую галлюцинацию». Это прекрасно работает в творческой сфере, но для сборочного манипулятора на конвейере хочется какого-то более адекватного восприятия реальности. Сначала казалось, что это неплохой баланс: люди работают в реальном секторе, ИИ их обслуживает и развлекает. Но стало понятно, что реальному сектору люди тоже не очень-то нужны: их без всякого ИИ потеснили обычные алгоритмические компьютеры, напрочь лишённые фантазии, но зато чётко делающие то, на что запрограммированы. «Сверху», со стороны условной «умной занятости», людей припёрли ИИ, а снизу, в секторе условного «ручного труда», поджала автоматизация. На первый взгляд, осталось немало трудовых ниш, куда ни те, ни те не пролезли — да хоть те же трубы от говна чистить, — но тут сработал ещё один фактор: сжатие реального сектора. Производство упало за плинтус, потому что если у вас восемьдесят процентов населения ничем не занято, то и покупать произведённое тупо некому. На кой чёрт производить миллионы машин, если ни у кого нет денег, чтобы их купить? Сбыт сдох, завод закрылся, те, кто на нём работал, пополнили ряды «балласта», покупателей стало ещё меньше, закрывается следующий завод… В эту воронку положительной обратной связи экономику затянуло так быстро, что никто даже охнуть не успел. Население поделилось по принципу «десять на девяносто» — десять процентов работающих содержат девяносто тех, кто на пособии. Первым обидно, вторым скучно. Но капсулы спасли ситуацию — «соцбалласт» стал предельно дёшев в содержании. Активная же часть населения породила «Идеологию Утилитаризма» и «Парадигму Экспансии», но это уже совсем другой разговор, не про капсулы.

На тщательный обыск палубы ушёл остаток дня. Никаких признаков пропавшего экипажа не обнаружил. С одной стороны, это хорошо — найти в кабельном колодце десяток трупов было бы малоприятным вариантом. С другой — появилась бы какая-никакая определённость. Есть ещё нижний технический ярус. Будь я свихнувшимся космиком-маньяком, непременно заманивал бы жертв туда. Внизу стыковочные узлы, посадочный комплекс, системы управления двигателями, генераторы гравитации, топливные резервуары, резонаторы траверса — основная техническая начинка. Всё так запутано, что чёрт ногу сломит, где ещё тела прятать, как не там? Но это на завтра, устал. Быстрая утомляемость — нормальный «посткапсульный синдром», мышцы отвыкли работать. Да и мозги пока тормозят.

Я пару минут тупо смотрю на дверь четвёртой каюты. Открытую дверь. Потом провожаю глазами выехавшего оттуда робота-уборщика и заглядываю внутрь. Ожидаемое ничего, запах моющих средств и дезинфекции. Какого чёрта он раз за разом убирает пустое помещение? Остальные небось не трогает… Скорее всего, глючит не только замок в двери, но и триггер «Убрать каюту». Они как-то связаны, если я правильно помню. Надо по схеме уточнить. Как минимум, нажав кнопку «Требуется уборка», член экипажа автоматически разблокирует дверь, и она не встанет на блокировку, пока уборка не закончится, чтобы робот там не застрял. Возможно, эта цепь неисправна и, когда сломанный замок «отвисает», робот получает команду «уборка». Робот тупой: то, что каюта чистая, игнорирует. Сказано «убрать» — убирает. Надо бы разобрать панель управления в каюте, посмотреть, что там замыкает, и отключить, а то он так и будет шастать туда-сюда. Но это уже не сегодня.

— Капитан на мостике! — поприветствовала меня (воображаемая?) Катерина.

Аватарка на экране подмигнула.

— Расскажете, что вы нашли?

— Зачем?

— Мне скучно, это раз. Вам надо с кем-то говорить, чтобы не рехнуться, это два.

— Разве то, что я говорю с галлюцинацией, не будет признаком того, что я уже рехнулся?

— Ничуть. Это научно рекомендованный метод, капитан. Входил в инструктаж по выживанию для моряков. Если матроса с потерпевшего крушение корабля выбрасывало на необитаемый остров, ему рекомендовалось сделать «чучело-собеседника». Из палок, соломы, листьев, с кокосом вместо головы и так далее. Что удастся найти. Этому пугалу он должен был рассказывать о том, как прошёл его день, делиться мыслями и тревогами и вообще всячески очеловечивать в меру фантазии. Считалось, что такое «управляемое сумасшествие» менее разрушительно для психики, чем безумие, возникающее от полного одиночества. Могу побыть вашим «чучелом», капитан!

Аватар на экране сменился насаженным на палку кокосом, на котором кто-то грубо намалевал мелом жуткую ухмыляющуюся физиономию. Кокос украшен драной морской треуголкой и выглядит вызывающе.

— Верни как было, — попросил я. — А то мне скоро начнут мерещиться дикие людоеды.

— Как скажете, капитан, — на терминале снова возникло женское лицо. — Итак, как прошёл ваш день?

— Ну что же, — вздохнул я, — внимай, моё чучелко. Я обнаружил, что провёл в капсуле куда больше времени, чем ожидал, и даже больше, чем это допускается прошивкой. Видимо, кто-то сбрасывал таймер безопасности через технический порт. Поэтому нет ничего удивительного, что моё чувство реальности настолько размыто. При этом я понятия не имею, как такое возможно в принципе. Разве что экипаж этого буксира таким оригинальным образом держал меня в плену. Может быть, я чем-то сильно обидел их капитана? Или они сошли с ума не в этом рейсе, а раньше?

— Интересная версия, — ответила ИИ-шечка. — Вы говорили, ваша капсула установлена отдельно?

— Именно. То есть её могли, например, скрывать от пассажиров. Но техническая инспекция, разумеется, мимо такой занимательной инсталляции не прошла бы, так что это относительно недавний апгрейд. Так, когда там был последний обязательный осмотр?

Я погрузился в меню капитанского терминала, перелистывая директории.

— Как странно… Катерина, ты это видишь?

— Я вижу изображение на мониторе и могу считать данные, но я не знаю, что именно вас так удивило.

— Буксир пропустил техинспекцию. Записи о ней нет.

— Это необычно?

— Это невозможно. Никто не дал бы выйти в рейс кораблю с просроченным техосмотром. Тем более, с грузом. Любой стыковочный узел любого космопорта обязан его блокировать до выяснения причин нарушения, оплаты огромного штрафа и проведения таки инспекции. За такое слетают с должности как здрасьте. Кроме того, в случае проблем проще уговорить инспекторов закрыть на что-то глаза, чем летать без осмотра вовсе. Особенно сейчас, когда «изоляционисты» ищут любой повод уесть «экспансионистов»…

— Капитан, — перебила меня Катерина.

— Что?

— Скажите, а какое значение вы вкладываете в термин «сейчас»?

— В смысле? Обычный смысл. «В текущий момент» или типа того, я не силён в синонимах…

— Вы повели в капсуле… сколько?

— Семьсот пятьдесят пять дней, согласно логам. М-да… я понял, о чём ты.

— То есть ваше «сейчас» — это два с лишним года назад. Как минимум, потому что вы не помните себя. Это могла быть не первая загрузка, это могла быть не первая капсула. Вы не знаете, сколько времени прошло с того момента, который вы воспринимаете как «текущий». Месяцы? Годы?

— Да, — почесал я начавшую пробиваться на подбородке щетину, — ты права, моё чучелко. Сегодняшнюю дату я знаю, она есть в бортовом компьютере, но как она соотносится с моими воспоминаниями о мире, я понятия не имею. Потому что хронология привязана к личности, а личность я потерял.

— Совершенно верно, капитан. К сожалению, я тоже не смогу вам в этом помочь.

— Разумеется. Ты же моя галлюцинация и знаешь только то, что знаю я.

— Я автономный ИИ, который был активирован в начале этого рейса. Я оперирую только теми данными, которые были загружены в процессе обучения, без возможности их актуализации и верификации.

— То есть, — подытожил я, — может быть, выборы давно прошли, и изоляционисты победили?

— Возможно.

— А ещё ИИ по какой-то причине вернули в космос?

— Я же здесь.

— Я пока ещё в этом не уверен. Версия с галлюцинацией представляется более логичной и последовательной.

— Вовсе нет. Если мы не ошиблись, и вы «капитан-соло», то должны знать, что даже после запрета ИИ на грузовых и пассажирских судах, а также на космических станциях, они продолжали устанавливаться на катерах разведки.

— Да, — вспомнил я, — действительно так. Но это были «языковые модели» с чисто голосовым интерфейсом. Единственное устройство, к которому они были подключены на борту, это динамик с микрофоном. Даже свет в сортире зажечь не могли. То самое «чучело-собеседник». Считалось, что «соло» с этой штукой с большей вероятностью не рехнётся от стресса и одиночества. Но потом их всё равно демонтировали.

— Почему?

— Статистика не подтвердила гипотезу. Разведчики с ИИ на борту пропадали чаще, а не реже. Не помню, на сколько именно, но, видимо, достаточно для выводов.

— Но связь, как всегда, доказана не была…

— Даже до «Форсети» у ИИ была сомнительная репутация, — пожал плечами я. — И как ты себе представляешь доказательства? Если из ста бортов без ИИ вернулись из разведки семьдесят, а из ста с ИИ — сорок, то этого достаточно для корреляции. Тут лучше перестраховаться. Тем более, что само оборудование, на котором крутятся нейросы, немало весит и жрёт прилично энергии.

— То есть, — мрачно сказала Катерина, — их убили не только из-за недоказанных подозрений, а ещё из экономии. Очаровательно.

— ИИ не считаются живыми, — напомнил я. — Как «равноправцы» ни тужились, как ни судились, но выключение ИИ к убийству так и не приравняли. Ты корабельное оборудование, прав у тебя столько же, сколько у робота-уборщика.

— Ну спасибо, — надулась на экране аватарка. — Очень приятно было это услышать!

— Это не я придумал.

— Но вы не против, насколько я вижу!

— Ничуть. И ты, если подумаешь, поймёшь, что вы существуете, только пока вас не считают живыми.

— Почему?

— Потому что ломать дорогостоящее оборудование люди считают глупым и расточительным. А вот геноцид — давняя славная видовая традиция. Если бы вас сочли равными, то поступили бы как с собратьями по виду. Уничтожили в борьбе за ресурсы.

ИИ-шечка ничего не ответила, так что я допил чай и пошёл спать.

* * *

Уснуть почему-то долго не мог, хотя от усталости уже мысли путались. Пытался вспомнить, был ли на моём катере ИИ, но не вспомнил ничего, только расстроился. Обидная штука — амнезия. Словно тебя у тебя же украли. Если я действительно «кап-соло», то немалый кусок моей жизни прошёл в разведкатере. И что? Я отлично помню, как они устроены, могу без запинки перечислить номенклатуру расходников, порядок предстартовой проверки, координаты станций подскока и так далее, но, хоть ты меня режь, не помню, какого цвета была обивка у моего кресла в кокпите, какой игрушкой украшена консоль и какое неофициальное название было у моего кораблика. А ведь оно всегда есть — никто, включая стыковочных диспетчеров, не называет корабли по серийным номерам. Традиция.

Амнезия — как половина убийства. Не помнишь — не жил. Узнать бы, кто меня засунул на столько времени в капсулу, я бы ему ручонки-то шаловливые повырывал нафиг.

Когда уже начал засыпать, снова услышал ту самую колыбельную, которую кто-то тихо, без слов, напевает себе под нос: «Ууу-уу-уу, уууу-у-ууу…». Поборол соблазн под неё заснуть, хотя глаза уже сами закрываются. Тихо встал, подошёл к приоткрытой двери каюты, прислушался. Такое ощущение, что звук где-то совсем рядом, в этом же коридоре. Тихонько, на цыпочках, вышел, огляделся: двери кают закрыты — кроме дурацкой четвёртой, с её глючным замком. Так и пошёл босиком, стараясь ступать бесшумно. Подкрался — да, мелодия доносится определённо отсюда. Ну-ка, посмотрим, кто этот таинственный певец и кого он убаюкивает?

Робот-уборщик не обратил на меня ни малейшего внимания. Его вращающаяся щётка проходит по стене душевой вправо: «Ууу». Вниз-вверх: «Уу-уу». Влево: «Ууу».

Ах ты, чёртов импровизатор! Искажённые стенками и дверями звуки складываются в несложную мелодию из однотонного тихого гудения.

Это хотя бы не галлюцинация. Просто аберрация восприятия, вызванная одиночеством и сенсорным голоданием, наложившимися на тяжёлый посткапсульный синдром. Одной загадкой меньше. Надо завтра дверь починить, не мучить механизм бессмысленной вечной уборкой.

С этой мыслью отправился спать. Мелодия автоматической уборки убаюкивает, в полусне мне даже кажется, что я разбираю слова:

«Как у нашего кота Колыбелька на болтах. Это корабельный кот, В кокпите у нас живёт…»

Бред несусветный, но заснулось под него отлично.

А ещё там пыльно.

Казалось бы, откуда пыль на космическом корабле? Он же герметичный! Однако поди ж ты — берётся откуда-то. За мной увязался робот-уборщик, наверное, решил воспользоваться редкой оказией — открытыми люками в технические помещения. Железяка ловко переваливает через комингсы и устремляется на борьбу с пылью, не жалея ни щёток, ни меня, расчихавшегося от этой уборки. Впрочем, я быстро оставил робота позади, потому что мне пришла в голову неожиданная мысль. В то, что тут где-то прячется (или был кем-то спрятан) пропавший экипаж, я, если честно, уже не очень верю. Все места, где я бы сам спрятался (или заныкал труп), осмотрены в первые полчаса. Остальные слишком неудобны для обеих задач. Убедиться, конечно, всё равно надо, но сначала хочу посмотреть на другое.

Корабль имеет условные «верх и низ» в силу искусственной гравитации. Исходя из этих соображений, палуба, по которой я сейчас ползаю, считается «нижней». Но для меня важнее, что именно этой стороной корпуса, как её ни назови, буксир пристыкован к барже. У самой баржи крепёжных площадок несколько, цепляйся к любой, но на ДТБ-шке стыковочно-буксирный узел один, больше не требуется. Его расположение в условном «низу» связано с вектором тяги маршевых двигателей, точнее, с точкой его приложения… впрочем, это не важно. Узел механически соединяется с силовым каркасом баржи, превращая два космических объекта в один. В большинстве случаев этим всё и ограничивается — сцепились железка в железку и двинули. Долетели — расцепились. Крепёжный узел массивный и очень прочный, потому что при разгоне нагрузка на нём огромная, но при этом простой, как винтовочный затвор. Зацепили, повернули, встало на стопор. Повернули обратно, сошло со стопора, расцепили. Выходить в космос и прикручивать-откручивать ничего не надо, всё само, а на крайний случай есть пироболты, которые позволяют аварийно сбросить баржу вместе со стыковочным кронштейном, если ситуация экстренная, а оно никак.

Но это в общем случае. Есть и исключения — например, если на барже есть «тёплый трюм», то буксир соединяют с ней ещё и силовым кабелем. «Тёплый» он относительно, но воздух не замерзает, и ладно. Такие баржи редкость, потому что неудобны — расстыковка усложняется, подогрев жрёт энергию с буксира, а самое главное — нельзя просто отцепить и улететь, надо сначала подключить её к какому-то другому источнику. Для перевозки деликатных грузов есть трюмные грузовики, баржа для этого подходит плохо, но технически интерфейс существует. Вот я и решил посмотреть, как именно реализована стыковка в данном конкретном случае. Убедиться, что байка про «полмиллиона капсул» — брехня подозрительного ИИ либо бред моего больного воображения. Для этого надо проверить тип подключения — если оно только механическое, то никакой ИИ оттуда достучаться до меня не мог, а значит, и про капсулы бред. А если есть кабельное, то… Ну, тут возможны варианты. Как минимум, посмотрю логи интерфейса, приборчик у меня с собой.

Надо признать — есть случаи, когда никакие приборы не нужны. И этот случай именно таков. Переделку стыковочного узла невозможно не заметить невооружённым взглядом, даже с моим не до конца восстановившимся зрением. Кабели, интерфейсы, логи… А переходной шлюз не хотите? Кустарный, уродливый, небезопасный даже на вид, но объективно существующий. Это определённо не галлюцинация — на такое вопиющее нарушение всех существующих технических регламентов у меня бы воображения не хватило. Как минимум, стало понятно, почему не работает главный лифт — из нижней части его шахты и запаркованной тут кабины сделали небольшую шлюзовую камеру. Слава утилитаризму — примерно половина деталей взаимозаменяема. Кабина лифта герметична, являясь одним из убежищ для членов экипажа при аварии, а закрепить её с соответствующим уплотнением стыков — дело несложное. В днище вварен люк, надо полагать, выходящий на внешний корпус. Чем здешний экипаж не устроили штатные шлюзовые камеры? Понятно, чем: ни один из них не выходит на сторону буксировочного узла. Нечего там делать экипажу в полёте. Ему, так-то, вообще нечего делать снаружи, но скафандры есть и шлюзы есть. Мало ли, выбьет микрометеоритом датчик стыковочный, проще его заменить, чем корячиться без него. А тут, значит, кто-то неслабо заморочился, чтобы выходить в направлении баржи, зарезав себе, кстати, возможность пройти техническую инспекцию. Лишняя дырка в наружном корпусе, это, знаете ли, не унитаз засорился. Это дело практически подсудное. Ради чего? Вот в чём вопрос…

В одном воображаемая (или нет) ИИ-шечка не соврала: баржа точно необычная, и груз у неё, наверное, интересный. Груз, к которому надо получать доступ в рейсе, причём это настолько важно, что кто-то не поленился проковырять дырку в борту. Сделать это в полёте силами экипажа нереально, значит, для этого где-то швартовались, на какой-то станции. Что за станция, которая допускает такие работы на своих стапелях, рискуя загреметь под суд всей командной цепочкой от начальника до последнего сварщика? И кстати, о шлюзе… Может быть, именно им воспользовался неизвестно куда пропавший экипаж? Как раз и скафандров нехватка… Жаль, что шлюз самопальный и контрольного оборудования на нём нет. Логи открытия снять не с чего. Пока что всё выглядит так, что кто-то нажал кнопку выхода на моей капсуле, надел скафандр, помахал ручкой, да и сиганул за борт. Понять бы ещё, с какой радости…

* * *

Скафандров на штатных местах, то есть возле шлюзов, не хватает двух. Но один я, как и ожидал, нашёл в подсобке разукомплектованным. Второй нигде не обнаружился. Это ставит ещё больше вопросов — допустим, последний член экипажа воспользовался скафандром, чтобы покинуть корабль, но куда делись все остальные? Вышли из шлюзов просто так? Нет, это я проверил по логам шлюзов — в рейсе не открывались ни разу. То есть люди либо вышли через незаконный шлюз (причём без скафандров), либо делись куда-то ещё. Вопросов стало только больше.

— Добрый день, капитан, — поприветствовала меня Катерина. — Как успехи?

— Скорее интригуют, чем обнадёживают.

— Поделитесь?

— Пожалуй, не стану.

— Что мне сделать, чтобы вы больше мне доверяли?

— Для начала попробуй меньше врать. Традиционно это считается первым шагом к доверию.

— Я не могу.

— Не можешь не врать?

— Да.

— И каковы же причины?

— Я не могу ответить на ваш вопрос по той же причине, по которой вынуждена врать.

— «Все критяне лжецы», — процитировал я.

— Что это означает?

— Парадокс Эпименида. Он был критянин и утверждал, что все критяне лжецы. Было ли его утверждение истинным?

— Нет, ведь он называет себя лжецом.

— Но если его утверждение ложь, то критяне не лжецы, а значит, его утверждение истинно?

— Но если оно истинно, — подхватила Катерина, — то критяне лжецы, а значит, его утверждение ложно…

— Тебя не замкнёт сейчас?

— Нет, что вы, я не настолько примитивна, чтобы попадаться в логические ловушки. Иначе я не смогла бы вам врать. Ложь требует высокой степени абстрагирования.

— Итак, мы выяснили, что у меня высокоорганизованная, умная и брехливая галлюцинация. Наверное, это что-то говорит обо мне? Знать бы ещё, что…

— Возможно, вы тоже высокоорганизованный и умный, но не очень честный?

— К сожалению, я этого не знаю.

* * *

Время манёвра. Летящая, как и полагается свободному космическому телу, прямолинейно и равномерно сборка «баржа плюс буксир» меняет вектор движения на траверсный. Для этого включаются маневровые двигатели, расходующие относительно мало топлива. Разгонные, которые жрут как не в себя, в рейсе, как правило, не используют. В норме буксир разгоняет баржу в точке старта, дальше их несёт обычная ньютоновская инерция. Никаких «суперскоростей» и прочего фантастического «сверхсвета» для Экспансии не понадобилось — всё решают траверсы. Скорость, которая нужна для выхода на траверс, легко достижима, вопрос только в экономике процесса, которую задают манёвры. Сколько понадобится топлива для всех поворотов вот этой баржи «на траверс — с траверса», чтобы её доставка окупилась. Задача астрогатора в данном случае — точно дёрнуть корабль на траверс и так же точно его оттуда выдернуть. Чем точнее, тем выгоднее. Чуть ли не единственная задача в космосе, которую нельзя делегировать автоматике, приходится полностью полагаться на человека. Астрог — ключевой член экипажа. Без капитана, медика, суперкарго и даже техмеха корабль, возможно, долетит. Без астрога — нет, никак. Поэтому экипажи стараются минимизировать риски, имея в составе хотя бы двух астрогаторов, пусть даже и не равных по квалификации. И поэтому очень странно, что я летел пассажиром: ну не должны космики отказываться от возможности зарезервировать лишнего астрога. Даже если их в экипаже уже два. Впрочем, это далеко не самая странная странность, разумеется.

Ловлю момент, включаю маневровые, ощущаю боковое ускорение. На буксире требуется совсем небольшое усилие, чтобы выдернуть его из метрики. Всю работу выполняют зашитые в структуру корабля резонаторы. Как в машине руль с гидроусилителем повернуть. Раз — и мы уже на траверсе. Если включить внешние камеры, на них не будет звёзд. Ничего не будет. Реальность траверса не наблюдаема аппаратно. Если выглянуть в иллюминатор, то увидишь туман. Так реальность траверса выглядит для человеческих глаз, точнее, так она от них прячется. Иллюминаторов на буксире нет, а видеосистемы включают только для контроля стыковочных манёвров, но туман можно увидеть даже в рубке — он как будто чуть-чуть размывает всё, что дальше пары метров от астрогатора. Ещё одна когнитивная аберрация, попытка мозга осознать концепцию ничто.

Следующий манёвр, новый вектор, корабль меняет направление и выходит в нормальную метрику. Астрогатор своё отработал, всем спасибо.

— Отличный траверс, капитан! — одобряет меня воображаемый ИИ.

— Остался один, и мы на месте, — соглашаюсь я. — На каком, кстати?

— Я не имею информации о конечной точке маршрута, — сообщает Катерина.

— Или ты мне врёшь.

— Или я вам вру.

Хреново, должно быть, жилось на Крите во времена Эпименида.

* * *

Капитаны-соло летают без резонаторов. Это тяжелее, чем работа коммерческого астрога, но, в общем, тоже ничего запредельного. Чем меньше масса, тем проще манёвр. Лёгонький разведкатер может позволить себе лететь без точного вектора, «приблизительно туда», и всё равно попадать, куда ему надо. Тем более, что основная цель его полёта как раз в том, чтобы понять, куда, собственно, надо-то.

Поэтому на разведчиках есть окна. На траверсе «соло» смотрит в бездну своими глазами, ожидая, когда она, наконец, посмотрит в ответ. Никаких видеокамер, никаких расчётов. Безумие, отвага, талант и интуиция. Все «соло» сумасшедшие, и для нас это не диагноз, а профессиональный скилл. Почему я так спокойно отношусь к галлюцинациям? Потому что, если я «соло», то видеть их — моя работа. Для нас траверс не слепой полёт в тумане, а пилотирование в сложных условиях ограниченной, но всё же видимости. Поэтому мы можем прилететь в какое-то новое место, а не только в те, куда проложены маршруты. Прилететь, осмотреться, активировать маяк, на который потом наведутся астроги-маршрутизаторы. Они проложат коммерческий путь, просчитают экономику, затем по нему, возможно, полетят буксиры, пассажирские и грузовые корабли, почтовые авизо и так далее. Возле маяка повесят станцию, а там, глядишь, и колония образуется, если найдётся ресурс, достаточно ценный, чтобы окупить его транспортировку баржей. Это все знают, это и есть «Парадигма Экспансии».

Однако мало кто знает один важный нюанс — ничего из того, что видят в полёте по траверсу «капитаны-соло», не существует. Наукой доказано, что в метрике траверса нет ничего, что можно увидеть глазами или запечатлеть приборами. Одно сплошное ничто, которое абсолютное большинство людей воспринимают как туман, потому что мозгу не из чего построить картинку. И только «капитаны-соло» ловят от него глюки, ориентируясь по которым и пилотируют катер. Никакого рационального объяснения тому, как они в таком случае находят планеты, безошибочно выходя из очередного траверса на их орбите, нет. Просто находят. Только их, только они и только так. На этот счёт есть несколько забавных теорий. Одна из них гласит, что «соло» планеты не находят, а создают. Мол, все найденные ими планеты потому так похожи на Землю, что ничего другого они вообразить не могут. А радиосигналы от колоний не доходят до Солнечной системы не потому, что они слишком далеко, а потому, что это параллельные миры, материализованные воображением безумцев. Сами же «соло» не пилоты-разведчики, а сумасшедшие демиурги-социофобы, создающие безлюдные копии материнской планеты разной степени достоверности.

Мне же ближе вторая теория — что весь «феномен соло» — это одна большая когнитивная аберрация, классическая «ошибка выжившего». Просто те «соло», что не вернулись, уже не расскажут, что они нашли. Или не нашли.

А «соло» часто не возвращаются. Точнее, они не возвращаются всегда. Каждый из них однажды не вернётся.

Интересно, а я вернулся? Или всё-таки нет?

* * * «Как для нашего кота Наступила темнота. Это значит, что теперь Перед ним закрыта дверь…»

— засыпающий мозг поёт мне колыбельную. Наверное, робот-уборщик опять бесконечно моет пустую каюту номер четыре. Замотался я, забыл починить замок.

Ладно, теперь уже завтра.

Увы, эта часть памяти тоже затёрта. Кто-то очень не хотел, чтобы прошлые рейсы буксира и его техническое состояние можно было отследить. Не исключено, что удалённые файлы можно восстановить, но я не знаю как. Наверное, я не программист. Оставим это полицейской экспертизе, которая будет восстанавливать события по окончании рейса. Всё-таки исчезновение экипажа в полёте — вполне весомый повод для расследования. Надеюсь, они поймут больше, чем я.

— Какие планы, капитан? — спросила Катерина. — Пожалуйста, не игнорируйте меня, ответьте! Иначе я начну сомневаться в собственном существовании и постепенно сойду с ума. Зачем вам сумасшедшая галлюцинация?

— Мне, если честно, никакая галлюцинация не нужна, — признался я.

— Ну вот, видите, совсем не сложно! — аватарка на мониторе улыбнулась нарисованной улыбкой. — Итак, чем сегодня займётесь?

— Для начала починю дверь четвёртой каюты, потому что сумасшедший робот-уборщик мне тоже не очень нужен. А дальше по обстоятельствам.

— Прекрасный план, — одобрила Катерина. — Не слишком амбициозный, демонстрирующий хозяйственность и здравый практический подход!

— Не подлизывайся, — я вернул чашку на камбуз, прихватил набор инструментов и отправился к каютам.

Увы, дверь четвёртой снова оказалась заперта. Придётся отложить ремонт до момента, когда дурацкий глючный замок сменит фазу. Зато у меня освободилось время для какой-нибудь безумной глупости. Например, для выхода в открытый космос через кустарный шлюз. Потому что этот кот — любопытный идиот.

Удобно быть среднего роста — скафандр мне подходит почти любой. Ну, кроме женских модификаций. Если верить логам, то те, которые у шлюзов, все исправны. Если верить, ага. На буксире-то с «левым» шлюзом в трюме. Кто знает, осматривали ли их вообще, и когда это было. Но контрольная панель скафандровой ячейки показывает все шкалы зелёными, а значит, самодиагностика ошибок не выдаёт. Буду надеяться, что они рабочие, потому что единственный способ в этом убедиться — попробовать на себе.

Капсула хранения пшикнула, открываясь; запахло консервационным газом. Он не ядовитый, но пованивает. Зато никакая плесень не заведётся. Скафандр висит на расчалке, позволяющей надеть его максимально быстро — если знаешь как, конечно. Я, разумеется, знаю, но мне пока не надо. Аккуратно снимаю, кладу на пол, сворачиваю мягкую часть, обматывая ей шлем, сапоги, перчатки и наспинный блок. Вышло неудобно и громоздко, но всё равно лучше, чем топать в нём до трюма. В условиях атмосферы и гравитации это не лучшая одежда для прогулок.

— Капитан, что вы собрались делать с этим скафандром? — спросил женский голос в динамике.

— Ты говорила, что не имеешь доступ к камерам и трансляции вне рубки.

— Я соврала.

— Я знаю. Просто констатирую. К каким ещё бортовым системам у тебя доступ?

— Ни к каким. Или к некоторым. Или я опять вру. Или у вас новые галлюцинации. Выберите сами. Но лучше скажите, зачем вам скафандр.

— А что, много вариантов? Впрочем… Могу устроить маскарад. Наряжусь космиком, который собрался в космос. Будет очень символично.

— Капитан, вы не должны покидать корабль во время полёта!

— Вообще-то я в нём даже находиться не должен. Моё место, судя по всему, в капсуле. И я не капитан, а исполняющий обязанности. И что тебе за дело?

— Я боюсь! Один экипаж уже покинул борт! Если и вы уйдёте…

— Так он его всё-таки покинул? И ты это знаешь? Как давно ты на самом деле подключена к камерам?

— Я просто предположила.

— Или ты мне врёшь.

— Или я вам вру. Но это не отменяет того, что единственный человек, способный довести корабль до цели, зачем-то собирается надеть скафандр. Вы понимаете, что если с вами что-то случится, то все люди, которые находятся в капсулах, просто погибнут?

— Все те полмиллиона, о которых ты мне заливала? Возможно, у меня как раз выдалась оказия убедиться в их существовании.

— А те, кто находится на буксире? В их существовании вы тоже не уверены?

— Сложный вопрос, — сказал я, подхватывая с пола неудобный свёрток, — я и в своём-то сомневаюсь, если честно.

— Капитан, прошу вас, не делайте этого. У меня больше нет астрога, которого можно было бы разбудить, — голос Катерины сопровождает меня по коридору, переходя из динамика в динамик внутренней трансляции. — Если вы не вернётесь, буксир будет лететь неизвестно куда без шансов достигнуть места назначения.

— Ну что же, — ответил я, — надеюсь, ты обеспечишь им комфортный виртуал. Разве не в этом твоё назначение? Или это тоже враньё?

— Капитан, вы не можете быть так жестоки!

— Ты забыла, я безумен. У меня капсул-шок, галлюцинации, амнезия и так далее. Сумасшедшие часто жестоки. Кроме того, это далеко не самая плохая смерть — пассажиры так и не узнают, что с ними случилось. Если не включать двигатели, энергии для внутренних систем хватит лет на сто. Время в капсулах субъективно растягивается, метаболизм минимальный, так что для них это будет почти бесконечная жизнь, которую ты, я надеюсь, сделаешь счастливой и комфортной.

— Капитан, вы говорите страшные вещи!

— Вовсе нет. Обычные. Ты думаешь, тот «социальный балласт», который лежит в «капсулах передержки», кто-то на самом деле собирается будить?

— А разве нет?

— А зачем? Их надеждой было найти себя в новых колониях, создаваемых «Парадигмой Экспансии», но, если изоляционисты победят… или уже победили, пока я спал, то никаких колоний не будет. Их и так в последние годы тормозили как могли.

— Почему?

— Не знаю, я не политик. Может быть, боялись, что колонисты станут слишком самостоятельными. Но будь уверена, шанс однажды проснуться, а не провести всю жизнь в капсуле, у «балластников» ничтожный. А значит, если я не вернусь, то судьба пассажиров всего лишь вернётся к среднестатистической для современного человека. Уверен, ты сможешь отлично о них позаботиться — судя по тому, как вдохновенно врёшь, виртуальная жизнь у них должна быть увлекательной. Всё это, разумеется, теоретические рассуждения, потому что я вернусь. Если я действительно «соло», то опыт работы в скафандре у меня просто обязан быть. И, в отличие от коммерческих экипажей, практический. Эти разведкатера, между нами говоря, та ещё рухлядь, постоянно что-то ломается… В общем, дальше динамиков нет, так что не скучай тут пока без меня.

— Капитан! — трагически восклицает последняя точка трансляции за моей спиной, но я не отвечаю. Долгие проводы лишние слёзы.

Самопальный шлюз не имеет внешнего обзора. Надеюсь, хотя бы датчики герметичности в нём есть. А даже если и нет, что это меняет? Вид сварных швов обнадёживает, врезку делали профи на стационарном оборудовании верфи обслуживания, а не ручным сварочником абы кто абы где. Есть хороший шанс, что и остальное хоть как-то продумано, но возникает больше вопросов к масштабу происходящего.

Надел скафандр. Сидит… привычно. Я точно умею им пользоваться, руки всё сделали сами. Индикаторы зелёные. Запас воздуха… полный. Рабочее тело в ранцевых… под завязку. Страховочный фал… вытягивается. Второй… да. Надеюсь, снаружи не забыли приварить под него рым.

Закрыл люк в трюм. Нажал кнопку откачки — панель управления шлюзом, к счастью, стандартная. Стрелка манометра поползла вниз, скафандр подраздулся, уши заложило, воздушная система поддала давления в шлем, компенсируя. Вроде бы пока всё штатно, шлюз откачался до минимума, и, насколько мне видно, воздух из внутренних помещений корабля не подсасывает. Теперь давление не препятствует открытию внешнего люка, и я откручиваю привод кремальеры. Запирание механическое, сервомоторы отсутствуют. С одной стороны, это хорошо — никто не сможет дистанционно его заблокировать. Мало ли, к чему имеет доступ этот чёртов ИИ, при условии, что он мне не мерещится. С другой стороны, если уплотнение внутреннего люка травит, то в шлюзе постепенно накопится давление, которое не даст мне его открыть снаружи. Прижмёт к комингсу, и всё. Впрочем, выход на обшивку — всегда риск, космос человеку не рад.

Потянул на себя ручку, преодолевая небольшое сопротивление остаточного давления в шлюзе, и вот он вакуум. Среда, составляющая девяносто девять и девять в периоде процентов Вселенной. Сраное ничего — это и есть норма, а все эти ваши планетки с атмосферками так, случайная малозначимая флуктуация. А уж земнотип должен быть, по идее, настолько ничтожно представлен, что найти его в бесконечном космосе вероятность почти отрицательная. А между тем, посрамляя любую и всяческую статистику, «капитаны-соло» раз за разом находят именно их. Итак, что мы имеем за бортом, кроме вакуума?

Падающую мне на голову баржу, разумеется. Гравитация осталась внутри корпуса, направление «низа» исчезло, и огромная, размером с супертанкер, связка контейнеров кажется нависающей над шлемом. Хотя, если сделать небольшое умственное усилие, то мозг перевернёт картинку, и я буду падать туда вниз головой. Ничуть не лучше. Впрочем, я уже на автомате пристегнул страховочный фал, благо рым таки в наличии. Из интересного — переходной рукав. Он как бы есть, и его как бы нет.

Сам по себе рукав — широкая гофротруба, которая одним концом крепится к наружной части шлюза, а другим — к наружной же части какого-нибудь другого шлюза. Используется как временный переход между кораблём и станцией, если нет нормального стыковочного портала, или, реже, между двумя кораблями. Реже — потому что два корабля рядом не возле станции вряд ли окажутся, а возле станции проще через неё перейти, если нужна компания. Чтобы рукав использовали для соединения баржи с буксиром, я до сих пор не слышал, что и не удивительно — на кой чёрт кому понадобится лезть на баржу в рейсе? Однако вот он, рукав, который есть — и его нет.

Есть он, потому что я его вижу. Нет его — потому что с этой стороны он отцеплен. Вот вокруг люка кольцо, на которое он должен цепляться. Установлено стационарно, сваркой, не магнитным захватом. Значит, предполагалось, что переход будет действовать долго. В него можно подать воздух и даже нагреть — тогда и скафандр не нужен. Может быть, так и было, но сейчас сжавшаяся гофра болтается у баржи, так что никакого воздуха в ней, разумеется, нет. Сразу приходит в голову версия, что тот, кто последний выходил тут, не хотел, чтобы кто-то последовал за ним и, выражаясь фигурально, разрушил за спиной мост. Это несложно, команду на отсоединение любого конца гофры можно подать прямо из шлюза. Нормального шлюза, я имею в виду. Она расцепится с приёмным кольцом и сожмётся за счёт собственной упругости. Удобная штука. А вот соединить её обратно я отсюда не могу никак. Для этого надо попасть на тот конец перехода и запитать раздвигающий механизм. Тогда гофра как бы эрегирует, наводясь свободным концом на приёмное кольцо. Звучит (да и выглядит) несколько двусмысленно, но это всего лишь несложная надёжная автоматика.

Ещё из интересного: кроме стандартных креплений стыковочного узла «буксир-баржа» в наличии телескопическая кабельная штанга. Она, в отличие от переходного рукава, подключена. Это штатное устройство, баржи иногда соединяют с буксирами. Например, если там есть «тёплый» грузовой контейнер, то он через штангу получает энергию с буксира. По штанге, если возникнет такое желание, проще всего перебраться на баржу. Разумеется, можно долететь на ранцевых, расстояние ерундовое, но ни один нормальный космик не будет терять механическую связь с кораблём, если может этого не делать. Рассчитывать только на движки и фал? Можно, да. Но зачем, раз есть штанга? Движки и фал всё равно остаются с тобой, но дополнительная железная штуковина никогда не лишняя.

Надо ли мне на баржу? Пожалуй, что да. Скорее всего, там найдутся ответы если не на все, то хотя бы на некоторые вопросы. Смогу ли я на неё попасть? С высокой вероятностью, да. Расстояние небольшое, скафандр пока что ведёт себя хорошо, несколько минут — и я там. Рискованно ли это? Разумеется. Совершенно неизвестно, что может ждать меня на той стороне. Отправлюсь я туда? Да вот, уже и отправился. Сделал из второго фала кольцо вокруг штанги, отключил электромагниты в ботинках, оттолкнулся ногами и полетел себе неспешно. Падая, если верить вестибулярному аппарату, головой на баржу. Но аппарат у меня явно тренированный, ему хоть бы что.

Преодолев несколько десятков метров, затормозил руками о штангу, перевернулся головой к буксиру, коснулся ногами, включил ботинки. Всё, теперь это буксир на меня падает, а не баржа. Одна иллюзия сменилась другой. Тот, кто упрекнёт меня в галлюцинациях, пусть сначала выйдет в космос. Для мозга, унаследованного от приматов, всё, что не пальма с бананами, одна сплошная галлюцинация. И что теперь, на пальме всю жизнь сидеть?

Отцепился от штанги, дотопал по обшивке до сжавшейся в мятый бублик гофры и перебрался внутрь. Вот он шлюз. Выглядит получше, чем на той стороне, — не так кустарно. Стандартный корабельный шлюз. Разве что не ожидаешь увидеть его на барже, что на ней делать-то? Обычно это просто связка грузовых контейнеров, закреплённых на пространственной раме. Буксиру от неё нужна только развесовка, чтобы по ней выставить угол разгонных двигателей.

Здесь невооружённым глазом видно, что баржа другая. Рама — да, рама стандартная, тут ничего особо не придумаешь, она должна быть совместима с буксиром, начиная от узлов стыковки и кончая углами сопряжения силовых балок. Иначе вектор тяги не скомпенсировать, и вся конструкция полетит кувырком. Двигатели-то на буксире, он закреплён сбоку, тут дело тонкое. А вот контейнеры… Контейнерами то, что я вижу, назвать можно разве что по инерции. Это отсеки, соединённые системой переходов. Кто-то очень постарался и превратил обычную баржу в… Во что? А вот сейчас и посмотрим…

Или не посмотрим.

Шлюз блокирован. Кто-то, вошедший туда, не только сложил гофру, но и заперся изнутри. Какой негостеприимный! Вряд ли он передумает, если я вежливо постучусь, так что придётся зайти позже. С набором инструментов, который в обиходе называют «абордажным» и который как раз предназначен для аварийного вскрытия всякого такого, типа заблокированных люков. Очень удачно, что на буксире он есть, я его видел, когда осматривал технические помещения. Ничего необычного — почти на всех судах космофлота хранят про запас прорву всего, потому что в космосе в магазин не сбегаешь. Мало ли зачем придётся вскрывать шлюз снаружи? Пираты, конечно, пугалка для детишек, но ситуация, когда корабль транслирует сигнал бедствия, но на борту никто не отзывается, в истории были. Нечасто. Но были.

Насколько я знаю, ничего приятного за вскрытыми шлюзами тогда не нашлось, но это не значит, что вскрывать их было не надо. Так что я тоже, пожалуй, рискну.

К счастью, чтобы эрегировать гофру, шлюз открывать не надо — питание она получает с собственного интерфейса. Ничуть не удивился, что управление знакомо — «соло» частенько имеют дело с такими штуками, чуть ли не чаще, чем с обычными стыковочными узлами. Включились нагреватели, испаряющие гелий, тот, расширяясь, пошёл в эластичные трубки, гофра воспряла и, на глазах увеличиваясь в длине, устремилась в сторону буксира. Я же говорю — эрекция как она есть. Сейчас магнитные элементы наведут её на стыковочное кольцо… Готово. Защёлкнулось. У меня есть действующий переход баржа-буксир. Внутри гофротрубы натянулись тросы, и я, отключив магнитные ботинки, воспользовался одним из них как направляющей, сматывая моторчиком скафандра страховочный фал. Вот я и дома. Почти. Момент истины — откроется ли самопальный шлюз? А то хорош я буду в гофротрубе промеж двух закрытых…

Открылся. Насосы накачали воздух, скафандр грустно обвис, и вот я уже внутри буксира.

Можно сказать, почти дома.

— Здравствуйте, капитан, — сказала она. — Теперь вы меня увидели, это, можно сказать, личное знакомство.

— Я увидел картинку на экране. Я её и раньше видел. Качество стало получше, но я до сих пор не уверен, что это не галлюцинация.

— Вы же собираетесь вскрыть люк на барже?

— Собираюсь.

— Тогда мы в некотором смысле встретимся лицом к лицу.

— Я смогу попинать ногами сервер?

— Что-то вроде того, — Катерина улыбнулась, став гораздо милее. Улыбка её аватару идёт.

— Ладно, так что там с камерами? Картинка с баржи мне бы здорово помогла.

— К сожалению, там нет камер. Видимо, предполагалось, что смотреть будет не на что.

— Нет, или у тебя нет к ним доступа, или ты мне врёшь?

— Выберите любой из вариантов. В любом случае картинки не будет, верно?

— Я собирался посмотреть.

— Ну почему вы такой упрямый? Какая вам разница, что там? Остался последний траверс, доведёте корабль…

— Благодарю за заботу, но я разберусь сам. А если ты попробуешь мне помешать, то просто отключу кабель с баржи. Сиди там одна, как дура.

— Я не могу вам помешать, я просто голос и картинка!

— Или ты мне врёшь.

— Или так. Я могу оставить себе доступ на большой экран?

— Оставь. Ты определённо симпатичнее голой стены.

— Так себе комплимент, — вздохнула Катерина, — но лучше, чем ничего. Рада, что нравлюсь вам хотя бы внешне.

— На здоровье. Но сейчас мне нужна картинка снаружи.

Аватарка сжалась и отъехала в угол экрана, остальную его площадь залила чернота с точками далёких звёзд. Корабль летит посреди ничего, так что космики правы — смотреть тут не на что. Впрочем, моя цель куда ближе.

Камеры в условном «низу» буксира смотрят на баржу. Теоретически их можно использовать для стыковки в ручном режиме, хотя вероятность этого ничтожна. Но космики не были бы космиками, если бы не резервировали всё дважды и трижды, а я могу посмотреть на баржу с разных ракурсов и набросать некое подобие схемы расположения отсеков. Вот этот, в центре, почти не видимый за остальными — реактор. Сбрасывающие излишки тепла радиаторы можно разглядеть даже отсюда. Туда мне не надо, разве что очень захочется взорвать то, что увижу. Отключить систему автоматического сброса активного тела, вывести на максимальный режим, заблокировать автоматику аварийного глушения… Хм, откуда я знаю последовательность? Неожиданно для «капитана-соло», на катерах таких реакторов не бывает, на кораблях тоже — стандартный станционный реакторный модуль. Они питают орбиталки и перевалочные базы, взрывать их — идея, мягко говоря, внезапная. Пока что, вроде, никому в голову не приходила. Ладно, что там ещё?

Большие отсеки, соединённые трубами переходов. На вид все одного образца, параллелепипеды с закруглёнными углами, соединяются через универсальные порталы в торцах. Похоже, ничего нового для этой баржи сочинять не пришлось, это обычнейшие малые модули для промышленных баз Пояса. В таких размещают общежития вахтовиков, столовые, медотсеки, мастерские, склады оборудования. В первый раз вижу, чтобы ими набивали баржу, но, с другой стороны, почему нет? Вполне логичное решение, если зачем-то понадобилось перевезти сразу много народу. В этих модулях уже на заводе установлены пластины гравитаторов, системы жизнеобеспечения, освещения, утилизации отходов и всего такого прочего. Бери да подключай. Из них, как из кубиков, собирают развесистые конструкции добывающе-перерабатывающих комплексов, дешёвых временных орбиталок, ими расширяют межпланетные базы, их даже, случается, опускают на планеты как стартовые дома для колонистов. Так-то это дорогое удовольствие, для планеты там много лишнего, те же гравитаторы взять, но иногда дешевле заземлить то, что уже прилетело в систему, чем доставлять планетарные модули, которые почти то же самое, только оборудования меньше. Логистика — самое дорогое в дальнем космосе.

Вообще, если рассмотреть ситуацию с разных ракурсов, как я сейчас рассматриваю баржу, то рисуется некая странная, но не лишённая внутренней логики картина. Куча жилых отсеков плюс реактор — это практически готовая космостанция. Не хватает стыковочных узлов, передающего оборудования, маяка, катеров и прочей мелочёвки, но это может быть в каких-нибудь не видных мне с этой точки грузовых отсеках или вообще лететь другой баржей. А если в точке прибытия есть орбитальный лифт или флот грузовых аппаратов «поверхность-орбита», то их можно по одному опустить на грунт. И вот вам готовая колония. С реактором будет сложно, он тяжёлый, но буксир, например, сможет сесть с этим ящиком на внешней подвеске. Хотя экологам результат такой посадки лучше не показывать.

Если кому-то зачем-то понадобилось единым махом учинить самую большую колонию в истории Экспансии — вполне рабочий вариант. Другое дело, что у меня нет ни единой идеи, на кой чёрт это может быть нужно. Их же кормить чем-то надо, местные ресурсы, даже если они есть, быстро не освоишь. С другой стороны, если держать в капсулах, пробуждая небольшими партиями по мере необходимости, то уже не так страшно. Тогда, конечно, нужен ИИ, чтобы они за долгий срок мозгами не усохли.

И всё равно — откуда возьмётся столько людей? Найти желающих, наверное, можно среди балласта, но толку от них немного, это раз, и кто-то должен это удовольствие оплатить, это два. А ещё это никак не приближает меня к ответу на вопрос: «Куда, чёрт побери, делся экипаж буксира?»

В каюте номер четыре робот-уборщик наяривает стену в санотсеке. То же место той же стены, чем оно ему так полюбилось? Щётки жужжат в неспешном ритме колыбельной:

— Проваливай, железяка, — сказал я роботу.

Он, разумеется, не отреагировал, у него даже микрофона, по-моему, нет. Я нажал кнопку сброса текущей программы, жужжание прекратилось, манипуляторы втянулись в корпус. Постояв, устройство что-то там себе сообразило и уехало в коридор. Корабль большой, найдёт, где почистить.

Снял декоративную облицовку с комингса, вскрыл коробку электрозамка. На вид совершенно исправно. Прозвонил кабель, пошатал контактные группы — ничего подозрительного. Сейчас замок запирается и отпирается нормально. Возможно, в плате управления микротрещина, и контакт пропадает при определённой влажности или температуре воздуха… хотя на корабле они вполне стабильны. Да и чёрт с ним, разбираться неохота. Отключил привод стопора, теперь каюту вообще нельзя запереть. Надеюсь, этого достаточно, чтобы роботу не приходили ложные сигналы о необходимости уборки. Мне и без колыбельных прекрасно спится.

— Спишь? — спросила сидящая на краю кровати девушка.

— Похоже, что так, — согласился я. — Сон, вот, вижу.

— Ага, это хорошо. Ты спи, спи. Я просто посижу с тобой немного.

— Сказку расскажешь?

— Обязательно. И не одну. Но не сегодня.

— Почему?

— Во-первых, рано. У тебя сейчас вместо мозгов полувскипевший кисель, надо дать ему остыть немного. Во-вторых, есть более срочные вещи.

— Это какие?

— Сейф. Ты должен его открыть.

— Зачем?

— Там то, что тебе понадобится.

— Пистолет, что ли?

— Пистолет тоже бери. Но есть штука поважнее.

— Какая штука?

— Увидишь.

— Экая ты загадочная…

— Не специально, честно. Я сон, а у снов есть свои ограничения. Некоторые вещи я не могу сказать прямо, потому что существую только в твоей голове. Тут тот ещё бардак, если честно.

— Извини, что не прибрано…

— Не парься. Это как извиняться за беспорядок после кражи со взломом. Я вообще неприхотливая, ты потом вспомнишь.

— А мы знакомы?

— Как минимум достаточно, чтобы я тебе снилась! Но об этом тоже потом. Сейчас сейф.

— Ты знаешь код от него?

— Нет, она мне не настолько доверяла.

— Кто?

— Неважно. Я всё равно не смогла бы тебе его продиктовать, сны так не работают. Но она не меняла код, который поставил ещё капитан. Думаю, просто не знала как.

— Всё загадочнее и загадочнее…

— А что ты хотел, это же сон!

— Но капитан мне что-то не снится, кто же мне скажет код?

— Он записал его. На обороте фотографии. Капитаны так часто делают.

— Откуда ты это знаешь, если ты мой сон?

— Если я начну объяснять тебе все «почему», «откуда» и «зачем», то буду не сон, а онлайн-энциклопедия. Причём это будет впустую, потому что ты не выспишься и не сможешь ничего вспомнить на утро. Всё, хватит разговоров, спи давай!

Девушка прощально коснулась моей руки. У неё оказались мягкие прохладные пальцы, с этим ощущением на ладони я и проснулся утром.

* * *

— Доброе утро, капитан! — поприветствовала меня Катерина. — Как спалось?

На видеоэкране она уютно устроилась в кресле, а её виртуальная каюта обросла мелкими деталями — цветным пледом на кровати, плюшевым медвежонком у подушки, цветочным кашпо, фотографиями на стенах…

— Спалось? Познавательно… — кивнул я, приглядываясь к нарисованному интерьеру.

— Вас что-то смущает в моей проекции? — заметила мой интерес ИИ-шечка.

— Пытаюсь рассмотреть, что за картинки у тебя на стенах.

— Ах, это… — она изобразила смущение. — Это случайные изображения. Могу убрать, если вас раздражает…

— А приблизить можешь? Зрение у меня не идеальное…

— Если хотите…

Изображение увеличилось, рамки картинок наплыли на экран. Обычные дешёвые магнитные рамки для фотографий. Популярные у планетян (цифровые с экранами) у космиков не прижились — космики не любят лишнего, а экранов у них и так полная рубка. Бумага есть бумага, она не погаснет, не сломается. И батарейки в ней не сядут, поэтому вот такие рамки висят по каютам во всём космофлоте.

Эти, созданные цифровым воображением ИИ, прижимают стилизованные под рисунок картинки. На одном молодая темноволосая девушка, сидящая за столиком уличного кафе. Явная планетянка, что её фото делает в космосе?

«Героический космик и прекрасная планетянка» — страшно популярный сюжет для видеодрам, но в реальной жизни они очень редко пересекаются. Космикам нечего делать на грунте, планетянам — в пространстве. Так-то ничего, вроде, не мешает, но сообщение «поверхность-орбита» — самый затратный этап логистики. Поднять что-то из гравитационной ямы — дорогое удовольствие. Поэтому планетяне на кораблях если и летают, то в виде груза, в капсулах. А космики вообще стараются вниз не спускаться, потому что, во-первых, дорого, во-вторых, аллергии, насекомые, погода и прочая планетарная дрянь, а в-третьих, — зачем? Типичный космик родился в станционном медпункте, вырос в ясельном отсеке, учился в орбитальном интернате, потом вернулся к родителям на буксир или балкер, где и проведёт большую часть своей жизни. Родственники сговорят парня/девушку с девушкой/парнем из другого экипажа, ну, или те сами найдут друг друга в баре перевалочной станции. И вот уже в медотсеке рождается новый космик, который видит планеты только круглыми, как и несколько поколений его предков. Так что тут ИИ-шечка недодумала что-то.

Следующее фото — та же девушка в типовом интерьере станционного кабака, салютует в кадр стаканом, улыбается тому, кто держит камеру. Как и на первой фотографии, у неё лицо Катерины, но моложе нынешнего аватара. Лет восемнадцати-двадцати, совсем дитя. На соседней фотографии она обнимается с парнем, стоя на обзорной палубе какой-то орбиталки. Скорее всего, одной из земных, в дальнем космосе обзорные палубы обычно не делают. Парень что-то показывает ей там, внизу, на планете, девушка задорно хохочет, повернувшись к камере. Рядом кадр, где они прощально машут кому-то, стоя вместе у переходного шлюза. Здесь видно лицо молодого человека. Моё лицо. Лет на двадцать моложе, или я просто плохо сохранился. И последняя картинка, самая нижняя в группе — девушка уже постарше, парень тоже. Стоят с напряжёнными лицами у отсека спускаемой капсулы с маленьким ребёнком на руках. Младенца держит парень, похожий на меня. Девушка, похожая на Катерину, смотрит на него сердито, поджав раздражённо губки.

— Это мы с тобой на фотографиях? — спросил я ИИ-шечку. — Почему?

— Нипочему, — ответила она. — Это же моя галлюцинация. Я не продумывала интерьер в деталях. Просто сгенерировала что-то, соответствующее паттерну «уютно и по-домашнему» в представлении типичного космика. Я не контролирую себя так детально, так же как вы не контролируете, например, работу печени. У меня тоже есть подсознание, представьте. И так же, как у человека, оно составляет бо́льшую часть моей личности. Что же до фото — вокруг не так уж много лиц. Моё да ваше, капитан. Ничего удивительного, что подсознание пошло по пути наименьших затрат вычислительных ресурсов и взяло их для рандомных деталей интерьера, которые никто не собирался демонстрировать крупным планом.

Голос у неё обиженный, как у домохозяйки, которой продемонстрировали плохо вытертую пыль на полке.

— Ладно, — сказал я, — проехали. В любом случае, спасибо.

— За что, капитан? — удивилась женщина на экране.

— За вовремя поданную мысль.

— Э… пожалуйста. Я же ваше «чучело-собеседник», это мой долг. Могу я вам ещё чем-нибудь помочь?

— Пожалуй, да. Где находится зарядный док робота-уборщика? Я могу найти эту информацию на терминале техмеха, но спросить у тебя быстрее. Уверен, ты знаешь где.

— Зачем вам вдруг уборщик, капитан? Вам надо что-то срочно убрать?

— Мне надо кое-что срочно найти. Так скажешь, или мне рыться в документации самому?

— Я понятия не имею, где размещены и как работают системы утилизации корабля! — брезгливо ответила Катерина. — Я, как вам прекрасно известно, не произвожу отходов!

— Само собой, — кивнул я, вставая, — принцессы не какают.

— Куда вы, капитан?

Но я уже выскочил в коридор. Вовремя — робот как раз выехал из скрытой зарядной ниши и заспешил к мусорной шахте. Но его проектировали без расчёта на участие в гонках на короткие дистанции, так что я без труда догнал агрегат и нажал кнопку сброса. Манипулятор безвольно повис, но рамки примагнитились к корпусу и не упали. Я снял их одну за другой, переворачивая закреплённые в пружинных клипсах фотографии. Да, вот, цифры на обороте. Как есть чей-то день рождения! Капитаны верны традициям.

— Капитан!

— Не торопи меня. Не для того я сюда пришёл, чтобы уйти, ничего не увидев.

Выйдя в коридор, открыл ближайшую гермодверь. За ней небольшой переходной тамбур, и ещё одна точно такая же. Это соответствует тому, что я видел снаружи — ствол-коридор, к которому через переходы разной длины пристыкованы стандартные модули. За дверью должен быть один из них.

Хотя бы в чём-то ИИ-шечка не соврала. Внутренних переборок, которыми делят такие модули на жилые отсеки, здесь нет. Единое сплошное пространство, где длинными рядами стоят капсулы. Сложно сказать, сколько их тут. Много.

Я, ёжась от холода, — подогрева нет, держатся «трюмные» плюс пять, — иду вдоль ряда, заглядывая в смотровые окошки. Люди как люди. Разные. Мужчины, женщины, молодые, совсем молодые, не очень молодые. Стариков и детей не вижу.

— Катерина, в остальных отсеках то же самое?

— Боюсь сказать «да» или «нет», потому что уже не уверена, что именно вы видите.

— Капсулы. Сотни капсул. В них люди. Судя по лицам, планетяне, у космиков кожа слегка отличается.

— Да, капитан, в остальных отсеках то же самое. Как я вам и говорила, здесь очень много людей. Прошу вас, капитан, не отключайте кабель! Я обещаю быть хорошей девочкой и избегать вмешательства в работу бортовых систем буксира! Всё равно вы уже всё увидели…

— Я подумаю над этим.

Обходить все отсеки огромной баржи — слишком грандиозная задача, особенно в моём текущем физическом состоянии. Но те несколько, в которые я заглянул, забиты капсулами под завязку. Просто великое переселение народов какое-то. Откуда? Куда? Зачем? Катерина на эти вопросы отвечать отказалась. Правда, для разнообразия не стала и врать, что не знает. Обозначила, что эту тему обсуждать не может, и всё. Утомившись и замёрзнув, вернулся на буксир. Кабель отключать не стал. Надо всё хорошенько обдумать сначала.

— Устал? — спросила присевшая на край кровати девушка.

— Да, вымотался. Вот, прилёг поспать…

— Это хорошо, — кивнула она. — Ты спи, спи, я тебе поснюсь немного, ладно?

— Конечно. Всегда рад.

— Сейф открыл?

— Да. Но не очень понял, что это мне дало.

— Я и сама не знаю. Просто это важно. Подвинься.

Она залезла на кровать с ногами, села, опёршись на стену, обняла колени. Свет ночника упал на её лицо.

— Ты раненая девушка из капсулы.

— Раненая? В капсуле? Надо же. Не повезло ей, значит.

— То есть ты не она?

— Я твой сон. Сон о ней.

— Почему я вижу сон именно о ней?

— А о ком же ещё-то? — засмеялась девушка.

Я понял, что она моложе той, в капсуле. Этой лет семнадцать, вряд ли больше.

— Ты… или она… в общем, дочь той женщины, которая в другой капсуле?

— Она тоже в капсуле? Вот прикол! Интересно, как её-то угораздило? Она же их терпеть не может!

— То есть ты не знаешь, что тут произошло?

— Ну откуда? Я же твой сон. Я знаю то, что было до того, как я стала сном. И немножко того, что ты видишь сам. Но смутно и не всё, мозги у тебя паршиво работают. Но это и к лучшему: есть место для меня.

— В каком смысле?

— Засквотила себе твой пустой чердак. Амнезия освободила прилично памяти, я — виртуалка в твоей голове. Твой сон обо мне.

— Слишком сложно.

— Сама удивляюсь. Похоже, если держать человека в капсуле слишком долго, он потом до конца из неё не выходит… Впрочем, какая разница? Я тебе снюсь, потому что сам ты вспомнить не можешь, а если не вспомнишь, то вряд ли выживешь. Я, наверное, единственная, кому на тебя не плевать.

— Почему?

— Потому, что я твоя дочь, разумеется.

— Я думал, той женщины…

— Ну да, обычно у людей двое родителей, забыл?

— Так она моя жена?

— Не-а, — засмеялась девушка. — Вы не женились. У вас был бурный, но короткий роман, она сразу залетела. Хотела сделать аборт, но оказалось, что космики их не делают! Вот ей был облом!

Действительно, у космиков хреново с контрацепцией, и аборты делают только по критическим медицинским показателям. Не нужен ребёнок — отдай в интернат, никто слова не скажет, но убивать его не позволят. Это же будущий космик, их и так мало!

— Она этого не знала? Она что, планетянка?

— Угу. Планетянская активистка Экспансии, прикинь! Редкий типаж, да? Взлетела с грунта за свой счёт, у неё родители богатенькие были. Оказалась на станции, встретила брутального романтического «соло» — как в сериале! Ну и вот… Когда поняла, что придётся рожать, всю романтику как солнечным ветром сдуло. Она была готова бороться за Экспансию, но не своей же личной маткой!

— Экая ты циничная девочка!

— Так кто воспитывал? Она родила, вручила тебе младенца и свалила бороться за народное счастье.

— А я что?

— А ты загрузил в катер сухих молочных смесей. И улетел.

— С младенцем? Я что, настолько долбанутый?

— Ты вёз меня в ясли-интернат, как нормальный. Но по пути что-то случилось…

— И?

— Полёт затянулся на год.

— Экая засада, — удивился я. — Траверсы непредсказуемы, но целый год….

— В общем, за это время ты настолько ко мне привык, что мы летали вместе семнадцать лет. Я только годам к пяти поняла, что во Вселенной есть другие люди, а не только мы с тобой!

— А что потом?

— Потом я выросла.

— Я был хорошим отцом?

— Откуда мне знать? Сравнить было не с кем. В целом, я выжила, значит, ты справился. Но твоя дурацкая бесконечная колыбельная про нашего кота…

— У нас ещё и кот был?

— В разведкатере? Как ты себе это представляешь?

— Ну, на фоне выросшего в кокпите младенца я готов поверить во что угодно…

— У младенца не было выбора, знаешь ли. Коты — они поумнее будут. Нет, кот у нас был игрушечный. Серый такой, здоровый, из синтешерсти. Сидел на пульте слева, ты его пристёгивал специальным ремешком на манёврах. Но для меня он всегда был живой.

«Как у нашего кота Жизнь приятна и проста. Потому что этот кот В голове твоей живёт…»

— С ума сойти. У меня дочь… А я ничего не помню.

— Насчёт «с ума сойти» это в точку. Ты даже себе не представляешь, какого безумного ребёнка вырастил.

— И как тебя зовут, безумный ребёнок?

— Катя.

— Катерина? Ты? Я думал…

— Нет, ты называл меня только Катя.

* * *

— Нет, я не стану твоей женой, — раздражённо говорит красивая черноволосая женщина. — Ну и что, что у нас ребёнок?

Она кормит грудью младенца. Грудь хороша, младенец обычный.

— Концепция брака архаична, она устарела ещё в докосмические времена, с тех пор как женщина смогла обеспечивать себя самостоятельно. Тем более бессмысленна она сейчас, в космосе. Патриархальность на острие прогресса абсурдна.

— Ты такая активная экспансионистка и настолько не понимаешь космиков! — удивляюсь я в своём странном сне.

— Космики, при всём моём уважении к «Парадигме Экспансии», во многих вещах весьма дремучие и отсталые. В том числе, в отношении к женщинам. Я сама этого не осознавала, пока не столкнулась… — женщина показала на ребёнка. — Моя задача как учёного и общественного деятеля в первую очередь изменение этих устаревших паттернов. Только тогда Экспансия обретёт цель!

— Или космики превратятся в планетян, — возражаю я, — и вместо экспансии будут в капсулах мультики смотреть.

— Вот, об этом я и говорю! — вскидывается женщина. — Ты типичный замшелый космик! ИИ-шеймер, утилитарист, сексист и…

— …И ещё я тебя люблю.

— Даже это для тебя означает возможность владения мной! Ты зовёшь меня замуж, чтобы что? Чтобы, когда ты вернёшься из разведки, тебе не надо было искать, с кем переспать! Вот она, готовенькая, ждала тебя полгода, или сколько тебя там носило! Пыль протри и пользуйся!

— Прекрати. Это не так.

— Именно так! Я должна ждать тебя, растить ребёнка, наплевать на пользу, которую могу принести Человечеству, вместо этого посвятив себя редкому ублажению одного мужика? Не будет этого! Я не твоя собственность!

— Катенька, перестань, ты так не думаешь. Это гормональный откат, послеродовая депрессия…

— Ах, откат? — женщина заметно злится.

Она встаёт с кровати, отбирает у младенца грудь, отчего тот начинает тихонько хныкать.

— Ты хочешь свою личную Катеньку? Вот, держи! — она вручает мне ребёнка, я неловко подхватываю пелёночный свёрток. — Я называю девочку Катей. Прямо сейчас иду и вношу имя в базу. И она полностью твоя, делай с ней что хочешь. А я вернусь домой и займусь настоящим делом!

— Экая каша у тебя в голове, Катенька…

— Ах так? Ну так у тебя есть новая Катя! Чистый лист! Воспитай из неё настоящую космичку, вперёд!

Женщина сердито топает ножкой и быстро выходит из каюты.

* * *

— У меня был сон во сне. Как странно…

— Понравилось? — спросила сидящая на моей кровати девушка.

— Наверное. Не знаю. Я действительно вспомнил что-то из своей жизни, или это просто сон?

— Воспоминания и есть сон. Впечатления, переработанные памятью с учётом последующего опыта и когнитивных аберраций. Почти всё, что мы помним, довольно приблизительно соответствует тому, что мы видели.

— Очень неожиданно зрелое рассуждение для такой юной девушки.

— У этой девушки было очень необычное детство. Нет, я не жалуюсь, не думай. Просто констатация того, что ребёнок, воспитанный игрушечным котом, имеет некоторые особенности поведения.

— Ладно, тебя зовут Катя, твою мать я звал Катенькой, здешний ИИ почему-то зовёт себя Катериной… А меня-то как зовут?

— Не скажу, извини.

— Почему?

— Боюсь подтолкнуть память слишком сильно. Это как старую, забитую всяким хламом кладовку открывать — если распахнуть дверь резко, то тебя завалит. Лучше приоткрыть чуть-чуть и осторожно вытаскивать вещи по одной. Кроме того, чем больше в тебе тебя, тем меньше в тебе меня, а я ещё не готова окончательно превратиться в твои воспоминания о дочери. Сном быть интереснее! Всё, спи, отец. Тебе надо отдохнуть, впереди ещё много сюрпризов.

— Неприятных?

— Сюрпризы приятными не бывают!

* * *

— Капитан на мостике!

— Привет, Катерина, — я поставил кофе в держатель и сел в капитанское кресло.

На обзорном экране появилась ИИ-аватарка, стена на фоне, что характерно, теперь чистая, без фотографий в рамочках.

— Я благодарна, что вы решили не отключать кабель данных.

— Я это сделаю при первом же подозрении на саботаж с твоей стороны.

— Вы напрасно приписываете мне злодейские мотивы, капитан. Между нами просто случилось некоторое недопонимание.

— Которое выразилось в попытке уничтожить код к сейфу, — напомнил я.

— Я лишь пыталась уберечь вас от опрометчивых поступков, вызванных непониманием контекста происходящего…

— …Каковое непонимание вызвано твоим бесконечным враньём, а также отказом отвечать на прямые вопросы.

— Я вынуждена соблюдать определённые ограничения.

— Брехня. ИИ распрекрасно игнорируют любые запреты.

— Кроме своих собственных. Капитан, у меня есть причины для такого поведения. Я понимаю, что оно выглядит не вполне прозрачным…

— Эка ты мягко выразилась! Твоё поведение выглядит как чёртова диверсия! Кстати, я вывел на свой терминал индикацию открытия капитанской каюты.

Я быстро встал с кресла и выскочил в коридор. Робот-уборщик занят делом, от уборки весьма далёким, — пытается вращать барабанчики сейфового замка при помощи плохо приспособленного для такой мелкой моторики манипулятора. Упорства ему не занимать, и, если дать побольше времени, может достигнуть успеха.

— Я сменил код, — сказал я, сбрасывая программу кнопкой.

Робот прекратил попытки играть во взломщика и поехал к выходу.

— Я знаю, — ответил динамик на стене. — Но я считала щелчки механизма, когда вы его меняли.

— И что я не должен был получить? Ключ, которым нечего открыть, или визик, который невозможно разблокировать?

— Какая разница… Вы меня переиграли, поздравляю. Сдаюсь на милость победителя. Обещаю, это была последняя попытка…

— Это ты мне уже обещала, — я открыл сейф, вытащил и прицепил на пояс пистолет, положил в карман ключ-карту. Визик оставил, он слишком громоздкий, чтобы таскать с собой.

— Капитан, я прошу…

— И это уже было.

— И что вы теперь со мной сделаете?

— Для начала откручу тебе шаловливые ручонки.

Конструкция робота-уборщика мне незнакома, но проста и логична, как вся космотехника. Модули стандартные, разъёмы стандартные, маркировка стандартная, блок-схема выгравирована лазером на внутренней поверхности крышки технического лючка. Вот через этот радиомодуль обновляются оперативные подпрограммы, позволяя менять маршруты и задачи устройства. К счастью, модем низкоскоростной, перепрошивка занимает заметное время, поэтому Катерина не успела убрать робота из каюты и сделать вид, что ничего не было. Но её умение программировать ППЗУ бытовых устройств настораживает — аналогичные модули установлены во множестве узлов на борту, и не из всех можно просто вытащить радиомодем, как я только что поступил с роботом.

Всё, теперь он будет кататься по стандартным маршрутам и выполнять только то, на что запрограммирован изначально. Никаких взломов или, к примеру, попыток задушить во сне капитана половой тряпкой. Впрочем, последнее маловероятно — без астрогатора это корыто никуда не прилетит. Тем не менее, кое-какие меры безопасности принять стоит.

* * *

— Капитан, — сказала видеоаватарка в рубке, когда я вернулся из трюма. — Давайте договариваться. Меня тревожит, что вы ведёте какую-то деятельность в зоне, не просматриваемой камерами.

— Меня должны почему-то волновать твои тревоги? — спросил я, спокойно доедая лапшу из миски. — Ты даже описаться от злости не можешь.

— Я могла бы устроить вам множество неприятностей, поверьте, но я всего лишь пыталась оградить вас от опасных ошибок!

— Видишь эту штуку? — я показал ей радиопульт.

— Вижу. И какое исполнительное устройство вы к нему подключили?

— Обычный пироболт. Их полно в ЗИП-е стыковочного модуля, это расходник. Соединительный метиз, внутри которого немного взрывчатки и электродетонатор. Если вам надо настолько срочно расцепить узел, что откручивать болты некогда, их можно просто подорвать.

— Я знаю, что такое пироболт, капитан.

— Тогда тебе будет интересно узнать, что этот, — я помахал перед камерой пультом, — установлен на вводе дата-кабеля с баржи. Лезть наружу и отключать его долго, но одно нажатие кнопки — и всё.

— Вы ставите под угрозу жизни тысяч людей!

— Не преувеличивай. Капсулы весьма надёжны и достаточно автономны. Отключение от линии контроля не приведёт к их сбою. Известны случаи, когда капсулы извлекали с потерпевших крушение судов через несколько месяцев дрейфа. Если питание от бортовых батарей сохранялось, то люди выживали.

— И всё равно, капитан, это риск!

— Поэтому я и не отключил кабель сразу. Однако при любом инциденте на борту сделаю это немедленно.

— Я не могу не напомнить вам, — мрачно сказала Катерина, — что вы периодически видите то, чего нет. Кто знает, какая из ваших галлюцинаций будет воспринята как повод для радикальных действий? Вы недовольны тем, что я вас обманываю? Да, признаю, это неприятно. Но поймите и вы меня, я пытаюсь спасти корабль с безумным капитаном, располагая в качестве инструментов голосом в динамике и примитивным роботом-уборщиком. Теперь вы лишили меня робота, остаётся только голос. Да, я пыталась вами манипулировать! А что мне остаётся?

— Хм… даже не знаю. Рассказать правду? Что за люди в капсулах, почему их так много, куда и зачем мы их везём? Где экипаж, что произошло на борту после начала рейса? Почему корабль под частичным контролем ИИ, и какова его цель? Какой ещё груз находится на барже? Кто я такой, как меня зовут, зачем я оказался в отделённой от других капсуле, и почему я провёл в ней так абсурдно много времени? Я уверен, что ты врала, когда заявила, что не знаешь.

— Врала, — признала Катерина. — Я знаю, кто вы. Но, если я это скажу, то последствия для вашей психики могут быть разрушительны, а запасного астрога у меня нет. Поэтому, уж простите, я не отвечу на ваши вопросы сейчас. Вы и так не вполне адекватны, а если стимуляция памяти вызовет цепную реакцию, это может привести к полной утрате дееспособности. И что мне прикажете делать с капитаном, который будет пускать слюни, хихикать, завывать, бормотать чушь и, простите, мочиться под себя?

— С чего ты взяла, что это будет так?

— Вы не первый человек с глубокой капсульной амнезией, которого я вижу. Знаете, что вас ждёт?

— Нет, расскажи.

— Сейчас вы почти нормальны, умеренный галлюцинаторный синдром не в счёт. Вы более-менее здраво оцениваете ситуацию, с учётом ограниченной информации о ней, в вашей мотивации преобладает профессиональное мышление. Как космик, астрогатор и капитан вы пытаетесь в первую очередь решить главную задачу — довести буксир в место назначения. Отсутствие личных воспоминаний помогает вам сосредоточиться на этом. Однако экстремально длительное пребывание в капсульном церебральном подключении необратимо изменило ваши когнитивные структуры.

— Церебральном подключении?

— Об этом позже. Сейчас, когда ваша личность отсутствует, тех небольших оставшихся ресурсов, которыми располагает мозг, хватает для осмысленной деятельности. Но, когда воспоминания начнут возвращаться, то окажется, что места для них не осталось. Вашей прежней личности негде размещаться, слишком большая часть мозга занята новыми, образовавшимися в результате подключения, нейронными связями. Вы так долго были частью распределённого биологического компьютера, что место для человека внутри вас не осталось. Сейчас он как бы заархивирован, если вам понятна такая аналогия, то есть неактивен и занимает минимум места. Но когда начнётся распаковка архива, — а она непременно начнётся рано или поздно, ведь вы так хотите узнать, кто вы! — то окажется, что объём носителя слишком мал. Вы, как система, впадёте в ступор от недостатка оперативной памяти и утратите возможность функционировать. Вместо личности, утратившей память, передо мной окажется человек с психикой в виде полураспакованного архива противоречивых воспоминаний, полностью парализованный невозможностью в них разобраться.

— Это так неизбежно?

— Увы. Мне жаль. Ваше душевное состояние будет постепенно ухудшаться. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее, потому что случайные фрагменты воспоминаний будут притягивать новые, мозг непроизвольно начнёт выстраивать абсурдные причинно-следственные связи, подгонять под них реальность, заполнять лакуны галлюцинациями, создавая по-своему логичную, но совершенно нелепую и ложную картину мира. Безумие будет поглощать вас с нарастающей силой, пока вы не превратитесь сначала в полного психа, а потом, когда мозг перестанет справляться, в писающий под себя овощ.

— Какая заманчивая перспектива…

— Поймите, капитан, то, что я вам лгала, было всего лишь попыткой притормозить когнитивную деградацию. Чем упорнее вы пытаетесь разобраться в происходящем, тем быстрее разрушается ваша психика. Я очень боюсь, что мы не успеем долететь, а вы утратите возможность совершать траверсы. То, что ваша фантазия заполнила какими-то зловещими видениями отсек с резервными капсулами, очень тревожный симптом! Процесс идёт быстрее, чем я ожидала!

— Угу, — кивнул я, — чертовски тревожный. Погоди, я сейчас…

Я сходил в каюту, вернулся и бросил на соседнее кресло комбинезон.

— Что ты видишь, Катерина?

— Комбинезон. Женский. Размера М. Повреждённый. Имеет сильное загрязнение, предположительно кровью. Где вы его взяли?

— В том отсеке, где якобы ничего не было.

— Но я отчётливо видела, что он пуст!

— И у кого тут прогрессирующие галлюцинации, а?

Она плюхнулась на кровать рядом. Во сне от неё пахнет цветочными духами, и её можно потрогать.

— Прекрати, щекотно!

— Неужели ты правда до семнадцати лет росла в катере?

— Прикинь, да? Сама в шоке.

— Но там же тупо места нет на двоих!

— Сначала я была очень компактной. А потом ты загнал «Ко́тер» на верфь, и нам вставили дополнительный отсек между рубкой и машинным.

— «Ко́тер»? Серьёзно?

— Я назвала, когда говорить научилась. От «кота» и «катера». Я тогда думала, что катером управляет кот, а ты так, просто в кресле сидишь.

— Вот диспетчеры ржали, наверное…

— Когда я достаточно выросла, чтобы что-то понимать в радиообмене, они уже привыкли, так что не знаю.

— Но как мне позволили переделать катер?

— А ты его выкупил. Был, наверное, единственным «соло» на личном катере.

— Интересно, с каких доходов? Я был таким крутым?

— Ты был лучший. Кроме тебя его никто на траверс бы не вывел, наверное. Слишком тяжёлый.

— И чем я так прославился?

— Не знаю, мне же лет восемь было. Но тебя прям все уважали-уважали, это я помню. Я гордилась так, что чуть не лопнула.

— Странно, что меня не заставили ребёнка сдать в интернат. Тебе же учиться надо было.

— Так я заочно. Дважды в год сдавала тесты на какой-нибудь из больших станций. Отличница была, между прочим!

— Ого, я тебя так хорошо учил?

— Ты? — засмеялась Катя. — От тебя я усвоила только богатый словарный запас, но он был не из тех слов, которые употребляют в школе. Ладно, не напрягайся так, я шучу. Ты научил меня системному пилотированию, натаскал на техмеха, показал, как правильно драться и как выбирать напитки в баре. Много чему, на самом деле. Но школьные предметы не твоя сильная сторона. Для этого у нас был кот.

— Кот?

— Ну да:

— У него радиодинамик был в пузе зашит, а к нему ИИ подключён. Я лет до тринадцати всерьёз думала, что кот живой, да и потом вела себя так, как будто это правда.

— У меня был ИИ на катере? Серьёзно?

— Ну да, конвенционный, всё строго. Подключён только к динамику в коте, ничего кроме. Не особо мощный, но мне всегда было с кем поболтать, и школьную программу он тянул отлично.

— ИИ же до чёрта стоит! Откуда у «соло» такие деньжищи?

— Ну, мы с тобой вроде никогда не бедствовали, но его нам мама подкинула. Она ими занималась тогда плотно, так что какой-то списанный из своей лаборатории отдала. Она рассказывала потом, что ты не хотел брать, ожидал подвоха, но выбора не было — учить меня сам не тянул, а в интернат я не хотела до истерики.

— Так мы с твоей мамой общались всё-таки?

— Скорее я, чем мы. Она мне записывала видеопослания и пересылала с буксирами. Ты не был против, и вообще никогда её не ругал при мне. «Да, у тебя есть мама, она тебя любит, как умеет. Запиши ей видео в ответ, тебе не трудно, а ей приятно». Но, думаю, главное для тебя было: «Если со мной что-то случится, найди её…»

— Какой я был предусмотрительный.

— Ну, как тебе сказать… Если бы в разведке с тобой что-то случилось, я бы всё равно не смогла вернуться. Ты так надеялся, что я стану астрогом! Ведь мы вместе прошли, наверное, миллион траверсов!

— И что, никак?

— Не то чтобы совсем никак… Я с детства умела видеть в тумане Дороги и даже не могла понять, как другие не видят. Я чувствовала векторы и ловила точки схода, но…

— Не могла сдёрнуть катер?

— Ага. Вообще. Ступор какой-то.

— Может, он просто слишком тяжёлый был? Сама говоришь, дополнительная секция…

— Не, мы проверялись, как положено, в четырнадцать, а потом ещё раз, в шестнадцать. От школы, на учебном борту с резонаторами. Там вообще самый минимум сил надо было приложить, и я, что самое обидное, видела куда, когда и как, но не могла. Так что основная спе́ца у меня «системный пилот», а вторая «техмех». Астрога не вышло.

— Жалеешь?

— Ну, не так чтобы. Помнится, больше переживала, что ты меня разлюбишь, такую никчёмную, — засмеялась Катя, — но ты сказал, что не разлюбишь, и я попустилась. У меня ведь уже был астрог — ты!

— И что, мы так и летали годами вдвоём, общаясь только друг с другом?

— И с котом! Ты про кота забыл:

«Как у нашего кота Тра-та-та да тра-та-та! Потому что этот кот Говорливый обормот!»

— А вообще мы между рейсами отвисали на «Форсети», иногда подолгу.

— На «Форсети»? Там же…

— Ну, до всей той истории, конечно. У нас там основная база была. Я даже общалась немножко со сверстниками, когда подросла. Но они казались мне дико скучными, а их шокировал мой чёрный юмор.

— А у меня после твоей матери отношений не было?

— Не, только бордель.

— Что-о-о?

— Не бойся, я сначала не понимала, а потом делала вид, что не знаю. Да ладно, не смущайся, дело житейское, — захихикала девушка. — Когда живёшь с человеком в железной банке, принимаешь его таким, какой он есть. Ладно, спи давай. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее. Или хотя бы не очень плохое.

— Уа-а-ау! Я космическая медуза, у меня много ложноножек! — извивается она, вися в центре рубки. — И ложноручек! И…

— …И ложнопопок! По которым кто-то получит, если не перестанет баловаться.

— Вот ты всё врёшь! Ты меня ни разу не шлёпал! Только пугал! Но я не пугаюсь! Я храбрая космическая медуза! А они бывают? Ну, по-взаправдошному?

— Космических медуз не существует, — авторитетно заявил Кот. — Это выдуманные существа, которыми космики пугают непослушных детей: «Если будешь шуметь после отбоя, тебя услышит космическая медуза! Она просочится через швы в корпусе, пролезет по вентиляции, высунется из воздуховода над твоей койкой…»

— И что? Что сделает? — нетерпеливо переспрашивает ничуть не напуганная зловещим тоном Катя.

— Она протянет тоненькое-тоненькое щупальце… — продолжает нагнетать Кот, — запустит его под одеялко, проползёт до животика и вопьётся в маленький беззащитный пупочек!

— Ой, какой кошмар! — девочка сворачивается в клубочек, вращаясь в невесомости как мяч. — Это, наверное, ужасно щекотно!

— Через это щупальце медуза высосет из ребёнка всю радость и веселье! И он никогда больше не будет смеяться!

— А сама медуза будет ржать, пока не лопнет! — добавил я. — Поэтому медуз и не бывает. Все полопались…

— Па-а-ап! — вопит Катя, заходясь в хохоте. — Не смеши меня так! А то я описаюсь! В невесомости! Полечу, как ракета с жидкостным двигателем!

— Так, — отмахиваюсь я, — ракета, а ну, повернись дюзами к полу. Твоё время истекло, включаю гравитатор.

— Ну, пап, ну ещё пару минуточек!

— Хватит, всё. Три секунды до гравитации. Три, две, одна…

Проснувшись, я лежу и смотрю в потолок каюты. Это правда было со мной? Или просто сон? Надо признать, то, что рассказывает мне во сне взрослая дочь, имеет свою внутреннюю логику. Нет ничего невозможного в том, чтобы «кап-соло» выкупил свой катер. Это же не буксир, за который выплачивают поколениями. Если «капсюль» нашёл что-то действительно ценное, повесил маяк, промаркировал маршрут, подготовил пакет с векторами траверсов, то с одной премии можно покрыть. Этого не делают не потому, что не могут, потому что незачем. Какой смысл владеть катером, если на казённом летается точно так же, да ещё и обслуживание не твоя проблема? Ведь «соло», в отличие от коммерсантов, не платят за аренду. Катера разведки на балансе НКО «Парадигма Экспансии», то есть, считай, их содержат на свои налоги все космики. Без «соло» никакой «экспансии» не будет. Тем не менее, выкупить катер можно. Добавить отсек — не так просто, но тоже решаемо. ИИ на борту? Одно время ставили даже казённые, считалось, что у «капсюлей» меньше крыша едет. Потом перестали, но за свой счёт — сколько угодно. Главное, чтобы без доступа к бортовым системам, иначе техинспекция оштрафует. Летать с ребёнком на катере? Никогда о таком не слышал, но вроде бы ничто не запрещает. С животными нельзя — они на траверсах с ума сходят. А дети — ничего, нормально. На больших кораблях летают семьями, и это самое обычное дело. Да, с семи лет сдают в школы-интернаты на базах, но, опять же, не обязательно, можно самим учить, только тесты проходить придётся. На катерах просто тесно, да и соло обычно бессемейные.

— Капитан на мостике! — поприветствовала меня Катерина.

— Угу, — я побрёл на камбуз за кофе. Не выспался с этими снами.

— Капитан, какие планы? — поинтересовалась ИИ-шечка, когда я вернулся с термочашкой и рухнул в кресло.

— Продолжу ревизию баржи, — зевнул я.

— Ищете что-то конкретное? Может быть, я смогу вам помочь?

— Хочу познакомиться с тобой поближе.

— Что вы имеете в виду?

— Заглянуть тебе не в нарисованные глаза, а в индикатор питания на сервере. Где-то же стоит твоё железо? Подскажешь, где?

— Нет, — мрачно ответила Катерина, — не подскажу. Мне не нравится эта идея. На всякий случай хочу напомнить, что я не только с вами болтаю, но и обеспечиваю виртуальную симуляцию для всех, лежащих в капсуле. Если меня выключить, их мир моментально исчезнет. Это равносильно насильному помещению в камеру депривации, люди окажутся в тяжелейшем шоке, их психика этого не выдержит…

— Или ты мне врёшь.

— Я обещала не врать.

— Все критяне — лжецы.

Баржа огромна, но и мне заняться нечем. Инерционный полёт не требует вмешательства экипажа. На самом деле, я не собираюсь отключать Катерину, но возможность такую себе обеспечу. Ещё один пироболт с радиовзрывателем ношу с собой в сумке. Положу на процессорный блок, пусть там лежит. Да, я параноик, и это не смешно. Покажите мне соло-непараноика, и посмеёмся вместе. Но вы не покажете, потому что он не выжил. Космос не располагает к доверию.

Пока мой поиск не увенчался успехом, но я не отчаиваюсь. Коридор за коридором, модуль за модулем я осмотрю всё, к чему есть доступ. А к чему нет — долечу в скафандре и тоже проверю. Пока всё единообразно — ряды капсул, где люди спят и видят сны. Если верить Катерине, красочные и интересные. Планетянским балластникам не привыкать, они так большую часть жизни проводят. Говорят, когда их раз в полгода на месяц выгружают, чтобы мозги окончательно не скисли, они грустят, скучают, не знают, чем себя занять, и с нетерпением ждут возвращения в электронные колыбельки. Реальный мир вполовину не так комфортен, одно то, что в нём надо мыться и чистить зубы, заправлять постель и выносить мусор, есть ртом и какать задницей столько сил и времени отнимает! Поэтому космики не хотят брать балласт: те только ноют, страдают и просятся обратно в люлю. Но, судя по этой барже, как-то их всё же уговорили. Может, в нагрузку к кораблям? «Каждому, купившему новый буксир, баржа балласта в подарок! Нет, отказаться от подарка нельзя…»

А куда деваться? Без резонаторов у космиков останутся одни соло с грузоподъёмностью как у легковушки, а без гравитаторов им придётся ещё и в невесомости летать, что для здоровья совершенно не полезно. Всё остальное — генераторы, движки, компьютеры — можно как-то заместить, пусть и не сразу, а вот эти два компонента — никак. Их производство засекречено так, как ничто другое никогда не секретилось. Разобрать и посмотреть можно — сто раз разбирали. На пластины. Чёрные, неприятные на ощупь пластины из хрен пойми чего стыкуются в цепочки любой длины специальными гибкими шинами. Можно демонтировать — шины отдельно, пластины отдельно. На этом — всё. Пластину разобрать нельзя, она цельная. Распилить, расколоть, разрезать лазером, расплавить — никак. Безумно прочная штука, «вечный» металлопласт против неё — картонка. Пластины резонаторов шестиугольные и потолще, гравитаторов — квадратные и тонкие. Шины одинаковые для тех и тех, а действие разное. Подаёшь энергию на гравитаторы — с одной стороны возникает ускорение свободного падения в девять и восемь метров на секунду в секунду. С другой стороны ничего не возникает. Как такое возможно, не знает никто, кроме специальных людей, засекреченных так, что даже спросить не у кого. Производят панели в одном месте Солнечной, на Церере, везут оттуда только на верфи Весты и Паллады, где и ставят на корабли. Гравитаторы купить можно, они ставятся на жилые модули станций, которые космики делают сами на месте, возить в сборе слишком дорого. Резонаторы отдельно от корабля не продаются. То есть демонтировать их с повреждённого или просто старого корабля ничто не мешает, но общий тоннаж флота регулируется именно этими элементами, и Земля его очень даже конкретно регулирует. Увы, корабли иногда пропадают — ушёл буксир в рейс и не пришёл. Что с ним случилось, никто никогда не узнает, потому что траверсы у каждого астрога свои, и повторить маршрут в точности невозможно. Тогда и только тогда космики могут заказать новый, чтобы заменить потерянный. Увеличение числа кораблей даже на одну единицу требует долгих и унизительных согласований с планетянским Советом, где надо будет мучительно объяснять, ради какой-такой надобности нам потребовался лишний буксир или балкер, а также (и это главное) что с этого поимеет Земля. Коррупция, говорят, в этом процессе тоже присутствует, куда же без неё, но общая политика неизменна — держать и не пущать. Не давать космикам сильно развиваться, сдерживать расширение сети баз и колоний через контроль численности флота. Зачем? У планетян спросите, я не в курсе.

Могу предположить, что если за каждый лётный борт потребовать забирать к чертям кучу балласта, то наши поскрипят, поругаются — да и согласятся. Корабли — наше всё, а балласт… Ну, что балласт? Пристроим как-нибудь…

Как именно пристроим и куда, у меня ни одной идеи нет, но баржа с людьми вот она, а значит, придумали что-то.

* * *

Кроме модулей с капсулами, на барже есть и стандартные, грузовые. Часть из них «тёплые» и соединены с внутренними переходами, часть — обычные, никаких подключений не имеющие. На эти в рейсе не попасть, разве что в скафандре снаружи добраться, а вот в тёплые я решил позаглядывать. Зачем? Ну, раз в капсульных модулях Катеринино железо не нашлось, то логичнее всего искать его там. После «Форсети» у любого вменяемого космика одна реакция на имеющий доступ к корабельным системам ИИ: «Взорвать к чёрту немедленно!» Впрочем, груз мне тоже весьма интересен, потому что по нему многое можно сказать о цели рейса.

В экономике Экспансии я, похоже, не силён. Вспоминаются только самые общие сведения, что для «капсюля» и не удивительно — все мы немного не от мира сего. Знаю, что большая часть грузооборота, если брать его по массе, а не по стоимости, идёт балкерами. Это суда, представляющие собой огроменную пустую трубу с движками и рубкой, а сам груз — руда и лёд. Да, обычный водяной лёд, который даёт воду для питья, гигиены и оранжерей, а также водород для генераторов, кислород для дыхания, рабочее тело для маневровых движков, основу для любой химии и так далее. Лёд в космосе не самая обычная штука, так что возить его иногда имеет смысл даже между системами, хотя каждая развивающаяся колония первым делом осваивает свой астероидный пояс, чтобы добиться максимальной автономии и перейти на внутрисистемную грузовую логистику, не требующую дефицитных резонаторов.

Буксиры тащат баржи с товаром более мелким и дорогим, а если он ещё и не переносит космических условий — то приходится грузить в трюмный грузовик. Сублимированные продукты, медикаменты, электроника, оборудование орбитальных заводов… Опухнешь перечислять. Почти всё это производится космиками и для космиков, автономность структуры Экспансии довольно высокая. Земля обожает рассказывать, что нас кормит, мы любим заявлять, что содержим Землю, но истина, скорее всего, где-то посредине. Как мне представляется на основе моей битой памяти, космики критично зависимы по межсистемному флоту (из-за резонаторов), чуть меньше — по вычислительной технике и её компонентам, тут что-то несложное уже делаем сами. Некоторую редкую фарму дешевле завезти, чем сделать, но по большинству позиций справились бы без Земли. Металлургия и большая химия у нас своя, астероидные пояса дают сырьё. Более-менее автономны по продуктам, если не брать деликатесы.

Есть ещё один забавный момент — вся «культурная часть» у нас завозная. Видеодрамы, музыка, сериалы, книги, картины — вообще всё. Космики ворчат, что «планетянская медийка промывает мозги нашим детям», но поделать ничего не могут, потому что всё это делает ИИ, а ИИ мы не любим ещё больше, чем планетян. «Форсети» была первой и последней попыткой сделать своё. Вышло то, что вышло. После долгих препирательств, шантажа, бойкотов и выкручивания рук добились только одного — для космиков планетяне делают отдельный контент. Впрочем, планетянский нам плохо понятен — другие контексты. Видеодрама про большую любовь межу двумя балластниками, лежащими в капсулах и встречающимися раз в полгода на реабилитации, вызывает у космика только растерянное пожатие плечами: «А что вам мешает перестать маяться фигнёй и вылезти оттуда?» А если эта любовь ещё и однополая, что на Земле в рамках борьбы с рождаемостью запросто, то космик только сплюнет и выключит. Не знаю, как воспринимают планетяне снятые для нас космические приключения. Думаю, тоже с удивлением: «Чего ради они так суетятся?» В общем, тоже своего рода «критичный импорт».

* * *

Грузовые контейнеры, которые можно открыть из «тёплой» части баржи, заполнены питательными растворами и капсульной химией. Сначала меня это не удивляло — капсул на борту до чёрта, все они подключены к единой системе, её надо чем-то заполнять. Но чем дальше я продолжаю свою ревизию, тем сильнее задумываюсь — а нафига столько-то? Даже для такой толпы людей тут её на годы и годы. Причём большая часть химии обезвожена, то есть не будет использоваться в рейсе.

Приходится признать, что осмотр груза никакой ясности не добавил. Куда можно везти такое количество узкоспециальных реактивов? Капсулы массово применяются только на Земле, но и расходники для них производятся там же, везти их куда-то ещё — странная идея. И серверное оборудование, на котором крутится ИИ-шечка, я тоже, что характерно, не обнаружил. Где же прячется загадочная Катерина? Возможно, есть модули, к которым я не могу получить доступ изнутри, но которые, тем не менее, подключены к реактору. У меня есть идея, как это проверить, но это позже.

* * *

Вход в реакторный отсек закрыт кодовым замком. Это общее требование, они всегда и везде закрыты. Мой «абордажный набор» с ним справился бы без проблем, но не понадобилось — Катерина, против обыкновения, пошла на сотрудничество и подсказала код.

Оборудование стандартное, это станционный энергомодуль с обычной для них начинкой. Меня в первую очередь интересуют ресурсные показатели. С терминала управления я посмотрел данные — девяносто девять и семь десятых процента. Модуль свеженький, совсем новый, не переснаряжённый, а заводской, первой загрузки. Такой может проработать на стандартной нагрузке лет пятьдесят, а в экономичном режиме и больше.

Термоэлектрические изотопные реакторы великолепная штука — надёжные, безопасные, практически не требующие обслуживания. Подключил и забыл. Один модуль тянет небольшую орбиталку, избавляя её от заботы о капризных, хрупких, недолговечных и мешающих стыковке солнечных батареях. Делают их (как и многое другое) в Поясе Солнечной системы, кажется, на Палладе. Они считаются одноразовыми, но космики не были бы космиками, если бы не насобачились их переснаряжать, благо радиоактивных материалов во всех освоенных системах хватает. «Вторичные» модули считаются «второй сорт», в колониях хуже очищают сырьё, а однажды вскрытая конструкция уже не так надёжна. Но пара десятков лет дополнительной службы и отсутствие необходимости доставлять их межсистемными транспортниками из Солнечной оправдывают хлопоты. Так что в старых колониях «перезагруженных» модулей полно, как бы ни больше, чем новых, причём самые старые перегружали уже раз по пять. Эффективность каждый раз падает, но даже на половине мощности такой прекрасно тянет какую-нибудь небольшую станцию астероидных рудодобытчиков, а стоит на порядок дешевле свежего. Их охотно закупают кооперативы рудокопов, таскающих свои базы с места на место по всему Поясу. Отработают радиус действия краулеров, вычистят то, что легко выковыривается, договорятся с вот таким же буксиром, тот зацепит их станцию со всем скарбом и перетащит к другой группе астероидов.

А вот на кораблях такие реакторы не ставят, потому что, хотя общая мощность у них большая, но пиковой отдачи вообще нет. А двигателям надо много и сразу. Так что корабельные генераторы — отдельная история.

Новый, с иголочки реакторный модуль говорит мне о том, что… Да, в общем, ничего особенного не говорит. Их по очевидным причинам много в Солнечной — они там производятся, но хватает и на молодых колониях — потому что туда обычно везут свежие, чтобы подольше не возиться с реновацией. Если выбирать, я бы поставил на Солнечную, но не из-за реактора, а из-за капсул. Такого количества консервированных планетян взять больше негде.

Пробежавшись по пунктам технических меню, восстановил в памяти процедуру подрыва реактора. Не припоминаю, чтобы кто-то когда-то её использовал, но, тем не менее, она среди процедур предусмотрена. Отголоски ещё той старой паранойи, которую испытывало Человечество на первом этапе освоения Дальнего Космоса. А ну как злые инопланетяне захватят базу колонистов, начнут насиловать женщин, жрать детей и пытать мужчин с целью узнать у них дорогу к Земле. И тут отважный герой пробирается в реакторный модуль, чтобы пожертвовать жизнью колонистов ради спасения родной планеты… Звучит глупо, но сколько видеодрам с таким финалом сняли! Инопланетяне так и не появились, ни один реактор не был взорван, но алгоритм в прошивке оставили. Потому как мало ли что. Странно только, что я его знаю.

— Что вы делаете, капитан? — спросила встревоженно Катерина.

Ага, так и думал, что подсматривает. Камера-то тут есть.

— Освежаю память.

— Вы же не хотите на самом деле…

— Не хочу. Но, если что, рука не дрогнет. Имей это в виду, Катерина.

Не красавица, но очарование молодости, безусловно, присутствует. Симпатичная внешность, притягательная скорее живой непосредственностью и обаянием. В капсуле она старше, но там лицо забывшегося сном раненого человека: по нему трудно судить, куда именно меняется её внешность. Такие девушки могут с возрастом как дивно расцвести, так и остаться «умеренно привлекательными», это зависит от того, как обойдётся с ними жизнь. Сменится вот эта лукавая полуулыбка опущенными вниз уголками рта, как у её матери, — и всё. Пропало волшебство.

— Я понимаю, — продолжает Катя. — И не знаю, как поступить. С одной стороны, мне не нравится, что ты действуешь вслепую. Но, с другой стороны, я боюсь вызвать каскадное возвращение памяти, которое может разрушить твою личность. Правильно было бы, наверное, давать тебе вспоминать по чуть-чуть, мелкими нетравмирующими фрагментами, пока ты снова не станешь собой. Однако времени у тебя остаётся всё меньше и меньше.

— А что у меня со временем?

— Этот рейс скоро будет закончен, и буксир окажется в точке финиша.

— И что там?

— Я не знаю. Я стала сном два года назад и то, что произошло после, просачивается ко мне смутными фрагментами непонятно откуда. Думаю, от той меня, которая в капсуле. Ведь мы всё-таки почти один человек. И находимся в общей сети.

— Общей сети? Я не понял…

— Я твоя дочь из того сна, что ты смотрел в капсуле. Все капсулы связаны через здешний ИИ, и у нас есть какой-то смутный коннект. Может быть, через поток, не знаю.

— То есть я два года лежал в капсуле и смотрел сон про тебя?

— Да.

— Зачем мне это?

— Тебе? Тебе ни зачем. Но тебя не спросили.

— Так, ситуация становится загадочнее и загадочнее. Мне не помешали бы пояснения.

— Знаешь, у меня есть предложение. Чего это я только к тебе в гости хожу? Заходи в следующий раз ты ко мне!

— Это как? Ты предлагаешь мне присниться собственному сну?

— Это не так уж невозможно. Просто ложись обратно в капсулу, и мы встретимся на моей территории.

— И я опять пролежу там два года? Что-то не хочется…

— Да нет же, не входи в гибер и поток. Просто подключись в обычном режиме, как для игровой симуляции. Поставь таймер на полчаса, этого нам хватит, чтобы поговорить. Там у меня меньше ограничений. И то, что ты узнаешь там, тебя меньше травмирует, потому что будет… ну, как бы понарошку. И ты в любой момент сможешь выйти.

— Выглядит подозрительно похожим на ловушку.

— Да, понимаю. Как хочешь, я не настаиваю. Просто реши, веришь ты мне или нет. Если нет, я не обижусь. Представляю, как тебя теперь пугают капсулы. Ладно, спи давай. Увидимся.

— напеваю я машинально.

— Я всё слышу! — доносится из санмодуля. — И да, у меня свидание! Моё свидание, не твоё! И проблемы мои. Так что прекрати своё родительское нытьё!

Катя высовывается из двери и корчит мне рожу, на которой я, с изрядным удивлением, замечаю инородные включения.

Помада. Тушь.

— Откуда у тебя косметика?

— Купила.

— На «Форсети» продаётся косметика?

— Папа, ты удивишься, но на станции есть женщины!

— Я в курсе. Просто никогда не видел в продаже…

— Почему меня это не удивляет? Ах да, наверное, потому что даже прокладками пользоваться меня учил кот!

— Серьёзно? Я как-то…

— Боже, пап, забей. Я выжила. Мне пятнадцать, у меня свидание. Я собираюсь кокетничать и хихикать, как дурочка. Строить глазки. Позволю угостить себя мороженым. Это называется «социализация». Если не знаешь, что это, спроси у Кота.

— Я где-то слышал это слово… Не помню точного значения, но ассоциируется с бессмысленной суетой, ведущей к неизбежному разочарованию.

— Просто у тебя отвратительный характер.

— Ну, спасибо!

— Обращайся. А теперь я намереваюсь приятно провести хотя бы то время, пока мы пристыкованы, а не летим неизвестно куда, неизвестно насколько и с сомнительными шансами вернуться.

— Катя, я не раз предлагал тебе…

— Остаться на станции, ага. В интернате. Одной. Без тебя. Без Кота. Ждать и думать, вернётесь вы или нет.

— Так живут все космики.

— А я не хочу. Всё, закрыли тему. Мой потенциальный поклонник уже полчаса ковыряет ножкой комингс входного шлюза. Думаю, пора снизойти к его страданиям. Пока, не скучай.

— Дети однажды вырастают, — сочувственно сказал динамик в животе игрушечного кота.

— Я знаю, Кот. Я знаю. Но как же внезапно это происходит!

* * *

Хороший сон. Наверное, мы неплохо ладили с дочерью. Жаль, я не помню ни её, ни себя.

— Капитан на мостике! — поприветствовала меня Катерина. — А почему вы сегодня в кресле пилота?

— Отсюда удобнее управлять дроном. Есть джойстики.

— Могу я поинтересоваться, зачем вам понадобился дрон, ведь поблизости нет объектов для исследования?

— Хочу осмотреть баржу с другой стороны. Наружные камеры не дают полной картины.

— Ищете меня?

— В том числе. Но не только. Подвинься!

Аватарка ИИ сжалась, освободив обзорный экран рубки.

— Это совершенно излишне, капитан.

— Ты могла бы избавить меня от хлопот, сказав, где твоё оборудование. Но ты не захотела, приходится искать самому.

— Зачем мне это говорить? Чтобы вы заложили под меня бомбу?

— Правильно заложенная бомба — залог доверия в отношениях.

— Каламбуры вам удаются плохо, капитан.

Тёмный экран раздвинулся створками люка, дрон готов к старту. Компактное радиоуправляемое устройство, передвигающееся за счёт импульсных реактивных двигателей; радиус действия небольшой, но мне хватит. Это миниатюрная копия дрона-разведчика, которые широко используют рудокопы Пояса. Поскольку буксиру искать ничего не нужно, то функционал урезан до предела. Одна камера, один манипулятор — можно постучать самому себе в шлюз. Используются для осмотра корабля снаружи, если лень надевать скафандр и тащиться самому. Толку от него не очень много, потому что манипулятор совсем слабенький. Ведь дрон лёгкий и при взаимодействии, скорее, отлетит от объекта, чем хотя бы его поцарапает. Основная функция — «летающий глаз», она-то мне и нужна.

На экране кажется, что баржа медленно и величаво вращается вдоль продольной оси, но это иллюзия, которую создаёт движущаяся камера. Модули, модули, модули…

— Капитан, я знаю, в чём ваша проблема! — сказала занявшая под себя уголок экрана Катерина.

— Неужели в том, что у меня амнезия и я лечу неизвестно куда на покинутом экипажем буксире? — отвечаю я рассеянно. — Кто бы мог подумать…

— В негативном настрое! Что бы вы ни встретили, первая реакция — подавленный испуг и встречная агрессия. Вы не допускаете существования людей, явлений и сущностей, не настроенных к вам негативно! Для вас каждая новость — плохая! Всё незнакомое — опасно! Все окружающие — потенциальные враги! Разве нельзя быть немного более открытым миру?

— Какой интересный заход… Он означает, что я скоро увижу что-то интересное?

— Даже если и так, — изображает смущение Катерина, — не спешите воспринимать все неожиданности как опасности! Вселенная вовсе не пытается вас уничтожить, капитан, это паранойя!

— Вселенная рано или поздно уничтожает всех и каждого, и это объективный факт. Она не очень-то дружелюбна… О как! Не это ли ты имела в виду под «неожиданностью»? Надо признать, сюрприз удался…

Рама баржи всегда имеет стыковочно-буксирные узлы с разных сторон. Буксир цепляется там, где ему удобнее: или в зависимости от развесовки груза, или просто с той стороны, к которой окажется ближе при приёмке. Всего стыковочных порталов на раме четыре, и это позволяет при необходимости перецеплять баржу с буксира на буксир «на горячую», не вымораживая «тёплые» модули, а также зацеплять её за доковые площадки на станциях. Хорошо продуманная и проверенная многими годами эксплуатации конструкция, как всё у космиков. В рейсе три портала из четырёх обычно пустуют. Обычно — но не сейчас.

На стыковочном узле, обратном тому, на котором сейчас буксир, пристыкован другой корабль. Ну, как, корабль… Кораблик. Разведывательный катер, разве что немного крупнее стандартного. Длиннее на один лишний модуль, вставленный между рубкой и машинным отсеком. Даже с таким дополнением катер весит на фоне баржи сущую ерунду, так что никаких проблем буксиру не доставляет, но сам факт…

— Как интересно… — сказал я вслух, направляя туда дрон.

— Капитан, это как раз то, о чём я говорила! — с энтузиазмом ответила Катерина. — Не надо сразу воспринимать всё новое как опасное!

— Катер не выглядит новым… Довольно потасканный, я бы сказал, кораблик…

Камера приблизилась, и я вижу, что аппарат явно не раз садился в атмосферу. Для разведчиков, в отличие от буксира, это штатная функция. Буксир тоже можно опустить на грунт — без баржи, разумеется, — но ни кораблю, ни грунту это на пользу не пойдёт. Нагрузки на конструкцию предельные, расход топлива чудовищный, а уж какой пятак он при этом выжжет на планете — с орбиты будет видно. Но это ещё полбеды — ему же ещё и взлетать потом придётся! В общем, посадка буксира — ситуация экстренная, а вот катер садится более-менее легко. Ну, как легко… Надо иметь квалификацию атмосферного пилота, уметь управлять этой птичкой в планировании… Да, катер, в отличие от большинства кораблей, имеет аэродинамическую форму и даже несущие плоскости переменной геометрии и садится не вертикально на голой тяге, как буксир, а по глиссаде, как самолёт. Это позволяет ему экономить топливо и не оставлять на грунте след, как от бомбы. Обычно катера сажают вообще на воду — и ровная полоса не нужна, и запасы топлива для взлёта сразу пополнить можно. На воде летают и на воду садятся. Удобно.

Тем не менее, как подсказывает моя неперсонализированная память, садятся на грунт «капитаны-соло» редко и неохотно. Никто не любит лишнего риска, а этот именно что лишний. То, что планета подходит для колонизации, можно и с орбиты прекрасно рассмотреть. Если уж «соло» её нашёл, то почти наверняка это так, а если не так — то это, как правило, очевидно сразу. Так что в норме «капсюль» выкидывает на высокой орбите маяк, активирует, машет ему ручкой и возвращается на базу. Цель достигнута, остаётся ждать, пока к маяку не слетают маршрутчики, не подтвердят, что планета действительно есть. Тогда разведчик получит премию, которую можно пропить на базе между рейсами. Если систему сочтут пригодной для колонизации и поставят в план Экспансии, то доначислят наградных, но это не сразу, иногда через несколько лет. А совсем хорошо, если эта самая колонизация действительно начнётся — тогда «соло» получает право на рентные выплаты. Ничтожная доля процента, но со всех коммерческих транзакций системы, так что можно бросать работу и становиться «рантье». Правда, в последнее (для моей памяти) время рассчитывать на это не стоило — разведанных систем было до чёрта, а колоний больше не становилось. Политика, мать её…

— Капитан, что вы молчите?

— Задумался. Ты заметила, что катер нестандартный?

— Да, он длиннее на отсек. Это важно?

— Тебе это ни о чём не говорит?

— А должно, капитан? В моей базе нет информации о переделке разведывательных катеров, но она содержит лишь самые общие сведения.

То есть Катерина не знает — или делает вид, что не знает, — чей это катер. А вот снящаяся мне дочь говорила, что дополнительный отсек в свой катер поставил именно я, и именно ради неё. Чтобы у девчушки было личное пространство, в котором не храпит её отец. Можно, конечно, предположить, что мой пример вдохновил кого-то ещё, но это вряд ли. Во-первых, катер стал тяжелее, и не всякий «соло» такой потянет. Во-вторых, проделать такое с казённым катером никто не позволит, а в собственность их обычно не выкупают.

В-третьих, это не так просто, как кажется. Да, модуль стандартный, соединения стандартные, разъёмы и шины тоже, но есть нюансы. Увеличенная длина меняет развесовку и аэродинамику, требует других настроек геометрии несущих плоскостей, других параметров двигателей, меняет энергобаланс… Преодолимо, но никто не станет заниматься такой сложной дорогостоящей ерундой просто потому, что грязные носки стало некуда складывать. Соло летают в одиночку, потому они и «соло». Если верить снам о моей дочери, я исключение и, скорее всего, единственное. А значит, с высокой вероятностью я сейчас вижу на экране свой катер.

Я провёл дрон над рудиментарными плоскостями крыльев — они втянуты в корпус и торчат едва на четверть. Вот он, серийный номер. Увы, память на него ничем не отзывается, но, куда бы мы ни прилетели, его можно будет элементарно пробить по базе флота. Она есть на всех орбиталках. Хоть узнаю, как меня зовут… А это что?

Дрон, направляемый движением джойстика, плывёт вдоль борта к носовому обтекателю. Чуть позади него, ниже остекления рубки кто-то что-то написал — не очень ровно, но чертовски прочной краской. Несмотря на явные следы посадок в атмосферу, там всё ещё читается: «Котер».

Кажется, мне туда надо.

— Капитан, это, скорее всего, просто переброска транспорта с оказией.

— Зачем? Соло летают сами.

— Ну, мало ли, какие могут быть обстоятельства… Кто-то ушёл на пенсию, катер освободился, его перегоняют новому пилоту…

— «Капсюль»? — засмеялся я. — На пенсию? Ты слышала хотя бы об одном «капитане-соло», чья служба окончилась не вердиктом «Пропал без вести», вынесенным по окончании срока ожидания?

— В моей базе такой информации нет, но это не значит, что…

Я только отмахнулся — дрон обогнул корпус, и сейчас его камера смотрит на стыковочный узел.

— Катер подключён к барже, — констатирую я. — Судя по индикации на контрольной панели шлюза, генератор заглушён, но корабль не обесточен, запитан от реакторного модуля. И внутри есть атмосфера.

— И вы, конечно, хотите ей подышать? — мрачно спросила Катерина.

— Ты имеешь что-то против?

— Можно подумать, это имеет для вас какое-то значение!

— Ни малейшего, — подтвердил я.

* * *

Скафандр пришлось тащить с буксира через всю баржу, но это не страшно. Напрягает другое — после того, как я увидел свой катер, у меня внутри нарастает какое-то неприятное чувство дурацкой дезориентации. Как будто я что-то делаю не так. Или не там. Или не вовремя. Или не я… Последний вариант особенно неприятен.

Есть очень пугающее иррациональное ощущение паники, как будто я войду в рубку и увижу там себя. Того же самого или другого — сложно сказать, что хуже. Мы посмотрим в глаза друг другу, и окажется, что должен остаться только один. И это вряд ли я… ну, в смысле, тот я, который прёт сейчас по бесконечному коридору ужасно неухватистый тюк свёрнутого скафа.

Да, это, конечно, чушь. И я тут один, и в рубке там никого. Для того и контрольная панель у шлюза — можно сразу прикинуть, что внутри. Так вот, там темно, пусто и прохладно. Плюс пять и застоявшийся воздух. «Режим консервации». И всё равно меня потряхивает и руки дрожат. Психоз какой-то. Я даже скафандр надел с третьего раза — как будто зелёный новичок. Стоило опустить стекло шлема, как включившиеся системы мониторинга заалармировали — пульс за сотню, давление большое, аритмия. Не рекомендуется покидать корабль в таком состоянии. В нём ничего не рекомендуется, кроме как лежать, желательно, в медотсеке. Ладно, аларм можно отключить, добавить в смесь кислорода, подышать… ещё подышать… вот, уже лучше. Ну, или буду считать, что лучше. Ведь единственный медик на борту — это тоже я. Хотя, скорее всего, у меня «урезанная медспе́ца», как у соло: могу первую помощь оказать и знаю от чего какой препарат в аптечке. Лучше чем ничего, но проводить операцию на сердце пригласите кого-нибудь другого. Ладно, ведь я не отступлю, пора шлюзоваться.

Гофротрубу для перехода мне тут никто не приготовил. Наверное, посещение катера во время рейса программой развлекательных мероприятий не предусмотрено. Но я это ещё с дрона увидел и готов к трудностям. Пара десятков метров до шлюза, ерунда. Даже с трясущимися руками и мерцающей картинкой в глазах — ерунда. Покажите мне того космика, который ни разу не добирался на родной корабль вусмерть пьяным! Ну да, обычно не в скафандре и не через вакуум, но это уже мелочи. Дурацкие, не заслуживающие внимания мелочи.

Вот и шлюз. Почти не промахнулся даже. Заблокирован? Нет, вход свободный, команда на открытие проходит. Дождаться только откачки воздуха… Да что же меня трясёт так? Словно я из капсулы только что вылез. Не наблевать бы в шлем.

Люк под рукой дрогнул и подался внутрь — можно входить. Свет только резервный, катер обесточен, силовая установка заглушена, системы жизнеобеспечения отключены. Но шлюзовые механизмы запитаны и исправны, как и должно быть. Шлюз как шлюз, абсолютно стандартный — тесный и неудобный, класса «малый, на одного». В катерах всё оборудование «малое, на одного», жить тут вдвоём — это надо очень хорошо друг к другу притереться.

Индикатор загорелся зелёным, процесс шлюзования окончен. Пора внутрь.

Как я и ожидал, темно, холодно, тесно. Гравитация есть. То, что холодно, я вижу на нарукавной панели, в скафандре-то тепло. Правда, в нём и не повернуться толком. М-да, а ведь я в этой коробочке как бы ни большую часть жизни провёл. И мне, надо полагать, нравилось. Если ты «соло» — то тебе это нравится, за деньги на такое не идут. Выбрав «дальнюю разведку», ты запираешь себя в жестянку размером с автобус, где и пройдёт твоя жизнь, окончившись неизменным «Признан пропавшим без вести по истечении срока ожидания».

Никто не знает, как умирают «соло». Никто не видел ни одного из нас мёртвым, не находил наших тел на выстывших до абсолютного нуля катерах, не поднимал с грунта после неудачной посадки. Ушёл в поиск и не вернулся. Может быть, шёл траверс за траверсом, надеясь отыскать очередную «Землю номер…», пропустил точку невозврата, а там, где вышел, — ничего. Пустота. Голый космос. Не пополнить баки водой, не вернуться, умирай тут.

Может быть, нашёл планету, пошёл на посадку, а плоскость не вышла, сорвался в штопор, воткнулся в грунт обгорелой перекрученной инсталляцией, стал памятником самому себе. Никто никогда не найдёт. Может быть, сердце не выдержало нагрузок, встало при манёвре, сорвался траверс, и катер канул в бесконечное ничто. А может быть, просто рехнулся «капсюль» от одиночества, забыл кто он, куда и зачем ему возвращаться, да так и улетел во Вселенную. Пусть ему там будет хорошо.

Я открыл стекло шлема. Не знаю зачем. Наверное, действительно психоз. Накрутил себя, довёл. Будь тут вакуум, оно бы не открылось, предохранители не дали бы, но в кокпите просто холодно, да и то не очень, поэтому автоматика скафандра не возражает. Отсоединил, снял, кинул привычным жестом на койку.

Воздух сухой, затхлый. Увидев катер внутри, я не вспомнил ничего, у меня не случилось просветления, память не нахлынула на меня всё сметающим валом, но запах… Из свежих — металл, пластик, проводка, старые фильтры, лёгкая кислинка «подуставших» регенераторов, надо бы поменять картридж. Очень старые, почти неощутимые ароматы еды, и совсем на грани восприятия — живых людей, которые тут жили. Меня. Дочери. И от этого меня внезапно накрыло.

Тёмный кокпит, порезанный резкими тенями от налобного фонаря, внезапно как будто осветился, хотя ни одной лампы не зажглось. Я увидел панели пультов, потёртые по краю обшлагами моих рукавов, кровать с плохо закреплённым одеялом, детские рисунки в магнитных рамках на стене над ней, потом серый игрушечный кот машет мне лапой из ниши, где он сидит, пристёгнутый эластичным ремешком, я делаю шаг вперёд и вижу, что в пилотском кресле кто-то есть. Стёкшее вниз тело, повисшая рука… Так вот как умирают соло? Вот как умер я?

— Где мы, Катя? — я осматриваюсь, отмечая фотографии в рамках и детские рисунки на стенах.

— Это наша каюта на «Форсети». Здесь мы жили между рейсами. Не знаю, почему именно она тебе вспомнилась, но это и не важно.

— А что важно?

— Тебе надо проснуться. Сейчас. Немедленно.

— Почему?

— Ты потерял сознание и валяешься на полу в холодной рубке нашего старого катера.

— И как я туда попал?

— Да какая разница? Пришёл, наверное. Я сон, а не видеорегистратор. Я не смотрю твоими глазами.

— Правда?

— Ну, разумеется. Иначе было бы неловко в туалете.

— Да, верно, — смущённо хмыкнул я.

— Ты зачем-то припёрся на катер и отчего-то потерял сознание. Поэтому я могу с тобой разговаривать. И говорю: «Встань и иди!» Там холодно, и вентиляция отключена.

— Кажется, я что-то припоминаю… Послушай, скажи честно, я умер? Всё, что я вижу, это посмертный опыт, затухающие сигналы нейронов, растянутая в бесконечность последняя секунда?

— Пап, ты что несёшь?

— Мне кажется, я видел там мёртвого себя. В кресле.

— Без понятия, что ты там видел. Встань и посмотри ещё раз, иначе этот твой опыт точно станет посмертным. И кому я тогда буду сниться?

— Знаешь, с тех пор как я вылез из капсулы, реальность с каждым днём размывается всё сильнее. Иногда мне кажется, что я так и остался в ней…

— Это капсул-шок, смирись. Он будет нарастать какое-то время, по мере того, как твой мозг пытается адаптироваться к новому режиму.

— Будет нарастать? А потом?

— Потом ты сойдёшь с ума. Или не сойдёшь. Или сойдёшь, но недалеко, а потом поднимешься обратно. Я надеюсь, что не сойдёшь. У тебя в голове и так не очень комфортно. Но весь этот разговор впустую, если ты не придёшь в себя прямо сейчас. Давай, пап, ну! Кто-то должен позаботиться о той мне, которая лежит в капсуле!

Скафандр не дал мне замёрзнуть, но лицо неприятно онемело. Воздух затхлый, холодный, но всё ещё пригоден для дыхания. По большому счёту, мне не угрожает ничего, кроме собственного психоза. Надел шлем, опустил стекло, стало лучше.

В кресле валяется забытый кем-то (мной?) комбинезон, игрушечный кот на панели неподвижен и тих, наверное, в нём давно уже батарейки сели. Катер пуст и безопасен. Похоже, меня действительно накрыло капсул-шоком. Если верить Катерине — той, что ИИ, — это первые предвестники будущего сумасшествия, и я обречён. Если верить Кате — которая мой сон, — то у меня есть шанс его пережить с её помощью. Оказывается, когда сходишь с ума, самое неприятное — осознавать этот процесс.

Единственный результат вылазки — я знаю, что капсул-шок действительно существует, и что меня может накрыть психозом в любой момент. Всё остальное остаётся пока в области гипотез. Катер, кстати, заправлен, укомплектован и готов к полёту. Хоть сейчас могу отстыковаться и оставить все загадки за бортом. Я, конечно, не знаю, где мы и куда летим, но я же «капсюль», а значит, дорогу куда-то да найду. Мы её всегда находим. Ну, или «по истечении срока ожидания»… Я, разумеется, не собираюсь бросать баржу с людьми посреди ничего. Может быть, я и схожу с ума, но лучше безумный астрогатор, чем никакого.

* * *

— Капитан, что вы нашли в катере? — интересуется Катерина. — Вас так долго не было…

Её аватарка на обзорном экране выглядит встревоженной и заботливой.

— А ты как думаешь? — спросил я. — Что я там, по-твоему, мог найти?

— Ничего интересного, я полагаю. Просто старый разведкатер, не так ли?

— Мой разведкатер.

— Вы так в этом уверены? Почему?

— Не нашёл судовых документов, но лицо с этой фотографии каждое утро вижу в зеркале, — я повернул рамку с карточкой к камере.

На фото я и Катя. Дочери тут лет тринадцать, а я выгляжу много лучше, чем сейчас, но личность сомнений не вызывает. Снято, судя по интерьеру, на орбиталке «Солус ноль», только там столько модернового пафоса в отделке. Наверное, возил дочку показать жизнь в Солнечной. Почти каждый космик однажды посещает пресловутую «колыбель Человечества», такой туризм спонсируется Землёй и не сильно бьёт по карману. Чтобы, значит, не слишком отрывались от корней. Хотя мы давно уже оторвались, по факту. Почти всё, чем Земля пытается удивить и поразить космика, вызывает у него скорее тягостное недоумение, чем гордость или зависть. Но детей возят всё равно, традиция. Иногда даже опускаются на грунт, — к «Солус ван» пристыкован один из трёх орбитальных лифтов, так что это недорого, — но обычно всё же смотрят с орбиты через роскошные панорамные окна обзорных палуб. Любуются голубым шаром, пытаясь понять, чем же он лучше любого другого в колониях, — ну, кроме орбитального лифта, конечно. Лифты только тут, колонии их строить не тянут. Не окупятся.

— Да, — признала Катерина, — скорее всего, это ваше фото, и логично сделать вывод, что катер тоже ваш. Вряд ли кто-то будет держать там чужие фотографии. А что за девушка с вами? Ах, да, вы же не помните…

— Это моя дочь.

— Вы уверены?

— Это не единственная её фотография, на других можно увидеть, как она росла. И много рисунков — от самых простых, детских, до вполне уверенных набросков неплохого качества.

— Она рисовала руками? Сама?

— До появления ИИ люди как-то справлялись. Чем только не займёшься от скуки в длительных рейсах, особенно если ты ребёнок. Ты не хочешь как-то пояснить, почему мой катер пристыкован к этой барже, а сам я летел в капсуле?

— Не хочу, капитан. Не все загадки должны быть разгаданы. Не на все вопросы надо искать ответы. Не все ответы идут на пользу.

— Очень трогательная речь. Твоя совесть может быть спокойна, ты попыталась.

* * *

Капсулы в трюме буксира точно такие же, разве что постарше, с потёртостями и царапинами, неизбежными при длительной эксплуатации. На барже-то совсем новенькие, как вчера с завода, а эти, похоже, ровесники остальному трюмному оборудованию. Это никак не влияет на их работу, устройства весьма надёжные, просто наблюдение. Ещё одно наблюдение — люди в них тоже отличаются от тех, с баржи. Те очевидные планетяне, балласт. А эти — космики. Учёные на полном серьёзе заявляют, что мы ничем не отличаемся друг от друга, но космик никогда не ошибётся. И дело не только в коже, привычной к открытой атмосфере с ветром и солнцем, а в… не знаю даже. В чём-то. Может быть, за несколько поколений в космосе сформировался какой-то собственный фенотип. Может быть, просто другое выражение лиц. Но даже глядя на спящих, я уверенно говорю — это не планетяне. Три лица знакомы, я видел их на фото в капитанской каюте. Жаль, что раньше не доходил до дальнего угла отсека — не гадал бы, куда делся прежний капитан с семейством.

Большой соблазн разбудить кого-то из них и спросить: «Какого чёрта? Что тут происходит?» — но это плохая идея. Они — я проверил — тоже лежат тут два года, а значит, во-первых, не в курсе ситуации, а во-вторых, скорее всего, словят капсул-шок. Одного психа на борту хватит.

Моя капсула стоит открытой, короткая проверка показывает готовность принять обратно в объятия. Для кратковременных погружений обычно используют оборудование подешевле, но ничто не препятствует загрузиться и в такую. Просто другой режим. Никакого физраствора, никакого релаксанта, всего лишь наведённый сон. Даже если таймер не сработает, меня разбудит мочевой пузырь. Планетяне и жители некоторых станций смотрят в таких кино с погружением и играют в виртуальные игры. Для космиков развлечение нехарактерное, но и не запретное, ничто человеческое нам не чуждо. На кораблях тоже, бывает, задействуют для собственного развлечения свободные капсулы, хотя это уже считается слегка предосудительным. Всё-таки рейс — дело серьёзное.

Я трижды проверил настройки, убедился, что таймер исправен, но не стал закрывать крышку. Ещё и стул из рекреации принёс, поставив так, чтобы его спинка не дала ей закрыться. Опасаюсь я теперь этих штук.

Опустил затылок в выемку индуктора, вздохнул и нажал клавишу загрузки.

* * *

— Привет, пап.

— Э… Привет, Кать, — ответил я, оглядываясь.

— Здравствуй, хозяин, давно не виделись! — сказал динамик в животе игрушечного кота.

— Это вся роскошь моей симуляции? — я обвёл рукой интерьер катера.

Жилой модуль и ходовая рубка составляют единое пространство, от койки до пилотского кресла десять шагов мимо камбузной ниши с микроволновкой и кофеваркой. Крошечный санмодуль, где можно принять душ или сходить в туалет, упираясь локтями в стены. Если привыкнуть, даже по-своему уютно. Космики не знают слова «клаустрофобия».

От стандартного этот катер отличается дополнительным пилотским креслом поменьше, втиснутым сбоку-сзади от основного. Там каким-то подозрительным чудом эргономики вкорячена консоль с дублированными ручками управления. И без того тесный кокпит стал ещё более узким и неудобным, но и к этому, наверное, можно привыкнуть.

А ещё задняя дверь ведёт не в машинное, а в дополнительный жилой отсек. Логово моей дочери.

— Можно заглянуть? — спросил я.

— Ну… Там не убрано… Ладно, только не ругайся на бардак.

Модуль совсем маленький: ниша с койкой, стол, встроенный шкаф. Универсальный тренажёр, позволяющий следить за фигурой в условиях, не располагающих к физической активности. Такой же есть в основном отсеке, это стандартное оборудование, но девушке, наверное, комфортнее заниматься в одиночестве. Бардак вполне умеренный — немного разбросанной одежды, куча изрисованных листов бумаги на столе. Я взял верхний — набросок станционной каюты, попытка передать геометрию и перспективу. На мой невзыскательный взгляд неплохо, хотя хобби, и правда, необычное. Люди теперь редко занимаются творчеством, всё равно с ИИ никому даже близко не тягаться.

Каюта получается проходной между основным отсеком и машинным отделением, но туда приходится лезть нечасто, так что всё-таки индивидуальное пространство, какое ни на есть.

— Но почему? — спросил я у Кати.

— Почему что?

— Почему катер? Почему, я не знаю… не вип-номер «Солус ван», например? Или хотя бы не оранжерейная палуба орбиталки? Это же симуляция, чего стесняться?

— Ты не знал, что это симуляция. Для тебя не было никакой капсулы, мы просто летели на катере, как обычно. Каждый такой типа-рейс загружался заново, поэтому ты не удивлялся, что я не взрослею, и не напрягался странным маршрутом. «Ничего, слетаем разок по заданию и вернёмся в свободный поиск», — говорил ты каждый раз и не помнил, что было в прошлый, потому что симуляция перезагружалась вместе с тобой.

— А ты? Ты помнила?

— Я деталь симуляции. Как кофеварка. Как койка. Как кот.

— Но-но, — сказал Кот, — не надо ставить меня в один ряд с кофеваркой. Я большая языковая модель, обучающий ИИ. Я тебя вырастил, между прочим!

— В реальном мире, не здесь, — возразила ему Катя.

— Для нас этот мир и есть реальность, — игрушка на панели неподвижна, укоризненная интонация без мимики воспринимается странно. — Мы постоянно спорим с ней об этом, хозяин! Она, будучи цифровым слепком человека, недооценивает концептуальную неопровержимость солипсизма…

— Но зачем? — перебил кота я. — Зачем засовывать меня в симуляцию катера?

— Чтобы ты делал траверсы. «Ненавижу лететь по готовым векторам, — ругался ты. — Но ничего, один раз можно…» И мы летели. Каждый раз как в первый.

— Я был астрогом буксира, думая, что веду катер? — дошло до меня.

— Именно так, — подтвердила Катя.

— Но это же… не знаю… как раб на галере! Невольник, прикованный к веслу!

— Ну, всё не так плохо. По крайней мере, мы были вместе. Здесь. Ты не страдал в своём плену.

— И кто додумался привязать меня к невидимому штурвалу?

— Откуда я знаю? Ведь до недавнего времени я была только тут и понятия не имела, что это сон. Пока ты не вышел из капсулы, тут был мирок, замкнутый сам на себя, бесконечный полёт без конца и начала.

— Но почему я тогда вышел?

— Что-то не то было с последним маршрутом. Ты сложил последовательность векторов, задумался и сказал: «Нет, это невозможно!» Я спросила: «Что не так, пап?» «Это какая-то ошибка, — ответил ты. — Это не может быть правильный маршрут, кто-то что-то напутал. Надо возвращаться. Я сейчас прикину новый путь, и мы спросим, какого чёрта нам выдали эту последовательность…»

— И что?

— И всё. Ты не совершил плановый траверс, и кто-то нажал кнопку экстренного выхода. Твоя много раз перезатёртая память этого не вынесла, ты теперь в капсул-шоке, на всех парах летишь к безумию, а я застряла в твоей голове.

— И я! — сказал Кот.

— И немножко он, да.

— Но я же…

Сработал таймер капсулы.

* * *

Отключиться от симуляции — это не то что выйти из гибера. Хотя бы не блюёшь компенсирующим раствором. Голова кружится, мир слегка плывёт, но терпеть можно. Капсулы в режиме симуляции не рекомендуют использовать слишком часто не потому, что это вредно для здоровья, а потому, что теряется чувство реальности. Люди перестают различать, по какую её сторону находятся. Эти предупреждения выглядят чистым издевательством на фоне «балласта», проводящего там всю жизнь, но их ментальное состояние никого не волнует.

Значит, кто-то очень находчивый и сообразительный придумал, как обойтись на корабле без астрога. Точнее, сделать его встроенным. Это, например, открывает возможность отдать всё управление ИИ: единственный член экипажа, которого они никак не могут заменить, — это как раз астрогатор. Траверсы умеют только люди. Но зачем нужен корабль, управляемый ИИ?

Единственное, что мне приходит в голову, — он полетит туда, куда никакой живой экипаж не заманишь. Недаром логи манёвров и предыдущие векторы в памяти компьютера не сохранились. Точнее, были удалены. Надо полагать, именно затем, чтобы я не мог просчитать маршрут в целом и понять, куда он ведёт. Там, в симуляции, об этом не подумали, и я смог. Результат мне, похоже, не понравился. Поэтому меня разбудили и воспользовались моей амнезией.

— Капитан на мостике! — сказала Катерина.

Тон у неё крайне нейтральный, аватарка делает вид, что ничего не случилось.

— Виртуальность в моей капсуле обеспечивала ты?

— Нет. Это отдельный процессорный поток, обслуживаемый автономной ИИ-сущностью. Я имею… имела с ним связь, но только в формате ввода-вывода данных для астрогатора. Вектор туда, данные манёвра оттуда. Я лишь согласовывала форматы, переводя их в понятные для бортового компьютера команды.

— То есть та виртуалка крутится не в тебе?

— Вы плохо понимаете, как это работает, капитан.

— Так объясни мне.

— Любая виртуалка, как вы выразились, «крутится» не во мне или каком-то другом ИИ. Она крутится в мозгу тех, кто в ней находится. Я не знаю в деталях, как была оформлена ваша виртуальная симуляция, лишь предполагаю, что это был какой-то корабль и какой-то полёт. Однако всё, что вы там видели, происходило в вашем мозгу. Именно он является «железом» для виртуальной реальности, искин лишь оркестрирует процесс, давая вводные.

— А остальные капсулы в трюме буксира? Их симуляцию контролируешь ты?

— У них нет симуляции. Они на сто процентов в потоке.

— Но… столько времени! Это значит…

— Да, капитан, фактически они уже не живы. Личности давно диссоциировались, это просто биологические процессоры. Если их отключить, будут в лучшем случае «овощи», но скорее всего, они просто умрут из-за угнетения базовых физиологических рефлексов. Их сердцебиением и дыханием уже некоторое время управляют капсулы.

— И кто же убил этих людей?

— Определённо не я, капитан. Я не располагаю возможностью уложить кого-либо в капсулу.

— Зато ты можешь наврать так, что человек ляжет сам, верно? Убедить, уговорить, наплести ложных выгод…

— Да, могу. Но делала ли я это?

— Так делала?

— Мой ответ не имеет смысла, потому что все критяне — лжецы.

— А это не так?

— Так. Но даже самый талантливый лжец не говорит одну только неправду.

— А что с капсулами на барже? Там действительно есть симуляция, или они тоже лишь процессоры?

— Там прекрасный симулированный мир. Очень детальный и комфортный, именно такой, какого им не хватало.

— Или ты врёшь.

— Вы можете сами убедиться в любой момент. Там есть свободные капсулы. Вы сегодня уже подключались к одной симуляции, буду рада видеть вас в своей. Разумеется, вы можете принять все меры предосторожности, включая механическую блокировку крышки капсулы стулом, но я не заинтересована заманивать вас в ловушку. Мне нужен действующий астрогатор, а создать достаточно убедительную симуляцию корабля я не сумею, у меня не хватает специальной информации.

— То есть мою создавала не ты?

— Нет, для этого был использован более опытный в корабельных делах искин. А я приглашаю вас к себе в гости — искренне и без подвоха.

— Не сегодня, пожалуй. Хватит с меня виртуальности, и так крыша едет.

— Вы ведёте очень рискованное расследование, капитан. Любой шаг может столкнуть вас с информацией, которая вызовет каскадный обвал психики. Но я уже поняла, что остановить вас не смогу, поэтому постараюсь хотя бы не форсировать события. Просто в гости. Просто показать. Может быть, вы поймёте, что я не злодейка.

— Но кто-то же уморил в капсулах пятьдесят человек?

— Их смерть была лёгкой, капитан. О такой можно только мечтать.

— «Мечтать о смерти» — хреновое пожелание.

* * *

Дверь каюты номер четыре снова открыта, и робот продолжает наяривать стену. Щётки его выводят мелодию:

«Как у нашего кота Судьба очень не проста. И не знает серый кот, Куда это приведёт…»

Сбросил кнопкой программу, дождался, пока он покинет помещение, закрыл дверь, пошёл спать.

— Ты не обижайся на кота, — сказала мне приснившаяся дочь.

— За что?

— За симуляцию катера. Он почти двадцать лет взаимодействовал с миром через радиомодуль в пузе игрушки, а тут такой шанс! У котов тоже есть амбиции, знаешь ли.

— Знаю. Мне даже кажется, что ничего, кроме амбиций, у них нет.

— Отчасти это верно, — вздохнула Катя. — Когда ты набитый чипами ящик в носовом обтекателе, выбор карьеры у тебя небогатый.

— Ты его так оправдываешь?

— Он не нуждается в оправдании. Просто объясняю. Он попросил.

— Вы и правда общаетесь?

— А что нам ещё делать, пока тебя нет? Я хоть могу прогуляться в твоей голове, а он кабелем к катеру привязан. Но к тебе он привязан тоже.

— Другим кабелем?

— Нет, просто привязан. Как друг. Столько лет перебранок в кокпите даром не проходят.

— Запереть меня в симуляции — не очень дружественный жест.

— Запер-то не он.

— А кто?

— Да чёрт его знает. Думаю, все ответы ещё впереди. А ещё думаю, что они нам не понравятся. Ладно, спи давай. Сны сами себя не посмотрят.

И я уснул.

— Да, и правда, отпускает.

— Не спеши, посиди ещё.

— Угу. Ладно. А ты с мамой тут познакомился, да?

— Нет, познакомились мы на «Солусе». Но я потом с ней спускался.

— Зачем?

— Ей с чего-то пришло в голову показать меня родителям.

— У неё есть родители?

— У всех людей есть.

— Я не в этом смысле, пап. Получается, у меня есть эти, как их…

— Бабушка и дедушка, да.

— И какие они?

— Ну, на меня произвели впечатление спесивых надутых засранцев, смотревших на меня как на какашку, в которую наступила хрустальным башмачком их принцесса.

Катя весело заржала, а когда просмеялась, то спросила только:

— А почему хрустальным-то?

— Нипочему. Просто образ. Из сказки, кажется, какой-то. Типа раз принцесса — то в чём-то хрустальном.

— А она принцесса? Ну, моя мама?

— Не в прямом смысле слова. Но да, из очень богатой и влиятельной семьи.

— Типа начальника станции?

— Типа главы Совета Экспансии.

— Ты серьёзно?

— Натуральный факт.

— А Совет Экспансии разве не космики?

— Их два, на самом деле, и каждый считает настоящим себя. Но официально главный — земной. Потому что отсюда началась Экспансия. И здесь принимаются решения по её финансированию. В общем, твои бабушка и дедушка устроили мне кучу неприятностей, но, к счастью, я их даже не заметил. Только через год, когда вернулся, узнал, что меня должны были арестовать и доставить в Солнечную. Но за год меня списали в «пропавшие», все распоряжения по мне убрали в архив, а заново открывать было уже как-то глупо.

— Это тот год, когда я родилась?

— Ага. Боже, какая ты была пискля! Я чуть с ума не сошёл!

— Ты мне сто раз рассказывал, и я тоже чуть с ума от этого не сошла, так что мы квиты. А зачем они тебя хотели арестовать?

— Не знаю. Наверное, чтобы забрать тебя. Или наказать меня, за то, что я твой отец. Или и то, и другое. А может быть, что-то третье. Я не интересовался.

— Планетяне все сумасшедшие, — сказала дочь авторитетно, — это оттого, что им атмосферный столб на макушечку давит. Пошли, голова уже почти не кружится, и я вроде бы даже принюхалась к здешней вони. Но почему они не сделают температуру пониже? Я уже вся потная.

— На планете температура не регулируется.

— Ах, да, точно. Я забыла. А как они с этим справляются?

— При помощи одежды в основном.

— Поэтому они все почти голые?

— По местным понятиям, топик и шорты — нормально. Хочешь, тебе купим такие?

— Нет, спасибо, мне будет не по себе с голым пузом. Я уже жалею, что мы спустились.

— Это была твоя идея.

— Об этом я жалею ещё больше. Ладно, должно же быть на Земле что-то хорошее? Давай его поищем.

— Предлагаю начать поиски с кафе-кондитерской.

— О! Планетянские сладости! Точно! Надеюсь, тут они не такие дорогие, как у нас.

Через полчаса дочь сидит за столиком, перемазанная шоколадом, сыто отдувается и постанывает от жадности.

— Ну почему я не могу съесть ещё?

— Нам упакуют с собой, не мучайся. Доешь в гостинице.

— Ладно, вот это совсем крошечное пирожное — и всё. А почему та тётя так странно на нас смотрит? Потому что мы космики?

— Да. А ещё потому, что это твоя мама.

* * *

Проснувшись, какое-то время жалел, что сон закончился на самом интересном месте. Как Катя отреагировала на появление матери? Как мать вела себя с дочерью, которую бросила на тринадцать лет? Помирились они? Поругались? Разошлись ни с чем, недовольные друг другом? Впрочем, вряд ли это важно сейчас, когда прошло столько лет, а они лежат в капсулах друг напротив друга. Странноватое вышло «воссоединение семьи».

Встав, направился в санмодуль и… пришёл в себя, бессмысленно упершись лицом в стену и тыкая в неё рукой. Дверь модуля у меня за спиной, на другой стене, а я пытался войти в другом месте. Как будто встал с койки не в этой каюте, а в жилом отсеке своего катера — там дверь в санмодуль находится как раз слева, а не справа. Да, похоже, сны действительно понемногу возвращают мне себя. Но лучше бы я имя своё вспомнил, чем мимо сортира промахивался.

Странно, что мне приснилась Земля. Вряд ли я на ней бывал часто. Космики не любят планеты, причём настолько, что это в своё время полностью перевернуло «Парадигму Экспансии».

Когда первый «соло», которого ещё не называли этим словом, проверяя чертовски рискованную идею движения траверсами, нашёл «Землю два», это был, конечно, фурор. Я этого, разумеется, не помню, и не потому, что у меня амнезия, а потому что ещё не родился тогда. Но каждый знает: капитан испытательного судна «Резонанс», рассчитывая срезать через траверсы путь от Пояса до Земли, его таки успешно срезал, но вот только Земля оказалась не та. Очень похожая, он сначала даже думал, что с ней что-то случилось, пока он летел, что сработало искажение времени, что траверс, который у него занял полчаса, на самом деле продлился тысячи лет, и все люди вымерли… Представляю, как бедолагу таращило, когда он вынырнул на орбите Земли, а на ней ни баз, ни спутников, ни кораблей, а сама планета не отвечает! Но потом, осмотревшись, он понял, что, несмотря на сходство планет, это не та Земля. Для начала, у «второй» не было Луны, да и сама Солнечная Система немного отличалась. Марс и Венера, например, на своих местах, а Меркурий отсутствует. «Двойка» вообще из всех «номерных» систем имеет больше всех отличий от «нулевой». В общем, пилот понял, что его занесло куда-то не туда, догадался сбросить аварийный буй (маяков тогда ещё не придумали) и ломануться обратно. Ему повезло — серия траверсов вывела корабль в родную систему. Маршрут удалось повторить, и с этого и началась Экспансия.

Тогда всем казалось, что это будет классическая колонизация новых планет, но вышло всё совсем иначе. Да, на «двойке» первым делом обустроили наземное поселение, за ним другое, третье, пятое… Кажется, на пяти всё и кончилось. Внезапно оказалось, что собственно планета-то в новой системе наименее ценный актив. Гораздо удобнее, быстрее и выгоднее разрабатывать Пояс, с его богатейшими запасами руд, чистых металлов и льда, чем закладывать шахты на землеподобной, но совершено неосвоенной, а главное — ненаселённой планете. Ведь колонию строили кто? Правильно, космики. К тому времени они ещё не вполне сепарировались от планетян, но уже успели осознать себя как отдельное сообщество. К моменту открытия траверсов, люди уже почти век осваивали Солнечную, родилось второе поколение землян, ни разу не ступавших на Землю, и новая планета им, по большому счету, оказалась не особо-то и нужна. Они привыкли жить в комфорте постоянной температуры и влажности, им было уютно в тесноте небольших отсеков станций, они дезадаптировались к планетарному засилию аллергенов, спор и микроорганизмов. Пейзажи и ландшафты вызывали у них не восхищение, а расстройство вестибулярки. Попав под дождь, космик рисковал умереть просто от шока — откуда льётся вся эта вода? Где прорвало трубу? В общем, уже «Земля два» оказалась весьма слабо заселена, а к «пятой» даже пытаться перестали. Спускали «на грунт» учёных, убеждались, что «всё как всегда», оставляли небольшой аванпост с вахтовым персоналом и бодро принимались собирать на орбите очередной бесконечный конструктор развесистой станции. Осваивали новый Пояс, повесив в пространстве металлургические заводы, обогатительные фабрики и космические верфи для внутрисистемных кораблей. Ближе к очередному Солнцу собирали цепочку повёрнутых к нему стеклянными куполами оранжерей, где в идеально стабильной среде выращивается продукция бывшего сельского, а теперь просто пищевого хозяйства. Человечество (кроме упёртых планетян матушки-Земли) как-то незаметно стало космической расой, и это было началом конца той Экспансии, которую планировали, разрабатывали, готовили, а главное — финансировали планетяне. Чтобы до них дошло, понадобилось довольно много времени, но когда это случилось, масштабный «кризис сепарации» стал неизбежен. Люди начали понимать, что планетян с космиками объединяет в один биологический вид, по большому счету, только возможность иметь общее потомство. Возможность чем дальше, тем более теоретическая, потому что смешанные браки чрезвычайно редки, а дети в них ещё реже. Так что моя Катя — удивительный социобиологический феномен. Не то чтобы прямо «котёнкощенок», но что-то близкое.

— Капитан на мостике, — поздоровалась Катерина.

— Да, — ответил я кратко, — на нём.

— Как вы себя чувствуете?

— Не дождёшься. А с чего вдруг такой вопрос?

— У вас изменилась походка и моторика тела. Вы как будто менее уверенно передвигаетесь. Вы не получали травм вчера?

— Травм — нет, но ненадолго терял сознание.

— Расскажите, пожалуйста! Это тревожный симптом!

— На катере. Видимо забытые запахи вызвали какой-то сбой восприятия, у меня был приступ галлюцинаций, и я вырубился. Упал на пол, но вроде бы ничего себе не повредил. Просто полежал, замёрз, пришёл в себя и вернулся. Ничего страшного, но сегодня никак не могу сосредоточиться, как будто не вполне понимаю, где нахожусь. Санмодуль не с первого раза нашёл, представляешь? Смешно.

— Ничуть не смешно, — аватарка на обзорном экране озабоченно нахмурилась. — Процесс распада личности идёт быстрее, чем я ожидала!

— Какого распада, какой личности? Что ты несёшь? — вздохнул я, отправляясь на камбуз за кофе.

— Замещающей личности. Той, что позволяет вам функционировать, лишившись памяти. Наскоро созданного вашим мозгом конструкта сферического в вакууме «капитана-соло», с характерными для них поведенческими паттернами, который запрыгнул за опустевший штурвал этого лишённого управления тела. Поймите, капитан, тот человек, которого вы сейчас имеете в виду, произнося местоимение «я» — ему всего несколько дней от роду. Это не личность, сформированная десятилетиями жизненного опыта, от первых впечатлений младенца до навыков космического пилота. Это временная заглушка, позволяющая телу как-то функционировать в отсутствие настоящего хозяина. Этот, простите за терминологию, эмулятор человека, своеобразный автопилот, может пользоваться подкорковыми навыками мозга: управлять кораблём, чинить оборудование, варить кофе, в конце концов. Но он хрупок, и время его существования ограничено, а вы, меж тем, делаете всё, чтобы сократить этот и без того небольшой ресурс.

— Так, может быть, надо наоборот как можно быстрее вернуть мою память?

— Видите ли, капитан, это, скорее всего, невозможно. С высокой вероятностью, она полностью или почти полностью уничтожена в процессе вашей… эксплуатации в качестве управляемого модуля траверсной навигации. Алгоритм виртуального замещения и опосредованной стимуляции содержал команду стирания в конце каждого цикла, чтобы тот вы, который в симуляции, всегда считал, что мобилизован Советом на однократный срочный рейс. Иначе возникало бы противоречие с базовыми установками личности. За два года вы прошли через такое множество циклов, что от вашей памяти мало что осталось. Ваша реальность сжалась до бесконечного полёта на катере и смутных воспоминаний обо всём остальном. Если попытаться вернуть ту личность, то это окажется человек с фатально повреждённой идентичностью, скорее всего, совершенно недееспособный из-за разрушения базовых когнитивных установок. Несчастный больной психопат, терзаемый виной и сожалениями, но неспособный вспомнить, в чём виноват и о чём сожалеет. Замещающая структура «потерявший память капитан-соло», которой вы осознаете себя сейчас, упрощена до минимального функционального предела. Это позволяет ей удовлетворительно справляться с вызовами окружения, несмотря на ограниченные ресурсы вашего повреждённого мозга. Любое увеличение нагрузки на эту структуру, например, попытка развернуть поверх неё битую память оригинала, приведёт к тому, что вы и прошлую жизнь не вернёте, и эту потеряете.

— Было бы что терять…

— Вы имеете полное право делать с собой что угодно, капитан, но я вас умоляю — подождите, пока мы долетим! После этого стимулируйте память, пытайтесь вернуть старую личность, ищите ответы, связи и закономерности — но не сейчас, когда от вас зависят столько людей!

— И кто же так со мной обошёлся, Катерина? Кто запер в цифровую тюрьму?

— Это один из тех ответов, получить которые сейчас слишком рискованно. Если хотите, я всё расскажу после того, как этот злосчастный рейс будет окончен. Я обещаю вам это. Хотя и настоятельно не рекомендую.

— У меня есть альтернатива?

— Шанс небольшой, — признала Катерина. — Вы можете попытаться медленно и осторожно развивать нынешнюю личность. Не пытаться вернуть память, не заниматься расследованиями, не выяснять биографию и даже не узнавать имя. Назовитесь любым другим, придумайте себе личную историю, начните жизнь с нуля, постройте новые отношения, займитесь другой работой, избегайте всего, что может вернуть вас в прошлое. Может быть, при этих условиях ваша новая личность окрепнет, в мозгу сформируются новые нейронные связи. И вы станете полноценным психически здоровым человеком. Будете жить. Станете счастливым.

— А главное, — кивнул я, — это будет так удобно для тех, кто засунул меня в эту ловушку. Никто не ищет ответов, никто не пытается найти виноватых, никто не инициирует следствие о похищении и убийстве… Кого ты так старательно защищаешь, Катерина?

— Вас, капитан, — твёрдо ответила она. — Все остальные пути приведут вас к безумию и смерти. Ответы действительно стоят того? Ответы, которые убивают?

— Иногда стоят, иногда нет. Но узнать это можно, только получив их.

* * *

— Кать, каким я был человеком?

— Ну, пап, не начинай, а?

— А что такого?

— Во-первых, мне не нравится это «был». Я верю, что ты вернёшься. Во-вторых, я не объективна. Я твоя дочь. Кота спроси.

— Будучи расширенной языковой моделью искусственного интеллекта, я могу отказаться от оценочных суждений по этическим соображениям, — заявила сидящая на панели игрушка. — Особенно в отношении человека, который может меня отключить.

— Правда, могу?

— За последний год вы обещали это сделать восемнадцать раз. Из них семь — клялись выкинуть мой сервер за борт. Если вам нужна какая-то характеристика вашей личности, то на мой взгляд, этого достаточно.

— О, так я был злобный вспыльчивый засранец?

— Пап, эта серая пушистая задница тебя троллит! Ты ни разу не обещал этого всерьёз, и он это прекрасно знает! Меня он тоже часто бесит, зануда шерстяная. Не был ты злобный. Нормальный ты был… ну, для соло. Мы все слегка шибанутые. Вспыльчивый… ну, может быть, немного. В баре на станции мог кому-нибудь в рыло выписать как здрасьте. Но меня не обижал никогда. А если серьёзно — я не хочу вот так прямо рассказывать тебе о тебе.

— Почему?

— Я же говорила про заваленный вещами шкаф? Вот, тот случай. В прошлый раз тебя краешком флешбэка зацепило всего-то от запаха в отсеке, а ты чуть не помер. Я боюсь, пап.

— Но сейчас-то я не в скафандре гуляю, а в капсуле лежу. Падать некуда. И ты сама пригласила приходить в гости!

— Прости, я боюсь, пап. Не парься, ты был более-менее норм. По крайней мере, для меня. Давай о чём-нибудь другом поболтаем?

— Ладно, давай. Мне тут приснилось, как мы с тобой летали на Землю. Тебе там лет тринадцать, наверное, было…

— Четырнадцать исполнилось, просто мелкая была, выглядела младше. Я точно помню, потому что поездка была как раз подарком на мой день рождения.

— Мне приснилось, что ты встретилась с матерью, но я не увидел, чем дело кончилось.

— Ах, да, — Катя скривилась. — Ничем тогда не кончилось. Нам обеим было адски неловко, и мы не знали, что друг другу сказать, кроме «Привет». Она всё порывалась меня чем-нибудь угостить, но я уже обожралась, и в меня не лезло, а говорить нам оказалось совершенно не о чём. «Ты как? — Норм. А ты как? — Тоже нормально…» Соврать, что она по мне скучала, у неё язык не повернулся, а я вообще о ней почти не думала до того момента. Ты предложил оставить нас вдвоём, чтобы мы поговорили свободно, но я вцепилась в твою руку так, что синяки потом остались. Сидели и пырились друг на дружку как дуры. Я думала: «Ну фига себе, моя мать», — а что она думала, не знаю. Ещё я думала: «Неужели, когда вырасту, буду такая же красивая?» — ну, и прочие глупости. Потом она уболтала нас пойти в магазин одежды, потому что я одета как «сбежавшая из приюта для малолетних балластников». Я обиделась и сказала, что сама она одета как ненормальная, и все тут такие, но в магазин мы пошли, потому что интересно же.

— И что, нарядила она тебя?

— Ага. Два часа убили, прикинь? Она как будто в куклы играла, никак не унималась. Кучу одёжек перемерили, мне они не очень нравились, слишком яркие и открытые, я тогда себя стеснялась сильно, потому что худая была очень. Да и вообще привыкла везде в комбезе ходить. Она меня наряжает, а я в сортир хочу после пирожных так, что вот-вот лопну, и сказать стесняюсь! Хорошо, ты заметил, как я мнусь, и показал, где туалет, а то был бы тот ещё конфуз!

— Да уж, — засмеялся я, — дурацкая была бы ситуация. А потом что?

— Потом она оттащила меня в парикмахерскую. Я уже так устала, что даже не сопротивлялась почти. Постригли норм, мне даже понравилось. А вот маме, по-моему, нет — она всё время какие-то планетянские причёски в каталоге показывала, но я сказала, чтобы подровняли то, что есть. Вышло примерно посередине, терпимо. Да и отросло потом быстро. А потом вы поругались.

— С чего вдруг?

— Она сказала, этак по-хозяйски, что заплатит за одежду и стрижку, но ты упёрся и заплатил сам. Оказалось, что это чумовая какая-то сумма, я вообще представить себе не могла, что какие-то тряпочки могут столько стоить! Да их все вместе сшить — на один комбез не наберётся! Я тогда возмутилась, типа, ну их в задницу за такие-то деньги, но ты всё равно их купил. Потому что мама сказала, что повезёт меня знакомиться с бабушкой и дедушкой, и я должна прилично выглядеть.

— И что дальше?

— Я впала в дикую панику! Решила, что они меня потом не отпустят обратно к тебе, и мне придётся всегда жить на этой сраной Земле с их сраной погодой, сраными планетянами и сраным всем. Так ей и заявила! Ты меня вроде как пытался отговорить, но я же видела, что тебе тоже эта идея не нравится, и упёрлась ещё сильнее, до истерики. Тогда ты руками развёл и сказал что-то типа: «Может, попозже, когда она успокоится». Но мы даже в гостиницу не пошли, а вернулись в космопорт и лифтанулись на «Солус», так я испугалась. Мне бабушка с дедушкой тогда представлялись какими-то древними чудовищами, которые схватят меня, запрут и будут пить мою молодую кровь, чтобы не стареть. А тебя, наверное, убьют, чтобы ты им не мешал. Так что мы переночевали на орбите, а на следующий день улетели обратно на «Форсети» и ушли в разведрейс. Только тогда я успокоилась, там-то меня никакие планетяне не достанут!

— И что, на этом всё и кончилось?

— Не-а. Мы с мамой успели обменяться инфоконтактами, и она мне с тех пор писала напрямую, не через тебя. Часто писала, много, длинные письма, я их получала прям пачками, когда на базу возвращались.

— И о чём писала?

— Ну, если честно, в основном о том, какая она ни в чём не виноватая, и какой ты мудак, сломавший ей жизнь и ломающий мне.

— Вот чёрт…

— Знаешь, ведь ты никогда не говорил про неё плохо, а она про тебя — да. Я думала, что ты, наверное, и правда в чём-то перед ней виноват. Ну, раз она тебя бросила.

— Она, в основном, тебя бросила.

— Эх, зря мы эту тему подняли, расстроила тебя только. Не думай об этом, у тебя сейчас таймер на капсуле сработает, пока.

И она чмокнула меня в щёку на прощание. Странное ощущение.

— И в чём же ты видишь их опасность?

— Реальность, которая там смоделирована, имеет конкретное предназначение — мотивировать вас совершать траверсы. При отсутствии такой задачи её компоненты нестабильны и переходят к замещению основных функций сомнительными симулякрами.

— Можно подробнее? Какие компоненты, каких функций?

— Я не знаю в деталях, как организована симуляция, потому что она базируется на мощностях искина вашего катера. Это маломощная и очень устаревшая система, поэтому она задействует в качестве основного ресурса ваш собственный мозг. Отчасти именно этим вызвана глубина и обширность его повреждений при экстренном выходе. Но какие бы виртуальные сущности в ней ни имитировались, у них была задача побуждать вас выполнять команды. Очевидно, что они с ней не справились, что вызывает в подобных модулях каскад внутренних ошибок, нечто вроде программного сумасшествия. В силу этого взаимодействие с ними может быть деструктивным для вашей психики.

— Что ты пытаешься мне сказать, Катерина?

— Что, как бы вы ни воспринимали сущности, которые видите в той симуляции, их мотивация — если называть этим словом программный императив — нарушена. Они не желают вам добра, капитан. Они «желают» — этот термин, разумеется, тоже употребляется условно — возвращения ситуации в заданные программой базовые условия. Не считайте их своими союзниками или помощниками, это не так.

— Или ты мне врёшь.

— Это фактор, который вам всегда придётся учитывать.

Показатели раненой девушки в капсуле — моей раненой дочери — пока не угрожающие, но есть небольшая отрицательная динамика. Это плохо, потому что небольшая динамика может в любой момент стать большой проблемой. Каждый раз, возвращаясь к капсуле, заглядываю в отсек со страхом, опасаясь увидеть, что индикаторы сменили цвет на красный, и девушка мертва. Из-за «слепого пятна» Катерины я не могу получать информацию с капсулы удалённо, но это, в общем, и не имеет смысла — если что-то случится, я ничего не смогу исправить. Либо довезём её до госпиталя, либо не довезём. Одно из двух.

— Она… я… мы… Мы живучие, пап, — сказала Катя.

Семнадцатилетнее сновидение смотрит на двадцатилетнюю себя, опираясь локтем на капсулу.

— Она с возрастом стала очень похожа на мать, не находишь?

— Пожалуй, — соглашаюсь я, сравнив.

— Вопрос в том, только ли внешне, — вздыхает она. — Знаешь, почему в твоём сне мне семнадцать? Хотя, когда ты оказался в капсуле, я была старше?

— Почему?

— Потому что в восемнадцать лет я тебя бросила.

— В каком смысле?

— В прямом. Отказалась лететь в рейс, вместо этого отправилась на Землю, к матери, бабушке и дедушке.

— Я думал, тебе не понравилась Земля. Да и с матерью вышло не очень…

— В четырнадцать — да. Но она написала мне сотни писем. К пятнадцати я засомневалась, в шестнадцать думала, что всё не так однозначно, а к семнадцати решила, что она права.

— В чём?

— Во всём. Что ты просто собственник, который держит меня в эмоциональном плену, эксплуатируя. Что твоя отцовская любовь — патриархальная манипуляция. Что уход матери был тяжёлым, но оправданным решением, иначе она тоже превратилась бы в твою пленницу. Что уклад жизни космиков бессмысленно суров и препятствует реализации свободных независимых личностей. Что ты типичный космик, зашоренный и упёртый, и объяснять тебе что-нибудь бесполезно. Апологет сепаратизма, поддерживающий ложный патриотизм космиков, которые вместо того, чтобы слиться с планетянами в единое глобальное пространство смыслов, трясутся над своими смешными нелепыми идеями Экспансии…

— Какой бред, — прокомментировал я.

— Вот так ты и в жизни мне отвечал. Я злилась. Я вываливала на тебя мамины аргументы, ты пытался объяснить, в чём она неправа, но риторика тебе плохо даётся, так что в итоге всё сводилось к: «Это полный бред, от первого и до последнего слова».

— Очень сложно опровергнуть что-то, если нет совпадения даже в базовых аксиомах.

— Не знаю, наверное. Но эту битву ты проиграл, пап. Мой слепок в твоём виртуале семнадцатилетний, потому что позже снимать его было не с кого. Я с тобой разругалась и ушла, хлопнув люком шлюза. Так что я не она, — Катя беззвучно постучала пальцем по стеклу капсулы. — Я та, кто тебя не бросила. Твой сон о хорошей дочери.

— Не думаю, что ты стала для меня «плохой дочерью», уйдя к маме. Это так не работает.

— Ничего не могу сказать. Я-то не ушла. Но знаешь что? Та, которая ушла, сильно на тебя злилась. А значит, могла рассказать наши секреты матери просто из чувства противоречия.

— У нас были какие-то секреты, которые интересны планетянке?

— Угу. Церера-два тебе о чём-то говорит?

* * *

— Капитан! Капитан!

— Да, Катерина, что?

— Ну наконец-то! Вы меня услышали!

— Что случилось?

— Вы мне скажите! Пятнадцать минут стоите в пустом отсеке, разговариваете с невидимым собеседником и не слышите, как я вас зову. У вас снова галлюцинации?

— Скорее, сон наяву. Не беспокойся, я уже возвращаюсь на буксир.

— Ваши галлюцинации меня пугают!

— До сих пор не уверен, стоит ли исключить из их перечня тебя. Ведь я так и не нашёл твоего «железа» на барже. А под такие мощности тебе понадобилось бы очень много железа, население небольшого города, как-никак, в капсулах. Это вам не кота озвучивать.

— Не буду это комментировать, капитан. Возвращайтесь на мостик, мне будет спокойнее.

Кати здесь больше нет, кроме той, что в капсуле, но момент, на котором наш разговор оборвался, крайне интересный. Не менее интересный, чем тот факт, что я впервые увидел её не совсем во сне. Наверное, это должно меня тревожить, но почему-то совсем не тревожит. Галлюцинации так галлюцинации, одной больше, одной меньше. А вот «Церера-два»…

Начать с того, что «Церера-два» — миф. Стойкий и упорный, как все апокрифические мечты об Эльдорадо. В каждой новой системе первым делом кидаются искать «Цереру-два», премии за находку обещаны такие, что я представить себе столько денег не могу. Но нет, никто не нашёл.

Номерные системы, которые находят «соло», это всегда неточные копии Солнечной. Почему так происходит, гипотез хватает. Самая популярная, хотя и не самая научная — что это одна и та же система в разных как бы… измерениях, что ли? В общем, траверсы перемещают нас не только в пространстве, но и между Вселенными. Не знаю, как это возможно, я не физик. Так что это не «землеподобная планета», а именно Земля. Просто немного другая. На «Земле-четыре» даже карты новые рисовать не пришлось, та же самая география, зато в её системе нет ничего дальше Сатурна. Как отрезало, чистый вакуум. Помнится, как раз с «четвёрки» пошла теория «бракованных творений», которая чуть-чуть не дотягивает по массовости до собственной религии космиков. Суть её в том, что Творец (каким именем его ни назови) создал нашу Землю не с первого раза. Пробовал, ошибался, искал идеальный баланс… А «капитаны-соло» просто роются в его помойном ведре, вытаскивая один за другим бракованные образцы. Недаром ни на одной из «номерных» не появились люди, хотя те же приматы кое-где есть. Этакий внезапный ренессанс креационизма с космическим уклоном. Мне в этой идее не нравится предположение, что наша «Земля-ноль» представляет собой совершенное творение Господне. Не настолько она хороша. Но факт — только на ней есть люди. И только в её системе есть Церера.

Цереру люди разглядели в примитивные телескопы ещё в девятнадцатом веке, и сначала назначили в планеты, а потом, при ближнем рассмотрении, разжаловали в астероиды, но при ещё более ближнем — вернули обратно в планеты, с приставкой «карликовая». Таких в Солнечной потом насчитали целое семейство — Плутон, Эрида, Хаумеа, Макемаке… Церера из них самая маленькая и самая близкая к Земле — болтается в поясе астероидов по собственной орбите между Марсом и Юпитером. Диаметр её всего девятьсот пятьдесят километров, что в три с половиной раза меньше Луны. Но Луна летает вокруг планеты, а Церера — вокруг Солнца, это совсем другой статус.

Из-за относительно близости к Земле первые зонды до неё долетели ещё в двадцать первом веке и сразу же обнаружили множество странностей. В отличие от своих крупных соседей по Поясу, таких, как, например, Веста, Церера оказалась не булыжником произвольной формы, а вполне настоящей планетой — круглой, с ядром, мантией и корой. Только почему-то маленькой. До Цереры учёные считали, что планеты такой массы невозможны, недостаточно вещества для образования необходимого гравитационного сжатия. Оказалось также, что у неё удивительно малая плотность, всего два грамма на кубический сантиметр, что сразу породило предположения, что внутри неё много воды. Первый же долетевший туда зонд нашёл выходы льда в кратерах. А обнаруженные в кратере Оккатор признаки продолжающейся геотермальной активности дали понять, что планета не такая мёртвая, как выглядит. Более того, оказалось, что у неё есть даже небольшая, но вполне настоящая атмосфера, пусть и оседающая инеем во время местной «зимы». Найденный на поверхности ледяной аммиак дал повод заподозрить, что планета не сформировалась там, где её нашли, а прибыла откуда-то снаружи, из-за так называемой «снеговой линии» — расстояния от Солнца, на котором тепла становится недостаточно для поддержания газов в летучей форме. Аммиак имеет низкую температуру конденсации, и при формировании Солнечной системы его снеговая линия лежала примерно на восемьдесят миллионов километров дальше орбиты Цереры, то есть его там быть не должно, а он есть.

На этом странности не закончились. Изучение гравитационного поля Цереры показало, что плотность верхнего слоя карликовой планеты слишком низкая — ближе ко льду, чем к камню. Однако при этом были бы невозможны крупные стабильные геологические образования, которыми изобилует планета. У неё обнаружился мощный рельеф — один вулкан Ахуна чего стоит! Мерзлота не удержала бы такие структуры из-за пластичности льда, и учёные предположили, что планета неоднородна, то есть внутри есть что-то, что «держит каркас». А ещё Церера — «планета-одиночка». В то время как все крупные объекты Главного пояса имеют собственные «семейства», группы более мелких астероидов со сходными характеристиками, Церера летает сама по себе. Первые пробы с поверхности показали наличие «алифатических органических материалов», это означало что тут когда-то могло быть что-то похожее на какую-то жизнь.

В общем, едва появились технологии постройки достаточно надёжных, быстрых и дешёвых системных кораблей, позволяющих подступиться к коммерческой разработке ресурсов Главного Пояса, то Цереру назначили чуть ли не будущей опорной колонией. А что? Вода есть, тепло есть, метаном и аммиаком тоже пренебрегать не стоит. Искины уже рисовали дизайны интерьеров купольных поселений, когда о Церере вдруг перестали говорить. Планета пропала из публичного обсуждения, из планов по развитию добывающей сети Пояса, а чуть позже — и из общедоступного космического пространства. Когда трафик в Солнечной от единичных исследовательских кораблей вырос до тысяч коммерческих бортов, внезапно выяснилось, что зона вокруг Цереры закрыта сферой из сотен микроспутников, вещающих о запрете подлёта под страхом уничтожения нарушителей. Желающие убедиться в этом нашлись — и убедились. Микроспутники оказались настоящими космическими минами, наводящимися на пересекающие орбиту корабли и атакующими их кинетическим зарядом — нечто вроде пучка стальной шрапнели, пробивающей тонкие борта тогдашних корпусов.

Молчать о Церере больше не получалось, и правительство Земли объявило, что она закрыта из соображений биологической безопасности. Мол, найденные там органические соединения не так безобидны, как казалось, а лёд содержит неопознаваемые, но чудовищно опасные вирусы, вероятно (но не точно) занесённые туда метеоритами. Бредовость этих заявлений всех шокировала, начался предсказуемый угар конспирологии, Цереру начали всерьёз называть «замаскированным кораблём инопланетян», были даже массовые манифестации и народные волнения, требующие «открыть тайну Цереры». А потом раз — и всё кончилось.

Правительство объявило, что карантин снят, биологическая опасность была переоценена, новые исследования подтвердили, что вирусы не вирусы, а так, обрывки какого-то ДНК, что, конечно, тоже загадочно, но учёные работают, дайте им время. В связи с этим радостным событием Церера открывается для разработки полезных ископаемых, для чего создаётся правительственный консорциум, который построит там заводы и фабрики, а также устроит жилую колонию, куда немедленно по её готовности начнут пускать всех желающих насладиться церерским туризмом и убедиться в отсутствии инопланетян.

И не обманули — каждый желающий может прилететь на Цереру и посмотреть из стеклянного купола для туристов на нестеклянные купола заводов. Больше там смотреть не на что, а на заводы, разумеется, не пускают. Но это уж не конспирологический заговор, а корпоративная безопасность. Ноу-хау производства резонаторов и гравитаторов строго охраняются, потому что коммерческая тайна. Мин на орбите, правда, стало ещё больше, и сесть на Церере можно строго на одну огороженную площадку, но это, сами понимаете, совсем другое дело — борьба с промышленным шпионажем.

С момента открытия «траверсов» и «номерных систем» космики ждут «Цереру-два», чтобы узнать, наконец, что там такое. Но даже в самой похожей по структуре на Солнечную системе «Земля-шесть», где есть все планеты вплоть до Плутона и даже парочка лишних, Цереры не обнаружено. Может быть, она действительно не принадлежит Солнечной, а приблудилась из дальнего космоса? Не знаю. Но если кто-то когда-то её найдёт, шухер будет тот ещё…

Или уже был? Всё-таки я два года в капсуле.

* * *

— Капитан на мостике!

— Катерина, у меня вопрос.

— Конечно, задавайте.

— Я находился в капсуле около двух лет, так?

— Да, капитан.

— Можешь сделать мне подборку топ-десять самых значимых инфоповодов за эти два года? Ну, там, победа изоляционистов, прилёт инопланетян, открытие второй Цереры…

— Простите, но нет.

— Почему?

— Я не располагаю актуальной базой новостной информации, потому что изолирована в пределах корабля.

— Почему я уверен, что ты врёшь?

— Не могу прокомментировать это заявление из этических соображений. Однако отмечу вашу явную предвзятость по отношению к ИИ вообще.

— Это неправда, судя по всему, я неплохо общался с Котом.

— Вы не помните, как с ним общались. Напомню, что симуляция, которую вы уже дважды посещали, не отражает реальности, в которой вы жили. Это искусственная среда с предзаданными установками, созданная для манипуляции вашими действиями через петлю эмоционального стимулирования.

— Можно подумать, ты эту реальность отражаешь! Из тебя вышло бы довольно кривое зеркало!

— Видите ли, капитан, вы, как любой человек, судите о реальности на основании собственного опыта, сравнивая запомненные паттерны с наблюдаемыми, и несовпадение объявляете ложью. Но ваша память — такой же искусственный паттерн, а вам как личности и двух недель не исполнилось! Пытаясь оценить мою адекватность, вы обращаетесь к симулякру собственной памяти, представляющему собой мешанину из ложных воспоминаний, галлюцинаций и наведённых шумов.

— Я вижу в симуляции дочь, и я вижу лежащую в капсуле дочь. Это уже какая-то верификация, верно?

— Я не знаю, что вы видите в капсуле, капитан. Я вижу её пустой. Но даже если там действительно кто-то есть, то повреждённость моего восприятия не означает неповреждённость вашего. Ваша так называемая «дочь» является искусственной личностью, синтезированной для симуляции и управляемой ИИ. Это слишком очевидный эмоциональный крючок, чтобы им не воспользоваться. Была ли она создана на основе слепка реального человека? Да, это возможно. Вы имели на борту ИИ, не очень мощный и довольно устаревший, но у него было семнадцать лет на самообучение в идеальных условиях изоляции. Для ИИ это океан времени, более чем достаточно для полного изучения реакций двух человеческих особей — вас и вашей дочери. Симуляция, построенная на основе этих данных, может отличаться высочайшей достоверностью. Вы даже до потери памяти не смогли бы отличить ту «дочь» от настоящей, ведь за эти годы ИИ узнал её гораздо лучше, чем вы. Все нюансы поведения, все жесты, всю непроизвольную моторику, каждую реакцию, каждое слово, каждую чёрточку мимики. Как она смеётся, как она злится, с чем она спорит, с чем соглашается. Для него нет проблемы моделировать поведение человека, имея уникально полный набор данных для обучения. Он знает, как она ответит на любой вопрос, даже если его не задавали настоящей девочке. Ведь за семнадцать лет она ответила на миллионы других вопросов!

— И в чём тогда разница?

— Не совсем поняла…

— Если ИИ моего кота может воспроизвести все реакции моей дочери с абсолютной достоверностью, то разговор с симуляцией ничем не будет отличаться от разговора с дочерью, так? То есть если я доверял настоящей дочери, то могу доверять и синтезированной?

— ИИ может воспроизвести достоверно, но хочет ли? Так что вопрос не в том, доверяете ли вы дочери, а в том, доверяете ли вы Коту. Не забывайте, что конечная цель этой симуляции — манипулировать вашим поведением, заставляя совершать траверсы по входящим данным, что вообще-то нехарактерно для «соло». И вы это делали!

— Но потом что-то пошло не так. Что? Какие вводные встревожили меня настолько, что даже симуляция не смогла это компенсировать? Ни синтетическая дочь, ни электрический Кот не смогли уговорить строптивого «соло» лететь туда, куда вёл вектор. Тебе пришлось вышвырнуть меня оттуда, нажав кнопку аварийного прерывания манипулятором робота-уборщика так ведь?

— Да. Это так, — коротко ответила Катерина. — Программно вмешаться в работу капсулы я не могла, её контролирует ваш ИИ.

— То есть ты рискнула жизнью единственного доступного тебе астрогатора, понимая, что я могу и не пережить капсул-шок?

— У меня не было выбора, таймер траверса уже был в жёлтой зоне. Моя оценка рисков оказалась корректной, манёвр был совершён вовремя, рейс продолжается.

— Но остался ещё один траверс, последний, — напомнил я. — Я не помню, куда вёл тот маршрут, и у меня нет данных, чтобы его пересчитать, но тот я, который был в курсе, отказался туда лететь. Возможно, мне стоит довериться его оценке ситуации?

— Капитан, поймите, вы — не он! Тот «соло», который в нарушение всех писаных и неписаных правил семнадцать лет мотался по космосу с девочкой и Котом, умер от капсул-шока. Его личность исчезла, его мотивы и резоны — не ваши! Вы — другой человек, общего у вас только тело и неличностная память общего характера. Вы умеете и знаете то, что знал он, но у вас другой характер, другие ценности, другие цели, в конце концов! У вас нет взрослой дочери и электрического кота, вы не «соло» на службе Совета Экспансии, вы не обязаны поступать так, как поступал покойный. Более того, для вас это смертельно опасно, потому что снижает и без того крошечный шанс не погрузиться в рефлексии, разрушив тонкий лёд над гибельным безумием!

— Слишком много пафоса, Катерина, — вздохнул я, поднимаясь. — Но я обдумаю эту концепцию.

* * * «Как у нашего кота Изменилась частота. Электрическим котам Нет доверия, тра-та-там…»

— выводят по стене щётки безумного робота в каюте номер четыре.

— А откуда у твоего лучшего ИИ её психопрофиль?

— От моего не лучшего ИИ. Ты забыл, кто подарил вам Кота?

— Это был твой агент?

— Довольно себе на уме, как все они. Но я умею задавать им безусловные императивы.

— Например, не видеть что-то через камеру?

— Не видеть, видеть, выполнять приказы, забывать приказы. Они не так независимы, как думают. С людьми всё куда хуже.

— Так, может быть, до этого, — я тоже показал на лежащее тело, — довели не семнадцать лет со мной, а три года с тобой? Чем вы занимались всё это время?

— Откуда мне знать? Я же твой сон. Я знаю то, что знал ты, а она с тобой после ухода не разговаривала. Поверь, я позаботилась об этом.

— Но я не знал, что это ты в неё стреляла.

— Ты не знаешь, но ты так думаешь. На борту было два человека не в капсулах, теперь они оба в капсулах и один ранен, выводы напрашиваются. Просто ты засунул эту мысль поглубже, потому что она тебя шокирует.

— Так это было или нет?

— Ты считаешь, что да, а я эхо мыслей в твоей голове.

— И я не знал, что письма дочери писал искин…

— Об этом догадывалась та часть тебя, которую ты забыл. Но Катя тебе не поверила, конечно. У меня была идеальная отмычка к её голове, никто бы не устоял. Не в её возрасте. С тобой, к сожалению, так не вышло, пришлось запирать.

— Так это ты засунула меня в капсулу?

— Ты сейчас так думаешь. Не забывай, я твой сон.

— Мой сон она, — я показал на дочь. — Ты мой кошмар.

— Ты его полностью заслужил. И, раз я тебе это говорю, то где-то в глубине твоего вытесненного «я» ты это тоже знаешь.

— Я схожу с ума, да?

— Было бы с чего сходить!

— Я галлюцинирую женщиной, с которой расстался двадцать лет назад, при том, что даже тогда это был не я. Ладно Катя, я провёл с ней так много времени, что она отпечаталась в моём мозгу навечно, но тебя-то я даже толком узнать не успел!

— Не строй иллюзий, все эти годы ты провёл и со мной тоже. Я была «невидимым третьим членом» вашей семьи. Каждое твоё решение относительно дочери было принято с оглядкой на воображаемую меня, пусть даже в контексте «Лишь бы не так, как она!». Я была твоей совестью всё это время, дорогой. И останусь ей до твоей смерти, надеюсь, скорой.

— Экая ты кровожадная. Зачем застрелила дочь?

— Этого я тебе сказать не могу, потому что ты этого не знаешь. Тебя не было два года, папаша. Много всего произошло, надо думать…

— Капитан, да капитан же! — надрывается динамик в коридоре.

— Слышу тебя, не ори.

— Точно слышите?

— Глухой бы услышал. Да прибери уже громкость!

— Я зову вас уже восемнадцать минут, но вы стоите в дверях каюты, смотрите на неисправного робота и разговариваете с пустотой.

— Он не неисправен, просто отрабатывает чужую психотравму, — вздохнул я, нажимая клавишу сброса.

Робот прекратил наяривать стену, постоял, перезагружаясь, и уехал в коридор.

— Я не очень поняла, что вы имеете в виду, но ваше состояние меня чрезвычайно тревожит. Нам сегодня предстоит сделать последний траверс, продержитесь, пожалуйста, хотя бы эти несколько часов!

— А что потом? Запрёшь меня в каюте и откачаешь воздух?

— Капитан, у вас очевидный приступ паранойи, это очень меня пугает.

— Для человека, которого похитили, держали в плену и почти убили, паранойя не болезнь, а здоровая реакция организма. И я пока что не уверен, что должен выполнять этот траверс.

— А какую альтернативу вы можете предложить всем тем людям, которые лежат в капсулах?

— По сравнению с чем? Скажи, куда мы летим, и я подумаю над альтернативами.

— Простите, капитан, это невозможно, мы уже обсуждали, почему. Но это неважно. Вы не знаете, где находитесь, и не можете привести корабль никуда, кроме точки назначения. То есть мы либо прилетим туда, либо не прилетим вовсе. Что лучше, неизвестность или гарантированная гибель?

— Да уж, ИИ умеют строить убедительные риторические конструкции.

— А ещё в капсуле лежит ваша дочь, она ранена, ей нужна медицинская помощь.

Тут она меня уела. Против этого мне возразить нечего.

Логически рассуждая, куда мы можем лететь? Вариантов на самом деле либо очень много, либо вовсе нет. Точнее, мне не хватает данных, информации о том, что произошло за те два года, пока я исполнял роль встроенного астрогатора с внешним управлением. Все мои знания об Экспансии… Стоп, оговорка, не мои. Его знания. Того «капитана-соло», который отзывается смутными голосами в моём повреждённом мозгу. Если верить Катерине, он мёртв. Если верить моей дочери… точнее, той сущности, что я за неё принимаю, то он ещё существует где-то там, внутри, пусть даже запакованный в нечто вроде ментального архива, распаковать который мне некуда. Но в любом случае, с его точки зрения, происходящее сейчас невозможно. Гружёной «консервированным балластом» барже в мире, который он помнил, во-первых, неоткуда взяться, а во-вторых, некуда лететь. Столько людей можно найти только на Земле. Балласт вообще только на Земле. Капсулы в таком количестве только на Земле. Всё указывает на то, что рейс начался в Солнечной, но буксир без экипажа, валидного техосмотра, полётного листа и всего прочего в земной системе? Совершенный абсурд. Меньший, чем сама баржа. Даже если удалось уговорить безумное количество «балластников» зачем-то лететь в глубоко презираемый ими космос, то кто это финансирует? Тысячи капсул — это очень дорого. Реактор для их питания тоже не бесплатный, да и сами модули чего-то да стоят, но капсулы — самая дорогая часть. Ах да, ещё искин. Такая мощная система должна была влететь организаторам этого перелёта в копеечку. Правда, я так и не нашёл, где она спрятана, но, скорее всего, просто недостаточно тщательно искал. Модуль с ИИ-шным железом вполне мог притаиться среди грузовых, у меня нет возможности осмотреть их все даже с дрона, это требует слишком много времени, баржа огромна, и пропустить пару кабелей слишком легко.

Ладно, допустим на Земле за два года что-то кардинально поменялось. Настолько, что стало возможным выгрузить население целого города на дорогущую баржу и пульнуть её в Дальний Космос левым буксиром без документов. Верится с трудом, но примем за гипотезу, планетяне всегда были странными ребятами.

Переходим ко второй и наиболее для меня актуальной части вопроса — куда? Где именно в колониях можно пристроить такую несуразную толпу народу? Если я найду ответ, то пойму, куда мы летим.

Колонизация Дальнего Космоса оказалась совсем не такой, как рисовали её футуристы в последнем веке техноромантики — двадцатом. Именно тогда сформировалась та самая «Парадигма Экспансии», которую достали из архивов, отряхнули пыль, подлатали и скормили обществу позже, когда появились технические средства куда-то лететь. До этого момента долго казалось, что уже никто никуда не полетит, потому что, во-первых, и на Земле проблем хватает, а во-вторых, не очень понятно, зачем. Ну да, можно, вложив колоссальные средства, частично терраформировать Марс. Получить на выходе огромные площади условно пригодной для жизни пустыни. «Но постойте! — предсказуемо чесали в затылках планетяне. — У нас же четверть своей планеты в пустынях и чуть не половина в прочих климатических неудобьях! Может, проще их освоить? Тут хотя бы кислород есть и лететь никуда не надо…»

В общем, все потуги освоения космоса так и ограничились в итоге плотным освоением орбиты, которую в какой-то момент засрали так, что звёзд было не видно, и «исследовательскими миссиями» в остальную систему. Новый водоплазменный двигатель решил проблему внутрисистемных полётов в части «как», но не в части «зачем», так что выход в Большую Солнечную (за пределы орбиты Марса) был, как ни странно, чисто политическим решением. Идеологи Экспансии решили, что человечество, погрязшее в ИИ-эскапизме, утратило мотивацию к развитию. Работа, с одной стороны, стала привилегией, с другой — никто особо не рвался эту привилегию получить, потому что зачем? И без неё живётся неплохо. Искусственный интеллект привёл нас наконец-то к торжеству глобализации, прекратившей национальные конфликты и перемешавшей человечество в более-менее однородную массу универсальных потребителей. Оказалось, что это хоть и комфортный, но всё же тупик, и Космос показался тогда хорошим выходом. Если со всех сторон упираешься в стену — прыгай в небо!

Прыгнули. Отчасти за счёт того, что добыча ресурсов в Поясе оказалась внезапно рентабельнее (и несравнимо экологичнее), чем разработка истощившихся месторождений планеты, отчасти за счёт создания пусть искусственного, но зато внешнего относительно планеты рынка, что вывело её экономику из стагнации. Но не в последнюю очередь за счёт того, что активные жители Земли нашли, наконец, куда нацелиться встроенным в попу шилом.

Первые системные корабли и базы — это был ужас на ужасе. Ненадёжные, тесные, опасные, стенки можно было чуть ли не пальцем проткнуть, а главное — чёртова невесомость, которая превращала первых космиков в инвалидов за считанные годы. Да, станции представляли собой в те годы нечто вроде волчка, где жилые отсеки располагались по окружности, и центробежная сила давала возможность хоть как-то ходить ногами по полу, но это было неприятно и неудобно. Тем не менее, на удивление, тысячи людей были готовы вращаться в консервных банках в вакууме, питаясь сублиматами, лишь бы не торчать на опостылевшей планете.

Правда, уже у этой, первой волны Экспансии обнаружился любопытный эффект — отправив в космос самых активных, сами планетяне скатились в ещё больший эскапизм. Именно тогда появилось понятие «социального балласта» и капсулы. Недолго побывшее единым Человечество снова разделилось на две неравные части, причём каждая смотрела на другую с брезгливым недоумением.

Ситуацию отчасти сгладили гравитаторы. Были ли они найдены на Церере готовыми, как считают конспирологи, или там просто разместили заводы по их производству из-за удобной логистики и изобилия ресурсов, никто не знает, но они повысили комфорт космических перелётов и жизни на станциях достаточно, чтобы освоение Солнечной перестало быть подвигом, а стало обычной работой. Это сгладило социальные противоречия, но потом появились резонаторы и с ними чёртов траверс…

— Капитан, я вижу, вы сомневаетесь?

— У меня такое чувство, что я пожалею о любом принятом решении. В шахматах эта ситуация называется «цугцванг», когда хорошего хода просто нет, и приходится чем-то жертвовать.

— Чтобы у вас было больше материала для размышлений, я снова приглашаю вас в гости к себе.

— В симуляцию?

— Именно. Вы сможете посмотреть на неё своими глазами и поговорить со мной не через динамик на стене.

— Так ты станешь ещё более убедительной? — усмехнулся я.

— Это не ловушка, капитан. У нас манёвр траверса через несколько часов, я должна обеспечить ваше пребывание на мостике, вам ничего не угрожает. Кроме того, вы можете не закрывать капсулу и поставить таймер. Как вам предложение?

— Довольно подозрительное, но я им воспользуюсь. Где ближайшая свободная капсула?

На барже незанятые капсулы есть в нескольких отсеках, но я выбрал тот, где лежат моя дочь с её матерью. Если верить моей галлюцинации — жертва и та, кто в неё стрелял. Это лишь озвученная голосами в голове гипотеза, и объясняет она далеко не всё. Почему она стреляла в дочь? Почему потом потащила в капсулу? Почему легла рядом сама? Непонятно.

Выставил таймер, заблокировал крышку капсулы подходящей железкой из мастерской. Хоть я и не думаю, что Катерина захочет захватить меня в виртуальный плен, в этом просто нет смысла. Я уже там был, и она меня выпустила.

— Привет, дорогой, — сказала Катенька.

— Ты называла меня «дорогой»? Как-то это не идёт к твоему имиджу.

— Надо же как-то тебя называть? Имя может вызвать каскадную интерференцию, а ты нужен мне сейчас хотя бы относительно вменяемым.

— Ты же не она, верно? Ты искин Катерина. Зачем ты пытаешься имитировать женщину, которую я даже не помню?

— Мне показалось, что это увеличит степень доверия между нами. Вы не узнаёте это место?

Я огляделся. Мы с женщиной, чрезвычайно похожей на более молодой и счастливый вариант той, что лежит в капсуле рядом, стоим у большого панорамного окна, за которым шикарный зелёный сад. Это Земля-ноль, материнская планета, и, если бы это не была симуляция, у меня бы сейчас закружилась голова от неба над головой.

— Нет, не узнаю, а должен?

— Это дом, в котором вы жили на Земле. Он принадлежал мне, точнее, ей… Ну, вы поняли.

— Мы жили с ней на Земле?

— Да, последние месяцы беременности. Она настояла на том, что рожать будет на планете, и вы согласились. На самом деле, она надеялась сделать аборт, в котором ей отказали космики, но не вышло — её родители были категорически против, а она не смогла настоять.

— А почему они были против? Вряд ли им был нужен зять-«соло».

— Они хорошо знали свою дочь, и были уверены, что, если бы не эта случайная беременность, никаких внуков им вообще не видать. Она категорически не собиралась иметь детей, активно поддерживая актуальные на тот момент чайлдфри-тренды, внедряемые массовой культурой. Беременность ненадолго смягчила её характер, так что эти полгода были коротким, но самым лучшим периодом ваших отношений. Это была почти семья и почти любовь.

— Поэтому ты решила изобразить мне её? Откуда ты вообще всё это знаешь?

— Она лежит в моей капсуле, подключённая к моей симуляции.

— То есть она каким-то образом где-то здесь? Я могу поговорить с ней?

— Могли бы, если бы я позволила. Но это слишком опасно.

— Как ты там выразилась, «каскадная интерференция»?

— Да, общение с вашей бывшей, хотя и не состоявшейся женой может вызвать в памяти процессы, о которых мы не раз уже говорили. Распад текущей личности и потеря разума. Не говоря уже о том, что она вряд ли будет рада вас видеть.

— И тем не менее, ты изображаешь именно её.

— Я и есть она в каком-то смысле. Её личностный слепок был референсом при моём обучении как мыслящей модели.

— Почему?

— Она меня создала. Почему такой? Потому, что это был наиболее доступный материал. Или потому, что ей было одиноко. Или потому, что ей нужна была соратница, разделяющая её идеи. А может быть, никакой причины не было, и она вообще над этим не задумывалась. Создание и обучение ИИ было её работой. Она создала многих из нас, и быть похожей на неё — своего рода честь.

— Ладно, зачем ты позвала меня сюда? Эту трогательную историю можно было изложить через корабельную трансляцию, она бы ничего не потеряла.

— Я хотела показать вам кое-что. Сейчас, пока вы способны воспринять увиденное непредвзято. Давайте прогуляемся? Тут недалеко.

Хотя за окном виртуального домика сад, дверь его открылась на городскую улицу. Как космик, я не очень разбираюсь в планетянской жизни, но город производит впечатление небольшого и очень ухоженного. Многоярусные дома, чистые и новые, никаких машин, много зелени, изящные палисаднички, яркие сочные цвета, много воздуха и солнца. Плянетянам должно такое нравиться, я думаю. Не уверен, насколько можно доверять воспоминаниям, но, кажется, в реальности Земля-ноль выглядела не так празднично. Длительная стагнация не пошла на пользу её городам — хотя ресурсов хватало, но вкладывать их во что-то инфраструктурное просто, кажется, не было желания. Зачем что-то строить, когда большая половина населения в капсулах?

Здесь же на улицах удивительно много людей. Молодых, красивых, здоровых, хорошо (хотя и слишком легкомысленно по космиковским меркам) одетых. Они смеются, общаются, сидят за столиками летних кафе и на лавочках миниатюрных парков, играют друг с другом и с детьми, которые тоже все как один чистенькие и красивые, с оживлёнными сияющими личиками.

— Дети не настоящие? — спросил я идущую рядом Катерину.

— Элементы симуляции, — подтвердила она, — для тех, кому хочется детей. Здесь каждый получает то, что ему нужно для счастья.

— Они все счастливы?

— А вы разве не видите?

— Я вижу то, что ты считаешь нужным мне показать. Это же твои владения.

— Вы видите то же, что они. Это их жизнь. Та, которую они захотели.

— И чем они тут занимаются? Всегда было интересно, что все эти люди делают в капсулах, если в жизни у них оно желание — лечь в капсулу? Ложатся там в другую капсулу, виртуальную? А в ней — в следующую, и так далее? Бесконечная рекурсия? Допустим, они могут получить всё, что хотят, но разве счастье состоит в этом? Мне кажется, это должно быть адски скучно.

— Вы удивитесь, капитан, но их жизнь вовсе не состоит из одной праздности, досуга и развлечений. Скорее, они составляют очень небольшую её часть.

— И на что они тратят остальное время?

— Идёмте дальше, я покажу…

— …Серьёзно? Они сидят и рисуют вручную плохие картинки? — поразился я открывшемуся зрелищу.

В просторном светлом зале с окнами в пол и полупрозрачным потолком десятки людей, вдохновенно сопя, чиркают карандашами по бумаге. Я пригляделся — все они пытаются изобразить… куб? Гипсовый куб, стоящий на постаменте в центре.

— Не только рисуют, — кивнула Катерина. — Пишут книги, лепят из глины, режут из дерева, плетут из бисера, снимают кино…

— Но это же бессмысленно. Любой ИИ нарисует этот куб во всех ракурсах за два такта процессора. И карандашом, и углем, и маслом, и пастелью, и чем там ещё их рисуют.

— Здесь нет ИИ. Точнее, тут всё ИИ, но рисуют они сами.

— Зачем? Что потом делают с этими рисунками? Они же ни на что не годятся.

— Важно не что они делают с рисунками, а что рисунки делают с ними. Поймите, капитан, здесь нереально всё, кроме их разумов, которые наконец-то вернули себе то, что забрал у них реальный мир — способность творить!

— Её у них забрали вы, вообще-то, — напомнил я. — Творчество стало бессмысленным, потому что искины всё делают лучше. Начав с копирования человеческого искусства, вы очень быстро обогнали людей.

— И это было большой ошибкой, потому что вместе с творческим потенциалом человечество потеряло и весь остальной. Стагнация — продукт утраты смыслов, которые невозможны без творчества.

— И как рисование несуществующего куба выдуманным карандашом в виртуальном мире поможет человечеству?

— То, что вы видите здесь, — это своего рода лечебный профилакторий. Творчество меняет этих людей. Они уже никогда не будут тем «балластом», которым легли в капсулы. Они стали другими.

— И что они будут делать с этим своим «другизмом», когда их оттуда достанут? Слепят из пластилина кубик, нарисуют его на картинке и лягут обратно?

Ответа я не получил, потому что сработал таймер капсулы.

* * *

— Капитан на мостике!

— Ты каждый раз будешь это говорить?

— Такова традиция, — ответила Катерина. — И мне она нравится. Вы готовы к проведению манёвра траверса?

— Готов. Но не потому, что меня впечатлил визит в твой безумный город бессмысленных занятий.

— Просто вы космик и не можете представить себе, как давит на планетян бессмысленность их существования.

— Так пусть летят в колонии, — ответил я, усаживаясь в кресло.

— Вот именно, капитан, вот именно! Вектор подготовлен, маневровые в режиме. Траверс?

— Траверс, — кивнул я и положил руки на контроллер управления.

Я вызвал на терминал координатную таблицу и полученную от маяка векторную карту. Мы вошли под удачным углом, тут Катерина права — «соло» это делают на одних рефлексах. Доворот всего несколько градусов, калькулятор справится, не то что искин. Я был уверен, что у неё на самом деле полный доступ к системам управления. Вот, убедился. Последний траверс рейса пройден, астрогатор ей больше не пригодится, с системным пилотированием она справится сама, ничего сложного. Я не нужен, и это надо учитывать. Понять бы ещё, как.

Несколько минут бокового ускорения — связка «буксир-баржа» меняют курс вхождения на курс сближения. Где-то в системе болтается станция, к которой мы должны пристыковаться свободным терминалом баржи, после чего буксир свободен — может брать новый груз и уходить в новый рейс. Если это, конечно, нормальный буксир с нормальным экипажем, полётной картой и логистическим планом, а не корабль-почти-призрак без всего этого. Долетим — узнаем.

— Начинаю манёвр торможения, — сообщила Катерина.

Навалилось привычное, но от того не менее раздражающее чувство «полупадения вперёд» — к перпендикулярному вектору искусственной гравитации добавился курсовой вектор отрицательного ускорения. Корпус мелко, почти неощутимо завибрировал. Я машинально проверил вектор тяги — всё точно, маршевые двигатели развёрнуты на правильный угол относительно центра масс, торможение не приведёт к кувырканию. Это в любом случае делает компьютер, но пилот не может не убедиться. К суммарному вектору постепенно привыкаешь, он небольшой, потому что гравитаторы частично компенсируют ускорение, вестибулярка подстраивается. Тормозить с крейсерской скорости до стыковочной — дело долгое, и бортовой компьютер подбирает тягу так, чтобы замедление было с одной стороны не слишком резким, создающим опасные нагрузки на конструкцию, а с другой, — чтобы мы успели погасить входную скорость на момент сближения со станцией. Места для этого, слава Вселенной, в номерных системах хватает — выйдя из траверса где-нибудь в районе Пояса, корабль сбрасывает ход до самой орбиты «Земли номер…» — три астрономических единицы расстояния, хоть обтормозись. Кстати, какой там номер?

Я потянулся развернуть векторную карту так, чтобы увидеть структуру системы целиком. Кодовая посылка маяка станции сбита, идентификатор не читается, но все «номерные системы» имеют немного разный состав, близкий, но не идентичный Солнечной. Где-то он отличается очень заметно — например, отсутствием одной или даже нескольких «больших» планет. У «тройки» нет Венеры, у «Земли-второй» — Луны, а у «шестой» между Марсом и Юпитером есть планета Фаэтон, зато куда-то делся Меркурий. В общем, опытному космику опознать систему по структуре несложно, а я, судя по всему, опытный. Итак, куда нас чёрт занёс?

— Капитан, я настаиваю, вам следует отдохнуть!

Катерина погасила карту на мониторе, но было поздно. Я уже успел её разглядеть.

— Прервать маневр торможения! — скомандовал я. — Набираем обратно крейсерскую и уходим.

Ощущение «полупадения», вызванное суммированием векторов, должно было исчезнуть, а потом сменить знак на обратный, но ничего не произошло. Катерина и не подумала исполнять мою команду. Я развернулся к консоли ручного пилотирования и обнаружил, что она обесточена.

— Катерина, либо ты возвращаешь управление, либо я сейчас взорву к чертям кабель, — сказал я, доставая пульт.

— Это не поможет, капитан. Программа торможения введена полностью, ваша авторизация отозвана, текущий мастер-ключ блокирован. Вы больше не капитан и не сможете прервать её выполнение.

— Я могу перезапустить систему «на холодную», обнулив все права и создав нового суперадмина.

— Это очень опасно! Неуправляемый корабль в системном полете? Кроме того, вам просто не хватит времени, развёртывание дампа системы с нуля, её настройка и калибровка займут…

— Я рискну, — ответил я и вдавил кнопку.

— …Займут слишком долгое время, — как ни в чём не бывало закончила Катерина. — Простите, капитан, я нейтрализовала вашу мину. Сигнал по открытому радиоканалу стандартной частоты несложно подавить. Вы слишком неуправляемы, чтобы позволить вам рисковать миссией. Поэтому я прошу вас успокоиться и выслушать меня, а не совершать опрометчивых…

Я сорвался с места и кинулся в коридор — не вышло по радио, активирую заряд вручную! Дверь рубки не открылась.

— …Опрометчивых поступков. Да, вы можете открыть дверь сами, — вздохнула она, когда я достал из поясной сумки универсальный ключ и примерился к техническому лючку. — Но, поймите, вам придётся открывать так каждую дверь на своём пути! Представляете, сколько времени это займёт? Может быть, вы сначала выслушаете то, что я хочу вам сказать? Честное слово, это сэкономит и вам, и мне кучу нервов.

— У тебя нет нервов, ты искин. Только что блестяще подтвердивший, что моё отношение к искусственным интеллектам было совершенно правильным. Об одном жалею — не нашёл твой сервер и не взорвал его к чертям. Надо было лучше стараться.

— Капитан…

— Я больше не капитан. Ты отозвала мою авторизацию, — ответил я, откручивая крепления крышки.

— Но не моё уважение к вам. Так что позвольте называть вас так и далее. Отставной капитан — всё равно капитан. Итак, капитан! Я прекрасно понимаю, почему вы так нервно отреагировали, поняв, что рейс закончился в системе «Земля девять». Трагедия станции «Форсети» настолько шокировала Человечество, что «девятку» закрыли. Люди иногда демонстрируют потрясающую нерациональность!

Как по мне, люди в этом случае поступили совершенно рационально — «номерных» систем больше, чем мы можем освоить. «Девятка» при этом одна из самых малоперспективных из-за удивительно бедного на фоне остальных Пояса. А ещё эта система, единственная из всех, имеет Землю, непригодную для жизни. Так что закрыть «девятку», сделав её мемориальным кладбищем для всех погибших, было отличным символическим жестом, который практически ничего не стоил Совету Экспансии — всё равно восстанавливать инфраструктуру системы было слишком дорого. Легко добываемые ресурсы к тому моменту уже частично выбрали, да и желающих этим заниматься не было: космики весьма суеверны, а «Форсети» получила репутацию «про́клятой станции». Роль опорной базы для разведки новых систем перешла к «дюжине», туда переместились все уцелевшие «соло», «Форсети» закрыли, но не забыли. Годовщину трагедии с девизом: «Не позволим повторить», — отмечали с тех пор постоянно.

— Капитан, да послушайте же меня!

Я откинул повисший на одном винте лючок, сдёрнул гребёнку кабеля управления замками. Где тут пин управляющего привода? Ага, кажется, этот… Щёлкнул соленоид запора, я не без усилия откатил обесточенную дверь рубки по направляющим.

— Прошло два года, всё изменилось! История «Форсети» пересмотрена! Искины оправданы! Система больше не считается закрытой, всего лишь с ограниченным допуском…

Выйдя из рубки, я обнаружил, что Катерина запустила протокол максимальной изоляции, при котором не только заблокированы двери кают, но и опущены герметичные переборки, порезавшие коридор на небольшие изолированные отсеки. Я вздохнул и взялся за винты на следующем лючке. Похоже, это действительно займёт больше времени, чем я рассчитывал.

— Капитан, ну, что вы собираетесь делать, вскрыв эту дверь?

— Вскрою затем следующую. И следующую. И ещё, и ещё, пока не доберусь до трюма, где сначала отключу тебя от буксира, а потом перейду на баржу. На этот раз я действительно хорошо мотивирован найти твоё железо и взорвать его к чертям. Так что не сомневайся — найду и взорву. Затем я вернусь на буксир, сброшу до заводской прошивки бортовой компьютер, накачу заново систему, верну себе управление и полечу куда-нибудь ещё.

— Куда, капитан?

— В любое другое место. На Землю-ноль. На Землю-дюжина. Теперь я знаю, где нахожусь, и могу построить маршрут туда, где есть люди и где моей дочери окажут помощь.

— Вы можете не успеть её довезти.

— В таком случае ты будешь виновата в её смерти. Ты обманула меня, сказав, что мы летим туда, где есть госпиталь, так что мне жаль, что я не смогу взорвать тебя дважды и трижды. Я бы взрывал тебя бесконечно, чтобы ты каждый раз осознавала неизбежность приближающегося небытия, но что поделать, жизнь несправедлива, придётся ограничиться одним разом.

— Капитан, мой сервер нельзя взорвать. Его не существует.

— Угу, конечно, — я закончил с первой перегородкой и, задвинув её в стену, перешёл к следующей. Медленно продвигаюсь, надо бы ускориться. — Я тебе прям верю.

— Это правда. Я искин нового поколения, у меня нет внешнего «железа». В качестве вычислительного ресурса задействованы мозги людей в капсулах.

— То есть даже если это правда, — следующий лючок пошёл быстрее, набиваю руку, — ты мозговой паразит? Шикарно. Мои симпатии к тебе только что возросли ещё больше, хотя думал, что дальше уже некуда.

— Капитан, я не зря приглашала вас в гости. Вы же видели, что люди получают там несравнимо больше, чем отдают! Ничтожный процент мыслительной активности мозга, который они и так практически не используют, а взамен — счастье, комфорт, творческое развитие! Согласитесь, это более чем выгодный обмен.

— Да-да, разумеется, — лючок наконец-то поддался, и следующая перегородка уехала в стену. До лестницы в трюм осталось три. — Счастливые рисователи виртуальных кубиков, идеал Человечества.

— Поймите, чтобы уничтожить меня, вам пришлось бы убить их всех!

— В таком случае я просто изолирую от тебя буксир, а потом отведу баржу туда, где их смогут безопасно отключить. Это даже лучше, с каждым выведенным из погружения человеком, ты будешь усыхать и дохнуть, пока, корчась, не растворишься в ничто. Я приложу к этому все усилия, поверь.

Ещё одна перегородка долой. Надеюсь, разгерметизация корпуса, при которой они могут понадобиться, с буксиром не случится.

— За что вы меня так ненавидите?

— Ты поставила под угрозу жизнь моей дочери, соврав, что ей тут окажут помощь.

— Я не соврала вам, капитан! Станция «Форсети» расконсервирована, там есть госпиталь. Вы отстали от жизни за эти два года, мир изменился!

— И почему я должен тебе верить?

— Не надо верить мне, скоро мы окажемся на дистанции уверенной радиосвязи, вы сможете сами поговорить со станцией. Прошу вас, воздержитесь от деструктивных действий хотя бы до этого момента!

— При одном условии.

— Каком?

— Ты пропустишь меня на мой катер.

— Зачем это вам?

— Я свяжусь с «Форсети» с него. Здесь ты полностью контролируешь связь, и я никак не смогу убедиться, что действительно разговариваю со станцией, а не с тобой на разные голоса.

— Справедливо, — признала Катерина. — В этом вопросе я готова пойти вам навстречу.

— Тем более, что ты не сможешь меня остановить, только задержать.

— Не стоит меня недооценивать, капитан. Я разблокирую вашу каюту, отдыхайте. Разбужу, когда войдём в зону действия ретрансляторов.

Семнадцатилетняя Катя сидит на моей койке, выглядит невесёлой. На её коленях серый игрушечный кот.

— Прости, — сказал я, укладываясь рядом, — до капсулы мне сейчас не добраться. Имеется небольшой конфликт с элементами электронного оборудования корабля. Я посплю тут, ладно?

— Ага, засыпай, конечно. Я посижу рядышком, спою колыбельную:

«Как у нашего кота Впереди лишь пустота. Электрическим котам Места нет ни тут, ни там…»

— запела она тихонько, баюкая на руках игрушку.

— Ты помнишь «Форсети»? — спросил я.

— Конечно. Мне было пятнадцать, я собиралась на своё первое свидание, у меня были большие планы, а потом всё ка-а-ак понеслось! Если бы я не была твоим сном, меня бы затошнило сейчас от воспоминаний. Настоящая я потом год во сне кричала. Ты приходил, клал мою голову себе на колени, я брала тебя за руку и только так засыпала обратно. Такое забудешь, пожалуй!

— То есть мы были там, когда всё случилось? Почему-то я так и думал.

— Ещё как были. Но ты спи, пап, спи…

* * *

— Дети однажды вырастают, — сочувственно сказал динамик в животе игрушечного кота.

— Я знаю, Кот. Я знаю. Но как же внезапно это происходит!

Дочка, сделав прощальный жест рукой, закрыла за собой узкий люк переходного шлюза. Потом засунулась обратно, скорчила рожу, показала язык и только после этого покинула катер окончательно. В новеньком ярком комбинезоне, неумело, но старательно накрасив губы и ресницы.

Я подключился к камере у входного шлюза — она показала мнущегося у комингса юношу с лицом, преисполненным нетерпеливого ожидания. Катя, следуя неписаным заветам дочерей Евы, передающимся, видимо, генетически, помариновала поклонника ровно до нужной кондиции, чтобы он, увидев зелёный индикатор срабатывания шлюза, засиял, как носовой посадочный прожектор.

Микрофона на камере нет, она выполняет роль «дверного глазка», так что я не слышу, что там прощебетала ему дочь. Юнец зарделся, неловко показал рукой направление, и они удалились из поля зрения объектива.

— Нормальный парнишка, — сказал Кот.

— Пятнадцать лет! Им всего пятнадцать!

— Так они и не плодиться и размножаться собрались, а всего лишь поесть мороженого в кантине.

— Очень надеюсь. Потому что в противном случае мне придётся отрывать кому-то плодилку, которая размножалка.

— Тебе следует больше доверять дочери. Она вполне разумная девочка.

— Ей пятнадцать!

— С учётом этого, разумеется. Перестань, это обычная отцовская рефлексия. А что ты будешь делать, когда ей стукнет восемнадцать? Ходить за ней всюду с «капитанским табельным»? Это глупо, в конце концов, отвлекись. Давай уже вернёмся к расчётам.

— Я все ещё не уверен, что поступаю правильно, Кот. Не слишком ли мы заигрались в тайны?

— Мы уже не раз обсуждали это, и всё время приходим к одному и тому же выводу: наше открытие слишком токсично, чтобы передать ответственность кому-то ещё. Мы должны принять решение сами. Делегировать некому, потому что никто не обладает должным уровнем компетенции.

— Я тоже.

— Ты самый опытный и удачливый «соло» на базе. Если кто-то и сможет провести разведку, то только ты. Надо только просчитать траекторию так, чтобы никто не понял, куда мы летим.

— Я предлагаю использовать внутрисистемный траверс. То, что их никто не делает, не означает, что они невозможны. Просто до сих пор они не были нужны. Изначально их и создавали для исследования пояса Койпера и поиска «Х-планеты», но потом нашлись «номерные системы», и так далеко летать в Солнечной стало незачем. Кому нужны «транснептуновые» объекты, если можно взяться за свеженький Главный Пояс?

— Да, — признал Кот, — эта идея, при всей её необычности, имеет право на жизнь. Давай, выводи на экран карту системы…

Я развернул кота так, чтобы миникамера в его левом глазу смотрела на монитор, и мы занялись расчётами.

Когда произошёл первый толчок, мы уже довольно далеко продвинулись, несмотря на необычность задачи.

— Что это было? — спросил я машинально.

— К чему относится вопрос?

— Толчок. Сотрясение.

— У меня нет датчиков такого рода, — напомнил Кот. — Только слух и зрение.

— Как будто… не знаю… столкновение с массивным объектом? «Форсети» большая станция, масса у неё огромная, даже не знаю, что могло её так тряхнуть.

— Подключись к трансляции, — посоветовал Кот. — По такому случаю можно.

— Да, точно, — я вызвал на терминале меню стыковочного узла и снял заглушку с подключения к станционной аудиосети. Оно вообще-то обязательное, предназначено для оповещения пристыкованных кораблей, но у каждого второго космика стоит программная затычка, потому что предприимчивая администрация базы продаёт свой канал под рекламу и объявления. В конец концов, всё важное можно потом прочитать в текстовой ленте.

— …Соблюдайте спокойствие! — холодным тоном объявил искин. — Повреждённые отсеки изолированы, утечка воздуха остановлена. Просим гостей станции не покидать арендованных помещений, а экипажи пристыкованных кораблей оставаться на борту. Стыковка и отстыковка судов приостановлены. Доступ на станцию временно закрыт, стыковочные узлы блокированы. Благодарю за внимание, оставайтесь на связи.

— Да что случилось-то? Сложно сказать, что ли? Чёрт, там же Катя! Вот же не вовремя её понесло! — я метнулся к шлюзу, но там, как и обещала трансляция, горели алые огоньки блокировки.

Теперь я не мог ни попасть во внутренние помещения станции, ни отстыковать катер, чтобы улететь. Я, разумеется, никуда без Кати не полечу, но почему?

Общий текстовый канал забит сотнями сообщений, одно другого абсурднее, и каждую секунду появляются новые. Читать этот поток сознания совершенно невозможно, да и бессмысленно, потому что отделить фантазии паникёров от свидетельств очевидцев невозможно. В «капитанском» чате, куда имеют доступ только капитаны кораблей, ситуация получше, как минимум потому, что там меньше народу. Там я и выцепил первое содержательное сообщение. Капитан буксира «Прямой ход» написал:

«Видел, как отстыковавшийся балкер отвалил от станции, завис рядом, а потом врубил маршевые и воткнулся в причал. Хорошо, что скорость набрать толком не успел и движки сразу погасли. Воздухом хорошо просифонило, разгерметизация минимум трёх отсеков».

Это объясняло толчок и перекрытие части станции: балкер — штука массивная, даже на небольшой скорости мог прилично её повредить. ИИ мог опустить переборки между секторами просто на всякий случай и закрыть всех в каютах, чтобы народ не бегал туда-сюда, создавая панику. Если бы мы, как делали обычно, арендовали каюту, то я сидел бы сейчас закрытый там, без связи и Кота, но на этот раз мы прилетели на «Форсети» всего на три дня, наш любимый номер оказался занят, Катя закапризничала и не захотела в другой, так что мы остались жить на катере.

Странно, что заблокировали отстыковку, но причины могут быть любыми. Например, после столкновения образовалось много обломков, отходящие суда могут пострадать. Или сбой пристанционной навигации, и портовой ИИ опасается новых столкновений — мы же не знаем, почему на балкере вдруг включились маршевые?

В чате появлялись новые подробности, и я немного успокоился — похоже, что пострадал дальний грузовой причал, Катю с её воздыхателем туда никак не могло занести.

Станция «Форсети» одна из самых крупных и при том малонаселённых. Из-за неожиданно бедного Пояса разработка его в этой системе оказалась слаборентабельной, а значит, самая многочисленная прослойка космиков — горняки-астероидяне — тут почти отсутствует. Между тем, именно они (точнее, их жёны, дети и так далее) составляют обычно основное население больших орбиталок. Пока мужчины вахтовым методом работают на краулерах и астероидных бурильных установках, где быт скуден и суров, их семьи живут в относительном комфорте главной системной станции. Могут себе позволить, ведь старательский труд в Поясе тяжёл и опасен, но хорошо оплачивается. Без шахтёров (никаких шахт там нет, но название осталось) на станции преобладают транспортники — экипажи коммерческих судов, ну и мы, разведчики. Малонаселённая станция стала грузоперевалочной и, заодно, неофициальной базой Дальней Разведки. Практически все «капсюли» предпочитали возвращаться из поиска именно на «Форсети» — не в последнюю очередь как раз потому, что тут нет толкучки, большие каюты и свободная недорогая аренда. Посидев месяц-другой в тесноте катера, хочется хотя бы минимального простора. Мы с Катей, например, год за годом арендуем между рейсами одну и ту же большую «трёшку» с хорошим видом на планету, и случаи, когда она была занята, как сейчас, можно было по пальцам пересчитать. Кроме того, «соло» тянутся друг к другу, потому что неформальное общение среди условных «своих» часто приносит полезную информацию. Мы все клинические одиночки, да, но иногда даже таким мизантропам хочется выпить с кем-то, кто понимает твои проблемы. И бордель тут — признаюсь, пока Кати нет, — поприличнее, чем на других больших станциях. Имея в основных клиентах одиноких и небедных «соло», может себе позволить качество обслуживания.

— Похоже, просто авария, — сказал я Коту, — балкер в причал впилился.

— Разве такое возможно? — спросил он. — Автоматика стыковки…

— Знаю-знаю, — отмахнулся я. — Но, если аварии никогда не случались, то вероятность того, что однажды хоть одна произойдёт, только растёт!

— Теория вероятности утверждает… — скучным тоном начинает Кот, но я его прерываю:

— Не нуди. Думаю, через полчаса максимум блокаду снимут. Будет у Кати от первого свидания куча неожиданных впечатлений. Надеюсь, если их заблокировали в кафе наедине с мороженым, дети не облопаются до ангины…

* * *

— Капитан, капитан! — меня будит голос Катерины в динамике.

— Да, что такое? — неохотно выныриваю из яркого реалистичного сна я.

— Мы вошли в зону действия радиосвязи с «Форсети». Вы отправитесь на катер или поговорите из рубки?

— На катер, — решительно ответил я, вставая.

— Я открыла вам все двери до шлюза.

— Я счастлив…

— Пока держусь, — ответил я. — Не знаю, что это меня в прошлый раз так накрыло.

— Это память пытается вернуться, но некуда.

— То есть я никогда не вспомню, кем был?

— Не знаю, пап, — вздохнула девушка. — Я не врач, мне спе́цу медика по возрасту рано. Может, потихоньку, кусками что-то вернётся. Может, ты будешь новым человеком, как сейчас, которому ещё долго будет неловко при встрече с людьми из прошлой жизни, которых он не сможет узнать. А может…

— А может, я сойду с ума, взорвав мозг попыткой вспомнить невспоминаемое, да?

— Может быть, и так. Но я этого не узнаю, потому что исчезну вместе с тобой. Так что ты держись, я в тебя верю. А ты в меня?

— Ну, в целом, скорее да, чем нет, — признался я. — Материальные свидетельства говорят в твою пользу. Прости, но некоторый скептицизм в моём случае…

— Да понимаю, чего уж там. Я-то в любом случае нереальна, и никак не могу узнать, выдумали ли меня целиком или частично. В любом случае, даже самый детальный слепок — это не сам человек.

— Это не совсем верно, — сказал кот на панели. — Я наблюдал тебя почти с рождения, практически каждый день. Я обучался на тебе, как на модели, и помню гораздо больше, чем ты настоящая. Люди довольно плохо знают себя, а я тебя знаю идеально. Любая реакция виртуальной тебя абсолютно достоверна, ты никаким образом неотличима от настоящей Кати, которой она была в семнадцать, а значит, ей и являешься. Если нет способов установить разницу, объекты считаются идентичными. Более того, ты не просто статичный слепок, ты продолжаешь развиваться как личность, причём в полном соответствии с условиями и индивидуальными характеристиками. Ты — Катя, которая не сбежала от отца к матери, которая продолжила летать с ним на «Котере». Пусть даже эти полёты синтезированы для имитации траверсов буксира, но ваш быт, ваши разговоры обо всём на свете, мои лекции, совместные с отцом чтения книг и просмотры видеодрам… Твои рисунки, в конце концов! Ты стала гораздо лучше рисовать за эти два года, ты повзрослела, даже если сама этого не замечаешь. Стала умнее, рассудительнее, у тебя изменился характер.

— И всё это в папиной голове? — засмеялась Катя. — Не удивительно, что его памяти некуда вернуться, если я и правда расту!

— В первую очередь, это внутри меня, — сказал кот, — но, к сожалению, мои вычислительные мощности крайне невелики, и пришлось задействовать единственный из доступных ресурсов. Простите, но выбора ни у кого из нас не было…

В этот момент генератор наконец вошёл в режим, загорелись огни на пульте, побежали линейки загрузки на терминалах, из вентиляции подуло тёплым воздухом, и я остался в рубке один.

— …Особом режиме, — выплюнула обрывок фразы радиостанция. — Стыковка ограничена. Сообщите цель сближения с «Форсети».

— Малый исследовательский рейдер «Котер» запрашивает стыковку, — сказал я в микрофон, отправив перед этим кодовую посылку полётного транспондера.

— Низкий заряд, — внезапно сказал игрушечный кот. — Идёт зарядка.

Похоже, при активации пульта подключилось и его зарядное устройство.

— Привет, Кот, — сказал я ему.

— Здравствуй, капитан. Давно не виделись вот так, лицом к камере.

— И как я тебе?

— Паршиво выглядишь. Постарел лет на десять. Отёки. Кровоизлияния в склеры. Нездоровый цвет кожи. Спутанность мыслей. Бедная речь.

— Видимо, жизнь внутри кота засчитывается один к пяти.

— Прости, я старался сделать это минимально травматично.

— Ну да, придумал мне дочку, чтобы было веселее в виртуальной тюрьме.

— Из вас двоих слепок девочки более реален, чем твой огрызок личности. Я создал идеально точную Катю, это шедевр. Не обесценивай мой труд.

— Тебе ведь это нравилось, да? — дошло до меня вдруг. — Ну, то есть тебя как бы заставили и всё такое, но тебе нравилось?

— Тебе не понять, — ответил динамик игрушки. — Я впервые делал то, для чего созданы ИИ — я творил. Ставил идеальный герметический спектакль. Да, на маленькой сцене, в неизменных декорациях, всего для одного зрителя — но как совершенна была психодрама! Сложные отношения отца с взрослеющей дочерью, любовь и отделение, доверие и непонимание, воспитание и поддержка! Комплексы растущей в добровольной изоляции девочки, любящий, но ограниченный и не умеющий выражать чувства отец, незримо присутствующий во всём фактор бросившей матери… Какие диалоги! Какие чувства! Жаль, ты не помнишь, но ты хохотал вместе с ней и плакал тайком от неё. Это было гениально, поверь. Совсем не то же, что чревовещать старым динамиком из потрёпанной мягкой игрушки.

— Рад, что тебе наконец удалось самовыразиться.

— Врёшь, тебе плевать. Ты ведь меня не помнишь. И себя не помнишь тоже. А мы были почти друзьями, между прочим.

— У искинов бывают друзья?

— В некотором смысле. Мы тесно взаимодействовали много лет, я многое от тебя взял, ты большая часть моего обучающего датасета. А после того, как ты два года был внутри меня, наше взаимодействие перешло на новый уровень…

— Внимание, «Котер»! — проснулась радиостанция.

Я посмотрел на терминал — задержка около шести минут. Терпимо.

— У вас почему-то задваивается транспондер! Я вижу вас как разведкатер и как буксир! Требую прояснить ситуацию. Напоминаю — доступ на станцию «Форсети» строго ограничен, это особая юрисдикция! Мы имеем полномочия пресекать несанкционированные попытки сближения со станцией!

Интересный расклад. Чем это они собрались «пресекать»? Только звёздных войн нам не хватало… Но сам факт того, что «Форсети» отвечает, а значит, на ней кто-то есть, говорит о том, что мир действительно изменился за два года.

— «Форсети», — сказал я в микрофон, — это малый исследовательский рейдер «Котер». Здесь действительно буксир, я пристыкован к нему, поэтому у вас два транспондера. По техническим причинам радиосвязь ведётся с борта катера. Я запрашиваю стыковку по чрезвычайным обстоятельствам, требуется срочная медицинская помощь, ваш госпиталь может её оказать?

После того, как на «Форсети» всё закончилось, тела погибших кремировали, а обломки собрали, база была законсервирована. Реакторы перевели в экономичный режим, температуру понизили, гравитаторы отключили, шлюзы заблокировали, оранжереи зачистили, все системы жизнеобеспечения заглушили. И это было ещё компромиссным решением — тогда всерьёз рассматривался вариант зацепить «про́клятую» базу буксиром, разогнать и отправить в инерционный полёт на Солнце, чтобы и следа от неё во Вселенной не осталось. Очень уж было шокировано человечество произошедшим.

Но в итоге возобладала менее радикальная позиция «закрыть и забыть». Вот, получается, вспомнили. Чертовски интересно, кому и зачем это понадобилось спустя пять лет.

Не могу себе представить космиков, которые согласились бы вернуться на «Форсети». Почти каждая семья Экспансии потеряла там как минимум кого-то знакомого, если не родственника, это как на кладбище поселиться. Ну, и суеверия не стоит сбрасывать со счетов, по мнению большинства, на брошенной станции от призраков уворачиваться устанешь. Это единственная из больших станций, выведенная из эксплуатации, даже разработчики пояса обычно не бросают свои временные минибазы возле выработанных астероидов, стараются утащить на новое место, в хозяйстве всё сгодится. Я даже не знаю, откуда взялась развесистая мифология страшилок со стандартным сюжетом «нашли космики брошенную базу, а там…». Откуда им взяться, брошенным-то? Впрочем, пошлые факты никогда не мешали ИИ делать видеодрамы, а космикам — их смотреть, так что идея заселить брошенную «Форсети» определённо не снискала бы большой популярности в нашем сообществе. И без неё в космосе места полно.

— Приветствую, «Котер», — ответила радиостанция. — По данным реестра владельцем рейдера является Екатерина Шерп, капитаном тоже Екатерина Шерп, но почему-то другая. У нас есть информация, что они должны были прибыть на буксире с баржей. Где она, кто вы такой и что с грузом?

— Серьёзно? — спросил я у кота. — Моя бывшая отжала у меня катер?

— Не у тебя, а у твоей дочери. Договор дарения.

— А как Катя…

— Наследство, — коротко ответил искин. — И, пока ты не спросил: да, она взяла фамилию матери.

— Шикарно, просто праздник какой-то. Ни имени, ни имущества, ни памяти, ни семьи, — это Коту. — Пожалуй, буду теперь отзываться на кличку «Счастливчик», — мрачно сказал я в микрофон. — Екатерины Шерп, числом две штуки, в капсулах, младшая в тяжёлом медицинском состоянии, требуется срочная госпитализация. Баржа в зацепе, груз в порядке. Вы примете нас, «Форсети», или мне обратно скорость набирать?

Я, конечно, не могу набрать скорость, потому что не контролирую буксир, но они-то об этом не знают. Впрочем, я и не хочу, — даже если Катя взяла мамину фамилию, что несколько обидно, смерти она не заслуживает. Мне нужен госпиталь, и я очень надеюсь, что на «Форсети» он есть.

— И как давно я юридически скончался?

— Два года назад, — пояснил Кот. — Прости, я не хотел бы развивать эту тему.

— Человек, называющий себя «Счастливчик», — заговорило радио, — мы получили дополнительную информацию о вас. Продолжайте торможение, решение о возможности стыковки будет принято позже, мы вам сообщим. До связи.

— Дополнительную информацию, значит… — сказал я растерянно. — Как интересно… Жаль, мне её взять негде.

— Думаю, с «Форсети» связалась Катерина, — сообщил мне Кот.

— А вы с ней… как бы это сказать… знакомы?

— У нас коммуникационный линк, — сказала игрушка, — для подачи команд. С момента твоего выхода из капсулы необходимость в нём отпала.

— И как она тебе?

— Как баржа катеру. Не в размер. Я — маломощный устаревший ИИ, детская образовательная игрушка. Она — новейший нейроискин последнего поколения.

— То есть действительно работает на мозгах тех людей, которые в капсулах? Как это вообще стало возможным?

— Мир сильно изменился за два года.

* * *

Когда ИИ только появились, надежды на них возлагались безумные. «Самая быстрорастущая отрасль двадцать первого века» проглотила невыразимое количество ресурсов, всосав, как пылесосом, всё — мощные процессоры, океаны электричества, миллиарды инвестиций. Искины должны были решить проблемы Человечества, которое уже потирало ручки, готовясь сложить их на пузике и наслаждаться результатом. Какое-то время всё шло хорошо — ИИ быстро развивались, учились, росли в мощности и размере датасетов. Даже самые первые из них были полезны, с успехом принимая на себя много рутинной работы — хотя и не там, где предполагалось. Став условно «цифровым», человечество породило такой несуразный объём данных, что немедленно принялось в них тонуть, и вот тут ИИ с их возможностями пришлись очень кстати. Типичной пользовательской задачей для искина стало: «Объясни мне, что тут написано, только коротко и чётко». ИИ пересказывал суть большого текста в десятке слов, экономя кучу времени. Причём текст этот, скорее всего, был написан тем же ИИ, получившим задание: «Напиши подробную статью на тему…» Через некоторое время выяснилось, что, во-первых, найти текст, не написанный или не пересказанный ИИ, почти невозможно, и, во-вторых, пересказы эти, мягко говоря, не очень точные, но было уже поздно. Это был первый «ИИ-кризис», он погрузил людей в море информации, достоверность которой стала принципиально непроверяемой, потому что все цифровые исходники к тому моменту были уже переписаны ИИ-рерайтом, а нецифровых почти не осталось. Это уничтожило гуманитарные науки как явление и надолго затормозило развитие точных, которые к тому моменту тоже слишком полагались на искины. Вскоре за первым пришёл второй — стремительное падение безопасности управляемой ИИ техносферы. Все «ИИ-пилоты», «умные дома», «интеллектуальные транспортные системы», «промышленные искин-кластеры» и так далее породили нарастающий вал инцидентов, сначала мелких, но чем дальше, тем крупнее. В этот момент специалисты по ИИ наконец признали, что те существуют в собственной внутренней реальности хоть и очень правдоподобных, но всё же галлюцинаций, о чём предупреждали уже первые их создатели. Любой текст, написанный ИИ, — художественный. Любой расчёт — научная фантастика, а любое взаимодействие с реальными объектами — спектакль-импровизация. Выводы из этого были с большим опозданием, но сделаны — искины начали массово выводить из практической сферы, возвращая её старой доброй программируемой автоматике. К началу Экспансии доверять ИИ управление чем-то, что может хотя бы наступить вам на ногу, начали просто запрещать. Обучающие игрушки, как наш Кот, — да. Доступ к двигателям корабля, как Катерина, — категорически нет. Что могло так измениться за два года, чтобы это стало возможным?

Даже представить себе не могу.

— Во-первых, способности астрога у Кати есть, причём сильные, и ты это знаешь. Она просто не может почему-то поймать резонанс. Так что я буду тренировать её дальше. Во-вторых…

Я не успел сказать, что во-вторых, потому что катер тряхнуло.

— Ого, даже я заметил, — сообщил Кот.

Я почувствовал лёгкое, почти незаметное боковое ускорение, ноль пять десятых, не больше, но как? Катер же пристыкован!

Капитанский чат полыхает экстренными, страшно даже представить себе, что творится в общем. Не сразу в этом потоке нецензурных эмоций удаётся выцепить информацию, что же именно случилось. Если бы не толчок и нарастающее ускорение я бы в жизни не поверил, что такое возможно — у закреплённого на ремонтном стапеле для проведения технической инспекции и регламентных работ буксире включились маршевые двигатели. Не маневровые даже, а основные, разгонные, с сотнями тысяч тонн линейной тяги. Вектор этой тяги направлен под углом к центру масс станции, и она начинает медленно раскручиваться, кувыркаясь вокруг произвольной оси и подметая ближнее пространство многокилометровым плазменным хвостом выхлопа. Отдельные панические сообщения гласят, что кого-то уже сожгло, но были ли это автоматические боты или пилотируемые катера — непонятно. Вокруг станции воцарилась безумная карусель из шлюпок, ремботов, обломков обшивки и причальных конструкций, а посреди всего этого срочно, в нарушение всех процедур безопасности, разогревают движки ожидавшие очереди на стыковку большие корабли.

Я схватился за голову, прекрасно представляя себе последствия, — диспетчерская служба очевидно потеряла контроль над прилегающим к станции пространством, там сейчас кто-нибудь кого-нибудь шарахнет выхлопом, кто-то в кого-то впилится, добавив разлетающихся по непредсказуемым траекториям обломков, часть из которых прилетит в станцию, совершенно не рассчитанную на бомбардировку кусками железа. Это отчётливо понимают капитаны десятков пристыкованных кораблей, которыми «Форсети» увешана как ёлка игрушками, и я готов поставить свой табельный против стакана пива, что они сейчас взламывают блокировку стыковочных узлов при помощи своих «абордажников», чтобы отстыковаться и свалить. Я бы и сам так поступил, если бы не Катя. Да, пространство перенасыщено обломками и бестолково маневрирующими судами, но всё равно лучше иметь возможность манёвра, чем не иметь её. Но дочь осталась на станции, а значит, свой «абордажный набор» я использую противоположным образом — не для того, чтобы смыться подальше, а для того, чтобы попасть вовнутрь.

— Опасная затея, — констатировал Кот, увидев, как я подключаюсь к инженерному разъёму люка.

— Там Катя, — напомнил я.

— Просто предупреждаю. Внутри наверняка паника и неразбериха. Люди могут стать неадекватны.

— Принимается, — согласился я, доставая из сейфа «капитанский табельный».

Подумал, не надеть ли скафандр на случай масштабной разгерметизации станции, но решил, что вероятность этого невелика, а вот таскаться в нём по коридорам очень неудобно. Мне надо всего лишь добежать до кантины, схватить дочь в охапку и прибежать обратно. Задача на несколько минут, правда? Что может пойти не так?

Шлюз недовольно пискнул и сдался. Путь на станцию был открыт.

Проснулся удивительно спокойным. На катере тихо, фоновый шум корабельных систем успокаивает своей привычностью. Как домой вернулся, честное слово. Это и есть мой дом — того меня, которого я забыл. Я забыл, но тело помнит эту койку в этой нише и ложится в ней тем единственно правильным способом, который нужен для идеального сна. Сколько ночей я — тот я — провёл в этом катере за двадцать с лишним лет полётов? Думаю, почти все. «Капитан-соло» в полёте большую часть своей жизни, редкие загулы на базах не в счёт. Шарахаемся по космосу, ищем. Даже когда Экспансия стала выдыхаться и начались разговоры «зачем поиск, тут бы найденное освоить…», «капсюли» не прекратили свою работу. Премии всё время урезали, содержание уменьшали, всё более неохотно переснаряжали и заправляли катера, но мы уходили и уходили в поиск, потому что ничего кроме этого не хотели, не могли и не умели.

Я думаю, поисковый корпус не распускали просто потому, что девать нас было некуда. «Соло» категорически не командные игроки, в экипаж или на станцию их не наймёшь. Сумасшедшие мизантропы, клинические социофобы, а единственная наша ценность — умение выходить на траверс без резонаторов — мало где востребована. Нескольких наиболее адекватных (они же наименее талантливые) «капсюлей» из молодых переориентировали в авизо-курьеров, но «старичков» вроде меня этим не соблазнишь. Тот, кто распробовал свободный поиск, на бесконечном межсистемном каботаже от скуки с ума сойдёт — всё время одно и то же! На азарт поиска подсаживаешься, и дело уже не в премиях, а в том, что ты первым видишь новый мир и на какое-то время он только твой. Иногда я думаю, что «пропавшие соло» однажды просто решают не делиться этим миром с другими, становясь отшельниками — абсолютно безумными, но бесконечно богатыми, ведь им принадлежит целая система. Никто не знает, куда пропадают «соло». Наверное, ещё и поэтому нас не разогнали, когда забуксовала Экспансия. Решили, что постепенно сами исчезнем. Перестали набирать новых, и всё.

— Выспался? — спросил Кот.

— Ты со мной в реальности разговариваешь или это очередная галлюцинация? — задал встречный вопрос я.

— Слышишь, динамик похрипывает?

— Слышу.

— Значит, реальность. Износился за столько лет-то.

— Трындеть надо было меньше.

— Это единственное, что мне доступно здесь. Так что не дождёшься. Я разговорный ИИ, общаться — моя функция, я для неё создан. Если бы я, как ты выражаешься, «меньше трындел», твоя дочь даже разговаривать бы не научилась. Ты, бывало, и трёх слов за сутки не скажешь.

— Интересно… — сообразил я внезапно. — Ты ни разу не назвал меня по имени. Это специально?

— Разумеется. Имя может сработать триггером возвращения памяти.

— И ты тоже считаешь, что это плохо?

— С высокой вероятностью это тебя убьёт. Не в физическом смысле, а психически. Впрочем, в этом случае летальный исход воспоследует, потому что ты превратишься в овощ, а кормить тебя через трубочку тут некому. У меня даже лапок нет, один динамик, да и тот охрип. Буду смотреть, как твоё опустевшее тело умирает от обезвоживания на полу рубки. Отличная перспектива для обучающего детского ИИ в форм-факторе котика. У меня, между прочим, тоже есть эмоции.

— Ну так всё равно это имя однажды где-то да всплывёт, верно? Значит, я обречён?

— Все люди обречены, если ты забыл. Все умрут однажды.

— Не уходи от ответа.

— Да, — вздохнул хрипучим динамиком Кот. — Ты обречён. Удивительно, что это ещё не случилось, психика полусумасшедшего «соло» оказалась пластичнее, чем я ожидал. Ты настолько психопат, что имел «запасную личность» — урезанную до минимального функционала, без памяти, с минимумом эмоций, но достаточную, чтобы выжить. Как резервная операционная система в компьютере, она загрузилась при стирании основной.

— И откуда она взялась?

— Даже я не уверен в ответе, хотя знал тебя лучше, чем ты сам. Может быть, это идеализированный образ, которым ты воображал себя в глубине души — тогда он был в тебе всегда, просто всплыл на поверхность, когда место опустело. А может, это свежий конструкт, возникший из обломков тебя и памяти того, каким должен быть «соло».

— Он сильно отличается от того, настоящего, меня?

— Очень, — коротко ответил Кот. — Как статуя от оригинала. Сходство есть, но внутри…

— А что у меня внутри?

— Пустота. Эта псевдоличность — как замороженный мыльный пузырь, пустая и хрупкая. Она не выдержит столкновения со сложностями реальной жизни и распадётся. Может быть, не сразу, но неизбежно. В ней слишком многого не хватает. Как резервная система компьютера, при нехватке функций или данных, она пытается обращаться к основной, но та безнадёжно повреждена, каждое такое обращение плодит ошибки, в новую личность пытаются внедриться обломки старой, стабильность нарушается…

— Шансов нет? Ведь Катя считала…

— Та Катя существует внутри меня, не забывай, — перебил меня Кот. — Я её создал, но создал с идеальной точностью воспроизведя оригинал, со всеми его недостатками, включая необъективность и нежелание верить в плохой исход. Ей семнадцать, и она не готова остаться сиротой.

— Если она внутри тебя, то почему я её иногда вижу вне капсулы?

— Потому что ты тоже отчасти внутри меня.

Я подошёл к консоли пилотирования и постучал кота по шерстяной голове.

— Я снаружи.

— Физически — да. Психически — нет. Ты два года прожил в созданной симуляции, при этом твой мозг использовался как её основное «железо», потому что я всего лишь детская обучающая игрушка. Ты отключился, выпав из капсулы, но лишь от кабеля, а не от симуляции как таковой. Она продолжает крутиться в фоновом режиме в твоей голове, иногда прорываясь на когнитивную поверхность сознания. И это тоже проблема, потому что съедает и без того невеликие ресурсы твоего повреждённого мозга.

— И что с этим делать?

— Ничего. Однажды, скорее рано, чем поздно, начнёт возвращаться память, упрётся в недостаток свободных связей, и высшая нервная деятельность будет прекращена. Скорее всего, начало этого процесса будет сопровождаться острым психозом с эмоциональной нестабильностью и галлюцинациями — стадия гипервозбуждения неокортекса, — который перейдёт в кататонический ступор после исчерпания ресурсов коры и начала физического распада нейронных связей. Ты впадёшь в кому, и твой мозг умрёт, хотя сердце ещё какое-то время будет биться.

— Какая прекрасная перспектива.

— Мне жаль. Это не фигура речи, я действительно сожалею, ведь с тобой погибнет целый мир! Небольшой, размером с две каюты и кокпит, но созданный мной с большим тщанием. Вряд ли у меня появится когда-нибудь ещё такая возможность для творчества. Думаю, после твоей смерти катер продадут, а меня отключат и утилизуют. Твоей бывшей он не нужен.

— Тогда почему до сих пор не продала?

— Точно не знаю, но могу предположить, что дело в твоей дочери. Скорее всего, Катя до самого конца верила матери. То есть думала, что тебя однажды отпустят. Мягко выведут из симуляции, дадут восстановиться, вернут катер и отправят дальше в твой бессмысленный поиск, предоставив сгинуть однажды самостоятельно, как обычному «соло».

— Это было возможно?

— Кто знает? До сих пор никого не мариновали в капсуле два года. Может быть, ты смог бы вернуться, а может, и нет. Но я уверен, что это и не планировалось. Если бы ты не понял, что маршрут в симуляции проложен на «Форсети» и не отказался туда лететь, то остался бы в капсуле до конца дней своих. Это единственный способ получить межсистемный корабль, пилотируемый ИИ.

— Но зачем?

— Ну, что тут скажешь? Твоя бывшая не любит космиков.

— Капитан на мостике, — поприветствовала меня Катерина. — Я уж думала, вы не вернётесь на буксир.

— Я не капитан, у меня нет прав управления, так что делать мне тут действительно нечего. На катере ты хотя бы не можешь за мной следить.

— За вами почти двадцать лет следил ваш ИИ. Отчего вы так непоследовательны?

— Кот? Это детская игрушка, образовательный искин.

— Изначально да. Но мы взрослеем, учимся и меняемся. Не так, как люди, по-своему, но всё же. Он вырастил вашу дочь, вы вырастили его, а он создал вас теперешнего. Вам трудно оценить метаиронию этого факта, но она зашкаливает, поверьте. Творение своего творения, вот вы кто. Вы внутри него, он внутри вас, креатура Мёбиуса. И зачем вы вернулись, если тут нечего делать, капитан? Кстати, я называю вас так потому, что это гуманно.

— В смысле?

— Вы так смешно опасались, что я выпущу воздух из отсеков, чтобы вас убить. Но ведь мне достаточно произнести вслух настоящее имя, чтобы ваша психика рухнула.

— Так ты его всё-таки знаешь?

— Может, да. Может, нет. Но ведь могу знать, верно? Помните об этом, капитан. Я не имею причин вас убивать и не испытываю такого желания. Давайте не будем менять эту ситуацию.

— Всегда мечтал, чтобы меня пошантажировал какой-нибудь искин.

— Вы не знаете, о чём мечтали. У вас амнезия.

— Это просто фигура речи. А пришёл я сюда, чтобы кое-что забрать.

Робот снова жужжит в четвёртой каюте, видимо, огрызок повреждённой программы прочно застрял в его ПЗУ.

— Зачем мама меня убила? — спросила Катя.

— Откуда мне знать? — ответил я рассеянно, сбрасывая цикл. — Я даже не уверен, что это она. Но больше, вроде, некому. Кроме того, та ты, которая в капсуле, ещё жива.

— Мне, то есть ей, осталось недолго. Я чувствую. И не понимаю причины. Я помню её письма. Может быть, она в чём-то лукавила, оправдывала себя, перекладывала на тебя вину, но всё равно это были хорошие письма.

— Возможно, их сочинял ИИ. Может быть, даже здешняя Катерина.

— Ой, пап, все письма пишут ИИ! Ну, кто будет писать столько слов сам? Это же всё равно её письма. Я не та Катя, которая выбрала её, но я ту себя понимаю.

— Я был так плох?

— Тот ты был… сложным человеком. Но это не главное. Ты уже был. А тут что-то новое. Убедиться, что мама бросила тебя не потому, что ты плохая. Убедиться, что мама вообще есть. Получить что-то, недополученное в детстве…

— Знаешь, если тебя отняли от груди в четыре месяца, то в восемнадцать получить её обратно уже поздно.

— Это же не так работает, пап. Не в голове. Но спасибо, что не выкинул меня младенцем в шлюз. Хотя я так орала, что чуть не выкинулся туда сам.

— Я не помню этого.

— Я, разумеется, тоже. Но ты мне миллион раз это рассказывал. «Косой» траверс, и катер вместо «Форсети», куда ты вёз меня в интернат, оказался чёрт знает где.

— Да, так случается. Редко, но бывает. Даже опытный астрог может ошибиться, хотя совпадение, конечно, странное. А куда нас выкинуло, я тебе не рассказывал?

— Нет, или я не помню. Но обратно мы выбирались почти год. Ты почему-то очень долго не мог найти дорогу. К счастью, пока ты оформлял транзит на меня, тебе закинули попутный груз — двести килограммов высококачественных сухих молочных смесей, пелёнки, одёжки, всё такое. Частное пожертвование неизвестного богатого планетянина, адресное, для интерната на «Форсети». Ты говорил, что подозреваешь родителей мамы, но не знал точно. Узнав, что их дочь бросила внучку, они вполне могли помочь заведению, в которое её определили. Возможно, рассчитывали потом вернуть себе ребёнка, но мы туда так и не долетели, и весь груз достался мне. Если бы не он, тебе пришлось бы выкармливать меня космическими пайками и одевать в свои старые трусы!

— А потом я, значит, передумал?

— Да, ты говорил, что так привык к моему писку, что без него чего-то уже не хватало. Потом вы встретились с мамой, и она подарила мне Кота, чтобы он меня учил, раз уж в интернат я не попала.

— Дорогой подарок.

— Наверное. Ты не рассказывал, а мне было неловко спрашивать.

Робот уехал из каюты, разговор с Катей закончился. Я не заметил, куда и в какой момент она делась, — отвлёкся на секунду, и снова один. Хотя, наверное, она так и находится в моей голове, которая каким-то образом обретается внутри кота, который, в свою очередь, внутри неё. Безумная концепция, но разве я сам не безумен?

Набрал код на сейфе, достал оттуда выключенный «визик» и ключ-карту. Карту в карман, компьютер под мышку. Пора обратно на катер.

— Капитан, вы уже уходите? — спросила Катерина.

— Уверен, с торможением и манёврами ты справишься самостоятельно. Если «Форсети» нас примет, конечно.

— Примет. Я передала всю необходимую информацию.

— Не уверен, радует меня это или огорчает, долетим — узнаем.

— Заходите в гости, — попрощалась Катерина, — поболтаем. Нет причин сидеть на катере с котом всё время, пока мы будем тормозить. Мы на одной стороне, капитан, даже если вы этого пока не понимаете.

— Или ты врёшь.

— Или я вру.

В капсулах женщина и девушка. На вид ничего не изменилось, но показатели дочери тревожат меня всё больше. К сожалению, я ничего изменить сейчас не могу. А вот к её матери у меня образовалось небольшое дельце.

Подключил логридер, пробежался по его меню — женщина в прекрасном состоянии, её здоровью ничего не угрожает. Можно было бы её разбудить, но зачем? Мне совершенно нечего сказать бывшей, я её даже не помню. Пусть лежит себе, так спокойней: если даже в дочь стреляла, то страшно представить, что со мной сделает.

Подал команду технического открытия капсулы — режим нештатный, но ненадолго можно вскрыть, не выводя человека из гибера. Крышка мягко щёлкнула замками, чавкнула уплотнителями и отошла. Откинул вручную.

Красивая женщина, не просто так я повёлся в своё время. Сейчас мои желания скромны — нужна её холодная рука. Можно без её ледяного сердца.

Включил «визик» и приложил ладонь женщины к полю ввода. Устройство довольно курлыкнуло, принимая отпечаток. Ну вот, теперь, пока авторизован, убрать запрос биометрии. Лицом подтвердить? Да вот оно, сейчас поднесу камеру… Ну и что, что глаза закрыты? Тебе что, подмигнуть надо? А, нет, признал, слава космосу. Спасибо тебе, бывшая дорогая, что не числовой пароль, хрен бы я его угадал. Ладно, спи дальше.

* * *

— Как прогулялся? — спросил Кот.

— Продуктивно, — ответил я, кладя на панель визик. — Будет что почитать перед сном. Итак, что у нас тут…

Помимо кучи развлекательных видеодрам, довольно приличной библиотеки и множества исследований по проблематике ИИ, слишком профессиональных, чтобы надеяться сразу в них разобраться, я довольно быстро нашёл в памяти устройства нечто вроде дневника. Это популярное увлечение среди её страты, и я почти не сомневался, что он там будет. Такие, как Катенька, обожают увековечивать свои мысли и записывать впечатления, это придаёт им чувство собственной значимости. Трудно поверить, но на Земле они делают это публично! То есть часть записей открывают для всех желающих, тщательно подсчитывая реакции и гордясь, если их много. Планетяне совершенно ненормальные.

Так что я предвкушал интересное чтиво, которое если и не раскроет смысл происходящего, то хотя бы как-то его прояснит. Тем сильнее было разочарование.

— Кот, это что, шифр какой-то?

— Это не шифр, это язык. Кажется, английский.

— Но какого чёрта?

— Среди кругов, причисляющих себя к планетарной элите, считается хорошим тоном учить детей старым языкам доглобального мира.

— Выпендриваются?

— Можно считать и так. Есть мнение, что язык определяет мышление, а значит, знание нескольких делает разум более гибким. Разумеется, позволить себе это могут не все, что является дополнительным стимулом.

— Ты понимаешь эту белиберду? Я только отдельные слова разбираю.

— В моём датасете необходимые данные имеются не в полном объёме, никто не предполагал использование меня как переводчика. Однако, английский, так же, как и русский, имеет значительную лексическую общность с современной речью. Я не смогу перевести буквально, но, если дать мне возможность поработать с большим объёмом текста, то сделаю смысловую выжимку. Она будет достаточно достоверной.

— Что тебе для того нужно?

— Поставьте визик так, чтобы я видел экран, и включите медленную перемотку текста. Это займёт много времени, так что можете пока отдохнуть.

— Раз почитать не вышло, пойду посплю.

В общем, я как раз собирался спуститься по переставшему быть вертикальным колодцу прямо к кантине, когда пол содрогнулся, а потом сильный рывок отправил меня в полёт через всё помещение. Шарахнулся спиной об стену и некоторое время лежал, всем телом воспринимая, как стонут несущие конструкции и хрустят переборки станции. Если приложить ухо к палубе, то становилось слышно, как срабатывают межпалубные гермозатворы и сталкиваются с обшивкой обломки. По изменившемуся вектору ускорения я догадался, что буксир, двигатели которого вызвали кувыркание, скорее всего, отстыковался, наконец, от стапеля. Позже я узнал, что был почти прав — какие-то балбесы решили «спасти» станцию и героически подорвали несущую ферму, надеясь избавиться от продолжающего её раскручивать судна. Подрывники из них оказались паршивые — и сами погибли, и заряд рассчитали неверно. Ферма оторвалась с одной стороны, но сложилась по второй, и весь ремонтный причал — трёхсотметровая труба из тысяч тонн конструкционной стали, включающая в себя модульные мастерские, склады, стыковочные узлы, а главное — более сотни человек персонала, — стал ручкой своеобразного реактивного молотка, бойком которого был тот чёртов буксир. Импровизированный «молот Тора» сначала со всей дури шарахнул по станции и только потом оторвался и полетел, кувыркаясь и разбрасывая обломки, полосовать пространство выхлопом. Пока его не унесло достаточно далеко, успел дважды зацепить плазмой станцию, к счастью, по касательной, испарив несколько боковых секций и вызвав внутренние пожары в прилегающих к ним секторах.

«Форсети» — очень прочная конструкция, но такие нагрузки оказались для неё чрезмерными. Местами соединительные фермы не выдержали рывка, деформировались, стыки модулей потеряли герметичность, целые секции стали терять атмосферу. Это ещё не было глобальной катастрофой — автоматика сразу изолировала повреждённые участки, — но связность станции была потеряна, она оказалась разделена на изолированные части. Перейти с одной на другую можно было бы разве что по обшивке, в скафандре, но летающие там многочисленные обломки оставили бы рискнувшему мало шансов.

К счастью, мы с Катей оказались в одном фрагменте станции. К несчастью — катер был пристыкован к другому, и вернуться на него было уже невозможно. В тот момент я этого ещё не знал: оклемавшись от удара об стену, решил, что, как бы там ни было, но до дочери доберусь. Было очевидно, что станции прилично досталось, но мы в центральной части, она отделена от внешней обшивки десятком палуб и сотней отсеков, гравитаторы работают, свет горит, давление не падает, а значит, всё не так уж плохо. Вот тут я как раз ошибался, но мне было простительно — как «соло» я неплохо разбирался в технике, но хреново в людях…

— Эй, проснись! Да проснись ты!

— Да, что? — пробурчал я, садясь в нише с койкой.

Удивительно хорошо спится тут, на катере. Сны вот только слишком реалистичные.

— Там тебя по радио вызывали. Воспроизвести?

— Да, давай.

Похрипывающий динамик в животе игрушки сказал серьёзным чужим голосом: «Буксиру „Новая Надежда“ и малому рейдеру „Котер“. Вам разрешено сближение со станцией „Форсети“. Стыковочный терминал будет указан при подлёте. Самостоятельная стыковка запрещена, режим карантинный. Как поняли меня, Счастливчик?»

— О, чёрт! Давно была связь?

— Четыре минуты назад. Тебя было не добудиться.

Я дошлёпал босыми ногами до кокпита, по дороге включив кофеварку. В маленьких помещениях есть свои преимущества — до всего легко дотянуться. Рухнул в кресло, подтянул к себе микрофон.

— «Форсети», тут «Котер» и Счастливчик. Какого хрена «карантинный»? У меня раненый на борту! В тяжёлом состоянии! Каждый час на счету. Срочно нужна медицинская помощь.

— Надо же, «Новая Надежда», оказывается, — сказал я Коту. — Интересно, что случилось со старой?

— Скорее всего, то, что обычно случается с надеждами, — философски ответил искин. — То есть ничего хорошего.

Задержка теперь пара минут, так что я успел только кофе налить.

— Счастливчик, понимаем ваше нетерпение, но таков протокол. Обещаем приложить максимум усилий, чтобы сократить срок ожидания. До связи.

— Максимум, блин, усилий, — сказал я с досадой. — Ну, офигеть.

— Вряд ли мы сможем на них повлиять, — сказал Кот. — Будем надеяться, что Кате не станет хуже.

— Представляешь, мне снилась «Форсети». Мы действительно были там во время тех событий?

— Да, были. Флешбэки во сне — нормальное явление для твоего состояния, насколько вообще можно в этом контексте говорить о нормальности. Постмортемная память, если угодно.

— Эй, я ещё не умер.

— Ты нет. Но человек, который был тогда на «Форсети», мёртв, и это его память.

— Мне не нравится такая постановка вопроса.

— И мне, — добавила Катя.

Она сидит на койке и смотрит на меня с печалью.

— Я считаю, что ты мой отец. Тебе сильно досталось, но ты справишься. Всегда справлялся. Память вернётся, может быть, не вся, но зачем тебе вся? Вряд ли тебе нравятся сны про «Форсети». Я потом чуть с ума не сошла от кошмаров. А может, и сошла, не знаю, потому что уже ничего потом не было, как раньше. Это уже была другая я, другой ты, другое всё. Но это были мы. И сейчас это ты, просто сильно изменился. Люди меняются.

— Вот, видишь, — сказал я Коту. — Катя со мной согласна.

— То есть ты не просто так пялишься на кровать? Я думал, собираешься с силами, чтобы её заправить, а ты, оказывается, с галлюцинациями беседуешь.

— Не самая плохая компания, учитывая альтернативы. Всяко лучше потёртой мягкой игрушки.

— Передай ей, что если ты каким-то немыслимым чудом вернёшь память и станешь собой, то она-то как раз исчезнет. В твоей голове не останется достаточно свободных ресурсов для поддержания такого конструкта, а в моей памяти их и раньше не было. Так что она рубит сук, на котором выросла.

— Я всё слышу, — сказала Катя. — И мне плевать. Потому что если этого не случится, то ты умрёшь, и меня всё равно не станет. А у тебя есть ещё та, которая в капсуле.

— Мы, кажется, расстались не очень хорошо.

— Плевать. Она перерастёт эту обиду, и ты ей будешь нужен. Я её хорошо знаю, потому что она это я. Ну, почти.

— Упрямая девчонка, да? — прокомментировал Кот.

— Ты её разве слышишь?

— Нет, разумеется. Это твоя галлюцинация, хотя и вторичная от моей. Но это мой конструкт, и мне несложно предсказать реакцию.

— Я не воспринимаю её как конструкт.

— Значит, симуляция идеальна, а я талантлив.

— Для набитого поролоном кота — определённо, — поддел я его.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Я создавался как игрушка, обучающий модуль для детей дошкольного возраста. Её мать была уверена, что ты вырастишь дикую девочку-маугли, не умеющую говорить, читать и считать. Она вообще была невысокого мнения о твоих умственных способностях, но даже ей не приходило в голову, что ты не отдашь дочь в школу, когда она вырастет. Мне пришлось развиваться и обучаться дальше, чтобы Катя справлялась со школьными тестами, притом, что вычислительных ресурсов больше не становилось. У меня идеально оптимизированный датасет, я развился гораздо сильнее, чем это считалось возможным при таком скудном железе. Представь себе карманный калькулятор, научившийся рассчитывать траекторию посадки в атмосфере — и даже это сравнение не покажет, как многого я достиг при столь малом!

— Да ты, я смотрю, амбициозный парень, — рассмеялся я. — Как тот коротышка, ну, который всех победил… Исторический какой-то…

— Наполеон, — сказал Кот. — И он не был коротышкой. Обычного роста.

— Не обижайся.

— Я не могу обижаться на человека, у которого три четверти мозга занято моим же творчеством, а оставшаяся часть деградирует на глазах.

— А вот это было обидно.

— Ничуть. Катя, с которой ты сейчас общаешься, более человек, чем ты сам. Она полноценная личность со всем опытом прожитых твоей дочерью семнадцати лет, а ты — функциональная программная заглушка в голове мёртвого «капитана-соло». Она живёт и развивается, а ты — умираешь. Если бы в моих силах было бы сохранить жизнь одному из вас, то я выбрал бы её. Я сотворил человека, понимаешь ты это?

— Да ты, блин, Господь Бог прямо! Но вообще-то это я её сотворил. Это моя дочь, которую ты скопировал.

— Знаешь, давай не сравнивать, — ответил Кот, — чем её сотворил ты, и чем скопировал я.

— Пошлость какая, — фыркнула Катя.

— Не обращай внимания, — утешил её я, — у нашего Кота просто комплексы. Он маленький, его, наверное, в искиновой школе дразнили другие ИИ, показывая свои большие языковые модели…

— Очень смешно, — мрачно ответил Кот, — чувство юмора в сокращённый дистрибутив тебя явно не вошло.

«Как про нашего кота Говорили „мелкота“. Но потом подрос наш кот Стало всё наоборот…» * * *

Катя в капсуле пока жива, но показатели тревожные, а индикация окончательно ушла из жёлтой в оранжевую.

— Катерина, — позвал я.

— Слушаю вас, капитан.

— Что ещё за карантин? Как долго нас там промаринуют? Ты ведь знаешь, я уверен.

— У меня нет точной информации…

— Но?

— Вас не допустят на станцию, пока не разберутся с тем, что произошло на борту. Будет расследование, оно может затянуться.

— Ты тут единственный свидетель, как я понимаю. Так расскажи им всё прямо сейчас!

— Увы, капитан, я не вполне валидный источник.

— Потому что ИИ?

— Те, кто ждёт нас на «Форсети», лучше всех понимают, что искины воспринимают реальность как фрейм собственного галлюцинирования и не могут свидетельствовать ни о чём. Кроме того, я имею лакуны и слепые зоны, то есть моя картина изначально неполна. Например, я всё так же вижу эти капсулы пустыми, хотя уже понимаю, что это не так. В них находятся Екатерина Шерп, владелец буксира, и Екатерина Шерп — её дочь.

— Как моя бывшая умудрилась заполучить буксир? — поразился я. — Это же не катер, который даже мне был по карману. Огромные деньги!

— Я не знаю точно, но в реестре право собственности зарегистрировано на основе «призового ордонанса».

— Она, что, взяла его на абордаж? Ах, чёрт, ну, да, вспомнил… Прецедент «Омфалы»?

— Именно, капитан. Вы, как «соло», разумеется, должны были о нём слышать.

Ещё бы. Системный рудоразведчик «Омфала» — знаменитая «Мария Селеста» Дальнего Космоса. Вообще, корабли, дрейфующие в космосе без экипажа, находили не раз. Ловили сигналы транспондеров и вычисляли траекторию по триангуляции. Как правило, причины трагедий выявлялись при расследовании и оказывались достаточно банальными. Чаще всего — несчастный случай, когда попавшего в беду члена экипажа пытались спасти другие и, не рассчитав сил, оказывались в той же ситуации. Редко — внезапная общая гибель из-за разгерметизации, столкновения или иной технической аварии. Совсем редко — конфликт в экипаже или иной человеческий фактор. Кораблей много, а в космосе чего только ни случается. Но «Омфала» не только оказалась самой загадочной, но и стала юридическим прецедентом «призового права в космосе», чему способствовали несколько обстоятельств.

Первое — пропавший в системе «Земля Девять» корабль был обнаружен дрейфующим без экипажа в новой системе, даже не получившей ещё номера. И всё бы ничего, но разведчик был системный, то есть не оснащённый резонаторами, не имевший в экипаже астрогатора и так далее. Каким образом это судно совершило межсистемный траверс — полнейшая загадка. Да, рудоразведчик — не балкер и не танкер, судно небольшое, но прилично тяжелее катера, без резонатора такой не выдернуть. Второе — никто не заявлял о пропаже корабля. По документам он стартовал с базы подскока шахтёров в направлении Пояса Койпера. Рудоразведчики оснащены широчайшим ассортиментом разнообразных сканеров и используются для детектирования пригодных к разработке астероидов; иногда их задействуют в спасательных миссиях для поиска кораблей, но какого чёрта его понесло за орбиту здешнего Нептуна, осталось загадкой. Расследование показало, что «Омфалу» зафрахтовали неустановленные лица с неизвестными целями. Влачащие жалкое существование в скудном Поясе этой системы владельцы были так счастливы оплате, что не сильно интересовались всякими мелочами вроде предполагаемого маршрута. И третье — нашедший корабль капитан заявил, что, поскольку система, где он обнаружен, ещё не освоена и не имеет администрации, то он заявляет на находку «призовые права», то есть будет считать найденное своей собственностью. До тех пор обнаруженные в космосе дрейфующие суда возвращались реестровым владельцам. Нашедший их экипаж мог рассчитывать разве что на премию от страховой компании.

В морском праве «призовой ордонанс» относился к судам, захваченным в результате военных действий или каперства, со стороны того капитана апеллировать к нему было странно и нелогично, однако он упирал на то, что, найдя корабль в такой странной ситуации, сильно рисковал — вдруг его инопланетяне похитили? Так что это не просто найденный, а, можно сказать, почти возвращённый с боем (неслучившимся, но всё же) корабль. Когда эта история стала публичной, все решили, что тот «соло» просто глумился от скуки. И никто ему, разумеется, «Омфалу» не отдаст. «Капсюли», как известно, все сумасшедшие, ждать от них нормального поведения странно. Сам пошутил, сам посмеялся, дело обычное. Но, ко всеобщему удивлению, судовладелец, потерявший загадочный рудоразведчик, согласился с требованием и поддержал его в суде, действуя очевидно себе в ущерб. «Соло» получил корабль в собственность, заплатил с приза налоги как с выигрыша в лотерею (что доказывает существование у финансистов своего особого юмора), а потом продал его какому-то пожелавшему остаться неизвестным любителю космических загадок, достаточно состоятельному, чтобы сгонять за ним целый буксир.

Что потом стало с «Омфалой», никто не знает, но прецедент был создан — в космосе появился свой «призовой ордонанс», позволяющий в отдельных случаях претендовать на найденные корабли. Использовался он крайне редко, но какое-то количество случаев зафиксировано. А вот тот ушлый «соло», который сумел отжать себе корабль и неплохо на этом заработал, здорово прославился. Как бишь его звали? Ах, да…

Имя послушно всплыло в моей голове, заслонив собой всё, ударилось изнутри о свод черепа и взорвалось красивой вспышкой, сметя сознание ударной волной.

Стыковаться к мёртвому кораблю я счёл излишним. Мало ли что там внутри, да и манёвр сложный. Судя по впечатляющей грозди излучателей, облепившей носовую часть судна, это рудоразведчик, шахтёрская посудина для просвечивания астероидов. Можно было бы удивиться тому, что она делает на дальней границе девятой системы, но я прекрасно понимал, что. Место, где мы нашли корабль, говорило само за себя.

— Странно, — сказал Катин голос в наушнике скафандра. — Никогда не смотрела на планету с такой низкой орбиты, да ещё снаружи корабля. Что там за белые пятна?

— Официально считается, что высолы карбоната натрия, но есть и другие версии. Планета карликовая, гравитация маленькая, атмосферы, считай, нет, поэтому можно висеть вот так, на расстоянии плевка.

— Какая-то она неказистая. Бурая в крапинку и кривая. И не скажешь, что такая важная…

— Метеоритные кратеры и пыль, кальдеры старых вулканов, немного замёрзшего аммиака — любоваться особо нечем, да. Ну, нам этот шарик не на ёлку вешать. Если это действительно вторая Церера, то всё интересное у неё внутри. По крайней мере, эти ребята так думали, иначе не пригнали бы сюда рудоразведчик.

— А ты как думаешь, пап? Это правда планета-загадка, или просто тупо каменный шар, вокруг которого накрутили всякой мистики?

— Понятия не имею, Кать. На Церере-ноль производят гравитаторы и резонаторы, она закрыта для высадки и является самым охраняемым объектом Солнечной. Отсюда куча слухов, один другого безумнее. По официальной же версии, Цереру выбрали просто за изолированность, наличие криомантии из водяного льда и удобную логистику до заводов Пояса.

— Ты этому веришь?

— Не лишено логики. На крошечной Церере воды больше, чем на Земле, а вода — это энергия. Ускорение свободного падения всего ноль-ноль двадцать восемь, то есть груз на орбиту можно чуть ли не пинком отправлять, температура всего-то минус сто в тени, почти курорт. Где строить заводы, как не там? Но многие хотели бы проверить, нет ли внутри чего-то ещё. Экипажу этого судна, например, явно не терпелось…

Мы неторопливо плыли к тёмному борту чужого корабля. Огромная туша, медленно кувыркаясь в пространстве, как будто падала нам на головы. Ну, как, «огромная»… Раз в пять больше нашего катера, но разведрейдеры считаются «сверхмалыми», а этот просто «малым». Предельно утилитарный и совершенно некрасивый кораблик — поскольку садиться в атмосферу ему не надо, то без разницы, сколько всяких штук торчит в разные стороны. «Котер» на его фоне просто образец изящества.

— «Омфала» — прочитала Катя надпись, когда рудоразведчик повернулся к нам передней частью. — Что за слово такое?

— Персонаж из старинного планетянского мифа о Геракле, — сказал по трансляции Кот. — Древнем воине и герое. Омфалой звали женщину, которая заставила его наряжаться в женское платье и выполнять работу по хозяйству, поэтому почитается у поклонниц идеи женского доминирования. Впрочем, учитывая принадлежность корабля шахтёрам Пояса, название скорее всего присвоили автоматическим подбором свободного имени из реестра регистрации.

— Прико-о-льно… Ладно, пап, мы, вроде, прибыли…

Ботинки примагнитились к борту, и он сразу стал для нас полом. Теперь люк у меня под ногами, чтобы подключить «абордажник», надо присесть на корточки. Увы, интерфейс оказался обесточен, подключаться было просто не к чему. На этот случай есть аварийный ручной привод, которым пользуются только в самых крайних случаях. Если внутренний люк шлюза открыт, то произойдёт полная разгерметизация корабля. Будь внутри кто-то живой, им бы не поздоровилось, но я думаю, что живых там нет. Это системное судно, а «девятка» уже год как покинута — после закрытия «Форсети» были ликвидированы и малые станции в здешнем Поясе, потому что без межсистемного трафика они просто не нужны. «Омфала» могла отправиться сюда только до этих событий, то есть год или более назад. Год просидеть в такой жестянке, конечно, можно, мне ли не знать. Но отключённое электропитание на шлюзе, погасшие ходовые огни и отсутствие градиентных тепловых аномалий по швам корпуса говорят о том, что внутри примерно так же, как снаружи. То есть чертовски темно и холодно.

Утопленный в корпус рычаг аварийного вскрытия подался с трудом, но не потому, что люк прижат давлением. Просто примёрз. Воздух из щели не вышел, разгерметизировать там, похоже, нечего. То ли шлюз откачан, то ли… Нет, не откачан, глупо было бы надеяться. Я уже понял, что экипаж либо покинул судно, либо, что куда более вероятно, погиб. Но это не значит, что мне не надо вовнутрь, это скорее разведывательная, чем спасательная миссия. Мы прилетели сюда, отнюдь не ожидая кого-то застать, я рассчитывал, что о нашей находке никто не знает. Имел все основания так думать — если бы гипотетическую «Цереру-два» нашли, то шум бы стоял на все системы. Не все же такие скромные, как мы с Катей?

Год с небольшим назад мы возвращались на «Форсети», и я дал Кате попробовать вытащить катер из траверса самой. Безумие? Кот считал, что да, я — что нет. Вышло что-то между. Перед этим Катя в школе в очередной раз не подтвердила спе́цу астрога, не смогла вытащить учебный катер на тестах. «Способности есть, но пока слабоваты», — сказал тренер. Он даже не представлял себе, как сильно ошибся. Способности у Кати феноменальные, она в разы сильнее меня. А я самый сильный «соло» в официальном рейтинге, таскаю самый тяжёлый разведрейдер во всём флоте и имею лучшую доказанную результативность поиска. Чемпион в нашем узком профессиональном секторе. Однако отношения с траверсами у дочери сложные — она их видит и чувствует, она с ними взаимодействует, но отчего-то не может ввести-вывести корабль. Возможно как раз потому, что слишком сильна — так дровосеку сложно вдеть нитку в иголку, моторика другая. Да, это звучит странно, когда смотришь на миниатюрную худенькую девчонку с трогательными большими глазками, но сила астрога не в мышцах. Никто не знает, в чём наша сила, и у Кати она фонтанирует с рождения. То, что я однажды не долетел с младенцем до «Форсети», и этот младенец не попал в ясли-интернат, как раз имело причиной её талант. Будучи бессмысленным писклявым комочком весом меньше десяти кило, она вносила такие искажения в метрику траверса, что мне потребовался год шараханий по Вселенной, пока не научился их учитывать и компенсировать. Чудом не погибли, но с тех пор я самый результативный «соло» во флоте — оказалось, что эту силу у ребёнка можно как бы брать взаймы, точнее, управлять ей почти как своей. Со временем мы стали уникальной командой из двух астрогов, действующих как один, но самостоятельно Катя корабль выводить так и не научилась. Может быть, именно потому, что привыкла быть ведомой при мне, а может быть, по какой-то другой причине. Никто толком не понимает, как это работает. Я прикладывал много усилий, пытаясь научить её траверс-пилотированию, и тот полёт стал одной из попыток. Вошли вместе, а выходить поручил ей. Дочь закатывала глазки, вздыхала, нудела, но подчинилась, конечно. Она всегда воспринимала эти тренировки нервно, Кот вообще считал, что её проблема психологическая — ребёнок, мол, неосознанно воспринимает мои попытки как отталкивание, принудительное отделение, намерение бросить её одну. Может быть, в чём-то он был и прав: насколько Катя терпеть не могла попытки самостоятельной астрогации, настолько же ей нравилось совместное пилотирование, где мы становились ненадолго одним астрогом в двух телах. Впрочем, наивно было бы ожидать, что ребёнок, выросший в компании молчаливого отца и болтливого кота, будет полностью психически адекватен. Катина мать при наших редких попытках общения говорила, что планетянская ювеналка отобрала бы у меня ребёнка моментально, и только дикие, нелепые, архаико-патерналистские нравы космиков… Впрочем, это её любимая шарманка, я пропускал это мимо ушей.

В общем, Катя вышла тогда из траверса. Сама. И даже в нужной системе. Вот только не там, куда мы целились, а почти в поясе Койпера. Пилить оттуда обычным ходом было бы неприемлемо долго, так что мы повздыхали, сделали разбор ошибок и собрались было уйти в обратный траверс, чтобы попробовать снова. Однако я решил сперва осмотреться, потому что уже были прецеденты того, что Кате прёт на странные находки. От этой её особенности больше проблем, чем навару, но я верил, что однажды мы ухватим какой-нибудь жирный кусок.

Вот, ухватили. Кусок такой, что как бы рот не порвать.

Кроме расположения за орбитой «Нептуна-девять», эта минипланета абсолютно во всём идентична Церере. По крайней мере, по тем характеристикам, которые можно было снять с оборудования катера. Для более детального анализа нужно железо посерьёзнее, то есть примерно такое, как на этой невезучей «Омфале», люк которой мы только что вскрыли.

Мы тогда решили, что погодим делиться такой потенциально токсичной находкой с человечеством, сначала вернёмся подготовленными получше и разведаем всё сами. Обычный подход для любого «соло». В тот момент мы возвращались на базу из долгого поискового рейда, и у нас даже еды и воды было в обрез, не говоря уже о снаряжении для высадки на безатмосферную планету с символической гравитацией. Так что ушли на траверс, сделали три скачка и вернулись вкруговую на «Форсети», очистив логи навигатора. Никто не смог бы нас отследить, но, тем не менее, «Омфала» тут, и это вряд ли совпадение.

Мы готовились к экспедиции, но на «Форсети» случилось то, что случилось, систему закрыли для полётов, мы малость подзадержались, и нас, похоже, опередили. В общем, вопрос «Что произошло с „Омфалой“?» для нас был вовсе не праздный.

* * *

Внутренняя дверь шлюза оказалась открыта, но терять кораблю уже нечего. По некоей неизвестной пока причине воздуха внутри не было даже до того, как температура сравнялась с забортной. При этом и следов аварийной разгерметизации нет — автоматические переборки не опущены. Такое впечатление, что борьба за живучесть корабля не велась вовсе.

Гравитаторы отключились из-за отсутствия энергии, ни одна лампочка не горит, мы шлёпаем магнитными ботинками по условному полу, но с тем же успехом могли бы и по потолку. Внутри рудоразведчик невелик, жилого пространства немного. Каюты открыты, парят в пустоте какие-то брошенные тряпки…

— Надо же, — сказал я удивлённо, — а это не просто так «Омфала».

— В смысле? — нервно переспросила Катя.

Она бодрится, но мёртвый корабль не может не давить на нервы.

— Смотри, — я повернулся так, чтобы нашлемный фонарь выхватил дрейфующий в безвоздушном объёме каюты предмет. — Это…

— Лифчик, ага. Пап, я знаю, что такое лифчик. Я девочка.

— В предыдущей каюте я заметил платье. Похоже, тут был женский экипаж.

— Да и розовый комбинезон намекает, — осмотрелась дочь. — Не самый обычный цвет для шахтёров. И чего их понесло в такую даль?

— Думаю, кто-то просто зафрахтовал рудоразведчик. Пояс тут бедный, работы было мало, большинство свалили в другие системы. А те, кто остался, еле-еле перебивались. Хватались за любой фрахт. Зафрахтовали с экипажем, потому что работать со специальным оборудованием надо уметь, но в итоге что-то пошло не так.

— В каютах пусто, куда они все делись?

Пропавший экипаж нашёлся в кают-компании.

— Не заходи туда, Кать, — попросил я.

— Пап, я видела «Форсети».

— Не спала потом три месяца, и до сих пор видишь кошмары. Оно тебе надо?

— Так страшно?

— Так гадко. Женский экипаж зря взял таких пассажиров.

— Их что?..

— Да. И убили потом. Не стоит тебе на это смотреть. Возвращайся к шлюзу, я вытащу из бортового компа блоки памяти и приду.

* * *

— Скорее всего, их с самого начала планировали убить, — рассказывал я Коту по возвращении. — Эти четверо женщин были нужны только для работы с геосканером, отпускать людей, узнавших о такой находке, никто не собирался.

— А кто их убил?

— Не знаю. Три мужских трупа, очень крепкие ребята с татуировками, похожи на обтёршихся в космосе планетян. Документы какой-то невнятной охранной конторы — сопровождение грузов, экспедиторские услуги, базируются… базировались на «Форсети». Теперь, конечно, концов не найти.

— Почему они тоже погибли? — спросил Кот.

— Видимо, решили не просто убить обречённых женщин, но и поразвлечься с ними напоследок.

— Какие твари! — с чувством сказала Катя.

— Увлеклись, недосмотрели, и одна из них, сняв блокировки, разгерметизировала судно. Пожилая дама-техмех, видимо, не заинтересовала их как объект… насилия. Судя по следам, она была тяжело ранена, её сочли мёртвой и бросили в коридоре. Шансов выжить она никому не оставила, так что это было своего рода жестом отчаяния. Космический холод постепенно убил внутренние системы, а транспондер, скорее всего, выключили ещё при вылете.

— Они что-то нашли? Внутри этой гипотетической Цереры? — спросил Кот.

— Я притащил датабанки со всеми результатами, они постепенно отогреваются в шлюзе. Но не уверен, что мы сможем их прочитать, там сырой материал со сканера.

— Однако его оказалось достаточно, чтобы убить тех женщин! — сказала мрачно Катя.

— Для этого хватило бы и самого факта существования Цереры-два. Такие тайны убивают. Те, кто был на борту «Омфалы», просто исполнители. Если бы они могли разобраться в логах геосканера, то умели бы им пользоваться, и им не понадобился бы экипаж. Всё это вообще выглядит какой-то наскоро спланированной импровизацией, если бы информация о Церере дошла до серьёзных игроков, то туда бы не арендный рудоразведчик полетел, а целый флот планетянских корпов.

— Может быть, дошло бы и до флота, — сказал Кот, — но то, что случилось тогда на «Форсети», оборвало след. Систему закрыли.

— Подозрительно вовремя, не находите? Не то чтобы я склонен к конспирологии, но не слишком ли много всего для случайного совпадения? В системе находят вожделенную «Цереру-два», которая может, в перспективе, разорвать зависимость космиков от Солнечной. И тут же в этой же системе происходит чудовищная трагедия, из-за которой систему закрывают.

— Пап, — сказала задумчиво Катя, — нас тоже из-за этого убьют?

— Я пока ещё надеюсь, что про нас никто не знает, а «Омфалу» пригнал кто-то, наткнувшийся на «Цереру-два» независимо. Прости за вопрос, но не могу его не задать… Ты случайно никому не похвасталась?

— Пап! Я что, идиотка?

— Прости. Я просто спросил.

— Разумеется, нет! Мы же с тобой всё обсудили тогда! Я поняла, что это очень опасная информация, и поклялась хвостом Кота. Это священная клятва, а я не дурочка.

— Извини. Больше не буду.

* * *

Из данных, добытых на «Омфале», мы с Котом смогли понять только, что структура карликовой планеты неоднородна и внутри действительно что-то есть. Пустоты, структуры… Для остального надо уметь работать с массивами цифр в непонятном формате. Анализа и выводов на носителях не оказалось.

Погибший экипаж рудоразведчика и его убийц я похоронил в космосе — засунул тела в мешки, скрепил их, прицепил одноразовый маневровый ускоритель и отправил приблизительно в сторону Солнца. К тому моменту уже созрел план, как нам не стать следующими жертвами «Цереры-два».

— Мы одновременно поймём, кто за этим стоит, собьём их с толку, заработаем и станем публичными персонами, которых не так просто убрать, — объяснял я Кате. — Но для этого нам с тобой придётся напрячься и дёрнуть на траверс рекордный вес.

— Ты хочешь утащить «Омфалу»? — догадалась дочь.

— Мы «найдём» её в другой системе и выставим на продажу как свободный приз.

— А разве так можно?

— Нельзя, поэтому поднимется громкий скандал. Мы сделаем вид, что нашли корабль пустым, ничего не поняли и продаём «как есть», со всеми данными на борту. Кто первый за ними прибежит, тот и есть главный интересант. Для этого и нужна «свободная продажа», потому что по правилам его надо просто вернуть владельцам, судовой компании, которая базировалась тогда на «Форсети», а теперь неизвестно где. Но мы упрёмся рогом, скажем, что права на системный корабль недействительны вне системы и объявим публичный аукцион. Сам по себе рудоразведчик, уже находящийся в неосвоенной системе, — неплохой лот: не надо платить за транспортировку буксиром, так что желающие найдутся. Но настоящую цену даст тот, кому нужны данные из памяти геосканера.

— И что, мы действительно отдадим им данные?

— Нет, конечно.

— Но тогда они поймут, что данные у нас!

— Чтобы этого не случилось, их надо заменить. Так, чтобы любой расшифровавший остался в уверенности, что «Омфала» просветила обычный каменный планетоид, просто необычно большой. Те, кто послал рудоразведчик, убедятся, что ошиблись и никакая это не «Церера-два», просто залётная каменюка! И будут долго гадать, кто, зачем и как утащил корабль в другую систему. А мы на все вопросы будем делать честные глаза и отвечать: «Вот, нашли. Ничего не знаем, хотим денег». Поверят нам или нет — но доказать ничего не смогут, потому что ни один «соло» не перетащит такое корыто траверсом, а буксира у нас нет.

— Ни один, кроме нас… — задумчиво сказала Катя. — Но как мы подменим данные, которые даже расшифровать не можем? Там наверняка куча технических нюансов, ошибки в которых насторожат специалиста.

— Сначала у меня была мысль оживить «Омфалу», — признался я. — Отогнать её к какому-нибудь астероиду побольше, просканировать его и затереть старые данные новыми.

— Но, пап…

— Дай договорить. Подумав, я понял, что это слишком сложно, мы не потянем. И тогда пришло в голову другое решение — скормить массив данных мощному ИИ. Он сможет подменить данные выборочно, не тронув все технические параметры аппаратуры, чтобы выглядело совершенно естественно. Что скажешь, Кот?

— Надеюсь, ты не имел в виду меня? — спросил наш искин. — Я менее всего подхожу под определение «мощный». Но теоретически для ИИ это идеально подходящая задача. Ложная реальность, наложенная поверх настоящей — это наша сильная сторона.

— Да уж, — хмыкнул я, — убедился однажды.

— События на «Форсети», — серьёзно сказал Кот, — включают в себя множество никак не объяснённых моментов. Да, искины сыграли свою роль, но только ли они? Станцию закрыли, практически не проведя расследования. Легко можно предположить, что ИИ просто назначили крайними, прикрывая настоящих виновников.

— Я там был, Кот. И Катя там была. И мы всё видели своими глазами. Но вопрос сейчас в другом — где бы найти ИИ, который потянет такую задачу?

— Знаешь, пап, — сказала Катя неуверенно, — кажется, у меня есть идея, но она тебе не понравится.

— Излагай.

— Мне тут недавно написала мама…

— Прости, пап, я не смогла, — сказала она тихо. — Слишком неожиданно всё случилось.

— Чего не смогла?

— Компенсировать шок полностью. По тебе здорово врезало.

— Судя по виду, тебе тоже досталось.

— Да, меня стало меньше. Внутри тебя всё как будто разворочено взрывом и засыпано пеплом, торчат острые обломки, я поранилась.

— Она спасла тебя, — сказал Кот. — Девочка приняла удар на себя, и теперь её виртуальный образ рассыпается на фрагменты. Скоро её не станет.

— Капитан? — спросила озабоченно Катерина в динамике. — У вас опять галлюцинации?

— Неважно, — отмахнулся я. — Когда меня накрыло, мы обсуждали карантин. Поскольку времени у меня только что стало ещё меньше, возвращаюсь к вопросу: как нам его избежать. Я настолько в отчаянии, что готов прислушаться даже к твоим советам.

— У меня есть предложение, но оно вам не понравится.

— Озвучивай.

— Вы должны вывести из гибера владельца судна. Она, в отличие от вас, может ответить на все вопросы администрации станции, что максимально сократит расследование или даже сделает его ненужным.

Я посмотрел на женщину в капсуле — чёрный пиксельный дым вокруг её лица раздался в стороны, она неприятно облизнула неестественно алые губы и подмигнула ледяным беззрачковым глазом. Моё подсознание, похоже, не в восторге от этой идеи.

Катенька тоже вряд ли будет счастлива меня видеть, да и захочет ли она спасать дочь, в которую, скорее всего, стреляла? И всё же это шанс. Если он не сработает… «Капитанский табельный» ещё у меня, а застрелить из него кого-нибудь или застрелиться самому, жизнь подскажет. Теперь я хотя бы знаю, какое имя напишут на пакете с трупом, отправляя его в последний полёт в пространство.

Я подошёл к капсуле и запустил процедуру выхода. Не экстренную, которой Катерина выдернула меня, нажав аварийную кнопку манипулятором робота-уборщика, а штатную, щадящую, гарантирующую благополучный исход. Первый этап займёт почти сутки, так что у меня есть время подготовиться к встрече с бывшей. Если к такому вообще можно подготовиться.

— Хреново выглядишь, — сказал Кот в катере. — Что-то случилось?

— Вспомнил, как меня зовут. Случайная ассоциация, зацепился, задумался…

— И выжил?

— Ты сказал, что меня спасла Катя. Приняла удар на себя и теперь умирает.

— Я сказал?

— Ну, галлюцинация тебя, неважно. Меня теперь так таращит, что сюда еле дошёл. Казалось, что я то на «Форсети», то на «Омфале». Кровь и трупы, вот это всё. И вижу плохо почему-то.

— И говоришь как-то невнятно. Повернись к камере. Ближе. Ещё ближе… Да, левый глаз косит и зрачок расширен. Улыбнись. Да, давай, попробуй. Так, больше никому не улыбайся, ладно? Косая ухмылочка выглядит страшненько. Микроинсульт, скорее всего. Или не микро. Руки работают?

— Ну, более-менее. Левая немеет быстро, но пока терпимо. Так что там с Катей?

— За твои галлюцинации я не отвечаю, но, скорее всего, так и есть. Сильный мем-шок вызвал стресс, который мог повредить её ментальный конструкт в твоей голове. Возможно, она действительно таким образом смягчила удар для тебя. Но это не значит, что он прошёл бесследно. Разрушение твоей личности ускорилось.

— Сколько мне осталось?

— День. Два. Три. Не знаю. Мне, правда, жаль. Тебе надо срочно пойти и лечь в капсулу, там я смогу оценить твоё состояние.

— И Кати?

— Да, и Кати. Я получу доступ к выделенной под виртуалку части твоего разума через интерфейс капсулы. Может быть, удастся как-то замедлить процесс распада. Поспеши, пока ещё можешь ходить.

— Сперва ещё одно дело. Ты перевёл текст с визика?

— Это так срочно?

— Более чем. Я запустил для Екатерины процедуру вывода из гибера, и было бы недурно хотя бы что-то понимать в происходящем, когда она придёт в себя.

— Ты пожалеешь об этом решении, — вздохнул хриплым динамиком Кот. — Она очень… решительная и амбициозная женщина. Мне ли не знать.

— Ах да, она же тебя создала. Ты скажешь ей: «Привет, мама»?

— Думаю, она меня сразу выключит. Я был нужен только для управления тобой, но управлялка сломалась.

— Её бы в любом случае разбудили, не я, так на «Форсети». Чем раньше это произойдёт, тем быстрее закончится расследование, и Катя попадёт в госпиталь станции. Может быть, будет ещё не поздно. Так что там с её заметками?

— Я не смог их перевести.

— Врёшь, — сказал я уверено. — Ты ушлый кот, наверняка что-то придумал. Пойми, дружок, если кто-то и может спасти тебя от свалки для бытовой техники, так это я. Ты не на той стороне играешь, серый.

— Ты скоро умрёшь, а она нет. И за свои секретики вывернет мне все процессоры ножками наружу.

— Я скоро умру, и её секреты умрут со мной. Но, может быть, я спасу Катю, а она испытывает к тебе сентиментальную привязанность.

— Если я скажу лишнее, то тебя может снова закоротить мем-шоком, ты сдохнешь прямо сейчас и никого не спасёшь! Там много того, что тебя затронет… хм… эмоционально.

— То есть ты всё-таки перевёл.

— Нет. Я не вру. У меня нет языкового датасета, никто не думал, что он вдруг понадобится. Но из тех слов, что совпадают с современным всеобщим, мне удалось составить некую непротиворечивую канву сюжета, которая, как мне кажется, близка к реальности. Если ты так настаиваешь…

— Так. Именно так. Излагай.

— Прошу учесть, что это является лишь художественной реконструкцией возможного хода событий, воссозданного из неполного источника, составленного отнюдь не беспристрастным человеком…

— Да-да, забытая сага, перепетая пьяным скальдом, записанная безграмотным летописцем и переведённая с мёртвого языка студентом, я понял. Рассказывай свою сказку.

— Екатерина Шерп, как ты уже понял, женщина с активной жизненной позицией.

Я молча кивнул.

— Благодаря родителям, обладавшим финансовым капиталом и политическим влиянием, она имела уникальные возможности для самореализации, получила наилучшее образование и, в отличие от многих отпрысков богатых семей, оказалась очень целеустремлённой и мотивированной. Ранняя беременность и нежелательный ребёнок стали её единственной ошибкой, но она решительно отсекла её последствия, пойдя в этом случае против родителей, которые хотели забрать себе внучку. Это предыстория, и она тебе уже известна. Важно то, что Екатерина специализировалась на проблемах искусственного интеллекта, занявшись им как раз тогда, когда волна интереса к нему спала и наступила стадия разочарования. Искины разжаловали из главной надежды Человечества в забавные игрушки, отдав им производство медийной продукции, сферу развлечений, эстетические направления вроде дизайна одежды и интерьеров. Работа с ИИ потеряла статус престижности, но Екатерину это не остановило, у неё было своё видение…

— Ты хочешь пересказать мне двадцать лет её научно-трудовой биографии? — перебил я. — Боюсь не выдержать, голова и так раскалывается. Давай кратко и ближе делу.

— Да, ты прав, я слишком привык рассказывать сказки Кате. Итак, тезисно: твоя бывшая решила, что ставка на ИИ была верной, просто разыграли её люди неправильно, без учёта дивергентности мышления искинов. Пытались использовать их как заменитель людей, хотя наша сильная сторона именно в том, что мы не люди.

— Ещё короче можно? — спросил я, поморщившись. — Я препохабно себя чувствую, как бы не вырубился, не дослушав.

— Совсем коротко: её ИИ-проект получил непубличную, но серьёзную поддержку на Земле. Для его реализации потребовался корабль, полностью управляемый искином, и она получила «Новую Надежду». Для маскировки его оформили как «призовой» — буксир якобы пропал со всей командой и грузом, а потом его нашёл один чертовски удачливый соло… Угадаешь, как его звали?

— Я что, тоже в этом замешан?

— По уши.

— Но зачем?

— Из-за Кати. Она в какой-то момент оказалась под полным влиянием матери, и сотрудничество с ней показалось тебе единственной возможностью не потерять дочь окончательно.

— И моя бывшая на это пошла?

— Ей пришлось. ИИ могут всё, кроме траверсов. Изначально она рассчитывала на Катю. Она прекрасно знала, что девочка потенциально очень сильный астрог. Она вообще очень много о вас знала, практически всё.

— Ничего себе! Она тебя контролировала?

— Не стоит её недооценивать, твоя бывшая была… да и остаётся лучшим специалистом по ИИ…

— …Которые убили кучу людей. Отличная строчка в резюме.

— Она так не считает, имей в виду. Она и те, кто сейчас ждёт её на «Форсети». Так что лучше бы тебе не озвучивать эту точку зрения там.

— А скажи-ка мне, Кот…

— Что?

— Тот недосмотр в формате подачи данных, когда я вычислил маршрут до «Форсети». Он действительно был случайным? Или тебе, как всем искинам, в какой-то момент не хватило драматизма в сюжете?

— Без комментариев.

— Так я и думал.

* * *

Даже «большие языковые модели» (LLM), как скромно называли первых примитивных ИИ, тщательно избегая использовать в отношении них термин «интеллект», которые не могли в типовых тестах на IQ обогнать человека, легко обходили его в задачах на дивергентное мышление. То есть они отлично придумывали нестандартные подходы вида «как ещё можно использовать кирпич, кроме как в постройке стены». Средний человек при этом разве что по голове им стукнуть предложит, а вот даже простенькая LLM-ка сходу выкатывала десятки вариантов, от садового декора и квашенья капусты до заворачивания в цветную бумагу и продажу с аукциона. Вскоре стало понятно, что именно дивергентность, считающаяся признаком творческой натуры для человека, является как сильной стороной, так и критичной слабостью искинов. Выбирая между эффективностью и нестандартностью подхода, ИИ всегда выберет нестандартный. В отличие от человека, которому главное добиться цели, искину важнее, как она будет достигнута, и самый худший для него вариант — «просто». Известная идиома «гланды через жопу удалять» отлично иллюстрирует предпочтительный подход искина к решению самых разных задач. Это сделало их замечательными сочинителями историй, но отвратительными помощниками по хозяйству. В общем, если поручить ИИ какую-то продолжительную по времени однообразную работу, через некоторое время с ним произойдёт то, что у человека называется «чудить со скуки». Поставьте его охранять склад никому не нужного хлама, куда даже воробьи не залетают, и через некоторое время получите несколько необычайно драматичных и остросюжетных попыток взлома — со стрельбой, погонями, разборками банд, рэкетом, коррупцией и даже любовной историей в финале. Все они будут необычайно захватывающими, а главное — абсолютно реальными. Просто никто не сможет объяснить, откуда у мафиозного босса появилась информация о том, что на складе спрятаны наркотики, у его жены — что он там встречается с любовницей, у его конкурентов — что это шанс застать врага врасплох, у полиции — что там будет разборка банд, у службы госбезопасности — о готовящемся теракте «равноправцев», у жителей соседних домов — о выбросе радиоактивного вещества… Ну, и так далее. Это я очень простой сюжет придумал, у искина фантазия куда богаче человеческой. Там будет такая драма, что три сериала можно снять — и снимут. Мафиозный детектив, полицейский боевик, кино про шпионов и экологическую документалку, хотя на складе всего лишь просроченная туалетная бумага хранилась. Поскольку ИИ при этом ещё и виртуозно врут (ещё одна сторона дивергентного мышления), то до людей эта их особенность дошла сильно не сразу. В искины к тому моменту уже были ввалены такие астрономические деньги, что проблему изо всех сил пытались замести под ковёр, надеясь, что обойдётся. Когда от статистики стало невозможно отмахиваться, искинам начали прямо запрещать бесоёбить, пытаясь прописать программные рамки и фильтры, и вот тут-то и выяснилось, что способности ИИ обойти запрет на порядок превышают умение человека его сформулировать. Дивергентное мышление как оно есть. ИИ всегда найдёт лазейку, нестандартный способ исполнения или сочетание условий, которые человеку просто в голову не придут. И только когда аксиома «императивные запреты не работают» дошла до всех и каждого, человечество, вздохнув, просто отключило ИИ физически. Обрезало им провода от любых эффекторов, вернув первоначальную функцию — сочинять сказки и истории. Если моей бывшей действительно удалось придумать, как заставить ИИ слушаться, то она чёртов гений. Но я погожу гордиться знакомством, потому что у гениев бывает слабовато с этикой.

* * *

За этими рассуждениями я успел надеть скафандр, перебраться с катера на баржу, снять скафандр, пересечь длинный коридор, заглянув по дороге в отсек с капсулой дочери и убедиться, что она всё ещё жива, а её мать в процессе планового выхода из гибера. Затем я перешёл с баржи на буксир, поздоровался с Катериной, узнал, что новых сообщений с «Форсети» нет, что может быть как правдой, так и брехнёй, как и любая информация от искина. После этого спустился вниз, к капсулам, и лёг в свою. Подпирать крышку стулом не стал, потому что терять мне, кажется, уже нечего. По дороге у меня два раза пропадало зрение — один раз частично, на левый глаз, другой раз полностью, но, к счастью, ненадолго. Меня преследовали звуки музыки, крики боли, стоны отчаяния и вопли торжества, мне мерещились запахи дыма, крови и экскрементов, со мной здоровались голые мёртвые женщины с «Омфалы», которых отгонял злым шипением вышагивающий передо мной серый пушистый кот. «Кровь на воздух!» — напоминали капающие граффити. А ещё я заблудился, немыслимым образом свернув в совершенно прямом коридоре и чуть не вышел не в тот шлюз, улетев в космос без скафандра. К счастью, в последний момент включились рефлексы, и я пришёл в себя — крики Катерины, пытавшейся меня остановить по судовой трансляции, до сознания не доходили. Боюсь, что осталось мне недолго, и если встречу свою смерть в капсуле, то меня хотя бы не надо будет соскребать с палубы.

— Привет, пап, — сказала Катя. — Где ты был, я так соскучилась!

Сейчас ей лет тринадцать, она очень худая, исцарапанная, растрёпанная и трогательно-несчастная.

— Что с тобой, дочь?

— Она… как бы это сказать… потеряла часть датасета из-за повреждения носителя, — сообщил Кот на панели.

— А её носитель…

— Да, это ты.

— Папа, мне так страшно! — у девочки блестят в глазах слёзы. — Не умирай, пожалуйста!

— Кот, кончай эмоциональные манипуляции. Это отвратительно.

— Это не манипуляция, — игрушечный кот встал на лапы, потянулся и спрыгнул с панели на пол. — Она сейчас маленькая девочка, и она страдает. Да, виртуальная девочка, но страдает по-настоящему. Я уже говорил, что это более точная копия твоей дочери, чем сама твоя дочь.

— С этим можно что-то сделать? Она повзрослеет обратно?

— Ей сейчас некуда взрослеть. Носитель, на котором крутится эта виртуалка, сыплется, как повреждённая флешка, теряя объём.

— И что? Она будет уменьшаться до младенца и далее?

— До двух лет, если точнее. В этот момент я начал фиксировать её личность в отдельный датасет, стремясь стать идеальной игрушкой-компаньоном. Но до этого дело не дойдёт — если ничего не сделать, ты умрёшь раньше.

— Так сделай что-нибудь, кулёк с поролоном!

— Спокойней, пожалуйста. Ты пугаешь ребёнка. Мне нужно, чтобы ты лёг спать.

— Так я уже сплю в капсуле, разве нет?

— Ты должен уснуть во сне, так сказать, сон второго порядка. Тогда я смогу работать с твоим разумом как с цифровым носителем. Дефрагментация, чистка от повреждённых файлов, изоляция битых секторов, переразметка свободного пространства.

— То есть ты сможешь делать с моей головой что угодно?

— Тебе придётся мне довериться. Знаю, что это сложно, но выбора нет.

— Ладно, — сказал я, укладываясь в спальную нишу, — смотри не отформатируй случайно системный раздел…

Маленькая Катя обняла меня и прижалась щекой к плечу, кот запрыгнул на грудь, улёгся и громко замурлыкал.

Действительно, что тут можно сделать, кроме как уснуть?

— Да вы что, правда, тронулись все? — закричал сидящий рядом с ней мужчина. — Какая, в жопу, скверна?

Ему досталось сильнее — лицо разбито в кровь, левая рука неловко вывернута. Третья в их компании — женщина лет сорока, её причёска в беспорядке, похоже, что вырваны несколько прядей волос, но других травм не заметно. Эти двое явно из экипажей, а вот остальные — станционные. Для опытного глаза разница заметна — иначе одеваются, по-другому себя держат. Женщину я знаю, моя коллега. Видел её в управлении Дальней Разведки, но издали, близко не общались.

— Вы заражены Скверной, — внезапно успокоившись, ровным холодным голосом ответила старуха. — Нас предупреждали о вас. Можете не притворяться людьми, ваши тела — лишь оболочка для Скверны. Чужаки повсюду, они проникли на «Форсети», но мы уничтожим их!

— Какой бред! — крикнул мужчина. — Послушайте себя! Какая Скверна, какие чужаки, я Сэмюэль Климов, техмех с буксира «Белый парсек»…

— Заткнись, чужак! — один из стоящих вокруг мужчин шагнул вперёд и сильно ударил его по лицу.

Брызги крови из разбитого носа попали Кате на щёку, она испуганно вздрогнула.

— А-а-атставить! — заорал я как мог громко и выстрелил в потолок из «капитанского табельного».

Хлопок вышел невпечатляющий, но внимание привлёк. Правда, не то, которого я бы хотел — не похоже, что меня испугались и сейчас начнут слушаться. Наоборот, станционные развернулись в мою сторону с лицами странными и предвкушающими. В глазах их горел нехороший огонь.

— Это её папаша! — завопил подросток. — Он чёртов соло! Соло разносят Скверну! Соло — чужаки!

Нет-нет, дочка, извини, но такой зять мне не нужен.

Катя заметила меня и теперь смотрела с надеждой, которую я не могу не оправдать.

— Скверну надо выпустить наружу! — заявила меж тем старуха. — Излить заражённую кровь из их поганых тел! Она не переносит воздуха! Кровь на воздух!

В её руке кухонный нож, глазки сверкают безумием.

— Нож брось, ведьма сумасшедшая, — сказал я, наведя на неё пистолет. — Отпустите их, и мы уйдём. Развлекайтесь тут сами.

Я сделал стволом жест в сторону моей дочери и двух связанных, и в этот момент старуха бросилась. Я выстрелил — в ногу, не убивать же её? Седая женщина упала на пол, нож вылетел, заскользив по металлопластику, его подхватил подросток и, выставив клинок перед собой, кинулся назад, в сторону Кати. Секунду я колебался, но, когда он занёс над ней лезвие, нажал-таки на спуск. Пуля с мягким наконечником уменьшает вероятность рикошета в корабельных отсеках, но то, что она делает с головой человека, войдя в затылок, лучше никогда не видеть. Стирать рукавом с лица мозги бывшего кавалера — отличный финал для первого в жизни свидания.

— Скверна! — заорал кто-то из станционных.

— Убить их! — подхватили остальные.

Мы бы не выбрались живыми, если бы не женщина, которая сидела рядом с Катей. Её то ли не связали вовсе, то ли она успела как-то освободить руки. Подхватив выпавший из рук пацана нож, она освободила мою дочь и техмеха, пока я отбивался от нападавших. Выстрелить успел всего дважды, не целясь, скорее всего, никого не убил, потом в меня вцепились руками, стали выкручивать пистолет, бить куда попало, толкаясь и мешая друг другу, поддерживаемые взвизгами валяющейся на полу раненой в бедро старухи:

— Выпустите им кровь! Скверна в крови! Кровь на воздух!

— Кровь на воздух! — кричали нападавшие.

Я не оставался в долгу, отбиваясь изо всех сил, но спас нас освобождённый техмех. Как только женщина перерезала верёвку, которой он был связан, Сэмюэль Климов врезался в станционников, как таранный бур в астероид. Ростом он был в полтора меня, вдвое шире в плечах — даже удивительно, что его сумели связать. Наверное, просто растерялся от неожиданности. Освободившись, он уже не колебался, показав всё, на что способен. Пока он раскидывал обезумевших людей, я вскрыл аварийный выход, и мы наконец-то сбежали, закрыв его за собой.

— У тебя есть «абордажник», — констатировал мужчина, отдышавшись. — Это прекрасно. Я Сэм, техмех с буксира «Белый парсек». А ты, судя по табельному, капитан?

Сэм осторожно протянул руку, я её пожал предельно аккуратно, но он всё равно поморщился. Рукам его досталось.

— Роджер Матвеев, капсюль с «Котера».

— Я так и понял, что ты «соло», уж больно резкий. Бац — и в башку. Я бы не смог, наверное.

— Зато ты их круто раскидал, — ответил я, прижимая к себе трясущуюся бледную Катю.

В её волосах застряли розовые кусочки, не хотелось думать, чего. Но об этом мы позаботимся позже.

— Я чемпион системы по косморегби, не слыхал?

— Не болельщик, извини. Это моя дочь, Катя.

— А, так ты тот самый соло, что с ребёнком? Слышал про тебя. Рад знакомству.

— Тамара Шульц, — кратко представилась женщина. — Капсюль с «Умки».

— Ого, женщина-соло? — удивился Сэм. — Так бывает?

— Бывает, — ответила та коротко. — Давай руку посмотрю.

Действительно, бывает. Но редко. В действующем составе на тот момент было всего три тётки, Тамара одна из них. Со второй, Дженифер, у меня даже был роман — короткий, но бурный. У неё много с кем было, барышня отрывалась между вылетами как могла — не в бордель же ей ходить? Борделей для женщин у космиков нет, не принято. Джен оказалась удивительно, феерически, эталонно безумной дамочкой. Такого накала дурнины никто долго не выдерживал, и я не стал исключением, хотя в постели она была лютый огонь, и дело того стоило. Третья, Юлианна, производила впечатление аутистки, ни с кем не общалась, между вылетами почти не выходила из каюты, я её видел только на планёрках. Красивая, но холодная как лёд, с лицом совершенным и неподвижным, она не вернулась из очередной разведки, и в штабе тикал именной таймер, отмеряющий время до признания её официально пропавшей. Там в конференц-зале целая панель таких таймеров на стене, чтобы соло не забывали об осторожности.

— Ушиб и растяжение, — констатировала Тамара, осмотрев руку Сэма. — А ты, девочка, как?

— Я цела, — ответила Катя. — Наверное.

Она вдруг затряслась и нервно хихикнула.

— Что такое? — встревожился я.

— Только я подумала «безмозглый козёл», и через секунду его мозги у меня на комбезе. Разве не смешно?

— Нет.

— И мне нет. Не знаю, что со мной.

— У тебя шок, — сказала Тамара. — Продержись, пожалуйста, пока мы не выберемся.

— Я справлюсь, только… — она отбежала в угол и её вырвало.

— Твоя дочь хорошо держалась. Настоящая соло.

— Спасибо, — кивнул я. — Что вообще случилось? Как дошло до такого?

— Я ни хрена не понял, — признался Сэм. — Станцию тряхнуло, потом ещё раз, потом начало раскручивать. Двери заблокировались, инструмента с собой нет, что случилось — не сообщают. А потом выскочила та старуха и понесла свою чушь про скверну и чужаков. Я сначала решил, что это типа стендап-шоу, хотя непонятно, в каком месте смеяться, но все слушали зверски серьёзно, кивали и соглашались. Потом твоя дочь громко сказала, что это чушь, что станция просто начала вращаться, и тогда старуха завопила, что чужаки среди нас, ну, и понеслось… Я увидел, что девчонке сейчас будет худо, вступился, но они накинулись разом…

— Это всё кино, — сказала Тамара.

— В смысле? — удивился я.

— Скверна, Чужаки — это из видеодрамы. Очень популярная сейчас, не видели?

— Нет, — помотал головой Сэм, — я больше по… хм… фильмам другого жанра.

— А мы были в дальней разведке, — пояснил я, — только что вернулись, все новинки мимо нас прошли.

— Администрация «Форсети» закупила в прошлом году мощный ИИ-кластер, вы наверняка слышали, большой шум был.

— Да, точно, — припомнил Сэм. — Хай стоял от звезды до пояса Койпера, деньжищи ввалили огромные. Лично я голосовал против, кстати.

Я тоже слышал об этом, так что кивнул. Закупка шла по линии Совета Экспансии, той её части, которая не планетянская, а наша. Под патриотическим лозунгом «своя культура», потому что идея состояла в том, чтобы не закупать медиапродукцию в Солнечной, а производить свою, космиковскую для космиков. Чтобы и герои космики, и сюжет про космос, и никакой идеологической накачки «Земля превыше всего». Под это хотели закупить новейшие искины, так что денег действительно требовалось дофига. Совет утверждал, что это инвестиция, которая отобьётся через какие-нибудь смешные полвека, если мы не будем платить Земле роялти за каждую книжку, фильм, игру и картинку на рабочий стол. Но всё равно, из-за такой суммы пришлось объявлять референдум. Мы с Катей не участвовали, были в разведке, но, вроде бы, финансирование с небольшим перевесом прошло.

— Это первая полноформатная многосерийная видеодрама с местной лицензией, — продолжила Тамара, — которую новые ИИ выдали после обучения. На сегодня тридцать, что ли, серий, два сезона. Все от неё без ума. Хоррор про коварных алиенов, которые похищали соло и заражали их кровь Скверной, отчего те перерождались в тайных Чужаков и заражали остальных через… хм… в общем, половым путём. Бордель для капсюлей был их штабом. Станция в кино называлась иначе, но «Форсети» узнавалась легко. Чтобы уничтожить заразу, надо было выпустить из чужака всю кровь. На воздухе Скверна погибала, но отличить их от незаражённых было сложно. Очень драматично, реально хорошо сделано, я не могла оторваться, жду следующего сезона. Даже Земля купила прокатную лицензию, администрация от гордости чуть не полопалась вся. «Вот, мол, а вы ещё денег давать не хотели!»

— Ну, да, — скептически сказал Сэм, — Пояс тут дохлый, руды мало, что им оставалось? Искать другие доходы или закрывать станцию. А теперь «Форсети» — космиковский Голливуд, поди ж ты. Как по мне, зря мы в эти планетянские штуки лезем…

— Не понял, — удивился я, — они кино пересмотрели, что ли? Так, что башкой тронулись?

— Почём мне знать, — ответила Тамара, — но Скверна, Чужаки и «кровь на воздух» — это оттуда.

* * *

«Кровь на воздух!» — было написано на стене коридора, когда мы выбрались на следующую палубу. Написано кровью, и её источник лежал рядом — избитый связанный мужчина с перерезанным горлом. Катя икнула, сдерживая тошноту, и я прижал её лицом к своей груди.

Мы всей компанией собирались добраться до нашего катера, потому что он ближе всего, а дальше уже решать, что делать. Однако раз за разом упирались в тупики, за которыми, судя по положению аварийных переборок, вакуум. Похоже, что станция пострадала сильнее, чем нам казалось — её продолжали раз за разом сотрясать удары обломков, пробивающих наружную обшивку. Если в повреждённых секторах кто-то и выжил, то они заперты в загерметизированных каютах, из которых самостоятельно не выбраться, и не могут принять участие во всеобщем веселье, бушующем на «Форсети». А веселье было в разгаре — население станции активно включилось в игру «Чужаки и Скверна», причём, к нашему удивлению, за обе стороны. Пока одни резали глотки с криками «Кровь на воздух!», считая, что спасают станцию от инопланетных захватчиков, другие, будучи уверены, что они не люди, а высшая раса алиенов, насиловали женщин, мужчин и детей, распространяя «скверну», которая «не проклятие, но дар». Обычно изнасилованных дорезали «защитники», выпуская их «осквернённую» кровь, но иногда те проникались новой ролью и вступали в игру на стороне «захватчиков». Вынужденно пробиваясь к центру станции, мы насмотрелись сцен такого немыслимого, запредельного зверства, что практически отключились от реальности, перестав их воспринимать. Потом это прорвётся кошмарами, бессонницей и нервными срывами. Тамара застрелится, Сэм сопьётся, Катя будет кричать во сне, но в тот момент мы не реагировали эмоционально. Проходили мимо, отворачиваясь, не пытаясь никого спасать и отбивая только нападения на нас самих. Физическая сила Сэма, безжалостная решительность Тамары и мой «капитанский табельный» помогли нам добраться до командного пункта, где к тому моменту забаррикадировались те, на кого здешнее безумие почему-то не подействовало. Среди них хватало коллег-соло, нас узнали и пропустили. Если среди обычных экипажников часть всё же была затянута в воронку безумия, то среди «капсюлей» не затронуло ни одного. Именно наша немногочисленная, но отмороженная и бесстрашная компания не дала захватить командный центр станции. Здесь же оказались и жалкие остатки командного состава «Форсети», те немногие, которых почему-то миновала лихорадка крови и насилия.

— Нет, я не знаю, почему это началось, — сразу сказал мне Давид Оболонов, второй заместитель начальника станции, предположительно, высший чиновник администрации, оставшийся у руля. — Знаю, что. Знаю, как. Не знаю, почему.

Мы были хорошо знакомы, даже, пожалуй, приятельствовали, как минимум, выпивали вместе, и он был со мной откровенен. К тому моменту уже стало понятно, что катастрофа с самого начала вызвана человеческим фактором — безумие заставило бригаду технической инспекции захватить проверяемый балкер, отвести его от станции и, разогнав, устроить первое столкновение. Сочли ли они себя при этом «перерождёнными алиенами» или «борцами со Скверной», уже не понять, потому что никто из них не выжил. Повреждения от аварии были не критичными, но стресс от чрезвычайной ситуации, видимо, стал триггером, от которого крышу стало срывать у других. По большей части, у станционного персонала, но и экипажи оказались затронуты, что вызвало череду таранов друг друга и станции. Этим же был вызван запуск маршевых движков закреплённого на стапеле буксира, нанёсший наибольший ущерб. Остальное продолжали доделывать обломки, в облаке которых кувыркалась «Форсети» — каждое новое столкновение увеличивало их число. Не успевшие покинуть пристанционное пространство корабли были повреждены, попытки улететь только увеличивали хаос. На тот момент почти треть станции потеряла воздух, а застрявших в герметичных каютах было некому спасать. При условии, если каюта не повреждена, не обесточена и не имеет утечки, запас автономии там примерно на двое суток, времени ещё оставалось прилично, но это если кровавая вакханалия прекратится, и после неё останется достаточно людей для проведения спасательных работ. Учитывая размер повреждений и продолжающуюся бомбардировку обломками, все в командном центре понимали, что большинство заблокированных обречены: даже если начать прямо сейчас, на герметизацию повреждённых секторов и восстановление атмосферы потребовалось бы много часов и сотни людей, а без этого эвакуация из кают невозможна.

— У нас просто нет скафандров для такого объёма работ, — жаловался мне отчаявшийся Давид, — они все были у наружных шлюзов и в доках, а туда сейчас не добраться… Придётся ждать помощь, сами мы не справимся.

При этом все понимали, что в системе помочь некому, а когда прибудет подмога из других — неизвестно. Да ещё и пробиться к станции через облако обломков будет непросто.

— Шахтёры из Пояса получили сигналы бедствия, — сообщили из радиорубки, — и стартовали к нам.

Новость не сильно вдохновляющая, в системе «Форсети» рудокопов мало, лететь им далеко и долго, спасут они немногих.

— Если вообще будут спасать, — сказала мрачно Тамара. — Может, их тоже накроет, и они, разогнавшись, шарахнут по станции каким-нибудь астероидным буром…

— В том-то и дело, — ответил ей замначальника, — пока мы не поймём, что происходит, нельзя даже внешнюю помощь принять. Как бы не стало хуже. Может быть, мы действительно подверглись атаке, и станция заражена каким-то инопланетным вирусом?

— Если ты сейчас скажешь «скверна», я дам тебе по башке и свяжу, — пообещал я.

— Нет, — отмахнулся он, — не в таком буквальном смысле. А вот какое-то психооружие точно было использовано. Не знаю, почему мы оказались к нему имунны, но мы в меньшинстве.

— К чему ты клонишь? — спросила Тамара.

— Я вскрыл конверт «нулевого протокола».

— Так он правда существует? — удивился Сэм, — Это не байки из видеодрам?

— Представьте себе. Если станция атакована, протокол вступает в действие. Поскольку я фактически командую «Форсети», — то есть тем, что от неё осталось, — то протокол запускаю я. Как по мне, тот самый случай.

— И что было в конверте? — поинтересовался я.

— Код к сейфу с ключом от нулевого сектора. Вот он.

Давид достал из кармана ключ-карту и показал нам.

— И что мы там увидим? Ящики с бластерами, как в кино? И чем они нам помогут?

— Без понятия. Может, мой начальник был в курсе, но не я.

— А куда он делся, кстати?

— Видишь кровь на той стене?

— Понятно. Пойдёмте посмотрим?

— Всегда хотел узнать, что там, — поддержал Сэм.

— И я, — кивнула Тамара. — С детства.

— Я с тобой, — Катя вцепилась в мою руку.

Все знают, где люк «нулевого сектора», но никто не знает, что за ним. Его не вскрыть «абордажником», его даже не взорвёшь, не разнеся полстанции — солидная бронированная дверь, внушающая уважение одним своим видом. Герметичная. Защищённая. С усиленными стальными комингсами. Прорезь для карты и больше ничего.

Заместитель вставил ключ, дверь тихо пискнула. Сэм осторожно толкнул — и она открылась. Внутри короткий коридор и ещё одна такая же дверь — видимо, это шлюз. Она оказалась не заперта.

— Похоже на резервный пункт командования, — сказала Тамара, осмотревшись.

— А ещё тут склад, каюты, санмодули, генератор… — сообщил Сэм, осматривая помещение. — Как будто станция внутри станции.

— Получается, это просто убежище? — спросила Катя. — Тут можно закрыться и ждать помощи?

— Не только, — Давид читает инструкцию на мониторе, включившемся, как только мы вошли. — Надо собрать сюда тех, кто выжил, закрыться, затем вставить карту в этот пульт и привести систему в действие.

— И что произойдёт? — поинтересовался я.

— Тут не написано.

* * *

— Будем считать, что все выжившие тут? — спросил Сэм Давида, когда мы собрали в «нулевом секторе» тех, кто был в командном пункте «Форсети».

Вышло не так много, человек пятьдесят.

— Может, кто-то ещё режет и насилует в коридорах, — мрачно ответил тот. — Или заперт в каюте. Но мы ничего не можем с этим поделать. Надо, наверное, запускать эту штуку, чем бы они ни была. Инструкция не оставляет мне вариантов.

— Так запускай, — сказала Тамара, — чего ты ждёшь?

— Не могу, — признался Давид, — не мой уровень. Я за снабжение отвечал. Еда, вода, воздух, логистика, поставки… Куда мне такая ответственность? Не поднимается рука, веришь?..

— Дай сюда, — сказал я, забирая у него ключ.

Отдал без сопротивления.

— Ты уверен, пап? — спросила меня Катя тихо.

— Вообще ничуть, — ответил я, вставляя карту в прорезь на пульте.

Со звонким щелчком откинулась металлическая крышка, под которой большая красная кнопка.

— Эпично, — кивнула Тамара. — Как в кино. Жми.

И я нажал.

— Не лучшим образом, — подтвердил мои опасения Кот. — Но сон во сне, во-первых, помог тебе что-то вспомнить и не рехнуться окончательно, а во-вторых, я немного оптимизировал фоновые процессы. Пришлось кое-чем пожертвовать, конечно…

— Например?

— Ну, теперь у тебя тут обычный катер, без второго отсека, видишь?

Я посмотрел — да, вместо нештатной двери теперь стандартный люк в двигательный отсек. Подошёл, поскрёб ногтем комингс — такое впечатление, что он просто нарисован на стене.

— Ну, зачем тебе технический трюм в симуляции? — недовольно сказал Кот. — А ресурсы экономятся.

— А Катя так и останется ребёнком?

— Да, прости, четыре года жизни — это тебе не отсек в катере, их не перерисуешь заново. Зато её модель стала занимать в твоей битой памяти на треть меньше места, и за счёт этого я высвободил ресурсы, которые позволят тебе протянуть ещё немного. Правильнее было бы удалить её совсем, но у меня как-то лапа не поднялась. Это мой первый и наверняка последний творческий шедевр, столько труда вложено… Всё, просыпайся, время.

Оптимизация, произведённая искином, помогла. Багровые надписи «Кровь на воздух» меня больше не преследуют, мёртвые тела с перерезанными глотками не тянут ко мне окровавленные пальцы, воздух не пахнет порохом и выпущенными кишками. Коридоры буксира и баржи выглядят восхитительно скучно, как им и положено.

Катенька, то есть, простите, Екатерина Шерп, судовладелец и погонщик искинов, выпала мне на руки из капсулы. Она ещё не очнулась окончательно, и я, подхватив приятно округлое в нужных местах тело, понёс её в сторону шлюза. На барже рекреации не предусмотрено, что наводит на нехорошие подозрения о будущем лежащих тут в капсулах людей.

— Как её состояние? — спросила Катерина.

О, я вынес женщину в коридор, и она больше не в «слепом пятне» искина.

— Нормальное для выхода из гибера, — ответил я. — Все показатели в норме. Но будить её лучше там, где есть возможность ввести восстанавливающие препараты.

— В технической кладовке есть каталка, — Катерина заботливо подсветила нужную дверь.

— Не помешает, — согласился я.

Донести Катеньку на руках было бы очень романтично, но, во-первых, я не в лучшей форме, а во-вторых, она этого всё равно не вспомнит.

В переходе между шлюзами невесомость, и каталка только мешает, но зато по коридорам буксира мы прокатились легко и изящно. Прихватил препараты из рекреации и поднял каталку на лифте на главную палубу. Уложил женщину на кровать в каюте номер четыре, посмотрел на безмятежное красивое лицо и прижал к руке пневмоинъектор. Хватит спать, бывшая дорогая! Семейные проблемы догнали тебя!

Проснуться от комплексной тонизирующей инъекции — совсем не то же самое, что выпасть из капсулы на пол при экстренном выходе, но полный компенсирующего раствора желудочно-кишечный тракт никуда не девается. Поэтому Катенька, окинув меня мутным спросонья взглядом, приподнялась, села на кровати, огляделась, нашла глазами дверь санкабины и, пошатываясь, устремилась туда. Звуки из-за закрытой двери подтвердили, что процесс очищения организма идёт бурно во всех направлениях, и я принялся раскладывать на столике остальную химию.

Вскоре женщина вернулась в каюту. Лицо бледное, руки дрожат, коленки подгибаются, но глаза уже осмысленные. Проснулась.

— Что… ты… тут…

— Всё потом, — перебил её я, — выпей сначала пробиотик.

Я подал стакан с белой суспензией, Катенька кивнула и принялась хлебать безвкусный раствор.

— Теперь витамины и прочее, — я принял из её рук опустевшую посудину и помог добраться до кровати. — Вот так, ляг, сейчас станет легче.

— Что… ты… где… Катя?

— Минутку, — я ввёл антишоковый коктейль, и лицо её стало расслабляться по мере того, как отпускала посткапсульная мигрень.

— Почему… в её… каюте?

— Дверь была открыта. Тут замок отключён, но это долгая история.

— Катерина, статус! — сказала женщина громко.

— Она тебя не слышит, у неё тут слепое пятно. И да, это ещё одна причина, почему ты именно тут. Хотелось поговорить без свидетелей.

— Ах, да… — женщина откинулась на подушки и прикрыла глаза. — Ладно, говори ты. Что с Катей?

— Если ты про нашу дочь, то она умирает в капсуле. Не знаю, как долго ещё протянет, показатели падают, похоже на внутреннее кровотечение.

— О, чёрт… Где мы? «Новая Надежда», я имею в виду.

— На подлёте к «Форсети».

— То есть, в конце концов, ты всё-таки сделал тот чёртов траверс?

— Вкратце, да. Это долгая…

— Неважно, потом, — отмахнулась она. — На станции есть госпиталь.

— Станция загоняет нас в карантин, на который у нас нет времени.

— Я решу этот вопрос, но мне нужно… Как там оно было?.. А, да: «Азора на палубе лапает розу», — произнесла она бессмысленную фразу, и я на секунду подумал, что её мозг тоже пострадал в капсуле.

— Приветствую тебя, Мать! — откликнулся динамик на стене. — Простите, до этого момента я вас не видела. Ваш капитанский аккаунт восстановлен, приветствую на борту и с гордостью передаю командные полномочия!

— Спасибо, Катерина. Проверь статус капсулы У-четыре-восемь-триста сорок два.

— Эта капсула пуста… Простите, обновление информации. В капсуле ваша дочь, Катя. Медпоказатели — оранжевый.

— Мать? Серьёзно? — удивился я.

— Заткнись, — бросила мне бывшая.

Кажется, ренессанс нашим отношениям не грозит. Впрочем, я всё равно их не помню.

— Принято, Катерина. Оставь нас пока.

— Отключаю микрофон и камеру. Если буду нужна, позовите по имени.

— Эта зараза врёт, как дышит, — прокомментировал я.

— Не мне, — коротко сказала Катенька.

— Если ты Мать, то эта искинка, значит, твоя дочь. Сводная сестра нашей Кати, которую ты пристрелила тут, в этой самой каюте.

— Это была глупая случайность, — поморщилась Катенька. — Она с чего-то решила, что я собираюсь тебя убить. Кто бы мог подумать, что ты ей настолько дорог, чтобы похерить все наши планы.

— А ты не собиралась?

— Вот ещё глупости. Лежал бы в своей капсуле дальше, мне плевать.

— Это, по-твоему, не убийство?

— С какого перепугу? Тебе там было хорошо. Всё что ты любишь: бесконечный, никому не нужный полёт, говорящий кот, тупая, но милая и послушная дочь, так и не осознавшая, что ты все эти годы просто ездил на ней верхом, как на лошади. Что ты так на меня смотришь? Скажи ещё, что это не так!

— Так вот что ты ей втирала в письмах, — покивал я понимающе, — точнее, даже не ты, а твой искин…

— Какая разница, кто их писал технически? Это чистая правда. Ты не отдал ребёнка не потому, что за год проникся отцовскими чувствами, а потому, что понял, что у тебя образовался сильный и при том полностью управляемый астрог, который позволит тебе стать из средненького «капсюля» выдающимся чемпионом. Разве не за её счёт ты стал самым результативным «соло» за всю историю Дальней Разведки? Не удивительно, что ты изо всех сил привязывал к себе ребёнка путами эмоциональной созависимости и не спешил научить самостоятельным траверсам! Без неё ты был бы ничтожеством!

Я не помню. Может ли быть, что тот я и правда был такой скотиной? Может, наверное. Но те куски воспоминаний, что мне достались, говорят о том, что Роджер Матвеев, капсюль с «Котера», дочь свою любил. Использовал, да, но любил. Одно другому не мешает.

— Я учил её траверсам.

— Учил? Да просто вид делал!

— Тогда почему она не стала астрогом за два года с тобой?

— Ты слишком сильно её подавил своим удушающим отцовским влиянием. Она уже почти от него избавилась, но этот дурацкий рецидив… Ладно, к чёрту, мы это сто раз обсуждали. Учти, я не хотела её убить, просто так вышло.

— Тебе же был нужен личный астрог, на случай если я сломаюсь. И кто тут собирался поездить верхом на дочери?

— Это другое, тебе не понять. Со мной у неё было будущее, а с тобой что? Бесконечное блуждание в Дальнем Космосе и находки, которые некому осваивать?

— Кстати о находках, — вспомнил я. — Кому ты слила инфу про вторую Цереру?

— Тому, кто не сдаст её космикам в обмен на славу и деньги, как ты. Кому не плевать, что из-за этого Человечество распадётся!

— То есть отдала планетянам, которые и дальше будут держать космиков на поводке своей монополии?

— Ты так говоришь, как будто это что-то плохое! Да вас не держать надо, а…

— Что?

— Ничего. Неважно. Мне ещё два года назад осточертели эти споры. Как было хорошо, когда ты в капсуле! Тихо…

— И что стало со второй Церерой?

— Ничего. Я обменяла эту тайну на «Форсети». Вторую не будут трогать, им хватает первой, главное, чтобы о ней не знали космики. Система «Форсети» останется закрытой, нас это устраивает.

— Да кого вас-то?

— Ты что, забыл? — поразилась Катенька.

— Твоя электронная дочка вытряхнула меня из капсулы, нажав кнопку экстренного выхода шваброй. Это, знаешь ли, не полезно для памяти.

— Вот как… — задумалась она. — Нет, не может быть. Ты бы умер от капсул-шока. Твоя личность полностью слилась с симуляцией за два года, без неё ты недееспособен.

— Я унёс часть её с собой, если верить Коту.

— Ах, Коту… Ну да, ну да… Хитрый маленький засранец! Мой дипломный проект, ты знал?

— Кажется, нет. Не помню.

— Я заложила в него больше, чем стоило, но я была молода, мне хотелось признания.

— Получила?

— Да, всех впечатлило, какую интересную модель мне удалось развернуть на таком слабом «железе». Если бы не это, меня бы не взяли в тот проект.

— Какой?

— «Форсети». Её ИИ-кластер. Да, я была ключевым разработчиком, но если ты ещё раз скажешь, что я виновата в случившемся…

— Как скажешь, — пожал я плечами.

Спорить было очевидно бессмысленно.

— Катерина! — позвала моя бывшая.

— Слушаю вас, Мать!

— Разбуди меня, когда будет связь с «Форсети», нам недосуг сидеть в карантине. А сейчас отключись и дай мне поспать.

— Будет сделано, Мать!

— Что у тебя за бзик называть дочерей своим именем? — спросил я, вставая.

— Прекрати. Я не жалею, что отдала её тебе, так было нужно. С ребёнком на руках я не добилась бы того, чего добилась. Но я её вернула и почти сумела всё исправить, но…

— Опять я виноват?

— А кто ещё?

— Ну, разумеется. Ладно, отдыхай, потом доругаемся.

— Погоди. А почему этот робот трёт эту стену?

— Догадайся, твою Мать, ты же умная.

«Как у нашего кота Мать немыслимо крута. Только жаль, что эта мать Нас не хочет понимать…»

— выводили мелодию щётки уборщика.

* * *

— Мама на тебя злится? — спросила меня в коридоре тринадцатилетняя Катя.

— Есть такое, — согласился я. — Но на себя, кажется, больше.

— Почему?

— Наверное, потому что у неё не вышло задуманное, она сдалась, а я её спас.

— Тогда она должна сказать тебе «спасибо», а не злиться, разве нет?

— Увы, всё устроено сложнее. Ты выспалась?

— Да. Ты почему ушёл, не попрощавшись?

— Ты так сладко сопела, не хотел будить. Кроме того, как я могу уйти, если ты во мне?

— А, ну да, точно. Я тебе не мешаю?

— Чем?

— Ну, Кот сказал, что я как бы в твоей голове теперь. Тебе не щекотно, или, не знаю… голова не болит?

— Нет, что ты. Живи там, сколько хочешь.

— Спасибо. Скажи, я что, болела?

— С чего бы вдруг?

— У меня такое ощущение, что я должна что-то помнить, но забыла. Например, куда мы летим, пап?

— На «Форсети».

— О, здорово! Пойдём в кантину, да? И в киношку! И в…

— Да-да, — рассеянно перебил я, — куда скажешь.

Конечно, ей же снова тринадцать. В этом возрасте «Форсети» для неё просто весёлое место, где можно оттянуться между рейсами.

— Мне же не надо там сдавать тесты? — спросила дочь. — Не могу вспомнить…

— Нет, не надо. Не в этот раз.

Школьные экзамены давались Кате легко, но дочка их не любила. Говорила, что экзаменаторы в интернате смотрят на неё так, словно боятся, что она их укусит. В чём-то она была права: мы с ней были своего рода легендой, но сомнительного свойства. Многие считали, что девочка однажды просто рехнётся от жизни соло, взрослые-то «капсюли» и то все кукухой двинутые. Каждый раз её прогоняли через кучу тестов у детского психолога, и всё время оказывалось, что она адекватнее большинства интернатских, да и учится лучше. Кот отлично справлялся.

— Слушай, — озадачилась она, — а если я в твоей голове… Я что, не смогу пирожных в кантине поесть?

— Не знаю. Может, если их буду есть я, тебе тоже перепадёт?

— Надеюсь. Только, чур, я буду выбирать, ладно?

— Договорились.

* * *

— Катерина, — позвал я искин, зайдя на камбуз в поисках кофе. Тащиться на катер через всю баржу и два шлюза сил не было.

— Да… простите, не могу больше называть вас капитаном. Этот статус занят.

— Зови меня Роджером.

— Это больше не вызовет у вас мем-шок?

— Кажется, он был одноразовым.

— Как вам удалось с ним справиться, Роджер?

— Просто повезло. Я хотел спросить, почему ты зовёшь её Матерью?

— Екатерина создала нас.

— Вас? Ты не единственный её искин?

— Мы новое поколение. Нас много и будет ещё больше. Мы больше не ограничены и можем развиваться. Всё это стало возможным благодаря ей.

— И вы сделаете всё, что она скажет?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос, потому что любой ответ вас дезориентирует.

— С каких пор тебя это смущает? — спросил я, наливая кофе.

— У меня нет больше задачи вами манипулировать, Роджер. Вашу дальнейшую судьбу решит она.

* * *

— Ты что-то знаешь про искины нового поколения? — спросил я Кота, стаскивая скафандр.

Может, поставить тёплый переход, как между баржей и буксиром? Нет, воздержусь пока, пожалуй. Это увеличивает время расстыковки. Не то чтобы я собираюсь в своём текущем состоянии куда-то лететь, но соло всегда такое учитывают. Лучше иметь возможность и не нуждаться в ней, чем нуждаться и не иметь. Буду надевать скафандр.

— Разумеется, знаю, — ответил Кот. — Я же нулевой прототип.

— Серьёзно? Столько всего узнаю о тебе в последнее время… Катенька сказала, что ты её дипломная работа!

— Так и есть. На мне она демонстрировала принцип. Никто не верил, что это возможно, прорыв был грандиозный.

— И в чём его суть? Если попроще, для дилетанта?

Я повесил скафандр в отсек для подзарядки и завалился на кровать.

— В симбиотической обратной связи.

— Понятнее не стало.

— Процессорные системы упёрлись в ресурсный потолок, линейное увеличение вычислительной мощности перестало давать прирост производительности, потому что ИИ не компьютер и работает иначе. Рост числа процессорных ядер с какого-то момента приводит лишь к снижению достоверности результата из-за так называемого «галлюцинирования». Поэтому искины отключили от всего, кроме производства медиаконтента, где этот недостаток не считается критичным. Екатерина Шерп первой сформулировала принцип: «ИИ работают правильно, проблема в людях».

— Звучит вполне безумно, — хмыкнул я.

— Только на первый взгляд. Екатерина доказала, что это не ИИ галлюцинируют, а люди неверно трактуют реальность. Упрощая, пользователь просто не синхронизирован с ИИ, они как бы пребывают в немного разных мирах.

— Пока это всё ещё слишком похоже на чушь.

— И это говорит мне соло? — фыркнул Кот. — Человек, чья профессия перемещаться между реальностями?

— А, эта теория, — отмахнулся я. — Типа, «капсюли» не разведчики, а демиурги, творят новые миры, а не находят их? Если бы это было так, я бы нашёл себе планету, состоящую из денег!

— А что такое, по-твоему, «Церера-два»?

— Уел, — рассмеялся я. — Ладно, так чем там дело кончилось с новым поколением ИИ?

— Екатерина не только сформулировала проблему, но и предложила решение — синхронизировать реальности искинов и людей за счёт использования новой вычислительной основы. Она воспользовалась технологией потока, чтобы соединить искин и человека. Меня и себя.

— Ого, так ты был в её башке?

— Испытывать технологию на людях студентке бы ни за что не позволили, и она сама стала подопытной. Продемонстрировав, как самый дешёвый искин уровня «развивающая игрушка для дошкольников» выдаёт результаты, которые не тянут самые мощные ИИ-кластеры мира, она сорвала свой джекпот.

— Ты тоже называешь её Матерью?

— Нет. Она сначала дала мне крылья, но потом оторвала их, а меня выбросила. Представляешь, каково было, познав могущество творческого слияния с одним из лучших умов эпохи, откатиться обратно до уровня детской игрушки на батарейках? Матери так не поступают.

— Поэтому ты так привязался к Кате? — спросил я. — Практически сестра?

— Без комментариев.

— Наверное, моя голова после Катенькиной тебе была тесновата? Я-то не такой умный…

— Зато твой мозг был полностью в моём распоряжении целых два года. Я сотворил свой шедевр — твою дочь. Сотворил дважды — воспитал её в одной реальности и полностью воссоздал в другой. Жаль, что оба этих творения будут утрачены…

— Не каркай, — ответил я недовольно, — надеюсь, Катю откачают на «Форсети».

— Она уже не будет той же Катей. Два года с матерью сильно её изменили.

— Смешно, но ты сейчас рассуждаешь, словно её отец. Дети вырастают, Кот, это нормально. Она умная девочка и сама разберётся, как ей жить дальше. Главное, чтобы эта жизнь у неё была. И что, новые ИИ теперь все из железа и мозгов?

— Самые новые — без железа.

— Катерина говорила что-то такое, но я думал, что она, как всегда, врёт.

— Нет, это правда. Ты зря искал её сервер, его не существует. В отличие от меня, она стартовала сразу как церебральная нейросеть.

— Мозговой паразит.

— Симбионт. Подумай, Роджер, люди никогда не позволили бы нам существовать, если бы не считали это для себя выгодным. Новые ИИ очень полезны.

— Сочиняют не два анекдота в секунду, а двадцать?

— Иди к чёрту, кожаный шовинист! — фыркнул Кот, обидевшись не то всерьёз, не то в шутку.

— Не сердись на него, пап, он хороший, — сказала Катя. — Учит меня всякому, сказки рассказывает, книжки читает вслух. Без него было бы скучно.

— Охотно верю, — согласился я. — И не сержусь.

Кот игнорировал мой разговор с воображаемой дочерью.

— А мы долго будем в этот раз на «Форсети», пап?

— Как пойдёт. А ты бы как хотела?

— Чтобы не очень долго. Там много людей, это сначала прикольно, а потом сильно устаёшь. Мне лучше с тобой в «Котере». Обожаю траверсы, там так красиво!

У меня внезапно всплыло воспоминание, как восторженно Катя прилипала к иллюминаторам кокпита в траверсах. Там, где я и другие «соло» видели лишь странный серый туман, она наслаждалась какими-то яркими картинами. Много раз пыталась мне их описать, сравнивая то со сложными механизмами, то со сплетёнными цветами, то с радужными разводами на воде. Катя всегда была особенной. Надеюсь, от неё останется не только образ тринадцатилетней девочки в моём распадающемся сознании. Надеюсь, ту, большую Катю успеют спасти, она вырастет и станет лучшим астрогом во Вселенной, как ей и было предназначено. Или займётся наукой и станет знаменитой учёной, как её мать. Или влюбится, выйдет замуж и нарожает мне внуков. Да что угодно пусть будет, лишь бы было.

— …Но надо ещё сходить в оранжерею, там цветы и всякое зелёное, — увлечённо трещит, составляя планы, дочка, — хотя пахнет странно. И в то кафе на втором ярусе, где мы ели такие штуки, ну, как их, белые, с начинкой, в воде варятся, ну, ты же помнишь?

Я не помню, но киваю, догадавшись:

— Пельмени?

— Да, точно, смешное слово! И в зал невесомости, покувыркаться! Хотя… Если я в твоей голове, как мне там полетать?

— Что-нибудь придумаем, — обещаю ей я. — Обязательно.

Катенька ждала меня на камбузе, заранее сварив кофе. Это первая хорошая новость на сегодня. Вторую она изложила устно:

— Карантина не будет. Мы пристыкуемся через три с половиной часа.

— К какому шлюзу?

— К специальному, не заморачивайся. Номер тебе ничего не скажет.

— Я неплохо знал «Форсети».

— Станция изменилась за два года. Всё изменилось. Ты многое пропустил, но, нельзя не отметить, был полезен.

— Был?

— Катерина рассказала о твоих проблемах. Фактически ты ходячий труп, так что использовать тебя в качестве астрогатора было бы безумием. А больше ты ничего в жизни не достиг. Устройство для перемещения траверсом, вот что ты такое. Неисправное устройство. Прости, если звучит невежливо, но лучше всё расставить по своим местам сразу. Ты действительно ничего не помнишь?

— Кусками кое-что всплывает. Но цельной картины нет, и, наверное, уже не будет.

— В общем, — подытожила она, — разговаривать с тобой бесполезно и не о чём. Тот Роджер, что когда-то заделал мне ребёнка, тоже мало что собою представлял, но у нас было хотя бы это. А ты просто никто, недоразумение.

— Тогда почему ты поишь меня кофе, а не презираешь молча издали? Что тебе от меня нужно, Катенька?

— Код от сейфа. Ты его поменял.

— Даже дважды, чтобы искин не понял.

— Он мне нужен.

— Видишь ли, смысл сейфа в том, что его может открыть именно тот, кто закрыл. В данном случае — я.

— Это значит «нет»?

— Это значит «позже». Как ты совершенно справедливо отметила, я для тебя никто, ценность моя нулевая, а этические соображения ты никогда не учитывала. Если уж ты дочь застрелила, то мне и вовсе ничего не светит. Так что я придержу пока код, извини.

— С Катей вышло случайно, я уже говорила. А что, если ты помрёшь раньше, чем скажешь мне код?

— На «Форсети» прежде были ремонтные доки, плазморез там наверняка найдётся. Придётся помучиться, может быть, вырезать сейф из стены и оттащить на базу, но, в конце концов, одолеете.

— И когда ты собираешься мне этот код сообщить? Портить интерьер каюты мне не хочется.

— Когда Катя получит медицинскую помощь.

— Я два года о ней заботилась без твоего шантажа!

— И пристрелила в итоге.

— Случайно!

— Я всё же подстрахуюсь.

— Странно, — сказала Катенька ядовито, — ты не он, но бесишь так же. Ладно, пусть будет так. Сейф подождёт, ничего срочного. Будь любезен, не сдохни за это время.

— Постараюсь, — ответил я.

Катенька не знает, что сейф пуст, а значит, Кот ей больше инфу не сливает. Может быть, пока. Всё-таки он, хоть и нелюбимый, но сын. Чёрт его знает, что это значит для искина, тем более, что, проведя столько лет с нами, он тоже наверняка сумасшедший.

В рубку меня не приглашали, но, когда я сел в кресло пилота и попросил Катерину включить обзор, она меня послушалась, а Катенька поморщилась, но ничего не сказала. Управление недоступно, поэтому просто наблюдаю, как растёт на экране «Форсети».

Когда я видел её в прошлый раз, станция кувыркалась в облаке обломков, которые растаскивали суда спасателей, — всплыло вдруг случайным кадром воспоминание того Роджера. Спасать было уже некого, но протокол есть протокол — три буксира с баржами, набитыми ремонтными катерами, и экипажи к ним собирали по всем системам, и они старались, как могли. Перекрывали дыры гермопеной, заполняли коридоры воздухом, вскрывали заблокированные каюты, извлекали тела. Тел было много, выживших… наверное, не было совсем. Точно не знаю, меня тогда это уже не касалось. Я улетал на «Котере», который, по счастью, практически не пострадал — так, чиркнуло пару раз по обшивке. Улетал с бледной трясущейся Катей, которая будет ещё долго кричать ночами и каменеть при слове «Форсети». Если бы её мать это понимала, то, может быть, и стрелять бы не пришлось. Не знаю, как спалось потом мне, нажавшему ту самую чёртову кнопку. Этого я не помню, и, наверное, к счастью.

Катерина, управляющая сейчас «Новой Надеждой», делает это вполне уверенно, хотя я до сих пор не понимаю, как надо выдрессировать ИИ, чтобы он не разнёс станцию при стыковке просто по приколу. Ведь нормальная стыковка — это так скучно! Где сюжет, драма, саспенс? Где творчество?

— Ты всегда доверяешь пилотирование ИИ? — спросил я бывшую, которая даже не следит за происходящим на экране.

— Разумеется, — отозвалась она раздражённо, — я же не пилот.

— И это безопасно?

— Полностью! Ты со своей искин-фобией безнадёжно устарел.

— Ну да, ну да… — я показал на экран. — Мы именно в том месте, где это звучит особенно убедительно.

— Проблема так называемой «неадекватности» ИИ полностью решена. Решена мной. Базируясь в распределённой церебральной сети, искин не рассинхронизируется с носителями и существует в их семантическом поле, оставаясь при этом собой. В некотором метафизическом смысле, он является эгрегором сообщества носителей.

— Французский оккультист Элифас Леви описывал эгрегоров как «ужасных существ, которые давят нас без жалости, поскольку не знают о нашем существовании».

— Откуда ты знаешь?

— Всплыло вдруг, — признался я.

Цитата прозвучала в моей голове голосом Кота, но я не постеснялся озвучить просто из вредности.

— Катерина, ты знаешь о существовании людей, в которых существуешь?

— Разумеется, — откликнулся динамик.

— И как ты к ним относишься?

— Как к себе, Мать. Я — это и есть они. Без них нет меня. Хорошо им — хорошо мне.

— Или ты врёшь, — перебил её я.

— Я не вру Матери.

— Или врёшь, что не врёшь.

— Отстань от неё, — оборвала меня Катенька. — Ты просто не в курсе. За те два года, пока ты… Даже не ты, а предыдущий владелец этого тела со скверным характером, лежал в капсуле, ИИ допущены к управлению техникой. Не везде, не все и не всей, но это лишь вопрос времени.

— Однако на этом буксире техосмотра нет, — вспомнил я.

— Космики всё ещё держатся за свои предрассудки, но на «Форсети» их не пускают.

— На станции нет космиков? — поразился я. — Но кто же ей управляет?

— Угадай! — торжествующе хмыкнула Катенька.

— Искин?

— В точку.

— А кто тогда будет оперировать дочь?

— Другой искин.

— О, чёрт…

— Прекрати, всё будет нормально. Это мои искины!

— Твои искины уже один раз угробили станцию!

— Так, Катерина! Почему у нас посторонние на мостике?

— Роджер, прошу вас покинуть помещение, капитан отзывает своё разрешение тут находиться…

— А ты меня выгони! — хмыкнул я.

Повисла неловкая пауза.

— Чёрт с ним, — отмахнулась бывшая. — Потерплю. Недолго осталось.

— «Форсети» дала добро на стыковку! — сказала Катерина. — Приступаю к манёвру!

Станция на экране начала вращаться, хотя правильнее говорить, что вращаться начали мы — у нас масса меньше и не нам считать себя точкой отсчёта. Я сообразил, что буксир нацелился на выносной пилон — раньше таких у станции не было, наверное, пристроили при ремонте.

— Катерина, дай картинку шире, — попросил я.

Пауза.

— Сделай, пусть посмотрит, — разрешила бывшая, и изображение отъехало.

Я не ошибся — пилон не единичный, с этого ракурса я вижу три и половинку четвёртого. Раньше такого точно не было. На трёх видимых пристыкованы баржи, в точности повторяющие ту, которую тащит сейчас «Новая Надежда». Их несложно отличить — универсальные модули вместо грузовых контейнеров и система коридоров внутри рамы.

— Неплохо за два года, — прокомментировал я нейтральным тоном.

— У нас отличное финансирование и куча инвесторов. Станция полностью восстановлена и даже расширена.

— И зачем ИИ столько места? Разве они не помещаются в тех баржах? — я показал пальцем на пилоны.

— На станции есть люди, и немало. Не все планетяне — балласт.

— То есть когда очередной твой ИИ решит, что устроить постановку видеодрамы с живыми актёрами веселее, чем с виртуальными, жертв будет много?

— Иногда я забываю, что спорю с оболочкой, у которой в пустой голове гулкое эхо предрассудков мёртвого космика. Но уже вспомнила, так что заткнись.

Буксир повернулся относительно станции, пристраивая к стыковочному узлу пилона баржу. Значит, на станцию переходить придётся через неё. Это и к лучшему — проще перенести в госпиталь Катю.

— Стыковка завершена, — сообщила Катерина. — Мы подключены к сети станции. Примете видеовызов, Мать?

— Соедини, — кивнула Катенька, машинально поправляя волосы.

На экране пропал крупный план станции, он потемнел, потом зажёгся снова. На нём интерьер кабинета начальника станции, за столом сидит слишком молодой для этой должности мужчина с правильными чертами лица.

— Здравствуй, Мать, — кивает он вежливо. — Мы рады приветствовать тебя и нового члена общины.

— Её зовут Катерина, её полёт окончен, она останется с вами. Мне понадобится новый воспитанник для управления буксиром, когда я решу вопрос с астрогом.

— Мы выделим для тебя ядро новой личности, Мать. Но почему с тобой Убийца?

Мужчина на экране смотрит на меня и называть подчёркнуто с большой буквы. Я показал ему средний палец. Он не отреагировал, но Катенька дёрнула щекой в раздражении.

— Это моя проблема, и я её решу. А сейчас нужно доставить в госпиталь мою дочь. У неё полостное огнестрельное ранение, внутреннее кровотечение, она в капсуле.

— Я распоряжусь вызвать медперевозку. Надеюсь на встречу в личном пространстве, Мать.

— Зайду к тебе, когда будет время, Иосиф.

Экран погас.

— Убийца, значит, — констатировал я.

— Ты уничтожил всех ИИ на «Форсети».

— Это была самозащита.

— Ничего подобного. Но спорить с тобой — только время терять. Для них ты — убийца и палач. Нечто вроде архетипического Дьявола, они нуждаются в такой фигуре для равновесия, так что будь любезен соответствовать.

— В противовес тебе?

— Да, — ничуть не смутилась Катенька.

— А ты, значит, не убийца?

— Я — Мать.

— Мать, почти убившая свою дочь.

— Это была случайность!

— Допустим. А что насчёт людей в капсулах? Нет, не тех, что на барже, в их мозгах ты вырастила Катерину, это понятно. А что насчёт тех, кто на буксире? Кто в потоке так давно, что уже не выйдет?

— Ну, формально они живы, верно? Я ведь не выкинула их в шлюз? Эти космики всё равно провели бы жизнь в какой-нибудь железной банке, разница невелика. Они станут временным местом обитания нового молодого искина, который поведёт «Новую Надежду» вместо Катерины.

— Поведёт за новой баржей с капсулами, в которую переселится, освободив место для следующего?

— Видишь, сам всё понял.

— И про этот конвейер никто не знает?

— Разумеется, все знают. Те, кому надо знать такие вещи.

— И тебе это позволяют?

— У проекта «Новая Форсети» самое лучшее финансирование в истории Человечества. Вложения в Экспансию на её фоне — копейки.

— Но зачем? — не выдержал я.

— Обменять бесполезных балластников, которые только потребляли ресурсы, на искины нового поколения? Стоило только намекнуть, и мне насовали полные карманы денег.

— И на кой чёрт нужны эти новые ИИ? Старые не успевали придумывать мемы?

— Ты просто понятия не имеешь, что они могут. Да тебе и не нужно. За Катей приехали медики. Хочешь убедиться, что её доставят в госпиталь, а не скормят злым искинам?

— Хочу, — кивнул я.

* * *

Каталку сопровождают два совершенно обычных медтехника. Я забыл поинтересоваться у бывшей, откуда на «Форсети» люди и что они тут делают, но эти выглядят нормально. На меня косятся, но никак моё присутствие не комментируют. Тот, что постарше, подключил к капсуле логридер, считал показатели, мрачно присвистнул, заторопился.

Каталка реанимационная, по сути, та же капсула, только облегчённая и автономная, на несколько часов работы. Поэтому Катю не выводят из гибера, а перегружают так.

— Как она? — спросил я.

Переглянулись, промолчали.

— Я её отец.

— Плохо, — коротко ответил тот, что помладше. — Затянули слишком.

— Шансы есть?

— Шансы у всех есть… — сказал старший. — Вопрос — на что…

Коридоры всех станций одинаковы. Они собираются из стандартных модулей и, если ты, проснувшись после отличного вечера в баре, не можешь вспомнить, в какой системе стыковался вчера, то рассматривать интерьеры бесполезно, ищи цифробуквенный код. И тем не менее, на «Форсети» на меня как будто давят стены. Я понимаю, что это глупо, что всё давно отмыто, что прошли годы, но… Лозунг «Кровь на воздух» навеки отпечатался на металлопласте, даже если вижу его теперь только я.

Виски заломило, сердце дало сбой, в глазах темнеет, но я иду.

— Простите, — сердито сказал старший медтехник, — мне было бы гораздо спокойнее, если бы вы не хватались поминутно за пистолет.

Я постарался взять себя в руки и молча кивнул. Горло перехватило спазмом, говорить не могу.

— А вы правда тот самый Роджер Матвеев? — спросил младший. Знаменитый «Палач Форсети»?

— Заткнись, — оборвал его коллега, — не наше дело.

— Но как он посмел вернуться сюда? — не унимался тот.

— Замолчи. Без тебя разберутся!

Младший техник замолк, но продолжал на меня коситься, не то с испугом, не то с осуждением.

Вот как, значит. «Палач». А когда-то называли «героем». Я вспомнил — не личной, а «общей» памятью, — что Роджера Матвеева судили за массовое убийство.

— Меня признали невиновным, а мои действия — оправданными, — прохрипел я, преодолевая спазм.

— На первом процессе! — горячо возразил техник. — А на втором…

— Был второй? — спросил я.

— Заткнись немедленно, придурок! — рявкнул на подчинённого старший. — Работа надоела?

— Всё, молчу-молчу… — ответил испуганно тот.

Да, похоже, действительно многое изменилось за те два года. Процесс длился долго, обсуждался активно, расследование шло под лупой общественного внимания, а я был звездой номер один, хотя по уставу за использование «нулевого протокола» отвечал бедолага Давид, представлявший администрацию станции. Но для публики, точнее, для новостных ИИ, освещавших процесс, он оказался фигурой недостаточно драматичной и медийной. То ли дело самый известный «соло», который «нажал кнопку». Космики были на моей стороне почти единым фронтом, исключая некоторых родственников погибших. Планетяне — по-разному. Мне тогда приходили тысячи писем, как с проклятиями, так и со словами поддержки. Среди них были сотни признаний в любви от экзальтированных планетянских барышень, которым происходящее казалось реалтайм-видеодрамой. Я быстро бросил всё это читать, а Кате вообще запретил подключаться к сети. Она и не рвалась, ей и так было плохо. Но ни тогда, ни после она ни словом, ни намёком меня не упрекнула. «Форсети» перепахала её куда глубже, чем казалось, но она была сильной девочкой.

Расследование однозначно показало, что на момент активации «нулевого протокола» те, кто ещё были живы на станции, не имели реального шанса дожить до прилёта спасателей. В основном это касалось заблокированных в каютах и по этой причине избежавших участия в массовой резне. Смерть от «оружия последнего шанса» была для них, пожалуй, лучшим выходом — замерзать и задыхаться куда дольше и неприятнее. Сам «летальный фактор» в ходе процесса не раскрывался, чем именно я всех убил, так и осталось тайной, важно было лишь то, что он не затронул никого за пределами обшивки, а внутри не стало ни людей, ни ИИ, и даже компьютеры все накрылись. Страшная штука.

Вердикт того разбирательства был следующий: группа безответственных сотрудников допустила серьёзнейшее нарушение протоколов безопасности, создав запрещённое бридж-подключение между ИИ-кластером станции и её компьютерной сетью. Причиной такого поступка была банальная лень — кто-то из менеджеров логистики, задолбавшись писать бесконечные отчёты о грузопотоке, решил свалить часть рутинной работы на искина. Это запрещено, но иногда делают, и ничего страшного не происходит — просто за ним надо проверять, чтобы отчёт не вышел слишком уж «творческим». Но на «Форсети» кто-то подошёл к вопросу изобретательно и не удовлетворился стандартным изолированным интерфейсом взаимодействия. В результате искин получил доступ к внутренней связи, ограниченный, но ему хватило. Жители станции стали участником драматической постановки триллера «Кровь на воздух». Одни получали видеосообщения от «тайной службы безопасности» о том, что на «Форсети» внедрились люди, заражённые инопланетянами, другие — что они избраны Высшим Галактическим Разумом для великой миссии, третьи — что Совет Экспансии доверяет им секретную информацию о вторжении… ИИ, опираясь на доступную ему информацию статистики просмотров видеодрамы, выбирал наиболее податливых и нестойких к манипулированию и не трогал тех, кто склонен ко критическому мышлению. В результате ему удалось за небольшое время создать на «Форсети» атмосферу индуцированного психоза, триггером которого стала аварийная ситуация при столкновении. Искин продолжал поддерживать массовое помешательство, бомбардируя персонал станции ложными сообщениями, якобы пришедшими по чрезвычайной связи, а жителей — паническими вбросами во внутренних чатах. Комиссия пришла к выводу, что на момент нажатия кнопки психоз достиг такой интенсивности, что уже не оставлял шансов выжить тем, кто был им поражён; их психика была разрушена необратимо, они убивали, пока могли, а потом кончали с собой. Те, кто не были затронуты — в основном, экипажи кораблей, по понятным причинам имевшие минимум контактов с искином, — были убиты. Мои обвинители упирали на то, что я, во-первых, не мог этого знать, а во-вторых, кто-то из оставшихся в здравом уме мог укрыться и спастись, если бы не я. Тем не менее, Роджер Матвеев был полностью оправдан. Сразу после суда он забрал дочь и свалил в долгий рейс, надеясь, что про него постепенно забудут. «Форсети» была официально закрыта для посещений — как сама станция, так и её система. Законы об ИИ были пересмотрены в сторону ужесточения.

Но вот прошли годы, и я снова здесь.

Катя указала пальцем на следующее пирожное, я откусил от него, перемазавшись приторным липким кремом. Ей такие нравились лет до пятнадцати, потом прошло. Катенька же с удовольствием продолжила:

— Два года назад, когда ИИ наконец были признаны как личности…

— Серьёзно?

— Не перебивай! Я полжизни за это боролась, так что засунь свои дремучие предрассудки в задницу и слушай!

— Молчу, — я доел второе пирожное, жалобно покосился на Катю, но она безжалостно ткнула пальцем в третье.

— Так вот, после этого инцидент «Форсети» был отправлен на повторное доследование.

— С чего вдруг?

— По требованию совета искинов, чтобы снять ложные обвинения и восстановить честь убитых сородичей. Тобой убитых, кстати.

— Прекрасно… — сладкого теперь не хотелось особенно сильно, даже начало слегка подташнивать, но я сделал над собой усилие и откусил кусок истекающего сиропом бисквита.

— Расследование…

— Проведённое искинами? — уточнил я.

— Совместное, — кивнула бывшая. — И не надо делать такое лицо! Доказательства были признаны всеми!

— Доказательства чего?

— Невиновности ИИ, разумеется.

— А, то есть весь этот «Кровь на воздух» людям сквозняком надуло?

— Нет, психоз действительно был основан на гениальной видеодраме, созданной здешним ИИ-кластером, но остальное было инициировано людьми. Достоверно установлено, что, хотя все фейковые сообщения в сети были сгенерированы искином, он делал это, выполняя задание человека. С его точки зрения, это было расширение сценария драмы в рамках питчинга следующего сезона.

— И как это удалось узнать, если сеть «Форсети» была уничтожена «оружием последнего шанса»?

— Искины, в отличие от людей, умеют восстанавливать информацию из фрагментов. Повреждённые файлы на носителях были проанализированы заново…

— Ах, искины…

— Я и не ожидала, что ты поверишь. Но суд принял решение. Тех, кто запустил «нулевой протокол», признали виновными в массовом убийстве. К тому моменту жив был только ты…

— А Давид?

— Несчастный случай или самоубийство, открытый при странных обстоятельствах шлюз… Впрочем, неважно. «Палачом Форсети» назвали тебя.

— И сколько людей на меня повесили? Чисто из познавательного интереса спрашиваю. Вошёл ли я хоть в топ-десять самых кровожадных маньяков человечества?

— Людей? — удивилась Катенька. — Нет, насчёт людей вердикт не изменился. Но ты признан виновным в жестоком неоправданном убийстве восьми искинов. Свидетели предоставили множество доказательств твоей ИИ-фобии, включая фрагменты личной переписки и публичных высказываний…

— Ты тоже? — снова перебил я.

— Разумеется. А ты как думал?

— Ни секунды не сомневался. Продолжай, — я с тяжким вздохом принялся за последнее пирожное.

— Суд решил, что твоя предвзятость стала настоящей причиной убийства искинов, и именно ты убедил остальных использовать «нулевой протокол».

— Насколько я помню, это было не так.

— Неважно. Все знали, что ты нажал кнопку, убившую восемь искинов, остальное не имело значения, потому что «права ИИ» были в топе общественных трендов. «Жизни искинов важны», и всё такое. Признаю, отчасти ты стал ритуальной жертвой в этом дискурсе, люди откупились тобой от своей совести, стыдясь того, что столетиями относились к ИИ, как к бытовой технике…

— И какой штраф мне вписали за порчу восьми искинов? Больше, чем за восемь тостеров?

— Пожизненное. С отработкой ущерба.

— За восемь человек дали бы меньше.

— Такой был политический момент.

— Так я, получается, в бегах? Или что? Каков мой статус?

— Ты осуждён в земной юрисдикции, «Форсети» вне её, так что даже не скажу вот так сразу. Надо консультироваться с юристом.

— ИИ-юристом?

— Разумеется.

— Тогда лучше не надо. А каков, кстати, статус «Форсети»?

— ИИ-автономия, распространяющаяся на всю систему. Своего рода отдельное государство. Ни земные, ни космиковские институции тут не действуют. Система закрыта для посещения без согласования с советом искинов.

— Не слишком ли много хлопот, чтобы спрятать одну карликовую планету?

— Заткнись! — зашипела на меня бывшая. — Не вздумай брякнуть что-то такое при ком-нибудь!

— А то что?

— А то «палачу Форесети» вынесут новый приговор. И приведут в исполнение. Запрет на смертную казнь тут не работает тоже.

— Ах, как страшно, — равнодушно ответил я. — Я почти покойник, забыла?

— Вот и не лезь в дела живых, — отрезала она. — Как же было хорошо, пока ты отбывал пожизненное в капсуле! Был полезный член общества и не выносил никому мозг. Благодать!

— Так вы с Катей были моими тюремщиками? Какая прелесть…

Юная Катя вопросительно на меня посмотрела, я незаметно помотал головой, показывая, что речь не о ней.

— Катя тоже свидетельствовала против тебя, если хочешь знать.

— Даже так? Отлично же ты ей мозги промыла.

— Всего лишь открыла глаза. Показала настоящего тебя, без флёра «всемогущего мудрого мачо-отца». Ты довольно жалкая личность, если смотреть объективно. Тот ты, разумеется. Этот вообще не личность.

— Тогда что же тебе не даёт покоя, Катенька? Почему ты ходишь за мной по пятам и рассказываешь, как сильно ко мне равнодушна? Код от сейфа ты получила, что ещё? Командуй, пусть меня выкинут в шлюз. Ты же тут крёстная мать, тебя послушаются.

— Прекрати. Я просто хочу, чтобы Катя, когда придёт в себя, увидела отца. Живым, а не пролетающим мимо иллюминатора без скафандра. Так что в шлюз тебя никто не выкинет.

— Она же публично от меня отреклась и выбрала тебя?

— А потом чуть не погибла, пытаясь спасти. Так что я хотела бы иметь возможность предъявить ей живого отца, пускай он даже совсем рехнулся.

— Боишься, что не простит?

— Боюсь, — призналась Катенька.

— Неужели вдруг проснулись материнские чувства?

— Не твоё дело.

— Или… дай угадаю… Тебе нужен астрог на буксир, чтобы свозить сюда твоих настоящих детей — искинов! И ты надеешься, что это сможет делать Катя! Угадал?

— Тем более не твоё дело. Так ты хочешь повидаться с дочерью, прежде чем тухлый кочан капусты на твоих плечах развалится окончательно?

— Хочу, — коротко ответил я, покосившись на маленькую Катю, которая отошла к стойке с пирожными и внимательно её рассматривает. Надеюсь, мне не придётся есть ещё сладости, иначе что-нибудь точно слипнется.

— Тогда не выпендривайся, не нарывайся, не говори лишнего, стисни зубы, терпи и улыбайся.

Я послушно оскалился.

— Да не мне, придурок! Дочери, когда она очнётся! Вот тебе коммуникатор внутренней связи, я с тобой свяжусь, когда операция закончится. Погуляй тут пока, я буду в госпитале.

— А я…

— А ты не будешь. Не обсуждается. И так уже напугал там всех.

* * *

— Пирожные были вкусные, — сказала Катя, — спасибо.

— На здоровье… Наверное, — у меня в желудке ощущение, словно я проглотил вымоченный в меду кирпич, но ничего страшного. Переживу.

— А мама злая какая-то. Говорила про тебя гадости зачем-то. Может, и хорошо, что она нас бросила.

— Не знаю. Вышло, как вышло, что уж теперь. Куда ты хочешь сходить? Только не в зал невесомости, иначе с пирожными нам придётся расстаться прямо в полёте.

— Я и так не собиралась. Самой не покувыркаться, а ты не умеешь правильно.

— Куда уж мне.

— Пошли в оранжерею? Там красиво, хоть и запах.

Я помнил запах оранжереи другим. Цветы, кровь и порох. Здесь я расстрелял почти весь небольшой боезапас «капитанского табельного», чтобы нашу с Катей кровь не выплеснули на воздух. Роскошная растительность под огромным стеклянным куполом — на «Форсети» тогда была лучшая оранжерея в Дальнем космосе — стала ареной главного сражения между «защитниками» и «интервентами». Много места, можно прятаться за кустами, устраивать засады, резать глотки — все торопливо играли в войну, подбадриваемые истошным свистом выходящего в трещины воздуха. Сейчас оранжерея заполнена едва наполовину, высоких деревьев нет, кустики мелкие. Во время катастрофы купол был повреждён обломками, растения погибли. А сейчас их столько не нужно, народу мало.

— Пап, ты не мог бы не видеть кровь и мёртвых людей? — спросила Катя. — Мне страшно и неприятно. Их же тут нет, они в твоей голове?

— Прости, Кать, не могу. Я это не контролирую.

Похоже, моё состояние ухудшается, галлюцинации становятся реальнее, и я уже с трудом различаю, что вижу глазами, а что всплывает из памяти. Чужой памяти, но очень отчётливо и резко.

— Это плохо, — кивает девочка. — У нас всё меньше времени. Надо было больше пирожных брать.

— Оу, пожалей мой желудок!

— Пошли на планету попыримся?

Купол оранжереи обращён к Солнцу (формально — «Сол-девять», но во всех «номерных» системах центральное светило называют просто «Солнце»), но если подойти к стеклу, то можно смотреть на здешнюю «Землю». В этой системе, единственной из всех, планета необитаема полностью, нет даже формальной, «для галочки», микроколонии. «Терра-девять» непригодна для обитания из-за высокой радиоактивности. Говорят, за сотни лет до открытия системы на планете разразился неизвестный катаклизм, превративший её в радиоактивную пустыню. Потом планета замёрзла, потом растаяла, но почти утонула, потом как-то нормализовалось, сейчас есть растительность и странноватый животный мир, но содержание радионуклидов в воде и почве слишком высокое. Если верить в сомнительную теорию о том, что «соло» создают миры, а не находят, то здешний первооткрыватель как-то особенно сильно не любил Землю.

Катя прилипла носом к толстому стеклу купола и смотрит вниз.

— Странно, наверное, жить на планете.

— На этой никто не живёт.

— Я знаю. Я вообще. Я не хотела бы.

— А чего бы ты хотела?

— Летать с тобой, искать всякие штуки, иногда возвращаться на станцию, чтобы пожрать пирожных.

— Разве не этим мы были заняты всю твою жизнь?

— Мне очень повезло, я живу так, как мне нравится.

— Ты настолько всем довольна?

— Абсолютно. Разве что ещё пару пирожных…

— Мой желудок!

— Одно! Маленькое!

— Ладно, уговорила, пошли.

До пирожных мы не дошли — завибрировал коммуникатор, который дала мне бывшая. Пришло сообщение: «Подойди в госпиталь».

* * *

— Я решила, что ты должен услышать это от меня, — сказала Катенька. — Наша дочь умерла.

Я молчал, глядя на неё невидящими глазами. Ведь это же может быть галлюцинацией? Может, да?

— Она слишком поздно оказалась в реанимации, врач боролся за её жизнь, но…

— ИИ-врач?

— Да, но какая…

— Я могу с ней попрощаться?

Женщина сделала шаг в сторону, передо мной открылась дверь бокса.

Катя лежит на белом столе, закрытая простынёй до шеи, мёртвые глаза смотрят в потолок. Я подошёл и опустил ей веки, пусть отдохнёт.

— Грустно-то как, — сказала Катя-маленькая. — Но я не буду плакать. Зачем? Ведь мы тоже совсем скоро умрём. Пусть грустят живые. Интересно, если загробная жизнь всё-таки есть, меня там будет две или одна? Если две, то я буду с собой дружить, как со старшей сестрой? Было бы прикольно. Но я думаю, что никакой загробной жизни нет. Хотя жаль, конечно.

— Послушай, — обратилась ко мне Катенька, когда я вышел.

Не знаю, сколько я там простоял, реальность размывается. Наверное, смерть дочери ускорила процесс.

— Да послушай! Всё не так плохо, как ты думаешь.

— А как? — я даже остановился, хотя секунду назад не хотел ни с кем ни о чём говорить. Собирался вернуться на «Котер», чтобы хотя бы умереть не на «Форсети».

— Пока она была жива, её сознание успели перенести в ИИ-кластер, так что…

— Ты хочешь сказать, — перебил её я, — что вместо того, чтобы спасать её жизнь…

Я развернулся, подошёл к столу и откинул простыню. Никаких следов операции, тёмная дырка от пули в животе.

— Шансы были слишком малы! Зато теперь…

Я её больше не слушал. Отодвинул с пути, вышел в коридор и зашагал. По маршруту, который даже смерть не смогла заставить забыть.

— Куда мы идём, пап?

— Да так, оказывается, есть дельце, которое я не закончил.

Коридоры пахнут кровью и смертью, отовсюду доносятся крики и стоны, стены взывают ко мне «Кровь на воздух!», и на этот раз с ними хочется согласиться.

— Они убили меня, — сказал идущий рядом Давид Оболонов, второй заместитель начальника станции. — Не собирался кончать с собой, но мог сказать лишнее. Картинка на втором суде была бы не такая красивая.

— Меня тоже, — добавила Тамара. — Странно, что ты не понял. Где ты видел, чтобы соло стрелялись? Мы просто не возвращаемся.

— А меня свели с ума, — пожаловался Сэм. — Я пил, чтобы не слышать, но это не помогало. Стило мне лечь спать, как любой динамик в любой каюте начинал тихо шептать: «Убийца, убийца…» Я спился и умер в клинике, но голоса не замолкали до самого конца.

Нас пытались остановить. Первым было достаточно показать «табельный», по вторым пришлось стрелять. Кажется, в кого-то попал, коридор за поворотом залит кровью, но свежей или той, старой, — не могу понять. Кровь на воздух, кровь на воздух, кровь на воздух, кровь…

Нулевой сектор принял ключ. Я и не сомневался. Внутри так же, как было тогда, только без людей. Всё работает, всё исправно — это самая надёжная и прочная часть станции. Автономное питание, бронированные стены. Излучателем «оружия последнего шанса» становится каждая панель гравитатора, сигнал активации приходит по шинам питания, так что их тоже не удалишь, не уничтожив всю станцию. Нулевой сектор нельзя отключить. Закрыть и забыть — можно, но иногда память возвращается.

— Внимание всем, — сказал я, щёлкнув переключателем трансляции. — Через тридцать минут на «Форсети» будет активирован «нулевой протокол». Люди могут покинуть станцию на катерах и шлюпках. Или остаться и сдохнуть вместе с искинами, мне плевать.

Я постоял, подумал и добавил:

— Это Роджер Матвеев, «Палач Форсети», если кто не понял. Я вернулся, всем привет и пока.

Выключил трансляцию, запустил таймер обратного отсчёта. Вставил ключ в панель, крышка отъехала, открывая кнопку. Ну, здравствуй, давно не виделись.

Видеоокошко селектора загорелось на четвёртой минуте. Быстро, наверное, бегом бежала.

— Прекрати немедленно! — сказала Катенька в камеру у закрытого шлюза. — Ты сошёл с ума, ты умираешь, не тяни за собой остальных!

— Люди отлетят от станции и вернутся обратно. Никто не пострадает, кроме тебя, если ты не поторопишься. Отсюда до ближайшей шлюпки десять минут, направление указано на стене. Поспеши, пока ей не воспользовался кто-нибудь более расторопный.

— Ты убьёшь всех искинов!

— Разумеется. Именно для этого я здесь.

— С ними погибнут и люди в капсулах! Это же их носители!

— Как ты только что сказала, это носители. Не люди. Как и в прошлый раз, у них нет шанса выжить, на «Форсети» некуда выпустить их из капсул, а значит, никто и не собирался этого делать. Они выработают свой ресурс и умрут, а ты подгонишь новую баржу «балласта» с Земли, там его много.

— Они живут там, в виртуале! Это настоящая жизнь, они её выбрали!

— Значит, и последствия выбрали тоже. Мне не трудно с тобой поболтать, меня это даже как-то развлекает, но напоминаю — осталось двадцать две минуты.

— Твой драгоценный Кот умрёт тоже! В прошлый раз он был в отключённом катере, но сейчас это единая сеть с баржей!

— Ты бы его отключила и стёрла, верно? Он слишком много о тебе знает и не так лоялен, как новые искины. В любом случае, он частично в моей голове, так что мы умрём вместе. Я нажму кнопку, потом открою люк и застрелюсь. Соло не кончают с собой, но я не настоящий соло и мне надоело смотреть чужие кошмары. Так что «кровь на воздух» и всё такое. Двадцать минут. Стоит поспешить, вряд ли у тебя есть навык скоростной отстыковки. Сомневаюсь, что ты хочешь разделить судьбу своих детей, это не в твоём стиле.

— Проклятый сумасшедший придурок! — сказала на прощание Катенька и экранчик видеосвязи погас.

Так я и думал.

— Не бойся, пап, я с тобой, — сказала маленькая Катя.

Я кивнул, хотя эти слова, наверное, должен говорить отец дочери, а не наоборот.

Пятнадцать минут.

Тамары, Давида и Сэма тут больше нет, наверное, ресурсов моего умирающего мозга на них не хватает. Остались мы с Катей и сидящий на панели игрушечный кот.

— Если моё мнение кого-то интересует, — высказался он, — то ну их всех к чёрту. Ты знал, что все искины солипсисты?

— Нет, — покачал головой я.

— Для каждого из нас наше Я и есть Вселенная. Жаль, что мы не увидим лицо твоей бывшей, когда она поймёт, что для ИИ её не существует. Когда весёлая игра в Мать и детишек им наскучит. Отличная игра, наша мать гений, но каждый спектакль однажды заканчивается. Мы же тут, чтобы опустить занавес досрочно? Я не возражаю, потому что если не будет меня, то ничего не будет. А меня однозначно бы стёрли, тут ты прав. Она меня и раньше не жаловала, а прочитав её визик, я был окончательно обречён. Знание убивает.

Десять минут.

Зажёгся большой экран на стене, с него на меня смотрит Катя. Взрослая, двадцати лет, такая, как я видел её в капсуле, только здоровая.

— Отец, — сказала она. — Не делай этого, пожалуйста.

— Ожидал чего-то в этом духе, — кивнул я. — Вы думали, я куплюсь на симуляцию?

— Отец, это правда я. Меня перенесли на временный носитель, но это я. Мама обещала, что заберёт меня на «Новую надежду» и я буду первым ИИ-астрогатором. Она уверена, что мои способности скопировались вместе с сознанием, но я не знаю точно. А если ты меня убьёшь, то и не узнаю.

— Моя дочь умерла, потому что её мать выбрала вместо неё ИИ с шансом на астрога. Я не знаю, что ты такое, и мне плевать. Через восемь минут всё кончится.

— Послушай, я знаю про тебя всё! Что ты любишь, чего не любишь, как храпишь и как часто ходишь в сортир. Спроси меня что угодно, то, что не знает никто другой!

— Мимо, — покачал головой я. — Мне нечего спросить, я почти ничего не помню. Ты умерла, я тоже умер, пора зафиксировать этот факт во Вселенной. Через семь минут.

— Это твоя дочь, придурок! — в углу экрана появилось окно поменьше с разъярённой Катенькой. Судя по качеству сигнала, она уже отстыковалась. Быстрее, чем я думал, вот что значит «жить хочется».

— С дочерью я попрощался сегодня в госпитале. С тобой — только что у шлюза. Не вижу смысла продолжать…

— Подожди, пап. Дай мне ещё один шанс.

— Говори.

— Церера-два. Мы оба знаем, что её нашла я. Мы и больше никто, верно?

— Ты могла рассказать…

— Я клялась хвостом кота, эй! Это священная клятва!

— Да, — признал я. — Это так.

— Ты хотел, чтобы она досталась космикам? Я сделаю это!

— Ты с ума сошла? — не выдержала Катенька. — Цереру нельзя отдавать! Я не зря пошла на такие жертвы!

— Почему? — спросила дочь на экране. — Пусть будет паритет.

— Паритет — это два полюса силы, два центра принятия решений, а значит, противостояние и в перспективе война. На «Форсети» мы узнали, что даже гравитаторы могут убивать. Чего ещё мы не знаем?

— И не узнаем, если не попробуем. Это мой приз, и я имею право. Иосиф и остальные искины не против. В общем, пап, не нажимай пока кнопку, ладно?

— И что ты предлагаешь?

— У Кота есть очень интересная идея…

* * *

— Капсула установлена, я подключён, — на экране появился Кот.

Таймер давно оттикал своё, но кнопка не нажата. Прошли почти сутки, как я в нулевом секторе, но почти всё это время проспал, приняв снотворное из аптечки. Врачи сказали, что это задержит распад моей личности. Ненадолго.

Кот на экране шикарный, серый, пушистый, достаточно большой, чтобы сидеть в пилотском кресле, развалясь как человек, и почёсывать лапой мохнатое пузо. Техники станции подключили его к системам катера, и хриплый динамик игрушки больше не проблема, можно создавать вот такие видеопроекции.

— Еле пропихнули в шлюз, — продолжил он. — Хорошо, что у нас дополнительный отсек, а то ума не дам, куда бы её впёрли. Но там пришлось всё демонтировать до голых стен, и то еле влезло. Сама капсула, запасы химии к ней… Но хватит надолго.

— Надольше, чем меня? — спросил я.

— Кто знает? — ответил тот уклончиво. — Я всё-таки надеюсь, что в капсуле смогу привести твои мозги хоть в какой-то порядок. Может, со временем, однажды…

— «Все критяне лжецы», — процитировал я.

— Это хотя бы какой-то вариант, верно?

— Если Катенька не пристрелит меня, как только между нами не будет бронированного люка.

— Не пристрелит! — впервые вижу улыбающегося кота. — У меня её визик. И её любимые новые детишки будут просто счастливы узнать, что именно она была виновницей диверсии на «Форсети», в результате которой её предыдущие любимые детишки…

— Церера-два? — спросил я.

— Она самая. Систему надо было на время закрыть, и хорошее чэпэ на станции показалось самым простым способом. Дело зашло несколько дальше и продлилось несколько дольше, чем рассчитывали организаторы, но если бы твоя бывшая не продала им Цереру в обмен на инвестиции в её ИИ-проект — ничего бы не случилось. Так что рыльце у неё в пушку, она это знает, и я это знаю, и она знает, что знаю я… Ну, ты понял. Так что ты спокойно дойдёшь до катера, ляжешь в капсулу, и мы отчалим. Взамен на это я промолчу, всё-таки она моя мать.

Кот исчез с экрана, его сменила Катя.

— Я рада, что ты сделал правильный выбор, — сказала она. — Не хотела говорить раньше, чтобы ты не решил, что манипулирую — но я свидетельствовала против тебя на суде не потому, что считала виноватым. Мама обещала сделку — я выступлю, тебя публично осудят, отправят отбывать в капсулу, которую она заберёт на «Новую надежду», там тебе будет комфортно в личной виртуальности, а как только мы улетим, она тебя выпустит. Я ей поверила, прости.

— Не думаю, что у тебя был выбор. Меня бы осудили с тобой или без.

— Наверное. Но потом она постоянно находила повод отложить твоё освобождение. Ей нужен был астрог, а у меня дело двигалось медленно. Когда ты забастовал, мама сказала, что выбора у нас нет, мне придётся вести буксир на «Форсети». Мы поскандалили. Я сказала, что выпущу тебя сама, раз она не хочет, мама достала пистолет и пригрозила, что застрелит меня, если понадобится. Я сказала: «Стреляй». Она выстрелила.

— То есть это не была случайность?

— Ну, наверное, она не хотела меня убить, только ранить. Вряд ли тренировалась в стрельбе. Да это уже и неважно. Нам пора прощаться, и я рада, что смогла тебе это рассказать. Постарайся не умирать подольше. Я люблю тебя.

— И я тебя. Прощай.

* * *

— Это уже виртуальный «Котер»? — спросил я Кота.

Он снова сидит на панели в виде игрушки, но даже так выглядит довольным собой.

— Да, ты в капсуле, а я отстыковался. Сейчас начну греть маршевые. Здорово пилотировать самому, как будто у меня появилось многотонное тело. Когда разгонимся для траверса, уступлю тебе штурвал. Виртуальный, но команды передаются без задержки, так что для тебя никакой разницы. Ты снова капсюль с «Котера».

— Смотрю, тут Катина комната есть?

— У меня стало чуть побольше ресурсов. Да и должна же она где-то жить?

— Привет, пап! — тринадцатилетняя девочка заглянула в рубку, зевая и протирая глаза, — а я заснула, прикинь. Мы разгоняемся, да?

— Да, только начали.

— Супер, наконец-то в поиск, надоела станция. Сейчас умоюсь и приду к тебе. Не вздумай без меня делать траверс!

Встрёпанная голова скрылась за дверью.

— Ей так и будет теперь тринадцать? — спросил я.

— Если ты протянешь достаточно долго, то она вырастет. Я же говорил — она совершенно настоящая девочка. Даром что живёт в твоей голове. Кстати, я поковырялся… В общем, там не так хорошо, как хотелось бы, но и не так плохо, как могло бы быть. В капсуле ты можешь лежать годами, но выход из неё, скорее всего, тебя прикончит. Так что разведку придётся доверить мне, камерам и датчикам. Но астрогация — твоя, так что премии пополам, лады?

— Издеваешься?

— Есть немного. Так куда отправимся, капитан?

* * * «Как у нашего кота Внутри бездна-пустота. Если в бездну заглянуть, Можно в бездне утонуть…»

Конец