Был Эру, Единый, что в Арде зовется Илу́ватар: и первыми создал он айнуров, Священных, что были плодом его дум: и они были с ним прежде, чем было создано что-либо другое. И он говорил с ними, предлагая им музыкальные темы: и они пели перед ним, и он радовался. Но долгое время каждый из них пел отдельно или по двое-трое вместе, а прочие внимали: ибо каждый понимал лишь ту часть разума Илуватара, из коей вышел: и плохо понимали они своих братьев. Однако, внимая, они начинали понимать друг друга более глубоко, и их единство и гармония росли.

И пришло время, когда Илуватар созвал всех айнуров и задал им мощную тему, открыв им вещи огромней и удивительнее всего, что являл прежде: и величие начала ее и блеск конца так поразили айнуров, что они в безмолвии склонились пред Илуватаром.

И тогда сказал им Илуватар:

— Я желаю, чтобы из этой темы, что я задал вам, вы все вместе создали Великую Музыку. И, так как я зажег вас от Неугасимого Пламени, вы явите теперь силы свои в развитии этой темы — каждый, как думается и желается ему. А я буду сидеть и внимать, и радоваться, что через вас великая краса придет в песню.

И тогда голоса айнуров, подобные арфам и лютням, скрипкам и трубам, виолам и органам, и бесчисленным поющим хорам, начали обращать тему Илуватара в великую музыку: и звук бесконечно чередующихся и сплетенных в гармонии мелодий уходил за грань слышимого, поднимался ввысь и падал в глубины — и чертоги Илуватара наполнились и переполнились, и музыка, и отзвуки музыки хлынули в Ничто, и оно уже не было Ничем. Никогда не создавали айнуры музыки, подобной этой, хотя и говорят, что более великая музыка будет сотворена пред Илуватаром хорами айнуров и Детей Илуватара после Конца Дней. Тогда темы Илуватара будут сыграны верно и обретут Бытие в миг, когда зазвучат, ибо каждый тогда узнает свою цель, и каждый будет понимать каждого, и Илуватар даст их думам тайный пламень, ибо будет доволен.

А сейчас Илуватар сидел и внимал, и долгое время все нравилось ему, ибо в музыке не было фальши. Но тема развивалась — и в душу Ме́лькора запало искушение вплести в нее мелодии собственных дум, что были противны теме Илуватара; ибо так мыслил он возвысить силу и блеск партии, назначенной ему. Ибо более всех айнуров был одарен Мелькор мудростью и силой, владея частицами открытого каждому из его братьев. Часто уходил он один в Ничто, ища Негасимое Пламя; ибо горячая жажда дать Бытие собственным творениям владела им: и казалось ему, что Илуватар не спешит обращать Ничто в Нечто, и нетерпение охватывало его при виде пустоты. Однако Пламени он не нашел, ибо Пламя было у Илуватара. Но, оставаясь один, Мелькор обрел думы, непохожие на думы собратьев.

Некоторые из этих помыслов и вплел он теперь в свою музыку — и сейчас же вкруг него начался разлад, и многие, что пели рядом с ним, сникли, разум их смутился, и мелодии стихли; а некоторые стали вторить его музыке и изменили свои помыслы. Тогда Диссонанс Мелькора разросся, и прежние мелодии потонули в море бурлящих звуков, но Илуватар все сидел и внимал, покуда не стало казаться, что трон его высится в сердце ярящейся бури, точно темные волны борются друг с другом в бесконечном неутихающем гневе.

Тогда восстал Илуватар — и увидели айнуры, что он улыбается; он поднял левую руку — и среди бури началась новая тема, похожая и непохожая на прежнюю, и она обрела силу и новую красоту. Но Диссонанс Мелькора вновь поднялся в волнении и шуме и заспорил с ней, и опять началась война звуков, яростнее прежнего, пока большинство айнуров не смешалось и не перестало петь — и Мелькор не одержал верх. Тогда Илуватар поднялся снова, и его лицо было суровым; он поднял правую руку — и среди смятения родилась третья тема, не похожая на другие. Ибо сначала казалась она тихой и нежной, чистой капелью ласковых звуков в прозрачной мелодии; но ее нельзя было заглушить, и она вбирала в себя силу и глубину. И, наконец, стало казаться, что две музыки звучат одновременно пред троном Илуватара, и были они совершенно различны. Одна была широка, глубока и прекрасна, но медленна и исполнена неизмеримой скорби, из которой и исходила главная ее красота. Другая достигла теперь единства в себе самой, но была она громкой, блестящей, пустой и бесконечно повторяющейся, но гармонии в ней все же было мало — скорее, звенящий унисон множества труб, резкий и неприятный — и составленный всего из нескольких нот. И он тщился заглушить другую музыку неистовством своего голоса — но самые победные звуки его вплетались, захваченные ею, в ее скорбный узор.

В высший миг этой борьбы, когда чертоги Илуватара сотряслись, и трепет пронесся по дотоле недвижимому безмолвию. Илуватар поднялся в третий раз, и ужасен был его лик. Он поднял обе руки — и единым аккордом, глубже Бездны, выше Сводов Небес, пронзительнее света глаз Илуватара, Музыка оборвалась.

И молвил тогда Илуватар:

— Могучи айнуры, и самый могучий из них — Мелькор; но должно знать ему — и всем айнурам — что я есмь Илуватар. То, о чем вы пели, я покажу вам, чтобы знали вы, что сделали. А ты, Мелькор, увидишь, что нет темы, истоки коей не лежали бы во мне, равно как никто не может изменить музыки мне назло. Ибо тот, кто попытается сделать это, окажется лишь моим инструментом в создании вещей более дивных, чем он сам мог бы представить себе.

Тогда айнуры устрашились, и не поняли они обращенных к ним слов; а Мелькор исполнился стыда, из которого произошел скрытый гнев. Илуватар же поднялся и вышел из дивных мест, что сотворил для айнуров; и айнуры последовали за ним.

И когда они вышли в Ничто, молвил им Илуватар:

— Узрите свою Музыку!

И он явил им видение, одарив Зрячестью; и они увидели пред собой новый Мир, шар в Пустоте, который был укреплен там, но не рожден из нее. И когда они смотрели и дивились. Мир этот начал раскрывать им свою историю, и мнилось, что он живет и растет. И через некое время — айнуры же молчали — Илуватар вновь сказал им:

— Узрите свою Музыку! Это ваше пение; и каждый из вас отыщет там, среди того, что я явил вам, вещи, которые, казалось ему, он сам придумал или развил. А ты, Мелькор, откроешь все тайные помыслы своего разума и поймешь, что они лишь часть целого и данники его славы.

И о многом другом поведал в то время айнурам Илуватар, и они помнят его речи и знают, что каждый из них вложил в созданную им музыку: потому айнурам известно многое, что было, есть и будет, и немногое сокрыто от них. Есть, однако, то, чего они провидеть не могут — ни в одиночку, ни советуясь друг с другом; ибо никому, кроме себя самого, не раскрывает Илуватар всех своих замыслов, и в каждую эпоху появляются вещи новые и непредвиденные, так как они не исходят из прошлого. И потому, когда видение Мира раскрывалось пред айнурам, они увидали в нем вещи, о коих не думали. И с удивлением узрели они приход Детей Илуватара, и жилище, что было приготовлено для них: и поняли, что сами, творя Музыку, были заняты сотворением этого дома — и однако не знали, что в музыке их лежит цель превыше собственной красоты. Ибо Дети Илуватара были задуманы им одним: они пришли с третьей темой, их не было в теме, которую задал вначале Илуватар, и никто из айнуров не участвовал в их создании. Но тем более полюбили их айнуры, увидав создания странные и вольные, не похожие на них самих, в коих дух Илуватара открылся по-новому и явил еще одну каплю его мудрости, которая иначе была бы сокрыта даже от айнуров.

Дети Илуватара — это Эльфы и Люди, Перворожденные и Пришедшие Следом. Среди всех чудес Мира, его обширных пространств и чертогов, его кружащихся огней, Илуватар избрал им место для жилья в Глуби Времен и между бесчисленных звезд. И место это могло показаться песчинкой тем, кто видит лишь величие айнуров, и не видит их внушающей трепет проницательности; или тем, кто видит лишь бесконечные просторы Мира, что еще создают айнуры, и не видит точной соразмерности, с коей все создано. Но когда узрели айнуры в видении это жилище и увидели Детей Илуватара, пробуждающихся там, — многие из самых могучих преклонили все думы и страсти свои к тому месту. И главой их был Мелькор — так же, как вначале он был величайшим из айнуров, создавших Музыку. И он лгал — вначале даже себе самому — что хочет отправиться туда и привести все в порядок к приходу Детей Илуватара, смирив ледяные и знойные бури. Но превыше всего желал он подчинить себе Эльфов и Людей, завидуя дарам, коими обещал одарить их Илуватар; и он жаждал иметь слуг и подданных, и зваться Властелином, и господствовать над душой и волей других.

Прочие же айнуры смотрели на жилище, помещенное среди пространств Мира, которое Эльфы зовут Арда — Земля; и души их ликовали, и глаза, видя многоцветье ее покровов, полнились радостью; внимая же реву моря, ощутили они великий непокой. И видели они ветра и воздух, и все, из чего сделана Арда — железо и камень, серебро и золото, и прочие вещества; но более всего восхитила их вода. И, как говорят Эльфы, в воде осталось жить эхо Музыки айнуров; а потому многие Дети Илуватара готовы бесконечно внимать голосам моря — и, однако, не ведают, чему внемлют.

К воде обратил все свои помыслы айнур, коего Эльфы зовут Ульмо — тот, кто по воле Иулватара был самым сведущим в музыке. А к воздуху и ветрам обратился Манвэ, благороднейший из айнуров. Об устройстве Земли мыслил Ауле, коему Илуватар дал мастерства и знаний не менее чем Мелькору; но радость и гордость Ауле — в творчестве и в сотворенной вещи, а не в обладании и господстве: и потому он дарит, а не копит, и свободен от забот, все время переходя от уже сделанного к новой работе.

И молвил Илуватар, обращаясь к Ульмо:

— Ужели не видишь ты, как там, в этом малом краю, в Глуби Времен Мелькор объявил войну твоим владениям? Он придумал жестокий, убийственный холод — и все же не разрушил красы твоих источников и чистых озер. Взгляни же на снег и коварную работу мороза! Мелькор создал зной и необоримое пламя — и не иссушил твоего желанья, не заглушил музыки моря. Взгляни же на высоту и величие облаков и вечно меняющиеся туманы: услышь, как падает на землю дождь! В этих облаках ты приблизишься к Манвэ — другу, столь любимому тобой.

И отвечал Ульмо:

— Воистину, Вода стала теперь прекрасней, чем представлялась моей душе, и в самых тайных думах не видел я снежинок, и в музыке своей не пел о дожде. Я попрошу Манвэ, чтобы мы с ним всегда вместе слагали песни и радовали тебя.

Так Манвэ и Ульмо с самого начала были союзниками и всегда верно служили помыслам Илуватара.

Но как раз когда Ульмо говорил, а айнуры любовались видением, оно пропало и скрылось от их взоров: и показалось им, что в этот миг они познали нечто новое — Тьму, которая прежде являлась им лишь в думах. Но они были очарованы красотой видения и поглощены раскрывшимся пред ними Миром, что обретал в нем Бытие, и души их были заполнены им; ибо история не завершилась, и круги времени не замкнулись, когда видение исчезло. И говорят, что погасло оно прежде, чем наступило Владычество Людей и увядание Перворожденных: потому, хотя Музыка породила все. Валары не видели Поздних Эпох и Конца Мира.

Тут беспокойство охватило айнуров; но Илуватар воззвал к ним и сказал так:

— Мне ведома жажда ваших душ, чтобы то, что вы видели, было на самом деле, не только лишь в ваших помыслах. Потому говорю я: Эа! Пусть все это Будет! И я вкладываю в Ничто Негасимый Пламень, и он станет сердцем Мира, Что Будет; и те из вас, кто пожелает, смогут спуститься туда.

И внезапно айнуры узрели вдали свет, будто облако с сердцем живого пламени: и поняли они, что это не видение, но что Илуватар создал новое: Эа, Мир Сущий.

Так и сталось, что некоторые айнуры по-прежнему живут с Илуватаром за гранью Мира; а иные — и среди них самые могучие и прекрасные — распрощались с Илуватаром и спустились в Эа. Но Илуватар поставил условием — или, быть может, к этому призвала их любовь — что сила их впредь должна находиться в Мире и быть связанной с ним вечно, покуда он существует, дабы они были его жизнью, а он — их. Потому и зовутся они Ва́ларами — Стихиями или Силами Мира.

Когда же Валары пришли в Эа, то поразились и растерялись, ибо не было там ничего, что узрели они в видении, и все было предначально и бесформенно — и повсюду царила тьма.

Ибо Великая Музыка была лишь ростком и цветением мысли в Чертогах безвременья, а Видение — лишь прозрением; а сейчас они пришли в начало Времен; и поняли Валары, что мир лишь предначертан и предпе́т, и им до́лжно создать его. Так начались их великие труды в пустотах неизмеримых и неизведанных и в веках бессчетных и позабытых, покуда в Глуби Времен и среди обширных чертогов Эа не пришел час и место, где было сотворено жилище Детей Илуватара. Главными в этой работе были Манвэ и Ульмо, и Ауле; но Мелькор тоже был там и с самого начала вмешивался во все, что делалось, переиначивая это, если мог, на свой лад; и он разжег великие огни. И когда юная Земля была полна пламени, Мелькор возжаждал ее и сказал прочим Валарам:

— Это будет мое царство; я объявляю его своим!

Манвэ был братом Мелькора в думах Илуватара и главным инструментом второй темы, что поднял Илуватар против Диссонанса Мелькора; и он призвал к себе многих духов, великих и малых, и они спустились в поля Арды и помогали Манвэ, дабы Мелькор не помешал их трудам и Земля, вместо цветения, не иссохла. И сказал Манвэ Мелькору:

— Царство это не будет твоим, ибо другие трудились здесь не менее твоего.

И началась борьба между Мелькором и прочими Валарами; и Мелькор на время отступил и ушел в иные области Мира, и делал там, что хотел; но жажда Царствия Земного не оставила его сердца.

Теперь Валары облеклись в плоть; и так как их привела в Мир любовь к Детям Илуватара, они приняли обличье, которое узрели в Видении Илуватара — лишь более могучее и прекрасное. Кроме того, в облике своем они исходят больше от знаний Зримого Мира, чем от Мира, каков он есть; и они не нуждаются в плоти — только лишь как мы в платье, однако мы можем ходить обнаженными и не испытывать неудобств. Так и Валары могут, если хотят, ходить неодетыми, и тогда даже Эльдары не видят их, будь они хотя бы и рядом. Одеваясь же, иные Валары принимают облик мужчин, а некоторые — женщин; ибо таково различие их характеров, данное им изначально, и оно лишь выражается в выборе каждого, как у нас мужчины и женщины узнаются по платью, но не созданы им. Но обличья, что принимают Стихии, не всегда подобны королям и королевам Детей Илуватара: ибо изредка они облекаются в собственные думы, являясь в образах величественных и наводящих трепет.

Валары привели с собой много соратников, кое-кто из которых слабее, а кое-кто почти равен им по могуществу, и они вместе трудились над сотворением Земли и усмирением ее бурь. Тогда узрел Мелькор, что сделано, и что Валары стихиями бродят по Земле, облекшись в одежды Зримого Мира, прекрасные и блаженные, и что Земля на радость им стала садом, ибо все ее бури укрощены. Тут ненависть разгорелась в нем сильнее прежнего; и он также принял зримый облик, но по его нраву и злобе, что кипела в нем, был тот облик ужасен и темен. И он низвергся на Арду в величии и мощи больших, нежели у любого Валара, подобный горе, что, стоя в море, главою пронизывает тучи, увенчанный огнем и дымом; и свет глаз Мелькора был пламенем, что опаляло зноем и пронзало хладом.

Так началась первая битва Валаров с Мелькором за владение Ардой; но о тех бурях эльфы знают немногое. Ибо то, что было рассказано здесь, исходит от самих Валаров, с которыми Эльда́лиэ беседовали и у которых учились в Валиноре. Однако говорилось среди Эльдаров, что Валары всегда стремились, вопреки Мелькору, править Землей и подготовить ее к приходу Детей Илуватара; и они создавали земли, а Мелькор разрушал их; выкапывали долины — Мелькор вздымал их вверх; воздвигали горы — Мелькор низвергал их в землю; заполняли моря — Мелькор иссушал их; и не было ничему ни покоя, ни мира, ибо едва начинали Валары какой-нибудь труд. Мелькор разрушал содеянное или портил его. И все же труды их были не совсем напрасны; и хотя ни в одном деле их воля и помыслы не осуществились полностью, и все имеет иной облик, чем казалось вначале Валарам — тем не менее, хоть и медленно, Земля обрела вид и почву. Так наконец в Глуби Времен и среди бесчисленных звезд было создано жилище Детей Илуватара.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вначале Эру, Единый, что у эльфов зовется Илуватар, создал айнуров; и они сотворили пред ним Великую Музыку. В этой Музыке начался Мир; ибо Илуватар сделал зримой песнь айнуров, и они узрели ее светом во тьме. И многие из них были зачарованы красотой видения и историей Мира, что развернулась пред их взором. А потому Илуватар дал Видению Бытие и поместил его среди Пустоты, и вложил Тайный Пламень в сердце Мира; и Мир был наречен Эа.

Тогда те айнуры, кто желал того, восстали и пришли в Мир в Начале Времен; и делом их было трудами своими воплотить видение, им явленное. Долго трудились они в просторах Эа, которые шире всего, что могут представить эльфы и люди, пока в урочный час не создали Арды, Царства Земного. Тогда они облачились в одежды Земли, сошли на нее и поселились там.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Величайших среди духов Арды эльфы называют Валарами, Стихиями Арды — люди часто звали их богами. Владык валаров семь; и вал, владычиц валаров, также семь. Вот как звались они на языке эльфов Валинора — ибо эльфы Белёрианда звали их иначе, а люди дали им свои, очеловеченные имена. Владыки валаров звались (в надлежащем порядке): Манвэ, Ульмо, Ауле, Оромэ, Ма́ндос, Лориэ́н и Ту́лкас; а владычицы именовались: Ва́рда, Йава́нна. Ниэ́нна, Эстэ, Ва́йрэ, Ва́на и Нэ́сса. Мелькор более не считается валаром, и имя его не произносится на Земле.

Манвэ и Мелькор были братьями в думах Илуватара. Самым могучим из тех айнуров, что пришли в Мир, был изначально Мелькор; но Манвэ был ближе Илуватару и яснее понимал его. Ему было предначертано стать первым из всех владык; Владыкой Арды и правителем всего, что живет там. В Арде ему милее всего ветра, облака и все токи воздуха — от высот до глубин, от верхних границ Покрывала Арды до ветерков, шуршащих в траве. За это он прозван Сулимо — Веятель, Владыка Дыхания Арды. Он любит всех быстрокрылых птиц, и они покорны его воле.

Супруга Манвэ — Варда, Владычица Звезд, которая знает все уголки Эа. Красота ее слишком велика, дабы говорить о том словами эльфов или людей; ибо свет Илуватара сияет в ее лице. Ее сила и радость — в свете. Из глубин Эа примчалась она на помощь Манвэ; ибо знала Мелькора еще до создания Музыки и отвергла его, а он ненавидел ее и боялся более всех, кого создал Эру. Манвэ и Варда разлучаются редко и всегда живут в Валиноре. Чертоги их над Вечными Снегами, на Ойоло́ссэ, вершине Тани́квэтиль, высочайшей горы Земли. Когда Манвэ восходит на трон и озирает Мир, то, если Варда подле него, он видит дальше всех — сквозь туманы, и тьму, и лиги морей. И если Манвэ с Вардой, она слышит яснее всех — голоса, что звучат на востоке и на западе, в долинах и холмах, и в темных теснинах, что сотворил на Земле Мелькор. Из всех духов Мира эльфы более всего любят и почитают Варду. Они зовут ее Эльберет и взывают к ней из мглы Средиземья, и возносят ей песни при восходе звезд.

Ульмо — владыка Вод. Он одинок. Он нигде не живет подолгу, но передвигается по своей воле по всем глубинам — на земле и под землей. По могуществу он уступает лишь Манвэ и до сотворения Валино́ра был его ближайшим другом; но после редко появлялся на советах валаров — только если обсуждались вещи великой важности. Ибо он думает обо всей Арде и не нуждается в месте для отдыха. Кроме того, он не любит ходить по Земле и редко облекается плотью, как то делают иные духи. Если Дети Эру видят Ульмо — они исполняются великого страха; ибо явление Морского Царя ужасно, он подобен огромной волне, что шагает на сушу в темном пенногребном шлеме и кольчуге, мерцающей серебром и мглистой зеленью. Громки трубы Манвэ, но голос Ульмо глубок, как глубины океана, которые доступны лишь ему.

Тем не менее Ульмо любит эльфов и людей и никогда не отворачивался от них — даже когда над ними тяготел гнев валаров. По временам он невидимо приходит к берегам Средиземья или углубляется далеко в пределы земли по заливам моря, и играет там на своих больших рогах Улуму́ри, сделанных из белых раковин; и у тех, кто слышал эту музыку, она всегда звучит в душе, и тоска по морю не покидает их. Но чаще Ульмо говорит с теми, кто живет в Средиземье, голосами, звучащими песней вод. Ибо все моря, озера, реки, ручьи и родники подвластны ему; так что эльфы говорят, что дух Ульмо течет во всех жилах Земли. Так к Ульмо приходят вести — даже в самые глубины — обо всех нуждах и печалях Арды, которые иначе были бы сокрыты от Манвэ.

Ауле по могуществу немного уступает Ульмо. Он владеет всеми веществами, из которых сотворена Арда. В начале начал он сделал многое в содружестве с Манвэ и Ульмо; и облик всех земель — творение его рук. Он кузнец и знаток всех ремесел, и искусен во всем — как малом, так и великом. Все драгоценные камни созданы им, и дивное золото, и величественные стены гор, и глубокие чаши морей. Но́лдоры учились у него и переняли многое; он всегда был им другом. Мелькор завидовал ему, и между ними была долгая борьба, когда Мелькор портил и разрушал все, что создавал Ауле, и Ауле устал восстанавливать и исправлять беспорядок Мелькора. Оба они желали создавать вещи новые и никем не предвиденные, и любили восхваление своего мастерства. Но Ауле оставался верным Эру и подчинял все свои труды его воле; и не завидовал другим, но искал и давал советы — а Мелькор истощал свой дух в ненависти и злобе, и не смог создать ничего, кроме подражания замыслам других, а их творения он разрушал, если мог.

Подруга Ауле — Йаванна, Дарительница Плодов. Она любит все, что растет на Земле, и хранит в памяти все бессчетные формы живого: от деревьев, подобных башням, в лесах предначальных эпох до мха на камнях или крохотных растеньиц болот. Среди владычиц валаров лишь Варду почитают больше Йаванны. В облике женщины она высока и одета в зеленое; но по временам она принимает другие обличья. Кое-кто видел ее стоящей, как дерево, коронованное Солнцем; со всех ветвей его на нагую землю капала золотая роса, и земля зеленела ростками: а корни дерева омывали воды Ульмо, и ветра Манвэ шептались с листвой. Кемента́ри, Королевой Земли зовется она на языке эльфов.

Феанту́ри, владыки душ, братья и чаще всего зовутся Мандос и Лориэн. Однако на самом деле это названия мест, где они живут, а их настоящие имена На́мо и Ирмо.

Намо — старший — живет в Мандосе, на западе Валинора. Он — владетель Палат Мертвых и собиратель душ погибших. Он ничего не забывает; и ему известно все, что будет — кроме того, что осталось в воле Илуватара. Он — Глашатай Судеб Валаров; но объявляет свои пророчества и приговоры лишь по велению Манвэ.

Его подруга — Вайрэ — Ткачиха, что вплетает все, когда-либо происшедшее, в свои ткани, и чертоги Мандоса, которые все ширятся с уходом веков, увешаны ими.

Ирмо — Младший — господин видений и снов. Его сады в Лориэне, в земле валаров — прекраснейшем из мест.

Ласковая Эстэ, целительница ран и усталости — подруга Ирмо. Серы ее одежды; дар ее — отдых. Днем она не ходит, но спит на затененном деревьями острове в озере Ло́реллин. Из источников Ирмо и Эстэ все, кто живет в Валиноре, черпают бодрость; и часто сами валары приходят в Лориэн и находят там отдых и облегчение от бремени Арды.

Сильнее Эстэ — Ниэнна, сестра Феантури; она одинока. Она знакома с печалью и скорбит по каждой ране, что нанес Арде Мелькор. Скорбь ее велика, как звучащая Музыка, которую ее песня обратила в плач задолго до конца, и звук рыданий вплелся в темы Мира еще до его начала. Но Ниэнна скорбит не в одиночестве; и те, кто внимает ей, познают жалость и учатся терпению и надежде. Чертоги Ниэнны на западе Валинора, на границах Мира; и редко приходит она в город Валимар, где царит радость, но охотнее идет она в чертоги Мандоса, что рядом с ее собственными; и те, кто ждет в Мандосе, взывают к ней, ибо она приносит силу духа и обращает скорбь в мудрость. Окна ее дома глядят за стены Мира.

Самый сильный и удалой из валаров — Тулкас, прозванный Аста́льдо, Доблестный. Он последним явился на Арду, чтобы помочь валарам в первых битвах с Мелькором. Тулкас любит борьбу и состязания в силе; верхом он не ездит, ибо и пешим может обогнать любого. Он неутомим. Волосы и борода у него золотистые, а тело — медно-красное, и его оружие — руки. Его не заботит ни прошлое, ни будущее, и он плохой советчик — но верный друг.

Подруга Тулкаса — Нэсса, сестра Оромэ, легконогая и гибкая. Она любит оленей, и они следуют за ней, бродящей в дебрях. Но Нэсса опережает их, быстрая, как стрела, с ветром в волосах. Еще она любит танцы и танцует в Валимаре, на полянах, поросших вечнозеленой травой.

Оромэ — могучий владыка. Он менее силен, чем Тулкас, но более страшен в гневе. Тулкас всегда смеется, и в состязании, и в брани, он смеялся даже пред ликом Мелькора в битвах, сотрясших Мир прежде рождения эльфов. Оромэ любит земли Средиземья, он неохотно покидал их и последним пришел в Валинор; в древности он часто переходил восточные хребты и возвращался со своей свитой к его холмам и степям. Он охотник на чудищ и лихих тварей, и любит собак и коней; еще он любит деревья и прозван за то Алдарон (а си́ндары зовут его Та́урон) — Владыка Лесов. Коня его зовут На́хар, он белый на солнце и серебром сияет в ночи. Звук Валаро́мы, его большого рога, подобен молнии, рассекающей тучи. Громче всех рогов свиты Оромэ звучит он в лесах, что вырастила Йаванна; ибо Оромэ и его охотники истребляют там лиходейских тварей Мелькора. Подруга Оромэ — Вана, Вечноюная младшая сестра Йаванны. Цветы прорастают там, где она проходит, и расцветают, если она взглянет на них; и все птицы поют встречь ей.

Таковы имена валаров и вал; здесь кратко рассказано об их нраве и внешности — какими их видели в Амане эльдары. Но, хоть обличье, в котором являлись валары Детям Илуватара, прекрасно и благородно — оно лишь тень их истинной красоты и мощи. И если здесь рассказана лишь малая толика того, что некогда знали эльдары — это ничто в сравнении со знаниями валаров, уходящими в глубины и века, для нас немыслимые. Девятеро из них были самыми могучими и почитаемыми: но один отделился от них, и осталось Восемь — Арата́ры, Главные Стихии Арды: Манвэ и Варда, Ульмо, Йаванна и Ауле, Мандос, Ниэнна и Оромэ. Хотя Манвэ и стоит над ними, отвечая за них перед Эру, в могуществе Аратары равны и намного превосходят других — валаров ли, ма́йаров или иных духов, которых Илуватар послал в Эа.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

С валарами пришли другие, менее могучие духи, чье бытие также началось до начала Мира. Это майары — подданные валаров, их слуги и помощники. Число их неизвестно эльфам, и немногие имеют имена в языках Детей Илуватара; ибо — хоть в Амане это и не так — в Средиземье майары редко являлись в зримом обличье.

Главным среди майаров Валинора, чьи имена упоминаются в хрониках Предначальной Эпохи, являются Ильмарэ, майа, приближенная Варды, и Эонвэ, знаменосец и вестник Манвэ, непревзойденный во владении оружием. Однако, самыми известными среди Детей Илуватара были всегда Оссэ и Уйнэн.

Оссэ — вассал Ульмо и господин морей, что омывают берега Средиземья. Он не уходит в глубины, а любит прибрежье и острова, и радуется ветрам Манвэ; ибо наслаждается бурей и хохочет средь рева волн. Его подруга — Уйнэн, Владычица Морей, чьи распущенные волосы струятся во всех поднебесных водах. Она любит все, что живет в соленой воде, и все, что растет там; к ней взывают моряки, ибо она может успокоить волны, смирив буйство Оссэ. Нуменорцы долго жили под ее защитой и почитали ее наравне с валарами.

Мелькор ненавидел Море, ибо не мог покорить его. Говорят, что при сотворении Арды ему удалось переманить Оссэ на свою сторону, посулив ему владения и могущество Ульмо, если он будет служить ему. Так и случилось, что в давние дни начались в Море великие бури, разрушавшие берега. Но Уйнэн, по просьбе Ауле, смирила Оссэ и привела его пред очи Ульмо; и он был прощен, и вернулся к сеньору, которому с тех пор оставался верен. Правда, неистовство не покинуло его, и иногда он ярится по своей воле, без приказа Ульмо. Потому те, кто живет у моря или ходит на кораблях, любят Оссэ, но не верят ему.

Ме́лиан звали майю, что служила и Ване, и Эстэ; она долго жила в Лориэне и ухаживала за деревьями, что цветут в садах Ирмо, прежде чем пришла в Средиземье. Соловьи пели вокруг нее, куда бы она ни шла.

Мудрейший из майаров — Олорин. Он тоже жил в Лориэне, но часто уходил в чертоги Ниэнны и научился у нее жалости и терпению.

О Мелиан многое сказано в Квэ́нта Сильмари́ллион. Но об Олорине эта повесть не говорит ничего; ибо хотя он любил эльфов и бродил среди них незримо, они не знают, откуда приходят дивные видения и мудрость, которые вкладывал он в их души. Позже Олорин был другом всех Детей Илуватара и сочувствовал их бедам; и те, кто внимал ему, пробуждались от отчаяния и отбрасывали думы о тьме.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Последним стоит имя Мелькора. Того, Кто Восстал в Мощи. Но этого имени он лишился, и нолдоры, более всех эльфов пострадавшие от его злобы, прозвали его Мо́рготом, Черным Врагом Мира. Великая сила была дана ему Илуватаром, и он был сверстником Манвэ. У него было понемногу от могущества и знаний всех валаров, но он обернул свои силы на злые цели и растратил их в неистовстве и тиранстве. Ибо он домогался Арды и всего, что было на ней, возжелав трона Манвэ и господства над владениями равных себе.

От величия он пал через высокомерие до презрения ко всем, кроме себя самого — и стал духом пустым и безжалостным. Понимание он обратил на тонкое извращение всего, что хотел использовать — и сделался бесстыдным лжецом. Начал он с жажды Света, но когда не смог завладеть им единолично, низвергся сквозь огонь и ярость во Тьму. И тьмою пользовался он более всего в своих лиходейских трудах на Арде, и наполнил ее страхом для всех живущих.

Однако, столь велика была мощь его бунта, что в давние века он соперничал с Манвэ и всеми валарами и долгие годы властвовал над большей частью Земли. Но он был не один. Ибо многих майаров привлек его блеск во дни его величия, и они остались верны ему во тьме; а других он после сманил к себе на службу ложью или предательством. Ужаснейшими из этих духов были валара́укары, Огненные Бичи, что в Средиземье звались ба́лрогами, демонами страха.

Среди тех его слуг, чьи имена известны, величайшим был дух, которого эльдары звали Сауро́н или Гортхаур Жестокий. В начале он был одним из майаров Ауле и остался велик по меркам своего народа. Во всех делах Мелькора Моргота, в его огромных трудах и хитросплетениях коварства участвовал Саурон; он был немногим слабее своего господина и долго служил другому, а не себе. Но прошли годы — он восстал, как тень Моргота и призрак его злобы, и сошел за ним следом по разрушительному пути в Ничто.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Мудрые говорят, что Первая Война началась до того, как творение Арды было завершено, и прежде, чем появилось что-нибудь, что росло бы на почве земли или бродило по ней; и долгое время Мелькор одерживал верх. Но в разгар войны на помощь валарам, услышав в глуби Небес о битвах в Малом Владении, пришел дух великой силы и смелости; и Арда наполнилась раскатами его хохота. Так явился Тулкас Сильный, чья ярость проходит, как ураган, гоня пред собой тучи и тьму; и Мелькор отступил перед его гневом и смехом, и покинул Арду, и долгие годы там царил мир. А Тулкас остался и стал одним из валаров Царства Земного; Мелькор уже томился во Внемировой Тьме, и ненависть его навеки была отдана Тулкасу.

В те времена валары приводили в порядок моря, и земли, и горы, и Йаванна посеяла наконец семена, которые давно создала. И когда огни были погашены или погребены под первобытными горами, возникла нужда в свете — и Ауле по просьбе Йаванны сделал два мощных светильника для освещения Средиземья, сотворенного им среди окружающих морей. Потом Варда наполнила светильники, а Манвэ благословил их, и валары укрепили их на высоких столпах, выше всех гор поздних эпох. Один светильник они подняли близ севера Средиземья и назвали его Иллуин; а второй был поднят на юге и назван Ормал; и сияние Светилен Валаров струилось над Землей, и все было освещено, и всюду царил неизменный день.

Тогда семена, что посеяла Йаванна, стали быстро прорастать и тянуться к свету, и поднялось множество растений, великих и малых — мхи и папоротники, травы и деревья, чьи вершины, будто горы, коронованы облаками, а корни погружены в зеленый сумрак. И пришли звери, и поселились на травянистых равнинах, в озерах и реках, и в тени лесов. Однако ни один цветок не цвел еще, и ни одна птица не пела — они ждали своего часа на груди Йаванны; но все бурно росло, и пышнее всего — в центральных областях Земли, где свет обоих Светилен смешивался. И там, на острове Альмарен, посреди Великого Озера, было первое жилище валаров, когда все было юным, и зелень казалась прекрасной создавшим ее: и долго они жили в покое. И случилось так, что когда валары отдыхали от трудов и смотрели, как растет и развивается все, что они создали и что начали. Манвэ задал великий пир: и все валары со своими свитами отправились туда. Но Ауле и Тулкас были утомлены, ибо искусность Ауле и сила Тулкаса приходили на помощь всем во время трудов. А Мелькор знал обо всем, что творилось, ибо даже тогда имел тайных друзей и соглядатаев среди майаров; и вдали, во тьме он исполнился ненависти, ибо завидовал свершенному его собратьями, коих он жаждал подчинить себе. Посему он призвал к себе духов из пустошей Эа, которых ранее привлек к себе на службу и считал, что силен. И теперь, видя, что время его близко, он вновь подобрался к Арде и взглянул на нее сверху, и красота Вешней Земли еще более разожгла его ненависть.

А валары собрались на Альмарене — и потому, что не боялись зла; и свет Иллуина был ярок, не увидели на севере тени, что отбрасывал Мелькор; ибо он стал темен, как Ночь Пустоты. И поется в песнях, что на пиру Вешней Земли Тулкас взял в жены Нэссу, сестру Оромэ, и она плясала перед валарами на зеленой траве Альмарена.

Потом Тулкас, усталый и спокойный, уснул — и Мелькор решил, что пришел его час. Потому он со своим войском перешел через Стены Ночи и явился в Средиземье, на его дальний север; и валары не узнали о том.

Мелькор же начал рыть и строить в глубинах Земли, под темными горами, где лучи Иллуина были холодны и тусклы, могучую крепость. Эта твердыня звалась Уту́мно. И, хотя валары пока не знали о ней, злоба Мелькора и вредоносные пары его ненависти уже изливались оттуда — и Весна Арды затмилась. Зелень заболевала и сохла, реки заросли тростником, а озера забил ил — и сделались болота, смрадные и ядовитые, где множились мухи; а леса стали темны и опасны, и страх поселился в них; и звери превратились в чудищ, рогатых и клыкастых, и оросили кровью землю. Тогда поняли валары, что Мелькор трудится снова, и начали искать его укрывище. А Мелькор, веря в несокрушимость Утумно и мощь своих слуг, начал войну и первым нанес удар, когда валары не были еще готовы — подступил к Иллуину и Ормалу, повалил столпы и разбил Светильни. При низвержении столпов земли разрушились, и моря вышли из берегов; а когда разбились Светильни — губительное пламя потекло по земле. И облик Арды, и равновесие ее вод и земель нарушилось, так что изначальные замыслы валаров были искажены и впоследствии не восстановились.

В смятении и во тьме Мелькор спасся, хотя великий ужас объял его; ибо над ревом морей могучим ветром слышал он глас Манвэ, и земля дрожала под ногами Тулкаса. Но Тулкас не нагнал Мелькора, и тот укрылся в Утумно и затаился там. И в то время валары не смогли захватить его, ибо большая часть их сил ушла на усмирение морей и на спасение того, что можно было еще спасти из их трудов; а после они боялись расщепить Землю, ибо знали, что на ней будет жилище Детей Илуватаря, время прихода коих сокрыто от валаров.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Так окончилась Весна Арды. Жилище валаров на Альмарене было сровнено с землей, и у них не стало пристанища на Земле, а потому они ушли из Средиземья и отправились в землю Аман, самую западную из всех земель и пределах Мира, чьи западные берега омывают Внешний Океан, который альфы зовут Экка́йа, океан, окружающий Царство Земное, Сколь велик тот океан, не ведомо никому, кроме валаров; а за ним стоят Стены Ночи. А восточный берег Амана омывает Белега́эр. Великое Западное Море; и так как Мелькор вернулся в Средиземье и не был еще побежден, валары укрепили свое жилище и воздвигли на берегах моря Пело́ры Горы Амана, высочайшие на Земле. И выше всех высот Пелоров была вершина, на которой воссел на троне Манве. Эльфы зовут ту священную гору Таниквэтиль, и Ойолоссэ — Нетускнеющая Белизна, и Элерри́на — Коронованная Звездами, и многими другими именами. А синдары на своем языке нарекли ее Амон Уйлос. Из чертогов на Таниквэтиль Манна и Варда озирают Землю до самого восточного ее края.

За стенами Пелоров валары основали свое владение, что зовется Валинором; там были их дома, сады и крепости. В этом укрепленном краю валары собрали свет и то прекрасное, что сумели спасти от разрушения; и многое еще более прекрасное было создано заново, и Валинор стал более красив, чем Средиземье во дни Весны Арды и благословен, ибо бессмертие жило в нем, и ничто не увядало и не сохло в том краю, цветы и листья были незапятнаны, а живущие не старели и не болели: ибо в самых камнях и водах жил благой дух.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

А когда Валинор был создан, а жилища валаров построены, они возвели за горами, в центре равнины свой город — Ва́лмар Многозвенный. Перед его западными вратами был зеленый курган — Эзе́ллохар, что зовется еще Королла́йрэ; и Йаванна благословила его и долго сидела на зеленой траве и пела Песнь Веления, в которую вложила все думы о том, что растет на земле. А Ниэнна молчала и орошала курган слезами. В то время валары собрались вместе послушать песнь Йаванны и молча сидели на тронах совета в Маханакса́ре, Кольце Судьбы, близ золотых врат Валмара, и Йаванна Кементари пела пред ними, а они смотрели.

И вот, на вершине кургана пробились два гибких ростка; и молчание в тот час объяло весь мир, и не было других звуков, кроме песни Йаванны. Под звуки этой песни ростки вытянулись и стали высоки и прекрасны, и зацвели: так пришли в Мир Два Дерева Валинора. Из всего, что создано Йаванной, они наиболее известны, и все предания Предначальной Эпохи переплетены с их судьбой.

У одного дерева листья были темнозеленые, а снизу сияли серебром, и с каждого из бесчисленных цветов стекала серебристая свет-роса, а землю под деревом пестрили тени трепещущих листьев. Листва другого была нежно-зеленой, как у молодой березы, и каждый лист окаймляло мерцающее золото. Цветы свешивались с его ветвей гроздьями желтого пламени, и каждый цветок был подобен блестящему рогу, изливающему на землю золотой дождь. И от дерева исходили тепло и яркий свет. Первое дерево звалось в Валиноре Тэльпе́рионом, и Си́льпионом, и Ни́нквэлотэ, и многими другими именами; а второе — Ла́урелин, и Ма́линалда, и Ку́луриэн.

За семь часов каждое дерево разгоралось и угасало; и каждое начинало сиять вновь за час до того, как тускнело другое. Потому в Валиноре дважды в день наступал дивный час, когда свет обоих деревьев был слаб и их золотистые и серебряные лучи смешивались. Тэльперион был старшим из деревьев и первым достиг полного роста и цветения; и первый час его сияния — серебристо-белый рассвет — валары не внесли в счет часов, а назвали Часом Открытия и отсчитывают от него века своего правления в Валиноре. Потому в шестой час Первого Дня — и всех последующих дней до Затмения Валинора — Тэлперион умерял свой блеск; а на двенадцатый — Лаурелин свое цветение. И каждый день валаров в Амане состоял из двенадцати часов и кончался со вторым смешением цветов, когда Лаурелин угасал, а Тэлперион разгорался, но свет, что стекал с деревьев, жил долго, покуда не растворялся в воздухе или не впитывался в почву. И свет-росу Тэлпериона и дождь Лаурелина Варда собирала в большие чаши, подобные сияющим озерам, что для всей земли валаров стали источниками воды и света. Так начались Благие Дни Валинора — и Счет Времени.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Шли века, и приближалось время, назначенное Илуватаром для прихода Перворожденных — а Средиземье лежало в сумерках под звездами, что создала Варда в забытые годы ее трудов в Эа. И во тьме жил Мелькор, и часто бродил там в обличьях могучих и ужасных, и владел горами и безднами, и повелевал огнем и морозом, и всем, что было в то время жестокого, неистового и страшного.

Валары же отдали любовь и заботу землям за Пелорами и редко переходили горы и являлись в Средиземье. В сердце Благословенного Края был чертог Ауле, и там он трудился без отдыха, ибо во всем, что создали в той земле, он играл главную роль, и явно и тайно сделал множество вещей прекрасных и удивительных. От него исходят науки о Земле и обо всем, что есть в ней; знания тех, кто сам не творит, а лишь стремится понять сущее; и знания всех умельцев — ткачей, деревообделочников и металлургов; даже землепашцев и садоводов, хотя тем, кто возделывает землю и растит плоды, покровительствует также подруга Ауле, Йаванна Кементари. Именно Ауле прозван другом нолдоров, ибо они многому научились у него и стали искуснейшими из эльфов; и, по-своему пользуясь тем, чем одарил их Илуватар, многое прибавили к тому, чему научились — любили языки и письмена, вышивки, рисунки и ваяние. Нолдоры первыми научились создавать драгоценные камни; а самыми дивными из камней были Сильмарили — но они сгинули. Но Манвэ, самый могучий и благой из валаров, не забывал в своих думах Покинутую Землю. Ибо трон его утвержден на вершине Таниквэтиль, высочайшей горы Мира, что стоит на границе моря. Духи в облике воронов и орлов то и дело влетают в чертоги Манвэ и вылетают из них; взор их видит глубины морей и пронзает толщу гор, проникая в тайные бездны. Так ему приносили вести обо всем, что творилось в Арде; кое-что, однако, было сокрыто от глаз Манвэ и его слуг, ибо там, где восседал, объят черной думой, Мелькор, царила непроглядная тьма.

Манвэ не думает о собственной славе и не стремится угнетать, но правит в мире. Больше прочих эльфов любит он ва́ниаров, и от него они научились песням и стихосложению, ибо поэзия — любовь Манвэ, а песня — его музыка. Одежды у него голубые, и голубым огнем сияют глаза, а скипетр его — из сапфиров, которые сотворили нолдоры; он — наместник Илуватара. Король мира валаров, эльфов и людей и главный защитник его от лиха Мелькора. Супруга его — Варда, прекраснейшая, та, что на языке синдаров зовется Эльберет, Королева Валаров, Создательница Звезд; и с ними — великое множество благих духов.

А Ульмо был один и не жил в Валиноре, но приходил туда, и то лишь, когда наступала нужда в Великом Совете; с сотворения Арды обитал он во Внешнем Океане, и по сей день живет там. Он направляет течение всех вод, правит приливами, реками и вешним половодьем, росой и дождем, где бы они ни выпадали. В глубинах создает он музыку прекрасную и грозную; и отзвук ее в веселии и скорби струится по всем жилам мира; ибо, если весел фонтан, взлетающий к солнцу, питающие его ключи бьют из колодцев скорби у корней Земли. Тэ́лери многому научились от Ульмо, и потому в музыке их звучат и печаль, и радость. С ним в Арду пришел Са́лмар, сделавший Рога Ульмо, музыку которых не может забыть никто из слышавших ее; а также Оссэ и Уйнэн, которым он отдал во владения Внутренние Моря, и много других духов. И так, могуществом Ульмо, даже во тьме Мелькора жизнь продолжала струиться по тайным жилам, и Земля не умерла; и для тех, кто терялся во мраке и блуждал вдали от света валаров, слух Ульмо всегда был открыт; он никогда не отворачивался от Средиземья, и, какие бы беды и перемены ни случались после, он не переставал думать о нем и не перестанет до конца дней.

И в эти годы тьмы Йаванна также не хотела забывать о Покинутых Землях; ибо все, что растет, дорого ей, и она скорбела о делах, начатых в Средиземье и испорченных Мелькором. Посему, покинув дом Ауле и цветущие луга Валинора, она иногда приходила и исцеляла нанесенные Мелькором раны; и вернувшись, всегда убеждала валаров начать войну против его лиходейской власти, войну, которую следует завершить до прихода Перворожденных. И укротитель зверей Оромэ тоже порой наезжал в неосвещенные леса; он являлся туда могучим охотником с копьем и луком, уничтожал чудищ и других жутких тварей, подвластных Мелькору, и его белый конь Нахар серебром сиял в сумерках. Тогда дремлющая земля дрожала под ударами золотых копыт, и во тьме Мира Оромэ трубил над равнинами Арды в свой рог Валарому; и эхом отзывались горы, и призраки зла бежали, и сам Мелькор содрогался в Утумно, предвидя грядущий гнев. Но едва Оромэ уезжал — прислужники Мелькора собирались вновь, и земля полнилась лихом и тьмою.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Теперь все сказано об устройстве Земли и ее правителях в Начале Дней, прежде чем мир стал таким, каким узнали его Дети Илуватара. Ибо Дети Илуватара — это эльфы и люди, и поскольку никто из айнуров не понял до конца той темы Илуватара, с которой Дети пришли в Музыку — никто из духов не дерзнул добавить что-либо к их облику. Потому валары стали скорее старшими братьями и наставниками этим народам, чем их господами. И если когда-либо в отношениях с эльфами и людьми айнурам приходилось прибегать к принуждению — это редко оборачивалось добром, какими бы добрыми ни были цели. Больше всего айнуры общались с эльфами, ибо Илуватар создал их по нраву весьма близкими айнурам, хотя и не столь могучими и прекрасными; дары же его людям странны.

Ибо говорят, что после ухода валаров наступило молчание, и около века Илуватар сидел один, погруженный в думы. Потом он заговорил и молвил так:

— Зрите, как люблю я Землю, что станет домом для Квэнди и Атанов! Квэнди будут прекраснейшими из всех живых существ, они получат, познают и создадут более красоты, чем все мои Дети, и будут жить в великом блаженстве. Атанам же дам я иной дар.

И повелел он, дабы души людей за Гранью Мира искали и не находили покоя; но им будут даны силы самим устраивать свою жизнь среди стихий и путей мира — тогда как судьбы других существ предопределила Музыка Айнуров; и все их дела — в познании и трудах — будут завершены, и мир будет принадлежать последним и младшим.

Но Илуватар знал, что люди, оказавшись в бурях мировых стихий, будут часто сбиваться с пути и не смогут полностью использовать дарованного им; и сказал он:

— Окажется в свое время, что все, что бы ни совершали они, служило в конце концов к славе моих трудов.

Эльфы, однако, знают, что люди часто печалят Манвэ, которому открыты многие думы Илуватара; ибо эльфам кажется, что из всех айнуров люди больше всего напоминают Мелькора, хотя он всегда боялся и ненавидел их — даже тех, кто служил ему.

Одним из этих Даров Свободы является то, что люди лишь малое время живут живой жизнью, и не привязаны к Миру, а после смерти уходят — куда, эльфам неведомо. Эльфы же остаются до конца дней, и потому их любовь к Земле и всему миру более ясна и горька — и с годами все горше. Ибо эльфы не умирают, пока жив мир, если не убиты или не истомлены скорбью (а они подвержены этим мнимым смертям); и годы не уносят их сил, просто некоторые устают от десятков тысячелетий жизни. А умерев, они собираются в чертогах Мандоса в Валиноре, откуда могут в свое время возвратиться. Но сыновья Людей умирают по-настоящему и покидают мир; потому они зовутся Гостями или Скитальцами. Смерть — их судьба, дар Илуватара, которому с течением времени позавидуют даже Стихии. Но Мелькор извратил его и смешал с мраком, и обратил добро во зло, а надежду в страх. Однако, давным-давно, в Валиноре валары открыли эльфам, что люди вступят во Второй Хор Айнуров; тогда как мыслей своих об эльфах Илуватар не являл никому.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Говорят, что изначально гномы были созданы Ауле во тьме Средиземья; ибо столь сильно желал Ауле прихода Детей, чтобы иметь учеников, коим мог бы передать свои знания и ремесла, что не по силам ему было ждать исполнения замыслов Илуватара. И Ауле сотворил гномов — такими, каковы они и сегодня, потому что облик Детей, которые должны были прийти, был неведом ему, и потому, что власть Мелькора все еще тяготела на Землей; и оттого желал Ауле, чтоб они были сильны и неутомимы. Но, боясь, что прочие валары осудят его работу, он делал ее втайне и создал Семерых Праотцев Гномов в подгорном чертоге в Средиземье.

Но Илуватару ведомо все, и в тот самый час, когда труд Ауле был окончен, и он, радостный, стал учить гномов языку, что придумал для них, Илуватар обратился к нему; и в молчании внимал ему Ауле. И голос Илуватара молвил ему:

— Зачем сотворил ты это? Зачем пытался создать то, что превыше твоих сил и твоей власти? Ибо ты получил от меня в дар лишь свое собственное бытие и ничего более; а потому создания рук твоих и разума твоего могут жить лишь этим бытием, двигаясь, когда ты пожелаешь, чтоб они двигались, в другое же время — застывая. Этого ли хотел ты?

Тогда Ауле отвечал:

— Не этого хотел я. Я желал существ иных, чем я сам, чтоб любить и учить их, чтобы и они могли зреть красоту Эа, которой ты дал бытие. Ибо казалось мне, что в Арде много места и много созданий могло бы жить на ней — однако она почти пуста и бесплодна. И в нетерпении своем я впал в безумие. Однако, жажда творить живет в моем сердце с того мига, как ты создал меня; а дитя, мало понимающее промыслы отца своего, может играть, подражая его делам — и однако, не думать о насмешке. Но что сделать мне теперь, чтобы ты более не гневался на меня? Как дитя отцу, я предлагаю тебе эти создания — дело рук, сотворенных тобой. Делай с ними, что пожелаешь. Но не лучше ли мне уничтожить самонадеянно созданное?

И Ауле схватил огромный молот, чтобы разбить гномов, и он плакал. Но Илуватар увидел смирение Ауле и сжалился над ним; и гномы испугались и увернулись от молота; и, склонив головы, взмолились о милосердии. Тогда голос Илуватара молвил Ауле:

— Дар твой я принял в тот миг, когда он был мне предложен. Разве не видишь ты, что создания эти живут теперь собственной жизнью и говорят собственными голосами? Иначе они не уклонились бы от твоего удара.

Тогда Ауле отбросил молот и возрадовался, и возблагодарил Илуватара, говоря:

— Да благословит Эру мой труд и примет его!

Но Илуватар заговорил снова и сказал так:

— Как дал я Бытие думам айнуров в начале Мира, так теперь принял я твое желание и нашел ему место там; но никак иначе не принимаю я твоего труда, и так как ты создал его, пусть он будет. Но не потерплю я, дабы эти существа пришли прежде, чем Перворожденные моей мечты, и не награжу нетерпения. Спать им отныне во тьме под камнями и не выйти из-под них, покуда на Земле не пробудится Перворожденные; а до тех пор ты и они станете ждать — хоть ожидание и будет долгим. Но когда придет время — и я пробужу их, и они станут детьми тебе; и часты будут раздоры меж детьми твоими и моими: детьми моего милосердия и детьми моих дум.

Тогда Ауле взял Семерых Праотцев Гномов и отвел их в дальние и темные места, и уложил на покой, а после вернулся в Валинор и ждал — долгие годы.

Поскольку гномы должны были явиться во дни владычества Мелькора — Ауле сделал их очень сильными и выносливыми. Они тверды, как камень, стойки, скоры на дружбу и вражду, и выносят тяжкий труд, голод и телесные раны лучше, чем все иные владеющие даром речи народы; живут они долго, много дольше людей — но не вечно. Среди эльфов Средиземья бытовало поверье, что умерев, гномы возвращаются в земной камень, из коего созданы; однако сами гномы говорят другое. Они верят, что Ауле Создатель, которого они зовут Ма́хал, заботится о них и собирает в Мандосе, в отдельном чертоге, и что в древности он открыл их Праотцам, что пред Концом Мира Илуватар благословит гномов и даст им место среди Детей. Тогда делом их будет служить Ауле и помогать ему в восстановлении Арды после Последней Битвы. Еще говорят, что Семь Праотцев Гномов возвращаются в жизнь в своих потомках и снова обретают свои древние имена; самым почитаемым из них в поздние Эпохи был Дарин, отец народа, дружившего с эльфами — царствовал он в Казад-Думе.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Когда Ауле трудился над созданием гномов, он хранил свой труд в тайне от прочих валаров; однако, в конце концов открылся Йаванне и поведал ей обо всем, что случилось. И Йавакна сказала ему:

— Эру милостив. Я вижу, сердце твое радуется, и оно право — ибо ты получил не одно лишь прощение, но и дар. Однако, так как ты таил от меня свои замыслы до их исполнения, дети твои не будут любить того, что люблю я. Им, как и тебе — их отцу — будет милее дело их рук. Они будут копаться в земле — и не замечать того, что растет и живет на ней. Не одно дерево ранят удары их безжалостного железа.

Но Ауле отвечал:

— Это будет справедливо и для Детей Илуватара; ибо они станут есть и станут строить. И, хотя создания твои ценны сами по себе и были бы ценны, даже если б никто иной не должен был явиться в мир, однако, Эру даст превосходство Детям, и они будут пользоваться всем, что есть в Арде — хотя, по промыслу Эру, не без почтения и благодарности.

— Если только Мелькор не затемнит их сердца. — молвила Йаванна. И она не успокоилась, но печалилась сердцем, боясь того, что может случиться в Средиземье в грядущие дни. Потому она пошла к Манвэ и не предала Ауле, но сказала так:

— Владыка Арды, верно ли, как Ауле сказал мне, что Дети, когда придут, получат верх над созданиями моих рук, чтобы делать с ними, что хотят?

— Это так. — отвечал Манвэ. — Но почему спрашиваешь ты о том?

Йаванна умолкла и заглянула в себя.

— Сердце мое тревожат думы о грядущих днях, — наконец молвила она. — Все, что создано мной, дорого мне. Не довольно ли, что Мелькор извратил столь многое? Ужели никто из моих созданий не будет свободен от владычества других?

— Если бы на то была твоя воля — кого бы ты охранила? — спросил Манвэ. — Из подвластных тебе кто милей всего?

— Все милы по-своему, — сказал Йаванна. — И каждый помогает оценить других. Но кэ́лвар могут бежать или защитить себя, а о́лвар — те, что растут — не могут, а из них более всего милы мне деревья. Растут они долго, а умирать станут быстро, и если только не будут богато плодоносить, мало кто пожалеет об их гибели. Я провижу это в думах своих. Если бы деревья могли говорить от имени всего, что растет, и карать тех, кто чинит им зло!..

— Странна твоя дума, — заметил Манвэ.

— Однако, так было в Песни, — возразила Йаванна. — Ибо покуда ты был в небесах и вместе с Ульмо создавал тучи и проливал дождь, я вздымала ветви дерев, чтобы пить его, и некоторые пели для Илуватара среди ветров и ливней.

Тогда Манвэ умолк, и думы Йаванны, что вложила она в его сердце, все росли — и переполняли его; и это увидел Илуватар. И показалось Манвэ, что вкруг него вновь звучит Песнь, и он заметил в ней множество вещей, которые, хотя он слышал их прежде, остались незамеченны им. И, наконец, Видение открылось вновь, но теперь оно было бледно, ибо он сам был в нем — и, однако, видел, что все держится рукою Илуватара; но вот рука проникла внутрь — и из нее вышли многие дива, что были прежде сокрыты в думах айнуров.

Тогда Манвэ очнулся и сошел к Йаванне на Эзеллохар, и сел рядом с ней под Двумя Древами. И молвил:

— О Кементари. Эру сказал свое слово: “Ужели думает кто-то из валаров, что я не слышал всей Песни, до слабейшего звука слабейшего голоса? Знайте же: когда Дети проснутся, сбудутся думы Йаванны, и издалека соберутся духи, и поселятся в некоторых кэлвар и олвар — и их будут почитать и бояться их праведного гнева. На время: покуда Перворожденные сильны, а Пришедшие Следом — юны“. Но разве ты забыла, Кементари, что думы твои не всегда пелись одни? Разве не встречались твои думы с моими и не обретали крыльев, подобно птицам, парящим под облаками? Это также было замечено Илуватаром — и, прежде чем пробудятся Дети, в Мир придут Орлы Западных Владык.

Тогда Йаванна возрадовалась и встала; и, протянув к небесам руки, воскликнула:

— Высоко поднимутся деревья Кементари, чтобы Орлы могли поселиться там!

Но Манвэ тоже встал, и, казалось, стоит он на такой высоте, что голос его точно спускается к Йаванне с тропинок ветров.

— Нет, — промолвил он. — лишь деревья Ауле будут достаточно высоки. В горах станут гнездиться Орлы и внимать голосам тех, кто взывает к нам. Но в лесах будут бродить Пастыри Древ.

Тут Манвэ и Йаванна расстались, и Йаванна вернулась к Ауле: он был в своей кузне, выливал в форму расплавленный металл.

— Эру щедр, — молвила она. — Теперь пусть остерегутся твои дети! Ибо отныне в лесах будет жить сила, чей разбуженный гнев станет великой опасностью для них.

— И все же им понадобится дерево, — сказал Ауле и вернулся к горну.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Долгие века жили валары в блаженстве в свете Древ за Горами Амана — Средиземье же лежало в сумерках под мерцанием звезд. Пока горели Светильни, все пошло в рост, но теперь не росло, ибо всюду опять была тьма. Однако древнейшие из живых существ уже пробудились: в морях — гигантские водоросли, на земле — тени огромных деревьев; а в долинах и окутанных мраком холмах таились темные твари — древние и сильные. В те поля и леса не приходил никто из валаров, кроме Йаванны и Оромэ. И Йаванна бродила в сумерках, печалясь, потому что рост и цветение Весны Арды окончились. И она погрузила в сон многое из того, что проснулось Весной — дабы создания ее не старились, а ждали пробуждения в грядущие века.

Но на севере Мелькор собирал силы — не спал, наблюдал и трудился; и появились лиходейские твари, и темные дремлющие леса наполнились чудовищами и призраками ужаса. А в Утумно он собрал своих демонов — тех духов, что предались ему во дни величия и стали подобны ему в падении; сердца их были из пламени, но обличье — тьма, и ужас несли они с собою: у них были огненные бичи. Позже в Средиземье их звали балрогами. И Мелькор породил во тьме много других чудищ разных форм и видов, что долго тревожили мир; и границы его владений в Средиземье все далее продвигались на юг.

А еще Мелькор выстроил крепость с оружейнями близ северо-западных берегов Моря — отбивать любой штурм, какой мог быть начат валарами. Командовал той крепостью Саурон, наместник Мелькора; а звалась она Ангбанд.

Однажды валары держали совет, ибо обеспокоили их вести, принесенные Йаванной и Оромэ из Покинутых Земель; и Йаванна вышла вперед и, обратясь к валарам, молвила так:

— О повелители Арды. Видение Илуватара было кратким и быстро исчезло, так что, быть может, мы не сумеем точно исчислить в бегущей череде дней Назначенный Час. Однако будьте уверены: Час близится и в этот век исполнятся наши надежды и Дети пробудятся. Так ужели оставим мы земли, где им жить, бесплодными и полными лиха? Ужели будут они бродить во тьме, когда мы радуемся свету? Ужели будут звать Властелином Мелькора, когда Манвэ восседает на Таниквэтиль?

И Тулкас вскричал:

— Нет? Давайте скорее начнем войну! Разве не довольно отдохнули мы от борьбы, разве не восстановились наши силы? Неужто один всегда будет противостоять всем?

Но, по велению Манвэ, заговорил Мандос и молвил так:

— Истинно, в этот век придут Дети Илуватара, но они еще не пришли. Более того, суждено, чтобы Перворожденные пробудились во тьме и первым их взглядом был взгляд на звезды. Яркий свет погубит их. К Варде станут взывать они в нужде.

Тогда Варда ушла с совета и, взглянув с высот Таниквзтиль, узрела тьму Средиэемья и бессчетные звезды над ним — далекие и тусклые. И она начала великий труд, величайшее из всех дел валаров со дня их прихода в Арду. Она взяла серебряную росу Тэлпериона и создала из нее новые яркие звезды к приходу Перворожденных: потому-то Варда, чье древнее прозвание было Тинталлэ, Возжигательница, звалась эльфами Элентари, Королева Звезд. Ка́рниль и Лу́иниль, Нэ́нар и Лу́мбар, Алькваринквэ и Элеммирэ сотворила она в то время, и множество других дивных звезд собрала вместе и поместила маяками в небесах Арды: Ви́льварин, Тэ́лумендиль, Со́ронумэ и Анарриму; и Мэ́нэльмакар с его сверкающим поясом поднялся, как предвестник Последней Битвы, что будет в Конце Дней. А высоко над севером, вызовом Мелькору, возложила Варда венец из семи ярких звезд — Ва́лакирку, Серп Валаров и знак рока.

Говорят, что в тот самый час, когда Варда окончила свои труды (а были они долги), когда Мэнэльмакар впервые шагнул в небо, и синий пламень Хе́ллуина вспыхнул в тумане над гранью Мира — в тот самый час пробудились Дети Земли, Перворожденные Илуватара. У озаренного звездами озера Ку́йвиэнэн, Вод Пробуждения, очнулись они ото сна; и пока они — еще в молчании — жили у Куйвиэнэн, глаза их видели звезды, и звездный свет стал им милее всего, и впоследствии более всех валаров почитали они Варду.

В возмущениях Мира облик земель и морей ломался и восстанавливался: реки не сохранили своих русел, а горы — своих твердынь; и к Куйвиэнэн возврата нет. Но говорят эльфы, что лежит оно далеко на северо-востоке Средиземья и некогда было заливом Хе́лкара — Внутреннего Моря; а море то образовалось на месте столпа Иллуин, низвергнутого Мелькором. Многие воды стекали туда с восточных возвышенностей, и первыми звуками, которые услыхали эльфы, были плеск и журчание бегущих струй.

Долго жили они в первом своем доме под звездами и в удивлении бродили по Земле; и они начали говорить и давать имена всему, что видели. Себя они называли Квэ́нди — “те, что говорят", ибо не встречали еще других существ, обладавших даром речи или пения.

И случилось, что Оромэ, охотясь, заехал на восток и, у берегов Хелкара, свернул к северу, под тень Орокарни — Гор Востока. Тут Нахар внезапно заржал и остановился, а Оромэ в удивлении сидел молча, и казалось ему, что в тиши подзвездных земель доносится издали песня.

Так валары нашли наконец — как будто случайно — тех, кого столь долго ждали. И Оромэ, взглянув на эльфов, исполнился изумления, словно они были созданиями странными, дивным и непредвиденными: ибо так всегда будет с валарами. Что ни предпето в Музыке или предсказано в Видении, — для тех, кто пришел в Эа, каждая новая вещь будет чем-то неожиданным и непредвиденным.

Изначально Старшие Дети Илуватара были сильнее и выше, чем стали теперь; но не более прекрасны, ибо, хотя красота квэнди во дни их юности была превыше красоты всего, созданного Илуватаром, она не уменьшилась с годами, а жизнь на Земле, печаль и мудрость обогатили ее. И Оромэ полюбил квэнди, и нарек их на их же наречии э́льдарами, народом звезд; но имя это потом носили лишь те, кто последовал за ним по западному пути.

Однако многие квэнди испугались его появления — то было дело рук Мелькора. Ибо, послезнанием Мудрые поняли, что Мелькор, будучи всегда настороже, первым узнал о пробуждении квэнди и послал призраков и духов зла следить за ними и подстерегать их. Так и вышло, что если эльфы поодиночке или даже по нескольку вместе уходили далеко от озера, они пропадали и никогда не возвращались; и квэнди говорили, что это Охотник поймал их. И в самых древних эльфийских песнях, память о которых все еще жива на Западе, поется о призрачных тенях, что бродили в холмах вокруг Куйвиэнэн и затмевали звезды; и о черном Всаднике на диком коне, который преследовал ушедших, чтобы схватить и пожрать их. Мелькор так ненавидел и боялся Оромэ, что рассылал своих прислужников в его обличье и распускал лживые слухи о нем, чтобы квэнди отшатнулись от Оромэ, если им доведется встретиться.

Так и вышло, что когда Нахар заржал, и Оромэ на самом деле появился среди них, некоторые из квэнди спрятались, а другие убежали и потерялись. Но те, кто были мужественны и остались, быстро увидели, что Великий Всадник — не призрак из Тьмы: ибо светом Амана сияло его лицо, и благороднейшие из эльфов потянулись к нему.

А о тех несчастных, кого захватил Мелькор, мало что известно доподлинно. Ибо кто из живущих спускался в подземелья Утумно или проникал во тьму Мелькоровых дум?.. Однако Мудрые в Эрессэа считали неоспоримым, что квэнди, попавшие в лапы к Мелькору, были ввергнуты им в узилище; и там постепенно, чарами и жестокостью он извратил и поработил их; так, в ненависти своей, вывел он в насмешку и подражание эльфам жуткий народ — орков, злейших их врагов. Ибо орки живут и множатся, как Дети Илуватара; а Мелькор после своего восстания во время Айнулиндалэ не мог создавать ничего живого — хотя бы внешне живого; так говорят Мудрые. И глубоко в темных сердцах орков живет ненависть к Господину, которому они служат из страха — создателю их убожества. Это, быть может, было самое отвратительное из дел Мелькора — и самое противное Илуватару.

Оромэ побыл немного среди квэнди — и быстро поскакал назад, через землю и море, в Валинор, и принес весть в Валмар; и поведал он о тенях, что тревожат Куйвиэнэн. Тогда валары обрадовались — и все же сомненья тревожили их; и они долго спорили, что предпринять, чтобы оградить квэнди от мрака Мелькора. А Оромэ сразу вернулся в Средиземье и жил среди эльфов.

Манвэ долго сидел в раздумье на Таниквэтнль и искал совета Илуватара. А потом, спустившись в Валмар, созвал валаров в Кольцо Судьбы; и даже Ульмо явился туда из Внешнего Океана.

Тогда Манвэ сказал валарам:

— Вот совет, что вложил в мое сердце Илуватар: мы должны снова овладеть Ардой, чего бы это ни стоило, и избавить квэнди от мрака Мелькора.

Тулкас возрадовался, но Ауле опечалился, провидя раны, которые могут быть нанесены миру в этой борьбе. А валары приготовились, и выступили из Амана на войну — штурмовать крепости Мелькора и уничтожить их. Никогда не забывал Мелькор, что война эта была развязана во имя эльфов и что они стали причиной его поражения. Однако эльфы не принимали участия в тех делах и мало что знали о могучей коннице Запада, воевавшей Север в начале их дней.

Первое сражение Мелькора с валарами произошло на северо-западе Средиземья, и весь тот край был сильно разрушен. Но первую победу войска Запада одержали быстро, и прислужники Мелькора бежали пред ними в Утумно. Тогда валары перешли Средиземье и выставили стражу вокруг Куйвнэнэн; и позже квэнди мало что знали о Великой Битве — лишь тряслась и стонала земля у них под ногами, волны захлестывали берег, да полыхали на севере зарницы, словно сполохи гигантских пожаров. Долгой и трудной была осада Утумно, и много сражений, о которых до эльфов дошли лишь слухи, произошло перед ее воротами. В то время облик Средиземья изменился; и Великое Море, что отделяет его от Амана, расширилось и углубилось: оно взломало берега и образовало глубокий, идущий на юг залив. И много меньших заливов образовалось между Великим Заливом и Хе́лкараксэ далеко на севере, где Средиземье и Аман сближаются друг с другом. Самый крупный из этих заливов был Ба́лар; в него со вновь поднявшихся северных нагорий — До́ртониона и гор, окружавших Хи́флум — текла могучая река Си́рион. Все земли на дальнем севере пришли в те дни в запустение; ибо там была вырыта Утумно, и ее подземелья заполняли огонь и рати прислужников Мелькора.

Но в конце концов врата Утумно пали, крыши с подземелий были сорваны, и Мелькор укрылся в самой глубокой из ям. Тогда вперед вышел Тулкас, как сильнейший из валаров, и схватился с Мелькором, и, одолев, повергнул его ниц. И Мелькор был взят в плен, и связан цепью Ангайнор, которую отковал Ауле; и на долгие века мир обрел покой.

Однако валары не обшарили всех бездн и пещер, хитроумно скрытых под бастионами Ангбанда и Утумно. Много лиходейских тварей таилось там, а иные были рассеяны, бежали во тьму и скитались в пустошах мира, дожидаясь более лихих времен; и Саурона валары не нашли.

А когда битва закончилась, и поднявшиеся на севере великие тучи затмили звезды, валары доставили Мелькора — руки и ноги его были скованы, а глаза завязаны — назад, в Валинор; и он был поставлен в Кольцо Судьбы, и там, лежа ниц у ног Манвэ, молил о прощении. Но мольба его была отвергнута, и он был брошен в темницу Мандоса, откуда не спастись никому — ни валару, ни эльфу, ни смертному; обширны и крепки чертоги, что построены на западе Амана. Там Мелькор был обречен жить три долгих века, прежде, чем его будут судить снова — или — дозволят вновь молить о прощении.

Потом валары вновь собрались на совет, и спор разделил их. Ибо одни — главой их был Ульмо — стояли за то, что квэнди должно оставить бродить в Средиземье по своей воле — и преображать земли, как позволят им их умение и искусность. Но большая часть валаров боялась за квэнди в опасностях мира, среди неверных подзвездных сумерек; и кроме того, они были очарованы красотой эльфов и жаждали их дружбы. А потому в конце концов валары призвали эльфов в Валинор — вечно жить у колен Стихий в свете Древ; и Мандос нарушил молчание, сказав: "Так суждено". От этого призыва впоследствии произошли многие горести.

Но эльфы вначале не пожелали внять призыву, ибо до тех пор видели валаров — всех, кроме Оромэ — лишь в гневе, когда те шли на войну; и были исполнены страха. Посему Оромэ вновь послали к ним, и он избрал из квэнди послов, которые отправились бы в Валинор и говорили за свои племена; то были Ингвэ, Фи́нвэ и Эльвэ, кои после стали королями. И придя в Валинор, они исполнились благоговения пред величием и мощью валаров, возжаждали света и красоты древ. Потом Оромэ доставил их назад, к Кувиэйиэн, и они говорили перед своим народом, и советовали внять призыву валаров и переселиться на Запад.

Так произошло первое разделение Эльфов. Ибо племя Ингвэ и большая часть племен Фи́нвэ и Эльвэ поколебались, слушая рассказ вождей, и пожелали уйти и следовать за Оромэ; и после они были известны как эльдары — имя это дал им Оромэ. Но многие отказались от призыва, предпочтя звездный свет и просторы Средиземья рассказу о Древах: это были Авари, Отказавшиеся, в то время они отделились от эльдаров — и не встречались, покуда не минуло много веков.

Эльдары готовились покинуть свои первые жилища на востоке; они образовали три дружины. Меньшую — и первую, что вышла в путь — вел Ингвэ, величайший владыка эльфов. Он вошел в Валинор и сидит у ног Стихий, и все эльфы чтят его имя; но он не возвращался назад и никогда не оглядывался на Средиземье. Его народ — ваниары, Дивные Эльфы: их более всего любят Манвэ и Варда, и немногие из людей говорили с ними.

За ними шли нолдоры — род Фи́нвэ. Это Премудрые Эльфы, друзья Ауле: о них сложено множество песен, ибо в древности они много трудились и тяжко бились в северных землях.

После всех двигалось самое многочисленное племя, звались они тэлери, Последние, ибо мешкали в пути и не совсем еще решились покинуть сумерки ради света Валинора. Более всего они любили воду, и те из них, что пришли в конце концов к западным берегам, были зачарованы морем. Потому в Амане они стали зваться Морскими Эльфами, фа́лмари, ибо играли и пели близ бушующих волн. У тэлери было два вождя — ибо число их велико — Эльвэ Си́нголло (что значит Серебристый Плащ) и его брат Ольвэ.

Таковы три рода эльда́лиэ, пришедшие на Заокраинный Запад во дни Древ и нареченные потому ка́лаквэнди — Эльфами Света. Были, однако, и другие эльфы, что вышли в путь на запад, но потерялись в дороге, свернули в сторону или остались на берегах Средкземья — большей частью, как говорилось потом, тэлери. Они жили у моря и бродили в лесах и горах, однако сердца их были обращены к Западу. Этих эльфов калаквэнди зовут ума́ниарами, ибо они никогда не бывали в Амане; но как их, так и авари называют еще мо́риквэнди, Эльфами Сумерек, ибо те не видели Света, что был до Солнца и Луны.

Говорят, что когда племена эльдалиэ уходили от Куйвиэнэн, Оромэ ехал во главе их на своем золотокопытом коне Нахаре; и, обогнув с севера море Хелкар, они повернули к западу. Перед ними на севере темно клубились над разореньем войны черные тучи, и звезды там были затенены. Тогда кое-кто испугался и отступил, и повернул назад — и позабыт ныне.

Долог и медлен был поход Эльдаров на запад, ибо бессчетны лиги Средиземья и утомительно бездорожье. Да и сами эльдары не хотели спешить, ибо дивились всему, что видели, и многие земли и реки звали их к себе; и, хотя все по-прежнему желали продолжать путь, многие скорее страшились конца похода, чем надеялись на него. Потому, когда бы ни уезжал Оромэ, отвлеченный по временам другими делами — они останавливались и не шли дальше, покуда он не возвращался к ним. И вот, после долгих лет такого похода, эльдары как-то миновали лес и вышли к огромной реке, шире всех, какие они до сих пор видели. А за ней вставали горы, чьи острые пики, казалось, пронзали чертоги звезд. Река эта, говорят, впоследствии была названа Андуин Великий и стала рубежом западных земель Средиземья. А горы те были хребет Хифа́эглир, Оплот Тьмы на границе Эриа́дора; в те дни, однако, он был страшнее и выше — его воздвиг Мелькор, дабы помешать путешествиям Оромэ. Тэлери долго жили на восточном берегу реки и пожелали остаться там, но ваниары и нолдоры перешли реку, и Оромэ повел их к горным перевалам. И когда Оромэ скрылся из глаз, тэлери взглянули на мрачные вершины — и устрашились.

Тогда восстал один из дружины Ольвэ, что всегда шла позади; звали его Ленвэ. Он отрекся от западного пути и увел некоторых за собой на юг, вниз по реке — и долгие годы их родичи ничего не знали о них. То были на́ндоры; они сделались сторонним народом, непохожим на сородичей — разве что так же любили воды и жили всегда у водоемов и бегущих ручьев. Они знали и любили все живое — зверя и птицу, траву и дерево — более прочих эльфов. В последующие годы Дэнэтор, сын Ленвэ, снова повернул к западу и, незадолго до восхода Луны, привел часть этого народа через горы в Белерианд.

Наконец ваниары и нолдоры перевалили Эред Лу́ин — Синие Горы, отделявшие Эриадор от Крайнего Запада Средиземья; те земли эльфы звали Белериандом; и первые отряды перешли Долину Сириона между Дрэнгистом и заливом Балар. Но когда они узрели море, страх объял их, и многие отступили в леса и нагорья Белерианда. Тогда Оромэ оставил их и вернулся в Валинор спросить совета Манвэ.

А дружина тэлери перешла Мглистые Горы, и пересекла дебри Эриадора, подгоняемая своим вождем Эльвэ Синголло, ибо он хотел вернуться в Валинор — к Свету, который видел, и не хотел разлучаться с нолдорами, с вождем которых, Финвэ, был в большой дружбе. Так, спустя много лет, тэлери тоже перевалили Эред Луин и вступили в восточные земли Белерианда. Там они остановились и некоторое время жили за рекой Гэ́лион.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Мелиан была майа из народа валаров. Она жила в садах Лориэна, и не было среди его обитателей никого более прекрасного, более мудрого и искусного в Заклинательных Песнях, чем Мелиан. Говорят, валары оставляли свои труды, а птицы Валинора — щебет, что колокола Валмара стихали, а фонтаны переставали струиться, когда в час смешения света Мелиан пела в Лориэне. Ее повсюду сопровождали соловьи, и она научила их петь; она любила глубокую тень больших деревьев. До создания Мира она были из рода самой Йаванны: и в то время, когда квэнди пробудились у вод Куйвиэнэн, она оставила Валинор и пришла в Покинутые Земли, и безмолвие Предрассветного Средиземья наполнилось ее голосом и пением ее птиц.

Как уже говорилось, когда поход тэлери близился к концу, они надолго поселились в Белерианде, за рекой Гэлион; а многие нолдоры находились тогда в лесах, позже названных Нэ́льдореф и Рэ́гион. Эльвэ, вождь тэлери, часто ходил через лес к селениям нолдоров, навещать своего друга Финвэ; однажды случилось ему проходить одному под звездами по роще Нан Эльмот — и вдруг он услышал пение соловьев, и застыл, очарованный; и далеко, за голосами ло́мэлинди, услышал он голос Мелиан — и сердце его исполнилось изумления и страсти. И он забыл свой народ, и все свои замыслы, и, войдя за птицами под сень деревьев, углубился в Нан Эльмот — и заблудился. Но в конце концов он вышел на поляну, открытую звездам; там стояла Мелиан. И из тьмы взглянул он на нее, и светом Амана сияло ее лицо.

Она не сказала ни слова; но, исполнясь любви, Эльвэ приблизился и взял ее за руку — и чары поразили его, и бессчетные годы стояли они так, и звезды кружились над ними, и деревья Нан Эльмота стали высоки, а тень их — густа, прежде чем они молвили хоть слово.

Потому-то народ Эльвэ, искавший своего вождя, не нашел его, и Ольвэ принял на себя правление тэлери и, как рассказывали потом, увел их. Эльвэ Синголло никогда более не приходил через Море в Валинор, и Мелиан не возвращалась туда, пока они правили вместе; но через нее влилась в эльфов и людей струя духа айнуров — тех, кто прежде Эа был с Илуватаром. В последующие дни Эльвэ стал прославленным вождем; народом его были эльфы Белерианда — си́ндары, Сумеречные Эльфы, а сам он звался Владыка Серебристый Плащ. Элу Тингол на языке той земли.

А Мелиан была его Владычицей, более мудрой, чем любое дитя Средиземья; и их тайные чертоги, что звались Ме́негрот. Тысяча Пещер, были в До́риафе. Огромное могущество дала Мелиан Тинголу, который был велик среди эльдаров; ибо из всех синдаров он один видел собственными глазами Древа во дни цветения и, хотя был владыкой уманиаров, он причислен не к мориквэнди, а к Эльфам Света.

И от любви Тингола и Мелиан пришла в мир прекраснейшая из всех детей Илуватара, что были, есть и когда-то будут.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Пришло время, и дружины ваниаров и нолдоров подошли к самым западным берегам Внешних земель. В древние времена, после Битвы Стихий, берега эти заворачивали на запад, покуда — на самом севере Арды — узкий пролив не отделял их от Амана, где лежал Валинор; но весь тот пролив был, из-за лютых морозов Мелькора, забит вздыбленным льдом. А потому Оромэ не повел дружины эльдалиэ на дальний север, но увлек их в прекрасные земли вкруг реки Сирион, что после были наречены Белериандом; а те берега, с которых эльдары впервые, в страхе и удивлении взглянули на Море, отделял от Гор Амана широкий, глубокий и темный океан.

И Ульмо, по решенью валаров, пришел к берегам Средиземья и заговорил там с Эльдарами, что ожидали, глядя на темные волны; и благодаря речам его и музыке, что играл он на своих рогах из раковин, их страх перед Морем обратился в тягу к нему. Тогда Ульмо вырвал с корнем остров, стоявший со времен падения Иллуина посреди моря, вдали от всех берегов; и с помощью своих слуг он сдвинул тот остров, как могучий корабль, и пригнал его в залив Балар, куда стремит свои воды Сирион. Тогда ваниары и нолдоры ступили на остров и были перевезены через море, и достигли наконец побережья у подножия Гор Амана; они вошли в Валинор, и были встречены с радостью. Но восточная коса острова застряла на мелководье близ устья Сириона, отломилась и осталась в заливе; так, говорят, возник остров Балар, к которому после часто являлся Оссэ.

Но тэлери все еще оставались в Средиземье, ибо жили в восточном Белерианде вдали от моря, и не слышали призывов Ульмо; и многие искали своего вождя Эльвэ и не хотели уходить без него. Но узнав, что Ингвэ и Финвэ со своими народами ушли, многие тэлери двинулись к побережью Белерианда и после жили близ устья реки Сирион, тоскуя по ушедшим друзьям; и они избрали своим вождем Ольвэ, брата Эльвэ. Долго оставались они у западных берегов моря, а Оссэ и Уйнэн приходили к ним, и подружились с ними; и Оссэ наставлял их, сидя на скале у берега, и от него научились они мореходству и песням морей. И вышло так, что тэлери, которые изначально любили воду и были лучшими певцами среди эльфов, поддались очарованию морем, и песни их наполнил отзвук прибоя.

Минуло много лет — и Ульмо внял мольбам нолдоров и Финвэ, их владыки, что скорбели от долгой разлуки с тэлери и умоляли его перевезти их в Аман, если они того пожелают. И воистину многие тэлери желали теперь этого: но велика была печаль Оссэ, когда Ульмо вернулся к берегам Белерианда, чтобы унести их в Валинор, ибо его заботой были моря Средиземья и берега Внешних Земель, и он был огорчен, что голоса тэлери не зазвучат более в его владениях. Некоторых он уговорил остаться — то были фа́лафримы, Береговые Эльфы, что в последующие дни жили в гаванях Бритомбар и Эгларест, первые мореходы Средиземья. Вождем их был Цирдан Корабел.

Родичи и друзья Эльвэ Синголло тоже остались в Средиземье, по-прежнему разыскивая его, хотя и рады были бы уйти в Валинор, к свету Древ, если б Ульмо и Ольвэ пожелали бы задержаться. Но Ольвэ стремился уйти; и в конце концов большинство тэлери взошло на остров, и Ульмо повлек их прочь. Так друзья Эльвэ остались одни, и назвали себя Эглаф — Позабытый Народ. Они жили большей частью в лесах и холмах Белерианда, а не у моря, наполнявшего их скорбью; но тоска по Аману всегда жила в их сердце.

Но когда Эльвэ очнулся от долгого забытья, они с Мелиан вышли из Нан Эльмота и жили с тех пор в сердце этого края. И хотя велико было его желание вновь увидеть блеск Древ, в лице Мелиан он зрел свет Амана, как в незамутимом зеркале, и свет этот дарил ему покой. Народ его в радости собрался вокруг него и дивился: ибо Эльве, хоть и был прежде прекрасен и благороден, ныне походил он на владыку майаров — высочайший из Детей Илуватара, с глазами, как лунное серебро; и высокая судьба ожидала его.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

А Оссэ последовал за дружиной Ольвэ и, когда они входили в залив Эльдамар (что значит Дом Эльфов), воззвал к ним: и они узнали его голос и взмолились к Ульмо, прося прекратить плавание. И Ульмо внял их просьбе, и по его велению Оссэ остановил остров и укоренил его в основании моря. Ульмо сделал это тем охотней, что он понимал души тэлери и на Совете Валаров был против призыва, считая, что квэнди лучше оставаться в Средиземье.

Мало радости было валарам в том, что он сделал; и Финвэ опечалился, когда тэлери не пришли, а пуще — когда узнал, что Эльвэ покинут и что им никогда не увидеться, кроме, как в чертогах Мандоса. Но Остров не двигался более и стоял одиноко в заливе Эльдамарском; и был он назван Тол Эрессэа, Одинокий Остров. Там тэлери жили, как им желалось — под звездами небес и все же близ Амана и бессмертного брега. Этим долгим житьем врозь объясняется отличие языка Одинокого Острова от языка ваниаров и нолдоров.

Им валары дали земли и место, чтобы жить. Даже среди сияющих цветов в древосветных садах Валинора жаждали они видеть порой звезды; а потому в гигантской стене Пелоров был сделан проход, и там, в глубокой долине, что сбегала к морю, эльдары подняли высокий зеленый холм: звался он Ту́на. С запада на него падал свет Дерев, и тень его всегда лежала на востоке: и на восток смотрел он — на Эльдамарский залив, и Одинокий Остров, и Тенистые Моря. Тогда сквозь Калаки́рию. Ущелье Света, вырвался свет Благословенного Края, расцвечивая темные волны серебром и золотом, и коснулся Одинокого Острова, и его западный берег стал прекрасен и зелен. Там распустились первые цветы, расцветшие восточнее Гор Амана.

На вершине Туны поднялись белые стены и террасы Ти́риона — города эльфов: и высочайшей из башен того города был Маяк Ингвэ, Ми́ндон Эльда́лиэва, чей серебряный фонарь виден далеко в туманах моря. Немногие смертные зрели его тонкий луч. Ваниары и нолдоры долго жили в братстве в Тирионе. А так как изо всех творений в Валиноре более всего любили они белое Дерево, Йаванна сотворила для них дерево, подобное Тэлпериону; только оно не светилось собственным светом. Галафи́лион звалось оно на языке синдаров. Это дерево посадили в садах у подножья Миндона, и там оно цвело, и было наречено Це́леборном: говорят, от него произошел Ни́млот, Белое Дерево Нуменора.

Манвэ и Варда более всего любили ваниаров, Дивных Эльфов; а нолдоры были милы Ауле, и он со своим народом часто приходил к ним; и знания и искусность нолдоров стали поистине велики — но тем больше была их жажда знания, и во многом они вскоре превзошли учителей. Язык их был изменчив, ибо они любили слова и всегда стремились найти наиболее подходящие названия всему, что знали или задумывали. Случилось так, что каменщики дома Финвэ, добывая в горах камень (ибо более всего любили строить высокие башни), впервые нашли алмазы — и добыли их бессчетное множество; и они изобрели инструменты, чтобы обрабатывать их, придавая неповторимые формы. Они не копили алмазы, но спокойно дарили, и трудами их богател Валинор.

Нолдоры впоследствии вернулись в Средиземье, и в повести этой говорится большей частью об их делах; посему здесь надо сказать об именах и родстве принцев нолдоров — в той форме, в которой эти имена произносились эльфами Белерианда.

Финвэ был королем нолдоров. Сыновья Финвэ были Феано́р, Фи́нголфин и Фина́рфин; но матерью Феанора была Ми́риэль Се́риндэ, тогда как матерью Финголфина и Финарфина — Индис из ваниаров.

Феанор был искуснейшим из братьев в речах и мастерстве; дух его пылал огнем. Финголфин был сильнейшим, самым стойким и доблестным; Финарфин — самым прекрасным и мудрым; впоследствии он сдружился с сыновьями Ольвэ, вождя тэлери, и взял в жены Эа́рвен, деву-лебедь из Альквалондэ, дочь Ольвэ.

У Феанора было семеро сыновей: Ма́эдрос Высокий, Ма́глор-Песнопевец, чей голос разносился далеко над морем и сушей; Це́легорм Прекрасный и Ка́рантир Темный; Ку́руфин Искусник, унаследовавший мастерство отца в рукотворном ремесле; и младшие — Амрод и Амрас, близнецы, схожие лицом и духом. Позже, в Средиземье, они стали великими охотниками; охотником был и Целегорм, в Валиноре друживший с Оромэ и часто следовавший за пением рога валара.

Сыновьями Финголфина были Фи́нгон, впоследствии верховный король нолдоров на севере мира, и Ту́ргон, владыка Го́ндолина; их сестрой была Арэдэль Светлая. По счету эльдаров она была младше братьев и, когда достигла полного расцвета, стала прекрасна, высока и сильна и полюбила верховую езду и охоту в лесах. Там она часто бывала с сыновьями Феанора, своей родней; но сердце ее не принадлежало никому. Ар-Фейниэлью звалась она. Белой Девой Нолдоров, ибо была бледна, хоть и с темными волосами, и одевалась всегда в белое с серебром.

Сыновьями Финарфина были Фи́нрод Верный (позже прозванный Фе́лагундом, Владыкой пещер), Ородреф, Ангрод и Аэгнор; эти четверо так крепко дружили с сыновьями Финголфина, словно те были их родными братьями. Сестра их, Гала́дриэль, считалась прекраснейшей из всего рода Финвэ; волосы ее сияли золотом, будто впитали свет Лаурелина.

Здесь должно рассказать, что тэлери пришли, наконец, в Аман. Долгие века жили они на Тол Эрессэа; но постепенно души их стали тянуться к свету, что струился через море к Одинокому Острову. Они разрывались между любовью к музыке волн и желанием вновь увидеть своих родичей и узреть величие Валинора; и в конце концов жажда света победила. Потому Ульмо, покорный воле валаров, послал к ним Оссэ, их друга, и тот, хоть и скорбя, обучил их искусству кораблестроения; и когда корабли были построены, Оссэ принес им, как прощальный дар, множество крепкокрылых лебедей. Те лебеди повлекли белые корабли тэлери через волнистое море — и так, последними пришли они в Аман, к берегам Эльдамара.

Там и жили они, и если хотели, могли любоваться светом Древ, гулять по золотым мостовым Валмара или всходить по хрустальной лестнице Тириона на зеленую Туну; но чаще всего они бороздили на своих быстрых судах воды Залива или бродили по берегу в пенных волнах, и волосы их искрились в свете, плывшем из-за гор. Нолдоры дали им много камней — опалов, алмазов и бледного хрусталя, и они усыпали ими берег и дно озер: дивным было побережье Элендэ в те дни. И много жемчуга добыли они себе из моря, и из жемчуга были их чертоги, и дворец Ольвэ в Альквалондэ, Лебяжьей Гавани, озаренной множеством светилен. Ибо то был город тэлери и гавань для их судов; а суда тэлери строили подобными лебедям, с клювами из золота и глазами из черного янтаря. Вратами той гавани служила арка, промытая морем в живом утесе; лежала она на границе Эльдамара, к северу от Калакирии, где свет звезд был ярок и чист.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Шли века — и любовь ваниаров к земле валаров и свету Древ росла, и они ушли из Тириона на Туне, и обитали с тех пор на горе Манвэ или на равнинах и в лесах Валинора, и отделились от нолдоров. В душах нолдоров жила память о звездах Средиземья, и они жили в Калакирии и в горах и долинах, куда достигал шум западного моря; и хотя многие из них бродили по землям валаров, совершая дальние походы в поисках тайн земли и вод, и всего живого, — именно в те дни сблизились народы Туны и Альквалондэ. Королем Тириона был Финвэ, а Альквалондэ — Ольвэ; но владыкой всех эльфов от веку считался Ингвэ. Впоследствии он жил на Таниквэтиль, у ног Манвэ.

Феанор и его сыновья редко жили подолгу в одном месте, но бродили по Валинору, подходя даже к границам Бессветия и холодным берегам Внешнего Моря в поисках непознанного. Часто были они гостями в чертогах Ауле; но Целегорм охотнее заходил в дом Оромэ и там получил великое знание о зверях и птицах, и ведомы ему были их наречия. Ибо все живые создания, что есть или были в Арде, кроме только лиходейских тварей Мелькора, жили тогда в Амане; и было там много прочих существ, невиданных в Средиземье — и которых теперь уж не будет в нем, ибо мир изменился.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Теперь Три Народа Эльдаров собрались, наконец в Валиноре, а Мелькор был скован. Наступил полдень Благословенного Края во всей полноте его величия и блаженства, долгий в Повести Лет, но слишком краткий в воспоминаниях. В те дни эльдары достигли полного расцвета тела и духа, и нолдоры преуспевали во всех ремеслах и знаниях; и долгие годы были заполнены их радостным трудом. Именно тогда впервые задумались они о письменах, и вскоре Румиль из Тириона изобрел знаки, годные для запечатления речей и песен — одни для изображения на камне или металле, другие — для письма пером или кистью.

В это время в Эльдамаре, в доме короля Тириона на вершине Туны, родился старший и самый любимый сын Финвэ. Нарекли его Куруфинвэ, но мать назвала его Феанор — Пламенный Дух: и под этим именем вошел он в сказания нолдоров.

Имя его матери было Мириэль, прозванная Сериндэ, ибо никто из нолдоров не умел ткать и шить чудесней ее; руки ее были искусны в самой изящной и мелкой работе. Великой и радостной была любовь Мириэль и Финвэ, ибо зародилась в Благословенном Краю и в Благие Дни. Но рождение сына истощило тело и дух Мириэли, и после его рождения она возжаждала освобождения от бремени жизни. И, дав имя сыну, сказала Финвэ: "Никогда более мне не понести дитя: ибо силы, что должны были дать жизнь многим, вошли в Феанора." Тогда Финвэ опечалился, ибо нолдоры были еще юны, и он хотел породить много детей в блаженстве Амана: и сказал он: “Неужели нет исцеления в Амане? Здесь любой усталый найдет отдохновение." Но Мириэль чахла день ото дня, и Финвэ испросил совета у Манвз, и Манвэ поручил ее заботам Ирмо в Лориэне. Расставаясь с ней (ненадолго, как он надеялся), Финвэ печалился, ибо несчастьем казалось ему, что мать должна уйти и не увидит детства своего сына.

— Это воистину несчастье, — молвила Мириэль, — и я плакала бы, не будь я столь истомлена. Но не вини меня в том — как и во всем, что может случиться после.

Потом она ушла в сады Лориэна и легла там на сон; и хотя казалась спящей, дух ее покинул тело и в безмолвии отошел в чертоги Мандоса. Девы Эсте ухаживали за телом Мириэли, и оно оставалось нетленным; но она не ожила. Финвэ жил в скорби; и часто приходил он в сады Лориэна и, сидя под серебристыми ивами у тела жены, взывал к ней. Но она все не пробуждалась; и, единственный во все Блаженном Краю, он был лишен радости. И, спустя годы, он перестал ходить в Лориэн.

Всю свою любовь отдал он сыну; а Феанор рос быстро, словно тайный огонь пылал в нем. Был он высок, прекрасен лицом и властен; в достижении своих целей — нетерпелив и тверд; взгляд пронзительно ясен, волосы — чернее воронова крыла. Немногим удавалось изменить его решения советом, и никому — силой. Из всех нолдоров — и до, и после него — он был самым хитроумным и искусным. В юности, улучшив труд Румиля, он изобрел письмена, названные его именем — ими после того всегда пользовались эльдары; именно он, первым из нолдоров, открыл, как делать рукотворные драгоценные камни, что были крупнее и краше камней земли. Первые камни, сделанные Феанором, были бесцветны, но, попадая в лучи звезд, искрились голубым и серебряным пламенем, ярче огня Хеллуина; и другие кристаллы создал он — в них отдаленно, но ясно виднелись разные вещи, будто орлы Манвэ сверху рассматривали их. Редко отдыхали разум и руки Феанора.

В ранней юности он женился на Не́рданэли, дочери великого кузнеца Махтана, изо всех кузнецов нолдоров более всего любимого Ауле; и многому научился Феанор у Махтана в сотворении вещей из металла и камня. Воля у Нерданэли тоже была тверда, но она обладала большим терпением и желала понимать сердца, но не покорять их; и сперва она сдерживала Феанора, когда пламень его духа разгорался слишком жарко, но его дальнейшие дела опечалили ее, и они отдалились друг от друга. Семерых сыновей родила она Феанору. Кое-кто из них унаследовал ее характер, но не все.

И случилось так, что Финвэ взял себе вторую жену — Индис Ясную. Она была ваниа, близкая родственница Ингвэ Владычному, золотоволосая и статная, ни в чем не схожая с Мириэлью. Финвэ очень любил ее и снова был радостен. Но тень Мириэль не покинула ни дома Финвэ, ни его сердца: и более всех любил он Феанора.

Женитьба отца не обрадовала Феанора; и мало любви питал он к Индис и к Финголфину и Финарфину, ее сыновьям. Он жил отдельно от них, исследуя земли Амана или занимаясь науками и ремеслами. В тех несчастьях, которые произошли после, многие усматривали плоды разлада в доме Финвэ, считая, что если б Финвэ пережил утрату и удовольствовался рождением одного могучего сына, путь Феанора стал бы иным, и великое лихо было бы отведено: ибо скорбь и усобица в доме Финвэ запечатлены в памяти эльфов-нолдоров. Но дети Индис и их дети были велики и славны, и не будь их, история эльдаров потускнела бы.

В то самое время, когда Феанор и другие мастера нолдоров работали в свое удовольствие, не видя конца трудам, а сыновья Индис росли и мужали, Полдень Валинора близился к закату. Ибо, по решению Манвэ, Мелькор триста лет был заключен в темнице Мандоса.

Наконец, как и обещал Манвэ, он был вновь приведен пред троны валаров. Тогда взглянул Мелькор на их величие и благость, и зависть была в его сердце; и взглянул он на Детей Илуватара, что сидели у ног Стихий, и ненависть наполнила его; и взглянул он на блеск и богатство алмазов — и возжелал их; но скрыл свои помыслы и отложил месть.

Перед Вратами Валмара Мелькор простерся у ног Манвэ и молил о прощении, обещая всюду, где только сможет, помогать трудам валаров — даже если он будет последним в Валиноре. Более же всего станет он трудиться над исцелением ран, что некогда нанес миру. И Ниэнна вторила его мольбам; но Мандос молчал.

Тут Манвэ даровал Мелькору прощение: но валары не желали, чтобы он сразу ушел из-под их присмотра и приговорили, что жить ему в стенах Валмара. Но прекрасны казались в те дни все дела Мелькора, и валарам, и эльдарам помогал он трудом и советом, когда бы ни обратились к нему за помощью; а потому с течением времени ему дозволили вольно бродить по краю, и мнилось Манвэ, что лихо Мелькора излечилось. Ибо сам Манвэ был свободен от лиха и не мог распознать его; да и помнил он, что изначально, в думах Илуватара Мелькор был подобен ему; и он не прозревал всех глубин Мелькорова сердца и не знал, что вся любовь навеки оставила его. Но Ульмо не был обманут, и Тулкас медленно гневался — забывал он еще медленней. Но они подчинились суду Манвэ: те, кто защищает Право от бунтовщика, не должны бунтовать.

Надо сказать, что в душе своей Мелькор более всего ненавидел эльдаров, потому что они были прекрасны и радостны, а еще потому, что в них он видел причину вознесения валаров — и собственного низвержения. Тем больше любви выказывал он им, искал их дружбы и сулил им помощь как знаниями, так и делом — какой бы великий труд они ни замыслили. Ваниары никогда не доверяли ему, ибо жили в свете Древ и были ясны; на тэлери он сам не обращал внимания, сочтя их слишком слабыми для исполнения его замыслов. Но нолдоры с радостью приняли тайное знание, которое он явил им; и кое-кто внимал речам, которых лучше бы никогда не слышать. Мелькор, вправду, объявлял потом, что и Феанор многому тайно учился у него, и что он наставлял его в величайшем из трудов; но он лгал в вожделении и злобе, ибо никто из эльдалиэ не ненавидел Мелькора больше, чем Феанор, сын Финвэ, первый, кто назвал его Морготом; и хотя запутался он в тенетах Мелькоровой ненависти к валарам — никогда Феанор не беседовал с ним и не слушал его советов. Ибо Феанора влекло лишь пламя его собственной души, он трудился в одиночку и споро; и не искал ни совета, ни помощи ни у кого в Амане — ни у великих, ни у малых, кроме — и то недолго — Нерданэли Мудрой, своей жены.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В те времена были созданы самые знаменитые из творений эльфов. Ибо к Феанору, достигшему высот мастерства, пришел новый замысел — или, быть может, призрак близкого рока посетил его; и задумался он, как сохранить нетленным свет Деревьев — славу Благословенного Края. Тогда начал он долгий и тайный труд, собрал все свои знания, мастерство и искусность рук — и наконец сотворил Сильмарили.

По виду были они подобны огромным алмазам. Но до тех пор, покуда не вернется Феанор, что погиб до создания Солнца и томится теперь в Чертогах Ожидания, а не живет среди своих родичей; покуда не померкнет Солнце, и Луна не сойдет с небосвода — не станет известно, из чего они сотворены. Вещество то похоже на кристаллы бриллиантов — но крепче адаманта, так что никакой силе в Арде не замутить и не уничтожить его. Но кристаллы те оказались для Сильмарилей лишь тем, чем является тело для Детей Илуватара: пристанищем внутреннего огня, что сокрыто в нем и в то же время в нем разлито, и дает ему жизнь, а внутренним огнем Сильмарилей Феанор сделал благой свет Дерев, что все еще живет в них, хоть сами Древа давно исчахли и не сияют более. Потому, даже во тьме глубочайшей сокровищницы Сильмарили сверкают сами, подобные звездам Варды. И, однако, словно живые существа, они любят свет, вбирают его — и возвращают лучами более прекрасными, чем прежде.

Все, кто жил в Амане, дивились творению Феанора и восторгались им. И Варда благословила Сильмарили, так что после никогда ни смертная плоть, ни нечистые руки, ни лихо не могли коснуться их, чтобы не обжечься и не иссохнуть: а Мандос предрек, что судьбы Арды — земли, моря и воздуха заключены в них. Очень скоро душа Феанора стала неразрывно связана с этими творениями его рук.

Тогда Мелькор возжелал Сильмарили, и одно лишь воспоминание об их сиянии огнем жгло его сердце. С этого времени, подстегиваемый вожделением, все более нетерпеливо искал он способа уничтожить Феанора и навек поссорить валаров и эльфов; но он искусно прятал свои мысли, а наружность его все еще скрывала злобу. Долго трудился он, и медлен и бесплоден был поначалу тот труд. Но тот, кто сеет ложь, в конце соберет богатый урожай и вскоре сможет отдохнуть от трудов — пока другие будут сеять и жать за него. И Мелькор всегда находил уши, что внимали ему, и языки, что повторяли услышанное; и ложь его переходила от друга к другу, как тайна, знание которой доказывало мудрость говорившего. Жестоко поплатились нолдоры в грядущие дни за глупость и доверчивость.

Когда Мелькор увидал, что многие потянулись к нему, он стал часто появляться среди них, и в его благостные речи вплетались иные — столь искусно, что многие, кто слышал их, могли бы поклясться, что то были их собственные думы. Он пробуждал в душах нолдоров видения огромных владений на востоке, которыми они правили бы по собственной воле, в дружбе и могуществе. И поползли слухи, что валары привели эльдаров в Аман из зависти, боясь, что красота квэнди и искусность, данная им Илуватаром, станут слишком велики, и, если эльфы умножатся и расселятся в просторах Арды, они перестанут подчиняться валарам.

Кроме того, в те дни, хотя валарам было известно о грядущем приходе людей, эльфы о них ничего не знали, ибо Манвэ не открыл им этого. Мелькор же, видя, как молчание Манвэ можно обратить во зло, тайно поведал эльфам о Смертных. Однако, он мало знал о людях, ибо, захваченный собственной темой в Музыке, почти не обращал внимания на Третью Тему Илуватара; но теперь среди эльфов прошел слух, что Манвэ держит их в плену, дабы люди могли прийти и занять их место в Средиземье; ибо валары поняли, что сумеют легче покорить этот коротко живущий и более слабый народ, обманом лишив эльфов наследства Илуватара. Не было в этом правды, и никогда валары не желали подчинить себе людей: но многие эльфы поверили — или почти поверили — лиходейским словам.

Так, прежде чем валары узнали о том, мир Валинора был отравлен. Нолдоры стали роптать против них, и многие исполнились гордыни, позабыв о том, сколько умений и знаний получили они в дар от валаров. Ярче же всего вспыхнуло новое пламя жажды свободы и больших владений в страстной душе Феанора; и Мелькор втайне смеялся над ними, ибо именно к этому была направлена его ложь, потому что он ненавидел Феанора и вожделел Сильмарили. Но их ему было не достать; ибо, хотя Феанор и носил камни на празднествах, и они сияли у него на челе, в другое время они хранились под стражей, запертые в глубоких подвалах сокровищницы Тириона. Ибо Феанор сильно любил Сильмарили и не показывал их свет никому, кроме отца и своих семерых сыновей; редко вспоминал он теперь, что свет тот не принадлежит ему.

Высокими принцами были Феанор и Финголфин, старшие сыновья Финвэ, и все почитали их в Амане: но теперь они исполнились гордыни и завидовали правам и положению друг друга. Тут Мелькор пустил в ход новую ложь и до Феанора дошли слухи, что Финголфин и его сыновья замыслили свергнуть Финвэ и обманом лишить власти старший род Феанора, и с дозволения валаров занять их место; ибо не по нраву валарам, что Сильмарили заперты в Тирионе, а не отданы им во владение. А Финголфину и Финарфину было сказано: “Остерегайтесь! Не питает любви гордый сын Мириэли к сыновьям Индис. Сейчас он возвысился и держит отца в своих руках. Недолго осталось ждать, покуда он изгонит вас с Туны!"

И когда Мелькор узрел, что пламя его лжи разгорается и гнев и гордость проснулись в нолдорах, он завел с ними речь об оружии; и нолдоры начали ковать мечи, топоры и копья. Делали они и щиты, изображая на них гербы многих семей и родов, что соперничали друг с другом. Ими они хвалились, а об ином оружии молчали, ибо каждый считал, что лишь один был предупрежден. И Феанор выстроил тайную кузню, о которой не знал даже Мелькор, и закалил там острые мечи для себя и своих сыновей, и отковал высокие шлемы с алыми гребнями. Горько раскаивался Махтан в том дне, когда открыл мужу Нерданэли секреты работы с металлом, перенятые у Ауле.

Так ложью, слухами и вероломными советами Мелькор склонил нолдоров к распрям; и от их ссор пришел в конце концов закат благих дней Валинора и иссяк его древний блеск. Ибо Феанор теперь открыто бунтовал против валаров, объявляя, что уйдет из Валинора, вернется во внешний мир и избавит нолдоров от рабства — тех, кто пойдет с ним.

Великое смятение началось в Тирионе, и Финвэ встревожился, и созвал двор на совет. А Финголфин поспешил во дворец и, встав перед троном, сказал:

— Король и отец, ужели не усмиришь ты гордыню нашего брата Куруфинвэ, называемого — и не напрасно — Пламенным Духом? По какому праву говорит он за весь наш народ, будто он — король? Ты — и никто иной говорил некогда с квэнди, советуя им внять призыву валаров и идти в Аман. Ты — и никто другой вел нолдоров трудным и долгим путем через опасности Средиземья к свету Эльдамара. Если сейчас ты не раскаиваешься в своих речах — по крайней мере два твоих сына будут чтить их.

В тот самый миг, когда Финголфин произнес эти слова, в залу шагнул Феанор — в полном вооружении: на голове высокий шлем, у пояса долгий меч.

— Так я и знал, — сказал он. — Мой сводный братец опередил меня — как в этом деле, так и в других. — Потом, повернувшись к Финголфину, он обнажил меч и крикнул: — Убирайся и займи место, положенное тебе!

Финголфин поклонился Финвэ и, не сказав ни слова Феанору, даже не взглянув на него, вышел из залы. Но Феанор последовал за ним и у дверей королевского дворца остановил его; приставив острие сияющего меча к груди Финголфина, он процедил:

— Смотри, братец! Этот клинок острее твоего языка. Попробуй еще хоть раз занять мое место в помыслах и любви отца — и, быть может, он избавит нолдоров от того, кто жаждет стать господином рабов.

Слова эти слышали многие, ибо дом Финвэ был на большой площади у подножия Миндона; но Финголфин снова ничего не ответил и, молча пройдя через толпу, пошел искать своего брата Финарфина.

Непокой нолдоров не был тайной для валаров, но корень его скрывался во тьме; а потому, так как Феанор первым возроптал против них, они рассудили, что, хотя гордыня обуяла всех нолдоров, зачинщиком всего был он, движимый своеволием и надменностью. И Манвэ скорбел, но взирал молча. Эльдары по своей воле пришли в земли валаров и вольны были остаться или уйти; и пусть валары считали уход глупостью — они не могли помешать этому. Но сейчас на дела Феанора нельзя было просто взирать: валары были в смятении и гневе. Феанора призвали предстать у Врат Валмара и ответить за свои слова и дела. Туда были призваны также все те, кто хоть как-то связан с этими делами или знал хоть что-нибудь; и Феанору, стоявшему перед Мандосом в Кольце Судьбы, велено было отвечать на заданные ему вопросы. Тогда, наконец, обнажился корень смуты, и злобное хитроумие Мелькора стало явным; и Тулкас тут же покинул Совет, чтобы наложить на него руки и вновь привести на суд. Но и Феанор был признан виновным, ибо это он нарушил мир Валинора и поднял меч на родича: и Мандос сказал ему:

— Ты говорил о рабстве. Если б то было рабство, ты не смог бы избегнуть его, ибо Манвэ — владыка всей Арды, не одного Амана. А это дело беззаконно, в Амане свершилось оно или нет. И посему приговор таков: на двенадцать лет должен ты оставить Тирион, где грозил брату. За это время посоветуйся с собой и вспомни, кто ты и что ты. А после этих лет деянье твое должно быть забыто и не помянуто более — если другие простят тебя.

— Я прощу моего брата, — молвил тогда Финголфин. Но Феанор не ответил и молча стоял перед валарами. Потом повернулся, покинул Совет и ушел из Валмара.

С ним в изгнание отправились его семь сыновей, и возвели они на севере Валинора, в горах, твердыню и сокровищницу; и там, в Форменосе грудами лежали оружье и драгоценные камни, Сильмарили же были заперты в железной палате. Туда из любви к сыну пришел также король Финвэ; а Финголфин в Тирионе правил нолдорами. Так ложь Мелькора, казалось, обернулась правдой, хотя произошло это из-за деяний Феанора; и рознь, что посеял Мелькор, осталась и долго жила после меж сыновей Финголфина и Феанора.

Мелькор, узнав, что его замыслы раскрыты, укрылся в горах и облаком переплывал с места на место; и Тулкас напрасно искал его и народу Валинора казалось, что свет Дерев померк, а все тени в Амане удлинились и почернели.

Говорят, что долгое время Мелькора не видели в Валиноре и ничего не слыхали о нем, пока он нежданно не явился в Форменос и не вызвал Феанора к воротам для беседы. Хитроумно доказывал он свою притворную дружбу, убеждая его вернуться к мысли о бегстве из тенет валаров.

— Ты видишь, как я был прав, — говорил он, — и как ты несправедливо наказан. Но если душа Феанора по-прежнему свободна и отважна, как его речи в Тирионе — я помогу ему и унесу далеко от тесной этой земли. Разве сам я не валар? Валар, и больший, чем гордо восседающие в Валиноре: и я всегда был другом нолдоров — самого искусного и доблестного народа Арды.

Сердце Феанора было ожесточено унижением перед Мандосом, и он молча смотрел на Мелькора, размышляя, можно ли доверять ему настолько, чтобы принять его помощь и бежать. Мелькор же, видя, что Феанор колеблется, и зная, что душа его в рабстве у Сильмарилей, закончил так:

— Твердыня твоя крепка и хорошо охраняется, но не надейся, что во владениях валаров какая-нибудь сокровищница спасет Сильмарили!

Но его хитроумие на сей раз обернулось против него же; слова его коснулись самого сокровенного и пробудили пламя более жаркое, чем он рассчитывал; и взгляд Феанора прожег благородное обличье Мелькора, пронзил покровы его дум и узрел его неуемную жажду обладания Сильмарилями. Тут ненависть превзошла страх Феанора, он проклял Мелькора и прогнал его прочь, крича:

— Убирайся от моих врат, ты, тюремная крыса Мандоса! — и с этими словами захлопнул ворота перед самым могучим из живущих в Эа.

И Мелькор ушел с позором, ибо опасность грозила ему и он знал, что не пришло еще время мстить; но сердце его почернело от гнева. А Финвэ исполнился великого страха и послал гонцов в Валмар.

Валары сидели в Кольце Совета у своих врат, страшась удлинившихся теней, когда прибыли гонцы из Форменоса. Оромэ и Тулкас вскочили — но едва они собрались в погоню, как из Эльдамара примчались вестники: Мелькор пронесся через Калакирию, и эльфы видели с Туны, как он мчался, разгневанный, подобный грозовой туче. А оттуда, сказали они, он повернул к северу, ибо тэлери в Альквалондэ видели его тень, что накрыла их гавань и унеслась к Араману.

Там Мелькор ушел из Валинора, и Два Древа долго сияли незамутненно, и земли полнились светом. Но напрасно ждали валары вестей о враге: и тучей, отдаленной, но неумолимо растущей, гонимой все ближе неспешным северным ветром наплывало на живших в Амане сомнение — и радость увядала, и страх неведомого, но близкого лиха вползал в сердце.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Когда Манвэ услышал, куда направился Мелькор, показалось ему несомненным, что тот замыслил укрыться в старых своих твердынях на севере Средиземья; и Оромэ и Тулкас поспешили на север, чтобы, если удастся, перехватить его — но не нашли ни следа, ни слуха о нем за берегами тэлери, в незаселенных пустошах, что лежали близ Льда. Потому стража на северных границах Амана была удвоена, — но напрасно, ибо прежде, чем началась погоня, Мелькор повернул назад и тайно перенесся далеко на юг. Он все еще был одним из валаров и мог изменять облик или ходить без покровов, как его братья; хотя близилось время, когда он лишится этой возможности навсегда.

Так, невидимым, пришел он наконец в мглистый Аватар. Край этот, лежавший к югу от Эльдамарского залива, узкой полосой протянулся у подножия восточных Пелоров, и его долгий и мрачный берег был темен и неизведан. Там, между отвесными горными стенами и черным холодным морем, залегли самые глубокие и непроглядные тени в мире; и там, в Аватаре, в тайне и неизвестности жила в своем логове Унголианта. Эльдары не знают, откуда она взялась, но кое-кто говорит, что бессчётными веками раньше, когда Мелькор впервые с завистью взглянул на Владения Манвэ, ее породила тьма, окружающая Арду, и она была одной из тех, кого Мелькор растлил и привлек к себе на службу. Но она отреклась от своего Господина, желая быть хозяйкой своих вожделений, высасывая все, дабы насытить свою пустоту; и она бежала на юг — спаслась от валаров и охотников Оромэ, потому что их бдительность была направлена к северу, а на юг они долгое время не обращали внимания. Так она подобралась к свету Благославенного Края, ибо жаждала света и ненавидела его.

Она жила в глубоком ущелье, приняв облик чудовищного паука, и плела в расселинах черную паутину. В нее ловила она весь свет, какой могла — и вновь исторгала его темными сетями удушающей мглы, покуда свет не перестал проникать в ее логово; и она голодала.

Итак, Мелькор пришел в Аватар и нашел Унголианту; и снова принял облик, какой носил тираном в Утумно — Владыки Тьмы, высокого и ужасного. В этом облике он остался навек. Там, в черных тенях, которых не мог прозреть даже Манвэ со своего высокого-трона, Мелькор с Унголиантой измыслили месть. Поняв замысел Мелькора, Унголианта разрывалась между жаждой и великим страхом; ибо не желала она испытывать мощь владык и оставлять свое укрывище ради опасностей Амана. А потому Мелькор сказал ей: “Делай, как я велю. И если, когда все исполнится, голод твой не уймется, я дам тебе все, что вожделение твое сможет пожелать. Дам полной горстью.“

Он поклялся легко, как клялся всегда; и смеялся в глубине души. Так старый вор соблазняет новичка.

Перед выступлением Унголианта окутала себя и Мелькора покровом тьмы: Бессветием, которого не прозреть ничьим глазам, ибо оно — пустота. Потом медленно стала плести сети — вервие за вервием, с обрыва на обрыв, со скалы на утес, все выше и выше — покуда не добралась наконец до вершины Хиарментира, высочайшего пика в той области мира, далеко на юге от великой Таниквэтиль. За тем краем валары не следили; западнее Пелоров земли были пусты и сумрачны, а восточнее гор, кроме позабытого Аватара, лежало лишь безбрежное море.

Но сейчас на вершине горы залегла Унголианта; она сотворила лестницу из сплетенного вервия и сбросила вниз и Мелькор поднялся и встал рядом с ней на вершине, глядя на Хранимый Край. Под ними лежали леса Оромэ, а западнее золотилась высокая пшеница полей Йаванны, и мерцали травы ее пастбищ. Но Мелькор взглянул на север — и увидел вдали сияющую равнину, где серебряные крыши Валмара блистали в смешенье лучей Тэльпериона и Лаурелина. Тут Мелькор громко захохотал и помчался вниз по долгим западным склонам, и Унголианта неслась рядом, тьмою своей прикрывая их обоих.

А надо сказать, что то было время праздника, и Мелькор знал это. Хотя все времена года во власти валаров, и в Валиноре нет ни зимы, ни смерти, жили они, тем не менее, в Арде, а это лишь малая песчинка в Чертогах Эа, чья жизнь — Время, вечно текущее от первой ноты до последнего хора Эру. И, поскольку валары любили тогда облачаться, как в платье, в обличье Детей Эру — так сказано в Айнулиндалэ — равно они ели и пили, и собирали плоды Йаванны, выросшие на Земле, сотворенной ими по воле Эру.

Потому Йаванна установила время цветения и созревания всего, что росло в Валиноре: и каждый раз, в начале сбора плодов, Манвэ устраивал великое празднество во славу Эру, когда все народы Валинора пели и веселились на Таниквэтиль. Теперь был тот самый час, и Манвэ объявил праздник более пышный, чем все бывшие со времени прихода эльдаров в Аман. Ибо, хотя бегство Мелькора предвещало грядущие труды и печали, и воистину никто не мог сказать, какие еще раны могут быть нанесены Арде, прежде чем его одолеют снова — в то время Манвэ решил исцелить лихо, родившееся среди нолдоров; и все были приглашены в его чертоги на Таниквэтиль, дабы отбросить там рознь, что легла между их принцами, и навсегда позабыть об уловках Врага.

Были там и ваниары, и нолдоры Тириона, и майары собрались вместе, и валары облачились в красу и величие: они пели пред Манвэ и Вардой в их высоких чертогах и плясали на зеленых склонах Горы, обращенной к Древам. В тот день улицы Валмара были пусты, а лестницы Тириона тихи; и земли дремали в мире. Лишь тэлери за горами по-прежнему пели на берегах моря: ибо времена года мало трогали их, они не задумывались ни о заботах Правителей Арды, ни о Тени, что пала на Валинор — ведь покуда она не коснулась их.

И лишь одно омрачило замысел Манвэ. Феанор пришел, ибо ему — единственному — Манвэ повелел прийти, но ни Финвэ, ни кто иной из нолдоров Форменоса не явился. Ибо сказал Финвэ: “Покуда сын мой Феанор в изгнании и не может войти в Тирион, я считаю себя лишенным трона и не стану встречаться с моим народом". А Феанор не надел праздничных одеяний — ни вышивок, ни серебра, ни злата, ни драгоценных каменьев не было на нем: и он лишил валаров и эльдаров света Сильмарилей, оставив их запертыми в Форменосе, в железной палате. Тем не менее он встретился с Финголфином пред троном Манвэ, и был дружелюбен — на словах: а Финголфин предал забвению обнаженный меч, и протянул руку, говоря так:

— Что я обещал — то и делаю. Я прощаю тебя и не помню обид. — Феанор молча пожал ему руку, но Финголфин промолвил:

— Полу-брат по крови, истинным братом по духу буду я. Ты станешь вести, а я следовать. И да не разделят нас впредь никакие печали!

— Я слышал твое Слово. — отвечал Феанор. — Быть по сему. — Но смысл их речей был темен для них самих.

Говорят, что в тот самый час, когда Феанор и Финголфин стояли пред Манвэ, настало смешенье света, когда сияли оба Древа, и безмолвный Валмар был залит золотым и серебряным блеском. И в тот самый час Мелькор и Унголианта пронеслись по-над полями Валинора, подобные тени или облаку тьмы, что ветер гонит над залитой солнцем землей: и опустились у зеленого холма Эзеллохар. Тут Бессветие Унголианты поднялось до корней Древ, и Мелькор вступил на холм: и черным копьем он пронзил оба Древа, нанеся им страшные раны, и сок их лился, как кровь, и орошал Землю. Унголианта же слизывала его, а потом стала переходить от Древа к Древу, погружая черный хобот в их раны, пока не осушила их: и яд Смерти, что жил в Унголианте, вошел в их тела и ветви, в крону и корни, и они умерли. А ее все томила жажда, и, подползши к Прудам Варды, она выпила их до дна: пока же Унголианта пила, она выдыхала испаренья столь черные, и рост ее стал столь огромен, а облик так ужасен, что Мелькор устрашился.

Так великая тьма пала на Валинор. О делах того дня много сказано в Алдудэниэ, Плаче по Древам, что сложен ваниаром Элеммирэ и известен всем эльдарам. Однако, ни песня, ни повесть не передаст всей скорби и всего ужаса, что настали тогда. Свет погас, но наставшая Тьма была больше, чем просто потерей света. В тот час родилась Тьма, что казалась не пустотой, а живой тварью — ибо она явилась вне Света и владела мощью проницать взор, входить в сердце и душу и покорять волю.

Варда взглянула с Таниквэтиль и узрела Тень, воздвигшуюся внезапно бастионами мрака: Валмар погрузился в глубокое море ночи. Вскоре Благая Гора стояла одна — последний остров в затонувшем мире. Песни смолкли. В Валиноре царила тишь, ниоткуда не доносилось ни звука, лишь издали, из-за гор, сквозь ущелье приносил ветер рыдания тэлери, подобные леденящим воплям чаек. Ибо с востока потянуло холодом, и глубинные туманы моря накатывались на стены берегов.

Но Манвэ с высокого трона обозревал дали, и взор его — единственный — проницал ночь, покуда не узрил Тьму темнее тьмы, которой не мог проницать, огромную, но далекую, быстро мчащуюся на север; и понял Манвэ, что Мелькор приходил и ушел.

Тогда началась погоня: землю сотрясали кони воинства Оромэ, и огонь, что высекли копыта Нахара, был первым светом, вернувшимся в Валинор. Но едва достигнув Тучи Унголианты, всадники валаров ослепли, растерялись, рассеялись и поскакали, сами не зная куда; и глас Валаромы затих и смолк. А Тулкас словно запутался в черных тенетах ночи — силы оставили его, и он бессильными ударами осыпал воздух. Когда же Туча ушла, стало поздно: Мелькор насладился местью и ушел неведомо куда.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Прошло время — и великая толпа собралась вкруг Кольца Судьбы; и валары восседали во тьме, ибо была ночь. Но звезды Варды сияли теперь в небесах, и воздух очистился, ибо ветры Манвэ разогнали испарения смерти и отбросили назад морские туманы. И поднялась Йаванна, и встала на Эзеллохаре, Зеленом Кургане, ныне пустом и черном; и она возложила руки на Древа, но те были темны и мертвы, и какой бы ветви ни коснулась она — ветвь ломалась и безжизненно падала к ее ногам. Тогда поднялся многоголосый плач: и казалось скорбевшим, что они осушили до дна чашу горя, налитую для них Мелькором. Но это было не так.

Йаванна обратилась к валарам:

— Свет Древ ушел и живет ныне лишь в Сильмарилях Феанора. Провидцем оказался он! Даже для самых могучих под властью Илузатара существует труд, что может быть сделан лишь раз. Свету Древ подарила жизнь я, и никогда более в Эа не сотворю подобного. Однако, имей я хоть каплю того света, я смогла бы вернуть жизнь Древам, прежде чем корни их изменятся необратимо: и тогда раны наши затянутся и злоба Мелькора будет посрамлена.

Тогда спросил Манвэ:

— Слышал ли ты. Феанор, сын Финвэ, речи Йаванны? Дашь ли ты, о чем она проект?

Долго молчали все, но Феанор не ответил. И вскричал тогда Тулкас:

— Говори, о нолдор, да или нет! Но кто откажет Йаванне? Не из ее ли трудов вышел свет Сильмарилей?

Но Ауле Создатель возразил:

— Не спеши! Мы просим о большем, чем ты думаешь. Дайте ему время — и покой, чтобы решить.

Тут заговорил Феанор — и горечь была в его словах:

— Для малых, как и для великих, есть дела, сотворить кои они могут лишь единожды; и в этих делах живет их дух. Возможно, я смогу расщепить свои алмазы, но никогда не сотворю я подобных им; и если разобью их, то разобью свою душу и умру — первым из эльдаров в Амане.

— Не первым, — молвил Мандос, но его слов не поняли; и снова упала тишь, пока Феанор размышлял во тьме. Ему казалось, что он окружен кольцом врагов; ему вспоминались речи Мелькора, что Сильмарили не будут сохранны, завладей ими валары. “Или он не валар," — говорил он себе, — "или не читает в их душах? Вор выдает воров!" — и он горько вскричал:

— По своей воле я не сделаю этого! Если же валары принудят меня — я увижу наверняка, что Мелькор им сродни.

— Ты сказал, — произнес Мандос.

И встала Ниэнна, и взошла на Эзеллохар, и, отбросив серый капюшон, слезами омыла грязь Унголианты; и пела она, скорбя о жестокости мира и об Искажении Арды.

Но когда Ниэнна рыдала, явились посланники — нолдоры из Форменоса, неся лихие вести. Они поведали, как слепящая Тьма нахлынула на север, и в сердце той Тьмы шла сила, коей не было имени, и Тьма изливалась из нее. А еще там был Мелькор, он подступил к дому Феанора и у дверей его сразил короля нолдоров Финвэ, пролив первую в Благом Краю кровь; ибо Финвэ — единственный — не бежал пред ужасом Тьмы. И еще сказали посланцы: Мелькор разрушил твердыню Форменоса, забрав все камни, что хранились там; и Сильмарили сгинули.

Тут встал Феанор и, подняв руку, пред лицом Манвэ проклял Мелькора и нарек его Мо́рготом, Черным Врагом Мира: и лишь этим именем звали его впредь эльдары. Проклял он также и призыв Манвэ, и час, когда он, Феанор, вступил на Таниквэтиль, решив в безумии гнева и скорби, что будь он в Форменосе, сил его хватило бы на большее, чем тоже погибнуть, как замыслил Мелькор. А после того Феанор вышел из Кольца Судьбы и бежал в ночь, ибо отец был ему дороже Света Валинора; да и кто из сыновей эльфов или людей меньше ценил своих отцов?

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Многие сострадали муке Феанора, но то, что он утратил, утратил не он один; и Йаванна плакала на кургане в страхе, что Тьма на века поглотит последние лучи Света Валинора. Ибо, хотя валары не осознали еще полностью, что случилось, они видели, что Мелькор призвал себе помощь из-за пределов Арды; Сильмарили сгинули, и, казалось, уже все равно, ответил ли Феанор Йаванне “нет" или “да“. Однако, скажи он вначале, до того, как пришли вести из Форменоса, “да“ — быть может, после деянья его были бы иными. Ныне же рок навис над нолдорами.

А в это время Моргот, уйдя от погони валаров, явился в пустоши Арамана. Земли эти лежат на севере, меж Пелорами и Великим Морем, как Аватар на юге; но Араман обширнее; меж берегом и морем раскинулись пустынные равнины, где царит холод — и чем ближе ко Льду, тем холоднее. В спешке пронеслись Моргот и Унголианта через этот край и, миновав великую мглу Ойомурэ, вышли к Хелкараксэ, где пролив меж Араманом и Средиземьем заполнял вздыбленный лед; Враг пересек его и вернулся на север Внешних Земель. Вместе двинулись они дальше, ибо Моргот не мог избавиться от Унголианты, ее туча все еще окружала его, и все ее глаза были устремлены на него; и так пришли они в земли, что лежат к северу от залива Дрэнгист. Теперь Моргот был близко к развалинам Ангбанда, своей древней западной твердыни. Унголианта, почуяв его надежду и поняв, что здесь он попытается ускользнуть от нее, остановила его, требуя, чтобы он отдал обещанное.

— Черносердый! — молвила она. — Я исполнила твою просьбу. Но я еще не насытилась.

— Чего же еще хочешь ты? — спросил Моргот. — Ужели весь мир должен уйти в твое брюхо? Я не давал обета скормить его тебе. Владыка его — я.

— Так много мне не надо, — отвечала Унголианта. — Но ты забрал из Форменоса великие сокровища; я хочу получить их. Полной горстью ты насыплешь их.

И Моргот был принужден отдать ей камни, что нес с собой — по одному; с великой неохотой делал он это, а она пожирала их, и их красота навеки покидала мир. Все огромней и темнее делалась Унголианта, но жажда ее была ненасытна.

— Лишь левой рукой давал ты, — сказала она. — Открой теперь правую.

В правой руке Моргот держал Сильмарили — и, хоть и запертые в хрустальном ларце, они начали уже жечь его, и ладонь его терзала мука: но он ни за что не разжал бы ее.

— Нет! — ответил он. — Ты получила свое. Ибо лишь благодаря силе, что я вложил в тебя, сумела ты исполнить дело. Более ты не нужна мне. Этих творений ты не получишь. Они — мои навеки.

Но Унголианта сильно выросла, а он уменьшился, так как сила уходила из него; и она восстала на него; туча ее сомкнулась над ним и она окутала его липкой паутиной. Тут Моргот испустил ужасающий вопль, что отозвался в горах. Потому и зовется этот край Ла́ммоф — отзвуки его голоса навсегда поселились в нем, и каждый громкий крик в том краю пробуждает их, и все прибрежье до самых гор полнится воплями яростной муки. Крик Моргота был самым страшным и громким из всех, звучавших когда-либо на севере мира: горы тряслись, земля дрогнула, скалы треснули и разошлись. Глубоко и далеко был слышен этот крик. Под развалинами чертогов Ангбанда, в безднах, куда в спешке не заглянули валары, все еще таились балроги, дожидаясь возвращения своего Властелина; теперь они проснулись и, перенесясь через Хифлум, огненным смерчем примчались в Ламмоф. Пламенными мечами они разбили сети Унголианты, она отступила и обратилась в бегство, испустив черный дым, укрывший ее; и, бежав с севера, она пробралась в Белерианд и поселилась у подножья Эред Горгорофа, в темной долине, что после, из-за порожденного Унголиантой страха, звалась Нан Ду́нгорфеб, Долиной Ужасной Смерти. Ибо там, со времен разрушения Ангбанда, жили мерзкие твари в том же паучьем обличье; и она сочеталась с ними, а потом пожирала; и даже когда сама Унголианта сгинула неведомо куда, потомство ее жило там и плело свои мерзкие сети. О судьбе Унголианты не говорит ни одно предание. Однако, кое-кто считает, что она давным-давно исчезла, в неутолимом своем голоде пожрав самое себя.

Так страхи Йаванны, что Сильмарили будут поглощены Тьмой и канут в ничто, не сбылись; но они остались во власти Моргота. А он, освободившись, вновь собрал всех своих слуг, каких только мог найти, и пришел в развалины Ангбанда. Он заново отрыл обширные подземелья и казематы, а над вратами поднял трехглавые пики Та́нгородрима, темный дым всегда клубился вкруг них. Там бесцветными стали воинства его тварей и демонов, а раса орков, порожденная прежде, росла и множилась во чреве Земли. И Тьма темнее тьмы простерлась над Белериандом, и темна повесть тех лет; Моргот же отковал в Ангбанде железную корону, и нарек себя Королем Мира, в знак чего вставил в свою корону Сильмарили. Руки его были сожжены дочерна прикосновением к тем благим алмазам, и черными остались они навек: и никогда не оставляла его боль от ожогов, и вечна была его ярость от той боли. Никогда не снимал он короны, хоть вес ее и был ему тяжким бременем. Никогда не покидал он глубинных залов своей твердыни, направляя войска с северного своего трона; лишь раз тайно покинул он свои северные владения. И лишь раз за время своего владычества брал он в руки оружие.

Ибо теперь ненависть глодала его куда сильнее, чем во дни Утумно, когда гордыня его еще не была умалена, и ныне во владычество над своими прислужниками, в возжигание в них жажды зла вкладывал он свой дух. Тем не менее, величие его, как одного из валаров, до времени оставалось при нём, хоть и обращенное в ужас, и пред ликом его все, кроме самых могущественных, низвергались в темную бездну страха.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Когда стало известно, что Моргот бежал из Валинора и погоня была напрасной, валары долго сидели в раздумье среди тьмы в Кольце Судьбы, и майары и ваниары, рыдая, стояли вокруг; нолдоры же большей частью вернулись в Тирион и оплакивали свой затмившийся дивный город. Через погруженную во мрак Калакирию с темных морей вплывали туманы и окутывали его башни, и фонарь Миндона тускло светил во тьме.

Потом вдруг в городе появился Феанор и призвал всех во двор короля на вершине Туны, но изгнание, к которому он был приговорен, все еще лежало на нем, и он восстал против валаров. А потому быстро собралась большая толпа — послушать, что он скажет; и холм, и все лестницы и улицы, что вели на него, были залиты светом факелов. Феанор владел искусством красноречия, и язык его давал ему огромную власть над душами, когда он хотел того; и в ту ночь сказал он нолдорам Слово, что запомнилось им навек. Пламенна и ужасна была его речь, исполненная гордыни и ярости; и, внимая ей, нолдоры теряли разум. Большую часть своего гнева и ненависти обрушил он на Моргота; и все же почти все его речи выросли из лжи Моргота; но Феанор обезумел от скорби по убитому отцу и от потери Сильмарилей. Он требовал владычества над всеми нолдорами — раз Финвэ умер — и отвергал установленное валарами.

— Почему, о нолдоры, — вопрошал он, — почему должны мы и дальше служить алчным валарам, которые не могут уберечь от Врага ни нас, ни свои собственные владения? И хотя теперь Он их враг, не одной ли они с ним крови? Месть зовет меня отсюда — но не будь даже ее, я не стал бы жить в одних краях с родней убийцы моего отца и похитителя моих сокровищ, однако не единственный я храбрец в народе отважных. Или не все вы лишились короля? И чего еще не лишились вы, запертые в теснине между горами и морем?

Прежде здесь был свет, в котором валары отказали Средиземью, но теперь тьма уравняла все. Будем ли мы вечно скорбеть здесь — сумеречный народ, задавленный мглою — роняя напрасные слезы в неблагодарное море? Или вернемся в свой дом? Сладки воды Куйвиэнэн под незамутненными звездами, и широки земли, что простерлись вокруг него. Обширные страны лежат там и ждут нас — тех, кто в глупости своей забыл их. Идем к ним! Пусть трусы сторожат город!

Долго говорил он так, все время убеждая нолдоров следовать за ним и доблестью своей, пока не поздно, завоевать свободу и великие владения на востоке; он вторил лжи Мелькора, что валары обманули их и будут держать в плену, дабы люди могли править Средиземьем. Многие эльдары тогда впервые услыхали о Пришедших Следом.

— Пусть трудна дорога, — говорил он, — дивным будет конец ее! Проститесь с оковами! Но проститесь и с беззаботностью! Проститесь со слабыми! Проститесь с сокровищами! Мы создадим большие! Идите налегке; но несите с собой мечи! Ибо нам идти дальше, чем Оромэ, терпеть дольше, чем Тулкасу: мы никогда не откажемся от погони. За Морготом — до края Земли! Мы будем воевать и ненавидеть. Но когда победим и вернем Сильмарили — тогда мы и только мы будем владыками непорочного Света и господами блаженства и красоты Арды. Ни один народ не превзойдет нас!

Тут Феанор поклялся ужасной клятвой. Сыновья бросились к нему и, стоя бок о бок, дали тот же обет; и кроваво блестели в мерцании факелов клинки их обнаженных мечей. Этой клятвы никто не может нарушить и никто не может освободить от нее: именем Илуватара клялись они, призывая на свою голову Извечный Мрак, если не сдержат обета; и Манвэ в безумии поминали они, и Варду, и благую гору Таниквэтиль, клянясь ненавидеть и преследовать Стихию Мира, демона, эльфа или нерожденного еще человека, или иную тварь, большую или малую, добрую или злую, когда бы ни пришла она в мир — любого, кто завладеет, или получит, или попытается укрыть от Феанора или его наследников Сильмарили.

Так говорили Маэдрос, Маглор и Целегорм, Куруфин и Карантир, Амрод и Амрас — принцы нолдоров; и многие устрашились, слыша ужасные речи. Ибо данная так клятва не может быть нарушена и будет преследовать давшего ее до конца света. Посему Финголфин и его сын Тургон воспротивились Феанору — и родились злые слова, и снова гнев прилил к остриям мечей. Но вот, тихо, как всегда, заговорил Финарфин — он старался успокоить нолдоров, заставить их остановиться и задуматься, пока не содеяно то, чего не изменишь; и так же говорил один из его сыновей Ородреф. Финрод был на стороне своего друга Тургона; а Галадриэль, единственная женщина нолдоров, стоявшая в тот день, высока и доблестна, среди спорящих принцев, желала идти в поход. Она не давала клятвы, но слова Феанора о Средиземье зажгли ее сердце, ибо ей страстно хотелось узреть безграничные просторы и править в них — в собственном владении и по собственной воле. То же думал и сын Финголфина Фингон: ему тоже запали в душу слова Феанора, хотя самого Феанора он не любил; а за Фингоном, как всегда, пошли Ангрод и Аэгнор, сыновья Финарфина. Однако они хранили спокойствие и не говорили против отцов.

Наконец, после долгих споров, Феанор взял верх и зажег большую часть собравшихся нолдоров жаждой увидать новые и дивные земли. Потому, когда Финарфин вновь стал призывать помешкать и задуматься, поднялся громкий крик: “Нет, идем, идем тотчас!" И Феанор и его сыновья сразу начали готовиться к уходу.

Немногое видели впереди те, кто решился вступить на темный этот путь. Однако все было сделано в величайшей спешке: Феанор влек их вперед, боясь, что сердца их остынут и слова его пропадут втуне; и, как бы ни были горды его речи, он помнил о мощи валаров. Но из Валинора не приходило вестей, и Манвэ безмолствовал. Он не хотел ни препятствовать Феанору, ни запрещать ему действовать. Ибо валары заботились о том, чтобы не причинить эльдарам зла и не удерживать никого из них против воли. Сейчас они наблюдали и ждали, ибо не верилось им, что Феанор сможет подчинить всех нолдоров своей воле.

И впрямь, когда Феанор взялся готовить нолдоров к выступлению, начались раздоры. Ибо, хотя Феанор и подвигнул их на уход, далеко не все согласны были признавать его королем. Куда большая любовь была отдана Финголфину и его сыновьям — и его двор, и множество жителей Тириона отказались подчиниться Феанору, даже если и пойдут с ним; так что в конце концов нолдоры выступили двумя воинствами. Феанор и его сторонники шли впереди, но воинство Финголфина было больше; сам он шел против воли, по просьбе своего сына Фингона, и еще потому, что не хотел оставлять свой народ, страстно желавший уйти, на произвол поспешных решений Феанора. И он помнил о своих словах перед троном Манвэ. Вместе с Финголфином — по тем же причинам — шел Финарфин; но уходил он очень неохотно. Из всех нолдоров Валинора, ставших теперь поистине многочисленным народом, едва десятая часть отказалась отправиться в путь: кое-кто из любви к валарам (прежде всего к Ауле), кое-кто из любви к Тириону и дивным творениям своих рук — но никто из страха перед грозными опасностями пути.

Но едва пропела труба, и Феанор вышел из врат Тириона, посланец от Манвэ принес его Слово:

“Глупости Феанора могу я противопоставить лишь совет. Не уходите! Настал недобрый час, и путь ваш ведет к скорби, коей вам не дано провидеть. В этом походе валары не станут помогать вам; но не станут они и удерживать вас, ибо знайте: как вольны вы были прийти сюда, так вольны и уйти. Ты же, Феанор, сын Финвэ, клятвой своей изгнал себя сам. В гневе не распознал ты лжи Мелькора. Он валар, сказал ты. Тогда клятва твоя неисполнима, ибо никого из валаров не одолеть тебе — ни теперь и никогда впредь в чертогах Эа, пусть даже Эру, коего ты призывал, сделает тебя втрое сильнее, чем ты есть".

Но рассмеялся Феанор и, обращаясь не к вестнику, а к нолдорам, сказал:

— Так! Значит, сей доблестный народ отпустит наследника своего короля в изгнание одного, лишь с сыновьями, сам же вернется в оковы? Но если кто и пойдет со мной — вот что скажу я им: вам предрекли скорбь? Но мы познали ее в Амане. В Амане низверглись мы от блаженства к скорби. Попытаемся же теперь взойти через скорбь к радости; или хотя бы к свободе.

Потом, обратясь к посланцу, воскликнул:

— Так скажи Манвэ Сулимо, Высокому Королю Арды: Если Феанор не сможет низвергнуть Моргота, он, во всяком случае, не станет откладывать погони и медлить, скорбя. И, быть может, Эру вложил в меня пламя куда большее, нежели ведаешь ты. Такую рану нанесу я Врагу Валаров, что даже могучие в Кольце Судьбы удивятся, узнав о том. О, да, в конце они пойдут за мною. Прощайте!

В тот час голос Феанора был столь могуч и властен, что даже вестник валаров поклонился ему, словно получил достойный ответ, и удалился. Нолдоры продолжали путь, и род Феанора, торопясь, вел их вперед вдоль берегов Элендэ. Не единожды обращался их взор назад, к Тириону на зеленой Туне. Медленнее и не так охотно двигалось сзади воинство Финголфина. Первым шел Фингон, а в конце Финарфин, и Финрод, и многие благороднейшие и мудрейшие нолдоры; и часто оглядывались они, дабы увидеть дивный город свой, покуда фонарь Миндон Эльдалиэва не исчез в ночи. Они уносили оттуда больше воспоминаний о блаженстве, нежели все другие, и кое-кто даже захватил с собою некоторые сделанные там вещи — утешение и бремя в пути.

Феанор вел нолдоров на север, ибо намеревал преследовать Моргота. Кроме того, Туна у подножия Таниквэтиль лежала у самой границы Арды и Великое Море былло там неизмеримо широко, тогда как на севере, где пустыни Арамана и берега Средиземья сближались, разделяющие их воды становились уже. Но разум Феанора остыл, и понял он, хоть и поздно, что всему их огромному воинству никогда не преодолеть долгих лиг до севера и не пересечь морей, кроме как на судах; однако постройка столь большого флота заняла бы слишком много времени, будь даже нолдоры искушены в этом ремесле. Потому он решил принудить тэлери, всегдашних друзей нолдоров, присоединиться к ним; и в бунтарстве своем думал, что так можно преуменьшить блаженство Валинора и приумножить силы для борьбы с Морготом. И он поспешил в Альквалондэ, и там держал перед тэлери ту же, что и в Тирионе, речь.

Но тэлери не тронули его слова. Они печалились об уходе своих родичей и давних друзей и скорее стали бы отговаривать их, чем помогать. И не стали б они ни отдавать корабли, ни помогать строить их против воли валаров. Что до самих тэлери — они не желали иного дома, кроме берегов Эльдамара, и иного владыки, кроме Ольвэ, короля Альквалондэ. Он же никогда не внимал Морготу и не звал его в свои земли, и верил, что Ульмо и прочие валары залечат раны, нанесенные Морготом, и что за ночью снова придет рассвет.

Тогда Феанор разгневался, ибо все еще боялся задержки; и в сердцах объявил он Ольвэ:

— Вы отрекаетесь от дружбы с нами в час нужды, однако вы рады были получить нашу помощь, когда — робкие, неумелые, к тому же почти нищие — явились на этот берег. В прибрежных норах ютились бы вы по сей день, если б нолдоры не высекли вашей гавани и не трудились на ваших стенах.

Но отвечал Ольвэ:

— Мы не отрекаемся от дружбы. Однако дело друга — разубедить заблудшего. А когда нолдоры приветили нас и помогли нам, иные звучали речи: „В землях Амана жить нам вечно, как братьям, чьи дома стоят рядом." Что же до кораблей — не вы дали их нам. Не у нолдоров научились мы этому искусству, но у Владык Моря. И белое дерево обрабатывали мы своими руками, а белые паруса ткали наши жены и дочери. А потому мы не отдадим и не продадим корабли ни другу, ни союзнику. Ибо говорю тебе, Феанор, сын Финвэ: они для нас то же, что камни для нолдоров — труд наших душ, подобного коему нам не совершить.

Затем Феанор оставил его и в мрачных думах сидел под стенами Альквалондэ, покуда не собралось его воинство. Тогда рассудил он, что сил у него довольно, и, войдя в Лебяжью Гавань, послал воинов на стоявшие у причалов корабли, дабы взять их силой. Но тэлери дали ему отпор и сбросили многих нолдоров в море. Тогда обнажились мечи, и началась жестокая сеча на судах и на освещенных светильнями набережных и причалах Гавани, и даже на высокой арке ее врат. Трижды отбрасывали от кораблей воинов Феанора, и много было убитых с обеих сторон; но тут авангард нолдоров поддержал Фингон и передовые отряды воинства Финголфина, которые, подоспев и обнаружив, что идет бой и родичи их погибают, кинулись в битву прежде, чем узнали, что было причиной розни; кое-кто решил даже, что тэлери хотят помешать исходу нолдоров по велению валаров.

Так тэлери были в конце концов побеждены, и большинство мореходов, живших в Альквалондэ — лиходейски убиты. Ибо нолдоры стали отчаянны и яростны, а тэлери были слабее и вооружены лишь легкими луками. И нолдоры взошли на их корабли, и сели на весла, и поплыли вдоль берегов на север. И Ольвэ воззвал к Оссэ — но тот не явился, ибо не позволили валары силой задерживать нолдоров; но Уйнэн оплакивала погибших мореходов-тэлери — и море в гневе поднялось на убийц, и многие корабли разбились, а все, кто был на них — потонули. О Резне в Альквалондэ много сказано в Но́лдолантэ, Падении нолдоров — плаче, что перед смертью своей сложил Маглор.

И все же большинство нолдоров уцелело, и, когда буря кончилась, они двинулись прежним путем, кто по морю, кто по земле; но путь был долог, и чем дальше, тем трудней становился он. Долго шли они в непроглядной ночи, покуда не пришли наконец к северным пределам Благословенного Края — холодным гористым пустошам Арамана. Там они увидели вдруг стоящую на высокой скале темную фигуру; она смотрела на берег. Говорят, что то был не просто посланец Манвэ, а сам Мандос. И услыхали нолдоры громкий голос, мрачный и устрашающий, что велел им остановиться и слушать. Тогда все застыли — и над воинствами нолдоров из конца в конец разнеслись медленные, тяжкие слова пророческого проклятия, названного позднее Пророчеством Севера и Жребием нолдоров. Многое было предсказано в темной речи — многое, чего нолдоры не понимали, пока беды не настигли их; но все услышали проклятье, наложенное на тех, кто не остановится и не отправится за прощением к валарам.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

“Слезы бессчетные прольете вы; и валары оградят от вас Валинор, и исторгнут вас, дабы даже эхо ваших рыданий не перешло гор. Гнев валаров лежит на доме Феанора, и он ляжет на всякого, кто последует за ним, и настигнет их, на западе ли, на востоке ли. Клятва станет вести их — и предавать, и извратит самое сокровище, добыть которое они поклялись. Все начатое ими в добре завершится лихом; и произойдет то от предательства брата братом и от боязни предательства. Изгоями станут они навек.

Несправедливо пролили вы кровь своих братьев и запятнали землю Амана. За кровь вы заплатите кровью и будете жить вне Амана под завесой Смерти. Ибо, хотя промыслом Эру вам не суждено умирать в Эа, и никакой болезни не одолеть вас, вы можете быть сражены и сражены будете — оружием, муками и скорбью; и ваши бесприютные души придут тогда в Мандос. Долго вам жить там, и тосковать по телам, и не найти сочувствия, хотя бы все, кого вы погубили, просили за вас. Те же, кто останется в Средиземье и не придет к Мандосу, устанут от мира, как от тяжкого бремени, истомятся и станут тенями печали для юного народа, что придет позже.

Таково Слово валаров”.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Тогда многие устрашились; но Феанор укрепил свой дух и молвил:

— Мы поклялись, и не шутя. Клятву эту мы сдержим. Нас пугали многими лихами, и предательством — в первую голову; об одном лишь сказано не было: что нас погубит испуг, трусость или боязнь трусости. Потому говорю я, что мы пойдем вперед, и предрекаю: дела, свершенные нами, будут воспеты в песнях — и не забыты до последних дней Арды.

Но Финарфин в тот час презрел поход и возвратился назад, исполнен печали и гнева на дом Феанора, ибо был в родстве с Ольвэ Альквалондским: и многие из его народа шли с ним, в скорби повернув вспять, покуда не узрели вновь дальний луч Миндона на Туне, все еще горевшего в ночи, и не вернулись, наконец, в Валинор. Там они получили прощение валаров, и Финарфину было доверено править остатками нолдоров в Благословенном Краю. Но сыновья его не пошли с ним, ибо не хотели покинуть сыновей Финголфина; и все Финголфиново воинство по-прежнему двигалось вперед, влекомое узами родства, волей Феанора и страхом встретиться лицом к лицу с валарами; ибо не все они невинными вышли из Резни. К тому же, Фингон и Тургон были отважны и пламенны душой и не хотели отказываться от дела, которое начали, а хотели идти до конца, пусть и горького — если ему суждено быть горьким. Так что главное воинство шло и шло — и вскоре предсказанное лихо начало сбываться.

К тому времени нолдоры зашли далеко на север Арды; они увидели первые клыки льда, плававшие в море, и поняли, что приблизились к Хелкараксэ. Ибо между Аманом, что на севере изгибался к востоку, и Эндором (что значит “Средиземье") был узкий пролив, сквозь который стылые воды Окружающего Моря и волны Бе́легаэра неслись вместе; там висели густые туманы и смертнохолодная мгла, а море забили обломки льда и ледовые горы. Таков был Хелкараксэ; и до сих пор никто, кроме валаров и Унголианты, не осмеливался пройти им.

Потому Феанор остановился, и нолдоры стали думать, как им идти дальше. Но они жестоко страдали от холодов и липких туманов, которых не могли пронзить лучи звезд; многие — особенно среди воинства Финголфина — жалели, что вышли в путь, и начали роптать, проклиная Феанора и называя его причиной всех бед эльдаров. А Феанор, зная все это, посоветовался со своими сыновьями; лишь два способа нашли они, чтоб уйти из Арамана и попасть в Эндор; по льду или на судах. Но Хелкараксэ считали непроходимым, а кораблей было слишком мало. Много их погибло в долгом походе, а оставшихся не хватило бы, чтобы перевезти все воинства сразу; однако никто не хотел дожидаться на западном берегу, пока другие будут переправляться: страх предательства уже жил среди нолдоров.

И вот Феанор и его сыновья замышляли захватить все корабли и отплыть внезапно; ибо они командовали флотом со дня битвы в Гавани, и на судах были лишь те, кто бился там и был предан Феанору. И как будто на его зов, ветер подул с северо-запада — и Феанор с теми, кого считал верными себе, тайно взошел на корабль и вышел в море, оставив Финголфина в Арамане. И, так как пролив был узок, он, держа на восток и чуть-чуть на юг, пересек его без потерь и первым из нолдоров вновь ступил на берега Средиземья; высадился же Феанор в устье залива, что звался Дрэнгист и глубоко врезался в Дор-Ломин.

И когда они высадились. Маэдрос — старший его сын и в былые дни, прежде чем ложь Мелькора разделила их, друг Фингона, спросил Феанора:

— Кого из гребцов и на каких судах пошлешь ты теперь назад, и кого им перевезти первыми? Фингона Отважного?

Тут захохотал Феанор, как безумный.

— Никого и ничего! — вскричал он. — То, что бросил я, не потеря — ненужный груз в пути, не более. Пусть те, что проклинали мое имя, клянут его и впредь, пусть возвращаются в тенета валаров. Пусть горят корабли!

Тогда Маэдрос отошел и — один — стоял в стороне. А Феанор велел поджечь белые корабли тэлери. Так, в месте, называвшемся Лосгар, при входе в залив Дрэнгист, погибли прекраснейшие из лодий, когда-либо бороздивших моря — их поглотило пламя, яростное и ужасное. И Финголфин и его спутники увидали издалека алый свет, отблеск пожарища на небе — и поняли, что преданы. Таковы были первые плоды Резни и Жребия Нолдоров.

Тут Финголфин, видя, что Феанор бросил его погибать в Арамане, либо со стыдом возвращаться в Валинор, исполнился горечи: но теперь, как никогда прежде, хотелось ему любым путем достигнуть Средиземья и вновь встретиться с Феанором. И вот долго он и его народ шли, терпя нужду, но чем труднее был путь — тем храбрей и выносливей становились они, ибо были могучим племенем — старшие бессмертные дети Эру Илуватара, вышедшие из Благословенного Края и не познавшие еще усталости Земли. Огонь их душ был юн, и, ведомые Финголфином, его сыновьями, Финродом и Галадриэлью, они отважились идти по жестокому Северу и, не найдя иного пути, ступили на вздыбленный лед Хелкараксэ. Немногие деянья нолдоров в грядущем превзошли в тягостях и скорби этот отчаянный переход. Там погибла жена Тургона Эленвэ, и многие другие эльфы: и когда Финголфин ступил на Внешние Земли, воинство его истаяло. Мало любви питали к Феанору те, кто шел за его братом, и чьи трубы услышало Средиземье при первом всходе Луны.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как уже говорилось, власть Эльвэ и Мелиан упрочилась в Средиземье, и все эльфы Белерианда, от мореходов Цирдана до бродячих охотников с Синих Гор за рекой Гэлион, признавали Эльвэ своим владыкой; Элу Тинголом звался он, Король Серебряный Плащ на языке своего народа. А народ его звался си́ндарами, Сумеречными Эльфами озаренного звездами Белерианда; и хотя были они мориквэнди, под владычеством Тингола, учась у Мелиан, они стали прекраснейшим и самым мудрым и умелым народом Средиземья. В конце первого века Пленения Мелькора, когда земля жила в мире, и благость Валинора была в расцвете, в мир пришла Лутиэн, единственное дитя Тингола и Мелиан. Хотя большая часть Средиземья дремала во Сне Йаванны, в Белерианде, под властью Мелиан, царили жизнь и радость, и ясные звезды пылали подобно серебряным кострам; там, в рощах Нэльдорефа, родилась Лутиэн, и белые цветы ни́фредиля взошли ей навстречу, как звезды земли.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Случилось так, что во второй век Пленения Мелькора гномы перевалили Эред Луин — Синие Горы — и пришли в Белерианд. Они называли себя Ка́зад, а синдары звали их на́угримами, Низкорослым Народом, и го́нхирримами, Господами Камня. Самые древние поселения наугримов были далеко на востоке, но они высекли для себя, как то было у них в обычае, величественные чертоги и твердыни в восточных склонах Эред Луина; звались те города на их языке Габлигатхо́л и Тумунзаха́р; севернее, на большой горе До́лмед был Габлигатхол, который эльфы на своем языке звали Бе́легост, Велиград; а южнее был высечен Тумунзахар, называвшийся эльфами Но́грод, Пещеры Гномов. Величайшей из всех твердынь гномов было Подгорное Царство, Казад-Дум или, на языке эльфов, Ха́дходронд, что во дни своего затмения звалось Морией; но оно было далеко, за просторами Эриадора, в Мглистом Хребте, и до эльфов доходили лишь слухи о нем от гномов Синих Гор.

Из Ногрода и Белегоста гномы пришли в Белерианд; и эльфы изумились, ибо считали себя единственными существами в Средиземье, владевшими речью и ремеслом, и думали, что вокруг живут лишь звери да птицы. Но они не могли понять ни слова из языка наугримов, казавшегося им медленным и неприятным; и немногие из эльфов достигли в нем совершенства. Гномы, однако, учились легко и охотнее перенимали чужой язык, нежели обучали чужаков своему. Мало кто из эльфов бывал в Ногроде и Белегосте, кроме Эола из Нан Эльмота и его сына Маэглина; но гномы приходили в Белерианд и проложили широкий тракт, что, пройдя под склонами горы Долмед, бежал вдоль реки Аскар и пересекал Гэлион у Сарн Атрада, Каменистого Брода, где впоследствии была битва. Дружба между наугримами и эльфами всегда была холодна, хотя и, весьма выгодна тем и другим; но в те времена взаимные обиды еще не разделили их, и король Тингол привечал гномов. Но из всех людей и эльфов наугримы впоследствии более всего дружили с нолдорами, потому что те любили Ауле и преклонялись перед ним; а самоцветы нолдоров ценились наугримами более всех богатств.

Во тьме Арды гномы создавали уже свои творения; ибо с самых первых дней Праотцы их были удивительно искусны в работе с металлом и камнем; но в те древние времена они больше любили работать с железом и бронзой, чем с серебром и золотом.

А надо сказать, что Мелиан, как все майары, владела даром провидения: и когда второй век Пленения Мелькора был на исходе, она открыла Тинголу, что Мир Арды не будет длиться вечно. Потому он задумался, как построить себе королевские чертоги — укрепить их, если вправду лихо проснется в Средиземье; и обратился за помощью и советом к гномам Белегоста. Те отозвались охотно, ибо не устали еще и любили новые дела. И хотя гномы всегда требовали награды за свой труд, был он им в радость или нет, на сей раз они сочли себя вознагражденными сполна. Ибо Мелиан многому научила их, а Тингол одарил жемчугом. Жемчуг дал ему Цирдан, ибо его было великое множество на отмелях Балара; но наугримы не видели прежде ничего подобного и высоко оценили дар. Одна жемчужина была размером с голубиное яйцо и блистала, как звездный свет на пене морской; звалась она Ни́мфелос, и царь гномов Белегоста ценил ее превыше горы сокровищ.

Но эльфы тоже трудились там и вместе с гномами — каждый по-своему — запечатлели видения Мелиан, дивные и прекрасные образы Валинора Заморского. Колонны Менегрота были подобны букам Оромэ — крона, ветви и ствол — и освещались золотыми светильнями. Соловьи пели там, как в садах Лориэна; фонтаны были из серебра, бассейны из мрамора, а полы — из многоцветного камня. Высеченные фигуры зверей и птиц бежали по стенам, карабкались на колонны или смотрели с усыпанных цветами ветвей. И с течением лет Мелиан и ее девы заполнили залы ткаными коврами, где можно было прочесть о делах валаров и о многом, что случилось в Арде с ее основания, и — смутно — о том, что грядет. То было прекраснейшее из королевских жилищ к востоку от моря.

А когда строительство Менегрота было завершено, и во владениях Тингола и Мелиан царил покой, наугримы время от времени переходили горы и бродили по их землям; но никогда не появлялись они в Фаласе, ибо ненавидели шум моря и боялись его вида. В Белерианд не приходило других вестей и слухов из внешнего мира.

Но когда пошел третий век Пленения Мелькора, гномы забеспокоились и обратились к королю Тинголу, говоря, что валары не выкорчевали всего северного лиха, и теперь остатки его порождений, долго плодившиеся во тьме, появляются снова. “Жуткие твари бродят к востоку от гор, — говорили они, — и ваши древние родичи, что живут там, бегут с равнин в холмы.“

А вскоре лиходейские твари через горные перевалы или сумрачные южные леса начали проникать в Белерианд. То были волки — или существа в волчьем обличье — и другие порождения тьмы; были среди них и орки, позже разорившие Белерианд. Но покуда они, немногочисленные и слабые, лишь разведывали путь, дожидаясь возвращения своего господина. Откуда они пришли и кто они — эльфы тогда не знали, полагая, что это, должно быть, авари, одичавшие в глуши. Догадка эта, как говорят, близка к истине.

Потом Тингол задумался об оружии, которое прежде не было нужно его народу: сначала оружие это ковали ему наугримы, большие мастера в этом деле — и самыми искусными среди них были кузнецы Ногрода, первым из которых — и непревзойденным — считался Тэльхар. Наугримы издревле были народом воинственным и могли яростно биться со всяким, кто обидит их — будь то прислужники Мелькора, эльдары, авари и даже, нередко, их родичи, гномы других городов. Кузнечному делу синдары скоро выучились у них: однако, в закалке стали — единственном мастерстве — гномов не могли превзойти даже нолдоры, и в плетении кольчуг, доспехов, придуманных кузнецами Белегоста, работа их не имела себе равных.

Так синдары хорошо вооружились и изгнали всех лиходейских тварей, и снова стали жить в мире; но в оружейнях Тингола хранились топоры, копья и мечи, высокие шлемы и длинные рубахи из сверкающей стали; ибо доспехи гномов не ржавели и всегда блестели, как новые. И в грядущие дни это оказалось весьма полезным Тинголу.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как уже было сказано, некий Ленвэ из воинства Ольвэ отказался от похода эльдаров в те дни, когда талери стояли на берегах Великой реки, на границах западных земель Средиземья. Мало что известно о скитаниях нандоров, которых он увел вниз по Андуину; кое-кто из них, говорят, веками жил в лесах Долины Великой реки, кое-кто пришел в конце концов к ее устью и поселился у Моря, а третьи, перейдя Эред Ни́мрайс, Белые Горы, снова пришли на север — в дебри Эриадора меж Эред Лунном и дальним Мглистым Хребтом. А надо сказать, что они были лесным народом и не знали оружья из стали; потому приход лихих тварей с севера, как рассказали наугримы в Менегроте королю Тинголу, наполнил их великим страхом. Посему Дэнэтор, сын Ленвэ, прослышав о мощи и величии Тингола и о мире в его владениях, собрал всех, кого смог сыскать из бродячего своего племени, и перевел их через горы в Белерианд. Там они были встречены Тинголом — с радостью, как потерянные и вновь обретенные родичи — и поселились в Оссирианде, Краю Семи Рек.

О долгих годах мира, что последовали за приходом Дэнэтора, известно немногое. Говорят, что в те дни Даэрон Песнопевец, самый ученый из мужей в королевстве Тингола, изобрел Руны; и наугримы, приходившие к Тинголу, выучили их и радовались изобретению, оценив искусство Даэрона куда выше, чем синдары — его собственный народ. Наугримы перенесли Кирт через горы и сделали достоянием многих народов; однако сами синдары до Войны мало пользовались ими, и многое, что хранилось в памяти, погибло при разорении Дориафа. Но мало рассказывали о блаженстве и радости жизни в Дориафе, покуда он не погиб; так творения прекрасные и дивные, пока они существуют и радуют взор, говорят сами о себе, и лишь когда они в опасности или гибнут, о них слагают песни.

В Белерианде тех дней бродили эльфы, струились реки, сияли звезды и благоухали ночные цветы; и краса Мелиан была подобна полдню, а краса Лутиэн — вешнему рассвету. В Белерианде король Тингол на своем троне казался владыкой майаров, чья мощь отдыхает, чья радость разлита в воздухе, которым дышат все, а думы проникают с высот до глубин. В Белерианд время от времени все еще наезжал Оромэ Великий, ветром проносясь над горами, и звук его рога разносился на лиги подзвездных земель, и эльфы трепетали из-за величья его облика и грома копыт Нахара; но когда голос Валаромы отдавался в горах, они знали, что все лихо бежит без оглядки.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Но пришло время, когда конец блаженства был близок, и полдень Валинора близился к закату. Ибо, как говорилось уже и известно всем, потому что о том повествуют Книги Знаний и поют песни, Мелькор убил Древа Валаров с помощью Унголианты, бежал и вернулся в Средиземье. Далеко на севере произошла битва между Морготом и Унголиантой; и вопль Моргота пронесся над Белериандом, и все народы содрогнулись от страха; ибо, хоть и не знали они, что этот вопль предвещает, но словно слышали вестника смерти. А вскоре Унголианта бежала с севера и явилась во владения короля Тингола, и ужас Тьмы окружал ее; но сила Мелиан остановила ее, и она не вошла в Нэльдореф, но долго жила в тени скал, которыми обрывается на юге плато Дортонион. И те горы стали известны как Эред Горгороф, Горы Ужаса, и никто не осмеливался подниматься туда или проходить близко; жизнь и свет там были погублены, а воды — отравлены. Моргот же, как было сказано, вернулся в Ангбанд, и вновь отстроил его, и возвел над его вратами курящиеся пики Тангородрима; и врата Моргота были лишь в ста пятидесяти лигах от моста Менегрота; далеко — и все же слишком близко.

А надо сказать, что орки, которые множились во тьме под землей, стали сильны и жестоки, и их властелин наполнил их жаждой разрушения и убийства; и они под покровом туч, посланных для этого Морготом, излились из врат Ангбанда и бесшумно перешли северные горы. Оттуда — внезапно — огромное войско вторглось в Белерианд и ударило по королю Тинголу. А в его обширных владениях многие эльфы вольно бродили в дебрях или жили отдельно маленькими родами. Многочисленен народ был лишь в сердце края, близ Менегрота, да еще вдоль Фаласа, в землях мореходов. Но орки обошли Менегрот с двух сторон — и разорили земли меж Кэ́лоном и Гэлионом на востоке и равнины меж Сирионом и На́рогом на западе; и Тингол был отсечен от Цирдана в Эгларесте. Тогда Тингол воззвал к Дэнэтору; и эльфы, вооружась, пришли из Рэгиона за Арос и из Осси́рианда, — и бились в первой битве из Войн Белерианда. Восточная орда орков была зажата меж ратями синдаров севернее Андрама, на полпути между Аросом и Гэлионом, и наголову разбита, а те, кто вырвался из тисков и бежал на север, пали под топорами наугримов, вышедших из-под горы Долмед; едва ли кто-то из них вернулся в Ангбанд.

Но за победу эльфы заплатили дорогой ценой. Ибо вооружены были эльфы Оссирианда легко, не то что орки, обутые в железо, с железными щитами и длинными копьями; и Дэнэтор был отсечен и окружен на холме Амон Эреб. Там пал он, и все его близкие родичи — прежде, чем войско Тингола подоспело им на помощь. И, хотя гибель Дэнэтора была отомщена Тинголом, который обрушился на арьергард орков и уложил их всех, нандоры горько оплакали его смерть и никогда больше не избирали себе короля. После битвы кое-кто вернулся в Оссирианд, и их рассказы наполнили оставшихся нандоров таким страхом, что впредь они никогда не появлялись открыто, но держались осторожно и скрытно; и они стали зваться лайквэнди, Зелеными Эльфами — по одежде цвета весенней листвы. Но многие ушли на север, в огражденные владения Тингола, и смешались с его народом.

Когда же Тингол возвратился в Менегрот, он узнал, что на западе орочья орда победила, и Цирдан оттеснен к морю. Потому он собрал весь народ, какой только мог прийти на его зов, в Нэльдорефе и Рэгионе, и Мелиан оградила своей силой весь тот край — вокруг него встала будто стена из теней и чар — завеса Мелиан, сквозь которую никто не мог пройти против воли ее или Тингола, если только он не превосходил в мощи майю Мелиан. И эти укрытые земли, что долго звались Эгладором, стали называться До́риафом, огражденным королевством, Землей Завесы. Внутри ее был бдительный мир, снаружи — опасности и великий страх, и прислужники Моргота бродили свободно повсюду, кроме окруженных стенами гаваней Фаласа.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Но близки уже были события, коих не провидел никто в Средиземье — ни Моргот в своих подземельях, ни Мелиан в Менегроте; ибо после гибели Древ из Амана не приходило вестей — ни с вестником, ни с духом, ни с видением или сном. В это самое время Феанор на белых кораблях тэлери пристал в заливе Дрэнгист и сжег корабли в Лосгаре.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Рассказывают, что после бегства Мелькора валары долго сидели недвижно на своих тронах в Кольце Судьбы, но не бездействовали, как в глупости своей заявил Феанор. Ибо валары могут создать многое трудом мысли, а не рук, и без слов, в молчании советоваться друг с другом. Так безмолствовали они во тьме Валинора, уносясь мыслями назад, к началу Эа, и вперед — к Концу; но ни могущество, ни мудрость не умеряли их горя. И больше, чем о смерти Древ, скорбели они о падении Феанора — об одном из самых лиходейских дел Мелькора. Ибо Феанор был создан самым доблестным, выносливым, прекрасным и умным, самым умелым, сильным и искусным среди Детей Илуватара. Лишь Манвэ доступно было представить себе дивные творения, которые мог бы создать он к вящей славе Арды: и, по словам ваниаров, которые бодрствовали вместе с валарами, когда посланцы передали Манвэ ответ Феанора, Владыка Арды зарыдал и склонил голову; но при последних словах Феанора — что в конце концов дела нолдоров навеки войдут в песни — он поднял голову, словно услышав отдаленный глас, и молвил:

— Быть по сему! Дорого будут оплачены те песни — но тем прекраснее прозвучат они. Ибо иной награды не ждать. Так, как и говорил нам Эру, краса, дотоле невиданная, явится в Эа, и лихо обратится во благо.

— И все же останется лихом, — сказал Мандос. — Скоро Феанор придет ко мне.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Но когда валары узнали, что нолдоры на самом деле ушли из Амана и вернулись в Средиземье, они поднялись и начали воплощать в жизнь замыслы, что родились в их думах, дабы излечить причиненное Морготом зло. И повелел Манвэ Йаванне и Ниэнне приложить все силы ко взращению и исцелению; и все могущество двух вал обратилось на Древа. Но слезы Ниэнны не могли залечить их смертельных ран: и долго Йаванна пела одна во тьме. Однако в миг, когда надежда угасла и песнь умолкла, у Тэлпериона на безлистой ветви родился огромный серебряный цветок, а у Лаурелина — единственный золотой плод, и Йаванна взяла их; и тогда Древа умерли, и их безжизненные остовы по сей день стоят в Валиноре в память о погибшей радости. А цветок и плод Йаванна передала Ауле, и Манвэ благословил их, и Ауле со своим народом создал лодьи-сосуды, чтобы хранили их, пропуская сияние — так повествует Нарси́лион, Песнь о Солнце и Луне. Эти лодьи валары отдали Варде, ибо надлежало им стать светочами небес, более яркими, чем древние звезды, так как будут они ближе к Арде; и она дала им силу пересекать низшие области Ильмэна, и повелела им свершать назначенный путь над Краем Земли с запада на восток и возвращаться назад.

Все это валары совершали, думая о лежащих во тьме землях Арды; решили они осветить Средиземье и тем воспрепятствовать Мелькору. Ибо они помнили об авари, что остались у вод пробуждения, и не хотели до конца оставлять изгоев-нолдоров; и к тому же Манвэ знал, что близок час прихода людей. И говорят, что как некогда валары пошли войной на Мелькора во имя квэнди, так теперь отказались они от нее во имя хи́льдоров, Пришедших Следом, младших Детей Илуватара. Ибо столь тяжки были раны, нанесенные Средиземью в войне против Утумно, что опасались валары нанести еще более страшные, в то время как хильдоры будут смертны и слабее квэнди, слишком слабы, чтобы вынести бури и ужас. Кроме того, не открыто Манвэ, где явятся люди — на севере, юге или востоке. Потому валары выслали в небеса свет, но укрепили землю, где жили.

Исиль Сияющий звали в древности ваниары Луну — цветок Тэлпериона; и Анаром, Златым Огнем нарекли они Солнце, плод Лаурелина. Нолдоры звали их еще Ра́на — Бродяга и Ва́са, Дух Огня, что пробуждается и пожирает: ибо Солнце было создано как знак пробуждения и увядания эльфов, а Луна леляла их воспоминания.

Дева, избранная валарами из майаров править ладьей Солнца, звалась Ариэн; а лунный остров должен был направлять Ти́лион. Во дни Дерев Ариэн в садах Ваны ухаживала за золотыми цветами и поила их росой Лаурелина; Тилион же ездил охотником в дружине Оромэ, и лук его был из серебра. Он любил серебро и когда хотел отдохнуть, покидал леса Оромэ, уходил в Лориэн и дремал у озер Эстэ в мерцании лучей Тэлпериона; и он попросил дозволения вечно ухаживать за последним Серебряным Цветком. Дева Ариэн была более могуча, чем он, и ее избрали, потому что она не боялась жара Лаурелина и не обжигалась, будучи изначально духом огня, которого Мелькор не смог ни обмануть, ни привлечь к себе на службу. Даже эльдаров слепил взгляд сияющих глаз Ариэн; и, уйдя из Валинора, она сбросила облик — одеяние, которое, подобно валарам, носила там, и стала обнаженным пламенем, ужасающим в полноте своего блеска.

Исиль был готов первым и первым поднялся во владения звезд, и стал старшим из новых светочей, как Тэлперион — старшим из Древ. Тогда, в озаренном луной мире проснулось и шевельнулось многое, что ждало своего часа во сне Йаванны. Прислужники Моргота исполнились потрясенья, но эльфы Внешних Земель с восторгом смотрели вверх; и как раз когда Луна, рассеяв мглу, поднялась на западе, Финголфин протрубил в серебряные трубы и начал переход в Средиземье, и тени его воинства, длинные и черные, бежали впереди.

Тилион пересек небо семь раз и был на краю востока, когда ладья Ариэн вышла в путь. Анар поднялся в блеске, и первый восход Солнца, подобно гигантскому пожару, озарил пики Пелоров; тучи, застилавшие Средиземье, вспыхнули, и послышался плеск множества водопадов. Тут Моргот пришел в смятение, укрылся в глубочайшем чертоге Ангбанда и отозвал с Земли своих слуг, мглой и облаками тьмы укрыв свое обиталище от света Дневной Звезды.

По замыслу Варды, обе ладьи должны плавать в Ильмэне, и всегда розно, а не вместе; каждая должна была проходить из Валинора на восток и возвращаться — одна отплывать с запада тогда же, когда другая — с востока. Так первый новый день, подобный дням Дерев, начался с часа смешения света, когда Ариэн и Тилион, плывя своими путями, разминулись над центром Земли. Но Тилион был бродягой и ни сохранял скорости, ни держался назначенного пути; он стремился приблизиться к Ариэн, ибо ее блеск и краса влекли его, хотя пламя Анара обжигало его, и остров Луны затемнялся.

Потому, из-за бродяжничества Тилиона, а более того — по просьбе Лориэна и Эстэ, которые сказали, что сон и отдых покинули Землю, а звезды сокрыты, Варда изменила свое решение, и назначила время, когда в мире по-прежнему будут тень и полусвет. Потому Анар какое-то время отдыхал в Валиноре, прильнув к прохладной груди Внешнего Моря; и Вечер, время угасания и отдыха Солнца, был часом наиярчайшего света и радости в Амане. Но вскоре слуги Ульмо уносили Солнце в глубину и оно спешило пройти под Землей, незримо явиться на восток и там вновь взойти на небо, чтобы ночь не затягивалась и лихо не бродило под Луной. Однако, Анар согревал воды Внешнего Моря, и они мерцали цветным огнем, и после ухода Ариэн в Валиноре какое-то время был свет. Но когда она проходила под землей, зарево меркло, и Валинор погружался во тьму, и особенно скорбели тогда валары о гибели Лаурелина. На рассвете тени Охранных Гор тяжко ложились на Благословенный Край.

Варда повелела Луне ходить так же и, проходя под Землей, вставать на востоке, но лишь когда Солнце сойдет с небес. Однако скорость Тилиона непостоянна, и его, как прежде, влечет к Ариэн; так что часто можно видеть над Землей обоих, а иногда случается, что Тилион приближается к ней настолько, что тень его пересекает ее сияние, и наступает тьма среди дня.

Потому, с тех пор и до Изменения Мира, валары считали дни с восхода до заката Анара. Ибо Тилион редко мешкал в Валиноре — чаще всего он быстро проносился над западными землями, над Аватаром, Араманом или Валинором, с разбегу кидался в бездну под Внешним Морем и пролагал там путь среди гротов и пещер у корней Арды. Там он часто бродил подолгу и возвращался поздно.

И все же, после долгой Ночи свет Валинора был ярче и прекрасней, чем в Средиземье: ибо там отдыхало Солнце, и небесные огни в том краю были ближе к Земле. Но ни Солнцу, ни Луне не воскресить было памяти о древнем свете, что исходил от Древ, прежде, чем яд Унголианты коснулся их. Тот свет живет ныне лишь в Сильмарилях.

Моргот же ненавидел новые светила и был какое-то время смущен этим внезапным ударом валаров. Потому он напал на Тилиона, наслав на него духов тьмы, и они бились в Ильмэне, под путями звезд; но Тилион победил. Ариэн же Моргот боялся великим страхом, но не рисковал приближаться к ней, так как силы его истощились; ибо злоба его возрастала, и он изрыгал лихо, порождая ложь и лиходейских тварей — и мощь его переходила в них и рассеялась, а он сам делался все более прикованным к земле и не желал покидать своих темных твердынь. Мглою укрыл он себя и своих прислужников от Ариэн, чьего взгляда не мог вынести, и края близ его обиталища окутывали туманы и тучи.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Но нападение на Тилиона смутило валаров — они испугались, что злоба и хитроумие Моргота могут обратиться против них. Не желая идти на него войной в Средиземье, они, тем не менее помнили разрушение Альмарена, и решили, что судьба эта не должна постигнуть Валинор. Потому они заново укрепили свои земли и подняли горы на востоке, севере и юге на ужасную высоту, и сделали их отвесными. Внешние склоны были темными и гладкими, без уступов и трещин, они спадали гигантскими обрывами, стеклянными стенами и возносились башнями, увенчанными сияющим льдом. Бессонный дозор стоял на них, и не было в них ни одного прохода, кроме Калакирии; этот проход валары не закрыли ради эльдаров, сохранивших верность, и в городе Тирионе, на зеленом холме, в глубоком ущелье Финарфин правил оставшимися нолдорами. Ибо все эльфы, даже ваниары и их вождь Ингвэ, должны по временам вдыхать свежий воздух и ветер, что прилетает из-за моря, из края, где они родились; да и не хотели валары совсем отделять тэлери от их родни. Но они воздвигли в Калакирии множество крепких башен со стражами, а при выходе ущелья в долину Валмара встало лагерем большое войско — и ни птице, ни эльфу, ни человеку, ни любой другой твари из Средиземья не миновать его.

А еще в то время — песни зовут его Ну́рталэ Валино́рэва, Сокрытие Валинора — были созданы Зачарованные Острова, и моря вокруг них наполнились тенями и смятением. Острова эти протянулись подобно сети через Мглистые Моря с севера на юг, и плывущему на запад должно было перед Тол Эрессэа, Одиноким Островом, миновать их. Но едва ли могла какая-либо ладья проплыть меж ними, ибо вечно с угрозой вздыхали там волны, разбиваясь об окутанные туманами скалы. И сонливость охватывала мореходов в тумане, и великая усталость, и не хотелось им плыть дальше; те же, кто ступал на острова, попадали в тенета, и спать им до Изменения Мира. Так и случилось, что, как предсказал в Арамане Мандос, Благословенный Край был закрыт для нолдоров; и из множества вестников, что отплывали позже на запад, никто не пришел в Валинор — кроме одного, самого могучего морехода, воспетого в песнях.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Валары сидели теперь покойно за своими горами: дав Средиземью свет, они надолго оставили его, и власть Моргота не оспаривалась никем, кроме нолдоров. Если кто и думал об Изгоях, то лишь Ульмо, — тот, кому приносила вести вода.

С этого времени начался счет годам Солнца. Короче были они долгих Лет Дерев Валинора. В то время воздух Средиземья стал тяжек от дыханья роста и увядания, и все сменялось и старело быстрее. Пришла Вторая Весна Арды — жизни тесно было на земле и в водах, и эльдары множились, и Белерианд лежал прекрасен и зелен под новым солнцем.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

При первом восходе солнца, на востоке Средиземья, в краю Хильдориэн проснулись Младшие Дети Илуватара. Но впервые солнце взошло на западе, и глаза людей обратились туда, и ноги их, когда они бродили по Земле, чаще всего несли их на запад. Эльдары звали их а́тани, Вторые; а еще хи́льдоры, Пришедшие Следом, и многими другими именами: апано́нары — Послерожденные, э́нгвары — Болезненные, и фи́римары — Смертные; называли они их и Захватчиками, и Чужаками, и Непостижимыми, Носящими в Себе Проклятье, Тяжкорукими, Боящимися Ночи, Детьми Солнца. В преданиях Предначальной Эпохи о людях сказано мало — лишь об Отцах Людей, атана́тарах, в первые годы Солнца и Луны пришедших на север мира. Никто из валаров не явился в Хильдориэн, дабы наставить людей или призвать их в Валинор; и люди не так любили валаров, как боялись их, и не понимали замыслов Стихий, будучи отчуждены от них в борьбе с миром. Ульмо, тем не менее, думал о людях; и его послания часто приходили к ним с рекой или дождем. Но они и сейчас не разумеют таких вещей — а в те годы, до смешения с эльфами, и вовсе ничего в них не понимали. Потому они любили воду, и песня струй трогала их души, но смысл ее оставался темен. Однако, говорят, вскоре они встретили Эльфов Ночи и подружились с ними. И в детстве своем люди стали товарищами и учениками этого древнего народа, эльфов-странников, никогда не стремившихся в Валинор, а о валарах знавших лишь понаслышке.

Моргот вернулся в Средиземье незадолго до того, и власть его еще не распространилась; да и внезапное явленье двух новых светил сдерживало его. В холмах и лугах не таилась опасность; и новые растения, рожденные много лет назад в думах Йаванны, и посеянные во тьме, пошли в рост и зацвели. На запад, север и юг направляли свой путь дети людей, и радость их была радостью утра, когда каждый лист еще зелен, а роса не просохла.

Но рассвет краток, а день часто нарушает его обещания; и близилось время великих северных войн, когда нолдоры и люди вышли на бой с полчищами Моргота Ба́углира — и были разбиты. К этому концу неуклонно вели их и хитроумная ложь Моргота, что он сеял издревле среди своих врагов, и проклятье за резню в Альквалондэ, и клятва Феанора. Лишь малая толика рассказана здесь о деяньях тех дней — и более всего сказано о Сильмарилях и нолдорах и о тех Смертных, что оказались замешаны в их судьбе. В те дни люди и эльфы были внешне похожи и одинаково сильны, но эльфы искуснее, мудрее и красивей; и те, кто жил в Валиноре и видел Стихий, настолько же превосходили Сумеречных Эльфов, насколько те превосходили Смертных. Лишь в Дориафе, королевой которого была Мелиан из рода валаров, приблизились синдары к калаквэнди Благословенного Края.

Бессмертными были эльфы, и мудрость их прибывала с веками, и ни недуг, ни скорбь не несли им смерти. Тела их, правда, принадлежали Земле, и их можно было уничтожить; и в те дни они были более схожи с телами людей, ибо пламенный дух эльфов, что с течением времени сжигает их изнутри, недолго еще жил в них. Но люди были слабее, оружие и неудачи легче убивали их, а исцелялись они хуже, они старели и умирали. Что происходит с их душами после смерти — эльфы не знают. Кое-кто говорит, что они также приходят в чертоги Мандоса; но их чертог ожиданья не тот, что у эльфов, и по воле Илуватара лишь Мандос — не считая Манвэ — знает, куда уходят они, собравшись в безмолвных палатах на берегу Внешнего Моря. Никто не возвращался из жилищ мертвых, кроме Берена, сына Барахира, чья рука коснулась Сильмариля; но он после того не встречался со Смертными. Быть может, после смерти люди уходят из воли валаров, и не все предпето в Музыке Айнуров.

Позже, когда победа Моргота, как он и замышлял, разделила людей и эльфов, те эльфы, что остались в Средиземье, начали слабеть, и люди захватили свет Солнца, а квэнди бродили при свете луны и звезд по пустынным землям и островам, уйдя в леса и пещеры и став лишь воспоминаниями и тенями — кроме тех, кто время от времени отплывал на Запад и навеки покидал Средиземье. Но в начале лет эльфы и люди были союзниками и почитали друг друга родичами, и были среди людей такие, кто постигал мудрость эльдаров и становился величьем и доблестью подобен вождям нолдоров. И славу и красоту эльфов, и их судьбу по праву делят потомки людей и эльфов — Эарендиль и Эльвинг, и сын их Эльронд.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как уже говорилось, Феанор и его сыновья первыми из изгоев пришли в Средиземье и высадились на пустоши Ламмоф, что значит Великое Эхо, на внешних берегах залива Дрэнгист. И едва нолдоры ступили на берег, кличи их были подхвачены холмами и умножились, голосами бессчетного могучего войска наполнив берега Севера. И гул пламени, пожиравшего корабли в Лосгаре, унесся в море гневным ревом великой бури, и все, кто слышал его, исполнились изумления.

Сполохи того пожарища видел не только Финголфин, брошенный Феанором в Арамане, но и орки, и другие соглядатаи Моргота. Ни одно предание не говорит, какие думы родились в душе Моргота при вести, что Феанор, его злейший враг, привел с запада войско. Но едва ли он испугался, ибо не верил тогда еще в силу нолдорских мечей; а вскоре стало ясно, что он замыслил сбросить их в море.

Под холодными звездами перед восходом луны воинство Феанора двинулось наверх по долгому заливу Дрэнгист, что пронзал Эред Ломин — Зычные Горы — и вошло в обширные земли Хифлума; и в конце концов подошли они к длинному озеру Ми́фрим и разбили лагерь на северном берегу его, в краю, носившем то же название. Но орды Моргота, пробужденные шумом в Ламмофе и пожаром в Лосгаре, просочились через перевалы Эред Вэтрина, Теневого Хребта, и обрушились на Феанора внезапно, прежде чем лагерь успели укрепить, как должно. И там, в седых полях Мифрима разыгралась Вторая Битва Войн Белерианда, Дагор-ну-Гилиаф зовется она, Битва-под-Звездами, ибо луна тогда еще не взошла; и она прославлена в песнях. Нолдоры, немногочисленные и захваченные врасплох, тем не менее быстро победили: свет Амана не погас еще в их очах, они были сильны и скоры, гнев их гибелен, а мечи — длинны и смертоносны. Орки бежали пред ними, их выбили из Мифрима с большими потерями и гнали через Теневой Хребет до великой равнины Ард-Га́лен, что лежит к северу от Дортониона. Там армии Моргота, что проникли в долину Сириона и осаждали Цирдана в Фаласских гаванях, двинулись на помощь оркам — и тоже были разбиты. Ибо сын Феанора Целегорм, прознав о них, устроил засаду и, обрушившись на врага с холмов близ Эйфель Сириона, оттеснил орков в топи Се́рех. Воистину, дурные вести пришли в Ангбанд, и Моргота охватило смятение. Десять дней длилась битва, и из всего воинства, подготовленного им для завоевания Белерианда, возвратилась лишь жалкая горстка.

Однако, хоть до поры Моргот и не знал этого, была у него причина для величайшей радости. Ибо Феанор, в гневе своем на Врага, не остановился, но продолжал гнать остатки орков, думая добраться так до самого Моргота. И он хохотал, играя мечом, радуясь, что не отступил перед гневом валаров и трудностями пути и узрел час мести. Ничего не знал он об Ангбанде и о тех огромных силах, что столь быстро собрал Моргот; но хоть и знал — его бы это не удержало: ибо он далеко опередил свое войско; и, увидя это, прислужники Моргота повернули назад, и на помощь им вышли из Ангбанда балроги. Там, близ пределов Дор-Даэдэлофа, края Моргота. Феанор с немногими друзьями был окружен. Бился он долго и неустрашимо, хотя был объят огнем и изранен; но в конце концов его поверг Готмог, предводитель балрогов, которого после сразил в Гондолине Эктелион. Там Феанор и погиб бы, не приди ему в это время на помощь сыновья с войском. Балроги оставили его и отступили в Ангбанд.

Сыновья же подняли отца и понесли к Мифриму. Но когда подошли к Эйфель Сириону и готовы были ступить на тропу, ведущую к перевалу, чтобы перейти горы, Феанор велел остановиться: раны его были смертельны, и он знал, что час его близок. И, бросив последний взгляд со склонов Эред Вэтрина, он узрел вдали пики Тангородрима, мощнейшей из твердынь Средиземья, и осознал в прозрении смерти, что никогда не достанет у нолдоров силы сокрушить их; но трижды проклял он имя Моргота и оставил сыновьям завет хранить клятву и отомстить за отца. Затем он умер; но нет у него ни могилы, ни гробницы, ибо столь пламенным был его дух, что, едва он отлетел — тело Феанора стало золой и развеялось, как дым; и подобие его никогда не появлялось в Арде, а дух не покидал чертогов Мандоса. Так закончил жизнь величайший из нолдоров, чьи дела принесли им огромную славу и гибельнейшую беду.

А надо сказать, что в Мифриме жили Сумеречные Эльфы, народ Белерианда, перешедший горы, и нолдоры встретились с ними радостно, как с давно потерянными родичами. Но беседовать между собой им сперва было трудно, ибо в долгой разлуке языки калаквэнди Валинора и мориквэнди Белерианда стали очень различны. От эльфов Мифрима узнали нолдоры о могуществе Элу Тингола, короля Дориафа, и завесе чар, что ограждала его владения; а вести о великих деяньях на севере дошли до Менегрота и гаваней Бритомбар и Эгларест. И тогда все эльфы Белерианда исполнились изумления и надежды на могучих родичей, нежданно вернувшихся с Запада в час нужды; и верилось им вначале, что нолдоры пришли, как посланцы валаров, чтобы освободить их.

Но в самый час смерти Феанора к его сыновьям явился посол Моргота с признанием поражения и предложением условий — вплоть до возвращения Сильмариля. Тогда Маэдрос Высокий, старший из сыновей, стал убеждать братьев притвориться, что они согласны на переговоры, и поехать в назначенное место. Но нолдоры были не честней Моргота. Потому оба посольства прибыли с силами большими, чем было договорено; но Моргот прислал больше войска, и там были балроги. Товарищей Маэдроса перебили, а его самого — по приказу Моргота — захватили живым и отвели в Ангбанд.

Тогда братья Маэдроса отступили и укрепили большой лагерь в Хифлуме; но Моргот взял Маэдроса заложником и прислал сказать, что не освободит его, покуда нолдоры не откажутся от войны и не возвратятся на Запад — или не уйдут из Белерианда далеко на юг. Но сыновья Феанора знали, что Моргот обманет их и не отпустит Маэдроса, что бы они ни сделали: к тому же они были связаны клятвой и не могли прекратить войны против Врага. А потому Моргот повесил Маэдроса на утесах Тангородоима, приковав его к скале за кисть правой руки.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

А до лагеря в Хифлуме дошли слухи о походе Финголфина и тех, кто вслед за ним перешел Вздыбленный Лед — было это, когда мир в удивлении замер перед восходом Луны. А когда воинство Финголфина явилось в Мифрим, Солнце, пылая, взошло на западе; и Финголфин развернул голубые и серебряные стяги, велел протрубить в рога — и цветы расцветали под их шагающими ногами, и века звезд кончились. С восходом великого светоча прислужники Моргота бежали в Ангбанд, и Финголфин без помех миновал укрепления Дор-Даэдэлофа, покуда враги его прятались под землей. А после эльфы ударили в ворота Ангбанда, и вызов труб сотряс башни Тангородоима; и Маэдрос услышал его в муках своих — и громко закричал, но голос его потерялся в каменном эхе.

Но Финголфин, будучи иного нрава, чем Феанор, и помня о коварстве Моргота, отступил от Дор-Даэдэлофа и повернул назад к Мифриму, ибо получил вести, что там найдет сыновей Феанора, к тому же он хотел укрыться за щитом Теневых Гор, пока народ его будет отдыхать и набираться сил. Ибо Финголфин видел мощь Ангбанда и не считал, что он падет от одного лишь звука труб. Поэтому, придя наконец в Мифрим, он встал лагерем у северных берегов озера. Никакой любви не было в сердцах тех, кто шел за Финголфином, к дому Феанора, ибо великие муки испытали выжившие во Льду, а Финголфин считал сыновей соучастниками отца. Тут возникла опасность схватки между воинствами; но, хотя и огромны были их потери в пути, спутников Финголфина и Финрода, сына Финарфина, оказалось все же больше, чем сторонников Феанора — те отступили и перенесли лагерь на южный берег; и озеро разделило их. Многие в войске Феанора сожалели о пожарище в Лосгаре и были исполнены изумления перед мужеством, что провело друзей, ими отвергнутых, через Льды Севера; и они с радостью приветили бы их, но не осмелились — от стыда.

Так, из-за проклятия, наложенного на них, нолдоры ничего не достигли, пока Моргот сомневался и страх света был еще нов оркам и сковывал их. Но Моргот очнулся от дум и рассмеялся, видя рознь между своими врагами. В глубинах Ангбанда сотворил он густой дым и мглистый туман, и они изверглись с курящихся пиков железных Гор — и далеко в Мифриме увидели, что чистый воздух первых рассветов замутился. С востока налетел ветер и понес мглу на Хифлум, затмевая новое Солнце: и она опустилась, клубясь, в лугах и ущельях и ядом и ужасом наполнила воды Мифрима.

Тогда Фингон Отважный, сын Финголфина, решил исцелить вражду, разделившую нолдоров, прежде чем Враг их будет готов к войне; ибо земли Севера содрогались от грома подземных кузней Моргота. Давным-давно, в благости Валинора, прежде, чем с Моргота сняли оковы и ложь разделила нолдоров, Фингон был близким другом Маэдроса; и, хоть он и не знал еще, что Маэдрос не забыл о нем при сожжении кораблей, мысль о прежней дружбе терзала сердце Фингона. Потому он решился на дело, справедливо почитаемое высочайшим из сотворенного принцами нолдоров: один, ни с кем не посоветовавшись, отправился на поиски Маэдроса. Самая тьма, порожденная Морготом, помогла ему — он невидимо пробрался в твердыню своих врагов. Высоко на склоны Тангородрима поднялся он и в отчаяньи оглядывал пустынные земли; но не нашел ни ущелья, ни трещины, по которым мог бы попасть в крепость Моргота. Тогда, бросая вызов оркам, что все еще прятались в темных подземельях, Фингон взял арфу и запел песнь Валинора, сложенную нолдорами в древности, когда вражда еще не разделяла сынов Финвэ; и голос его зазвенел в мрачных теснинах, дотоле не слыхавших ничего, кроме воплей страха и скорби.

Так нашел Фингон того, кого искал. Потому что внезапно вверху, отдаленной и слабой, песню подхватили, и голос окликнул его. То, забыв о муке, пел Маэдрс. Но Фингон, вскарабкавшись к подножию скалы, на которой висел его родич, не смог подняться выше; и рыдал он, видя жестокое дело Моргота. А Маэдрос, страдая без надежд, молил Фингона убить его; тогда Фингон наложил тетиву и согнул лук и, не видя иного выхода, воззвал к Манвэ, говоря: "О ты, кому милы все птицы, направь же теперь это оперенное древко и возврати хоть каплю жалости нолдорам в их нужде!

Ответ пришел тотчас. Ибо Манвэ, кому милы все птицы и кому они приносят на Таниквэтиль вести из Средиземья, создал расу Орлов, повелев им жить в скалах Севера и следить за Морготом: Манвэ еще жалел эльфов-изгнанников. И о многом, что творилось в те дни, приносили Орлы вести печальному слуху Манвэ. Теперь же, в миг, когда Фингон натянул тетиву, с заоблачных высот слетел вниз Торондор, Владыка Орлов, мощнейший среди птиц, и его простертые крылья были размахом в тридцать футов. Остановив руку Фингона, он поднял его и поднес к отвесной скале, где висел Маэдрос. Но Фингон не мог ни разжать зачарованную петлю на его кисти, ни разрубить ее, ни вырвать из камня. Тогда Маэдрос в муках вновь стал молить родича убить его; но Фингон отрубил ему руку выше кисти, и Торондор отнес их назад в Мифрим.

Там Маэдрос со временем исцелился, ибо пламень жизни ярко горел в нем и силы его были силами древнего мира, силами взращенных в Валиноре. Тело его оправилось и выздоровело, но тень мук осталась в душе: и меч в левой руке косил врагов больше, чем некогда в правой. Фингон подвигом своим заслужил огромную известность и все нолдоры славили его; и ненависть между домами Финголфина и Феанора была предана забвению. Ибо Маэдрос просил прощения за Араман и отказался от прав на владычество над нолдорами, сказав Финголфину: “Если бы никакие беды не разделили нас, принцев — правление, по справедливости, пришло бы к тебе, старейшему в роде Финвэ и одному из самых мудрых". Но не все его братья в душе согласились с ним.

Так, как и предсказывал Мандос, наследники Феанора стали зваться Отлученными, ибо верховное владычество и в Эленде, и в Белерианде перешло от них, старших, к дому Финголфина, также и из-за потери Сильмарилей, но нолдоры, вновь объединившись, выставили стражу на границах Дор-Даэдэлофа, и Ангбанд был осажден с запада, юга и востока; и они разослали повсюду гонцов — исследовать пределы Белерианда и вступать в союзы с народами, жившими там.

А надо сказать, что короля Тингола не обрадовал приход с Запада стольких могучих принцев, жаждущих новых земель. И он не открыл своего царства и не поднял с его границ завесы чар, ибо, мудрый мудростью Мелиан, не верил, что Моргота удастся сдержать надолго. Единственными нолдорами, входившими в Дориаф, были принцы дома Финарфина — родичи короля Тингола, дети Эарвен из Альквалондэ, дочери Ольвэ.

Первым из Изгоев, пришедших в Дориаф, был Ангрод, сын Финарфина — он явился гонцом своего брата Финрода и долго говорил с королем Тинголом, рассказывая ему о делах нолдоров на севере, об их числе и силе. Но, будучи верен и мудр душой и почитая все вины прощенными, он ни словом не обмолвился ни о резне, ни о том, почему нолдоры стали изгнанниками, ни о клятве Феанора. Король выслушал речи Ангрода и, прежде чем тот ушел, сказал ему: “Передай от меня тем, кто послал тебя. В Хифлуме могут жить нолдоры и в нагорьях Дортониона, и в землях восточнее Дориафа, что пусты и дики; но в других местах много моего народа, и я не потерплю, чтобы их лишили свободы или изгнали из жилищ. Посему думайте, о принцы с Запада, как держать себя! Ибо я Владыка Белерианда, и слово мое услышат все, кто живет в нем. В Дориаф не войдет никто, кроме тех, кого я приглашу как гостей или кто станет взывать ко мне в нужде".

Властители нолдоров держали совет в Мифриме, и туда из Дориафа пришел Ангрод, неся послание короля Тингола. Холодным показался нолдорам его привет, и сыновья Феанора пылали гневом; но Маэдрос засмеялся. “Тот и король, кто может охранить свое, иначе титул его ничего не стоит, — сказал он. — Тингол лишь отдал нам земли, куда не может дотянуться сам. Воистину, одним Дориафом правил бы он сейчас, не приди сюда нолдоры. А посему пусть правит Дориафом и радуется, что соседи его — сыновья Финвэ, а не орки Моргота, с которыми мы покончили. Во всех других местах будет так, как сочтем нужным мы“.

Но Карантир, который не любил сыновей Финарфина и был самым резким и вспыльчивым из братьев, вскричал: “Более того! Не позволяй сыновьм Финарфина вольно разъезжать повсюду и болтать с этим Темным Эльфом в его пещере! Кто сделал их нашими глашатаями? И хотя они и вошли уже в Белерианд — не худо бы им помнить, что, пусть мать их иной крови, но отец был принцем нолдоров. Не слишком ли быстро забыли они это?"

Тут Ангрод рассердился и покинул Совет. Маэдрос оборвал и устыдил Карантира, но большинство нолдоров с обеих сторон, слыша эти слова, встревожились в душе, опасаясь свирепого нрава сыновей Феанора, который, казалось, всегда будет прорываться в резком слове или гневливости. Но Маэдрос смирил братьев, они оставили совет и вскоре покинули Мифрим, уйдя за Арос, на восток, в обширные земли вкруг холма Химринг. Впоследствии область эта стала зваться Пределом Маэдроса, ибо севернее не было ни гор, ни реки, чтобы ослабить натиск Ангбанда.

Там Маэдрос с братьями несли стражу, собирая весь народ, что шел к ним, и лишь в нужде общаясь со своей западной родней. Говорят, что измыслил это сам Маэдрос, дабы уменьшить опасность усобицы и еще потому, что страстно желал вызвать на себя главный удар; сам он оставался в дружбе с сыновьями Финголфина и Финарфина и время от времени сходился с ними на общие советы. Однако и он был связан клятвой, хотя до поры до времени она спала.

Народ Карантира поселился дальше на востоке — в верховьях Гэлиона, вкруг озера Хелеворн под горой Рэрир и к югу от нее. Они поднимались на высоты Эред Луина и с удивлением вглядывались в восточные земли, ибо пустынным и диким лежало пред ними Средиземье. Так и вышло, что народ Карантира наткнулся на гномов, которые после нападения Моргота и прихода нолдоров перестали ходить в Белерианд. Но, хотя оба народа ценили мастерство и охотно обучались, они не любили друг друга. Гномы были скрытны и легко обижались, Карантир же бывал горяч и вряд ли скрывал презрение к безобразию наугримов, а его народ вторил своему владыке. Тем не менее, так как оба народа ненавидели Моргота и боялись его, они заключили союз, который принес обоим немалые выгоды: наугримы в те дни владели многими тайнами мастерства, кузнецы и кузни Ногрода и Белегоста славились среди всех гномьих родов — а когда гномы начали снова наведываться в Белерианд, все их пути проходили через земли Карантира, а все их изделия — через его руки, и таким образом он изрядно обогатился.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Когда с первого восхода солнца минуло двадцать лет, Финголфин, владыка нолдоров, устроил великий праздник; было то весной, у подножия Теневого Хребта, близ озера Иврина, откуда берет начало быстрый Нарог, где луга, защищенные горами от северных ветров, зелены и прекрасны. Долго помнилась радость того празднества в грядущие годы скорби; и было оно названо Мерет Адэртад — Праздник Воссоединения. Туда пришли многие вожди и эльфы Финголфина и Финрода, а из сыновей Феанора — Маэдрос и Маглор с воинами восточного Предела; пришло также множество Сумеречных Эльфов: лесные странники Белерианда и народ Гаваней с их владыкой Цирданом. Пришли даже Лесные Эльфы из Оссирианда, Края Семи Рек под дальней стеной Синих Гор; но из Дориафа явились лишь два вестника, Маблунг и Даэрон, с приветом от короля.

Во дни Мерет Адэртада много держалось советов и много было принесено клятв в дружбе и союзничестве; и рассказывают, что на том празднестве даже нолдоры говорили на Сумеречном языке, так как быстро выучили наречие Белерианда, а синдарам язык Валинора давался с трудом. Нолдоры были веселы и полны надежд, и многим тогда казалось, что справедливы речи Феанора, призывавшие их искать дружбы и владений в Средиземье; и действительно, за тем последовали долгие годы мира, когда мечи нолдоров защищали Белерианд от ударов Моргота, и сила того таилась за вратами Ангбанда. В те дни веселье царило под новыми Луною и Солнцем, и все вокруг радовалось; но на севере по-прежнему клубилась Завеса Тьмы.

Прошло еще тридцать лет — и сын Финголфина Тургон покинул Нэвраст, где жил тогда, и отыскал своего друга Финрода на острове Тол Сирион; и они вместе отправились на юг вдоль реки, так как устали от северных гор; и вот, за Полусветным Озерьем близ вод Сириона их застигла ночь, и они легли на берегу его под вешними звездами. Ульмо же, поднявшись по реке, погрузил их в глубокий сон и тяжкие грезы; непокой снов остался с ними и после пробуждения, но они ничего не сказали друг другу, ибо воспоминания были смутны, и каждый думал, что Ульмо послал весть ему одному. Но всегда были они в тревоге, и сомненья в грядущем терзали их, и они часто бродили одни в нехоженых землях, ища повсюду тайные урочища, ибо казалось каждому, что ему велено подготовиться к дням лиха и основать твердыни, дабы Моргот, выйдя из Ангбанда, не сокрушил северных воинств.

А надо сказать, что время от времени Финрод и его сестра Галадриэль гостили у своего родича Тингола в Дориафе. Финрод дивился мощи и величию Менегрота, его сокровищницам, оружейням и многоколонным залам из камня; и пришла ему мысль построить просторные подгорные чертоги за всегда охраняемыми вратами в каком-нибудь глубоком и никому не ведомом месте. Проэтому он открылся Тинголу, поведав ему о своих снах. И Тингол рассказал ему об узком ущелье Нарога и пещерах под Большим Фарофом в крутом западном берегу, а когда Финрод уходил — дал ему проводников, чтобы отвести его в то место, о котором еще мало кто знал. Так пришел Финрод в Гроты Нарога и стал строить там залы и оружейни по образу твердынь Менегрота; и крепость эта была названа Наргофронд. В этих трудах Финрода помогали гномы Синих Гор; и их хорошо одарили, ибо Финрод принес из Тириона больше сокровищ, чем любой принц нолдоров. В те времена было сделано для него и Наугламир, Ожерелье Гномов, самое прославленное гномье изделие Предначальной Эпохи. На его золотой основе сияли бессчетные самоцветы Валинора, сила же, заключенная в нем, делала его невесомым для того, кто его носил, и на любой шее лежало оно изящно и красиво.

Там, в Наргофронде, и поселился со своим народом Финрод, и гномы дали ему прозвище Фелагунд, Властитель Пещер; имя это он носил до самой смерти. Но Финрод Фелагунд был не первым, кто обитал в пещерах у реки Нарог.

Галадриэль не ушла с ним в Наргофронд, ибо в Дориафе жил Целеборн, родич Тингола, и они полюбили друг друга. Поэтому она осталась в Потаенном Королевстве, с Мелиан, и многое узнала от нее о Средиземье.

Тургон же помнил город на холме, Тирион Прекрасный с его маяком и древом, а потому не нашел, что искал, и, возвратившись в Нэвраст, покойно сидел в Виниамаре близ берега моря. И на следующий год Ульмо сам явился ему и повелел вновь идти одному в Долину Сириона; Тургон отправился в путь и, ведомый Ульмо, отыскал потаенную долину Тумладэн в Окружных Горах, в центре которой стоял каменный холм. О той долине он до поры никому не сказал, но еще раз вернулся в Нэвраст и начал на тайных советах создавать план города, подобного Тириону на Туне, по которому в изгнании томилась его душа.

А тем временем Моргот, поверив донесениям соглядатаев о том, что владыки нолдоров странствуют по Белерианду, не помышляя о войне, устроил испытание сил и бдительности своих врагов. Еще раз, внезапно, двинулась его мощь: содрогнулись земли севера, и из трещин вырвался огонь, и Железные Горы изрыгнули пламя; и орки двинулись через Ард-Гален. Оттуда они ринулись на западе вниз по Сириону, а на востоке — через земли Маглора, в ущелье меж холмами Маэдроса и отрогами Синих Гор, но Финголфин и Маэдрос не дремали, и покуда другие выслеживали отдельные банды орков, что проникли в Белерианд и творили в нем лихо, они с двух сторон обрушились на главное войско, штурмовавшее Дортонион; победили прислужников Моргота, обратили их в бегство и наголову разбили, уничтожив всех до единого у самых врат Ангбанда. Такова была третья великая битва в Войнах Белерианда, которую назвали потом Дагор Аглареб, Достославной Битвой.

Это была победа — но и предостережение; и принцы вняли ему, и после упрочили свой союз, укрепили и усилили заставы, начав осаду Ангбанда, длившуюся почти четыреста лет. Долгие годы после Дагор Аглареб никто из слуг Моргота не осмеливался выйти за врата Ангбанда, страшась владык нолдоров; и Финголфин похвалялся, что если не будет среди них предательства, Моргот никогда не скроется от союзных эльдаров и не захватит их врасплох. Однако нолдоры не могли ни взять Ангбанд, ни вернуть Сильмарили, и в годы Осады война никогда полностью не прекращалась, ибо Моргот создавал новые лиха и время от времени испытывал силу своих врагов. К тому же, кольцо вокруг твердыни Моргота никогда полностью не замыкалось — Железные Горы, из огромной морщинистой стены которых выдавались пики Тангородрима, защищали крепость с обеих сторон, а снег и лед делали их неприступными для нолдоров. Поэтому с тыла, на севере, Моргот не имел врагов, и его шпионы время от времени пользовались тем путем и окольными тропами пробирались в Белерианд. И, более всего желая сеять страх и рознь меж эльдарами, он велел оркам захватывать живыми и доставлять связанными в Ангбанд всех, кого удастся схватить; и иных эльдаров он так запугал одной жутью своего взгляда, что им не нужно было цепей — они жили в постоянном страхе пред ним и исполняли его волю, где только могли. Так Моргот узнал о многом из того, что случилось после бунта Феанора, и он радовался, ибо видел семена разлада меж своих врагов.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Пробежала почти сотня лет с Дагор Аглареб — и Моргот замыслил захватить Финголфина врасплох, а так как знал о бдительности Маэдроса, то послал войско на снежный север, и оно повернуло на запад, а после — на юг и спустилось к берегам залива Дрэнгист, тем путем, которым Финголфин шел со Вздыбленного Льда. Так проникли они в Хифлум с запада, но их вовремя выследили, и Фингон ударил на них в горах близ устья залива, и большинство орков было сброшено в море. Бой тот не числится среди великих битв, ибо орков было немного, и лишь часть народа Хифлума билась там. А после настал долгий мир, и Ангбанд не нападал открыто, ибо Моргот понял, что оркам без поддержки не выстоять против нолдоров; и он стал искать новых путей.

И вот, после еще ста лет, из врат Ангбанда выполз в ночь Глаурунг, первый из огненных драконов Севера. Он был еще юн и не достиг полной длины, ибо долга и медленна жизнь драконов, но эльфы в смятении бежали пред ним к Эред Вэтрину и Дортониону; и он опустошил степи Ард-Галена. Тогда Фингон, принц Хифлума, выехал против него с лучниками; окружив дракона, они засыпали его стрелами, и Глаурунг не мог вынести этого, ибо доспех его не был еще достаточно крепок, — он бежал в Ангбанд и долгие годы не выползал оттуда. Фингон прославился, а нолдоры радовались, ибо немногие провидели в этой новой твари грядущую опасность. Моргот, однако, был недоволен, что Глаурунг раскрыл себя раньше времени; и после его поражения настал Долгий Мир, длившийся почти двести лет. В то время случались лишь стычки на границах, и Белерианд процветал и богател. За оградой своих северных воинств нолдоры строили жилища и крепости, и много дивного было сделано в те дни, и сложены стихи, и повести, и книги знаний. В многих землях нолдоры и синдары стали смешиваться в единый народ и говорили на одном языке, хотя различия меж ними оставались: нолдоры были крепче телом и духом, более стойкие воины, прозорливы и мудры; они строили из камня и любили горные склоны и просторы степей. А синдары лучше играли и пели, и голоса у них были красивей — но не красивей, чем у сына Феанора Маглора — и они любили леса и берега рек; некоторые же Сумеречные Эльфы все еще бродили, нигде не задерживаясь подолгу, и пели на ходу.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Здесь рассказано, каков был в древности облик земель на севере и западе Средиземья, куда пришли нолдоры, а также, каким образом держали владыки эльдаров свои земли, и о союзе против Моргота после Дагор Аглареб, Третьей Битвы в Войнах Белерианда.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

На севере мира Мелькор в прошедшие века воздвиг Эред Энгрин, Железные Горы — ограду своей цитадели Утумно; и они стояли на границах областей вечного холода, огромной дугой изогнувшись с запада на восток, за стенами Эред Энгрина, на западе, там, где они вновь сворачивали на север, Мелькор построил другую крепость как защиту от возможного нападения из Валинора; и когда он возвратился в Средиземье, то, как уже говорилось, поселился в бесконечных подземельях Ангбанда, Железной Темницы, ибо в Войне Стихий валары, торопясь низвергнуть его и его твердыню Утумно, не разрушили до конца Ангбанд и не обыскали его глубин. Под Эред Энгрином Мелькор прорыл ход на южную сторону гор, прикрыв выход мощными воротами. А над воротами и за ними — до самых гор — поднял громовые пики Тангородрима, сотворенные из золы и шлака его подземных кузней и земли, что осталась после прорытия хода. Пики те были черны, наги и немыслимо величественны, а вершины их курились мглистым и смрадным дымом, затемняя северное небо. От врат Ангбанда на много лиг к югу простиралась пыльная пустошь. Ард-Гален, но после восхода Солнца она поросла пышной травой, и, пока Ангбанд был осажден, а его врата захлопнуты, зелень покрыла даже ямы и обломки скал перед дверьми преисподней.

К западу от Тангородрима лежит Хи́силомэ, Туманный Край, ибо так назвали его нолдоры на своем языке из-за мглы, насланной на него Морготом во времена их первой стоянки, на языке живущих там синдаров он зовется Хифлум. В дни Осады Ангбанда это были прекрасные земли, хотя воздух там холоден, а зима сурова. С запада они ограждались Эред Ломином, Зычными Горами, шедшими близ моря; а с востока и юга — большой петлей Эред Вэтрина, Теневого Хребта, что глядит на Ард-Гален и пойму Сириона.

Хифлум держали Финголфин и его сын Фингон, и большая часть народа Финголфина жила в Мифриме, по берегам великого озера, Фингону же был дан Дор-Ломин, что западнее Мифримского Кряжа. Но главная Крепость нолдоров была у Эйфель Сириона на востоке Эред Вэтрина, где они бдительно стерегли Ард-Гален; и конница по степи добегала до самой тени Тангородрима, ибо кони множились быстро, а трава Ард-Галена была высокой и сочной. Предки тех коней пришли из Валинора и были отданы Финголфину Маэдросом как вира за потери, ибо их кораблями привезли в Лосгар.

К западу от Дор-Ломина, за Зычными Горами, что южнее залива Дрэнгист уходят в глубь суши, лежит Нэвраст, Сей Берег на языке синдаров. Имя это носили сначала все земли к югу от залива, а после — лишь те, что лежат меж Дрэнгистом и горой Та́рас. Там много лет правил Тургон Мудрый, сын Финголфина; владения его ограничивали море, Эред Ломин и холмы, продолжающие стену Эред Вэтрина от Иврина до стоявшей на мысу горы Тарас. Иные считали, что Нэвраст принадлежит скорее Белерианду, чем Хифлуму, ибо то теплый край, увлажняющийся дыханием моря и прикрытый от холодных северных ветров, что продували Хифлум. Нэвраст — пустынный край, окруженный горами, и рек там нет, но в центре его лежало большое озеро без берегов, окруженное болотами, Линаэвен. Птичье, звалось оно, потому что множество птиц гнездилось там, из тех, кто любят высокий тростник и мелкие заводи. Когда пришли нолдоры, в Нэврасте жили Сумеречные Эльфы — близ берега моря и особенно на юго-западе, ибо в минувшие дни сюда любили приходить Оссэ и Ульмо. Весь этот народ признал Тургона своим владыкой, и вскоре синдары и нолдоры там смешались; и Тургон долго жил у подножья горы Тарас, у берега моря, во дворце, нареченном Виниамир.

К югу от Ард-Гален протянулось на шестьдесят лиг с запада на восток великое нагорье, прозванное Дортонион. Его покрывал сосновый бор, особенно густой по северному и западному краю. Пологие склоны подымались с равнины к высокой суровой земле, где бесчисленные озера лежали у подножий холмов, чьи вершины вздымались выше пиков Эред-Вэтрина; но на юге, там, где нагорье смотрело на Дориаф, оно внезапно обрывалось зловещими пропастями. С северных склонов Дортониона любовались степями Ард-Галена сыновья Финарфина Ангрод и Аэгнор — вассалы своего брата Финрода, владыки Наргофронда. Народ их был малочислен, ибо земли те довольно пустынны, а великое нагорье считалось преградой, взять которую Морготу будет нелегко.

Между Дортонионом и Теневым Хребтом тянулась узкая долина, крутые склоны которой поросли соснами; но сама долина была зеленой, ибо Великий Сирион тек сквозь нее, торопясь в Белерианд. Теснину Сириона держал Финрод и выстроил на острове посреди реки могучую сторожевую крепость Ми́нас-Ти́риф; но, когда был создан Наргофронд, передал эту твердыню своему брату Ородрефу.

А великий и дивный край Белерианд лежал по обе стороны от воспетого в песнях Сириона, что брал начало из Эйфель Сириона и струился по краю Ард-Гален, покуда не прорывался сквозь ущелье, становясь все полноводнее от питающих его горных рек. Оттуда он тек на юг, собирая воды многих притоков, покуда, пробежав 130 лиг, могучим потоком не достигал широкого песчаного устья в заливе Балар. И, по течению Сириона, лежали справа, в Западном Белерианде леса Бре́филя меж Сирионом и Тэ́йглином, а дальше — край Наргофронд меж Тэйглином и Нарогом. Река же Нарог брала начало в водопадах Иврина на южных склонах Дор-Ломина и текла отсюда восемьдесят лиг, чтобы влиться в Сирион в Нан-Та́трене, Краю Ив. Южнее Нан-Татрена была малонаселенная область заливных лугов, усыпанных цветами, а за ними лежали болота с островками камыша вдоль рукавов Сириона и пески его дельты, где не жил никто, кроме морских птиц.

Наргофронд протянулся также и к западу от Нарога до реки Нэ́ннинг, что встречалась с морем у Эглареста; и Финрод стал владыкой всех эльфов Белерианда между Сирионом и морем — если не считать Фаласа. Там жили те синдары, что любили еще корабли, и владыкой их считался Цирдан-Корабел. Однако, Цирдан и Финрод были друзьями и союзниками, и с помощью нолдоров гавани Бритомбар и Эгларест отстроились заново. За их высокими стенами расцвели прекрасные города и пристани с набережными и пирсами из камня. На мысу к западу от Эглареста Финрод воздвиг башню Ба́рад-Ни́мрас — дабы следить за западным морем, хоть в этом, как выяснилось позднее, и не было нужды, ибо Моргот никогда не пытался ни строить корабли, ни воевать на море. Все его слуги чурались воды, и ни один своей охотой не приблизился бы к морю, кроме как в крайней нужде. С помощью эльфов Гаваней кое-кто из народа Наргофронда построил новые корабли и отправился на них исследовать большой остров Балар, задумав устроить там последнее прибежище, если придет лихо; но им не суждено было поселиться там.

Таким образом, держава Финрода была самой большой, хотя сам он — младший среди великих владык нолдоров — после Финголфина, Фингона и Маэдроса. Но Финголфин считался Верховным Владыкой нолдоров, а Фингон первым после него, хоть владели они лишь севером Хифлума; однако народ их был самым стойким и доблестным; его более всех боялись орки и ненавидел Моргот.

Слева по течению Сириона лежал Восточный Белерианд, протянувшийся в самом широком месте на сотню лиг от Сириона до Гэлиона и границ Оссирианда. И первым, между Сирионом и Ми́ндебом, у подножий Кри́ссаэгрима, где гнездились орлы, лежал пустынный край Ди́мбар. Между Ми́ндебом и верховьями Эсга́лдуина лежали ничейные земли Нан-Дунгорфеб; край тот полнился страхом, ибо с одной стороны сила Мелиан ограждала северный предел Дориафа, а с другой гибельными обрывами ниспадали с высот Дортониона Эред Горгороф — Горы Ужаса. Туда, как было сказано раньше, бежала от бичей балрогов Унголианта, и там она жила какое-то время, наполняя ущелья смертоносной мглой; там и ныне, когда она сгинула, таились ее мерзкие отродья, плетя лиходейские сети, и ручьи, что сбегали с Эред Горгорофа, были ядовиты, так как стоило лишь пригубить ту воду, и душа окутывалась мраком безумия и отчаяния. Все живое избегало тех мест, и нолдоры проходили через Нан-Дунгорфеб только в великой нужде, да и то по тропе, что теснилась к границам Дориафа, подальше от зловещих холмов. Тропа эта была проложена давным-давно, прежде чем Моргот вернулся в Средиземье; и если кто-нибудь проходил по ней, то оказывался восточнее Эсгалдуин, где во время Осады стоял еще каменный мост Иант-Йа́ур. По нему путник переходил в Дор-Ди́нен, Безмолвный Край, и, миновав Ароссиах (что означает Брод Ароса), попадал к северным границам Белерианда, где жили сыновья Феанора.

На юге лежали охраняемые леса Дориафа — владения Потаенного Короля Тингола, в чью державу против его воли не мог проникнуть никто. Ее северную — и меньшую часть, лес Нэльдореф, ограничивала с востока река Эсгалдуин, что сворачивала на запад в самом центре края; а между Аросом и Эсгалдуином, там, где он поворачивал к Сириону, были Пещеры Менегрота; и весь Дориаф лежал восточнее Сириона, кроме узкой полоски леса между слиянием Сириона и Тэйглина и Полусветным Озерьем. Народ Дориафа звал тот лес Ни́врим или Западный Предел; там росли дубы-великаны, и его также прикрывала Завеса Мелиан, так что часть Сириона, который она, почитая Ульмо, любила, был под властью Тингола.

На юго-западе Дориафа, где Арос сливается с Сирионом, по обе стороны реки, лежали большие озера и топи — и река замедляла там свой бег, дробясь множеством рукавов. Эта область звалась Аэлин-Уиал, Полусветное Озерье, ибо его окутывали туманы, и чары Дориафа лежали на нем. Северная часть Белерианда спускалась на юг к этому месту, а дальше простиралась ровно, и течение реки замедлялось. Но южнее Аэлин-Уиал земли обрывались внезапно и круто; и нижние луга Сириона отделялись бесконечной цепью холмов, бегущих от Эглареста за Нарог на западе до Амон-Эреба на востоке, откуда был виден Гэлион. Нарог прорезал эти холмы глубоким ущельем и тек по перекатам, но водопадов на нем не было, и на западном его берегу вздымались лесистые нагорья Та́ур-эн-Фа́рофа. На западной стороне того ущелья, где маленькая пенная речка спадает в Нарог с Большого Фарофа, Финрод основал Наргорфронд. А лигах в двадцати пяти восточнее ущелья Наргофронда Сирион могучим водопадом низвергался с севера в Озерье — и вдруг уходил под землю, в подземные ложа, пробитые силой его струй; снова он возникал тремя лигами южнее — и, шумя и дымясь, вырывался из-под скальных арок у подножия холмистой гряды; место это звалось Врата Сириона.

Тот порог, называвшийся Андрам, то есть Долгая Стена, тянулся из Наргофронда в Восточный Белерианд, к Ра́мдалу, Концу Стены. Но на востоке крутизна его умерялась, потому что долина Гэлиона неуклонно понижалась к югу, и Гэлион, не имея в своем русле порогов, тек всегда быстрее Сириона. Между Рамдалом и Сирионом стояла одинокая гора, очень высокая и с пологими склонами; она казалась больше, чем есть, потому что стояла одна. Гору эту звали Амон-Эреб. На Амон-Эреб умер Денэтор, владыка нандоров, живших в Оссирианде, что пришел на помощь Тинголу в дни, когда орки Моргота впервые явились с оружием и уничтожили осиянный звездами мир Белерианд; на этой горе после великого поражения жил Маэдрос. А южней Андрама, между Сирионом и Гэлионом, земли поросли густыми и дикими чащами, где не жил никто, лишь изредка забредали Темные Эльфы; звались те чащобы Та́ур-им-Ду́инаф, Лес-между-Реками.

Гэлион был большой рекой; он брал начало из двух ключей и делился в верховьях на два рукава — Малый Гэлион, что тек из-под Холма Химринг, и Большой Гэлион, что тек из-под горы Рэрир. От слияния рукавов он пробегал к югу сорок лиг, прежде чем встречал свои притоки; а до встречи с морем он был вдвое длинней Сириона, хотя не столь широк и полноводен, так как в Хифлуме и Дортонионе, откуда питаются воды Сириона, выпадает больше дождей, чем на востоке. От Эред Луина в Гэлион текло шесть притоков — Аскар (позднее названный Ратло́риэль), Та́лос, Ле́голин, Бри́льтор, Ду́ильвэн и Адурант, все быстрые и порожистые реки, бегущие с гор: и между Аскаром на севере. Адурантом на юге, Гэлионом и Эред Лунном лежал дальний зеленый Оссирианд, Край Семи Рек. Адурант же в среднем течении разделялся, а потом сливался вновь; и остров, омываемый его водами, звался Тол-Га́лен, Остров Трав. Там по возвращении жили Берен и Лутиэн.

В Оссирианде жили Зеленые Эльфы, жили под защитой своих рек, ибо после Сириона Ульмо любил Гэлион больше всех вод западного мира. Сродство эльфов Оссирианда с лесом было столь велико, что путник мог пройти их владения из конца в конец — и не увидеть ни одного из них. Весною и летом они одевались в зеленое, а звуки их песен долетали даже на другой берег Гэлиона; потому нолдоры и назвали ту землю Линдон — земля музыки, а горы нарекли Эред Линдон, ибо впервые увидели их из Оссирианда.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

К востоку от Дортониона границы Белерианда были наиболее доступны нападению — одни лишь невысокие холмы ограждали с севера долину Гэлиона. В тех краях, вдоль Предела Маэдроса и за ним жили сыновья Феанора со своими народами; и всадники их часто пересекали обширную северную равнину к востоку от Ард-Галена — пустынный и дикий Ло́тланн — на случай, если бы Моргот попытался вторгнуться в Восточный Белерианд. Главная цитадель Маэдроса стояла на холме Химринг — Вечнознобном. Был он широким, безлесным, с плоской вершиной, и много меньших холмов окружало его. Химринг и Дортонион разделялись перевалом, особенно крутым с западной стороны — то был перевал Аглон, вход в Дориаф; резкий ветер всегда дул в него с севера. Целегорм и Куруфин укрепили Аглон и держали большим войском — как и все земли Хи́млада между Аросом, что брал начало в Дортонионе, и его притоком Кэлоном, что тек из-под Химринга.

Область меж рукавами Гэлиона опекал Маглор, и было там место, где холмы разрывались; именно тем путем перед Третьей Битвой орки проникли в Восточный Белерианд. Поэтому нолдоры держали на равнине большую конницу, а народ Карантира укрепил горы к востоку от Маглоровых Врат. Там от хребта Эред Линдон отходили на запад гора Рэрир и много меньших вершин; а меж Рэриром и Эред Линдоном лежало озеро, со всех сторон, кроме южной, затененное горами. То было озеро Хелеворн, глубокое и темное, и рядом с ним жил Карантир; нолдоры же звали весь большой край между Гэлионом, горами, Рэриром и рекой Аскар — Таргэ́лион, что означало Земля-за-Гэлионом, или Дор Карантир, Земля Карантира. Именно там нолдоры впервые встретили гномов. А Таргэлион прежде звался Сумеречными Эльфами — Та́лат Ру́нен, Восточная Долина.

⠀⠀ ⠀⠀

^{Карта Белерианда и земель севера}

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Таким образом, сыновья Феанора под водительством Маэдроса были владыками Восточного Белерианда, но народы их жили в то время большей частью в северных его землях, а на юг ездили только чтобы поохотиться в зеленых дубравах. Жили, однако, на юге Амрод и Амрас, во время Осады редко появлявшиеся на севере; туда же по временам наезжали и другие эльфийские владыки, даже издалека, ибо были те земли хоть и дики, но красивы. Чаще всего появлялся Финрод Фелагунд, любитель странствий — он заходил даже в Оссирианд, и Зеленые Эльфы дарили его своей дружбой. Но никто из нолдоров, пока владения их были целы, не пересекал Эред Линдон; и в Белерианд почти не доходило вестей о том, что творится в восточных землях.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Уже говорилось о том, как, ведомый Ульмо, Тургон из Нэвраста нашел тайную долину Тумладэн; та долина (как стало известно позже) лежала к востоку от верховьев Сириона, в кольце гор, высоких и крутых, и ни одна живая тварь не забредала туда — лишь залетали орлы Торондора. Но был там глубинный путь, пробитый в подгорной тьме водами, что стремились к струям Сириона; и Тургон отыскал тот путь и вышел на зеленую равнину меж гор, и увидел остров-холм твердого камня — долина в древние дни была озером. Тут понял Тургон, что нашел место, о котором грезил, и решил построить там прекрасный город в память о Тирионе на Туне; однако он возвратился в Нэвраст и жил там покойно, хотя мысли его и были все время преклонены к исполнению мечты.

И вот, после Дагор Аглареб непокой, что Ульмо вложил в сердце Тургона, возвратился к нему, и он собрал самых стойких и умелых из своего народа и тайно повел их в скрытую долину, и там начали они строить город, который замыслил Тургон; они выставили стражу вокруг долины, и никто не мог узнать об их трудах, и чары Ульмо, струящиеся в Сирионе, защищали их. Тургон, однако, жил большей частью в Нэврасте, пока наконец, через пятьдесят два года тайных трудов, город не был построен. Говорят, что Тургон хотел назвать его на языке эльфов Валинора Ондолиндэ, Утес Поющей Воды, ибо холм украшали фонтаны; но в наречии синдаров имя его изменилось и превратилось в Го́ндолин, Тайный Утес. Тургон готовился уйти из Нэвраста и покинуть чертоги в Виниамаре у моря; и Ульмо вновь явился к нему, и говорил с ним. И сказал так: “Теперь ты пойдешь наконец в Гондолин, Тургон; я же утвержу свою власть в долине Сириона и во всех окрестных водах, так что никто не заметит твоего пути, как никто не отыщет тайного хода против воли твоей. Дольше всех держав эльдалиэ будет противостоять Морготу Гондолин. Но не давай чрезмерной любви к делу рук твоих и к мечтам твоим овладеть тобой, и помни, что истинная надежда нолдоров лежит на Западе и грядет из-за Моря“.

И предостерег Ульмо Тургона, что и на нем лежит Жребий Мандоса, который Ульмо не в силах отвести. “А потому, — сказал он. — может случиться, что проклятие нолдоров отыщет тебя до срока, и измена родится в стенах твоих. Тогда им будет грозить огонь. Но, если опасность эта станет воистину близка — придет из Нэвраста некто и упредит тебя, и через него над гибелью и пламенем родится надежда Людей и Эльфов. Посему оставь в этом доме меч и доспех, дабы в грядущие дни он мог найти их: по ним ты узнаешь его и не обманешься". И Ульмо объяснил Тургону, каковы должны быть оставляемые здесь шлем, кольчуга и меч.

Потом Ульмо вернулся в море, а Тургон выслал вперед весь свой народ, почти треть нолдоров, последовавших за Финголфином, и еще большее число синдаров: тайно уходили они отряд за отрядом, прячась под сенью Эред Вэтрина, и незамеченными приходили в Гондолин, и никто не знал, куда они делись. Последним поднялся Тургон, тихо прошел со своим двором сковзь холмы, миновал горные врата — и они захлопнулись за ним.

И после долгие годы никто не проходил там — одни только Ху́рин и Ху́ор: и никогда не выступало оттуда воинство Тургона — до Года Скорби и Слез, более трехсот и пятидесяти лет спустя. Но за кругом гор народ Тургона рос и процветал, и росло в неутомимых трудах их мастерство, так что Гондолин на Амон Гва́реф стал воистину прекрасен и достоин равняться даже с Тирионом Заморским. Высоки и белы были стены его, гладки лестницы, величественна, стройна и мощна Башня Владыки. Там, играя, сияли фонтаны, а во дворах Тургона стояли изваяния Дерев древности, исполненные с эльфийским мастерством самим Тургоном; то Дерево, что он сделал из золота, звалось Гли́нгал, другое же, с цветами из серебра — Бе́льфиль. Но прекраснее всех див Гондолина была Идриль, дочь Тургона, прозванная Среброножка, чьи волосы были, как злато Лаурелина перед приходом Мелькора. Так в блаженстве долго жил Тургон; Нэвраст же опустел и оставался пустым до самого разорения Белерианда.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Покуда тайно возводился город Гондолин, Финрод Фелагунд трудился в недрах Наргофронда; сестра же его Галадриэль жила, как было сказано прежде, в царстве Тингола, в Дориафе. Порой Мелиан беседовала с нею о Валиноре и блаженстве прежних дней; но за темный час гибели Древ Галадриэль не заходила, а всегда умолкала. И вот однажды Мелиан сказала: “Какое-то горе постигло тебя и твоих родичей. Это я понимаю, но все остальное от меня скрыто — ибо ни зреньем, ни мыслью не могу я увидеть то, что произошло или происходит на Западе: тенью накрыты земли Амана, и тень легла на воды морские. Почему ты скрываешь что-то от меня?“

— Потому, что горе это миновало, — отвечала Галадриэль, — и я хочу радоваться здесь, а не тревожить радость воспоминаниями. Ведь, возможно, еще много горя ждет впереди, хоть сейчас и сияет надежда.

Тут Мелиан взглянула ей в глаза и молвила так:

— Не верю я, что нолдоры пришли посланцами валаров, как говорилось вначале, хоть и явились они в час нашей нужды. Ибо никогда не поминают они валаров, а их верховные владыки не принесли Тинголу вести ни от Манвэ, ни от Ульмо, ни даже от Ольвэ — королевского брата — и его народа, что ушел за море. За что, о Галадриэль, был высокий народ нолдоров изгнан из Амана? Или какое-то лихо лежит на сынах Феанора, что они столь надменны и люты? Не близка ли я к правде?

— Близка, — сказала Галадриэль, — разве что мы не были изгнаны, а ушли по своей воле и против воли валаров. А вела нас через великие опасности и гнев валаров одна цель: отмстить Морготу и отобрать похищенное им.

И Галадриэль поведала Мелиан о Сильмарилях и убийстве короля Финвэ в Форменосе: но ни словом не обмолвилась она ни о Клятве, ни о Резне, ни о сожжении кораблей в Лосгаре. Мелиан, однако, сказала:

— О многом теперь рассказала ты мне — и все же я прозреваю большее. Ты опустила завесу на долгий путь из Тириона, но видится мне там зло, о котором Тингол ради безопасности своей должен знать.

— Возможно, — вздохнула Галадриэль. — Но не от меня.

И Мелиан более не говорила с ней об этом, но открыла Тинголу все, что узнала о Сильмарилях.

— Великое это дело, — сказала она, — поистине, более великое, нежели мнится самим нолдорам. Ибо Свет Амана и судьба Арды заключены ныне в этих творениях Феанора; и предрекаю я — никакими усилиями эльдаров не обресть их вновь, и прежде чем их вырвут у Моргота, мир будет разрушен в грядущих битвах. Узнай же: они сгубили Феанора, полагаю, еще много других, но первой из смертей, что принесли они и еще принесут, была смерть Финвэ, твоего друга. Моргот убил его пред тем, как бежать из Амана.

Долго молчал Тингол, исполнен прозрений и скорби, но наконец промолвил:

— Ныне ясен мне исход нолдоров с Запада, которому прежде я много дивился. Не на помощь к нам пришли они — это лишь случай — ибо тех, кто остался в Средиземье, валары, до смертельной нужды, предоставили их судьбе. Мстить и возвращать утраченное пришли нолдоры. Но тем более верными союзниками против Моргота будут они, ибо можно отныне не опасаться, что они заключат с ним союз.

Однако Мелиан возразила:

— Истинно, что пришли они за местью — но не только. Остерегайся сынов Феанора! Тень гнева валаров лежит на них; они сотворили лихо в Амане и причинили зло своей родне. Рознь меж принцами нолдоров лишь усыплена.

И ответил Тингол:

— Что мне до того? О Феаноре я лишь слышал — и в рассказах тех он истинно велик. О сынах его слыхал я мало приятного; однако, похоже, они — злейшие враги нашего врага.

— Их мечи и советы могут быть обоюдоострыми, — молвила Мелиан, и больше они не говорили об этом.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вскоре, однако, поползли шепотки среди синдаров о делах нолдоров до их прихода в Белерианд. Очевидно, откуда исходили они, и лихая правда оказалась раздута и отравлена ложью; но синдары были еще доверчивы и беспечны, и (как можно догадаться) Моргот именно их избрал для своих первых злобных нападок, ибо они еще не знали его. Цирдан же, услыхав эти мрачные рассказы, обеспокоился, ибо был мудр и быстро понял, что правда они или ложь, но распущены эти слухи по злобе; хотя злобу эту он считал исходящей от принцев нолдоров — от зависти их домов друг к другу. Потому он послал к Тинголу гонца с вестями обо все услышанном.

Случилось так, что в это время сыновья Финарфина вновь гостили у Тингола, так как хотели повидаться с сестрой своей Галадриэлью. И Тингол, опечаленный, в гневе сказал Финроду:

— Зло причинил ты мне, родич, скрыв от меня столь важные события. Ибо теперь я узнал о всех лиходейских деяниях нолдоров.

Финрод же отвечал:

— Какое зло причинил я тебе, владыка? И какие лиходейства нолдоров, совершенные в твоих владениях, печалят тебя? Ни твоей родне, ни твоему народу они не чинили зла — и не замышляли его.

— Я дивлюсь тебе, сын Эарвен, — промолвил Тингол. — Ты явился ко двору родича с руками, обагренными кровью родичей твоей матери — и не ищешь оправдания, не просишь прощенья!

Велики были боль и страдание Финрода, но он молчал, ибо не мог защититься иначе, кроме как обвинив других принцев нолдоров; этого же он не хотел делать перед Тинголом. Но в душе Ангрода вспыхнуло вновь воспоминание о злых словах Карантира и он вскричал:

— Владыка, я не знаю, что за ложь и откуда услыхал ты, но на наших руках нет крови! Невиновными пришли мы, и лишь в глупости можно упрекнуть нас — что внимали речам беспощадного Феанора и потеряли от них разум, как от вина. Мы не творили зла по пути, но сами много страдали и простили эти страдания. За это названы мы твоими наушниками и предателями нолдоров: неправедно, как ты знаешь, ибо мы из верности молчали перед тобой и тем заслужили твой гнев. Но теперь этих вин не носить нам и ты узнаешь правду!

И тут Ангрод без жалости рассказал о сыновьях Феанора, поведав о крови в Альквалондэ, Пророчестве Мандоса и сожжении кораблей в Лосгаре. И воскликнул:

— Почему должны мы, выжившие на Вздыбленном Льду, носить имя убийц и предателей?

— Однако и на вас лежит тень Мандоса. — сказала Мелиан.

А Тингол долго молчал, прежде чем заговорить вновь.

— Уходите! — велел он наконец. — Сердце мое пылает. Позже вы возвратитесь, если пожелаете, ибо я не затворю дверей перед вами, о родичи, попавшие в лиходейскую ловушку, которой не могли избежать. С Финголфином и его народом я также останусь в дружбе, ибо стократ оплатили они содеянное ими зло. И в ненависти нашей к Стихии, что породила все это зло, наша рознь должна быть забыта. Но внемлите моим словам! Отныне никогда не должен звучать в моих ушах язык тех, кто убивал моих родичей в Альквалондэ. И во всей моей державе не прозвучит он явно, пока длится мое владычество. Да услышат все синдары мое повеление — не говорить на языке нолдоров и не отвечать ему. Те же, кто им воспользуется, будут считаться братоубийцами и предателями нераскаянными.

С тяжелым сердцем сыновья Финарфина покинули Менегрот, видя, как сбываются слова Мандоса, не вырваться из тени, что накрыла его дом. И случилось так, как велел Тингол, ибо синдары услышали его слова и во всем Белерианде отказались от языка нолдоров, и чурались тех, кто вслух говорил на нем; а Изгои приняли язык синдаров для своих повседневных нужд, и Высокое Наречие Запада звучало лишь среди владык нолдоров. Однако повсюду, где жил тот народ, наречие это осталось языком знаний.

Наргофронд был наконец достроен (а Тургон жил еще в чертогах Виниамара), и сыны Финарфина собрались туда на пир; и Галадриэль прибыла из Дориафа и какое-то время жила в Наргофронде. А король Финрод Фелагунд не имел жены, и Галадриэль спросила его, долго ли еще будет так. И прозрение снизошло на Финрода, и ответил он так;

— Дам и я обет, и должен быть свободен, чтобы исполнить его и уйти во тьму. А от моих владений не останется ничего, что мог бы наследовать сын.

Говорят, однако, что тогда еще столь холодный расчет не правил им: ибо возлюбленной его была Ама́риэ из ваниаров, а она не последовала за ним в изгнание.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Арэдэль Ар-Фейниэль, Белая Дева нолдоров, дочь Финголфина, жила в Нэврасте со своим братом Тургоном и ушла с ним в Тайное Королевство. Но она устала от охраняемого града Гондолина, чем дальше, тем больше желая вновь скакать по зеленым лугам и бродить в лесах, как было привычно ей в Валиноре; и когда со времени окончания постройки Гондолина минуло две сотни лет, она обратилась к Тургону с просьбой дозволить ей уйти. Тургон не хотел соглашаться на это и долго отказывался, но наконец сдался и сказал так:

— Ступай, если желаешь, хоть сердце мое и противится этому: я провижу, что злом обернется это для нас обоих.

Но уйдешь ты лишь навестить нашего брата Фингона, те же, кого я пошлю с тобой, возвратятся оттуда в Гондолин.

Арэдэль, однако, возразила:

— Я сестра твоя, а не слуга, и ты не запретишь мне идти, куда я хочу. Если же отказываешь мне в свите — я уйду одна.

— Я не отказываю тебе ни в чем, что имею, — отвечал Тургон. — Однако, я желаю, чтобы никто из знающих дорогу сюда, не жил вне этих стен. И если я верю тебе, сестра моя — я не верю, что другие тоже смогут уследить за своими речами.

И Тургон велел троим из своей свиты сопровождать Арэдэль и, если они сумеют уговорить ее, отвезти ее к Фингону, в Хифлум.

— Будьте бдительны! — добавил он. — Ибо, хотя Моргота еще сдерживают на севере, есть много опасностей в Средиземье, о коих сестра ничего не знает.

Потом Арэдэль выехала из Гондолина, и с ее отъездом стало тяжко на сердце Тургона.

А она, подъехав к броду Бри́тиах на реке Сирион, сказала спутникам:

— Повернем теперь на юг, а не на север, ибо я не желаю ехать в Хифлум: сердце мое жаждет отыскать моих давних друзей, сыновей Феанора.

И так как переубедить ее не удалось, они повернули на юг и попытались войти в Дориаф. Но стражи не впустили их, ибо Тингол не потерпел бы, чтобы нолдоры — кроме его родичей из рода Финарфина — проникли за Завесу, и менее всего друзья сыновей Феанора. Потому стражи границ сказали Арэдэли: “В земли Целегорма, куда стремишься ты, дева, ты не сможешь проехать через владения Тингола: придется тебе объехать Завесу Мелиан с севера или с юга. Быстрейший путь — по тропе, что ведет на восток от Бритиаха через Димбар и вдоль северных границ Дориафа, пока не минует Моста через Эсгалдуин и не приведет в земли за Холмом Химринг. Там, как нам известно, и живут Целегорм и Куруфин, и, возможно, ты отыщешь их. Но путь этот опасен".

Тогда Арэдэль повернула назад и отыскала полный угрозы тракт меж зловещими долинами Эред Горгорофа и северными границами Дориафа. И, попав в жуткий край Нан-Дунгорфеб, всадники заплутали в тенях. Арэдэль отбилась от спутников и потерялась. Они долго и напрасно искали ее, боясь, что она попала в ловушку или напилась из здешних ядовитых ключей; но жуткие порождения Унголианты, что жили в ущельях, растревоженные, погнались за ними, и они едва спаслись. Когда же они возвратились. Гондолин узнал печальнейшую весть, и Тургон долго сидел один, молча переживая скорбь и гнев.

Между тем Арэдэль, безуспешно проискав спутников, поскакала дальше, ибо была, как все дети Финвэ, бесстрашна и тверда духом; она продолжала путь и, переправляясь через Эсгалдуин и Арос, попала в Химлад, между Аросом и Кэлоном, где в те дни, до прорыва Осады Ангбанда, жили Целегорм и Куруфин. В то время они отсутствовали — ускакали с Карантиром на восток, в Таргэлион; но народ Целегорма встретил ее с почетом и просил остаться у них и дождаться возвращения их властелина. Там она какое-то время жила спокойно и радовалась, вольно бродя по лесам, но время шло, Целегорм не возвращался — и непокой вновь овладел ею, и она стала уезжать все дальше, ища новых троп и нетоптанных полян. И однажды, в конце года, Арэдэль отправилась на юг Химлада, переправилась через Кэлон и, не успев понять, что случилось, заблудилась в Нан-Эльмоте.

В этой роще в дальние годы, когда молоды были деревья, в сумерках Средиземья бродила Мелиан, и чары жили в нем до сих пор. Но теперь деревья Нан-Эльмота были самыми высокими и темными во всем Белерианде, и солнце никогда не заглядывало туда; и там жил Эол, прозванный Темным Эльфом. Некогда он был родичем Тингола, но ему было неуютно и беспокойно в Дориафе, и когда Завеса Мелиан накрыла лес Рэгион, где он жил, Эол бежал оттуда в Нан-Эльмот. Там и жил он в глубокой тьме, любя ночь и подзвездные сумерки. Нолдоров он сторонился, виня их в возвращении Моргота и нарушении покоя Белерианда; зато гномов любил больше, чем все эльфы древности. От него гномы узнавали о многом, что происходило в землях Эльдаров.

А надо сказать, что, приходя в Белерианд с Синих гор, гномы пользовались двумя дорогами через Восточный Белерианд, и северный путь, ведя к Аросским Бродам, проходил мимо Нан-Эльмота; там Эол встречал наугримов и беседовал с ними. Когда же дружба их упрочилась, он время от времени уходил в глубинные крепости Ногрод и Белегост и гостевал там. Многое узнал он о работе с металлами и достиг в ней большой искусности; и он создал металл, прочный, как гномья сталь, но столь ковкий, что мог делаться тонким и гибким — и все же отводил любое копье или стрелу. Эол назвал его — га́лворн, ибо был он черен и блестящ, как гагат; и куда бы ни отправлялся Эол, он неизменно облачался в доспехи из галворна. И все же Эол, хоть и ссутуленный трудами в кузне, был не гном, но статный эльф из славного рода тэлери, с лицом благородным, хотя и мрачным; взор его проницал тени и мрак, и случилось так, что он увидел Арэдэль Ар-Фейниэль, когда она брела по опушке Нан-Эльмота, подобная белой искре средь темных земель. Дивно прекрасной показалась она ему, и он возжелал ее; и опутал он ее чарами так, что она не могла найти дороги назад и подходила все ближе к его жилищу в сердце леса. Там была его кузня, и его темные чертоги, и его слуги, скрытные и безмолвные, как их господин. И когда Арэдэль, утомленная дорогой, подошла наконец к его дверям, он явился ей и, приветствовав, ввел ее в дом. Там она и осталась, ибо Эол взял ее в жены, и прошло немало времени, прежде чем родичи вновь услыхали о ней.

Нигде не сказано, что Арэдэль совсем не желала этого или что жизнь в Нан-Эльмоте все годы была ей ненавистна. Ибо, хоть по велению Эола ей и приходилось избегать солнца, они часто гуляли вместе под бледной луной; либо она одна шла, куда хотела — Эол запретил ей только искать сыновей Феанора и других нолдоров. И во мраке Нан-Эльмота Арэдэль родила ему сына и в душе дала ему имя на запретном языке нолдоров — Ломион, Сын Сумерек. А отец никак не называл сына, пока ему не исполнилось двенадцати лет: тогда Эол нарек его Ма́эглин — Островзор, ибо увидел, что глаза сына более зорки, чем его собственные, а мысль способна проникать в тайны душ, скрытые словесным туманом.

Когда Маэглин вырос, он оказался нолдор лицом и телом — но характером и духом сын своего отца. Говорил он мало, кроме как о делах, близко его трогавших, и тогда голос его наливался силой, способной подвигать тех, кто его слушал, и низвергать тех, кто ему противостоял. Был он высок и черноволос; кожа у него была белая, а глаза темные, но зоркие и лучистые, как у нолдоров. Часто ходил он с Эолом в города гномов на востоке Эред Линдона и охотно учился у них всему, чему они могли научить, в особенности же — искусству отыскивать в горах рудные жилы.

Говорят, однако, что Маэглин больше любил мать и, если Эол бывал в отлучке, подолгу сидел с ней, слушая ее рассказы о родичах, их делах в Эльдамаре, о мощи и доблести принцев дома Финголфина. Все это лелеял он в сердце, более же всего то, что слышал о Тургоне и о том, что у него нет наследника; ибо жена Тургона Эленвэ погибла при переходе Хелькараксэ, и единственным его ребенком была Идриль Целебриндал.

Эти разговоры зажгли в душе Арэдэль желание вновь увидеть родных, и удивительным показалось ей, что она могла устать от света Гондолина и сверкания Фонтанов на солнце, и зеленых лугов Тумладэна под ветреным небом весны; кроме того, она слишком часто оставалась одна во мраке, когда ее сын и муж уходили вдвоем. Из этих же рассказов выросли и первые ссоры между Маэглином и Эолом. Ибо ни за что на свете не открыла бы Маэглину мать, где живет Тургон, и он выжидал, надеясь выпытать у нее тайну или прочесть незащищенную мысль; но прежде хотел он взглянуть на нолдоров и поговорить с сыновьями Феанора, своими родичами, что жили неподалеку. Однако когда он поведал о своих желаниях Эолу, отец разгневался.

— Ты из дома Эола, сын мой, а не из голодримов, — сказал он. — Все эти земли — земли тэлери, а я не стану якшаться с убийцами нашей родни, пришельцами и захватчиками, и не потерплю, чтобы мой сын якшался с ними. В этом ты должен повиноваться мне, или я закую тебя в цепи.

Ничего не ответил Маэглин, остался безмолвен и холоден; но никогда уже не ходил с Эолом, и Эол не доверял ему.

Вышло так, что на Венец Лета гномы, как то было у них в обычае, пригласили Эола на празднества в Ногрод; и он уехал. Теперь Маэглин и его мать могли какое-то время бродить, где хотят, и часто они, томясь по солнечному свету, подъезжали к опушкам леса; и в сердце Маэглина зрело желание покинуть Нан-Эльмот навеки. Потому-то и сказал он Арэдэли: “Госпожа, давай уйдем, покуда есть время! На что надеяться нам — мне и тебе — в этом лесу? Здесь мы в оковах, мне же просто нечего делать, ибо я научился всему, что знает мой отец и что соизволили открыть наугримы. Не отправимся ли мы в Гондолин? Ты будешь моим проводником, а я твоей стражей!" Тут Арэдэль обрадовалась и с гордостью взглянула на сына; и, сказав слугам, что едут искать сыновей Феанора, они уехали и прискакали к северной опушке Нан-Эльмота. Там они переправились через Кэлон в земли Химлада, — а потом дальше к Бродам Ароса и на запад, вдоль границ Дориафа.

А Эол возвратился с востока быстрее, нежели предполагал Маэглин, и обнаружил, что жена его и сын два дня как бежали; и так велик был его гнев, что он помчался за ними при свете дня. Но, въехав в Химлад, он сдержал ярость и скакал осторожно, помня об опасности, ибо Целегорм и Куруфин отнюдь не любили Эола, а Куруфин к тому же был вспыльчивого нрава. Но разведчики Аглона видели, как Маэглин и Арэдэль проскакли к Аросу, и Куруфин, поняв, что творится странное, вышел из Аглона и встал лагерем возле Бродов, и не успел Эол пересечь Химлад, как всадники Куруфина подстерегли его и отвезли к своему владыке.

Тогда Куруфин обратился к Эолу:

— Куда едешь ты по моим землям. Темный Эльф? Неотложное дело, должно быть, погнало в путь днем такого солнцененавистника?

И Эол, понимая, что ему грозит, сдержал резкие слова, что поднялись в его душе.

— Мне стало известно, Владыка Куруфин, — отвечал он, — что мой сын и моя жена, Белая Дева Нолдоров, отправились навестить тебя, покуда я был в отлучке; и мне показалось необходимым присоединиться к ним в этой поездке.

Тут засмеялся Куруфин и сказал:

— Будь с ними ты, быть может, они встретили бы здесь прием не столь теплый, как надеялись. Но это неважно, ибо ехали они не сюда. Двух дней не прошло, как они миновали Ароссиах, а оттуда быстро помчались к западу. Кажется, ты пытаешься обмануть меня, если только сам не был обманут.

И Эол ответил:

— Тогда, Владыка, вероятно, ты дозволишь мне уехать и разузнать правду.

— Ты получишь мое дозволение — но не мою любовь, — молвил Куруфин. — Чем быстрее покинешь ты мои земли, тем больше обрадуешь меня.

Тогда Эол вскочил в седло, говоря:

— Отрадно, Владыка Куруфин, встретить родича, столь доброго в нужде. Я вспомню об этом, когда вернусь.

— Впредь не щеголяй передо мною именем своей жены. — ответствовал Куруфин, мрачно взглянув на него, — ибо те, кто похищают дочерей нолдоров и женятся на них без дара и дозволения, не становятся родней их родне. Я дал тебе дозволение уехать. Пользуйся этим и убирайся. На сей раз, по законам эльдаров, я не могу убить тебя. И вот еще какой совет добавлю я: возвращайся в свое жилище во тьме Нан-Эльмота, ибо сердце упреждает меня, что если отправишься ты вдогон за теми, кто более не любит тебя, никогда тебе туда не вернуться.

И Эол поспешно отъехал, и ненависть ко всем нолдорам переполняла его, ибо он понял, что Маэглин и Арэдэль бежали в Гондолин. Влекомый гневом и стыдом унижения, он переправился через Броды Ароса и погнал коня по пути, которым раньше скакали те двое; но, хотя они не знали, что их преследуют, а его скакун был очень быстр, Эол ни разу не увидел их до самого Бритиаха, где они оставили коней. Там злая судьба предала их; кони громко заржали, и скакун Эола, услыхав зов, поспешил к ним; и Эол увидел издалека белое одеяние Арэдэли и заметил, каким путем она шла, отыскивая тайную тропу в горы.

А Маэглин и Арэдэль подошли к Внешним Вратам Гондолина, и Темные Стражи под горами радостно встретили ее; и, миновав Семь Врат, она взошла с Маэглином на Амон-Гвареф — к Тургону. Там король с удивлением выслушал ее повесть; и с приязнью смотрел он на племянника своего Маэглина, видя, что тот достоин зваться принцем нолдоров.

— Воистину рад я, что Ар-Фейниэль воротилась в Гондолин, — молвил он. — И теперь мой град вновь будет прекрасен — более, чем когда я считал ее пропавшей. Маэглину же в моей державе будут воздаваться высочайшие почести.

Тут Маэглин поклонился и признал Тургона своим владыкой и королем, и дал обет исполнять всегда его волю; но после он стоял молча и смотрел, ибо пышность и краса Гондолина превосходили все, что представлялось ему по рассказам матери; и мощь города и его воинов поразили юношу, и многие творения, невиданные и дивные. Однако, ничто не притягивало его взора сильнее, чем Идриль, дочь короля, сидевшая подле отца, ибо волосы ее были золотыми, как у всех ваниаров, родичей ее матери, и она казалась Маэглину солнцем, озарявшим королевский чертог.

Тем временем Эол, последовав за Арэдэлью, нашел Сухую Реку и тайную тропу, и, крадясь по руслу, был схвачен стражей и допрошен. Слыша, что он называет Арэдэль женой, Стражи удивились и послали в город быстрого гонца; и он явился во дворец короля.

— Владыка! — воскликнул он. — Стража схватила пленника, подкравшегося к Темным Вратам. Он зовет себя Эолом: это эльф, он мрачен и темноволос, и синдар по крови, однако он заявил, что Владычица Арэдэль — его жена, и требует, чтобы его привели к тебе. Гнев его велик, и усмирить его трудно; но мы не убили его, как велит твой закон.

— Увы! — вздохнула Арэдэль. — Эол последовал за нами, как я и боялась. Но делал он это с осторожностью: мы не видели и не слышали погони, когда вступали на Тайную Тропу. — Она обратилась к гонцу: — Все это правда. Он Эол, а я его жена, и он отец моего сына. Не убивайте его, а ведите сюда, на суд короля — если будет на то королевская воля.

Так и было сделано. Эола привели в чертог Тургон, и он встал пред высоким троном, гордый и мрачный. Хотя он не меньше сына дивился тому, что видел, это еще больше наполняло его душу гневом и ненавистью к нолдорам, но Тургон встретил его с почетом, поднялся и взял его за руку.

— Добро пожаловать, родич — ибо родичем я считаю тебя. Здесь будешь ты жить в довольстве, но ты должен поселиться в моих владениях и не покидать их, ибо таков мой закон, что всякий, нашедший дорогу сюда, не может уйти.

Но Эол отдернул руку.

— Я не признаю твоего закона, — сказал он, — ни у тебя, ни у твоей родни нет прав владеть этой землей и накладывать запреты — здесь ли, там ли. Это земли тэлери, в которые вы принесли войну и непокой, гордыню и несправедливость. Мне нет дела до твоих тайн, и не шпионить за тобой пришел я, но потребовать свое: жену и сына. Однако, если на сестру свою Арэдэль ты имеешь права и не хочешь ее отпустить — пусть она остается; пусть птица вернется в клетку, где скоро захворает опять, как хворала прежде. Но не то — Маэглин. Сына моего ты у меня не отнимешь. Идем, Маэглин, сын Эола! Отец приказывает тебе. Покинь дом врагов и убийц его родни — или будь проклят!

Маэглин, однако, смолчал.

Тут Тургон воссел на трон, сжимая судебный жезл, и голос его был суров:

— Я не стану спорить с тобой, Темный Эльф. Лишь мечи нолдоров защищают твои бессолнечные леса. Свободой бродить в них ты обязан моей родне; если бы не они — давным-давно был бы ты рабом в подземельях Ангбанда. А здесь король — я. И, хочешь ты того или нет, — воля моя здесь закон. Лишь один выбор есть у тебя: поселиться здесь или здесь умереть. И тот же — для твоего сына.

Тогда Эол взглянул в глаза короля Тургона и не смутился, но долго молчал и не шевелился, пока мертвая тишь не окутала зал: и Арэдэль испугалась, ибо знала, что он опасен. Вдруг, быстрый, как змея, он выхватил кинжал, что скрывал под плащом, и метнул его в Маэглина, крича:

— Смерть выбираю я — за себя и за сына! Ты не получишь того, что принадлежит мне!

Но Арэдэль бросилась под клинок, и он вошел ей в плечо, Эола же скрутили и увели, пока прочие хлопотали вкруг Арэдэли. Но Маэглин, глядя на отца, не проронил ни слова.

Было решено, что на другой день Эол вновь предстанет перед королевским судом; и Арэдэль и Идриль молили Тургона о милости. Но вечером, хотя рана и казалось легкой, Арэдэли стало хуже; она лишилась чувств и ночью умерла: лезвие кинжала было отравлено, хотя никто не знал этого, пока не стало поздно.

И потому, когда Эол предстал перед Тургоном, он не нашел милости; и его повели на Карагдур, уступ на черной скале с северной стороны Гондолинского холма, чтобы сбросить с отвесных стен города. И Маэглин стоял там и молчал. Но перед смертью Эол крикнул:

— Ты отказался от отца и его родни, сын-лиходей! Да обратятся здесь в прах все твои надежды, и да погибнешь ты тою же смертью, что и я!

Тут Эола столкнули с Карагдура, и он погиб, и все в Гондолине сочли это справедливым; однако Идриль была потрясена и с тех пор не доверяла новоявленному родичу. А Маэглин процветал и стал величайшим из гондолинцев, и все прославляли его, Тургон же высоко ценил: ибо, если Маэглин легко и быстро обучался, чему мог, многому мог он и научить. Он собрал вокруг себя всех, кто имел склонность к кузнечному и горному делу; и, обыскав Эхориаф (что значит Окружные Горы), нашел богатые залежи разных металлов. Более всего ценил он твердое железо ангабарских копей на севере Эхориафа и оттуда добывал металл, пригодный для стали, так что оружие гондолинцев делалось все острее и крепче, и в грядущие дни это сослужило им добрую службу. Маэглин был мудрым и осторожным советником, а в нужде — стойким и доблестным воином. Это увиделось после, когда в год Нирна́эф Арноэ́диад Тургон выступил на север, на помощь Фингону. Маэглин не остался в Гондолине наместником короля, но пошел на войну и бился рядом с Тургоном, показав себя яростным и бесстрашным в бою.

Итак, казалось, судьба улыбалась Маэглину, ставшему одним из самых могучих среди принцев нолдоров, а по славе — вторым в их державах. Однако он был замкнут, и хотя не все шло так, как ему хотелось, он сносил это молча, скрывая свои мысли, так что немногие могли прочесть их, но Идриль Целебриандал — могла. Ибо с первых дней в Гондолине жила в его сердце все время растущая печаль, что лишала его радости: он любил красу Идриль и желал ее — безнадежно. У эльдаров не было принято, чтобы столь близкие родичи вступали в брак, да и никто прежде не хотел этого. И, как бы там ни было, Идриль совсем не любила Маэглина, а зная его мечты о ней — и не могла полюбить. Ибо эта любовь казалась ей странным извращением, как впоследствии казалась всем эльдарам — лихим плодом Резни, через который тень проклятия Мандоса пала на последнюю надежду нолдоров. Но годы текли, Маэглин глядел на Идриль — и ждал, и любовь в его сердце становилась тьмой. И тем более старался он настаивать на своем в других делах, не отвергая никакого труда или бремени, если мог таким образом стать сильнее.

Вот что случилось в Гондолине: и среди благости той державы, в сиянии ее славы было посеяно темное семя зла.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Когда со времени прихода нолдоров в Белерианд минуло свыше трех сотен лет, во дни Долгого Мира Финрод Фелагунд поехал как-то на восток от Сириона — поохотиться с Маглором и Маэдросом, сынами Феанора.

Но, устав от гоньбы, он отправился один к хребту Эред Линдон, чьи вершины сияли вдали, и, вступив на Гномий Тракт, переправился через Кэлион у брода Сарн Атрад, свернул к югу у верховьев Аскара и вошел в северный Оссирианд.

В долине у подножий гор, ниже истоков Талоса он под вечер увидел огни и услышал далекое пенье. Это удивило его, ибо Зеленые Эльфы, населявшие этот край, не жгли костров и не пели ночью. Сперва он опасался, что это орда орков миновала северных стражей, но подойдя ближе, понял, что ошибся: языка певцов он никогда прежде не слышал — он был не гномий и не орочий. Тогда Фелагунд, безмолвно стоя в ночной тени деревьев, со склона заглянул в лагерь — и увидал там неведомый народ.

То был клан Бе́ора Старого, как звали его позднее, вождя Людей. После долгих лет скитаний он наконец привел соплеменников с востока к Синим Горам, они перевалили хребет — и первыми из людей пришли в Белерианд. Они пели, радуясь и веря, что спасены ото всех опасностей и пришли наконец в край, где нет страха.

Долго смотрел на них Фелагунд, и любовь к ним шевельнулась в его сердце; однако, он оставался под укрытием леса, пока они все не заснули. Тогда он прошел между спящими и, сев подле умирающего костра, где никто не нес стражи, поднял отложенную Беором грубую арфу — и полилась музыка, которой никогда не слышали люди, ибо в пустынных землях у них не было в этом других учителей, кроме Эльфов Тьмы.

И люди проснулись и слушали, как поет и играет Фелагунд, и думал каждый, что ему снится дивный сон, пока не замечал, что его товарищи тоже не спят; но пока Фелагунд играл, они молчали и не шевелились — столь прекрасной казалась музыка и столь дивной песня. Мудры были слова эльфийского владыки, и мудрость вливалась в души тех, кто внимал ему: ибо то, о чем он пел — сотворение Арды и блаженство Амана за мглой Моря — ясными видениями проходило перед их взором, и его эльфийская речь отзывалась в душе каждого так, как было тому доступно.

Так и вышло, что Люди прозвали короля Фелагунда, первого из встреченных ими эльдаров — Ном, что на их языке значит Мудрость, и после звали весь его народ Но́минами, Мудрыми. Они думали вначале, что Фелагунд — один из валаров, которые, по слухам, живут далеко на Западе: это и было (говорят некоторые) причиной их похода. Но Фелагунд жил среди них и учил их истинным знаниям, и они полюбили его и почитали своим властителем, и после были всегда верны дому Финарфина.

А надо сказать, что из всех народов эльдары наиболее искусны в языках; к тому же Фелагунд обнаружил, что может читать в умах людей те мысли, которые они хотели выразить словами, так что речь их легко было понять. Говорят также, что те люди давно, еще на востоке встречались с Темными Эльфами и неплохо выучили их язык; а так как все наречия квэнди одного корня, язык Беора и его народа во многом походил на эльфийский. Так что очень скоро Фелагунд мог говорить с Беором; и пока он жил среди людей, Финрод и Беор часто беседовали. Однако когда Финрод расспрашивал Беора о пробуждении людей и об их блужданиях, Беор мало что мог поведать ему; действительно, известно ему было немногое, ибо праотцы его племени почти не рассказывали преданий о прошлом, и память их молчала. “Тьма лежит за нами, — молвил Беор, — мы же обратились к ней спиной и не желаем возвращаться туда даже в мыслях. Сердца наши обращены к Западу, и мы верим, что найдем Свет“.

Позднее, однако, эльдары говорили, что когда люди пробудились на восходе солнца в Хильдориэн, за ними следили соглядатаи Моргота, и весть эта быстро дошла до него; дело же это показалось ему столь важным, что он самолично покинул Ангбанд и отправился в Средиземье, передоверив ведение войны Саурону. О том, что творил он с людьми, эльдары в то время ничего не знали, да и позже узнали немного; однако то, что на сердца людей легла тьма (как легла на души нолдоров тень Резни и Проклятия Мандоса), они прозрели даже в людях из племен Друзей Эльфов, которых узнали первыми. Извратить либо уничтожить все новое и прекрасное, что ни появлялось на свет, всегда было главным желанием Моргота; несомненно, что ту же цель преследовал он и на сей раз: страхом и ложью сделать людей врагами эльдаров и повести их с востока войной на Белерианд. Однако, замысел этот созревал долго и никогда не был полностью осуществлен, ибо (как говорят) людей вначале было слишком мало, в то время как Моргот опасался растущей мощи и объединения эльдаров и вернулся в Ангбанд, оставляя в Средиземье лишь несколько слуг, да и то не слишком хитрых и могущественных.

Фелагунд узнал от Беора, что были также и другие люди, похожие на него; они тоже отправились на запад. “Прочие мои соплеменники, — сказал он, — перешли Горы и ныне бродят неподалеку отсюда: халади́ны же — племя, чье наречие отлично от нашего — все еще стоят в долинах у восточных отрогов, ожидая вестей, чтобы двигаться дальше. Есть еще и другие люди, чье наречие сходно с нашим; с ними мы встречались время от времени. Они шли перед нами по дороге на запад, но мы обогнали их, ибо племя это многочисленно, держатся же они вместе и движутся медленно; ведет их вождь, которого они называют Марах“.

Зеленые Эльфы Оссирианда были обеспокоены появлением людей и, узнав, что среди пришельцев рыцарь-эльдар, послали к Фелагунду.

— Господин, — сказали послы, — если ты властвуешь над этими существами, вели им вернуться туда, откуда они явились, или пойти куда-нибудь еще. Мы не желаем, чтоб чужаки нарушали наш покой в этих землях. К тому же, это племя лесорубов и охотников, потому мы не можем быть им друзьями, и если они не уйдут, мы им не дадим покоя“.

Тогда, по совету Фелагунда, Беор собрал своих разбредшихся сородичей, и они переправились через Гэлион и поселились во владениях Амрода и Амраса, на восточном берегу Нэлона, к югу от Нан-Эльмота, недалеко от границ Дориафа; и позднее этот край назвали Эстолад, то есть Стойбище. Однако, когда по прошествии года Фелагунд захотел вернуться в свои владения, Беор испросил дозволенья сопровождать его и до конца своей жизни оставался на службе у короля Фелагунда. Так он получил свое имя — Беор; прежде его звали Би́лан, "Беор" же в наречии его соплеменников означало "вассал". Править своим племенем он доверил старшему сыну Ба́рану и уже не вернулся в Эстолад.

Вскоре после ухода Фелагунда появились в Белерианде иные люди, о которых поминал Беор. Вначале пришли халадины; однако, столкнувшись с недружественностью Зеленых Эльфов, они повернули на север и поселились в Таргэлионе, в землях Карантира, сына Феанора; там они некоторое время жили в мире, а подданные Карантира не обращали на них внимания. На следующий год спустилось с гор племя, ведомое Марахом; были то люди рослые и воинственные, шли стройными дружинами, и эльфы Оссирианда скрылись, боясь их тронуть. Марах, однако узнав, что племя Беора живет в зеленом и плодородном краю, прошел по Гномьему Тракту и поселился к юго-западу от селений Барана, сына Беора; между этими двумя племенами была великая дружба. Сам Фелагунд часто навещал людей, и многие другие эльфы с западных земель, нолдоры и синдары, приходили в Эстолад, желая увидеть ада́нов, чей приход был предсказан издревле. В провидении их явления, в Валиноре людям было дано имя Ата́ни, Вторые, в наречии же Белерианда это имя превратилось в Эдайн или Ада́ны, и называли так только три племени Друзей Эльфов.

Финголфин, как подобало королю всех нолдоров, послал им дружественных послов; и тогда многие молодые и отважные аданы поступили на службу к королям и владыкам эльдаров. Среди них был Ма́лах, сын Ма́раха, он четырнадцать лет жил в Хифлуме, научился языку эльфов и получил прозвание Арадан.

Недолго аданы довольствовались жизнью в Эстоладе, ибо многие все еще желали идти на запад, только не знали дороги. Перед ними лежал огражденный Дориаф, а к югу — Сирион с его непроходимым топями, потому главы трех высших родов нолдоров, надеясь на силу сынов людских, объявили, что всякий адан, буде он пожелает, может поселиться среди их подданных. Таким образом началось переселение аданов; вначале их было немного, но потом целые семьи и роды покидали Эстолад, так что лет через пятьдесят во владениях королей появились многие тысячи аданов. Большинство их избирало длинный северный тракт, пока еще дороги не стали им знакомы. Племя Беора пришло в Дортонион и поселилось в землях, где правил род Финарфина. Племя Арадана (Марах, его отец, оставался в Эстоладе до самой своей смерти) большей частью направилось на запад, и многие осели в Хифлуме; однако Ма́гор, сын Арадана, и с ним другие, переправились через Сирион в Белерианд и некоторое время жили в долинах у северных отрогов Эред Вэтрина.

Рассказывают, что обо всех этих делах никто, кроме Финрода Фелагунда, не посоветовался с Владыкой Тинголом, и он был недоволен, во-первых, по этой причине, а во-вторых, оттого, что еще задолго до того, как разошлись первые слухи, его тревожили сны о приходе людей. Посему он велел, чтобы люди селились лишь на севере и чтобы принцы, которым они служат, отвечали за все их проступки; и молвил он так:’ “Пока властвую я в Дориафе, ни один человек не войдет сюда, будь то даже отпрыск рода Беора, что служит славному Фелагунду“. Мелиан тогда промолчала, но позднее сказала Галадриэли: “Близятся великие события. И явится человек из дома Беора, кого не остановит Завеса Мелиан, ибо он будет послан роком, что сильнее меня; и песни о том, что случится, будут жить и тогда, когда изменится облик всего Средиземья".

Много людей, однако, осталось в Эстоладе, и долго еще жило там смешанное племя, пока гибель Белерианда не захватила их или не вынудила бежать назад, на восток. Кроме стариков, считавших, что дни их странствий кончены, были еще те, кто хотел сам распоряжаться своей судьбой, кто опасалсся эльдаров и света их глаз; и среди аданов начался разброд, в котором явно была видна рука Моргота, ибо достоверно известно, что он знал о приходе людей в Белерианд и о растущей их дружбе с эльфами.

Вели недовольных Берег из рода Беора и Амлах, один из правнуков Мараха, и они говорили открыто: “Мы пустились в далекий путь, чтобы избежать опасностей Средиземья и спастись от обитающих там злых тварей: ибо слышали мы, что на Западе Свет. Теперь же мы узнаем, что Свет за Морем. Мы не можем прийти туда, где в блаженстве обитают все Божества. Все, кроме одного; ибо вот пред нами Черный Властелин и эльдары, мудрые, но жестокие, беспрестанно воюющие с ним. Говорят, что он обитает на севере, а там боль и смерть, от которых мы бежали. Мы не пойдем туда."

Был тогда созван большой совет людей, и собралось их много. И так Друзья Эльфов отвечали Берегу:

— Истинно, от Черного Владыки исходит все зло, от которого мы бежали; но он жаждет власти над всем Средиземьем, и есть ли уголок, куда мы могли бы бежать и где он нас не настигнет — покуда его не уничтожат или по крайней мере не возьмут в осаду? Лишь доблесть эльдаров сдерживает его, и, быть может, лишь для того, чтоб помочь им, провидение привело нас в этот край."

Берег на то сказал:

— Пусть это заботит эльдаров! Наша жизнь слишком коротка.

И встал тогда некто, показавшийся всем Амлахом, сыном Имлаха, и бросил злобные слова, потрясшие всех, кто внимал ему:

— Все это лишь эльфийские хитрости, басни, сплетенные, чтобы обмануть легковерных пришельцев. Море безбрежно. Света на Западе нет. Блуждающий огонек эльфов довел вас до края света. Кто из вас видел хоть тень Божества? Кто узрел на севере Черного Владыку? Это эльдары жаждут завладеть Средиземьем! Жадность побудила их копаться в земле, и это разгневало существа, обитающие в ее глубинах: то же делали они раньше, и то же будут делать впредь. Пусть орки живут на своей земле, а мы будем жить на своей. Места в мире достаточно, если только эльдары не помешают нам!“

Внимавшие ему на мгновение оцепенели, и тень ужаса пала на них; и решили они уйти из владений эльдаров. Позднее, однако, явился меж ними Амлах и отрицал, что присутствовал при этом споре или что говорил нечто подобное, и сомнения и растерянность овладели людьми. И говорили Друзья Эльфов: “Теперь-то вы верите? Черный Властелин существует, и его подсыльщики и соглядатаи таятся среди нас, ибо он боится нас и той силы, которую мы можем дать его врагам".

И все же многие отвечали: "Скорее он ненавидит нас и тем больше будет ненавидеть, чем дольше мы будем жить здесь, мешаясь в его вражду с владыками эльдаров и ничего не получая от этого". Потому многие из тех, кто еще оставался в Эстоладе, решились уйти, и Берег увел на юг тысячу людей из племени Беора, и предания молчат о них. Амлах, однако раскаялся, говоря так: “У меня теперь своя вражда с Владыкой Лжи, и продлится она до конца моей жизни"; он отправился на север и поступил на службу к Маэдросу. Те же его соплеменники, кто был на стороне Берега, избрали себе нового вождя, через горы вернулись в Эриадор и теперь забыты.

Между тем халадины жили в Таргэлионе и были счастливы. Моргот, однако, видя, что обманом и ложью ему не удалось рассорить людей и эльфов, взъярился и решился причинить людям столько зла, сколько сможет. Потому он выслал отряд орков, которые, направляясь на восток, проскользнули сквозь осадное кольцо, перебрались назад через Эред Линдон по Гномьему Тракту и в южных лесах владений Карантира напали на халадинов.

У халадинов не было вождя, и жили они не все вместе, а небольшими селениями, расположенными далеко друг от друга и управлявшимися каждое по своим законам; их трудно было собрать вместе. Был среди них, однако, человек по имени Ха́льдад, бесстрашный и властный; он собрал всех смельчаков, каких мог найти, и отступил в угол, образованный слиянием Аскара и Гэлиона, и там от берега до берега построил крепкую загородь; за нее они отвели всех детей и женщин, кого удалось спасти. Там и отбивались они, пока не кончились припасы.

У Хальдада были дети-близнецы, дочь Ха́лет и сын Ха́льдар; и оба сражались доблестно, ибо Халет была женщиной с душой и силой воина. Однако, в конце концов Хальдад погиб в вылазке против орков, а Хальдар, пытавшийся спасти его тело от участи стать их кровавой пищей, пал рядом с ним. Тогда Халет собрала соплеменников, хоть они и отчаялись, и многие бросались в реки и тонули. Однако, семью днями позже, когда орки бросились на последний приступ, и почти разрушили загородь, вдруг запели трубы, и с севера с войском пришел Карантир и загнал орков в реку.

Милостиво взирал на людей Карантир и оказал Халет великий почет; и предложил ей возместить гибель отца и брата. И, узрев доблесть аданов, молвил ей:

— Если вы пожелаете переселиться севернее, то будут у вас собственные владения, а также дружба и защита эльдаров.

Халет, однако, была горда и не желала, чтобы ею правили и направляли, и большинство халадинов были с нею согласны. Потому она поблагодарила Карантира, но ответила ему так:

— Лишь одного хочу я сейчас, господин, — покинуть тени гор и уйти на запад, куда ушли уже прочие наши сородичи.

И потому, когда халадины собрали уцелевших, что скрывались от орков в дебрях, и все то имущество, что осталось в их сожженных селениях, они избрали Халет предводительницей племени, и она увела их в Эстолад, где они и жили некоторое время.

Они, однако, оставались нелюдимы, и с тех пор люди и эльфы знали их как племя Халет. Халет правила ими до конца дней своих, но мужа у ней не было, и главенство потом перешло к Хальдану, сыну ее брата Хальдара. Вскоре, однако, Халет пожелала вновь двинуться на запад, и хотя большинство ее сородичей было против этого, она все же повела их; шли они без помощи и совета эльдаров и, переправясь через Кэлон и Арос, очутились в опасных краях меж Горами Ужаса и Завесой Мелиан. Тогда этот край еще не был так затемнен, как позднее, но вряд ли смертный мог найти там дорогу без чужой помощи, и лишь силой воли своей сумела Халет заставить сородичей пройти, с лишениями и потерями, эти земли. Наконец они переправились через Бритиах, и многие горько сожалели о том, что пустились в путь: однако возврата не было. Потому в новых землях они вернулись, насколько могли, к старой жизни: жили они вольными селениями в лесах Талат Дирнэн, за Тэйглином, а кое-кто забредал и на земли Наргофронда. Прочие, однако, любили Владычицу Халет и готовы были следовать за нею, куда бы она ни пошла, и жить под ее властью: тех она привела в лес Брефиль, что меж Тэйглином и Сирионом. Туда в наступившие позже недобрые времена вернулись многие из разрозненного ее племени.

Брефиль был объявлен Тинголом частью его владений, хотя и находился вне Завесы Мелиан: и Владыка никогда не дозволил бы Халет селиться там, но Фелагунд, которого Тингол дарил своей дружбой, услыхав обо всем, что случилось с племенем Халет, испросил для нее такую милость: она будет вольно жить в Брефиле, но с тем, чтобы ее племя защищало Перекрестье Тэйглина от всех врагов эльдаров и не допускало орков в эти леса. Халет на то отвечала: “Где отец мой Хальдад и брат мой Хальдар? Если король Дориафа опасается дружбы между Халет и пожирателями ее родичей, то мысли эльдаров для людей непостижимы." И до самой смерти Халет жила в Брефиле, а когда умерла, соплеменники воздвигли над нею в глуби леса зеленый курган Тур Харе́та, Могила Владычицы, а в наречии синдаров — Хауд-эн-Арвен.

Итак, аданы жили на землях эльдаров, здесь и там, иные бродили вольно, иные селились родами или небольшими племенами; большинство их вскоре выучило язык Сумеречных Эльфов — как потому, что это было наречие, на котором они общались, так и потому, что многие жаждали перенять эльфийские науки. Однако, по прошествии некоторого времени, владыки эльфов, понимая, что не годится людям и эльфам жить вместе безо всякого порядка и что у людей должны быть правители одной с ними крови, отделили земли, где люди могли жить своей жизнью, и назначили вождей, что должны держать эти земли. Эти люди были союзниками эльдаров в войне, но шли в бой под водительством своих владык. Однако, многие аданы находили удовольствие в дружбе с эльфами и жили среди них так долго, как только могли; юноши же часто поступали на службу к королям.

Ха́дор Ло́риндол, сын Ха́тола, сын Магора, сына Малаха Арадана в юности поступил на служубу к Финголфину и был любим им. Потому Финголфин даровал ему право владеть Дор-Ломином, и в той земле Хадор собрал бо́льшую часть своих соплеменников и стал самым могущественным вождем аданов. В доме его говорили лишь на языке эльфов; однако прежнее наречие людей не было забыто, и из него позднее образовался язык Нуменора. В Дортонионе же править племенем Беора и Ла́дросом дано было Бо́ромиру, сыну Бо́рона, который был внуком Беора Старого.

Сыновьями Хадора были Га́лдор и Гу́ндор; а сыновьями Галдора — Ху́рин и Ху́ор; сыном же Хурина был Ту́рин Погибель Глаурунга, сыном Хуора — Ту́ор, отец Эарендиля Благословенного. Сыном Боромира был Бре́гор, отец Бре́голаса и Ба́рахира, а сыновей Бреголаса звали Ба́рагунд и Бе́легунд. Дочерью Барагунда была Мо́рвен, мать Турина, а дочерью Белегунда — Ри́ан, мать Туора.

Сыном же Барахира был Бе́рен Однорукий, что завоевал любовь дочери Тингола Лутиэн и воскрес из мертвых; от них произошла Эльвинг, жена Эарендиля, и все будущие короли Нуменора.

Все они были уловлены в тенета Проклятия Нолдоров и совершили великие деяния, которые и поныне памятны эльдарам среди преданий о древних владыках. В те дни сила людей объединилась с мощью нолдоров, и надежда воспряла, и Моргот был взят в осаду, ибо подданые Хадора, закаленные и легко переносившие холод и долгий путь, не боялись время от времени заходить далеко на север и там следили за передвижениями Врага. Три Дома росли и множились, самым же великим среди них был род Хадора Златовласа, вассала эльфийских владык. Люди его племени были сильны и рослы, разумны, храбры и преданны, быстро гневались и охотно смеялись — могучие дети Илуватара на заре человечества. Большей частью они были золотоволосы и синеглазы; но не Турин, чьей матерью была Морвен из рода Беора. Люди этого рода, темноволосые и сероглазые, изо всех людей более всего походили на нолдоров и были ими более всего любимы; ибо у них был острый ум и ловкие руки, они быстро понимали и долго помнили и были склонны скорее к жалости, нежели к смеху. Люди лесного племени Халет походили на них, только меньше ростом и не такие жадные к знаниям. Говорили они мало и не любили больших сборищ: большей частью предпочитали одиночество, бродя вольно в зелени лесов, в то время как чудеса земель эльдаров были неведомы им. Однако в краях Запада век их был короток, а дни горьки.

Годы аданов, по людскому счету, удлинились после их прихода в Белерианд; и все же в конце концов Беор Старый умер, прожив на свете девяносто три года, из них сорок четыре он служил Фелагунду. Когда же он умер, сраженный не раной и не болезнью, но возрастом, эльдары впервые узрели быстрое увядание людей и смерть от усталости, которой они не знали в себе. Беор, однако, отрекся от жизни по своей воле и отошел в мире; и много дивились эльдары странному людскому жребию, ибо самые их сокровенные знания не говорили о чем-то подобном и конец людской был сокрыт от них.

И все же древние аданы скоро научились у Эльдаров всем знаниям и искусствам, какие только могли перенять, и сыны их обрели искусность и мудрость, превзойдя всех прочих людей, что еще обитали за горами, на востоке, не видели эльдаров и не смотрели в лица тех, кто зрел свет Валинора.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Финголфин, Владыка Севера и верховный король нолдоров, видя, что народ его многочислен и силен, а союзные ему люди доблестны, вновь задумал атаку на Ангбанд, ибо знал, что не жить им в безопасности, пока не замкнуто кольцо Осады и Моргот волен создавать в своих подземных копях творения зла, коих никто не может предугадать, пока сам он не раскроет тайны. Мудрость этого решения была соразмерна знанию Финголфина: ибо нолдоры не постигли еще всего могущества Моргота, не поняли они также, что их борьба с ним, борьба без помощи — безнадежна, поторопятся они или промедлят. Однако, земли нолдоров были прекрасны, владения их обширны, и большинство нолдоров довольствовалось тем, что есть, считая, что счастье продлится вечно, и не желая вступать в битву, которая для многих была бы гибельна, чем бы она ни завершилась, победой или поражением. Потому они не склонны были прислушиваться к словам Финголфина, и менее всех в то время — сыновья Феанора. Среди принцев нолдоров лишь Ангрод и Аэгнор были с ним одного мнения, ибо оттуда, где жили они, виден был Тангородрим, и, опасность, исходившая от Моргота, была для них слишком зрима. Таким образом замыслы Финголфина окончились ничем, и еще некоторое время страна жила в мире.

Но когда не вошло еще в пору зрелости шестое поколение людей со времен Беора и Марах — было это через четыреста пятьдесят лет после прихода Финголфина — лихо, которого он так опасался, стало явью, и оказалось оно еще более внезапно и ужасно, нежели предполагал он в самых черных своих мыслях. Ибо Моргот долго втайне копил силы, и долго росла его злоба, и ненависть к нолдорам становилась все ожесточеннее: жаждал он не только покончить со своими врагами, но и разорить и опустошить земли, которыми они владели и которые украшали. Говорят, что ненависть его взяла верх над разумом, ибо найди он в себе терпение подождать дольше, и нолдоры погибли бы окончательно. Однако он, со своей стороны, недооценил эльфов, а людей и вовсе не счел достойными внимания.

И настала зима, когда ночи темны и безлунны, и равнина Ард-Гален простерлась во мраке под льдистыми звездами, от горных крепостей нолдоров до подножий Тангородрима неярко пылали сторожевые костры, и стражей было немного, и немногие бодрствовали в станах всадников Хифлума. И внезапно из Тангородрима вырвались реки пламени, что бежали быстрее балрогов, и затопили они всю равнину; и Железные Горы изрыгнули ядовитые испарения, наполнившие воздух, и были они смертельны. Так погиб Ард-Гален, и огонь пожрал его травы, и стал он выжженной пустошью, покрытой удушающей пылью, бесплодной и голой. С тех пор изменилось его имя, и был он наречен Анфа́углиф, Удушающая Пыль. Там лежало непогребенным множество обугленных костей, ибо многие нолдоры, кто не успел бежать в горы и был захвачен врасплох огнем, погибли в пламени. Горы Дортониона и Эред Вэтрин сдержали натиск огненных потоков, но леса на их склонах, обращенных к Ангбанду, были сожжены, и дым посеял панику среди защитников. Так началась четвертая из великих битв — Да́гор Бри́голлах, Битва Внезапного Пламени.

Впереди этого огня шел Глаурунг Золотой, пращур драконов, во всей своей мощи, а за ним следовали балроги, и по их следам катились волны орков, и было их больше, чем доселе видели или представить себе могли нолдоры. Все эти силы обрушились на укрепления нолдоров и прорвали Осаду Ангбанда, и всюду, где только могли отыскать, убивали нолдоров и их союзников, Сумеречных Эльфов и людей. Многие могущественные враги Моргота были в первые дни этой битвы разбиты, рассеяны и лишены возможности собрать силы. Война с тех пор не прекращалась в Белерианде, но считается, что Битва Внезапного Пламени кончилась с наступлением весны, когда натиск Моргота ослаб.

Так пришла к концу Осада Ангбанда, и враги Моргота были разрознены и разъединены друг с другом. Сумеречные Эльфы большей частью бежали на юг и отказались от войны на Севере; многие были приняты в Дориафе, и в то время королевство Тингола возвысилось, а могущество его возросло, ибо чары Мелиан хранили его границы, и зло не могло проникнуть в пределы скрытого королевства. Иные нашли убежище в приморских твердынях и в Наргофронде, некоторые же сокрылись в Оссирианде или, перейдя горы, бродили бесприютно по диким землям. И слух о войне и о конце Осады достиг людей на востоке Средиземья.

Сыновья Финарфина, Ангрод и Аэгнор, приняли на себя главный удар Моргота и погибли; рядом с ними пал Бреголас, глава рода Беора. Барахир же, брат Бреголаса, бился западнее, недалеко от ущелья Сириона. Там спешивший с юга король Финрод Фелагунд был отрезан от своего войска и с небольшой свитой окружен в топи Серех; и он был бы убит или захвачен в плен, не подоспей Барахир с храбрейшими своими воинами и не огради его стеной из копий; и, потеряв многих, они пробились из битвы. Так спасся Фелагунд и вернулся в подземную крепость Наргофронд; но перед тем он поклялся в вечной дружбе с Барахиром и прирек свою помощь в любой нужде ему и его родичам, и в знак этой клятвы дал Барахиру свое кольцо. Барахир теперь был по праву главой рода Беора; и он вернулся в Дортонион, но очень многие его соплеменники покинули свои дома и нашли убежище в твердынях Хифлума.

Так велик оказался натиск Моргота, что Финголфин и Фингон не могли прийти на помощь сыновьям Финарфина; войска Хифлума были отброшены с большими потерями к крепостям Эред Вэтрина и там с трудом отбивались от орков. У стен Эйфель Сириона погиб, прикрывая отступление господина своего Финголфина, Хадор Златовлас — было ему тогда шестьдесят лет — и при нем, пробитый множеством стрел, пал его младший сын Гундор; и эльфы оплакивали их. Тогда Галдор Высокий принял власть своего отца. Благодаря высоте и неприступности теневого Хребта, выстоявшего перед огнем, а также мужеству людей и эльфов севера, превзойти которого были не в силах ни орки, ни балроги, Хифлум остался непокоренным и по-прежнему угрожал флангу наступления Моргота; но море врагов отрезало Финголфина от его родичей.

Ибо ход войны был неблагоприятен для сыновей Феанора, и под натиском Моргота пали почти все восточные рубежи. Ущелье Аглон было в руках врага, хоть и досталось ему дорогой ценой; Целегорм же и Куруфин, потерпев поражение, бежали на юг и вдоль западных границ Дориафа пришли в Наргофронд, найдя приют у Финрода Фелагунда. Так что их воины увеличили силы Наргофронда, хотя, как показало будущее, лучше бы им остаться на востоке со своими сородичами. Маэдрос совершал чудеса храбрости, и орки бежали пред ним, ибо с тех пор, как его пытали в Тангородриме, дух его был подобен ослепительно белому пламени, и казался он возрожденным из мертвых. Так твердыня на Холме Химринг не была захвачена, и многие оставшиеся в живых храбрецы из Дортониона и с восточных рубежей присоединилсь к Маэдросу. Ненадолго овладел он вновь ущельем Аглон, так что орки этой дорогой не могли пройти в Белерианд. Но они сокрушили витязей Лотланна, сородичей Феанора, ибо туда пришел Глаурунг и прополз в Маглоровы Врата, и истребил все живое меж рукавами Гэлиона. Орки захватили также крепость на западных склонах горы Рэрир и опустошили Таргэлион, владения Карантира, и осквернили озеро Хэлеворн. Затем они, сея огонь и ужас, переправились через Гэлион и ворвались в Восточный Белерианд. Маглор присоединился к Маэдросу на Химринге, Карантир же бежал и с остатками своего народа пристал к разрозненным дружинам охотников Амрода и Амраса; вместе они отступили на юг, к Рамдалу. На Амон Эреб они установили стражу и собрали воинов; Зеленые Эльфы помогали им, и орки не прорвались ни в Оссирианд, ни в Таур-им-Дуинаф, ни в дебри юга.

Пришли в Хифлум вести о том, что Дортонион пал, и сыновья Финарфина потерпели поражение, а сыновья Феанора лишились своих владений. Так — почудилось Финголфину — узрел он совершенное крушение нолдоров и невосполнимую гибель их родов; и вот, исполнясь гнева и отчаяния, оседлал он могучего своего коня Роха́ллора и поскакал один вперед, и никто не мог удержать его. Подобно вихрю, взметавшему пепел, пересек он Дор-ну-Фауглиф, и всякий, кто видел его приближение, бежал, пораженный, думая, что то сам Оромэ; столь бешеная ярость была в нем, что глаза его сверкали, как у валаров. Так он оказался один у врат Ангбанда и затрубил в рог, и ударил в бронзовые врата, вызывая Моргота на единоборство. И Моргот вышел.

В последний раз в этих войнах перешагнул он порог своей твердыни, и говорят, принял вызов не по своей воле; ибо, хоть и был он могущественнее всех в этом мире, ему, единственному из валаров, ведом был страх. Но не мог он отказаться от вызова в присутствии своих военачальников, ибо громогласное пение рога Финголфина сотрясало горы, и звук его, чистый и ясный, проник в глубины Ангбанда; и Финголфин назвал Моргота трусом и повелителем рабов. Потому и вышел Моргот, покинув нехотя свой подземный трон, и звук его шагов был подобен грому, доносившемуся из недр земных. Он был закован в черные доспехи и возвышался над королем, как башня, увенчанная короной, а его громадный черный щит, не имевший герба, простирался подобно грозовой туче. Финголфин же пред ним сиял, как звезда, потому что его доспехи были покрыты серебром, а голубой щит изукрашен кристаллами, и он выхватил свой меч, льдисто сверкавший Ри́нгиль.

И вот Моргот занес над ним Гронд, Молот Подземного Мира, и обрушил его, как удар грома. Но Финголфин отскочил, а Гронд своей тяжестью расколол землю, и расщелина извергла дымный пламень. Много раз пытался Моргот поразить Финголфина, но тот избегал удара, проносясь подобно молнии меж черных туч. Семь раз ранил он Моргота, и семь раз Моргот испускал крик боли, заслышав который, орды Ангбанда в ужасе падали ниц, и эхо прокатывалось по северным землям.

Но вот силы короля истощились, и Моргот нанес ему удар щитом. Трижды Финголфин падал на колени и трижды поднимался вновь, в изломанном шлеме и разбитым щитом. Но земля под его ногами была вся изрыта и покрыта трещинами, и вот он, оступившись, упал под ноги Моргота, и Моргот поставил на его шею левую ногу; тяжесть ее была подобна тяжести рухнувшей горы, однако Финголфин последним, безнадежным ударом вонзил Рингиль в ногу Моргота, и черная кровь хлынула, дымясь, в расщелины, оставшиеся от ударов Гронда.

Так пал Финголфин, верховный король нолдоров, самый доблестный и величавый из древних эльфийских владык. Орки не похвалялись исходом единоборства у врат; не сложили песен о нем эльфы, ибо слишком велика была их скорбь. И все же повесть о нем осталась в памяти, ибо Торондор, Владыка Орлов, принес вести в Гондолин и Хифлум. Моргот хотел швырнуть тело короля волкам, но из своих владений на Криссаэгриме примчался Торондор и, бросившись на Моргота, изодрал ему лицо. Шум его крыльев подобен был голосу ветров, которыми повелевает Манвэ; и, схватив тело своими мощными когтями, он взмыл, недосягаемый для стрел и копий орков, и унес короля прочь. Он положил его тело на вершине горы, что возвышалась с севера над скрытой долиной Гондолина; и Тургон, придя туда, возвел погребальный курган над своим отцом. Ни один орк не осмеливался с тех пор пройти мимо горы Финголфина либо приблизиться к его могиле, пока не свершился рок Гондолина и не зародилось предательство в народе его. Моргот же с тех пор стал хром на одну ногу, и раны его не залечивались, а на лице остался шрам от когтей Торондора.

Велика была скорбь в Хифлуме, когда стало известно о гибели Финголфина; и в печали Фингон принял главенство в доме Финголфина и верховное владычество над нолдорами: юного же своего сына Эре́йниона (прозванного позднее Гиль-Галадом) он отослал в Гавани.

Власть Моргота простерлась на северные земли, но Барахир не покинул Дортониона и сражался с врагами за каждую пядь своей земли. Потому Моргот нещадно преследовал его соплеменников, и немногие уцелели; и лес на северных холмах Дортониона мало-помалу стал средоточием смертного ужаса и черных чар, так что даже орки не осмеливались войти в его пределы, разве что подгоняемые крайней нуждой. Этот лес был назван Дэльдуват, или Таур-ну-Фуин. Лес Ночного Мрака. Деревья, выросшие там, где прошел огонь, были черны и мрачны, и корни их сплетались, шаря во тьме, как лапы чудовищ; и те, кто бродил меж них, теряли свой путь и слепли, и призраки ужаса мучили их и сводили с ума. И так безнадежно казалось дело Барахира, что жена его, Эмельди́р Мужественное Сердце (которой под стать было скорее сражаться бок о бок со своим мужем и сыном, нежели спасаться бегством) собрала всех еще уцелевших женщин и детей, вооружила тех, кто способен был носить оружие, и неверными тропами повела их через горы, и так, терпя лишения и бедствия, они наконец пришли в Брефиль. Многие остались среди халадинов, иные же, перейдя горы, достигли Дор-Ломина, где обитало племя Галдора, сына Хадора; среди них были Риан, дочь Белегунда, и Морвен, называемая еще Эледвен. Эльфийское Сияние, дочь Барагунда. Но никто не видел больше мужчин, которых они оставили, ибо те гибли один за другим, и вот лишь двенадцать воинов осталось у Барахира, Берен, его сын, и Барагунд и Белегунд, его племянники, сыновья Бреголаса, а также девять преданных слуг его рода, чьи имена долго еще хранила память нолдоров. Были то Радруин, и Даи́руин, Ди́гнир и Рагнор, Ги́лдор и Горлим Злосчастный, Артад, и Урталь, и Хи́тальдир Юный. Изгнанниками стали они, ватагой отчаянных, что не могли ни бежать, ни сдаться, потому что жилища их были разрушены, а жены и дети убиты, бежали, либо попали в рабство. Ни вестей, ни подмоги не пришло из Хифлума, а за Барахиром и его воинами охотились, как за дикими зверями, и они ушли на пустынное плоскогорье неподалеку от леса и бродили там среди озер и каменистых торфянников, вдали от соглядатаев и чар Моргота. Вереск служил им постелью, а крышей — туманное небо.

Почти два года прошло после Дагор Браголлах, а нолдоры все еще держали западное ущелье у истоков Сириона, ибо сила Ульмо была сокрыта в этой воде, а Минас-Тириф сдерживал натиск орков. Но вот после гибели Финголфина Саурон, сильнейший и ужаснейший среди слуг Моргота, в наречии синдаров именовавшийся Гортаур, вышел против Ородрефа, возглавлявшего твердыню на Тол-Сирион. Саурон был чародеем, обладавшим зловещей силой, властелином теней и призраков, подлым в своей мудрости и жестоким в силе, извращавшим все, к чему он ни прикасался, всех, кем он правил, повелителем волколаков и оборотней; владычество его означало муку. Он взял Минас-Тириф, наслав черную тучу страха на его защитников, и Ородреф был выбит из крепости и бежал в Наргофронд. Саурон превратил Минас-Тириф в сторожевую крепость Моргота, твердыню зла и средоточие опасности; и прекрасный остров Тол-Сирион стал проклят и получил имя Тол-ин-Гаурхот — Остров Оборотней. Ни одно живое существо не могло пройти долиной, не будучи замеченным Сауроном. Таким образом западное ущелье оказалось в руках Моргота, и ужас наводнил равнины и леса Белерианда. За пределами Хифлума Моргот нещадно преследовал своих врагов, отыскивал их укрытия и одну за другой захватывал крепости. Орки, осмелев, бродили повсюду, от Сириона на западе до Нэлона на востоке; они взяли в кольцо Дориаф и несли с собой разорение, так что звери и птицы бежали от них, и безмолвие и запустение двигались с севера. Многих нолдоров и синдаров орки захватили в плен и обратили в рабов в Ангбанде, принуждая служить Морготу знанием и искусством. Моргот рассылал шпионов и соглядатаев под чужими обличьями, и обманна была их речь; они лживо сулили сокровища и хитроумными словами сеяли страх и зависть среди племен и народов, обвиняя в жадности их владык и вождей и говоря о предательстве. И лжи этой часто верили, ибо таково было проклятье Резни в Альквалондэ; в темные времена во лжи этой была часть правды, ибо сердца и мысли эльфов Белерианда затемнились страхом и отчаянием. Более всего, однако, опасались нолдоры предательства своих же сородичей, бывших в рабстве в Ангбанде, так как Моргот часто использовал их для своих черных целей, притворно давая им свободу; однако воля их была его волей, и где бы они ни бродили, они возвращались к нему. Так что если кому из его пленников и удавалось бежать взаправду и вернуться к своим сородичам, их встречали враждебно, и они бродили в одиночестве, отчаявшиеся изгои.

Моргот притворно жалел людей, которые прислушивались к его словам, говоря им, что беды их произошли лишь от службы их мятежным нолдорам, но буде они покинут мятежников, то под властью Истинного Владыки обретут почет и подлинную награду за мужество. Немногие из Трех Родов Аданов, однако, внимали ему, даже если их пытали в Ангбанде. Потому Моргот преследовал их с особенной ненавистью; и он отправил своих посланцев по ту сторону гор.

Говорят, что в это время впервые появились в Белерианде Смуглолицые. Иные из них уже были тайно поддаными Моргота и прибыли на его зов; не все, однако, ибо повсюду шел слух о Белерианде, его землях и водах, о сражениях и богатствах; и где бы ни бродили в те дни люди, пути их вели на запад. Смуглолицые были невысокого роста и плотного телосложения, с длинными сильными руками; кожа их была изжелта-смуглой, а глаза и волосы черны. У них было много племен, и иные предпочитали эльфам гномов. Однако Маэдрос, зная слабость нолдоров и аданов, в то время как подземелья Ангбанда, казалось, содержали силы неистощимые и всегда возобновляемые, — заключил союз с пришельцами и одарил дружбой их главных вождей, Бора и Ульфанга. И Моргот рад был этому, ибо это совпадало с его тайными замыслами. Сыновья Бора были Бо́рлад, Бо́рлах и Бо́ртанд; они служили Маэдросу и Маглору и остались верны им, обманув надежды Моргота. Сыновья Ульфанга Черного были Ульфаст, Ульварт и Ульдор Проклятый; они служили Карантиру, принеся ему клятву верности, и предали его.

Аданы и вастаки относились друг к другу без особой приязни и встречались редко — пришельцы обосновались в Восточном Белерианде, племя Хадора было отрезано в Хифлуме, а род Беора почти уничтожен. Племя Халет вначале не было затронуто северной войной, потому что обитало южнее, в лесу Брефиль; но когда вторглись орки, воины племени вступили в сражение, ибо были мужественны и не могли так легко отдать врагам любимые ими леса. Среди поражений этого времени славные свершения халадинов помнились долго, ибо после того, как был взят Минас-Тириф, орки прошли через западное ущелье и опустошили бы земли чуть ли не до устья Сириона; но Ха́льмир, вождь халадинов, послал вестника к Тинголу, потому что дружил с эльфами, охранявшими рубежи Дориафа. Тогда Белег Могучий Лук, предводитель разведчиков Дориафа, привел в Брефиль большой отряд синдаров, вооруженных боевыми секирами; и, выйдя из лесных дебрей, Хальмир и Белег захватили орков врасплох и разбили их. Так в этих местах прегражден был путь черной волне с севера, и еще многие годы спустя орки не осмеливались переправляться через Тэйглин. Племя Халет осталось в лесу Брефиль и жило в непрочном мире, Наргофронд же, охраняемый им, получил передышку и собирал силы.

В то время сыновья Галдора из Дор-Ломина Хурин и Хуор жили среди халадинов, ибо были в родстве с ними, эти два рода объединились в годы перед Дагор Браголлах, когда Галдор, сын Хадора Златовласа, взял в жены Ха́рет, дочь Хальмира, вождя халадинов, а Хальдир, брат Харет стал мужем Гло́рэдэль, сестры Галдора. Так что, согласно тогдашним обычаям людей, сыновья Галдора были воспитаны Хальдиром, братом их матери; и оба они были в той битве с орками, даже Хуор, которого невозможно было удержать, хоть и было ему всего тринадцать. Но они оказались в отряде, который был отрезан и оттеснен к броду Бритиах, и там были бы схвачены или убиты, если б в водах Сириона не была еще сильна власть Ульмо. Туман поднялся от реки и скрыл юношей, и они через Бритиах бежали в Димбар, и бродили меж холмов под отвесными стенами Криссаэгрима, пока не заблудились в обманных этих местах и не знали, как вернуться. Там увидел их Торондор и послал на помощь двух своих орлов; и орлы перенесли их через Окружные Горы в тайную долину Тумладэн, в сокрытый город Гондолин, которого доселе не видел ни один смертный.

Тургон, владыка Гондолина, узнав, кто они такие, принял их дружественно, ибо от вод Сириона, с Моря дошли до него видения, посланные Ульмо, Властелином Вод; они предостерегали Тургона о надвигающейся беде и советовали ему отнестись с добром к потомкам Хадора, ибо с их стороны придет помощь. Почти год гостили Хурин и Хуор в доме Тургона, и тогда, говорят, Хурин перенял многое из искусства эльфов и постиг многие замыслы и цели короля. Ибо Тургону пришлось по душе сыновья Галдора, и он часто говорил с ними и желал навсегда оставить их при себе, ибо полюбил их, а не только из-за закона, по которому всякий чужеземец, будь он эльфом или человеком, если он нашел дорогу в сокрытое королевство и увидел город, не мог покинуть его, покуда король не снимет запрета и потаенное племя не выйдет на свет.

Но Хурин и Хуор хотели вернуться к своим сородичам и разделить с ними все войны и бедствия, что выпали на их долю, и сказал Хурин Тургону:

— Государь, мы лишь смертные люди, а не эльдары. Они могут долгие годы терпеливо ждать, пока не наступит день битвы с врагом; но наше время кратко, а надежды и силы быстро иссякают. Кроме того, мы не сами отыскали путь в Гондолин и до сих пор не знаем наверняка, где стоит этот город; удивленные и испуганные, были мы принесены сюда по воздуху, и глаза наши, по счастью, закрывала пелена.

Тогда Тургон согласился исполнить его просьбу и сказал так:

— Вы покинете мои владения тем же путем, каким появились в них, если будет на то воля Торондора. Печалит меня эта разлука, но, может быть, очень скоро — по счету эльдаров — мы свидимся вновь.

Однако Маэглин, сын сестры короля, обладавший немалой властью в Гондолине, вовсе не печалился их уходу; он завидовал тому, что король к ним расположен, ибо не терпел людей, какого бы происхождения они ни были; и сказал он Хурину:

— Великодушие короля больше, нежели ты можешь себе представить, да и закон сейчас не так суров, как прежде; иначе бы не было у тебя иного выбора, как только остаться здесь до конца дней своих.

Хурин отвечал ему:

— Великодушие короля и впрямь велико, но если слова нашего недостаточно, мы дадим тебе клятву.

И братья поклялись никогда не открывать замыслов короля и сохранить в тайне все, что они видели в его владениях. Затем они удалились, и орлы, прилетев ночью, унесли их и пред рассветом доставили в Дор-Ломин.

Соплеменники рады были видеть их, ибо весть пришла из Брефиля, что они сгинули; но даже отцу своему не открыли они, где были, сказав лишь, что орлы спасли их в диких землях и принесли домой. Галдор, однако, возразил:

— Так вы провели этот год в дебрях? Или орлы приютили вас в своих гнездах? У вас были пропитание и одежда, и вернулись вы похожими более на юных принцев, чем на бродяг.

И Хурин ответил:

— Будь же доволен и тем, что мы вернулись, ибо стало это возможным лишь потому, что мы дали клятву молчать.

Галдор более не спрашивал их ни о чем, но и он, и многие другие угадали истину, и в свое время слух о странной судьбе Хурина и Хуора достиг ушей слуг Моргота.

Когда Тургон узнал, что осадное кольцо вокруг Ангбанда разорвано, он не позволил ни одному своему воину выйти в битву, ибо считал, что хоть и могуществен Гондолин, время раскрыть его тайну еще не пришло. Считал он также, что конец Осады означает начало гибели нолдоров — если только им не придут на помощь; и вот он тайно отправил отряды гондолинцев к устью Сириона и на остров Балар. Там они строили корабли и по приказанию Тургона отплывали на Заокраинный Запад, чтобы отыскать Валинор и молить у валаров прощения и помощи; и просили они морских птиц указывать им путь. Но моря были бескрайни и пустынны, чародейские тени сомкнулись над ними, и Валинор сокрылся. Потому никто из посланцев Тургона не достиг Запада, многие сгинули и немногие вернулись; рок же Гондолина был близок к свершению.

Слух обо всем этом достиг Моргота, и он, несмотря на свои победы, забеспокоился и пожелал получить известия о Тургоне и Фелагунде. Ибо о них он не знал ничего, хоть они и были живы; и опасался Моргот, что они могут объединиться против него. Он знал лишь, как называется Наргофронд, но не знал ни где он находится, ни каковы его силы; о Гондолине же ему вовсе ничего не было известно, и мысль о Тургоне тревожила его куда больше. Потому он выслал в Белерианд новых соглядатаев; главные же силы орков призвал назад, в Ангбанд, ибо понимал, что не может начать последнюю, победную битву, не собрав свежих сил; понимал он также, что недооценил как мужество нолдоров, так и воинскую доблесть сражавшихся рядом с ним людей. Хоть и велики были его победы в Дагор Бреголлах и в последующие годы, хоть и тяжек был урон, нанесенный его врагам — его потери были не меньше; и хотя в руках его были Дортонион и Ущелье Сириона, эльдары, опомнясь от первой растерянности, начали вновь отвоевывать то, что они потеряли. Потому юг Белерианда на несколько кратких лет обрел подобие мира; но кузни Ангбанда трудились без устали.

Когда прошло семь лет после Четвертой Битвы, Моргот вновь начал войну и послал многочисленные войска против Хифлума. Яростной была битва на тропах Теневого Хребта, и в осаде Эйфель Сириона был убит стрелой Галдор Высокий, владыка Дор-Ломина. Он защищал эту крепость именем Верховного Владыки Фингона; и там же незадолго до того погиб его отец Хадор Лориндол. Хурин, сын Галдора, тогда только еще вступил в пору зрелости, но был крепок телом и духом; и он, перебив множество орков, отбросил их от Эред Вэтрина и преследовал в песках Анфауглифа.

Но король Фингон вынужден был отбиваться от двинувшихся с севера войск Ангбанда, и битва завязалась на самых равнинах Хифлума. Силы были неравны; но в залив Дрэнгист вошел флот Цирдана, и в урочный час эльфы Фаласа обрушились с запада на войско Моргота. Орки были разбиты и бежали, а победа досталась эльдарам, и конные лучники преследовали врагов даже в железных Горах.

⠀⠀ ⠀⠀

^{Королевства нолдоров и синдаров}

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Впоследствии Хурин, сын Галдора возглавил род Хадора в Дор-Ломине и служил Фингону. Хурин был не таким рослым, как его отец, дед или будущий сын, но зато вынослив и неутомим, быстр и гибок, подобно сородичам его матери, Харет из племени халадинов. Его женой была Морвен Эледвен, дочь Барагунда из рода Беора, та, что бежала из Дортониона вместе с Риан, дочерью Белегунда, и Эмельдир, матерью Берена. В то же время — об этом будет рассказано позже — изгнанники Дортониона были разбиты, и лишь Берен, сын Барахира, чудом избежав гибели, пробрался в Дориаф.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Среди повестей о разорении и скорби, что дошли до нас из тьмы тех дней, есть такие, в которых сквозь рыдания проступает радость, а под тенью смерти таится бессмертный свет. Из них более всего любима эльфами повесть о Берене и Лутиэн. Об этих двоих была сложена песнь под названием Лэ́йтиан — Освобождение из Рабства, которая длиной своей превосходит все, кроме одной, песни о предначальном мире; здесь же эта история пересказана в нескольких кратких словах.

Уже сказано было, что Барахир не покинул Дортонион, и Моргот нещадно преследовал его, пока у него не осталось лишь двенадцать спутников. На юге к лесам Дортониона примыкали гористые вересковые пустоши, а на востоке от них лежало озеро Тарн Аэлуин, чьи берега поросли диким вереском; и все эти земли были бездорожны и дики, потому что даже в дни Долгого Мира никто не жил там. Но воды Тарн Аэлуин почитались высоко, ибо днем они были ясны и сини, а ночами в них отражались звезды; говорили, что сама Мелиан освятила их некогда. Туда отступили Барахир и его спутники и там устроили себе обиталище, и Моргот не мог их найти. Но слухи о деяниях Барахира и его воинов расходились повсюду; и вот Моргот велел Саурону отыскать их и уничтожить.

Среди спутников Барахира был Горлим, сын Ангрима. Жену его звали Эйлинель, и велика была их любовь, пока не грянула беда. Однажды Горлим, вернувшись с порубежных стычек, увидел, что дом его разграблен и пуст, а жена исчезла: и не знал он, убили ее или увели в рабство. Тогда он ушел к Барахиру и среди его воинов был самым отчаянным и жестоким; но сомнение грызло его сердце, ибо думал он, что Эйлинель, быть может, жива. Порой он тайно уходил один и приходил к своему дому, что все еще стоял среди равнин и рощ, которые когда-то принадлежали ему; и это стало известно слугам Моргота.

Однажды осенью, в сумерках Горлим пришел туда, а когда подошел к дому, то почудилось, что в окне мелькнул свет, и, подкравшись, он заглянул в окно. Он увидел Эйлинель, и лицо ее было измождено голодом и страданиями, и послышался ему голос, сетовавший на то, что он покинул ее. Горлим громко крикнул; и в то же мгновение порыв ветра задул огонь; завыли волки, и на плечи его легли тяжкие руки ищеек Саурона. Так был схвачен Горлим; его приволокли в лагерь и пытали, чтобы вызнать, где скрывается Барахир и какими путями бродит. Но Горлим ничего не сказал. Тогда обещали ему, что если он покорится, то его освободят и вернут ему Эйлинель; и, измучась болью и тоской по жене, он дрогнул. Тогда его немедля доставили к Саурону, и Саурон сказал: “Я слыхал, что ты хочешь поторговаться со мной, какова же твоя цена?"

И Горлим ответил, что хочет обрести Эйлинель и быть освобожденным вместе с нею; ибо думал, что она, как и он, в плену.

Рассмеялся тогда Саурон: “Уж слишком ничтожна цена для столь замечательного предательства! Что ж, пусть будет так. Говори!"

Горлим попытался было отступиться, но, устрашенный взглядом Саурона, он в конце концов рассказал все, что знал. И захохотал Саурон, и, измываясь над Горлимом, открыл ему, что видел он лишь призрак, сотворенный чарами, чтобы заманить его в ловушку; ибо Эйлинель давно мертва. “Тем не менее я исполню твою просьбу, — сказал Саурон, — ты будешь освобожден и отправишься к Эйлинель." И он предал Горлима мучительной смерти.

Так было обнаружено укрытие Барахира, и Моргот сплел вокруг него свои тенета; и орки, напав на рассвете, застали дортонионцев врасплох и убили всех, кроме одного. Ибо Берен, сын Барахира, был послан своим отцом исполнять опасное дело — следить за тайными тропами Врага; и когда захватили лагерь изгнанников, Берен был далеко. Но когда спал он, застигнутый ночью в лесу, ему привиделось, что стервятники густо, как листья, облепили обнаженные деревья над озером, и с клювов их каплет кровь. Затем Берен увидел во сне фигуру, что приблизилась к нему по воде, и была это тень Горлима. Призрак объявил ему о своем предательстве и смерти и умолял поспешить, чтобы предостеречь отца.

Тогда Берен пробудился и бежал всю ночь, и на второе утро был в лагере изгнанников. Но когда он приблизился к лагерю, стервятники поднялись с земли и расселись на деревьях, окружавших Тарн Аэлуин, и закаркали, насмехаясь.

Похоронил Берен тело отца своего, и возвел над ним курган из камней, и над его могилой поклялся отомстить. Вначале он пошел по следу орков, что убили его отца и сородичей, и к ночи отыскал их стан у истока Ривиля, недалеко от топи Серех; будучи умелым следопытом, он незаметно подкрался к их костру. Там предводитель орков похвалялся своими делами и показывал руку Барахира, которую он отрубил, дабы доказать Саурону, что все исполнено; а на мертвом пальце было кольцо Фелагунда. Тогда Берен спрыгнул со скалы, что была за их спинами, убил предводителя и, вырвав руку с кольцом, бежал, хранимый судьбой; ужас объял орков, и их стрелы не попали в цель.

Свыше четырех лет после того скитался Берен одиноким изгнанником в Дортонионе. Он стал другом зверей и птиц, и они помогали ему и не предавали; и с тех пор он не ел мяса и не убил ни одно живое существо, если только оно не служило Морготу. Он боялся не смерти, а плена, но благодаря безрассудной своей отваге избежал и гибели, и оков, и слухи о его отчаянных подвигах одиночки разошлись по всему Белерианду, дойдя даже до Дориафа. Наконец Моргот назначил за его голову награду не меньшую, чем за голову Фингона, верховного короля нолдоров; но орки скорее бежали без памяти, заслышав о его приближении, нежели пытались схватить его. Потому Моргот, чтобы изловить Берена, выслал войско под водительством Саурона; и вел с собой Саурон волколаков, свирепых зверей, в чьи тела были им заключены злые духи.

Зло заполнило этот край, и все, что было там доброго, бежало: и Берену пришлось так тяжко, что в конце концов он принужден был покинуть Дортонион. Снежной зимой оставил он родину и могилу своего отца и, поднявшись высоко в Горы Ужаса, увидал вдали Дориаф. Тогда запала в его сердце мысль, что он должен достичь Потаенного Королевства, куда не ступала еще нога смертного.

Страшен был путь на юг. Отвесны склоны Эред Горгорофа, а у подножья их клубится мрак, что рожден еще до рожденья Луны. За ними лежала пустыня Дунгорфеб, где сталкивались чары Саурона и могущество Мелиан; ужас и безумие наполняли эту землю. Там обитали пауки из мерзкого племени Унголианты и плели незримые сети, которых ничто живое не могло избежать; там бродили чудища, появившиеся еще в долгой тьме, предшествовавшей восходу Солнца, и выслеживали добычу множеством глаз. Не было в этой земле, населенной призраками, пропитания ни для людей, ни для эльфов, а была лишь смерть. Этот путь не последнее место занял позднее среди свершений Берена, но он никому не рассказывал о нем, чтобы ужас тех дней вновь не затемнил сердце; и никто не знает, как отыскал он дорогу и прошел по тропам, на которые не осмеливался ступить ни эльф, ни человек, до самых рубежей Дориафа. Как и предсказывала Мелиан, он преодолел лабиринты, сплетенные ее волшебством, ибо велика была его судьба.

Говорится в Лэйтиан, что Берен пришел в Дориаф нетвердым шагом, поседевший и сгорбленный под тяжестью многих лет лишений — так тяжел был его путь. Но, бродя в разгаре лета по лесам Нэльдорефа, он повстречал Лутиэн, дочь Тингола и Мелиан, когда в вечерний час, при восходе луны, танцевала она на неувядающих травах прибрежных полян Эсгалдуина. Тогда память о перенесенных муках покинула его, и он был очарован, ибо Лутиэн была прекраснейшей среди Детей Илуватара. Ее одеяние было синим, как ясное небо, а глаза темны, как звездная ночь: плащ усеян золотыми цветами, волосы же черны, как ночные тени. Свету, играющему на листьях древ, пению чистых вод, звездам, встающим над туманной землей, подобна была ее красота, а в лице ее был сияющий свет.

Но она исчезла, а Берен потерял дар речи, словно заклятье было наложено на него; и он долго бродил в лесах, подобно дикому зверю, разыскивая ее. В душе он называл ее Тину́виэль, что означало Соловей, дитя Сумерек в наречии Сумеречных Эльфов, ибо другого имени он не знал для нее. Он видел ее издалека, словно лист на осеннем ветру, словно звезду над зимней вершиной; но незримые цепи сковывали его.

Наступила весна, и как-то на заре Лутиэн танцевала на зеленом холме и вдруг запела. Ее песня пронзала сердце, подобно песне жаворонка, что взлетает над вратами ночи и рассыпает трель свою среди гаснущих звезд, видя, как из-за пределов мира встает солнце. Песня Лутиэн разбила оковы зимы, и заговорили скованные морозом воды, а там, где ступала дева, проросли цветы.

Тогда заклятье безмолвия спало с Берена, и он громко закричал, называя ее Тинувиэль; и лесное эхо вторило ему. Лутиэн замерла, изумленная, и не убежала, и Берен подошел к ней. Но едва она взглянула на него, жребий ее свершился, и она полюбила Берена. Однако, она выскользнула из его объятий и исчезла в наступающем рассвете. Тогда Берен рухнул без чувств, словно сраженный молнией, и погрузился в сон, как в бездонную черную пропасть; и был он холоден, как камень, а сердце его опустело. И в мысленных своих скитаниях он бродил наощупь, подобно внезапно ослепшему, что протягивает руки, пытаясь обрести потерянный свет. Так он начал платить болью за судьбу, что была дана ему, и суждено ему было обрести свет — Лутиэн; и, будучи бессмертной, она разделила с ним смерть, будучи свободной, приняла его оковы, и большей боли, чем познанная ею, не ведал ни один эльдар.

Хоть он и не надеялся на это, она пришла к нему туда, где он пребывал во тьме, и в давние времена, в Потаенном Королевстве Лутиэн вложила свою руку в руку Берена. Потом она часто приходила к нему, и они бродили в лесах, скрываясь ото всех; прошла весна, наступило лето, и большего счастья не знал никто из детей Илуватара, хоть и краткий был им отмерен срок.

Даэрон Песнопевец также любил Лутиэн; он вызнал, что она встречается с Береном, и предал их королю. Безмерно был разгневан Тингол, ибо любил Лутиэн превыше всего на свете, считая недостойными ее всех эльфийских владык; что до смертных, он их даже не брал на службу. Потому он с печалью и изумлением заговорил с Лутиэн, но она не промолвила ни слова, покуда Тингол не поклялся не убивать Берена и не заключать в темницу. И все же он послал своих слуг, приказав взять его и доставить в Менегрот как преступника; однако Лутиэн, упредив их, сама привела Берена к трону Тингола, словно он был почетным гостем.

С презрением взглянул на Берена Тингол, Мелиан же хранила молчание. Король промолвил:

— Кто ты, что осмелился по-воровски прокрасться сюда и без дозволения приблизиться к моему трону?

Берен молчал, охваченный трепетом, ибо велики были пышность Менегрота и величие Тингола. Тогда заговорила Лутиэн:

— Это Берен, сын Барахира, вождя людей и могущественного врага Моргота, чьи деяния воспеты даже эльфами.

— Пусть говорит Берен! — велел Тингол. — Чего ты ищешь здесь, несчастный смертный, и что заставило тебя покинуть родину и прийти в мои владения, которые закрыты для таких, как ты? Можешь ли ты отыскать способ избежать сурового наказания за свою дерзость и глупость?

Тогда Берен поднял голову и увидел глаза Лутиэн, а потом перевел взгляд на Мелиан, и почудилось ему, что слова рождаются сами собой. Страх покинул его, и проснулась в нем гордость древнейшего человеческого рода; и сказал он:

— Сюда, о король, через опасности, что и немногим эльфам по плечу, вела меня судьба. И здесь нашел я не то, что искал, но чем, найдя, хочу владеть вечно. Ибо сокровище это превыше золота и серебра и драгоценнее алмазов. Ни камню, ни железу, ни огню Моргота, ни всему могуществу эльфийских владык не сокрыть от меня того, что я жажду. Ибо Лутиэн, дочь твоя — прекраснейшая среди Детей Мира.

Тишина воцарилась в чертоге, ибо те кто там был, потрясенные и испуганные, ждали, что Берен будет убит на месте. Тингол, однако, медленно проговорил:

— Этими словами ты заслужил смерть, и она последовала бы немедля, не дай я поспешной клятвы, о которой сожалею сейчас, о низкорожденный смертный, выучившийся во владениях Моргота ползать украдкой, подобно его рабам и соглядатаям.

Берен отвечал:

— Заслужил я смерть или нет, я приму ее от тебя: не приму лишь этих слов — “низкорожденный", “соглядатай", “раб". Клянусь кольцом Фелагунда, что было дано моему отцу на поле битвы на Севере, мой род не заслужил подобных имен ни от одного эльфа, будь он хоть трижды король.

Горды были его слова, и все взгляды устремились на кольцо, ибо он высоко поднял его, и засверкали изумруды, сотворенные нолдорами в Валиноре. Было это кольцо сделано в виде двух змей с изумрудными глазами, и их головы словно венчала корона из золотых цветов: одна змея защищала корону, другая пожирала. Это был знак Финарфина и его рода. Тогда Мелиан склонилась к Тинголу и шепотом посоветовала ему смирить свой гнев. “Ибо, — прибавила она, — не от твоей руки погибнет Берен; предназначен ему долгий и вольный путь, но судьба его связана с твоей. Будь осторожен!"

Ничего не сказал Тингол, взглянул на Лутиэн и подумал так: "Злосчастны люди, ничтожны и недолговечны их вожди; и один из них посмеет протянуть руку к моей дочери и остаться в живых?!" И промолвил:

— Я вижу кольцо, о сын Барахира, и понимаю, что ты горд и высокого мнения о своей мощи. Недостаточно, однако, подвигов отца, даже если б он служил мне, чтобы получить дочь Тингола и Мелиан. Внемли же! И я желаю скрытого сокровища. Ибо камень, железо и огонь Моргота хранят то, чем я хотел бы владеть вопреки воле всех эльфийских владык. Ты сам сказал, что подобные препятствия не смутят тебя. Ступай же! Принеси мне в руке своей Сильмариль из короны Моргота, и тогда Лутиэн, буде она пожелает, отдаст тебе свою руку. Тогда получишь ты мое сокровище, и хотя в Сильмарилях заключена судьба Арды, ты не можешь не признать мою щедрость.

Так он вызвал к жизни рок Дориафа и попал в сети Проклятья Мандоса. Те же, кто слышал его слова, поняли, что Тингол не нарушил своей клятвы и все же обрек Берена на смерть; ибо знали они, что вся мощь нолдоров еще тех времен, когда не была прорвана Осада, не смогла достичь того, чтобы хоть издалека увидеть сияние Феаноровых Сильмарилей. Ибо они были вправлены в Железную Корону и ценились в Ангбанде превыше всего; их хранили балроги и бесчисленные мечи, прочные затворы и неприступные стены, а более всего — черное могущество Моргота.

Берен же рассмеялся:

— Недорого ценят эльфийские владыки своих дочерей! — воскликнул он. — Они готовы продать их за драгоценные камни, за рукотворные украшения. Но если, о Тингол, такова твоя воля, я исполню ее. И когда мы встретимся вновь, в руке моей будет Сильмариль, вырванный из Железной Короны; ибо не в последний раз видишь ты Берена, сына Барахира!

Затем он взглянул в глаза Мелиан, которая не произнесла ни слова, простился с Лутиэн Тинувиэль и, поклонившись Тинголу и Мелиан, отстранил стоявших рядом с ним стражей и в одиночестве покинул Менегрот.

И тогда сказала Тинголу Мелиан:

— Ты поступил хитроумно, о король! Но если глаза мои не потеряли еще способности видеть дальше прочих, исполнит ли Берен свое дело или нет, это равно принесет тебе несчастье. Либо ты, либо твоя дочь обречены — тобой же. А судьба Дориафа сплелась сейчас с судьбой более могущественного королевства.

Тингол, однако, ответил:

— Ни человеку, ни эльфу не продам я тех, кого люблю и ценю превыше всех сокровищ. А если бы оставалась хоть тень надежды, что Берен когда-либо вернется живым в Менегрот, он не увидел бы больше дневного света, несмотря на мою клятву.

Лутиэн же хранила молчание, и с тех пор не слышно было ее песен в Дориафе. Тишина нависла тучей над лесами, и удлинились тени в королевстве Тингола.

Сказано в Лэйтиан, что Берен беспрепятственно ушел из Дориафа и пришел к Полусветному Озерью и Топи Сириона; там поднялся он на холмы над водопадами Сирион, где река, грохоча, скрывалась под землей. Оттуда он взглянул на запад и сквозь дожди и туманы, окутавшие холмы, увидал Талат Дирнэн, Хранимую Равнину, простиравшуюся меж Сирионом и Нарогом; вдали же разглядел он нагорье Таур-эн-Фароф, вздымавшееся над Наргофрондом. И вот Берен, не ведая, что делать и на что надеяться, повернул туда.

На всей этой равнине беспрестанно несли дозор эльфы Наргофронда; каждый холм на краях ее был увенчан тайными башнями, в лесах и полях, искусно скрываясь, бродили лучники. Стрелы их несли смерть и всегда попадали в цель, и ни одно живое существо не могло прокрасться там без их ведома. Потому, едва появился Берен, они уже знали о нем, и смерть его была близка. Однако, зная об опасности, он шел, высоко подняв кольцо Фелагунда; и, хотя благодаря искусности охотников, не видно было ни души, Берен знал, что за ним следят и то и дело кричал: “Я Берен, сын Барахира, друга Фелагунда. Отведите меня к королю!"

Поэтому охотники не убили его, но, собравшись вместе, заступили ему дорогу и велели остановиться. Однако, увидев кольцо, они склонились пред ним, хоть вид его был невзрачен и изможден; и повели его на северо-восток, идя по ночам, дабы не выдать своих тайных троп. В то время не было ни брода, ни моста через буйный Нарог, но севернее, где в Нарог впадал Гинглиф, течение было слабее, и, переправясь там, эльфы повернули вновь на юг и при свете луны привели Берена к черным вратам потаенных чертогов.

Так явился Берен к королю Финроду Фелагунду, и Фелагунд узнал его; он не нуждался в кольце, чтобы вспомнить о роде Беора и о Барахире. Затворив двери, они сели, и Берен поведал о гибели Барахира и о том, что случилось с ним самим в Дориафе; и разрыдался он, вспомнив Лутиэн и недолгое их счастье. С изумлением и тревогой слушал его Фелагунд и понял, что, как когда-то предсказывал он Галадриэли, данная им клятва теперь ведет его к смерти. С тяжелым сердцем сказал он Берену:

— Ясно мне, что Тингол лишь желает твоей гибели, но, сдается, рок превышает его цель, и вновь ожила клятва Феанора. Ибо на Сильмарили наложено заклятие ненависти, и тот, кто хотя бы выскажет желание обладать ими, пробудит могучие силы; а сыновья Феанора скорее низвергнут в прах все эльфийские королевства, чем дозволят, чтобы кто-нибудь другой завладел Сильмарилем, ибо ими движет Клятва. Ныне в чертогах моих живут Целегорм и Куруфин, и хотя здесь король — я, сын Финарфина, в моих владениях они обрели большую силу, к тому же с ними много их сородичей. В нужде они вели себя как друзья, но боюсь, что если цель твоя будет объявлена, ты не найдешь у них ни любви, ни сочувствия. Однако клятва обязывает меня, и все мы в тенетах рока.

После этого король Фелагунд обратился к своим подданным, напомнив им о деяниях Барахира и о своей клятве, и объявил, что обязан помочь сыну Барахира, и попросил помощи у своих военачальников. Тогда встал среди толпы Целегорм и, выхватив меч, воскликнул:

— Друг или враг, демон или Моргот, эльф или человек, или иная живая тварь — ни закон, ни любовь, ни союз черных сил, ни могущество валаров, ни любые чары не спасут от ненависти сыновей Феанора того, кто завладеет Сильмарилем! Ибо, пока существует мир, лишь мы имеем право на Сильмарили.

Долго держал он речь, и была в ней такая же сила, как в тех словах, которыми много лет назад, в Тирионе его отец призывал нолдоров к мятежу. А потом говорил Куруфин, и хоть речь его была более спокойна, но обладала не меньшей силой и вызывала в воображении эльфов видение войны и гибели Наргофронда. Такой ужас посеял он в их сердцах, что никогда более до самого появления Турина ни один эльф из этого королевства не вышел в открытую битву; из засад, чародейством и отравленными дротиками преследовали они всех пришельцев, позабыв об узах родства. Так низко пали они, отринув величие и свободу предков, и тень легла на их земли.

Сейчас же они роптали, что сын Финарфина — не валар, чтобы повелевать ими, и отвернулись от него. Однако Проклятие Мандоса сделало свое дело, и у братьев зародились черные мысли: они решили отправить Фелагунда в одиночку на верную смерть, а самим захватить трон Наргофронда, ибо они были из древнейшего рода нолдорских принцев.

Фелагунд же, видя, что покинут всеми, снял серебряный венец Наргофронда и бросил к своим ногам, воскликнув:

— Нарушайте вы данную мне присягу, я же клятвы своей не нарушу! Однако, если среди вас остался хоть кто-то, на кого не пала еще тень общего нашего рока, то спутники для меня найдутся, и я не уйду нищим, которого вышвыривают за ворота.

Рядом с ним стояли десять воинов, и предводитель их, по имени Эдрахиль, шагнув вперед, поднял венец и попросил дозволения передать его наместнику до возвращения Фелагунда.

— Что бы ни было, — сказал он, — для меня и для них ты — король.

Тогда Фелагунд передал венец брату своему Ородрефу, чтобы тот правил вместе него. Целегорм и Куруфин не сказали ни слова, но, усмехнувшись, покинули чертог.

Осенним вечером с десятью спутниками Финрод и Берен вышли из Наргофронда. Они поднялись по берегу Нарога до самых его истоков у водопада Иврин. У подножья Теневого Хребта они наткнулись на шайку орков и под покровом тьмы в их же становище выбили всех до единого и забрали их доспехи. Искусством своим Фелагунд придал себе и спутникам облик орков, и под этими личинами они направились дальше на север и смело вошли в западный проход между хребтом Эред Вэтрин и нагорьями Таур-ну-Фуин. Но Саурон в своей башне узнал об их продвижении, и сомненье овладело им, ибо шли они в спешке и даже не задержались, чтобы сообщить о своих делах, как обязаны были делать это все проходившие здесь слуги Моргота.

Потому он выслал отряд, чтобы перехватить их и доставить к нему.

Так произошел знаменитый ныне поединок между Сауроном и Фелагундом. Ибо Фелагунд состязался с Сауроном в песнях могущества, а могущество короля было велико; но и Саурон обладал силой, о которой так сказано в Лэйтиан:

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Саурон сорвал с них личины, и они предстали пред ним нагие и дрожащие от страха. Но, хотя Саурон открыл, каких они племен, имена их и цели остались ему неведомы.

Он бросил их в глубокую, черную и безмолвную яму и грозил жестоко умертвить всех, пока один из них не скажет правды. Время от времени видели они, как во тьме загорались два глаза, и волколак пожирал одного из них. Но никто не предал своего господина.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

В то время, когда Саурон вверг Берена в узилище, бремя ужаса легло на сердце Лутиэн; и, придя за советом к Мелиан, она узнала, что Берен заключен в темнице Тол-ин-Гаурхота без надежды на спасение. И вот Лутиэн, зная, что никто иной на земле не придет ему на помощь, решилась бежать из Дориафа, дабы самой помочь любимому; но она доверилась Даэрону, а он вновь предал ее. Тингол изумился и ужаснулся; а так как он не хотел лишать Лутиэн дневного света, ибо тогда она бы истаяла, и все же желал удержать ее, он велел построить жилище, из которого она не сможет бежать. Неподалеку от врат Менегрота росло самое большое дерево в Нэльдорэфе — буковом лесе, что составлял северную половину королевства. Этот огромный бук прозывался Хирилорн, и было у него три ствола, равных по обхвату, высоких и с гладкой корой; ветви на них росли только на головокружительной высоте. Там, высоко меж стволов Хирилорна, был выстроен дом, и в нем поселили Лутиэн. Лестницы оттуда были убраны и строго охранялись — кроме тех случаев, когда слуги Тингола поднимались наверх, чтобы доставить ей все необходимое.

В Лэйтиан повествуется о том, как бежала Лутиэн из дома на Хирилорне. Она пустила в ход чары и сделала так, что волосы ее выросли до необычайной длины; и из них она сплела черный плащ, который, как тень, сокрыл ее красоту; а в нем было заключено заклятие сна. Из оставшихся прядей она сплела веревку и спустила ее из окна; и когда конец веревки закачался над головами стражников, сидевших под деревом, их объял необоримый сон. Тогда Лутиэн выбралась из своей темницы и, закутанная в плащ, подобный тени, избегнув чужих глаз, покинула Дориаф.

Случилось так, что Целегорм и Куруфин выехали поохотиться на Хранимой Равнине, а сделали они так потому, что Саурон, мучимый подозрениями, выслал в эльфийские земли множество волков. И вот Целегорм и Куруфин отправились в путь, взяв с собой псов; надеялись они также до возвращения разузнать что-либо о Финроде Фелагунде. Вожаком псов-волкодавов, что сопровождали Целегорма, был Хуан. Он не родился в Средиземье, но прибыл из Благословенного Края, ибо сам Оромэ некогда в Валиноре подарил его Целегорму, и там он следовал за пением рога своего господина, пока не пришло лихо. Хуан последовал за Целегормом и в изгнание и остался Берен ему; но и на него пал Жребий Нолдоров, и ему суждено было погибнуть, но не прежде, чем вступит он в единоборство с сильнейшим из волков, какие когда-либо населяли мир.

Хуан-то и обнаружил Лутиэн, когда Целегорм и Куруфин остановились на отдых у западных рубежей Дориафа, а она пробиралась меж деревьев, подобно тени, застигнутой солнечным светом; ибо ничто живое не могло укрыться от его взора и нюха, никакая магия не могла помешать ему, и он не спал ни днем, ни ночью. Он привел Лутиэн к Целегорму, и она, зная, что тот — принц нолдоров и враг Моргота, обрадовалась и, сбросив плащ, назвала себя. Так велика была ее внезапно заблиставшая под лучами солнца красота, что Целегорм мгновенно влюбился в нее; но заговорил он с ней учтиво и пообещал, что поможет ей, если сейчас она поедет с ним в Наргофронд. Однако ни словом не обмолвился он ни о том, что знает Берена, и цель его, ни о том, что это близко его касается.

Так они, прервав охоту, вернулись в Наргофронд, и так была обманута Лутиэн, ибо братья отняли у нее плащ и держали взаперти и не дозволяли ни выходить за ворота, ни говорить с кем-либо, кроме них самих. Надеясь, что пленным Берену и Финроду Фелагунду не дождаться помощи, они решили обречь короля на смерть, завладеть Лутиэн и вынудить Тингола отдать ее в жены Целегорму. Тогда они расширили бы пределы своей власти и стали бы могущественнейшими среди принцев нолдоров. А они не хотели ни добывать силой либо хитростью Сильмарилей, ни позволять другим делать это, пока под началом у них не будет силы всех эльфийских владений. Ородреф не мог противостоять им, потому что они склонили на свою сторону сердца жителей Наргофронда; и вот Целегорм отправил гонцов к Тинголу, требуя его согласия.

Пес Хуан, однако, был честен душой, а Лутиэн с первой встречи полюбилась ему, и ее плен печалил его. Потому он часто приходил в ее покой, а ночами лежал перед ее дверью, ибо чуял, что лихо пробралось в Наргофронд. Будучи одинока, Лутиэн часто говорила с ним о Берене, который был другом всех зверей и птиц, не служивших Морготу, и Хуан понимал все, ибо ему доступна была речь любого живого существа, обладавшего голосом; самому же ему лишь трижды в жизни дозволено было заговорить.

Хуан и придумал, как помочь Лутиэн. Однажды ночью он принес ей ее плащ и тогда заговорил впервые, советуя ей, как надо поступать. Потом он тайными тропами вывел ее из Наргофронда, и они вместе направились на север; и Хуан, забыв о гордости, дозволил Лутиэн ехать на нем верхом, как порой ездили орки на волках. Мчались они быстро, ибо Хуан был скор и неутомим.

Тем временем Фелагунд и Берен томились в узилище Саурона, и все их спутники уже погибли, но Саурон намеревался оставить Фелагунда напоследок, ибо чуял в нем могущественного и мудрого нолдора и решил, что именно в нем заключается тайна их похода. Однако, когда волк пришел за Береном, Фелагунд напряг силы и разорвал свои путы, и, схватившись с волколаком, убил его руками и зубами, но сам был смертельно ранен. И сказал он Берену: “Я ухожу на долгий отдых в чертогах Мандоса за краем моря и горами Амана. Много веков пройдет, прежде чем я вновь явлюсь среди нолдоров, и уж верно, второй раз, в жизни или в смерти, мы не свидимся никогда, ибо разные судьбы у наших народов. Прощай!” И он умер во тьме, в Тол-ин-Гаурхоте, чья величественная башня им же и была возведена. Так исполнил свою клятву король Финрод Фелагунд, благороднейший и более всех любимый из рода Финвэ, и Берен в отчаянии скорбел над ним.

В тот час явилась Лутиэн и, встав на мосту, что вел на остров Саурона, запела песнь, которой не могли сдержать каменные стены. Берен услышал ее, и показалось ему, что это сон, ибо звезды засияли над ним, и в ветвях запели соловьи. И в ответ он спел песню-вызов, которую сложил, воспевая Серп Валаров, Семь Звезд, что Варда поместила над северными землями в знак того, что Моргот будет низвергнут. Затем силы покинули его, и он погрузился во тьму.

Но Лутиэн услыхала его голос и пропела песню еще большей силы. Завыли волки, и остров содрогнулся. Саурон стоял в башне, погруженный в свои черные думы, но, заслышав голос ее, усмехнулся, ибо знал, что это дочь Мелиан. Слава о красоте и дивном пении Лутиэн давно уже вышла за пределы Дориафа, и решил он захватить ее в плен и отдать Морготу, ибо награда была бы щедра.

И вот он послал на мост волка, но Хуан безмолвно убил его. Одного за другим посылал волков Саурон, и одного за другим душил их Хуан. Тогда Саурон выслал Дра́углуина, страшного зверя, закосневшего во зле, вождя и повелителя всех волколаков Ангбанда. Он был могуч, и долго длилась жестокая схватка меж Хуаном и Драуглуином. Наконец Драуглуин вырвался и, прибежав в башню, издох у ног Саурона, но, издыхая, прохрипел своему господину: “Хуан здесь!" Саурону, как и многим, было ведомо, какая судьба предназначена псу из Валинора, и решил он, что ему-то и суждено исполнить предсказание. Тогда принял он облик волколака, сильнее всех, что когда-либо существовали в мире, и сам вышел на мост.

Так велик был ужас от его приближения, что Хуан метнулся прочь. Тогда Саурон прыгнул на Лутиэн, и от мерзкого дыхания и злобы, горевшей в его глазах, она лишилась чувств. Но, падая, она развернула перед его глазами свой черный плащ, и Саурон, еще в прыжке, замешкался, ощутив мимолетную дремоту. И тогда Хуан прыгнул. Так началась схватка Хуана с Волком-Сауроном, и вой вперемешку с лаем отдавался эхом в горах; и стражи на склонах Эред Вэтрин, на другой стороне долины, услышали эти звуки и пришли в смятение.

Но ни чары, ни заклятья, ни, клык, ни яд, ни искусность демона, ни сила зверя не могли одолеть Хуана из Валинора; он вцепился в горло врага и поверг его наземь. Начал тогда Саурон менять облик, из волка став змеей, а потом приняв свой обычный вид, но не мог избавиться от хватки Хуана иначе, как только покинув совершенно свое тело. Едва его отвратительный дух оставил свое пристанище, Лутиэн приблизилась к нему и сказала, что он будет лишен своей телесной оболочки, а его тень вернется, дрожа, к Морготу, “и там, — прибавила она. — ты, призрачный, будешь вечно мучиться под пыткой его презрения, если только не отдашь мне власти над этой крепостью".

Тогда Саурон покорился, и остров и все, что было на нем, оказались под властью Лутиэн. Хуан выпустил Саурона, и тот мгновенно принял облик летучей мыши-кровососа, подобно черной туче заслонив луну, и полетел, роняя из горла на деревья капли крови, и прилетев в Таур-ну-Фуин, остался там, наполнив лес ужасом.

Лутиэн же, стоя на мосту, объявила о своей власти, и пало заклятие, скреплявшее камни, рухнули врата и стены темниц, вышли рабы и узники, смятенные, заслоняя глаза от лунного света, ибо слишком долго были они во тьме Саурона. Но Берена не было среди них. Долго искали его на острове Лутиэн и Хуан, и наконец Лутиэн нашла — скорбящим у тела Фелагунда. Так велико было его горе, что он лежал недвижно и не слышал ее шагов. Тогда, думая что он умер, Лутиэн обхватила его руками и впала в черное забытье. Но тут Берен, вернувшись к свету из глубин отчаянья, поднял ее, и они вновь взглянули друг на друга; и рассвет, поднявшийся над черными холмами, озарил их.

Они погребли тело Фелагунда на вершине холма, на острове, который вновь был чист; и зеленая могила Финрода, сына Финарфина, благороднейшего из эльфийских владык, оставалась нетронутой до тех пор, пока весь этот край не изменил облик и не опустился, разоренный, на дно морское. Финрод же, вместе с отцом своим Финарфином бродит в лесах Эльдамара.

Вновь Берен и Лутиэн Тинувиэль были вместе и вольно бродили в лесах, и радость на время вернулась к ним; и хотя наступила зима, они от нее не страдали, ибо там, где ступала Лутиэн, распускались цветы, и птицы пели над заснеженными холмами. Верный же Хуан вернулся к господину своему Целегорму, но прежней любви уже не было между ними.

В Наргофронде царило смятение, ибо туда вернулись эльфы, что были прежде в плену на острове Саурона, и поднялся ропот, заглушить которого не смогли речи Целегорма. Горько оплакивали наргофрондцы гибель короля своего Фелагунда, говоря, что дева осмелилась совершить то, на что не отважились сыновья Феанора; многие, однако, прозревали, что не страх был причиной поступков Целегорма и Куруфина, но предательство. Потому сердца жителей Наргофронда освободились от их власти и обратились вновь к дому Финарфина; и они повиновались Ородрефу. Но он не позволил им, как хотели иные, убить братьев, ибо если пролилась бы кровь родичей, еще более прочными стали бы тенета Проклятия Мандоса. Однако в пределах Наргофронда не было для Целегорма ни пищи, ни крова, и поклялся Ородреф, что с этих пор не бывать дружбе меж Наргофрондом и сыновьями Феанора.

“Пусть так!“ — процедил Целегорм, и глаза его угрожающе сверкнули; Куруфин же усмехнулся. Потом они вскочили на коней и умчались вихрем на поиски своих родичей, живших на востоке. Но никто не последовал за ними, даже их соплеменники, ибо все понимали, что проклятье лежит на братьях, и зло следует за ними по пятам. А Целебримбор, сын Куруфина, отрекся от лихих дел своего отца и остался в Наргофронде; но Хуан по-прежнему бежал за конем Целегорма, своего господина.

Они поскакали на запад, ибо спешили и намеревались проехать через Димбар и вдоль северных рубежей Дориафа, чтобы как можно скорее достичь Химринга, где обитал их брат Маэдрос; так как земли эти лежали близко от Дориафа, и недалеко были Нан-Дунгорфеб и угрозные горы Ужаса, они надеялись быстро пересечь их.

Говорят, что Берен и Лутиэн, бродя вдвоем, пришли в лес Брефиль и оказались близко от границ Дориафа. Тогда вспомнил Берен о своей клятве и, вопреки сердцу, решил теперь, когда Лутиэн в безопасности и вблизи от родных мест, вновь отправиться в путь. Но она не хотела расставаться с ним и сказала так: “Перед тобою, Берен, два пути — либо ты откажешься от своей цели и клятвы и будешь скитаться по земле, либо сдержишь слово и бросишь вызов Темной Силе, восседающей на северном троне. Но какую бы дорогу ты ни выбрал, я пойду за тобою, и судьба у нас будет одна."

В то время, как они шли, беседуя об этом и ни на что иное не обращая внимания, лесом проезжали Целегорм и Куруфин и узнали их издалека. Целегорм развернул коня и погнал на Берена, чтобы сбить его с ног, Куруфин же, свернув, наклонился и втащил Лутиэн на седло, ибо был умелым и сильным всадником. Но Берен увернулся от Целегорма и вскочил на всем скаку на мчавшегося мимо коня Куруфина; и с тех пор прыжок Берена прославлен среди людей и эльфов. Он вцепился в горло Куруфина, рванул его назад, и они вместе свалились на траву. Конь взвился на дыбы, сбросил Лутиэн, и она упала.

Берен душил Куруфина, но ему самому грозила смерть, ибо Целегорм на скаку замахнулся на него копьем. В этот миг Хуан отрекся от службы Целегорму и бросился на него, так что конь заметался и не мог приблизиться к Берену, опасаясь громадного пса. Целегорм проклял и пса, и коня, но Хуан был непреклонен. Лутиэн поднялась и крикнула, веля Берену не убивать Куруфина; однако Берен отнял у него оружие и доспехи, а также кинжал Ангрист. Этот кинжал был сделан Тэльхаром из Ногрода и висел без ножен у пояса Куруфина; он разрубал железо, как дерево. Потом Берен, подняв Куруфина, отшвырнул его прочь и велел возвращаться к благородным своим соплеменникам, которые, может быть, научат его обращать свою доблесть на более достойные цели. “Твоего коня я оставлю для Лутиэн, — добавил он, — и он должен быть счастлив, что освободился от такого хозяина. “

Тогда Куруфин проклял Берена. “Скачи же! — крикнул он. — Спеши к мучительной и скорой смерти!“ Целегорм посадил его на своего коня, и братья сделали вид, что уезжают; Берен же отвернулся, не слушая их. Тогда Куруфин, объятый стыдом и злобой, схватил лук Целегорма и выстрелил на скаку, целясь в Лутиэн. Хуан, прыгнув, поймал стрелу на лету, но Куруфин вновь спустил тетиву, и тогда Берен заслонил Лутиэн, и стрела вонзилась ему в грудь.

Говорят, что Хуан долго гнал сыновей Феанора, и они бежали в страхе; и вернувшись, он принес Лутиэн из чащи целебную траву. Той травой она остановила кровь, текшую из раны Берена, и искусством и любовью своей исцелила его; и так наконец они вернулись в Дориаф. Там Берен разрывался меж любовью и клятвой, и, однажды, зная, что Лутиэн теперь в безопасности, встал до рассвета, вверил ее заботам Хуана и в великой тоске ушел, пока она спала еще на траве.

Он вновь поскакал на север, к ущелью Сириона, так быстро, как только мог, и, достигнув края Таур-ну-Фуин, увидал за пустыней Анфауглиф вершины Тангородрима. Там он отпустил коня Куруфина и велел ему покинуть земли ужаса и рабства и вольным скакать по зеленой траве в прибрежных лугах Сириона. Потом, оставшись один и в предверии смертельной опасности он сложил Песнь Расставания, в которой воспел Лутиэн и небесный свет, ибо думал, что навеки расстается и со светом, и с любовью. Вот строки этой песни:

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он пел громко, не заботясь о том, что его могут услышать, ибо был в отчаянии и не заботился о спасении.

И все его услышали и запели в ответ: была то Лутизн, что, нежданная, держала путь по диким землям. Ибо Хуан, вновь давший согласие нести ее на себе, мчался с ней по следу Берена. Долго размышлял он, как облегчить опасность, нависшую на теми двумя, кого он так любил. И вот, когда они вновь спешили на север, он свернул к острову Саурона и там разыскал жуткие личины волка Драуглуина и летучей мыши Тху́рингвэтиль. Она была посланницей Саурона и имела обыкновение летать в Ангбанд в облике летучей мыши-кровососа. На сочленениях ее громадных крыльев были железные когти. В этих мерзких личинах Хуан и Лутиэн пробирались через Таур-ну-Фуин, и все живое бежало пред ними.

Берен, видя их приближение, был смятен и поражен, ибо ясно слышал голос Тинувиэль решил, что это призрак, насланный, чтобы поймать его в ловушку. Но они остановились и сбросили свои обличья, и Лутиэн подбежала к нему. Так повстречались вновь Берен и Лутиэн меж дебрями и пустыней. Мгновение Берен был счастлив, но потом принялся вновь уговаривать Лутиэн вернуться.

— Будь трижды проклята моя клятва Тинголу! — воскликнул он. — Лучше бы он казнил меня в Менегроте, чем я привел бы тебя под тень Моргота.

Тогда Хуан заговорил во второй раз и так молвил Берену:

— Не в твоих силах ныне избавить Лутиэн от смертной тени, ибо она любовью своей на это обречена. Ты мог бы отречься от клятвы и увести ее в изгнание, до конца дней своих скитаясь в поисках покоя. Если же не отречешься, то Лутиэн либо умрет в одиночестве, либо вместе с тобой бросит вызов року — вызов отчаянный, но не безнадежный. Больше ничего посоветовать я не могу, не могу также идти с вами далее. Сердце мое, однако, предсказывает, что добытое вами у Врат я увижу собственными глазами. Прочее темно для меня; но, быть может, наши дороги приведут в Дориаф, и мы увидимся прежде, чем наступит конец.

Тогда понял Берен, что невозможно отделить Лутиэн от рока, что тяготеет над ними обоими, и более не переубеждал ее. По совету Хуана он магией Лутиэн облачился в шкуру Драуглуина, а она — в крылатую оболочку Тхурингвэтиль. Как две капли воды был Берен похож на волколака, только глаза его сияли сурово и ясно; и ужас метнулся в них, когда он увидел рядом с собой летучую мышь, закутанную в складчатые крылья. Затем, испустив вой, он прыгнул с холма, а летучая мышь, описав круг, взмыла над ним.

Избежав всех опасностей, покрытые пылью долгого и тяжкого пути, пришли они наконец в мрачную долину, что лежала пред Вратами Ангбанда. Черные бездны разверзались рядом с дорогой, и из них выползали призраки в виде извивающихся змей. По обе стороны ее возвышались скалы, подобные крепостным стенам, а на скалах сидели стервятники, испуская злобные вопли. Пред ними были неприступные Врата — громадная черная арка, опиравшаяся на подножия гор: над ней высились поднебесные скалы.

Смятение овладело ими, ибо был у Врат страж, о котором не слышали прежде. Слухи о неведомых замыслах эльфийских владык достигли Моргота, да и лай Хуана, громадного боевого пса, некогда спущенного с привязи валарами, эхом разносился в дебрях. Тогда Моргот вспомнил о жребии, предначертанном Хуану и избрал одного из детенышей племени Драуглуина, из рук своих кормил его сырым мясом и утвердил свою власть над ним. Волк рос быстро и вскоре уже не мог поместиться в логове, но лежал, громадный и вечно голодный, у ног Моргота. Там огонь и мука преисподней вошли в него, и родился в нем дух уничтожения, всепожирающий и мучимый, могучий и злобный. В преданиях тех дней он звался Ка́рхарот, Красная Утроба и Анфа́углир, Жадная Пасть. И велел ему Моргот лежать бессонно пред Вратами Ангбанда, пока не придет Хуан.

Кархарот издалека учуял путников, и сомнения охватили его, ибо в Ангбанд давно уже дошли вести о смерти Драуглуина. Потому, когда они приблизились, он не дал им войти, но грозно двинулся на них, чуя в этих двоих какую-то странность. И тут в Лутиэн пробудилась некая сила, унаследованная от Стихий, и, сбросив свою отвратительную оболочку, она выступила вперед, ничтожно малая пред мощью Кархарота, но сияющая и грозная. Подняв руку, она велела ему уснуть и молвила так: “О на горе рожденный дух, пади же в черное забытье и не вспоминай на время об ужасном своем жребии." И Кархарот рухнул, словно пораженный молнией.

Тогда Берен и Лутиэн прошли через Врата и спустились по бесконечным лестницам; и вдвоем совершили они величайшее деяние, на которое когда-либо решался человек или эльф. Ибо они явились пред троном Моргота, в наиподземнейший его чертог, что был возведен на ужасе, озарен пламенем и заполнен орудиями пыток и смерти. Там Берен в образе волка подполз к подножию трона; с Лутиэн же волей Моргота личина была сорвана, и он взглянул на нее. Этот взгляд не устрашил ее, и она назвала ему свое имя и вызвалась, подобно менестрелю, спеть пред ним. Тогда Моргот, видя ее красоту, возымел в мыслях недобрую страсть, и родился в сердце его замысел, чернее которого не бывало там с тех пор, как он бежал из Валинора. Так он был одурачен собственным же злом, ибо, глядя на нее, на миг упускал ее из виду и наслаждался тайно своими мыслями. Внезапно Лутиэн ускользнула от его взора и, сокрывшись от тьмы, запела песню такой исключительной красоты и слепящей силы, что Моргот невольно внимал; и слепота поразила его, и он напрасно вращал глазами, стремясь отыскать ее взглядом.

Все его прислужники погрузились в сон, сникли и погасли все огни; лишь Сильмарили в короне Моргота внезапно вспыхнули сияющим белым пламенем; и под тяжестью камней и короны голова его склонилась, словно была в них вся тяжесть мира, его волнений, страхов и желаний, превозмочь которую не в силах была даже воля Моргота. Тогда Лутиэн, подхватив свою крылатую оболочку, взмыла в воздух, и голос ее хлынул подобно дождю, изливающемуся в бездонные черные омуты. Она набросила свой плащ на глаза Моргота и навела на него сон, черный, как Внемировая Тьма, где он бродил когда-то. И вот он рухнул, подобно сорвавшейся с гор лавине, и, с грохотом скатившись со ступеней трона, распростерся на дне преисподней. Железная корона с громким стуком скатилась с его головы. Все замерло.

Мертвым зверем лежал на земле Берен; но Лутиэн, коснувшись его рукой, пробудила его, и он сбросил волчий облик. Затем он вынул из ножен кинжал Ангрист и вырезал из железных тисков Сильмариль.

Берен сжал камень в кулаке, и сияние заструилось сквозь живую плоть, и рука его стала подобна зажженному светильнику; Сильмариль же покорился его прикосновению и не ожег его. Тогда Берену пришло на ум, что он мог бы исполнить более, чем поклялся, и унести из Ангбанда все три Камня Феанора; но не таков был жребий Сильмарилей. Ангрист сломался, и осколок его, отлетев, задел щеку Моргота. Он застонал и шевельнулся, и все войска Ангбанда дрогнули во сне.

Страх охватил тогда Берена и Лутиэн, и они бежали, забыв об осторожности и не сменив облика, желая лишь только еще раз увидеть свет. Никто не пытался ни задержать, ни преследовать их, но Врата для них были закрыты, ибо Кархарот пробудился и в гневе стоял у порога Ангбанда. Прежде чем бегущие могли его заметить, он увидел их и прыгнул.

Лутиэн была обессилена и не успела усмирить волка. Но Берен метнулся вперед, заслонив ее, и в правой руке он держал Сильмариль. Кархарот замер, и страх на мгновение охватил его. “Беги, — вскричал Берен, — беги, сокройся, ибо вот огонь, что пожрет тебя и все творения зла!“

Но Кархарот взглянул на камень и не устрашился, и при виде пылающего огня в нем пробудился ненасытный дух; и вот, разинув пасть, он сжал в челюстях кулак Берена и откусил его. Мгновенно его внутренности наполнились мучительным пламенем, и Сильмариль опалил его мерзкую плоть. С воем он бросился прочь, и эхо вторило его воплям, мечась в горах, окружавших привратную долину. Так ужасен был он в безумье своем, что все твари Моргота, обитавшие в этой долине, или находившиеся на дорогах, что вели в нее, бежали прочь, ибо он убивал все живое, что встречалось на его пути, и вырвался с Севера, неся разорение миру. Из всех бедствий, что когда-либо, до падения Ангбанда, выпадали Белерианду, ужаснейшим было безумие Кархарота, ибо вызвано оно было мощью Сильмариля.

Берен же лежал без чувств у грозных Врат, и смерть его была близка, ибо клыки волка источали яд. Лутиэн губами высосала яд и собрала слабеющие силы, чтобы остановить кровь, хлеставшую из ужасной раны. Но за спиной ее, в глубинах Ангбанда послышался грозный ропот. Пробуждались орды Моргота.

Казалось, что вот так, отчаянием и гибелью, закончится поход за Сильмарилями; но в этот час над краем долины показались три могучие птицы, что мчались на север, обгоняя ветер. Слух о скитаниях и нуждах Берена достиг всех зверей и птиц, да и Хуан просил всех, кто ни встретит его в нужде, прийти ему на помощь. Высоко над владениями Моргота парили Торондор и его витязи и, увидев безумие волка и близкую гибель Берена, они примчались именно тогда, когда мощь Ангбанда вырвалась из тенет сна.

Орлы подхватили Берена и Лутиэн и унесли высоко под облака. Под ними загрохотал гром, взметнулись молнии и содрогнулись горы. Огонь и дым исторглись из Тангородрима, и пылающие громы разлетелись далеко, неся гибель землям, и трепетали нолдоры в Хифлуме. Торондор же держал путь высоко над землей, по путям поднебесным, где всегда сияет обнаженное солнце, и бродит луна среди ясных звезд. Так пролетели они над Дор-ну-Фауглифом, и над Таур-ну-Фуином, и над сокрытой долиной Тумладэн. Не было ни облаков, ни тумана, и Лутиэн, взглянув вниз, увидела под собой подобное белому свету, исходящему из глубин зеленого камня, сиянье Гондолина Дивного, где правил Тургон. Но она рыдала, думая, что Берен обречен; он не открыл глаз, не произнес ни слова и ничего не знал об этом полете. Наконец орлы принесли их в Дориаф и спустились в ту самую лощину, откуда некогда в отчаянии ушел тайно Берен, покинув спящую Лутиэн.

Там орлы положили рядом Берена и Лутиэн и вернулись на вершины Криссаэгрима, в свои высокогорные гнезда; к Лутиэн же явился Хуан, и они вдвоем выхаживали Берена, как прежде, когда она излечивала его от раны, нанесенной Куруфином. Эта рана, однако, была тяжела, и в ней остался яд. Долго Берен был недвижен, и дух его блуждал у темных смертных рубежей, постоянно испытывая муку, которая гнала его от видения к видению. И вдруг, когда надежды Лутиэн почти иссякли, он очнулся и увидел над собой листья, заслонявшие небо, и услышал под листьями нежно и тихо певшую рядом с ним Лутиэн Тинувиэль. И снова была весна.

Впоследствии Берен был прозван Эрха́мион, что означает Однорукий; страдание запечатлелось в его чертах. И все же он был возвращен к жизни любовью Лутиэн, и восстал, и вновь они вдвоем бродили в лесах. Не спешили они уходить из этих мест, что казались им дивно прекрасны. Лутиэн и вовсе желала вечно бродить и не возвращаться, забыв свой дом и род и все величие эльфийских владений; был вначале счастлив и Берен, но не мог он забыть о клятве вернуться в Менегрот, да и не хотел навеки разлучить Лутиэн с Тинголом. Ибо он Берен был закону людей, считая опасным противиться воле отца, разве только в крайней нужде; казалось ему также неподходящим, чтобы Лутиэн, столь царственная и прекрасная, жила всегда в лесу, подобно грубым и невежественным людям-охотникам, чтобы она была лишена крова, почета и тех дивных вещей, что составляют наслаждение владычиц эльдаров. Потому он вскоре переубедил ее, и они покинули бесприютные земля, и Берен вошел в Дориаф, ведя Лутиэн домой. Того хотела их судьба.

Недобрые дни настали в Дориафе. С тех пор, как исчезла Лутиэн, скорбь и безмолвие завладели им. Долго разыскивали ее — и все напрасно. Говорят, что именно тогда пустился в скитания Даэрон Песнопевец, и больше никто его не видал. Это он, прежде чем Берен пришел в Дориаф, создавал для Лутиэн песни и музыку для танцев; он любил ее и все свои мысли о ней воплотил в своей музыке. Он стал величайшим певцом к востоку от Моря, и имя его называли даже прежде имени Маглора, сына Феанора. В бесплодных поисках Лутиэн он прошел страшными тропами и, перевалив через горы, пришел на восток Средиземья, и там много веков над темными водами слагал он плачи о Лутиэн, дочери Тингола, прекрасней которой не было в мире.

В то время Тингол обратился за советом к Мелиан, но она отказала ему, прибавив, что рок, разбуженный им, должен довершить свое дело, ему же остается ждать. Но вот прослышал Тингол, что Лутиэн оказалась далеко от Дориафа, ибо пришли к нему вестники от Целегорма и сообщили, что Фелагунд и Берен мертвы, а Лутиэн находится в Наргофронде, и Целегорм хочет взять ее в жены. Разгневался Тингол и выслал соглядатаев, замышляя войну с Наргофрондом; и так узнал он, что Лутиэн вновь бежала и что Целегорм и Куруфин изгнаны из Наргофронда. Тогда он заколебался, ибо сил его было недостаточно, чтобы сражаться с семью сыновьями Феанора; но он послал в Химринг, дабы потребовать помощи в поисках Лутиэн, раз уж Целегорм ни отослал ее в дом ее отца, ни смог охранить ее.

Но на севере его владений посланцы встретились с внезапной и грозной опасностью — нападением Кархарота, Волка Ангбанда. В безумии своем примчался он с севера, рыская в поисках добычи, пересек Таур-ну-Фуин в восточной его части и ворвался в верховья Эсгалдуина, подобный всепожирающему огню. Ничто не могло удержать его, и мощь Мелиан на рубежах Дориафа не остановила его, ибо гнала его судьба, да еще Сильмариль, который нес он в себе себе же на муку. Так явился он в нетронутые леса Дориафа, и все бежали в страхе. Из всех посланцев уцелел лишь Маблунг, королевский военачальник; и он принес Тинголу страшные вести.

В тот черный час вернулись Берен и Луткэн, и вести об их приходе, опережая их, вихрем ворвались в наполненные скорбью жилища. Они пришли к вратам Менегрота, и множество народа сопровождало их. Тогда Берен привел Лутиэн к трону Тингола, отца ее, и тот взглянул изумленно на Берена, коего почитал умершим; но не было в его сердце любви к Берену из-за несчастий, которые тот навлек на Дориаф. Берен же преклонил пред ним колена и молвил:

— Вот я вернулся, как и обещал. Я хочу получить то, что было обещано.

И ответил Тингол:

— Что же твой поход и твоя клятва?

— Все исполнено. — сказал Берен. — Сильмариль сейчас в моей руке.

— Покажи! — велел Тингол.

И Берен протянул к нему левую руку, медленно разжав пальцы — но была она пуста. Тогда вскинул он правую руку: и с тех пор называл себя Ка́млост, Пустая Рука.

Тогда Тингол смягчился, и Берен сел слева у подножия его трона, а Лутиэн справа; и они поведали с начала до конца всю историю Похода за Сильмарилем, а все слушали и дивились. И показалось тогда Тинголу, что человек этот непохож на прочих смертных и велик в Царстве Земном; любовь же Лутиэн — дело дивное и небывалое; и понял он, что ничья сила в мире не может противостоять их судьбе.

И он сдался, и пред троном отца Лутиэн Берен взял ее в жены.

И все же радость в Дориафе, вызванная возвращением Лутиэн, была омрачена, ибо, узнав причину безумия Кархарота, все ужаснулись еще более, поняв, что эту опасность питает грозная мощь священного камня, и тяжко будет одолеть ее. Берен же, услышав о нападении Волка, узрел, что Цель его еще не достигнута.

И так как день ото дня Кархарот все более приближался к Менегроту, решено было готовить Охоту на Волка, опаснейшую из всех охот, о которых повествуют предания. На эту охоту вышли Хуан, Пес Валинора, Маблунг Тяжкая Рука, Белег Могучий Лук, а также Берен Однорукий и Тингол, Владыка Дориафа. Они выехали на рассвете и переправились через Эсгалдуин; Лутиэн же осталась позади, у врат Менегрота. Черная тень накрыла ее, и почудилось ей, что солнце угасло и потемнело.

Охотники повернули на совер, потом на восток; и, следуя по течению реки, в сумрачной долине на северном ее берегу, где Эсгалдуин грохотал водопадом по каменным ступеням, отыскали Кархарота. Он лакал воду у подножия водопада, утоляя неистребимую жажду, и подвывал; и так они поняли, что он здесь. Он же, почуяв их приближение, не стал нападать сразу. Злобная хитрость пробудилась в его сердце, где боль на мгновенье была усыплена сладкой водой Эсгалдуина; и пока они приближались, он нырнул в густой кустарник и затаился там, Охотники же расставили вокруг стражу и выжидали, а тени в лесу росли.

Берен стоял рядом с Тинголом, и вдруг увидали они, что Хуана нет с ними, затем из зарослей донесся громкий лай — Хуан, потеряв терпение и желая увидеть волка, один отправился поднять его из укрытия. Кархарот, однако, ускользнул от него и, пробравшись через колючие заросли, внезапно прыгнул на Тингола. Берен бросился на него с копьем, но Кархарот выбил копье и, повалив Берена, вонзил зубы в его грудь. В это мгновение Хуан прыгнул из зарослей на спину Волка, и они покатились в яростной схватке; и не бывало в мире подобного поединка пса с волком, ибо в лае Хуана слышны были голоса рогов Оромэ и гнев валаров; в вое же Кархарота были ненависть Моргота и злоба, что беспощаднее стальных клыков; и от шума схватки камни раскололись, обрушились и преградили путь водопаду. Они бились до смерти, но Тингол не видел этого, ибо стоял на коленях перед тяжко раненым Береном.

И убил Хуан Кархарота, но в сей час, в густых лесах Дориафа исполнилось давнее предначертание, и был он смертельно ранен, и яд Моргота проник в него. Тогда он пришел и, рухнув рядом с Береном, заговорил в третий раз и пред смертью простился с Береном. Тот ничего не сказал, лишь положил руку на голову пса, и так они расстались.

Тут явились Маблунг и Белег, спеша на помощь Тинголу, но когда увидели они, что случилось, то отбросили копья и зарыдали. Затем Маблунг взял нож и вспорол брюхо Волка; внутренности его были словно выжжены огнем, но рука Берена, сжимавшая Сильмариль, осталась нетленной. Когда, однако, Маблунг коснулся ее, рука рассыпалась в прах, и обнажился Сильмариль, и сиянье его наполнило окружавший их темный лес. С трепетом, не мешкая, взял Маблунг камень и вложил в ладонь Берена; и Берен, коснувшись Сильмарила, встал, и высоко поднял его, и просил Тингола принять его. “Достигнута Цель Похода, и жребий мой свершился", — молвил он и более не произнес ни слова.

На носилках несли они Берена Камлоста, сына Барахира, и рядом с ним лежал пес Хуан; и к ночи вернулись они в Менегрот. Они шли медленно, и у носилок пылали факелы; и у подножья бука Хирилорн встретила их Лутиэн. Она обняла и поцеловала Берена и велела ждать ее за Западным Морем; и Берен взглянул в ее глаза, прежде чем дух покинул его. Свет звезд померк, и в миг тот тьма снизошла на Лутиэн Тинувиэль. Так окончился Поход за Сильмарилем; но песнь Лэйтиан — Освобождение от Оков на этом не кончается.

Ибо волей Лутиэн дух Берена ожидал ее в чертогах Мандоса, не желая покинуть мир, пока Лутиэн не придет проститься с ним на мрачные берега Внешнего Моря, откуда смертные уходят, чтобы никогда не вернуться. Дух же Лутиэн погрузился во тьму и покинул ее тело; и оно подобно было цветку, что срезан внезапно и лежит на траве, еще не успев увянуть.

Поседел тогда Тингол, словно вступил в зимние годы старости Смертных. Лутиэн же явилась во владения Мандоса, где вдали от западных чертогов, на краю мира предназначено быть эльдарам; там ожидающие сидят в тени своих мыслей. Но красота ее превосходила их красоту, а печаль была глубже их печали; и она преклонила колени пред Мандосом и запела.

И была эта песнь прекраснее всех, что когда-либо слагались в мире, и печальней всего, что когда-либо слышал мир. Неизменная и вечная, поныне звучит она в Валиноре, за пределами мира, и внимая ей, скорбят валары. Ибо Лутиэн сплела воедино две темы — печаль эльдаров и скорбь людей, Двух Племен, что были сотворены Илуватаром, чтобы обитать в Арде, Царстве Земном под бесчисленными звездами. Когда же она преклонила колени пред Мандосом, ее слезы пролились на стопы его, как дождь на камни, и дрогнул Мандос, чего не случалось с ним прежде и не случится никогда впредь.

Потому он призвал Берена, и, как предсказывала Лутиэн в час его смерти, они встретились вновь по ту сторону Моря. Но не властен был Мандос возвращать в пределы Мира умерших людей; не мог он также изменять судьбы Детей Илуватара. Потому он пришел к Манвэ, Владыке Валаров, что правит миром именем Илуватара; и Манвэ в поисках совета погрузился в сокровенные глубины своего разума, где открылась ему воля Илуватара.

Лутиэн дан был выбор. За труды свои и муки она могла быть освобождена из-под власти Мандоса, уйти в Валимар и жить там среди валаров до конца мира, забыв все печали, что были ею познаны в жизни. Туда Берен не мог прийти, ибо валарам не дано было лишить его Смерти — дара Илуватара людям. Либо же она могла вернуться в Средиземье, взяв с собою Берена, и снова жить там; но кратки были бы их жизнь и радость. Тогда она стала бы смертной и вместе с Береном умерла бы вторично; навсегда ушла бы она из мира, и память о ее красоте осталась бы только в песнях.

Эту судьбу она и избрала, покинув Благословенный Край и отрекшись от родства с теми, кто жил там; и какое бы горе ни подстерегало Берена и Лутиэн, судьбы их были соединены, и один путь увел их за пределы мира. И случилось так, что Лутиэн, единственная из эльдаров, действительно умерла и покинула мир. Однако выбор ее объединил Два Племени; и она стала родоначальницей многих, в ком эльдары даже сейчас, хоть мир изменился, видят подобие возлюбленной ими Лутиэн, которую они потеряли.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Рассказывают, что Берен и Лутиэн вернулись вместе в северные земли Средиземья и некоторое время обитали там вместе как живые мужчина и женщина; свой же облик приняли они в Дориафе. Те, кто видел их, радовались и в то же время ужасались; и Лутиэн пришла в Менегрот и касаньем своей руки исцелила зимнюю старость Тингола. Но Мелиан взглянула ей в глаза и прочла начертанную в них судьбу, и отвернулась, ибо знала, что они разлучены отныне до конца мира; и не было в сей миг скорби и потери тяжелее, чем скорбь майи Мелиан. Затем Берен и Лутиэн ушли вдвоем, не боясь ни голода, ни жажды; они переправились через Гэлион, пришли в Оссирианд и долго жили там на Тол Гален, Зеленом Острове посреди Адуранта, пока не затихли все слухи о них. Позднее эльдары назвали этот край Дор Фирн-и-Гуинар, Земля Живущих Мертвых: там-то и пришел на свет Диор Аранэль Прекрасный, что потом стал известен как Диор Элухиль, что значит Наследник Тингола. Ни один смертный не говорил с тех пор с Береном, сыном Барахира; и никто не видел, как Берен и Лутиэн покинули сей мир, и никто не возвел кургана над могилой, где неведомо когда упокоились их тела.

В те дни Маэдрос, сын Феанора, воспрял духом, узнав, что Моргот не так уж непобедим: ибо по всему Белерианду воспевались в песнях подвиги Берена и Лутиэн. Но Моргот уничтожит их всех поодиночке, если только они вновь не объединятся и не создадут новый союз; и вот начал Маэдрос воплощать свои замыслы и объединять эльдаров для новых побед; и созданный им союз был назван Союзом Маэдроса.

Однако клятва Феанора и лихие дела, сотворенные ею, повредили замыслу Маэдроса, и он получил меньше помощи, чем мог надеяться. Из-за Целегорма и Куруфина Ородреф не вышел бы в бой по призыву любого из сыновей Феанора, да и эльфы Наргофронда все еще надеялись защитить свою сокрытую твердыню тайной и скрытностью. Потому оттуда явился лишь небольшой отряд, ведомый Гви́ндором, сыном Гуи́лина, доблестным принцем; против воли Ородрефа ушел он на северную войну, ибо скорбел о брате своем Гэ́льмире, сгинувшем в Дагор Браголлах. Они взяли герб дома Финголфина и шли в бой под знаменами Фингона: и из них лишь один вернулся назад.

Мало чем помог и Дориаф. Ибо Маэдрос и его братья, будучи связаны клятвой, отправили послов к Тинголу и высокомерно напомнили ему о своем праве, требуя либо Сильмариль, либо войну. Мелиан советовала Тинголу уступить, но речи сыновей Феанора были надменны и угрожающи, и Тингол разгневался, вспомнив о мучениях Лутиэн и крови Берена, коими был завоеван камень вопреки злодейству Целегорма и Куруфина. Да и чем дольше смотрел он каждодневно на Сильмариль, тем больше желал вечно владеть им: ибо такова была власть камня. Потому он отправил послов назад с презрительными словами. Маэдрос ничего не ответил, ибо уже замыслил военный союз и объединение всех эльдаров; но Целегорм и Куруфин открыто клялись убить Тингола и изничтожить его народ, буде они после войны вернутся с победой, а Сильмариль не отдадут по доброй воле. Тогда Тингол укрепил рубежи своих владений и не вышел на войну, и никто не явился из Дориафа, кроме Маблунга и Белега, ибо не могли они не принять участия в столь великих деяниях. Им Тингол дозволил уйти, но с условием, что они не будут служить сыновьям Феанора; и они присоединились к войску Фингона.

Помогли зато Маэдросу наугримы — и воинской силой, и оружием; и много работы было в те дни у кузнецов Нагрода и Белегоста. И собрал Маэдрос всех своих братьев и все племена, что поддерживали их; собрались люди из племен Бора и Ульфанга и обучались воинскому ремеслу, и призвали с Востока еще многих своих сородичей. Сверх того Фингон, всегдашний друг Маэдроса, заключил союз с Химрингом, и на западе, в Хифлуме нолдоры и люди из рода Хадора готовились к войне. В лесу Брефиль Хальмир, вождь племени Халет, собирал своих воинов, и они точили боевые секиры, но Хальмир умер прежде, чем началась война, и племенем правил сын его Ха́льдир. Пришли вести и в Гондолин, к Тургону, потаенному владыке.

Однако Маэдросу пришлось до срока испытать свои силы, еще до того, как осуществились все его замыслы, и хотя все северные земли были очищены от орков, и даже Дортонион на время освобожден, но Морготу стало известно о замыслах эльдаров и Друзей Эльфов, и он сделал все, чтобы охранить себя. Он послал к ним множество соглядатаев и предателей, и им было тем легче, что вероломные люди, заключившие союз с Морготом, хорошо знали тайны сыновей Феанора.

И вот Маэдрос, собрав все, какие только мог, силы эльдаров, людей и гномов, решил с востока и запада двинуться на Ангбанд; замышлял он открыто, с развернутыми стягами пройти через Анфауглиф. Когда же, по его замыслу, он выманит войска Моргота из укрытий, из ущелий Хифлума выйдет Фингон; они рассчитывали, что таким образом силы Моргота попадут как бы между молотом и наковальней и будут сокрушены. Сигналом к этому должен был послужить огонь большой сигнальной башни в Дортонионе.

В назначенный день, на рассвете Сердца Лета, трубы эльдаров приветствовали восход солнца; и на востоке взмыл стяг сыновей Феанора, а на западе — стяг Фингона, верховного короля нолдоров. Со стен Эйфель Сириона смотрел Фингон на долины и леса к востоку от Эред Вэтрина — там было расставлено его воинство, сокрытое от глаз врага; но он знал, что оно велико. Ибо собирались там все нолдоры Хифлума, и с ними эльфы Фаласа и отряд Гвиндора из Наргофронда, было там и много воинов людей: по правую руку стояло доблестное воинство Дор-Ломина и вожди его, Хурин и брат его Хуор; и к ним присоединилось множество лесных людей.

Затем Фингон обратил взгляд на Тангородрим — его скрывала черная туча, и черный дым подымался вверх; и понял он, что восстал гнев Моргота и что вызов их принят. Тень сомненья легла на сердце Фингона, и он взглянул на восток, надеясь острым зреньем эльфа различить пепел Анфауглифа, вздымающийся из-под ног воинства Маэдроса. Не ведал он, что мешкает Маэдрос, обманутый вероломным Ульдором Проклятым, который ложно предостерег его о нападении из Ангбанда.

Но вдруг несомый ветром клич пролетел с юга от долины к долине, и люди и эльфы изумленно и радостно закричали в ответ. Ибо Тургон, непризванный и нежданный, открыл завесу над Гондолином и вышел с десятью тысячами воинов в сверкающих доспехах, с длинными мечами и лесом копий. И когда услышал Фингон отдаленный, но громкий голос труб брата своего Тургона, тень исчезла из сердца его, а дух воспрял: и вскричал он: “Утулиэ’н аурэ! Аийа Эльдалиэ ар Атанатари, утулиэ’н аурэ! День пришел! Узрите, народы эльдаров и Отцы Людей, день пришел!" И все, кто слышал его могучий голос, эхом отдававшийся в горах, ответили криком: “Аута и ломэ! Исчезает тьма!"

Тогда Моргот, которому были ведомы многие замыслы и дела врагов его, решил, что настал его час, и веря, что его вероломные слуги удержали Маэдроса и предотвратили объединение воинств, выслал на Хифлум силы несметные (и все же бывшие лишь ничтожной частью того, что припас он в тот день); одеты в черные доспехи, они не обнажили клинков, и потому покинули уже пески Анфауглифа, когда их приближение было замечено.

Тогда загорелись сердца нолдоров, и их военачальники хотели ударить на врагов на равнине: но Хурин был против этого и молил остерегаться вероломства Моргота, сила которого была всегда большей, нежели казалось, а цель — иной, чем та, которую он явно преследовал, И хотя сигнала о приближении Маэдроса все не слышали, а в войске росло нетерпение, Хурин настоял на том, чтобы дождаться сигнала, и пусть себе орки разобьются о скалы, пытаясь до них добраться.

Но военачальнику западного войска Моргота велено было любой ценой добиться, чтоб Фингон спустился с гор. Потому он вел войско вперед, покуда его передовые отряды не растянулись перед Сирионом от стен Эйфель Сириона до топи Серех, где впадает в Сирион Ривиль: и сторожевые заставы Фингона видели уже глаза своих врагов. Но ответа на вызов не было, и притихли орки, взглянув на безмолвные стены и горы, таящие угрозу. Тогда военачальник Моргота выслал всадников — якобы для переговоров: они подъехали под самые внешние укрепления Барад Эйфеля. С собой они везли Гэльмира, сына Гуилина, витязя из Наргофронда, что был захвачен в плен при Дагор Браголлах: и его ослепили. Затем посланцы Ангбанда выставили его напоказ, крича: “У нас дома такого добра много, только если хотите их застать, поторапливайтесь: когда вы вернемся, сделаем с ними то же самое." И они отрубили Гэльмиру руки и ноги, а напоследок голову — и все это на глазах у эльфов; и бросили его.

На беду здесь, на укреплениях, стоял Гвиндор из Наргофронда, брат Гэльмира. Гнев его превратился в безумие, он вскочил на коня, и многие последовали за ним; они нагнали и убили посланцев и врезались в гущу вражеского войска. Видя это, загорелись все войска нолдоров; Фингон одел свой белый шлем, и затрубили его трубы; и внезапно с гор обрушилось все воинство Хифлума. Сверканье обнаженных мечей нолдоров подобно было пламени, объявшему тростник: и натиск их оказался так неожидан и яростен, что едва не пошли прахом все замыслы Моргота. Ранее чем войско, посланное им на запад, получило подкрепление, оно было отброшено, и стяги Фингона пересекли Анфауглиф и взмыли пред стенами Ангбанда. Впереди всех шли Гвиндор и эльфы Наргофронда, и даже сейчас их трудно было сдержать: и они прорвались через врата и перебили стражу на самих лестницах Ангбанда; и Моргот затрепетал на своем подземном троне, слыша, как ломятся в его двери. Но там они попали в западню и все погибли, кроме Гвиндора, которого взяли живым; Фингон же не мог прийти им на помощь. Из множества тайных ходов в Тангородриме выслал Моргот свои главные силы, которые прежде, выжидая, скрывал; и Фингон с большими потерями был отброшен от стен.

Тогда на равнине Анфауглиф, на четвертый день войны началась битва Нирнаэф Арноэди́ад, Бессчетные Слезы: ибо никакая песня и никакое предание не могут вместить всей ее скорби. Воинство Фингона отступало через пески, и в арьергарде его погиб Хальдир, вождь халадинов; с ним пало много людей из Брефиля, и никогда они не вернулись в свои леса. На пятый же день, с наступлением ночи, когда до Эред Вэтрина было еще далеко, орки окружили войско Хифлума; бились до рассвета, а кольцо все сжималось. Надежда пришла, когда поутру услыхали они пенье труб Тургона, ведшего воинство Гондолина; ибо Тургон стоял южнее, охраняя теснину Сириона, и удержал большинство своих воинов от опрометчивой атаки. Сейчас он торопился на помощь брату; гондолинцы были сильны и одеты в кольчуги, и ряды их сверкали под солнцем, как стальная река.

Фаланга стражи короля пробилась через ряды орков, и Тургон прорубил себе дорогу к брату: и радостной, говорят, была встреча в сердце битвы Тургона с Хурином, что сражался бок о бок с Фингоном. Тогда возродилась надежда в сердцах эльфов; и именно в этот миг стали слышны трубы Маэдроса, шедшего с востока: и воинство сыновей Феанора ударило по врагу с тыла. Говорят, что в тот день эльдары могли бы даже и победить, окажись все их союзные войска верными: ибо орки дрогнули, и натиск их ослаб, а иные уже готовы были бежать. Однако в то время, когда передовые отряды войск Маэдроса обрушились на орков, Моргот выслал свои последние силы, и Ангбанд опустел. Вышли волки, несшие всадников, балроги и драконы, и Глаурунг, праотец драконов. Велики были ныне мощь и ужас Великого Червя, и эльфы и люди дрогнули пред ним; он прошел меж воинствами Маэдроса и Фингона и разделил их.

Однако осуществить замыслы Моргота не суждено было ни волку, ни балрогу, ни дракону, а только людскому предательству. В этот час открылось злодейство Ульфанга. Многие вастаки бежали прочь, ибо сердца их были наполнены страхом и ложью; сыновья же Ульфанга, перейдя внезапно на сторону Моргота, напали сзади на сыновей Феанора и в замешательстве, ими же созданном, пробились к самому стягу Маэдроса. Но не получили они награды, обещанной Морготом, ибо Маглор убил Ульдора Проклятого, а сыновья Бора убили Ульфаста и Ульварта, прежде чем погибли сами. Подоспели, однако новые силы людей-предателей, которые Ульдор собрал и укрыл в восточных холмах, и воинство Маэдроса было атаковано с трех сторон и разбито, и в беспорядке бежало. Но судьба хранила сыновей Феанора, и хотя все они были ранены, ни один не погиб; они пробились друг к другу и, собрав вокруг себя уцелевших нолдоров и наугримов, прорубили себе путь из битвы и отступали на восток, пока не достигли горы Долмэд.

Из всего восточного воинства дольше всех держались гномы Белегоста и тем стяжали великую славу. Ибо наугримы переносили огонь куда легче, чем эльфы и люди, да к тому же у них было в обычае носить боевые маски, и это помогло им выстоять против драконов. Не будь гномов, Глаурунг и его выводок уничтожили бы всех уцелевших нолдоров. Гномы же окружили дракона со всех сторон, и даже его прочный доспех не был надежной защитой от ударов их огромных секир и когда Глаурунг в ярости сбил с ног Азагха́ла, царя Белегоста и прополз по нему, Азагхал последним усилием вонзил кинжал ему в брюхо и ранил его и Глаурунг бежал с поля битвы, а за ним в смятении устремились все твари Моргота. Тогда гномы подняли тело Азагхала и унесли его прочь: медленно ступая, пели они погребальную песнь, словно это были похороны в их собственной стране, и не обращали более внимания на врагов; и никто не осмелился задержать их.

А в битве на западе Фингон и Тургон сражались против войска, втрое превосходившего все оставшиеся у них силы. Явился Го́тмог, предводитель балрогов и военачальник Ангбанда, и вогнал черный клин между войсками эльфов, окружив короля Фингона и отбросив Тургона и Хурина к топи Серех. Затем он двинулся на Фингона. Страшен был этот поединок. Вся стража Фингона погибла, и он остался один, и сражался с Готмогом, покуда другой балрог, подкравшись сзади, не хлестнул его огненным бичом. Тогда Готмог зарубил Фингона черной секирой, и белый пламень вырвался из разрубленного шлема короля. Так пал Фингон, Верховный Владыка нолдоров, и тело его вбили в песок булавами, и серебряно-голубой стяг втоптали в лужу его же крови.

Битва была проиграна, но Хурин и Хуор, и те, кто уцелел еще из рода Хадора, вместе с Тургоном, владыкой Гондолина, еще держались; и Моргот не мог захватить Теснину Сириона. Тогда Хурин обратился к Тургону: “Уходи, о король, покуда есть еще время! Ибо в тебе заключена последняя надежда эльдаров, и пока существует Гондолин, Моргот не забудет, что такое страх."

Но отвечал Тургон:

— Недолго еще будет сокрыт Гондолин, а будучи обнаружен, неизбежно падет.

И молвил тогда Хуор:

— Но если он продержится хоть немного, из рода твоего явится надежда для эльфов и людей. Говорю тебе это, владыка, в предсмертный свой час: хоть сейчас мы расстанемся навеки, и никогда не увидеть мне больше белых стен твоего града, от тебя и от меня взойдет новая звезда. Прощай!

Маэглин же, сын сестры Тургона, стоявший рядом, слышал эти слова и запомнил их: но не сказал ничего.

Тогда Тургон последовал совету Хурина и Хуора, и, собрав всех, кто уцелел из воинства Гондолина, а также всех воинов Фингона, каких можно было собрать, отступил к Теснине Сириона; его военачальники, Экте́лион и Глорфиндэль, прикрывали войско справа и слева, так что ни один враг не мог обойти их. Люди Дор-Ломина, как хотели того Хурин и Хуор, шли в арьергарде, ибо не желали покидать северные земли и решили, раз уж не суждено вернуться в свои жилища, сражаться здесь насмерть. Так искуплено было предательство Ульдора; и изо всех подвигов, свершенных праотцами людей ради эльдаров, более всего славен последний бой людей Дор-Ломина.

И так Тургон, прикрываемый Хурином и Хуором, переправился через Сирион, исчез в горах и скрылся от глаз Моргота. Братья же собрали вокруг себя остатки людей из рода Хадора и шаг за шагом отступали, пока не достигли топи Серех, и путь преградил им Ривиль. Там они стали и не уступали более.

Тогда все войска Ангбанда обрушились на них и запрудили реку телами своих мертвецов, и окружили остатки воинства Хифлума, как прилив окружает скалу. Там, когда в шестой раз закатилось солнце и удлинилась тень Эред Вэтрина, пал Хуор, сраженный в глаз отравленной стрелой, а рядом с ним легли все доблестные воины рода Хадора; и орки отрубили их головы и сложили из них курган, золотом блиставший в лучах заката.

Дольше всех продержался лишь Хурин. Он отшвырнул свой щит и бился двуручной секирой; и предание гласит, что секира дымилась от черной крови троллей-телохранителей Готмога, пока не истлела; и всякий раз, убивая, Хурин кричал: “Ауре энтулува! День настанет вновь!" Семижды десять раз звучал этот клич, но в конце концов Хурин, по велению Моргота, был схвачен живым, ибо орки вцепились в него, и руки их не падали даже когда он обрубал их, и орков все прибывало, так что Хурин наконец рухнул, погребенный под ними, тогда Готмог связал его и, осыпая насмешками, уволок в Ангбанд.

Так, когда солнце закатилось за море, окончилась битва Нирнаэф Арноэднад. Ночь пала на Хифлум, и с запада налетела буря.

Велико было торжество Моргота, и все исполнилось так, как он и замышлял, ибо люди убивали людей и предавали эльфов, и страх и ненависть разделили тех, кто мог бы объединиться против него. С того дня эльфы охладели ко всем людям, не считая только Трех Родов Аданов.

Владений Фингона более не существовало; сыновья же Феанора бродили, как листья, несомые ветром, войска их были рассеяны, союз распался, и они жили в лесах у подножия Эред Луина, смешавшись с Зелеными Эльфами Оссирианда, лишенные былой славы и былого величия. В Брефиле, под защитой лесов, все еще обитали немногочисленные халадины, и вождем их был Ха́ндир, сын Хальдира, но в Хифлум не вернулся никто, ни из воинства Фингона, ни из витязей Хадора; не дошли и вести о судьбе их вождей. Зато Моргот послал туда верных ему вастаков, отказав им в богатых землях Белерианда, которых они домогались; он загнал их в Хифлум и запретил покидать его. Такова была награда им за то, что предали Маэдроса — грабить и изводить стариков, детей и женщин племени Хадора. Уцелевшие эльдары Хифлума были угнаны в северные копи и трудились там в рабстве; немногим удалось избежать его и скрыться в горах и чащах.

Орки и волки бродили беспрепятственно по всему Северу и заходили все дальше на юг, в Белерианд, добираясь до самого Нан-Татрена, Края Ив, и границ Оссирианда; и не было спасения никому ни в лесу, ни в поле.

Дориаф, правда, уцелел, да и чертоги Наргофронда остались сокрытыми; но Моргота они мало тревожили, то ли потому, что он почти ничего не знал о них, то ли потому, что в черных его замыслах час их еще не пробил. Многие бежали сейчас в Гавани и нашли убежище в стенах твердынь Цирдана, а мореходы между тем, плавая вдоль побережья, донимали врага молниеносными вылазками. Однако на следующий год, с приходом зимы Моргот послал войска через Хифлум и Нэвраст; они спустились вниз по Бритону и Нэннингу, опустошили весь Фалас и взяли в осаду Бритомбар и Эгларест. С собою они привели кузнецов, копателей и огнеделов, а те смастерили осадные орудия, и как доблестно ни сражались защитники, стены в конце концов рухнули. Гавани были разорены, башня Барад Нимрас обрушена, а подданные Цирдана большей частью убиты либо уведены в рабство. Многие, однако, взошли на корабль и спаслись морем: и среди них Эрейнион Гиль-Галад, сын Фингона, которого отец отослал в Гавани после Дагор Браголлах. С Цирданом уплыли они на юг, на остров Балар и там находили убежище все, кто ни приплывал туда; держали они также клочок земли в устье Сириона, и множество быстрых и легких кораблей было спрятано там в зарослях и в прибрежных водах, где тростники густы, как леса.

Когда Тургон узнал об этом, он вновь послал гонцов к устью Сириона и попросил помощи у Цирдана Корабела. По его просьбе выстроил Цирдан семь быстрых кораблей, и они отплыли на запад; но не пришли вести на Балар ни об одном из них, кроме последнего. Корабль этот долго скитался в море и, возвращаясь, погиб в буре у самых берегов Средиземья; но одного морехода Ульмо спас от гнева Оссэ и волны выбросили его на берег в Нэврасте. Звался он Во́ронвэ и был одним из тех, кого Тургон отправил гонцами из Гондолина.

Теперь в мыслях Моргота постоянно был Тургон, ибо из всех его врагов уцелел именно тот, кого он более всего желал пленить, либо уничтожить. Мысль эта тревожила Моргота и отравляла сладость победы, ибо Тургон из могущественного дома Финголфина был сейчас по праву королем всех нолдоров; к тому же Моргот боялся и ненавидел потомков Финголфина, ибо им покровительствовал Ульмо, его враг, а еще из-за ран, что нанес ему своим мечом Финголфин. Из всех его родичей более всего опасался Моргот Тургона, ибо приметил его еще в Валиноре, и когда бы тот ни оказывался рядом, тень падала на сердце Моргота, предостерегая, что в некие, пока еще сокрытые времена Тургон станет причиной его падения.

И вот к Морготу привели Хурина, ибо Моргот знал о его дружбе с владыкой Гондолина; но Хурин не подчинился ему, а лишь насмехался. Тогда проклял Моргот Хурина и Морвен и все их потомство, и прирек им темный и горестный жребий, и, выведя Хурина из темницы, усадил его в каменное кресло на одной из вершин Тангородрима. Волей Моргота он был прикован к этому креслу; и Моргот вновь проклял его и молвил так: "Сиди же и любуйся краями, где лихо и отчаяние падут на тех, кто любим тобою. Ты осмелился насмехаться надо мной и подвергать сомнению могущество Мелькора, Властелина судеб Арды. Так узри же взором моим, услышь моим слухом; и не сойти тебе с этого места, пока все не придет к горестному своему концу."

Так и случилось; но никто не слышал, чтобы Хурин когда-либо молил у Моргота смерти, либо пощады себе и роду своему.

По велению Моргота орки, немало потрудившись, собрали тела всех, кто пал в великой битве, их оружие и доспехи и сложили посредине Анфауглифа огромный курган, он был виден издалека. Ха́уд-эн-Ндэ́нгин, Курган Убитых нарекли его эльфы, и Ха́уд-эн-Нирна́эф, Курган Слез. Но среди пустыни, сотворенной Морготом, над курганом этим проросла и поднялась трава, и с тех пор ни одна тварь Моргота не осмеливалась бродить по земле, в которой рассылались в прах мечи эльдаров и аданов.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Риан, дочь Белегунда, стала женой Хуора, сына Галдора; случилось это за два месяца до того, как он с братом своим Хурином ушел на Нирнаэф Арноэдиад. Когда супруг ее сгинул, она бежала в дебри; Сумеречные Эльфы Мифрима пришли ей на помощь и, когда родился ее сын Туор, приняли его на воспитание. Сама же Риан ушла из Хифлума и, придя к Хауд-эн-Ндэнгин, легла там и умерла.

Морвен, дочь Барагунда, была женой Хурина, владыки Дор Ломина; а сыном их был Турин, родившийся в тот год, когда Берен Эрхамион в лесу Нэльдореф встретил Лутиэн. Была у них также дочь по имени Ла́лайф, что означает Смех, и брат ее, Турин, любил ее; но когда Лалайф сравнялось три года, в Хифлум пришло поветрие, порожденное лихим ветром из Ангбанда, и она умерла.

После Нирнаэф Арноэдиад Морвен по-прежнему жила в Дор-Ломине, ибо Турину было всего восемь лет, и она вновь ждала дитя. Недобрые настали дни; вастаки, захватившие Хифлум, презирали уцелевших людей из племени Хадора, всячески их притесняли, отбирали добро и земли и обращали в рабство детей. Но таковы были красота и величие владычицы Дор-Ломина, что вастаки боялись ее и не осмливались наложить руку на нее, либо ее домочадцев, меж собою они шептались, что она опасная чародейка, искушенная в магии, и что она в сговоре с эльфами. Всё же теперь она была бедна, и никто не помогал ей, лишь Аэрин, родственница Хурина, которую насильно взяли в жёны вастак Бродда, тайно поддерживала ее; и Морвен опасалась, что Турина отберут от нее и обратят в рабство. Потому ей пришло на ум тайно отослать его и молить короля Тингола дать ему приют, ибо Берен, сын Барахира, был роличем ее отца и, сверх того, другом Хурина задолго до того, как пришла беда. И вот осенью Года Скорби и Слез Морвен отправила через горы Турина с двумя старыми слугами, повелев им, если то будет возможно, отыскать дорогу во владения Тингола. Так начала сплетаться судьба Турина, о которой с начала до конца повествует песнь, называемая “Нарн-и-Хин-Хурин". самое длинное изо всех преданий, повествующих о тех днях. Здесь эта история пересказана кратко, ибо связана с судьбой Сильмарилей и эльфов; названа она Повестью о Печали, ибо воистину скорбна, и в ней раскрылись самые лихие дела Моргота Бауглира.

В начале года Морвен произвела на свет дитя, дочь Хурина, и назвала ее Ни́энор, что означает Скорбь. Турин же и его спутники, преодолев множество опасностей, достигли наконец рубежей Дориафа; там повстречал их Белег Могучий Лук, глава пограничных стражей короля Тингола: он же привел их в Менегрот. Тингол принял Турина и даже сам усыновил его из почтения к Хурину Стойкому; ибо иначе относился он теперь к родам Друзей Эльфов. Затем на север, в Хифлум отправились гонцы, прося Морвен покинуть Дор-Ломин и вместе с ними вернуться в Дориаф; но она все еще не желала оставить дом, где жила вместе с Хурином. А когда эльфы уходили, она отослала с ними шлем, называемый Дракон Дор-Ломина, величайшую святыню рода Хадора.

Турин в Дориафе рос красивым и могучим, но была явственна в нем печаль. Девять лет прожил он во владениях Тингола, и за это время печаль его утихла, ибо время от времени гонцы Тингола навещали Хифлум и приносили оттуда добрые вести о Морвен и Ни́энор. Но настал день, когда посланцы не вернулись с севера, и Тингол более никого не посылал. Тогда страх за сестру и мать овладел Турином, и, ожесточась сердцем, он пришел к королю и попросил меч и доспехи, надев Дракон Дор-Ломина, он ушел сражаться на рубежах Дориафа и стал соратником Белега Кута́лиона.

Прошло три года, и Турин вернулся в Менегрот; он пришел из дебрей нечесанный, в изношенной одежде и иссеченных доспехах. В Дориафе же был некий нандор, доверенный советник короля. Звали его Cа́эрос, У него давно уже вызывал зависть тот почет, которым был окружён Турин, приемный сын Тингола. И, сидя за столом напротив Турина, Саэрос начал насмехаться над ним, говоря: “Если мужчины из Хифлума так дики и необузданны, то каковы то каковы же их женщины? Неужели они бродят, как дикие лани, прикрывшись лишь волосами?" Турин в величайшем гневе схватил чашу и швырнул в Саэроса, и ранил его.

Саэрос подстерег его: но Турин одолел его и нагим погнал по лесу, как затравленного зверя. Саэрос же, в страхе убегая от него, свалился в расщелину, где бурлил поток, и тело его разбилось о камни. Подоспели спутники Турина и увидели, что случилось, а среди них был Маблунг; он велел Турину вернуться с ними в Менегрот и ждать королевского суда, прося милосердия Тингола. Но Турин, считая себя уже преступником и боясь быть схваченным, отказался выполнить приказ Маблунга и поспешил прочь: он прошел Завесу Мелиан и оказался в лесах к западу от Сириона. Там он присоединился в шайке бездомных смельчаков, каких много в те дни скрывалось в дебрях; они обращали оружие против всякого, кто встречался им на пути, будь то эльф, человек или орк.

Однако, когда Тинголу все рассказали и разъяснили, он простил Турина, сочтя его несправедливо обиженным. В то время с северных рубежей вернулся Белег Куталион и, разыскивая Турина, пришел в Менегрот; и сказал Тингол Белегу: "Тяжко мне, о Куталион, ибо я усыновил сына Хурина, и моим сыном он останется, пока Хурин не вернется за ним из тьмы. Я не хочу, чтоб кто-нибудь сказал, что Турин несправедливо изгнан, и его возвращение я приму с радостью, ибо люблю его."

И ответил Белег:

— Я отыщу Турина и, если смогу, приведу его в Менегрот, ибо также люблю его.

Затем Белег покинул Менегрот и долго бродил по Белерианду, подвергаясь множеству опасностей и тщетно разыскивая Турина.

Турин между тем жил среди изгоев и стал их предводителем: он называл себя Нэ́йтан, что значит Оскорбленный. Они скрытно обитали в лесах к югу от Тэйглина, и когда прошел год со времени побега Турина из Дориафа, Белег как-то ночью наткнулся на их логовище. Случилось так, что Турина в то время не было в лагере, а разбойники схватили Белега, связали и обошлись с ним довольно круто, боясь, что он соглядатай владыки Дориафа. Вернулся Турин и увидел, что они натворили, и стыд за их лихие и необузданные деяния овладел им: он освободил Белега, и они возродили давнюю дружбу, и Турин поклялся впредь не воевать ни с кем и не грабить никого, кроме прислужников Ангбанда.

Белег поведал Турину о прощении короля Тингола и всеми силами пытался убедить его вернуться в Дориаф, говоря, что на северных рубежах королевства нужны его сила и доблесть.

— С недавних пор, — сказал он, — орки нашли путь из Таур-ну-Фуина; они проложили тропу через Теснину Анах.

— Я ее не помню. — молвил Турин.

— Так далеко от границ мы никогда не заходили, — отвечал Белег. — Но ведь ты видел вдали пики Криссаэгрима, а восточнее — мрачные склоны Горгорофа. Анах лежит меж ними, выше истоков Миндеба: дорога эта трудна и опасна, и все же множество орков проходит ею ныне, и Димбар, всегда такой мирный, под властью Черной Руки, и нет покоя людям Брефиля. Мы нужны там.

Но Турин в гордыне своей отказался от прощения короля, и слова Белега ничего не могли изменить. В свою очередь, он просил Белега остаться с ним в землях западнее Сириона, но этого Белег не хотел и ответил так:

— Ты упрям и неподатлив, Турин. Буду упрям и я. Если ты и вправду хочешь, чтобы Могучий Лук был с тобою, ищи меня в Димбаре, ибо я возвращаюсь туда.

На следующий день Белег отправился в путь, а Турин проводил его на расстояние полета стрелы от лагеря, но не сказал ничего. “Итак, мы прощаемся, сын Хурина? — спросил Белег. Тогда Турин взглянул на запад и увидал вдали громадную вершину Амон Руд и, не ведая, что предстоит ему, он ответил:

— Ты сказал — ищи меня в Димбаре. А я говорю — ищи меня на Амон Руд! Иначе мы сейчас простимся навсегда."

И затем они расстались, по-прежнему друзьями, но в печали.

Белег вернулся в Тысячу Пещер и, представ перед Тинголом и Мелиан, рассказал им обо всем, утаив только, как дурно обошлись с ним спутники Турина. И Тингол сказал со вздохом:

— Что же еще должен я сделать для Турина?

— Отпусти меня, повелитель, — промолвил Белег — и я буду, как сумею, беречь и направлять его; и ни один человек не посмеет сказать, что слова эльфа ничего не стоят. Да и не хочу я, чтобы достойный стал ничтожеством в дебрях.

Тогда Тингол дозволил Белегу идти туда, куда он пожелает, и добавил:

— Белег Куталион! За многие свои свершения заслужил ты мою благодарность, и то, что ты разыскал моего приемного сына — не последнее среди них. Мы расстаемся, проси же все, что захочешь, и я не откажу тебе!

— Тогда, — сказал Белег, — я прошу хороший меч, ибо орки сейчас приходят слишком часто и подбираются слишком близко, дабы можно было отбиться от них с одним луком, а мой нынешний меч не берет их доспехов.

— Бери, — ответил Тингол — бери любой, кроме Аранрута, моего собственного меча.

Тогда Белег выбрал Англахель; и был то достойный меч, названный так потому, что выкован из железа, упавшего с неба подобно сверкающей звезде: он разрубал все железо, добытое из земли. Был лишь один меч в Средиземье, что мог сравниться с ним. О том мече в нашей истории нет ни слова, хотя был он скован из того же металла и тем же мастером; а мастер тем был Эол Темный Эльф, взявший в жены Арэдэль, сестру Тургона. Он отдал Англахель — о чем пожалел после — Тинголу как плату за дозволение жить в Нан Эльмоте, но брат меча Ангуи́рэль остался у него и был позднее похищен сыном его Маэглином.

Но когда Тингол протянул Белегу рукоятью вперед Англахель, Мелиан взглянула на клинок и промолвила:

— В этом мече таится лихо. Черная душа его создателя все еще обитает в нем. Он не полюбит руку, которой будет служить: и недолго будет он при тебе.

— И все же, пока я смогу, я буду владеть им — отвечал Белег.

— Иной дар дам тебе я, Куталион, — продолжала Мелиан, — дар, что поможет в дебрях тебе, а также тем, кого ты изберешь.

И она подала ему лембасы — дорожный хлеб эльфов — обернутые в серебряные листья; узелки же нитей, которыми был обвязан сверток, были запечатаны белого воска печатью королевы в виде цветка Тэлпериона; ибо, согласно обычаям эльдаров, лишь королева могла хранить и давать лембасы. Никаким иным даром не могла Мелиан выказать большее благоволение к Турину, ибо эльдары никогда прежде не дозволяли людям испробовать этого хлеба; да и после это случалось редко.

С этими дарами Белег ушел из Менегрота и вернулся на северные рубежи, где стояли его шатры, где сражались его друзья. Орков изгнали из Димбара, и Англахель возрадовался, покидая ножны, но когда наступила зима и бои утихли, соратники Белега потеряли его из виду, и никогда более он не вернулся к ним.

Когда Белег покинул разбойников и ушел в Дориаф, Турин увел шайку на запад из долины Сириона, ибо надоела им жизнь в постоянной тревоге и в страхе перед погоней, и они хотели более безопасного укрывища. И случилось так, что однажды под вечер они наткнулись на троих гномов, которые при виде их бросились наутек, но один из них отстал, его схватили и швырнули оземь, а кто-то из разбойников вскинул лук и пустил стрелу вдогонку остальным, растворившимся в сумерках. Гном, которого они схватили, прозывался Мим, он молил Турина сохранить ему жизнь и клялся взамен провести их в потайные пещеры, куда без его помощи никто не мог найти дороги. Турин сжалился над Мимом и пощадил его.

— Где же твой дом? — спросил он.

Мим отвечал:

— Высоко над землей, на большой горе жилище Мима: Амон Руд называется она с тех пор, как эльфы поменяли все имена.

Турин умолк и долго смотрел на гнома, и наконец молвил:

— Веди нас туда.

На следующий день они вышли вслед за Мимом к Амон Руд. Эта гора стояла на краю вересковых пустошей, что тянулись меж долинами Сириона и Нарога: высоко над вереском возносила она главу, но крутая серая вершина была оголена, если не считать алых се́регонов, покрывавших камни. В то мгновение, когда Турин и его сотоварищи подошли ближе, заходящее солнце пробилось сквозь тучи и осветило вершину — а серегоны были в полном цвету. И сказал один из них: “На вершине кровь.“

Но Мим потайными тропами провел их вверх по обрывистым склонам Амон Руд; у входа в пещеру он поклонился Турину и молвил: “Войди же в Бар-эн-Данвэд, Жилище-Выкуп, ибо так оно будет зваться отныне."

Другой гном, неся огонь, вышел навстречу ему, они обменялись какими-то словами и опрометью бросились во тьму пещеры: Турин же пошел следом и дошел до дальнего покоя, освещенного тусклыми светильнями. Там он увидел Мима, стоявшего на коленях перед каменной лежанкой у стены; и Мим рвал на себе бороду и причитал, беспрестанно выкрикивая одно и то же имя, а на лежанке вытянулся третий гном. Войдя, Турин встал рядом с Мимом и предложил ему свою помощь. Мим взглянул на него и ответил: “Ты ничем не можешь помочь. Это сын мой Кхим, он смертельно ранен стрелой. Он умер на закате. Так сказал мне сын мой Ибун.“

Тогда жалость родилась в сердце Турина.

— Увы! — воскликнул он. — Я, как сумею, расплачусь за эту стрелу. Отныне дом этот и впрямь будет называться Бар-эн-Данвэд, и если когда-нибудь мне случится разбогатеть, я в знак скорби заплачу за твоего сына виру золотом, хоть оно и не развеселит больше твоего сердца.

Мим поднялся и долго смотрел на Турина.

— Я слышу тебя, — проговорил он, — речь твоя — речь древнего гномьего царя, и это изумляет меня. Теперь сердце мое успокоено, хоть и не весело; и ты можешь жить здесь, если захочешь, ибо я уплачу свой выкуп.

Так Турин стал жить в потаенном жилище Мима на Амон Руд; часто бродил он по траве перед входом в пещеру и смотрел на восток, на запад и на север. На севере видел он лес Брефиль, обвивавший зеленью Амон Обель; и туда неизменно устремлялся его взор, хоть он и не знал, почему, ибо душа его скорее тянулась к северо-западу, где, во многих лигах отсюда, казалось ему, различал он Теневой Хребет, родные его горы. Вечерами же смотрел он на запад, в закат, где красное солнце опускалось в туман над дальними берегами, где утонула в тенях долина Нарога.

В то время Турин много разговаривал с Мимом и, сидя наедине с ним, слушал его мудрые речи и рассказы о его жизни. Мим вел род от тех гномов, что в давние дни были изгнаны из гномьих городов на востоке: задолго до возвращения Моргота забрели они в Белерианд. Они стали меньше ростом и утеряли многое из кузнечного мастерства, и, привыкнув жить украдкой, ходили согнувшись и крадучись. До того, как на запад пришли через горы гномы Ногрода и Белегоста, эльфы Белерианда не знали, что это за существа, и охотились за ними, но потом оставили в покое, прозвав Ноэгит Нибин, что в наречии синдаров означает Малые Гномы, то есть карлики. Карлики никого не любили, кроме себя, и, если они боялись и ненавидели орков, то эльдаров ненавидели не меньше, в особенности Изгоев: ибо нолдоры, говорили они, украли их земли и жилища. Задолго до того, как прибыл из-за Моря король Финрод Фелагунд, они нашли пещеры Наргофронда и начали рыть там ходы; да и под вершиной Амон Руд, Лысой Горы, неспешные руки карликов за долгие прожитые там годы пробивали и углубляли пещеры, не тревожимые Сумеречными Эльфами лесов. Но в конце концов они выродились и в Средиземье вымерли все, кроме Мима и его двоих сыновей; а Мим был стар даже по гномьему счету, стар и забыт. В его чертогах праздны были кузни и ржавели секиры, а память о карликах сохранилась лишь в древнейших преданиях Дориафа и Наргофронда.

Пришла середина зимы, и выпал снег, обильней которого не видали прежде в речных долинах; и Амон Руд вся была засыпана снегом: говорили, что зимы становятся тем суровей, чем более возрастает могущество Ангбанда. Лишь самые крепкие телом осмеливались тогда выходить из дому; иные заболели, и всех мучил голод. Но вот как-то, в тусклых сумерках зимнего дня, внезапно явился меж изгоями человек — как почудилось им — огромного роста, в белом плаще с капюшоном; ни говоря ни слова, подошел он к огню. Когда же люди в страхе вскочили, он расхохотался и отбросил капюшон, а под плащом у него был большой сверток; и так при свете огня Турин вновь узрел Белега Куталиона.

Так Белег еще раз вернулся к Турину, и радостной была их встреча. С собою принес он из Димбара шлем Дракон Дор-Ломина, надеясь, что тем подвигнет Турина на большее, нежели прозябать в дебрях вожаком ничтожно малого отряда. Но Турин все не желал вернуться в Дориаф, и Белег, уступив своей любви попреки разуму, остался с ним; в то время много сделал он для блага Туриновой шайки. Он лечил больных и раненых и давал им лембасы Мелиан, и они излечились скоро, ибо, хотя Сумеречные Эльфы и уступали в мастерстве и премудрости Изгоям из Валинора, в Средиземье их мудрость была для людей недосягаема. А так как Белег был силен и вынослив, зорок и прозорлив, он стяжал себе великий почет среди разбойников; но ненависть Мима к эльфу, незванно явившемуся в Бар-эн-Данвэд, все росла, и часто он вместе с сыном своим Ибуном, ни с кем не обмолвясь словом, сидел в самых темных закоулках своего жилища. Турин, однако, мало внимания обращал сейчас на гнома, а когда закончилась зима и пришла весна, нашлись у них дела более важные.

Кто познает замыслы Моргота? В чьих силах постигнуть пределы мысли того, кто прежде был Мелькором, могущественным айнуром Великой Песни, а ныне Черным Властелином восседает на черном троне Севера, в лиходействе своем взвешивая все вести, что стекаются к нему, и провидя мысли и дела врагов своих более глубоко, нежели опасаются мудрейшие из них — всех, кроме владычицы Мелиан? Часто тянулась к ней мысль Моргота — и сбивалась со следа.

И вновь пришла в движение мощь Ангбанда; и словно длинные пальцы слепо шарящей руки, передовые отряды его войска нащупывали пути в Белерианд. Они пришли через Анах, и был захвачен Димбар, а с ним все северные рубежи Дориафа. Пришли они по древней дороге, что вела через длинную Теснину Сириона, мимо острова, на котором стояла Минас-Тириф, крепость Финрода, а затем через земли между Ма́лдуином и Сирионом и по краю Брефиля к Перекрестью Тэйглина. Оттуда путь вел на Хранимую Равнину, но орки не углублялись в те края, ибо обитал там в дебрях незримый ужас, и с вершины красной горы следили за ними зоркие глаза, о которых они не ведали. Ибо Турин вновь надел шлем Хадора, и по всему Белерианду, под лесными кронами и над речными водами, летел слух, что Шлем и Лук, бесследно сгинувшие в Димбаре, восстали вновь. Многие из тех, что скитались тогда, не предводительствуемые никем и лишенные всего, но неустрашенные, воспряв духом, искали Двоих Вождей. В то время земля между Тэйглином и западной границей Дориафа была названа Дор Ку́артол, Край Лука и Шлема; Турин же взял себе новое имя — Го́ртол, Шлем, наводящий Ужас, и сердце его вновь взыграло. В Менегроте, в подземных чертогах Наргофронда и даже в сокрытом королевстве Гондолин узнали о славных деяниях Двоих Вождей; знали о них и в Ангбанде. И смеялся Моргот, ибо благодаря Дракону сын Хурина был вновь открыт ему; и вскоре соглядатаи окружили Амон Руд.

На исходе года карлик Мим и сын его Ибун покинули Бар-эн-Данвэд, дабы собрать в лесу коренья для зимних припасов, и были схвачены орками. Тогда Мим вторично посулил провести своих врагов тайными тропами к своему жилищу; и все же он пытался отсрочить исполнение своего обещания и потребовал не убивать Гортола. На это вожак орков со смехом ответил Миму: '"Само собой. Турина, сына Хурина, мы не убьем. "

Так был предан Бар-эн-Данвэд, и орки явились туда в ночи, ведомые Мимом. Многие сотоварищи Турина были убиты во сне, но иные по внутренней лестнице поднялись на вершину горы и сражались там, и все полегли, и кровь их омыла серегоны, что росли на камнях. А на бившегося Турина набросили сеть, и он запутался в ней, его скрутили и уволокли.

И вот, когда все стихло, Мим выполз из темного закоулка; солнце вставало над туманами Сириона, а он стоял на вершине, среди мертвецов. Чуял он, однако, что не все они мертвы, ибо взгляд его встретился с другим взглядом — то был эльф Белег. С давней ненавистью шагнул Мим к Белегу и схватил меч Англахель, что лежал под телом одного из павших рядом с Белегом, но тут Белег, вскочив, вырвал у него меч и замахнулся на гнома, и Мим, вопя от ужаса, бежал с вершины. Белег же кричал ему вслед: "Отмщение рода Хадора настигнет тебя!"

Тяжелы были раны Белега, но был он могуч меж эльфов Средиземья, и к тому же искусный целитель. Потому он не умер, и силы мало-помалу возвращались к нему; искал он среди мертвых Турина, дабы достойно похоронить его. Но не нашел и понял, что сын Хурина жив и уведен в Ангбанд.

Почти без надежды Белег покинул Амон Руд и по следу орков пошел на север, к Перекрестью Тэйглина, затем переправясь через Бритиах, двинулся через Димбар к теснине Анах. Он почти нагнал орков, ибо те не спешили, охотясь по пути и не опасаясь погони, так как шли на север; а Белег даже в страшных дебрях Таур-ну-Фуина не свернул с пути, ибо не было в Средиэемье более искусного следопыта. И вот, как-то ночью, пробираясь по гиблому этому краю, он наткнулся на неизвестного, что спал у корней огромного сухого дерева; и остановясь перед спящим, Белег увидел, что это эльф. Тогда он заговорил с ним и дал ему лембасы, и спросил, что привело его в это страшное место; и тот назвался Гвиндором, сыном Гуилина.

С болью взирал на него Белег, ибо был теперь Гвиндор лишь согбенной и жуткой тенью себя прежнего — витязя Наргофронда, в Нирнаэф Арноэдиад подскакавшего с неистовой храбростью к самым вратам Ангбанда и там плененного. Не всех пленных нолдоров Моргот предавал смерти, так как были они искусны в кузнечном деле и в добывании руд и самоцветов; не убили и Гвиндора, но заставили трудиться в копях Севера. Тайными штольнями, ведомыми лишь им, эльфы-рудокопы могли иногда бежать; и вот Белег обнаружил Гвиндора, когда тот, обессиленный, заблудился на неверных тропах Таур-ну-Фуина.

И поведал ему Гвиндор, что когда лежал, прячась меж деревьев, то увидел большой отряд орков, двигавшихся на север, и сопровождали их волки; а ещё среди них был человек со скованными руками, и орки подгоняли его бичами. "Был он высок, — говорил Гвиндор, — высок, как люди с туманных холмов Хифлума." Тут Белег открыл ему, что привело в Таур-ну-Фуин его самого, и Гвиндор пытался отговорить его, твердя, что он лишь разделит с Турином уготовленные тому муки. Но не хотел Белег отречься от Турина и, сам отчаявшийся, возжег надежду в сердце Гвиндора; вместе двинулись они по следам орков, и вскоре вышли из леса на крутые склоны, что сбегали к бесплодным дюнам Анфауглифа. Там, когда видны уже стали вершины Тангородрима, на закате дня в пустынной лощине орки разбили лагерь и, расставив вокруг волков-стражей, предались развлечениям. С запада надвигалась буря, и в то время, когда Белег и Гвиндор подкрадывались к лощине, над Теневым Хребтом полыхнула зарница.

Когда весь лагерь уснул, Белег взял лук и в темноте по одному бесшумно перебил всех волков-стражей. Тогда, рискуя жизнью, они пробрались в лагерь и отыскали Турина, скованного по рукам и ногам и привязанного с сухому дереву; вокруг него в стволе торчали ножи, что метали в него орки, и был он бесчувствен, погруженный в бессильный сон. Но Белег и Гвиндор рассекли узы и, подняв его, вынесли из лощины; однако смогли донести его лишь до ближних зарослей терновника. Там они опустили его на землю: а буря была уже близка. Белег вынул меч свой Англахель и рассек им оковы Турина, но рок в этот день взял верх, ибо клинок соскользнул, рассекая цепи, и ранил Турина в ногу. Тот внезапно пробудился, охваченный гневом и страхом, и, увидев, что над ним склонился некто с обнаженным мечом, вскочил, громко крича, ибо решил, что орки вновь явились пытать его: и схватившись с ним в сумерках, Турин выхватил Англахель и сразил Белега Куталиона, приняв его за врага.

Но в тот миг, когда Турин стоял свободный и готовый дорого продать свою жизнь в схватке с вымышленным врагом, в вышине вспыхнула молния, и при свете ее он увидел у ног своих лицо Белега. И застыл Турин, окаменев и онемев, взирая на ужасную эту смерть, сознавая, что натворил: и так страшно было его лицо, озаренное молниями, что сверкали вокруг, что Гвиндор скорчился на земле, не смея поднять глаз. А внизу, в лощине пробудились орки, и лагерь закипел, ибо испугались они грома, пришедшего с запада, считая, что он наслан их великими Заморскими Врагами. Потом поднялся ветер, и обрушился дождь, и потоки хлынули с высот Таур-ну-Фуина, но сколько Гвиндор ни взывал к Турину, предостерегая его об опасности, тот не отвечал, лишь без движения и слез сидел средь бури над телом Белега.

Когда настало утро, буря умчалась на восток через Лотланн, и взошло осеннее солнце, жаркое и ясное, но считая, что Турин уже далеко отсюда, и следы его смыты дождем, орки ушли поспешно, не обременяя себя долгими поисками, и Гвиндор видел издалека, как шагают они по курящимся пескам Анфауглифа. Так и вернулись они к Морготу, оставив позади сына Хурина, что, обезумев, сидел на склонах Таур-ну-Фуина, отягощенный бременем более тяжким, чем их оковы.

Тогда Гвиндор велел Турину, чтобы он помог ему в погребении Белега; и тот встал, как во сне, и вместе опустили они Белега в неглубокую могилу, а рядом с ним положили его большой лук Бельфрондинг, сделанный из черного тиса. Но злосчастный меч Англахель Гвиндор оставил, сказав, что пусть он лучше мстит прислужникам Моргота, чем лежит, бесполезный, в земле; забрал он также лембасы Мелиан, дабы подкрепить силы в дебрях.

Так погиб Белег Могучий Лук, вернейший из друзей, искуснейший из всех, обитавших когда-либо в Давние Дни в лесах Белерианда; погиб от руки того, кого он любил больше всех на свете; и горесть эта запечатлелась на лице Турина и не исчезла более никогда. Но в эльфе из Наргофронда возродились отвага и сила, и, покинув Таур-ну-Фуин, он увел Турина прочь. Ни разу, пока брели они по бесконечным и горестным тропам, Турин не молвил слова, и шел без цели и желания, в то время как год подходил к концу, и зима явилась в северные края. Но Гвиндор всегда был при нем, храня и направляя; и так они, следуя на запад, переправились через Сирион и пришли наконец к Эйфель Иврину, источнику у подножья Теневого Хребта, из которого рождается Нарог. И там Гвиндор молвил Турину: “Пробудись, о Турин, сын Хурина Талиона! Неизменный смех звенит над озером Иврин. Его питают кристальные, неутомимо бьющие источники, и хранит его воды от осквернения Ульмо, Владыка Вод, что сотворил в незапамятные времена его красоту." Тогда Турин опустился на колени и испил воды; и внезапно рухнул оземь, и потоком хлынули слезы, и он был излечен от безумия.

И сложил он песнь по Белегу, назвав ее Лаэр Ку Белег, Песнь о Великом Луке, и громко пел ее, невзирая на опасность. Гвиндор же вложил в его руки меч Англахель, и узнал Турин, что меч этот могуч и тяжек; но клинок его был черен и мрачен, а края затупились. И молвил Гвиндор: “Странный это клинок, и подобного ему не видел я в Средиземье. Он даже скорбит о Белеге, подобно тебе. Но утешься: ибо я возвращаюсь в Наргофронд, где правит род Финарфина, и ты пойдешь со мною, и будешь исцелен и обновлен."

— Кто ты? — спросил Турин.

— Бродячий эльф, беглый раб из Ангбанда, которого встретил и утешил Белег, — отвечал Гвиндор. — Некогда же был я Гвиндором, сыном Гуилина, витязем Наргофронда, пока не ушел на Нирнаэф Арноэдиад и не стал рабом в Ангбанде.

— А видел ли ты Хурина, сына Галдора, воителя из Дор-Ломина? — спросил Турин.

— Я не видел его, — сказал Гвиндор, — но слух идет по всему Ангбанду, что он все еще не покорился Морготу и что Моргот проклял его и весь его род.

— Этому я охотно верю, — молвил Турин.

Встали они и, покинув Эйфель Иврин, шли на юг вдоль берегов Нарога, пока не перехватили их разведчики-эльфы и не доставили как пленников в потаенную твердыню. Так Турин пришел в Наргофронд.

Соплеменники не признали вначале Гвиндора, что ушел юным и стройным, а вернувшись, казался похожим на смертного преклонных лет, по причине пережитых им мук и лишений; но Фи́ндуилас, дочь короля Ородрефа узнала и приветствовала его, ибо любила его еще до Нирнаэф; Гвиндор же так пленен был ее красостой, что назвал ее Фаэлйврин, Солнечный Блик на Водах Иврина. Ради Гвиндора Турину дозволено было войти с ним в Наргофронд, и он жил там в почете. Но когда Гвиндор хотел назвать его имя, Турин остановил его, говоря: "Я — Агарваэн, сын Умарта (что означает Запятнанный кровью, сын Обреченного), лесной охотник", — и эльфы Наргофронда не расспрашивали его более.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вскоре Турин оказался в большой милости у Ородрефа, и сердца почти всех жителей Наргофронда обратились к нему, ибо он был юн и лишь сейчас достиг полной зрелости; и на вид истинный сын Морвен Эледвен, темноволосый и светлокожий, с серыми глазами и лицом прекраснее, чем у всех смертных, живших в Давние Дни. Речь его и обращение носили печать древнего королевства Дориаф, и даже среди эльфов его можно было принять за нолдора высокого рода; потому многие называли его Ада́нэдэль, Человек-Эльф. Искусные оружейники Наргофронда перековали для него меч Англахель, и хотя остался он навеки черен, края клинка сияли бледным огнем; и назвал его Турин — Гуртанг, Смертное Железо. Так велики были искусность и опытность Турина в стычках на рубежах Наргофронда, что сам он вскоре стал известен под именем Мо́рмегиль, Черный Меч; и говорили эльфы: “Мормегиль не может быть убит, разве что по несчастной случайности или от недоброй стрелы." Потому они дали ему для защиты гномьи доспехи; он же как-то, будучи мрачно настроен, отыскал в арсеналах гномью же позолоченную маску, и перед битвой надевал ее; и враги бежали пред ним.

Тогда сердце Финдуилас отвратилось от Гвиндора, и, против воли ее, любовь ее была отдана Турину; но Турин не понимал, что происходит. И опечалилось раненое сердце Финдуилас, и стала она бледной и молчаливой. Гвиндора же одолевали мрачные мысли, и как-то он обратился к Финдуилас: "Дева из рода Финарфина, да не разделит нас скорбь; ибо хотя Моргот и разрушил мою жизнь, я все еще люблю тебя. Ступай, куда ведет тебя любовь, но берегись! Не годится, чтоб Старшие Дети Илуватара сочетались браком с Младшими — век их краток, и они скоро уходят, покидая нас в извечном вдовстве. Не примет и рок этого брака: лишь один-два раза, по причине, недоступной нашему пониманию, может случиться обратное. Но человек этот — не Берен. Велик его жребий, и это открыто всем, кто ни взглянет на него, велик, но и черен. Страшись разделить его! Если же это случится, твоя же любовь предаст тебя горести и смерти. Ибо внемли! Хоть он и воистину — Агарваэн, сын Умарта, настоящее имя его — Турин, сын Хурина, того самого, кого Моргот заключил в Ангбанде и чей род он проклял. Не сомневайся в могуществе Моргота Бауглира! Или не запечатлелось оно во мне?"

Долго сидела, задумавшись, Финдуилас, и наконец промолвила:

— Турин, сын Хурина не любит меня и не полюбит никогда.

Когда же Турин узнал от Финдуилас о том, что произошло, он разгневался и сказал Гвиндору:

— Я любил тебя, ибо ты охранил меня и помог мне. Но сейчас, друг, ты причинил мне зло, открыв мое истинное имя и призвав на меня рок, от которого я, было, сокрылся.

Но отвечал Гвиндор:

— Рок твой не в твоем имени, а в тебе самом.

Когда Ородрефу стало известно, что Мормегиль на деле — сын Хурина, он окружил его великим почетом, и Турин обрел власть в Наргофронде. Но не по душе ему было, как ведут войну его жители — засадами и стрелами, пущенными исподтишка, он жаждал смелых ударов и открытых битв; а его мнение обретало для короля все больший вес. В те дни эльфы Наргофронда отреклись от своей осторожности и вышли в открытый бой; были собраны большие запасы оружия, и по совету Турина нолдоры выстроили большой мост через Нарог от самых врат Фелагунда, чтобы их войска могли быстро переправляться через реку. Тогда-то прислужники Ангбанда были изгнаны из всех земель между Нарогом и Сирионом на востоке и до Нэннинга и пустынного Фаласа на западе; и хотя Гвиндор на королевских советах всегда говорил против Турина, считая опасными его замыслы, он впал в немилость, и никто не считался с ним, ибо силы его стали ничтожны, и он не был больше первым в сражениях. Так Наргофронд стал открыт ненависти и гневу Моргота; и все же, по просьбе Турина, о его истинном имени молчали, и, хотя слава о его деяниях достигла Дориафа и слуха Тингола, молва твердила лишь о Черном Мече Наргофронда.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

В то время, время краткого мира и робкой надежды, когда свершения Мормегиля ослабили власть Моргота к западу от Сириона, Морвен с дочерью своей Ниэнор бежала наконец из Дор-Ломина и отважилась на долгий путь во владения Тингола. Там ждало ее новое горе, ибо она узнала, что Турин ушел и что с тех пор, как Дракон исчез из земель к западу от Сириона, в Дориаф не приходило вестей о нем; однако Морвен и Ниэнор остались в Дориафе гостями Тингола и Мелиан и жили в почете.

Когда прошло четыре сотни и девяносто пять лет после восхода Луны, случилось так, что весною того года пришли в Наргофронд два эльфа, звали их Гэльмир и Арми́нас; были они из племени Ангрода, но после Дагор Браголлах жили на юге, у Цирдана Корабела. Из дальнего своего пути принесли они весть, что под склонами Эред Вэтрина и в Теснине Сириона собираются стаи орков и лихих тварей; поведали они также, что Ульмо явился к Цирдану, предупреждал его о великой опасности, надвигающейся на Наргофронд.

— Внемли Владыке Вод! — сказали они королю. — Вот что поведал он Цирдану Корабелу: "Северное лихо осквернило источники, питающие Сирион, и власть моя ускользает из пальцев текучих вод. Но грядет еще худшее. И потому передай владыке Наргофронда — пусть замкнет врата твердыни и не покидает ее. Пусть бросит камень гордыни своей в бурлящую реку, дабы крадущееся лихо не отыскало врата."

Ородрефа встревожили темные речи посланцев, но Турин ни за какие сокровища мира не стал бы внимать им и менее всего стерпел бы, чтоб был разрушен огромный мост, ибо стал неуступчив и горд и хотел, чтобы все шло так, как он желает.

Вскоре после того погиб Хандир, вождь халадинов и владыка Брефиля, орки вторглись в его земли, и Хандир дал им бой, но люди Брефиля потерпели поражение и были отброшены в леса. А осенью того же года Моргот, дождавшись своего часа, двинул на племя Нарога самое большое войско из всех, что собирал когда-либо и Глаурунг Урулоки прополз через Анфауглиф и свершил великое лихо в северных долинах Сириона. Под сенью Эред Вэтрин осквернил он Эйфель Иврин, а затем ворвался во владения Наргофронда и выжег Талат Дирнэн, Хранимую Равнину меж Нарогом и Тэйглином.

Тогда вышли витязи Наргофронда, и велик и страшен был в тот день Турин, и воспряли сердца воинов, когда выехал он, по правую руку от Ородрефа. Однако войско Моргота было более многочисленно, нежели сообщали разведчики, и никто, кроме Турина, защищенного гномьей маской, не мог выстоять против Глаурунга, и эльфы были смяты орками и отброшены в долину Тумха́лад, что меж Гинглифом и Нарогом; и там они были окружены. В тот день пала гордость Наргофронда и все его войско; и в разгаре битвы пал Ородреф, и Гвиндор, сын Гуилина был смертельно ранен. Но Турин пришел ему на помощь, и враги бежали пред ним; и он вынес Гвиндора из битвы и, скрывшись в лесу, положил его на траву.

Тогда молвил Гвиндор Турину: "Помощь за помощь! Но моя была роковой, а твоя бесполезна, ибо тело мое искалечено так, что не может быть исцелено, и должен я покинуть Средиземье. И хотя я люблю тебя, сын Хурина, я проклинаю тот день, когда увел тебя от орков. Если б не твоя гордыня и не твоя воинственность, я остался бы жив и любим, да и Наргофронд, пусть на время, стоял бы. Теперь же, если любишь меня — уйди! Поспеши в Наргофронд и спаси Финдуилас. Вот мое последнее слово: она одна стоит меж тобою и твоим проклятием. Если ты потеряешь ее, оно найдет тебя. Прощай!"

И Турин поспешил в Наргофронд, по пути собирая уцелевших воинов; шли они, и сильный ветер срывал листву с деревьев, ибо осень сменялась зимой. Но орды орков и дракон Глаурунг оказались там раньше их и явились внезапно, прежде, чем стражи узнали о том, что случилось в долине Тумхалад. Страшную службу сослужил в тот день мост через Нарог, широкий и прочный, ибо враг перешел по нему глубокую реку, и огнедышащий Галурунг пришел к Вратам Фелагунда, и разрушил их, и вошел.

Когда подоспел Турин, ужасное разорение Наргофронда уже почти свершилось. Орки перебили или рассеяли всех, кто еще держал оружие, и уже обшаривали чертоги и палаты, грабя и разоряя; тех женщин и девушек, что не были сожжены или убиты, они сгоняли на террасах перед домами, дабы увести их в рабство к Морготу. Среди этого горя и разора шел Турин, и никто не мог и не хотел преградить ему путь, хоть он убивал всех, кто ему ни попадался, и шел к мосту, пробивая себе дорогу к пленникам.

Был он сейчас один, ибо те немногие, кто следовал за ним, бежали прочь. В этот миг из распахнутых врат выполз Глаурунг и лег меж Турином и мостом. И молвил он, побуждаемый жившим в нем лиходейским духом: “Привет тебе, о сын Хурина! Что за радостная встреча!"

Турин шагнул к нему, и вспыхнуло пламенем острие Гуртанга; но Глаурунг, упреждая удар, широко раскрыл свои немигающие глаза и воззрился на Турина. Бесстрашным взглядом ответил ему Турин, поднимая меч; но в тот же миг обездвиживающие чары драконьих глаз одолели его, и он замер. Долго стоял он, словно высеченный из камня; и кроме них двоих, безмолвных, не было ни души перед вратами Наргофронда. И вновь заговорил Глаурунг, насмехаясь над Турином: “Черны же все твои пути, сын Хурина! Неблагодарный приемыш, разбойник, убийца друга, похититель чужой любви, тиран Наргофронда, губительно храбрый вождь, бросивший своих родичей на произвол судьбы. В нужде и нищете, рабынями живут в Дор-Ломине твои мать и сестра. Ты одет, как принц, они же ходят в лохмотьях; они призывают тебя, но ты о том не тревожишься. Счастлив будет отец твой узнать, каков у него сын; а уже он-то непременно узнает" — И Турин, зачарованный Глаурунгом, внимал его речам и видел себя в кривом зеркале лиха и ужаснулся, тому, что увидел.

И пока стоял он, цепенея под взглядом дракона, погруженный в мучительные мысли, орки с согнанными вместе пленниками прошли мимо Турина и перешли мост. Среди них была Финдуилас, и она звала Турина, но Глаурунг не отпустил его, пока крик ее и плач пленников не стихли на северном тракте, и долго еще звучал этот крик в ушах Турина.

И вдруг Глаурунг отвел взгляд и замер, выжидая; а Турин медленно шевельнулся, словно очнувшись от тяжкого сна. Придя в себя, он с криком бросился на дракона. Но лишь рассмеялся Глаурунг: “Если уж так хочется тебе умереть, так и быть, я тебе помогу! Но поможет ли это Морвен и Ниэнор? Ты не внял зову эльфийской девы. Отречешься ли ты также и от кровных уз? — Но Турин, выхватил меч, целясь в глаза дракона, и тогда Глаурунг, изогнувшись, поднялся над ним и молвил так: "О нет! В конце концов ты храбр, храбрее тебя я не встречал. Лгут бесстыдно те, кто говорит, что племя мое не почитает доблести врага. Внемли же! Я дарую тебе свободу. Ступай! И если уцелеет эльф либо человек, дабы сложить повесть об этих днях, презрением помянет он тебя, буде ты истратишь понапрасну этот дар."

И Турин, все ещё под властью драконовых чар, поверил речам Глаурунга о том, что якобы пред ним враг, способный к милосердию и, повернув прочь, поспешил к мосту. Глаурунг же, в злобе своей, крикнул вслед ему: "Торопись же в Дор-Ломин, сын Хурина! Не то тебя снова опередят орки. Если же пойдешь ты за Финдуилас и хоть на миг помедлишь, никогда больше не увидишь ты Морвен и никогда в жизни не увидишь сестру свою Ниэнор и они проклянут тебя".

Но Турин повернул на север, и вновь рассмеялся Глаурунг, ибо исполнил приказ своего Господина. Затем он, вернувшись к развлечениям, дохнул огнем и сжег все вокруг. Однако, тех орков, что занимались грабежом, он прогнал и отнял у них все награбленное; затем разрушил мост и сбросил остатки его в пенный Нарог. Обезопасив себя таким образом, он собрал в самом дальнем чертоге Наргофронда сокровища Фелагунда, улегся на эту груду и отдыхал.

Турин же в спешке шел по пустынным ныне землям меж Нарогом и Тэйглином, а навстречу ему спешила Суровая Зима, ибо снег в том году выпал прежде, чем кончилась осень, а весна была поздняя и холодная. И непрестанно слышался ему в пути со всех сторон голос Финдуилас, звавшей его по имени, и муки его были велики; но сердце его горело от лжи Глаурунга, и видя мысленно орков, поджигающих дом Хурина или пытающих Морвен и Ниэнор, ни разу не свернул он с пути.

И вот, изможденный спешкой и долгой дорогой — ибо он прошел без отдыха более сорока лиг — с первым льдом пришел Турин к водам Иврина, где был некогда исцелен. Но озеро стало замерзшей грязью, и не мог он больше испить из него.

Так по суровым северным снегам пришел он на перевалы, что вели в Дор-Ломин, и вновь увидал край своего детства. Стал тот край пустынен и негостеприимен; и Морвен не было там, опустел ее дом, разрушенный и продрогший, и ни одна живая душа не обитала там. Потому Турин ушел оттуда и явился в дом вастака Бродды, что взял в жены Аэрии, родственницу Хурина, и там от старого слуги узнал он, что Морвен давно уже нет в Дор-Ломине, ибо она и Нкэнор бежали, и никто не знает, куда.

Тогда Турин прорвался в зал, где пировал Бродда, схватил его, вынул меч и потребовал, чтобы ему сказали, куда девалась Морвен; и Аэрин объявила ему, что она ушла в Дориаф на поиски сына. "Ибо, — молвила она, — край тогда был свободен от лиха благодаря Черному Мечу с юга, который ныне, говорят, пал." Прозрел тогда Турин, и рухнули последние узы заклятья Глаурунга; и от боли и гнева на ложь, которой он поверил, а также от ненависти к притеснителям Морвен, черное бешенство овладело им, и он убил Бродду, а также многих вастаков, что гостили там. Затем он бежал, и за ним гнались, но те люди племени Хадора, что уцелели и знали тропы в дебрях, помогли ему, и с ними бежал он в метель и добрался до прибежища изгоев в южных горах Дор-Ломина. Так Турин вновь покинул свою родину и вернулся в долину Сириона. Горько было у него на сердце, ибо он принес в Дор-Ломин лишь большую беду для уцелевших своих соплеменников, и они рады были, что он ушел; утешало его лишь то, что доблесть Черного Меча проложила Морвен путь в Дориаф. И сказал он себе так: "Не всем, стало быть, принесли зло мои деяния. А куда же еще я мог бы отправить своих родных, даже если бы явился ранее? Ибо Завеса Мелиан рухнет лишь вместе с последней надеждой. Нет, пусть все остается так, как есть: ибо где бы я ни появился, тень следует за мной неотлучно. Да охранит их Мелиан! Я же оставлю их в мире, пока еще не затененном."

Спустившись с Эред Вэтрина, Турин тщетно искал Финдуилас и бродил в лесах у подножия гор, одичавший и чуткий, как зверь; он обшарил все дороги, что вели на север к Теснине Сириона. Но он опоздал — ветер развеял все следы, а зима довершила его дело. Но вот как-то к югу от Тэйглина Турин наткнулся на людей Брефиля, что были окружены орками, и спас их, ибо не могли орки выстоять пред Гуртангом. Он назвался Лесным Дикарем, и люди умоляли его поселиться с ними, но отвечал он, что не исполнил еще своего дела — отыскать Финдуилас, дочь Ородрефа Наргофрондского. И тогда До́рлас, предводитель лесных людей, поведал горестную историю ее смерти. Ибо люди Брефиля как-то на Перекрестье Тэйглина напали на орков, ведших пленников из Наргофронда, надеясь спасти несчастных: но орки тотчас же жестоко умертвили всех пленных; Финдуилас же они пригвоздили к дереву копьем. Так умерла она, вымолвив напоследок: "Скажите Мормегилю, что Финдуилас здесь." Потому ее погребли в кургане неподалеку отсюда и нарекли это место Хауд-эн-Эллет, Могила Эльфийской девы.

Турин велел им провести его туда и, увидев курган, впал в черное отчаяние, подобное смерти. Дорлас же по черному мечу, слава о коем дошла даже в глушь Брефиля, а также по тому, что Турин искал дочь короля, понял, что Дикарь этот на деле Мормегиль из Наргофронда, который по слухам был не кто иной, как сын Хурина из Дор-Ломина. Потому лесные люди подняли Турина и принесли в свои хижины. Хижины эти размещались в лесу, на холме, обнесенном крепкой изгородью, называлось это место Эфель Брандир на Амон Обель; ибо племя Халет уменьшилось из-за войн, а Брандир, сын Хандира, что ныне правил ими, был человек мягкого нрава, да к тому же хромой с детства, и верил он, что не битва, а скрытность спасет их от мощи Севера. Потому весть, принесенная Дорласом, чрезвычайно испугала Брандира, а когда взглянул он на Турина, лежавшего на носилках, тень предчувствия омрачила его сердце. Тем не менее, тронутый горем Турина, он взял его в свою хижину и долго лечил, ибо искусен был во врачевании. С началом весны Турин исцелился от тьмы и выздоровел; и воспрял он духом, и подумал, что мог бы остаться в Брефиле, сокрытый ото всех, и избавиться от тени рока, забыв о прошлом. Потому он взял себе новое имя — Тура́мбар, что в Высоком наречии эльфов означает Властелин Судьбы, и просил лесных людей забыть о том, что он чужой им и некогда носил иное имя. Все же не мог он совсем отречься от воинских дел, ибо не смирялся с тем, что орки могли появиться на Перекрестье Тэйглина, либо шнырять у Хауд-эн-Эллета; и стало то место для орков средоточием страха, так что они избегали его. Однако Турин отложил свой меч и вооружился луком и стрелами.

Новые вести о Наргофронде пришли в Дориаф, ибо те, кто уцелел после разгрома и разорения и пережил в дебрях Суровую Зиму, в поисках убежища явились к Тинголу; и стражи провели их к королю. Иные говорили, что все враги отступили на север, иные — что Глаурунг по-прежнему обитает в чертогах Наргофронда; одни твердили, что Мормегиль жив, другие — что он обратился в камень под чарами дракона. Но все в один голос говорили, будто бы многим в Наргофронде еще до конца его было известно, что Мормегиль на деле был Турином, сыном Хурина из Дор-Ломина. Морвен была вне себя от горя и, вопреки совету Мелиан, одна отправилась в дебри, дабы разыскать сына или хотя бы верные вести о нем. Тингол послал за ней Маблунга с отрядом закаленных воинов, чтоб отыскали и сберегли ее, а также разузнали все, что можно. Ниэнор, однако, приказано было остаться. Но в ней жил бесстрашный дух ее рода, и вот, в недобрый час, надеясь, что Морвен вернется, если увидит, что дочь ее готова разделять с ней опасность, Ниэнор оделась в мужской наряд и воином Тингола отправилась в злосчастный этот поход.

Они отыскали Морвен на берегу Сириона, и Маблунг умолял ее вернуться в Менегрот; но казалась она словно не от мира сего, и невозможно было ее переубедить. Тогда же обнаружили Ниэнор, и, несмотря на веление Морвен, она отказалась вернуться; и пришлось Маблунгу провести их к потайным переправам на Полусветном Озерье, и они переправились через Сирион. И вот, после трех дней пути, пришли они к Амон Этир, Холму Разведчиков, который много лет назад с великими трудами воздвигли в одной лиге от врат Наргофронда по велению Фелагунда. Затем Маблунг оставил нескольких всадников с Морвен и Ниэнор, запретив им двигаться дальше. Сам же, не увидя с холма ни одного признака врагов, со своими разведчиками бесшумно спустился к Нарогу.

Но Глаурунгу ведомо было все, что они предприняли, и вот он, пылая гневом, спустился к реке и лег в нее; поднялся пар и мерзкий дым и ослепил Маблунга и его спутников, а Глаурунг тем временем переполз через Нарог.

Видя приближение дракона, воины, оставшиеся на Амон Этире, хотели увести Морвен и Ниэнор, и бежать с ними назад, на восток, но ветер окутал их плотным туманом, а кони обезумели от драконьего зловония, и не слушали узды, и метались то туда, то сюда; так что многие всадники до смерти разбились о деревья, а других кони унесли невесть куда. Так обе женщины сгинули, и ни одна весть о Морвен не достигала с тех пор Дориафа. Конь Ниэнор сбросил ее, но она не была ранена и вернулась к Амон Этиру, чтобы там дождаться Маблунга; так она выбралась из тумана на солнечный свет и, обратившись к западу, взглянула прямо в глаза Глаурунга, чья голова лежала на гребне горы.

Некоторое время воля Ниэнор противилась воле дракона, но тот пустил в ход свои чары и, узнав, кто она, вынудил ее не отводить взгляд, и наложил на нее заклятье безмерной тьмы и забвенья, так что она не помнила ни того, что было с ней прежде, ни названий всему, что существует в мире; и многие дни не могла она ни видеть, ни слышать, ни пошевелиться по своей воле. Тогда Глаурунг оставил ее на Амон Этире и вернулся в Наргофронд.

Маблунг, который отважно исследовал чертоги Фелагунда, покинутые драконом, по возвращении Глаурунга скрылся и вернулся на Амон Этир. Когда он взобрался на вершину, солнце уже зашло, и наступила ночь, и не нашел он никого, кроме Ниэнор, застывшей под звездным небом, как одинокое изваяние. Ни слова ни сказала она, ни звука не слышала, но следовала за ним, когда он брал ее за руку. И Маблунг, опечаленный, увел ее прочь, хотя и казалось это ему напрасным, ибо оба они, оставшись без помощи, были обречены.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Но их отыскали трое спутников Маблунга, и все они медленно двинулись на северо-восток, за Сирион, к рубежам Дориафа, к охраняемому мосту там, где в Сирион впадал Эсгалдуин. Чем ближе подходили они к Дориафу, тем быстрее восстанавливались силы Ниэнор; но она все еще ничего не видела и не слышала и шла, как слепая, туда, куда ее вели. Когда же наконец подошли к рубежам Дориафа, она сомкнула свои широко раскрытые глаза и уснула; эльфы уложили ее на землю и сами заснули, забыв об осторожности, ибо были крайне измождены. Тогда напали на них орки, что частенько бродили у рубежей Дориафа, подбираясь настолько близко, насколько хватало смелости. В этот миг к Ниэнор вернулись слух и зрение, вопли орков пробудили ее, она в ужасе вскочила и убежала прежде, чем они успели приблизиться к ней.

Орки бросились в погоню, а эльфы погнались за орками и перебили их прежде, чем те успели причинить ей зло; но Ниэнор бежала от них. Словно обезумев от страха, мчалась она быстрее, чем дикий олень, и в беге изодрала свои одежды и осталась нагой; она скрылась в северной стороне, и эльфы потеряли ее из виду, и хотя долго искали ее, но не нашли ни ее следов, ни ее самой. Отчаявшись, Маблунг вернулся в Дориаф и поведал о случившемся. Опечалились Тингол и Мелиан; Маблунг же ушел прочь и долго искал вестей о Морвен и Ниэнор, но тщетно.

Ниэнор же бежала в дебрях, пока не иссякли силы; тогда она пала оземь и заснула, а когда пробудилась, было солнечное утро, и она радовалась свету, словно видела его впервые, и все, что ни попадалось ей на глаза, казалось новым и незнакомым, ибо она ничему не знала названия. Она не помнила ничего, что было прежде, кроме тьмы и тени ужаса; и потому бродила чутко, словно загнанный зверь, и изголодалась, так как пищи у нее не было, а она не умела добывать ее. Она добралась до Перекрестья Тэйглина и прошла его, ища убежища под могучими древами Брефиля, ибо была в вечном страхе, и сдавалось ей, будто тьма, от которой она бежала, вновь овладеет ею.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

С юга пришла громыхавшая буря, и в ужасе рухнула Ниэнор у кургана Хауд-эн-Эллет, и затыкала уши, чтобы не слышать грома; а дождь хлестал ее и промочил насквозь, и лежала она, как умирающий зверь. Там и нашел ее Турамбар, что пришел к Перекрестью Тэйглина, услыхав, что будто бы поблизости бродят орки; и когда при взблеске молнии увидал он мертвую — как почудилось ему — девушку на могиле Финдуилас, то был потрясен до глубины души. Но лесные люди подняли девушку, а Турамбар укрыл ее своим плащом, и они унесли ее в ближайшую хижину, обогрели и накормили. Едва взглянув на Турамбара, она успокоилась, ибо показалось ей, что нашла она нечто, искомое во тьме, и не должна с ним расставаться. Однако, когда он спросил ее об имени, роде и несчастье, приключившимся с нею, девушка забеспокоилась, как дитя, сознающее, что от него требует нечто, но не могущее понять, что именно, и разрыдалась. Потому молвил Турамбар: “Не тревожься. Рассказ твой подождет. Я же дам тебе имя и назову тебя Ни́ниэль, Дева-Слеза.“ Услыхав это имя, она покачала головой, но повторила: “Ниниэль."

Было то первое слово, которое произнесла она с тех пор, как пало на нее заклятье тьмы, и таким на веки вечные осталось ее имя в памяти лесных людей.

На следующий день ее понесли в Эфель Брандир; но когда пришли они к Ди́мросту, Дождливой Лестнице, где текучий поток Це́леброса бежал к Тэйглину, на нее напала великая дрожь, отчего это место позднее было названо Нэн Ги́риф, Содрогающаяся Вода. Не успела Ниниэль оказаться в жилище лесных людей на Амон Обеле, как ее начала бить лихорадка; долго лежала она так, и женщины Брефиля ухаживали за ней и, словно ребенка, учили языку. С приходом осени искусство Брандира исцелило ее, и она могла говорить, но не помнила ничего, что случилось с ней до того, как Турамбар нашел ее на кургане Хауд-эн-Эллет. Брандир полюбил ее но сердце Ниниэль отдано было Турамбару.

В то время орки не тревожили лесных людей, Турамбар не воевал, и мир царил в Брефиле. Сердце Турамбара обратилось к Ниниэль и он просил ее стать его женой, но в тот раз она попросила отсрочки, хоть и любила его. Ибо Брандир предчувствовал недоброе, сам не ведая, что и пытался удержать Ниниэль, скорее ради ее же пользы, нежели из ревности и открыл он ей, что Турамбар не кто иной, как Турин, сын Хурина, и хотя Ниниэль не знала этого имени, тень омрачила ее сердце.

Однако, когда прошло три года после падения Наргофронда, Турамбар вновь попросил руки Ниниэль и объявил, что либо он станет ее мужем, либо уйдет воевать. Тогда Ниниэль с радостью дала согласие, и в день Венца Лета они стали мужем и женой, и лесные люди устроили великое празднество. Однако, в конце года Глаурунг выслал против Брефиля орков из своих владений, Турамбар же бездействовал, ибо дал слово Ниниэль, что не пойдет воевать, пока враг не подступит к самым жилищам. Но лесные люди оказались в беде, и Дорлас упрекнул Турамбара, что он не помогает народу, который назвал своим. Тогда встал Турамбар и вновь извлек из ножен свой черный меч, и собрал дружину людей Брефиля, и они разбили орков наголову. Но Глаурунг узнал, что в Брефиле объявился Черный Меч, и призадумался над этой вестью, замышляя новое лихо.

Весной следующего года Ниниэль понесла под сердцем ребенка и стала бледна и печальна; и в то же время в Эфель Брандир пришли первые вести о том, что Глаурунг покинул Наргофронд. Тогда Турамбар выслал разведчиков, ибо ныне он распоряжался так, как считал нужным, и мало кто внимал Брандиру. Ближе к лету Глаурунг приполз к рубежам Брефиля и залег у западного берега Тэйглина, и великий страх объял лесное племя, ибо всем стало ясно, что Большой Червь не проползет мимо, возваращаясь в Ангбанд, как надеялись прежде, а нападет и разорит их земли. Обратились за советом к Турамбару, и он сказал, что бессмысленно выходить против Глаурунга даже со всей их силой, ибо одолеть его можно лишь хитростью и везением. И сказал он также, что сам отыщет дракона, а всем прочим велел оставаться в Эфель Брандире и готовиться к бегству. Ибо, если Глаурунг победит, он прежде всего отправится разорять жилища лесных людей, а они не смогут выстоять против него, если же они разбегутся, то многие смогут спастись, ибо Глаурунг ненадолго задержится в Брефиле и скоро вернется в Наргофронд.

Тогда же спросил Турамбар, кто желает разделить с ним опасность, но никто не вызвался, кроме Дорласа. Тогда Дорлас осыпал упреками соплеменников и с презрением помянул Брандира, что не мог быть достойным наследником рода Халет; так Брандир был опозорен перед своим племенем, и горечью исполнилось его сердце. Однако Хунтор, родич Брандира, вызвался пойти за него. Затем Турамбар простился с Ниниэль; ею овладели страх и недобрые предчувствия, и печальным вышло их расставание; и вот Турамбар и его два спутника вышли в путь и направились к Нэн Гирифу.

Ннниэль же, будучи не в силах унять свой страх и не желая ждать в Эфель вестей о Турамбаре, отправилась за ним, и большой отряд сопровождал ее. Брандир при этом пришел в ещё больший ужас и попытался отговорить ее и ее спутников от бессмысленного этого поступка, но они не вняли ему. Тогда отрекся он от своей власти и от любви к людям, презревшим его и, поскольку ничего у него не осталось, кроме любви к Ниниэль, он опоясался мечом и последовал за нею; но из-за хромоты отстал. Турамбар же на закате пришел к Нэн Гирифу и там узнал, что Глаурунг залег на краю отвесного берега Тэйглина и, как видно, тронется с места с наступлением ночи. Турамбар тогда сказал, что вести это добрые, ибо дракон лежал у Ка́бед-эн-Араса, где река протекала в глубокой и узкой расшелине которую мог перескочить загнанный охотниками олень, и подумал Турамбар, что дракон, как видно, попытается перебраться через расщелину. И решил он в сумерках пробраться туда, под покровом ночи спуститься в расщелину и переправиться через бурный поток, а затем взобраться на откос и подкрасться незаметно к дракону.

Так и сделали; но когда во тьме подошли они к Тэглину, Дорлас пал духом и не решился на опасную переправу, а повернул назад и сокрылся в чаще, отягченный стыдом. Турамбар и Хунтор, тем не менее, переправились благополучно, ибо рев воды заглушал все прочие звуки, да и Глаурунг спал. К полуночи, однако, дракон пробудился и с великим шумом и грохотом переволок через расщелину переднюю часть тулова и начал подтягивать брюхо. Турамбар и Хутор, спеша подняться наверх к Глаурунгу, едва не погибли от жара и вони, а с высоты, от движения дракона, рухнул камень, ударил Хунтора по голове и сбросил в поток. Так встретил свою смерть не последний храбрец из рода Хадет.

Тогда Турамбар собрал всю свою волю и мужество, один вскарабкался по склону и добрался до дракона. Выхватил он Гуртанг и со всею мощью своих мускулов и своей ненависти вонзил его в мягкое брюхо Червя по самую рукоять. Глаурунг же, почуяв смертную боль, взметнул вверх свое тулово, рухнул, как мост, поперек расщелины и лежал так, извиваясь в предсмертных корчах. Он выжег и сравнял с землей все вокруг, но наконец огонь его угас и он замер.

А надо сказать, что корчи Глаурунга вырвали Гуртанг из руки Турамбара, и меч остался в брюхе дракона. Посему Турамбар вновь пересек поток, желая вернуть меч и взглянуть на врага, и увидел, что дракон лежит на боку, вытянувшись во всю длину, а из брюха его торчит рукоять Гуртанга. Тогда Турамбар схватил рукоять, наступил ногой на брюхо и вскричал, насмехаясь над речами дракона а Наргофронде: “Привет тебе, о Червь Моргота! Что за радостная встреча! Издохни же и пусть мрак поглотит тебя. Так отмщен Турин, сын Хурина!"

Затем он выдернул меч, но из раны хлынула струя черной крови и ядом обожгла его руку. А потом Глаурунг открыл глаза и взглянул на Турамбара с такой злобой, что взгляд поразил того, как удар; и удар тот и боль от яда погрузили его в черное забытье, и он лежал, как мертвый, накрыв меч своим телом.

Вопли Глаурунга эхом разнеслись в чаше и достигли людей, что ждали у Нэн Гирифа, и когда дозорные увидали издалека разрушения и пожар, сотворенные драконом, то сочли, что он победил и уничтожает тех, кто вступил с ним в бой. Ниниэль же сидела, дрожа, у падающей воды, и при звуке голоса Глаурунга тьма объяла ее вновь, так что она не могла тронуться с места по собственной воле.

Так и нашел ее Брандир, когда, шатаясь от усталости, добрел наконец до Нэн Гирифа; и когда услыхал он, что дракон переполз через реку и уничтожил своих врагов, сердце его в жалости потянулось к Ниниэль. Он, однако, подумал: “Турамбар мертв, но Ниниэль жива. Может быть, сейчас она пойдёт со мной, а я уведу ее от дракона, и мы вместе спасемся." И вот он встал пред Ниниэль и молвил: "Идем! Пора. Если хочешь, я поведу тебя." Он взял ее за руку, и она безмолвно поднялась и пошла за ним; и никто в темноте не видел, как они ушли.

Но когда они спустились по тропе к Перекрестью, поднялась луна и сумеречным светом озарила землю; и спросила Ниниэль: "Разве это наш путь?" Брандир же отвечал, что не знает иного пути, кроме как бежать что есть сил от Глаурунга и спастись в дебрях. Но молвила Ниниэль: "Черный Меч был моим возлюбленным и супругом. Я иду лишь для того, чтоб отыскать его. Что еще мог ты подумать?" И она быстро пошла вперед, обогнав Брандира. Так дошла она до Перекрестья Тэйглина и в ослепительном свете луны узрела Хауд-эн-Эллет; и великий ужас овладел ею. Тогда она с криком повернула прочь и, сбросив плащ, побежала на юг вдоль реки, и белые ее одежды сверкали в свете луны.

Брандир с холма увидел ее и повернул, чтобы пересечь ей дорогу, но все же она, опередив его, пришла к трупу Глаурунга у Кабед-эн-Араса. Там увидела она дракона, но даже не взглянула на него, ибо рядом лежал человек; и она подбежала к Турамбару, зовя его по имени, но он был недвижим. Увидев, что рука его обожжена, Ниниэль омыла его слезами и перевязала, оторвав кусок ткани от своего одеяния, затем поцеловала Турамбара и вновь позвала, дабы пробудить. И тогда пред смертью очнулся Глаурунг и с последним вздохом проговорил: "Привет тебя, о Ниэнор, дочь Хурина. На краю смерти мы встретились вновь. Радуйся же: ты наконец отыскала своего брата. Вот он — головорез, предающий врагов, не верящий друзьям, проклятие своего рода. Турин, сын Хурина! Но худшее его деяние ты носишь в себе".

Затем Глаурунг издох, и его лиходейские чары не были более властны над Ниниэль, и вспомнила она все, что было в ее жизни. Глядя на Турамбара, вскричала она: "Прощай же, о дважды любимый! А Турин Турамбар, турун амбартанен! Властелин Судьбы, сраженный судьбою! О счастье умереть!" Тогда Брандир, что стоял, потрясенный услышанным, у трупа Глаурунга, бросился к ней, но она, обезумев от ужаса и муки, подбежала к краю Кабед-эн-Араса, спрыгнула вниз и исчезла в бурлящей воде.

Брандир взглянул с обрыва и отшатнулся в ужасе; и хотя не хотел больше жить, не мог он искать смерти в ревущем этом потоке. С тех пор ни один человек не смотрел более вниз с высоты Кабед-эн-Араса, ни зверь, ни птица не появлялись там, не росло ни одно дерево; и назвали то место Кабед Наэрамарт, Прыжок лихого Рока.

Брандир же пошел назад, к Нэн Гирифу, дабы сообщить своим соплеменникам, что произошло; в чаще он встретил Дорласа и убил его; и была то первая и последняя кровь, которую он пролил. Затем он вернулся к Нэн Гирифу и люди, увидев его, закричали: "Видел ли ты Ниниэль? Ее нигде нет."

И отвечал Брандир: "Ниниэль больше нет. Дракон мертв, и мертв Турамбар, и это добрая весть." Тогда возроптали люди, твердя, что он обезумел; но молвил Брандир; "Внемлите же! Нежная Ниниэль также мертва. Она бросилась в Тэйглин, не желая более жить, ибо узнала, что прежде чем погрузиться в бездну забвения, была она Ниэнор, дочерью Хурина из Дор-Ломина, а Турамбар, Турин, сын Хурина, был ее братом."

И в то мгновение, когда он смолк, а люди зарыдали, Турин вживе явился среди них. Ибо едва издох дракон, беспамятство покинуло Турина и он впал в глубокий сон усталого человека. Однако, ночной холод пробудил его, а рукоять Гуртанга впилась в бок, и он очнулся. Увидал Турин, что кто-то перевязал ему руку, и удивился, что тем не менее его оставили лежать на голой земле; он познал и, не услышав ответа, пошел искать помощи, ибо был измучен и слаб.

Однако, когда люди увидели его, то отшатнулись в страхе, думая, что пред ними призрак, он же сказал:

"Возрадуйтесь, ибо Дракон мертв, а я жив. Но отчего презрели вы мой совет навстречу опасности? И где Ниниэль? Я хочу видеть ее. Нальюсь, вы не привели ее с собой?"

Тогда Брандир сказал ему, что это было именно так и что Ниниэль мертва. Но жена Дорласа воскликнула: “Господин, да ведь он безумен! Он пришел сюда, говоря, что ты мертв и что это добрая весть. Но ведь ты жив!"

Разгневался Турамбар, решив, что все, что бы ни сказал и не сделал Брандир, было сказано и сделано из ненависти к нему, Турамбару, и к Ниниэль и из зависти к их любви; и он гневно заговорил с Брандиром, называя его Косолапым. Тогда Брандир рассказал все, что слышал, твердя, что Ниниэль — Ниэнор, дочь Хурина, и повторил последние слова Глаурунга, назвав Турамбара проклятием его рода и всех, кто дал ему приют.

И взъярился Турамбар, слыша в этих словах поступь рока, что преследовал его, и обвинил Брандира в том, что тот привел Ниниэль к смерти и обнародовал ложь Глаурунга, если только не сам измыслил ее. Затем он проклял Брандира и убил его; и бежал от людей, скрывшись в чаще. Но вскоре безумье покинуло его, он пришел к Хауд-эн-Эллету, сел там и тяжело задумался над всем, что совершил; и воззвал к Финдуилас, прося у нее совета, ибо не знал, что хуже для него — идти в Дориаф, чтобы отыскать родных, или навсегда забыть их и искать смерти в бою.

И когда он сидел так, от перекрестья Тэйглина подошел отряд Сумеречных Эльфов, который вел Маблунг; он узнал Турина и приветствовал, искренне радуясь, что видит его живым, ибо знал, что Глаурунг направился в Брефиль, а там, по слухам, обитал ныне Черный Меч Наргофронда, потому Маблунг и пришел туда, желая остеречь Турина и, буде то понадобится, помочь ему; но молвил Турин: “Ты опоздал. Дракон мертв."

Изумились эльфы и вознесли ему великую хвалу; но Турин остался равнодушен и сказал: "Лишь одного прошу я: поведайте мне, что с моими родными, ибо узнал я в Дор-Ломине, что они ушли в Потаенное Королевство.

Ужаснулся Маблунг, но вынужден был рассказать Турину, как сгинула Морвен и как Ниэнор была заклята немотой и забвением, как скрылась она от них у рубежей Дориафа и бежала на север. Так узнал Турин, что рок настиг его и что неправедно он убил Брандира; и что сбылись слова Глаурунга. И расхохотался он, как безумный, вскричав: “Вот воистину горькая шутка!" Велел он Маблунгу вернуться в Дориаф и принести туда его проклятье. "Проклятье вам и вашему походу! — крикнул он. — Вот все, что было нужно. Теперь приходит ночь."

И Турин бежал от них быстро, как ветер, а они дивились, не зная, что за безумие овладело им, и последовали за ним. Турин, однако, обогнал их; он пришел к Кабед-эн-Арасу и услышал рев воды, и увидел, что листья опали с дерев, словно настала зима. Там он вынул меч, последнее, что у него оставалось, и молвил: “Привет тебе, о Гуртанг! Не ведаешь ты ни верности, ни господина, кроме лишь руки, что вздымает тебя. Нет крови, от которой ты откажешься. Возьмешь ли ты кровь Турина Турамбара, дашь ли мне скорую смерть?"

И зазвенел ответно ледяной голос клинка:

— О да, я с радостью отведаю твоей крови, чтоб забыть вкус крови Белега, моего господина, и Брандира, убитого неправедно. Я дам тебе скорую смерть.

Тогда Турин воткнул меч рукоятью в землю и бросился грудью на острие Гуртанга: и черный клинок убил его. Тут подоспели Маблунг и прочие эльфы и узрели труп Глаурунга и тело Турина, и опечалились; когда же явились туда люди Брефиля, и узнали эльфы причину безумия и смерти Турина, они ужаснулись, и Маблунг промолвил с горечью: “Я также причастен к проклятью Детей Хурина и вестью своей убил того, кого так любил."

Затем они подняли Турина и увидали, что Гуртанг распался на две части. Эльфы и люди собрали большую груду хвороста, развели огромный костер и сожгли Дракона, и он обратился в пепел. Турина же положили на вершине кургана, где он погиб, и с ним легли в могилу обломки Гуртанга. А когда все было сделано, эльфы пропели погребальный плач по Детям Хурина и возложили над могилой огромный серый камень, и было на нем выбито рунами Дориафа:

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ Турин Турамбар

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ Дагнир Глаурунга

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

А ниже они приписали:

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ Ниэнор Ниниэль

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Но ее не было в той могиле, и никто никогда не узнает, куда унесли ее холодные воды Тейглина.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Так завершилась история Турина Турамбара; но Моргот, однако, не дремал и не уставал творить лихо, и его счеты с родом Хадора еще не были сведены. Злоба его против этого рода была неутолима, хотя Хурин и находился в его власти, а Морвен, обезумев от горя, бродила в дебрях.

Горька была доля Хурина, ибо все, что узнавал Моргот об исполнении своих лиходейских замыслов, становилось известным и Хурину; только ложь перемешана с правдой, и все, что ни было доброго, скрывалось, либо искажалось. Любыми путями Моргот старался очернить то, что свершили Тингол и Мелиан, ибо ненавидел их и боялся. Потому, когда он решил, что время приспело, то освободил Хурина из оков, дозволяя ему идти туда, куда он пожелает: Моргот утверждал, что им движет жалость к окончательно поверженному врагу. Он, однако, лгал, ибо цель его была в том, чтобы ненависть Хурина к людям и эльфам стала еще сильнее. И хотя Хурин не слишком доверял словам Моргота, зная доподлинно, что тот не ведает жалости, он принял свободу и ушел в горе, еще более усугубленном речами Черного Властелина: как раз исполнился год со дня смерти его сына Турина. Двадцать и восемь лет был Хурин пленником в Ангбанде, и вид его стал суров и мрачен. У него были длинные седые волосы и борода, но держался он прямо, лишь опирался на черный посох; и был опоясан мечом. Так пришел он в Хифлум, и услыхали вожаки вастаков, что через пески Анфауглифа прошел конный отряд черных солдат из Ангбанда, и что с ними шел старик, окруженный большим почетом. Посему вастаки не схватили Хурина, но позволили ему беспрепятственно бродить в тех краях, и поступили мудро, ибо уцелевшие соплеменники Хурина избегали его, сочтя, что он пришел из Ангбанда другом и союзником Моргота.

Так освобождение наполнило сердце Хурина еще большей горечью. Он покинул Хифлум и поднялся в горы. Там узрел он вдалеке, меж туч, вершины Криссаэгрима и вспомнил Тургона, и возжелал вернуться в потаенное королевство Гондолин. И вот спустился он с Эред Вэтрина, не ведая, что за каждым его шагом следят Морготовы твари; переправясь бродом Бритиах, что на Сирионе, пришел он в Димбар и очутился у мрачного подножья Эхориата. Весь этот край был холоден и пуст; и безнадежно озирался Хурин, стоя у огромного каменного водопада, под отвесной скальной стеной; не знал он, что только это и осталось от древней Дороги Спасения: Иссохшая Река была перекрыта, а сводчатые врата обрушены. Тогда Хурин взглянул в серое небо, надеясь, что снова, как некогда в юности, узрит там орлов, но увидал лишь тени, гонимые ветром с востока, и тучи, клубящиеся вокруг недоступных пиков; и услыхал лишь свист и шипение ветра среди камней.

Однако великие орлы были сейчас вдвое настороже и отлично разглядели далеко внизу Хурина, затерявшегося в сумеречной дымке; и сам Торондор немедля отнес эту весть Тургону, ибо счел ее важной. Тургон же молвил: “Неужто Моргот спит? Вы обознались."

— О нет, — возразил Торондор. — Если б Орлы Манвэ могли так ошибаться, давно бы уже, о король, тайна твоя была бы раскрыта.

— Значит, речи твои сулят лихо, — отвечал Тургон, ибо это может означать лишь одно. Даже Хурин склонился пред волей Моргота. Сердце мое закрыто.

Торондор удалился, а Тургон долго сидел, задумавшись, и смутился, припомнив деяния Хурина из Дор-Ломина; сердце его открылось, и он послал к орлам с просьбой сыскать Хурина и, буде то возможно, принести его в Гондолин. Но было поздно, и никогда больше не увидели они его, при свете ли дня, во тьме ли.

Ибо Хурин стоял в отчаянье пред безмолвными скалами Эхориата, и заходящее солнце, пробившись сквозь тучи, окрасило алым его седые волосы. Тогда он громко закричал, не боясь, что его услышат, и проклял безжалостный край; и вот, встав на краю пропасти, воззвал он громко, глядя туда, где был Гондолин; "Тургон, о Тургон, припомни Топи Серех! О Тургон, неужто не слышишь ты меня в потаенных своих чертогах?" Но ни звука не было в ответ, лишь ветер свистел в иссохших травах. “Вот так же свистел он тогда на рассвете в Топях!" — молвил Хурин, и в этот миг солнце село за Теневым Хребтом, тьма объяла его, ветер стих, и безмолвны стали пустынные земли.

Были, однако, уши, что слышали слова Хурина, и вскоре весть о том дошла на север, к Черному Трону, и усмехнулся Моргот, ибо знал теперь достоверно, где находятся владения Тургона, хоть и ни один его соглядатай не смог до сих пор, благодаря орлам, пробраться в край за Окружные Горы. Таково было первое лихо, причиненное освобождением Хурина.

Когда опустилась тьма, Хурин сошел со скалы и забылся тяжелым горьким сном. Но во сне услыхал он рыдания Морвен и голос ее, звавший его по имени; и показалось Хурину, что голос исходит из Брефиля. С наступлением дня пробудился он, встал и двинулся назад, к Бритиаху; и пройдя по краю Брефиля, к ночи пришел к Перекрестью Тэйглина. Ночные стражи видели его, но ужас овладел ими, ибо решили они, что видят призрак из древнего кургана, что бродит, окутанный тьмой; посему Хурина не задержали, и он пришел наконец туда, где был сожжен Глаурунг, и увидел высокий камень, стоявший на краю Кабед Наэрамарта.

Хурин, однако, не смотрел на камень, ибо слишком хорошо знал, что там выбито; и увидел он, что не один здесь. В тени камня, склоня голову на колени, сидела женщина; и в то время, как Хурин молча стоял над нею, она отбросила капюшон и открыла лицо. Была она седой и старой, но внезапно взгляд ее встретился со взглядом Хурина, и он узнал ее; ибо, хоть глаза ее были безумны и полны страха, в них все еще сиял свет, за который в былые годы ее звали Эледвен, самой прекрасной и гордой среди смертных женщин Древности.

— Наконец-то ты пришел, — молвила она. — Я слишком долго ждала.

— Путь был темен, — отвечал он. — Я пришел, когда смог.

— Слишком поздно, — сказала Морвен. — Они погибли.

— Знаю, — сказал он. — Но ты-то жива.

— Жизнь моя на исходе, — молвила Морвен. — Уйдет солнце, уйду и я. Времени осталось мало, поведай же мне — как отыскала она его?

Хурин, однако, ничего не ответил ей, и так они сидели у камня и более не произнесли ни слова; когда же зашло солнце, Морвен вздохнула, сжала его руку и замерла, и Хурин понял, что она мертва. Он взглянул на нее в сумерках, и ему почудилось, что следы горя и тяжких лишений исчезли с ее лица. "Она ушла непобежденной", — молвил Хурин, закрыл ей глаза и сидел при ней, недвижимый, пока опускалась ночь. Ревели воды в теснине Кабед Наэрамарта, но он ничего не слышал и не ощущал, ибо сердце в нем окаменело. Но налетел ледяной ветер и швырнул в лицо обжигающим дождем; и пробудился Хурин, и гнев черной тучей поднялся в нем, затмевая разум, так что лишь одного желал он ныне — отомстить за беды его и его родных; обвинял же он в горе своем всех, кто когда-либо имел с ним дело. Встал он и сделал для Морвен могилу над Набед Наэрамаргом, с западной стороны камня; на камне же он высек следующие слова: "Здесь лежит также Морвен Эледвен."

Говорят, что арфист и провидец из Брефиля Гли́рхуин сложил песню, в которой поется, что Камень Горести никогда не будет осквернен Морготом и не будет опрокинут, даже если море покроет всю землю; так и случилось позднее, и Тол Морвен все еще стоит вдали от новых берегов, что были сотворены в дни гнева валаров. Но Хурина там нет, ибо судьба вела его дальше, а Тень следовала за ним по пятам.

Хурин переправился через Тэйглин и направился на юг по древнему тракту, что вел в Наргофронд; далеко на востоке зрел он вершину Амон Руд и знал, что произошло там. Вскоре достиг он берега Нарога и переправился через бурную реку по камням обрушенного моста, как незадолго до него сделал это Маблунг из Дориафа; и вот он, опираясь на посох, стоял перед разбитыми Вратами Фелагунда.

Надо сказать, что после ухода Глаурунга карлик Мим пришел в Наргофронд и пробрался в разоренные чертоги; он завладел ими и сидел там, перебирая золото и драгоценности, просеивая их сквозь пальцы, ибо никто не пришел бы сюда ограбить его — из боязни духа Глаурунга и самой его памяти. Но вот некто явился и встал у порога, и вышел Мим, и спросил, что ему надобно. Хурин же молвил: "Кто ты, что не дозволяешь мне войти в дом Финрода Фелагунда?"

И отвечал карлик:

— Я — Мим, и прежде чем горделивцы заявились сюда из-за Моря, гномы обитали в чертогах Нулуккиздина. Я лишь вернул себе то, что и так мое: ибо я последний из моего племени.

— Недолго же будешь ты наслаждаться своим наследством, ибо я — Хурин, сын Галдора, вернувшийся из Ангбанда, а сыном моим был Турин Турамбар, которого ты, быть может, еще не забыл: именно он убил дракона Глаурунга, разорившего чертоги, где ты ныне сидишь; и не думай, что неведомо мне, кем предан Дракон Дор-Ломина.

Тогда Мим в великом страхе начал молить Хурина, дабы тот взял все, что ни пожелает, только бы сохранил ему жизнь, но Хурин не внял его мольбам и убил его пред вратами Наргофронда. Затем он вошел в мрачное место, где, рассыпанные по полу, в разоре и мраке лежали сокровища Валинора; и говорят, что, когда Хурин покинул развалины Наргофронда и вновь оказался под открытым небом, из всех этих несметных сокровищ он нес с собой лишь одно.

Потом Хурин отправился на восток и пришел к Полусветному Озерью, что у водопадов Сириона; там перехватили его эльфы, охранявшие западные рубежи Дориафа, и доставили в Менегрот, к королю Тинголу. С изумлением и горечью взирал Тингол на сурового и старого человека, узнавая в нем Хурина Талиона, пленника Моргота, но приветствовал он Хурина учтиво и оказал ему всяческий почет. Хурин же ничего не отвечал королю, но выхватил из-под плаща то, что принес с собою из Наргофронда; и было это не что иное, как Наугламир, Ожерелье Гномов, созданное некогда для Финрода Фелагунда мастерами Ногрода и Белегоста, самое знаменитое их творение в Давние Дни: Финрод ценил его выше всех сокровищ Наргофронда. И это ожерелье бросил Хурин к ногам Тингола с безумной и горестной речью.

— Прими же плату за то, что так хорошо позаботился ты о моей жене и детях! — вскричал он. — Вот Наугламир, чье имя известно многим эльфам и людям: я принес его тебе из тьмы Наргофронда, где оставил его родич твой Финрод, уходя в путь с Береном, сыном Барахира, дабы исполнить веление Тингола из Дориафа!

Тингол взглянул на сокровище и признал в нем Наугламир, и слишком хорошо понял, что замыслил Хурин, однако, исполненный скорби, он сдержал свой гнев и стерпел презрение Хурина. И тогда молвила Мелиан:

— О Хурин Талион, Моргот оплел тебя чарами, ибо тот, кто взирает на мир глазами Врага, желая или не желая того, видит все искаженным. Долго время сын твой Турин жил в чертогах Менегрота, любимый и почитаемый, как сын короля; отнюдь не по воле короля, либо моей, не вернулся он в Дориаф. А после того жена твоя и дочь были приняты здесь с почетом и добросердием; и мы сделали все, что могли, дабы отговорить Морвен от путешествия в Наргофронд. С голоса Моргота обвиняешь ты ныне своих друзей.

Услыхав эти слова Мелиан, замер Хурин и долго смотрел в глаза владычицы: и здесь, в Менегроте, защищенный от Тьмы Врага Завесой Мелиан, он узнал наконец правду обо всем, что было свершено, и испил до дна чашу горечи, что отмерил ему Моргот Бауглир. Ни слова более не молвил он о прошлом, но, склонясь, поднял Наугламир, что лежал у подножия трона Тингола, и протянул его королю с такими словами:

— Прими же, о господин, Ожерелье Гномов как дар от ничего не имеющего и как память о Хурине из Дор-Ломина. Ибо рок мой свершился, и Моргот достиг своей цели: но я более не раб ему.

Затем он покинул Тысячу Пещер, и все, кто видел его, отступали пред ним, и никто не пытался воспрепятствовать ему и тем паче вызнать, куда он ушел. Говорят, однако, что Хурин, лишенный цели и желаний, не хотел больше жить и бросился в море; и так встретил свой конец самый могучий витязь смертных людей.

Когда Хурин покинул Менегрот, Тингол долго сидел в молчании, глядя на бесценное сокровище, что лежало на его коленях, и пришла ему мысль, что ожерелье надо переделать и вправить в него Сильмариль. Ибо во все минувшие годы думы Тингола непрестанно обращались к творению Феанора и прилепились к нему; и не желал он, чтобы Сильмариль лежал взаперти даже в самой потаенной его сокровищнице, а желал, чтобы тот был с ним всегда, в бодрствовании и во сне.

В те дни гномы еще приходили в Белерианд из подземных крепостей в Эред Линдоне; переправясь через Гэлион у Сарн Атрада. Каменного Брода, они по древнему тракту приходили в Дориаф, ибо их мастерство в работе с металлом и камнем было огромно, и чертоги Менегрота нуждались в их искусстве. Однако, теперь они являлись не малыми отрядами, как прежде, но большими, хорошо вооруженными дружинами — для защиты в опасных землях меж Аросом и Гэлионом; и жили они тогда в Менегроте в палатах, особо для них устроенных. Незадолго до того пришли в Дориаф искусные мастера из Ногрода; король призвал их и изъявил желание, дабы они, если им достанет искусности, перековали Наугламир и вплели в него Сильмариль. Тогда увидали гномы творение своих предков и в изумленье воззрились на сияющий алмаз Феанора и исполнились великой жаждой овладеть сокровищами и унести их в подгорные свои жилища. Однако они скрыли свои мысли и принялись за работу.

Долог был их труд; и часто Тингол спускался один в их глубинные кузни и сидел меж ними, пока они трудились. Прошло время — и желанье его исполнилось, и два величайших творения эльфов и гномов соединились в одном; велика была его красота, ибо бесчисленные самоцветы Наугламира отражали переливчатыми искрами свет срединного Сильмариля. Тогда Тингол, бывший один среди гномов, попытался взять Наугламир и застегнуть его у себя на шее; но гномы мгновенно выхватили у него ожерелье и потребовали, чтоб Тингол отдал его им, говоря: “По какому праву эльфийский царь хочет взять себе Наугламир, сотворенный нашими предками для ныне мертвого Финрода Фелагунда? Оно не досталось бы царю, если б не Хурин, человек из Дор-Ломина, что, как вор, завладел им во тьме Наргофронда." Тингол, однако, прозрел их души и понял, что, вожделея Сильмариль, они лишь ищут праведного покрова для истинных своих намерений; и, исполнен гордыни и гнева, он не придал значенья опасности, но с презрением бросил им: “Как смеете вы, отродье нечистого племени, требовать что-то от меня, Элу Тингола, Владыки Белерианда, чья жизнь зародилась у вод Куйвиэнэн за бессчетные годы до того, как пробудились ничтожные предки сплюснутого народца?" И, горделиво возвышаясь меж ними, он позорящими словами велел им убираться из Дориафа безо всякой платы.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От речей короля вожделение гномов обратилось в гнев; они тесно обступили Тингола, и подняли на него оружие, и убили на месте. Так погиб в подземельях Менегрота Эльвэ Синголло, Владыка Дориафа, единственный из Детей Илуватара, вступивший в брак с айной; и последний взгляд того, кто, один среди Забытых Эльфов, лицезрел свет Древ Валинора, был устремлен на Сильмариль.

Затем гномы, взяв с собой Наугламир, выбрались из Менегрота и через Рэгион бежали на восток. Однако, вести в лесу расходились быстро, и немногие из этой дружины переправились через Арос, ибо в то время, как они пробирались к восточному тракту, их догнали и предали смерти; Наугламир же был отобран и с великой скорбью принесен владычице Мелиан. Но двое убийц Тингола избегли кары и вернулись в конце концов в свой подгорный город в далеких Синих Горах; и там, в Ногроде рассказали они не то, что было на самом деле, утверждая, что гномы были перебиты в Дориафе по велению эльфийского царя, который таким образом хотел лишить их заслуженного вознаграждения. Велики были гнев и горе гномов Ногрода из-за смерти своих сородичей и искусных мастеров; они рвали на себе бороды и причитали; и долго сидели, мысля о мести. Говорят, что они просили помощи в Белегосте, но им было отказано, и гномы Белегоста пытались вразумить их, но тщетно: и вскоре большое войско вышло из Ногрода и, переправясь через Гэлион, двинулись на запад, к Дориафу.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Тяжко изменился Дориаф. Мелиан долго сидела, безмолвная, у тела владыки Тингола, и мысль ее возвращалась в осененные звездами годы, к первой встрече их в былые дни, среди пения соловьев Нан-Эльмота; и знала она, что ее разлука с Тинголом предвещает еще более тяжкую разлуку и что рок Дориафа близок к свершению. Ибо Мелиан была из божественного племени валаров — майа, обладавшая мудростью и могуществом; однако из любви к Эльвэ Синголло она приняла облик Старших Детей Илуватара и в союзе том стала скована плотскими оковами Арды. В этом облике она родила Тинголу Лутиэн Тинувиэль, и в этом же облике обрела власть над веществом Арды; и долгое время Завеса Мелиан хранила Дориаф от лиха. Теперь же Тингол был мертв, и дух его ушел в чертоги Мандоса; а с его смертью изменилась и Мелиан. В то время власть ее ушла из лесов Нэльдорефа и Рэгиона, иным голосом говорила зачарованная река Эсгалдуин, и Дориаф стал беззащитен перед врагом.

Мелиан не сказала ни слова никому, кроме Маблунга, ему же велела беречь Сильмариль и послать спешно весть в Оссирианд, Берену и Лутиэн; а затем она исчезла из Средиземья и ушла за западное море, в край валаров, дабы усыпить свою скорбь в садах Лориэна, откуда она и пришла когда-то; и предания молчат о ней.

Так и вышло, что войско наугримов, переправясь через Арос, незамеченным вошло в леса Дориафа; и никто не мог остановить их, ибо были они многочисленны и жестоки, а военачальники Сумеречных Эльфов охвачены отчаяньем и сомненьем, бродили бесцельно тут и там. Гномы же перешли через огромный мост и ворвались в Менегрот; и там произошло самое горькое из печальных деяний Древности. Ибо была битва в Тысяче Пещер, и многие эльфы и гномы погибли в ней; и посейчас она не забыта. Но гномы победили, и чертоги Тингола были разорены и разграблены. Маблунг Сильнорукий пал пред дверями сокровищницы, где хранился Наугламир; и Сильмариль был взят.

В то время Берен и Лутиэн жили еще на Тол Галене, Зеленом Острове, что на реке Адурант, самой южной из тех, что сбегают с Эред Линдона, чтобы слиться с Гэлионом; сын их, Диор Элухиль взял в жены Ни́млот, родственницу Целеборна, принца из Дориафа и супруга Галадриэль. Сыновьями Диора и Нимлот были Элуред и Элурин; родилась у них также дочь, которую звали Эльвинг, что означает Звездные Брызги, ибо пришла она в мир в ночи, под звездами, чей свет мерцал в брызгах водопада Лантир Ламат, у дома ее отца.

Прошел слух меж эльфов Оссирианда, что большое и хорошо вооруженное войско гномов спустилось с гор и переправилось через Гэлион у Каменного Брода. Вести эти достигли также Берена и Лутиэн; и тогда же пришел к ним посланец из Дориафа и поведал обо всем, что случилось. Тогда Берен покинул Тол Гален и призвал к себе сына своего Диора, и они отправились на север, к реке Аскар, а с ними шли многие Зеленые Эльфы Оссирианда.

И когда гномы Ногрода, с истаявшим войском возвращаясь из Дориафа, вновь пришли к Сарн Атраду, на них напал незримый враг; они взбирались по берегу Гэлиона, отягощенные богатствами Дориафа, когда внезапно весь лес наполнился пеньем эльфийских рогов, и со всех сторон полетели стрелы и дротики. Много гномов было убито в первой стычке, но некоторые, уйдя от засады и объединясь, бежали на восток, к горам. Однако, когда шли они по пологим склонам горы Долмэд, появились Пастыри Древ и загнали гномов в сумрачные чащи на склонах Эред Линдона, и, говорят, ни один гном не вышел оттуда к высокогорным перевалам, что ведут к их жилищам.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В той битве у Сарн Атрада Берен сражался в последний раз и своей рукой убил царя Ногрода и сорвал с него Ожерелье Гномов; но тот, умирая, наложил проклятье на все добытые сокровища. С изумлением взирал Берен на алмаз Феанора, который сам некогда высек из железной короны Моргота и который ныне, благодаря искусству гномов, лучился меж золота и самоцветов; и омыл Берен ожерелье в водах реки. Когда же все кончилось, сокровища Дориафа были опущены в реку Аскар, и с тех пор носила она новое имя — Ратло́риэль, или Златоструйная. Наугламир же Верен сохранил и вернулся с ним на Тол Гален. Ненамного облегчило скорбь Лутиэн то, что были убиты царь Ногрода и множество прочих гномов; но говорят и в песнях поют о том, что Лутиэн, носившая ожерелье с бессмертным алмазом, была прекрасней и величественней всех, кто когда-либо обитал вне пределов Валинора; и на недолгое время Земля Живущих Мертвых стала подобна владениям валаров, и не было с тех пор края более прекрасного, обильного и исполненного света.

Диор же, наследник Тингола, простился с Береном и Лутиэн и, покинув Лантир Ламат, с женой своей Нимлот пришел в Менегрот и поселился там; с ними были их юные сыны Элуред и Элурин и дочь Эльвинг. С радостью приняли их синдары и восстали из мрака скорби о гибели владыки и своих сородичей, и об уходе Мелиан; и Диор Элухиль взошел на престол, дабы возродить величье и славу королевства Дориаф.

Был осенний вечер, и, когда стемнело, некто постучал во врата Менегрота, требуя, чтобы его провели к королю. Был то предводитель Зеленых Эльфов, прибывший из Оссирианда, и привратники привели его в палату, где сидел в одиночестве Диор; там он молча вручил королю шкатулку и удалился. В шкатулке лежало Ожерелье Гномов, в которое был вплетен Сильмариль; и, узрев его, понял Диор, что это значило — Берен Эрхамион и Лутиэн Тинувиэль умерли безвозвратно и, как все смертные люди, ушли за пределы мира.

Долго смотрел Диор на Сильмариль, который его отец и мать в безнадежном походе добыли из-под жуткой власти Моргота; и тяжко скорбел он о том, что слишком рано пришла к ним смерть. Мудрые, однако, говорят, что Сильмариль ускорил их конец, ибо пламень красоты Лутиэн, носившей его, был слишком ярок для смертных земель.

Затем Диор встал и застегнул на своей шее Наугламир; и теперь уже он казался прекраснейшим из детей мира, сын трех племен — аданов, эльдаров и майаров Благословенного Края.

Среди рассеянных эльфов Белерианда прошел слух, что Диор, наследник Тингола, носит Наугламир, и все говорили: “Сильмариль Феанора вновь пылает в лесах Дориафа", и клятва сынов Феанора вновь пробудилась ото сна. Ибо, пока Лутиэн носила Ожерелье Гномов, ни один эльф не осмеливался бы выступить против нее; но сейчас семеро, услыхав о возрождении Дориафа и о величии Диора, оставили скитания, собрались вместе и послали к Диору, требуя свое.

Диор, однако, ничего не ответил сыновьям Феанора, и Целегорм подстрекал братьев напасть на Дориаф. И вот они явились внезапно в середине зимы, и бились с Диором в Тысяче Пещер; и так случилась вторая братоубийственная резня среди эльфов. Там от руки Диора погиб Целегорм; там же пали Куруфин и мрачный Карантир; но и Диор был убит, и погибла жена его Нимлот; а жестокие слуги Целегорма схватили юных сынов Диора и бросили их умирать от голода в лесу. Маэдрос воистину сожалел об этом деянии и долго искал их в лесах Дориафа, но поиски его были напрасны, и о судьбе Элуреда и Элурина не говорит ни одно предание.

Так был разорен Дориаф и не возродился более. Однако, сыновья Феанора не завладели тем, что искали, ибо уцелевшие бежали от них, и была с ними дочь Диора, Эльвинг; они спаслись и, неся с собой Сильмариль, пришли в назначенный час на берег моря, к устью Сириона.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Уже говорилось, что Хуор, брат Хурина, был убит в битве Бессчетных Слез; а зимой того же года жена его Риан в дебрях Мифрима родила сына; назвали его Туором, и его взял на воспитание Аннаэль из Сумеречных Эльфов, что жили еще в тех холмах. Когда Туору исполнилось шестнадцать, эльфы решили покинуть пещеры Андрофа, где жили они до сих пор, и тайно пробраться на далекий юг, в Сирионские Гавани; однако, прежде чем они успели бежать, на них напали орки и вастаки. Туор был взят в плен и стал рабом Лоргана, вождя вастаков Хифлума. Три года сносил он рабство, но на исходе этого срока бежал, вернулся в пещеры Андрофа и жил там один; и причинил он вастакам столько вреда, что Лорган назначил награду за его голову.

И когда Туор прожил так, одиноким изгнанником, четыре года, Ульмо вложил в его душу желание покинуть край отцов, ибо избрал его исполнителем своих замыслов; и вновь, покинув пещеры Андрофа, Туор прошел на запад, через Дор Ломин и отыскал Аннон-ин-Гэ́лид, Врата Нолдоров, что возвел народ Тургона, еще когда жил в Нэврасте; оттуда сумрачный ход вел под горами в Ци́риф Ни́нниах, Радужную Расселину, по которой бурлящая вода стекала в западное море. Потому-то побег Туора из Хифлума не был замечен ни человеком, ни орком, и ни единое слово о том не достигло ушей Моргота.

Туор же пришел в Нэвраст, и вид Белегаэра зачаровал его; и с тех пор голос Великого Моря и тоска по нему навеки заполнили его слух и сердце; и навечно овладел им непокой, который привел его в конце пути в глубины владений Ульмо.

В одиночестве жил Туор в Нэврасте, а меж тем проходило лето, и Рок Наргофронда близился к свершению; когда же пришла осень, Туор увидал семерых огромных лебедей, летевших на юг, и счел это знаком того, что слишком долго медлил, и последовал за ними вдоль берега. Так пришел он к заброшенным чертогам Виниамара, что у подножья горы Тарас, и вошел туда, и отыскал там щит и кольчугу, меч и шлем, что некогда оставил там Тургон по велению Ульмо. Туор облачился в эти доспехи и спустился к морю.

Тут налетела с запада великая буря, а из нее восстал в мощи своей Ульмо, Владыка Вод и заговорил с Туором, что стоял на берегу. И велел ему Ульмо уйти отсюда и отыскать потаенное королевство Гондолин; и дал он Туору огромный плащ, дабы скрыться от глаз врагов.

Утром же, когда буря стихла, Туор встретил на берегу эльфа, стоявшего под стенами Виниамара: был то Во́ронвэ, сын Аранвэ, из Гондолина, отплывший на последнем корабле из тех, что Тургон посылал на запад. Когда корабль этот, возвращаясь из бескрайнего океана, затонул во время бури у самых берегов Средиземья, Ульмо взял из всех мореходов Воронвэ и выбросил его на берег неподалеку от Виниамара. Узнав о велении, которое получил Туор от Владыки Вод, Воронвэ изумился и дал согласие провести его к потаенным вратам Гондолина. Потому они вместе вышли в путь, и Суровая Зима застигла их, когда они тайно пробирались на восток под зубцами Теневого Хребта.

Наконец, пришли они к озеру Иврин и узрели с грустью разрушения, причиненные здесь драконом Глаурунгом; когда же смотрели они на разор, то увидели вдруг человека, что спешил на Север; был он высок, одет в черное и опоясан черным мечом. Однако они не знали ни кто он, ни что приключилось на юге; человек миновал их, и они не окликнули его.

И вот, ведомые силой, что даровал им Ульмо, пришли они к потаенным вратам Гондолина и, пройдя подземным ходом, достигли внутренних врат и были там взяты стражей. Затем их привели в огромную расселину Орфальк Эхор, прегражденную семью вратами, и там предстали они пред Эктелионом, Владыкой Источников, стражем главных врат, что венчали горную тропу; и там Туор сбросил свой плащ, и доспехи из Виниамара подтвердили, что он истинно послан Ульмо. Затем Туор взглянул на прекрасную долину Тумладэн, изумрудом мерцавшую среди сомкнувшихся гор; и узрел он вдали, на скалистой вершине Амон Гварэфа Гондолин Великий, град семи имен, чей блеск и слава воспеты всеми эльфами Внешних земель. По велению Эктелиона на привратных башнях затрубили трубы, и эхо отозвалось в горах; и издалека ясно прозвучал ответный голос труб с белоснежных стен, что окрасила алым цветом поднявшаяся над равниной заря.

И было так, что сын Хуора пересек Тумладэн и пришел к вратам Гондолина; он был проведен по широким ступенчатым улицам города и приведен к Королевской Башне, и узрел там изображения Древ Валинора. Затем Туор предстал перед Тургоном, сыном Финголфина, верховным королем нолдоров, и по правую руку от короля стоял сын его сестры Маэглин, по левую же руку сидела дочь Тургона, Идриль Целебриндал; и все, кто внимал Туору, не верили, что это и вправду Смертный, ибо устами его в этот час вещал Ульмо, Владыка Вод. Он предостерег Тургона, что Жребий Мандоса близок к свершению, и недалек тот час, когда сгинет все, сотворенное нолдорами; и велел ему покинуть возведенный им прекрасный и мощный город и по Сириону спуститься к Морю.

Долго размышлял Тургон над советами Ульмо, и на память ему пришли слова, сказанные некогда в Виниамаре: "Не люби слишком сильно творения рук твоих и замыслы души твоей; и помни, что истинная надежда нолдоров лежит на западе и придет из-за Моря." Но гордыня Тургона стала велика, а Гондолин — прекрасен, как Тирион Эльфийский; и все еще верил Тургон в потаенную и неодолимую мощь Гондолина, пусть бы даже валар отрицал это; к тому же после Нирнаэф Арноэдиад жители города не желали более ни разделять злосчастья прочих эльфов и людей, ни, тем более, через ужасы и опасности возвращаться на запад. Сокрытые средь своих непроходимых и зачарованных гор, они не принимали никого, пусть даже он бежал, преследуемый ненавистью Моргота. Вести из внешних земель доходили до них слабыми отголосками и мало их трогали. Соглядатаи Моргота тщетно искали их, и место их обитания было лишь слухом, тайной, которую никто не мог разгадать. Маэглин на королевских советах всегда возражал Туору, и слова его были тем более вески, что звучали в лад с мыслями Тургона; и в конце концов Тургон презрел веление Ульмо и отказался следовать его совету. Однако, в предостережении валара услыхал он вновь слова, прозвучавшие много лет назад, перед уходом нолдоров, на берегах Арамана; и страх предательства пробудился в сердце Тургона. А потому в те дни был завален самый ход к тайным вратам в Окружных Горах. И с тех пор никто, пока стоял Гондолин, по военному ли, мирному ли делу, не выходил из того града. Торондор, Владыка Орлов, принес вести о падении Наргофронда, а потом о гибели Тингола и его наследника Диора, и о разорении Дориафа; но Тургон замкнул свой слух для горестных вестей извне и объявил, что никогда не выйдет в бой под знаменами кого-либо из сыновей Феанора; народу же своему он навеки запретил переходить горы.

И Туор остался в Гондолине, ибо был пленен его красотой и блеском, равно как и мудростью его жителей; стал он крепок статью и умом, и глубоко искушен в познаньях эльфов-изгоев. И сердце Идриль было отдано ему, а его — ей; тайная же ненависть Маэглина все росла, ибо ничего так не желал он, как обладать Идриль, единственной наследницей владыки Гондолина. Однако, так высоко стоял Туор в милости короля, что, когда он прожил в Гондолине семь лет, Тургон не отказал ему даже в руке своей дочери; ибо, хоть и не внял король велению Ульмо, но провидел, что судьба нолдоров связана с посланцем валара; не забыл он также слов, сказанных Хуором перед тем, как войско Гондолина отступило с поля Битвы Бессчетных Слез.

Был устроен великий и радостный пир, ибо Туор завоевал сердца всех, кроме Маэглина и его тайных приверженцев; и так был заключен второй союз Людей и Эльфов.

Весною следующего года в Гондолине родился Эарендиль Эльфид, сын Туора и Идриль Целебриндал: было это на пятьсот третий год прихода нолдоров в Средиземье. Необыкновенной красотой отличался Эарендиль, лик его словно сиял неземным светом: сочетались в нем краса и мудрость эльдаров и сила и мужество людей древности; и так же, как у Туора, отца его, слух и душу Эарендиля наполнял голос Моря.

Тогда дни Гондолина текли еще в мире и радости; и никто не знал, что край, где лежало Потаенное Королевство, был обнаружен Морготом, когда Хурин, стоя у пустынного подножья Окружных Гор и, не находя пути, в отчаянии воззвал к Тургону. Потому мысль Моргота неустанно обращалась к гористому краю между Анахом и верховьями Сириона, где никогда не бывали его прислужники; и до сих пор еще ни один соглядатай и ни одна Морготова тварь не пробрались туда, ибо орлы не дремали, и Моргот поневоле медлил с исполнением своих замыслов. Однако Идриль Целебриндал была мудра и прозорлива, и сердце ее полнилось тревогой, и предчувствие, словно туча, затмевало ее душу. И велела она тогда подготовить тайный ход, что вел бы из города под землю и выводил на равнину далеко за стены, к северу от Амон Гварэфа; и устроила она так, что никто почти не знал об этом деле, так что ни один слух не достиг ушей Маэглина.

В то время, когда Эарендиль был еще юн, Маэглин как-то пропал. Ибо он, как уже было сказано, любил превыше всех ремесел горное дело и добычу металлов; он предводительствовал эльфами, которые трудились в дальних горах, отыскивая металлы, чтоб ковать все, что нужно для войны и мира. Однако Маэглин часто с небольшой свитой выходил за кольцо гор, и король не ведал, что его запрет нарушен; и вышло так, как хотела судьба — Маэглин был схвачен орками и доставлен в Ангбанд. Не был Маэглин ни слаб, ни труслив, но пытки, которыми ему грозили, сломили его дух, и он купил себе жизнь и свободу, открыв Морготу, где находится Гондолин и откуда можно напасть на него. Истинно велика была радость Моргота, и он посулил Маэглину, что сделает его владыкой Гондолина и своим вассалом, и отдаст ему Идриль Целебриндал, когда город будет взят; и, воистину, желание обладать Идриль и ненависть к Туору тем легче привели Маэглина к предательству, постыднее которого не случалось в Древние Дни. Моргот, однако, отослал его назад, в Гондолин, чтоб никто не заподозрил предательства и чтобы Маэглин, когда настанет урочный час, помог нападению изнутри: так и жил он в чертогах короля, с улыбкой на лице и злобой в сердце, а тьма между тем все более сгущалась в душе Идриль.

И вот, в год, когда Эарендилю исполнилось семь, Моргот накопил силы и выслал на Гондолин балрогов, орков и волков; а с ними шли драконы Глаурунгова семени, и были они теперь многочисленны и ужасны. Воинство Моргота перевалило северные горы там, где вершины были всего выше, а бдительность слабее, и явились ночью, во время празднества, когда весь народ Гондолина собрался на стены, чтобы дождаться восхода солнца и пропеть гимны в его честь, ибо наутро был великий праздник, называвшийся Врата Лета. Но не на востоке, а на севере увенчал горы алый свет, и никто не пытался остановить натиск врагов, пока не подошли они под самые стены и город не оказался в безнадежной осаде. О деяниях, отчаянных и доблестных, что были свершены тогда высокородными вождями и их воинами, да и самим Тургоном, повествуется в "Падении Гондолина"; о том, как слуги Тургона защищали его башню, пока она не рухнула: и величественны были ее падение и гибель Тургона под обломками.

Туор хотел спасти Идриль от разора, что царил в городе, но Маэглин захватил ее и Эарендиля; но Туор на стенах бился с Маэглином и сбросил его вниз; и тело Маэглина трижды ударилось о скалистые отроги Амон Гварэфа, прежде чем кануть в бушевавшие внизу огненные волны. Затем Туор и Идриль собрали в беспорядке пожаров столько уцелевших гондолинцев, сколько могли, и вывели их по тайной тропе, приготовленной Идриль; а военачальники Ангбанда не знали об этой тропе и не мыслили, чтоб беглецы избрали путь на север, в самые высокие и ближние к Ангбанду горы. Дым пожарищ и пар чудесных фонтанов Гондолина, гибнувших в пламени северных драконов, горестным туманом покрыли долину Тумладэн, и таким образом был сокрыт побег Туора и его спутников, ибо от конца хода до подножья гор был еще долгий путь по открытому месту. Так дошли они до гор и подымались на склоны в отчаянии, скорбные и несчастные, ибо на высоте царили страх и холод, а среди них было много раненых, детей и женщин.

Было там ужасное ущелье, называвшееся Ци́риф Торонаф, Ущелье Орлов, где под сенью высочайших пиков вилась узкая тропа; справа от нее стеной громоздились отвесные скалы, а слева рушился в пустоту жуткий водопад. Вытянувшись цепочкой, шли беглецы по этой тропе, когда вдруг напали на них орки (ибо Моргот разослал стражей по всем окрестным горам); и с ними был балрог. Положение гондолинцев было ужасно, и едва ли спасла бы их доблесть златовласого Глорфиндэля, вождя рода Золотого Цветка Гондолина, не приди им вовремя на помощь Торондор.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Много песен пропето о поединке Глорфиндэля с балрогом на вершине скалы: оба они рухнули в бездну и разбились насмерть. Орлы, однако, подлетев, с высоты ринулись на орков и отогнали их, вопящих, назад; и все орки были перебиты либо сброшены в пропасть, так что слух о побеге из Гондолина долго еще не достигал ушей Моргота. Затем Торондор поднял из бездны тело Глорфиндэля, и сородичи погребли его близ тропы, под курганом из камней; там выросла зеленая трава, и золотые цветы цвели на нем средь нагих скал, пока не изменился мир.

Так уцелевшие гондолинцы, ведомые Туором, перешли горы и спустились в долину Сириона; и, пробираясь на юг по труднопроходимым и опасным тропам, пришли они в Нан-Татрен, Край Ив; ибо власть Ульмо все еще была в водах великой реки и хранила их. Там они отдохнули, исцелясь от ран и усталости, но печаль их ничто не могло исцелить. И устроили они поминальное празднество в память о Гондолине и эльфах, погибших вместе с ним, о девах, женах и королевских воинах; и под ивами Нан-Татрена, на исходе года много песен спели они о милом их сердцам Глорфиндэле. Тогда же Туор сложил для сына своего Эарендиля песню, повествовавшую о явлении Ульмо, Владыки Вод, на берегах Нэвраста; и тоска по морю вновь пробудилась в сердце Туора и его сына. Потому Идриль и Туор покинули Нан-Татрен и спустились по реке на юг, к морю; там они поселились в устье Сириона, и их сородичи присоединились к Эльвинг, дочери Диора и ее спутникам, что бежали туда незадолго до этих событий. Когда же Балара достиг слух о падении Гондолина и гибели Тургона, Эрейнион Гиль-Галад, сын Фингона, был провозглашен верховным королем нолдоров в Средиземье.

Моргот же считал свое торжество полным, и не заботили его ни сыны Феанора, ни их клятва, которая никогда не вредила ему, но оборачивалась наилучшей помощью; и в черных своих мыслях смеялся он, нисколько не сожалея о потере одного Сильмариля, ибо думал, что благодаря тому остатки племен эльдаров исчезнут из Средиземья и более не потревожат его. Если он и знал о поселениях в устье Сириона, то не подавал виду, дожидаясь своего часа, когда начнут действовать клятва и ложь. И все же близ вод Сириона и моря множился эльфийский народ, пришельцы из Дориафа и Гондолина; с Балара приплывали к ним мореходы Цирдана, да и сами они ощутили тягу к морским волнам и стали строить корабли, селясь все ближе к побережью Арве́рниэн, под сенью длани Ульмо.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Говорят, в те дни Ульмо из глубин моря поднялся в Валинор и говорил там с валарами о злосчастьях эльфов, и призвал простить их и спасти от всевозрастающей мощи Моргота, и отвоевать Сильмарили, в коих одних блистал ныне свет Благих Дней, когда Два Древа еще озаряли Валинор, но Манвэ не шелохнулся; и какое преданье поведает о сокровенных глубинах его души? Мудрые говорили, что час еще не пробил и что лишь тот, кто будет взывать от имени и эльфов, и людей, прося прощенья их проступкам и милосердия к их бедам — лишь тот сможет склонить к ним сердца Стихий: от клятвы же Феанора даже сам Манвэ не в силах, быть может, освободить, пока она не будет исполнена и сыновья Феанора не обретут Сильмарили, на коих объявили они жестокое свое право. Ибо свет, сиявший в Сильмарилях, сотворен самими валарами.

Прошло время, и Туор ощутил, что старость подкрадывается к нему, и всегдашняя тоска по морю еще больше овладела его сердцем. Потому он построил огромный корабль и назвал его Эарра́мэ, Крыло Моря; вместе с Идриль Целебриндал отплыл он на Запад, к закату, и ни одна песня, ни одно предание более не поминают о нем. Но впоследствии пели о том, что Туор, один из всех Смертных Людей, был причислен к древней расе и соединен с любимыми им нолдорами; и судьба его отделена от судьбы людей.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Пресветлый Эарендиль был вождем народа, жившего в устье Сириона; он взял в жены прекрасную Эльвинг, и она родила ему Эльронда и Эльроса, что зовутся Эльфидами. Однако Эарендиль не ведал покоя, и плавания вдоль берегов Ближних Земель не утоляли его беспокойства. Два стремленья родились в его сердце, сплетаясь в тоску об открытом море: он желал отыскать Туора и Идриль, которые так и не вернулись; замыслил он также найти последний берег и, прежде чем настигнет его смерть, принести на Запад, валарам, послание от эльфов и людей, что склонит их сердца к состраданию бедам Средиземья.

Эарендиль близко сдружился с Цирданом Корабелом, который обитал на острове Балар с теми своими соплеменниками, что спаслись после гибели гаваней Бритомбара и Эглареста. С помощью Цирдана выстроил Эарендиль Ви́нгилот, Пеноцвет, прекрасней которого не воспето. Весла его были золотые, борта сложены из белых берез, срубленных в Ни́мбрефиле, а паруса пылали, словно серебряная луна. Песнь об Эарендиле много повествует о его приключениях в глубинах моря и в неизведанных землях, во многих водах и на многих островах; Эльвинг, однако, не было с ним, ибо она, печалясь, ждала его в устье Сириона.

Эарендиль не нашел ни Туора, ни Идриль; и к берегам Валинора не приблизился он в этом плавании, побежденный тенями и чарами, отброшенный враждебными ветрами; и вот наконец, истосковавшись по Эльвинг, он повернул домой, к берегам Белерианда. Сердце велело ему торопиться, ибо сны навеяли страх; и ветра, с которыми он так яростно прежде сражался, несли его теперь назад, стремительные как мысль.

Когда Маэдрос впервые услышал о том, что Эльвинг спаслась и, владея Сильмарилем, живет в устье Сириона, он сдержал себя, памятуя о свершенном в Дориафе. Но потом сознанье того, что клятва не исполнена, вновь стало мучить его и братьев, и, сойдя со своих скитальческих троп, они отправили в Гавань посланья дружественные, но повелительные. Однако Эльвинг и ее сородичи не могли отдать Сильмариля, который добыл Берен и носила Лутиэн и из-за которого был убит Диор Прекрасный; менее всего могли они сделать это, пока вождь их Эарендиль был в Море, ибо верили, что в Сильмариле заключено исцеление и благословение, снисходящее на их жилища и корабли. И так случилась последняя и самая жестокая резня меж эльфами; была то третья великая беда, причиненная проклятой клятвой.

Ибо уцелевшие сыновья Феанора внезапно напали на изгнанников из Гондолина и беглецов из Дориафа и перебили их. Многие сородичи сыновей Феанора в той битве сражались на их стороне, другие же взбунтовались и погибли, защищая Эльвинг от своих же вождей — таковы были страданье и смятенье в те дни в душах Эльдаров; однако Маэдрос и Маглор победили, хоть и они одни остались в живых из сынов Феанора, ибо Амрод и Амрас были убиты. Слишком поздно пришли на помощь эльфам Сириона корабли Цирдана и верховного короля Гиль-Галада; сгинули и Эльвинг, и ее сыновья. Те поселенцы, кто уцелел в битве, присоединились к Гиль-Галаду и с ним приплыли на Балар; и рассказывали они, что Эльронд и Эльрос взяты в плен, Эльвинг же с Сильмарилем на груди бросилась в море.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Так Маэдрос и Маглор не завладели камнем; но он не сгинул. Ибо Ульмо вынес Эльвинг из волн и обратил в большую белую птицу, а Сильмариль сиял звездой у нее на груди, когда летела она над водой, разыскивая возлюбленного своего Эарендиля. Эарендиль же в ночи, стоя у штурвала своего корабля, узрел ее белым облачком над морем, бледным пламенем на крылах бури. И рассказывают песни о том, как пала она из воздуха на палубу Вингилота, лишась чувств, полумертвая от стремительного полета, и Эарендиль прижал ее к своей груди; утром же он в изумленье узрел свою жену в ее истинном облике, спавшую рядом с ним, и ее волосы рассыпались по его лицу.

Велика была скорбь Эарендиля и Эльвинг о разорении гаваней Сириона и пленении сыновей: опасались они, что те будут убиты; но так не случилось. Ибо Маглор пожалел Эльронда и Эльроса и обращался с ними ласково, и меж ними возникла приязнь, как ни странно это казалось; но душа Маглора была измучена и иссушена тяготой страшной клятвы.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Для Эарендиля, однако, не осталось надежд в Средиземье, и в отчаянье он вновь повернул прочь и не возвратился домой, но поплыл опять в Валинор, и с ним была Эльвинг. Часто стоял он теперь на носу Вингилота, а на челе его сиял Сильмариль, и сияние становилось тем ярче, чем далее плыли они на запад. И говорят мудрецы, что именно мощью священного этого алмаза они наконец приплыли в воды, что не знали иных кораблей, кроме кораблей тэлери: они достигли Зачарованных Островов и избежали их чар, они приплыли в Затененные Моря и избегли их теней, они узрели Тол Эрессэа, Одинокий Остров, но не остановились; и вот они бросили якорь в заливе Эльдамар, и тэлери увидали корабль, приплывший с востока, и изумились, узрев издалека свет Сильмариля — а был он велик. Так Эарендиль первым из живых людей приплыл к бессмертным берегам; и он обратился к Эльвинг и прочим своим спутникам — были то три морехода, проплывшие с ним все моря, звали их Фа́латар, Эреллонт и Аэрандир. И сказал им Эарендиль:

— Никто, кроме меня, не ступит на эту землю, ибо на него падет гнев валаров. Лишь я приму эту опасность во имя Двух Племен.

Эльвинг, однако, отвечала:

— Стало быть, наши пути будут разделены навеки; но все грозящие тебе опасности приму и я.

И она спрыгнула в белую пену и подбежала к нему; но печалился Эарендиль, ибо опасался гнева Западных Владык на пришельца из Средиземья, что осмелился пересечь границу Амана. Там они простились со своими спутниками и расстались с ними навеки.

Тогда Эарендиль молвил Эльвинг: “Жди меня здесь, ибо лишь один может явиться с посланием, которое суждено нести мне”. И он двинулся один в глубь края, и вошел в Калакирию, и она показалась ему безмолвной и пустынной, ибо, как некогда Моргот и Унголианта, так ныне Эарендиль появился во время празднества, и почти все эльфы ушли в Валимар, либо собрались в чертогах Манвэ на Таниквэтиле, и лишь немногие остались нести стражу на стенах Тириона.

Были, однако, такие, что узрели его и свет, который он нес; и поспешили в Валимар. Эарендиль же взошел на зеленый холм Туну, но никого не было там; он пришел на улицы Тириона и увидел, что они опустели, и тяжко стало у него на сердце, ибо он опасался, что неведомая беда приключилась с Благословенной Землей. Он шел опустевшими дорогами Тириона, и пыль оседала на его одежды, а была то алмазная пыль, и он весь сиял и блистал, подымаясь по длинным белоснежным лестницам. И он громко воззвал на многих наречиях людей и эльфов, но никто не ответил ему. И в отчаянии Эарендиль повернул к морю, но не успел ступить на дорогу, ведущую к берегу, как некто, встав на вершине холма, обратился к нему громким голосом:

— Привет тебе, Эарендиль, славнейший из мореходов, долгожданный и пришедший нежданно, из отчаянья принесший надежду! Привет тебе, Эарендиль, несущий свет предсолнечный и предлунный! Величье Детей Земных, звезда во тьме, алмаз заката и сиянье рассвета!

То был голос Эонвэ, герольда Манвэ: он явился из Валимара и призвал Эарендиля предстать пред Стихиями Арды. И Эарендиль пришел в чертоги Валимара, и никогда не ступал больше по смертным землям. Тогда собрались валары и призвали из глубин моря Ульмо; и Эарендиль встал перед ними и передал им послание Двух Племен. Прощенья просил он нолдорам и сострадания их неисчислимым горестям, милосердия людям и эльфам и помощи в их нужде. И мольба его не была отринута.

Говорят эльфы, что, когда Эарендиль ушел за женой своей. Эльвинг, Мандос заговорил о его судьбе и молвил так: “Или Смертный ступит на Бессмертные Земли и останется жив?“ И отвечал ему Ульмо:

— Для того он был рожден в мир. И скажи мне, разве он не Эарендиль, не сын Туора из рода Хадора, не сын Идриль, дочери Тургона из рода эльфа Финвэ?

Мандос возразил:

— Также и нолдор, по воле своей ушедший в изгнание, не вправе вернуться сюда.

Умолкли они, и промолвил Манвэ:

— Право суда за мной. Опасность, которой осмелился подвергнуться Эарендиль из любви к Двум Племенам, не должна пасть ни на него, ни на жену его Эльвинг, которая осмелилась на то же из любви к нему, но никогда не ступать им боле по Внешним Землям, меж людей и эльфов. И решенье мое таково: Эарендилю и Эльвинг, а также сынам их будет дано право избрать, судьбу какого народа они пожелают разделить.

Между тем Эарендиля долго не было, и Эльвинг стало боязно и одиноко; и, бродя вдоль берега моря, пришла она в гавань Альквалондэ, где стоял флот тэлери. Там тэлери дружески приняли ее, а она поведала им о Дориафе, Гондолине и злосчастьях Белерианда, и они дивились и печалились; и Эарендиль, воротясь, нашел ее в Лебединой Гавани. Очень скоро, однако, они были призваны в Валимар, и там объявили им волю Старейшины.

Тогда Эарендиль молвил Эльвинг: “Выбирай ты, ибо я устал от мира.” И Эльвинг, памятуя о Лутиэн, избрала судьбу Перворожденных Детей Илуватара, а Эарендиль подчинялся ее выбору, хоть сердце его и тянулось больше к людям и племени его отца. Тогда, по велению Манвэ, Эонвэ явился на берег Амана, где ожидали вестей спутники Эарендиля; взял он ладью и посадил в нее троих мореходов, валары же даровали сильный ветер и направили их на восток. А Вингилот валары благословили и перенесли через Валимар на крайнюю оконечность мира; он прошел во Врата Ночи и навсегда был поднят в небесный океан.

Стал этот корабль невыразимо прекрасен и наполнен живым светом, чистым и ясным, а на носу его сидел Эарендиль Мореход, сверкая пылью эльфийских алмазов, и на челе его блистал Сильмариль. Далеко заплывал на этом корабле Эарендиль, даже в беззвездные бездны, но чаще видели его утром, либо вечером — мерцавшим в лучах рассвета или заката, когда возвращался он в Валинор из своих путешествий за пределы мира.

В тех путешествиях Эльвинг не сопровождала его, ибо не могла она перенести ледяной и бездорожной бездны и любила более землю и сладостные ветра, что веют с холма и моря. Потому для нее была возведена белая башня на северном краю Разделяющих Морей; там иногда отдыхали морские птицы. Говорят, что Эльвинг научилась птичьему языку, ибо в их облике существовала когда-то; и птицы научили ее летать, а крылья у ней были белоснежные и серебристо-серые. Временами, когда Эарендиль, возвращаясь, приближался к Арде, она летела навстречу, как некогда, спасшись из волн морских. Тогда самые зоркие эльфы из тех, что жили на Одиноком Острове, видели ее, подобную блистающей белой птице, чье оперенье розовело, когда она радостно парила, приветствуя возвращение Вингилота в гавань.

Когда же впервые выплыл Вингилот в небесные моря, он взошел нежданно, мерцающий и ясный, и племена Средиземья узрели его и много дивились, и сочли это знамением, и нарекли его Гиль-Эстэль, Звезда Надежды.

И когда увидали вечером новую эту звезду, молвил Маэдрос Маглору, своему брату:

— Не Сильмариль ли сияет ныне на западе?

Маглор же отвечал:

— Если и вправду Сильмариль, что на наших глазах сгинул в море, возродился теперь властью валаров, то нам должно возрадоваться, ибо блеск его теперь виден всем и все же недоступен злу.

Эльфы смотрели в небо и не отчаивались более; а Морготом овладело сомнение.

Говорят, однако, что Моргот не ждал удара с Запада; ибо столь велика стала его гордыня, что казалось ему, будто никто уже не осмелится вступить с ним в открытое единоборство. Более того, полагал он, что навсегда уже отвратил Западных Владык от нолдоров и что, умиротворенные в своем блаженном царстве, не обратят они более взора к его владениям во внешнем мире; ибо ему, не знающему милосердия, милосердные деяния изначально странны и непостижимы. Однако войско валаров готовилось к битве; и под белыми стягами шли ваниары, племя Ингвэ, а также те нолдоры, что никогда не покидали Валинор: вёл их Финарфин, сын Финвэ. Немногие тэлери пожелали, однако, идти на войну, ибо помнили резню в Лебяжьей Гавани и похищение кораблей; но они вняли Эльвинг, что была дочерью Диора Элухиля и приходилась родней им, и послали корабли с мореходами, дабы переправить воинство Валинора за море, на восток. Однако они оставались на своих судах, и ни один из тэлери не ступил на Внешние Земли.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Немногое сохранили преданья о походе воинства валаров на север Средиземья, ибо не было там ни одного эльфа из тех, кто жил и страдал на Внешних Землях и кто сложил о тех днях повествования, известные до сих пор; о том, как это все происходило, узнали они намного позже, от своих сородичей в Амане. И все же мощь валаров явилась с запада, и голос труб Эонвэ заполнил небо; казалось, что вспыхнул Белерианд от сверкания их доспехов, ибо воины валаров обликом были юны, прекрасны и грозны, и горы звенели под их шагами.

Битва воинств Запада и Севера названа Великой Битвой или Войной Гнева. В ту битву вышла вся мощь владений Моргота, и были те силы столь огромны и многочисленны, что Анфауглиф не мог вместить их: и весь Север объяло пламя войны.

Но это не спасло Моргота. Балроги были уничтожены, и лишь малое число их бежало и скрылось в недоступных пещерах у самых корней земли; а бессчетные легионы орков гибли, как солома в огне, либо были сметены, как сухие листья огненным ветром. Немногие уцелели, дабы после тревожить мир. Те Друзья Эльфов, Праотцы Людей, что еще были живы, сражались на стороне валаров; и в те дни были отмщены Барагунд и Барахир, Галдор и Гундор, Хуор и Хурин, и многие другие вожди. Но множество людей из племени Ульдора, либо прочие пришельцы с востока, присоединились к Врагу: и эльфы этого не забыли.

Видя, что войска его разбиты и мощь низвергнута, Моргот пал духом и не осмелился сам выйти в бой. Однако он обрушил на своих врагов последнее оружие, что еще у него оставалось, и из бездн Ангбанда изверглись не виданные прежде крылатые драконы: так внезапен и гибелен был полет этой ужасной стаи, что воинство валаров отступило, ибо появление драконов сопровождалось великим громом, молниями и огневой бурей.

Но примчался, пылая белоснежным пламенем, Эарендиль, а вокруг Вингилота летели все большие небесные птицы, и вел их Торондор; и была битва в воздухе весь день и всю темную ночь. Перед рассветом Эарендиль сразил Анкалагона Черного, самого сильного во всем драконьем войске, и низверг его с небес; а тот, падая, рухнул на пики Тангородрима и в предсмертном биении сокрушил их. Затем взошло солнце, и воинство валаров стало одолевать, и почти все драконы были перебиты; и разрушились все темницы Моргота, и крыши с них были сорваны, и мощь валаров проникла в глубь земли.

Моргот был побежден, и доблести не нашлось в нем. Он бежал в глубочайшую из своих копей и просил милосердия и мира, но был обезножен и низвергнут на лицо свое. Тогда его сковали цепью Ангайнор, которую он носил некогда, а железную его корону, разбив, обратили в ошейник, и голова его склонилась на колени. И те два Сильмариля, что были еще у Моргота, вынули из его короны, и они сияли, незапятнанные, под небесами. И Эонвэ взял их и берег.

Так пришел конец власти Ангбанда на Севере, и царство зла было изничтожено, а из глубоких темниц вышло множество рабов, уже не надеявшихся когда-либо увидеть дневной свет; и открылся их взору измененный мир. Ибо столь велика оказалась ярость сражавшихся, что северная часть западного мира раскололась, и в трещины с ревом врывалось море, и было сотрясение и великий грохот; реки же сгинули, либо потекли по новым руслам, долины поднялись, а горы опустились: и Сириона более не существовало.

Тогда Эонвэ, как герольд Старейшины, призвал эльфов Белерианда покинуть Средиземье. Однако Маэдрос и Маглор не вняли ему и готовились, хоть и с горечью и проклятиями, сделать отчаянную попытку исполнить свою клятву: ибо, буде им откажут, они готовы были биться за Сильмариль даже с победоносным воинством валаров, даже если б оказались одни против всего света. И потому они послали к Эонвэ, требуя отдать алмазы, которые некогда сотворил их отец Феанор и которые были у него похищены Морготом.

Эонвэ, однако, отвечал, что право на творение своего отца, которым когда-то обладали сыны Феанора, ныне утеряно ими, ибо они, ослепленные клятвой, натворили немало жестокостей, и, что самое тяжкое, убили Диора и разорили Гавани. Свет Сильмарилей уйдет теперь на Запад, откуда он пришел; Маэдрос же и Маглор должны вернуться в Валинор и там ждать суда валаров, по чьему лишь велению может Эонвэ отдать камни. Маглор искренне желал подчиниться, ибо в сердце его жила печаль, и сказал он:

— Клятва не утверждает, что мы не можем ждать, а в Валиноре, быть может, все будет прощено и забыто, и мы обретем мирно то, что нам принадлежит.

Маэдрос, однако, отвечал, что если они вернутся в Аман, лишенные милости валаров, то их клятва по-прежнему будет тяготеть над ними, но исполнение ее окажется невозможно, и добавил;

— Кто может знать, какая страшная судьба ждет нас, если мы не подчинимся Стихиям в их же владениях, или вознамеримся вновь привести войну в их священное царство?

Однако Маглор все еще колебался и говорил так:

— Но если сами Манвэ и Варда откажут в исполнении клятвы, что была произнесена с их именами, разве не потеряет она силу?

Маэдрос же ответил:

— Но достигнут ли наши голоса Илуватара за Кругами Мира? А ведь именно Илуватаром поклялись мы в своем безумии и призвали на себя Вечную Тьму, если не сдержим слова. Кто же освободит нас?

— Если некому освободить нас, — молвил Маглор, — то сдержим мы клятву или нарушим, Вечная Тьма — наш удел; но меньшее зло совершим мы, нарушив ее.

Однако в конце концов он сдался на уговоры Маэдроса, и вместе они придумали, как заполучить Сильмарили. Они изменили облик, и ночью проникли в лагерь Эонвэ, и прокрались туда, где хранились Сильмарили; и они перебили стражей и захватили камни. Тогда весь лагерь поднялся против них, и они приготовились дорого продать свою жизнь. Однако Эонвэ не дозволил убивать сыновей Феанора, и они, невредимые, бежали прочь. Каждый из них взял Сильмариль, ибо решили они: “Если один камень для нас потерян, и остались лишь два, и лишь мы двое живы из всех наших братьев, то ясно, что судьба предназначила нам разделить наследство нашего отца.”

Но камень сжигал длань Маэдроса невыносимой болью; и понял он, что правду говорил Эонвэ: право его на Сильмариль потеряло силу и клятва была напрасна. В муке и отчаянии бросился он в зияющую пропасть, что дышала огнем, и так встретил свой конец, а Сильмариль, что был с ним, сокрылся в недрах земных.

О Маглоре же говорят, что он не мог снести боли, которую причинял ему Сильмариль, и в конце концов бросил его в Море, и с тех пор всегда бродил вдоль берегов, слагая над волнами скорбные песни. Ибо Маглор был лучшим песнопевцем древности, не считая лишь Даэрона из Дориафа, но он никогда не вернулся к эльфам. Так Сильмарили нашли себе пристанища: один в небесной выси, один в огненном сердце мира и один в глубинах вод.

В те дни на побережье западного моря строилось великое множество кораблей. На тех кораблях эльдары уплывали на запад, чтобы никогда уже не вернуться в те края, где они страдали и воевали. Возвращались ваниары под белыми своими стягами, и были с почестями приняты в Валиноре; однако радость их была неполной, ибо они вернулись без Сильмарилей, отнятых у Моргота; и знали они, что нельзя эти камни ни отыскать, ни собрать вместе, пока мир не будет разрушен и пересоздан вновь.

Когда же приплыли они на запад, эльфы Белерианда поселились на Тол Эрессэа, Одиноком Острове, что был обращен на запад и на восток: оттуда могли они прийти и в Валинор. Им вновь дарованы были любовь Манвэ и прощенье валаров; и тэлери забыли свою древнюю скорбь, и проклятие потеряло силу.

Однако не все эльдары пожелали покинуть Внешние Земли, где они так долго жили и страдали; многие из них бессчетные годы провели в Средиземье. Среди них были Цирдан Корабел и Целеборн из Дориафа, и жена его Галадриэль, что одна осталась из тех, кто вел нолдоров-изгоев в Белерианд. В Средиземье жил также и Гиль-Галад, верховный король, а с ним Эльронд Эльфид, избравший, как было ему дозволено, судьбу эльдаров; брат же его Эльрос, избрал людской жребий. И от этих двух братьев пошли люди, в чьих жилах струилась кровь Перворожденных, смешанная с кровью божественных духов, бывших прежде сотворения Арды: ибо были они сыновьями Эльвинг, дочери Диора, сына Лутиэн, рожденной от Тингола и Мелиан; Эарендиль же, их отец, был сыном Идриль Целебриндал, дочери Тургона Гондолинского.

Самого же Моргота валары извергли через Врата Ночи за Стены Мира, в Безвременную Бездну; и стража встала навеки на тех стенах, и Эарендиль хранит грань небес. Однако, ложь, что Мелькор, могучий и проклятый, Моргот Бауглир, Стихия Ужаса и Ненависти, посеял в сердцах эльфов и людей — та ложь есть семя бессмертное и неуничтожимое; вновь и вновь прорастает оно и приносит черные плоды ныне и в далеком будущем.

⠀⠀ ⠀⠀

Так кончается СИЛЬМАРИЛЛИОН. И если с прекрасных высот мир пришел к разоренью и тьме, то такова издревле судьба Арды Искаженной; а изменится ли что-нибудь и придет ли конец Искажению, знают, быть может, лишь Манвэ и Варда; но они никому не открыли того, и не сказано о том в пророчествах Мандоса.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Рассказывают эльдары, что люди пришли в мир, когда на нем лежала Тень Моргота, и скоро подпали под его владычество, ибо он засылал к ним своих слуг, и внимали люди его хитроумным и лихим речам, и поклонялись Тьме, хоть и боялись ее. Были, однако, такие, что отреклись от зла, покинули земли своих сородичей и ушли на Запад, ибо дошел до них слух, что есть на Западе свет, коего не затмить Тени. Ненависть прислужников Моргота преследовала их, и путь их был долог и труден; но все же пришли они в земли, обращенные к Морю, и в дни Войны за Камни появились в Белерианде. Эдайн — «аданы» — назвали их на языке синдаров; они стали друзьями и союзниками эльдаров и в войне против Моргота совершили деяния великой храбрости.

От них по отцовской линии происходил Эарендиль Ясный; в «Песни об Эарендиле» повествуется, как в те дни, когда победа Моргота была почти полной, Эарендиль выстроил корабль Вингилот, а на языке людей — Ротинзиль, и поплыл в моря, где никто до него не плавал, чтобы отыскать Валинор; ибо желал он поведать Силам о несчастьях Двух Народов, дабы смилостивились над ними валары и послали им помощь в крайней нужде. И потому эльфы и люди называют его Эарендиль Благословенный, ибо после долгих трудов и многих опасностей он достиг своей цели, и из Валинора явилось войско Западных Владык. Эарендиль, однако, больше не вернулся в края, которые так любил.

В Великой Битве, когда был низвергнут Моргот и разрушен Тангородрим, из всех людских племен лишь аданы сражались на стороне валаров, множество же прочих людей билось за Моргота. После победы Западных Владык те приверженные злу люди, что уцелели в битве, бежали назад, на восток, где в невозделанных землях, в дикости и беззаконии все еще бродили их соплеменники, отвергая равно призывы валаров и посулы Моргота. И вот люди-лиходеи явились среди них и опутали тенью страха; и те избрали их королями. Тогда отвернулись на время валары от людей Средиземья, что отвергли их призывы и избрали своими владыками приверженцев Моргота; и люди жили во тьме, мучимые лихими существами, что сотворил Моргот во дни своего владычества, — демонами, драконами, бесформенными тварями и нечистыми орками, кои созданы в насмешку над Детьми Илуватара. И люди были несчастны.

Манвэ же низверг Моргота в бездну за гранью Мира; и покуда Владыки Запада восседают на своих тронах, не вернуться Морготу в мир в зримом облике. Но семена, что посеял он, давали побеги и разрастались, принося лихие плоды, стоило только кому-то позаботиться об этом. Ибо воля его оставалась и вела его слуг, подвигая их вечно противостоять валарам и убивать тех, кто им повиновался. Владыки Запада видели это и знали. И потому, когда Моргот был низвергнут, держали они совет о грядущих веках. Эльдаров призвали они вернуться на Запад, и те, кто внял их призыву, поселились на острове Тол Эрессеа. Есть там гавань, нареченная Аваллонэ, ибо ближе всех она к Валинору, и когда мореход, одолев бескрайнее Море, подплывает к Бессмертным Землям, первое, что предстает его взору, — башня Аваллонэ. Праотцам людей из Трех Верных Родов также была дана щедрая награда. Эонвэ явился среди них и учил их, и были им дарованы мудрость, и власть среди них, и век более долгий, чем у прочих смертных. И отворил для аданов землю, не принадлежащую ни Валинору, ни Средиземью, ибо от обоих краев отделяло ее Море, однако она была ближе к Валинору. Оссе поднял ее из глубин морских, Ауле придал ей облик, а Йаванна украсила ее; эльдары же принесли туда цветы и фонтаны с Эрессэа. Землю ту валары нарекли Андор — Дарованная Земля: а на западе ярко блистала Звезда Эарендиля, знаменуя, что все готово, и ведя за море; и дивились люди, узрев серебристое пламя на тропах Солнца.

И вот аданы, следуя за Звездой, подняли паруса и вышли в море; валары же надолго усмирили пучину и ниспослали ясное солнце и попутный ветер: и воды сверкали, как стекло, отражая небеса, а белейшая пена хлопьями снега взмывала из-под форштевней. Звезда же Ротинзиль сияла так, что и днем люди видели, как мерцает они на западном небосклоне, а в ясной ночи она и вовсе затмевала все прочие звезды. И вот, держа путь по ней, аданы в конце концов преодолели бескрайнее море и узрели издалека предназначенный им край Андор — Дарованную Землю, что блистала в золотом сиянии. Они сошли на берег, и предстала им страна дивно прекрасная и плодородная; и они возрадовались. И нарекли страну эту Эле́нна, что означает Обращенная к Звездам: а также Анаду́нэ, Западный Край, а на языке Высших Эльфов — Ну́менорэ.

Так было положено начало народу, который на языке Сумеречных Эльфов звался дунаданами — то были нуменорцы, Царственное Племя. Но и они не избежали смертного жребия, предначертанного людям Илуватаром, и остались смертны, хотя их век удлинился, и болезни им были неведомы, пока тень не пала на них. Они были мудры и величественны и во многом походили более на Перворожденных, чем на прочих людей: ростом были высоки, выше самых рослых жителей Средиземья, а глаза их сияли ярче звезд. Однако же число их увеличивалось медленно, ибо хоть сыновья и дочери красотой превосходили родителей, но дети рождались редко.

В древности столица и главная гавань Нуменора находилась на западном побережье и звалась Анду́ние, ибо была обращена к западу. Посреди же этого края высилась громадная и крутая гора — называли ее Мэнэльта́рма, Поднебесная Колонна, а на вершине ее было святилище Эру, открытое всем ветрам, и других храмов и капищ в Нуменоре не было. У подножья горы были возведены усыпальницы королей, а неподалеку на холме высился прекраснейший в мире город Армэнэ́лос, и там стояли башня и крепость, возведенные Эльросом, сыном Эарендиля, что по велению валаров стал первым королем дунаданов.

⠀⠀ ⠀⠀

^{Единственная известная карта Нуменора}

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Эльрос и брат его Эльронд происходили из Трех Родов Аданов, но в их жилах текла и кровь эльдаров и валаров, ибо прародительницами их были Идриль Гондолинская и Лутиэн, дочь Мелиан. Не в силах валаров отнять дар смерти, данный людям Илуватаром, однако Эру даровал им право рассудить, как поступать с Эльфидами; и решили валары, что сынам Эарендиля будет дано самим избирать себе судьбу. И вот Эльронд избрал жребий Перворожденных, и ему был дарован их век. Эльросу же, ставшему королем людей, дана была долгая жизнь, во много раз дольше, чем у людей Средиземья; и все его потомки, и члены королевского дома жили долго даже по нуменорскому счету. Эльрос прожил пятьсот лет, а из них четыреста лет и десять правил нуменорцами.

Так шли годы, и пока в Средиземье угасали свет и мудрость, дунаданцы жили под защитой валаров и в дружбе с эльдарами, и росли духом и телом. Ибо, хоть и бытовало еще среди них людское наречие, их короли и лэйрды говорили на языках эльдаров, который выучили еще в дни союза в Белерианде, так что связи их с эльдарами Эрессэа и запада Средиземья не обрывались. Дунаданские же мудрецы знали и высокое наречие Благословенного Края, на котором издревле звучали легенды и песни: создали они книги и хроники, и в них записали все дивное и мудрое, что было в Нуменоре в годы его расцвета, а ныне предано забвению. Таким образом, у всех нуменорских владык, кроме их собственных имен, были еще и эльфийские, то же было и с дивными городами, возведенными в Нуменоре и на берегах Ближних Земель.

Дунаданцы стали весьма искусны в ремеслах, так что, пожелай они — легко бы превзошли в военном умении и оружейном деле лихих владык Средиземья; но они были мирным народом. Превыше всего ценили они кораблестроение и мореходное искусство и стали мореходами, каких уже не будет с тех пор, как мир умалился; и путешествия по бескрайним морям были первой утехой и лучшим приключением для этого неутомимого племени в благородные дни его юности.

Однако владыки Валинора запретили нуменорцам заплывать на запад на расстояние, когда берега Нуменора уже исчезают из вида; и долгое время дунаданы подчинялись этому запрету, хоть и не понимали его замысла. Замысел же Манвэ был таков, что нуменорцы не должны ни пытаться достичь Благословенного Края, ни желать превзойти пределы своего величия, буде их обольстит бессмертие валаров и эльдаров и края, где царит вечность.

Ибо в те дни Валинор все еще находился в зримом мире, и дозволил Илуватар валарам создать в Арде жилище себе, как память о том, каким мог быть мир, если бы не тень Моргота. Это хорошо знали нуменорцы; временами же, когда воздух был и чист и прозрачен, а солнце стояло на востоке, они видели далеко на западе снежно-белое сияние прибрежного города, его гавань и башню. Нуменорцы в те дни были необычайно зорки, но лишь самый острый взор мог различить это видение — с вершины ли Мэнэльтармы, с высокой ли мачты корабля, что отплыл от западного берега на дозволенное ему расстояние. Ибо не осмеливались дунаданы нарушать Запрет Западных Владык. Мудрецы, однако, знали, что это не Валинор, Благословенный Край, а лишь Аваллонэ, гавань эльдаров на Эрессэа, самая восточная в Бессмертных Землях. Оттуда в ладьях без весел, белыми птицами летящих из закатных краев, приплывали иногда Перворожденные. Везли они в Нуменор множество даров — поющих птиц, благоуханные цветы и целебные травы. Привезли они и семя Целеборна, Белого Древа, что высилось посреди Эрессэа; оно же, в свою очередь, произошло из семени Галафилиона, Древа Туны, подобия Тэльпериона, которое Йаванна даровала эльдарам в Благословенном Краю. И вот Древо росло и цвело при дворе короля в Армэнэлосе: Нимлот звалось оно и ввечеру расцветало, и ночь наполнялась его благоуханием.

Так было, что из-за Запрета Валаров дунаданы в те дни плавали не на запад, а на восток, от темного Севера до жаркого Юга, и далее на юг, в Запредельную Тьму; заплывали они и во внутренние моря, и проходили на кораблях вдоль Средиземья, и с высоких палуб зрили на востоке Врата Утра. Приплывали дунаданы к берегам Великих Земель и сокрушались над покинутым Средиземьем; и вот, в Темные Годы людей, владыки Нуменора вновь пришли на западные побережья, и никто не осмелился им противостоять. Ибо люди той Эпохи, осененные Тенью, стали слабы и боязливы. Нуменорцы явились среди них и многому их научили. Принесли они ячмень и вино и обучили людей сеять семена и взращивать злаки, рубить и тесать лес, а также помогли обустроить их жизнь, насколько это было возможно в краях скорой смерти и скупого блаженства.

Счастливей стала жизнь людей Средиземья, и вот уже тут и там на западном побережье отступили глухие леса, а люди освободились от власти выкормышей Моргота и перестали бояться тьмы. Они чтили память высоких Морских Владык, и когда те ушли, нарекли их богами, надеясь на их возвращение; ибо в те времена не жили подолгу в Средиземье и не возводили там своих поселений.

Плыли они на восток, но сердца их вечно были обращены к Западу.

С годами тоска эта становилась все сильнее; и возмечтали нуменорцы о бессмертном городе, что виден был лишь издали; и овладело ими желание жить вечно и избегнуть смерти и конца земных радостей; и, вместе с мощью и величием, рос их непокой. Ибо хоть и продлили валары жизнь дунаданов, не могли они оградить их от неизбежного увядания, и даже короли семени Эарендиля в конце концов умирали; и краткой была их жизнь в глазах эльдаров. Так пала тень на Нуменор, и, возможно, была в том воля Моргота, что все еще жила в мире. И вот начали нуменорцы роптать, вначале в мыслях, а потом и открыто, против жребия людского, а более всего — против Запрета, что закрыл для них пути на Запад.

И так говорили они меж собою: “Отчего это Владыки Запада восседают в вечном покое, мы же обречены умирать и уходить неведомо куда, покидая свои жилища и все, что сотворено нами? А ведь эльдары не ведают смерти, даже те, кто бунтовал против валаров. Ныне мы покорили все моря, и нет вод столь широких и бурных, что не были бы подвластны нашим кораблям — отчего бы не отправиться нам в Аваллонэ, не навестить наших друзей?"

Иные же добавляли: “Почему бы не приплыть нам в Аман, не испробовать хоть на день блаженства валаров? Или мы не могущественней прочих народов Арды?“

Эльдары передали валарам эти речи, и опечалился Манвэ, видя, как тучи сгущаются над полднем Нуменора. И послал он гонцов к дунаданам, и они открыто говорили с королем и всеми, кто желал их слушать, об устройстве и судьбе мира.

— Жребий Мира. — говорили они, — может изменить лишь тот, кто его сотворил. И даже если, избегнув в пути все ловушки и западни, вы достигли бы Амана, Благословенного Края, малая была бы от того вам польза. Ибо не земля Манвэ дарит бессмертие ее обитателям, но обитающие в ней Бессмертные освящают ее; и вы лишь скорее исчахли бы и сгорели, как мотыльки во всепожирающем пламени.

Но ответил король:

— Разве не жив еще пращур мой Эарендиль? Или он не обитает в Амане?

На это они сказали:

— Тебе ведомо, что у него иной жребий, и причислен он к Перворожденным, не ведающим смерти; но судьба его такова, что ему нет возврата в смертные земли. Ты же и твой народ — не Перворожденные, но Смертные, сотворенные Илуватаром. Ныне же, сдается, вы пожелали обрести блага обоих племен, плавать в Валинор, когда вам вздумается, и возвращаться домой, когда захотите. Это невозможно. Не в силах валаров отнять дары Илуватара. Эльдары, говорите вы, не понесли наказания, и даже мятежники не смертны. Но для них это не наказание и не награда, а лишь суть их бытия. Они навеки связаны с этим миром и, пока он существует, не могут его покинуть, ибо его жизнь — это их жизнь. Вы же, твердите вы, наказаны за бунт людей, в котором приняли малое участие, и потому смертны. Но изначально смерть для вас — не наказание. Умирая, вы покидаете сей мир, и ничто, в надежде ли, в усталости, не связывает вас с ним. Должно ли нам завидовать друг другу?

И отвечали нуменорцы так:

— Отчего бы нам и не завидовать валарам или хотя бы Бессмертным? От нас требуют слепой веры и безнадежной надежды, и не ведаем мы, что нас ждет впереди. А ведь мы также любим Землю и не желаем терять ее навсегда.

И сказали тогда Посланцы:

— Истинно, что замыслы Илуватара касательно людей неведомы валарам: не открыл он также всего, что грядет. Верно лишь то, что дом ваш не здесь и не в Амане, и нигде в пределах Кругов Мира. Жребий же людей был изначально даром Илуватара. Бедой он стал лишь оттого, что под тенью Моргота казалось людям, что они окружены ужасавшей их безмерной тьмой; а иные стали горды и алчны, и не сдавались, пока не лишались жизни. Нам, что несут растущую с каждым годом ношу лет, это недоступно: но если беда эта, как говорите вы, вновь тревожит вас, верно, Тень возродилась снова и сгущается в ваших сердцах. И хотя вы — дунаданы, благороднейшие средь людей, в древности избегшие Тени и храбро против нее сражавшиеся, мы говорим вам — берегитесь! Воле Эру нельзя прекословить, и валары искренне молят вас держаться веры, к которой вас призывают, даже если она и стала сковывающей вас цепью. Надейтесь же, что когда-нибудь принесет плоды даже самое малое ваше желание. Любовь к Арде посеял в ваших сердцах Илуватар, а он ничего не свершает бесцельно. И все же пройдут эпохи и сменятся многие поколения людей, прежде чем замысел его станет ведом; и откроется он вам, а не валарам.

Случилось все это во дни, когда правили Тар-Кириатан Кораблестроитель и сын его Тар-Атанамир; были то гордые и алчные люди, и они наложили дань на жителей Средиземья, более отбирая, нежели отдавая. Это к Тар-Атанамиру явились Посланцы: а был он тринадцатым по счету королем, и в дни его правления Нуменор насчитывал уже две тысячи лет и наслаждался расцветом если не могущества, то величия. Атанамир, однако, был недоволен речами Посланцев и не внял им; а его примеру последовало большинство его подданых, ибо желали они избегнуть смерти уже на своем веку, не дожидаясь призрачной надежды. Атанамир жил долго и цеплялся за жизнь уже тогда, когда она не приносила никакой радости: был он первым нуменорцем, что поступил так, отказавшись уйти добровольно, прежде чем потеряет доблесть и разум, и передать правление сыну в расцвете сил своих. Ибо было в обычае владык Нуменора жениться поздно для долгого их века и умирать, оставляя власть своим сыновьям, когда они обретут зрелость тела и духа.

И вот стал королем Тар-Анкалимон, сын Атанамира, а мыслил он так же, как его отец, и в годы его правления народ Нуменора разделился. С одной стороны было большинство — те, кто называл себя Людьми Короля; и были они горды, и отвернулись от валаров и эльдаров. Иные — их было меньше — звались Эленди́ли, Друзья Эльфов, ибо хоть и оставались они верными королю рода Эльроса, но желали и сохранить дружбу с Эльдарами, и вняли посланию Западных Владык. Но даже они, звавшие себя Верными, кое в чем разделяли заблуждения своих соплеменников, и мысли о смерти преследовали их.

Так угасало блаженство Западного Края; но мощь его и блеск все возрастали. Ибо короли и их подданные не отреклись еще от премудрости, и если более не любили валаров, то, по крайней мере, боялись их. Не осмеливались они открыто нарушать Запрет и заплывать дальше дозволенного. Лишь на восток направляли они свои гордые корабли. Однако ужас смерти все более затемнял их сердца, и они, как могли, отдаляли его: они начали возводить для своих мертвецов громадные гробницы; мудрецы же неустанно искали тайну бессмертия или, по меньшей мере, долголетия. Однако они лишь научились в совершенстве сохранять нетленной мертвую плоть, и вот весь край наполнился безмолвными усыпальницами, где в священном мраке таилась смерть. Живые же все более страстно предавались наслаждению, выдумывая все новые роскошества и забавы; в годы правления потомков Тар-Анкалимона обычай приносить Эру первые плоды был забыт, и нечасто уже приходили люди в Святыню на вершине Мэнэльтармы, в сердце страны.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В те времена нуменорцы основали на западном побережье древних земель первые большие поселения; ибо их родной край казался им тесен, и не находили они там ни радости, ни покоя, а поскольку Запад был недоступен, они возжелали богатств и власти над Средиземьем. Возвели они надежные гавани и мощные крепости и во множестве поселились там; но из помощников и наставников превратились в господ и собирателей дани. На крыльях ветров уплывали на восток их корабли и возвращались гружеными доверху, так что могущество и богатство нуменорских королей все росли: и они пили, и веселились, и с головы до ног одевались в золото и серебро.

Малое касательство имели ко всему этому Друзья Эльфов. Лишь они приплывали теперь на север, во владения Гиль-Галада, храня верность дружбе и помогая ему в борьбе с Сауроном; их гавань, Пеларгир, была выстроена в устье Андуина Великого, а Люди Короля заплывали далеко на юг; и память о твердынях и княжествах, что они основали там, надолго сохранилась в людских преданиях.

Летописи гласят, что в ту Эпоху в Средиземье вновь явился Саурон, и окреп, и обратился вновь ко злу, в котором взрастил его Моргот и служа Морготу, возвысился сам. Уже в дни правления Тар-Ми́настира, одиннадцатого нуменорского короля, Саурон укрепил Мордор и возвел там твердыню Барад-Дур, и с тех пор всегда стремился к владычеству над Средиземьем, дабы стать королем над королями и божеством над людьми. Саурон ненавидел нуменорцев за свершения их праотцев, за их древний союз с эльфами и служение валарам; не забыл он также и помощь, которую послал Гиль-Галаду Тар-Минастир в дни, когда было выковано Кольцо и в Эриадоре вспыхнула война между эльфами и Сауроном. Ныне же узнал он, что мощь и величие нуменорских владык возросли, и еще больше возненавидел их; и боялся он, что им вздумается захватить его земли и лишить его власти над восточными краями. Долгое время, однако, Саурон не решался бросить вызов Морским Владыкам, и отступил от побережья.

Но коварен был Саурон, и говорят, что среди тех, кого поработил он Девятью Кольцами, были могучие витязи-нуменорцы. И когда вошли в силу Ула́йары — Призраки Кольца, его верные слуги, а внушаемый им ужас и власть его над людьми стали воистину безграничны, он осмелился протянуть руку к прибрежным твердыням нуменорцев.

В те дни Тень все шире простирала крыла над Нуменором, а срок жизни королей из рода Эльроса — из-за мятежности их — становился все короче, но тем больше ожесточались души их против валаров. Девятнадцатый король принял скипетр своих предков и взошел на престол под именем Адунахо́ра, Владыки Запада, отрекшись от эльфийских наречий и запретив говорить на них в его присутствии. И все же в Летописи Королей, по древнему обычаю, который короли нарушать опасались, покуда не воцарилось лихо, он был записан в наречии Высших Эльфов — Хэруну́мен. Знаком величайшей гордыни казалось Верным именовать себя титулом валаров и сердца их разрывались между верностью роду Эльроса и почитанием Стихий. Но худшее ждало их впереди. Ибо Ар-Гимильзор, двадцать второй король, был заклятым врагом Верных. В дни его правления Белое Древо было заброшено и начало увядать; он совершенно запретил говорить по-эльфийски, и наказывал тех, кто встречал корабли с Эрессэа, все еще приходившие к западным берегам страны.

Элендили большей частью жили на западе Нуменора; но Ар-Гимильзор велел всем Верным, что были ему известны, покинуть западные земли и переселиться на восток; и там они жили под надзором. Главное поселение Верных было возле гавани Ромэнна; оттуда многие из них отплывали на север Средиземья, где во владениях Гиль-Галада звучала еще речь эльдаров. Короли знали об этом, но большого значения не придавали, поскольку Элендили уплывали и не возвращались; короли же хотели покончить с дружбой меж своими поддаными и Эльдарами Эрессэа, которых звали Прихвостнями Валаров — таким образом надеялись они скрыть свои дела и замыслы от Западных Владык. Однако, все, что они ни творили, становилось известно Манвэ; и отвернулись валары от королей Нуменора, и отказали им в совете и помощи; и не приплывали больше из закатных морей корабли Эрессэа, и опустели гавани Андуниэ.

После королевского рода более всех почитались в Нуменоре владетели Андуниэ, ибо в их жилах текла кровь Эльроса — они происходили от Сильмари́эн, дочери Тар-Элендиля, четвертого короля Нуменора. Владетели были верны королям и чтили их, и были всегда среди ближних советников трона. Тем не менее они сыздавна хранили любовь к эльдарам и почтение к валарам: а когда Тень начала расти, они, как могли, поддерживали Верных. Долгое время, однако, они не обнаруживали себя, а старались только смягчить сердца венценосцев мудрыми советами.

Дева Инзильбе́т славилась своей красотой: матерью ее была Линдориэ, сестра Эарендура, что владела Андуниэ в дни правления Ар-Сакальто́ра, отца Ар-Гимильзора. Гимильзор взял ее в жены, хоть она, Верная в душе благодаря наставлениям матери, и противилась этому; но короли и их сыновья были горды и не привыкли к отказам. Не было любви меж Ар-Гимильзором и его королевой, не любили друг друг и их сыновья. Старший, Инзиладу́н, телом и душой походил на мать; младший же, Гимильха́д, был вылитый отец и даже превосходил его в гордыни и корыстолюбии. Если б то позволяли законы, Ар-Гимильзор куда охотнее отдал бы трон младшему сыну в обход старшего.

Когда же Инзиладун вступил на трон, он принял, как бывало прежде, эльфийское имя, назвавшись Тар-Палантир, ибо зорки были и глаз его, и сердце, и даже те, кто ненавидел, опасались речей провидца. Он на время даровал покой Верным и возродил обычай приношений в Святыню Эру на Мэнэльтарме, отринутый Ар-Гимильзором. Вновь велел он заботиться о Белом Древе и предрек, что, буде погибнет Древо, сгинет и королевский род. Но слишком запоздалым было его раскаяние, дабы утишить гнев валаров, пробужденный той мятежностью его предков, о коей большая часть его подданых и не сожалела. Гимильхад же был силен и бесцеремонен; он возглавил тех, кто звали себя Людьми Короля, и противостоял брату во всем так открыто, как только осмеливался, а еще более — тайно. Так тенью пала печаль на дни Тар-Палантира, и часто он бывал на западе, поднимаясь в древнюю башню на горе Оромет, что возле Андуниэ, и оттуда жадно смотрел на запад, быть может, надеясь увидеть парус. Но не приплывали больше корабли с Запада в Нуменор, и туман сокрыл Аваллонэ.

Гимильхад умер, не дожив двух лет до двухсотлетнего возраста (а для рода Эльроса даже во времена упадка это была ранняя смерть), но покоя королю это не принесло. Фаразо́н, сын Гимильхада, вырос даже более мятежным, алчным и властолюбивым, нежели его отец. Часто отправлялся он за пределы Нуменора, возглавляя войско в тех войнах, что вели нуменорцы на берегах Средиземья, дабы утвердить свое владычество над людьми; и так стяжал он славу великого воителя на суше и на море. Потому, когда, услыхав о смерти своего отца, он вернулся в Нуменор, многие стали на его сторону, ибо он привез с собою сокровища и щедро — в то время — раздавал их.

Исчахнув от горя, умер Тар-Палантир. Сына у него не было, а лишь дочь, названная им на языке эльфов Ми́риэль; и к ней по праву и закону Нуменора перешел трон. Но Фаразон взял Мириэль в жены против ее воли, сотворив тем зло, а еще большее зло было в том, что обычай Нуменора даже в королевском доме не дозволял заключать браки между родичами более близкими, чем дети двоюродных сестер и братьев. А когда брак был заключен, Фаразон захватил власть и стал править под именем Ар-Фаразона (Тар-Калиона по-эльфийски); имя же королевы он сменил на Ар-Зимрафе́ль.

Среди всех, кто когда-либо, с самого основания Нуменора, восседал на троне Морских Владык, не было короля более могущественного и исполненного гордыни, нежели Ар-Фаразон; а правили до того Нуменором двадцать и три короля и королевы, что уснули последним сном на золотых ложах, в подземных усыпальницах на Мэнэльтарме.

И восседая в блеске своей мощи на резного камня троне в Армэнэлосе, он лелеял мрачные мысли о войне. Ибо еще в Средиземье узнал он о мощи королевства Саурона и о ненависти его к Западному Краю. Ныне же возвращались с востока флотоводцы и военачальники и говорили, что с тех пор, как Ар-Фаразон покинул Средиземье, Саурон поднял голову и наносит немалый урон прибрежным крепостям, что он объявил себя королем людей и целью своей положил сбросить нуменорцев в Море и, буде то исполнимо, даже разорить Нуменор.

Страшно разгневался Ар-Фаразон, услыхав такие вести, и возжелал он всей душой того, о чем мечтал втайне так долго — безграничного могущества и безмерной власти. И решил он, не советуясь ни с валарами, ни с чьей-либо мудростью, кроме своей собственной, что сам провозгласит себя королем людей и вынудит Саурона стать его данником и слугой — ибо в гордыне своей считал, что не было, нет и не будет владыки, который бы мог тягаться с потомком Эарендиля. Потому велел Ар-Фаразон сковать великое множество оружия и, выстроив много боевых кораблей, оснастил их этим оружием; и, когда все было готово, во главе своего войска отплыл на восток.

Увидели люди в закатном небе пылающие кроваво-алым золотом паруса, и страх охватил жителей побережья, и они бежали прочь. Флот же пришел в место, что называлось Умбар — там стояла могучая твердыня и гавань нуменорцев. Безмолвны и пустынны были окрестные земли, когда Морской Владыка шествовал по Средиземью. Семь дней шел он с трубами и знаменами и увидел холм; он взошел на вершину и там раскинул шатер и поставил трон, и воссел на него, а шатры его войска, голубые, белые и золотые, окружили его, словно море огромных цветов. И послал он герольдов, и велел Саурону явиться и принести ему ленную клятву.

И Саурон явился. Пришел из могучей своей крепости Барад-Дур и даже словом не обмолвился о войне. Ибо видел он, что мощь и величие Морских Владык превышают все слухи о них, так что Саурон не мог и надеяться, что самые могущественные его слуги сравнятся с ними; и понял Саурон, что не пришло еще время утвердить свою власть над дунаданами. А уж он-то владел искусством добиваться хитростью того, чего не мог добиться силой. Потому он униженно склонился пред Ар-Фаразоном и сладко заговорил с ним; и дивились люди — так мудра и прекрасна казалась им его речь.

Но Ар-Фаразон еще не был обманут, и пришла ему в голову мысль, что ради прочности ленной клятвы разумно было бы доставить Саурона в Нуменор, и пусть он живет там заложником за себя и за всех своих прислужников в Средиземье. Неохотно принял Саурон это решение, но в душе ликовал, ибо таковы же были его желания. И вот Саурон пересек море и узрел Нуменор, и город Армэнэлос в пышности его расцвета, и был потрясен; но тем более исполнилось его сердце зависти и ненависти.

Так однако был он хитроумен и сладкоречив, так сильна была его скрытая воля, что и трех лет не прошло, а он уже стал ближайшим тайным советником короля, ибо сладкий мед лести стекал с его языка, и было ему ведомо многое, недоступное еще людям. И видя, в каком он почете у короля, все советники преклонялись перед ним — все, кроме Аманди́ля, владетеля Андуниэ. Постепенно край изменялся, и встревожились Друзья Эльфов, и многие бежали в страхе: тех же, кто остались, хоть они и звали себя Верными, их враги нарекли мятежниками. Ибо ныне, владея слухом людей, Саурон хитроумно исказил все, чему учили валары; говорил он, что в мире, на востоке и даже на западе есть множество морей и земель, ждущих завоевания, где лежат втуне несметные сокровища. Если же они и достигнут края мира, за ним лежит лишь Древняя Тьма. “Из нее же был сотворен мир. Ибо лишь Тьма божественна, и Властелин Ее в силах дарить своим верным слугам новые миры, так что могуществу их не будет предела."

— Кто же Властелин Тьмы? — спросил Ар-Фаразон.

И тогда, запершись вдвоем с королем, Саурон заговорил с ним и солгал, говоря:

— Властелин Тьмы — это тот, чье имя не произносится ныне: ибо валары обманули вас, представив вместо него Эру, близкий призрак, сотворенный их злодейством, дабы заставить людей служить себе. Истинный их повелитель еще возвысится и освободит вас от этого призрака; имя же его Мелькор, Владыка Сущего, Дарующий Свободу, и он даст вам куда больше силы.

Так Ар-Фаразон обратился к почитанию Тьмы и Мелькора, Владыки Ее — вначале тайно, а затем открыто, при подданых своих; и они большей частью последовали за ним. Но, как уже говорилось прежде, в Ромэнне и окрест нее все еще оставались Верные, жили они и в других концах страны. Вождями их, у которых искали они поддержки и утешения, были Амандиль, советник короля, и сын его Эленди́ль, чьи сыновья Иси́льдур и Анарион были, по нуменорскому счету, еще молоды. Амандиль и Эленди́ль были великими флотоводцами, и в жилах их текла кровь Эльроса Тар-Миниатура, хоть они и не принадлежали к правящему дому, что владел в Армэнэлосе короной и троном. В дни юности Амандиль был близок Фаразону и, хотя считался Другом Эльфов, оставался в совете до появления Саурона. Тогда Амандиля удалили, ибо Саурон никого так не ненавидел в Нуменоре, как его. Но был Амандиль так высокороден и искусен в морском бою, что многие люди чтили его, как и прежде, и ни король, ни Саурон покуда не осмеливались тронуть его.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

И вот Амандиль удалился в Ромэнну, и всех, кого считал верными, тайно призвал туда: ибо предвидел он, что лихо разрастется, и все Друзья Эльфов окажутся в великой опасности. Так оно вскоре и случилось. Мэнэльтарма в те дни была совершенно заброшена, и хотя даже Саурон не осмеливался осквернить священное место, король под страхом смертной казни запретил кому-либо всходить туда, тем более Верным, что еще чтили Илуватара. Саурон же подбивал короля срубить Белое Древо, Нимлот Дивный, что рос при королевском дворе — память об эльдарах и свете Валинора.

Долго король не соглашался, ибо верил в пророчество Тар-Палантира, что с Древом связана судьба королевского рода. Так в недомыслии своем тот, кто ненавидел эльдаров и валаров, безуспешно пытался укрыться под сенью былого союза. Когда же Амандиль услышал о лиходейском замысле Саурона, он ужаснулся, зная, что Саурон в конце концов настоит на своем. Тогда призвал он Элендиля и его сыновей и напомнил им предание о Древах Валинора; и промолчал Исильдур, а ночью ушел и свершил то, за что позднее стяжал великую славу. Ибо он в одиночку, изменив обличье, пробрался в Армэнэлос, в королевские чертоги, вход куда Верным был воспрещен; и пришел туда, где росло Древо — а подходить к нему запрещалось велением Саурона, и его доверенные стражи днем и ночью стерегли Древо. В то время Нимлот потемнел и не цвел более — пришла его осенняя пора, да и зима была уже недалеко; и вот Исильдур прокрался мимо стражи, сорвал с Древа плод и хотел было скрыться. Но тут поднялась тревога, на Исильдура напали, и он мечом прорубил себе дорогу, получив при том множество ран, и бежал: а так как был он переодет, никто не узнал посмевшего коснуться Древа. Исильдур же с трудом добрался до Ромэнны и, прежде чем силы покинули его, передал плод в руки Амандиля. Затем плод был посажен в землю, и Амандиль благословил его; и вот появился росток и весной вытянулся в побег. Когда же раскрылся на нем первый лист, Исильдур, что лежал уже при смерти, ожил, и раны не тревожили его более.

Вовремя было сделано это дело, ибо после того случая король уступил Саурону и погубил Белое Древо, тем самым отрекшись окончательно от союза, заключенного его предками. По веленью Саурона на холме посреди златого Армэнэлоса, нуменорского града, выстроили огромный храм; был он круглый и на высоком цоколе в тысячу футов шириною: стены — пятьдесят футов толщиной, и пятьсот футов высотой, а венчал их громадный купол. Купол этот покрыли серебром, и он так блистал в лучах солнца, что был виден издалека; но очень скоро свет его померк, а серебро почернело. Ибо посреди храма, на алтаре пылал огонь, а в самой вершине купола была башенка, из которой поднимался дым. Первое же пламя на алтаре Саурон напитал мертвым телом Нимлота, и огонь с треском пожрал Древо; и немало дивились люди, ибо дым, рожденный тем костром, семь дней стоял тучей надо всем краем, прежде чем неспешно уплыл на запад.

С тех пор огонь не угасал и дым не таял, ибо мощь Саурона все возрастала, а в храме этом люди предавали людей мучительной смерти, принося кровавые жертвы Мелькору, дабы он избавил их от Смерти. Жертвы они избирали большей частью среди Верных, однако никогда открыто не обвиняли их в непочитании Мелькора, Дарующего Свободу, но скорее в том, что они ненавидят короля и хотят взбунтоваться, или что они замышляют против своих сородичей, действуя ядом и ложью. Эти обвинения были чаще всего облыжны; но ведь время было ужасное, а ненависть рождает ненависть.

И все-таки Смерть не покинула страну, а являлась все чаще, все скорее и во все более ужасных обличьях. Ибо, если в прежние времена люди медленно старились и, устав от мира, засыпали вечным сном, то ныне безумье и слабость овладели ими; но по-прежнему боялись они умирать и уходить во тьму, во владение избранного ими же властелина; и, умирая, проклинали самих себя. В те дни люди по самому пустячному поводу хватались за оружие и убивали друг друга, ибо стали скоры на гнев; к тому же Саурон, бродя по краю, стравливал людей, так что они проклинали короля и властителей, и всякого, кто владел чем-то, чего не было у них; а стоявшие у власти жестоко мстили.

Тем не менее долго чудилось нуменорцам, что они процветают, и если счастья у них не прибавилось, то прибыло богатства и мощи. Ибо трудами и заботами Саурона их имущество множилось, и появлялись все более хитрые устройства, и строились все новые корабли. Могучими и оружными приплывали нуменорцы в Средиземье — уже не дарители и не вожди, но жестокие завоеватели. Они хватали людей Средиземья и обращали их в рабство, и присваивали себе их добро, и многих жестоко умерщвляли на алтарях. Ибо в твердынях своих возвели нуменорцы храмы и гробницы; и люди боялись их, и память о добрых королях прежних дней померкла, затмившись жуткими повествованиями.

Так Ар-Фаразон, Владыка Звездной Земли, стал могущественнейшим тираном из всех, что когда-либо попирали землю со времен Моргота; но на деле именем его правил Саурон. Но годы шли, и король почуял приближение смерти, и гнев и страх овладели им. Настал час, приход которого Саурон предвидел и которого ждал. И сказал Саурон королю, что сила его ныне столь велика, что он может повелевать всем на свете и не подчиняться ничьим велениям и запретам.

И добавил он:

— Валары завладели краем, где нет смерти; и лгут они, скрывая эту землю от вас — из алчности или из страха, что Владыки Людей изгонят их из бессмертного края и сами будут править миром. И хотя, несомненно, дар вечной жизни не для всех, а лишь для мужей достойных, могучих и высокородных — вопиюще несправедливо, что дара этого лишен Король Королей Ар-Фаразон, могущественнейший сын Земли, с кем может сравниться лишь Манвэ, да и тот едва ли. Но великие владыки не подчиняются запретам и берут себе то, что им принадлежит.

И Ар-Фаразон, одурманенный и преследуемый тенью смерти — ибо жизнь его шла к концу — внимал Саурону и в сердце своем лелеял мысль о войне с валарами. Долгое время хранил он этот замысел в тайне, но не от всех можно было его скрыть. Узнал Амандиль о намерениях короля и ужаснулся, ибо знал, что люди не могут победить валаров и что если не преградить путь этой войне, мир погибнет. Призвал он тогда сына своего Элендиля и молвил так:

— Дни темны, и нет надежды людям, ибо Верных слишком мало. И потому решился я предпринять то же, что некогда предпринял предок наш Эарендиль — поплыть на Запад, презрев все запреты, отыскать валаров, и, быть может, самого Манвэ, и молить его о помощи, пока еще не все потеряно…

— Но не значит ли это предать короля? — спросил Элендиль. — Ты ведь знаешь, что нас называют предателями и соглядатаями, но до сего дня это было ложью.

Отвечал Амандиль:

— Если б думал я, что Манвэ нуждается в таком посланце, я предал бы короля. Ибо есть лишь один обет верности, от которого никто не может отречься. Но я буду лишь молить о милости для людей и об освобождении их от Саурона-обманщика, ибо хоть немногие из них все еще верны. Что до Запрета, уж лучше я буду наказан, чем весь мой народ погрязнет в грехе.

— Но что будет, отец, с твоими родичами, если станет известно, что ты свершил?

— Никто ничего не узнает, — сказал Амандиль. — Я сохраню свой поход в тайне и поплыву на восток, куда каждый день отплывают из наших гаваней кораблей, а затем, если позволят то ветер и удача, я поверну севернее или южнее и поплыву к своей цели. Тебе же, мой сын, и тем, кто идет за тобой, я дам такой совет: снарядите корабли и соберите на них все, что дорого вашему сердцу; когда же все будет готово, приди в гавань Ромэнны и пусти слух, что в урочный час ты последуешь за мной на восток. Амандиль не столь дорог ныне нашему венценосному родичу, дабы печалиться, если мы уплывем, пусть даже и навсегда. Нельзя только показать, что ты хочешь взять с собою много народа, ибо это обеспокоит короля — ведь он затевает войну, в которой ему понадобятся все силы. Найди же тех Верных, что еще тверды в своей вере и, буде они захотят того, пусть тайно присоединятся к тебе и поступают так, как ты.

— Что же я должен делать? — спросил Элендиль.

— Не вмешиваться в войну и ждать, — отвечал Амандиль.

— Более я ничего не могу сказать, пока не вернусь. Вероятнее всего, тебе придется бежать из Звездной Земли, и ни одна звезда не укажет тебе пути; ибо край этот осквернен злом. Тогда потеряешь ты все, что тебе дорого, при жизни испытаешь смерть, пустившись на поиски края, что приютит тебя в изгнании. Где же он — на западе ли, на востоке — ведомо лишь валарам.

Затем Амандиль простился со своими домочадцами, словно готовился к смерти.

— Ибо, — говорил он, — может случиться так, что вы никогда меня не увидите, и я не смогу явить вам знака, подобного тому, что явил некогда Эарендиль. И все же будьте наготове, ибо конец того мира, который мы знаем, уже близок.

Говорят, что Амандиль отплыл ночью, в утлом суденышке, и направился вначале на восток, а потом повернул на запад. С ним было трое близких слуг, и ни слова, ни знака не дошло от них в сей мир, и никто не знает, какова была их судьба. Нельзя было вторично спасти мир посольством, подобным посольству Эарендиля, и нелегко было искупить измену Нуменора.

Элендиль же сделал все так, как велел отец, и поставил свои корабли у восточного побережья; и Верные привели туда своих жен и детей, принесли свое добро и родовые святыни. Было там много дивных волшебных вещей, что создавали нуменорцы в дни своей мудрости — кубки, и драгоценности, и свитки, исписанные алыми письменами на черном. Были там и Семь Камней, дар эльфов; а на корабле Исильдура хранилось юное Древо, отпрыск Нимлота Дивного. Так Элендиль, не встревая в лихие дела того времени, ждал своего часа и искал знака, но его не было. Часто втайне приходил он на западное побережье и вглядывался в морской простор, ибо любил отца, и скорбь и отчаяние владели им. Но ничего не узрел Элендиль, кроме флотилий Ар-Фаразона, что сбирались в западных гаванях.

В былые времена в Нуменоре сама погода неизменно благоприятствовала людям: дожди выпадали щедро и в нужный час, солнечный жар то усиливался, то слабел, и с моря дули ласковые ветры. А западный ветер, казалось, нес едва уловимый, но нежный и волнующий аромат — аромат цветов, что вечно цветут на бессмертных лугах и которым не знают названия в смертных землях. Ныне же все изменилось: небосвод потемнел, то и дело налетали бури с дождем и градом и яростные ветры; и все чаще величественные нуменорские корабли покидали гавани и не возвращались, хотя беды такой не случалось прежде со времен восхода Звезды. И случалось так, что с запада являлась вечерами туча, видом похожая на орла, чьи крылья простирались на север и на юг; медленно надвигалась она, гася закат, и тогда на Нуменор падала кромешная тьма. А иной орел нес на крылах зарницы, и меж тучей и морем металось громовое эхо.

И ужасались люди. “Узрите Орлов Западного Владыки! — кричали они. — Орлы Манвэ приближаются к Нуменору" — И падали ниц.

Многие тогда, пусть на время, каялись, но иные ожесточались сердцем и грозили небу кулаками, крича: “Западные Владыки замышляют против нас. Они ударили первыми. А потом ударим мы!“ Слова эти были произнесены королем, но вымыслил их Саурон.

Но молнии били все чаще и поражали людей на улицах городов и в полях; и огненная стрела ударила в купол Храма и рассекла его надвое, и он корчился в пламени. Но сам Храм уцелел, Саурон же стоял на башенке, пренебрегая молнией, и остался невредим; и в тот час люди нарекли его богом и во всем подчинялись ему. Потому и не внял никто последнему знамению. Ибо земля под их ногами сотрясалась, и ворчанье подземного грома смешивалось с ревом моря, и вершина Мэнэльтармы исторгала дым. Но тем спешнее вооружался Ар-Фаразон.

К тому времени флот нуменорцев затмил море у западного берега, и был он подобен архипелагу из тысячи островов; мачты кораблей высились горным лесом, а паруса громоздились тучами; и золотом и чернью пылали стяги. Все ждало лишь слова Ар-Фаразона; Саурон же удалился во внутренний круг Храма, и туда привели жертвы, дабы сжечь их.

Тогда со стороны заката явились Орлы Западных Владык, летя в боевом строю, край которого терялся вдали, недоступный глазу: и все шире простирались их крылья, заслоняя небо. Запад за ними пылал багровым огнем, и они сверкали, будто озаренные пламенем великого гнева; и весь Нуменор словно осветился раскаленными углями огромного костра; и люди взглянули друг на друга, и почудилось им, что лица их красны от гнева.

Ожесточилось сердце Ар-Фаразона, и взошел он на борт могущественнейшего своего корабля, “Алькарондаса", "Морской Твердыни". Был он многовесельный и многомачтовый, весь золоченый и черненый, и на нем возвышался трон Ар-Фаразона. И облачился Ар-Фаразон в доспехи, и возложил венец, и велел поднять королевский стяг, и подал знак к отплытию; и пение труб Нуменора заглушило раскаты грома.

Так нуменорская армада вышла сражаться с мощью Запада; ветер был слаб, но у них было в достатке и весел, и рабов в трюмах. Зашло солнце, и настала небывалая тишь. Тьма окутала землю, и море застыло, и весь мир замер в преддверии того, что грядет. Медленно сокрылся флот из глаз дозорных в гаванях, и смерились его огни, и ночь поглотила его, а наутро он был уже далеко. Мощный ветер налетел с востока и умчал корабли; и так нарушили они Запрет Валаров и вошли в запретные воды, неся войну Бессмертным, дабы отвоевать у них вечную жизнь в Кругах Мира.

Флот Ар-Фаразона между тем пересек море и минул Аваллонэ и весь остров Эрессэа, и опечалились эльдары, ибо свет восходящего солнца затмился нуменорскими парусами. И вот Ар-Фаразон достиг Амана, Благословенного Края, и приплыл к берегам Валинора; и по-прежнему стояла мертвая тишь, и судьба мира повисла на волоске. И в последний миг Ар-Фаразон заколебался и едва не повернул назад. Дрогнуло его сердце, когда взглянул он на безмолвные берега и узрел сияние Таниквэтиля, что белее снега и холоднее смерти, безмолвное, неизменное и ужасное, как отблеск света Илуватара. Но гордыня была сильнее, и Ар-Фаразон покинул корабль, и ступил на берег, возглашая, что край этот принадлежит ему, если только никто не выйдет оспорить его права. И войско нуменорцев стало лагерем у Туны, где нашли убежище эльдары.

И тогда Манвэ с вершины Горы воззвал к Илуватару, и в тот миг валары отказались от власти над Ардой. И явил Илуватар свою мощь, и изменил облик мира; и разверзлась в море бездна меж Нуменором и Бессмертными Землями, и хлынула в бездну вода, и рев и пена этого потока достигли небес, и мир содрогнулся. И бездна та поглотила весь нуменорский флот, и он сгинул. Король же Ар-Фаразон и смертные витязи, что ступили на землю Амана, были погребены под обрушившимися скалами; говорят, что так и томятся они в заточении в Пещерах Забвения, пока не грянет Последняя Битва и День Рока.

Аман и Эрессэа ушли из мира и с тех пор недоступны людям. Андор же, Дарованная Земля, Царственный Нуменор, Эленна Звезды Эарендиля — земля эта погибла. Ибо она оказалась, на восточном краю чудовищной расселины, и ее основание рухнуло, и она погрузилась во тьму, и ее нет более. И нет ныне в мире места, где хранилась бы память о днях, не затененных лихом. Ибо Илуватар простер к западу от Средиземья Безбрежные Моря, а к востоку Бесконечные Пустыни, и сотворил новые моря и новые земли; но мир умалился и обеднел, ибо Валинор и Эрессэа ушли в края недостижимые.

Рок этот, нежданный людьми, свершился на тридцать девятый день после отплытия флота. Мэнэльтарма извергла внезапный пламень, и налетел чудовищный вихрь, и земля сотряслась, и небо заколебалось, и горы сдвинулись с места, и Нуменор погрузился в пучину, и с ним все дети его, жены и девы, и горделивые дамы; и все его сады, чертоги, башни и гробницы; все богатства, ткани и драгоценности, все картины, резьбы и статуи, и вся мудрость его — все исчезло навеки. И самой последней, венчаная пеной, ледяная, громадная, прозрачная и зеленая волна, покрывая весь край, приняла в объятья свои королеву Тар-Мириэль, что была прекраснее и серебра, и жемчуга, и слоновой кости. Слишком поздно пыталась она подняться по крутым тропам Мэнэльтармы к заброшенной святыне: воды поглотили ее и ее последний плач захлебнулся в реве ветра.

Верно то или нет, что Амандиль истинно приплыл в Валинор, и Манвэ и Варда вняли его мольбе, но милостью валаров Элендиль, его сыны и их спутники уцелели в гибельный тот день. Ибо Элендиль остался в Ромэнне, не вняв велению короля, собиравшего войско и, скрывшись от воинов Саурона, что явились схватить его и ввергнуть в пламень Храма, он взошел на корабль и стоял недалеко от берега, выжидая. Земля охранила его от чудовищного отлива, когда море хлынуло в бездну, а потом защитила от первого яростного натиска бури. Но когда всепожирающий вал обрушился на землю и настал час гибели Нуменора, казалось, что корабли Элендиля сейчас перевернутся; и воистину, он счел бы куда меньшим несчастьем погибнуть, ибо никакая смертная боль не могла быть ужасней гибельной муки того дня; но тут налетел с запада бешеный ветер, какого прежде не видели люди, подхватил корабли и далеко отшвырнул их; и изорвал паруса, и изломал мачты, разметав несчастных людей по морю, словно соломинки.

Было там девять кораблей: четыре корабля Элендиля, три — Исильдура и два — Анариона; и они бежали пред черной бурей, из сумерек рока во мрак мира. Под ними в неистовом гневе разверзались воды, и волны вздымались горами, венчаными пеной, и пенные их вершины вонзались в небо меж обрывков туч; и через много дней море выбросило корабли на берег Средиземья. В те дни все берега и прибрежные земли западного края претерпели изменения и разрушения, ибо море вторглось на землю, и рухнули берега; и старые острова затонули, а новые воздвиглись из волн; и осыпались горы, а реки потекли по новым руслам.

Позднее Элендиль и его сыновья основали в Средиземье королевства; и хотя их мудрость и мастерство были лишь тенью бывшего до прихода Саурона в Нуменор, велики казались они невежественным людям того мира. И много повествуют иные предания о свершеньях потомков Элендиля в грядущей эпохе и об их борьбе с Сауроном, что еще не была завершена.

Ибо сам Саурон ужаснулся гневу валаров и жребию, что пал волей Эру на земли и воды. Меньшего ждал он, надеясь лишь на гибель нуменорцев и их гордого владыки. И Саурон, восседая на черном троне посреди Храма, смеялся, услышав боевой клич труб Ар-Фаразона; и вновь рассмеялся он, услышав грохот бури; когда же в третий раз смеялся он своим мыслям, думая о том, как избавясь от аданов, будет он править миром — в разгаре веселья он был схвачен и вместе с троном и Храмом низвергнут в бездну. Но Саурон не был смертен, и, хотя он лишился облика, в коем содеял столь великое лихо — так что никогда уже не мог являться прекрасным в глазах людей — дух его взмыл из пучины, черным ветром перелетел море и вернулся в Средиземье, в Мордор, бывший его обиталищем. Там он вновь поселился в Барад-Дуре и жил, безмолвный и мрачный, пока не сотворил себе новый облик, воплощение зла и ненависти; и немногие могли снести взгляд Ока Саурона Ужасного.

Но этого нет в повести о падении Нуменора — о том поведано все. И даже название того края сгинуло, и люди не поминали более ни Эленны, ни Андора — Отнятого Дара, ни Нуменора на грани Мира; но говорили изгнанники на прибрежных землях, в тоске сердец своих обращаясь к западу, о Мар-ну-Фа́лмар, сокрывшейся под волнами, об Акаллабет, Падшей Земле, в наречии эльфов Атала́нтэ.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

⠀⠀ ⠀⠀

Многие Изгнанники верили, что вершина Мэнэльтармы, Поднебесной Колонны, не затонула навечно, но вновь поднялась из моря одиноким островом, затерянным среди волн: ибо было то священное место, и даже во дни Саурона никто не осквернил его. И иные потомки Эарендиля позднее искали тот остров, ибо говорили мудрые, что в древности самый зоркий глаз мог разглядеть с Мэнэльтармы сияние Бессмертного Края. Ибо даже после падения сердца дунаданов все еще были обращены к западу, и хотя им ведомо было, что мир изменился, говорили они: "Аваллонэ исчез с Земли, и Амана более нет, и во мраке нынешнего мира их не сыскать. Но они были и есть в истинном бытии и в том облике мира, каким он был изначально задуман."

Ибо верили дунаданы, что даже смертный (будь над ним благословение) может искать иных времен, нежели жизненный срок их тел; и вечно желали они спастись от тени изгнания и хоть как-то узреть бессмертный свет; ибо горькая мысль о смерти гнала их в море. И потому их славные мореходы бороздили пустынные моря, надеясь отыскать остров Мэнэльтарма и узреть там видение былого. Но они ничего не нашли. Как бы далеко ни заплывали они, им встречались лишь новые земли, похожие на старые и так же подверженные смерти. Те же, кто заплывал дальше всех, всего лишь огибали Землю и, усталые, возвращались туда, откуда уплыли: и говорили они: "Все пути ныне замкнулись в кольцо".

И так в последующие дни посредством путешествий, а также изучения звезд, владыки людей узнали, что мир действительно стал круглым; и все же эльдарам было дано, буде они пожелают, достигнуть Древнего Запада и Аваллонэ, И потому людские мудрецы говорили, что Прямой Путь все еще существует для тех, кому дано найти его. И учили они, что, пока увядает новый мир, древний путь и тропа памяти о Западе все еще ведут, прорезая, словно невидимый мост, Слои Дыхания и Полета, которые искривились, когда стал круглым мир, и, пересекая Ильмэн, где живое не может существовать, приводит к Тол Эрессэа, Одинокому Острову, а быть может и в Валинор, где все еще обитают валары, следя, как идет своим чередом история мира. И рассказывали на побережье предания о мореходах, сгинувших в пучине, что по милости судьбы или благоволенью валаров взошли на Прямой Путь и узрели, как под ними умаляется лик земли, и пришли к озаренным огнями пристаням Аваллонэ, а быть может, и к последним отмелям на краю Амана и, прежде чем умереть, узрели Белую Гору, дивную и грозную.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Был некогда майар Саурон, которого синдары Белерианда звали Гортхаур. В начале Арды Мелькор склонил его к себе на службу, и он стал самым могучим и верным слугою Врага — и самым опасным, ибо мог принимать любое обличье и долгое время казаться прекрасным и благородным, обманывая всех, кроме самых проницательных.

Когда рухнул Тангородрим и Моргот был низвергнут, Саурон принял благородный облик и изъявил покорность Эонвэ, герольду Манвэ, и отрекся от лихих своих деяний. И говорят иные, что вначале это не была ложь, что Саурон воистину раскаялся, устрашенный падением Моргота и безмерным гневом Западных Владык. Но не во власти Эонвэ было даровать прощение равным себе, и он велел Саурону вернуться в Аман и там ждать решения Манвэ. Устыдился тогда Саурон и не пожелал возвращаться униженным и, быть может, получить из рук валаров веление долго служить им, доказывая свою добрую волю; слишком велика была его власть под рукой Моргота, чтобы сейчас терпеть и покоряться. И потому, когда Эонвэ удалился, Саурон скрылся в Средиземье и вновь обратился ко злу, ибо узы, что наложил на него Моргот, были чересчур крепки.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В Великой Битве и в сотрясеньях от падения Тангородрима беспрестанно содрогалась земля, и Белерианд был разорен и расколот; и многие земли на севере и западе сокрылись под волнами Великого Моря. На востоке, в Оссирианде, разломились горы Эред Луин, и глубокий этот разлом, в который хлынуло море, пролег на юг, образовав залив. В тот залив, стремясь по новому руслу, впадала река Синяя, и потому он позднее был назван Синим Заливом. Весь этот край нолдоры когда-то называли Линдон, и то же имя он носил позднее; и многие эльдары все еще жили там, томясь и все же не желая покинуть Средиземье, где они так долго сражались и трудились. Королем их был Гиль-Гэ́лад, сын Фингона, и при нем находился Эльронд Эльфид, сын Эарендиля Морехода и брат Эльроса, первого короля Нуменора.

На берегах Синего залива эльфы возвели гавань и назвали ее Ми́флонд; там стояло множество кораблей, ибо пристань была хороша. Из Серебристой Гавани вновь и вновь отплывали эльдары, спасаясь от тьмы земных дней; ибо милостью валаров Перворожденные все еще могли отыскать Прямой Путь и, буде они пожелают, вернуться к своим сородичам на Эрессэа и в Валиноре, за пределами окружных морей.

Были иные эльдары, что в ту Эпоху перешли Эред Луин и оказались в Эриадоре. Поступили так большей частью уцелевшие тэлери из Дориафа и Оссирианда; они основали свои королевства среди Лесных Эльфов, в горах и лесах, далеко от моря, к которому, тем не менее, всегда стремились душой. Лишь в Эре́гионе, который люди назвали Падубь, эльфы племени нолдоров основали свое королевство к востоку от Эред Линдон. Эрегион был недалеко от великого царства гномов, называвшегося Казад-Дум; эльфы звали его Хадходронд, а позднее — Мория. Из Ост-ин-Эдиля, города эльфов, дорога вела к западным вратам Казад-Дума, ибо между эльфами и гномами зародилась, к обоюдной выгоде, небывалая прежде дружба. В Эрегионе кузнецы Гвайт-и-Мирдайн, Племени Камнеделов, превзошли искусностью всех когда-либо бывших творцов, кроме самого Феанора; и воистину первым искусником среди них был Целебримбор, сын Куруфина, что отрекся от деяний своего отца и, как повествует Квэнта Сильмарилион, после изгнания Целегорма и Куруфина остался в Наргофронде.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Много лет повсюду в Средиземье царил мир; и все же край большей частью был пустынен и дик, не считая тех мест, где поселились пришельцы из Белерианда. Правда, там, как и в прежние бессчетные годы, жили во множестве эльфы, вольно бродя по бескрайним просторам, вдали от Моря; но то были авари, для которых история Белерианда была лишь слухом, а Валинор — малознакомым именем. А на юге и далеко на востоке множились люди; и большинство их обратилось ко злу, ибо Саурон не дремал.

Видя дикость и запустение мира, Саурон мысленно говорил себе, что валары, свергнув Моргота, вновь забыли о Средиземье; и гордыня его воспряла. С ненавистью взирал он на эльдаров; нуменорцев же, приплывших в то время к берегам Средиземья, он боялся, но долго еще скрывал свои чувства и таил черные замыслы, зарождавшиеся в его сердце.

Из всех земных племен легче всего было ему склонить к себе людей; однако он долго пытался обольстить эльфов, ибо знал, что Перворожденные более могущественны; и вот Саурон в облике все еще дивном и мудром бродил меж них тут и там. Только в Линдон не являлся он, ибо Гиль-Галад и Эльронд не верили ни словам его, ни прекрасной личине, и хотя не знали, кто он на самом деле, не дозволяли ему приходить в их владения. В других же краях эльфы радостно встречали этого гостя, и немногие внимали гонцам из Линдона, призывавшим быть настороже; ибо Саурон называл себя Аннатар, Даритель, и дружба с ним вначале была им весьма полезна. И он говорил им так: “Увы, вот слабость сильных! Могуч король Гиль-Галад, искусен и мудр владыка Эльронд, и все же не помогают они моим трудам. Неужели не мечтают они узреть иные края столь же счастливыми, как их собственные земли? Неужели Средиземье навек останется сумрачным и пустынным, в то время как эльфы могли бы сделать его таким же прекрасным, как Эрессэа или даже Валинор? Если уж вы могли вернуться в Аман и не вернулись, то, полагаю, вы любите Средиземье так же, как люблю его я. Так разве не должны мы вместе трудиться на благо его и всех эльфийских племен, что бродят в этих краях, непричастные к высоте той мощи и знания, которые даны побывавшим за Морем?"

Охотней всего внимали речам Саурона в Эрегионе, ибо жившие там нолдоры неустанно горели желанием совершенствовать искусность и тонкость своих творений. Сверх того, не было в их сердцах мира с тех пор, как они отказались вернуться на Запад, ибо желали они жить в Средиземье, которое истинно любили, и в то же время разделять счастливое блаженство уплывших за Море. Потому они внимали Саурону и многому научились от него, ибо мудрость его была велика. В те дни кузнецы Ост-ин-Эдиля превзошли все прежние свои творения: они воплотили свой замысел и создали Кольца Власти. Но Саурон направлял их труды и знал все, что было ими создано, ибо желал он опутать эльфов и подчинить их себе.

Много колец создали эльфы; Саурон же тайно сотворил Единое, что повелевало всеми прочими кольцами, и мощь их была связана с его мощью, и существовала до тех пор, покуда существовало Оно. Много силы и воли своей вложил Саурон в Единое Кольцо, ибо мощь эльфийских колец была велика, и кольцо, что правит ими, должно обладать небывалым могуществом; а сковал его Саурон на Огненной Горе в Стране Мрака. И покуда Кольцо находилось при нем, ему были открыты все деянья, свершенные с помощью младших колец, и мог он зрить са́мые мысли тех, кто владел этими кольцами, и управлять ими.

Но не так-то легко провести эльфов. Едва надел Саурон на палец Единое Кольцо, как они уже знали о том и прозрели, что Саурон жаждет поработить их самих и все их творения. И, исполнясь страха и гнева, эльфы скрыли свои кольца. Саурон же, узнав, что выдал себя и что эльфы не были обмануты, пришел в ярость и объявил им войну, требуя, чтобы все кольца были отданы ему, ибо без его мастерства и совета никогда не смогли бы их сделать эльфийские мастера. Но эльфы бежали пред ним; и три кольца им удалось спасти и сохранить.

То были Три Кольца, созданные позже прочих, и они обладали величайшей силой. Звались они Нарья, Нэнья и Вилья — Кольца Огня, Воды и Воздуха, украшенные рубином, адамантом и сапфиром: и Саурон желал овладеть ими больше, чем всеми прочими эльфийскими кольцами, ибо те, кто хранил их, могли отвратить распад, что несет время, и отсрочить увядание мира. Но Саурону те кольца были недоступны, ибо их передали в руки Мудрых, которые скрыли их и никогда не использовали открыто, пока Саурон владел Единым Кольцом. И потому Три Кольца остались незапятнанными, ибо были выкованы одним Целебримбором, и Саурон не коснулся их; но все же и они были подвластны Единому.

С тех пор война между эльфами и Сауроном никогда не затихала; и Эрегион пришел в запустение, и Целебримбор погиб, и врата Мории захлопнулись. В те дни Эльронд Эльфид основал твердыню Имладрис, что люди называли Светлояром; и твердыня та простояла долго. Но Саурон захватил все прочие Кольца Власти и передал их прочим народам Средиземья, надеясь таким образом привести под свою руку всех, кто жаждал тайной силы, не дарованной изначально его расе. Семь колец он отдал гномам; людям же — целых девять, ибо они в том деле, как и во многих других, охотней всего шли ему навстречу. Те же кольца, что были подвластны Саурону, он извратил, и было это тем легче, что он приложил руку к их созданию; и легло на них проклятие, и предавали они тех, кто ими владел. Гномы оказались слишком неподатливы и упрямы, чтоб их можно было покорить; они не терпели над собою чужой власти, и трудно было проникнуть в их сердца и обратить их ко тьме. Кольца они использовали лишь для того, чтобы добывать богатства; но в душах их зародились скорый гнев и всепоглощающая жажда золота, и много лиха принесло это впоследствии, к вящей выгоде Саурона. Говорят, что каждой из Семи Сокровищниц гномьих царей древности положило начало золотое кольцо; но все эти сокровищницы давным-давно разграблены, драконы разорили их, и иные кольца сгинули в драконьем пламени, а иные Саурону удалось вернуть.

Людей куда легче было уловить в сети. Те, кто владел Девятью Кольцами, обрели могущество, стали королями, витязями и чародеями древности. Стяжали они славу и великое богатство, но все это добро обернулось лихом. Казалось, они обрели бессмертие, но постепенно жизнь становилась им непереносима. Пожелай они — могли бы бродить незримыми, недоступными глазу существ поднебесного мира, и зрить миры, непостижимые смертными; но слишком часто зрили они лишь призраки и ловушки, сотворенные Сауроном. И один за другим, раньше или позже — что зависело от их природной силы и от того, добро или зло двигало ими с самого начала — они становились рабами своих колец и подпадали под власть Единого Кольца — кольца Саурона. И стали они навеки невидимы, доступны лишь взгляду того, кто владел Верховным Кольцом, и сошли в мир теней. Назгулами стали они, Призраками Кольца, ужаснейшими слугами Врага; тьма следовала за ними, и крик их был голос смерти.

Алчность и гордыня Саурона возросли непомерно, и решил он стать господином всего, что ни есть в Средиземье, уничтожить эльфов и, буде то возможно, привести к гибели Нуменор. Не терпел он ничьей воли и ничьего соперничества, и именовал себя Владыкой Земли. Он все еще в силах был носить личину и при желании мог вводить в заблуждение людей, являясь им в обличье мудром и прекрасном. Но правил он чаще силой и страхом, если то ему было выгодно, и те, кто видел, как тень его растет над миром, прозвали его Черным Властелином и именовали Врагом; и собрал он под руку свою всех лихих тварей, что уцелели на земле или под землей еще со дней владычества Моргота; орки подчинялись ему и множились, как саранча. Так начались Черные Годы, которые эльфы называют Днями Бегства. В то время многие эльфы Средиземья бежали в Линдон, и оттуда уплывали за Море, чтобы никогда уже не вернуться; а многие погибли от руки Саурона и его прислужников. Но в Линдоне власть Гиль-Галада была непоколебима, и Саурон не осмеливался пока ни перейти Эред Луин, ни напасть на Гавани; к тому же, Гиль-Галаду помогали нуменорцы. Во всех прочих краях правил Саурон, и те, кто желал свободы, скрывались в горах и чащах, и жили там в вечном страхе. На юге и на востоке почти все люди были подвластны Саурону, и стали сильны в те дни, и возвели города с каменными стенами, и были многочисленны и жестоки в бою, и вооружены железом. Саурон был для них владыкой и божеством и вызывал у них безмерный ужас, ибо обиталище его было обнесено огнем.

Но вот наконец натиск Саурона на западные края был — на время — приостановлен. Ибо, как о том рассказывается в Акаллабет, Саурон был вызван на единоборство владыкой Нуменора. Так велики в те дни расцвета были мощь и слава нуменорцев, что слуги Саурона не могли выстоять против них, и тогда Саурон, надеясь достигнуть хитростью того, чего не добыть силой, на время покинул Средиземье и отправился в Нуменор пленником короля Тар-Калиона. И там обитал он, покуда чарами своими не извратил души почти всех нуменорцев и не подтолкнул их к войне с валарами — и не привел тем самым Нуменор к падению, исполнив заветное свое желание. Но падение это было куда ужаснее, нежели предвидел Саурон, ибо забыл он, какова во гневе мощь Западных Владык. Мир раскололся, и Нуменор опустился на дно, и моря сомкнулись над ним, и сам Саурон низвергся в бездну. Но дух его воспрял и на крыльях черного ветра умчался в Средиземье в поисках пристанища. Там обнаружил он, что власть Гиль-Галада за эти годы возросла и ныне простиралась на север и на запад, за Мглистый Хребет и Великую Реку, до самых границ Великого Зеленолесья, приближаясь к тем твердыням, где он некогда обитал в безопасности. Тогда Саурон удалился в свою крепость в Черном Краю и там лелеял замыслы о войне.

Рассказывается в Акаллабет, что в то время нуменорцы, спасшиеся от гибели, бежали на восток. Вел их Элендиль Статный, и с ним сыновья его, Исильдур и Анарион. Были они родичами короля и потомками Эльроса, но не желали внимать Саурону и отказались воевать с Западными Владыками. Собрав на свои корабли всех, кто остался верен валарам, покинули они берега Нуменора прежде, чем он погиб. Могучи были те люди, и крепки их корабли, но буря оказалась сильнее, и водяные горы вздымали их к облакам, и, словно морские птицы, опустились они на земли Средиземья.

Элендиля волны принесли к берегам Линдона, и там был он дружески принят Гиль-Галадом. Затем Элендиль переправился через реку Синюю и у подножия Эред Луин основал свое королевство, и подданые его селились по всему Эриадору, на берегах Синей и Берендуина; столицей же королевства был город Аннуми́нас, что на озере Нэнуиал. Жили нуменорцы и в Фо́рносте, что на Северном Нагорье, и в Кардола́не, и на холмах Руда́ура; возвели они башни на Эмин Бэрайде и Амон Суле, и, хотя ныне в тех краях лишь могильники да руины, башни Эмин Бэрайда все еще глядят на море.

Иси́льдура и Анариона буря отнесла к югу, и после долгих скитаний привели они корабли в устье Великой Реки — Андуина, что бежит из Рова́ниона к западному морю, впадая в залив Бельфалас; там основали они королевство, позднее названное Го́ндор, а северное королевство звалось Арнор. Давным-давно, во дни своего могущества, нуменорские мореходы возвели в устье Андуина укрепленную гавань, невзирая на близость Черного Края, где владычествовал Саурон. Позднее в ту гавань приплывали лишь Верные нуменорцы, и потому край этот населяли большей частью родичи Друзей Эльфов и подданые Элендиля: потому они радостно встретили его сыновей. Столицей южных владений был Осги́лиаф, рассекаемый надвое Великой Рекой; нуменорцы построили через нее большой мост, на котором стояли башни и дивного вида дома, и длинные лодьи подымались от моря к причалам города. По обе стороны от реки были возведены и иные твердыни: Ми́нас Ифиль, Крепость Восходящей Луны — восточнее, на отроге Гор Тьмы, как угроза Мордору; и Ми́нас Анор, Крепость Заходящего Солнца — на западе, у подножья горы Миндоллу́ин, как щит от диких жителей равнин. В Минас Ифиле жил Исильдур, в Минас Аноре — Анарион; королевство они поделили между собою, и троны их стояли рядом в Высоком Чертоге Осгилиафа. Нуменорцы в Гондоре жили большей частью в этих городах, но возвели также в том краю за годы своего могущества много дивных и мощных твердынь — у Аргонафа, близ Агларонда и Эреха: а в каменном кольце Ангрено́ста, что зовется людьми Исенгард, под их руками поднялась к небу незыблемая игла Ортханка.

Множество дивных сокровищ и небывалых творений привезли из Нуменора Изгнанники, но главнейшей драгоценностью были Семь Камней и Белое Древо. Древо то было проращено из плода Нимлота Дивного, что когда-то рос в королевских хоромах, в Армэнэлосе, и был сожжен Сауроном. Нимлот же, в свою очередь, происходил от Тирионского Древа, которое было подобием Древнейшего Древа, Тэлпериона Белого, взращенного Йаванной в землях валаров. Древо, память об эльдарах и свете Валинора, было посажено в Минас Ифиле, перед дворцом Исильдура, ибо это он спас плод от гибели; Камни же были разделены.

Три Камня взял Элендиль, и по два — его сыновья. Камни Элендиля помещены были в башне на Эмин Бэрайд, на Амон Суле и в Аннуминасе. Камни же сыновей его находились в Минас Ифиле и Минас Аноре, а также в Ортханке и Осгилиафе. Были эти Камни такого свойства, что всякий, кто глядел в них, мог видеть нечто, отдаленное в пространстве и во времени. Большей частью Камень открывал то, что близко было другому, родственному Камню, ибо все они были связаны меж собой; однако тот, кто был могуч волей и духом, мог научиться направлять свой взор туда, куда желалось ему. Так узнавали нуменорцы о том, что хотели сокрыть их враги, и ничто не могло от них укрыться во дни их могущества.

Говорят, что башни Эмин Бэрайда возведены были не Изганниками, но самим Гиль-Галадом — для друга его Элендиля; и Всевидящий Камень Эмин Бэрайда помещен был в Элостирионе — высочайшей из башен. Часто, когда тоска овладевала Элендилем, он отправлялся туда и долго вглядывался в бесконечные морские просторы; и многие верят, что иногда мог он даже узреть вдали башни Аваллонэ, что на Эрессэа — там обитал и обитает ныне Верховный Камень. Камни эти были подарены Эльдарами отцу Элендиля — Амандилю, дабы поддержать Верных Нуменорцев в тяжкие для них дни, когда эльфы не могли уже больше приплывать в край, затемненный Сауроном. Камни звались паланти́ры, что означает “видящие издалека", но те из них, что были когда-то привезены в Средиземье, сгинули бесследно.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Так Изгнанники основали свои королевства Арнор и Гондор; но прошли годы — и стало ясно, что их враг, Саурон, вернулся в Средиземье. Говорят, что он тайно пробрался в давнее свое владение, Мордор, что за стеной Эфель Дуафа — Гор Тьмы: а был тот край у восточных границ Гондора. В Мордоре, в долине Горгороф возведена была огромная и мощная твердыня. Барад-Дур, Черный Замок; там была и Огненная Гора, что эльфы прозвали Ородруин. Недаром же Саурон в незапамятные времена поселился там — он использовал огонь, извергавшийся из сердца земли, для своего чародейского ремесла; и там, посреди Мордора, выковал он Кольцо Всевластья. Ныне же бродил он во тьме, покуда не сотворил себе нового облика; и была та личина ужасна, ибо прежнее благородное обличье навеки покинуло его, когда он низвергся в бездну во время гибели Нуменора. Вновь надел Саурон Единое Кольцо и облекся в мощь; и немногие, даже самые могучие люди и эльфы могли вынести пышущий злобой взгляд Ока Саурона.

Саурон готовился к войне с эльдарами и дунаданами, и Огненная Гора пробудилась вновь. Узрев же издалека дым Ородруина и поняв, что Саурон вернулся, нуменорцы нарекли эту гору Амон Амарт — Роковая Гора. И собрал Саурон несметное войско подвластных ему, что жили на юге и на востоке; было среди них немало высокорожденных нуменорцев. Ибо когда еще Саурон пребывал в Нуменоре, многие жители того края обратились ко злу. Потому те, кто уплывал тогда на восток и закладывал на побережье крепости и города, все почти склонялись перед его волей и с той же охотой служили ему в Средиземье. Опасаясь, однако, мощи Гиль-Галада, те высокородные изменники и могучие лиходеи поселялись далеко на юге; но были среди них двое, Хэрумор и Фуинур, повелевавшие харадримцами, многочисленным и свирепым племенем, что жило в пустынных землях к югу от Мордора, за устьем Андуина.

И вот когда Саурон решил, что час его настал, он повел бесчисленное войско на новое королевство — Гондор, и захватил Минас Ифиль, и уничтожил Белое Древо, посаженное Исильдуром. Но сам Исильдур избегнул смерти и, увозя с собою семя Белого Древа, с женою и сыновьями спустился на корабле по Андуину, и поплыл искать помощи у Элендиля. Анарион между тем защищал Осгилиаф от Врага и даже на время отбросил его к горам; но Саурон вновь собирал силы, и Анарион знал, что, если не придет помощь, королевство его долго не продержится.

Элендиль и Гиль-Галад вместе долго держали совет, ибо понимали, что Саурон наберет небывалую силу и разгромит своих врагов поодиночке, если только они не объединятся против него. А потому заключили они Союз, что зовется Последним, и двинулись на восток, в Средиземье, собирая многочисленное войско людей и эльфов; ненадолго остановились они в Имладрисе. Говорят, что никогда прежде не видели в Средиземье более прекрасного и лучше вооруженного войска и что больших сил не собирали с тех пор, как воинство валаров двинулось на Тангородрим.

Выйдя из Имладриса, по многочисленным тропам перешли они Мглистый Хребет, спустились вниз по течению Андуина и наконец повстречались с войском Саурона на Дагорлад, Ратном Поле, что лежит у самых врат Черной Страны. Все живое разделилось в тот день на два лагеря, и существа одного племени, даже звери и птицы, сражались на обеих сторонах — все, кроме эльфов. Лишь они не разделились и шли все под знаменами Гиль-Галада. Гномы сражались и за тех, и за других; но племя Дарина Морийского билось против Саурона.

Воинство Гиль-Галада и Элендиля победило, ибо мощь эльфов в те дни была еще велика, а нуменорцы были могучи, статны и ужасны в гневе. Никто не мог выстоять против Айглоса, копья Гиль-Галада; а пред мечом Элендиля трепетали и орки, и люди, ибо меч тот сиял светом луны и солнца и звался Нарсиль.

Затем Гиль-Галад и Элендиль вступили в Мордор и осадили твердыню Саурона. Семь лет длилась осада, и многие погибли от огня, стрел и дротиков Врага, ибо Саурон постоянно устраивал вылазки. Там, на плато Горгороф пал Анарион, сын Элендиля, и с ним многие воины. Но вот кольцо осады стянулось так, что Саурон принужден был сам выйти в бой; он сражался в поединке с Гиль-Галадом и Элендилем, и оба они погибли; и когда пал Элендиль, меч его переломился под ним. Но и Саурон был повергнут, и Исильдур обломком Нарсиля отрубил с руки Врага палец с Кольцом Всевластья, и взял это кольцо себе. Так Саурон на время был покорен, и покинул свое тело, и дух его бежал прочь и сокрылся в дебрях; долго еще после того не обретал он зримого облика.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Так, после Древних Дней и Черных Лет, началась Третья Эпоха Мира; и в те времени жили еще надежда и память о радости; и долго еще Белое Древо Эльдаров цвело в королевских хоромах, ибо прежде, чем покинуть Гондор, Исильдур посадил спасенный сеянец в крепости Анор, в память о своем брате. Слуги Саурона были разгромлены наголову и рассеяны — но не уничтожены; и хотя многие люди отвернулись от зла и пришли под руку наследников Элендиля, но были и те, кто в душе своей помнил Саурона и ненавидел западные королевства. Черный Замок сравняли с землей, но корни его остались, и это не было забыто. Правда, нуменорцы неусыпно сторожили Мордор, но мало кто осмеливался там поселиться — всех пугала память о Сауроне и Огненная Гора, возвышавшаяся у Барад-Дура; и пепел покрывал бесплодное плато Горгороф. Множество эльфов, нуменорцев и иных людей — их союзников — погибло в битве и при осаде; и не было больше Элендиля Статного и верховного короля Гиль-Галада. Никогда больше не собиралось такое войско и никогда больше не заключался такой союз, ибо после гибели Элендиля люди и эльфы отдалились друг от друга.

Даже Мудрые не знали тогда, что стало с Кольцом Всевластья; однако, оно не было уничтожено. Ибо Исильдур не отдал его стоявшим рядом Эльронду и Цирдану. Они советовали Исильдуру бросить Кольцо в пламя близкого Ородруина, дабы оно сгинуло, а мощь Саурона ослабла и он навеки остался бы зловещей тенью в дебрях. Но отказался Исильдур принять этот совет и молвил так: "Пусть то будет вира за смерть отца моего и брата. И разве не я нанес Врагу смертельный удар?" К тому же, Кольцо казалось ему небывало дивным на вид, и не мог он снести, чтоб его уничтожили. Потому, взяв Кольцо с собой, он вернулся вначале в Минас Анор и посадил там Белое Древо в память о брате своем Анарионе. Вскоре Исильдур оставил править Гондором Мэнэльдиля, сына своего брата (Кольцо он унес, рассудив, что оно будет передаваться по наследству в его роде) и двинулся на север тем путем, которым пришел Элендиль; он отказался от южного королевства, ибо намеревался править владениями своего отца в Эриадоре, вдали от тени Черного Края.

Но Исильдур был застигнут врасплох бандой орков, что таилась в засаде близ Мглистого Хребта; орки нежданно напали на стан отряда меж Зеленолесьем и Великой Рекой, у Лоэг Нинглорон, Ирисной Низины — Исильдур был столь беспечен, что не выставил стражи, считая, что все враги его побеждены. Там полегли почти все воины Исильдура, и среди них три его старших сына, Элендур, Аратан и Кирион; но жену и младшего сына Исильдур, отправляясь на войну, оставил в Имладрисе. Сам Исильдур бежал с помощью Кольца; оно делало невидимым того, кто его надевал; но орки преследовали его по запаху и стреляли, покуда он не добежал до Реки и не бросился в воду. Тут Кольцо предало его и отомстило за своего создателя: когда Исильдур плыл, оно соскользнуло с его пальца и исчезло в воде. Орки увидали Исильдура, боровшегося с течением, и выпустили в него множество стрел; и так пришел его конец. Лишь трое воинов его после долгих скитаний пришли из-за гор, и одним из них был Охтар, оруженосец Исильдура, которому были даны на хранение обломки меча Элендиля.

Так в надлежащее время, в Имладрисе, Нарсиль был передан Валандилю, наследнику Исильдура; но клинок был сломан, свет его затмился, и меч не был перекован. И Владыка Эльронд предсказал, что этого не произойдет, пока не отыщется Кольцо Власти и не вернется Саурон; но и люди, и эльфы надеялись, что этого не случится.

Валандиль поселился в Аннуминасе, но подданных у него стало куда меньше; и нуменорцев, и людей Эриадора, вместе взятых, не хватало, чтобы заселить край и держать все крепости, возведенные Элендклем; слишком много их пало на Дагорладе, в Мордоре и в Ирисной Низине. И во время правления Эарендура, седьмого короля после Валэндиля, земли людей Западного Края, северных дунаданов, разделились на мелкие княжества и владения, и враги уничтожили их одно за другим. За долгие годы число дунаданов сильно сократилось, и могущество их сгинуло, оставив лишь зеленые курганы в зеленой траве. Стали они наконец странным племенем, потаенно бродившим в дебрях, и прочие люди не знали, ни где их дома, ни куда их ведут дороги, лишь в Имладрисе, в доме Эльронда, помнили еще, кто были их предки. Но обломки меча поколение за поколением хранились наследниками Исильдура; и род этот не прервался.

На юге королевство Гондор просуществовало долго, и долгое время мощь его росла, пока не сравнялась с мощью и величием Нуменора до его падения. Возводили гондорцы высокие башни и крепости, и гавани со множеством кораблей; и крылатый Венец Королей приводил в трепет племена многих стран и наречий. Много лет росло перед дворцом короля в Минас Аноре Белое Древо, отпрыск деревца, привезенного Исильдуром по бурным волнам из Нуменора; а то деревце произошло от семени, привезенного из Аваллонэ, а то семя — из Валинора Полдневного, в те дни, когда мир был еще юн.

Но вот под тяжестью быстро текущих лет Средиземья Гондор начал увядать, и род Мэнэльдиля, сына Анариона, пресекся. Ибо кровь нуменорцев мешалась с кровью прочих людей, и их мудрость и могущество умалялись, а срок жизни сократился; и Мордор стерегли уже не так бдительно. А в дни правления Тэлемнара, двадцать третьего из рода Мэнэльдиля, черный восточный ветер принес поветрие, и умерли король и его дети, а с ними множество гондорцев. Дозорные крепости на границах Мордора были покинуты, и Минас Ифиль опустел; и вновь лихо скрытно вошло в пределы Черного Края, и словно ледяной ветер оживил дыханием пепел Горгорофа, ибо черные тени собрались там.

Говорят, что были то Ула́йры, которых Саурон называл назгулами. Девять Призраков Кольца, что долго скрывались, а ныне вернулись, дабы проложить путь своему Господину, ибо он опять набирал силу.

В дни правления Эарниля Призраки Кольца нанесли первый удар — ночью по перевалом Теневых Гор вышли они из Мордора и захватили Минас Ифиль; и столь ужасна стала та крепость под их владычеством, что никто не осмеливался даже взглянуть на нее. Позднее она была названа Ми́нас Моргул, Крепость Злых Чар; и Минас Моргул вечно враждовала с лежавшей на западе Минас Анор. В то время Осгилиаф, в котором вымерли почти все жители, превратился в руины, населенные призраками. Но Минас Анор жила и получила новое имя — Минас Ти́риф, Крепость-Страж, ибо там короли велели возвести белую башню, высокую и прекрасную, и взору ее доступны были многие края. Неизменно горделив и могуч был этот город, и в нем все еще цвело пред королевским дворцом Белое Древо; и остатки нуменорцев все еще защищали брод через Реку от ужасов Минас Моргула и от всех врагов Запада — орков, чудищ и лихих людей; и земли за их спиной, к западу от Андуина, были заслонены от войны и разора.

Минас Тириф продолжал существовать и тогда, когда пришел конец правлению Эарнура, сына Эарниля, последнего короля Гондора. Это он один поскакал к воротам Минас Моргула, чтобы ответить на вызов Черного Чародея; и они встретились в поединке, но Эарнур был предан назгулами, и схвачен живым, и доставлен в чудовищную твердыню, и никто из живущих больше его не видел. Эарнур не оставил наследника, но когда королевский род пресекся, городом и все сокращавшимся королевством правили наместники из рода Ми́рдиля Верного. Пришли роандийцы, всадники Севера, и поселились в зеленом Ро́ханде, что прежде звался Каленардоном и был частью владений Гондора; и роандийцы помогали Князьям-Наместникам в войнах. А на севере, за порогами Рауроса и Вратами Аргонаф были и иные защитники, силы более древние, о которых люди знали мало и против которых не рисковали выступить порождения зла, покуда в надлежащее время не вернулся вновь их темный владыка Саурон. И пока не пришло то время, ни разу со времен Эарниля не осмеливались назгулы пересекать Реку или покидать свою твердыню в обличье, зримом для людей.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Во все время Третьей Эпохи, после гибели Гиль-Галада владыка Эльронд жил в Имладрисе и собрал там множество эльфов и прочих, могучих и мудрых сынов всех племен, населявших Средиземье. Долгие годы, пока одно поколение людей сменялось другим, хранил он память о былом и прекрасном; и дом Эльронда был прибежищем для усталых и подавленных, сокровищницей добрых советов, искусств и мудрости. В этом доме, в юности и в зрелые годы находили приют наследники Исильдура, ибо были в родстве с самим Эльрондом, а еще потому, что в мудрости своей знал он, что из этого рода произойдет некто, кому суждено свершить великие дела в последние дни той Эпохи. До того же времени обломки меча Элендиля были отданы на хранение Эльронду, когда дни дунанданов затмились, и они стали племенем скитальцев.

В Эриадоре Имладрис был главным поселением Высших Эльфов, но в Серебристой Гавани, в Линдоне жили также и остатки народа Гиль-Галада. Порою они забредали в Эриадор, но большей частью жили у моря, строя и лелея эльфийские корабли, на которых отплывали на Заокраинный Запад перворожденные, уставшие от мира. Цирдан Корабел был владыкой Гавани.

О Трех Кольцах, что эльфы сохранили нетронутыми, среди Мудрых не говорили открыто, и даже не все эльдары знали, где они хранятся. Но после низвержения Саурона чары их трудились неустанно, и там, где были они, жила радость и ничто не было отмечено горестной печатью времени И потому еще прежде, чем кончилась Третья Эпоха, эльфы знали, что Сапфир хранился у Эльронда, в дивной долине Светлояр, в доме, над которым ярче всего сияли звезды; в то время как Адамант был в Ло́риэне, краю владычицы Галадриэль. Была она королевой лесных эльфов, супругой Це́леборна из Дориафа; сама же происходила из племени нолдоров и помнила День Валинора, что был прежде иных дней. Но Красное Кольцо осталось сокрытым до самого конца, и никто, кроме Эльронда, Галадриэли и Цирдана, не знал, кому оно отдано.

Так и было, что в двух владениях в Средиземье на протяжении всей Эпохи хранились неумаленными блаженство и красота эльфов — в Имладрисе и в Лотлориэне, потаенном краю между Келебрантом и Андуином, где на деревьях цвели золотые цветы, и ни орки, ни лихие твари не осмеливались забресть туда. Но многие эльфы предсказывали, что буде Саурон явится вновь и, найдет ли он потерянное Кольцо Всевластья или оно будет найдено его врагами и уничтожено — в любом случае сила Трех Колец сгинет, и все, что создано ими, увянет, настанут сумерки эльфов и начнется Владычество Людей.

Так оно позднее и случилось — Одно, Семь и Девять были уничтожены, а Три ушли, и с ними кончилась Третья Эпоха, и завершились предания об Эльдарах в Средиземье. То были Годы Увядания, и последний расцвет эльфов в землях к востоку от Моря сменился суровой зимой. А в то время нолдоры, прекраснейшие и могущественнейшие дети мира, еще бродили по Ближним Землям, и звуки их наречия еще доступны были людскому слуху. Множество творений, дивных и странных, оставалось еще в мире; но и немало было лихого и жуткого: орки, тролли, драконы и хищные твари; в лесах бродили неведомые и мудрые создания; гномы трудились в горах, терпеливым искусством творя из металла и камня вещи, которым не было равных. Но близилось Владычество Людей, и все менялось, пока наконец не явился вновь в Лихолесье Темный Властелин.

В древности лес этот звался Великим Зеленолесьем, и его чертоги, поляны и прогалины полнились зверьем и сладкоголосыми птицами: там, под сенью вязов и буков были владения короля Тра́ндуиля. Но через много лет, когда прошла почти треть этой эпохи, с юга в лес пробралась тьма, и ужас бродил по затемненным полянам; рыскали хищные звери, и злобные жестокие твари раскинули свои тенета.

Тогда лес изменил название и стал зваться Лихолесьем, ибо там и в ясный день царила недобрая мгла, и редко кто осмеливался пройти через лес, разве что на севере, где народ Трандуиля все еще сдерживал лихо. Немногие знали, откуда все это шло, и даже Мудрые долго не ведали правды. То была тень Саурона и знак его возвращения.

В то время, когда первые тени легли на Лихолесье, на западе Средиземья появились Истари, которых люди называли магами. Никто не знал тогда, откуда они взялись, кроме Цирдана, владыки Гаваней, и лишь Эльронду и Галадриэли открыл он, что пришли они из-за Моря. И позднее рассказывали эльфы, что были то посланцы Западных Владык, отправленные для того, чтобы, буде Саурон воспрянет вновь, противостоять ему, а также побуждать к доблестным деяниям людей, эльфов и прочие существа доброй воли. Являлись они в обличье людей, древних годами, но бодрых, и мало менялись со временем, медленно старились, хотя великие заботы отягощали их; были они весьма мудры и могучи духом. Долгое время странствовали они меж людей и эльфов, но водили дружбу со зверями и птицами: и народы Средиземья дали им множество имен, ибо истинных своих имен они не открыли. Главными среди них были те, кого эльфы звали Мифранди́р и Ку́рунир, а северяне — Гэндальф и Саруман. Курунир был самым старшим и пришел первым, а за ним следовали Мифрандир и Радагаст, и прочие Истари, что ушли на восток Средиземья, и преданья молчат о них. Радагаст был другом всем зверям и птицам; Курунир же большей частью жил меж людей, и был он красноречив и искушен в кузнечном ремесле. Мифрандир ближе прочих был к Эльронду и эльфам. Он исходил в скитаньях Север и Запад, но ни в одной стране не жил подолгу; а Курунир отправился на восток и, вернувшись, поселился в Ортханке, в Круге Исенгарда, что возвели нуменорцы во дни своего могущества.

Бдительнее прочих был Мифрандир, и его более других встревожила тьма, заполнявшая Лихолесье, ибо хотя многие считали, что тьма эта принесена Призраками Кольца, опасался он, что на деле это первый знак возвращения Саурона. Мифрандир явился в Дол Гулдур, и Чародей бежал пред ним, и на долгие годы утвердился бдительный мир. Но в конце концов Тень вернулась, и мощь ее возросла; и в то время впервые был собран Совет Мудрых, что зовется Белым Советом. Были там Эльронд, Галадриэль и Цирдан, и прочие высокородные эльдары, а также Мифрандир и Курунир. И Курунира (Сарумана Белого) избрали главой Совета, ибо он глубоко изучил прошлые деяния Саурона. Правда, Галадриэль желала, чтобы Совет возглавил Мифрандир, и это пробудило зависть в Сарумане, ибо гордыня его и жажда власти возросли непомерно. Мифрандир, однако, отказался, не желая иметь ни обязанностей, ни обязательств, кроме как перед теми, кто послал его; и не мог он осесть в одном месте либо подчиняться чьим-то приказаниям. Саруман же занялся изучением Колец Власти, их создания и истории.

Тень все росла, и тяжко становилось на душе у Эльронда и Мифрандира. И потому однажды Мифрандир, подвергаясь великой опасности, вновь отправился в Дол Гулдур, спустился в темницы Чародея и открыл, что опасения его не напрасны, и счастливо ушел оттуда невредимым. Возвратился он к Эльронду и сказал ему так: "Увы! Догадка наша верна. Это не один из Улайров, как полагали многие. Это сам Саурон, что вновь обрел зримый облик и набирает силу; он опять собирает под власть свою все Кольца и ищет вестей о Едином, а также о потомках Исильдура, если таковые живут еще на земле."

И отвечал ему Эльронд: “В тот час, когда Исильдур завладел Кольцом и не пожелал отказаться от него, рок судил, что Саурон вернется."

“Но Единое Кольцо сгинуло, — молвил Мифрандир, — пока Оно не отыщется, мы сможем обуздать Врага, если только соберем все силы и не станем мешкать."

Тогда созвали Белый Совет: и Мифрандир побуждал их к немедленным действиям, но Курунир выступил против него и советовал по-прежнему выжидать и наблюдать.

"Ибо, — говорил он, — не верю я, что Единое когда-нибудь сыщется вновь в Средиземье. Оно кануло в Андуин, и давно уже, думаю я, вода унесла Его в Море. Там Ему и покоиться до конца дней, покуда не разрушится мир и не иссякнут воды."

И потому тогда решили ничего не предпринимать, хотя у Эльронда было неспокойно на душе, и он сказал Мифрандиру: “Предчувствую я, что Единое Кольцо все же сыщется, и вновь разгорится война, и в этой войне придет конец Эпохи. Воистину, отойдет она во тьме, если только некий странный случай, недоступный взору моему, не спасет нас."

“Много странного случается в мире, — отвечал Мифрандир. — и бывает, что, когда Мудрые оказываются бессильны, помощь приходит от слабых."

Так беспокойство охватило Мудрых; но никто не прозрел еще, что Курунир обратился ко тьме и в душе уже стал предателем — ибо желал он отыскать Великое Кольцо и самому завладеть им, чтоб весь мир подчинился его воле. Слишком долго он, надеясь победить Саурона, углублялся в его замыслы, и ныне не столько ненавидел его деяния, сколько завидовал ему как сопернику. И рассудил Саруман, что Кольцо, собственность Саурона, начнет стремиться к своему Господину, буде он вновь объявит себя: но если его изгонят, Кольцо останется сокрытым. Потому он желал играть с опасностью и позволить Саурону на время укрепиться, надеясь искусством своим обойти и друзей, и Врага, когда явится Кольцо.

Саруман велел следить за Ирисной Низиной и вскоре обнаружил, что шпионы Дол Гулдура рыскают в тех местах по течению Реки. Так понял он, что и Саурон знает о том, как погиб Исильдур, и в страхе вернулся в Исенгард и укрепил его; и все более углублялся он в тайны Колец Власти и искусство их сотворения. Но ничего не сказал он об этом в Совете, надеясь первым отыскать вести о Кольце. Он собрал великое множество соглядатаев, среди них были и птицы, ибо Радагаст помогал ему, нисколько не разделяя его предательства и считая, что это лишь часть обычного слежения за Врагом.

Но тьма в Лихолесье все разрасталась, и из всех темных закутков мира лихие твари стягивались в Дол Гулдур; одна воля объединяла их, и их злоба была нацелена против эльфов и уцелевших нуменорцев. Потому был снова созван Совет, и много говорили там о тайнах Колец; а Мифрандир обратился к Совету: “Нет нужды отыскивать Кольцо, ибо покуда оно существует в мире и не уничтожено — до тех пор будет существовать и сила, породившая его, и Саурон будет копить силы и не терять надежды. Могущество эльфов и Друзей Эльфов давно уже не то, что прежде. Скоро уже он и без Великого Кольца превзойдет вас в мощи: ибо Девять ему подвластны, а Три из Семерых он уже получил. Нам нельзя промедлить с ударом!"

На сей раз Курунир был с ним согласен, надеясь, что Саурона выбьют из Дол Гулдура, который слишком близко от Ирисной Низины, и у Врага не будет времени продолжать там поиски. Потому — в последний раз — он помог Совету; они собрали все силы, ударили на Дол Гулдур и выбили Саурона из его твердыни, и на недолгое время Лихолесье вновь объединилось.

Но удар этот запоздал. Ибо Черный Властелин предвидел его и загодя подготовился; и Улайры, Девять Слуг его, шли пред ним, расчищая ему путь. Так что его бегство было притворным, и он скоро вернулся — вернулся в Мордор, прежде чем Мудрые смогли помешать ему, и вновь поднял к небу черные башни Барад-Дура. В тот год Белый Совет собирался в последний раз, и Курунир удалился в Исенгард и ни с кем больше не держал совета, кроме себя.

Множились орки, а далеко на юге и на востоке вооружались дикари. И тогда, среди нарастающего страха и слухов о войне сбылось пророчество Эльронда, и Единое Кольцо отыскалось вновь — волей случая столь странного, что и Мифрандир не мог предвидеть его; оно осталось сокрытым и от Саурона, и от Курунира, Ибо задолго до того, как они начали поиски Кольца, оно покинуло Андуин, и еще в те годы, когда в Гондоре правили короли, нашло его существо из племени рыбаков-полуросликов, живших близ Реки. Вместе с этим существом Кольцо исчезло в сумрачном укрывище у самых корней Мглистых Гор. Там оно и обитало, покуда в год удара на Дол Гулдур не отыскал его странник, под землей бежавший от орков; и с ним Кольцо отправилось далеко, в страну перианов, Малого Народца, полуросликов, живших на западе Эриадора. До того дня они почти не занимали людей и эльфов, и ни Саурон., ни Мудрые — кроме Мифрандира — не находили им место в своих помыслах.

Благодаря удаче и своей бдительности Мифрандир первым узнал о Кольце, опередив Саурона. Но им владели сомнения — как поступить? Слишком велика была лиходейская мощь Кольца, чтобы кто-то из Мудрых мог владеть им, если только он, подобно Куруниру, не желал стать тираном и новым Черным Властелином; но нельзя было вечно скрывать Кольцо от Саурона, и всего искусства эльфов не хватило бы, чтобы его уничтожить. Потому с помощью северных дунаданов Мифрандир бдительно хранил край перианов и ждал своего часа. Но слуги Саурона были вездесущи, и вскоре Враг услыхал о Едином Кольце, вожделенном им более всего на свете, и выслал назгулов добыть его. Тогда вспыхнула война, и Третья Эпоха, начавшись битвой с Сауроном, такой же битвой и закончилась.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Те же, кто видел деянья тех дней, деянья невиданные и доблестные, рассказывали повсюду предание о Войне за Кольцо и о том, как она закончилась победой нежданной, и все же задолго до того предвиденной в скорби. Поведаем здесь, как на Севере явился наследник Исильдура и принял обломки меча Элендиля, и они были перекованы в Имладрисе; и вышел он на войну, великий витязь и вождь людей. То был Арагорн, сын Арафорна, тридцать девятый потомок Исильдура по прямой линии, более схожий с Элендилем, чем все его предки. Была битва в Роханде, и пал изменник Курунир, и был разрушен Исенгард; сошлись два войска под стенами Гондора, и канул во тьму Владыка Моргула, Полководец Саурона; и наследник Исильдура повел войско Запада к Черным Вратам Мордора.

В той последней битве был Мифрандир, и сыны Эльронда, и князь Роханда, и витязи Гондора, и наследник Исильдура с северными дунаданами. Там грозили им пораженье и гибель, и вся доблесть их чуть было не пропала втуне, ибо Саурон был слишком силен.

Но в тот час сбылось предсказанное Мифрандиром, и когда Мудрые оказались бессильны, помощь пришла из рук слабых. Ибо, как поется отныне во множестве песен, перианы, Малый Народец, обитатели холмов и лужаек, принесли им спасение.

Фродо Полурослик, с одобрения Мифрандира, принял на себя бремя и один, со слугой, прошел через тьму и опасность, достиг, вопреки Саурону, самой Роковой Горы и там вверг Кольцо в то Пламя, в котором оно родилось; так Кольцо было уничтожено и сгинуло лихо его.

Тогда пал Саурон, и был разгромлен, и сгинул, обратясь в бессильный и злобный призрак: рухнули башни Барад-Дура, и от грохота их падения содрогнулись многие земли. Так пришел мир, и настала на земле новая Весна; и наследник Исильдура был коронован королем Арнора и Гондора, и укрепилась мощь дунаданов, и возродилось их величие. В Минас Аноре вновь зацвело Белое Древо, ибо Мифрандир отыскал его саженец в снегах Миндоллуина, что высился, сверкая белизной, над Гондором; и пока то древо жило, память о Древних Днях хранилась в сердцах королей.

Все это было достигнуто большей частью благодаря бдительности и мудрости Мифрандира, и в последние дни Эпохи ом явился могучим и чтимым владыкой и, облекшись в белое, вышел в битву. Но покуда не пришло ему время уходить, никто не узнал, что был он хранителем Красного Кольца Огня. Вначале кольцо это было доверено Цирдану, владыке Гаваней; но он передал его Мифрамдиру, ибо знал, откуда тот пришел и куда вернется.

“Прими это Кольцо. — молвил он, — ибо тяжки будут труды твои и заботы, но оно поддержит тебя во всем и защитит от усталости. Ибо это Кольцо Огня, и, быть может, с его помощью в этом остывающем мире ты воспламенишь сердца древней доблестью. Что до меня, сердце мое с Морем, и я буду жить на сумеречных берегах, храня Гавани, покуда не отплывет последний корабль. Тогда я буду ждать тебя."

Белым был этот корабль, длинным и стройным, и долго ждал он конца, о котором говорил Цирдан. Когда же все было свершено, и наследник Искльдура принял власть над людьми, и владычество над Западом перешло к нему — тогда стало ясно, что кончилась мощь Трех Колец, и мир для Перворожденных стал седым и дряхлым. В то время последние нолдоры отплыли из Гаваней и навсегда покинули Средиземье. Последними же прибыли к Морю хранители Трех Колец, и владыка Эльронд взошел на корабль, приготовленный Цирданом. На исходе осени покинули они Мифлонд и плыли, покуда не сомкнулись за ними моря Замкнутого Мира, и ветра круглого небосвода больше были им не страшны — вознесясь в высоту над туманами мира, достигли они Древнего Запада, и конец пришел эльдарам в слове и в песне.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀