— Паша, Паша, очнись!

— А? Что? — Я ошалело подскочил и ударился коротко стриженным затылком о хромированный упор верхней полки. В глазах сначала вспыхнули звезды, затем задвоились какие-то колышущиеся пятна. Мутное мурло с «порнографическими» жидкими усиками склонилось надо мной, тыкая мне в рот металлическую стопку, наполненную до краев прозрачной жидкостью со стойким запахом резины.

— Что, уже приехали? — С верхней полки перегнулась еще одна мутная рожа, и оттуда, блеснув в свете фонаря за окном, мне в руки кувыркнулся какой-то предмет.

Я осторожно отвел в сторону руку с сосудом, с кромки которого мне на руку все-таки выплеснулась ледяная жидкость, и поднес к лицу таинственную вещь с верхней полки. Это была обычная серая солдатская ушанка, по-дембельски ушитая, закрашенная и оглаженная на деревянной болванке, вызывающе блестящая советской красной звездой в обрамлении латунных листочков.

— Громов, ты пить будешь? — В мою сторону снова сунули, на этот раз стакан, наполненный на четверть.

Я в полном охренении принял его и уставился на виночерпия. Передо мной, покачиваясь, стоял мой сослуживец по танковому учебному батальону — Серега Старыгин, с которым мы не виделись, дай бог памяти, больше тридцати лет.

— Я буду! — Сверху соскользнул темный силуэт и сел за столик напротив меня.

Второму фигуранту моего кошмара я удивился чуть меньше. Это был еще один мой земляк, но из ремонтной роты — Михайлов Алексей. Он взял бутылку с забытой в вихре прошедших десятилетий черной этикеткой «Водка посольская» и набулькал себе треть граненого стакана.

Я поразился теме сна, автоматически опрокинул свой сосуд в глотку и поперхнулся. Водку явно «бодяжили» из технического спирта, а такую дрянь надо глотать разом, пока тебя не вывернуло от тяжелого запаха. На столе закуска отсутствовала напрочь. Я привычно ткнулся носом в суконный рукав шинели, втянул носом запах и расслабился. Нормально пошла.

— А че у нас так холодно?

— Ты че, уже пьяный? — засмеялся Серега. — Вагон же не отапливается, поэтому в нем для нас места нашлись. В минус сорок никто не хочет в таком ехать, а нам только до шести утра дотерпеть, и мы дома.

Вагон застучал колесами на стыках, закачался, а я, опять умудрившись удариться головой о стойку верхней полки, понял, что это совсем не сон. Во сне так больно не бывает. Я вспомнил этот вагон и пять бутылок паленой водки, которую мы, с переплатой, нашли только у мордатого таксиста, потому что во всей столице Колчака последний месяц водки в магазинах не было. Как сказал нам извозчик экипажа с «шашечками», отгруженная потребителям на Дальнем Востоке продукция городского ликеро-водочного завода замерзла в товарном вагоне где-то в районе Благовещенска при умеренной температуре минус пятнадцать градусов. При проверке завода компетентными органами в составе водки нашли весь набор ядов семейства Борджиа. По одной версии, ходившей в городе, «присел» директор завода и главный технолог, по второй версии, в колонии номер три в поселке Кормиловка сформировали новый отряд номер сорок, контингент которого состоит сплошь из работников ликеро-водочного комбината. В любом случае завод закрыт на клюшку и опечатан. Забытая под слоем прожитых лет информация хлынула в мою голову. Скрывая растерянность, я поднял стопку, чей бок украшал старинный герб города, на дальней окраине которого я не по своей воле, а по приказу Родины провел два далеких года. Эту стопку я, в «крайнем» увольнении, купил в торговом центре, в память о городе, где ветры зимой дуют так сильно, что уши щелкают на морозе. И вот теперь мы мчимся через ледяную степь из ледяного города в промерзшем напрочь плацкартном вагоне. Диалектика, однако.

Преодолев внутреннюю дрожь, быстро опрокинул в рот «спиртосодержащую» жидкость, опять занюхал отраву рукавом ставшей родной шинели и выпустил вверх резиновую вонь технического спирта, смешанного с густым клубом пара, после чего откинулся на полку, натянув ушитую шапку на лицо. Я ничего не понимал. В этом поезде я ехал к новой жизни, к родному дому. Я четко помнил почти каждый день своей короткой двадцатилетней жизни и в то же время я осознавал, что еще двадцать минут назад я был вполне состоявшимся пятидесятипятилетним мужчиной, без материальных и других проблем, счастливым мужем и отцом. Последний осознанный миг в моей «длинной» жизни, который я прожил — я ехал на машине, было жарко, я потянулся за бутылкой воды к кармашку двери — и через мгновение мой армейский друг сует мне в лицо стопку водки. На Вальхаллу этот вагон не похож, хотя много общего, пью с друзьями «паленую» водку, потом пойдем искать проводницу, дебелую девку с обесцвеченными кудрями, ну а там и битва с пассажирами отапливаемого вагона недалека. Сон, клиническая смерть, сумасшествие? Не знаю, для всех этих вариантов я слишком больно бьюсь головой о металлический поручень.

Я откинул в сторону два одеяла, которые забрал у проводницы, прежде чем она успела ускользнуть в соседний, отапливаемый вагон, и резко вскочил. Вагон опять повело в сторону, и я, нелепо взмахнув руками, под смех друзей опять шлепнулся на полку. Но это было по фигу. Я не слышал скрипа суставов, которым последние несколько лет развлекал меня мой организм, не чувствовал лишних килограммов, добросовестно накопленных мной на случай голодных лет. Судя по тому, что мой живот не касался столика купе, ко мне вернулся мой сорок восьмой размер, записанный когда-то в военном билете разборчивым почерком старшины роты по кличке Чапаев.

Как-то странно провернулись колеса Сансары, я сделал переход хода и вернулся в себя на тридцать пять лет назад. Это же такой подарок судьбы. А любимую я еще встречу, ей сейчас всего тринадцать лет, пусть подрастает, я ее все равно найду и постараюсь оградить от всех напастей, которые ей пришлось пережить в прошлой жизни.

— Ну что, выпьем, пацаны, за дембель! — придя в отличное настроение, взревел я и потянулся за стопкой.

Над всей Западно-Сибирской равниной, от Урала до Западных Саян, стояла жуткая стынь. Воздух, казалось, загустел от мороза, дым из труб вертикальными столбиками полз к ярким звездам, замершим в антрацитно-прозрачном небе. Поезд, невыносимо медленно тащившийся последние полчаса, тем не менее прибыл по расписанию, оглашая занесенный перрон лязгом промерзших сцепок. Мы выскочили из вагона, скалясь застывшими улыбками на тех несчастных, которым не повезло купить билеты в наш, не ставший ни на градус теплее плацкартный вагон. Неловко потоптавшись с минуту на перроне, обнялись на прощание и я, крикнув, что по переходному мосту, со стороны комендатуры, двигается патруль, скорым шагом, но не теряя дембельской солидности, двинулся по второму переходу к троллейбусной остановке.

Вихрь первых дней жизни дома захлестнул меня с головой. Я уплетал мамины разносолы, спал на чистых простынях до обеда, потом шел гулять с одноклассниками, вернувшимися из рядов непобедимой и легендарной на полгода раньше или вообще не озаботивших себя военной службой. Казалось, этот праздник молодости будет длиться вечно. В одно не прекрасное утро он закончился. Себя я осознал плавающим в ванне, полной остывшей воды. Мой, отравленный спиритус вини организм не хотел дальше жить в этом злом мире. В горле булькал чистый цианид, а голова болела так, как будто с нее сняли скальп. Я с трудом вылез из ванны, натянул сатиновые трусы и по стеночке поплелся на кухню.

— Ты пришел в три часа ночи, а перед этим сорок минут поднимался по лестнице. Ночью шаги в подъезде хорошо слышны, — сказала мама, ставя передо мной большую чашку с кофе.

Я подумал (оказалось, что после глотка кофе я вновь смог думать), что на преодоление одного лестничного пролета у меня уходило около четырех минут. В момент обдумывания этой глубокой мысли мне протянули красную телефонную трубку на длинном витом шнуре.

— Ты как, пропащий, добрался до дома? — радостно, до боли в моих отравленных алкоголем перепонках запищала в трубке Леночка Смирнова, моя очень симпатичная одноклассница, которую я вчера, до момента, пока был в сознании, пытался отволочь в уголок, чтобы предаться различным непристойностям.

— Лен, не кричи, пожалуйста, и почему пропащий?

— Так ты вчера убежал!

— От кого убежал, от тебя? — поразился я.

— Нет. Мы возле метро такси ловили, чтобы по домам ехать, а потом видим, что тебя менты пытаются в вытрезвитель увезти.

— Менты?

— Ну да, будку свою подогнали и тебя тянут.

— А я?

— Ты в столб вцепился и какую-то песню орешь, что-то типа «сверкая блеском стали», они тебя оторвать не могут. А потом мы подошли, стали их уговаривать, что мы тебя заберем и домой доставим. Пока мы с ментами договаривались, ты взял и убежал куда-то. Они на своей будке за тобой поехали, но, я так понимаю, тебя не нашли.

— Выходит, что не нашли. Ладно, спасибо вам, что меня спасли, еще увидимся. Сейчас говорить не могу, наверное, заболел.

Я отнес трубку в коридор, свернув двухметровый шнур, а вернувшись на кухню, заглянул в грустные глаза мамы:

— Мам, я все — выпивать завязываю. Завтра пойду в военкомат на учет становиться, ну а потом на работу устраиваться.

— Ты лучше в институт иди восстановиться.

Я осторожно, чтобы голова не взорвалась болью, отрицательно мотнул головой. В прошлой жизни, по настоянию родителей, я поперся восстанавливаться в институт в середине января, за три дня до начала зимней сессии, посреди года, наплевав на настоятельный совет декана факультета восстановиться осенью. Декана я переборол, но сессию не сдал — декан мне смог доказать, что стоило его послушаться.

— Нет, мама, я узнавал, меня посреди года не восстановят. Не надо злить администрацию института. Пойду работать.

Мама поджала губы:

— Я бы еще подумала на твоем месте.

— Конечно, мамочка, я подумаю.

— Товарищи кандидаты. Объясняю вам еще раз — ответить на две тысячи вопросов за отведенные три часа вполне реально. Трудности возникают у тех кандидатов, что начинают излишне умствовать. Если вопрос звучит — болит ли у вас иногда голова, вы должны поставить галочку в ответе «да», потому что у любого нормального человека хоть раз в жизни голова должна была болеть. А иначе, если у вас никогда голова не болела, вам место в скорбном доме, у вас какие-то проблемы со здоровьем. Понятно? Еще вопросы есть? Вопросов нет. Значит, приступаем. Время пошло. — Доктор в халате, наброшенном поверх военной формы внутренних войск, уселся за стол, и бросив выразительный взгляд на стоящие перед ним часы, уткнулся в какую-то книжку, а мы, два десятка кандидатов на поступление на службу в органы внутренних дел, уткнулись в толстые вопросники — времени для их заполнения было достаточно, но только если его не терять попусту.

Это был последний этап медкомиссии, легендарные две тысячи вопросов, на которые надо было отвечать не задумываясь, почти в автоматическом режиме, понимая смысл каждого вопроса буквально. Остальных врачей я прошел легко, тряся военным билетом с отметкой, что еще месяц назад другая, не менее уважаемая государственная структура — Министерство обороны, считала меня абсолютно здоровым. Вербовщика МВД я встретил в военкомате, становясь на воинский учет по причине увольнения со срочной службы. Я сидел напротив молодой женщины в обтягивающем ее упругие формы сером кителе и внимал, какая сказочная жизнь наступит у меня, как только я соглашусь вновь надеть форму. Достойная зарплата, от тридцати дней отпуска уже в первый год, не считая дороги к месту отдыха, бесплатный проезд на любом транспорте, кроме такси. И это если не брать во внимание ведомственные санатории-профилактории, которые ждут меня для поправки моего здоровья. А пенсия в сорок пять лет? Разве это не мечта для любого нормального человека? Ты еще относительно молод, а уже можешь ни о чем не беспокоиться, ежемесячное содержание государство будет выплачивать до конца жизни. Вдобавок форма, обувь, шапка с кокардой, спецучет в военкомате и никаких военных сборов… Все удовольствия и радости жизни ждали меня, оставалось только сказать «да».

Дама-майор очень старалась, расписывая мне предстоящие радости жизни. В последние годы, с началом «гласности», популярность службы в милиции упала значительно. Журналисты «делали имя» на скандалах, и милиция стала лакомой мишенью. К грехам тридцать седьмого года прибавили «разоблачения» нынешних недостатков в работе, и образы «рыцарей без страха и упрека», типа телевизионных «Знатоков», очень быстро померкли. Соответственно, количество желающих служить в «органах» также быстро сократилось.

— Скажите, а какие у вас вакансии открыты?

С упорством муравья я пер большой брезентовый мешок с полученным на складах хозяйственного управления областного УВД обмундированием, на свой девятый этаж. Преодолев семь этажей, я, уставившись взглядом в прижатый к груди уже ненавистный мешок, успел сделать всего пару шагов по ступенькам, когда моя ноша уперлась во что-то твердое.

— Хулиган! — раздался над ухом лишенный приятности голос.

Я вытянул шею вправо и выглянул из-за зеленого матерчатого куля. На третьей ступеньке, уперев пухлые руки в бока, стояла незнакомая мне пенсионерка, в упор рассматривая меня через стекла очков в тяжелой роговой оправе.

— Никакого уважения к пожилым людям. Прется и никого не видит в упор, хам! Родители твои со стыда бы сгорели, если бы видели…

— Вы знаете моих родителей? — я не врубался в ситуацию и поэтому откровенно тупил.

Моя собеседница выпучила глаза, но ответить ничего не успела. Из-за ее ног выглянула мерзкая болонка со свалявшимися колтунами на когда-то белой шерсти, с розовыми пятнами вокруг глаз и захлебнулась визгливым, оглушительным лаем.

— Муся, не шуми. — Бабка ловко подхватила агрессивное животное и сунула это подобие собаки себе под мышку.

— Отойдите, пожалуйста, с дороги, дайте мне пройти, — я решил не усугублять обстановку скандалом и плотно вжался в стенку, пытаясь сплющить мешок и проскользнуть мимо объемного тела тетки, чтобы не спровоцировать старую скандалистку на новое гавканье.

Ветеран подъездных войн, как королева, проследовала мимо меня, причем болонка опасно скалила зубы, проплывая в непосредственной близости от моих сжимающих мешок открытых ладоней. Громко обсуждая со своей собакой нравы современной молодежи, соседка потопала вниз, периодически бросая на меня уничижительные взгляды. Я же поспешил наверх, стараясь быстрее закончить уже надоевший мне путь домой. Поднявшись на оставшиеся два этажа, я попытался сориентироваться, где нужная мне квартира, и неосторожно бросил взгляд вниз, в узкий проем между перил. Откуда-то снизу, с какого-то нижнего этажа за мной мрачно наблюдали две пары непримиримых глаз — одна пара — усиленная оптикой, вторая — залитая гноем.

Наконец-то я добрался до своего последнего этажа и, отдуваясь, сбросил ставший за время подъема в два раза тяжелее мешок возле двери нужной мне квартиры. Щелкнул английский замок, и я оказался в маленьком коридорчике, выкрашенном унылой краской «серый стандарт». Маленькая комната полезной площадью двенадцать квадратных метров, маленькая кухонька с невиданной мной раньше смешной двухконфорочной электроплиткой. Сидячая ванна, радующая глаз только отсутствием потертостей санитарного фаянса, — судя по размерам, вытянуть ноги в этой ванне у меня не получится. Унитаз с чугунным бачком под потолком и крупной белой грушей на толстой цепи тоже был новеньким, блестящим, с крупными пятнами известки, накапавшей с потолка при отделке дома. Все в квартире было новым, но маленьким. Только балкон обрадовал меня своими стандартными размерами.

Я сбросил мешок рядом с единственным предметом мебели в комнате — моим старым раскладным диванчиком, на котором я спал в детстве. Другой мебели в квартире пока не было. Эта жилплощадь была выделена бабушке «на расширение», как ветерану войны. В центре города, к очередному юбилею Великой Победы, было построено два девятиэтажных двухподъездных дома из серого кирпича, в каждом из которых было по сто восемьдесят убогих малогабаритных однокомнатных квартир, предназначенных для одиноких стариков. По первоначальному проекту в пристройках к домам предусматривались врачебный кабинет, клуб с небольшим кинозалом и продуктовый магазинчик. В итоге по окончании строительства открылся только магазин, остальные помещения занял местный жэк, а медицинскую помощь ветераны могли получить в городской поликлинике, в двух кварталах неторопливой ходьбы в сторону центрального рынка.

По рассказам бабушки, жесточайшая битва происходила за право вселиться на нижние этажи ветеранских домов. Начальник районного лифтового хозяйства лично приезжал успокаивать митинги пожилых людей, многие из которых были инвалидами, обещая, что лифты будут ходить как часы, и не до двенадцати часов ночи, как принято в городе, а круглосуточно. К чести этого начальника, обещание он выполнил, лифты в домах первоначально ходили круглосуточно. Но через пару лет этот достойный человек уехал в Норильск, а занявший его место человек никому ничего не обещал, ведь верно?

Короче, бабушка в этой квартире не жила ни дня, поэтому прелестей регулярного подъема на девятый этаж пешком она не познала. Вероятно, что если бы она жила в этой высотной квартире, то была бы не добрым и светлым человеком, а чем-то вроде моей новой соседки, кто знает? В прошлой жизни я не жил в этой квартире, так как сразу пошел служить в отдел милиции нашей рабочей окраины. Но получив второй шанс, став несколько опытней, я устроился на службу в суетливый, вечно куда-то опаздывающий, но почти камерный и более интеллигентный Дорожный район города. И мама с бабушкой после моего устройства на службу ловко провели родственный обмен, прописав меня в этом доме вместо бабули.

Вид с балкона был великолепен. Серые корпуса соседских домов сливались в сплошную стену, своим замкнутым пространством создавая чувство угрюмой защищенности. Глаз радовал лишь торец соседней общаги, кубической девятиэтажки, отделанной силикатным кирпичом, на общих балконах которой курили симпатичные девы в коротеньких домашних халатиках и накинутых на плечи куртках. Это было общежитие швейной фабрики, питомник одиноких девиц, ищущих настоящей любви. Полюбовавшись на красоток, я повернулся, чтобы зайти в квартиру, и чуть не заорал от ужаса. Из-за тонкого металлического листа, отделявшего меня от балкона смежной квартиры, на меня с ненавистью смотрели две пары уже знакомых мне глаз — одна, усиленная оптикой, вторая, залитая гноем.

Стыдясь такой реакции, я, делая вид, что не заметил «милую» соседку с ее сердито рычащим питомцем, поднял лежащий на бетонной плите старый алюминиевый карниз для штор и прислонил его к темно-синей перегородке, отделяющей меня от соседнего балкона, но сделал это так неловко, что карниз с мерзким скрежетом металла о металл заскользил вниз, чуть не попав в голову любопытной пенсионерке. Раздался испуганный крик, соседи исчезли из поля видимости, а за перегородкой громко, так, что в испуге задребезжали стекла, грохнула балконная дверь.

Через два часа в мою дверь постучали. В этот момент я с интересом рассматривал в висящем на стене в коридоре большом зеркале результаты своего труда. В входную дверь стучали очень настойчиво и по-хозяйски, мне пришлось открывать. За дверью стоял молодой лейтенант милиции с толстой папкой под мышкой и отвисшей нижней челюстью. Мне его удивление было очень понятно — не каждый день тебе открывают дверь бытовые хулиганы, облаченные в длинные семейные трусы в невзрачный цветочек и новенький милицейский китель.

Похлопав удивленно глазами, лейтенант все-таки собрался с мыслями:

— Здравия желаю, лейтенант милиции Гаврилов, местный участковый. Что вы делаете в данной квартире?

— День добрый, живу я здесь.

Все-таки мой прикид ломал у участкового какие-то привычные логические схемы. Задумчиво пожевав губами, он выдал:

— Паспорт ваш могу посмотреть?

— К сожалению, мой паспорт на прописке.

При этих словах участковый приободрился, ситуация «паспорт на прописке» была ему очень знакома и однозначно сигнализирует, что перед тобой криминальный элемент. Половина граждан, с кем участковому приходилось общаться по поводу их неподобающего поведения, начинали рассказывать сказку, что их паспорт «на прописке».

— Вам необходимо пройти со мной! — не терпящим возражений голосом произнес лейтенант и сделал маленький шажочек через порог квартиры, чтобы пресечь весьма вероятную попытку с моей стороны захлопнуть перед носом представителя власти дверь и потом показывать через нее участковому фигушки.

— Основания следовать куда-то? Я у себя дома!

— У вас нет паспорта, необходимо установить вашу личность.

— Так и у вас нет паспорта, товарищ лейтенант!

— У меня есть удостоверение, дающие мне право вас задержать, — участковый не на шутку вскипел.

Я понял, что троллинг служивого может завести меня не туда.

— Давайте сделаем так — вы зайдете в квартиру, и я вам покажу свои документы, а то там, в коридоре, у пенсионерки скоро ушные перепонки лопнут от напряжения, — я высунул голову в темный коридор и последние слова почти прокричал.

Где-то в сумраке длинного коридора на двадцать квартир кто-то в страшном гневе захлопнул дверь. Милиционер заколебался, очевидно, любезность от непонятного «ряженого» его насторожила и входить в мою квартиру он передумал.

— Да вы не волнуйтесь, заходите. Если вы через десять минут от меня не выйдете, ваша активистка, я уверен, наряд сюда вызовет. Проходите на кухню.

Через минуту я протянул участковому сложенную напополам картонку в половину размера листа А-4, заботливо упакованную в целлофановый пакет, запаянный утюгом.

— Это что? — Гаврилов пытался рассмотреть текст через бликующую в солнечном свете поверхность.

— Это в отделе кадров сейчас выдают, говорят, что бланков удостоверений нет и будут только через полгода.

— Так ты к нам в ППС устроился? Теперь понятно, почему ты такой борзый. Саша, — лейтенант протянул мне руку.

— Паша, — ответил я на рукопожатие. — Чай будешь?

— Давай, а то мне все равно с тебя объяснение брать.

Из рассказа участкового следовало, что моя соседка, Алла Никитична, была человеком с активной жизненной позицией и демонами в голове. Причем демоны сверлили ее голову вполне натурально. В этот дом она вселилась два года назад по причине постоянного ремонта у соседей по старому месту жительства. Так как раньше жила женщина в угловой квартире, и ее соседями за стеной были только пролетающие мимо птицы, то родственники Аллы Никитичны, устав от ее постоянных жалоб на воображаемых ремонтников, вселили ее в «ветеранский» дом, где ремонтом никто не занимался.

— Саш, а где этот нехороший дом?

— Какой?

— Тот, откуда Алла Никитична съехала.

— Тебе зачем?

— Ну подумай сам — ты сейчас уйдешь, эта ведьма не успокоится и через пять минут придет ко мне опять скандалить, а я ей встречный вопрос — а вы где прописаны, гражданочка, и почему не проживаете по месту прописки.

Александр вскинул на меня глаза:

— Ты точно только что из армии? Больно ты ушлый какой-то тип.

— Я в армию со второго курса юридического ушел, там учат жестко, а главное, учат к любой проблеме подходить творчески. У тебя в этих двух домах, я уверен, половина дедов не по прописке живет, чтобы, если что со стариком случится и оркестр под окнами печально заиграет, то родственники квартиру не потеряли.

Лейтенант закатил глаза к потолку:

— Ну да, где-то так, половина не по прописке живет.

— Скажи, заявлений от них ты сколько принимаешь каждую неделю? Судя по всему, много. Я понимаю, когда кого-то побили, ты обязан реагировать, но соседские склоки и скандалы не по месту официального проживания затевать как-то незаконно.

— Ты-то сам где прописан?

— Вот если ты спустишься в жэк, к местной паспортистке, и напомнишь ей, что она еще на прошлой неделе обещала мне паспорт с пропиской вернуть, то узнаешь, что я в этой квартире живу на самых законных основаниях, и лицевой счет на меня открыт, и квартплаты три рубля уже начислили.

Уходил от меня участковый со светлым и одухотворенным лицом и верой в светлое будущее. Наверняка мечтал, как при личном приеме погонит половину местных кляузников на место постоянного жительства, согласно штампу в паспорте.

— Товарищи офицеры!

Десяток мужчин в форме цвета маренго, со звездочками и звездами на погонах, оторвали седалища от стульев, ну и мы, рядовой и младший начальствующий состав, поднялись с задних рядов скамеек, заполнявших просторную ленинскую комнату в подвале Дорожного РОВД.

За стол президиума уселись небожители — командир роты ППС, с погонами, усеянными маленькими звездочками, начальник отдела охраны, тоже в звании капитана, и заместитель начальника отдела по службе, в чине майора. Майор посмотрел какие-то бумаги из лежащей перед ним кожаной папки, потом обвел собравшихся тяжелым, немигающим взглядом.

— Мамедов!

— Я товщ майор! — впереди меня вскочил с места смуглый старшина, прижимая к животу фуражку.

— Расскажи нам, кто является подозреваемым в совершении преступления?

Старшина закатил глаза и забубнил с сильным акцентом:

— Подозреваемым в совершении преступления является лицо, при котором на его одежде или…

На этом доблестный старшина завис, продолжая что-то бормотать под нос, наверное, общался с Всевышним. По забронзовевшему лицу ротного я понял, что старшина служит со мной в одном подразделении.

— Товарищ капитан! — ехидно протянул майор, повернув голову в сторону командира пэпээсников: — Немедленно проведите с личным составом вашей роты занятия и примите зачеты. Послезавтра мне доложите о проделанной работе. Это что за безобразие — люди не знают элементарных вещей.

В это время в ленинскую комнату забежал пожилой подполковник с металлической бляхой «дежурный по отделу» на груди, который по кивку зама по службе открыл расползающуюся от вклеенных телетайпных сообщений книгу и скороговоркой заговорил:

— На сегодняшний день по территории отдела зарегистрированы…

— Записывайте ориентировки, не сидите, как просватанные, — гаркнул майор, — сегодня поеду лично посты проверять, у всех книжки посмотрю, как вы записываете…

Народ зашелестел страничками разной степени потрепанности служебных книжек, я тоже открыл свой чистенький блокнот.

В тесной каморке командира роты ППС мне выдали ободранную рацию «Виола», перемотанную синей изолентой в четырех местах, весящую, по моим прикидкам, килограмма два, и напарника, одновременно старшего поста — Диму Ломова. Пока мы накоротке знакомились с моим будущим другом, командир, поморщив высокий лоб, принял управленческое решение и отправил нас на самый дальний пост, в загадочную «Нахаловку», на прощание напутствовав бдить и соблюдать социалистическую законность.

Попутный автопатруль, фыркнув на прощание нещадно «троящим» двигателем, высадил нас возле приземистых корпусов психиатрической больницы, бывших до революции казармами Городского гарнизона, и укатил на свой маршрут, а мы двинулись по сырым, с островками рыхлого снега, улицам частного сектора. За последующие два часа мы быстренько отдали долг Родине, заглянув в ближайший гастроном и, пройдя через грязные и темные подсобные помещения, зафиксировали пятерых грузчиков в компании двух бутылок водки. Когда мы ввалились в темную подсобку, граждане выпивали и закусывали, громко обсуждая политику генерального секретаря ЦК КПСС и его последнее выступление на сессии Верховного Совета. Так как писать пять протоколов о распитии спиртного на рабочем месте нам было влом, я предложил грузчикам выдвинуть двух добровольцев на правеж и покаяние. Дима удивленно выпучил на меня глаза, но ничего не сказал.

Кажется, после составления двух протоколов за распитие спиртных напитков на рабочем месте, число сторонников Горбачева М. С. и его антиалкогольных указов несколько уменьшилось.

— Ты на ужин пойдешь? — выйдя из вонючего гастронома на свежий воздух, Дима озабоченно взглянул на часы.

— Нет, мне ехать далеко. А здесь где-нибудь можно…

— Пойдем, познакомлю тебя с годным заведением. Я пару раз был, мне понравилось.

Через десять минут я стоял за высоким столиком в непрезентабельном кафе «Дорожное», где мне за рубль, с чудовищной скидкой, принесли шесть толстеньких мантов под острым соусом и стакан кофе в граненом стакане. В это время Дима, перепрыгивая многочисленные лужи, чтобы не замарать носки щегольских хромовых сапог, и незаметно для себя периодически любовно поглаживая кобуру с тяжелым «макаровым», быстро двинулся на ужин в сторону дома мамы. Дима работал уже год, пистолет получил месяц назад, после окончания курсов первоначальной подготовки, и еще нуждался в постоянных тактильных прикосновениях к предмету своей тайной любви.

Я наслаждался последним мантиком, пытаясь растянуть удовольствие и подгребая к одуряюще пахнущей мясной начинке, выглядывающей из хорошо проваренного теста, побольше острого соуса, когда висящая на плече рация неожиданно четко произнесла:

— Внимание всем постам, работающим с Каргатом! Десять минут назад на площади Основателя неустановленный преступник вырвал сумочку у женщины. Приметы: на вид двадцать пять лет, худощавый, темные короткие волосы, одет во все темное, побежал с сторону Дома культуры Революции. Повторяю…

Я поднял голову. Три сотрудницы кафе в условно белых халатах и два мужичка, считающие, что незаметно от всевидящего ока государства под столом разливают водку по стаканам, с каким-то детским ожиданием дружно уставились на меня. Наверное, граждане и гражданки ожидали, что на моей фуражке сейчас начнет крутиться синяя мигалка, и я на первой космической скорости понесусь карать злодея и восстанавливать справедливость. Мигалка, конечно, не выросла, но, чтобы окончательно не разочаровывать граждан в советской милиции, чья репутация в последние несколько лет была основательно подмочена, я, мысленно сплюнув, решительно отодвинул от себя тарелку с самым вкусным, последним недоеденным мантом и, проверив пальцем расположение кокарды точно по центру лба, быстро вышел из уютного заведения общепита второй наценочной категории.

Нахаловка широко раскинулась вдоль берега великой сибирской реки, зажатая с одной стороны кучами намытого земснарядами песка, загружаемого каждое лето на неповоротливые, пузатые баржи, что увозили этот строительный материал в сторону Обской губы, в рамках Северного завоза. С другой стороны Нахаловку душили стальные рельсы Транссиба, размножившиеся на сорок ниток путей, вечно забитых зелеными пассажирскими вагонами и запечатанные величественным зданием Главного вокзала, построенного в те героические годы первых пятилеток в виде паровоза, мчащегося на Дальний Восток. Там, за «паровозом», была цивилизация, театры, рестораны, красивые женщины — главное украшение сибирского города-миллионника. А здесь, в Нахаловке, никогда ничего не происходило, кроме частых пожаров в криво сбитых хибарах самовольно построенного частного сектора, вспыхивающих обычно вследствие курения в постели после совместного распития и соития.

Там, за железной дорогой, била ключом жизнь. Перекрикивались в эфире пешие посты милиции и моторизованные патрули, выкруживая невидимую паутину на вероятных направлениях бегства злодея. А здесь, под сырыми порывами разошедшегося ветра с реки, стоял я, единственный представитель органов охраны правопорядка в этой забытой районными властями местности, и думал, какой переходной мост мне перекрывать — правый или левый.

Я пошел к левому переходу, дальнему, служащему только для своих, знающих о его наличии. Правый мост, более популярный, выходит на стоянку областного управления государственной автоинспекции, где постоянно парковались гаишные «канарейки» и носились люди, что характерно, тоже в милицейской форме. По моему разумению, жулик не рискнет бежать в ту сторону, ибо не знает, что гаишники для него абсолютно безопасны, так как до обычных преступлений им, как правило, дела нет.

Я стоял, прижавшись к какой-то металлической конструкции, надеясь, что в ранних весенних сумерках моя, облаченная в серенькую униформу, фигура полностью слилась с ржавыми, неопознанными мной объектами железнодорожного хозяйства. Выше меня двигались четко очерченные на фоне светло-серого неба силуэты людей, звуки шагов которых по бетонному настилу переходного моста терялись на фоне шума никогда не спящей железной дороги.

С момента начала розыскных мероприятий прошло около сорока минут, голоса загонщиков в милицейской униформе звучали в эфире все реже и все более растерянно. Даже самому тупому грабителю, который не догадался уехать с места преступления на самом удобном и скоростном транспорте — метро, хватило бы времени дождаться любого, даже самого редко ходящего, автобуса, увозящего граждан от вокзала до самых дальних окраин города. Все понимали, что сегодня мы проиграли со счетом «один-ноль». Уже дежурный по отделу дал команду автопатрулю, нарезающему круги по улицам в компании рыдающей потерпевшей, везти ее к следователю для оформления заявления, посты и патрули стали получать другие неотложные вызовы, все было кончено.

Я внимательно слушал радиопереговоры, прижав тангенту рации к самому уху, вывернув регулятор громкости на самый минимум, когда обратил внимание, что один силуэт, кажется мужской, двигается по мосту явно быстрее общего потока. Вот темный кругляш человеческой головы изменил свой силуэт, а через несколько шагов еще раз. Человек явно внимательно и тревожно оглядывался по сторонам. Потом мой объект наблюдения остановился у промежуточного спуска с переходного моста и вновь завертел головой. Я стоял внизу, в пятидесяти метрах от обозревающего окрестности человека, смотря чуть в сторону, чтобы дичь не почувствовала взгляд охотника, боялся пропустить момент, когда он двинется дальше. Парень, а теперь я видел, что это молодой парень, стоял, как богатырь на перекрестке трех дорог, словно раздумывая, что ему потерять: коня, себя или свободу, женившись на принцессе.

Если он пойдет прямо, то через пару минут спустится на землю возле меня, и для задержания мне останется только протянуть руку. Путь направо выводил его к многочисленным постройкам пассажирского депо, и в этом случае мне предстояло незаметно преодолеть пятьдесят шагов, двигаясь тихо, как мышка, но в бодром темпе, чтобы сблизиться с ним и не дать исчезнуть среди многочисленных сараек и шкафов железнодорожной инфраструктуры. Ну, а левая дорога, коли он выберет ее, сулила мне длинный забег по узкому перрону в сторону отходящей через пять минут электрички, что давало парню фору в добрую сотню метров. Я представил свой бег, сопровождаемый громким топотом тяжелых юфтевых сапог, бьющим по заднице увесистым кирпичом рации, короче, с минимальными шансами на успех. Несмотря на мое предчувствие, фортуна сегодня не повернулась ко мне своей попой.

Парень сделал выбор ни себе ни мне, бодро поскакав по ступенькам спуска в сторону пассажирского депо. Я побежал параллельно беглецу, прикрываясь полувагонами, забитыми жирным кузбасским углем, азартно выглядывая в промежутки между вагонами, каждую секунду боясь потерять объект наблюдения. Парень спустился на землю, пробежался вдоль путей метров сто, а потом уверенно, как к себе домой, открыл дверь в грязно-розовое здание ремонтных мастерских пассажирского депо и скрылся из поля моего зрения, а я, матерясь и боясь каждую секунду услышать звук — грохот сдвигаемого локомотивом состава, полез под вагонами, потому что состав с кузбасским угольком тянулся вперед еще на пару сотен метров и оббегать его, как того требовала элементарная безопасность, времени у меня не было.

Благополучно перебравшись между вагонами, я осторожно, вдоль стеночки, устремился к загадочной двери железнодорожных мастерских. В это время, как всегда, не вовремя, захрипела рация. Как я понял, мой напарник, плотно отужинав и не найдя меня на маршруте, по телефону, через дежурного, разыскивал бестолкового «молодого». Боясь, что характерный хрип рации спугнет преследуемого мной молодого человека, и он исчезнет среди тысячи будочек и вагонов огромной станции, я выключил средство связи и вступил в огромный цех, освещенный мерцающим светом десятков светильников, где среди грохота металла и остовов огромных электровозов суетилось несколько человек, не обративших на мое появление никакого внимания. Мою цель нигде видно не было, и я собрался двинуться в глубину цеха, понимая, что время идет буквально на секунды. Если он здесь работает, то спрятав похищенную сумку в какой-нибудь металлический ларь и переодевшись в спецовку, он будет в полной безопасности — сумку мы никогда не найдем, да и опознать его будет трудно.

Сделав пару шагов, я боковым зрением увидел две двери, украшенные большими буквами, небрежно намалеванными рыжим суриком: «М» и «Ж». Прежде чем продолжать поиски в огромном производственном цехе, я решил проверить туалеты, чтобы не оставлять за спиной неожиданных сюрпризов. Естественно, первой я открыл дверь под буквой «М». Тесное помещение со специфическим запахом человеческих испражнений и хлорки, облупленная эмалированная раковина с капающими из крана ржавыми каплями и две двери индивидуальных кабинок. Одна дверь была чуть приоткрыта, за ней было пусто, а за второй, запертой изнутри, слышалось еле слышное шуршание бумаги. Я отступил на шаг и ударил тяжелым сапогом возле блестящей хромированной ручки, вкрученной в картонную дверь ржавыми шурупами.

Перед тем, как дверь распахнулась, запоздало мелькнула мысль, что будет неудобно, если там какой-нибудь добропорядочный слесарь, сидя на корточках со спущенными портками, мнет старую газетку перед использованием по прямому назначению. Кривой шпингалет серебристой рыбкой заскользил по покрытому коричневыми плитками полу, дверь с грохотом распахнулась, явив мне пригнувшегося от испуга парня, потрошащего дамскую сумочку и бросающего, очевидно, не интересные ему бумаги в журчащее проточной водой, текущей из чугунного бачка, «очко». Парень пребывал в ступоре лишь короткое мгновение.

Оценив открывшуюся картину, он кинул мне в лицо дамскую сумку и пошел в безнадежный прорыв. Сумка, ударив в мое инстинктивно подставленное плечо, отскочила вниз и упала в «толчок», а я, не тормозя, встречным движением снес с места паренька, весившего меньше меня килограммов на двадцать. Законы физики никто не отменял, парень, отлетев назад и впечатавшись позвоночником и затылком в чугунную трубу слива, сполз вниз, скользя по кафельной стенке, и сомлев, прекратил сопротивление. Я начал подтягивать рацию, спутавшуюся на боку с ремнями портупеи, когда за моей спиной раздался шум, и грубый голос задал мне резонный вопрос:

— Мент, ты ох**л?

Я обернулся. Возле журчащей раковины с текущим латунным краном стояли трое «работяг» в замасленных спецовках и с какими-то зловещими железяками в руках, смотря на меня и паренька как-то особенно, не по-доброму. По предыдущей жизни я помнил, что народ в мастерских был суровый, а смертельный травматизм от встречи с движущимся по ангару депо локомотивом был здесь делом вполне обыденным. Судя по решительным лицам ребят, отоварить меня одной из своих железяк и положить под маневрирующий локомотив, а потом сказать, что я сам был непростительно небрежен, было для них вполне допустимым грехом. Мне же превращаться в еще одну неразгаданную тайну старого депо не хотелось совершенно. Особенно мне не понравился один из слесарей с жестким, узким лицом и синими «партаками» на кистях и пальцах, подобравшийся ко мне как-то особенно близко.

Я положил ладонь на голову грабителя, безуспешно пытавшегося встать, а второй рукой усиленно зашарил по верхней поверхности «виолы», пытаясь нащупать регулятор громкости. Секунды замерли в тягучей тишине, на мое счастье, мои противники раздумывали, стоит оно того или нет. Наконец раздался спасительный щелчок, я повернул регулятор на максимум, и помещение туалета заполнил немного злой, но такой родной голос дежурного по РОВД:

— Двести двадцать восемь, ответь Каргату. Двести двадцать…

Я прижал тангенту ко рту и затараторил, надеясь, что меня кто-нибудь услышит:

— Каргат, Каргат, я двести двадцать восемь, нахожусь в розовом здании пассажирского депо, задержал грабителя с сумкой, срочно требуется помощь…

Когда дежурный задал вопрос в эфире, кто из автопатрулей сможет подъехать ко мне, я с облегчением выдохнул и искренне улыбнулся замешкавшимся «работягам»:

— Ну что, ребята, понятыми будете?

Первым на место событий прибежал злой Дима, но выяснив подробности, он сразу развил бурную деятельность — достал из унитаза сумочку и намокший паспорт потерпевшей, сполоснув их под струей воды в рукомойнике, попытался, хотя и безрезультатно, выловить размокшие бумажки из толчка. Через десять минут прибыли два автопатруля, работяг разогнали по рабочим местам, быстро нашли понятых из числа ИТР депо, составили протокол изъятия паспорта, опустевшего кошелька, денег и самой сумочки, после чего повезли жулика, а по совместительству слесаря третьего разряда по ремонту подвижного состава этого депо, к нам, в узилище. Мы же еще пару часов неспешно прогуливались по тихим и безлюдным улицам Нахаловки, где никогда и ничего не происходит, а Дима вдумчиво и обстоятельно рассказывал мне о допущенных, по его личному мнению, моих тактических и процессуальных ошибках, а я только кивал и угукал.

— Понимаешь, Павел, ты вообще не вправе ничего делать самостоятельно.

— Угум.

— Ты ничего никому не сказал, поперся один, связь отключил…

— Мля, Дима, ну сколько можно? Ты от меня что хочешь услышать? Что я, пока ты будешь на ужине, буду в кафе полтора часа сидеть? Так я бы с удовольствием никуда не пошел, но продавщицы на меня сразу жалобу накатают, что людей грабят, а я манты кушаю. Ты тогда на ужин не ходи, а сиди рядом, меня за руку держи. Или все-таки будешь спокойно на ужин к маме ходить?

По лицу Димы читалось, что кушать хочется чуть больше, чем без ужина опекать беспокойного стажера.

Мое триумфальное окончание первого рабочего дня было несколько смазано. Когда Дима, докладывая о результатах работы поста, сообщил взводному о раскрытии грабежа по сто сорок пятой статье УК, старлей в сомнении помотал головой и повернулся к ротному, который воспитывал коренастого старшего сержанта со смоляными казацкими усами:

— Ну вот объясни мне, Олег, как так получилось? Молодые в первый же день задерживают жулика, а ты даришь раскрытый грабеж линейному отделу. Ну вот о чем ты думал? Не мог подсказать потерпевшей, чтобы она написала, что сумку вырвали не на переходе, на территории «линейщиков», а на Привокзальной площади? А теперь линейный отдел в шоколаде, а нас завтра утром поимеют за два грабежа на площади, которые утром произошли, а заявлять о них пришли только сейчас, вечером.

— Но, командир, — возмущению сержанта предела не было, — когда дежурный сказал потерпевшую в отдел везти, то грабеж-то был еще «темнющим», и никаких перспектив его раскрытия не было. Поэтому я женщине и сказал, чтобы она писала, что сумку вырвали не на нашей территории, а на входе в вокзал. А жулика-то только через полчаса задержали, и то совершенно случайно.

— Ну, так-то да, — задумчиво пробормотал капитан и с досадой швырнул шариковую ручку на столешницу, — но все равно, в следующий раз думай головой. Факт остается фактом, мы задержали злодея, а карточку за раскрытие получит линейный отдел милиции. Они мне, кстати, звонили, очень благодарили за хорошую работу. Кстати, Комов, где Ломов?

— Мы тут, командир, только что подошли. — Дима протиснулся поближе к столу, где восседали командиры.

— А, скажи мне, Дима, как получилось, что дежурный по РОВД полчаса не мог до тебя докричаться?

Дима молчал, потупившись. Почему-то сказать, что в установленное время он был на ужине у мамы, мой наставник не решался.

Я шагнул вперед:

— Товарищ капитан, это я виноват. Несколько раз рацию проверял, ну видно, незаметно громкость на ноль перевел, вот и отключился. Больше такого не повторится.

Ротный перевел взгляд на меня, как будто его поразило, что вот «это» еще и разговаривать умеет. Но сказал капитан, конечно, иное:

— Вы, конечно, молодцы, сработали четко. Но, Дима, как старший поста, за связь на посту отвечаешь ты и только ты. С Громова в ближайшие полгода спроса нет никакого. А ты год отработал, а сегодня ушами щелкал, как молодой. Неужели непонятно, если рацию отдела десять минут не слышно, значит, что-то со связью не в порядке и надо причину искать. Не может дежурный столько времени в эфире молчать. Что головой мотаешь? Чтобы это было в последний раз.

Поднимаясь на выход из подвала, я шепотом спросил у напарника:

— Дима, а что ты не сказал, что на ужине у мамы был?

Дима воровато оглянулся:

— Командир знает, что моя мама живет в другом месте. Я у подруги был, а начальники на это смотрят косо, меня давно бабником считают. Короче, все сложно.

После выходных, отпахав еще пару смен в Нахаловке, мы с Ломовым нарвались на крайне неприятный разговор. Записывая в журнал итоги службы нашего поста за отработанную смену — жалкий протокол за распитие спиртных напитков на рабочем месте и три талона по рублю за переход дороги на запрещающий сигнал светофора, проданные нами гражданам уже от полного отчаянья, командир роты задал резонный вопрос:

— Ломов, когда будет результат? У вас итоги за неделю хуже всех в роте.

— Ну, товарищ капитан, вы же знаете. В Нахаловку чужие не ходят, а свои пакостят в других местах. Улицы пустые. Даже у магазина, на Нерчинской, не дерутся. А пивной киоск, когда мы на смену выходим, уже закрыт, пиво еще днем успевают разобрать.

— Я тебя предупредил, что у вас результаты хуже всех. Думайте, что делать, а то, вон, студент у тебя грамотный и ты тоже в институте учился. Парни, вы должны быть резкими и сообразительными. Так что начинайте работать активно и дайте мне результат. А ходить с пяти до часу ночи и хреном груши околачивать я вам не позволю.

— Мы обязательно исправимся, товарищ капитан. Вот прям с завтрашнего дня.

Следующая смена была такая же унылая, как и все предыдущие. Где-то на площади Основателя, кость в кость бились бомжи, у единственного действующего в городе храма мафия нищих и псевдо-калек, с применением костылей и боевых посохов, проводила перевыборы властной вертикали. На этот раз милиция отреагировала штатно, бомжей разогнали, у храма тоже наступило благолепие, после чего на полчаса в эфире все стихло, чтобы взорваться сообщением, что во дворах, за райотделом, сильно подвыпивший мужчина от души гоняет свою подругу жизни, одетую только в трусы и лифчик. Мужчина, заподозрив даму в особом внимании к другу семьи, начал экзекуцию дома. Но женщина, в чем была, выскользнула на улицу, и два патрульных УАЗа с синими полосами на боках целый час мотались по узким проездам однотипных «хрущевок» в поисках неуловимой парочки, так как женщины, возмущенные бегающими по дворам неодетыми людьми, звонили в службу «ноль два» непрерывно.

Нахаловка же была оазисом тишины и благолепия, во всяком случае вся криминальная жизнь происходила за высокими заборами, куда нам без вызова ходу не было. За четыре рабочих дня мы так и не придумали, как выправить положение и дать начальству достаточный результат работы. Пятый день выходил на субботу, когда традиционно, вместо отдыха, мы были мобилизованы на охрану очередного митинга демократично настроенной общественности, выбравших для своего еженедельного гайд-парка небольшой сквер за зданием цирка. Эта интеллигентная публика своими криками за демократию и агрессивными спорами на тему «куда идти Россиюшке», каждую субботу распугивала местных немногочисленных белок и мамаш с детскими колясками.

Наблюдая за нервными типами с плохо отпечатанными на изографе газетками «Демократического союза» в руках и нервно барабаня крупными пальцами по пустой кобуре, Дима делился планами по исправлению нашей плачевной оперативной ситуации:

— Можно встать под мост, в засаду. Все равно кто-нибудь с хлебного комбината батоны в Нахаловку таскает, ну или муку.

— Там не пойдут. — Я улыбнулся, вспомнив нашумевшую в узких кругах, но еще пока не случившуюся здесь историю, когда три автопатруля нашей роты, оставленные по какой-то надобности работать до утра, устроили как раз под мостом покерный турнир. В пылу игры кто-то сунул тангенту рации патрульного автомобиля под крепкий милицейский зад. А рации имеют такую особенность — могут работать либо на передачу, либо на прием, так называемый симплексный режим передачи данных. Несколько часов дежурка нашего отдела и, самое главное, дежурная часть городского управления были вынуждены слышать в эфире ход яростной и бескомпромиссной игры, не имея технической возможности высказать участникам турнира свое «фи». Лишь только под утро экипаж вневедомственной охраны нашел подпольный карточный клуб и прекратил прямой репортаж в эфире.

— Там автопатруль двести первый постоянно стоит, они как раз на несунов охотятся, никто мешки с хлебом мимо не понесет.

— Тогда, может, к мясокомбинату выдвинемся, где переезд? Там одна дорожка…

— Мясокомбинат — это же Заречный район?

— Я говорю о железнодорожном переезде, на границе с нашим районом…

— И встанем мы на этом проходе, как три тополя, и будем всех обыскивать? А ты, Дима, отличишь палку колбасы, упертую с мясокомбината, от палки колбасы, купленной в магазине? Да и обыскивать всех… Не одобрят. Ты помнишь, что у нас перестройка и гласность? Пойдем лучше демократию душить!

И мы пошли. Единственный метод, оставленный нам государством по удушению демократии, — мы могли гонять членов «Демократического союза», что в пылу споров о судьбе Родины сходили с узкой асфальтовой дорожки на жалкую, вытоптанную парковую траву. Самых оголтелых «демократов» мы были вправе оштрафовать за порчу газонов, продав им пресловутые штрафные талоны по рублю. Но демократы нашу правоту признавали, без скандала возвращались с газона на асфальт, обещали больше газоны не топтать…

А через пару часов это безобразие было закончено, и мы были распущены по домам. Впереди, до очередной смены, оставалось полтора дня выходных. Возле дома я встретил выходящего с «опорника» лейтенанта Гаврилова, который, хихикая, сообщил мне о новом заявлении, поданном моей неугомонной соседкой. На этот раз я был обвинен в психологическом терроре, выраженном в злостном топанье подкованными сапогами под дверью Аллы Никитичны на протяжении всей ночи, что не давало возможности спокойно спать ни пожилой женщине, ни пожилой собаке.

— И что, Саша, пройдем к тебе на «опорник», объяснительную давать? Что я в половине второго ночи прихожу со службы и сразу спать ложусь, и не имею возможности изменить мой рабочий график.

— Не, я ей в ответ выкатил официальное предостережение о необходимости проживать по месту прописки, так она ко мне уже неделю не ходит.

— Молодец, креативно.

— Что?

— Я говорю, молодец, находчиво используешь советское законодательство.

— Ну да, я такой, находчивый.

Когда мы проходили по улице Октябрьского Переворота, Дима потянул меня за рукав, ныряя в огромную арку, ведущую в ничем не примечательный двор, затем подтолкнул к крыльцу пятиэтажного здания, судя по отсутствию балконов — типичному общежитию:

— Давай зайдем.

Меня передернуло. Я не люблю «общаги», с их вечной неустроенностью и разрухой, общими кухнями, где женщины, обремененные семьей, среди клубов густого пара и запаха вчерашних щей кипятят в огромных чанах постельное белье. Покрытые ржавой слизью душевые, «одна на этаж» и уборные с ржавыми, ободранными и никогда не мытыми унитазами, также не вызывают ни малейшего желания туда входить. Я открыл первую, затем внутреннюю дверь и остановился. Затемненный холл гудел невнятным шумом множества голосов. Свет давали только три ярких пятна. Огромный цветной телевизор на тумбе возле стены, окошко, из которого выглядывала пожилая женщина с какой-то медалью на толстой вязаной кофте, и узкий проход возле окна вахтера, в глубине которого был виден краешек ведущей вверх лестницы. Дима обогнал меня, спеша к бабуле, где в свойственной ему куртуазной манере, прорывающейся при общении с женщинами от восемнадцати до семидесяти пяти лет, начал процесс распускания перьев:

— Добрый вечер, разрешите представиться, старший поста, сержант…

Я огляделся. Напротив телевизора, как в солдатском клубе, были расставлены ряды жестких стульев, скрепленных между собой секциями, по пять штук в каждой. В креслах сидело несколько парней младшего призывного возраста, одетых в стиле «я у мамы гопник». Но эти типы были не оригинальны и мне не интересны. Два десятка юных девиц, чьи глаза загадочно блестели в свете телевизионного экрана, вызвали во мне острый приступ спермотоксикоза. Светленькие, темненькие и даже рыженькие, любого размера и комплекции исподтишка бросали полные любопытства взгляды на нежданных визитеров в форме. В холле повисла романтическая тишина. Кавалеры в ватниках и телогрейках недовольно хмурились, явно не испытывая к нам теплых чувств, в отличие от девиц. Я судорожно сглотнул и, чтобы избавиться от наваждения, шагнул к старшему, у которого с дамой, украшенной юбилейной медалью, было полнейшее взаимное удовольствие от встречи.

— Так вы, мальчики, тут будете каждый день появляться? Ой, как хорошо. Что, четыре через два? Но все равно хорошо. А то вон, байстрюки, — бабуля бесстрашно ткнула пальцем в сторону напряженно молчащих полукриминальных рож, — каждый день лезут и лезут к нашим девчонкам. У меня-то пройти не могут, я их, сволочей, гоняю как сидоровых коз. Так они, представляете, что удумали? Как стемнеет, так и лезут через окна по веревкам и простыням. Пристают к девчонкам, безобразят, пакостят. У нас на втором этаже сотрудники живут, так эти на третий лезут. На прошлой неделе один с веревки сорвался, ногу сломал… лежит в больнице, а эти все так же лезут, жизнь ничему не учит.

— Здравствуйте, а как они веревки в окна закидывают? — мне стало любопытно, и я подтянулся поближе.

— Кто?

— Ну, хулиганы ваши. — Я махнул рукой в сторону стульев.

— Что закидывают?

— Ну, веревки и простыни на третий этаж…

Но бабулька не смутилась:

— Так у нас всего пара шалашовок завелась, ну, может, три, но не больше четырех. Вот они пацанов и тягают, а так девочки у нас хорошие, порядочные. Вы, кстати, не женаты?

Уверив представителя администрации общежития, что мы достаточно свободны, не сговариваясь, уселись в уголке, вытянув уставшие ноги.

— Прикинь, три этажа девок, — сквозь зубы зашипел бравый сержант Ломов, — и все скучают. Вон, смотри, какая кудрявенькая сидит, сюда поглядывает. Нет, здесь мне определенно нравится. Там за углом, кстати, еще одно такое же здание, но там девахи постарше, в основном семейные, и сотрудники.

— Ну да, это не Нахаловка. Здесь поинтереснее будет. Да и результаты попрут, все же центр города.

Посидев минут десять, мы сделали вахтерше ручкой и пошли на маршрут. Пост откровенно радовал открывающимися перспективами резкого увеличения результатов служебной деятельности. Не успели мы пройти и пары сотен шагов, как были остановлены седым полковником-медиком, который потребовал от нас отдания воинской чести. Полковник медицинской службы был «под шофе» и, несмотря на теплую погоду и приказ по гарнизону, почему-то на голове имел каракулевую папаху, возможно, перепутал головной убор по причине усталости. Взяв военного под руки, мы поволокли его в квартал «А», где, как оказалось, и проживал начальник главного военного госпиталя.

Чтобы сбить желание военврача непременно добиться от нас отдания воинской чести, Дима всю дорогу рассказывал байку, что, придя на службу в Дорожный район, он первые дни вообще не отнимал руку от обреза фуражки. Толпы железнодорожников, огромные звезды на погонах которых смутили молодого сержанта, принимавшего их то ли за прокуроров, то ли за летчиков в генеральских чинах, испуганно шарахались в сторону от нашего строевика. Когда мы передавали заслуженного военного доктора в заботливые руки супруги, тот ржал как конь и приглашал заходить в гости, по-простому и не стесняться. Естественно, мы обещали быть, вот как только, так сразу.

В очередной раз заглянув в «девичий монастырь», мы были встречены веселящейся молодежью. Почему-то они игнорировали новую общественно-политическую программу Российского телевидения «Пятое колесо», а несознательно возились в темных углах огромного холла, откуда периодически доносились тоненькие взвизгивания девчонок и сочный мат парней. Увидев тоскливые глаза вахтерши, Дима смело выступил на сцену. Щелкнув выключателем и залив просторный холл неживым мерцанием ламп «дневного света», он встал перед недовольно щурящимся молодняком, широко расставив ноги и покачиваясь с пятки на носок.

— Короче, так, — увесисто, как булыжники, ронял он слова, — еще один мат услышу, хоть от кого, все здесь не проживающие выйдут на улицу.

— Не имеете права, мы посетители, до одиннадцати можем здесь сидеть! — выкрикнул «из зала», очевидно, самый грамотный. — Мы свои права знаем, небось, не тридцать седьмой год. А если что, то в прокуратуру напишем.

Дима на секунду завис, замешкавшись с ответом, пришлось вмешаться недоучившемуся юристу:

— Тебе сколько лет? — Мой взгляд уперся в молоденькую девчонку, явно первокурсницу, на плече которой по-хозяйски лежала немытая рука одетого в какой-то потертый клифт босяка, демонстративно пережевывающего жвачку, широко открывая рот и громко чавкая.

— Шестнадцать, — гордо заявила барышня.

— То есть ты несовершеннолетняя. Мат в присутствии несовершеннолетних будет пресекаться особенно жестко, с составлением протокола за мелкое хулиганство и доставлением в райотдел. Кто-то хочет попробовать? И по моей большой просьбе эти люди будут сидеть в РОВД до утра, а утром суд. И что вынесет утром судья — штраф или пятнадцать суток, никто не знает. И бухие хулиганы допускаться в фойе также не будут. Ибо не… Незачем, короче. А насчет прокуратуры… Я тут давеча слышал, кто-то из вас сказал, что вы по понятиям живете. А прокурору писать — это как, по понятиям?

Пока молодежь растерянно обдумывали правила вновь прибывшего шерифа, к нам присоединились новые действующие лица.

С ступеней лестницы, ведущей на верхние этажи, скатился очередной великовозрастный балбес и попытался, проскальзывая на кафельных плитках пола, выскочить в фойе, но был остановлен девушкой среднего роста, с густыми каштановыми волосами в мелкую кудряшку, которая, догнав его, схватила за рукав двумя руками, не давая убежать.

— Отстань, Танька, руку убери, коза драная!

— Ты, Рыжий, совсем оборзел, в кастрюлю с борщом руками своими вонючими за мясом лезешь…

— Ты че гонишь, никуда я не лазил…

— Мне девчонки сказали, что кроме тебя, на нашем этаже сегодня никого не было!

— Ты руку отпусти, а то я тебе всеку… А девки твои за слова свои отвечают? А то можно же и ответить по полной!

— Перед тобой, что ли, отвечать, Рыжий?

И тут Рыжий ей «всек», сученыш, небрежно заехав девчонке по щеке ладонью.

— Атас, Рыжий, менты!

Под вопли с «галерки» Рыжий удивленно оглянулся, увидел летящего меня, успел встать в позу, типа «дерзкий пацан», после чего с размаху получил локтем вскользь по скуле. Я изобразил, что хочу завернуть ему руку за спину, а когда он напряг ее, я радостно крутанул кисть Рыжего вверх, роняя его назад, на спину, чуть придержав, чтобы приблатненный балбес не разбил свою непутевую голову о твердую поверхность пола.

— Заявление будешь писать? — Такого вопроса девочка, ошеломленно держащаяся за щеку с алыми отметинами пальцев Рыжего, от меня явно не ожидала.

Ее лицо скуксилось, слезы брызнули из глаз цвета корицы, она резко мотнула головой и, всхлипывая, побежала наверх по лестнице.

Пока Рыжий, матерясь и сыпя угрозами, неуклюже поднялся на ноги, я все-таки завернул его руку за спину и, плотно прижавшись к его боку, погнал хулигана головой вперед, к выходу на улицу. Несколько парней возмущенно вскочили, тыкая в мою сторону руками, но не решаясь заступить дорогу. Мой напарник с воплем «Сели все!» пресек на корню их нерешительные попытки вмешаться.

Я, открыв входную дверь головой матерящегося хулигана, выволок Рыжего на улицу, протащив несколько метров и шепнув на ухо, что урою его, если еще раз здесь увижу, с силой толкнул вперед, благословив его в путь смачным пенделем. Пробежав по инерции до угла здания, Рыжий остановился, попытался что-то крикнуть, но я уже вернулся внутрь общежития, не слушая его запоздавшие угрозы. Вечеринка явно была испорчена. Молодые люди прощались со своими барышнями, бросая на нас злобные, многообещающие взгляды и что-то неразборчиво бормоча, покидали нас.

— Ну что, Дима, пошли? А то командир сейчас поедет посты проверять, надо его подальше отсюда встретить.

— Почему подальше?

— Блин, ну подумай сам. Эти придурки сейчас, я уверен, материть нас будут или еще как показывать свое недовольство, мы при командире не сможем на это не реагировать, придется их ломать, а оно надо?

— Наверное, нет. Ладно, я понял, валим отсюда.

Когда мы вышли из общежития, на дальнем углу общежития темнело несколько неясных силуэтов. Нам в удаляющиеся спины неслось прощальное напутствие: «Менты козлы».

Несколько последующих дней в фойе подконтрольного общежития было тихо и необычно пустынно. Молодые люди приходили, но в гораздо меньшем количестве, более спокойные и, видно, не те, которые должны были нам «ответить за козлов». Девчонки, первоначально шипевшие что-то злобное в нашу сторону, постепенно оттаяли, после чего вокруг говоруна и сказочника Димы Ломова, парня видного и ражего, стал собираться небольшой «цветничок», усердно хихикающий над его нескончаемыми шутками и побасенками. Так как мне его басни были неинтересны, я, взяв рацию, уходил в близлежащие гаражи.

Эта рассыпанная относительно ровными бесконечными рядами сборная солянка из покрашенных в самые дикие, в основном мрачные цвета металлических ящиков, формально относящихся к гаражному кооперативу, стала объектом регулярных рейдов каких-то Юриев Деточкиных. Каждый день на вечернем разводе дежурный по отделу под укоризненные взгляды заместителя начальника РОВД по строевой зачитывал нам свежие ориентировки по очередным вскрытым гаражам. Причем я не мог понять — одна действовала группа или несколько, так как железные боксы потрошились разнообразными способами, с выдумкой и фантазией, на которые были способны злодеи, привыкшие к работе с металлом.

И вот, около одиннадцати часов, с воскресенья на понедельник, я стоял в узком темном проеме между двумя гаражами, стараясь не наступить на фекальные массы, щедро разбросанные тут людьми и бродячими собаками. Как какая-то летучая мышь, выставив свои «локаторы» наружу и вслушиваясь в темноту, я надеялся услышать хоть какой-то подозрительный звук — ударов металла о металл или скрежет, визг пилы — хоть что. Но ничего подозрительного мои уши не фиксировали. Метрах в тридцати от места моей засады, со стороны железной дороги, свистели тепловозы и матерился диспетчер на горке, которому кто-то не так переключил стрелку, вследствие чего очередной сортируемый вагон укатился не на тот путь, и чтобы его перенаправить, требовался маневровый тепловоз.

Над головой, хлопая крыльями, промчалась какая-то ночная птица. Внезапно я замер, практически перестав дышать. По дорожке между гаражей кто-то шел и, судя по тяжелому дыханию, пер на себе немалый груз. Мое развитое воображение сразу же нарисовало образ жулика, сгибающегося под тяжкой ношей тяжелых амортизаторов или каких-нибудь ворованных клапанов. В общем, мне было по фигу, что волочет полуночный злодей, лишь бы это было уворовано из какого-нибудь гаража с моей территории. Когда предполагаемый хищник, фыркая и сопя, как дикобраз Сахи из фильма «Маугли», протопал мимо меня, я шагнул из темноты своего укрытия:

— Добрый вечер, милиция, блин…

Последнее слово относилось к служебному фонарику, который в очередной раз категорически отказался работать. Выглядит он, конечно, авантажно: плоский, со сменными цветными стеклами, специальным кожаным ремешком крепится на портупею. Но большая квадратная советская батарейка с гордым названием «Планета-2», в комплекте с советской же лампочкой, срабатывали четко через раз. Ни зачистка контактов, ни их обжимание видимого результата не давали. Пока я безуспешно щелкал кнопкой фонаря, пытаясь получить хотя бы тусклый свет, невысокая фигурка с огромным мешком оставалась в зоне темноты. Фигура испуганно ойкнула тонким девичьим голосом, и я расслабился.

Представить, что толстые листы железа азартно отжимает невысокая девица, безжалостно разрывая металл в точках сварки, я не мог, следовательно, к моему сожалению, это не жулик, вскрывающий гаражи. Фонарь, наконец, сработал, и желтый пучок света явил мне симпатичную девичью мордашку, испуганно через опущенные ресницы пытающуюся рассмотреть нежданного ночного встречного.

— Милиция, девушка, не пугайтесь, — я мазнул лучом по гербу СССР на алой петлице кителя, — что несете, куда направляетесь?

— А, здравствуйте, — в голосе моей собеседницы мелькнуло узнавание и облегчение, — а я вас знаю, вы наше общежитие охраняете. А меня Таня зовут, я из триста шестой комнаты. Помните меня?

Передо мной стояла та самая кудряшка Таня, которую ударил Рыжий несколько дней назад. Красный след от пятерни хулигана уже прошел, четко очерченные девичьи скулы с матовой кожей молодой барышни радовали мой взор.

— Здравствуйте, Таня, а все-таки, что у вас в мешке? Вы не труп Рыжего несете закапывать?

Девушка хихикнула:

— Картошка, сало, колбаса, свекла, сметана. Я всего не помню, меня мама в дорогу собирала. Я с последней электрички иду, решила угол срезать, чтобы побыстрее дойти, и пожалела — очень страшно в гаражах.

— Если страшно, зачем через гаражи пошли?

— Страшно, конечно, но мешок уж очень тяжелый. Меня до станции отец довез, и в вагон посадил, а здесь… — девушка в досаде махнула рукой, в жесте, означающем, что парней в общежитии много, и каждый альфа-самец, а встретить симпатичную девицу и донести тяжесть до общежития некому.

— Вас проводить? — Я протянул руку к огромному «сидору». Подобный, только не таких героических размеров, я видел в бабушкином сундуке. Кажется, дед с ним пришел с фронта. Мешок сразу притянул меня книзу, но я сумел нарисовать на лице бодрую, героическую улыбку: — Ну что, пошли?

По причине позднего времени суток долбить в запертую от супостатов дверь общежития пришлось минут пять, наконец за шторой холла мелькнула темная фигура, затем загремели запоры. Вахтерша настороженно приоткрыла входную дверь, но увидев нас, широко заулыбалась:

— О, Танечка! Говоришь, что к родителям поехала, а на поверку тебя милиция доставляет! — Бабка умела едко шутить.

— Ха-ха, Клавдия Ивановна, смешно! Таня в гаражах заблудилась, а я ее нашел. Пришлось мешок тащить, а то он неподъемный. Я помогу девушке мешок до комнаты донести, а то вдруг у нее грыжа вылезет?

— Я, между прочем, кандидат в мастера спорта по лыжам, и я сильная! — обиженно заявила Таня, но срывать с моего плеча мешок девушка не спешила.

— Помоги, только в семь утра комендант комнаты проверяет, имей это в виду, — вахтер освободила мне проход.

— Я постараюсь управиться до семи утра. — Я подкинул поудобнее сползающий со спины мешок и двинулся к лестнице.

Стараясь громко не пыхтеть, я затащил припасы на третий этаж, удостоился неожиданного, но приятного поцелуя в щеку от улыбающейся Тани и, как джентльмен, удалился, не напрашиваясь попить кофе. В фойе меня ждал ехидно улыбающийся напарник, возле которого сидела хрупкая брюнетка с огромными серыми глазами.

— Здравствуйте, я Лена. — Девушка протянула мне тонкую кисть.

Я осторожно пожал хрупкие пальчики, с удивлением взглянув на Диму. Судя по его довольной роже, он нашел в цветнике достойный бутончик.

— Громов, Ломов, вы когда в гаражах порядок наведете? Меня каждый день склоняют на всех совещаниях. — Пристальный взгляд командира роты ППС не позволял обойтись формальным ответом.

— Командир, мы каждый вечер, после двенадцати, все гаражи обходим. Тихо там, никого нет, все гаражи целые, — сообщили мы и так известную командиру роты информацию.

— И каждое утро какой-то новый гараж уже вскрыт. Удобно вы устроились. Пост ваш, поэтому надо решать вопрос. Что собираетесь делать?

— Сергей Геннадьевич, а может, мы в пятницу рейданем, до утра?

Ротный глубокомысленно уткнулся в календарь:

— Договорились, до пяти утра останетесь, а в субботу на митинг не пойдете, выспитесь. От меня что-то надо?

— Сергей Геннадьевич, нам бы автопатруль в поддержку, чтобы поблизости катался и на связи был. Вы же знаете, «ночная милиция»[1], вроде бы есть, но как нужны, у них или сработка[2], или «хозоргана»[3] везут. С дежуркой тоже не вариант, их не докричишься, когда они нужны. А нам из гаражей жуликов тащить очень неудобно.

— Хорошо, я подумаю.

И вот опять ночь, городская, шумная «тишина». Мы двигаемся по затемненной стороне внутри гаражных проездов, осторожно опуская ногу на полную ступню, чтобы нечаянно не хрустнул под подошвой, щедро рассыпанный по дороге кусочек шлака. Рация выключена, чтобы ночную тишину, как всегда, в самый неподходящий момент не разорвал крик дежурного: «Внимание, всем постам…»

Где-то там, в бесконечном лабиринте складов, между речным портом и хлебокомбинатом, заныкался в засаде автопатруль нашего командира отделения — старшины Окунева, как подводная лодка на глубине, в ожидании своей жертвы — несуна, — очередного расхитителя пока еще социалистической собственности, волокущего в свои личные закрома мешок с хлебом или мукой, а может быть, дрожжей, уж не знаю, что там еще народ увлеченно тащит с хлебозавода. Стимул творчески подходить к задержанию преступников есть, и очень весомый. С недавних пор премия в сорок рублей за каждое задержание стала выплачиваться в течение недели. Но на наш отчаянный призыв старшина обещал прилететь незамедлительно.

Дима толкнул меня в бок и приложил палец к губам. Мы замерли. Где-то рядом, среди мрачных, окрашенных в черный цвет железных «гробов» слышалось чье-то бормотание и звяканье. Мы разошлись в разные стороны и двинулись на звук. Чтобы обойти место звука с двух сторон, пришлось ползти в узком проеме между гаражами, надеясь не наступить ботинком в чьи-нибудь каловые массы.

Наконец я выбрался из гребаной кроличьей норы, в которую сам же себя загнал, умудрившись не зацепиться за острые металлические уголки ни сбруей, ни одеждой. На фоне черной туши гаража светилась маленькая дырочка, очевидно, дефект сварки. Я оглянулся на крадущегося напарника, который уже радостно тянул пистолет из кобуры. Пришлось делать страшные глаза и махать пальцем. Получить пулю в затылок от своего же товарища — легко, как не фиг делать, а вот по ворам стрелять пока нельзя, послабление в этом деле для ментов депутаты примут только года через три, когда стрельба с трупами для пошедшей вразнос страны станет обыденным делом.

Дима обиженно надулся, но кобуру застегнул. Я прислушался, но кроме невнятного бормотания ничего разобрать не смог. Осторожно потянул на себя дверь, но она стояла, как мертвая, заботливо запертая изнутри. Пришлось осторожно поскрестись ногтем по шершавой, в натеках «кузбасслака», поверхности.

— Михалыч, ты что ли? — тревожным шепотом спросили изнутри.

Мой ноготь снова зашевелился, рождая слышимый только мне и моему невидимому собеседнику звук.

— Сейчас, подожди… — Что-то лязгнуло, и калитка ворот стала приоткрываться.

В этот момент и надо действовать, не давая людям изнутри, явно ждущим не нас, а неведомого Михалыча, успеть запереться перед нашим носом. Караулить их несколько часов или выкуривать — удовольствие ниже среднего. Поэтому я потянул железную створку на себя, одновременно невежливо отталкивая оторопевшего мужика вглубь сооружения.

В спину меня, продолжая злобно сопеть, подпирал напарник.

Бля, бля, ну что за невезуха. Вместо долгожданных жуликов, разбирающих на запчасти автомобиль при свете воровского фонарика с узким лучом, собирающих в бездонные мешки самые дефицитные запчасти, картина нам открылась несколько иная. Мы застали «на горячем» трех мужиков, тех самых автолюбителей. Хозяева разложили на застеленном газеткой капоте «ушастого» «Запорожца» нехитрую закусь и бутылочку без этикетки, явно с самогоном, но тут, незвано, как татары, появились мы.

— Здрасьте, граждане. Распиваем? — трагическим шепотом прошелестел я, сделав знак напарнику осторожно притворить калитку.

— А что? Я в своем гараже, имею право! — навстречу мне покачнулся один из моих «контрагентов».

— Извините, — я подвинул его в сторону и показал вглубь гаража: — Ну что, будем изымать?

Мой палец уперся в два огромных стеклянных сосуда, над которыми в знаке «хайль» тянулись вверх раздутые резиновые перчатки. Неведомая темная субстанция, поблескивающая в толстостенных сосудах, периодически рождала пузырьки газа — процесс брожения шел вовсю.

— На чем брагу ставите, уважаемый?

— На рисе и варенье, — хозяин гаража загрустил, понимая, что в свете антиалкогольных указов его права закончились.

— Вы, мужчины, кто будете?

— Да мы соседи, с этой же улицы. Зашли посидеть немного, да вот, задержались.

— Кто такой Михалыч?

— Это тоже сосед, со своим «москвичом» вечером ковырялся, обещался зайти. У него гараж через… восемь гаражей слева от меня.

— Нет там никого, все пусто. Не придет Михалыч. Так что с вами будем делать?

— Ребят, может, договоримся?

— Может быть…

— Только у меня три рубля всего, — хозяин гаража посмотрел на молчащих собутыльников: — Мужики, у вас деньги есть? Я потом отдам!

— Дядя, ты че, дурак? Мне твои деньги не нужны. Давай для начала свои документы и документы на машину покажи.

— Сейчас, сейчас! — хозяин засуетился, ощупывая себя в поисках бумаг: — Вот у меня права, техпаспорт и вот членская книжка на гараж.

Фото на правах соответствовали оригиналу, что смущенно топтался возле меня. По документам он являлся и хозяином «ушастого» и владельцем гаражного бокса.

— Теперь слушайте меня внимательно. — Я вернул хозяину документы: — У нас здесь сегодня мероприятие проходит. Поэтому до рассвета вы все здесь сидите тихо, никуда не выходите и не орете. Как до этого тихонько сидели, так и сидите дальше. Всем все понятно?

Мужики радостно закивали.

— Все, мы пошли, закройтесь за нами.

— Извините, — хозяин осторожно тронул меня за плечо, — а что за мероприятие?

— Ловим тех, кто гаражи вскрывает.

— Вот наконец-то! Давно пора! — мужик возбудился, пришлось показать ему кулак и большой палец, направленный вниз. После чего мужчина снизил градус своего энтузиазма: — Да мы и не собирались никуда идти! Опасно. У нас на нашей улице уже двоих ограбили. Поздно пошли домой, получили по морде, без денег и документов остались. Вот, теперь бегают, восстанавливают паспорт и права.

— А кто грабил, во сколько и где?

— Да кто его знает? Ребята наши выпимши были. Уже поздно, около двух часов ночи дело было. Одного возле дома культуры по голове отоварили, а второго прямо здесь, когда он гараж запирал, сзади по черепу ударили. Говорят, напавшие молодые были, несколько человек. Во всем темном одеты. Больше ничего не знаю, — мужчина удрученно развел руками.

— Все понял, спасибо за информацию. — Я пошел на выход, потянув молчащего все это время Диму.

— Удачи вам, парни. — Калитка с приглушенным лязгом захлопнулась.

Мы отошли от гаража, когда там, внутри, снова забубнили, но слава богу, тихонько. Мой напарник, оттащив меня в какой-то закуток, гневно зашептал мне в лицо:

— А почему мы брагу не изъяли? Палку бы сделали!

Как он меня разозлил! Я встряхнул его за лацканы кителя в ответ и яростной гадюкой зашипел прямо в лицо:

— Мы пока с ними возиться будем, вся ночь пройдет. А меня интересует, кто гаражи вскрывает, и ничего больше, ты понял?

Дима, охренев от моего напора, «завис», затем, переборов себя, улыбнулся:

— Извини, как-то не подумал. Просто я уже надежду потерял, думал, что хоть что-то будет утром командиру доложить, а то он нас скоро съест.

— Ты надежду не теряй. Слышишь? — я замер.

Совсем рядом отчетливо тарахтел какой-то движок.

— Пошли.

В этот вечер ничего не предвещало беды. Шел я из гостей, немного «под градусом», через знакомую до боли территорию своего поста, надеясь через десять минут спуститься в метро, а там и до дома совсем недалеко, но судьба распорядилась иначе.

Из-за единственного в округе столба с работающим уличным светильником навстречу мне шагнул долговязый парень, на вид лет восемнадцати.

— Слышь, земляк, не торопись. Деньгами бы надо поделиться!

Я оглянулся — со всех сторон, словно мухи на говно, из темноты спешили тени. Шестеро, толпятся, окружив со всех сторон, нетерпеливо переминаются, чувствуя развлечение над стопроцентной жертвой, очень хреново. Биться с ними не вариант, шестеро меня запинают, даже не запыхавшись. Еще оставался шанс «добазариться», разойтись краями, но шанс испарился, когда в круг мерцающего электрического света шагнул седьмой — Рыжий. Узнавание, радость от нечаянной встречи, предвкушение — эмоции промелькнули на его лице, рот раскрылся в восторженном крике:

— Пацаны, а это же…

Я двумя руками ухватил своего знакомого за тонкую кофту и с силой дернул его так, что лицо Рыжего смачно впечаталось в металлический столб, затем, не теряя темпа, взревев, как раненый кабан, я оттолкнул плечом замершего в растерянности долговязого и помчался в спасительную темноту. Бег никогда не был моим любимым времяпровождением, но сегодня я отдался этому занятию всей душой. Мои визави растерялись, потом поднимали мычащего от боли и обиды Рыжего, то, се… Звуки погони за спиной раздались только через двадцать ударов сердца. Забежав за угол здания школы, я спрыгнул в приямок третьего от угла подвального окошка и, сжавшись, притаился в тени. Топот ног, азартные крики преследователей, удаляющиеся от моего укрытия, кто-то, матерясь, прохромал мимо — все это время я опасался даже дышать. Наконец все стихло.

Я осторожно высунул голову из своего укрытия, прислушался, затем вылез из бетонной ямы и выглянул за угол. Под фонарем, держась за столб одной рукой и задрав голову вверх, чтобы не замарать одежду текущей из носа кровью, стоял несчастный Рыжий, чей разбитый нос с видом знатока осматривал еще один знакомый мне персонаж — Коля Сапожников, по кличке Сапог. Третий, которого я не знал, заботливо поддерживал Рыжего за плечо. Значит, где-то там, в темноте, меня разыскивают еще четверо, вероятно, разбившись на пары. Ну, это уже значительно легче. Не выходя из тени кустов, я проскользнул мимо громко матерящихся парней и быстрым шагом двинулся к метро.

Следующая смена была повторением предыдущей. Смешки в спину, приглушенный мат, другие мелкие провокации со стороны местной гопоты. С девяти вечера мы, морально сломленные, как казалось нашим веселым оппонентам, возле общежития не появлялись, с позором оставив поле боя за ликующим противником. Окончательно добить нас должна была надпись розовым мелом на ржавой двери ближайшего к «общаге» овощехранилища — «Рыжий, мы отомстим».

В двадцать три часа ноль пять минут, после того, как суровая вахтерша выгнала всех озабоченных кавалеров из фойе девичьей обители и тщательно заперла двери на засовы, Сапог привычно подергал связанные узлами простыни, намереваясь проделать свой традиционный путь до постели постоянной подруги — Галки Липатовой, чья девичья обитель была аккурат на третьем этаже общежития. Парень поплевал на ладони, взялся за ткань свернутой в жгут простыни, сброшенной сверху…

В это время на голову ему кто-то накинул вонючий матерчатый мешок, а когда Сапог попытался сорвать эту дрянь с головы и примерно наказать тупого шутника, расслабляющий удар в солнечное сплетение заставил его согнуться. Очень занятый бессильной попыткой вздохнуть, на завернутую назад и вверх руку Коля почти не среагировал. Через пару минут, чуть отдышавшись, Николай попытался освободиться, но вздернутая почти к затылку рука и пара бодрящих пинков в район почек заставили Сапожникова продолжить свой скорбный путь в унизительно согнутом положении, да еще с мешающей дышать тряпкой на голове. Нет, если бы не мешок на голове, который полностью дезориентировал Сапога, возможно Николай и стал бы сопротивляться, и даже отбился бы от внезапного нападения, но он растерялся и поэтому просто перебирал ногами, не понимая, куда его волокут.

Наконец его дорога закончилась. Получив напоследок сильный толчок и ударившись плечом обо что-то твердое, Николай смог снять с головы мешок и попытался оглядеться. Судя по всему, его приволокли в заброшенный металлический гараж. Единственным источником света в этой кромешной темноте был небольшой электрический фонарик, закрепленный под потолком, чей слабый свет с трудом позволял разглядеть лицо ссыкливого мента, которого Коля с друзьями неудачно пытались ограбить два дня назад. Мент закрыл за своей спиной дверь гаража и теперь внимательно рассматривал Николая.

— Ты что творишь, ментяра? Да ты сядешь за меня! — привычно заблажил Николай, пока легкая пощечина не прервала его «наезд», и сразу после первой пощечины последовала другая, заставив Николая заткнуться от неожиданности. Было не больно, но очень обидно и непонятно — обычно менты так себя не вели.

Через десять минут, после неудачной попытки сбить меня с ног, заорать и других, разрушающих доверие между людьми неконструктивных действий Сапога, разговор с Николаем стал более конструктивным. Нет, я не бил парня, вернее, почти не бил. Мои побои практически не причиняли ему боли или, не дай бог, телесных повреждений. Похлопывание по лицу, толчки, удары в стенку возле головы или промежности приносили парню унижение, тоску и чувство безысходности, так как драться со мной Сапог опасался. Все свои экзекуции я делал молча, только один раз расхохотался, когда Николай стал громко звать на помощь.

— Ты что, Коля, дурак? Ваша банда всех мужиков в гаражах распугала, теперь здесь с наступлением темноты никто не ходит.

— Что вы хотите от меня? — дрожащий голос клиента и вежливое обращение на «вы» — все однозначно указывало, что первый, самый сложный этап принуждения к доверию преодолен, прогресс в нашем общении наметился.

— Мне надо, чтобы ты рассказал про все ваши грабежи!

Николай, последние пять минут скуливший на корточках в углу, попытался вскочить, пылая праведный гневом честного человека, но тычком в плечо он был отправлен на исходную позицию.

— Какие грабежи, дядя Паша!

О, уже «дядя», значит, надо додавливать «племянничка».

— Ты че, думал, это просто так, смех*ечки? Мы вас предупреждали, чтобы вы не гадили, где живете? (Николай старательно кивает, в его голове уже сложилась картинка, что мы ему все это говорили, и неоднократно.) Ты думаешь, мы ничего о вас не знаем? Да вы совсем охренели, если уже меня грабануть решили!

Ишь как глаза Сапога полыхнули! Наверняка в своих мечтах увидел картинку, как я, отпинанный, лежу на загаженном асфальте, а они решают, что со мной дальше делать. Эту ересь надо быстро выжигать в его мозгах, чтобы даже думать боялся о чем-то подобном.

— Ты что, думаешь, я вас зассал?

Чуть не кивнул головой, сучонок, но сообразил, что лучше этого не делать.

— Скажи, Николай, — голос делаю ласковый, рука почти дружески лежит на плече парня, но пальцы цепко ухватили ворот кофты, — а где сейчас Рыжий?

— В больничке! Вы же ему нос сломали.

— Не я, а столб ему нос сломал. А ты сейчас где находишься?

Растерянный взгляд парня упирается в окружающую нас непроницаемую темноту.

— Вот и получается — вас было семеро, но один оказался в больнице, второй в плену. Остальные будут тоже либо там, либо тут, вопрос только времени. Или ты думаешь, что я как крейсер «Варяг» — с вами буду биться и потом гордо тонуть? Нет, я вас всех просто посажу, во всяком случае, тех, кто будет меня злить. Вас до хрена, а я один, поэтому биться я с вами не собираюсь. Ладно, мы отвлеклась, возвращаемся к грабежам. Рассказывай!

Опять Коля погрустнел, но у меня на его душевные переживания времени совсем нет. Через десять минут я встречаюсь с напарником, который последние полтора часа героически имитирует, что мы вдвоем несем службу совсем в другом месте, создавая мне алиби. Рация у него одна, поэтому даже предупредить меня о форс-мажоре он не сможет. Так как это моя война, я Диме даже не сказал, где я буду находиться. Мне сложно довериться даже напарнику в вопросе, грозящем мне перспективой пилить лед лобзиком в районе солнечного Иркутска в течение лет так пяти, да и то с учетом условно-досрочного освобождения. Так что сейчас каждый отвечает только за себя, и нам с Димой остается только надеяться, что каждый из нас достойно отыграет свою роль в автономном режиме. Греет мысль, что после одиннадцати вечера отцы-командиры посты почти не проверяют, наступает горячее время, не до того — все мобильные силы роты ППС собираются на закрытие ресторанов и кафе, откуда как раз после одиннадцати вечера выходит разогретая публика и начинаются массовые драки.

Но это дело уже десятое. А пока я должен прогнать Коле-Сапогу такое фуфло, которое очень похоже на их реальные криминальные подвиги, чтобы у парня даже тени сомнения не возникло, что я о чем-то не знаю. Ну, раз-два-три, поехали. Пальцы скручивают ворот кофты Сапога, костяшки упираются в судорожно дрожащую шею парня. Стоим лицо в лицо, я делаю самую страшную рожу, нарушая его личное пространство.

— Мужика помнишь, когда его сзади, у ворот гаража забили? А он вас помнит. А возле Дворца культуры дорожников бумажник кто у мужчины забрал? Он вас, уродов, тоже опознает. Пацана за консерваторией напомнить, как вы над ним глумились, или через боль будем вспоминать?

Какой-нибудь пацан на счету у шайки гопников все равно был, это сто процентов. После пацанов, когда все грабежи проходят безнаказанно, и хочется не рубли сшибать со сверстников, а за раз брать уже более серьезные суммы, приходит время валить пьяных мужиков. Ну а когда банда без последствий ограбит нескольких пьяных, парни считают, что им под силу грабить уже трезвых мужчин — и все идет по нарастающей. А где у нас на районе «ботана» можно встретить — ну конечно, возле консерватории. Николай вздрогнул, зрачки метнулись вбок, бинго! Давим дальше. Рот мелкого жулика округляется, формируя возмущенный вопль о его невиновности, но движением кулака я скручиваю ворот сильней, и Николай мгновенно скисает:

— А вы откуда знаете?

— Коля, ну ты тупой. Кого ты сегодня из ваших пацанов не видел?

В глазах парня я вижу понимание. Клише, созданное Голливудщиной, услужливо рисует в его мозгу картинку, как Рыжий, прикованный к больничной кровати стальными браслетами, хныкая и давясь сукровицей из сломанного носа, взахлеб облегчает душу двум суровым фэбээровцам, ой, извините, операм.

— Рыжий, сука… — сколько боли в этом стоне человека, потерявшего веру в воровской ход и пацанское братство.

— А ты что думал? Когда реальный срок корячится, все очки начинают зарабатывать, чтобы условный срок получить. Теперь каждый из вас за себя. Ладно, вернемся к нашему с тобой делу. Я сейчас отойду отлить, ты здесь посиди пять минут, вернусь, продолжим нашу беседу. Не вздумай пытаться бежать, тогда тебе конец придет.

Прихватив Николаю руки мотком эластичного бинта к распорке крыши, я, закрыв гараж на амбарный замок, почти бегом бросился к райотделу, где на крыльце уже метался мой встревоженный напарник. Я быстро отметился у командира, сказал Диме, что его помощь мне не нужна, и бегом, обратно в гараж. Откинув дужку замка, стал осторожно открывать ворота, имея опасение, что Николай уже развязался. Я осторожно приоткрыл створку ворот и заглянул — Николай стоял в той же позе, в которой я его оставил, мне кажется, что единственной его мыслью было — почему так бесконечно тянутся эти пять минут.

— Почему мы не в отделе разговариваем, а здесь, дядя Паша?

— Это, Коля, мое задание, чтобы в уголовный розыск перевестись…

— Что-то, дядя Паша, херня какая-то творится…

Блин, ну как знал, нельзя было жулика оставлять наедине со своими мыслями, ни к чему хорошему это не приведет.

— Ты знаешь, достал ты уже меня. Я сейчас тебя покрепче привяжу, кляп в рот засуну, и сиди ты тут, пока не надоест, а я пойду. Завтра с утра кого-нибудь из вашей шоблы отловлю и буду его крутить, а ты будешь здесь сидеть. И получится, что ваши все показания дадут, покаются, а ты, единственный, где-то бегаешь. И уже никто тебя слушать не будет, что ты где-то взаперти сидел, никто тебе не поверит. Когда тебя поймают, то как несознательного бегуна в следственный изолятор отправят, месяцев на шесть, до суда гнить, а остальные будут под подпиской, к следователю на допросы из дома являться. И ни одна падла из твоей кодлы тебя на СИЗО не подогреет, все свои дела будут решать. А я тебе сейчас даю уникальный шанс, вторым после Рыжего, с явкой с повинной, в отдел явиться, а ты не ценишь. Вот скажи, Коля, вас сколько было?

— Пяте…

— Да пошел ты на хрен, мальчик Коля! С тобой серьезные вещи решаешь, судьбу твою на годы вперед, а ты меня за дебила держишь? Ты считаешь, что я до десяти считать не умею? Все, я пошел, а ты не скучай! Только привяжу тебя покрепче и рот замотаю…

— Не надо никуда уходить, дядя Паша, я здесь дальше не выдержу. Говорите, что от меня надо.

— Пиши. — Я протянул юному грабителю несколько бланков протоколов явки с повинной: — Я, Сапожников Николай Александрович, добровольно заявляю, что в феврале 1988 года в компании…

В четыре часа утра я пинками в дверь разбудил вахтера находившейся поблизости автошколы ДОСААФ, за пять минут закошмарил его ответственностью за отказ в содействии органам милиции в моем лице в раскрытии опасных преступлений, добился полного содействия со стороны деда-ветерана. Поэтому последние два протокола явки с повинной мы с Николаем оформляли, сидя в теплой дежурке, в ожидании прибытия дежурного «бобика». Сторож — седой дедок, с двумя рядами орденских колодок, наблюдая за моими процессуальными действиями, проникся искренним уважением к работающей даже глубокой ночью милиции, даже предложил сто грамм уставшему товарищу милиционеру.

В отделе, на мое счастье, за пультом бодрствовал самый молодой из помощников дежурного. Матерый майор — дежурный, спал беспокойным сном в комнате отдыха, не зная, какую бяку принес я в его дом. Правда, помощник стал отказываться регистрировать явки в журнале учета, твердо отстаивая свою незаконную, но понятную мне позицию.

— Ты че уперся?

— Да ты охренел, тут мне до утра писать!

— Зачем тебе все писать? Заполни одну, а остальные восемь пиши прочерками, только номера меняй, содержание явок-то одно и то же — гражданин Сапожников заявил о совершении им преступления в составе группы неустановленных лиц.

— А, точно! А я тут, дебил, по три часа всякую хрень пишу, когда можно проще…

На мое счастье, помощник управился в тринадцать минут. Я препроводил Колю в камеру, пожелал ему удачи и сладких снов, а сам отправился домой спать. Устал я очень сильно.

В десять часов утра я проснулся под грохот ударов в дверь моей квартиры и возмущенные вопли соседки. Накинув футболку и семейные трусы, я пошел открывать запоры, предварительно прихватив на кухне металлический молоток для отбивания мяса. Варианты общения с соседкой теперь сводились к двум направлениям — интеллигентно обматерить сумасшедшую пенсионерку или отбиваться молотком, если она опять заготовила для меня свой ржавый топор. Но за дверью стоял мой взводный, которого и материла моя соседка:

— Один всю ночь топает под дверью, только мы с Никочкой уснули, второй приперся с утра пораньше! Чтоб вы сдохли оба, окаянные.

Морщась от визгливых криков мегеры, Алексей Алексеевич все-таки перекричал старушку:

— Собирайся, тебя начальник отдела требует! Я внизу, в машине, давай быстрее.

Через полчаса, умытый и побритый, благоухающий лосьоном «Огуречный», я входил в кабинет начальника РОВД. Следующие сорок минут я, сжав ягодицы в строевой стойке, слушал вопли начальника уголовного розыска, сорокалетнего майора, чьи черные усы от гнева встопорщились вверх, а по багровой лысине текли струйки пота. Доводы начальника сыска в основном сводились к тому, что я тупой молокосос, который, насмотревшись телевизора, решил поиграть в детектива. Когда майор выдохся, я повернулся к начальнику РОВД:

— Товарищ полковник, могу я обратится к товарищу майору?

Полковник Дронов пожевал губами. Он отработал в уголовном розыске двадцать лет, хорошо разбирался в оперативной работе, знал и ценил своих оперов, но, став начальником районной милиции, был вынужден сохранять баланс интересов всех подразделений.

— Ты присаживайся, боец.

— Спасибо, — я сел и повернулся к начальнику УР: — Товарищ майор, явки с повинной правильно оформлены?

— Да ты…

— Саша, ответь на вопрос, мне тоже интересно, — голос начальника РОВД заставил майора снизить накал дискуссии.

— По форме да. Но…

— Второй вопрос — информация, изложенная там, подтвердилась?

— Опера говорят, что таких заявлений не было, — голос начальника уголовного розыска стал сладким, как патока. Мой ротный, молча сидящий у стены, недовольно поморщился.

— Что на это скажешь, Громов?

— Товарищ полковник, если розыск самостоятельно не справляется с такой простой задачей, то, конечно, не всех, но половину потерпевших я уверен, за неделю выявлю.

— Нет, товарищ полковник, вы слышали его! Да ты, пацан, совсем оборзел! Нашелся тут… выявлятель.

— Подожди, Саша. Как искать потерпевших планируешь, Громов?

— Журналы информации, сообщения из больниц, к директорам школы и консерватории подойду, двое мужчин владеют гаражами у кооперативного техникума, оттуда информация ко мне и пришла, поэтому сделаю обход гаражей…

— Вот видишь, Саша, какие люди в роте ППС у Геннадьевича работают, готовые опера! Может, тебя, Громов, в уголовный розыск прям сейчас перевести, старшим по территории, как ты на это смотришь? А через полгода звездочки получишь, и пойдет карьера в гору. Что молчишь?

— Я, товарищ полковник, думаю пока отклонить ваше, безусловно, лестное предложение, а то начальник розыска меня почему-то невзлюбил. А вот года через два, когда он немножечко остынет…

— Да ты совсем охренел, сопляк, совсем с катушек съехал! Сергей Геннадьевич, как он у тебя с начальниками подразделений разговаривает? Ты, мальчишка, вообще никто и звать тебя никак! Кто тебе разрешил оформлять явки и тем более регистрировать их в журнале?! Что я, вообще, буду с ними делать? Кто «отказные» по ним будет писать? Он даже не понимает, какой это геморрой! Я сразу говорю, товарищ полковник, у меня людей нет за пэпээсниками дерьмо разгребать. Товарищ полковник, пусть рота ППС забирает эти явки, и этот умник возится с отказными, а потом к прокурору едет, их у него подписывать…

— Александр Александрович, вы уж определитесь, — я прервал крики начальника УР, — если я не могу оформлять явки с повинной, то и отказные материалы я составлять тем более не имею права.

— Да, бля… Извините, товарищ полковник, мне выйти надо! — Начальник уголовного розыска выскочил из кабинета.

— Тебя как зовут, боец?

— Павел Николаевич, для вас просто Павел, товарищ полковник.

— Павел Николаевич, — задумчиво попробовал на вкус мое имя-отчество начальник РОВД. — А скажи мне, Павел Николаевич…

Зазвонил телефон. Полковник выслушал собеседника, положил трубку, поднял на меня глаза, все доброе из которых улетучилось.

— А скажи мне, Павел Николаевич, ты как явку оформлял? Как и где? А то человек на тебя заявление написал, что ты его в гараже пытал, связывал и бил, а он ничего не совершал и, испугавшись, себя оговорил. Ты под что нас всех подводишь…

— Товарищ полковник, разрешите, я расскажу все по порядку…

В это время в кабинет влетели начальник уголовного розыска и опер, к которому я ранее заходил с рапортом по грабежам. Майор с порога хотел что-то сказать, но, повинуясь жесту начальника, молча сел на стул.

— Ну попробуй, расскажи, только поторопись, а то за тобой скоро из прокуратуры приедут.

— Несколько дней назад в вечернее время ко мне на улице Диктатуры подошли семь человек, среди которых были ранее мне малознакомые Сапожников и Рыжов. Они сначала меня не узнали, я был одет «по гражданке», потребовали деньги. Попытка грабежа имеет место быть?

— Ну, допустим. Дальше говори, и быстрее, за тобой реально скоро приедут. Тебя еще уволить надо успеть задним числом. (Это начальник РОВД так шутит, надеюсь. Или не шутит?)

— Я ударил Рыжова и убежал. И не надо так кривиться, товарищи начальники, всемером меня бы по-любому замесили, да и любого из вас, уверен, тоже. Там не мальчики-зайчики были, а вполне себе ребятишки.

— Ладно, дальше.

— На следующий день я написал рапорт о совершении грабежей этой группой, его завизировали мой ротный и вы, товарищ полковник. Я зашел в УР к товарищу лейтенанту, — кивок на внезапно побледневшего опера, — тот сказал, что заявлений нет с такими приметами, о чем сделал запись на обороте рапорта. Рапорт я отдал командиру, — я перевел дыхание и продолжил:

— Вчера вечером я сходил к общежитию, после одиннадцати вечера поймал Сапожникова, когда он пытался через окно третьего этажа незаконно проникнуть туда, задержал и пообщался с ним накоротке. Гражданин Сапожников осознал преступность своего поведения, сказал, что готов дать явки с повинной по нескольким грабежам. Явки мы оформляли в сторожке автошколы, там сторож — дедуля такой седой, с медалями. Если я Сапожникова пытал и связывал, то прошу направить его на медицинское освидетельствование, на предмет телесных повреждений и следов связывания. Гаража на территории района я не имею. Если его где-то пытали, пусть покажет место. Явку я имел право и обязан был принять, я такой же орган дознания, как и вы все, дорогие товарищи командиры.

Уголовно-процессуальный кодекс в этом отношении между нами различия не делает, пусть Александр Александрович УПК обновит в своей памяти. Что я неправильно сделал, товарищи начальники? Добавлю к вышесказанному, что вчера ваш заместитель по политической части, подполковник М., на кадровой комиссии решил, что я буду получать материальное поощрение только за лично, в одиночку, раскрытые преступления. Что на каждое такое преступление, где в рапорте я один фигурирую, он будет мне премию выписывать.

— Ну, это не замполиту решать… Ладно, иди отдыхай, мы сами дальше разберемся.

Отдыхать я не пошел, я пошел в больницу. По какому-то странному совпадению под окном больницы стояли долговязый и еще один злодей, имен их я не помнил, и, надрывая глотки, пытались рассказать Рыжему, что Сапога приняли менты…

Недолго послушав их косноязычную попытку передать Рыжему информация на смеси мата и блатной фени, я деликатно постучал «длинного» по плечу:

— Я вам, пацаны, сердечно советую прийти в ментовку с явкой, а то если кого из вас ловить придется, тот на тюрьму поедет. Там все равно следствие по всем вашим делам открывают, отсидеться в сторонке ни у кого не получится.

— А если кто сам придет? — растерянно спросил меня «длинный».

— Кто сам придет, будет под подпиской ходить, дома, с мамой жить, и на суде, скорее всего, условное получит. — Я двинулся к крылечку, слыша за спиной удаляющийся топот ног и сдавленный голос: — Саня, да мент гонит, отвечаю…

Доказывать ребятишкам, что я не «гоню», мне было некогда, меня ждал Рыжий.

Догадываясь, что Рыжий вряд ли дожидается меня в палате, я, истребовав у гардеробщицы драный белый халатик, налезающий мне либо на правое, либо на левое плечо, сказал, что пришел проверить надежность их входных дверей и их способность противостоять взломам. По равнодушному взмаху руки гардеробщицы сразу прошел к черному ходу, откуда доносилось приглушенное бряканье металла — Рыжий, очевидно, уже по инерции, вяло дергал замкнутый засов, пытаясь, наверное, силой мысли разорвать дужку замка.

— Здорово, Игорь, — я дружески хлопнул парня по плечу, — бежать собрался?

Рыжий вздрогнул от неожиданности:

— Здрасти. Нет, просто хотел выйти, покурить.

— Почему не через главный ход? Там вроде бы всех выпускают.

— Не подумал как-то. Извините, пойду я.

— Курить ты всегда с вещами ходишь? Боишься, чтобы не украли? Правильно, кругом одно жулье. Только отвернешься, и сзади сразу по голове прилетает… Что молчишь?

Рыжий с готовностью кивнул.

— То есть авторитетом в камере, ой, прости, в палате ты не пользуешься? Ну, понятно, привыкай, в камере то же самое будет…

— В какой камере?

— Игорь, не разочаровывай меня. Ты прекрасно знаешь, в какой камере.

— А что сразу в камере?

— А где еще? Рыжий, я сейчас уйду, и ты из больницы, естественно, сдриснешь, потому что головой подумать ты не умеешь и не хочешь. Поедешь к каким-нибудь родственникам в деревню — что-то другое ты придумать не способен. Где-нибудь через недельку всех твоих подельников допросят, очные ставки с ними проведут. Как водится, все самое стремное они на тебя повесят, типа мы потерпевших не били, а только рядом стояли. Рыжий предложил ограбить, Рыжий большую часть денег взял, типа на общак старшим отнес. А где в это время будет Игорь Рыжов? Правильно — в деревне, а официально — в розыске. А недели через две сельский участковый, очнувшись от самогонки или вернувшийся с длительной рыбалки, получит от начальства пистон за низкие результаты работы.

А тут твои деревенские корефаны к нему прибегут, рассказать твои же слова, какой ты в городе крутой перец, и как ты ловко в розыске в деревне прячешься. Или не корефаны сдадут, а просто участковый сводку прочитает, что ты в розыске, или просто заинтересуется, что за центровой парень в их сельском захолустье обретается, и пробьет тебя по базам. Результат все равно будет один. И все! Участковый тебя утречком, на зорьке, повяжет, сообщит нам, что преступника в розыске задержал, забирайте скорее. За тобой, как за большим, поедет конвой. Тебя отвезут в город, допросят, и уже не важно, что ты скажешь. Шесть лучших друзей Оушена уже…

— Каких друзей?

— Не обращай внимания. Твои друзья тебя сдадут с большим увлечением. И куда ты, скрывавшийся от следствия опасный преступник, после допроса поедешь? Правильный ответ дал Игорь — хороший мальчик. Такой плохой дядя, однозначно, поедет в тюрьму, и будет там сидеть до суда, а после суда переедет в колонию номер два, лет так примерно на пять, по совокупности совершенных преступлений. А друзья твои будут до суда под подпиской гулять, к девкам в общагу по веревке лазить. И потом, почти сто процентов, получать года по три «условки». А тебе за счастье будет на прогулке, после вонючей камеры, просто свежим воздухом вздохнуть, просто пять минут спокойно подышать, чтобы тебя никто не трогал. Вот такие у тебя будут дальше жизненные ценности.

Я перевел дух:

— Ладно, Игорь, пошел я, некогда мне с тобой лясы точить, дел много.

— Подождите, дядя Паша, а вы разве меня не заберете?

— Куда мне тебя забирать?

— Ну это… в милицию.

— А мне это зачем?

— А зачем вы сюда пришли?

— Запоры проверять, укрепленность медицинского учреждения. Давай, пока, фантазер.

— Дядя Паша, а ведь я вас не сдал.

— Что не сдал?

— Ну что вы мне нос сломали. Я про вас не сказал, когда ко мне из милиции приезжали.

— Игорь, скажи, у тебя ушиба мозга нет?

— Нет. — Игорь выглядел очень обиженным, наверное, ожидал от меня слез благодарности.

— То есть серийный грабитель попытался организовать групповое нападение на сотрудника милиции, при исполнении последним служебных обязанностей, получил при этом от милиционера в нос… Я правильно излагаю? …хвастается, какой он очень умный, что не рассказал об этом дежурному участковому? Охренеть с тебя, Рыжий, можно. Ладно, я понял, с тобой серьезные дела решать нельзя, ты, сука, совсем безнадежный.

— Какие дела?

— Игорь, где-то через месяц или полтора тебя из тюрьмы на «проводки»[4] или очные ставки привезут. Я обязательно об этом узнаю и принесу тебе в камеру вкусных пирожков, чтобы ты их ел и плакал, каким ты был дебилом, что сам себя запихал в тюрьму. Вот тогда мы с тобой и поговорим, а пока ты тупишь по-черному. Не о чем нам с тобой сейчас договариваться, ты свою свободу не ценишь совсем.

— Дядя Паша… — Игорь очень не хотел меня отпускать, наверное, неизвестность и необходимость принимать решение страшили его до жути.

— Что тебе, племянничек?

— Как вы нас нашли, мы же ничего такого…

— Не делали? Ладно, объясню. Вы пока пацанов возле школ обирали, это проходило, хотя в Уголовном кодексе это записано как грабеж, совершенный группой лиц по предварительному сговору. Пацаны никому не рассказывали, это же не по-пацански. Вам понравилось. Пацаны уже пустой мелочью стали казаться. Перешли на студентов, потом на мужиков взрослых. У мужиков что забирали — бумажники?

— Ну да, чтоб быстрее…

— В бумажниках что было?

— Ну, бумажки всякие…

— И документы, которые вы выбрасывали. А как мужику без документов? Он идет их восстанавливать. А его спрашивают — куда девал документы? Мужику не хочется с милицией общаться, он и говорит — потерял. А за утерю документа что полагается?

— Что?

— Мля, Игорь, ну хоть это надо знать! За утерю документа штраф полагается, причем за каждый документ отдельно. Что делает мужик, чтобы три-четыре штрафа не платить? Правильно, мальчик Игорь, хороший ответ. Мужик бежит в милицию и пишет заявление на грабеж. И тебе еще повезло, что я вас быстро вычислил.

— Это почему? — От этой моей заявки Игорь впал в ступор от удивления.

— Даю бесплатную консультацию, как юрист, будешь мне лично должен. За все грабежи, однотипные, получите как за один, путем сложения и поглощения сроков. Но вы же дальше собирались двигаться, наверное, следующий разбой бы совершили или убийство.

Я схватил Игоря за плечо и впился взглядом в его глаза:

— Что вы уже совершили? Говори, пока не удавил!

Глаза парня заметались, пытаясь уклониться от моего пристального взгляда. Не выдержав, Рыжий сдавленно выдавил:

— Мы ничего не совершили, только хотели. Там склад запчастей, и сторож такой борзый дед, наверное, боксер. Он Длинного отбуцкал за день до этого, за то, что тот ему ворота обоссал. Мы, когда вас, ну… встретили, мы к деду собирались. Длинный бы его из сторожки выманил, а мы бы его оглушили, ну и запчасти… того.

— Ну вы дебилы… Ладно, расслабься, Игорь, не случилось, значит, не случилось, я никому об этом не скажу. Пойду я, а ты думай.

Я сделал два шага…

— Паша…

— Что? Говори!

— А мне что сейчас делать?

Я вернулся, склонился к лицу моего будущего доверенного лица и прошептал:

— Я на твоем месте, были бы выходы, ушел бы за границу. Но у тебя же выходов нет?

— Вы смеетесь?!

— Нет, конечно, над этим не шутят. В твоей ситуации я сбежал бы из больницы, дал в милиции явку с повинной и вернулся бы обратно в больницу, чтобы меня сгоряча в тюрьму не отправили. Хотя бы недельку в больничке отсиделся, ну а потом по всем вызовам ходил и весь расклад бы дал, типа искренне раскаиваюсь, чтобы условно получить. Вот что бы я сделал, и это честно.

— Спасибо, дядя Паша, я подумаю.

— Подумай, но даже если сядешь в тюрьму, то это тоже не конец. Если тебя закроют, а потом привезут сюда, на следственные действия, я это узнаю и тебя найду. Если вытащу тебя, то ты, опять же, должен мне будешь.

— Сколько, дядя Паша, должен буду?

— Игорь, мне твои деньги на хрен не нужны…

— Я стучать не буду…

— Тогда считай, что разговора такого не было. Но, если в камере не понравится, маякни мне, постараюсь помочь.

— Ментам верить нельзя…

— Я тебе сказал, если вытащу, то будешь мне должен. Если тебе реальный срок дадут, ты мне будешь не интересен, я не на зоне работаю. Но если я тебя отмажу от тюрьмы, а ты меня потом бросишь, я тебя верну назад, неважно как, по беспределу или по закону, но ты туда вернешься и получишь за все. Так что думай пока.

— Я стучать не буду!

— Игорь, все так говорят, но жизнь все расставляет по своим местам, и стучат практически все, ты уж мне поверь.

«Приняли» меня утром следующего дня, когда я, выспавшийся и в прекрасном настроении, выбежал из дома, чтобы быстро метнуться до ближайшего гастронома, купить молочка. Имею я слабость к этому продукту. Двое мужчин с казенными лицами, задумчиво рассматривающие табличку с номерами квартир на подъезде, при виде меня очень сильно возбудились.

— Громов Павел Николаевич? Примите повестку. — Один из них сунул мне в руки бумажный квадратик и ручку, я расписался, оторвал корешок и вернул курьеру. После выполнения всех формальностей парни показали мне красные «корочки» одного из отделов УВД и объяснили, что ехать лучше с ними, на дорогах пробки, а они как раз едут в ту же сторону. Не имея желания спорить со служивыми, я согласился с их доводами и уселся на заднее сиденье «сорок первого» «москвича». Прокуратура Дорожного района размещалась в одном здании с управлением водного бассейна реки, слева сидели прокуроры, а в правом коридоре теснились речники. Соседи жили внешне мирно, но каждый втайне мечтал сожрать конкурента и занять все помещения конторы. В конце концов победили прокуроры, но это была уже другая история.

Минут пять мне пришлось ждать в коридоре, в компании то ли конвоира, то ли сопровождающего, после чего из глубин кабинета энергичным голосом мне предложили заходить. Прокурорский следователь сидел за тяжелым полированным столом, спиной к окну. Стены кабинета обрамляли два застекленных шкафа, слева на полках теснились дела в серых картонных папках, выглядевшие зачастую весьма древне, а справа всякая правовая всячина, типа «Вестника Верховного суда СССР». Пока я раздумывал о странном количестве дел, слишком их много для одного следователя, да и место хранения странное, хозяин кабинета — молодой, высокий, худощавый парень со светлыми волнистыми волосами — смотрел на меня с доброжелательной улыбкой, как будто я его дальний, но любимый родственник.

— Здравствуйте, гражданин Громов, я юрист третьего класса Кожин Евгений Викторович, следователь Дорожной прокуратуры. Присаживайтесь, пожалуйста. Вы вызваны для допроса в качестве свидетеля. Назовите ваши фамилию, имя, отчество…

Минут через пять, закончив с моими анкетными данными и прочими формальностями, следователь прокуратуры отложил ручку и задумчиво уставился на меня, продолжая доброжелательно улыбаться. Наверное, это был какой-то психологический этюд, выстраданный личным опытом следственного работника. Через пару минут мне надоела затянувшаяся молчанка, я встал и подошел к окну.

— Громов, присядьте на место, я вам не разрешал вставать. Ничего не хотите рассказать?

— Нет, ничего. И вообще — вы несколько минут уже молчите, я думал, что мы еще кого-то ждем.

— Нет, допрос уже начался, поэтому не вставайте с места. А вы догадываетесь, зачем мы вас пригласили?

— Не догадываюсь.

— То есть сотрудничать со следствием не желаете и явку с повинной дать не хотите?

— Не желаю, потому что ничего противозаконного за собой не чувствую.

— Хорошо, так и запишем в протокол. Я должен был дать вам шанс на чистосердечное признание.

— Спасибо, но я этим шансом не воспользовался, и вообще, хотелось бы знать, в чем меня обвиняют.

— Все в свое время, а пока… — все так же бодро произнес следователь, протягивая мне бланк допроса с двумя строчками моих показаний: — Распишитесь, вот здесь и здесь, что никаких преступлений за последнюю неделю вы не совершали.

Я расписался и перечеркнул все пустые места в бланке.

Потом в кабинет вошли несколько человек, двое из них — молодые парни. Все были усажены на ряд стульчиков у окна, а мне предложено занять любое место среди них, после чего следователь торжественно объявил о начале проведения опознания. В кабинет с торжествующим видом вошел Сапожников, который на вопрос — знаком ли ему кто-нибудь из присутствующих, постояв несколько секунд с умным видом, якобы раздумывая над ответом, решительно ткнул пальцем в меня.

— При каких обстоятельствах вы познакомились с указанным гражданином? — следователь выглядел довольным, как режиссер хорошо сыгранного оркестра.

— Я знаком с этим гражданином, как с милиционером по имени Павел. Три дня назад он задержал меня вечером на улице Ученого-теоретика, затащил в гаражи, после чего пытал до утра, выбивая из меня признательные показания в совершении каких-то грабежей. Он связал и избивал меня. Так как я не мог больше терпеть пыток и издевательств, то я признался в совершении нескольких грабежей, оговорив при этом моих друзей и знакомых, как соучастников преступления. После этого милиционер Павел оформил на меня явки с повинной и доставил меня в дежурную часть Дорожного отдела милиции, где меня там целый день допрашивали.

— Хорошо. Пожалуйста, понятые, распишитесь в протоколе опознания. Сапожников, вот здесь ставьте свою подпись. Все, пока все свободны. Сапожников, ждите в коридоре.

Вот опять я и следователь сидим в кабинете одни, напротив друг друга.

— Ну что, Павел, — улыбка следователя стала еще шире, — видите, я вам честно предлагал добровольно во всем признаться, во всем покаяться и уйти домой до решения вашего вопроса. Вы отказались. А теперь у меня есть протокол вашего допроса, где вы сообщаете, что не совершали ничего преступного. Плюс к этому протокол, где потерпевший вас уверенно опознает. Сейчас проведем очную ставку и проверку показаний на месте, на месте преступления соберем следы вашей преступной деятельности, все это задокументируем, а затем я пойду к руководству за санкцией на ваше задержание. Может быть, не будем осложнять жизнь друг другу и вы все-таки признаетесь в совершенном вами преступлении? И тогда, обещаю, я буду ходатайствовать перед прокурором о применении к вам меры пресечения в виде подписки о невыезде. Что вы на меня так смотрите?

— Гражданин следователь, так вы юрист по специальности или кулинарный техникум заканчивали?

— Конечно, я юрист. В прокуратуре у всех высшее юридическое образование. Я наш, городской, юрфак закончил.

— То есть вы, ничтоже сумняшеся, проводите опознание между двумя ранее знакомыми людьми и будете ссылаться на это как на доказательство? Вас реально ничего не смущает? Нет? Ну тогда дайте мне, пожалуйста, три листочка бумаги и ручку. Я сейчас быстренько жалобу на вас напишу.

— О чем же жаловаться собираетесь на меня, гражданин Громов?

— Ну как минимум, по моему мнению, имеет место фальсификация доказательств. А там пусть ваш начальник разбирается, сколько у вас дел, построенных на изначально сфальсифицированных доказательствах. И о том, что надо разобраться, то ли прокурор ваше беззаконие покрывает, то ли чересчур доверяет, если даже не будет разбираться, кто кого опознавал. Типа есть протокол, преступника опознали, значит, есть повод для задержания. А то, что нельзя опознания устраивать между знакомыми людьми, никого не колышет. И много у вас таких опознаний в работе, товарищ следователь? Так что давайте три листка…

— А зачем три?

— Один прокурору, один в дело, второй вышестоящему прокурору, ну а третий экземпляр я буду в следственном изоляторе перечитывать, а то там, говорят, библиотека очень скудная, кроме речей Горбачева и «Как закалялась сталь», ничего нет.

— Ну, хорошо, сейчас сделаем проверку показаний на месте, а потом я вам дам листочков бумаги, сколько хотите, сможете из ИВС сколько угодно жалоб писать, там даже дежурный прокурор каждый день бывает, как раз жалобы от сидельцев собирает.

— Не-не-не, товарищ следователь, жалобу на нарушение при проведении опознания я буду писать здесь и сейчас, а если вы мне не дадите бумагу, я буду так орать! Я устрою такой скандал, что все речники сюда сбегутся, и прокурор ваш придет выяснить, кого же тут убивают.

Следователь глубоко задумался, потом улыбнулся:

— То есть с опознанием у меня не прокатило, так что ли, Громов?

— Нет, не прокатило, я на такую дешевку не покупаюсь.

— Ладно, жаль, но попробовать надо было. Ладно, успокойся, естественно, это опознание никуда не пойдет. Или ты настаиваешь на подаче жалобы?

— Нет, поверю вам на слово, гражданин следователь. Я в Дорожном отделе собираюсь долго работать, зачем нам с вами отношения портить.

— Ну, ты оптимист! Я буду тебя сегодня задерживать, на днях обвинение предъявлю, тебе лет семь реального срока корячится, а ты на совместную работу настроен. Коллегам расскажу, посмеемся вечером.

— Я верю в высокий профессионализм и объективность работников советской прокуратуры, и я знаю, что вы больше не будете пытаться вести следствие незаконными методами, поэтому на свое будущее я смотрю со сдержанным оптимизмом.

— Ну-ну.

— Разрешите вопрос, гражданин следователь?

— Задавайте.

— А что у вас дела не в сейфе хранятся, не положено же так.

— А! Это старые дела, довоенные и послевоенные еще. Их на сдачу в архив подготовили, а я попросил пока оставить, люблю старые документы почитать. А что, вы тоже интересуетесь?

— Ну конечно, это же очень интересно.

— Ну вот, если быстренько расскажете, как Сапожникова пытали, — дам парочку почитать. Тут очень забавные дела попадаются.

— Нет уж, спасибо, цена дороговата.

Потом в кабинет был призван несчастный Николай Сапожников. Почему несчастный? Потому, чувствую я, что счастья у Николая в дальнейшей жизни не будет. Я так прямо и сказал это, вслух. А когда следователь возмутился, пообещав подать рапорт прокурору, что я запугиваю свидетеля, пришлось мне опять объяснять, что человек, добровольно давший явку с повинной, а потом от нее отказавшийся, теряет те поблажки, которые гарантирует закон при постановке приговора, в том числе и минимальный размер наказания. Человек, который так безответственно играет с законом, хорошо закончить свою жизнь не может. Что я неправильно сказал, товарищ следователь? Скажите об этом Николаю, что с законом так играть нельзя.

Пришлось Евгению Викторовичу подтверждать Николаю, что, заявив о принуждении к подаче явки с повинной, льготы на минимальный срок он теряет.

— Но вы же обещали, Евгений Викторович! — скуксился Сапожников.

— А что вы ему пообещали, товарищ следователь?

— Так, все замолчали, тут вопросы задаю я. Сапожников, идите, ждите в коридоре. А с вами, Громов, приступаем к допросу. Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Николаем Сапожниковым?

— Товарищ следователь, можно я на крыльце покурю?

— Идите, Сапожников, курите, главное, далеко не уходите.

— С Николаем Сапожниковым мы знакомились в процессе моей служебной деятельности. Николай неоднократно и незаконно в ночное время проникал через окно в жилые комнаты учащихся кооперативного техникума, совершал там мелкие кражи и другие противоправные деяния, а также противозаконно склонял несовершеннолетних студенток техникума к совершению половых актов в естественной и противоестественной форме. (На этом моменте Кожин замер, очевидно, раздумывая, стоит ли вносить это в протокол. Но я взглядом показал, что прослежу, чтобы мои показания были внесены на бумагу дословно.)

— В ночь со вторника на среду, около двадцати трех часов, Николай был задержан мною при новой попытке проникновения в комнаты проживания несовершеннолетних студенток. В процессе профилактической беседы между мной и правонарушителем Николай заявил, что он желает сообщить о своей противоправной деятельности, в которой он раскаивается, и желает начать новую жизнь. В соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом, я как дознаватель, получивший сообщение о совершенном преступлении, принял и оформил восемь протоколов явок с повинной о совершении Николаем Сапожниковым и его знакомыми грабежей в нашем районе.

Для ускорения процесса оформление явок с повинной происходило в комнате дежурного сторожа автошколы ДОСААФ на улице Диктатуры. После оформления явок с повинной я незамедлительно доставил Николая в Дорожный отдел милиции и передал его вместе я протоколами явок дежурному по отделу. Больше я Николая не видел.

— Хорошо, — следователь старательно записывал мои слова, — а вот к нам в прокуратуру Дорожного района поступило заявление от гражданина Сапожникова, что явки с повинной были получены вами с нарушением закона. В частности, что вы незаконно задержали заявителя и удерживали его в металлическом гараже, где пытали и избивали его, применяя физическое и моральное насилие. Явки с повинной он написал под вашу диктовку. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Ничего.

— Поясните.

— Поясняю. О том, что вам написал Николай, мне ничего не известно, ничего из того, в чем он меня обвиняет, я не делал.

— Так и запишем. Скажите, Павел, а сколько времени вы оформляли явки с повинной?

— Не знаю, я очень быстро пишу.

— Понятно. Второй вопрос: Николая вы задержали после двадцати трех часов, после этого в час ночи вы появились в отделе милиции, снялись со смены, а в пять утра были зарегистрированы явки с повинной в книге учета преступлений. Где все это время находился Николай?

— Где находился Николай? В одиннадцать вечера я его действительно задержал. После этого мы разговаривали во дворе дома рядом с общежитием, примерно до двенадцати часов двадцати минут ночи. Я пошел в Дорожный отдел, с Сапожниковым мы договорились, что после часа ночи я вернусь и мы продолжим беседу. Когда я, после сдачи дежурства, вернулся, мы продолжили разговор. Разговаривали во дворе еще около двух часов, потом он рассказал мне о совершенных грабежах, и мы пошли в школу ДОСААФ, так как огонек горел только там. Какие у вас еще вопросы, товарищ следователь?

— А почему вы не вызвали машину и не оформляли явки с повинной в помещении РОВД, как положено?

— Во-первых, я не знаю, откуда вы взяли, что протокол положено оформлять только в помещении милиции? Насколько я помню, в Уголовно-процессуальном кодексе написано, что заявление о преступлении обязан принимать даже начальник зимовки. То есть по закону я обязан оформлять сообщение о преступлении даже на льдине в Ледовитом океане. Поэтому я, получив признание Сапожникова, немедленно направился оформлять его заявления в ближайшее доступное помещение. Мог и на улице, под деревом, но за столом писать удобнее.

— Скажите, Павел, а какой смысл Николаю признаваться в грабежах, чтобы потом отказаться?

— Не знаю, зачем он совершает такую глупость. Возможно, кто-то из его друзей, из числа лиц с антисоциальным поведением, дает ему неправильные советы. У меня нет никаких мыслей на этот счет.

— Понятно. Распишитесь и ждите в коридоре.

Через пару часов в коридор, где по-прежнему компанию мне составлял конвоир-сопровождающий, вышел следователь, одетый в легкую курточку и с папкой под мышкой:

— Ну что, Громов, поедем, будем делать проводку, искать место, где ты над парнем издевался.

— Я с вами поеду только после того, как вы сообщите моему руководству, что я нахожусь у вас, а то мне на работу пора. Иначе меня за прогул уволят. У нас, в милиции, с этим очень строго.

— Я, Громов, когда вас задержу по сто двадцать второй статье процессуального кодекса на трое суток, тогда и уведомлю ваше руководство, чтобы оно характеристику на вас в уголовное дело готовило.

— Нет, товарищ следователь, так дело не пойдет. Проверка показаний на месте — процедура добровольная, так что, либо вы уведомляете мое руководство, что я у вас в плену, либо я не даю согласие на участие в проводке.

— Какой ты душный, Громов, как с тобой бабы живут?

— Ага, я очень душный, а вы, гражданин следователь, такая лапочка. Тут какой-то фуфлыжник, который всемером по вечерам развлекался, гражданам по голове стучал, признался в содеянном, а потом решил всех обмануть, типа, пытали его. Вместо того, чтобы спросить, а почему этот Сапожников не в тюрьме, вместе со своими друзьями, вы из всех своих прокурорских сил пытаетесь честного мента на семь лет в «красную» зону отправить. А хотите услышать, как я про их грабежи узнал? Они меня в десять часов вечера, недалеко отсюда, случайно встретили и тоже попытались лишить наличности, только я от них ушел. Так что в виновности Сапога у меня никаких сомнений нет. И с чего мне вам хоть в чем-то навстречу идти? Я чувствую, что в этом здании у меня друзей нет, поэтому и буду максимально осложнять вашу работу. Короче, либо звоните моим начальникам, либо задерживайте меня, либо я пошел на работу.

— Слушай, вот ты что, дурак? Ты что, нарываешься? Хочешь, чтобы я тебя задержал — задержу прямо сейчас, а проверку показаний на месте можно и без тебя провести.

Я, устав перепираться, пожал плечам и отвернулся. Но следователю было необходимо, чтобы я поехал с ним в гаражный кооператив. Наверное, он думал, что я чем-нибудь выдам место расположения безликого гаража, в котором вся стена залита брызгами крови Сапога, а под потолком до сих пор светит фонарик с моими отпечатками пальцев и висят ржавые цепи.

Устав буравить меня взглядом, Евгений Викторович, ругаясь под нос, прошел в кабинет и, демонстративно оставив дверь открытой, продиктовал по телефону дежурному по Дорожному РОВД телефонограмму для моих командиров, что Громов участвует в следственных действиях и на службе сегодня не появится. Надеюсь, что сотрудник прокуратуры не ломал комедию, разговаривая в гудящую телефонную трубку.

После того, как мои требования были выполнены, меня повели на улицу. Мы загрузились в две машины. В первую усадили меня, туда также сели следователь, мой конвоир и оператор с камерой. Во вторую села честная компания из Сапожникова, эксперта-криминалиста из нашего Дорожного отдела и двух понятых. Высадившись из машин среди рядов тянущихся на сотни метров металлических гаражей, все в ожидании уставились на Сапожникова, а он как-то стух, покраснел и заскучал.

— Ну, Сапожников, давайте показывайте, где все происходило?

— Я не знаю, тут должен быть гараж, открытый.

— Ну, пойдите, посмотрите, может быть, что-то вспомните.

Побегав минут десять мимо одинаковых железных ворот, Сапожников вдруг радостно закричал:

— Ура, ура, нашел!

У меня в тревожном предчувствии екнуло сердце. Не должен был этот гад ничего найти. Но с другой стороны, ночь, темнота, стресс. Теоретически мог я что-то пропустить. Ну и ладно, будем посмотреть, что он там смог найти, а потом отбиваться. Все с любопытством двинулись к парню, который радостно подпрыгивал над каким-то темным предметом и возбужденно махал руками.

— Что же вы нашли, Сапожников? Гараж?

— Я мешок нашел, который вот он мне на голову надевал, вот он!

Он поднял с земли какую-то замызганную тряпку, загаженную продуктами жизнедеятельности, как людей, так и собак. Нет, три дня назад я такую дрянь не смог бы в руки взять, брезгливо мне даже стоять рядом с этим сосредоточием фекальных масс.

— Положите ее на место, сейчас эксперт ее изымет.

Эксперт с сомнением понюхал найденную тряпку, с надеждой спросил:

— Вы уверены, это точно она?

— Ну да, конечно!

— И ее три дня назад вам на голову надевали?

— Ну, наверное.

— А, как вы узнали?

— Ну, тут все равно другой нет, а эта похожа цветом.

Со вздохом криминалист упаковал расползавшуюся от старости материю своим самым длинным пинцетом в прозрачный пакет. После этого Сапог, нервничая и прикуривая каждые три минуты новые сигареты, еще минут пятнадцать метался из стороны в сторону, в бесплодных поисках нужного гаража, после чего следователь, сжалившись, предложил ему попробовать найти дорогу до нужного гаража от автошколы ДОСААФ. В проходной автошколы сидел знакомый мне дедушка с медалями, который, узнав меня, приветливо помахал рукой.

— Сапожников, рассказывайте и показывайте, где и что здесь происходило.

— Вот, товарищ следователь, вот здесь, за столом я явки с повинной под его диктовку писал.

— А что случилось? — любопытный дед сунулся поближе. — А, мазурика привезли, сейчас сядешь, сволочь такая. Мы на фронте кровь проливали не для того, чтобы вот эта сволочь потом людей обворовывала!

— Дедушка! — я присоединился к разговору. — Так это меня в тюрьму собираются посадить. Вот этот молодой человек сказал, что я его пытками заставил признание написать, вот следователь прокуратуры и старается этому доказательства найти. А мазурика, конечно, после этого домой отпустят…

— Громов, немедленно замолчите, — от злости Евгений Викторович даже улыбаться забыл.

— Что не так, гражданин следователь? Я товарищу сторожу объясняю, что здесь происходит, мы же обязаны его проинформировать…

— Да как же так, товарищ следователь? Да вы что творите? Вот этот милиционер привел ночью этого парня. Они здесь спокойно бумаги записывали, мазурик сам рассказывал, что и как. Я, конечно, не прислушивался, подробностей не помню, но при мне тут никто никого не бил. Вы меня, конечно, извините, но я завтра после суток пойду в Совет ветеранов нашего района и расскажу, что за безобразия в нашем районе творятся. Мы жалобу вашему начальнику подадим, за то, что вы жуликов отпускаете, а честных людей, хотя и милиционеров, в тюрьму садите.

— Успокойтесь, гражданин, следствие во всем разберется, — Кожин попытался успокоить возбужденного ветерана. — Мы для этого государством поставлены.

— Ты меня не успокаивай. Я таких разговоров, что следствие во всем разберется, еще перед войной наслушался, а потом на двадцатом съезде только правду сказали. Как ваша фамилия, товарищ следователь? — Выцветшие глаза старика смотрели на прокурорского следователя отчужденно и без капли жалости, как, наверное, он смотрел через прицел своей сорокапятки в немецкие «панцеры» под Сталинградом в сорок втором году.

Следователя прокуратуры передернуло, и он быстренько скомандовал всем на выход.

— А что, товарищ следователь, вы основного свидетеля допрашивать не собираетесь? — Я затормозил на выходе. — Это что за тенденциозность предварительного следствия? Нет, видно, три листочка вам мне дать придется.

— Я вашего свидетеля, Громов, чуть позже допрошу. Не пытайтесь нам следственное мероприятие сорвать.

Потом мы вновь двинулись к гаражам, но, как Сапожников ни бегал вдоль безликих железных рядов, как ни принюхивался к обоссанным углам железных боксов, гаража, где происходило наше с ним ночное свидание, он так и не нашел. Да и я, накинув на дужки ворот старый замок, сделав его безликим, одним из сотни, уже, наверное, не сразу нашел бы место совершения мною должностного преступления.

— Тебя что вчера не было? — Дима протянул мне руку, здороваясь.

— Здорово, — я пожал кисть товарища. — Да, Сапог, сучонок, заяву на меня накатал, прокурорский следак Кожин закрыть хотел, целый день в прокуратуре провел.

— Да ты что! Чем закончилось?

— Да я тебя сдал, что ты поддельными штрафными талонами торгуешь, вот меня пока на подписке оставили!

— Ха-ха, — не совсем уверенно сказал Дима.

Я хлопнул его по плечу и двинулся вперед.

Решив, что я все-таки пошутил, Ломов меня догнал и, подозрительно оглядевшись вокруг, зашептал:

— Кстати, это тема… У меня знакомый есть в типографии…

— Не, Дим, мне это не интересно. Вот если бы мы талоны сначала у твоего друга взяли, а потом бы вторую партию заказали, а вот на второй партии твоего знакомого хлопнули, типа контрольная закупка. Вот. А потом, прикинь, тебя на очную ставку в КГБ вызывают, мол, где первая партия фальшивок? А ты такой, предъявляешь свои талоны, а они у тебя настоящие, потому что мы с тобой за день до этого на развод не пошли, а остались в роте и свои фальшивые талоны потихоньку у парней поменяли на настоящие. Правда, я еще не придумал, как ты будешь объяснять, откуда у тебя дома на триста рублей настоящих талонов, но все равно круто, правда?

— Что за бред и почему КГБ?

— Дима, ну сам подумай — типография! Ты сегодня талоны фальшивые напечатал, а потом газету «Демократического Союза» выпустил. Кто с тобой разбираться будет. Кроме того, я уверен, в каждой типографии у гэбистов стукачок сидит, а то и не один. Ты только со своим знакомым договоришься о фальшивых талонах, они об этом уже знать будут.

— Не, с КГБ не хочу общаться. А если серьезно, чем вчера закончилось?

— Ну, про явки от Сапога ты, я уверен, в курсе. Правда, что конкретно неправильно, никто сказать так и не смог. А на следующий день ему, наверное, кто-то в уши насвистел, что я его на пустом месте развел, и он решил в обратную отыграть. А как? Только если мент пытал, душил и избивал. Ну, он в прокуратуру и кинулся.

— И чем дело кончилось?

— Вечером у следака в папке были следующие документы — заявление гражданина Сапожникова, что его били и душили, мой допрос, что я честный воин и ни в чем не виноват, протокол очной ставки, где каждый остался при своем, протокол проверки показаний на месте, где заявитель под видеокамеру не смог показать место, где его пытали. Есть еще справка от судмедэксперта, что при освидетельствовании заявителя следов травм, характерных для указанных им обстоятельств, не обнаружено. Прикинь, он даже головой об кирпич не сподобился удариться, чтобы хоть какой-нибудь синяк был. Ну и как вишенка на торте, заявление от ветерана-фронтовика, что следователь, по-моему, творит полнейшее беззаконие, и вообще, он явно тайный троцкист.

— Это-то откуда взялось?

— Дима, понимаешь, большую часть явок мы писали в нашем с Сапогом тайном месте, а часть написали у сторожа в автошколе. Я просто знал, что Сапог гнилой, ну и решил подстраховаться. А деду что? Он видел, как мы с гражданином Сапожниковым ночью пришли, бумагами обложились, головка к головке, как братаны, мирно бумажки писали. А сколько было бумаг и сколько времени мы у него сидели — дедушке все равно, он на часы не смотрел. Ну вот. А потом, когда мы всей толпой на «проводке» к нему зашли, я и начал деду ныть, что меня посадить хотят за правду и хорошую работу.

Ну а дед — кремень, фронтовик, ему, кроме своей сторожки, терять особо нечего, он и восстал. На следователя наорал и реально заявление в дело накатал, а потом, как я понял, в местный Совет ветеранов зашел, и они какой-то запрос в прокуратуру накатали. Я потом к дедушке вечером зашел, бутылку ему занес и пряников. Чаю попили, он мне рассказал, что в сорок седьмом году, когда они с лучшим другом домой после армии возвращались, его друга, что четыре года с ним одной шинелью укрывался и из одного котелка перловку ел, на вокзале в Омске урки зарезали. В спину финку сунули и вещмешок забрали, думали там трофеев полно. Ну, с тех пор он всякое зэчье люто ненавидит. Так что, если что, можешь в сторожку в гости заходить. Деда Николай Петрович зовут.

— Вот, на чем я остановился? А, на деле. При осмотре места происшествия место это самое установить не удалось. Правда, эксперта следователь заставил изъять засранный мешок, который Сапог между гаражей нашел. Ну, там реально мешок весь в засохшем говне. Следователь написал отдельное поручение, чтобы наши эксперты среди следов какашек нашли потожировые выделения, мои или Сапога. О, надо еще потребовать проведение следственного эксперимента, чтобы Сапог показал, как ему на голову этот мешок натягивали.

— Ну, ты жестокий. А это точно не тот мешок?

— Дима, ЭТОТ мешок я в руки не брал, а если ты хочешь знать еще подробности, то…

— Да, да, я помню. Если ты мне их расскажешь, ты должен будешь меня убить… Дело-то прекратили?

— Нет, конечно! Его минимум два месяца будут расследовать, потом попробуют прекратить по какому-нибудь стремному основанию.

— В смысле стремному?

— Ну, по «не реабилитирующему основанию». Тьфу, еле выговорил. Не за отсутствие состава или события преступления, а что-то типа амнистии, примирения сторон, взятия меня на поруки трудовым коллективом.

— Разница есть? Главное же, что уголовное дело прекратят?

— Дима, первые два случая означают, что тебя оклеветали или дело завели без оснований, и ты ни в чем ни виноват. А остальные варианты означают, что ты виноват, но типа ты свою вину признал, и тебя простили. И эта запись напротив моей фамилии в информационном центре МВД до скончания веков останется. А на фига мне такой компромат? И вообще, если у тебя возникнет подобная ситуация, ты, прежде чем что-то подписывать, найди своего старого друга Пашу Громова, чтобы он тебе посоветовал что-то дельное. А то обманут не задорого, улыбаясь и рассказывая, что тебе искренне и по-дружески помочь хотят. Мне вчера следователь Кожин так улыбался, так со мной дружить хотел, а сам все старался всякое дерьмо в протокол написать, типа, что я раскаиваюсь.

— Слушай, мне кажется…

— Мля, Дима, ты просто поверь мне и все! Я не хочу тебе ничего доказывать. Без обид, но если хочешь поспорить, для начала хотя бы Уголовно-процессуальный кодекс, в части прекращение уголовного дела, прочитай. А сейчас дискутировать я с тобой не буду, ибо ты совсем не в теме.

— Да я не обижаюсь, просто такая мутотень это право. И что ты будешь дальше делать?

— Обжаловать, писать во все инстанции. Мне такое пятно в биографии не нужно.

— Не, мне кажется, что ты уже перебарщиваешь! Ну прекратят дело и бог с ним, главное, что на зону не поедешь. (Дима не знал, и надеюсь, что не узнает, что вовремя медведевского перекрашивания милиции в полицию, чтобы не платить деньги сокращаемым, всех серых братьев прогнали по всевозможным учетам, после чего поперли из органов всех, кто двадцать лет назад был осужден за мелкое хищение, хулиганство или когда-то попался пьяным за рулем. Хоть это было абсолютно незаконно, но Министерство финансов требовало сокращения расходов.)

— Самое главное, Дима, мне не понятно, почему сразу уголовное дело возбудили при отсутствии доказательств, а не оставили материалами проверки. Могли бы десять дней меня мурыжить. Неужели кто-то посчитал, что я в чем-то признаюсь? Ладно, все равно ни до чего не додумаюсь. Куда пойдем?

— Слушай, Паша, меня Ленка просила пораньше зайти, она что-то приготовила, давай я сейчас пойду на ужин, а через полтора часа где-нибудь здесь встретимся. Мне куда подойти?

— Ты только там, у Ленки, за полтора часа не объешься. Давай к арке на Диктатуры подходи, я через полтора часа там ждать тебя буду.

Я мрачно гонял носком ботинка маленький камешек, наблюдая из арки управления почтовой службы за тремя веселыми парнями, что «отдыхали» на противоположной стороне улицы имени Вождя. Улица была центровая, многолюдная, власти города уже лет двадцать грозились сделать ее исключительно пешеходной, хотя бы по выходным дням, но… Несмотря на большое количество спешащих по тротуарам граждан, троих ребят как будто окружал невидимый кокон. Люди обходили их по широкой дуге, потому что громко разговаривающие и размахивающие руками парни внушали людям нешуточные опасения. Меня, стоящего в глубине арки, пока никто не видел, кроме почтового охранника, который, выглядывая из окошка проходной, сверлил меня бдительным взором. Но скоро придется выходить из укрытия и разбираться с молодой порослью, ибо такие ребята вечер спокойно заканчивать не умеют.

Ну вот — кто-то из возрастных мальчиков задел рукой за плечо невысокого, квадратного сложения мужика, который, очевидно, пребывая в мрачном настроении, сознательно прошел к молодежи впритирку. А мне на хрен не нужна драка в центре патрульного маршрута. Я заспешил через проезжую часть, на ходу пнув по колесу не пропустившую меня «копейку». Квадратный мужик вдруг потерял интерес к выяснению, у кого больше… сила духа, и, развернувшись, поспешил прочь, а парни с интересом, перебрасываясь короткими фразами, отвлеклись на другой объект. Этим объектом оказался мой напарник, мрачно и целеустремленно спешащий к великовозрастным хулиганам. Дима сделал последние два шага, небрежно махнул рукой в сторону фуражки, очевидно, представляясь. Судя по ухмылкам ребят, обступивших сержанта с трех сторон, пиетета перед стражем порядка они не испытывали.

— Пятый, пятый, я седьмой, у нас три места в отдел, давай подъезжай, мы ждем, — заорал я в отключенный микрофон рации, подходя со спины к гражданам.

— Дима, ты у ребят документы проверил?

— Нет еще, — сквозь зубы процедил тот, видно, разговор не заладился с самого начала.

— Ребята, документы предъявите, будьте так любезны. — Моя ладонь повисла в воздухе.

После минутной паузы мне протянули серую корочку студенческого билета и потертый паспорт. На мой вопросительный взгляд третий парень, светловолосый, с меня ростом, судя по хитрым глазам, татарин, отрицающе помотал головой:

— У меня с собой документов нет.

— Точно?

— Да точно, говорю…

— Ты еще скажи — мамой клянусь. — Я резко протянул руку, ухватив за кончик какой-то картонный прямоугольник, предательски темнеющий в нагрудном кармане светлой рубашки с коротким рукавом. Ладонь хозяина запоздало накрыла мою руку…

— Руку опусти, а то карман оторвем. — Отцепляться от таинственной картонки я не собирался.

После недолгого колебания паренек опустил и руку, вперив в меня горящие злостью глаза.

Картонка из кармана оказалась удостоверением на право управления маломерным судном на фамилию Файзуллина.

— Говоришь, документов нет…

— Я забыл про них, правда…

— Да, да, мамой клянусь… Дима, продиктуй мне их данные, пожалуйста. — Я потянулся за служебной книжкой.

— Интересная у вас компания, студент, браконьер и мутный тип… Кражу из банка планируете или киоск с мороженым вскроете?

— Да вы что! Мы просто в одном дворе раньше жили, вот встретились….

— Короче, ребята, мне все равно на ваши радости, но вы другим людям портите настроение. Поэтому у вас два варианта проведения сегодняшнего вечера — если не можете себя контролировать, то сейчас поедете в отдел, просидите там три часа, успокоитесь, пиво, бурлящее в вас, выветрится. Потому что, не дай бог, здесь какой-то скандал или драка, то в первую очередь потом приедут за вами, все ваши данные у меня есть, вряд ли вам это понравится.

— Товарищи милиционеры, мы нормально будем себя вести, извините! Просто давно не виделись…

— Ну, тогда, студент с браконьером, можете идти по своим делам, главное, подальше отсюда. Или на той лавочке посидеть можете, а мы тут товарищу вашему пару вопросов зададим…

— За что судим?

— А откуда вы узнали?

— На вопрос отвечай!

— Восемьдесят девятая, часть первая, в магазин залез в деревне у бабки, выпивки не хватило. Но меня уже выпустили, я год в тюрьме, в хозобслуге, пробыл.

— Понятно. Иди, посиди на лавочке с друзьями, если ты не в розыске, махну рукой, удостоверение свое заберешь.

Когда притихшие дебоширы ретировались из нашего района, по нашей настоятельной просьбе перейдя пограничную улицу имени Народной власти, Дима спросил:

— А откуда ты узнал, что он судимый?

— У него в паспорте скрепки ржавые, а у несудимых — из нержавейки ставят.

Дима обиделся:

— Я у тебя серьезно спрашиваю….

— Дим, тебе на сборах рассказывали, ты должен помнить. У нас если ты осужден на срок свыше шести месяцев, то тебя из квартиры выписывают. И если ты видишь, что человек был прописан в любом районе, а выписали его в паспортном столе района имени Первого чекиста, то значит, что его выписывала паспортистка из СИЗО номер один.

— Я такого не помню, наверное, в наряде был.

— И второе, важное, что я прочитал, — надо фотографию на просвет смотреть. На обороте фотографии в паспортном столе твою фамилию пишут. Если фамилии на обороте фотографии и в паспорте не совпадают, то что-то не в порядке. Может, человек свою фотографию в чужой паспорт вклеил.

— О как! — Дима впечатлился и дуться на меня перестал.

— Дима, блин, давай решать, что с маньяком делать будем?

— Каким маньяком?

— Дима, не тупи. Маньяк, который под окнами аудитории затвор передергивает. Через две недели все студентки на каникулы разъедутся, и как мы его ловить будем? Даже если ты в аудитории заголишься, боюсь, маньяк на тебя не клюнет, ему студентки молоденькие нужны. Ты пока сегодня Лену «ужинал», командир приезжал, и уже не намекал, а прямо сказал, что если выполнение его поручения мы на осень отложим, он нам «бубенчики» оторвет.

— Паш, вот умеешь ты настроение испортить, нет в тебе присущей мне деликатности.

— Ладно, не бубни, пошли в кусты.

Инженерная разведка местности показала, что если в зарослях кустарника у учебного корпуса техникума кооперативной торговли одна тушка маньяка способна схорониться, то разместиться там силам правопорядка не удастся, нас было видно.

— Что будем делать? — Мой напарник, морщась, оглядывал окрестности, тщетно присматривая место для засады. — За углом спрячемся?

Я представил долговязого Диму, на протяжении пары часов в полусогнутой позе осторожно выглядывающего из-за угла на глазах у двух общежитий и одной жилой девятиэтажки… Даже не смешно. Если мы там «спрячемся», об этом будут знать даже в соседнем районе. Я оглядел ареал охоты на маньяка.

— Дима, у тебя кусок брезента есть?

— Нет.

— И у меня нет, но надо найти какую-нибудь тряпку.

— К начальнику розыска зайди, только сейчас, он тебя ждет, — буркнул мне командир взвода вместо «здрасти».

— Зачем не знаете, Алексей Александрович?

— Нет, не знаю… Но он уже два раза звонил.

Пожав плечами, я поплелся наверх из нашего подвала.

— Тук-тук-тук, разрешите?

Кабинет начальника уголовного розыска огромный, во всяком случае, по сравнению с помещением нашей роты. Под портретом пятнистого генсека стоят буквой Т два больших стола, для начальника розыска и его заместителя. Вдоль стенки и окон выстроились ряды потертых стульев, общим числом в два десятка, куда утром и вечером падают круглосуточно уставшие, оперские задницы. Начальник «угла», когда я вошел, что-то быстро записывал одновременно в двух ежедневниках, кое-как примостив их среди завалов папок дел оперативного учета.

— Разрешите, товарищ майор?

Смертельно усталый мужчина с черными усами с трудом поднял на меня глаза:

— А, это ты. Привет, присаживайся. Вопрос к тебе будет. Друг твой, Сапожников, где может прятаться?

— Александр Александрович, я так сразу и не скажу. Я его последний раз видел, когда меня по его заявлению, за превышение, прокуратура хотела закрыть. Я еле-еле отскочил. Так что к этому делу я стараюсь больше не прикасаться. А что случилось? Он же прокуратуре был лучшим другом. Может быть, они его прячут?

— Да нет, они его тоже потеряли. Наш следователь всех его подельников допросил, очные ставки провел, только с ним никаких следственных действий не проведено. Дома он не живет, комнату его подруги мои опера проверяли. Два раза выезжали рано утром, ни его, ни его следов, ни вещей. Следак наш отдельное поручение выписал, так еще и из прокуратуры поручение пришло, что его надо доставить на допрос. Короче, мы уперлись в тупик. Может, ты подскажешь? Пост там все-таки твой и вообще…

— Товарищ майор, а если я его задержу, что я буду с этого иметь?

— Вот что ты за человек такой, Громов? Как с тобой можно нормально разговаривать? Все какую-то выгоду ищешь, без прибыли шага не сделаешь! И что ты хочешь?

— Да вы меня неправильно поняли, Александр Александрович. Я вам тогда нахамил, поэтому приношу мои искренние извинения и прошу все плохое, что между нами было, забыть и начать все с чистого листа. Больше мне от вас ничего не надо. Просто постарайтесь меня понять. То зам по службе достает, то замполит душит. Тут вы еще, при начальнике РОВД, орать на меня начали, нервы и не выдержали… А я что плохого кому сделал? Работаю, стараюсь, результаты даю.

— Да, замполит он такой. Он и вокруг меня круги нарезает, уволить хочет. Если бы моя должность не была расстрельная, давно уже бы подставил, но шеф его по рукам бьет. Насчет чистого листа — я не возражаю. — Майор протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

— Ну что, возьмешься Сапожникова найти?

— Я ничего не обещаю, но сегодня жалом там повожу.

— От розыска помощь какая нужна?

— Да какая помощь? Если только скажете дежурке, чтобы, если что, то сразу приезжали или кого прислали…

— На! — Мне подтолкнули маленький квадратик бумаги: — Если что-то важное звони, даже ночью, это домашний и служебные телефоны…

— Спасибо, надеюсь, что не пригодится…

На улице Социалистической мы с Димой встретили куда-то спешащего Длинного.

— Здорово. Ты что так поздно гуляешь? Опять за старое?

— Да нет, что вы! С пацанами встречались, сейчас домой иду.

— Что у тебя нового по вашему делу?

— Следователь говорит, что приблизительно через месяц его прокурору передадут, а еще через пару недель в суд отправят.

— И сколько вам грабежей предъявляют?

— Семь.

— Ты работаешь, учишься?

— Работаю, на хлебокомбинат устроился, учеником.

— Учеником кого?

— Смеяться не будете? Тестомесом.

— Над чем смеяться? Тяжелая, мужская работа. Давай характеристику бери хорошую с работы, и вероятно, что условным сроком все для тебя закончится.

— Да, мне адвокат тоже так говорит, что есть надежда остаться на воле.

— Скажи, а ты давно Сапога видел?

— Дней десять назад, говорят, что он на допросы не является, где-то прячется.

— Интересно, на что он надеется? Он, когда явки писал, мне сказал, что у него в сельской местности никого нет, только в городе родители живут.

— Так это он вам явки писал? А нам сказал, что это Рыжий раскололся и всех сдал.

— Я же тебя возле больницы встретил, где вы Рыжему что-то там сообщить пытались. А Рыжий от меня через черный ход свинтить пытался. Так что я Рыжего увидел, когда вас уже вовсю по району отлавливали. Ладно, Длинный, давай, не грусти, все наладится. Тем более вам сейчас послабление выходит, в рамках, подожди, как там в газетах пишут… А, «в рамках гуманизации пенитенциарной», чтоб ее, системы. Чтобы тебе реальный срок дали, надо очень сильно постараться, как Сапог, например, старается. Ты деньги-то собираешь?

— Какие деньги?

— Тебе что, адвокат не сказал? Если ты к суду материальный ущерб потерпевшим полностью погасишь, то это будет еще одна гирька на весах в твою пользу. Давай деньги собирай, и удачи тебе.

Злой, не по-летнему холодный дождик барабанил в окно. В полутемном фойе общежития сидело, прижавшись друг к другу, несколько парочек, по телевизору о чем-то бубнил «Прожектор перестройки», а из окошка комнаты вахтера на меня, недобро поблескивая стеклышками очков, глядела Клавдия Ивановна, которая так и не простила мне ночной дебош, учиненный при поисках Сапога. Но сегодня мне было положить вприсядку на эмоции Клавдии Ивановны. На душе была хмарь и тоска, бесконечная, как туча над городом. В промокших сапогах хлюпала жижа, хотелось разуться и развесить портянки на голенища сушиться, фраппируя своим солдафонским поведением местное изысканное общество. Под окном послышалось типичное тарахтение, заскрипели тормоза «уазика», потом захрипела рация:

— Двести двадцать шесть, ответь двести первому.

— Двести двадцать шесть, на связи.

— Ты где?

— Сейчас выйду.

Я со вздохом натянул на фуражку капюшон почерневшей от воды плащ-палатки, вызывающей отвращение от своей волглости, и, прокляв сибирскую погоду, обреченно шагнул к выходу. Первый шаг с покрытого металлическим козырьком крыльца, и холодные струи ударили в плечи, как хороший водопад. Я изобразил два строевых шага, стараясь аккуратнее опускать подошвы сапог в кипящие от дождевых потоков лужи, и вскинул руку к обрезу фуражки. Влажная, холодная ткань вновь заставила содрогнуться, согревшееся было в тепле помещения тело неприятно передернуло. Очень недовольное лицо ротного смотрело на меня из приоткрытой двери серо-голубого «лунохода».

— Товарищ капитан, за время несения службы происшествий не произошло.

В это время «водила» автопатруля, кудрявый, как херувим, Володя Зеленцов, последнюю минуту вертевшийся на своем сиденье, как будто у него прихватило живот, принял какое-то решение и, скороговоркой пробормотав «командир, я щас, буду через две минуты», как в прорубь головой выскочил из теплой кабины. Прыгая, как заяц, среди пузырящихся луж, прикрывшись от дождя какой-то кургузой картонкой, он скрылся среди сереющих через дорогу от нас складских сооружений. Ротный задумчиво проводил взглядом скачущую среди белых струй дождя фигуру и вернулся к моему воспитанию, вернее, заговорил, обернувшись вглубь машины, откуда грозно топорщились усы командира взвода:

— Взгляни, Алексей Александрович, наш с тобой самый молодой сотрудник оборзел окончательно. Сидит у девок в тепле, пузо греет, а возможно, не только пузо, на службу положил конкретно. Надо меры принимать, а то потеряем бойца.

— Я, командир, только что в общежитие зашел. У меня плащ-палатка уже насквозь промокла. На улице не видел ни одного человека. А если я заболею? Уйду на больничный с бронхитом, и кого на пост выставлять будете? Все же в отпусках. И вообще, то, что вы посты поехали проверять, я еще полчаса назад слышал, когда вы еще у Клоунов двадцать четвертого вызывали. Ваш голос даже по рации ни с чьим не спутаешь.

— Ты представляешь, он еще и за нами следит в эфире!

Я так понимаю, «воспитывая» меня, командир просто тянул время, чтобы не сидеть с глупым видом в ожидании скрывшегося в неизвестном направлении драйвера железной «кобылы».

— Я, если надо, лучше никого ставить не буду. Если поста нет — что случилось, с меня особо не спросят. А вот, когда мои сотрудники по полдня в общежитии отсиживаются, а в зоне поста будет грабеж, с меня спросят, а я с тебя.

— … — я решил закруглять пустую дискуссию, так как под воздействием порыва ветра крупные ледяные капли, преодолев лакированный козырек и край натянутого капюшона, попали мне в лицо, а парочка особенно холодных, скользнув по щеке, стекла под рубашку.

— Второй где?

— Ужинает.

— Он всегда ужинает, когда к вам ни приедешь.

— В минуты опасности он всегда рядом. Не считаясь с личным временем.

— Болтун. Кстати, о личном времени. Ты слышал, что в субботу вы на митинг выходите, с десяти утра.

— Я с дедом на рыбалку собрался.

— На следующий выходной перенесешь. Ты помнишь, что в декабре прошлого года писал комсомольское обязательство отработать двести часов бесплатно, в личное время. Вот и отрабатывай.

— Я его не писал, я в это время еще в армии был. И если все посчитать, то двести часов мы уже отработали.

— Не отработали, их отработать невозможно, такое у этих часов чудесное свойство. Давай книжку и Ломову напомни насчет митинга.

Я осторожно, чтобы не залить служебную книжку, сунул ее под металлическую крышу кабины.

— Ладно, когда дождь стихнет, чтобы здесь не сидели. Услышал меня, Павел? — командир заполнял отметку о проверке поста.

— Так точно, как только, так сразу отсюда выметнемся.

— Иди, сохни. Рацию слушай.

Я опять приложил руку к козырьку, изобразил строевой прием «кругом» и пошлепал по лужам к спасительному теплу. Когда я входил в подъезд, увидел как, совершая гигантские прыжки, бежит к машине Володя Зеленцов, которого хитрый командир заметил, наверное, еще минуту назад, иначе капитан меня так быстро бы не отпустил. Свою картонку шофер где-то потерял, зато бережно прижимал к животу какой-то увесистый сверток в промасленной оберточной бумаге, согнувшись над ним, как любящая мать прикрывает ребенка своим телом от падающих сверху безжалостных, холодных струй.

В фойе меня ждал довольный Дима, платком обтирающий влажные губы, лоснящиеся то ли от вкусного ужина, то ли от сладкого Леночкиного поцелуя на дорожку.

— Что командир сказал?

— Сказал, что Лена на тебя в комсомольское бюро жалобу подала, что ты жениться обещаешь, а никак не женишься.

Дима подумал, продолжая облизываться.

— Она не могла, — потом взглянул на меня и расслабился: — Врешь ты все. На самом жалоб, как блох на барбоске, а туда же, все шутишь. Женился бы ты на своей соседке, и жалоб бы не было.

— Дим, да я бы женился, но на сумасшедших не женятся, по закону нельзя. И наследство я за нее не получу, у нее дочка опекун — такая же страшная. В общем, там все сложно. Во, вроде бы просветлело, пойдем к «Виктории», кофе выпьем, а то Клавдия Ивановна меня не любит больше, чаем не угощает.

Мы накинули на фуражки капюшоны плащ-палаток и вышли из общежития, нести людям хорошее, доброе и светлое.

Постепенно, как это всегда и бывает, удушающий узел жизни «по Уставу» стал ослабевать на шее личного состава Дорожного РОВД. Кроме смерти несчастного старшины Знаткова, не дождавшегося выхода на пенсию, других существенных потерь, к всеобщему удивлению, отдел по итогам проверки не понес. Все подряд командиры, начиная от начальника РОВД и заканчивая командиром взвода роты ППС, отделались строгими выговорами, которые, по всеобщему мнению, будут сняты к десятому ноября. Наряды худосочных «срочников» из единственной оставшейся в городе роты батальона спецмилиции[7] исчезли с улиц нашего района. Наверное, были отправлены на армяно-азербайджанскую административную границу, ложиться костьми, чтобы одни советские граждане не сильно увлекались резней других советских граждан.

Лето стремилось к своему апогею. Танюша, дважды заставив меня извиняться почти всю ночь, за ночевку в пустой квартире, сдала экзамены и уехала к родителям и суженому-ряженому, а в моем жилище и холодильнике стало пусто и одиноко. Выходные мои протекали в борьбе с сорняками на бабулиных грядках. Дважды удалось сходить с дедом на рыбалку, помедитировать, глядя на лениво колышущиеся колокольчики на натянутых сильным течением лесках закидушек. Вытянув в итоге восемь подлещиков, окуня и одного глистастого леща, я был полностью счастлив.

Пока я безуспешно пытался вырваться из рук напарника, из ворот магазина с молодецким ревом, «жопой» назад, выскочил инкассаторский «уазик». Маневрируя по тесному дворику, «буханка», чуть не размазав нас о баки с мусором, вихляя, выскочила на улицу Убитого чекиста, едва разминувшись с медленно катящим по главной новым «Запорожцем», который от испуга взвизгнул клаксоном. Не обращая внимания ни на кого, инкассаторы резво умчались в сторону Госбанка, чье бордовое здание в стиле конструктивизма как раз пряталось за поворотом. Представив, как два «мусора» чуть не погибли в мусоре, меня пробило на истерический смех, что помогло Диме за шиворот затащить меня в ворота универсама и прислонить к груде металлических ящиков.

Сделав это действо, Ломов замер в растерянности и стал беспомощно озираться по сторонам. По сценарию он должен был либо заорать: «Санитарка, тут раненый», либо «Вызовите скорую». Но кричать в пустые, длинные коридоры было глупо. Грузчики разбежались, любопытные продавцы не появились, только темно-коричневая пыль неопрятными клубами продолжала висеть в воздухе. Ни звука, ни шума шагов, ни гомона очевидцев. Очевидно, советские граждане стали чаще видеть сводку происшествий и отучились с дурацким любопытством мчаться на выстрелы. Отсмеявшись, я простонал: «Подожди, я сам все сделаю» и, свесив голову вниз, стал тщательно отряхивать темные разводы.

— Ты что делаешь, псих! — напарник попытался схватить меня за руку.

— Дима, это не кровь, это пыль от керамической плитки, — я старательно бил ладонью по рубахе, — вон посмотри!

Уголок, который меня спас, представлял собой жалкое зрелище. Разбитая кафельная плитка, висящая в воздухе, облако темно-коричневой керамической пыли и глубокая борозда в том месте, где кусок свинца не ушел в рикошет, а расколол керамический квадратик.

— Все со мной все в порядке. Давай охраняй место происшествия, а я пробегу по окрестностям!

— Куда ты побежишь? У него же пистолет!

— Дим, он давно уже убежал! Блин, все, давай, не держи меня.

Самый центр города — очень мало жилых домов и огромное количество контор, проектных институтов, различных управлений и трестов. Тысячи целенаправленно спешащих пешеходов, бабушек у подъезда почти нет, мам с детишками очень мало. Мне просто повезло, повезло относительно, конечно.

Через полчаса беготни по окрестностям, бесчисленных экспресс-опросов граждан одному милиционеру с покрытыми грязными разводами лицом и коричневыми пятнами на грязно-голубой рубашке удалось пересечься с траекторией движения нашего злодея, найти почти остывший след. В одном из старых дворов, сжатом со всех сторон чванливыми управлениями Транссиба, у ободранного ящика с мусором сидел классический бомж, невыносимо вонючий уже на дистанции в три метра, с свалявшейся бородой, мордой, опухшей во всех возможных местах и заплывшими, в гнойных корках, глазами. Счастливый до невозможности бомж уже был облачен в новенькие серые брюки от рабочей спецовки. Негнущимися гнилыми пальцами он держал такую же куртку, рассматривая ее на просвет подслеповатыми глазами.

— Стой, не надевай, — заорал я, когда увидел, что он начал натягивать куртку на свой вшивый свитер, — что я сказал, руки убери!

— Ты где это взял?

— Нашел.

— Где нашел?

— Здесь!

— Рубль дам, если по порядку объяснишь.

— Правда дашь?

— Да!

— Видел мужика.

— Какого мужика?

— Не знаю. Мужик на велосипеде.

— Какой велосипед — большой, маленький, цвет какой — зеленый, красный, черный, синий?

Бомж задумался, почесал свою бороденку, полную засохшей блевотины и старых крошек. Было слышно, как в его голове попыталась провернуться шестеренка, когда-то участвовавшая в мыслительном процессе, но громко хлюпнула смесь одеколона и охлаждающей жидкости, текущая по изношенным кровеносным сосудам без единой холестериновой бляшки, и умственная деятельность прекратилась, даже не начавшись.

— Багажник был, впереди. Мужик подъехал, с себя спецовку стянул и в мусорку ее бросил, а я вон там стоял, — бомж махнул рукой в сторону угла дома. — Бутылки нашел, три штуки. Я думаю — что вещам пропадать, подошел, а они совсем новые.

— Куда мужик поехал?

— Туда, — бомж махнул рукой в сторону единственного выезда со двора. Ну да, вполне логично.

Я заглянул в помойный ящик: капроновые колготки с какой-то блескучей лайкрой черной кляксой выделялись на фоне остального мусора, а сверху лежали новые нитяные рабочие перчатки.

— Давай колготки, перчатки вот в газетку заверни и пойдем.

— Куда?

— Куда надо!

— Я никуда не пойду!

— Я тебе жопу сейчас распинаю! Пошли, я сказал!

Во дворе универсама был полный аншлаг. Половина народу не знала, что делать, и тупо наблюдала за экспертом, что как курица в пыли ищет зернышки, ползал по потрескавшемуся асфальту в поисках гильз. Вторая половина публики, даже не считая необходимым изображать сопричастность к процессу, разбилась на кучки по интересам и курила, изредка вскидывая головы — не появилось ли начальство? Определив, что женщина, сидящая посреди двора на кем-то притащенном табурете и сосредоточенно строчившая что-то в бланке осмотра, и есть дежурный следователь, я поставил бомжа возле одной из групп сопричастных, сунув ему обещанный рубль. Принюхавшись к бомжу, группа сотрудников, сразу прекратив ржать над очередным анекдотом, быстро рассосалась.

— Здравствуйте, я там человека привел, его допросить надо и вещи изъять.

— Что за человек, и что за вещи у человека?

— Вон стоит бородатый, а вещи, наверное, жулика. Бомж говорит, что во двор дома номер пять по улице имени Томского сепаратиста приехал человек на велосипеде, разделся и сунул в мусорный ящик новую спецовку и поехал дальше. Кроме спецовки, там же, из мусорного ящика, достали колготки черные и перчатки…

— Пусть человек ко мне не подходит! — Следователь в испуге зажала пальчиками нос. — Пусть там стоит. Я оперов крикну, они с ним разбираться сами будут.

Передав бомжа отловленному оперу, который тут-же вступил в дискуссию со следователем, что на нем единственный костюм, а если пиджак провоняет бомжатиной и жена его выгонит, он пойдет жить к следователю, я посчитал свой подвиг выполненным и поехал на попутном УАЗе в отдел, отмываться и чистить перышки.

Через месяц дело о попытке разбойного нападения на универсам, распухшее от всевозможных допросов и экспертиз, было проверено надзирающим прокурором, который с грустью констатировал на совместном совещании, что кроме того, что при нападении использовались гильзы той же партии, что пропали у погибшего патруля, иной, полностью достоверной информации следствие установить не смогло.

Июльское яркое солнце висело над городом, улицы были душны и пусты, тягучий асфальт с хлюпаньем прогибался под ногой. Знойный и расслабленный ветер пятницы слабо колыхал красный флаг над обкомом партии. Советские граждане — жители города — встречали начало уик-энда в пути к своим небольшим, примерно по четыре «сотки», садовым участкам, готовясь к завтрашней борьбе с, казалось бы, полностью побежденными на прошлых выходных, но возродившимися, как феникс, густыми зарослями сорняков. Счастливые же люди, лишенные земельных наделов, просто готовились провести приятный вечер за распитием веселящих напитков и в компании приятных им собеседников.

Наша явка, в закрытом на летний ремонт общежитии, была провалена, последние студентки вчера разъехались на каникулы, оставив нас в некоторой растерянности — мы чувствовали себя потерянными детьми, лишившимися надежного приюта. С горечью сплюнув тягучей слюной в сторону пыльных окон общежития, мы двинулись дальше, стараясь держаться кургузой, простреливаемой насквозь лучами безжалостного солнца тени.

— Ну что, я на ужин? — Дима пытался спрятаться от пекла за тульей фуражки.

— Давай. Пойдем, я тебя провожу.

Диме было хорошо. Заботливая мама жила недалеко и всегда была готова накормить единственного сыночка. Мне же добираться было гораздо сложнее, да и не хотелось тащиться в такую даль с пересадкой в метро. Правда, в метро было прохладней, и только из-за этого можно было поехать на ужин.

— Молодые люди, можно вас на минутку? — Сквозь небольшую щель в откатных, металлических воротах выглядывал пожилой мужчина, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Добрый день! Можно. Чем можем вам помочь?

— Здравствуйте! А не могли бы вы пройти в мою сторожку, а то не хочется на улице разговаривать.

Мы переглянулись и пожали плечами. Такие разговоры — часть нашей повседневной работы. Очень часто люди не хотят разговаривать с милицией при свидетелях, но желание поделиться сокровенным душит их изнутри. И заранее нельзя сказать, о чем будет такой разговор. То ли о том, что сосед Васька — алкаш, не хочет работать, и при Сталине его бы уже давно прислонили к стенке… То ли тема разговора будет о чем-то более серьезном, а может быть, что все сведется к банальной политике и выступлению академика Сахарова в телевизоре. Пожилые люди тотально одиноки и абсолютно непредсказуемы в выборе темы для разговора. Но приходится терпеть и делать заинтересованное лицо, периодически понимающе кивать головой и утвердительно угукать.

— Ведите, а мы за вами, — улыбнулся я.

Мужчина, еще раз оглядев окрестности, запустил нас во двор, после чего задвинул ворота и накинул на них цепочку:

— Проходите в сторожку, пожалуйста.

Сторож обитал в большом бытовом помещении, которое примыкало к одноэтажному складу с солидной черной табличкой на воротах: «Склад номер три ПО „СоюзСнабПромСбытТрест“». В просторном помещении меня поразила почти стерильная чистота. Недавно вымытый линолеум влажно поблескивал, на пороге лежал половичок, топчан в углу был аккуратно застелен синим казенным одеялом, из-под которого выглядывал краешек подушки с белоснежной наволочкой. Посреди сторожки стоял большой стол, застеленный новой клетчатой клеенкой, на деревянной подставке была установлена почти новая электроплитка с открытой спиралью, на которую был водружен большой металлический чайник.

— Руки мойте и присаживайтесь. — Гостеприимный хозяин взмахом руки показал на аккуратный рукомойник с половинкой куска серого хозяйственного мыла и свежим вафельным полотенцем: — У меня как раз чайник вскипел. Чай у меня хороший, индийский.

— Я не откажусь, наливайте!

Дима, в глубине души уже уплетающий мамины котлеты, обреченно кивнул головой. Сторож выставил перед нами миску сушек с застывшими крупицами соли на румяных бочках и две чашки, к моему удивлению, целых, без отбитых ручек, щербин и даже с тщательно вымытым от разводов коричневого налета дном. Выпив по глотку действительно хорошего чая и сжевав из вежливости одну сушку на двоих, мы выжидательно уставились на хозяина. По его вытянутому лицу, над которым высилась шикарная шевелюра цвета перца с солью, пробежала тень нерешительности, разговор пришлось начинать мне.

— Вас как, простите, зовут?

— Павел Афанасьевич Кудюмов.

— Здорово, я тоже Павел, ваш тезка. А это Дмитрий. Вы нам что-то хотели рассказать, Павел Афанасьевич?

— Да, и рассказать, и показать. Вы пейте чай, пожалуйста, а потом чуть-чуть пройдемся. Я здесь по две смены работаю подряд, а через двое суток меня сменщик сменяет на одни сутки. На складе обычно тихо, люди почти не появляются. Товары завозят раз в неделю, по понедельникам, а вывозят по сводным заявкам по четвергам, в остальные дни обычно никого не бывает, скучно здесь и тихо. Мне кажется, что у меня, как у узника замка Иф, — мужчина кивнул в сторону маленького черно-белого телевизора, стоящего на небольшом холодильнике «Бирюса», — уже от тишины слух стал лучше, особенно по ночам, каждую мышь на улице слышу.

Пару недель назад, ночью, я услышал, как за стенкой чем-то шуршат и брякают. Я вышел, послушал, посмотрел. Оказалось, что брякает не у меня, а за забором, там, где лабаз заброшенный, еще дореволюционный. Зачем и чем шуршит, непонятно, ко мне вроде не лезут, но опаску я имею. Все-таки один здесь ночью сижу, да и материальная ответственность на мне. А на складах много чего разного бывает. Там забор невысокий и ко мне, на склад, можно под крышей подлезть, если аккуратно стекло выставить. Я в ваш отдел звонил, сказали, что приедут и проверят, но я никого не видел. Вот, решил к вам обратиться — может быть, сходите, ребята, посмотрите, меня, старика успокоите.

— Отчего не сходить, сходим.

— Если зайдете, потом расскажете, что вы там найдете?

— Я, Павел Афанасьевич, что сегодня мы туда зайдем, не обещаю, но зайдем обязательно. Спасибо за сигнал, мы отсюда не исчезнем, разберемся, что там за мыши завелись.

— Вы заходите, ребята. Я человек одинокий, мне тут скучно, а так хоть с живой душой поговорить, чаю всегда налью, вон сушки у меня тоже всегда есть, заходите, не стесняйтесь.

— Спасибо за приглашение, Павел Афанасьевич. Думаю, что будем к вам заходить, всего хорошего, закрывайте за нами свои ворота.

— Что думаешь, Дима?

— Ничего не думаю, я жрать хочу, — Дима Ломов, как человек высокий и худой, был нетерпим к чувству голода и всей душой уже был на ужине.

— Ну ладно, дорогой, давай, пока. Через полтора часа на этом же месте. — Мой товарищ упругой походкой ринулся подземному переходу, а я неспешно пошел обратно.

Заброшенный лабаз представлял собой длинную прямоугольную коробку толстых стен, сложенных на особо крепком растворе, по легенде, с добавлением куриных яиц, из узкого, старого образца, кирпича. На месте первоначальных ворот и нескольких оконных проемов с проросшими вездесущими отростками клена можно было проникнуть в этот памятник городского зодчества девятнадцатого века местного значения, как гласила ободранная табличка, уныло висящая на одном гвозде. Дальше шли глухие стены, упиравшиеся в забор склада Павла Афанасьевича.

Я осторожно, чтобы не запнуться на груде кирпичей, пошагал внутрь. Передо мной простирался длинный, темный коридор, прореженный темными дверными проемами, расположенными напротив друг друга, справа и слева. Фонарик, ожидаемо, светил едва-едва. До появления в свободной продаже ярких импортных фонарей оставалось еще лет пять. Аккуратно перешагивая человеческие и собачьи фекалии, я двигался по коридору.

Пройдя в глубину лабаза примерно наполовину, я остановился. Впереди простирался толстый слой известково-кирпичной пыли, на первый взгляд, не тронутый ногами человека — очевидно любители облегчиться так далеко в глубину лабаза не заходили. Мое внимание привлекла цепочка кирпичей, вроде бы упавших случайно откуда-то сверху, и лежащая вдоль левой стены в строгую линию, как череда кочек на болоте. Но на них почему-то следов пыли не было. Если широко шагать по этой импровизированной дорожке, то можно дойти до самой дальней стены склада.

И я пошел, отчаянно балансируя правой рукой, а левой одним пальцем опираясь о стены, боясь соскользнуть с небольших керамических обломков и оставить свой след на нетронутой, похожей на лунную, пыльную поверхность пола. Поравнявшись с очередным проемом, я коротко освещал помещения. В дальнем углу предпоследнего слева закутка что-то темнело. Долбаный фонарик с малюсенькой лампочкой не давал разглядеть, что припрятали там наследники капитана Флинта.

Я хотел уже зайти посмотреть, что там лежит, заботливо укутанное тряпками, но в последний момент что-то заставило меня остановиться с поднятой в воздух ступней. Посветив под ноги, я сумел разглядеть очень тоненькую, почти прозрачную, леску, натянутую над порогом и закрепленную с обратной стороны стены маленькими кусочками пластилина. Нет, такой хоккей нам не нужен. Я осторожно, как рак, попятился назад, воткнул в плоскую трещинку одного из кирпичных обломков тонкую, почти прозрачную, стружечку от спички. Случайно ее не увидишь, а если наступишь на кирпич, то обязательно сломаешь. Дальше будем посмотреть.

Наверное, мне, грешному, мой ангел ворожит, который мой хранитель. Ночью на докладе, при сдаче смены, ротный сказал, что завтра с Ломовым мы приходим в отдел в десять часов вечера. Будем патрулировать по своему участку до шести утра в гражданской одежде. Второй год подряд квартирные воры будто с цепи сорвались. Пользуясь тем, что выходные летние дни граждане проводят за городом, эти негодяи и расхитители ценностей ночью проникали в оставленные без присмотра жилища и выносили оттуда все, что было плохо приколочено. В этот временной промежуток обычно страдали жильцы первых и последних этажей. Внизу жулики, пользуясь тем, что советские граждане не знали о существовании пластиковых окон, не мудрствуя лукаво, отрывали штапики[9] деревянных рам снаружи, аккуратно складывая оконные стекла на асфальт.

Потом самого легкого закидывали в беззащитное окно, после чего изнутри раскрывались самые неприступные двери, и сообщники на цыпочках, чтобы не потревожить сон соседей, начинали, как муравьи, трудолюбиво выносить все более-менее ценное. В условиях товарного дефицита практически всего оборотистые барыги брали всё. Самые смелые жулики проделывали то же самое, но только спустившись с крыши и вися над асфальтом на высоте пятнадцати — двадцати метров, покачиваясь на сомнительных веревках головой вниз. В этом году один такой уже сорвался в свой последний полет с высотки на улице Дрейфующих полярников. Утром, отскребая остатки переломанного тела от асфальта, подумали сначала, что это юный влюбленный. Но пробив его неправедную биографию, с двумя судимостями по сто сорок четвертой статье части третьей Уголовного кодекса РСФСР, с проникновением в жилище, поняли, что любовь здесь другая, более корыстная.

В двадцать два часа тридцать минут мы с напарником стояли в начале нашего маршрута у театра «Огонь Прометея». Город еще не спал, в кустах раздавалось довольное хихиканье и переборы гитары в три нехитрых аккорда, где-то в ярко освещенных окнах народ душевно выводил «Камыш, камыш» и «За что вы, девушки, красивых любите».

— Куда пойдем?

— Пока никуда. Если хочешь, можем погулять по центру.

— Что потом?

— Потом мы сядем в засаду и будем ждать.

— Ждать чего?

— Друг мой, Дима, пока вчера ты трескал мамины коклеты с пюрешкой, привет, кстати, маме передавай, я слазил в этот лабаз.

— Я тебя звал с собой!

— Дима, я не могу так часто объедать твою маму, я слишком стеснительный для этого. Так вот, в конце лабаза, в предпоследней комнате слева что-то лежит, что-то ценное.

— Ты не посмотрел?

— Нет, там лесочка была натянута поперек, может быть, еще какие сигналки стояли, я решил не рисковать. Я думаю, что кто-то сегодня сюда придет и что-нибудь ценное положит.

— Кто-то придет?

— Мне кажется, что самое ценное они сразу забирают, а что попроще и потяжелее, типа хрусталя, несут сюда.

— И что ты хочешь?

— Там стены глухие, если мы их далеко от выхода прихватим, они никуда не денутся.

— И что, вот так прямо сидеть будем все время?

— Блин, ну если будем ходить по маршруту, их упустим, а если они нас издалека увидят, то вообще сюда не подойдут.

— А если на территории кража будет?

— Риск примерно пятьдесят на пятьдесят. Если будет кража на нашей территории, то они или принесут сюда хабар, или не принесут. Если принесут — утром мы будем молодцы, а если не принесут, то утром мы выхватим нехилый пендель от командира.

— Ну ладно, уговорил. Давай сделаем, как ты придумал. — Дима делал вид, что мой план ему не нравится, но я видел, что он притворяется.

Погуляв полтора часа по центральным улицам, мы засели в густых кустах напротив лабаза. Через полчаса все мое тело затекло, очень хотелось почесаться, высморкаться, прокашляться. Наверное, я никогда не смог бы стать снайпером, которые, как пишут в книгах, лежали в засаде сутками, замерев недвижимыми деревянными бревнами и даже «ходили» под себя. У меня характер не такого склада, без движения долго лежать я не смогу. Хорошо, что уже комаров нет, а то бы попили бы они кровушки нашей. Минут через тридцать Дима толкнул меня, мол — смотри. По дорожке мимо лабаза шустрил кто-то, облаченный во все темное. Видно было очень плохо, так как уличные фонари в городе отключают ровно в час ночи, а не спящих в столь позднее время окон было откровенно мало.

Напротив темного провала ворот склада фигура остановилась, низко присела и стала тщательно завязывать шнурки, ну или делать вид, что их завязывает, при этом старательно вертя головой. Потом человек прошел метров на пятьдесят вперед, внезапно остановился и вернулся в обратную сторону. Через пару минут темная фигура вновь появилась в нашем поле зрения, на этот раз с ней было еще два каких-то типа, каждый нес в руках или на плече большую спортивную сумку. Люди по одному скрывались в абсолютной темноте дверного проема лабаза. Дима попытался встать, я с трудом успел удержать его, зло зашептав:

— Сиди. Пусть они туда пройдут, вещи начнут распаковывать, минут через пять пойдем, а то через окошки успеют выскочить.

Мы медленно и осторожно двинулись к воротам, сунули туда головы, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Впереди, в сплошной мгле мелькало слабенькое световое пятно. Я включил свой фонарь и стал, светя под ноги, двигаться по все тем же кирпичикам. Когда до нашей цели — предпоследней комнаты слева, оставалось пройти буквально десять шагов, из темного проема высунулась чья-то голова:

— Атас! Менты, бля!

Отчаянный вопль сливается с хлопками моего стартового пистолета, звук детонации капсюлей Жевело многократно усиливает мечущееся между стен эхо, а в довершение начавшегося бедлама солидно грохнул Димин «макаров», а звук рикошетирующей от вековых кирпичных стен свинцовой пули спутать ни с чем невозможно. Тело впереди мгновенно сложилось, раскинув руки в стороны и распластавшись на острых кирпичах. У меня в испуге екает сердце, но через мгновение заложенными от грохота ушами я различаю крик, несущийся от пола: «Не стреляй, бля… Не стреляй». Крикнув упавшей на пол фигуре: «Лежать, с-сука, не вставай!», мы вломились кладовую.

Настю я встретил в середине августа, в скверике у института Речных капитанов. Девушка сидела, зябко обняв себя за плечи, несмотря на погожий летний денек, прижав к боку потертую сумку с надписью «СПОРТ СССР», и сосредоточенно смотрела перед собой.

— Привет.

Она недоуменно взглянула на меня, потом в глазах мелькнула узнавание, после чего прозвучало равнодушное:

— Привет.

— Куда-то уезжаешь?

По пробежавшей по лицу моей собеседницы тени я понял, что сейчас меня спросят, а какое мне, собственно, дело.

— Не хочешь — не говори.

— Да куда мне ехать? В общаге ремонт, всех выселили. К родителям ехать не хочу. Сижу и не знаю, куда податься. В июле жила у подруги на даче, а сейчас ее родители туда приехали, в отпуск, меня попросили. Посижу до вечера и поеду опять на вокзал ночевать…

Я помолчал, потом накарябал на клочке бумаги несколько букв и цифр и протянул девице.

— Это что?

— Мой адрес. Я сейчас на службу иду, вернусь домой в час тридцать ночи. До половины третьего ночи я не сплю. Если не решишь свои проблемы, можешь в этот промежуток времени прийти. Только запомни — ко мне приходить надо тихо, незаметно, и так соседка на меня анонимки строчит каждую неделю.

Кусочек бумаги спланировал из разжавшейся девичьей ладони:

— Ты считаешь, что я так легко соглашусь спать с тобой?

— Тьфу ты, господи! — Я встал со скамейки. — Мне не шестьдесят лет, чтобы кого-то заставлять с собой спать. Захочешь спать не на вокзале — у меня только надувной матрас и лишний комплект постельного белья. Подушки лишней, наверное, нет. Сам сплю на матрасе, на полу. Ладно, пока, я на службу опаздываю. И вообще, я у тебя почти все видел, и ты не в моем вкусе. Привет вокзальным ментам передавай.

Настя запунцовела, вспомнив, в какой неловкий момент ее биографии мы с ней познакомились, — она показывала на спор, за пять рублей, свое влагалище через окно лекционного зала кооперативного техникума стоящему в кустах эксгибиционисту. Но мне не было дела до ее моральных терзаний — я уже опаздывал на службу.

В два часа ночи в дверь моей квартиры тихонько поскреблись. За дверью стояла испуганная рыжая девица.

— Что, надумала все-таки прийти к насильнику и совратителю? — прошипел я ей в ухо, впустив в квартиру.

— На вокзале менты, ой, извини, милиционеры выгоняют всех, у кого нет билета.

— Понятно. Проходи. Чай будешь?

Судорожный кивок головой. Я заглянул в старый «Саратов», давно требующий разморозки и удаления сталактитов льда и сталагмитов:

— Есть хлеб, пшенная каша и варенье. Все доставать? А еще кусок сала, от Татьяны осталось.

Опять судорожное кивание головой.

— Чайник вот, плита вот, сковорода вот, масло в шкафчике, я спать, пока. Тебе я постелю возле балконной двери.

Когда я утром открыл глаза, успел заметить любопытный голубой глаз, смотрящий на меня из-под натянутой на голову простыни, который тут же спрятался, как только мое внимание было замечено. Я энергично откинул простынь и тут же укрылся ей обратно. Задолбанный вчера до предела, я по своей привычке лег спать голым. Теперь пришлось заворачиваться в тогу и вытаскивать из-за шкафа свежие трусы под сдавленное хихиканье, доносящееся с надувного матраса.

Через полчаса на кухню заглянула высокая женская фигура, уже начесанная и даже подкрашенная, одетая в какое-то светлое платье.

— Доброе утро, кофе будешь?

— Буду, спасибо.

— Там я яйца пожарил и на тебя тоже, так как кашу кто-то вчера съел. Если хочешь, хлеб отрежь и садись есть.

Когда Настя вычистила корочкой остатки яйца с чугунной сковородки, я спросил:

— Какие планы на сегодня?

Ответом мне было пожатие узких плеч.

— Просто я сейчас уезжаю, вернусь вечером. Запасной ключ висит в коридоре, закрывай нижний замок, верхний не трогай, все, пока.

Вечером меня ждал горячий ужин и убранная квартира. Я, решив приколоться, достал из шкафа белую парадную перчатку, натянул на руку и провел ей по верху книжного шкафа. К моему удивлению, высокая Настя протерла пыль и там. Снисходительно фыркнув, девушка прошла на кухню. К моей досаде, имея дефицит продуктов в холодильнике, девушка, как большинство женщин, оказавшихся в данной ситуации, сварила суп. Слава богу, что на моей кухне не было капусты. Есть щи на ужин, да и вообще, любой суп, кроме горячо любимой мной солянки, по моему мнению, это моветон. Изобразив кипучую радость от вида супа, я минут пять расточал комплименты временной хозяйке моей кухни, и даже налил половником чуть-чуть добавки.

На мой матрас Настя переползла через три дня. И я ее понимаю. Ютиться на пахнущем резиной убоище, которое еще и потихоньку стравливает воздух, так, что утром ты ощущаешь спиной доски пола, когда рядом, в позе морской звезды, занимает двуспальный пружинный матрас какой-то мужик, морально тяжело. Кто же это потерпит? Утром выходного дня я почувствовал, что рядом со мной кто-то сопит. Я повернулся и увидел рыжий хвост. Рука скользнула вниз, нащупала резинку чужих трусиков. Я ее тут же подергал.

— Алло, соседка, ты же со мной спать не хотела?

— Я замерзла ночью.

— Согрелась?

— Согрелась.

— А ты знаешь, что за все в этой жизни надо платить?

Неясный писк, раздавшийся из-под простыни, я принял за согласие, поэтому отодвинул мешающее обзору покрывало. Как большинство рыжих, Настя отличалась белой, до голубизны, кожей. На удивление, веснушек, на хрупких плечах девушки почти не было. Я приспустил вниз беленькие трусы, зацепив их большим пальцем ноги и потянув ниже. Из-под белой ткани выскочила упругая попка. Протестов не последовало. Белая тряпочка скользнула в район коленок, где хозяйка, активно двигая ногами, отправила ее в неизвестность. Отлично.

Я осторожно поцеловал мраморное плечо, затем второе, потянулся губами к тонкой шейке, руки скользнули под мышки взвизгнувшей девушке, в поисках груди. Ну что сказать. Девушка Настя оказалась громкой, а грудь честного второго размера, так что наш процесс утреннего познания друг друга слышали многие соседи. Наверное, моя любимая соседка получила новые идеи для написания анонимок о моем аморальном поведении и моральном разложении.

Через три дня, когда сексуальный угар маленько стих, я поставил перед рыжей соседкой глупый вопрос ребром:

— Кушать хочешь?

— Хочу! Сейчас я, Паша, омлет сделаю.

— Настя, я спросил в философском смысле слова. Лето еще не закончилось, до твоей стипендии еще два месяца. Ты кушаешь хорошо, и это не упрек, но кроме картошки и яиц с кашей, хочется еще чего-нибудь вкусненького. И не надо губы дуть, на меня это не действует. Моего оклада денежного содержания на нас двоих явно не хватает. Давай завтра вечером расскажешь, что надумала, где можно взять денег. Принимаются любые варианты.

Я давно ломал голову, как разнообразить свое меню и досуг. Хотя подполковника М. позавчера люди из конторы глубокого бурения вывели из кабинета под руки, но рассчитывать, что меня с сегодняшнего дня завалят премиями, было, по крайней мере, глупо. Закон о кооперации в СССР был принят только что, поэтому особых коммерческих возможностей еще не было. Еще не было коммерсантов в толстых золотых или позолоченных цепях и со смешными сотовыми телефонами в руках, будущие руководители ОПГ нашего города пока нарабатывали первоначальный капитал, спекулируя водкой из багажников машин с зелеными огоньками. Да и прижаться к ним, с целью поделиться неправедно нажитым, было сложно, на своих двоих за ними не погоняешься.

Совершив обход территории, я пришел к грустному выводу. Единственными представителями бизнеса на «моей земле» были торговцы фруктами, находящиеся под патронажем участкового лейтенанта Аслямова. Уж не знаю, по причине землячества или общей веры он их любил, но терся маленький пухлый участковый со своей неизменной коричневой папкой рядом с поставленными на асфальт овощными ящиками очень часто. Ладно, надо что-то решать с увеличением доходной части, и, тронув напарника за рукав, я двинулся к импровизированному прилавку:

— Салам, граждане, как торговля?

— Какая торговля, дорогой, никого нет, — приветливо оскалился смуглый брат с Ферганской долины, оттаскивая в сторону очередной опустевший ящик с мокрыми обрывками устилающих дно ящика газет. Несмотря на природную скромность торговца, продажи шли бойко, народ шустро разбирал виноград, дыни «колхозница», груши и персики, что категорически не хотели расти на дачных участках вокруг города. Главный рынок был далеко, да и цены там были все-таки чуть выше, чем просили за свой товар суетящиеся передо мной смуглые ребята. Не придумав, о чем дальше вести речь с южанами, я кивнул и двинулся дальше. Через час, совершенно случайно, наш с напарником маршрут вновь вывел на давешнюю торговую точку. Трудолюбивые южане, распродав товар, споро грузили столик и весы с гирьками в припаркованный на тротуаре «москвич-каблучок». Пустые ящики с остатками гнили были аккуратно составлены у стены здания.

Я поманил пальцем давешнего знакомца-южанина, который, видимо, был старшим в бригаде, очень уж энергично он покрикивал на своих соплеменников. Но плохим торговцем он оказался, дерзким и непочтительным — сделал вид, что не видит моего дружелюбного жеста. Интересно, что бы сделала бы в древнем Самарканде базарная стража с пра-пра-…дедушкой этого молодого человека — лоток на голову надела или кувшины побила? Ну, я не гордый, ведь советский человек другому советскому человеку — друг, товарищ и брат. Я сам подошел и двумя пальчиками взялся за рукав «бригадира». Тот, делая вид, что меня не замечает, двигается вперед, натянувшаяся ткань рубашки опасно затрещала в моих пальцах.

— Э, ты что… — вырвать руку не получилось.

— Это когда уберешь? — мой палец не куртуазно уперся в вонючее безобразие, прислоненное к серой штукатурке «сталинки», над которым уже закладывали боевые развороты черные мухи.

— Э, зачем ругаешься, завтра дворник прейдет — уберет.

— Мне не надо завтра, мне надо, чтобы убрано было сейчас.

— Тебе надо, ты и убирай, — неудачно пошутил гражданин будущей суверенной республики.

Пока я думал, как поступить, меня, очевидно, поняли по-своему, в соответствии с менталитетом.

— На, возьми, и иди себе. — Липкая рука почти засунула засаленную «трешницу» в нагрудный карман моей форменной рубахи, в глазах «купца» я видел гордое пренебрежение богатого бая над бедным аскером.

Моча ударила мне в голову. Как все легко, приемы, входящие в набор обязательных на сдаче ФИЗО в МВД, примитивны и не жизнеспособны, оттого мало когда применимы. Но сегодня я бы получил зачет от вечно недовольного инструктора по боевой подготовке из спортивного отдела УВД. Вытянутая и расслабленная рука с темно-зеленой купюрой, активно пытающаяся расстегнуть пуговицу нагрудного кармана моей рубашки, которую так легко перехватить двумя руками и от души вывернуть по часовой стрелке и вверх. Сын древнего ханства что-то визгливо вскрикивал снизу, из кузова «каблучка» полезли воины Востока, но на их пути непреодолимой стеной встал ухмыляющийся Дима.

— Еще раз мне деньги попробуешь засунуть, я тебе руку сломаю, ты понял меня, падла?

— Понял, понял, начальник, отпусти!

Я, конечно, отпустил придурка и, не слушая злобное шипение за спиной, подошел к кабине автомобиля:

— Товарищ, водительское удостоверение, документы на машину и путевку, пожалуйста…

Водила, мужик лет сорока пяти, посмотрел на меня, как на пустое место, и стал неторопливо поднимать стекло, пытаясь отгородиться от жестокого мира, стопор на двери он опустил заранее. Я, улыбаясь, дождался, когда кромка стекла ушла в верхний уплотнитель, и пнул ногой по будке, отчаянно загудевшей от удара ботинком. Боже ж мой, какой идиот! Водитель, наверное, сам не понял, как на автомате выскочил из кабины и горестно закудахтал, защищая свою оранжевую «прелесть». И что за тяга у всех встречных сегодня хватать меня за нагрудный карман. Правда, водитель оказался покрепче «купца», руку напряг, пришлось наносить расслабляющий удар ногой в беззащитную кость голени.

Вскрик показал, что я попал удачно. Шумящие и размахивающие руками перед Димой колхозники с Юга озадаченно замолчали. Пока водитель «москвича» скулил, потирая заболевшую ногу, я полез в кабину фургончика — документы ожидаемо лежали в козырьке, за лобовым стеклом, и я вытянул оттуда пачку бумаг. Вряд ли водила осмелится напасть на меня, когда у меня в руках его документы. Все документы бумажные, в случае драки рвутся на части на раз-два, в отличие от пластика из будущего.

— Вы не имеете права, вы не гаишник! — начал права качать «грамотей».

— Ты лупень, дядя, правила дорожного движения, что ли, почитай. Водитель обязан предъявить документы по первому требованию работнику милиции или дружиннику, а не только работнику ГАИ. Да и наказывать я тебя буду не за правила дорожного движения.

— За что? — мужик был искренне озадачен. Никаких грехов за собой он не чувствовал.

— Это уже прокурор ответит, что там — уголовное дело за незаконное предпринимательство или хищение, или административка с конфискацией!

— Прокурор? — Похоже, что стройная картина мира мужчины рухнула.

— Ну, а как же. Сейчас отстраню тебя от управления транспортным средством, как подозреваемого в совершении преступления, и все. Машину с документами и доказательства совершения преступления отгоню в отдел, а уж там с тобой разбираться будут по полной.

— Доказательства?

— Ну да — доказательства. Ты где работаешь? ОРС дистанции пути? А весы, гирьки и столы, что в кузове у тебя, наверное, из ОРСа, и по документам там числятся?

Теперь за мной бегали оба — и водитель, и «купец», предлагая крепко дружить. Наконец мне это все надоело, я отдал водиле документы:

— Езжай, еще раз тебя здесь увижу… ну ты понял.

— Командир, извини, давай поговорим, — мелким бесом крутился передо мной бригадир торговцев фруктами, — прости, я ваших порядков не знаю, русский язык мало знаю. Скажи, сколько ты хочешь, мы все решим.

— Я выхожу на район в шесть часов вечера. Если еще раз увижу здесь эту порнографию, ни ты, ни твои земляки здесь работать не будут. Ты меня хорошо понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — как китайский болванчик закивал головой мой собеседник.

— Раз понял, валите отсюда бегом.

Проводив взглядом подпрыгивающий на неровностях дорожного покрытия «москвич» и группу взволнованно галдящих дехкан, Дима недоуменно спросил:

— Паша, а что это сейчас было?

— Коррупционная схема, Дима. Ты в деле?

— Но он же и так тебе денег предлагал!

— Дим, я из его рук денег не возьму. Это народ такой, заплатят тебе рубль, а будут считать, что купили тебя с потрохами, да еще везде будут орать об этом. Так что — нет.

— А как тогда?

— Дим, вот оно тебе надо? Просто я тебе буду давать половину того, что получу. Рубля два-три, но каждый день, с каждой точки. Так что, братан, ты со мной?

Осторожность боролась в Диме с… скажем так, голодной молодостью. Как всегда, молодость победила.

— Что надо делать?

— Пошли искать понятых.

— ???

— Пошли.

Этот район считался элитным, бабки у подъездов сидели, но деревенских платков на головах у них не наблюдалось. Выбрав в результате быстрого разведопроса самых возмущенных творящимися во дворе безобразиями, особенно в части антисанитарии, и отобрав из них самых упертых, на мой взгляд, что еще верят в справедливость и не прогнутся под гнетом административного ресурса, я составил на начальника местного жэка протокол по статье 144 КоАП РСФСР, составил красиво, хоть используй в качестве учебного пособия.

— Теперь всё?

— Пока да, Дима, давай на ужин.

Конечно, я обманул Диму, это было еще не все, это была только часть схемы. Всю схему знать ему было не нужно, и не потому, что я ему не доверял. Слишком опасно все это было, слишком высока была цена за ошибку, а полностью контролировать другого человека, даже моего друга Диму, я не мог. Поэтому все участники схемы должны были замыкаться только на меня.

Соседний дом был более старый, а так как не выходил на главные магистрали города, то и содержался маленько похуже. Покрутившись среди пахнущих кошками подъездов, я нашел вход в жилой полуподвал. Дверь в нужную мне квартиру была самой ободранной. Звонок отсутствовал, даже проволочки из побеленной известью стены не торчало. После долгих ударов ногой в дверь там обнаружились признаки разумной жизни: меня послали на **й. Я удачно ответил в рифму и продолжил долбить. Наконец дверь распахнулась, на пороге стоял огромный и похмельный медведь-шатун, по ошибке напяливший на себя трусы и сетчатую майку-алкоголичку. Я ойкнул и побежал к выходу из подвала. Охотники учат туристов не бежать от встреченного медведя. Даже если мишка не имел в отношении встреченного человека желания его покушать, увидев спину жертвы, он погонится за вами, и, следуя древнему инстинкту, обязательно догонит и сделает больно.

Мой медведь инстинкту следовал с ревом «убью!», он бежал в нескольких шагах позади меня, задевая длинными руками стены. К счастью, бежать нам было недалеко. Возле лестницы, идущей наверх, было складировано хозяйство местного медведя. Я выбрал лопату для снега, широкую, из толстой фанеры, с рабочим лезвием, обитым жестью. В принципе, я никого не бил, просто рассматривал рабочий инструмент, когда медведь, не пытаясь даже затормозить, на всей скорости солнечным сплетением соприкоснулся с гнутым металлом. Упав и согнувшись на полу, в судорожных попытках вздохнуть, медведь как-то уменьшился в размерах и стал, наконец, похож на местного дворника.

— Тебя как зовут?

— Витя, — прозвучало между судорожными вздохами с пола.

— Денег хочешь?

Растрепанная голова, зажатая между коленями, вскинулась, на меня уставились любопытные глаза:

— Каких денег?

— Ты за нерусскими убираешь, у дома двадцать по улице имени Первого Вождя?

— Ну да, по утрам.

— Сколько они тебе платят?

— …

— Сколько платят тебе нерусские, Витя?

— Пять рублей в день.

— Теперь слушай внимательно. Завтра-послезавтра, или чуть попозже, к тебе подойдут и предложат убирать за ними вечером, около шести часов. Ты скажи, что согласен, но за пятнадцать рублей в день, так как тебе очень неудобно еще раз выходить на работу вечером. Тебя, естественно, пошлют подальше, скажут, что ты и свои пять рублей перестанешь получать. Эти ребята начнут сами свои вонючие ящики таскать к тебе во двор, складывать их у помойки. Относи их обратно. Потом, наверное, на тебя наедет участковый — нерусский такой, их земляк. Не поддавайся и звони сразу вот по этому телефону, скажи, что Витя звонит, я тебя сразу найду. Если все мы с тобой сделаем правильно, то тебе будут платить не пять, а пятнадцать рублей в день, пять будешь отдавать мне. Ты все понял? Согласен?

Витя, в голове которого уже завертелась праздничной каруселью пара дополнительных ящиков крепленого вина, радостно закивал головой.

— Ну, тогда пока.

Шагнув на лестницу, я остановился:

— Витя?

— А?

— У тебя квартира служебная?

— Да, а что?

— Забухаешь или меня обманешь — буду тебя каждый день в трезвяк сдавать, попадешь в ЛТП[10], вылетишь с работы и из квартиры. Не бухай, а лучше на мотоцикл копи. Купишь себе «Яву» красную или «ИЖ Спорт», все бабы твои будут. Ты же красавец, с квартирой, только зубы начни чистить и футболку новую, что ли, купи. Давай, до встречи.

Я уже ушел, а Виктор все стоял соляным столбом, от накрывших его с головой радужных жизненных перспектив.

За неделю мы провернули подобные операции, в той или иной версии, еще три раза. Остальные дворники были вменяемыми женщинами, поэтому бить их снеговой лопатой не пришлось. Естественно, что южные братья, под руководством своего вождя с лейтенантскими звездами, на наши мирные инициативы забили. Мы с Димой добросовестно, каждый вечер, сдавали командиру по четыре протокола за антисанитарию в отношении руководителей местных жилищно-эксплуатационных участков. Статья сто сорок четыре КоАП в журнале учета работы роты ППС была, поэтому наше рвение у командиров вопросов не вызывало.

А во вторник, после заседания административной комиссии исполкома Дорожного района все началось.

Когда я открыл дверь своим ключом, с кухни меня «поприветствовали»:

— Пока не заходи сюда!

— Привет. Ну и ладно.

Освежившись в ванной, я покладисто спросил:

— Уже можно зайти?

— Нет, еще пять минут не заходи, пожалуйста.

Через пять минут меня допустили к месту приема пищи. На столике стояли две тарелки с мясом «по-французски», рыбная нарезка и запотевшая бутылка болгарского «шампанского», с большой красной звездой на белой этикетке и рубиновым содержимым. Я довольно крякнул:

— О, Настя! Ну ты дала. А что за повод?

— Я аванс получила! Я тебе говорить не хотела, я уже неделю работаю, а сегодня аванс дали! Правда, я молодец?

— Ну, конечно, ты молодец и умница. А куда устроилась?

— На почту почтальоном. На полставки. У меня на участок часа три времени выходит. Я, наверное, когда учеба начнется, все равно буду работать, я уже с начальницей разговаривала, она не против. Буду после учебы выходить, почту разносить. Правда, здорово?

— Ну, конечно, здорово. И сколько платить обещают?

Радости у девушки заметно приуменьшилось:

— Немного, шестьдесят пять рублей.

— Ну, с учетом того, что у тебя до этого было ноль рублей, так это хорошая прибавка. Правда?

— Ну да, правда.

— Давай садись, я сейчас шампанское открою. Давай за твою первую зарплату.

Утолив голод и налив по второму бокалу, я спросил:

— Много потратила?

— Много, почти все. Сдача там, в комнате на подоконнике лежит.

— Насть, давай ты больше не будешь на еду эти деньги тратить, если только себе захочешь что-то вкусненькое купить. Договорились? Пусть они у тебя остаются, хорошо?

— Паш, ну ты же говорил…

— Я помню, что говорил. Что не хочу тебя кормить только кашей и картошкой. И сейчас то же самое скажу. Ты, если что-то захочешь, то себе купишь, а на обычную еду я буду продолжать давать.

Меня обхватили за шею, горячо поцеловали, а потом прошептали в ухо:

— Спасибо, спасибо. Знаешь, что я себе с зарплаты хочу купить?

— Нет, не говори! Купишь — потом покажешь, пусть будет сюрприз. Угу?

— Угу!

— Поганая какая-то столовка. — Дима досадливо сплюнул, выйдя на крыльцо.

— И не говори, брат, но выбора-то совсем нет. — Я запахнулся в мокрую плащ-палатку, но не по-сентябрьски ледяной дождь, казалось, выстудил меня насквозь.

— Ну да, попадалово.

Негромко перебрасываясь отрывистыми фразами, мы шли с напарником мимо замерших в ночном оцепенении многочисленных домишек старой постройки, прилепившихся еще со времени основания города к территории Речного порта. По велению судьбы и многомудрого начальства сегодня нас выставили патрулировать улицу Заводскую, что уже больше века под разными названиями отделяла чопорный центр города от шумного, воняющего нефтью и сырой деловой древесиной Речного порта. Что мы тут делали и кого пугали своим жалким мокрым видом, мы так и не поняли.

Когда мы добрались до участка поста, многочисленные сотрудники местных предприятий уже покинули этот промышленный район. Жильцы нескольких жилых домов, разбросанных на этой промышленной площадке, в этот вечер предпочли сидеть дома, слушая из-за плотно закрытых рам завывание ветра, дующего с реки.

— Что, с Ленкой не помирился? — спросил я напарника, когда мы заскочили сушиться в помещение единственного на этой улице гастронома.

— Нет, не звонит, не пишет.

— И в чем дело?

— Замуж хочет.

— За кого?

Димин взгляд подсказал мне единственно-правильный ответ.

— А ты что?

— Слушай, мне двадцать пять лет. Зарплата нищенская, образования нет, живу с мамой, балбес балбесом. Какой из меня муж?

— Просто встречаться дальше она не согласна?

— Нет, говорит, что это потеря ее времени. Или-или. А у тебя с твоей как?

— Дим, с какой моей?

— Ну с этой, Настя которая.

— Брат, я Настю приютил, потому что ее из общежития выгнали, а домой ехать она не хотела по личным причинам. Она у меня жила, пока ремонт был в общаге. Неделю назад съехала. Все, отношений больше нет. Мы с ней друзья. Если ей будет нужна помощь, я ей не откажу. Если она мне будет полезна, возможно, она мне поможет. Мы нормально расстались, но расстались. Так что моя квартира и постель пуста и холодна.

— Ладно, пошли, а то вон, местные алкаши при нас стесняются «бормотуху» взять.

Мы кивнули местной гопоте, напуганной появлением не виданных здесь ранее постовых, и вышли на улицу.

К одиннадцати часам вечера мы с Ломовым вконец продрогли, окоченели и проголодались, и я поставил вопрос ребром. Абориген центра, Дима, пару минут поморщив лоб, сказал, что единственным местом, где в это время можно пожрать, но именно пожрать, является рабочая столовая Речного порта.

Огромный полутемный зал был стыл и мрачен. Я поковырялся в склизких, как сопли, макаронах и политом жиром или другим каким-то маргарином шницеле, колющем язык крупной сухарной панировкой, выпил еле теплый чай, и мы вышли из столовой в еще более мрачном настроении, чем были до этого. Как прожить оставшиеся до конца смены полтора часа, было совершенно непонятно.

— Дима, если мы пойдем к отделу медленно-медленно, гусиным шагом, мы как раз к часу ночи придем на базу.

— Предлагаешь выдвигаться прямо сейчас?

— Дима, если мы не будем двигаться поступательно и постоянно, я от этого ветра застыну, как статуй, и тебе придется меня волочь на себе.

— Ладно, пойдем потихонечку.

Подгоняемые порывами ветра от реки, мы шли в сторону остановки электрички «Река — Центральная», мимо мрачных зданий старых особняков, со зловещими темными окнами многочисленных контор, единственным освещением которых были тусклые лампочки датчиков сигнализации. Неожиданно тишину этого спящего, замкнутого в себе мирка разрезал горький всхлип. Плакал определенно человек. Плакал очень горько и беспомощно. Мы замерли на месте, пытаясь определить направление, откуда шел звук.

— Вроде там! — еле слышно шепнул мне Дима и махнул рукой.

Когда мы настороженно вошли во двор купеческого особняка конторы «Запсибречфлотснабсбыт», перед глазами открылась следующая картина: на высоком крыльце флигеля, сваренном из черных металлических прутьев, стояли, прижавшись друг к другу и прикрывшись большими кожаными портфелями, две молодые женщины в демисезонных пальто. В двух метрах от крыльца, глядя голодными глазами на повизгивающих от страха баб, сидел большой, почти черный кобель немецкой овчарки.

— И что у вас тут происходит? — громко гаркнул Дима, так неожиданно и резко, что все присутствующие вздрогнули.

Женщины на крыльце, а это оказались две невысокие девушки, на вид лет двадцати пяти, что-то пытались объяснить, показывая руками на собаку. Но то ли от холода, то ли от истерики понятных пояснений мы не услышали.

— Что вы говорите? Нам ничего не понятно. — Я попытался подойти к крыльцу, игнорируя собаку, но только отчаянный прыжок назад позволил мне увернуться от щелчка клыков черного монстра.

Девушки истошно завизжали, а Дима, воскликнув: «Да я тебя сейчас», оттер меня плечом, одновременно доставая пистолет из кобуры и обходя собаку сбоку, чтобы крыльцо с девушками не оказалось на линии огня.

— Дима, Дима, подожди не бери грех на душу. Хорошая собачка, хорошая! — Я бездумно перекрыл Диме линию стрельбы, в два шага обогнув его вновь, и протянул открытые ладони в сторону пса, делая умильное лицо.

Собака, очевидно, знала, что такое огнестрельное оружие, она пятилась к крыльцу, скаля зубы и яростно вздымая мощный загривок.

— Дима, пистолет убери, пожалуйста, хорошая собачка, хорошая…

Вторая атака пса была мгновенной, на пределе своих сил я успел согнуться в безумную букву «зю», и всего на пару сантиметров мой пах разминулся с пастью зверя, ошибка грозила мне стойкой сексуальной дисфункцией.

— Ну что, справился? — ехидненько спросил Дима. — Может быть, позволишь мне?

— Дай мне пару минут, потом я отойду, если не получится.

Я судорожно думал, какую вещь в моем обмундировании жалко меньше всего. В голову ничего не приходило.

— Дима, помоги мне. — Я ухватил напарника за плечо, спрятался за него и стал конфузливо стягивать с себя сапог.

— Мужчины, вы собираетесь нам помогать? — Темноволосая барышня с ямочками на щечках дала о себе знать. Вторая, анемичная блондинка в сером пальто, почти не подавала признаков жизни, временами ее начинала пробивать крупная дрожь.

— Девушки, мы просто не хотим убивать собаку, — отрывисто крикнул я, с трудом натягивая узкое голенище на босую ногу.

— Еще пять минут, и спасать будет некогда, — жизнерадостно ответила та, что с ямочками.

Ну все, я был готов. Холодные и сырые внутренности сапога мгновенно выстудили голую стопу и придавали ясность мыслям. Я выставил вперед руку с намотанной на кисть портянкой и, дразня пса, двинулся вперед.

— Хорошая собачка, хороший песик!

Хороший песик припал к земле, готовый к атаке. Я помахивал правой рукой, привлекая его внимание. Пес прыгнул, вцепившись в заботливо подставленную руку, после чего я засунул портянку поглубже в глотку, и, ухватив песеля за нижнюю челюсть, стал пригибать его к земле. Собака безуспешно пыталась выплюнуть ком толстой ткани, откусить мне руку, с усилием сомкнув челюсти, чтобы навсегда отучить меня от дурных манер. Намотанная на кулак толстая ткань зимней портянки, глубоко забитая в глотку, не давала белоснежным зубам хищника сомкнуться на руке противника. С неожиданной силой рука противника выворачивала нижнюю челюсть пса, заставляя сильное и гордое животное упасть на асфальт. Последним отчаянным усилием кобель попытался оттолкнуть человека могучими передними лапами с набором острых когтей, но сил и времени уже не хватило, и зверь грузно упал.

— Дима, ремень дай, — прошипел я, прижимая бешено рвущегося пса к земле.

— Не дам, — сварливо ответил напарник, — ты его испортишь.

— Дима, быстро дай мне мой ремень с брюк, заправь петлей. Давай, сними быстрее, я его сейчас не удержу! — Выдержка мне изменила, пес пытался кататься на спине и чуть не сорвал мой захват. Когда я почувствовал грубую ткань брезентового ремня в своей откинутой назад ладони, я с трудом натянул на толстую шею собаки крепкую брезентовую удавку, ранее поддерживающую мои галифе. Теперь я, крепко держась за петлю ремня, мог контролировать поведение животного, как всадник управляет уздой. Кобель еще пытался рваться, но уже не так активно. Удерживая бьющегося пса одной рукой на затянутом ремне, я повернулся к спасенным девицам.

— Так что у вас случилось, барышни? Почему такие слезы?

— Он на нас напал! — уже успокоившись, сказала темненькая, обличительно ткнув в животное пальчиком.

— Он кого-то из вас укусил?

— Нет. Никого не укусил.

— Что тогда случилось?

— Мы шли от Речпорта, на станцию, чтобы уехать в гостиницу. Мы здесь в командировке, а тут этот пес выскочил из-за угла и к нам, мы испугались. Взбежали на крыльцо и два часа уже здесь стоим. Никого нет, никто здесь не ходит, кричали и в дверь стучали, нам никто не открыл. Какой-то вымерший город! — темненькая стала всхлипывать.

— Ну, правильно, дверь на сигнализации. Они до восемнадцати часов вечера работают. И что дальше?

— Ничего, просто стояли, а он сидел и иногда гавкал на нас. А я собак с детства боюсь, — чуть успокоившись, наконец, заговорила блондинка.

Во время разговора мое обоняние, которое невкусный ужин рабочей столовой лишь раздразнил, испытывало какой-то дискомфорт. Я сделал шаг вперед, по направлению к спасенным, собака, успокоившись, шагнула рядом со мной и вытянула вперед черную морду, явно к чему-то принюхиваясь. Девчонки взвизгнули и отшатнулись к двери. Я успокаивающе потянул пса чуть назад.

— А чем так вкусно пахнет тут?

— У нас пирожки с собой с печенкой. Мы хотели вечером, в гостинице, покушать перед сном.

— Ну, а что вы хотели? Пес тоже хочет кушать, он запах почувствовал, подбежал к вам…

— Но он же бросился на нас!

— Если бы он бросился, то он бы и сумки ваши и пирожки отобрал, поверьте. Нет, он культурно пытался выпросить у вас пирожок. А когда мы подошли, он попытался вас защищать. Вы же его друзья, которые могут поделиться пирожками. Он же не знал, что я тоже пришел вас спасать.

— Мы так испугались! Хорошая собачка. А он точно не укусит?

— Кидайте пирожок, а лучше два. Он поест, и мы все успокоимся.

Повеселевшие девчонки вручили мне два пирожка, которые я осторожно положил сверху на вытянутую ладонь. Собака, зевая от волнения и сглатывая слюну, аккуратно приняла их с ладони и за минуту смолотила, лизнув мне руку напоследок.

— Ну что, девчонки, хищник пока усмирен. Вам теперь куда?

— Нам в Академгородок, улица Серебрянолуговая.

— Да, умеете вы задачки задать. Время сейчас около двадцати трех часов. Транспорт в Академгородок уже закончился. Мы даже и не скажем, как вы сможете добраться. Автобуса точно нет, электричка уже ушла. Такси стоит безумных денег.

Девушки, обрадованные неожиданным спасением, даже растерялись:

— Ой, мальчики! А что нам делать?

Дима демонстративно поморщил лоб:

— Девочки, а выход есть. Можете поехать ко мне, я тут недалеко живу в центре. Сможете у меня переночевать.

Девушки были в растерянности. С одной стороны, отвергать помощь, пусть даже малознакомого человека, было неосмотрительно. Альтернативой было остаться здесь, без возможности выбраться из этого жуткого места. Девушки переглянулись, очевидно, за мгновение они что-то решили.

— А во что это нам обойдется? — та, что с ямочками, боевито уперла руки в бока.

Дима возмущенно фыркнул.

— Девочки, я этого типа шесть месяцев знаю. На самом деле он хороший и точно не маньяк. Этой ночью Дима для вас самый безопасный вариант ночлега. Кстати, его Дима зовут.

— Я Наташа, — ответила блондинка, — а это Галя. А вы…

— Я Павел, я сегодня был бы опасным, но мне надо вот это чудовище пристраивать. — Я потянул за импровизированный поводок. Чудовище обнюхало сумки девушек и горько, почти как человек, вздохнуло, поняв, что пирожки кончились.

— Ну, значит, к вам.

Когда мы после развода в РОВД, стали загружаться в развозной «уазик», водитель оглянулся на непонятную суету и, округлив от удивления глаза, завопил:

— А это что за люди… и животные?

— Олег, успокойся. На Фабричке у Речпорта нашли, девушки командировочные, им в Академ надо. Они сейчас доберутся в Академ?

— Собака тоже командировочная?

— Собаку я себе возьму, усыновлять буду.

— Ну, тогда собаку в собачник, а Ломов с одной барышней рядом со мной пусть садится, ну, а вторую барышню, сзади, на коленки возьми, а то мне, кроме вас, еще пятерых везти.

Когда мы высаживали Диму, девушки вновь обменялись какими-то сигналами и попрощались.

В своей квартирке Наташу я тут же погнал в душ, выдав ей свой спортивный костюм и чистое полотенце, а сам, под контролем пса, отправился на кухню варить кулеш из свиных ребер, что собирался употребить с пивом, и перловки.

Когда я вышел из душа, Наташа лежала в темноте молча, изредка громко стуча зубами. Я вытащил единственные присутствующие дома таблетки парацетамола и накрыл ее шинелью поверх теплого одеяла.

В шесть утра я проснулся от холода, которым тянуло от огромного окна. Отопления пока не давали, а холодный ветер продувал насквозь не заклеенные еще на зиму деревянные рамы. С одной стороны матраса под двумя одеялами и шинелью постанывала моя гостья. С другой стороны, упираясь всеми четырьмя лапами в стену, счастливо спал пес, который за ночь с пола частично перебрался на край моего матраса, и был вполне доволен собой.

Я сунул ладонь под многочисленные покрывала и уткнулся в обжигающее женское тело. Видимо, парацетамол не очень помог моей гостье.

— Пошли гулять… блин, как же тебя назвать? — Я посмотрел в ухмыляющуюся морду пса.

Услышав слово «гулять», пес схватил в зубы свой единственный поводок — мой брезентовый ремень для брюк, и теперь сидел на пороге квартиры, молотя могучим хвостом из стороны в сторону и выражая готовность идти со мной до конца.

— Будешь Демоном. Пошли гулять, хороший мальчик.

Демон, держа в зубах поводок, быстро пробежал длинный коридор и скрылся на лестнице. Я поспешил следом. В это время нелегкая вынесла в подъезд ненаглядную соседку со своей болонкой. Незабвенная Алла Никитична, увидев меня, приближающегося по коридору, отступила от своей двери на максимально возможную дистанцию и стала старательно закрывать свои замки, не давая мне возможности проскользнуть мимо нее. Я человек не гордый, поэтому молча и смиренно ожидал, когда же соседке надоест мое общество. Ника, злобно глядя на меня сквозь колтуны грязно-белой шерсти, рычала, скаля мелкие кривые зубы. Вдруг рычание прекратилось.

Болонка недоуменно уставилась вниз, где Демон, уставший ждать своего нового хозяина на лестнице, вернулся и, подойдя тихонечко к соседке, стал старательно обнюхивать откляченную задницу болонки с висящим криво подстриженным хвостом. Увидев старательно втягивающий воздух нос в непосредственной близости от себя, обе пенсионерки взвизгнули. Болонка стала яростно выдираться из руки хозяйки, пытаясь залезть куда-то на плечи женщины, лишь бы подальше от черного монстра, добродушно виляющего хвостом. Алла Никитична же со стремительной скоростью вертела ключами, пытаясь побыстрее открыть старательно запертую только что дверь. И если закрывала замки она в течение трех минут, то открыла их буквально секунд за пятнадцать. Перед тем как с грохотом захлопнуть дверь, соседка успела крикнуть мне:

— Сволочи, развели тут собак!

Я пожал плечами и двинулся на улицу — можно подумать, у самой кошка в квартире гавкает. На втором этаже из квартиры тревожно выглядывала вполне приличная бабушка:

— Ой, какой красавец! А как тебя зовут? Что у вас там, наверху, случилось, Павел?

— Здравствуйте! Пса зовут Демон, а наверху Алла Никитична дверями гремит с утра, типа, если я не сплю, то и вам незачем.

— Ой, беда какая, совсем с женщиной плохо.

Дима не был рад звонку на домашний телефон в семь часов утра:

— Привет, что случилось?

— Там Галя далеко?

— Зачем тебе она?

— Дима, позови Галю быстрее, у меня последняя «двушка»[12] осталась.

— Але! — голос-то у девушки какой довольный.

— Привет, Галя.

— Привет, как вы там?

— Мы плохо, Наташа…

— Сволочь, если ты с Наташкой что-нибудь плохое сделал, я тебя убью! Ты понял?!

— Ты заткнись и дослушай. У Натальи температура под сорок и озноб сильный. Единственное, что я с ней сегодня всю ночь делал, это чаем поил и в туалет за ручку водил.

— Понятно. Так, слушай. Я сейчас в Академгородок съезжу, вещи из гостиницы заберу, и Наташкины к тебе мы с Димой привезем.

— А чем лечить?

— У тебя водка есть?

— Водка есть.

— Вот растирай ее водкой. Справишься?

— С этим я справлюсь.

— Я где-то в обед с вещами приеду и что-нибудь для лечения привезу. Начинай лечить нашу девочку.

— Ты давай быстрей, а то у меня уже белья чистого не осталось, все мокрое.

Погуляв с псом на пустыре и познакомившись с парочкой привлекательных сучек и их молодыми хозяйками, на расстоянии разругавшись посредством громкого лая с бывшим «первым парнем на деревне» — огромным серым догом, мы вернулись домой.

— Наташа, просыпайся, Наташа.

— Девушка испуганно уставилась на бутылку водки в моей руке.

— Давай, раздевайся.

Глаза раненого олененка изумленно распахнулись.

— Давай, давай, скидывай все…

Моя гостья обреченно всхлипнула и стянула с себя серую фуфайку от комплекта нижнего белья, подаренного мне мамой, чтобы «сыночек на работе чего себе не отморозил». Две острые грудки с темными сосками выскочили из-под серой ткани, девушка прикрылась руками, обиженно глядя на меня из-под челки редкого платинового оттенка.

— Давай на живот ложись.

Новый вздох, и «жертва» переворачивается на живот. Мешковатые, на два размера больше, кальсоны не скрывают оттопыренную попку. Я неловко опускаюсь на матрас по соседству, чтобы не придавить этот набор косточек, обтянутый белой, почти прозрачной гладкой кожей. Истинная петербурженка, недаром они там от чахотки пачками мерли. Выливаю на ладонь порцию водки, отставляю бутылку подальше, чтобы любопытный Демон, сующий свой активный нос поближе к месту событий, не опрокинул запас «микстуры», и начинаю растирать болящую, под ее визги, писки и стенания. А кто сказал, что водка теплая будет? Я ее в морозильнике всегда держу, теплая водка вызывает у меня отвращение.

Когда в квартиру ворвались Галя и Дима, с небольшим чемоданом наперевес, нам уже стало немного легче. Температура упала до тридцати восьми градусов, больная была обряжена в последнюю чистую одежду — запасную казенную рубаху, из широкого ворота которой она с оптимизмом смотрела на мир.

Старая сука, моя соседка, опять испортила мне прекрасный вечер выходного дня. Часов в десять вечера, когда ничего не предвещало даже малейших неприятностей, она стала дубасить в стену, с криком, что у меня играет слишком громкая музыка. А мы всего лишь с моей однокурсницей готовили контрольные по общей части уголовного права. Взбесившись от отсутствия реакции с моей стороны, старая перечница прибежала к двери и стала ломиться в нее. Пришлось открывать дверь и громким словом и угрожающими жестами успокаивать старушку. Естественно, творческий вечер был сорван, ограничившись только учебой. Барышня попила кофею и сообщила, что у нее пропало настроение, и обстановка не способствует более тесным тактильным контактам.

В результате я, прихватив за компанию Демона, отправился провожать девушку до ее дома, благо жила она в трех остановках от меня. Всю обратную дорогу я, не на шутку разозленный, обдумывал план мести. Планы были прекрасны и вполне осуществимы, мои криминальные таланты и фантазии сбоя не давали. Единственная закавыка была в пункте, куда спрятать трупы. С соседской шавкой проблем не было, я даже местечко присмотрел, где она могла упокоиться. Сам бы там лежал с удовольствием, мне не жалко. Но вот Алла Никитична была женщиной крупной, с тайным сокрытием ее тела могли возникнуть трудности.

От дурных мыслей разболелась голова, и, промаявшись полтора часа в постели без сна, я понял, что таблетка от головной боли меня совсем не спасает, вышел на балкон подышать свежим ночным воздухом. Пенсионерский двор был тих и печален, свет горел только в нескольких окошках, зато в половине квартир вспыхивали сиреневые отсветы телевизионных экранов. Интересно, что показывают в час ночи такое популярное среди местного народонаселения — «Рабыню Изауру» или «Санта-Барбару»? Последний сериал был для меня терра-инкогнито. Единственное, что я знал о нем, это то, что на протяжении сотни серий там в коме постоянно находился таинственный Сиси. Нагулявшийся Демон счастливо дрых, почти полностью взобравшись своей тушкой на мой матрас, взвизгивая и подергивая лапами в своем беспокойном сне. Я дышал свежим осенним воздухом, оперевшись на металлические перила балкона. Серое низкое небо, темные плотные тучи закрыли звезды, дождя еще не было, в воздухе висела лишь легкая водяная взвесь, которая приносила моему раскаленному лбу некоторое облегчение.

Демон внезапно вскочил, вопросительно и тревожно взлаяв, но, учуяв меня на балконе, прибежал ко мне и встал рядом, положив на перила мощные передние лапы и тяжелую голову. Глядеть на пустую улицу псу быстро надоело, романтики ночного неба он не понимал. Бросив на меня жалобный взгляд, но поняв, что кормить голодную собачечку в ближайшее время не будут, Демон тяжело вздохнул и ушел в квартиру, поближе к мягкому хозяйскому матрасу. Постепенно головная боль отступала, и меня охватило странное умиротворение. Я даже был готов простить соседку, при условии, что ближайшие две недели я не увижу ни ее, ни ее псину.

Внезапно я понял, что рядом со мной кто-то есть. Негромкое шуршание раздавалось слева, я пригляделся и увидел, что из-за балконного ограждения высовывается голова соседской болонки. Заметив меня, мелкая тварь зарычала и оскалила зубы. Решение пришло мгновенно — сейчас ты за все поплатишься, старая дрянь. Я схватил недопсину за пасть и, не дав ей даже тявкнуть, перетащил этот кусок шерсти на свою сторону балкона, после чего, плотно зафиксировав дергающийся в моих руках комок шерсти, вернулся в свою квартиру, плотно прикрыв балконную дверь.

Утро для меня началось рано. Ровно в шесть часов утра в предрассветном сумраке в подъезде раздались крики. Я вынырнул из мутного сна, попытался снова заснуть, но пронзительные вопли соседки, казалось, проникали прямо в мозг. Я со стариковским кряхтением встал и, подтянув трусы, вышел на балкон. Старая хрычовка, собрав вокруг себя небольшую толпу таких же, почтенных матрон, бегала кругами перед подъездом, дико вопя и тыкая руками в сторону кровавых пятен, разметавшихся сочными брызгами на темно-сером асфальте прямо под ее балконом. Старуха бесновалась внизу, привлекая сочувствующих или просто разбуженных из нашего и соседнего дома еще минут пятнадцать, затем устало упала на лавочку, закрыла лицо руками и горько заплакала.

— Пойдем, Демон, пришел наш выход. Да, гулять, гулять! — Я потряс поводком, и пес, с интересом наблюдающий за бедламом во дворе через ограждение балкона, в мгновение ока подскочил к входной двери и заплясал перед ней в безумном танце странствующего дервиша, молотя по стенам хвостом и гремя поводком.

Выйдя на улицу, я прибрал поводок покороче и двинулся к бестолково гомонящей толпе, которая, увидев нас с Демоном, красивых, безмолвно раздалась перед нами. Я двинулся к опавшей бесформенной грудой на спинку лавочки женщине.

Услышав цокот когтей Демона по асфальту, женщина подняла голову и с ненавистью посмотрела на меня. Я не дал ей начать с новой силой выкрикивать безумные обвинения в мой адрес, после которых мне было бы очень сложно разговаривать с ней спокойным тоном:

— Здравствуйте, Алла Никитична. Что у вас случилось?

Чувствовалось, что демоны рвались из сердца моей соседки, чтобы при сбежавшихся со всей округи бабках высказать все, что клокотало и кипело в ее душе с момента нашего знакомства. Но старушка смогла усмирить своих гостей из преисподней и ответила более-менее связно:

— Никочка моя пропала, вечером была дома, а утром только это! — Рука ее ткнула в темные пятна на асфальте: — Можешь радоваться, скоро и меня не станет, уйду вслед за своей девочкой.

Мы с Демоном наклонились к пятну и стали старательно его изучать. Так как припадать носом к самому асфальту, как сделал мой четвероногий друг, мне было невместно, то пришлось сунуть палец в темно-бурое месиво. Высокое собрание вокруг благоговейно молчало. Лишь изредка в задних рядах возникали дискуссии на тему, справится ли милиция в моем лице и лице Демона с вызовом судьбы или, как всегда, обгадится.

— А вы с дворником разговаривали? Он что-нибудь видел? — я посмотрел на соседку.

— Ничего он не видел! Я его в пять часов утра видела, он сказал, что вышел за пять минут до меня. — Алла Никитична безнадежно взмахнула рукой.

— Я не думаю, что это кровь Ники. Тут пахнет печенкой, говяжьей. Вряд ли собачку разорвало на куски от падения с высоты так, что из нее выпала печень. Да и следы бы были другие, — сделал я экспертное заключение под восхищенный вздох толпы. — Она, скорее всего, упала на кусты, которые смягчили падение, и от испуга где-то спряталась. А кто здесь уронил печенку, непонятно. Может быть, ее кто-то нашел и подманивал печенью? — я вопросительно посмотрел на пенсионерку.

— Никочка печень не любит, — отрицательно помотала та головой.

— Ну, может, кто с испуга кусок выронил, когда ему на голову собака спрыгнула? Давайте мы с Демоном попробуем взять след. У вас есть какая-нибудь вещь Ники?

— Конечно, есть.

— Принесите ее, и мы попробуем.

Через пять минут обнадеженная пенсионерка появилась на балконе, тряся какой-то игрушкой:

— Подойдет?

— Кидайте сюда.

Алла Никитична с сомнением посмотрела вниз.

— Кидайте. Сейчас люди поедут на работу, все следы затопчут.

— Кидай, Алка, что кобенишься. Тебе человек сказал — кидай быстрее, — загомонили снизу свидетели и очевидцы. У них тоже были намечены дела на утро, но и узнать, чем закончатся поиски шавки Аллы Никитичны, тоже очень хотелось.

Моя соседка решилась и неловко сбросила нечто, чуть не попав в балкон седьмого этажа, но обошлось. Погрызенная с одного бока, облезлая резиновая уточка весело подскочила от поверхности дороги и отлетела к моим ногам.

— Демон, ищи, нюхай! — я сунул игрушку под нос удивленному псу: — Ищи Нику.

Демон откровенно заржал мне в лицо, но потом вскочил и, сделав круг, разгоняя бабок, замешкавшихся на его пути, как испуганных кур, деловито поднял ножку у тополя под умильные вздохи женщин. Затем мы, управляемые незаметными движениями поводка, припав носом к земле, выбежали со двора. Несколько самых бойких пенсионерок, во главе с Аллой Никитичной, выбежали вслед за нами, но, конечно, быстро отстали и только смотрели вслед, приложив ладошки ко лбу, прикрываясь от лучей встающего на востоке солнца. Мы с Демоном бодро шли «по следу». Не знаю, насколько мой пес чувствовал запах болонки, но колебания брезентового поводка он улавливал хорошо, с силой увлекая нас по выбранному мной маршруту. Минут за пять мы добежали до старого квартала трехэтажных домов, расположившихся напротив Дома культуры «Каменщик», что притулился на краю парка «Кленовая Роща».

Маршрут наш закончился возле серого куба будки запасного выхода из бомбоубежища, стоящей во дворе трехэтажного здания послевоенной постройки. Отпихнув в сторону возбужденного пса, я заглянул в дыру, ведущую вниз. Грязно-белый комок метрах в трех внизу вскочил и возбужденно затявкал. От радости, что кто-то ее навестил, Ника, забыв о возрасте и приличиях, подпрыгивала вверх почти на полметра, как молодой щенок. Я вздохнул и, развернувшись, начал спускаться вниз, осторожно нащупывая ногами ржавые металлические скобы. Ночью, когда я спускал на дно камеры запасного входа Нику, я чуть не сорвался в темноте с влажных и скользких металлических скоб. Если что, лететь бы пришлось вниз минимум на пару метров, на покрытый толстым слоем грязи и мусора, заваленный обломками кирпича бетонный пол. Ника, видя вверху ушастую морду возбужденно взвизгивающего Демона, с которым у нее в последнее время сложилась взаимная симпатия, была рада видеть даже меня, охотно пошла ко мне на руки и даже попыталась облизать мне лицо.

— Ну, пойдем, узница совести, домой, а то мама тебя заждалась, все дома в округе на уши подняла.

С трудом выкарабкавшись из неудобного лаза, прижимая к себе одной рукой возбужденно верещащую болонку, я встретился взглядом с удивленно таращащимся на меня местным дворником.

— Вот, соседская собака потерялась и к вам тут упала, — бодро доложился я оператору метлы и лопаты.

Он сочувственно закивал и вернулся к кучке окурков, лежащих у его ног.

Входили мы в наш двор очень торжественно. Была выстроена рота почетного караула, оркестр играл «На сопках Маньчжурии», были слышны залпы артиллерийских орудий. Да, насчет орудий я переборщил, но вальс играл какой-то дед в соседнем доме, с утра выставив на окно акустические колонки. И бабки, выстроенные шпалерами в количестве не менее тридцати единиц, встретившие наше триумфальное появление радостным шумом, вполне заменили почетный караул. Не доходя метров пять до основной группы, я спустил Нику на землю, и она, восторженно визжа, бросилась в объятия присевшей на корточки, заплаканной, уже от счастья, хозяйки. В общем, все поют и пляшут, как в индийском кино. Постояв минут пять, глядя на этот праздник победившего добра, я потянул Демона в сторону подъезда.

— Павел, подождите, — светлые глаза из-под толстых стекол очков в упор смотрели на меня: — Спасибо вам, Павел, за то, что вы с Демоном нашли Нику. Поверьте, я никогда не забуду, что вы для нас с Никочкой сделали.

— Не за что, Алла Никитична, не стоит. Главное, что все остались живы.

Надеюсь, что завтра в голове моей внезапно подобревшей соседки вновь не проснутся горгоны или горгульи. Будем считать операцию по принуждению к миру условно успешной. Расходы составил только кусок печенки, с силой брошенный с девятого этажа на твердь асфальта для создания паники и зловещего антуража.

Вернувшись с ужина, я обратил внимание, что мой напарник очень возбужден: глаза блестят, постоянно начинает напевать какой-то бодрый марш, все время зависает в каких-то сладких мечтах.

— Дима! Дима! Что у тебя случилось хорошего, пока меня не было?

— Ничего.

— Давай колись!

— Да ничего не случилось, все в порядке.

— Я вижу, как у тебя все в порядке, даже распирает изнутри. С кем-то познакомился? С Леной помирился?

— Нет, с Леной не мирился, и вообще, в глаза ее не видел уже целый месяц.

— Дим, ты что как девочка ломаешься. Я с тобой в угадангу играть не буду. Не хочешь говорить, не надо.

— Ну меня просили не говорить никому.

— Ну просили и просили, проехали. Вон смотри, мужики драться собираются. Эй, граждане, мы идем к вам!

— Да ладно, вон, они побежали уже. Давай я тебе скажу, только ты ничего не говори, пообещай.

— Дим, я обещать ничего не буду, тем более, если почувствую, что ты влез в какую-то мутную хрень.

— Мне информацию слили по убийству. Кто убил — имя и кличку сказали, и где человек живет. Ты мне подскажи, как бумагу оформить правильно, чтобы мне в зачет раскрытие пошло.

— А какое убийство, где и кого убили?

— Мне сказали, что женщину изнасиловали и убили в Ноябрьском сквере неделю назад.

— Понятно, давай подробности рассказывай.

— Человек в пивнушке был, на Закатной улице, три дня назад. Случайно разговор услышал. Там за соседним столиком два мужика бубнили. Ну а у человека слух хороший, он и…

— Человек с хорошим слухом — это Павел Афанасьевич Кудюмов, который наш общий знакомый сторож со склада?

— Ну да. А как ты догадался?

— Не знаю. Почувствовал. И что дальше?

— Ну вот, парень, которого называли Лешей Корелом, второму рассказывал, что ему баба его корефана, который на зоне чалится, назначила встречу в парке. А он типа в розыске, и только ночью с ней согласился встретиться. Ну, а при встрече она на него наехала не по-детски, что он ее дроле денег должен, как земля колхозу, и что он кореша своего ментам сдал, и если он ей эти деньги не вернет, то она всем расскажет, что он стукач, и его тут же и кончат. А потом эти парни вышли из пивнухи и пошли в соседний дом, в дальний подъезд. Что скажешь?

— Дим, я скажу, что я такую лютую дичь ни разу не слышал, только в старых советских фильмах про шпионов видел.

— Да ну тебя! К тебе по-человечески обратились, а ты…

— Ладно, не обижайся, а как ты вообще на складе оказался?

— Да я иду мимо, а Павел Афанасьевич меня зовет через ворота. Там вода от дождей скопилась на складе, он ее отвести пытался, а у него что-то с рукой, типа вывиха. Ну я взял совковую лопату, за две минуты землю откинул, а он меня чай пить зазвал, с сушками. Помялся-помялся, а потом все это рассказал.

— Ну не знаю. Как-то все не реально, очень по-киношному звучит. А убийство такое по учетам есть?

— Есть, я узнавал. В ночное время, в Ноябрьском сквере, только там женщину избили, а потом еще ножом ткнули несколько раз. До сих пор темное.

— Дим, ты понимаешь, что тебя будут спрашивать, даже не спрашивать, а пытать, кто источник информации. И твои отмазки — типа обещал не говорить, тут не принимаются. Я даже последствий не знаю, что с тобой сделают, если не расскажешь, откуда ты узнал.

— Скажу, что мужик на улице подошел, сказал, а пока я блокнот доставал, он убежал.

— Блин, ты что-нибудь более тупое не мог придумать?

— Паша, мне в голову другое не приходит. Если ты мне друг, то придумай сам, но Павла Афанасьевича я называть не буду, и тебя, как друга, прошу не говорить никому о нем.

— Дима, ты в такой мутный блудень влезаешь, что у меня даже слов нет. И не надейся, что я кому-то что-то скажу. Мне только к такой мутной истории причастным оказаться не хватало. Твоя информация — сам с ней и разбирайся. А бумагу вечером напишем, я покажу, как оформлять.

Минут через десять я не выдержал повисшего между нами глухого и отчужденного молчания.

— Дима, я вот не могу представить себе, что в баре, где между столиками меньше метра, сидят два жульмана, причем один из них человека убил, женщину своего друга, и они это в полном зале пивнухи обсуждают. Ну не складывается у меня картинка. Это гон или подстава какая-то. Ну хочешь, мы завтра поедем, этого Корела установим и задержим… Кстати, а какой дом?

— Дом двадцать шестой по Закатной, я на карте нашел. Но я туда влезать не хочу, тебя прошлый раз чуть не посадили, а мне такого не надо.

— То есть влезать не хочешь? Ты в эту мутную историю лезешь со всей дури.

— А что ты предлагаешь? Промолчать про убийство?

— Нет, об этом молчать нельзя. Просто надо весь расклад дать, кто тебе эту информацию дал.

— Я не хочу Павла Афанасьевича сливать, вдруг от него еще информация может появиться. И вообще, он сказал, что через него можно запчасти к «Жигулям» приобрести по госцене. Я сейчас народ поспрашиваю, наверняка можно будет немного наварить. Отцу твоему, кстати, что-нибудь на «шестерку» надо?

— Я спрошу. Ладно, давай закончим на этом.

Из приоткрытых окон гремел «Билет на балет» Корнелюка, за углом элитной школы стояли солидные десятиклассники и «красиво», отставив в сторону мизинец, курили сигареты. Из-за угла вырулила парочка ментов, сбоку от которых на провисшем свободно поводке неспешно двигалась почти черная, крупная немецкая овчарка. Менты прошли мимо, но собака громким «гав» сделала замечание выпускникам «иностранной» школы. Учащиеся почему-то засмущались и, побросав окурки в большую консервную банку из-под томатной пасты, побежали в школу. В фойе школы активисты из родительского комитета бдительно прислушивались к веселым воплям на втором этаже. «Осенний бал» набирал обороты. Из комнаты гардеробщицы выглянула знакомая лейтенант из ИДН:

— О, мальчики пришли, да еще и с собачкой.

— Здравия желаю, Ирина Владимировна.

— Ой, Паша, ну мы же договаривались, что просто Ира. А что Дима сегодня такой мрачный?

— Мечтал с тобой, Ирочка, сегодня потанцевать, но, видно, не судьба, — я покосился на мрачного Диму и улыбнулся девушке.

— Правда, Дима? Но не грусти. На десятое ноября ты не дежуришь? Я весь вечер буду вся твоя.

Дима неопределенно хмыкнул и отвернулся, огорчив симпатичную инспекторшу.

— Как у вас тут, спокойно?

— Пока да, но вы заходите попозже, чувствую, местный контингент будет пробовать прорваться. Боюсь, мамочки из родительского комитета не справятся.

— Обязательно, но, если что, сразу звони в отдел, чтобы нас дежурный по рации покричал. Мы минут за десять в любом случае подтянемся.

— Договорились. Ладно, мальчики, не прощаюсь, пойду наверх схожу.

Мы втроем проводили серую укороченную юбку, обтянувшую стройные ножки инспекторши, которая, очевидно, почувствовав заинтересованные взгляды, пошла вверх по лестнице походкой «от бедра».

— Ой, какая собачка! А можно ее погладить?

Я оглянулся и буквально охренел.

Ослепительной красоты девушка, с залитой лаком высокой прической, обсыпанная какими-то блестками, в черном, модном вельветовом сарафане на пуговицах и с коротким рукавом, широко улыбалась нам.

Я, потрясенно сглотнув, смог только кивнуть.

Барышня присела перед псом. Латунные пуговицы-заклепки, казалось, выскочат из своих гнезд, в тщетной попытке удержать в застегнутом состоянии полы сарафана, обтягивающие шикарные бедра. Гладкая кожа ног девственным снегом притягивала мой взгляд (какая жалость, что это школьница). Красивые обнаженные руки обвили окосевшего Демона. Как я хотел в этот миг поменяться с Демоном местами.

Девушка почесала забалдевшего кобеля за ухом, поймала мой взгляд и, улыбнувшись, встала:

— А как зовут собачку?

— Это пес, его зовут Демон.

— Ой, какое интересное имя…

Тут откуда-то сверху набежали типичные семиклассницы и, треща без умолку, поволокли девушку куда-то наверх. Из этих бессмысленных воплей я понял только, что девушку зовут Ольга Михайловна, и без нее что-то не начинают. Значит, эта красавица не школьница.

— А? — Оказывается, Дима давно теребит меня за рукав плаща.

— Пойдем, нас вызывают.

Лену нашли рано утром. Мужик пришел в гараж за машиной, взяв с собой коккер-спаниеля, который, радуясь затянувшейся прогулке, совал свой любопытный нос в каждую щелку. Мужчина прогрел двадцать первую «Волгу», доставшуюся ему от покойного тестя — полковника, аккуратно вывел свою «красавицу» из бокса. Когда удалось закрыть чуть-чуть провисшие ворота, мужчина понял, что за все это время пес ни разу не подбежал к нему.

— Гиппус, Гиппус, давай ко мне! — несмотря на громкие крики хозяина, собака на зов не шла.

Мужчина сел в машину и поехал по рядам гаражей, периодически останавливаясь и выкрикивая кличку собаки. Наконец в соседнем ряду он заметил шерстяные шоколадные штанишки и поджатый коротенький хвостик, торчащий в узком проходе между двух металлических коробок. Водитель, не глуша двигатель, вышел из машины, снова позвал пса. Спаниель высунул голову, пару раз вяло вильнул своим обрубком и вновь скрылся в проеме. Мужчина, вне себя от раздражения, так как на работу он уже очень сильно опаздывал, схватил пса двумя руками и тут же выпустил: перед мордой охотничьей собаки, из-под листа рубероида и картонных коробок, торчала грязная узкая человеческая ступня.

Прибывший по вызову гражданина экипаж вневедомственной охраны, убедившись, что ступня действительно торчит из-под груды обычного гаражного мусора, а цвет кожи не позволяет надеяться, что человек еще жив, перегородили проезд к гаражам и вызвали следственно-оперативную группу.

Когда опера, спрыгнув с крыши гаража, чтобы не затоптать возможно еще оставшиеся в проходах между боксами следы, подняли картонную коробку и черный, потрескавшийся рубероид, даже их, видевших ежедневно смерть в разном обличье, не на шутку замутило. На груде мусора лежало обнаженное тело, по-видимому, худенькой молодой девушки. Ее лицо представляло собой сплошную гематому, покрытую коркой запекшейся крови, часть волос на голове было вырвана, ноги вывернуты под неестественным углом, бедра покрыты засохшими кровавыми подтеками.

С места происшествия было изъято два слепка отпечатков обуви не менее чем сорок пятого размера, окровавленная и порванная одежда потерпевшей, сумочка, в которой был обнаружен студенческий билет близлежащего техникума, дубинка, изготовленная из стандартного черенка от лопаты, с неровным от затаившегося в глубине древесины сучка спилом, вся в густых бурых пятнах, похожих на кровь. Через сорок минут к пятерке местных оперов присоединились по одному представителю от городского и областного управлений, после чего два офицера направились в техникум, а остальные двинулись делать бессмысленные, но обязательные поквартирные обходы всех близлежащих жилых домов. При опросе Лениных соседок и осмотре ее комнаты впервые всплыло имя Димы Ломова.

Так как опера из города и области, присылаемые на резонансные преступления, случившиеся «на земле», не знают ни обстановки на местах, ни местного контингента, их роль как кураторов низовых подразделений сводится в основном к тому, чтобы держать руку на пульсе расследования, докладывать «наверх» о любых подвижках и быть там, где намечается хоть малейший успех. Доклады о том, что жертва встречалась с сотрудником милиции, планировала свадьбу, но гипотетический жених от разговоров о сроках свадьбы уклонялся, да и вообще жениться на жертве не стремился, своевременно ушли в городское и областное управления.

И если в «городе» пожали плечами, то в областном управлении информация попала на стол майору Гудыме, который не забыл мутного пэпээсника с мутной информацией о причастности «человечка» Гудымы — Корела — к жестокому убийству. Если судом будет установлено, что состоящий «на связи» с майором Гудымой Корел совершил тяжкое преступление, карьера майора могла печально закончиться. Поэтому майор был вынужден прилагать неимоверные усилия, чтобы его агента не переводили из изолятора временного содержания в СИЗО, где к нему были вопросы со стороны сидящего там «спецконтингента» за «взлом мохнатого сейфа» и деньги Кузи, то ли полученные, то ли не полученные у барыги.

Диме позвонили на домашний телефон и вызвали его зайти в отдел кадров, якобы для получения нового удостоверения. Группа оперов, сидящая в машине у его дома, проконтролировала, что сержант милиции в форме, действительно, сел в троллейбус, направляющийся в сторону областного управления, после чего вернулась к Диминой квартире, имея при себе подписанное заместителем районного прокурора постановление о производстве обыска по месту жительства гражданина Ломова. На звук электрического звонка, изнутри квартиры щелкнул дверной замок, но дверь никто не распахнул.

Удивленные оперативники, ожидая засады, осторожно вошли в маленький коридор стандартной двухкомнатной «хрущевки». С кухни доносился звук льющейся воды и чьи-то шаги. Когда оперативники, достав пистолеты, собирались одновременно ворваться в комнаты и на кухню, с кухни раздался нетерпеливый женский голос:

— Дима, ты где столько мяса достал? Скорее иди, помоги мне его разделать.

— Это не Дима, мы с его работы.

— Ой! — из кухни вышла женщина лет пятидесяти, в сером платье и клеенчатом переднике, с поднятыми, как у хирурга перед операцией, мокрыми руками.

— Здрасте, а я думала, это Дима. Он столько мяса домой принес… Я его пытаюсь разделать, чтобы в морозилку сложить, а тут вы… Вы по какому вопросу?

— Да мы его опросить хотели, он недавно человека задержал. — Шагнул вперед старший группы. — А давайте мы вам с мясом поможем. Вы мне фартук только дайте, пожалуйста.

— Ой, спасибо, а то мне тяжело такие куски разрезать.

На кухонной тумбе, поверх разделочной доски, лежал большой кусок свиного окорока. Старший надел фартук, взял нож и примерился к куску.

— Простите, а как вас зовут?

— Анна Михайловна.

— Анна Михайловна, а где вы столько такого свежего мяса взяли?

— Я не знаю, это Дима откуда-то принес.

Последние октябрьские деньки не переставали удивлять замечательным бабьим летом. Солнце пригревало по-весеннему, дул легкий теплый ветерок, и только золотые березовые листья, ковром лежащие на асфальте, напоминали, что зима близко. Вчера я обнаружил в почтовом ящике уведомление от Горводоканала о задолженности в десять рублей, поэтому мы сегодня вышли с Демоном из дома пораньше, планируя перед работой задать вопрос тетенькам из водоочистки, за сколько лет они мне насчитали задолженность.

Через полтора часа я вышел из похожего на безумный муравейник расчетно-кассового центра водоканала взбешенный, но добившийся результата. Оказалось, что девушка все перепутала, выставив мне счет за все квартиры нашего подъезда. Отвязав Демона от металлической трубы, возле которой он маялся, я повернулся и замер — на противоположной стороне дороги, уткнувшись лицом в ладони, бежала не разбирая пути высокая девушка со знакомым рыжим хвостиком.

С разбегу уткнувшись в меня и наступив на лапу обиженно взвизгнувшему Демону, Настя испуганно выглянула из-за ладошек, чтобы тут же спрятаться обратно:

— Не смотри на меня!

— Что у тебя случилось, Настя?

— Не смотри на меня! Отпусти!

Я с силой развел ее руки в стороны. Н-да, губа опухла, глаза тоже, но это, наверное, от слез. Но вот нос явно не от слез опух, и сукровица бурая в ноздрях засохла. Плащ из «болоньи» цвета «кофе с молоком» был в черных жирных пятнах, цветастая косынка сбилась набок.

— Что случилось?

— Ничего.

— Настя, не зли меня, мы только теряем время. Что случилось?

Девушка вырвала руки из моих ладоней, шагнула в сторону, но я успел схватить ее за плечи, обнять и прижать к себе:

— Ну что ты, маленькая? Скажи, кто тебя обидел? Давай, скажи мне, что с тобой случилось?

Настя не выдержала, зарыдала с новой силой и, вырвавшись из моих объятий и отвернув от меня лицо, сквозь слезы прошептала:

— Меня ограбили.

— Что забрали?

— Деньги.

— Настя, Настенька, девочка, ну не тяни резину, сколько денег?

— Три тысячи…

— Что?

— Три тысячи! — Настя повернула ко мне пылающее яростью лицо: — Три тысячи рублей, понял!

Пришлось опять хватать, обнимать и гладить.

— Настя, а откуда у тебя столько денег?

— Пенсию разносила!

— Ты пенсию разносишь? Давно?

— Сегодня в первый раз пошла.

— Так, ладно, подожди минутку. Вы милицию вызвали?

— Нет.

— Как нет?

— Мне заведующая сказала, что эти деньги я украла, и если вызвать милицию, то меня заберут в тюрьму!

— Что за бред!

— Она сказала, что она замнет этот вопрос, но я должна буду из зарплаты отдавать, все три тысячи! — Настя опять зарыдала.

— Так. Ты в каком почтовом отделении работаешь?

— В одиннадцатом.

— Понятно. Давай так сделаем. Ты же к себе, в общагу, шла?

— Ну да, в общежитие.

— Хорошо, иди туда и с вахты звони в отдел, скажи, что тебя ограбили. Переоденься, возьми паспорт и жди машину. Кстати, где, когда и как все произошло?

— Меня попросили сегодня пораньше выйти, почтальонов не хватает. Я пришла пораньше, а заведующая просит еще и пенсию разнести, премию пообещала. Мне выдали восемь тысяч четыреста рублей, с копейками.

— Ты договор о материальной ответственности подписывала?

— Нет, не подписывала. Мне просто деньги по ведомости дали и чистые бланки на выдачу пенсии.

— Понятно, когда и где все произошло?

— Сейчас сколько времени?

— Три часа.

— Часа полтора назад. Я в четвертый подъезд тридцатого дома по улице Красного Партизана зашла, а какой-то мужик вслед за мной в подъезд заскочил и в спину толкнул, я даже обернуться не успела. Он меня вниз по лестнице в подвал столкнул, два раза по лицу ударил, потом по голове сзади и сумку вырвал. Знаешь, как мне страшно было!

— Представляю.

— Он в сумку заглянул и орет: «Где остальные деньги?» Я думала, что он меня там же и убьет. Я говорю, что уже все раздала, а он пнул меня в бок два раза и опять орет: «Сучка шустрая, убил бы тебя». Потом сказал, чтобы я тихо лежала, и убежал после этого.

— И ты, конечно, не видела, куда он побежал?

— Нет, конечно! Я пока из подвала выбралась, у бабушек во дворе спросила, они сказали, что не видели никого. Ну там, правда, скамейки спиной к подъездам стоят, они, наверное, и видеть не могли. Вот. Я после этого к заведующей пришла. Она говорит — ищи деньги, где хочешь, и домой меня отправила, заставила меня расписку на три тысячи написать. Сказала, как синяки пройдут, через три дня, чтобы я выходила на работу и начинала отрабатывать.

— А кто-то при вашем разговоре был из сотрудников?

— Никого не было, она меня в кабинет сразу отвела и дверь закрыла, а потом сказала ни с кем о произошедшем не разговаривать.

— Мужик, который на тебя напал, как выглядел?

— Да не видела я его! Какой-то темный, огромный… А, вот еще… Он, когда сумку у меня рвал из рук, то наклонился, и у него здесь, — Настя ткнула себе в рот, — две железные коронки были, и табачищем от него несло, как из помойки.

— Понятно. Так, давай, не теряй время, беги в общагу и звони в милицию, что у тебя казенные деньги отобрали.

— А ты что будешь делать?

— Мы попробуем найти твои деньги.

Подвал, в котором какое-то животное пинало по ребрам рыжую девчонку, я нашел сразу. Подъезд был темный, зассанный людьми и кошками. Жестко скомандовав «Место» псу, я стал медленно спускаться по теряющейся в темноте лестнице вниз, откуда пахло кровью и страхом. Я осторожно и медленно ступал по ступеням, пытаясь в мутном свете фонарика рассмотреть каждый сантиметр истертого за многие годы бетона. Вверху, взвизгивая и елозя задом, волновался Демон, рвался ко мне, но не смел уйти с места.

Есть! На краю ступени еле различимое темное округлое пятно с едва видимыми полосками. Наверное, у лежащей на полу Насти из носа потекла кровь, а злыдень, когда пинал ее на прощание, все-таки наступил в лужицу. Ненавижу таких тварей! Я огляделся по сторонам, нашел кусочек пыльного картона, который кто-то заботливый засунул под кабель освещения, наверное, чувствовал, что мне он может понадобиться сегодня. Накрыв картонкой кровавое пятно, чтобы хоть как-то уберечь следы до приезда эксперта, я бодро поднялся наверх, потянув за собой пса.

В подъезде смысла ставить собаку на след нет никакого — стойкий запах кошачьей мочи и множество следов живущих в подъезде людей делают такую попытку крайне бессмысленной. Я начал медленно, расширяющимися кругами, осматривать асфальт перед домом. Вот вроде бы похоже на след ботинка с остатками крови, и рисунок подошвы схож с тем, что я видел в подвале.

— Демон, ищи, ищи, мальчик, вперед.

И мы побежали под радостные крики сбежавшихся на нашу суету окрестных детей.

Демон привел меня к старому четырехэтажному дому, еще довоенной постройки, бодро ворвался в средний подъезд и стал царапать лапой дверь средней на площадке квартиры, гордо оглядываясь на меня, как будто говоря: «Кто молодец? Я молодец!»

Я схватил пса за голову и потащил его из подъезда, тихо шепча:

— Умница, умница, хороший мальчик.

Сука! Сука, Терпеть ненавижу! Первый этаж, окна на противоположную сторону выходят, как перекрыть подъезд и окна одному. Сука!

— И что это милиция тут делает, что случилось? — Мне оставалось до выхода на улицу пройти всего два шага, когда на пороге нарисовалась местная дворничиха с метлой из стянутых сталистой проволокой березовых прутьев и пронзительным голосом.

Теперь я, стараясь не шуметь, выталкивал из подъезда рвущегося к такой близкой цели пса и недоуменно-возмущенную таким обхождением дворничиху.

Наконец я их переборол и, рассматривая дверь нужной нам квартиры через щель подъездной двери, смог начать задавать интересующие меня вопросы… Нет, нет, не дай бог, сука, сука… Еще недавно подсвеченное изнутри стеклышко дверного глазка квартиры номер четырнадцать, под порог которой привел меня Демон, внезапно стало темным, кто-то, затаившись внутри квартиры, рассматривал нас через глазок.

Ладно, делать нечего, надо работать.

— В четырнадцатой квартире кто живет?

— А что случилось?

— Грабеж случился, почтальона избили и ограбили. Так кто там живет?

— Да вы, наверное, ошиблись, товарищ милиционер. Там приличная семья живет. Хозяин мастером на заводе, как его зовут, я не знаю, а вот жена его Клавдия, отчество не помню, она на почте работает, директором. Так что вы ошиблись, товарищ милиционер!

— Так я и не спорю с вами, наверное, хозяева там приличные, но бандиты же могли в квартиру к приличным людям забежать, правильно… Собака-то привела меня сюда.

— Ой, ужас-то какой. Наверное, ворваться могли.

— Слушайте меня внимательно, телефон есть поблизости?

— Да, вон в соседнем подъезде два телефона установлены.

— Бегите скорее, звоните в отдел милиции, скажете, что в четырнадцатой квартире бандиты, а милиционер возле дома только один. И еще одно, самое важное! Запомните, Клавдии не вздумайте звонить, ни в коем случае.

— Так я же телефон ее не знаю.

— Даже если узнаете, не вздумайте ей звонить.

— Тогда я побежала, товарищ милиционер.

— Бегите скорее, пусть быстрее помощь присылают.

Я завел Демона в подъезд и стал натравливать его на дверь квартиры четырнадцать:

— Демон, чужой, чужой, фас, взять его!

Сначала пес смотрел на меня, как на конченого дебила, н, постепенно я смог до него достучаться. Вначале тихонечко рыча, Демон стал яриться и с ревом начал бросаться на дверь, отчего под мощными ударами пса дверь заходила ходуном.

Надеюсь, что здесь жулики, затаившиеся в квартире, не пройдут. Чмокнув рвущегося в бой кобеля в лоб, я побежал за дом. Успел в самый последний момент: выбегая из-за угла, я заметил, что мужские руки рвут на себя разбухшие рамы окна на первом этаже.

— Стоять, руки вверх, милиция, — с этим криком я смело юркнул за толстый тополь на углу дома.

Рамы с дребезгом стекла резко захлопнулись, наступила тактическая пауза. С острого угла я видел, как шевелятся плотные занавески, кто-то пытался из глубины квартиры рассмотреть, сколько меня и где я прячусь. В подъезде, как набат, равномерно и солидно гавкал Демон. Наверное, жулики сосчитали меня, во всяком случае, снова раздался треск дерева, два окна на первом этаже распахнулись, с низкого подоконника сиганули вниз темные фигуры.

С криком «Демон, Демон, ко мне!» я бросился наперерез щуплому мужику в серой драповой кепке. Второй мужчина, длинный, в темном легком плаще, смешно закидывая ноги, длинными прыжками бежал по аллее в сторону соседнего дома.

Мужик в кепке, видно, все силы растратил, пока прыгал с подоконника. Во всяком случае, опережая меня на пару метров, он, хрипя и сипя, как кипящая кастрюля, бежал все медленнее и медленнее. Я примерился, рванул и ударил его сапогом по ноге, мужик вскрикнул и, потеряв равновесие, покатился по земле, а я, догнав, придавил его коленом и зафиксировал руку на излом. Лишь потом я смог обернуться. Как черный крокодил, распластавшись над самой землей, ко мне неслось мое чудовище. Второй злодей, к моему удивлению, еще не успел скрыться за домами. Я вскинул вторую руку в его сторону:

— Демон, фас, взять его.

Пес затормозил всеми четырьмя лапами, растерянно огляделся. На наше счастье, от нас по улице убегал только один человек, и Демон сделал правильный выбор. Сжавшись как пружина, он выметнулся в сторону длинного мужика, с каждым прыжком сокращая расстояние.

Мамочка с коляской, мимо которой сначала пробежал какой-то мужик, а потом промчался огромный зверь, заподозрила, что что-то не в порядке. Тоненько взвизгнув, она навалилась на коляску, как раб на тачку, и побежала подальше отсюда, в сторону улицы Переворота.

И тут меня чуть не зарезали. Мужик, которому я заломил руку и считал обезвреженным, под шумок достал второй рукой из кармана шило и попытался ткнуть меня в пузико. Я с матами вскочил на ноги. Бороться с жуликом в партере не было никакого смысла, он меня успеет истыкать, как подушечку для иголок. Мужик, резво вскочивший на ноги, как будто не задыхался еще пару минут назад, зло ощерился, поводя передо мной блестящим жалом шила. Тускло сверкнули в кривой ухмылке две коронки белого металла сбоку рта.

Ах ты, тварь! Я поднял с земли обломок старого клена, отпиленного, но не убранного в мусор, и двинулся к резко потерявшему всю свою веселость мужику. Он нырнул вниз, выставив вперед шило, но боковой удар кленовой дубиной снес его блок и попал прямо по ненавистным «фиксам». Шило упало из ослабевшей руки, а зэчара сразу лег на покрытую листвой землю, утратив способность к бегству.

Я бросил полуразвалившуюся дубину и двинулся на шум, где Демон с утробным рычанием расправлялся с темным плащом и его хозяином.

Когда подлетел «жигуленок» вневедомственной охраны, длинный мужик полуинтеллигентного вида заканчивал собирать покусанными псом руками разбросанные вокруг мятые купюры, не переставая опасливо поглядывать на сидящего рядом Демона. Я показал рукой на лежащего в отдалении мужика с фиксами, или уже без фикс, надеюсь, что я их ему выбил. И крикнул:

— У него там шило в траве лежит.

Потом ночная милиция подъехала к нам.

Передавая им мужа почтмейстерши, я доброжелательно сказал, что мной пересчитаны сложенные во внутренний карман мужчины ворованные деньги, и не хотелось бы, чтобы при изъятии их количество отличалось от моей суммы. Меня почему-то грубо послали и сказали, что они не такие.

Машина ушла, увозя побитых грабителей, а я, отряхнувшись как смог, поплелся в сторону одиннадцатого почтового отделения.

Когда мы с Демоном вошли на почту, там яблоку некуда было упасть, но почему-то сразу же установилась тишина. Я нашел самую авторитетную на вид сотрудницу и, наклонившись, вполголоса спросил:

— Заведующая у себя?

Женщина как-то заторможенно кивнула.

— А вы?

— Я ее заместитель.

— Проводите нас к заведующей, пожалуйста.

Мне кивнули и откинули в сторону загородку из деревоплиты.

Пройдя вслед за замшей вглубь почтовых лабиринтов, я добрался до окрашенной синей краской металлической двери.

— Убедительно прошу вас стоять здесь и никого внутрь не пускать, вы меня хорошо поняли?

Пока женщина мелко кивала головой, мы с Демоном уже входили в кабинет заведующей почтой.

Заведующая почтовым отделением, крупная крашеная блондинка с завитыми на бигуди волосами, не оборачиваясь к нам, тревожно накручивала диск телефона, сидя у открытого сейфа.

— Что, муж не отвечает?

Женщина на автомате кивнула и лишь затем подняла голову:

— Кто вы такие, и по какому праву… Выйдите немедленно… Я сейчас…

Я шел как автомат, абсолютно отключившись от ее визга, медленно, равномерно и неотвратимо приближаясь к визжащей бабе.

Сначала она недоуменно замолчала, видно не привыкла, что ее полностью игнорируют, затем попятилась, видимо, пытаясь спрятаться в сейфе. Я навалился на мгновенно вспотевшую начальницу-мошенницу-наводчицу, нарисовав на своем лице и в глазах лютую ненависть. Голова женщины оказалась внутри железного шкафа, я прижался к ее взмокшей, покрытой какой-то пудрой коже и зашипел в ухо с огромным искусственным рубином в сережке:

— Я тебя сейчас, тварь, за Настю здесь порешу, сука! Я сяду, но ты отсюда живая не выйдешь. Где ее расписка, тварь, быстрее, пока я тебе ножницами глаз не вырезал?

Через пять минут сморщенная, как сдувшаяся резиновая кукла, с потеками туши под глазами, сползающими с губ кусками остатков помады, потерявшая всю свою спесь начальница торопливо строчила собственноручное признание, а я смотрел на три расписки, где молоденькие девочки, в том числе и Настя, признавались в растрате вверенных им по разовым документам сумм и брали на себя обязательства добровольно погасить задолженность. Суммы составляли от одной тысячи двухсот рублей до трех тысяч, похищенных сегодня у Насти. Очевидно, аппетит приходил у почтенного семейства постепенно. Я поднял телефонную трубку и набрал номер роты ППС:

— Товарищ капитан, Громов беспокоит, мы тут немножко опоздаем, и нам бы машинку к одиннадцатому почтовому отделению прислать, мы с Демоном воровку задержали.

При этих словах начальник почтового отделения вздрогнула и стала писать еще быстрее.

— Громов, машина будет через полчаса, — голос ротного был, как всегда, спокоен и чуточку отстранен: — Если ты кого-то задержал, чтобы прикрыть свое опоздание на службу на три часа, то ты лучше человека отпусти. Кстати, друга твоего задержали областные опера и тебя на завтра к себе вызывают, к девяти часам утра, кабинет номер четыреста двадцать.

— Понял, товарищ капитан, спасибо, но я машину все-таки дождусь, задержанный у меня качественный.

Подумав чуть-чуть, по окончании разговора я вновь взялся за диск телефона:

— Привет, мам, как дела?.. У меня тоже все в порядке. Что завтра делаете? На дачу уезжаете?.. Понятно. Вы не можете Демона с собой завтра взять, а то я по работе уеду, дня на три… Спасибо. В семь заедете? Это очень замечательно… Нет, спать не будем, мы на улице вас встретим. Пока, мама.

— Демон, поедешь на дачу?

Пес радостно взвизгнул. Дачу Демон любил. Там жили толстые ежи, шустрые ящерицы и наглые соседские коты. А женщина, которую все звали «мама», кормила намного вкуснее и давала порции больше, чем любимый хозяин.

В девять часов утра в областное УВД я не поехал. К десяти вышел из подъезда и сел на лавочку. Через пять минут во двор влетел УАЗ без милицейской ливреи, откуда выскочили два резких салабона:

— Громов, быстро в машину залазь.

— Ручонки уберите, мальчишки, пока я вам их не переломал.

«Ночная милиция» — группы задержания отделов вневедомственной охраны (ОВО), единственного милицейского подразделения, продолжающего патрулирование улиц после часа ночи, когда роты ППС заканчивали работу.

«Сработка» — срабатывание охранной сигнализации, на объектах (организации и квартиры граждан), сдаваемых под охрану вневедомственной охране по хозяйственным договорам.

«Хозорган» — представитель администрации организации или хозяин квартиры, в присутствии которого бойцы ОВО заходят на охраняемый объект после срабатывания сигнализации.

«Проводка» — проверка показаний подозреваемого на месте происшествия, где преступник, в присутствии понятых, и обычно под объективом видеокамеры, подробно рассказывает и показывает, как он совершал преступления.

Дактокарта — дактилоскопическая карта, специальный бланк с отпечатками пальцев и ладоней задержанного.

«Постоянка» — право на постоянное ношение и хранение сотрудником органа внутренних дел табельного оружия. В девяностые годы было весьма распространенным среди оперативных работников, в настоящее время почти не встречается.

Спецмилиция — подразделения военнослужащих срочной службы, в милицейской форме патрулирующие наиболее криминальные районы крупных городов. Основное времяпровождение, по наблюдению автора, в знакомстве и общении с девушками. Потом лафа закончилась — случился Сумгаит, и понеслось.

«Буханка» — полноприводный микроавтобус, производящийся на Ульяновском автомобильном заводе. Получил такое название за своеобразную форму кузова.

Штапик — узкая рейка с прямоугольным сечением и округленными краями, выполненная из дерева. Основное назначение — закрепление стекол в каркасе рамы.

ЛТП — лечебно-трудовой профилакторий, вид лечебно-исправительного учреждения, где принудительно лечили от алкоголизма. Лечение продолжалось от шести месяцев до двух лет, по приговору народного суда.

Эчпочмак — татарский пирожок. Автор был в Казани и знает, что такое эчпочмак. Анзор в Казани не был, ему простительно, пребывая в сильном волнении, спутать эчпочмак и узбекский нож — пчак.

«Двушка» — монета СССР из марганцовистой латуни, вес — два грамма, номинал — две копейки. В основном использовались для оплаты звонков в уличных телефонах-автоматах.