Yu Miri

JR UENO-EKI KOEN-GUCHI Серия «Погода в Токио»

Originally published in Japanese in 2014 by Kawade Shobo Shinsha, Ltd., Tokyo, under the title JR UENO-EKI KOEN-GUCHI.

This Russian edition published by arrangement with the author in care of Michael Kevin Staley.

© 2014 by Yu Miri

All rights reserved

© Борькина А., перевод, 2023

© 2024 by AST PUBLISHERS LTD

Я снова слышу тот звук. Тот звук. Опять и опять. Может, все это только в моей голове? Не знаю. Внутри или снаружи? Не знаю. Когда и кто это был? Важно ли это? Что вообще важно? Кто?..

Раньше я думал, что человеческая жизнь похожа на книгу – вот перелистнулась первая страница, за ней еще и еще, и так до самой последней. Но на деле жизнь – совсем не то же самое, что история, рассказанная в книге. Знаки выстроены в ряд, страницы пронумерованы, а сюжета как не было, так и нет. И даже если вы пришли к финалу, на этом все не заканчивается.

Что-то остается.

Словно садовые деревья на участке, где снесли обветшалый дом…

Словно вода в вазе, из которой вынули увядшие цветы…

Что-то осталось.

Но что именно?

Ощущение усталости.

Бесконечная усталость.

Ей не было конца и края.

И в то время, когда жизнь будто наступала мне на пятки, и теперь, когда я все-таки вырвался из ее круговорота…

Кажется, я никогда и не жил по-настоящему – просто существовал.

Но вот все и закончилось.

Вокруг все как будто по-прежнему.

Неизменный пейзаж – или это только так кажется?

Но во всем этом однообразии чувствуется что-то неправильное.

В монотонном потоке времени встречаются поврежденные фрагменты.

Глядите.

Есть множество людей.

И каждый из них не похож на другого.

У каждого свои мысли, свое лицо, свое тело и своя душа.

Это дело ясное.

Но если присмотреться как следует, понимаешь, что все они есть суть одно, или, по крайней мере, ужасно похожи.

А их лица – всего лишь небольшие лужицы воды.

Вот я в толпе пассажиров, ждущих поезда на внутреннем кольце[1] линии Яманотэ. Именно тогда я впервые спустился на платформу станции Уэно.

Всматриваясь в свое отражение в многочисленных зеркалах, фотоплакатах и стеклянных поверхностях, я приуныл. Не то что бы я настолько непривлекателен – скорее, внешность моя была посредственной, так что никто даже не остановил на мне взгляд.

Впрочем, свойственная мне молчаливость и отсутствие каких бы то ни было талантов были гораздо хуже внешних недостатков. Но больше всего удручала меня невезучесть.

Я был неудачником.

Опять тот звук. Он заполняет собой все – словно пульсирующая кровь, словно сияющий поток, и я не слышу больше ничего вокруг. Звук повторяется снова и снова в моей голове, кажется, будто внутри меня гудит рой из нескольких сотен пчел, что готовы вылететь наружу. Шумно, жарко, больно, и я не могу ни на чем сосредоточиться. Мерещится, что на веки падают капли дождя, я вздрагиваю, крепче сжимая кулаки. Тело как будто съеживается…

Все распадается на куски, но звук не прекращается.

Я не могу ни поймать его и заточить в укромное место, ни увести подальше…

Не могу заткнуть уши или убежать.

С тех пор, как все случилось, я постоянно слышу его.

Слышу?

Поезд в направлении Икэбукуро – Синдзюку[2] прибывает на платформу номер два. Пожалуйста, отойдите от края за ограничительную желтую линию.

Гудок электрички. Стук колес. Страшный грохот. Протяжный скрежет.

Выходя со станции к парку Уэно, я всегда встречал бездомных на небольшом пятачке, окруженном деревьями гинкго, прямо через дорогу от метро.

Сидя на лавочке в этом месте, я частенько представлял себя сиротой, рано лишившимся семьи. На самом деле это, конечно, не про меня – родители мои прожили довольно долго – умерли, когда им было уже за девяносто, при этом так ни разу и не выехав за пределы деревеньки Ясава, что в уезде Сома префектуры Фукусима[3]. Начиная с восьмого года Сёва[4], когда родился я, с разницей примерно в два года каждый на свет появились моя сестра Харуко, вторая сестра Фукико, второй брат Хидэо, третья сестра Наоко, младшая сестра Митико, третий брат Кацуо и младший брат Масао, всего семеро детей. Разница с Масао у нас в сорок лет, так что воспринимал я его, скорее, как сына, а не брата.

Но время шло.

Я сидел в одиночестве и чувствовал, что старею…

Слегка задремав от усталости, я стал похрапывать. Время от времени я открывал глаза и видел причудливый узор из колышущихся листьев на ветвях гинкго, сетью раскинувшихся надо мной. Я чувствовал, что заблудился, что бесцельно брожу невесть где и одновременно нахожусь здесь, в этом парке, уже несколько лет…

– Все, хватит.

Мужчина выглядел сонным, но слова прозвучали четко. Он выдыхал облачка белого дыма то носом, то ртом. Сигарета, зажатая между средним и указательным пальцами правой руки, почти догорела – вот-вот обожжет его. На голове у мужчины твидовая шляпа – сложно сказать, какого цвета она была изначально, настолько покрылась пятнами от пота и грязью за долгие годы. Одет он в клетчатый пиджак, на ногах – коричневые кожаные ботинки – ну точь-в-точь охотник откуда-то из-за границы.

Машины едут вниз по склону по улице Ямасита-доори в сторону квартала Угуисудани. На светофоре загорается зеленый, включается звуковой сигнал для слабовидящих, и люди, вышедшие со станции Уэно к парку, начинают переходить дорогу.

Наклонившись вперед, мужчина наблюдает за ними, этими счастливцами, которые живут в симпатичных домах, будто ищет, на ком бы остановить взгляд… Затем словно из последних сил дрожащей рукой подносит сигарету ко рту – лицо его густо заросло бородой, в которой теперь уже заметно множество седых волосков, – и затягивается, а после медленно выдыхает, выныривая из омута мыслей. Пальцы разжимаются, и сигарета падает. Он тушит окурок носком выцветшего ботинка.

Рядом спит другой мужчина, между ног у него полупрозрачный мусорный пакет на девяносто литров, заполненный алюминиевыми банками. В руках он сжимает прозрачный виниловый зонтик, опираясь на него, как на трость…

Седая женщина с волосами, стянутыми резинкой в пучок, уткнулась лицом в руки, облокотившись на карминовый рюкзак, что стоял рядом.

Контингент изменился, да и их стало меньше.

То ли дело, когда лопнул «мыльный пузырь»[5] – тогда все аллеи и свободные участки в парке заполонили палатки из синего брезента, так что даже не видно было земли и газона…

Когда кто-то из императорской семьи направлялся с визитом в находившиеся в парке Уэно музеи, администрация заблаговременно начинала чистки. Палатки сносили, а их жильцов изгоняли за пределы парка. С наступлением сумерек они возвращались и обнаруживали все новые таблички с надписью «По газонам не ходить!» – места для палаток становилось все меньше.

Среди бездомных императорского парка Уэно было много выходцев из Тохоку[6].

Северные ворота в Токио… Именно сюда, на станцию Уэно, приезжала во времена экономического чуда[7] ночными поездами по линии Дзёбан и главной ветке Тохоку молодежь с северо-востока на сезонные заработки или в поисках постоянного места службы. Отсюда же они налегке уезжали обратно в родные места в праздник Бон[8] и на Новый год.

А когда им переваливало за пятьдесят, возвращаться было обычно уже некуда – родители, братья и сестры умерли, дома больше нет. Так они и оставались в этом парке, бесцельно проживая день за днем…

Бездомные, которые собирались на площадке под гинкго, в основном только спали и ели.

Вот мужчина уплетает бэнто[9] из круглосуточного магазина, держа коробку на коленях. На нем черные брюки, рубашка цвета хаки, на глаза надвинута темно-синяя бейсболка…

С едой проблем не было.

В Уэно полно ресторанов с многолетней историей. И многие из них на ночь оставляли задние двери открытыми – будто бы по молчаливому соглашению с обитателями парка. На полках, отдельно от мусора, возвышались симпатичные пакеты с нераспроданными за день остатками. Круглосуточные магазины тоже выставляли у служебного входа бэнто, сэндвичи и булочки с истекающим сроком годности, и если успеть до приезда мусоровоза, можно было отыскать там что-то действительно ценное. В теплые деньки приходилось съедать все в тот же день, а когда холодало, можно было хранить продукты в палатках и разогревать на газовой плитке.

Каждую среду и воскресенье по вечерам из концертного зала «Токио бунка кайкан»[10] привозили карри с рисом, по пятницам и субботам – рис от «Иерусалимской церкви» и «Сестер – миссионерок любви». «Сестры» – последовательницы матери Терезы, а «Иерусалимская церковь» связана с Южной Кореей. Длинноволосая девушка с вытянутым флажком, гласившим «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!»[11], распевала гимны под аккомпанемент гитары, а тетушка с перманентной завивкой старательно перемешивала содержимое большого котелка деревянной ложкой. В эти дни бездомные приезжали даже из Синдзюку, Икэбукуро и Асакусы, так что частенько образовывалась очередь из нескольких сот человек. Закончив с гимнами и проповедями, благотворители принимались раздавать еду. Рис с кимчи, ветчиной, сыром и сосисками, с натто[12], жареная лапша, хлеб, кофе… Да возблагодарим Господа нашего, да возблагодарим! Аллилуйя, аллилуйя…

– Есть хочу.

– Хочешь?

– Нет, это не буду.

– Ну, тогда мама сама доест.

Девочка примерно пяти лет, одетая в светло-розовое, словно лепестки сакуры, платье с короткими рукавами, недовольно кривится, глядя на мать, шагающую рядом. Вызывающее леопардовое платье женщины недвусмысленно намекает, что она работает в одном из ночных заведений.

Девушка в темно-синем костюме обгоняет их, цокая каблуками.

Внезапно крупные капли дождя начинают колотить по листьям сакуры – нынче она уже в полном цвету. На пешеходной дорожке со светлым покрытием, напоминающим изразец, капли то тут, то там оставляют черные пятна. Прохожие достают из сумок и раскрывают складные зонтики – красные, черные, в розовую крапинку, темно-синие с белой каемкой…

Несмотря на дождь, поток людей не ослабевает.

Две старушки, обе в одинаковых черных спортивных штанах и мешковатых рубашках, идут рядом под зонтиками и разговаривают.

– С утра было двадцать два градуса.

– Правда?

– А теперь, может, и не особо похолодало, но я что-то продрогла.

– Да, прохладненько!

– Рюдзи уж больно нахваливает готовку своей мачехи.

– Ох, как неприятно.

– Говорит, мол, и тебе не помешает у нее поучиться.

– Как же я ненавижу дождь!

– Что поделать – сезон начался. Будет лить еще с месяц.

– Как там, интересно, гортензия?

– Да нет ее пока.

– А дубы еще цветут?

– Нет же, с чего бы? Не время для них.

– Как-то все поменялось. По-моему, раньше здесь не было «Старбакса».

– Да, и атмосфера в целом более современная стала.

А вот аллея из деревьев сакуры…

Каждый год в районе десятого апреля ее наводняют желающие полюбоваться цветением.

В этот промежуток времени «охотиться за едой» нет никакой необходимости.

Посетители парка оставляли после себя множество недоеденных продуктов и недопитых бутылок, а листы винилового брезента, использованные в качестве подстилок, можно было потом целый год пускать на починку палаток, стенки которых периодически сминались или давали течь из-за дождя.

Сегодня понедельник – в зоопарке выходной…

Ни с дочерью, ни с сыном мы не ходили в зоопарк Уэно.

Когда я приехал на заработки в Токио в конце тридцать восьмого года Сёва[13], Ёко было пять лет, а Коити – всего три.

Панды появились в Уэно спустя девять лет, когда оба они уже учились в средней школе[14], и походы в зоопарк перестали их так интересовать.

Впрочем, зоопарком дело не ограничивалось. Я никогда не водил детей в парк или в океанариум, не ходил с ними в поход в горы, не присутствовал ни на церемонии поступления в школу, ни на выпускном, не был ни на открытых уроках, ни на спортивных соревнованиях. Ни единого раза…

В деревеньку Ясава, где меня ждали родители, младшие братья и сестры и жена с детьми, я возвращался всего два раза в год – на праздник Бон и под Новый год.

Лишь однажды в какой-то год мне удалось приехать за несколько дней до начала праздника Бон, и тогда мы с детьми отправились в город Харамати[15], где как раз проходил местный фестиваль, или что-то вроде того.

От станции Касима нужно проехать одну остановку по линии Дзёбан… Стояла жарища – самый разгар лета, и я задремал. Я вымотался и физически, и морально, так что и смех детей, и свои невнятные ответы воспринимал будто сквозь туман в голове. Поезд тем временем мчался, оставляя позади горы, заливные поля и огороды под бескрайним небом. Проехав через туннель, он прибавил скорость. За окном все теперь размылось в две цветные полосы – голубую и зеленую. Дети прижались лбами и ртами к стеклу, растопырив пальцы, так что их руки стали похожи на лапки геккона. Я чувствовал сладковатый запах их пота, и меня все больше клонило в сон.

Работник станции Харанотё рассказал нам, что на поле Хибаригахара вроде бы катают на вертолете всех желающих – хоть разочек, да можно полетать. Зажав ладошку Ёко в правой руке, а Коити – в левой, я зашагал вдоль шоссе.

Коити как будто слегка сторонился меня – настолько редко я появлялся дома, – не ластился и ничего не выпрашивал, но тут не выдержал.

– Пап, а мы полетаем? – спросил он, крепко сжимая мою ладонь.

Его лицо до сих пор у меня перед глазами. Сын долго мялся, прежде чем заговорить, и тут же засмущался, не решаясь продолжить. Он то открывал, то закрывал рот, но так и не произнес ни звука, а потом и вовсе покраснел как рак… Но денег у нас не было. Тогда это стоило иен триста, по нынешнему курсу – больше тридцати тысяч. Немыслимая сумма…

Вместо этого в магазинчике «Молочные продукты Мацунага» я купил детям по мороженому с начинкой из красных бобов – пятнадцать иен за штуку по тогдашним ценам. Ёко тут же развеселилась, а Коити отвернулся и заплакал. Прерывисто дыша и периодически всхлипывая, он проводил взглядом вертолет, уносивший в небо какого-то мальчика – конечно же, из обеспеченной семьи, а после кулачками смахнул слезы.

Небо в тот день было таким ясным, что напоминало отрез ярко-голубой ткани. Я чувствовал себя ужасно виноватым, что не смог покатать детей – им так хотелось, но денег не было… И спустя десять лет это ощущение никуда не пропало – вина пронзила мое сердце будто стрела, да так там и осталась…

Ничто не колыхнется вокруг – неподвижно алеет, точно открытая рана, вывеска «Зоопарк Уэно», замерли в воздухе растопыренные пальцы гномов в красных, синих и желтых костюмчиках – фигурки возвышаются над забором у таблички «Аттракционы для детей».

И только я дрожу, словно одинокий росток бамбука на ветру, желая лишь говорить, говорить столько, сколько смогу. Что же делать? Я ищу выход, я так хочу увидеть выход, но тени сгущаются, и ни единый лучик света не пробивается сквозь них… Все закончилось, но одновременно и продолжается… Бесконечная тревога… Печаль… Одиночество…

Порыв ветра со свистом проносится сквозь кроны деревьев, заставляя листья зашелестеть, и в тот же миг о землю ударяются капли. Дождь, впрочем, уже закончился.

У входа в кондитерскую «Сакурагитэй» колышутся на ветру красно-белые фонарики. Женщина в красном фартуке, поднявшись на стремянку, чистит выцветший розовый навес, на которым белым написано «Панда-яки» – бисквиты в форме панды.

Две старушки сидят на деревянной скамейке перед «Сакурагитэй».

– Кстати, я принесла фотографии. Будешь смотреть? – спрашивает та, что справа, в белом кардигане, и достает из желтого шоппера маленький альбом.

Она открывает его на групповом снимке. Человек тридцать, все в возрасте – и мужчины, и женщины, стоят в три ряда.

Старушка, что сидит слева, одета в черный кардиган, гораздо более мешковатый, чем у ее собеседницы. Она достает из висящей у нее на плече кожаной сумки очки и принимается водить указательным пальцем по фотографии, будто выписывая волнистую линию.

– Это что же, жена учителя Ямадзаки? О, да вот и он сам.

– Да уж, неразлучная парочка. Влюбленные голубки – и всегда такими были.

– А это председатель школьного совета…

– Сидзуми.

– Ой, а вот и Томо!

– Эту улыбку ни с кем не перепутаешь.

– А это ты. Отлично выглядишь! Словно какая-нибудь кинозвезда.

– Да брось!

Старушки почти вплотную придвигаются друг к другу, так, что их тени сливаются в одну. Под лавкой проходит голубь – похоже, он что-то ищет.

Над головами старушек две вороны, как будто предупреждая о чем-то, пронзительно каркают.

– Рядом с Такэути Ямамото, да? Он, вроде бы, антиквариатом занялся… Это Ёсида Соноко…

– А вот Юми.

– Точно, Юми. Мы с ней виделись на похоронах Юко.

– Надо же, столько лет прошло, а мы как будто и не изменились.

– А он же работал в администрации… Как его…

– Иияма.

– Да-да, Иияма.

– И рядом…

– Вон та? Хироми?

– Верно, Хироми!

– Вот Муцуми.

– Будто и не постарела.

– А это Синохара.

– В кимоно, как обычно.

– Выглядит роскошно.

– Фуми, Такэ, Ти. Еще Курата, но она в другом классе училась.

– Ой, а я и не обратила внимания!

– Курата сейчас живет в Кавасаки. Рассказывала, что за ней таскается один тип, тоже из ее района. Раз они ездили общей компанией в Юдзаву, так в гостинице он успел всех достать – рот у него просто не закрывался! Даже когда все улеглись, он продолжал болтать, еще и чай попивал при этом.

– Ну и ну! Полное отсутствие воспитания.

– Не говори. Он, кажется, муж кого-то из ее соседок. Однажды она обнаружила его в своем саду.

– Это уже чересчур. И в полицию-то особо не пожалуешься – сосед все-таки.

Я никогда не носил с собой фотографии. Но перед глазами у меня постоянно были люди, места, времена, и все это проносилось мимо. Так я и жил – убегал от грядущего, видя перед собой одно лишь прошлое.

Впрочем, на сладостную ностальгию это переживание совсем не походило. В настоящем я оставаться не мог, а будущее лишь страшило меня, так что я бесконечно погружался в прошлое, которое, стоило только сосредоточиться на чем-то, уплывало в никуда. Все закончилось? Или только остановилось? Может, однажды все повернется вспять и начнется сначала? Вдруг я навечно останусь здесь, вне времени? Я не знаю… Не знаю… Не знаю…

Мы с семьей так ни разу и не сфотографировались вместе.

Самые ранние мои воспоминания уже связаны с войной – еды не хватало, и я постоянно был голоден.

Родись я на семь-восемь лет раньше, и меня забрали бы на фронт.

Некоторые мальчишки в нашем поселке уходили добровольцами, как только им исполнялось семнадцать. А другие бегали от медицинской комиссии – притворялись, что плохо видят и слышат, или выпивали перед освидетельствованием литра по два соевого соуса[16].

Мне было двенадцать, когда закончилась война.

Времени на то, чтобы предаваться грусти или сожалеть о поражении, попросту не было. Мысли занимали всего две вещи – как выжить самому и как прокормить родных. Содержать даже одного ребенка тогда было невероятно накладно, а у меня было целых семеро младших братьев и сестер. Тогда в Хамадоори[17] еще не было ни атомных электростанций Токийской энергетической компании, ни теплосиловых электростанций энергетической компании «Тохоку», ни заводов «Хитати» или «Дель Монте». Владельцы крупных хозяйств кормились исключительно за счет своих участков, но наши поля были слишком малы. Поэтому, едва закончив начальную школу, я отправился на заработки в рыболовецкий порт Онахама, что в Иваки[18]. Жилье обещали предоставить.

Впрочем, жилье – это громко сказано. Ни тебе квартиры, ни хотя бы общежития – меня устроили прямо на рыбацком судне.

С апреля по сентябрь мы ловили полосатого тунца, с сентября по ноябрь – сайру, скумбрию, сельдь, восточного тунца и камбалу.

В жизни на судне самое противное – это вши. Каждый раз, когда я переодевался, они буквально падали из одежды. Вши прятались в каждом шве, а когда становилось тепло, начинали безостановочно ползать по спине. Ужасное чувство, как ни крути.

В Онахаме я продержался два года.

Отец в то время как раз начал собирать моллюсков на побережье Китамигита, и я отправился помогать ему.

Мы выходили в море на деревянной лодчонке и погружали в воду металлические грабли для ловли моллюсков. Троса у нас не было, так что приходилось использовать обычную веревку. Мы тянули снова и снова, упираясь ногами в дно лодки, вытаскивая раковины одну за другой, и так целыми днями, только мы вдвоем.

Моллюсков добывали не только наши односельчане, но и жители других соседних деревень. Собирали их беспрерывно, так что моллюски не успевали размножиться, поэтому лет через пять на Китамигите не осталось ничего.

В тот год, когда на свет появился мой младшенький, Коити, дядя подкинул мне работенку. Сам он уехал из Ясавы на Хоккайдо, а теперь и я отправился вслед за ним, в рыбацкую деревню Хаманака недалеко от Киритаппу[19], собирать морскую капусту.

На майских праздниках я сажал рис, а удобрение и прополка ждали своего часа до «праздника лошадей» – так делали все в нашем уезде. Буквально все можно было отложить до скачек – работу в поле, ремонт дома и даже возвращение долгов. «Рассчитаемся на праздник» – так у нас обычно говорили, подразумевая, что скачки – самый важный, буквально поворотный момент во всем году.

Праздник проходит с двадцать третьего по двадцать пятое июля.

В первый день церемония начинается ночью. «Главный военачальник» выезжает из святилища Накамура в городе Сома. Его торжественно встречают в ставке командующего, где собираются всадники из окрестных округов – Утаго и Китаго. Все вместе они отправляются дальше, а по пути, от святилищ Ота и Одака, к ним присоединяются «самураи» из других поселений и районов, среди которых и Харамати, и Наканого, и даже Синэхаго с его поселками Намиэ, Футаба и Окума.

Основные торжества разворачиваются на второй день. Под звуки боевых барабанов и труб из раковин хароний пятьсот всадников в доспехах и с оружием выезжают на поле Хибаригахара, где проходят скачки и соревнование за священные флаги.

В последний день проводится церемония Номакакэ. В святилище Одака мужчины в белых одеж-дах и с белыми повязками на головах голыми руками ловят диких лошадей, а затем отдают их в качестве подношения богам.

Даже арендовать лошадь, не говоря уже о том, чтобы собрать полный комплект самурайских доспехов со шлемом, стоило огромных денег – не меньше миллиона иен. Неудивительно, что бедняки никогда не принимали участия в празднике. Лишь однажды, когда мне было лет пять или шесть, мы с отцом отправились к дому заместителя «главного военачальника» поглазеть на приготовления к церемонии. Отец посадил меня на плечи, так что мне хорошо было все видно.

– Отправляемся в половину первого.

– Так точно, в половину первого! Сейчас же сообщу остальным.

– Будьте так любезны. Испьем же чашу саке с воинами Китаго!

– Вас понял. Нижайше прошу прощения за неподобающее поведение всадников Утаго. Немедленно передам им ваше распоряжение.

– Благодарю за службу! Отправляйтесь же и будьте бдительны в пути!

Самураи запрыгнули на коней и поскакали по узким дорожкам между ярко-зелеными рисовыми полями. Знамена, одно не похоже на другое, развевались на ветру, и я не мог оторвать от них взгляда.

– Смотри, вон там сколопендра! А вот змея обвилась! А на том флаге лошадь на дыбы встала! – громко кричал я, сидя на плечах у отца и показывая пальцем на знамена.

На поезде ехать до Хоккайдо мне было две ночи. На станции Касима я садился на линию Дзёбан до Сэндая[21], оттуда по главной ветке Тохоку прибывал в Аомори[22] и на местном пароме под утро добирался до Хакодатэ[23].

Там я пересаживался на главную линию Хакодатэ, по которой должен был пересечь горы Хидака и перевал Карикати. Однако подъем был настолько крутым, что даже мощности двухмоторного поезда не хватало, и мы практически не продвигались вперед. Пассажиры время от времени выходили из вагона наружу, чтобы справить нужду, но даже тогда легко было нагнать еле тащившийся состав.

В тот год в Чили случилось мощное землетрясение магнитудой девять с половиной баллов – шестая степень интенсивности. Волна цунами докатилась аж до Киритаппу, где погибло одиннадцать человек. Я ужасно удивился, когда заметил, что с верхушек электрических столбов свисает какая-то ветошь – кажется, раньше это были шерстяные одеяла.

– Неужто волна аж досюда дошла? – спросил я тогда у дяди, который жил чуть дальше от того места. – Не может быть!

– Еще как может. Метров шесть высота ее была, говорят. Как в двадцать седьмом году Сёва[24] – тогда из-за землетрясения Токати-Оки в Киритаппу тоже было крупное цунами. И именно с тех пор эта местность оказалась отрезана от главного острова. Тогда построили мост, а теперь и его смыло, – объяснил дядя.

Мы стояли на берегу, напряженно вглядываясь в морскую гладь.

Поверхность ее была сплошь покрыта морской капустой. Листья ее могут достигать в длину около пятнадцати метров, так что мы подтягивали ее к лодке с помощью шестов, а затем вытаскивали руками. Когда мы возвращались на берег, капусту перегружали в лошадиные повозки. Потом листья раскладывали для сушки прямо на пляже, пока весь он не становился черным от покрывших его водорослей.

Два месяца я проводил в Киритаппу, а в октябре возвращался домой, чтобы собрать урожай риса. Так продолжалось около трех лет.

Мы с отцом много говорили о том, что ему уже тяжело заниматься участком – боли в пояснице дают о себе знать, что Кацуо и Масао хотят поступать дальше, а на воспитание Ёко и Коити нужно все больше денег. В конце концов я решил, что на этот раз отправлюсь на заработки в Токио.

Двадцать седьмого декабря тридцать восьмого года Сёва – до открытия токийской олимпиады оставался еще год – я затемно вышел из дома. На улице было холодно. Я направился к станции Касима и там сел на первый поезд линии Дзёбан, который отходит в пять тридцать три. На вокзал Уэно я прибыл уже после полудня. Лицо мое было покрыто сажей от дыма, поднимавшегося из локомотива, пока мы проезжали через бесчисленное множество тоннелей на нашем пути. Сгорая от смущения, я зашагал по платформе вдоль поезда, и мое отражение замелькало в его окнах. Помню, как я тогда теребил поля своей шляпы.

Я получил комнату в общежитии в Тайсидо, в районе Сэтагая. Принадлежало оно компании «Таникава спортс» – панельное здание, где я поселился в комнатке на одного площадью шесть татами[25]. Удобства были общие. По утрам и вечерам соседи, умевшие готовить, варили рис, мисо-суп[26], делали простые закуски и угощали меня. Работа настолько изматывала физически, что мы съедали по две порции, иначе долго бы не протянули.

Тогда удобных коробочек с бэнто еще и в помине не было в продаже, а даже если бы и были, купить их все равно не на что, поэтому после завтрака я накладывал рис в миску, сверху закрывал плоской тарелкой, туго завязывал в платок-фуросики[27] и брал с собой в поезд, отправляясь на стройплощадку. В часовой обеденный перерыв я заглядывал на ближайшую торговую улочку, где покупал к рису крокеты или рубленые котлеты.

Возводили мы олимпийские объекты – стадион, бейсбольную и волейбольную площадки, теннисный корт. Впрочем, это громко сказано. Многие из рабочих не то что не умели управлять, но даже никогда не видели тяжелой техники – бульдозеров и экскаваторов. Все делалось вручную – землю копали мотыгами и лопатами, а перевозили на тачках. Большинство из нас происходили из крестьянских семей Тохоку. Все постоянно шутили о том, что, мол, вся эта возня с землей на стройке ничем не отличается от работы в поле. В пять часов мы освобождались и дружно шли куда-нибудь посидеть. На свою беду, или, быть может, на счастье, я не пил. Впрочем, несмотря на это, несколько раз я все же выбирался с ребятами, когда кто-нибудь приглашал всех выпить за свой счет – отказаться было просто невежливо. Как бы я ни старался, все равно единственная кружка пива составляла мой предел, поэтому со временем звать меня перестали.

В день нам платили тысячу иен – это было в три-четыре раза больше того, что я заработал бы за то же время в родном селе. За переработки можно было получить дополнительные двадцать пять процентов, поэтому я с радостью задерживался допоздна каждый вечер, да еще и приезжал на стройку по выходным и в праздники.

Зарплату выдавали пятнадцатого числа. Каждый месяц я посылал домой двадцать тысяч иен или около того. Тогда это примерно равнялось месячному окладу учителя, ну а по нынешним меркам, думаю, составляло приблизительно двести тысяч иен.

– Ну и работа нынче – одна тоска! – произнес бродяга, с треском обламывая ветку клена.

Я помню его джинсовую куртку. На спинке у нее красовалось светлое пятно – то ли от разлитого отбеливателя, то ли еще от чего – формой напоминавшее остров Хоккайдо. Да точно ведь! Это же та самая куртка, которую когда-то носил я сам. Я нашел ее на свалке у Хирокодзи в день вывоза старой одежды. Куртка прекрасно подходила для прохладных деньков в самом начале весны… Я оставил ее висеть прямо на крыше моей палатки и, кажется, кто-то забрал ее… после того, как я исчез…

– С такой ситуацией на рынке куда бы ты ни обратился – хоть в большую компанию, хоть в мелкую, везде на тебя смотрят как на дерьмо, – заметила пожилая женщина с копной седых спутанных волос. Ее рваные юбки, одетые одна на другую, шелестели на ветру. Она щелкнула зажигалкой и затянулась сигаретой «Хай-лайт».

Лицо ее показалось мне знакомым… Этот гладкий лоб, не вязавшийся со старческим обликом… Я где-то его уже видел… Кажется, мы даже здоровались… Болтали мимоходом…

– А хуже всего вот эти фирмы человек на тридцать-сорок. Ни то ни се.

– Я вот на днях был на линии Одакю.

– И чего это тебя туда понесло? Местечко, мягко скажем, не для простых смертных.

– Кстати, а не там ли обретался раньше покойный Сигэ?

– Покойный? Ты о чем?

– Так помер он, Сигэ-то. Замерз в своей палатке.

– Что ж, жаль, конечно, но он и пожил порядочно.

Взгляд старушки внезапно потух. Мне хотелось утешить ее, но я не мог ни прикоснуться к ее плечу, ни произнести слов соболезнования.

Сигэ я знал. Он был настоящим интеллигентом. Собирал по помойкам старые газеты, журналы и книги и все время читал.

Однажды кто-то подкинул в его палатку котенка. На деньги, вырученные со сданных алюминиевых банок, он отвез его в больницу, чтобы кастрировать. Котенка назвали Эмиль. Сигэ его просто обожал – во время чисток в парке увозил, посадив в велосипедный прицеп, а в дождливые деньки раскрывал над ним свой виниловый зонтик.

А еще именно он рассказал мне о небольшой кумирне с лицом Будды на стене. Она находится на холме напротив «часового колокола», с помощью которого в эпоху Эдо[28] горожане узнавали время – три раза в день, утром и вечером в шесть, а еще в полдень в него звонили монахи из храма Канъэй-дзи.

– Этот большой Будда лишался головы целых четыре раза – один в пожаре, три из-за землетрясения, что, согласись, уже перебор. Впервые это произошло в тысяча шестьсот сорок седьмом году, и поскольку оставить все как есть было бы неприлично, монахи принялись бродить по Эдо, собирая милостыню на восстановление изваяния. Впрочем, жители не торопились помочь им. Когда на закате дня они собрались было уходить, к ним подошел один нищий. Этот самый нищий кинул в железную чашку для подаяний медную монетку, и тут же вокруг появилось множество других желающих поддержать начинание. В итоге монахам удалось возвести Будду высотой в два дзё и два сяку[29]. Так, по крайней мере, говорят. Через двести лет, однако, все повторилось – в пожаре голова снова отвалилась, ее восстановили, но не прошло и десятка лет, как случилось большое землетрясение годов Ансэй[30], и все началось по новой. Потом Будда чудом пережил войну Босин[31] и битву при Уэно[32]. Ну а окончательно добило его Великое землетрясение Канто в двенадцатом году Тайсё[33].

Удивительный он все-таки был человек! Рассказывал обо всем со знанием дела, будто преподаватель. А может, он и правда когда-то им был.

Я же тогда поведал ему о радиобашне. В Хамадоори она была настолько известна, что стоило только упомянуть о городе Харамати, где она находилась, и разговор тут же перекидывался на башню. Вплоть до демонтажа в пятьдесят седьмом году Сёва[34] она была настоящим городским символом. Постройку радиобашни завершили в десятом году Тайсё[35], а два года спустя именно благодаря ей мир узнал о Великом землетрясении Канто. «Сегодня в полдень в Йокогаме произошло крупное землетрясение, вслед за ним начался пожар. Пламя распространилось по всему городу. Количество погибших и пострадавших неизвестно. Все транспортные коммуникации и средства связи уничтожены» – так гласило отправленное с нее сообщение.

– Говорят, что парк Уэно уцелел при пожаре во время землетрясения благодаря пруду Синобадзу, – принялся рассказывать в ответ Сигэ. – Вокруг все сгорело, включая находившийся прямо перед парком универмаг «Мацудзакая». Спасаясь от пожара, люди наводнили Уэно, причем приходили они не только из близлежащих районов, но даже из окрестностей Ниппонбаси и Кёбаси. Некоторые привезли с собой большие повозки, груженные вещами, в надежде уехать обратно в родные поселения. Из-за них на станции Уэно и прилегающих путях столпилось столько народу, что поезда встали. Множество людей пропали без вести, поэтому объявления о розыске клеили прямо на бронзовый постамент статуи Сайго Такамори[36]. Император Хирохито, тогда еще наследный принц, явился в парк с инспекцией. Одет он был в военную форму. И, кажется, именно в тот момент все осознали, насколько важную роль Уэно сыграл в предотвращении последствий землетрясения. В январе следующего года в честь свадьбы наследного принца парк был возвращен во владение города и получил свое название, которое используется по сей день – Высочайше пожалованный парк Уэно.

Говоря все это, Сигэ не отводил восхищенного взгляда от полосатого Эмиля, который валялся на газоне, закрыв глаза и медленно водя кончиком хвоста то в одну, то в другую сторону.

Однажды мне довелось видеть императора Хирохито вблизи. Сигэ я об этом так и не рассказал.

В три тридцать пять пополудни пятого августа двадцать второго года Сёва[37] поезд, на котором ехал император, прибыл на станцию Харанотё. Его Величество вышел на платформу, где пробыл семь минут.

Тогда я как раз только вернулся из Онахамы.

До ужаса синие небеса в тот день тяжелым гнетом давили на землю. Стрекот больших коричневых цикад сотрясал воздух над горой Хондзин, и будто в ответ раздавалось печальное пение их собратьев, которых называют «мин-мин». Солнечные лучи вспыхивали то тут, то там расплавленным золотом, так что все вокруг – и белые рубашки мужчин, и зелень листвы – было таким ярким, что я не мог как следует открыть глаза. И все же я не шелохнувшись стоял, сняв шляпу, посреди двадцатипятитысячной толпы, ожидавшей императора на станции.

Сойдя с поезда, Его Величество, одетый в костюм, коснулся рукой полей своей фетровой шляпы, приветствуя собравшихся. В ту же секунду кто-то закричал сдавленным голосом: «Да здравствует император! Бандзай!»[38], и тут же ему вторили остальные, вскидывая в воздух руки – словно волна прокатилась по толпе.

– Ты можешь поверить, что Сигэ мертв?

– Гляди-ка, а пепел с твоей сигареты совсем не падает!

– Я ведь курю уже лет восемьдесят пять. Поди наловчилась за это время.

– Что же, получается, ты с младенчества с сигаретой в зубах?

– Послушай, он умер! Сигэ умер!

– У вас с ним что-то было?

– Пошел ты! Да чтоб ты сдох вообще!

– Старуха потасканная, а туда же, строит из себя!

– Ты, паршивец! Да я из тебя душу выну!

– Страшно-то как! Даже хуже, чем старушонки из Санъя![39] Тьфу ты, приполз! Клещ поганый! – С этими словами бездомный шлепнул себя по голени.

– Вот придурок! Это ж муравей!

Пожилая женщина опустила взгляд на свои ноги. На правой красовался кожаный ботинок, а на левой – кроссовок. Она заметила, что шнурки у кроссовка развязались, но нагибаться и снова завязывать не стала.

– Да не дуйся ты! Сядь лучше. Сядь, кому говорю!

– И села бы, да некуда!

– Ну же, давай!

Мужчина устроился на бетонном бордюре, окружавшем кустарник, и достал из кармана листок бумаги.

– На этом можно тысяч пять иен поднять. Если выиграю, половина тебе.

Старушка села рядом и принялась вполголоса читать записи на билете тотализатора.

– Вечерние бега, тридцать пятые скачки на приз императора, одиннадцатый забег, трифекта[40], номера один, двенадцать, три, пятьсот иен. Номер один – Гений, наездник Кимура Кэн, номер двенадцать – Чудо-легенда, наездник Утида Хироюки, номер три – Голиаф-победитель, наездник Хасимото Наоя.

Она затянулась в последний раз и бросила все еще дымившийся окурок на землю возле своего правого ботинка. У ног старушки и ее собеседника один за другим спешили к дереву муравьи. Они ползли все выше и выше по стволу… постойте, но ведь муравьи не живут на деревьях! В Высочайше пожалованном парке Уэно каждое дерево было отмечено пластиковым кружком с номером, вроде тех, что вешают на замки стоек для зонтиков в больницах, библиотеках и государственных учреждениях. Бирка на стволе этого дерева была синей, и на ней красовался номер А620… Я попытался вспомнить свои ощущения – каково это, когда прикасаешься к шероховатой коре, когда муравьи бегут по твоей коже… но муравьи не живут на деревьях. Муравьи двинулись обратно вниз по стволу. Они все также дисциплинированно ползли друг за другом по пологому асфальтовому склону, то тут, то там покрытому белым голубиным пометом, направляясь в ту сторону, где скопилось больше всего палаток из синего брезента. Этот уголок был отделен от остальной территории парка с помощью железного листа, на котором были нарисованы деревья. Проволочная сетка наверху была прикрыта еще одним отрезом синего брезента с изображенными на нем белоснежными облаками.

В одной из палаток работало радио – прямая трансляция дебатов в парламенте.

– Мы прекрасно осознаем, что множество наших граждан пребывают в смешанных чувствах по поводу мартовского инцидента, и, принимая это во внимание, мы подчеркиваем, что правительство берет на себя полную ответственность по решению данного вопроса, расколовшего общественность на два противоборствующих лагеря. В связи с этим ныне и впоследствии обязуемся предоставить всеобъемлющее объяснение ситуации.

– Господин Сайто Ясунори!

– Нынешние стандарты по сути основаны на мифе о безопасности, и именно поэтому теперь, когда они вводятся в действие, большинство относится к этому негативно – люди ощущают всю противоречивость положения. Шквал критики обрушился на нас после возвращения к этим стандартам, поэтому я призываю премьер-министра со всей серьезностью отнестись к данному вопросу и…

Где-то неподалеку заработала газонокосилка.

Запахло свежесрезанной травой.

Из палатки донесся аромат только что заваренного рамэна[41] быстрого приготовления.

Несколько воробьев, испугавшись чего-то, бросились врассыпную, точно горстка бобов, которую кидают на праздник Сэцубун[42].

Уже распустились гортензии. Более светлые, лиловые цветы обрамляют мелкие темно-фиолетовые посередине, так что вместе соцветия напоминают маленькие лица.

В такие моменты я всегда ощущал себя одиноким. Пока был жив.

Звуки, запахи, картинки – все смешивалось и постепенно растворялось, становясь все тише, все меньше. Казалось, только протяни руку – все пропадет, но ведь у меня и не было больше пальцев, я не мог ни к чему прикоснуться, не мог даже соединить ладони.

Я не существовал, но и исчезнуть тоже не мог.

– Господин премьер-министр!

– Да, предпринимаются разнообразные опросы. Мы принимаем во внимание тот факт, что анкетирование продолжается. Тем не менее с момента начала работы нынешнего состава кабинета министров в сентябре этого года были выделены в качестве приоритетных и наиболее серьезных следующие задачи: ликвидация последствий землетрясения, разработка мер по предотвращению аварий на атомных электростанциях, восстановление японской экономики. Кроме того, мы намерены вплотную заняться решением проблем пострадавших.

Внезапно полил дождь. Брезентовые крыши палаток тут же намокли. Тяжелые капли падали на землю. Неумолимо, одна за другой, будто под гнетом жизни или времени. В дождливые ночи я не мог уснуть – все прислушивался к стуку капель. Бессонница, вечный сон… разделенные жизнью и смертью, соединенные жизнью и смертью, и дождем, дождем, дождем, дождем…

В тот день, когда умер мой единственный сын, тоже лил дождь.

Ее Высочество принцесса, супруга наследного принца, сегодня в шестнадцать часов пятнадцать минут родила мальчика в больнице Императорского дворца. Принцесса и ее сын чувствуют себя хорошо.

Эту новость сообщили по радио двадцать третьего февраля тридцать пятого года Сёва[43]. Голос у ведущего был радостный.

Вскоре толпы людей с красно-белыми фонариками собрались у моста Нидзюбаси и дворца наследного принца. По радио передавали, как они бьют в барабаны, вопят, поют гимн и скандируют лозунги. Слышно было, как они три раза прокричали «Бандзай!».

За окном взрывались фейерверки – раз двадцать, а то и все тридцать, а потом еще и со стороны администрации Касимы…

Утром предыдущего дня у Сэцуко начались схватки.

Роды были ужасно тяжелые – совсем не так, как с Ёко два года назад. Она мучилась целый день.

– Не бойся, так бывает, а куда деваться, родишь как миленькая, еще и солнце зайти не успеет, – все твердила моя мать, но во взгляде ее сквозило беспокойство, а голос дрожал. К вечеру второго дня Сэцуко все еще корчилась от боли. Ее лицо покраснело, зубы были плотно стиснуты. Я отправился к ее родителям – они жили тут же, в нашем поселке – и те велели позвать Имано Тосицу – акушерку из Касимы, мол, уж она-то дело свое знает.

Когда я вернулся домой и объявил, что отправляюсь за акушеркой, мать тут же замолкла, а отец помрачнел. В это время по радио уже другой диктор объявил о том, что наследный принц только что впервые встретился со своим сыном.

– Поздравляем Его Высочество наследного принца! Поздравления его супруге! – радостно голосил ведущий, а на заднем плане толпа скандировала «Бандзай!», приветствуя вернувшегося во дворец принца. – Граждане с великим удовольствием встречают сына Его Высочества. Крики становятся все громче. Еще раз от всей души поздравляю!

В комнате стало темно, и я заметил, как моя одинокая фигура смутно отражается в оконном стекле. Я понимал, что заплатить акушерке нечем, но времени раздобыть денег не было, да и не дал бы их нам никто. Я сглотнул, и рот тут же наполнился слюной, а звуки радио слышались теперь как будто откуда-то издалека. Сглотнув еще раз, я ощутил, что не слышу даже тишины.

Словно не замечая матери с отцом, я выскочил на улицу. Но и в этот момент я продолжал думать о деньгах. «Нет денег, нет. Даже на это, даже таких денег нет», – проносилось у меня в голове. Я все бежал и бежал.

Мы никогда не были так бедны, как в момент рождения Коити. Тогда я как раз помогал отцу собирать моллюсков на Китамигите – тем и перебивались, правда, заработанные деньги шли в основном на то, чтобы заплатить кредиты и рассчитаться с торговцами рисом, саке и хозяйственными товарами, так что в семье ничего не оставалось.

Чтобы хоть как-то прокормиться, Сэцуко с моей матерью с ранней весны и до начала осени каждый день, за исключением тех, когда был дождь, выходили в поле и сажали рис, батат, тыкву, овощи, потом собирали и приносили домой.

А зимой они вдвоем вязали свитеры для всей семьи. Шерсть была дешевая, так что свитеры быстро протирались до дыр, но мама с Сэцуко аккуратно распускали их и чинили, добавляя шерсти там где нужно. Мне нравилось наблюдать за тем, как слаженно двигались их руки то влево, то вправо, пока они работали – Митико, моя младшая сестра, натягивала между ладоней шерсть из распущенных свитеров, а мать с Сэцуко сматывали ее в клубки. Митико все предлагала что-нибудь спеть, но жена моя была для этого слишком застенчива и молчалива. Мама же вдруг затянула что-то на нашем местном диалекте.

– И где же ты такому научилась? – спросила Митико.

– Об этой песенке я узнала, когда работала нянькой у владельца магазина саке. Мне тогда было лет семь или восемь, – улыбаясь, объяснила мама. Только тогда до меня дошло, о чем же там пелось. Может показаться, что сидеть с детьми легко, но самом деле все ровно наоборот. Внутри у меня все сжалось в тугой узел, словно я проглотил камень, а глаза как будто пекло.

Коллекторы появлялись у нас на пороге круглый год.

Обычно мы отправляли к ним младшеньких – Кацуо и Масао.

– А папы и старшего брата сейчас нет дома.

– Хватит заливать! И куда это они ушли? Когда вернутся? – Голоса коллекторов становились все строже.

– Сказали, не знают когда, – всхлипывая, отвечали братья.

– А матери что, тоже нет дома? Не врете? Нам бы переговорить с ней, – не сдавались коллекторы.

– И мамы тоже нет, она в Харамати уехала, – сквозь слезы бормотали Кацуо с Масао.

– Что ж, ладно. Передайте, что мы заглядывали.

На этом коллекторы уходили с недовольным видом.

Каждый раз в этот момент я чувствовал облегчение. Конечно, нехорошо заставлять детей лгать, но на какие хитрости не пойдешь в такой ситуации, как наша – так мне, по крайней мере, казалось. Настоящим нашим грехом была бедность, и она же выступала наказанием за него. Наказание было невыносимым, мы совершали все новые прегрешения, не в силах вырваться из нищеты, в которую погрузились, и так до самой смерти…

Наше противостояние с коллекторами прекращалось лишь в канун Нового года. Перемирие длилось шестнадцать дней, пока шли праздники. В это время мы всей семьей отправлялись в Касиму в храм Сёэн-дзи, где, следуя новогодней традиции, по очереди ударяли в колокол. Самым младшим мы дарили деньги, сколько могли наскрести, а потом все вместе развлекались – запускали воздушных змеев, играли в волан, в карты и в «фукуварай»…[44]

Февраль был самым тяжелым временем в году.

Примерно за десять дней до рождения Коити к нам начали один за другим приходить служащие из налогового управления. Все в доме теперь было обклеено их красными бумажками. Кастрюли и низенький столик для еды налоговиков, разумеется, не интересовали, зато не укрылись от их внимания комод, радиоприемник и стенные часы.

– Берите, берите эту рухлядь, без нее только лучше будет. Право слово, выручили! – процедил отец, прихлебывая дешевую рисовую водку. Впрочем, мне было как-то не по себе ложиться спать, пробуждаться, есть в доме, где все пестрело красными наклейками налоговиков.

Не уверен, забрали ли уже наши вещи в тот день, когда родился Коити.

Помню только, как тогда было холодно, как снежинки неслись над ночной дорогой, будто пританцовывая, как я подошел поближе к табличке, чтобы удостовериться, что Имано действительно живет здесь, как постучал в деревянную калитку. Я не спросил тогда про деньги, но и Имано Тосицу о них даже не заикнулась. Помню, как, войдя в наш дом, она надела белую шапочку и передник и приложила к большому животу Сэцуко черный стетоскоп, а я в это время ждал в гостиной, слушая радио. Потом наконец раздался детский плач.

– Поздравляю, у вас мальчик! Надо же, в один день с сыном принца родился – хороший знак! – сказала мне тогда Имано.

Склонившись над футоном[45], я увидел, как Сэцуко прижимает к себе ребенка и уже кормит его грудью.

Почему-то, правда, сначала взгляд мой упал не на младенца, а на руку Сэцуко, согнутую, будто лезвие серпа, мускулистую от постоянной работы в поле, обгоревшую на солнце…

– Какой красивый малыш! – произнесла акушерка, теперь на местном диалекте – до этого она говорила на стандартном японском. Сэцуко расхохоталась – все тело ее сотрясалось от смеха, и тут же лицо исказила гримаса боли. Она высвободила одну руку, приложила ладонь к своему лбу, покрытому потом – это при том, что зима была в самом разгаре, – и снова рассмеялась.

Благодаря ее смеху повисшее в воздухе напряжение наконец испарилось, и я смог как следует рассмотреть сына.

И хоть я был отцом, глядевшим на своего ребенка, мне казалось, что я младенец, устремивший взгляд на мать – в этот момент отчего-то подступили слезы.

Мы решили назвать мальчика Коити, позаимствовав первый иероглиф из имени сына Его Высочества – Хирономия Нарухито – с которым они родились в один день.

– Воняет, наверное?

– Так я в прихожей оставляю.

– Но все равно же пахнет?

– Ну да. Только я привыкла. Запах ведь постоянно один и тот же. Вот и не обращаешь на него внимания.

Женщина лет тридцати пяти с пластиковой бутылкой, пристегнутой к поясу, вела трех пуделей, держа поводки в левой руке. У белого пуделя поводок был красный, у серого – розовый, а у коричневого – синий. По правую руку шагала ее собеседница, полная женщина примерно того же возраста.

– Корма на троих уйма уходит, да? Что им даешь?

– В кастрюле смешиваю рис и мясо – куриные грудки или постную говядину – и отвариваю, еще добавляю редьку, морковь, иногда красный латук – собакам нужны овощи, вот я и кладу всего и побольше.

– Да они у тебя едят получше, чем многие люди!

– Выходит, что так… Эх, вот бы сейчас булочку!

– Что-то я их не видела в последнее время. А раньше их часто давали в столовых.

– Я вот покупаю в маленькой семейной пекарне в одном из переулков.

Цок-цок. Это постукивают их каблуки. Опавшие листья шуршат, когда женщины наступают на них. Я больше не воспринимаю звуки и голоса ушами. И все же мне кажется, что я продолжаю судорожно прислушиваться. Я больше не могу провожать людей взором. И все-таки я чувствую, что продолжаю пристально вглядываться. Я больше не могу облечь в слова увиденное и услышанное. И тем не менее продолжаю говорить. Люди в моих воспоминаниях – живы они, или…

– А скоро ведь откроются цветочные рынки. Фестиваль вьюнков на носу!

– Да, в пятницу и субботу через две недели.

– На Кототой-доори народищу будет…

– Неудивительно – там одних прилавков больше ста планируется.

Группка пожилых людей в бейсболках и соломенных шляпах окружила симпатичную студентку, устроившуюся на дорожке на небольшом стуле и раскрашивающую зеленой акварельной краской деревья на своем рисунке. Старики будто не знали, куда деть руки – они то засовывали их в карманы, то скрещивали на груди, то отводили за спину.

Зонта ни у кого не было. Асфальт посветлел, высохнув в мгновение ока.

Сегодня, наверное, один из таких дней, когда дождь то идет, то нет…

Сегодня…

Один день…

В тот день было дождливо.

Пытаясь защититься от холодного ливня, я опустил голову. Я наблюдал, как под моими мокрыми ботинками разлетаются во все стороны капли, будто масло во фритюре, а потоки воды тем временем больно хлестали меня по плечам, но я шагал все дальше сквозь пелену дождя…

– Все небось нарядятся в юката[46] с узором из вьюнков!

– Да ведь молодые в последнее время такое и не носят.

– Носят, еще как! Выглядит просто замечательно!

– Я каждый год по два горшка вьюнков беру, и как же хочется, чтобы они хоть раз поцвели как следует, но тут если не прикладывать усилий, ничего и не выйдет. Растение южное, так что лучше ставить на солнечной стороне, а если днем листья вдруг обвисли, будто собачьи уши, нужно полить отстоявшейся водой или отваром из рисовой шелухи. Летом, когда цветки увядают, я их срываю – глаз да глаз за семенами, ведь те, что можно будет использовать на следующий год, получаются только после цветения в сентябре – из них и вырастут новые вьюнки.

У обочины стоит велосипед.

Его оставили у памятника жертвам бомбардировки Токио – «Монумента забытых времен» – наверное, это приехал кто-то из семей погибших.

Однажды мы всю ночь напролет стояли в очереди за билетами по поручению одного спекулянта – за так называемую смену он платил тысячу иен – тогда-то Сигэ и рассказал мне о бомбардировке.

– Великая бомбардировка Токио армией США началась в ноль часов восемь минут десятого марта двадцатого года Сёва[47]. Говорят, было больше трехсот самолетов. Низко летевшие бомбардировщики В-29 сбросили тысячу семьсот тонн зажигательных снарядов на густо заселенную южную часть города. В ту ночь дул сильный северный ветер, так что волна пожара в мгновение ока уничтожила жилые кварталы. Больше всего жертв было на мосту Кототой – люди по обе стороны реки Сумида пытались перебраться по нему в безопасное, по их мнению, место. Они несли детей на руках и за спинами, ехали на велосипедах, в прицепах и повозках тащили свой скарб, туда же сажали стариков… В этот момент со стороны Асакусы подступила стена огня. Языки пламени охватили и людей, и мост, по которому те бежали. Кототой оказался буквально погребен под обгоревшими телами. Семь тысяч погибших временно захоронили в парке на берегах реки Сумида, семь тысяч восемьсот увезли в Уэно. В ту ночь всего за каких-то два часа погибло больше ста тысяч человек, но во всем городе нет ни одного официального мемориала жертвам бомбардировки и войны. Даже парка мира, как в Хиросиме и Нагасаки, не сделали.

В тени перед велосипедом у «Монумента забытых времен» присел на корточки худой мужчина лет шестидесяти. Он брился, глядя в заднее зеркало велосипеда. Мужчина раскрыл большие ножницы, вроде тех, что используют при шитье, и, орудуя ими, точно бритвой, с шоркающим звуком принялся срезать волоски. Одет он был в черную футболку и белые брюки и выглядел в целом опрятно, вот только привязанные к багажнику велосипеда тент для палатки, кастрюли и котелки, зонт, резиновые шлепки, а также закрепленные прищепками мокрая одежда и полотенца, сушившиеся на передней корзине, подсказывали, что передо мной очередной бездомный. Интересно, для чего он бреется? Наверное, подвернулась какая-то работенка. С возрастом все меньше берут на стройку, будь то дороги или здания, а вот, например, пойти уборщиком куда-нибудь в офис за десять тысяч иен в день – всегда пожалуйста. В субботу и воскресенье, когда в компаниях выходной, эти люди моют полы в холлах перед лифтами и в коридорах с первого этажа по десятый, а потом, когда все высыхает, натирают их воском до блеска…

«Монумент забытых времен» изображает мать с двумя детьми – совсем еще маленького мальчика она держит правой рукой, левую положила на плечо девочки постарше. Девочка смотрит в небо, указывая пальцем куда-то вправо, мальчик повернулся влево, мать глядит прямо перед собой.

Сигэ продолжал рассказывать про бомбардировку, пока не открылось окошко по продаже билетов и очередь наконец сдвинулась с мертвой точки. Впрочем, это было совсем не похоже на его прежние истории о других местах парка Уэно – изваянии Будды, «часовом колоколе», храме Киёмидзу Каннон и статуе Сайго Такамори. В словах его чувствовались страх и одновременно грусть, от которых он как будто пытался отчаянно убежать, так что я задумался, не поселился ли Сигэ в палатке в парке Уэно именно потому, что тогда, спасшись от авианалета, наткнулся здесь на останки кого-то из своих родных. Впрочем, я хоть и догадался о том, что у Сигэ с бомбардировкой Токио свои особенные счеты, спрашивать о подробностях не стал – стоял самый разгар зимы, и на холоде у меня так пересохли губы, что я не мог вымолвить ни слова.

– Десятого марта был день памяти вооруженных сил, суббота, так что вместе с воскресеньем получалось два выходных подряд. Многие дети, которые были эвакуированы в сельскую местность и временно жили в храмах и рёканах[48], за день до этого, девятого числа, вернулись домой в Токио. В парке Уэно потом нашли множество почерневших, обугленных останков обнимавших друг друга детей и их родителей.

Каждый раз, когда я глядел на «Монумент забытых времен», казалось, будто перед глазами у меня проплывает ушедшее навсегда прошлое. Ёко была старше Коити на два года, так что когда-то, наверное, они были точь-в-точь похожи на детей «Монумента». Я постоянно уезжал на заработки и дома почти не бывал. Фотографий детей у меня не было. Да и снимать их было, в общем-то, тоже не на что.

Единственный сохранившийся снимок Коити – маленькая фотография с его студенческого билета, который он получил, поступив в колледж на инженера-рентгенолога. Его мы и использовали потом на похоронах – снимок увеличили, и он поблек настолько, что стало казаться, будто сын стоит по ту сторону матового стекла.

Словно это кто-то другой.

Вот только умер и в самом деле Коити.

После окончания токийской Олимпиады волна урбанизации пронеслась по Тохоку и Хоккайдо. На пик вышло муниципальное строительство – появлялись все новые автомагистрали, железные дороги, парки, благоустраивались берега рек, возводились школы, больницы, библиотеки и другие общественные здания. «Таникава спортс» открыла филиал в Сэндае, куда меня вскоре отправили в командировку. В Тохоку и на Хоккайдо мы должны были заниматься строительством спортивных объектов – полей для бейсбола, стадионов, теннисных кортов. Из своей комнатки в общежитии в Сэтагае я переехал в аналогичную в Сэндае.

В тот день дождь шел с самого утра. Мы, тем не менее, вскапывали мотыгами предполагаемый участок постройки теннисного корта по заказу администрации города Сукагава.

Вечером, когда я вернулся в общежитие, мне позвонили. «Господин Мори, звонила ваша жена и сообщила, что ваш сын скончался».

Я подумал, что это какая-то ошибка – Сэцуко всего несколько дней назад по телефону рассказывала мне, что Коити успешно сдал государственный экзамен по специальности, и я позвонил домой. Оказалось, Коити нашли в его съемной квартире – он как будто бы умер во сне, но у полиции возникли сомнения в естественном характере смерти, так что тело забрали на судебно-медицинскую экспертизу.

Шел дождь.

Муж Ёко – из Сэндая, поэтому сначала он заехал в Ясаву за Сэцуко, а затем отправился за мной в Сукагаву.

Дождь все лил.

Не помню, разговаривали ли мы о чем-то в машине.

В Токио мы прибыли утром.

Дождь не прекращался.

В морге мы увидели обнаженное тело Коити, накрытое белой тканью. Нам объяснили, что эксперты настаивают на проведении вскрытия.

Когда мы вышли из здания полиции, дождь продолжал идти.

Мы с Сэцуко отправились в квартиру, где Коити прожил последние три года. До утра мы просидели на футоне, на котором нашли мертвым нашего сына.

Не помню, разговаривали ли мы о чем-то.

Когда следующим утром мы покинули квартиру, шел дождь.

На этот раз в морге тело Коити одели в юката и положили в гроб. Все заботы по его похоронам взял на себя муж Ёко, остановившийся в рёкане недалеко от полицейского участка.

«Смерть наступила в результате болезни или вследствие естественных причин» – так значилось в самом конце заключения, переданного нам судмедэкспертом. Сверху же были написаны фамилия, имя и дата рождения нашего сына.

Мори Коити, родился двадцать третьего февраля тридцать пятого года Сёва… Вдруг в моей памяти воскрес голос радиоведущего, который двадцать один год назад радостно возвестил:

Ее Высочество принцесса, супруга наследного принца, сегодня в шестнадцать часов пятнадцать минут родила мальчика в больнице Императорского дворца. Принцесса и ее сын чувствуют себя хорошо.

Гроб с телом Коити мы поставили в той самой комнате, где он когда-то родился.

Двумя руками я снял белую ткань, прикрывавшую его лицо.

Впервые с тех пор, как сын был еще совсем маленьким, я как следует рассмотрел его.

Как и тогда, я присел у его изголовья, так же склонился вперед…

Несмотря на проведенное вскрытие, на лице сына не было ни царапинки.

Я всмотрелся в него.

Брови, выгнутые полукругом, точно пролет арочного моста, широкий приплюснутый нос, пухлые губы… Он был похож на меня.

С момента рождения Коити я все время был на заработках. Мы с ним слишком редко появлялись где-нибудь вместе, чтобы кто-то отметил наше сходство. Совместных фотографий с сыном у меня тоже не было, так что сравнить нас я не мог.

Интересно, а сам Коити это замечал?

Говорила ли когда-нибудь ему об этом Сэцуко?

Вот Ёко – точная копия своей матери. Обсуждали ли они с братом хоть раз, кто из них больше похож на мать, а кто – на отца?

Вообще-то я понятия не имел, о чем именно говорили в моей семье все эти двадцать с лишним лет – меня рядом с ними не было.

За это время мои младшие братья и сестры обзавелись собственными семьями, их дети закончили младшую школу, потом среднюю и старшую, Ёко вышла замуж, Коити переехал в Токио, так что дома оставались только Сэцуко да мои пожилые родители. И тем не менее все это время именно я продолжал обеспечивать каждого из них – заработанное мной шло на оплату колледжа Коити и его жизни в столице, а также на пропитание семье.

С двенадцати лет я жил подобным образом и, в общем-то, никогда не испытывал по этому поводу недовольства, но…

Всматриваясь в до ужаса похожее на мое лицо Коити, умершего во сне и выглядевшего сейчас так, будто он до сих пор всего лишь спит, я не мог не задуматься о том, насколько пустой была моя жизнь.

Ёко рыдала так, будто выжимала до отказа все внутри себя.

Сэцуко крепко прижимала ладони ко рту. Казалось, что она пытается сдержать всхлипывания и крики. Вот только слез на ее лице не было видно.

С того момента, как я узнал о смерти Коити, я тоже не проронил ни слезинки.

Мы все еще не осознали, что произошло.

Не могли принять тот факт, что наш единственный сын, которому только что стукнул двадцать один год, внезапно скончался.

Шок, грусть, злость – эти чувства настолько переполняли нас, что слезы казались неуместными.

Пробили стенные часы – похоже, прошло уже немало времени, но я совсем не ощутил его хода.

Моя восьмидесятилетняя мать сложила ладони в молитве, а потом накрыла лицо Коити белой тканью.

– Ты так много работал, столько денег в него вложил, и вот, казалось, теперь мог бы вздохнуть с облегчением, но… – сказала она мне. – Что поделать, не везет тебе… Похороны уже завтра, так что пора ложиться спать. Ванну я уже подогрела.

Сидя на полу, мама подтянула колени к груди. Слезы текли по ее покрытому морщинами лицу.

Войдя в ванную, я взял бритву и уставился в свое отражение в четырехугольном зеркале с отбитым правым уголком.

Я почувствовал какую-то необъяснимую тревогу, глядя на свое ничуть не изменившееся, хорошо знакомое лицо.

С того самого момента, как мне показали обнаженное тело Коити в полицейском морге, я все не решался назвать вещи своими именами. И тем не менее у алтаря – тело Коити, уснувшего вечным сном.

Там – мертвое лицо Коити.

Коити умер.

И завтра, и потом он останется мертв. Он умер навсегда.

Стоило мне только подумать об этом, сердце заколотилось как бешеное, и я все никак не мог успокоиться.

Когда я вышел на улицу, дождь закончился.

Воздух после дождя был чистым, а плеск волн слышался гораздо отчетливее, чем обычно.

На небе сияла похожая на жемчужину белоснежная полная луна.

Дома тонули в лунном свете, казалось, будто они погрузились на дно глубокого озера.

Белой полосой тянулась дорога.

Она вела к Мигитахаме.

Подул ветер, и белевшие в ночи лепестки сакуры закружились в воздухе. Я вспомнил, что цветение в Хамадоори начинается на две-три недели позже, чем в Токио.

Волны шумели все громче.

Я в одиночестве стоял в темноте.

Свет сам по себе не в силах разогнать тьму.

Он лишь ищет, что именно ему осветить.

И меня он никогда не находит.

Так я и продолжаю жить – в темноте…

Когда я вернулся домой, все уже спали, устроившись на полу.

Я переоделся в пижаму, лежавшую на моем футоне, опустил голову на подушку и закутался в одеяло.

Настороженно прислушиваясь к звукам и шорохам дома, я в какой-то момент задремал, а когда проснулся, слабые лучи солнца уже пробивались в комнату сквозь щель меж занавесками.

Что поделать, не везет тебе… Слова матери эхом отдавались в груди, будто капли дождя по крыше. Я крепко сжал кулаки под одеялом и осторожно, чтобы не разбудить Сэцуко, спавшую рядом, отвернулся в противоположную сторону.

В качестве распорядителя похорон именно мне пришлось отправиться в дом деревенского старосты, чтобы соблюсти все формальности.

Дул свежий, но не слишком холодный ветер.

Деревья сакуры передо мной колыхались, будто соревнуясь, кто сбросит на землю больше лепестков.

Шагая вперед, я чувствовал, насколько высоко раскинулось над головой небо.

Под этим ясным голубым небом начинался новый весенний день.

«Я стараюсь изо всех сил», – подумал я.

«Можно, я больше не буду стараться?»

Я неустанно старался с тех самых пор, как узнал о смерти Коити.

А еще и до этого, на работе. Впрочем, теперь усилия были иного рода – я старался, чтобы выжить.

Не то чтобы я хотел умереть – просто устал стараться.

С ветки сакуры слетела прямо вниз какая-то неизвестная мне птица с белой грудкой – не воробей, не голубь и не камышевка. Совершенно не обращая на меня внимания – хоть она, несомненно, и слышала мои приближающиеся шаги, птица принялась деловито расхаживать по гравию, точно молодой учитель у доски с куском мела в руке за спиной.

Сдвинувшись левее, птица пропала из моего поля зрения. Когда я обернулся, ее уже нигде не было.

Лишь лепестки сакуры все падали на землю. Я подумал, что, быть может, эта птица – на самом деле Коити?

Время текло медленно. Я старался идти быстрее, но шаги мои будто тонули в глубокой тишине. Если время тянется так неспешно, что даже невозможно уловить его ход… тогда, может, смерть – это когда время останавливается и только ты остаешься в этом пространстве… или когда и ты, и пространство исчезаете, и только время течет дальше… Куда же ты отправился, Коити? Неужели тебя теперь нигде нет?

К моему возвращению в доме уже стояли венки, раздвижные двери были сняты и всюду сновали женщины в передниках. Похоже, это пришли помогать родственницы Сэцуко и наши соседки. Они принесли с собой разделочные доски и ножи. Слышно было, как на кухне уже что-то нарезают в несколько рук.

Я вспомнил день нашей с Сэцуко свадьбы – она состоялась здесь, в этом доме. Ей тогда исполнился двадцать один год, но я знал, что это не первый ее брак – Сэцуко пытались выдать замуж за кого-то из дальних родственников в Футабе, но что-то там не заладилось, и она вернулась в родительский дом. Мы с ней ходили в одну и ту же школу в Ясаве и часто пересекались по дороге или в школьном саду, поэтому никакого официального знакомства устраивать не стали. Все решилось в один миг, и вот в один день я, одетый в штаны-хакама[49] и накидку с фамильными гербами, в сопровождении родных и друзей иду забирать Сэцуко. Дом ее – всего в половине ри[50] от нашего, поэтому не прошло и часа, а мы с Сэцуко – она была в белом кимоно – уже вернулись к нам. В белом… впрочем, нет… кимоно было черное… да точно, какое белое – это головной убор у нее белый был, невесты ведь не носят белое…

Когда в воздухе начали витать сладковато-соленые ароматы готовящейся пищи, на веранде показался настоятель храма Сёэн-дзи.

– Приношу свои соболезнования. Заупокойную службу сегодня проведу я, – сказал он и сразу направился в комнату, где стоял алтарь.

Настоятель присел у алтаря и два раза ударил по стенкам металлической чаши – тут же рядом с ним опустились на колени и сложили в молитве руки члены нашей семьи и другие жители деревни, последователи Истинной школы Чистой земли[51].

Глядя на прикрывавшую лицо Коити белую ткань, на пламя и дым, поднимавшийся от свечей, я заметил, что маленькие хризантемы на алтаре кто-то поменял на цветки бадьяна. Меня вдруг пробрала дрожь, так что, казалось, даже кровь застыла в жилах.

– Так я слышал. Однажды Будда находился в Шравасти, в роще Джета, в саду Анатхапиндады. Вместе с ним там находилась великая сангха[52] бхикшу[53], числом тысяча двести пятьдесят человек. Все они были великими архатами[54] и знали все обо всем. Старшим среди них был Шарипутра. Также там были такие великие ученики, как Махамаудгальяяна, Махакашьяпа…[55]

Я закрыл глаза, выровнял дыхание и попытался сосредоточиться на «Рассказанной Буддой сутре Амиды», но дрожь все не унималась, а к горлу будто подступил комок крови. Я боялся, что меня сейчас вывернет наизнанку.

Наму амида буцу, наму амида буцу, наму амида буцу… Голос молившейся матери гудел справа от меня. Я пошевелил губами, пытаясь присоединиться к песнопению. Дыхание мое сбилось, будто я только что пробежал кросс, и несколько минут я не мог выдавить из себя ни звука, только чувствовал, как холодеют мои ладони, сложенные в молитвенном жесте.

Отец с матерью всегда читали молитву утром и вечером, как бы плохо они себя при этом ни чувствовали.

Рассказывать о злоключениях наших предков входило в обязанности отца. Мама молча слушала, занимаясь параллельно вязанием или штопая одежду, и, судя по выражению лица, его истории ей нравились.

– Вообще-то мы не всегда жили здесь, в Соме. Во второй половине периода Эдо, в третьем году Бунка[56], то есть почти двести лет назад, наши предки попали в такую передрягу, что им пришлось бежать из провинции Эттю сюда.

Эттю – это теперь префектура Тояма[57], и там, в квартале Фуцукамати поселения Нодзири уезда Тонами, находился храм Фуган-дзи, а настоятелем его служил Дзёкэй. Его второй сын, Корин, основал храм Дзёфуку-дзи в Харамати, третий сын, Ринно, – храм Сёсай-дзи в Соме, четвертый сын, Хосэн, – храм Сёфуку-дзи в Футабе. Потом их стали называть «Три изначальных храма».

Примерно в то же время из Эттю в Сому прибыл еще один монах, который основал в Касиме храм Сёэн-дзи. Он был вторым сыном Энтая, настоятеля храма Сайон-дзи в деревне Асо уезда Тонами, звали его Какунэн.

С мотыгой и плугом он сам выходил на работу в полях, копал соляные пруды, выращивал рис на продажу, и каждый год, возвращаясь в Эттю, привозил оттуда по десять семей переселенцев, да еще и выступал для них поручителем, поэтому его прозвали «монахом-путешественником».

Что до наших предков, то семь поколений назад они проживали все в той же деревеньке Асо уезда Тонами – ныне префектура Тояма, где и святой Какунэн.

В те времена не было ни поездов, ни автобусов, поэтому они отправились из Эттю до Айдзу на своих двоих, минуя на своем пути Нихонмацу и Кавамату, пересекли перевал Ягисава и наконец оказались в Соме. Путешествие заняло, по их рассказам, шестьдесят дней.

Они не привезли с собой практически никаких вещей – только то, что было на них надето, зато захватили молодую веточку хурмы, воткнутую для сохранности в свежую головку редьки, рассчитывая посадить ее на новом месте. Чтобы хурма начала плодоносить, требуется немало времени – не зря же говорят, что, мол, персик и каштан – три года жди, а хурму – все восемь, и все-таки наши предки полагались именно на нее – она должна была спасти их от голода в неурожайный год.

И потому в любом саду последователей Истинной школы Чистой земли растет дерево хурмы, посаженное их далекими предками, а зовем мы ее обычно «хурмой Рэннё»[58] или «хурмой Тоямы». У нас здесь предпочитают второй вариант.

Последователи Истинной школы Чистой земли основали множество поселений в округе. В Касиме это Акаги, Юноки, Кабанива, Оямада, Ёкотэ, Минамимигита, Китамигита, Тэраути, Китаэби, в Соме – Накамурамати, Оономура, Иитатэмура, в Харамати – Исигамимура, Оотамура, Такахирамура, Камисибуса, Оомика, Сидокэ, Китахара, Кайбама, в Одаке – Окада, Канафуса, Фукуура, Намиэ, Укэдо, Футаба, Оокума.

И вот наши предки принялись осваивать эти заброшенные земли. Хороших участков, подходящих для земледелия, им не досталось – пришлось селиться на узких полосках солончаков у моря или в горах, где много ущерба приносили дикие звери.

В Соме расположено множество храмов разных школ – Тэндай, Сингон и Сото.

Умерших здесь хоронили в земле, а вот приверженцы Истинной школы Чистой земли своих покойников кремировали. В Соме в гроб клали шесть медных монеток, палку для ходьбы и соломенные сандалии, а мертвеца заворачивали в саван, таким образом готовя его к путешествию в мир иной, тогда как последователи Истинной школы верили, что сразу же после смерти человек оказывается в Чистой зем-ле, поэтому достаточно лишь одеть тело во все белое.

В Истинной школе Чистой земли нет понятия о «счастливых» и «несчастливых» днях, так что провести похороны могут когда угодно – это все равно своего рода «празднование». Похороны не считаются скверной – не нужно ни клеить табличек с извещением о чьей-то кончине, ни использовать соль для очищения.

Домашние алтари в Соме традиционно небольшие, тогда как последователи Истинной школы Чистой земли выбирают роскошные божницы шириной от шести до двенадцати сяку[59], которые становятся буквально главным местом в их домах.

В Соме люди ставят на алтари таблички с посмертными именами родственников, а приверженцы Истинной школы вносят имена в семейные списки умерших.

В домах в Соме помимо синтоистских божниц устраивают еще алтари в честь Дайкоку, бога-покровителя домашнего очага, и Кодзина, божества кухни, и повсюду приклеивают бумажные талисманы – на ворота и колодцы, в гостиной, в конюшне, на кухне и даже в уборной. Среди наших же предков синтоистские алтари были не приняты.

В Соме трепетно относятся ко всем синтоистским и буддийским праздникам и дням поминовения усопших, тогда как для верующих Истинной школы Чистой земли они не имеют такого значения – мы и на Новый год не украшаем ворота сосновыми ветками. На праздник Бон тоже не сооружаем алтарей и не зажигаем огонь. Нет, вы просто представьте – этот огонь должен показать умершим дорогу домой. Как будто без этого они, уже переродившиеся в будд и достигшие просветления, не доберутся! Что за глупости!

Обычно на Бон делают фигурки из огурцов и баклажанов, втыкая в них конопляные стебли – что-то вроде ножек, и устанавливают их на алтари. Огурец изображает лошадь – она должна помочь духам предков побыстрее прибыть домой, баклажан же символизирует быка, который ходит медленно и, следовательно, умершие на обратном пути могут подольше задержаться в мире живых. Но наши почившие предки – не идиоты. И приходят к нам почаще, чем раз в году. В момент смерти они уже перерождаются в будд и возвращаются в родные дома из Чистой земли, чтобы непрестанно охранять наш покой. Наивно полагать, что они посещают живых только на неделе праздника Бон.

«Восславь же Амиду – и отовсюду явятся к тебе неисчислимым множеством другие будды, возвещая покой и счастье». Так гласит молитвенная книга Истинной школы Чистой земли. Это означает, что если мы будем исправно возносить молитвы Будде Амиде, наши умершие предки, переродившиеся в Чистой земле, вернутся, чтобы защитить нас. Повторяйте же: «Спаси меня, денно и нощно и во веки веков! Спаси меня, денно и нощно и во веки веков!»

Покровителем клана Сома считается воплощение божества Мёкэн[60], которому поклоняются в трех святилищах – Накамура-дзиндзя и Одака-дзиндзя в Соме и Ота-дзиндзя в Харамати. Каждый год с двадцать третьего по двадцать пятое июля проходит «праздник лошадей», но даже на это время последователи Истинной школы Чистой земли не прекращают полевые работы. Говорят, бывало и такое, что разгневанные «местные» пытались отобрать у наших предков тяпки.

Мы называем людей из Сомы «местными», а они в свою очередь кличут нас «людьми из Каги», презрительно добавляя, что мы «понятия не имеем, как следует отправлять обряды».

Да, нашим предкам и в самом деле пришлось изрядно настрадаться. Правитель Сомы позволил им занять эти земли и пообещал, что они перейдут во владение наших предков, если те их расчистят. Они старались изо всех сил, обрабатывая земли, но правитель не позволил им подвести воду к полям.

Как ни крути, а в земледелии без воды никуда. Ох, и тяжко же было нашим прародителям. Они пытались поговорить с «местными», но те даже на порог не желали пускать «людей из Каги». В итоге последователям Истинной школы ничего не оставалось, кроме как собраться и построить собственное водохранилище, а уже оттуда наконец-то провести воду к полям.

По утрам и вечерам наши предки пели гимн Истинной веры, восхваляя Будду, «местным» же казалось, будто они плачут по своей далекой родине в надежде вернуться туда, поэтому их в шутку прозвали «плаксами из Каги».

Все это чрезвычайно прискорбно. Но как учил преподобный Синран[61], славящий Будду да не встретит препятствий. И сколько бы боли и печали ни испытали наши предки, возделывая заброшенные земли и подвергаясь гонениям, они никогда не сходили со своего пути. Так и мы должны принимать как должное все, что происходит с нами, и просто продолжать жить…

Бом, бом, бом, бом, бом! Тишину дома нарушил привычный уху бой стенных часов, висевших здесь еще задолго до моего рождения.

Я подумал о том, что Коити этого уже не услышит, и, почувствовав себя как-то странно, уставился на раскачивавшийся то в одну, то в другую сторону золотистый маятник. Когда бой часов наконец умолк, стало так тихо, как будто все вокруг погрузилось под воду, и я не мог отделаться от мысли, что Коити прислушивается к этой тишине…

Еще до того, как пробило шесть, в доме собрались последователи Истинной школы Чистой земли из Китамигиты и соседней Минамимигиты с ритуальными лентами на шеях. Вместе с настоятелем храма Сёэн-дзи они устроились перед алтарем и принялись молиться.

Когда ночное бдение подошло к концу, мы сняли перегородки, отделявшие комнату с алтарем от гостиной, и в получившемся просторном помещении в шестнадцать татами накрыли для поминок три складных стола.

Отец научил меня, что сказать в качестве главного распорядителя похорон. Я в точности последовал его указаниям, выступая перед собравшимися на поминки.

– Хочу искренне поблагодарить всех за то, что, несмотря на занятость, вы смогли присутствовать на церемонии поминовения моего сына Коити. Он скончался тридцать первого марта в своей квартире в Итабаси в Токио. Ему был двадцать один год. Мы приготовили для вас легкие закуски. Приглашаю вас разделить с нами эту скромную трапезу и вместе с тем отдать дань памяти умершему. Похороны завтра в полдень. Еще раз благодарю вас за поддержку!

Я сел напротив настоятеля. Принесли еду – тушеный корень лопуха, сваренные в соевом соусе овощи, овощи в белом соусе, обжаренные в кляре горные травы, соленья и другие постные блюда. Перед каждым из гостей поставили по тарелке и чашке, а я на правах главного распорядителя обходил присутствующих с бутылкой «Оку-но мацу» в руках и подливал им саке.

– Мне казалось, Коити только недавно двадцать стукнуло… Такой молодой, и вдруг…

– Никогда не знаешь, что с человеком случиться может.

– Что тут скажешь… Невозможно поверить, Коити…

– Ужасно все это.

– Держитесь!

– А ведь буквально незадолго до этого Сэцуко рассказывала, что он уехал в Токио, сдал государственный экзамен по рентгенологии. Я так гордился им, сказал, что теперь-то все у него впереди, и вот… Как жаль, что так вышло…

– Бедный мальчик.

Осаму, второй сын Маэды, жившего в трех домах от нас, привел с собой молодую женщину.

– Все так внезапно случилось… – произнес он, потупив взор.

– Супруга твоя? – спросил я.

– Да, мы с Томоко поженились в начале этого года. Церемония прошла в Умэдо, в Намиэ, а банкет – в гостинице «Маруя» в Харамати. Коити тоже там был, произнес речь и выглядел просто отлично. И потом, когда официальная часть закончилась, мы славно повеселились, пели наш школьный гимн. Кто же знал, что это будет наша последняя встреча…

Тяжело вздохнув, Томоко, не вставая, достала из сумочки белый носовой платок, промокнула выступившие в уголках глаз слезы и высморкалась, потом опять положила руки на согнутые колени. Ее гладкий лоб и круглые щеки делали выражение и так детского лица еще более наивным.

– Мы с Коити так все время и проучились в одном классе – в младшей школе Мано, средней школе Касимы и старшей школе Харамати. В школьном журнале его фамилия шла сразу за моей – Маэда, потом Мори, поэтому его всегда вызывали после меня… В старшей школе мы вместе ходили на секцию кэндо[62]. Он стал моим самым близким другом. Я был главным в нашей секции, а он – моим заместителем…

Я слышал об этом впервые.

Ни Коити, ни Ёко не питали ко мне особенно теплых чувств – они почти меня не видели, да я и сам толком не понимал, о чем с ними разговаривать.

И хоть это были мои родные дети, в общении с ними я ощущал какую-то неловкость, будто мы друг другу чужие.

И тут вдруг… Я подумал, что, наверное, у сына остались друзья и в Токио – все-таки он проучился там три года, может, даже девушка у него была. Спросить у жены я не мог – она страдала еще больше моего. Впрочем, эти люди, если они вообще существовали, все равно уже не успели бы на завтрашние похороны.

Держась рядом, Осаму с Томоко приблизились к алтарю и, накинув четки на большие пальцы, соединили ладони и затянули молитву. Закончив, они поклонились и опустили руки.

– Пожалуйста, взгляни на него. В последний раз, – сказала Сэцуко Осаму.

Тот присел у изголовья Коити, сложил ладони и поклонился, а Сэцуко приподняла белую ткань, показывая ему лицо нашего сына.

Осаму взглянул на него, не разжимая ладоней.

– Он как будто спит… Не могу поверить…

Еще раз соединив ладони, Осаму отошел обратно к Томоко.

Подливая в кружку Осаму еще саке, я подумал о том, что мы ни разу не выпивали с Коити и не выпьем больше никогда – не стоит и мечтать об этом. Тут вдруг что-то мелькнуло на периферии зрения… птица, та самая, которую я повстречал сегодня утром по дороге к дому старосты, с белоснежной грудкой. Я подумал, что это точно Коити… Хотя, наверное, все дело в том, что я уже изрядно набрался – окружающие активно подливали алкоголь и в мою чашку тоже.

– Коити отправился в Чистую землю?

Стонущий голос Сэцуко донесся до моих ушей.

Я и не заметил, как она оказалась рядом с настоятелем Сёэн-дзи.

– В учении Истинной школы Чистой земли мы не говорим, что человек «умирает» – он «отправляется в мир иной», где перерождается в будду, поэтому нет нужды предаваться печали. Будда Амида поклялся спасти всякую жизнь. Достаточно лишь славить имя его, и будешь спасен – так он молвил. Переродиться в будду, достигшего истинного просветления, – это и есть спасение, и, перерождаясь, мы оказываемся на стороне тех, кто призван помогать живущим. Умершие становятся бодхисаттвами – святыми, рангом ниже, чем сам Амида, и в качестве его сподвижников являются, чтобы спасти всех, кто страдает в нашем бренном мире. Поэтому со смертью все не заканчивается. Отправившиеся в мир иной продолжают вести нас вперед через те славословия, что мы возносим Амиде. Поминки, похороны, заупокойная служба на сорок девятый день – это ведь все не для того, чтобы оплакивать ушедших, скорбеть по ним или благословлять их память. Мы проводим все эти церемонии в знак благодарности умершим, что даруют нам связь с Буддой. То же касается и первой годовщины смерти. В эту дату мы благодарим покинувших этот мир за то, что они соединяют нас с Буддой, приглядывают за нами до тех пор, пока мы сами не отправимся в Чистую землю вслед за ними.

Я заметил, как напряглись руки Сэцуко, неподвижно лежавшие у нее на коленях. Пальцы ее зашевелились, будто она пыталась что-то схватить…

– Но ведь Коити был всего двадцать один год… Он умер в своей квартире в Токио в полном одиночестве, никто даже не позаботился о нем… Полиция настояла на вскрытии, а ведь на нем ни царапинки не было… В свидетельстве о смерти написали лишь, что он умер из-за болезни или по естественным причинам, но на самом деле никто так и не знает, когда и от чего Коити скончался… Может, он мучился… звал маму…

Человек тридцать собравшихся на поминки вдруг разом замолчали, и, словно вторя этой тишине, стенные часы пробили семь.

Мы будто увидели, как поток времени буквально извергается прямо на нас.

Молчание прервал мягкий голос настоятеля:

– Размышлять о последних мгновениях чьей-то жизни – это самая скверная из людских привычек. Мы, живые, все продолжаем думать, «хорошая» была смерть или «плохая». Но ведь, получается, это исключительно наше субъективное суждение – что считать «хорошей» смертью, а что – «плохой». В Айдзу есть статуя милосердной богини Каннон, что покровительствует быстрой и тихой смерти. Говорят, поклоняться ей начали с тех пор, как один юноша помолился о том, чтобы его родители отошли в мир иной спокойно и без страданий. В последнее же время богиню посещают не только дети, но и их отцы с матерями. Старики, не желая становиться обузой для своих семей, просят Каннон даровать им мирную смерть. А когда через несколько лет они и в самом деле умирают, например, от сердечной недостаточности, их сыновья и дочери принимаются рассуждать о том, какими замечательными они были и как тихо ушли в Чистую землю, не обременяя свои семьи, – лучшей смерти и пожелать нельзя, и да ниспошлет ее милосердная богиня и им самим. И это считается «хорошей» смертью.

Но вот проходят заупокойные службы седьмого, четырнадцатого, сорок девятого, сотого дней, первая годовщина смерти, и дети начинают говорить, что, мол, хорошо было бы провести с родителями хотя бы последнюю неделю, хоть три-четыре дня – держать за руку, беседовать – вот уже внезапная смерть и не кажется им такой «хорошей». Это ведь все еще одна и та же смерть, но как меняется восприятие – все потому, что мы судим только из своих представлений. Поэтому и не нужно строить догадок о чьих-то последних минутах. Неважно, как именно умер Коити – Будда Амида, как и поклялся, принял его в Чистой земле и даровал новую жизнь в качестве бодхисаттвы, каким он и вернется к нам, ныне живущим.

Сэцуко вся затряслась.

– Но могу я еще раз… Еще раз поговорить с моим сыном? Хоть он теперь и бодхисаттва…

– Восславь имя Будды, и тогда…

Сэцуко глубоко вдохнула и, сжимая левой рукой дрожащую правую, попыталась успокоиться, но у нее ничего не вышло. Она ничком повалилась на татами, сотрясаясь от рыданий.

Ей вторила Ёко, сидевшая напротив столба.

Я не плакал – лицо застыло, будто мне надавали крепких пощечин, только губы скривились так, что стало больно.

Настало утро.

Пятое утро с тех пор, как Коити умер.

До этого я, лежа в кровати, некоторое время обычно размышлял, где я и что делаю, который теперь час, и только потом открывал глаза, сейчас же я вскакивал с постели от одной мысли о том, что мой сын мертв.

Эта ужасная правда каждое утро врывалась в мой сон, точно бейсбольный мяч, брошенный мальчишками прямо в оконное стекло, с громким треском влетающий в дом. Ночью я спал беспокойно.

В доме было еще темно, но уже чирикали воробьи, и тихонько вторили им камышевки. Интересно, а какой голос у той птахи с белоснежной грудкой?.. Я попытался собрать в единую картину разрозненные куски сновидений, но тут мое внимание привлек какой-то запах.

Пахло чем-то подгнившим – кажется, это еда и напитки, оставшиеся после поминок, а еще…

Похоже, тело начало разлагаться. Теплая погода сделала свое дело.

Чувства переполняли меня, но какие именно, понять я не мог – просто слишком устал. Я был практически истощен, и все же продолжал ощущать внутреннее напряжение. Мое физическое тело будто заняло оборонительную позицию по отношению к эмоциям. Я не мог больше это терпеть – эту печаль, эту боль, эту ярость…

Желудок вдруг скрутило – будто невидимый кулак резко сжал внутренности. Я пошевелил правой ладонью под одеялом, потирая живот.

Запах все еще стоял в комнате.

Я закрыл глаза и сосредоточился на своих ощущениях.

Через ноздри запах проникал в мое тело, попадал в кровь и разносился все дальше… Казалось, я тоже гнил изнутри – вот только я все еще был жив.

Все закончилось.

Все закончилось, но я был жив…

Я должен продолжать жить, должен похоронить Коити.

Жить…

После завтрака Сэцуко протянула мне что-то, завернутое в фуросики. Развязав сверток, я увидел траурный костюм. Мне одолжил его председатель нашего товарищества соседей.

Я надел черное кимоно из тонкого блестящего шелка с изображением пяти родовых гербов и хакама, а Сэцуко помогла с завязками и поясом.

Принесли гроб, сделанный из дерева павловнии.

Мы положили в него тонкий футон и подушку.

Потом мы приподняли тело Коити, чтобы завернуть в покрывало, на котором он лежал.

Сэцуко повесила на шею нашего сына ритуальную ленточку, а затем мы всей семьей взялись кто за его голову, кто за руки, кто за туловище и перенесли его в гроб.

Моя мать склонилась у гроба и вложила четки в ладони Коити, соединив их у его груди.

Настоятель Сёэн-дзи положил на тело Коити сложенный в три раза листок бумаги с именем Будды Амиды.

– Поскольку при жизни Коити не получил монашеского имени, я как настоятель храма, прихожанином которого он являлся, сам проведу церемонию пострига – поклянусь от лица Коити в верности Трем сокровищам: Будде, закону и монашеской общине, и да найдет он в них спасение!

Все мы сложили руки в молитве.

– Нелегко принять человеческий облик, но мы уже его приняли; нелегко услышать голос закона, но мы слышим его, и если нам не спастись в этой жизни, значит, суждено в следующей – так станут же Три сокровища нашим пристанищем!

Настоятель три раза приложил бритву к волосам Коити, изображая, будто сбривает их.

– Пусть Будда станет моим пристанищем!

И да постигну я великий путь, поклявшись вместе с другими живущими следовать его учению.

Пусть закон станет моим пристанищем!

И да погружусь я вместе с другими живущими в кладезь знаний Будды, преисполняясь бескрайним океаном мудрости.

Пусть община станет моим пристанищем!

И да будем мы едины вместе с другими живущими, не встречая препятствий на пути своем.

Закон превыше всего, закон глубок и деликатен, и во веки веков нелегко оказаться пред ним, но мы взираем и обращаемся в слух, принимаем и сохраняем его. И да откроется нам истина Будды.

Настоятель вручил мне листок бумаги с посмертным именем моего сына.

Скончался тридцать первого марта пятьдесят шестого года Сёва

Монашеское имя: Сяку Дзюнко

Мирское имя: Мори Коити, двадцати одного года от роду

– Будда велит нам, принявшим постриг, отринуть земное имя и зваться попросту его послушниками. Сын ваш также перешел в это новое воплощение, поэтому иероглиф «сяку» в его новом прозвании будет знаменовать ту связь, что есть теперь между ним и Шакьямуни. Знак «дзюн» говорит о том, что он последует учению Будды. Ну а последний иероглиф, «ко», я взял из его мирского имени – Коити.

Настало время выносить гроб на улицу – похоронный обряд подошел к завершению.

Мы окружили гроб и на прощание положили внутрь цветки хризантемы.

Потом закрыли крышку. Шестеро наших родственников-мужчин подняли гроб и понесли к прихожей.

Я же нес деревянную табличку с посмертным именем сына.

Я надел сандалии с черными ремешками и вышел из дома.

Меня ослепило солнце.

Соседи из Мигиты – и мужчины, и женщины – все были в траурных нарядах, только лица проплывали мимо меня белоснежными пятнами – в ярком свете я не мог разглядеть, кто есть кто и какое у них на лице выражение.

В воздухе летели лепестки сакуры – кажется, поднялся небольшой ветерок.

Я почувствовал аромат нарциссов.

Потом опустил глаза и заметил множество цветов под ногами.

Выходит, наступила весна.

Мой взгляд упал на катафалк из некрашеной древесины с медной гравированной крышей. Его, в отличие от всего остального, я видел четко.

Передав деревянную табличку отцу, я сделал шаг вперед и поклонился.

Солнечный свет становился все ярче. Я попытался что-то сказать, но не смог выдавить ни слова, меня пошатывало, будто я не на твердой земле стою, а колыхаюсь туда-сюда в воздухе.

Сэцуко и Ёко поддерживали меня с двух сторон под локти.

Отец заговорил вместо меня:

– Хочу выразить признательность всем за то, что нашли время прийти и проститься с моим внуком Мори Коити. Жизнь Коити была короткой, но счастливой – последнее во многом благодаря вам. Мы скорбим, но одновременно надеемся, что наша с вами связь со временем не ослабнет. Еще раз большое вам спасибо!

Как только гроб подняли, все запели прощальную молитву.

Это были те самые печальные песнопения, за которые наших предков когда-то по недоразумению нарекли «плаксами из Каги».

Наш прапрадедушка, принадлежавший к третьему поколению семьи после переезда, еще говорил на диалекте провинции Кага. В старину гроб обычно несли на спинах, точно праздничный паланкин, четверо человек, и по дороге к месту сожжения умерших в горах за ним тянулась целая похоронная процессия, распевавшая молитвы. Гроб устанавливали на перекрещенные сваи, подкладывали дрова и солому и поджигали. За огнем следили по очереди, пока от тела не оставались одни кости. Затем родственники руками собирали их одну за другой…

Я забрал у отца табличку и присоединился к нашей небольшой процессии.

«Ну вот, теперь и вашу поминальную табличку будет кому понести!» – так в нашем поселке частенько поздравляют тех, у кого родился мальчик. Родители в ответ смеются: «Этому, что ли? Да ну!»

Коити не понесет мою поминальную табличку.

Это я теперь несу ее для него.

Руки… ноги…

Руки сжимают табличку, ноги продолжают шагать за катафалком.

У меня все еще есть руки и ноги, но я уже ни на что не годен.

Горе, обрушившееся на меня, горе, забравшее у меня все…

Я уже не чувствую ни рук, ни ног.

И все же продолжаю идти вперед, будто в полусне.

Мой сын родился двадцать третьего февраля тридцать пятого года Сёва, в один день с наследным принцем Хирономия Нарухито, и в честь этого мы назвали его Коити, позаимствовав знак «ко» из имени принца.

Этот иероглиф остался с ним и после смерти.

Сяку Дзюнко.

Коити скоро положат в катафалк.

И в катафалке повезут в крематорий.

Скоро от него останутся только кости.

Дверца катафалка закрылась.

Прогудел клаксон.

Динь-дон, динь-дон!

– Уважаемые посетители, просим вас прослушать объявление от администрации парка Уэно! Курение на территории парка разрешено только в специально оборудованных для этого местах. В иных случаях это может не только доставить неудобства другим гостям, но и вызвать возгорание. Надеемся на ваше понимание и сотрудничество!

Динь-дон, динь-дон!

Под звуки объявления густой табачный дым клубился над скамейкой, где сидели бездомные и агенты, набиравшие на службу поденных рабочих.

На стройке платили десять тысяч иен, за демонтаж – от десяти до двенадцати тысяч, а если у вас имелся опыт электротехнических или строительных работ, то дневной оклад путем переговоров можно было поднять до тринадцати-пятнадцати тысяч. Если опасная деятельность вам претила, стоило только заполучить водительское удостоверение и мобильный телефон, и вот уже вы можете подвизаться в какой-нибудь гораздо более простой поденной работенке. Например, за помощь фирмам в переезде в новые здания или за сбор и демонтаж площадок для уличных мероприятий в день вы могли заработать от шести до десяти тысяч. Правда, те, кто хочет таким заниматься, наверное, должны бы свернуть свои палатки и переселиться в ночлежку, или хотя бы обратиться за помощью в отдел соцзащиты.

Однако большинству из жителей парка Уэно уже нет нужды работать, чтобы содержать кого-то. Нет больше никаких обязанностей – ни перед женой с детьми, ни перед родителями, младшими братьями и сестрами, остается только добыть денег себе на пропитание, и в этом смысле поденная работа представляется уже не настолько привлекательной.

Когда-то у нас были семьи. Были дома. Никто из нас изначально не жил в палатке, кое-как сооруженной из гофрокартона и брезента, никто не хотел стать бездомным. Просто так сложились обстоятельства. Среди нас, например, были те, кто взял займ под необоснованно высокий процент у нечистого на руку ростовщика и не смог расплатиться, так что пришлось бежать из дома под покровом ночи. Другие попадали в тюрьму, украв деньги или избив человека, потом выходили на свободу, но так и не могли вернуться к своим семьям. Некоторые, потеряв работу, лишились и дома – жены бросали их, забирая с собой детей и отнимая все имущество, и, впав в отчаяние, они предавались выпивке и азартным играм. Сколько я видел таких бездомных мужчин лет сорока-пятидесяти в пиджаках – они все продолжали ходить в службу занятости в надежде отыскать местечко себе по душе, но ничего не получалось, и они погружались в апатию, становясь больше похожими не на людей, а на пустые скорлупки цикад.

Конечно, выбраться можно из всякой ямы, но вот если соскользнул с отвесного обрыва – как ни крути, а твердо стоять на ногах в жизни уже не выйдет. И падение остановит лишь смерть. Тем не менее до этого нужно еще дожить, а значит, приходится перебиваться какими-никакими заработками.

Например, осенью можно собирать опавшие с деревьев плоды гинкго, мыть, просушивать на циновках и продавать.

Можно порыться в мусорных баках у станции – в магазине подержанных книг старые журналы с мангой и еженедельники пойдут по нескольку десятков иен за штуку. При этом гораздо лучше идут не серьезные издания, а те журнальчики, на обложках которых напечатаны фотографии симпатичных девиц в купальниках или нижнем белье. Некоторые из бездомных устраивали собственные импровизированные книжные лавки, раскладывая журналы на полотнище брезента для продажи. Рассказывали, впрочем, что к таким частенько являлись парни из местных банд якудза, требуя отдать часть выручки, а иногда на горе-торговцев нападали свои же – другие бездомные, при этом дело часто доходило до драки, а бывало и такое, что несчастного сбрасывали на железнодорожные пути, где его сбивала электричка. Если какая-то вещь задерживалась в наших руках больше чем на час, вероятность лишиться ее тем или иным способом резко возрастала, поэтому мы жили в постоянном беспокойстве и страхе.

В этой связи гораздо более выгодно было зарабатывать на алюминиевых банках – собрал и в тот же день получил за них деньги. Взяв с собой многоразовые полиэтиленовые пакеты, мы отправлялись добывать банки по обочинам дорожек, на газонах и в мусорных баках. В пунктах приема, куда мы их приносили, за одну банку давали две иены, за сто выходило двести иен, чтобы заработать тысячу – нужно было собрать пятьсот, две тысячи – тысячу банок…

Я поселился в парке Уэно, когда мне было шестьдесят семь. Не помню, сколько раз с тех пор я видел бронзовую статую Сайго Такамори. Он, как обычно, стоит, повернувшись к торговой улочке Амэёко, и глазеет на здание универмага «Маруи». В правой руке у него собачий поводок, а левой он сжимает ножны от короткого меча, и все-таки кажется, что именно правая напряжена больше.

Сбоку от статуи растет эритрина, южноамериканское деревце – символ префектуры Кагосима. Красные лепестки его цветов усыпают все вокруг. Конусообразные цветки эритрины на кончиках веток чем-то похожи на цветы хаги, но в отличие от последних с их пастельного оттенка белыми и пурпурными лепестками, облетающими от малейшего ветерка или дождя, опавшие лепестки эритрины напоминали капли крови на циновке.

Напротив эритрины находится могила воинов сёгуната Токугава – Сёгитай, сражавшихся с императорскими войсками.

Об этом мне рассказал Сигэ.

– Изначально статую собирались установить на площади перед Императорским дворцом, но потом начались все эти разговоры, что, мол, нечего там делать этому памятнику – Сайго Такамори ведь выступил против императора в ходе Сацумского восстания. В итоге решили поставить статую в парке Уэно. Еще и изобразили его не в военной форме, а в гражданском.

Странное все-таки здесь местечко. Вот Сайго Такамори, за спиной его – могила Сёгитай, а ровно в пяти минутах отсюда – храм Киёмидзу Каннон, где хранятся ядра, которыми стреляли в битве при Уэно войска клана Набэсима, выступавшие на стороне императора.

Сёгитай – это воинское объединение, поддерживавшее правительство Токугава и лично сёгуна Ёсинобу. На первом собрании присутствовало всего семнадцать человек, а уже через три месяца их количество достигло двух тысяч. Их штаб находился тут, в Уэно.

Жители Эдо всячески поддерживали Сёгитай – так, девушки из «веселого квартала» Ёсивара презрительно звали воинов из Сацумы и Нагато[63], воевавших на стороне императора, «деревенщиной», недостойной их внимания, в отличие от самураев Сёгитай.

В тот момент, когда замок Эдо был сдан без боя и сёгун Ёсинобу покинул столицу, воины Сёгитай окончательно пали духом. А тут подоспели и выдвинувшиеся от Уэно-Хирокодзи главные силы императорской армии, по преимуществу состоявшие из самураев провинций Сацума и Сётю[64] под предводительством Сайго Такамори.

Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону, но исход сражения в конечном итоге решили пушки Армстронга[65], установленные войсками клана Набэсима на территории современного кампуса Хонго Токийского университета. Снаряды перелетели через пруд Синобадзу и попали точно в храм Киёмидзу Каннон, где скрывались самураи Сёгитай. Теперь оба снаряда вместе с цветной гравюрой, изображающей те события, выставлены на территории храма, вот только все дело в том, что ни один из них так и не разорвался. Потом даже ходили байки про воинов Сёгитай, которые, завидев летевшие в них снаряды, с криками разбегались сломя голову.

На гравюре изображен охваченный огнем сражения холм Уэно, но в действительности все было не совсем так. Императорские войска желали буквально стереть это место с лица земли – слишком прочно обосновался тут сёгунат Токугава, поэтому они запаслись маслом в лавках на Хирокодзи и с помощью него устроили пожар, в котором сгорел, в том числе, и ни в чем не повинный храм Канъэй-дзи.

Говорят, тела воинов Сёгитай не убрали с холма Уэно, даже когда пошел дождь и пожар прекратился. Не выдержав этого зрелища, монах Буцума из храма Энцу-дзи, что у Минами-Сэндзю, и храбрец Микавая Кодзабуро, рискуя собственными жизнями, выкопали на холме могилы и предали земле останки двухсот шестидесяти шести человек.

В тот же год отряды молодых самураев Бяккотай – «Белых тигров» – воевали в Айдзу[66]. На северо-востоке страны возник так называемый «Северный союз», противоборствующий императору, и «Белые тигры» сражались на его стороне, но императорская армия превосходила их численностью, так что в конечном итоге после месячной осады замок Цуруга пал.

Меньше чем через десять лет в Кагосиме, на родине Сайго Такамори, поднимется антиправительственное восстание, которое закончится самоубийством его предводителя в пещере горы Сирояма.

Вот как получается – сначала Сайго Такамори уничтожил Сёгитай и воинов Айдзу, а затем сам стал мятежником, погибшим в столкновении с императорскими войсками. А теперь его статуя и могила самураев Сёгитай оказались рядышком тут, в парке Уэно. Что это – случайность или насмешка судьбы?

Ты, Кадзу, ведь из Фукусимы? Изначально, в эпоху Эдо, вся эта территория, на которой сейчас располагается парк, принадлежала храму Канъэй-дзи. А основал Канъэй-дзи монах по имени Тэнкай, который происходил из города Такада, что в Айдзу. За храмом Киёмидзу Каннон находится пагода, в которой хранится прядь его волос. Тэнкай посадил в Уэно сакуру с горы Ёсино в Наре – интересно, кстати, что сорт, который мы называем сегодня «вишней Ёсино», возник только в последние годы правления сёгуната Токугава. Так вот, монахи Канъэй-дзи захотели восстановить прежний вид парка и обратились к другим храмам, чтобы те поделились с ними веточками сакуры, с помощью которых можно было бы привить старые деревья. На главной дорожке высажена как раз та самая сакура с горы Ёсино, а вот у входа в художественный музей – «плакучая вишня» из поселка Михару в Фукусиме. Сбоку от музея природы и науки стоит памятник микробиологу Ногути Хидэё – он ведь тоже из Фукусимы, из деревеньки Инавасиро.

Именно в этом месте в парк проникает наибольшее количество звуков извне. Подталкивая вперед нагруженный мусорными мешками с алюминиевыми банками или старыми журналами велосипед, я частенько останавливался у памятника Сайго Такамори и закрывал глаза.

Вот едут машины… тарахтят двигатели… визжат тормоза… шины шуршат по асфальту… а вот взлетает вертолет…

С закрытыми глазами мне казалось, что звуки будто отделяются от своих источников и взмывают ввысь, так что я переставал понимать, приближаются ли они ко мне или это я двигаюсь по направлению к ним – я чувствовал только, что бесследно растворяюсь в небе вместе с ними.

Тот звук…

В ушах засвистел прорезанный прибывающей электричкой воздух; вот одни люди вышли, другие зашли, состав снова тронулся и уже скрылся из виду, но скрежет металла и стук колес все еще отдаются беспорядочной какофонией звуков в голове… Страшный грохот… кажется, сейчас разорвутся барабанные перепонки, я съеживаюсь всем телом… лязганье, гудок, еще гудок… дыхание сбивается, во рту пересохло… гул затихает…

Я засунул дрожащую руку в карман куртки и достал несколько мелких монеток, чтобы купить газировки в автомате. Лишь после того, как я залпом осушил напиток, страх ушел, а перед глазами вновь была обыкновенная станция с ее повседневной размеренной жизнью.

Но вот приближается еще один состав. Сделав последний глоток, я выбросил бутылку в мусорный бак и подошел к желтой линии на платформе.

Поезд в направлении Икэбукуро – Синдзюку прибывает на платформу номер два. Пожалуйста, отойдите от края за ограничительную желтую линию.

Я сделал шаг вперед, потом еще один. Шапку я надвинул пониже, так что, думаю, никто не заметил, что глаза у меня были закрыты. Я почувствовал под ногами выпуклые блоки, сделанные на платформе для слепых, – значит, я уже на желтой линии. Я остановился, охваченный страхом, волной разливавшимся в темноте под моими сомкнутыми веками. Я судорожно прислушивался к звукам вокруг – вот цокают каблуки, шаркает разная обувь – от ботинок до сапог, кто-то говорит по мобильному, кто-то покашливает в ожидании электрички. И тут послышался знакомый грохот…

– И вот я гляжу на обратную сторону упаковки с бэнто – а срок употребления, оказывается, до сегодня! И куда теперь его… А потом подумал – может, не заметят, и не стал ничего говорить.

– Понятно.

– А на следующий день в компанию приходит сообщение…

– О том, что продукты испортились?

– Ну да…

Между памятником Сайго Такамори и могилой воинов Сёгитай стоя беседуют два мужчины, по виду – «белые воротнички». Одеты они в траурные костюмы. Один в медицинской маске, волосы у него с проседью, щурится на солнце. Другой, помоложе, держит за спиной сумку и как будто немного напряжен.

– Не лучше ли было сказать как есть? Если выбирать, я бы предпочел, чтобы меня предупредили, а не просто промолчали.

– Только представь – он не убрал коробку в холодильник и оставил в тепле, а когда попробовал наутро, запах был просто отвратительный. Вот умора!

– Но это ведь была рекомендация по употреблению, а не срок годности, так? Все было бы нормально, положи он бэнто в прохладное место. С таким же успехом он мог засунуть его в микроволновку, забыть вытащить и оставить на ночь.

В глазах правительства Мэйдзи Сёгитай были мятежниками, поэтому на самом могильном камне нет названия их объединения, зато на створках ворот прикреплены железные круги с рельефным изображением иероглифа «ги», что означает «долг».

Информационная табличка гласит, что выжившие члены Сёгитай возвели этот камень в память о товарищах, чьи останки были сожжены здесь, и с тех пор на протяжении ста двадцати лет их потомки ухаживали за мемориалом, ныне же он признан объектом исторического наследия и передан в управление администрации Токио. Искусственные цветы, возложенные к могиле, вылиняли настолько, что невозможно понять, какого цвета они были изначально, их стебельки все погнулись и поломались. На подставке для благовоний стояла пахучая пластинка от насекомых марки «Кинтё», рядом валялась разрезанная напополам двухлитровая пластиковая бутылка.

– Она в последнее время просто подсела на мукаго[67]. Готова добавлять буквально везде, даже в салат. А если не положишь, начинает ныть…

– Мукаго? Довольно старомодно, надо сказать. Хотя, вообще-то, если их сварить в подсоленной воде, получится неплохая закуска к саке, да и рис с мукагэ – это довольно-таки вкусно.

– А недавно мы ходили в ресторан, где подают угря.

– Ой, кто же сейчас угрей-то ест? Их почти и не осталось, нельзя угря часто… Это ведь исчезающий вид, мальков с каждым годом все меньше, а потому даже один способный к размножению взрослый угорь, оставленный в живых, может помочь их спасти. И это не шутка.

– Порция риса с жареным угрем – она же рассчитана на одного, разве не так? А она тут же залезла в мою миску палочками и оттяпала почти половину, даже разрешения не спросив! Сказала, мол, ей одной порции мало, не наестся. А мне, значит, пришлось пустой рис жевать, с одним перцем. И это в ресторане, где главное блюдо – угорь!

– Почем нынче рис с угрем? Тысячи две?

– В том месте, куда она нас потащила, три!

– Вот это да!

– Больше я в такие дорогущие рестораны ни ногой. Эти три тысячи иен лучше уж потратить в самом простом кафе, типа «Gusto».

– Как-как?

– Там и риса положат целую миску, и добавки можно попросить.

– Кстати, а сколько ей лет?

– Тридцать два.

– Да, молодой растущий организм – это уже не про нее.

Мужчины в траурных костюмах медленно двинулись вперед, пересекли площадь и направились в сторону храма Киёмидзу Каннон.

Посреди площади женщина, по виду – офисная работница, наклонилась, чтобы заправить тонкие джинсы в ботинки коричневого цвета. Волосы до плеч почти полностью закрывают лицо, а ее вытянутая тень напоминает журавля.

– Вот приду к ней домой, а она наверняка там гамбургеры ест.

– Гамбургеры?

– Ну, может, и не гамбургеры, но все равно, что-нибудь, да жует! Шоколадку там…

– Но ведь шоколада много нельзя.

– В целом да, но не совсем же от него отказываться! Я, например, сладкое ем. Но мой предел – это штук шесть клубничных палочек «Покки»[68], не больше. А вот к шоколадкам типа «Мэйдзи» я и вовсе равнодушен, хотя говорят, что они даже в чем-то полезны, если только не переедать.

– По мне, так если в шоколадке нет миндаля – это деньги на ветер.

Подул ветер. Участки тени перемежались с солнечными, будто ячейки причудливо сплетенной сетки. Откуда-то показалась девочка лет четырех-пяти на детском велосипеде с розовыми колесами. Выписывая круги, она старалась ехать по солнечным местам. Передняя корзинка на ее велосипеде тоже была розовой.

– А мне кажется, сладкое надо есть каждый день. Да хоть кусковой сахар, он еще и самый дешевый, ко всему прочему.

– Маршмэллоу[69].

– Что?

– Она обожает маршмэллоу.

– Ой, да все равно что резина, жевать невозможно. Я в последнее время, кажется, превращаюсь в настоящего ворчливого деда. Вот, например, сушеная иваси[70] – ее еще, знаешь, часто на закуску подают. Так я бы только ее и ел.

– Что может быть лучше иваси? И никакой ты не дед. С зубами у тебя тоже полный порядок.

Бездомная пожилая женщина проходит мимо храма Киёмидзу Каннон. Голова у нее обернута полотенцем, а к рюкзаку английскими булавками прикреплено зимнее пальто.

– Когда иваси нет в супермаркете, приходится идти искать ее в других местах.

– Сейчас ее не особо где продают, да?

– Да нет, надо только немного пройтись в округе. Ищите и найдете, как говорится.

Слышно, как заработала бензопила. Рабочий в корзине светло-голубого крана, следуя указаниям напарника, оставшегося внизу, спиливал перекрещивающиеся между собой, образуя своеобразный тоннель, ветви гинкго и дзелькв. Другие рабочие собирали упавшие ветви и связывали веревкой, а щепки подметали бамбуковой метелкой.

– В сушеных иваси и калорий-то нет – как ни погляди, полезная штука.

– Только соли многовато. У меня давление повышенное, и врач сказал, что в день мне можно употреблять не больше шести граммов соли – это включая ту, что входит в состав готовых продуктов. А без солененького и рис плохо идет. Да и к саке сушеная иваси подходит лучше всего.

– А еще мойва, мойва!

– Точно, мойва…

Проходя мимо указателя у кургана Сурибати-яма, мужчины в траурных костюмах немного ускорили шаг и двинулись в сторону входа на станцию Уэно.

Перед курганом стоят две таблички. Одна – объявление от местного отделения полиции, красными знаками на белом фоне гласит: «Вход в ночное время запрещен». Другую, из нержавеющей стали, установил Комитет по образованию района Тайто – с ее помощью можно узнать больше об истории Сурибати.

Курган Сурибати-яма. Получил свое название по внешней схожести с глиняной ступкой – сурибати. Здесь были обнаружены предметы керамики эпохи Яёй[71], а также фрагменты глиняных статуэток ханива[72]. Курган был возведен примерно тысячу пятьсот лет назад и относится к типу «замочная скважина».

Сурибати-яму венчает круглая площадка, по периметру которой растут высокие гинкго и дзельквы. Из-за их густой листвы с начала весны и до конца осени с вершины кургана практически ничего не увидеть.

Но если все-таки приглядеться, то в промежутках между стволами, ветвями и листьями можно рассмотреть зеленую ограду стадиона имени Масаоки Сики[73] – в университетские годы поэт любил играть в бейсбол с друзьями здесь, в парке Уэно. В те дни, когда на стадионе играли дети или взрослые, было слышно, как они кричат что-то друг другу, как мяч ударяется о бейсбольные биты и перчатки, как поддерживают их зрители на трибунах и семьи, оставшиеся за сеткой. Сегодня, однако, стояла тишина.

Прислушайтесь.

Слова часто спотыкаются и теряются, ведут нас окольными путями или оканчиваются тупиком, но слух никогда не подводит.

Вяло стрекочут какие-то насекомые.

Может, это первые в этом году цикады?

Может, даже цикада Кемпфера…

Или просто кузнечик, или еще кто-то…

Закаркала ворона – прячется где-то в ветвях деревьев, а три воробья чирикают, сидя на газовом фонаре посреди площади.

У памятника Сайго Такамори все еще шумит бензопила – рабочие продолжают спиливать ветки.

Возле стадиона имени Масаоки Сики жужжит газонокосилка.

Ветер задувал со всех сторон, заставляя шелестеть листву на деревьях. За ними виднелись палатки бездомных. Они скрывались за оградой зеленого цвета, части ее, сделанные из решетки, замотаны брезентом. На брезенте были изображения – облака, плывущие по синему небу, летящие чайки, два дерева на холме, двухэтажный домик с красной крышей и дымовой трубой, бегущие наперегонки к дому две собаки – одна белая, другая с пятнышками. И при этом ни одного человека.

Воробьи, сидевшие на фонаре, уже разлетелись. Я навеки застрял в сегодняшнем дне, и, кем бы я ни был в итоге, мне ужасно хотелось встретиться взглядом хоть с кем-нибудь, пусть даже не с человеком, а с птичкой…

Прямо под фонарем лежал джутовый мешок, рядом с ним – кучка опавших листьев. Осталось лишь смести их в совок и вытряхнуть в мешок, но я не вижу ни метелки, ни совка, ни единой души, никого, никого, никого…

Нет, здесь все-таки кто-то есть. По краям круглой площади стояли три каменные скамьи, и по форме, и по величине больше напоминавшие саркофаги, а на одной из них лежал лицом вверх лысеющий мужчина. Он был одет в фиолетовый свитшот и бежевые брюки, скамейку под собой застелил газетой, а сверху накрылся зеленым джемпером. Руки, сплетенные в замок, покоились на его животе, ноги в черных ботинках аккуратно прижаты друг к другу, точно связанные веревкой. Лицо неподвижно – не дернутся ни веко, ни кадык, ни губы. Дыхания тоже не слышно – быть может, он уже мертв? Даже если так, то прошло совсем немного времени…

У ног мужчины стоит полупрозрачный девяностолитровый пакет для мусора, набитый алюминиевыми банками. Штук триста, не меньше, а это шестьсот иен. На эти деньги можно и в баню сходить или душ принять в манга-кафе[74] или интернет-клубе, можно поесть горячего риса с говядиной в «Ёсиноя» или выпить где-нибудь кофе.

Правда, просто так у вас эти банки никто не примет. Каждую нужно расплющить молотком. Зимой руки при этом коченели, даже если надеть рабочие перчатки, а летом одежда пропитывалась отвратительными запахами остатков сока и энергетических напитков из банок.

Одет мужчина был настолько прилично, что обычный человек и не догадался бы, что он живет на улице. Но для меня, в свое время профессионально занимавшегося сбором банок, было очевидно, что спавший мертвым сном на каменной скамейке был бездомным.

Сигэ тоже всегда следил за собой.

Когда же это было – кажется, зимой, стояли холода – толкая перед собой велосипед, я возвращался в палаточный городок после того, как целый день собирал банки и старые журналы, и тут Сигэ, сроду не пивший, пригласил меня к себе пропустить по стаканчику.

Я открыл дверь из фанеры, внизу которой была вырезан проход для кота, снял ботинки и, извинившись за вторжение, прошел внутрь. В чужой палатке я оказался впервые.

– Тесновато у меня тут, ну да ничего, проходи, – с не свойственным ему смущением произнес Сигэ, поглаживая своего любимца Эмиля по голове и спине. Кажется, он тоже впервые принимал кого-то у себя. Эмиль блаженствовал – хвост трубой, да еще и громко мурлыкал.

На стене висели часы, узкое длинное зеркало и даже календарь с красными и синими кружками и пометками – сразу понятно, что Сигэ – человек пунктуальный, раньше, наверное, работал в какой-нибудь администрации или школе.

– Похолодало что-то, так что давай по тепленькому, – сказал Сигэ, ставя на газовую плитку кастрюлю и наполняя ее водой из пластиковой бутылки. Потом он поставил туда две банки саке «One Cup Ozeki»[75].

Полка была забита книгами, которые он подобрал на улице. Из-за того, что в палатке было темно – свет исходил лишь от фонаря, висевшего под потолком, я не смог прочитать их названий. Впрочем, они все равно вряд ли бы мне о чем-то сказали.

– Прости, из закуски только это. – Сигэ высыпал на тарелку арахис и сушеных каракатиц. – Говорят, что котам нельзя давать сушеных каракатиц – откажут лапки, и это не просто суеверие, – добавил он, обращаясь к Эмилю, который терся о край столика. – В морепродуктах, таких как кальмары или моллюски, содержится энзим, расщепляющий витамин В₁, поэтому, если есть их в больших количествах, может возникнуть дефицит витамина В₁ и вследствие этого развиться нарушение координации движения. При нагревании этот энзим перестает действовать, но каракатица, ко всему прочему, впитывает воду в желудке и набухает, увеличиваясь в десять раз, так что ее трудно переварить. Она может вызывать рвоту, резкое вздутие живота и желудочные боли. А тебе, Эмиль, я дам кое-что по-настоящему вкусное, – закончил Сигэ, доставая из висевшей под потолком продуктовой корзинки сухой корм и баночку консервов из тунца. Не успел он открыть их и перемешать, как кот тут же набросился на еду.

– Гляди, с каким аппетитом лижет. От одного этого зрелища уже чувствуешь себя сытым. Эмиль у нас в доме главный. Как появляются деньги, я перво-наперво покупаю корм для него, а уж потом на оставшиеся беру что-нибудь и себе. Двум людям в этой палатке было бы тесно, зато для человека с котом она в самый раз.

Пока мы разглядывали Эмиля, закипела вода, и Сигэ, суетясь, попытался вытащить банки, но было слишком горячо – голыми руками не возьмешь.

– Говорят, лучшая температура для саке – от тридцати до тридцати пяти градусов, но наше точно гораздо горячее – лишь бы рот не обжечь, – заметил Сигэ. Он надел рабочие перчатки и, достав банки, снял с них крышки. – Что ж, давай выпьем.

– Спасибо! И правда, давай.

Я натянул рукав свитера на пальцы, чтобы не обжечься, и взял банку. Мой взгляд упал на обратную сторону синей упаковки, где было изображено деревце-бонсай. Я сделал глоток.

– Ай, горячо! – воскликнул Сигэ.

– Как раз согреемся, в такую-то холодрыгу.

Я не стал говорить ему, что не пью.

Когда наши банки опустели примерно наполовину – теперь на упаковке стала видна надпись «A Cup of Happiness»[76], до отвала наевшийся и вылизавший шерсть Эмиль забрался к Сигэ на колени и свернулся клубочком.

Сигэ молча гладил кота. Он будто хотел заговорить, но не мог найти подходящие слова. Лицо у него раскраснелось – похоже, он тоже выпивал не часто.

– Сегодня у моего сына день рождения. Тридцать два года исполняется. Единственный ребенок, поздно родился – нам уже по сорок было…

Я ждал, пока он продолжит – пауза затянулась. Страшно было оказаться в ограниченном пространстве палатки лицом к лицу с человеком, который совершенно по-другому прожил свои семьдесят два года. Я бросил взгляд в один из углов, где висели сковородка, деревянная ложка, палочки для еды и кастрюля – что-то вроде импровизированной кухни, потом посмотрел в окно, вырезанное из картонной коробки, и отхлебнул еще саке, которое к тому времени стало уже гораздо прохладнее.

– Когда я ушел, ему было всего десять. Теперь-то, наверное, он уже и семьей обзавелся, может, даже свои дети есть… – наконец нарушил молчание Сигэ, будто не делая шаг вперед, а, наоборот, отступая назад. – Я сбежал, потому что совершил ошибку и больше не мог спокойно расхаживать по этой земле, глядя людям в глаза. Уверен, жене с сыном тоже нелегко было – наверняка много разговоров за спиной ходило. – Сигэ прищурился, и мне показалось, что он как будто резко постарел.

Банка с саке опустела еще до того, как он договорил. Без алкоголя я почувствовал себя ужасно беспомощным, словно голым, вот только открывать свою душу нараспашку мне не хотелось – я не спешил рассказывать Сигэ, что тоже родился в восьмом году Сёва, что мне, как и ему, семьдесят два и что моему сыну, если бы он остался жив, сейчас было бы сорок пять.

Я лишь пытался не допустить того, чтобы опьянение накрыло меня волной печали.

Преследовавшие меня воспоминания прошлого я убрал в дальний ящик. А запечатало его время. Снимать печать с ящика ни в коем случае нельзя. А если откроешь его – прошлое тут же утянет на дно.

– Думаю, они оба обижены на меня. Вот только не им одним я доставил неприятности… – Голос его звучал вяло, беспомощно, будто он бредил – совсем не похоже на Сигэ. – И даже после смерти я не смогу вернуться домой. Я об этом позаботился – уничтожил все, что хоть как-то может помочь установить мою личность, а то ведь непременно свяжутся с моей семьей. Когда я умру, меня похоронят где-нибудь в безымянной могиле. – Закончив, он шумно выдохнул. – Говорят, завтра в Канто придет тайфун. – Он выпрямился и продолжил как ни в чем не бывало, в своей обычной манере: – Ты куда-нибудь собирался, Кадзу?

– Нет. Хотел у себя посидеть, – ответил я под стать ему, тоже расправив плечи.

Тогда он позвал меня сходить в библиотеку. Если двигаться по улице Сёва-доори до квартала Ирия, а потом по Кототой-доори в сторону реки Сумида, окажешься перед центральной районной библиотекой Тайто. Там можно читать книги и журналы, в отделе аудио- и видеоматериалов – брать кассеты, пластинки и наушники, а еще на полках полно литературы по истории родного края и культуре. Сигэ объяснил, что даже если остаться там на целый день, с девяти утра и до восьми вечера, никто ничего не скажет, но меня смутило то, с каким исступлением его длинные пальцы сжали опустевшую банку из-под саке, и я, ответив, что не силен в грамоте, отказался и вышел из палатки наружу.

Наверное, Сигэ нуждался в ком-то. Ему просто необходим был слушатель. Если бы я задал вопрос, он рассказал бы все. Например, о той ошибке, что он совершил. А если бы я сделал вид, что мы друг другу не чужие люди и я готов его выслушать, да еще и под баночку-другую разогретого «One Cup Ozeki»… это могло посеять ростки дружбы между нами, вот только когда кто-то доверяет вам свой секрет, он и от вас ждет того же. И секрет – это не обязательно то, что мы пытаемся скрыть. Некоторые вещи становятся секретом, когда мы решаем больше о них не говорить.

Всю свою жизнь я только и думал что о людях, которых со мной не было. Не было рядом. Не было больше на этой земле. И я не мог говорить о них с теми, кто все еще оставался здесь – даже с моими родными. Как будто так груз воспоминаний упадет с плеч, а мне этого не хотелось. Не хотелось предавать свои секреты.

Через месяц после того, как мы с Сигэ пили «One Cup Ozeki» в его палатке, меня не стало.

Интересно, его это расстроило?

Вот пожилая женщина с копной белоснежных волос, похожих на птичье гнездо, говорит с кем-то у палаточного городка, затягиваясь сигаретой «Хай-лайт». О том, что Сигэ замерз насмерть…

Когда он умер? Где его похоронили? А книжки из его палатки – их, наверное, продали букинисту? И куда делся Эмиль? Прибился к какой-нибудь другой палатке? Или его отловили и усыпили работники ветеринарной службы?

Я думал, что после смерти встречусь с другими умершими. Смогу вновь увидеть вблизи тех, кто ушел так далеко от меня, смогу вечно касаться их, ощущать рядом. Мне казалось, что смерть поможет мне понять хоть что-то. Что в этот самый миг я осознаю, для чего жил и зачем умер, увижу все ясно, точно в ярком свете, разгоняющем туман…

А потом я почувствовал, что вновь оказался в этом парке. Я так никуда и не добрался, ничего не понял. Все тот же прежний я, с бесчисленным роем сомнений, выброшенный за борт жизни, лишенный возможности существовать и все-таки бесконечно размышляющий, бесконечно чувствующий…

Мужчина, лежавший на каменной скамье на круглой площади у кургана Сурибати, все еще не проснулся. Откуда-то появился кот и принялся с треском точить когти о дерево прямо у головы мужчины, но тот даже ухом не повел. Кот был черный, с белыми лапками и грудью… а вот Эмиль, помню, был полосатый…

Спустившись по лестнице с западной стороны, в тени таксофона замерли парень с девушкой, оба в форме. По виду они тянули, скорее, на старшеклассников, чем на учеников средней школы. Парень легонько коснулся указательным пальцем ее щеки, потом провел рукой по волосам – она пристально глядела на него, точно кошка, не шевелясь, но стоило ему только обвить ее руками и приблизиться вплотную к лицу, как девушка, разом напрягшись, выскользнула из его объятий и зашагала вперед, перевесив сумку на другое плечо – на ту сторону, где шел он.

Я бросил взгляд на трубку и кнопки таксофона.

Я до сих пор помню, как все продолжал прижимать к уху телефонную трубку, хотя оттуда доносились лишь гудки – Сэцуко позвонила мне, но разговор внезапно прервался. В тот день нам сообщили о смерти Коити…

В тот день…

В тот день… время шло. И время закончилось. Но несмотря ни на что, то же самое время рассеяно повсюду, точно высыпавшиеся на пол канцелярские кнопки. Я не в силах отвести глаз от той печали, что стоит передо мной, и остается лишь продолжать страдать…

Время не проходит.

Время не заканчивается.

Порыв теплого влажного ветра лизнул щеку, всколыхнул деревья – те, будто бы с одобрением закивав, зашелестели ветвями, смахивая на землю дождевые капли. До заката еще далеко, но в парке почему-то уже никого нет. Даже звуки пилы и газонокосилки будто бы сливались с тишиной вокруг. Солнце с каждым днем светит ярче, а тени от деревьев становятся короче – кажется, скоро наступит сезон дождей и запоют цикады.

Из-за угла показалась девушка в синих джинсах и белой блузке с короткими рукавами, по виду – студентка. Замедлив шаг перед рекламным плакатом Художественного музея Мори, она мельком взглянула на него и с унылым видом двинулась по направлению к станции.

На плакате был изображен крупный розовый цветок. Множество его лепестков накладывались друг на друга, образуя бутон – чем-то это напоминало листья капусты, который к центру становился все краснее, и, казалось, будто самая яркая часть – алая, точно ободранная коленка, скрывается в сердцевине, под этими лепестками. Гибкие желтоватые стебли и чашечки еще не раскрывшихся бутонов были усыпаны множеством мелких шипов.

В сувенирном магазинчике Художественного музея Мори несколько женщин лет шестидесяти-семидесяти рассматривали носовые платки, кошельки для мелочи, открытки, почтовую бумагу и веера с узором из розочек. Они вертели их в руках, что-то в итоге покупали.

На выставке было представлено сто шестьдесят девять работ Редуте, французского придворного живописца начала девятнадцатого века, на всех изображены розы.

Следуя указателям, по экспозиции медленно шли две женщины. Они болтали о чем-то своем, мало обращая внимания на картины с розами.

– Да уж, у меня в жизни в последнее время творится что-то невообразимое.

– Такэо ведь чужих к этому не подпускает.

– Да, все сам контролирует. А поскольку я не помогала ему, то и прав у меня никаких, да и деньги нужны, на больницу-то.

– Ну, в чем-то Такэо прав. Да только вот на одном этом долго не протянешь.

– Я подумывала у него спросить, но он ведь и рта мне не даст раскрыть…

– Он же сказал, что это их дело. В конце концов, они тебе даже не родственники – просто семья мужа, разве нет?

– Вот он и не хочет чужих вмешивать. А раз так, выходит, и я ему чужая?

– Вообще-то, да. В кровном родстве вы не состоите.

Роза Галлика пурпурно-фиолетовая, иначе – роза епископа… Одна уже отцветает, ее фиолетовые лепестки начинают темнеть и заворачиваться к внешнему краю, другая только распустилась, она пока красновато-лилового оттенка…

– Значит, в Накано уже не едешь?

– На вулканы Яцугатакэ? Нет, куда мне теперь. Я не могу. Мы ведь каждый год туда с Такэо вдвоем отправлялись.

Роза Пумила, иначе – роза любви… Пять фиолетово-розовых лепестков, а посередине – желтая сердцевина с пестиком и тычинками, яркая, будто фонарик…

– Он в последнее время звонит, только чтобы в очередной раз заявить, что еще не впал в деменцию.

– Ну, если бы впал, то и не звонил бы, наверное.

– И все-таки. Он теперь сам не свой. А со мной и вовсе как со служанкой разговаривает. «Мияко, чаю налей!»

– Да уж, чего только в жизни не бывает.

– Все это ужасно. И для него, и для окружающих.

Роза Галлика версиколор. Она же «роза Мунди», полосатая роза из Провена… Лепестки в красно-белую полоску, как у тюльпана, по центру еще не открывшиеся – там на них попало немного пыльцы с тычинок, добавившей желтоватого оттенка…

Роза Галлика регалис, иначе – роза королей… Множество бледно-розовых лепестков, пышно, но при этом неравномерно распределенных по бутону, скрывают сердцевину цветка…

– Такэо прислал набор для быстрого приготовления карри и рагу. Интересно, к чему бы?

– Для праздника Бон что-то рановато. Да и вы все-таки еще официально в браке, так что странно все это.

– Еще и подписал – «с благодарностью».

– «С благодарностью»? За что же? Выходит, он все-таки решил поставить точку? Вы ведь уже полгода как вместе не живете.

– Еще и не просто какой-то карри, а от «S&B»[78]. Практически как из ресторана.

– А, это те самые, что «от осэти[79] до карри – вкуснее не найти!».

– Нет, это из рекламы «Cookless Curry»[80]. Впрочем, все равно оставлю, пригодится на случай землетрясения – кто его знает, где в следующий раз приключится – то ли в Нанкайской впадине[81], то ли прямо под Токио.

– Кстати, карри отлично идет с онигири[82].

– Онигири?

– Правда, очень вкусно!

Роза Альба регалис, иначе – девичий румянец… Белая, с едва заметной розовинкой, которая к центру становится все ярче…

Роза Альба флоре плено, иначе – роза Йорков… Белоснежные лепестки отливают жемчужным перламутром. Табличка гласит, что именно этот цветок стал символом дома Йорков в Войне Алой и Белой розы. Женщины, однако, проходят мимо, бросив на картину лишь мимолетный взгляд тусклых глаз. Они все беседуют о своем.

– И все-таки тебе лучше поскорее серьезно поговорить с Такэо.

– Так ведь и сын с женой живут у меня. За внуками смотреть нужно.

– Ну, раз при внуках нельзя, так позови его куда-нибудь, хотя бы в кафе. Туда, где лишних ушей не будет.

– Разве о таком говорят в кафе? Даже не знаю…

– Тогда, может, в парк? Пройдетесь по Уэно да пообщаетесь, никто и внимания не обратит.

– Как-то неудобно это. В парке – будто студенты какие-то.

– И что же тогда делать?

– Придется все-таки звать домой…

Роза Галлика флоре марморео, иначе – мраморная роза Провена… Двойные оранжево-розовые лепестки покрыты белыми пятнышками, точно шкура олененка…

Роза Инермис, вьющийся цветок без шипов… Лепестки то ли абрикосового, то ли розоватого оттенка раскрыты так неряшливо, что больше напоминают бумажные цветы, которыми украсили доску в классе по случаю выпускного… Пять или шесть бумажных носовых платков складывают гармошкой, а потом скрепляют посередине резинкой и расправляют каждый получившийся лепесток…

В моей родной деревеньке Ясава никто не выращивал розы.

Первой розой, что попала мне в руки, стала та белая, из «Синсэкай».

В Токио я только и делал, что работал – меня не волновало то, что обо мне думают другие. Выпивка, азартные игры и продажные женщины тоже меня не интересовали. Я в целом старался не общаться с противоположным полом – боялся, что столичные девицы засмеют меня за провинциальный акцент, так что даже перед продавщицами в магазине лишний раз старался не открывать рта.

Регулярно захаживать в кабаре в «Синсэкай» я начал на третий год после смерти Коити. Мне тогда было около пятидесяти.

В то время мы строили стадион недалеко от парка Хиросаки. После работы я шел по району ночных заведений – там их было не меньше трех сотен, и взгляд мой остановился на розовой неоновой вывеске «Синсэкай». «Новый мир». Я застыл у входа.

Будь это я десятью годами ранее – ни за что бы не поверил. А теперь я спокойно зашел внутрь в одиночку и договорился с администратором. Хоть я был в покрытой грязью рабочей одежде, никто не посмотрел на меня косо.

Я сел на диван и принялся ждать хостесс. Сбоку от пепельницы стояла небольшая вазочка, а в ней – одинокая белая роза. Я засомневался, настоящая ли она, и, чтобы проверить, достал цветок и понюхал. В этот самый миг ко мне подсела девушка.

– Простите за ожидание. Меня зовут Дзюнко.

Занервничав, я тут же вернул цветок на место.

– Любите розы? – спросила она. Говор ее чем-то напоминал мой.

– Да нет, просто хотел проверить, искусственная или нет, вот и взял, чтобы понюхать. – Я специально ответил в похожей манере, и Дзюнко рассмеялась, тряхнув длинными, до поясницы, черными волосами, а потом налила мне виски с водой.

Родилась Дзюнко в Намиэ. Мы поговорили, кажется, обо всем на свете – о порте Укэдо, о празднике лошадей, об атомной электростанции, на которой работали ее братья, о Хамадоори, а кабаре, где и без того было темновато, погрузилось теперь в непроглядную тьму, нарушаемую лишь всполохами большого диско-шара, которые отражались на бледном лице Дзюнко и ее высокой груди. Физический труд настолько утомлял меня, что вечером я ничком валился на кровать и спал без сновидений или, по крайней мере, не запоминал их, но Дзюнко из «Синсэкай» буквально выглядела как женщина, которую я мог увидеть во сне.

– Потанцуем?

– Да я не умею.

– Ничего.

Дзюнко взяла меня за руку и повела в центр зала.

Мы двигались бесшумно – пурпурный ковер поглощал звуки наших шагов.

Играла музыка, но она была тише, чем сама ночь.

Я слышал лишь биение своего сердца и ее шепот.

– Обними меня. Положи руки мне на талию.

Это был первый в моей жизни медленный танец.

Ее глаза блестели.

Ее руки были на моих бедрах.

Ее волосы щекотали мое лицо.

Ее сережки болтались в ушах.

Ее грудь была мягкой.

Ее духи пахли, как та белая роза, как свежий морской ветерок, смешанный с ароматом лимона.

Я задрожал всем телом.

Я будто плыл в лодке и попал в качку на море.

Дрожа, я чувствовал, как одновременно и освобождаюсь, и закрываюсь внутри себя.

Оставаясь на ночь в Хиросаки, я всегда шел в «Синсэкай».

Я неизменно просил позвать ко мне Дзюнко. Бывало так, что она предлагала проводить ее до работы, а иногда, наоборот, я ждал, пока кабаре закроется, и на такси отвозил ее домой. При этом я никогда не переступал черту в наших отношениях – мы так и продолжали быть хостесс и ее постоянным клиентом.

Когда мне стукнуло шестьдесят, я решил завязать с работой и вернуться на родину, в Ясаву.

В последний день я пришел в «Синсэкай» попрощаться с Дзюнко. Принес ей букет белых роз.

– Прощай, – только и сказал я, протягивая ей цветы.

– Спасибо, – произнесла она и уткнулась носом в букет, вдыхая сильный аромат роз.

Комок подкатил к горлу, но я не заплакал. Дзюнко потянулась вперед и мягко пожала мою ладонь, плавно двигая бледной рукой из стороны в сторону – будто извивающаяся змея.

С тех пор мы больше не виделись. Не звонили друг другу, не писали писем. Не знаю, работает ли еще «Синсэкай» и чем теперь занимается Дзюнко. Жива ли она?..

– Если хочешь, можешь забрать себе растения.

– Да у меня и времени на них нет. За ними ведь ухаживать надо. Слышала, у Томоко отец внезапно умер – она, конечно, в шоке. Говорят, совсем слегла из-за этого…

– Но нельзя же всю оставшуюся жизнь провести взаперти!

– Она, наверное, и на встрече выпускников в этом году не появится.

– Придет как миленькая. Не зря же она получала свои награды за отличную посещаемость в школе.

Другие две женщины лет шестидесяти болтали, разглядывая картину. Роза центифолия, иначе – роза столистная.

Этот цветок зовут еще «розой художников», и именно его держит Мария-Антуанетта на своем знаменитом портрете. Роза столистная – первое изображение в серии Редуте. На крупном бутоне таких цветков настолько много лепестков, что пестик и тычинки вырождаются, не образуя семян, поэтому разводить их возможно только черенками или прививкой…

– У тебя же есть сервант? Туда можно поставить.

– В комнате с татами?

– Да нет же, там, где алтарь.

– Он у нас не в отдельной комнате. Когда отец умер, мама купила огромный алтарь, а нам только потом сообщила. Неприятно вышло.

– Наверное, ходуном ходит, когда землетрясение. Страшно, но что поделаешь.

– Да, пришлось сбоку от телевизора установить…

– Вот туда-то сервант бы и подошел – идеально по высоте, разве нет? Еще и отрегулировать можно.

– Возможно, у нас дома и найдется что-то подобное.

– Я все-таки думаю, что лучше купить нормальный сервант.

– Тогда, может, сходим вместе и выберем?

– Завтра?

– Ну, торопиться нам некуда.

Роза Мутабилис, иначе – непревзойденная роза… Шарообразный бутон, белый, точно кожа красавицы, и лишь лепестки на внешней его части как будто слегка тронуты румянцем…

Роза Индика круэнта, иначе – кроваво-красная бенгальская роза… Коричневато-алые лепестки, уже готовые опасть, свисают наружу, точно язык у собаки… Зубчатые листья торчат вверх, так что видно обратную сторону – там они серого цвета…

Роза Индика, иначе – бенгальская красавица… Стоит только раскрыть алый бутон, и на землю посыплются розовые лепестки, одни яркие, другие побледнее… Листья волнистые, похожи на грудной плавник ската, крупные шипы цвета запекшейся крови смотрят вниз…

Отец с матерью умерли почти сразу после моего приезда, точно дожидались, пока вернется на родину старший сын, кому судьбой предначертано нести на похоронах их поминальные таблички. Им было уже за девяносто – так что этого следовало ожидать. Наша семейная могила находилась на вершине холма, откуда было видно побережье Мигита. Там их уже ждал Коити, скончавшийся в возрасте двадцати одного года, – урны с прахом родителей я установил туда же.

Мы с Сэцуко были женаты тридцать семь лет, но, думаю, в общей сложности провели вместе не больше года – всему виной мои постоянные разъезды. Она же за это время вырастила двоих детей, устроила в университет моих младших братьев, выдала замуж нашу дочь, Ёко, при этом продолжая заботиться о моих престарелых родителях и работать в поле, да еще и неустанно копила деньги. К тому же у нас была пенсия от государства – семьдесят тысяч иен ежемесячно, и на это можно было спокойно жить до самой смерти, поэтому мы решили отремонтировать прохудившуюся крышу, стены и санузел.

Ёко с мужем и тремя детьми жили в Сэндае. На летних и зимних каникулах они приезжали к нам погостить. Девочке было четырнадцать, двум мальчикам – одиннадцать и девять. Как удачно получилось – старшая сестричка и два младших брата – так говорили наши соседи.

Младший сын Ёко, Дайсукэ, был вылитый Коити в детстве, но ни я, ни Сэцуко так ни разу и не сказали дочери об этом.

С самого утра шел дождь.

Невольно я вспомнил тот день девятнадцать лет назад, когда тело Коити отвезли в морг при полицейском участке, а мы с Сэцуко в это время отправились на квартиру, в которой он прожил свои последние три года. Там, на футоне, где он и скончался, мы просидели всю ночь до утра.

Сегодня должна была пройти заупокойная служба – сорок девять дней назад скончалась старушка Тиё, жившая в двух домах от нас. По традиции все соседки собирались вместе, чтобы приготовить угощение, поэтому Сэцуко с утра ушла помогать остальным.

Вечером мы переоделись в траурные костюмы и отправились в дом Тиё, чтобы выразить соболезнования. Службу проводил настоятель Сёэн-дзи. Присоединившись к молящимся у алтаря, мы сложили ладони у груди и поклонились, а потом вместе со всеми затянули Амитабха сутру и молитву во славу Будде Амиде.

Главный распорядитель похорон, Кацунобу, сразу по окончании средней школы отправился на заработки в столицу вместе с другими местными ребятами. Устроился он на завод компании «Мицубиси» в районе Офуна в Камакуре, где и проработал до выхода на пенсию. Потом он вернулся на родину, чтобы присматривать за матерью, которая к тому времени уже жила одна, а его жена и дети остались в Камакуре.

– Как быстро время идет – вот уже и сорок девятый день. Мама любила поболтать, а еще ей нравилось заботиться об окружающих, и поэтому ее отсутствие сильнее всего ощущается, например, во время ужина. И все же вашими молитвами она прожила долгую жизнь – восемьдесят восемь лет, а теперь отправилась в Чистую землю, так что, думаю, потихоньку я смогу прийти в себя.

Моя семья осталась в Канагаве, и как только я улажу все дела здесь, то отправлюсь обратно к ним. Однако я и дальше буду приезжать сюда на все заупокойные службы и надеюсь все также поддерживать связь со всеми вами. Пожалуйста, угощайтесь – я заранее приношу свои извинения за столь скромный стол. Оставайтесь у нас так долго, как вам позволит время. Еще раз благодарю присутствующих!

Все принялись за угощение. Мы ели рыбу с овощами, проваренную в соевом соусе, поджаренный на масле корень лопуха, соленья, картофельный салат, онигири и запивали все это изрядным количеством саке, все подливая друг другу и Кацунобу. Я набрался так, что не мог идти. Не помню, как мы возвращались обратно, но дома я, не ужиная, ничком упал на расстеленный Сэцуко футон и заснул.

Меня разбудил стук дождя по крыше.

Сэцуко всегда вставала рано, и часам к семи, когда я просыпался, она обычно уже заканчивала со стиркой и уборкой в саду, а из кухни доносились запахи мисо-супа и риса.

В то утро ничем не пахло…

Слышно было, как плещется вода в сточном желобе.

Льет, похоже, сильно…

Я открыл глаза и посмотрел на потолок.

Блеклый свет, пробивавшийся сквозь занавески, окрашивал комнату в серые тона.

Я повернулся и увидел, что Сэцуко лежит рядом на своем футоне.

Я протянул руку, чтобы разбудить ее, и ощутил лишь холод…

Я коснулся руки Сэцуко, лежавшей на одеяле.

В ужасе я вскочил, откинул одеяло и принялся трясти ее, но было поздно – тело уже начало коченеть.

Лицо мое исказила гримаса боли. Нахмурившись, я зажмурил глаза.

– Почему? – только и смог произнести я.

Сердце бешено колотилось, а пустота в голове была как будто залита красным светом. На один миг мне показалось, что все это – лишь дурной сон, и я огляделся вокруг. Все вещи были на своих местах. Значит, это не сон. Стенные часы принялись привычно отбивать удары, но я был настолько напуган, что не смог их посчитать. Взглянув на циферблат, я заметил, что часовая стрелка стоит на семерке, а минутная – на двенадцати.

– Семь часов, – со стоном выдавил я, поворачиваясь к Сэцуко.

Ночное бдение, похороны, прощание, вынос гроба, кремация, собирание праха, возвращение останков, некролог, визиты к соседям и в храм Сёэн-дзи, процедуры по возвращению страховки и отмены пенсионных выплат, разбор вещей, поминальная служба сорок девятого дня, установка урны с прахом… Я был словно не в себе и все-таки продолжал заниматься этими делами, одним за другим, пока наконец все, что было связано со смертью Сэцуко, не было улажено.

Подняв крышку под могильной плитой, под которой скрывался наш семейный склеп, я отодвинул подальше урны с прахом родителей и поставил вперед те, в которых покоились останки Коити и Сэцуко. В этот момент над головой у меня раздался громкий стрекот – цикада сидела где-то в ветвях сосны.

Первая песня цикады Кемпфера – они всегда появляются, когда подходит к концу сезон дождей.

– Мне почему-то кажется, что я умру, когда запоют цикады.

Я вспомнил, как за несколько дней до своей кончины Сэцуко произнесла это, складывая белье после стирки. Повалившись на колени и упершись ладонями в пол, я зарыдал. Молила ли она о помощи… А если бы я сразу вызвал «Скорую» – спасли бы они ее?.. Но я был пьян и спал без задних ног, пока рядом умирала Сэцуко. Я все равно что убил ее.

После службы, которую провел настоятель Сёэн-дзи, я как главный распорядитель похорон первым подошел возжечь благовония, а вслед за мной потянулись остальные. На этом церемония установки урны в могилу и завершилась.

– Как ни прискорбно это сознавать, но мертвых нам не вернуть. Но давайте думать о хорошем. Сэцуко была так счастлива эти последние семь лет, которые вы провели в тесном семейном кругу – точно в медовый месяц, – попытался утешить меня Садао, старший брат Сэцуко. Но я все прокручивал в голове слова, сказанные мне матерью на похоронах Коити. Что поделать, не везет тебе…

Сэцуко, конечно, иногда жаловалась на боли в пояснице или в ногах, но в целом отличалась отменным здоровьем и никогда не сидела без дела. И вот она умерла в шестьдесят пять… Почему это случилось с нами?.. Якорь гнева потонул где-то глубоко в моей душе, и я больше не мог плакать.

Ёко волновалась за меня, поэтому моя внучка Мари, работавшая медсестрой в ветеринарной клинике в Харамати, стала периодически навещать меня. В конце концов, она тоже начала переживать за мое состояние, поэтому выехала из своей старой квартиры и перебралась ко мне.

Она привезла с собой пса по кличке Котаро. Небольшой, с длинным телом и мордочкой, коричневый Котаро много лаял. Мари рассказала, что кто-то оставил его на цепи у забора ветеринарной клиники. Она написала объявление и повесила на доску в клинике, но Котаро так никто и не забрал, поэтому Мари оставила его у себя.

Мари – славная девчонка. Каждое утро она жарила для меня тосты, готовила глазунью или яйца с ветчиной. Мне нравилось наблюдать, как она поворачивается и со смехом обращается к Котаро, сидевшему у ее ног в ожидании чего-нибудь вкусненького. В семь часов утра она сажала пса на пассажирское сиденье своей машины и выезжала в Харамати по государственной трассе номер шесть. Частенько она возвращалась уже в ночи, так что обедал и ужинал я в одиночестве. Готовка и стирка не вызывала у меня трудностей – все благодаря годам, прожитым в общежитии для рабочих. Вот только после первого с кончины Сэцуко О-бона я перестал нормально спать. И сын, и жена умерли во сне… По ночам, когда я лежал в постели, я чувствовал, как холодеет мое тело, как слюна становится клейкой, как во рту появляется кислый привкус. Нервы, пронизывающие меня изнутри, были натянуты до предела, и сна не было ни в одном глазу. Заметив, что руки у меня немеют, я закрыл глаза и попытался выровнять дыхание, но мне вдруг стало страшно. Я боялся не призраков. Не смерти, не того, что умру сам. Я боялся жить, не зная, когда именно все закончится. Я не мог больше ни сопротивляться тяготам, что обрушились на меня, ни терпеть их.

Утром шел дождь.

– Духота какая! – Мари приоткрыла окно с проволочной сеткой, и в комнату вместе со стуком капель влетел порыв влажного ветра. Вдыхая запахи дождя, я ел приготовленные Мари тосты и яичницу-болтунью. Потом я проводил их с Котаро до порога. Я подумал, что не должна молодая девчонка двадцати одного года быть привязана к дому своего престарелого деда.

«Прости, что исчезаю так внезапно. Я еду в Токио. Домой больше не вернусь. Пожалуйста, не ищи меня. Спасибо, что всегда готовила для меня вкусные завтраки».

Такую записку я оставил для Мари. Я достал из шкафа черную дорожную сумку, с которой когда-то ездил на заработки, и положил в нее кое-какие личные вещи.

На станции Касима я сел на линию Дзёбан, а вышел на конечной – на вокзале Уэно. Когда я оказался на улице, пройдя через выход к парку, там тоже лил дождь. Зеленый сигнал на светофоре начал мигать, поэтому я не стал раскрывать зонтик и двинулся вперед по пешеходному переходу. Посреди дороги я поднял голову и вгляделся в ночное небо. Крупные капли падали вниз, и мои дрожащие веки стали влажными. Я намеревался провести эту ночь под крышей концертного зала «Токио бунка кайкан», но, прислушиваясь к мерному стуку капель, почувствовал, как подступают усталость и сон. Я заснул, подложив под голову сумку.

Впервые в жизни я ночевал на улице.

Роза Мультифлора карнеа, махровые бутоны телесного оттенка… Розовые цветки, похожие на колокольчики, которыми звенят дети на школьных концертах, распускаются кучками, венчики свисают под их тяжестью…

Роза Пимпинеллифолия флоре вариегато, кровохлебка с серебряной монеты в сто экю[83]… Горделиво вытягиваются наверх ее узкие венчики, густо усыпанные черными шипами, похожими на волоски на теле гусеницы, а над ними возвышаются пестики с тычинками. Какие-то из однослойных лепестков – белые, а другая половина – темно-красные, будто запачканные кровью…

Роза думеторум, образующая заросли… Пять лепестков бледного абрикосового оттенка в форме сердечка похожи на крылья бабочки, только что выбравшейся из кокона и готовой взлететь…

Все розы были изображены на простом светлом фоне. Цветут они в саду или в горшке? Стоит ли на улице хорошая погода или небо затянуто облаками, а быть может, и вовсе идет дождь? Утро это, день или ночь? На дворе весна, лето или осень? Непонятно было, в какое время и где находятся эти цветы. Редуте, художник, который создал эти картины, умер больше ста семидесяти лет назад. Розовые кусты, которые он зарисовывал, тоже, наверное, уже погибли. Когда-то где-то цвели розы. Когда-то где-то жил один художник. Теперь розы цветут здесь, на этих листах бумаги, вырванные из реальности, точно фантастические цветы, которым не место в нашем мире.

– Я недавно заглянула в тот ресторанчик, где подают говяжье рагу, а он не работал!

– Так по вторникам там выходной.

– Давай как-нибудь сходим к ним на «легкий завтрак»?

– Может, прямо сегодня?

– Прости, сегодня не могу. Мужу не нравится, когда я хожу по кафе без него.

– А мой может и в одиночку спокойно поесть. Я просто звоню ему и предупреждаю.

– С моим такое не пройдет. Я даже когда на работу ходила, каждый день готовила для него бэнто.

– Ну и ну. Что ж, пора нам идти. Нужно ведь еще за покупками заглянуть.

– У нас дома холодильник забит, так что не надо ничего. Впрочем, ты права, пора.

– Ладно, идем.

Две женщины, направившиеся к выходу, были примерно того же возраста, что и Сэцуко, когда она умерла.

Погода опять испортилась. Или, может, солнце просто спряталось за тучу?.. На улице становилось все темнее. Женщины скрылись за поворотом, и внезапно передо мной простерся бескрайний и бесцельный пейзаж.

Сегодня – это все еще сегодня, и завтра пока не настало. Прошлое пряталось в сегодняшнем дне и было гораздо длиннее его… Мне казалось, что я прислушиваюсь, пытаясь уловить отзвуки прошлого, и одновременно затыкаю уши, не желая ничего слышать…

Вдруг до меня доносится чей-то вздох.

Знакомый вздох.

Мужчина лет пятидесяти, редкая птица среди бездомных, рассказывает историю своей жизни, периодически срываясь на плач:

– Окончив университет, я устроился на работу в агентство недвижимости. Один за другим я заключал контракты на дома для отдыха стоимостью около ста миллионов иен каждый, так что в месяц у меня выходило порой больше восьмисот тысяч – это зарплата плюс комиссионные. И все это рухнуло в одночасье. Не прошло и трех лет с того момента, как лопнул пузырь, а наша контора обанкротилась, и меня выставили за дверь, выплатив какие-то жалкие двадцать процентов, положенных по закону. Я даже кредиты закрыть не смог. Если бы я только знал, что так выйдет, я бы сразу согласился на любое предложение по работе, которое только попалось бы мне чем раньше, тем лучше, перешел бы на другую должность. Но вместо этого я продолжал быть верен своей фирме, говорил, мол, это всего лишь экономический спад, что долго это не продлится – и эти заблуждения в итоге меня сгубили. Я буквально упал на самое дно. Наверное, я бы смог подняться, если бы жена поддержала меня, но она тут же потребовала развода. Швырнула в меня бумагами – будто гром среди ясного неба. Я чувствовал себя так, словно меня вдруг искусал любимый пес. Не зная, что тут еще сказать, я молча приложил свою печать к заявлению. Впрочем, мне кажется, отношения наши испортились еще задолго до пузыря. В будни я по рабочим делам мотался по Гиндзе и Роппонги, а в выходные играл в гольф с клиентами, короче, изо всех сил пренебрегал семейными обязательствами, за что и поплатился. Жена моя бывшая стюардесса, очень красивая женщина. И ко всему ужасно гордая. На свадьбе все только и говорили, какая мы красивая пара. Церемония проходила в банкетном зале отеля «Окура», присутствовали сто восемьдесят гостей. Тогда я был на пике своих возможностей…

В общем, я все пытаюсь осмыслить тот момент, когда энергия внутри меня иссякла. Разве я мог подумать, что стану бездомным?.. Что прохожие будут брезгливо смотреть на меня?.. Я пал так низко… Что же, я так и умру на улице?.. – Он то замолкал, вздыхая, то опять продолжал говорить хнычущим голосом.

Этот мужчина провел в Уэно около полугода, а затем, сказав, что отправляется в район Тояма в Синдзюку, сложил свою палатку и ушел. Я слышал, что вскоре его убили какие-то школьники.

В Токио, Йокохаме и Осаке банды малолеток одно за другим совершали нападения на бездомных. Никто не был уверен в том, что не станет их следующей жертвой, поэтому, услышав очередную сплетню, каждый из нас чувствовал, как внутри нарастает страх.

Подростки избивали бездомных деревянными и металлическими битами, поджигали палатки…

Они кидали в палатки петарды, а когда люди в испуге выскакивали наружу, бросали в них камнями…

Иногда они заливали палатки пеной из огнетушителей, а потом нападали на их обитателей с пневматическими пистолетами, досками и ломами…

А когда бездомные окончательно выбивались из сил, избитые, изможденные, подростки с близкого расстояния кидали им в лицо зажженные петарды, а затем бросались на ослепленных людей с ножами…

Регистрационный номер НАЦ 2. Администрация Высочайше пожалованного парка Уэно.

Мероприятия производятся до конца августа двадцать четвертого года Хэйсэй[84].

Вещи бездомных, проживающих в палаточном городке, должны быть упакованы в синий брезент и перевязаны бечевкой, а также пронумерованы на манер номерных знаков на автомобилях, с указанием идентификационных номеров различных локаций парка, где проживают владельцы: НАЦ 4, НАЦ 1, САЙ 26, ФОН 17, СУ 5, СУ 11 и так далее. НАЦ – Национальный музей природы и науки, САЙ – памятник Сайго Такамори, ФОН – каменные фонари у святилища Уэно Тосёгу, СУ – курган Сурибати-яма… Наши с Сигэ палатки располагались в тени деревьев у подножия кургана и входили в район СУ.

1. Номер всегда должен быть прикреплен к внешней поверхности личных вещей так, чтобы его было видно.

2. Запрещено передавать свой номер иным лицам или пользоваться чужим.

3. Запрещено принимать на хранение чужие вещи.

4. Личные вещи должны быть ограничены необходимым минимумом. Не нужно накапливать слишком много предметов.

5. О следующих мероприятиях вы будете оповещены в августе двадцать четвертого года Хэйсэй.

Ко всем иероглифам в объявлении приписали их прочтение – многие из бездомных не имели даже начального школьного образования. Впрочем, из-за этого воспринимать текст стало, напротив, еще труднее.

Кар, кар, кар! Вороны зашумели в ветвях деревьев над палаточным городком. То ли они хотели поживиться человеческой пищей, то ли их гнезда находились совсем рядом. Карканье становилось все резче, громко хлопали крылья – птицы, кажется, затеяли драку между собой.

Синий брезент одной из маленьких палаток провис, и на крыше за несколько дней собралась желтоватая дождевая вода с плавающими в ней опавшими листьями. Когда крыша становится плоской, вода застаивается, из-за чего портится брезент, размокает картон, и влага начинает протекать внутрь. Первое правило при постройке палатки – крыша должна быть покатой! Но тут не вышло…

Сбоку от палатки стоит велосипед, его передняя корзинка, руль и багажник увешаны разнообразной домашней утварью: тут и вешалки, и зонтик, и шланг с ведром. Под веревкой, которой был обвязан синий брезент, прижаты поношенные детские пляжные шлепанцы желтого цвета, а на рукоятке бамбуковой метелки, высовывающейся из палатки, сушится женское нижнее белье.

Откинув закрепленную канцелярской кнопкой занавеску у входа, сделанную все из того же синего брезента, из палатки показалась та самая седовласая старушка, которая сказала, что Сигэ мертв.

Старушка зашагала вперед, лепеча что-то невнятное, точно младенец. Ее правая нога была обута в ботинок, на левой же красовался белый кроссовок «Адидас» с туго завязанными шнурками.

Мужчина в белом поварском колпаке пробежал сквозь красные тории[85] святилища Ханадзоно Инари. Наверное, он работает в каком-то из ресторанов поблизости – «Инсётэй», «Уэно Сэйёкэн» или «Идзуэй Умэкаватэй».

Не обращая внимания ни на мужчину, ни на святилище, старушка, покачиваясь на ходу, спускалась вниз по пологому склону к пруду Синобадзу. На ней были легкая серая куртка и розовый жилет – сверху она закуталась основательно, на ноги же старушка натянула лишь фиолетовые штаны, а юбку, наверное, оставила в палатке. Левая штанина порвалась по шву, так что наружу торчала часть ноги с натянутым на нее толстым носком.

Не дойдя до пруда, старушка остановилась у торгового автомата «Кирин», достала из кармана две монетки по пятьдесят иен и три по десять, пересчитала на ладони и, сжав в кулаке, принялась рассматривать содержимое автомата, что-то бормоча себе под нос. Наконец она нажала на кнопку под надписью «холодный» и, кряхтя, нагнулась, чтобы достать выпавшую в лоток для выдачи бутылку аминокислотного напитка.

С трудом удерживая бутылку в правой руке – та как будто была очень тяжелой, старушка с невозмутимым видом зашагала дальше вниз по склону.

Если спуститься, то окажешься перед дорожкой, ведущей к зоопарку.

Высокий худощавый бездомный шел в сторону Хирокодзи и тащил за собой двухколесный прицеп к велосипеду. В прицепе – шесть полупрозрачных девяностолитровых мусорных пакетов, доверху набитых алюминиевыми банками, это где-то на три тысячи шестьсот иен, поскольку за каждый можно выручить по шесть сотен.

Его длинные волосы с проседью были стянуты резинкой сзади, он был одет в желто-зеленую футболку и серые брюки – впрочем, вещи настолько застираны, что цвета их были почти неразличимыми, и в глаза бросались лишь новехонькие черные носки.

У пруда Синобадзу находится стоянка такси. Десять машин выстроились в ряд одна за другой. А уже в пяти-шести метрах от последнего такси растянут синий брезент, на котором были разложены около четырех-пяти сотен алюминиевых банок.

К забору, отделявшему проезжую часть от тротуара, были привязаны примерно двадцать пластиковых пакетов из круглосуточного магазина, в каждом – разная бытовая утварь. Рядом кто-то прицепил вымокший зонт и поставил бамбуковую метелку. Тележка, заполненная одеялами, одеждой, посудой и другими вещами, была накрыта куском синего брезента, а к ее ручке прищепкой был прикреплен пакет с веревками, рабочими перчатками и хлебом.

Сидевший у забора бездомный вытянул ноги между рядами банок и лениво наблюдал за снующими туда-сюда перед ним машинами, но вскоре задремал, уронив голову на грудь.

Я никогда не бывал в этом уголке в то время, когда жил в Уэно.

В парке появились две новые таблички.

Будущий объект Всемирного наследия – главное здание Национального музея западного искусства рекомендовано к внесению в Список ЮНЕСКО.

Превратим мечты в реальность! Олимпиада и Паралимпиада-2020 должны пройти в Японии!

Да уж, если палатки бездомных попадутся на глаза иностранным членам комиссий из ЮНЕСКО и Олимпийского комитета, боюсь, удовлетворительных оценок можно не ждать.

Синобадзу связан с Бакланьим прудом, расположенным на территории зоопарка Уэно, но блочная стена с воротами Бэнтэн, через которые выходят из зоопарка, сверху опутана колючей проволокой.

Иногда слышно, как кричат птицы со стороны зоопарка. Стоит только одной из них заголосить, как остальные, словно не в силах удержаться, вторят ей на все лады.

Раздается всплеск. Я вглядываюсь в пруд – черепахи и карпы высовываются на поверхность, так что невозможно понять, кто из них взбаламутил воду.

На пруду плавает стайка уток, белые вперемешку с коричневыми. Одни проносятся между цветами лотоса, будто прошивая поверхность воды, другие спят, зарывшись клювом в перья на спине, третьи ныряют, полностью погружая верхнюю половину тела под воду, четвертые размахивают крыльями, поднимая вокруг себя фонтан брызг. Сначала я принял белых птиц за уток, но потом, приглядевшись, заметил их желтые крючкообразные клювы. Чайки, похоже… Интересно, откуда они здесь? Наверное, с пирса Харуми прилетели…

Под ивой, свесившей свои ветки прямо к воде, болтают, положив локти на ограду, две женщины лет шестидесяти.

– А воробьев почему-то меньше стало, тебе не кажется?

– Их теперь специально отлавливают.

– Да ладно! Правда?

Это, без сомнения, те самые женщины, что на выставке «Розы Редуте» говорили о Такэо. У обеих были черные кожаные сумки через плечо, короткие каштановые волосы с химической завивкой, одеты обе в слаксы и блузку – у одной низ черный, верх белый, у другой, наоборот, верх черный, а низ бежевый. Они были похожи как две капли воды и по телосложению, и по стилю одежды – наверное, сестры или кузины.

Под ногами у них ворковал, раздувая зоб, голубь-самец, кругами бегавший по земле и преграждавший путь самкам. Женщины, однако, устремили взор на противоположный берег.

– Я слышала, что в каких-то заведениях стали подавать жареное мясо воробьев.

– Гляди, это же они! Воробьи вернулись!

Стайка воробьев спикировала сверху, бросаясь врассыпную и уже в кронах деревьев разделяясь на две группки: одна устроилась в ветвях ивы, другая – на плакучей вишне.

– Ой, один, кажется, нагадил на меня сверху! Идем скорее отсюда, все равно дождь уже начинается.

Как только загорелся зеленый свет, они перешли дорогу и принялись подниматься по склону, минуя торговый автомат, где старуха купила аминокислотный напиток.

Коротко стриженный молодой человек в белой майке, черном трико и ярко-красных кроссовках пробежал вниз по склону.

Он пересек мост Тэнрю и остановился возле павильона для омовения рук у храма. Взяв черпак в правую руку, он набрал воды из каменного резервуара с выгравированными на нем иероглифами «чистое сердце» и обмыл левую руку, потом переложил в нее черпак и ополоснул правую, а под конец прополоскал рот. У ящика для пожертвований парень хлопнул в ладоши и поклонился, а затем, тяжело дыша, быстрым шагом двинулся мимо каменных монументов храма Бэнтэн: памятника очкам, рыбе-фугу, вееру, черепахе, тридцатилетию автомобильного транспорта в Токио, настоящей дружбе, календарям, ножам…

Молодой человек достал из нагрудного кармана купюру в тысячу иен и купил в храме деревянную табличку. Написав на ней фломастером свое пожелание, он повесил табличку на специальную стойку.

Благодарю вас, о боги. Я благополучно завершил марафонский забег. Надеюсь, вы и дальше будете помогать мне.

Вытирая полотенцем стекавший по лицу пот, парень рассматривал остальные таблички на стойке. Помню, в юности меня не особо интересовали чужие устремления или потери, но в его темных глазах под прямыми волевыми бровями явственно горело любопытство.

Пожалуйста, пусть на занятия по английскому придет много народу и у меня получится стать хорошим классным руководителем!

Прошу, сделайте так, чтобы мы были вместе и счастливы! Поддерживали друг друга и никогда не разлучались!

Пусть мне повезет на прослушивании шестого июля!

Я выиграл большую сумму в лотерею. Благодарю!

Пусть переезд пройдет успешно!

Молюсь за здоровье и благополучие моей семьи.

Пусть у меня получится сдать квалификационный экзамен для преподавателей японского! Я буду стараться.

Молюсь о том, чтобы моя дочь пришла в себя.

Превращу стресс в источник энергии! Стану настоящим лидером, как подобает мужчине! Достигну всех своих целей!

Пусть «Tokyo Yakult Swallows»[86] победит хотя бы в этом году!

Пусть родители будут здоровы!

Дочитав надписи на табличках, парень положил ладони на затылок и потянулся вверх. Потом он снова побежал, гравий на храмовых дорожках разлетался под его красными кроссовками. Вскоре он миновал устроенный у входа на мост Тэнрю ларек, где торговали одэном[87].

Рыбная ловля запрещена. Администрация Токио.

Кормление птиц, котов и рыб запрещено. Пруд Синобадзу. Храм Бэнтэн.

Такие таблички стояли на южной стороне моста Тэнрю. В этом месте вдоль железного забора, что шел вокруг пруда Синобадзу в районе ворот Бэнтэн, приткнулся еще один городок бездомных – по сути, лишь куски картона да одеяла, огороженные все тем же картоном. Ставить палатки у пруда было запрещено. Раньше, когда администрация парка смотрела на это сквозь пальцы, бездомные ловили карпов и уток, разводили костры, готовили и ели вместе, но теперь новое руководство совместно с полицией проводит рейды, да и жители прилегающих к Синобадзу домов бесконечно звонят с жалобами в муниципальное управление района Тайто.

Быть бездомным – это значит находиться у всех на виду и одновременно оставаться невидимым.

Когда я приблизился к палаткам, в нос мне ударил резкий запах кошачьей мочи. Из-за картонной стенки вышел полосатый кот в красном ошейнике и принялся тереться о ноги бездомного мужчины, одетого в черный дождевик с капюшоном. Кот был очень похож на Эмиля, который жил с Сигэ.

– Тигр! – позвал мужчина кота, протягивая вперед узловатую ладонь. Тот мяукнул в ответ. – Тигр, хороший котик, Тигр! – сказал мужчина, гладя его по голове. Кот перекатился на спину, подставляя живот и вертясь из стороны в сторону.

Подул ветер, по поверхности воды пробежала рябь, зашелестели ветви ивы, а прохожие на дорожках вокруг пруда бросились открывать зонтики – то тут, то там будто распускались разноцветные бутоны.

Хозяин полосатого кота, похожего на Эмиля, посмотрел на небо и пожал плечами.

– Тигр, кажется, дождь начался.

Он раскрыл зеленый зонт, держа его над картонной стенкой.

– Иди сюда! А то промокнешь, простудишься еще.

Мужчина поднял кота на руки, пряча под зонт, а тот шершавым языком лизнул ямку под кадыком хозяина.

– Щекотно! – Заросшее щетиной лицо бездомного растянулось в улыбке, обнажившей редкие зубы.

Дождь…

В ту ночь он не прекращался.

Утром дождь время от времени усиливался, и я проснулся от стука капель по брезенту.

Холод забрался даже под носки, и мне казалось, что я не чувствую ног.

Я и без зеркала мог понять, что лицо отекло, а глаза налились кровью.

Я ужасно устал за последние дни, пока бродил по парку в поисках места, где я смогу умереть. А ведь я провел здесь уже целых пять лет.

Зимой всегда тяжело.

Ночью из-за холода невозможно уснуть, а днем я выползал из палатки и пытался подремать на солнышке, точно бродячий кот. Печальная жизнь— я даже начал забывать, что когда-то у меня была семья.

Но то утро было особенно невыносимым – мне казался жалким сам факт моего существования.

У входа в мою палатку висело объявление:

В соответствии с нижеизложенным, просим Вас убрать палатки и личные вещи для проведения специальной уборки.

Дата и время: двадцатое ноября восемнадцатого года Хэйсэй[88] (понедельник), вне зависимости от погодных условий.

Вещи необходимо убрать к восьми тридцати утра (перемещение по парку запрещено с восьми тридцати утра до часа дня).

1. Личные вещи за концертным залом «Токио бунка кайкан», вдоль временного стального ограждения и аллеи сакур, а также палатки и личные вещи за курганом Сурибати-яма должны быть перенесены к забору позади администрации парка.

2. Палатки и личные вещи у статуи доктора Бодуана[89], концертного зала Токийского университета искусств, бывшего главного входа в зоопарк, площадки для сбора мусора и памятника генералу Гранту[90] должны быть перенесены к каменным фонарям у здания ресторана «Сэйёкэн».

3. Палатки у пруда Синобадзу и лодочной станции должны быть перенесены к центральной дорожке Синобадзу.

4. Палатки у памятника Сайго Такамори должны быть перенесены ближе к железнодорожной станции, а вещи – на те места, где были палатки.

5. Личные вещи, которые находятся в посадках у здания «Сэйёкэн», должны быть перенесены к каменным фонарям, в места, отмеченные цветными конусами.

6. Убедитесь, что после уборки палаток и личных вещей на земле не осталось батареек, металлических труб, лезвий и других опасных предметов, а также листов фанеры.

Администрация Высочайше пожалованного парка Уэно.

В тот день началась «специальная уборка», которую бездомные прозвали «охотой на ведьм». Кто-то из императорской семьи собирался посетить музей и художественную галерею, поэтому нас и заставили свернуть палатки.

Шел дождь…

Я вытащил руку из-под одеяла и поднес запястье с часами поближе к глазам. Начало шестого. Часы у меня были от фирмы «Сэйко» – Сэцуко с Ёко купили их в Сэндае и подарили мне на шестидесятилетие.

– Я ведь на заработки больше не поеду. Разве что в поле буду выходить, а зачем мне там время знать? Да и дома часы есть, – сказал я тогда, но это все потому, что я не привык получать подарки и не знал, что следует говорить в этом случае.

– Мне захотелось подарить тебе что-нибудь, что ты смог бы носить. Посоветовалась с Ёко, и она предложила наручные часы. Тогда мы поехали в Сэндай и там, в Фудзисаки, выбрали для тебя подходящие. Ты пахал сорок восемь лет и теперь наконец-то можешь отдохнуть и не думать о времени, но мне все-таки хочется, чтобы у тебя была эта вещица – что-то, что принадлежит только тебе.

В тот день Сэцуко была одета в какой-то яркий красно-оранжевый комплект. Цвета как будто отражались в ее пушащихся белоснежных волосах. Не помню точно, что это была за одежда – то ли зимний свитер, то ли легкая рубашка на пуговицах. Но она была яркой, как бумажный фонарик, и красно-оранжевые отблески плясали на моих новых часах.

Я достал их из коробки и, прежде чем надеть на руку, бросил взгляд на стенные часы. Они спешили на пять минут. Как раз в этот момент пробило пять. Бом, бом, бом, бом, бом!

– Пора ужинать. – Сэцуко поднялась и вышла. Я слышал, что она идет на кухню. Последние полгода, с тех пор, как я вернулся домой, мы все время с утра до вечера проводили вместе, так что, даже не видя Сэцуко, я по звуку мог сказать, где именно она сейчас находится и чем занимается.

Я пристально вгляделся в черные стрелки наручных часов. Эти часы Сэцуко вручила мне на день рождения, но ощущались они больше как прощальный подарок от нее. И когда я умру, эти часы станут единственной зацепкой, которая может помочь установить мою личность. Сэцуко говорила, что они выбирали их вместе с Ёко в Фудзисаки, в Сэндае, так что дочь наверняка их вспомнит… Интересно, меня уже объявили в розыск?.. А наш дом в Ясаве… Мари, моя внучка… Жив ли еще пес Котаро?..

Просыпайся, просыпайся! Я все силился подняться, но вместо этого незаметно снова задремал. Мне снилось, что я в нашей купальне в Ясаве в соломенных сандалиях вылезаю из бочки и пытаюсь выйти через окно. Стоило мне только поставить одну ногу на оконную раму, сандалия соскочила с другой и упала в горячую воду. Я почти потерял равновесие, так что не мог обернуться и посмотреть на Сэцуко, которая, похоже, уже разделась и собиралась залезть в бочку.

– Гляди, гляди, что там! Вода грязная – Коити и Ёко уже не помоются! – крикнул я ей и проснулся от звука собственного голоса. В ту же секунду густой теплый дым, окутывавший купальню, растаял, и реальность навалилась на меня всей тяжестью – я не в Ясаве, а Сэцуко и Коити мертвы. Вернуться домой во сне – совсем не то же самое, что наяву… Разве мне пришло бы в голову заходить внутрь в грязных ботинках или пытаться вылезти из окна купальни?.. А как я грубо окликнул во сне Сэцуко – неужели я все еще злюсь на нее за то, как она внезапно оставила меня?.. Я глядел на часы, а дождь все сильнее колотил по крыше палатки. Пять тридцать… Давай, пора собираться…

В тот день, двадцатого ноября, должна была пройти пятая за месяц зачистка. В парке Уэно и на близлежащих территориях расположено много музеев и галерей, выставки и мероприятия в которых часто посещали члены императорской семьи. Бывало так, что визиты происходили буквально один за другим. Путь, по которому ехали автомобили с почтенными гостями, пролегал мимо стадиона имени Масаоки Сики, но администрация заставляла бездомных убирать палатки даже в тех уголках парка, которые никак не просматривались с этого маршрута. Наверное, истинная причина происходящего состояла в том, что под предлогом визита императорской семьи городское правление Токио, всерьез нацелившееся на проведение очередной Олимпиады, решило навсегда выставить с территории парка проживавших здесь бездомных в количестве более пятисот человек. Лишним доказательством служил следующий факт: даже когда гости уезжали обратно в Императорский дворец или в поместье в Акасаке, палатки нельзя было ставить еще в течение нескольких часов, а ночью, когда мы возвращались, обнаруживали на месте палаток все новые таблички, ограждения и клумбы, призванные окончательно изгнать нас из парка на улицы… И тем не менее, даже зная, чем все кончится, каждый раз, когда приезжал кто-то из императорской семьи, я вынужден был в любую погоду, будь то дождь, снег или тайфун, собирать свою палатку и покидать парк.

– Императорские визиты бывают трех видов, – как-то объяснил мне Сигэ. – Когда приезжает Его Императорское Величество, его супруга и наследный принц, или когда они появляются все вместе. Эмиль, я напишу петицию, сможешь передать ее императору, когда подъедет его черный автомобиль? «Нижайше прошу Вашей аудиенции! Нижайше прошу Вашей аудиенции!». Ты ведь кот, Эмиль, так что полиция тебя не схватит. Как там Танака Сёдзо[91] писал? «Не извольте отказать в моей скромной просьбе. Прошу, рассудите мое дело мудро и милосердно. Если Вы прислушаетесь к моим отчаянным мольбам, я буду тронут до глубины души. Ноябрь восемнадцатого года Хэйсэй, простирающийся ниц перед Вами верноподданный Эмиль», – проговорил Сигэ, почесывая мордочку кота. Тот приподнялся на задние лапы и ткнулся ртом в его пальцы.

Нас не уведомляли о том, кто именно из императорской семьи собирается посетить парк. Иногда приезжали Его Императорское Величество с императрицей, в другие дни – наследный принц со своей женой, периодически появлялся его младший брат Фумихито с супругой, изредка в Уэно бывали и другие члены императорской семьи. Самое раннее, когда мы узнавали о визите благодаря развешанным у палаток объявлениям администрации парка насчет «специальной уборки», было за неделю до приезда гостей, а однажды нас и вовсе оповестили всего за два дня.

Если не прерываться на отдых, палатку можно разобрать и унести за два часа, а вот на то, чтобы установить ее обратно, уходит полдня… И мало того, что это отнимало кучу времени и сил – когда я снимал брезент и разбирал сделанные из картона и фанеры стены и крышу, все мои вещи выглядели словно груда мусора. Ужасное ощущение. Все, из чего была сделана моя палатка – и синий брезент, и картон, кто-то однажды выбросил за ненадобностью, поэтому, наверное, неудивительно, что с жилищем, построенным из таких материалов, происходит подобное…

В тот день я начал собираться в шесть утра. Где-то в начале девятого я наконец прикрыл сложенные в тележку вещи куском брезента от дождя и прикрепил на них бирку с номером СУ 7.

Сухой светлый участок, на котором стояла палатка, вскоре почернел под дождем. Убедившись, что теперь он ничем не отличается от остальной территории вокруг, я раскрыл зонтик и зашагал прочь.

Я все еще не решил, куда пойду. В дождливые дни зимней «охоты на ведьм» те из нас, кому позволяли средства, могли принять душ и поспать в манга-кафе или капсульном отеле, отправиться в сауну и провести там целый день – как будто у них выходной. Еще можно было спрятать ценные вещи в камере хранения на станции или в зале игровых автоматов – там это бесплатно – и кататься целый день по линии Яманотэ. В часы, когда в электричках мало пассажиров, можно поспать в теплом вагоне или пособирать журналы с багажных полок и из мусорных баков на станциях…

Но в тот день я чувствовал себя неважно. Это продолжалось уже несколько дней кряду – болели живот и спина, и я уже начал думать, что подхватил что-то серьезное. Я не готов был бродить под дождем. Мне хотелось спрятаться под одеялом, как гусеница бабочки-мешочницы сворачивается в клубок в своем коконе.

Несмотря на то, что я раскрыл зонт, косой дождь хлестал меня по лицу и плечам. Капли стекали по векам, и я плохо видел перед собой. Дыша ртом, точно собака, я попытался вытереть лицо рукавом пальто, но он тоже уже промок. Вода текла вниз по шее и спине, одежда стала сырой. По спине пробежал холодок, а затем я почувствовал, как начинает подступать головная боль. Нестерпимо хотелось в туалет. Я напряг все мышцы, чтобы не пошатнуться и не упасть, покрепче сжал зонтик и потихоньку двинулся к общественной уборной.

Справив нужду, я взглянул на свое отражение в зеркале, висевшем над умывальником, хоть и не собирался этого делать. Мокрые волосы прилипли к голове, и я заметил, что в районе лба и макушки появились залысины, а немногочисленные оставшиеся волоски почти все седые. Я постарел – и это видно не только по волосам, но ощущается по всему телу. Раньше я бы не дрожал от такого холода. И когда в двенадцать лет я отправился на заработки в порт Онахама, и когда жил на судне, и когда трудился на строительстве олимпийских объектов в Токио – ни разу я не замерзал настолько, чтобы не мог как следует взять рыболовную сеть или мотыгу…

Под мокрым пальто меня начала бить мелкая дрожь. Я поднял воротник и поправил пуговицы спереди. Дрожь не унималась. Чтобы отвлечься, я принялся переступать с ноги на ногу и тут услышал хлюпанье. Я понял, что ботинки мои тоже промокли. В канаву я не падал, так что, похоже, это прохудилась подошва…

Когда я вышел из уборной, дождь все еще лил, но небо как будто стало немного светлее.

Бездомный в прозрачном дождевике, купленном в круглосуточном магазинчике, двумя руками толкает тележку, набитую всяким хламом, к обозначенному администрацией месту для хранения личных вещей.

Уборщик в зеленой униформе нагнулся над лужей и, подняв какой-то мусор, положил его в пластиковый пакет.

Со стороны станции Уэно идет молодежь с рюкзаками и музыкальными инструментами в чехлах за спиной. Спрятавшись под зонтиками, они слушают музыку, разговаривают и смеются, приближаясь друг к другу… Наверное, это студенты Токийского университета искусств – если идти по главной дорожке парка Уэно, он будет немного в стороне от Токийского городского художественного музея.

Мужчина едет по парку на велосипеде, держа в одной руке зонт… Женщина гуляет с собакой под дождем. Одетая под стать хозяйке в красный дождевик и шапочку собака, мелкими шажками огибавшая лужи, была точь-в-точь похожа на Котаро, пса моей внучки Мари. Кстати, мы называли его полным именем, только когда ругали, а обычно обращались к нему просто «Кота».

– Кота, сидеть!.. Лапу… Нет, милый мой, хочешь добавки – постарайся!.. Лапу… Молодец!.. В «Контику» в Харамати отличные котлеты делают, правда, Кота?

– Дедуль, ему нельзя жареное! Лапки у такс короткие, так что при наборе веса у них бывает межпозвоночная грыжа. Надо следить за его весом. Кота, не садись возле дедушки, пока мы едим!

Точно! Кота был таксой…

Я шел по центральной дорожке. Мимо проехал парковый мусоровоз, окатив меня потоком грязной воды. Брюки теперь тоже промокли.

У здания «Токио бунка кайкан» припаркован десятитонный грузовик с надписью на боку «Токийский городской симфонический оркестр», а прямо под стенами концертного зала примостился проржавевший синий велосипед, рядом с которым старик-бездомный сидел под зонтом на складном круглом стуле. На коленях у него свернулся клубочком большой белый кот. Глаза у кота гноились, по морде стекали сопли, язык свесился изо рта – кажется, долго он не протянет. Сбоку от велосипеда на земле стоит еще один раскрытый зонтик, под ним рассыпаны хлебные крошки, и несколько воробьев клюют их.

По улице Тюо-доори со стороны Уэно-Хирокодзи проехали десять автомобилей – впереди полицейский микроавтобус, потом спецтранспорт с саперами, за ними – машина следственного отдела, из которой можно было вести наблюдение за возможными нарушителями и сразу снимать все на видео. Все они остановились на площади Радио-гимнастики перед Большим фонтаном Уэно.

Я посмотрел на часы. Восемь пятьдесят семь. Полицейские вышли из автомобилей и один за другим раскрыли зонтики. Эксперты-кинологи из отдела криминалистики в темно-зеленых форменных фуражках и костюмах, обутые в высокие резиновые сапоги, с немецкими овчарками на поводках принялись обходить территорию парка. Собаки принюхивались в поисках взрывчатки, но пахло лишь свежепосаженными растениями.

Девять тридцать две… Время, данное бездомным на то, чтобы убраться из парка, истекло еще час назад. Я спустился по склону у святилища Ханадзоно Инари и остановился у входа на мост Тэнрю.

От падавших капель на поверхности воды один за другим разбегались и исчезали, разбегались и исчезали круги… Куда же мне пойти? Внутри меня как будто зияла пустота, озноб не прекращался – я вздрагивал каждый раз, когда очередная капля ударялась мне о плечи.

Я разглядывал увядшие цветки лотоса, как вдруг пелена дождя перед моими глазами превратилась в большой черный занавес… Я заперт, мне некуда идти, а голове проносятся воспоминания о моей прежней жизни. И хотя занавес давно уже опустился… я почему-то не встаю со своего места… Что я надеюсь здесь еще увидеть?..

До меня дошло, что дорожка, по которой я теперь шагаю вокруг пруда Синобадзу, в эпоху Мэйдзи[92] использовалась для лошадиных скачек, которые посещал и тогдашний император. Дорожка была достаточно широкой, так что люди с зонтами не задевали друг друга. Я не слышал ни биения их сердец, ни дыхания, ни голосов. Только люди, люди, люди, дождь, дождь, люди…

Почему-то я вспомнил, как однажды на Новый год у меня на родине – тогда тоже шел дождь – мы поднимались по каменной лестнице к святилищу Хиёси. На узких каменных ступенях людям приходилось отводить зонты в сторону или даже прикрывать их, сжимаясь всем телом, чтобы не попасть под дождь, при этом они еще и успевали обмениваться друг с другом новогодними поздравлениями. Помню, как меня тогда порадовала эта картина. Время проходит, события проходят, и лучше бы им было просто раствориться в вечности, но они остаются… тянутся за мной хвостом…

Я заметил ярко-красные шкафчики для хранения вещей – стоимость всего сто иен, а рядом замаячила вывеска кинотеатра «Уэно Стар муви», который бездомные между собой называли «кино для пошляков». В одном здании находились сразу три кинозала: в «Стар муви» показывали фильмы японского производства, обычно сразу по два за сеанс, а в «Кинотеатре японских шедевров» и «Кинотеатре мировых шедевров» крутили разные порнофильмы.

Если купить билет за пятьсот иен, до пяти утра следующего дня, когда закончится последний сеанс, можно поспать в мягких креслах в теплом кинозале, поэтому немало бездомных заглядывали сюда в дождливые дни зимней «охоты на ведьм».

Когда я зашел в зал, четыре или пять мест на задних рядах были уже заняты. Бездомные, как я, но не из палаточного городка у кургана Сурибати. Уэно был поделен на различные территории, жители которых не только периодически болтали или выпивали вместе, но также присматривали друг за другом – не заболел ли кто, не явились ли в парк какие-нибудь чужаки. Мы были частью этого своеобразного сообщества.

Я плюхнулся на центральное сиденье в первом ряду и осмотрелся. Показывали фильм под названием «Мужья по обмену: изголодавшиеся красотки-жены». Обычно я засыпал сразу же, как только закрывал глаза, но в тот день что-то мешало. Что-то внутри тревожило меня, не давая задремать.

Сзади громко захрапели, и до меня донесся запах саке – неужто кто-то пьет? Один из бездомных, прислонившись к спинке кресла, беспрерывно вертел головой, изрыгая при этом поток ругательств: «Ах ты гад!», «Придурок!», «Да пошел ты!». Кинопроектор продолжал работать, хотя никто в зале не следил за происходящим на экране.

По сюжету фильма герой работает управляющим в компании, которая производит товары для взрослых. Однажды ему становится интересно узнать, что ощущают люди, используя их продукцию, поэтому он приносит домой вибратор и предлагает своей жене. Попробовав вибратор, та хочет близости с мужем, но он слишком устал на работе и не может ее удовлетворить. Параллельно с этим проблемы в отношениях есть и у другой семейной пары – непосредственного начальника главного героя и его супруги. Провожая мужчин на работу, женщины делятся друг с другом переживаниями по поводу превратившейся в рутину семейной жизни и решают поменяться мужьями…

На экране передо мной сплетались в страстных объятиях обнаженные мужчины и женщины, но я не вполне понимал, на что смотрю. Где-то за глазными яблоками голову пронзала жгучая боль, в нос мне бил запах собственного немытого тела, который я обычно не замечал, находясь на улице или в палатке. Меня колотил озноб, пот все сильнее и сильнее проступал из пор на коже, тошнота подступила к горлу, и во рту стало кисло. Я отрыгнул и, почувствовав, что сейчас меня вывернет наизнанку, не разгибаясь, вскочил с места и бросился прочь из кинотеатра.

Дождь стал тише – теперь он как будто негромко разговаривал о чем-то с прохожими, прятавшими от него свои лица под зонтиками. Странно, что он еще не превратился в снег – на улице было до невозможности холодно.

Я продолжал идти. Холод и головная боль окончательно доконали меня, выжали до остатка, и только ноги мои все шагали и шагали вперед. Кажется, я двигался к той самой библиотеке, о которой говорил Сигэ, но я не помню, чтобы в какой-то момент отчетливо принял это решение.

Я хотел перейти дорогу, но светофор загорелся красным. Я снова посмотрел на часы – двенадцать двадцать девять. Объявление о «специальной уборке» гласило, что «перемещение по парку запрещено с восьми тридцати утра до часа дня». Я никогда не возвращался в парк раньше обозначенного времени. Интересно, а что будет, если так сделать? Что именно я нарушу? Какой вред причиню своим появлением? Кому доставлю неудобства? Кто будет ругаться? Я ведь не сделал ничего плохого. Никогда ни о ком не говорил плохо за спиной. Я всего лишь не смог привыкнуть. Мне по плечу была любая работа, но вот приспособиться к жизни я так и не сумел. К ее страданиям, печали… и к ее радости…

Нырнув под пешеходный мостик над Тюо-доори, я поднялся по эскалатору и увидел новый выход со станции Уэно, который появился здесь в двухтысячном году с постройкой моста Панд. Здесь в кейсе из прозрачного акрила установлена трехметровая фигура гигантской панды. Людей на мосту почти не было. Их ноги шлепали по лужам прямо передо мной, и я вдруг понял, что выгляжу как заключенный, которого уводят в тюрьму за какое-то преступление – голова потуплена, спина сгорбилась…

Сидевший на перилах где-то в метре передо мной голубь повернулся в мою сторону. Привыкший к людским взглядам, он спорхнул вниз, к моим ногам, и не улетел, даже когда я подошел так близко, что чуть не наступил на него – лишь сделал пару шагов прочь. Наверное, кто-то из бездомных подкармливал его хлебными крошками или еще чем… В погожие дни бездомные сидели, прислонившись к железной ограде вдоль виадука – одни ели, другие дремали, но сегодня здесь никого не было.

Я увидел, как в лужу упала пуля ВВ. Опять какой-то подросток выстрелил из пневматики в лежавшего на земле бездомного?.. Или он целился в пассажиров, ждавших поезд на платформе?..

Под виадуком располагаются платформы линий Уцуномия – Тохоку, Такасаки, Дзёбан, Дзёэцу, Кэйхин – Тохоку и обеих колец Яманотэ.

Один бездомный прыгнул с моста Панд под колеса электрички – полиция потом приходила по этому поводу в палаточный городок у кургана Сурибати. Жил он у Национального музея природы и науки, но полицейским не удалось узнать ни его имя, ни место рождения – никаких личных вещей, позволивших бы установить его личность, при мужчине не было. С другими бездомными он тоже не особо общался. Ни единого намека на ту жизнь, что он вел за пределами Высочайше пожалованного парка Уэно, просто не осталось.

Перейдя мост, я поднялся по ступеням, и передо мной раскинулся парк. Нигде никаких ограждений или объявлений по громкой связи. Жизнь в Уэно текла своим чередом. Люди, которые каждый день идут на работу или учебу через парк, наверное, даже не обратили внимания, что бездомные сегодня не сидят как обычно на лавочках и что их палатки из синего брезента и картона куда-то подевались. Их дома не смела волна «специальной уборки», их не преследовали «охотники на ведьм».

Они, кажется, не заметили… ни тех полицейских, что допрашивали парня у стадиона имени Масаоки Сики, ни других, что выжидали у главной дорожки, половина – в форме, остальные – в гражданском, ни полицейских в штатском, сидевших на крыше Национального музея западного искусства и оглядывавших окрестности, ни низко летавших кругами над парком вертолетов…

Вскоре полицейские собрались у концертного зала «Токио бунка кайкан» и перегородили дорожку желто-черными веревками так, чтобы нельзя было перейти с одной стороны на другую.

– В течение следующих десяти минут пройти здесь будет нельзя. – Полицейские начали объяснять ситуацию людям, которые шли со стороны станции и от зоопарка Уэно. – Если вы торопитесь, пожалуйста, обойдите парк вокруг.

Я заметил, что люди сложили зонтики – значит, дождь кончился. Я тоже закрыл свой и взглянул на часы.

Двенадцать пятьдесят три.

– Что-то случилось? – поинтересовался у полицейского в штатском молодой человек, одетый в синие джинсы и пальто, по виду – студент.

– Сейчас здесь поедет императорский кортеж, – ответил полицейский, с его коренастой фигурой и короткой стрижкой больше походивший на торговца жареной лапшой в уличной лавке, чем на служителя закона.

– Ого! Вот это нам повезло! Сам император!

– Что? Его Величество?

– Да ладно! Прямо сам явится? Надо непременно поглазеть. Скоро уже он будет?

– Едет, едет уже.

– Так, камеру же надо включить! Маме отправлю.

– А в какой из машин он будет?

– Вот с этой стороны. А в той же машине, но подальше – его супруга.

– А зачем им сюда понадобилось?

– Его Величество с женой присутствовали на церемонии вручения международной премии по биологии, которая прошла в Японской академии наук под эгидой Общества содействия науке.

Со стороны Музея природы и науки показался белый мотоцикл. Я бросил взгляд на часы – семь минут второго.

Следом за мотоциклом проехал черный автомобиль, а потом наконец мы увидели машину, в которой ехала императорская чета.

Это была «Toyota Century Royal» с прикрепленным на капоте императорским флагом – шестнадцатилистная золотая хризантема, герб семьи, красовалась на алом фоне. На месте номерного знака – еще одна такая же.

И вот они, сзади… Как и сказал полицейский, Его Величество сидел за водительским сиденьем, супруга – за пассажирским.

Человек тридцать прохожих, случайно здесь оказавшихся, принялись махать им и, приготовив камеры мобильников, заголосили вразнобой:

– И правда, приехали!

– Как близко! Меньше двух метров!

– Прямо как в телеке!

Машина, ехавшая около десяти километров в час, сбросила скорость где-то наполовину. Стекло на заднем окне медленно опустилось.

Его Величество помахал нам дрожащей ладонью.

Императрица поприветствовала сначала тех, кто стоял со стороны станции, а потом слегка поклонилась нам и помахала изящной бледной ладонью. На ней было кимоно всех оттенков осенней листвы – с вкраплениями белого, светло-красного, розового, багрового, по плечам и воротничку в тон вился мелкий серовато-розовый узор.

Император с императрицей были так близко, что, казалось, можно до них дотронуться. Ласково – по-другому и не скажешь – они оглядывали присутствующих, а губы их растянулись в улыбке – невинной, безгрешной. Вот только понять, что на самом деле они чувствуют, было невозможно. И все-таки они как будто не пытались скрыть что-то за своими улыбками, как это часто делают политики или актеры. Жизнь, в которой не было места соперничеству, неудержимым страстям, сомнениям… Те же семьдесят три года… Да, ошибки быть не может – мы с Его Величеством родились в один и тот же год, восьмой год Сёва, а значит, ему скоро семьдесят три. А Его Высочеству наследному принцу, появившемуся на свет двадцать третьего февраля тридцать пятого года Сёва, сорок шесть – столько было бы и Коити. Поскольку наш сын родился в один день с принцем, мы взяли иероглиф из имени Его Высочества, Хирономия Нарухито, и назвали его Коити…

Лишь веревка, натянутая полицейскими, отделяла меня от Его Величества. Если я перепрыгну ее и побегу к машине, меня тут же схватят, но все же император с супругой заметят меня, услышат, как я скажу им…

Что-нибудь…

Что именно?..

Слова как будто застыли в горле.

Я махал вслед удалявшемуся автомобилю.

Он ведь слышал мой голос…

Мой голос, слившийся воедино с голосами других двадцати пяти тысяч людей, встречавших поезд на платформе станции Харанотё пятого августа двадцать второго года Сёва. Его Величество Хирохито вышел тогда, одетый в костюм, и, коснувшись фетровой шляпы, поприветствовал нас. «Да здравствует император! Бандзай!» – кричали мы в ответ…

В возрасте тридцати лет я решил отправиться на заработки в Токио. Здесь я строил стадионы для будущей Олимпиады. И хотя мне не довелось увидеть ни единого соревнования, десятого октября тридцать девятого года Сёва в своей комнатушке – шесть татами один кэн[93] – в общежитии в сборном доме я слушал по радио выступление императора Хирохито.

Мы рады приветствовать участников спортивных состязаний в Токио! Объявляю восемнадцатые Олимпийские игры открытыми!

А еще раньше, двадцать третьего февраля тридцать пятого года Сёва, когда у Сэцуко начались схватки, из радиоприемника донесся радостный голос ведущего…

Ее Высочество принцесса, супруга наследного принца, сегодня в шестнадцать часов пятнадцать минут родила мальчика в больнице Императорского дворца. Принцесса и ее сын чувствуют себя хорошо.

На глаза вдруг навернулись слезы. Я изо всех сил напряг мышцы лица, пытаясь не заплакать, но плечи мои сотрясались с каждым вдохом и выдохом, и я закрыл лицо руками.

За спиной раздался шаркающий звук. Я обернулся и увидел бездомного. На нем было чересчур длинное для его роста пальто и ботинки с придавленными пятками, в которых он шел, будто в тапочках. За концертным залом «Токио бунка кайкан» другой бездомный толкал обеими руками тележку, груженную завернутыми в синий брезент вещами, с зонтиком, свисающим с ручки.

Я видел, как полицейские сели в патрульные машины и микроавтобусы и уехали прочь из парка.

«Охота на ведьм» завершилась.

Пахло дождем. Запах стал гораздо сильнее, когда дождь кончился. Токио практически повсюду залит в сплошной асфальт, и только в парках остаются деревья, почва, трава и опавшие листья, чьи ароматы становятся ярче после дождя.

Когда мне было тридцать, я каждый день задерживался на стройке допоздна – за такую переработку доплачивали дополнительные двадцать пять процентов от дневного оклада. Ночью, после дождя, направляясь к станции, я попадал в поток офисных работников, спешащих домой. Шагая в своих грязных ботинках по мокрому асфальту – в лужах отражались огни неоновых вывесок – я размышлял о том, ждет ли этих людей кто-то дома, и вдыхал запах дождя…

Небо на западе посветлело – лучи солнца пробились сквозь просвет в облаках. На востоке, однако, все еще висели тучи – неудивительно, если в любой момент дождь польет снова.

Раздался звук журчащей воды. Я посмотрел в сторону концертного зала, но так и не понял – то ли вода стекала по сточному желобу, то ли работал кондиционер.

Глядя в небо, вдыхая аромат дождя и прислушиваясь к звуку воды, я вдруг осознал, что мне делать дальше. Я будто достиг просветления. Просветление – кажется, это слово пришло мне на ум впервые в жизни. Я больше не буду жертвой обстоятельств, не буду пытаться сбежать от чего-то, я сам стану парусом и отправлюсь туда, куда подует ветер… я больше не чувствовал ни холода, ни головной боли.

Желтые листья деревьев гинкго плыли передо мной, точно растворенные в воде краски. Все они сияли нестерпимо яркой желтизной – и те листочки, что кружились воздухе, и те, что лежали на земле, мокрые и затоптанные ногами прохожих, и те, что еще висели на ветках…

С тех пор, как я стал бездомным, в деревьях гинкго меня интересовали лишь их плоды. Надев одноразовые перчатки, я собирал их в пластиковый пакет и нес на колонку с водой, где тщательно отмывал неприятно пахнущую кожицу. Затем я сушил их на расстеленных газетах, ну а дальше плоды можно было нести на торговую улочку Амэёко – там за килограмм предлагали семьсот иен…

Резкий порыв холодного ветра пронесся меж ветвей, и повсюду, куда ни глянь, в воздухе заплясали желтые листья. Смена сезонов как будто уже не имела ко мне никакого отношения… и все же я не мог отвести глаз от этого желтого цвета, казавшегося мне своего рода посланцем солнца.

Зазвенел звуковой сигнал для слепых, и я увидел, что светофор на другой стороне Ямасита-доори загорелся зеленым.

Я перешел дорогу.

Достал из кармана мелочь и купил билет.

И вошел на вокзал Уэно со стороны парка.

«Синкансэн в Тохоку – быстрее ветра домчит до Син-Аомори» – эта вывеска сразу же бросилась мне в глаза, и я подумал, что если сейчас сяду на поезд, то уже через четыре с половиной часа прибуду на станцию Касима… Впрочем, колебался я лишь мгновение – тоска по дому больше не заставляла сердце биться чаще, не лежала камнем на груди.

Множество дорог закрылись для меня навсегда.

И лишь одна простиралась впереди.

Приведет ли она меня домой? Это еще только предстояло выяснить.

Я стал спускаться по лестнице, что вела к платформе номер два внутреннего кольца линии Яманотэ.

Загудела электричка. Громко застучали колеса. Где-то на середине лестницы я чуть не столкнулся с молодой женщиной. Лет тридцати с небольшим, невысокого роста, с коротко стриженными, как у маленькой девочки, блестящими волосами, в красном пальто… Колеса электрички все грохочут… Женщина поднималась по лестнице, уткнувшись в экран мобильного телефона, и заметила меня в самый последний момент. Побледнев, она извинилась. Удивление, промелькнувшее на ее лице, сменилось глубокой тенью, точно все ее мечты рухнули, в тот миг, когда она осознала, что перед ней бездомный. Дойдя почти до самого конца лестницы, я остановился и обернулся ей вслед. Красное пальто исчезло в толпе где-то на вершине подъема… Колеса дребезжат. Раздается протяжный скрежет… Больше она меня не увидит – от этой мысли я немного успокоился. Интересно, что за сообщение она так внимательно читала – вдруг какая-то неприятная новость? Но, скорее всего, сегодня ночью она спокойно уснет, утром встанет, умоется, съест что-нибудь, накрасится, оденется и выйдет из дома. Так и устроена жизнь. В календаре время поделено на вчера, сегодня и завтра, но в реальности нет границ между прошлым, настоящим и будущим. Перед нами – бесконечный поток времени, что никому не под силу обуздать, и в нем мы живем и в нем умираем…

Я проводил взглядом поезд, ушедший по внутреннему кольцу линии Яманотэ. До следующего оставалось три минуты. Я купил в торговом автомате газировку, осушил банку двумя глотками и выбросил в мусорный бак.

Поезд в направлении Икэбукуро – Синдзюку прибывает на платформу номер два. Пожалуйста, отойдите от края за ограничительную желтую линию.

Я встал на желтую линию и, закрыв глаза, всем телом погрузился в звуки приближающегося состава.

Стучат колеса…

Бешено колотится сердце, тело будто сгибается в безумном крике.

Перед глазами все залито красным, и, точно круги на воде, в красном расплываются зеленые пятна.

Рисовые поля… покрытые водой, только что засаженные поля этого года… Летом их нужно полоть каждый день, а иначе… Трава ежовник выглядит совсем как молодой рис, она вытягивает из почвы питательные вещества, так что за ней нужно глаз да глаз… Зелень полей уплывает куда-то назад… Что же это, я еду на поезде?.. Ах, линия Дзёбан… От станции Харанотё направляемся к Касиме… Река Ниида… Я приближаюсь, чтобы разглядеть поверхность воды… Серебристые рыбки, чьи плавники двигаются в унисон с течением, так что их можно заметить в воде… Наверное, это стайка форели, которая весной вернулась в реки из моря… Сверкающий свет льется на поля по берегам реки…

Каждый момент одновременно и ослепительно яркий, и омраченный тенью. Все было таким светлым, таким резко очерченным, что мне казалось, будто это не я смотрю на раскинувшийся передо мной пейзаж, а пейзаж смотрит на меня. Нарциссы, одуванчики, белокопытники, звездные цветки – каждый наблюдает за мной…

Я быстро понял, что иду по песчаному берегу – ветер будто подталкивал меня в спину. Я слышал монотонный плеск волн, чувствовал сильный морской запах. Он отличался от ароматов ветра, дождя и цветов и, будто паутина, прилипал к коже.

Я шел по хорошо знакомому мне с детства пляжу Мигита, но почему-то казалось, что я ступаю по какой-то запретной территории. Я взглянул на небо из-под полей моей соломенной шляпы.

В небе светило солнце.

Я обернулся.

На мокром песке остались следы.

Прищурившись, я посмотрел на море.

В том месте, где море соединялось с небом, оно было гладким, как лист стали, но там, где сходились море и песок, пенились белые гребни волн, торопливо выбрасывающих на берег только что затянутые водой раковины, водоросли и песчинки.

Иногда с моря долетал порыв ветра, с шумом колыхал ветки сосен, принося с собой запах свежих сосновых иголок и гладя щеки своим тепловатым дыханием.

Провожая ветер взглядом, я заметил, что он дует со стороны поселка Китамигита – места, где я родился и вырос.

Вообще-то наш дом не видно с берега, но я мог четко разглядеть его крышу.

Куда ни посмотри, небо везде было синим, вот только на горизонте тянулась полоса пепельно-серых облаков.

Чайки пронзительно закричали и вдруг все как одна сорвались с веток сосен и полетели, паря на ветру.

Раздался громкий гул, будто взлетел самолет, а потом, спустя миг полной тишины, земля затряслась под ногами.

Я видел, как телеграфные столбы шатаются, точно мачты на лодочке, попавшей в шторм.

Я видел, как люди выбегают из теплиц, где выращивают помидоры, ползут на четвереньках по картофельным полям, вопят, хватаются друг за друга, цепляются за грузовички.

Я видел, как срывается с деревьев криптомерии и пляшет в воздухе пыльца, окрашивая желтым воздух вокруг.

Я видел, как рушатся шлакоблочные стены, как с крыш летит черепица, как срывает люки, как трескается асфальт на дороге и фонтаном бьет вода.

Без конца пронзительно вопят сирены оповещения об опасности.

«Объявлена тревога цунами. Расчетное время прибытия волны – три часа тридцать пять минут. Максимальная прогнозируемая высота волны – семь метров. Просим вас укрыться на возвышенности».

Полицейские и пожарные машины, включив сирены, на огромной скорости несутся к берегу.

– Цунами приближается! Бегите! – Из машин беспрерывно кричат через громкоговорители.

Люди, наблюдавшие с волнореза за тем, как волна, похожая на вытянувшуюся на горизонте прямую белую линию, приближается к берегу, крича от ужаса, принимаются бежать прочь.

Цунами захлестывает верхушки сосен, взметает клубы пыли, поднимает лодки, ломает деревья, проносится по полям, крушит дома, разрушает сады, затягивает в поток машины, опрокидывает могильные камни, несет за собой крыши домов, бревна, оконные стекла, топливо с дизельных лодок, бензин из автомобилей, тетраподы, торговые автоматы, матрасы, татами, горшки, печки, столы, стулья, лошадей, коров, куриц, собак, кошек, мужчин, женщин, стариков, детей…

По государственной трассе номер шесть едет машина.

За рулем – моя внучка Мари, а на пассажирском сиденье – такса по кличке Котаро.

Остановившись перед домом, Мари выбирается наружу и берет в руку цепь, на которой сидит привязанная к будке в саду сиба-ину. Ну точно, опять спасает очередную собаку. Прижав животное к себе, Мари садится обратно в машину и с грохотом захлопывает дверь. В тот момент, когда она заводит двигатель, в заднем стекле уже виднеется черный гребень волны.

Мари крепче сжимает руль и давит на газ, сдавая назад, на трассу, однако черная волна нагоняет ее и захлестывает машину.

Подхваченный потоком воды автомобиль с моей внучкой и двумя собаками внутри начинает тонуть.

Когда дыхание моря успокаивается, я замечаю, что машина будто бы окутана призрачным сиянием воды. Через переднее стекло виднеется розовая медицинская униформа Мари. В носу и во рту у нее водоросли, а волосы, колышущиеся в воде, отсвечивают то каштановым, то черным. Ее безжизненные глаза широко раскрыты и напоминают больше два блестящих черных провала. У нее такие же миндалевидные глаза, как и у Ёко, а той они достались от Сэцуко. Котаро и сиба-ину погибли вместе с Мари.

Я не мог обнять ее, прикоснуться к ее волосам и щекам, не мог позвать по имени, не мог выдавить из себя ни звука, не мог даже плакать.

Я лишь уставился на пальцы ее правой руки, все еще сжимающие собачью цепь, – в водовороте воды они уже начинали белеть и разбухать.

Свет понемногу бледнел, а на море становилось все тише – оно будто впадало обратно в глубокую спячку.

Машина моей внучки растворилась во тьме, и я вдруг услышал, как из темной толщи воды поднимается тот звук.

Гудок электрички. Стук колес. Страшный грохот. Протяжный скрежет.

Люди в одежде самых разных цветов, люди, мужчины, женщины – их силуэты выплывают из тьмы, а за ними, покачиваясь, появляется платформа.

Поезд в направлении Икэбукуро – Синдзюку прибывает на платформу номер два. Пожалуйста, отойдите от края за ограничительную желтую линию.

Задумка этого романа возникла у меня еще до две тысячи двенадцатого.

В две тысячи шестом мне довелось собирать материалы о так называемой «специальной уборке» перед визитом императорской четы, которую бездомные прозвали между собой «охотой на ведьм».

Объявления о месте и времени «охоты» расклеивались непосредственно у синих брезентовых палаток бездомных, самое раннее – за неделю, а иногда и за два дня до начала. Поэтому я попросила своего друга из Токио сходить в парк Уэно и переслать мне информацию.

Приехав в Токио, я остановилась в бизнес-отеле неподалеку от Высочайше пожалованного парка Уэно и с семи часов утра, когда бездомные начали собирать свои палатки, до пяти вечера, когда они потянулись обратно, я неотступно следовала за ними.

Дело было в разгар зимы, шел дождь – все было даже ужаснее, чем я себе представляла.

За материалами по «охоте» я выезжала три раза.

Общаясь с бездомными, я узнала, что многие из них когда-то приехали на заработки в Токио из Тохоку. Я слушала их, периодически кивая и задавая вопросы… как вдруг один мужчина лет семидесяти начертил треугольник и несколько прямых линий на земле между нами.

– У тебя это есть. А у нас нет. Тем, у кого есть, никогда не понять тех, у кого нет, – сказал он мне.

Крыша, стены… он изобразил дом.

В течение следующих восьми лет я продолжала раздумывать над этим сюжетом. Параллельно у меня вышло пять романов, две книги нон-фикшн и два сборника интервью.

Одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого года произошло Великое восточно-японское землетрясение.

Двенадцатого марта на первом энергоблоке атомной электростанции «Фукусима-1» раздался взрыв, четырнадцатого числа взорвался третий энергоблок, пятнадцатого – четвертый.

С двадцать второго апреля, когда власти закрыли двадцатикилометровую зону отчуждения вокруг станции, я начала ездить в близлежащие районы.

С шестнадцатого марта две тысячи двенадцатого года я участвовала в передаче «Вдвоем и в одиночку», которая выходила на радиостанции экстренного вещания «Жаворонок» при поддержке администрации города Минамисома префектуры Фукусима.

Там мы общались с гостями, которые жили, родились или были каким-то образом связаны с Минамисомой.

На седьмое февраля нынешнего года в эфир вышло девяносто четыре выпуска, в которых мне удалось пообщаться более чем с двумя сотнями гостей (иногда в одной передаче их участвовало трое, а то и больше).

Помимо передач я также посещала залы собраний во временных строениях в Минамисоме (в особенности в районе Касима), чтобы послушать рассказы пожилых местных жителей.

Мне множество раз доводилось слышать о том, что до постройки атомной электростанции здесь было полно бедных семей, в которых отцы и сыновья вынуждены были уезжать на заработки, чтобы добыть средства к существованию.

Боль тех, кто потерял свои дома из-за цунами, кто вынужден был ютиться в убежищах за пределами зоны отчуждения, и страдания бездомных, покинувших родину в поисках работы и потерявших возможность вернуться, словно соединились внутри меня. Мне захотелось написать роман, который бы сплел эти две линии воедино.

В то время я находилась в постоянных разъездах между Минамисомой и Камакурой, а когда оказывалась в Токио, обычно останавливалась в гостинице у парка Уэно.

Если сравнить с две тысячи шестым, когда я собирала материалы по «охоте на ведьм», Уэно заметно похорошел. Бездомные теперь ютились в строго ограниченных уголках парка.

В прошлом году было принято решение о проведении в две тысячи двадцатом в Токио Олимпийских и Паралимпийских игр.

На днях объявили, что Олимпиада окажет позитивное влияние на японскую экономику – это и денежная прибыль на сумму двадцать триллионов иен, и рабочие места для одного миллиона двухсот тысяч человек. Упоминали также и о стимулировании строительства гостиниц, спортивных объектов и капитального ремонта дорог. Ожидается, что граждане будут активно покупать телевизоры с высоким разрешением и другие высокотехнологичные приборы, спортивные товары и так далее, таким образом, пуская в оборот свои сбережения и обеспечивая экономический подъем.

С другой стороны, появляются также опасения, что олимпийский «бум», будучи сосредоточенным в столичном регионе, вызовет резкий скачок цен и недостаток рабочих рук, что резко замедлит процесс восстановления прибрежных районов Тохоку.

Я вдруг задумалась – а не окажутся ли на стройке олимпийских объектов те самые отцы и сыновья, что потеряли свои семьи и работу в результате землетрясения и аварии на атомной электростанции?

Многие люди смотрят на грядущую через шесть лет Олимпиаду сквозь розовые очки. И именно поэтому мне хочется изменить угол их зрения, привлечь внимание к тому, что осталось не в фокусе. Показать, чем может обернуться восторг и энтузиазм…

А теперь скажу пару слов о том, как издавалась эта книга.

Хочу поблагодарить господина Симу Садами, ныне проживающего во временном убежище Цунокавара в районе Касима города Минамисома, за подробный рассказ о работе на стройке спортивных объектов к токийской Олимпиаде тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.

Большое спасибо господину Канно Сэйдзи, учителю начальных классов, который рассказал мне о том, как выглядела местность в районе Сомы и Футабы до того, как появилась атомная электростанция.

Об истории переселения в Сому и Футабу последователей Истиной школы Чистой земли я узнала от господина Юдзавы Ёсихидэ, настоятеля храма Сёэн-дзи в районе Касима города Минамисома, и господина Хирохаси Кэйси, настоятеля храма Дзёфуку-дзи в районе Харамати, за что искренне им благодарна.

Спасибо господину Сато Кадзуя из Касимы за то, что консультировал меня по местному диалекту, а также помогал с вопросами по истории.

И, конечно, благодарю главного редактора издательства «Бунгэй сюндзю» госпожу Такаги Рэйко, с таким терпением дожидавшуюся окончания работы над романом, а также господина Огату Рютаро, ответственного редактора, за то, что прошел весь этот долгий путь вместе со мной и моим главным героем.

Седьмое февраля две тысячи четырнадцатого года

Ю Мири

Канно Сэйдзи. Личные заметки «Пустая болтовня в голове упрямца».

Окино Ивасабуро. «История бухты Ясава», издательство «Киннохосися».

Икэбата Дайдзи. «По местам легенд о “плаксах из Каги”. Переселение последователей Истинной школы Чистой земли и освоение Хоккайдо», издательство «Бунгэйся».

Окахаси Тэцуэй. «Обучение богослужению Истинной школы Чистой Земли в картинках – церемониал, похороны, алтарь», издательство «Хонган-дзи».

«Настольная книга плакальщика. Похоронный ритуал в Истинной школе Чистой земли», издательство «Футабася».

Тоёхара Дайдзё. «Истинная школа Чистой земли, течение Хонган-дзи. Сутры к похоронам и семинедельному трауру. Комментарии и вольный перевод», издательство «Дзисёся».

«Вольный перевод. Сборник служб Истинной школы Чистой земли», издательство «Хяккаэн».

«Серия “Узнаем о наших религиях”. Сутры течения Хонган-дзи Истинной школы Чистой земли», издательство «Футабася».

«Серия “Узнаем о наших религиях”. Наш священник – из течения Хонган-дзи Истинной школы Чистой земли», издательство «Футабася».

Оота Хироси. «Переселенцы в Соме и Ниномия Сонтоку», личное издание.

Инокути Сёдзи. «Японские суеверия», издательство «Кобундо».

Ивасаки Тосио. «Исследование японских молелен – этнографическое изучение народных верований», издано ассоциацией доктора наук Ивасаки по публикации научных работ.

Хори Итиро. «Религиозные и традиционные правила жизни», издательство «Мирайся».

Ямамото Масахито. «Работа Его Величества», издательство «Коданся», серия «Современные новинки».

Ураи Сёмё. «“Уэно” – путешествие сквозь время и пространство. Наслаждаемся “современностью”, изучая историю», издательство «Президент».

Тосима Хироаки. «Парк Уэно и его окрестности» (т. 1–2), издательство «Хосю сёин».

Комуро Акира. «Бездомные в костюмах», издательство «Кайтакуся».

Кадзаки Сигэру. «Введение в жизнь бездомных. Записки джентльмена с аллей Уэно», издательство «Кадокава бунко».

Мияма Такаси. «Зима, когда я был бездомным поэтом», издание исследовательского института Токай по изучению образования.

Нагадзима Юкитоси. «Картонный дом», издательство «Поплар».

Масуда Акитоси. «Сегодня я стал бездомным. Пятнадцать историй жизненного краха “белых воротничков”», издательство «Сайдзуся».

Мурата Раму. «Слезы, пролитые бездомными», издательство «Бункася бунко».

«Любимая собака – мой друг» (выпуск за апрель две тысячи седьмого года), издательство «Сэйбундо синкося».

Редуте Пьер-Жозеф. «Les Roses – серия “Розы”», издательство «Кавадэ сёбо синся».

Японское общество любителей роз. «Хобби на NHK – садоводство. Популярные сорта и уход за ними. Розы», издание NHK.

Кадзи Миюки. «Старый розовый сад», издательство «Сёгакукан».

Намба Мицуэ. «Как вырастить розовый сад», издательство «Сэкай бункася».

Линия электропоездов Яманотэ – кольцевая. Поезда, идущие по ней по часовой стрелке, обычно называют «внешним кольцом» (сото-мавари), а против часовой – «внутренним кольцом» (ути-мавари). Уэно – одна из станций линии.

Икэбукуро, Синдзюку – крупные станции линии Яманотэ.

Префектура на северо-востоке о. Хонсю.

По григорианскому летоисчислению – 1933 год.

Японский финансовый пузырь – экономический пузырь в Японии в период с 1986 по 1991 г. Экономический рост того времени базировался прежде всего на спекулятивных сделках с ценными бумагами и недвижимостью. С 1990 г. «пузырь» начал лопаться – резко упал индекс «Никкэй» Токийской фондовой биржи, а вслед за ним и цены на землю. Экономика Японии вошла в полосу застоя. Множество компаний разорились, несколько крупных банков объявили о банкротстве, бюджетная система оказалась в кризисе.

Регион на северо-востоке о. Хонсю. В его состав входят префектуры Акита, Аомори, Иватэ, Мияги, Фукусима и Ямагата.

Японское экономическое чудо – рекордный рост японской экономики в период с середины 1950-х гг. до нефтяного кризиса 1973 г. Рост составлял почти 10 % ежегодно. В числе факторов, обеспечивших его, называют широкое использование методов административного руководства, успешные социально-экономические реформы, проводившиеся в период американской оккупации, освоение новых технологий и др.

Праздник Бон (О-бон) – трехдневный праздник поминовения усопших. Считается, что в период О-бон души умерших временно возвращаются в мир живых. Дата праздника – плавающая, в большинстве районов Японии он приходится на промежуток с 13 по 15 августа. О-бон не является государственным праздником, но многие компании дают выходной работникам на эти три дня, чтобы они могли съездить к семье, в свои родные места. На О-бон делаются подношения к алтарям для поминовения предков, исполняется ритуальный танец Бон, а также по воде пускаются бумажные фонари.

Однопорционная, упакованная в коробочку с крышкой еда. Обычно включает в себя рис, рыбу или мясо и несколько видов овощных закусок.

Концертный зал, расположенный в парке Уэно. Построен в 1961 г. по проекту архитектора Маэкавы Кунио. Вмещает около трех тысяч зрителей.

Евангелие от Матфея, 4:17.

Блюдо из ферментированных соевых бобов.

1963 г.

Школьная система в Японии состоит из трех ступеней: начальная школа (шесть лет), средняя школа (три года) и старшая школа (три года), при этом первые две являются обязательными. В среднюю школу дети идут в возрасте двенадцати-тринадцати лет.

Город в префектуре Фукусима.

Чрезмерное употребление соевого соуса может вызывать повышение давления, проблемы с желудком, головокружение, головную боль.

Область, занимающая восточную часть префектуры Фукусима.

Центральный город в префектуре Фукусима.

Водно-болотные угодья на о. Хоккайдо.

Народная песня, которую исполняют на «празднике лошадей» Сома Номаои («номаои» с яп. букв. «охота за дикими лошадьми»). Нагарэяма – название местности, откуда исторически происходит воинский клан Сома, потомки которого теперь возглавляют церемониальные мероприятия праздника. День Обезьяны – число по традиционному японскому календарю, которому соответствует циклический знак Обезьяна.

Административный центр префектуры Мияги на о. Хонсю.

Административный центр одноименной префектуры на о. Хонсю.

Город на юго-западной оконечности Хоккайдо.

1952 г.

Татами – маты, которыми покрываются полы в традиционном японском жилище. Имеют фиксированные размеры, поэтому могут выступать в качестве единицы измерения площади помещения. Один татами составляет чуть больше полутора квадратных метров.

Суп с растворенной в нем пастой мисо из ферментированных соевых бобов. В качестве дополнительных ингредиентов выступают обычно соевый творог тофу, водоросли вакамэ, зеленый лук и другие.

Квадратный отрез ткани, предназначенный для заворачивания и переноски вещей.

Эпоха правления в Японии сёгуната Токугава в 1603–1867 гг. Город Эдо (ныне Токио) был в те времена столицей страны.

Традиционные единицы измерения длины. 1 дзё = 3,03 м. 1 сяку = 30,3 см. Таким образом, высота статуи Будды составляла около семи метров.

1855–1860 гг.

Гражданская война между сторонниками сёгуната Токугава и проимператорскими силами в 1868–1869 гг. Закончилась поражением сил сёгуната и переходом к преобразованиям Мэйдзи, направленным прежде всего на преодоление изоляции Японии, модернизацию и вестернизацию страны.

Одно из сражений войны Босин, произошедшее 4 июля 1868 г.

1923 г.

1982 г.

1921 г.

Сайго Такамори (1827–1877) – самурай, политический деятель, активный участник борьбы за свержение сёгуната Токугава. Входил в состав нового правительства при императоре Мэйдзи. В 1877 г. выступил против правительства, организовав так называемое Сацумское восстание, закончившееся поражением мятежников и самоубийством Сайго Такамори.

1947 г.

С японского буквально «десять тысяч лет», японское прочтение традиционного китайского пожелания долголетия. Выражение часто использовалось также в качестве боевого клича.

Район в Токио.

Вид комбинированной ставки в тотализаторе, при которой игрок пытается угадать сразу три позиции.

Тонкая пшеничная лапша и одноименное блюдо с ней. Рамэн подают в бульоне с различными добавками, чаще всего это свинина, соленья, овощи, яйца, водоросли нори и камабоко (тонко нарезанные лепешки из рыбного пастообразного фарша).

Праздник наступления весны, японский новый год по лунному календарю. Отмечается в начале февраля. Центральный ритуал праздника – изгнание демонов посредством разбрасывания соевых бобов с повторением фразы «Демоны – вон, счастье – в дом!» (яп. «Они ва сото, фуку ва ути»).

1960 г.

Японская детская игра. Участники с завязанными глазами пытаются поместить в правильные позиции на рисунке человеческого лица без черт отдельные его части (глаза, брови, нос, рот и т. д.).

Футон – толстый хлопчатобумажный матрас, который расстилают на ночь для сна и утром убирают в шкаф.

Юката – летнее легкое кимоно. Его носят как в помещениях (дома, в традиционных гостиницах и на горячих источниках), так и на улице (главным образом на летних фестивалях).

1945 г.

Рёкан – гостиница в традиционном японском стиле.

Широкие штаны в складку, похожие на юбку. Изначально исключительно мужской элемент одежды, сейчас носится и женщинами.

3927 м.

Одна из школ японского буддизма. Центральное положение этого учения – необходимость обращения к бесконечно сострадательному Будде Амиде для спасения, которое реализуется через многократное повторение молитвенной формулы «наму амида буцу» – славословия Будде Амиде.

Буддийская община.

Высшая степень монашеского посвящения в буддизме, также монахи, достигшие ее.

Буддийский святой, человек, достигший просветления.

Перевод Д. В. Поповцева.

1806 г.

Префектура, расположенная в центральной части о. Хонсю.

Рэннё (1415–1499) – буддийский монах, 8-й глава Истинной школы Чистой земли.

Мера длины, 1 сяку = 30,3 см.

В буддизме – воплощение Полярной звезды, божество, которому поклоняются последователи буддийских школ Сингон, Тэндай и Нитирэн.

Синран (1173–1263) – буддийский монах, основатель Истинной школы Чистой земли.

Японское боевое искусство фехтования на бамбуковых мечах.

Сацума – ныне территория префектуры Кагосима на о. Кюсю, Нагато – западная часть современной префектуры Ямагути на о. Хонсю.

Территория современной префектуры Ямагути на о. Хонсю.

Первое нарезное орудие со скрепленным стволом, изобретено английским инженером Уильямом Джорджем Армстронгом в 1854 г.

Область, занимающая западную часть префектуры Фукусима на о. Хонсю.

Луковицы ямса, употребляемые японцами в пищу. Чаще всего их подают с рисом.

Популярное в Японии печенье в виде палочек, покрытых тонким слоем глазури с разными вкусами.

Кондитерское изделие, напоминающее пастилу. Состоит из сахара или кукурузного сиропа, желатина и декстрозы, взбитых до состояния губки.

Дальневосточная сардина, морская рыба рода сардинопсы.

Эпоха в истории Японии с 300 г. до н. э. до 300 г. н. э.

Керамические скульптуры периода Кофун («курганного»), длившегося с 250 по 538 г. Изображали людей, животных, посуду и другие объекты и устанавливались на вершины курганов.

Масаока Сики (1867–1902) – японский поэт, писатель, критик, выступавший за обновление традиционной японской поэзии.

Кафе в Японии, где можно почитать комиксы-манга. Посетитель платит за время пребывания. Помимо чтения там также можно воспользоваться компьютером, поиграть в видеоигры, посмотреть телевизор. Некоторые заведения оборудованы душевой кабиной и детской комнатой, а в ряде кафе даже можно остаться на ночь.

С англ. «один стакан» – порционные стаканчики с саке бренда «Ozeki».

«Стаканчик счастья» (англ.).

Пьер-Жозеф Редуте (1759–1840) – французский художник и ботаник, мастер ботанической иллюстрации.

«Spice & Herb» (букв. «Специи и травы») – японская компания по производству и продаже продуктов питания, специй, приправ, в том числе карри быстрого приготовления.

Традиционная новогодняя японская еда, набор холодных закусок в коробочках. Его могут делать самостоятельно дома, но чаще покупают готовый в магазинах. Осэти – довольно дорогое угощение, тогда как карри, также фигурирующий в рекламном слогане, который вспоминают героини, – напротив, дешевое блюдо. Это создает необходимый для привлечения внимания покупателя контраст.

Букв. «Карри без готовки», одна из торговых марок карри быстрого приготовления.

Подводная впадина, расположенная недалеко от юго-восточного побережья Японии. Зона впадины имеет повышенную сейсмическую активность.

Блюдо из риса, слепленного в треугольник или шар, с начинкой внутри. Снаружи обычно оборачивается в лист сушеных водорослей нори.

Золотые и серебряные монеты в средневековой Франции.

2012 г.

П-образные ворота без створок в синтоистском святилище.

Японская профессиональная бейсбольная команда.

Одэн – японское блюдо, сваренные в рыбном бульоне даси яйца, редька дайкон, рыбные полуфабрикаты, водоросли и другие продукты. Популярен в зимнее время.

2006 г.

Антоний Франциск Бодуан (1820–1885) – голландский военный врач, работавший в Японии.

Улисс С. Грант (1822–1885) – американский политический и военный деятель. 18-й президент США, первый американский президент, посетивший Японию.

Танака Сёдзо (1841–1913) – японский политик и эколог. Был депутатом палаты представителей японского парламента. В 1901 г. сложил полномочия и напрямую подал императору жалобу о правонарушениях владельцев рудников Асио, которые привели к отравлению вод в его окрестностях.

1868–1912 гг.

1 кэн = 1,81 м.