В новом Сталинграде, возрожденном из руин, стоит обыкновенный четырехэтажный дом очень скромной архитектуры. И лишь монументальная ограда выделяет его среди громадин, выросших после войны в квартале между проспектом Ленина и Советской улицей.

В торцовую стену дома, обращенную к площади Обороны, вмурована массивная мемориальная доска. Когда были восстановлены мартеновские печи завода «Красный Октябрь», неведомый умелец отлил ее из металла первой плавки.

На памятной доске начертано выпуклыми чугунными литерами:

У подъездов висят стандартные таблички — «Список жильцов дома сержанта Павлова», а о ближайшей трамвайной остановке кондуктор оповещает: «Дом Павлова».

Как же родилось вошедшее в историю наименование этого дома?

Чем прославились его героические защитники?

Об этом мы и хотим рассказать.

Сентябрь 1942 года. Пятнадцатый месяц Великой Отечественной войны.

Гитлеровские полчища, располагая численным превосходством в танках и авиации, прорвались к городу на Волге. Враг захватил уже многие улицы Сталинграда, вышел к железной дороге, занял вокзал, взял под ружейно-пулеметный обстрел центральную переправу. А отдельным группам вражеских автоматчиков удалось даже выйти к берегу реки.

Фашисты ликовали.

Советские войска удерживали только узкую прибрежную полосу, и гитлеровцы, по-видимому, считали, что участь Сталинграда решена. Фюрер торжественно возвестил, что Сталинград пал.

Непрерывные контрудары героической 62-й армии, беспримерное мужество наших бойцов остановили вражескую лавину.

На помощь защитникам центральной части города — а над ней нависла наибольшая угроза — была срочно переброшена 13-я гвардейская стрелковая дивизия. Командовал ею Герой Советского Союза генерал-майор Александр Ильич Родимцев.

…Дивизия Родимцева после изнурительных боев под Харьковом набиралась сил в лесу волжской поймы, против Камышина. Сюда прибыло пополнение, и началась напряженная боевая учеба. Тяжелые пятидесятикилометровые учебные походы, многократные переправы перемежались с подготовкой к уличным боям. Люди готовились к упорной обороне, а главное — к смелым наступательным действиям.

Так продолжалось шесть недель, вплоть до 12 сентября. Поздней ночью был получен боевой приказ: немедленно переправиться в Сталинград!

Утром подошла автоколонна резерва главного командования, и машины стали поглощать взвод за взводом. Были погружены и полевые кухни — пища готовилась на ходу.

К вечеру 13 сентября дивизия расположилась в лесу, в районе Красной Слободы, против Сталинграда. Немецкие самолеты сбрасывали бомбы, однако полки хорошо замаскировались, и противнику нащупать их не удалось.

Ночь принесла с собой короткий солдатский сон — его не могли нарушить ни разрывы бомб, ни гул отдаленной канонады.

Не спали в штабах. Там деятельно готовились к предстоящей переправе. На рассвете командир дивизии отдал приказ: сорок второму гвардейскому стрелковому полку обеспечить плацдарм для переправы всего соединения.

Герой Советского Союза генерал А. И. Родимцев — командир 13-й гвардейской стрелковой дивизии.

Фото Я. Рюмкина.

Отдельными подразделениями — побатальонно, поротно — 13-я гвардейская всю ночь переправлялась через Волгу.

Пока катера, баржи, плоты преодолевали кипящую огнем реку, на правом берегу отряды, составленные главным образом из офицеров политотдела и штаба 62-й армии, очищали прибрежную полосу от вражеских солдат.

Переправу начал первый батальон сорок второго полка под командованием старшего лейтенанта Червякова. Ему предстояло с ходу атаковать вокзал.

Высадка на берег прошла благополучно. Мимо рынка, через площадь, мимо здания универмага и гвоздильного завода батальон одним рывком пробился к заданной цели. Немцы встретили его губительным огнем. В какой-то момент батальон дрогнул, залег. Тогда вперед выбежал комиссар Крюков. Он взмахнул рукой и крикнул:

— За мной, товарищи, вперед!

В грохоте боя мало кто слышал его слова, но все поняли их смысл. В едином порыве бойцы снова поднялись в атаку.

К часу ночи первая рота достигла вокзальной площади. Впереди молчаливой громадой темнело здание вокзала. Что там происходит? Успел ли противник закрепиться?

Командир первой роты старший лейтенант Драга́н решил лично отправиться в разведку. Уж он-то не наделает шума, можно быть спокойным! Еще мальчишкой, как никто другой, он умел незаметно пробираться в лесных зарослях и не раз помогал пограничникам ловить диверсантов.

Лавируя среди развалин, Драган с тремя бойцами приблизился к вокзалу. По его знаку разведчики залегли, а он пополз вперед и бесшумно пробрался на перрон.

Перрон Сталинградского вокзала! Свидетелем скольких волнующих расставаний, встреч был этот холодный асфальт, эти огромные, теперь разбитые зеркальные стекла окон, эти большие круглые часы с недвижно застывшими стрелками… Все теперь здесь мертво.

Драган приподнялся и заглянул в разбитое окно. По залам рыскали фашистские солдаты; они шарили в буфетных стойках, ссорились из-за содранных занавесок и штор, из-за кусков кожи, срезанной с кресел и диванов. Гитлеровцы грабили деловито, обстоятельно, со знанием дела — они прошли эту школу в десятках и сотнях захваченных ими городов. Они хозяйничали здесь со спокойной уверенностью завоевателей, которым уже ничто не угрожает.

Мародеры не заметили советских разведчиков. А когда к вокзалу подтянулись бойцы и рота ринулась в решительную атаку, все было кончено в какие-нибудь десять минут. В залах, на перроне, на площади остались десятки вражеских трупов.

Вслед за первым батальоном от левого берега вместе с ротой автоматчиков отплыли полковник Елин и начальник штаба полка майор Цвигу́н. Катер уже приблизился к середине реки, когда вокруг стали все чаще и чаще рваться снаряды и мины. Одна мина угодила в корму. Около двадцати раненых сразу же пришлось отправить назад.

Елина и Цвигуна встретили два офицера из части, оборонявшей этот участок. Они сообщили обстановку в городе, вернее, на той узкой прибрежной полосе, которую еще удавалось удерживать. Фактически этой части уже не существовало. Трое суток непрерывных боев вконец обескровили ее — остались всего несколько десятков человек, по-прежнему готовых умереть, но не отступить. Эти герои влились в батальоны прибывшего полка и оказались незаменимыми в роли проводников.

Под крутым берегом, в штольне, Елин устроил командный пункт полка.

Второй батальон переправлялся в более сложной обстановке. Немцы, всполошенные потерей вокзала, бросили к реке автоматчиков, пулеметчиков и снайперов. Теперь бои завязывались вдоль берега на широком фронте вплоть до Мамаева Кургана, и рывок первого батальона повторить не удалось.

Третий батальон под командованием капитана Дронова начал переправляться лишь перед рассветом: как ни торопились речники, а справиться с одновременной переброской большой массы войск оказалось делом нелегким.

Бойцы быстро разместились в барже, и подоспевший буксир потащил ее за собой. Но начался обстрел. Вокруг один за другим вырастали водяные столбы. Осколком перебило буксирный трос. Течение подхватило неуклюжую баржу и прибило ее к только что покинутому берегу.

Пока возились с тросом, совсем рассвело. Наконец на помощь подошел еще один буксир, и баржа стала быстро удаляться.

В небо высокой стеной поднимались густые клубы черного дыма — это на правом берегу горел нефтесклад. Хлынувшая из разрушенных хранилищ нефть растекалась горящими ручьями.

Занимался ясный солнечный день, и слабого дуновения ветерка было достаточно, чтобы дым непроницаемой пеленой затянул реку. Когда до берега оставалось метра два, люди под прикрытием так хорошо послужившей им дымовой завесы стали прыгать с баржи и выбираться на сушу.

В трехстах метрах от горящего нефтесклада, прижавшись к каменистому обрыву, стоял безмолвный ряд деревянных домиков. На изгородях, смастеренных из широких с затейливыми узорами железных прутьев, кое-где виднелись обрывки сетей. Во дворах валялись перевернутые рассохшиеся лодки. Почти в каждом домике двери были распахнуты настежь. Видно, здесь уже побывали непрошеные гости.

Какой знакомой показалась эта уличка командиру пулеметной роты третьего батальона лейтенанту Дорохову, когда он ворвался сюда со своими пулеметчиками! Он вспомнил родной домик на Черниговщине, у другой воды, днепровской, где он родился, где прошло его детство, где умер его отец — плотогон. Возможно, именно потому, что по призванию был водником — до армии лоцман Дорохов водил пароходы по Днепру и Десне, — он обратил внимание на длинное каменное строение, в которое упиралась эта славная уличка. Над входом весело поблескивала серебристыми буквами вывеска «Клуб водников».

Именно этот дом показался Дорохову наиболее подходящим для пулеметной роты. Пулеметчики сразу же стали зарываться в землю. Среди работавших кирками и лопатами людей мелькала немного сутулая фигура политрука роты Авагимова.

Из-за угла неожиданно появился заместитель командира батальона капитан Жуков. Дорохов, издали узнав его по кубанке — больше никто в полку такого головного убора не носил, — помчался ему навстречу.

— Немцев на берегу уже нет, товарищ капитан, — возбужденно доложил он. И, указывая на «Клуб водников», добавил: — А этот дом я занял под пулеметную роту. Хороший подвал.

— Добро, — согласился Жуков. — Командиров рот — ко мне! Живо! — бросил он своему связному.

Вид со стороны Волги на разрушенные дома.

Фото С. Лоскутова.

В прибрежной части центра города бой стал стихать: гитлеровцы откатились к железнодорожному полотну. Тем не менее сколько-нибудь четко определившейся линии переднего края не было.

Роты и специальные подразделения третьего батальона расположились в домах НКВД, в здании тюрьмы и на мельнице. Правда, от всех этих зданий остались одни лишь стены, однако подвалы служили хорошим укрытием. Командный пункт батальона, например, обосновался в помещении тюрьмы. Это послужило поводом для солдатских шуток — мол, написать бы родным: «Нахожусь в Сталинграде, сижу в тюрьме…»

Случилось так, что на прилегавших к берегу улицах — на Нижегородской, Ташкентской, Солнечной, Пензенской и даже на площади 9 Января — некоторые дома оказались «ничейными».

Одним из таких «ничейных» был большой четырехэтажный зеленый дом по Пензенской улице. Его еще называли по-старому: дом облпотребсоюза.

В четырех просторных подвалах этого дома приютились около тридцати человек — женщины, дети, старики. Они появились здесь в то памятное воскресенье — 23 августа 1942 года, когда врагу удалось прорвать нашу оборону в районе Сталинграда. Чтобы вызвать панику и, воспользовавшись ею, ворваться в город, гитлеровцы бросили в этот день на Сталинград воздушную армаду. Свыше шестисот бомбардировщиков, делая по нескольку заходов, обрушивали свой смертоносный груз на мирное население огромного города. Целые кварталы Сталинграда превращались в развалины; рушились стены; словно костры, пылали деревянные строения… Люди искали спасения в подвалах многоэтажных зданий. Бомбоубежища становились их новым жильем.

К тому времени, когда немцы прорвались в город и бой разгорелся в его прибрежной части — это было через три недели после первого налета авиации, — обитатели дома на Пензенской уже обжились: их объединила общая беда.

Подвалы зеленого дома не были смежными. Ход в каждое из четырех помещений шел через отдельный подъезд.

Больше всего народу собралось в первом подвале. Там главенствовала большая семья фронтовика Макарова: его жена, двое детей, двое племянников-сирот, бабушка и высокий сухой дед с отвисшими седыми усами, которого все почтительно величали Матвеичем.

Дементий Матвеевич Коротаев досыта навоевался за свою долгую жизнь. Еще юношей он отведал муштру царской армии — благодаря своему могучему росту он попал в гренадеры. Он воевал в Порт-Артуре, всю германскую кормил вшей в окопах, а потом, не выпуская из рук винтовки, пошел в Красную Армию. В Сталинграде Коротаев человек не случайный: в 1918 году он командовал батареей, оборонял Красный Царицын, да так и остался здесь жить.

Матвеич умел определять на слух калибр разорвавшегося снаряда и тем снискал авторитет у обитателей подвала, особенно у мальчишек. Ребята любили слушать его воспоминания, и Матвеич не заставлял себя упрашивать: рассказывать он любил.

— Тогда, в восемнадцатом, царский генерал Краснов два раза подходил к самому городу, — говорил бывало Матвеич, — да оба раза натыкался мордой на кулак… Наша батарея тогда за рекой Царицей стояла…

Дальше обычно шли подробности о том, как лихо действовала красная батарея, которой командовал он, бывший гренадер русской армии Дементий Матвеевич Коротаев. И хотя прямых параллелей он не проводил, тем не менее все — и рассказчик и слушатели — ясно представляли себе, что и гитлеровцы, рвущиеся теперь к Сталинграду, натолкнутся мордой на кулак…

Другая семья состояла из четырех человек. Ее глава, Михаил Павлович — жилистый старичок с острой седенькой бородкой, в прошлом оружейник с завода «Баррикады», — мог бы тоже кое-что порассказать. Ведь если Матвеич оборонял Царицын в рядах Красной Армии, то Михаил Павлович был в числе тех царицынских рабочих, которые с оружием в руках ликвидировали в городе контрреволюционные заговоры. Пока подошел отряд Клима Ворошилова, пробивавшийся через занятый белыми Донбасс, через кольцо германских войск, — туго, ох, как туго приходилось тем, кто держался в Красном Царицыне! Все же выстояли. Но что теперь о былом говорить! Вот годы бы молодые да силушку былую… И Михаил Павлович как рассказчик не брался тягаться с Матвеичем…

Всеобщим уважением пользовалась здесь Ольга Николаевна Адлерберг, усталая, пожилая женщина. В последнее время она работала курьером райсобеса, но здесь, в подвале, все ее называли докторшей, вероятно, потому, что она охотно давала медицинские советы и к тому же имела при себе аптечку, которой все пользовались. Чуть что — и к Ольге Николаевне обращались, словно в амбулаторию.

Впрочем, некоторое отношение к медицине она действительно имела. Родилась она в Ростове, училась в Харькове, а с третьего курса института пошла работать сестрой милосердия — то были годы первой мировой войны. А потом уже учиться не пришлось. Милосердная сестра, кареглазая Олечка, полюбила раненого латыша, вышла за него замуж и уехала в Ригу. В 1940 году, когда в Прибалтике утвердилась Советская власть, Ольгу Николаевну — к тому времени уже овдовевшую — потянуло на юг России.

Потянуло туда и ее дочь, девятнадцатилетнюю Наташу: ведь она столько наслышалась от матери о местах, где та росла… Две задушевные подруги Наташа Адлерберг и Янина Трачум — они вместе закончили гимназию — подолгу бродили пасмурными зимними днями по набережной Даугавы, предаваясь мечтам: они поедут учиться в Москву, увидят Ленинград, увидят среднюю Россию, Волгу, а главное — Крым, с вечнозелеными кипарисами и теплым Черным морем. Поездка была назначена на лето 1941 года, и все уже было обдумано и санкционировано Наташиной мамой и отцом Янины — строителем-железнодорожником. Летом поездка действительно состоялась, но при совершенно иных обстоятельствах.

В начале второго года войны — а за это время был и труд на строительстве в Иваново, и работа в госпитале — судьба привела троих рижанок в этот подвал.

Высокая светловолосая Наташа внешне казалась противоположностью своей подруги Янины — полногрудой приземистой смуглянки с серыми глазами, но обе они озорницы и хохотушки. Девушки излазили давно опустевшие квартиры верхних этажей, натаскали в подвал кроватей, зеркал, гардин.

В подвале обосновались и две тихие женщины — тетя Паша и тетя Нюра, не то сестры, не то просто дружные соседки. Тетя Паша была матерью двух сорванцов — Тимки и Леньки. Мальчики были в том возрасте, когда непоседливость нельзя ставить им в тяжкую вину. Но тетя Паша не могла с этим мириться, особенно если ей казалось, что сыновья взобрались на чердак полюбоваться зрелищем ночного боя или — что еще страшней — выбежали во двор: ведь там стреляют!..

Уже в первые дни Тимка стал признанным вожаком всей ватаги мальчишек, которые снисходительно приняли в свою среду даже девочек: Маргариту, племянницу Зины Макаровой, и Лиду — дочь учительницы Ритухиной. Он же был и организатором «вечеров воспоминаний», в которых главную роль играл Матвеич.

Жила в первом подвале и тетя Груша — сварливая и в высшей степени пронырливая особа. Она ко всем приставала с одним предложением: «давай сменяем». Предметом ее вожделений были продукты, хотя непонятно, о каком «обмене» могла идти речь, когда скудные запасы пищи скоро у всех истощились, а то, что удавалось доставать главным образом стараниями Наташи и Янины, шло обычно в общий котел. Источником для обменных операций служили различные вещи, которые тетя Груша выдавала за свои.

Несколько человек оказались отрезанными во втором подъезде. Среди них — семья бухгалтера городской бани. Сына бухгалтера Леву очень огорчало, что он редко видится с товарищами. Он все норовил пробраться в соседний подвал, и только Лида Ритухина — светловолосая девочка лет на пять старше Левы — могла его удержать.

В третьем подъезде, где большую часть подвала занимала котельная центрального отопления, в тесной каморке, расположенной позади котла, тоже появилась жиличка. Никто не знал ее имени, и с легкой руки Тимки ее стали называть «индивидуалкой». Кличку следует признать весьма меткой — эта упитанная женщина с ямочками на щеках держалась исключительно обособленно. «Индивидуалка» почти не покидала свою каморку, и если бы не едкое слово, которое к ней прочно пристало, обитатели подвала позабыли бы о ее существовании. А между тем — как выяснилось впоследствии — это пухлое создание было далеко не таким невинным, каким казалось вначале…

Население последнего, четвертого, подвала состояло из трех обросших седеющей щетиной мужчин. Двое, угрюмые и молчаливые, были рабочими соседнего продовольственного склада, сгоревшего при бомбежке. Третьего звали Федей. О нем знали так же мало, как и об «индивидуалке» из котельной. По его словам, он уроженец Молдавии, ездил на заработки в Караганду; когда возвращался домой, грянула война — вот он и застрял в Сталинграде.

Таковы были те, кто наделял подвалы дома № 63 по Пензенской улице, или иначе — дома облпотребсоюза, который вошел в историю Сталинградской обороны как «Дом Павлова».

Впервые сержант Яков Павлов побывал здесь вскоре после переправы через Волгу. Вечером, когда выдалось короткое затишье, солдаты проходили по разрушенной Пензенской улице.

— Гляди, совсем не тронуло! — указал Павлов на четырехэтажный дом; единственный уцелевший, он странно выглядел среди уличных развалин.

— Мабуть, счастье ему такое, — вяло проговорил шагавший рядом солдат.

— Зайдем? — предложил Павлов.

— Хай йому бис, — отказался тот. — Чого я там не бачив?..

— Может, печка топится, кашу сварим… У меня концентраты.

— Звидкы там та пичка, — не соглашался солдат. — Тилькы проваландаемось…

Павлов все же зашел в дом один. Справедливо полагая, что вряд ли кто в такое время будет оставаться в верхних этажах, он направился прямо в подвал. Его сразу обступили. Как обрадовались советскому воину те, кто прятались здесь от стального и свинцового ливня, день за днем, без передышки, хлеставшего многострадальную землю их родного города!

Сержанта стали расспрашивать о положении на фронте. Тимка горящими глазами уставился на новенький автомат, который Павлов держал в руках, а Михаил Павлович все добивался: «Скоро ли ирода прогоните?»

— Скоро, папаша, скоро, — пообещал сержант.

Печь в подвале, к сожалению, не топилась.

— Да мы ее в один момент… — засуетилась Зина Макарова.

Но Павлову пришлось отказаться от любезного гостеприимства. Надо было торопиться в роту.

На том и закончилось первое краткое знакомство сержанта Павлова с обитателями этого дома.

Стрелковое отделение сержанта Павлова входило в седьмую роту третьего батальона, которым командовал капитан Дронов. Батальон действовал в центре боевого порядка полка. Справа от него находился второй, а слева — первый батальон, захвативший вокзал.

В те дни, когда бои велись на улицах Сталинграда, перед батальонами и даже полками ставились задачи, которые на первый взгляд могли показаться узкими: например, занять определенный дом. Тогда бой за какую-нибудь коробку здания длился не одну неделю. Отдельные дома, за которые дрались штурмовые группы, переходили из рук в руки по нескольку раз. Не на одном только гвоздильном заводе одновременно находились и наши и немцы. Сколько раз и в других зданиях бывало, что врагов разделяла лишь тонкая стена!

…Занималось утро второго после переправы дня, когда Дронов явился на КП полка по вызову полковника Елина.

Елин поставил перед третьим батальоном задачу наступать на здания средней школы и военторга.

— Действуйте, Виктор Иванович, решительно, — сказал в заключение командир полка, — по-нашему, по-волжскому действуйте.

Елин считал Дронова земляком — ведь капитан тоже волжанин, из Астрахани. В усталых глазах полковника заиграли огоньки. Их скорее можно было угадать, чем заметить при тусклом мерцании каганцов.

Капитан скользнул взглядом по лежавшему на столе плану Сталинграда. Ровные улицы и проезды, широкие площади, правильные прямоугольники кварталов… И во что все это теперь превращено!

Елин перехватил взгляд капитана и провел ладонью по карте, густо испещренной разноцветными карандашами. Только вторые сутки работает он с этой картой, а что с нею стало! Положение меняется поминутно: не успеешь нанести обстановку, как новые значки уже никому не нужны…

Ход сообщения из штаба батальона в полк.

Фото С. Лоскутова.

В те же часы неподалеку от военторга — левее его, если смотреть со стороны Волги, — сражался разрезанный надвое первый батальон.

В здании универмага появился посланный Елиным для связи командир взвода пешей разведки лейтенант Лосев.

Федосеева он застал на первом этаже. Заросший почерневшей от пыли и копоти щетиной, усталый, с перевязанной рукой и забинтованной головой, комбат сидел на ящике из-под патронов.

— Атакует, гад. Все время атакует, — процедил он сквозь зубы. — И там, на гвоздильном, ребятам туго. Но пока, видать, держатся… И к ним пойдешь? — спросил он после недолгой паузы. — Не советую. Туда даже ты не доберешься, — пересохшие губы скривились в едва заметную улыбку.

Лосев молча согласился. Местность, отделявшая универмаг от гвоздильного завода, была почти открытой, все вокруг находилось под плотным огнем.

Лосев обошел подвал универмага. У амбразур сидели изнуренные бронебойщики. В большом окопе была замаскирована сорокапятимиллиметровая пушка. Повсюду лежали раненые. Почти все, кто оставался в строю, были перевязаны окровавленными бинтами.

— Скажи полковнику, — напутствовал Федосеев, когда Лосев собрался в обратную дорогу, — к пушке осталось три снаряда. У бронебойщиков тоже скоро конец. Остальное сам видишь.

Прошло долгих три часа, пока Лосев одному ему ведомым путем сумел добраться до штольни на берегу Волги.

Вымазанный землей и известкой, он докладывал командиру полка о результатах разведки. По пути он заметил огневые точки немцев: у них многослойный огонь, и лобовым штурмом к универмагу не прорваться: разве только с левой стороны, и то если прежде подавить пулеметы…

К тому времени удалось наладить связь с Федосеевым по радио, и он непрерывно передавал:

— Нет боеприпасов… Силы тают… Держимся…

Выслушав разведчика, Елин тут же позвонил Родимцеву: может быть, к универмагу и гвоздильному заводу пробьется помощь от соседа, тридцать девятого полка? Одновременно он приказал командирам второго и третьего батальонов срочно направить во вражеский тыл штурмовые группы.

Вскоре в седьмую роту пришел капитан Жуков и дал боевое задание: послать в тыл к немцам человек десять — пятнадцать; передать комбату Федосееву приказ об отходе и помочь людям выбраться из кольца; как можно больше нашуметь в тылу у противника: нападать на фашистов, вступать в перестрелки, тормошить их, чтобы они все время чувствовали, что их успех непрочен, что захваченные ими кварталы, пожалуй, завтра отнимут.

Наумов выделил четырнадцать человек.

— Кто пойдет за старшего?

— Думаю назначить сержанта Павлова, товарищ капитан.

Комбат одобрил выбор. Он знал: Павлов упрям, цепок, в трудную минуту не растеряется. И тринадцать бойцов собрались в подвале военторга.

Сюда пришел и Авагимов:

— Здоро́во, товарищи!

Ему ответили. Из всех, кто был здесь, политрук хорошо знал только Павлова да еще Александрова — тот был коммунистом и, собираясь в разведку, передал Авагимову свой партийный билет. Еще о четырех политрук знал, что они из той части, которую сменил сорок второй полк. Это четыре земляка из-под Харькова: Черноголов, Шаповалов, Евтушенко и Кононенко. Вместе они ушли на фронт из Лозовского военкомата, попали в одну часть, так вместе и дошли до Сталинграда. Остальные — новички, из нового пополнения.

— Вы, товарищи, в нашем полку почти все люди новые, — сказал Авагимов. — Мы всего пятый день воюем в Сталинграде, но для Сталинграда это очень большой срок… Много нашей крови пролилось за эти дни. Мы теперь уже одна семья… Всем нам Родина дала один наказ: отстоять Сталинград… От того, как выполните вы то трудное дело, на которое идете, зависит наша победа. — Авагимов помолчал. — Командир ваш, сержант Павлов, — настоящий солдат, побывал и я с ним в переплете… Так что дело свое вы выполните с честью… Всего вам хорошего, друзья мои!

Павлов стал собирать отряд в путь. Беседуя с молодыми солдатами, он вспомнил свой первый бой. Это произошло еще в самом начале войны. Немцы выбросили десант неподалеку от аэродрома, где он тогда служил. Объявили тревогу. Небольшим отрядом «наземников» — бойцов, обслуживающих аэродром, командовал немолодой офицер, капитан. Павлову было приказано вместе с четырьмя бойцами осмотреть заросший кустарником ярок. Когда они стали спускаться по крутому склону, просвистели пули. По совести сказать, стало очень страшно. А когда пуля царапнула по каске — заныло сердце. Инстинктивно, не думая, Павлов прижался к земле и, также не думая, дал из автомата очередь по кустам, откуда слышалась стрельба. В зарослях он увидел убитого фашиста.

Немецкий десант был тогда быстро ликвидирован. Многих парашютистов уничтожили, остальных взяли в плен. Капитан остался вполне доволен своими необстрелянными «наземниками».

Что ж, надо думать, не подведут и теперь своего командира молодые бойцы.

Взгляд Павлова остановился на ефрейторе. «Старичок, — подумал сержант. — Пожалуй, за тридцать будет». Ефрейтор гладко выбрит. У него черные смолянистые волосы, острый взгляд. Из-под складно пригнанной шинели выглядывает аккуратный воротничок гимнастерки.

— Фамилия?

— Ефрейтор Черноголов. — В бодром голосе слышится уверенность: мол, не бойся, командир, не подведем!

Задав еще два — три вопроса, Павлов понял, что перед ним бывалый солдат; и действительно, Черноголов уже понюхал пороху: и воевал на родной Украине, и в госпитале уже побывал.

— Вот вы и будете моим заместителем, — сказал Павлов. — Пакет для комбата у меня под обмоткой. — И, уже обращаясь ко всем, добавил: — О том пакете, ребята, никому не забывать. — Павлов сделал значительную паузу, как бы прощупывая каждого взглядом, и заключил: — Понятно?

Это простое «понятно?» меньше всего было похоже на приказ. Оно оказалось тем единственным словом, которое, как нередко случается, окончательно растапливает ледок между малознакомыми людьми.

— Чего тут не понимать! — отозвался один из солдат.

Потом кто-то поинтересовался маршрутом, кто-то спросил об условных знаках, о боеприпасах. Но за деловитым спокойствием, с которым люди задавали вопросы, чувствовалось волнение. Все отлично понимали, что назад вернутся уже не четырнадцать…

Яснее всех понимал это сам Павлов.

— Зря башку подставлять под пули ни к чему. Пользы от этого мало. Но и не мешкать. Действовать с расчетом, но решительно. А то бывает: пока станешь собираться да раздумывать, мокрое место от тебя останется.

Сержант приказал оставить в роте все лишнее.

— Живы будем, вернемся — назад получим. В карманы и подсумки набить побольше дисков и гранат. Предмет первейшей необходимости, а по дороге не купишь. Все ларьки закрыты на учет…

Шутку приняли, посмеялись. Бывалый сержант! Даром что неказист на вид и ростом не вышел…

Поползли.

Прошел какой-нибудь час — и отряд наткнулся на противника, прочно засевшего в одном из домов. Сильный огонь не давал двинуться дальше. Завязалась перестрелка. Черноголов, укрываясь в воронках, подобрался к дому и одну за другой кинул в окна три гранаты. Гитлеровцы ненадолго замолчали. Воспользовавшись этим, отряд обогнул дом и двинулся дальше.

Прошли еще метров двести. На пути — широкая улица. Хочешь не хочешь, а пересечь открытое место надо, иначе к универмагу не попасть. Павлов огляделся. Теперь их уже только одиннадцать: троих лишились в перестрелке у дома… Солдаты цепочкой расположились на развороченном тротуаре — кто в яме, кто за грудой камней. Сержант подает знак перебираться на ту сторону.

Пример показал Александров. Он плотно прижался к мостовой и стал быстро-быстро работать локтями, с каждым движением продвигаясь вперед. И вот он уже на другой стороне улицы. Ввалился в воронку. Взмахнул рукой: давай!

Но тот, кто пополз вторым, остался посреди мостовой… То был Кононенко, один из четырех лозовчан.

— Антон, Антон, и схопыло ж тебе лыхо, — прошептал Евтушенко, увидев, что земляк лежит недвижим.

Секундное замешательство — и совсем молодой парень, бледнолицый, с широко раскрытыми немигающими глазами ринулся вперед. Его тоже настигла пуля. Он громко застонал.

— Эх, расшумелся, — в сердцах проговорил Павлов и вдруг увидел на мостовой Шаповалова. — А ну, Шаповалов, вытащи его!

Ни секунды не задерживаясь, солдат схватил раненого за воротник шинели и поволок в сторону.

— Годи тоби завываты, — прикрикнул на него Шаповалов. — Горлом богато не навоюешь, браток…

Оказавшись в воронке, по соседству с той, где укрылся Александров, парень притих.

— Шо мени з тобою робыть? — как бы раздумывая вслух, спросил Шаповалов, перевязывая пробитую пулей ногу товарища.

— Вы без меня идите… Я отвоевался… Вот дождусь, стемнеет… Сам доберусь… — уже совсем тихо процедил он сквозь посиневшие губы. Парень уже стеснялся проявленной слабости.

Остальные перебрались через улицу благополучно. А к вечеру девятерым снова пришлось принять бой.

К тому времени немцы уже сами стали искать просочившихся в тыл советских бойцов. Но развалины — прекрасное укрытие. Гитлеровцев встретили дружным огнем. Уложили немало. Но и сами потеряли двоих. Потом кто-то из бойцов обнаружил лаз в подвал. Спустились. Темень. Понемногу глаза стали привыкать. Вот в углу топчан, а на нем какой-то ворох.

— Наши! — раздался в темноте не то крик, не то стон.

На топчане лежала раненная в плечо пожилая женщина. Как выяснилось, несколько дней она пробиралась к Волге и только вчера проходила мимо универмага.

— Никак, сынок, ты туда собрался? — ужаснулась она. — И думать не моги! Там уже немец!

— А наши?

— Никого там наших не осталось, все куда-то подались.

Павлов задумался. Мог ли он знать, что с Федосеевым все кончено? А между тем это было так. На рассвете, вскоре после того, как из универмага выбрался Лосев, немцы предприняли сильную атаку. Отразить ее было нечем. И к тому времени, когда выпустили последний снаряд, когда кончился последний диск, никто из оставшихся в живых уже не мог двигаться…

Но ничего этого Павлов, разумеется, не знал. Он имел приказ и должен был выполнить его во что бы то ни стало. А вдруг эта старая женщина напутала?

Сержант принял решение. Пусть их осталось семеро — все равно: приказ есть приказ.

Той же ночью группа двинулась вперед. Только к утру добрались до перекрестка, откуда можно было хорошенько разглядеть универмаг. Замаскировавшись в люке канализационной трубы, Павлов стал наблюдать. Пожалуй, женщина не ошиблась: по дому свободно расхаживали гитлеровцы. Наших там не было.

Обратный путь был тоже нелегок. В непрерывных стычках прошел весь день и почти вся ночь.

Откуда только у человека силы берутся!

На третьи сутки стал донимать голод. Ведь за все время всего-то и съели — несколько сухарей да немного пшеницы, которую нашли в подвале. Не густо!

Правда, Павлову достался еще помидор — один на двоих. Обнаружил его Александров:

— Гляди, сержант, вон закуска лежит.

Действительно, на обочине мостовой лежал большой помидор. Выглядел он очень аппетитно.

— А под ним мина, — с досадой добавил Павлов. — Да мы сейчас «разминируем». А ну, давай, отползай подальше.

Александров отполз, а Павлов, тщательно осмотрев все вокруг, стал легонько поднимать помидор: нет ли под ним предательской проволочки? Мины не оказалось. Александров, наблюдавший издали, возвратился.

— Может, отравленный? — неуверенно проговорил он, облизывая пересохшие губы.

— Скорей всего раззява какая-нибудь обронила, — и Павлов разломил спелый плод надвое.

Помидор оказался сладким, сочным и немного притупил чувство голода.

Вот, наконец, уже виден знакомый дом военторга, откуда два дня назад отправилась в свой трудный путь штурмовая группа. Но лезть очертя голову опасно. Кто знает, что там теперь?

На пути — маленький домик. Вернее, не домик, а развалины с небольшим подвалом. Сюда, пожалуй, стоит забраться. Даже если там и немцы, то вряд ли их очень много.

По сигналу сержанта Черноголов, Александров, Евтушенко и Шаповалов подползли к домику. Там оказались свои, из седьмой роты.

— Павлов! Жив!

— Поесть, ребята, найдется?

Нашлось сало, хлеб.

— Где наша рота?

— Все еще в военторге. Да туда сейчас не пробраться. Снайпер.

Но ждать, пока стемнеет, долго.

— Вы оставайтесь тут, — приказал Павлов своим усталым спутникам, — а я подамся в роту. Всем нам рисковать ни к чему.

Две гранаты, брошенные одна за другой, подняли на улице густое облако пыли. Под его прикрытием Павлов стремительно — в несколько прыжков — преодолел неширокую улицу, отделявшую его от дома. А еще через пять минут он докладывал командиру роты о результатах рейда. В универмаге никого не оказалось. Потери в отряде — девять человек. Геройски вели себя Александров и Черноголов. Фашистов за время рейда уничтожено не менее полусотни.

В третьей декаде сентября сражение разгорелось в районе заводов «Баррикады», «Красный Октябрь» и Сталинградского тракторного. Именно сюда были направлены главные немецкие атаки. Сильные бои шли также на южной окраине Сталинграда, где упорно оборонялась 64-я армия под командованием генерала Шумилова.

Но и на участке 13-й гвардейской дивизии положение оставалось очень напряженным.

21 сентября немцы крупными силами атаковали центр города. Вражеская пехота при поддержке танков ринулась вперед с явным намерением отрезать дивизию Родимцева от основных сил армии. Первую атаку гвардейцы отбили с большими для врага потерями, но атаки следовали одна за другой. Ожесточенный бой продолжался до вечера и разгорелся с новой силой на следующее утро, после короткого ночного перерыва. Двенадцать вражеских атак отбила дивизия Родимцева за один только день 22 сентября, но центр города гвардейцы отстояли. Дивизия перешла к обороне и прочно удерживала полоску вдоль побережья реки.

Утром 22 сентября, на пятый день боев за дом военторга, Наумов позвонил в штаб батальона.

— Идут четыре танка с десантом. Сдерживаем петеэрами. Прошу огонька…

Жуков доложил Елину, и сразу же заговорила наша артиллерия. Немецкие танки стали маневрировать.

Решив использовать передышку, Жуков вызвал командира пулеметной роты.

— Дорохов, посмотри на ту хатку! — из подвала тюремных развалин, где находился командный пункт батальона, отлично был виден уцелевший домик левее военторга. — Вот туда бы станковый… Кто у тебя есть?

— Сержант Демченко здесь…

— Отлично. Его и пошлите. Да поживей!

Потомственный хлебороб Павел Демченко с детства привык трудиться и любил труд. Всякую работу он делал добротно. Чистка оружия была для Демченко ритуалом. Как ни устанет он после тяжелого боя, первое, за что берется, — тряпки, и не успокоится до тех пор, пока на доверенном ему пулемете не останется ни единой пылинки. Труд окупался в полной мере. Никто не помнил, чтобы пулемет сержанта Демченко хоть раз отказал.

Обычно медлительный, Демченко совершенно преображался в бою. В короткие минуты, пока действовала наша артиллерия, он со своим расчетом успел протащить пулемет и замаскироваться в домике, о котором говорил комбат. Оттуда очень хорошо простреливались подступы к военторгу.

Может быть, немцы не заметили, как проскочил Демченко, хотя это произошло у них на глазах, а может быть, просто не придали значения нескольким русским: как бы то ни было — они продолжали двигаться к зданию военторга.

И тогда у многих на виду разыгрался смертный бой пулеметного расчета с четверкой немецких танков.

Он продолжался всего полчаса.

Потоптавшись на одном месте, немцы, несмотря на артиллерийский обстрел, двинулись к военторгу. Облепленные автоматчиками немецкие танки развили полную скорость. Вот-вот они окажутся возле домика, в котором засел Павел Демченко с двумя своими товарищами.

Минута… Еще минута… Жуков, Дорохов и все, кто были с ними в блиндаже, замерли… Но Демченко не подавал признаков жизни.

— Что ж это он? — с досадой пробормотал капитан.

Дорохов в недоумении. Он своими глазами видел, как ребята забрались в домик. Пулемет заело? У Павла Демченко такого случиться не может, за это можно головой поручиться. Все знали, с какой любовью он относился к вверенному оружию.

Минометная позиция на сталинградской улице.

Фото С. Лоскутова.

Прошло ровно четыре недели с того страшного воскресенья, когда гитлеровцы обрушили на Сталинград свой смертоносный груз. Думалось ли тем, кто нашел тогда убежище в доме облпотребсоюза на Пензенской улице, что им придется пробыть здесь так долго?

Круглые сутки в подвалах царил мрак, день ничем не отличался от ночи. Но за сменой суток следили строго. Отрывных календарей и всевозможных часов — будильников, ходиков, столовых, настольных — хватало. Их принесли сюда с верхних этажей. Вполне понятно стремление людей, отгороженных от мира каменными стенами подвала осажденного города, следить за бегом времени, такого тревожного и смутного. Наибольшую пунктуальность проявляла стройная, еще красивая Фаина Петровна, жена оружейного мастера с завода «Баррикады». Она отрывала каждый листок с таким видом, словно подталкивала календарь, а вместе с ним и время.

В первые дни, когда еще работал городской водопровод, жители подвалов запаслись водой. Наполнили все, что собрали по этажам, — детские ванночки, корыта, выварки, кастрюли, кувшины, графины и даже пустые винные бутылки. При экономном расходовании воды могло хватить еще на неделю. Хуже с едой. Основным продуктом были тыквы. Совсем немного осталось солонины и пшеницы, которую Наташа и Янина натаскали из сгоревшей мельницы.

Особенно тяжело стало, когда война пришла прямо во двор. Никто теперь толком не знал, что происходит за толстыми стенами подвалов.

Правда, недавно забрел какой-то веселый солдатик и лихо пообещал «прогнать ирода». Но дни идут, стреляют совсем рядом — на площади 9 Января и на Пензенской улице. И какой прок в том, что авторитетный Матвеич отличает пулеметную очередь от автоматной?

Притихли и хохотушки Наташа с Яниной. Ольга Николаевна категорически запретила им ходить наверх. «Пожалей мое больное сердце», — увещевала она дочь. Но девушки все же ухитрялись вырваться из-под надзора и нет-нет да и взбегали по лестнице.

Теперь даже Матвеич поддерживал Ольгу Николаевну:

— Дурные вы, думаете перед красивой девушкой и пуля посторонится?

И тут же с пристрастием начинал расспрашивать, что сверху-то видно? Девушки отвечали коротко:

— Стреляют…

В воскресенье 20 сентября однообразное течение жизни в подвале нарушило взволновавшее всех событие.

В самый разгар стрельбы, когда Наташа, только что спустившаяся сверху, еще не успела сказать: «Там творится черт знает что!» — дверь распахнулась, и в подвал ввалился солдат с тяжелой ношей за спиной.

Все замерли. По комнате пронесся ветерок, каганец, постоянно мерцавший на столе, задуло, и никто не решился его снова зажечь. Помещение освещал теперь лишь тоненький лучик, пробившийся сквозь щель неплотно прикрытой двери.

Когда солдат разглядел, наконец, в подвале людей, он вскинул автомат на изготовку, и в тот же миг раздался пронзительный крик тети Груши:

— Ой, боженьки ж мои, смертушка моя, детки малы-ые!..

— Да не шуми ты, тетка, не режут тебя, — раздался в ответ хриплый голос. На спине у вошедшего, держась за его шею, висел человек.

— Подсобите лучше, — и гость стал бережно опускать на пол свою кошу.

Русский! У всех отлегло от сердца. Зажгли каганец, потом другой Ольга Николаевна засуетилась возле дивана, освобождая место для раненого солдата. Санинструктор Калинин только что подобрал его на площади 9 Января и, не решаясь пробираться к дому военторга, втащил в ближайший подъезд.

Ольга Николаевна отстранила санитара и сама занялась раненым. Калинин не особенно возражал против этого. Он и сам еще не пришел в себя от переживаний последнего получаса. Этот уже немолодой человек немало повоевал, но в такое пекло, как здесь, в Сталинграде, попал впервые.

Раненого стали поить чаем, ради такого случая кто-то даже достал заветный кусочек сахару; тем временем мужчины принялись расспрашивать Калинина.

— Никак, ирода за Волгу пустили! — строго заметил Михаил Павлович.

Что мог Калинин сказать утешительного? Когда он тащил раненого, ему казалось, что немцы уже заняли все вокруг и с минуты на минуту можно ждать их появления в этом доме.

— Худо, папаша! Беда приспела, наперед не сказалась. — только и проговорил он, прихлебывая из большой эмалированной кружки горячий чай, заботливо поднесенный и ему Фаиной Петровной.

Все умолкли.

Первым подал голос Матвеич.

— Вот что, мать, — сказал он, обращаясь к жене, — достань-ка мои серые порты и тот старый пиджак; они ему впору придутся, — кивнул он в сторону лежавшего на диване солдата. — А машину эту дай-ка сюда, — потянулся Матвеич к Калинину за автоматом. — На случай чего, теперь тут нас с тобой двое вояк, не так ли, дружок? — и он лукаво подмигнул солдату.

В тревоге прошел весь день. А вечером в подвал ввалилась Лида Ритухина. Она была одета в рваную кацавейку, светлые волосы были наглухо упрятаны под серый платок, и в первый момент ее даже не узнали.

— В соседнем подъезде немцы! — она сказала это шепотом, но ее поняли все.

Когда прошло оцепенение, первым, как всегда, отозвался Матвеич.

— А ты толком расскажи, без паники, где ты их видела?

— У нас в двери дырочка есть, мы с Левкой часто глядим в нее, — начала Лида. Глаза ее были широко раскрыты. — Вдруг слышим — не по-нашему говорят, а потом за стеной по лестнице сапогами загрохотали — и наверх…

Сколько немцев прошло по лестнице, Лида сказать не могла.

Жители подвала собрались на совет.

— Первым делом надо раненого пристроить, — сказала Ольга Николаевна.

Решили перенести его во второй подъезд: там, в подвале, за трансформаторной будкой, имелся едва заметный чуланчик. Вход можно было завалить дровами и тыквами.

Вместе с раненым во второй подвал перебрался и Калинин.

Первым пополз Александров. Небольшой, плотный, он как бы вдавился в землю, слился с нею. Метрах в десяти за ним ползли Павлов и Черноголов, еще дальше — Глущенко. Самый старший из всех, он не уступал товарищам в проворстве и выносливости.

Вот и разрушенный сарай — бывший мельничный склад. Павлов приказал Глущенко укрыться в этих развалинах и смотреть в оба: сейчас они трое поползут дальше, и, возможно, немцы откроют по ним огонь.

— Тогда дуй в роту за подкреплением. Понятно?

Но противник огня не открыл. Дом черной громадой одиноко высился над пустынной площадью, пугая своим подозрительным безмолвием.

Стоял теплый сухой вечер. Посвистывали пули, заставляя разведчиков теснее прижиматься к земле.

К первому подъезду все трое добрались благополучно. Вскоре к ним присоединился Глущенко.

— Теперь — не медлить!

На тишину в таком доме полагаться нельзя. Тогда, в военторге, тоже было тихо. А не действуй в тот раз младший лейтенант Заболотный умело и с оглядкой — кто знает, как обернулась бы встреча с тремя гитлеровцами.

Маленький отряд разделился. Александров и Глущенко остались на лестничной клетке: один наблюдал за подъездами и площадью, другой был наготове на случай если противник вдруг появится сверху. Павлов и Черноголов проскользнули в раскрытые настежь двери первого этажа.

Пусто.

Тогда они стали осторожно спускаться в подвал. Павлов помнил, что внизу, за поворотом, в конце узкого коридора должна быть дверь.

Кромешная тьма. Спертый, отдающий гнилью воздух. А вот и вход. Дверь слегка приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивается тоненький луч света. Слышатся детские голоса.

Павлов заглянул в щель.

В глубине подвала — длинный стол. Вокруг него на стульях, едва освещенные мерцающим каганцом, понурые, неподвижные фигуры.

Дверь скрипнула, и люди испуганно поднялись. В потемках не разобрать, кто вошел. Видно только, что вооруженные.

«Вот оно», — оборвалось сердце… С того момента, как Лида принесла страшную новость, никто не находил себе места. Немцы, правда, в подвале не появлялись, но их с ужасом ждали вот уже третьи сутки.

— Здравствуйте, граждане! — бодро сказал Павлов.

Все в подвале облегченно вздохнули. Раздались удивленные и радостные вопросы:

— Откуда вы взялись? Как сюда попали?

— А так просто и попали. Гуляли по бульвару, дружок и говорит: зайдем к добрым знакомим на огонек.

— Небось пришел сказать, что ирода прогнали? — послышался из угла скрипучий голос Михаила Павловича.

Павлов всмотрелся и узнал старого знакомого: у стола сидел сухонький старичок с острой седенькой бородкой. Он один не поднялся навстречу вошедшим.

— Возможно, папаша, и так…

Теперь и старик узнал Павлова и встал:

— Не похоже на то, сынок… Ну, раз пришли — садитесь. Чайку согреем.

— С большим удовольствием, папаша, да вот беда — не время чаевничать. Вы скажите нам лучше, где немцы? Были тут?

— Все никак не найдешь их, сынок? А ты их наверху поищи, их там полно. А здесь не было, не заходили.

Тетя Паша и тетя Нюра, настороженно следившие за разговором, закивали головами:

— Там они все, в тех подъездах.

Увидев, что Павлов с Черноголовым собираются уходить, обитатели подвала встревожились. Все с такой надеждой и любовью глядели на советских бойцов, на простых солдат в изодранных и перепачканных шинелях, что Павлов почувствовал: он для них сейчас самый родной и нет у них другой защиты.

— Больше не уйдете? — раздались голоса, и в словах этих были и вопрос и мольба.

Пришлось успокаивать:

— Вот управимся и вернемся к вам, тогда потолкуем…

Все четверо собрались на лестничной клетке. Надо было обдумать, как действовать дальше.

Вряд ли в остальных подъездах есть немцы. Если бы противник закрепился в этом доме, он не оставил бы в покое целую секцию. Уж кто-нибудь из вражеских солдат да заглянул бы сюда.

Но если фашистов в доме нет — куда же делись те, с которыми седьмая рота вела нынче бой? Ведь с мельницы было ясно видно, как фашисты входили в подъезды.

Надо продолжать разведку, хотя бы первого и подвального этажей.

И Павлов скомандовал:

— Айда, ребята, во второй подъезд!

Расстояние — всего метров пятнадцать. Но луна уже взошла, и пробираться ползком нельзя. Могут подстрелить, как перепелку. Остается только один способ: стремительный бросок.

Несколько быстрых перебежек из воронки в воронку — и вот она, желанная цель.

Решили действовать в прежнем порядке: Александров и Глущенко остаются для наблюдения на лестничной клетке, а Павлов и Черноголов осторожно разведывают квартиры первого этажа.

Начали с той, что направо.

Узенькая передняя. Глаза с трудом привыкают к темноте. Ступать надо мелкими шажками, чтобы не загреметь.

Настежь раскрытая дверь в комнату. При свете луны можно разглядеть у окна развороченный станковый пулемет. На полу — бумаги, осколки посуды, обломки мебели, груда книг, сброшенных с полки. Из-под книг выглядывает большая кукла.

И тут же на полу — неподвижный, как кукла, убитый фашист.

Разведчики продолжали обследовать дом.

На первом этаже — никого. Пусто и на верхних этажах. И повсюду следы поспешности, с какой люди покидали свои насиженные места. Вот накрытый стол. В тарелках так и осталась еда.

Прошло уже минут двадцать, а противник все еще ничем не дал о себе знать. Но это ничего не значит. Не притаилась ли где-нибудь засада?

Павлов и Черноголов стали осторожно спускаться в подвал второго подъезда.

В подвале кто-то есть. Здесь тоже едва мерцает каганец. Настороженная тишина. Люди всматриваются в вошедших. И вдруг из глубины раздался знакомый голос:

— Павлов, ты?! И тебя застукало? — Голос тревожный, приглушенный — это санинструктор Калинин.

— Как так застукало? Не пойму, про что ты говоришь.

— Тут же фашисты! — с отчаянием воскликнул Калинин.

— Нет их тут больше, — успокоил Павлов. — Поутекали. Правда, один там остался лежать, — он показал наверх. — А теперь вот что: вылезай-ка из подвала и давай с нами. Дела пропасть. За раненым твоим народ приглядит.

— Приглядим, конечно. Не сомневайтесь! — послышались голоса.

Теперь уже впятером бойцы принялись обследовать оставшиеся две секции.

После осмотра третьего и четвертого подъездов разведчики снова перебрались во второй подъезд. Отсюда была хорошо видна вся площадь.

Павлов распределил людей. Глущенко и Александров будут наблюдать за площадью, Черноголов — за частью двора, примыкающей к подъезду.

Итак, картина ясна. Противника здесь нет, дом занят без единого выстрела. Управились довольно быстро, пожалуй, меньше чем за час. Зато какого огромного напряжения потребовал этот час! Уж лучше бы выдержать бой, чем эта неизвестность, чем это ежеминутное ожидание стычки. Во всяком случае, устали больше, чем после боя…

Но передышки быть не может. Надо послать донесение и подготовиться к обороне. Атаку следует ожидать каждую минуту.

Вырвав из блокнота листок, Павлов нацарапал огрызком карандаша:

— Давай, Калинин, быстрее неси комбату.

Калинин скрылся за дверью, и тотчас же поднялась стрельба.

Стреляли совсем близко, слышно было, как пули шлепались о стены дома.

Сжалось сердце. Неужели Калинин погиб? А ведь все шло так хорошо!

Как же с донесением? Послать еще одного человека? И остаться оборонять дом-громаду втроем?..

Но раздумывать не пришлось.

— Идут! — раздался тревожный голос Александрова, наблюдавшего из окна второго этажа.

На площади появились темные фигуры. Это ползком подбирались к дому фашисты.

Вместе с приказом отправить в зеленый дом разведку командир роты получил от Жукова еще одно боевое задание: подготовить группу в составе 15—20 человек, которая закрепилась бы в этом доме.

— Кого послать, вам виднее, — сказал комбат. — Но одно, товарищ Наумов, учтите: полковник приказал этот дом занять и удержать, — на последнем слове Жуков сделал ударение.

Наумов мысленно пересчитал своих людей. Поредела, ох, как поредела рота за эту сталинградскую неделю. Один взвод — в развалинах, именуемых «Домом Заболотного»; другие — закрепляются на мельнице. Отсюда брать людей нельзя. Ведь именно к мельнице рвутся немцы с таким остервенением. Стоит только предпринять где-нибудь поблизости активные действия, как противник сразу же обрушивает на нее артиллерийский и минометный огонь.

В то время Наумов еще не знал, что́ предстоит вынести этой кирпичной коробке. Между тем немцы придавали мельнице огромное значение — на их схемах она именовалась «фабрикой» («Fabrik»). Они поняли, что это самое удобное место для нашего опорного пункта, пользуясь которым можно на большом участке преграждать путь к Волге, и поставили своей задачей любой ценой стереть «фабрику» с лица земли[1].

Толстые стены мельницы — надежное укрытие.

Фото С. Лоскутова.

За Волгой появляется светлая полоска, и фронтовая ночь, словно рачительная хозяйка, начинает припрятывать свое огненное убранство: одну за другой она гасит звезды и постепенно перестает прочерчивать небосвод разноцветными линиями трассирующих пуль: с каждой минутой их след теряет красочный блеск. И даже всесильные пушки вынуждены считаться с волей уходящей хозяйки-ночи: с каждым артиллерийским залпом огненные сполохи бледнеют, и вот уже орудия дают о себе знать лишь одними громовыми раскатами.

Занимается новый день. Сегодня, как и вчера, как все эти дни, внимание всего мира по-прежнему будет приковано к узкой полоске земли на берегу великой русской реки. И впереди не одно еще такое утро. Впереди — четыре долгих месяца до того морозного февральского дня, когда в Сталинграде последний гитлеровец сложит свое оружие к ногам победителей.

Новый тяжелый день встает и над штольней в прибрежной круче. Он встает над изрешеченными стенами разрушенной мельницы, над развалинами тюрьмы, над двумя сталинградскими домами, которые вклинились в расположение немцев, захвативших площадь 9 Января.

Новый боевой день встает над «пятачком», где вгрызлись в землю, вцепились в каменные развалины гвардейцы сорок второго обескровленного и обессиленного, но не сломленного полка.

В штольню новый день вошел незамеченным, как незамеченной пролетела напряженная ночь.

Ни полковник Елин, ни комиссар Кокушкин, ни штабисты всю ночь не сомкнули глаз.

В штабе сорок второго гвардейского полка бодрствовали круглые сутки…

Фото Г. Зельма.

А в «Доме Павлова» становилось все тревожнее.

Пошел уже третий час, как Калинин исчез в ночной тьме. Кто знает, чем окончится его вторая попытка доставить донесение в батальон?

Все были в страшном напряжении. Почему немцы не штурмуют? Не решили же они оставить дом в покое? Не может этого быть! Не иначе как фашисты что-то затевают, скорей всего — жди ночью гостей.

Глущенко и Александров ведут наблюдение из окон первого этажа.

Глаза впиваются в пустынную площадь. Теперь здесь все уже хорошо знакомо — каждая груда щебня, каждая воронка от снаряда. Ведь с тех пор, как четыре смельчака овладели домом, прошли целые сутки.

Вон из-за того домика слева — до него метров полтораста — прошлой ночью фашисты делали вылазку. С каким упрямством лезли они под убийственный огонь четырех автоматов! Горячая была ночка…

А что предстоит сегодня? Удастся ли отбить еще один натиск? Запасных дисков взято немало, но ведь всему приходит конец. Павлов проверяет свой запас: только полдиска осталось…

Черноголов наблюдает из второго подъезда. Считается, правда, что на этой стороне находятся свои. Но кто разберется в таком «слоеном пироге», как называлось это в Сталинграде, когда до противника какая-нибудь сотня метров или того меньше — хоть переговаривайся! — а где-то позади тоже немцы засели. Обстановка меняется каждый час. Тут знай только одно: держи ухо востро!

Еще в сумерки Павлов отослал Тимку и Леньку в подвал — от греха подальше. Нечего мальчишек тут держать, того гляди начнется «заваруха». Зато теперь приходится самому носиться из конца в конец большого дома — от Александрова к Глущенко, а от него — к Черноголову и снова к Александрову. У каждого надо побывать, каждого проверить, а главное — подбодрить, чтобы человек чувствовал, что он не одинок.

Но вот, кажется, и долгожданное подкрепление.

— Ну, сержант, видать, Калинин дошел, — радостно доложил Черноголов Павлову. — Погляди-ка вон туда — кажется, ползут. Или померещилось?

Он не ошибся: со стороны Волги действительно кто-то приближался.

— Подпустить на самое близкое расстояние, — приказал сержант, — а я пошел туда, — и он кивнул в сторону первого подъезда.

Он рассчитал правильно. Люди ползли по-пластунски и довольно быстро приближались к двери, за которой с автоматом на изготовку притаился Павлов. В нескольких шагах от крыльца двое внезапно выпрямились во весь рост.

— Стой! Кто идет?

— Здорово, Павлов! Жив?

Павлов узнал по голосу лейтенанта Афанасьева, командира пулеметного взвода. С ним командир пулеметного отделения Илья Воронов.

— Погодите меня хоронить, товарищ лейтенант. Не отлита еще для меня пуля!

Следом, волоча за собой станковый пулемет, подползли Алексей Иващенко, Иван Свирин, Идель Хаит и Бондаренко.

— Что ж, комендант, принимай на постой.

Из темноты вынырнули еще несколько фигур. Это были «сабгайдаки» со своими противотанковыми ружьями. У самого подъезда шальная пуля попала в бронебойщика Нурматова. Он слабо вскрикнул и бессильно поник головой. Тщедушный Цугба, с которым они вдвоем тащили длинное ружье, не смог и с места сдвинуть напарника — тот был чуть ли не вдвое тяжелее его. Но подоспел Рамазанов, такой же великан, как Нурматов, и быстро втащил раненого в дом.

Потом появились автоматчики Шаповалов и Евтушенко. Их приходу стоявший на посту Черноголов особенно обрадовался: ведь оба — его земляки, с Харьковщины.

Приполз веселый грузин с лихими черными усиками — Мосияшвили, за ним автоматчик Шкуратов и, наконец, краснощекий Василий Сараев, уже дважды отличившийся в уличных боях.

После войны Я. Ф. Павлов и И. Ф. Афанасьев встретились только в 1958 году…

Фото С. Курунина.

В последние дни сентября 1942 года передний край обороны 13-й гвардейской дивизии окончательно определился. Развернулись бои за отдельные опорные пункты, и обстановка на участке сорок второго полка еще больше накалилась.

Даже специальные подразделения полка — связисты, разведчики, саперы, химики, комендантский взвод — имели свои секторы обороны и находились в постоянной готовности отражать атаки.

— За Волгой для нас земли нет! — этот брошенный кем-то из героев клич как нельзя лучше выразил дух защитников Сталинграда, настроение каждого воина в полку, в дивизии, во всей 62-й армии.

Только в одном пункте немцы на несколько дней прекратили лобовые атаки, ограничиваясь интенсивным минометным, пулеметным и артиллерийским обстрелом, — в районе «Дома Павлова».

Причина временного затишья выяснилась значительно позднее — после разгрома гитлеровцев. На карте, отобранной у фельдмаршала Паулюса, «Дом Павлова» был отмечен как крепость. Немецкие разведчики, видимо, доложили, что там находится по крайней мере батальон советских солдат.

Противник, разумеется, и не думал оставлять эту «крепость» в покое. Просто гитлеровцы решили заняться этим домом всерьез. А пока они всячески мешали гарнизону наладить связь со своим тылом.

Вскоре в ста метрах от дома, вдоль обращенного к немцам фасада, выросла баррикада: под прикрытием сильного минометного огня фашисты стащили сюда железный лом, мебель и всякую рухлядь.

Несколькими зажигательными очередями, посланными из «Дома Павлова», баррикаду удалось поджечь. Но это не спасло положения. Уже на следующий день на том же месте взамен баррикады появилась траншея. Теперь немцы стали простреливать подходы к дому из более надежного укрытия.

О том, чтобы днем или в лунную ночь выглянуть наружу, и думать не приходилось: кто ни попытается — убьют или ранят.

В ночь потемнее еще можно было, и то с большим трудом, проползти к мельнице, которую занимала седьмая рота. Так удалось протянуть телефонный провод, хотя при этом ранило двух бойцов. Новой телефонной точке присвоили название «Маяк».

Постоянное сообщение с ротой стало жизненной необходимостью: надо было пополнять боеприпасы, доставлять пищу, воду.

Начали рыть ход сообщения.

Работали скрытно, чтобы не привлечь внимания противника.

В забое одновременно могли находиться только три человека. Они работали уступом: один лежа рыл впереди себя узкую щель, второй, тоже лежа, эту щель расширял, а третий углублял ее. Грунт был тяжелый — битый кирпич и плотная глина, — он плохо поддавался лопате и даже кирке. Приходилось буквально вырубать каждый сантиметр.

Землю накладывали в патронные ящики и длинными веревками оттаскивали к дому. Ею наполняли собранные по квартирам сундуки, мешки, укрепляли амбразуры, засыпали оконные проемы в комнатах первого этажа.

Конечно, своими силами защитники дома не справились бы так быстро с этой работой, но им помогали жильцы.

Когда Павлов с Афанасьевым прошли по бомбоубежищам, спрашивая, нет ли добровольцев, вызвались почти все. Но работоспособных оказалось не так уж много: ведь большинство жильцов — старики, старухи да малые дети. За лопаты взялись и подружки Янина с Наташей, и Матвеич, и Зина Макарова, и ребята, из которых Тимка организовал молодежную бригаду.

С каждым днем ход сообщения, глубокий и просторный, становился все длиннее. За сутки удавалось прокопать десяток погонных метров.

Неожиданно встретилось препятствие. Траншея уперлась в массивную стенку каменного мельничного склада, находившегося между «Домом Павлова» и мельницей. Хорошо еще, что как раз над тем местом, где предстояло рыть, оказалась дверь. Она, правда, была железной и наглухо закрытой, но все же это не каменная стена!

Преодолеть препятствие вызвался Воронов:

— Сейчас мы эту дверь гранатами — в один момент!

Приладив к засову пару гранат, он привязал длинный шнур и, отойдя в укрытие, дернул. Раздался взрыв, но дверь уцелела.

Пришлось повторить. Теперь Воронов прикрепил к засову связку из пяти гранат, и, когда они взорвались, дверь распахнулась.

Но как быть с фундаментом? Толстую глыбу крепчайшего бетона гранатами не возьмешь. Нужно взрывать, а этого от противника не скроешь! Немцы сразу догадаются, что́ здесь происходит. Решили фундамент не трогать и идти дальше своим путем навстречу бойцам седьмой роты, которые рыли траншею со стороны мельницы. Уже примерно через неделю ход сообщения был готов.

Только теперь гарнизон «Дома Павлова» смог регулярно получать пищу из батальонной кухни и добывать необходимое количество воды. Как раз к этому времени иссякли ее запасы в котле центрального отопления, и пришлось снаряжать специальные экспедиции. Это уже взяли на себя жильцы; по двое, по трое, в сопровождении кого-нибудь из военных, они по ходу сообщения отправлялись с ведрами к находившейся позади мельницы заброшенной известковой яме, куда стекала дождевая вода.

Чтоб хоть кое-как очистить воду, использовали квасцы, которые нашлись в квартирах. Очищенную воду берегли как величайшую драгоценность. Распределение поручили пользовавшейся всеобщим доверием Ольге Николаевне, и она выдавала по полстаканчика…

Чаще других ходили за водой Зина Макарова, неразлучные подружки Наташа и Янина, ходили и Тимка с Ленькой, от них не отставали девочки — Маргарита с Лидой. Особенно старалась Маргарита — полная зависти к мальчишкам, которым удавалось проскользнуть туда, где военные.

— Я сегодня возле самого пулемета был, — хвастал бывало Тимка потихоньку, чтоб не услышала мать или тетя Нюра. — Тут как раз показались фашисты, а Воронов ка-ак даст очередь!..

— И как это Воронов без тебя управляется — ума не приложу, — удивлялся Матвеич.

Маргарита, которая и на порог к военным не смела показываться, вознаграждала себя возможностью лишний раз отправиться в экспедицию за водой. Однажды ночью она пошла к известковой яме с Яниной и ординарцем Дорохова молчаливым Колькой Воедило. До чего ж он был мал ростом, этот Колька — чуть-чуть повыше двенадцатилетней Маргариты. Но зато проворен и смекалист. С ним и храбрости прибавлялось, и про опасность не думалось. Но в тот раз… На обратном пути, уже с полными ведрами, они попали под пулеметный обстрел. Маргарита была ранена в ногу. Янина подхватила девочку на руки и помчалась к дому. К счастью, кость не была задета, и с лечением, вполне справилась Ольга Николаевна, раздобыв кое-какие медикаменты у Маши Ульяновой.

В другой раз был ранен Ленька.

Надо ли говорить, что, когда за водой приходилось пробираться под пулями, рискуя жизнью, «индивидуалка», хотя она была и помоложе и покрепче многих других обитателей подвалов, всячески уклонялась от опасной обязанности…

Но и после того, как глубокий ход сообщения к мельнице был прорыт, земляные работы в «Доме Павлова» и вокруг него не прекращались ни на один день…

Однажды вечером полковник Елин вместе с комиссаром полка Кокушкиным собрал у себя в штольне командиров и политработников полка, чтобы обсудить с ними вопрос об усилении обороны.

Выслушав доклады, он дал указания по укреплению опорных пунктов и отдельных огневых точек.

О «Доме Павлова», одном из главных опорных пунктов полка, разговор на совещании был особый.

Дело в том, что было отмечено несколько случаев, когда немцы обстреливали дом зажигательными снарядами. Защитников дома это не застигло врасплох, и с зажигалками они боролись успешно. Но все же надо было быть готовыми к неожиданностям. Ведь мог возникнуть пожар такой силы, что его не загасить. Именно на случай большого пожара командир полка и приказал вынести оборону за пределы дома, а для этого соорудить дерево-земляные огневые точки, которые сообщались бы с домом тоннелями.

С КП полка капитан Жуков сразу же отправился в «Дом Павлова».

За короткое время люди успели здесь обжиться, и странная картина представилась Жукову. Как будто драмкружок ставил пьесу из времен гражданской войны и украсил сцену всей мебелью, какая была под рукой. Посреди просторного подвала были составлены два обеденных стола, раздвинутых на всю длину и накрытых собранными из многих квартир клеенками разного цвета и разной величины. Это был арсенал: на столе лежали боеприпасы и оружие.

В глубине подвала у стены стояли две кровати. Здесь люди поочередно отдыхали. Поближе к выходу, на большом письменном столе, находился телефонный аппарат, соединявший дом с ротой. Стол окружало несколько венских стульев, а на самом почетном месте высилось кожаное кресло с высокой спинкой из черного дерева. «Трон» притащили откуда-то с верхнего этажа.

Рядом, на отдельном столике, — патефон. Первое время к нему имелась единственная пластинка — на одной стороне «Степь да степь кругом», а на другой «Утес». Но потом кто-то обнаружил в одной из квартир целую коробку пластинок и репертуар патефонных концертов значительно расширился.

У стены примостился еще один столик с большим, чуть не двухведерным самоваром. Его преподнес защитникам дома кто-то из жильцов. Самовар большей частью усердно шумел, и бойцы, урвав свободную минуту, забегали сюда глотнуть горячего «чайку» — так называли кипяток без заварки…

Капитан Жуков застал людей в обычных хлопотах. Затишье обманчиво, и поэтому Афанасьев с Вороновым удвоили бдительность у пулеметов, Чернушенко бодрствовал у своих «бобиков» — минометов, а Павлов с Сабгайдой находились то на одном посту, то на другом.

Жуков — его сопровождал неотлучный Формусатов — первым делом направился в дровяник, во взвод Афанасьева.

— Как, Воронов, пулемет — действует?

— В полной исправности, товарищ капитан!

— Дай-ка тройку очередей вон по тому дому.

Пулемет стрелял безотказно. Точно так же комбат проверил огонь бронебойщиков и минометчиков.

Вернувшись в «штаб» — так громко именовалась часть подвала, где стоял телефон, — Жуков собрал всех офицеров и сержантов — Афанасьева, Чернушенко, Павлова, Воронова и Сабгайду, а также тех из бойцов, кто мог ненадолго отлучиться со своего поста, обрисовал им обстановку и приказал немедленно заняться наружной линией обороны. Тут же определили места, и работа закипела.

В дело включились полковые саперы. В отдельные дни на помощь приходили бойцы из специальных подразделений, из штабной охраны. Разумеется, и жильцы подвалов не оставались безучастными. Как и прежде, большую активность проявляла Тимкина молодежная бригада: ребята переносили выкопанную землю (ее теперь было так много, что несколько комнат на первом этаже оказались засыпанными под самый потолок).

— Строим метро, — шутил Илья Воронов. Он распоряжался в тоннеле, который копали пулеметчики.

С балагуром Вороновым состязался не менее острый на язык круглолицый большеглазый солдат Свирин. Он был старше всех по годам, имел два ранения еще в гражданскую войну и пользовался всеобщим уважением. Товарищи величали его не иначе как по имени и отчеству: Иван Тимофеевич. Ухмыляясь в свою рыжеватую бородку, которую он отпустил на фронте, пулеметчик бывало «выговаривал» Воронову:

— Как же так получается, товарищ командир? У меня сын твоих лет, а ты мной командуешь… Как ты говоришь? Как медные котелки? Да?

Свое любимое выражение «медные котелки» Воронов употреблял при всяком случае, и пусть не всегда это было к месту — все равно прибаутка всем нравилась.

— Зато, — отвечал Воронов, — окончится война — вы поедете домой к бабке, а нам, молодым, еще — дай господи! — пахать и пахать, как медные котелки…

Тоннели рыли по всем правилам. На глубине двух метров под каменной одеждой площади были выкопаны укрепленные подпорками проходы шириной в метр; высота была достаточной, чтобы человек, согнувшись, мог быстро передвигаться под землей.

Здесь стояла насмерть 13-я гвардейская стрелковая дивизия.

Фото Г. Зельма.

Октябрь 1942 года был месяцем тяжелых боев. Гитлер, неоднократно передвигавший сроки взятия Сталинграда, назначил «окончательную дату» — 14 октября.

Перед фронтом 62-й армии появились свежие немецкие дивизии.

Вражеская авиация делала свыше тысячи самолето-вылетов в день, а 14 октября это число перевалило за две с половиной тысячи. Все вокруг было охвачено огнем. Загорелись нефтебаки, и пламя подымалось на высоту до восьмисот метров…

На участке дивизии Родимцева в течение октября натиск немцев тоже не ослабевал. Было ясно: противник стремится ликвидировать нарост, образовавшийся в его обороне.

Убедившись, что «Дом Павлова» основательно укреплен, немцы воздерживались до поры до времени от лобовых штурмов и предпринимали обходные маневры. Случалось, что фашистам удавалось прорваться чуть ли не к самой штольне, где находился штаб полка. Один такой прорыв был особенно опасным, и только исключительное самообладание спасло положение. Это произошло в первых числах октября.

Темной холодной ночью капитан Смирнов — новый начальник штаба полка, только что сменивший павшего смертью храбрых майора Цвигуна, — совершал очередной обход огневых точек. Противник не проявлял явной активности, и наблюдатели ничего подозрительного не обнаруживали.

На крайнем правом фланге полка, где позиции второго батальона подходили совсем близко к немецким, противник прочно удерживал два дома: Дом железнодорожника и Г-образный дом. Смирнов сам проверил охрану стыка с соседним полком и направился на участок третьего батальона. Когда капитан шел по ходу сообщения, где-то совсем рядом внезапно поднялась сильнейшая стрельба. Смирнов поспешил на мельницу, к телефону. И тут его встретил взволнованный связист. Оказывается, командир полка разыскивал начальника штаба по всем батальонам и ротам.

— Где вы там пропадаете! — послышался в трубке резкий голос Елина. — На мельнице, говорите? Давайте сюда, живо! Разве не видите, что творится?

А творилось действительно что-то необычайное. Стрельба все усиливалась. Пули летели, казалось, со всех сторон.

Расстояние от мельницы до штаба полка Смирнов преодолел по ходу сообщения в несколько минут — и тут все выяснилось: немцы прорвали оборону на том самом месте, где Смирнов побывал каких-нибудь пятнадцать или двадцать минут назад, и вышли к берегу Волги. Теперь два полка — сорок второй и тридцать девятый — были отрезаны и связи со штабом дивизии не имели.

К приходу Смирнова в штольне уже находился командир тридцать девятого полка, соседа слева. В эту тяжелую минуту Елин, как старший по званию, принял на себя командование обоими отрезанными полками.

— Собирайте всех, кого только можно, для контратаки, — приказал он Смирнову.

Легко сказать: «собирайте всех…» А сколько их, всех-то? Несколько штабных офицеров, писаря и телефонисты, два — три офицера из резерва, пяток связных от батальонов и рот да еще несколько лосевских разведчиков, отдыхающих в своем блиндаже рядом со штольней. В общем, человек 15—20.

Но раздумывать не приходилось. Стрельба слышалась все ближе.

И горстка штабных ринулась в контратаку. В штольне остались только трое: Елин, телефонист и радист.

Этот неравный ночной бой продолжался два часа. Вражеская группа была рассеяна, а на берегу Волги осталось более пятидесяти мертвых гитлеровцев…

Шли дни. Дом на площади 9 Января, связанный многочисленными нитями со всей обороной полка и дивизии, продолжал стоять неприступной крепостью.

Внутри этой крепости бурлила напряженная боевая жизнь, каждый день, каждый час был насыщен героическими делами.

Однажды пришло задание: надо спасти пушку, которая давно застряла на полпути между военторгом и «Домом Заболотного», защищавшим подступы к «Дому Павлова» с юга.

Значение «Дома Заболотного» как опорного пункта возросло, когда немцам все же удалось захватить военторг, находившийся в ста метрах западнее. Полуразрушенный дом подвергался теперь сильнейшему натиску. Бывало в пылу боя люди выходили из подвала, чтоб наверху, с более выгодных позиций, отражать вражеские атаки, но разбитые артиллерийскими снарядами шаткие стены служили малонадежным укрытием. Во время одной такой вылазки рухнула стена и насмерть придавила младшего лейтенанта Заболотного. И хотя младшего лейтенанта уже не было в живых, название «Дом Заболотного» упрочилось как память о командире. Сменил павшего героя заместитель командира пулеметной роты младший лейтенант Алексей Аникин.

Артиллеристы с наблюдательного пункта «Дома Павлова» давно присматривались к брошенной пушке. По всем признакам — орудие исправное, зачем его оставлять!

Действовать решили одновременно с двух сторон: из «Дома Павлова» выступает группа непосредственных исполнителей, а бойцы Аникина поддерживают ее огнем из «Дома Заболотного».

Глухой дождливой ночью саперы проделали в минном поле проходы, и Якименко в качестве проводника — он и прежде бывал в Сталинграде, так что хорошо знал местность, — повел за собой шестерых артиллеристов.

К пушке подобрались благополучно. Сильный огонь, поднятый из «Дома Заболотного», отвлек противника, и удалось закрепить трос. Несмотря на частые вспышки осветительных ракет, немцы не заметили, что пушка сдвинута с места, а сдвинуть ее оказалось не так-то легко — она успела врасти в землю.

Семь человек, ухватившись за стальной трос, медленно поползли по слякоти. Оставались считанные метры, и все было бы хорошо, если бы пушка не попала в воронку.

— Айда на руках! — шепотом скомандовал старшина.

Люди проворно бросились в воронку. Но как только пушка перевалила через край, раздался взрыв: кто-то напоролся на мину. Проход ли оказался недостаточно широким, или в темноте сбились с пути — кто знает!

Погибли два артиллериста, а двое получили ранения.

Якименко, весь в грязи, появился в «Доме Павлова» с печальной вестью. Следом ползли артиллеристы. Они тащили раненых товарищей.

Немцы начали очередной «концерт», и теперь на огневых точках находились все: и Наумов, который лично привел в дом артиллеристов, и оставшийся тут с вечера политрук Авагимов, и даже санинструктор Чижик.

— Беги, шукай Марусю, — напустился Якименко на телефониста. — Беда с тем Чижиком, всегда десь литае…

Обвинение это было явно несправедливым. Если Марусе Ульяновой случалось попасть в горячее время в «Дом Павлова», она не сидела сложа руки в ожидании вызова. Выбившийся из-под пилотки рыжеватый хохолок мелькал то у одной, то у другой огневой точки, и каждый боец был уверен, что, когда потребуется, Чижик обязательно окажется рядом.

Едва успели артиллеристы принести раненых товарищей — а девушка уже хлопочет возле них со своей санитарной сумкой.

Тем временем Якименко поспешил на третий этаж к бронебойщикам.

— Рамазан, живый? — тревожно окликнул он, вползая в комнату.

В углу большой комнаты, загроможденной сдвинутыми шкафами, диваном и прочей мебелью, у выдолбленной амбразуры лежал на полу, широко раскинув ноги, Рамазанов. Впившись в темноту, он посылал пулю за пулей туда, где появлялась огненная вспышка вражеского пулемета.

— Жив, Григорий, жив! — отозвался Рамазанов. — Только бандита того никак не зацеплю…

Якименко пополз на голос, улегся рядом с другом и взялся за ружье.

— Ось я його зараз достану, — зло процедил он сквозь зубы.

Бой продолжался. Немцы, видимо встревоженные историей с пушкой, опасались вылазки и вели сильный огонь. Наши не оставались в долгу. «Сабгайдаки» — бронебойщики Мурзаев, Турдыев и Цугба — тоже пытались нащупывать в темноте цели; примостившись у амбразур, действовали пулеметчики и автоматчики из стрелкового отделения Павлова; мину за миной слали из своих «бобиков» бойцы Алексея Чернушенко; а внизу, в дровянике, ненасытно пожирал ленту пулемет Ильи Воронова. Кроме командира отделения, здесь находились только Хаит и Иващенко: первый и второй номера. Остальных Афанасьев увел через подземный ход, поближе к площади, чтобы укрепить секреты. Стихло только к полуночи. Люди стали собираться в подвале. Теперь можно, наконец, узнать, для всех ли перестрелка окончилась благополучно. Маруся — Чижик — склонилась над кроватью, где лежали раненые артиллеристы. Больше раненых не было.

— Ну, ребята, кажется, порядок! — устало и довольно, не обращаясь ни к кому, сказал Павлов и жадно опустошил наполненную из самовара кружку.

В стороне маячила сутулая фигура Авагимова: опираясь на пианино, он что-то доказывал внимательно слушавшему его Афанасьеву.

Наумов кричал в телефонную трубку Жукову:

— Скоро, должно быть, притащат. Осталось метров десять…

Во второй рейс отправились пятеро. Теперь пушку удалось дотащить без потерь.

Уже перед рассветом бой разгорелся с новой силой, На этот раз ему предшествовала «горловая разведка» — так здесь называли манеру гитлеровцев перекликаться пс утрам. Из военторга, где засели немцы, в тихую погоду хорошо были слышны крики на ломаном русском языке:

— Эй, рус, вставай, печку топить надо!

Из «Дома Павлова» отвечали:

— Уже затопили, скоро получите сталинградские галушки!

«Галушками» немцев угощали не скупясь. Их посылали в гитлеровцев минометы Алексея Чернушенко.

Иногда со стороны немцев доносился наглый вопрос:

— Рус, сколько вас там?

Им вполне серьезно отвечали:

— Полный батальон, да еще довесок…

Но немец не унимался:

— Рус, сколько тебе в день хлеба дают?

— На двоих буханку, — следовал ответ таким же громким голосом.

— Сменяем хлеб на патроны… у вас стрелять нечем!

— Сейчас даром получите… — и открывали огонь из всех автоматов.

Иногда в ответ посылали другой гостинец: минометы заряжали пачками листовок на немецком языке.

Время от времени «горловая разведка» усиливалась — немцы выставляли в окнах военторга громкоговоритель. Тогда оттуда неслись уговоры, посулы, угрозы, призывы сдаваться в плен — все вперемешку. Дом все равно обречен, уверяли гитлеровцы, не сегодня, так завтра его сотрут с лица земли, к чему, мол, лишние жертвы?

— Родимцев будет «буль-буль» в Волге, — голосили репродукторы.

Но напрасно рассчитывали фашисты на свою пропаганду. Дело обычно кончалось тем, что длинная очередь из пулемета затыкала глотку непрошеному советчику.

Тогда гитлеровцы стали забрасывать листовки, в которых сулили начать штурм 20 октября, хотя, как известно, Гитлером был назначен новый срок взятия Сталинграда — 14 октября. В этом имелся свой смысл: противник надеялся усыпить бдительность защитников «Дома Павлова» и застигнуть их врасплох. Однако из вражеской пропаганды был сделан совершенно правильный вывод: надо укрепляться, надо ежечасно стоять начеку.

Сорок второй полк стал ждать решающего штурма с того дня, когда немцы начали наступление в заводском районе Сталинграда. Из «Дома Павлова» видно было, как горят нефтебаки, как вражеские бомбардировщики бомбят наши позиции.

Правда, над площадью 9 Января немецкие самолеты некоторое время уже не летали. Но это имело свою причину…

Наши наблюдатели заметили, что при каждом налете немецкие самолеты устремлялись в направлении, указанном им разноцветными сигнальными ракетами, пущенными из дома военторга. Кто-то предложил включиться в эту сигнализацию.

Во время очередного налета в небо взвились из военторга две красные и одна зеленая ракеты. Из «Дома Павлова» тотчас же выпустили три такие же ракеты, но чуть правее. Разница была невелика, однако в новом направлении оказались уже позиции не наших, а немецких войск.

Не трудно представить, как в «Доме Павлова» торжествовали, когда немецкие самолеты, поддавшись на приманку, изменили курс и обрушили бомбы на головы своих солдат!

Через день все повторилось. Из военторга снова взвились к небу ракеты — на этот раз три зеленые. Из «Дома Павлова» повторили маневр, и снова удачно — вражеские самолеты опять бомбили своих.

Лишь после трех или четырех раз гитлеровцы, видимо, раскусили, в чем дело, но бороться с ложной сигнализацией они не смогли. Только и оставалось, что отменить полеты в районе площади 9 Января.

Однако ясно было одно: враг не оставит в покое этот участок. Поэтому ни для кого не было неожиданностью, когда 15 октября часов в десять утра на площади показались четыре вражеских танка, а вслед за ними — автоматчики.

Атаке предшествовал ураганный артиллерийский и минометный обстрел. Вынырнув из-за «Молочного дома», немцы подошли метров на пятьдесят и стали палить по «Дому Павлова» почти в упор.

Но они просчитались. При стрельбе на таком близком расстоянии образовалось большое мертвое пространство. Первый этаж, так же как и подвал, оказался вне обстрела.

Как только защитники «Дома Павлова» это обнаружили, отражение атаки пошло успешней.

По команде Наумова — он сам руководил этим боем — все три противотанковых ружья мигом перетащили в подвал. Павлов, Александров, Глущенко, Мосияшвили, Черноголов и остальные автоматчики расположились на первом этаже…

Бой оказался скоротечным — он длился минут пятнадцать, не больше. Автоматчики вместе с пулеметом Воронова изрядно потрепали вражескую пехоту, и она залегла. А когда Сабгайда подбил танк, гитлеровцы поняли свой просчет. Но было поздно!

Сколько ни кричали фашистские командиры «шнелль, шнелль!» — им не удалось поднять своих солдат.

Подцепив на буксир поврежденную машину, танки повернули восвояси. Отползли и уцелевшие фашистские пехотинцы.

Наши потерь не имели. Так удачно кончился этот бой, который в «Доме Павлова» назвали «сабантуй». Выиграв его, защитники «Дома Павлова» в который раз доказали: стойких не победить!

С того самого вечера, как санинструктор Калинин доложил полковнику Елину о том, что он явился из «Дома Павлова», это здание стали так называть даже в официальных донесениях, не говоря уже о фронтовой газете. 31 октября 1942 года в корреспонденции под заголовком «Дом Павлова» она сообщала:

О доме регулярно сообщалось в официальной штабной оперативной сводке. «Дом Павлова» был нанесен на все штабные карты.

Он стал служить ориентиром для авиации. На полевых аэродромах, показывая карту, говорили штурмовикам, поддерживавшим нашу пехоту в уличных боях:

— Вот здесь «Дом Павлова», а вы бейте севернее. Не только на участке сорок второго полка, но и у ближайших его соседей не было, пожалуй, лучшего пути к переднему краю нашей обороны, чем дорога через «Дом Павлова». Разведчики, получая задание, ориентировали маршрут по «Дому Павлова». Командир, сообщая обстановку, писал: «Северо-западнее «Дома Павлова»…» или «Двести метров левее «Дома Павлова»…»

С чердака «Дома Павлова» видна была большая часть города, занятая противником, виден был знаменитый Мамаев Курган, просматривалась вся территория вплоть до заводов. Полковые артиллерийские наблюдатели находились на мельнице — она была главным опорным пунктом в обороне полка. А в «Доме Павлова» разместились несколько передовых наблюдателей. Корректируя стрельбу с чердака этого дома, они передавали на огневые позиции:

— Левее «Дома Павлова» ноль пять!

— Правее «Дома Павлова» два ноль!

— В створе «Дома Павлова»!..

Сержант Я. Ф. Павлов и дом-крепость, который он защищал вместе со своими товарищами.

В сентябре, получив ранение, Дронов попал на пункт сбора раненых — так называлась щель, наспех вырытая саперами в косогоре.

Весь день туда сносили людей, но сколько Дронов ни допытывался — так толком и не узнал, что происходит в его третьем батальоне.

И только ночью в тесной щели появился Кокуров. Комиссар батальона с трудом отыскал Дронова. Если б не слабый, но такой знакомый оклик «Николай Сергеевич!», Кокуров ни за что не узнал бы в этом мертвенно-бледном человеке Виктора Дронова, с которым он так искренне и тепло дружил.

— Где же ты, Виктор, за поганую пулю ухватился? — укорил Кокуров.

— На самом пороге капе, — тихо ответил комбат.

От комиссара Дронов узнал новости. А потом, за Волгой, он продолжал получать «политдонесения» — так именовал он короткие записки, которые Кокуров посылал ему в медсанбат при каждой оказии. Писали и другие, так что все это время Виктор Иванович хорошо знал о жизни батальона.

Нелегким делом оказалось избежать отправки в тыловой госпиталь. Рана была серьезной, потеря крови ослабила организм. Но как мог Дронов оставить свой батальон, с которым прошел длинный, тяжелый путь от Харькова!

Хирург, оперировавший развороченную у самого плеча руку, понимал это.

— Чижик перевязывала? — спросил он. — Вижу, ее работа! Вернетесь — подарите ей пуд шоколаду. За спасенную руку — право, не дорогая цена…

Она действительно спасла комбату руку, но все же ему пришлось пролежать в медсанбате целый месяц.

Выписавшись, Дронов переправился в сумерках через Волгу. Когда он появился на сталинградском берегу, уже совсем стемнело.

Верный ординарец вел Дронова на командный пункт батальона, тщательно прибранный к возвращению хозяина. Но тот, видимо, не спешил «домой».

— Веди в полк, — коротко приказал он Формусатову.

Формусатов растерянно посмотрел на комбата и нехотя свернул влево, в траншею, ведущую к штабу полка.

— Залатали? — приветливо встретил Дронова командир полка. — Очень кстати вернулись, Виктор Иванович, очень кстати.

С места в карьер полковник начал объяснять ему обстановку. Противник усиливает нажим. Сильнейшие бои идут в районе заводов. Тракторный пришлось отдать…

Об этом Дронов слышал еще на переправе. Пламя пожарищ было видно даже в медсанбате.

Елин продолжал. Жмет немец и на участке полка. Только недавно с трудом отбились в «Доме Павлова». Эту кость в своем горле противник в покое не оставит. Значит, задача третьего батальона…

— А теперь попьем чайку, Виктор Иванович? — пригласил Елин в заключение. — В честь возвращения. А?

Дронов смущенно поблагодарил — он торопился к своим. Полковник не стал задерживать.

Было еще не поздно, когда Дронов появился наконец в батальоне. На командном пункте он застал Жукова.

— Богато живете, — одобрительно оглядываясь, заметил комбат.

Стараниями Коли Формусатова просторный подвал разрушенной тюрьмы принял и вправду комфортабельный вид. Все помещение довольно хорошо освещалось несколькими лампами, сделанными из снарядных гильз.

— Это он все мастерит, — кивнул Жуков на ординарца, уже хлопотавшего вокруг банок с консервами.

Тем временем в штабе начал собираться народ. Пришел Кокуров, а когда весть о возвращении комбата распространилась, появились Наумов, Дорохов, Авагимов, Маруся Ульянова…

Вернись командир батальона из госпиталя в другое время, разговор затянулся бы до утра. Но сейчас немец жмет, и «сабантуй» может повториться каждую минуту.

Командиры рот коротко доложили обстановку. Дронов решил немедленно осмотреть оборону — и на мельнице, и в «Доме Заболотного», и в «Доме Павлова».

Начали с мельницы.

В сопровождении Авагимова и Формусатова комбат прежде всего обошел три вынесенных вперед пулеметных гнезда. Их огонь достает и до «Молочного дома», что через площадь, и до верхних этажей Дома железнодорожника, и до Г-образного дома.

— А тут братья Карнаухи, — сказал Авагимов, проводя Дронова по боковой траншейке в окоп. — Земляки того Глущенко, что вместе с Павловым дом разведывал.

Капитан хорошо помнил этих уже не молодых солдат. Шестеро «старичков», земляков-ставропольцев, прибыли в батальон одновременно. Все попросились в одну роту.

В просторном окопе поеживался у ручного пулемета Тимофей Карнаухов. Его двоюродный брат Семен, потягивая самокрутку, лежал на дне окопа. Увидев начальников, солдаты подтянулись.

— Ну, как, дружки-землячки, — вышибаем из Гитлера дух? — спросил Дронов, заходя в окоп.

— Вышибаем, товарищ капитан, — Ответил за обоих Тимофей. — Только дух в Гитлере дюже тяжелый, никак не вышибешь…

— Правильно говоришь, дружок, сильно тяжелый. А вышибать все же на́м придется, никому другому…

Слабый свет ракеты, медленно опускавшейся где-то вдали, достиг и этого окопа. Наметанный глаз Дронова отметил здесь полный порядок. Проверив пулемет, комбат отправился дальше.

Но вот на мельнице осмотрено все. Дронов остался доволен. Молодец Жуков, управился. Видать, хлебнули тут, пока он отлеживался на чистых простынях…

Все же дотошный хозяин не мог оставаться спокойным, пока не осмотрел каждый закуток. Приметив, что еще какие-то траншеи тянутся вдоль тыловой стороны мельницы, выходящей к Волге, Дронов завернул и туда. На развилке неглубокая узкая траншейка резко отличалась от всех остальных. Пробраться здесь можно было разве только ползком.

— Это к водоему, — объяснил Формусатов. — Жильцы из «Дома Павлова» здесь по воду ходят. Да вот как раз и они. Только часовой, видать, не пускает…

Слышался приглушенный разговор.

— Мы из «Дома Павлова», — утверждал уверенный женский голос.

Другой голос был упрямый:

— Уходи, буду стрелять!..

Тогда послышался третий спокойный и густой голос:

— Русским языком говорят тебе, садовая твоя голова: из Павлова дому они… Детишки там малые, обратно же старушки… Нельзя им без воды…

Но часовой стоял на своем:

— Уходи, стрелять буду…

— Заладил, зараза, «стрелять, стрелять». Ты патроны для Гитлера прибереги, — пробурчал бас. — Сколько раз брали воду, а тут ему вожжа под хвост. Ну что ты с ним будешь делать?.. — И, видимо обращаясь к спутницам, добавил: — Уйдемте отсюда, а то, не ровен час, этот дурак еще и застрелит…

Бас принадлежал бойцу Василию Сараеву, который на этот раз вызвался проводить Зину Макарову и Янину к заброшенной известковой яме.

— Ты этих людей знаешь? — спросил Дронов Формусатова.

— Как же не знать, товарищ капитан, — удивился ординарец, — раз они тут живут? Еще девчонка с ними всегда ходила, бойкая такая… Ранило ее.

Капитан приказал пропустить женщин с ведрами и в сопровождении Наумова и Формусатова направился к «Дому Павлова».

Шли по ходу сообщения. Здесь, на открытой местности, шум клокотавшего в заводском районе боя слышался еще явственнее.

Дронов отметил, что траншея в порядке, достаточно глубокая. Местами на дне уложены кирпичи. Это хорошо, а то дожди превратили почву в месиво.

— Тут раз так налило — хоть на лодке плыви! Форменная Венеция, — щегольнул Формусатов красивым словом. — Ребята две ночи воду ведрами вычерпывали.

У каменной стены, преграждавшей траншею, Наумов остановился и к чему-то прислушался. Что можно различить в непрекращавшемся слитном шуме, было известно, вероятно, ему одному.

— Теперь… — Наумов замялся, — эту кобылу надо с лету. Давайте, товарищ капитан, первым, пока фриц не заметил. Так оно будет лучше.

Дронов удивился, услышав про кобылу, но где тут раздумывать! И он легко преодолел препятствие. А еще через минуту в траншее, по ту сторону стены, очутились и остальные.

Лишь теперь Дронов разобрался, почему Наумов обозвал стену «кобылой».

— Нашли место для физкультуры. Еще б турник сюда! — напустился он на командира роты. — Людей губите, сами под пули лезете. — Обычно спокойный и выдержанный, комбат разбушевался не на шутку. — Саперов не догадались вызвать!.. Сапоги!

Наумов не стал оправдываться. Что было возразить? Что сам день и ночь он лазает здесь на брюхе под пулями? Что в этом аду порой теряешь понятие о реальной опасности и тогда уже не смотришь: больше ли одной такой стенкой или меньше? А ведь прав комбат: следовало добиться, чтоб прислали саперов — давным давно взорвали бы эту проклятую стенку… Ведь не далее как третьего дня он сам подумал о саперах. Это случилось, когда ему доложили, что ранен Александров.

Александров… Один из четверки отважных, что захватила «Дом Павлова». Как нелепо все получилось. Александров возвращался из роты с ужином для отделения, и как раз в тот момент, когда он переползал стенку, взорвалась мина. Хватит! Завтра с этой стенкой будет покончено!

Но вот и выход из траншеи. Обычно, когда в «Доме Павлова» ждали важных посетителей, на посту стоял Рамазанов. Сегодня его нет — ему нельзя отойти от бронебойки ни на шаг. Навстречу комбату и командиру роты вышел дежуривший у входа Павлов. Он сразу узнал и Наумова, и Дронова, и Формусатова, но все равно привычное «Кто идет?» вырвалось как-то машинально.

— Сержант, оказывается, к себе в дом пускает с разбором! — хмуро пошутил шедший впереди Наумов.

— Хорошим гостям всегда рады, — весело ответил Павлов. — Да и лихих найдем чем попотчевать…

Однако тон, взятый Наумовым и подхваченный Павловым, не соответствовал испорченному настроению Дронова.

— Ты бы, сержант, поменьше хвастал, — оборвал его комбат, — и прежде чем зазывать гостей — дорожку наладил… Чтоб пулей не своих потчевать, а гитлеровцев…

«Чего это он с ходу напустился?» — удивился про себя Павлов. Он давно знал Дронова сдержанным и вежливым, а тут… Не иначе в медсанбате нервы потрепал.

— Мы и Гитлеру полную порцию отпускаем, не жалеючи, товарищ капитан.

— Востер ты, Павлов, на язык, — снова обрезал его Дронов, — а стенку ерундовую убрать в траншее не можешь.

— Так ее не языком, а толом хорошо бы, товарищ капитан! — Павлов уже уловил в голосе комбата другие нотки. — А тол — дело саперное…

— То-то и оно, что саперное… — Дронов выразительно посмотрел на Наумова, и у того кошки заскребли с новой силой. — Ну, что ж, домовладелец, веди в свои апартаменты!

В эту ночь бодрствовали все. Даже чулан, заваленный ватой, куда обычно забирались на полчасика «соловьиного сна», в эту ночь пустовал. Немец энергично постреливал, часто рвались мины, раздавались пулеметные и автоматные очереди.

Пытаясь нащупать вражеский пулемет, Рамазанов и Якименко лежали со своей бронебойкой на втором этаже. Туда к ним и пришел Дронов.

Как раз заговорил немецкий пулемет. Якименко прицелился и послал еще одну пулю туда, откуда выпорхнул и лег над площадью яркий пунктир трассирующей очереди. Вражеский пулемет не умолкал. Огненные строчки продолжали вылетать откуда-то из темноты, и пули еще чаще забарабанили по израненной стене.

— Знову куряче вымя, свинячи рожки, — отодвигаясь от ружья, проговорил с досадой Якименко. — На, Бухарович, лягай ты…

При виде такого искреннего огорчения Дронову захотелось подбодрить этих людей.

— Не робей, дружок, — ласково сказал он, — с третьего не попал — с пятого попадешь… Главное, чтоб Гитлер голос твой слышал, чтоб знал — нет ему тут житья…

Тем временем за ружье лег Рамазанов. Он долго целился, а выстрелив, вопросительно посмотрел на лежащего рядом капитана. Огненный пунктир, который еще секунду назад струился над площадью, внезапно погас.

Неужели попал?

— Ось и получив фриц по уху! — воскликнул Якименко и победно посмотрел на комбата. — Ай да Бухарович, ай да хлопец!

— Этот фриц, пожалуй, готов, — поддержал Дронов. — Да вот беда — не один он там. Будем считать это задатком — дело впереди…

Потом Дронов спустился в дровяник. Жуков уже успел подробно доложить ему о том, как укрепились пулеметчики, и теперь комбат решил лично проверить все — и сектор обстрела, и тоннель, проложенный под площадью к запасной огневой точке. Людей из пулеметного расчета — кроме Афанасьева, человека в батальоне нового — комбат помнил еще со времен заволжского резерва. Лучше других знал он бравого пулеметчика Илью Воронова. Ему врезалось в память, как этот застенчивый парень с повязкой на глазах разбрасывал детали «максима», чтобы потом вслепую же быстро собрать пулемет. Свой коронный номер он неизменно демонстрировал новичкам, горячо доказывая, что сборка пулемета с завязанными глазами вовсе не баловство и не «фокус», а жизненная необходимость.

Осмотрев дровяник, слазив в тоннель, комбат похвалил пулеметчиков. Особенно понравился Дронову водопровод — хитроумная выдумка Ильи Воронова и Алексея Иващенко.

У водопровода была своя история. Все началось с того, что Бондаренко, на чьей обязанности лежало обеспечение пулемета водой, собираясь однажды в очередной рейс, громко вздохнул:

— И чего к Волге тащиться, когда вода — вот она, рядом.

Он имел в виду глубокую воронку на площади, как раз напротив пулеметного гнезда. С началом осенних дождей воронка постоянно наполнялась водой.

— А ты попробуй, достань, — кивнул в сторону амбразуры Свирин. — Лучше пять раз к Волге сходить…

Он был прав. Пробираться по густо простреливаемой противником площади — мало радости.

Бондаренко еще раз вздохнул и с двумя пустыми ведрами в руках поплелся к ходу сообщения.

— Ребята! А Бондаренко ведь дело говорит, как медные котелки, дело, — вмешался Воронов. — А ну, Иващенко, тащи трубу, да подлиннее!

Иващенко мигом понял замысел командира отделения. Вскоре он вернулся с несколькими кусками водопроводной трубы, оставшимися от системы центрального отопления. Весь день Воронов и Иващенко слесарили, а ночью вдвоем полезли к воронке. Провозились немало — мешали вспышки ракет и минометный обстрел. К трубе приладили кран, и вода из воронки стала поступать, как из заправского водопровода.

Уходя, комбат еще раз похвалил пулеметчиков:

— С головой воюете, молодцы!

Напоследок Дронов побывал в той части подвала, где обитали жильцы.

— Как вы тут с ними? — спросил он, пробираясь по узенькому коридорчику вслед за уверенно шагавшим в темноте Павловым.

— Живем в мире, товарищ капитан, не ссоримся.

Приглушенный шум боя доходил и сюда, но теперь никто из жильцов на стрельбу уже не обращал внимания. За долгие недели тут свыклись со многим. А по мере того как оборона дома крепла, росла и уверенность, что солдаты, сумевшие остановить дошедшего до самой Волги врага, конечно, ни за что не дадут в обиду советских людей. В этот ночной час подвал был объят глубоким сном. Только страдавший бессонницей Матвеич сидел, по своему обыкновению, возле помигивающего каганца над книгой — чтивом его щедро снабжала Ольга Николаевна. Старик и не заметил, как приоткрылась дверь. Отгородив ладонью заплясавший огонек, он продолжал читать.

Дронов не стал тревожить измученных людей и в помещение не зашел.

— А все же придется с ними распроститься. За Волгу их надо отправить, — словно раздумывая вслух, сказал комбат, плотно закрывая дверь.

— Мы бы рады, товарищ капитан, — ответил Павлов, — да ведь не пойдут…

— Пожалуй, верно… не пойдут. А если припугнуть? Мол, уходим.

— Срамиться неохота, товарищ капитан, да и не поверят.

— И правда, срам… А ты скажи им: дом взрывать будем. Так, мол, боевая обстановка требует. И действуй.

Комбат принял решение:

— Даю сутки. Чтоб завтра ночью никого из гражданских тут не оставалось!

Тяжело, конечно, было идти на такое. Но приказ есть приказ.

— Что ж это ты, сынок? Столько продержались, а все-таки, выходит, ирод одолел? — с горечью спросил Михаил Павлович, услышав, что дом будут взрывать.

— Не горюй, папаша! Новый отстроим не хуже, — утешал его Павлов.

Сталинградцы отстроили «Дом Павлова», и выглядит он лучше прежнего…

Фото Н. Грановского.

Приближалась двадцать пятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Воины Сталинградского фронта приносили в эти дни клятву — отстоять город. Каждый, кто держал в руках оружие — от рядового солдата до генерала, — скрепил пламенные слова клятвы своей подписью.

Дня за два или за три до праздника в «Дом Павлова» пришел Авагимов. Он принес лист с отпечатанным в типографии текстом клятвы. Каждый защитник дома поставил на этом листе свое имя.

Приближение праздника ознаменовалось еще одним событием: в полк поступили долгожданные гвардейские значки. В течение нескольких дней, выбирая минуты затишья, то одна, то другая группа выстраивалась под косогором рядом со штольней для торжественной церемонии.

Вот они — славные разведчики из взвода Лосева. Командир полка И. П. Елин торжественно вручает им гвардейские значки.

Фото С. Лоскутова.

В три часа ночи 19 ноября старшему лейтенанту Керову, оперативному дежурному по сорок второму полку, позвонили из штаба дивизии:

— Доложите полковнику Елину: предстоят большие события.

Вскоре появился связной с приказом командующего Сталинградским фронтом. Приказ заканчивался словами: «Настал час расплаты с врагом».

Это не явилось неожиданностью. Каждый сердцем чувствовал, что все эти долгие недели и месяцы, пока здесь, у берегов Волги, перемалываются гитлеровские полчища, где-то там готовятся силы для контрнаступления.

И вот оно — началось!

В «Дом Павлова» радостную весть принес Авагимов.

— Товарищи, наши идут в наступление!

И он прочел приказ.

Люди забыли обо всем на свете, кроме самого главного, самого радостного:

— Наступаем!

Где тут думать об осторожности! Кое-кто даже открыто вышел на улицу. Но таких быстро призвали к порядку.

После полудня пришел Кокуров и сообщил:

— Наши уже прорвали оборону, вклинились на пять километров.

Затем через каждые час — два приходил кто-нибудь из политработников:

— Продвинулись еще на два километра.

— Еще на два…

К вечеру стало известно, что за первый день наступления советские войска продвинулись на двадцать километров.

Бои продолжались.

Защитники «Дома Павлова» находились в состоянии нетерпеливого ожидания.

Немцы, засевшие в соседних домах, вели себя непонятно: вот уже четвертые сутки они не проявляли никаких признаков жизни.

Чего же медлить?

Но из батальона отвечали:

— Обождите, придет и ваше время…

Вскоре это время пришло.

23 ноября войска Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов замкнули кольцо вокруг гитлеровских войск. Двадцать две немецкие дивизии оказались в западне.

На помощь окруженным поспешила группировка немецкого фельдмаршала Манштейна. Изнутри кольца навстречу Манштейну были двинуты войска Паулюса.

В эти напряженные дни 62-я армия, в которую входила дивизия Родимцева, получила задачу: перейти в наступление и тем самым не дать гитлеровцам возможности снять войска для задуманной ими операции.

Приказ получил и сорок второй гвардейский полк.

Было решено завязать бой за «Молочный дом» — так называлось длинное здание на площади 9 Января, находившееся в ста семидесяти метрах от «Дома Павлова». Когда-то этот дом был выкрашен в молочный цвет, отсюда и пошло его название. Но теперь от него, сожженного и разбитого, осталась только коробка. Лишь в одной его стороне сохранилась часть второго этажа. Фашисты основательно укрепились здесь и, ясное дело, будут упорно драться. А этого и добивалось наше командование. Главное — сковать как можно больше сил противника.

В ночь на 24 ноября в «Дом Павлова» стали прибывать бойцы седьмой и восьмой рот, назначенных в наступление. Появился заместитель командира батальона капитан Жуков — ему было поручено руководить боем.

Наумов собрал седьмую роту. «Не густо», — подумал он, оглядывая свое войско. Рота вместе со всем, что ей было придано, состояла из стрелкового отделения сержанта Павлова, отделения бронебойщиков, нескольких минометчиков во главе с Алексеем Чернушенко и пулеметного взвода Афанасьева.

Командир роты поставил задачу: в темноте сосредоточиться на площади — в развалинах нарсуда и в воронках — и ждать команды. Павлов и минометчики пойдут влево, пулеметчики — вправо. Их поддержат бронебойщики. С пулеметчиками пойдет он сам и политрук Авагимов.

Свое отделение Павлов вывел через окно в подвале.

— Давай, Глущенко, вперед!

С Волги дул холодный ветер. Густой мелкий снег засыпал глаза. Глущенко обо что-то споткнулся и, отводя душу, обругал саперов: многометровая спираль из колючей проволоки преградила путь к заветной воронке. Ничего не оставалось, как отойти назад и с разбегу перепрыгнуть эту чертову спираль…

В воздухе повисли гроздья ракет.

Заговорили немецкие пулеметы, минометы, автоматы.

Пулеметчики залегли в развалинах нарсуда. Появились раненые. Воронов, действуя как заправский санитар, проворно накладывал повязки.

Вот прямо в развалины угодил артиллерийский снаряд и… не разорвался.

— Дай бог счастья тому, кто готовил этот снаряд, — проговорил Афанасьев, рассматривая увесистую чушку, врезавшуюся носом в землю.

Кто он, тот мужественный человек, который, рискуя головой, обезвредил этот снаряд? Украинская ли дивчина, насильно оторванная от материнского гнезда, старый ли чех, работавший под дулом эсэсовца? Или, может быть, попавший в плен француз? Кто бы он ни был — большое ему спасибо! Как обрадовался бы он, если бы узнал, что тайный его подвиг сохранил жизнь десятку советских людей…

Бой разгорался. Надежно укрывшись в запасном дзоте, за подбитым танком и в развалинах нарсуда, роты вели непрерывный огонь. Но и немцы не оставались в долгу. Двигаться дальше возможности не было. Тем не менее пробная вылазка удалась: ведь задача была выполнена — активные действия батальона сковали неприятеля.

День уже был на исходе, когда Жуков дал отбой. Послышались команды Павлова: сержант собирал свое отделение. Вот он окликнул Черноголова, еще кого-то, а потом над площадью раздалось:

— Глущенко, давай сюда!

Глущенко пополз на голос командира. Когда до дома было уже совсем близко, кто-то словно ударил палкой по ноге. Потом пришла сильная щемящая боль. С большим трудом добрался он до подвального окна.

Санинструктор Калинин занялся его раной. На диване с перевязанной ногой, насупившись, лежал Черноголов. Он был ранен осколком мины, когда со своим ручным пулеметом перебирался через не убранную саперами спираль.

Черноголов лежал и думал грустную думу о превратностях войны. Столько раз ходил он под пулями за водой к Волге; не взяла пуля и в памятной разведке зеленого дома, а вот тут — на́ тебе!

— Ну, сержант, моя песенка спета, — горестно сказал он Павлову.

— Зря ты себя отпеваешь, Никита Яковлевич, — хмуро ответил сержант, следя за Калининым, мастерившим из досок костыли. — Еще догонишь нас. Нам ведь еще топать и топать… Знаешь, сколько до Берлина верст?

И правда, вернулся Черноголов в строй. Но до Берлина не дошел…

Сколько друзей приобрел Павлов за это трудное время! Никогда не забыть ему Петра Давыдова — с ним он служил на авиабазе еще перед войной. Шальная пуля прервала их боевую дружбу… А Колька Формусатов, с которым они скитались в поисках своей дивизии? Но эти двое, Черноголов и Глущенко, эти двое — совсем другое дело. С ними связано самое большое в жизни — два долгих-долгих сталинградских месяца в этом навеки памятном доме.

Костыли готовы.

— Як-нибудь дошкандыбаемо, Микита Якович, — обращаясь к Черноголову, произнес с горькой усмешкой Глущенко и поднялся с кровати.

В сопровождении Калинина оба направились к выходу, чтобы покинуть дом, который они шестьдесят два дня назад захватили в смелой стремительной разведке.

Вечером пришло пополнение — рота автоматчиков. В «Доме Павлова» сосредоточилось уже три роты. «Три роты» — звучит громко, а на самом деле все они вместе едва насчитывали сто человек. Все же никогда еще в доме не было так людно. Все подвалы и комнаты на первом этаже были заняты. Шла подготовка ко второй вылазке на «Молочный дом».

Глубокой ночью, как и в прошлый раз, штурмовые группы начали сосредоточиваться на площади. Погода за сутки мало изменилась. Снег, правда, больше не валил, но порывистый ветер со стороны Волги пронизывал насквозь.

Только один пулеметный расчет Ильи Воронова сопровождал штурмующих. Остальные станковые пулеметы должны были поддерживать наступающих с места. Оголять дом было нельзя: не ровен час — атака захлебнется, и тогда враг в пять минут добьется того, чего не смог сделать за два месяца.

Иващенко, Хаит и Свирин вытащили разобранный пулемет через окно подвала. В воронке они стали собирать свой максим. Кто-то неправильно вставил соединительный болт, и щит не становился на свое место. Иващенко приподнялся, чтобы присоединить щит, но в этот момент огненный след трассирующей пули словно ножом полоснул пулеметчика по глазам.

— Ой, ослеп! — вскрикнул он.

Воронов поспешил на помощь товарищу, но уже через минуту выяснилось, что все в порядке — легкая контузия.

Вслед за пулеметчиками со своим поредевшим отделением выбрался из подвала Павлов; петеэровцы перетащили в развалины нарсуда длинные противотанковые ружья; на исходные позиции вышли автоматчики; младший лейтенант Аникин вывел людей из «Дома Заболотного»; капитан Жуков занял свое место на командном пункте в канализационном колодце.

Все было готово для атаки.

Светало.

Взлетели условные ракеты, и Наумов из развалин нарсуда подал команду:

— Вперед!

Первыми ринулись пулеметчики. Увлекаемые примером Воронова, они поднялись с максимом на катках, а за ними последовали автоматчики. Первые тридцать — сорок метров были быстро преодолены, и вся группа во главе с Наумовым и Авагимовым собралась в полуразрушенном домике, на который немцы тотчас же перенесли шквальный огонь.

Притаившись за малонадежными стенами, бойцы залегли. А на другой части площади, несколько левее, поднялись остальные группы атакующих.

— Ох, и накроет нас тут, — встревожился Воронов, — лучше б отсюда убраться.

— Воронов дело говорит, — согласился Наумов, — надо, ребятки, еще вперед!

Но вражеский огонь, особенно один пулемет из «Молочного дома», никак не давал поднять головы. Воронов посмотрел на Мосияшвили. Взгляды их встретились, и они без слов поняли друг друга. Протиснувшись через пробоину в стене, Воронов пополз по-пластунски вперед: за ним последовал Мосияшвили. Всем было ясно намерение двух смельчаков: впереди, метрах в тридцати, валялась разбитая полуторка. Укрывшись за ее кузовом, можно было хорошо разглядеть расположение вражеской огневой точки.

Первым обнаружил немецкий пулемет Мосияшвили.

— Считай, Илья, окна слева, — крикнул он, — раз, два, три… четвертое! Там он, гляди!

— Вижу, вижу, не шуми…

В ответ раздался громкий стон: Мосияшвили схватился за плечо.

— Ползи скорей назад, видишь — место пристрелянное.

Мосияшвили послушно развернулся, прополз несколько метров и застыл. Еще три раны лишили его последних сил.

Подобравшись к раненому товарищу, Воронов взвалил его на спину и, придерживая одной рукой — в другой был зажат автомат, — втащил в укрытие. Санинструктора поблизости не оказалось, и Воронов принялся за перевязку сам.

…Второй команды «Вперед» командиру роты подавать не пришлось. Воронов сам окликнул своих ребят. Стремительный рывок — и вот уже весь расчет как один человек очутился в укрытии за разбитым грузовиком.

Воронов взялся за гашетки. Несколько длинных и точных очередей в то самое четвертое окно, которое отметил Мосияшвили, — и вражеский пулемет замолк.

— Вперед! За Родину! Ура-а-а!

Голос Воронова гремел над площадью и, казалось, перекрывал шум боя.

Пулеметчики поднялись из-за разбитой автомашины и снова рванулись вперед. Двинулся со своим отделением Павлов, побежали автоматчики.

Метрах в пятнадцати от дома Павлов со своими людьми — они ведь были налегке — обогнал Воронова.

Немцы пытались отбиваться гранатами, но безуспешно.

Еще минута — и Павлов, а за ним и остальные штурмующие ворвались в здание, которое в сводках именовалось «Молочным домом».

К Жукову немедленно был послан связной Коля Воедило. Он добрался благополучно. Капитан доложил по телефону Елину:

— Дом взят!

— Спасибо! Молодцы! — услышал Жуков в трубке голос полковника.

«Молочный дом» представлял собой разгороженную на клетушки каменную коробку без перекрытий и подвалов. Немцы, долгое время державшие его в своих руках, не сидели в нем постоянно. Их оборона проходила позади дома — в дзотах и траншеях.

Как бы то ни было, а пока надо было готовиться к отражению контратаки.

Воронов установил пулемет у окна, в других комнатах расположились бронебойщики и автоматчики, у пробоины в стене примостились с ручным пулеметом Павлов и Шаповалов.

Гитлеровцы не заставили себя долго ждать. Две их атаки удалось отразить, но потом положение усложнилось. Немцы стали забрасывать мины через верх — дом ведь был без крыши! — как в колодец, а в окна швыряли гранаты. С гранатами, правда, наловчились управляться: их удавалось тут же выбрасывать назад, прежде чем они успевали взорваться; но мины нанесли немалый урон. Чтобы хоть как-нибудь обезопасить себя от осколков, вдоль стен соорудили из кирпича нечто вроде загородок.

Воронов был ранен осколками мины в руку, ногу и живот. Прижавшись в уголке, он едва успел кое-как перевязаться, как разрывная пуля задела раненую руку… Но времени на новую перевязку не было. Немцы снова полезли — с шумом, с гиком…

— Огонь! — скомандовал Воронов своим пулеметчикам, а сам стал здоровой рукой кидать в окно гранаты. Кольца пришлось вырывать зубами.

Нет ни минуты передышки. Вот он заметил, что немцы выдвигают легкую пушку. Сейчас они ударят прямой наводкой…

— Снимай пулемет! — крикнул он.

Но было поздно: в тот самый момент, когда все кинулись к пулемету, в помещении разорвался снаряд.

Иващенко, Бондаренко и Свирин получили ранения. Еще один осколок впился Воронову в ногу…

Обливаясь кровью, он пополз к Афанасьеву — тот находился в соседней клетушке. Но добраться туда не успел: уже дважды раненную ногу оторвало совсем… Воронов лишился чувств.

Не меньшие потери понесли и бронебойщики. Был убит Сабгайда, ранен Мурзаев, обвалившаяся стенка засыпала Рамазанова. Якименко откопал своего друга — Рамазанов остался жив, но получил контузию.

А на другой половине дома бок о бок с минометчиками дрался сержант Павлов. Его отделение совсем растаяло: Шаповалов и Евтушенко — вот и все, кто остался в строю после четвертой атаки гитлеровцев. Погибли Василий Сараев и Семен Карнаухов — один из братьев, земляков Василия Глущенко, провоевавших вместе с первых дней Сталинградской битвы. Не было больше в живых и Алексея Чернушенко — девятнадцатилетнего командира «бобиков» — минометов. Ранило Павлова: пуля попала в стопу правой ноги.

Старший политрук Кокуров был в окровавленных бинтах. Его огромная фигура весь день мелькала то в одном, то в другом крыле дома. Добрым словом, а то и ловко пущенной в немца гранатой или очередью из автомата политработник воодушевлял бойцов.

Телефонист на командном пункте подал Жукову трубку. Послышался резкий голос Елина:

— Что же ты? Взял, а удержать не умеешь?

— Не удержать, товарищ полковник: большие потери. Убит Наумов, ранен Кокуров — он там все время… Никого почти не осталось…

Минута молчания. Потом снова решительный голос Елина:

— Отводи людей…

— Побьют и тех, кто выжил, — ответил Жуков. — Подождем до темноты.

— Пускай, когда стемнеет, — согласился командир полка.

С таким приказом и послал Жуков в обратный рейс связного.

Еще рано утром, как только «Молочный дом» был занят, туда попытались протянуть провод. Трех катушечных одного за другим сразило на площади, и пришлось отказаться от телефонной связи.

А Воедило совершал в тот день чудеса. Он метеором носился под пулями, каким-то особенным чутьем угадывал, когда именно надо прыгать в воронку, и за весь день не получил ни единой царапины, как, впрочем, не получил их и потом, на других фронтах. Пули прошивали у него и ушанку, и шинель, и голенище, а осколок мины даже застрял однажды в противогазе…

Так и провоевал он до последнего дня войны.

Это Воедило принес Жукову весть о Кокурове и Наумове. Он же отправился назад с приказом об отходе из «Молочного дома».

А немцы, засевшие в траншеях, атак не прекращали. К вечеру, когда они в который уже раз атаковали дом, невредимыми там оставались только трое: Афанасьев, Аникин и Хаит. Уже и отбиваться было нечем. Давно израсходованы патроны, собранные у раненых и убитых. Даже камни пущены в ход. Да еще моральное оружие: крики «ура!». Во весь голос, чтоб создать у врага впечатление, что не трое здесь…

Кричали и раненые: они лежали вдоль стен, загороженные от осколков наскоро сложенными стопками кирпичей.

Кажется, отбита еще одна атака. Во всяком случае, стало тихо. Трое уцелевших лежали на площадке второго этажа. Хаит приподнялся: надо было посмотреть, что делается у противника.

— Хаит, куда ты? Ложись, убьют!.. — дернул его Афанасьев.

Не успел он произнести последнее слово, как все пошло ходуном. Где-то совсем рядом грохнуло — снаряд или тяжелая мина. Казалось — рушился весь мир…

Уже совсем стемнело, когда немцы выдохлись. Мерещилось им, видно, что в этой «коробке» засели крупные силы — такой отпор получали они весь день. Разве могли они предполагать, что последнюю контратаку отразили трое храбрецов?

…Очнувшись после того, как ему оторвало ногу, Воронов израненными руками снял с себя ремень и потуже стянул окровавленную культю, а с наступлением темноты, несмотря на страшную слабость, сам пополз к «Дому Павлова». Совсем обессиленный, достиг он, наконец, входа в знакомый подвал, но дальше уже двигаться не мог.

Авагимов первым заметил его, втащил в дом и сдал на руки Маше Ульяновой. Она сделала перевязку, закутала раненого в плащ-палатку и вдвоем с солдатом понесла его по ходу сообщения в тыл.

— Там не добило — тут добиваете, — еще хватило у Воронова сил пожурить санитаров, когда те в узком проходе неосторожно толкнули его.

— Лежи уж! Теперь будешь живой, — успокаивала его Маруся.

Позже, когда Илья Воронов очутился на операционном столе, даже видавший виды военврач поразился: двадцать пять осколков — целую груду металла извлек он из ран пулеметчика-героя.

Эти осколки хирург потом показывал товарищам, с восхищением рассказывая о Воронове, проявившем неслыханное мужество.

…Почувствовав, что он ранен в ногу, Павлов отполз на лестничную клетку второго этажа, где уже было полно раненых. Окон на площадке не было. Здесь самое безопасное место, удобное для перевязки.

Вскоре на площадке показался Кокуров.

Получив приказ Елина об отходе, он стал собирать людей. На втором этаже он негромко повторил команду:

— Кто может двигаться — давай в «Дом Павлова»!

— А Павлов сам тут лежит, — послышался чей-то голос.

Эти слова вызвали всеобщее возбуждение. Не обошлось и без шуток:

— Может, он и нас переправит в свой дом?..

— Сейчас вам крытый фургон подам, — отозвался Павлов.

Кокуров нагнулся над сержантом. Только теперь старший политрук разглядел его в полумраке лестничной площадки.

— Ты чего это под дурную пулю голову подставил? — пожурил он Павлова.

— Я не голову, товарищ старший политрук, а ногу. Голова еще цела. И еще пригодится…

И сержант Павлов пополз в «Дом Павлова».

О «Доме сержанта Павлова» немало писали и во время Великой Отечественной войны, писали о нем и в послевоенные годы. И всегда при этом отмечалось, что оборона дома длилась пятьдесят восемь дней.

Лишь через пятнадцать лет, когда были разысканы оставшиеся в живых участники боев на площади 9 Января, появилась возможность существенно уточнить эту цифру.

Нет, не пятьдесят восемь, а сто тридцать дней этот зеленый дом облпотребсоюза — «Дом сержанта Павлова» — служил одним из главных опорных пунктов сорок второго гвардейского полка.

Сто тридцать суток — начиная с того сентябрьского вечера, когда четверка храбрецов разведала и захватила дом, и вплоть до последнего дня января, когда закончились бои в центральной части города, — «Дом Павлова» стоял неприступной крепостью на площади 9 Января.

Первые тридцать дней были самыми тяжелыми. Гитлеровцы беспрерывно атаковали, но все их попытки ни к чему не привели. Вероятно, именно в те октябрьские дни и появилась на личной карте Паулюса пометка, что дом обороняет целый батальон советских войск, тогда как в действительности там было немногим более двадцати человек…

19 ноября 1942 года наши войска начали свое великое контрнаступление, и инициатива на участке сорок второго полка окончательно перешла в руки гвардейцев. Начав упорные бои за «Молочный дом», полк уже не прекращал активных наступательных действий.

На внешнем обводе сталинградского окружения шли жестокие бои с врагом, пытавшимся вырваться из железных тисков, а 13-я дивизия продолжала сковывать силы врага здесь, в центре города, на берегу Волги.

Именно в это время были взяты Г-образный дом и часть Дома железнодорожника, уцелевшая после подземно-минной атаки.

В «Доме Павлова» напряженная боевая жизнь текла своим чередом.

Новый командир седьмой роты старший лейтенант Драган еще раз проверил состояние обороны дома и кое-где ее усилил. Огневую точку с двумя максимами соорудили посредине хода сообщения из «Дома Павлова» в роту, на том примерно месте, где прежде находилась злополучная часть фундамента, причинившая столько бед.

В новом дзоте обосновался командир взвода Афанасьев, довольно скоро оправившийся после контузии. Не усидели долго в медсанбате и пулеметчики Иващенко и Свирин. Только эти три человека и остались от прославленного Ильей Вороновым пулеметного взвода.

Подошли зимние холода, а с ними прибавилось хлопот и у санинструкторов Марии Ульяновой и Вали Пахомовой. Даже в те дни, когда не случалось раненых, у девушек не оставалось ни минуты свободного времени — надо было предупреждать обморожение. Они пробирались с банками мази в самые опасные места, появляясь по нескольку раз в сутки в каждом секрете.

Одно время в развалинах «Дома Заболотного» почти бессменно находился в боевом охранении Тимофей Карнаухов. С тех пер, как его брат Семен погиб, Тимофей стал напрашиваться на такие посты, где больше вероятности встретить фашиста. Таким местом и был этот секрет в сотне метров от занятого гитлеровцами дома военторга. И хотя у Карнаухова был только обыкновенный автомат, солдат явно обладал талантом снайпера. Он доказывал это не раз.

Приходя в этот секрет, Маруся старалась принять вид посерьезней: солдат был почти вдвое старше ее, а кроме того, она хорошо знала, как он скорбел о погибшем брате. Тем не менее и тут она произносила свою стандартную фразу:

— Береги нос в большой мороз.

Поскольку, впрочем, немцы были очень близко и разговаривать приходилось шепотом, шуточный тон у Маруси не получался. Не в пример другим, Карнаухов не уклонялся от неприятной процедуры. Не успевал он, как говорится, и ухом повести, как все лицо покрывалось густым слоем мази. Напоследок Маруся стаскивала с бойца рукавицы и смазывала его озябшие руки.

В напряженные декабрьские дни настроение в третьем батальоне, как и во всех частях Сталинградского фронта, было приподнятое.

На участке полка в эти дни немцев сильно потеснили. Стремительным ударом их вышибли из «Молочного дома» и здания военторга, отогнали от Дома железнодорожника и от Г-образного дома подальше туда, за Пензенскую улицу.

Приближался новый, 1943 год.

Его ждали с нетерпением. Казалось, что с последним листком календаря уйдет все горькое и тяжелое, что было в суровом сорок втором году. Все понимали, что до полной победы еще далеко — очень далеко! — но все видели, что у зверя уже надломлен хребет, и это наполняло сердца радостью.

Новому году решили устроить торжественную встречу.

В канун праздника заместитель командира батальона лейтенант Дорохов — он сменил уехавшего на учебу Жукова — обошел огневые точки в «Доме Павлова». Вдвоем с командиром роты Драганом они побывали в секретах, поздравили бойцов с наступающим Новым годом и проверили оружие.

Стоял ясный морозный вечер. Причудливые каменные коробки зданий нарядились в зимнее убранство. Недавно выпавший снежок еще белел во всей своей пушистой свежести на изрытой воронками площади, на остовах разбитых танков и автомашин.

В «Дом Павлова» пришли гости из роты и штаба батальона.

Завели патефон. Дорохов и Драган, земляки с Черниговщины, оба из Прилукского района, затянули свою, украинскую:

Песня о девушке, оставшейся на занятой врагом земле, навеяла грусть… Все как-то притихли, каждый задумался о своем, сокровенном…

Тишину нарушило звонкое контральто санинструктора Вали Пахомовой. Она слыла актрисой и знала множество забавных частушек. Приходилось только удивляться, откуда все это приходит к ней сюда, в окопы Сталинграда. Не сама ли черноокая их и сочиняет?

На этот раз песенка оказалась, так сказать, по специальности — про двух парней, безнадежно влюбившихся в медсестру:

А когда их ранило, то

Но сложилось так, что, хоть «девушка по имени Людмила, отдыха не знавшая сестра», и кормила обоих Петь с ложечки, кроме обычного участия к раненым, никаких других чувств не высказывала. И когда они выздоровели, то Людмила обоих

Валя своей песенкой внесла оживление, а кое-кто даже усмотрел в ее словах, если не прямой намек, то во всяком случае предостережение.

Пока Валя пела, Дорохов с опаской поглядывал на часы — приближалась полночь. К счастью, романическая история «неудачливых Петь» закончилась вовремя, и Дорохов многозначительно сказал:

— Товарищи! До Нового года остается две — три минуты… Выйдем на воздух.

Все поняли: готовится сюрприз.

И действительно, ровно в двенадцать часов через мощные громкоговорители, установленные за Волгой, было произнесено поздравление войскам с Новым годом, а затем последовала команда — открыть по врагу огонь из всех видов оружия.

Сразу же на всей линии обороны заговорили пушки и минометы, бронебойки и пулеметы, свой смертоносный груз послали в стан врага «катюши». Под громкие возгласы «ура!» люди стреляли из автоматов и карабинов… Весь этот шквал огня одновременно обрушился на заранее пристрелянные позиции противника.

Восьмого января Верховное Главнокомандование Советской Армии предъявило гитлеровцам ультиматум о капитуляции сталинградской группировки. А когда немцы отклонили ультиматум, Советская Армия приступила к ликвидации окруженных гитлеровских войск.

10 января рано утром снова заговорили тысячи пушек и минометов. В девять часов передний край гитлеровской обороны был перепахан снарядами. В атаку пошла советская пехота. Удары небывалой силы обрушились на гитлеровцев со всех сторон: с севера, с северо-запада, с запада, с юго-запада, с юга…

С востока наступала 62-я армия, шаг за шагом очищая город от захватчиков.

Долго держались фашисты в районе заводов. Здесь их приходилось выбивать буквально из каждого дома, из каждой «коробки». В районе поселка завода «Красный Октябрь» принял участие в боях и сорок второй полк, передавший свои опорные пункты на площади 9 Января другой части.

Эти две недели изобиловали кровопролитными боями. Из участников обороны «Дома Павлова» были ранены Афанасьев, Рамазанов, Якименко, Свирин…

Особенно трудным был штурм «Дома со скворешней». Немцы упорно обороняли этот дом, а в одном месте даже отрезали горстку наших людей. Пробраться к ним на помощь не было возможности: подступы простреливал снайпер и держал под огнем пулеметчик. Два или три связных не прошли и половины пути. Тогда возглавлявший штурм Дорохов обратился к Воедило:

— Ну, Коля, наберись храбрости… Тяжело мне тебя посылать, а надо!

Юркий Воедило снова — в который раз! — показал свое бесстрашие. Он не только сумел невредимым пробраться сквозь расположение противника, но на обратном пути еще и выследил вражеского снайпера.

Как только Воедило доложил обстановку, Дорохов ринулся вперед. Метким броском гранаты он уничтожил снайпера, а потом вступил врукопашную с пулеметчиком. «Храбро дрался Дорохов» — так озаглавила заметку о бое за «Дом со скворешней» солдатская газета.

26 января войска Сталинградского фронта соединились с войсками Донского фронта, шедшими с запада. Окруженная группировка немцев была рассечена надвое. Первыми на соединение двух фронтов вышли гвардейцы Родимцева.

Гитлеровцы сдавались теперь в плен целыми частями и соединениями. Но в районе поселка завода «Красный Октябрь» они дрались до последнего.

30 января разрывная пуля перебила правую руку командиру батальона Дронову, и он навсегда оставил свой батальон, которым командовал десять самых трудных месяцев войны.

Уже совсем стемнело, когда Павлов очутился у Волги. Ступать на простреленную ногу было трудно, но к посторонней помощи прибегать не хотелось: и без того хватало кого носить! До берега сержант добрался ползком. А вот и щель, вырытая в прибрежном обрыве. Здесь пункт сбора раненых — он набит до отказа. Был здесь и старший политрук Кокуров. Весь в повязках, он довольно крепко держался на ногах и даже шутил.

Встрече с Павловым он обрадовался. Он искренне любил шустрого и бойкого на язык сержанта, в котором все, казалось, говорило о солдатской деловитости.

— Ну, как, сержант, выходит, отвоевались пока? — проговорил Кокуров, пробираясь поближе и усаживаясь рядом на свободное место. Если б не полумрак, можно было бы заметить, что даже улыбка стоила ему немалых усилий: раны давали себя знать.

— Что поделать, товарищ старший политрук! Набежит беда и с ног собьет, — в тон ему ответил Павлов. Он тоже давно уже полюбил этого храброго и душевного человека.

— Беда, Яша, невелика, — не сдавался тот. И уже серьезно добавил: — Малость подлатают нас, а там… Мы с тобой еще заставим его рылом хрен копать, — закончил Кокуров.

Вскоре пришел бронекатер. Заторопились с погрузкой. Тяжелораненых снесли в трюм, а остальные — Кокуров с Павловым в их числе — устроились на палубе.

Целую ночь катерок боролся с рекой. Небольшому суденышку приходилось с трудом пробираться сквозь густо покрывшее Волгу «сало». Правда, ему помогли сами немцы. Противник вел непрерывный огонь, и снаряды то тут, то там разбивали ледяные заторы. Ухнет разок поблизости — и вот уже новая полынья, и можно продвинуться хоть на несколько метров вперед. Само собой разумеется, что от такой «помощи» все же было не очень-то весело…

Утром бронекатер прибыл, наконец, в Ахтубу.

Тяжелоранеными занялись санитары, а для остальных последовала команда:

— Кто в состоянии — пошел своим ходом!

В толпе высыпавших на берег людей Кокуров глазами отыскал Павлова, протиснулся к нему и подставил свое здоровое левое плечо:

— А ну, Яша, берись! Словно знал немец, что делал, когда разукрашивал нам разные бока…

— И на том спасибо ему большое, — отозвался Павлов, цепляясь правой рукой за плечо Кокурова. Боль в раненой ноге приутихла.

Так и брели они, здоровенный старший политрук и чуть не повисший на нем маленький сержант, все полтора километра до медпункта. Здесь раненых рассортировали, и вскоре Павлов с Кокуровым расстались.

На этот раз они расстались навсегда…

Потянулись скучные госпитальные дни, скрашиваемые встречами с боевыми друзьями.

На одном эвакопункте, когда Павлов на костылях входил в перевязочную, оттуда выкатывали носилки. Человек с перевязанным лицом — то был Воронов — сразу узнал сержанта. После тяжелой операции пулеметчик был еще слаб, но, как всегда, бодр духом. Он попросил санитаров остановиться и стал расспрашивать однополчанина о делах в роте, совсем позабыв, что ранены они были в один день.

В городе Энгельсе, куда напоследок перевели Павлова, он оказался в одном госпитале с Василием Глущенко.

Лежа на койке, Глущенко услышал разговор о каком-то Павлове, появившемся в соседней палате.

— Павлов! Не наш ли? — воскликнул он.

Павлов сразу узнал знакомый голос и прискакал на одной ноге. То-то было радости! Сержанту оставалось долечиваться дней семь, и все это время он не отходил от постели друга. Когда Павлов выписывался, Глущенко еще оставался в госпитале. Друзья трогательно распрощались, чтобы снова встретиться только через четырнадцать лет в Москве.

Этот снимок сделан в Сталинграде через пятнадцать лет после того, как раненый Василий Глущенко покинул «Дом Павлова».

Фото С. Курунина.

Такова история легендарного «Дома Павлова», снова ставшего обыкновенным четырехэтажным домом очень скромной архитектуры.

Как же сложилась дальнейшая судьба участников обороны «Дома Павлова»?

Спустя много лет после памятных событий мы сидели вдвоем с Яковом Федотовичем в его уютном домике на Советской улице в Валдае. Из окон открывался вид на чудесное озеро, о красоте которого летописец еще три столетия тому назад написал: «Аще кто — один раз нечаянно побудет здесь — никогда отсюда не уйдет…» Яков Федотович вернулся в родной Валдай после демобилизации, в 1946 году. Земляки избрали его депутатом Верховного Совета РСФСР, и Павлов остался в родном городе на советской работе.

Больше недели целыми днями мы вели «раскопки» в кладовых памяти. Память человеческая, говорят, волшебна: до нее только дотронься… Но разве может память одного человека удержать все?

Порасспросить бы друзей боевых, да где они теперь? Живы ли? Как ни старался Павлов, он так и не смог за все эти годы узнать, что сталось с теми, кто шел с ним в первую разведку дома. Где Никита Черноголов? Где Василий Глущенко? Где Иван Александров? Что сталось с героем-пулеметчиком Ильей Вороновым? Какова судьба неразлучных друзей-петеэровцев Григория Якименко и Файзерахмана Рамазанова?

Потерял Павлов и следы своих командиров.

Тогда возникла мысль: не откладывая в долгий ящик, зафиксировать хотя бы то, что удалось вспомнить. Возможно, товарищи прочтут, откликнутся и дополнят. Так родилась небольшая книжка «Дом сержанта Павлова», вышедшая в 1956 году в издательстве ДОСААФ.

Павлов написал для нее предисловие, в котором обратился с призывом:

Не дожидаясь, пока книжку прочтут, нужно было предпринимать и другие меры к розыску героев-сталинградцев.

На помощь пришли работники архива Министерства обороны СССР. Они сделали, казалось, невероятное. Среди многих миллионов документов Великой Отечественной войны они все же сумели разыскать подробные данные о двадцати защитниках «Дома Павлова», установили имя, отчество, год рождения каждого воина, а также место призыва в армию. Это оказалось первой нитью. В разные концы страны пошло много писем. О том, что разыскиваются участники обороны «Дома Павлова», было напечатано в газете «Красная Звезда».

И вот стали поступать ответы. Зачастую подписывали их не сами участники Сталинградской битвы, а их родные и близкие.

Пишет Николай, сын Никиты Черноголова: «Отец мой погиб…»

Пишет Михаил, брат Ивана Александрова: «Брат погиб при освобождении Крыма…»

Пишут родственники бронебойщика Цугбы из Абхазии: «Брат наш Алексей с фронта Отечественной войны не вернулся…»

Прислали письмо Иван Яковлевич и Елена Артамоновна, родители бронебойщика Михаила Блинова: «Наш сын погиб за Родину…»

Отвечает дочь пулеметчика Ивана Свирина: «Наш папочка умер от тяжелого ранения в полевом госпитале…»

Сообщают с родины комиссара батальона: «Кокуров Николай Сергеевич с фронта не вернулся…» О том же пишут родственники отважного политрука Вадчика Авагимова: не вернулся он с фронта домой…

Печальная весть поступила из Грузии об автоматчике Николае Георгиевиче Мосияшвили: умер в 1953 году.

Наконец 7 июля 1956 года пришло письмо из села Ново-Романовки, Ставропольского края. Жив Василий Глущенко! Один из четырех воинов, которые первыми захватили дом, писал:

3 сентября 1956 года почта принесла письмо из села Глинки, Орловской области: отозвался герой-пулеметчик Илья Воронов.

Потом прислал письмо бронебойщик Файзерахман Рамазанов:

Откликнулись многие из тех, кто был причастен к боям на площади 9 Января. В городе Кирове, оказывается, проживает бывший командир прославленного сорок второго полка Иван Павлович Елин, а в Москве — начальник штаба этого полка Кузьма Алексеевич Смирнов. В Борисоглебске отыскался командир пулеметного взвода Иван Филиппович Афанасьев, в Харькове — политработник Иосиф Самойлович Лезман.

Офицеры и солдаты стали припоминать своих боевых друзей, и всплыли новые имена. Работникам архива и Главного управления кадров Министерства обороны СССР, многим военным комиссариатам снова пришлось потрудиться, и тогда стали отыскиваться новые и новые люди.

Нашлись следы Григория Ивановича Якименко, о котором писал бронебойщик Рамазанов. Его адрес — село Второе Красноармейское, Волчанского района — прислал военком Харьковской области. Очень скоро пришел ответ и от самого Якименко:

Пулеметчик Алексей Иванович Иващенко живет в Луганской области.

Из Лозовского района, Харьковской области откликнулся автоматчик Андрей Егорович Шаповалов: «Да, я участник обороны «Дома Павлова».

О себе Андрей Егорович сообщает:

Так все шире становился круг. Выяснилось, например, что командир третьего батальона Виктор Иванович Дронов занимает пост военкома в Ольховском районе, Сталинградской области. В Минске отыскался полковой инженер сорок второго полка Петр Ефимович Керов. Подробнейшие письма и схемы, которые он впоследствии любезно прислал, помогли нам уточнить ряд важных обстоятельств.

А в одной только Черниговской области на Украине оказались сразу пятеро участников боев на площади 9 Января. В Чернигове проживает офицер запаса Иван Васильевич Лосев — командир полковой разведки, гроза вражеских «языков». В городе Прилуках на заводе строительных машин работает слесарем-сборщиком Алексей Ефимович Жуков. И не знал он о том, что в семнадцати километрах, в поселке Ладан, живет его фронтовой друг, бывший командир пулеметной роты Алексей Алексеевич Дорохов… Поблизости, в другом поселке, на станции Линовицы, проживает и Антон Кузьмич Драган, тот, кто в числе немногих уцелел после гибели первого батальона, а впоследствии стал командиром седьмой роты.

Герои-сталинградцы А. А. Дорохов, А. К. Драган и А. Е. Жуков оказались земляками. После войны они вернулись в свою родную Черниговскую область на Украине.

Фото А. Скрипки.

Но в доме-крепости был свой «фронт» и свой «тыл». В течение сорока — из ста тридцати — дней обороны проживавшие в подвалах женщины, старики, дети, подростки неутомимо помогали бойцам: строили укрепления, носили под пулями воду из Волги, перевязывали раненых, стирали белье, готовили пищу. Где теперь герои этого «тыла»? В частности, что сталось с неразлучными подругами Наташей и Яниной?

По длинной цепочке с помощью Зинаиды Ивановны Макаровой — она до сих пор живет в Саратове — адреса Наташи и Янины в конце концов были найдены. Подруги обзавелись семьями, разъехались в разные города и встречаются, пожалуй, лишь во время отпусков. Ольга Николаевна Адлерберг со своей дочерью Натальей Борисовной Андерсен живет в Риге; Янина Станиславовна Калиновская — в Киеве. Выросла и племянница З. И. Макаровой — бесстрашная девочка Маргарита, раненная в «походах» за водой к Волге. Теперь Маргарита Васильевна — инженер-текстильщик…

По мере того как участники боев на площади 9 Января обнаруживались, завязывал активную переписку со своими боевыми друзьями и Яков Федотович Павлов — три года он учился в Высшей партийной школе при ЦК КПСС в Москве, а закончив учебу, возвратился на партийную работу в свой родной Валдайский район.

Все же одних только писем оказалось недостаточно. Тогда был составлен кольцевой маршрут, и июньским вечером 1957 года поезд унес меня из столицы. Сначала — в Орел. Там, в семидесяти километрах от города, в селе Глинки, Шаблыкинского района, живет Илья Васильевич Воронов.

Деревенька, где родились и дед и отец Ильи Васильевича, слыла некогда глухоманью. Осенью и весной туда было ни проехать ни пройти из-за полного бездорожья и глинистой почвы (отсюда — название села!). Теперь же почти рядом пролегает прекрасное шоссе Брянск — Орел. Глинки давно уже не «медвежий уголок», и жизнь здесь течет полнокровная, обычная для советского села.

В день моего приезда Воронов находился на курсах автомобилистов. Сбылась его мечта — получена мотоколяска, которую для него выхлопотали сталинградцы. Вот уже которую неделю он овладевает искусством вождения.

Марфа Ефимовна, узнав о моем намерении отправиться в район на поиски ее мужа, категорически запротестовала:

— Илья Васильевич приказал, если появитесь — ни за что не отпускать. Погостите денек. Курсы вот-вот кончатся. Где вы там будете по району мотаться!

И правда, Воронов, сияющий, появился уже на следующее утро. С мотоколяской он совладал, сдал успешно экзамен и получил водительские права. Мы примостились в тени, на сложенных перед домом бревнах, и с места в карьер взялись за дело. Воронов начал рассказывать — только успевай записывать.

…Пока пулеметчик маялся по госпиталям, пока заживали его двадцать пять ран, Советская Армия гнала оккупантов прочь с нашей земли. Летом 1943 года очистили от фашистов и село Глинки. А когда пасмурным осенним днем Илья Воронов вернулся домой, он увидел сожженную улицу: от родного дома осталась лишь обуглившаяся печная труба. Кто-то успел сказать матери — запыхавшись, она выбежала навстречу. Но почему у нее забинтована голова?

Екатерина Герасимовна припала к костылям сына и, не в силах сдержать рыдания, поведала о большом горе: в один несчастный день малыши нашли на огороде гранату и притащили ее в землянку, куда семья перешла жить после того, как немцы спалили избу. Случилось самое страшное. Граната взорвалась. Две младшенькие сестрички Воронова — Надя и Валя погибли. Мать лишилась глаза.

— Злой пришел я с войны, — говорит Воронов, — а тут еще больше озлился…

Горе горем, но надо жить. Илья Васильевич стал мало-помалу налаживать хозяйство. Женился. Государство помогло отстроиться.

Илья Васильевич вспоминает новые и новые подробности о переправе через кипящую Волгу, о днях, проведенных в подвале «Дома Павлова», о последнем тяжелом бое…

Нашему разговору не видно было конца. И лишь по настоянию Марфы Ефимовны пришлось сделать перерыв. Она давно вернулась с поля. Собрались и остальные Вороновы — брат с женой и мать (она живет теперь с младшим сыном в новенькой избе на этой же улице). Все они трудятся в Хотьковском животноводческом совхозе.

Из взрослых членов семьи не работает в совхозе один только Илья Васильевич. Он — инвалид первой группы, получает пенсию и в меру своего здоровья копошится на пасеке. Ульи аккуратной шеренгой выстроились в саду между вишен, яблонек и кустов крыжовника. Остаток времени Воронов уделяет общественным делам: односельчане избрали его депутатом сельского Совета, а ребята окрестных сел, гордые своим земляком героем-пулеметчиком, зазывают его то в одну, то в другую школу. Они готовы без устали слушать Илью Васильевича, он так занятно рассказывает!

Герой-пулеметчик Илья Васильевич Воронов у восстановленного «Дома Павлова» рассказывает молодым воинам о боевых подвигах защитников Сталинграда.

Фото С. Курунина.

Подполковник Потехин — военком Репкинского района на Черниговщине — сообщил нам:

«Воедило Николай Петрович жив. Работает трактористом Петрушанской МТС нашего района. Служил в частях генерала Родимцева».

Тракторист Петрушанской МТС Николай Петрович Воедило в дни Сталинграда был связным у командира пулеметной роты Алексея Алексеевича Дорохова, по случайному совпадению своего земляка. После победы Воедило вернулся в родной Репкинский район и окончил курсы трактористов.

Очень захотелось встретиться с Воедило. Каков он теперь, тот щупленький, низкорослый паренек, неуязвимый связной?

Благодаря председателю райисполкома Ивану Артемьевичу Куксе отыскать Воедило удалось довольно скоро. Он живет, оказывается, вовсе не в Петрушах, как можно было заключить из сообщения райвоенкомата, и не в Гучине, как полагали другие, а в Быхольцоховке — большом, утопающем в зелени садов селе, получившем свое название после того, как две соседние деревни — Быховцы и Ольцоховка настолько разрослись, что слились в один населенный пункт. Товарищ Кукса хорошо знает Воедило.

— Это же наш коммунист, лучший тракторист!

Бывшего связного мы застали на стройке. Он рубил себе новый дом. МТС отпустила материалы, а товарищи по работе пришли в выходной день помочь. У Воедило своя семья, и он решил отделиться от отца — бравого и еще стройного старика, сражавшегося в первую мировую войну в пинских болотах.

— Тогда мы с пиками воевали, — вспоминает Петр Григорьевич. — Как только конная атака — от немца шмаття летели… Наша всегда брала.

Сын, прошедший сталинградское пекло, снисходительно слушает отцовские речи. Наша всегда брала… Это так. Но разве то «шмаття» от какой-то пики! Вот в Сталинграде от немца действительно летели «шмаття».

Как человек в прошлом военный, отец, разумеется, понимает что к чему. Но и честную пику ему все же немножко жаль. Он немало потрудился с нею, и в обиду давать ее не хотелось.

Закончены разговоры о днях Сталинградской битвы, записано, кажется, все, что могло удержаться в памяти за пятнадцать лет, и гостя уже зовут к столу вместе с друзьями-строителями.

Дымятся миски доброго украинского борща, а говор не смолкает — все о том же: чем живет в эти дни село, чем живет страна…

— Вот сейчас мы животноводство поднимаем…

Расчеты, выкладки, планы…

Цифры, по всему видать, пережитые, не с кондачка взятые, а из реальных возможностей.

И ответственность чувствуется великая.

— Все это выполните?

— А то ж ни? Америку ж надо догнать! Мы ж обязательство взяли — на сто гектаров пашни дать…

И снова цифры, и опять рассказ о том, какими путями это обязательство будет выполняться.

Из Репок через Чернигов путь лежит на Прилуки. Здесь, в семнадцати километрах от города, в поселке Ладан, живет Алексей Алексеевич Дорохов, бывший командир пулеметной роты, а затем заместитель командира третьего батальона.

Первым долгом передаю привет от Воедило.

— Так он помнит меня?

— Помнит, и очень хорошо. Даже рассказывал, как вы взяли его к себе в связные: знакомились с новым пополнением и признали в нем земляка…

— Было такое, было…

Алексей Алексеевич прошел через всю войну, закончив ее в звании майора. Последствия тяжелого ранения дают себя знать до сих пор. Но, даже будучи инвалидом второй группы, коммунист Дорохов не хочет покидать родной завод.

В дни, когда Дорохов воевал в Сталинграде, его жена Галина Ивановна тоже не оставалась в стороне от борьбы с врагом. Сынишке было всего четыре года, но она, тем не менее, вступила в партизанский отряд.

Алексей Алексеевич рассказал много интересных подробностей о защитниках «Дома Павлова».

Было о чем вспомнить и Галине Ивановне. Тяжело приходилось партизанам, а ей с малышом — и подавно.

Но все уже позади. Сын вырос, окончил десятилетку, а затем и техникум. Он — комсомольский активист, электромонтер того же завода, где работает отец, собирается в армию. Скоро и жилье станет более просторным: Алексей Алексеевич, как и его бывший связист Воедило, тоже строится. Семья с гордостью показывает уже почти готовый дом, где многое сделано своими руками. Новый дом расположен на горе, откуда открывается вид на исторические места: внизу в лощине протекает речка Удай — по преданию, именно здесь Петр Первый разбил шведов. С тех же петровских времен пошли названия окружных сел: Падыща — там шведы пали, Полонки — там враги, посягнувшие на нашу землю, сдались в плен русскому войску…

— Как в Сталинграде… — улыбаясь, заключает Дорохов свою краткую экскурсию по родному селу.

Но пришла пора расставаться. Провожая к отходящему на Прилуки автобусу, Алексей Алексеевич еще и еще раз просит обязательно передать сердечный привет его друзьям-однополчанам, встреча с которыми мне еще предстоит.

Украинское село Второе Красноармейское считается «глубинкой» Харьковской области. Оно находится на самой границе с РСФСР. Много пришлось выстрадать этому селу, живописно расположенному на склонах холмов, поросших кустарниками и мелколесьем. Здесь прошли большие бои, и тревога, охватившая бронебойщика Якименко когда он в Сталинграде об этом узнал, была не напрасной. Война пришла и к нему во двор. Снаряд угодил прямо в хлев. Убило корову. Пожар перекинулся на хату. Она сгорела вместе со всем добром — кому тушить! Жена Якименко Мария Сергеевна теперь уже и не помнит, как она с тремя малютками очутилась в погребе. Тем только и спаслись.

Дважды за войну Мария Сергеевна получала на мужа «похоронную». Во вдовах ходила, детей сиротами называла. А Григорий Иванович в это время боролся со смертью в госпитале для русских военнопленных на севере Норвегии. С сильнейшими ожогами на всем теле он попал к врагу, и там его самоотверженно выходил советский врач, тоже военнопленный.

Якименко выжил и вернулся домой. Ныне он заведует молочно-товарной фермой колхоза имени Ильича. Отстроена новая хата. Дети выросли и получили образование. Мария и Анатолий работают в колхозе, старшая дочь Ирина работает и учится в Харькове, а младшая Валюша — она родилась уже после войны — перешла в четвертый класс. Наступила жизнь, за которую пролито столько крови.

В доме праздник: я привез радостную весть — жив фронтовой друг Рамазанов! Жив и работает кузнецом в совхозе под Астраханью.

Якименко счастлив. Немедленно в Астрахань отправляется письмо.

— Когда будете у Рамазанова, обязательно расскажите, как я живу, — напутствует Григорий Иванович. — В прошлом году мы с женой и сыном (дочь Мария замужем и живет отдельно) заработали 1650 трудодней. Жена у меня звеньевая на бураках. Одного сахара за два года ей выдали пять с половиной центнеров. Пшеницы мы получили семь тонн — еще и теперь полно на чердаке, хватит на год или на два. Семь барашков — премия за животноводство… Да вы запишите, запишите, не то позабудете, — улыбается хозяин и пододвигает поближе блокнот.

Долгими оказались розыски санинструктора Чижика — Марии Ульяновой. Однополчане единодушно утверждали: жива Мария! Точного адреса не знает никто. Но она жива. Кто-то получил от нее после войны письмо… Есть к ней, правда, ход: по слухам, в Сталинграде, в Бекетовке, проживает некая Ладыченкова. В войну она тоже была санинструктором. Возможно, они с Ульяновой знакомы. Кстати, обе Марии.

И вот, когда была уже изъезжена Украина для встреч с Жуковым, Драганом, Лосевым, Лезманом, Шаповаловым, Иващенко, когда был проделан долгий путь к Василию Глущенко в глубь Ставрополя и к Рамазанову в Астраханские степи, когда уже состоялись встречи с Елиным в Кирове, с Дроновым в Ольховке, с Наташей и ее матерью в Риге, а с Яниной в Киеве, после всего этого знойным июльским днем я отыскал в Бекетовке Марию Ладыченкову — ответственного хозяйственного работника, секретаря партийной организации.

— Да, воевала в Сталинграде, в сорок втором гвардейском полку. «Дом Павлова»? Ну, как же! Скольких там перевязывала, сама ранена была…

— А Марусю Ульянову, часом, не знаете?

Круглое лицо светловолосой женщины расплывается в улыбке:

— Это моя девичья фамилия. Ладыченкова я по мужу.

Так постепенно выявлялись участники героической эпопеи. По крупицам собирались факты, в архивах изучались материалы, в результате все вместе взятое и дало эту документальную хронику.

Поиски участников обороны «Дома Павлова» не завершены. Многие из тех, кто мог бы дополнить историю боев на площади 9 Января, еще не найдены. Где, например, санинструктор Семен Сидорович Калинин, который находился в доме, когда там появилась четверка храбрецов? Именно Калинин доставил полковнику Елину донесение о том, что «Дом Павлова» занят. Известно, что, вернувшись с войны, он учился на межрайонных курсах специалистов сельского хозяйства в Сталинградской области. На этом следы затерялись…

Что сталось с бронебойщиком Мабалатом Турдыевым? На родине его пока не нашли.

Живы ли славные лосевские разведчики — Василий Дерябин, Григорий Сапунов, Геннадий Попов? Возможно, кто-нибудь вспомнит фамилию отважного Хватало? Где он сейчас?

Младший лейтенант Алексей Аникин, уроженец города Иванова, бронебойщик Талбай Мурзаев из Арысского района Казахстана и пулеметчик Бондаренко (ни имя его, ни место рождения с точностью не установлены) были ранены 25 ноября 1942 года. Что с ними сталось?

Жив ли связной Николай Формусатов?

Удастся ли что-нибудь новое узнать о судьбе героя первого батальона младшего лейтенанта Колеганова? Установлено, что в ту сентябрьскую ночь, когда два солдата вынесли своего тяжело раненного командира на плащ-палатке из гвоздильного завода, он был благополучно переправлен на левый берег Волги. Много месяцев Колеганов лечился в госпитале и уже после разгрома гитлеровцев под Сталинградом возвратился в родной полк. За новые боевые подвиги он был награжден орденом Красного Знамени и орденом Отечественной Войны I степени, а в августе 1944 года, когда бои шли на территории Польши, пропал вез вести.

Может быть, эти строки помогут найти остальных участников боев на площади 9 Января и в районе вокзала. И тогда народ узнает еще больше о делах, которые были совершены во славу нашей Родины.

* * *

В Сталинграде сложилась замечательная традиция — каждое 2 февраля торжественно отмечать годовщину разгрома немецко-фашистских войск.

В 1957 году, когда замечательная дата отмечалась в четырнадцатый раз, на празднование впервые приехали Афанасьев, Воронов, Глущенко и Дронов. Взволнованные и восхищенные, ходили они по улицам возрожденного города. Там, где после боев лежали груды развалин, где зияли воронки от снарядов и бомб, выросли кварталы жилых домов, лучшая улица названа улицей Мира и на много километров протянулся величественный проспект Ленина.

К новому вокзалу Сталинграда пришли герои-ветераны В. С. Глущенко, И. Ф. Афанасьев и И. В. Воронов.

Фото С. Курунина.

Одно из первых мест, куда поспешили бывшие воины, — конечно, «Дом Павлова»!

Вот и он. Стоит, словно именинник — свежеоштукатуренный, побеленный.

Глущенко подходит к стене и постукивает тростью по углублению у самого тротуара — там, где угадывается отверстие, заложенное кирпичом.

— А ну, Илюха медные котелки, погляди сюда: не забыл?

— И скажет же такое, чудак? Разве забудешь тот лаз, откуда начинался ход сообщения!

Утро для зимы выдалось теплое. Солнце мягко искрится в притоптанном снегу. Обычный городской шум: по Советской улице проходит трамвай «восьмерка», пофыркивая, проезжает грузовик, с гиком проносится стайка мальчишек. Но четверо, что с волнением замерли у стенки, не замечают городского шума. Теперь, когда в памяти встают картины незабываемого сорок второго года, все тут кажется объятым безмолвием. Необычность тишины подчеркивают израненные стены разрушенной мельницы.

— И сарай як стояв, так и стоить, — ни к кому не обращаясь, замечает Глущенко.

Под покровом этого сарая — тогда он назывался мельничным складом — Глущенко дожидался сигнала от Павлова, который вместе с Александровым и Черноголовым отправился в отважную разведку таинственного зеленого дома облпотребсоюза…

Внезапно из всех четырех подъездов «Дома Павлова» повалил народ. Слух о том, что ожидаются высокие гости, пронесся уже давно, и теперь все пришло в движение.

Жильцы встретили защитников дома по русскому обычаю — с хлебом-солью. Потом направились в красный уголок — в тот самый подвал, где некогда находился «штаб», где стоял стол-арсенал и где перевязывали раненых.

Митинг возник сам собой. Говорили очень коротко и очень взволнованно. Глущенко время от времени расправлял свои усищи, и тогда многие делали вид, что не замечают, как он смахивает слезу.

Все сожалели, что нет сейчас здесь Якова Павлова. Но причина отсутствия была уважительной: как раз в эти дни он отчитывался перед избирателями Новгородской области, которые в третий раз подряд избрали его депутатом Верховного Совета Российской Федерации.

Прошло пятнадцать лет — и снова вместе боевые друзья санинструктор Мария Ульянова (Ладыченкова), автоматчик Василий Глущенко, командир пулеметного взвода Иван Афанасьев, сержант Яков Павлов, бронебойщик Файзерахман Рамазанов, пулеметчик Илья Воронов…

Фото С. Курунина.

Встреча с Павловым состоялась годом позже. В следующее 2 февраля, когда Сталинградская победа праздновалась в пятнадцатый раз, в город-герой съехалось много участников великой битвы. В их числе были и те, кто воевал на площади 9 Января — Яков Павлов, Иван Афанасьев, Илья Воронов, Василий Глущенко, Файзерахман Рамазанов. К фронтовым друзьям присоединился электрик сталинградского завода тракторных деталей Евгений Трохимович — один из снайперов, чья огневая позиция находилась в памятном доме.

А накануне праздника в гостинице, где жили гости Сталинграда, появилась Мария Степановна Ладыченкова.

— Мария! Чижик! — в один голос воскликнули Воронов и Глущенко.

Они увидели ее первыми и сразу узнали в ней ту, которая пятнадцать лет назад перевязывала их раны.

* * *

Чередой проходят годы. Растет, хорошеет город-герой на берегу великой русской реки. Теперь здесь все дышит мирным трудом. Поднявшись из руин, он стал еще краше, чем был.

Раскинулись парки, скверы, бульвары. Гранитная лестница, украшенная огромными мраморными вазами, спускается к самой Волге, которая у стен Сталинграда слилась с водами тихого Дона.

Повсюду в этом чудесном городе можно увидеть теперь голубей. Их много. Они безмятежно разгуливают по возрожденному городу, спокойно летают над площадью Обороны — так теперь стала называться легендарная площадь 9 Января. И заботливо выводят они своих птенцов в гнездах под крышей обыкновенного четырехэтажного дома, которому народ дал имя: «Дом сержанта Павлова».

1954—1958 гг.

…Отбушевал огонь войны. Давно залечены раны. Возродился легендарный город. Но на берегу Волги возле улицы сержанта Павлова сохранились священные руины. Их не восстанавливают. Пусть останутся нетронутыми израненные стены, и пусть люди, приезжающие в Сталинград со всех концов земного шара, с благоговением обнажают головы перед крепостью-мельницей, стены которой словно возвещают: «Вот какие люди были! Крепче нас, камней!»