© Вероника Богданова, 2022

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2022

– Журналистика – профессия паразитическая, – вещал подвыпивший гражданин в углу троллейбуса, нависая над низкорослым собеседником в клетчатой кепчонке. Тот вскинул на длинного удивлённые глаза и насупленно переспросил:

– Это почему? Они же стараются, жить людям помогают, глаза нам открывают, разве не так?

– Они всегда там, где происходит что-то аномальное. Если человеку слишком хорошо, а особенно если плохо, они тут как тут. Сочувственно забираются в душу и копаются там своими грязными ручонками. Ты думаешь, они пытаются облегчить страдания? Дурак! Они этими страданиями питаются, как пиявки кровью. Только они гораздо хуже пиявок: те хоть в рану обезболивающее вещество впрыскивают, а от журналистов этих только ещё больнее становится. – Уголки губ длинного страдальчески скривились, словно он и в самом деле испытывал в данный момент физическую боль. Клетчатый шумно вздохнул и покивал. Лоб его под кепочкой лоснился, хотя в троллейбусе вовсе не было жарко. Видимо, высокий мужчина действовал на него, как инъекция хлористого кальция: столь же приятно по ощущениям…

Элка сжалась на заднем сиденье, невольно слушая горький диалог. Каждое слово было для неё подобно раскалённому гвоздю, вбиваемому в плоть: и троллейбус может оказаться Голгофой. Подумать только: раньше она сама мечтала о журналистике, хотя отец всегда жёлчно называл эту профессию «второй древнейшей», а мама безапелляционно заявляла: «У журналистов нет своей жизни, поэтому они всегда живут чужой. А это утомительно».

Впрочем, для мамы всё было утомительно: от уборки в квартирке (обычная хрущёвка, две комнаты, маловато солнца и слишком много соседей) до приведения в порядок «себя любимой». «Лёгкая небрежность в облике» – эта фраза мягче всего выражала стиль матери Элки. Но от этого она не становилась менее привлекательной. Красота была приговором этой женщины. Красота и вселенская лень. Часть и того и другого достались в наследство Эльвире.

И вот теперь «наследница», облачённая в джинсы и длинный свитер, тряслась в неуютном троллейбусе, выслушивая мнение незнакомца о собственной профессии, от которой ей самой безуспешно хотелось избавиться последние пару лет. Иначе до самой пенсии ей пришлось бы носиться по городу (служебная машина была вечно занята более удачливыми и плодовитыми коллегами), терпеть снисходительное потрёпывание по плечу каждого встречного-поперечного, узнавшего, что она и есть «та самая Эльвира Карелина», и чувствовать себя девчонкой.

А ведь ей уже было слегка за тридцать, и дома её ждала необычайно быстро растущая дочь, требующая всё больше средств и внимания. Увы, ни того ни другого Элка ей предоставить не могла: зарплату, и без того невеликую, почему-то постоянно задерживали, а времени для общения с Женькой катастрофически не хватало. Каждую свободную минутку съедал ненавистный рабочий компьютер и бесконечные звонки: «Простите, вы не могли бы…» – или того хуже: «Сука, мы до тебя ещё доберёмся…»

Эльвира, как и всякая молодая, но уже теряющая очки на рынке невест женщина, свято верила в то, что не заслуживает подобной судьбы. Но с мужчинами ей тоже не везло. Муж, существовавший когда-то, в минувшем десятилетии, даже не вспоминал о дочери, а слово «алименты» считал досадным недоразумением, возникшем в словаре по ошибке издателя. По этому поводу сама Элка привыкла говорить: «Подумаешь, баба с возу!» Но, ворочаясь в одиночестве в постели долгими ночами, она признавалась себе, что ей надоело быть той самой кобылой, которой легче. Нисколько не легче!

Сегодня у Женьки был академический концерт: девчонка оканчивала четвёртый класс музыкальной школы, причём весьма успешно. В ней удивительным образом отсутствовала та изрядная доля лени, что не раз мешала матери что-то изменить в судьбе. Ибо извечному Элкиному лозунгу «Надо что-то делать!» всегда противостояло дурацкое словечко «неохота»…

А Женька не представляла себе праздного лежания на диване. Напротив, ей хотелось успеть всё: сделать уроки, поиграть на пианино, нарисовать очередной «шедерв», как она сама называла свои творения, попользоваться маминым компьютером – да мало ли чем ещё может заняться десятилетний ребёнок!

Элка выскочила из троллейбуса возле музыкальной школы и вошла в неказистое серенькое здание. Уличный шум моментально растворился в звучании всевозможных музыкальных инструментов, перекрываемом сильным, уверенным голосом рояля. Конечно же, играла Женька. Эльвира, как всегда, не успела к выступлению дочери. И без того не самое радужное настроение молодой женщины упало до нулевой отметки. «Заморозки на почве одиночества», – поставила себе диагноз Элка, обнимая вихрем вылетевшую из концертного зала Женьку.

– Мама, я отстрелялась! – радостно сообщила дочь. Откуда она взяла это словечко? Уж не от самой ли Элки переняла, когда та сообщала по телефону подруге об окончании очередной статьи? Подруга, далёкая от журналистики, обычно спрашивала, остались ли ещё патроны. Ответ звучал оптимистично далеко не всегда.

– Куда идём? – Элка понимала, что дочка заслужила поход в кафе или в парк, уже начавший одеваться в свежую весеннюю листву, и поэтому отсутствие денег не было веским аргументом для того, чтобы лишить ребёнка маленького удовольствия.

– Домой, мам, – внезапно нахмурившись, ответствовала Женька. Тёмно-серые глаза девочки почему-то показались Эльвире необычайно взрослыми. Такими глазами смотрела на Элку мама, когда услышала новость о предстоящем замужестве дочери. Наверно, единственный раз в жизни чуть встрёпанная, похожая на не желающую взрослеть девчонку, мать оказалась права, вынеся короткий, хлёсткий приговор: «Бросит он тебя, Эльчик, у него же глаза блядские».

Неизвестно, по каким признакам, неведомым для неопытной дочери, Ирина Николаевна определила кобелиные наклонности будущего зятя, но в дальнейшем все мужчины, которые встречались Эльвире на пути, имели именно такие глаза. Глаза, готовые впитать в свои карие (или голубые) бездны красоту всех встреченных на пути женщин. Или, выражаясь незамысловатым языком Элкиной матери, – блядские.

– А что, котёнок, мороженого в парке ты сегодня не хочешь? – закинула удочку обычно запретного удовольствия Эльвира, обняв за плечи вдруг съёжившуюся дочь. Женька показалась ей какой-то особенно юной и трогательной, когда вскинула глаза и смешно вздохнула:

– Хочу, конечно. Но у нас же денежек нет даже на хлеб…

Эти слова явно принадлежали кому-то другому. Дочка никогда не задумывалась над тем, откуда мама берёт деньги и на что должно их хватать. Элка развернула Женьку лицом к себе, присела, чтобы оказаться на уровне повлажневших испуганных глазёнок дочки, и чуть сильнее, чем нужно (позже она жестоко корила себя за этот минутный порыв!), сжала её за узенькие плечи:

– Кто тебе это сказал? Отвечай сейчас же!

– Не тряси меня, больно! – пролепетала готовая расплакаться Женька. Но Эльвира была неумолима. Её и без того болезненное самолюбие зацепила беспомощная дочкина фраза о вечном отсутствии денег.

– Говори, тебе что, хлеба не хватает? Или я для тебя чего-то жалею? Ну, что ты молчишь? – почти кричала Элка, не замечая, как мимо неё проходили, укоризненно поглядывая и качая головами, родители юных музыкантов со своими многообещающими отпрысками. Они прекрасно знали и Женьку – лучшую ученицу в классе, и саму Эльвиру, любящую мамашу, обычно относящуюся к собственному чаду трепетно и нежно. И вдруг перед ними оказалась мегера с перекошенным лицом, вцепившаяся в дочь, только что блистательно отыгравшую академический концерт!

– Мама, за что? – еле слышно выдавила из себя Женька, и Элка, которую в этот момент словно ударили по лицу, опомнилась, растерянно вгляделась в бледное дочкино лицо и, внезапно расплакавшись, прижала девочку к себе. Женька, обмякшая, словно тряпичная кукла, не сопротивлялась, но и не ответила на объятья. Эльвира не придала этому особого значения: она в этот момент баюкала не обиженную дочь, а своё задетое самолюбие, собственную несуразную судьбу, замеченную кем-то со стороны и пересказанную дочери простыми, но, в сущности, справедливыми словами.

А ведь Эльвира никогда не жаловалась при дочери ни на неустроенность личной жизни, ни на скудность быта. Напротив, перед Женькой она всегда старалась играть роль этакого бодренького борца с обстоятельствами, которому все нипочём! Обида взыграла в Элке с новой силой. Теперь она точно знала, что не поведёт дочь ни в кафе, ни в парк. Вечер пройдёт дома, перед компьютером, тем более шеф торопит со статьёй о проблемах строительства спортивного комплекса в пригороде: эта статья никак не желала писаться, как не желал строиться этот самый злополучный комплекс. Элке так и хотелось, как в популярном фильме, поднять руку повыше, потом опустить её резко и сказать: «Ну и хрен с ним, с этим комплексом!»

Эх, если бы можно было таким путём решить все проблемы…

«Ну почему?» – много раз впоследствии Эльвира задавала себе этот вопрос. Почему в тот вечер она не повела дочь куда-нибудь подальше от дома, от телефона, от этого звонка, положившего начало истории, о которой вспоминать не хотелось, но приходилось? И не только вспоминать, но и казнить себя снова и снова, причём испытываемая при этом боль с каждым разом усиливалась. Но, невзирая на боль (оказывается, моральный мазохизм, которым страдала мать, был не чужд и Элке), Эльвира вновь и вновь мысленно открывала дверь ключом, переступала через порог, втягивая за руку в коридор полусонную Женьку, и автоматически поднимала телефонную трубку в ответ на трель прорезавшего тишину квартиры звонка.

– Эльвира Михайловна? Это Чарский. Нет желания съездить в командировку? Международный симпозиум, интересные люди, неплохой материальчик получится. Да и отдохнёте немного от нашего Мухосранска. – Голос начальника отдела звучал слащаво и мерзко, но для Элки он показался пением ангелов. Вот оно, спасение! Командировка! Подальше от этого города, от умницы-дочки, от проблем, никак не желающих решаться…

– Да, Дмитрий Сергеевич. Куда и когда ехать? – с готовностью откликнулась Элка, мысленно прикидывая, что взять с собой и как умаслить двоюродную сестру, чтобы та приютила на несколько дней Женьку.

– Завтра оформишь документы и купишь билет, а послезавтра – в путь, – торжественно объявил явно обрадованный Чарский.

Он знал, что Карелина никогда не ездит в командировки, потому что одна воспитывает дочь, а сама Элка не особенно афишировала наличие в городе двоюродной сестры, чтобы начальство не приставало с разъездами. И вдруг – такое лёгкое согласие! Наверно, Дмитрий Сергеевич в этот момент исполнил ритуальную пляску североамериканских индейцев – настолько успешной оказалась его миссия, которую он заранее посчитал невыполнимой.

– Ладушки, – вздохнула Эльвира, положив трубку.

Женька смотрела на мать вопросительно. Она никогда не расставалась с ней дольше, чем на день, поэтому вопрос «куда ехать?» прозвучал для ребёнка тревожным сигналом. Но спрашивать о чём-то маму девочка не решалась: слишком чётко отпечаталась в детском сознании недавняя сцена возле музыкальной школы. Случалось, Элка и раньше давала волю отрицательным эмоциям, но никогда при этом они не были направлены в сторону Женьки. Ни разу за все десять лет её жизни.

Вечер прошёл без обычной возни на диване, милой болтовни и долгого вечернего чая на крохотной кухне. Эльвира дописала-таки статью о спорткомплексе – не гвоздь номера, конечно, но вполне приличный материал, – тайком покурила в ванной (дочь не знала об этой маленькой материнской слабости), договорилась с кузиной Светкой о Женьке. Сестра, вопреки страхам Элки, даже обрадовалась, хотя раньше не проявляла особой любви к двоюродной племяннице.

А ночью Элка даже позволила себе немного всплакнуть, хотя раньше заявляла всем любителям пустить слезу (среди знакомых ей дам таких было большинство), что «эта маленькая слабость ведёт к большому обезвоживанию организма». Теперь же слёзы лились сами собой, злые, солёные, никак не желающие кончаться. Похоже, мысль о большом обезвоживании была не столь абсурдна…

И маленькая умненькая Женька, словно почувствовав настроение матери, не пришла к ней в кровать, как делала это часто в те ночи, когда не было ни слёз, ни обидных слов, – словом, во все ночи, кроме этой.

Светлана открыла дверь сразу же после приступа дурацкого хохота, выступающего в качестве звонка. Казалось, что она ждала кузину прямо под дверью. Ждать-то ждала, но… в каком виде?

В немыслимо коротком махровом халатике застиранно-оранжевого цвета коротконогая пухлая Светка напоминала линялый апельсин. К тому же она выкрасила безжалостно выщипанные волосы в такой же невнятно-рыжий тон, окончательно добившись сходства с вышеозначенным цитрусом. И это чудо, лучезарно улыбаясь, облобызало вначале Элку, а потом – Женьку.

– По какому поводу сияем? – поинтересовалась Эльвира, выкладывая из объёмистого пакета дочкины вещи и коробки с Женькиными любимыми сухими завтраками (естественно, не кошачье-собачьими, а вполне человеческими).

– Познакомьтесь, девчонки! Это мой жених, Славик. – И Светлана выдернула за руку из-за двери высокого сутулого юношу в интеллигентных очках. Одет молодой человек был в узкие джинсы и тёмно-синюю водолазку, что объёма ему отнюдь не придавало. Рядом с круглой невестой этот нелепый, но вполне симпатичный на мордашку Славик смотрелся сущим глистом.

– Поздравляю, – выдавила из себя Элка, едва сдерживая приступ смеха. Если бы он ненароком вырвался на свободу, то наверняка напомнил бы звонок в Светкину дверь. И тогда Эльвиру не удивило бы, что сестра кинулась бы открывать! Элка всё-таки тихонько хрюкнула. Женя оторвалась от созерцания жениха двоюродной тётушки, укоризненно взглянула на маму и вновь перевела зачарованный взгляд на Славика.

Занятая собственными безмятежными мыслями, Элка не заметила этого взгляда. Иначе в чутком материнском сердце наверняка бы прозвучал сигнал тревоги и Эльвира срочно увела бы дочку из этого дома. Но, увы, наметившаяся семейная идиллия усыпила бдительность в душе Элки. Родственники дружно уселись за круглым столом, Светлана поставила кипятиться чайник, нарезала принесённый гостями казённый шоколадный тортик и расставила пузатые, с красными горохами, чашки, из которых бодро торчали неизменные пакетики с «пылью грузинских дорог». Заваривать чай по-настоящему Светка (как, впрочем, и Элка!) так и не научилась.

– Не переживай, Эля, присмотрим мы за твоей Женькой. Девочка она спокойная, хлопот особых с ней, видно, не будет, пианино у нас есть: пусть пиликает, сколько ей вздумается. – Светлана тараторила без умолку, и Жене было немного неприятно, что о ней говорят в третьем лице, как о ком-то отсутствующем. Но хозяйка квартиры особым тактом не отличалась никогда, и ближайшие десять дней девочке волей-неволей пришлось бы терпеть эту черту маминой нелепой кузины.

Женька покосилась на Свету и незаметно для окружающих скорчила ей уморительную гримаску. И тут же девочка поймала на себе внимательный, заинтересованный взгляд Славика из-под очков. Будущий дядя явно не осудил её хулиганство. Напротив, он одобрительно подмигнул Женьке и улыбнулся ей одним лишь уголком губ, словно принимая её в тайный союз заговорщиков. Девчонка вспыхнула и опустила взгляд, делая вид, что помешивает отсутствующий в чае сахар: как и мама, Женька не любила сладкого чая, предпочитая «приговорить» с чашкой терпкого горячего напитка конфетку-другую.

Элку вполне искренне уговаривали остаться на ночь, но она, удивлённая редкостным гостеприимством кузины (пора же когда-нибудь начинать родниться, как сказала Светка), умчалась домой, успев на последний трамвай.

Этот вечер показался ей гораздо удачнее предыдущего: Женька долго не отлипала от неё, прижавшись худеньким тельцем и шепча, что будет «очень-очень сильно скучать по мамулечке»; Светлана пообещала непременно пригласить на свадьбу, хотя «особого торжества не планировалось»; а улица встретила сумасшедшим весенним теплом и любимой «Цыганской песней» Дворжака, льющейся из чьего-то раскрытого окна.

Жизнь налаживалась! И Элка решила непременно закрутить в командировке мимолётный, ни к чему не обязывающий роман с каким-нибудь «импозантным демографом», на крайний случай – с симпатичным коллегой из другого города. Не отдаваться же, в самом деле, любвеобильному Чарскому?!

Антон Павлович Савельев привык, представляясь по имени-отчеству, слышать в ответ ироничное: «А вы, случайно, не Чехов?» Нет, он не был Чеховым, ибо за всю жизнь не написал ни одной строчки (если, конечно, не считать рабочие трактаты), не вылечил ни одного человека и честно отдавал все силы призванию скромного чиновника.

Тут уж он был, несомненно, человеком на своём месте и, наверное, в чём-то все же классиком (респект Чехову!). Много лет замещая мэров города, Савельев постепенно стал воистину незаменимым, получив за глаза прозвище Вечно Второй. Нынешний вальяжный градоначальник Северов, любитель поотлынивать от мэрских обязанностей, в очередной раз удаляясь в бессрочный отпуск, мог спокойно валяться на песке в своих Эмиратах, зная, что механизм вверенного ему муниципалитета будет работать чётко, как швейцарские часы: Вечно Второй начеку!

Наверно, поэтому Антона Павловича знали в лицо и уважали далеко за пределами его вотчины (респект уже Савельеву!). Не могла не узнать заместителя мэра и простая журналистка Карелина, пару раз присутствовавшая на пресс-конференциях Вечно Второго и возлюбившая его за чёткость, краткость и простоту изложения мыслей. Править его речь, насколько она помнила, практически не приходилось…

А вот он, наверно, сидит и думает о том, что в её внешности стоит поправить многое! Например, вытянуть ноги сантиметров на десять, увеличить на размерчик грудь, изменить (хотя бы с помощью косметики!) простенький разрез глаз, добавить пышности волосам (или для начала удачно их уложить)…

С такими незамысловатыми мыслями (и почему женщины считают, что могут читать в сердцах мужчин?) Элка, то краснея, то бледнея, расположилась в купе, достав из сумки кинговскую новинку, прочитать которую давно хотела, да всё не находила времени. Работа и Женька – вернее, Женька и работа! – занимали всё время, заставляя женщину порой плевать на имидж и даже засыпать на ходу. Какой уж тут Стивен Кинг!

Бывало, Эльвира проезжала на трамвае лишний круг, – водители давно приметили весьма замотанного вида спящую дамочку в джинсах и свитере, с глубокими тенями, залёгшими под глазами, и, жалея, будили её «через кольцо». Один вагоновожатый как-то попробовал познакомиться с Элкой, рассудив, что хорошая инъекция мужского внимания ей не повредит. Карелина внимательно выслушала прямое, как трамвайные пути, предложение «просто Вадика»: «Давай сразу на „ты“ – и в койку!» – отклонила его самым вежливым (а именно: без матов) образом и старалась в его смену на трамвае не ездить.

Савельев достал из дорогого элегантного портфеля бутылку «Хеннеси», коробочку швейцарского шоколада и приглашающе улыбнулся Эльвире. «Опять коньяк и шоколад», – невольно подумалось Элке. Но чувства дежавю почему-то не возникло: слишком уж не походил насквозь интеллигентный Вечно Второй на пьяного в дупель Димочку Чарского.

– Ну что, милая попутчица, давайте знакомиться? – голос Антона Павловича, негромкий и проникновенный баритон, прозвучал настолько дружелюбно, что Элка улыбнулась и неожиданно для себя смело бухнула:

– Вы находитесь в более выгодном положении: вам не нужно представляться.

– Напротив! – мягко возразил Савельев. – В более выгодном положении как раз находитесь вы, пока являясь для меня прекрасной незнакомкой!

– Так уж и прекрасной… – сконфуженно пролепетала Эльвира, теряя кураж.

Мама всегда ругала её за пренебрежительное отношение к собственной внешности. «Если ты не любишь себя, деточка, то не стоит демонстрировать это мужчинам. Пусть они считают тебя королевой, даже если в зеркале ты привыкла видеть обычную кухарку», – наставляла многоопытная маман, и Элка понимала, что она права на все сто процентов. Но «кухарка» в её зеркале была неистребимой, и комплекс неполноценности, тщательно выпестованный в Эльвире её первым мужем, прочно засел в ней, мешая радоваться жизни в объятьях бескорыстных любовников.

– Вы молоды и тем уже прекрасны, – продекламировал Савельев, прервав воспоминания Элки. Женщина хмыкнула: ей опять сбросили как минимум лет пять от её настоящего возраста.

– Как будто вы стары, – парировала Эльвира.

На её неискушённый взгляд, Антон Павлович был старше её от силы на десяток лет. Как выяснилось позже, они оба ошибались: Савельев действительно решил, что Элке двадцать пять, а вот самому Вечно Второму было уже без году пятьдесят. Выглядел он для своих лет просто блестяще: среднего роста, подтянутый, русоволосый без признаков седины и лысины, обладающий потрясающе лучистыми серыми глазами и обезоруживающей улыбкой, – ну чем не секс-символ?

Жена Антона Павловича, громоздкая амбициозная тётка Валентина Денисовна, уже перешагнувшая за полтинник, рядом с ним казалась его мамочкой. Она втайне считала, что её муженёк достоин быть Первым, что роль Вечно Второго он давно перерос и его мужская харизма была бы просто неотразимой и на более высоких политических уровнях. Естественно, Савельев был с ней полностью согласен.

Кстати, своей «неотразимой мужской харизмой», по слухам, он пользовался не только для достижения политических целей. Говорили, что секретарша мэра родила ребёнка именно от Антона Павловича. Что недавно принятая в юридический отдел девушка периодически была замеченной выходящей из личного серебристого «Туарега» Савельева. И что известнейшей в городе тележурналистке Наденьке Журавлёвой (кстати, недавно ушедшей в декрет) сероглазый красавчик подарил новенькую двухкомнатную квартиру.

Обо всём этом судачили в народе, и Элка как человек к народу весьма близкий в перипетии бурной личной жизни Вечно Второго была посвящена во всех подробностях, реальных и выдуманных. Но сейчас за окнами проплывали весенние окраины родного города, колёса убаюкивающе стучали, на столике призывно золотился коньяк в казённых стаканах, упрятанных в изящные мельхиоровые подстаканники, и глаза сидящего напротив Савельева смотрели не на какую-то там юристку или секретутку, а на неё, Элку!

Эльвира вновь помянула свою мудрую мамашку с её излюбленной сентенцией про «блядские» глаза. Что, опять ей попался мужик именно с такими глазами? «Так, боже мой, какими же ещё могут быть глаза настоящего мужчины, не рохли и не тюфяка?!» И Элка смело ринулась в затягивающий серый омут, забыв обо всех своих комплексах…

Между тем Антон Павлович не торопился приступать к соблазнению очередной жертвы. Напротив, разговор он завёл самый нейтральный:

– Скажите, Эльвира, как вам живётся в нашем городе?

– Нормально, – отозвалась Элка, не особенно задумывавшаяся о том, что есть на свете люди, не считающие копейки в кошельке и не тянущиеся от зарплаты до зарплаты. И вдруг до неё дошло, что сейчас напротив неё в роскошном купе сидит именно такой человек. И она перестала быть просто восторженной молодой женщиной, нацепив язвительную маску журналистки:

– А вы это спрашиваете как хозяин нашего города у своего электората?

– Перестаньте, Элечка. Можно я буду называть вас так? И вообще, давайте перейдём на «ты»: мне неудобно обращаться к хорошенькой даме так, словно она передо мной не в единственном и неповторимом экземпляре. – Баритон Вечно Второго приобрёл бархатную глубину, и Элка не заметила виртуозного перехода ко «второй части Марлезонского балета» в старой, как мир, истории мужчины и женщины.

– Брудершафт? – лукаво поинтересовалась она, страшась собственной смелости. Пусть этот стареющий красавец не думает, что он неотразим! Хотя, чёрт возьми, он и вправду таков!

Эльвира была вынуждена это признать, когда Антон, не отрывая от её внезапно побледневшего лица внимательных глаз, отпил чисто символический глоток коньяка, поставил чуть дрогнувшей рукой стакан на столик и с неожиданной нежностью легонько коснулся губами самого уголка губ попутчицы.

И мир для Элки перестал существовать…

Дмитрий Сергеевич в это утро не хотел появляться на работе, опасаясь неминуемого скандала. К тому же Чарского настолько штормило от переизбытка выпитого, что весенний асфальт казался ему покрытым коркой льда, скользкого до безобразия. Но идти надо было, и Димочка, мужественно подержав голову под струёй ледяной воды и опрокинув в себя чашку крепкого кофе, отправился на «утро стрелецкой казни», ощущая себя совершеннейшим стрельцом…

На пороге редакции стояла свеженькая, выспавшаяся Марина и курила. Дымили, кстати, почти все тётки в газете (Чарский подозревал, что вообще все): это вписывалось в стереотипный образ настоящего журналюги независимо от половой принадлежности последнего. «Статейку писать и сигаретку сосать», – так сформулировал однажды жизненное кредо акулы пера главный редактор, а по совместительству муж Марины, которую он иногда называл Ключевской сопкой. Слишком уж много она курила…

– Не присоединишься? – спросила мадам Данько, преградив путь незадачливому любовничку.

– Меня сейчас от одной мысли о сигарете мутит, – поморщившись, признался Дима и попытался протиснуться в двери. Рука Марины перекрыла дверной проём с неожиданной силой, а голос её прозвучал огорошивающе резко:

– Нет уж, ты постой, Казанова ты наш! Нужно поговорить!

– Умоляю, Мариночка, у меня голова раскалывается, какие могут быть разговоры? – Чарский искренне недоумевал: что могло случиться за ночь? Ещё вчера дама была весьма довольна немой сценой с участием Татьяны и откровенно смеялась над поверженной соперницей, а сегодня напоминает ледяную глыбу.

– Олегу звонили из больницы. Эта дура пыталась покончить с собой. Оказывается, позавчера у неё был суд, она развелась со своим малохольным Вадиком. Хотела тебе сообщить, что навеки твоя, а тут – неувязочка: твоя лапка в моих штанишках. Вот она и сгорела на корню. Что делать-то будем? Соседка, которая скорую вызывала, нашла записочку Танькину. Знаешь, что твоя рыжая умница-красавица накатала? Как в детском саду: «Маринка – сука, Димка – козёл!» Не дословно, конечно, близко к тексту. – Марина зло закусила фильтр и, коротко затянувшись, выпустила струйку дыма прямо в лицо Чарскому. Тот позеленел и едва сдержался, чтобы не обдать собеседницу кое-чем похуже сигаретного дыма.

– Сколько ей лет-то было? – голос Дмитрия Сергеевича прозвучал сипловато. Марина покосилась на мужчину с презрением:

– Почему было? Она ещё всех нас переживёт! Промыли доктора нашу девочку, она уже и заявление на увольнение накатать умудрилась, прямо на больничной койке. Жалко мне её, Димуля. Она хоть и дурочка, но птица не твоего полёта. Ей нужен другой герой романа, способный оценить столь высокие чувства.

Марина говорила, а Чарский пытался понять, шутит она или серьёзно. Он всегда подозревал, что его тройная игра до добра не доведёт, но чтобы настолько! Чарский скрипнул зубами. Хмель слетел с него, словно высохшая шелуха с луковицы, оставив лишь привкус горечи во рту.

«Эх, уйти бы в запой, а ещё лучше – в загул! Таньку теперь точно не вернёшь. Хорошо это или плохо? С одной стороны, она чертовски красива и просто богиня в постели, а с другой – чересчур влюблена. А по-настоящему влюблённые женщины опасны, потому что начинают требовать большего, чем может дать ни к чему не обязывающая интрижка. Значит, с глаз долой – из сердца вон!

Интересно, как дальше поведёт себя мадам Данько? Пошлёт куда подальше, наверно. Бабы – странные существа: ненавидят друг друга со страшной силой, но, когда дело доходит до несчастья, начинают проявлять абсолютно нелогичную „женскую солидарность“ и жалеть поверженную соперницу по принципу „все мужики сво…“. Хотя когда женщины отличались логикой?»

Чарский невольно задержался перед зеркалом. Красавчик, нечего сказать! Под глазами – синяки (точнее, «зеленяки», если бы такое слово существовало в природе), морда лица бледная, как у законного обитателя морга. И все сорок пять лет откровенно прописаны во всём его драгоценнейшем облике.

– Нехорошо это, Димочка, беречь себя надо. А то ведь не заметишь, как в тираж выйдешь. – Подкравшаяся сзади Маринка обняла незадачливого мачо за плечи и чмокнула в наметившуюся лысину.

Чарский понял, что прощён. Бедняга, он и представить себе не мог, что женщине пришлось всерьёз поругаться с супругом за право освободиться от связи с любовником! Она не хотела продолжать игру в любовь с опротивевшим ей Дмитрием Сергеевичем. Олег Ефимович пообещал «постричь непокорную в домохозяйки», если она выполнит свою угрозу и бросит «Димку-козла».

И Марина не посмела ослушаться, растоптав собственную гордость. Вопреки досужим сплетням коллег, жена главного редактора искренне обожала свою службу в газете и считала свои попытки «переписать интернет» достойным трудом во благо читателей. И потом: не признаваться же всем в том, что Олег Ефимович был ещё и… тайным вуайеристом!

Последняя страшная тайна шефа заключалась в том, что интимные похождения Марины записывались на скрытую камеру, а потом лично просматривались господином Данько в супружеской спальне. Только в этом случае несчастный Олег Ефимович мог испытать нечто вроде сексуального удовлетворения. Иногда Марина, застав Олежку за просмотром скабрёзного видео, подозревала, что её мужа возбуждает всё тот же редакционный ловелас Чарский.

Утром, докурив третью сигарету подряд и покорно приласкав мимоходом Дмитрия Сергеевича, пялившегося на себя в зеркало, госпожа Данько с тоской подумала: «А может, бросить на фиг своего престарелого импотента и начать новую жизнь: безденежную и свободную?» Первое определение этой самой новой жизни откровенно пугало, а потому останавливало. И Марина решила повременить.

Женька проснулась в незнакомой обстановке и не сразу поняла, где находится. Девочке захотелось увидеть маму и рассказать ей свой удивительный сон: она выступала на сцене великолепного концертного зала, но почему-то не играла на рояле, а пела. Зрители, естественно, слушали девочку с неподдельным восторгом! И только одну подробность сна Женя предпочла бы благоразумно пропустить при разговоре с мамой: цветы ей вручал не кто иной, как жених тёти Светы, интеллигент Славик.

Скажите, кто в детстве не сотворял себе кумира вопреки библейским предостережениям? Девчонкам свойственно влюбляться в артистов, певцов, отцов подруг, учителей, а также разных прекрасных незнакомцев. Придумывая себе принцев на белых конях, они становятся немножечко счастливее, – и кто готов их осудить за это тайное счастье?

Женя, увы, тоже не стала исключением, избрав в качестве объекта немого обожания немного несуразного Славу.

Кстати, он не казался несуразным не только девочке, но и тёте Свете. Эта самая тётушка, в то время как Женечка грезила наяву радостными событиями сна, возлежала в кружевном боди посреди горы разнокалиберных подушек и, усердно втягивая живот, изо всех сил принимала соблазнительные позы. Бедная дамочка, отнюдь не избалованная мужским вниманием, полюбила Славочку всеми фибрами своей души (и, конечно же, тела, если у тела есть эти самые таинственные «фибры»).

Славик, само собой, замечал потуги невесты, но возбуждения при этом не испытывал. Человек искушённый сразу понял бы, откуда растут уши у скоропалительного увлечения субтильного юноши слегка перезрелой тёткой, не отличающейся на первый взгляд никакими особыми достоинствами. На самом деле Светлана обладала неоспоримым достоинством: просторной двухкомнатной квартирой улучшенной планировки.

И Славик, пару месяцев назад с позором изгнанный прежней престарелой любовницей за связь с её некстати нарисовавшейся на хате дочерью, пошёл ва-банк. Познакомившись на вечере «Для тех, кому за…» с первой попавшейся дамочкой (ею и оказалась Светлана) и галантно проводив её до дома, бомжеватый интеллигент (или интеллигентный бомж?) с ходу предложил леди руку и сердце. А больше у парнишки ничего и не было.

Изголодавшаяся по мужику Светка благосклонно приняла и эту малость. Новый знакомый воцарился в квартире в роли законного жениха, в загс легло заветное заявление, а в шкаф лебедем-переростком впорхнуло кружевное белое платье, дополненное грандиозной по размерам фатой: Света возжелала получить женское счастье по полной программе. Новоявленный жених не препятствовал желаниям дамы: будучи профессиональным жиголо, он вполне достойно выполнял «предсупружеские» обязанности, терпеливо и даже с некоторой долей изысканности лаская не отличающиеся особым изяществом телеса невесты.

День свадьбы неуклонно близился, будущие молодожёны вовсю наслаждались счастьем (причём каждый – своим), и тут на их безоблачном горизонте появилась вечно озабоченная и по уши погрязшая в житейских неурядицах Светкина кузина Элка со своей талантливой дочкой. И щедрая Света в кои-то веки решила облагодетельствовать двоюродную сестрицу…

– Привет, ребёнок! Завтракать будешь? – Славик заглянул в «залу с роялем», куда временно поместили Женьку. Девочка к тому времени встала, оделась и уселась за пианино, намереваясь поразить родственников своей виртуозной игрой.

Татьяна Исаенко лежала в двухместной палате и смотрела в потолок.

Вопреки обычным представлениям о больнице, здесь стерильный белый цвет отнюдь не преобладал над остальными. Стены были нежно-салатовыми, а шторы на окнах – жёлтыми с коричневыми разводами. Дополнял картину похожий по расцветке линолеум на полу, только в нём коричневый и жёлтый сочетались наоборот. Только кому всё это было интересно? Татьяне уж точно нет!

«Мне почти тридцать, при более чем приличных внешних данных я абсолютно одинока и вынуждена делить чужого мужика с посторонними бабами, которые старше, страшнее и тупее меня», – эта мысль в различных вариациях сверлила усталый мозг женщины, вытащенной врачами с того света. Вернее, из глубокого забытья, вызванного серьёзной дозой снотворного. Как выяснилось, от этого умереть трудно: антидоты известны, последствия минимальны, психотерапевты непреклонны.

Кстати, о психотерапевтах: вряд ли Татьяне попадётся интересный внешне и внутренне, всё понимающий одинокий мужчина. Такими подобного рода специалисты бывают только в голливудских фильмах. А у нас это обычные тётки, замотанные собственными проблемами, но однажды по какой-то непостижимой причине выучившиеся на престижную по современным меркам специальность. Выслушав вполуха пациентку, они втайне позавидуют её красоте, покрутят пальцем у виска, когда она выйдет из кабинета (мол, с жиру баба бесится), а в карточке напишут стандартные рекомендации: транквилизаторы, витамины, покой и смена впечатлений. И самое смешное, что на всё это она, Татьяна, обрекла себя сама!

Близнецы Оля и Слава Величко в раннем детстве не могли прожить друг без друга ни минутки. Даже спать они норовили забраться в одну постель: родителям с большим трудом удалось объяснить детям, что «это не есть хорошая идея».

Шло время, мальчик и девочка подрастали, становясь одинаково долговязыми, стройненькими, остроглазыми, бойкими на язычок, имеющими успех у лиц противоположного пола. Только Славик казался гораздо более смышлёным, чем его чернявая сестричка. Школу тем не менее они оба окончили на отлично, поступили в престижный вуз, а потом случилось страшное.

В стройотряде Славик заболел, и жуткий диагноз «менингит» перечеркнул все надежды парня на блестящее будущее. Ольга из чувства солидарности ушла из института и поступила на курсы парикмахеров. У девчонки проявился настоящий талант в сфере сотворения красавиц из дурнушек, причёски «от Величко» имели неизменный успех, Оля вскоре обросла солидной клиентурой и выпустила из поля зрения бывшего братца-неразлучника.

А братец, после болезни так и не оправившись окончательно, начал попивать, тоскуя о появившихся «пробелах в интеллекте», и однажды его подобрала на трамвайной остановке сердобольная дама сверхбальзаковского возраста, проезжавшая мимо на новеньком «Шевроле». Ей просто стало жалко мокнущего под дождём тощего черноволосого паренька с торчащей из кармана ветровки бутылкой дешёвого пива и вселенской тоской в антрацитовых глазах, сияющих за простенькими очками.

Тёплая ванна, роскошная постель, хорошая выпивка сотворили с юношей настоящее чудо: он отблагодарил спасительницу тем единственным способом, на который оказался способен. Даме так понравились сексуальные игры с молоденьким найдёнышем, что она решила задержать его у себя. Славик не возражал, и вскоре его жизненные ориентиры определились окончательно: парень стал профессиональным альфонсом. Его рекомендовали престарелым подружкам, дарили ко дню рождения, сдавали в аренду. Вскоре Славик забыл, как звали основоположницу его незамысловатого бизнеса: он давно потерял счёт постелям, через которые прошёл.

Его коньком была несокрушимая потенция. Она-то его в конце концов и подвела. Последняя богатая тётушка неблагоразумно познакомила его с собственной взрослой дочерью, а та решила просто подразнить мамашу, уведя у неё послушного раба-любовника. Слава принял разговоры девчонки о её внезапно прорезавшихся чувствах к нему за чистую монету и изменил её матери, своей тогдашней благодетельнице. Та выгнала Славика, пообещав закрыть перед ним двери «всех приличных домов города».

Видимо, она выполнила свою угрозу: Славу больше никто не вожделел. Он опустил руки и едва не вернулся к первоначальному состоянию перманентного пьянства. Поддержала сестрёнка: поселила у себя, растормошила, посоветовала поискать работу (легко ли это сделать инвалиду?) и попробовать познакомиться с нормальной тёткой. То есть наладить обычную жизнь.

Но Слава уже не мог себе представить, что будет обеспечивать своё, а тем более чьё-то ещё будущее, трудясь в поте лица. Он начал продумывать стратегию возвращения на ниву ублажения богатых старушек. Даже принялся похаживать на вечера «Для тех, кому за…» в местный дворец культуры. Там-то он и встретил не слишком денежную, но вполне обеспеченную дамочку гораздо моложе привычных «за пятьдесят» – Светлану Бурцеву. Пригласив её на танец, Слава с удовольствием отметил, что знаменитая эрекция его не подвела и на этот раз. Разодетая в пух и прах толстушка с жадным взглядом благосклонно отнеслась к предложению проводить её до дома, и уже назавтра молодой человек окончательно съехал от сестрёнки и воцарился у новой пассии.

Света устроила Славика натурщиком в студию молодого художника: худосочные брюнеты почему-то всегда пользовались в этой профессии особым спросом. И мужчина решил, что лучшей доли искать уже нет смысла. Он сказал себе, что созрел для законного брака. Бедняга даже не подозревал, какие мрачные сюрпризы готовила ему заметно подорванная болезнью и годами скитаний по чужим постелям психика…

Вопреки взволнованным ожиданиям Эльвиры, Антон не спешил с продолжением. Отстранившись от попутчицы после мимолётного, как взмах крыла бабочки, поцелуя, он вновь взял со столика стакан и принялся с каким-то странным выражением блаженства на лице разглядывать его янтарное содержимое.

– Вот так всегда бывает, Элечка: жизнь проходит, тебе кажется, что ты покорил уже все возможные вершины, а что-то важное всё равно ускользает; и ты никак не можешь понять, почему всё, что происходит с тобой, происходит именно так. – Эта сентенция с претензией на философскую глубину прозвучала для Элки весьма неожиданно.

С чего это вдруг старый ловелас начал исповедоваться перед ней, взъерошенной журналисткой в нелепом свитере и старых джинсах? Останется ли нежное прикосновение твёрдых мужских губ всего лишь приятным воспоминанием или она, Эльвира, пополнит число «сестёр-Савельевых»?

– У вас что-то случилось? – спросила Элка просто так, чтобы не затягивать повисшую в купе паузу.

– Да ничего особенного. Просто я только сейчас понял, какая восхитительная начинка может таиться в простенькой на первый взгляд оболочке. – Антон говорил задумчиво, словно беседуя сам с собой, и Эльвира не поняла, что он имеет в виду: коньяк в простом гранёном стакане или её, Элкину, душу, скрытую за довольно непритязательной внешностью. В конце концов женщина приняла высказывание Вечно Второго на свой счёт, невольно подумав: если бы она никогда не видела себя в зеркале, она попробовала бы обидеться на слова попутчика.

Отец Эльвиры всегда называл её «девчонкой с изюминкой», пытаясь защитить от нападок мамы, Ирины Николаевны. Та отличалась редкостной природной красотой и частенько подтрунивала над дочерью, замечая: «Ты мой дар судьбы, а дары принимают, не обсуждая». Сначала Элка обижалась, а потом научилась улыбаться в ответ на коронную фразу маман. Эльвира и сама прекрасно видела разницу между мамой – высокой женщиной с роскошными формами и иконным лицом – и собой, похожей на бракованного жеребёнка, родившегося у породистой лошади. Дочь казалась бледной копией матери.

И только лучистые серые глаза Элки были теми же, что у Ирины. Они притягивали, словно магнит, в то же время пугая фантастической глубиной: обычно мужчины с мечтательным вздохом обходят стороной женщин с такими глазами, и только самые смелые рискуют приручить их обладательниц. Эльвира замерла в ожидании: как же поступит Антон? Рискнёт или отступится?

– Девочка моя, поезда и гостиницы – это так пошло, – заговорил вдруг Савельев, поймав вопросительный взгляд Карелиной. – Но судьба не оставляет нам выбора.

Журналистов, приехавших на конгресс, посвящённый вопросам демографии, поселили в недостроенном здании студенческого общежития.

Выглядело это весьма своеобразно: за ничем не завешенным окном комнаты, где устроились Элка и её коллега из известного центрального издания, торжественно возвышались леса, по которым постоянно бродили восхищённые гастарбайтеры. Они тут же принялись проситься к девчатам в гости, но острые на язык журналистки отбрили нахальных мужичков и приспособили вместо шторы неизменные «солдатские» одеяла, известные всем по поездам дальнего следования и ещё по таким вот общагам.

Едва успев бросить вещи и привести себя в относительный порядок, журналистки отправились на торжественную церемонию открытия конгресса.

– Народу сюда согнали немерено. Похоже, с демографией у нас в стране действительно беда.

– Надеюсь, практические занятия будут проводиться с учётом желаний подопытных? – Элка и Дина лениво обменивались шутливыми репликами, устраиваясь в креслах на галёрке роскошного многоярусного зала местного дворца культуры. Здание это было редкостно красивым, добротным и оформленным с большим вкусом. Обошлось даже без вечного алого бархата обивки и аляповатой хрустальной люстры под потолком, свободным от привычной лепнины.

– А здесь позаниматься демографией было бы неплохо. – Элка с удовольствием огляделась и вытянула ноги.

– Не забывай, дорогая, что здесь не кинотеатр, где официально предусмотрены места для поцелуев, – пожурила Дина новую знакомую. Эльвира дурашливо отмахнулась:

– Тут весь зал официально отдан борцам за демографический подъём!

– Глянь-ка, как на нас пялится вон тот красавчик! Похоже, у него в штанах сейчас самый настоящий «демографический подъём»! – Динка ткнула пальцем куда-то в передние ряды зала.

Эльвира послушно перевела взгляд в этом направлении и внезапно почувствовала, как её лицо начал заливать предательский румянец. Человеком, которого имела в виду соседка, был не кто иной, как Антон Савельев. И он действительно смотрел прямо на неё, Эльвиру. Смотрел мечтательно и мягко, без обычной вызывающей иронии. И только теперь Элка поняла, что у них абсолютно одинаковые с ним глаза: строгие, серые, умеющие быть и неприступно-стальными, и дымчато-хрустальными…

– Э, подруга, да ты его знаешь! Колись, кто сей прекрасный незнакомец? – Динка не унималась. Заметив смущение собеседницы, она намеревалась вытянуть из неё всё до мельчайших подробностей.

– Это заместитель мэра нашего города. Между прочим, неплохой мужик. Есть мнение, что и в кресле мэра он бы смотрелся весьма неплохо. – Эльвира изо всех сил старалась продемонстрировать полное равнодушие к обсуждаемому объекту.

– А в твоей постели он как смотрелся? – Динка прищурила и без того узковатые восточные глаза и растянула модные пухлые губы в снисходительной улыбке.

– Никак. Он не был в моей постели, – вдруг совершенно серьёзно отозвалась Элка, собравшаяся было разозлиться, но почему-то передумавшая. Ей вдруг самой стало странно: почему же они отказались от своего шанса? Подумаешь, пошлость: СВ, казённые простыни…

– Тогда, может быть, ты уступишь его мне? А я потом подскажу, стоит ли напрягать из-за него свою душу. – Динка, похоже, вовсе не шутила.

И вдруг Эльвира почувствовала ноющую боль где-то внутри, возле сердца. Боль и пустоту. Эту пустоту срочно захотелось заполнить, потому что с ней внутри невозможно было ни жить, ни дышать. Неужели вот так и влюбляются?

«Элка, остановись! Мама опять скажет тебе: поздравляю, дочка, очередной кобель с блядскими глазами, – и будет права! А почему, собственно, нужно останавливаться? Ведь не замуж же за Савельева она собралась. Вряд ли этот мужчина уйдёт из семьи ради очередной пассии. Вот ты и докатилась, Элечка: уже сама называешь себя „очередной пассией“. Нравится? Вот то-то же…»

– Я уступаю его тебе. И спасибо за заботу о моей душе, – запоздало откликнулась Эльвира. Дина её уже не слушала: занавес пополз в стороны и вверх, открывая ярко освещённую сцену. Журналисты включили диктофоны и приготовились к работе.

Конгресс начался.

А вечером для прессы был устроен специальный банкет в ресторане гостиницы «Центральная». В баре по соседству Эльвира сразу заметила Антона, присевшего возле стойки и потягивающего какой-то напиток из высокого бокала. Он был в джинсах и светлом мягком пуловере, очень подходящем к его глазам. Мужчина скользил взглядом по посетителям ресторана, стараясь казаться равнодушным. Это ему вполне удавалось: хороший политик умеет играть лучше среднего актёра.

Эльвира скользила в медленном танце в паре со столичным тележурналистом, обладающим фигурой профессионального спортсмена и лицом усталого плейбоя. Они о чём-то лениво беседовали, ладонь парня лежала чуть ниже, чем следовало (во всяком случае, так показалось Савельеву), и Эльвира выглядела совсем не такой, как в поезде. Джинсы и свитер сменило маленькое строгое платье, следы усталости на лице молодой женщины скрыл лёгкий макияж. И вообще, в её облике появилась возбуждающая раскрепощенность, – словно свет, исходящий из её глаз, удивительным образом распространился на всё её существо.

Антон понял, что мучительно хочет оказаться на месте танцующего с Карелиной столичного хлыща. Хочет держать Элку в объятьях на глазах у всех, ведь танец – это своеобразная прелюдия к обладанию женщиной.

Кто-то коснулся плеча Савельева сзади. Антон Павлович невольно вздрогнул и обернулся. За спиной, улыбаясь, стояла молоденькая дама восточного типа, высокая и очень худая, с геометрически строгим иссиня-чёрным каре, маскирующим широкие скулы и открывающим бесконечную шею.

– Любуетесь? – сказала незнакомка. Савельев попробовал разобраться в себе: хочет ли он говорить с ней?

– Здесь довольно скучно, вы не находите? – настойчиво продолжала атаковать восточная чаровница, и Антон сдался:

– Это зависит от того, для чего вы здесь.

– Я, как и все мы, приехавшие сюда, озабочена демографическими вопросами. Особенно мне нравятся конкретные методы их решения. – Девушка балансировала на грани приличия, и Савельев видел, что ей явно нравится дразнить незнакомого мужчину, вызывая его на откровенный флирт.

– И я кажусь вам подходящим объектом для этих целей? – усмехнулся Антон Павлович, принимая правила предложенной дамой восхитительной древней игры, которую испокон веков вели между собой мужчина и женщина.

Он долгим, оценивающим взглядом оглядел нечаянную собеседницу, на некоторое время упустив из виду Эльвиру. Хотел бы он знать, чем закончится сегодняшний вечер!

– А вы живете в этой гостинице? Хотела бы я посмотреть, в каких условиях поселили «белых» людей! – с оттенком наигранной зависти в голосе протянула лукавая брюнетка. Савельеву ничего не оставалось, как пригласить её в номер. Отказывать даме было не в его правилах.

– Кстати, меня зовут Дина. А можно я возьму с собой подругу? – Девица грациозно развернулась в сторону банкетного зала, и Антон вдруг понял, кого намеревалась позвать нахальная гостья.

Через несколько секунд он повёл Дину и Эльвиру в свой одноместный номер на четвёртом этаже. От обеих женщин исходила сумасшедшая энергетика, заставляющая даже такого профессионального соблазнителя, как Савельев, заметно нервничать. Антон почувствовал себя вершиной заколдованного Бермудского треугольника. Обстановка накалилась до предела…

Инициатива Дины напугала Эльвиру. Вовсе не таким Карелина представляла себе путь в номер Савельева: словно с её чувств безжалостно сорвали спасительные покровы тайны, выставив их напоказ. «В крайнем случае я уйду, а Дина пусть делает что хочет. Заодно освободит меня от этой странной влюблённости, которая мне вовсе ни к чему», – решила для себя Эльвира, переступив порог небольшого уютного номера, напоминающего скорее настоящую квартирку, чем безликое казённое жильё.

Естественно, главную роль в обстановке играла шикарная кровать, накрытая пледом медового цвета. На столике высился изящный хрустальный графин в окружении стаканчиков, в углу едва слышно урчал холодильник, на приземистой тумбочке стоял небольшой телевизор. Окно было полностью скрыто богатыми разноуровневыми шторами в тон покрывалу, звук шагов гостей скрадывал золотистый ковёр.

Дина скинула лодочки на умопомрачительных по высоте и тонкости шпильках и забралась в округлое кресло, поджав ноги. Взгляд Савельева невольно задержался на её точёных коленках, явно специально выставленных напоказ. Эльвира же скромно опустилась на стул, и только вспыхнувший на её скулах лихорадочный румянец выдавал её волнение. Женщины выжидающе уставились на хозяина номера, предоставив ему полное право распоряжаться ситуацией.

– Может, вина? – предложил Антон, извлекая из холодильника «обязательный запас джентльмена»: фрукты, конфеты, бутылку мартини.

– Не откажемся. – Дина отвечала за двоих, а Эльвира за всё время не проронила ни слова. Она чувствовала себя лишней в этой двусмысленной ситуации, её будоражила одна-единственная мысль: зачем Дина так поступила? Ведь, если бы она не позвала с собой её, Элку, Антон преспокойно увёл бы Динку одну в этот номер и в очередной раз подтвердил бы свою репутацию сексуального гиганта, переспав с заезжей журналисточкой.

«Ну почему всё так глупо получилось? Сначала этот облезлый Чарский со своими проблемами, потом Антон с каким-то непонятным предубеждением против „дорожной пошлости“. Надо было закончить всё прямо в вагоне! Секс значит секс, нельзя было позволять себе увлечься этим мужчиной. Тебе была известна репутация этого человека, и ты проигнорировала голос разума. Чего же ты хочешь теперь? Уходи, пусть Дина развлекается! Развлекается с твоим мужчиной!..»

Эльвира очнулась от самоуничижительных мыслей, с удивлением обнаружив в собственной руке наполовину опустошённый бокал мартини. Динка стояла у входа в номер и о чём-то торопливо трещала по мобильнику, раздосадованно поглядывая на часы. Потом она «дико извинилась», подмигнула Элке и выпорхнула за дверь, оставив Карелину наедине с Савельевым.

Только теперь Эльвира поняла, что в этом с самого начала и заключался план Дины, банальный, но виртуозно исполненный. Новоявленная подруга своим поступком попыталась убить двух зайцев: продемонстрировать Карелиной истинную сущность Антона и дать Элке возможность заняться с ним сексом без всяких моральных обязательств, связанных с «настоящими чувствами».

– Тебе не кажется, что твоя подруга чересчур навязчива? – Голос Савельева прозвучал словно откуда-то издалека.

– Скоропалительная любовь, скоропалительная дружба… Не слишком ли много для одной командировки? – вздохнула Эльвира.

Она заметила неожиданное потрясение в посветлевших отчего-то глазах Антона. Казалось, мужчина помолодел на пару десятков лет в считанные секунды. Что же произошло? Элка лихорадочно искала объяснение случившемуся и вдруг, прокрутив в уме собственную последнюю фразу, всё поняла. Она только что проговорилась, произнеся вслух слово «любовь». И всё сразу встало на свои места. Значит, всё-таки любовь?..

Бледное лицо Эльвиры медленно залила алая краска. Столь же медленно Савельев приблизился к женщине, осторожно высвободил бокал из её ставших вдруг непослушными пальцев и с мягкой настойчивостью потянул её за руку. Словно зачарованная, Элка поднялась со стула и шагнула к кровати следом за Антоном. Взгляды мужчины и женщины встретились, и Эльвира поняла, что пропала. Пошлость? Разве может быть пошлым то, что происходит с таким выражением глаз?!

В невозможно юных и близких глазах Антона была одна лишь только нежность. Ни стального блеска, ни иронии, ни нетерпения.

Любовники больше не могли сдерживаться ни секунды. Их второй поцелуй взорвал окружающую действительность, и нежность внезапно сменилась испепеляющим желанием взаимного обладания. Элка испытала давно забытое ощущение полного слияния с мужчиной, когда разум освобождает тело от ненужных оков условностей, предоставляя желанную свободу. Свободу действовать по зову дремлющих в человеке древних инстинктов.

Эльвира и не предполагала, сколько давно сдерживаемой страсти заключено в ней! Её тело вибрировало, отзываясь на обжигающие прикосновения ладоней и губ Антона. А в миг наивысшего наслаждения откуда-то изнутри, из неизведанных доселе глубин её только что разбуженного естества, вырвался низкий гортанный стон. Савельев погасил его поцелуем и сказал прерывающимся голосом:

– Ну тише, тише, девочка моя! Всё-таки здесь гостиница…

Эльвира тихонько рассмеялась и села в постели, опёршись на локоть. Антон лежал рядом, расслабленно улыбаясь, вытянувшись в полный рост поверх смятого пледа и ничуть не стесняясь своей наготы. Так обычно поступают только люди, уверенные в собственной безупречности. О да, он выглядел именно таким: тело его было телом тридцатипятилетнего мужчины, полным сил и звериной грации. Эльвире хотелось вновь и вновь касаться его бархатистой кожи, и она сделала это, пугаясь появившейся в себе раскованной смелости.

Внезапно раздавшийся звонок мобильника Савельева разрушил магию момента. Антон сразу напрягся, накинул на плечи плед, став похожим на античного полководца, и взял телефон. Лицо Вечно Второго прорезалось строгими морщинами, и он больше не казался Элке её ровесником.

– Я слушаю, – суховатым тоном произнёс Савельев и, словно забыв о существовании Эльвиры, задумчиво зашагал по комнате в сторону туалета. Дверь захлопнулась, раздался щелчок щеколды.

– Да, всё-таки это гостиница, – печально повторила Элка фразу своего любовника и принялась приводить себя в порядок. Что-то подсказывало ей, что продолжения не будет. Во всяком случае, сегодня. А жаль: она не успела вдоволь насладиться новым для себя ощущением, которому трудно было подобрать точное определение. Обласканность? Заполненность? Ох, и беден ты, несказанно богатый русский язык!

– Куда ты, девочка моя? – Из ванной комнаты вышел совершенно другой Савельев. В нём не было и намёка на ту ошеломляющую нежность, покорившую Элку. Скорее, он хотел, чтобы Эльвира ушла, но не знал, как сказать ей об этом.

– Сказка закончилась, ведь так? – изменилась и Карелина. Перед Вечно Вторым стояла абсолютно уверенная в себе блестящая женщина с появившейся неизвестно откуда горделивой осанкой.

– И поэтому королева уходит? – в тон Эльвире заметил Антон.

– Королева уходит, потому что у короля срочные дела. – Карелина коротко поцеловала Савельева в уголок губ, невольно повторив его «брудершафтовский» поцелуй, с плохо скрываемым сожалением развернулась и покинула номер.

Вечеринка в банкетном зале продолжалась. Дина, заметив Эльвиру, подошла к ней и, приобняв, заговорщически спросила:

– Ну что, излечила душу?

– Кажется, мне стало только хуже, – ответила Элка.

– Если бы я знала, что всё так запущено, я постаралась бы оградить тебя от этого свидания. Эль, у него ведь глаза блядские! – возмущённо воскликнула Дина, заглушаемая ритмичной музыкой.

Эльвира глянула на озадаченную Динку, не сдержалась и взахлёб расхохоталась, пытаясь выговорить между приступами смеха:

– Ты прям как моя маман!

Заметив слёзы на глазах Карелиной, Дина поняла, что её неожиданное веселье грозит обернуться истерикой. Поэтому она схватила Элку за руку и вывела на улицу, сунув ей в губы на ходу подкуренную сигарету.

– Успокойся, Эль! Ведь всё было хорошо, правда? – Голос Дины едва заметно дрожал. Она не ожидала такого накала чувств от подобной ситуации. Не было ничего банальнее обычного командировочного траха, особенно с таким мужиком, как этот Савельев: у него же на лбу километровыми буквами написано: «БАБНИК»!

Дина не сомневалась, что он лёг бы и с ней в ту же самую постель, которую сегодня разделил с Элкой, если бы обстоятельства сложились по-другому. Вернее, если бы она, Диана Резник, захотела сложить их иначе. Может, стоит исцелить девку до конца? Пусть отрезвеет сразу, пока окончательно не потеряла голову: потом легче будет. Эльвира извинилась и, поймав такси, отправилась спать в «родную общагу». А Дина вернулась на банкет.

Так и есть: через некоторое время в бар спустился и Савельев. Он был слегка взволнован, бледен, и какие-то потерянные глаза его скользили по лицам развлекающихся журналистов в поисках знакомого лица. Взгляд его натолкнулся-таки на знакомое лицо, но это была Дина, а не Эльвира. Она приветливо взмахнула Антону Павловичу рукой и поспешила составить ему компанию, хотя он её об этом и не просил.

Женька шла домой из музыкальной школы в приподнятом настроении: сам директор, Сергей Никитич Лебедев, предложил ей поучаствовать в фестивале «Весенняя рапсодия» в качестве почётного гостя!

Для девочки это была серьёзная ступень творческого роста. Ещё пару лет назад Женя мечтала лишь о конкурсном участии в этом фестивале и бесконечно репетировала, сводя маму с ума недетским упорством. Дебют оказался успешным: юная пианистка была удостоена звания лауреата первой степени. В прошлом году Женька заслуженно завоевала Гранпри, а нынешний фестиваль встретит гостей красочной афишей: «Для вас играет Евгения Карелина»!

Почти у самого подъезда девочка, спешащая сообщить маме радостную весть, вспомнила, что дома никого нет. Мать в командировке, а к ужину её, Женьку, ждёт тётя Света, живущая совсем в другом районе.

Как же она могла забыть о таком важном событии, произошедшем в её жизни? Мамуля впервые оставила её на попечение чужим людям (ну, не совсем, конечно, чужим, но особой родственной теплоты в их отношениях никогда не было), а сама отправилась в командировку в другой город, расположенный за две тысячи километров отсюда! Женька аж поёжилась, попробовав представить себе, как это далеко.

Ну ничего, она вернётся как раз к фестивалю, будет сидеть в первом ряду с маленьким блестящим диктофоном в руке. А потом пойдёт брать интервью у победителей. А ещё в зале будет сидеть дядя Славик, непременно с большим букетом цветов для неё, почётной гостьи фестиваля!

Женя загадочно улыбнулась, представив себе внимательные чёрные глаза дяди и вспомнив, как едва заметно дрожала его ладонь, которую он положил ей на спину. Он что, испугался чего-то? Но ведь настоящие мужчины не должны бояться ничего! Она обязательно напомнит это Славику, если он опять согласится послушать её игру. А почему, собственно, нет? Женька решила, что он как человек интеллигентный (очки – лишнее тому подтверждение!) просто обязан любить классическую музыку!

С такими приятными мыслями Женька добралась до квартиры тёти Светы и позвонила, дотянувшись на цыпочках до высоко расположенной кнопки звонка. Послышались торопливые шаги, потом кто-то замер за дверью (наверное, заглянул в глазок), и тут же прозвучал щелчок отпираемого замка.

Дверь приоткрылась, впуская Женьку внутрь неосвещённого коридора, и моментально захлопнулась за спиной девочки. Перед юной пианисткой стоял Славик собственной персоной. Казалось, он приготовился к очередному сеансу позирования: тело его, почти полностью обнажённое, молочно белело в полумраке коридора. Вначале Женька испугалась и хотела закричать, но вид махрового полотенца, плотно обёрнутого вокруг бёдер, немного успокоил её.

Слава натянуто улыбнулся и попятился вглубь квартиры, увлекая за руку Женьку, чувствующую себя послушной тряпичной куклой.

– Чего ты боишься, глупыш? Я просто принимал душ и не успел одеться, – ободряюще улыбнулся мужчина, и охватившее девочку оцепенение сразу схлынуло. Девочка облегчённо рассмеялась и направилась в «залу с роялем», чтобы переодеться в домашнее.

– Как дела в школе? – Слава изо всех сил изображал доброго дядюшку, стараясь не думать о том, что в этот самый момент Женька снимает с себя одежду и остаётся в одних плавочках, тоненькая, почти прозрачная, хрупкая, как весенний цветок на лесной поляне. Поэтичность сравнения поразила Славика: он привык мыслить достаточно примитивно, избегая всякой лирики. О какой лирике может идти речь в постели с какой-нибудь толстой морщинистой «нимфой»?

Мужчина решительно сорвал с бёдер полотенце, уже не скрывающее его дикого возбуждения, и распахнул дверь заветной комнаты с пианино.

Дина подсела к Антону Павловичу и первой завела разговор:

– Опять скучаем? Вас так безжалостно покинули?

– Просто иногда хочется побыть в одиночестве, – слегка раздражённо отозвался Савельев, давая понять назойливой дамочке, что в её обществе не нуждается.

Говорят, благими намерениями вымощена дорога в ад. Дина почувствовала себя оскорблённой и закусила губу. Она забыла, с какой целью изначально пыталась флиртовать с этим странноватым мужиком: обычно кобелирующие личности западали на неё без осечек, а этот её отверг.

«Неужели пытается хранить верность этой малохольной Эльке? Смешно! У него явно старая сварливая жена и куча любовниц! Так в чём же дело? Ой, только не надо сказок о внезапно вспыхнувшей любви!»

Дина зашла с другой стороны:

– Одиночество не лучший выбор, когда рядом друзья.

– А мы друзья? – В голосе Антона прорезались нотки интереса.

«Он ожил! Слава богу!» – Дина картинно возвела глаза к потолку, а потом опустила взгляд и нахмурилась, заметив выражение лица собеседника.

– У вас какие-то серьёзные проблемы?

– Не без этого. – Савельев снова готов был замкнуться, и женщина пожалела о том, что завела разговор о делах. На самом деле в глазах Антона Павловича Дина от этого только прибавила: Эльвира почему-то не поддержала его морально после поразительно мощного по остроте ощущений акта любви и предпочла самоустраниться.

– Работа? – предположила Диана.

– Семья, – покачал головой Савельев.

– Ну, в этих делах любовница не помощник, – облегчённо рассмеялась женщина.

Незаметно для себя он рассказал ей о том, что его единственный сын попал под следствие: сел за руль в состоянии подпития и сбил человека. Теперь ему угрожает тюрьма, недавно позвонил адвокат и сообщил новости. К сожалению, не слишком обнадёживающие. А свою должность Вечно Второй вмешивать в дело не хотел. За это его готова была запилить жена, любящая сына едва ли не сильнее, чем мужа.

На барной стойке уже стояли рядышком два бокала с выпивкой, и Дина оплела руками локоть Савельева, преданно заглядывая ему в лицо раскосыми чёрными глазами опасной хищницы и прижимаясь к его боку своим невероятно изящным и грациозным телом.

Антон не откликался на явный призыв готовой к соитию самки, но и не отталкивал красотку. В его усталом мозгу крутилась фраза, брошенная сегодня Эльвирой: «Скоропалительная любовь, скоропалительная дружба». Насчёт первого он очень хотел бы надеяться. По поводу второго он мог сказать твёрдо: Элка жестоко ошиблась в выборе подруги. Эта Диана ждёт от него реакции настоящего мачо: мол, ещё чуть-чуть, и он сам потащит меня в свой номер!

Да, она чертовски хороша, и ещё сутки назад он бы так и сделал. Но что-то изменилось в нём за эти сутки. Или он просто действительно начал стареть? Антон Павлович задумчиво достал сигареты, повертел их в руках и положил обратно. Он не заметил, как из кармана вместе с пачкой «Конгресса» выпал его мобильный телефон. Савельев высвободился из назойливых объятий Дины, мягко извинился и, сославшись на головную боль, удалился к себе. Телефон остался лежать на паркете возле стойки.

– Какая-то бабская отговорка, – фыркнула уязвлённая Диана. И тут она заметила лежащий на полу предмет. Телефон. Его телефон! Дина быстренько подняла дорогую игрушку: включён!

Возвратить мобильник хозяину, потребовав в качестве платы взаимности? Это уже похоже на явную проституцию. Вещице можно найти более интересное применение! К примеру, продемонстрировать телефон Эльвире и невинно сообщить, что это подарок Савельева за ночь незабываемой страсти. Или позвонить жёнушке этого козла и рассказать ей, чем занимается он на конгрессе, пока их сыночек томится в неволе. Оба варианта показались Дине достойными внимания.

Но одна назойливая мыслишка не давала роковой красотке покоя: не слишком ли она заигралась? Имеет ли она право так глубоко вмешиваться в судьбу, в сущности, посторонних ей людей?

Опустив телефон в сумочку, Дина направилась к выходу из ресторана. У неё ещё было время, чтобы сделать окончательный выбор.

Мобильный Савельева ожил, когда журналистка приближалась к общежитию. Дина по инерции ответила на звонок. «Вызывающий абонент» вначале непонимающе замер, а потом заверещал противным женским голосом:

– Кобель несчастный! Уже и на звонок самому ответить лень! Девушка, дай-ка телефон хозяину!

Дина мгновенно сориентировалась в ситуации и сказала:

– Я только что нашла этот мобильник в фойе гостиницы. Если вы подскажете, кому его нужно передать, я с удовольствием это сделаю. За вознаграждение, конечно!

– А ты не врёшь? Смотри, сучка, подцепишь от этого красавца какую-нибудь заразу! – Собеседница Дианы была дамой весьма «приятной» в общении! Но голос её явно оттаял, приобретя насмешливо-ворчливый оттенок.

– Вам нравится оскорблять людей? – парировала Дина. И тогда Валя (это была, естественно, жена Савельева) сменила тон на деловой:

– Этот телефон принадлежит Антону Павловичу Савельеву, он первый заместитель мэра города N и сейчас находится на Всероссийском демографическом конгрессе. Живёт, вероятно, в той самой гостинице, где вы изволили найти мобильник. Передайте ему, что в городе ЧП. Мэр срочно отзывает его из командировки. И пусть заберёт с собой оттуда ещё одну командировочную, Эльвиру Карелину. Это дело касается её напрямую. А кстати, не вы ли и есть та самая Эльвира?

– Нет, меня зовут Диана. Я немедленно разыщу вашего Савельева. Прощайте. – Динка сделала стойку, как хорошая охотничья собака, идущая по следу.

«Что это за ЧП, из-за которого высокопоставленное лицо отзывают со столь важного мероприятия? Может, стоит пока сохранить дружбу с Эльвирой? Наша стремительно желтеющая газетка стонет от отсутствия интересной фактуры из регионов!»

И Динка кинулась обратно в гостиницу.

Савельев встретил её с таким недовольным лицом, что журналистка сразу похоронила ожившую было в душе надежду на маленькое интимное приключение в номере Антона Павловича.

– Вы никак не решитесь оставить меня в покое? – спросил Вечно Второй.

– Я по делу, – пропустив мимо ушей его иронию, ответила Диана и что-то достала из своей миниатюрной лаковой сумочки. Савельев узнал в блестящей вещице свой сотовый телефон. Женщина сощурилась и поинтересовалась: – А вы ещё не обнаружили пропажу?

– Спасибо, что вернули. Что я вам должен? – Тон Антона Павловича был сугубо деловым, но Дина всё-таки отшутилась:

– А вы не догадываетесь?

– Я не так хорош, чтобы рассчитываться подобным образом с шикарной юной дамой, – выдавил-таки из себя комплимент Савельев.

– Не вам судить об этом. А я, к сожалению, так и не получила на это шанса. – Диана окончательно подвела черту под их так и не состоявшимся романом, а потом добавила: – Да, кстати, вам звонили. Просили передать, что ваша командировка экстренно завершена. Вам надлежит вернуться в город N в сопровождении Эльвиры Карелиной.

– Опять ваши нелепые шутки? – чуть было не вспылил Антон.

– Увы, истинная правда. Привет жене, я пошла будить вашу драгоценную Элечку. – Дина послала мужчине воздушный поцелуй и с сожалением во взгляде вышла из номера.

Молодая женщина пока не могла определиться, выиграла ли она или проиграла оттого, что не согрешила с этим, безусловно, привлекательным и в своём роде порядочным человеком. Хотя… может ли вообще считаться порядочным мужчина, изменяющий жене? Судя по голосу его жены, скорее да, чем нет…

Эльвира спала глубоко и безмятежно, лёжа на спине, с едва угадываемой улыбкой на полуоткрытых губах. Будить её было даже жалко! Но Дина всё же решилась. Села на краешек кровати, легонько потрепала Карелину за плечо и тоненько пропела:

– Эй, соня, вставай! Командировка закончена!

– Вот глупости! Всё только начинается! – протянула в полусне Элка, не желая открывать глаза.

– К сожалению, я не шучу. Наверно, тебя внизу уже ждёт твой Савельев с чемоданом. У вас там что-то произошло, Антону звонили на сотовый. – Голос Дины безжалостно отогнал остатки сна. Эльвира резко села в постели и подозрительно спросила:

– Откуда знаешь?

– Я в этот момент лежала с ним рядом, – в тон ей ответила решившая пошалить Дина.

– Врёшь, – убеждённо кивнула Элка.

– Вру, – сокрушённо согласилась её собеседница. Она быстро написала что-то на листочке из своего блокнота и сунула записку Эльвире. – Это мой адрес и телефон. Может, пригодится когда-нибудь. Ответишь взаимностью?

Карелина оставила Диане Резник свои координаты, не подозревая, чем этот вполне логичный и безобидный поступок может обернуться в будущем. Она вообще не догадывалась, что прошедший вечер станет, пожалуй, самым последним вечером в её жизни, который она смогла бы назвать по-настоящему счастливым.

К общежитию уже на самом деле подъехал на такси Савельев. Он смотрел на часы, ожидая Эльвиру, и лицо его выглядело бескровным и изрядно постаревшим. Карелина встретилась с ним глазами и поняла, что произошло нечто ужасное. Такое, что ляжет тяжким грузом на их сердца, сделавшись непреодолимым препятствием на пути их столь хрупкой и несвоевременной любви.

Антону впервые предстояла невероятно тяжёлая миссия: сообщить матери о жутком несчастье, произошедшем с её ребёнком. К тому же этой матерью была небезразличная ему женщина. Савельев поёжился от определения, пришедшего ему в голову: «небезразличная». Но он вполне трезво оценивал перспективы (за что его и ценили окружающие) и понимал, что после такого потрясения Эльвира вряд ли захочет продолжать их отношения. А если и захочет, то из них уйдут те необъяснимые чистота и пронзительность, что давно уже позабылись старым ловеласом Савельевым и потому стали для него настоящим божественным откровением…

…При первых же словах Антона Эльвира сползла на землю и отключилась. Вечно Второй, пожалуй, впервые в жизни почувствовал себя абсолютно беспомощным. Она, конечно, вскоре пришла в себя, но глаза её приобрели жутковатое отрешённое выражение и смотрели куда-то в пространство, мимо Савельева.

Женщина что-то безостановочно шептала. Прислушавшись, Антон уловил страшный смысл её слов:

– Это я во всём виновата! Я не должна была ехать в эту командировку! Я не должна была оставлять её одну, думая только о себе! Я не должна была давать волю собственной похоти!

Савельев отшатнулся, словно получил пощёчину. Он, несчастный, не мог подобрать достойного определения их отношениям, боясь неточным словом снизить высоту накала пронзивших их чувств, а она безжалостно окрестила их похотью! Неужели она права? Неужели за всеми красивыми размышлениями о любви стоит самая обычная похоть? Тогда отчего же ему не захотелось после этого ложиться в постель с Диной? Почему одна только мысль о том, какую душевную боль сейчас переживает Эльвира, вызывает у него самого ощущение реальной физической боли? Кто знает точный ответ? Кто вправе судить? Кто?..

– Простите, Антон Павлович. Я испортила вам командировку. – Ну вот и всё сказано. Она отодвинулась на нереально далёкую дистанцию, вернувшись в эпоху ледяного «вы».

Женька была такой бледной и слабенькой: она и раньше-то не отличалась излишней пухлостью, а теперь от неё и вовсе осталась всего лишь тень. На фоне мертвенно-белой простыни лицо девочки с истончившимися, заострёнными чертами казалось вовсе прозрачным. Глаза Женьки были закрыты: она так и не пришла в себя.

«Милосердная» кома. Когда-то Эльвира слышала подобное выражение, но в то время она не смогла бы понять его до конца. Теперь она знала, что так лучше. Лучше, когда Женя находится где-то далеко от этого мира и не надо ни плакать, ни страдать от боли, ни бояться. Не надо раз за разом прокручивать в памяти недавние жуткие события, постепенно сводя себя с ума.

Пусть это станет достоянием её, Жениной, матери. Матери, без зазрения совести оставившей её в гнезде моральных уродов и отправившейся в командировку – прямо в постель к главному кобелю города N. В том, что произошло, виновата лишь она одна. Как справиться с этим грузом, Карелина не знала. Оставалось рассчитывать на простенькое заклинание, которое постоянно вдалбливала ей в голову её мать, Ирина Николаевна: «Элка, ты сильная! Ты выдержишь!» И Элка просто обязана выдержать всё…

Эльвира сидела на краешке постели дочери, глядя невидящими глазами в белую стену напротив. Женщине даже не позволяли взять Женьку за руку: пальцы девочки были плотно упакованы в гипс. Из носа ребёнка выползала тоненькая прозрачная трубочка, присоединённая к мерно гудящему аппарату.

Славик. Это был Славик. Худое, невзрачное существо, от которого просто не могло исходить никакой угрозы. В тот вечер Эльвира даже не потрудилась заглянуть в черноту его глаз, спрятанных за стёклами интеллигентских очков. Да и вряд ли смогла бы она прочитать в этих глазах подводную часть айсберга его мрачной души.

Но прошлого уже не вернёшь, и надо учиться жить в новых условиях. На столе следователя лежит написанное Элкой под диктовку заявление, Славика ищут и обязательно найдут, если он ещё в городе. Светлана помещена в психушку: её взяли прямо в квартире Карелиных, где она бесновалась посреди разведённого ею погребального костра. Женя здесь, в больнице, и ей уже не стать почётным гостем фестиваля «Весенняя рапсодия», да и никакого другого фестиваля тоже. Приговор врача однозначен: она больше никогда не сможет играть. И будет настоящим чудом, если когда-нибудь она сможет любить. Если, конечно, она захочет заставить свой юный организм очнуться от комы. «Милосердной» комы…

К Эльвире сзади потихоньку подошла Татьяна Исаенко, облачённая в просторный больничный халат. Она присела рядышком и обняла женщину за плечи. Здесь, в пустой белоснежной палате, Элка сама казалась хрупким потерянным ребёнком.

Таня уже знала о том, что произошло с Карелиной: в городе N, впрочем, как и во всех других городах, плохие новости расходятся, словно круги по воде, быстро и неотвратимо. И собственная печальная история показалась ей пустой и глупой. Травиться из-за этого уж точно не стоило. Ум, молодость, красота – всё это осталось у неё. А это, согласитесь, неплохая приправа к одиночеству!

– Как ты, Эльвира? – тихонько спросила Татьяна.

– А как ты думаешь? – горько усмехнулась Элка, решившая надеть шубку ёжика, чтобы защитить от полного разрушения хотя бы собственную психику, если всё остальное уже разрушено. Несколько раз, правда, звонил Савельев, но она сбрасывала звонок: защищаться от него она не хотела, а колючки прятать уже не могла физически.

– Прости, я на самом деле не знаю, чем могу тебе помочь. Но помочь очень хочу. – Несколько обязательных, но ни к чему не обязывающих фраз. Всё так, как и должно быть.

Элка удивлялась, как это до сих пор в коридоре не толпились желающие посочувствовать. В беде сочувствовать легко, – так раньше думала Эльвира, придерживающаяся принципа, что настоящий друг познаётся в радости. И только теперь Элка смогла сполна оценить всю глубинную мудрость фразы «друг познаётся в беде». Иногда человеку не нужно дежурных фраз и неловких утешений. Иногда ему нужно просто дать возможность пережить беду наедине с ней. Переиграть её «в гляделки» и не моргнуть первой, хотя глаза готовы ослепнуть от слёз. И только настоящий друг способен понять это и предусмотрительно отойти в сторону, не влезая в душу с сочувствующим видом.

Татьяна поднялась и неслышно вышла из палаты. Элка, сама того не ведая, сейчас дала бывшей коллеге серьёзный урок, возрождающий ту к нормальной, полноценной жизни. Исаенко вернулась к себе в палату, достала мобильник и позвонила соседу, у которого остались ключи от её квартиры, – пареньку из разряда «продвинутых», помешанных на компьютерах и рэпе, но абсолютно не испорченных реальным злом.

– Чего хотели, тёть Тань? – отозвался парень, и та рассмеялась в трубку:

– Какая я тебе тётя? Мне ещё тридцати нет! Ты говорил, у тебя старенький ноутбук завалялся. Не можешь на время одолжить его мне?

– Вам в больницу принести? Я мигом, только маме записку оставлю, чтобы она меня не потеряла, а то мы с ней на дачу собирались. – Голос соседа, такой юный и свежий, добавил Татьяне решимости.

Ноутбук ей нужен был, чтобы составить резюме. Исаенко решила найти наконец достойную работу, которая позволила бы ей раскрыть все свои таланты и проявить способности. Чарский теперь казался ей злым волшебником, околдовавшим её на долгие годы и лишившим возможности думать и действовать самостоятельно. С этим покончено. Дима, конечно, пытался вернуть всё на круги своя, он даже притащил в больницу букет любимых Татьяной белых лилий. Исаенко только рассмеялась: упругие чистые цветы составляли такой контраст с изрядно потасканным Казановой! И как же она раньше этого не замечала?

Высоцкий пел: «Это не горе, если болит нога». Теперь Татьяна готова была дважды подписаться под этой строчкой.

Сосед прискакал через полчаса с ноутбуком под мышкой и коробкой апельсинового сока в руках.

– Это вам, пароля там нет, входите смело. И больше не делайте с собой таких глупостей. Вылечивайтесь и приезжайте к нам на дачу лопать клубнику. Она у нас ранняя! – И парень, подмигнув Татьяне, помчался домой: мама ждёт!

Татьяна включила портативный компьютер и задумалась над пустой страницей. Чистый лист всегда немного пугал её: она знала, что бумага всё стерпит. Но она также знала, что рукописи не горят и что написанное пером не вырубишь топором. Исаенко невольно зажмурилась и помотала головой: надо же, как её сегодня потянуло на народную мудрость! Но пора было начинать писать, чтобы не растерять первоначальный запал.

Через полчаса Татьяна закончила работу над резюме и хотела было выключить ноутбук и отложить его в сторону. И вдруг её посетила мысль, показавшаяся ей весьма интересной: а что, если попробовать создать электронный дневник? Доверить этой игрушке всё, о чём не хотелось бы говорить ни с кем? Потом можно будет распечатать всё и стереть. Или просто стереть, не распечатывая.

Говорят, дневник – это тоже хорошая психотерапия. Таня уже прошла пару сеансов у врача-психотерапевта, и её первоначальные предположения подтвердились: лечить душу Исаенко взялась усталая, обременённая кучей собственных проблем дама, находящая, впрочем, в себе скрытые внутренние резервы, чтобы постоянно располагающе улыбаться и давать стандартные советы. О дневнике, правда, она ничего не говорила. Тем решительнее Татьяна взялась за самокопание.

А начала она свои «психотерапевтические мемуары» с истории Эльвиры Карелиной – женщины, показавшей ей, каким может быть настоящее горе…

Валентина Денисовна встретила вернувшегося из командировки мужа ехидной фразой:

– Что, милый мой, стареем? Рассеянным стал, телефоны теряешь?

– Я действительно потерял телефон, – сухо отозвался Антон Павлович, которому вовсе не хотелось сейчас вступать в словесное единоборство с рассерженной женой.

– И нашла его та самая Эльвира, которая бросает ребёнка где попало и ездит по командировкам, чтобы соблазнять вдали от дома женатых мужиков, да ещё и с хорошей должностью? – Валентина и не думала униматься.

Строгий отчёт о происшествии в городе N, положенный на рабочий стол её мужа и доставленный ей лично в руки его помощником, оброс по дороге целым ворохом сплетен и досужих домыслов.

Основой всех этих слухов, к сожалению некоторых участников событий, служил вполне реальный факт: Эльвира Карелина действительно поехала в служебную командировку и даже переспала там с Савельевым (хотя свечку, естественно, никто не держал и правду знали только Антон и Элка, Дина не в счёт). Но дочь Карелина оставила у двоюродной сестры, причём с полного согласия последней. Светлана давала показания об этом в присутствии врачей, разрешивших провести допрос, выглядела она при этом вполне вменяемой. И это была первая командировка Эльвиры Михайловны за всё время её работы в газете, что подтвердили все сотрудники редакции. К тому же Карелина была, безусловно, примерной матерью (об этом твердили все, включая коллег Элки, соседей и педагогов музыкальной школы, где училась Женя).

Но обо всём этом знало официальное следствие. Падкие на сенсации горожане, знакомые участников событий, знакомые их знакомых и прочие любители посудачить со смаком растиражировали образ Элки – этакой мамаши-шлюхи, своим недостойным поведением доведшей собственного ребёнка до реанимации.

Всё это и преподнесли Савельеву по возвращении домой.

– Вот, значит, что ты тут себе нарисовала. – Антон закурил прямо на кухне, сидя за столом, чего раньше никогда себе не позволял. Сейчас ему было всё равно: он выяснил, что у него, оказывается, есть душа и что её можно вывернуть наизнанку, опустошить – и это очень больно!

Почему же раньше, легко меняя любовниц и выплачивая им щедрое вознаграждение за недолгие совместные постельные радости, он никогда не задумывался об их будущем, невольно относясь к женщинам именно как к шлюхам? А ведь они даже иногда рожали ему детей! В таких случаях (их было два) он только пожимал плечами и переставлял акцент: детей они рожали себе, но содержать их он не отказывается.

Что же изменилось сейчас? Он вновь и вновь задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа. Похоже, изменился он сам. Чем же так зацепила его эта сероглазая Эльвира, занозой засевшая в сердце и заставляющая его болеть? И чем он мог ей помочь?

Жена вновь вырвала Савельева из нескончаемого потока мыслей, положив сзади руки на его плечи и зашипев едва ли не в самое ухо:

– А проблемы родного сына тебя, похоже, вовсе не интересуют! А если его посадят? Где будешь ты с сыном-уголовником? Мэром тебе тогда точно не стать!

– По-моему, никогда и речи не шло о том, что я собираюсь стать мэром! – вспылил Савельев, сбрасывая с плеча руку спины одним мощным движением.

– Так значит, всё-таки собираешься? – по-своему трактовала выступление мужа Валя.

– Господи, да когда-нибудь кончится этот дурдом?! – воскликнул Антон Павлович и вскочил со стула. От резкого рывка изящный предмет мебели опрокинулся с неожиданно громким стуком; госпожа Савельева, метящая на роль первой леди города N, взвизгнула и отскочила; а Вечно Второй стремительно прошествовал в туалет с сигаретами и сотовым телефоном в руках.

Антон набрал номер и, услышав в трубке удивлённый голос своего помощника, распорядился:

– Владик, мне срочно нужна квартира!

– Лично вам? – деликатно уточнил невидимый Владик.

– Для меня. – Савельев не счёл нужным ничего добавить, и его собеседник свернул тему, пообещав сделать всё в кратчайшие сроки.

Этот Владик пришёл в администрацию города N после института, да так и прижился. К его, несомненно, ценным качествам относились редкостная для нынешнего поколения молодых людей понятливость и способность чётко, без лишних вопросов выполнять любые распоряжения. Он был таким же человеком на своём месте, каким Вечно Второй – на своём. И теперь Антон Павлович мог не беспокоиться: завтра же квартира будет. Свободная, со всеми необходимыми документами: бери и оформляй!

Квартира предназначалась для Эльвиры Карелиной. Несмотря на резкое охлаждение с её стороны, Савельев надеялся на благоприятное влияние великого лекаря – времени. Всё проходит – и это пройдёт, как говаривал мудрый Соломон. Пусть она пока досыта насладится своими страданиями, в этом Антон ничем не мог ей помочь. А квартира – это насущная необходимость, хороший повод быстрее вернуться к реальности и начать жизнь по-новому. Возможно, в этой новой жизни сохранятся хотя бы некоторые старые привязанности? И потом, что делать Карелиным в сгоревшем жилище?

Потом Антон уселся поверх крышки унитаза и принялся медленно, задумчиво выкуривать одну сигарету за другой. Опомнился он только на третьей, когда дыхание перехватило и горло сдавил резкий приступ кашля.

– Что с тобой? Тебе плохо? – забеспокоилась Валя, постучав в дверь туалета.

– Лучше не бывает, – огрызнулся Антон.

Он не мог вспомнить тот миг, когда жена вдруг начала до смерти раздражать его. Раздражать всем: внешним видом, манерой общаться, запахом изо рта, общим ощущением старости и огромности, исходящим от её рано одряхлевшего тела.

Женился Савельев на Валечке сразу после института. Причина столь непонятного для окружающих брака была банальной до зевоты: Антону хотелось стабильности. Он мечтал приходить домой с работы и попадать в маленький уютный рай, устроенный расторопными руками женщины, влюблённой в него безоглядно (так думал наивный молодой чиновник). Ну как его не любить: молод, красив, перспективен! А она – старше, проще, зато будет знать своё место и в перерывах между готовкой-стиркой-уборкой заглядывать в рот ему, блестящему умнику, разглагольствующему о высоких материях.

Всё оказалось вовсе не так радужно. У простушки-Валечки оказались свои чёткие и вовсе не элементарные взгляды на жизнь, планы и потребности.

Во-первых, именно она ввела неопытного Антошу в мир Большого Секса, бесхитростно уложив в свою мягкую кровать и научив получать удовольствие от прикосновений, поцелуев, взаимного проникновения всевозможными способами. И ограничивать свой собственный опыт этой «школой молодого бойца» она вовсе не собиралась.

Во-вторых, во время очередного похода налево она умудрилась зачать ребёнка, и Савельев воспитывал нагулянного пацанёнка в полной уверенности, что это его родной сын.

В-третьих, амбиции Валентины Денисовны развивались воистину астрономическими темпами, а подкрепить их постоянным самосовершенствованием она либо не догадывалась (что сомнительно), либо попросту не желала. В итоге через пару десятков лет совместной жизни (вернее было бы назвать её параллельной) Валечка превратилась в крупнотоннажную сварливую бабищу, по-упырски вцепившуюся в талантливого, трудолюбивого и на удивление моложавого мужа.

Антон мог бы, конечно, развестись, несмотря на постоянные угрозы жены типа «убью тебя и себя» и её насквозь лживые восклицания: «Ребёнку нужен отец!» Видел бы Савельев настоящего отца их ненаглядного Игорька! Шкафообразный горилла-дальнобойщик, подцепивший Вальку, гуляющую с подругами в придорожном кафе, и отодравший прямо за своей фурой, в придорожных же кустах. Имя этого случайного доброго человека память госпожи Савельевой, разумеется, похоронила где-то на самом дне подсознания. То ли Гарик, то ли Гриша.

Но развод означал множество лишних юридических усилий, полную остановку карьеры (видимо, Антона всё-таки не устраивало кресло Вечно Второго), раздел имущества…

К тому же Валентина не особенно докучала ему своими претензиями по поводу его сексуальных подвигов, да и не требовала совершать их по отношению к собственной персоне. С возрастом её вкусы разительно изменились: трепетным ласкам она предпочитала грубый животный секс. Наверно, этот Гриша-Гарик разбудил в ней эту страсть. И куда подевалась искусная, ласковая учительница постельных утех? Куда исчезло безудержное влечение молодости, их ненасытность друг другом?

Антон полагал, что всё было отнесено «налево», причём постарались оба. И сейчас судьба жестоко подставила ему подножку, решив наказать за всё по-юношески пронзительными сердечными переживаниями. Да, да, да, чёрт возьми! Он хотел видеть Элку, хотел говорить с ней, просто хотел её! И в этом «хотении» было столько боли, что Савельев вдруг зарычал и с размаху вогнал кулак в стену туалета.

Где-то в кухне Валентина опять взвизгнула.

Телефон в руке Антона Павловича ожил и выдал сладенькую восточную мелодию. Мадам Чарская. Этой-то что нужно в такое время?

– Милый, Тошенька, ты мне рад? Мой карасик уплыл порезвиться, я несчастна и одинока, – промурлыкала Лариса в трубку.

– Лариса, меня тошнит от этой собачьей клички. И я, увы, от одиночества сейчас не страдаю, – холодно ответствовал Савельев, понимая, что Чарская обидится не на шутку. А он и не намеревался шутить: его и в самом деле доконали любвеобильные тётки.

– Что, Валечка на страже семейных устоев? – понимающе усмехнулась Лариса, и не думавшая обижаться. На такого мужика не обижаются, его безоговорочно принимают, холят, лелеют и не выпускают из цепких коготков. Уж кто-кто, а Чарская это прекрасно понимала.

Её умение терпеливо сглаживать острые углы устраивало Савельева, но не сейчас. А сейчас ему хотелось разругаться с холёной мадам в пух и прах. Ему было плохо, потому что плохо было Элке. Странная вещь: о проблемах сына он действительно даже не пытался задуматься. Игорь – взрослый человек и в состоянии отвечать сам за свои поступки. Надо было думать, прежде чем усаживаться пьяным за руль.

За руль! Вот оно, спасение на сегодняшний вечер! Антон освободил наконец туалет, схватив ключи от машины, от души хлопнул входной дверью и ушёл в ночь. «Туарег» Савельева послушно сорвался с места и помчался то по ярко освещённым улицам, то по тёмным окраинам. Ночной осенний воздух, струясь в салон сквозь полуопущенное стекло, приятно холодил разгорячённое лицо Вечно Второго. Теперь можно спокойно подумать обо всём. Здесь он сам себе хозяин.

Именно в тот момент Антон принял решение окончательно «завязать» со всеми своими женщинами. Вернее, почти со всеми. Он не мог позволить себе отказаться от Эльвиры.

Покинув осквернённую квартиру Светланы, Славик метнулся в единственное место в городе, где он смог бы почувствовать себя в безопасности. Вернее, пережить до смерти испугавшее его возвращение к реальности. Величко отправился к сестре-близняшке. Внезапное просветление в мозгу открыло ему жуткую истину: он едва не изнасиловал десятилетнюю девчушку! Что же теперь будет с маленькой талантливой Женькой? Оправится ли она от нанесённой ей моральной травмы, удастся ли спасти её волшебные ручки – ручки потрясающей пианистки?

Все эти мысли разом навалились на не защищённое спасительным безумием сознание Славы. Как быть дальше? Сдаться в милицию – его ведь наверняка будут искать?

Считал ли Слава, что заслужил наказание за совершённое им преступление? Нет. Ответ на этот вопрос был столь же однозначен, сколь и неправилен. Мужчина оправдывал себя по всем статьям, называя мотивом преступления любовь. Любовь всегда права – это догма. Но действуют ли догмы в таких случаях? Вот в этом-то как раз Слава не был уверен до конца.

Ольга открыла ему дверь, но на порог не пустила, перегородив вход.

– Что хотел? – Вопрос прозвучал холодно, словно сестра была кем-то чужим.

Слава сразу засомневался, примут ли его здесь так же безоговорочно, как прежде. А ещё он вспомнил жестокие слова Ольги, брошенные ему в лицо перед уходом из квартиры Светланы: «Ты мне больше не брат». Она назвала его то ли придурком, то ли ненормальным. Что ж, она оказалась права. Но ведь это не должно перечеркнуть доказанное годами родство их душ! Ведь они всегда держались друг за друга! Неужели и здесь его ожидает изгнание?

– Оль, я в беде. Спаси, Оленька, ведь мы – одно целое, ты не можешь забыть всё так быстро! Ты не такая! – сбивчиво взмолился Слава, решив, если понадобится, упасть на колени, ползти за ней сколько потребуется – и умолять, умолять…

– Ты всё-таки полез к ней, идиот? – отшатнувшись, прошептала Оля. В её чёрных глазах светилось неверие, и Славик понял, что она больше всего на свете хотела сейчас оказаться неправой. Придётся всё-таки её разочаровать…

– Всё гораздо хуже, чем я мог себе представить. Я просто посадил её к себе на колени и попросил сыграть на пианино. Она божественно играет на пианино, ты об этом знала? Тут влетела Света, разъярённая, как пантера. Она покалечила её, понимаешь? Покалечила! Она, а не я! – Похоже, Славкой вновь овладевало безумие.

И вдруг он увидел, как неотвратимо меняется выражение лица сестры. По нему разлилась мертвенная бледность, расширившиеся глаза выглядели на нём чёрными провалами, губы посерели и мелко задрожали. Кажется, до Славы дошла суть произошедшего: словно последняя деталька пазлов легла на своё место, и перед его взором явилась во всей красе цельная картина. Только вот особой красоты в этой картине как раз не наблюдалось…

– Света собиралась в парикмахерскую, она говорила мне об этом утром. Она попала к тебе, да? Это ты ей обо всём рассказала? – Слава медленно наступал Ольгу, и под его словами она съёживалась, делаясь совсем крошечной и беззащитной. Сейчас она почему-то напомнила ему Женьку. «Это всё, что я любил», – с тоской подумал Слава.

– Я помогу тебе, – сглотнув слюну, пролепетала Ольга.

– Спасибо, ты уже помогла, – процедил Слава, почувствовав себя хозяином положения и оттеснив сестрёнку вглубь квартиры.

– Но ведь ты понимаешь, что тебе нельзя здесь оставаться? Тебя начнут искать именно отсюда. – Оля пыталась рассуждать благоразумно.

Славику удалось-таки переложить на неё часть своей вины: она знала обо всём, но рассказала об этом не тому, кому следовало. Ей стоило сразу обратиться в психиатрическую клинику или прямиком отправиться в полицию! Но теперь поздно думать о том, что могло бы быть сделано. Нужно предпринимать что-то прямо сейчас, чтобы хоть как-то исправить положение. Если всем плохо, то пусть хотя бы брату будет лучше. Он всё-таки близнец, и долгие годы они не могли представить себе жизни друг без друга!

– Я знаю, что нужно сделать. Они будут искать мужчину, Вячеслава Величко. А мы превратим тебя в женщину, то есть в меня. Ты станешь Ольгой Величко и в таком виде уедешь из города. Денег я тебе дам. – Оля, как всегда, придумала гениальную идею.

Славик подхватил её на руки и закружил по комнате. Сестрёнка была умничкой! А превратить его в себя она сумеет успешнее кого бы то ни было: она же лучший стилист в городе!

Через каких-то полтора часа перед зеркалом в Ольгиной спальне сидела точная её копия. Длинные волосы Славика были уложены по-девичьи кокетливо, на его лице, и так не слишком обременённом щетиной, не было ни единого волоска. Вместо очков Оля предложила брату контактные линзы. А макияж! Ольга всегда была непревзойдённым мастером визажа! По-женски изнеженные руки Славика украсились накладными ногтями умеренной длины.

С одеждой проблем тоже не возникло: по-мальчишески изящные фигуры достались и брату, и сестре, и её джинсы со стразами разве что чуть-чуть топорщились на нём, а под мохнатым свитерком притаился создающий нужные формы бюстгальтер.

– А ты красотка! – С гордостью и удовольствием разглядывала Ольга творение собственных рук и фантазии, поворачивая братца перед зеркалом. Тот попытался даже вильнуть бедром, что ему вполне удалось: будучи альфонсом, он научился многим дамским премудростям.

– Руками попрошу не трогать! Произведение искусства! – дурашливо пропищал Слава. На какое-то мгновение ему показалось, что вернулись старые добрые времена, когда их с Ольгой не могли разлучить никакие недоразумения.

– Ладно, произведение. Тебе пора. Похоже, мне грозит тюрьма, – вздохнула Ольга, целуя брата в щёку.

– Мне нужен паспорт, – напомнил Слава. В его мозгу мелькнула ещё одна тревожащая мысль, которой он не спешил поделиться с сестрой.

Насколько быстро выяснится, кого следует искать? Как скоро выйдут на Ольгу? Успеет ли он к тому времени удалиться из города на безопасное расстояние? И ещё: не захочется ли ей опять поделиться с кем-нибудь их общей тайной, как она это сделала раньше? Слава понимал, что оставлять Ольгу здесь опасно, а сделать вторые «женские» документы сейчас нереально. Оля должна исчезнуть вместе с ним, но совсем не так, как он.

Слава понял, что созрел для убийства родной сестры. Он уговорил себя, что это нужно для дела, что так ей придётся гораздо меньше страдать, чем в том случае, если её задержат и посадят в камеру, а потом арестуют и его. Нужна жертва, и этой жертвой станет вовсе не он.

«Се ля ви, Оленька! Разве не для того существуют близнецы, чтобы помогать друг другу?»

Слава огляделся в поисках подходящего орудия для исполнения задуманного и увидел фен, лежащий возле зеркала. Взяв его в руки, потянул шнур в стороны, проверив на прочность. Потом спрятал смертоносную игрушку за спину и кокетливо улыбнулся вошедшей в спальню Ольге. Та принесла паспорт.

– А как насчёт водительских прав? – поинтересовался Слава, приближаясь к девушке и заходя ей за спину, словно желая заглянуть в документы через её плечо. Оля удивлённо обернулась и спросила:

– Ты хочешь забрать мою машину?

– Естественно! Не на поезде же мне отсюда ехать! Либо тачка, либо самолёт, – нетерпеливо отозвался Слава. Он в ужасе понял, что идея убийства невероятно возбуждает его. Что он убил бы свою сестру, даже если бы в этом не было жизненной необходимости. Мужчина, словно зачарованный, уставился на совершенную, гладкую линию её изящной шеи.

– С поезда можно сойти в любой момент и затеряться в чужом городе, если ты боишься, что тебя снимут с полицией на конечной станции, – снисходительно объяснила Ольга.

– А ещё можно предупредить полицию по всему ходу следования поезда, – усмехнулся Слава.

– Самолёт тоже не панацея. Списки пассажиров легко прошерстить.

– В списках будешь ты, – занервничал Славик.

– Но ведь и здесь тоже буду я. Полиция всё равно рано или поздно догадается, что произошло. – Не надо было Ольге затевать этот разговор!

Оля слишком поздно это сообразила, вспомнив реакцию Славы на то, что она всё рассказала Светлане. Осёкшись на полуслове, девушка начала оборачиваться к брату, в глазах её мелькнуло сначала недоверие, потом – ужас. Ей хотелось крикнуть: «Нет, ты не сделаешь этого, братишка!» – но он уже сделал. Вместо крика получилось лишь сдавленное шипение, когда тонкий провод, крепко сжатый наманикюренными пальцами, захлестнул её шею, сразу лишив возможности говорить, потом – дышать, а ещё чуть позже – и жить…

Когда Ольга, вяло вздрагивая босыми ступнями, – тапочки слетели с её ног во время неизбежных конвульсий – сползла на пол без малейших признаков жизни, Славик в ужасе почувствовал, как из него сладостно-мучительными толчками начала безудержно изливаться сперма. Наверно, до скончания жизни теперь его будет преследовать, вызывая болезненное возбуждение, вид босых ступней мёртвой сестры и её расшитых золотом тапочек, лежащих на линолеуме чуть в стороне.

– Чёрт возьми, а ведь она права, во всём права, я больной ублюдок, урод, такие не должны жить!

– завыл Слава, закрыв лицо руками. В последний момент он вспомнил о макияже и не рискнул его размазать: кто потом восстановит всю эту красоту?

Почему-то эта мысль вернула Славику хладнокровное ощущение полного спокойствия и готовности действовать. Лже-Ольга прошлась по комнате покойной и собрала кое-какие вещи и документы: водительские права, техпаспорт на машину, деньги, парочку драгоценных безделушек. Подумав, Слава добавил к этому массажную расчёску, косметичку и кофточку, богато оформленную рюшами спереди: на случай, если маскарад придётся продолжать. Всё это легко уместилось в бежевой кожаной «дамской сумке» на широком ремне. Славик ещё разок удовлетворённо оглядел себя в зеркале: хороша девка!

Осталось решить последнюю проблему, о которой убийца не успел подумать заранее: куда девать труп? Экспромты частенько чреваты непредвиденными сложностями впоследствии.

«Канализационные сооружения!» – осенило Славика. Нужно просто загрузить тело в багажник Ольгиного новенького мини-джипа, отвезти его за город и утопить. Естественно, мысль о том, что его единственной сестрёнке-близнецу предстоят похороны в фекалиях, Славу не особо вдохновляла. Но это была здравая мысль, поэтому мужчина схватил приготовленную сумку, быстренько нашёл в коридоре кроссовки и кое-как нацепил их на Ольгины ноги (пальцы были уже совсем холодными на ощупь, и это показалось убийце самым неприятным ощущением вечера), а потом обнял тело и привалил его к своему плечу. Подвыпившие близняшки отправляются кутить дальше! Во всяком случае, со стороны это выглядело именно так.

По лестнице подъезда навстречу Славе и Ольге поднимался нетрезвый сосед девушки. Он замер, вгляделся в идущих девиц и загоготал:

– Ха! У нашей Ольки есть сестра! Или это у меня в глазах двоится?

– Вы бы пили поменьше, не двоилось бы, – не удержался от комментария Славик, торопливо обходя чуть тёпленького дядьку, обдавшего его густой волной дешёвого «портвейнового» перегара.

– Будешь ты меня ещё учить, мокрощёлка! – потряс кулаком мужик и продолжил вползание на свой этаж.

Славику повезло: Ольга безалаберно не ставила машину в гараж. Тепло, да и окна квартиры выходят прямо на стоянку. Багажник послушно отворился, принимая в свои мрачные недра безжизненное тело бывшей хозяйки, а её убийца преспокойно уселся за руль и погнал паркетник в сторону идущего на прострел через весь город ярко освещённого проспекта.

Где-то вдалеке пели назойливые сирены: скорая? полиция? вроде бы ещё и пожарная? или и то, и другое, и третье? Может быть, это уже по его душу? Стараясь не думать о провале, Слава слегка притопил педаль газа. Послушная иномарка плавно ускорилась, унося водителя подальше от места преступления. Пока ещё ему везло: никто не преследовал его, да и навстречу машин практически не попадалось.

Освободив багажник от жуткого груза, новоявленная госпожа Величко погнала свой послушный маленький джип по загородной трассе в ночь, пока ещё точно не зная, где встретит завтрашний день.

«Туарег», вдоволь попетляв по ночному городу, всё-таки нашёл пристанище на стоянке перед больницей. Савельева непреодолимо влекло туда, где находилась в этот момент Эльвира. Пускай она отказывается говорить с ним по телефону, но, оказавшись с глазу на глаз, скажет хоть что-нибудь. Пусть обругает и выгонит (едва ли у неё хватит на это смелости и душевных сил!), но он её увидит, услышит и поймёт, что у неё всё в порядке. Если, конечно, подобная формулировка уместна в её состоянии…

Полутёмные коридоры больницы скрадывали гулкие шаги Вечно Второго, дежурный персонал суетился, узнавая заместителя мэра и пытаясь догадаться, чем вызвано столь позднее его появление в стенах печали.

– Вы, наверно, к Женечке Карелиной? У неё сейчас мать. – Семенящая почти спиной вперёд медсестра пыталась заглянуть в глаза высокого посетителя и прочитать по ним истинные цели его визита. Голос медички звучал довольно жёлчно. Человек с мало-мальски развитым воображением мог домыслить то, что засело в её аккуратно причёсанной головке, но не прозвучало вслух: «Интересно, где была эта мамаша, когда всё происходило?»

– Как дела у девочки? – сохраняя внешнее спокойствие, спросил Савельев.

– Антон Павлович, честно скажу: плохо! Она так и не пришла в себя, видимо, ребёнок испытал сильнейший шок. Но изнасилования не было. И ещё: у девочки сломаны пальцы на руках, а ведь она была подающей надежды пианисткой! Что же этот гад натворил! И как мать такое допустила! – Доселе сдерживаемое открытое осуждение наконец вырвалось на свободу. Антон резко остановился, прищурившись, глянул на лицо собеседницы и сказал только:

– А если бы вас отправили в служебную командировку, что бы вы сделали?

– Нас в командировки не отправляют, – обиженно отозвалась медсестра и сразу же замкнулась, мысленно ругая себя за излишнюю откровенность. И с кем разболталась: он же мужик, да ещё и высокопоставленный чиновник, у него все мысли о работе. Ему бабьих проблем не понять!

Придя к такому выводу, женщина успокоилась и, указав Савельеву на приоткрытую дверь одной из палат отделения интенсивной терапии, шепнула:

– Они там. Пройдёте?

– Да, спасибо! – кивнул Антон Павлович, жестом отпустил медсестру и, собравшись с духом, шагнул в поток призрачного голубоватого света, льющегося из двери.

Эльвира, сгорбившись, сидела на краю большой белоснежной кровати, в центре которой лежала худенькая бледная девочка, опутанная прозрачными трубочками. Из-за ночного освещения лицо Жени выглядело особенно жутковато: синие тени под закрытыми глазами углубились, создавая ощущение полной безнадёжности.

– Эля? – робко позвал Антон мгновенно пересохшими губами. Ему хотелось обнять её, прижать к груди крепко-крепко, укрыв от всех бед. Но, как защитить её от открывшегося перед ним ужасного зрелища, он не знал и сам. И эта беспомощность бесила его, как взбесила бы любого деятельного мужика, привыкшего находить конкретные решения для вставшей на пути проблемы.

– Да. – Это короткое слово прозвучало без всякого выражения, словно льдинка упала на холодный синеватый линолеум на полу палаты. И эта безысходность испугала Савельева гораздо сильнее, чем всё остальное.

– Я присяду? – Вопрос канул в пустоту, не найдя ответа.

Приняв молчание за согласие, Антон Павлович приблизился к Эльвире и сел на стул возле кровати. В белом халате, накинутом на плечи, он выглядел как доктор. Или, скорее, как артист, исполняющий роль доктора. Но сейчас Элку не трогала его явная мужская красота, так поразившая его совсем недавно, на излёте прошлой жизни. Да, именно так она стала относиться к тому, что происходило до трагедии с Женькой. Маленькой, славной, жизнелюбивой Женькой, не заслужившей даже сотой части выпавших на её долю страданий!

– Где ты собираешься жить? – спросил Савельев, надеясь, что разговор на деловые темы хотя бы немного отвлечёт Элку от чёрных мыслей.

– Жить? Разве после этого можно жить? – скорбным эхом отозвалась Эльвира, всё же обернувшись в сторону Вечно Второго.

– Нужно. Теперь только ты сможешь заново заразить дочку любовью к жизни. – Антон и сам не понимал, откуда берутся эти слова, но слова были интуитивно точными, правильными, настоящими. Глаза Элки на мгновение вспыхнули.

– Она ведь очнётся, правда? – Карелина смотрела на Савельева, словно он был пророком, которому известны все тайны прошлого и будущего. И он тихонько взял её за руку. Эльвира никак не отреагировала на это трепетное прикосновение, но Антон был счастлив уже оттого, что она его не оттолкнула.

– Обязательно! И ты не смеешь в этом сомневаться! – Голос мужчины слегка возвысился. «Это просто волнение», – уговаривал себя Антон, пытаясь справиться со слезами, неожиданно подступившими к его глазам. Он испытал настоящий шок, когда понял, что эти слёзы сейчас вырвутся на свободу и потекут по лицу прямо на глазах у женщины, которую он старался как раз от слёз оградить.

Вдруг Эльвира встрепенулась, словно проснувшись от тяжёлого сна, встревоженно взглянула на Савельева и, подняв руку, удивительно нежным прикосновением стёрла всё-таки смочившую щёку слезу.

– Странно, я всегда думала, что настоящие мужчины никогда не должны плакать. А теперь мне кажется, что настоящий мужчина – тот, кто может позволить себе не скрывать слёз, – мягко сказала Эльвира, попытавшись улыбнуться хотя бы краешком губ, хотя они предательски дрожали.

– Я пришёл сказать тебе, что завтра у тебя будет квартира, – вспомнил вдруг Савельев. Этой фразой он хотел защититься от собственной беспомощности перед предложенными судьбой обстоятельствами.

– И только? – Карелина испытующе смотрела на него, но он неимоверным усилием воли всё-таки остановил слёзы и отрицательно помотал головой:

– Об остальном я даже не решаюсь заикнуться. Боюсь показаться неуместным.

– Мне не нужна квартира. Я надеюсь, меня пока не выгонят отсюда, а потом я найду куда податься. – Минутная слабость была позабыта. Эльвира опять казалась холодной и отстранённой, она даже высвободила руку и отсела подальше.

– А смысл? Ребёнку нужны нормальные условия для жизни, – настаивал Савельев.

– Наверно, я слишком поздно спохватилась создавать эти условия. – Элка усмехнулась настолько болезненно, что Антону впервые в жизни захотелось съесть таблетку валидола: ощутимо кольнуло сердце. Савельев невольно поморщился и потёр грудину.

– У тебя больное сердце? – встрепенулась Эльвира.

– В том-то и дело, что здоровое, – слегка напряжённо откликнулся Антон. Ему нельзя даже вспоминать о сердце: он просто обязан быть здоров!

– Может, попросишь у врачей таблетку? – предложила Карелина, но Савельев только отмахнулся.

И в этот самый миг с кровати послышался слабый, как дуновение ветра, голосок, произнёсший одно-единственное слово:

– Мама!

…Савельев не любил мелодрамы и никогда их не смотрел. Он не верил в высокие переживания обычных людей и считал всё происходящее на экране пустым лицедейством. И вот на его глазах в больничной палате развернулась по-настоящему драматическая сцена: глаза Эльвиры вспыхнули, лицо мигом порозовело, и женщина склонилась над очнувшейся девочкой, чтобы та не подумала, что её опять покинули в трудную минуту.

– Я здесь, моё солнышко! Я больше никому не позволю тебя обижать! – Голос Элки сорвался, по лицу хлынули слёзы, она невольно прикрыла лежащего ребёнка собственным телом, словно большая птица.

– Хотел бы я пообещать тебе то же самое, – скрипнув зубами, чуть слышно произнёс Савельев. Но Эльвира уже не вспоминала о его присутствии в палате…

– Я думаю, её надо потихоньку уволить. Подобные скандалы с сотрудниками не делают чести нашей газете, – разглагольствовал Олег Ефимович, сидя в начальственном кожаном кресле и испытующе глядя на приглашённого «на ковёр» Чарского.

Того, признаться, искренне удивила настойчивость шефа в этом вопросе. Во-первых, никакого скандала вроде не намечалось (хотя город и гудел, как растревоженный муравейник). Во-вторых, Карелина вполне успешно справлялась со своими служебными обязанностями, пусть не создавая шедевры, достойные Пулитцеровской премии. В-третьих, нормальные начальники должны защищать своих подчинённых, а не топить их собственноручно.

Естественно, высказать всё это главному редактору в лицо Дмитрий Сергеевич не решился. Вслух он только робко возразил:

– Люди поговорят и забудут, а мы потеряем хорошего, исполнительного работника.

– Вам как непосредственному начальнику отдела, где трудится Карелина, конечно, виднее. Но что-то вы слишком уж рьяно её защищаете. Кстати, не подскажете, где вы провели ночь перед отъездом Эльвиры Михайловны в эту пресловутую командировку? – Олег Ефимович вперил пристальный взор в переносицу Чарского. Дмитрий Сергеевич вспотел и заёрзал на стуле.

– Вот то-то же. Если эта всеобщая любовница так дорога вам, открывайте свою собственную газету – и скатертью дорога, я вас не держу! Будете набирать сотрудников согласно вашим либеральным принципам. А я считаю, что настоящая газета должна делаться чистыми руками. Как Карелина будет учить читателей нравственности, если у неё самой рыльце в пуху?! – Выступление главного редактора становилось слишком уж пафосным, напоминая Чарскому насквозь пропахший нафталином, но всё же бессмертный «совок».

– У неё ребёнок, и ей надо его кормить, – пристыженно промямлил Дмитрий Сергеевич.

– Ей следовало позаботиться об этом раньше. До того как она испортила этому ребёнку всю жизнь, – жёлчно парировал Данько.

– А как же Трудовой кодекс? – Чарский ухватился за последнюю возможность защитить несчастную Карелину. Его личная обида на неё давно забылась: всё-таки он не был совсем уж законченной скотиной!

– Защищая её, вы, дорогой мой, топите себя. С кодексом предоставьте разбираться мне. А вы лучше подумайте, как объясните тот факт, что спите с моей женой. Мне, знаете ли, надоело делить её с собственным сотрудником, и я решил прикрыть для вас дверь в её спальню. Это понятно? – Голос Олега Ефимовича звучал теперь совсем не по-человечески, в нём отчётливо лязгал нестерпимо холодный металл.

И Чарский почувствовал, как по его спине из-под воротника рубашки поползли струи ледяного пота. Значит, он всё знал с самого начала! Маринка просто выполняла его распоряжение, послушно укладываясь в его постельку!

«А ведь я не только козёл, но и полный осёл: принял её за сумасбродную проститутку, тайком от мужа реализующую свой бешеный природный потенциал!»

– Вы ничего не путаете? – осипшим голосом уточнил Чарский, решив сопротивляться до последнего.

– Взгляните сюда, Казанова вы наш! Не газета у нас, а гнездо разврата! – И главный редактор указал рукой на большой телевизор, стоящий напротив его тяжёлого деревянного стола.

Экран вспыхнул, Данько щёлкнул несколькими кнопками на пульте дистанционного управления, и перед смертельно побледневшим Чарским поплыли обличительные кадры, достойные среднестатистического порнофильма. Олег Ефимович включил ускоренное воспроизведение и явно наслаждался произведённым эффектом. Вот Димочка оглаживает спину Маринки, попутно заползая рукой в её брючки, вот она откидывается на спинку стула под напором его всё более наглеющих рук, вот брючки спускаются к коленкам, обнажая ослепительное содержимое, и Чарский приникает к этому содержимому жадными губами…

– Есть необходимость смотреть дальше? – Олег Ефимович чеканно выговаривал каждое слово, не отрывая глаз от происходящего на экране. В быстром темпе всё это смотрелось слишком карикатурно и грязно.

– Хватит, – беззвучно шепнул уничтоженный Чарский, не смея взглянуть на рогатого мужа героини только что просмотренного фильма.

«Так вот ты какая, Мариночка! Ты гораздо хуже, чем я…»

– Я надеюсь, между нами недомолвок больше не осталось. Вы всё поняли, и я надеюсь, что мы с вами прекрасно сработаемся. С дамой, которую вы по ошибке приняли за вашу собственность, я разберусь сам. А пока – до свидания. – Олег Ефимович неожиданно тепло улыбнулся Чарскому и протянул ему через стол широкую ладонь. Дмитрий Сергеевич вяло ответил на рукопожатие и, опустив голову, молча вышел из кабинета.

Элку сливали. Кому и зачем это было нужно? Чарский недоумевал. Да, он и сам порой злился на Карелину, но втайне очень уважал её и считал цельной натурой, у которой можно было поучиться жизненным принципам. Уволить её, как в прежние времена, за аморалку? Тогда нужно разогнать поганым веником всю редакцию и начать с ненаглядной супружницы господина Данько! Эльвира меньше прочих заслужила подобную участь!

«Что, Чарский? Злишься, но ничего не выскажешь вслух? То-то же! Вот так мы всегда и живём, засунув языки в одно не слишком-то благоухающее место и извлекая их оттуда с единственной целью: вылизать то же самое место у вышестоящего лица! Ненавистная жизнь!» – Дмитрий Сергеевич смачно хлопнул входной дверью и остановился на пороге, узрев безмятежно курящую Марину.

– Что, сучка, довольна? Сдала нас своему благоверному, да ещё и Элку подставила! А ещё и её подругой считаешься! – жёлчно усмехнулся Чарский, пытаясь дрожащими пальцами извлечь пламя из зажигалки.

– Ты о чём это, Чарский? Что за тон? Опомнись, Димуля, ты с кем сейчас ссоришься? – закипела Маринка, с трудом переваривая услышанную информацию и никак не складывая два и два.

– О чём? Мне только что в своём кабинете Олег Ефимович показал одно очень занятное кино, как я – пардон, но буду называть вещи своими именами – отлизываю тебе между ног. Чтобы это кино не вышло за пределы кабинета, он потребовал от меня написать представление на увольнение Карелиной. В связи со служебным несоответствием, невыполнением редакционного задания, рядом прогулов и так далее. Причину рекомендовал придумать самому, потому что «по собственному желанию» – слишком вольготно для неё. В чём дело, Марина? Зачем? – Дмитрий Сергеевич заметил, как изменилась в лице стоящая перед ним женщина. Она даже выронила сигарету из уголка посеревших губ.

– Дим, подожди! Он давно уже всё про нас знает и никогда не препятствовал нашей связи! У него, Димочка, чтоб ты знал, английская болезнь важных людей, импотенция называется, слыхал? А при чём здесь Эльвира, я вообще не в курсе!

Чарский по каким-то едва уловимым признакам понял, что Марина говорит правду. Кому же понадобилось увольнение Карелиной?

– Хочешь, я прямо сейчас схожу к своему и всё разузнаю? – предложила Данько, туша сигарету о торчащий из стены кирпич.

– Хочу! – упрямо вскинул голову Чарский, и Марина исчезла в глубине редакции.

Олег встретил жёнушку кривой улыбкой:

– Что, пришла подружку спасать? Боюсь, ничем не смогу тебе помочь!

– Ты хотя бы понимаешь, что действуешь грязными методами? У женщины горе, а ты лишаешь её всякой надежды подняться! – Слова Марины звучали горько и справедливо, и её пожилой супруг невольно опустил голову.

– Я-то понимаю. Но тут ветер подул сверху, – со вздохом признался Олег Ефимович. Марина вскинула на него негодующие глаза:

– И давно ты у нас начал бояться звонков сверху, руководитель свободного СМИ?

– Пойми, моя девочка, я старый человек, и я вынужден защищать своё кресло и свою жену от возможных перемен к худшему, – терпеливо объяснял главный редактор.

– Чушь собачья. Сплошная демагогия. Защищая меня, ты показываешь нормальному мужику видео с моим же участием! Это грязно, Данько! А как, скажи мне на милость, будет защищать своё место под солнцем Эльвира, если ты позволишь после всего, что она пережила, сотворить с ней ещё и это? – Марина впервые в жизни позволила себе разговаривать с мужем в таком тоне.

Она уже всё для себя решила: давно пора уходить. Сменить имидж «тупой жёнушки главного начальника» на что-то действительно нужное и интересное. Найти обычного мужика, дееспособного в постели, или вовсе забить на замужество и позволить себе быть восхитительно свободной!

– Мне позвонила жена Савельева. Она прямо попросила избавить её мужа от приставаний этой проститутки Карелиной. Мол, эта девка потащилась за ним на конгресс, бросив собственного ребёнка на попечение какой-то патологической парочки. В итоге девочка в больнице, педофила разыскивает милиция, а его подельница загремела в психушку, устроив пожар в квартире Карелиной. Некрасивая получается картина, верно? Может, Валентина Денисовна права? – Олег Ефимович сбавил обороты, почуяв решительный настрой Марины и спеша её утихомирить.

– А почему бы этой Валентине Денисовне самой не разобраться с собственным кобелём? – зло огрызнулась Марина.

– Она пыталась, но тщетно. Говорит, мол, приворожила его наша Эльвира Михайловна: и раньше у него бабы были, но так он себя не вёл никогда.

– Как «так»? Почему эта женщина позволяет себе откровенничать с тобой на столь интимные темы? Хочет огласки через газету? – предположила Маринка, вертя в пальцах остро отточенный карандаш.

– Напротив, хочет полного молчания. И немедленного исчезновения Карелиной. – Олег Ефимович ещё раз устало вздохнул.

Ну, в самом деле, не рассказывать же Маринке о том, что Валечка была его одноклассницей и первой любовью? Правда, всему помешала слабенькая и в юные годы потенция Данько. Молодой и перспективный Савельев в этом отношении оказался куда предпочтительнее! Вот Валентина и променяла слабака Олега, не подозревавшего о многочисленных любовниках своей без пяти минут невесты, на крутого мужика Антона. Променяла, но не забыла. И теперь обратилась к нему с пикантной просьбой, которую проигнорировать Олег Ефимович просто не мог.

Карелина как-нибудь устроится в жизни, из этого города ей всё равно придётся уехать, уж Валька своего точно добьётся! Да и девочке здесь будет трудновато оставаться. Люди злые, будут тыкать ей вслед пальцами и шептаться за спиной.

– Ладно, Мариночка. Я могу уступить тебе только в одном: уволю Карелину без позорной статьи. Пусть летит вольным лебедем в другой город и начинает там новую жизнь. Этот город не даст ей жить спокойно. Много злословия. Много неприятных воспоминаний. И никакого сочувствия. – Олег Ефимович взял в руки карандаш, положенный на место его женой, и нарисовал на листке бумаги жирную черту.

Марина уставилась на эту черту, словно только что окончательно подведённую под их совместной жизнью, и упрямо проговорила:

– Если ты её уволишь, я тебя брошу. Я не знаю, какое влияние имеет на тебя эта Валентина Денисовна, но от своих слов я отступаться не намерена.

– Подумай, Марина, не сделаешь ли ты хуже собственной подруге? – предупредил Олег Ефимович, не придав словам жены должного значения: каприз, да и только!

– Если она решит что-то изменить в своей жизни, она уволится сама. Но об этом решении она вначале расскажет мне. – Теперь и Марина подвела свою окончательную черту.

И главный редактор Данько наконец-то это понял…

Дмитрий Сергеевич в этот день пришёл домой слишком рано: Лариса Георгиевна его явно не ждала. Теория парных случаев сработала по полной программе. Во всяком случае, Чарскому ещё раз за день пришлось наблюдать виртуозную сексуальную сцену, только на этот раз с другими исполнителями главных ролей и в режиме «онлайн».

Его всё прощающая, всё понимающая Ларочка полулежала, откинувшись на подушки, а меж её раскинутых в стороны точёных ножек удобно устроился какой-то мускулистый юнец. Вот так, господин рогатый муж. А чего ты, собственно, ожидал? Вы давно уже закрыли глаза на интимные похождения друг друга, в чём же ты хочешь её обвинить? В том же, чем занимаешься и сам, да не время от времени, а практически постоянно?

Единственное, что явно покоробило Чарского, – это то, что любовник его продвинутой жёнушки валялся прямо на его диване, в его банном халате и наверняка носил его тапки. Такого кощунства Дмитрий Сергеевич перенести не мог. Он понаблюдал за выражением нестерпимого кайфа на лице законной супруги, когда резвый самец начал переползать вверх, чтобы занять столь желанную для него в этот миг «позу миссионера» и насладиться теперь уже самому.

Чарский зааплодировал. Медленно, отчётливо, смачно. Юный мачо скатился с Ларочки и словно сдулся, уменьшившись в размерах. Он торопливо завязал пояс халата, на что Дмитрий Сергеевич заметил:

– Нет, молодой человек, Вы неправы. Не завязывать надо пояс, а развязывать. Это ведь мой халатик, не так ли? Так будьте добры, освободите его от вашей задницы! И жена вроде бы моя, или ты притащил в мою квартиру чужую тётку, как две капли воды похожую на некую Ларису Георгиевну Чарскую?

– Прекрати паясничать, Чарский! – раздражённо выкрикнула Лара, дрожащими пальцами вынимая сигарету из полупустой пачки.

– Значит, я паясничаю, да? Так вот, моя милая! Мне надоел наш чересчур современный образ жизни. Я начинаю превращаться в примерного семьянина, буду всё свободное время проводить дома, а тебе, я думаю, придётся нести бессменную вахту на кухне. Я понятно выражаюсь? – Речь Чарского нисколько не испугала, а, напротив, даже позабавила его жёнушку, во всяком случае, она откровенно расхохоталась.

И тогда он начал бить. Сильно, прицельно, наотмашь.

Первый удар достался не ожидающему агрессии от невысокого, не опасного на вид лысеющего дядьки юному полубогу. Парень, в этот момент натягивавший джинсы и находившийся в особо уязвимом положении, с грохотом повалился на пол, разбив в кровь красивый греческий нос.

– Нормально, зато на мужика будешь похож. И, может быть, научишься думать, прежде чем пихать свой нос в промежность стареющих красоток, – сплюнув, грубо прокомментировал Чарский. Любовничек, шустро подхватив свою нехитрую одежонку, поспешил ретироваться.

А Дмитрий Сергеевич многообещающе обернулся к Ларисе. Та, не сводя расширенных от испуга глазищ с разбушевавшегося Димочки, обычно глядевшего сквозь пальцы на её художества (у них ведь в этом была полная взаимность!), отползала спиной вперёд к спинке дивана, инстинктивно пряча грудь за пушистым банным полотенцем.

– Что, к душику приготовились? Или к прерванному половому акту, так? Дай-ка его сюда, моя красавица! – С этими словами Чарский вырвал из её рук полотенце, завязал на нём узел и, размахнувшись, опустил этот узел прямо на обнажённое тело Ларисы, не привыкшее к подобному обращению.

Та наконец заорала: до сих пор с её побледневших дрожащих губ не слетело ни единого звука.

– Заткнись, сука! – придушенным голосом потребовал Дмитрий Сергеевич, размахиваясь для следующего удара.

– Что на тебя нашло, Дима?! Ты сошёл с ума!

– сдавленно вскрикнула Лариса, инстинктивно сжимаясь в комочек.

Чарский, опомнившись, опустил полотенце, обессиленно махнул рукой, сел рядом с женой и закурил. Сделав безостановочно несколько глубоких затяжек, сказал:

– Мы оба сошли с ума, дорогая. Причём уже давно. Какого хрена я вообще на тебе женился? Ведь ты переспала с шафером как раз накануне свадьбы: его не было на мальчишнике, он, видите ли, приболел и хотел отоспаться, чтобы не испортить нам веселье. Что, здорово повеселились тогда, да?

– Ты знал? – опустошённо спросила Лариса, и вопрос этот прозвучал как утверждение.

– А ты, небось, думала, что я от природы кобелирующая личность? Нет, милая моя. Я просто не люблю оставаться в долгу. – Чарский криво улыбнулся.

– А тебе не кажется, что проценты наросли слишком уж солидные? – Голос женщины окреп, она подобрала с пола халат мужа и завернулась в него, пряча лицо в воротник.

– Какие могут быть проценты, когда меня изначально поставили на счётчик? Я женился на суке, понимаешь? На лживой грёбаной суке, которую любил! Именно поэтому я смалодушничал и не смог отказаться от тебя сразу, в первый же день, когда узнал обо всём. А надо было! Может, тогда мы оба прожили бы более осмысленную жизнь. И у тебя был бы ребёнок. – Чарский готов был разрыдаться, но вместо этого лишь добил сигарету последней затяжкой и скрипнул зубами.

– У нас, – робко поправила Лариса. Дмитрий покачал головой и повторил:

– У тебя. Ты ведь сразу забеременела от этого гадёныша и тайком сбегала на аборт, так? Ты не могла забеременеть после этого, или я ошибаюсь?

– А как же врачебная тайна? – горько усмехнулась Лариса.

– В редких случаях она раскрывается. Я переспал с медсестрой женской консультации. Заметь, это была моя первая измена. А ты за это время успела уничтожить всю мою жизнь. Или нашу жизнь, если тебя такой вариант устраивает больше. – Чарский ещё раз махнул рукой.

– И что же нам делать дальше? – выдохнула Лариса, пытаясь поймать взгляд человека, которого все эти годы считала элементарным кобелём. Неужели она так ошибалась в нём? Проглядела глубокую, страдающую личность, способную проявлять милосердие?

– У нас выпить есть? Я, например, напьюсь. У меня подошла к завершению семья. Да и работа, кажется, тоже. А ты можешь теперь действительно делать всё что хочешь. Одна тут недавно из-за меня травилась, дура. Нашла тоже объект для высокой страсти! Ты, кстати, не хочешь последовать примеру? – Чарский иронично взглянул на Ларису и направился к бару, где хранились дорогие изысканные напитки: в этом отношении господин редактор отдела был настоящим гурманом!

Он вытащил всё, что стояло на полочках, и поставил перед собой пустой стакан. Коньяк, херес или виски?

– Налей тогда и мне. – Подсела к мужу (ведь на развод ещё не подано?) Чарская. – Назюзюкаемся вместе.

– Фу, Лариса Георгиевна, откуда такое плебейство? Лично я намерен вкушать божественные напитки, а не «зюзюкать», как вы изволили это назвать. И вообще, не опошляйте процесс: мне хочется заняться их поглощением в полном одиночестве! – Чарский откровенно фиглярствовал, но Лара поняла прозрачный намёк, заключавшийся в его речах: её выпроваживали. Выставляли на улицу. Выгоняли.

– Значит, уходить в чём есть? Ни денег, ни квартиры, ни машины? Такова справедливая месть настоящего мужчины? – хотела было завестись Лариса.

Чарский ответил ей кратко, но по уровню выразительности его речь была достойна Цицерона:

– Уйди, дорогая, а то убью!

Валентина Денисовна впервые за все годы совместной жизни с Антоном Павловичем почувствовала реальную опасность.

До этого она охотно закрывала глаза на похождения Савельева, зная, что красивому мужику хочется обладать красивыми самками. Сама она, увы, к этой категории уже не относилась. Поэтому Антоша «шлялся по телам» и даже понемногу размножался на стороне. Валя прощала и это: у неё же есть свой ребёнок, почему бы и ему не заиметь своего? К тому же рождённые вне семьи детишки не особенно обременяли семейство Савельевых. Денег, слава богу, хватало на всех, а вниманием двоих незаконнорождённых Вечно Второй не баловал.

Но теперь произошло что-то странное, и чутьё искушённой в любовных делах женщины её не могло подвести.

Из командировки Антон вернулся в полной прострации, оторвался на неё, Валю, в ответ на невинное замечание о похождениях «шалавливой» мамашки, проворонившей собственного ребёночка. Причём вспылил так, что напугал жену не на шутку. Из его серых глаз летели почти видимые невооружённым глазом молнии. Валентина Денисовна была награждена несколькими нелестными эпитетами, из которых самый приличный звучал примерно так: «чёрствая дура».

Да, может быть, и чёрствая! Но ни в коем случае не дура! Валентина быстренько разузнала всё об этой Карелиной, в которой почувствовала настоящую соперницу. Это была всего-навсего невзрачная, не блещущая особыми талантами журналисточка. Мать-одиночка, опекавшая свою дочь, как квочка. До той поры, правда, пока не повстречала сероглазого мачо (женатого, кстати!) по имени Антон.

Нет, каково, а? Решила отхватить такого мужика! Увести его у многоопытной женщины, которая когда-то не поленилась сходить к чёрной колдунье, чтобы приворожить неотразимого амбициозного выскочку! Иначе с какой стати он с готовностью полез бы в койку к даме, старшей по возрасту и далёкой от идеала красоты? Видимо, колдовские чары, начавшие ослабевать уже давно, теперь потеряли свои силы окончательно. Что же оставалось делать многострадальной Валечке? Опять прибегать к колдовству? Возраст не тот, да и положение не позволяет.

И Валентина Денисовна решила пойти другим путём: окончательно уничтожить молодую претендентку на роль разлучницы. Лишить её всего, что ещё у неё осталось, создать невыносимые условия для её жизни в этом городе. Тем более что во главе газеты, где работала эта Карелина, стоял человек, которого Валя когда-то жаждала видеть своим мужем: Олег Ефимович Данько.

Ах, как Валентина его любила! Но после службы в армии у Олежки что-то не заладилась с потенцией, а изменять любимому человеку Валюше ой как не хотелось! И она решила поменять самого любимого человека. Вот Савельев и подвернулся…

Валентина Денисовна как раз заканчивала телефонный разговор с Данько, когда вернулся сын. Игорь прошёл в кухню, сел за стол и уронил голову на скрещённые руки.

– Что ещё случилось, сынок? Тебя отпустили на время, да? – С необыкновенным проворством для своего возраста и комплекции кинулась к парню мать.

– Нет, со мной-то как раз всё в порядке. Ты мне можешь объяснить, что вы с отцом творите? Только не лезь ко мне сейчас, ладно? – Уклонившись от объятий, Игорь пытливо вгляделся в глаза матери. Взгляд её почему-то ускользал.

– А что ты имеешь в виду? – Валентина Денисовна сделала удивлённое лицо.

– Да ничего! Ты прекрасно знаешь, какие у меня проблемы. Сегодня, слава богу, всё изменилось к лучшему. Мужик, которого я сбил, пришёл в себя в реанимации и, видите ли, захотел со мной пообщаться прямо в больнице. Решил взять с меня деньги и отозвать заяву. Я прихожу в эту долбаную больницу, поднимаюсь в реанимационное отделение, а там наш папаня обжимается с какой-то бледной молью на глазах у всего персонала! Вы совсем охерели, да? Он скоро у тебя на глазах начнёт проституток водить, а ты будешь молчать, как дура набитая?! – Игорь перешёл на крик.

– Мальчик мой, что ты такое говоришь? – Похоже, у Валентины появилась милая привычка визжать, потому что она опять перешла на визг.

– Да не мальчик я, давно уже не мальчик! Я мужик, мне двадцать семь лет, я людей машинами давлю! А вы с отцом меня давите. Насмерть давите. – И Игорь разрыдался, вновь уронив голову на локоть.

– Да ты пьян! – Дошло наконец до Валентины.

– Само собой, – ухмыльнулся Игорёк. – Жить с вами и быть трезвым просто невозможно. Скажи, мам, куда ты смотрела, когда шла замуж за этого кобеля?

– Я смотрела в будущее. Он вполне мог его обеспечить, – поджала губы Валентина. Ещё не хватало, чтобы этот сопляк читал ей нотации!

– И что, ты счастлива? Он тебя обеспечил? – Насмешка в голосе сына прозвучала как-то невесело.

– Я прожила такую жизнь, которую захотела сама, и не тебе меня судить. – Женщину, похоже, проняли слова Игоря.

Не следовало ли из всего этого, что она должна отпустить Антошу к этой шлюшке? Чёрта с два! Валентина Денисовна останется официальной Савельевой, чего бы ей это ни стоило! И она отвела Игоря, воинственный настрой которого уже иссяк, в спальню, как в его далёком детстве. Помогла раздеться, уложила в постель, погладила по голове. И этот сын залётного дальнобойщика тоже будет Савельевым. Обсуждению не подлежит!

Самолично утвердив самой же вынесенный приговор, Валя направилась обратно в кухню, выпила там лошадиную дозу настойки пиона (иногда она «подсиживалась» на неё) и решила, что всё не так уж плохо. Карелину уволят, девчонку её затравят насмешками (дети злы!), и соперница сбежит из города N, поджав хвост. А Савельев останется здесь со своей законной женой и стабильными ни к чему не обязывающими походами налево. Без всяких последствий.

Валентина подумала и достала из аптечки ещё один пузырёк настойки пиона.

– Ну, за осуществление моих планов! – провозгласила она и опустошила стеклянную бутылочку единственным глотком.

Дине Резник было откровенно скучно выслушивать бесконечные выступления участников конгресса на тему «Ой, что же делать? Конечно, рожать!» Кто-то предлагал материально поддерживать женщин, решающих заняться деторождением вплотную, кто-то озвучивал программу наблюдения за их здоровьем, кто-то прогнозировал болезни будущих поколений.

А Дина сидела на журналистской галёрке и думала: «Надо мужиков поддерживать, а то они скоро выродятся как класс и некому будет эти самые „демографические провалы“ восполнять. Взять, к примеру, Савельева. Ну что ему стоило подарить мне славненького сероглазого малыша? Моя азиатская кровь смешалась бы с его европейской, детёныш получился бы сильным и красивым. Вот как надо решать демографические проблемы! А он, глупец, нос воротит, ему такую же славянку, как он, подавай! Нация вырождается, а ему до этого дела нет! И кого только на такие конгрессы отправляют!»

В общем, ничего интересного и важного. Тема хороша, а её изложение выпадает из формата Дининой газеты. Что же делать? И журналистка вспомнила о координатах, оставленных ей коллегой из города N, где произошло какое-то ЧП. Может, стоит заглянуть в этот городишко? Ей просто необходим бонус для родной редакции, чтобы оправдать провальную командировку.

И госпожа Резник решила сегодня же покинуть конгресс, прихватив с него пакет обязательных документов: для развёрнутого материала хватит. Ей гораздо интереснее было заниматься живой репортёрской работой, и шанс с городом N упускать она не хотела. Дина почему-то была уверена, что нароет там обалденную фактуру для по-настоящему скандальной статьи, чем и славилось её издание. А журналистское чутьё подводило девушку очень редко.

Попрощавшись с московским телевизионщиком, который вызвался скрасить одинокие вечера Дины на конгрессе, но опрофанился на первом же свидании, так и не сумев удовлетворить знойную восточную красавицу, Резник быстро собрала свои вещи и отправилась на вокзал. Таксист изо всех сил пытался завладеть вниманием своей изысканной клиентки, но Дина не обращала на него никакого внимания. Она задумчиво любовалась весенним городом, проплывающим за окнами рядовой жёлтой «Волги».

Всё-таки недаром весну называют порой любви! Выпорхнувшие из душных тёплых одежд девчонки дефилировали по тротуарам в рискованных мини-юбочках, поражая мужчин своим соблазнительным видом в самое сердце, и джентльмены валились штабелями. На газонах, тянувшихся вдоль проезжей части, зазеленела трава и подняли ярко-жёлтые головки неприхотливые одуванчики. Кроны витиевато подстриженных деревьев распушились молоденькими листочками, ещё совсем крохотными, но уже вполне заметными. А какое солнце освещало всё это радостное безобразие!

Динка довольно прищурилась, посмотрев на солнышко, и обернулась, наконец, к таксисту, который оставил попытки разговорить неприступную брюнетку и обиженно насупился. Девушка озорно поинтересовалась:

– А что, у вас в городе все таксисты такие?

– Какие «такие»? – нехотя ответил водила вопросом на вопрос. Дину раздражала подобная привычка, но иных собеседников поблизости не наблюдалось, а внезапно нахлынувшим весенним настроением поделиться с кем-нибудь хотелось.

– Нетерпеливые и отступающие при виде малейшего препятствия, – лукаво промурлыкала Дина. Её раскосые чёрные глаза уставились прямо на мужчину (кстати, совсем молоденького и довольно симпатичного), тот, заметив подобный интерес, моментально растаял и лучезарно улыбнулся.

«Вот это улыбка! Да этому парню прямая дорога в кино, экран таких любит!»

– Нет, конечно. Я, например, совсем не такой! – весело проговорил таксист.

– Тогда, может быть, вы захотите составить мне компанию и выпьете чашечку кофе в привокзальном кафе? – неожиданно для себя предложила Дина.

– Я на работе, – нерешительно напомнил водила, но в голосе его чувствовалось явное желание поддаться искушению и принять предложение своенравной пассажирки с такой яркой внешностью.

– Я могу вам заплатить за лишний час работы. Можете ведь вы меня катать по городу? – невинно заметила Дина. Парень сдался, облегчённо рассмеявшись.

Припарковав «Волгу» на полупустой привокзальной стоянке, мужчина галантно помог даме выбраться из машины и взял её сумку. Миновав привычную толчею возле касс, Дина прошествовала напрямую в сервисный центр, где можно было купить билет хотя и с наценкой, но зато без всякой очереди. Верный «оруженосец» едва поспевал за своей «прекрасной дамой на час», радуясь возможности пообщаться со столь яркой женщиной.

– Ну, где присядем? – спросил он, когда Дина с билетом и паспортом в руках выпорхнула из сервисной кассы и проворно уложила документы в ридикюльчик, весьма дорогой на вид, что сразу могли оценить даже не искушённые в этом плане люди вроде этого таксиста.

– Здесь есть приличная забегаловка? – деловым тоном осведомилась дама, осанка её приобрела царственный вид, а лицо – снисходительное выражение. «И на фига я потащила с собой эту деревенщину?» – явно читалось в её глазах. Но счастливый таксист не заметил этой перемены в её настроении и с готовностью откликнулся:

– Да, на втором этаже. Кафе «Ветер странствий».

– Боже, эти провинциалы когда-нибудь излечатся от ненужной романтики? – воскликнула Дина, словно забыв о том, что рядом с ней сейчас стоял как раз один из «этих провинциалов».

– А разве это плохо? – На лице парня опять начало проступать обиженное выражение, и Дину это изрядно повеселило. Но расстраивать молодого человека не входило в её планы, поэтому она улыбнулась и ответила:

– Нормально. Только какой ветер странствий может быть в простом вагоне?

– Попутный, конечно! – тут же брякнул таксист, и Динка, не сдержавшись, откровенно расхохоталась. Парнишка несколько секунд подозрительно смотрел на не в меру разошедшуюся девушку, а потом присоединился к её смеху.

Журналистке понравилась реакция невольного попутчика: не сноб, не зануда. Пожалуй, редкий тип в наше время, не испорченный капризами цивилизации. Если бы не его жёлтая «Волга», терпеливо ожидающая на стоянке, она, пожалуй, взяла бы таксиста с собой в поезд и там, в роскошном СВ, показала бы ему, чем могут обернуться случайные встречи. Дина вздохнула и направилась следом за парнем в его хвалёный «Ветер странствий».

Кафешка действительно оказалась вполне приличной, и кофе подали очень даже терпимый. Дина достала из сумочки мобильный телефон и отчиталась перед начальством о проделанной работе и своих планах. Их явно одобрили: последние следы озабоченности слетели с её лица, и шелковистые брови красавицы перестали хмуриться.

Попивая кофе и любуясь сидящей через стол расслабившейся Диной, молодой человек вдруг задумчиво выдал:

– Попутного ветра не бывает лишь для того, кто никуда не плывёт…

– И кто же это сказал? – поинтересовалась Динка, поразившись афористичности высказанной собеседником мысли.

– По-моему, Монтень, – скромно отозвался таксист, сразив журналистку наповал. Она взглянула на парня с каким-то новым выражением.

– А может, выпьем чего-нибудь покрепче? – заговорщически подмигнула она своему спутнику. Тот терпеливо напомнил:

– Я за рулём.

– Ах да! Тогда проводите меня к поезду, хорошо?

– Дина явно испытывала удовольствие от своей власти над наивным местным таксистом.

– Только до вагона, – согласился парень, вновь подхватывая сумку и послушно плетясь за женщиной. Или девушкой? Он никак не мог понять, какое слово больше подходит к этой неотразимой брюнетке.

На перроне, как обычно, царило столпотворение. Дина умело лавировала в толпе: ещё бы, ей как опытной журналистке были известны секреты прохождения даже сквозь игольное ушко! Таксист в роли носильщика едва поспевал за своей Валькирией.

– Ну вот и всё, мой рыцарь! Сколько я должна? – Дина схватилась за портмоне и зашуршала купюрами.

– Я что, похож на проститутку? – в третий раз обиделся парень.

– Нет, ты похож на удачливого водителя такси, – улыбнулась Дина и, стремительно приблизив к таксисту своё неожиданно раскрасневшееся лицо, вдруг горячо и страстно поцеловала его в самые губы.

Может быть, водила и ожидал нечто подобное, но всё-таки обалдел от напористости женщины. Он теперь окончательно понял, что сопровождал не девушку, а именно женщину, обладающую просто космическим сексуальным потенциалом. За такой дамой он готов был следовать всю оставшуюся жизнь, терпя её выходки.

– Не поминай лихом, таксист! – Дина с усмешкой помахала ему рукой с подножки вагона.

В соседи по купе не на шутку возбудившейся Дине досталась типичная бизнес-леди с навороченным ноутбуком и крутым мобильником, не умолкавшим ни на час. Журналистка поняла, что время в дороге эта дама намерена провести за работой, и в одиночестве направилась в вагон-ресторан. Почему-то там было пусто, и Диана, отведав бокал сухого красного вина под солёные фисташки, разочарованно отправилась спать.

Затея с поездкой в город N начала казаться журналистке досадной ошибкой.

…В кармане своей ветровки таксист позднее обнаружил визитку темпераментной пассажирки, одарившей его обжигающим поцелуем. Телефон, название известного издания, в котором она работала: женщина оказалась журналисткой. И имя. Диана Резник. Водила дал себе клятву обязательно отыскать «венец творенья, дивную Диану» и вернуть ей поцелуй, а если получится, то и с процентами!

Врачи засуетились вокруг пришедшей в сознание Женечки, оттеснив от её кровати и Савельева, и Элку. Но мать ни на секунду не отрывала взгляда от испуганных глаз дочери, безостановочно повторяющей: «Мама, не уходи от меня!»

Потом всё стихло. Доктор предложил Карелиной «пойти отдохнуть», потому что Женьке сделали успокоительный укол, погрузивший её в долгий, исцеляющий сон. Эльвира помотала головой, но светило медицины был неумолим:

– Мамаша, если вы рухнете тут без сил, вашему ребёнку от этого легче не станет. Часиков через двенадцать явитесь сюда бодрая и цветущая, с фруктами и конфетами. Что больше всего нравится вашей дочке? Вперёд! И поймите меня правильно: я не прошу вас, я приказываю. Можете считать, что я выписал вам рецепт!

– Может, я прилягу где-нибудь здесь, на кушетке? – заозиралась Эльвира в поисках привычной для больничных палат нехитрой мебели, боясь, что Женька проснётся и не увидит мамы поблизости.

– Это не полезно. Нужна настоящая кровать с настоящей постелью, – безапелляционно заявил врач. А потом развернулся к Савельеву и воззвал уже к нему: – Антон Павлович, а вы почему молчите? Отдайте-ка распоряжение, она вас должна послушаться. Вы всё-таки вице-мэр!

– Она уже уходит, – кивнул Антон, взяв Эльвиру за локоть и уводя её из палаты.

– Я не могу бросить её здесь одну. – В голосе Карелиной прозвучал смертельный испуг. Наверно, женщина ещё долго не оправится от постигшего её удара и будет бояться оставлять дочь без присмотра.

Тем временем Савельев озабоченно огляделся и достал сотовый. Влад откликнулся не так быстро, как обычно: всё-таки ночь, и даже таким исполнительным служакам иногда нужно отдыхать.

– Извини за беспокойство, Влад, но поиск квартиры надо форсировать.

– Всё уже готово, шеф, – зевая, отозвался мужчина. Всё-таки он был гениальным помощником!

– Адрес, ключи, – по-деловому перечислил Вечно Второй. Получив нужную информацию, кивнул и, дав отбой, повернулся к Элке. Та вопросительно смотрела на него, догадываясь, о чём шла речь в коротком разговоре Антона с его невидимым собеседником, скорее всего, подчинённым.

– Сейчас мы поедем в твою новую квартиру, там ты отоспишься. Возражения не принимаются! – распорядился Савельев, предупреждая возможную реакцию Эльвиры.

Спешащая мимо та самая медсестра, которая провожала чиновника в реанимационное отделение, услышала последние слова Антона Павловича и сердито поджала губы. «Надо же, у неё ребёнок в таком состоянии, а она трахаться едет! Совсем стыд потеряли!» Эта новость через несколько минут стала достоянием всего среднего медперсонала больницы. Тётки обсосали свеженькую сплетню и вынесли вердикт: виновна! Таких мамаш надо расстреливать на площади, чтобы другим неповадно было. А начальство вообще бессовестное: у всех на глазах эту сучку клеит! Квартиры ей дарит! Позор-то какой!

Элка давно уже не ездила ни на чём круче трамвая или поезда, а тут к её услугам был новенький красавец «Туарег». Савельев открыл перед женщиной дверь и помог взобраться на заднее сиденье.

– Заедем за ключами – и на отдых! – сказал Антон, усаживаясь за руль.

Элке, наверно, понравилось бы наблюдать, как ведёт машину настоящий мужчина, как подчиняется его красиво вылепленным рукам, непринуждённо лежащим на руле, серебристый металлический зверь. Но увы: едва джип вырулил на тёмную улицу, как глаза Карелиной сомкнулись и она уснула.

Почувствовав это, Савельев даже не пытался обращаться к ней. Ему самому жутко хотелось спать. К тому же на сотовом высветилось несколько неотвеченных вызовов: жена никак не желала оставить его в покое, и надо было всё же с ней поговорить.

– Ты что-то хотела? – коротко спросил он.

– Хотела. Хотя бы чтобы ты называл меня по имени. Пришёл наш сын, его отпустили, пострадавший отозвал заявление. Но заставил Игоря написать долговую расписку, – объяснила Валентина. Голос у неё был каким-то странным, и от неприятного предчувствия Савельев невольно похолодел.

– На какую сумму? – поинтересовался он, справившись с внезапным волнением. Валентина помедлила и сообщила новость, повергшую мужа в лёгкий шок:

– В том-то и дело, что сумма не названа. Наш дурачок на радостях подписал бумагу с пробелом. Теперь этот сбитый умник может нарисовать любую цифру. Я боюсь, Антон! А если он решит нас разорить?

– Не думаю, что он знаком с реальным количеством денег в моём кошельке, – твёрдо парировал Савельев, сделав ударение на слове «моём». Настало время испытать неприятные ощущения и Валентине.

– В том-то и дело! Скорее всего, эта скотина считает, что мы долларовые миллионеры, не меньше! – запричитала она. Антон Павлович решительно осадил её:

– Остынь, Валентина! Ты кого скотиной называешь? Это ведь, кажется, наш сыночек его сбил, а не наоборот, так? Главное, что пострадавший жив и способен рассуждать здраво. Может, стоит попробовать всё-таки добиться суда? – рассуждал вслух Савельев. Валя возразила:

– Ты что, хочешь, чтобы нашего Игорька снова заперли?

– И ему урок будет, и сбитый аппетиты умерит, и мы с денежкой останемся, – жёстко перечислил мужчина возможные плюсы своего предложения.

– Будто адвокат ничего у нас не попросит! – невольно хмыкнула Валя, слегка успокоившись.

– Адвокат – человек разумный и лишнего требовать не станет, – отрезал Антон. Ему надоело переливать из пустого в порожнее, и он потребовал у жены дать ему время на размышление.

Во время обсуждения семейных проблем Савельев успел заскочить к Владу за ключами и отблагодарить его за расторопность бутылкой хорошего французского коньяка.

– Примешь на сон грядущий. Завтра разрешаю опоздать, – усмехнулся Савельев, хлопнув помощника по плечу.

– Сегодня, Антон Палыч! – сонно поправил Влад, закрывая дверь.

Вечно Второй только вздохнул: он уже потерял счёт времени. Наверно, стоит тоже прикорнуть на пару часов, иначе будет худо. Он второй раз за последние часы пожалел об отсутствии у себя валидола, потому что сердце вновь засбоило, больно ткнувшись в грудную клетку и на несколько мгновений замерев. «Нельзя болеть, нельзя!» – мысль пролетела в мозгу, словно чудодейственное заклинание, и Антон почувствовал себя вполне здоровым.

Вернувшись в «Туарег», Савельев несколько минут посидел, глядя на спящую Элку. Во сне она казалась совсем ребёнком, настолько ранимым и беззащитным, что Антон не удивился, когда её губы дрогнули в темноте, произнеся шёпотом одно лишь слово: «Мама!»

«Бедная моя девочка», – подумал Савельев с такой пронзительной нежностью, что от неё вновь защемило сердце. Антон откинулся на сиденье и замер, пытаясь справиться с болью. «Ну вот и всё. Кажется, я становлюсь безнадёжным стариком», – сам себе грустно улыбнулся мужчина, когда мимолётный приступ боли миновал. Если после всех событий последних дней ему удастся сохранить психическое и физическое здоровье, это можно будет считать настоящей удачей.

Савельев сам не заметил, как уснул. Обещанная Эльвире квартира так и не дождалась этой ночью своих новых обитателей. Зато женщина так сладко выспалась на заднем сиденье просторного «Туарега»! Самые мягкие кровати, наверно, показались бы ей менее комфортными!

Проснулась Элка от утреннего холода: весенние ночи холодны, и студёный воздух проник в машину, разбудив спящих в ней людей.

– Прости, Элечка, кажется, я всерьёз прокололся. Пообещал тебе небо в алмазах, а предоставил лишь потолок с фианитами, – виновато произнёс Вечно Второй, открыв глаза и не сразу поняв, где находится.

– Это неважно. Спасибо за заботу, я вполне прилично выспалась. Может, вернёмся в больницу? – предложила Эльвира, на что Савельев возразил:

– Ну нет, девочка моя! Я всё-таки везу тебя в квартиру, ты принимаешь душ, потом мы едем в магазин за продуктами для тебя и Женьки, а уж после этого, так и быть, подкину тебя до больницы. А у меня – извини! – работа.

Дина решила не звонить Эльвире, а сразу после поезда отправиться к ней домой на такси. Пусть оценит сюрприз!

Здешний таксист, угрюмый дядька средних лет, не стал беседовать с пассажиркой, а включил кассету с шансоном и тупо смотрел на дорогу, не отрывая взгляд. Карелина жила в районе, которые принято называть спальными, хотя Дина применила бы подобное понятие ко всему Элкиному городу. Этакий провинциальный рай, оживающий лишь утром и почти лишённый бурной ночной жизни, характерной для столиц. Здесь люди жили работой, а не тусовками по ночным клубам. Дине такой образ жизни наверняка показался бы безумно скучным.

«Вот потому-то я здесь и не живу», – сделала она мысленный вывод и, расплатившись (весьма дёшево по столичным опять же меркам), направилась к подъезду, в котором располагалась квартира Карелиной (искомые цифры были указаны на козырьке над дверью). Двор не отличался ничем особенным: старенькая детская площадка с разломанными качелями и скрипучей каруселью, которую мучил какой-то подвыпивший тип; деревья, дотянувшиеся макушками до пятого этажа; редкие прохожие, с подозрением оглядывающие каждого незнакомца…

Квартира Эльвиры была опечатана, но Дина, нерешительно помявшись перед дверью, всё-таки позвонила. На неожиданно резкий звук звонка выглянула соседка: обычная тётка неопределённого возраста в халате и ещё не снятых бигуди (если только она их когда-нибудь вообще снимала).

– Вам кого? – Смерила она явно столичную штучку неприязненным взглядом.

Дине были понятны причины подобной неприязни: госпожа Резник была моложе, красивее и, уж конечно, гораздо круче одета. Кому понравится такой расклад, если он не в вашу пользу?

– Я подруга Эльвиры из Москвы. Мы работали вместе, и она просила заехать, когда буду в вашем городе. – Дина выбрала из всего арсенала типажей самый приятный для собеседника: этакой открытой жизнерадостной дурочки.

– А Эльвира здесь пока жить не будет. Квартира выгорела напрочь. – Тётка смягчилась. Ей так не хватало «свободных ушей», чтобы вдоволь почесать их собственным языком, а тут они сами явились пред её светлые очи!

– Какая жалость! – Картинно всплеснула руками Дина. – Мне так нужна была эта встреча! А что здесь, собственно, случилось-то? Мы виделись с Элей совсем недавно, и всё было в порядке. Может, вы мне обо всём расскажете? – Тон журналистки изменился, в голосе вспыхнул неподдельный интерес к личности собеседницы, глаза загорелись азартом. Девушка шла по горячему следу, и она прекрасно понимала, что здесь есть чем поживиться.

– Заходите, пожалуйста! Чайку попьём, поболтаем! Нечасто к нам московские гости захаживают. – Женщина сказала это так, словно Дина приехала лично к ней. Впрочем, мысль была не такой уж далёкой от истины: журналистке было всё равно, от кого она получит вожделенную информацию. Соседка вполне подходила на эту роль: она казалась человеком осведомлённым, как и все нормальные соседки.

Дина вошла в полутёмную прихожую и едва не споткнулась о стоящий там велосипед.

– Сын катается, – объяснила хозяйка, кивнув куда-то в сторону комнаты, где, наверно, этот самый сын и спал.

– Можно я помою руки? – вежливо обратилась к женщине Дина. Та провела гостью в ванную и протянула полотенце. Дина тщательно выполоскала ладони и поправила макияж: каким бы роскошным ни был поезд, но о нормальных гигиенических условиях в нём мечтать глупо.

Стандартная «совковая» кухонька с неизменным гарнитуром «под мрамор» и потёртым угловым диванчиком встретила женщин вкусным запахом свежеиспечённых ватрушек. За такое роскошество Динка готова была простить тётке её непрезентабельный внешний вид. «Наверно, муж поступал так же», – подумалось гостье, когда перед ней оказалась пузатая чашечка с позолотой по краю и блюдце с горячей, пышной ватрушкой. Это настоящее чудо: женщина, готовящая на завтрак свежую выпечку!

– Вы хотели разузнать об Эльвире? Она, наверно, сейчас находится в больнице. Как вас величать-то? – Прервала начатый рассказ хозяйка, и Дина представилась. – Так вот, Дианочка, у Эли такое несчастье, такое несчастье! Её отправили в командировку по работе, и она оставила дочку Женечку на попечение своей двоюродной сестре Светке. Ей-богу, лучше бы я взяла ребёнка к себе! Хотя тесно у меня, да ещё и двое оболтусов в одной комнате. А Женечка – это просто чудо! У неё настоящий талант, на рояле играет – заслушаешься! Все конкурсы выигрывает! А Светка эта вроде бы замуж собралась, и этот жених оказался педофилом. Он к Женечке приставать начал, вроде бы даже изнасиловал. Светка как раз его за этим делом застала, вот умом и повредилась. Психанула, девочке руки крышкой от пианино покалечила, а сама рванула сюда – квартиру жечь. Мы и полицию, и пожарных вызвали, и в МЧС позвонили. Сейчас ведь не разберёшь, кто за какую службу отвечает. Ну, Элечку из командировки, конечно, сразу же отозвали, она приехала – и в больницу. Сюда на минутку забежала, взглянула на пожарище, губу закусила и ничего не сказала. Только глаза у неё стали какие-то… холодные, что ли.

– А отец девочки? – спросила Динка, радуясь тому, что успела включить лежащий в сумочке диктофон. Из этой истории можно сделать настоящую бомбу, если добавить сюда розовых соплей об отношениях Эльвиры и этого её неприступного любовничка Савельева! Дина внутренне ликовала, но глаза её послушно сохраняли сочувственное выражение: хозяйка явно благоволила Карелиной, и Резник не хотела спугнуть её написанным на своём лице торжеством.

– Да его уже сто лет как корова языком слизнула. Ни помощи, ни алиментов. Элечка сама старается, всё для Женечки делает, из сил выбивается! – Динке вдруг захотелось открыть глаза сердобольной соседке на то, каким конкретно способом «выбивается из сил» эта лицемерная сучка Карелина. Доит чужих командированных мужиков!

– А где расположена больница? – задала последний вопрос Дина, доедая вкуснейшую ватрушку. Собеседница подробно объяснила, как добраться до нужного места, а потом предложила:

– Может, возьмёте с собой ватрушек? Заодно Женечке с Эльвирой передадите!

– Скорее, Эльвире с Женечкой, – машинально поправила Дина.

– Да, или так. – Пожала плечами Элкина соседка, аккуратно упаковывая выпечку.

Дина тут же позабыла все рекомендации тётки и решила свою проблему самым банальным образом: взяла очередное такси. К её удивлению, за рулём сидела женщина лет пятидесяти с волосами, обесцвеченными до состояния мочалки.

– Куда едем, красавица? – хрипловато осведомилась таксистка, покосившись на Дину и отдав должное её столичному имиджу.

– В больницу, – сказала Резник.

Ей уже надоели водители всех рангов и мастей, хотелось пообщаться с человеком, равным по интеллекту, или просто трахнуться. Молодой, здоровый – и, чёрт возьми, красивый – организм требовал своего. И отчего-то память вновь и вновь возвращала её в привокзальное кафе «Ветер странствий» в провинциальном городе, где так здорово уел её с Монтенем так и оставшийся безымянным парень из жёлтой «Волги».

В больнице по иронии судьбы дежурила та же медсестра, которая столь сурово осудила связь Эльвиры и Вечно Второго. К вопросу брюнетистой незнакомки: «Не здесь ли лежит девочка, пострадавшая от рук маньяка?» – медичка отнеслась с изрядной долей подозрения. Но, когда выяснилось, что темой интересуется настоящая журналистка из Москвы, она охотно поделилась с Диной собственной версией произошедшего.

Конечно, с точки зрения медицины её показания можно было считать безупречными. А вот всё остальное… Но разве госпоже Резник так уж нужны были истинные факты? Мнения горожан о своей землячке, в которых сквозили прямые обвинения самой Эльвиры в произошедшем, вполне устраивали скандальную журналистку. На этом тоже можно построить статью, да так, что не придерёшься!

– Хотите посмотреть на саму девочку? Мать тоже сейчас там. – Медсестра брезгливо поморщилась.

– Отчего же вы так ополчились на эту Карелину? Ведь, согласитесь, у неё такое несчастье! – подлила масла в огонь мисс Резник.

– И кого же винить в этом несчастье? Простите, но мне непонятна ваша миротворческая позиция. На вашем месте я бы пропесочила эту сучку по полной! Ребёнок лежал в коме, а она в каких-то двух шагах обжималась со своим высокопоставленным чиновничком! – Медсестра разве что не плевалась.

Дина усмехнулась: «Знала бы ты, старая сплетница, мою истинную позицию! Мне нужна сенсация, и она будет! И твой голос в ней прозвучит тоже!»

Диктофон тихонько щёлкнул и остановил запись.

– Здравствуйте, это Игорь Савельев? Вас беспокоит некто Вылетов. Помните такого? Вы мне немного задолжали, и я хотел бы вам напомнить о том, что сроки поджимают. – Голос в мобильнике звучал вполне лояльно, но отчего-то у Игорька всё внутри противно сжалось.

– А может, вы заодно напомните мне и сумму долга? – решился спросить парень, боясь собственной смелости.

Накануне подписав бумагу с пробелом в том месте, где должна была быть проставлена сумма отступных, Игорь от ужаса нализался алкогольных коктейлей возле ближайшего ларька. Домой он пришёл почти на автопилоте и собственную беседу с матерью помнил весьма смутно. В своём опрометчивом поступке сын сознался ей только утром, когда проспался и сам понял, что натворил.

Он ведь даже не удосужился узнать, кто такой этот Вылетов, которого он так неосторожно отбросил бампером на тротуар. Вроде бы на больничной койке лежал невзрачный, сухопарый дядя, прикрытый до подбородка простынкой. Но из-под простынки, кажется, выглядывали густо-синие паутины татуировок. А вдруг он уголовник? А если он захочет разорить отца?

– Эй, вы спите, молодой человек? Повторяю: для вас не составит большого труда выплатить мне сумму моего больничного гонорара. Это сущие пустяки для такого юноши, как вы. Всего лишь десять миллионов евро. Мне интересно узнать, каково это – быть миллионером европейского уровня? – Прозвучал сигнал отбоя.

Игорь ошеломлённо слушал безликие гудки, в ужасе глядя на свою дорогую «навороченную» игрушку, только что сообщившую ему о том, что вчера он подписал себе смертный приговор. Себе и отцу. Откуда Вечно Второму взять такие деньги? Он ведь всего лишь провинциальный чиновник, а не крутой бизнесмен. Да, уровень жизни Савельевых несколько отличается от такового у большинства семей их города. Но десять миллионов евро!

Телефон вновь ожил, перепугав Игоря до смерти. Господин Вылетов совсем забыл предупредить, что за выполнением обязательств будут следить очень серьёзные люди и Игорю лучше было бы не расстраивать кредитора: его здоровье и так подорвано! А вдруг дяденьке захочется таким же (или каким-нибудь другим) образом подорвать здоровье или самому Игорю, или кому-нибудь из членов его семьи? Не хотелось бы, правда? И собеседник, тепло попрощавшись, отключился.

Что же делать? Опять напиться? Но завтра наступит отрезвление, а времени до даты выплаты долга останется меньше. Пора поговорить с отцом, тем более что в последнее время между ним и матерью творится что-то странное. Такое впечатление, что они находятся на разных берегах реки, которая постепенно расширяется, всё дальше отодвигая эти берега друг от друга. Папа откровенно гуляет, мама бесится, хотя наверняка тоже погуливает, но ведь так было всегда?! Почему же привычный порядок вещей вдруг привёл к полному расколу семьи Савельевых?

А может, это он, Игорь, во всём виноват? Сбил человека – и запустил безжалостный механизм разрушения?

– Мам, ты дома? – позвал Игорь, боясь начинать откровенный разговор, но понимая, что без него не обойтись.

– А где же мне ещё быть? Это папаня шляется где попало, а я всегда сижу дома. – Валентина, тихонько ворча себе под нос, чтобы Игорь её случайно не услышал, явилась пред ясные очи своего непутёвого сыночка.

– Мам, кажется, я окончательно влип. – Фраза прозвучала слишком спокойно и буднично, чтобы всерьёз насторожить Валентину Денисовну.

– Что опять? – нетерпеливо спросила она, сев на обшитую кожей табуретку: когда-то юный рокер Игорёк сам пытался оформить интерьер своей «пещеры».

– Они озвучили сумму. Я не знаю, откуда мне взять такие бабки, – вздохнул Игорь.

– Ну, во-первых, не тебе, а нам. Ты всё-таки наш сын. А во-вторых, чем это тебя так напугали? Во сколько ты, интересно, оцениваешь наши возможности? – Валентина Денисовна храбрилась, но на самом деле и она побаивалась чрезмерных запросов пострадавшего. И Игорь назвал сумму.

Госпожа Савельева замерла и посмотрела на сына так удивлённо, словно увидела его впервые:

– Сколько, ты сказал? Десять миллионов евро? И ты мог такое подписать?

– Я подписал пустую бумагу. Я не знал, что они обладают такой буйной фантазией, – огрызнулся Игорь на всякий случай: он понимал, что виноват, но он также прекрасно уяснил за свою короткую жизнь, что лучшая защита – это нападение.

– А ты не кусайся, щенок, не кусайся! – Мать возвысила голос. – Чем ты вообще думал, когда ставил подпись под этой распиской? Мать у тебя вроде не идиотка, отец – тоже…

Валентина осеклась. Она вовремя вспомнила, кто был настоящим отцом Игоря: какой-то неандерталоподобный дальнобойщик, выскочивший из кустов, где он, пардон, справлял нужду, и нарвавшийся на хохочущих пьяненьких тёлок. Сама Валя к тому времени считалась уже даже не тёлкой, а скорее коровой: дама за тридцать, обременённая роскошными (или излишними?) телесами. Её-то и завалил прямо на траву за кабиной фуры бесцеремонный водила. А она и не сопротивлялась: жизнь так бедна на приключения, почему бы и не побывать в роли изнасилованной особы?

Подруги (совсем юная свиристелка Ларка Щеглова, впоследствии выскочившая за расторопного журналюгу Чарского, и Нинка, давно умершая от цирроза печени одноклассница-алкоголичка, первая жена Данько) преданно промолчали об этом происшествии (сколько их потом было, таких пикантных историй!). Всё бы благополучно забылось, если бы Валя вскоре не почувствовала явные признаки беременности: её тошнило по утрам, а очередные месячные не пришли.

Валентина горько посмеялась над собой: надо же, десять лет бесплодных попыток зачать детёныша с идеальным мужчиной Савельевым – и мгновенный залёт с первым же попавшимся секс-гигантом «с большой дороги»! Жена Вечно Второго (тогда ещё он не был столь высоким по чину руководителем, но размах его крыльев обещал сделать его птицей высокого полёта) благоразумно промолчала о своих подозрениях, мужу её вроде бы упрекнуть было особенно не в чем, и жизнь потекла своим чередом. Игорёк воспитывался в ласке и строгости, Антон ни минуты не сомневался в своём отцовстве.

– Мам, он угрожал. Не только мне, но и семье.

– Эта фраза прозвучала вполне логичным завершением всего.

– Но он же едва очухался и лежит в реанимации! Давай обратимся в полицию, они мигом арестуют его за шантаж. А тебя через суд протянем, адвокатам на бедность подкинем – и ты свободен!

– Валентина пришла к выводу, что мнение мужа было правильным.

Едва лишь надежда затеплилась в душе Игоря, как раздался третий звонок. Парень подумал, что звонит всё тот же безукоризненно вежливый джентльмен, диктующий условия возвращения денег. Так оно и было:

– Игорь, ещё одна маленькая, но важная деталь. Фамилия человека, который лежит в реанимации, – Сизов. Константин Сизов. Вы ведь понимаете, что он не имеет никакого отношения к вашему долгу? Ведь долговую расписку вы подписали на имя Вылетова. Моя мысль понятна? Тогда попрошу без глупостей!

Комната поплыла перед глазами парня. Он ведь даже не потребовал у пациента реанимации паспорт, когда подмахивал бумажку. Что на него нашло? Он купился на самый дешёвый трюк в мире: его развели с броском под машину. Видимо, Игоря пасли от самого ночного клуба, где он изрядно принял на грудь, прежде чем сесть за руль своей изящной «Тойоты». Откуда же взяли эту сумму: десять миллионов евро? Ведь не с потолка же? Значит, об этом должно быть известно отцу. И ещё: значит, у него есть такие деньги.

– Десять миллионов евро? Но ведь это сумма инвестиций, которая поступит в наш город для осуществления крупного совместного проекта! – воскликнул Савельев-старший, задумавшись всерьёз.

Выходит, авария и в самом деле подстроена. Целили в него, а на крючок зацепили Игоря. Для надёжности. Но кому же так помешал этот несчастный проект, который то замораживали, то реанимировали вновь и вот решили-таки довести до ума с помощью целевой инвестиции как раз в десять миллионов евро? Или кому-то просто очень сильно захотелось денег. Тому, кто хорошо знал условия инвестирования, гарантом которого выступил он, Савельев.

– Значит, Вылетов? – Антон Павлович вдруг понял, что его подставили на самом высоком уровне. Видимо, он с блеском отыграл роль Вечно Второго и кто-то очень сильно не хотел видеть его первым.

Эльвира стояла под душем, пытаясь отмыться от переживаний нескольких последних дней. Она, конечно, понимала, что это нереально, но вновь и вновь тёрла покрасневшую кожу жёсткой мочалкой, сдобренной дорогим гелем, запах которого неуловимо напоминал Элкины любимые духи.

К счастью, Савельев не проявил желания присоединиться к ней, иначе она просто нагрубила бы ему, не задумываясь о последствиях. Одна только мысль о занятиях сексом сейчас вызывала в ней эффект резкого отторжения. Но душа – ах, эта неизведанная субстанция, существующая по загадочным законам, известным лишь ей одной! – тосковала по свету серых глаз Антона, по его скуповатой мужской ласке, от которой замирало нутро и кожа покрывалась мурашками дикого восторга.

Руки Савельева… О боже! Высшие силы были в порыве величайшего вдохновения, создавая эти ненавязчивые изгибы мускулов, достойные кисти живописца, эти пальцы, чуткие и красивые… Когда они нервно пробегали по телу Эльвиры, легко касаясь груди и повторяя линию спины, Карелиной казалось, что она умерла когда-то давно и в этот момент возродилась вновь, открытая для истинного счастья, которое и должна приносить настоящая любовь.

«Значит, всё-таки любовь? Элка, ты непроходимая идиотка! Этот мужчина явно собирает коллекцию из всех встреченных на его жизненном пути женщин, которые мало-мальски заинтересовали его. Вот чем зацепила его ты, бледная копия красавицы-матери, заскочившая в шикарный СВ – и осквернившая его своим зачуханным, невыспавшимся видом?»

Эльвира тщательно вытиралась пушистым полотенцем и думала, думала, думала. Если бы какое-нибудь каверзное существо в этот момент решило влезть в мозги этой женщины с ехидной целью прочитать её мысли и обвинить её в похотливости, оно с удовлетворением обнаружило бы полное отсутствие переживаний о судьбе дочери. Голову Элки сейчас занимал один лишь Савельев – мужчина, всколыхнувший самые глубинные волны, на которых столько лет покоилась её женская натура, лишённая ласки и мужского внимания. Приставания Чарского в промежутках между его конфликтующими барышнями, Таней и Мариной, не в счёт: «жилеткой с промежностью» она становиться не хотела.

И всё же Савельев так трепетно относился ко всем своим женщинам или только к ней, значившей для него чуть больше остальных? И Эльвира оставила за собой тайное право придерживаться второго варианта. Именно это давало ей силы жить.

– Элечка, тебе звонили, – сообщил Савельев, когда Карелина вышла из ванной, вытирая рассыпавшиеся по плечам влажные волосы.

– Наверное, с работы. Я же сорвала командировку. Начальство наверняка в гневе. Наш главред не склонен к сентиментальности. Не удивлюсь, если он врежет мне за прогулы. – Эльвира была недалека от истины. Как раз в это время Олег Ефимович всерьёз рассуждал об увольнении Карелиной за отсутствие на рабочем месте без уважительной причины.

Конечно, тяжёлое состояние дочери – причина более чем уважительная. Но ведь в данный момент Элка не находилась, как привязанная, в реанимационной палате, наблюдая за спокойным сном наконец-то очнувшегося ребёнка, а сидела за столом незнакомой пока квартиры, попивая кофе, приготовленный руками любимого мужчины! А значит, действительно прогуливала…

Антон поставил чашку на стол, поднялся и подошёл к Элке сзади, положив руки на плечи. Эльвира замерла, желая остановить мгновенье.

– Девочка моя, скажи, может, тебе что-нибудь нужно? Чем я могу помочь? – Голос Савельева дрогнул. Это было так непохоже на него! Но Антон готов был оставаться таким, немного беспомощным, слишком уязвимым и, несомненно, влюблённым! А может быть, любящим?

– Знаешь, Антон, я, может быть, впервые в жизни почувствовала себя слабой, и мне не захотелось тут же взять себя в руки. Когда-то я не понимала свою мать, пыталась учить её жизни: женщина должна быть самодостаточной и самостоятельной. В общем, всего в жизни добиваться сама. А теперь я пасую перед предложенными жизнью обстоятельствами и делаю это с каким-то мазохистским удовольствием. Потому что знаю, что где-то рядом есть ты. Скажи, что ты сделал со мной? Неужели ты со всеми своими женщинами творил такое волшебство? – Высказав это плохо завуалированное признание в любви, Элка застыла, ловя глазами мятущийся взгляд Антона.

– Это ты сотворила со мной волшебство, моя маленькая колдунья. Прости меня, я не журналист и не умею играть словами. Но я боюсь признаться в собственной слабости, чтобы не разрушить иллюзию, которую ты создала для себя: иллюзию сильного, всемогущего человека. Могу пообещать тебе лишь одно: моя слабость никак не отразится на твоей судьбе. – Если бы только Савельев знал, как он ошибается в этот момент, он сдержал бы порыв откровения и промолчал. Но неумолимый разрушительный механизм был уже запущен, и Антон Павлович послушно вписался в схему этого механизма, став его «колёсиком и винтиком».

Карелина больше не сопротивлялась происходящему. Она опустила руки, дав упасть на пол полотенцу, когда такие желанные руки обняли её сзади, а ладони Савельева, до боли сжав её мгновенно напрягшуюся грудь, скользнули вниз, к животу, а потом – ещё ниже. Элка задохнулась от возбуждения: может быть, она неправа, может, ей придётся дорого заплатить за сегодняшнюю слабость, но отказать себе в попытке получить сиюминутное наслаждение она не смогла.

Женщина гибко развернулась в руках любовника и приникла к нему всем телом – обнажённым, в отличие от Савельева, одетого полностью и оттого, наверное, ещё более желанного. Антон порывисто срывал с себя тряпки, Эльвира, как могла, помогала ему, покрывая торопливыми поцелуями высвобождающиеся из плена одежды участки тела любимого мужчины, и оба готовы были взорваться от нахлынувших эмоций. И оба больше всего на свете желали в это мгновение обладать друг другом…

Вмешался телефонный звонок. Любовники непроизвольно вздрогнули и отшатнулись друг от друга, необъяснимая магия момента была безвозвратно утрачена, и Эльвира понуро завернулась в так небрежно обронённое полотенце, пока Савельев отвечал неизвестному собеседнику.

Разговор был явно деловым (причём не слишком приятным), брови Антона сошлись над переносицей и неумолимо отсекли малейшую возможность вернуться к началу пути друг в друга, прерванному так жестоко.

– Элечка, прости, ради бога, но у нас больше нет времени. Я даже не смогу отвезти тебя в больницу. Одевайся, не торопись, я пришлю тебе водителя, он отвезёт тебя в магазин и доставит к дочке. Прости, девочка, старого засранца, но иногда мне приходится и работать. – Грубое слово, произнесённое по отношению к себе, но с таким невыносимым накалом чувств, адресованных ей, неожиданно потрясло Карелину больше, чем все предыдущие ласки.

Испытывая неловкость, Савельев вновь облачался в только что снятую одежду, становясь далёким и недоступным. Почему-то Карелиной показалось, что это несостоявшееся свидание будет последним. Во всяком случае, таких чувств ни Антон, ни она, Элка, не испытают больше никогда. В чём-то она была близка к справедливости, – но только в чём-то. Господин Вечно Второй всё глубже погружался в то состояние, которое принято называть любовью.

Врачи укоризненно покачали бы головой: повышенное давление, нервное возбуждение и прочие признаки болезни, носящей название «любовь», были характерны для людей молодых и не боящихся за своё здоровье. Для Савельева впервые в жизни испытанное столь сильное чувство могло стать роковым. К кардиологам он, естественно, никогда не ходил, работал всегда на износ, не считаясь ни со временем, ни с самочувствием, а Карелину встретил в трудное для себя время.

По телефону он разговаривал с сыном, который сообщил ему о сумме, внесённой в долговую расписку. Теперь Антону Павловичу предстояло всерьёз задуматься о том, что делать дальше. Для начала надо было провести небольшое рабочее совещание и подтвердить готовность партнёров инвестировать десять миллионов евро в злополучный проект. Потом подробно расспросить Игоря, как он докатился до жизни такой, с кем беседовал, кто являлся счастливым обладателем бумаги с его скоропалительной подписью. И ещё – расставить все точки над «и» в отношениях с женой.

Наверно, смешным кажется тот факт, что неразборчивый в связях мужчина, доживший почти до полтинника, вдруг ощутил себя безумно влюблённым юношей, тем более что объект его воздыханий иным представителям мужского пола показался бы недостойным столь роковых переживаний. Но с Савельевым это, увы, произошло. С огромным сожалением выходя из квартиры, где осталась любимая до боли женщина, он украдкой накарябал на стене подъезда возле входной двери старую, как мир, и честную, как поцелуй украдкой, фразу: «Антон + Элка = любовь».

Капитан Лесничий, занявшийся поисками Вячеслава Величко, естественно, в первую очередь направился к его сестре-близнецу. Нетрудно догадаться, что несчастная девушка не была обнаружена ни дома, ни в салоне красоты «Стиль».

Опрос соседей особых результатов не дал, разве что сосед сверху, «просто Гена», как он представился сначала (в миру – Геннадий Петренко), продираясь сквозь накатывающие волны похмелья, припомнил почти фантастическую историю. Накануне ночью он шёл домой с корпоративной вечеринки и в подъезде наткнулся на Ольгу. Только вот была она «в двух экземплярах». Поскольку состояние Гены не отличалось полноценной вменяемостью, доверять его показаниям Сергей Лесничий опасался. Хотя, с другой стороны, близнецов обычно характеризует почти фотографическое сходство. А вдруг с Ольгой был именно Слава?

В салоне капитану выдали полный список постоянных клиентов мастера Величко, отзывы о которой были самыми положительными, если не сказать восторженными. Ольга обслуживала разных дам, среди которых Лесничий выделил Чарскую и Савельеву: они видели свою стилистку накануне и могли что-то знать о её планах.

Савельева не слишком-то спешила откровенничать. Похоже, она имела ко всему произошедшему собственное отношение и менять его не собиралась. Вместо разговора об Ольге Величко состоялось обсуждение Эльвиры Карелиной, и сменить тему Лесничий, как ни старался, не сумел: похоже, для Савельевой не существовало авторитетов, кроме себя любимой.

– Скажите, Сергей Ильич, вы и в самом деле считаете, что десятилетняя девочка может оказаться наедине с маньяком без малейшей вины в этом её матери? Вот вы бы бросили дочь неизвестно с кем? И вы до десятилетнего возраста не научили бы её осторожности в обращении с посторонними мужчинами? – Пытливый взгляд полной женщины в летах пронзил капитана насквозь, и Лесничий почувствовал себя неуютно.

– Почему же неизвестно с кем? Женя Карелина на время командировки Эльвиры Михайловны была оставлена на попечение её двоюродной сестры. – Сергей Ильич ругал себя за то, что ему приходится оправдываться перед этой тёткой. Неужели у первого заместителя мэра такая жена: слишком старая, слишком толстая и слишком сварливая? В общем, всего в ней было слишком. Рядом с Валентиной Денисовной Лесничий внезапно ощутил приступ удушья. «И как только Антон Павлович живёт с этой колодой?» – раздосадованно подумал капитан. Может, в нём просто заговорила мужская солидарность?

– Эта сестра, насколько я знаю, теперь в психиатрической лечебнице? – скептически поджала губы Савельева.

– Но меня, извините, гораздо больше интересует сейчас сестра предполагаемого преступника, Ольга Величко, – настойчиво напомнил Лесничий.

– Если бы я знала, что у Олечки такой брат, я не решилась бы доверить ей себя, – поёжилась Валентина Денисовна. – Раз они близнецы, гены у них одинаковые. Отхватила бы у меня ухо в один прекрасный день – и всё! Конец моей красоте! – в голосе дородной вице-мэрши прозвучала рассмешившая следователя патетика.

«Твоей красоте давно уже пришёл конец, если она вообще у тебя когда-нибудь была», – жёлчно подумал Сергей Ильич. Он никак не мог понять: неужели дамы, имеющие высокий социальный статус, всерьёз полагают, что все ими должны восторгаться?

– Значит, вы не в курсе, где в настоящий момент может находиться Ольга Величко? Она никогда не делилась с вами рассказами о своих родственниках, друзьях, проживающих в этом городе или где-нибудь ещё? – Лесничий задавал дежурные вопросы, не рассчитывая получить на них ответы. Реакция Валентины Денисовны оказалась вполне предсказуемой:

– А почему, собственно, я должна всё это знать или выслушивать?

Неприятно чувствовать себя человеком второго сорта. Лесничий ощущал себя именно таким, покидая апартаменты мадам Савельевой: она с блеском умела давать понять собеседнику, что он настоящее быдло.

Чарская оказалась женщиной несколько иного рода. Её интересовал любой мужчина, появившийся на горизонте. Это читалось в её откровенно жадных глазищах, ещё полных света былой красоты, слегка померкшей к сорока годам. К визиту Сергея Ильича она отнеслась, как к интригующему приключению.

– Да, я всегда пользовалась услугами Оленьки Величко. Она лучшая в нашем городе. Правда, я не знала, что у неё есть брат-близнец. При мне он не навещал её никогда, – жеманно проговорила Лариса Георгиевна, пожирая глазами вполне привлекательного (во всяком случае, на её взгляд) капитана.

– Вероятно, глупо было бы спрашивать вас о том, где может прятаться Вячеслав Величко, где предпочитала проводить свободное время его сестра? – вздохнул Лесничий, заранее настроенный на отрицательный ответ.

– Ну почему же? – с недоумением возразила Чарская. – У неё в деревне за городом есть что-то вроде дачи. Она как-то приглашала меня в гости, даже возила на своей машине. Оленька прекрасно водит, недавно приобрела «Хонду-CRV». Подержанная, правда, но выглядит как новенькая. Серебристая такая.

– Под словом «деревня» вы имеете в виду Фроловку? – Километрах в восьми по загородной трассе, за сплошной полосой смешанного леса, располагался посёлок, в котором практически не было постоянных жителей. Он использовался горожанами в качестве дачной резиденции, неблагоустроенные полуразваленные домики в нём давно были раскуплены и восстановлены.

А не так проста эта Оленька! «Хонда», домик во Фроловке… Видимо, она действительно была отличным мастером. За фуфло такие деньги платить не будут!

– А брата её вы никогда не видели? – поинтересовался Лесничий.

– Увы, не имела подобного удовольствия. Или неудовольствия? – Чарская иронично улыбнулась своей шуточке, посчитав её весьма тонкой и удачной.

– У вас, случайно, нет фотографии Ольги? – задал капитан последний вопрос. Фото из личного дела, позаимствованное в отделе кадров салона, как и все фотокарточки для документов, не отличалось особой отчётливостью. Величко походила на нём на испуганную пионерку. Или на хорошенького мальчишку…

Стоп! Сергей Ильич попытался уловить проскользнувшую в его голове мысль. Они ведь близнецы, значит, похожи друг на друга, так? К тому же Ольга – великолепный стилист. Могла она сделать из брата… себя? Слава-Оля преспокойно покидает город с женскими документами. А сама Величко, отсидевшись в своей Фроловке, возвращается домой и заявляет об утере паспорта. А что, вполне реалистичная версия. Осталось взять с собой Чарскую и прокатиться во Фроловку!

Как раз в этот момент Лариса Георгиевна протянула следователю вынутую из альбома фотографию:

– Вот она. Оля. Как раз мы были у неё на даче.

С качественного цветного снимка (фоном служил симпатичный патриархальный пейзаж) Сергею заразительно улыбалась худая черноволосая девушка с яркими тёмными глазами и очень красивой формой губ. Наверно, у этой Величко было немало поклонников – с такими-то внешними данными! Капитан даже не представлял, как ошибается. С личной жизнью у Ольги как раз было не всё в порядке.

– Вы не будете против, если я приглашу вас прокатиться со мной? – галантно предложил Лесничий, и Чарская заинтригованно улыбнулась.

– А почему, собственно, нет? Я сейчас свободна. – Лариса Георгиевна упорхнула в соседнюю комнату и через несколько минут явилась оттуда при полном параде. Скорость, с которой она собралась, делала честь любой женщине: обычно считается, что дамы становятся весьма нерасторопными, когда дело касается подготовки к выходу в свет.

– Ну что, во Фроловку, Лариса Георгиевна? – сказал капитан.

– Легко! Кстати, для вас просто Лариса! – воскликнула Чарская.

Интересно, скольким мужчинам говорила она эту незамысловатую фразу?..

Славик вёл джип сестры по загородной трассе в сторону дачного посёлка Фроловки. Сестра никогда не рассказывала близнецу о том, что прикупила здесь небольшой домишко, поэтому парень собирался миновать этот оазис горожан на высокой скорости, не останавливаясь.

Вдруг из темноты придорожного леса выскользнула неясная человеческая фигура и попыталась остановить автомобиль, едва не кинувшись под колёса. «Хонда» резко затормозила, её развернуло боком, но незнакомец, правда, остался невредимым при этом незамысловатом манёвре и даже не скатился в кювет.

– Подвезите до Фроловки, пожалуйста! Мы на шашлыки ездили, я на полянке заснул, ребята меня и забыли! Ну, понимаете, выпили, то-сё. – Хлипенький мужичонка средних лет переминался с ноги на ногу, рассчитывая на благосклонность Славика.

Потом он разглядел, что за рулём симпатичная деваха, и лицо его расплылось в довольной улыбке:

– Ой, да вы леди!

– Садись быстро, мужик, я тороплюсь. – Прекрасная водительница явно нервничала, и это не укрылось от взгляда голосующего выпивохи. Он вообще посматривал на всё чересчур внимательно, только Славе было не до того. Психологией заниматься он не намеревался, а зря!

Едва дядька уселся на сиденье рядом с водительским, Величко ощутил едва заметный укол в бедро. Он успел только взяться за ключ зажигания – мотор заглох при торможении, как всё поплыло перед его глазами и молодой человек отключился.

Мужичок спрятал шприц, высунулся из машины, свистнул, и из кустов высыпали его подельники: двое громил уголовного вида. Собственно, они и были уголовниками, промышляющими грабежом на трассе. Здешние места они ещё не обжили, поэтому об их подвигах местная полиция наслышана не была. Грабители деловито обшарили машину внутри, забрав всё более или менее ценное (включая Ольгины деньги), и поволокли бесчувственное тело Славика в темнеющие у дороги кусты, переходящие в лес.

– Может, попользуемся девкой? Жалко, такой товар зазря пропадёт! – предложил один из бандитов, тот, что держал лже-Ольгу за ноги.

– Неплохая идея, фигурка у этой сучки что надо! Тонкая, звонкая, как у манекенщицы! – охотно одобрил хлипенький. Видимо, в преступной группе он считался за главного, несмотря на свои более чем скромные габариты.

– Ха! У меня ни разу не было манекенщицы! – радостно осклабился самый здоровенный из троицы.

Один из громил отогнал джип в лес по практически не заметной в темноте тропке, и вскоре серебристый автомобиль не был виден с шоссе. А второй залепил пока ещё не способному сопротивляться Славику рот широким куском скотча и скрутил в запястьях его вялые руки, притянув их к стволу дерева.

– Что, красотка? Не ожидала поздней свиданки? – ухмыльнулся мелкий, деловито стягивая с начавшего приходить в себя молодого человека джинсы.

Славик зашевелился, пытаясь что-то промычать, и тут уголовники сделали неожиданное открытие. Они и сами не смогли бы ответить точно, насколько это открытие было для них неприятным: рука главного, решительно сунувшаяся между ног черноволосой пленницы, обнаружила там лишнюю для дамы деталь.

– Братцы, да это же мужик! – потрясённо воскликнул дядька, с ходу безошибочно опознав эту детальку. Она тут же непроизвольно увеличилась в размерах и восстала, продемонстрировав недюжинную эрекцию.

– Да какой это мужик, Головастый? – брезгливо отозвался один из громил, со всего маху пнув Славика в бок.

Что-то в его по-девичьи хрупком организме хрустнуло. Видимо, сломалось ребро. Парень заверещал и забился, сдерживаемый надёжными путами. Его со знанием дела подкрашенные глаза наполнились слезами, но сознания он не потерял. Он лихорадочно соображал, что его сейчас ожидает: сразу смерть или сначала насилие? Славик осознал, что для стоявших над ним уголовников что мужик, что баба – разницы особой нет, лишь бы дырка была. В качестве сексуального объекта этой в высшей степени живописной компании Славик вполне подходил.

– Ну что, лапушка? Небось, целочка ещё? Это ничего, мы таких на зоне пачками опускали! – Тот, кто бил, присел над Славиком, свесив обезьяньи руки, и звонко шлёпнул его по бледной обнажённой ягодице.

Жертва похолодела. Слава всё понял и начал ожесточённо биться, вызвав оживление у бандитов.

– Смотри: она не хочет!

– А на тачке по ночам в бабьих тряпках разъезжать хочет!

– Может, он от ментов прячется? Давай его сдадим? Глядишь, и нас простят!

У Славика всё плыло перед глазами, поэтому беседа грабителей казалась ему чем-то далёким от реальности. А вот их руки, минуту спустя неумолимо пригвоздившие его раздвинутые голые ноги к ледяной земле, были, напротив, такими грубыми и реальными! Распятый лицом вниз, несчастный педофил думал: «Вот и пришла расплата! Лучше бы я добровольно пошёл в полицию. Бедная моя сестричка, погибла ни за что. Господи, что же я натворил!»

И Славик, с детства не веривший в Бога и не знающий ни единого слова молитвы, вдруг начал молиться, в душе понимая, что помочь ему уже не сможет никто.

Судьба порой любит зло посмеяться над людьми: после того как трое насильников вдоволь насладились телом отловленного на дороге Славы Величко, один из амбалов хладнокровно набросил на его шею удавку и, упираясь коленом между лопатками давно переставшего сопротивляться парня, быстро и умело задушил его.

Близнецов ожидал в этой жизни одинаковый финал, только для Ольги это стало трагической случайностью, а для Вячеслава – суровой закономерностью.

– Ну что будем делать, Головастый? – поинтересовался душитель, пряча смертоносный кусок провода в нагрудный карман ветровки и для верности постучав кончиком ботинка по ноге убитого, чьё тело отчётливо белело в абсолютной темноте, напоминая огромную дохлую рыбину.

– Что-то мне всё это не нравится, Палач! – покачал головой главарь. – Эта падаль ехала ночью по безлюдной трассе, переодетая в бабу, да ещё и сильно психовала, когда я подвезти попросил. Похоже, дело пахнет керосином. Как бы ни влипнуть с этим джипом. Скорее всего, его в натуре менты ищут. Я бы не стал связываться с палёной тачкой. Ты пальцев внутри машинки не оставил, Лысый?

– Обижаешь, Головастый! Столько лет вместе работаем! Не одну пару перчаток протёрли! – хохотнул Лысый.

– Ты чего развеселился-то? – строго оборвал подельника Палач, но потом сам расплылся в довольной улыбке: – Телка понравилась, да? Сладкая тёлочка, в натуре!

– Заткнитесь оба! Джип бросаем, дохлого забрасываем ветками – и ходу. По соседству мы уже засветились, дёргаем дальше, чтобы не влипнуть по самое не хочу! – распорядился Головастый.

Банда, отказавшаяся от жирного трофея, стремительно продвигалась вглубь леса и уже к утру вышла к соседнему шоссе. Дальнобойщики подобрали грабителей и без последствий подвезли их на запад, не подозревая, как счастливо отделались: уголовники решили пока не светиться, чтобы замести следы.

Но и в этом случае мстительная судьба отыграла свою партию до справедливого финала: на границе следующей области бандитов повязали над ещё тёплым телом удавленного всё тем же куском провода водителя тёмно-синего «Фольксвагена». Правда, к тому времени труп Величко ещё не был обнаружен, да и его невинно убиенную сестрицу тухлые канализационные воды ещё не вынесли на обозрение досужих горожан…

Дина победно шествовала по больнице, размахивая эксклюзивной сумочкой из красной лаковой кожи в тон ремня и предвкушая встречу с Эльвирой. Вот она глазки-то выкатит! Резник очень любила подобные сюрпризы, доставляющие то ли радость, то ли досаду людям, которым они предназначены.

И тут ей на глаза попался весьма интересный персонаж: у окна, опёршись на подоконник, стояла красивая рыжеволосая девушка, скорее всего, Динкина ровесница, облачённая в линялый больничный халат. Дина посочувствовала:

– Прятать такую красоту в эти жуткие тряпки – это настоящее кощунство!

Татьяна Исаенко (а это была именно она) удивлённо взглянула на заговорившую с ней незнакомку и безошибочным чутьём угадала в ней журналистку. Помолчав немного, меланхолично ответила вопросом на вопрос:

– А перед кем тут красоваться?

– Неужели здесь не водятся симпатичные молодые врачи? – улыбнулась Дина, решившая познакомиться с девушкой – для колоритности фактуры.

– Не люблю людей в белой униформе, – довольно жёстко констатировала Танечка, демонстрируя недюжинный интеллект. Дина была приятно удивлена. Следующие её слова явно исполняли роль наживки:

– А вы, случайно, не знакомы с Эльвирой Карелиной?

– А вы у всех незнакомок об этом спрашиваете? – парировала Татьяна.

– Нет, только у тех, кто стоит на том самом этаже в той самой больнице, где она может находиться в данный момент. И почему-то вы мне очень симпатичны. – Тон Дины стал задушевно-доверительным.

– Не могу пока сказать, что это взаимно, но логика в ваших словах присутствует. Журналисты, как и следователи, часто прибегают к опросу возможных свидетелей – для антуража пригодится. – И Таня сложила губы в такую змеиную улыбку, что сама Дина опешила: её вычислили и с лёгкостью переиграли! Надо было срочно менять тактику, и Резник предложила:

– Раз уж вы такая проницательная, может, согласитесь напрямую поговорить со мной? Я хочу узнать правду о том, что произошло: мне не верится, что Карелина в чём-то виновата, а такое мнение я, к сожалению, успела услышать. Я журналистка из Москвы, знакомая Эльвиры. Так уж получилось, что мы пересеклись во время её так трагически прервавшейся командировки. И, кажется, успели подружиться. Она оставила мне свои координаты, я заглянула в ваш город проездом, заехала к Эле, – а там настоящий кошмар! Простите, что пристала к вам со своими глупыми комплиментами, но вы правда прелесть. Не станете же вы отрицать очевидное!

Дина обезоруживающе улыбнулась, и Таня сдалась. Почему бы не помочь этой заезжей диковинке, если она хочет просто знать правду? Исаенко кивнула и провела пока ещё незнакомку в свою палату. Ей предстояло узнать, кто такая Диана Резник, и, увы, очень скоро!

– Я знаю, что случилось. Дело в том, что вы нарвались на единственного человека, который действительно мог бы вам помочь. Меня зовут Татьяна Исаенко, я работала в одной редакции с Эльвирой корректором. Недавно я уволилась, но это к делу не относится, это отдельная история, и вам она вряд ли покажется интересной, – начала Татьяна, но Дина, извинившись, перебила её:

– Слушай, к чему все эти церемонии? Давай на «ты»?

– Согласна. Так вот, Эльвира Карелина – по-настоящему героическая женщина, она десять лет в одиночку растит дочь, и девочка выросла просто чудесная! Талантливая, понятливая, умница! Я бы мечтала о таком ребёнке, – вздохнула Татьяна.

Тут в палату заглянула медсестра и безапелляционным тоном заявила:

– Исаенко, на процедуры!

– Если хочешь, посиди здесь. А нет – можешь пока поискать Элю. Она наверняка где-то здесь, днюет и ночует в больнице, не отходя от Женечки. – С этими словами Татьяна выпорхнула из палаты вслед за фурией в белом халате.

Дина заметила ноутбук, лежащий на кровати Исаенко. Несколько секунд она раздумывала, но затем журналистское любопытство взяло верх. Резник взяла в руки портативный компьютер, положив его к себе на колени. Помедлив ещё минуту, включила. Её заинтересовал файл, одиноко висящий на рабочем столе. Он носил имя «Дневник истерички». Как можно пройти мимо столь интригующего заголовка?

Дина открыла файл и пробежала глазами несколько первых строк. Это было то, что нужно! Честный, непричёсанный рассказ об истории Эльвиры Карелиной, щедро сдобренный вполне зрелыми размышлениями неглупой и, похоже, весьма неординарной одинокой женщины. Резник вытащила из сумочки флешку и, нисколько не терзаясь угрызениями совести (лишний груз для настоящей акулы пера), скачала файл из ноутбука.

Когда Татьяна вернулась в палату, незнакомки (а она осталась для Тани таковой, не представившись) уже и след простыл. Ноутбук лежал на прежнем месте (да Исаенко и не подумала бы, что гостья способна взять чужое без спроса), а на тумбочке сиротливо белел листок бумаги, на котором было накарябано: «Извини и спасибо!»

Татьяна пожала плечами и продолжила писать дневник. Она решила зафиксировать в нём свои впечатления о неожиданной встрече с московской журналисткой. Теперь Исаенко анализировала каждую происходящую с ней мелочь. Ведь из мелочей, как известно, как раз и складывается жизнь…

А путь госпожи Резник лежал на вокзал города N. Зачем испытывать судьбу и встречаться с самой Эльвирой? Дина прекрасно помнила, какое действие на неё оказывала эта немного странная, чересчур чистая для журналистки женщина (причём эта внутренняя чистота чувствовалась во всём: во взгляде, в мыслях, в рассуждениях). После нескольких минут общения с Карелиной Диана с изумлением начинала замечать в себе давно похороненные задатки некой субстанции, которую принято называть совестью. А совесть – главный враг сенсаций!

Беседа с убитой горем матерью, да ещё и возле изувеченной девочки, могла поколебать уверенность Резник в намерении создать подлинный шедевр для жёлтой прессы. Это в планы Дины никак не входило. Журналистка уже предвкушала тот безудержный восторг, что неизменно переполнял её при написании самых лучших её статей. «Это мой наркотик, – подумала Диана. – И лечиться я не намерена». Резник с момента выхода своего первого материала была смертельно отравлена скандальной славой.

На этот раз ей повезло: в Москву она отправилась в компании привлекательного молодого мужчины, облик которого носил несмываемую печать высокого IQ, а взгляды на секс совпадали с Диниными. Попутчики посмотрели друг на друга, и в их головах одновременно пронеслась цитата из известного фильма: «Вы привлекательны, я – чертовски привлекателен, так чего же время терять?»

Плотно закрыв шторы и запёршись в купе, Дина и Андрей Витальевич (он представился именно так, хотя вряд ли был старше своей случайной любовницы) принялись изощрённо и медленно, с невыносимым тягучим удовольствием, изучать тела друг друга. Женщина несколько раз достигла заоблачных высот блаженства, что её немного удивило: обычно молодые клерки не владели столь тонким искусством удовлетворения сексуальных потребностей партнёрш. Что ж, во всех правилах есть исключения. И потом, должна же была судьба хоть чем-то отплатить Дине за длинную цепь разочарований!

На самом деле Андрей Витальевич был вовсе не клерком и к развитому интеллекту никакого отношения не имел. Сын мэра города N, ровесник Игоря Савельева и его товарищ по кутежам, Андрюша Северов недавно весьма некстати «осеменил» очередную любовницу, которая одарила его в отместку банальнейшим триппером. Папаша, оплатив девчонке аборт, поспешил отправить великовозрастного балбеса на лечение (и воспитание) к тётке в Москву (сестра N-ского мэра была известным дерматовенерологом, человеком весьма жёстких принципов).

Так что вскоре Дине предстояло совершить не совсем приятное открытие о состоянии собственного здоровья. И, рассуждая о том, что судьба платит человеку по справедливости за всё, неразборчивая московская журналистка, в сущности, была права.

Когда Женька проснулась, она увидела сидящую рядом с собой маму, белый холод стен палаты, свои забинтованные руки и попыталась вспомнить, что же с ней произошло. Из её детской памяти милосердно изгладились почти все события того страшного вечера, который полностью изменил жизнь многих людей в городе N. Единственное, что её пугало и беспокоило, – неизвестно откуда взявшийся панический ужас перед некогда любимым музыкальным инструментом. Она боялась даже просто посмотреть на пианино, а уж о том, чтобы сесть за него, не могло быть и речи! И ещё Женька ни за что на свете не хотела оставаться в одиночестве.

– Мама, а в больнице есть рояль? – на всякий случай спросила Женька. Элка удивлённо взглянула на дочь, опасаясь, что она мечтает поскорее вылечиться и начать играть (врачи утверждали, что это невозможно), и ответила:

– Нет, конечно!

– Хорошо, – удовлетворённо кивнула девочка. Глаза её казались слишком взрослыми и мудрыми, под воздействием успокоительных лекарств они слегка помутнели, но Женька явно всё понимала. Странно: она не спрашивала о Славике и Свете, не кричала и не плакала. Чуть позже до Эльвиры дошло: девочка ничего не помнит! И мать мысленно поблагодарила Бога за проявленное им милосердие.

Хотя могут ли высшие силы быть по-настоящему милосердными? Уже через минуту Карелина узнала ответ на этот вопрос. Зазвонил её сотовый, и торопливый голос Чарского вернул женщину с небес на землю:

– Эльвира Михайловна? Вас хочет видеть наш главный. Держись, Элка, он настроен уволить тебя. За что – не пойму.

– А ты не ошибаешься? – осторожно переспросила Эльвира, до которой ещё не дошёл смысл сказанного Чарским.

– Он даже пытался шантажировать меня. Хочешь, поговори с Мариной, – посоветовал Дмитрий Сергеевич и отключился. Элка в растерянности опустила телефон в карман. Женька встревоженно взглянула на мать, лицо которой резко побледнело и приобрело озабоченное выражение.

В этот момент в палату вошла докторесса: роскошная блондинка гренадёрского роста с грудью пятого размера, едва сдерживаемой полупрозрачным синтетическим белым халатом. Наверняка по ней вздыхает всё мужское население больницы!

– Здравствуй, моё солнышко, как у нас делишки? – Голос прекрасной амазонки оказался неожиданно высоким и нежным.

– Хорошо. Только я боюсь, – робко призналась девочка.

– А чего мы боимся? Разве такие большие девочки не должны быть смелыми? – Врач белозубо улыбалась, поглаживая Женьку по руке.

– Не надо говорить со мной, как с грудным ребёнком, – нахмурилась девочка. – Мне уже десять лет, слава богу!

Эта фраза, которую частенько по телефону повторяла внучке моложавая красавица-бабушка Ирина Николаевна, изрядно развеселила докторшу, и она заливисто рассмеялась. Женька невольно заразилась от женщины её солнечным настроением, и в этот миг Эльвира почему-то решила, что всё в их жизни обязательно будет хорошо.

Девочка с аппетитом поела принесённых матерью фруктов, мужественно перенесла несколько уколов и тут же сообщила, что хотела бы ещё немного поспать. Врач потихоньку посоветовала Эльвире покинуть палату на время действия снотворного, потому что для ребёнка сейчас сон – лучшее лекарство. Карелина дождалась, пока глаза Женьки закроются, а дыхание станет ровным и глубоким.

– Не переживайте, с ней всё будет в порядке. Похоже, она ничего не помнит, это защитная реакция организма на психологический шок. Может быть, страшные события останутся заблокированными в каком-то участке её мозга навсегда. А может так случиться, что они проявятся в определённый момент. Например, она увидит похожего на насильника человека или попадёт в сходную обстановку. Конечно, было бы идеальным, если бы в этот момент рядом с дочерью оказались вы или столь же близкий и родной человек, с которым девочка чувствует себя защищённой. А вот сейчас вы ей не нужны, она проспит минимум четыре часа. Мы колем очень хорошее лекарство, сильное, но мягкого действия. – Слова красивой докторессы внушали доверие. Во всяком случае, в ней не было ни тени высокомерия или сомнений в собственной правоте. Только сплошная доброжелательность.

– Значит, я успею заскочить на работу? – предположила Элка.

– Вполне, – улыбнулась врач. – Кстати, меня зовут Инна Ивановна, и отныне я отвечаю за здоровье вашей девочки. Она умница, она справится со своим состоянием. Но должна ещё раз предупредить: прогноз травматолога неутешителен. Женя вряд ли станет профессиональной пианисткой, хотя для себя, возможно, наигрывать и сможет.

– Она сказала, что не хочет играть, – задумчиво произнесла Элка.

– Давайте не будем сейчас делать никаких выводов и доверимся времени: оно и лучший лекарь, и самый опытный аналитик. – Инна Ивановна по-дружески положила ладонь на плечо Эльвиры, провожая женщину из палаты.

Карелина решила обязательно написать статью об этой докторше. Добрую, искреннюю и обязательно с фотографией. Такие специалисты сегодня большая редкость.

Всю дорогу в редакцию Эльвира размышляла, с чего можно начать повествование, какие привести примеры, какие эпитеты лучше всего охарактеризуют героиню очерка. Она совсем забыла о предупреждении Чарского и, входя в редакцию, была полна радужных надежд и творческих планов. Испуганный вид Марины, встретившей её возле кабинета Олега Ефимовича, отрезвил витающую в облаках Элку.

Данько схватила подругу за руку и поволокла её к выходу из редакции. Опомнилась Карелина, только оказавшись в уютном кафе «Класс», расположенном как раз напротив здания родной газеты.

– Что случилось, Мариша? Ты какая-то взбудораженная. Я понимаю, что у меня проблемы, но ты-то с чего всполошилась? – Эльвира вдруг почувствовала себя так, словно это её саму накачали успокоительными лекарствами, а не её маленькую дочь.

– Олег хочет тебя уволить. Поступило распоряжение откуда-то сверху. Кто стоит за этим распоряжением, он не признается даже под пыткой. Я сказала ему, что брошу его, если он посмеет тебя прогнать. – Марина тараторила, не давая Элке вставить ни слова.

Интерьер кафе и в самом деле был оформлен под совдеповский школьный класс: на столиках стояли светильники в форме глобусов и чернильниц, стены украшали географические карты и грифельные доски с кусочками мела, расписанные формулами. Расторопная официантка в синем форменном платьице и кружевном белом фартучке приняла заказ на два двойных эспрессо и испарилась.

– Это как-то связано с моей командировкой и случаем с Женькой? Колись, Мариночка, я же вижу, что ты знаешь гораздо больше, чем говоришь, – потребовала Элка, заметившая, что подруга старательно отводит в сторону глаза.

– Твоего трупа требует жена Савельева. Она хочет заполучить обратно своего блудного мужа и величает тебя прожжённой профурсеткой. Уж не знаю, почему мой импотент так её слушается, но факты неумолимы: он готов принести тебя в жертву ради своего душевного спокойствия. – Марина вздохнула.

– Я знала, что не могу себе позволить никаких интриг. Мама всегда предупреждала меня: «Секс тебя погубит, моя глупая доверчивая девочка!» – Эльвира опустила голову, еле сдерживая слёзы.

– Сотни женщин в этом городе встречаются с женатыми мужчинами, сотни женатых мужиков трахаются налево и направо, а в историю попала именно я.

– Душа моя, Олег и Чарского прижал к ногтю! Козырнул тем, что вычислил нашу связь, а ведь он знал о нас с Димой с самого начала! – Марина усмехнулась, пытаясь разрядить обстановку.

Тут как раз подоспел кофе, разлитый в белоснежные чашечки кубической формы. Напиток, как всегда в этом кафе, был сварен со знанием дела и источал умопомрачительный аромат.

– Я бы добавила сюда немного коньяку. А ты?

– предложила Маринка и, не дожидаясь ответа Элки, поймала за рукав готовую упорхнуть официантку. – Нам ещё по пятьдесят граммов коньячку, если не трудно.

– Французского? – уточнила девчонка.

– Другого не бывает, – наставительно заметила госпожа Данько и вновь перевела взгляд на Элку.

– И что же мне теперь делать? – Карелина пребывала в полной растерянности. Она не представляла себе жизни без родной газеты. Только сейчас она поняла, как дорога ей её работа, от которой ещё несколько дней назад она искренне мечтала избавиться.

– Я не дам тебя в обиду! – поклялась Марина, решительно выливая в кофе весьма кстати появившийся на столике коньяк.

– Боюсь, что в этом случае даже ты бессильна, – покачала головой Элка. – Пьём кофе и идём на Голгофу. Раньше сядешь – раньше выйдешь, – подвела итог Элка, выпивая кофе практически залпом.

– Фу, как ты с ним жестоко! Этот напиток нужно смаковать. – Марина оставила на столике необходимую сумму (ритуал «кофепития с коньяком» был традиционным, поэтому счёт она даже не потребовала) и последовала за Эльвирой обратно в редакцию.

Господин Данько встретил Карелину с дежурной улыбкой, предложил присесть и первым делом поинтересовался здоровьем её дочери. Эльвира прекрасно знала, что последует за всей этой мишурой, поэтому показное радушие Олега Ефимовича её не трогало.

– Давайте ближе к делу, – раздражённо сказала она. – Вы ведь хотите меня огорчить, не так ли?

Данько осёкся, улыбка сползла с его лица, уступив место досаде. Главный редактор устало произнёс:

– Стало быть, вы уже успели поговорить с некоторыми из ваших коллег?

– Вы, наверно, хотели сказать: «из моих бывших коллег». – Элка сделала ударение на слове «бывших».

– Я не заметил, чтобы эта новость вас сильно испугала. – Испытующе взглянул Олег Ефимович на пока ещё подчинённую. Та умудрялась сохранять хорошую мину при плохой игре. «Надо отдать должное этой девчонке: держится великолепно! Может быть, она достойна лучшего, чем этот женатый кобель Савельев и заштатная должность в провинциальной газете?» Эту идею (вернее, её вторую половину) Данько и высказал вслух.

– А вы умеете преподнести поганую новость так, чтобы она казалась радостной, – криво усмехнулась Эльвира.

На неё навалилась жуткая усталость, женщина чувствовала, что неумолимо теряет самообладание. Не хватало только разрыдаться прямо в кабинете главного редактора!

– Ну что, пишем заявление? – Данько протянул Карелиной чистый лист бумаги и простенькую шариковую ручку.

Несколько минут Эльвира просидела, в полном оцепенении уставившись на этот лист и боясь притронуться к ручке. Потом, словно загипнотизированная, под пристальным взглядом начальника она протянула руку и взяла ручку.

«Но ведь он не имеет права так поступать! Я не буду ничего писать, и точка! Уволить меня ему просто не за что!»

– Пишите, пишите, Карелина, если не хотите получить в трудовую волчью запись. Не портите себе будущую карьеру, не нарывайтесь на статью, – с проникновенным дружелюбием в голосе посоветовал Данько.

– Но откуда возьмётся статья? – с искренним недоумением воскликнула Эльвира. – Кодекс я не нарушала!

– А прогулы, а сорванная командировка? – напомнил главный редактор.

– У меня будет больничный, вы же это прекрасно знаете! – продолжала спорить Карелина. Ей вдруг захотелось во что бы то ни стало отстоять собственные права.

– Но вы же прекрасно знаете, что больничный не продлится вечно. Стоит вам выйти на работу, как вы сразу станете особенно уязвимой. Мои придирки могут быть очень даже объективными и повлекут за собой вывод о вашем служебном несоответствии. Статья неизбежна, поверьте мне, старому журналистскому волку. – Смысл слов, произносимых Данько, абсолютно не вязался с доверительным тоном Олега Ефимовича.

– Значит, вы мне угрожаете? – прищурилась Карелина. Она пожалела, что не носила с собой диктофон (в этом отношении ей стоило поучиться у Дины).

– Нет, что вы! У меня и в мыслях подобного не было! Просто я посчитал нужным заранее предупредить вас о возможных последствиях, чтобы потом не было мучительно больно, – обезоруживающе улыбнулся Данько. – Итак, вы отказываетесь писать? Ну и ладно. – Шеф с облегчённым вздохом забрал бумагу и ручку из рук упрямой сотрудницы.

– Я могу идти? – осведомилась Эльвира, заранее зная ответ.

– А вы всё ещё здесь? – с нарочитым изумлением парировал Олег Ефимович.

Карелина покинула кабинет главного редактора в полной уверенности, что минуту назад сделала самую большую глупость в своей жизни. Хотя нет: ещё большей глупостью было то, что она согласилась однажды лечь в постель Вечно Второго, наградив его высоким званием Первого и Единственного…

Лесничий успел довезти Чарскую только до пятого километра трассы. Там царило непонятное оживление, сновали его коллеги, стояло несколько спецавтомобилей, участок леса был оцеплен.

– Что случилось? – поинтересовался Сергей Ильич, остановив машину и выбравшись из неё навстречу незнакомому лейтенанту-оперу.

– Обнаружен труп неизвестного мужчины, многократно изнасилованного и задушенного. Руки связаны, рот заклеен скотчем. В общем, классика. Помните сводки по соседним областям? Похоже, у нас те же гастролёры наследили. Невдалеке от трупа – автомобиль, серебристый джип «Хонда-CRV». Кстати, любопытная подробность: мужчинка-то накрашен, а в бардачке машины – женские документы! – поделился новостями оперативник.

Лесничий, следивший взглядом за перемещением людей в лесу, замер и резко развернулся к собеседнику, услышав его последние слова.

– Ну вот и нашёлся наш педофил, – вздохнул капитан. – Я как раз работаю с этим делом, – обратился он к лейтенанту.

– По гастролёрам? – уточнил тот.

– Нет, по сексуальным домогательствам в адрес несовершеннолетней девочки, – ответил Лесничий. – Я сейчас отправлю домой свидетельницу и присоединюсь к вам.

Лариса Георгиевна выказала явственное недовольство: она уже успела положить глаз на капитана, и ей нестерпимо хотелось секса, который, похоже, обламывался.

– Вы ещё зайдёте к нам? – гостеприимно улыбнулась Чарская.

– Оно вам надо? Если я захожу, значит, в жизни не всё благополучно! – грустно пошутил Лесничий, сразу же увеличивая дистанцию между собой и этой любвеобильной дамочкой, чей обращённый на себя красноречивый взгляд он прекрасно понял, но не оценил должным образом.

– Можно ведь и сломать стереотип! – интригующе возразила Чарская и двинулась на каблуках через дорогу, сопровождаемая Сергеем Ильичом.

Вскоре у обочины притормозила двенадцатая модель «Жигулей» неприметного серого цвета. Водитель, молодой жеребчик, затянутый в фирменную джинсу и состоящий сплошь из красиво играющих мускулов и неотразимой улыбки, выразил готовность подвезти Чарскую до дома. Лариса Георгиевна помахала Лесничему рукой и уселась в машину к очаровательному мачо.

Тот с места в карьер принялся заигрывать с пассажиркой, которая была почти вдвое старше него, но отличалась тем самым шармом ухоженности и благополучия, что характерен для дам средних лет и напрочь отсутствует у молоденьких девчат. Чарская постепенно втянулась в рискованную игру, и вскоре юный водитель оказался в постели у Ларисы, где его и застал вернувшийся с работы рогоносец-муж.

А Лесничий тем временем писал отчёт о проделанной работе. Труп, обнаруженный в лесу, предположительно принадлежал Вячеславу Величко, находящемуся в розыске по делу Евгении Карелиной. К отчёту прилагались фотографии и комплект документов на имя Ольги Величко. Предположения Сергея Ильича полностью оправдались: мужчина пытался бежать из города, воспользовавшись помощью без вести пропавшей сестры-близнеца, которая посредством косметических средств и собственных предметов одежды намеренно придала ему сходство с женщиной.

Дело можно было бы закрывать, если бы не одно но: непременно требовалось выяснить, куда подевалась злополучная близняшка. Да и из УВД соседней области запросили документы по делу грабителей-гастролёров, чьей случайной жертвой оказался бежавший от правосудия Величко. Пока Ольга нигде не всплывала.

Савельев сидел в удобном кожаном кресле своего кабинета и думал, сжав голову ладонями и опёршись на локти. Кто? Кто всё-таки провернул эту простую, но действенную комбинацию? Только тот, кто всё знал об инвестициях. А это целая группа коллег, партнёров и посредников.

Схема поступления средств была очень простой, такими уже давно не пользовались в деловом мире. Но в связи с ограниченными сроками, выделенными на осуществление проекта, было решено дать ей зелёный свет. Савельев являлся доверенным получателем всей суммы, поступившей на счёт в банке «Развитие». Иностранные фирмы, привлечённые к сотрудничеству, потребовали внесения средств на указанные ими счета в трёх разных банках. И только «Развитие» могло гарантированно обеспечить подобную операцию финансово. Документы уже были оформлены, оставалось только сделать требуемую рокировку.

Завтра. Это должно случиться завтра. Неизвестный обладатель доброжелательного голоса уже предупредил Савельева о том, что никаких судов не будет, потому что не было никакого наезда на бедолагу Сизова. Была совсем другая история: Игорь задолжал некоему господину Вылетову гигантскую сумму и не хотел её отдавать. Расписка прилагается. Эту расписку ведь можно предъявить не только в органы государственной власти! А людей убивают за гораздо меньшие деньги.

Если средства не будут перечислены на немного изменённые счета, а отправятся по назначению, семью Савельева ожидают трагические неприятности. Первым, естественно, пострадает Игорь. Полиция вас не защитит: в мире так много непредсказуемых случайностей! Взять хотя бы недоброкачественные продукты в магазине… Всего хорошего, размышляйте, только не делайте глупостей!

После такой беседы Антон Павлович не находил себе места. Влад не отходил от шефа ни на минуту, предупреждая каждое его желание. Чай, кофе, обед? А может, немного коньяку? Ответить на звонок? – Пожалуйста, будьте любезны!

– Скажи, Влад, тебе когда-нибудь приходилось делать выбор? – задумчиво произнёс Савельев, глядя на скромно сидящего в углу помощника, сжимающего в пальцах трубку радиотелефона.

– Вы о чём, Антон Павлович? – встрепенулся Владик, непонимающе глядя на странно ведущего себя руководителя.

– О серьёзном жизненном выборе, от которого зависит твоё будущее и будущее всей твоей семьи, – терпеливо объяснил Савельев.

Его молодой собеседник пожал плечами и усмехнулся:

– Вы же знаете, что у меня, во-первых, нет семьи, а во-вторых, я птица невысокого полёта, и у меня просто не может быть столь серьёзных проблем. Но я вижу, что вас-то как раз что-то тревожит. Поделитесь, вы же знаете: я – могила!

Савельев невольно поморщился, услышав последнее сравнение Влада. Да уж, могила…

– Меня подставили. Подставили по-крупному, потребовав отдать все деньги, предназначенные для инвестиционного проекта. Использовали для этого моего великовозрастного сыночка. Выбор, который мне предстоит сделать, очень непрост. Либо я отправляю деньги по назначению, подписывая смертный приговор всем своим близким, либо я выполняю требования вымогателей, и тогда пострадаю только я один. Потеря репутации, крах карьеры, следствие, суд, тюрьма. Признаюсь честно: второй вариант меня бы устроил больше. – Поделившись своими печалями с Владом, Савельев внезапно ощутил странное облегчение. Как будто помощник мог со своей привычной расторопностью разрулить и эти проблемы своего шефа.

– Может, обратиться в полицию или прокуратуру? Всё же элементарно доказуемо! – Влад был юристом по образованию и к любому делу примерял рамки законности.

– Они упоминали недоброкачественные продукты в магазине. Похоже, их много, и они уверены в собственной неуязвимости. – Савельев выглядел усталым и постаревшим, Влад невольно отметил эту перемену в начальнике и покачал головой.

– А если это блеф? Если какой-нибудь грамотей в одиночку морочит вам голову? – предположил Владик. Антон Павлович на мгновение оживился, но потом снова сник:

– Версия не принимается. У них наверняка разветвлённая сеть исполнителей. Ведь нанимали же они этого Костю Сизова, чтобы он кинулся под машину Игоря, пасли самого Игоря, выжидая того момента, когда он усядется за руль пьяным, сопровождали моего сына в больницу к этому Косте, выясняли все подробности с инвестиционным проектом. Влад, они знают номера счетов!

– А вот это как раз самое странное. Слишком уж они осведомлены обо всём. Вы не прощупывали ближнее окружение? – Владик нахмурился. Парень всегда ненавидел подставы.

– Круг подозреваемых получится слишком серьёзным. До завтра не успею.

– А вы не думали о том, что, получив деньги, преступник спокойно скроется с ними, а свои угрозы всё равно выполнит? – предположил Влад, буравя шефа пристальным взглядом. Не просто пристальным, но ещё и стальным! Только сейчас Антон Павлович невольно обратил внимание, какого цвета у Владика глаза.

– Тебе бы в полиции работать, – заметил Савельев.

– Не терплю людей в погонах, – отчеканил Влад.

– Что же так? – поинтересовался Вечно Второй.

– Если можно, не надо иронии! – Голос помощника звучал так холодно, что Антон воззрился на него с искренним изумлением. Он впервые видел парня таким: замкнувшимся в себе, абсолютно неприступным, раздражённым. На ум Савельеву пришло странное сравнение с сотовым телефоном, находящимся вне зоны доступа…

Антон лихорадочно пытался нащупать ускользающий от него обрывок догадки, мелькнувшей внезапно и ярко, словно озарение. Ведь всё о его семье и об инвестиционном проекте знал сам Влад! Они вместе готовили этот проект, Владик держал в руках все документы. Такой нужный, незаменимый, всегда под рукой… Разве можно заподозрить этого парня? Он же отдаст за тебя последнюю рубаху, а то и собственную жизнь!

Но его сегодняшний ледяной, изучающий взгляд всерьёз напугал Савельева. К тому же Влад, как выяснилось, обладает ярко выраженными аналитическими способностями и наверняка умеет применять их на практике. Если такому человеку надоест быть вечно вторым при Вечно Втором…

Савельев решил пойти ва-банк.

– Влад, скажи, зачем ты всё это затеял? Тебе вряд ли удастся довести до конца эту финансовую комбинацию и скрыться с такой круглой суммой. Я охотно верю в твои бесспорные аналитические способности, но ведь им можно найти и более законное применение? – Говоря это, Савельев внимательно наблюдал за тем, как меняется лицо Влада, как постепенно сходит с него здоровый юношеский румянец, сменяясь смертельной бледностью, как расширяются серые глаза. Хвалёное самообладание изменило парню, и Антон понял, что попал в десятку, обвинив его в вымогательстве.

– А ты умён, отец! Мать предупреждала меня об этом, но я отмахивался от её предупреждений и явно недооценивал тебя, – помолчав с минуту, пересохшими губами произнёс Влад.

– Отец? Что ты несёшь, Владик? – возмутился Савельев. Пришло время ему измениться в лице.

– Не веришь? Ну давай познакомимся! Меня зовут Владислав Антонович Чижов. Фамилию эту я взял, когда мать отправили на зону. Меня воспитывала сестра матери, Екатерина Чижова по мужу. А в девичестве и мама, и её сестрёнка носили совсем другую фамилию: Вылетовы. У тебя, козёл похотливый, ничего в душе не ёкнуло, когда ты услышал, кому задолжал твой ублюдочный сынок? – Ну вот, всё и встало на свои места.

Перед Савельевым стоял не учтивый, лощёный помощник – сама тактичность и предупредительность, а дрожащий от ярости молодой мужчина, напоминающий изготовившегося к прыжку опасного хищника. И этот парень заставил Антона вспомнить то, что до сих пор услужливо хоронила под обломками уснувшей совести милосердная память…

…Стояла пора последних звонков для выпускных классов школ: удивительная, светлая, по-настоящему весенняя. По обыкновению, в каждое учебное заведение направлялись представители партийного руководства или администрации города, чтобы поздравить ребят с первым серьёзным праздником в их жизни. Савельев тогда только начинал свою карьеру в верхах, заняв как раз примерно ту же должность, на которой трудился сейчас Влад: помощника второго секретаря горкома КПСС. Он сопровождал в одну из школ своего шефа, человека яркого и вальяжного, любившего и умевшего произносить речи на всякого рода мероприятиях.

Там, на празднике последнего звонка, он и увидел её, Леночку Вылетову, кудрявую синеглазую выпускницу, существо доверчивое и неземное. Её роскошные белые банты, аккуратное форменное платьице, не скрывающее восхитительных ножек девушки, тщательно отглаженный фартук, подчёркивающий тоненькую талию, – всё вызывало в Антоне доселе незнакомое чувство трепетного умиления. Поймав наивный, полный восторга взгляд юной прелестницы, Савельев не мог больше думать ни о чём ином. Он пропал!

В этот день Антон впервые не явился на обед к своей аппетитной жёнушке. Он увлёк Леночку на прогулку в парк. Девушка с таким обожанием смотрела на молодого чиновника, что ему вдруг стало неловко: а вдруг кто-нибудь увидит их вместе? Тогда – прощай, должность, прощай, партия и карьера! В те времена на адюльтер не смотрели сквозь пальцы, как сегодня. Настоящий коммунист не мог себе позволить супружеской измены! Правило это, конечно, распространялось далеко не на всех, но Савельев свято верил в его незыблемость.

Верил – и тем слаще было его нарушать! Прогулка по весеннему парку с семнадцатилетней нимфой закончилась невинным поцелуем, причём целовала Леночка Антона, а не наоборот. Домой в тот день Савельев вернулся в состоянии лёгкой эйфории, на девяностокилограммовую жену ему смотреть вовсе не хотелось. Перед глазами стоял воздушный облик девочки-выпускницы, уважительно называющей его Антоном Павловичем – и на «вы»…

Антон точно знал, что это увлечение завершится его полной и безоговорочной капитуляцией перед Леной Вылетовой. Девчонка накрепко застряла в его мозгах, и даже заподозривший неладное шеф не смог убедить его в том, что парень должен выбросить «эти любовные глупости» из головы. Но уже через несколько дней, увидев жену Савельева на каком-то торжественном мероприятии, шеф взял свои слова обратно и лично благословил своего помощника на измену. Прозвучало это примерно так: «Любой мужик тебя поймёт. А я всё-таки мужик!»

И в ночь выпускного бала Савельев, отправившийся якобы на патрулирование улиц города в составе отряда добровольных помощников милиции, выследил Леночку в школьном саду и увлёк её в окрестности города, где в ту ночь в лесу пряталось немало подобных беглецов. Нежно-голубое пышное платье было небрежно сброшено на траву, специально сделанная к выпускному высокая причёска растрепалась, глаза затуманились от нахлынувших чувств… Лена так возбудилась, что сама торопила Антона, освобождая его от одежды и бесконечно повторяя: «Боже, какой ты красивый!» Он даже сделал вид, что пропустил мимо ушей это её крамольное «боже»…

Юное податливое тело девушки ничем не напоминало увесистую тушу Валентины, и Антон с доселе незнакомой страстью вновь и вновь погружался в его манящие глубины, чувствуя себя настоящим первооткрывателем. Естественно, Леночка оказалась девственницей, и это льстило самолюбию молодого партработника. Вот так, абсолютно счастливым, в объятьях млеющей от наслаждения новоявленной женщины встретил тогда Савельев прохладный июньский рассвет. «Честный, чистый облик партийца» заставил мужчину пообещать даме, что он обязательно на ней женится. И та, само собой, поверила в это обещание всей душой.

Утреннее кувыркание в холодной росе не прошло для Антона Павловича даром: к вечеру у него поднялась температура, и молодой сердцеед почти на месяц загремел в больницу с двухсторонним воспалением лёгких. Валентина самоотверженно ухаживала за своим драгоценным изменником, постоянно внушая ему, что исцеляет его своей любовью, и к моменту выздоровления Антоша излечился от своих бурных фантазий о совместной жизни с Леночкой. Совесть не позволила ему уйти из семьи.

К тому же Савельева сразу после излечения отправили на курсы в Высшую советскую партийную школу, где мозги чиновника очистились даже от едва заметных следов былой страсти. Когда Антон Павлович вернулся, преисполненный нового для себя ощущения солидности, Леночка Вылетова исчезла из города, и о ней он больше не слышал. Да и искать встречи с ней специально вероломный возлюбленный вовсе не собирался. Он просто забыл о своей необдуманной клятве.

Правда, пару раз к нему в горком пыталась прорваться какая-то рассерженная девушка по имени Катя, но её не впустили, приняв за какую-то маньячку и доходчиво объяснив, как следует вести себя в столь солидном месте.

Дина всегда любила эффектные и оригинальные ходы. На этот раз она для остроты интриги решила подписать свою статью подлинным именем автора «Дневника истерички», скачанного ею с ноутбука в больничной палате города N. Так в одном из центральных жёлтых изданий появилась статья на целый разворот с хлёстким заголовком «Дочь любовницы вице-мэра города N в руках сексуального маньяка!» за подписью Татьяны Исаенко.

Жёлтую прессу, несмотря на брезгливое отношение к ней, читают все. В редакцию, где работала Карелина, злополучную статью притащила собирательница светских сплетен Кларочка. В больницу – та самая везде сующая свой длинный нос медсестра.

– Ну Татьяна даёт! Не успела уволиться, уже звездит в столице! По интернету она работает, что ли? – удивлённо воскликнул Олег Ефимович, разложив на редакторском столе Динкино злопыхательское творение.

Жена заглянула к нему через плечо и скользнула взглядом по строчкам. Ехидный стиль, обидные эпитеты, грязные намёки – и в то же время умные тонкости, зрелые размышления и довольно трезвые оценки. Как всё это объединилось в одном человеке? В статье явно прослеживалась двойственность стиля, словно авторов было двое. Но подпись-то стояла одна! Танькина!

Маринка, не сказав ни слова, схватила плащик и ринулась в больницу: она хотела уберечь от очередного удара едва начавшую приходить в себя Элку, а заодно разобраться с этой двуличной тихоней Татьяной. Так госпожа Данько и ловила такси: с воинственным видом и зажатой в руке газетой, открытой на той самой статье.

Татьяна сидела на скамейке в больничном дворике: стоял необычайно тёплый день, и грех было торчать в душной, пахнущей химикалиями больничной палате. Маринка с ходу налетела на Исаенко, потрясая газетой перед лицом ничего не понимающей женщины:

– Что это, Татьяна? Ты можешь мне объяснить, откуда взялась эта гадость?

– Постой, не ори ты так! – осадила бывшую соперницу Таня, ошарашенная подобным напором и ничего не понимающая. – Что ты имеешь в виду?

– Когда ты успела подложить Элке такую свинью? Карелина ведь всегда доверяла тебе и считала чуть ли не подругой! – В голосе Данько было столько укоризны, что Исаенко невольно почувствовала себя виноватой, хотя и не знала, из-за чего.

– Погоди, ты можешь мне объяснить толком, в чём ты меня пытаешься обвинить? – озадаченно спросила Татьяна, и жена главного редактора молча развернула перед ней статейку с крупно набранным кричащим заголовком.

Исаенко пробежала глазами текст, а потом изумлённо уставилась на собственную подпись. С её губ невольно сорвалось не совсем цензурное ругательство, дополненное абсолютно искренним вопросом:

– Это что ещё за фокусы? Надеюсь, Элка ещё не видела этой подставы!

– Подставы, говоришь? Кому же в Москве могло понадобиться подставить провинциальную безработную Танечку Исаенко? Признайся честно, таким образом ты хочешь устроиться в какую-нибудь жёлтенькую газетёнку и послать наш город на хрен? Имя себе решила сделать, сучка? – Марина вновь перешла на крик.

Прогуливающиеся по больничному садику пациенты начали прислушиваться к разгорающемуся скандалу. Казалось, их уши, словно локаторы, дружно повернулись в сторону стоящих друг против друга и дико орущих молодых тёток.

– Заткнись, дура! Не смей меня так называть! На себя посмотри! Это ещё вопрос, кто из нас двоих сучка! – Вопль Татьяны был ничуть не тише Маринкиного.

– Что плохого тебе сделала Элка? Колись, зараза! – выплеснув эмоции, едва слышно процедила Марина.

– По-моему, Элка вообще не способна сделать кому-либо что-то плохое, – откликнулась Татьяна.

– Тогда кому понадобилось вывалять её в грязи? – Этот вопрос Данько задала скорее себе, чем Исаенко.

И тут Татьяну осенило. Она хлопнула себя по лбу и потрясённо воскликнула:

– Пару дней назад тут отиралась одна молодая женщина, интересная такая раскосая брюнетка, судя по всему – моя ровесница. Представилась журналисткой из Москвы, сказала, что приехала в гости к Эльвире, но дома её не застала. О произошедшей трагедии узнала от соседей Карелиной. Она утверждала, что хочет во всём разобраться, и обещала побеседовать со мной. Но меня как раз вызвали на процедуры, и она осталась ждать моего возвращения в палате. Когда я пришла, её уже и след простыл. Только записка осталась: «Извини и спасибо». Теперь-то я понимаю, за что она извинялась и благодарила. Эта московская тварь скачала файл из моего ноутбука: там нет пароля…

– И ты в этом файле несла такую ахинею? – изумилась Марина.

– Ахинею она нанесла сама, опросив здешний медперсонал. Тут не очень-то жалуют нашу подругу Карелину, считая её во всём виноватой: слишком откровенно демонстрирует связь с Савельевым. – Татьяне в который раз пришлось объясняться, и это ей уже откровенно надоело. – Шла бы ты, Марина, к Элке. Ей ты нужна гораздо больше, чем мне, уж поверь!

– В это-то я верю. А вот тебе – не очень. По-моему, или ты выдумала москвичку, или вы с ней попросту сговорились. Она тебе пообещала большой гонорар, да? – усмехнулась Данько. – Ну ладно, чао, подруга! А ты далеко пойдёшь, так начиная!

Элку Марина нашла плачущей в туалете. На подоконнике перед ней лежала злополучная газета, усыпанная пеплом: Карелина курила жадно, не скрываясь, хотя обычно она такого себе не позволяла.

Данько обняла подругу и попыталась унять льющиеся в три ручья слёзы, но все её попытки ничем не увенчались. Эльвира замолкала на секунду, а потом новые рыдания сотрясали её тело.

– За что она меня так, Марин? – шёпотом спросила Элка, когда губы начали слушаться её хотя бы немного.

– Эл, она утверждает, что эта статья не её рук дело, а какой-то заезжей звезды. Мол, в больнице недавно тёрлась москвичка, чернявая такая, раскосая. Тебе этот портрет ни о чём не говорит? – Марина сразу решила всё выяснить, заодно заставив Карелину мобилизоваться и отвлечься от жалости к себе.

Эльвира изменилась в лице. Судя по всему, слова Марины вызвали у неё настоящий шок. Элка явно знала описанную даму!

– Это же Динка! – выдохнула она.

– А вот отсюда попрошу подробнее, – нахмурилась Данько. Ей не понравилось, что в истории Карелиной есть не известные ей самой подводные камни.

– В командировке нас разместили в недостроенном общежитии, и моей соседкой по комнате оказалась журналистка из московской газеты Диана Резник. Это её ты сейчас описала: красивая брюнетка с раскосыми глазами. Но когда она успела побывать здесь? Я её не видела! – Голос Эльвиры дрожал, но плакать женщина больше не собиралась, слёзы высохли мгновенно.

– Ты оставляла ей свои координаты? – продолжала допрос Марина.

– Да. Она сама меня об этом попросила. У меня, кстати, тоже есть её телефоны, – кивнула Карелина, и её рука невольно метнулась к несуществующему карману на сиреневом атласном халатике.

– Зачем ты ей нужна, дурочка? Она сделала своё дело и сбежала. Не ты ей нужна, а материалы для скандальной статейки. А тут ей как раз ещё одна дура попалась на глаза, наша Таня, чтоб ей удачно выйти замуж и поменять фамилию! После этой статьи я бы лично ей руки не подала, хотя я и сама не безгрешна! В общем, Таня говорит, что эта твоя Динка скачала у неё из ноутбука её интимный дневник, который и использовала в своей статейке. Здорово, правда? Какая богатая фактура! Наша корректорша, оказывается, спит и видит себя в роли настоящей акулы пера! – Марина опять разозлилась, глаза её блистали.

Если бы ей на глаза в этот момент попала Динка, она наверняка лишилась бы своих роскошных волос и раскосых глазищ!

– Я думаю, на эту Резник нужно подать в суд. Пусть выплачивает моральный ущерб! – вынесла приговор Марина. Карелина задумчиво посмотрела на подругу и отрицательно помотала головой:

– Нет, Мариш! Ей подобный скандал пойдёт только на пользу. Похоже, она действительно стремится к скандальной известности. Таньку, конечно, жалко: имя своё она испачкала. Вот пусть Исаенко в суд и подаёт на восстановление доброго имени. А я больше ничего не хочу. Я сыта по горло этой проклятой профессией. Однажды я ехала в трамвае и услышала разговор двух мужичков. Один из них сказал, что журналисты напоминают пиявок: копаются в душах людей грязными руками и питаются чужими страданиями, как пиявки кровью…

– Но ведь не все журналисты такие! Есть ведь ты, есть Чарский, наконец! – воскликнула Марина. Элка вскинула на неё глаза и невольно усмехнулась:

– Чарский? Он-то здесь причём? Нашла честного журналюгу! Димка просто старый развратник и сплетник!

– Молчи, Карелина! – с шутливым пафосом продолжала Марина. – Если бы ты видела, как он бросился на твою защиту, когда мой козёл решил тебя уволить! Димуля сражался за твою поруганную честь, аки лев!

– Чарский?! Он ведь сам грозился уволить меня к чёртовой матери! – удивилась Элка, но вдруг прикусила язык, торопливо глянув на подругу с виноватым выражением.

– Это за что? – поинтересовалась Марина. Эльвира поняла, что скрывать правду нет смысла, и поведала Данько историю, произошедшую в ночь накануне её пресловутой командировки, когда Димка жрал коньяк, жаловался на то, что Татьяна его бросила, и отчего-то жаждал близости с Карелиной.

– Не думай, что ты меня чем-то поразила или, не дай бог, огорчила. Мы с Чарским – это уже полузабытое прошлое. Данько насмотрелся по видео наших фортелей с Димкой и запретил мне так откровенно ходить налево, представляешь? Похоже, в нашем городе скоро начнётся эра честных, чистых отношений! – Голос Марины звучал так насмешливо, что Элка невольно развеселилась и даже заулыбалась, представляя себе описанную подругой картину.

Жизнь без измен. Карелина смолоду прекрасно знала, что это такое. Она жила именно так, не обращая внимания на доброжелателей, пытавшихся открыть ей глаза на похождения бывшего мужа. Жила и верила, что он придерживается таких же взглядов. Увы, судьба доказала Элке, как жестоко она ошибалась. Потом Эльвира пару раз встречалась с одинокими мужчинами, не требуя от них ничего и не спеша отдать взамен всю полноту своих однажды отвергнутых чувств. А теперь Карелина встретила наконец того, кому решилась, не раздумывая, вручить себя целиком, без остатка, но он был женат, а её душу вывернули наизнанку на всю Россию!

Элка понимала, что Дина ещё и мстила более счастливой сопернице, которой достался великолепный самец, ибо для Динки Савельев изначально был просто породистым, видным представителем противоположного пола.

– Я выполню требование твоего мужа и уволюсь по собственному желанию, – решилась Эльвира. Марина изумлённо воззрилась на подругу:

– Ты сошла с ума, да? Ты хочешь дать повод твоим врагам порадоваться?

– У меня нет врагов. Просто есть люди, с которыми мы расходимся во взглядах, вот и всё, – пожала плечами Элка.

– Люди всегда расходятся друг с другом во взглядах, но это не даёт им повода ломать друг другу судьбы! – Маринку сегодня явно тянуло на патетику.

– Хватит высокого штиля, душа моя! Я просто не хочу иметь ничего общего с такими, как Дина. Включая профессию. – Эльвира дала понять Марине, что тема закрыта, глянув на часы. – Извини, Мариш, но Женька сейчас проснётся и я поведу её на процедуры.

– Ты правда в порядке? – уточнила Данько, целуя Карелину в бледную щёку.

– Не переживай, сейчас ещё умоюсь, а то зарёванная вся! – добавила Элка, разглядывая себя в зеркало над раковиной.

– Вот теперь я тебе верю! – удовлетворённо улыбнулась Марина и отправилась обратно в редакцию, где её ждал Олег Ефимович.

– Ну что, мать Тереза? Всех успокоила? – поинтересовался он, едва Марина переступила порог его кабинета.

– Ты добился своего. Карелина увольняется, – сообщила женщина, усаживаясь в кресло, укладывая ноги на стол и нагло закуривая. – Можешь звонить своей Савельевой и радовать её.

– А ты? Ты от меня не уйдёшь? – С такой надеждой и болью в голосе подскочил к Марине Олег, что сердце её моментально размякло. Но вслух она позволила себе только очередную издёвку:

– Пей виагру, Данько! А там видно будет!

Савельев ехал домой в состоянии, которое правильнее всего было бы охарактеризовать словом «разобранное»: мысли путались и перескакивали с одного на другое, Антон Павлович никак не мог принять единственно верное решение. Верное для себя: решать за других он больше не хотел и не мог. Он чувствовал неимоверную усталость и мечтал выспаться. А ещё в нём крепло несбыточное желание, чтобы всё, что произошло за последние дни, оказалось сном. Обычным затяжным кошмаром, от которого с таким облегчением просыпаешься!

И только один сюжет этого сна Савельев оставил бы наяву: его отношения с Эльвирой Карелиной. Ложка мёда в бочке дёгтя: именно так они выглядели, если перефразировать известное изречение. Так мало по-настоящему светлых моментов осталось в жизни! И Элка была как раз такой: светлой, искренней, настоящей!

Валентина Денисовна встретила мужа с обрадованным выражением лица, она словно помолодела лет на десять. Глаза женщины сияли, Валя принарядилась и соорудила причёску, впервые за много лет – самостоятельно.

– Привет, сладенький мой! Я уже всё знаю! Ты расправился с этими шантажистами! Игорьку позвонили, извинились и дали отбой, – радостно сообщила супруга, обвив шею Антона полными руками и игриво заглядывая в его глаза.

Савельева впервые всерьёз передёрнуло от отвращения при виде жены, и это не укрылось от её зоркого взгляда. Но Валентина старательно делала вид, словно ничего не замечает: в её планы не входили разборки со скандалом. Во всяком случае, сама она не собиралась их провоцировать. А потому женщина подавила в себе желание дать мужу вполне заслуженную пощёчину.

– Валя, скажи мне, зачем ты столько лет играешь этот спектакль? – спросил Савельев, когда они сели за стол, накрытый Валентиной с претензией на праздничность: на кружевной скатерти даже стояли две свечи.

– Ты о чём, милый? – непонимающе подняла бровь Валя.

– Да всё о том же, дорогая. Чем ты мне можешь объяснить вот это? – Антон протянул жене бланк с результатами генетической экспертизы Игоря.

Валентина Денисовна уставилась на лист бумаги, как на обвинительный приговор. Глаза её стали такими жалкими и страдальческими, что сердце Антона Павловича на мгновение дрогнуло. Савельев печально разглядывал женщину, лицо которой вновь выглядело на все шестьдесят, как раньше. Антон ведь столько лет отдал Вале, искренне считая, что связи на стороне не имеют никакого отношения к святости семейных уз!

Оказывается, жёнушка была вполне солидарна в этом мнении с собственным супругом. «Святость уз» она скрепила чужим ребёнком, «подаренным» любимому муженьку. Как нелепо и грязно жили они! Пора было выбираться из этого болота. Они оба это понимали, но к общему решению прийти так и не смогли. Валентина Денисовна надеялась, что всё обойдётся и жизнь, полная лжи и взаимных измен, постепенно вернётся в наезженную колею. Они будут грешить, а потом каяться, спасая души. Антон Павлович готов был разорвать порочный круг, чего бы это ему ни стоило.

– Только мальчику ничего не говори! – просительно пролепетала Валя, умоляюще глядя на мужа. Она прочла по глазам его решительный настрой и поняла, что лишилась всяческих сил, чтобы продолжить дальнейшую борьбу.

Недавно позвонила Лариска Чарская: она жаловалась, что муженёк пьёт третьи сутки и не пускает её домой, поэтому Ларочке приходится жить в гостинице и тратить на хороший номер (ведь она этого достойна!) кучу денег! Валя утешала подругу, а теперь ей хотелось сделать ответный звонок, чтобы сообщить: «Я присоединяюсь к тебе, родная!»

– Ты имеешь в виду Игоря? Он уже не мальчик, а вполне взрослый мужчина. И наша с тобой вина, что он так и не состоялся как личность, – вздохнул Антон Павлович.

– Собираешься дать ему путёвку в жизнь? Или, скорее, пенделя под зад? – подозрительно сощурилась Валя, становясь похожей на сварливую бабку.

И тут Савельев понял, что как раз такой она и была всю жизнь. Сварливой бабкой, вцепившейся изо всех сил в молодого, полного жизни мужика и жадно пьющей из него соки. А жизнь тем временем прошла мимо. Выросли неизвестно где и неизвестно как его родные дети, чужие женщины иногда согревали его постель, а в душе не оставалось никакого следа. Ничего, кроме пустоты. И эта пустота досталась в наследство и несчастному Владу, и непутёвому Игорю. Оба парня чувствовали отсутствие искренней отцовской любви.

А на безлюбье душа не растёт – только тело…

Средства инвесторов в город поступили вовремя, сделка прошла успешно, и Вечно Второй вновь оказался на высоте.

На банкете по случаю начала реализации проекта он вёл себя так легко и непринуждённо, словно весь город не гудел о загадочной статье, напечатанной в московской газете. Савельев даже дал по этому поводу комментарий местным журналистам на импровизированной пресс-конференции: «Я не читаю жёлтой прессы и вам не советую ни читать её, ни желтеть самим». Эта фраза стала коронкой местной программы новостей и разошлась многотысячным тиражом в местной газете.

Так Дина Резник, сама того не подозревая, сыграла на руку Антону Павловичу.

Но эти новости стали достоянием широкой общественности города N на следующий день. А в праздничный вечер городская элита гуляла в лучшем ресторане, дамы выглядели просто сногсшибательно, джентльмены сыпали остротами и подливали в бокалы леди лёгкое вино. И над всем этим разливался пьянящий аромат весны, вливающийся в банкетный зал ресторана через шикарно оформленные открытые террасы.

На одной из этих террас Савельев, отправившийся покурить с не в меру развеселившимися партнёрами по проекту, наткнулся на до боли знакомую девушку. Она стояла спиной к залу, опёршись о колонну точёным плечиком, затянутым в синий панбархат, и любовалась тёмно-фиолетовыми майскими сумерками, в которых, словно причудливые китайские фонарики, плавали серебристые звёзды. Её чёрные волосы были убраны в высокую причёску, позволяющую рассмотреть и совершенную линию шеи, и маленькие розовые ушки, и качающиеся в них бриллиантовые капельки изысканных серёг…

– Венец творенья, дивная Диана! – невольно пропел Антон Павлович. Дама величаво обернулась и одарила Вечно Второго медоточивой улыбкой.

– А, мой герой! Вы замечательно выглядите, – в тон ему откликнулась Дина. Она готова была поддержать любую игру Савельева: старые как мир правила флирта она считала своей стихией.

– Каким ветром вас занесло в наши скромные пенаты? – поинтересовался Антон Павлович. Показав своим спутникам, что он знаком с этой женщиной, вице-мэр не мог теперь просто так покинуть её. Беда была в том, что она тоже это поняла, решив воспользоваться ситуацией по-своему.

– Попутным, разумеется! Вы ведь наверняка согласны с Монтенем: попутного ветра не бывает только для тех, кто никуда не плывёт! – улыбнулась Дина. Она припоминала эту фразу, оставленную ей в наследство хорошеньким таксистом, к месту и не к месту. Ей нравилось её звучание, и она неизменно производила нужный эффект на собеседников, повышая их мнение об интеллекте госпожи Резник. Что и говорить: ум и красота в одном флаконе – сочетание, всегда считавшееся весьма редким и изысканным!

Первый заместитель мэра предложил Дине присоединиться к компании, и она охотно приняла предложение и вцепилась в локоть Савельева, как когда-то в баре гостиницы. Антон похолодел от явственного ощущения дежавю, но никто не заметил признаков тревоги в его смеющихся серых глазах.

Кстати, вот уже две ночи Савельев безрезультатно ждал Элку в снятой Владом для неё квартире: женщина не появлялась. Неужели её так задела эта дурацкая статейка?

Антон рвался в бой: ему не терпелось осадить не в меру разошедшуюся московскую журналисточку, которая уже шептала ему на ухо, что неплохо бы продолжить где-нибудь в другом месте и не пора ли выпить брудершафт? Опьянела девица достаточно быстро, язык её развязался, и она честно выложила, что редактору понравился едкий материал мадемуазель Резник о нравах города N и её отправили в новую командировку, чтобы она продолжила задуманный «сериал о развратнике вицемэре» и его опасных развлечениях.

– Хочешь, мы устроим с твоими партнёрами по проекту классную групповуху, а потом расскажем об этом всей России? Это будет настоящая бомба! – вещала Дина с террасы, по-ленински выставив вперёд правую руку.

Савельев с тоской подумал, что вечер безнадёжно испорчен: и угораздило же его встретить эту Диану, да ещё и познакомить её со своими партнёрами! Как же теперь утихомирить эту московскую штучку?

Тем временем Дина перегнулась через перила, опоясывающие террасу, и принялась самозабвенно блевать. Антон отошёл чуть в сторону и беспомощно огляделся по сторонам. Помощь пришла оттуда, откуда он не ожидал её получить больше никогда: к отцу подошёл предупредительный и учтивый, как прежде, Влад, который не собирался появляться на банкете. Более того, он даже не собирался никогда появляться в жизни папочки! А тут – вот он, голубчик! Улыбается и рвётся в атаку!

– Дама перебрала, не так ли? Она портит пейзаж? Я разберусь с ней. – Молодой человек деловито обвил талию Дины крепкой рукой и повлёк её «на воздух».

Красотка изумлённо сфокусировала взгляд на новом интересном объекте и покачала перед носом пальцем, оканчивающимся хищным наманикюренным ногтем ядовито-синего цвета.

– Привет, красавчик! Только спать со мной опасно, у меня триппер! – Пьяное признание Дины было тут же подкреплено безудержными истерическими рыданиями.

– Ничего, это сегодня лечится одним уколом, – успокоил женщину Влад и тут же жёстко осведомился: – Где ты остановилась? Куда тебя доставить?

– А кто его знает? В какой-то гостинице! У вас в городе много гостиниц? – отмахнулась Дина, пытаясь отчистить мерзко пахнущее жёлтое пятно со своего, видимо, безнадёжно испорченного вечернего туалета.

– Да есть парочка, – уклончиво ответил Влад. А сам подумал: «Наверняка эта штучка поселилась в одной гостинице с партнёрами отца. Увезу её на такси, дальше война план покажет».

В машине Дина уснула, по-детски причмокивая губками прямо под ухо Владу: женщина доверчиво примостила свою голову ему на плечо. «Отцу всегда везло на красивых баб. Так почему же он женился на этой корове? Этого я, видно, не узнаю никогда», – с досадой подумал парень, расплачиваясь с таксистом и вытаскивая сонную и пьяную журналистку из пропахшего выпивкой салона автомобиля.

– А что, мы дальше не поедем? Хочу кататься! – вяло потребовала Дина и снова уснула, теперь уже в кресле возле кабинки дежурного администратора, куда её бесцеремонно сгрузил молодой человек. Владик почти мгновенно выяснил, кем является его случайная попутчица и в каком номере она живёт: весь обслуживающий персонал города N знал в лицо и боготворил обаятельного помощника Вечно Второго.

В небольшом одноместном номере Влад включил настольную лампу и ночник, снял с леди её шикарное платье, синий цвет которого и белёсое пятно напоминали об истории Билла Клинтона и Моники Левински, и потащил обнажённую брюнетку в душ. Делал всё это он без малейших признаков возбуждения: Влад не в пример женолюбивому папаше был равнодушен к чарам представительниц прекрасного пола. Ему гораздо больше нравились юноши.

Через полчаса тщательно вымытая и высушенная роскошным полотенцем Дина была уложена в постель. Влад с сожалением разглядывал её практически совершенное для девушки тело: худое, словно у подиумной модели, подтянутое и молочно-белое, как у готической колдуньи (сходство дополняли иссиня-чёрные волосы Дины). Вскоре молодой человек решил, что мог бы жениться на Дине, если бы, конечно, она этого захотела.

А дальше – Москва, блестящая карьера, изредка – поиски нежных мальчиков по ночным клубам и свидания с ними, полные настоящей любви (ну и пусть продажной, зато без выяснения отношений и бесполезной нервотрёпки). Влад грустно усмехнулся: он нарисовал себе будущее, почти в точности повторяющее судьбу его отца, за исключением некоторых деталей: папочка всё-таки предпочитал женщин! Видимо, генетическая экспертиза не ошибалась: они едины по крови и по духу, и осуждать Антона Павловича он не имеет никакого права.

– Вот вылечим твой триппер и поженимся, – вслух пообещал Дине Влад. Та что-то сонно пробормотала и по-детски повернулась на бочок, положив ладонь под щёку.

Молодой человек накинул на её тело казённое одеяло, заботливо подоткнул его по краям и прикорнул рядышком, с удивлением поймав себя на непреодолимом желании всем телом прижаться к этой нагой женщине и, может даже, попробовать полюбить её прямо здесь, сейчас, в гостиничном номере, пьяную, с её дурацким триппером и неизлечимой нимфоманией…

Едва гости Савельева разошлись, он понял, что больше всего на свете хотел бы сейчас встретиться с Эльвирой и убедиться в том, что их любовь не была ни выдумкой, ни сном, ни наваждением.

В больнице Вечно Второй больше не появлялся: Женечку перевели в общую палату на втором этаже, девочка заметно повеселела и быстро шла на поправку, поэтому врачи даже рискнули снизить первоначально выписанную юной пациентке дозу успокоительного, хотя Инна Ивановна отнеслась к решению консилиума скептически.

Сергей Никитич Лебедев, директор музыкальной школы, в которой училась Женя Карелина, сидел в своём кабинете, задумчиво глядя на фотографию девочки, сделанную на последнем академическом концерте. Ясные серые глаза, сияющие вдохновением, взлетевшие над клавишами чуткие пальцы, строгое светло-серое платье с кокетливым синим воротничком…

Старый музыкант и педагог, Сергей Никитич с искренней скорбью осознавал, что этой девочке больше никогда не придётся вот так азартно сидеть за инструментом, играя вечную классику. Это несправедливо, чёрт возьми! Это просто страшно, когда талантливый человек на всю жизнь лишается возможности реализовать свой талант. Он знал очень многих более взрослых и сильных людей, которых безжалостно сломала подобная нереализованность.

Эдик Шацкий, певец божьей милостью, однокурсник Лебедева по музыкальному училищу, потерял голос, жестоко простудившись во время концерта в каком-то отдалённом колхозе, впоследствии так и не смог найти себе занятие по душе и спился. Лика Серебрякова, прекрасная пианистка, соавтор Сергея Никитича по консерваторским капустникам, заболела ревматоидным артритом и рассталась со сценой, а через пару месяцев – и с жизнью, которая заключалась в этой проклятой сцене. Валик Петров…

Валентин Петров был многообещающим саксофонистом. Ребята из консерваторского джаз-банда не мыслили себе подпольных джем-сейшенов без его участия. Валик являлся на репетиции всегда первым, извлекал из футляра свой сверкающий инструмент и начинал самозабвенно дуть в него, закрыв глаза и уплывая из окружающей реальности в невообразимые просторы импровизации. Педагоги прочили ему великое будущее, блестящее, как его обожаемый саксофон.

А ещё Валик был просто неправдоподобно красив. Он чем-то напоминал американскую кинозвезду тридцатых годов: аккуратная, изящная фигура, блестящие чёрные волосы, щегольские усики, томные, с поволокой, глаза, бледная кожа и великолепно очерченные яркие губы. Все девчонки консерватории, даже самые чопорные и неприступные, втайне сохли по Вальке. А он был неизменно верен своему сверкающему другу, не обращая внимания на многочисленных воздыхательниц.

На заключительном концерте Петрову должна была аккомпанировать Лиза Геворкян, нелюдимая брюнеточка, обладательница усиков, напоминающих петровские. Студенты развлекались тем, что беззлобно подшучивали над Лизой и Валиком: на репетиции какой-нибудь юморист обязательно влезал на сцену и тоненьким голоском блеял: «Выступает дуэт „Усатые“»!

И дуэт выступал! Боже, как он выступал! Страшненькая Геворкян умудрялась вытворять такие вещи на старом консерваторском рояле, что зрители плакали. Саксофон же вызывал у зала воистину гомерические рыдания. «Усатым» были обещаны гарантированные места в штате столичной филармонии. Оставалась одна милая, но обязательная формальность: заключительные консерваторские гастроли.

Всех подробностей этой истории так никто и не узнал. Первый же концерт завершился ужасным провалом. Нет, Лизочка, как обычно, была на высоте: рояль под её волшебными руками то трепетал, то грохотал в полном соответствии с желанием создавшего ноты композитора. А вот у Валика что-то не заладилось. Лицо его помрачнело, когда он прижал к губам мундштук от саксофона, и играл он, мягко говоря, не лучшим образом. Под конец концерта он вообще откровенно мазал, лицо его побледнело, а уши пылали.

Когда занавес упал, пряча провалившегося саксофониста и расстроенную Лизу, Валик покачнулся и повалился на пол, закатив глаза. Сначала все подумали, что он пьян. Потом решили, что он потерял сознание от переживаний. А оказалось, что наш красавчик… отравлен! Мундштук саксофона был смазан какой-то редкостной жутко ядовитой гадостью. Врачи искренне недоумевали, как Петров умудрился вообще провести этот концерт: дозы яда должно было хватить, чтобы свалить его насмерть сразу же.

Валика буквально вытащили с того света, но от его былой красоты, сводящей с ума дам, не осталось и следа. Волосы вылезли, лицо покрылось незаживающими струпьями, зубы раскрошились. Следствие зашло в тупик: видимо, хитроумный отравитель был архиосторожным.

Друзья Валика решили, что к этому делу причастна какая-нибудь отвергнутая красавчиком гордячка. Но, как бы то ни было, Петров прожил после этой истории несколько мучительных лет, прячась от людей и страдая от сжигающей нутро, изматывающей душу депрессии. Ему постоянно снился его саксофон и божественный свет сцены, которого его столь изуверски лишили.

По мнению врачей, Валика убили последствия отравления. Товарищи точно знали, что несостоявшийся Великий Музыкант умер от тоски.

Савельев вызвал такси и всё-таки вдоволь накатался по ночному городу.

Что-то пошло не так в их отношениях с Карелиной. Женщина почему-то упорно не выпускала их за рамки банального романа, а ему хотелось большего, неизмеримо большего! Он мечтал видеть Элку каждый день, рассказывать ей о том, как прошёл день в мэрии (или не в мэрии, Антон готов был к любой другой работе), и даже воспитывать ещё одного чужого ребёнка, если только это будет Элкина дочь Женя.

Отчего же Эльвира так противилась столь простому и правильному решению? Обычно женщины сами стремятся замуж за своих любовников, а тут такое мягкое, но решительное сопротивление! Конечно, Карелина не совсем обычная женщина, иначе Савельев просто не заинтересовался бы ею. Но ведь она любит его, любит по-настоящему: в этом Антон ни на миг не сомневался! Почему же тогда Эльвира его отвергла?

«Отвергла, отвергла, отвергла», – загрохотало вдруг нестерпимо болезненным эхом переставшее слушаться сердце, и тут же острая, раздирающая внутренности боль когтистой лапой прошлась по груди Савельева, безжалостно пригвождая его к сиденью машины. Этот приступ ничем не напоминал те слабенькие предвестники, что Антон чувствовал несколько раз накануне. Вечно Второй с внезапной ясностью понял, что умирает. Умирает именно сейчас, прямо в такси, так глупо и невовремя!

Савельев хотел что-то сказать, но сумел издать только странный скрипучий звук, жутко напугавший таксиста. Парень оглянулся на своего пассажира, сразу всё понял и, лихо развернув тачку, помчался обратно в больницу, не обращая внимания на знаки ограничения скорости и тупо мигающие жёлтым светофоры. Возле больничной ограды таксист набрал номер скорой помощи и возбуждённо заорал:

– Скорее, помогите! У меня клиент умирает! Я у ворот стою, скорее!

Когда переполошенная дежурная медсестра приёмного покоя узрела, кого привёз взбалмошный таксист, у неё самой чуть не прихватило сердечко. Она принялась названивать заведующему реанимационным отделением и хирургу-кардиологу, а вокруг потерявшего сознание Савельева уже хлопотала бригада врачей, среди которых была и Инна Ивановна.

«Что же такое сказала ему эта Карелина, раз он так на это отреагировал?» – думала докторша, помогая реанимировать больного.

– Похоже, инфаркт, – констатировал кардиолог, осмотрев вице-мэра.

– Чего же вы хотели-то? Возраст! – вздохнула фельдшер скорой помощи, покачав головой.

Сколько таких вот инфарктников, не достигших ещё пятидесяти лет, прошло через её руки! Кто-то выкарабкивался и жил дальше, до следующего инфаркта, кого-то коварная болезнь убивала на месте. Этот, похоже, не жилец: слишком долго не приходит в себя, как будто сопротивляется отчаянным попыткам врачей вернуть его к жизни. Таких фельдшерица прозвала «невозвращенцами». Обычно они долго тянули с обращением к врачу, терпя боли в сердце и живя в условиях постоянного стресса. А потом этот стресс обрушивался на них смертоносной лавиной, сметающей всё на своём пути.

– Умрёт, поди, Савельев-то наш, – тихо сказала она.

Коридорная сестра услышала её по-своему и тут же позвонила в детское отделение, возбуждённо сообщив:

– Аннушка, а вице-мэр-то, похоже, того… скончался! Инфаркт!

Как-то незаметно весточка достигла палаты, в которой лежала Женя Карелина. Её мама, конечно же, не спала, размышляя о сделанном ей этой ночью предложении. Её позвали замуж второй раз в жизни, и она хотела этого замужества больше всего на свете. Но что-то внутри, какой-то малодушный страх из разряда «а вдруг он будет гулять и от меня?», останавливал её. Господи, зачем ты наказываешь нас, заставляя слушаться рассудка, который так часто противоречит голосу сердца?!

В коридоре раздался дробный стук каблуков, а потом в дверь засунулась встрёпанная голова Инны Ивановны:

– Эль, скажи мне, ради бога: что плохого ты сделала Савельеву?

– Ничего, – абсолютно непонимающе уставилась на докторшу Эльвира.

– Тогда что плохого тебе сделал он? – продолжила странный допрос Инна.

– Тоже ничего, – вздохнула Карелина. – Он мне сделал предложение.

– Тогда, боюсь, если ты хочешь принять его при жизни Антона Павловича, тебе нужно поспешить. – Озабоченно взглянула врачиха на часы.

– Что случилось, не томи, говори прямо! – В возвысившемся голосе Элки появились истерические нотки.

– Да инфаркт у твоего Савельева, вот что случилось! Лежит в реанимации без сознания и не хочет помогать врачам! – почти закричала Инна Ивановна, хватая Карелину за вялую, непослушную руку и куда-то таща по ставшему вдруг бесконечным и холодным больничному коридору.

– Он будет жить? – с интонацией капризного ребёнка то ли спросила, то ли потребовала Эльвира. Она отказывалась верить словам Инны.

Как же так: ведь совсем недавно они так нежно и страстно любили друг друга! Он был так напорист, силён и красив! У него не может быть инфаркта, ведь он собрался жениться!

«Жениться он собрался, как же! На тебе, между прочим! А ты что сделала, красотка второсортная? Отказала ему! ОТ-КА-ЗА-ЛА! Может, у человека куча разных проблем, а тут ещё ты со своими капризами. Капелька стресса, полученного от твоего отказа, переполнила и без того налитую до краёв чашу, вот сердце Антона и не выдержало. Может быть, ты и в самом деле жила в его сердце? Тогда именно ты разорвала его своим отказом!»

– Ты не ответила! – напомнила Элка, задыхаясь от бега.

– Я не могу тебе ответить, потому что я не знаю ответа на твой вопрос. И я не верю в чудеса. – Во всяком случае, докторша была честной перед Карелиной.

Дежавю, и вновь это проклятое дежавю! Элку притащили в ту самую палату, где совсем недавно лежала Женька. Дочь, теперь Савельев.

«Любимый, что же ты натворил? Что же я натворила?!»

Увидев выражение Элкиного лица, одна из медсестёр бросилась к ней со шприцем наперевес и влепила укол без всякого предупреждения.

– Теперь можешь пройти к нему. В порядке исключения, – поторопила Эльвиру Инна Ивановна.

Карелина слепо уставилась в пространство перед собой и, наконец, обретя долгожданное равновесие (пол уплывал из-под её ног), сделала шаг.

Он лежал на специальной реанимационной кровати, изголовье которой меняло угол наклона, и жизнь в его теле поддерживалась за счёт странных приспособлений, облепивших его со всех сторон. Лицо Савельева было настолько бледным, что не отличалось по цвету от стен палаты и белья на кровати. Теперь-то Элка поверила, что очаровательному сердцееду скоро стукнет пятьдесят. Если успеет стукнуть…

– Антошенька, миленький мой, ты только не умирай, слышишь? Это я, твоя Элка! Я согласна, понимаешь? Согласна стать твоей женой, стирать твои носки и стрелять в твоих любовниц! – горячо залепетала Эльвира, осторожно взяв Савельева за руку и нежно перебирая его безжизненные пальцы.

И вдруг эти пальцы дрогнули и слабо зашевелились. До слуха Карелиной донёсся очень тихий почти шелестящий голос:

– Наверно, ради такого признания мне стоило перенести инфаркт! Только не вздумай делать этого из жалости!

– Это ты ещё сто раз пожалеешь, что женился на глупой молодой женщине, нечаянно разбившей тебе сердце! – несмело улыбнулась Эльвира и коснулась губами прохладного лба Антона.

– Ничего, врачи склеят! У них работа такая! – усмехнулся Савельев.

– Ну, раз парень шутит, значит, пойдёт на поправку, – заключила фельдшерица, совсем недавно записавшая вице-мэра в потенциальные покойники. – А теперь, милая барышня, кыш отсюда, и чтобы в ближайшие сутки не появлялась! Врачи будут выполнять свою работу: клеить твоему женишку сердце!

В коридоре Элка обняла Инну Ивановну и разрыдалась. В этих слезах было все: страх за Савельева, облегчение, надежда и всё-таки жалость. Жалость к себе любимой: ну почему опять судьба нанесла ей удар? Чтобы доказать, как сильно ты его любишь? Неужели, чтобы оценить что-нибудь по достоинству, надо это что-то непременно потерять? Видимо, так оно и есть.

Глупы люди, непроходимо глупы! Сначала не хотят брать того, что щедро, от всей души, даётся им в награду неизвестно за какие заслуги, ещё и упираются при этом. А потом ревут белугой: ой, у нас это отобрали! Верните обратно! Но законы жизни таковы, что обратного хода многие дары судьбы как раз не имеют. Так что молись, глупая Элка, чтобы небеса не забрали у тебя твоего Савельева райским девам на потеху!

Прошёл месяц.

Город N начал потихоньку забывать и о пресловутой статейке в московской жёлтой газетёнке, и о самом романе заместителя мэра и журналистки, послужившем поводом к написанию этой статьи.

В этот вечер в квартире Валентины Денисовны раздался звонок в дверь. Ненакрашенная, кое-как причёсанная, одетая в затрапезный халат, Валя нехотя отправилась отпирать.

«Кого чёрт принёс в этот невыносимо душный июньский вечер? Хоть бы пузырёк с собой захватили!»

В коридор, обдав подругу облаком аромата хороших духов (Валя успела забыть ощущение удовольствия, которое способны вызвать дорогие духи), впорхнула Ларочка. Выглядела она просто сногсшибательно! Похудела, смело постриглась, перекрасилась, сделала весьма удачный макияж и нацепила джинсы. Это Лариска-то, которая всегда носила костюмчики с претензией на романтический стиль!

– Ну, Чарская, ты даёшь! – искренне восхитилась Валентина. Ей самой уже не хотелось ухаживать за собой. Психологи бы легко определили причину подобного состояния: отсутствие мотивации. Молодёжь дала бы иную формулировку: депрессняк. Сама же Валечка выразилась совсем просто: запой!

Да, госпожа Савельева ушла из жестокой реальности в иллюзорный мир бутылок с разноцветными этикетками и примерно одинаковым содержимым: она подсела на водочку. И от Чарской она ждала только одного: счастливого момента, когда та выставит из модной сумочки на заляпанный чем-то липким стол вожделенную ёмкость.

– Между прочим, с сегодняшнего дня – нет! Мы разошлись с Дмитрием Сергеевичем. Через загс, по обоюдному согласию. А это стоит отметить! – И Ларочка торжественно водрузила в центр стола (читайте: центр Вселенной!) литровую бутыль мартини.

– Эх, мне бы водочки сейчас! – тоскливо вздохнула Валя, и только теперь Лариса Георгиевна соизволила обратить внимание на то, что творилось с хозяйкой квартиры. Та выглядела хронической алкоголичкой, старой как мир.

– Ты что, с ума сошла, подруга? Посмотри, на что ты стала похожа! Во что ты превратила жильё! Ты из-за этого козла, что ли? Да не стоит он этого! Все они не стоят! – запричитала Лариса, зачем-то бегая вокруг стола и переставляя с места на место обнаруженные в красивом антикварном серванте чистые бокалы, предназначенные специально под лучший среди вермутов.

– Во-первых, Савельев не козёл. Это я старая сволочь и сполна заслужила то, что получила. Во-вторых, я не из-за него. Игорёк уехал, вот уже две недели его нет. Сбежал в Москву. Я, идиотка, догадалась рассказать ему, что Антоша не его отец. И кто меня за язык тянул? Игорёк впервые ударил меня! Ударил свою мать! А потом собрал вещички – и адью! Северовский сынок ему предложил хорошую работу, он там продюсерскую фирму открыл. Вот так я и осталась совсем одна. Игорь даже не звонит. А за что, спрашивается? – каялась Валентина Денисовна перед искренне офигевшей Ларочкой.

Та ведь даже не представляла себе, какие скелеты таятся в шкафу вице-мэрши! Значит, Тошенька воспитывал чужого сынка, а мама Валя хихикала в кулачок, наблюдая эту идиллию! Эх, Савельевы. Савельевы! Как же вас всех эта прохиндейка-журналисточка обломала!

Лариса Георгиевна плеснула себе мартини и, понимая, что глупо было бы просить у Вали лёд, опрокинула сладко-горький напиток в рот почти одним глотком. Савельева повторила её подвиг, чувствуя, как по телу разливается тепло, а ноги перестают слушаться.

– А ещё я собираюсь замуж, – выложила экс-Чарская свою последнюю новость. Валентина воззрилась на подругу и, не сдержавшись, матюгнулась по-мужицки.

«Как легко всё даётся этой вертихвостке: раз – и перепрыгнула из одной официальной койки в другую! Наверняка она и у Антона в постели побывала!»

И Валентина, подозрительно щурясь, поинтересовалась:

– Признавайся, стерва, трахалась с моим мужиком, ведь так?

– Ты что, Валечка! Да я ни сном ни духом, вот те крест! – Но испуганное выражение лица Чарской говорило об обратном.

– Нет на тебе креста! – выдохнула Валентина и, резко выбросив вперёд кулак, ударила Ларису прямо в лицо. Что-то хрустнуло на этом издевательски красивом лице. Ларочка схватилась за кровоточащий нос и ретировалась в коридор, приговаривая:

– Иди ты в жопу, подруга называется! Я к ней как к человеку, а она – нос ломать! Да я на тебя в суд подам, сука старая! Правильно твой Савельев делал, что гулял от тебя с настоящими бабами! Да, была я с ним. Понятно? Завидно, да? Зато с тобой он больше никогда не будет! Ни-ког-да! – отчеканила Лариса и, увернувшись от очередного удара Валентины, с диким криком ринувшейся за ней с полупустой бутылкой наперевес, выскочила из квартиры Савельевых.

А Валя, выпустив пары и растеряв боевой пыл, села прямо на пол, высосала из бутылки весь мартини и зарыдала в голос, оплакивая свою закончившуюся жизнь. «Может, вены порезать? – лениво подумалось ей. – А зачем? Кто оценит? У виска пальцем покрутят да забудут. Лучше уж ещё немного попить!» И Валентина всерьёз озаботилась проблемой: где достать выпивку?

В концертном зале музыкальной школы города N шёл очередной фестиваль «Весенняя рапсодия».

На сцене, прямо в точке пересечения серебристых лучей прожекторов, стояла тоненькая белокурая девочка с огромными серыми глазами, сжимающая дрожащими пальчиками радиомикрофон. Девочка пела, и зрители восторженно замерли, прислушиваясь к хрустальной чистоте юного сопрано.

Когда песня отзвучала, зал на несколько секунд очарованно затих, а потом взорвался искренними аплодисментами. На сцену вышел взволнованный директор школы Сергей Никитич Лебедев с огромным букетом белых роз. Мужчина, не скрывая выступивших на глаза слёз, сказал:

– Господа, вы присутствуете при уникальном событии. Этой девочке удалось совершить настоящее чудо. Поверьте мне, старому музыканту: я знаю, о чём говорю! Она преодолела страх перед сценой и, лишившись возможности заниматься любимым делом – игрой на фортепиано, – нашла в себе силы не сломаться, а обнаружить в себе другой талант, не менее яркий и значительный. Она запела! Спасибо всем, кто помог Женечке вернуться на сцену. Спасибо тебе, Женечка. Запомните это имя: Евгения Карелина. Скоро оно прозвучит на всю Россию! Надо только верить в собственные силы и ни при каких обстоятельствах не опускать руки! Браво, Женя!

Девочка приняла цветы из рук директора школы и даже, встав на цыпочки, поцеловала его в щёку, вызвав в душе Сергея Никитича новый приступ волнения, способного вызвать слёзы даже у мужчин.

Сидящие в зале Элка и Антон переглянулись и незаметно взялись за руки. Они не стали поправлять старого педагога, назвавшего Женю Карелиной. К тому моменту девочка уже носила фамилию Савельева, так же как и её мама. Вице-мэр, заметив, как сияют глаза его жены, наклонился к её уху и тихонько спросил:

– Ты не жалеешь, что ушла из журналистики? Сейчас бы взяла шикарное интервью у нашей Женьки!

– Ага, а потом писала бы тебе предвыборные статьи, – улыбнулась Элка. Савельев недавно выставил свою кандидатуру на выборы мэра города N, осуществив наконец свою мечту сделать решительный шаг к избавлению от позорного прозвища Вечно Второй.

Она была благодарна любимому мужчине за то, что он с первого дня их совместной жизни назвал Женьку своей дочерью и сделал всё, чтобы она оправилась от перенесённого потрясения. А потом он нашёл бывшего мужа Эльвиры и добился от него официального отказа от отцовства. Тот, кстати, и не думал сопротивляться, чем окончательно разочаровал и Элку, и Антона.

– А может, всё-таки вернёшься в свою газету? Там сейчас Чарский редактором! Помнишь ту историю о двух мужиках в трамвае? – почему-то упорно гнул свою линию Савельев.

– Это про то, что журналисты напоминают пиявок, что ли? – насторожилась Элка в ожидании подвоха. И её ожидание оправдалось сполна:

– Вот-вот, ту самую! Я недавно был в больнице на профилактическом осмотре. И мне посоветовали попробовать гирудотерапию…

– Лечение пиявками, что ли? И поэтому ты решил завести дома свою личную пиявку-журналистку? – Эльвира щёлкнула вице-мэра по лбу, он невольно прыснул и тут же получил замечание от весьма пожилой дамы, сидевшей сзади:

– Молодые люди, прекратите шуметь! Вы мешаете слушать будущую звезду!

– Ваши бы слова да Богу в уши, – вздохнул Савельев.

Сам он ни на секунду не усомнился в предсказании старушки: ведь Женька была дочерью его настоящей звезды!