Как же так, неужели просто войти в эту гордую лодку и отплыть чуть-чуть, чтобы было видно и слышно. В Венеции я ценю то, что никто никогда не видел. Я верю, что он мой – этот невидимый летучий город. Его никогда не забудешь, как никогда в своей жизни не покинуть то, что досталось из тьмы ослепительного детства.

Где-то спрятались в мирах мои первые шесть дней. Мать выбирала и хранила их для меня, покуда я скрывался в ее планете, где небеса еще не были отделены, где свет и тьма смешивались, покуда она грелась на осеннем солнце в сквере у моря. Это был мой вселенский монастырь, построенный в надежном сакруме – по ту сторону Бога.

Любая жизнь – предел совершенства. По крайней мере, совершенства молекул. Этому мы платим дань, провозглашая бессмертие заботы.

Возможно, я собирался родиться в другой галактике, но в какой-то момент передумал. Где же мои шесть дней? Это все похоже на сон, которому еще предстоит сбыться. Есть такие события, которые невозможно ни описать, ни сочинить, ни задумать. Не всякое будущее формулируется от противного: «Не произойдет ни то, ни это». Будущее иногда похоже знаете на что?

Недавно поздним вечером в потемках я шел по Южному Яффо. Светились окна. У порогов лачуг сидели старики и старухи, вздыхали, зевали. Двери тоже зевком приоткрывали содержимое убогих жилищ: вентилятор, телевизор, фотографии на тумбочке. Но иногда калитка была приоткрыта в темный дворик. Такое искушение в него зайти!

Так и будущее порой складывается из того, чьи шаги ты отвергаешь. Тело будущего и тело матери – карты разных миров. Они – миф, который рассказывает нас. Я слышал его в Константинополе, Риме и Вавилоне. Иногда твое лицо проплывало сквозь облака. Сквозь твои ладони протекал Босфор, проходили легионы, армии, эпохи.

И проплывала та гордая лодка, на которой я устремлялся рассматривать свой невидимый город, где затерялись шесть дней моего рождения.

Ночью спать, спать, но что бросает вдруг обратно? Третьи петухи? Стараюсь не шуметь, иду к окну. Когда-нибудь вы пережидали ливень в речной ночи по горло? Холмы под луной, кроны сосен – воплощение одиночества. Тьму изо всех сил стараемся не замечать.

Крыши и шпили Санкт-Петербурга рушатся на меня. Со всеми их ангелами, чьи предки вокруг. Сидишь в ночной реке по горло и держишь на плечах ливень шпилей, плоскостей, проспектов, дворов, парадных. Все, что когда-то было в твоей жизни. Теперь память звучит тихонько музыкой по радио-тишине, и нет причины ее выключать.

Вот только иногда грохочет что-то в снах, прошитых тоннелями метро, в которых проносятся пустые поезда. Их вагоны когда-то в юности были полны. Снова петухи. Весь Иерусалим ночью словно призрак. Фонари вдоль парковых дорожек упрямо освещают путь ночным бабочкам.

Из ущелий доносится запах камней и трав. Нет сторожей – всех заменила луна, которая от одиночества разговаривает сама с собой. Я вижу свою постель и красоту жены. Она словно зеркало для луны, и луна примолкает. Но все равно ливень из шпилей и кровель продолжает обрушиваться на меня.

И тогда я вижу мальчика лет семи, потерявшегося на обратном пути из школы. Сначала гаражи, склады, узкоколейка, и вдруг гигантский джинн перенес его через полвека и бросил здесь одного. Где-то под кровлей вздыхают голуби, склевавшие бесконечность.

Ночь, ночь, ночь. Ночью царит тайна. Кто знает, что пропел тогда третий петух? Что-то важное происходит в это время. Днем внутри вновь воцаряется пустыня. Чего в ней только нет!

Бродят старики со старухами, ищут пустые клетки, где спрятаться. Скрипачи собираются вместе и выходят рыдать на дорогу. Проносится грузовик с надписью на борту: «Развезу ваши долги».

О благословенная новогодняя ночь! Ведь только сейчас я могу сидеть под ливнем из шпилей и кровель, вспоминая всех золоченых ангелов и херувимов, когда-то наполнявших поезда моих снов.

Где-то, в какой-то ведомости, я числюсь изобретателем прозрачных камней.

Я родился в Сумгаите в 1970 году. Жил в Воскресенске, Москве, Долгопрудном, Реховоте, снова в Москве, в Сан-Франциско, Сакраменто, Тускалусе, Тарусе, Тель-Авиве, Иерусалиме – и вот теперь в Бар Гиоре. Все это крохотные городки и селенья, столицы безвестности и провинций. Это при том, что, начиная работу, я всегда принимаюсь за Вселенную. Однако даже теперь никакая машина времени не сделает мое прошлое соблазнительным, хотя иногда я был счастлив. И все же заставить меня прожить такое еще раз – нет уж, увольте.

Однажды я ехал из Сакраменто в Сан-Хосе на поезде. И где-то по пути на страшной скорости локомотив сшиб на переезде тележку, полную барахла бездомного, который успел отскочить. Поезд затормозил, и это мне рассказал кондуктор. Я слышал проволочный звук удара, будто кто-то провел по ненатянутым струнам.

Вот так же судьба поступает с тележкой, груженной и моими намерениями.

Та железная дорога была когда-то путем битников, заскакивавших в вагоны грузового поезда без спросу. Когда-то и я путешествовал в осенний Крым в теплушке с четырьмя лошадьми, спал на сене, просыпался в пристанционном тумане. Все самое важное в моей жизни всегда происходило помимо моей воли.

Однажды девушка, с которой у меня в юности был роман, сказала: «Знаешь, ты похож на святого Себастьяна из Дрезденской галереи». В самом деле, сходство имелось, и мы ему удивились. Но теперь я понимаю главное: главное – стрелы. Стрелы намерений и столб судьбы – вот чем мы держимся. В каком-то смысле так и устроен мир – не на китах он стоит, и не на Ньютоне и Эйнштейне. А держится на стрелах.

Однажды отец рассказал мне, что, когда работал на заводе Pasco, он, чтобы посылать мне немного денег, старался сэкономить на мотеле и потому ночевал в машине, запарковав ее на площади перед заводом. Но на третий день приехали полицейские и спросили его: «Против чего бастуешь?» Отец отправился в гостиницу. Он не сказал им, что его сын писатель; что обратно до дома два часа езды вдоль берега реки Сакраменто, и, поскольку в некоторых местах на этой дороге нет отбойников, он возит с собой молоток под пассажирским ковриком, чтобы выбить стекло машины, если заснет и свалится в реку.

Иногда я вспоминаю этот случай. Мы дети своих родителей и яблонь. Вот почему я тоже вожу монтировку под ковриком с пассажирской стороны. У меня тоже есть своя река, в которую я опасаюсь свалиться во сне.

Я мог бы написать роман под названием «Иудейские горы» о человеке, работающем в бункере в Иудейских горах, он часто выходит после работы на закате.

Я мог бы написать роман под названием «Глухов» о невезучем писателе и его никчемной эпохе.

Я не пишу травелог «Точки рассвета Тель-Авива и Яффо».

Я не пишу сиквел «Чудаки Иерусалима», их и так здесь все знают.

Я не пишу путеводитель по злачным местам Красной Пресни, я его уже написал.

Я не пишу воспоминания, кто-то присвоил мою память.

Я не пишу воспоминания, я все еще верю в то, что конец совпадает с началом.

Я не пишу воспоминания о поэзии или любви, ибо я не верю, что это было со мною.

Я не пишу воспоминания о нищете, в которой в разное время провел несколько лет.

Я не пишу о том, как был бездомным.

Я не пишу воспоминания, потому что мемуары – чтение для владельцев недвижимости, для тех, кто на яхтах из Ялты пересекает море и завтракает в Стамбуле.

Когда я не пишу, я не пишу также и стихи, никаких стихотворений в прозе, никаких поэм, никаких обрывков души или прикосновений, никаких следов на песке, – каково было бы встретиться со следами своего двойника?

Никаких самолетов в небе, никаких созвучий для аэропортов, объявляющих начало посадки, никаких нот для того, чтобы подозвать стюардессу, никаких глуховатых тягучих звуков, похожих на рев турбин при наборе высоты. Никакого рождественского мурлыкания Синатры в баре в Хитроу, когда заказываешь второй «Гиннес».

Я не пишу «Покидая пристань Тарусы», не пишу о тех благословенных годах, когда прикармливал язей на горох, когда посвящал себя лугам и лесу, пропадая в них по целым дням, встречаясь только с кабанами и лосями. Столько молчания природы я встретил, руины покинутых век назад деревень. А чего стоила одна только Дряща, приток Оки, пробивший устье в косогорах, на вершинах которых кружится голова, поскольку кажется, что земля закругляется прямо под подошвой, сколь интересно было спуститься на известковое ее ложе, в дебри замшелых склонов, с отпечатками папоротника и хвоща на плоских, вылизанных половодьем камнях, стучащих порой под шагами, подобно кастаньетам.

Я не пишу «Праздник Каталонии» – повесть о том, как однажды путешествовал по побережью Средиземного моря, перемещаясь из одного рыбацкого городка в другой, располагаясь с ночевкой на катамаране, утром рассекающем волны из Реуса в Камбрил.

Я не пишу о том, как сходил с ума в Барселоне, как наворачивал круги по городу, как видел, что Провидение способно растереть в пальцах тебя, твой разум, твой мир, растереть, как прах.

И конечно, не пишу повесть «Надя», хотя хотелось бы написать «Три Елены».

Я не пишу «Сионизм и пророки» Денниса Дугласа и не пишу пьесу под названием «Непривитые».

Мне не в чем исповедоваться, а даже если и есть в чем, то зачем сотрясать воздух.

Мне не в чем виниться, кроме как в недостаточном усердии, с каким я мог бы чаще вглядываться в закат, каждый вечер провожать день в пасть дракона, полного звезд и камней, под названием Иудейская пустыня.

Нет, я не пишу свою исповедь, более удивленную, чем у Августина.

Я не пишу свою исповедь, более отчаянную, чем у Мелвилла.

Я думаю, лирическая поэзия, эпическая поэзия – они сходятся устами.

Эти уста пьют вино и воду, рождают потоки ветра, слагают бури и ураганы, а также шепот, самый важный шепот, от которого родятся города и цивилизации.

Я не пишу книгу о том, как выжить на Ближнем Востоке.

Я не пишу отчеты о снах, это было бы чудовищно скучно.

Я не пишу исторические романы, потому что они ловушки.

Я не пишу эссе, никаких интервью, никаких советов, никаких, никаких мыслей, никаких конституций, никаких благодарностей или извинений, никаких книжных обзоров или отзывов, никаких отчетов о прочитанном, своих действиях и идеях.

Я не пишу историю времени, ни прошедшего, ни будущего, и даже историю этих призраков, которые со мной весь день и всю ночь, стоит только мне проснуться, как я застаю их за завтраком, и мне приходится спешить на прогулку, благо в Иудейских горах тропинки извилисты и много пещер, есть где спрятаться.

Но я не пишу.

Я говорю сам с собой, то есть с призраками времени. Они подвижны – подлетают, улетают, и мне кажется, что это как-то сглаживает боль и тревогу.

Мне снова и снова приходится начинать свою мысль. Кто-то из духов возникает повторно, словно прислушиваясь к обрывку фразы, ожидая завершения – и это не сложно, потому что мысль теперь одна – я вижу конец эпохи.

Я вижу, что время кончилось. Что вокруг каждого теперь пустота, которая все никак не наполнится личным временем: породить время нельзя, эпоха – это тот природный запас, который мы используем – хочешь или не хочешь – даже в самых интимных делах. Например, в прикосновении.

Я уверен, что в прикосновении иногда может быть больше девятнадцатого века, чем во всех исторических штудиях. Всех этих сверкающих пустот так много в нынешнем безвременье.

Никогда серьезные вещи не объявляют о своем прибытии. Все самое важное всегда случалось помимо воли. Попасть в яблочко, попасть в молоко. Мне хватает чудес в Иудейских горах. Здесь время – библейские строки.

Иными словами, я вижу, что мир страстно желает пророка. Мир хочет поцеловать его в уста, запечатлеть сделку о начале нового времени.

Библейская страница превращает сейчас мир в то, что обычно видят только под микроскопом. Пристальность зашкаливает. На арену выходят вирусы, бактерии, серотонин, армия молекул, бозоны. Ждем, что и звезды нас не оставят.

Я давно говорю сам с собой, то есть с призраками космоса. Они приближаются, и мне кажется, что это как-то увеличивает теплоту. В такие времена тепло пытаешься обрести даже от звезд.

Мир похож на человека, который больше не будет печалиться. Он смотрит в лицо каждого. Вдруг вспыхивает сверхновая. И более не гаснет.

В пустыне всегда ищешь то, что движется. И цепляешься взглядом – будь это хоть глаз ящерицы, выползшей на камень.

У меня было несколько жизней, все сбиваюсь в подсчете. Столько птиц надо мной пролетело, столько растаяло облаков.

Одна пустыня мне верна. Пустыня есть внутренний мир – казалось бы, она неподвижна. Но ночью в ней столько всего происходит!

Однажды я съел книгу и пошел через пустыню мимо пророков. Они кричали мне: «Остановись! Запей буквы медом!» Человек и пустыня – одна плоть, и поэтому я не остановился.

Только в пустыне можно узнать все величие тишины. Ведь в пустыне глохнешь от того, как бьется сердце. Писк раскаленных камней на закате. Оглушительный посвист упавшей звезды.

Мысли постепенно заполняют пустыню варварскими осколками. Тень от ящерицы соперничает с часовой стрелкой. Пересохшие губы нащупывают забытые слова.

О, парящие сипы, мудрецы пустыни! Белоголовые от зноя и остановленных мыслей. Вы всматриваетесь в пустыню, чтобы найти неподвижное в неподвижном. Я чувствую ваш взгляд: вы охотитесь за книгой.

Пустыня следует за мной неотступно. Я знал с детства, что кто-то присматривает за мной. Книги, сипы, ящерица. Но главное – камни. В них столько времени и хлеба молчания.

Ночью пустыню топчут духи. Представляете духа с головой в Кассиопее и пяткой на Земле? Мне тесно ночью с ними.

Когда я вижу звезды, летящие наискосок в пылающем горниле Млечного Пути, во мне поворачивается книга, со страниц сыплются буквы.

Звезды вблизи – самое страшное, что я видел. В каждой из них пылало твое лицо.

Небо течет. Сипы все кружат и кружат. Однажды они расклюют меня и прочитают. Жизнь длилась весь день. Садилось солнце. Ящерица сползла под камень. От стойбища бедуинов в ущелье донесся запах навоза. И звякнула муха.

Всю жизнь ты искал точки, в которых зрение становилось бы видением. Ты разнимал их, точно бретельки на ослепительной наготе, веря в то, что раздеваешь вечность. Ты стоял на утесе терпения, перебирая в горле по молекуле, добиваясь точности.

Затем стремился в город, похожий на летающий улей, особенно на закате. По нему ты скатывался в недра пустыни. Ты путешествовал над ней на аэростате, спускался в дичайшую впадину мира и ныне продолжаешь поиск глубин, поиск горы Искушения, вывернутой наизнанку, может быть места, где спрятал лампу Аладдин, где при обезвоживании слышатся пронзительные слова, ведь только слова дороже всех сокровищ: словами был создан мир.

И ты слышишь, что ты один. Ибо кто ты такой? Лишь путешественник в мир иной.

Этот город, будь он женщиной, назвался бы Марией. Он похож на разбитое вдребезги зеркало, в каждом его осколке встает свое солнце. В каждый осколок ты погляделся, как в оконце.

В этом городе не разобраться без теодолитов, секстантов, отвесов и телескопов, увеличивающих предметы, которые лучше бы позабыть. В нем все дороги ведут на край света, отрешенный от себя самого невесомым морем. В конце концов, этот город похож на книгу, которую читает спятивший археолог. Он бормочет: «Твоя нагота – почти кровь. Я сосчитал лепестки твоей розы».

Этот город, подобно батискафным глубинам, требует много света и его получает. Он глотает тебя целиком, как пружину алмазных полей, и разворачивает внутри сетью проулков, чтобы в горле выросли базилик и мята, чтобы твой зевок стал кустом розмарина, а сердце – обклеванной булкой, оставленной на приступке.

Твои мысли – каменным сором, окурками под ногами. Или спешащими вечно людьми в шапках всех сортов. Твои тайные голоса – воплями дроздов. Твой шаг обут теперь в одинаковые башмаки, в которых идут по делам и женщины, и мужчины. Облака здесь похожи на чепчики и тюрбаны или зимой на белые рубахи, на ветхую простынь.

Твои веки – жаберные жалюзи. Твои пальцы – ржавые держатели ставен. Твоя походка напоминает милонгу, которую танцуешь со слепой девушкой. Твой мозг похож на собрание писем, которые пишутся этим городом миру, позабывшему о нем тысячелетья назад.

Твой торс вливается в стволы эвкалиптов, кипарисов, волосы вспархивают воробьями. Твое лицо живет внутри камней, проступает на неряшливых стенах, внимая гудению горлиц, запаху олеандров, шалфея, цоканью цикад на горячих соснах, стрекоту саранчи в сожженной солнцем сияющей траве, аромату пыли и скользкой хвои.

Этот город давно существует лишь в воображении его жителей, стремившихся в него в поколеньях, понемногу свыкшихся с его нестерпимым невидимым золотом, с его камнями, раскаленными добела Богом.

Плывет луна – немая песня, и гул идущего на посадку самолета захватывает по краю ее восхождение.

Письма, дневники помнят больше, чем человек, – так, по крайней мере, кажется, но это обман слабой избирательной памяти. Этот эффект вызван инстинктом самосохранения.

Искусство забывать не менее важно, чем искусство памяти, хотя бы потому, что невозможно запомнить хоть что-либо, стремясь запомнить все. Человек сам по себе где-то, в каком-то специальном пространстве отпечатывается шестью чувствами, своим состоянием мыслей, болью и наслаждением, все идет в учет, подобно тому как организмы звезд не способны существовать в отдельности от истории Вселенной.

Например, мироздание пронизано отпечатками, слепками собственной биографии в виде плотности реликтового излучения. Человеку Вселенная кажется слишком просторной, но не менее огромны бывают духовные миры – пространства организации чувств, намерений, поступков, сознания вообще, в той или иной степени укорененные в реальности мира действия.

Благодаря не одной только математике, мир воображения поразительно точно совпадает со Вселенной вообще, и это должно наводить нас на мысль, что как минимум воображаемое и сочиненное не слишком отличаются от претерпеваемого. Иными словами, ангелы обитают в обширнейшей, хотя и тонкой области пересечения, в области точного совпадения реальности и представления.

Вопрос о сознании – что делать с сознанием, когда научатся клонировать не только человека, но и мозг, – невозможно решить без понимания того, что личность обладает одним и только одним пространственно-временным стержнем боли и наслаждения, без допущения о том, что память надежно крепится к забвению, и что забвение – это тоже исток.

Вечер превращается в звездную воронку. Закатный телесный свет омывает предгорья Моава.

Я еду домой с горы на гору – к этому свету. Единственный способ перечеркнуть одиночество – почерк.

Голоса ночного ветра. Иногда я глохну от их завываний.

Я и двойник играем друг с другом в темноте, перебрасываясь письмами, приближаясь и удаляясь. Самые страшные часы рождают почерк.

А где же Бог? – спросишь ты. Он где-то здесь, в окрестностях двойника, чья возможность исчезнуть дает шанс присутствию.

Но где тогда всемогущество? Разве не мощь – признак Бога? Нет, бессилие и слабость – одиночество – Его атрибуты, ничуть не менее важные, чем сила. Сила, брат, не в бесконечности, не в мегатоннах. В почерке.

Ночью под стенами Моава я делюсь секретами. Гаснет свет долинный.

В моем образовании есть пробелы. Без них никак, потому что кое-что важное доступно только варварам. Например, восприятие пустыни. Ее одушевленность. Только чистый хрусталик способен увидеть, как слова мерцают в каменистых песках.

Дух почерка своенравен. Он приближается и удаляется, вдруг присаживается подле. И тогда двойник исчезает. Таково присутствие.

Я приду, когда тебе будет страшно, когда счастливые дни исчезнут. Ты будешь лежать один в темной комнате, озаренной теплым светом гор Моава, на которых когда-то человек Завета предпочел отправиться в бескрайность строк.

Я приду, когда почерк станет ясным, как клинопись. Ярмо одиночества ослабнет, и ты посмотришь в мои глаза.

В этом стихотворении оборвутся поводья, и ты поменяешься ролями, перестанешь говорить от лица жертвы. Это – больше, чем идти на голос ветров.

Зачем целовать порог пустыни? Зачем тосковать и слепнуть при волнении? В пустыне звезды подобны пылающим кустам. Я смотрю сквозь звездную карту, различая себя, лишенного убежища.

Я – карта, обретаю дом только в небе. У нагих своя судьба. Я всегда ощущал себя мужчиной.

У веры нет противоположностей. Можно отрицать все на свете, но если оказался в небе – мир назван. Ясность была целью. Звезды, кипящие плотью. Я двигаюсь сквозь них. И вот я вижу.

Комната, вырезанная из лунного камня. Слегка пахнет порохом. Мембрана потолка подрагивает от метеоритов.

Голоса Моава – огненные ветры. Мне не надо быть зрячим, чтобы идти на их зов.

Больше всего из детства мне запомнилось искусство. Первые проблески вечности. У нас был книжный шкаф, ключ от которого мать прятала, но я знал где. Иллюстрации Григория Сороки, «Дон Кихот», Бунин, Цвейг, два тома «Малой истории искусств».

«Венера» Веласкеса была моим первым уроком выразительности.

За окном тянулись заводские цеха, километровые железнодорожные составы и сыпал снег на смерзшуюся грязь. Проносились электрички.

Мое детство было прекрасным, хотя и печальным.

Поначалу я каждое утро просыпался от счастья, что настал новый день.

Однако в Средней полосе не забалуешь. Вскоре я узнал, что такое сентябрь, поля, перелески, сельхозработы и школа, куда надо было собираться еще затемно.

С тех пор я люблю солнце, море, горы. Я климатический экспат. Мне все время не хватает света.

Темнота – это то, что неизбежно угрожает. Пространством или мыслью. Неизбежностью или прикосновением. Я помню, как мать, когда мучил кошмар, выносила меня на руках в кухню и включала свет. Как только лампочка нестерпимо освещала мое лицо, я тут же замолкал. Наверное, это стало рефлексом. Слава нити накаливания и электрификации.

О, Средняя полоса! Русским горизонтам я обучался на двухкилометровых грядках. Морковь, укроп, свекла, капуста, картофель. Сколько я накланялся вам за юность. До сих пор не разогнуться. Вы уж не забудьте!

На грядках на нас пикировал кукурузник и распылял отраву типа как во Вьетнаме.

А кабачки?! Настоящие цепеллины.

Помню, как Ирка зачихалась от аллергии на желтую пыльцу.

Помню, как ломился лесом за солнцем, покинув самовольно лагерь «Энтузиаст».

Помню, как текло небо в берегах, когда навзничь опрокинулся в Оку.

Только на третий день понял, что давно заблудился.

Но с тех пор путешествие превратилось в странствие. С тех пор понятно, что люди похожи на цветы – тянутся вслед за солнцем. Случайности слагаются в судьбу, сплавляясь светом.

«Скажи мне, зима ли это?»

Однажды я болтался по Москве теплым июньским вечером.

Долго не смеркалось, ехать в Долгопрудный не хотелось, так что я повернулся и направился с автобусной остановки на Речной вокзал.

Пробежался по причалам и вспрыгнул на отходившую «ракету». Решил поехать в спортивный лагерь МФТИ, располагавшийся на Пестовском водохранилище.

«Ракета» была последней и причаливала не в Михалево, а к противоположному берегу. Там я сошел уже в сумерках и только тогда сообразил, что сегодня ночью мне предстоят приключения.

Стайка дачников потянулась к поселку и растворилась в нем.

Я направился вдоль берега, предполагая по лесу обойти озеро или найти каких-нибудь туристов с байдаркой, которые согласились бы в ночи переправить на тот берег.

Разумеется, никто бы не взялся грести через лунную бездну, но семь верст не крюк.

Туристов в лесу было полно. Бренчали гитары. Иногда случалось споткнуться о растяжку для палатки. Никто не хотел быть мне паромщиком.

Над озером взошла огромная луна. Казалось, она с меня ростом.

У одного из костров заговорили об оборотнях, появляющихся в полнолуние. Я вышел из тьмы, подошел к этой компании и попросился погреться у костра.

– А вот и наш оборотень! – воскликнула одна из девушек.

Меня расспросили, кто я, откуда, чего ради, и плеснули водки.

На рассвете я отправился к дебаркадеру.

Помню розовые сосны над обрывом, свисающую тарзанку и косые лучи солнца, льющиеся над берегом.

Пришла «ракета», снова задрожала палуба, в бурном кильватере повернулся и стал удаляться берег с дачными домиками, блеснувшими стеклами веранд.

Вскоре я оказался в лагере. Мишка Черниковский притащил мне миску гречневой каши из столовки.

Засыпая, я читал журнал «Искусство кино», статью Леонида Баткина, где он говорит, что пустая бутылка водки «Русская» из «Ностальгии» Тарковского – неудачный образ, потому что художественный образ не может быть однозначным.

Вот это я запомнил.

Море – учитель бескрайности. Море и есть потусторонний мир, и почему бы ангелам не скрываться именно в нем.

Поскольку истории об ихтиандрах, о стариках, пытающихся выловить левиафана, – прекрасны.

Тем более мы все вышли из околоплодной пучины.

Так почему же не представить, что рай сокрыт именно там – где-то среди подводной Шамбалы, за каким-то укромным горным хребтом. Кто его знает, какая еще обитает там ноосфера.

Дельфины, например, разговаривают образами.

Так что правомерен вопрос: «Достаточно ли мы умны, чтобы понимать живое?»

«Достаточно ли упорно я ищу свой дом?»

Ищу свой дом – наконец я понял, что делаю здесь долгие годы.

Но мой дом – это сложность и бугенвиллеи.

Мальчик гуляет с собакой, она тянет поводок. Дом с черепичной крышей меж холмов. Я вижу в его окнах дали, выси.

Дом – это я, мое отражение. Я люблю, когда мир виден в иллюминатор.

Мой мир когда-то взорвался, как космос.

Теперь снег идет и наполняет долину, наполняет дом светом снега. Вот любимый стол, вот стул, на них ложится снег, и вдох подирает холодком.

А когда-то – дело было в Бакуриани: сосны, ели, снега, так долго спускаться по склону Кохты, затянутой облаком. Ничего не видно, только высятся ели и растворяются вверху в молоке.

Вечером после ужина выйти, поскрипывает снег под подошвой, так слезятся звезды, и пар от слов. Разглядывать альпийские хижины, мечтать пожить в каждой, слышать дымок и хозяйских собак.

Как давно это было, столько жизней прошло с тех пор, из них можно составить историю.

Историю бездомности и трепета. Историю холмов и снежного света. Историю ангельских дельфинов, проныривающих сквозь кристальную глубину, из которой я смотрю на тебя.

У меня есть луна. Она всходит над моей головой почти каждый месяц, и я потихоньку могу на нее взобраться, чтобы разобрать надписи, оставленные моим народом на щитах заброшенных стадионов. Когда-то один из моих предков блистал на этих ристалищах, он был гладиатором. Артур бился с тираннозаврами, он мог тремя ударами снести башку вожаку.

На этой луне повсюду пахнет увядшими розами, этим невыносимо притягательным, как запах тления большой культуры. Это запах Гаваны, Кейптауна, Марселя, Александрии, Афин, Иерусалима, Буэнос-Айреса, Парижа, Рима: фимиам пергамента, папируса, бумаги, истлевающих в веках, аромат библиотечных эпох, так рьяно обещавших конец времен, создавших не одну цивилизацию, не одну империю.

О, это мои личные сокровища, к которым я только притрагиваюсь пальцами, чтобы почувствовать тепло лепестков, их телесную сонную тяжесть. Запах книжной розы сменяет аромат рома и сигары, свернутой между бедер красотки с помощью танца.

Таковы города на моей луне – полные моря, солнца и растительности, забравшей в полон штукатурку. Прелый воздух августа, и в стакане льдинка. А в море старик тащит свою рыбу. Но когда она всплывает на поверхность, от нее ничего не остается, ничего, кроме этих строк и взгляда на марину, где позвякивают такелажем брошенные лодки. Вот столик на корме, на нем пустые запыленные бутылки, осколки бокалов и голова Олоферна.

Все битвы миновали давно, остались лишь руины, лишь кладбища с захороненным мрамором, отсвечивающие в отраженном свете, так долго идущем от звезд, что многие успевают погаснуть. Эти строчки точно так же затихают, покуда их смысл доходит до нас, если успевает.

«Мрамор твоего рождения» – однажды ты написала мне на поздравительной открытке. Мы не виделись вечность, даже две или три, но кто забудет море и насыпных идолов подмытого берега, снулых осетров, выброшенных штормом.

В прибой мы уходили наперегонки, боролись с волнами, выплывали наконец на свал глубин и вот там как раз и резвились, каждой порой кожи вбирая солнце и соль, превращая тело в единую память, настолько же нетленную, насколько и – о, как ты верно нас выразила: мы суть мрамор нашего рождения – это то, что хранит нас от тьмы.

Я был – я видел море, которое мы переплыли. Наши следы на песке сделали его еще глубже.

А потом мы сидели под оливами на бульваре, пили чай с кусочками колотого сахара, прислушивались к пощелкиванию нардов. Что еще было нужно тем, кто только что видел подводное солнце, тем, кто вышел из морской пены и готов был кануть обратно.

Жизнь так скудна, что в лучшем случае от нее остаются одни слова, и хорошо если на поздравительной открытке.

Летели волны, вскарабкивалась луна над жизнью, мы прощались с каждой пылинкой, мы копили каждый осколок, каждый взгляд. Но было время и не было времени. Хрустели оконца льда на замерзших лужах. Дорога вела мимо жилья и пропадала за серебряным полем, в чернеющем лесу. Текла река, глубокая, как чернила, в ней хоронились рыбы-звезды, в омутах таились туманности, и созвездия медленно плыли над облаками.

Тем временем море гремело штормами, как и тысячи лет назад, страшно раскатывая валы из-за горизонта. Где-то скрывался в пучине пророк, в тайной точке вращения мира, в бездне, глубина которой сравнялась с лодочками наших следов, оставленных на песке.

Ты жил в своей квартирке, как живут галактики во Вселенной. Рамы оконные были заполнены самоцветами. Вся отчизна помещалась между оконных стекол, создавая твою особенную оптику – линзу пристальности. Лабрадорит, сердолики, полевые шпаты, друзы, яшма, какие-то редчайшие минералы, место которым в музее. Ты собрал все пространство!

Большая кухня, в которой никогда ничего не менялось, ни один предмет обихода. Забитые до отказа антресоли, на которых ты иногда производил раскопки, например доставая бутылку крымского портвейна, схороненную еще во времена оттепели. «В моей жизни не выживают ни женщины, ни кошки».

В самом деле, с тобой всегда были только камни и музыка.

О, сколько ты рассказал мне о Крыме. О его мысах и бухтах, о его геологии и истории. До сих пор в моих снах пируют генуэзцы – братья Ди Гуаско и все еще десант сорок второго года штурмует Разбойничью бухту.

Твой дуб, под которым ты подвешивал гамак и выкапывал пещерку-холодильник. Источник, куда мы ходили за водой, прятался в чаще диких фисташек.

Ты знал все растения, что попадались под ноги, от неопалимой купины до эндемиков. Это удивляло в той же мере, в какой убеждало, что ты отчасти божество этих скал и склонов.

После шторма тебя можно было видеть бредущим по колено в прибое, как в облаках, цепким глазом выхватывая приношение моря, те самые камни, тепло которых потом согревало твой очаг посреди января, февраля. И уже в апреле ты отправлялся на поклон к Эчки-Дагу, чтобы поставить палатку, сшитую из парашюта, и подвесить гамак, сплетенный из обрывка сети.

Теперь ты сторожишь эту местность вечно. Дрейфуешь вдоль берега, гладишь утесы. Иногда просыпаешься дождем или снегом на склоны Восточного Крыма, чьи очертанья напоминают скульпторскую мастерскую – эоловая мускулатура громоздится и полыхает вдоль берегов, где когда-то шторма стачивали зубы о руины твоих мыслей.

Я теперь окончательно перебрался на Средиземноморье. И когда задумываюсь о рае, вспоминаю тебя, который первым обжил эту землю с застывшими облаками.

Не было ни одного мирного дня. Все время летали истребители, бились чашки, военное железо, не зная устали, кроило пирог стратосферы и океанских пучин.

Не было ни единой минуты, чтобы никто не отверг оливковую ветку. Вечно лились слезы, скрежетали зубы, чавкала плоть, принимая сталь.

Но однажды мы путешествовали по Голанам и встали на ночевку в эвкалиптовой роще. В кронах деревьев черно-бело-алые аисты трещали клювами, укладываясь спать.

Мы развели огонь, устроили пикник под этот гомон и стук, который постепенно стих. Мы смотрели, как солнце садится сквозь листву. На нас нашло оцепенение.

Так что так мы и просидели до темноты под стаей огромных птиц, напоминавших иногда ангелов. Особенно когда они перелетали с ветки на ветку в лучах заходящего солнца, своим огромным подобием напоминая об иных мирах, где все не так, где, оказавшись внутри, забываешь обо всем, время исчезает, а воздух становится твердым.

Это был день первый. Все случилось именно тогда. Рухнули плотины, море пришло. Свет тускнел, птицы стихали.

Зачем-то я показал тебе ту фотку, где я ребенок. Открыл архив в телефоне и протянул.

На той фотографии я один, не считая моего дяди с той стороны объектива. Это тысяча девятьсот восьмидесятый год, войны все так же шли – на хоккейных полях, шли в космосе, шли в классных комнатах, начиняя нас временем-местом.

Сколько прошло с тех пор! Наступило море, залив мой пляж, мои скалы, на которых я вырос. Я и солнце.

Под эвкалиптами в сумерках всегда немного зябко – настолько их многочисленные листья работают лепестками охлаждающего радиатора. Всходила луна, огромная, как планета памяти.

Ты взяла меня за руку, и мы пошли.

С тех пор мне на этой фотке по-прежнему десять. Я стою на пляже Каспия, мои руки вдоль бедер, я в трусиках в полоску. Мои ступни погружены в песок. Я щурюсь от солнца, пытаясь разглядеть нас с тобой, затянутых протуберанцем.

У меня не было любимых сказок, кроме моря. В детстве я был совершенно счастлив, и мне незачем было бежать. Синие кони, красные всадники, гуашевые леса, акварель полевых цветов, погнутая рама на велосипеде, на котором пришлось везти мешок синеглазки. Глухие леса, дубовые рощи в виду заброшенных усадеб, насаждения реликтового дворянства.

Однажды я нашел в лесу чудо – поляну, на которой одновременно росло множество разных цветов. Вероятно, именно так выглядит рай ботаника. Я стоял, завороженный этим обилием. Гудели пчелы, шмели, трещали кузнечики, в поле среди пшеничного золота можно было набрать васильков, небесно-синих. Ближе к осени на полях появлялись стога, в которых мы прорывали ходы, где можно было спрятаться от дождя.

Мое детство – это книги и воздух лесов, реки и звезд. Наверное, так и полагается, если потом приходится много путешествовать и забывать, много видеть и не успевать запомнить, – страны, люди, моря, океаны.

Однажды мне даже довелось беседовать с призраком.

Это случилось в старой усадьбе в Сантьяго, в стране, где все выглядело так, как будто я оказался на обратной стороне Луны. Там я познакомился с одним бездомным, который подрабатывал сторожем в доме, где я остановился.

Он разжег камин, я принес выпивку, и мы тихо сидели у огня, когда заскрипели половицы и к нам вошел какой-то странный человек, по виду тоже бездомный.

Чико подвинулся, и мы, конечно, ему налили.

Чико стал говорить и говорить, чего-то смущаясь. А потом я заметил, что огонь камина не отражается в зрачках нашего гостя, который чуть погодя, все так же не говоря ни слова, встал и удалился.

Чико потом мне признался, что слышал этого призрака не раз, но увидел только сегодня.

И я не удивился. В Чили я ничему не удивлялся. Как и многому в жизни. Ведь чудо – наш воздух.

Всю жизнь я старался пространство собирать в строчки. Я старался метафорой обживать галактики. «Ведь если есть на обратной стороне мира выход, он составлен из слов и страниц». Так сказал мне однажды Чико, бездомный, обитатель русла реки Костанера.

В Лангедоке я запомнил каменистую почву виноградников, будто земля перемешана с костями; сосновые перелески, где можно схватить пулю на излете во время охотничьего сезона, плавни и одичавших гривастых лошадей на лугах. Так я познакомился с воинственными альбигойцами.

Не всякий мир стоит проповеди. Проповедь – это способ зрения. Кем быть и с кем обняться – трудно выбрать, тебя формирует провидение, все остальные догадки – ложь. Провидение дарует время, в котором проистекают проповедь и зрение.

Эпоха – это то, что связывает всех и вместе с тем разделяет, показывая, насколько человек неизменен. Возьмите древнего человека и давайте он вырастет в современном обществе – никаких отличий с нами наблюдаться не будет, верно?

Вся история человечества – каких-то десять тысяч лет. А сколько у нас истории экзистенциальной за плечами? Вот почему – буквы, книги, проповеди суть одновременные события, с точки зрения альбигойцев точно. Потому никто не старше.

Альбигойская проповедь – это рассказ о мужестве человека, решившегося притронуться к миру, с тем чтобы его исправить. В подобных ересях приобретается толика мужественности, как и от всякой детской болезни. Если бы мы в детстве не болели, вряд ли человечество выжило бы в зрелом возрасте.

Таким образом, любая мысль нуждается в испытании.

Повторюсь: земля Лангедока похожа на рассыпанный оссуарий. Альбигойские войны наполнили ее. Что сказать о современности? Ничего, кроме того, что средневековье ей к лицу.

Смартфон по-прежнему можно счесть волшебством, а стол короля Артура – кафедрой конгресса. «Игра престолов» кажется документальным фильмом.

Наверное, все дело в величине другой проповеди – Нагорной. Средние века и Крестовые походы разве не поместились без зазора в наше время? И речь совсем не о повторяемости, аналогия – мать лжи. Речь о незавершенных делах.

Стихотворение-мир так развивается, что строчки нуждаются в рифме.

Моя любимая сказка родилась в Goodwill – туда я ходил, как ходят в краеведческие музеи: я любил представлять себе судьбы людей, которые приносили в этот секонд-хенд самые фантастические вещи – вместе с тенями уже умерших владельцев или с теми, с кем что-то случилось.

Например, скука или богатство, но чаще смерть, заставившие их расстаться с прежней раковиной. Ведь вещи – это то, что мы носим, переживаем и представляем.

Я действительно ходил в Goodwill как в музей, потому что нужно было придумать, как освободить эти отданные в плен вещи, которые, как на рынке рабов, могут быть отпущены на волю, а могут попасть в странные обстоятельства.

Я не верю эпохе. Единственные сущности, к которым чувства не угасли, – это вещи и природа. И совсем не потому, что глупо верить такой эпохе. А потому что вещи настолько велики, что остальное пренебрежимо. Красный шелк и золотой атлас, веселые блестки, настольные лампы, торшеры, книжная роза из Гарлема – все это миры канувших времен.

Я приходил в Goodwill, снедаемый желанием пожить в каждом светящемся там окне. Эти залощенные стельки, эти цветные стойки – держатели компакт-дисков, стопки винила, ящики с кассетами, альбомы искусства, откуда я подбирал Кандинского, чьи-то дневники, заполненные столбцами цифр, которым никогда не придется быть расшифрованными, потому что они написаны произвольным образом тем, кто медитировал над нажатием пера.

Стопки простыней. Хирургические инструменты. В книгах иногда отыскиваются целые гербарии – раздавленная между страниц флора Северного полушария. Растертые между главами герои. Множество вещного мира, траченного на эпоху.

Все это дым морозным вечером на закате, кто-то топит баньку. Так должна пахнуть зимняя ночь, ее звезды – где-нибудь в Сьерре.

А как пахнет сердце? Как пахнет мрамор? Как благоухает бухта в те светлые вечера, когда я представлял тебя рядом?

Сквозь отверстие одинокой звезды сиял и мой мир. Так благополучны были наши закаты над кромкой океана. Почему лето тогда было таким длинным? Сейчас даже теплая осень ставит меня в тупик, и я каждый вечер по-прежнему прохожу свои неземные три мили, трачу свои оковы на шаг. Какова была моя роль? Или я ее не исполнил, превратил любовь в дыхание?

Когда мне исполнилось двадцать, я встретил волшебника. Это был человек, который знал, что мое сердце из мрамора. Он пожалел меня и превратил в большого кузнечика, так что я потом весь день прыгал от воробьев по лужайкам перед Центральным домом художника в Москве.

С тех пор, что бы со мной ни случалось, ничто не способно сравниться с тем днем, когда я стрекотал и прыгал со всей силы на солнце. Но все заканчивается в мире, в том числе любовь – совершенно бесконечная штука, покамест она существует.

В тот день я познакомился с девушкой – это был голубоглазый русоволосый ангел; мне всегда казались смышленые привлекательней.

О, как все таинственное случайно! И этот проницательный волшебник, и любовь, чей блюз способен напитать кровью камни, запрудить долину легких.

Как долго прожил я в Москве, как этот город въелся пылью в каждую пору. Сколько башмаков об него я истер. Закаты, крыши. Самое прекрасное в Москве – это скаты крыш и башенки, все то раздолье, которому поклоняются летящие над городом люди.

Тогда ты в моей записной книжке оставила рисунок – улитку-вселенную – и подписала: «Мадам Эволюция». А еще сказала, и я запомнил: «Ахматова – это драма языка, в то время как Цветаева – трагедия жеста».

Что мне оставалось, кроме как смотреть и запоминать? Стайки голубей в синеве, кладбище памятников, излучина реки. Как много света и времени вобрал тот день. Он остался навсегда, где-то совсем рядом, прикрепленный волшебником к небосводу.

А потом я отправился в путешествие, которое длится и длится. И прежде чем решу вернуться, я сделаю это наоборот – полным вперед! Поскольку история – это тоже сфера, в ней есть свои индийские индейцы, свои дни благодарения и ничто не способно отвлечь от горизонта.

Да, теперь я могу переплыть Азию, могу унестись без цели в Каталонию, где рыбачить на пирсах – великая услада. И ты никогда не умрешь, все кружась и кружась в своем светящемся сарафане.

Однажды я отправился в пустыню за откровением. Оно предстало в воображении пустынной рыбой – в виде дирижабля. Огромный корабль я ловил на наживку в виде воздушного змея. Я расставлял воздушные змеи там и тут. Некоторые духи-дроны обрезали их. Наконец мне удалось подсечь левиафана. Да, однажды я поймал его и с помощью Ахилла попытался привести на берег, на край пустыни. Но духи пустыни не дали этого сделать. Они обглодали откровение, оставив от него одни слова.

Есть развилки, о которых никогда не придется узнать, какая вселенная открылась бы, случись с тобой выбор иной, чем тот, который случился. Этих развилок – по пальцам перечесть, и далеко не к каждой священное отношение, сочетающее и горькие сны о несбывшемся, и молчание, извлекаемое при понимании мира, в котором, конечно, смысла никакого. Но есть катарсис. Однако главное из того, что видишь в связи с этим, – это то, что люди в некоторой своей ипостаси – божества. Что они способны участвовать в событиях, имеющих масштаб чрезвычайный. Речь не о полководцах или о тех, в чьих руках и рычаг, и опора. И не о тех точках выбора, в которых мы властны помыслить исход. Все самые важные события в жизни происходят помимо твоей воли и намерений. Намерения и воля дарованы нам богами в утешение, что и мы что-то значим. Но мы безутешны.

Заменим вирус смерти на вирус любви. Ведь все похоже на правду, потому что никто никогда не пытался сыграть по таким правилам. История всегда приходит оттуда, откуда ее не ждали. Человек ничтожен, это не новость. Человека может растереть в прах какая-то горстка молекул: самое уязвимое в человеке – его молекулы, а самое стойкое – низость. И это тоже не новость, мы многое помним. Время сейчас – раздолье для памяти, эпоха теперь во рту Екклесиаста. Что вспоминается в эти дни? Самый забавный способ заняться любовью, какой только был в твоей жизни. Что, как не дар жизни, противопоставить пылающему жерлу? Была у меня девушка, что беззаветно любила заниматься любовью в машине, выбирая для этого самые неожиданные места. Например, подмосковные кладбища на закате. Или парк Лужники, на самом въезде. Тогда, в ее Range Rover Vogue, нам было плевать на Москву. Большая машина, как приятно видеть, что эта марка все еще на дорогах. Что еще где-то катится на скорости моя жизнь. С этикеткой на бампере: Fuck Fuel Economy.

Вот пещера с колодцем внутри, полным зеркала ночи. Мир – это камера обскура, в которой незримое преображается в колодце, чтобы поклониться морю ночи. В море затонули души, и оно так похоже на память, с позабытым в ней напевом. На поверхности колодца я пишу свое имя. О, как интересно покинуть эту пещеру и примкнуть к воинству правды, стоящему лагерем на скале заката. Сила, усталость, безразличие и жажда любви – все при тебе, никуда не делось. Но своя ноша отныне не давит. Острова теперь вместо облаков летят, и я отпускаю с ними свои руки.

Небо состарилось. Отныне не ждать друзей – вот что оно говорит. Ни того, что сейчас на Гудзоне, ни того, что бредет по пляжу близ Яффо, ни того, что уже никогда, никогда не заглянет тебе в глаза, чтобы сказать: «Что-то ты грустный, старик, что случилось?» Облака гладят теперь мое тело. Так низко спустилось, чтобы сродниться окончательно с временем, обрести его плотность. Остались только верные решения, больше не из чего выбирать. Поступки теперь пахнут морской солью. Как и одиночество. Душа теперь стремится только за горизонт, превращаясь в закат, в беззвучные зарницы. Скоро звезды сойдут на землю, будут стоять огненными горами. А люди будут бродить между ними, дивясь, как преодолеть перевал и не заблудиться.

У меня есть свое тайное побережье, гавань, к вечеру становящаяся пустынной. В сумерках из небольших отверстий в песке там и здесь появляются глаза на ниточках. Это крабы выходят поживиться, пропесочить мусор, оставленный отдыхающими. В гавани, если плавать с маской, можно увидеть поваленный лес гранитных колонн, волнорезы, изваянные когда-то из особого бетона, замешанного на пепле Везувия. Можно ступить на стертую прибоем лестницу, ведущую в глубины морского царства. На песке этой бухты когда-то я написал твое имя. С тех пор оно превратилось в золото заката и стало вечным. Так глубоко эта бухта запрятана в сердце. Так многое мне еще нужно ей прошептать в ночи, под звездами, и она услышит.

Те, кто долго смотрит на звезды, не могут никак проснуться. Утром идешь к морю на поклон. Морская вода еще помнит вечность, которой отныне нет. Горизонт стерт. Улицы, площади заросли травой. Статуи ожили и сошли с постаментов. Собираясь группами, они играют в мраморный мяч или на берегу собирают ракушки. Стерты даты и имена. Губы не могут ничего нащупать. Все затерялось среди дикой природы. Только деревья еще помнят свой разум. Тела превращаются в лодки. Паруса наполняются вечерним светом. Свет исчезнувших звезд достигает небосклона.

Однажды в Крыму я плыл вдоль скалы, подо мной шла отвесная пропасть лазури. Как вдруг из глубин вышвырнуло пласт ледяной воды: всплыл линзой. Так бывает у отвесных берегов. Что было делать? Только яростно плыть. Вот и время сейчас – это всплывшая доисторическая вечность, она смешана с дыханьем Коцита. Как и тогда – лишь остается набрать скорость, пока судорога не свела тело, и выплыть.

Всегда завидовал спелеологам. Всегда мечтал найти Платонову пещеру. Сердце замирало от рассказов, как где-то там на страшной глубине, в родильном сифоне, в щели перехода не повернуться, не понять, где верх, где низ, и тогда приходится выдыхать, чтобы хоть немного, еще чуть протиснуться в толщу. Поиски идей напоминают те же приключения. Столько я оставил реальных пещер позади нетронутыми с их лампой Аладдина, предпочитая древний свет солнца. Сизые лавры, снежные олеандры – под ними внизу у скал сверкает море. Одежда скользит по наготе, подобно сну, покинувшему нас. Аромат сосны и тишина рождают женщину. Так много золота кладет к ее ногам закат. Закроем окна, и в результате она приближается. Сети мокрых волос, пахнущих «Шанелью». Ты весь – сначала серебряная струйка в глине потемок, ясный и новый, и превращаешься в ливень.

Есть люди, состоящие из одного только света. Они живут на солнце, которое иногда снится – в особенных снах, и они реальней утра. Однажды я проснулся на берегу моря, посреди ночи – начался шторм. Потом долго брел по камням. Волны грохотали белыми призраками. Как вдруг наткнулся на мертвого дельфина. Я тогда поднялся в предгорья, где не слышно было гула моря, и отлично выспался в дубовой роще. Вот тогда мне впервые и приснился тот народ, что живет на солнце. Когда-то его посланники находились среди защитников Трои и Сталинграда, я видел, как их фигуры отражались в боевых щитах, как они расхаживали среди горящей, разлитой по Волге нефти. Как протуберанцем окутывали падающий истребитель. Мы казались им дикими чудовищами, и они всегда возвращались обратно, эти люди, состоящие из одного только света.

Ждут берега, сосны и дюны, звезды бледнеют от нетерпения. Время писать от лица муравья. Больше нет ветряных мельниц – одни великаны. Время оставить дела, вытряхнуть карманы. Освободиться от памяти, использовать стрелку часов как меч. Время обнять. Время петь, чтобы путник на заброшенной дороге услышал и остановился. Время не оглядываться, как на узком мосту через пропасть. Время прибраться в тронных залах облаков. Время холодного огня и время нераспечатанных известий из прошлого. Я всегда побаивался головоломок – вдруг какая-нибудь из них сложится и я узнаю твое имя.

Долгие годы он смотрел в одну точку, глядя, как удаляются пристанционные строения, как пробегает березовая роща, как спешат по тропинке люди, обреченные на длинную жизнь. Может быть, они научатся точно так же жить без компромисса, без упрека, без героев, без личного сердца, как будто и не рождались, – а что, надо попробовать, надо перебиться с хлеба памяти на воду забвения.

А еще Италия, так важно знать эту страну городов. Как важно также заняться чем-нибудь, что не пришить к реальности, то есть к березовой роще. Это залог долгой счастливой жизни. Все сойдет на нет, как цунами. Поклянемся же добраться до конца платформы. Как счастливо бывает спрыгнуть, полететь кубарем в клевер, ромашки, репей. Каждый помнит аромат из билетной кассы: нагнешься к окошку – и услышишь запах бумаги, новизны, щелкнут клавиши, и будущее приблизится с легкой одышкой, влетая в тамбур дирижабля, идущего по проводам. Теперь вечность въезжает в город на осле. Императоры, тираны, власть вообще замерла, потому что время больше не держит ее, как вода капли ртути. Смирный ослик дотягивается губами до ветки оливы. Гравитация отменена, выпрямляется осанка. Центр пойман, и все теперь двинулось с места.

Зимой зима не снится. Зима зимой не для людей. Упражнение в мире без человека. Войне лишь зиму выбирать. Лыжня по замерзшей Оке в заснеженных соборных берегах вас приведет в потусторонние края меж черных полыней под снегом. И время потечет другое. Особенно если залечь в землянку, растопить печурку и видеть звезды, висящие над Южным полушарием. Так долго мимо все текло. Заснеженные поля лежат внутри. Следы на насте не распутать. Память подобна подледному лову. Над ней небо, в котором реет облако, как знамя невинности. Какая тишина. Теперь живу у подножия Горы Волхвов. Легенда говорит, что именно оттуда волхвы, потерявшие было из виду Вифлеемскую звезду, узрели ее вновь. На склоне горы стоит монастырь, построенный еще крестоносцами и посвященный пророку Илье. Где-то здесь же Мария спешилась с ослика, почувствовав схватки. Сегодня в монастыре звучал колокол – мерно, широко, звук лился поверх иерусалимских холмов, над ними проступали звезды. В монастыре фрески глубоко синие, как небо в тот час.

Эпоха заключена в мраморных глазах статуй. Грядущее освещено нестерпимым светом. Иногда нужно прищуриться, чтобы он не сильно слепил и можно было хоть что-то разглядеть. Но как же трудно статуям сомкнуть веки, чтобы увидеть синюю лодку посреди залива. А в ней незнакомца. Он вытаскивает рыбу и чуть погодя ставит парус. Как же заждались мы в зеркальной пустоте. В этой таинственной стране, полной ожидания и света.

Передо мной нагое солнце в кронах леса, растущего на склонах гор. Крыши домов – мастерские, где завершается полотно заката. Луна потом восходит, как воспоминание – в то время, когда память перемалывает жизнь. Все превратится в звезды. Память похожа на потусторонний мир. В нем есть роза, и все предметы пишутся с большой буквы. Люди теперь одиноки настолько, что статуи наполняются кровью, чтобы люди не были одни. Самый сильный талисман в такие времена – гвоздь распятого. Потому археологи и не находят в могилах распятых людей ни единого гвоздя: их забирают мастера амулетов. Мир иногда нас видит в своих снах. Когда он пробуждается, как сейчас, мы не находим себе места, разбредаясь в поисках заветных гвоздей.

Лавры, олеандры, скала и море. Серебристый эвкалипт впитывает свет луны. Ночь вытесняет дыхание. Наконец планета снимает повязку с глаз и жмурится от рассвета. Люди, превратившиеся в статуи. Холодные лучи солнца. Стихи похожи на дерево, растущее из скалы. Бумага в такие времена становится зеркалом, обращенным в прошлое с точностью, не достижимой ни памятью, ни рождением. Струйка времени пропала в белой бездне. Ты пытаешься различить в ней свой собственный голос. Растраченные видения – твой клад. Начало и конец безразличны друг другу. И тем более к тебе. К твоим странствиям, твоим дням и ночам, к горю и любви, обидам и радостям, все это – бессмысленная груда, если ты не вверишься этой пустоте. Откажись обрести в ней свои утраты: юность и старость – все, что было отдано этому белому листу бумаги.

Расскажи о том, чего никто не видел, а они посмеются. Все равно – ты ведь знаешь, что каждый в плену видений, но ни за что не признается, что одинок. Однажды я плыл по реке ночи. К рассвету туман наполнил берега. В тальнике просыпались птицы. На стоянках я видел палатки, дымились угли ночных костров. Донки под углом входили в омуты. Слова проплывали деревьями. Близ реки невозможны руины. Половодье стирает их с земли. Близ реки царит новизна. В той реке сбывались сны. В первом свете зари они обращались лицом к небесам. Я плыл среди них. Я видел, как раскрываются губы солнечной розы, как лицо красавицы уносится теченьем, как руки ее тянутся, предлагая наготу и новое время. Не было ничего ослепительней и темней этой реки, состоявшей из чернил забвения.

Есть слова моря, а есть слова земли. Слов моря заведомо меньше. Что вообще мы знаем о море? Только то, что оно старше. Слова моря – это знание о бескрайности, о том, что такое бездна. И молчание. Плоды земли больше не помещаются в строчки. О пустоте много не скажешь. Земля не терпит пустоты. В ней все идет в дело. Прорастет клен, взойдут озимые. Возникнут руины. В то время как концы в воду, и все – больше ничего не скажешь. Зато: как заманчиво то, что нельзя разглядеть с берега, с самой поверхности волн – этих учителей размеренного молчания. Как влечет море прозрачностью. Как оно порой учит быть кем-то другим. Как и облака, на которые море никак не может наглядеться.

Небо звенит от зноя. Солнце остановилось. Море молчит, как раковина, приложенная к виску. Птица не вскрикнет. Ящерка не шевельнется. Уж вьется в выжженной траве. В такой полдень я пришел к источнику. Две недели я жил на берегу бухты, стирая одежду в прибое, привалив ее камнями. Я наполнил бутылки из темного пластика ледяной водой и поставил на солнце греться. На склонах Эчки-Дага иногда вскрикивали цикады. И снова воцарялась толща оглушительной тишины. Море блистало внизу. Колосс солнечного света расправлял плечи. Тогда, у источника, я встретил тебя. Мы по очереди ополоснулись, наслаждаясь пресной водой, и отправились завтракать в поселок. По дороге ты рассказывала, как июнь провела в Ришикеше, что там белым людям охотно подают милостыню. Мы болтали обо всем на свете, и перед моими глазами мерцала твоя нагота, только что открывшаяся у источника. Таким было наше падение в рай, полный молчания моря, предгорий, полдня.

Мир лучше в телескоп. Когда-то я полюбил амфитеатры, арки, акведуки, раковины сцен – именно за то, что они обучали этому обезболивающему взгляду в окуляр. Некой завершенности, пусть обманчивой птичьей оптике – смотреть на беспамятство, на ложные воспоминания, на вторжение угасания, на боль – с точки зрения души, расстающейся с телом. Красота всегда нас отталкивает от истока. Черновик прошлого в огне: огонь исцеляется только огнем. Нынче выдался сумрачный день в окрестностях Иерусалима. Все решения отложены. Вокруг склоны, разбитые на ярусы оливковых садов. А где-то на западе стальное море полно штилевых зеркал. Так доносит мой окуляр этот апрельский свет, эту муку, с которой время вновь всматривается в Пилата. Брызнул дождь, и солдаты берут копья на караул.

Первый оптический прибор – слеза. Время не имеет отношения к жизни. Все спит в камне. Все остальное без человека ничего не значит и не просыпается. Девять сфер, семь небесных сводов – все это молчит. Параболические зеркала и арки растворяют закат. Я различал в его медленных движениях просвет – тоннель Улугбека, и в нем Кассиопею. Законы истории и судеб обнимали нас тьмой пирамид. Как тревожен рассвет над Каиром. Как под луной виноградник зреет ясновидческим вином, как ясен в лунном свете раскоп археолога. Я любил кефалевые побережья, я бродил по Луне среди могил, встречался с Маленьким Принцем, был представлен облачной розе. Брат его, Енох, пригласил нас прибыть на прием к Метатрону. Мы согласились. Я побывал электроном, красотой дикой девы, мумией в пыльном ящике. Был я и танцем. Был ночью на рожках улитки. Она ползла к рассвету, и Кассиопея служила нам маяком.

Однажды я путешествовал по пустыне. Прошел сорок шесть километров за два дня по полному бездорожью. В рюкзаках мы несли, кроме снаряги, по девять литров воды, было жарко. Запасы воды пополнили у военной базы близ Наби Муса из пожарного крана. К концу первого дня на привале начались судороги. От ног они поднимались вверх по телу к плечам. Я поделился с товарищами проблемой. И один опытный путешественник достал из рюкзака маленькую банку соленых огурцов. Я выпил рассол, и через пять минут тело полностью освободилось от судорог. Оглянись! Вот как важно брать с собой в пустыню соль.

Когда всплываешь из глубин памяти, тебя окружают виноградины серебра, как вокруг лопнувших статуй. Ночь в пустыне пронизана фейерверком Млечного Пути. В гулких пещерах ущелий прячется эхо бегства. Море холмов роет могилы ветров. Чернильные крики падучих звезд. Времена слились в вечность. Когда-то в юности я набирался к вечеру смелости и звонил ей. Она уже была весела, как многие, кто ненавидит утро и боготворит полночь. Ничего с этим делать не хотелось. Что можно поделать со стихией? Однажды я повел ее на концерт БГ. Он проходил в кинотеатре «Ударник». После него мы сидели в снегу на нерасчищенных скамейках в сквере, болтали, прихлебывали коньяк. И еще не знали, что это и есть счастье. Что остальное – лимб, карантин чувств, непригодный для дыхания. Что же вечность? Что пустая ее работа? Никому она не нужна. Одно прикосновение способно переломить бесконечность. И пусть так будет.

Сколько гостиниц у меня за спиной. Сколько безвестных людей спали со мной в одной постели. А может быть, умирали – нет разницы. Приют изобретен человечеством в награду за видения одиночества. Гостиницы суть общие места, как апокалипсис. Не забуду один двухзвездочный отель в Лондоне. Каре корпусов печеночного кирпича, курить на улице, толпы на входе и выходе, в номере безымянно, безлико, два крана с холодной и горячей водой. В самом деле, англичане делятся надвое без остатка – это либо совершенно правильные люди, либо на всю голову сумасшедшие. И никаких смесителей. В таких отелях склеить ласты просто. Они существуют в назидание человечеству, чтобы не расслабляться видимостью уюта. С тех пор я особенно люблю монашеские кельи, вырезанные в мягком камне Иудейской пустыни. Все вокруг залито солнцем, ущелья слепят. Есть последняя правда в таком обилии света, всматривающегося в одиночество, в утрату дома детства, в жизнь, так и не обретшую радость и грусть нового приюта. Лучше уж пустыня, лучше берег тихой бухты, отгремевшей зимними штормами, накатившими от берегов Александрии, Смирны, Сиракуз или Родоса. Лучше горячий ставень, льнущий к дебрям заброшенного сада, заросшего бугенвиллеей и дроком, с благоуханьем пыли, розмарина. Бесшумны каменные ступени, на них недвижно время.

Сон распался на перышки. Голубь вспархивает в темноту. Хлопанье крыльев стихает. Ночь полна серебра. Я умываюсь им, перед тем как отправиться в пустыню. Три часа ночи. Я вспоминаю, как когда-то мать оставила меня в карантинном боксе с воспалением легких. После забытья в горячке я думал, что я умер. И вокруг меня духи. Ее звали Надежда, эту медсестру, что гремела шприцами в кювете на подносе. Она гремела стеклянными башнями в долине блеска. Она носила халат на голое тело и делала больнючие уколы. Я помню их всем телом, но в эту ночную глухую пору я ухожу в дебри Иудейской пустыни. Здесь все пустыри – пустыня, и все холмы, каждая кочка означает что-то библейское, почти столь же великое, как это имя – Надежда. Первое, что вспоминаю из пребывания в стационаре, – Надя протягивает мне чашку кефира. С тех пор вкус сахарного песка, намокшего в кефире, – вкус рая. Я ухожу и слышу, как в ночи на бедуинских стоянках лают собаки, как ревет осел. Я вдыхаю запах камней и овечьего помета. Но я тороплюсь, мне некогда прощаться с тем, что я делаю здесь столько тысячелетий. Столько раз я просил оставить меня в покое, наедине с природой, со всеми этими климатическими поясами, средней полосой и русской равниной, с горами, морем и пустыней, но никак меня не оставляла тайна. Она со временем разошлась и стала делать уколы прямо в сердце. Я иду через пустыню и вспоминаю. Как однажды, в то самое время, в стационаре, когда меня навсегда покорили стеклянные башни, к нам в окно палаты сунулись две лошадиные морды. А прежде бешеный топот галопа обрушил ночь, и совхозные кони с бесседельными всадниками-конокрадами ворвались к нам в окна первого этажа. Мы принесли ворам для лошадей из бака в столовой хлеба. О, как я помню те стеклянные башни! Мое лицо в зеркале рассвета исчезает под пеленой тумана. Я возвращаюсь в кровать. Завтра я снова проведаю пустыню. Я пойду по лунной дороге, по приказу светил и юдоли. Что еще могу я сделать, чтобы преодолеть пустыню, где столько любил, где весна открывается ослепительными анемонами, пламени которых я скормил не одну страницу. Я в пустыне добываю буквы. Вот как иные намывают со склонов Шамбалы россыпь особых песчинок, так и я буква за буквой добываю крохи для матери-пустыни. Моя жизнь вокруг, словно мое тело, – подражает стеклянным башням, когда-то привившим меня смыслом. Жизнь перестает быть призраком, если добывать из нее буквы. И тогда какое-нибудь слово сможет снова стать стеклянной башней. Из темноты возвращается голубь. Он садится на ограду сна. Я подсыпаю ему крошки.

Вади – арабское название сухих русел периодических водных потоков (заполняемых, например, во время сильных ливней). – Примеч. автора.