Трей тащит через гору поломанный стул. Несет на плече, закинув за спину, ножки стула торчат у поясницы. Небо синевы до того раскаленной, что кажется глазурованным, солнце жжет загривок. Даже едва слышная булавочно-колкая перекличка птиц — они слишком высоко, не увидать — дребезжит от жары. Хозяйка стула предложила Трей подбросить ее до дома, но впускать эту женщину в свои дела у Трей склонности нет никакой, как нет ни склонности, ни умения поддерживать беседу всю поездку по ухабам горной дороги.

Пес Банджо вьет широкие петли по обочинам, вынюхивает и роется в густом вереске, который для июля слишком побурел и чересчур тяжко благоухает. Пес продирается сквозь заросли, они хрустко потрескивают. Каждые несколько минут, негромко пыхтя и постанывая от удовольствия, он прискакивает доложить Трей, чтó отыскал. Банджо — дворняга, черный с подпалинами, голова бигля, туловище и ноги от кого-то более коренастого, и он куда разговорчивее самой Трей. Кличку свою получил из-за белого пятна соответствующих очертаний на брюхе. Трей хотелось выдумать что-то получше, но она не горазда на вычурное и что б ни лезло ей в голову, получалось так, будто собаку назвал какой-нибудь задрот из книжки по школьной программе. В итоге она бросила это занятие, остановившись на Банджо. У Кела Хупера, американца, живущего внизу рядом с деревней, обитает братец Банджо по кличке Драч, и если псу Кела незамысловатое имя годится, такое же сгодится и псу Трей. Кроме того, почти все время бодрствования она проводит у Кела, а потому и собаки почти все время вместе, и если бы клички не сочетались, вышло бы по-дурацки.

К Келу Трей чуть погодя и отнесет стул. Они чинят людям мебель или делают ее, а еще скупают старую и битую, ремонтируют и продают по субботам на рынке в Килкарроу. Раз было, они подобрали приставной столик, он показался Трей никчемным: слишком уж мелкий и долгоногий, ничего на нем не удержится, но Кел глянул в интернете и оказалось, что столику тому почти двести лет. Когда они с ним разобрались, продался за сто восемьдесят фунтов[1]. У стула, который тащит Трей, две распорки и ножка в щепки, будто его пинали, подойдя к делу не спеша и прилежно, но когда стул у них с Келом будет готов, никто и не подумает, что он был сломан.

Сперва Трей зайдет домой пообедать, потому что ужинать она хочет у Кела; этим летом Трей растет так быстро, что распорядок дня у нее строится в основном вокруг еды, и гордость не позволяет ей заявляться к Келу на порог так, чтоб питаться у него дважды за день. За тем, чтоб не перейти черту, она следит четко-четко — будь ее воля, она б у Кела жила. У него там спокойно. На той верхотуре, где у Трей дом и далеко от любых других домов, должно быть тоже вполне спокойно, да только там толпа. Старшие брат с сестрой давно уехали, зато Лиаму и Аланне шесть и пять, и они почти все время почему-нибудь орут, Мэв — одиннадцать, и она почти все время ноет и хлопает дверью комнаты, которая у них с Трей одна на двоих. Даже когда так совпадает, что всем им хотя бы минуту-другую удается не верещать, возню их слышно непрерывно. Мамка помалкивает, но в молчании у нее покоя нет. Оно занимает место, будто вокруг нее выстроено что-то тяжелое из ржавого железа. Лена Дунн, которая живет под горой, — и она же подарила Трей эту собаку — говорит, что мамка была когда-то болтушка и хохотушка. Трей не то чтоб не верит ей, но образ этот кажется ей непредставимым.

Банджо пулей выскакивает из вереска, в полном восторге от себя самого тащит в зубах что-то такое, от чего вонища на милю.

— Фу! — велит она. Банджо смотрит на нее укоризненно, однако пес он воспитанный, добычу свою роняет, та клекло плюхается на тропу. Тощее и темное — возможно, молодой горностай. — Хороший пес, — говорит Трей, отнимая руку от стула, чтобы потрепать Банджо по голове, но тот не умилостивлен. Вместо того чтоб опять умчаться галопом, трусит рядом, поникши с обоих концов, чтобы показать, до чего Трей задела его чувства. Кел зовет Банджо дитем малым. Драч-то боец, ему ногу оттяпай — и хоть бы что, а вот Банджо надо, чтобы люди уважали его страдания.

Склон местами делается крутоват, однако ноги к этой горе привычны и Трей с шага не сбивается. Из-под кроссовок вырываются мелкие вихри пыли. Трей поднимает локти, чтоб подсохли подмышки, но разницы почти никакой, ветра недостаточно. Ниже расстилаются поля, мозаика разных оттенков зеленого под произвольными углами друг к другу, Трей знает их так же досконально, как трещины на потолке у себя в комнате. В разгаре покос: крошечные сноповязалки трюхают туда-сюда, ловко следуя за неисповедимыми изгибами каменных изгородей и оставляя за собой, словно помет, желтые цилиндры. Ягнята — белые лоскутки, рассыпанные по траве.

Трей срезает тропу через каменную стенку, осыпавшуюся так, что Банджо перебирается через нее без посторонней помощи, дальше по пустырю, который раньше был полем, в гущу узловатого бурьяна Трей по бедро, потом — в густую полосу ельника. Ветки цедят солнечный свет, дробят до просверков, что сбивают с толку, еловая тень холодит шею. Над нею мелкие птички, пьяные от лета, снуют туда-сюда, и каждая пытается быть громче всех. Трей заливисто свистит им вверх и широко улыбается, когда все они замирают разом в полном безмолвии, пытаясь ее раскусить.

Трей выходит из ельника на росчисть за ее домом. Дом свежевыкрашен в сливочно-желтый, и крышу ему пару лет назад кое-где подновили, но ничто не способно скрасить его общий усталый вид. Конек проседает, оконные рамы перекошены. Двор — сплошь бурьян и пыль, по краям он сливается со склоном горы и усыпан всяким, что Лиаму с Аланной игрушки. Всех своих школьных друзей Трей сюда по разу притаскивала, доказать, что она ничего тут не стыдится, но повторно не звала. Она по умолчанию предпочитает ничего не смешивать. Все проще от того, что все ее друзья в любом случае не из этой округи. С людьми из Арднакелти Трей не тусуется.

Даже не закрыв за собой кухонную дверь, она знает, что дом изменился. Все напряженное и сосредоточенное, никакой мелкой возни и шума. Еще не успев осознать этот факт и уловить запах сигаретного дыма, она слышит в гостиной отцов смех.

Банджо исторгает фырк, предваряющий лай.

— Нет, — говорит Трей тихо и быстро. Хлопая ушами, пес отряхивает с себя вересковый мусор и грязь, бросается к миске с водой.

Минуту Трей стоит неподвижно в широкой полосе солнечного света, льющегося в дверь на истертый линолеум. Затем идет в коридор, двигаясь беззвучно, замирает у входа в гостиную. Отцов голос доносится ясно и весело, сыплет вопросами, на них в ответ что-то воодушевленно лепечет Мэв или бормочет Лиам.

Трей подумывает уйти, но хочет его увидеть, чтобы знать наверняка. Толкает дверь.

Отец сидит прямо посередке дивана, откинувшись и улыбаясь, широко раскинув руки, обнимает Аланну и Мэв. Они тоже улыбаются от уха до уха, но вместе с тем и нерешительно, словно только что получили здоровенный подарок на Рождество, какой им может не понравиться. Лиам втиснут в угол дивана, смотрит на отца, разинув рот. Мамка на краешке кресла, спина прямая, ладони плашмя на коленях. Пусть она-то сама жила тут безвылазно, а отца не видать было четыре года, как раз Шила-то и смотрится так, будто ей в этой комнате не по себе.

— Ну боже всемогущий, — говорит Джонни Редди, сверкая Трей глазами. — Гляньте-ка только. Во малютка Тереза вымахала. Тебе сколько уже? Шестнадцать? Семнадцать?

Трей отвечает:

— Пятнадцать. — Она знает, что, если уж на то пошло, смотрится младше.

Джонни восхищенно качает головой.

— Оглянуться не успею, а уж буду твоих парней гонять с порога палкой. Или я опоздал? Завела себе парнишку-то уже? Или пару-тройку?

Мэв пронзительно хихикает и вглядывается ему в лицо — проверить, допустимо ли.

— Не-а, — без выражения отзывается Трей, когда становится ясно, что отец ждет ответа.

Джонни облегченно вздыхает.

— Есть время подыскать хорошую палку, стало быть. — Дергает подбородком, показывая на стул, который Трей забыла снять с плеча: — Это что? Подарочек мне принесла, а?

— Чинить буду, — говорит Трей.

— Она этим зарабатывает, — говорит Шила. Голос у нее яснее обычного, высоко на скулах пятна румянца. Трей не разберет, то ли мамка радуется, то ли злится, что он вернулся. — Мы на это микроволновку купили.

Джонни похохатывает.

— Яблочко от яблони, ха? Всегда была не промах. Умничка. — Подмигивает Трей. Мэв возится у него под рукой — напоминает о себе.

Трей помнит его большим, а он мужчина не особо рослый, а вдобавок и хлипкий. Волосы того же мышиного бурого оттенка, что и у нее, падают косо на лоб, как у подростка. Отцовы джинсы, белая футболка, черная кожаная куртка — самые новые вещи в доме. Гостиная вокруг него смотрится еще неряшливей.

Трей говорит матери:

— Несу это Келу. — Разворачивается и уходит в кухню.

У нее за спиной Джонни говорит со смехом в голосе:

— Кел, значит? Из ребяток Сенана Магуайра?

Банджо все еще у миски с водой, шумно лакает, но, как только входит Трей, подскакивает, виляя всем задом и с надеждой поглядывая на свою миску для еды.

— Не-а, — говорит ему Трей. Подставляет лицо под кран, трет, смывает пот и пыль. Полощет рот и мощно сплевывает в мойку. Затем складывает ладонь чашечкой и долго пьет.

Услышав за спиной шум, резко оборачивается, но это Аланна — держит своего вялого плюшевого кролика под мышкой, другой рукой толкает дверь взад-вперед.

— Папа вернулся, — говорит она так, будто это вопрос.

Трей отзывается:

— Ну.

— Говорит, чтоб обратно шла.

— Я на улицу, — говорит Трей. Роется в холодильнике, отыскивает ветчинную нарезку, пристраивает толстую стопку между двумя ломтями хлеба. Обертывает сэндвич бумажным полотенцем и запихивает в задний карман джинсов. Аланна, по-прежнему раскачивая дверь, наблюдает, как Трей закидывает стул на плечо, щелкнув пальцами, зовет с собой Банджо и устремляется на простор солнечного света.

Следующий день таков же, как и предыдущий, роса под синим пустым небом выгорает быстро. Кел выходит на связь с Леной, та докладывает, что с Трей все шикарно и она съедает в доме все, кроме собачьего корма, после чего Кел проводит остаток утра у себя на выгоне, где у него огород. В прошлом году овощи растили себя более-менее сами, Келу нужно было только оберегать их от грачей, слизней и кроликов, а это он обустроил посредством пивных ловушек, сетки, Драча и пугала. Пугало пережило несколько стадий. Кел и Трей изначально соорудили его из старых джинсов и рубашки Кела. Затем Лена откопала сколько-то старых платков, чтобы пугало зрелищнее развевалось, но тут воспротивился Март, ближайший сосед Кела, — теперь пугало, дескать, смотрится так, будто танец семи вуалей того и гляди начнет, а это отвлечет всех престарелых холостяков в округе и станет помехой в сборе урожая, а также приведет к пренебрежению овцами. Катастрофу он предотвратил, притащив что-то очень похожее на сутану и натянув ее на пугало. Через пару недель Кел вернулся домой из магазина и обнаружил, что кто-то — доселе не опознанный — приделал пугалу надувные нарукавники и надувной же розовый плавательный круг «Мой малютка пони» с головой единорога. Невзирая ни на какие перемены в наряде, грачи к концу лета пугало раскусили, о чем недвусмысленно дали понять, используя его как игровую конструкцию, совмещенную с туалетом. Этой весной, когда попер ранний латук, Кел с Трей применили изобретательность и соорудили новое пугало из пластикового зомби, которого Кел откопал в интернете. Включается он от движения: когда б кто к нему ни приближался, глаза у него загораются красным, зубы клацают, он машет руками и порыкивает. Пока это пугает грачей до усрачки. Кел ожидает, что как только сообразят, что к чему, они вдумчиво и изощренно отомстят.

В этом году из-за жары все растет иначе. Растения нужно постоянно поливать и куда более пристально пропалывать — этим Кел сегодня с утра и занят. Почва не такая, какая была прошлым летом, теперь она менее богатая и плотная, протекает сквозь пальцы Кела, а не липнет к ним, запах у нее резче, едва ли не лихорадочный. Кел знает из интернета, что такая погода подпортит ему вкус пастернака, зато помидорам благодать. Некоторые уже размером с кулинарное яблоко и даже краснеют.

Драч, вынюхивающий кроличьи тропы, вдруг взлаивает тоном сенбернара. Со своими габаритами Драч примириться так и не смог. В собственных глазах он тот, кто гоняется за беглыми каторжниками и глотает их целиком.

— Что у тебя там? — оборачиваясь, спрашивает Кел.

Ожидает увидеть птенца или полевую мышь, но голова у Драча вскинута. Он показывает, дрожа, на человека, идущего через поле.

— Сидеть, — говорит Кел. Выпрямляется и ждет, когда человек до них доберется. Солнце в зените, у человека тень — мелкое нечто, болтается и мерцает у него под ногами. Его очерк оплавлен жарой.

— Красавец пес у вас, — говорит человек, подойдя поближе.

— Хороший пес, — говорит Кел. Понимает, что человек этот — примерно ему ровесник, к пятидесяти, но на вид моложе. Лицо у него задумчиво-мечтательное, тонкокостное, и он поэтому не кажется просто работягой из ирландского захолустья. В кино такой играл бы обманутого джентльмена, который заслуживает того, чтоб ему вернули его титул и выдали в жены самую смазливую девушку. Кел ошеломительно, зверски рад, что человек этот совершенно не похож на Трей.

— Джонни Редди, — говорит человек, протягивая Келу руку.

Кел вскидывает руки, густо измаранные землей.

— Кел Хупер.

Джонни щерится.

— Знаю, а то. Вы крупнейшая новость в Арднакелти с тех пор, как овца Пи-Джея Фаллона объягнилась двухголовым барашком. Как вам это место?

— Не жалуюсь, — говорит Кел.

— Ирландия радушия[2], — говорит Джонни, оделяя Кела мальчишеской улыбкой. Взрослым мужчинам с мальчишескими улыбками Кел не доверяет. — Я вроде как спасибо вам должен. Хозяйка моя говорит, вы жуть какой добрый к нашей Терезе.

— Не надо никакого спасиба, — говорит Кел. — Без ее помощи я б и вполовину так скоро с этим домом не управился.

— А, рад слышать. Не хотел бы, чтоб она вам мешала.

— Нисколько, — говорит Кел. — Превращается будь здоров в какого рукастого столяра.

— Я видал тот журнальный столик, какой вы хозяйке смастерили. Славные изящные у него ножки. Я б у какой девоньки такие ножки повидал бы. — Ухмылка Джонни ширится.

— Это все малая, — говорит Кел. — Я к той вещи не прикасался.

— Не знаю, откуда в ней это взялось вообще, — говорит Джонни, ловко меняя тактику, раз чисто по-мужски поржать не вышло, хоть он на то и нацеливался. — Попробуй я такое, оказался бы в травмпункте. Последний раз с деревом возился в школе. Ничего не добился, кроме десяти швов. — Показывает Келу шрам на большом пальце. — И подзатыльник от учителя еще — за то, что школьную собственность кровью залил.

— Что ж, — говорит Кел, — не бывает так, чтоб у всех дарования одинаковые. — В Келе Джонни будит порыв обыскать его и поинтересоваться, куда направляется. Такие вот ребята пробу на запах не выдержат, даже если просто в магазин выйдут, задача хорошего легавого — выяснить, уже ли эти ребята вытворяют что-то стремное или возьмутся за такое рано или поздно — скорее рано. Кел напоминает себе, чего ему уже давно не приходилось делать, что стремность, хоть близкая и неминуемая, хоть какая еще, — больше не его печаль. Он жестом отпускает Драча — псу неймется разобраться. Драч описывает вокруг Джонни круги, решая, следует ли Джонни уничтожить.

— А теперь вот Тереза мастерит журнальные столики, — говорит Джонни, протягивая Драчу руку на понюшку. Зачарованно качает головой. — В пору, когда я был молодым парнишкой, народ бы надсадился ржать. Сказали бы, что вы время тратите, обучая девчонку, ей бы жареху стряпать.

— Да ладно? — учтиво отзывается Кел. Драч, существо разумное, нюхнул Джонни всего разок и решил, что время полезнее тратить, закусывая блохами с собственной задницы.

— Ой да, чувак. Парни вас в пабе не чморят за это?

— Я не в курсе, — говорит Кел. — В основном им нравится, когда им мебель чинят.

— Ума-разума мы нажили, — говорит Джонни, вновь меняя тактику. Кел понимает, чего Джонни хочет: прощупывает его, метит разобрать, что он за человек. Кел и сам проделывал такое не раз. Сейчас никакой нужды в этом он не чувствует, о Джонни ему и без того понятна уйма всякого. — Здорово это для Терезы — такая возможность. Хорошему столяру всегда место найдется, она куда угодно сможет податься, по всему свету. Вы сами-то этим и занимались до того, как сюда приехать?

Ни черта не может быть, что Джонни не в курсе, чем Кел занимался.

— Не, — отвечает Кел. — Я был полицейским.

Джонни изумленно вскидывает брови.

— Вот молодец-то. Кишка при такой работе нехилая нужна.

— С такой работой можно выплачивать ипотеку, — произносит Кел.

— Полицейского будь здоров как ценно иметь под рукой — в таком-то захолустье, как тут. Уж конечно, если что срочное, идиётов этих из городка ждать будешь не час и не два, и это еще если они удосужатся зады свои от стульев оторвать ради чего угодно мельче убийства. Знавал я одного парнишку, было дело, имен не называем, так он дурного потина[3] перебрал и нацело слетел с катушек. По дороге домой заблудился, оказался на чужой ферме. Наорал там на хозяйку дома, пусть, дескать, расскажет, что сделала с его супружницей и их диваном. Все вокруг себя разгромил.

Кел свою роль играет, посмеивается. Дается проще, чем должно бы. Джонни байку травит хорошо, с видом человека, у которого в руке пинта, а впереди целый вечер в славной компании.

— В конце концов спрятался под столом. Грозил ей солонкой, орал, что если сама она или еще какой бес к нему подберется близко, он их всех солью засыплет до смерти. Она заперлась в сортире и давай звонить в Гарду[4]. В три часа ночи дело было. Когда они хоть кого-то заморочились прислать, перевалило за полдень. К тому времени парняга проспался в кухне на полу и умолял несчастную женщину простить его.

— И простила? — спрашивает Кел.

— Ай, да конечно. А то, она ж его знала с тех пор, как оба малявками были. А вот Гарду городскую не простила ни в жисть. Я б сказал, городок на седьмом небе от счастья, что вы тут теперь есть.

Ни черта не может быть и того, что Арднакелти на седьмом небе от счастья, что тут поселился легавый. Как и всякое место в глухомани, Арднакелти принципиально противится легавым, независимо от того, занимается ли кто-то чем-то таким, что легавому может быть интересно. Кела Арднакелти впускать готова, однако вопреки его бывшей работе, а не благодаря ей.

— По этой части я им без толку, — говорит Кел. — Я отошел от дел.

— Ай да ладно, — говорит Джонни, улыбаясь плутовски. — Хоть раз полицейский — всегда полицейский.

— Так говорят, да, — отзывается Кел. — Сам-то я полицейского не врубаю, пока мне за это не заплатят. Нанимаете?

Тут Джонни хохочет щедро. Кел на этот раз не подключается, и Джонни угомоняется и серьезнеет.

— Что ж, — говорит, — для меня это, видимо, хорошо. Как по мне, так пусть уж лучше Тереза развивает вкус к столярному делу, а не к полицейскому. Дурного про такую работу не скажу, я к ней со всяким почтением, однако ж и риски в ней есть — а то, кому я рассказываю? Не хотел бы я, чтоб она под ударом оказывалась.

Кел понимает, что с Джонни надо поласковей, но вразрез с таким намерением прет позыв всыпать этому кенту. Ясное дело, Кел такого делать не станет, но даже представляя это себе, получает некоторое удовлетворение. В Келе шесть футов четыре дюйма и телосложение соответствующее, а за два года ремонта этого дома и помощи на разных соседских фермах в форму он пришел лучшую, чем та, в какой был в свои двадцать, пусть даже какое-никакое брюшко отрастил. Джонни же — тощий недомерок, чей главный борцовский навык, по всей видимости, состоит в том, чтобы уговаривать других драться вместо него. Кел прикидывает: если разбежаться и под удачным углом приложить носком ботинка, этого мелкого говнюка можно отправить прямиком через грядку с помидорами.

— Постараюсь приглядеть, чтоб она себе палец не отпилила, — говорит. — Хотя гарантировать не могу.

— Ай, понимаю, — говорит Джонни, пригибая шею чуточку застенчиво. — Просто самую малость поберечь ее хочу, вот и все. Стараюсь, видать, загладить, что столько отсутствовал. У вас свои-то есть?

— Одна, — говорит Кел. — Взрослая. Живет в Штатах, но каждое Рождество приезжает в гости. — Обсуждать Алиссу с этим кентом его не тянет, но он хочет, чтобы Джонни знал: она с ним связь не рвала, ничего такого. Главное, что в этом разговоре Кел пытается донести, — безобидность.

— Приятное тут место, чтоб в гости наезжать, — говорит Джонни. — Большинству оно кажется чуток слишком тихим для жизни. Вам-то как?

— Не, — говорит Кел. — Мне любая тишь да гладь годится.

Из-за Келова выгона доносится оклик. К ним, опираясь на свою клюку, ковыляет Март Лавин. Март мелкий, жилистый и щербатый, в пуху седых волос. Когда Кел прибыл, ему было шестьдесят, и с тех пор он ни на день не состарился. Кел подозревает, что Март из тех мужиков, какие выглядят на шестьдесят в свои сорок и будут выглядеть на те же шестьдесят и в восемьдесят. Драч бросается обнюхаться с Коджаком, Мартовой черно-белой овчаркой.

— Батюшки святы, — прищуриваясь, говорит Джонни. — Уж не Март ли это Лавин?

— Похоже на то, — говорит Кел. Поначалу Март захаживал к Келу всякий раз, как становилось скучно, однако последнее время так часто не появляется. Кел знает, чтó его привело сегодня, когда ему глистов у ягнят гонять надо. Увидал Джонни Редди и все побросал.

— Что ж не учел-то я, что он все еще тут, — с удовольствием произносит Джонни. — Этого старого беса и «шерманом» не задавишь. — Машет, Март ему отвечает тем же.

Март где-то разжился новой шапкой. Его любимый летний головной убор — панамка-ведро хаки-оранжевой камуфляжной расцветки — несколько недель назад исчез в пабе. Подозрения Марта пали на Сенана Магуайра, тот громче всех высказывался насчет того, что панамка эта похожа на гниющую тыкву, позорит всю деревню и дорога ей прямиком в костер. Март списывал это на зависть. Верит железно, что Сенан поддался искушению, украл панамку и втихаря шастает в ней по своей ферме. С тех пор споры в пабе непрестанны и горячи, по временам близки к рукоприкладству, а потому Кел надеется, что новая шляпа немножко разрядит обстановку. Это широкополая соломенная штуковина, которая, на глаз Кела, должна иметь прорези для ослиных ушей.

— Ох ты боже всемогущий, — говорит Март, подойдя поближе. — Вы гляньте, кого дивные на крыльце оставили.

— Март Лавин, — произносит Джонни, расплываясь в широкой улыбке и протягивая руку. — Собственной персоной. Как оно твое все?

— Лепо, как лягушьи патлы, — отвечает Мартин, пожимая Джонни руку. — Сам тоже хоть куда смотришься, но ты и всегда-то был франт. Мы все стыд и срам по сравненью.

— Ай брось. С этим пасхальным капором мне не тягаться.

— Эта хрень — для отвода глаз, — уведомляет его Мартин. — Сенан Магуайр стырил у меня мою старую. Пусть теперь думает, будто я ее из головы выбросил, и утратит бдительность. За ним глаз да глаз нужен. Это сколько ж тебя в этот раз не было?

— Чересчур долго, чувак, — отвечает Джонни, качая головой. — Чересчур. Четыре года, считай.

— Слыхал, ты на ту сторону плавал, — говорит Март. — Что же, бриты тебя там не ценили как следует?

Джонни смеется.

— Ай, они-то ценили, все путем. Лондон классный, чувак, славнейший город на свете. Там за полдня повидаешь больше, чем тут за всю свою жизнь. Ты б сам коротенечко смотался туда как-нибудь.

— Я бы да, канеш, — соглашается Март. — Овцы сами за собой, ясное дело, присмотрят. Что ж привело такого столичного парнишку из славнейшего города на белом свете в такую задницу невесть где?

Джонни вздыхает.

— Эти края, чувак, — отвечает он, обаятельно отклоняя голову назад, чтоб глянуть по-над полями на долгий бурый горб гор. — Лучше места не найдешь. Как бы ни был славен большой город, рано или поздно возникает в человеке лютая тяга к дому.

— Так в песнях поется, — соглашается Март.

Кел знает, что Март почти всю свою жизнь на дух не выносит Джонни Редди, и тем не менее наблюдает за ним с живым интересом. Мартов личный бес — скука. Согласно пространным объяснениям Келу, Март считает скуку величайшей для фермера опасностью, куда большей, чем трактора и жижесборники. От скуки ум у человека делается беспокойным, и тогда человек берется лечить себя от беспокойства, вытворяя всякую дурацкую херню. Что б там Март ни думал о Джонни Редди, его возвращение, вполне вероятно, скуку облегчит.

— Есть в старых песнях правда, — говорит Джонни, продолжая созерцать. — Не уедешь — не поймешь. — Вдогонку добавляет: — Да и семью забросил я надолго.

Кел замечает, что с каждой минутой Джонни Редди нравится ему все меньше и меньше. Напоминает себе, что к такому был заранее подготовлен — независимо от того, каким Редди оказался бы в самом деле.

— Ты послушай сюда, я тебе скажу, кто помер, пока ты жуировал, — говорит Март. — Помнишь Лопуха Ганнона? Мелкого парнягу с большими ушами?

— Помню, канеш, — говорит Джонни, возвращаясь с просторов, чтобы уделить обсуждаемому все внимание, какого заслуживает. — Хочешь сказать, не стало его?

— Сердечный инфаркт его хватил, — говорит Март. — Обширный. Сидел на диване, отдыхал немножко и покуривал после воскресного обеда. Хозяйка его только-то и вышла белье развесить, а как вернулась, он уж сидит мертвый напрочь. И папиросина «Мальборо» еще в руке не догорела. Пробудь она с бельем своим на улице подольше, он бы весь дом с собой забрал.

— Ай, грустные вести, — говорит Джонни. — Боже упокой его душу. Славный был человек. — На лице он обустраивает должную смесь скорби и участливости. Будь на нем шляпа, он бы ее к груди прижал.

— Лопух тебя со своей земли гонял разок, — говорит Март, вперяя в Джонни раздумчивый взгляд. — С ревом да воплями, ей-же-ей. Что там была за тема, герой? С хозяйкой его кувыркался или что там вообще творил?

— Ай ладно, — говорит Джонни, подмигивая Марту. — Не позорь меня. Этот вот парень, неровен час, тебе поверит.

— И пускай, если ума достанет, — с достоинством отзывается Март.

Оба смотрят на Кела — впервые за некоторое время.

— Еще как достанет, чтоб треп твой не слушать, — говорит Джонни. На этот раз подмигивает Келу. Тот смотрит на него со сдержанным любопытством — долго, пока Джонни не смаргивает.

— Мистер Хупер всегда верит мне на слово, — говорит Март. — Верно, Миляга Джим?[5]

— Я просто типа доверчивый парень, — говорит Кел, что вызывает ухмылку — по крайней мере, у Марта.

— Ко мне завтра вечером кое-кто из ребят собирается, — впроброс говорит Джонни Марту, но не Келу. — Пара бутылок будет.

Март смотрит на Джонни, сияя глазами.

— Это было б мило, — говорит. — Славная пирушка по возвращении.

— Ай, да просто потрепаться да новостями перекинуться. Есть у меня одна затейка.

Брови у Марта взлетают.

— Да ладно?

— Есть, да. Чтоб этим местам кой-какую пользу принести.

— Ах как здорово, — улыбаясь ему, говорит Март. — Вот что округе нашей надо — свежая затея-другая. Мы ж застряли в глине намертво, а тут ты такой возвращаешься нас спасать.

— Ай, да куда там, на такое я не замахиваюсь, — говорит Джонни, улыбаясь в ответ. — Но от хорошей затеи вреда никому не будет. Давай приходи ко мне завтра, сам все узнаешь.

— Знаешь, что тебе надо поделать? — спрашивает Март, вдруг озаренный мыслью.

— Что?

Март показывает клюкой на горы.

— Вон ту каменюку видишь? Мне до печенок надоело кататься по этим дорогам, когда за горку надо. Рытвины такие, что из головы глаза вытряхивает. Нам нужна эдакая подземная пневматическая железная дорога. В Лондоне такая была еще аккурат со времен Виктории. Туннель с вагончиком, вот как в метро, только с обоих концов по пропеллеру. Один дул, а другой всасывал, и вагончик летел по туннелю прямиком, как дробина из дробовика. Двадцать пять миль в час. Ясно-понятно, гору эту проскочишь на ту сторону, ойкнуть не успеешь. Ты вот что прикинь и нам такое устрой. Если бриты могут, значит, и мы тоже[6].

Джонни смеется.

— Март Лавин, — говорит с приязнью, трясет головой. — Ты в своем репертуаре.

— Ихнее там в итоге добром не кончилось, — сообщает ему Март. — В один прекрасный день взяли да закрыли, замуровали туннель и ни словом не объяснили с чего. Пятьдесят или сто лет прошло, исследователь один нашел тот туннель, глубоко под Лондоном. Вагончик там внутрь остался замурован. Десяток мужчин и женщин так и сидели в нем по местам, цилиндры, да кринолины, да карманные часы все при них, но от самих только одни кости. — Он улыбается Джонни. — Но твой-то, ясно-понятно, не к добру быть не может. В наши дни техника вся наилучшая есть. Твой будет сплошь отличный. Берись-ка.

Через миг Джонни опять хохочет.

— Вот кто должен затеи думать — ты, а не я, — говорит. — Заходи ко мне и все услышишь. До завтра до вечера. — Обращается к Келу: — Приятно познакомиться.

— И мне, — говорит Кел. — Увидимся. — Ни к чему Келу приглашения на выпивку по случаю возвращения Джонни — под крышу, которую Кел своими руками чинил, но есть в нем глубоко сидящее неприятие неучтивости.

Джонни кивает ему, козыряет от виска Марту и направляется к дороге. Идет, как городской юнец, выбирая, куда ступить, чтоб ботинки не запачкать.

— Никчемный, блин, муденыш, — говорит Март. — Лучшее, что в этом парнишке было, у его мамани по ноге стекло. Чего ему от тебя надо?

— Поглядеть, у какого мужика его дочка болтается, видимо, — отвечает Кел. — У меня к этому вопросов нет.

Март фыркает.

— Если б ему дело было до того ребенка, он бы не сбег. Этот парнишка никогда ничего в своей жизни не делал, если оно не срубить пару фунтов или не покувыркаться, а ты не в его вкусе. Если он свой ленивый зад сюда дотащил, значит, хотел чего-то.

— Ни о чем не просил, — говорит Кел. — Пока, во всяком случае. Ты завтра к нему идешь послушать насчет великой затеи?

— Мне никакие затеи Джонни Редди не сдались, даже завернутые в чистое золото и доставленные самолично в голом виде Клаудией Шиффер, — отзывается Март. — Я сюда пришел, только чтоб он понял, что крючьями своими ему в тебя вцепляться не след. Если ему какая дармовщина нужна, пускай ее у кого другого поищет.

— Пусть пробует сколько влезет, — говорит Кел. От Марта ему одолжений не надо. — Он и впрямь с миссис Лопух путался?

— Старался изо всех сил. У этого малого и от треснутой тарелки встанет. К Лене своей его не смей подпускать.

Кел спускает это на тормозах. Март достает кисет, вытаскивает оттуда тощую самокрутку, закуривает.

— Я туда завтра вечером, может, и схожу, — говорит он задумчиво, снимая с языка ниточку табака. — Чего б он там ни задумал, найдутся тут в округе идиёты, которые на это поведутся. Не помешает приглядеть за делами.

— Попкорн прихвати, — говорит Кел.

— Бутылку «Джемисона» я прихвачу, вот что. У него годного ничего не найдется, а если слушать этого балабола, надо прокваситься как следует.

— Похоже, мне лучше и дальше ноль внимания на него, — говорит Кел. — Сэкономлю на бухле.

Март хихикает.

— Ой, да ладно. А потеха как же?

— У нас с тобой о потехе разные понятия, — говорит Кел.

Март затягивается самокруткой. Лицо его, сморщенное от солнца, внезапно мрачнеет.

— Я всегда за то, чтоб за скользкими мудаками приглядывать, — говорит. — Даже если оно хлопотно. Поди знай, когда возникнет такое, что упустить никак нельзя. — Тыкает клюкой в Келов помидорный побег. — Хорошо прут помидоры-то, — говорит. — Если будут какие лишние, знаешь, где меня найти. — Высвистывает Коджака и топает к своей земле. Переходя тропку, по которой ушел Джонни Редди, плюет на нее.

Лена идет домой утром, уже жарко и трещат насекомые. Отправляясь к Келу, иногда она оставляет машину дома — особенно для того, чтобы назавтра вот так шагать домой пешком, лениво и вразвалочку, в мятой одежде, и солнце в лицо, и запах Кела на коже. Так она чувствует себя молодой и немного бесшабашной, ей бы еще туфли нести в руке, будто вытворяла что-то буйное и наслаждалась каждой минутой. Давно не выпадало Лене ничего буйного, что хотелось бы вытворить, но вкус этот ей по нраву.

От Норин Лена собиралась некоторое время держаться подальше. С сестрой она ладит — в основном позволяя привольно изливаться потоку сестриных советов и предложений, — но предпочла бы погодить немного, прежде чем обсуждать Джонни Редди, а Норин ожидание переносит плохо. В том, чтобы совать свой нос во все подряд, и состоит, среди прочего, работа Норин. Лена подозревает, что Норин вышла замуж за Десси Дуггана — по крайней мере, отчасти — ради того, чтоб оказаться за прилавком, то есть в центре тяготения, куда устремляются любые сведения из Арднакелти и шире. Пока они были детьми, лавку держала миссис Дугган, мать Десси. Она была крупной непроворной женщиной с тяжелыми веками, от нее пахло притиранием «Викс» и «грушками»[9]; Лене она никогда не нравилась. Миссис Дугган дело было до всего, а вдобавок она еще и копила это все без разбору, всасывала, что слышала, и хранила подолгу, иногда годами, и извлекала на свет, только когда оно имело наибольшую силу. Норин же, напротив, человек широкой души и удовлетворение получает не от накапливания или применения того, что ей известно, а от разбазаривания охапками — кому угодно, лишь бы слушали. Лена не против — на ее взгляд, Норин заслуживает все свое удовлетворение до капли, ухаживая за Димфной Дугган, коя теперь обширна, из-за своего ишиаса едва-едва выходит из дому, плоское хладноглазое лицо в гостиной — смотрит, как мимо скользит деревня. Это значит, что уж если кто знает хоть что-то о том, в какую передрягу вляпался Джонни в Лондоне, так это Норин.

Лена в чужие дела не лезет. К этому решению она пришла в тот же день, когда собралась выйти замуж за Шона Дунна. До этого намеревалась отряхнуть с себя паутину Арднакелти традиционным методом, свалив из Доджа[10], — собиралась в Шотландию, чтоб там учиться на ветеринара и возвращаться только на Рождество. Шон же никуда с семейной земли уезжать не намеревался. Когда Лена решила, что Шон заслуживает того, чтобы ради него остаться, ей пришлось придумать другой способ не давать округе лезть к себе ни в какие щели. Тридцать лет она держала городок на расстоянии вытянутой руки: не иметь мнения насчет разрешения на строительство для Ошиня Магуайра, не давать Лианне Хили советов насчет стремного парня ее дочери, не подключаться к «Чистым городкам»[11] и не тренировать местную девичью команду гэльского футбола, взамен же никому не говорить ни слова о финансовых обстоятельствах фермы, об их с Шоном браке, а также о том, почему у них нет детей. Интересоваться исключительно своим делом — черта, в Арднакелти не самая почитаемая, особенно в женщинах, и Лене это создало репутацию либо зазнайки, либо попросту странной, в зависимости от того, кто это обсуждал. Лена быстро поняла, что ей без разницы. Иногда ее забавляет наблюдать, до чего отчаянно некоторым хочется нащупать в Лене хоть что-то, за что можно уцепиться.

Не нравится Лене чувствовать, что она теперь имеет касательство не к кому иному, а к Джонни Редди. Хочется ей только одного: наблюдать, как вся округа встанет на уши вокруг Джонни, пока он не выметется отсюда, а по пятам за ним коллекторы или кого он там взбесил, — а затем вновь выкинут его из головы. Но есть Кел не в своей тарелке — и Трей, поневоле в самой гуще всего этого.

Собаки ускакали вперед к дому, стравливая первый всплеск энергии нового дня. Лена подзывает их свистом и поворачивает к деревне.

У приземистых разномастных домиков Арднакелти, каких всего два недлинных ряда, окна нараспашку, чтоб ловить ветерки, — те окна были заперты не одно десятилетие, а теперь, этим летом, отперты. Все, у кого есть такой выбор, на улице. Три старика, устроившись на изгороди возле грота Девы Марии[12], кивают Лене, протягивают руки ее собакам. Барти, хозяин «Шона Ога», вдохновившись сухой погодой, решил хоть что-то поделать со стенами, каким слой краски не мешал бы лет пять как уж точно: завербовал парочку пацанов Анджелы Магуайр, те свисают с лестниц под опасными углами, вооружены ведрами с краской яростного синего оттенка, из радиоприемника прет на полной громкости «Фонтэн Ди-си»[13]. Три девочки-подростка подпирают стенку лавки, едят картофельную стружку, подставив лица солнцу, и треплются наперебой, сплошь гривы и ноги, чисто полудикие жеребята.

С детских своих лет Лена помнит эту лавку сумрачной и вечно не очень опрятной, заваленной убогим скарбом, какой толком никому не нужен, но его все равно покупаешь, потому что миссис Дугган свой порядок закупок ради таких, как ты, менять не собиралась. Норин, приняв лавку, пометила территорию, вусмерть ее отдраив и заново обустроив так, что теперь даже самое тесное место в ней вмещает втрое больше всячины, в том числе все, что тебе может понадобиться, а также уйму такого, что тебе и впрямь захочется. Лена открывает дверь, колокольчик выдает краткий решительный «динь».

Норин на коленках в углу лавки, задом кверху, переставляет консервы.

— Ах ты ж паршивка-гуляка, — говорит она, с первого взгляда замечая на Лене вчерашнюю одежду. Говорит без неодобрения. Норин, намеренно познакомив Кела и Лену, ставит их отношения целиком себе в заслугу.

— Так и есть, — соглашается Лена. — Тебе помочь?

— Тут места нету. Можешь навести порядок в сластях. — Норин показывает головой на прилавок. — Бобби Фини за шоколадом заходил. Матерь Божья, этот парень чисто как ребенок, пришел карманные деньги потратить: все надо в лавке перетрогать, убедиться, что берет лучшее. После него все вверх дном.

Лена отправляется к прилавку и берется подравнивать шоколадные плитки и кульки со сластями.

— И что в итоге взял?

— Пакетик «Молтизеров» и один леденец-шипучку. Понимаешь, да? Сладости ребячьи. Взрослые мужики берут «Сникерс» ну или там «Марс».

— Видишь, правильно я сделала, что дала ему от ворот поворот, — замечает Лена. До Кела Норин казалось, что Лене стоит как вариант рассмотреть Бобби — пусть даже и только ради того, чтобы ферма не пропала зазря, а досталась по наследству двоюродной родне Бобби из Оффали. — Я бы остаток дней своих смотрела, как этот парень сосет леденцы-шипучки.

— Ой, да в Бобби-то дурного ничего, — тут же отзывается Норин. Она по-прежнему решительно намерена применить Бобби к делу, главное женщину подходящую найти. — Он просто сам не свой из-за того, что Джонни Редди вернулся, вот и все. Знаешь же, какой он, Бобби, — как что поменяется, так он сам не свой. — Норин бросает на Лену взгляд через плечо. У них с Леной внешне общего нет ничего: Норин коренастая, шустрая, с крутой завивкой и проницательными карими глазами. — Джонни уже видала?

— Видала. Догулял до меня хвост распушить. — Лена кладет «Молтизеры» поближе к краю и в самую середку, чтоб Бобби нашел их, не испортив Норин день.

— Не смей только вестись на Джоннину чушь, — говорит Норин, наставляя на Лену банку с фасолью. — У тебя с Келом Хупером все на мази. Он не глядя десяти таких, как Джонни, стоит.

— А то я не знаю. Кел что надо, но вот платочек-то с плеча Кейт Уинслет не добыл.

Норин испускает презрительное «пффт».

— Ты платок тот видала? Шифона клок, им и ляльку-то для тепла не обмотать. В этом весь Джонни: что б ни добыл, все на глаз милое, а проку никакого. И что он тебе сказал?

Лена пожимает плечами.

— Состояния в Лондоне не сколотил, а по полям соскучился. Вот до чего успел договориться, пока я его не погнала.

Норин фыркает и взгромождает банку фасоли на верх стопки.

— По полям. Блядство какое. Туристский треп. Соскучился он, чтоб его обстирывали да кормили, вот что.

— Считаешь, Кейт Уинслет жаркое не управится сготовить?

— Я скажу, управится, что уж там, но еще скажу, что ей соображенья хватит готовить не для таких, как Джонни Редди. Нет, этому парню навешали по заду, вот что с ним сталось. Ты видала, какие на нем патлы? Этот парнишка так себя запустил бы, если б какая бедняжечка присохла к нему как банный лист? Будь он бобыль, полированный ходил бы на охоту. Говорю тебе, была у него девонька, да сообразила, чего он стоит, вот и выкинула его на обочину, а он и поворотился домой, лишь бы самому за собой не присматривать.

Лена подравнивает батончики «Твикс» и обдумывает слова Норин. Под таким углом она это все не рассматривала. Выглядит и достоверно, и обнадеживающе.

— И Шиле лучше б не привыкать к нему в доме, — добавляет Норин. — Если он уболтает подруженьку слева принять его обратно, тут-то и поминай его как звали.

— Подруженька слева его обратно не примет, — говорит Лена. — Джонни из тех, кто с глаз долой — из сердца вон. Домой-то возвращается с большим шумом, но когда уехал, о нем и думать забыли. Я о нем ни слова не слыхала за все четыре года. Никто не сказал, что чей-нибудь племянник на него в пабе наткнулся или брат чей-нибудь с ним на стройке вместе работал. Чем он занимался, ума не приложу.

Норин тут же принимает вызов.

— Ой, да я слыхала то-се. Год-два назад Анни О’Риордан, ну ты знаешь ее, которая поближе к Лиснакарраху? У ней двоюродный видел его в пабе с какой-то девчоночкой в черных кожаных штанах в обтяжку, смеялась до упаду от его шуток. Смекаешь, о чем я? Этот малый и субботу с воскресеньем не отсидит, чтоб женщина за ним не присматривала и не рассказывала ему без передыху, какой он весь из себя потрясный.

— Похоже на Джонни, все так, — говорит Лена. Шила когда-то считала, что Джонни весь из себя потрясный. Лена сомневается, что Шила до сих пор считает так же.

— А еще помнишь Бернадетт Мадиган, с которой мы в хоре вместе пели? У нее крохотная антикварная лавка в Лондоне теперь, и кто, как не Джонни, пытался загнать ей ожерелье, которое, он говорил, брильянтовое, а к нему в придачу слезливую байку про то, что жена от него сбежала и бросила его с тремя голодающими дитятками. Он ее не узнал — Бернадетт жуть как весу набрала, господь ее храни, — зато уж она его узнала. Сказала ему, чтоб засунул себе свои липовые брильянты куда поглубже.

— Она с ним кувыркалась, в школе-то? — спрашивает Лена.

— Это ее дело, не мое, — чопорно говорит Норин. — Но, я б сказала, да.

Вспышка успокоенности у Лены в уме гаснет. Прямо-таки жуликом Джонни не был никогда, однако поди разбери, по стечению ли обстоятельств оно так. Если он эту границу перешел, кто знает, как далеко его унесло и что он на хвосте притащил.

— Когда она его видела? — спрашивает Лена.

— Перед Рождеством. Идиётина, блин, — Джонни, в смысле, не Бернадетт. Она сказала, что даже слепой увидел бы, что никакие там не брильянты.

— Ты мне не рассказывала.

— Я слышу куда больше, чем говорю, — сообщает Норин с достоинством. — Тебе кажется, будто я главная на все графство сплетница, но я, когда хочу, рот держу на замке. Ничего никому не говорила про Джоннины дела, потому что знала, что вы с Келом из кожи вон лезете, чтобы ребенка его блюсти как следует, и потому не хотела баламутить ничего, ославляя эту семейку хуже, чем оно уже и так есть. Вот.

— Вот, — говорит Лена с широкой улыбкой. — А я учу ученого.

— А то как же. Как там ребенок поживает-то?

— Шикарно. Заходила новый слой воска на бабулину старую кровать намазать.

— А, хорошее дело. И что она себе думает насчет того, что папка домой вернулся?

Лена пожимает плечами.

— Это ж Трей. Сообщила, что он вернулся, а следом — что собаку надо покормить, вот и весь сказ.

— Смотрится та собака дико, — замечает Норин. — Будто ее слепили из того, что от других собак осталось. Твоей Дейзи не помешало бы получше разбираться в ухажерах.

— Ей надо было с тобой посоветоваться, — говорит Лена. — Она б и глазом моргнуть не успела, как ты б ее свела с роскошным самцом при родословной длиной с мою руку.

— Ты ж сама не жаловалась покамест, — отбривает ее Норин. Лена склоняет голову, признавая попадание, а Норин, победно кивнув, возвращается к работе. Добавляет: — Слыхала, детка у тебя ночевала, когда Джонни домой вернулся.

— Во даешь, — произносит Лена под впечатлением. — Ночевала, ага. Кел нервничает, когда она в горы уходит впотьмах. Боится, что в болото свалится. Не свалится она никуда, но Кела убеждать без толку.

Норин бросает на Лену прицельный взгляд.

— Передай мне вон ту коробку с джемом. А что Кел?

Лена толкает коробку по полу ногой.

— А что Кел?

— Что он думает про Джонни?

— Ну, они едва повидались. Кел толком не успел никакого мнения сложить.

Норин с профессиональной скоростью мечет банки на полку.

— Ты замуж за этого мужика собираешься?

— А, господи, нет, — говорит Лена, возвращаясь к «Фруктовым пастилкам». — Белое мне не к лицу.

— Уж конечно, не в белом тебе, по второму-то разу, и не о том речь. Я тебе вот что говорю: если собираешься за него замуж, тянуть ни к чему. Давай уже — и дело с концом.

Лена смотрит на Норин.

— Кто-то помирает, что ли?

— Есусе, Мария и Иосиф, ты о чем? Никто не помирает!

— А с чего спех тогда?

Норин вперяет в нее колючий взгляд и возвращается к банкам. Лена ждет.

— Ни одному Редди доверять нельзя, — говорит Норин. — Про ребенка дурного не скажу, из нее может выйти толк, но остальные-то. Сама знаешь не хуже моего, никому невдомек, что там Джонни может себе в голову забрать. Если против Кела настроится и решит набедокурить…

Лена ей:

— Лучше б без этого.

— Оно понятно, да. Но вдруг. Келу надежней будет, если он на тебе женится. Даже пусть съедется. Народ с меньшей вероятностью станет слушать всякое.

Лена уже так долго держит в узде свой норов, что всплеск злости застает врасплох ее саму.

— Если Джонни что-то подобное удумает, — говорит она, — ему несдобровать.

— Я ж не говорю, что удумает. Не устраивай ему ничего, а то…

— Не буду я ничего ему устраивать. Когда я в последний раз кому чего, бля, устраивала? Но если начнет…

Норин садится на корточки, глаза злые.

— Да едрить твою, Хелена. Голову мне не откусывай давай. Я за вас двоих беспокоюсь, вот и все.

— Не буду я, нахер, замуж выходить чисто на тот случай, что Джонни Редди еще больший козлина, чем я про него думала.

— Я одно хочу сказать: стоит это прикинуть. Справишься? Вместо того чтоб беситься.

— Ладно, — через секунду говорит Лена. Отворачивается, берется перекладывать «Кит-Кэт». — Так возьму и сделаю.

— Едрить твою, — не вполне себе под нос бормочет Норин и пристукивает банкой с вареньем, загоняя ее на место.

В лавке жарко, а Норин своей возней потревожила пыль, и та вьется в широких полосах солнечного света из окон. Нелли тихонько поскуливает у двери, но вскоре сдается. Снаружи кто-то из парней испуганно вскрикивает, девчонки разражаются неудержимым счастливым смехом.

— Ну вот, — говорит Лена. — Готово.

— Ай какая молодец ты, — отзывается Норин. — Поможешь вот с этой полкой? У тебя с табуретки хватит роста, а мне иначе придется стремянку тащить, а перед ней одежда с распродажи навалена.

— У меня собаки на улице, — говорит Лена. — Надо их домой отвести и напоить, а то они усохнут напрочь. — Не успевает Норин предложить ее собакам воды, Лена подравнивает напоследок стопку «Дейри Милк» и уходит.

Вернувшись домой, Трей застает отца за переустройством гостиной. Трей встает на пороге и наблюдает. Отец убрал наваленное на журнальном столике и принес с кухни стулья, напевает себе под нос, разворачивая стулья к столу, чуть отходит глянуть, как получается, бросается обратно подвинуть получше. В окне у него за спиной солнце все еще освещает голый двор, но оно уже рыхлое, позднее, ослабляет свою хватку. Лиам и Аланна по очереди кидают ржавые садовые вилы, пытаясь воткнуть их зубьями в пересохшую землю.

Джонни не замирает ни на миг. На нем рубашка блеклой синевы в тонкую белую полоску из какого-то грубого материала, на вид пижонского. Он подстрижен, но не мамка Трей его стригла — волосы сходят на нет к шее и ушам, а мальчишеской челке умело придана форма. Для этого дома Джонни с виду слишком уж хорош.

— Ну не роскошный ли я? — говорит он и проводит рукой по волосам, перехватив взгляд Трей. — Быстренько метнулся в городок. Раз у меня гости, надо в порядок себя привести, чтоб их принять.

Трей спрашивает:

— Кто?

— Ай, да зайдут сегодня несколько ребяток. Стаканчик-другой, поржать, новостями чуток обменяться. Потрепаться малость про мою затею. — Джонни раскидывает руки, обводя жестом комнату. Глаза всё так же горят, в них та же искра перевозбуждения, что и вчера вечером. Вид у него такой, будто стакан-другой он уже принял, но Трей в этом сомневается. — Ты глянь, как оно тут теперь. Королям под стать. Кто сказал, что марафет в комнате только женщина сумеет навести, а?

Трей хотела рассказать об отцовой затее Келу. Хотела спросить, как он считает, воз ли это фуфла или оно все-таки может вылиться во что-то дельное? Но Кел не дал ей ни лазейки в разговоре, а сама себе ее устроить Трей не сумела. День шел, и Трей бросила пытаться. Ей подумалось, что Кел, возможно, сознательно избегает разговоров о ее отце, потому что не желает лезть в ее семейную неразбериху. И она его понимает. Однажды влез, когда Трей его вынудила, и ему обосраться как досталось на орехи. При определенном свете, когда холодно, она все еще может различить шрам у него на переносице. Трей о том не жалеет, но не чувствует себя вправе вынуждать его на такое повторно.

— Хочу прийти.

Отец оборачивается к ней.

— Сегодня вечером?

— Ну.

Губы у него кривятся от веселья, словно того и гляди засмеет ее, но он спохватывается и смотрит на нее по-другому.

— Что ж, — говорит он, — чего б и нет, может. Ты уж больше не малявка, ты большая девочка, сумеешь папке подсобить. Справишься?

— Ну, — говорит Трей. Она понятия не имеет, чего он от нее хочет.

— А помалкивать о том, что услышишь, сможешь? Это важно, а. Я знаю, что мистер Хупер с тобой хорошо обходится, но сегодня вечером тут будут чисто дела Арднакелти. Он к этому отношения не имеет. Можешь слово дать, что ничего ему не расскажешь?

Трей смотрит на него. Ничего такого, в чем он способен уделать Кела, не идет Трей на ум.

— Я и не собиралась, — говорит она.

— Ай, да я понимаю. Но это серьезное дело же — взрослое. Дай слово.

— Ну, — говорит Трей. — Даю.

— Вот умничка девочка, — говорит Джонни. Опирается на спинку стула, чтоб обратить на Трей все свое внимание. — Эти ребята, которых сюда позвали, — говорит он, — это Франси Ганнон, Сенан Магуайр, Бобби Фини, Март Лавин, Десси Дугган… этого я бы не брал, при языке-то у его хозяйки, но без него никак. Кто там еще? — Задумывается. — Пи-Джей Фаллон. Сонни Макхью и Кон тоже, если его хозяйка евойная с поводка спустит. Славная банда махровых негодяев, верно?

Трей пожимает плечами.

— Ты с кем-нибудь из них дела имела? Починяла кому переплет оконный, столик-другой, может, сколачивала?

— Да многим, — отвечает Трей. — Кроме Бобби.

— Кроме Бобби? Он ничего против тебя не имеет?

— Не. Просто сам все свое чинит. — Руки у него из задницы. Когда Бобби пособляет кому из соседей, Кела и Трей вызывают устранять ущерб.

— Ай, ну да, шик, — говорит Джонни, взмахом руки сбрасывая Бобби со счетов. — Бобби в итоге станет делать все так же, как Сенан. Вот тебе на сегодня задание. Когда эта компашка славных ребяток начнет прибывать, впускай их в дом. Веди сюда, вся такая милая и вежливая… — Джонни изображает, как приглашает людей в гостиную, — и обязательно спрашивай, все ли в порядке с тем, что ты им делала. Если будут какие жалобы, извинись и пообещай, что все исправишь.

— Нет у них жалоб, — без выражения говорит Трей. Выполнять заказы людей из Арднакелти ей не нравится. У заказов этих всегда есть привкус покровительства, будто заказчики похлопывают себя по спине за то, какие они благородные и подбрасывают ей работенку. Кел велит в любом случае заказы выполнять. Трей показывает этим людям средний палец, делая все так, чтобы никакого изъяна, хоть ты упрись, в ее работе не находилось.

Джонни отшатывается, похохатывает и, вскинув руки, изображает мольбу о пощаде.

— Ай ты боже, беру свои слова назад, не бей меня! Про твою работу дурного не скажу — ну сам я, что ли, не видел ее, я ж разве не знаю, что лучше ее во всей округе не найдешь? Да чего там, к северу от экватора. Так годится?

Трей пожимает плечами.

— Как все они сюда придут, ты садись вон там в углу, в сторонке. Лимонаду себе налей попить или еще чего. Помалкивай, пока я у тебя сам чего-нибудь не спрошу, — ну, тебе такое запросто, у тебя на это дело талант. — Улыбается ей, у глаз собираются морщинки. — А если спрошу, просто соглашайся со мной, да и все. Что там зачем, голову себе не морочь. Справишься?

— Ну, — отвечает Трей.

— Умничка девочка, — говорит Джонни. Трей кажется, что он ее похлопает по плечу, но Джонни передумывает и вместо этого подмигивает ей. — А теперь давай-ка поддадим блеска. Куколок вон тех отнеси к Аланне в комнату или к Мэв, чьи они там. А под стулом чьи кроссовки?

Трей собирает кукольные одежки, игрушечные машинки, пакеты из-под чипсов, носки. Тень горы уже скользит по двору, приближаясь к дому. Лиам и Аланна добыли ведро воды и плещут ее на землю, чтоб стала помягче и вилы втыкались получше. Шила кричит на них из кухни, чтобы шли мыться. Дети не обращают на нее внимания.

Джонни хлопочет в комнате, изящным движеньем кисти расставляет вместо пепельниц блюдца, кухонной тряпкой сметает со всех поверхностей пыль, отпрыгивает оценить свои успехи, а затем возвращается прыжком обратно, чтоб обустроить все еще точнее, а сам насвистывает сквозь зубы. В свисте слышится напряженное дребезжание, и Джонни двигается безостановочно. До Трей доходит, что отец-то не взбудоражен, он нервничает: а ну как не получится. Даже больше того: он боится.

Трей настраивается вежливо спрашивать у Макхью, как им нравятся их новые лавки для веранды. Хочет быть нужной отцу во всем этом. Второе, что она собиралась спросить у Кела, если он считает, что отцова затея может оказаться не фуфлом, — как ее потопить.

Все следующее утро Кел околачивается по дому, дожидаясь появления Марта. То, что Март явится, сомнений не вызывает никаких, а потому без толку браться за что бы то ни было серьезное. Поэтому Кел моет посуду и протирает то и се, чему оно не помешало бы, а сам вполглаза поглядывает в окно.

Можно было б болтаться на огороде, чтоб Март подошел поговорить туда, но Кел хочет позвать Марта внутрь. В доме у Кела Март последний раз был давно. Так решил Кел: между ним и Мартом лежит случившееся с Бренданом Редди, холодное, тяжкое. Март прочертил вокруг этого границы, и Кел принял их — не просить никого называть, свой рот держать на замке, рот Трей держать на замке, и все будут жить-поживать да добра наживать, — но делать вид, что границ этих нет, он Марту не даст. Ситуация же с Джонни Редди — Кел уже мыслит происходящее как ситуацию — означает, что, как бы неприятно ему это ни было, расклад придется менять.

Март возникает ближе к середине утра, с порога улыбаясь Келу так, будто заглядывает сюда что ни день.

— Заходи, — говорит Кел, — а то там жарища.

Если Март и удивлен, виду он не подает.

— Да почему б и нет, ну, — говорит он, обивая пыль с сапог. Лицо и руки у него обожжены до лютого красно-бурого, полоски белого под рукавами зеленой рубашки поло показывают, где солнечные ожоги кончаются. Март скатывает свою соломенную шляпу и сует ее в карман.

— Именье смотрится хорошо, — замечает он, оглядываясь по сторонам. — Тот торшер добавляет чуток стиля. Лена придумала?

— Кофе тебе? — спрашивает Кел. — Чай? — Он прожил здесь достаточно долго и знает, что чай предлагать приличествует независимо от погоды.

— Ой не. Все шик.

Достаточно здесь прожил Кел и для того, чтоб понимать, что это не отказ.

— Я все равно собирался себе заваривать, — говорит он. — Чего б тебе со мной не попить.

— Ну ладно тогда, не могу я бросить человека пить одного. Выпью чашечку чаю.

Кел включает электрический чайник и достает кружки.

— Опять жара сегодня, — говорит.

— Если так оно и дальше, — говорит Март, беря стул и обустраиваясь вокруг своих самых больных суставов, — придется начать продавать стадо, травы-то, чтоб кормить, нету. И приплод ягнят по весне будет отвратный. А тем временем что эти идиёты по телику показывают? Фотоснимки малышни с мороженкой.

— Детки-то куда краше тебя, — замечает Кел.

— Что верно, то верно, — хохотнув, соглашается Март. — А все одно мутит меня от этих ребяток с телика. Рассуждают о потеплении так, будто это новость, сплошной шок на лицах. Да спроси любого фермера за последние двадцать лет — не те лета стали, какие были. Подлые они теперь, да всё подлей. А дураки эти валяются себе на пляжах, жопы свои белесые жарят, будто лучшего с ними и не случалось никогда.

— А что старики прикидывают? Скоро ль переменится?

— Мосси О’Халлоран говорит, будет проливной дождь в конце месяца, а Том Пат Малоун говорит, до сентября не переменится ничего. Еще б, откуда им знать-то? Погода эта, она ж как собака сбесившаяся, нипочем не угадаешь, что выкинет.

Кел выставляет на стол всякое для чая и упаковку печенья с шоколадной крошкой. Март щедро добавляет себе в чай молока и сахара и с роскошным вздохом вытягивает ноги, отставляя тему погоды и подступаясь к главной злобе дня.

— Хочешь, скажу тебе, чему я не устаю поражаться в этой округе? — спрашивает он. — Уровню, блин, идиётства.

— Это ты про Джонни Редди? — спрашивает Кел.

— Этот парнишка, — сообщает Март, — идиёта даже в Эйнштейне разбудит. Ума не приложу, как ему это удается-то вообще. Прям дар. — Не спеша выбирает себе печенье, нагнетает напряжение. — Угадай, что он в Лондоне подцепил, — продолжает Март. — Давай, попробуй.

— Что-то венерическое, — говорит Кел. Джонни в нем ничего лучше не пробуждает.

— Более чем возможно, однако помимо того. Джонни нашел себе сассенаха[25]. Не налево сходил, нет, — мужик там. Пластиковый Падди с прорвой наличных и прорвой же розомантической блажи насчет малой родины его бабки. И Падди Англичанин вбил себе в голову, что у нас по полям сплошь золото, ждет не дождется, чтоб Падди приехал и его выкопал.

Вариантов «блестящей затеи» Джонни Келу на ум пришло множество, однако этой среди них не возникло.

— Что за херня? — говорит он.

— Такая же была и моя первая мысль, именно что, — соглашается Март. — Он из бабки своей эту небылицу вытянул. Она была Фини. Все Фини страсть какие дурные насчет забивать себе головы всякими выдумками.

— И она решила, тут где-то золото есть?

— Скорей, ее дед сказал, что его дед сказал, что его дед сказал, что оно было. Но Падди Англичанин принял это как слово Божье и теперь желает заплатить нам за возможность то золото разнюхать. Ну или, в любом разе, Джонни так говорит.

Чутье Кела подсказывает ему машинально не верить ничему, что говорит Джонни Редди, но Кел отдает себе отчет, что даже профессиональный брехун способен случайно наткнуться на что-то не порожнее.

— Ты у нас спец по геологии, — говорит Кел. — Есть вероятность, что это правда?

Март извлекает из зуба крошку от печенья.

— А вот это чумовая часть, — говорит он. — Я б такого не исключал. В горах ближе к границе золото находили — не очень далеко отсюда. А в недрах этой горы две разные скальные породы трутся друг о друга, и в таких местах золото от трения расплавляется, и его выталкивает на поверхность, всё так. И есть старое речное русло, верное дело, когда-то река могла нести золото через все наши земли и дальше, за пределы деревни. Оно может быть правдой.

— А может, это просто Фини с их выдумками, — говорит Кел.

— Более чем может быть, — соглашается Март. — До борзого Джонни мы это донесли, но его это не смутило ничуточки. Он всегда на шаг впереди таких, как мы с тобой, ну. Он хочет, чтобы мы скинулись по три сотни фунтов и купили чуток золота, чтоб в речку подложить, пусть-ка Падди Англичанин решит, будто оно прет на полях, как одуванчики, и выдаст нам по тыще-другой каждому, чтоб мы его пустили взять пробы нашей земли.

Всего несколько минут знакомства с Джонни — и Кел уже не в силах удивляться.

— А дальше что? — спрашивает он. — Если нету золота в тех пробах?

— Франси Ганнон задал аккурат такой же вопрос, — говорит Март. — У гениев мысли сходятся, а? Со слов Джонни, Падди Англичанину оно будет нипочем и хоть бы что. Уедет домой со своей щепотью золота, а мы все станем жить-поживать да добра наживать. Оскорблять целомудрие Шилы Редди я б не стал, но от кого у их ребенка мозги, мне неведомо, поскольку явно не от папаши.

— То есть ты в это не полезешь, — говорит Кел.

Март склоняет голову набок, непроницаем.

— Эй, я такого не сказал. Мне потеха хоть куда, вот как есть. Лучшего развлечения в округе годами не случалось. Едва ль не стоит того, чтоб вбросить шиллинг-другой, лишь бы сидеть в первых рядах.

— «Нетфликс» себе заведи, — говорит Кел. — Дешевле выйдет.

— Есть у меня «Нетфликс». Ничего по нему не показывают, один только Лиам Нисон снегоочистителем людей плющит, а он сам-то из соседней деревни. На что еще мне свои сбереженья тратить? На трусы шелковые бархатистые?

— Ты собираешься дать Джонни три сотни фунтов?

— Хрен ему по всей жопе. Прохиндей этот ни на единый мой пенни лапы свои не наложит. Но я, может, и скинулся бы с кем-то из ребят да купил чуток золота. Чисто крака ради.

— Они собираются? — спрашивает Кел. Это не бьется с тем, что он знает про публику в Арднакелти и про их воззрения на Редди. — Все?

— Я б не сказал, что все. Не наверняка. Они осторожничают — особенно Сенан и Франси. Но не отказались. И чем больше их согласится, тем больше остальные не захотят упустить возможность.

— Ха, — говорит Кел.

Март смотрит на него косо, поверх кружки.

— Ты б решил, что рассудка в них поболе, а?

— Я б решил, что эти ребята не поставили б деньги на россказни Джонни Редди.

Март откидывается на стуле и с удовольствием отхлебывает чай.

— Как уже я тебе сказал, у Джонни великий дар пробуждать в людях идиётство. Шила идиёткой не была, ясно-понятно, пока ее не вынюхал Джонни, и теперь только гляньте на нее. Но дело не только в том. Про всех и каждого в этой округе в уму надо держать еще и то, Миляга Джим, что эти люди тут безвылазно. Кто-то из нас того и хотел, кто-то — нет, но как только землю получаешь, никуда уже не денешься. Только и остается, что найти того, кто б недельку за фермой приглядел, пока ты сгоняешь на Тенерифе полюбоваться на бикини.

— Землю продать можно, — говорит Кел. — Лена свою продала.

Март фыркает.

— Это вообще ни разу не то же самое. Она женщина, и земля была не ее, а мужнина. Я почку свою вперед продам, чем отцову землю; мой отец из могилы встанет и башку мне оторвет. Но мы умеем целый год прожить, не повидавши ни единого нового лица, или места нового, или занятия, за какое целую жизнь ни разу не брались. Меж тем у всех у нас есть братья, которые нам в ватсап снимки валлаби шлют или пишут в фейсбуке, как они крестят детей в бразильских джунглях. — Улыбается Келу. — Меня это не достает, ясное дело. Когда неймется, почитываю про что-нибудь новенькое — чтоб ум содержать в порядке.

— Про геологию, — говорит Кел.

— Вот да, но то было много лет назад. Нынче я Османской империей увлекся. Вот были мальчата что надо, османы те. Чтоб таких забороть, спозаранку надо браться. — Март добавляет в чай еще пол-ложки сахара. — Но кое у кого из ребят таких ресурсов нету. Они равновесие шикарно держат почти все время — привыкли, а то. Но все мы крена даем чуток этим летом, просыпаясь что ни утро и глядя на поля, которым дождь все нужней и нужней, а он никак. Мы все на грани, вот мы где, равновесие не держим. И тут появляется борзый Джонни, гарцует с небылицами своими про кинозвезд, миллионеров и золото. — Пробует свой чай, кивает. — Глянь вон на Пи-Джея, за изгородью. Думаешь, у него ресурсы есть, чтоб держать ум в равновесии, когда Джонни предлагает ему солнце, луну и звезды?

— Пи-Джей, на мой глаз, вполне приземленный, — говорит Кел.

— Ни слова дурного про Пи-Джея, — говорит Март. — Он мужик что надо. Но до ручки себя доводит, с утра до ночи волнуясь о том, чем овец кормить будет, если погода не переменится, а в голове у него нет ничего, что б его отвлекло, когда надо от всего передохнуть. Ни тебе валлаби, ни тебе османов, одна и та же клятая жизнь, какую ведет с рожденья. А тут Джонни притаскивает что-то новехонькое блескучее. Пи-Джей сражен — а как иначе-то?

— Может, и никак, — говорит Кел.

— Да и остальных сразить напрочь тоже не труднее, чем Пи-Джея, они прельщены, вот что. Налицо тяжелый случай прельщения.

— Согласен, — говорит Кел. Осуждать их за это он не считает для себя возможным. Прикидывает, что его самого в Арднакелти привело нечто такое, что под определенным углом можно рассматривать как тяжелый случай прельщения. С ног Кела сшибло крепко и напрочь. Пейзажи здесь по-прежнему потрясают его запросто и безоговорочно, а вот что до всего остального в этих местах, то Кел различает тут слишком много слоев. Кел и эти места достигли определенного равновесия, дружелюбного, пусть и не очень доверительного, поддерживается оно тщательно и с определенной осторожностью с обеих сторон. И тем не менее, даже со всеми оговорками, Кел не в силах заставить себя пожалеть о том, куда его завело прельщение.

— И вот в чем штука, — произносит Март, наставляя на Кела ложечку. — Кто скажет, что они не правы? Ты сидишь и думаешь, что Пи-Джей дурень, раз связался с Джонни, но даже если Падди Англичанин передумает насчет проб, может, Пи-Джею — пусть и всего за несколько сотен — оно того стоит, чтоб хоть недолго подумать о чем-нибудь другом. Так же, как для меня оно того стоит — развлеченья для. Может, проку Пи-Джею будет куда больше, чем тратить эти деньги на психолога, который скажет, что Пи-Джей страдает от стресса, поскольку маманя его из подгузников выпростала слишком рано. Кто знает?

— За то, что они в это лезут, ты же сам их оравой идиётов назвал пять минут назад, — напоминает ему Кел.

Март энергично грозит ему ложечкой.

— Ой нет. Не за то, что лезут. Если они в это влезут так же, как ставят фунт-другой на темную лошадку в «Гранд Нэшнл»[26], идиётства тут никакого. А вот если верят, что станут миллионерами, — это другое дело. Это идиётство. И вот тут-то оно все может пойти несколько наперекосяк. — Бросает на Кела прицельный взгляд. — Девонька твоя доложила им, что ейный учитель говорит: золото тут есть.

Кел ему:

— Трей там была? Вчера вечером?

— О да, была. Сидела в уголку, что твой ангелочек, ни звука от нее, пока не спрашивали.

— Ха, — говорит Кел. Вероятность того, что это лето пройдет, а зубы он Джонни Редди не повыбьет, кажется ему все более ничтожной. — Ну, раз она сказала, что учитель такое говорил, значит, вероятно, говорил.

— Год-два назад, — задумчиво произносит Март, — разницы было б шиш да маненько. Зато теперь куча местного народу считает, что твою девоньку имеет смысл слушать. Здорово, а, как починенный стол на людей действует?

— Она не моя, — говорит Кел. — И вся эта золотая история никакого отношения к ней не имеет.

— Ну, если тянет тебя на технические подробности, — соглашается Март, — не твоя. И отношения, может, не имеет. Но у парней в головах — имеет, и влияние эта история оказывает. Чудеса в решете-то, разве нет? Кто б подумать мог, что кто-то из Редди столько уважения в этой округе заработает?

— Хорошая она малая, — говорит Кел. Ясно, что Март его предупреждает, пусть и бережно — пока что.

Март тянется за очередным печеньем, самозабвенно высматривает такое, чтоб шоколадной крошки побольше.

— Не носится по округе, неприятностей себе не ищет уж во всяком случае, — соглашается он. — Уже здорово. — Выбирает печенье, макает в чай. — Знаешь что? Ребятки такого себе напланировали про золото, если оно обнаружится, что аж тоска берет. Круизы, хлева и туры в Голливуд. Ни один ни йоты оригинального не придумал.

— А ты свое на что собираешься тратить? — спрашивает Кел.

— Я в то золото не поверю, пока оно у меня в руках не окажется, — говорит Март. — Но если окажется, сразу тебе скажу: ни на какие, блин, карибские каникулы я его тратить не стану. Вложусь, может, в космический телескоп или добуду себе ручного верблюда, чтоб моим овцам не скучно было, или воздушный шар, чтоб в городок летать. Следи за нашими объявлениями, парнишка.

Пока слушает Марта, Кел занимает часть ума тем, что представляет прихотливую кривую, о какой говорит Джонни, ведущую от подножья горы к реке через участки всех мужиков.

— Если на твоем и Пи-Джея участках золото есть, — говорит Кел, — оно и на моем выгоне залегает.

— Я о том же самом думал, верно, — соглашается Март. — Прикинь: ты, может, помидоры свои сажаешь на золотом прииске. Интересно, они по вкусу отличаются?

— Чего ж тогда Джонни меня вчера не позвал?

Март бросает на Кела косой взгляд.

— Я б сказал, это какого-то сорта афера — то, что Джонни для Падди Англичанина припас. Ты лучше моего смекнешь.

— Не по моей части, — говорит Кел.

— Если б ты что-то похожее на аферу затевал, ты бы гарду в это дело позвал?

— Я столяр, — говорит Кел. — Если меня уж как-то называть.

Судя по тому, как дергаются у Марта брови, ему весело.

— Гарда — и залетная птица вдобавок. Джонни тебя не знает так, как знаю я, это да. Ты годно чтишь то, как тут все устроено, и рот на замке держать умеешь, когда умней ничего не придумать. Но он-то про это не знает.

Это ответ на вопрос, почему Джонни примчал к Келу почирикать, еще не успев распаковать манатки. Не глянуть на мужика, у которого его малая ошивается, а выяснить, тот ли тип этот бывший легавый, чтоб испортить ему малину.

Кел говорит, не успев даже собраться сказать это:

— Он бы узнал, если б ты за меня поручился.

Брови у Марта подскакивают.

— А это еще что, Миляга Джим? Рвешься влезть в это дело? В старатели я б тебя на глаз не определил.

— Я полон сюрпризов, — говорит Кел.

— Тебе уже, что ли, неймется — или ты золотые самородки вместе с пастернаком из грядки тягаешь?

— Сам же сказал. На «Нетфликсе» нет ничего.

— Ради бога, не говори мне только, что Джонни Редди и в тебе идиётство выявляет. Его и так уж выше крыши. Ты ж не чуешь позыва стряхнуть пыль с клятого своего жетона, схватить за шкирку борзых аферистов да метнуть их в лапы гарды, а?

— Не-а, — говорит Кел. — Просто прикидываю, что раз моя земля все равно втянута, чего б не выяснить, что происходит.

Март созерцательно чешет шею, где его кто-то укусил, и разглядывает Кела. В ответ Кел вперяется в Марта. Всеми потрохами не желает он просить Марта Лавина о каких бы то ни было одолжениях и вполне уверен, что Март это понимает.

— Ты же развлечься хочешь, — говорит Кел, — понаблюдать, как Джонни пытается сообразить, что со мной делать, поддаст жару.

— Факт, — соглашается Март. — Но я бы не хотел, чтоб у него случился нервный припадок и он уволок Падди Англичанина у нас из-под носа до того, как все может сделаться интересным. Это было б псу под хвост.

— Никаких резких движений я делать не собираюсь, — говорит Кел. — Мое присутствие он едва заметит.

— Безобидность тебе дается классно, это верно, — говорит Март, улыбаясь так, что все лицо его сморщивается от увлеченности, — когда оно тебе надо. Ладно, раз так. Приходи в «Шон Ог» завтра вечером, когда Джонни притащит туда Падди Англичанина на досмотр, там и поглядим, что имеем. Годится?

— Вполне, — говорит Кел. — Спасибо.

— Меня не благодари, — отзывается Март. — Я б сказал, что, втягивая тебя в чушь этого субчика, одолжения тебе не делаю. — Допивает чай и встает, по очереди распрямляя суставы. — А ты на что миллионы свои потратишь?

— Круиз на Карибы сойдет, — говорит Кел.

Март смеется, отсылает Кела нахер с этим и топает к двери, натягивая соломенную шляпу на пух шевелюры. Кел убирает печенье и несет кружки в мойку. Задумывается, с чего Март решил выложить гарде и залетной птице затею, какая может оказаться аферой, — только с того, что по каким-то своим причинам захотел, чтобы Кел оказался в деле.

Главное дарование, какое Кел в себе обнаружил с тех пор, как поселился в Арднакелти, — обширная умиротворяющая способность предоставлять всему идти своим чередом. Поначалу это качество плоховато сочеталось с его глубоким инстинктом все исправлять, но со временем они уравновесились: Кел в основном применяет свой позыв исправлять к осязаемым предметам — к своему дому, например, или к чьей-либо мебели, — а остальному позволяет исправляться самостоятельно. Ситуация с Джонни Редди не из тех, какие можно оставить в покое. Хотя и тем, что надо исправлять, она тоже не кажется. Видится она одновременно и более хрупкой, и более переменчивой, то есть тем, за чем необходимо наблюдать — на случай, если заполыхает и разбушуется.

Обычно по понедельникам вечером в «Шоне Оге» едва ли не безлюдно. Бармен Барти, облокотившись о стойку, смотрит скачки по ТВ, поддерживая обрывки беседы с одиночными завсегдатаями, старыми холостяками в линялых рубашках, приезжающими из дальних углов района повидать еще хоть чье-нибудь лицо. Кто-то, сгрудившись, может, возьмется за «пятьдесят пять» — карточную игру, которой Арднакелти привержена так же люто, как американцы футболу, — но это предел бурления жизни. Кел заявляется в «Шон Ог» в понедельник, исключительно если желает выпить свою пинту в тишине.

Сегодня здесь не протолкнуться. Молва уже покатилась, и все на мили вокруг желают глянуть на Падди Англичанина. Тут люди, каких Кел видит впервые, и они либо не того пола, либо на десятки лет моложе обычной здешней клиентуры. Все разговаривают одновременно, кое-кто обряжен в выходные одежды. От тел и взбудораженности воздух до того парной, что Келу кажется, что он не дышит. Высматривает Лену, но ее тут нет. Кел другого и не ожидал.

— Пинту «Смитика»[30], — обращается он к Барти, пробравшись к стойке. — Во у тебя торговля-то сегодня.

— Есусе, и не говори вообще, — отзывается Барти. Лицо у него в поту. — Аж с похорон Лопуха тут такой давки не бывало. Мне-то зашибись как на руку, но. Половина тут бабки или подростки, они себе заказывают один, блин, херес или пинту сидра, а место занимают на весь вечер. Если увидишь, что кто-то из этих прохиндеев прольет хоть каплю, скажи мне, я их за ухо выведу отсюда.

Пару месяцев назад Барти заменил растрескавшиеся барные табуреты и диванчики новыми — блестящими, бутылочно-зелеными. И с тех пор, по словам Марта, Барти стал как баба с новой кухней — чуть ли не веничком от пыли тебя обтряхивает, прежде чем пускает сесть. Ни с вытертым красным линолеумом на полу, ни с бугристыми покрашенными обоями, ни с выгоревшими газетными вырезками в рамках по стенам, ни с драной рыбацкой сетью, натянутой под потолком и заваленной всякой случайной дребеденью, какую люди в нее закидывают, Барти ничего не сделал, а потому паб смотрится примерно так же, как и прежде, вот только Барти видит это иначе.

— Пригляжу за тем, чтобы все следили за собой, — говорит Кел, забирая пинту. — Спасибо.

Где Падди Англичанин, Келу ясно — в дальней нише, где обычно устраиваются Март и его дружки, поскольку именно на этот угол все старательно не обращают внимания. Кел продирается сквозь толпу, оберегая свою пинту и кивая знакомым. Из угла, втиснутая между двумя своими громадными братьями, Келу машет Норин, он машет в ответ и двигается дальше. Вокруг скачет какая-то девица в неоново-розовом платьишке не обширней купальника — видимо, в надежде на то, что Падди Англичанин ее заметит и умыкнет на вечеринку на своей яхте.

Немалая доля завсегдатаев «Шона Ога» набилась в нишу. Все они чуть краснее лицами, чем обычно, но Кел прикидывает, что это от жары, а не от выпитого. Сегодня у них тут есть цель, они не позволят выпивке отупить их, покуда цель эта не достигнута. В сердцевине ниши, плечом к Келу, хохочет над какой-то байкой в исполнении Сонни Макхью сушеный блондин в заметно дорогой рубашке.

Мужики неукоснительно и последовательно обеспечивают Рашборо нормальным вечерним разгулом. Десси Дугган громко вваливает Кону Макхью из-за чего-то, связанного со стрижкой овец, а Бобби объясняет результаты последних анализов крови своей матери Франси, который, судя по всему, не замечает даже присутствия Бобби. Никто не наряжался. Бобби намылся так, что теперь розовее и глянцевитее обыкновенного, а Кон прилизал свои буйные темные патлы, или жена ему помогла, однако все остались в рабочей одежде, за исключением Марта — тот дал волю своему художественному чутью и облачен в твидовую кепку, ветхую дедову рубашку[31] и косматый бурый жилет, о наличии коего у Марта Кел не догадывался. Глиняную бы трубку ему, но в остальном он мечта любого министерства по туризму.

Март с Сенаном сидят рядком — для удобства ведения спора.

— Та шляпа, — говорит Марту Сенан тоном человека, повторяющего в последний раз, — ни тебе, ни другим не потеря. Бога благодари, что она подевалась. Появись тут репортер из новостей и поймай тебя в той хрени на камеру…

— Какого беса тут делать репортеру из новостей? — требует ответа Март.

— Чтоб сообщить… — Сенан самую малость понижает голос и кренит голову в сторону белокурого. — Вот про это, ну. И вот отправит он тебя в телик, а ты в этой хрени. Городок на всю страну посмешищем станет. А то на весь мир. На ютьюбе будет вирусное видео.

— Потому что вы все тут орава образцовых модников, а? Линда Евангелиста вон в той рубашонке поло на подиум выходила? В шляпе моей той было столько куража, что никто из вас и близко с таким не стоял и не лежал. Если репортер из новостей тут когда-нибудь появится, уж я-то знаю, в чем ты будешь его встречать.

— Я это блядское оскорбление природе не надену и за…

— Оба вы красавцы, — говорит Кел. — Как дела?

— А, явился! — воодушевленно говорит Март, высоко поднимая пинту за Кела. — Подвинься-ка, Бобби, дай здоровяку сесть. Пусть Сенан тебе спасибо скажет, Миляга Джим, я его обрабатывал, чтоб он мне шляпу отдал, но это теперь пусть подождет. Мистер Рашборо!

Рашборо отвлекается от потехи с Сонни, и Кел впервые хорошенько всматривается в этого человека. Ему, вероятно, за сорок, и лицо у него из тех худых, гладких и бледных, какое невозможно определить точнее. Все в нем гладко: уши прижаты к черепу, волосы опрятно зачесаны назад, рубашка ниспадает чисто, без бугров, а светлые глаза сидят на лице плоско.

— Позвольте представить вас мистеру Келу Хуперу, — говорит Март, — моему соседу. Кел живет между мной и вот Пи-Джеем.

Джонни Редди размещается в паре мест подальше от Рашборо, беседует с Пи-Джеем. Видеть, как Кел пристраивает свой зад рядом с ними всеми, нисколько Джонни не в радость. Кел одаряет его широкой приветливой улыбкой.

— Приятно познакомиться, — говорит Рашборо, тянясь через стол, чтобы пожать Келу руку. Даже голос у него гладкий и плоский; выговор Кел счел бы пижонским английским. Среди щедрых волн и рокота окружающего арднакелтского говора эта манера режет ухо, звуча едва ли не как намеренный вызов.

— Взаимно, — говорит Кел. — Слыхал, кто-то из ваших родом отсюда.

— Так и есть, да. В некотором смысле я эти места всегда считал своим настоящим домом, но все никак времени не находил заехать.

— Что ж, лучше поздно, чем никогда, — говорит Кел. — И как оно тут вам, по приезде?

— Пока не было возможности как следует осмотреться, но то, что успел повидать, действительно потрясающе. И ребята меня чудесно принимают. — У него улыбка богача, легкая и скромная, улыбка человека, которому незачем пыжиться. — Честно, я о таком возвращении на родину и не мечтал.

— Приятно слышать, — говорит Кел. — Как долго планируете пробыть?

— О, по крайней мере несколько недель. Вполноги не годится. Может, и дольше, поживем — увидим. — Склоняет голову. Блеклые глаза оценивают Кела, работают быстро и сноровисто. — Вы американец, да? У вас тут тоже наследие?

— Не-а, — отвечает Кел. — Просто место понравилось.

— Явно человек с отменным вкусом, — смеясь, говорит Рашборо. — Не сомневаюсь, мы еще пообщаемся. — С этим кивает Келу и возвращается к разговору с Сонни. Взгляд его остается на Келе на секунду дольше необходимого, и лишь после этого Рашборо отворачивается.

— Он мой четвероюродный брат, — говорит Бобби, округляя глаза и показывая на Рашборо. — Ты знал?

— Слыхал, бабка его была Фини, — говорит Кел. — Прикинул, что вы какие-то родичи.

— Ни за что не подумаешь, если на нас посмотреть, — с легкой тоской произносит Бобби. — Он смазливей меня. Я б решил, у него с женщинами отлично получается. — В попытке соответствовать новому образцу одергивает рубашку спереди. — Я бы никогда не подумал, что у меня есть богатый родич. Все мои двоюродные — фермеры, а то.

— Если все получится, — говорит Джонни вполголоса, лыбясь через плечо, — сам будешь богатым родичем. — Кел уже заметил, что Джонни, посвящая все свое льстивое внимание Пи-Джею, пристально отслеживает все остальные разговоры в нише.

— Святый боже, — говорит Бобби, слегка благоговея от этой мысли. — Буду, ей-ей. А я-то каждый день своей жизни по самые подмышки в овечьем дерьме.

— Не овечьим дерьмом ты будешь вонять через пару месяцев, чувак, — говорит ему Джонни. — А шампанским и икрой. И говорю тебе как есть: нет на земле ни одной женщины, какая способна перед таким запахом устоять. — Он подмигивает и отвертывается обратно к Пи-Джею.

— Правда, что ли? — спрашивает Бобби у Кела. Бобби считает Кела авторитетом по части женщин на том лишь основании, что у Кела есть и бывшая жена, и подруга. Сам Кел считает, что развод — не то чтобы подтверждение мастерства в этом деле, но Бобби тыкать в это считает жестоким. Вера в то, что у него есть под рукой специалист, Бобби, кажется, ободряет.

— Не знаю, — говорит Кел. — Мои знакомые женщины в основном плевать хотели, богат мужик или нет, главное, чтоб на себя ему хватало да чтоб не куксился. Но кому-то, может, оно и важно.

— Мне б жену, — поясняет Бобби. — Меня мамка моя беспокоит; в дом престарелых не хочет, но помаленьку становится такая, что я в одиночку не справлюсь, чтоб и с ней, и с овцами. Но дело не только в этом, ну. Без того, чтоб кувыркаться, я в основном справляюсь, но мне б потискаться. С женщиной приятной да мягкой. Только не с костлявыми этими. — Бобби тоскливо смаргивает. Кел пересматривает свою предыдущую оценку: Бобби по меньшей мере на три четверти пьян. Он местный легковес — Март с усталым презрением утверждает, что Бобби, чтоб опьянеть, одной понюшки бирдекеля хватит; Кел про это знает и делает на это поправку. То, что Бобби позволил себе достичь этой точки, означает, что насчет Рашборо он определился.

Рашборо же тем временем разделался с Сонни и принимается за Франси: упершись локтями в стол, задает вопросы и сосредоточенно кивает, выслушивая ответы. Судя по его виду, Франси пока не определился и даже не близок к тому. Впрочем, на вопросы отвечает, что в случае Франси можно считать общительностью. Рашборо и бабку его он с ходу не отметает — ну или пока что не отметает.

— Если мне достанется доля в том золоте, — говорит Бобби решительно, — я себе найду славную большую мягкую женщину, которой нравится запах икры. Куплю ей целую кастрюлю той икры и пинту шампанского на запивку. Отнесу ей в постель и, пока уминает, буду лежать рядом и ее тискать.

— По-моему, все в плюсе, — говорит Кел.

Марту прискучило донимать Сенана, и он подается вперед — влезть в разговор Рашборо и Франси.

— Ох батюшки, — говорит он, — канешно, он на месте. Никто во всей округе на том кургане копать не стал бы.

— Да и после темна близко не подошел бы, — говорит Десси.

— Дивный курган на земле Мосси? — спрашивает Бобби, отрясая свое виденье. — Мосси пашет вокруг него. Но и все равно четки с собой берет. Чисто на всякий случай.

— Правда? — завороженно переспрашивает Рашборо. — То есть это не просто бабушкины слова, значит?

— Ах ты боже, нет, — заверяет его Сенан. — Моя мать, боже упокой ее душу… — крестится, остальные незамедлительно следуют его примеру, — шла как-то раз ночью домой мимо того поля — возвращалась от отца, ему нездоровилось. Зимняя ночь, кругом тишина могильная, и вдруг слышит она музыку. С того самого кургана. Слаще не услышишь, мать сказала, и стояла она слушала минуту, но нагнала та музыка на мать великого страху. Домой бежала так, будто сам дьявол за ней по пятам гнался. И только дверь за собою закрыв, обнаружила, что мы, ребятня, с ума сходим от беспокойства, а батя пальто натягивает, чтоб идти ее искать, потому что дома ее ждут уж не первый час. Две мили ходу у нее заняли три часа.

— Миссис Магуайр не из тех была женщин, какие навоображают себе всякое, — сообщает Сонни Рашборо. — Без глупостей была. По уху засветит не сходя с места.

— У нас окно спальни смотрит на то поле, — говорит Десси. — Много раз я на том кургане огни видал. Вроде как двигались они, кругами и крест-накрест туда-сюда. Да мне приплати, я туда ночью не выйду.

— Небеса святые, — выдыхает Рашборо. — Как считаете, хозяин земли даст мне на тот курган взглянуть? В дневное время, разумеется.

— Придется вам рассказать Мосси, кто была ваша бабушка, — говорит Кон. — Какому-то туристу он по своей земле шастать не даст. Косу берет и гоняет их, так-то. А вот если узнает, что вы из этих краев, тогда, конечно, другое дело. Покажет вам все только так.

— Я тебя туда отведу в любой день, когда захочешь, — обещает Джонни. Он к Рашборо не липнет, предоставляет остальным прощупывать гостя сколько влезет. Кела это не успокаивает. Это означает, что вечер складывается в точности так, как Джонни того хочет.

— Отведешь? — с восторгом переспрашивает Рашборо. — Было б чудесно. Мне с собой взять что-нибудь? Я смутно помню, бабушка говорила насчет некого подношения, но то было давным-давно… сливки? Возможно, это глупо, но…

— Моя бабка их-то и принесла б туда, все так, — соглашается Март. Судя по вопросительному наклону Мартовой головы, Кел понимает, что Марту Рашборо кажется интересным.

— Главное, на курган не заступайте, — зловеще произносит Франси. — Племянник Мосси на тот курган встал, было дело, чтоб показать, что он никаких клятых суеверий не боится. Тут же у него по ногам закололо, как будто отсидел их. Ступней не чуял потом целую неделю.

— Боже промеж нами и всякой пагубой, — торжественно произносит Март, вознося стакан, и все пьют за сказанное. Кел пьет с ними. Ему все крепче кажется, что всем им что-нибудь промеж ними и пагубой явно б не помешало.

Как эти ребята лепреконствуют, Кел видал и раньше, — перед невинными туристами, гордыми тем, что отыскали самобытный ирландский паб, какого нет ни в одном путеводителе. Они убедили легковерного американского студента, что узкое окно в углу благословил святой Ляхрас[32] и если через него пролезть, точно попадешь в рай, и студент уже наполовину протиснулся, когда возмущенный Барти выскочил из-за бара и втащил гостя за седалище штанов обратно. Они подступались с тем же самым к Келу в первые несколько месяцев его здешней жизни, но одеваться во все зеленое, чтоб подольститься к местному Маленькому народцу[33], или, когда Кел рассыпал мелочь, обойти паб задом наперед, чтоб отвадить неудачу, Кел отказался. Тут другое дело. Они не пихают мужику в глотку несусветные объемы чепухи, чтоб глянуть, что он сумеет проглотить. Тут операция более изощренная и кропотливая, более серьезная.

— А вот это убойная мысль! — восклицает Джонни, повертываясь от Пи-Джея ко всем сидящим в нише. — Пи-Джей тут говорит, что не годится принимать человека на родине без того, чтоб песен вместе не попеть.

Вид у Пи-Джея такой, будто за собой никаких таких мыслей он не заметил, но он услужливо кивает.

— Ох батюшки, — с восторгом произносит Рашборо. — Песен вместе петь? Я на таком не присутствовал с тех самых пор, как в детстве гостил у бабушки.

— Тащите сюда гитару, — приказывает Сонни Кону, Кон тут же оборачивается и выхватывает инструмент из угла у себя за спиной — явно так и было задумано. Если Рашборо хочет наследия, он его получит.

— Бляха-муха, — радостно обращается Март ко всем за столом, — ничего нету лучше, чем песен попеть.

Обычный репертуар «Шона Ога» теми вечерами, которые оказываются музыкальными, — смесь традиционной ирландщины с чем угодно от Гарта Брукса до Дорис Дей. Сегодня все напрочь зеленое, в изысканном диапазоне оттенков — преимущественно тоска по родине, бунт, бухло и красотки. Пи-Джей начинает с «Полей Атенрай» насыщенным меланхолическим тенором, Сонни подхватывает, вопя во всю глотку «Дикий бродяга» и хлопая по столу, аж стаканы скачут. Рашборо зачарован. На слезливых песнях он откидывает голову на спинку диванчика, глаза прикрыты, стакан забыт в руке; на лихих отстукивает ритм по ляжке и подтягивает в припевах. Когда доходит очередь до него самого, он исполняет «Черную бархатную ленту»[34] — негромким чистым голосом, который почти в струе прочего, если не считать выговора. Знает все слова.

Толпа в пабе кочует и вихрится, без спешки, но методично. Люди медлят у входа в нишу, слушают пение, или обмениваются новостями, или ждут, когда развиднеется у бара; через несколько минут двигаются дальше, предоставляя место другим. В нишу никто не вторгается. Кел и не ждал никаких вмешательств. Скоро они захотят познакомиться с Рашборо, однако это может денек подождать. Пока же им достаточно кружить, собирать впечатления, чтоб обсудить их на досуге: его одежду, прическу, повадки, похож ли он на Фини, похож ли на миллионера, похож ли на того, кто приспособлен к драке, похож ли на дурака. Кел не уверен, как должен выглядеть миллионер, но, на его глаз, этот тип в драке способен нанести немало урона и как дурак он не выглядит совсем.

Черед петь добирается и до Кела. Подбавить зелени он не рвется даже если б хотел, смотреться он будет бестолковым туристом, а сходить за туриста он сейчас не намерен. Берется за «Дом восходящего солнца»[35]. Для распевов в пабе у Кела голос что надо — громкий мужской, ничего вычурного или броского, но слушать приятно. Джонни замечает, что Кела включают в общий круг как само собой разумеющееся, Джонни это не нравится — и Кел это видит.

Приняв свою долю аплодисментов и предоставив Десси петь «Трудный путь на Дублин»[36], Кел направляется к бару. Барти, доливая сразу в два стакана, кивает ему, но перевести дух, чтоб поболтать, не успевает. Лицо у него потеет пуще прежнего.

— Женщины, — говорит Март с глубоким неодобрением, появляясь за плечом у Кела. — В пабе этом сегодня битком женщин.

— Всюду пролезут, — со всей серьезностью соглашается Кел. — Как считаешь, пусть сидят дома и растят детей?

— Ай, Есусе, да нет. Двадцать первый век у нас. Право на ночной разгул у них такое же, как у кого угодно. Но атмосферу они меняют. Тут не поспоришь. Ты глянь-ка. — Март кивает на девицу в розовом платье — та приплясывает с кем-то из подружек на немногих квадратных дюймах пола между столиками и баром. Поблизости с надеждой болтается здоровенный детина в слишком облегающей футболке, производя судорожные телодвижения, какие вроде бы должны сообразовываться с девицыными. — Такого ли ждешь в пабе вечером в понедельник?

— По-моему, я такого здесь вообще никогда не видел, — со всей честностью признается Кел.

— Это дискотечное поведение, вот это что такое. Так бывает, если пустить сюда женщин. Пусть бы у них были свои пабы, чтоб пили они там свои пинты спокойно без всяких жеребцов, морда картошкой, какие норовят залезть к ним в трусы, а я б пил свое — без гормонов таких вот дружочков, какие попадают в воздух и портят весь вкус.

— Если б их тут не было, — замечает Кел, — пришлось бы тебе весь вечер пялиться на мою волосатую физию.

— Тоже верно, — соглашается Март. — Некоторые женщины тут нынче куда живописнее, чем твоя персона, без обид. Не все, но некоторые.

— Радуйся, пока дают, — говорит Кел. — Завтра живописность нормализуется.

— Ну почти, может. Не совсем чтоб уж до конца, пока у нас тот Боно толпы сюда нагоняет.

Оба смотрят в нишу. Рашборо запевает о том, как некого парня убили британцы.

— Как бы там ни пелся «Мальчишка-стрижок»[37], — произносит Март, — так он, бля, не поется.

— Поди покажи ему, как надо, — говорит Кел.

— Покажу чуть погодя. Мне сперва надо связки получше смазать.

Кел, верно истолковывая сказанное, перехватывает взгляд Барти и показывает на Марта. Март кивает, принимая полагающееся, и продолжает наблюдать за Рашборо среди раскачивающихся плеч. Все присутствующие в нише смотрят на него же. У Кела кончается терпение. По его мнению, у Рашборо то лицо, завидев которое любой разумный человек пойдет себе подальше, а не станет рассиживать и таращиться на него так, будто это он луну к небесам привесил.

— Дай-ка скажу тебе кое-что, Миляга Джим? — говорит Март. — Не нравится он мне с виду, субчик этот.

— Не-а, — говорит Кел. — И мне не нравится. — Начинает прикидывать, на что этот мужик способен, если смекнет, что его за нос водят. Понимает, что вероятные исходы ему, Келу, не нравятся.

— Он тот, кем себя называет, это точно, — сообщает ему Март. — Я думал, он, может, проходимец какой, наплел Джонни, пытается выжулить у нас чуток деньжат. Джонни не такой смекалистый, каким себе кажется. Первоклассный аферист из него фарш сделает и смотает удочки, а Джонни и не заметит.

— Такое же и у меня впечатление, — говорит Кел. Он пока не решил, какой вариант ему нравится меньше: отец Трей — мошенник годный или паршивый. Принимает у Барти пинты и вручает Марту его «Гиннесс».

— Но этот субчик знает насчет кургана дивных — и про сливки к нему. Знает о том давнем случае, когда прадед Франси упал в колодец и его два дня оттуда вылавливали. Знает, что женщины Феллон славятся на все графство как лучшие вязальщицы. И ты слыхал, как он «Черную бархатную ленту» поет? Я ни разу не слышал, чтоб кто-то пел «У него гинею стащила», кроме тех, кто из Арднакелти. Во всех остальных версиях девушка ворует часы. Родня у этого типа отсюда, все верно.

— Может быть, — говорит Кел. — Но все равно не кажется мне, что он из тех, у кого взор затуманивается, стоит кому запеть «Кто в зеленое одет»[38].

— Этот субчик, — говорит Март, оглядывая Рашборо поверх своего стакана, — кажется мне тем, у кого взор вообще ни от чего не затуманивается.

— Зачем тогда он здесь?

Март, блестя глазами, вперяется в Кела.

— Пару лет назад люди спрашивали то же самое про тебя, Миляга Джим. А кое-кто — и до сих пор.

— Я здесь потому, что меня сюда занесло, — говорит Кел, отказываясь ловиться на эту наживку. — А этот парень ищет чего-то.

Март пожимает плечами.

— Может, ему и насрать на наследие, а надо только золото — просто и незатейливо. И он считает, что легче протолкнуть нечистую сделку, если мы его сочтем олухом, кому и с горсти шамрока счастье.

— Если этот парень верит, что золото там где-то есть, — говорит Кел, — ему на что покрепче опираться надо, чем на бабкины россказни.

— Я тебе так скажу в любом разе, — говорит Март. — Джонни верит, что оно есть. Он бы не стал пускаться в такие тяжкие и тащиться прочь от ярких огней и кинозвезд обратно в эту вот низменную действительность чисто ради тыщи-двух, какие получит, если на полях ничего нету.

— Прикидываешь, он знает что-то, чего мы не знаем?

— С него станется. Может, придерживает до нужного момента, а может, собирается оставить при себе. Но, я б сказал, он что-то знает.

— Чего ж тогда херню разводит с подсолкой реки?

— А вот про это я не ведаю, — говорит Март. — Может, просто целится, чтоб уж наверняка. Но скажу тебе, чтó мне тут на ум пришло, Миляга Джим. Любой, кто даст Джонни хоть малость деньжат, влезает по полной. Чисто психологически. Сотню-другую вбрасываешь — назад уже не сдашь, пустишь Падди Англичанина брать какие угодно пробы и копать на любых полях. Втянуть ребят в подсолку той реки — это у Джонни подстраховочка, чтоб никто не передумал.

На ум Келу приходит, что подстраховка будет не исключительно психологическая. Как догадался Март, подсолка реки — возможно, некое мошенничество. Всяк, кто дает Джонни деньги, дает ему и нечто такое, что потом Джонни поможет на них дуло наставить — или, по крайней мере, попытаться.

Пытаться наставлять что бы то ни было на этих ребят — ход неумный. Джонни положено это знать, но Кел задолго до того, как познакомиться с Джонни, пришел к выводу, что от знания, с которым ему неуютно, этот мужик старается увертываться.

— Ты, значит, вне игры, а? — спрашивает.

— Ой, господи, нет, — изумленно отзывается Март. — Само собой, я в ней, но с заведомыми предосторожностями, психология моя не разбушуется. В игре этой я дольше ни на минуту не задержусь, чем мне хочется. По чести скажу тебе, если остальные эти мошеннички решат влезать, мне ж придется лезть за ними чисто по доброте души. Они всю эту операцию свинье под хвост пустят, если меня с моими советами рядом не случится. — Со снисходительным презрением оглядывает компанию в нише. — Они ж ни бельмеса не понимают, как в реке золото может залегать, накидают его где ни попадя. И вот жизнь свою на кон поставлю — вывалят в глину просто так, половину унесет вниз по течению еще до того, как оно на дно осядет, и мы его никогда больше не увидим. А надо облепить его глиной, мелкими катышками чтоб, и оно тогда сразу пойдет на дно, глина смоется, и вот оно, золото, чтоб дружочек наш его выловил.

— Похоже, ты в игре, — говорит Кел.

— Терпеть не могу работу тяп-ляп, — говорит Март. Склоняет голову к Келу: — А ты-то, Миляга Джим, как поступишь, раз уж поглядел на Его Благородие? В игре или вне игры?

— Я тут, — отвечает Кел. — Пока на том всё. — Чувствовать себя подельником Марта Келу не очень-то уютно. — Так что ж, курган дивных — настоящий, а?

Судя по Мартовой ухмылке, тот понимает, что происходит у Кела в голове, и получает от этого удовольствие.

— Он уж всяко есть. Мосси и впрямь вокруг него пашет, но то, может, от лени: папаша его и дедуля так пахали, а у него инициативности нет что-то делать по-другому. А сверх того я ничего не гарантирую. Твоя воля, сходи туда в любую ночь сам да поищи дивных. Скажи Мосси, это я тебя направил.

— И проследи, чтоб я сперва сколько-то потина внутрь принял, — добавляет Кел. — Чтоб шансы увеличить.

Март хохочет и хлопает Кела по плечу, а затем повертывается к крупному мужику, привалившемуся к бару.

— Как оно ничего?

— Как по маслу, — отзывается мужик. — У дружка-то нашего вечер складывается шикарно, это уж точно. — Кивает на Рашборо.

— Само собой, у кого б не — в таком-то славном заведенье, — говорит Март. — Давненько я тебя не видал.

— А, я захаживаю время от времени, — говорит мужик. Принимает от Барти свою пинту. — Подумываю продать пару акров, — добавляет он. — То поле, что поближе к реке.

— Я себе не присматриваю, — отзывается Март. — Можешь вот с мистером Хупером потолковать. Ему б не помешало какое-нибудь занятие.

— Я не предлагаю. Просто говорю. Если на нем золото нашлось бы или даже дружок наш взялся б его там искать, я тройную цену взять мог бы.

— Ну и давай тогда, бери лопату — и вперед, — говорит Март, улыбаясь ему, — копать.

Мужик упрямо стискивает зубы.

— Может, дружка нашего бабка и говорила, что золото на твоей земле, но она не говорила, что нигде больше его нету. Не получится у Джонни Редди и его приятелей все это под себя подгрести.

— Я Джонни Редди не приятель, парнишка, — говорит Март. — Но сказать за него могу так: ему ума хватает начинать с малого. Дает выждать и глянуть, куда ветер дунет.

Мужик хмыкает — он по-прежнему недоволен. Упирается взглядом в нишу, где Десси щедро вправляет похабное подмигивание в песню о парне, который возвращается пьяный и обнаруживает у себя в доме всякие неожиданные предметы, а Рашборо хохочет.

— Бывай, — говорит мужик, забирая свой стакан и коротко кивая Марту. — Я к этому скоро вернусь.

— Знаешь, в чем беда Джонни Редди на самом деле? — спрашивает Март, разглядывая спину мужика, пробирающегося к своему столику. — Он не продумывает все как следует. Чтобы предсказать поведение этого парняги и многих других, ему подобных, ясновидец не нужен, но я деньги готов поставить на то, что Джонни таких, как он, и близко не учитывает.

— Тот парняга не кажется довольным как слон, — говорит Кел.

— Я было прикинул, не послать ли его потолковать с мистером Рашборо, — говорит Март, — просто чтоб посмотреть, как оно будет малышу Джонни. Но у мужика никакой изощренности. От него Падди Англичанину кисло станет, и как нам тогда всем быть?

— А люди знают? — спрашивает Кел. Март вопросительно вскидывает голову, Кел уточняет: — Про то, что Джонни реку подсолить собирается.

Март пожимает плечами.

— Поди разбери, кто про что в этих местах знает. Я бы сказал, тут в пабе сейчас с дюжину разных баек ходит и люди в это дело ввязываются дюжиной разных способов. Интересное времечко нас ждет. А пока пошли обратно, а не то пройдоха тот наши места себе пригреет.

Вечер продолжается. Постепенно выдыхается пение, Кон ставит гитару обратно в угол, а Рашборо берет ему и всем остальным в нише по двойному виски. Да и паб целиком тоже выдыхается. Неместные достигли предела опьянения, при котором все еще считают разумным садиться за руль и катить домой по непривычным дорогам. Старики устали и устремляются по койкам, а молодежи делается скучно — они набирают себе пакеты пива и с ними расходятся по гостям друг к дружке, где возможностей у них побольше. Жеребец морда-картошкой уводит, обняв за талию, девицу в розовом.

К полуночи в пабе остаются лишь плотный смрад пота и пивного выхлопа, Барти, протирающий столы тряпкой, да мужики в нише. Появляются пепельницы. Рашборо курит «Житан», что еще дальше роняет его в глазах Кела: Кел считает, что пусть люди и имеют право на свои грехи, всяк — если он, конечно, не мудак — находит способ грехам этим предаваться так, чтоб у окружающих не драло горло.

— Горжусь, — сообщает им всем Рашборо, обнимая Бобби за плечи, — горжусь считать этого человека своим родичем. И всех вас, конечно же, всех вас, уверен, мы все друг другу родичи в той или иной степени. Верно? — Полупьяно озирается. Прилизанности как не бывало, шевелюра взъерошена, Рашборо самую малость, несильно, кренится от вертикали.

— То было б чудо, если б мы нет, — соглашается Десси. — Вся округа тут родня, так или иначе.

— Я этому парняге дядя, — Сонни сообщает Рашборо, показывая сигаретой на Сенана. — Несколькоюродный. Недостаточно дальний, как по мне.

— За тобой должок подарков на день рожденья — за пятьдесят лет, — говорит ему Сенан. — И нехило фунтов в счет причастий. Чеки не принимаю.

— А ты мне чуток уважения должен. Иди да возьми дяде Сонни пинту.

— Жопу тебе, а не пинту.

— Слушайте, — говорит Рашборо с внезапной решимостью. — Слушайте. Я хочу вам показать кое-что.

Кладет правую руку ладонью вниз на середину стола среди стаканов, бирдекелей и чешуек пепла. На безымянном пальце серебряное кольцо. Рашборо поворачивает его так, чтобы стало видно его более широкую часть. Здесь вправлен в углубление фрагмент чего-то золотого.

— Это мне бабушка дала, — говорит Рашборо с зачарованным почтением в голосе. — Они с другом нашли, когда возились у друга в огороде, еще детьми. Лет девять ей было, по ее словам. Того друга звали Майкл Дугган. Нашли две таких штуки, по одной на каждого.

— Мой двоюродный дядя был Майкл Дугган, — произносит Десси, потрясенный настолько, что в кои-то веки говорит тихо. — Он свое, наверно, потерял.

Мужики подаются вперед, клонятся поближе к руке Рашборо. Кел подается вместе с остальными. Самородок размером примерно с рубашечную пуговицу, на бугорках отполирован временем, в трещинах шершав, испещрен мелкой белой крошкой. В желтоватом свете ламп он сияет усталым безмятежным блеском.

— Вот, — говорит Рашборо. — Возьмите. Рассмотрите. — Стягивает кольцо с пальца — с бесшабашным смешочком, будто творит нечто сумасбродное, — и вручает его Десси. — Я его почти не снимаю, но… бог свидетель, оно запросто могло быть и вашим. Уверен, ваши предки копались в тех же садах. Бок о бок с моими.

Десси поднимает кольцо повыше и глазеет на него, крутит так и сяк.

— Боже святый, — выдыхает. Трогает самородок кончиком пальца. — Вы гляньте.

— Эк хорош-то, — говорит Кон. Никто над ним не смеется.

Накрыв кольцо чашечкой ладони, Десси передает его Франси. Франси пялится долго, медленно и бессознательно кивает.

— А это кварц тут, — сообщает всем Март. — Которое белое.

— Точно, — отзывается Рашборо, оживленно повертываясь к Марту. — Где-то в недрах той горы есть кварцевая жила, пронизанная золотом. И за тысячи лет почти все оно из горы вымылось. На земли Майкла Дуггана и все ваши.

Кольцо переходит из рук в руки. Добирается и до Кела, но он едва его видит. Улавливает перемену в нише. Словно воздух сюда тянется, как намагниченный, к блестящему этому кусочку и людям вокруг. До сего мига золото оставалось лишь облаком слов и грез. А теперь это нечто осязаемое у них между пальцами.

— Штука в том, — говорит Рашборо, — важная штука в том, видите ли, что моя бабушка не просто случайно это нашла. Меня пугает и останавливает во всей этой затее возможность того, что в ее указаниях не будет проку. Их передавали столько поколений, что они со временем исказились до того, что им не хватит точности и они не приведут нас к нужным местам. Но понимаете, когда они с ее другом Майклом нашли вот это… — он показывает на кольцо, спрятанное, подобно бабочке, в здоровенном грубом кулаке Кона, — копали они не где попало. Они выбрали, где копать, исходя из того, что, судя по тому, что дед рассказывал ее отцу, золото там было.

— И он был прав, — говорит Бобби, сверкая глазами.

— Он был прав, — вторит Рашборо, — а сам про это даже не знал. Такова одна из удивительных сторон этого дела: дедушка ее на самом деле в золото не верил. По его мнению, то была сплошь выдумка — измышление кого-то из предков ради того, чтоб произвести впечатление на девушку или развлечь хворого ребенка. Даже когда бабушка моя нашла вот это, он решил, что это просто миленький речной камешек. Но байку ту ей все же поведал. Потому что, правда она или нет, байка — семейное достояние, и дать ей исчезнуть он не мог.

Кел бросает взгляд на Джонни Редди. Джонни с ним весь вечер не обмолвился ни словом. Даже взгляд старательно занимал кем-нибудь другим, подальше от Кела. Теперь же только они с Келом не смотрят на золотой обломочек. Кел наблюдает за Джонни, а Джонни — за остальными. Лицо у него такое же внимательное и сосредоточенное, как и у них. Если Джонни придерживал кольцо в рукаве, то действие, на какое надеялся, оно более чем произвело.

— Золото там есть, — говорит Рашборо, показывая на темное окно и жаркую ночь за ним, дребезжащую насекомыми и теми, кто на них охотится. — Наши предки — ваши и мои — выкапывали его за тысячи лет до нашего рождения. Наши деды играли с ним в этих самых полях в точности как с красивыми речными камешками. Я хочу, чтоб мы вместе нашли его.

Мужики замирают. Их земли превращаются из того, что они знают вдоль и поперек, в таинство, в шифровку, о которой они всю свою жизнь и не подозревали. Там, во тьме, тропы, какими они ходят каждый день, гудят и трепещут позывными.

Келу кажется, будто он с ними не в одной комнате — или что ему тут быть не положено. Что бы ни было на его земле, оно не то же самое.

— Я чувствую себя невероятно везучим, — тихонько произносит Рашборо. — Оказаться из тех, кто столько поколений спустя способен сберечь эту историю и превратить ее в действительность. И я намерен быть достойным того.

— И никого, кроме этой оравы балаболов, чтоб вам подсобить, — через миг безмолвия говорит Сенан. — Помогай вам бог.

Ниша разражается хохотом, громогласным и неуправляемым. Он не стихает. По лицу у Сонни катятся слезы, Десси раскачивается взад-вперед, едва в силах дышать. Джонни тоже смеется, тянется похлопать Сенана по плечу, и Сенан его руку не стряхивает.

— Ой, ну ладно вам, — возражает Рашборо, надевая кольцо, но тоже смеется. — Лучшей компании и вообразить себе не могу.

— А я могу, — говорит Сонни. — Взять Дженнифер Энистон…

— С лопатой от нее никакого проку, — сообщает ему Франси.

— Да ей и не надо. Пусть встанет на дальнем краю поля, и я к ней, бля, опрометью дорогу прокопаю.

— Вот ты-то, — говорит Бобби, буравя пальцем мясистое плечо Сенана, — вечно обсирал меня, дескать, чего пришельцам делать в жопе мира посреди Ирландии. Разве ж не ответ это?

— Ай, да заткнись ты, ну, — отзывается Сенан, но ум его занят другим. Он смотрит на руку Рашборо — как переливается и мерцает от его жестов свет.

— Пришельцам, значит, золото нужно, а? — уточняет Март, встревая вместо Сенана.

— Что-то им нужно, — говорит Бобби. — А иначе зачем им сюда вообще? Я же знал, должно быть такое, чего они ищут. Прикидывал, что это плутоний, может, но…

— Бля, плутоний? — орет Сенан, столь высоким уровнем идиотизма исторгнутый из собственных мыслей. — Ты прикидывал, что вся гора того и гляди рванет здоровенным грибом…

— Беда твоя в том, что ты нихера не слушаешь. Я такого вообще не говорил. Я сказал только, что им наверняка нужно топливо, раз они прибыли в такую…

— И золото у них, значит, топливо, а? Или они его на дизель выменивают на межгалактическом черном рынке…

Кел оставляет их препираться, а сам возвращается к бару. Март вновь догоняет его — чтоб Кел не забыл, благодаря чьему одолжению он сегодня здесь.

— Эй, — говорит Кел и жестом просит у Барти две пинты.

Март опирается о бар и разминает затекшее от сидения колено. Поглядывает на нишу через Келово плечо.

— Слыхал байку про Ишта Подишта? — спрашивает.

— Ишь ты, поди ж ты, — отвечает Кел. Не в том он настроении, чтобы Марту подыгрывать.

— Она самая, — говорит Март. — Ишь ты, поди ж ты.

Он наблюдает, но не за Рашборо, а за Джонни. Тот кренит голову над зажигалкой, щелкает ею резко. В эту беспечную секунду лицо у него обвисает чуть ли не беспомощно от некой эмоции. Келу кажется, что это облегчение.

— Как я тебе уже говорил, — произносит Март, — интересное у нас будет времечко.

Кел ему:

— Что предпримешь, если все пойдет вкось?

Март морщит лоб.

— В каком это типа смысле?

— Если Рашборо учует, что номер дохлый.

— Не мне тут предпринимать придется, Миляга Джим, — ласково говорит Март. — Это дельце Джонни Редди. Я только посмотреть зашел. Как и ты. Не забыл?

— Верно, — через секунду отзывается Кел.

— Не волнуйся, — успокаивает его Март. Вытаскивает кисет и неторопливыми умелыми пальцами принимается скручивать на барной стойке папироску. — Если забудешь, я тебе напомню.

Барти яростно матерится, заметив прореху на одном новеньком барном табурете. В нише поверх смеха и голосов раздается, подобно сигналу тревоги, высокий пронзительный свист.

За завтраком Кел производит кое-какие похмельные расчеты. Хочет потолковать с Джонни Редди как можно раньше, чтобы Джонни не заявил, будто Кел опоздал, но для этого Джонни должен проснуться, а он, когда Кел в полночь ушел из паба, оборотов нисколько не сбавлял. Рашборо Келу в его деле совсем ни к чему, и пусть, как прикидывает Кел, Джонни оставлять Рашборо без присмотра не захочет, Рашборо на вид был гораздо пьянее Джонни, а потому, скорее всего, всплывать будет дольше. Кел не склонен сталкиваться и с Трей, но у той по вторникам с утра футбольные тренировки, и после она в основном тусуется с друзьями, а потому не будет путаться под ногами по крайней мере до тех пор, пока не проголодается.

В конце концов он соображает, что в половине одиннадцатого Трей уже уйдет, Джонни очнется, а Рашборо все еще будет не на ходу. Без четверти десять Кел извлекает из конверта, где хранит наличные на всякий пожарный, триста евро, сует в карман и топает к горе. Драча оставляет дома. Кел считает, что Драч свое мнение о Джонни выразил без всяких обиняков при первой же их встрече и вторую им устраивать ни к чему.

Гора лукава. Издалека и снизу она низкая, округлости ее смотрятся почти безобидно, и даже если двинуться по тропе, каждый шаг дается вполне мягко, пока вдруг не осознаешь, как гудят мышцы ног. То же касается и схода с тропы: она отчетлива, пока не глянешь вниз, отвлекшись всего на минуту, — а одна ступня медленно вдавливается все глубже в водянистую топь. Это место, опасности которого набирают резкость, только когда с ними уже соприкасаешься.

Кел, зная это, идет неторопливо и равномерно. Жара уже нарастает. Среди пурпурных болотистых пустошей пчелы наполняют вереск нескончаемым сосредоточенным гулом и шуршанием таким тихим, что вообще слышно их лишь из-за бесчисленности. Пейзаж меняется с каждым поворотом тропы, над рассыпающимися каменными изгородями и зарослями высокой болотной травы к простору подстриженных полей далеко внизу, бурлящих деятельностью.

Во дворе у Редди Лиам и Аланна посредством найденной лопаты без черенка городят в тени занюханного дерева земляные укрепления. Подбегают объяснить постройку Келу и выяснить насчет шоколадных батончиков; обнаружив, что сегодня он ничего не принес, пулей возвращаются к своей стройке. Из еловой посадки за домом солнце вытягивает густой, беспокойный дух.

Дверь открывает Шила Редди. Кел целенаправленно не упускает возможностей почаще разговаривать с Шилой, чтоб она не чувствовала, будто отпускает дочку к постороннему человеку. Обычно она улыбается и с виду вроде рада его видеть, говорит ему, до чего хорошо крыша после починки выдерживает непогоду. Сегодня на лице у нее та же наглухо закрытая настороженность, какая была годы назад, когда Кел только-только переехал. Дверь она держит как оружие.

— Утро, — говорит Кел. — Похоже, опять жара будет.

Шила на небо едва смотрит.

— Тереза на футболе, — говорит.

— О, это я знаю, — говорит Кел. — Я надеялся, что удастся поговорить с мистером Редди, если он не занят.

Шила с минуту смотрит на него без всякого выражения.

— Сейчас позову, — говорит она и закрывает за собой дверь.

Лиам принимается пинать угол их земляной крепости, Аланна орет на него. Лиам пинает крепче. Аланна кричит громче и толкает брата. Кел воздерживается от позыва рявкнуть на них, чтоб прекратили.

Выходить Джонни не торопится. Сегодня первое, что Кела в Джонни раздражает, — его рубашка, синяя в тонкую полосочку, свежеотутюженная, с опрятно подвернутыми манжетами. Собирается быть очередной жаркий день, в такой даже сморщенные дамы-старушки, обустраивающие цветы у грота Девы Марии, откапывают в своих запасах что-нибудь с коротким рукавом, но этот дурилка считает необходимым показать, что он для Арднакелти слишком фасонист — даже для здешней погоды.

— Мистер Хупер, — любезно произносит он. На сей раз подавать руку даже не пытается. — Понравился ли вам вчерашний вечер? Вы украсили вечеринку — голос у вас хорош.

Парняга еще за порог не шагнул, а уже успел утомить Кела повторно, держась так, будто вчерашний сход был его личным праздником и до Кела, вломившегося без приглашения, он решил снизойти.

— Спасибо, — говорит Кел. — Вы и сами неплохо звучали. — Джонни, разумеется, исполнял «Запад не спит»[39] — проникновенным тенором с обильным пафосом на долгих нотах.

Джонни со смешком отшучивается:

— Ай, да просто мелодию вытянуть могу. Это, понятно, в крови — все местные вытянуть сумеют, когда до общего пения дело доходит.

— Так оно и показалось, это точно, — говорит Кел. — Есть у вас минутка?

— Есть, конечно, — великодушно говорит Джонни. Идет по двору к воротам, Келу предоставляет двигаться следом, дверь оставляет открытой — чтоб дать понять, что много времени это все занять не должно. При солнечном свете похмелье его делается заметным: мешки под глазами, глаза красные. С его мальчишескими замашками все это смотрится так себе, придает ему вид пошлый, потасканный.

— Чем могу быть полезен?

По опыту Кела такие мужчины, как Джонни Редди, не очень-то ловки, если застать их врасплох. Они привыкают выбирать самых легких жертв, а потому привычно им и быть теми, кто задает правила, скорость и все прочее. Отбери у них это — и они растеряются.

— Я слыхал, вы ищете инвесторов, чтоб из реки золото добыть, — говорит Кел. — Я в игре.

От этого Джонни просыпается. Останавливается и секунду вперяется в Кела. А затем:

— Боже святый, — говорит он, делано похохатывая. — А это еще откуда взялось?

— Цена входа — триста. Верно?

Джонни качает головой, а сам лыбится и выдыхает.

— Господи, Тереза небось все напрочь перепутала. Что она там вообще вам наговорила?

— Ни слова не сказала, — отвечает Кел. — Ни о чем. И я у нее не спрашивал.

Джонни слышит в голосе у Кела жесткость и быстро сдает назад.

— Ай, знаю, вы б не стали, — уверяет он Кела. — Вы вот что поймите, дружище. Для Терезы это будет чудесная возможность, я смогу обеспечить ей все что угодно такого, чего у нее до сих пор не было, — уроки музыки пусть берет, верховой ездой занимается или вообще что захочет. Но я ее во все это втягивать не стану. Чтоб ее выспрашивали о том, что она знает, переживать за то, что ей можно и чего не надо говорить. Нечестно это по отношению к ней.

— Ага, — говорит Кел. — Тут я с вами заодно.

— Рад слышать, — говорит Джонни, кивая со всей серьезностью. — Здорово, что мы с вами на одной волне. — Он обмахивает ладонью перекладину ворот и укладывает на нее локти, глядит, прищурившись, на горный склон. — В таком случае позвольте узнать, кто вам рассказал?

— Ну, — говорит Кел, опираясь о ворота спиной, — должен сказать, я вроде как удивился даже, что вы сами об этом не заикнулись. Моя земля аккурат на золотой линии и все такое.

На лице у Джонни мелькает стыдливый упрек, будто Кел допустил светский промах.

— Я б рад был взять вас в дело, — объясняет он. — Мне нужна возможность воздать вам хоть малость за всю доброту, с какой вы подошли к Терезе, пока меня не было. Но с этим придется чуток повременить. Дружище, я дурного в виду не имею и без обид, но это дело Арднакелти. Мистер Рашборо намерен собрать образцы только с тех земель, какими владеют уроженцы Арднакелти. Вы его вчера слышали: ищем по тому, что передавали из уст в уста его предки — и наши. Не ваши.

Кел теряет хватку. Дал Джонни использовать Трей как отвлечение, и Джонни хватило времени на болтовню, чтобы вновь нащупать почву под ногами и выбрать довод.

— Что ж, могу понять, почему вы это учитываете, — говорит он, улыбаясь Джонни. — Но именно уроженец Арднакелти выложил мне всю эту историю и пригласил меня вчера. Сказал, мне стоит напомнить вам о том, что я с моей землей тоже в деле, — чисто если вы забыли. Так вам полегче?

Джонни смеется, откидывает голову.

— Ну-ка, дайте прикину. Март Лавин, а? Жуть какой всегда был по части заварить кашу. Я думал, уж пора ему вырасти из этого, но кое-кто ничему не учится.

Кел ждет. Подобные суетливые разговорчики с подобными суетливыми мудачками Келу доводилось вести и раньше, сотни раз, — двуслойные беседы, в которых всем известно, чтó происходит, и всем также известно, что оно всем известно, однако ради суетливых мудачков приходится изображать тупых. Пустой расход сил Кела раздражает всегда, но в былые времена ему за это хотя бы платили.

Джонни вздыхает и серьезнеет.

— Дружище, — произносит он горестно, трет лицо, — давайте скажу вам, с чем я имею дело. Я тут в довольно-таки деликатном положении. С горы этой спуститься не могу, без того чтоб ко мне не лезли и не расспрашивали, чего это их оставили за бортом да почему наш дружок у них на земле не будет копать. Это люди, которых я знаю с тех пор, как сам был лялькой. Пытаюсь им втолковать, что не я тут решаю, где золото есть, а где его нету, и если они перестанут рыпаться, возможностей впереди еще будет всяких. Но… — Он разводит руками и с ушлым видом закатывает глаза. — Само собой, поди заставь людей слушать то, чего слышать они не хотят. Что они все подумают, если я чужака во все это пущу, а их продолжу не пускать? Пол-округи на меня вызверится. У меня и так забот полон рот.

— Что ж, — говорит Кел. — Я уж точно не хочу вам никаких неудобств.

— И дело не только в этом, — продолжает Джонни. — Мистер Рашборо не ищет тут себе выгодного дельца. Ему хочется соприкоснуться с собственным прошлым. Без обид, но американец, которого надуло сюда с несколькими тыщами по карманам и который скупает ирландскую землю… не за этим мистер Рашборо здесь. Ему хочется знать, что никаких пришлых в этом нет, потому что он тогда почувствует, что и сам не пришлый. А если набегут все кому не лень, сама затея покажется ему тухлой, и куда нам тогда деваться?

— Подумать страшно, — соглашается Кел. Глядит за дом, в густую посадку деревьев, карабкающихся вверх по склону. Даже в такую погоду ветерок проталкивается меж ветвей — вялых, но не неподвижных, — сберегая силу.

— Как я и сказал, — уверяет его Джонни, — всем хватит с головой, если без спешки. Просто погодьте. Свою долю вы полýчите. Кто знает, может, мистер Рашборо даже пожелает себе кусочек Арднакелти и заглянет насчет покупки вашего участка.

— Божечки, — произносит Кел. — Подумать только — меня, бедолагу, выкупит миллионер.

— Выше только звезды, — говорит Джонни.

— А что, если дядя решит на речку податься прямо сегодня поутру? — спрашивает Кел. — Когда у него похмелье выветрится.

Джонни смеется, качает головой.

— У вас, дружище, какие-то дикие понятия обо всем этом. Знаете что? Вы так рассуждаете, будто мистер Рашборо тут только для того, чтоб цапнуть себе все золото, на какое сумеет лапу наложить. Он тут, чтоб посмотреть края, где жили и умирали его предки. Прежде чем податься на реку, у него уйма занятий.

— Будем надеяться, — говорит Кел. — Жалко ж, если ваша золотая лихорадка свернется, даже не начавшись.

— Послушайте меня, дружище, — снисходительно произносит Джонни. — Насчет всей этой истории с закладкой золота в реку или уж как там она сказывалась. Не знаю, кто вам про это наболтал, но кем бы ни был, он над вами подтрунивал — потеху устраивал над вами, вот что, шутки шутил. У нас здесь жуть какое озорное чувство юмора, к нему не сразу привыкаешь. Глупостей только никаких не натворите с этой историей, то есть не заикайтесь о ней, например, при мистере Рашборо. Потому что, с ходу могу вам сказать, он в ней ни единому слову не поверит.

— Да что вы? — любезно переспрашивает Кел. Обсуждать это с Рашборо он совершенно не намерен. Иллюзий насчет того, что он успел раскусить Рашборо, у него нет.

— Ай боже, конечно. Я вам объясню, как поступить. Не говорите никому, что купились на эту байку, — не потакайте Марту Лавину или кому уж там. Идите домой и никому про сегодняшнее утро не рассказывайте. А когда этот дядя придет у вас выспрашивать, как у вас со мной сложилось, посмейтесь ему в лицо и спросите, не за дурака ли он вас держит.

— Это мысль, да, — соглашается Кел. Поворачивается, опирается о перекладину плечом к плечу с Джонни. — У меня есть получше. Вы меня берете в долю, а я не еду в городок и не выкладываю офицеру О’Малли, какую аферу вы тут мутите на его участке.

Джонни смотрит на Кела. Кел взгляда не отводит. Оба понимают, что офицеру О’Малли в Арднакелти перепадет здоровенная жменя хрена с маслом, но это и неважно; последнее, что Джонни надо, — это легавый по уши в его делах, отчего все сразу насторожатся.

Джонни говорит:

— Не уверен, что мне стоит пускать Терезу ошиваться у человека, желающего влезть в такую аферу.

— Это ж ваша затея, — говорит Кел. — Вы сами ей позволили ошиваться рядом и все это слушать.

— Не было такого, дружище. А если и было, я ей отец. Вот и хочу, чтобы она при мне была. Может, мне чуток пристальней стоит присмотреться к вашим резонам.

Кел не двигается, но Джонни все равно отшатывается.

Кел произносит:

— А вот такого не надо, Джонни. Уж поверьте мне.

Жара нарастает. Солнце здесь, в вышине, другое: есть в нем теперь эта жгучесть, оно словно выскребает кожу, и ее от этого легче обжечь. Лиам и Аланна запевают что-то смешливое и торжествующее, но жаркий горный воздух истончает звук до волокна.

Кел вынимает три сотни из кармана и протягивает их Джонни.

Джонни смотрит на них, но не двигается, чтобы взять. Мгновенье спустя произносит:

— Я тут ни при чем. Если хотите что-то с этим поделать, поговорите с Мартом Лавином.

Чего-то такого Кел и ожидал. Март говорил, что деньги Джонни доверять никто не хочет, а потому золото все закупают сами. У Джонни руки чисты, и он устраивает все так, что мужики думают, будто это они придумали.

— Так и сделаю, — говорит Кел и убирает деньги. — Хорошо потолковали.

— Папа! — орет Лиам, показывая на земляную насыпь и выкрикивая какую-то длинную возбужденную историю.

— Увидимся, — говорит Джонни Келу и вразвалочку отправляется к постройке Лиама и Аланны, где усаживается на корточки и принимается задавать увлеченные вопросы. Кел спускается с горы в поисках Марта.

Пока Трей не появляется у него на пороге в среду после обеда, Кел не осознаёт, до чего он внутри изводился, предполагая, что ее не пускает Джонни. Ему стыдно за недостаток веры в нее — он на личном опыте знает, до чего трудно удерживать Трей от того, чего ей хочется; но, опять-таки, было б нешуточной тупостью считать, будто он знает, чего Трей хочет сейчас, когда ей и самой это невдомек. Пока Кел рос, его отец тоже впрыгивал в его жизнь и исчезал из нее не раз и не два. Он был большим потешником и гораздо меньшим хлыщом, чем Джонни Редди, и, когда появлялся, бывал старательнее, но впечатление производил то же: его действия удивляли его самого в той же мере, что и окружающих, и ворошить их выходило вроде как и некрасиво, и нечестно. На пятом-шестом круге Кел с мамкой уже имели полное право сказать чуваку, чтоб шел нахер, но отчего-то это никогда не давалось легко. Дурных привычек у него хватало, и Кел прикидывает, что отец теперь уже помер.

Они с Трей покончили с зачисткой стула-развалюхи — под слоями грязи и жира он оказывается тусклого осеннего золотисто-бурого оттенка. Разбирают его бережно, попутно фотографируют телефоном Кела и измеряют все поломанные фрагменты, чтоб их заменить. Молчания Кел предлагает Трей в изобилии, чтобы она сама заговорила об отце, Рашборо и золоте, но она не заговаривает.

Кел уверяет себя, что это нормально. Ей пятнадцать, Алисса перестала ему рассказывать всякое аккурат в этом возрасте. Общего с Алиссой — девочкой с золотым сердцем, которая видит потенциальное добро в самых неочевидных людях и четко и планомерно стремится к тому, чтобы и сами люди это видели, — у Трей очень мало, но кое в чем пятнадцать лет есть пятнадцать лет. Когда Алисса перестала с ним разговаривать, Кел предполагал, что она разговаривает хотя бы с мамой, и оставил как есть. Он больше не уверен, что решил тогда правильно, но даже если и так, подобного простого выхода с Трей у него нет.

Ничто, конечно, не указывает на то, что ему нельзя поднять эту тему самому и сказать ей прямиком, что он знает весь расклад — о чем малая, видимо, уже догадалась, с учетом языкастости Марта, — и участвует в закупке золота, но мысль эта ощущается как скверная. Трей вряд ли поверит, что у Кела возник какой бы то ни было позыв развести на деньги какого-то левого брита, и Кел далеко не убежден, что Трей оценит его замысел ввязаться во все это ради того, чтобы за ней приглядывать. А если ей стыдно за то, какой фортель Джонни замыслил, или если просто хочет, чтобы их с Келом общение никак не мешалось с отцовыми проказами, попыткам Кела совать нос в это дело Трей не обрадуется. У нее есть несколько разных уровней безмолвия. Чего-чего, а толкать Трей в молчанку поглубже Кел не хочет совсем.

— На сегодня хватит, — говорит он после того, как они напилили и остругали рейки из дубового бруса примерно в размер, в самый раз для вытачивания. — Спагетти болоньезе будешь?

— Ну, — отвечает Трей, отирая пыль с рук о штаны. — Дашь камеру ненадолго?

Вскоре после того, как перебрался в Ирландию, Кел шиканул — купил себе навороченный фотоаппарат, чтобы слать Алиссе снимки и видео. Телефоном тоже вышло бы вполне, но ему хотелось лучше, чем вполне: он стремился показать Алиссе все оттенки и подробности, весь диапазон тонкостей, из каких складывается красота этих мест, чтобы, может, заманить ее сюда, пусть сама посмотрит. В прошлом году Трей уже брала фотоаппарат для какого-то школьного задания, связанного с дикой природой.

— Конечно, — отвечает Кел. — Для чего?

— Просто на пару дней, — говорит Трей. — Я буду осторожно.

У Кела нет желания дожимать ее так, чтобы она выдала какое-нибудь вранье. Уходит в спальню и берет фотоаппарат с одной из опрятных полок, какие они навесили в чулане.

— Вот, — говорит, возвращаясь в гостиную. — Помнишь, как пользоваться?

— Типа.

— Лады, — говорит Кел. — Давай найдем, на чем потренироваться. Времени чуток есть — если ты, конечно, не помираешь с голоду.

Как выясняется, у Трей есть ясное представление о том, чтó она собирается фотографировать. На улице и с расстояния примерно в пятьдесят ярдов, и ей нужно видео и понимать, как настроить аппарат на низкую освещенность. Низкую освещенность Кел обеспечить не может — хоть и перевалило за пять, воздух все еще набрякший от солнца, но они отправляются на выгон и упражняются на пугале. Кто-то вновь выявлял его скрытый потенциал. Пугало ходило на охоту: у него в одной руке водяной пистолет, а во второй — плюшевый мишка вверх тормашками.

— Март, — говорит Трей.

— Не, — отзывается Кел. Отсчитывает от пугала пятьдесят шагов, а оно, приведенное в действие их появлением, рычит на них и угрожающе размахивает мишкой. — Март бы мне сообщил. Лавры ему нравятся.

— Не Пи-Джей.

— Ой нет. Может, Сенан или детвора его.

— Можно поставить камеру слежения. Мойниханы завели себе такую, чтоб следить через мобильники. Лена сказала, что Норин сказала, как Селин Мойнихан не пошла к мессе, сказала, что болеет, и на середине гомилии миссис Мойнихан глянула в телефон и увидела, как Селин в саду с парнем своим обжимается. Так заквохтала, что священник сбился с текста.

Кел смеется.

— Не, — говорит. — Не хочу спугнуть. Лучше поглядим, что они там дальше придумают. Вот тут сойдет? Так достаточно далеко?

Собаки, оделенные каждая косточкой из сыромятной шкуры, чтоб не суетились, грызут и удовлетворенно бурчат в траве. Показывая Трей, как двигать точку автофокуса и переключаться между фото- и видеорежимом, Кел пытается понять, чтó Джонни отправляет ее фотографировать. Лучшая теория, какая приходит ему в голову, такова: Джонни хочет заснять на видео, как мужики закладывают золото в реку, — на случай, если ему понадобится чуток повыкручивать руки, чтобы все остались в деле. Вряд ли Джонни стал бы шевелить своей тощей задницей, считает Кел, чтоб снимать самому, — похоже, отдаст это на откуп Трей, особенно с учетом сомнений в том, что личный нравственный кодекс Трей позволит ей вверить Келов аппарат в руки Джонни. И конечно, Джонни не стал бы морочить себе голову тем, что может случиться с Трей, если ее застукают.

На рассвете Кел собирается на реку. Чтоб быть в курсе развития событий, Келу не удастся расслабиться, как Джонни, и предоставить руки марать другим. Кел должен быть вместе со всеми, всю дорогу.

Если Трей появится и увидит его среди них, по колено в воде, золотой пыли и интригах, — решит, что он ей врал. Кел пересматривает свои соображения. Рано или поздно сегодня вечером ему предстоит эту тему поднять.

— Надо приблизить посильнее, — говорит Трей. — Недостаточно отчетливо.

— У камеры есть распознание лиц, — говорит Кел. — Не уверен, работает ли на зомби, но если у тебя в кадре есть люди, она автоматически настроит фокус на их лица.

На это Трей не отвечает. Возится с настройками, пробует еще кадр и критически всматривается в экранчик. Пугало разевает на них рот с картинки настолько подробной, что можно разглядеть капли искусственной крови у него на зубах. Трей кивает — довольна.

— Можно включить подсветку кнопок, — говорит Кел, — если темно. Чтоб видеть, что делаешь. Понадобится?

Трей пожимает плечами.

— Пока не знаю.

— Вот тут ключик, — говорит Кел. — Надо попробовать где-то в темноте, прежде чем пойдешь снимать. На случай, если кнопки светятся ярче, чем тебе надо.

Трей повертывается к нему, вид у нее прицельно вопрошающий. На секунду Келу кажется, что она что-то скажет, но Трей просто кивает и опять берется за камеру.

— Тяжелая такая, — говорит.

— Ага. Обязательно устройся так, чтобы опора у руки была хорошая, устойчивая.

Трей пробует по-всякому придерживать локоть, упирая его в колено.

— Может, стенка понадобится, — говорит. — Или камень, или еще что.

— Слушай, — говорит Кел, — помнишь, мы говорили про то, как быть, если кто-то пытается заставить тебя делать то, что ты не хочешь?

— Целить в яйца, — говорит Трей, прищуриваясь в видоискатель. — Или в глаза.

— Нет, — говорит Кел. — В смысле, да, конечно, если нужно. Или в кадык. Я про то, когда кто-то заставляет тебя принимать наркоту или бухло. Или хрень какую-нибудь делать, не знаю, вламываться в старые дома.

— Не собираюсь я принимать наркоту, — без выражения говорит Трей. — И напиваться не собираюсь.

— Я понимаю, — говорит Кел. Автоматически замечает: Трей не сказала, что не планирует выпивать или, уж раз на то пошло, вламываться в старые дома, но с этим можно погодить. — Но ты помнишь, как мы говорили, как быть, если кто-то на тебя давит?

— Никто не давит, — уверяет его Трей. — Всем насрать. Им больше достанется. А друганы мои наркоту по-любому не употребляют — только гаш иногда, потому что они не тупые.

— Ясно, — говорит Кел. — Хорошо. — В прошлый раз, около года назад, когда они рыбачили на реке, этот разговор им дался почему-то легче. Теперь, когда, куда ни плюнь, везде Джонни Редди, эта территория кажется каменистой и трудной. — Но если кто-то вдруг. Ты справишься, да?

— Нахер пошлю, — говорит Трей. — Ты глянь.

Кел смотрит на фото.

— Годится, — говорит Кел. — Если надо, чтоб деревья на заднем плане выходили четче, покрути вот тут. Насчет если кто-то давит: так же можно обходиться и со взрослыми. Если взрослый пытается втянуть тебя во что-то такое, что тебе с ходу не нравится, у тебя есть полное право слать его нахер. Или ее. Кого угодно.

— Я думала, ты хочешь, чтоб я воспитанная была, — улыбаясь, говорит Трей.

— Верно, — говорит Кел. — Можешь говорить: «Будьте любезны, идите нахер».

— Мне моя домашка по ирландскому с ходу никогда не нравится, — сообщает Трей. — Можно я учительнице скажу…

— Обломись, — говорит Кел. — За то, чтоб ты учила родной язык, люди сражались и умирали. Что там к чему, я не знаю, но так мне Франси рассказывает. Так что учи ирландский.

— Я прорву ирландского знаю, — говорит Трей. — An bhfuil cead agam dul go dti an leíрthreas.

— Надеюсь, это не «будьте любезны пройти нахер» по-ирландски.

— Выясни сам. Скажи это Франси в следующий раз.

— Да это набор слов наверняка, — говорит Кел. Ему чуть спокойнее от того, что Трей в хорошем настроении, — но только самую малость. У Трей датчики опасности неправильно откалиброваны, или подключены не туда, или еще что: она способна засечь опасность, но при этом необязательно признаёт какую-либо необходимость от этой опасности держаться подальше. — Ты это выдумала только что.

— А вот и нет. Это значит «Можно я выйду в туалет».

— Черт, — говорит Кел. — Звучит вычурнее, чем имеет на то право. Скажешь кому-нибудь, чтоб шел нахер, по-ирландски, а примут за комплимент.

Драч взлаивает — с примесью рыка. Кел быстро оборачивается. Чувствует, как рядом напряглась и Трей.

Из позднего солнца к ним приближается Джонни Редди. Из-за длинной его тени, что падает на щетинистое поле, кажется, будто надвигается на них в медленном скольжении некий очень высокий человек.

Кел и Трей встают. Кел говорит, не успев осознать, что собирается:

— Ты не обязана идти с ним. Можешь остаться здесь.

Драч взлаивает еще раз. Кел опускает ладонь ему на голову.

— Не, — отзывается Трей. — Спасибо.

— Лады, — говорит Кел. В горле от произносимого першит. — Просто имей в виду.

— Ну.

Джонни вскидывает руку, машет. Ни Кел, ни Трей не машут в ответ.

— Поди ж ты, вот так встреча, — радостно произносит Джонни, подобравшись поближе. — Сводил только что мистера Рашборо поглядеть на курган дивных к Мосси О’Халлорану. Боже всемогущий, восторгов-то — кроме шуток, как ребенок на первом кукольном спектакле. У него с собой бутылочка сливок была и плошечка, чтоб куда налить, и хлопотал он, как старушенция с салфеточками своими, все старался получше место найти. Хотел знать, какая сторона кургана традиционнее. — Джонни преувеличенно и смешно пожимает плечами, закатывает глаза. — Ясное дело, я ни сном ни духом. Но Мосси сказал, что сторона восточная, вот на восточной стороне и сделали. Мистер Рашборо собрался было остаться там дотемна, весь в надежде, что нам перепадет светомузыки, но мне ужин подавай. Сказал ему, что лучше нам вернуться в другой день, чтоб проверить, забрали ли дивные сливки.

— Их лисы съедят, — говорит Трей. — Или Моссина собака.

— Тсс, — говорит Джонни, укоризненно грозя ей пальцем. — При мистере Рашборо такого не скажи. Ужасно это — разбивать чужие мечты. И поди знай, может, дивные до сливок доберутся быстрее лис.

Трей пожимает плечами.

— Вы там сами-то были? — спрашивает Джонни у Кела.

— Не-а, — отвечает Кел.

— Ай, надо. Что б вы там про дивных ни думали, место это красивое. Скажете Мосси, что я вас отправил на полную экскурсию. — Подмигивает Келу. Кел подавляет позыв уточнить, насчет какого хера Джонни ему подмигивает.

— Ну и отвел я мистера Рашборо домой, — говорит Джонни. — Хватит ему на сегодня впечатлений. Увидал, что вы двое на улице, и подумал, раз уж я на машине… — машет рукой на битый жизнью «хёндэ» Шилы, серебристую крышу которой видно за придорожной изгородью, — облегчу моей малютке путь домой. Чтоб ты точно не опоздала на пир, какой уж там твоя мамка задумала.

Трей молчит. Выключает фотоаппарат.

— Вот, — говорит Кел, вручая Трей чехол. — Не забудь зарядить.

— Ну, — говорит Трей. — Спасибо.

— А это еще что тут? — спрашивает Джонни, склонив голову и поглядывая на камеру.

— Одолжила, — говорит Трей, бережно укладывая фотоаппарат в чехол. — Домашнее задание на лето. Надо снять пять видов животных и написать об их среде обитания.

— Уж всяко ты это моим телефоном можешь. Ни к чему рисковать славным прибором мистера Хупера.

— Я птиц буду, — говорит Трей. — На телефонах фокус недостаточно хороший.

— Святый боже, вот же не ищешь ты легких путей, а? — говорит Джонни, улыбаясь ей. — Чего не жуков? Пять разных жуков можно за десять минут найти, прямо за домом. И готово дело.

— Не, — говорит Трей. Перекидывает ремень от чехла поперек туловища. — Жуков все остальные будут снимать.

— Вот молодчинка моя, — с нежностью произносит Джонни, ероша Трей волосы. — Не ходишь со стадом, делаешь все по-своему. Скажи мистеру Хуперу спасибо за одолжение.

— Уже.

От своих прежних соображений Кел отказывается. Что бы там Трей ни собралась снимать, отец этого знать не должен. Кел не представляет, что малая затеяла, и ему это не нравится нисколько.

Во всяком случае, никакого спеха объяснять Трей, как Кел во все это замешан, больше нет — если Трей на реке не появится и его там не увидит. Чутье Кела на таких вот туманных и топких почвах подсказывает ему оставлять как можно меньше следов. Разговор этот ему, возможно, все равно придется рано или поздно завести, но ему куда больше нравится отложить его до той поры, когда он сообразит, что у Трей за настрой.

— Обратно вы это, может, и не сразу получите вообще-то, — предупреждает Джонни Кела. — У Терезы на столярные дела времени сейчас особо не будет. Она мне нужна помогать с тем-сем. Правда, солнышко?

— Ну, — говорит Трей.

— Мне не к спеху, — говорит Кел. — Подожду сколько надо.

Трей высвистывает Банджо, он скачет к ней, склонив голову набок под дурацким углом, чтоб половчей нести кость.

— До скорого, — говорит она Келу.

— Ага. — Обращаясь к Джонни, добавляет: — Увидимся.

— Ай конечно, — заверяет его Джонни. — А то, округа тесная, ни от кого не спрячешься. Готова, миссус?

Кел смотрит, как они уходят через поле к машине. Джонни треплется, склоняя лицо к Трей и жестикулируя. Трей наблюдает, как ее кроссовки распинывают траву. Отвечает она или нет, не разобрать.

То, что на горе есть всякое незримое, Трей принимает как само собой разумеющееся. С этим допущением она живет сколько себя помнит, а потому сопутствующая ему кромка страха — стойкое и осознаваемое присутствие. Мужчины, живущие глубже в горах, рассказывали ей кое о чем: о белых огнях, манящих в верески по ночам, о диких тварях, похожих на мокрых насквозь выдр, что вылезают из торфяников, о рыдающих женщинах, которые, если подойти поближе, и не женщины вовсе. Трей однажды спросила Кела, верит ли он во что-то подобное.

— Не-а, — ответил тот между осторожными постукиваниями молотком по «ласточкину хвосту», — но я не дурак, чтоб отрицать такие вещи. Это не моя гора.

Сама Трей ничего такого не видела, но, оказавшись на горе ночью, чувствует, что оно там есть. За последний год-другой ощущение переменилось. Когда была помладше, Трей чувствовала, будто на нее поглядывают, но большего внимания не обращают — слишком мала, ни времени, ни внимания не заслуживает, просто одна из мелких зверушек, занятых своими делами. Теперь ум у нее плотнее, изощреннее. Трей чувствует, что теперь ее замечают.

Она сидит, опершись спиной о старую изгородь, смотрит, как закат наполняет воздух дымчатым пурпуром. К ее голени уютно привалился Банджо, уши и нос следят за тем, как густеет вечер. Внизу помаргивают окошки ферм, опрятные и желтые среди меркнущих полей. По изгибам дороги ползет одинокий автомобиль, лучи фар тянутся в пустоту. Маленький серый домик, где остановился Рашборо, стоит уединенно в тени горы, не освещен.

Что б тут ни жило, на следующей неделе Трей ожидает с этим знакомства. Часть денег, заработанных столярными заказами, она потратила на закупку припасов, чтоб хватило дней на пять, — в основном это хлеб, арахисовое масло, печенье, вода в бутылках и собачий корм. Все это вместе с парой одеял и туалетной бумагой она припрятала в заброшенном доме выше по склону. Пяти дней должно хватить, более чем. Как только она сделает то, что собирается, Рашборо уедет, едва успев манатки собрать. А когда мужики узнают, что он уехал, отец деру даст тут же. До тех пор Трей нужно не путаться у него под ногами, только и всего.

Рашборо она не доверяет, однако не видит никаких причин, зачем ему ее закладывать. Отцу — еще может быть, но не остальным мужикам. Если кто угодно другой спросит, чего это она запропала, скажет, что отец пришел домой бешеный, потому что сболтнул лишнего, а Рашборо что-то заподозрил, и она убежала, чтоб отец не спустил пар на нее, — и все это близко к истине. Трей оставит записку на постели: «Надо кое-куда уйти. Вернусь через несколько дней», чтобы мамка не волновалась.

Она даже ножик для арахисового масла не забыла. Ухмыляется, думая, до чего Кел будет гордиться тем, как она блюдет приличия, пока не вспоминает, что поделиться с ним этим не сможет.

Трей думает о Брендане. В эти дни — меньше. Впервые узнав, что с ним стряслось, — несчастный случай, сказал Кел, все в тот день шло наперекосяк, из чего вроде как следовало, будто это что-то меняет, — о брате она думала непрерывно. Часы напролет возвращалась и переделывала в уме все так, чтоб не дать ему уйти из дома в тот день, предупреждала, на что обращать внимание, шла с ним и в нужный миг кричала ему нужные слова. Она спасла его миллион раз — не потому что верила, будто на что-то повлияет, а просто чтобы взять передышку от мира, в котором Брендан мертв. Бросила она это дело, осознав, что Брендан начинает казаться тем, кого она выдумала. После она уже всегда-всегда думала о нем как о настоящем: мысленно перебирала каждое слово, выражение и движение, какие могла вспомнить, татуируя их у себя на уме и оттискивая их как можно глубже, чтобы отметины оставались четкими. Каждая болела. Даже когда Трей занималась чем-нибудь, работала с Келом или играла в футбол, то, что случилось с Бренданом, лежало у нее за грудиной холодным грузом размером с кулак, тянуло книзу.

Со временем стало полегче. Теперь Трей может заниматься своими делами, избавившись от этого груза, видеть без черноты, затмевающей часть ее поля зрения. Из-за этого она иногда чувствует себя предателем. Подумывала, не вырезать ли имя Брендана на себе, но это как-то тупо.

На горе же Трей надеется повстречаться с призраками. Ей невдомек, верит в них или нет, но если они существуют, Брендан среди них найдется. Она не знает, какой облик он примет, но никакие варианты отпугнуть ее не способны.

Летучие мыши выбираются на охоту — быстрые ловкие нырки и визг. Показываются первые звезды. Еще один автомобиль проскакивает по дороге и останавливается у домика Рашборо, теперь уже едва зримый в густеющей тьме. Через миг укатывает прочь, а в домике вспыхивает свет.

Трей расправляется и начинает спускаться по горному склону, Банджо следует вплотную за ней. Фотоаппарат у нее под застегнутым худи, чтобы руки на случай, если она споткнется, были свободны, — но Трей не споткнется.

За Рашборо Трей следила все вчерашнее утро, как и обещала отцу. В основном Рашборо просто бродил по тропам и снимал каменные изгороди, что, по мнению Трей, идиотский предмет для фотографирования, разок поковырялся в пыли, поднял оттуда что-то и прищурился, чтобы рассмотреть, а затем сунул в карман. Несколько раз останавливался поболтать с теми, на кого натыкался, — с Киараном Малони, перегонявшим овец с поля на поле; с Леной, выгуливавшей собак; с Анье Геари, поливавшей цветы в саду, а дети дергали ее за подол. Раз или два Трей казалось, что он поворачивает голову в ее сторону, но голова его всякий раз продолжала поворачиваться. На то, чтобы выяснить, где он шляется, утро потратить стоило. Когда она докладывала отцу, вид у него поначалу был такой, будто он не понимает, о чем она вообще толкует. А затем рассмеялся, сказал ей, что она классная девчонка, и выдал пятерик.

Рашборо, открывая дверь и видя Трей, выглядит ошарашенным.

— Батюшки, — произносит он. — Тереза, это ты? Твоего отца, боюсь, тут нет. Он очень любезно показал мне кое-какие виды, а затем привез сюда. Ему будет жаль, что вы разминулись.

Трей говорит:

— Я вам показать хочу кое-что.

— О, — произносит Рашборо через секунду. Отступает от двери. — В таком случае прошу в дом. Можешь и своего друга взять с собой.

Трей это не нравится. Она собиралась показывать ему на пороге. Ей кажется, что Рашборо должен быть настороженнее к ребенку, которого не знает. Отец сказал, что Рашборо — наивняк, считающий, что вся Арднакелти — сплошь лепреконы и девы, пляшущие на перекрестках, но Рашборо никакой не наивняк.

В гостиной очень чисто и очень пусто, всего несколько предметов сосновой мебели, расставленных неестественно, да натюрморт с цветами на стене. Пахнет так, будто здесь никто не живет. Пиджак Рашборо на стоячей вешалке смотрится ненастоящим.

— Не присядешь ли? — спрашивает Рашборо, показывая на кресло. Трей садится, прикидывая расстояние до двери. Сам Рашборо устраивается на диване с цветочным узором и, внимательно склонив голову набок, смотрит на Трей, руки сцеплены между колен. — Итак. Чем могу быть полезен?

Трей хочет убраться отсюда. Ей не нравится, что у него такие мелкие и ровные зубки, не нравится отсутствие связи между приятностью его голоса и тем, как он на нее смотрит, — будто она зверь, которого он намерен купить. Она произносит:

— Никто не должен знать, что вам про это рассказала я.

— Батюшки, — повторяет Рашборо, вскидывая брови. — До чего загадочно. Разумеется, мои уста немы.

Трей говорит:

— Вы собираетесь завтра утром искать в реке золото.

— О, твой отец доверил тебе этот секрет? — Рашборо улыбается. — Да, собираюсь. Больших надежд не питаю, но если найдем, это было бы чудесно, правда? Ты это хочешь мне показать? Сама нашла немножко золота?

— Не, — отвечает Трей. Расстегивает худи, вынимает камеру из чехла, включает видео, отдает Рашборо.

Рашборо смотрит на нее с некой смесью веселья и озадаченности. Он смотрит запись, и это выражение сходит с его лица, пока на нем не остается ничего.

— Это золото, — говорит Трей. Все ее инстинкты призывают к молчанию, но она заставляет себя произнести это. — То, что они закладывают в реку. Чтобы вы нашли.

— Да, — говорит Рашборо. — Я вижу.

Трей чувствует, как работает у него ум. Он досматривает запись до конца.

— Что ж, — говорит он, не сводя взгляда с экранчика. — Так-так-так. Неожиданно.

Трей молчит. Готова к любому внезапному движению.

Рашборо поднимает взгляд.

— Это твой фотоаппарат? Или тебе нужно его кому-то вернуть?

— Нужно вернуть, — отвечает Трей.

— А бэкап этой записи у тебя где-то есть?

— Не, — говорит Трей. — У меня нет компьютера.

— В облаке?

Трей смотрит непонимающе.

— Не знаю про облако.

— Так, — повторяет Рашборо. — Ценю твою заботу обо мне. Это очень мило с твоей стороны. — Постукивает по зубам ногтем. — Думаю, мне надо потолковать с твоим отцом, — говорит он. — А ты как считаешь? — Трей пожимает плечами. — О, несомненно. Позвоню ему и попрошу заскочить.

— Мне пора, — говорит Трей. Встает и протягивает руку за фотоаппаратом, но Рашборо не двигается.

— Придется показать это твоему отцу, — поясняет он. — Боишься, что он рассердится? Не волнуйся. Я не позволю ему ничего тебе сделать. Я очень рад, что ты мне это принесла.

— Я сказала. Никто не должен знать, что это я. Просто кто-то вам сказал.

— Ну, вряд ли он станет об этом распространяться, — разумно возражает Рашборо. Извлекает из кармана телефон и набирает номер, не сводя глаз с Трей. — Это ненадолго, — говорит он ей. — Мы всё проясним мгновенно. Джонни? У нас тут положеньице. Твоя милая дочь у меня тут, принесла мне кое-что такое, на что тебе стоит взглянуть. Когда будешь?.. Чудесно. До скорого.

Убирает телефон.

— Приедет через несколько минут, — говорит Рашборо, улыбаясь Трей. Откидывается на диване и листает другие снимки в фотоаппарате, задерживаясь на каждом. — Ты сама это все снимала? Очень хороши. Вот этот и в галерее лишним не покажется. — Он показывает кадр, пойманный Келом, — грачи на своем дубе.

Трей молчит. Продолжает стоять. Банджо неймется, он тыкается носом ей в колено и выдает призрачное поскуливание; Трей кладет ему руку на голову, чтобы успокоить. Все пошло не так. Трей хочется дернуть к двери, но уйти без Келовой камеры она не может. Рашборо листает дальше, с интересом рассматривая кадры, время от времени оделяя некоторые улыбочкой. Окна черны, и Трей ощущает просторы за ними, ширь и тишину полей.

Отец объявляется быстрее, чем ожидается. Под треск разлетающегося гравия машина подкатывает к дому.

— А вот и он, — говорит Рашборо, вставая отворить дверь.

— Что за дела? — спрашивает Джонни, взгляд его мечется между Трей и Рашборо. — Ты что тут делаешь? — спрашивает он у Трей.

— Тсс, — говорит Рашборо. Протягивает Джонни фотоаппарат. — Взгляни, — любезно предлагает он.

Наблюдая за лицом Джонни, пока он смотрит запись, Трей ощущает всплеск ликования. Лицо это бело и пусто, как будто у отца в руках бомба и он бессилен с ней совладать; будто в руках у него его же смерть. Один раз он поднимает голову, рот открыт, но Рашборо велит ему:

— Досматривай.

Трей опускает ладонь на Банджо, готовится. На слова Рашборо о том, что он не даст ее отцу сорвать на Трей гнев, она не полагается нисколько — ей проще надеяться на гору. Как только отец ослабит хватку на фотоаппарате и начнет измышлять отговорки, она схватит камеру, пихнет отца на Рашборо и рванет к облюбованному заброшенному дому. На этой горе человека можно искать хоть целый год и ни единого следа не обнаружить. А как только в округе узнают, что Рашборо уехал, целый год отец тут не продержится.

Когда запись заканчивается и Джонни опускает фотоаппарат, Трей ожидает, что отец начнет плести какую-нибудь небылицу, в какую, по его мнению, Рашборо хватит тупости поверить. Но отец вскидывает руки, все еще держа камеру, ремешок чокнуто болтается.

— Чувак, — говорит он. — Беды никакой. Богом клянусь. Она не проболтается. Гарантирую.

— Начнем с начала, — говорит Рашборо. Забирает камеру. Спрашивает у Трей: — Кому ты об этом рассказывала?

— Никому, — отвечает Трей. Ей невдомек, с чего это Рашборо ведет себя как начальник, приказывает ее отцу. Все это лишено смысла. Трей совершенно не понимает, чтó происходит.

Рашборо смотрит на нее с любопытством, накренив голову. Затем бьет ее тыльной стороной ладони по лицу. Трей отбрасывает в сторону, она спотыкается, налетает на ручку кресла и падает. Вскакивает на ноги, толкает кресло между собой и Рашборо. Ничего вокруг не сгодится за оружие. Банджо наготове, рычит.

— Угомони пса, — говорит Рашборо. — А не то я ему хребет сломаю.

Руки у Трей трясутся. Ей удается щелкнуть пальцами, Банджо неохотно возвращается к ноге. Все еще рычит, глухо, в грудине, — по-прежнему наготове.

Джонни болтается рядом, мельтешит руками. Рашборо повторяет вопрос, тем же тоном:

— Кому ты рассказывала?

— Ни слова не говорила. Нахер их всех, уродов этих. Все это место. — У Трей течет кровь.

Рашборо вскидывает брови. Трей ясно: он понимает, что она не врет.

— Так, — говорит он. — Почему?

Трей дает взгляду скользнуть за плечо Рашборо на отца — тот пытается подобрать слова.

— Если б они с тобой не обращались как с говном, — говорит она, — ты б не уехал.

Получается безупречно — садняще, с нужной смесью гнева и стыда, так, будто никогда б она этого не сказала, если б из нее не вырвали. Отцово лицо раскрывается и тает.

— Ай солнышко, — говорит он, подаваясь к ней. — Иди ко мне.

Трей позволяет себя обнять и погладить по волосам. Под пряным ароматом от него несет паленой резиной — от страха. Лепечет, что он-де теперь дома и они этим уродам вместе покажут.

Рашборо наблюдает. Трей знает, что его не проведешь. Он понял, что она врет, — как перед этим знал, что она говорит правду, но ему, похоже, все равно.

Трей не так-то просто испугать, но Рашборо она боится. Не потому что он ее ударил. Отец бил ее раньше, но потому, что он бывал зол, а она подворачивалась под руку. А у этого человека есть намерение. Она улавливает работу его ума, глянцевитой действенной машины, что пощелкивает по не внятным ей темным путям.

Ему становится скучно, и он смахивает руку Джонни с плеча Трей.

— А что с американцем? — спрашивает Рашборо у Трей.

— Ничего ему не говорила, — отвечает она. Рассеченная губа оставила кровь у отца на рубашке. — Он бы остальным рассказал.

Рашборо кивает, признавая логику.

— Это его фотоаппарат, верно? Что ты ему сказала — зачем тебе камера нужна?

— Школьное задание. Фото дикой природы.

— А, птицы. Неплохо. Мне нравится. Знаешь что, — говорит он Джонни, — это все может устроиться очень даже славно.

Жестом велит Трей сесть обратно в кресло. Трей садится, забирая Банджо с собой, промокает губу воротом футболки. Рашборо возвращается на диван.

— Чисто чтоб проверить, правильно ли я понял, — говорит он. — Твоя затея была такая: я это увижу… — он притрагивается к камере, — и свалю себе обратно в Англию. А этим ребятам хер по всей морде, никаких выплат, и пусть ковыряются в речке, пытаются выловить свое золото. Верно?

У него изменился выговор. Он все еще английский, но теперь нисколько не пафосный, обычная речь — как у какого-нибудь продавца в магазине. Такой Рашборо даже страшнее, а не наоборот. Так он кажется ближе.

— Ну, — говорит Трей.

— Потому что они тебе не нравятся?

— Ну. — Трей прижимает ладони к бедрам, чтобы не дрожали. Мало-помалу все как-то укладывается.

— Меня б выперли отсюда, — говорит Джонни рассерженно: до него вдруг доходит. — Без гроша за все это дело.

— Я так далеко не подумала, — говорит Трей.

— Да ё-моё, бля, — говорит Джонни. Все остальные его чувства превратились в гнев — для простоты применения. — Блядская неблагодарность. Я тут обещаю тебе что захочешь…

— Заткнись, — говорит Рашборо. — Меня не это расстраивает. Меня расстраивает, что я работаю с блядским кретином, которому тюльку даже ребенок, бля, способен вешать.

Джонни затыкается. Рашборо опять обращается к Трей:

— Неплохая затея. Но у меня есть получше. Давай-ка, может, эти ребятки потеряют по нескольку тыщ каждый, а не по сотне-другой?

— Ну, — говорит Трей. — Может.

— Погоди, — говорит Рашборо. Уходит в спальню. Фотоаппарат забирает с собой, оделяя Трей многозначительной улыбочкой.

— Делай все как он скажет, — обращается Джонни к Трей вполголоса. Трей на него не смотрит. Банджо, растревоженный запахом крови и страха, лижет ей руки, ищет успокоения. Трей чешет ему брылы. От этого руки у нее трясутся меньше.

Рашборо возвращается с пакетиком-струной.

— Исходная мысль была в том, что я нашел это вчера утром, — говорит он. — Ты меня видела, верно? Ты могла бы сказать людям, что видела, как я это нашел. Но гораздо лучше получится, если это будешь ты сама.

Он вручает пакетик Трей. В нем что-то вроде золотой фольги с шоколада или чего-то такого, что слишком долго мяли в кармане. Размером примерно со шляпку от гвоздя — такого, из старых, сделанных вручную, такие замучаешься менять, когда ржавеют. В кусочек вдавлены крошки белого камня и грязи.

— Ты это нашла у самого подножья горы, — говорит Рашборо, — примерно в полумиле к востоку отсюда. Подслушала наш с твоим отцом разговор, поняла, какие места я описываю, и пошла сама заниматься помаленьку старательством. О точном месте говори уклончиво, поскольку без разрешения хозяев участка рыть нельзя, но ты страшно довольна собой и никак не можешь удержаться от того, чтоб всем показать. Усекла?

— Ну, — говорит Трей.

— Она усекла? — спрашивает Рашборо у Джонни. — Потянет?

— О господи, ну да, — уверяет его Джонни. — Ребенок жуть какой смышленый. У нее классно получится. Если думаешь о таком, оно все ради…

— Хорошо. Больше ничего не нужно, — говорит Рашборо Трей, — так ты вытянешь тысячи у этих балбесов из карманов. Вот потеха-то будет, а?

— Ну.

— Не потеряй, — говорит Рашборо. Улыбается ей. — Если справишься хорошо — можешь оставить себе. Подарочек. В противном случае стребую обратно.

Трей скатывает пакетик и сует его в карман джинсов.

— Ну вот, — говорит Рашборо. — Видишь? Мы тут заодно. Все будет грабли-жабли[43] — и всем нам счастье. — Обращаясь к Джонни, он говорит: — А ты ей никакой херни не устраивай. Сосредоточься.

— Ай боже, нет, — отзывается Джонни. — Не буду. А то, все шикарно, чувак. Все кула-була[44]. — Он по-прежнему бел.

— Держим цели в прицеле, — говорит Рашборо.

— Мне надо вернуть камеру, — говорит Трей.

— Ну, погодя, — резонно возражает Рашборо. — Чуток подержу ее у себя, вдруг пригодится. Чего бы твоей работе над школьным заданием не занять несколько дней.

— Порядочек, значит, — говорит Джонни, горячо и торопливо. — Вот и ладушки. Отвезу-ка я эту барышню домой спать. Пойдем, солнышко.

Трей понимает, что камеру она не получит, — по крайней мере, сегодня. Встает.

— Расскажешь, как оно выйдет, — велит ей Рашборо. — Смотри не запори. — Опускает каблук Банджо на лапу.

Банджо дико взвизгивает и щелкает зубами, но Рашборо уже отскочил. Трей хватает Банджо за ошейник, пес скулит, держа лапу на весу.

— Пошли, — говорит Джонни. Берет Трей за руку и тянет к двери. Рашборо освобождает им путь — учтиво дает пройти.

Когда дверь за ними захлопывается, Трей вырывает у отца руку. Насчет того, что он ее ударит за съемку, она не беспокоится. Он слишком боится Рашборо, чтоб сделать что-то ему поперек.

И правда — он лишь выдыхает, комически пыхтя от облегчения.

— Есусе всемогущий, — говорит он, — жизнь полна сюрпризов, как ни кинь. Отдам тебе должное, ни в жисть бы не подумал такое. Сама небось слегка в шоке, а? — Некую игривость он своему тону уже успел вернуть. В мощном лунном свете Трей видит, как отец ей улыбается, пытается вынудить ее улыбнуться в ответ. Трей вместо этого пожимает плечами.

— Губа болит? — спрашивает отец, пригибая шею, чтобы вглядеться Трей в лицо. Голос включает самый заботливый и сочувственный. — Само собой, оно заживет мигом. Скажешь — споткнулась и упала.

— Все шик.

— Обиделась, что я тебе всю историю не выложил? Ай солнышко. Я просто не хотел тебя в это втягивать больше необходимого.

— Насрать, — говорит Трей. Каждый раз, опираясь на лапу, Банджо поскуливает. Трей гладит его по голове. Останавливаться и осматривать пса, пока они не уберутся с глаз Рашборо, она не хочет.

— Ты нам теперь крепко поможешь, так-то. Ух как здорово выйдет с той мелкой хренью. Просто паре человек покажи ее, да и всё, — тем, какие, ну, болтать станут, — а остальное уж мы сами. Я бы приплатил, чтоб на Норин посмотреть, когда ты это из кармана достанешь.

Трей топает мимо машины к дороге.

— Ты куда это? — спрашивает Джонни.

— Надо Банджо лапу проверить, — отвечает Трей.

Джонни всхохатывает, но выходит натужно.

— Да ладно, брось. У пса все шикарно, ему ж хоть бы что. Можно подумать, лапу ему оторвали.

Трей не останавливается.

— Иди сюда, — рявкает Джонни.

Трей останавливается и оборачивается. Добившись отклика, Джонни вроде как не знает, что ей сказать.

— Все ж хорошо обошлось, а? — наконец говорит он. — Не совру — я там переживал. Но ты ему нравишься. Сразу видно.

— Нет у него бабки отсюда никакой, — говорит Трей. — Так?

Джонни дергается, глядит на дом. Окна пусты.

— Он мой приятель. Ну, не то чтобы приятель, но виделись не раз.

— Золота тут нету.

— Ай, чем черт не шутит, — говорит Джонни, грозя ей пальцем. — Разве ж твой учитель не говорил, что оно где-то есть?

— Где-то есть. Не здесь.

— Он не это сказал. Он просто не говорил, что здесь. Может же быть. Это место ничем не хуже других.

Трей со всей ясностью понимает, что на дух не выносит вести разговоры с отцом.

— И дружок твой не богач.

Отец вновь вынуждает себя рассмеяться.

— Ай, да ну, все зависит от того, кого считать богатым. Не миллиардер, но у него больше, чем у меня бывало отродясь.

— Как его звать?

Джонни подходит ближе.

— Слушай, — говорит он как можно тише. — Я чуваку этому денег должен.

— Он одолжил тебе денег? — говорит Трей. Скрывать свое недоумение она даже не пытается. Рашборо не настолько безмозглый, чтобы одалживать деньги ее отцу.

— Ай нет. Я по его заданиям разъездами занимался, туда-сюда. Ну и когда вез что-то в Лидз, меня ограбили. Я не виноват, меня кто-то наверняка подставил, но ему плевать. — Джонни продолжает переминаться, ноги месят гравий подъездной дорожки, камешки тихонько похрустывают. Трей хочется ударить отца, чтоб перестал. — Налика, чтоб ему вернуть, у меня не было. В большой беде оказался — ты хоть понимаешь, в какую беду я попал?

Трей пожимает плечами.

— В большую беду. Сечешь, что я имею в виду. В большую беду.

— Ну.

— И тут меня осенило. У меня оно где-то сидело на уме много лет, болталось там вроде как — я все у себя в голове расписал, где то золото должно быть, на чьей земле, колечко с самородком нашел в антикварной лавке, в доказательство… Пришлось умолять его, чтоб попробовал. Не хотел он, чтоб я сюда один ехал, — сказал, меня тогда поминай как звали. Я и сказал ему, пусть едет со мной, если хочет, и сам этим парнем будет. — Джонни стреляет глазами себе за плечо. — Никогда б не подумал, что он возьмется. Торчать в такой дыре неделями без всякой ночной жизни, без женщин? Но он любит новенькое. Скучно ему делается на раз. И ему нравится, чтоб все на ушах стояли, чтоб никому не угадать, что он там дальше выкинет. Кажись, все поэтому.

Трей думает о Рашборо — или как уж там его звать, — как он сидит у них дома за столом, улыбается Мэв, расспрашивает ее о Тейлор Свифт. Трей знала, что с ним все не так. Сама себе кажется дурой, что не разглядела и остальное.

— Сам бы я не стал, — говорит Джонни слегка обиженным тоном, будто Трей его в чем-то обвинила. — Подпускать его к тебе, к мамке твоей и к малышне. Но у меня выбора не было. Я ж не мог ему отказать, ну?

Кел мог бы, Трей уверена. Кел вообще бы в такое не впутался.

— Все будет шикарно, — заверяет ее Джонни. — Все на ура будет. Ты свою часть дельца проверни, чтоб ребятки знали, что золото их ждет не дождется. А дальше, когда наш-то этот в речке найдет, он им даст выбрать: либо они получают по тыще каждый, чтоб он мог из их земли пробы взять, или несколько тыщ они могут вложить в его золотодобывающую компанию и быть в доле по всему, что накопает. Скажем, у него там в Лондоне есть те, кто желает вкладываться, но первыми он в это хочет пустить ребят из родных краев. Но решать надо быстро, потому что лондонские-то наседают. Быстренько всё, трам-пам-пам, теребить их, держать напряжение, сечешь? Если они ломанутся вкладываться, я расплачýсь. Чист-свободен. А если еще больше народу втянем, будет прибыль.

— Не дадут они ему денег, — говорит Трей, — просто потому, что я эту фигню нашла.

— Они уже вбросили по нескольку сотен, ну. Вот о чем они станут думать. Чего б не сделать еще шаг и не заложиться на большую добычу?

— Потому что они не безмозглые, — говорит Трей. — И они тебе не доверяют. — То, как сложился этот вечер, дает ей свободу, которая изумляет саму Трей. Стелиться перед отцом больше незачем.

Джонни с этим не спорит. Чуть улыбается, смотрит вдаль на темные поля.

— Я забыл, ты ж ребенок еще, — говорит он. — Надо понимать местных. Эти парни тут, они всю жизнь тяжко пахали. Все, что у них есть, они заработали. Человеку полагается этим гордиться, но суть в том, что от этого человек страсть как устает. Он начинает жаждать чего-то такого, на что ему зарабатывать не нужно, тянется к чему-то, что упадет ему в руки просто так. Вот поэтому люди играют в лотереи. Не денег они хотят, хоть им и кажется, что денег, — им бы почувствовать, что они Богом избранные победители. Эти ребятки хотят в кои веки почувствовать, что им свезло. Что Бог и земля на их стороне. Пять тыщ они за пятьдесят на пятьдесят, может, и не дадут, а вот за возможность почувствовать себя везучими — дадут.

Трей не понимает, о чем он болтает, и ей все равно. Говорит:

— Кела в это не впутывай.

— Я и не хотел его вообще, — обиженно говорит Джонни. — Я и пенни б не взял с человека, раз он с тобой хорошо обходится. Я ему прямым текстом отказал. А он знаешь что сделал? Пригрозил сходить в гарду, если я его не возьму. Вот что бывает, когда от янки отмахиваешься. Стал бы хоть кто из местных так?

Трей говорит:

— Не впутывай Кела, иначе я эту хрень в болото выкину.

— Сделаешь, как тебе велено, — говорит Джонни. Голос у него такой, будто все в нем измождено до предела. — Или я из тебя дух сраный вышибу.

Трей пожимает плечами.

Джонни трет лицо ладонью.

— Ладно, — говорит. — Постараюсь как смогу. Свое дело сделай только. Ради Христа.

Трей двигает прочь по дороге.

— Ты куда вообще? — окликает ее Джонни. — В такое время никакая ветеринарка не работает.

Трей не обращает внимания.

— Ты к своему Хуперу, что ли?

Трей хочет ускориться, но приходится ждать Банджо. Он больше не скулит, но сильно хромает, бережет больную лапу.

— Ай, иди сюда, — кричит Джонни. Трей слышит, как открывается дверца машины. — Я вас подброшу обоих.

— Нахуй иди, — кричит Трей в ответ, не поворачивая головы.

У Лены случаются легкие раздумья насчет собственной бездетности — в основном когда начинает раздражать предсказуемость жизни, — но сегодня Лена Богу за это благодарна. Трей даже не ее ребенок, а все равно мозги у Лены расплавились.

В мире Трей что-то происходит. Лена по умолчанию считает, что и ударил ребенка, и ушиб собаку Джонни, однако исходя из того, как Трей разговаривала, то была не просто пьяная истерика, а нечто, касающееся Брендана. Суть того, что с ним случилось, Лена поняла, пусть и старательно избегала узнавать подробности, но ни с Джонни, ни с его англичанином, ни с их золотом она ту историю увязать не может. Она едва не пожелала, чтоб Банджо за ночь стало хуже с лапой и поездка туда и обратно в ветеринарку дала б ей возможность еще раз подступиться к Трей с разговором, но к утру отек спал и пес уже смог опираться на лапу, хоть и считал, что пережитым заслуживает, чтобы с ним носились и кормили его дополнительно. Трей объявилась до того, как Лене настала пора отправляться на работу, и забрала пса, не сказав ничего сверх старательной благодарственной речи, которую, очевидно, репетировала. Как с Трей обходиться, Лена ума приложить не может.

Этим навыком она так и не овладела. Своих племянниц и племянников любит, играет с ними, выслушивает их горести и, бывает, высказывает мнение, если просят, однако с любыми закавыками разбираться приходится матерям или — в некоторых случаях — отцам. Возможно, Лена могла бы делать больше, если б таков был ее выбор, но он не таков. Это никогда не казалось необходимым — родители прекрасно держали вожжи сами. Что б ни происходило в жизни у Трей, эти вожжи не держит никто.

Вот наконец и Лена не в своей тарелке. Трей тут, конечно, гвоздь программы, однако дело не только в ней. Дело в Келе — он искрит нервозностью, под спокойствием дымится гнев — и в Рашборо: этот остановил Лену поболтать о пейзажах, когда она выгуливала собак, и понравился ей даже меньше, чем она того ожидала. Выжидать и наблюдать больше не годится. Наступив себе на горло, она позвонила Норин, чтоб извиниться за их размолвку давеча, однако Норин, пусть ее фонд догадок и слухов куда более впечатляющ, чем у Лены, тоже не в силах предложить ничего вещественного. И поэтому, вопреки собственному чутью, Лена отправляется в единственное место, где можно разжиться намеком на то, что за хрень вообще происходит. Лена более-менее уверена, что это скверная затея, однако ничего лучше придумать не может.

Жара сгустилась. Солнце раннего послеполуденного часа стискивает деревню до полной неподвижности, главная улица пустынна, лишь старики сидят, привалившись к стене грота, дома им слишком жарко, один обмахивается обвислыми полотнищами газеты.

Миссис Дугган видна в окне — как обычно, курит и выискивает пристальным взглядом все, что может случиться стоящего. Лена перехватывает ее взгляд и кивает, миссис Дугган выгибает бровь. Лена стучит в дверь, внутри ничто не двигается, но через миг доносится тяжелый медленный голос:

— Ну заходи давай, что.

В доме пахнет уборкой Норин, густо оттененной чем-то потным и сладким. Гостиную загромождает старая бурая мебель, разносортные фарфоровые предметы и обрамленные фотографии давних Римских Пап. Миссис Дугган гнездится глубоко в своем кресле, тело наползает на подлокотники. На ней пурпурное платье и поношенные флисовые тапочки; волосы, выкрашенные в блестящий черный, стянуты сзади в тугой пучок. Она кажется чем-то геологическим, словно дом построили вокруг нее, потому что никто не готов был сдвинуть ее с места.

— Вот ты глянь, а, — говорит она, с весельем оглядывая Лену из-под нависших век. — Лена Дунн меня навещает. Странные времена уж точно.

Миссис Дугган — одна из причин, почему Лена не завела детей. Эта женщина — густой зловонный настой всего в Арднакелти, от чего Лена хотела бы убраться подальше. В итоге Лена достигла неких своих договоренностей с этой округой, а вот вверять ей ребенка не желала никогда.

— Я тут ежевичного повидла наварила, — говорит Лена. — Принесла вам банку.

— Поем, — говорит миссис Дугган. Подается вперед, покряхтывая от усилия, чтобы забрать банку у Лены и рассмотреть ее. — Хорошо пойдет с содовым хлебом[45]. Скажу Норин, чтоб вечером спекла. — Находит банке место на столике у себя под локтем, среди чайных кружек, пепельниц, игральных карт, печенья и салфеток, и бросает на Лену взгляд. — Жалеешь сестру свою, а? Что ей на такой жаре суетиться, печь старухе содовый хлеб?

— Норин имеет то, чего хотела, — говорит Лена. — Нет у меня причин ее жалеть.

— Большинство нас имеет то, чего хотели, — соглашается миссис Дугган. — К добру ли, к худу ли. Садись уже. — Кивает на стул по другую сторону от окна. — Так и ты себе добыла американца, который у О’Шэев-то. Как он тебе?

— Мне годится, — говорит Лена. — И я ему, похоже, гожусь.

— Я знала, что он тебе достанется, — говорит миссис Дугган. — Как увидала его, когда он первый раз мимо этого окна прошел, так сама с собой поспорила втихую: Лена Дунн заберет его. Рюмку хереса выпила по совокупности, как услыхала, что была права. Оставишь себе?

— Наперед не планирую, — отвечает Лена.

Миссис Дугган одаряет ее циничным взглядом.

— Старая ты слишком, чтоб дурь вот эту разводить, рассуждать, как бестолочь молодая. Канешно, планируешь. Правильно делаешь, что замуж за него пока не торопишься. Пусть еще чуток думает, будто ты у него интрижка. Им это нравится, в таком-то возрасте. Им от этого кажется, будто еще не все буйство из них вышло. — Затягивается напоследок и сминает окурок. — Выкладывай давай, ну. Чего тебе надо?

Лена говорит:

— Вы же слыхали про Джонни Редди и англичанина его, что они золото ищут.

— А то, собаки на улице и те слыхали.

— Говорил ли раньше тут кто хоть слово про золото?

Миссис Дугган откидывается в кресле и хохочет — глубокий дробный сип, от какого по всем ее складкам проходит медленная тектоническая волна.

— Я было задумалась, сообразит ли кто спросить у меня, — говорит она. — Сама с собой поспорила втихую, кто ж это будет. Ошиблась. Останусь сегодня без рюмки хереса.

На кого миссис Дугган делала ставку, Лена не уточняет. Большего удовлетворения, чем необходимо, она миссис Дугган не доставит. Выжидает.

— Норин спрашивала?

— Если б Норин что-нибудь слыхала, я б о том уже знала.

Миссис Дугган кивает, ноздри у нее презрительно раздуваются.

— У этой ничего не удержится. Чего ж меня спрашивать, раз ее благородию тебе выдать нечего?

— Теряется что-то, бывает, — говорит Лена. — Может, тридцать, сорок или полста лет назад кто-то знал про золото, да помер. А Норин так глубоко не копает, как вы. Уж если кому и знать, так вам.

— Мне, все верно. Ты ко мне тем, что я и без того знаю, не подольстишься.

— Я и не собиралась, — говорит Лена. — Я просто объясняю, зачем пришла.

Миссис Дугган кивает. Вытаскивает из пачки новую сигарету, возится отекшими пальцами, прикуривает.

— Десси мой сейчас на реке, — говорит она, — с толпой других ребяток. Помогают тому англичанину ловить золото, которое они заложили. Твой-то с ними?

— Я б сказала, с ними, да.

— Все равно как мальцы какие, — говорит миссис Дугган, — возятся в грязи, себе на радость. — Сидит, курит, взглядом изучает Ленино лицо. — Я вот что хочу знать, — говорит. — Ты чего это целовалась с Джонни Редди, когда помолвлена была с Шоном Дунном?

Смаргивать при миссис Дугган Лена зареклась давно. Отвечает:

— Джонни тогда был красава. Всем нам нравился.

Миссис Дугган фыркает.

— Чего тебе было путаться с этим хлюстом, когда у самой такой славный малый? Джонни Шону в подметки не годился.

— Не годился, верно, — говорит Лена. — Но полно есть девок, кому охота напоследок гульнуть, прежде чем остепениться. Да и пацанов таких полно.

— То правда божья, — признаёт миссис Дугган со сдержанной улыбкой. — Полно. Но шлюхой ты не была никогда. Всегда считала, что не по твоему величию правил слушаться, но не туда б оно тебя завело. Кабы гульнуть хотела напоследок, ты б с рюкзаком в Австралию уехала.

Она права, и Лене это не нравится.

— Это был бы крак получше, то верно, — говорит она. — Но с Джонни вышло быстрее и дешевле.

Миссис Дугган лишь еще раз встряхивает головой и ждет, наблюдая за Леной и куря. Судя по виду, ей весело.

У Лены случается всплеск того рода бессилия, какого она не переживала десятки лет. Эта женщина и это место до того непреклонно, вопиюще таковы, какие они есть, до самого основания, что попытка обдурить их кажется безумием. Их всеприсутствие не оставляет Лене пространства для маневра — даже для дыхания. На один острый миг она вспоминает это чувство на грани безоглядной паники и руку Джонни, скользящую вверх ей по спине.

— Если б Шон узнал, — говорит она, — он бы со мной, может, порвал. И я б тогда уехала в колледж.

Миссис Дугган откидывается на спинку кресла и вновь смеется. Звуки эти длятся долго.

— Вы только гляньте, а? — произносит она, извлекши из сказанного полное удовольствие. — Вот оно что было-то: борзая Хелена желала от жизни поболе того, что бедолажка Шонин Дунн и убогая Арднакелти могли ей предложить. И ты надеялась, что я твою грязную работу за тебя проделаю.

— Не надеялась, — говорит Лена. — Шона я хотела, иначе бы грязную работу свою сделала сама. Просто вроде как монетку подкинуть, всего разок.

— Ты думала, что жуть какая умная, — говорит миссис Дугган. — Но меня не поиспользуешь.

— Вас я и не имела в виду, — говорит Лена. — Я даже не знала, что вы проведали. Думала, что, может, кто-то случайно мимо пройдет.

— Знала ты, — говорит миссис Дугган. — Я всякое слышу. Но на все это моя воля — не твоя и не чья еще.

Лена управилась — мзду выплатила. Говорит:

— Вы б, если б золото было, про то услыхали, ну.

Миссис Дугган кивает, признавая уплату. Выдувает дым и смотрит, как он вьется у оконных стекол.

— За всю мою жизнь, — говорит она, — ни разу никто про золото не шепнул. Люди болтают, старый Мик Фини знал и держал при себе, но бывали времена, когда Мик Фини отдал бы мне что угодно в обмен на то, чего хотел от меня, и все равно про золото ни слова не обронил. Я каждого Фини в округе узнала за восемьдесят лет, и если кто хоть какое-то понятие о золоте имел, я эту пепельницу съем. — Она гасит сигарету, тяжко давит окурок и наблюдает за Леной. — Есть там золото или нет, я тебе сказать не могу, но скажу, что никто никогда не считал, будто оно там есть, — пока Джонни и англичанин его не приехали и не начали городить большой огород. Что сама-то думаешь?

— Что б там ни было из уст Джонни Редди, — говорит Лена, — больше удивлюсь, если оно окажется правдой.

Миссис Дугган фыркает, соглашаясь.

— Ну вот, на тебе. Что собираешься с этим делать?

— Пока не думала, — говорит Лена. — Может, и ничего.

— Быть беде, — говорит миссис Дугган с неспешным приятным предвкушением. — Ты, знамо дело, сказала, что наперед не планируешь, но я б на твоем месте в этот раз сделала исключение.

— Вы ни Норин, ни Десси не говорили, а?

— Если б спросили как полагается, — отвечает миссис Дугган, — я б, может, и да. Но им и в голову не пришло у меня спросить. Считают, что это сестра твоя теперь все знает. А я тут старая грымза, у которой срок годности подошел. — Миссис Дугган подается вперед, кресло скрипит, крупный рот разъезжается в улыбке. — Вот я и просто сижу себе, прохлаждаюсь, наблюдаю, как они носятся как угорелые. Мне-то что, если Десси хочет дураком себя выставить. Меня скоро не станет. А пока я тут, возьму все, что смогу. — Кивает на пепельницу. — Вытряхни, когда выходить будешь. Только с мусором, который на переработку, не смешивай. Сестра твоя жуть какая суетливая насчет этого.

Лена выносит пепельницу в кухню, опорожняет в помойное ведро. Кухня большая, светлая и люто вылизанная, ряды одинаковых кружек висят под стенными шкафчиками, на длинном столе клеенка в цветочек. На одной стене белая доска с колонками по числу детишек Норин — следить за расписанием тренировок и записями к зубному, а также кому там нужна новая клюшка для хёрлинга. В каждой колонке Лена пишет: «Сделать маме что-нибудь приятное».

— Ну что ж, Миляга Джим, — говорит Март, пока они с Келом двигают к себе, шагая не спеша, чтоб поберечь Мартовы суставы. Солнце только начинает смягчаться, тени на дорогу отбрасывает резкие и черные, они скачут и рябят по стенкам и изгородям у локтей Марта и Кела. — Я б решил, все прошло гладко.

— Все вроде вполне довольны, — говорит Кел. Это-то его и ошарашило: непроизвольный взрыв радостных воплей, когда Рашборо показал в лотке первые блестящие крошки, этот тон искреннего неукротимого изумления и восторга, будто все они, затаив дыхание, ждали, пока выяснится, есть ли тут что-то. Золото обрело бытие вне их самих и их действий. Как верующие, упоенные священной истиной, какая осеняет реликвию, хоть и понимают, что сама реликвия — лишь осколок куриной кости.

— Я на это не закладывался, — поясняет Март. — Когда имеешь дело с Джонни Редди, всегда допускаешь, что все пойдет чуток через задницу. Но надо отдать пацану должное: тут без сучка-задоринки. Как по маслу.

— Покамест, — говорит Кел.

— Покамест, — признаёт Март. — Я тебе скажу одно, что меня поразило все же. Весь день на это я класть не собирался. — Выгибает спину, она трещит, Март кривится. — Думал, всего-то и надо, что тряхануть лоток, глину смыть и двигать на следующее место. На всю эту возню и колготню я не записывался. Тебе-то и остальным желторотым шик столько стоять неподвижно, а для таких, как я, — совсем другой коленкор.

— Надо было тебе домой идти, — говорит Кел. — Оставил бы все на меня и остальных желторотых.

— Я б мог, — соглашается Март, — да у нас тут событий не столько, чтоб я хоть какое-то пропустил. А кроме того, всяк, кто глаза отведет от Джонни Редди, заслуживает всего, что получит. — Опять похрустывает спиной и старается не кривиться. — Шикарно со мной все будет. Ты праздновать собираешься? Такое пропускать нельзя, ну. Пусть не думает Падди Англичанин, что тут что-то не то.

— Сомневаюсь, что он мое отсутствие заметит, — говорит Кел. — Вряд ли я этому парняге нравлюсь. — Рашборо держался с ним учтиво — с той учтивостью при поджатых губах и опущенных веках, какую бриты приберегают для тех, кто им неприятен, — и старался смотреть на Кела как можно реже. Кел заметил, что Джонни по этому поводу дергается. Келу нравится, чтобы Джонни дергался.

— Если честно, я б не сказал, что он заметит хоть так, хоть эдак, — говорит Март. — У него другое на уме. Ты заметил его лицо? Как у ребенка, который Санту увидал только что.

— Ага, — говорит Кел. Вспоминает Рашборо по бедра в реке, лоток вскинул над головой, как трофей, скалит зубы в торжествующей ухмылке, солнце осыпает все вокруг искрами, вода сбегает по рукам. Ребенком он Келу не показался. — Перехвачу чего-нибудь, ополоснусь в душе — и приду. Я потел, как грешник в церкви.

— Тебе и с тем и с другим найдется кому помочь, — говорит Март, лыбясь и показывая на двор Кела клюкой, когда он появляется из-за поворота дороги. — Но в итоге потный будешь не меньше небось, ну.

Во дворе стоит Ленина машина. Кел невольно ускоряет шаг. Обычно вид синей Лениной «шкоды» у Кела из любимейших, но в эти дни у всего неожиданного есть тошнотворный отблеск скверных вестей.

— Боже святый, ну ты и торопишься, — говорит Март, ухмыляясь еще шире. Кел притормаживает.

Последние несколько дней он все нервозней и нервозней. Слишком много всяких мелочей ему не нравится. Например, не нравится, что Джонни явился вчера к реке, чтоб помочь заложить золото. У Кела вроде все сходилось, что Джонни держится от всей этой операции подальше, но Джонни заявился на реку вместе со всеми, и Кел не вполне понимает зачем. Не нравится ему и собственное сознательное бездействие: в нормальные времена он рад направить свой позыв исправлять что бы то ни было на старые стулья, но сейчас времена ненормальные, и обстоятельства требуют куда большего, чем стоять в речной глине и наблюдать за тем, как тупоголовый брит играет в охотника за сокровищами. Ему не нравится, что Джонни отрезает от него Трей, — с той же ловкостью, с какой Мартов пес отсекает от стада овцу, которая нужна Марту, — а еще ему не по нутру, что он не понимает, к какому делу Джонни мог пристроить малую. Однако крепче всего ему не нравится, что Трей от него что-то скрывает, пусть он и понимает, что малая не обязана перед ним отчитываться.

— Заходить здороваться не буду, — говорит Март. — Твоя хозяйка не без ума от меня, ты приметил? Я ей вроде ничего такого не сделал, а она не поклонница все равно.

— Вкусы — дело неисповедимое, — говорит Кел.

— Когда будем кататься в золоте, я, может, куплю ей корзинищу всякого вкусного для собак ейных, поглядим, сменит ли гнев на милость. А пока ты давай сам.

— До скорого в «Шоне», — говорит Кел. Вот еще что ему не нравится: это ощущение союзничества с Мартом, которое ему вроде как навязано. Границу между собой и Мартом Кел прокладывал тщательно и внятно, и два года она держалась, хотя Март из озорства иногда проверял ее на прочность. Теперь же она утратила свою крепость. Сам Джонни, может, всего-навсего болтливый мелкий говнец, однако сил на то, чтобы всю округу с панталыку сбить, ему хватило.

— Не спеши, — говорит Март. — Я скажу ребяткам, что у тебя уважительная причина опаздывать. — Вскидывает клюку, прощаясь, и бредет дальше, и от жара с дороги ноги у Марта колышутся, будто он того и гляди растворится в раскаленном воздухе. Кел двигает по выжженной лужайке в обход дома к заднему крыльцу.

Лена сидит в своем кресле-качалке на заднем крыльце, где Кел и рассчитывал ее застать. У нее есть ключ от дома, но заходить внутрь в отсутствие Кела — та черта, которую Лена пока не готова переступать. Келу иногда хочется, чтобы Лена ее пересекла. Ему нравится представлять, как он приходит домой, а она свернулась калачиком у него на диване с кружкой чая в руке, читает книгу.

Лена застала Кела врасплох. Когда от него ушла жена, он собирался завязать с женщинами насовсем. С Донной они прожили вместе с его двадцати лет, она была единственной ему желанной, и меньше всего намеревался он желать какую бы то ни было другую. Собирался примкнуть к таким, кто рад добродушному флирту в баре, может, ночи-другой, но не более. От Лены он знает, что ей было чуть иначе, — возможно, потому, что муж ее умер, а не ушел от нее. Не то чтоб она настроилась решительно против того, чтоб заводить себе мужчину, — просто вообразить себе это не могла. И все же вот они где, пожалуйста, где б то «вот» ни было. Кела это до сих пор иногда ошарашивает. Ему кажется, будто он не имеет права на такое, раз уж до сих пор он так непреклонно от всякого подобного отказывался.

— Эй, — говорит он. — Все путем?

— Шик, — отвечает Лена, и Кел переводит дух. — Я выпустила Драча на улицу, пока дверь не выел. Он на выгоне, с моими. И я на все готова ради чашки того чаю, если у тебя еще остался в холодильнике.

Этим летом Кел наконец обратил Лену в поклонницу сладкого чая, к какому Лена с Трей прежде относились с чрезвычайным подозрением. Сейчас Кел наливает себе и ей по высокому стакану — со льдом и долькой лимона, срывает несколько стебельков мяты в горшке на крыльце.

— Я слыхала, большой день был сегодня, — говорит Лена, благодарно вознося стакан. — Вы там все на реке ловили золото, какое туда вчера сложили. Круг жизни.

— Вся деревня знает, что ли? — спрашивает Кел, плюхаясь в кресло.

— Норин узнала от Десси, мы с ней опять разговариваем, я узнала от нее. Не сказала б, что она всему миру разболтала, однако, сказала только мне, потому что решила, что я от тебя и так знаю. Как все прошло?

— Прошло по плану, сдается мне. Тот кент Рашборо, у него всякое оборудование с собой было — и лоток, и сетчатая штука такая, чтоб лоток накрывать, и магнит, и штука, которая воздухом дует, и еще всякое-разное. Он болтал без умолку. Шлиховое золото, расслаивание, аллювиальные русла. Такое ощущение было, что в конце планируется викторина.

Кел вливает в себя полстакана и жалеет, что не плеснул туда бурбона. Март прав: день получился длиннее, чем Кел закладывался. Солнце било от воды под ошарашивающими углами, и приходилось щуриться и отворачиваться, чтоб понимать, что вообще происходит. Он вдруг чувствует, что его мутит от жары, или от солнца, или еще от чего.

— Всю дорогу, — говорит он, — я думал: может, мы что-то сделали не так. Типа заложили золото на неправильной глубине, или не в той части реки, или еще что. И Рашборо просечет и отступится, закроет всю эту тему и свалит в Лондон. Если б так, Джонни б тоже свалил — до того, как ребята его отметелят за то, что он их развел на деньги. — Кел прижимает холодный стакан к виску и чувствует, как стучит в него кровь. — Но Март, видимо, дело знает, поскольку Рашборо вел себя так, будто все прекрасно. Лепетал, до чего гордилась бы им его бабушка. Счастлив был, как свинья в говне.

Лена помалкивает. Вертит стакан в руках, наблюдает, как в нем кружат ледяные кубики. Кел чувствует, что она оценивает, под каким соусом ему что-то подать. Мышцы у него опять напрягаются. Как и большинство известных ему мужиков, мало что нервирует Кела сильнее, чем женщина, у которой что-то на уме. Он заглатывает еще чаю, надеясь, что холод соберет и подготовит ему мозги для всего, что назревает.

— Я повидала миссис Дугган, — говорит Лена. — Знаешь ее? Свекровь Норин. Крупная женщина такая, сидит у окна и весь день наблюдает за улицей.

— Видел, — говорит Кел. — Не знаком.

— Она мало выходит — тяжелая. Ишиас у ней. Но еще лет пятнадцать назад лавку держала она. Все, что тут происходит, знала. Даже больше, чем Норин. Учиняешь проказу, о какой никто, кроме твоей лучшей подружки, ни сном ни духом, и вы никому ни слова, а миссис Дугган назавтра уже в курсе.

Лена раскачивается в кресле как ни в чем не бывало, и голос у нее ровный, но Кел слышит в нем заряд. Поход к миссис Дугган чего-то Лене стоил.

— Была такая, где у меня дедушка жил, — говорит он. — Оно обычно лучше, когда таких вот нету.

— Я, в общем, тоже так считаю, — говорит Лена. — Но сегодня — не уверена. Миссис Дугган говорит, что никогда ни слова не слыхала ни о каком золоте в этой округе. Ей восемьдесят, и Бриди Фини, которая бабка Рашборо, миссис Дугган не застала, зато знала ее братьев и сестер. А Майкл Дугган, который, по словам Рашборо, нашел вместе с его бабкой чуток золота, — он миссис Дугган приходился свояком. Если она ни о каком золоте сроду не слышала, значит, не слышал и никто из них.

Кел сидит неподвижно, пытается пристроить услышанное ко всему тому, что знает, подозревает или чего опасается. Туман тошноты выгорел, как не бывало, Кел ясен дальше некуда.

— Считаешь, она правду говорит? — спрашивает он.

— Ой да. Хуже всего в миссис Дугган то, что она всегда права. Нет смысла быть тем, кто все знает, если люди не доверяют тому, что ты им говоришь.

— Тогда откуда, к бесу… — Келу неймется. Он вскакивает и принимается наматывать круги по крыльцу. — Откуда, к бесу, вся эта херня возникла? Рашборо вытащил золото из жопы у себя, добавил всякого, что ему там бабка понарассказывала об этих местах, и использовал тупого козлину Джонни, чтоб помог ему сюда влезть? — Кел готов себя пнуть за то, что сам об этом не догадался днями раньше. Рашборо совсем не похож на простофилю — с первого же взгляда на него было ясно, что он как раз тот, кто обувает простофиль на все, что у них найдется. У кого другого могли быть причины этого не заметить. У Кела таких причин ни одной.

— Нет, — говорит Лена. — Я прикидываю, они в этом деле оба. И другое тебе скажу: когда Джонни сюда вернулся, он был нестриженый. Это мелочь, но на него не похоже. Ему всегда нравилось заявляться с шиком. Я тогда подумала, что он в бегах. Потому как влип во что-то.

Кел говорит:

— Ты мне не сказала.

— Нет, — говорит Лена. — Не сказала. Могло оказаться пустяком.

— То есть Джонни и этот кент Рашборо… — говорит Кел. Заставляет себя усесться, чтобы загнать мысли в место поспокойней. — Они попали в какую-то заваруху, в Англии еще. Состряпали небылицу и явились сюда, чтоб намутить себе чуток деньжат и выбраться из неприятностей.

Масштабы неприятностей, в которые Джонни мог вляпаться, Кел не недооценивает. По натуре своей Джонни явно мелкая сошка, в нем нет ничего, кроме херовой тучи болтовни и полезной улыбочки; Джонни — легковес. Если его зацепило чьей-то силой, от тех раскладов, какие для Джонни естественны, он способен укатиться далеко.

— Да как, ну? — спрашивает Лена. — Сколько они там того золота из реки сегодня выудили, тыщу-две? Оно того не стоит, чтоб такое разводить.

— Не-а, — говорит Кел. Вспоминает Марта в пабе и его треп о психологии. — Это лишь начало. Мужиков они накрутили и теперь найдут предлог, почему им надо еще денег. Лицензия на добычу, или оборудование, или еще что. У местных-то — у Марта, Пи-Джея и остальных — есть столько наличных, чтоб стоило их разводить?

Ленино кресло-качалка замирает.

— Малость отложена у них, это да, — говорит Лена. — Может, не у Кона Макхью, он молодой еще, — у остальных. И у них земля есть. По шестьдесят-семьдесят акров у каждого, у Сенана — сто. Это семейные земли, в полном чистом владении. Любой может зайти хоть завтра в банк и заложить чуток тех акров, под пять тыщ каждый, или предложить как обеспечение к займу.

— Мужики во всем этом уже по колено, — говорит Кел. По мошенничеству он никогда не работал, однако были у него приятели, кому доводилось; Кел соображает, как оно устроено. — Если Джонни втюхает им что-нибудь достаточно убедительно, они сочтут, что не зайти на шаг глубже будет промашкой.

Лена опять принимается качаться в кресле, медленно, задумчиво.

— Так и сделают, — говорит она. — Большинство, во всяком случае. Если решат, что именно на их земле золото есть или даже что оно там может быть, отвернуться от этого просто не смогут. Будь оно где-то на горе, они б рисковать не стали и, может, плюнули бы. Но не на их земле.

Кел вдруг замечает, что до странного глубоко разозлен за этих людей, с кем был сегодня на реке. У него к ним свои предъявы — ну или к некоторым, — однако вспоминает их лица в пабе, когда Рашборо показал свое кольцо, как замерли они от видéния собственной земли, преображенной и озаренной, сияющей свежими созвездьями и давним потаенным зовом их же крови. По сравнению с тем, что учиняют Рашборо с Джонни, закладка в реку кажется детской шалостью — как стырить в магазине пиво, сбрить брови пьянице. Кел прожил в Арднакелти достаточно, чтоб осознать: связь этих людей с их землей он постичь не в силах, она на клеточном уровне, ей не придашь голоса. На то, чтоб не играться с этим в херовые игры, уж у Джонни-то мозгов могло хватить, — и мозгов тех могло быть куда как побольше, чтоб не втягивать в подобные херовые игры какого-то кента с английским выговором.

— Если они обнаружат, — говорит он, — быть беде.

Лена наблюдает за ним.

— Считаешь, обнаружат?

— Ага, — говорит Кел. Внутри у него поднимается громадная волна облегчения. Наконец-то можно что-то предпринять. — И, по-моему, чем скорее, тем лучше. В «Шоне» собираемся праздновать. Узнать смогут все разом.

Лена вскидывает брови.

— Неприятно выйдет.

— Чем дольше я тяну, тем неприятнее все будет.

— Ты мог бы сказать это Джонни лично. Проводить его домой после паба, сказать, что завтра сообщишь ребятам и у него есть время до утра, чтоб собрать манатки. Тогда из берегов не выйдет.

— Не, — говорит Кел.

— Скажи ему, другие тоже в курсе. На случай, если Рашборо что-нибудь себе удумает.

— Здешние, — говорит Кел, — считают малую наполовину моей. — Слова эти даются ему с трудом, поскольку он их прежде никогда не произносил, а также потому, что вообще не разумеет, долго ль оно будет правдой: он мучительно сознаёт, что Трей не видал уже несколько дней. Но во всяком случае, пока оно чего-то для Трей стоит. — Если я выведу Джонни на чистую воду перед Богом и людьми, чтобы вся округа знала, что это я ему затею испортил, никто не подумает, что Трей в этой херне была замешана. И когда Джонни уберется, она сможет жить здесь дальше и никто ее не будет доставать.

Воцаряется недолгое молчание. С огорода слышно, как собаки привели в действие пугало-зомби и сходят теперь с ума, с безопасного расстояния грозя всевозможным несусветным уничтожением. Помидоры благоденствуют — даже отсюда Келу видны среди зелени всплески красного.

— Этот Рашборо, — говорит Лена. — Я с ним видалась тут на днях утром. Гуляла с собаками, а он подошел потрепаться.

— О чем?

— Ни о чем. До чего хороши горы, до чего неожиданная для Ирландии погодка. Что б ты там ни задумал, остерегайся этого парня.

— Не собираюсь я ничего рассказывать при Рашборо, — говорит Кел. — Он умнее Джонни, может, ему удастся выкрутиться. Но ставлю сотку, что Рашборо после пары стаканов свалит, чтобы Джонни с мужиками могли позлорадствовать, как здорово они его надурили. И тут мой выход.

— И все равно, — говорит Лена. — Смотри потом в оба. Он мне не нравится.

— Ага, — говорит Кел. — И мне.

Он хочет сказать Лене, что все эти дни ему кажется, будто не может найти Трей, что три ночи подряд ему снятся кошмары о том, что Трей исчезла где-то на горе, что зря не купил ей мобильник и не поставил на него трекер, чтобы целыми днями сидеть себе и наблюдать, как ее яркая точка передвигается по своим делам. Вместо этого Кел говорит:

— Мне надо в душ и поесть чего-нибудь. В «Шоне» собираемся в шесть.

Лена смотрит на него. Затем подходит, кладет ладонь ему на загривок и целует в губы — плотно, сильно. Кажется, будто она передает ему эстафету или шлет на битву.

— Ладно, — говорит она, выпрямляясь. — Дело твое, давай.

— Спасибо, — говорит Кел. В своем вдохе он чует ее запах, чистый и солнечный, как сухое сено. — За разговор с миссис Дугган.

— Эта женщина — кромешный ужас, — говорит Лена. — Я б на месте Норин насыпала ей отравы в чай много лет назад. — Сует в рот указательный и большой пальцы и высвистывает собак, те бросают войну с пугалом и несутся по полю длинными радостными скачками. — Ты рассказывай мне, как оно идет, — говорит она.

— Расскажу, — говорит Кел. До машины не провожает. Собирает стаканы и уходит в дом, обдумывая правильные слова, когда подойдет их час.

Еще довольно рано, и «Шон Ог» едва ли не пуст, лишь несколько стариков жуют поджаренные сэндвичи и брюзжат о скачках по телику; основная пятничная толпа все еще по домам, усваивает ужин, закладывает основу под предстоящее серьезное питие. Дневной свет все еще падает косо в окна длинными лучами, что плотны от ленивой взвеси пылинок. Зато в нише — толпа и гомон. Мужики умытые и причесанные, в застегнутых на все пуговицы парадных рубашках, лица и шеи красны в неожиданных местах — от солнца на реке. Посреди всего этого правит бал Рашборо, широко рассевшись на диванчике: что-то рассказывает, размахивая руками, пожинает весь смех, какой только мог пожелать. На столе, пестром от насыщенных красных, зеленых и желтых капель цветного света из-за витражного стекла, среди пинт и бирдекелей — скляночка с золотой пылью.

— Простите за опоздание, — говорит Кел, обращаясь ко всей нише, подтягивает стул и отыскивает на столе место для своей пинты. Готовился он не спеша. Никакого позыва проводить с Рашборо и Джонни времени больше необходимого он не ощущает.

— Я тоже опоздал, — говорит Пи-Джей Келу. Пи-Джей, как и Бобби, склонен поверяться Келу — возможно, потому, что с Келом нет долгого знакомства, чтобы тот их обстебывал. — Слушал музыку я. Перебаламутился весь, даже когда пришел сюда, не мог сидеть спокойно. Пытался сесть за чай, да все дергаюсь туда-сюда, как на девке труселя, то вилку забуду, то потом молоко, а потом соус красный[46]. Я когда такой, мне, чтоб угомониться, только музыка и помогает.

Музыка, очевидно, помогла лишь отчасти. Для Пи-Джея это очень длинная речь.

— Ты что слушаешь? — спрашивает Кел. Пи-Джей иногда поет, чтобы себя убаюкать, — в основном народные песни.

— Марио Ланца, — отвечает Пи-Джей. — Чтоб утихомириться, он что надо. Когда у меня наоборот — когда из постели не вылезу никак, слушаю эту английскую девоньку, Адель которая. Взбодрит за милую душу на что хочешь.

— Какого беса ты весь перебаламутился? — спрашивает Март с интересом, поглядывая на Рашборо и удостоверяясь, что говорит достаточно тихо. — Ты ж знал, что оно там будет.

— Оно понятно, — застенчиво говорит Пи-Джей. — Но денек-то выдался все равно ого-го.

— Таких у нас немного, — соглашается Март.

Рашборо, отвлекшись на краткий миг, чтоб оглядеть Кела, пока остальные ржут над солью им рассказанного, ухватывает концовку.

— Мой бог, у вас жизнь, похоже, куда более насыщенная, чем моя, — у меня такого дня сроду не бывало, — говорит он, смеясь, подаваясь за столом вперед. — Вы же понимаете, что это значит, правда? Это значит, мы на верном пути. Я знал, что золото тут есть, всегда это знал. Но боялся вот чего — просто в ужасе был, — что указания моей бабушки нам не сгодятся. Она ж не карту мне дала, сами понимаете, с крестиками в нужных точках. Это игра в сломанный телефон, она длилась не один век, бабуля описывала места, каких не видела десятки лет, — все эти ее «а потом двигай по старому руслу на запад, но если дойдешь до старого выпаса Долана, это ты уже слишком далеко забрался», господи боже мой… — он откидывается на спинку, буйно всплескивает руками, — я, бывало, задумывался, уж не совсем ли я чокнулся и спятил, чтоб гоняться за чем-то столь смутным. Может, оно все мимо на целые мили — буквально на целые мили. Я внутренне готовился к тому, что ныне тут уже ничего, кроме глины, и не осталось и вернусь домой, поджав хвост; не скажу, что это зряшная трата времени, — познакомиться с вами и наконец увидеть эти места, оно того стоило целиком и полностью, — но отрицать не буду: оно бы разбило мне сердце. Опустошило.

У Кела есть профессиональный опыт общения с такими вот говнецами, чье вранье столь пространно, что люди верят им просто постольку, поскольку слишком уж много труда надо, чтоб во все это не верить. Определенности в том, что, когда он скажет свои слова, мужиков удастся склонить на свою сторону, у Кела нет. Он отчетливо осознаёт, что он чужак — в той же мере, что Рашборо, — да и хлопот Кел местным, было дело, доставлял.

— Но вот это… — Рашборо хватает склянку с золотом и сжимает ее в ладонях, словно не в силах удержаться, — доказательство. Моя бабушка, благослови ее господи… я должен, не знаю, цветы ей на могилу отнести или свечку в церкви поставить, чтоб вымолить у нее прощение за то, что сомневался в ней. Она вела меня… как оно говорится… прямиком, как стрела, вот, как стрела, к нужному месту…

— Есусе, чувак, — говорит Джонни, смеясь и хлопая Рашборо по плечу. — Во тебя лихорадит. Ты б успокоился, а не то инфаркт схлопочешь. Барти. Плесни этому парню бренди.

— И того же всем нам! — смеясь, кричит Рашборо через плечо. — Знаю, знаю, я взбудоражен, но винить ли меня? Это все золото в конце радуги!

Кела поражает еще и то, как этот кент выкладывается. Он эмоцию тут раскачивает прям «холлмарковского» градуса. Чтоб оно стоило таких усилий, они с Джонни точно собрались выжать из Арднакелти все, что здесь есть.

Бренди выпивают под тост за бабулю Рашборо и россыпь одобрительных возгласов. Кел свою стопку держит, но не пьет: от этого кента он ничего принимать не собирается. Видит, как вновь скользит по нему взгляд Рашборо — примечающий.

— Ну что ж, друзья, — говорит Рашборо, ставя стакан и подавляя зевок, — или правильно было б сказать «парни»? Парни, боюсь, с меня на сегодня довольно. Страсть как не хочу портить славную вечеринку, но то ли адреналин, то ли позорный городской уклад жизни берет надо мной верх, — я вымотан.

Возражений уйма, но не таких, чтобы грозили вынудить Рашборо передумать и остаться. Как и ожидал Кел, мужикам нужно побыть без него.

— Вы не возражаете, — говорит Рашборо чуть застенчиво, опуская палец на склянку с золотой пылью, — если я это себе оставлю? Я отдам это взвесить как полагается и выплачу каждому вашу долю, конечно же. Но… я понимаю, это сентиментально, но… первые плоды, как вы понимаете. Я б хотел что-то из этого сделать. Может, новое кольцо для бабушкиного самородка. Можно так?

Все считают, что это замечательная мысль, Рашборо сует склянку в карман и, бормоча, пробирается вон. Заведение начинает заполняться, люди оборачиваются к Рашборо — кивнуть и поднять стакан, а он сыплет улыбками и машет.

— Он купился, — говорит Кон, подаваясь за столом вперед, как только за Рашборо закрывается дверь. — Купился, а? Купился.

— Умял вместе с ложкой, — говорит Сенан. — Блядский пентюх.

— Ай ну уж, — говорит Джонни, наставляя на него палец. — Тут и не пентюху хватило б. Вы ж обалденные были, все и каждый. Я сам едва не поверил. Вот чего. А не то, что он пентюх. Вы, братва, сыграли охрененно. — Вскидывает пинту за всех присутствующих.

— Ты давай не дави нам скромнягу, юноша, — говорит Март, улыбаясь ему. — По заслугам воздать надо, главную лямку тянул ты. Умеешь быть убедительным, когда хочешь. А?

— Я знаю Рашборо, — заверяет его Джонни. — Знаю, как с этим чуваком обращаться. Я вас не подведу.

— А дальше что? — спрашивает Франси. Вид у него упрямо скептический. Его лицо от природы к такому склонно — костлявое, тонкогубое, бровастое, но сейчас оно выразительней обычного.

— А дальше, — говорит Джонни, расслабленно откидываясь на диванчике, весь лучась довольством, — он наш. Этот парняга готов на все, чтобы влезть в серьезные раскопки. Только одно от нас и требуется, что взять с него налика, — и пусть себе копает.

— Если на моей земле есть хоть что-то стоящее, — заявляет Франси, — а я не говорю, что есть, не хочу я проснуться поутру и обнаружить, что право на миллионы я продал за пару тыщ.

— Да мать твою, Франси, — раздражается Джонни. — Тебе чего надо-то вообще? Если считаешь, что миллионы на твоей земле есть, спроси Рашборо, можно ли тебе вписаться в его компанию и получить свою долю. Если думаешь, что ничего там нет, получи несколько тыщ за права на раскопку — и пусть копают сколько влезет. На двух стульях посидеть не выйдет. Тебе какой?

Следующий шаг Джонни и Рашборо становится для Кела все яснее. Он помалкивает, предоставляет всему развиться еще чуть дальше. Чем больше Джонни скажет, тем больше мужикам будет о чем помозговать — после того, как Кел швырнет свою гранату.

— Не твоя печаль какой, — отвечает Франси. — Вы все делайте что хотите. Я просто говорю, что не зайдет он ко мне на землю, чтоб взять то, что ему нравится.

— Есусе сраный, ну ты и зараза, известно оно тебе? — взрывается Сонни. — Все складывается зашибись как, а ты сидишь с кислой рожей, от какой молоко свернется, ищешь, к чему бы прицепиться. Закрой уже пасть хоть на один вечер и дай остальным порадоваться, а?

— Он мыслит на-бля-перёд, — огрызается Сенан. — Ты б тоже как-нибудь попробовал.

— Да он хренов нытик.

— Арра[47], заткнись нахер, а, и дай поговорить тем, кто при уме.

Все теперь слишком шумные и слишком быстро начинают искрить. Кел чувствует, как копится в воздухе электричество. Кому-то нынче неизбежно достанется по заднице. Кел осознаёт: после того, как прозвучит его реплика, есть такая себе вероятность, что достаться может ему.

— Знаешь что? — вдруг напирает на Сенана Бобби. — Ты жуть как любишь людям рот затыкать. Тебя королем тут никто не назначал. Может, это тебе заткнуться не помешало б хоть иногда.

Сенан таращится на Бобби так, будто у того отросла вторая голова. Бобби, в ужасе от собственной дерзости, но не готовый отступать, встает во весь рост и таращится на Сенана ответно. Март, судя по виду, этим вечером упивается дальше ехать некуда.

— Ёшкин хер, — говорит Сенан. — Если тебе от одного запаха золота вот так, страшно глянуть будет, какой ты станешь, коли на твоей земле что найдется. У тебя напрочь полозья разъедутся. Начнешь тут лебедью расхаживать в тиаре да с брильянтовым перстнем, и чтоб все тебя в него целовали…

— Я вот что скажу, — с достоинством сообщает ему Бобби, — у него прав выражать свое мнение столько же, сколько и у тебя.

— Сэр Бобби ты у нас будешь? Или ваше благородие?

— Ай парни, парни, — успокаивающе говорит Джонни, вскидывая руки, чтоб погасить ссору и вернуть всех в нужную колею. — Послушайте меня. Франси прав. Чувак хочет быть уверен, что свое получит. Что в этом плохого? Разве ж мы не такие?

— Бля, именно что, — говорит Сенан.

— Само собой, я тоже не хочу, чтоб дружок наш сгреб все под себя, — говорит Кон. — Не с моей земли.

Настрой меняется и у остальных — тихое согласное бормотание.

— А мы, что ль, должны ему? — спрашивает обеспокоенный Пи-Джей.

— Ничего ты не должен, чего не хочешь, — заверяет его Джонни. — Помозгуйте. Не спешите. Но одно имейте в виду: если вы прикидываете, что золото тут есть, и решите спросить Рашборо, можно ль вам в его компанию вложиться, это надо будет устраивать скоро. Как только он найдет золото, доли эти страсть как подорожают.

От этого Пи-Джей умолкает; приникает к своей пинте, кумекает. Сонни с Коном переглядываются, в пространстве между ними витают вопросы.

— А во сколько оно встанет? — спрашивает Десси. — Вложиться чтоб.

Джонни пожимает плечами.

— Может по-разному. Зависит от того, какой процент ты хочешь, сколько, по его прикидкам, он найдет, и все такое. Я вбросил несколько тыщ, и нехилый кусок мне отвалили, но то было, когда у дружочка нашего ничего, кроме бабкиной сказки, не было. Теперь он, может, и повыше оценит — после сегодняшнего.

— Если будем заодно, — говорит Сенан, — он это оценит так, как мы скажем, а иначе пусть идет копать к себе в огород.

— Не обещаю, что ему вообще нужны вкладчики, — предостерегает их Джонни. — У него другие ребятки есть, кто нос по ветру держит, в Лондоне, — у него для других, может, и места нету.

— Я и говорю. Если мы все в этом, наше слово крайнее будет.

— Кто сказал, что я вообще хочу вкладываться? — спрашивает Франси.

Сонни откидывается на диванчике, рыча от раздражения.

— Для бля, ты ж сам это все начал…

— Парни, парни, — говорит Джонни, вновь пытаясь всех успокоить. — Никому сегодня ничего решать не нужно. Просто потолкуйте с Рашборо. Только вежливенько так, не прите, будто с каким бычарой на скотном рынке. Пробный шар катните и поглядите, что скажет.

Кел завязывает выжидать. Прикидывает, что сказанного более чем достаточно, чтобы придать этому раскладу новый угол зрения, — как только он выложит мужикам свои два цента, чтоб задумались.

— Джонни, — произносит он. Голос не повышает, но сознательно придает ему достаточно объема, чтоб мужики примолкли. — У меня к тебе вопрос.

На одно мгновение ока Джонни замирает, не моргая. А следом:

— Ох ты святый боже, — говорит он, изображая ужас и прикладывая ладонь к сердцу. — Жуть какой серьезный он, кажись. Я за лицензию на телик забыл уплатить, гарда? На рыдване нашем покрышки, может, облысели? Дайте загладить, умоляю, я буду хороший мальчик…

Кел ждет, пока Джонни выдохнется. Остальные взирают. Кое-кто — Сонни, Десси и Бобби — ухмыляется, наблюдая коленца Джонни. У Пи-Джея вид просто растерянный. Сенан и Франси не улыбаются.

— Не, погодьте, — говорит Джонни, вскидывая палец, будто Кел собрался его перебить, чего на самом деле не происходит. — Не подсказывайте. Дошло. Я шибко борзый был, гарда. Перешел дорогу без…

И тут взгляд у него соскальзывает Келу за плечо, и раздается голос Трей.

— Пап.

Кел быстро оборачивается. Трей стоит у входа в нишу. Просто стоит, как всегда, крепко, руки в карманах, на ней старая синяя футболка и вытертые джинсы, но Кел вдруг сражен ее видом. У нее, побуревшей от лета и мускулистой от их общей работы, черты выразительнее и проявленней, чем он ее помнит всего пару дней назад, ребенком она не выглядит; у нее вид человека, способного за себя постоять. Сердце у Кела сжимается так сильно, что невозможно дышать.

— Ну ты глянь, кто к нам пожаловал, — говорит Джонни через долю секунды. — Что за тема, солнышко? Дома что-то не так?

— Не, — говорит Трей. — Сказать тебе хочу кое-что.

Брови у Джонни вскидываются.

— Ну ты ж батюшки святы, — говорит он, — до чего все загадочно. Мне выйти с тобой, а?

— Не. Можно тут.

Джонни взирает на Трей со снисходительной полуулыбкой, но Кел видит, что Джонни поспешно соображает. Не то чтобы растерян, но что-то застало его врасплох. Что-то происходит.

— Натворила чего, — произносит он, — и боишься теперь, что рассержусь? — Игриво грозит Трей пальцем. — Ай ну же. Папка не рассердится. Знамо дело, я сам уйму всякого творил в твоем возрасте, а?

Трей пожимает плечами. Пи-Джей, оказавшись, как ему кажется, посреди неких семейных разборок, сучит ногами и пытается измыслить какой-нибудь разговор с Мартом. Март не обращает на него внимания и беззастенчиво упивается драмой.

— Ладно, — говорит Джонни, все про себя решив. — Иди сюда, выкладывай. — Похлопывает по дивану рядом с собой. Трей приближается, но продолжает стоять. Нижняя губа у нее припухла.

— Когда Рашборо заходил в тот вечер, — говорит она, — он тебе рассказывал, где, как ему бабка говорила, золото есть. Я подслушала.

— Ай господи. И ты боялась, что я на тебя за это рассержусь? — Джонни умильно похохатывает ей в лицо, оглаживает по руке. Трей не отстраняется. — Боже, твоя воля, да никто б от такого искушения не удержался. Еще б, ни один из этих взрослых дядь не удержался б, окажись они там… — он игриво грозит пальцем всем за столом, — они б ухом к двери прилипли. Верно ж?

— Не знаю, — говорит Трей. В болтовне Трей сильна не была никогда.

— Прилипли б, канешно. И это все, что ты хотела? С души снять?

— Не, — отвечает Трей. На Кела она не взглянула ни разу — глаз не сводит с Джонни. — Я пошла туда, куда этот твой Рашборо сказал. Чуток покопала там. Чисто посмотреть.

— Ай ну, — укоризненно произносит Джонни, грозя пальцем ей. — Не годится такое, миссус. На этот раз нагоняя не будет, раз уж ты сама призналась, но дальше, если хочешь…

— Ну, — говорит Трей. — Нашла вот. — Шарит в кармане джинсов и выуживает маленький смятый пакетик-струну.

— Это что тут? Что-то красивенькое выкопала? — Джонни принимает у нее пакетик, взгляд у него и озадаченный, и позабавленный, склоняется над ним, чтоб разглядеть. На глазах у пристально наблюдающих за ним мужиков вертит пакетик на свету.

Не успевает Кел опомниться, как его мышцы едва не бросают тело в атаку. Келу хочется опрокинуть стол Джонни в лицо, взять Трей за плечо, развернуть кругом и вывести ее вон из всего этого. Но он не двигается с места.

Джонни вскидывает голову и вперяется в Трей.

— Где ты это взяла? — спрашивает.

— Я ж говорю, — отвечает Трей. — Где этот твой сказал. Там, под горой.

Джонни озирает лица мужиков. Затем швыряет пакетик на середину стола среди стаканов и бирдекелей.

— Это золото, — говорит он.

В основном зале бара голос телекомментатора несется галопом вместе с лошадьми. Кто-то матерится, кто-то ликует.

Кон, подаваясь вперед, чтобы поглазеть на пакетик, начинает смеяться первым, следом Десси, затем Сонни.

— Чего? — вопрошает Трей, растерянная и ершистая.

— Ой Есусе, — пыхтит Кон. Сенан тоже начинает смеяться. — А мы-то хероебились в речке ни свет ни заря, по самые подмышки…

Бобби хихикает, сложившись пополам, хлопает ладонью по столу.

— Вот умора мы…

— И сотни в минус из наших карманов, — управляется выговорить Сонни, — а можно было просто отправить… — Он показывает на Трей и захлебывается в беспомощных хрипах.

— Чего?

— Ничего, — говорит Джонни, посмеиваясь, и треплет ее по руке. — Над тобой никто не смеется, солнышко. Только над собой и ржем.

С виду Трей по-прежнему сомневается и щетинится. Кел поглядывает на Марта. Тот смеется вместе со всеми, но глаза у него проницательные и внимательные, взгляд — то на Джонни, то на Трей.

— Все потому, что мы-то думали, что жуть какие вумные, — поясняет Пи-Джей, лыбясь Трей. — Да только тупые мы были.

Трей пожимает плечами.

— Если оно вам не надо, — говорит она и дергает подбородком, показывая на пакетик на столе, — я себе возьму.

— Чего б и нет, — говорит Джонни, подхватывает пакетик и сует его Трей в руку. — Кому ж тут обижаться на тебя. Ты заслужила. Разве я не прав?

— Бери, — говорит Десси, все еще посмеиваясь и отмахиваясь от нее. — Там еще полно, где вот это нашлось.

— Ну и ладно, — говорит Трей, пряча пакетик в карман. — Подумала, может, вам посмотреть охота, вот и все.

— Ай солнышко, — покаянно говорит Джонни, ловя ее за руку. Кел уже начинает гадать, помнит ли вообще этот кент ее имя. — Ты молодчина. Папка от тебя просто в восторге, да и все остальные славные дяди здесь тоже. Лады? Иди домой и скажи мамке, чтоб положила где понадежней, и мы из этого сделаем славную цепочку, чтоб ты носила.

Трей дергает плечами, выпрастывает руку из отцовой хватки и уходит. Взгляд скользит мимо Кела.

— Ну, боже всемогущий, ребятки, — говорит Джонни, проводя ладонями по волосам и глядя Трей вслед со смесью нежности и оторопи. — Куда там нахер Банахер[48], правда ж? Поди пойми, то ли обнять ее, то ли всыпать. Умереть не встать с этого ребенка.

— Заявилась она вовремя уж точно, — дружелюбно замечает Март. — Великий это дар, верно?

— Где это она копала? — спрашивает Сенан.

— Да бля, чувак, — словно бы ушам своим не веря, говорит Джонни и вперяется в него. — Ты серьезно? Я бесплатно ничего не раздаю. А если б и раздавал, толку тебе с того никакого — я же сказал, лезть копаться без лицензии впустую. Нет. Мы всё сделаем как надо.

— Под горой, она сказала, — сообщает Сонни Кону. — Это наша земля, значит.

— Погодьте, — говорит Джонни, повертываясь к Келу и вскидывая ладонь, чтобы остальные замолчали. — У мистера Хупера вопрос ко мне был перед тем, как моя Тереза вошла и его перебила. Я б очень за нее извинялся, да только то, что она сказать имела, очень заслуживало того, чтоб послушать, прав я?

— Есусе блядь, — говорит Сонни, соглашаясь всем сердцем.

Джонни сидит и лыбится Келу, ждет.

— Не-а, — говорит Кел. — Ничего.

— Ай да было же. Что-то жуть какое серьезное, если по лицу судить. У меня чуть сердце в пятки не ушло, дружище, я испугался, что собаку твою переехал и не заметил.

— Насколько мне известно — нет, — говорит Кел. — Ничего такого серьезного там быть не могло — вылетело из головы. Но вернется небось. Сразу сообщу, как появится.

— Уж пожалуйста, — говорит Джонни, одобрительно кивая. — А пока, ребятки, думаю, мы все заслуживаем стаканчик чего-нибудь хорошего, прав я? Угощаю. Выпьем за эту мою чокнутую малолетку.

— Меня вычитайте, — говорит Кел. — Я домой.

— Ай ну же, — укоряет Джонни. — Нельзя так — всего на две зайти, у нас тут так не принято. Посидите чуток, а я вас потом до дома провожу, если беспокоитесь, что переберете. Прикидываю, нам по-любому поболтать нелишне будет.

— Не, — говорит Кел. Допивает пинту и встает. — Увидимся. — Уходя, слышит, как Джонни говорит что-то и следом все ржут.

Марта Кел ждал — и Март появляется утром, как раз когда Лена уезжает. Пока она, прощаясь, целует Кела на крыльце, Март болтается у ворот, как можно бесцеремонней являя свою тактичность и ухмыляясь во всю голову. Лена заводит машину, а Март открывает ей ворота и машет вслед. Лена вскидывает руку, на Марта не глядя.

Кел, не желая потакать Марту, приглашая его в дом, выходит к воротам сам.

— Вишь, о чем я? — говорит, вздыхая, Март. — Ей со мной недосуг. Будь я из ранимых, меня б уязвило в самое сердце.

— Ты метил глянуть, удастся ли тебе ее смутить, — говорит Кел. Драч с Коджаком уносятся галопом на инспекцию владений.

— На это я бы времени тратить не стал, — говорит Март. — Лену Дунн так запросто не смутишь.

— Пришлось бы куда крепче постараться, — соглашается Кел.

Март наблюдает, как машина исчезает за изгородями. Никакого виду того, что замечает Келовы увечья, он не подает.

— О чем вы толкуете, вдвоем-то? — спрашивает.

Вопрос застает Кела врасплох.

— Ты про что?

— Я это у тебя и спрашиваю. Так или иначе особых возможностей беседовать с женщинами мне не выпадало — не считая мамани моей, и, уж конечно, я знал наперед все, что она скажет. Славная была женщина, маманя моя, но до разнообразия не охочая, ее одни и те же разговоры устраивали, какие она семьдесят лет вела. Это не в счет. О чем мужчине говорить с женщиной?

— Бож-ты-мой, дядя, — отвечает Кел. — Не знаю.

— Я про всякие милые глупости, какие ты ей на ушко шепчешь, не спрашиваю. Я спрашиваю про беседы. О чем, ну, за чашкой чая болтаете?

— Про всякое, — говорит Кел. — О том же, о чем с кем угодно. Вот ты про что с мужиками в пабе толкуешь?

— Про всякое, — соглашается Март. — Твоя правда, братец. Ну да ладно, если станет любопытно, выловлю женщину, какая пожелает чаю выпить с таким, как я, и выясню сам. — Задумчиво смотрит вслед Лениному автомобилю. — Вот это Бобби собирается провернуть, если Джонни Редди из него миллионера сделает, — добыть себе женщину. Не знаю, считает ли он, что ее можно на Амазоне заказать, как дивиди, но сам так и говорит. — Бросает на Кела пристальный взгляд. — А ты как считаешь, парнишка? Сделает Джонни из всех нас миллионеров?

— Кто ж знает, — говорит Кел. Драч мчит обратно из их с Коджаком обхода и тыкается Келу в ногу, просит внимания. Кел оглаживает пса. Славную тот собрал себе шубу из репейников, пока носился.

— Джонни-то, похоже, пьяней вчера был, чем с виду казался, — уведомляет Март Кела. — Ты его сегодня видал?

— Не-а, — отвечает Кел.

— Он у Норин был, углы отирал да место занимал, когда я зашел. Знаешь, что он вчера вытворил по пути домой? Сошел с тропы и кувырком кверху задом пролетел полсклона. Видел бы ты, на кого он похож. Его будто каждой каменюкой по дороге вниз приложило.

Стало быть, Джонни взвесил разнообразные риски, намерения убраться отсюда у него нет, и он хочет об этом отчетливо сообщить.

— Не показался он мне таким уж пьяным, — говорит Кел. — По крайней мере, когда я уходил.

— Так и я разве не про то же? Пинты я за ним не считал, но он, видать, хлестал их, раз его снесло с тропы, по которой он полжизни ходит. Ты-то сам что про это думаешь?

— Мозговую мощь Джонни я не переоцениваю, — говорит Кел. — Хоть пьяного, хоть трезвого. Никакая дурь в его исполнении меня не удивит.

— Что верно, то верно, — признаёт Март. — А вот тебя-то я за дурака б не счел, Миляга Джим. Ты тоже, что ли, с горы скатился, а?

— Не-а, — отвечает Кел. — В душе поскользнулся. Тоже, кажись, крепче напился, чем сам думал.

— Душ — страшное дело, — любезно соглашается Март. — У меня двоюродный в Гортине поскользнулся в душе и разбил голову. С тех пор коси́т как ненормальный. Тяжкий труд с ним толковать — не знаешь, в какой глаз смотреть.

— Наверно, мне повезло, — говорит Кел. Садится на корточки и принимается вытаскивать репьи у Драча из шерсти.

— Покамест, — замечает Март. — Я б на твоем месте за тем душем приглядывал. Их, как крови-то нюхнут, только держи.

— Ага, — говорит Кел. — Может, заведу себе коврик такой, чтоб не скользило.

— Правильно сделаешь. Негоже, чтоб душ вразнос пошел. — Март созерцательно щурится на небо, словно прикидывает погоду, которая на вид точно такая же, как последние два месяца. Кела погода эта донимает все крепче. Он приходит к выводу, что по крайней мере половина того, за что он любит Ирландию, — ее запах под дождем. Без этого запаха, сложносоставного, меланхолического и щедрого, Кел смутно чувствует себя обворованным.

— Знаешь что, — говорит Март, — может, придется мне найти женщину, с кем беседовать. Мужики страсть какие предсказуемые.

— Уж извини, — говорит Кел. Драч возится и лижется, от чего процесс извлечения колючек делается трудным донельзя, — не потому что псу не нравится, а просто потехи ради.

— И знаешь, что еще меня в мужиках напрочь бесит? — говорит Март. — То, как они обиду затаивают. То ли дело женщины… — Укладывает локти на ворота, устраиваясь поудобнее, чтоб объяснить развернуто. — Если женщина затаит на кого обиду, об этом вся округа узнаёт. Что человек натворил, и почему права такого не имел, и что ему сделать, чтоб загладить, и чем сердце успокоится, если того не будет сделано. Про то слышать станешь систематически, столько, сколько потребуется, а если при жизни твоей не уладится, и после твоей смерти дети твои будут про это слушать. Но уж не с мужиком так, он обиду таить будет и десять, и двадцать, и тридцать лет и никому слова не скажет. Даже тот, на кого обиду затаили, может понятия не иметь никакого. В чем смысл? Что толку от обиды — и тебе самому, и кому угодно, — если ее на свет не вытаскивать?

— Теряюсь в догадках, — говорит Кел.

— И вот, — продолжает Март, — когда оно там бурлило столько времени, а никто об этом по-прежнему ни сном ни духом, и вот в один прекрасный день что-то идет самую чуть наперекосяк — и мужик, допустим, видит возможность, или день у него, скажем, не задался, или выпил чуток лишнего, — и оно перекипает из-под крышки. Знаю одного парня, за Кроганом, был он у дочки на совершеннолетии и засветил по башке своему зятю бутылкой, чуть не прибил. Вроде как ни с того ни с сего. Только и смогли из него вытянуть, что зять-де заслужил за что-то, что ляпнул у той же дочки на крещенье. — Он качает головой. — А был-то славный тихий малый, со всеми ладил. Не такая мне нравится непредсказуемость. Месть может быть жуть какая огорчительная, Миляга Джим, когда она как гром средь ясного неба.

Драчу скучно, и он выплясывает и крутится, чтобы Келу стало слишком трудно и он бы сдался, отпустил Драча обратно к Коджаку.

— Сидеть, — говорит Кел. Драч исторгает мученический вздох и плюхается наземь.

— Но есть исключения, — допускает Март. — Твоя малая — девчонка, но, похоже, рот на замке держит насчет любых обид, какие уж могла там накопить. То ли дело я, мне нравится их все вываливать; у меня их немного, но я любому желающему во всех подробностях их выложу.

— Хэштег «не все мужики», — говорит Кел, отводя морду Драча, чтоб не мешалась. В Арднакелти Кел прожил достаточно долго и понимает, что Март тут не просто языком метет. Кел пытается понять, сообщает ли ему Март что-то, просит о чем-то или и то и другое.

— Боже святый, вы послушайте только, — восторженно говорит Март, тыкая Кела в ногу клюкой. — Мистер Соцсеть у нас тут завелся, с хэштегами-то. Ты инфлюэнсером этим подхалтуриваешь, Миляга Джим? В тиктоке под Рианну скачешь? Я б на такое глянул.

— Того и гляди устрою, — говорит Кел. — Как только черное кожаное платье по фигуре добуду.

Март смеется.

— Скажи-ка, Миляга Джим, — говорит он, вновь опираясь на клюку. — А какая твоя позиция по старым обидам? Будь у тебя парочка, я б про них во всех подробностях знал или ты б их при себе держал? Я б решил, ты у нас сильный молчаливый тип, а?

— Я не отсюда, — говорит Кел. — Надо быть местным, чтоб обиды держать.

Март склоняет голову набок, осмысляет.

— Может, и так, — соглашается он. — Тебе видней, чем мне, я местный всю свою жизнь. Ты мне хочешь сказать, что если б тебе кто нагадил или нагадил кому-то, кто тебе дорог, или просто заколебал тебя так, что святых выноси, ты б подставил другую щеку и выбросил все из головы, потому что ты янки? Это очень по-христиански с твоей стороны, ей-ей.

— Я просто не лезу не в свои дела, — говорит Кел. — И стремлюсь ладить с людьми. — Все делается немного отчетливее. Март — в своей манере и никуда не спеша — выспрашивает насчет мести. Выясняет, стал бы Кел, разживись он сведениями, что тема с золотом — херни мешок, сидеть себе и смотреть, как мужики вбухивают в это свои сбережения.

— Ты нам всем пример, — благоговейным тоном говорит Март. — Да вот не знаю, многие ль ему последуют. Одно скажу тебе: если с золотом не выгорит, сколько-то обиды окажется затаено.

— Ага, — говорит Кел, — как пить дать. — Принимает предупреждение.

— Конкретнее так: если ребятки вложатся в компанию Падди Англичанина, поставив на то золотишко, что твоя малая раздобыла, а в итоге все окажется херней. — Март лыбится. — Если свою интернет-женщину упустит, Бобби мужиком окажется недовольным.

— Бобби — хороший малый, — говорит Кел. — Есть уйма женщин, кто были б рады на такого наткнуться.

— Да только ни одна в этих местах не живет. Вот тебе пример, — добавляет Март, осененный мыслью, и наставляет на Кела клюку, чтобы эту мысль подчеркнуть. — Всем известно, что Бобби на Лену глаз клал, пока ты не явился и не сразил ее наповал, — она с Бобби все равно б не стала, но он-то об этом не ведает. Бобби не держится так, будто на тебя в обиде, но кто ж знает, а?

Кел определился. Внутри у него из-за этого разгоняется черный ужас, но другого выхода Кел, в общем, не видит.

— Мне насрать, кто и что там на Джонни держит, — говорит он, отвлекаясь от Драча. — Но я не хочу, чтобы малая огребла отдачу.

Март косится на него.

— Ты про Терезу, которая вчера была в пабе, размахивала золотишком, которое выкопала? Про эту малую?

— Ага, про эту.

— Само собой, если хоть какое-то золото найдется, с малой все будет шик. Джонни чуток огребет — как ты это назвал? — отдачу, если окажется маловато, чтобы всем ребяткам досталось поровну. Но Тереза твоя никому никаких предложений и посулов не делала. Округа говнишко ее папаши ей не предъявит. — Бросает на Кела краткий взгляд. — Если только сама не натворила каких глупостей. Если, скажем, та хрень, которую она в паб притащила, — порожняк. Если никакого золота больше не найдется, или если Джонни вознамерился собрать с парней денег и унести ноги. Паршивое дело будет.

Кел молчит. Через минуту Март кивает и вновь вперяется в небо, задумчиво поцыкивая зубами.

— Будь я на твоем месте, Миляга Джим, — произносит он, — а мне сплошь радость, что я не на нем, но предположим. Первым делом я б втолковал Джонни Редди, что им с его деловым партнером лучше б седлать коней и валить из города. — Взгляд у него кратко и не меняя выражения скользит по битому лицу Кела. — Если б это вразумленье не дошло, я б молвил словечко на ухо тому, у кого огневая мощь чуток поболе. А следом я поболтал бы с ребенком. Прояснил для нее то-се. Велел не отсвечивать, пока все тут не уляжется. И, ради Христа, не творить больше никаких глупостей.

— И ничего говенного она ни от кого не огребет.

— Ай боже, нет. Ни вреда, ни ущерба. Как я и сказал, что Джонни такой, она не виновата. — Март улыбается Келу. — Что до нас, парнишка, она — твоя малая, кто б там ее ни заделал. Пока ты на хорошем счету, на хорошем счету и она.

Кел говорит:

— Со слов миссис Дугган, никаких слухов о золоте в этих местах никогда не ходило. Пока Джонни Редди их с собой не принес.

Это застает Марта врасплох. Брови у него взлетают на лоб, он вперяется в Кела, а через миг принимается хохотать.

— Димфна Дугган, — произносит он. — Иисус, Мария и все святые в календаре, надо было мне учесть, что ей есть что добавить. Грызу локти, ой грызу, что вперед тебя про нее не вспомнил. Сам я с ней потолковать не смог бы — она меня на дух не выносит, — но надо было б кого-то подговорить, хотя толку, скорее всего, не вышло б: ей смотреть на потеху куда веселей, чем что угодно из того, что вахлачье могло б ей посулить. Но ради любови господней, братец, скажи, пока я от любопытства не помер: как ты это из нее выхарил? Димфна разведданные такого калибра отродясь никому по доброте душевной не отгружала — ей взамен какой-то качественный материал подавай. Что ты ей предложил?

— Секрет фирмы, — говорит Кел. Думает о Лене, о том, как она ждала его на заднем крыльце, и о глухом гуле напряжения, какой от нее исходил. Он всегда знал и без труда принимал, что есть у Лены пространства, куда она никого, включая самого Кела, не приглашает. От мысли о том, что она оголила перед миссис Дугган что-то эдакое, ему становится жаль, что он не отделал Джонни потщательнее.

Март глазеет на него оценивающе.

— Вот что скажу, — произносит он, — не думаю я, чтоб у тебя нашлось хоть что-то такое, что ей по нраву. Она жуть какая привередливая, Димфна-то. Есть то-се, чего тебе хватило б ума ей не предлагать, а что еще могло б пощекотать ей вкусовые сосочки, я не вижу.

— А все потому, что ты считаешь меня предсказуемым, — говорит Кел. — Это не значит, что все думают так же.

— А вот Лена Дунн, — задумчиво продолжает Март, не обращая на Кела внимания. — Твоя Лена. Она женщина загадочная — или уж насколько у нас тут оно возможно. Я б решил, у нее могло б найтись то, от чего у Дифмны Дугган слюнки потекут, это да, — если б Лене того хотелось достаточно крепко.

Кел скатывает из надерганных из Драча репьев шар и швыряет его в кусты.

— Беги, — говорит он, хлопая Драча по боку. — Кыш. — Драч убегает искать Коджака.

— Что ж, — говорит Март, — как бы оно там ни было, но если Димфна утверждает, что вся эта байка — говна мешок, значит, говна мешок она и есть. Должен признать, я чуток доволен собою. Херню тут я унюхал с самого начала. Приятно знать, что чутье все еще в рабочем состоянии.

— Джонни должен Рашборо денег, — говорит Кел. — И кента этого боится. Вот почему не хочет сваливать.

— Да неужели, — говорит Март. — У этого жучка-навозника сроду не было даже того соображенья, какое Бог ослу послал. Тут надо чуток поразмыслить, Миляга Джим. Если выдать это тяп-ляп, священная война начнется, а нам такого не надо. Я к тебе с этим еще вернусь. А ты пока обожди.

Высвистывает Коджака, тот ловко разворачивается на бегу и летит через поле, Драч за ним следом, но далеко позади, радостно плеща ушами. Март смотрит, как волнуются вокруг них залитые солнцем травы.

— Если оно тебе интересно, приятель, ты сейчас правильный выбор сделал. Впрок твоей Терезе. Никто тут не хочет ребенку никаких напрягов. Нам важно знать, что она в хороших руках и воспитывают ее правильно. Может, и была в ней какая шаткость, так оно ж естественно — с этим-то идиётом, кто приперся сюда нежданно-негаданно. Ей только и надо, что обратно в нужное русло, и все у ней будет шик. Потолкуй с ней.

— Так и сделаю, — говорит Кел. Ужас в нем чуть поумерил ход. Март — человек до мозга костей практичный. За ним не заржавеет нанести ущерб, если есть такая необходимость, однако расходовать силы, чтобы покарать или отомстить, ему ни к чему. Если Кел приструнит Трей, ей ничто не будет угрожать. Когда ему это удастся и удастся ли вообще, Кел не представляет.

— Мы с тобой, — говорит Март, внезапно одаряя Кела коварной улыбкой, — мы это все уладим в единый миг. Одна голова хорошо, а две куда лучше, братец.

— Извещай, — говорит Кел.

— А я-то давеча в баре, — в раздумье произносит Март, — велел тебе заниматься своим делом и не лезть к Джонни, помнишь? Теперь же я в кои-то веки прикидываю, что некоторые правильно сделали, что меня не послушались. Странный он бывает, мир этот, Миляга Джим. Буду держать тебя в курсе, а как же.

Кел наблюдает, как Март ковыляет прочь по дороге, рассеянно насвистывая обрывки какой-то старой мелодии. Келу охота уйти в дом и заняться тем стулом, но он остается у ворот, привалившись к ним еще на сколько-то. Чувствует себя так же, как в тот день, когда Трей впервые сказала ему, что вернулся Джонни: то ли земля под ногами не держит, то ли сами ноги могут не удержать. Кел слишком стар уже, чтоб придавать чему бы то ни было ускорения, не зная хоть самую малость, куда оно может покатиться.

В эту ночь дом тих: после вчерашних треволнений все крепко спят. Трей ложиться не хочет. Ее жизнь перестала казаться ей нормальной, в ней слишком много людей и слишком много желаний, Трей не чувствует, что можно безопасно отвести от нее взгляд, даже чтобы поспать. Остается на диване — ей жарко, она смотрит ночную программу по старенькому телику в свете грязно-желтого света торшера. Какой-то чернявый обсос пытается уговорить несчастную с виду парочку построить флигель, похожий на ящик, хотя это им и близко не нравится. Такие типы Трей сейчас не под настроение. Она надеется, что парочка даст ему пинка под зад и построит то, что сама хочет.

Когда снаружи вспыхивает свет, мощный, как дневной, и проливается сквозь занавески, Трей не двигается. В уме у нее пусто, ничего в ответ на это не возникает. На дикий миг появляется мысль, что НЛО Бобби Финни — всамделишные, и вот они приземлились, хотя в такую херню она не верит. Следующий проблеск мысли: она уснула, и сейчас утро, но по телику продолжает лопотать все тот же задрот. Трей выключает его. Во внезапной тишине слышит рев моторов — громкий и низкий.

Она стоит посреди комнаты, слушает. В доме ничто не движется. Банджо, устроившийся в углу дивана, мирно сопит. В бело-голубом сиянии комната похожа на нечто из кошмаров, знакомые предметы вдруг ослепительно сияют и гудят угрозой. Снаружи все накатывает и накатывает шум моторов.

Трей идет — очень тихо — по коридору к себе в комнату. Думает об окне, но не успевает подобраться к двери, как видит тот же бело-голубой свет, льющийся из окна. В этом сиянии спящее лицо Мэв лучисто и неестественно, словно она глубоко под водой, недосягаема.

— Мам, — говорит Трей, но недостаточно громко, чтобы ее услышали. Не представляет, хочет ли, чтоб мать проснулась. Не представляет, каких действий от нее ждет.

Мэв резко поворачивается на постели и выдыхает что-то возмущенное. Разбираться с Мэв, если та проснется и потребует объяснений, Трей не хочет.

— Мам, — говорит она громче.

В комнате родителей шорох, бормотание, а затем быстрые шаги. Шила в цветастой ночнушке открывает дверь, взлохмаченные волосы падают ей на плечи. У нее за спиной Джонни в трусах и футболке натягивает брюки.

— Там что-то снаружи, — говорит Трей.

— Ш-ш-ш, — говорит Шила.

Взгляд ее мечется по коридору. Мэв садится на постели, разинув рот; подает голос Лиам.

Джонни протискивается мимо Шилы и Трей и топает по коридору к входной двери. Встает неподвижно, прижав ухо к двери, слушает. Остальные собираются за ним.

— Папа, — говорит Мэв. — Что это?

Джонни не обращает на нее внимания.

— Иди сюда, — говорит он Аланне, выпрямляясь, но та пятится, сдавленно тоненько поскуливая. — Тогда ты, — говорит он, ловя Лиама за руку. — Не ной, бля, никто тебе больно не сделает. Иди сюда. — Выталкивает Лиама перед собой, открывает дверь и встает в проеме.

Свет лупит ему в лицо со всех сторон. Ночной воздух превращается в белое марево. Рев двигателей делается громче — низкий рев на полную катушку. Со всех сторон в этом мареве, слишком ослепительном, впрямую не глянешь, круги сгущенного света, попарно, как глаза. Трей не сразу, но понимает: фары дальнего света.

— Что за дела, ребята? — бодро выкликает Джонни, вскидывая руку, чтобы прикрыть глаза. Тон его голоса в диком разладе с происходящим. — Что ли вечеринка, а мне никто не сказал?

Молчание, лишь рык моторов и странный хлопающий звук, будто белье плещется на веревке. Трей, тяня шею из-за отцова плеча, видит пламя. Посреди голого двора оцинкованная металлическая бочка. В ней огонь. Пламя вскидывается жадно, на целые футы ввысь, высокий иззубренный столп качается на беспокойном ветерке.

— Ай да ладно, ребята, — продолжает Джонни, добавляя в голос ноты долготерпения и раздражения. — У меня тут дети спят. Езжайте и вы спать. Если хотите что сказать мне, приходите завтра и потолкуем как приличные люди.

Ни слова в ответ. Ветер выхватывает из бочки пылающий обрывок и несет его прочь, пока он, поморгав, не гаснет высоко в небе. Трей прищуривается, пытается увидеть людей или даже машины, однако свет слишком яркий, позади него все стирает тьма. Воздух лихорадочно жарок.

— Закрой дверь, — отрывисто говорит Шила. — Хоть изнутри, хоть снаружи.

Джонни к ней не повертывается.

— Я сказала, закрой дверь.

— Да бля, ребята, — укоризненно выкликает Джонни. — За ум возьмитесь. Валите отсюда трезветь. Завтра потолкуем.

Они толпятся в коридоре босые и растрепанные, облаченные в то да се, в чем спят. Никто не желает двинуться. Вокруг них в каждый дверной проем прет бело-голубое сияние.

— Кто там? — шепчет Аланна. Вид у нее такой, будто она того и гляди заплачет.

— Ребята балуются, — говорит Джонни. Взгляд у него бегает, оценивает положение. Увечья на лице смотрятся как бреши в плоти.

— Почему огонь?

— Они хотят сказать, что спалят нас, — говорит Шила. Говорит она это Джонни.

— Что такое «спалят нас»?

Джонни похохатывает, запрокинув голову.

— Христос всемогущий, да ты послушай себя, — говорит он Шиле. — Во драмы-то в тебе, боже святый. Никто никого не спалит. — Он садится на корточки, чтоб положить одну руку на плечо Аланне, а вторую — Лиаму, лыбится им в остановившиеся лица. — Мамка ваша дурит просто, солнышки, как и ребятки те. Немножко перебрали пинт, вот что с ними такое, и решили, что смешно будет над нами чуток подшутить. Вот какие они глупые дядьки, шалят в такую-то поздноту.

Улыбается Лиаму и Аланне. Ни тот ни другая не откликаются, и тогда он говорит:

— Я вам скажу, что мы сделаем. Мы тоже над ними подшутим, а?

— Постреляем их из моей воздушки, — говорит Лиам.

Джонни вновь хохочет, хлопает его по плечу, но с сожалением качает головой.

— Ай не. Я б и рад, да только мы их можем напугать, а такого нам не надо, правда же? Нет, я вам скажу, что мы сделаем: мы вернемся в постели и перестанем обращать на них внимание, совсем. Они тогда почувствуют себя идиётами, а? Приперлись в такую даль без всякого толку?

Все взирают на Джонни.

— Идите в постель, — говорит Шила. — Все разом.

Секунду-другую никто не шелохнется. Рот у Аланны открыт, у Мэв такое лицо, будто она хочет поспорить, но не находит доводов.

— Пошли, — говорит Трей. Подталкивает Аланну и Лиама к их комнатам, Мэв берет за руку. Та руку выдергивает, но, глянув на Джонни и Шилу, преувеличенно жмет плечами и идет вслед за Трей.

— Ты мне не указ, — говорит Мэв уже у них в комнате. Родители в коридоре не разговаривают.

Трей забирается в постель полностью одетая и поворачивается к Мэв спиной, натягивая простыню на голову, чтобы укрыться от света из окна. Некоторое время чувствует, как Мэв стоит неподвижно, глядя на сестру. Наконец сдается, шумно выдыхает и плюхается на кровать. Двигатели снаружи продолжают реветь.

Много времени спустя, когда дыхание Мэв наконец замедлилось до сонного, свет ускользает из окон и в комнату приходит темнота. Трей повертывается на постели и смотрит, как гаснет и коридор — лучи в окнах гаснут один за другим. Трей слушает, как двигатели медленно удаляются вниз по склону.

— Что случилось ночью? — спрашивает Аланна Шилу за завтраком. Отец все еще в постели.

— Ничего не случилось, — отвечает Шила. Ставит перед каждым по чашке молока.

— Кто там был?

Лиам тоже смотрит на Шилу, отрывая от тоста корочку.

— Никого там не было, — отвечает Шила. — Ешьте.

Мертвец лежит на развилке, где смыкаются две дороги. Он на левом боку, правая рука и нога неловко откинуты, спина выгнута к Трей. Пусть она в десяти шагах от него и лица не видит, у Трей нет сомнений: он мертв. Банджо стоит над ним и воет, широко расставив лапы и вскинув морду к кронам деревьев.

— Банджо, — говорит Трей, не приближаясь. — Хороший пес. Молодец. Ко мне.

Вой Банджо угасает до стона. Теперь на свист Трей он бросается к хозяйке и утыкается носом ей в ладонь. Она треплет его по шерсти и тихонько разговаривает с ним, а сама смотрит на мертвеца. С затылком у него что-то не так. На нем странно выгибаются тени.

Первое допущение, принимаемое без вопросов, — ее отец. Сухопар, совсем как он, и рубашка белая, свежая. И только присмотревшись, Трей теряет уверенность. С тенями от ветвей крест-накрест и низким косым рассветным солнцем не разберешь, но волосы на вид слишком светлые.

— Хороший мальчик, — повторяет Трей, оглаживая Банджо еще раз. — Сидеть. Сидеть. — Она оставляет его и по широкой дуге осторожно двигается вокруг мертвеца.

Это Рашборо. Глаза у него приоткрыты, верхняя губа приподнята, лицо такое, будто он щерится на кого-то у Трей за спиной. Перед рубашки темный и заскорузлый.

Мертвых людей Трей прежде не видела никогда. Мертвых животных — уйму, но не человека. С тех пор как узнала, чтó случилось с Бренданом, увидеть мертвеца стало ее глубокой, лютой нуждой. Не Брендана. Ей нужно найти, где он похоронен, но не для того, чтоб его увидеть, а для того, чтобы навещать это место — и пометить его, и подать знак тем, кто его там положил, им же в пику. Мертвеца она хотела увидеть в том же смысле — чтобы найти Брендану отчетливое место у себя в уме, где к нему можно будет прикасаться.

Она долго сидит на корточках рядом с телом, смотрит на него. Понимает, что отчасти в этом — обмен между нею и тем, что привело Кела, а затем Рашборо в Арднакелти. Она от сделки не отказалась, и оно в ответ подложило Трей вот это.

По мере того как день простирается все дальше, набирают силу птичьи голоса и свет. Трей кажется, что к предмету у ее ног как к человеку относиться уже не следует. Как человек, как Рашборо он немыслим, непригоден настолько, что ум едва вмещает его, не рвясь на части. Если смотреть на него как на какую-то штуку с горы, все делается просто. Чуть погодя гора его поглотит, как поглощает опавшую листву, яичную скорлупу и кроличьи кости, и превратит во всякое другое. При таком взгляде оно обретает ясный и немудрящий смысл.

Трей остается на месте, пока тело не становится для горы естественным, и ей удается смотреть на него, не вывихивая ум. Еще несколько овец Малахи, мерно жуя траву, выбредают на обочину верхней тропы.

Звонок на мобильник гремит, как пожарная сигнализация. Трей и Банджо вздрагивают. Сигнал исходит из кармана Рашборо.

Трей принимает это как предостережение. День набирает обороты, рано или поздно кто-то появится на этой тропе. Трей отдает себе полный отчет, что другие не станут относиться к мертвецу как к чему-то, что нужно предоставить горе, пускай-де сама неспешно переваривает, — и стоит Трей уйти отсюда, как не станет к этому так относиться и она сама. Трей против такого ничего не имеет. Не менее, чем сама гора, Трей вполне способна извлечь из мертвеца выгоду.

Освобождением, какое мертвец принес с собой, Трей только начинает проникаться. В измененном им пейзаже Трей не нужно больше держаться отца. Не нужно выкручиваться, встраиваясь в то, что он делает, замышляет и хочет. Он не значим и уберется отсюда достаточно скоро, а относительно целей Трей он, считай, уже убрался. Она сама по себе, чтобы все устраивать по-своему.

Трей встает, щелкает пальцами, призывая Банджо, и отправляется вниз по дороге — не бегом, но быстрым уверенным шагом, какой сможет держать, пока не доберется. Мобильник Рашборо у нее за спиной звонит опять.

Двое оперативников могли бы оказаться братьями — молодые мясистые крепыши с одинаковыми опрятными стрижками и одинаковыми свежими солнечными ожогами. У обоих такой вид, будто в их карьере происходящее беспрецедентно, и они держатся сверхофициально, чтобы показать друг другу, что они тут со всем управятся. Выясняют у Кела и Трей их имена-фамилии и все прочее, уточняют с Трей, во сколько именно она обнаружила тело, — в ответ получают невыразительное пожатие плечами и односложное «рано», — а также не прикасалась ли она к трупу. Записывают и имя Рашборо — Кел на этот счет сомневается, но оставляет свои сомнения при себе — и где Рашборо живет. Кел со смешанными чувствами прикидывает, что к тому времени, как они туда доберутся, Джонни уже и след простынет.

Оперативники принимаются огораживать место преступления лентами, тянут их между деревьями. Один отгоняет пару овец, подбредших узнать, что тут к чему.

— Можно мы поедем ко мне, господин сотрудник? — спрашивает Кел у второго. — Трей помогает мне по столярной части, и нам надо заказ доделать.

— Шик, — отвечает опер с формальным кивком. — Следователям понадобится снять показания. Они по этому номеру до вас обоих дозвонятся, верно?

— Верно, — отвечает Кел. — Мы собираемся сидеть у меня дома почти весь день. — Поглядывает на Трей, та кивает. Вороны целеустремленно и неспешно вновь принялись смещаться вниз по ветвям.

На склоне горы — липкая жара; Банджо все время, пока ехали, громко стонал, тем самым отчетливо заявляя, что эта погода есть жестокое обращение с животным. Кел повез их кружным путем, по дальнему боку горы, чтобы держаться подальше от места преступления.

Его машина исчезает в облаке пыли, а Трей медлит у калитки — прислушивается, не обращая внимания на театральное сопение Банджо. Звуки, долетающие с развилки, кажутся обыденными: непотревоженные птицы и мелкие проворные шорохи, никаких голосов и неуклюжего людского движения. Трей прикидывает, что гарды, должно быть, все доделали и забрали Рашборо с собой, чтобы поскрести у него под ногтями и собрать волокна с его одежды. Жалеет, что не знала всего этого раньше, когда у нее была возможность как-то это использовать.

Заслышав хруст шагов, она поворачивает голову. Из-за деревьев на кромке двора появляется отец, направляется к ней, машет ей будто с какой-то срочностью.

— А вот и солнышко мое наконец, — говорит он, глядя на нее укоризненно. В волосах у него веточка. — Вовремя ты. Я тебя ждал.

Банджо, не обращая на Джонни внимания, протискивается пузом через рейки ворот и устремляется к дому и своей плошке с водой.

— Время-то всего обед, — говорит Трей.

— Я знаю, но нельзя вот так уходить, ничего мамке не сказав, — в такой-то день. Мы тут все волновались. Ты вообще где была?

— У Кела, — говорит Трей. — Пришлось ждать следователя. — Что отец делал, сидя в зарослях, он не объясняет, но Трей и так понимает. Он поджидал ее там, потому что прежде, чем предстать перед следователем, ему нужно знать про него все. Заслышав машину, он спрятался, как малявка, разбивший окно.

— Ай господи, ну точно, — говорит Джонни, хлопая себя по лбу. Насчет его волнений за нее у Трей иллюзий никаких, однако отец все же волновался: он переминается с ноги на ногу, как боксер. — Твой дружок Хупер сказал, что им поговорить с тобой надо, верно? Со всей этой кутерьмой у меня из головы все вылетело. И как прошло? Они с тобой по-доброму?

Ему везет: Трей тоже хочет с ним потолковать.

— Ага, — отвечает она. — Там всего один следователь был и парень, который все записывал. С ними все шик.

— Хорошо. Пусть с моей девочкой как следует обращаются, — говорит Джонни, грозя пальцем, — а не то придется иметь дело со мной. Про что спрашивали?

— Просто хотели узнать, как я его нашла. Сколько было времени, когда я его увидела. Прикасалась ли я к нему, что делала, видела ли кого.

— Ты сказала, что я мимо шел?

— Кел сказал.

За спиной у Джонни в окне гостиной движение. Свет на стекле размывает фигуру, а потому Трей определяет ее через секунду: Шила, обняв себя за талию, наблюдает за ними в окно.

Джонни потирает уголок рта костяшками пальцев.

— Ясно, — говорит он. — Шик, без паники. С этим я разберусь. А насчет золота? Ты что-нибудь про это рассказывала? Или упоминала?

— Не.

— А они спрашивали?

— Не.

— А дружок твой Хупер, он как, говорил что-то, не знаешь?

— Не. Они его расспрашивали так же, как и меня. Что он делал с Рашборо, прикасался ли к нему. Про золото он ничего не говорил.

Джонни исторгает в небо краткий злобный смешок.

— Я так и думал. Они все в этом, блядские легавые. Из любого несчастного урода Хупер все говно вышибет, если от него утаить что, и небось так и делал не раз и не два, а вот сам запросто помалкивает, когда его башка на кону.

Трей говорит:

— Я думала, ты не хочешь, чтобы они знали.

Это возвращает его внимание к Трей.

— Иисусе, нет. Ты молодец. Даже если они вернутся, чтоб расспрашивать про это, ты ничего ни про какое золото не слышала, поняла?

— Ну, — отвечает Трей. Что предпринять насчет золота, она пока не решила.

— Я насчет Хупера не жалуюсь, так-то, — заверяет ее Джонни. — Я счастлив, что он держал рот на замке. Только и хочу сказать, что у них для себя одни правила, а для остальных — другие. Не забывай.

Трей пожимает плечами. Смотрится отец говенно: постаревший, бледный — кроме тех мест, где ушибы блекнут до грязно-зеленого, что напоминает Трей о пугале у Кела.

— Что ты говорила про меня и дружочка нашего Рашборо? Сказала, что мы с ним кореша были, или как?

— Сказала, что ты его чуток знал по Лондону, но он не тебя повидать сюда приехал, ничего такого. Он тут был потому, что у него родня отсюда.

— Хорошо, — говорит Джонни. Испускает долгий выдох. Взгляд его дергается на каждый шорох в деревьях. — Славно, славно, славно. То, что мне надо. Молодчинка ты моя.

Трей ему:

— Я сказала следователю, что слышала, как на дороге кто-то разговаривал, — вчера поздно ночью. Я вышла, а на развилке мужики были — там, где я этого нашла потом. Поближе не подходила, чтоб их увидеть, но выговор у них был местный.

Тут Джонни наконец прекращает мельтешить. Таращится на нее.

— Правда?

Трей пожимает плечами.

Через секунду Джонни хлопает по верхней перекладине ворот так крепко, что они сотрясаются, запрокидывает голову и разражается хохотом.

— Боже святый всемогущий, — говорит он, — в кого ты у меня такая, а? Ай да девочка моя. Ай да яблочко от яблоньки. Иисусе, во мозг у тебя, кабы мозги были деньгами, незачем нам было б носиться со всем этим блядским золотом, мы б миллиардерами были… — Он распахивает калитку и тянется к Трей, чтоб сгрести ее в объятия, но она отступает. Джонни не засекает этого движения, да ему и без разницы. — Ты просекла, куда эти ебаные гарды ломились, а? И обставила их на мили. Не дала б ты им убийство на папку своего повесить. Ты ж моя девочка.

— Ты им то же самое давай, — говорит Трей. — Если они решат, что я это все выдумала.

Джонни перестает смеяться, чтоб обмозговать сказанное.

— Классная мысль, — говорит он через секунду, — но нет. Если я скажу то же, что и ты, они решат, что это я тебя настропалил. Мы вот как поступим: я скажу, что слышал, как ты выходила где-то среди ночи. И мне, может, надо было пойти за тобой… — он расхаживает зигзагами, размышляя вслух, — но я толком даже не проснулся. И мне показалось, что вроде как слышу голоса, я и решил, что это ты с друганами своими собралась пошалить чуток, может, малость выпить, — не хотелось тебе развлекуху портить, разве ж не все мы так в твоем возрасте, а то и хуже? Ну я и не стал тебе мешать. Но как ты вернулась, я не слышал, а потому, как проснулся сегодня утром и тебя дома не было, так я чуток и забеспокоился, как там моя девочка. Пошел тебя искать и поэтому в такую рань оказался на улице. Так. — Джонни перестает метаться и раскидывает руки, улыбаясь Трей. — Разве ж не славно оно все клеится?

— Ну.

— Вот. Порядочек, готовы к следователям, пусть теперь приходят когда хотят. Разве ж ты не классная, а, — сразу ко мне со всем этим пришла?

— Может, и так, — говорит Трей. У отца в разговоре со следователями все будет славно, это она знает. Отец у нее не дурак, вполне способен справиться, лишь бы имелся кто-то более сосредоточенный, чтобы направить его по верному пути. А Трей сосредоточена.

— Вот еще что, — говорит Джонни. — Раз уж речь зашла. Помнишь, я пошел гулять — вчера вечером, после ужина? Чисто голову проветрить.

— Ага.

Джонни грозит ей пальцем.

— Нет, не ходил я. Мы не знаем, когда мистер Рашборо скончался, правильно? Мы знаем одно: это могло случиться аккурат пока я гулял, и никто, кроме птичек, за меня не поручится. А нам ни к чему, чтоб этот парняга следователь забрал себе что-то в голову, попусту тратил время и упускал убийцу. Дома я был весь вечер, прибирался после ужина и смотрел телик. Усекла?

— Ну, — отвечает Трей. Одобряет. Отец как подозреваемый ей бы помешал. — Ты это матери и малышне сказал?

— Сказал. Тут все улажено, промаслено, хоть сейчас стреляй. Тебе никаких хлопот, вы все у меня не тупые, а наоборот — как новенькие блестящие гвоздочки, правда ж?

— Аланна может напутать, — говорит Трей. — Я ей скажу, чтоб не разговаривала со следователем. Пусть просто прикидывается, будто его боится.

Отец ей подмигивает.

— Блестяще. Пусть прячется в мамкиных юбках — и ни словечка. Ребенку так куда проще, нежели пытаться запомнить то-се-пятое-десятое. А, и вот еще что, слушай, — говорит он, вспоминая и щелкая пальцами. — Хупера твоего камера у меня, положил у тебя в комнате. Вот куда я пошел сегодня утром, как с вами увиделся. Я знал, что ты не захочешь Хупера в это вмешивать, вот я и пошел забрать аппарат, пока гарды его не нашли. Подержи его у себя пару дней, а потом верни Хуперу, эдак промежду прочим, скажи, что эту свою хрень школьную доделала. Не волнуйся — все, что с реки было, я потер.

— Ясно, — говорит Трей. — Спасибо.

— Все, значит, чики-пики, — весело говорит Джонни. — Не для бедняги мистера Рашборо, конечно, упокой господь его душу, — добавляет он вдогонку, крестясь. — Но мы-то живы-здоровы. Следователь пусть потолкует чуток, ничего интересного не услышит и подастся утомлять какую-нибудь другую сволоту несчастную. А те ребятки, что к нам давеча ночью заглядывали, больше нас доставать не станут. Все улажено, будем жить-поживать да добра наживать.

Его затея насчет купания семьи в роскоши вроде как удобно стерлась из его ума, поверх нее теперь лег новый набор обстоятельств и их требования. Трей, по умолчанию считавшая, что в любом случае так и выйдет, все равно под впечатлением, до чего оно бесследно. В последние пару недель и у нее цели сдвигались, однако она по-прежнему помнит, что старые существовали.

Эта мысль напоминает ей кое о чем.

— Тебе те деньги все еще надо возвращать?

— Пара фунтов Рашборо? — Джонни смеется. — Уже нет. Пыль на ветру. Я свободен как птица.

— Дружки его не хватятся?

— Иисусе, нет. У них своих забот полон рот. Более чем. — Оделяет ее широченной успокаивающей улыбкой. — Головушку свою этим не забивай.

— То есть ты уехать собираешься?

Джонни укоризненно вскидывается.

— Ты о чем вообще?

— Ну, раз тебе не надо теперь Рашборо ничего возвращать. В золото никто деньги вкладывать не будет, Рашборо-то нету.

Джонни подается поближе, садится на корточки, кладет ей руки на плечи — чтоб лицом к лицу.

— Ай, солнышко, — говорит он. — Разве ж я брошу вас с мамкой разбираться с этими борзыми следователями в одиночку? Господи, ну нет. Останусь здесь, пока я вам нужен.

Трей переводит это без труда: если он сейчас даст деру, смотреться будет подозрительно. От отца не отделаться, покуда следователи свою работу не закончат. Это раздражает Трей меньше, чем могло бы несколько дней назад. По крайней мере, сейчас этот козлина в кои-то веки окажется полезен.

— Ясно, — говорит она. — Шик.

Он смотрит на нее так, будто разговор не окончен. До Трей доходит, что он ждет от нее вопроса, не он ли убил Рашборо. Трей прикидывает, что мог бы — мужика того он боялся страшно, хотя, чтоб ударить его сзади, шибко храбрым быть не нужно, — однако она считает, что он ей соврет, если она спросит, да и без разницы в любом случае. Она просто надеется, что если убил он, у него хватило мозгов не оставлять ничего, что следователи могли б найти. Смотрит на него в ответ.

— Ай, солнышко, вид у тебя замученный, — говорит Джонни, сочувственно клоня голову набок. — Ужасное это потрясение небось — вот так обнаружить. Знаешь, что тебе надо? Тебе надо хорошенько поспать. Иди в дом и скажи мамке, пусть сготовит тебе пообедать да спать уложит.

Ни с того ни с сего Трей замечает, что ее все это бесит сил нет как. Должна вроде быть на седьмом небе от радости за свои успехи, что все получается прямо в яблочко, но отца она ненавидит до печенок, а по Келу тоскует так, что хочет вскинуть голову и завыть, как Банджо. Идиотизм же — она с Келом полдня провела, но чувствует себя сейчас так, будто он в миллионе миль отсюда. Она успела привыкнуть к ощущению, что Келу можно рассказывать все; не то чтоб так она и делала, но ведь могла б, если б захотела. А сейчас она занимается тем, о чем ему никогда рассказать не сможет. Трей вполне уверена, что прямого вранья следователям об убийстве с целью спихнуть невинных людей в говно Келов кодекс чести не допускает. В том, что касается своего кодекса, Кел несгибаем. В той же мере несгибаем он и в смысле верности своему слову, к которому относится так же серьезно, как и Трей, и если его взгляд на все это не совпадает со взглядом Трей, Кел решит, что она от своего слова насчет Брендана отступается. Многое Кел готов ей простить, но не это.

Ей не удается вспомнить, почему все это — дело стоящее. В практическом смысле разницы никакой: она этим занимается не потому, что дело стоящее, а потому что его необходимо доделать. Но духом падает еще ниже.

Хочет она одного — действительно пойти спать, но вот сейчас презирает отца слишком сильно, чтобы оставаться вблизи него, раз то, что ей от него было надо, она уладила.

— Пойду к друганам, — говорит она. — Зашла только Банджо оставить. Ему слишком жарко.

Вполне сойдет за правду: Трей действительно может пойти за гору, отыскать там парочку своих друганов и начать распространять свою байку. Стоит байке укорениться, как она попрет вширь, сменит очертания, стряхнет с себя любые следы Трей и дотянется до Нилона.

— Не забудь поговорить с Аланной, — напоминает ей Джонни. — Ты с ней классно ладишь, она все сделает, как ты велишь.

— Поговорю, когда вернусь, — бросает Трей через плечо. Шила все еще стоит у окна, смотрит на них.

За сорок пять минут до того, как лавке полагается открыться, Лена обнаруживает Норин на вершине стремянки: закатав рукава, сестра лихорадочно сгребает товар с полок и проверяет сроки годности — Лене известно, что эту задачу Норин обычно выполняет по пятницам.

— Утро, — говорит она, высовываясь из крошечной кладовки, где Норин держит бумаги, хлопоты и чайник.

— Если ты пришла доложить мне, кто убил того англичанина, — огрызается Норин, угрожающе тыкая в Лену жестянкой с тунцом, — разворачивайся и топай вон в ту дверь. У меня голова, блин, лопается от соображений, и теорий, и — что там у Бобби Фини было? — гипотез, что это все за херня?

— Была у меня разок одна гипотеза, — говорит Лена. — Я ее нацепила, когда ходила на свадьбу там одну. Заварить тебе чаю?

— Ты о чем вообще? На чью свадьбу?

— Да я шучу, — говорит Лена. — О чем Бобби толкует, я без понятия. Тут что, пришельцы замешаны?

— А ты, блин, как думаешь? Рашборо этот ваш был правительственным дознавателем, вот что Бобби забил себе в голову. Прислали его сюда, чтоб словить пришельца и доставить его в Дублин. А все вот это про золото — оно чисто чтоб был повод по горам полазить. Слыхала такое?

— Я б решила, не чокнутее кое-каких других соображений, какие сейчас бродят, — говорит Лена. — Чаю-то хочешь?

Норин с трудом слезает с лестницы и плюхается на нижнюю ступеньку.

— С чая воротит. Подумать только, чтоб я когда такое сказала. Ты посмотри, в каком я состоянии, ты глянь на меня, хоть выжимай, будто я купалась. А еще только полдевятого утра. — Дергает щепотью блузку у себя на груди, пытается остудиться. — Я этой жарой сыта по самые брови. Ей-ей, закрою лавку и перееду в Испанию, вот как есть. Там хотя б кондиционеры.

Лена подтягивается и усаживается на прилавок.

— Кел делает чай со льдом. Надо было мне такого привезти.

— Эта хрень все внутри тебе портит, без молока она, без ничего. И не устраивай зад свой у меня на прилавке.

— Слезу, когда откроешься, — говорит Лена. — Тебе помочь?

На жестянку с тунцом, которая все еще у нее в руках, Норин бросает взгляд, исполненный ненависти.

— Знаешь что? Ну нахер. В другой день доделаю. Если какому идиёту охота вынести отсюда лежалый заварной крем, поделом ему. А то приходят сюда, сплетен им подавай.

Жалоб на то, что люди приходят сюда за сплетнями, Лена от Норин не слыхала прежде никогда.

— Тут вся округа вчера перебывала?

— Каждый мужик, баба и дитё на мили вокруг. Крона Нейгл, помнишь ее? Ей девяносто два года, она из дому не выходила с тех пор, как боженька еще деточкой был, а вчера внука заставила ее сюда привезти. И у нее тоже, блин, своя гипотеза, канешно. Считает, что это Джонни Редди сделал, потому что как-то раз Мелани О’Халлоран выбралась из дома с ним повидаться, а как вернулась, так пахла выпивкой и лосьоном после бритья. Я и не помнила даже, что Крона у Мелани бабка. Не то чтоб я ее виню, что она про то помалкивала. Мелани, в смысле.

— Я б решила, что на Джонни ставит не одна Крона, — говорит Лена, тянясь к яблоку на полке с фруктами.

Норин бросает на сестру странный косой взгляд.

— Есть пара таких, это да. Да только зачем Джонни убивать того типа? Он же для Джонни Редди был, как его, гусем с золотыми яйцами. Теперь-то, как его убили, никакого богатства Джонни не светит, и он теперь не царь горы тут, никто ему выпивки теперь не купит и смеяться над его шуточками не станет, он теперь все тот же мелкий ханурик, кому и десять пенсов не доверишь. А кроме того… — Она вперяется в банку с тунцом так, будто забыла о ее существовании, и сует ее на первую попавшуюся полку к посудным мочалкам. — Десси вот, — продолжает Норин, — говорит, что не хотел бы смотреть, как Джонни арестуют. Джонни жиже воды, если тот следователь за него возьмется — не удержит ничего и вывалит эту чепуху про золото. Постарается ребят под монастырь подвести, чтоб с себя подозрения снять. Ему-то какое дело, как это на Шиле и на малых отразится, — ему главное свою шкуру спасти. И Десси не один такой. Не хочется людям, чтоб это оказался Джонни.

Лена отыскивает в кармане мелочь, показывает Норин пятидесятицентовик и оставляет его на верху кассы в уплату за яблоко.

— И чего они тогда прикидывают?

Норин выдыхает вслух.

— Да в кого ни ткни, его тут уже называли хоть раз. А следом у них затеи все перемешиваются, пока уж и не знаешь, кто что подумал… Пришел Киаран Малони и сказал, что это небось какая рула-була[57] с выпивкой по кругу вышла, но следом потолковал с Бобби — а он-то не дурак верить Боббиной болтовне, — но в итоге задумался: а ну как Рашборо — какой-то инспектор, кого прислали выискивать тех, кто заявляется на пособия, каких им не положено… — В отчаянии Норин качает головой. — Есть и такие, кто думает, что это из-за земли. Прикидывают, золото было, как его, прикрытием; Рашборо этот имел права на какую-то землю, по бабке, и приехал ее отжать, а кому-то оно не понравилось. Известно, что Фини жуть какие терпилы, но и они свою землю какому-то залетному без боя не отдадут. Дай-ка и мне яблоко, может, остудит меня.

Лена бросает ей яблоко и кладет на кассу еще пятьдесят центов. Норин вытирает яблоко о штанину.

— Клода Мойнихан уверена — вусмерть уверена, между прочим, — что Рашборо наткнулся на молодь, какая наркотиками баловалась, и они его убрали. Не знаю, что Клода вообще понимает в наркотиках. Я ей сказала, зачем кому-то этим заниматься посреди ночи на горной дороге и чего просто не унести ноги, когда они услыхали, что он идет, но с ней без толку. Не будь она в школе такой конченой Святой Марией, может, соображала б лучше.

Лене приходит на ум, что, похоже, у нее единственной на всю округу никаких гипотез насчет того, кто убил Рашборо, нет. Ей, в общем, без разницы. С ее точки зрения, есть немало вопросов куда более насущных.

— А и ладно, — говорит она, откусывая от яблока, — не нам эту задачку решать, везука же. Следователю тому — Кел говорит, Нилон его фамилия, — с этим возиться. Ты с ним еще не виделась?

— Виделась. Зашел в обед, сэндвичей хотел, прикинь. Я чуть не спросила у него, похоже ли это место на, блин, кулинарию, но в итоге отправила его за тостами к Барти в соседнюю дверь.

Норин вообще-то, бывает, лепит сэндвичи — тем, кто ей нравится. Судя по всему, Нилон в эту категорию не попадает, и Лене это кажется странным: она б ожидала, что Норин как одаренный энтузиаст схватилась бы за возможность уютно потрепаться с профессионалом.

— Какой он? — спрашивает Лена. — Я с ним еще не знакома.

— Здоровенная башка, блин, с улыбкой, — сумрачно отвечает Норин. — Вваливается сюда, здрасьте-пожалте, шутки шутит про погоду, чуть ли не шляпу перед Томом Патом Малоуном стаскивает, если б была на нем шляпа та. Дирян Куннифф чуть в труселя не насикала с него, вот как есть. Чаровникам никогда не доверяю. — С мстительной силой она отхрустывает яблоко.

— Кел говорит, мужик свое дело знает, — замечает Лена. Вновь перехватывает тот же странный косой взгляд Норин. — Что?

— Ничего. А Кел как считает, кто это?

— Кел отошел от дел. Он считает, что это не его печаль.

— Что ж, — говорит Норин, — будем надеяться, он прав.

— Так-так, — произносит Лена. — Выкладывай давай.

Норин вздыхает, утирает пот со лба тыльной стороной ладони.

— Помнишь, я тебе говорила: кончай канителиться да выходи за него замуж, помнишь? А ты вся из себя нос задрала. Я тебе тогда чуть не всыпала. Но теперь-то, сдается мне, права ты была в кои-то веки, что меня не послушала.

Лена знает, что ей это не понравится. Не нравится ей и то, как Норин мельтешит вокруг да около. Лена подавляет в себе позыв запустить яблоком Норин в перманент.

— И чего же так? — спрашивает она.

Сидя на лестнице, уперев локти в колени и крутя яблочный черенок, Норин выглядит уставшей. Лена ловит себя на ощущении, что все, кого она в эти дни видит, смотрятся уставшими. Джонни всех вымотал.

— Кел твой всем нравится, — говорит Норин. — Сама знаешь. Он славный парень, учтивый, и все это знают. Но если Нилон возьмется людей напрягать…

До Лены доходит.

— Если волки подберутся близко, — говорит она, — придется выбрать, кого выпихнуть из фургона.

— Ай, да господи, не надо, блин, драматизма. Никто никого не выпихивает. Просто… ясное дело, никому неохота, чтоб двоюродный или зять сел за убийство.

— Лучше пусть залетный сядет.

— А ты как считаешь? Если не Кел.

— Навалом тут людей, кого я б за решеткой увидела с удовольствием, — отвечает Лена. — Если кто настолько тупой, что действительно уверен, что это Кел сделал. Или они так из чистого удобства рассуждают?

— А что? Они так говорят в любом разе.

— Сколько их?

Норин головы не поднимает.

— Достаточно.

— И если Нилон всех замордует, ему сообщат.

— Не прямиком. Никто Кела ни в чем обвинять не станет. Просто… сама знаешь.

Лена знает.

— Скажи-ка, — произносит она. — Я чисто помираю от любопытства. Зачем ему это? Смеху ради, что ли? Или он решил, что Рашборо своими пижонистыми городскими замашками сразил меня наповал?

— Ай, Хелена, да блин, ну чего ты такая. Я этого не говорила. Я им сказала, да вы с ума посходили, сказала им, Кел тут замешан не больше моего. Просто тебе рассказываю, чтоб ты знала, с чем тебе предстоит иметь дело.

— А я просто спрашиваю. Зачем Келу убивать Рашборо?

— Я ж вообще не сказала, что он убивал. Но все знают, что он ради Трей на все готов. Если Рашборо — из тех извращенцев, и он ее хоть пальцем тронул…

— Не трогал он ее. У мужика неприятности были, это да, но не того сорта. Людям, что ли, своей драмы не хватает в жизни, добавки надо?

— Ты, может, и знаешь, что он Трей ничего не сделал. А следователь-то не знает.

Лена понимает, не задумываясь, как именно это все развернется. Слух, что вьется по округе, — постепенный, бесцельный, неточный; никто не скажет и даже не намекнет, что проще всего так: Рашборо убит тем янки, который живет в доме О’Шэев, — но мало-помалу мысль эта сгустится и примет некие очертания в воздухе. И в конце концов кто-то заикнется об этом при Нилоне — что не понравилось ей, как Рашборо смотрел на ее племянницу-подростка; кто-то еще обронит фразу, что Кел Терезе Редди все равно как отец, очень ее оберегает; еще кто-то заметит, что Рашборо, поскольку друг Джонни, наверняка отирался у Редди дома; еще кто-то походя заметит, что Шила — слова дурного не скажем — о ребенке как положено не печется. В отличие от Джонни, Кела сдавать безопасно. Он достаточно долго здесь прожил, чтоб понимать: если проболтается Нилону про золото, Трей окажется в черных списках этой округи вместе с ним.

— Я знаю, ты не любишь ни во что впутываться, — говорит Норин. — Считаешь, я слепая, или тупая, или не знаю какая еще, но нет. С чего, по-твоему, я так уперлась в то, чтоб вас с Келом познакомить? Страсть как не хотелось мне, чтоб ты была одинокая, а я знала, что ты к местному парню и близко не подойдешь — из страха, что тебя втравят в местные делишки. Но теперь, если люди начнут судачить… понимаешь, как оно будет. Тебе на дух не надо, чтоб тебя втягивали.

— Ну, поздно, — произносит Лена. — Мы с Келом прислушались к твоему совету, само собой, разве ж не все вокруг знают, что ты всегда права. Мы женимся.

Норин вскидывает голову, таращится.

— Ты серьезно?

— Я да. Это и пришла тебе сказать. Как думаешь, мне в зеленом лучше или в синем?

— Нельзя замуж в зеленом, плохая примета… Матерь Божья, Хелена! Уж не знаю, поздравлять тебя или… Когда?

— Дату пока не назначали, — говорит Лена. Бросает огрызок в мусорку и соскальзывает со стойки. Надо вернуться к Келу и уведомить его об этой вести, пока кто-нибудь не заявился его поздравлять. — Но можешь сообщить всем этим говнецам языкастым: он больше не залетный. Любому, кто захочет швырнуть Кела волкам, придется швырнуть и меня, а меня не так-то запросто швырнешь. Так и скажи им — и постарайся, чтоб они тебя услышали.

Со двора Джонни не выбирается. Днем урывками спит, раз в пару часов вылезает, чтобы стребовать себе чашку кофе или сэндвич, который оставляет почти нетронутым, и потоптаться на границах двора, куря, вглядываясь в деревья и подергиваясь от пронзительного стрекота кузнечиков. Иногда на диване смотрит с малышней телик и подает звуки Свинки Пеппы, чтобы повеселить Аланну. Разок берется попинать во дворе мячик с Лиамом, но шорохи в деревьях начинают его нервировать, и он возвращается в дом.

Ночью бодрствует: Трей слышит приглушенную настырную болтовню телика, треск половиц, когда отец расхаживает по дому, как открывает входную дверь — выглянуть наружу — и закрывает снова. Трей неясно, кого он боится. Может, Кела, а может, местных мужиков. По ее мнению, правильно делает, что боится и того и других — или вообще всех.

По-прежнему боится он и Нилона, пусть беседы с ним прошли как по маслу. Шила наскребла по сусекам остатки сил и внезапно стала такой обыкновенной, какой Трей ее никогда не видела, — учтиво предлагала чай и стаканы с водой, смеялась, когда следователь шутил о погоде и дорогах. Мэв и Лиам, наученные считать Гарду врагами с того самого первого раза, когда Норин пригрозила им за воровство сластей, отчитались перед Нилоном не моргнув глазом, что Джонни в воскресенье не выходил из дома; Аланна робко выглядывала из-под руки Трей и пряталась, стоило Нилону на нее глянуть. Все вели себя идеально, будто с этим родились и выросли. Когда шум автомобиля следователя затих ниже по склону, Джонни чуть из штанов не выскочил от восторга, обнимал каждого, кого удавалось поймать, восхвалял их мозги и отвагу, убеждал их, что уж теперь-то все позади и совершенно не о чем беспокоиться. Сам же, стоит заслышать шум мотора, вздрагивает до сих пор.

Трей на дворе не остается. Ей, как и отцу, неймется, но не от страха, а от ожидания. Неоткуда ей знать, поверил следователь ее байке, действует ли согласно ей, добивается ли чего или пренебрег ею полностью. Трей не догадывается, сколько времени понадобится, чтоб байка ее подействовала — и подействует ли она вообще. Кел мог бы ей сказать, но Кела у нее нет.

Она выходит, но не вниз, в деревню, и не к Келу, а к своим приятелям — вечером. Они влезают на стену чьего-то разрушенного дома и сидят там, делятся ворованной пачкой сигарет и несколькими бутылками сидра, которые им купил брат Эйдана. Ниже их солнце тяжко сидит на горизонте, окрашивая запад в угрюмый красный.

Ее приятели — все не из Арднакелти — ничего толкового не слышали. Им, в общем, насрать на следователя, болтать им хочется о призраке Рашборо, который, судя по всему, уже обитает на горе. Каллум Бейли заявляет, что к нему сквозь деревья шел прозрачный серый человек, щелкал челюстями и ломал ветки. Он это говорит только для того, чтобы напугать Челси Мойлан и можно было бы тогда проводить ее до дома и, глядишь, потискаться, но, конечно, после этого призрака видела и Лорен О’Фаррелл. Лорен поверит во что угодно, и ей обязательно влезать во все подряд, а потому Трей рассказывает ей, что в ту ночь, когда Рашборо убили, на горе ошивались какие-то мужики на машине. И тут же, на раз-два, Лорен выглядывала той ночью в окно и видела, как движутся вверх по склону и останавливаются на полпути автомобильные фары. Она расскажет это любому, кто станет слушать, и рано или поздно кто-то да передаст это следователю.

Тусовка с ребятами изменилась. Трей чувствует себя старше — и отдельной. Они, как обычно, ржут, а она следит за тем, что говорит, и отмеряет сказанное; чувствует вес каждого слова и то, какие волны от них идут, ребята же со всем обращаются легко. Сидр еще не допит, а она отправляется домой. Пьяной не бывает, но достаточно поддатая, чтобы темный горный склон казался рыхлым и едва поддающимся оценке, будто пространства за пределами поля зрения Трей способны надвигаться на нее или распахиваться быстрее, чем она в силах представить. Когда Трей заходит в дом, отец чует, чем от нее пахнет, и смеется, а затем отвешивает ей подзатыльник.

Мэв тоже дома не сидит. Есть у нее приятели из деревни — ну или они у нее есть через раз, остальное время у них какая-нибудь мощная путаная ссора и они друг с дружкой не разговаривают.

— Ты куда? — спрашивает Трей, застав Мэв у зеркала в уборной — сестра нагородила что-то дурацкое на голове и разглядывает себя под разными углами.

— Не твое дело, — говорит Мэв. Пытается пнуть дверь, чтоб захлопнулась, но Трей не дает.

— Рот свой, бля, на замке держи, — говорит Трей. — Вообще про все.

— Ты мне не начальник, — говорит Мэв.

Сил на то, чтобы связываться с Мэв, у Трей нет. В эти дни она, бывает, чувствует себя как Шила, будто ее выскребли дочиста, того и гляди сложится пополам.

— Просто держи рот на замке, — говорит она.

— Да ты мне завидуешь, — говорит Мэв. — Потому что сама все запорола и папе не помогла, вот он теперь и посылает не тебя, а меня все разведать. — Она ухмыляется, глядя на Трей в зеркало, перекладывает локон и вновь смотрит на свой профиль.

— Что «все»?

— Уж тебе-то я не скажу.

— А ну брысь из ванной, — говорит Джонни, появляясь позади Трей в футболке и трусах и потирая лицо.

— Я уже собралась, пап, — говорит Мэв, оделяя его широкой улыбкой.

— Умничка, — машинально произносит Джонни. — Кто у нас папкина помощница? — Прицеливается вроде как огладить ее по голове, Мэв тянется обняться; Джонни направляет ее мимо себя в коридор.

— Чего она там для тебя разведывает? — спрашивает Трей.

— Ай солнышко, — говорит Джонни, почесывая ребра и выдавливая вялый смешок. Он небрит, а пижонская стрижка обвисает ему на лоб. Вид у него говенный. — Ты мне по-прежнему главная подручная. Но Мэвин тоже надо чем-то занять, верно? Бедняжечке кажется, будто ее отставили.

— Что она разведывает? — повторяет свой вопрос Трей.

— Ай, — говорит Джонни и машет рукой. — Мне нравится слушать, куда ветер дует, вот и все. Что округа говорит, о чем следователь спрашивает, кто что о чем знает. Просто чтоб быть в курсе дел, как разумному человеку, информация — власть, уж точно, вот что… — К тому времени, как дверь в уборную за Джонни закрывается, Трей от его болтовни уже отключается.

Когда Мэв в тот вечер возвращается, вид у нее самодовольный.

— Пап, — говорит она, пристраиваясь к нему под бок на диване, где Джонни смотрит телик, — пап, угадай.

— Так, — говорит Джонни, выныривая из ступора и улыбаясь Мэв. — А вот и папкин тайный агент. Выкладывай. Как все прошло?

Трей в кресле. Она терпит отцово курение и прыжки с канала на канал только потому, что хотела присутствовать, когда вернется Мэв. Тянется к пульту и выключает телик.

— Все абсолютно шикарно, — ликуя, сообщает Мэв. — Все говорят, что у них отцы с катушек съезжают, потому что следователи к ним ко всем заходят и разговаривают так, будто они все того человека убили. А Бернард О’Бойл засветил Мешку Макграту по башке, потому что следователь сказал, что Мешок сказал, что Бернард в ту ночь не спал, а Саре-Кейт больше не дают тусить с Эммой, потому что следователь спрашивал отца Сары-Кейт, ненавидит ли он бритов, и мамка Сары-Кейт считает, что это мамка Эммы им так сказала. Видишь? Следователь не считает, что это ты.

Трей сидит, замерев. Чувствует, как торжество несется у нее по венам, как ви́ски, боится шелохнуться — а ну как отец и Мэв заметят. Нилон выполняет задачу, на которую она его направила, послушно топает по тому пути, который она ему проложила. Там, внизу, у подножья горы, среди миленьких полей и опрятных самодовольных домиков, Арднакелти рвет саму себя на куски.

— Ну, боже всемогущий, ты глянь на это, — говорит Джонни, машинально гладя Мэв по плечу. Взгляд его устремлен в никуда, Джонни часто смаргивает, размышляет. — Это классная новость, верно?

— Так им и надо, — говорит Мэв. — Ораве козлов этих, за то, что они с тобой так. Правда?

— Правда, — говорит Джонни. — Ты классно справилась, солнышко. Папка тобой гордится.

— В общем, переживать не надо, — говорит Мэв, прижимаясь к Джонни. Трей она бросает усмешку и показывает средний палец — держит его у самой груди, чтоб Джонни не заметил. — Все шикарно.

После этого Джонни из дома больше не выходит. Когда Мэв ластится к нему и задает дурацкие вопросы или Лиам пытается вытащить его поиграть в футбол, Джонни треплет их по головам и уходит, не замечая. От него пахнет виски и застарелым потом.

Трей опять принимается ждать. Делает что велено — в основном работу по дому, лепит отцу сэндвичи, а когда занятий нет, уходит шляться. Гуляет по горам часы напролет, прерываясь, чтоб посидеть под каким-нибудь деревом, когда сопенье Банджо перерастает в мелодраматические стоны. Кел велел ей быть осмотрительной, когда гуляет, но Трей не осмотрительна. Считает, что Рашборо убил, скорее всего, отец и ее он не убьет. Даже если она заблуждается, никто другой тоже ничего не сделает — не при Нилоне, который тут на всех углах.

Засуха лишила склон подлеска и вереска, оголив там и сям среди полей и болот странные выщерблины и нагромождения. Трей, прочесывая каждую впадину, впервые чувствует возможность засечь признаки того места, где похоронен Брендан. Голый склон похож на сигнал, нацеленный прямиком на Трей. Когда нечто поместило Рашборо на пути Трей, она это приняла, и вот теперь аукнулось. Теперь она оставляет Банджо дома, чтобы ходить до изнеможения, никак не принимая пса в расчет. Находит овечьи кости, поломанные торфорезные инструменты, призраки канав и домовых фундаментов, но по Брендану ничего. От Трей требуется что-то еще.

Она чувствует себя так, будто находится где-то вне собственной жизни, словно расшаталась она в этой жизни в то самое утро, когда сюда вернулся отец, а теперь последняя ниточка лопнула и Трей плавает совсем где-то вне. Руки ее, когда режут картошку или складывают одежду, смотрятся так, будто они чьи-то чужие.

О том, что скучает по Келу, она не думает, просто ходит с этим весь день, как со сломанной щиколоткой, и ложится с нею же спать по ночам. Ощущение знакомо. Через день-два до нее доходит, что так же она себя чувствовала, когда ушел Брендан.

В ту пору Трей не могла с этим жить. Оно поедало ей ум целиком, ни для чего другого места не оставалось. Теперь она старше и выбрала это для себя сама. Она не вправе жаловаться.

Как топает к ней Март Лавин через выгон, который был их с Шоном, а теперь он Киарана Малони, Лена видит, стоя у бельевых веревок. Первый порыв — выгнать его со своей земли. Но вместо этого она машет ему в ответ и дает себе слово купить сушилку: нынче это место явно не дает ей даже белье развесить в свое удовольствие. Коджак, обгоняя Марта, подбегает обнюхаться с Нелли через забор, Лена дает им чуток времени, а затем щелкает пальцами, возвращая Нелли к ноге.

— Оно ж высохнет, не успеешь повесить, — говорит Март, подойдя поближе. — Жарища лютая.

— Ничего не поменялось, — говорит Лена, склоняясь за очередной охапкой белья. Март Лавин в гости не заглядывал отродясь, даже пока Шон был жив.

— Скажи-ка мне вот что, — говорит Март, удобно опираясь на клюку и улыбаясь Лене. Коджак устраивается у ног Марта и принимается выкусывать из шерсти репьи. — Что там такое я слышу насчет твоей помолвки с единственным и неповторимым мистером Хупером?

— Те новости уже древности, — говорит Лена. — Я-то думала, ты в курсе уж не первый день.

— О, в курсе, само собой. И жениха твоего поздравил как полагается, хотя, я б решил, он уже очухался. Но тебя я с целью ликованья не повидал, и мне сегодня пришло на ум, что это мой долг. Раз уж мы теперь соседи.

— Может, и будем, — говорит Лена, — а может, и нет. Где будем жить, мы с Келом пока не решили.

Март бросает на нее потрясенный взгляд.

— Уж конечно, нельзя требовать от него, чтоб он оторвался от того дома, — он туда столько труда вложил, чтоб все обустроить, как ему хочется. Не говоря уж о том, сколько я труда вложил в то, чтоб мужика твоего обустроить, как мне хочется, плюс-минус. Не могу ж я опять все сначала. Скорей всего, при теперешних-то ценах на дома, я окажусь рядом с каким-нибудь дураком хипстером, который живет на флэт-уайт-крафтовом пиве и каждый день мотается в Голуэй. Нет, раз взялась за гуж, придется тебе переехать в наш край. Мы классные соседи — я да Пи-Джей. Спроси у жениха своего, он за нас поручится.

— Может, на два дома продолжим, — говорит Лена. — Один на зиму, второй — дача. Обязательно тебя уведомим.

Март довольно хихикает.

— Само собой, спеху никакого, — соглашается он. — Не сказал бы, что вы к алтарю торопитесь. Я прав?

— Когда назначим дату, ты свое приглашение получишь. С вычурным шрифтом и всем прочим.

— Покажь кольцо, ну. Мне разве не полагается крутнуть его на пальце — на удачу мою в любви?

— Его по размеру подгоняют, — говорит Лена. Этот разговор у нее состоялся с каждой женщиной в округе, и она решила, что если возникнет у нее еще какой-нибудь порыв принять внезапное решение, она сдастся на лечение. Вытаскивает из мешка еще несколько прищепок.

Март наблюдает за ней.

— Умный ход, помолвка эта, — произносит он. — Мудрый ход.

— Прикольно, — говорит Лена. — То же самое мне Норин сказала. У вас с ней уйма общего.

Март вскидывает бровь.

— Что, так и сказала? Я б не подумал, что она «за». Точно не сейчас, в любом разе. — Переносит вес с ноги на ногу, чтоб извлечь из кармана кисет. — Даешь позволение закурить?

— Воздух общий, — говорит Лена.

— Я лично, — говорит Март, бережно опирая клюку об опору Лениных ворот, — целиком за то, чтоб ты парня того окольцевала. Как уже говорил, углы у него я уже обтесал, но еще чуток осталось, не всегда он меня слушает, когда должен бы. Мне от этого последнее время беспокойство. А теперь он на твоей ответственности, и неувязку мы можем обсудить с тобой.

Лена говорит, ловко встряхивая футболку, чтоб ее расправить:

— Мне насчет Кела сказать никому нечего.

Март смеется.

— Боже всемогущий, ты та же, что и всегда была. Помню, как-то утром — ты еще малявочкой была, вот такого роста — протопала ты мимо моих ворот, в полном наряде на первое причастие, в накидке и всем прочем и в резиновых сапожках. Я тебя спросил, куда ты собралась, а ты нос задрала, вот как сейчас, и ответила: «Это секретные данные». Куда ты шла-то на самом деле?

— Ни малейшего понятия, — говорит Лена. — Сорок лет назад дело было.

— Что ж, — говорит Март, высыпая табак на папиросную бумажку, — ты нынче такая же, да только уже не малявочка. Ты хозяйка дома теперь, вот ты кто, в каком бы доме вы там в итоге ни осели. Если с мужиком или с дитем какая буза, люди придут к тебе. И я к тебе пришел.

Ничто из этого для Лены не диво: таковы условия сделки. И все равно возникают в ней колебания.

— На мою удачу, — говорит Лена, — ни тот ни другая не бузотеры. Если только к стенке не припирать.

Март на это не отвечает.

— Нравится мне твой парняга, — говорит он. — Я не из сентиментальных, поэтому не знаю, зайду ли так далеко, чтоб сказать, что он мне люб, но нравится мне этот человек. Уважение у меня к нему есть. Не хотелось бы, чтоб какой ущерб ему случился.

— «Славного ты себе жениха завела, — говорит Лена. — Жалко будет, если с ним что случится».

Март, креня голову набок, чтоб лизнуть бумажную кромку, поглядывает на Лену.

— Знаю, ты не в восторге от мысли, что мы с тобою по одну сторону. Но так уж вышло. Придется держать хорошую мину при плохой игре.

Лена сыта Мартовыми окольными подходцами. Она оставляет белье и поворачивается к Марту лицом.

— Что ты там удумал?

— Славный следователь Нилон болтается по округе, — говорит Март. — Допрашивает людей, хотя сам это так не называет. «Не найдете ли время поболтать?» — вот что он говорит, когда нарисовывается на пороге. Очень воспитанный, будто можно даже было б сказать ему: «Иди-ка ты отсюда, юноша, у меня ужин подгорает», и он побежит себе дальше, легко и просто. К тебе захаживал?

— Пока нет. Ну или я, может, с ним разминулась.

— Я б решил, он начал с мужиков, — говорит Март. — И сказал бы, отчего так. Он мне сообщил — на середине нашей с ним болтовни, эдак походя: «Вы на горе не были в ночь на воскресенье?» Я ему сказал, что самое дальнее, куда я отлучался, — мой сад на задах, когда у дружка моего Коджака какое-то дело до лисы возникло. И следователь Нилон объяснил мне, что ему сказали, будто компашка парней ошивалась на горе аккурат когда Рашборо погиб и аккурат вокруг того места, где его нашли. И ему надо с ними потолковать, потому что они, может, видели или слышали что-нибудь, для расследования ценное. Он мог бы устроить голосовое опознание для своего свидетеля, если придется, но всем будет проще, если парни, не мешкая, явятся сами и всё выложат. — Март рассматривает свою папироску и отщипывает выбившуюся ниточку табака. — А вот это, — продолжает он, — это можно было б назвать затруднительным.

— Кел ничего подобного Нилону не говорил, — произносит Лена.

— Канешно, не говорил. Я и не думал такого. Да и никто так не думает.

— Тогда он тут каким боком?

— Никакусеньким, — тут же отзывается Март. — Я тебе про это и толкую: я б предпочел, чтоб так оно и осталось дальше. Раз уж мне приходится залетного иметь в соседях, он мог б оказаться куда хуже.

— Он больше не залетный, — говорит Лена. — Он мой мужик.

Март косит глазом на Лену — не бездумно, как мужчина, оценивающий женщину, а с мыслью во взгляде. Так оценивают овчарку, пытаясь прикинуть ее способности и темперамент, способна ли она озлиться и насколько легко ее приструнить.

— Хороший это был ход — помолвка, — повторяет он. — Ни единого шепотка я не слыхал про твоего мужика с тех пор, как ты это провернула. Но если следователь Нилон и дальше всех донимать будет, они начнутся. Скажу тебе честно: не из того же ты теста, что, допустим, Норин или Анджела Магуайр или еще какая женщина, какие тренируют ребяток в камоги, помогают в приходской благотворительности и разводят сплетни за чаем с кремовой пироженкой. Будь мистер Хупер мужиком Норин или Анджелы, никто б к нему на расстояние вытянутой ноги не полез. По тому, как оно сейчас, его предпочитают не трогать — из уважения к тебе, равно как и к нему. Но если придется, они его ленточкой обвяжут и сдадут следователю Нилону. А если придется мне, сдам и я.

Все это Лена уже знала, но — от Марта и вот так — это уже на новых условиях. Кел — чужак, и сама Лена посвятила последние тридцать лет, пытаясь стать тем же. Ей удалось шагнуть из круга лишь одной ногой, но когда враг сжимает кольцо, этого достаточно.

Она говорит:

— Можешь сдавать кого хочешь. Без доказательств Нилон за решетку бросить никого не сможет.

Март невозмутимо стаскивает свою соломенную шляпу и лениво обмахивает ею лицо.

— Знаешь, что мне боль в ягодицах? — спрашивает он. — Недальновидность. Чисто, блин, эпидемия. Только поверю, что у какого мужика здравый смысл есть — или у женщины, или у ребенка, — и тут с бухты-барахты они как выдадут чепуху какую-нибудь, и сразу ясно, что они и двух минут не уделили, чтоб ее продумать хорошенько. И — фук! — еще чуток моей веры в человечество как не бывало. Нет у меня в запасе столько, чтоб мог я себе позволить потерять еще сколько-то заметно. Ей-ей, господи, я готов уже умолять людей на коленях, чтоб погодили пару минут да подумали хорошенько.

Он выдувает дым и смотрит, как он медленно растекается в неподвижном воздухе.

— Кто скормил Нилону эту кучу фуфла насчет тех ребят на горе, я не ведаю, — продолжает Март. — Мог быть и борзый Джонни, канешно, но как-то не кажется мне, что он из кожи вон полезет, чтоб настроить округу против себя, — если только не оставить ему выбора. Если Нилон его арестует, совсем другое дело будет, но пока я б решил, что Джонни хватает соображалки держать рот на замке, а ухо востро. То есть, скажем так, чисто ради поддержания беседы, это Тереза Редди наговорила. Насчет этого не порадуешь ли чем?

Лена молчит.

— А взамен мы скажем, что ты права и мало что есть, чтоб связать мистера Хупера с убийством. Или скажем, что он следователю Нилону негож как подозреваемый: уж всяко легавые, как известно, держатся вместе по всему свету? А еще скажем, нет таких улик, чтоб кого угодно другого на той горе ночью прикидывать. Вот и останется бедолага следователь Нилон с пустыми руками — да только вот будет у него один человек, готовенький да тепленький, в поле его зрения.

Лена чувствует, как слабеют у нее руки, еще до того, как она понимает почему. Стоит неподвижно и наблюдает за Мартом.

— Есть всего один человек, признающий с ходу, что он был на месте преступления. Говорят, там несколько человек было, но подтвердить это нечем. И причина желать Падди Англичанину смерти у них, может, вполне имелась. Мы все знаем, что Рашборо держал Джонни цепко, — и все мы знаем, что Джонни Редди тех, кто ему плоть от плоти, продаст, чтоб собственную шкуру спасти, глазом не моргнет.

Март смотрит за Леной из-под путаницы бровей, мерно обмахивая себя шляпой. Где-то блеет овца — знакомый нетребовательный звук далеко в полях.

— Подумай хорошенько, — говорит Март. — Не время сейчас для недальновидности. А дальше что произойдет? А следом?

Лена ему:

— От меня ты чего хочешь?

— Рашборо убил малыш Джонни Редди, — произносит Март мягко, но глубоко бесповоротно. — Печально говорить такое о том, кого мы знали еще лялькой, но будем честны: Джонни всегда был обаяшкой, но, что называется, человеком совести он не был никогда. Есть такие, кто утверждает, будто Джонни этого не сделал бы, потому что Рашборо ему живой был лучше, чем мертвый, но факт остается фактом: эти двое притащили сюда из Лондона какое-то незакрытое дело. Джонни должен был дружочку тому немаленькую сумму, а дружочек наш не был из таких, кто легко спускает с рук, если его без карманных денег оставляют. Вот почему Джонни вернулся домой: он надеялся, что публике тут хватит любви к своему человечку, чтоб влезть в собственные сбережения и уберечь Джонни от переломанных ног, а то и чего похуже. И поэтому Рашборо приехал вслед за ним: не собирался он дать Джонни соскочить. Может, кто-то там и слыхал какие дикие сплетни про золото, но, я б решил, это байка, придуманная Джонни, чтоб объяснить, как они вдвоем тут оказались.

Март своей шляпой учтиво отгоняет папиросный дым от Лены и косится на нее.

— Пока успеваешь улавливать?

— Успеваю, — отвечает Лена.

— Блеск, — говорит Март. — Ну, кое-каких успехов Джонни добился. Навалом людей тут, кто засвидетельствует, если придется, что он приходил просить взаймы. Кое-кто даже дал ему чуток по старой памяти. — Улыбается Лене. — Не стыжусь признаться, что и сам дал ему пару сотен взаймы. Не видать мне этих денег как своих ушей, но я, надо полагать, в душе рохля. Может, и Кел твой так же — ради Терезы? И, может, по его банковской выписке видно будет, что он те несколько сотен снял — через несколько дней после того, как Джонни домой вернулся?

Лена продолжает наблюдать за ним.

— Так или иначе, — говорит Март, — наскрести всю кучу Джонни не удалось, а суммой меньше, чем ему задолжали, Рашборо удовлетворяться не желал. Найдется несколько человек, кто скажет, что Джонни за пару дней до гибели Рашборо повторно обратился к ним, вновь выпрашивая деньги — дескать, это вопрос жизни и смерти. Может, и к тебе среди прочих, ну. Может, поэтому Джонни и приперся сюда вечером накануне всего этого, колотил в дверь да орал дурниной.

Выгибает бровь вопросительно. Лена молчит.

— Джонни был человеком напуганным, — говорит Март. — И немудрено. Я мистеру Рашборо совсем не поклонник, под фасонистыми рубашками да фасонистыми словами выя мне его показалась еще какой жесткой. Гарды наверняка к нему пригляделись, что нашли, не знаю, но сказал бы, оно б кого хочешь вусмерть напугало, уж тем более мелкого ханурика вроде Джонни. Убежать он не мог: коли Рашборо его разок смог выследить, выследит и повторно. И уж конечно, в любом случае уносить ноги, бросая жену и детвору беззащитными с тем типом, охочим до крови, Джонни б не стал. Ни один приличный человек так не поступает.

Скрыть ехидство Лена даже не пытается.

— Чувствую себя великодушным, — поясняет Март. — Не вредно думать о людях лучше. Так или иначе, Джонни выхода не видел. Договорился с Рашборо о встрече где-то на горе. Может, сказал, что наконец все же собрал деньги. Рашборо был бы жутким идиётом, чтоб встречаться где-то уединенно, но, уж конечно, всяк по части самоуверенности может зарваться, особенно имея дело с такими, как Джонни Редди. Да только Джонни ему не заплатил, а прибил его. Слыхал я, он его стукнул по башке кувалдой, но, опять-таки, слыхал я, что Джонни его отверткой заколол, то ли прямиком в сердце, то ли прямиком в глаз. Нет ли у тебя про это каких сведений?

— Не больше твоего, — отвечает Лена. — Норин слыхала, его стукнули камнем. Но следом про то, что его ножом пырнули, а может, горло перерезали. Вот и все, что мне известно.

У нее скулы сводит даже такую малость ему уступать. Это капитуляция.

— Следователь Нилон мужику твоему ничего не говорил?

— Мне Кел не передавал.

— Неважно, — миролюбиво говорит Март, роняя окурок и затаптывая его сапогом. — Было б полезно знать, но нам шикарно и без этого. Кто б и как его ни прибил, такой настал конец борзому мистеру Рашборо. Жуть какая трагедия, у Комиссии по туризму[61] радости от нее не будет, но на всех не угодишь. Да и большинство туристов, какие сюда заглядывают, все равно или едут куда-то еще, или заблудились, так что беды большой нету.

За его головой в синем небе ныряют птицы. Горы — мазок тени на краю Лениного поля зрения.

— Все прекрасно слипается, — говорит Март. — Только самая малость мути в водах — та байка про компашку местных, занятых в ту ночь на горке чем-то нечистым. До той поры, пока Нилону приходится это учитывать, ему успокаиваться на Джонни неудобно — ну или на Джонни самом по себе. А мне б хотелось, чтобы следователю Нилону было удобно.

Март пристраивает шляпу на голову.

— Не было никого в ту ночь на горке, — говорит он. — Только Рашборо и Джонни. Кто б там ни говорил другое, пусть сходит к следователю Нилону и внесет поправку. Речи о том, что этот кто-то видел, как Джонни выходит ночью из дома, я не веду — не то чтоб прям видел наверняка, но оно было б полезно.

У ног его Коджак плюхается на бок и прерывисто дышит. Март с трудом наклоняется, чтоб почесать ему шею.

— Если то фуфло и впрямь поступило от юной Терезы, — говорит он, — винить ее в том, что она это выдумала, чтоб прикрыть папку, никто не будет. Само собой, это ж естественно. Даже сам следователь этим ее не попрекнет. Главное, чтоб хватило ей мозгов скумекать, когда пора выложить все начистоту.

Март выпрямляется и хлопает себя по карманам, удостоверяясь, что всё на своих местах.

— Если вдумаешься, — говорит он, — тут ничего, кроме справедливости, нету. Независимо от того, кто убил Рашборо, это все дело рук Джонни Редди.

В этом Лена с ним согласна. Март видит это у нее на лице — как и то, что Лена отказывается в этом признаваться. Март ухмыляется, довольный собой.

— Легко Джонни не сдастся, — говорит Лена. — Если его арестуют, он выложит следователю про золото. Попытается всех вас с говном смешать.

— С Джонни я разберусь, — говорит Март. — Не бери это в голову. — Щелкает пальцами Коджаку и улыбается Лене. — Ты свой дом, главное, в порядок приведи, миссис Хупер. Я в тебя верю. Лучше женщины не сыщешь.

Кел моет посуду после ужина, и тут стучат в дверь. На пороге Март, на пальце у него звякают ключи от машины.

— Седлай призовую лошадку, Миляга Джим, — говорит он. — Дело есть.

Кел ему:

— Какое такое дело?

— Джонни Редди злоупотребил гостеприимством, — говорит Март. — Собаку не бери.

Кел сыт по горло тем, что Март со своими затеями и уклончивыми мрачными предостережениями гоняет его, как овцу.

— А иначе что? — спрашивает он.

Март смаргивает.

— А иначе ничего, — мягко отвечает он. — Я не приказы отдаю, друже. Ты б нам там не помешал, вот и все.

— Я тебе говорил уже, — произносит Кел. — Джонни Редди — не моя печаль.

— Ох, да блин, — раздражаясь, говорит Март. — Ты одну из наших в жены берешь, братец. Дитенка нашего воспитываешь, помогай тебе Бог. Помидоры растишь на нашей земле. Чего тебе еще?

Кел стоит в дверях с посудной тряпкой в руках. Март терпеливо ждет, не торопит. У него за спиной молодые грачи, народившиеся в этом году, набирают уверенности в крыльях, сыплются с ветвей и играют в расшибалочку в теплом вечернем воздухе.

— Погодь, за ключами схожу, — говорит Кел и возвращается в дом отложить тряпку.

Дым густеет. Кел поднимает Трей, подхватив под мышки, и едва ли не закидывает в машину.

— Ты каким, едреный нахер, местом думала? — говорит он, захлопывая свою дверцу. Чувствует, что способен ударить ее, если не остережется. — Ты погибнуть могла.

— Не погибла, — возражает Трей.

— Иисусе Христе, — говорит Кел. — Пристегнись.

Хрустя щебенкой, разворачивает машину вниз с горы. Из-за медленных потоков дыма дорога в свете фар словно бы движется, смещаясь и вздымаясь, точно вода. Келу хочется выжать газ в пол, но попасть в любую из многочисленных рытвин и застрять в ней он себе позволить не может. Едет медленно и ровно, стараясь не обращать внимания на дрожкий рев, нарастающий позади. Откуда-то оттуда вдруг доносится такой несусветный грохот падения, что Келу кажется, будто машина содрогается, — то рухнуло дерево.

Накатывает сирена — прямо впереди, двигается быстро.

— Бля… — произносит Кел сквозь зубы. Дорога слишком узкая, не разминуться, прижаться негде, остается только сдавать назад, в огонь.

— Сверни вправо, — говорит Трей, подаваясь вперед. — Тут. Давай.

Понятия не имея, что он делает, Кел резко выворачивает руль, видит, как свет фар скачет по древесным стволам, чувствует, как колеса что-то переезжают, и обнаруживает, что они выкатились на проселок — узкий и заросший настолько, что Кел, два года ходя мимо, не подозревал о его существовании, однако настоящий. Позади сирена прокатывается по дороге и угасает.

— Следи, — говорит Трей. — Она петляет.

— Ширины хватит, чтоб машина прошла?

— Ага. Скоро станет чуток пошире.

Даже с поднятыми стеклами дым просочился в салон, уплотняет воздух и дерет Келу горло. Он заставляет себя убрать ногу с газа, всматривается через лобовое стекло в проселок, прихотливо вьющийся между деревьями, — так близко, что ветви скребут по бортам.

— Куда ведет?

— Вниз по склону. Выходит чуть дальше деревни. Выше по основной дороге.

Из тьмы в свет фар выскакивает всякое — мелкие зверушки, заполошные птицы. Сердце у Кела долбит, как перфоратор, он всякий раз бьет по тормозам. В дерганом прыгучем движении по проселку Трей старательно держится покрепче.

— Налево, — говорит она, когда фары упираются во что-то, с виду похожее на глухие древесные заросли, и Кел берет влево. Теряется в догадках, где они вообще и в какую сторону едут. — Налево, — повторяет Трей.

Постепенно деревья редеют, уступают простор травам и дроку. Проселок расширяется и становится различим. Гуща дыма осталась позади, мелкие немигающие огоньки окон ясно сияют среди полей внизу, а на западном горизонте по-прежнему сохраняется последний блеклый размыв бирюзы. Мир по-прежнему на месте. Кел вновь начинает ориентироваться.

— Лена свозила меня сегодня в город, — говорит Трей ни с того ни с сего. — К Нилону этому. Я ему сказала, что никого в ту ночь не видела. Только отец мой выходил.

— Ладно, — через секунду произносит Кел. Ему удается подключить достаточное количество мозговых клеток к тому, чтобы сообразить, чтó это подразумевает. — А он выходил?

Трей пожимает плечами.

У Кела нет сил, чтоб обходиться осторожно.

— С чего ты передумала?

— Просто захотела, — говорит Трей. Умолкает, будто слова эти застали ее врасплох. — Я так захотела, — повторяет она.

— Вот взяла, да и все, — говорит Кел. — Елки, как же я не догадался. После того, как ты всю округу втравила в говнище, просыпаешься такая сегодня утром и думаешь: «Ну нахер, скукота, съезжу-ка я в город и перескажу все заново…»

Трей спрашивает:

— Ты на меня злишься?

Келу невдомек, как вообще начать отвечать на этот вопрос. На минуту ему кажется, что он расхохочется как полоумный.

— Боже, малая, — говорит он. — Я без понятия.

Трей смотрит на него так, будто он съезжает с катушек. Кел переводит дух, и ему удается кое-как собраться.

— По большей части, — говорит он, — я просто рад, что вся эта срань вроде бы того и гляди завершится. И что тебе удалось не убиться. Все остальное в моем списке приоритетов где-то внизу.

Трей кивает, словно все это разумно.

— Как думаешь, отец выбрался? — спрашивает она.

— Ага. Распространяется быстро, но ту сторону, куда он подался, еще какое-то время не отрежет. Он справится. Такие всегда справляются. — Хватит с Кела быть учтивым насчет Джонни Редди. Он считает, что и так превзошел сам себя, устояв перед искушением швырнуть этого говнючонка прямиком в огонь.

Добираются до подножья горы. Кел выкатывается на дорогу к деревне и старается дышать поглубже. Руки у него начинают трястись так сильно, что он едва удерживает руль. Сбрасывает скорость, пока их не снесло в канаву.

Трей спрашивает:

— Куда едем?

— К мисс Лене, — говорит Кел. — Мама твоя и мелкие уже все там.

Трей секунду молчит. А затем говорит:

— Можно мне к тебе?

Ни с того ни с сего Кел чувствует, как глаза ему щиплет от слез.

— Само собой, — говорит он, смаргивая, чтобы видеть дорогу. — Чего ж нет-то.

Трей глубоко вздыхает. Размякает на сиденье, устраивается поудобнее и поворачивается на бок, чтобы смотреть на пожар — тем неподвижным взглядом, каким ребенок в поездке наблюдает за пейзажем в окне.

Огромная моя благодарность Дарли Эндерсон, превосходной союзнице и паладину, какой полезен был бы любому писателю, а также всем сотрудникам агентства, особенно Мэри, Джорджии, Росанне, Ребеке и Кристине; моим чудесным редакторам Андреа Шульц и Хэрриет Бёртон за их едва ли не волшебную способность видеть в точности то, чем эта книга должна была стать, а затем показывать мне, как там очутиться; сверхзвезде Бену Петроуну, Нидхи Пьюгэлиа, Бел Банте, Ребекке Марш и всем в издательстве «Вайкинг США»; Оливии Мид, Анне Ридли, Джорджии Тейлор, Элли Хадсон — в Ирландии; Сьюзен Ферраро и Сью Флетчер, все это запустившим; Адже Поллок — за ее орлиный корректорский глаз; Питеру Джонсону — за подсказки о приготовлении крольчатины; Грэму Мёрфи — за то, что разобрался, чего не показывают по телику по понедельникам в июле; Кристине Джохансен, Алексу Френчу, Сьюзен Коллинз, Нони Стейплтон, Полу и Анне Нуджент, Энн-Мари Хардимен, Уне Монтагью, Джессике Райен, Дженни и Лиаму Даффи, Кэти и Чэду Уильямзам, а также Карен Джиллес — за смех, разговоры, поддержку, творчество, ночи кутежей, ледяные ноги на зимнем пляже и все остальное необходимое; моей матери Елене Ломбарди; моему отцу Дэвиду Френчу и — всякий раз все больше — моему мужу Антони Брятнаху.

Евро в Ирландии ввели задолго до времени действия романа (хождение евро началось в 2002 году), однако ирландцы по привычке разговорно именуют евро фунтами. — Здесь и далее примеч. перев.

Отсылка к одному из популярных девизов Ирландии как страны «стотысячекратного радушия» (ирл. cead mile failte).

Потин (ирл. poítin) — ирландская разновидность самогона крепостью 40-90°.

Гарда Шихана (ирл. Garda Síochána, «Стража правопорядка») — ирландская полиция. Далее «гарда» — сотрудник Гарды Шиханы.

Отсылка к одноименным, но разным персонажам рекламных кампаний не связанных друг с другом американских торговых марок: кукурузных хлопьев Force (с 1902) и сиэтлского арахисового масла Sunny Jim (с 1921); здесь речь, скорее всего, о первом, поскольку компанию «Форс» много раз сливали с другими компаниями и перепродавали и она успела обрести популярность в Великобритании, где хлопья с Милягой Джимом на упаковке можно было приобрести вплоть до 2013 года.

Речь о лондонском аттракционе — 550-метровой пневматической железной дороге, проложенной в насыпном тоннеле в парке Хрустального дворца на юго-востоке Лондона и действовавшей с августа по октябрь 1864 года.

Seán Óg — Юный Шон (ирл.).

Крак (искаж. от ирл. craic) — потеха, веселье.

«Грушки» (англ. pear drops) — британская мелкая карамель в форме груши, наполовину желтая (банановый вкус), наполовину розовая (грушевый вкус).

Отсылка к американскому радио- и телесериалу «Дым из ствола» (Gunsmoke), в общей сложности просуществовавшему с 1952 по 1975 год; действие происходит в округе Додж-Сити, штат Канзас, во времена освоения Дикого Запада.

«Чистые городки» (англ. Tidy Towns, с 1958) — ежегодное соревнование, проводимое в Ирландии Департаментом охраны окружающей среды, культурно-исторического наследия и местного самоуправления.

Уличные и придорожные статуи Богородицы широко распространены в Ирландии, особенно много их стало после 1954 года, который Папа Римский объявил Годом Девы Марии.

Fontaines D. C. (осн. 2014) — дублинская пост-панк-группа (D. C. в названии означает Dublin City).

The Dead South (осн. 2012) — канадский блюграсс- и фолк-коллектив.

Колледж Троицы, Тринити-колледж (ирл. Coláiste na Tríonóide, осн. 1592) — старейший университетский колледж Ирландии, один из семи старейших англоязычных колледжей Европы.

Джеймз Коннолли (ирл. Séamas Ó Conghaile, 1868–1916) — ирландский революционер-социалист, один из казненных лидеров Пасхального восстания.

«Залив Голуэй» (Galway Bay, My Own Dear Galway Bay или The Old Galway Bay) — песня на народную мелодию «Скибберин», текст сочинил в Лондоне Фрэнк А. Фахи (1854–1935), уроженец Голуэя.

Лурд — городок на юго-западе Франции, место массового паломничества католиков, связанное со святой Бернадеттой и ее видениями Девы Марии. Меджугорье — деревня в Боснии, с 1980-х место ежегодного паломничества католиков в связи с сообщениями о явлении Девы Марии местным детям.

Есть по крайней мере один прецедент продажи племенного барана в Шотландии за такую сумму на аукционе 2020 года.

Презрительное разговорное прозвище дублинцев.

Хёрли (англ. hurley, ирл. camán) — деревянная клюшка в национальных ирландских играх — хёрлинге и камоги.

Come Out, Ye Black and Tans (1960-е?) — ирландская повстанческая песня на старинный мотив «Боевой ключ Мунстера» (ирл. Rosc Catha na Mumhan), текст приписывают Доминику Биэну. Black and Tans («черно-бурые») — резервное подразделение Королевских Ирландских полицейских сил, образовано во время Войны за независимость Ирландии (1919–1921) по замыслу Уинстона Черчилля в целях противодействия Ирландской республиканской армии. Во время войны тэны явили такую жестокость и произвол, что это слово стало нарицательным.

Кельтская арфа — утвердившийся геральдический символ Ирландии, запечатленный на ее гербе; шамрок (ирл. seamróg) — трилистник, стилизованный лист белого клевера, символ Ирландии и зарегистрированная торговая марка Республики Ирландия.

Муша (искаж. от ирл. muise) — да неужели, ну-ну, ба.

Искаж. от ирл. sasanach — англичанин, англичанка.

The Grand National (с 1839) — классические английские скачки с препятствиями (стипль-чез), проходящие на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

Так в Ирландии называлась Вторая мировая война, поскольку Ирландия соблюдала нейтралитет и на государственном уровне в войне не участвовала.

A chailín — девочка, девушка (ирл., зват. пад.).

A stór — милочка, душенька (ирл., зват. пад.).

Smithwick’s (с 1710) — торговая марка красного ирландского эля, исходно килкеннского, ныне производится компанией «Гиннесс» в Дублине; самый потребляемый в Ирландии эль.

«Дедова рубашка» (англ. grandfather shirt) — фланелевая или хлопчатобумажная рубашка с воротником-стойкой, традиционно белая в вертикальную полоску какого-нибудь яркого оттенка.

Leithreas — сортир, уборная (ирл.).

Маленький народец (англ. Little People, ирл. na daoine maithe, «добрый народ») — дивные.

The Fields of Athenry (1979) — баллада ирландского фолк-исполнителя и автора песен Пита Сентджона (Пита Муни, 1932–2022) о временах Великого голода 1840-х и местах близ Атенрай, графство Голуэй. The Wild Rover (с XVII в.) — народная баллада о бродяге, разлученном с родиной, широко популярная во всем англоязычном мире. The Black Velvet Band (с XVIII в.) — народная баллада о человеке, обманно высланном откуда-то из Британской империи в Австралию, популярна во всем англоязычном мире.

The House of the Rising Sun (также Rising Sun Blues, с 1930-х) — американская народная баллада с возможными корнями в гораздо более ранней английской фолк-музыке.

Rocky Road to Dublin (сер. XIX в.) — песня ирландского (голуэйского) поэта Д. К. Гавана о путешествии жителя ирландского Туама в английский Ливерпуль; написана для английского артиста мюзик-холла Хэрри Клифтона (1832–1872).

The Croppy Boy (с первой половины XIX в.) — ирландская баллада о восстании 1798 года в Ирландии и об отчаянии его участника, обреченного молодого повстанца, которых называли «стрижеными» (англ. croppy).

The Wearing of the Green (с XIX в.) — ирландская баллада о расправе над теми, кто поддержал восстание 1798 года, на старинную народную ирландскую мелодию с многочисленными версиями текста; самая известная принадлежит ирландскому актеру и драматургу Дайону Бусико (1820–1890); согласно тексту песни, «казнят мужчин и женщин, кто в зеленое одет».

The West’s Awake — одна из наиболее известных песен на стихи ирландского поэта, прозаика и культурного националиста Томаса Озборна Дэвиса (1814–1845).

Nerf (с 1969) — торговая марка пластиковых пистолетов и ружей американского производителя игрушек «Хасбро».

Борин (искаж. от ирл. bóithrín) — тропа, проселок.

Jedward (осн. 2009) — Джон и Эдвард Граймзы (р. 1991), ирландский поп-дуэт братьев-близнецов.

Lovely-jubbly (англ., искаж. от lubby Jubbly) — чики-пики, превосходно; исходно появилось в рекламе британского апельсинового напитка Jubbly (1950-е), а в 1981–1991 гг. вошло в разговорный обиход благодаря комедийному сериалу «От работы кони дохнут» (Only Fools and Horses) режиссера Джона Салливана на телеканале Би-би-си, где выражение постоянно употребляет один из главных героев, мелкий прохиндей-кокни Дерек «Дел Бой» Троттер.

Coola-boola (ирл., разг.) — зашибись, все супер.

Содовый хлеб — популярный, в том числе в Ирландии, бездрожжевой хлеб (ирл. arán sóide); обязательные составляющие — мука, сода, пахта (из современных продуктов подойдут кефир, йогурт или нежирная сметана).

Красным соусом в Ирландии называют кетчуп.

Арра (ирл., междом. arragh, arrah, ara) — елки-палки, да блин.

«Обалдеть», «вот это да»; существует несколько версий происхождения этого фразеологизма, но все так или иначе связаны с древним ирландским городком Бáнахер (ирл. Beannchar, Бянхар) в графстве Оффали.

«Прощайте, миссис Дёркин» (Goodbye Mrs. Durkin, также Mursheen Durkin) — старинная народная ирландская песня об ирландце, отправившемся в Америку попытать удачу в золотой лихорадке.

The Highwaymen (1985–1995) — кантри-фолк-супергруппа (Джонни Кэш, Уэйлон Дженнингз, Уилли Нелсон, Крис Кристофферсон).

Имеется в виду Северная Ирландия.

Big Smoke — обычно Лондон, но вообще любой большой город (англ).

Лейнстер-хаус (ирл. Teach Laighean) — историческое здание в центре Дублина, принадлежавшее герцогам Лейнстера; с 1922 года здесь проходят заседания парламента Ирландии.

Партия зеленых Ирландии (The Green Party, ирл. Comhaontas Glas, буквально: «Зеленый альянс», с 1983).

Колин (искаж. от ирл. cailín) — здесь: девица.

Стивен Файн Эрл (р. 1955) — американский рок-, кантри- и фолк-певец и автор песен, продюсер, актер.

Искаж. от ирл. ruaille buailie — суматоха, неразбериха, гомон.

Amadán — дурак (ирл.).

Служба столичной полиции (англ. Metropolitan Police Service, осн. 1829) — полиция Лондона, ответственная за территорию Большого Лондона за исключением Сити.

Имеется в виду «CSI» (англ. Crime Scene Investigation, «Расследование с места преступления», с 2001) — мультимедийная франшиза американской полицейской драмы сценариста и продюсера Энтони Зайкера.

Имеется в виду An Bord Fáilte (ирл.), Комиссия по гостеприимству, с 1952 г. преемница Ирландской комиссии по туризму (осн. 1939), с 2003 г. называется Fáilte Ireland (букв. «Гостеприимство Ирландии»).

Якобея обыкновенная (Jacobaea vulgaris, Senecio jacobaea; ирл. buachalán buí) — распространенное в Ирландии цветущее растение, ядовитое для человека и скота; принятым в Ирландии в 1936 году Законом о вредоносных растениях обязательно к уничтожению на культивируемых землях (под угрозой штрафа); вместе с тем в некоторых областях Ирландии бытуют поверья, связывающие места произрастания якобеи и вообще само растение с дивным народом («эльфами»).

Отсылка к сатирическому стихотворению ирландского прозаика и журналиста Бриана О’Нуалана (Фланна О’Брайена, 1911–1966) «Друг работяг» (The Workman’s Friends), также известному как «Пинта простого» (The Pint of Plain), из романа «У Плыли-Две-Птицы» (At Swim-Two-Birds, 1939).