В сумраке раннего страстного утра, на пешеходном переходе между смертью и жизнью, на виду у неспящих звёзд, в месте, где слышны радостные неясные песнопения, шёл разговор, в котором воплотились выпавшие на долю нашего переулка испытания и радости.

Он шёл, прощупывая свой путь концом толстой палки — его наставницы в вечном мраке. Он знал, где находится, по запаху, счёту шагов, степени слышимости песнопений и внутреннему вдохновению. Дорога, лежавшая между его домом на кладбищенской возвышенности и переулком, была самым трудным отрезком пути к мечети Святого Хусейна, но вместе с тем и самым приятным. Внезапно до его острого слуха долетел плач младенца. Наверное, то было эхо, усиленное в этот рассветный час. На самом деле, от хмельного состояния его пробудили видения и упоение от святых гимнов. В такой час матери всецело отданы заботе о своих детях!.. Вот шум усилился и приблизился, и совсем чуть-чуть, и он поравняется с ним. Он откашлялся, чтобы не случилось столкновения с кем-нибудь на пути в этот утренний час. Он задавался вопросом, когда же ребёнок прекратит плакать, чтобы сердце успокоилось, и чувство благоговения вернулось к нему. Однако теперь плач досаждал ему уже с левой стороны. Он отошёл вправо, пока не коснулся плечом стены обители дервишей, и остановился со словами:

— Эй, женщина! Покорми же ребёнка молоком!

Но ему никто не ответил, а плач продолжился. Тогда он крикнул:

— Эй, женщина! Эй, народ Божий!

Тем не менее, всё, что он услышал, был плач. Сомнения охватили его. Невинность утра умылась водой рассвета. Он с превеликой осторожностью направился в ту сторону, откуда доносился звук, крепко прижимая к себе свою палку. Слегка наклонившись над источником этого голоса и нежно протянув ладонь, коснулся указательным пальцем свёртка с одеждой. Именно это и предвидело его сердце. Обвёл пальцем его складки, пока не дотронулся до свежего, мокрого от слёз лица, судорожно сжимающегося от плача. Взволнованный, он крикнул:

— Да похоронены будут их сердца во мраке грехов!

И вновь закричал в гневе:

— Да падёт проклятие Аллаха на этих злодеев!

Немного поразмыслив, он решил, что лучше не оставлять это дело в стороне, даже если он и пропустит утреннюю молитву в мечети Хусейна. Ветер был холодным в этот летний утренний час, к тому же вокруг было полно ящериц. Аллах испытывает своего раба непредвиденными обстоятельствами. Он нежно поднял свёрток, а затем принял решение вернуться домой, чтобы посоветоваться с женой об этом. До него долетели голоса людей, которые, вероятно, шли на утреннюю молитву, и кашлянул, дабы обратить на себя внимание. Неожиданно раздался голос:

— Мир верующим.

Он тихо сказал в ответ:

— И вам мир Господний…

Человек, заговоривший первым, узнал его по голосу и спросил:

— Шейх Афра Зайдан?!.. Что вас задерживает здесь?

— Я возвращаюсь домой. Ничего нового, ни до, ни после…

— Да будет над вами мир и благополучие, шейх Афра.

После некоторых колебаний шейх произнёс:

— Я наткнулся на младенца около старинной стены.

Среди мужчин послышалось бормотание, пока один из них не сказал:

— Да будут прокляты эти грешники!

Кто-то ещё предложил:

— Отнесите его в полицейский участок.

А третий спросил:

— Что вы собираетесь с ним делать?

Со спокойствием, отнюдь не подходящим данной обстановке, он ответил:

— Аллах поведёт меня по своему пути…

При виде шейха — своего мужа — в свете лампы, которую она подняла левой рукой, Сакина встревожилась и спросила:

— Боже сохрани! Что тебя вернуло обратно?

Вскоре она заметила младенца и воскликнула:

— Это ещё что такое, шейх Афра?

— Я натолкнулся на него в аллее.

— О Милосердный Аллах!

Она нежно взяла ребёнка, в то время как шейх уселся на диван между накрытым сверху колодцем и печкой, и пробормотал:

— Воистину, нет бога, кроме Аллаха!

Сакина принялась укачивать ребёнка и ласково сказала:

— Это мальчик, шейх Афра!

Он же в ответ лишь молча кивнул головой.

Она с озабоченностью сказала:

— Ему нужна еда…

— Что ты об этом знаешь, ты же не рожала ни мальчика, ни девочку?!

— Ну, я кое-что знаю, а тот, кто нуждается в каком-либо руководстве, всегда найдёт того, кто направит его на верный путь… А что ты собираешься делать с ним?

— Мне порекомендовали отнести его в полицейский участок.

— А его там покормят молоком, в этом участке?… Давай лучше подождём, пока не объявится тот, кто ищет его.

— Никто его не будет искать…

Наступила гнетущая тишина, пока наконец шейх Афра Зайдан не пробормотал:

— Разве не грешно удерживать его тут дольше, чем следует?

Сакина ответила с горячим воодушевлением:

— Согрешил тот, кто бросил его…

Затем её охватило вдохновение, которому она обрадовалась:

— У меня ведь больше нет надежды родить…

Он отодвинул чалму с выступающего как рукоятка валика для белья лба и спросил:

— Так о чём ты думаешь, Сакина?

Увлечённая собственным вдохновением, она ответила:

— Шейх, господин наш, если Аллах послал мне удел, как же я могу отвергнуть его?

Протерев закрытые глаза носовым платком, он ничего не сказал в ответ. Тогда она торжествующе промолвила:

— Ты и сам этого хочешь…

Проигнорировав её слова, он посетовал:

— Я пропустил предрассветную молитву в мечети Хусейна…

С улыбкой на губах и не сводя глаз с покрасневшего личика, она произнесла:

— Рассвет лишь пробивается, в то время как Аллах прощающ и милосерден…

Шейх Афра Зайдан поднялся, чтобы совершить молитву, и в этот момент с лестницы спустился Дервиш Зайдан с отяжелевшими ото сна веками:

— Я голоден, золовка…

Увидев у неё младенца, он пришёл в замешательство словно десятилетний мальчуган, и спросил:

— Это что такое?!

Сакина ответила ему:

— Это удел, дарованный мне Всевышним и Всемогущим Аллахом…

Он на миг пристально поглядел на него, а затем спросил:

— А как его имя?

Женщина поколебалась мгновение, и произнесла:

— Пусть у него будет имя моего отца. Ашур Абдулла. И да объемлет его Аллах своим благословением и довольством…

Тут послышался громкий голос шейха Афры, читающего нараспев Коран.

Под звуки радостных и неясных религиозных песнопений проходили дни, и вот однажды шейх Афра Зайдан сказал своему брату Дервишу:

— Тебе уже двадцать. Когда ты женишься?

Юноша вяло ответил:

— Когда пожелает Аллах…

— Ты сильный носильщик, а у носильщиков обильный доход.

— Разве ты не опасаешься искушения?

— Аллах хранит верующих.

Слепой чтец Корана покачал головой направо-налево и с сожалением произнёс:

— Ты не извлёк ни малейшей пользы из начальной религиозной школы и даже не помнишь наизусть ни одной суры!

Тот раздражённо ответил:

— Главное, с чем считаются, это труд, а я зарабатываю потом со своего лба…

Шейх немного призадумался, а потом сказал:

— На твоём лице есть порез. Откуда это?

Дервиш понял, что жена его брата выдала его, и он нахмурившись, пристально поглядел на неё. Она как раз занималась разжиганием печи с помощью Ашура, и с улыбкой ответила:

— Ты и правда ожидаешь от меня, Дервиш, что я буду скрывать от твоего брата то, что причиняет тебе вред?

Шейх Афра с укором спросил его:

— Ты подражаешь людям, что творят насилие и зло?

— Иногда злые люди меня задевают, и я защищаюсь…

— Дервиш, ты вырос в доме слуги Корана в чести и достоинстве. Разве ты не видишь, как примерно ведёт себя твой брат Ашур?

Дервиш огрызнулся:

— Он не мой брат!

Шейх погрузился в недовольное молчание.

Ашур же внимательно следил за их беседой, хотя и был в шоке. Его изумление было предсказуемым в любом случае. Он делал всё, что было в его силах и не просил больше того, что у него было. Он занимался уборкой дома, ходил за покупками на рынок, каждое утро вместе со своим благодетелем ходил на предрассветную молитву в мечеть Хусейна, черпал ведром воду в колодце, разжигал печь, а ближе к вечеру садился у ног шейха и учил наизусть из Корана всё то, что мог запомнить, пока тот наставлял его в жизни и учил правильному поведению. По правде говоря, шейх любил его был им доволен. Сакина же смотрела на него с восхищением и говорила:

— Он будет хорошим и сильным парнем.

Шейх Афра Зайдан сказал:

— Да будет сила его служить людям, а не шайтану!

Небеса пролили своё благословение на Ашура. Сердце шейха Афры Зайдана радовалось ему год от года в той же степени, сколько он негодовал на своего родного брата и воспитанника Дервиша. К чему, о боже, они оба выросли под одной крышей? Однако Дервиш отошёл от опеки шейха, стремясь самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, после того, как сердце его отвергло обучение. Он отправился в мир мальчиком со свежим лицом и получил воспитание в объятиях насилия и жестокости, прежде чем окреп его стан, а дух проникся силой и чистотой.

Что же до Ашура, то он с самого начала был открыт красоте, свету и священным песнопениям. Он рос огромным, словно ворота странноприимного дома, раздавался ввысь и вширь. Руки его были твёрдыми, словно камни в старинной стене, а ноги — как ствол тутового дерева. Голова его была большой, благородной, черты лица — гармоничны и переполнены жизненными соками. Сила его обнаружилась в усердии в работе, выносливости и труде без устали со всей жизнерадостностью и удовольствием. Шейх часто говорил ему:

— Да будет сила твоя служить людям, а не шайтану!

Однажды шейх объявил, что хочет сделать его чтецом Корана, как и он сам. Дервиш насмешливо засмеялся, комментируя желание своего брата:

— Разве не видишь, что его огромная комплекция способна вселить ужас в сердца аудитории?

Шейх не придал значения его комментарию, однако был вынужден отказаться от своего желания, когда ему стало ясно, что горло Ашура не поможет ему, ибо оно не способно овладеть мелодичными напевами, а голосу его не достаёт сладости и гибкости. С присущей ему грубостью он звучал как будто доносился из пустого свода. И всё это в дополнение к неспособности его выучить наизусть какую-нибудь длинную суру.

Ашур был удовлетворён своим трудом, как и жизнью, полагая, что останется в этом раю до скончания времён… Он верил в то, что ему говорили: что шейх взял его под свою опеку после кончины его родителей, ибо хорошие и добрые люди умирают как подрубленные деревья в расцвете сил, и потому благодарил Создателя за проявленную к нему милость. Он был окружён заботой и покровительством, найдя пристанище, не знавшее себе равных во всём квартале. Однажды шейх Афра счёл, что период его образования и воспитания завершился, и пришло время отправить его овладеть каким-нибудь ремеслом. Но бесповоротный приговор судьбы опередил шейха: он заболел лихорадкой, победить которую не смогли никакие народные средства, и он переселился к своему Творцу. Сакина оказалась без средств к существованию, и неспособной зарабатывать на жизнь сама, и отправилась в свою родную деревню Кальюбийю. Прощание её с Ашуром было трогательным и слёзным. Она поцеловала его, прочитала заклинание от всяческой напасти, и удалилась. Вскоре он почувствовал себя одиноким в этом мире, без единого близкого человека, под властью своего упрямого господина — Дервиша Зайдана.

Он задумчиво опустил свои тяжёлые веки, чувствуя, что пустота всё пожирает, а он сам хотел бы подняться вверх по солнечным лучам и раствориться в каплях росы или оседлать ветер, что ревёт под сводами. Однако голос, поднимающийся из самого сердца, подсказал ему, что даже когда эта пустота опустится на землю, та наполнится проблесками милости Того, кто обладает величием.

Дервиш пристально смотрел на него, сидя на корточках возле печи в подавленном духе. Какой гигант! Челюсти у него как у хищного зверя, усы — как бараньи рога. Бесхитростная сила, ни работы, ни заработка у него нет. К счастью, он не обучался ремеслу, хотя его нельзя недооценивать. Интересно, почему он сам, Дервиш, его не любит? Один вид его, притулившегося к полу, напоминал заострённый утёс, что загородил путь, блеск мельчайших пылинок раскалённого ветра-хамсина, отягчённого пылью, вызывающе раскрытую могилу в праздничный день. Чёрт побери! Нужно его использовать!

Не глядя на него, он спросил:

— Как ты будешь зарабатывать себе на жизнь?

Ашур раскрыл свои глубоко запавшие глаза медового цвета и покорно сказал:

— Я к вашим услугам, мастер Дервиш…

Тот холодно ответил:

— Мне не нужны ничьи услуги…

— Тогда я должен уйти.

Затем с надеждой добавил:

— Не позволите ли мне остаться в этом доме, ведь кроме него, другого у меня нет?

— Это же не отель.

Отверстие печи выглядело тёмным и погасшим, а с полки сверху раздавался шелест мыши, лапка которой запуталась в сухих стеблях чеснока.

Дервиш кашлянул и сказал:

— И куда ты пойдёшь?

— Мир Божий просторен…

На это Дервиш саркастически заметил:

— Но ты же ничего о нём не знаешь. Он более жестокий, чем ты себе представляешь…

— По крайней мере, найду себе работу, чтобы прожить.

— Твоё тело — самое большое препятствие. Ты не найдёшь себе дома, ни один ремесленник не примет тебя. К тому же тебе почти двадцать…

— Я никогда не использовал свою силу, чтобы причинить кому-то зло…

Дервиш громко рассмеялся:

— Тебе никто не станет доверять. Хулиганы расценят тебя как своего соперника, а торговцы — бандита с большой дороги…

Затем он тихо и глубокомысленно добавил:

— Ты умрёшь с голоду, если не будешь рассчитывать на свою силу…

Ашур пылко воскликнул:

— Я охотно отдам её, чтобы служить другим, Аллах свидетель!

— Какая польза от твоей силы, если ты не прочистишь свои мозги от глупых представлений?!

Ашур направил на него недоумевающий взгляд и спросил:

— Используйте меня как носильщика, давайте работать вместе.

Тот насмешливо возразил:

— Ни одного часа в своей жизни я не был носильщиком…

— Но…

— Оставь это. Мог бы я сказать что-то другое?

— Тогда кем мне работать, мастер?

— Терпение, и я открою перед тобой врата работы и заработка. Так что либо входи в них, либо иди своей дорогой…

Со стороны кладбища послышались звуки похорон. Дервиш сказал:

— Все на земле смертны.

Ашур, утративший терпение, сказал:

— Я голоден, мастер Дервиш!

Тот дал ему монету в два миллима:

— Это тебе последний подарок от меня!

Ашур вышел из дома, когда закат опускался над могилами и пустотой. То был летний вечер, дул ветерок, приносивший смесь запахов земли и базилика. Он прошёл по переулку до площадки перед обителью дервишей. Перед собой разглядел тёмный свод. Над стеной возвышались кроны тутовых деревьев. Послышались неразличимые песнопения, и Ашур решил отложить в сторону все свои заботы и сказал себе:

— Не грусти, Ашур! В этом мире у тебя бесчисленное множество братьев…

Песнопения по-прежнему преследовали его:

Ашур вдохнул ночного воздуха. В сердце его проникли сияющие взгляды звёзд. Дух его понёсся к ясному летнему небу. Он сказал: «До чего же хороша эта ночь для поклонения Богу, чтобы упасть на колени, прошептать подавленные желания и призвать своих любимых за неизведанной завесой!»

На расстоянии пары пядей от него стояла фигура, омрачая его безмятежность и затягивая в мир тревог. Своим хриплым голосом Ашур спросил:

— Чего вы ждёте здесь, мастер Дервиш?

Дервиш в ответ толкнул его кулаком в грудь и злобно прошептал:

— Говорите потише, дурак!

Оба стояли близ изгороди по другую сторону кладбища на подступах к пустыне. Холмы были вдали справа от них, могилы — слева. Ни шороха, ни прохожего рядом. Казалось, даже души покойных в это час утихли в каком-то неизвестном месте. Во тьме материализовались идеи, словно предупреждение, и доброе сердце Ашура тревожно забилось. Он зашептал:

— Скажите мне, да будет свет Божий в вашем сердце, что вы задумали?

Шёпотом ругая его, Дервиш сказал:

— Подожди. Нет, что ли, у тебя терпения?

Затем, наклонившись к нему:

— Я не прошу тебя делать что-либо, я всё сделаю сам. Просто закрой меня со спины, если потребуется…

— Но я же не знаю, что вы замышляете…

— Заткнись. У тебя будет выбор.

Со стороны пустыни появились звуки. Ветер донёс запах живого существа, а вслед за ним послышался голос старика, подгонявшего животное:

— Положись на Аллаха…

Когда он приблизился, стало ясно, что он едет верхом на осле. Едва он поравнялся с ним, как Дервиш запрыгнул на него… Ашур растерялся: его опасения подтвердились. Он не мог что-либо ясно различить, однако услышал угрожающий голос Дервиша:

— Давай сюда свой кошелёк, а не то…

Голос, дрожащий от старости и от страха, взмолился:

— Пощады… Ослабь свою хватку…

Ашур невольно устремился вперёд и закричал:

— Отпустите его, мастер!

Дервиш заорал на него:

— Заткнись!

— Говорю вам: отпустите его!

Он схватил Дервиша за пояс и без труда поднял его. Дервиш ударил его локтем:

— Горе тебе! Ну подожди у меня!

После чего один лишь язык Дервиша мог пошевелиться; Ашур же обратился к старику:

— Идите с миром!

И лишь после того, как он убедился, что тот человек спасён, он освободил Дервиша и извиняющимся тоном сказал:

— Простите меня за грубость…

Тот закричал на него:

— Неблагодарный подкидыш!

— Но я же удержал вас от того, о чём вы пожалеете!

— Подлый дурак! Ты создан только для того, чтобы попрошайничать.

— Да простит вас Аллах…

— Грязный ублюдок!

Ашур погрустнел и замолчал, а Дервиш продолжал:

— Ублюдок, подкидыш!.. Не понимаешь разве?… Это правда.

— Не поддавайтесь гневу. Шейх говорил мне это.

Дервиш презрительно сказал:

— Я говорю тебе правду. Он нашёл тебя в аллее, тебя кинула там твоя мать-шлюха!

— Да смилостивится Аллах над добрыми людьми!

— Клянусь моей честью и душой брата, ты просто-напросто незаконнорожденный ублюдок!.. А зачем иначе избавляться от ребёнка посреди ночи?

Ашур обиделся и ничего не произнёс. Дервиш продолжал:

— Ты погубил все мои усилия, сам же закрыл перед своим носом врата пропитания. Да, ты сильный, но ты трус. Вот и доказательство тому.

И с этими словами он что есть сил запустил кулаком в лицо Ашура, застав того врасплох от первого удара, полученного в своей жизни. Дервиш словно безумный закричал:

— Ты трус! Глупый трус!

Ашур разбушевался от гнева. Буря его гнева разрушила стены святилища ночи. Своей мощной рукой он обрушил удар по голове мастера, и тот упал без сознания. Он стоял, борясь с гневом, пока тот не утих, и наконец осознал всю серьёзность того, что натворил. Он пробормотал:

— Простите меня, шейх Афра.

Наклонившись над Дервишем, он поднял его и понёс на руках через ряд могил, пока не притащил домой. Там он положил его на диван и зажёг светильник, принявшись с тревогой и жалостью смотреть на него. Прошло несколько тяжёлых минут, пока тот не открыл глаза и не завертел головой…

Из глаз Дервиша летели искры, показывающие, что он всё вспомнил. Оба смотрели друг на друга в тишине. Ашуру казалось, будто шейх Афра и Сакина присутствуют рядом, угрюмо наблюдая за ними… Ашур вышел из дома, пробормотав:

— Положусь-ка я на Создателя небес и земли…

Ашур брёл куда глаза глядят. Пристанищем и ночлегом ему служила сырая земля — и мать, и отец для тех, у кого нет ни матери, ни отца, кормясь тем, что найдёт. Если ночи были тёплыми, он спал под стенами обители дервишей, а если холодные — под аркой. Он наконец поверил, что Дервиш рассказал ему правду о его происхождении. Горькая правда преследовала его и вот настигла. Он узнал правду об этом мире за несколько ночей, проведённых подле Дервиша, неизведанную дотоле под крылом доброго шейха Афры Зайдана, с которым он прожил свои двадцать лет. Несчастья — суровые учителя, однако искренние. Он был ребёнком греха. Но грешники исчезли, а он остался один перед лицом этого мира. Возможно, сейчас он жил жгучими воспоминаниями в сердце, не знающем сна.

Сильная грусть заставила его охотно прислушаться к песнопениям, доносящимся из дервишской обители; смысл этих трелей был скрыт от него за завесой персидских слов, как и лица его родителей были скрыты среди чужих людей. Возможно, однажды он найдёт свою мать или отца или отыщет смысл этих песнопений. А может быть, он когда-нибудь расшифрует загадку, заплачет слезами счастья, или сбудется одно из его заветных желаний в лице любимого им человека. Он созерцал изящные деревья с извивающимися стволами в саду, поросшем густой травой, поющих птиц в гнёздах, смотрел на дервишей в просторных одеяниях-абах и высоких колпаках-кавуках: они семенили своими проворными лёгкими шажками. Ашур спросил себя:

— Почему они трудятся, словно бедняки? Почему они подметают землю, опрыскивают её, поливают растения? Не нужен ли им надёжный слуга?!

Ворота обители звали его, шепча прямо в сердце: постучи, попроси разрешения и войди. Он испугался благополучия, тишины, радостности этого места. Он повернулся в сторону тутовых деревьев со спелыми плодами, наполнившимися сладким нектаром и дающим шёлк. Чья-то чистая рука сорвёт их с радостью и ликованием.

Ласковый шёпот взял над ним верх — он подошёл к закрытым дверям и вежливым, смиренным голосом воскликнул:

— Эй, люди божьи!

Ещё несколько раз он повторял свой зов…

Но они прятались от него, не отвечая. Даже птицы — и те смотрели на него с подозрением. Поток прекратил своё течение, травы — перестали плясать. Никому не нужна была его помощь. Энтузиазм его ослаб, вдохновение погасло, стыд обуял его. Он упрекал себя, отчитывал за наплыв чувств и стараясь укрепить свою силу воли. Схватив себя за пышные усы, он сказал:

— Не делай себя предметом разговоров всякого встречного…

И добавил:

— Лучше уйти от тех, кто отказывается от протянутой тобой руки помощи. Поищи-ка тех, кто действительно нуждается в твоих услугах.

Он ушёл и стал зарабатывать себе на хлеб как мог: если ему попадались свадьбы, он изъявлял добровольное желание прислужить, подворачивались где-то похороны — он также помогал, был носильщиком, курьером, довольствуясь и мелкой монетой, и лепёшкой хлеба, и даже одним только добрым словом.

Однажды ему встретился один человек с уродливым, словно мышиным, лицом, который позвал его:

— Эй, парень!

Ашур вежливо подошёл к нему, готовый помочь:

— Разве ты не знаешь меня?

Ашур в замешательстве ответил:

— Извините, я чужой и не знаком с вами…

— Но ведь ты из нашего квартала?

— Я живу тут совсем недавно…

— Кулайб Ас-Самани, я один из предводителей клана Кансу.

— Моё почтение, мастер…

Человек внимательно поглядел на него и спросил:

— Ты присоединишься к нам?

Ашур без запинки ответил:

— Сердце у меня не для этих дел…

Кулайб рассмеялся и сказал:

— Тело быка, а сердце — как у птички!

Ашур видел, что осёл мастера Зайна Ан-Натури стоит, привязанный в загоне после долгого дня работы. Он вызвался почистить его, покормить сеном, подмести двор и опрыскать его на виду у мастера, а затем ушёл, так и не попросив ничего взамен.

Мастер Зайн позвал его в тот же день к себе и спросил:

— Ты ведь сын покойного шейха Афры Зайдана, так?

Тот смиренно ответил:

— Да. Да упокоится душа его…

— До меня дошли слухи, что ты отказался присоединиться к членам клана Кансу.

— Нет у меня стремления такого…

Мастер Зайн улыбнулся и предложил ему стать погонщиком осла у него. Ашур тут же согласился; сердце его прыгало от радости в груди.

Он повёл осла работать с воодушевлением, возможно даже со всей своей силой и жизненной энергией. Так проходили дни, и мастер всё больше убеждался в его хорошем поведении, воспитанности и набожности, а сам Ашур доказал, что достоин доверия.

Пока он работал во дворе, тщательно избегал смотреть в ту сторону, где, возможно, могла промелькнуть жена мастера Зайна. Однако он увидел однажды его дочь Зейнаб, когда та выходила на улицу, и на несколько мгновений глаза изменили ему, и он поглядел на неё, но тут же пожалел. Сожаление стало ещё больше, когда в груди его загорелось пламя, перешедшее на внутренние органы и остановившееся в паху, вызвав неукротимое желание.

Опьянённый сильным ненасытным желанием, он пробормотал:

— Да хранит нас Аллах…

Впервые он произнёс имя божье краешком языка, в то время как мысли его витали где-то далеко. То был примитивный сексуальный опыт, ограниченный трепетом изумления, волнения и странности.

Мастер Зайн Ан-Натури был доволен им как надёжным сторожем, и спросил его:

— Где ты живёшь, Ашур?

Тот просто ответил:

— У забора обители или под аркой.

— Тогда, без сомнения, тебе понравится спать в загоне?

Тот радостно ответил:

— Это счастье для меня, спасибо вам, мастер…

Он просыпался на рассвете. Он уже привык к сумеркам, разбавленным улыбками света, гулу голосов набожных и порочных людей, чистому дыханию вселенной, облачённой в сон. Он отогнал подальше от сердца вызывающий образ Зейнаб и молился, поглощая лепёшку с консервированными оливками и зелёным луком. Похлопывал осла по спине, а затем вёл его перед собой на площадь, готовясь к новому дню труда и заработка. Он был переполнен разливающейся по телу жизненной энергией и неограниченной уверенностью в своих силах, выносливости и контроле над неизведанным. Но ещё его постоянно окружало что-то, готовое вырвать его с корнем: перед ним была Зейнаб, берущая верх над ним смутным призывом… Лицо её было бледноватым, с выделяющимся носом и толстыми губами, тело — маленьким и крепким, однако она имела на него чарующее влияние и постоянно влекла его. Иногда он не обращал внимания на осла и его седока.

Во время отдыха он стоял перед домом, наблюдая за потоком прохожих: до чего же много было людей, трудящихся в лавках, развозящих ручные повозки, корзины, ножи! А сколько было тут бродяг-харафишей без определённых занятий! Кто среди всех этих людей был его отцом?… Кто был матерью среди этих женщин?… Покинули ли они этот мир или всё-ещё пребывают в нём?… Знают ли его или нет?… Кто завещал ему эту огромную, переполненную благосклонностью шейха Афры Зайдана вселенную?

Он прогнал из головы эти бесполезные изнуряющие мысли, и их место сразу же занял смутный призыв Зейнаб Ан-Натури. Он сказал себе:

— Всё движется, всё изменяется. Обязательно что-то будет… — И добавил. — Пусть благо будет моим союзником как вознаграждение за чистые намерения.

Тут до него донёсся разъярённый от гнева голос Зайна Ан-Натури: он увидел его во дворе, ввязавшегося в словесную перепалку с одним из покупателей. Он яростно кричал ему:

— Ты вор!.. Не больше и не меньше.

Покупатель воскликнул:

— Попридержи свой грязный язык!

Тут мастер Зайн дал ему пощёчину и схватил за шиворот. Ашур ринулся к ним с криком:

— Остановитесь и помолитесь единому господу!

Он бросился между ними, и покупатель пнул его ногой, выругав. Ашур с силой прижал его к своей груди, пока тот не закричал от боли, а потом отпустил со словами:

— Убирайся отсюда подобру-поздорову…

Тот быстро покинул двор. Женщины столпились у окна, и мать Зейнаб закричала:

— Осталось только, чтобы он набросился на нас в нашем же доме!

Зайн Ан-Натури благодарно поглядел на Ашура, и скрывая своё смущение, сказал:

— Да вознаградит тебя Аллах…

Мастер прошёл в дом. У окна осталась одна Зейнаб. Ашур вернулся на своё место у дверей, говоря сам себе:

— Нам осталось лишь обменяться взглядами…

Он прислонился к стене и заметил кошку, приготовившуюся для устрашения напасть на чёрную собаку, отошедшую в сторону, дабы избежать драки.

— Будь осторожен, Ашур! Это наставление от твоих родителей.

И он отдался приятным мечтам, пока их не сожгли лучи летнего солнца…

Адалат Ан-Натури спросила мужа:

— Ты уверен, что он заслуживает доверия?!

— Конечно. Он стал мне как сын.

Теряя терпение, она произнесла:

— Отлично. Выдай за него Зейнаб…

Зайн Ан-Натури задумчиво нахмурился:

— Я надеялся выдать её за кого-то получше.

— Мы уже слишком долго ждём. Каждый раз, как кто-то приходит свататься к одной из её сестёр, ты отказываешься из-за того, что она самая старшая.

Он с досадой ответил:

— Если бы она была твоей плотью и кровью, ты бы так не говорила…

— Она стала камнем преткновения на пути моих дочерей. Ей уже двадцать пять, она не красива, а её нрав портится день ото дня…

Он угрюмо повторил:

— Если бы она была твоей плотью и кровью, ты бы так не говорила…

— Разве тебе не достаточно, что ты ему доверяешь?… Тебе ведь нужен кто-то, кому можно доверять в старости?

— А как же Зейнаб?

— Она будет рада. Спаси её от отчаяния…

Ашур услышал, как мастер Зайн зовёт его из гостиной. Когда он подошёл, тот усадил его подле себя на деревянном диване, покрытом ковриком из овечьей шкуры. Ашур несколько поколебался, затем сел. Тогда мастер ласково спросил его:

— Ашур, почему бы тебе не подумать о женитьбе — половине твоей веры?

Радость и свет: когда мечты становятся блаженством, поющим в ушах и в сердце, когда лица рабов божьих сияют светом прощения, то даже насекомые перестают досаждать.

Ашур отправился в султанские бани, где побрился и смыл с себя пот, причесал волосы и подстриг усы. Он также опрыскал себя розовой эссенцией и почистил зубы палочкой-мисваком. Горделиво накинул на себя белый джильбаб и обувь, сшитую специально для его огромных ступней.

Свадьбу они справили соответствующую в доме Ан-Натури, а затем новобрачные поселились в полуподвальном этаже, состоящем из одной комнаты и коридора в доме, что стоял как раз напротив дома Ан-Натури. Ашур был переполнен любовью, бьющей через край. Отдельные люди, что погрязли в разврате, покинув во второй половине ночи — самой тёмной — курильни опиума, усаживались на корточках близ окон подвала Ашура в темноте, где подслушивали и видели сновидения.

Со временем у Ашура родились сыновья — Хасбулла, Ризкулла и Хибатулла, а мастер Зайн и его жена скончались, в то время как их дочери вышли замуж.

Ашур наслаждался счастьем семейной жизни. Он по-прежнему работал погонщиком осла, который теперь принадлежал ему — то был свадебный подарок от мастера Ан-Натури. А Зейнаб разводила кур и продавала яйца. Жизнь стала легче. В коридоре у них стояли запахи приправ.

Дети подросли и к отрочеству выучились различным ремёслам. Хасбулла работал подмастерьем у плотника, Ризкулла — лудильщиком, Хибатулла — помогал гладильщику. Ни одному из них не достался гигантский рост отца, однако они обладали достаточной силой, чтобы вызывать уважение к себе в родном квартале.

Несмотря на то, что Ашур был известен своим кротким нравом, ни один бандит из клана Кансу не задевал его. Зейнаб же не была склонна к подобной кротости. Она была нервозной, подозрительной и язвительной, однако лучшим примером усердия, трудолюбия и верности.

Она была старше его на пять лет. Насколько он сохранял свою жизненную энергию и молодость, настолько же она изменилась и истощилась раньше срока. Однако он не отрывал от неё взгляда, не переставая любить её.

С течением времени на заработанные им самим деньги и деньги Зейнаб Ашур приобрёл повозку-двуколку, и стал уже не погонщиком осла, а кучером. Зейнаб тоном лёгкой угрозы заявила:

— Клиентами у тебя были мужчины, теперь же ты будешь возить одних только женщин!

Он засмеялся и сказал:

— А разве ко мне приходит кто-то, кроме едущих в паломничество к святыням и на кладбища?!

Она воскликнула:

— Ну смотри у меня! Бог наш всё видит!

Его же огорчало то, что он начал забывать Коран, который до того помнил наизусть — всё, что осталось, были лишь коротенькие суры, повторяемые им во время молитв. Однако его любовь и стремление к добру никогда не иссякали. Теперь-то он хорошо знал, что не один только Дервиш Зайдан был злодеем, встреченным им в жизни. Он знал, что жизнь полна обмана, насилия и бессчётного количества злодеев, однако упорно старался вести достойную жизнь, насколько мог, и резко осуждал себя, если увязал в грешном деле. Он не забывал, что присвоил себе все сбережения Зейнаб и некоторую часть заработка своих детей, чтобы купить повозку, и даже был с ними суров и впадал в разрушительную ярость!

Вместе с тем он был свидетелем неприятностей, которые чинили некоторым из его соседей бандиты из клана Кансу и их лидер. Он сдерживал свой гнев, утешая жертв бесполезными словами и призывая всех следовать правильному пути, пока однажды один из соседей не сказал ему:

— Ты и впрямь сильный, Ашур. Но к чему нам твоя сила?!

За что люди порицают его? К чему подстрекают? Разве не достаточно того, что он отказался присоединиться к этим угнетателям? Разве не достаточно того, что он использует свою силу на пользу людям?

Несмотря на это, совесть что-то нашёптывала и смущала его, подобно мухам, носящимся в воздухе в знойный день. Он сказал себе: люди не видят тебя таким, каким видишь себя ты сам, и грустно спросил:

— Где же безмятежность духа, где?

Он сидел на корточках на площадке перед дервишской обителью, прощаясь с последними лучами заходящего солнца и встречая вечер в ожидании начала песнопений и лёгкого осеннего ветерка, пропахшего холодом и скорбью и скользящего со старинной стены, таща на хвосте за собой призраков ночи. Ашур казался спокойным; на голове его не было ни одного седого волоса. На своих плечах он нёс бремя сорока лет, но эти годы словно придавали ему изящество и лёгкость бессмертных.

Внутренний голос прошептал ему что-то, заставив повернуть взгляд в сторону кладбищенской аллеи, и он увидел, как оттуда ленивой походкой вышел человек. Он не смог отвести глаз, узнав его в остатках солнечного света. Сердце его затрепетало, а радость угасла. Человек поравнялся с ним и встал впереди, закрыв собой стены обители. Он с улыбкой посмотрел на Ашура. Ашур пробормотал:

— Дервиш Зайдан!

Дервиш с упрёком сказал:

— Разве ты не поздороваешься? Добрый вечер, Ашур!

Он поднялся, протянул ему руку и ровным голосом сказал:

— Добрый вечер, Дервиш.

— Полагаю, я не так уж сильно изменился…

Его сходство с покойным шейхом Афрой Зайданом вызывало сожаление, однако черты лица его со временем огрубели и окаменели. Ашур сказал:

— Нет…

Дервиш многозначительно поглядел на него и сказал:

— Несмотря на то, что всё меняется…

Ашур проигнорировал его замечание и спросил:

— Где ты пропадал всё это время?

Тот с насмешливой язвительностью ответил:

— В тюрьме.

Хотя Ашур и не удивился этому, но воскликнул:

— В тюрьме!

— Все злодеи, а мне просто не повезло.

— Аллах прощающ и милосерден.

— До меня дошло, что дела у тебя идут хорошо.

— Это не более чем покровительство Господне.

Дервиш лаконично заявил:

— Мне нужны деньги.

Ашур почувствовал досаду; засунув руку в нагрудный карман, он вытащил оттуда монету в один риал и дал ему со словами:

— Это мало, но в моём положении много…

Дервиш с угрюмым выражением на лице взял деньги, и многозначительно сказал:

— Давай прочитаем «Аль-Фатиху» над могилой моего брата Афры…

Они оба прочитали молитву, а затем Дервиш сказал:

— Я постоянно посещаю его могилу…

После чего смело сказал:

— Не найдётся ли у тебя пристанища для меня, пока я не встану на ноги?

Ашур быстро ответил:

— В моём доме нет места для чужих…

— Для чужих?!

Ашур смело и настойчиво парировал:

— Если бы не память о моём благодетеле, я бы и руки не протянул тебе…

Дервиш с бесстыдством заявил:

— Дай мне ещё один риал, и я погашу свой долг, когда всё станет легче.

Ашур не поскупился и дал ему денег, хотя он и сам очень нуждался в них.

Дервиш молча удалился к арке, а из обители дервишей меж тем донёсся прекрасный голос, что пел:

Когда Ашур ехал в своей повозке, он увидел группу людей, скопившихся на развалинах близ начала квартала. Когда он подъехал к ним поближе, то разглядел, что это толпятся рабочие-строители, окружённые кучей жестяных листов, деревянных досок и пальмовых листьев. Среди них он увидел Дервиша Зайдана. Грудь его сжалась, и он сказал себе, что тот сооружает себе жильё. Когда он проезжал мимо него, Дервиш закричал ему:

— Я делаю всё, что могу, чтобы помочь.

Ашур сухо ответил:

— Хорошо, когда у человека есть дом…

— Дом?!

Дервиш громко засмеялся и сказал:

— Это будет дом для тех, у кого дома нет!

Хасбулла сказал отцу:

— Всё ясно. Этот человек строит питейный дом.

Ашур был в замешательстве:

— Винную лавку?

Ризкулла ответил:

— Все так говорят.

Ашур воскликнул:

— Господь мой!.. Я ведь сам вложил в её строительство свои деньги!

Хибатулла заметил:

— Дела оцениваются по намерениям.

— А как же власти?

— Без сомнения, он получил на то лицензию.

Ашур грустно сказал:

— В нашем квартале до сих пор так и не построили фонтан с водой для утоления жажды, нет и уголка для молящихся. Как же в нём могут построить питейное заведение?!

Но заведение то открыли люди из клана Кансу. Ашур лишь ещё больше расстроился и сказал:

— Он тоже нашёл себе защиту и покровительство!

За окнами в подвале послышался шум. Что это такое? Неужели в этом квартале никогда не прекратятся драки? Сидя на единственном диване в комнате, Ашур потягивал свой кофе. Лампу пока не зажигали. Ставни окон задрожали от порыва холодного зимнего ветра. Зейнаб, занятая глажением белья валиком, подняла голову и с тревогой сказала:

— Это же голос Ризкуллы!

Зейнаб ринулась из дома на улицу, и вскоре послышался её крик:

— Сумасшедшие! Ведите себя благопристойно!

Ашур встал на ноги. В течение секунды он прыгнул и оказался между сыновей. Они молчали, но гнев их по-прежнему был виден на лицах. Он закричал:

— Машалла… Молодцы!

Взгляд его упал на пол, где он заметил разлинованную доску и разбросанные шашки. Он резко спросил:

— Вы играете или делаете ставки на деньги?

Никто не ответил ему. Тогда он ещё больше разъярился:

— Когда вы наконец станете мужчинами?

Он притянул к себе Хасбуллу:

— Ты самый старший из всех, не так ли?

Тут в нос его ударил странный запах, что шёл из рта сына и тревожил его. Ашур потянул к себе остальных и принюхался к их дыханию.

— Ох! Да провалится эта земля со всеми её обитателями! Вы пьяны?… Собаки!

Он сжал их уши, при этом мускулы на его лице вздымались от гнева, словно алые волны. Рядом собралась группа молодых людей, которые с любопытством смотрели на них. Хасбулла умоляюще воскликнул:

— Давайте войдём в дом!

Отец заревел своим грубым голосом:

— Вы стыдитесь людей, а перед Аллахом вам не стыдно!

Зейнаб потянула его за руку:

— Не устраивай нам скандал на глазах у этого сброда!

Он подчинился и вошёл внутрь:

— Они… сами они сброд…

Она яростно зашипела:

— Они уже не дети.

— Нет от них пользы, и от тебя тоже…

— Бар не пустует, он полон клиентов!

Он опустился на диван и пробормотал:

— Какая потеря!.. На тебя надеяться бесполезно.

Она зажгла светильник и поставила его на окно, а затем ласково произнесла:

— Я работаю больше, чем ты. Если бы не я, ты не смог бы приобрести повозку и никто не зажёг бы твой очаг.

Он с раздражением сказал:

— Всё, что у тебя есть, это язык, словно плеть…

Она резко крикнула:

— Дети измотались ради тебя!

— Им нужно преподать урок!

— Они не дети. Они уйдут…

Она знала, что ссора вскоре утихнет, а резкие слова, равно как и ласковый шёпот, смешаются в одно целое…

Ашур с тревогой думал о своих сыновьях.

Никто из них не преуспел в начальной коранической школе. Никто не получал достаточно внимания своих родителей, ибо оба они были постоянно заняты работой. Ни одному из них не повезло, как ему в своё время под опекой шейха Афры. Они впитали в себя насилие и суеверия квартала, а его достоинства обошли их стороной. И даже его физическую силу ни один из них не унаследовал. Они не чувствовали привязанности ни к нему, ни к матери, и любовь их была поверхностной и переменчивой. Их сердца давно восстали против них, хотя они и хранили молчание. У них не было ни каких-то особых талантов, ни отличий. Всю свою жизнь они так и останутся подмастерьями и никто не поднимется на ступень выше — не станет никогда мастером. При первой же возможности они устремляются в бар, и не остановятся перед разумным пределом.

Он с грустью отметил:

— Они принесут нам только одни огорчения!

Зейнаб покорно ответила:

— Они ведь мужчины, мастер!

Однажды, когда Ашур ехал на своей повозке мимо бара, до него донёсся голос Дервиша:

— Добро пожаловать!

На этот раз он не стал игнорировать его, несмотря на всю неприязнь к нему. Он ослабил поводья и заставил осла остановиться, затем спрыгнул и встал перед Дервишем, решительно сказав:

— Эта работа не достойна памяти твоего брата…

Дервиш издевательски улыбнулся и сказал:

— Разве она лучше, чем грабёж на большой дороге?

— Это так же плохо.

— Ну извини, однако я люблю рискованные авантюры.

— В нашем квартале достаточно зла, даже чересчур.

— Выпивка делает злых ещё злее, но зато она делает добрых ещё добрее. Прошу к нам, убедись сам!

— Это проклятие.

Тут в баре появилась фигура, мелькавшая из стороны в сторону, и Ашур в замешательстве спросил:

— Там и женщины есть?

— Ты, видимо, видел Фуллу…

Но Ашур не мог ясно разглядеть, кто это, и спросил:

— К тебе заходят и женщины тоже?

— Нет, это сиротка, которую я удочерил…

Затем он многозначительно добавил:

— Ты не можешь себе представить, что я способен творить также и добро. Однако не лучше ли воспитать найдёныша, чем построить молельный уголок?

Ашур воспринял его насмешку терпеливо и спросил:

— Зачем ты приводишь её в бар?

— Чтобы она могла заработать на жизнь в поте лица своего…

Но тот лишь удручённо пробормотал:

— Бесполезно.

Он вскочил на сиденье кучера в своей повозке и прикрикнул ослу «Но, пошёл», после чего тот тронулся в путь под ритмичный стук его башмаков.

Ашур видел теперь только пыль днём, и тьму ночью. Всякий раз, как он проезжал поворот на дороге, ожидал какого-то подвоха. Веки его подёргивались, и он бормотал себе под нос: «О Господь, сотвори благо!» Расколото ли само основание бытия настолько, что починить его больше невозможно?

Время было около полуночи, и он уже собирался ложиться, как за окном раздался голос:

— Эй, мастер Ашур… Эй, мастер Ашур!

Он поспешил к окну, открыл его и пробормотал: «Дети!», и увидел силуэт, наклонившийся к ставням, и окликнул его:

— Что там такое?

— Хватай своих сыновей — они в баре дерутся из-за Фуллы.

Зейнаб закричала:

— Ты оставайся, я сама за ними пойду…

Он отстранил её со своего пути и, засунув ноги в ботинки, бросился вперёд, словно ураган…

Его фигура заполнила собой весь дверной проём. На него устремились взгляды пьяных клиентов, рассеявшихся по обе стороны. Дервиш кинулся к нему с криком:

— Твои сыновья разрушат это место!

Он заметил Хибатуллу, что беспомощно растянулся на полу, а Хасбулла и Ризкулла сцепились друг с дружкой в злобной схватке, пока все остальные пьяные клиенты равнодушно взирали на них.

Ашур ужасным голосом заревел:

— Соблюдайте приличия, дети!

Оба молодых человека разнялись, с ужасом глядя на источник такого шума. Ашур тыльной стороной ладони влепил затрещину одному, а затем и другому, и они упали на голый земляной пол. Он стоял, вызывающе глядя глаза на лица окружающих, но никто и слова не проронил. Бросив окаменевший взгляд на Дервиша, закричал на него:

— Будь проклят ты и будь проклята эта твоя чумная дыра!

В этот момент рядом неизвестно откуда появилась Фулла, и пробормотала:

— Я невиновна!

Дервиш агрессивно сказал, не отрывая от неё взгляда:

— Скройся с глаз моих!

— Она всего-навсего выполняла свою работу, а твои сыновья домогались её!

Ашур заорал на него:

— Заткнись, ты, сутенёр!

Дервиш отступил со словами:

— Да помилует тебя Аллах!

— Я в состоянии разнести этот рассадник порока подчистую прямо над вашими головами…

Тут Фулла сделала шаг вперёд и встала прямо перед ним:

— Я невиновна…

Оторвав от неё взгляд, он грубо заявил:

— Уйди с глаз моих…

Он с силой вытолкнул наружу сыновей, едва державшихся на ногах, одного за другим. Фулла снова спросила:

— Разве вы не верите, что я невиновна?

Он снова оторвал от неё взгляд и закричал:

— Ты маленькая дьяволица, порождение большого дьявола!

И он покинул это место, избегая взгляда на неё…

Он сделал глубокий вдох в ночной темноте квартала и почувствовал, что вырвался из цепкой хватки зла. Темнота была такой густой, что он ничего не мог разглядеть. Он прищурился, пытаясь увидеть силуэты своих сыновей, но они словно растворились во тьме. Тогда он крикнул:

— Хасбулла!

Ничего, кроме тишины и мрака. Лишь проблеск света из кофейни, и больше ничего. Сердце его шептало, что они больше не вернутся. Они убегут из своей колыбели, подальше от его власти. А в будущем будут выглядеть так, как будто они не знакомы. В этом квартале своих корней держались лишь те дети, кто происходил из знатных семейств. Прокладывая себе дорогу в темноте, он почувствовал, что прощается с внутренним спокойствием и безопасностью. Вот он — тревожный поток, что постоянно окружает его, а вместе с ним его одолевают страх и сон. Он сказал себе, что девушка, должно быть, околдовала их своей красотой. Да. Она очаровала их своей соблазнительной красотой. Так почему эти олухи не женятся? Разве брак — не долг каждого верующего, не защита его?

Зейнаб ждала его у двери. Её лампа, которую она поставила на ступени у порога, привела его домой. Она с нетерпением спросила его:

— Где дети?

Он угрюмо переспросил:

— Разве они ещё не вернулись?

Она громко вздохнула, и он пробормотал:

— Да будет на всё воля Аллаха…

Он уселся на диван, а она резко сказала:

— Тебе следовало разрешить мне самой отправиться туда.

— В бар? Это пучина морская, переполненная пьяницами!

— Ты бил их, а они уже не дети! Они больше никогда не вернутся домой!

— Ничего, побродят день-два, и вернутся…

— Я их знаю лучше, чем ты…

Он молчал, и она снова спросила:

— А что это ещё за Фулла, которую подбросил нам Дервиш?

Избегая смотреть на неё, он с досадой ответил:

— О чём ты спрашиваешь? Девушка, которая работает в баре!

— Красивая?

— Шлюха.

— Красивая?

Поколебавшись немного, он ответил:

— Я не смотрел в её сторону!

Охнув, она сказала:

— Они никогда не вернутся, Ашур…

— Да будет на всё воля Аллаха…

— Разве ты не слышал о том, как ведут себя молодые люди?

Он ничего не ответил, она же сказала:

— Мы должны быть терпимы к их ошибкам.

Он в замешательстве спросил:

— Правда?

Она вмиг предстала его взгляду какой-то истощённой, бледной, престарелой, словно стена в старинной аллее, и он пробормотал:

— Мне жаль тебя, Зейнаб…

Она резко возразила:

— Мы ещё будем долго жалеть друг друга…

— В любом случае, мы им не нужны…

— Без них в этом доме нет жизни…

— Мне жаль тебя, бедная моя Зейнаб…

Она подперла голову ладонью и посетовала:

— Рано утром мне пора на работу…

— Попытайся заснуть.

— В такую ночь?

Он с раздражением сказал:

— В любую ночь!

— А ты?!

Он решительно ответил:

— По правде говоря, мне нужен глоток свежего воздуха!

И снова тьма… Она обретает форму близ арки… Покрывает попрошаек и оборванцев. Вещает на молчаливом языке. Ангелы и демоны заключают друг друга в объятья. Притесняемый и угнетённый скрывается под её покровом от самого себя, чтобы погрузиться в себя же. Если страх способен просочиться через поры этих стен, то спасение — ни что иное, как забава.

Он вышел из арки на площадь и оказался один на один с дервишской обителью, древними стенами и небом, усеянным звёздами. Он присел на корточки, пряча лицо меж коленей. Более сорока лет назад кто-то незаметно прокрался сюда грешными шагами, чтобы скрыть свой грех в темноте аллеи. Как был совершён тот старый грех? Где, при каких обстоятельствах? И были ли у него другие жертвы, помимо него? Вообрази, если сможешь, мечтательное лицо своей матери, а также лицо отца, налившееся кровью. Вооружись, если сможешь, медоточивыми словами совращения. Мысленно представь себе тот решающий момент, когда решилась твоя судьба, когда рядом находились ангел и демон, однако желание взяло верх над ангелом. Представь себе лицо твоей матери… Может быть, она подобна…?! Чтобы разгорелась борьба, она должна быть с чистой и ясной кожей, чёрными глазами, подведёнными сурьмой, мелкими чертами лица, словно бутон цветка. Она должна быть стройной, грациозной и с мелодичным голосом. Но прежде всего в ней должна быть скрытая, струящаяся по всему телу, пропорциональная, вероломная, узурпаторская сила, не считающаяся с совестью. Благоухающая приманка, которую сама жизнь подложила в ловушку, и выжидает. И за всё это отдано пятнадцать лет человеческой жизни.

Он постучал в дверь обители, но она не открылась. Ты мог бы надавить на неё всей своей силой, но не захотел. Тот, кто вступает в брак с жизнью, с похотью заключает в объятия её благоухающее потомство. Однако он был вынужден признать, что невозможно поверить в случившееся, испытывая чувство преследуемого, загнанного в ловушку. И улыбки, и слёзы — всё это судьба. Теперь он новое существо, что появилось на свет, уже увенчанное слепым желанием, безумием и раскаянием. Он молил милостивого господа о помощи, а по жилам его лилось вино искушения.

Голова его отяжелела, он наконец задремал.

Он увидел во сне шейха Афру Зайдана, стоящего перед своей могилой. Он взял Ашура на руки и тот с нетерпением спросил:

— В могилу, мой благодетель?

Однако тот пронёс его по тропинке аллеи, а оттуда — на площадь. А с площади — в арку…

Ашур проснулся от чего-то. Открыл глаза и услышал голос Зейнаб:

— Так я и предполагала. Ты будешь спать здесь до рассвета?

Он в ужасе вскочил на ноги и протянул ей руку. Они молча пошли вдвоём.

Внезапно его мощная фигура заполнила собой весь дверной проём бара. Тяжёлые веки пьяниц конвульсивно сжались. В затуманенных глазах их снова возникли вопросы:

— Что он тут делает?

— В погоне за своими сыновьями?

— Нечего ожидать от него чего-то хорошего.

Он обвёл взглядом бар, пока не нашёл слева одного незанятого места, прошёл туда и уселся по-турецки, пряча за спокойствием своё замешательство. Дервиш поспешил к нему со словами:

— Какой смелый шаг!

Затем уже с улыбкой на лице:

— Да подтвердит это Аллах!

Ашур полностью проигнорировал его замечание. Тем временем к нему подошла Фулла с бутылкой, изготовленной из тыквы, и бумажным рожком с пряными семенами люпина. Он опустил веки и вспомнил историю про всемирный потоп. Оттолкнул бутылку в сторону и молча заплатил. Дервиш с изумлением уставился на него, а затем прошептал, собираясь отойти:

— Мы к вашим услугам, что бы ни потребовалось!

Другие клиенты вскоре позабыли о нём, а Фулла задавалась вопросом — что же удерживает его от питья? Она снова подошла к нему, и указав на нетронутую бутылку, спросила:

— Это неописуемо вкусно!

Он кивнул головой, словно благодаря её. Тут к ней нагнулся один из пьяниц:

— Отойди от него, девушка!

Она со смехом отошла и громко, так, чтобы её слышали, сказала:

— Разве вы не видите, что он — словно лев?!

Небеса разверзлись над головой Ашура потоком детской радости, однако мускулы на его лице застыли. Одежда больше не защищала его наготу от глаз посторонних. Весь его жизненный путь сократился до отрезка между углом в аллее, где его когда-то оставили, и бара, в котором он сидел сейчас. За исключением этого, он свернулся калачиком и замер от новой мелодии, льющейся через край. Вскоре он отдался поражению, ликуя от ощущения победы.

Фулла стояла среди керамических сосудов и внимательно глядела на него, когда в дверь ворвались Хасбулла, Ризкулла и Хибатулла. Ручеёк ожидания и апатии разлился по воздуху и все шеи тут же вытянулись. Хасбулла выкрикнул:

— Привет, молодцы!

Тут он заметил отца, и застыл. Горло его судорожно сжалось. Воодушевление Ризкуллы и Хибатуллы потухло. На миг они замерли в замешательстве, затем развернулись и исчезли, как будто их и не было. Раздался едкий смешок. Фулла поглядела на Дервиша, но тот ничего не сказал, однако на лице его было заметно раздражение.

На лице Зейнаб ясно читался протест. Она спросила его:

— Это будет длиться целую вечность?

Ашур сердито переспросил:

— А что делать?

— Замечательно, что ты препятствуешь им ходить в бар, однако какой ценой?!

Он в замешательстве покачал своей большой головой, а она резко крикнула:

— В результате ты сам стал постоянным клиентом у Дервиша!

Он ехал на своей повозке, когда Фулла выбежала из дверей бара и заградила ему путь. Он напряг поводья и сказал себе под нос: «Да настигнет меня милосердие небес!» Она грациозно запрыгнула в его повозку, не говоря ни слова, уселась и укрепила вуаль на лице. Но лицо её было открыто.

Он вопросительно поглядел на неё, и она мило сказала:

— Отвезите меня в Маргуш…

Тут в дверях бара появился Дервиш с улыбкой на губах:

— Позаботься о ней, а за проезд я заплачу…

Ашур увидел нити паутины, обвитые вокруг него, но не придал этому значения. Он ликовал, даже опьянел от счастья. Все его знания были раздавлены под копытами осла. Повозка тронулась; спина его плавилась в лихорадке.

И тут она сказала:

— Если бы вы отдавали себе должное, то могли бы руководить кланом…

Он приветливо улыбнулся и спросил:

— Ты считаешь меня плохим?

Он мягко засмеялся, а она спросила в свою очередь:

— А какая польза от добра среди людей, для которых добра не существует?

— Ты ещё мала…

Она колким тоном ответила:

— Со мной совсем не обращались как с малым ребёнком…

Он нахмурился, и лицо его приняло мрачный вид. Даже в это мгновение от него не укрылись любопытные взоры, направленные на драгоценный груз в его повозке. Он спросил её:

— Зачем ты едешь в Маргуш?

И когда она не ответила, он пожалел о тех словах, что вырвались у него. Она попросила его остановиться у въезда в Маргуш и сказала:

— Я бы хотела, чтобы поездка была длиннее…

И добавила, собираясь уйти:

— Но скоро ночь…

Он похлопал осла по шее и шепнул ему на ухо:

— Конец твоему хозяину!..

С первыми же лучами солнца он ворвался в бар. Дервиш проснулся, громко протестуя, но опешил, когда увидел его, и спросил:

— Что тебя принесло сюда?

Ашур одной рукой поднял его на ноги, и возбуждённо поглядел на него:

— Будь, что будет, это уже неизбежно…

— Что тебя принесло сюда, Ашур?

Он грубо ответил:

— Ты мерзкий, подлый тип, тебе ведь всё и так известно…

Дервиш поскрёб затылок, глядя на него покрасневшими глазами, и пробормотал:

— Настало время работать!

Бросаясь в болезненную пучину, Ашур сказал:

— Я решил взять её!

Дервиш с улыбкой ответил:

— Всему своё время.

Теперь уже с окончательным смирением Ашур добавил:

— По закону Аллаха и его посланника!

От неожиданности глаза Дервиша полезли на лоб и молча взирали на Ашура, пока он не пробормотал:

— Что это значит?

— Она не такая, как ты думаешь…

— Ты спятил, Ашур?

— Возможно…

Дервиша одолевала какая-то вялость, усталость. Он промямлил:

— Я не могу без неё обойтись.

— Тебе придётся обойтись без неё, Дервиш.

— Ты подумал о последствиях?

— Размышления об этом не имеют значения.

Дервиш злорадно спросил:

— Ты разве не знаешь, что все мужчины по соседству…

Его прервал голос Фуллы, доносившийся с кресла, дававший понять, что она всё это время следила за их беседой:

— Что вы хотите сказать?… Если бы ему нужны были твои свидетельские показания, он бы спросил тебя о том!

Дервиш разбушевался и крикнул:

— Ты станешь притчей во языках среди детей и взрослых!

Фулла закричала:

— Он способен защитить то, чем владеет!

Дервиш набросился на неё и всадил пощёчину, так что она испустила вопль. Ашур ринулся к нему, и обхватив его своими руками, начал сжимать, пока тот не застонал от боли:

— Ради пророка! Смилуйся!

Ашур отпустил его, рыча от гнева, и Дервиш повалился на землю, крича:

— Да свалятся на тебя тысяча бед!..

С безрассудной смелостью стал Ашур выполнять своё решение. И даже жалость к Зейнаб и воспоминания об их совместной жизни не остановили его. Повесив голову, он произнёс:

— Мы ничего не можем поделать с решением Аллаха…

Она посмотрела на него с невинным любопытством, и он пояснил:

— Я женюсь на другой, Зейнаб…

Женщина была как громом поражена. Она была в полном замешательстве, словно стая пищащих птиц вырвалась и упорхнула из её головы. Она закричала:

— Ты же добродетельный человек!

Он смиренно ответил:

— Такова воля Аллаха…

Она заорала:

— Зачем ты цепляешься за имя Божье? Почему не признаешься, что это всё шайтан? Подбрасываешь мне шелуху с корками и вот так уходишь?

Он заверил:

— Все твои права сохранятся.

Давясь от слёз, она кричала:

— У меня есть один Аллах, а ты — предатель, изменник, позабывший про мои хлеб-соль!

Свадьба Фуллы и Ашура была скромной. Он снял для неё подвальное помещение в другом конце аллеи близ площади. Так уж он радовался своему браку, что всякому, кто видел его, представлялось, что он снова помолодел.

Новость о его браке прокатилась по переулку, словно пожар. Многие люди спрашивали:

— Разве не мог он сделать так же, как другие?!

Хасбулла сказал:

— Так значит, он препятствовал нам из-за того, что сам хотел завладеть ею!

Репутация Ашура, известного всем своей добротой и порядочностью, после этой новости ослабла. Разве так поступают хорошие люди? Кто сделал его возницей из простого погонщика осла? Кто вытащил его с улицы, когда он скитался, и сделал погонщиком осла? Ашур говорил в свою защиту:

— Если бы я не был Ашуром, не женился бы на ней.

Шли дни, а счастье и признательность его возрастали, равно как и равнодушие к сплетням вокруг него. Фулла привязалась к нему настолько, что он даже и мечтать о таком не мог. Она решила доказать ему, что была хорошей хозяйкой, покорной и не дающей повода к ревности. Она стала для него ещё дороже, после того, как он узнал, что она — как и он сам — не знала ни своего отца, ни матери. Из-за сильной любви к ней он прощал ей незнание многих полезных вещей, а также мирился с её плохими привычками. С самого начала он понял, что она далека от религии — только номинально, у неё нет нравственных ценностей, и она следует своим инстинктам и жизненным обстоятельства. Он задавался вопросом, когда же найдёт время, чтобы исправить недостатки в её жизни. Пока любовь хранит её, но кто знает, насколько её хватит?..

Он не прервал отношений с Зейнаб и отдавал должное её правам. Она же постепенно начала привыкать к новой жизни, примирившись со своей болью и старалась не досаждать ему во время его визитов.

Дервиш наблюдал за происходящим и презрительно отмечал:

— Эта скорпионша обожает его пока, но что будет, когда она ужалит его?

Шли дни, и Фулла забеременела, а затем родила на свет мальчика, которого отец назвал Шамс Ад-Дином. Ашур так радовался ему, словно он был его первенцем.

Время летело в безмятежности и счастье, которых Ашур дотоле не находил в жизни.

Что происходит с нашим переулком?

Сегодняшний день не таков, как вчерашний, а вчерашний — не таков, как позавчерашний. Спустились ли эти события с небес или вырвались из адского огня, из нутра самой земли? Или всё это происходит по воле случая? Вместе с тем, солнце по-прежнему встаёт по утрам и проделывает свой ежедневный путь, а ночь следует за днём. Люди отправляются по своим делам и возвращаются. Слышатся неясные песнопения.

Что происходит с нашим переулком?

Он пригляделся к Шамс Ад-Дину, улыбающемуся и всецело занятому поглощением молока из груди, несмотря ни на что. Ашур улыбнулся и сказал:

— Ещё один покойник. Не слышите разве вопли?

Фулла спросила:

— А в чьём доме?

Он выглянул из решёток окна наружу, прислушиваясь, и сказал:

— Это видимо, в доме Зайдана Ад-Дахахани…

Фулла с тревогой сказала:

— Как же много смертей на этой неделе!..

— Больше, чем происходит обычно за целый год…

— Иногда даже проходит целый год без единого покойника…

Буря не стихала ни на миг.

Однажды, когда Ашур ехал на своей повозке, дорогу ему преградил Дервиш, который сказал:

— Ходит множество разговоров, ты разве не слышал, Ашур?…

— О чём говорят?

— О рвоте и диарее, похожей на наводнение, затем человек разваливается и умирает!

Ашур раздражённо пробормотал:

— В нашем переулке много чего болтают!

— Вчера это произошло с одним моим клиентом, он даже перепачкал там всё…

Ашур презрительно поглядел на него, и Дервиш добавил:

— Даже знатные дома не в безопасности. Сегодня утром скончалась жена Аль-Баннана!

Ашур продолжил свой путь со словами:

— Тогда, должно быть, это гнев Божий!

Дело приняло серьёзный и опасный оборот.

По пути к кладбищу медленно двигалась процессия новой жизни… Шли по ней гробы с покойниками один за другим. Путь был переполнен до отказа скорбящими. Время от времени гробы выстраивались в шеренги, следуя друг за другом. В каждом доме слышались причитания. Каждый час объявляли, что умер ещё кто-то. Сметающая всё на своём пути смерть не отделяла бедных от богатых, слабых от сильных, женщин от мужчин, стариков от детей, преследуя людей своей дубиной, несущей всем погибель.

Схожие новости доходили и из соседних переулков, усилилась блокада. Искалеченные голоса постоянно твердили молитвы и призывы о помощи к богу и всем святым.

Шейх переулка, дядюшка Хамиду, стоял перед своим магазинчиком и бил в барабан ладонями, призывая народ, стекавшийся к нему из домов и трактиров. С мрачным выражением на лице он начал говорить:

— Это эпидемия. Она приходит неведомо откуда, пожиная урожай душ всех, за исключением тех, кому сам Аллах даровал здоровье…

Воцарились страх и тишина. Он немного поколебался, затем продолжил:

— Вот послушайте, что говорит правительство…

Все принялись внимательно слушать, надеясь узнать, смогут ли власти отвратить беду?

— Сторонитесь массовых скоплений народа!

Люди смотрели друг на друга в замешательстве, ведь вся их жизнь протекала на виду, в переулке. А по ночам харафиши стекались под арку и в заброшенные дома. Как им избегать массовых скоплений и толпы? Однако он пояснил:

— Избегайте кофеен, баров и опиумных курилен!

Убегать от смерти и умереть! Как же жестока к нам жизнь!

— И ещё чистота… Чистота и гигиена!

Глаза харафишей поглядели на него с насмешкой на лицах, скрытых за масками из спёкшейся грязи.

— Кипятите воду из колодцев и бурдюков прежде, чем использовать её… Пейте лимонный и луковый сок…

Снова воцарилась тишина. Тень смерти витала над головами, пока кто-то не спросил:

— И это всё?

Дядюшка Хамиду тоном, подводящим итог, промолвил:

— Поминайте Господа бога своего и довольствуйтесь его решением…

Люди вернулись в дома и лавки в угрюмом настроении, а харафиши рассеялись по развалинам, обмениваясь саркастическими шутками. А похоронные процессии не прекращались ни на час…

Тревога выгнала его на площадь прямо посреди ночи. Зима уже куталась в свой наряд последними складками. Дул живительный мягкий ветерок, а звёзды скрывались за облаками. Во мраке ночи из дервишской обители доносились песнопения — так же ясно, как и всегда, и ни одной скорбной ноты, что разливалась бы среди них. Разве вам не известно, господа, что случилось с нами? Нет ли у вас лекарства для нас? Разве до ваших ушей не доносятся вопли потерявших своё дитя матерей? Разве вы не видели похоронные процессии совсем рядом с вашими стенами?

Ашур уставился на силуэт ворот, на их арочные контуры, и так настойчиво, что голова его закружилась. Они росли, росли всё выше, пока не скрылись в облаках. Что же это такое, о Боже? Они медленно шевелились, не покидая своего места, шатались, готовые обрушиться в любой момент. Он уловил странный запах, не лишённый земных примесей, получавший от звёзд их суровые указания. Ашур испытывал страх впервые в жизни. Поднялся, весь дрожа, и прошёл к арке, говоря себе, что это не что иное, как сама смерть. Бродя по дороге домой, он грустно спрашивал себя: «Почему ты так боишься смерти, Ашур?!»

Он зажёг лампу и увидел, что Фулла спит. Шамс Ад-Дина не было видно, одни лишь его волосы выглядывали из-под покрывала. Её красота уступила силе сна; рот был полуоткрыт, но не улыбался. Платок соскочил, и из-под него струились пряди волос. Страх его постучал в ворота дремлющего желания. Он заторопился на зов, подобный язычкам пламени внутри. Обезумев от вожделения, он бросился вперёд, словно за ним шли по пятам, беспрестанно шепча её имя, пока она не открыла глаза. Смотрела на него, не узнавая, и наконец, осознала, кто стоит перед ней. Поняв всё по тому, как он стоит и глядит на неё, рельефно растянулась под покрывалом и зевнула. Улыбнулась и спросила:

— Что это напало на тебя ночью?

Однако из-за сильного возбуждения он не ответил. Его широкая грудь наполнилась строгостью и грустью.

Он проспал два часа. Посреди переулка он увидел шейха Афру Зайдана и ринулся к нему, подстёгиваемый нетерпением. Но когда он каждый раз приближался к нему на один шаг, тот отступал от него на два. Таким образом они пересекли переулок и кладбище в направлении пустоши и холмов. Ашур звал шейха, но голос застрял у него в горле. И он проснулся в крайне подавленном состоянии.

Он сказал себе, что у этого сна должна быть какая-то причина, и надолго задумался. Когда же утренний свет залил окно, решение было принято. Он встал, радостный своему решению, и разбудил Фуллу. Шамс Ад-Дин заплакал. Она сменила ему пелёнку и сунула влажную грудь ему в ротик, затем с укоризной уставилась на мужа.

Он нежно погладил её по волосам и сказал:

— Мне приснился необычный сон…

Она запротестовала:

— Я не выспалась…

Неожиданно серьёзным тоном он сказал:

— Мы должны покинуть этот переулок без промедления.

Она недоверчиво поглядела на него, и он повторил:

— Без промедления.

Она нахмурилась и спросила:

— А что тебе приснилось?

— Своего отца Афру; он указывал мне путь.

— А куда?

— На пустошь, на холмы.

— Ты бредишь, несомненно.

— Вчера я видел смерть и почувствовал её запах…

— А разве можно противиться смерти, Ашур?

Смущённо опустив голову, он ответил:

— У смерти есть свои права, и на противостояние ей тоже есть право.

— Но ты же убегаешь от неё…

— Побег тоже своего рода противостояние!

— И как мы будем жить там, на пустоши?

— Заработок — в руках у человека, а не там, где он живёт.

Она тяжело вздохнула:

— Люди будут смеяться твоему невежеству!

— Высохли источники смеха…

Она разрыдалась, а он тревожно спросил:

— Ты бросаешь меня, Фулла?

Она ответила в рыданиях:

— У меня нет никого, кроме тебя, я последую за тобой.

Ашур собрался со своей первой семьёй у них дома — с Зейнаб, Хасбуллой, Ризкуллой и Хибатуллой — и раскрыл им свой сон и принятое им решение. Затем сказал:

— Не мешкайте, время дорого.

Все они были в замешательстве, на лицах их читался явный отказ. Зейнаб насмешливо спросила:

— Это и есть новый способ избежать смерти?

Хасбулла сказал:

— Мы зарабатываем здесь, у нас нет другого места работы.

Ашур гневно ответил ему:

— Зато у нас есть руки, телега и осёл.

Хибатулла спросил:

— А разве там, на пустоши, смерти нет, отец?

Ещё больше разгневавшись, Ашур сказал:

— Мы должны сделать всё, что в наших силах, чтобы доказать моему благодетелю нашу благодарность за его благословение.

Зейнаб закричала:

— Эта девица совсем вышибла из тебя ум!

Он поглядел в лицо каждому и спросил:

— Так что вы скажите?

Хасбулла ответил ему:

— Извини, отец, но мы остаёмся здесь, и да будет на всё воля Аллаха…

Погрузившись в глубокую печаль, Ашур оставил их…

Шейх Хамиду поднял голову от стола, увидев возвышающегося перед ним словно гора Ашура:

— Чего тебе нужно, Ашур?

Но не дав ему ответить, сказал:

— Твой сын Хасбулла рассказал мне, на что ты решился. Ей-богу, что-то странное у тебя на уме!

Тут Ашур заговорил с поразительным спокойствием:

— Я пришёл, чтобы вы призывали людей последовать моему примеру, достойнее будет, чтобы они слушали именно вас.

Шейх закричал на него:

— Ты сбредил, Ашур?! Кому лучше знать — тебе или властям?

— Однако…

Но тот резко оборвал его:

— Смотри, не сбей с пути тех, кто зарабатывает себе на пропитание, и не распространяй анархию!

— Я видел смерть и сон.

— Это и есть безумие, смерть невидима, а источник половины всех снов — сам Иблис!

— Я добрый человек, шейх Хамиду…

— А разве ты однажды не ходил в бар, чтобы спасти своих сыновей от той женщины, а затем влюбился в неё и предпочёл взять себе?

Ашур гневно ответил:

— Я спас её от зла, и к тому же я не говорю, что сам безгрешен…

Шейх закричал:

— Делай сам что хочешь, но не соблазняй никого, иначе я сообщу о тебе в полицию…

Ашур уехал на рассвете. Тележка его проехала в сторону арки, как во время похорон. На вибрируешей поверхности её расположилась Фулла, прижимающая к груди Шамс Ад-Дина, а перед ней лежал свёрток, переполненный до отказа вещами, а за ней — упаковки с арахисом, глиняные кувшины с маринованными лимонами и оливками и мешки с нарезанным кусками сушёным хлебом. Когда повозка достигла площади перед обителью дервишей, их встретили песнопения последней четверти ночи:

Ашур с грустью слушал их, а затем помолился от всего сердца за свой родной переулок. Они проехали через длинную аллею, далее путь их пролегал среди могил — едва успевали зарыть одну, как тут же выкапывали вторую, — и наконец закончился на пустоши. Ашура окутывал прохладный лёгкий ветерок, такой живительный и дружелюбный. Тем не менее он сказал:

— Запахни покрепче покрывало вокруг себя и ребёнка.

Она посетовала:

— Нет ни одного живого существа…

— Зато есть Аллах.

— Где мы остановимся?

— У подножия гор.

— Мы сможем выдержать этот климат?

— Там даже лучше, чем на холмах, и есть ещё пещеры…

— А как же бандиты?

Он шутливо сказал:

— Пусть приблизятся те, кому на роду написано погибнуть. Когда повозка приблизилась к месту назначения, начало темнеть. Мрак растворялся в розовой прозрачной воде, а между небом и землёй открывались иные миры. От них исходили странные смешивающиеся цвета, пока наконец горизонт не окрасился в чистый горделивый красный цвет, исчезающий в ясной синеве небесного купола. Сквозь него пробивались первые лучи, омытые росой. Гора выглядела настоящей громадиной, невозмутимой и стойкой. Ничто не волновало её. Ашур воскликнул:

— Аллах велик!

И поглядел на Фуллу, приободрив:

— Путь окончен!

А затем добавил, смеясь:

— Нет, путь только начался!

На пустоши Ашур провёл с семьёй почти шесть месяцев. Он покидал пещеру только затем, чтобы принести воды из питьевого источника в Даррасе, или купить травы ослу, или предметы первой необходимости на те немногие средства, которые у них были. Фулла предложила продать свои золотые серьги, однако он отказался, скрыв от неё причину своего отказа: она вышла за него замуж, уже имея эти серьги, купленные на грязные деньги.

В первые дни их жизнь казалась развлечением, авантюрой, экскурсией. В тени своего гиганта-мужа она не испытывала страха, но очень скоро жизнь стала пустой, скучной и невыносимой. Что же это такое? Неужели мы пришли сюда, чтобы считать время по его следующим ползком друг за другом секундам прямо над нашими шкурами? Разве мы пришли сюда, чтобы считать песчинки в пустыне или ночные звёзды?

Фулла сказала Ашуру:

— Даже рай невыносим без людей вокруг и без работы…

Он не был против, однако сказал:

— Запасёмся терпением…

Он много времени проводил в молитвах, вспоминал о своей семье, оставшейся там, о людях из его родного квартала, пока однажды не сказал жене:

— Никогда я не любил людей так, как сейчас…

Днём он спал, а ночь напролёт — бодрствовал. Долго думал, пока наконец не испытал странное ощущение — что вскоре увидит тени и услышит голоса.

Он стал товарищем звёздам и рассвету, говоря себя, что теперь он близок богу, ничто его не отделяет от него, и ему неизвестно, почему жители переулка сдались перед смертью, почему признают бессилие человека. Разве признание бессилия не есть неверие в Творца? Он завязал безмолвный бесконечный разговор со своим прошлым, с шейхом Афрой, Сакиной, Ан-Натури, Зейнаб, и тёплый разговор с сыновьями: Хасбуллой, Ризкуллой и Хибатуллой. Хасбуллу он постоянно выбирал своим другом; какая потеря! В Ризкулле не было ничего хорошего, хотя он был умён, а Хибатулла был настолько привязан к матери, что это было просто недостойно. Несмотря на это, он признавал, что они лучше большинства их сверстников, и долго молился за них и их мать. Его родной переулок представлялся ему драгоценным камнем, застрявшим в тине и грязи. Сейчас он любил его со всеми его недостатками! Но во время постоянных молитв одна мысль не отпускала его: что человек заслуживает всех страданий, что выпадают на его долю. Знатные люди, харафиши, Дервиш — все они вертятся вокруг искривлённой оси, желая познать истину, достичь эту коварную, тяжёлую правду. И вот Аллах наказывает всех их, словно они стали ему невыносимы. Несмотря на это, рассвет всё так же хмелеет в своём розоватом блаженстве. А Ашур ещё немного, и услышит голоса, увидит тени. Он вот-вот родится заново.

Однажды представился шанс, чтобы наполнить сердце Фуллы верой. Она была молодой, красивой женщиной, но нерелигиозной, не знавшей ни Аллаха, ни пророков, ни воздаяния за добро, ни возмездия за зло. В этом вселяющем страх мире её хранили любовь и материнство. Ну что ж, хорошо, он приложит все усилия, чтобы обучить её. Если бы не её уверенность в нём, она не поверила бы ни единому его слову. Она с большим трудом сумела выучить наизусть несколько сур из Корана для молитвы. Посреди молитвы на неё напал смех. Тем не менее, она прочла молитву, дабы не вызывать у него гнева и стараясь угодить ему. Она невинно спросила его:

— Почему Бог позволил смерти уничтожать людей?

Он яростно ответил:

— Да кто знает! Возможно, нужно, чтобы им преподали урок!

— Не гневайся, подобно Аллаху…

— Когда ты будешь придерживать свой язык?

— Замечательно, но почему он сотворил нас с таким количеством зла?

Ашур ударил ладонью по песку и спросил:

— Кто я такой, чтобы ответить тебе за него, Всемогущего?

Затем сказал с надеждой:

— Мы просто должны просто верить в него, служить ему всеми нашими силами.

Она отказалась продолжать этот разговор, и жалующимся тоном воскликнула:

— Дни проходят, а одиночество так тяжело, оно даже страшнее смерти…

Он молча отвёл от неё глаза в сторону. Её слова предвещали бунт. Оставит ли она его, сбежав и забрав с собой Шамс Ад-Дина?.. И что тогда останется в его жизни?

Шамс Ад-Дин был счастлив. Он ползал по песку, сидел и играл с мелкими камешками, хорошо спал и не знал скуки, рос на ветру и солнце, в изобилии питался материнским молоком. Осёл тоже был счастлив. Он ел, много отдыхал, отгонял мух хвостом, бродя по своему королевству, вооружившись бесконечным терпением. Ашур глядел на него с симпатией и признательностью: тот был его другом и товарищем, источником его пропитания, между ними существовала крепкая любовь.

Прошло время. Они приблизились к краю пропасти. Однажды после своего возвращения из Даррасы он сказал ей:

— Говорят, что уже принимают меры, чтобы обуздать эпидемию.

Фулла захлопала в ладоши и воскликнула:

— Давай немедленно вернёмся.

Он твёрдо ответил:

— Нет, мы подождём, я должен убедиться в том…

В последнюю четверть ночи повозка пересекла дорогу среди могил, возвращаясь обратно. Под звёздами сердца их переполнялись счастьем, разрываясь в надежде на спасение. Когда повозка свернула в переулок, навстречу ей полетели песнопения, от которых из глаз потекли слёзы. В них говорилось, что всё будет как и было издревле.

Вот и их переулок, погружённый в сон: и люди, и животные, и предметы; странный как в спячке, так и в бодром состоянии. Долго ещё он будет забавлять его. Сердце Ашура замерло близ дома Зейнаб, однако ему было жаль беспокоить их сейчас. Своё смущение он решил отложить часа на два. В сердцах их стремительным потоком билось желание облобызать родные стены, землю, щёки близких. Они плясали от ликования. Нет, смерть не прикончила жизнь, иначе бы она сначала покончила с ним. Но было вместе с тем у него некое чувство раскаяния и стыда.

Наконец они очутились в своей комнате. В ноздри забил запах пыли и смрада. Фулла поспешила открыть окно:

— А как тебя примут люди, Ашур?

Словно бросая кому-то мнимый вызов, он ответил:

— Каждый поступает по своей вере.

Он присел на корточки под ставнями окна, терпеливо ожидая, когда скроются остатки ночной тьмы. И вот уже первые лучи склоняются над стенами зданий, выделяются их черты, как черты лица старого знакомого. Кто же придёт первым?… Может быть, то будет молочник или слуга в доме у знати? Он поприветствует его, нарушив тишину, приняв любую насмешку в свой адрес. Свет уже вовсю проник в переулок, но даже продавец варёных бобов ещё не открыл свою лавку.

Ашур развернулся и пробормотал:

— Похоже на то, что постановления правительства как-то изменили привычки нашего переулка…

Он надел на ноги свои шлёпанцы и сказал Фулле:

— Я пойду навещу детей…

Он отправился по пустой дороге среди закрытых окон и дверей в подвал к Зейнаб. Толкнул дверь, она открылась, и оказался в пустой комнате, источавшей запах грусти. Кровать была в привычном виде, но покрыта слоем пыли. На единственном диване лежали какие-то ветхие тряпки, деревянная скамья перевёрнута, а под кроватью скопились кастрюли, тарелки, даже кухонная плита и наполовину заполненная корзина с углём, сундук с накидкой, джильбабом, расчёской, зеркалом и полотенцем…

— Они уехали? Почему тогда оставили свою одежду?

Напрасно он старался отогнать беду или принять её постепенно, словно по глотку. Ладонью ударил себя по лбу, вздохнул и разразился рыданиями. Сказал, что узнает об этом от других, а надежду терять пока рано.

Пошатываясь, он вышел наружу…

Он пустился по переулку и дошёл до самого его начала у площади. Как пусто и тихо! Ни одного открытого дома или окна. Он медленно продвигался вперёд в каком-то замешательстве. Бар был закрыт, дома, конторы, кофейня — нигде не было даже лёгкого шороха. Ни кошки, ни собаки, никаких запахов жизни, запылённые дома тонули в таком же тлене.

Солнце напрасно посылало свои лучи, а осенний ветер напрасно вяло дул. Хриплым плачущим голосом Ашур воскликнул:

— Эй… кто-нибудь!.. Эй, народ божий!

Но никто ему не ответил. Ни одно окно не раскрылось. Ни одна голова не высунулась из своей норки. Не было ничего, кроме упрямого отчаянного молчания, бросающего вызов ужаса и сильной обиды.

Он прошёл через арку в направлении площади, и перед ним предстала обитель — такая же, как и всегда. На него глядели листья тутового дерева, и он заметил сочащийся из них подобно крови нектар. Песнопения стихли, укрывшись под мантией безразличия. Он долго смотрел на них, заливаясь слезами; скорбь вырывала с корнем его сердце.

Громоподобным голосом он воскликнул:

— Эй, дервиши!

Ему показалось, что ветви деревьев закачались от его голоса, однако никто не ответил. Он принялся снова безудержно кричать, но снова напрасно. Он хохотал, словно безумец, вопрошая:

— Кто слушает ваши песнопения сегодня? Неужели вы ничего не знаете?!

Вытирая слёзы, он сказал Фулле:

— В переулке нет ни одной живой души.

По её покрасневшим глазам он понял, что она уже догадалась каким-то способом о случившейся беде. Она рыдала:

— Из одной пустоши в другую, Ашур…

Он вздохнул в ответ, и она предложила:

— Давай отправимся в любое другое место, где есть люди.

Он лишь молча и изумлённо глядел на неё, и тогда она резко спросила:

— Неужели мы останемся на этом кладбище?

Он вяло промямлил:

— Мы поедем на нашей повозке, в доме мы не останемся. Но другого убежища у нас нет.

Она воскликнула:

— Этот дом в пустом переулке?!

Он в гневе выкрикнул:

— Он не останется пустым навечно!

Ничто не длится вечно — ни грусть, ни радость. Ашур снова стал возницей на своей повозке. Он брал с собой Фуллу и Шамс Ад-Дина днём и даже частично ночью. Они нашли убежище в подвале под сенью этого титана.

Ашур понял, что о переулке забыли в пучине обязанностей, наложенных правительством из-за распространения холеры во всех кварталах. Никто не знал о его существовании в этом пустынном уголке, однако люди придут однажды и сюда, обязательно придут. Они придут отовсюду и вдохнут новую жизнь и тепло в эту землю. Всякий раз, как рано утром он выходил из дома и шёл к своей повозке, взгляд его был устремлён на дом Баннана. Его очаровывал его пурпурный купол, его торжественная громада и скрытые тайны. Что же осталось там внутри?… Нет ли в семействе Баннана того, кто придёт и захочет забрать это себе?

Им овладел соблазн, вдохнувший в него завораживающие мечты, точно так же, как и раньше он стремился узнать тайны обители. Но только дом Баннана был ближе, и не было ни одной живой души в переулке. От осуществления мечты его отделял всего лишь один шаг, одно движение без всякой опасности!

Он пренебрежительно пожал своими широкими плечами и толкнул дверь. Та поддалась. Мозаика на стенах была покрыта пылью, как и мраморный пол в гостиной. Пыль царила везде. Он стоял в вестибюле в ошеломлении. Это же словно целая площадь, Ашур! Такой высокий потолок, что его не достанут головой даже джинны, а посередине его — люстра — точь в точь как купол дворца султана Аль-Гури, а по углам висят светильники. По краям стоят диваны, покрытые узорчатыми коврами. На стенах также висят роскошные занавески и позолоченные рамки с аятами из Корана. Он услышал, как его зовёт Фулла, и поспешил к ней. Она в замешательстве поглядела на него и спросила:

— Что ты делал?

Он стыдливо ответил:

— Осуществил одно неотложное желание.

— Ты не боишься, что хозяин узнает?

— Хозяина нет.

Она колебалась, раздираемая страстями, затем указала на повозку и сказала:

— Мы опоздали…

Он с ещё большим смущением сказал:

— Я зову тебя просто посмотреть, Фулла…

Они провели день, переходя из комнаты в комнату, надолго остановившись в ванной и кухне, пробуя сидеть на диванах, креслах и кушетках. Из красивых глаз Фуллы било ключом настоящее безумие. Она сказала:

— Давай проведём здесь ночь.

Однако Ашур промолчал: он чувствовал сейчас себя слабее, чем прежде.

— Мы вымоемся в той чудесной ванне, наденем новую одежду, и поспим на этой постели, всего одну ночь, а потом вернёмся в свою повозку…

Однако то было не на одну ночь…

Они выходили из дома утром, а с наступлением ночи незаметно возвращались. Днём они проводили время на своей повозке, разъезжая из одного квартала в другой и питаясь варёными чечевицей, бобами и таамийей, а по вечерам горделиво наряжались в хлопок и шёлк, отдыхали в гостиной и на диванах, спали на мягкой постели, к которой вела коротенькая лестница из эбенового дерева. Фулла пощупала ладонью занавески, подушки и ковры, и воскликнула:

— Наша жизнь была просто кошмаром!

По ночам из решетчатого балкона переулок виделся им тёмным, и силуэты призраков тонули в этом кошмаре. Ашур с сожалением пробормотал:

— Умам трудно постигнуть божественную мудрость!

На что Фулла вызывающе ответила:

— Однако он дарит свой удел тому, кому захочет…

Ашур улыбнулся, спрашивая сам себя: до каких пор будет длиться этот сон? Однако она думала о других вещах. Она сказала:

— Погляди на все эти сокровища вокруг нас. Несомненно, они должны много стоить. Почему бы нам не продать некоторые из них, чтобы питаться сообразно нашей жизни тут?

Он с опаской сказал:

— Но это всё принадлежит другим.

— Ты же видишь, что владельца нет. Это наш удел от Аллаха…

Ашур некоторое время размышлял. Им овладело искушение, подобно тому, как сон овладевает изнурённым человеком. Он решил найти выход из кризиса, и стал руководствоваться новой мудростью:

— Чужие деньги запретны, если они тратятся не на то, что дозволено Аллахом.

Стремясь к спору, она сказала:

— Это подарок нам, Ашур. Мы всего-то хотим есть…

Он стал в замешательстве мерить гостиную из конца в конец, бормоча:

— Эти деньги дозволены, пока мы тратим их на то, что дозволено…

По прошествии времени всё стало легче, и Ашур с семьёй поселился в доме Аль-Баннана теперь уже навсегда. Своего осла он оставил пастись на заднем дворе, а повозка была упрятана в подвал. Ашур важно расхаживал по дому как представитель знати в чалме, закрученной винтом, просторной накидке-абе и тростью с золотой рукояткой. В этом благополучии Фулла вся преобразилась, раскрывшись в своей красоте как самая прекрасная дама их переулка. Шамс Ад-Дин же мочился на ширазские ковры, стоящие до нескольких сотен фунтов. По кухне распространилось тепло, витали запахи различных видов мясных кушаний.

Постепенно жизнь незаметно вернулась в переулок. Пришли харафиши и укрылись в развалившихся лачугах. Каждый день новая семья заселяла один из домов. Лавки стали открывать свои двери. Переулок снова задышал жизнью, погода стала теплее, послышались голоса, появились собаки и кошки, а петух снова стал кукарекать на рассвете. Пустыми оставались лишь дома богачей.

Ашур был известен как единственный представитель знати во всём переулке. К нему обращались с почтением, искренне говоря:

— Повелитель переулка.

Распространились слухи, что он — единственный, кто спасся от холеры в переулке, и потому его называли Ашур Ан-Наджи[4]. Все воодушевлённо хвалили его, видя в нём доброго, хорошего и симпатичного человека. Сам же он был защитником бедноты, раздавал им милостыню, и не только: покупал им ослов, предоставляя работу тем, у кого её не было, или приобретал для тех, кто хотел работать, корзины, садовые ножницы, ручные тележки, пока в переулке не осталось ни одного безработного, за исключением немощных стариков да умалишённых.

На самом-то деле они не знали прежде никого, кто был бы настолько богатым, поэтому возвели его в ранг святых, и говорили, что именно поэтому Аллах выделил его среди других и спас.

Ашур успокоился, и совесть его тоже. Он принялся осуществлять свои мечты, так соблазнявшие его когда-то: привёл рабочих для очистки переулка и площади. Они избавили пространство от груд скопившейся грязи и мусора. Помимо этого, он соорудил поилку для животных, фонтан для прохожих и небольшую мечеть — все те черты, что запечатлелись в его сознании, подобно обители дервишей, арке, кладбищу и старой стене, благодаря которым переулок стал жемчужиной всего квартала.

Однажды до его ушей донеслись странные звуки — они исходили со стороны бара! Ашур как раз направлялся в мечеть святого Хусейна, и остановился, увидев, как рабочие ремонтируют это место и возвращают его к жизни. Он наклонился над дверным проёмом и громко спросил:

— За чей счёт вы трудитесь?

Из тёмного угла справа донёсся голос:

— За мой счёт, повелитель переулка!

Из темноты появился Дервиш и предстал перед ним. На Ашура напала внезапная дрожь, смешанная с порывом гнева. Он воскликнул:

— Ты жив, Дервиш!

С благодарностью склонив голову, тот ответил:

— Благодаря тебе, повелитель переулка!

Видя, что Ашуру требуется пояснение, он сказал тоном, не лишённым сарказма:

— Я поступил так, как ты мудро подсказал мне — отправился в пустыню и находился всё это время не так далеко от тебя…

Ашур решил проявить необходимую твёрдость и противостоять ему:

— Я не разрешаю открывать здесь бар!

— Ты повелитель переулка и единственный знатный человек тут, однако не закон и не клан!

Ашур сердито спросил:

— Почему бы тебе не отправиться в какой-нибудь другой переулок?

— Здесь моя родина, ваше благородие…

Они обменялись долгим взглядом, после чего Дервиш продолжил:

— Более того, я ожидаю, что и меня коснётся твоё универсальное милосердие!

Неужели у него в планах было убить его? Ашур задрожал от гнева и потащил его за руку наружу, после чего сказал:

— Возможно, я не смогу закрыть твой бар, однако не поддамся ни на какую угрозу!

— Разве ты не помогаешь любому нуждающемуся?

— Я помогаю тем, кто творит добро, а не зло…

Тот многозначительным тоном сказал:

— Ты волен распоряжаться деньгами как тебе угодно, повелитель переулка.

Он особо подчеркнул это «тебе угодно», на что Ашур лишь равнодушно пожал плечами и сказал:

— У тебя может возникнуть дурная мысль разоблачить меня и выдать мой секрет людям. Это возможно, Дервиш, но знаешь ли, каковы будут последствия этого?

— Ты угрожаешь мне, Ашур?

— Я разотру тебя в порошок, клянусь головой святого Хусейна, так, что твою голову не смогут отличить от ног.

— Ты грозишься убить меня?

— Ты ведь знаешь, я способен на это.

— И это всё ради того, чтобы присвоить себе чужие деньги?

— Я хозяин этих денег, пока трачу их на то, что приносит людям пользу…

Они ещё раз обменялись долгим взглядом. По глазам Дервиша было видно малодушие. Он мягко сказал:

— Я всего-то хочу, чтобы ты меня снабдил так же, как других…

— Ни гроша таким, как ты…

Воцарилось молчание, после чего Ашур вновь спросил:

— Ну, что скажешь?!

Дервиш с сожалением пробормотал:

— Да будет так! Несмотря на то, что мы братья, но жить будем отныне как чужие!

Фулла очень тревожно восприняла эту новость, так что её милое лицо мучительно нахмурилось. Она стала умолять Ашура:

— Поменяй свою тактику с ним, дай ему то, чего он так жаждет, устрани от нас подальше призрак вероломства.

Ашур угрюмо спросил:

— Разве воздух пустыни не очистил тебя от этой слабости?

Она замахала на него шалью из дамасского шёлка и сказала:

— Я этого-то и боюсь.

Он разгорячённо покачал головой. Она сказала:

— Мы уже не в той безопасности, как раньше, Ашур…

Ашур равнодушно заметил:

— Он и впрямь злодей, однако трус…

После бурной, холодной ночи солнце вновь засияло. Вот заново открывает свои двери лавка шейха переулка. Нового шейха звали Махмуд Катаиф. Люди поняли, что правительство начало оправляться от натиска смерти и назначать новых людей на место тех служащих, что умерли. Многие считали это событие хорошим признаком, однако в доме Ашура реакция была иной. Сердце его сжалось, терзаемое подозрениями, а Фулла была в ужасе. Она прижимала к груди Шамс Ад-Дина и бормотала:

— Ничего хорошего…

Ашур с беспокойством задавался вопросом:

— То, что прошло, прошло, разве не так?

— Но ты же разделяешь мои опасения, Ашур?

— Что плохого я сделал?.. Мы нашли деньги без хозяина и потратили их с пользой для людей.

— Разве не предвещает зло одно только лицо того человека?

Ашур рассердился и закричал:

— Давай уж лучше верить в истинного хозяина всех этих денег — в Аллаха, обладателя величия!

Фулла укачивала Шамс Ад-Дина на руках:

— Всё, чего я хочу — чтобы река щедрых благ текла до тех пор, пока в ней не сможет плавать этот ребёнок.

Ашур решил безотлагательно противостоять брошенному ему вызову и по пути зашёл к новому шейху, чтобы поприветствовать его. Тот тепло принял его:

— Добро пожаловать повелителю переулка и нашему защитнику!

В груди Ашура разлилась радость:

— Добро пожаловать и шейху нашего переулка!

Тут шейх заметил:

— Знаете ли, мастер, я как раз собирался зайти посетить вас.

Сердце Ашура затрепетало. Он сказал:

— В любое время всегда пожалуйста.

— Мне нужно узнать ваше мнение как единственного выжившего и самого достойного из всех о том, как был уничтожен этот переулок.

Таким образом Махмуд Катаиф очутился в доме Ашура. Они вдвоём сидели на диване в вестибюле, тогда как Фулла спряталась за полуоткрытой дверью. Они пригубили кофе и обменялись любезностями, пока наконец шейх не сказал:

— Мне нужно мнение человека, которого все считают своим благодетелем.

Ашур вяло ответил:

— К вашим услугам, шейх нашего переулка.

Шейх немного поколебался, затем продолжил:

— Недавно была создана комиссия для инвентарной проверки домов богачей, среди которых есть и ваш дом…

— Да помилует Аллах умерших…

— Нам стало известно, что дома были разграблены…

— Но в переулке же не осталось ни одной живой души!

— Это было выявлено инвентаризацией.

Ашур пришёл в бешенство:

— Это очень странно! Я прошу Аллаха только, чтобы деньги попали в руки тем, кто этого заслуживает!

— Кто этого заслуживает?

— Я имею в виду бедняков в нашем переулке.

Махмуд Катаиф улыбнулся и сказал:

— Это теория, однако у правительства есть иная теория на этот счёт…

— Какая же теория у правительства?

— Эти дома считаются собственностью казначейства и будут выставлены на продажу на аукционе.

Ашур пристально поглядел на него и резко спросил:

— А как же насчёт грабежей?

Шейх лишь пожал плечами:

— Комиссия решила закрыть на это глаза во избежание обвинения невиновных!

Ашур сообразил, что сами члены комиссии и занимались грабежами, но несмотря на чувство омерзения, что он испытывал, большая часть его уверенности вернулась к нему, и он в шутку сказал:

— Возможно, что комиссия применяет мою теорию, шейх!

Шейх переулка с жалостью произнёс:

— Остаётся только одна проблема…

Ашур вопросительно посмотрел на него, всё ещё пребывая в полной уверенности, что он в безопасности.

— Комиссия желает изучить документы, доказывающие вашу собственность на этот дом. Таким образом, она выполнит свою задачу…

Его безопасность одним вероломным ударом была разрушена. Глаза его бросили мимолётный взгляд за дверь, где находилась Фулла. Он спросил:

— Есть ли сомнения, что я — его собственник?

— Упаси Господь! Но ведь таков приказ…

— Я хочу знать, что означает этот приказ.

Шейх Махмуд Катаиф, понизив голос, сказал:

— Некоторые дома погибших людей в соседних кварталах были присвоены!

Оба погрузились в тяжёлое молчание, заряженное опасениями и подозрениями. Наконец Ашур громко спросил:

— Предположим, они были утеряны в хаосе смерти и переездов…

Шейх с сожалением пробормотал:

— Это будет неприятность, да ещё какая!

Ашур в гневе закричал:

— Неприятность!.. Разве комиссия не удовлетворится тем, что уже награбила?

Его собеседник весь дрожал от силы его голоса, и оправдывающимся тоном сказал:

— Я всего лишь выполняю приказ…

— У вас есть информации. Поделитесь тем, что знаете…

— Проблема в том, что один из членов комиссии объявил некоторые вопросы…

— Да будь он проклят…

— Доказательства разрешат достаточное количество сомнений…

— Но они потеряны!

Шейх мягким голосом, но в страхе заметил:

— Это будет неприятно, мастер Ашур…

В этот миг в комнату ворвалась взбешённая Фулла, и закричала шейху:

— Оставим уже эти увёртки!

Мужчина в замешательстве поднялся, а она прямо сказала, словно ударив дубиной:

— Вам это не составляет никакого труда. Так давайте уладим это дело между собой…

Шейх с сожалением ответил:

— Если бы это было в моих руках, всё было бы легко…

Ашур с вызовом встал и сказал:

— Да будет на то воля Аллаха…

Что-то происходило в тайне, что-то — в открытую, и переулок, погружённый в свои постоянные дела, не догадывался о том. Лишь очень немногие его обитатели замечали это, но не делали никаких выводов. Сердца были хмельны от надежд, и верили в свет, окружающий их.

Однажды утром Ашура Ан-Наджи вывели из дома в наручниках. Он, с его гигантской фигурой, и в наручниках, закованный в железные кандалы! Да, это был именно Ашур Ан-Наджи, ни кто иной. Его окружали солдаты, впереди шёл офицер, а замыкал процессию Махмуд Катаиф.

Среди людей словно искры распространилось гневное изумление; они вытягивали головы из лавок и окон домов.

— Что мы видим?

— Что случилось с этим миром?

— Такой хороший человек и в наручниках!

Тут офицер резко воскликнул:

— А ну, расступитесь!

Однако люди столпились позади всей этой процессии и следовали за ней по пятам, словно тень, пока офицер не закричал снова:

— Горе тому, кто посмеет приблизиться к полицейскому участку!

Дервиш словно от похмелья не мог поверить тому, что видит, и громким голосом, так, чтобы Ашур услышал его, воскликнул:

— Клянусь милосердием моего брата, с моего языка не слетело ни одного слова!

Фулла казалась воплощением красоты и скорби. Она несла привязанного к бёдрам Шамс Ад-Дина и узелок на плече. Глаза её покраснели от слёз…

Суд над Ашуром был возмутительным событием, глубоко запавшим в память. За ним наблюдала огромная толпа народа в переулке. Сердца всех трепетали. Впервые весь переулок любил Ашура. Тот стоял в клетке для подсудимых, сияя от гордости за тепло сердец, разливающееся вокруг него. Возможно, даже сами судьи восхищались его громадной фигурой и львиными чертами, проступающими на лице. Люди никогда не забудут его хриплого голоса, когда он говорил на суде:

— Я не вор. Я никого не ограбил, поверьте мне. Когда смерть витала в переулке и уничтожала его, я вернулся из уединения в пустыне, но переулок уже опустел. Я обнаружил дом без хозяина, разве не заслужил его тот единственный, кто чудом выжил?… Я не присваивал деньги себе, считая, что они принадлежат богу, и считая себя слугой его, тратящим их на нужды его рабов. Больше в переулке не было ни голодного, ни безработного. Мы ни в чём не нуждались. У нас есть питьевой источник, кормушка для животных и молельня. Почему вы арестовали меня, словно вора?!.. Почему вы наказываете меня?

Люди подтвердили его слова дружным «Амин». Даже сами судьи про себя улыбались всё это время. Его приговорили к одному году тюрьмы…

Фулла вернулась в свой подвал без единого гроша в кармане. Но нашла искреннюю заботу людей: ей приносили еду, воду, дрова. Жильё её благоухало от добрых слов. Раскрытие тайны Ашура ничуть не убавило ни любви, ни уважения людей к нему. Напротив, это, видимо, сделало из него фигуру ещё более героическую и великодушную, чем раньше.

Однако Фулла решила не жить за счёт щедрости благотворителей и работать самой на рынке в Даррасе подальше от посторонних глаз.

Однажды путь ей преградил Дервиш и грубо сказал:

— Моё сердце с тобой, мать Шамс Ад-Дина!

Она резко возразила:

— Ты радуешься нашему несчастью, как того и хотел, Дервиш!

Он запальчиво произнёс:

— Я не имею никакого отношения к тому, что произошло, и Махмуд Катаиф тому свидетель…

— Он пошёл у тебя на поводу и сделал так, как хотел ты…

— Да простит тебя Аллах!.. Какая мне польза от того, что твой муж в тюрьме?!

— Можешь не скрывать свою радость, Дервиш!

Он заискивающе сказал:

— Да простит тебя Аллах, давай прекратим ссору… И позволь дать тебе совет…

— Совет?

— Неправильно это, что ты в одиночку трудишься на рынке в Даррасе.

Она насмешливо спросила:

— У тебя есть работа получше?

— Работа под моим присмотром лучше, чем трудиться на рынке одной…

— В баре?

— Под защитой и в безопасности.

Она лишь закричала на него в ответ:

— Будь ты проклят в обоих мирах!

И ушла, не попрощавшись.

А вечером до неё дошли известия, что он сколотил собственную банду, чтобы назначить самого себя главой клана харафишей во всём переулке!

Когда она посетила Ашура и увидела его в тюремной робе, глаза её наполнились слезами. Шамс Ад-Дин же от радости подскочил вперёд, чтобы отец мог поцеловать его из-за решётки. Ашур спросил её, как она, и Фулла сказала:

— Я работаю на рынке, всё хорошо…

Он казался возмущённым и негодующим.

— Несправедливость намного хуже, чем тюрьма…

Он несколько раз повторил:

— Я не заслуживаю такого наказания…

Нотки протеста в его голосе усилились, когда он сказал:

— Среди здешних заключённых нет никого, кто сравнился бы с Дервишем по вероломству и злу…

Она насмешливо отметила:

— Разве ты не знаешь ещё: он предлагал мне работать у него!

— Негодяй. А что же шейх?

— Он относится ко мне с почтением.

— Ещё один подлец и настоящий вор…

— Я передаю тебе бессчётное количество приветствий от людей…

— Благословенные приветствия! Как же я жажду услышать песнопения.

— Ты скоро вновь их услышишь. А мечеть, поилка для животных и фонтан для питья стали напоминанием о тебе. Они навечно связаны с твоим именем!

— Они должны напоминать об истинном их хозяине, пресвят он…

Фулла вяло улыбнулась и сказала:

— Из плохих новостей у нас то, что Дервиш стал главой клана…

Ашур нахмурился и пробормотал:

— Это не принесёт ему пользы…

Фулла удивилась; ей показалось, что Ашур стал ещё более молодым и здоровым в тюрьме.

За всё то время, что Ашур провёл в тюрьме, люди не переставали думать о нём. Харафиши с нетерпением ждали его возвращения. Другие же принимали тысячи предосторожностей до наступления того дня. Дервиш защитил себя множеством подручных, щедро осыпав их деньгами, поступавшими за счёт отчислений, что выплачивали ему люди в обмен на его покровительство. Махмуд Катаиф только поощрял его, говоря:

— Множество берёт верх над индивидуумом, независимо от его силы.

Местная знать поддерживала его из страха перед любовью целого переулка к тому, кто пока отсутствовал, сходясь в том, что его нужно либо подчинить себе, либо злодейски расправиться с ним.

Времена года следовали друг за другом. В обители дервишей продолжались неясные песнопения, пока наконец не пришёл назначенный день.

Шейх переулка осмотрелся вокруг и сердито пробормотал:

— О Всемогущий Аллах!

Он увидел флажки, что развевались на крышах домов и под козырьками лавок. В переулке висели лампы, землю посыпали блестящим песком. Услышал также гремящие волны голосов, обменивающихся приветствиями. И заворчал снова:

— Это всё из-за того, что вор возвращается из тюрьмы домой!

Он увидел приближающегося Дервиша и спросил:

— Всё готово для приветствия короля?

Дервиш взволнованно зашептал:

— Неужели вы не знаете, что случилось?

И он рассказал ему историю про свою банду, про то, как все, кто были рядом с ним, вскочили и понеслись на площадь встречать возвращающегося Ашура, а с ним не осталось никого. Шейх побледнел и пробормотал:

— Подлецы!

И зашептал на ухо Дервишу:

— Нам придётся подумать снова о противостоянии…

Дервиш сказал, уходя:

— Он новый глава клана без всякой борьбы…

А с площади доносились звуки барабанов и дудок…

И сразу туда хлынули толпы мужчин, женщин и детей. Показалась шатающаяся повозка на колёсах, посреди которой восседал Ашур. Перед ним шла процессия, окружённая членами клана Дервиша.

Люди аплодировали, кричали приветствия и плясали. Из-за огромной толчеи народа повозка преодолела всё расстояние от входа в переулок до мечети за час.

Всё это веселье с плясками продолжалось до утра следующего дня.

Ашур Ан-Наджи оказался главой клана без всякой борьбы. И как ожидали харафиши, его руководство принципиально отличалось от предшественников. Он вернулся к своему прежнему занятию и снова стал жить в старом подвале и заставил всех своих последователей самим зарабатывать себе на жизнь, полностью уничтожив всех вымогателей. Одни лишь богачи, да власть предержащие были обязаны платить ему за покровительство, — деньги, которые он тратил на бедных и немощных. Он взял верх над кланами соседних переулков, добавив нашему переулку ещё больше почтения, невиданного им прежде. Переулок был окружён благоговением со стороны внешнего мира, да и внутри поддерживал справедливость, достоинство и покой.

Ашур сидел ночью на площади у стены обители, читая нараспев напевы, и распростёр ладони: «О Аллах, сохрани мою силу и увеличь её, дабы я поставил её на службу добрых рабов твоих!»

Под нежной сенью справедливости, в уголках забвения скрывается много боли. Сердца расцветают от уверенности и наполняются нектаром тутовых деревьев. Счастье от напевов чувствует тот, кому не знаком их смысл. Но не скроется ли свет? Пока небеса ещё ясны.

Фулла впервые проснулась и не обнаружила спящего рядом Ашура. Её глаза, ещё тяжёлые ото сна, глядели встревоженно, а в груди всё сжалось. Она взмолилась богу о защите от нашёптываний неизвестности и предчувствий, обуревавших любящее сердце. Её сладкий, милый мир побледнел в пустоте. Где этот удивительный молодой человек, доживший до шестидесяти лет? Где этот энергичный силач с до сих пор угольно-чёрными волосами? Неужели им овладел сон, пока он как всегда сидел перед стеной обители?

Она позвала Шамс Ад-Дина, и тот недовольно открыл глаза. Его красивое лицо вопросительно посмотрело на неё, и она сказала:

— Твой отец так и не вернулся после своих ночных бдений.

Когда он наконец понял, о чём она говорит, скинул с себя покрывало и встал — стройный, высокий, — и тревожно пробормотал:

— Что с ним случилось?

Борясь с дурными мыслями, лезущими в голову, она сказала:

— Наверное, его сморил сон…

Его грациозность проявилась в полном блеске, пока она надевал джильбаб: миловидность, увенчанная невинностью ранней юности. Подойдя к двери, он спросил:

— Как ему могут нравиться ночные бдения до самого рассвета осенью?!

В воздухе носился влажный ветерок, ниточки дымки замирали в неизвестности, а в стенах домов разливался поток жизни. Он вскоре встретит своего отца, найдёт его растянувшимся во весь рост и спящим без одеяла. Отругает его — благодаря той вольности в общении, что была между ними.

Он пересёк арку, направляясь к площади перед обителью дервишей. Глаза его глядели перед собой в предвкушении их эпической встречи. Однако там было пусто. Молча и с досадой обвёл он взглядом окрестности: вот площадь, вот обитель, вот древняя стена, но нет никаких следов человека. На этом месте обычно всегда сидел его отец-гигант, но куда же он ушёл?

Он в гневе бросил взгляд на обитель дервишей: вечный свидетель, который никогда не давал показаний. И снова спросил себя: куда же он ушёл?!

Возможно, ответ он найдёт у Гассана или Дахшана — главных помощников Ашура. Однако и те восприняли с удивлением его вопрос и сказали, что он отправился на площадь незадолго до полуночи и пробыл там где-то час-два примерно. Шамс Ад-Дин спросил:

— Не было ли у него с кем-то назначенной встречи?

Однако они отрицали, что им известно что-либо помимо того, о чём уже упоминалось. После некоторых колебаний Шамс Ад-Дин направился к шейху переулка — Махмуду Катаифу с тем же вопросом. Но и он был весьма удивлён подобной новостью, и задумался, после чего сказал:

— Не волнуйся из-за исчезновения льва — значит, у него была на то причина. Он вернётся до утра.

Сила воли Фуллы изменила ей. Она взмолилась:

— Прибегаю к помощи твоей, о Господи, от страхов, что таятся в моём сердце!

Шамс Ад-Дин сидел с помощниками своего отца в кофейне, беседовал и ждал. Они посматривали то на арку, то на вход в переулок, откуда начиналась главная площадь. Осенние облака заволокли небо, серебрясь от скрываемого ими света. Наступил полдень, но от Ашура не было и следа. Мужчины разошлись по разным сторонам на поиски какого-нибудь доказательства или известия об Ашуре. Теперь уже весь переулок знал о случившемся, загоревшись этой новостью, что отвлекла их от работы и заработка.

Известие дошло до знати и торговцев, поразив их. Воздух их наполнился волшебством, словно чудо. Когда их сжимают в тиски и нет никакой надежды на побег, подавленные сердца наполняются верой в чудо. Если бы не страх перед ждущей их вскоре неудачей, они бы опустили занавески и в открытую злорадствовали и радовались бы. Что ещё спасёт их от власти тирана, его вечной юности и железной воли, кроме чуда? Так пусть он отсутствует вечно, пусть будет предана забвению легенда о нём, и всё изменится раз и навсегда!

Дервиш-торговец выпивкой — поспешил к шейху Махмуду Катаифу:

— Куда же он делся?

Шейх язвительно сказал:

— Мне-то откуда знать?

Дервиш покачал своей седой головой и пробормотал:

— Есть ещё просто возможность, которую мы не должны упускать из вида — его внезапная слабость к женщинам.

Шейх Махмуд Катаиф презрительно улыбнулся, но не сделал больше никаких комментариев. Дервиш продолжил:

— Я считал, что он останется здесь лет на сто!

Шейх пробормотал слова из Корана:

— Он творит то, о чём вы не знаете!

На город опустилась ночь, неожиданно пригнав с собой волны холода. От Ашура Ан-Наджи не было и следа. Мрак окутал кофейню, бар и курильни опиума. Ни его семья, ни кто-то из его подручных не могли уснуть. Фулла в отчаянии вздохнула:

— Как много людей, и как мало помощи!

Шамс Ад-Дин с грустью спросил:

— Может быть, мы что-то упустили или проявили небрежность в чём-то?

Мать позволила слёзам просто течь из глаз, и ответила:

— Моё сердце с самого начала отказывалось питать ложные надежды…

Он в гневе воскликнул:

— Я враг всех тех слабых сердец, которые во всём видят плохое. Мой отец не какая-нибудь игрушка, чтобы его похитили. И вовсе он не неопытный юнец, чтобы не предпринять меры предосторожности. Единственное, что меня беспокоит — это то, что уже поздно идти по горячим следам…

Утром следующего дня подручные Ашура собрались в кофейне; среди них были также Шамс Ад-Дин и Фулла. К ним присоединились Махмуд Катаиф, шейх переулка, и Хусейн Куфа, имам маленькой мечети. Всех охватило замешательство, а сердца переполнялись недобрым предчувствием. И хотя страхи владели ими, никто не отваживался откровенно рассказать о том. Дахшан сказал:

— Наш мастер никогда за эти двадцать лет не нарушал своих привычек.

Шейх Хусейн Куфа заметил:

— Тут какой-то секрет!

Гассан возразил:

— У него нет секретов от нас!

Фулла же добавила:

— И в первую очередь от меня!

Хусейн Куфа спросил:

— А не мог ли он присоединиться к дервишам в обители?

Тут сразу несколько голосов ответили:

— Вздор! Такое ему и в голову не придёт!

Слово взял Махмуд Катаиф:

— Сдаётся мне, что он появится так же внезапно, как и пропал…

Фулла плачущим голосом сказала:

— Безнадёжно…

Тут Дахшан закричал:

— Возможно, имело место предательство!

Сердца присутствующих затрепетали, а глаза рассекали искры, и он добавил:

— Даже львов предают!

Махмуд Катаиф воскликнул:

— Терпение, терпение, господа! В нашем переулке нет никого, кто бы мог желать зла добрейшему человеку, которого только носит земля…

— Есть те, кто ненавидит и те, кто предаёт!

— Остерегайтесь искушений и будьте терпеливы, Аллах — всему свидетель!

Дервиш как раз передавал калебасу одному пьяному посетителю, когда тот схватил его за руку и прошептал на ухо:

— Я слышал, как люди Ашура говорили, что его мог предать только ты, Дервиш…

Хозяин питейного заведения поспешно направился в лавку шейха Махмуда Катаифа и сообщил ему о том, что слышал, дрожа при этом от ужаса. Наконец шейху Махмуду стало не по себе от него и он резко сказал:

— Не веди себя как женщина!

— Но как же меня могут обвинять, если я и днём, и ночью не покидаю своего бара?!

Шейх переулка подумал какое-то время и сказал ему:

— Беги… Тебе не осталось ничего иного, как побег!

Дервиш Зайдан исчез внезапно, так что никто и не знал — сбежал он или его попросту убили. Никто о нём не спрашивал, а шейх Махмуд Катаиф делал вид, что ничего не знает. Вскоре его место занял Илайва Абу Расин, торговец опиумом и прочими наркотиками, а Дервиша будто и вовсе не существовало…

Шли дни, и никакого проблеска надежды. Медленно они шли, тяжело, меланхолично. Все сердца отчаялись уже увидеть снова Ашура Ан-Наджи, его гигантскую фигуру, что осаждала угнетателей и покровительствовала тем, кто сам зарабатывал себе на хлеб насущный, распространяя богобоязненность и веру.

Фулла носила траур; Шамс Ад-Дин безудержно плакал; помощники Ашура были погружены в скорбь и раздумья. Кто-то считал, что Дервиш предал его, когда тот сидел рядом с обителью и слушал песнопения, а потом убив, оттащил его тело на кладбище и там предал земле, захоронив в неизвестной могиле. Но были и те, кто упорно настаивал, что Ашур вернётся и посмеётся над их представлениями. Остальные же из-за сильной тоски по нему представляли, что это исчезновение — одно из тех чудес, что под силу святым угодникам.

Жестокая магия обычая вступила в силу, сделав своё дело: упростив и затолкнув его в поток нескончаемых событий, в пучине которого оно растворилось.

Однако время и не думало останавливаться, да и зачем это ему…

Следовало избрать нового главу клана в переулке до того, как развалится установленный в нём режим или его сомнут под своими ногами выжидающие в засаде банды из других кварталов. Выбор ограничивался Гассаном и Дахшаном как самыми сильными и близкими к Ашуру Ан-Наджи людьми. Шамс Ад-Дина в расчёт не брали в силу его молодости и хрупкого сложения. Каждый мужчина перешёл на сторону избранного им кандидата, и решили следовать обычаю, которому следовали всегда в подобных случаях: оба должны будут побороть друг друга в мамлюкской пустыне. Победителя же после этого коронуют главой клана переулка.

Эта новость дошла и до Фуллы: она увидела, как Шамс ад-Дин одевает свой джильбаб, чтобы увидеть предстоящий бой, и принялась лить слёзы, оплакивая свою участь. Юноша почувствовал раздражение и сказал:

— Наш переулок не может существовать без главы клана.

Она резко спросила:

— А разве он следует за чёрными кошками?

— Нет иного выхода, кроме как решения самого Господа.

— Клан вновь отойдёт вымогателям и тиранам, как когда-то.

Юноша горячо возразил ей:

— Не так-то легко отступить от наследия Ашура Ан-Наджи!

Она вздохнула и сказала, обращаясь скорее сама к себе, нежели к нему:

— Ещё вчера я была госпожой, несмотря на бедность, а с завтрашнего дня буду просто скорбящей вдовой, покинутой всеми. Я безнадёжно умоляю, мечтаю о потерянном рае, прячусь на торжествах и праздниках, боюсь темноты, остерегаюсь мужчин и избегаю женщин. Нет у меня друзей, кроме забвения и одиночества…

Он с укоризной пробормотал:

— Мама, но я же ещё не умер!

— Да продлит Аллах твою жизнь до тех пор, пока ты сам её не проклянёшь. Твой отец оставил тебя ещё юнцом, возницей повозки, без денег, без положения и без гигантского тела, которые бы гарантировало тебе лидерство над кланом…

Он мрачно заворчал:

— Я должен идти, до свидания.

Он оперся на старую толстую дубинку отца и ушёл.

Шамс Ад-Дин вырос в аскетичной обстановке и знал только тяжёлую упорную работу да простую жизнь без изысков. В памяти его ничего не осталось от того высокого дома Аль-Баннана. Ашур любовался его миловидным лицом, доставшимся ему от матери, и говорил, улыбаясь:

— Этот ребёнок не годится на роль главы клана…

Он отправил его в начальную кораническую школу, влив в сердце его сладчайшие напевы жизни, не пренебрегая и сильной стороной её: научил его ездить верхом, фехтованию палкой, борьбе, хотя никогда не задумывался о том, чтобы подготовить его себе на смену — лидером клана… Шамс Ад-Дин рос и всё лучше осознавал как сам себя, так и окружающий его мир. Он понимал, что у отца было неограниченное господство, но вскоре столкнулся с резким контрастом между «его величием» и жизнью в бедности и тяжком труде. Однажды, перед наступлением праздник, он сказал ему:

— Отец, мне хотелось бы надеть кафтан-абу и шапочку…

Ашур на это решительно возразил:

— Ты видел когда-нибудь, чтобы твой отец одевал что-то, кроме простой рубахи-джильбаба?

Фулла как и её сын, была раздражена такой жизнью, и однажды сказала Ашуру в присутствии Шамс Ад-Дина:

— Если бы ты взял себе некоторые отчисления, то вёл бы достойную и благородную жизнь, и никто не стал бы порицать тебя…

Ашур ответил ей:

— А ты должна воспитывать птенчика, чтобы облегчить нам жизнь дозволенным образом…

Затем он обратился к Шамс Ад-Дину:

— В этой жизни блеск и мишура по своей ценности не сравнимы с чистой совестью, любовью к тебе людей и слушанием песнопений!

Он обучил его водить повозку, на которой они работали вместе бок о бок, а когда возраст его приблизился к шестидесяти, отдал ему повозку, чтобы тот сам работал на ней большую часть времени. Шамс Ад-Дин восхищался отцом и почитал его, но в то же время страстно стремился к приятной жизни, и иногда поддерживал мечты своей прекрасной матери. Подталкиваемый этими подспудными желаниями, он чистосердечно принял «подарок к празднику» от владельца караван-сарая и бросился тут же покупать себе и абу, и шапочку, и даже сапоги, в которых гордо и вальяжно расхаживал на утро праздника. Но как только Ашур увидел его, он схватил его за шиворот и потащил в подвал, где отвесил такой удар, от которого у Шамс Ад-Дина закружилась голова, и закричал:

— Они незаметно подступятся ко мне через брешь — твою слабость, после того, как я показал им свою твёрдую волю…

И он заставил его вернуть всю одежду продавцу, а затем вернуть «подарок» владельцу караван-сарая. Шамс Ад-Дин понял, что перед гневом отца он бессилен, и устыдился за самого себя. Мать же оставила его без поддержки, не осмелившись ни защитить его, ни встать на его сторону…

Однако любовь — а не насилие — связывала Шамс Ад-Дина с отцом: он был его учеником, доверенным лицом и другом. Он пропитался его словами, примерами и набожностью, стремлением любоваться звёздами и слушать песнопения дервишей. Он гордо вёл свою повозку, подавляя тягу проявить слабость, что время от времени вспыхивала внутри.

Несмотря на бедность, их окружали любовь и почтение людей, куда бы они ни пошли. Но разве всё не течёт и не изменяется в этом мире? Если бы всё оставалось таким, как прежде!

Вот и мать его теперь смотрела на день грядущий глазами, полными тревоги.

В пустыне мамлюков, дикой и обширной, люди казались лишь пригоршней песка. То была земля беглецов, грабителей, убежище джиннов, пресмыкающихся и кладбище занесённых песком костей. Впереди ехал Гассан в окружении своих людей. Невдалеке перед ним стоял Дахшан, также среди своих приближённых. Глаза их пристально глядели друг на друга под лучами палящего солнца, встретившись в пламени адского песка… Окружающая их пустота глядела на них холодными, насмешливыми и жестокими очами, предвещая неудачнику вечную погибель. Шамс Ад-Дин тихо приблизился и выбрал себе место между обеими группами, объявив тем самым о своём нейтралитете, но вместе с тем и о готовности встать под знамёна победителя. Он приветственно поднял руку и громогласным хриплым голосом — единственным, что он унаследовал от Ашура, — сказал:

— Мир вам, люди нашего переулка.

Высохшие от упрямого предвкушения губы пробормотали в ответ ему:

— И тебе мир, сын доброго и великого человека.

Тут Шамс Ад-Дин вспомнил, что никто из обеих групп не стремился ни привлечь его к себе, ни заручиться благословением его матери… Да, на жестокой арене побоища некому обращать внимание на женщин и незрелых юношей…

Шаалан-одноглазый присоединился к Шамс Ад-Дину и встал рядом с ним. Вышедший в отставку прежний глава клана, он играл роль беспристрастного и надёжного арбитра. В подготовке к поединку он сказал:

— Начинается бой между Гассаном и Дахшаном. Пусть каждый из присутствующих помнит свой долг…

Он предупреждающе взмахнул рукой и продолжил:

— Пусть каждый займёт своё место и будет доволен исходом, ибо нарушение уговора будет означать гибель для всех…

Никто не промолвил ни слова. А пустыня по-прежнему глядела на них холодными, насмешливыми и жестокими очами. Под ясным лазоревым куполом неба закаркал ворон. Шаалан-одноглазый добавил:

— Право на стороне победителя. Все остальные же должны подчиниться, в том числе побеждённый.

Лбы, орошённые потом, уступили предопределению; никто и не думал протестовать. Шаалан повернулся к Гассану и спросил его:

— Ты обязуешься подчиняться, если победит другой?

Гассан ответил:

— Я даю слово, Аллах свидетель.

— А ты, Дахшан?

— И я тоже обязуюсь, Аллах свидетель.

Тогда Шаалан сказал:

— Одного прикосновения будет достаточно, чтобы определить победителя. Берегитесь, избегайте насилия, ибо оно повлечёт за собой лишь вражду. Круг раскрылся, оставив в центре только Гассана и Дахшана: два крепких тела наготове поигрывали дубинками как жонглёры. Гассан сделал рывок вперёд, и Дахшан набросился не него цепкой хваткой. Дубинки их сцепились, ведя друг с другом изящную, хитрую и сметливую беседу. Каждый из них боролся за прикосновение, напарывался на блокаду, парировал удар и ускользал. Натиск разгорелся, а вместе с ним и осторожность, и настойчивость. Солнце же благословляло бой своим палящим огнём.

Внезапным молниеносным выпадом Гассан лишил бдительности Дахшана и коснулся дубинкой его ключицы. Его сторонники закричали в возбуждённом энтузиазме:

— Гассан!.. Гассан!.. Да благословит его Аллах!

Дахшан ослабел, тяжело дыша и глотая слюну. Гассан протянул ему руку со словами:

— Ты мой брат.

Дахшан пожал его руку и пробормотал:

— А ты — глава клана.

Рты всех присутствующих в такт скандировали:

— Да благословит его Аллах… Да благословит его Аллах…

Счастливый Гассан грациозно повернулся вокруг себя и спросил:

— Есть ли кто-то, кто возразит?!

Опережая друг друга, глотки присутствующих спешили присягнуть ему на верность, а когда буря стихла, послышался голос:

— Я возражаю, Гассан.

Удивлённые взоры людей были прикованы к Шамс Ад-Дину. Он стоял в толпе — стройный, высокого роста, подняв своё прекрасное лицо с блестящей в солнечных лучах кожей. Гассан пробормотал:

— Ты, Шамс Ад-Дин?!

И тот твёрдо ответил ему:

— Да, Гассан.

— Ты и впрямь хочешь быть предводителем клана?

— Это мой долг и моя судьба…

Шаалан-одноглазый жалостливо сказал:

— Даже сам отец твой не готовил тебя к этому.

— Я многому научился и многое знаю из того, что не используют другие главы кланов.

— Одной только доброты недостаточно!

Шамс Ад-Дин очаровательными и грациозными движениями поиграл отцовской дубинкой, и Гассан закричал:

— Мне невмоготу причинять тебе вред!

— Давай дадим слово дубинкам!

— Но ты ещё мальчишка, Шамс Ад-Дин!

Но тот проявил настойчивость:

— Я мужчина, плоть от плоти мужчины.

Тогда Гассан поднял лицо к небу под полыхающим огнём и воскликнул:

— Прости меня, Ашур!

Никто из присутствующих не испытывал облегчения от такого поворота дела. Губы сомкнулись от негодования, а взгляд пустыни казался ещё холоднее, жёстче и язвительнее, чем прежде.

Шамс Ад-Дин первым начал бой, и завязалось сражение, и в первый же момент явилось чудо: дубинка его попала в ногу Гассана, пристав к ней. Гассан в недоумении поднялся. Многим почудилось, что он просто недооценил своего противника, и случилось то, что случилось. Битва едва только началась, и неужели вот так закончится? Гассан всё ещё в замешательстве готов был продолжать битву. Никто не вскрикнул. Шамс Ад-Дин протянул ему руку:

— Ты мой брат.

Гассан проигнорировал это. Гнев скользил меж бровей его. Шаалан-одноглазый сочувственно предупредил его:

— Дай ему руку, Гассан!

Гассан закричал:

— Это просто был удачный удар!

— Но сам Аллах захотел, чтобы победил он.

Гассан снова упрямо закричал:

— В бою на дубинках решающее значение имеет то, чтобы противники были равными по силе, а Шамс Ад-Дин ещё только молодой зелёный саженец, которого так легко сломать. Или вы хотите стать лакомым куском для любого переулка вокруг или игрушкой в руках какого-нибудь могущественного клана?!

Тут Шамс Ад-Дин поднял свою дубинку и сбросил одежду до набедренной повязки и в мерцающем воздухе встал всем своим стройным сияющим станом в ожидании. Гассан уверенно улыбнулся и сделал то же самое и сказал:

— Я защищу тебя от твоих собственных дурных побуждений.

Шаг за шагом они стали подходить всё ближе, пока не прижались друг к другу полностью, и каждый обвил руками противника. Оба напрягали все свои силы, всю мощь, всё упорство, пока не вздулись их мускулы и не проступили вены. Ноги утопали в песке. Огромная несокрушимая воля толкала их на то, чтобы выжать противника, выдавив из него всю жизнь до последней капли. Глаза в изумлении наблюдали за ними, ожидая, что сейчас прольётся кровь. Секунды следовали за секундами, расплавленные в горящих печах пустыни. Все затаили дыхание. Ни движения, ни звука. Брови Гассана поднялись, встретившись в угрюмом яростном взгляде. Казалось, что он бросает вызов невозможному, своей судьбе, или тонет и пытается спастись, или борется с неизвестностью, пусть даже словно помешанный. Он высвободил слепую ярость против ползущего отчаяния. Однако силы покинули его, несмотря на всё упорство, гордость и гнев. Он забился, захрипел, ноги его пошатнулись и немощно подкосились. Шамс Ад-Дин не щадил его, пока руки его не опустились, а ноги не рухнули на землю. Обливаясь потом, Шамс Ад-Дин стоял и с трудом переводил дыхание. Воцарилось молчаливое замешательство, пока к нему не подошёл Шаалан-одноглазый, неся его одежду:

— Да, это он — молодой предводитель… Предводитель клана!

Глотки стали громко скандировать:

— Да благословит его Аллах… Да благословит его Аллах!

Дахшан воскликнул:

— Это Ашур Ан-Наджи воскрес из мёртвых!

Шаалан-одноглазый сказал:

— Теперь его зовут по-новому: Шамс Ад-Дин Ан-Наджи!

А обширное пространство пустыни упорно оставалось свидетелем его славы и мощи.

Весь переулок ожидал чествования нового главы клана. Многие ставили на Гассана, другие же делали ставки на победу Дахшана, однако никто при этом не принял в расчёт милого юного Шамс Ад-Дина. И когда до них дошли эти вести, они впали в ступор, который вскоре обратился во всеобщую радость. Харафиши обрадовались и заплясали прямо на улице, утверждая, что это означает, что Ашур жив, а не мёртв.

Махмуд Катаиф с огромной досадой задавался вопросом:

— Неужели вернулось время чудес?

Шамс Ад-Дина встречали весельем и ликованием, и даже Фулла издала пронзительный визг от радости, несмотря на свой траур. Шейх переулка выслушал всю историю его победы от Шаалана-одноглазого со скрытым недовольством, и снова спросил себя:

— Продолжится ли эпоха бедности и мрака?

Шамс Ад-Дин гордо заявил матери:

— Я готовился к этому!

Фулла в восторге заметила:

— Даже твой отец не верил в это!

Он серьёзно сказал:

— До чего же тяжело будет такому, как мне, заменить отца.

Мать проницательно отметила:

— Не забывай о своём враге — Гассане, однако ты можешь завоевать сердца мужчин!

Он нахмурился и ответил:

— Сегодня я для них — надежда, а её нельзя предавать…

— Главное достоинство — умеренность, — заявила она побудительным тоном.

Он настойчиво повторил:

— Я для них — надежда, а её нельзя предавать…

Прошли дни, наполненные трелями счастья. Народ поверил, что Ашур Ан-Наджи не умер, а Гассан проводил ночи в баре, где напивался и пел:

Если фортуна отвернётся, смышлёности не хватит.

Однажды Шаалан-одноглазый сказал ему:

— Тебе ещё не надоела эта песня?… Тебе следует очистить своё сердце…

На что Дахшан заметил:

— Он раскрыл его перед шайтаном…

Гассан грубо ответил ему:

— Ты никак не можешь простить мне победу над тобой, Дахшан.

— Да будь ты проклят! Я вёл себя согласно правилам.

— Если бы не твоя злоба, ты никогда бы не согласился на то, что править кланом теперь будет юнец!

Дахшан с досадой спросил:

— Разве он не победил достойно?

Тут Илайва Абу Расин, владелец бара, вставил:

— Сердце подсказывает мне, что наш новый главарь будет одним из моих щедрых клиентов…

Гассан расхохотался:

— Я сбрею свои усы, если так случится. Всё, что мы от него получим — это бедность!

Шаалан-одноглазый воскликнул:

— Эта ночь хорошо не закончится…

На что Гассан насмешливо заметил:

— Ты настолько пьян, что уже бредишь, Шаалан. Эта ночь закончится так же, как и любая другая, как те минувшие счастливые ночи, видевшие, как лучшая из шлюх прогуливалась в полной красе перед пьяницами!

Дахшан подхватил свой бокал-калебасу и ударил его в грудь, заорав ему в лицо:

— Негодяй!

Гассан угрожающе поднялся, но в этот момент к нему подоспел Шаалан-одноглазый, который сурово заявил:

— Тебе больше не следует жить в этом переулке, Гассан!

Он понял свою ошибку, несмотря на то, что был в стельку пьян, и пошатываясь, покинул бар.

Никто и не подумал о том, чтобы сообщить Шамс Ад-Дину о том, что говорили в баре о его матери. Шаалан сказал Дахшану:

— Юноше ничего не известно об этом деле. Это старая история…

Дахшан ответил:

— Но он вправе знать об этом, а мы должны сообщить, что Гассан взбунтовался.

Шамс Ад-Дин решил уладить проблему тут же, и направился в кофейню, где сидел Гассан. С лицом, пылающим от гнева, он преградил ему дорогу и заявил:

— Гассан, ты полагаешь, что можешь быть преданным мне так же, как моему отцу?

Гассан ответил:

— Я уже присягнул тебе на верность…

— Да ты ненадёжный обманщик!

— Не верь тем, кто наушничает!

— Я верю честным людям.

Шамс Ад-Дин наклонился к нему и сказал:

— С сегодняшнего дня ты больше не член клана…

После этой встречи Гассана больше не видели в переулке.

Со времён Ашура Ан-Наджи ничего в переулке не изменилось. Шамс Ад-Дин сменил его, заботясь о харафишах, надев узду на богатых и знатных. Он руководил кланом и настойчиво продолжал заниматься своим прежним ремеслом — возил повозку, — как и каждый человек в клане, но при этом не освободил маленькое тесное жильё в подвале, не слыша бесконечно продолжавшегося шёпота матери, заткнув уши. Он наполнил сердце истинным величием, утолив жажду народной любовью и восхищением. Вскоре он стал посещать маленькую мечеть в переулке и подружился с её имамом — шейхом Хусейном Куфой. Из средств, взимаемых с богачей, обновил обстановку мечети, с удовольствием принял предложение шейха Куфы, основав кораническую начальную школу позади фонтана.

Он никогда не забывал о своей ответственности перед переулком и его жителями, чувствуя весомое доверие наиболее преданных ему искренних людей. Но несомненно, с исчезновением Ашура, этого мощного гиганта, соседние кланы перевели дыхание и повели себя вызывающе с некоторыми бродячими торговцами из числа жителей переулка. Шамс ад-Дин же, чтобы упрочить свою власть и устранить любые сомнения в том, а также доказать, что его миловидность и худощавость ничуть не умаляют его лидерских качеств, решил бросить вызов самому могущественному из главарей — руководителю клана Аль-Атуф. Возможность представилась ему во время свадебного шествия в клане Аль-Атуф — он преградил ему путь на площади Цитадели. Между двумя кланами завязалась разгорячённая драка, из которой клан Шамс Ад-Дина вышел бесспорным победителем, новость о чём разнеслась по всем переулкам вокруг. Все, кто подшучивал над ним, надеясь ему самому бросить вызов, убедились теперь в том, что Шамс Ад-Дин не менее сильный и способный, чем его отец.

Таким образом, переулок сохранил свой образцовый порядок внутри и репутацию по ту сторону площади.

Но несмотря на это, Шамс Ад-Дин вернулся домой после боя с кланом Аль-Атуф с тревогой на сердце. Хмельной ураган силы и победы был пропитан пылью и грязью. Стремясь сразиться с ним, главарь клана Аль-Атуф тогда произнёс:

— Ну вперёд, шлюхино отродье! Вперёд, сын проститутки из бара Дервиша!

Это слышали все присутствующие. Члены клана Аль-Атуф приветствовали эти слова, тогда как остальные взревели от негодования. Было ли это брошено в сердцах просто из-за самой борьбы, или то было делом давно минувших дней, о которых знали другие, а он — нет — в силу юного возраста? Он решил пойти к Шаалану-одноглазому и спросить, что имели в виду те люди. Шаалан твёрдо заявил:

— То был всего-лишь визг раненой собаки…

И добавил:

— Женщина, которую выбрал Ашур Ан-Наджи, чтобы та стала его женой, хранительницей очага и потомства его, выше всяких подозрений…

Сердце его успокоилось, но ненадолго. Невозмутимости духа больше не было и в помине. Опасения блуждали в груди, словно тучи в дождливый день. В свободное время он украдкой поглядывал на мать — ей было лет сорок или около того, может, чуть меньше: миловидная женщина, с привлекательными чертами лица и глазами, излучающими истинное волшебство, миниатюрная и стройная. Набожная и респектабельная, влиятельная личность. Ему и в голову не могло прийти такое, о чём говорил тот негодяй; горе тому, у кого возник злой умысел ворваться в это святилище и осквернить его! Как же он был к ней привязан! Чуть ли не помешан на ней! Однажды Ашур сказал ему:

— Истинный мужчина не может быть настолько привязан к своей матери.

Когда он был ещё ребёнком, отец взял его с собой, он ел и спал в повозке. Он вращался вокруг отца, вырванный из тёплых объятий матери. Но вот интересно, свидетелем чего бар Дервиша? Есть ли мужчины, которым известны секреты о его матери, чего не мог знать он сам?!

Он в гневе пробормотал:

— Горе тому, у кого возник злой умысел ворваться в это святилище и осквернить его!

Однажды он увидел лицо, вернувшее его на много лет назад, в детство. Он ехал на своей повозке в сторону главной площади, и тут путь ему преградила драка, разгоревшаяся между девушкой и парнем. Девушка словно тигрица набросилась на парня, ударила его, плюнула ему в лицо и выплеснула целый поток ругательств, в то время как он пытался уберечься от её натиска и посылал в её адрес ещё более оскорбительные ругательства. Вокруг них столпились и смеялись люди.

Когда они увидели Шамс Ад-Дина, то поприветствовали его. На этом драка закончилась, и парень убежал. Девушка принялась подбирать с земли свою накидку и обернула её вокруг себя, робко поглядев на Шамс Ад-Дина. Её живость приятно удивила его, как и свежесть лица, и гибкость тела. Она заметила, что он смотрит на неё, и извиняющимся тоном сказала:

— Ему недоставало почтения, мастер, и я преподала урок…

Он улыбнулся и пробормотал:

— И правильно поступила. Как тебя зовут:

— Агамийя…

И ещё больше смутилась:

— Разве вы не помните меня, мастер?

Он внезапно вспомнил её и восхищённо произнёс:

— Ну как же… Мы же вместе играли!

— Однако ты меня не узнал…

— Ты так сильно изменилась. Ты ведь дочка Дахшана?

Она склонила голову и ушла.

Это была дочь его помощника Дахшана! Но как же сильно она изменилась!

Она зажгла в нём чувства, и молодая кровь забурлила в нём, словно солнечные лучи в полдень.

На подступах к кварталу Гурийя он увидел Айюшу, торговавшую вразнос, которая сделала ему знак, подзывая к себе, и остановился. Ему стало ясно, что её сопровождает ещё одна женщина. Та женщина была великолепна, она привлекала к себе взоры накидкой из крепа и золотистой вуалью на лице. Её чёрные глаза были подведены сурьмой, а тело было крепким и сочным. Вскоре обе уселись в повозке, и Айюша старческим голосом указала:

— В Ад-Дарб Аль-Ахмар, мастер…

Он вскочил на место возницы, надеясь хотя бы украдкой взглянуть ещё раз на ту женщину, а Айюша сказала:

— Как же замечательно, что наш предводитель ещё и водит повозку. А если бы ты захотел, то мог бы жить роскошно, ничто тому не препятствует.

Он был счастлив от её слов, однако промолчал. Он был счастлив благодаря теплу разлившейся в нём любви, а сердце его наполнилось ароматом истинного величия, а потому он мог стереть любые следы слабости и искушения. Он ждал, что красавица промолвит хоть слово, но та молчала, пока не вышла из повозки у Ад-Дарб Аль-Ахмар. Там-то он смог вдоволь наглядеться на неё и проводить взглядом, пока она не скрылась в крытой галерее палаты шейхов.

Айюша же оставалась на месте, и когда он вопросительно поглядел на неё, пробормотала:

— В Цитадель…

Повозка отправилась, меж тем как сам он молчал. Он молчал, несмотря на то, что ему хотелось поговорить. Тут вдруг старуха спросила сама:

— Раньше ты не видел госпожу Камр?

Он был благодарен этой старой женщине за то, что она сама завела с ним разговор, и ответил:

— Нет…

— Так обстоит дело с благочестивыми женщинами…

— Она из нашего переулка?

— Да. Вдова. Чрезвычайно красивая и богатая…

— Почему она не садится в двуколку?

— Ей хотелось ехать в повозке нашего предводителя…

Он обернулся к ней и заметил в её слабых глазах хитрую улыбку. И снова чувства его зажглись. Он вспомнил лицо Агамийи, и лица обеих женщин словно исполнили какой-то странный танец в его сознании, пока он не почувствовал себя опьянённым. Айюша сказала:

— Она тебе, несомненно, пришлась по вкусу?

С наигранной суровостью он спросил:

— О чём ты говоришь, божья угодница?

Она засмеялась:

— Моя профессия заключается в продаже как одежды, так и счастья людям…

Он из осторожности оборвал разговор.

У Цитадели она вышла из повозки со словами:

— Мы ещё поговорим об этом, не забывай Айюшу…

Он ещё не раз встречался с Айюшей-торговкой, подвозя её на своей повозке. Стремление к завоеваниям неистово билось в двери его, однако истинная слабость заключалась в его молодом сердце и пылкости юных лет. Камр тревожила его своим великолепием, а Агамийя — своей юностью. Возможно, всю свою взрослую жизнь он проведёт, пытаясь понять смысл супружества, женившись на госпоже, такой как Камр, или на девушке, такой как Агамийя. На горизонте надвигался шторм. Уж лучше его предвестникам отгрохотать своё, а ему попасть под удар, но в итоге насладиться штилем и покоем.

Однажды вечером после ужина он заметил, что состояние матери не такое, как обычно. В её прекрасных глазах светилась хитринка, они будто проникали в самое нутро его чувств. Она резким тоном спросила его:

— Что происходит за моей спиной?

Ну что ж, ладно, ему даже отрадно было раскрыть перед ней все свои карты и раскрыть тайны мятежного сердца.

— О чём ты спрашиваешь?

Она гордо подняла голову, подобно тому, кто презирает любые попытки надувательства, и спросила:

— В какие игры играет с тобой эта Айюша-бродячая торговка?

Он подумал, что в беззубом рту Айюши не могла сохраниться ни одна тайна, и безропотно улыбнулся, промямлив:

— Она всего-лишь занимается своим ремеслом.

Она резко заявила:

— Камр тебе по возрасту в матери годится, и к тому же она не может иметь детей.

С единственной целью подействовать ей на нервы, он сказал:

— Однако она красивая и богатая!

— Её красота продлится недолго, а если ты действительно стремишься к богатству, то что тебе мешает?

Он с упрёком спросил:

— Или ты хочешь, чтобы я предал память об Ашуре Ан-Наджи?

— Не менее позорно разбогатеть за счёт женщины!

Желая снова побесить её, он сказал:

— Не согласен!

— Правда?!.. Тогда позволь, я подберу тебе достойную невесту из дочерей знати.

— Но это же путь обогащения за счёт женщины!

— Однако это естественно, здесь нет ничего из ряда вон выходящего, и скажу тебе по правде, именно этого и желает моё сердце.

Он с тревогой в глазах пристально глядел на неё.

— Ты приемлешь нашу новую жизнь исключительно по принуждению. Или ты и впрямь считаешь, что я пренебрегу людской любовью и истинным величием?

— Так ты обманывал свою мать?

— Нет, только дразнил!

Она сердито заметила:

— Я не эгоистка, как ты полагаешь. Только вчера я отвергла руку и сердце одного знатного человека из нашего переулка!

Он в тревоге нахмурился. К лицу его прилила кровь. Мать сказала:

— А Айюша была посредницей!

— Да будь она проклята!

— Я сказала ей, что вдова Ашура Ан-Наджи не может согласиться с тем, чтобы его место занял другой мужчина.

Он сухо заметил:

— Это самое меньшее, что можно было сказать…

— Я сказала это лишь из уважения к твоему отцу, а не из страха перед тобой, — с вызовом заявила мать.

— И кто же этот негодяй?

— Он вовсе не негодяй, и вправе просить моей руки…

— Так кто он?

— Антар Аль-Хашшаб, владелец конторы…

Шамс Ад-Дин презрительно прокомментировал:

— Он уже женат, и примерно моего возраста…

Мать равнодушно пожала плечами и ответила:

— Так и было. Дело в том, что пока мы стремимся к справедливости для других, мы забываем о себе.

Но сын её твёрдо отрезал:

— Отец уже сказал своё слово, и мне остаётся только подчиняться ему.

Про себя он отметил, что сердце её честолюбиво и склонно к бунту. Только вот каково было истинное прошлое этой женщины, которую он любил больше всего на свете?

Шамс Ад-Дин признавал, что мать его — женщина сильная и упрямая, как признавал и то, что любил и уважал её не только за то, что она — его мать, а ещё и потому, что она — вдова Ашура Ан-Наджи. Да, Ашур Ан-Наджи был его отцом, но в то же время намного больше, чем просто отцом. Он обожал этот факт даже больше, чем самого отца, ибо это было стрежнем в его жизни, предметом надежд, тайной преклонения его перед истинным величием.

Вот почему он решил достичь цели без бесплодных консультаций, да хождений вокруг да около. В первую же ночь он отправился со своим другом Дахшаном на площадь перед обителью дервишей. Ночь была из тех ночей, что бывают летом — ясной, прозрачной. Звук песнопений дервишей разливался в воздухе, а звёзды над ними мирно сверкали. Шамс Ад-Дин сказал Дахшану:

— В это доброе место отец захаживал, чтобы побыть одному, и в голову ему приходили самые возвышенные мысли.

Дахшан помолился за своего старого хозяина и пожелал небесного покоя его душе. Шамс ад-Дин продолжил:

— Я выбрал это место, чтобы попросить его благословения для того дела, о котором я собираюсь попросить тебя…

— Я к вашим услугам, и да благословит он ваши начинания, — пробормотал Дахшан.

Шамс Ад-Дин был полон спокойствия:

— Я хочу взять в жёны твою дочь Агамийю по закону Аллаха и Его посланника…

Дахшан был захвачен врасплох; у него словно язык отнялся, и тогда Шамс Ад-Дин ласково спросил его:

— Что скажешь, Дахшан?

— О, какая честь для меня, мастер! Я и мечтать о таком не мог…

Тогда Шамс Ад-Дин протянул ему руку:

— Ну тогда давай почитаем суру «Аль-Фатиха» ради успеха…

По пути домой с площади Шамс Ад-Дин испытывал болезненное чувство из-за того, что бросил вызов власти своей матери — такой сильной и нежной власти, что она имела над ним. Сидя рядом с ней в тишине и темноте, он сказал:

— Мама, я только что прочитал «Аль-Фатиху» ради сватовства к дочери Дахшана, Агамийе.

На какой-то миг Фулла не могла ничего осознать, а затем в замешательстве уставилась на него.

С внутренним чувством отвращения он промолвил:

— Я читал «Аль-Фатиху» ради сватовства к Агамийе, дочери Дахшана.

— Ты снова шутишь?

— Это правда, мама…

Она протестующе спросила его:

— А разве не следовало посоветоваться сначала со мной, прежде чем что-либо предпринимать?

— Это подходящая девушка, а отец её — честный человек…

— Да, отец её честный человек, но разве не надо было сначала посоветоваться со мной?

Он тихо ответил:

— Но я ведь знаю твоё мнение наперёд — ты скажешь, что это невозможно…

Она грустно пробормотала:

— Какой убыток!

Он улыбнулся:

— Разве это не заслуживает доброго поздравления?

Она немного поколебалась, затем придвинулась к нему и поцеловала в лоб:

— Да благословит Господь бог все твои начинания…

Шейх переулка, Махмуд Катаиф попросил дозволения увидеться с Шамс Ад-Дином. Фулла вспомнила про нечто подобное в прошлом, и заворчала: «Да пропади он пропадом». Шамс Ад-Дин принял его и усадил на единственный имевшийся в комнате диван. Хотя тому перевалило уже за шестьдесят, он по-прежнему выглядел здоровым, крепким и полным жизненных сил, а тело его было лёгким и идеально сложенным. Фулла подала им кофе, обернувшись в чёрную накидку, и любезно спросила:

— Как ваши дела, мастер Махмуд?

Гость помолился за её здоровье и призвал на неё господне благословение, а затем сказал:

— О, если бы вы только почтили нас своим присутствием, мы узнали бы ваше мнение!

Фулла обменялась взглядами с Шамс Ад-Дином, и присела на краешек кровати. Шамс Ад-Дин приготовился слушать, не ожидая ничего хорошего. Махмуда Катаифа он считал одним из своих недоброжелателей, что сдерживали свою ненависть, не проявляя её открыто, вроде знати и тех, кто потерял статус и господство после того, как он стал предводителем клана. Шейх заговорил:

— Мягкость — самая главная добродетель, а целостность — одно из качеств могущественных людей.

Шамс Ад-Дин лишь кивнул головой в ответ, не проронив ни слова, и тогда шейх продолжил:

— Со всей моей искренностью, мастер Шамс Ад-Дин, я уполномочен некоторыми знатными людьми поговорить с вами…

— Что они хотят?

— У них вполне законное и искреннее желание провести вашу свадебную церемонию…

— Моя свадебная церемония пройдёт в соответствии с моими возможностями и доходом возницы повозки…

— Но вы ведь ещё и предводитель клана в нашем переулке…

— Это никогда не изменит ничего в моём положении, как вам хорошо известно…

— Но вы ведь всеобщий предводитель — и знати, и харафишей, и каждая группа вправе почтить вас по-своему, по мере своих возможностей.

Шейх повернулся к Фулле и спросил её:

— А каково ваше мнение, госпожа, вы ведь мать мастера Шамс Ад-Дина?

Фулла проницательно ответила:

— Благородного человека пристало чествовать, однако слово за ним самим…

Махмуд Катаиф с облегчением произнёс:

— Как и всегда, вы правы…

Шамс Ад-Дин выглядел мрачным:

— Как я могу принять почести от людей, которые, насколько я знаю, ненавидят меня?

— Нет, вовсе нет. Нет никого, кто бы ненавидел справедливость. Они просто хотят прояснить атмосферу.

— Она чище не станет от таких трюков, и я предполагаю, что вам есть ещё что сказать. Итак, выкладывайте всё…

На мгновение Махмуд Катаиф почувствовал неловкость, но затем собрался и продолжил:

— Они говорят, что все люди пользуются справедливостью и почётом, за исключением знатных особ и тех, кто на самом деле много работает. Какая же эта справедливость?

Вот они и зашевелились — тёмные армии врага, желающие потушить светящиеся угольки, проникающие в самые отдалённые части переулка и тупики. Они полагают, что Шамс Ад-Дин — незрелый юнец, которого можно пленить красивой мишурой, как можно пленить и его очаровательную матушку. Он поднял узловатую дубинку Ашура и замахнулся ею по пульсирующим иллюзиям, соблазнам и тщеславию. А затем грубо спросил:

— Разве они не живут в покое и безопасности?

— Будьте помягче, мастер. Почему вы взимаете отчисления только с них?

— Они единственные, кто способен заплатить…

— Однако все остальные люди трактуют это по-своему и не считаются с ними!

Шамс Ад-Дин сердито воскликнул:

— Они не заботятся ни о чём, кроме собственного высокого положения, в все остальные — бесправны!

Махмуд Катаиф на миг замолчал, а потом заявил:

— Они вправе требовать к себе уважения, соразмерного с их трудами…

— Что вы имеете в виду?

— Каким был бы наш переулок, не будь их? Их дома — украшение переулка, а имена — словно звёзды освещают весь квартал. Из их магазинов нам поступает и пища, и одежда, на их капиталы воздвигнуты мечеть, фонтан, новая кораническая школа. Разве всего этого не достаточно?!

Ярость забурлила в груди Шамс Ад-Дина, и он закричал:

— Если бы не мой отец, никто не смог бы воспользоваться их деньгами. Поглядите на их коллег в других переулках — что они там творят?

Шейх замолчал снова, и казалось, что он колеблется, и тогда Фулла сказала:

— Говорите. Посланец должен лишь донести сообщение…

Воодушевившись её словами, он продолжил:

— Они полагают, что с ними несправедливо обходятся, как и с вами и вашими людьми, и говорят, что настоящий предводитель клана должен быть из числа знатных людей, ибо сам Аллах предпочёл их и возвысил среди остальных людей. Это нисколько не отнимет у бедняков право на справедливость!

Шамс Ад-Дин воскликнул:

— Теперь-то всё прояснилось, шейх! Они подзуживают меня нарушить обязательство и броситься в объятия бандитов и шантажистов!

— Боже упаси!

— Это правда, и вы верите в то, что я говорю.

— Да упаси Господь, мастер!

— Это моё окончательное мнение.

Шейх прервал его, поднявшись с дивана, и умоляюще попросил:

— Но подумайте же немного, я прошу вас всего-только отложить ваше решение, пока вы не обдумаете всё хорошенько…

И он понёсся из комнаты вон, словно беглец.

Махмуд Катаиф скрылся, оставив за собой шлейф из запахов табака и пота. Он оставил мать и сына в тишине: взгляды их встретились и разбрелись по сторонам. Между ними был конфликт, как и между его молодостью и инстинктами. Все украшения этого мира с их острым ароматом потаённых страстей притягивали его. В этой маленькой презренной комнатке пылали сияющие мечты о комфорте и интимной близости. Нашёптывания собственной души окрасили его лицо краской стыда — они были о его прекрасной мятежной матери с чарующим взглядом. Её красота неизвестного происхождения воплощалась в его отвратительной скрываемой слабости к ней.

Он заявил ей вызывающе:

— Главарь клана, как тебе известно, это защитник всего переулка, его пастырь, который сдерживает силы зла…

Мать язвительно заметила:

— Которого даже не отличить от обычного попрошайки…

Он пылко воскликнул:

— Мама, будь на моей стороне, а не против меня!

— Я всегда на твоей стороне, Аллах свидетель…

Испытывая недовольство и к себе самому, и к ней, он снова воскликнул:

— Я хочу быть достойным имени Ашура Ан-Наджи и его обязательству!

Мать торжественно произнесла:

— Ашур ни на миг не испытывал колебаний, когда наложил руку на пустующий дом Аль-Баннана!

Шамс Ад-Дин был в гневе:

— Поучительный урок ждал его в конце…

— В любом случае он дал нам пример для подражания…

Он презрительно выпалил:

— Приходит время, когда мы приписываем великому Ашуру все слабости и тревоги нашей души…

Шамс Ад-Дин шёл напротив своего осла — спокойно, задумавшись о борьбе. Он давно уже наблюдал за тем, как солнце лило свой радостный свет после дождей и туч. Слабость — не позор, если человек преодолел её. К чему тогда сила, если она не могла совладать с этими душевными волнениями? Он утолял жажду нектаром возвышенной жизни, источник которого — его пыл и энергия — бил ключом.

Перед магазином шейха Махмуда Катаифа он натянул поводья и остановил повозку. Тот спешно бросился к нему на встречу, горя нетерпением:

Шамс Ад-Дин подошёл к нему и с холодной решимостью сказал:

— Ашур Ан-Наджи не умер!

Шамс Ад-Дин шёл домой как-то вечером, когда путь ему преградил силуэт женщины, которая зашептала:

— Добрый вечер…

— Айюша?…Что вас принесло сюда?

— Не последуете ли ли за мной ко мне в комнату?…

Сердце его застучало чаще. Он испугался её предложения, хотя оно возбудило его любопытство и воспламенило молодую кровь. Он покорно последовал за ней.

Прошествовав первой в коридор, старуха прошептала ему:

— Так странно вы себя ведёте…

— Что?!

— Разве мы не вправе спрашивать, почему отвергают луну в полной её красе?

С этими словами она открыла дверь комнаты, и свет лампы упал на пол. Сама она отошла в сторону, а его подтолкнула рукой вперёд… Он увидел госпожу Камр, сидящую на крае кровати — единственном пригодном для сидения месте в комнате. Лицо её было покрыто вуалью, а взгляд опущен из-за смущения…

Он стоял и глядел на неё в полном возбуждении.

Стоя возле порога, Айюша спросила его:

— До вас дошли какие-то плохие слухи о нас?

Он со смущением ответил:

— Нет, что вы…

— В нашей красоте есть какой-то недостаток или изъян?

Тут среди его эмоций появилась осторожность:

— Упаси Господь…

— Понизило ли нас в ваших глазах раскрытие нашей тайны?

Он потупил глаза и пробормотал что-то нечленораздельное, глотая слюну. Тогда старуха закрыла за собой дверь и подтолкнула его к краю пропасти. Камр прошептала еле слышным голосом:

— Мне стыдно. Я не знаю, что я с собой сделала…

Он тупо произнёс:

— Всё хорошо.

— Мне стыдно за себя…

Он рухнул под натиском бури, и инстинкты его воспламенили всю вселенную, подчинившись властной, тщеславной и безрассудной силе.

Почти не сопротивляясь, Камр прошептала:

— Не думай обо мне плохо…

Шамс Ад-Дин снова оказался в коридоре. Дверь за ним закрылась. Всё вокруг было окутано мраком, который незаметно просачивался в тайники его души. Взамен огня остался едкий удушливый пепел, и мир вздохнул от усталости и печали. В конце коридора он заметил силуэт Айюши в бледном свете звёзд. Когда он проходил мимо, она прошептала ему:

— Нельзя обманывать надежду на благородство мужчины…

Задыхаясь от гнева, он нахмурился, и ушёл, отягощённый печалью…

Он согрешил, но другие грешили ещё больше него. В голове у него всё смешалось, однако она была хитроумной женщиной. Он не попадётся в силок как идиот, и не будет рисковать своим драгоценным даром, даже если придётся вынести боль и горе. Силы зла сговорились против него, равно как собственная мать и устремления его слабости, однако он был готов ринуться в бой.

Агамийю Дахшан выдали за Шамс Ад-Дина Ан-Наджи. Шаалан-одноглазый пришёл к нему со словами:

— В эту ночь позволено выйти за рамки…

Он понёс известие в курильню опиума Халила Суккара, а оттуда — в бар Илайвы Абу Расина.

Традиционное шествие, окружённое караулом с дубинками, обошло весь квартал, а во главе его были флейты и барабаны. Помех ему никто не оказывал, а благоговейное почтение к высшим членам клана лишь усилилось.

Шамс Ад-Дину казалось, что он беспрестанно парит над землёй. Каждый раз, когда шествие делало остановку, его охватывал хмель восторга и воодушевления. Сам Ашур Ан-Наджи верхом на зелёном жеребёнке благословлял его. Ангелы пели ему с облаков. Распахнулись двери дервишской обители, откуда разливались небесные напевы вместе с тутовыми ягодами.

Агамийю везли на спине верблюда в женском паланкине, увенчанном покрытыми золотым позументом занавесками.

Фулла приняла её с сияющим лицом и угрюмым сердцем.

Утром Шамс Ад-Дин уже сидел на своём излюбленном кресле в кофейне. Взгляд Айуши скользнул в его направлении, после чего она села на корточки справа от него. Тут облако скрыло за собой солнце. Своим ртом со сломанным зубом она зашептала:

— Поздравляю вас. Дай вам бог тысячу белых ночей…

Он поблагодарил её, и она продолжила:

— Хотя я и не присутствовала на свадьбе.

Он ничем не выдавал своих чувств:

— У вас есть право свободно посещать все свадьбы…

— В любом случае, мы ожидаем, что как и прочих, нас тоже объемлет справедливость нашего предводителя…

— На какую несправедливость вы жалуетесь?

— Я защищаю слабость почтенной дамы…

Он с досадой ответил:

— Это вы ввели меня в искушение…

— А разве не открыты искушению сильнейшие и наиболее надёжные люди?

Он огорчённо пробормотал:

— Да будь ты проклята…

Поднявшись, чтобы уйти, она сказала ему:

— Мы не будем сидеть и ждать справедливости…

Прошли дни. Ревели вихри месяца амшир[5], а за ними последовали знойные ветра пустыни — хамсины. Тучи сгущались, но затем на лазурном небе становилось снова ясно.

С первого же месяца вспыхнул горячий конфликт между Фуллой и Агамийей, который лишь всё усиливался и разрастался без надежды на перемирие. Невестка меж тем рожала одного ребёнка за другим. Шамс Ад-Дин игнорировал этот конфликт, опасаясь поддержать угнетённую сторону, равно как и прикрикнуть на угнетателя. Он утвердился во мнении, что вступить в настоящую войну безопаснее, чем дать вовлечь себя в конфликт двух враждующих женщин. Фулла была упрямой, злобной, беспощадной, тогда как Агамийя была сильной и резкой на язык. Она прямо-таки зверела, когда впадала в гнев, несмотря на все свои преимущества: деловитость и самоотверженную преданность мужу и детям. Однажды ему довелось услышать, как Фулла срамила его жену, назвав её деда вором, а Агамийя в ответ закричала, что та — «воспитанница бара». Тут он не выдержал, совершенно потеряв рассудок, и в пылу ссоры так сильно ударил жену по лицу, что чуть не вышиб из неё дух…

Когда стемнело, он побрёл к площади рядом с обителью дервишей, чтобы побыть одному. Но там он не слушал песнопений, не разглядывал звёзды. Вместо этого он плавился в огне, горящем внутри. Да, то была неоспоримая правда, известная как врагам, так и друзьям. И если бы не его авторитет, этим бы воспользовались его недруги. То была их излюбленная тема, которую они обсуждали за закрытыми дверями. Будучи на грани безумия, он, тем не менее, отказывался от того, чтобы презирать свою мать. Если бы она не была невинной и добродетельной, Ашур Ан-Наджи не женился бы на ней. И её союз с Ашуром был вечным и непреложным доказательством того, что он создал из неё новое, добродетельное существо. И горе тем, кто осмелится прикоснуться к ней: холера уничтожила всех мужчин, кто заигрывал с ней когда-то. Однако и после этого оставалась одна болезненная кровоточащая истина, и он поносил жизнь даже в самые счастливые моменты, когда на ясном её горизонте не было ни облачка мути и яда. Из-за сильной грусти он даже ощущал, как древняя стена обители рухнула прямо на плечи ему…

Несмотря на всё, по мнению матери, он был с ней небрежным. Поддавшись гневу, она нанесла ему неожиданный удар. Воспользовавшись однажды отсутствием Агамийи дома, она с нескрываемой смелостью заявила ему:

— Я решила выйти замуж.

Шамс Ад-Дин пришёл в замешательство от такой неожиданности и бросил на неё горящий взгляд:

— Что?!

— Я решила выйти замуж!

— Нет, ты шутишь…

— Да нет же, я говорю серьёзно.

Он закричал:

— Это же безумие!

— Нет никакого безумия в том, что разрешил сам Аллах.

Он зарычал от ярости:

— Этого никогда не случится, пока я жив!

С этих пор Антар Аль-Хашшаб стал его соперником, унижал его и угрожал ему, пока наконец тому не осталось ничего иного, как сидеть в своём доме. Он заговорил так со своими друзьями:

— Ну подождём и поглядим, что теперь сделает наш справедливый главарь…

И добавил:

— Он бросает вызов закону Всевышнего Аллаха…

Гнев Шамс Ад-Дина лишь удвоился, как удвоилась и печаль. Он чувствовал, что земля уходит из-под его ног, а сам он сбивается с прямого пути…

Фулла заболела лихорадкой. Здоровье её пришло в упадок, и не было никакого проку в рецептах врачей-травников. Она молча смотрела на Шамс Ад-Дина, не в состоянии даже заплакать, капитулируя перед призраком глухой ночи.

Он испытывал такое ощущение, что его вырывают с корнями, а солнце больше не светит. По переулкам, где царили враждебные ему кланы, поползли сплетни, что Шамс Ад-Дин якобы подсыпал своей матери яда, чтобы помешать её браку. Или говорили ещё, что он обнаружил незаконную связь матери с Антаром Аль-Хашшабом. Шамс Ад-Дин рассвирепел, стал ввязываться в кровавые распри, в то время, как никто не бросал ему вызова, и во всём переулке стал воплощением беспощадного тирана.

Мрачная меланхолия напала на него, подобно застарелой болезни. Его пугали собственные отклонения, а ещё он, словно медленно пережёвывая, раздумывал над прискорбными эпизодами с Камр, Фуллой, Антаром Аль-Хашшабом, а также о своём безумном насилии в борьбе.

Он принялся грустно твердить самому себе:

— Я обладатель лишь имени Ан-Наджи, но не его качеств.

Однажды ночью нервы его оказались настолько измождены под ударами судьбы, что он обнаружил себя идущим словно лунатик в квартиру Айюши-торговки. Он сел прямо на ковёр, не глядя на неё, в то время как она в оцепенении уставилась на него. Без всяческих эмоций он произнёс:

— Иди за Камр…

Шли дни.

Сыновья подросли и научились ремёслам. Шейх переулка Махмуд Катаиф умер, его место занял Саид Аль-Факи. Умер также Шаалан-одноглазый, а Дахшан отстранился от активных дел. Скончался имам местной мечети, шейх Хусейн Куфа, а его место занял шейх Тулба Аль-Кади. Отошёл в мир иной и Илайва Абу Расин, а бар его выкупил Осман Ад-Дарзи. Агамийя родила последнюю ягодку из целой грозди — Сулеймана. Рос он чрезвычайно быстро, пока своим гигантским сложением не напомнил отцу Ашура. Потому-то тот и решил воспитать его главой клана и достойным преемником Ан-Наджи и его традиций.

Несмотря на все личные промахи и отклонения, Шамс Ад-Дин сохранил в себе все лучшие качества главаря клана. Он продолжал работать возницей, несмотря на преклонный возраст и руководство кланом, и заботился о харафишах с любовью, справедливостью и милосердием. А набожность, поклонение Богу и искренность веры его была всем хорошо известна в переулке, так что люди забыли о его прегрешениях и преклонялись перед его добрыми делами. Имя Ан-Наджи стало синонимом добра, мудрого правления и благословенности.

Повозка, увенчанная цветами, осторожно скользит. Гулкого скрипа её колёс не слышит никто: ведь ухо слышит только то, что само желает услышать. Сильные и могущественные люди считают, что они соединены с этим миром союзническими узами. Однако повозка не останавливается, а мир — это неверный супруг.

Агамийя усердно закрашивала волосы хной: седина пленила её волосы, когда она достигла пятидесятилетия, а к тому времени, как исполнилось шестьдесят, на голове её не осталось ни единого чёрного волоса. Хна насыщала волосы водой, словно роса в сумерках, добавляя им тёплый горделивый оттенок. Она по-прежнему оставалась сильной, переполненной жизненной энергией, неугасимого движения, работая днём, когда светило солнце, а иногда и ночью при свете луны. Свежий румянец не покинул её, и с течением времени она приобрела роскошную полноту. В её крепком теле не было ничего, что вызывало бы настороженность.

Шамс Ад-Дин, подшучивая над ней, сказал, заметив как-то порошок хны:

— Какой смысл скрывать это, госпожа моя?!

Она язвительно спросила его:

— Если седина — верный признак старости, то почему твои волосы по-прежнему остаются чёрными?

Обладая угольно-чёрными волосами, крепким телосложением, он сохранял свою силу, стройность и красоту, и она питала к нему любовь и безграничное восхищение с оттенком почтительного страха и ревности. Он не стал жениться на ещё одной женщине, и не совершал промахов, за исключением нескольких мимолётных встреч с женщиной, годящейся ему в матери. Однако кто может гарантировать наше будущее?!

Однажды утром, когда он причёсывал свои локоны, Агамийя пристально поглядела на его голову, и с плохо скрываемой радостью воскликнула:

— Седой волос!

Он настороженно обернулся к ней, словно на голос, возвещающий о начале битвы, и с досадой поглядел на неё. Она сказала:

— Клянусь милостью божьей, это седой волос!

Он поглядел на себя в маленькое зеркальце, что держал в руке, и пробормотал:

— Ты лжёшь…

Сосредоточив взгляд на цели перед собой, она подошла к нему словно кошка, готовящаяся схватить мышь, вырвала из его пышной шевелюры волосок и сказала:

— Вот он, мастер…

Он рассмотрел себя в зеркальце. Больше не могло быть места спорам и препирательствам, словно он был пойман с поличным на месте преступления, как много лет назад, когда он тайком проникал в подвал Айюши. Сердце его наполнилось раздражением, гневом и стыдом. Избегая взгляда в её сторону, он с досадой пробормотал:

— И что это значит?!

И добавил:

— Какая же ты зловредная!

Этот эпизод не прошёл мирно и спокойно, как она ожидала: он теперь каждое утро кропотливо и привередливо изучал волосы на своей голове, так что она пожалела, что так поторопилась. Подлизываясь к нему, она сказала:

— Нет никакой связи между седыми волосами и твоим прекрасным здоровьем…

Однако он стал задумываться о своём возрасте. Когда ему стукнуло столько лет? Как он смог пройти такой длинный путь? Разве не вчера ещё он расправился с Гассаном? Дахшан одряхлел и начал передвигаться, словно ребёнок. Чего стоит главарь клана, у которого больше нет той вечной силы?

Агамийя продолжила:

— Мы можем просить Аллаха только послать нам здоровья…

Он раздражённо спросил её:

— Почему ты столько повторяешь эти пустые клише?

Она засмеялась, чтобы смех убавил его резкость, и сказала:

— Краска для волос не повредит и мужчинам…

Он вскипел:

— Я же не дурак!

Он начал впервые в жизни думать о том, что упустил, и что ещё предстоит, вспоминать умерших и святых, живших по тысяче лет, о сильных мира сего, с которыми процесс распада обращается как с игрушками, о том, что коварству нет дела до слабостей души и людей, о том, что распустить вооружённый парад в тысячу раз легче, чем хоть на секунду удержать свой язык, дабы он не сказал того, чего говорить не следует, что разрушенный дом и любые развалины можно восстановить, но человека — нет, что удовольствие от музыки — недолго длящаяся мишура, до самой песни прощания. Он обвязал голову платком и спросил её:

— Знаешь ли ты, о чём стоит молиться и просить Бога?

Она не ответила, и он сказал:

— Чтобы смерть пришла раньше немощности и старости людей.

После того, как он вышел, Агамийя сказала, что всё, что остаётся человеку — это вера. Когда пришло извещение о смерти её отца, она завопила так, что аж задрожали оконные решётки…

Агамийя долго плакала по своему отцу. Она сказала, что в течение своей долгой жизни к человеку настолько привыкают, что он становится драгоценной и любимой привычкой, без которой сложно представить себе этот мир. Шамс Ад-Дин скорбил по кончине своего друга и старинного друга отца. Но гораздо более он переживал из-за смерти Антара Аль-Хашшаба, владельца конторы: он был примерно его ровесником, человеком его поколения. Здоровье его внезапно ухудшилось после неожиданного паралича. Но смерть не волновала Шамс Ад-Дина столько же, сколько старость и слабость. Он отказывался от идеи взять верх над вождями остальных кланов и беспомощно пасовал перед неизвестной печалью, в изумлении спрашивая сам себя:

— Ну разве это не везение: Ашур Ан-Наджи сумел исчезнуть в самом расцвете своих сил, в почёте и славе?!

Пока он сидел в кофейне, перед его глазами произошла дружеская стычка между его сыном Сулейманом и другом того — сыном одного из его подчинённых, по имени Атрис. Они мерились силами и сноровкой в течение нескольких минут, пока Сулейману не удалось разгромить своего друга. Всё нутро Шамс Ад-Дина запылало гневом от того, что Атрис смог продержаться в бою с его сыном более минуты. Победа последнего не радовала его. Он не представлял, что тому не хватает сил, хотя он и был похож на Ашура своим огромным телосложением, ему не доставало его сноровки.

Он повёл Сулеймана на крышу дома, где находилось их жильё. Он раздел его до самой набедренной повязки, и тот стоял, окутанный лучами заходящего солнца. Шамс Ад-Дин сказал ему:

— Делай со мной то же самое…

Сулейман, отойдя назад, спросил:

— Зачем, отец?

— Это приказ.

Они стояли лицом к лицу: Шамс Ад-Дин со своим грациозным стройным телом, и Сулейман, огромный, словно Ашур.

Шамс Ад-Дин сказал:

— Борись со мной изо всех сил, что тебе даны.

Сулейман возразил:

— Избавь меня от стыда за свою наготу…

— Борись, и ты узнаешь, что сила — это ещё не всё…

И он окружил его со всех сторон своей мощью и настойчивостью.

Они сцепились в борьбе, так что их мускулы раздулись от напряжения, и наконец Шамс Ад-Дин сказал:

— Изо всех сил, что у тебя есть…

Сулейман сказал:

— Я дал острочку Атрису про дружбе, а не из-за того, что не мог победить его.

Шамс Ад-Дин заревел:

— Изо всех сил, что у тебя есть, Сулейман!

Шамс Ад-Дин чувствовал, что борется с древней стеной, и её камни, наполненные нектаром истории, побивают его словно само время. Борьба разгорелась, пока Шамс Ад-Дину не стало казаться, что он пытается сдержать гору. Он уже целую вечность не участвовал в бою. Сила его застоялась без дела в тени горделивой славы. Он притворился, что забыл о том, что тренирует сейчас самое дорогое, что есть в его жизни. Смерть легче, чем отступление. На него напало упрямство, и он настойчиво и гордо напряг свои мышцы, затем поднял юношу обеими руками и швырнул на землю. И встал, тяжело переводя дыхание, испытывая боль и довольно улыбаясь.

Сулейман поднялся, смеясь:

— Ты и есть настоящий непобедимый Ан-Наджи.

Шамс Ад-Дин принялся одеваться. Он испытывал противоречивые чувства, но ни грусти не было на душе его, ни счастья. Солнце скрылось, и на пороге ночи воцарилась полная тишина.

Шамс Ад-Дин уселся на диване, а Сулейман рядом с ним. Он не отделился от отца, да и зачем? Выдавало ли его лицо страдания и боль?

— Почему ты не уходишь с миром?

Сулейман пробормотал:

— Мне стыдно за то, что произошло.

— Иди с миром.

Шамс Ад-Дину хотелось ещё раз повторить свой приказ, но он сдержался. Язык не подчинился ему, и он вскоре забыл об этом. Ночь наступила раньше обычного.

Шамс Ад-Дин Ан-Наджи потерял сознание.

Когда он открыл глаза, то увидел красные холмы, а над ними — пыльное небо. Воспоминания ласкали его, и так же быстро исчезли. Он переводил дух в какой-то пещере, успокоенный равнодушием. Туман рассеялся и обнажил лица Агамийи и Сулеймана. Тут неожиданно и грубо, с каким-то жёлтым смехом к нему вернулось сознание. Он почувствовал запах роз, исходивший от собственной головы и шеи. Побледневшая Агамийя прошептала:

— Ты нас до смерти напугал…

Сулейман спросил его дрожащим голосом:

— Отец, всё в порядке?

Тот пробормотал:

— Слава Аллаху…

И добавил извиняющимся тоном:

— Даже самому Шамс Ад-Дину не избежать болезни…

Агамийя изумилась:

— Но ты ведь никогда ни на что не жаловался…

— До чего же я ненавижу жаловаться.

И тревожно спросил:

— Эта новость уже разошлась за пределы дома?

— Нет, конечно. Ты был без сознания всего несколько минут.

— Замечательно. Нельзя, чтобы об этом кто-либо знал, даже сыновья не должны знать.

Он посмотрел на Сулеймана и сказал:

— Когда ты выйдешь за порог, то обо всём забудешь…

Тот покорно кивнул головой, а Агамийя спросила:

— Ты в порядке?

— Всё в порядке.

— У травника обязательно найдётся какой-нибудь рецепт, что будет тебе полезен.

Он раздражённо заявил:

— Он — один из наших врагов.

— Тогда цирюльник — он тоже может быть полезен, и к тому же он из наших сторонников.

— Я же сказал, что никто не должен знать. У меня всё в порядке.

Тогда Сулейман встревоженно спросил отца:

— Однако почему тогда случилось то, что случилоcь?

Тот ответил с притворной уверенностью в себе:

— Это всё из-за напряжённой деятельности после того, как я переел.

Сознание к нему полностью вернулось, как и уверенность в себе. Он встал и прошёлся по маленькой комнатке. Не лучше ли ему было провести несколько ночей без сна на маленькой площади перед обителью, как делал его отец Ашур? Однако его сразил неодолимый сон.

Ближе к вечеру он отправился на площадь. Солнце стягивало свои лучи-хвосты с крыш домов и минаретов. Он прошёл мимо Атриса, который поил своего осла из корыта, и молодой человек поприветствовал его, как приветствует ученик уважаемого учителя. Около фонтана в нише он вдруг столкнулся с шейхом переулка Саидом Аль-Факи, и остановился перекинуться с ним парой слов. Из своего укрытия позади корпуса фонтана до него донеслись слова Атриса, который говорил кому-то:

— Наш мастер Шамс Ад-Дин какой-то сам не свой…

Собеседник с сожалением сказал:

— Возможно, он болен…

Разделяя сожаление собеседника, Атрис ответил:

— Или может быть, он уже стар…

Шамс Ад-Дина смела волна ярости. Он вышел из своего укрытия и вернулся к Атрису, закричав на него:

— Безмозглый идиот!

И поднял его высоко перед собой, а затем бросил прямо в корыто. Толпа прохожих рассеялась, оставив ослов перед корытом, а те шарахнулись в сторону от всплеска воды вслед за падением туда тела Атриса.

Теперь уже не имело смысла идти на площадь: в стремительном, слепом порыве он бросился в бар, проскользнув через двери словно молния. Голоса пьяных посетителей стихли, а глаза уставились на него в изумлённом ожидании. Он же принялся глядеть на них с непонятным вызовом, пока они, пошатываясь, не поднялись, выражая почтительность.

В голове его пронеслись поистине дьявольские мысли, а меж тем к нему поспешил Усман Ад-Дарзи. Он очнулся наконец от своего безумия, и исчезли его безрассудные замыслы, он осознал своё глупое поведение. Больше он не собирался вести себя вызывающе или совершать ещё какую-либо глупость. Когда представится случай, он воспользуется им, а испытанию он подвергнется в своё время.

Он покинул бар, не сказав ни слова, и не сделав ничего, оставив всех в полном недоумении.

Дни следовали за днями. Показался жизненный путь, хоть и вдалеке на горизонте, но неотступно и твёрдо приближавшийся. И ничто не могло замедлить поступь самой судьбы. Он напряг свои мускулы, извлёк наружу свою волю и принялся ждать. Зачем ты держишься за свою силу, если никогда не преклоняется перед ней? Седина расходилась по всей голове, как и морщины вокруг рта и под глазами. Взгляд терял остроту, как и память.

Зато перемены с Агамийей происходили непоследовательно, и с ещё большей скоростью. Аппетит в еде уменьшился, пищеварение ухудшилось. Её преследовали боли неизвестного происхождения в спине и ногах. Она похудела, увяла, а потом и вовсе слегла. Что же обрушилось на эту сильную некогда женщину? Она перепробовала на себе рецепт за рецептом, но во всех не было какого-то одного, существенно важного ингредиента.

Он всё чаще просиживал в кафе, оставив повозку Сулейману, встречался со своими людьми, слушал новости, ежедневно взвешивая свой авторитет, проверяя его влияние на других. Однажды один из его последователей сообщил:

— А в Атуфе новый главарь клана…

Шамс Ад-Дин равнодушно заметил на это:

— Возможно, судьба ослепила его до истинной его ценности. Так давайте преподадим ему урок.

Вечером на час-два он сидел один на площади, слушая песнопения, а затем поспешил домой, посидеть рядом с Агамийей. Он без труда мог заметить, что ей становится всё хуже. Неужели ему придётся остаться одному в свои последние годы? Она перепробовала уже все лекарства и рецепты, какие были, но состояние её всё ухудшалось.

Однажды в полдень он возвращался домой, когда нога его налетела на детский волчок, с которым играл один мальчик. Ребёнок в гневе громко закричал:

— Эй старик! Ты что — слепой что ли?!

Он обернулся в его сторону и увидел мальчика высотой с козу, который глядел на него с вызывающей прямотой и дерзостью. Ему хотелось бы раздробить его ногами, однако подавил свой гнев и прошёл мимо. Это поколение не знало, кто он такой, жило благодаря ему, при этом не ведая ничего о нём. Вот так, спонтанно, оно откровенно выражало то, что утаивали взрослые. Не лучше ли нам тогда умереть один единственный раз?

На рассвете следующего дня он проснулся от движения Агамийи, зажёг светильник и обнаружил, что она сидит на постели и вся светится какой-то неожиданной живостью, от чего надежда в нём воспряла.

— Ты выздоровела, Агамийя?

Однако она не ответила ему, вместо этого уставившись в стену и прошептав:

— Отец…

Сердце его наполнилось унынием. Он с надеждой позвал:

— Агамийя!..

Он увидел, как она уходит в неизвестность, постепенно исчезая, и закричал:

— Не оставляй меня одного!..

Он прижал её к груди.

Спутница его жизни угасала. Его внезапно прорвало, и он заплакал, хотя ни единой слезинки не выкатилось из глаз.

Жёны его сыновей поочерёдно заботились о нём. Дом не пустовал: в нём было достаточно и людей, и голосов, только он шептал сам себе:

— До чего ужасно моё одиночество…

Он не скорбел по Агамийе, когда она скончалась, — так, как ожидал и он сам. Он чувствовал, что находится всего в нескольких шагах от неё. В его возрасте было уже бессмысленно грустить. Нет, он боялся не смерти, а слабости. Он достиг преклонных лет, и не далёк тот день, когда всё, что останется от него как главы клана, будут его имя, да память.

Бакри Самаха, которому уже перевалило за пятьдесят, как-то сказал ему:

— Вы вполне имеете право уйти на заслуженный отдых…

Остальные единогласно заявили:

— И обнаружите, что все мы к вашим услугам.

Однако он вызывающе спросил:

— Чего вы хотите?

Никто не сказал ни слова, и он добавил:

— Если бы я не был уверен в своей силе, то ушёл бы в отставку.

Самаха предложил:

— Позволь Сулейману нести на себе это бремя.

Однако Сулейман быстро ответил:

— Мой отец по-прежнему самый сильный!

Шамс Ад-Дин кинул на него признательный взгляд и спросил:

— Что вам известно о проклятии возраста?

Самаха ответил:

— Он может стать радостью и благом, если встретить покой с распростёртыми объятиями.

— Да, особенно когда другие жаждут занять твоё место. До чего же ненавистна эта изнанка жизни!

Наступило молчание, пока он, наконец, не прервал его раздражённым тоном:

— Спасибо вам. Можете идти…

Он сидел, прислушиваясь к пению при свете полной луны, превратившей силой своего волшебства булыжники мостовой в серебро.

Ближе к полуночи он покинул то место, где сидел. Проходя мимо магазина Саида Аль-Факи, шейха переулка, заметил того, и тот подошёл и спросил:

— Разве вы ещё не знаете, мастер?

Когда он попросил объяснить, о чём идёт речь, шейх Аль-Факи сказал:

— Ваши люди устроили засаду в ожидании чествования нового главаря клана Атуф.

Он вздрогнул от ярости и закричал:

— Это ложь!

— Это правда. И они победят их, если Бог даст.

— Где?

— У ворот Аль-Мутавалли. Они хотят поставить на место их нового главаря.

Шамс Ад-Дин вызывающе спросил:

— И это всё — за моей спиной?

И ударил по земле своей изношенной палкой, отправившись во мрак. Саид Аль-Факи наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду, и язвительно пробормотал:

— Выживший из ума старик, который мочится сам на себя!

Битва началась за несколько минут до того, как он появился. Несколько человек из его клана закричали:

— Шамс Ад-Дин Ан-Наджи!..

Процессия бурлила от ударов дубинок… Сулейман творил чудеса. Главарь клана Атуф наносил удары с точностью, поражавшие людей Шамс Ад-Дина. Он сам пылко бросился в самую гущу боя. Он ловко и проворно подскочил прямо перед своим сыном Сулейманом и столкнулся лицом к лицу с новым главарём клана Атуф. Увернувшись от одного сильного удара, он с осторожностью и ловкостью противостоял целой серии быстрых ударов, наполнившись какой-то странной мощью, пришедшей неведомо откуда, и сражался лучше, чем когда-либо прежде. При этом выглядел он увлечённым, переполненным энергией и внушал отчаяние врагам. Воодушевление его людей удвоилось, как и возрос грохот дубинок. Его пьянила битва, в которой он совершал чудеса. Удары сыпались на него градом, но они не могли ни остановить его, ни вывести из строя. Своему противнику он нанёс такой удар, что тот покинул поле боя. Изнеможение распространилось среди людей клана Атуф, и они начали отступать назад.

Не более часа прошло, а торжественное шествие превратилось в похоронное. Газовые лампы были разбиты вдребезги, цветы растоптаны, флейты и бубны поломаны, а мужчины обращены в бегство.

Шамс Ад-Дин остановился, еле переводя дух; лоб его окрасился кровью. Его люди окружили его. Подошёл Сулейман и поцеловал его руку, однако он сказал:

— Ты должен отчитаться передо мной…

Тот извиняющимся тоном сказал:

— Это же преданность, а не измена.

Мужчины закричали в один голос:

— Да здравствует Пророк! Да будет его благословение над Шамс Ад-Дином!

Мужчины возвратились обратно во главе с Шамс Ад-Дином Ан-Наджи, вступив во мрак при свете горящих свеч и будя спящих своими голосами:

— Да пребудет над ним имя Господне… Да пребудет над ним имя Господне…

Затем кто-то запел мелодичным голосом:

О веточка гвоздики в мятном саду…

Однако Шамс Ад-Дин недолго наслаждался своей очевидной победой. Он скоро отделился от остальной группы и оказался в одиночестве. Наедине со своим возвышенном, унылом одиночеством. Говорили, что всё, даже эта победа пущена на ветер. А также говорили, что возгласов много, но гораздо больше ушей, что прислушивались к ним. К нему приблизился Ашур Ан-Наджи, неся на руках его прекрасную мать в саване цвета тмина. Он обрадовался Ашуру, увидев его впервые после долгого отсутствия того, и заявил, что был уверен, что он появится однажды, однако разве мать его уже не похоронена? В счастливые моменты на него опускалось облако, на которое этот счастливчик садился верхом, и поднимало его до самых глубин небосвода. Тогда его совсем не беспокоили докучливые волны, вытаскивавшие его из неизвестности. Ему было всё равно, несли ли его ноги, или отказывали ему. Однако он был один. И страдал тоже один. В чём смысл этой подкрадывающейся к нему слабости? Приглушённые огни угасали. И чем ближе он подходил к своему переулку, тем дальше от него становился на самом деле. Он удалялся в бесконечность. И теперь самым большим его стремлением стало добраться поскорее до постели. Зазвенели голоса:

— Да пребудет над ним имя Господне… Да пребудет над ним имя Господне…

Шамс Ад-Дин в одиночку боролся с неизвестностью, которая преградила ему путь и поднимала землю до самых его ног, крадя у него его великую победу с насмешливой улыбкой. Он собрал пальцы в кулак и с силой, не испытанной им дотоле, направил его себе в грудь.

Шамс Ад-Дин Ан-Наджи вздохнул и повалился оземь. Его люди подхватили его на руки.

Сердца бешено колотились и сжимались от скорби, когда умер Шамс Ад-Дин Ан-Наджи. Весь квартал внёс свою долю в строительство гробницы, соответствующей его положению. В последний путь его провожал торжественный кортеж, в котором присутствовали все: и мужчины, и женщины. Его героическая стойкость считалась чуть ли не мифической, сродни чудесам, творимым божьими угодниками, так что ему было даже присвоено звание покорителя старости и болезни. Его руководство кланом — непорочное и справедливое — запомнилось навечно, как и руководство его великого отца, а мелочные выходки были благополучно забыты, зато никто не забывал, что он жил и умер, работая в поте лица своего, бедным.

Благодаря его собственным заслугам и заслугам его отца в душе переулка был жив идеал, к которому обращались глаза и сердца по прошествии многих лет.

Руководство кланом взял на себя Сулейман Шамс Ад-Дин Ан-Наджи: гигант, как и его дед, Ашур, но не обладающий красотой и изяществом своего отца. Однако он пользовался поистине всенародным благоговением. Никто не выступил с желанием стать его соперником, а Атрис по-дружески воодушевлённо присоединился к нему. Вкус жизни никак не изменился. На несколько дней в сердцах господ и знати мелькнула было надежда, но потом угасла. Сулейману ещё не было и двадцати, но он без колебаний пошёл по следам своего отца: оставался защитником харафишей, врагом вымогателей, взнуздывал богачей и убеждённо и довольно занимался делом отца.

Как и следовало ожидать, ему пришлось противостоять вызовам, брошенным ему главарями кланов соседних переулков, и он не отступал, вступая во всё в новые и в новые битвы, и в каждой добивался победы, хотя эти победы и не были такими же, какие одерживали его дед или отец, но их было достаточно для обеспечения мира и распространения авторитета в переулке, заставлявшего считаться с собой. Все эти бои оставили постоянные шрамы на лбу и шее его, хотя они и были достаточным свидетельством его замечательного героизма.

Было бы справедливо говорить о том, что время от времени собственное сердце подталкивало его к хорошей и безбедной жизни. Подобное же желание он ясно читал на лицах своих помощников и братьев. Но он хмуро смотрел на свою слабость и не осмеливался поддаться ей, открыв своё свежее молодое сердце магии истинного величия.

Фатхийя — родная сестра его друга Атриса — была его одноклассницей в начальной коранической школе. Много лет он не встречал её, увидев повторно только на похоронах её отца. И несмотря на его скорбь, сердце его устремилось к ней. Она была примерно его ровесницей, плосконосой, смуглокожей, с красивыми глазами и полной необычной жизненной энергии. Он почувствовал, что женитьба достойна защитить его как главаря клана от непристойного поведения, не соответствующего его достоинству. Вот так он попросил её руки у Атриса, и вскоре состоялась свадьба. Жители переулка с радостью восприняли новость, сочтя эту женитьбу триумфом харафишей и добродетелью главаря клана.

Прошло десять спокойных лет. Сулейман выполнял свою работу с чувством того, что быть главарём клана — тяжёлое бремя и преходящая радость. Фатхийя же трудилась подобно Агамийе и Фулле до того, и рожала одну дочь за другой.

В самый последний год из этих тихих лет Сулейман увидел Санийю Ас-Самари.

Когда он сидел в кафе, отдыхая после работы, он заметил её проезжающей в двуколке. Она была дочерью Ас-Самари, богатого торговца мукой, ослепительно красивой в своём наряде. Из-под вуали томно глядели волшебные чёрные глаза, и её мимолётное появление принесло с собой тепло и вдохновение.

Её двуколка привлекла его внимание, он надолго задержал взгляд на высоком особняке Ас-Самари. Двуколка заставила его помечтать о том, как настроить колокольчики, подвешенные к ней, для плясок главарей кланов после очередной одержанной ими победы. Его смутила собственная черезчур скромная повозка, не годящаяся для такого вождя-богатыря как он. Он спросил себя: кто из людей останется сидеть, если Сулейман встанет? Помимо дверей обители какая ещё дверь оставалась закрытой перед ним? Слабость — отвратительная штука, однако разве его дед Ашур не обожал его бабку Фуллу? И разве дом Ас-Самари чище и непорочнее бара Дервиша? Отступил бы Ашур, будь Фулла дочерью богача Аль-Баннана? Уменьшил бы тот факт, что он завладел домом Аль-Баннана, его справедливость и доброту?

Он был способен разбить своих врагов — других главарей кланов и противостоять соблазну, однако любовь была предопределена ему свыше. Даже его отец Шамс Ад-Дин влюбился в Камр. Да, харафиши будут обеспокоены, а богачи обрадуются, но тем не менее он, Сулейман, никогда не поменяется. Да и что поделаешь, если любовь — это закон. Фатхийя всё равно оставалась его преданной женой и матерью его детей. Она также была сестрой его верного Атриса. Новая любовь накрыла его, словно бурная волна, но корни её уже прочно обосновались в нём. До чего же приятна боль в испытании своенравных страстей!

После пятничной молитвы шейх переулка Саид Аль-Факи зашёл к нему. Они пошли вместе в кафе, и шейх сказал ему:

— Мастер, я видел какой-то странный сон…

Сулейман вопросительно поглядел на него, и тот ответил:

— Я видел во сне, что несколько добропорядочных людей хотят встретиться с вами…

Сердце Сулеймана затрепетало, он почувствовал себя внезапно нагим, и чтобы скрыть своё волнение, съязвил:

— Дьявольский сон…

— Однако они ждут, что первый шаг сделаете вы…

Сулейман злорадно спросил:

— Что они хотят от простого возницы повозки?

Шейх почтительно ответил:

— Чтобы он отвёз их к бесспорному повелителю в переулке!

Волна искушения выросла размером с гору. Сулейман позвал к себе Атриса посидеть вместе с ним в кафе, и сказал ему:

— У меня есть одна тайна, которую я хотел бы поведать тебе…

Атрис покорно посмотрел на него, и Сулейман спросил:

— Ты мой друг. Как ты посмотришь на то, если я снова женюсь?

На что Атрис дал простой ответ:

— Ты намерен избавиться от Фатхийи?

— Совсем нет. Она останется на самом почётном месте.

Атрис засмеялся и сказал:

— Тебе же известно, учитель мой, что я только что женился в третий раз!

— Мужчины не отвергают друг друга из-за женщин, однако тут есть одна проблема…

Атрис улыбнулся:

— Новая жена из высшего класса?

Сулейман испуганно пробормотал:

— Эта тайна уже настолько распространилась?

— У любви всепроникающий аромат…

— А что говорят люди?

— А какое нам дело до людей?

— А харафиши?‌ Что они-то скажут?

Атрис импульсивно ответил:

— Да будут прокляты эти харафиши! Зато твои верные последователи радостно отпляшут…

Сулейман мрачно оборвал его на полуслове:

— Ты заблуждаешься в своих представлениях, Атрис. Сулейман Ан-Наджи не изменится…

Сияние сошло с лица его собеседника, и он сказал:

— И госпожа будет делить с Фатхийей её подвал?

— Каково бы ни было решение, Сулейман не изменится… Правда в том, что вы все недовольны справедливостью так же, как и знать!

— Учитель, кто ещё из других кланов был доволен такой жизнью, какую ведём мы?

Сулейман настойчиво повторил:

— Сулейман никогда не изменится, Атрис!

Саид Аль-Факи передал желание Сулеймана господину Ас-Самари, и тот с радостью тут же согласился. В глубине души Ас-Самари презирал возницу повозки и его происхождение, однако жаждал породниться с могучим правителем клана, повелителем переулка и угнетателем богачей. Единственное, что он попросил, так это выделить своей дочери флигель в его доме, пока он не построит ей другой, подходящий, на что Сулейман возражать не стал. Фатхийя была как громом поражена, плакала, однако смирилась со своей участью. Богачи и знать веселились, харафиши опасались, предчувствуя что-то недоброе, но Сулейман заявил, что он никогда не изменится.

Весь переулок стал свидетелем такой свадьбы, подобно которой доселе не видывал.

Таким образом, глава клана Сулейман и представитель знати Ас-Самари породнились семейными узами, о чём шейх переулка Аль-Факи сказал:

— Да будет благословен этот союз между кланом и знатью.

Карман его наполнился вознаграждением за усилия, хотя Сулейман и объявил, что не изменится. Однако у жизни появился новый вкус, а облака наполнились райскими водами. Сулейман сказал себе, что среди женщин есть такие, кто похож на молодой свежий сыр, а есть такие, кто похож на сливочное масло и сливки. Прекрасный аромат опьянил его. Лоснящуюся кожу умащивали маслом, слух его ласкали нежные нотки. Мир его наполнился кокетливым изяществом. Проводя в доме Ас-Самари лишь считанные дни в течение каждой недели, он познал приятный вкус семейных собраний, тепла постели, мягкости одежды, пара от горячей воды в просторной ванне, занавесок, подушек и думок, картин и разноцветных украшений, ковров и паласов, ювелирных изделий и драгоценных камней, и что важнее всего, — вкус роскошной еды, разных видов мяса, чарующих сладостей… Глава клана пришёл в замешательство, поразившись тому, как такой восхитительный рай мог существовать где-то на задворках аскетичного переулка. Снаружи он сохранял свой привычный вид и продолжал заниматься своим скромным трудом. В глазах всех жителей переулка он был облечён по-прежнему истинным величием. Но вместе с тем, он начал ощущать новые ветры, что бушевали посреди спокойной атмосферы, и разлетающиеся в стороны искры, что вот-вот разожгут повсюду пламя пожара. Зоркие взгляды изобличали то, что так прочно закрепилось в его желудке — вкуснейшую еду и напитки. Вокруг его потаённого рая стали расходиться слухи и шептания, особенно со стороны его помощников и последователей. И он впервые был вынужден распределить между ними ради праздников и торжеств средства, полученные за счёт отчислений под покровом тщательно скрываемой тайны. И всё это — без заметного ущерба для харафишей и бедноты. Делая так, он почувствовал, что совершает свою первую ошибку на презренном скользком пути вниз, понемногу отклоняясь от пути Ан-Наджи. Его потрясло то, что он живёт в неге и роскоши в доме Ас-Самари, в то время как Фатхийя с дочерьми прозябает в унылом, сером существовании. И тогда его рука ещё раз распростёрлась над полученными отчислениями и осыпала его людей немногочисленными подарками, скользя на ещё одну ступень вниз по ненавистной дорожке. Он продолжал утешать себя:

— Это лишь ненамного затронет права харафишей и бедноты…

Его диалог с самим собой на этом не закончился, а небосклон жизни не прояснился от пятен и мути. Санийя принялась настаивать на том, чтобы он перестал заниматься своей профессией и нанял кого-нибудь возить повозку. Он гордо отказался и попытался проявить свою власть как человек могучий и сильный. Она же продолжала любить его и делать вид, что покоряется его воле, оставив необузданной, незаметно просачивающейся силе любви делать своё дело. И каждый раз, как Сулейман чувствовал, что меняется, он решительно говорил себе:

— Я не изменился и никогда не изменюсь…

За обеденным столом в доме Ас-Самари он собрался лицом к лицу с представителями знати квартала. Когда-то они сторонились его из-за того, что боялись или предпочитали спокойную и благополучную жизнь. Сейчас же они уставились на него в доверии, как посетители смотрят на льва в зоопарке. Они обменялись тостами; кровь смело побежала по жилам; появились проблески надежды. И вот наконец владелец караван-сарая сказал:

— Возможно, вы полагали когда-то, что мы подчиняемся вам только из-за вашей силы. Но разве вы не знаете, мастер, что справедливость имеет свою цену, уважаемую в конечном итоге и тем, кто получает от неё прибыль, и тем, кто терпит ущерб?!

Сулейман вопросительно пробормотал:

— И кто же терпит ущерб?!

— С вас достаточно и того, что вы оградили нас от ненависти, зависти и краж!

Тут своё слово высказал торговец кофе:

— Однако в вашей всеобщей справедливости мы обнаружили некоторое угнетение.

Сулейман нахмурился и переспросил:

— Угнетение?

— Да, угнетение себя и своих последователей.

— Какое же угнетение в том, чтобы получать свою долю полностью и дать им получить свою? — спросил аптекарь.

Его тесть Ас-Самари заметил:

— Разве ты не проливал кровь, защищая нашу честь?

Торговец зерном сказал:

— Предводитель клана и его люди — знатные особы, или просто так должно быть?

Сулейман возразил:

— Нет. Ни мой отец, ни дед так не делали…

— Если бы ваш дед не поселился в особняке Аль-Баннана, наш переулок так и не узнал бы значения счастья и радости, — заметил владелец караван-сарая.

Сулейман настаивал:

— Он был скорее великим предводителем клана, чем знатной особой…

— Предводитель клана создан для того, чтобы быть знатным, и да проклянёт меня Аллах, если я лгу или пристрастен в своих словах! — ответил ему владелец караван-сарая.

Сулейман рассмеялся, охваченный теплом от вина…

Санийя родила ему сначала Бикра, а затем Хидра, и Сулейман смог наконец насладиться тем, что считал подлинным отцовством. За это время был построен дом для Санийи. Сулейман был счастлив всё то время, что проводил в нём, — ровно настолько же, насколько тяготился, когда ему приходилось возвращаться в подвал Фатхийи. Санийя полностью завладела его сердцем, равно как и её дом, что захватил власть над его желаниями. По прошествии времени она незаметно внедрилась и в его сознание, словно действенный наркотик. Он перестал трудиться, взяв на это место одного из своих подручных. Он также стал брать ещё больше средств из отчислений на себя и своих помощников. Его клика начала строить свои дома, возвышающиеся рядом с домами знати, пока наконец совсем не оставила и не забросила свой простой труд. Доля отчислений для бедных и харафишей уменьшилась, хотя они и не были лишены её.

Светлое лицо переулка изменилось, и люди начали спрашивать друг у друга, где же эпоха Ашура? Где искренность Шамс Ад-Дина? Его последователи были готовы дать ответ вопрошающим, угрожая тем, кто высказывал негодование.

Санийя растила Бикра и Хидра в роскоши и неге. Когда они немного подросли, она отправила их в кораническую школу и готовила к тому, чтобы заниматься торговлей. Ничто не предвещало того, что хотя бы один из них когда-нибудь займёт место своего отца. Когда они повзрослели, она открыла им магазин для торговли зерном, и таким образом, оба они стали знатными торговцами…

Сулейман избегал борьбы, если находил возможность, отдав в итоге предпочтение заключению союза с кланом Хусейнийя, дабы самому избежать столкновений и вызовов. Переулок перестал быть доминирующим центром, которым он был со времён Ашура Ан-Наджи.

И лицо, и тело гиганта изменилось: теперь он носил просторный кафтан-аба и тюрбан, использовал двуколку для показательных поездок. Он полностью забыл себя, столько выпивая, что вино свело его с пути, располнел так, что лицо его теперь напоминало купол минарета, а двойной подбородок свисал подобно мешку заклинателя змей.

Однажды шейх Саид Аль-Факи зашёл к нему, чтобы поздравить его с каким-то праздником, и сказал:

— Пусть все ваши дни будут праздничными, мастер Сулейман…

Оба брата — Бикр и Хидр — отличались внешне. Бикр пошёл в мать, госпожу Санийю, красотой и нежностью, и всегда выглядел приветливым и горделивым. А Хидр, несмотря на всю свою красоту, унаследовал от отца точёные скулы и рост, но не гигантское тело. Он был более склонен к мягкости. Возможно, он и уступал брату в горделивости, но его никак нельзя было назвать скромным. Воспитываясь в доме Ас-Самари, они научились возвышенным манерам в жизни, замечательным привычкам и элегантной учтивости. Свой родной квартал они знали только с высоты балконов, а их ноги никогда не ступали на его вымощенную камнями мостовую. Своим магазином они управляли из роскошной комнаты, в которой встречались лишь с крупными торговцами, оставив все ежедневные операции с клиентами своим подчинённым. Они не понимали своего отца, несмотря на то, что видели его лишь в самом пышном виде, и не были удовлетворены тем, что он был предводителем клана, не питая к тому достаточного уважения. Они даже не понимали, что если бы не влиятельность их отца, их торговля не была бы такой успешной, а работники и другие торговцы лишь потешались бы над их коммерческой наивностью. Свой опыт и мастерство они приобрели в наиболее счастливых и благоприятных обстоятельствах, о которых им ничего не было известно.

Однажды вся семья сидела возле печи, отделанной серебром, в гостиной. Пятый месяц по коптскому календарю — туба — восседал на своём ледяном троне, а мелкий моросящий дождь затянул с самого раннего утра. Сулейман поглядел на своих изящных сыновей, облачённых в домашние бархатные кафтаны, и с улыбкой сказал:

— Если бы Ашур Ан-Наджи видел вас сейчас, он бы отрёкся от вас и снял бы с себя всякую ответственность за вас двоих…

Глядя на сыновей с любовью и восхищением, Санийя ответила:

— Даже короли им завидуют!

Сулейман мрачно произнёс:

— Они твои сыновья, ни один из них не желает занять моё место.

Она поспешила спросить его:

— А с чего ты взял, что я хочу этого для них?

Он сухо спросил:

— Ты не уважаешь главенство кланом?

Она ловко увильнула:

— Я уважаю клан, как и уважаю его главу, но мне ненавистно подвергать своих сыновей всем этим опасностям…

Сулейман спросил себя, к чему сейчас ссориться?… Что осталось от той поры?… Его старшие дочери вышли замуж за харафишей, а младшая, повзрослевшая в то время, когда он стал «знатным», вышла замуж за почтенного господина, и её потомство будет столь же чужим, как и её собственный отец. Совесть его поддалась покою и комфорту, а алчное тело — потоку искушений и злоупотреблений. В таких условиях противостоять этому было бы посмешищем.

Бикр сказал:

— Однако мы тут обнаружили, что наш предок Ашур Ан-Наджи любил жить в роскоши!

Сулейман гневно спросил его:

— Да кто ты такой, чтобы понимать мастера Ашура?

— Так ведь говорят, отец…

— Ашура может понять только тот, чьё сердце воспламенено священной искрой…

— Разве он не завладел домом Аль-Баннана?

Сулейман вызывающе ответил ему:

— То было чудом, привидевшимся ему во сне, а также заветом.

Опрометчиво и дерзко, Бикр возразил:

— Он мог сбежать от холеры и без всякого сна…

Кровь хлынула в лицо Сулеймана:

— И ты вот так отзываешься об Ан-Наджи?

За какой-то считанный миг знатный господин превратился в дикого зверя, словно мифический Ашур Ан-Наджи воскрес из мёртвых. Санийя вздрогнула, и резко сказала сыну:

— Твой прадед был святым человеком, Бикр…

Отец закричал на него:

— Ты же не годишься ни для какого благородного дела!

Он поднялся и оставил их, уйдя в свою комнату. Санийя сказала Бикру:

— Никогда не забывай, что ты — Бикр Сулейман Шамс Ад-Дин Ан-Наджи!

Хидр пробормотал:

— Да.

Всё ещё под воздействием гнева отца, Бикр сказал:

— Но я ведь ещё и торговец из рода Ас-Самари.

Санийя решила женить своего первенца. Ей нравилась Ридвана, дочь хаджи Ридвана Аш-Шубакши, аптекаря-травника, и она посватала её. Бикр прежде никогда не видел её, но он доверял свидетельству матери.

Ридван Аш-Шубакши был очень богат и имел многочисленное потомство, увлекался музыкой и пением. Ридвану выдали замуж за Бикра, выделив молодым целый флигель в доме.

С женитьбой Бикра в дом вошла новая красавица. Бикр обрадовался ей и полюбил её сразу же после первой брачной ночи. Она обладала синими глазами и золотистыми волосами, была стройной и высокой. Единственное, что время от времени раздражало в ней Бикра — что она была одного с ним роста, и становилась даже выше, если надевала туфли на высоких каблуках. Мать с другой стороны успокаивала его:

— Ты обнаружишь, что она способна и располнеть, и со временем станет такой же полной, как и её мать, с позволения Аллаха…

Молодая невестка была столь застенчива, что никому не смотрела в лицо, однако со временем она стала открывать для себя новое окружение и острым взглядом рассматривать своего гигантского свёкра и Хидра, брата мужа, как и всё остальное. Хидр однажды сказал матери:

— Невестка всё никак не обоснуется здесь.

Мать с улыбкой сказала:

— Она это сделает, когда родит. Я знаю девушек подобного сорта — из богатых семейств. Не хотел бы и ты, чтобы я сосватала тебе подобную невесту?

— Не раньше, чем мне будет двадцать, — ответил ей Хидр.

И глядя на персидские глаза, уставившиеся на него с ковра, подвешенного к стене, он добавил, слегка поколебавшись:

— И я предпочитаю золотистые волосы и голубые глаза…

Санийя вытянула перед его глазами свою угольно-чёрную косу и с улыбкой спросила:

— Являются ли по-прежнему повелителем времени чёрные волосы?!

Между Ридваной и Хидром завязалась братская дружба. Он помогал ей всякий раз, как Бикр отправлялся в деловые поездки. В это же время он познакомился с её младшей сестрой, Вафой. Она была миниатюрной, сияюще красивой, однако волосы её были каштанового цвета, а глаза — медового. Ему пришло в голову, что Ридвана так или иначе пытается предложить ему её в жёны, и он испугался, что его отказ рассердит её. Однажды мать спросила его:

— Тебе нравится Вафа?

Он решительно ответил:

— Она замечательная девушка, но не для меня…

Мать с сожалением пробормотала:

— А я считаю её и впрямь замечательной…

Тут он заявил матери:

— Я боюсь, что Ридвана рассердится, если узнает…

Мать ответила:

— Ридвана гордая, она не выставляет сестру на продажу. А брак — это наша удача и судьба…

Бикр уехал в деловую поездку на несколько дней.

А когда вечером того же дня Хидр вернулся из магазина, то застал Ридвану, которая стояла при входе в свой флигель. Они поздоровались. Когда он хотел уйти, она сказала ему:

— Я хочу кое в чём с тобой посоветоваться…

Он последовал за ней в гостиную и сел на диван. Она села напротив него в кресло и принялась молча смотреть на него, словно не зная, как начать разговор. В воздухе повеяло запахом дурманящих благовоний, и он прислушался к шёпоту тишины. Чтобы подтолкнуть её к разговору, он сказал:

— Я готов проконсультировать тебя…

Она не ответила, но когда заметила, что ожидание его затянулось, сказала:

— Я даже не знаю, что сказать. Тебе разве так быстро надоело быть со мной?

— Нет, совсем нет. Я здесь, чтобы помочь тебе.

Она смутно ответила:

— Мне больше ничего и не нужно…

Он ждал, чувствуя волнение в лучах её сияющих глаз. В голове его роились предположения. Может быть, случилось что-то, что он упустил из виду, не придав тому значения? Или она собирается сделать какое-то смущающее предложение? Он сказал:

— Я в твоём распоряжении.

Она ответила каким-то странным голосом:

— Тебе не знакома ситуация, в которой я нахожусь, и потому тебе простительно то, что ты так спешишь…

— Позволь мне успокоить тебя…

— Возможно ли это?

— Почему нет?… Должно быть возможно.

Она спросила, избегая его взгляда:

— Ты когда-нибудь пробовал вкус поражения в своей жизни?

— Нет, не думаю. Но о каком поражении идёт речь? От врага?

— У меня нет врага. Это поражение изнутри.

Он в смущении покачал головой, и она сказала, на этот раз уже более смело и ясно:

— Поражение, что человек терпит от самого себя, принимает своё разрушение, если хочешь…

Он нахмурился:

— Боже упаси… Будь со мной откровенна, я тебе как брат…

Она решительно прервала его:

— Нет, мои братья в другом доме…

— Но я тоже твой брат…

— Нет. Но почему бы тебе не послушать всё с самого начала?

Он разгорячённо ответил:

— Я весь внимание.

С явным волнением она начала:

— Это случилось ещё тогда, когда я была девчонкой и жила в доме отца — однажды я увидела тебя, потом видела время от времени ещё несколько раз, и слышала, как говорили, что ты — сын главы клана, Сулеймана Ан-Наджи.

Он молча кивнул головой, получив в то же время какое-то неясное, тревожное послание. Ридвана же продолжала говорить:

— Я никогда не видела Бикра. Так уж получилось. Я не знала даже, что он твой родной брат. Никого нельзя ни в чём винить…

Тревожные предупреждения усилились. Страхи витали в наполненном ароматами благовоний воздухе. Перед ним предстали лица матери, отца, Бикра… Явилась вся семья, чтобы послушать удивительный рассказ…

— Почему ты ничего не говоришь?

— Я слушаю.

Она смущённо рассмеялась:

— Но мой рассказ уже кончился.

— Я ничего не понял.

— Ты не хочешь понять.

— Нет, наоборот, — сказал он со скрытым отчаянием.

Глядя на него хитрым дерзким взглядом, она сказала:

— Тогда я, подражая тебе, скажу лишь, что однажды моя мать рассказала мне, что госпожа Санийя Ас-Самари попросила мою руку для своего сына.

Она подняла глаза на потолок, так что шея её, длинная и белая, как серебряные канделябры, вытянулась. Что-то в нём закричало, что такая пленительная красота создана для того, чтобы убивать, и что это горе тяжелее, чем сама земля, и более всеобъемлюще, чем воздух, и что человек сможет свободно вздохнуть, лишь убежав от неё. Она призналась ему со сладкой, нежной покорностью:

— Так тяжело мне было скрыть свою радость!

Затем таким тоном, будто напевая песню:

— У меня и сомнений не возникло, что это ты!

Он вздрогнул, но продолжал хранить молчание, а она смело точила его взглядом:

— Вот и вся моя история. Ты понял?

Он дрожащим голосом заговорил:

— Тебе повезло, что тебе достался лучший из двух братьев.

С мягкой настойчивостью она сказала:

— Ты всего-лишь прислушиваешься к голосу страха…

— Это голос безопасности.

— Ты всегда был приветлив со мной.

— Да, конечно, ведь ты — жена моего любимого брата.

Она встала и изящно подошла к нему, слегка наклонившись, так что её аромат овладел им, и сказала:

— Расскажи, что чувствуешь в глубине сердца.

Он испуганно встал и тихонько отошёл от неё подальше:

— Я был с тобой откровенен во всём.

— Ты просто боишься!

— Нет.

— Ты боишься брата, боишься отца, боишься себя.

— Перестань мучить меня.

— У стен нет ушей и глаз…

Он бросился к двери, пробормотав:

— Прощай…

Он покинул гостиную со слепыми глазами, разумом и сердцем.

Хидр избегал видеться с ней. Даже обедал он в своём магазине, отговорившись, что и ужинать будет вне дома по вымышленному приглашению. Санийя ничего не заметила, и эти несколько часов в доме Ас-Самари прошли спокойно и мирно.

Печаль и тревога бушевали в сердце Хидра. Что ему делать? Он остался один, покинутый всеми, со своей проблемой, о которой ему даже не с кем посоветоваться. Душа толкала его покинуть этот переулок, но вот только куда ему идти? И под каким предлогом? У него были свои принципы, и Сулейман издавна говорил, что он пошёл в своего деда, унаследовав дух Ан-Наджи, хотя ему и не хватало силы и авторитета последнего, в отличие от брата Бикра, который любил свою торговлю со всеми рисками и возможностями.

Он страдал, но при этом ничего не делал, уныло и неуверенно уступив судьбе.

Когда Бикр вернулся из своей поездки, то направился сначала в магазин, прежде чем идти домой. Хидр тепло встретил его. Бикр ликовал, сияя от успеха, и сказал:

— Прибыльная сделка, хвала Аллаху…

Хидр улыбнулся в знак приветствия, и Бикр спросил его:

— Как идут дела?

— Замечательно…

И тут он снова спросил:

— Ты не такой, как обычно. Что с тобой?

Хидр содрогнулся, и придумал в качестве отговорки лёгкое недомогание. Как после всего этого они снова могли ладить друг с другом? Он записал детали сделки в канцелярскую книгу, но мысли бились в его голове. Выдать ли ему секрет — это преступление — или сохранить его от него — но тогда и это тоже преступление. Как ему спрятаться?! Бикр встал и сказал:

— Я утомился. Мне лучше пойти домой…

В этот момент Бикр и увидит Ридвану. Тогда же Хидр понял, как ошибался, что оставался в магазине. Как встретит его брата эта дерзкая красавица? Сможет ли она играть роль соскучившейся, ожидающей его жены? Подойдёт ли к нему с тем же горящим взором и разогретая страстью, которым наградила и его? Опустится ли занавес над этим порывом прошлого, и потечёт ли снова жизнь по своему привычному руслу?

Или она отдастся слабости и скрытым эмоциям, притворившись больной?… Распространится ли порок на новую супружескую жизнь, спутав и омрачив все дела? Все мускулы его вздрогнули, он пробормотал сам себе:

— А ещё она может и отомстить!

Вот Бикр спросит её, как дела, и она, плача, ответит ему:

— Твой брат — предатель.

Такая ложь опережает зло!

Но погоди. Почему она не сообщила свёкру, либо, по крайней мере, свекрови? В любом случае, ей-то как раз удастся найти того, кто ей поверит, а вот ему — нет.

Нет, она хитрая и дерзкая. Она притворится печальной и загадочно скажет:

— Мы бы хотелось, чтобы мы жили подальше от этого дома!

Бикр спросит о том, что её угнетает, а она нахмурится и не ответит. «Ты поссорилась с моей матерью? Или с моим отцом?» Нет. Нет. Останется один лишь Хидр. «Разве Хидр не помогает тебе?» Но она не может даже слышать его имя. Какую же ошибку он совершил? А затем раскроется вся правда, словно чернота ночи под небесами, что заволоклись тучами. Тогда эта хитрая красавица прибегнет к сочинению того, во что либо поверят, либо нет, но в любом случае это оставит свой неизбежный отпечаток. Она не будет откровенничать с ним, ибо самое большее, что она расскажет, будет то, что ей не нравится, как смотрит на неё его брат, отчего ей неуютно, и потому она желает жить подальше от дома Ас-Самари!

Как ему защитить самого себя? Разрушить счастье брата и поругать честь семьи? Или сбежать, взяв всю вину на себя?

Однако возможно ли, что все эти его фантазии были чистой воды тревожными мыслями, под которыми не было основания?! И что они в этот самый момент просто наслаждались радостями любви после его возвращения?!

Тут он услышал звук гулких напряжённых шагов. И увидел Бикра, вошедшего через дверь и дрожащего от гнева.

Бикр заорал:

— Ты подлый ублюдок!

Он набросился на него словно дикарь и принялся наносить ему удар за ударом, но тот не отвечал на них. Из губ и носа Хидра сочилась кровь, но он по-прежнему не отвечал. Бикр закричал:

— Тебя парализовал позор?

Хидр отступил назад, спросив:

— Да что с тобой?

— Ты и впрямь как будто не знаешь?

— Я ничего не понимаю…

Тогда Бикр заорал:

— Ты желаешь жену своего брата!

Хидр воскликнул:

— Это же безумие!

Брат снова набросился на него, пока в дверной проёме комнаты не собрались прибежавшие на крики работники магазина. Перед самим магазином в переулке также стала подтягиваться толпа.

Издалека послышался ревущий голос Сулеймана Ан-Наджи.

Толпа рассеялась, а работники разошлись по своим местам. Сулейман закричал:

— Если поднимется хоть одна рука, а отрублю её…

Бикр отступил назад, а Хидр принялся вытирать кровь носовым платком. Бикр сказал:

— Он предатель и заслуживает того, чтобы ему преподали урок!

— Я не желаю слышать ни единого слова здесь!

Он гневно перевёл взгляд с одного брата на другого и приказным тоном заявил:

— Следуйте оба за мной…

И прошёл к дверям подобно раненому льву…

Все они стояли перед ним: Бикр, Хидр, Ридвана, Санийя. Он грубо закричал:

— Я хочу правду!

Но никто не произнёс и слова, и тогда он снова закричал:

— Горе тому, кто скроет хоть что-то!

Он бросил резкий взгляд на Ридвану и скомандовал:

— Говори, Ридвана.

Но она зарыдала, и он с досадой воскликнул:

— Я не люблю слёз!

Всхлипывая, она пробормотала:

— Я говорила только, что хочу жить подальше отсюда…

— Само по себе это ничего не значит…

Бикр сказал:

— По её рассказу я понял, что ей ненавистно жить в этом доме рядом с Хидром.

— Почему?… Мне нужна конкретная правда.

Бикр ответил:

— Вся правда предстала передо мной и без деталей.

Сулейман закричал:

— Правда есть правда, она нужна мне для того, чтобы выполнить свой долг.

Затем он поглядел на Ридвану и приказал:

— Говори всё как есть, без утайки…

Но она снова разразилась рыданиями, и он махнул рукой в раздражении. Затем повернулся к Хидру и сердито спросил:

— А что ты сделал?

Хидр пробормотал:

— Ничего, клянусь Аллахом, свидетелем своим…

— Я хочу знать всю правду, ведь такая буря не разразится просто так, без всякой причины…

Тут в разговор вмешалась Санийя:

— Это какое-то недоразумение, ничто иное…

Сулейман резко оборвал её:

— Замолкни!

Она в отчаянии взмолилась:

— Это же шайтан незаметно затесался между нами!

Сулейман гневно ответил ей:

— Шайтан может затесаться, только если мы сами разрешим ему это…

Санийя завопила:

— Над нами нависло проклятие!

— Пусть проклятие падёт на того, кто этого заслуживает! — ответил Сулейман.

Тут Хидр внезапно покинул гостиную, и Сулейман прокричал ему вослед:

— Вернись, сын!

Однако он уже исчез, и Бикр воскликнул:

— Отец, разве вы не видите, что он сбегает?

Вставая с места, Сулейман заорал:

— Вот ты и признаёшься, преступник?

Но он не вернулся, и никто не отправился за ним вдогонку.

Теперь скандал, произошедший в семействе Ан-Наджи, был у всех на устах. Харафиши жалели об ушедшей прекрасной эпохе Ан-Наджи, считая, что всё выпавшее на долю Сулеймана и его сыновей, было справедливым возмездием за уклонение с правильного пути и предательство. Они говорили, что Ашур был угодником Божьим, которому сам Аллах помог посредством сна и спасения, почтив как живым, так и мёртвым. Недоброжелатели же говорили, что всё их потомство беспутное, происходящее от такого же беспутного начала, в которым и были-то одни воры, да распутники.

Сулейман воспринимал всё это со свирепостью, вновь изменившей его личность. Он ходил вдоль и поперёк переулка своим гигантским, тучным телом, поджидая любого подвоха, пока его наконец не стали бояться даже самые близкие соратники. Видом своим он больше не напоминал главу клана: он расслабился, стал вялым, пристрастившись к выпивке, роскоши и неге. Пузо его раздулось, зад свешивался, а из-за обильной еды он засыпал, бывало, сидя в кафе.

Однажды утром Сулейман Ан-Наджи стоял и беседовал с шейхом переулка Саидом Аль-Факи посреди грязи, скопившейся по бокам улицы после ночного дождя. Саид Аль-Факи сказал ему:

— Поистине, Аллах испытывает своих верующих рабов…

Сулейман хотел было прокомментировать его слова, но внезапно вытаращил глаза, уставившись в лицо врага, вот-вот готового напасть на него из неизвестности, и обрушился на землю подобно минарету. Попытался несколько раз встать, но всё напрасно. А затем сдался на милость некоего подобия сна. Саид Аль-Факи и остальные поспешили к нему, он же издавал какие-то непонятные звуки, однако говорить уже не мог.

Сулеймана Ан-Наджи перенесли в дом госпожи Санийи Ас-Самари словно беспомощного ребёнка.

Паралич обрушился на часть его тела, и он бессильно лежал в постели… Всякому, кто видел его, становилось понятно, что Сулейман Ан-Наджи превратился в ничто. Фатхийя и дочери считали его чужим. Санийя же грустно и терпеливо ухаживала за ним, постоянно бормоча:

— Над нами нависло проклятие!

Прошло несколько лет, прежде чем он смог двигаться. Он вновь научился передвигаться, таща половину своего тела, опираясь на две клюки. Развлечением ему служило сидение перед домом или в кофейне. Он произносил одно-два слова, да бросал вокруг себя отсутствующий взгляд, но смысл вещей от него ускользал.

Атрис занял место Сулеймана в клане. Поначалу он был верен ему и даже навещал его… Он полностью выдавал ему его долю из отчислений и умело управлял кланом, говоря ему:

— Вы наш господин и корона на нашей голове…

Но затем обязанности руководства кланом отвлекли его от посещений больного — так он говорил, — и в дом Ас-Самари он захаживал только ради того, чтобы отдать Сулейману причитающуюся ему долю отчислений. Вскоре после этого он объявил себя главой клана и забрал себе долю Сулеймана, не встретив недовольства ни одного из помощников. Напротив, они даже питали надежду, что с его помощью освободятся от последних считанных обязательств, которых придерживался Сулейман в отношении харафишей.

Очень скоро клан вернулся к тому положению, что существовало ещё до эпохи Ашура Ан-Наджи: контроль над переулком вместо служения ему. Единственная служба, которую выполнял клан — это защита себя от остальных кланов. Но и в этом плане Атрис был вынужден заключить перемирие с некоторыми из своих врагов, и союз — с другими. Даже собираемые отчисления он заплатил клану Хусейнийя, дабы избежать заведомо проигрышной для себя битвы. Чем больше его презирали за пределами переулка, тем больше он творил беззаконий в переулке, и тем заносчивее становился с его жителями. Он пренебрегал собственной сестрой Фатхийей, женился и разводился не раз, вместе со своими людьми завладел всеми отчислениями, при этом осыпая харафишей бранью и наказаниями, а знать разжаловал, по словам шейха Саида Аль-Факи, до такой степени, на какую их понизил сам Всемогущий Аллах.

Сулейман Ан-Наджи не только потерял главенство над кланом, но и самого себя. Он больше никем не был; исчезли все стимулы и смыслы. Цепляясь за ускользающую надежду на исцеление, он вопрошал аптекаря Ридвана Аш-Шубакши, тестя своего сына Бикра:

— Нет ли у вас лекарства от такого состояния, как у меня?

Но тот, скрывая своё презрение к нему, отвечал:

— Гомеопатия использовала всё возможное, что только могла…

Ридван Аш-Шубакши сказал себе: «Он желает вновь вернуть себе силы и контроль над кланом, да будут прокляты он и его семейство».

Сулейман обошёл всех угодников Божьих, всех святых — как живых, так и мёртвых, сообщая им по секрету свою надежду, и продолжал тащиться на своих двух клюках или неподвижно сидеть на кресле, словно горшок с варёными бобами. Пред ним предстала мудрая истина, которую он не знал прежде никогда: он сказал себе, что человек есть всего-навсего жалкая игрушка, а жизнь — только сон. Атрис полностью игнорировал его, как игнорировали и его люди, как и харафиши, которые без всякой жалости считали его главным виновником своих бед.

Затем несчастье проникло и в сердце его дома. Казалось, что госпожа Санийя испытывает недовольство, находясь рядом с ним. Она передала заботу о нём служанке и мрачно созерцала жизнь, впрочем, в той же мере, насколько и сама жизнь была сурова с ней. Она нисколько не забыла о своём сыне-беглеце Хидре. Её отношения с Ридваной охладились. Стала чаще отлучаться из дома, находя себе отдушину у соседей, отчего Сулейман испытывал чрезвычайные страдания, говоря себе, что солнце словно исчезло за облаками, и никто не испытывает великодушия к немощному человеку.

Однажды он заявил ей:

— Твоё отсутствие в доме стало переходить все границы.

Она же в ответ сказала:

— От него больше ничего не осталось.

Ему часто приходила в голову мысль дать ей развод, однако было и опасение того, что в доме Фатхийи он не найдёт того покоя, который ему был необходим. Потому он терпеливо глотал унижение и презрение.

Как-то в кафе компанию ему составил шейх Саид Аль-Факи. Он приветливо глядел на него, но в сердце было полно затаённой старой обиды. Дружеским тоном он сказал:

— Мастер Сулейман, нам так тягостно видеть вас в таком состоянии…

Тот уставился на него бессмысленным взглядом, и шейх продолжил:

— Но как ваши друзья мы обязаны быть правдивыми и искренними с вами…

Чего хотел этот человек?

— Моё мнение состоит в том, мастер, что вам следует развестись с госпожой Санией.

Веки его задрожали, руки затряслись. Саид же заявил:

— Это мой вам совет как старого друга…

Сулейман пробормотал:

— Зачем?

Шейх лишь произнёс в ответ:

— Больше я не добавлю ни слова…

Его реакция не была более столь выразительной. Боль его стала какой-то абстрактной. Когда он смеялся, то не чувствовал радости, а когда плакал — не испытывал печали. Но развод необходим. Ему предстоит пройти этот путь до конца — до тупика.

Из кафе он отправился в дом, который арендовал для Фатхийи сразу после того серьёзного переворота в его жизни. Он вызвал официального представителя властей и развёлся с госпожой Санией. Бикр встревожился и заявил ему:

— Так не должно было случиться…

Отец сказал:

— Теперь ты должен заботиться о своей матери, Бикр!

Бикр закричал:

— Следует вырвать языки сплетников!

Они разошлись почти как враги. Сулейман стал тратить то, что накопил, говоря:

— Да сделает Аллах так, чтобы смерть моя пришла до того, как руки мои дотянутся до Бикра…

В течение всего этого времени торговые и финансовые дела Бикра шли в гору. У него появились дети от Ридваны: Ридван, Сафийя и Самаха. Развод матери потряс его, а до ушей его дошли болезненные слухи, так что ему пришлось поговорить с ней о её поведении и обо всём происходящем вокруг этого. Санийя разозлилась и послала проклятия всему переулку, заклеймив его позором, продолжая творить всё, что хотела, без всякой удержи и запретов.

Ко всему этому Бикр забеспокоился о своей супружеской жизни. Он никогда не чувствовал, что обладает Ридваной, хотя и не переставал самоотверженно любить её. Она же не была ни послушной, ни понимающей его, ни внемлющей ему. В ней сидел гнев, неизвестно откуда взявшийся и со временем только усилившийся. Она получала всё, что хотела, но не была в ответ ни благодарной, ни счастливой. Мир делался невыносимым для него, если она была черства или враждебна с ним. Он становился безумным, если в голову ему приходила мысль о том, что её любовь к нему неподобающе слаба. Чего ещё ей не хватает? Чего она хочет? Разве он — не идеальный муж? Он сторонился всего того, что вызывало у неё гнев, однако её могло спровоцировать что-то совсем неожиданное. Их совместная жизнь, казалось, не оставляла никакого воздействия на неё, как и то, что у них были дети. Он словно носил в себе некую гнойную рану, портившую ему весь вкус от жизни.

— Ридвана, ты способна превратить этот дом в гнездо счастья…

Она загадочно ответила:

— Разве он им не является?

— Но ты пренебрегаешь моей любовью, Ридвана…

Она лишь досадливо заявила:

— Ты думаешь лишь о собственных удовольствиях, забывая о том, что я — мать троих детей…

— Мне недостаёт тепла в награду за мою огромную любовь, — сказал он с сожалением.

Она засмеялась и вяло сказала:

— Ты жадный. Я и так делаю всё, что в моих силах…

Страдания и несчастья его пополнил разрыв прежде хороших отношений между его женой и матерью. С исчезновением Хидра Санийя изменилась, а Ридвана быстро ответила на это не самым лучшим, а скорее худшим образом. Обе питали неприязнь друг к другу и однажды сильно поссорились, так что Санийя резким, обвиняющим тоном сказала невестке:

— Сердце подсказывает мне, что Хидр ни в чём неповинен.

Ридвана ещё более яростно заявила ей в ответ:

— Вам лучше позаботиться о собственной репутации!

Санийя рассвирепела и швырнула в неё небольшой подсвечник, но промахнулась. А когда Бикр вернулся домой, то застал Ридвану кипящей от ненависти и гнева. Он направился к матери, чтобы упрекнуть её, но та сказала:

— Мой совет тебе как матери — разведись с ней.

Бикр был ошеломлён, а она язвительно продолжала:

— Она — злой бич, на который обрекли и твоего брата, и отца, и мать…

А затем уже более резким, визжащим голосом:

— Сам Иблис не мог сотворить такого, что сделала она, и даже ты сам, потомок великого Ан-Наджи, платишь отчисления оборванцам, которые служили ещё твоему отцу и деду…

Бикр сказал сам себе:

— Это и впрямь проклятие, нависшее над всеми нами…

Колесо дней крутилось без остановки, как и прежде. Старик Ас-Самари, отец Санийи, умер, и она получила от него в наследство неплохой капитал. Часть его выпросил себе Бикр, дабы увеличить собственный капитал, и она не стала ему препятствовать. Он пошёл по не знающему границ пути обогащения. От своих забот он избавлялся тем, что погружался в работу, влезая как в успешные авантюры, так и в рискованные спекуляции, пока жажда наживы не овладела им настолько, что подошла к грани безумия. Он копил деньги, словно строил крепость для защиты от смерти, скорби и своего потерянного рая. Он бросался в бой из затопленного укрытия посреди всех печалей и забот, бросая вызов боли и неизвестности. Бикр не отличался ни щедростью, ни жадностью. Вне родных стен он не тратил ни гроша, если тот не приносил ему прибыли, но дома он был словно море изобилия: преподносил в дар Ридване столько драгоценностей, что по весу они были равны её собственному, обновил мебель и обстановку в доме, приобрёл разные диковинки, отчего дом стал похож на музей. С тоской, что грызла его сердце, он говорил:

— О если бы можно было купить счастье за деньги!

Наступил день, когда Ридван Аш-Шубакши — отец Ридваны — был объявлен банкротом. Человеком он был расточительным, страстно увлекавшимся развлечениями, песнями, ночами, полными забав, потерял чувство умеренности в делах и скатился. Бикру выпал шанс доказать супруге-бунтовщице свою любовь и щедрость. Поэтому когда дом Аш-Шубакши был выставлен на продажу через аукцион, он приобрёл его за просто неприличную сумму, чтобы помочь тестю выплатить долги. Он устроил к себе в магазин Ибрахима Аш-Шубакши, младшего брата Ридваны, и сделал его своим помощником и поверенным в делах. Однако Ридван Аш-Шубакши так и не смог вынести такого удара и умер от сердечного приступа. Бикр проводил его как подобает его положению, устроив ему похороны, длившиеся три дня, надеясь, что после этого Ридвана изменит своё поведение или исправит нрав, однако она осталась такой же упрямой, и ничуть не смягчилась. Скорбь лишь усилила её вялость и антипатию, пока Бикр однажды не сказал самому себе:

— И день страшного суда её не изменит…

Тьма покрыла дом и весь переулок, когда его мать, Санийя, исчезла. Эту катастрофу он не мог отстранить. Вскоре ему стало известно, что она забрала все свои деньги и сбежала с молодым водоносом, за которого вышла замуж. Из-за подлинной катастрофы он опустил голову, умывая на этом руки, даже не удосужившись узнать, где она теперь, и скрывшись от всего своими реестрами и командировками.

Атрис, главарь клана, пришёл к нему и сказал:

— Я к вашим услугам, если вам что-то потребуется…

Ему был ненавистен один только его вид, но он замаскировал это признательной улыбкой и ответил:

— Спасибо вам, мастер, но пусть она делает, что захочет, Бог с ней…

Весь мир казался ему пепельно-серым, постепенно превращаясь в алый. Он задавался вопросом, почему мы так любим эту жизнь и так охотно за неё хватаемся, почему подчиняемся её резкой, суровой воле? Вправе ли земляные черви господствовать над нами? Да будет проклята фальшивая мистика Ашура Ан-Наджи! Да будут прокляты эти безумные дервиши, которые только и делают, что поют! Он также спрашивал себя:

— Была допущена одна огромнейшая ошибка, вот только где она?

В тот же вечер Сулейман Ан-Наджи послал за ним. Он вспомнил, что вот уже несколько месяцев не навещал его, и устыдился. С того момента, как его разбил паралич, прошло уже десять лет, и вот уже год он не вставал с постели. Фатхийя самоотверженно ухаживала за ним. Он отправился к отцу, поцеловал его руку, сел подле его ложа, извиняясь за то, что совсем забросил его из-за своих дел и забот. Сулейман сказал:

— Приблизился мой конец, Бикр.

Тот пожелал ему долгих лет жизни и хорошего здоровья. Сулейман ответил:

— Я три раза подряд видел во сне твоего деда, Шамс Ад-Дина Ан-Наджи, в течение трёх последних ночей…

— Это не значит ровным счётом ничего плохого, отец.

— Это значит всё. Он сказал мне, что эта жизнь ничего не стоит, даже если человек отдаст ей всю свою душу…

— Да помилует его Аллах, отец…

Сулейман с сожалением сказал:

— Что прошло, то прошло. Однако я должен спросить тебя: кто из твоих сыновей годится?

Тот понял, что отец имеет в виду главенство над кланом, и скрывая улыбку, ответил:

— Они уже не маленькие, но никогда не будут пригодны…

— А как насчёт сыновей твоих сводных сестёр?

— Не знаю, отец…

— Это потому, что тебе ничего о них не известно…

Он глубоко вздохнул и ответил:

— Я покидаю этот мир как узник… И оставляю тебя на попечение Того, Кто вечно Жив…

Той же ночью дух Сулеймана Шамс Ад-Дина Ашура Ан-Наджи покинул тело. И несмотря на его длительную изоляцию, на похоронах присутствовали все жители переулка, даже Атрис и его люди. Захоронен он был рядом с Шамс Ад-Дином. Скорбь заняла своё место в сердцах родных Ан-Наджи и харафишей. Переполненные сожалением воспоминания нахлынули на них.

Неожиданно поднялся всплеск новой, непривычной активности, нарушив потоки рутинных событий и гармонии, словно метеор, пронзивший тусклое небо.

Ридвана в изумлении задавалась вопросом: «Что делает этот человек?»

Нехарактерным жестом Бикр взял её за руку и повёл обследовать все углы их большого дома, этаж за этажом. На лице его лежала печать серьёзности и озабоченности, даже большей, чем можно было представить, словно он готовился к предстоящей поездке или важной деловой сделке…

— Что ты делаешь, ради Бога?…

Он не ответил и не улыбнулся, ведя её из комнаты в комнату, из гостиной в гостиную, из залы в залу, обходя по кругу редкостную мебель, предметы искусства, ковры, коврики, занавески, канделябры, светильники и украшения, заходя в спальни Ридвана, Сафии и Самахи.

Она раздражённо пробормотала:

— Я устала…

Он указал на зеркало, занимающее целую стену, обрамлённое в рамку из настоящего золота, и сказал:

— Оно не имеет себе равных во всей стране…

Затем указал на высоко подвешенную люстру огромных размеров, инкрустированную звёздами:

— Это одна из трёх, которые есть во всём нашем большом городе…

Следующим он указал на стеклянный купол в нише потолка, сиявший всеми цветами радуги:

— Его изготовляли и декорировали ровно год, и стоило это столько же, как обмундировать целую армию!

Потом он простёр ладонь в направлении гигантского ковра, покрывавшего пол в большой гостиной:

— А это доставили специально для меня из Персии!

Он с ещё большей похвалой отзывался о каждом шкафе, не упуская ни одной драгоценности, и пел им дифирамбы.

Тут Ридвана с вызовом выдернув запястье из его руки, спросила:

— Что случилось?

Он сложил руки на груди, пристально смотря на неё каким-то загадочным, странным взором, и сказал:

— Дело в том, что меня любит судьба.

— Что ты имеешь в виду?

— Судьба обожает меня, не оставляя меня ни днём, ни ночью, не давая сомкнуть глаз…

— Ты кажешься мне таким странным…

— Погляди на меня хорошенько, всмотрись в меня и изучай так долго, настолько сможешь. Я — целый мир, не больше, не меньше…

— Нервы мои больше не в силах это вынести…

Он впервые улыбнулся и сказал:

— Правда в том, моя дорогая, горячо любимая, избалованная, непокорная Ридвана, что Бикр Сулейман Шамс Ад-Дин Ашур Ан-Наджи — банкрот!

Она ничего не поняла. Отказалась поверить в невозможное, уперлась головой в шкаф. Весь мир предстал перед ней сейчас в образе женщины, что подмигивала ей левым глазом. Она готовилась сесть в повозку, чтобы унестись к небесным горам. Лицо Бикра казалось ей красивее, чем на самом деле, и невероятно несчастным. С губ её вырвался вопль, в тот же час преобразившись в некоего скорпиона.

Бикр пробормотал:

— Это правда, Ридвана.

Он увидел, как она постепенно переходит от состояния застывшей статуи к ошеломлению, и отчаянным, злым тоном воскликнул:

— Нет ни главенства над кланом, ни денег, ни счастья!

Во рту у неё всё пересохло, и еле слышно она сказала:

— Но как… Как это произошло?!

— Как случается сердечный приступ, скандал, смерть. Чему ты удивляешься? Это всего-лишь авантюрное предприятие, которое пошло не так, как надо!

Она страдальчески произнесла:

— Но ведь тебя всегда предупреждали против подобных авантюр!

Он состроил презрительную гримасу:

— Это те, которые ничего не знают и критикуют, восхваляют тебя и завидуют, да будут они прокляты…

На минуту воцарилось молчание. Призраки страха танцевали в воздухе. Несбыточные мечты рухнули, разбившись о стены твёрдой, мрачной реальности.

— И что теперь будет?

— Торговое предприятие будет конфисковано, всё имущество будет распродано на аукционе, а потом…

Он остановился, и она спросила:

— Что потом?

— Потом мы присоединимся к веренице нищих…

— Без сомнения, ты пытаешься напугать меня.

— Я пытаюсь разбудить тебя ото сна и вернуть к реальности, вот и всё…

Она воскликнула:

— Это возмездие за безумие и глупость!

Он насмешливо возразил:

— Это всего-навсего бизнес, невидимый партнёр в котором — судьба!

— Но ведь это ты рисковал, а не судьба!

— А ты всегда отрицала и отрекалась. Но рынку до этого нет никакого дела…

Из глаз её потекли слёзы:

— Теперь мне известно, как умер мой отец…

Он с горечью сказал:

— Как же ему повезло!

— А дети? Что будет с ними?

— Пусть спят мирным сном.

Привычная жизнь в переулке замерла, чтобы наблюдать за особенным аукционом имущества человека, который был самым богатым из всех богачей до того, как скатиться в пропасть банкротства. По солнечному лику мчались облака в последний день месяца амшир.

Бикр Сулейман Ан-Наджи стоял посреди толпы бывших партнёров, превратившихся в кредиторов. На губах их застыли дружелюбные улыбки, а по челюстям растекались бледные волны беспокойства и смущения в ожидании начала. Однако челюсти их раздулись в неминуемой решимости.

Саид Аль-Факи, шейх переулка, наклонился к уху Усмана Ад-Дарзи, владельцу бара, и язвительно спросил его:

— Интересно, почему это ему не приснился вещий сон, указывающий путь к спасению, как и его прадеду?

Владелец бара прошептал:

— Сны тех, у кого несварение желудка, бывают кошмарами.

За минуту перед созывом до их слуха донёсся звон колокольчика, произведший большой эффект. Взгляды присутствующих обратились к началу переулка и увидели приближающуюся повозку, в центре которой сидел мужчина. Интересно, это ещё один новый аукционист откуда-то из города? Повозка остановилась рядом с кружком, где выстроились остальные, и из неё вышел юноша в чёрной накидке и тюрбане: высокий и грациозный, не выглядевший незнакомым и чужим…

Сразу несколько голосов воскликнули:

— О Милостивый Аллах! Так это же Хидр Сулейман Ан-Наджи!

От одного к другому передавалась волна предвкушения. Бормотание и шушуканье разошлись резонансом. Саид Аль-Факи скрыл улыбку. Бикр побледнел и задрожал. А Хидр поднял руку в знак приветствия и радушно поблагодарил за ответное приветствие. Саид Аль-Факи сказал:

— Вы во-время приехали!

Усман Ад-Дарзи спросил его:

— Вы пришли, чтобы участвовать в торгах?

— Нет. Чтобы спасти то, что ещё можно спасти, — произнёс с сожалением Хидр.

Все заметили, что говорил он сильным, уверенным в себе тоном, а значит, в своём изгнании преуспел и разбогател. Кредиторы оживились, и кто-то произнёс:

— Да благословит Аллах ваши начинания…

Хидр предложил:

— Давайте отложим торги: может быть, нам удастся прийти к соглашению?

Но тут вмешался Бикр, который заорал:

— Нет!

Взгляды присутствующих в изумлении уставились на него. Он воскликнул, обращаясь к брату:

— Время никогда не сотрёт твоего преступления! Пошёл вон, и будь ты проклят, неблагодарный!

Тут отовсюду как капли дождя посыпались возгласы протеста. Состязаясь между собой в скачке по небу, тучи собрались, сгустившись над тёмно-коричневым шатром.

Хидр с мольбой сказал:

— Позволь мне выполнить свой долг.

Но Бикр неистово воскликнул:

— Разруха мне милее, чем спасение твоими руками.

Шейх Талба Аль-Кади, имам местной мечети, сказал:

— Непозволительно растрачивать то, что милостиво даровано небесами!

Но Бикр закричал:

— Он явился только ради того, чтобы позлорадствовать и отомстить!

Кредиторы окружили Бикра, успокаивая и уговаривая его, а шейх Талба Аль-Кади сказал:

— Давайте отложим аукцион, пока не придём к решению, о котором потом не будем сожалеть.

Бикр закончил рассказывать о произошедшем Ридване, затем посмотрел на неё и сказал:

— Вот и всё.

Он с пылким нетерпением ждал от неё комментариев, но она не находила, что сказать, ибо была смущена, а сопротивление её сломано. Она оказалась поймана в клетку его резкого, пытливого взгляда. Бикр спросил её:

— Что с тобой, почему ты не отвечаешь?

Однако она лишь ещё больше погрузилась в молчание, вновь обретя самообладание. Он же с иронией в голосе произнёс:

— Скажи мне своё мнение.

Избегая его взгляда, она взглянула на выложенные золотом слова «Бисмилла» в рамке на стене, и побуждаемая отчаянной волей, ответила:

— Что мне сказать, когда нашим детям грозит нищета?!

— Скажи откровенно мне своё мнение!

Некоторая часть её упрямства вернулась к ней:

— Я считаю, что он желает спасти репутацию Ан-Наджи!

Он гневно возразил:

— Нет, если бы репутация была для него важна, он не стал бы домогаться жены своего брата!

Она неловко пробормотала:

— Возможно, он стремится искупить свою вину.

— Тогда зачем ему жертвовать своими деньгами? — Тут он рассвирепел. — Значит, он хочет спасти тебя!

Она протестующе взмахнула рукой и резко ответила:

— Нет!

— Нет ещё ничего не значит!

— Я уверена, что он пытается спасти честь своей семьи!

Гнев его ещё больше усилился, и он закричал:

— Ты лжёшь!

Она разгорячилась:

— Не усугубляй всё!

— Позволь мне сомневаться во всём, даже в тебе!

Она заорала на него:

— Ты не в том состоянии, чтобы требовать отчёта!

— Я нахожусь в полном сознании. Человек может сойти с ума от всех этих благ, но он усваивает мудрую истину перед лицом банкротства и тяжких испытаний. А ты просто грязная шлюха, которая с вожделением смотрит на своего прежнего любовника!

Она завопила:

— Да ты лишился рассудка!

— Это просто чудо, что я его как раз и не лишился за всё то время, что прожил с тобой. Получал ли я от тебя что-то ещё, помимо неприязни, вероломства, отвращения и скрытой измены?… Я давал тебе всё, а взамен получал лишь воздух. Ты была моим проклятием, что довело меня до безумия и банкротства. И теперь твоя очередь вкусить проклятия и позора…

Она медленно сдвинулась с места, словно язычок пламени, и угрожающе закричала ему в лицо:

— Придержи свой грязный язык!

Он пришёл в неистовство и набросился на неё с кулаками, пощёчинами и пинками, пока она не свалилась на пол без сознания. Сквозь огонь, полыхавший в его глазах, он в каком-то замешательстве уставился на неё, уверенный, что она в агонии или даже умерла. Он быстро ускользнул от жизненных треволнений и мучительной растерянности: перепрыгнув через стену реальности, покинул это место, переполненный опустошающей решимостью.

Хидр Сулейман Ан-Наджи находился вместе с кредиторами в лавке шейха Саида Аль-Факи, когда туда ворвался Бикр. Он схватил нож и опьянел от красного вина безумия, ударившего в голову. Он закричал:

— Я убил её, и теперь настала твоя очередь!

Он набросился на брата, но благодаря вмешательству нескольких человек удар ножом промахнулся: задел только тюрбан, но не голову. Его схватили и вырвали нож из рук, бросив его на землю.

— Этот человек сошёл с ума!

— Нет, он преступник!

Бикр немного приподнял голову от земли и закричал:

— Вам нужны только деньги, пусть даже они из грязного источника!

Шейх сказал:

— Давайте передадим его в полицию.

Хидр воскликнул с опаской:

— Он убил свою жену…

— Передадим его в полицейский участок…

Бикр снова закричал:

— Все вы мерзавцы, собаки!

Вскоре выяснилась правда: Ридвана не умерла, как представлял себе Бикр. Его выпустили на свободу, и он скрылся из виду, покинув переулок. Хидр рассчитался с кредиторами по договорённости. Предприятие было ликвидировано. Дома же Ас-Самари и Аш-Шубакши остались во владении Ридваны.

Госпожа Фатхийя позвала Хидра пожить в её маленьком жилище — где жил его отец — пока всё в его жизни не образуется. Стало ясно, что Хидр собирается остаться в переулке. Он без промедлений предпринял меры для выкупа торговли зерном и продолжения своей прежней коммерческой деятельности. Он думал также и покупке домов Ас-Самари и Аш-Шубакши, чтобы и самому обрести достойное место, и чтобы Ридвана получила от такой продажи средства и жила вместе с детьми его брата: Ридваном, Сафией и Самахой, ни в чём не нуждаясь.

Фатхийя, первая жена его отца, сказала:

— Всё, что исходит из твоего сердца, благородно…

Он тихо ответил:

— Я никогда не забывал о своей семье. Она всегда была со мной, пока я находился за границей… Как и наш переулок.

Будучи в изгнании, он узнал, что имя Ан-Наджи много значило и оставалось живым, а имя Ас-Самари веса не имело и даже не упоминалось. Он узнал, что подлинный героизм подобен мускусу: аромат его нравился людям, соблазнял их души, даже если у них никогда не было возможности применить его на деле. Но из-за этого ли он вернулся сюда?

Фатхийя спросила его:

— Почему ты не выполнишь того, что составляет вторую половину веры — не женишься?

Он поспешил ответить ей:

— Мне была ненавистна мысль о том, чтобы жениться на чужбине!

По внезапному внушению он решил отправиться к Атрису. Он встретился с ним в его роскошном доме. Глава клана радушно приветствовал его и сказал:

— Этому дому ты оказал честь, почтив своим присутствием, потомок героев!

Хидр смущённо сказал:

— Это долг того, кто хочет поселиться в этом переулке перед нашим главарём.

Атрис с облечением ответил:

— Вы и есть источник добра и благословения.

Так были развеяны ещё в зародыше все сомнения и подозрения.

Чего ему было ждать? Он занимался своим трудом в магазине, продавая зерно и страдая от противоречивых чувств. Горячий ветер хамсин ожигал стены домов, поднимая пыль. Жара всё росла и росла, замутняя воздух. Ещё немного, и сюда придёт лето с его всенародным величием, тёплой откровенностью, и липким дыханием. Чего он ждал? Ридвана послала человека поблагодарить его, и он ответил на её благодарность таким же приятным тоном. Фатхийя от его имени заявила Ридване, что этот обмен посыльными напоминает ему постоянно о том, что он чужой ей. В конце концов, он отправил к ней саму госпожу Фатхийю, чтобы договориться об их встрече. Потом сам отправился к ней под покровом ночи, избегая посторонних взглядов, чтобы воспоминания о прошлом вновь не стали предметом для разговоров. Он пошёл к ней, тая в себе твёрдое решение.

Ридвана встретила его в вестибюле гостиной. Она рассматривала его в своём скромном одеянии, склонив голову в чёрном покрывале, словно нося траур. Они поприветствовали друг друга, пожав руки, на секунду задержав взгляд. Но даже за этот краткий миг из глаз их разлетались зажжённые искры, подобно тому, как бывает от трения двух камней. Затем они молча и неловко сидели, мечтая каждый о том, чтобы эта встреча поскорее закончилась. Наконец Ридвана сказала:

— Мне выпал шанс поблагодарить тебя лично…

Слегка оправившись от своего смущения, он произнёс:

— А также и для меня, чтобы заверить, что я к твоим услугам.

— А что с Бикром?

— Я не забыл о своём долге в отношении него, но его и след простыл.

— Когда он вернётся, как ты считаешь?

— Насколько я его знаю, он слишком горд. Так что, боюсь, его отсутствие продлится ещё долго… Как дети?

— Хорошо, как и следовало ожидать.

Хидр слегка поколебался и сказал:

— Я хотел бы купить особняк Аш-Шубакши, если позволишь!

Ридвана немного нахмурилась:

— Ты хочешь помочь деньгами жене банкрота?

Он запинаясь, пробормотал:

— Мне срочно нужен дом…

Затем уступил:

— В любом случае, твои дети — наши общие дети…

Внимательно глядя на него, она сказала:

— Благодарю за твои добрые намерения…

Она на миг замолчала, а потом спросила:

— Забыл ли ты мои прошлые ошибки?

Он поспешил ответить:

— Кто несёт на себе груз прошлого, споткнётся на пути…

— Но забывается ли прошлое на самом деле?

— Да, если нам будет лучше его забыть…

— Я не знаю…

— Если бы было не так, то я бы не вернулся, и эта наша встреча не состоялась бы…

В её прекрасных глазах появился настороженный взгляд:

— Ты и впрямь пришёл ради покупки дома?

Он скрыл своё замешательство, что на миг стало угрозой, и ответил:

— Да…

— Но ты же знаешь, что дом всё ещё в собственности Бикра, который отсутствует!

Лицо его покрылось румянцем:

— Мы, возможно, найдём решение…

Она лишь покачала головой с сомнением, и он предложил:

— Хотя бы позволь мне помочь тебе…

Она гордо ответила:

— В обоих домах достаточно драгоценностей, чтобы мы могли вести безбедную жизнь.

— Но я тоже несу за вас ответственность.

С непостижимым взглядом в глазах она сказала:

— Мне помощь не нужна, благодарю.

Он покорно опустил голову и сделал жест, означающий, что встреча их подошла к концу. Она в тревоге спросила:

— А может, ты пришёл с иной целью?

Он изумлённо посмотрел на неё, и она дерзко сказала:

— Чтобы проучить и наказать меня?

Он искренне возмутился:

— Упаси Боже! Такая мысль мне никогда не приходила в голову!

Она замолчала, и он пылким тоном продолжил:

— Я был честен с тобой…

Напряжение на её губах рассеялось, и место его занял покой. Она решила перевернуть страницу и сказала:

— Ты преуспел, будучи в изгнании, хвала Аллаху!

— Да, я использовал все те накопления, что взял с собой…

— Нас радует, что ты счастлив, без сомнения…

Он на миг сделал паузу, а потом продолжил:

— Успех не всегда приносит счастье…

— Эту истину я и сама узнала уже, однако что запрещает тебе быть счастливым?

Он многозначительно молчал, и тогда она смутилась:

— Нам тоже не хватает счастья…

Он пробормотал:

— Какое проклятие!

— Госпожа Сания неоднократно повторяла, что на нас лежит проклятие…

По тому, как он старался избегать расспросов о матери, она поняла, что ему известно о её судьбе, и пожалела, что сказала это. Но он продолжил:

— Наверное, она была права…

Ридвана с сожалением сказала:

— Она считала, что я сама и есть проклятие…

Он понизил голос:

— В несчастье мы склонны к преувеличению…

Она смело сказала:

— Признаю, я была плохой, я была к тебе несправедлива…

Он пробормотал:

— Нечего возвращаться к прошлому…

С прежней смелостью она добавила:

— Никто на самом деле не признается в своих чувствах…

Он не нашёл, что ответить на это, и она продолжила:

— Даже если чувства эти искренние…

Вот и настал тот момент, на что он так долго и безнадёжно рассчитывал. Возможно даже, именно за этим он и пришёл сюда. А возможно, и вообще вернулся в переулок. И именно из-за этого так и не отведал вкуса счастья.

Поддавшись удовольствию, он сказал:

— Иногда люди умышленно отрицают свои чувства…

Светлые глаза её загорелись от любопытства и раздумий. Она спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Он молчал, терзаемый чувством совершаемого греха, и она вновь спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Он изумлённо переспросил:

— А что я сказал?

— Что иногда люди умышленно отрицают свои чувства… Не пытайся увиливать…

Он молчал, продолжая увиливать от ответа, но она, опьянённая внезапным восторгом, сказала:

— Со своей стороны, я никогда их не отрицала…

Он продолжал молчать, и тогда она с ещё большим энтузиазмом добавила:

— Ну, не молчи. Говори, зачем ты пришёл?

Он слабо выдавил из себя:

— Я же говорил…

— Я имею в виду твои последние слова…

Словно делая признание, он ответил:

— Я сказал даже больше, чем следовало…

Теряя здравый смысл, она воскликнула:

— Что следовало? И чего не следовало? Зачем ты пришёл? Разве не для того, чтобы сказать это?

Он рушился прямо на глазах.

— Вначале это было проклятие, но теперь это уже безумие…

Её подстрекательная красота, словно поток, уносила все страдания. Она сказала:

— Расскажи мне всё откровенно и ясно…

— Но ты и сама всё понимаешь…

— Это не важно. Расскажи мне своими словами.

Он посмотрел на неё мягким взглядом, словно выливающим признание. И этот взгляд побуждал струны её души исполнять сладостную мелодию. Её красота вспыхнула, и как искры от огня, разлетелась повсюду, облекая её в блестящие одеяния триумфа.

— Так значит, это не ты сказал «нет»?

Он с сожалением ответил:

— Это сказала часть меня…

— А что же другая часть? Что говорит она?

Он подчёркнуто серьёзно сказал:

— Я любил тебя и всё ещё люблю. Но нам следует тщательно обдумать всё…

По воле обеих сторон установилась тишина. В тишине величественной ночи в ушах обоих раздавался стук сердец.

Если бы что-то могло длиться постоянно, то почему тогда сменяют друг друга времена года?

Ожидание — целое испытание. В ожидании душа рвётся на части. В ожидании умирает время, осознавая свою смерть. Будущее опирается на ясные предпосылки, но может и нести в себе противоречивые конечные итоги. Пусть каждый, кто томится в ожидании, снедаемый тревогой, осушит её залпом.

Замужняя, незамужняя, но любящая, она раскрывала своё сердце святым, консультировалась с адвокатами, сходя с ума от мыслей о том, каким будет следующий шаг.

Он искусно занимался торговлей зерном в магазине, ведя страстный диалог со своими эмоциями, мучительно скрывая желания, ведя агрессивную борьбу с искушениями и отправляя к небесам мечты и молитвы.

Люди же внимательно приглядывались, вспоминали, подсчитывали мимолётные взгляды и намерения, неверно истолковывали свои догадки, спеша найти подтверждение своим предположениям, при этом прикрываясь набожностью и невинностью.

Саид Аль-Факи, шейх переулка, сказал:

— Порядочность — это только маска. Развратник более изобретателен и ловок, чем сам шайтан.

Усман Ад-Дарзи, торговец вином, спрашивал своих клиентов в баре:

— Почему он до сих пор не женился?!

Печаль, как ползучий сорняк, простирала свои плети всё дальше, пока не окутала Ибрахима Аш-Шубакши, родного брата Ридвана и агента Хидра. Слухи обрушились на него, словно искры пламени. Он потерял своё положение, и вот уже скоро потеряет и свою честь. Жизнь текла медленно, предупреждая о грядущей драме. Однажды он спросил Хидра:

— Разве ты не вправе потребовать дома Аш-Шубакши и Ас-Самари взамен уплаченных тобой долгов?

— Это никогда не приходило мне в голову, — изумлённо ответил Хидр.

Ибрахим хитро заметил:

— Это прекрасно — взять на себя обязательства Бикра, несмотря на то, что он снял их с себя…

Хидр невинным тоном произнёс:

— Дети Бикра — мои дети…

Слова те были замечательными, вот только какие намерения стояли за ними?

Ибрахим Аш-Шубакши оказался в дьявольской ситуации: перед ним был простор, ровный и лёгкий — делай, что хочешь! Многообещающая жизнь — тоже хорошо, вот только некоторые импульсы, берущие источник в неизвестности, толкали его на ухабистый путь. Он двигался отнюдь не с завязанными глазами, однако разум его был остёр, как меч, и вскоре он понял, что стучится в дверь ужаса.

Вечером он отправился навестить свою сестру Ридвану. Они всегда заботились друг о друге, проявляя каждый искреннюю любовь. Однако сейчас он счёл, что ему следует откровенно поговорить с ней о тех слухах, что были у всех на языке. Ридвана была явно обижена и резко сказала:

— Вот, значит, каковы люди — всегда такими были и навсегда останутся!

— Мы должны отрезать их языки, положив конец слухам! — сказал Ибрахим.

— Я хотела бы сама вырвать их без всякой жалости!

Ибрахим хитрым тоном добавил:

— Это всё, что мы получили с момента исчезновения твоего мужа как последнего негодяя!

— Верно, — вставила она вскользь, — и я вправе не замалчивать это.

Подозрения его лишь усилились, запылав в нём, и он спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Я вправе требовать развода!

Ибрахим гневно закричал:

— Развода?!

— Да. Что тебя так взбесило?

— Респектабельные дамы такого не делают!

— Одни только респектабельные дамы и делают!

— И чем ты собираешься оправдать это?

— Тем, что он бросил меня без средств к существованию!

Будучи начеку, он осторожно спросил:

— А развод даст тебе такие средства?

Она поняла, что своей откровенностью перешла грань, и немного смутившись, пробормотала:

— По крайней мере, я оборву связь, которая больше ничего уже не значит для меня!

Он умоляющим тоном попросил её:

— Пожалуйста, отложи это. Это сложный путь, о нём нам ничего не известно.

— Ну уж нет! У адвоката совсем другое мнение!

Он поразился:

— Ты уже консультировалась об этом с адвокатом?

Наступило неловкое молчание. Затем он крикнул:

— Позор-то какой!.. И всё это за моей спиной?!

— Это была чистой воды консультация, и никакого вреда в том нет!

— Значит, люди правду говорят, что ты стремишься развестись только за тем, чтобы подготовить свадьбу с Хидром!

— Да будут они прокляты!

— Но это очень серьёзно повредит нашей репутации!

Она резко возразила:

— Я чиста, и поведение мое непорочно…

Он диким взглядом уставился ей в глаза:

— Они предположат — и не без причины — что ты — соучастница в преступлении…

— Они всегда найдут, что сказать.

— Но это же так опасно! Это подорвёт нашу репутацию окончательно!

— Я уже не малолетний ребёнок, Ибрахим!

— Женщина — тот же ребёнок, до той поры, пока не сойдёт в могилу…

Она шарахнулась в сторону, напуганная его гневом:

— Давай лучше отложим этот разговор до других времён…

Он упрямо сказал:

— Не годится это откладывать…

Она занервничала:

— Оставь уже меня в покое!

Он заорал:

— Вот теперь-то я наконец начал понимать, что ты — его соучастница в преступлении!

— Ты разве забыл, что произошло?

— Я же знаю историю про жену Потифара и Иосифа…

Она в ярости закричала:

— С меня достаточно и того, что я честна перед собой!

Он встал перед ней, побледнев:

— Ответь мне откровенно: ты собираешься замуж за Хидра?

— Так хотя бы я смогу отвергнуть все обвинения и допросы!

— О боже, ещё одна катастрофа! Одна за другой, не знающая ни конца, ни края!

Теперь уже она встала и спросила в свою очередь:

— А разве брак — это не законная связь?

— Иногда между ним и прелюбодеянием нет разницы: и то, и другое — дурно.

— Я об этом ещё не слышала…

Он внезапно спокойно спросил её:

— Так ты собираешься выйти замуж за Хидра?

Она молчала, но конечности её подрагивали.

— Ты намерена выйти замуж за Хидра. У людей, поистине, безошибочное чутьё на такие вещи…

Она с сожалением произнесла:

— Избавься от меня, Ибрахим, если хочешь. Давай больше не будем видеться.

— Мы так и сделаем, Ридвана.

И тут он внезапно набросился на неё. В припадке бешенства он из всех сил сдавил её шею руками. Сжал ещё сильнее, опьянённый агрессией, идя до конца — до убийства. Ридвана защищалась обессилевшими руками, пытаясь бороться за жизнь, вскочить как-то наобум. Она беззвучно кричала и взывала о помощи, надеясь и молясь безответно. В отчаянии свет рассеялся, вещи валялись разбросанными повсюду. Она обмякла, покорилась, потеряла силы и угасла, возвещая о небытии…

Солнце всходит, солнце заходит, свет дня срывает покрывало с ночной тьмы, потом тьма наступает снова и всё вокруг окутывает. Дервиши по-прежнему распевали свои гимны под покровом глубокой ночи. Ридвана исчезла в недрах земли, Ибрахим исчез за решётками темницы, а Бикр исчез неизвестно где.

Убитую никто не оплакивал, зато Ибрахим удостоился сочувствия и признания. Хидр погрузился в свою скорбь, которую не разделял с ним больше никто. Люди часто обменивались мудрыми изречениями об извращённой женской природе, пословицами и поговорками о предательстве братьев, и повторяли назидания о том, что проклятие пало на семейство Ан-Наджи.

Руководство кланом, которое словно щёголь в блестящей одежде горделиво нёс на себе Атрис, ускользнуло из их рук, да и сам он со временем переселился в мир иной. Место его досталось Аль-Фулали — самому сильному из всех его последователей. А Ашур, Шамс Ад-Дин и даже Сулейман отошли в мир легенд.

И вот старший и главный в этом роду — Хидр Ан-Наджи, оторванный от цепи героев, — сидел на своём месте в магазине, торгующем зерном, становился богаче день ото дня, платил отчисления Аль-Фулали, когда требовалось. Он возвёл себе новый дом и занимался воспитанием Ридвана, Сафийи и Самахи, оставаясь холостым, пока возраст его не приблизился к сорока. Он также похоронил Фатхийю, первую жену отца, застал смерть шейха Тулбы Аль-Кади, имама местной мечети, Саида Аль-Факи, шейха переулка, и Усмана Ад-Дарзи, владельца бара.

В конце концов Хидр взял себе в жёны Дийю Аш-Шубакши, самую младшую сестру Ридваны: та была похожа на неё какой-то уже знакомой, домашней красотой. Вскоре он узнал о её необычайной доброте, чистоте и простоте, граничащей с наивностью и тупостью. Она не играла сколь-либо значимой роли в доме, и не имела детей. Изысканная одежда, украшения, макияж были чужды её природе. Хидр был доволен ею и никогда даже не задумывался о том, чтобы взять себе ещё одну жену. Он всё более склонялся к благочестивой и набожной жизни и часто проводил ночи на площади перед дервишской обителью, как когда-то делал его прадед Ашур.

Сафийя вышла замуж за Бакри, владельца конторы по продаже древесины, Ридван был агентом по продаже зерна в магазине своего дяди вместо Ибрахима Аш-Шубакши, сидевшего теперь в тюрьме. В ходе работы стали очевидны его уравновешенность и надёжность, как и коммерческий талант, так что его будущее предвещало успех.

Зато с Самахой, казалось, ещё предстоят проблемы.

Самаха был среднего роста, переполненный жизненной энергией, мускулистый и сильный. Лицо его носило отпечаток народных черт, доставшихся от деда, Сулеймана, благородная голова и чистая кожа — наследие матери, Ридваны…

Он прошёл обучение в начальной коранической школе, приобретя в том добродетельном мире порядочность, благородство и некоторую набожность, однако его влекли авантюризм, свойственный молодости, отвага и преклонение перед героями. Продажа зерна его не устраивала, и таланта к такой работе он не проявил. Он подружился с несколькими людьми из банды Аль-Фулали, проводя вместе с ними ночи в курильне гашиша, да захаживая время от времени в бар.

Хидр тревожился из-за этого и часто говорил ему:

— Тебе нужна крепкая сила воли и сосредоточенность.

Однако Самаха с любопытством смотрел на своего брата Ридвана и отвечал:

— Я не создан для торговли, дядя…

Тот взволнованно спросил его:

— Тогда для чего же ты создан, Самаха?

Взгляд его неловко дрогнул, и тогда Хидр сказал:

— Водить дружбу и развлекаться с бандитами — не есть самоцель для таких, как ты…

Самаха переспросил его:

— А как же наши предки, дядя?

Хидр серьёзным тоном ответил:

— Они были вождями клана, а не бандитами с большой дороги. Наша же единственная надежда — обрести прочное положение благодаря торговле.

Хидру хотелось наставлять его, направлять на верный путь, ибо любовь к его матери подстёгивала его. На нём, Ридване и Сафийе он сконцентрировал все свои отцовские чувства, что так и не реализовались. По правде говоря, Ридвана осталась лишь воспоминанием, но воспоминание это не желало умирать.

В конце-концов Хидр Сулейман Ан-Наджи узнал, что Самаха присоединился к членам бандитского клана Аль-Фулали, став одним из его людей. Члены клана напротив, торжественно отмечали вступление в их ряды потомка рода Ан-Наджи, считая это событие своей победой в переулке. Что же до харафишей, то они видели в этом новую фазу той трагедии, которая стирала их с лица земли. Они говорили, что иногда сам Аллах может создать из чресл героев бесполезных негодяев, и что охватывавший всех своей справедливостью Ашур, видевший вещий сон о спасении, был лишь экстраординарным феноменом, который больше не повторится.

Хидр погрузился в глубокую печаль, испытывая горечь страдания от такого унижения и разочарования. Он сказал племяннику:

— Ты втаптываешь в грязь память об Ан-Наджи, Ас-Самари и Аш-Шубакши…

Самаха возразил ему:

— Но голова моя полна надежд, дядя…

— Что ты имеешь в виду?

— Однажды эпоха Ан-Наджи вернётся во всей своей красе!

Хидр с беспокойством спросил:

— Тебя, что, соблазняет мысль самому править кланом?

Тот уверенно ответил:

— А почему бы нет?!

— Но у тебя недостаточно сил для этого…

Племянник пылко возразил:

— То же самое думали и о Шамс Ад-Дине!

— Но ты не Шамс Ад-Дин!

— Вот когда придёт время битвы…

Хидр оборвал его:

— Остерегайся Аль-Фулали, он хитрый дьявол. Предупреждаю, твои авантюры захлестнут и сметут нас всех, словно волной, принесут нам бесчестие и погибель…

Ридван сказал ему:

— Вырви с корнем свои амбиции, у Аль-Фулали сотни глаз. Он взял тебя под своё крыло, чтобы ни одно твоё движение не скрылось от него…

На это Самаха лишь улыбнулся; мечты светились в его глазах, подобно багрянцу предзакатных сумерек.

Ту ночь Хидр провёл на площади перед дервишской обителью. В благословенном мраке он схоронил свои страхи и тревоги. Он поднял глаза на неспящие звёзды, и долго созерцал их. Пристально и благоговейно смотрел на силуэт старинной стены обители, умоляя эти внушительные ворота открыться. С грустью вглядывался в кладбищенский двор, приветствуя тени старых тутовых деревьев, вспоминая тех, кто покоится в могилах, и тех, кто пропал без вести. Разожжённые страсти, что никогда не могли утолить жажду из нектара жизни. Надежды, замершие в вечности. Мечты, вырывающиеся на свободу из теснины молчания, словно метеоры. Трон, блуждающий над неопределённостью добра и зла. Он спросил себя:

— Что несёт нам день грядущий? Почему только один Ашур видел вещие сны?

И он прислушался к мелодиям, которые словно трели удодов, поднимались всё выше и выше:

Анан ке хак ра беназае кимийя конанад.

Айа бовад ке кушейе чешми бе ма конанд.

Хидр задумывался о том, чтобы женить Самаху на девушке из какого-нибудь порядочного семейства, ибо был уверен, что тот переживает сейчас ту фазу в жизни, которая тянет его в безрассудные авантюры, и вообще ему не достаёт разума. А связывание себя узами брака с почтенным семейством заставит его пересмотреть свой образ жизни. Более того, переезд в роскошный дом, рождение благородного потомства и возможность породниться со знатными людьми создаст для него новый мир, что потребует от него измениться самому и смотреть на всё иными глазами. И счёл, что нашёл наконец желаемое, остановив свой выбор на Унсийи, дочери Мухаммада Аль-Басиуни, торговца парфюмерией.

Он прозондировал почву и обнаружил более любезный приём, чем ожидал… Тогда он сказал Самахе:

— Я нашёл тебе достойную девушку…

Самаха спросил его:

— А разве нам не следует начинать с моего старшего брата Ридвана?

— А почему бы не начать с норовистого скакуна?

— По правде говоря, дядя, я уже опередил тебя, — сказал Самаха с дерзкой нежностью.

— Правда?!

Хидр мирно склонил голову и с нетерпением спросил:

— И кого же ты осчастливишь?

С вызывающей улыбкой на губах Самаха ответил:

— Махалабийя!

Тут Дийя громко рассмеялась. Взгляд её не выражал ни радости от такой новости, ни огорчения. Ридван же в замешательстве пробормотал:

— Махалабийя…

Самаха спокойно повторил:

— Дочь Сабах, экзорцистки!

Хидр нахмурился; лицо его омрачилось. Дийя хлопнула в ладоши, словно в невидимый бубен, и залилась смехом.

Хидр спросил:

— За что ты нас так истязаешь?!

Самаха спокойно ответил:

— Дядя, я люблю тебя и люблю Махалабийю!

Он впервые увидел её на похоронной церемонии на кладбище: она сидела вместе с матерью в двуколке, запряжённой ослами. Со своего места, близ ограды могилы Шамс Ад-Дина он заметил, как она ловко спрыгнула с повозки. Смуглая, почти чернокожая, стройная, с открытыми чертами лица, хорошо сложенным телом, улыбкой на лице, она как из фонтана источала жизненную энергию и женственность. Он загорелся желанием присоединиться к ней. Глаза их встретились со взаимным любопытством, таким же отзывчивым, как плодородная земля. Воздух плавился под лучами солнца и горячим дыханием людей, наполненный тайнами, скорбью, запахами всяческой варёной снеди, пальмовых листьев, базилика и лепёшек. Он наклонился в её сторону, словно подсолнух. Сама атмосфера смерти побуждала его приблизиться к ней не медля, не колеблясь.

В этом не было никакой внезапности. Ему была хорошо знакома собственная склонность к чернокожим женщинам. Его сексуальные похождения имели место именно в их объятиях: в темноте под аркой, на руинах или за барной стойкой.

Он положился на себя самого. Для того, чтобы провести разведку местности, он выбрал наихудшего, которого только мог найти: Садика Абу Такийю, и расспросил того о Махалабийе и её матери. Тот сказал:

— Я всё время в баре, однако новости сами собой доходят до меня час за часом…

Он немного подумал, затем продолжил:

— У девушки есть почитатели, однако я ни разу не слышал о ней ни одного плохого слова…

Самаха был доволен, успокоенный свидетельством самого худшего из всех людей — то было самое лучшее свидетельство… Но этим он не удовлетворился и спросил мнение шейха Исмаила Аль-Кальюби, имама местной мечети. Тот ответил:

— Ремесло её матери проклято…

— Но я спрашиваю о дочери…

Имам раздражённо переспросил:

— Зачем тебе выбирать себе жену из дома, во всех концах которого обитают злые духи?

Однако Мухаммад Ат-Тавакуль, шейх переулка, недвусмысленно сказал:

— Репутация у девушки незапятнанная…

Тогда Самаха сказал себе:

— У неё ещё более чистая репутация, чем у моей бабки Санийи Ас-Самари…

Самаха отправился в дом Сабах-экзорцистки с видом на поилку для вьючного скота. Сначала она подумала, что он один из клиентов, который пожаловал сюда. На ум ей пришла госпожа Дийя Аш-Шубакши, и она поприветствовала его:

— Добро пожаловать, потомок славного рода!

Он спокойно поглядел на неё, вдыхая аромат суданских благовоний, наполняющий его нос и усыпляющий чувства, пока взгляд его скользил по бубнам различных размеров, хлыстам и мечам, рубахам с разноцветными бусинами, разбросанными по полкам и дивану. Затем взгляд его вернулся к жирному телу, похожему на мешок с углём. Сабах сказала:

— К вашим услугам, господин мой…

Он пробормотал:

— Это не то, что ты ожидаешь…

— К вашим услугам, господин мой…

Вонзив взгляд в узорчатый коврик, он сказал:

— Я прошу руки твоей дочери Махалабийи.

Поначалу женщина изумилась. Осанка её внезапно переменилась. Лицо осветилось, озарённое улыбкой белоснежных ровных зубов. Она пробормотала:

— Вы только представьте себе!..

Улыбаясь, он поднял голову и сказал:

— Попрошу у Аллаха удачи!

— Но никто из твоей семьи не на твоей стороне?

На это он неопределённо заметил:

— Я сказал, что начну всё сам…

— Правда?!.. Как же меня радуют свободные мужчины!

Он одобряюще улыбнулся ей, и она пробормотала:

— Представьте только!..

Руки их встретились в дружеском пожатии, и оба прочитали «Аль-Фатиху» ради успеха дела…

Хидру не хотелось упускать Унсийю, дочь парфюмера, и потому он женил на ней Ридвана, дабы возвести прочное и надёжное строение. Самаха спросил дядю:

— Вы будете присутствовать на моей свадьбе?

Хидр без колебаний ответил:

— Ты — член нашей семьи, как ноготь, который нельзя вырвать, не оторвав плоть…

Он успокоился и задал этот же вопрос Ридвану, и тот воодушевлённо ответил:

— Я всегда буду рядом с тобой…

Но затаённую грусть невозможно было стереть…

— Добро пожаловать, Ан-Наджи, наш всеобщий повелитель!

Так поприветствовал его Аль-Фулали, сидя, скрестив под собой ноги среди сильнейших приспешников в курильне опиума в Тирбасе… Он всегда его приветствовал именно так. Но Самаха не был глупым и неопытным. Сердце постоянно нашёптывало ему о том, что следует быть настороже. Он чувствовал, что всегда есть кто-то, кто вычисляет каждое его движение, изучает его взгляды и повороты. У него имелось такое ощущение, что он заключён в центр круга страха и слежки. Однако роль свою играл так, как следовало: поспешил к главарю и благоговейно облобызал его плечо, заняв после своё скромное место на циновке среди других членов клана. Затем Самаха приветливо сказал:

— Я пришёл сообщить мастеру и братьям о своей скорой свадьбе!

Аль-Фулали с удовольствием захохотал, и обратился к Хамуде, своему особо приближённому сутенёру:

— Ну-ка исполни радостную трель, эй ты, шлюхин сын!

Хамуда издал пронзительную визжащую трель, какую не смогла бы издать даже ликующая женщина, и Аль-Фулали сказал:

— Благословляю тебя. Когда же состоится это событие?

— В будущий четверг, с Божьего позволения…

— И кто же сия счастливая избранница, родившаяся в Ночь Предопределения?

— Дочь Сабах, что изгоняет злых духов.

Все притихли, глядя в замешательстве на своего главаря. В тусклом свете лампы они выглядели призраками с искажёнными лицами. Аль-Фулали сказал:

— У Сабах есть лишь одна дочь!

— Именно она и имеется в виду, мастер…

В тишине слышно было только урчание животов и чей-то рассеянный кашель время от времени. Смутные тайны кружили в окружающем их дыме.

Аль-Фулали воскликнул:

— Клянусь Святым Хусейном, господином всех мучеников!

И вопросительно посмотрел на своих людей:

— А что вы думаете, молодцы, о тех удивительных трюках, какие с нами проделывает этот мир?

Остальные лишь облизали губы, осознавая весь гнёт этой фразы, и несколько голосов, вторя друг другу, повторили:

— Да, ну и мир!

— Удивительно!

Тут Аль-Фулали дружески хлопнул Хамуду по щеке и сказал:

— Раскрой-ка секрет этому потомку славных и благородных героев!

И обращаясь к Самахе, Хамуда заявил:

— Представь, всего час назад наш великий мастер выбрал тебя своим посланником к Сабах, чтобы просить для него руки её дочери!

Самаха был ошеломлён. Земля зашаталась у него под ногами. Зияющая пропасть распахнула свою пасть перед ним, ожидая, когда он свалится туда. Он был не в состоянии вымолвить ни слова. Аль-Фулали сказал:

— Это сама судьба. Я сделал свой выбор буквально вчера. И всего час назад я решил отправить тебя своим посланцем…

Правда выходила наружу. Его сделали членом клана, приняв без всяких испытаний. Его подкарауливали и ждали лишь, когда же представится возможность. И вот наконец она настала и жёстко замаячила перед ним. Теперь он стоял на перекрёстке между жизнью и смертью, а значит, впереди либо гибель, либо потеря.

Аль-Фулали посмотрел на своих людей и спросил:

— И что делать теперь?

Несколько голосов разрозненно произнесли:

— Кто же станет отрицать, что место солнца — на небе?

— Или что глаза находятся под бровями?

— Какая честь быть избранным посланником самого мастера!

Хамуда спросил его:

— Когда ты отправишься туда говорить, Самаха?

Он должен был дать ответ. Атмосфера в курильне опиума наполнилась искрами. Ему следовало бы исчезнуть в недрах земли и приветствовать небытиё, проглотив смертельный яд. И Самаха Бикр Сулейман Ан-Наджи сказал:

— Слушаюсь и повинуюсь, мастер!..

За час до полуночи он присоединился к семейным посиделкам. Дядя Хидр сказал ему:

— Дийя рассказала нам сон, в котором она видела тебя.

Но он не слышал его слов.

Унсийя, жена его брата Ридвана, сказала:

— Она видела тебя сидящим верхом на муле; ты сильно бил его кнутом, но он крепко держался на месте.

Ридван сказал ему:

— Сны жены нашего дяди заслуживают того, чтобы их истолковали, ты же знаешь…

Вмешалась Дийя:

— Он же жених, не досаждайте жениху…

Самаха глубоко и шумно вздохнул, и Ридван внимательно поглядел на него, с тревогой сказав:

— Но ты — другой человек, Самаха…

— Это и я заметил, но некоторое время старался не замечать, — вставил своё слово Хидр.

Самаха рассказал им обо всём в подробностях; на всех присутствующих словно свалилась огромная глыба из песка. Ужас был написан даже на милом лице Дийи. Хидр пробормотал:

— Но я же всегда предупреждал тебя…

Ридван заметил:

— Наличие в банде таких, как ты, порождает страхи. Даже если эти страхи не затрагивают непосредственно самого Аль-Фулали, их достаточно уже для того, чтобы погубить его последователей, жаждущих в будущем занять его место, которые всегда начеку. Несомненно, их усилиям ты обязан своему расколу с кланом…

Хидр согласился с его словами:

— Он толкает тебя в тупик, и выйти откуда можно, лишь потеряв либо свою честь, либо жизнь.

Ридван напомнил ему:

— Удвой свою бдительность, ибо у него глаза повсюду — даже в расселинах в стенах…

Дийя грустно заметила:

— Мул крепко держится на месте…

Унсийя спросила:

— Что ты намерен делать?

Однако Самаха молчал и выглядел подавленным.

Хидр ясно и решительно заявил:

— Предостерегаю тебя — подумай прежде, чем оказывать какое-либо сопротивление!

Рано утром Самаха направился в дом Сабах-экзорцистки. По дороге он чувствовал, как глаза его горят, словно раскалённые угли. Сабах поцеловала его в лоб и сказала:

— Осталось всего два дня до благословенного четверга…

Он лишь вяло улыбнулся и ответил:

— Кое-что произошло!

Она с опасением уставилась на него, и он с краткой и резкой откровенностью пояснил:

— Я всего-навсего посланник Аль-Фулали, чтобы попросить руки твоей дочери Махалабийи…

Слова его скользили в её мозгу, не производя никакого эффекта. Он повторил то, что сказал, и попросил присутствовать Махалабийю, и начал пересказывать им обеим всю историю. Обе женщины уныло слушали его. Опустилась давящая свинцом тишина. Самаха первым нарушил её и произнёс:

— Это прежде всего испытание для меня самого…

У Сабах вырвались проклятия с языка, и на том она удовлетворилась. Он сказал:

— Мы должны предпринять меры…

Сабах напомнила:

— Он нас запугивает!

— И что ты намерен делать? — спросила его Махалабийя.

Несмотря на удручающую ситуацию, её присутствие оставило резкое впечатление. Он сказал:

— Меня интересует ваше мнение.

Сабах заметила:

— Сынок, кто же станет думать о противодействии Аль-Фулали?

— Мы сдадимся?!

— Это самое разумное, другого мнения у меня нет…

Он окинул взглядом Махалабийю. Она спросила:

— А каково твоё мнение?

Он недвусмысленно ответил:

— Я не могу оставить тебя!

Сабах тревожно воскликнула:

— Это принесёт нам погибель и разрушит мой дом!

Но Махалабийя была иного мнения:

— Я с тобой…

Сердце его затрепетало, а в глазах появилось выражение удовольствия. Сабах же заявила:

— Это чистое безумие…

Махалабийя предложила:

— Давай сбежим…

Он в знак согласия кивнул головой, но тут Сабах спросила:

— А как же я?

— Это никак не затронет тебя…

— Есть ли разум у тех, кто мстит?

— Тогда беги вместе с нами!

— Я нахожу средства к существованию здесь…

— Заработать можно везде.

Махалабийя заметила:

— Мы возьмём с собой наличные.

Сабах вновь воскликнула:

— Ах, это же безумие! Вы бы подумали об этом разумно!

Но Самаха уже принялся разрабатывать свой план действий…

Он направился прямиком к Аль-Фулали в кофейню, поцеловал его в плечо и весело доложил:

— Поздравляю вас, мастер…

Тот некоторое время глядел на него, а затем ответил:

— Молодец, парень.

Он прильнул к погружённому во тьму проходу между старинной стеной и стеной дервишской обители, где он сидел. Именно здесь когда-то, несколько поколений тому назад нашли Ашура — безымянного и бесформенного, завёрнутого в свёрток младенца. Песнопения лились над его головой, но он и не сознавал их. Здесь к нему протянулась рука милосердия, спасшая его от гибели. И вот песнопения вились сейчас сквозь волны мрака:

Дар ин замане рафики ке хали аз халяласт

Сарахийе мейе наб-о сафинейе газаласт.

Махалабийя появится, окутанная тёмной дымкой, и сердце её будет светиться во мраке, пульсируя в мольбе о жизни и любви. Они коснутся друг друга на тропинке — переходе в вечность, переполненной до краёв воспламенёнными, возникающими вновь и вновь надеждами.

По правде говоря, он был взволнован. Несколько раз он откидывал свою рубаху-джильбаб и мочился. Прислушивался, мечтая о спасении и борясь со страхами и подозрениями, даже дал обет пожертвовать овец для святого семейства Пророка в случае удачи, вспомнив пример собственного дяди Хидра, несчастного изгнанника, вынужденного в своё время бежать, и вернувшегося потом именитым и знатным. Возможно, и он когда-нибудь также вернётся и вновь восстановит на троне славное имя Ан-Наджи…

Сейчас Аль-Фулали погрузился в крепкий сон, видя свою завтрашнюю свадьбу, одурманенный радостными трелями, обещаниями и улыбками. Махалабийя также в этот самый час тихонько скользит в направлении к арке, прижавшись к стене. Возможно даже, она уже пересекает площадь под звуки песнопений дервишей, движимая жаром тела, ведомая трепетом сердца. Песнопения настраиваются под стук сердца, благословляют её, рассеивая пустынную тьму.

Откуда-то из царства тьмы вырвался крик. Крик испуга и отчаяния. И вскоре он воплотился в облик заживо погребённой радости, которую принесли в жертву. С протестом в глазах он всматривался в сверкающие звёзды. Волны песен бушевали, сталкиваясь друг о друга, и в конце концов сдались под натиском сурового, ироничного молчания.

Самаха выпрыгнул из своего укрытия, словно ошпаренный. Это была Махалабийя, нкто иной. Он без всякой осторожности бросился на площадь. Оттуда до него донёсся звук шагов. Шаги эти предвещали кровавые намерения их владельцев. Каким-то непостижимым образом тайна раскрылась. Между ним и жертвой оказались десятки дубинок и кинжалов. Предпринимать что-либо было уже бессмысленно. Он остановился, отступил назад. Шаги приближались. На полпути по тропинке до него донеслись звуки со стороны кладбища. Его окружили. Это была сама смерть. Верх стены обители был защищён заострённым стеклом. Собрав все свои силы, он прыгнул, цепляясь за край стены, и распластался на ней, почувствовав как огонь распространяется по его животу, груди, конечностям. Терпеть такое было сверх человеческих возможностей…

Две группы собрались вместе, перекликаясь:

— Где этот гадёныш?

— Я уверен, что ускользнул на площадь.

— На площади нет ни следа от него…

— На тропинке тоже нет.

Боль разрывала его тело, простираясь до самой души. Надежда угасала, а смерть казалась такой приятной.

Облака сгущались, колыхаясь, словно в дымке. Сквозь них подмигивали звёзды. Души танцевали, словно призраки. Водонос раздавал слёзы из наполненного бурдюка. Ашур Ан-Наджи осматривал свой обезлюдевший переулок. Скорбь по погибшим ранила его сердце. Он порицал холеру, схватив её за шиворот. И затем сам исполнил танец победы. На площади он встретил Пророка Хидра.

— Я пришёл, чтобы отвести тебя к Господу богу.

И оба они пошли, взявшись за руки, под лучами путеводной звезды.

Шамс Ад-Дин отказывался сдаваться в плен старости. Он бросил её у порога, словно нищего, а затем, подняв себе на плечи фонтан для питья, двинулся в сторону арки. Нищий не покинул своего места. Шамс Ад-Дин отплясывал танец триумфа. Но где же был Пророк Хидр? Нищий по-прежнему не двигался с места. Ну и упрямец! Его не смягчил ни паралич Сулеймана, ни его слёзы, пусть он падает всё ниже и ниже. Где же все те чудеса? Где мечты? Есть лишь кровь, наполняющая поилки для скота и цистерны для путников, и стынущая в жилах. Нищий спонтанно зашевелился и впервые заговорил:

— Ашур не умер. Он вернётся ещё до появления молодого месяца на небе…

Первым, что он почувствовал, было движение век, просто то, что он существует, дуновение сознания. Он увидел дымку, переходящую в бесконечные узоры на потолке комнаты. О Милосердный Аллах! Откуда слышатся все эти шёпоты, откуда все эти цвета? Неужели мир всё ещё жив? Это существо — женщина, Дийя, жена его дяди Хидра. Она склонилась над ним и невинно пробормотала:

— Как же он замечтался!

Это дом Хидра. И голос его доброго дяди, что снова и снова повторяет:

— Слава Аллаху…

На него неожиданно обрушилась буря воспоминаний. Как он попал в дом, истекая кровью, и стена обители, покрытая защитным стеклом. До чего жестокими оказались сердца обладателей тех золотых кинжалов! А ещё крик Махалабийи глубокой ночью. Он улетел вместе со всеми их живыми надеждами, бросив позади старинной стены. Осталось лишь одно его истерзанное сердце. Он глубоко вздохнул. Дядя прошептал ему на ухо:

— То, что ты здесь — страшная тайна.

Радван сказал:

— Если эта тайна будет раскрыта, нет гарантий, что мы останемся в живых.

Такова была правда, покрасневшая от стыда и от собственной наготы. Но кто же раскрыл тайну его побега?

Он поправлялся день ото дня. История во всех её ужасных подробностях возвращалась. Махалабийя была убита. Десятки людей засвидетельствовали, что он — Самаха — хитростью заманил её на площадь, а затем убил из мести за то, что она предпочла ему Аль-Фулали… Её мать дала такие же показания. Женщина предпочла жизнь смерти, и дала свидетельства в пользу настоящих убийц. То есть, он совершил убийство, а потом сбежал. Самаха сказал:

— Бедная Сабах была вынуждена раскрыть нашу тайну.

Что же теперь делать?

Другого выхода, кроме побега, не было. Как сбежал его отец, Хидр, и бабка, Санийя. Как исчез Ашур. Он попрощается с обителью, аркой, местной мечетью, фонтаном, поилкой для скота, всеми знакомыми лицами, а также со счастьем. Он спросил дядю:

— Как вы будете к этому относиться?

Хидр с сожалением произнёс:

— Грубо, с порицанием.

Самаха вздохнул. Дядя сказал ему:

— Нужно, чтобы на этот раз тайна о твоём побеге не раскрылась!

До них дошли подтверждённые новости о том, что Самаху в его отсутствие приговорили к казне. Хидр сказал:

— Теперь побег стал для тебя долгом по многим причинам.

Он задыхался под гнётом несправедливости и гнева. Хидр добавил:

— Нужно, чтобы прошло хотя бы лет пятнадцать, прежде чем кто-нибудь наткнётся на тебя.

Ридван заметил:

— Правительство идёт по твоим следам, как и твои враги. Особенно остерегайся Хамуду, Даджлу, Антара и Фарида, они были во главе остальных свидетелей против тебя…

Ах. Он застонал: когда же он вновь сможет встать на ноги? Когда боль его истощится? Когда же забудут, что он отступил, вместо того, чтобы спасти Махалабийю? Когда же свершится месть над его врагами? А самое главное, когда и как он избежит верёвки палача?

С семейством Ан-Наджи плохо обращались. Даже бедняки и харафиши из числа их родных не спаслись от неприятностей. Мальчишки обливали грязью Хидра. Из его магазина, торгующего зерном, украли тележку. Когда наступал вечер, они прятались по домам словно в убежищах. Но Хидр не погрузился в пессимистический настрой. Он говорил:

— В конце концов они подчинятся магии денег…

После полного его исцеления в сердце его запульсировала новая кровь. Он принялся обдумывать будущее и строить планы. Особой радости не было, но он и не был побеждён. Снова в нём ожила любовь к жизни. Его снедало вдохновляющее на свершения желание. Он был готов к противодействию и упорному выживанию, несмотря ни на что.

Когда он переправился на другой берег Нила, то убедился, что словно переехал в иную страну. Лицо его почти скрылось за распущенной бородой, а повязка, которой он обвязал голову, доходила чуть ли не до бровей. Он стал называть себя Бадром Ас-Саиди, а заниматься — продажей фиников, пажитника и чечевицы. Жил он в подвале в Булаке и был известен своим обходительным нравом.

В воображении перед ним всегда маячила верёвка палача — словно весы, с которыми он не расставался. Он понимал, что смерть неотрывно следит за ним, а бесы — идут по пятам, и принялся записывать в особую тетрадку каждый свой прожитый день, подобно тому, как регистрировал в другую тетрадь торговые операции. Старый мир исчез, а вместе с ним — его родные и все жители переулка, амбициозные стремления самому стать лидером клана, любовь и горячие надежды. Всё, что осталось от потомка великого Ан-Наджи — это его отверженность, труд и набожность.

Поначалу он был одинок в Булаке. Конечно, тут было много знакомых черт: фонтан, поилка для скота, местная мечеть, начальная кораническая школа, свой шейх. Он не вызывал у здешних людей особого любопытства, ведь Булак был речным портом, где ежедневно пришвартовывалось множество парусных лодок. Здесь находили себе убежище или шли дальше своим путём разномастные чужаки. Поэтому Булак и выбирали для себя те, кто спасался от преследования по закону. Незнакомцы же не вызывали беспокойства или неудобства. Этот квартал тянулся и разветвлялся на многие улочки и переулки, в отличие от его родного переулка, скрывшегося от остального мира. В глубине души его всё гуще и сильнее росли ностальгия, чувство потерянности на чужбине. Но чужбина эта была, по крайней мере, безопасна. У него имелось неограниченное время для раздумий о своей жизни, изучения планов и пестования твёрдых стремлений отомстить и восстановить справедливость. Так и сидел, затаившись в своей маленькой лавке, этот большой мечтатель: мягко обходился с клиентами под охраной их доверия, честно зарабатывая себе на хлеб и противостоя неизвестности. Местный шейх сказал ему как-то:

— Таких добрых людей, как вы, редко встретишь.

Он вежливо ответил:

— Среди некоторых людей здесь — возможно.

— Интересно, а по какой причине вы покинули Верхний Египет?

Сердце его затрепетало, но он сметливо ответил:

— Как может спрашивать об этом тот, кто сам оттуда?

Шейх засмеялся, и Бадр Ас-Саиди продолжил:

— Но мои давние предки были из Булака.

Получив свой свёрток, набитый всякими покупками, шейх сказал, прощаясь:

— Хорошо, когда человек привязан к своим корням…

На другой стороне переулка была одна девушка — она стала чем-то вроде одной из постоянных его особенностей — её звали Махасин, и продавала она печень. Прилавок у неё был передвижной, и поставить его на любое другое место не составляло труда. Это был небольшой деревянный лоток, стоявший на цилиндрическом шесте из голой пальмовой ветви. Свободное пространство на нём было заполнено разлинованными пальмовыми листьями. А поверх листьев рядами была разложена печень телят и ягнят. В центре возвышались весы и тесак для рубки мяса. Сама же девушка была высокого роста, приятного сложения и обладала медовыми глазами. Словом, была так же привлекательна, как остра на язычок и вспыльчива.

Чужестранец жаждал, чтобы кто-то развеял его одиночество, рассеял тревогу на сердце. Он с интересом наблюдал, как она работает, увлечённо замечая даже её резкость. Она была объектом желаний всех молодых людей в округе, но очень скоро стала известна тем, что пускала в ход своё оружие — ядовитый язычок и острые коготки. Это было предпочтительнее подчинения. Но почему же никто не просил её руки?!

У него проснулся аппетит к печени, хотя он и осознавал, что идёт по пути с неизведанными последствиями, движимый внутренней силой, что опережая его, уже находилась по ту сторону переулка. Махасин взвесила ему фунт печени, завернула и по-простому сказала:

— Возьмите, господин с бородой!

Он весело воспринял эту шутливую выходку, посчитав за приветствие. Своей стройной фигурой, приятным сложением, тёмной кожей она напомнила ему о несчастной, потерянной им Махалабийе, а следовательно, и о своём жалком отступлении вместо того, чтобы спасти её, и о мучительных страданиях прошлого. Однако он по-прежнему жил, долго жил под гнётом. Всякий раз, как смерть набрасывала свою тень над ним, он ещё больше цеплялся за ветви жизни.

Махасин тоже, в свою очередь, покупала у него чечевицу, бобы и пажитник. «Вот деньги, господин с бородой. Дайте мне этого, господин с бородой». «Это вам, возьмите, госпожа Махасин. Берите, повелительница». Он никогда не выходил за рамки благопристойности в обращении с ней. И наверное, в его глазах он прочла нечто большее, чем в том, что он говорил или делал. А возможно также, что её приятно поразили те хорошие манеры, так отличавшие его от других…

По обе стороны переулка, вне всяких сомнений, росла сильная привязанность.

Однажды после полуденной молитвы он замыслил побеседовать с местным имамом о ней.

— Она живёт одна, покровитель наш?

— Нет, со старой слепой матерью.

— И кроме неё, других родных больше нет?

— Её отец был убит во время драки. Есть ещё брат — он на каторге.

— Полагаю, ей уже есть двадцать лет. Почему она не замужем?

Имам извиняющимся тоном сказал:

— Её мать пользовалась плохой репутацией.

— А как же дочь?

Шейх убеждённо оборвал его:

— Незапятнанная, самому Аллаху известно!

Другие избегали её, но он — изгнанный чужак — не годился для конкуренции. Брак привязал бы его к этому месту и помог бы завоевать доверие к себе. Она была лучше других девушек, чья родня наверняка бы принялась его в подробностях обо всём расспрашивать. А самое важное — почему бы и не признать, что он желал её всеми силами своей молодой души?

Он решил воспользоваться возможностью, пока она находилась в его лавке и делала покупки, воодушевившись её кокетством и радостью в тот день, и спросил её:

— А как бы вы посмотрели на то, Махасин, если бы какой-нибудь мужчина попросил вашей руки согласно сунне Аллаха и Его посланника?

Она внимательно поглядела на него; интерес её был обёрнут насмешливым сияющим взглядом, — и спросила:

— Найдётся ли такой безумец?

— Да, человек из плоти и крови, под защитой и покровительством Аллаха…

На миг глаза их встретились в спокойном, довольном взгляде. Объятая радостью, она спросила:

— И у него борода, подобная овечьей шкуре?

— Это так…

— И что мне делать с его бородой?

Он засмеялся:

— Борода эта прирученная и абсолютно безвредная…

Лицо её выдавало удовольствие, однако она удалилась, не сказав ни слова…

А он с глубокой грустью вновь вспомнил Махалабийю.

Было объявлено о помолвке, а спустя несколько месяцев состоялась и свадьба.

Несмотря на то, что новобрачные не имели родных, на свадьбе было не протолкнуться от наплыва гостей: соседей и клиентов. Бадр Ас-Саиди потратил столько денег, насколько был в состоянии это сделать. Свадебная процессия прошла по всему кварталу под покровительством местного клана, и всё обошлось мирно.

Для них была подготовлена квартира, состоящая из одной спальной комнаты и гостиной, где был обеденный стол. Махасин и её мать внесли огромный вклад в оснащение жилья. Самаха был рад своей невесте, однако безмятежность его несколько нарушало присутствие тёщи, занимавшей гостиную и днём, и ночью. Старуха была слепой, однако на лице её ещё имелись следы былой красоты. Наглая, острая на язык, она сыпала словами, словно пулями, и не имела никакого представления о вежливости даже во время их медового месяца. Однако в пору цветения любовь их смела волной все эти неприятности…

Махасин посвятила себя дому. Она любила своего мужа, обнаружив, что он легче в общении, чем казался, а также красивее, чем вне дома. Однажды она сказала ему:

— Если бы ты сбрил бороду, то был бы самым привлекательным мужчиной…

На что он уклончиво ответил:

— В этом секрет моего успеха…

Тут ей стала вторить ещё и тёща, которая захохотала и пошло сказала:

— Используй её, дочка, вместо метлы!

Он не мог отнестись к этому легкомысленно или забыть о её прошлом, и вне себя от злости на неё, резко ответил:

— Согласен, но при условии, что мы выметем вас отсюда…

Старуха разгорячилась от гнева и воскликнула:

— Остерегайся этого человека, у него злое сердце.

Он бросил на неё ненавидящий взгляд, считая её ещё одним из тех злосчастий, которые преследовали его.

Даже Махасин не спаслась от ядовитых стрел старухи. Нрав у неё был дурной, она всячески задевала всех и верила в худшее. Очень часто она говорила дочери:

— Вы оба наслаждаетесь изысканнейшими блюдами, а мне кидаете отбросы…

На что Махасин отвечала:

— Ты ешь то же, что и мы.

Но старуха не отступала:

— Лгунья! Тебе не скрыть от меня запаха правды! Ты лжёшь так же, как и твой муж!

Самаха разозлился и спросил:

— Я-то тут при чём?

— Ты во главе всех бед…

— Терпение… Терпение… Пока не придёт избавление…

Тут старуха не сдержалась и закричала:

— Избавление?!.. Ты ляжешь в могилу раньше меня!

— В любом случае, у нас разные пути…

Старуха захохотала и сказала:

— Бьюсь об заклад, что ты убил своего отца в Верхнем Египте, и приехал сюда, сбежав от виселицы…

Он задрожал от еле сдерживаемого гнева и ненависти, а в мечтах готов был разбить ей голову…

Всё же он был искренне счастлив с Махасин, найдя в её объятиях убежище от извечных тревог. Она отвечала ему взаимностью и тоже была счастлива с ним. С первого же месяца совместной жизни он понял, что она не из тех женщин, что становятся хорошими и послушными жёнами: дерзкая, резкая, самоуверенная, а шутки её временами были жестокими. Она слишком уж много внимания уделяла себе самой: подолгу принимала ванную и душилась духами с гвоздикой, зато одевалась кричаще, чуть ли не вульгарно. Он считал, что это одна из её прелестей, но не мог вынести, если какой-нибудь незнакомец с любопытством разглядывал её. Из-за этого вспыхнула их первая серьёзная ссора. Однажды он сказал ей:

— Не высовывайся из окна, когда ты в таком виде…

На что она с раздражением заметила:

— Я всегда работала на улице…

— И показывала себя в таком виде, как тебя сотворил Аллах…

Она резко ответила:

— И могла проучить всякого наглеца, как ты мог заметить…

Тут вмешалась старуха:

— Я разве не говорила тебе, что у него чёрное сердце?

Он окрикнул её:

— Заткни свой грязный язык!

Старуха вопила:

— Да защитит тебя Аллах от отцеубийцы!

Он отвернулся от неё, дрожа от гнева, и сказал Махасин:

— Она поощряет в тебе распутство…

Её раздражение усилилось:

— Я не служу мишенью для порока!

— В этом я требую от тебя полного послушания!

— А я не ребёнок и не служанка!

Он не смог больше контролировать себя и закричал:

— Тогда я сам выкину тебя из окна!

Махасин взбесилась и тоже заорала:

— А я кину тебя в нужник!

Старуха только воскликнула:

— Молодец!

Самаха заорал:

— Как ты смеешь игнорировать мои приказы?!

На этом ссора прекратилась. И вскоре — уже на следующий день — всё улеглось. А вечером того же дня она обрадовала его приятным известием — что она уже на пути, готовясь стать матерью…

Его старая слепая тёща умерла странной смертью.

Она выпала из окна гостиной, что выходило на задний дворик, и размозжила голову. Может, оно и к лучшему. Бадру Ас-Саиди повезло, что он находился в это время в своей лавке. Всё прошло быстро и без задержки, и покойницу проводили в могилу. Бадр устроил пышные похороны и поминки из уважения к Махасин, как и положено человеку его положения в квартале. Всё же, несмотря на это, он испытывал затруднения из-за застарелой вражды между ним и покойницей.

Махасин горько плакала и сокрушалась, и он сказал ей:

— Не плачь, ты ведь беременна…

Она сурово попрекнула его:

— Тебе была безразлична покойная…

Он решил прибегнуть к молчанию, а она сказала:

— Ты ведь даже не скрываешь свою радость!

Он ответил с раздражением:

— Смерть требует уважения к себе.

Махасин перечислила достоинства своей матери, которые не следовало забывать: она любила её, несмотря на все поверхностные придирки, а также и её отца, которому чуть ли не поклонялась. Она была разрушена, когда он погиб в расцвете юности, но ещё большее несчастье постигло её, когда сына приговорили к пожизненной каторге. Она пристрастилась к опиуму, и образ жизни и поведение её пошатнулись; теперь её обвиняли во всех смертных грехах. Список её бед пополнился ещё и слепотой. Беды с остервенением гнались за ней: о ней позабыли все, предав забвению, а человек, в доме которого она жила, был совершенно не рад её присутствию там!

Говорили также, что в пору своей молодости она была одной из самых красивых девушек в Булаке, однако выбрала себе в мужья отца Махасин, вместо богатого мясника. Она никогда не была обычным человеком.

Пока Самаха следил за перипетиями жизни старухи, на память ему пришла собственная бабка — госпожа Санийя Ас-Самари, которая сбежала с водовозом, что годился ей по возрасту в сыновья, и с грустью задался вопросом, где она может быть сейчас, и что сделало с ней время, а также с его отцом Бикром? Сколько же стыда и скорби таило в себе прошлое!

Пришло лето с его непереносимой духотой и жарой. Ему нравился свет лета, а палящая жара не раздражала. Он смаковал нежные летние вечера, обожал пряный пажитник, бамию, арбузы и дыни, радуясь ванне, которую принимал каждое утро на рассвете.

Махасин родила мальчика. Отец был рад и горд. Ему хотелось бы назвать его Шамс Ад-Дином, но он боялся, что это имя отнимет у него безопасность, и потому согласился с выбором Махасин — мальчика назвали Румманой, в честь деда.

Успехи и богатство его росли. На руках Махасин множились золотые браслеты, и лик самой жизни, казалось, улыбался ему. День за днём он отмечал в своём тайном дневнике неспешное течение времени. Каждый раз он вспоминал о верёвке палача, и спрашивал себя, действительно ли ему суждено преуспеть в жизни? На него накатывали воспоминания о родственниках, о жителях родного квартала; интересно, что с ними стало после стольких лет? Вспоминал он и о своих врагах: об Аль-Фулали, Диджле, Антаре и Хамуде-сутенёре. Придёт ли когда-нибудь такой день, когда он по-триумфаторски наступит на их головы своей ногой? Вернёт ли он эпоху Ан-Наджи в свой родной переулок? Будет ли снова слушать песнопения дервишей?!

После Румманы у Махасин родились ещё два сына — Курра и Вахид. Бадр стал знатным членом общества в переулке и благодетелем, помогавшим бедным: у него был особый статус среди них.

Махасин же не забросила традиционный уход за собой, поддерживая красоту и чистоту тела: материнство не отвлекало её от женственности и любви к плотским удовольствиям. Помимо этого, она пристрастилась к гашишу, пока он не стал неотъемлемой частью её натуры. Впервые она попробовала его, разделив с мужем его забаву, которой он предавался дома, куря каждый вечер, и жадно отдалась во власть нежных щупальцев, попав в их плен.

Проходили дни, сменялись годы, и Бадр поверил в своё незыблемое будущее, а страхи его рассеялись, ну или почти…

До Булака донеслось странное известие — между главарём местного клана и человеком по имени Аль-Фулали окрепли столпы дружбы! Бадр был как громом поражён. Внезапно под ногами разверзлась пропасть, и мир его был потрясён до основания. Он спросил шейха переулка о том, что говорят, и тот сказал ему:

— Радуйтесь! Это означает упрочение сил обоих кланов!

Бадр сделал вид, что рад этому, и шейх продолжил:

— Состоятся праздники, и ночи напролёт будет царить веселье!

— Будем надеяться…

— Поверьте. Состоится обмен визитами, а это означает танцы, песни и выпивку!

Своим пересохшим ртом Бадр пробормотал:

— До чего хорошо и замечательно…

В его спокойный дом заползла змея. Это никогда даже не приходило ему в голову. Всё это время он считал Нил непроходимым барьером. Вот так Аль-Фулали со своей бандой прибудет сюда и будут свободно разгуливать по всему кварталу. А его тоже пригласят на торжества. Он прожил здесь не более половины назначенного дядей срока, избегая виселицы. Истина не скрывалась от буравящих глаз. И тогда он составил план. За несколько дней до события он притворился больным, так что даже Махасин поверила ему и заняла его место в лавке.

Вечером назначенного дня он укрылся за ставнями окна. Мир изменил свой облик. Всё вокруг говорило на каком-то чужом языке. Насмешка воплотилась даже в газовых лампах, похожих на существа с заколдованными лицами. Останки его безопасности покоились ныне в мусорных баках. А по переулку, меж тем, расходились волны ликования и плясок всех его обитателей — и мужчин, и женщин. В воздухе витал запах жареной рыбы. Была зима, но почему же небеса не прольют на землю дождь?.. Где гром и молния? Где суровый ветер? Послышался громкий бой барабанов и звуки флейты. Стало шумно от криков и радостных трелей. Вот уже приближается кавалькада союзников и друзей. Скачут и гарцуют кони, позвякивая серебряными полумесяцами. Вот и самое ненавистное из всех созданий Аллаха — Аль-Фулали: мерзкий, подлый тип, тиран. Он взял под руку главу местного клана, улыбался, сверкая золотым оскалом. А вот и Даджла, Антар, Фарид. А где же Хамуда? Убит? Заключён в тюрьму? Умер? Негодяи собрались все вместе. Где же рука судьбы, провидения? Какая теперь польза от злобы и ненависти? Они удалялись, но шум и гам распространялись всё больше. Ночь была шумной, бурной. Она скрывала неясные муки и грозила всяческим злом. Сам Азраил благословлял её, а окружала верёвка палача, мечты душили. Все окружающие его люди — Махасин, Руммана, Курра и Вахид — становились призраками и могли исчезнуть вовсе в любой момент. Опустится кромешная тьма. Установится абсолютная пустота…

Он вернулся в свою лавку, чтобы принять поздравления с выздоровлением от доброжелателей. Сидеть дома вредно для души, это вызывало страхи и грозило печалью. Движение было настоящим благословением для него, а общение с людьми разгоняло кровь и подбадривало. Враги скрылись. Азраил исчез. Нектар жизни сочился у него во рту. Если положиться во всём на Аллаха, это поможет воскреснуть его духу. Надежда вновь замаячила перед ним. Вдохновение переполняло сознание. Будь уверен в себе, Бадр, и не бойся. Пользуйся своей бородой как ширмой и положись на справедливость Господа бога.

Он стал интуитивно ближе к Махасин, Руммане, Курре и Вахиду, как и к еде, напиткам, поклонению богу и к самой жизни. Даже к зимним облакам он питал нежные чувства, чувствуя восторг от всего, включая звуки чьей-то перебранки неподалёку. Единственное, что печалило его — это то, что он не мог поведать своим детям историю об Ашуре и Шамс Ад-Дине, и они так и вырастут в неведении о своём благословенном происхождении, о чудесных мечтах, о друже со Святым Хидром? Когда Руммана узнает, что он на самом деле Руммана Самаха Ан-Наджи? Он сказал себе:

— Радуйся каждому восходу солнца и не грусти, когда оно заходит!

Он занимался тем, что записывал события очередного дня в своём потайном дневнике, когда внутренний голос вдруг подсказал ему поднять глаза. Он увидел шейха из своего родного переулка — Мухаммада Таваккуля, что прошёл всего в метре от его лавки. Тот бросил мимолётный взгляд на него. Душа его ушла в пятки. Ужас ударил его, словно топором, и всё исчезло. Видел ли его этот человек? Вспомнил ли? Он издали увидел, как тот уселся в лавке здешнего шейха. Они сидели вместе, разговаривали и смеялись, и взгляд того человека останавливался на проходящих мимо. Это была верная смерть, ведь он был просто счастлив услужить властям, а уже тем более порадовать Аль-Фулали известием о том, что его, Самаху, схватили. Даже если бы шейх был слепым, он — Самаха — уже никогда бы не был в безопасности, начиная с этого момента. Булак стал свободной территорией, куда с лёгкостью могли проникнуть его враги.

Распространилась новость, что шейх Мухаммад Таваккуль хотел породниться с галантерейщиком. Отныне он станет своим в Булаке, как и в квартале Святого Хусейна. А значит, Булак больше не надёжная и безопасная гавань…

Глядя ему в лицо, Махасин сказала:

— Что-то есть у тебя на сердце…

Дети уже заснули. Она вилась вокруг него, надев свои прекрасные украшения, ощущая при этом, что что-то не даёт ей покоя и лишает сна.

Он ответил:

— Много чего у меня на сердце…

Поддавшись отчаянию, она спросила:

— Это связано с твоей торговлей?

Он грустно пробормотал:

— Торговля приносит прибыль, однако мне предстоит дальний путь…

— В Верхний Египет?

— Может быть…

— Но почему?

Он проигнорировал вопрос, и сказал:

— Это продлится несколько лет…

— Лет?!.. Возьми и нас с собой!

— Я бы хотел, но это невозможно…

Она подозрительно нахмурилась, и он сказал:

— Это не деловая поездка, это побег…

— Побег?!

Он с сожалением вздохнул:

— Я расскажу тебе, Махасин, историю несчастного изгнанника…

Он попрощался с женой и детьми и ещё до рассвета незаметно покинул дом.

А рано утром на следующий день Махасин уже стояла в лавке, начав новую жизнь. Она была мрачной и грустной, тяготясь своей тайной и балансирую между сомнением и уверенностью в том, о чём поведал ей муж. Он обманывал её годами, возможно, даже не без причины, но обманывал. Сказал ли он ей правду напоследок, или продолжал врать?

К ней зашёл шейх переулка и спросил о том, где её муж, интересуясь, что могло заставить его остаться дома. Она мрачно ответила:

— Уехал в Верхний Египет.

Собеседник её поразился и заметил:

— Я встретил его вчера, но он мне ничего не сообщил…

— Он уехал, — сказала она, пасуя.

— Он очень деловой и энергичный. Однако вы не такая как всегда, госпожа Махасин…

— Я в порядке, сударь.

— И когда же он вернётся?

Она мрачно молчала, и он осторожно спросил:

— Другая женщина у него?

— Нет, — ответила она резко.

— Долго продлится его отсутствие?

— Годы, сударь!

— Ну и новость!

— Такова уж моя доля…

— Ты же что-то скрываешь.

Она вяло ответила:

— Нет, совсем нет.

Уже выходя, он сказал:

— Эти выходцы из Верхнего Египта такие ненадёжные.

Шейх распространил это известие, так что оно стало известно Мухаммаду Таваккулю, который как раз гостил у него. Вне ожиданий, гость заинтересовался этой новостью и переспросил:

— Этот житель Верхнего Египта с бородой?

Булакский шейх ответил положительно, а Мухаммад Таваккуль задумчиво прикрыл глаза.

Спустя час переулок содрогнулся из-за военного рейда. В дом Бадра Ас-Саиди ворвались штурмом во главе с офицером. А в лавку солдаты вломились во главе с детективом Хилми Абдульбаситом.

Местные жители роились вокруг, словно муравьи.

Хилми Абдульбасит грубо спросил у Махасин:

— Где Самаха Сулейман Ан-Наджи?

Она уверенно ответила:

— Я не знаю никого с таким именем.

— Правда?!.. А где Бадр Ас-Саиди?

— Я не знаю.

— Лжёшь.

— Не ругайтесь. Что вам нужно от этого благородного человека?

— Благородного?!.. Да тебе известно, что он скрывается от верёвки палача?

— Да прости меня Аллах!.. Всему переулку он известен…

Он закричал:

— Следуй за мной в участок!

Она воскликнула в ответ:

— У меня же трое детей, за ними некому присматривать! Что вы хотите от меня?

В лавке провели обыск, как и дома. Махасин тщательно допросили и отпустили. Новость облетела весь переулок, словно огонь. Люди были в замешательстве:

— Бадр Ас-Саиди!

— Это тот, с бородой…

— Благодетель…

— Убийца, сбежавший от виселицы!

— Одна лишь тёща раскусила его, хотя и была такой же дурной, как и он сам!

Постепенно привычка отняла дух новизны у всех этих необычайных событий. Махасин отдала сыновей в начальную кораническую школу, а после школы забирала их и отводила в лавку или отпускала играть где-нибудь рядом, под своим присмотром. Она очень грустила из-за мужа, как и из-за собственного невезения, но несмотря на приступы ярости, не забывала, что он покинул её обеспеченной, более того — богатой, имеющей приносящее прибыль дело. Начиная со дня налёта, детектив Хилми Абдулбасит не упускал случая прогуляться по переулку или посидеть время от времени в лавке местного шейха. Интересно, он всё-ещё следит за ней? Она чувствовала на себе его взгляды и испытывала неловкость от любого его шага, однако делала вид, что игнорирует его. Грубый, полный, высокий человек с крупной физиономией, маленькими глазками и большим носом, а усы у него словно резка для пажитника. Вот уж зловещий вид! Один вид его навлекал несчастье и приближал плохие воспоминания. Несомненно, он наблюдал за ней, вот только что было у него на уме? Он прохаживался мимо её лавки и кидал на неё какой-то странный взгляд, вызывающий одни только вопросы. Или садился у шейха, уставившись на неё без всякого снисхождения. Чего он хочет? Она расспрашивала и свой разум, и свою интуицию. Она была готова броситься с головой в борьбу, как, впрочем, и готова узнать что-то новое.

Однажды он остановился около лавки. Приблизился на шаг и вмешался в ход её мыслей:

— И впрямь ты веришь в невиновность мужа?

Не поднимая на него глаз, она ответила:

— Я ему верю.

Тоном проповедника, идя дальше своей дорогой, он произнёс:

— Пока верёвка не обовьётся вокруг шеи висельника, он продолжает твердить, что невиновен…

Однажды она встретила шейха Мухаммада Таваккуля, и пригласила его зайти в лавку. Вежливо приняв его, спросила:

— Вы наверняка знаете, какие проблемы меня тревожат…

Тот любезно ответил:

— Да будет Аллах вам в помощь…

— Однако вы единственный, кому известна вся правда…

— Правда?

— Правда об обвинении.

— Я знаю только то, что выявило следствие…

— Но он поклялся, что невиновен.

— Установлено, что он убил девушку и сбежал.

Махасин в отчаянии вздохнула и попросила:

— Расскажите мне о семье моего мужа.

Мухаммад Таваккуль улыбнулся:

— Род их ведёт начало из самого сердца лидеров клана прошлых времён. О них рассказывают прямо-таки чудеса, однако сам я не доверяю фантазии жителей нашего квартала, ибо они уверены, что началось всё с добра, которое так же и закончилось в неясном прошлом. Они не отличат правду от вымысла, думают, погружённые в свои эмоции, и судят обо всём, исходя из собственного бедственного положения. Они верят, что иногда ангел спускается с небес, чтобы защитить того или иного из числа их предков…

— Аль-Фулали один из них?

— Нет. Эпоха, когда они были лидерами клана, закончилась. Больше ни один из них об этом и не помышляет. Большинство из них сегодня либо бедняки, либо ремесленники. Ваш муж принадлежит к единственному богатому семейству среди них. Его дядя — мастер Хидр — один из крупнейших торговцев, как и его родной брат. Вы желаете передать им детей?

Она быстро ответила:

— Нет. Я не стану избавляться от своих детей. Мне никто не нужен. А вас я расспросила только ради того, чтобы знать о том, о чём следует…

— А если они однажды придут и потребуют ваших детей себе?

Махасин горячо возразила:

— Я буду охранять их, пока это в моих силах…

Шейх поднялся, и уходя, сказал ей:

— Да будет Аллах вам в помощь…

Со временем Хилми Абдулбасит стал клиентом лавки. Неужели наблюдение за ней было в его планах? Однако хватит уже обманывать себя: эти голодные взгляды не принадлежали шпиону. В жизни своей она не сделала ничего, что бы заслуживало такого пристального наблюдения. Он ходил вокруг неё, увлечённо поглядывая и любезно улыбаясь. Его смущение выдавало скрытые намерения. Интуитивно она уже знала, что это означает, но игнорировала его, испытывая отвращение, однако избегала окончательного решения. Меж тем, тревога за будущее росла день ото дня.

Однажды он заявил:

— Да простит его Аллах…

Она с любопытством посмотрела на него, несмотря на то, что и так знала, что у него на уме. Он сказал:

— Оставил тебя одну с тремя детьми…

Она ничего не ответила, и он добавил:

— Даже если бы ему было суждено спастись от виселицы, тебе всё равно придётся ждать ещё восемь лет…

Она нахмурилась, и он с уверенностью заявил:

— Но ему не суждено спастись…

Она с грустью ответила:

— Аллах на стороне угнетённых…

Он настойчиво повторил:

— В жизни своей не слышал, чтобы убийце удалось избежать верёвки палача.

Тянулись тяжёлые, похожие друг на друга дни, обременённые нескончаемыми усилиями и досадой. Бременем ей служило ещё и то, что не было на этот раз человека, что наполнил бы её жизнь. Сложно ей было заниматься поставкой товаров в магазин, так что выручка снизилась, хотя пока что её было более чем достаточно. И она стала винить Самаху, осуждать его за то горе, что свалилось на неё. Особенно сильно это проявлялось в те моменты, когда на неё наваливалось раздражение и муки одиночества. Большую часть времени Руммана, Курра и Вахид убивали на улице без всякого присмотра, пока однажды местный шейх не заявил ей:

— Ваши дети подвергаются дурному влиянию, госпожа Махасин…

Она с сожалением ответила:

— А что я могу поделать? Они ещё не достигли того возраста, когда годятся для работы в лавке.

— Разве не лучше было бы для них, чтобы они учились торговому ремеслу, хотя бы для того, чтобы удержать их от влияния улицы?

Она мрачно заявила:

— Я никогда не оставлю их на милость людей, которым не доверяю…

От всего этого её раздражение и тревога лишь удвоились.

Хилми Абдулбасит так и не перестал обхаживать её. И вот однажды он нежно сказал ей:

— Мне жаль вас, госпожа Махасин…

Она твёрдо заявила:

— Я сильная и преуспевающая женщина.

— Но вы не свободны.

— Что вы имеете в виду?

— Вы всё ещё связаны с верёвкой палача.

— Я и так вполне довольна, — сказала она, нахмурясь.

— Но вы должны стать свободной для вашего блага и блага ваших детей.

Что он хочет этим сказать?

— Женщина, что находится в таком положении, как ваше, требует от мужа развода.

Она язвительно засмеялась, а он сказал:

— А что, если вашей руки попросит один порядочный мужчина, ведь вы и впрямь настоящая жемчужина?

И с этими словами он покинул её лавку, дабы избежать ответа, который не понравился бы ему.

Спустя несколько минут после его исчезновения до ушей её донёсся вопль, потрясший её до самого сердца. Она словно обезумев, выскочила из лавки, и увидела Вахида, катающегося в пыли, с лицом, истекающим кровью, а вдали двух мальчишек, что улепётывали оттуда в ужасе. Вынужденно игнорируя этих малолетних преступников, она подняла сына на руки и завопила, едва только внимательно рассмотрела его лицо:

— Ребёнок лишился глаза!

Сгустились тревожные тучи и с неба полился дождь треволнений и уныния. Досада заполонила всё вокруг. Нашёптывания искушения словно радуга проявлялись в полном блеске.

Перед лавкой остановилась двуколка. Махасин поднялась со своего места с любопытством. Из двуколки вышли двое — мужчина средних лет и юноша, оба облачённые в плащи из верблюжьей шерсти. Они подошли к ней, и мужчина спросил:

— Госпожа Махасин?

Получив положительный ответ, мужчина продолжил:

— Я Хидр Сулейман Ан-Наджи, дядя вашего супруга Самахи, а это — его младший брат Ридван…

Сердце её застучало в бешеном ритме. С трепетом она предложила им сесть и пробормотала:

— Добро пожаловать, вы оказали мне честь.

Хидр сказал:

— Нам следовало познакомиться друг с другом раньше, однако новости дошли до нас лишь вчера.

— Я хорошо вас понимаю…

Ей хотелось сказать, что ей многое о них известно, но тут же отказалась от этой идеи.

Хидр добавил:

— Мы родственники вашего мужа, и почтём за честь познакомиться с вами и с его детьми и будем рады служить вам.

— Это заслуживает благодарности, мастер Хидр…

— Мы верим в Божью помощь. Несправедливость, творимая над угнетённым, прекратится, — сказал Ридван.

— Самаха всё мне рассказал. Но разве вы не можете доказать его невиновность?

— Мы рискуем своей жизнью ради этого безнадёжного дела.

— А где дети? — спросил Ридван.

— В школе.

Она сразу же изменилась в лице, добавив:

— Младший в драке с другими детьми потерял один глаз.

Хидр и Ридван прониклись эмоциями и расстроились, что стало заметно по их лицам. Хидр сказал:

— Тяжело вам нести такое бремя, госпожа Махасин.

Она осторожно ответила:

— Я не слабая, просто это всё невезение.

Хидр и без того читал её мысли, однако заметил:

— Как вы представляете своё будущее?

— Они будут трудиться в лавке.

Хидр обвёл глазами лавку:

— Хвала Аллаху, средств к существованию тут более чем достаточно…

И мягко добавил:

— Может быть, если они будут у нас, им предоставится лучший шанс?

Она пылко ответила:

— Я не хочу отказываться от них!

Он пояснил:

— Мы не навязываем вам то, что вам неприятно, однако разве это справедливо лишать их лучшей жизни?

Она принялась кусать свои ноги, сама того не ведая, а Хидр меж тем продолжил:

— Мы не навязываем вам то, что вам неприятно…

— Расценивайте наш визит к вам как повод познакомиться, а заодно выражение дружбы, — сказал Ридван.

Хидр добавил:

— И знайте, что вы не одиноки, мы тоже часть вашей семьи. У вас есть время неспеша обдумать то, что я предлагаю. Приходите к нам с детьми, если возникнет такое желание. Вы можете навещать их у нас в любое время, или держите их подле себя, в любом случае, дело за вами…

Как только вдали умолк звон от колокольчиков двуколки, Абдулбасит тут же появился в лавке и с интересом спросил её:

— Чего хотели эти господа?

Теперь уже не было ничего странного в том, что она разговаривала с ним без церемоний. Достаточно давно она перестала пытаться оттолкнуть его или вызывающе противостоять ему. Даже его неприятная внешность больше не отталкивала и не беспокоила её. И потому она доверилась ему, рассказав, что у неё на душе. Он поспешил заявить:

— Это и есть сам здравый смысл.

— Чтобы я оставила детей?

— Совсем нет, отправить их туда, где их ждёт счастливый шанс.

— Что вам известно о материнском сердце?

— Истинное материнство — это жертва.

Она хитрым тоном сказала:

— Возможно, самым здравым решением было бы мне самой уйти к ним вместе с детьми…

Он воскликнул:

— Упаси Боже!

— Но они часть моей семьи.

— Но вы для них чужая — вы ведь родом из Булака, а они — из квартала Хусейна. Здесь у вас есть почёт и уважение.

И пристально глядя ей в лицо своими маленькими, жадными глазами, он пробормотал:

— И здесь есть тот, кто любит вас больше всего на свете!

Нет ничего постоянного в этом мире, кроме самого движения по кругу. Это боль и радость. Когда листья снова зеленеют, цветы распускаются, плоды созревают, из памяти стираются зимние трескучие холода.

Всё, что происходит — обычные дела, не отрицаемые ни обычным правом, ни религиозным. За непроницаемостью и твёрдостью людей таится сострадание, словно сладостный сок кокосового ореха под жёсткой скорлупой. Так и переехали из Булака в дом к своему дяде Хидру Ан-Наджи Руммана, Курра и Вахид. Мальчики не осознавали, чего от них хотят. Они разразились слезами, и Махасин тоже горько плакала. Своё решение она оправдывала утверждением о том, что семейство Ан-Наджи пригрозило ей тем, что обратятся в суд. Она выдумала оправдание своему поведению, но при этом испытывала искреннюю и глубокую печаль. В сердце её пульсировали самые противоречивые эмоции, подобно плоду абрикоса со сладкой мякотью и горьким ядром. Это был и альтруизм ради блага своих детей, и одновременно с тем жертвование ими. Борьба между верностью Самахе и постоянным воспоминанием о том, что он обманул её, а потом оставил одну. И ещё более сильная борьба между терпением и лишениями с одной стороны, и капитуляцией перед самой жизнью, бьющей неистовым потоком, с другой. Как и между промахами и искушением и законным правом реализовать свой ненасытный инстинкт. Она убедила себя в том, что является слабой женщиной и потому должна действовать исходя из этой слабости и сохранения правильного поведения. Её поддержали шейх местной мечети, шейх переулка и большинство соседей.

— Нет ничего хорошего в том, чтобы хранить верность убийце…

— И нет ничего хорошего в том, чтобы оставаться красивой, молодой и незамужней.

Могла ли она позабыть о том, какие гадкие слухи преследовали её собственную покойную мать до самой её смерти? Посему её брак с детективом казался большинству жителей переулка желательным делом.

Так Махасин передала детей семейству Ан-Наджи и добилась развода с находящемся в бегах убийцей.

Её свадьба с детективом Халми Абдулбаситом состоялась в атмосфере радости и веселья. Она обновила интерьер, однако осталась в прежней квартире и по-прежнему работала в лавке, дабы сохранить свою независимость и честь, учитывая, что в жизни этого мужчины она была уже третьей женой. Нелегко ей было приспособиться жить с Абдулбаситом после совместной жизни с Самахой, но ведь правду говорят, что обычно новое затмевает старое, и покрывает воспоминания, особенно если у него есть и свои заметные достоинства. Поэтому с течением времени она привыкла к нему и полюбила, родив ему детей. Она регулярно навещала Румману, Курру и Вахида в доме их дяди Хидра, где её с почётом и гостеприимством встречали все обитатели дома, а дети дарили ей свою любовь. Она обнаружила, что они быстро акклиматизируются, и даже, казалось, меняются, однако не забывают свою мать, свои игры, своих товарищей и даже своего так долго отсутствующего отца. Но со временем, чем больше Махасин рожала детей, периоды между её визитами к детям всё более удлинялись. Они затянулись больше ожидаемого, а вскоре стали и вовсе редки. Однажды сами сыновья отправились на двуколке навестить мать, но Абдулбасит встретил их холодно, отчего они даже и помышлять перестали о том, чтобы наведаться туда повторно. Связь их стала ослабевать, угрожая и вовсе прерваться. Даже самые неприступные цитадели сердец покоряются то мягкому, то жёсткому натиску времени.

Абдулбасит тратил свои деньги лишь во время медового месяца. Затем с резкой откровенностью он сказал жене:

— Ты богатая; я же — бедный. Сотрудничество между супругами — религиозный долг.

Она выражала протест против такого отношения, считая, что он пренебрегает её любовью, однако такие протесты ни к чему не приводили. Оба они обладали упрямым и жёстким характером, и она и думать не думала о том, чтобы жертвовать своей новой семейной жизнью после всех перенесённых ею страданий.

Абдулбасит не довольствовался этим, и брал у неё в долг всякий раз, как испытывал потребность в деньгах. Долги накапливались, а надежда на их погашение не маячила совсем, вследствие чего между супругами разгорались ссоры; оба обменивались взаимными проклятиями и взбучками. Жестокость, да ещё какая, и всё горело синим пламенем! Вот только поток самой жизни не прерывался из-за этого, и волны его несли поочерёдно ласки, вздохи и желания, монотонно сменявшиеся проклятиями и ударами. Один ребёнок рождался у неё вслед за другим, пока их не стало шестеро. Единственное, что не изменилось, это её постоянная забота о своей женственности и красоте.

Проходили дни; жизнь шла своим чередом, прорастая и разветвляясь; судьба, словно куча облаков сгущалась на горизонте.

Самаха Бикр Ан-Наджи терпел эту жизнь, прислушиваясь к скрипу колеса времени позади себя. Человек мучается, ожидая даже один час, а как быть, если вообще вся жизнь — пустота, состоящая из постоянного ожидания? Он с самого начала решил не поселяться где-либо постоянно. Он работал бродячим торговцем, переходя из одной деревни в другую, отпустив бороду и усы и повязав левый глаз повязкой, как будто был слепым на один глаз. Ход времени он записывал в своём тайном дневнике, где также отмечал возраст своих сыновей: Румманы, Курры и Вахида. Когда у него бывало свободное время, он всецело отдавался воспоминаниям о своей семье: Махасин и детях. А после долгого и тяжёлого трудового дня, уже перед самым сном, он тешил себя мечтами о том самом дне — дне спасения от виселицы и возвращения к родным в свой переулок. Вытащив свою карающую палку, он возродит во мраке настоящего эпоху Ан-Наджи с её завидной справедливостью. Иногда, если от ностальгии учащалось биение его сердца, он беседовал сам с собой, желая переодеться в женский наряд и незаметно навестить своих родных, но тут же подавлял его, отказываясь от такого решения. Он отступал из-за боязни тяжёлых последствий, способных уничтожить плод его многолетнего терпения.

Он жил один. Точнее, он жил в окружении призраков, никогда не покидавших его, призраков несправедливости, нежности, лишений и непроходящего страха, что его обнаружат. Он привык вести диалог с самим собой и с этими призраками. Диалог этот он вёл либо про себя, либо так, что его слышало всё окружающее пространство, деревья и Нил. Однажды он обезумел, когда ему показалось, что он видел Махасин. Во сне он как-то раз увидел Мухаммада Таваккуля на рынке. Лучшим из его снов был тот, в котором он видел Пророка Хидра, правда, странным было то, что от того сна ничего не осталось, кроме тяжести на сердце, грусти и смутной надежды. Он сказал себе:

— Он приносит лишь благо…

И добавил:

— Нет бессмысленной боли. Однажды она принесёт свет…

На самом деле, хотя он и потерял всё, но отвага его не иссякла, а сил не убавилось. Возможно даже, они даже удвоились благодаря его упорству, и он стал более сильным и отважным. Но что же стало с Махасин? Что сделал этот мир с Румманой, Куррой и Вахидом? Он когда-нибудь вернётся и застанет их уже взрослыми, они будут работать в лавке. Поначалу они взглянут на него в замешательстве, но память о нём всё равно невозможно стереть. Каждый раз, как проходил ещё один год, он вздыхал и говорил себе:

— Теперь верёвка палача ещё немного дальше…

Последний год был самым тяжким. Как только проходил день, мучения его лишь усиливались. Он запасётся терпением, будет потакать ему и умолять не покидать его вплоть до последней минуты. Он отчаянно боролся с этим не знающим пощады мучением, занимал мысли всякими повседневными заботами, но они всё равно были прикованы к течению времени, сменявшим друг друга моментам, незаметно проникая в каждый из таких моментов, пока он не разбухал настолько, что становился целым веком, что будто воткнули в застывшую основу, начисто лишённую движения.

Оставался всего один день. Завтра утром всё кончится. Он примется за работу, чтобы забыть об этом. Но ему не работалось. Он не мог делать ничего, только следить за временем. Решимость его расплавилась и выпарилась. Громким голосом, в котором он словно черпал силы и брал на себя обязательства перед всей вселенной, он заявил:

— Я проведу ночь здесь, а утром отправлюсь домой.

Однако собственные нервы его взбунтовались против воображения, глумясь над его обязательством. Они послали приказы конечностям, и те перестали работать. Ни еды, ни питья, ни сна не пришлось ему отведать. Он наблюдал за тонким диском солнца на небе. Последняя капля терпения его иссякла.

Эту ночь он проведёт в объятиях родных. Он бросился навстречу надежде.

Махасин услышала слабый стук в дверь. Дети спали в гостиной на тонких матрасах; она же подкрасилась и готовилась ко сну.

Кто мог стучать в дверь, когда на дворе почти полночь?

Она приоткрыла дверь, увидела тень, и спросила:

— Кто это?

Он толкнул дверь и набросился на неё. Во всяком случае, так ей почудилось. Прежде чем она смогла закричать, он прикрыл ей рот рукой. При свете горящей в нише лампы они стали словно одним существом. Он поднял голову, по-прежнему зажимая ей рот ладонью, и сказал:

— Махасин, это Самаха. Самаха вернулся.

Затем он отвёл руку, и она в замешательстве уставилась на его заросшее лицо.

— Пусть сердце твоё успокоится теперь. Самаха вернулся. Страдания закончились.

Она всё ещё пребывала в оцепенении. Тогда он сказал:

— Срок давности подошёл к концу. Осталось всего несколько часов. Но терпение моё иссякло.

И тут в дверях комнаты появился Хилми Абдулбасит; в руках у него был валик для стирки белья.

— Ты явился как раз для свершения приговора. А теперь отдайся на волю правосудия!

Один вид его был для Самахи словно удар по темени… Он пробормотал:

— Кто это ещё такой?… Этот мужчина в комнате?… Что всё это значит, Махасин?!

Махасин укрылась за мужем, затем проглотила слюну и ответила:

— Это мой муж.

И указала на детей, которых Самаха видел впервые в жизни, со словами:

— И их отец…

Левая рука Самахи поднялась, но сразу же упала на голову. Земля зашаталась у него под ногами. Он заговорил:

— Это правда?… Он твой муж?… Я даже не мог себе представить этого!

Абдулбасит замахнулся валиком:

— Сдавайся. Я полицейский детектив.

— Правда?!

Он затрясся от неожиданно напавшего на него конвульсивного смеха. Абдулбасит закричал:

— Если ты будешь сопротивляться, я разобью тебе башку!

Махасин прошептала:

— Отпусти его…

Он скомандовал:

— Подойти к окну и зови на помощь!

Тут Самаха молниеносно схватил находившегося тут же ребёнка, поднял его одной рукой, а другую приложил к его горлу. Ребёнок принялся визжать.

— Берегитесь! Ни единого движения, ни звука! Иначе ребёнок погибнет, — сказал Самаха.

Махасин заорала:

— Оставь моего сына, преступник!

— Ни единого движения, ни звука! Не нападайте на раненую змею!

— Оставь ребёнка!

— С ним ничего не случится, пока ничего не случится со мной!

— Руммана, Курра и Вахид под опекой твоего дяди, — сказала Махасин.

Самаха кивнул:

— Это хорошо. Однако плохо придётся тому, кто захочет выдать меня палачу.

Махасин умоляла мужа:

— Отпусти его!

Тот пошёл на уступку и сказал:

— Он может убираться хоть в ад…

— Сначала положи валик…

Абдулбасит отшвырнул валик, а Махасин бросилась к Самахе и схватила ребёнка. Но Абдулбасит тут же подобрал валик и бросил его в Самаху; тот слегка задел его голову. Он не точно прицелился. Самаха в свою очередь также поднял валик и обрушил его на противника. И поразил его точным ударом, попав прямиком в шею. Он свалился наземь без сознания.

Подпрыгнув, Самаха выбежал из дома, преследуемый криками Махасин. Когда он выбежал на дорогу, несколько человек из тех, что обычно проводили время в кафе по ночам, направились в ту сторону, откуда исходили призывы на помощь. Изо всех сил, что имелись у него, он бросился к дороге, ведущей к Нилу… Вскоре вновь началось его изгнание. Он прыгнул в лодку и принялся грести, удаляясь от берега…

Когда он был примерно на середине реки, до него долетел звук знакомого голоса — голоса шейха переулка в Булаке. Тот кричал ему:

— Сдавайся, Самаха! Ты убил Хилми Абдулбасита, детектива полиции!

Взглянув на Самаху, Хидр Сулейман Ан-Наджи крикнул:

— Самаха, наконец-то!

Они горячо обнялись, и Хидр воскликнул:

— Хвала Аллаху, Господу миров! Позволь, я разбужу Ридвана!

Однако Самаха схватил его за руку и пробормотал:

— Где дети?

— Подожди до утра. Прежде всего тебе надо сбрить бороду…

Самаха настойчиво прошептал:

— Дети…

Он вошёл в соседнюю комнату и взглянул на лица, что блуждали по неизведанной долине сна. Полураскрытые рты, маски, освобождающиеся от движения времени, юношеские черты, выдающие пыл подростков. Поспевающие семена, в ядрах которых содержится будущее, богатое противоречиями. Страстная любовь потекла по излучинам этого горячего источника, так что все члены в теле его содрогнулись. Он застонал. Прижал рукой бороду и усы, чтобы высвободить губы. Хидр прошептал ему на ухо:

— Боюсь, ты можешь их испугать.

Однако Самаха легко и изящно поцеловал их в щёки, следя даже за малейшими, неясными их движениями, а затем тихо, осторожно и с сожалением отошёл.

— Тебе нужно поспать, — сказал ему Хидр.

Покачав головой, тот ответил:

— У меня нет времени для сна.

— Но ты очень устал, Самаха.

— У меня впереди бесконечная усталость.

Дядя принялся рассказывать ему о смерти Аль-Фулали два года назад, о сменившем его Аль-Фасхани, о смерти Даджлы и Хамуды, заключении в тюрьму Антара и Фарида. Однако Самаха слушал его без всякого интереса. Затем положил руку ему на плечо и сказал:

— Я всё ещё в бегах, дядя.

Хидр взволнованно спросил:

— Разве срок давности не истёк?

Вздохнув, Самаха ответил:

— Я был вынужден час назад убить одного подлеца!

Убегая во второй раз, он остановился на площади перед обителью дервишей. Наполнив ноздри ароматом родного переулка, он не почувствовал, однако, опьянения. Где же оно? Сколько же он мечтал о том, что будет стоять на этом месте — словно то была прелюдия к новой полосе света в жизни: проучить всех негодяев и воскресить дух прежней эпохи. Но эта ночь была для него лишь началом долгого пути по миру мучений и изгнанничества. Если ему и суждено сюда вернуться, то уже немощным стариком. Он подошёл к проходу. Голоса меж тем пели, славя величие ночи:

От внезапного возвращения Самахи Бикра Ан-Наджи и такого же молниеносного его исчезновения члены семейства Ан-Наджи и харафиши испытали сильное потрясение. Возможно, сыновей его это затронуло наименьшим образом, ибо сами они спали в то время, как он явился и вновь ушёл. Вдобавок, их воспоминания о нём были уже довольно смутными, как и память о матери, оставшейся в Булаке. Историю о нём рассказывали вдоль и поперёк, от чего он превратился в некий миф, поучительную сказку.

Руммана, Курра и Вахид устроились работать у своего дяди Ридвана и его дяди Хидра. По переулку разошлась удивительная новость: говорили, что полицейский детектив Хилми Абдулбасит не мёртв, как многие представляли, что он поправился от удара валиком и продолжает служить государству и вымогать деньги у Махасин. Стало ясно, что побег Самахи был напрасным, отчего люди стали жалеть его ещё больше. Хидр принялся за поиски. Ради этого он добился подмоги в полицейском участке в Гамалийе и вёл переговоры с лидером местного клана Аль-Фасхани, удвоив ему отчисления и пообещав ему весьма соблазнительную награду. Помимо этого он также назначил большое вознаграждение любому, кто найдёт Самаху.

Такая его активность не могла не вызвать подозрения у Аль-Фасхани. Когда кто-то из его помощников напомнил ему о стремлении самого Самахи занять место главаря, он не на шутку разволновался, как и именитые и знатные жители переулка. Вскоре добряка Хидра случайно обнаружили в переулке сильно избитым и раненным за лавкой продавца кебабов, где он давеча припозднился, засидевшись после полуночи. Скорой помощи для его спасения не нашлось, и он скончался спустя два дня после этого события. Несмотря на общее согласие о том, что преступников необходимо найти, истинные виновники, как обычно, спрятали все концы в воду. Хидр исчез, словно песчинка в пустыне.

Семейство Ан-Наджи было потрясено трагической гибелью своего вождя, сочтя такой унизительный конец своим предопределением. Но несмотря на это, они подчинились судьбе, признав собственное бессилие — все, кроме младшего сына Самахи — Вахида, который пришёл в бешеную ярость, грозившую пагубными последствиями. Задыхаясь от гнева, он сказал:

— Убийца нашего дяди — Аль-Фасхани — разгуливает на свободе и забавляется.

— Представлял ли Ашур Ан-Наджи такой конец своих потомков? — горестно спросил он.

Подобно ему, переживала и Дийя — вдова Хидра, однако переживания её носили иную окраску, гармонировавшую с её характером. Совершённое преступление толкнуло её в объятия неизведанного: она убегала от мира людей, выучив язык камней и птиц, укрываясь от острого жала этого мира в пещерах, населённых духами. Она стала ведьмой, толковательницей снов, смотревшей в блюдце с кофейной гущей как в окно, делала неясные пророчества и переводила их. Ей очень нравилось носить белый джильбаб и зелёную вуаль, размахивать медным кадилом, источающим ароматный дым, и покачиваясь, расхаживать в сумерках по переулку до самой площади. Она прохаживалась молча, при этом служанка следовала за ней в некотором отдалении, не отрывая взгляда.

Некоторые члены клана насмехались над ней и говорили:

— Это более безопасно, чем претензии на главенство в клане.

Её поведение причиняло боль юношам, а также их дяде Ридвану, его жене Унсийе и сестре Сафийе, однако они оказались не в состоянии укротить её, пока однажды Вахид в приступе гневе не заявил ей однажды:

— Оставайтесь дома, тётя, дома! Из памяти к нашему покойному дяде Хидру…

Но она лишь тупо поглядела на него и произнесла:

— Я видела во сне, как ты оседлал зелёную саранчу.

Вахид отчаялся в возможности что-либо обсуждать с ней, однако она спросила:

— Разве ты не знаешь, что это значит?

Он не обратил внимания на её вопрос, и тогда она ответила сама:

— Ты был создан для жизни на открытом воздухе!

Вследствие сильного гнева Вахид прорвался сквозь стену благоразумия и осторожности. До чего же ему наскучило в магазине, где он торговал зерном с братьями! Старуха сказала, что он был создан для жизни на открытом воздухе. Означало ли это, что он в состоянии бросить вызов?

Он был среднего роста, миловидный, несмотря на то, что был одноглазым. И сильным. Однако по сравнению с Аль-Фасхани он был котёнком перед бараном. Не бросался во всякие авантюры, но часто его подталкивали какое-то смутное беспокойство и мучительная тревога. Дядя Ридван частенько говорил ему:

— Берегись своих фантазий и приступай лучше к работе.

А тётка Сафия добавляла:

— Не толкуй сны Дийи так, как бы хотелось тебе самому.

Он свернул с дороги, проторенной его семьёй, и подружился с местным шейхом, Мухаммадом Таваккулем, несмотря на разницу в возрасте, проводя с ним много времени по ночам в курильне гашиша Санадики. Он также завязал хорошие отношения с владельцем бара, Садиком Абу-Такийей, заходя туда время от времени. У него была юношеская склонность к разгулу, при этом он никогда не пропускал пятничную молитву в мечети, так что шейх этой мечети, Исмаил Кальюби, как-то даже спросил его:

— Неужели Аллах соединил в сердце одного человека и бар, и мечеть?

На что Вахид горестно ответил:

— А разве вы не видите, как убийца разгуливает на свободе, пока невинный мучается на чужбине вдали от дома?

После одной такой бурной ночи он увидел длительный сон. Он стоял на площади перед обителью дервишей, хотя и не был почитателем этого места. К нему подошёл дервиш, который сказал:

— Великий шейх сообщает тебе, что этот мир был создан вчера на рассвете.

Вахид поверил ему, невероятно опьянённый счастьем. Его посадили в паланкин и понесли сквозь ряды женщин и мужчин по родному переулку. Он увидел свою мать — Махасин из Булака — она показывала на него и говорила:

— Поднимись.

Паланкин поднялся, и ветер понёс его над пустошью, окружённой красной горой. Он обнаружил, что спрашивает сам себя:

— Где же тот человек?

С вершины горы к нему спустился гигант, который сказал ему:

— Стой твёрдо на месте спасения.

Вахид уверенно заявил:

— Так это ты — Ашур!

Гигант взял его за руку и растёр её мазью со словами:

— Это — волшебство.

Когда Вахид проснулся, то обнаружил, что переполнен вдохновением. Ему были покорны сила, оптимизм и вера в победу. Теперь он не сомневался, что способен на чудо. И проснулся с уверенностью в том, что сможет спрыгнуть с крыши на землю без всякого страха разбиться. Подавив в себе бушующий ураган, он оделся и прямиком направился в кафе, где сидел Аль-Фасхани. Бросив на него суровый взгляд, он сказал:

— Я бросаю тебе вызов, преступник!

Главарь клана поднял свои отяжелевшие веки, считая его безумцем. Но в любом случае он приветствовал бой с одним из львят семейства Ан-Наджи, и сказал ему:

— Ты пьян, шлюхино отродье…

Тот плюнул ему в лицо.

Аль-Фасхани поднялся. Толпа собралась поглядеть на них. Но Вахид не колебался: он набросился на главаря и со всей силой его ударил своей «заколдованной» рукой по шее. Тот отступил назад, завопив. Вахид схватил свою дубинку и ударил его по коленям, обездвижив. Затем он сцепился с его людьми и свалил их с ног с поразительной силой и скоростью.

Не успел ещё закончиться день, как Вахид Самаха Ан-Наджи уже был главой клана!

Весь переулок был возбуждён от удивления.

Сердца харафишей затрепетали в надежде, а на лицах смущённой знати был написан явный страх. Семья Ан-Наджи мечтала о престоле из света. Вахид принялся рассказывать всем о виденном им сне, о чуде, вызвавшем волшебное преобразование его руки, о чрезвычайной уверенности в своей победе, облегчившей ему противостояние смерти. Он вскоре осознал пыл, с которым одни на него возлагали надежды, как и холод страха, воплощаемого им для других. Однако сам он предпочитал не торопиться и всё хорошенько взвесить, и потому позволил событиям происходить в привычном ключе, несмотря на щедрые подарки нуждающимся харафишам.

Его дядя Ридван спросил его:

— Когда ты исполнишь мечту своего отца-скитальца?

Тот осторожно ответил:

— Постепенно, шаг за шагом, иначе выпущу из рук своих бразды правления кланом.

— Так поступают политики, а не герои, племянник…

Вахид неясно добавил:

— Да будет милосерден Господь к тому человеку, который знает свой предел.

Ридван тем не менее не терял надежды. Время шло, а Вахид всё продолжал размышлять. Всякий раз, как проходил ещё один день, он всё больше вкушал славу вождя и удовольствие от богатства. Знать заискивала перед ним, и он постепенно стал поддаваться соблазну. В нём укреплялись эгоистические устремления и ослабевали мечты о героизме и возвращении эпохи Ан-Наджи. Он принялся за строительство собственного дома и наслаждался всеми благами жизни, увлекаясь выпивкой и наркотиками и настолько упорствуя в своей эксцентричности, что это перестало быть тайной и превратилось в общеизвестный факт. Ридван даже сказал своей жене Унсийе:

— Не лучше ли было, если бы этот негодяй был чужим для нас?

Харафиши вспоминали упадок Сулеймана Ан-Наджи, и говорили, что в семействе его лишь всё дурное передаётся по наследству. Курра страдал из-за этого, как и его дядя Ридван. А Руммана лишь говорил:

— Нам достаточно и той славы, которая вернулась к семейству Ан-Наджи…

Руммана был похож на своего брата Вахида в том, что так же страстно стремился к радостям жизни и пренебрегал былой эпохой Ан-Наджи. Вахид называл себя «Мечтатель», однако харафиши в тайне прозвали его «Одноглазым». Его извращения не были ни для кого секретом; он так и не женился, зато окружал себя юношами, чем-то вроде мамлюков. Так и установилось руководство над кланом Вахида-Одноглазого.

Ридван устал в душе. Работа утомляла его, хотя ему ещё не было и сорока: при любом усилии он купался в холодном поту, и мир чернел в его глазах. Печаль отягощала его из-за несчастной судьбы его брата Самахи и поведения Вахида. Поэтому он отошёл от дел, оставив торговлю и активные дела, и стал всё больше склонятся к изоляции и поклонению богу. Таким образом, он покинул магазин, предоставив все дела Руммане и Курре.

Братья Руммана и Курра вместе заняли кабинет дирекции. Они вместе делали одну работу, но отличались друг от друга характером. Курра был миловидным. Глаза его излучали очарование. Он унаследовал от матери, Махасин, нежные черты лица и грациозное телосложение. Он был известен своей учтивостью и постоянством, чем напоминал Шамс Ад-Дина: такой же красивый и милый, но не такой сильный. Руммана был низкий и толстый, как бочка. Кожа у него тёмная, а черты лица — крупные и грубые. По натуре он был циник и грубиян. У Курры было больше способностей управлять магазином и вести торговлю, он лучше обращался с рабочими, и те любили его за терпимость и щедрость. Руммана часто сидел с братом Вахидом в курильне опиума, впутываясь во всяческие авантюры тоже вместе с ним, а когда напивался, то завистливо и насмешливо начинал критиковать своего брата Курру. Однажды он сказал ему:

— Ты растрачиваешь свои средства на то, чтобы купить привязанность этих рабочих. Какой в этом смысл?

Курра ответил:

— Симпатия — это не торговля.

— И что же это тогда?

— А ты сам проверь, Руммана.

Но тот лишь саркастически рассмеялся и сказал:

— Ты лишь ловкий манипулятор…

Несмотря на то, что Курра был моложе своего брата на год, он чувствовал себя в ответе за него, и даже чувствовал на себе ответственность и за Вахида. Его идеализм раздражал Румману и Вахида. Однажды Вахид разозлился на него и сказал:

— Раньше вы были униженными членами этого переулка, теперь же вы — его хозяева. Не желаешь ли выразить мне за это свою признательность?

На что Курра резко ответил:

— Если бы не ты, мы бы не потеряли своё давнее честное имя.

С яростью, от которой потерял самообладание, он сказал:

— Я не верю в эти суеверия.

Курра насмешливо спросил:

— А разве ты не зовёшь себя «Мечтателем»?

Разъярённый и недовольный, тот повернулся и вышел из комнаты.

Таким же образом огорчали Курру и похождения его брата Румманы. Он сказал ему как-то:

— Женись, ты выкажешь нам уважение своим браком…

Но Руммана гневно ответил ему:

— Ты мой брат. Ты моложе меня на год, так что не пытайся покуситься на мою свободу.

Ридван беспокоился, замечая враждебность обоих братьев, и однажды сказал Курре:

— Для меня важно, чтобы вы оба ладили между собой.

Его младшая сестра, тётка Курры, Сафия, сказала:

— Достаточно нанесённым нам ран, ты никогда не изменишь этот мир.

Старуха Дийя же всё так же ходила, пошатываясь, по переулку на закате со своим ароматным кадилом и общалась с миром неведомого со слезами на глазах.

Однажды ночью Курра возвращался домой, когда старая женщина преградила ему путь и сказала:

— Добрый вечер, мастер Курра.

Он в удивлении ответил на её приветствие, и она добавила:

— Есть кое-кто, кто ждёт вас на площади перед обителью дервишей.

Она возбудила в нём любопытство, и он спросил:

— Кто же это?

— Госпожа Азиза, дочь Исмаила Аль-Баннана.

Он последовал за старухой. Вместе они прошли сквозь густую мглу арки, пока не вышли из темноты на площадь, залитую светом звёзд. Стояло лето, дул слабый приятный ветерок. Воздух был наполнен сладостью песнопений. Старуха подвела его к тени, стоящей у древней стены. Он ничего не мог разглядеть. Прежде он никогда её не встречал и даже не слышал о ней. Когда молчание затянулось, он ободряюще зашептал:

— Я к услугам госпожи.

До него донёслись встревоженные нотки нежного голоса:

— Благодарю вас.

Затем она добавила умоляющим тоном:

— Не думайте плохо обо мне.

— Упаси Аллах.

Снова опустился барьер тишины, и он понял, что она взывает к покидающему её мужеству. Подозрения всё больше закрадывались в его душу, пока он не почувствовал, что вынужден заговорить:

— Я слушаю вас…

Со всё большим волнением она сказала:

— Ваша репутация прекрасна, словно роза — мне нужно обмолвиться с вами лишь словом — и да проклянёт меня Аллах, если это не хорошо с моей стороны.

— Я внимательно слушаю вас.

— Ваш брат Руммана…

Её голос прервался так, словно сами слова душили её, и сердце его затрепетало. Сомнения рассыпались, и место их заняла тьма.

— Мой брат Руммана?

Казалось, она не в состоянии продолжать разговор. Истина представилась мелким насекомым, ползущим к нему во мгле. Тут старуха прошептала:

— Он обещал жениться на ней.

— Так вот оно что!

Старуха сказала:

— Если он не выполнит своё обещание немедленно, мы погибли!

Обе тени отошли от него, и приглушённый звук рыданий донёсся до его барабанных перепонок.

Он ужинал вместе с дядей Ридваном и его женой Унсийей. Дийя не покидала своего крыла дома, а Румманы как всегда не было дома ночью. Дядя сказал ему:

— Ты что-то не такой, как всегда.

— Со мной всё в порядке, — пробормотал он.

Унсийя заметила:

— Клянусь святым Хусейном, ты и впрямь не такой, как обычно.

Как ему начать разговор?… Он считал, что это они должны начать первыми. Так ему казалось, когда он возвращался домой с площади. Теперь он отступает назад: какая-то сила мешала ему, и как будто предостерегала. Та девушка вверила ему свой секрет, и он должен был его хранить. Ему следовало начинать с Румманы, несмотря на то, что сама мысль об этом была противна ему.

Весь дом спал, кроме него. Руммана вернулся за час до рассвета. Глаза его покраснели, а веки отяжелели от выпитого, и Курра тут же осознал, сколь трудная задача перед ним стоит. Но что же ему делать, ведь его брат проснётся только утром, тогда как он сам — Курра — открывает магазин рано утром? И к тому же комната дирекции не подходит для такого разговора.

— Что это тебя разбудило?

Курра провёл его в свою комнату. Брат растянулся на диване и осторожно спросил:

— Предрассветная проповедь?

Курра проигнорировал его насмешку и мягко сказал:

— У меня к тебе один важный разговор, и я прошу тебя внимательно меня послушать, Руммана.

— Правда?!

— Точно!

Брат настороженно сказал:

— При условии, что это никак не будет связано с моралью.

— Нет ничего в этом мире, что бы не имело связи с моралью…

И проявляя упрямство, добавил:

— Я отказываюсь слушать всякие нотации.

— Подожди! Это не то, что ты себе представляешь, ибо больше касается тебя, а не меня. Ты не можешь закрыть на это глаза…

— Ты возбудил моё любопытство.

Курра мягко положил на плечо брата ладонь и прошептал:

— Это связано с Азизой.

Голова Румманы откинулась назад, словно его ударили камнем, и он пробормотал:

— Азиза?!

— Дочь Исмаила Аль-Баннана.

— Я ничего не понимаю. Что ты хочешь мне сказать?!

С мягким спокойствием и одновременно силой Курра ответил:

— Ты должен на ней жениться, и немедленно!

Руммана откинул голову назад и резким движением сбросил с плеча ладонь брата, громко воскликнув:

— Где же её стыд? Она бесстыдница!.. Как она вышла на контакт с тобой?

— Это не важно. Важно предотвратить беду.

Руммана насмешливо заметил:

— Беда только в твоём воображении.

— Я уверен, что это настоящая беда.

Запыхтев, Руммана ответил:

— Ну нет! У меня нет желания делать это.

— Почему нет?!.. Я не сомневаюсь, что когда-то она нравилась тебе, да и отец её знатный человек с порядочной репутацией.

Руммана холодным тоном сказал:

— Я не питаю доверия к тем девушкам, которые так легко сдаются.

— Каково бы ни было твоё мнение, но иногда бывает необходимо проявить порядочность.

— Какая ещё порядочность?!.. Как мне это противно!

Курра заговорил с ним умоляющим тоном:

— Здесь требуется скрыть позор, а уж потом делай, что захочешь.

Но Руммана лишь растерянно покачал головой и ответил:

— Есть одно препятствие.

— Какое?

— Мы с её сестрой Раифой любим друг друга.

Курра обеспокоенно сказал:

— Но ведь нельзя сначала убить одну, а потом жениться на другой.

Руммана промямлил что-то невнятное, и Курра продолжил:

— Её сестра Раифа может однажды узнать об этой трагедии.

— Ей фактически уже известно.

— И она согласна на то, что ты хочешь?

Руммана кивнул головой, и Курра сказал:

— Она же злодейка, брат…

— Нет, вовсе нет. Она такая же, как и я — презирает тех, кто быстро сдаётся.

— Но она же её родная сестра.

Руммана яростно воскликнул:

— Истинная ненависть существует только между сёстрами и братьями.

Курра вздрогнул, затем в гневе закричал:

— Ты немедленно женишься на ней!

Тот тоже заорал на него:

— Я не позволю тебе указывать мне, что делать!

Он резко встал, словно бросая ему вызов, и поворачиваясь к выходу, бросил ему:

— Если хочешь быть по-настоящему сострадательным человеком, то женись на ней сам!

Капли дождя падали на землю, не испаряясь в пространстве. Сверкнув на какую-то долю секунды, метеоры постепенно исчезали. Деревья же прочно обосновались на своих местах, не улетая на ветру. Птицы, покружив-покружив вокруг своих гнёзд сколько им хотелось, возвращались в убежища на ветвях. Была, однако, какая-то искушающая сила, что заставляла всех пускаться в пляс в едином ритме. Никому не было известно, какие страдания и страсти им предстоит испытать, как например, когда сталкиваются между собой облака, или небеса разрываются от грома.

Курра долго думал над своей проблемой. Он сказал себе, что не сделает ничего дурного, если продолжит поступать так же, как раньше, ведь он сделал уже всё, что только мог. Мог ли он сделать ещё больше? Однако он не мог сделать так, как ему хотелось. Крик о помощи Азизы стоял в его ушах вместе с песнопениями дервишей — такой же мощный, как и та старая стена. Звук её рыданий словно покрыл известью его барабанные перепонки. Он чувствовал ответственность. Все Ан-Наджи тоже были такими. Даже сам Ашур-чудотворец. Он не мог просто пожать плечами и уйти. Он и сам был изумлён этой силой, что тянула его предпринять что-то: он не будет более свободным, чем птицы, метеоры, дождь. Так значит, в центр боли и страданий! В адский огонь противоречивых, уравновешивающих друг друга сил!

— Если хочешь быть по-настоящему сострадательным человеком, то женись на ней сам!

Этот негодяй бросает ему вызов. Этот негодяй испытывает его. Этот негодяй мстит ему. Неужели этот брак — его судьба? Нет, тысячу раз нет! Но где же выход? Он и сам презирал капитуляцию, но при том находил в страданиях нечто святое. Словно само предопределение стояло у него на пути. Разве он сам не сказал этому негодяю: «Здесь требуется скрыть позор, а уж потом делай, что захочешь»?

Да, сначала скрыть позор, а уж потом делать всё, что захочется.

Он заявил дяде Ридвану:

— Я решил выполнить одно из главных требований моей религии — жениться.

Тут Ридван засмеялся и сказал:

— Твой брат Руммана опередил тебя на час!

Сердце Курры тревожно забилось в надежде, что, может быть, Аллах поведёт его брата истинным путём, и он спросил дядю:

— На ком, дядя?

— На Раифе, дочери Исмаила Аль-Баннана.

Надежда его погасла. Он умолк на мгновение, затем Ридван спросил его:

— А ты сам?

Он изобразил улыбку на губах, притворяясь удивлённым, и сказал:

— Какое странное совпадение!.. Представь себе, дядя, я хочу жениться на её сестре Азизе!

Ридван громко засмеялся и сказал:

— Так благослови вас обоих Господь. Я счастлив. А Исмаил Аль-Баннан — наш благородный сосед и честный торговец.

Это решение не очистило его душу от тяжёлых мыслей. К эйфории примешивались тревога и отвращение, словно чистый прозрачный дождь смешивается с жидкой грязью. Драму усугубляло то, что и Раифа, и Руммана оба знали его секрет. К тому же он боялся, что Азиза отвергнет его руку, милосердно протянутую ей, и это вызовет бедствие. Однако вскоре до него дошло радостное известие о её согласии. До мозга костей в него вонзился чистый, горячий клинок… Срочность всего дела привела в замешательство всех и спровоцировала шутки.

Свадьба Азизы с Куррой и Раифы с Румманой состоялась на совместной церемонии. На свадьбе веселился весь переулок. На празднике Курра впервые в жизни увидел обеих сестёр. При этом его устрашило их сходство — они были похожи друг на друга, словно близнецы: среднего роста и телосложения, румяные, с чистой кожей, очень тёмными глазами и пропорциональными чертами лица. Он тщательно искал различия между ними и наконец труды его были вознаграждены: у Азизы — старшей сестры — была ямочка на подобородке и более полные губы. Само это было для него незначимо, так как он нашёл ощутимую разницу во взгляде этих двух пар похожих друг на друга глаз: взгляд Азизы был устойчивым и спокойным, он внушал уверенность, в то время, как взгляд Раифы сверкал нервным, мимолётным блеском, словно безостановочно читая других людей по глазам и сияя злым разумом. Вскоре он убедился, что питает к ней неприязнь. Она же даже и не пыталась скрыть свой триумф, хотя, возможно, он был единственным, кто догадался об этом. Азиза же всю церемонию не сводила взгляда со своих белых туфелек, украшенных атласом и блёстками. Он сказал себе, что эта невеста несчастна, как и он сам, и потому это облегчит им обоим принятие вполне ожидаемого решения о расставании в будущем. Он привёл её в выделенный в доме флигель под звук тамбуринов, аккомпанирующих певице. При этом он задавался вопросом, что же такое он сотворил с собой.

Когда он уединился с ней, то обнаружил, что она смущена до кончиков волос. Она не осмеливалась ни взглянуть на него, ни сделать малейший жест. Без сил и без чести, она была жертвой его великодушия. Нежные чувства его к ней усилились под влиянием её соблазнительной, грустной красоты. Однако он не забывал, что сердце её было закрыто для него, а сама она была полностью чужая ему, как и её свадебное платье — оно было ничуть не лучше тюремной робы. То был лишь временный, преходящий этап в его жизни, который не будет длиться долго. В этот момент Раифа будет в объятиях Румманы, переполненная чувством триумфа и желания. Что же ему сказать ей? Но тут она сама освободила его от этого, и мягким голосом сказала:

— Спасибо вам.

Ещё больше мягким голосом он ответил ей:

— Я весьма сожалею о том, что случилось с вами.

— А я чувствую непомерную тяжесть того несправедливого бремени, что вы взвалили на себя.

Он дружелюбно парировал:

— Зато то бремя, что вы несёте, ещё более тяжкое…

— В любом случае, я сама совершила ошибку!

— Ну и разговор в первую брачную ночь!

Ни один из них не сделал ни единого движения. И даже свадебное покрывало осталось на своём месте — на голове новобрачной. Тем не менее, он пристально вглядывался в её лицо, пользуясь свободой, которую давали ему её опущенные глаза. Он ещё больше был впечатлён её красотой и привлекательностью, и даже признался себе, что если бы не эти ненормальные обстоятельства, он бы набросился на неё. Он тихо сказал:

— Под этой крышей тебя не станут принуждать делать то, чего ты не хочешь.

Она тепло ответила ему:

— Я уверена в вашей порядочности, однако…

На миг она прервалась, затем добавила:

— Однако уверяю вас, что от прошлого остались лишь болезненные воспоминания.

Интересно, что она имеет этим в виду?… О чём думает?.. Неужели она не понимает масштаб его поступка? Когда он сможет откровенно поговорить с ней обо всём?.. Когда освободится от воздействия её непреодолимой женственности?… Игнорируя её слова, он попытался уклониться от этой темы:

— Я удивляюсь твоей сестре — она ничуть не отстаёт от моего брата!

Она презрительно сказала:

— Они друг другу подходят.

— Какие отношения между вами?

— Плохие, и никаких больше.

— Но из-за чего?

— Она хочет владеть всем: талантами, любовью. Однако у меня больше способностей, чем у неё, поэтому она вообразила, что родители любят меня больше неё, и затаила злобу и ненависть ко мне. Она просто ужасна…

— И мой брат — он тоже ужасен…

И продолжил:

— Но ты…

Он замолчал, но тут она сама пылко сказала:

— Всё кончено. Я прозрела, и больше не слепа!

Боже мой! Она явно живёт в мире грёз. Она говорила искренне. Правда. Ну да, это правда. Чего всё это стоит? Да, задача трудная. Как же он боялся эффекта её красоты и привлекательности! Слабость внутри него вот-вот сдастся перед силой её красоты. Вот она в первый раз за всё это время поднимает на него глаза, и их взгляды встречаются. Свеча по-прежнему таяла в своём серебряном подсвечнике.

Она смирительным тоном спросила:

— Мне бы хотелось знать, что происходит у вас в голове?

Какая тёплая летняя ночь стояла! Он промолчал, а она сказала:

— Вы считаете, что я не гожусь для вас?

Побуждаемый внезапным толчком, он ответил:

— Ты искренняя, знатная и уважаемая женщина.

— Благодарю вас. Я высоко ценю вашу благосклонность, но она не годится быть основой супружеской жизни.

Он спорил сам с собой, страдал и сопротивлялся искушению. Он задал ей вопрос:

— А что происходит в твоей голове?

С пылкой смелостью, почерпнутой из разговора с ним, она ответила:

— Я свободна, абсолютно свободна, однако всё зависит от тебя…

Он откровенно заявил:

— Не забывай, это ты просила, чтобы он женился на тебе!

Она тут же ответила:

— Меня толкал к этому страх, а не желание, верь мне.

— Я верю тебе, — сказал он осторожным тоном.

Она сдалась:

— Но ты имеешь полное право поступить так, как сочтёшь нужным.

Какая пропасть развернулась перед ним! Какое искушение! Какое безумие! Всё это бушевало в его сердце. Какое волнение! Какое желание зарыть поглубже это волнение! В жилы страдальца впрыскивают вызывающий сон мак, и на лбу его раскрывается отверстие, сквозь которое в него проникают нежные пальцы Морфия..

Раскалённые летние дни миновали. Курра окончательно капитулировал и влюбился в Азизу. Он верил, что любовь сокрушит прошлое, стоит только захотеть. Азиза и Раифа превосходно играли свои роли как две сестры, так что Унсийя не заметила ничего такого, что могло бы нарушить покой. Курра и Руммана продолжали заниматься делами в директорском кабинете своего магазина, торгующего зерном, ведя разговор лишь о том, что касалось работы. Так и соседствовали между собой любовь и отвращение.

Вскоре Азиза забеременела. Радость охватила и семейство Аль-Баннан, и семейство Ан-Наджи. Один лишь Курра хотел повременить с этим, задавая себе вопрос: когда же это началось? Насекомое сомнения заползло в пульсирующее молодостью сердце цветка. Сияющий храм потемнел от дыхания зла. Отравленная игла сомнения вонзилась в него. Но она не читала его мысли, она ликовала в своей невинности и искренней любви. Места для отступления у него не было — ведь он был свободен, честен и влюблён. Помимо этого, он был верующим, и его вера в господа была крепкой. Радость и печаль стали ему товарищами.

Почему же Раифа не беременела?

Этот вопрос с тревогой повторяли и в доме Аль-Баннана, и в доме Ан-Наджи. Раифа была измотана; глаза её переполнились ненавистью. Беременность могла не наступать только по естественным причинам, обычно она не заставляла себя ждать. Подозрение, как обычно это бывает, витало вокруг Раифы, и не давало покоя её матери. Она спрашивала совета у акушерки, и один совет следовал за другим. По мере течения времени страх и нетерпение лишь усилились, а грусть сгустилась грозовыми тучами.

Однажды в комнате Руммана, бывший навеселе, сказал:

— Что за суета!

Раифа резко ответила:

— Они не сжалятся, это сущий ад.

Руммана негодовал:

— Вы так похожи с ней. Чего тебе не хватает?

Раифу обуял сильный гнев, и она спросила:

— Тебе внушил сам Аллах, что проблема во мне, а не в тебе?

— Я мужчина во всех смыслах этого слова, — в свою очередь разъярился он.

— Нет ни одного мужчины, который бы так не думал о себе.

В припадке безумной ярости, вызванной похмельем, он закричал:

— Значит, мне испытать себя, взяв ещё одну жену?

Она подняла голову и повернула назад шею, словно змея, и с презрением бросила ему:

— Пьяница!

Гнев его не прекращался:

— А может быть, мой ребёнок сейчас во чреве другой женщины? — воскликнул он.

Она заорала:

— Сумасшедший!

— Придержи свой грязный язык!

— Это ты грязный!.

Он угрожающе поднялся, и она отступила назад, готовая обороняться. Однако он не шевельнулся, а лишь презрительно сказал:

— Ты бесплодная дьяволица.

То была их первая семейная ссора, и её агрессивность поразила его. Тем не менее, сплочающее их желание оказалось сильнее всех преходящих бурь.

Шейх переулка, Мухаммад Таваккуль, сидел рядом со своим другом-владельцем бара Ат-Такийей, когда мимо них прошла Дийя со своим кадилом. Хозяин бара засмеялся и прошептал:

— Главенство над кланом вернулась к семейству Ан-Наджи. Так чего же продолжает лить слёзы эта старуха?

В начале весны, когда продавцы зелёного горошка и семечек зазывают криками покупателей, Азиза произвела на свет младенца, которого назвали Азиз. Когда всё успокоилось, и заботы прошли, Азиза улеглась отдохнуть в постель, а Курра нагнулся, рассматривая новорожденного ребёнка. Он рассматривал его с замиранием сердца и множеством противоречивых чувств. Азиза с нежностью, усталостью и гордостью поглядела на него и пробормотала:

— До чего же он похож на тебя!

Зачем ей заверять его в том? У ребёнка пока нет какой-то определённой внешности, хотя говорила она самым невинным образом. Она полностью забыла о прошлом и погрузилась в любовь и наивность. А два его спутника — радость и печаль — вновь соперничали друг с другом. Однако он решил продолжить жить счастливо.

Для сохранения видимости в их флигель заглянули с визитом Руммана и Раифа, которые принесли в дар новорожденному Коран в позолоченной обложке. Руммана сказал ему:

— Пусть он растёт в славе и могуществе.

Раифа долго разглядывала младенца, и наконец сказала:

— Какой хорошенький!

Сердце Азизы сжалось, когда она увидела, каким взглядом смотрела Раифа на личико ребёнка. Курра же вёл себя естественным образом, как и любой восторженный отец, долго молясь богу о том, чтобы тот вдохновил его ребёнка на праведные дела, просветил его истиной, и не преграждал путь его любви обманчивым испытанием, чтобы его миновали соблазны и мрак, и чтобы он возвысился и стал таким же невинным и честным, как его мать Азиза, и чтобы он не бросал себя в ад по собственной воле.

Однажды ночью он укутал ребёнка и взял его с собой на площадь перед обителью дервишей. Вначале он приветствовал поток песнопений и молился, чтобы Аллах привил малютку к большому древу героизма и добра, чтобы в нём воплотились святые мечты вместо необузданных зловещих страстей. Мысли его понеслись по узкому проходу, где когда-то был оставлен Ашур в возрасте его сына. Словно облака, затмевающие свет луны, на него навалились тёмные мысли. Он вспомнил, что говорили его недруги об Ашуре и его происхождении. Его накрыла гнилостное уныние. Он решил прибегнуть к помощи песнопений, дабы омыть себя от разъедающего пота. Он бормотал: «Боже, дай мне сил».

И целиком погрузился в мелодии, что повторяли:

Когда он вышел из арки, возвращаясь домой, то услышал уже знакомый грубый голос:

— Кто это идёт?

Он узнал по голосу Вахида, главаря клана, и ответил, улыбаясь:

— Курра Самаха Ан-Наджи.

Главарь клана расхохотался. Обе тени стояли во мраке. Вахид спросил:

— Ты был на площади, как наши добрые предки?

— Нет, я носил ребёнка, вот он, передо мной…

— Поздравляю. Я и сам собирался навестить тебя завтра в твоей конторе.

— Почему бы тебе не прийти к нам домой?

— Ты же знаешь, я избегаю это место!

Курра мягко возразил:

— Это и твой дом тоже, а Аллах ведёт прямым путём кого пожелает.

Меняя тон, Вахид сказал:

— Я собирался с тобой поговорить о другом.

— Надеюсь, о чём-нибудь хорошем?

— О нашем брате Руммане…

Курра лишь вздохнул и замолчал, а Вахид продолжил:

— Он неразумно разбазаривает свои деньги. Я не читаю нотаций, но знаю, что так играть деньгами вправе только главарь клана.

— Знаю, он не прислушивается к наставлениям, это вызывает у него лишь гнев.

Вахид рассердился:

— Он сам себя убивает.

Казалось, Румману и Раифу связывало друг с другом нечто более сильное, чем добро и зло. Ни один из них не пренебрегал другим, какой бы конфликт не разгорелся между ними. Препирательствам не была конца, но и любви тоже. Агрессия перемешивалась с кокетством, крики — с любовными стонами, подозрения — с поцелуями. Она была уверена, что бесплоден он; он же догадывался, что это она не может иметь детей. Он был единственным её мужчиной. Ему и в голову не приходило жениться снова. Будучи пьяным, он говорил:

— Она — моя судьба!

После непродолжительной болезни скончался Ридван Бикр Ан-Наджи. Он настолько изолировал себя от остальных жителей переулка, что его напрочь забыли, а вспомнили только спустя несколько дней после кончины. Его наследство было единодушно поделено между Румманой и Куррой, которым досталась торговля зерном, а остаток разделили между собой его жена Унсийя и сестра Сафийя.

Руммана больше не мог удовлетвориться одной выпивкой и наркотиками, докатившись до азартных игр, чтобы развеять скуку и досаду. Курра всё терпел и терпел, пока наконец чаша его терпения не переполнилась, и сидя вместе с братом в директорском кабинете, он сказал ему:

— Ты играешь своими деньгами без всякого счёта.

Тот сухо ответил:

— Это мои деньги.

— Иногда ты даже вынужден занимать их у меня.

— А разве я не отдаю тебе долги?

— Но это наносит ущерб нашему совместному предприятию, и к тому же ты не прилагаешь никаких усилий ради него, — сказал Курра раздражённо.

Руммана пришёл в негодование от его слов:

— Но ты же не доверяешь мне!

Курра помолчал, а затем сказал:

— Для каждого из нас будет лучше, если мы разойдёмся и будем заниматься делами независимо друг от друга, прежде чем оба пойдём ко дну.

Узнав о ссоре, все члены семьи встревожились. Вахид же посетил Курру и откровенно сказал ему:

— Делай то, что считаешь полезнее.

Он также добавил:

— Твой сын растёт день ото дня.

О Руммане он высказался презрительным тоном:

— Руммана свинья, как и второй муж нашей матери.

Сафийя встретилась с Куррой и Румманой, внеся своё предложение:

— Пусть Курра будет руководить предприятием, а Руммана будет брать из прибыли свою долю, и делать с ней что захочет, он вполне свободен.

Руммана возразил ей:

— Я не ребёнок, тётя.

В глазах её появились слёзы:

— Репутация всех Ан-Наджи в ваших руках…

Курра печально заметил:

— В наших руках руководство всем кланом, но это ничего не значит. Наш отец пропадает где-то, не совершив никакого преступления, а мой брат то пропадает то в баре, то в курильне опиума, то отправляется играть в азартные игры…

Она взмолилась:

— Ты, ты наша надежда, Курра!

Он резко сказал:

— Вот поэтому и я хочу вести свою торговлю независимо.

Раифу охватил ужас от одной мысли о расставании, и она поведала о своих страхах Руммане. Тот сказал ей:

— А, так ты тоже не доверяешь мне?

Мягким, заискивающим тоном она ответила:

— Если бы ты искоренил свои вредные привычки, тебе было бы легко доверять.

— Я искореню их, если буду вынужден взять на себя ответственность.

— А ты правда знаком с этой работой?

Он вопросительно нахмурился, и она сказала:

— Тебе ведь понадобится время для тренировки, избегай упрямства и высокомерия. Решения всегда принимал твой брат, он же заключал сделки, он ездил в деловые поездки, всё — он. Ты же просто сидел и корпел за рабочим столом, и больше ничего.

Он запылал гневом:

— А что ещё можно поделать, если он решил исполнить своё намерение?

Зло принялось исполнять свой танец в её глазах, когда она сказала:

— Нужно воспрепятствовать ему любой ценой…

— Силой?

— Любой ценой. Знаешь ли ты, что означает — стать независимым сейчас? Обанкротиться в течение нескольких дней или недель. Один брат — знатный, другой — предводитель клана, а третий — нищий.

— И что делать?

— Начни обращаться с ним по-дружески, и одновременно с тем измени свой образ жизни. Поделись с ним работой. Затем уже мы обо всём будем думать.

Он мрачно умолк, а она добавила:

— Ты понесёшь тяжёлые потери. Что у тебя останется, если ваш разрыв произойдёт прямо сейчас? Помни об этом, а также и о том, что…

Она ненадолго замолчала, а потом сказала:

— Помни о том, что нет ничего невозможного.

Курра готовился отправиться в срочную деловую поездку. Руммана предложил ему отложить пока идею о разделении, пока тот не вернётся, и непривычно мягким тоном сказал:

— Возможно, когда ты вернёшься, то обнаружишь, что я стал совершенно иным.

Ночью между Куррой и Азизой зашёл разговор на эту тему. Азиза не разделяла его чувств, и сказала:

— Он не заслуживает доверия.

Но Курра возразил:

— Напротив. Однако время сейчас не позволяет проводить разделение нашего бизнеса…

— Ладно, пусть так. Однако не колебайся. Он не любит тебя. Вместе со своей женой они хотят твоей погибели.

Она наблюдала за Азизом, который играл с белой кошкой. Выражение глаз её смягчилось; она сказала:

— Тебе сами небеса преподнесли новый подарок.

Он с нежностью и радостью поглядел на её живот. Азиза указала на ребёнка и пробормотала:

— Твоя семья передаст ему бразды правления кланом…

Он улыбнулся:

— Таково семейство Ан-Наджи.

— А я верю в то, что у добрых дел есть много путей.

— А как же Ашур?

— Опять этот Ашур!.. Ты разделяешь их мечты?

— Я воспитаю его так же, как меня самого воспитывал покойный Хидр, а потом пусть он будет тем, кем захочет.

— Какое было бы облегчение для всех, если бы вы все просто попытались забыть, что вы — потомство Ашура Ан-Наджи.

— Мы в любом случае останемся его потомством.

Он долго смотрел на Азиза, а потом добавил:

— Когда же я смогу посадить его за свой стол в кабинете директора?

Кучер занял своё место в повозке-двуколке. Курра остановился попрощаться с Вахидом, Румманой, шейхом Исмаилом Аль-Кальюби — имамом местной мечети, и Мухаммадом Тавакулем — шейхом переулка, и остальными. Мухаммад Таваккуль взял Румману за руку и спросил того многозначительным тоном:

— Мастер, а кто займёт его место, пока он находится в поездке, если каждый из вас будет вести свой бизнес по-отдельности?

Курра сделал вид, что не заметил этого вопроса, продолжая свой разговор с шейхом Исмаилом. В этот момент мимо прошла Дийя, как всегда со своим кадилом и глазами, полными слёз. Её вид больше не вызывал раздражения ни у кого из членов семейста Ан-Наджи, и Вахид сказал:

— Старуха благословляет твою поездку.

Курра пожал руку одному за другим и сел в двуколку, а Руммана сказал:

— Счастливого пути и счастливого возвращения.

Зазвенел колокольчик на двуколке, и она тронулась в путь в направлении площади…

Обычно деловая поездка длилась неделю. Прошло неделя, но Курра так и не вернулся. Вечером домочадцы обменялись своими соображениями на этот счёт, и Руммана сказал:

— Должно быть, он отсутствует по каким-то своим причинам.

Унсийя пробормотала:

— Нельзя рассчитать время поездки вплоть до часов и минут.

Сафийя добавила:

— Однажды он вернулся на два дня позже, чем обещал.

Азиза же промолчала…

Вслед за первым днём прошёл и второй. Успокоительные слова повторились вновь. Азиза сказала себе:

— До чего отвратительна тревога. От неё никуда не деться…

По утрам двуколка отправлялась в порт Булака, а вечерами возвращалась пустая. Азиза страдала от бессонницы до самого утра…

Весь переулок начал спрашивать об отсутствии Курры. Азиза позвала Вахида и спросила у него:

— А как думаете вы, мастер Вахид?

Главарь клана ответил:

— Я решил сам предпринять поездку.

Вахида не было три дня, а вечером, на исходе четвёртого, он вернулся. Сердце Азизы, едва она увидела выражение его лица, упало. Она воскликнула:

— Ты привёз недобрую весть.

Вахид мрачно сказал:

— Его агенты утверждают, что он так и не добрался до них.

Побледнев, Азиза спросила:

— Что это означает?

Пряча своё беспокойство, Унсийя ответила:

— Сердце подсказывает мне, что он цел и невредим.

— А моё сердце этого не подсказывает, — вставила Азиза.

Руммана сказал:

— Не поддавайся пессимизму.

Азиза взорвалась:

— В вашей семье больше пропавших, чем тех, кто присутствует.

— Да не подтвердятся эти мрачные подозрения, Иншалла, — сказала Унсийя.

— Амин, — пробормотала Раифа.

Тут Азиза завопила:

— Что же мне делать, если я — всего-лишь беспомощная женщина?

Вахид ответил ей:

— Я предпринял пока только первый шаг, но будут ещё и другие шаги…

Унсийя сказала:

— У него нет врагов.

— Это правда, но ведь и в дороге поджидают опасности, — отреагировал Руммана.

Азиза лишь громко вздохнула, а Вахид сказал:

— Я сделаю даже невозможное…

Неделя шла за неделей. Дни сменяли друг друга, и на это никто не обращал внимания. Люди были поглощены солнцем, луной, днём, ночью, пропитанием, уверившись в том, что мастер Курра больше уже никогда не возвратится в их переулок.

Азиза настойчиво боролась с забвением и равнодушием. Отсутствие Курры было катастрофой, что повторялась в её сердце каждое утро. Она разрывалась на части от грусти и гнева, отказываясь поверить, что законы бытия могут в одно мгновение смениться. От столь сильных переживаний она слегла в постель на неделю. Призвав к себе Вахида, она сказала ему:

— Я не стану молчать, не успокоюсь, пусть даже на это уйдёт вся жизнь…

Вахид ответил:

— Вы не понимаете мою боль, госпожа Азиза. Это настоящий позор — то, что случилось с родным братом главаря клана…

— Я не буду молчать и не успокоюсь!

— Для моих людей нет более приоритетной задачи, чем поиски и расследования. Я также обратился за помощью к друзьям из других кланов.

Он немного помедлил, а потом сказал:

— Я даже был у своей матери в Булаке. Она ослепла, но ходила вместе со мной к главарю булакского клана, так что теперь весь мир бросился на поиски Курры.

С другой стороны, её отец, Исмаил Аль-Баннан, наведался к начальнику полицейского участка, и тот пообещал ему оказать любую возможную помощь. Он принялся утешать свою дочь, выражать ей всяческое участие, однако она сказала ему:

— Моё сердце словно знает тайну…

Прочитав её мысли, отец встревоженно сказал:

— Смотри, будь осторожна, подозревая не в чём не повинных людей…

— Не в чём не повинных!

— Послушай меня, прикуси лучше свой язык.

— У нас нет иных врагов, кроме этих двоих.

— Грабители с большой дороги — вот враги любого человека.

— У нас нет иных врагов, кроме этих двоих.

— У тебя нет докательств, кроме твоих извечных подозрений.

Она продолжала настаивать:

— Я не сдамся и не успокоюсь, даже если на это уйдёт вся моя жизнь…

Она ворвалась во флигель дома, где обитала старуха Дийя — то, что никто ещё не осмеливался сделать до неё, — и застала её сидящей на тюфяке по-турецки и разглядывающей узор на ковре. Азиза бросилась к ней, однако та не заметила и не почувствовала её присутствия. Азиза прошептала:

— Старая Дийя, а что ты думаешь?

Однако звук её голоса не раскрыл ворот в зачарованный мир Дийи, и тогда она разгорячённо попросила её:

— Скажи мне хоть что-то, старая Дийя!

Однако Дийя не слышала, не чувствовала и не отвечала ей.

Азиза ощутила, что борется с неизвестностью, бросая вызов недостижимому…

Так она и жила в своём флигеле почти в полной изоляции, одна с Азизом. Даже еду ей приносили туда. Руммана и Раифа навестили её. Их грусть по отсутствующему Курре была явно наигранной. Раифа сказала ей:

— Эта самоизоляция лишь удвоила твоё горе.

Избегая взгляда в их сторону, Азиза сказала:

— Я не в том состоянии, чтобы общаться с кем-то.

Руммана пробормотал:

— Мы твои ближайшие родственники.

Она ответила ему с досадой:

— Печаль — всё равно что заразная болезнь, требующая изоляции.

Руммана возразил ей:

— Общение с людьми может излечить её. Ты должна знать, что я не прекратил ещё поиски.

Она настойчиво сказала:

— Да, мы должны выяснить, кто же убийца.

Раифа тут же воскликнула:

— Мне не верится, что его убили.

Азиза гордо боролась со слезами, наворачивающимися ей на глаза. Ей были неприятные их добрые слова. Эта встреча не принесла ничего хорошего. Она продолжала поддерживать контакты с Вахидом и отцом, и не позволяла отчаянию подобраться близко к её силе воли. Проходили дни, а мастер Курра растаял в небытии.

Тайну исчезновение Курры истолковали в переулке как результат нападения на него грабителей. Но так говорили лишь публично, когда о том заходила речь. Но люди в баре и в курильнях опиума шептались о том, что подозрение прежде всего лежит на Руммане, это он расправился с братом, прежде чем тот успел разделить предприятие и сделать его банкротом. И вот теперь он сидит один в директорском кабинете у себя в конторе и свободно распоряжается своими деньгами и деньгами своего племянника-сироты. Он завязал с дебошем и азартными играми, дабы о нём не говорили, что он самовольно тратит капитал сироты, и делал тысячу расчётов, дабы не вызвать подозрение Вахида, главаря клана.

Но даже несмотря на это, гигантское состояние постепенно таяло, а сделки сократились, что Руммана оправдывал своими не слишком глубокими познаниями и малым коммерческим талантом. Он сказал своему брату Вахиду:

— Я не в силах сделать лучше, чем есть, так что я буду только рад, если ты придёшь работать со мной, если хочешь…

Однако Вахид холодно ответил ему:

— Тебе известно, что у меня нет опыта в подобных делах.

Азиза не обращала особого внимания на то, какие перемены, причём не в лучшую сторону, происходили с магазином зерна. Она мечтала о том дне, когда Азиз займёт в нём место отца, станет независимым от дяди и вернёт былую славу магазину. Ради этого она посвятила себя воспитанию Азиза: послала его в кораническую школу в малом возрасте, а также снабжала его специальными знаниями по счетоводству и ведению торговых сделок, не забывая рассказывать ему о его предках из рода Аль-Баннанов. А преданность Курре подвигла её пересказывать ему легенды о героизме семейства Ан-Наджи, ставя их в пример, как и всех его легендарных предков. Сознательно, а иногда и бессознательно она вселила в него осторожность, когда он имел дело с дядей и тётей, а необходимость избегать их общества наполнила его сердце враждой, такой же, что горела между его отцом и дядей, внушив подозрение относительно таинственного исчезновения отца…

Курру позабыли. Он был жив лишь в сердце Азизы, да в некоторой степени в представлении Азиза. У неё была мечта, которую ей приятно было лелеять — бродить по миру в поисках его, и однажды наткнуться на него или хотя бы непосредственно выяснить, кто его убийца, и тогда отомстить за него, чтобы пошатнувшееся равновесие справедливости вновь вернулось на своё извечное место, а в сердце её поселилась безмятежность.

Не успел ещё Азиз достичь и десяти лет, как Азиза попросила его попробовать себя на деле — в магазине его отца. Руммана быстро дал своё согласие и сказал:

— Добро пожаловать, Азиз, сын моего дорогого брата…

Вскоре скончался Исмаил Аль-Баннан, её отец, и она унаследовала его немалое состояние. Она решила сохранить его, чтобы передать этот капитал Азизу, когда он станет самостоятельным в делах и отделится от дяди.

А вслед за её отцом, года через полтора, умерла и Унсийя, и дом опустел без любимых ею людей. Остались лишь Руммана с Раифой, да Дийя, если её вообще можно было принимать в расчёт. Старуха больше не могла продолжать свои ежедневные пешие прогулки по переулку, и стала полностью изолированной в своём флигеле. Каждый вечер теперь она вешала своё ароматное кадило, цепляя его за деревянную решётку на балконе-машрабийе. Даже слёзы больше не приходили ей на помощь.

Всякий раз, как у Румманы находилось свободное время, он посвящал его созерцанию.

Азиз сидел в директорском кабинете на месте своего отца. Он делал свои первые твёрдые шаги, говорившие об уравновешенности его ума. Несомненно, он приближался к подростковому возрасту. Это был прелестный мальчик, наполненный жизненной энергией, высокий, стройный, с приятными чертами, с тревогой и задумчивостью, иногда блестевшими в его глазах. Если между ними и имелось дружеское обхождение, искренней привязанности, тем не менее, не было. За вежливыми словами и приятными улыбками скрывалось отвращение. Обманчивая сладостная горечь месяца апреля. Он был наполнен ядовитым дыханием своей матери. Однажды он станет его врагом. Иногда он даже представлял его своим сыном! И не мог избавиться от этого представления, несмотря на то, что лицо мальчика было смесью лиц Курры и Азизы. Да какой толк от этого? Ведь назидательный урок не в крови, а в духе. Он же сын его брата, а это значит, он его враг, и он не может любить его, что бы ему ни казалось. Скорее всего, он не был его сыном. А если бы мальчик знал, что на уме у дяди, он бы ещё сильнее ненавидел его. Дядя спросил его как-то:

— Азиз, почему ты весь ушёл в себя?

Мальчик в замешательстве уставился на него, словно не понимал его слов, и дядя спросил:

— Где твои друзья?… Почему ты не общаешься с ними на улице?

Мальчик пробормотал:

— Я иногда приглашаю их домой.

— Этого не достаточно.

Руммана засмеялся и сказал:

— Я ни разу не слышал, чтобы ты назвал меня дядей.

Азиз смутился, а Руммана добавил:

— Я ведь твой дядя, а также твой друг.

Азиз улыбнулся и ответил:

— Конечно же.

Он ловким образом успокоил свою тревогу: сказал себе, что ему следует попытаться водить мальчика с собой на всякие мужские собрания, дабы вытащить того из его защитной оболочки и похитить из цепкой хватки матери…

Он поглядел на свою кассовую книгу, но вскоре фантазия его разгорелась при виде неукротимых мощных образов: он увидел Азиза в предсмертной агонии… вследствие несчастного случая или болезни…

Он раскрыл Раифе свои опасения. Она сказала ему:

— Я давно уже предупреждала тебя, что эта змея что-то готовит.

Он раздражённо ответил:

— Мне не нужны были твои предупреждения!

— А тебе не нужен тот, кто укажет тебе, как нужно действовать?

До чего же часто повторялись между ними такие ссоры! Сам дьявол смотрел её прекрасными глазами.

Он сердито сказал ей:

— Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить.

Она насмешливо ответила:

— Так давай подождём, что будет дальше.

— Он уже начал обсуждать со мной деловые вопросы, так что есть надежда.

— Ты представляешь, что сможешь выхватить его из объятий матери, что вся исходит гневом?

— Ему до сих пор неизвестно, что в этом мире есть веселье и радость.

— Змея глубоко засела в нём.

Он мрачно вздохнул. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашёптыванием зловещих идей. Из переулка доносились крики мальчишек. За ними последовал стук по деревянным створкам балкона-машрабийи, и Раифа пробормотала:

— Вновь дождь.

Он забавлялся тем, что рассматривал головешки в печке, тыкая их концом железного прута.

— Как же холодно!

Отрывая его от дум, она вдруг сказала:

— Есть одна мечта…

— Какая?

— Нет ничего невозможного в том, чтобы его увлёк пример предков — Ан-Наджи.

— Азиза?!

— Ну да. Он такой же мечтатель, как и твой отец-изгнанник.

Он в замешательстве уставился на неё: боялся он её в той же мере, сколь и восхищался ею. Однако вяло ответил:

— Он не доверяет мне.

— Но его можно направить, так что он и знать не будет о той руке, что направляет его.

Сделав глубокий вдох, она сказала:

— А затем можно предупредить Вахида в своё время.

К чему всё это? Иногда он испытывал досаду. Однако ему было приятно тешить себя зловещими и кровавыми мечтами.

Он взял с собой мальчика на мужское собрание под предлогом желания представить того своим работникам, и Азиз не мог возражать. Трубку от кальяна начали передавать друг другу по кругу, но мальчика к ней ни разу не подозвали. Дядя сказал ему:

— Это необходимость на подобных мужских собраниях, однако ты должен избегать этого — тебе такое не годится.

Азиз познакомился со многими людьми. Он был счастлив, что они помнят его отца, питая к нему искреннюю любовь и приятные воспоминания о нём.

Один за другим они заявляли:

— Мы не знали другого такого же надёжного и аккуратного человека.

— Нравственность была у него на первом месте, а торговые дела — на втором.

— В торговле он был таким же лидером, как и его дед — в клане.

— Как жаль ушедшей эпохи Ан-Наджи и их предков!

— Однажды появится тот, кто вернёт их на престол.

Эти фразы повторялись постоянно на каждом заседании. По пути домой Руммана говорил ему:

— Эти люди не перестают мечтать.

И при этом добавлял:

— Если бы не твой дядя Вахид, нас бы ценили в этом переулке…

Однажды Азиз сказал:

— Но дядя Вахид не такой же, как Ашур.

— Никто не похож на Ашура. Эпоха чудес прошла. Нам достаточно и того, что клан снова вернулся к семейству Ан-Наджи…

Ему хотелось бы проникнуть в его нутро. Во время собраний он тайком поглядывал на мальчика и замечал, что грудь того раздувается от воодушевления, сверкавшего и в глазах.

Однажды вечером Азиза заявила сыну:

— Вот и пришёл тот самый день.

Он понял, на что она намекает, однако выжидал. Она сказала:

— Теперь ты можешь самостоятельно заниматься делами, ведь ты уже не маленький. Будь независимым в торговле. У меня есть деньги, которые гарантируют тебе такой же успех, какой был у твоего отца.

Он согласно кивнул головой, однако не ощущал при этом никакого энтузиазма, который она ожидала от него.

— Удались от врага своего отца, с него достаточно тех твоих денег, что он и так награбил.

— На этом и договоримся!

— Но по тебе не заметишь требуемого воодушевления.

— Воодушевления у меня хватит, я ведь так долго ждал этого дня…

— Ты займёшься этим сразу же?

— Да…

— Но тебя что-то беспокоит: я уже не раз замечала это. Возможно, это просто следствие усталости на работе?

— Да, это так.

Она с сомнением сказала:

— Ну нет, Азиз, я могу прочитать по твоим глазам, что тут что-то другое…

Он засмеялся и сказал:

— Не делай из мухи слона.

Его секрет заслуживал того, чтобы его хранили ото всех — и от неё, и от дяди Вахида. Ему была хорошо известна как её позиция в этом отношении, так и её чувства. Однако она с тревогой сказала:

— Не скрывай от меня ничего, Азиз. Мы окружены врагами, и ты должен сообщать мне обо всём…

Притворяясь весёлым, он ответил ей:

— Я сделаю то, о чём мы договорились. Всё же остальное — не более чем наваждение…

С ещё большей тревогой она спросила:

— Какое такое наваждение?! Сколько же этих убийственных наваждений!

Он вздрогнул под действием её проницательности, внушённой материнским инстинктом вкупе с любовью и страхом, и уклончиво пробормотал:

— Ничего.

Она запальчиво воскликнула:

— Не своди меня с ума! Твоя мать вечно в печали. Ей пришлось снести такое, что не всякая верная жена может снести. Ты — единственная её надежда спустя годы терпения. Пробуди её от долгого кошмара — ей предопределено жить в этой атмосфере зловещих козней. Яд всегда будут преподносить нам исключительно под маской сладостей. Тебе нет необходимости опасаться явной враждебности. Страшиться следует лишь мягких улыбок, добрых слов, целительных снадобий и нескончаемых личин искренности и добродетели.

Он пробормотал, извиваясь под её натиском:

— Я же не глупец!

— Но ты невинен, а невинные часто становятся добычей негодяев.

Слова выскользнули у него изо рта прежде, чем он сам осознал это:

— Он не имеет к этому никакого отношения.

— Руммана?!

— Да.

— Расскажи мне об этом.

Её опечалило это.

— Неужели мои сердце и дух стали чужими, и я ничего не знаю о таких важных вещах, за исключением тех фрагментов, что случайно попадаются мне по пути?

— Я не умалчиваю и не намерен скрывать от тебя что-то, но мне известно о твоих опасениях.

— Будь со мной откровенен. Моё сердце вот-вот остановится…

Он поднялся и принялся мерить шагами комнату, затем остановился перед ней и задался таким вопросом:

— Разве я не вправе думать о величии и славе?

На неё набросились ужасные мысли:

— А какие будут последствия, Азиз? Вот что имеет значение. Твой дед Самаха когда-то уже мечтал о славе, и где он теперь? Изгнанник, нищий, никому ничего не известго о нём. Поведай-ка мне о своих идеях обретения славы, Азиз.

Он принялся рассказывать ей тоном исповеди о своих встречах с сотрудниками, а она слушала его с бледным лицом, которое под конец приобрело смертельно-восковой оттенок. Дрожащим голосом она сказала:

— Но ведь это явное подстрекательство против твоего дяди Вахида…

— Я не глупец!

— Я вижу, что этот заговор — дело рук твоего дяди Румманы.

Он перебил её:

— Но он не сказал ни слова, и к тому же он всегда был на стороне дяди Вахида, он постоянно предостерегает меня…

— Не верь им. Они повторяют то, чем он забивает им голову. Ты уже поделился с ними откровениями по поводу своих идей о славе?

Он искренним тоном заявил ей:

— Нет, я же не дурак. Я сказал им, что не предам дядю Вахида.

— Это хорошо. А своему дяде ты сказал нечто иное?

— Нет, притворился, что склонен к тому, чтобы согласиться с ним.

Она глубоко вздохнула; глаза её при этом наполнились слезами, и она сказала:

— Хвала Аллаху.

Затем добавила, но на этот раз сердито:

— Они дали мне верёвку. Всё, что от тебя требуется сделать — это полностью отдаться работе. Отделись от врага своего отца, нет — от его убийцы — и работай. А мне дали верёвку…

То была тишина, предвещающая бурю. Взгляд Азиза не сулил ничего хорошего. С тех пор, как он приблизился к совершеннолетию, его дядя ждал, что тот нанесёт ему жестокий удар. Ему не удалось завоевать его доверия: Азиз только обменивался с ним любезностями и продолжал идти всё время вперёд, как бы дядя ни заискивал перед ним. И вот теперь он был готов к мести.

И вот однажды утром он заговорил с ним:

— Дядя!

Он впервые так назвал его, и Руммана понял, что такое начало не предвещает ничего хорошего.

— Что, племянник?

Он сказал с отвратительным спокойствием, напоминавшим Руммане настроение его брата Курры, которое иногда бывало у того:

— Я считаю, что мне нужно вести свои торговые дела независимо.

И хотя Руммана ждал этого, — и ждал уже давно, — однако сердце его в груди ёкнуло, и он спросил, запинаясь:

— Правда?! Конечно, ты и так свободен, но для чего это тебе? Зачем истощать нашу силу?

— Моя мать хочет стать моим партнёром.

— Это возможно, но при сохранении существующего положения…

— Как вам известно, мой отец хотел того же.

— Он как-то говорил об этом, однако не был настроен, иначе ничто бы не остановило его…

Азиз холодным тоном заявил:

— Его остановило то странное исчезновение.

Сердце Румманы сжалось, однако он не притворился, что не заметил этот удар, и ответил:

— Он мог отложить ту поездку, и делать всё, что захочет.

И добавил с явным раздражением:

— Не верь всему, что говорят…

Но юноша проявил на этот раз бо́льшую дерзость, чем раньше:

— Я верю в то, что заслуживает этой веры…

Руммана пришёл в отчаяние:

— Повторяю, — ты свободен. Однако это вредно для нас обоих.

— Лично для меня — нет.

Он встретил и второй удар, но весь горел от скрытой злобы и сказал себе: «Если он и впрямь мой сын, как я мог приучить его к этой язвительной, мучительной роли, которую он играет? Как мне сдержать того дьявола, который гарцует в его чёрном сердце, и жаждет мести?» Вслух он сказал:

— Недостойно тебя так говорить. Не подумаешь ли немного сначала?

Мягко, как только мог, Азиз ответил:

— Это уже решённое дело.

Дядя отчаянно спросил:

— Даже если бы я попросил тебя отказаться от этой затеи?

— Мне очень жаль, но я не могу выполнить вашу просьбу.

— Наверное, это из-за твоей матери?

— Она хочет стать моим партнёром, как я уже говорил…

— Это недопонимание, которое порождает неприязнь, основанную на иллюзиях.

Азиз немного помедлил, и сказал:

— Это не иллюзии. Счета не убедительны, а партнёрство с вами мне не выгодно.

— Начиная с этого момента ты будешь полноправным партнёром…

Азиз с досадой пробормотал:

— Это бесполезно, господин.

В порыве гнева он воскликнул:

— Это всё ненависть, это всё чёрная злоба, это всё проклятие, что преследует род Ан-Наджи…

Руммана вернулся домой к Раифе сломленным и вскоре всё ей рассказал, добавив:

— Семя ненависти принесло наконец свои ядовитые плоды.

С перекошенным от злобы лицом Раифа сказала:

— Вся надежда на Вахида…

— Однако этот маленький хитрец пока не попался в ловушку…

— И не жди, пока попадёт…

— Не всё так просто, как тебе мечтается.

Затем сказал чуть тише:

— Вся надежда на твоё наследство…

— Моё наследство?!

— Азиза передаст его ему.

— Потому что она готовила его для того часа, когда он отомстит.

— С тем, что унаследовала ты, я смогу начать всё заново.

— А как же твой капитал? — спросила она в замешательстве.

Он в отчаянии ответил:

— Его не достаточно для того, чтобы открыть респектабельный магазин.

Она воскликнула:

— Его поглотили азартные игры!

— Что? Разве сейчас время для окриков?

— Я не копила своё наследство, как делала эта гадюка, а ты хочешь, чтобы я разбазарила всё, что от него осталось, и потом ходила с протянутой рукой вместе с тобой?

Он заявил вызывающим тоном:

— Я начну всё по-новому!

Но она лишь презрительно засмеялась, отчего в нём запылал гнев:

— Ну тогда мне останется лишь раскрыть ему, что он — мой сын.

Пламя гнева передалось ей, и она воскликнула:

— Приди в себя! Ты разве ещё не убедился, что бесплоден?!

Он злобно закричал:

— Это ты бесплодна!

— Акушерка не обнаружила у меня каких-либо недостатков.

Он уже хотел ударить её, но она была наготове, чтобы защищаться, подобно рассерженной львице. Не уверенная, что он отступил, она продолжала яростно поносить его:

— Враги злорадствуют над нами. Должно быть, это твоя глупая иллюзия об отцовстве удерживала тебя все эти долгие годы от того, чтобы избавиться от него!

Покачав головой от изумления, он пробормотал:

— Ты считаешь, что убийство — это какой-то каприз?

В этот момент подошла служанка, чтобы попросить соизволения принять шейха переулка Мухаммада Таваккуля, который только что пришёл.

Он принял его в вестибюле на первом этаже. Шейх был в состоянии какой-то тревожной суматохи, от чего сердце Румманы сжалось. Гость сел и спросил без всякого вступления:

— Это ты разозлил своего брата Вахида?

Руммана опешил:

— Между нами всё хорошо.

— Я только час назад из бара — он был взбешён и пьян, сыпал ругательствами и проклятиями, обвиняя тебя в том, что ты настраиваешь Азиза против него.

— Это всё наговоры и ложь! — в приступе паники закричал Руммана.

Мухаммад Таваккуль тут же заявил:

— Тогда нечего тебе сидеть — иди и переубеди его… И поспеши!

— Что вы имеете в виду? — бросил Руммана с вызовом.

— Если ты не поспешишь, то накличешь на себя такую беду, какую даже представить не можешь… В нашем переулке убийство одним братом другого — не такая уж редкость! — заявил шейх Таваккуль, не отдавая себе в отчёт в своих словах.

Руммана взволнованно сглотнул слюну и пробормотал:

— Так и есть…

— Можно простить того, кто просто предупредил. Но заклинаю тебя Святым Хусейном, шевелись, — сказал шейх переулка.

Руммана не осмеливался встречаться с Вахидом, пока тот пьян, и решил подождать до утра. Однако имам местной мечети — шейх Исмаил Аль-Кальюби — ворвался к нему домой в полночь с предупреждением от Вахида о том, что если он покинет стены дома, то рискует погибнуть. Руммана понял, что Азиз вклинился между ним и Вахидом, и бросился в другое крыло дома, извергая ругательства, и почти сцепился с теми двумя в яростной драке. Тут Азиза призналась, что она прознала о том заговоре, что он готовил против её сына и высказала свои подозрения Вахиду. Руммана выплеснул свой гнев на неё, а она заорала ему в лицо:

— Убирайся с глаз моих долой, убийца Курры!

Так дом загорелся пламенем гнева и ненависти на глазах у прислуги.

Азиза с сыном тут же перебрались в дом Аль-Баннана, а там остались лишь Руммана, Раифа и старуха Дийя.

Азиз захватил себе магазин зерна и восстановил его, вернув ему то процветание, что и во времена его отца Курры. Вахида не охватывали подозрения на его счёт — успокоенный предупреждениями Азизы, он даже навестил его, поздравив, похвалив и пообещав ему поддержку в переулке. Азиз вырвал с корнем свои мечты, грустя и презирая себя за это. Правда, он удовлетворился тем, что совершал благие дела здесь же, для своих работников, агентов и клиентов, а также харафишей из числа тех, кому он мог помочь.

Окружённый страхом, Руммана отсиживался дома, приговорив себя к заточению без всякого приговора. Сердцем его овладел стыд. Он тратил и свои неиспользуемые деньги, и деньги Раифы. Досада убивала его, и от сбегал от неё к алкоголю и наркотикам, выплёскивая гнев на слуг, стены дома, мебель и неизвестное.

Отношения его с Раифой становились всё более и более напряжёнными, ухудшаясь день ото дня. Она содрогалась от отвращения к его трусости, лености, оцепенению и шумных криков. Со временем, когда напряжённость и конфликт между ними усилились, отвращение заняло место гармонии и лада. Всякий раз, как между ними вспыхивала какая-нибудь ссора, она требовала у него развода, пока однажды он не согласился и не дал ей его. Это решение было безрассудным, поскольку оба они не могли обойтись без любви друг к другу, но гнев — это безумие, ибо гордость вызывает придирчивость, а упрямство — это самая настоящая болезнь. Словно каждый из них желал доказать другому, что именно тот, другой, и есть бесплодный. Так, Раифа вскоре вышла замуж за одного родственника, тогда как Руммана взял себе в жёны девушку-служанку из собственного дома. Обоим вскоре почти наверняка стало известно, что бесплодны оба. Руммана затем женился во второй, третий и четвёртый раз, пока не выпил чашу отчаяния до последней капли…

Руммана жил в аду, как и Раифа, в мире скуке без любви.

Однажды утром в переулке появился один странный человек. На голове у него был чёрный тюрбан, а тело завёрнуто в пурпурный плащ-абу. Он был слепой, и находил себе дорогу, опираясь на конец палки. У него была седая белая борода и впечатляющий лоб. Глаза людей не задерживались на нём с интересом, и они оставляли его наедине, лишь некоторые задавались вопросом, что его привело сюда.

Когда он продвинулся на пядь от начала переулка, то воскликнул:

— О люди Господни!

Садик Абу Такийя, владелец бара, спросил его:

— Что тебе нужно?

Человек меланхоличным тоном ответил:

— Укажите мне на дом Хидра Сулеймана Ан-Наджи.

Садик Абу Такийя некоторое время разглядывал его лицо. Всё это было похоже на какой-то сон. Прошлое нагрянуло на него. Он в замешательстве воскликнул:

— О Милостивейший Аллах! Да это же… Самаха Бикр Ан-Наджи!

Слепой с признательностью сказал:

— Да благословит Аллах светом твоё сердце.

В спешке множество людей бросилось к ним, впереди были Вахид, Азиз, Мухаммад Таваккуль и Исмаил Аль-Кальюби. Они горячо обняли его, поздравили и помолились.

— Какой счастливый день, отец.

— Какой справедливый день, дедушка.

— Какой светлый день, мастер.

Лицо Самахи светилось от радости, когда он повторял:

— Да благословит вас Аллах. Да благословит вас Аллах.

Новость распространилась в переулке; мужчин вызвали из лавок, харафиши собрались у своих каморок и развалюх; послышались радостные крики и молитвы; женщины издавали в окнах и на балконах ликующие трели. Садик Абу Такийя сказал:

— Пресвят Всемогущий Аллах. Не вечно на земле ни одно отсутствие, не всегда длиться несправедливости.

Самаха расположился на диване, скрестив ноги. На тюфяке перед ним сидели Вахид, Руммана и Азиз. Именно так собрались все они — Вахид, Руммана и Азиз — мирно, но наполненные сдерживаемым гневом, словно и целительный бальзам и яд соседствовали друг с другом в лавке аптекаря. Стёрлась вражда в присутствии отца-страдальца, что был мучеником чистоты. Вахид сказал ему:

— Мы приготовили вам баню и еду.

Отец тихо пробормотал:

— Не спешите. Моему сердцу нужно сначала успокоиться.

Он двинул головой и спросил:

— А где же Хидр?

Вахид ответил:

— Вечен только Аллах.

Лицо Самахи на миг омрачилось, затем он сказал:

— А его жена Дийя?

— Она в своём крыле дома. Старушка живёт в своём собственном мире.

Самаха сочувственно поколебался, а затем спросил:

— А Курра?!

Воцарилась тишина. Самаха горестно вздохнул и сказал:

— Это так преждевременно! То-то я видел во сне, что у меня выпал коренной зуб.

Протянув ладонь, он сказал:

— Дай свою руку, Азиз.

Он нежно взял его за руку и спросил:

— Несомненно, ты помнишь его?

— Аллах забрал его, когда я ещё был ребёнком, — ответил Азиз.

— О Милосердный Аллах… А кто твоя мать, внучек?

— Дочь Исмаила Аль-Баннана.

— Одно из самых приятных и благородных семейств. Где она сейчас?

— Она с тётей Сафийей уже на пути сюда.

— А как ты, Руммана? — спросил он.

Руммана обменялся с Вахидом быстрым взглядом, и ответил:

— У меня более одной жены, и они готовы служить вам.

— А твои дети?

— Меня пока Господь не наградил потомством.

Самаха глубоко вздохнул, пробормотав только:

— Видимо, на то воля Божья, да мудрость Его. А ты, Вахид?

Тот нахмурился:

— Я ещё не женат.

— Удивительные вещи я слышу. Значит, у всех тех ночных кошмаров, что мне снились, была причина! А как Ридван?

— Он приказал долго жить.

— Правда?!.. Значит, ничего, кроме имён, не осталось?

Он ненадолго умолк, чтобы переварить новости, и не обращал внимания на напряжённость, охватившую собравшихся. Затем он спросил:

— А кто ныне глава клана?

Тут Вахид впервые смело произнёс:

— Ваш сын Вахид.

Самаха аж вздрогнул от волнения, и спросил:

— Правда?!

— Правда, отец, ваш сын Вахид.

И он поведал ему историю о своём видении и взлёте до позиций руководства кланом. Лицо Самахи засияло от радости:

— Это первая радостная новость, что снизошла на нас с неба.

Он скрестил руки на груди в знак одобрения, и сказал:

— Значит, эпоха Ашура вернулась.

На них напало смущение, однако Вахид заявил:

— Да, эпоха Ашура вернулась.

Слепец воскликнул:

— Это благословение всех семи небес!

Довольство светилось на его лице и в ликующих жестах… Он сказал:

— Да возрадуется Ашур в потустороннем мире с ангелами. Пусть пребудет он вместе с Шамс Ад-Дином в райских кущах…

Никому и в голову не пришло хотя бы на миг разбудить его от этих снов или презрительно отнестись к его счастью. Казалось, что он забыл о блужданиях на чужбине и своём изгнании, и наслаждался счастливым исходом. Он тихо сказал:

— Вот теперь пришёл черёд бани и еды. Да покроет Аллах благословением эту землю.

Самаха проспал до конца дня, а ночь провёл на площади перед обителью дервишей. Он узнал её на этот раз наощупь, по звукам и запахам. Силой своего воображения он вызвал в памяти здание обители, тутовые деревья и старую стену. Сердце его с облегчением и удовольствием наполнилось мелодиями. Он раскрыл ладони и сказал:

— Хвала Аллаху, чья воля позволила мне быть похороненным рядом с Шамс Ад-Дином. Хвала Аллаху, чья милость позволила восторжествовать в нашем переулке. Хвала Аллаху за то, что мой сын унаследовал лучшие человеческие качества — добро и силу. Благодарность богу он превозносил под сенью распеваемых строк:

Здоровье Самахи быстро ухудшалось и сходило на нет; он вручил свою душу Господу, готовясь однажды отойти ко сну сразу после предрассветной молитвы, словно и вернулся он из места ссылки только затем, чтобы быть похороненным рядом с Шамс Ад-Дином. Но умер он счастливым, воображая себе, что переселяется из одного райского сада в другой. Азиз сказал:

— Мы скрыли от него правду о своей жизни. Все мы признали это, даже Вахид — что наша жизнь — нечто презренное, что не подлежит разглашению перед добрыми людьми.

Торговля зерном шла более чем успешно, и Азиз сколотил себе порядочное состояние. Он довольствовался тем, что был героем в своём деле благодаря вере в сердце, любви к добродетели и оказанию помощи другим, если имелась такая возможность. Он вырвал с корнем все свои мечтания о славе, предпочитая мирный покой и оправдываясь перед совестью тем, что он не готов быть героем и не обладал для этого нужными средствами.

Азиза посватала ему Ульфат Ад-Дахшури, дочку Амира Ад-Дахшури, владельца лавки скобяных изделий, и он был доволен её выбором. Девушка была его музой и хранительницей его покоя и успеха. Свадьба состоялась через год после кончины его деда Самахи. Он поселился в доме Аль-Баннанов, который приобрёл и отреставрировал. Его невеста была хорошенькой, высокой и дородной, владела премудростями домохозяйства и знала приличия. Он нашёл в её лице желанную цель, так что вскоре любовь соединила их крепкую связь. Они встретили жизнь, полную счастьем и потомством.

Руммана оставался затворником в собственном доме даже когда отпала необходимость в том. Вахид отказался от своего обещания лишь из-за возвращения домой Самахи. Но Руммана и сам ненавидел внешний мир, и потому его перестали помнить и почитать. Он жил наполовину изолированный от своих четырёх жён, не забывая лишь о Раифе, и налегал на выпивку и наркотики.

Однажды вечером, напившись сильнее обычного, он пошатываясь ввалился во флигель старухи Дийи. С хохотом покружив вокруг того места, где она сидела, он принялся язвить:

— Это всё ты — главная причина глупости и несчастий.

Женщина по-прежнему как бы отсутствовала, находясь в своём мире. Он сказал:

— Мне нужны твои деньги. Где ты прячешь их, слабоумная?

Он схватил её за руку и яростно поднял. Женщина в ужасе стукнула его по лицу своим кадилом. Тут он обезумел от гнева, схватил её за шею и крепко сдавил, пока в руках его не осталось лишь неподвижное тело.

Дом трясло от ужаса. Новость обрушилась на весь переулок. Новый шейх переулка — Джибрил Аль-Фас — сообщил в полицию, и Румману схватили, затем предали суду и приговорили к пожизненному заключению. До того, как его направить в порт для перевозки к месту заключения, он позвал к себе Азиза и сказал ему:

— Я признаю, что это я совершил убийство твоего отца.

Азиз с сожалением ответил:

— Мне это известно.

Руммана грустно сказал:

— Он похоронен в свой одежде и лежит в могиле рядом с гробницей шейха Юнуса…

Азиз эксгумировал труп Курры в присутствии шейха переулка и следователя. Вахид и Азиза тоже находились рядом. Когда пред ними предстал скелет Курры, то все застарелые печали ожили. Его завернули в саван, а затем устроили торжественные похороны. Перезахоронили его в гробницу Шамс Ад-Дина.

Азиза сказала:

— Сегодня моё сердце обрело покой. Это всегда было моей мечтой. Я дала ему слово, что буду лежать рядом с ним, когда пробьёт мой час.

Совесть Азиза снова принялась мучить его: всякий раз, как репутация Вахида портилась, эта боль ещё больше давила на него. Главарь клана стал притчей во языцах из-за своего порочного образа жизни и жадности не только в их переулке, но и во всём квартале. После смерти отца он прожил ещё несколько лет и умер вследствие остановки сердца при передозировке.

Всё этого время Азиз занимался активными поисками подходящего кандидата на роль главаря клана из многочисленных отпрысков рода Ан-Наджи в надежде на воскрешение эпохи Ашура из мёртвых. Однако он обнаружил, что род Ан-Наджи растворился среди харафишей или был надломлен бедностью и нищетой, у него отняли всё лучшее, что было. Так обстояли дела, когда умер Вахид: на его место не было найдено ни одного достойного преемника.

Азиз тот час же столкнулся с чрезвычайно деликатной проблемой: хоронить ли его в могиле Шамс Ад-Дина? Сердце его отвергало такую идею. Ульфат Ад-Дахшури сказала ему:

— Но он же твой дядя в любом случае…

Однако он был непреклонен и похоронил его в одной из общественных могил во дворе гробницы Ан-Наджи. Удивительным было то, что такой поступок его не вызвал одобрения в переулке. Санкар Аш-Шаммам, новый владелец бара, сказал:

— Пока тот был жив, он обходился с ним любезно, а как только умер — он отомстил ему.

Нух Аль-Гураб стал новым главарём клана. Он был грубым, наглым и жадным; заключил перемирие с главами соседних кланов и использовал свою силу для деспотичного господства над всем переулком так, что за год стал одним из самых богатых людей. Люди же просто терпели его гнёт с безразличием; ни один больше не скорбел по главарю из рода Ан-Наджи, после того, как от рук Вахида все их приятные мечты пошли прахом. Знать ликовала; харафиши вступили в новую фазу нищеты и страданий.

Солнце шло своим курсом, то сияя с ясного неба, то скрываясь за облаками. Азиз отреставрировал местную мечеть, для которой был избран новый имам — шейх Халил Ад-Дахшан — после того, как скончался Исмаил Аль-Кальюби. Он отремонтировал также фонтан, поилку для скота и старую кораническую школу.

Раифа овдовела и жила одна в своём доме вместе со слугами. От своего второго мужа она унаследовала немалое состояние, однако отношения со своей родной сестрой Азизой прекратила полностью, словно они были чужими, или вообще врагами. Удивительно, но она обвиняла Азизу в том, что та — источник всех её бед, что окружали её, и что та ещё в колыбели вдохнула в неё дух беды.

Традиционные устои переулка нарушились, когда она стала посещать Румману в тюрьме, тем самым заявив о своей любви к нему, несмотря на все случившееся.

Так проходили годы, когда добро не вспоминалось, а зла было не перечесть.

Однажды Азизу Курре Ан-Наджи стало известно, что один из его работников нашёл свою смерть, перетаскивая груз с зерном. Он звался Ашуром и по чести относил себя к семейству Ан-Наджи, ибо происходил от рода Фатхийи, матери дочерей и первой жены Сулеймана Ан-Наджи. Нежное сердце Азиза наполнилось печалью; он похоронил этого человека, а его жене установил ежемесячное пособие. Разыскав его родных, он узнал, что дочери его вышли замуж, за исключением одной, шестилетней, которую звали Захира. Ей по-прежнему нужна была опека. Азиз предложил матери девочки передать её к нему домой, чтобы она прислуживала его матери, госпоже Азизе. Мать малышки встретила его предложение с большим удовольствием. Так девочка по имени Азиза переехала во флигель Азизы, и словно в райские кущи попала. Истинный цвет лица её раскрылся в полном блеске, она ела вдоволь и наслаждалась прекрасной одеждой, занимаясь домашними обязанностями, и заслужила симпатию Азизы. Та обращалась с ней нежнее, чем с остальными слугами и горничными, даже направив её на учёбу в кораническую школу на какое-то время. Азиз не заботился о том, чтобы видеться с девочкой, а вверил её своей матери, в шутку говоря ей:

— Не забывай, что она из рода Ан-Наджи.

Мать Захиры пришла к Азизу в контору с визитом. Он уже полностью успел забыть её. Она напомнила ему о том, кто она, и о его работнике Ашуре, с момента кончины которого прошло уже десять лет. После долгих излияний благодарности и благословений она наконец сказала:

— Да продлится ваше величие. Абдуррабих желает взять замуж Захиру.

— Вы считаете его достойным?

— Он идеальный молодой человек, и достаточно зарабатывает, — гордо сказала она.

Азиз равнодушно пробормотал:

— Ну с богом!

Вечером за столом Азиз поведал Азизе и Ульфат о своём решении. Ульфат сразу же рассмеялась и заявила:

— Абдуррабих — пекарь? Он же дурак!

Азиза возразила:

— Девушка она замечательная и заслуживает кого-то получше пекаря.

Азиз засмеялся и спросил:

— А вы ожидаете, что к ней придёт какой-нибудь коммерсант?

— Она со своей красотой достойна этого.

Азиз небрежно заметил:

— Этот парень годится ей, мать её согласна, так что нехорошо будет злоупотреблять реальностью ради иллюзии, которая никогда не претворится в жизнь.

— Я обещала её матери дать своё согласие, но она вправе решать сама.

Мадам Азиза приготовила ей приданое: мебель, одежду, медную посуду. Она неоднократно повторяла при этом:

— Как жаль!

Азиз неторопливо потягивал свой утренний кофе до того, как отправиться в магазин, когда Азиза привела к нему Захиру попрощаться и поблагодарить его за радушие, прежде чем та покинет дом. Она позвала девушку:

— Давай, Захира, вперёд. Поцелуй руку своего хозяина…

Азиз в знак протеста зашептал:

— Мама, да какая в том необходимость?!

Облачённая смущением и стыдом, девушка вошла и остановилась у дверей. Дабы приободрить её, он поднял на неё взгляд, который не мог отвести несколько секунд, а потом оторвал. Взгляд его обратился в бегство, ибо он осознавал необходимость сохранять достоинство в присутствии матери и жены. Своё изумления он утаивал в глубине души — жестокое, непокорное изумление. Как могло быть похоронено во флигеле его матери такое сокровище? Как могли скрывать эту тайну от него? Стройная фигура, которой позавидует даже танцовщица, чистая кожа, какую редко встретишь, и очарование в глазах — настолько опьяняющее, что вводит в ступор. Она была воплощением губительной красоты.

Он посмотрел на мадам Ульфат, и обнаружил, что она занята кормлением ребёнка грудью. Он овладел собой, и цепляясь за такое подобие успеха, произнёс:

— Благословляю тебя, Захира.

Азиза сказала:

— Поцелуй руку своего хозяина.

Он протянул ей руку и она приблизилась. Аромат гвоздики, исходящий от её распущенных угольно-чёрных волос, погубил его. Он почувствовал, как её губы оставили отпечаток на тыльной стороне его ладони. Метнул на неё ещё один взгляд, когда она отступила. И тут вдруг интуиция неожиданно подсказала ему, что однажды случится чудо.

Одной из его привычек было выезжать поутру на коляске-двуколке в мечеть Хусейна, а после, помолившись, сворачивать на Новую дорогу, проезжая квартал медников и золотых дел мастеров, а оттуда уже возвращаться к себе в магазин. Всю дорогу он словно потерял сам себя: душа его парила в небесах, а бездыханное тело оставалось в экипаже. Узнал ли он наконец, почему восходит солнце? Почему ночью сияют звёзды? О чём были такие красноречивые песнопения, доносившиеся из обители дервишей? Почему только безумцы могут наслаждаться счастьем? Почему нам грустно при мысли о смерти? На протяжении целых десяти лет такая красота жила под сенью его дома! Как могло такое очарование скрываться от его матери и жены? Осознавала ли девушка о своём богатстве? Или она была подобно ветру, что сотрясает основы, сам того не ведая? Неужели её мать сошла с ума, слепо согласившись отдать её в жёны Абду-пекарю? Можно ли помешать дождю литься? Как жаль неведающих сердец!

Вечером накануне её свадьбы мать Захиры пришла к нему, чтобы поблагодарить. Он с любопытством всматривался в её лицо и заметил в чертах её следы былой красоты. Он поглядел на неё с затаённым гневом и спросил:

— Всё в порядке?

— Благодаря Аллаху и вам.

— Тогда к чему такая спешка?

Она безропотно ответила:

— Она с самого рождения помолвлена с ним.

Она ушла, а он молча проклинал её и грустно задавался вопросом: «Почему мы не делаем то, чего хотим?»

Захира вышла замуж за Абдуррабиха, пекаря, во время скромной церемонии. Он не видел её с тех пор, как ей было шесть лет, однако привык считать её свой законной женой, а когда увидел в брачную ночь, был как громом поражён её красотой. Однако голова его была забита знаниями и традициями, которые вменяли ему в обязанность притвориться, что он глава семьи, твёрдый и непоколебимый. Ему был двадцать один год, он был высоким, мускулистым, обладал типичной народной внешностью: выдающимися скулами, приплюснутым носом и густыми усами. Совершенно лысый, за исключением выступающего спереди локона. Прочитав короткую молитву, он овладел ею в грубой манере, скрывающей в глубине сладость.

Она восхищалась его мужественностью, покорившись его жару, и отдавшись ему, как будто это судьба.

Она оказалась в подвале, состоящем из одной комнаты и коридора, служившим одновременно кухней, а также ванной. Она вспоминала об утерянном рае, однако инстинкт нашёптывал ей, что всё это — не более чем её временное пристанище, в котором она гостья, а не постоянная жилица. Этот подвал стал ей домом и судьбой: здесь она завладела мужчиной и осуществила мечту, а сердце её нашло покой.

Любовь заняла своё место в его сердце, чуть не опустошив его убежище, однако он проявил усердие, чтобы показать свою мужественность, и даже ещё до окончания первого месяца после женитьбы спросил её:

— Ты что это, будешь сидеть дома, как делают дамы из высшего общества?

Тогда она в свою очередь спросила его:

— А что ты желаешь, чтобы я делала?

Он твёрдо сказал:

— Праздные руки — нечисты!

Вот так Захира стала бродячей торговкой рахат-лукумом и разносчицей блох. Одевшись в синий рабочий джильбаб, закрывавший даже шею до плечей, она ходила и выкрикивала:

— Дети, налетай! Рахат-лукум!

Выйдя на улицу, она обнаружила, кем является: заметила своё очарование и силу. Глаза пожирали её, языки пели ей дифирамбы. Внешность её внушала очарование и порождала динамику. Она была сильна, обласкана природой и людьми, смотрела на флирт надменно, свысока, отчего её гордость и уверенность в себе только росли.

Её связь с Абдуррабихом окрепла. В глубине души она считала его своим мужчиной. Сама же она была для него объектом преклонения. Он относился к ней так, как того требовали традиции мужественности, и находил в ней твёрдость, равную её любви к нему. Иногда она бывала вспыльчива и гневлива, но настолько же была искренней и преданной ему. Она родила ему сына, Джалаля, и нектар материнства побежал по её венам, даруя ей новое счастье.

Пекарь Абдуррабих относил на дом хлеб госпоже Раифе, и однажды она спросила его:

— Почему ты позволяешь своей жене бродить по улице?

Мужчина смиренно ответил ей:

— Это наш заработок, госпожа.

— Есть множество способов заработка. Я, к примеру, одна, и мне требуется горничная, и служба у меня принесёт ей обильный доход и защитит от зла улицы.

Абдуррабих согласился с ней, но в замешательстве спросил:

— А как же малыш Джалаль?

Она подстрекательским тоном сказала:

— Я никогда не разлучу мать с её ребёнком…

Честолюбие одержало победу над его сердцем, и он сказал:

— Тогда мать, отец и ребёнок к вашим услугам, госпожа…

Захира с волнением пробормотала:

— Мадам Раифа!

Абдуррабих сказал:

— Эта дама одна, и к тому же богата.

— Но у неё же непримиримая вражда с госпожой Азизой!

— Какое нам до того дело? Служить у неё легче и прибыльней, чем нищенствовать в переулке с корзиной в одной руке и ребёнком в другой.

— Я бы предпочла прислуживать госпоже Азизе.

Тогда Абдуррабих с раздражением заявил:

— Однако она не просила тебя об этом, что означает, что ты ей не нужна.

Захира замолчала, однако её мечта о рае оживилась вновь.

Мадам Азиза разгневалась, когда узнала эту новость. Она воскликнула:

— Какая же торопливая эта девушка!

Мадам Ульфат ответила:

— В её намерения не входило причинить вам горе, однако она просто пытается заработать себе на жизнь…

— Мы имеем первоочередное право на неё.

— У неё же есть ребёнок, и его нельзя оставить одного, пока он так мал. Если она будет носить его с собой повсюду, то будет разносчиком антисанитарии и грязи…

Азиз с интересом следил за их диалогом. Он почувствовал, что его жену не ждёт облегчение, если Захира вернётся к ним домой, и внутри у него запылали тревожные предчувствия, что как перстом указывали на него, бросая обвинение. Он решительно заявил:

— Мнение Ульфат — сам здравый смысл.

Захира причёсывала волосы Раифе в гостиной, когда вошла служанка, чтобы доложить о прибывшем госте. Она сказала:

— Это учитель Мухаммад Анвар…

Из комментариев самой Раифы Захире было известно, что гость был сыном покойного мужа Раифы, и остался ей предан даже после того, как раскрылась тайна о том, что она посещает Румману в тюрьме. Гость быстро вошёл, поздоровался и передал изящный свёрток вдове своего отца со словами:

— Икра!

Лицо её засияло от восторга и она поблагодарила его. Он был молодым человеком среднего роста с приятными чертами лица, одетым в красивый плащ-джуббу и кафтан. Она сказала:

— Ты так добр, Мухаммад.

Он довольно ответил:

— Мне важно, чтобы вы попробовали икру прежде, чем это сделает любой другой клиент в моей лавке…

Она шутливо спросила его:

— Когда же ты позволишь мне уплатить за неё, как и остальным любителям икры?

Взяв себе кружку коричного чая с миндалём, фундуком и прочими орехами, он ответил:

— Когда солнце взойдёт на западе!

Раифа засмеялась и сказала:

— Ты добр ко мне, Мухаммад.

Пока он пил свой коричный чай, взгляд его остановился на Захире, поглощённой расчёсыванием волос своей хозяйки. Он был в смятении, не веря тому, что увидел. Сосредоточив взгляд на кружке, он словно пытался убежать от этого видения, и про себя сказал:

— Призываю Аллаха на помощь от его творений!

Раифа спросила его:

— Как идёт твоя торговля?

Он покинул мир своих обольстительных дум, и ответил:

— Замечательно, слава богу.

Захира заметила на себе умоляющий взгляд в этих блестящих глазах, и про себя улыбнулась.

Мухаммад Анвар теперь посещал дом мадам Раифы при любой представившейся ему возможности. Его визиты стали обычным делом для Захиры, как и его измученный взгляд. Он проявлял при этом крайнюю осторожность, дабы не возбудить и тени подозрения Раифы, выказывая её дому заслуженную преданность и почтение. Не было ни одного мужчины, который бы не сошёл с ума, увидев её. Она полностью поверила в то, что была самой красивой женщиной во всём переулке. Помимо этого, она также происходила из рода Ан-Наджи, как и почтенный мастер Азиз. Однако какая странная судьба выпадает в этом мире!.. В распоряжение одной она предоставляет целый дом, другой же — подвал. Одной она даёт в мужья богатого торговца, другой — пекаря. Она сама решила свою судьбу вслепую. Даже её инстинктивная привязанность к мужу не удовлетворяла её. Ведь жизнь — это не похоть и материнство, не бедность, не тяжкий труд, не притворство, когда наслаждаешься, прислуживая богатым дамам. Не то, чтобы она обладала какой-то вводящей в ступор силой, а затем рассеивала её, выполняя унизительную работу. Нутро её менялось без спешки, зато регулярно и настойчиво, делая новое движение каждый день, новый шаг каждую неделю, новый скачок каждый месяц. Она раскрывала саму себя слой за слоем. Из нутра её выходили многочисленные и разнообразные существа, строгие, решительно настроенные и готовые действовать. В своём воображении она как на суде допрашивала мать, мужа, дом и судьбу, питала злобу ко всему, что требовало от неё довольства: мудрости, поставленной в пример, симпатии к ней пожилой госпожи, превосходству мужа. Она пила взятый из этого неизведанного мира горячительный напиток, который раздувал её воображение ещё больше, пьянил сердце и показывал ей багровую зарю. Однажды Мухаммад Анвар сказал мадам Раифе:

— Не слышали новость?… В Биргаване вождём клана стала женщина!

— Мне бы хотелось посмотреть на то, как женщина поборет мужчин, — сказала, смеясь, Раифа.

Захира восхищённо улыбнулась, и в глубине её души зажёгся смутный свет. Мухаммад Анвар бросил на неё страстный молящий взгляд, и она спросила себя, не является ли такой мужчина, как этот Мухаммад Анвар, предметом её мечтаний? Но сердце её не давало ответ на этот вопрос своей пульсацией. Она рассматривала его умом, без пристрастий и чувств, и одна мысль, словно вызов, поразила её: сердце женщины — это её слабость, а её отношения с мужчиной должны держаться в определённых рамках, и сторониться инстинктов и сердечных чувств. Жизнь дорога, и простирается так далеко, что не видно горизонта, а любовь — всего-лишь слепой нищий, что ползёт по углам узкого переулка. Она глубоко вздохнула и сказала сама себе:

— Хуже невезения только примирение с ним.

Захира кормила Джалаля грудью в гостиной, когда вдруг увидела Мухаммада Анвара, который ворвался туда. Она быстро втиснула грудь в платье и плотнее натянула платок на голове с выражением смущения. Он взволнованно поглядел на неё и спросил:

— А где мадам Раифа?

Она была уверена, что он солгал — у неё не было сомнений, что он сам видел мадам, едущую в двуколке, когда он проходил мимо неё по площади, однако вежливо ответила:

— Она поехала в повозке.

Он немного поколебался, а затем спросил:

— Подождать мне её?… Нет, сейчас мне нужно возвращаться в лавку, не так ли?

Она решительно ответила, не обращая внимания на его дружеский тон:

— До свидания, господин!

Однако он не был намерен уходить, пригвождённый к месту под гнётом какой-то подавляющей силы. Он приблизился к ней. В глазах его стоял блуждающий взгляд, полный неистового желания. Она отступила назад, нахмурившись. Тогда он приблизился ещё, и она резко сказала:

— Нет!

Он отрывисто пробормотал:

— Захира!

Она закричала:

— Уйду я, если не уйдёшь ты!

— Смилуйся… Я люблю тебя!

— Я не шлюха!

— Помилуй Господь!.. Я люблю тебя!

Он был вынужден отступить в страхе перед призраком Раифы, и уходя, произнёс:

— Как я могу жениться на той, которая уже замужем?

Она жила в водовороте бунта и предвкушения. Жизнь должна была изменить свой облик. Её сил хватало на то, чтобы изменить пределы бытия. Любая минута, не приносившая никаких изменений, показывала победу унижения и жалости. Однако как ей вступить в бой? Она решила воспользоваться тем предлогом, что у мадам Раифы болела голова, и добровольно вызвалась посидеть с ней. Она сказала:

— Я останусь с вами на ночь, мадам.

Та спросила:

— А как же твой муж?

— Он не умрёт от страха, если останется на одну ночь один.

По прошествии двух часов с того момента, как она должна была вернуться домой, пришёл Абдуррабих, спрашивая, что произошло, и она встретила его словами:

— Мадам больна.

Мужчина умолк, не зная, что сказать, а потом с горечью спросил:

— Разве ты не должна была сообщить мне?

Она поспешно и с раздражением ответила:

— Мадам больна, ты что, не хочешь этого понять?!

Когда она вернулась в свой подвал вечером следующего дня, Абдуррабих понял, что у госпожи было обычное лёгкое недомогание, из-за которого его жене вовсе не требовалось проводить ночь вне дома. Волна гнева смела его:

— Мадам вовсе не нуждалась в тебе, у неё дома и так полным-полно прислуги.

Она тоже разгневалась в свою очередь, ибо хотела это сделать в любом случае, и спросила:

— Так значит, такова награда за моё благодеяние?!

Он решительно заявил ей:

— Твой нрав портится день ото дня. Я решил, что ты больше не вернёшься в тот дом…

— Как тебе не стыдно?!

Он закричал:

— Да проклят будет тот дом и его хозяйка!

Она тоже закричала в свою очередь:

— Я не отвергаю милостей.

Он ударил её по лицу и вышел.

Захира обезумела от ярости. Скрываемый гнев прорвался наружу. Она бросила на комнату последний пренебрежительный взгляд. Пощёчина от мужа заняла её разум, распухла, увеличилась в размерах и растеклась по всему её сознанию, пока не убила чувства. Набросившись с кулаками на постель, она не обращала внимания на вопли Джалаля.

Она покинула подвал, отшвырнув прошлое в объятия погибели.

Мадам Раифа удивилась столь скорому её возвращению после ухода — прошёл всего один час! Однако молодая женщина спросила её:

— Будет ли у вас в доме место для меня, мадам?

— Боже сохрани, зачем?

Она ответила несчастным тоном:

— После того, что случилось, я не могу жить с тем человеком.

Мадам удивлённо покачала головой, и Захира сказала:

— Он хотел запретить мне служить у вас.

— Он отвергает милости, — заявила сердито Раифа.

— И ещё он ударил меня.

— Какой дикарь! Он не знает, каким сокровищем владеет!

Мадам подумала немного и сказала:

— Однако мне не нравится разрушать семьи…

Захира настаивала:

— Я довольна тем, что делаю.

На что Раифа с улыбкой ответила:

— Этот дом — твой, Захира!

Пекарь Абдуррабих запинался от стыда под взглядом мадам Раифы. Бормотал извинения, однако оставался мужественно сосредоточенным на своей цели. Он сказал:

— Да что означает пощёчина? Это же не увечье, что остаётся навсегда!

— Ты заблуждаешься, и ты невежда, — сказала она раздражённо.

Он вежливо настаивал:

— Она должна вернуться со мной прямо сейчас.

Раифа резко возразила:

— Когда ты узнаешь её ценность, не раньше.

Он вынужден был отступить от своей позиции, но всё вокруг начал видеть через красную дымку гнева.

Абдуррабих сидел в баре, делая большие глотки из калебасы и вытирая усы концом своего синего джильбаба. Говорил он только о Захире:

— Она сбежала вместе с ребёнком.

Один из пьяниц, сидящих тут же, сказал:

— Ты слаб.

Он воскликнул в знак протеста:

— Но это мадам Раифа побуждала её!

Санкар Аш-Шаммам, владелец бара, посоветовал:

— Поступи как мужчина!

— Что ты имеешь в виду?

— Разведись с ней.

Лицо его подёрнулось:

— Убить женщину для меня — ничтожнейшее дело, как раз плюнуть!

Нух Аль-Гураб — глава клана — расхохотался и в шутку хлопнул его по спине:

— Каков герой!

Гнев его утих, и он покорно сказал:

— Я внемлю совету своего учителя…

Нух Аль-Гураб, глаза которого покраснели от выпивки и гашиша, сказал:

— Топчи её ногами своими, пока она не станет ветхой тряпкой…

А Джибрил Аль-Фас, шейх переулка, посоветовал:

— В разводе ты найдёшь успокоение духа.

— В подобных ситуациях от развода никакого толка, — сказал Нух Аль-Гураб.

Пекарь Абдуррабих спросил:

— А кто же тогда сказал, что брак — половина веры?… Скорее, это половина безбожия.

Пошатываясь в темноте, Абдуррабих поплёлся в сторону дома мадам Раифы, перед которым и остановился. В груди его всё бурлило от горячительных напитков и гнева. В сердце, обливавшемся кровью, боролись обычаи, требовавшие проявить мужественность, и упрямые нашёптывания любви.

— Спускайся, девка, спускайся, Захира! — прокричал он грубым голосом, больше похожим на предсмертную хрипоту.

Силы начали покидать его, и он зашатался, а затем вновь выкрикнул:

— Со мной огонь печи и демоны с кладбищенской арки.

Тут открылось окно, из которого высунулся наружу шейх Халиль Ад-Дахшан, имам местной мечети, и сердито спросил:

— Кто там беснуется?

— Я, Абдуррабих, пекарь.

— Убирайся отсюда, презренный пьяница!

— Я хочу свою жену, и закон шариата на моей стороне!

— Хватит устраивать дебош и нападать на дома почтенных граждан!

— От кого же мне тогда требовать справедливости, разве что от Иблиса?

Шейх закричал на него:

— Да будь ты проклят!

Он ухватился за дверь дома и стал колотить по ней кулаком, пока к нему не подошёл Джибрил Аль-Фас, шейх переулка, и не оттащил его под руки со словами:

— Умолкни, безумец! Иди со мной. Я заступлюсь за тебя перед мадам.

Джибрил Аль-Фас застал мадам Раифу, когда та всё рвала и метала от гнева. Теперь уже ссора шла не между Захирой и пекарем Абдуррабихом, а между ним и мадам.

— Этот жалкий пекарь! — резко воскликнула она.

Шейх переулка ответил:

— Он всего-лишь ваш слуга.

— Разве вы не видели, какой он нахал?… Разве отошлю я её обратно к нему, чтобы он отомстил ей?

— Я уверен, что он её любит, мадам.

— Животному любовь не знакома.

— А что, если он потребует её подчиниться, согласно закону? — спросил он.

Она упорствовала:

— Мне никогда не надост придумывать всякие уловки.

Нух Аль-Гураб позвал к себе в кафе пекаря Абдуррабиха. Поглядев на него немного, он скомандовал:

— Разведись с ней!

Абдуррабих опешил в отчаянии, что так неожиданно нахлынуло на него. Он понял, что мадам Раифа узнала, как ему отомстить. Его молчание стало тягостным для главы клана, который воскликнул:

— Ты утратил дар речи?

Тот покорно сказал:

— Разве ты сам не говорил, повелитель, что от развода в таком случае, как у меня — никакого толка?

Тот саркастически заметил:

— Как и от тебя — никакого толка.

— Закон — на моей стороне, повелитель!

Но глава клана решительно возразил:

— Разведись, Абдуррабих!

И развод состоялся. Абдуррабиха загнали так, как загоняют приговорённого к казни. Пришёл конец мечте, и драгоценность была утеряна. Захира же была пьяна своей победой, упиваясь ликованием, что теперь она свободна. Но одновременно с тем она почувствовала пульсирующее у неё внутри сожаление по той страсти, что теперь будет навечно потеряна. Она прижала к груди Джалаля — он казался ей плодом любви, которым нельзя пренебречь. Вскоре её честолюбие потребовало полной компенсации. Её личность раскрылась теперь перед ней самым ясным образом: жестокая, отмеченная налётом величия и боли. Госпожа Раифа горделиво сказала ей:

— Такова моя воля — я решила, и получила!

Да, то была правда: она сильная, влиятельная женщина. Но она бы не достигла желаемого, не обратившись к главе клана. Клан — вечная мечта её. Тоска по погубленной славе семейства Ан-Наджи, вершина жизни, увенчанная огнями звёзд!

Она улыбнулась, подбадривая себя. Мухаммад Анвар, торговец икрой, как раз сказал ей:

— Поздравляю тебя с возвращением свободы и достоинства.

Он воспользовался отсутствием мадам Раифы — та ушла по своим делам, — и прошептал ей:

— Моё сердце в ожидании.

Глаза его сверкали от желания. Он продолжал умолять её:

— По закону Аллаха и сунне пророка.

Интересно, как он смотрит на неё? Как торговец на служанку? На самом деле, он ей не очень-то и нравился. Она уже давно считала его слишком мягким и жалким. Однако он был способен как-никак сделать из неё госпожу. Могла ли она надеяться на что-то лучше этого? И она ободряюще улыбнулась ему.

Абдуррабих настолько опьянел, что не мог устоять на ровном полу в баре. Он спросил Санкара Аш-Шаммама:

— Стыдно ли мужчине плакать?

Тот рассмеялся:

— Если он размером с мула, как ты, то…

Абдуррабих взял в руки калебасу и принялся наклонять её вправо-влево, словно та танцует, и сказал:

— Исчезни, Абдуррабих, сгинь во тьме. Даже пыль в переулке — и та сильнее тебя. Мерился ли ты силами с кем-то, помимо теста, которое ты запихиваешь в печь? Да смилуется над тобой Аллах, о Абдуррабих!

— Что у тебя в голове?

— Развод. Я развёлся с ней. Всего только одно слово, и всё кончилось. Вошь — и та борется до последнего. Как же радуются твои враги, Абдуррабих!

Санкар предупреждающим тоном сказал ему:

— Подчинение главе клана — это большая честь.

Абдуррабих ужаснулся, несмотря на то, что был пьян, и пробормотал:

— Слава богу.

И глубоко вздохнув, сказал:

— Но есть ещё одна сила, которая подтачивает меня.

— Какая?

— То, что я по-прежнему люблю эту проклятую!

Санкар засмеялся и сказал:

— Вот то, что действительно позорит мужчину!

Голосом, напоминающим рёв осла, Абдуррабих запел:

— Странно, клянусь Аллахом, так странно!

Санкар Аш-Шаммам сказал ему:

— Продолжай петь! Кажется, разочарованные певцы, вроде тебя, всегда были влюблены.

Абдуррабих вновь стал носить лепёшки домой мадам Раифе после того, как сразу несколько порядочных людей заступились за него. Однажды он покорно спросил у неё:

— Может быть, вы довольны мной?

На что она холодно ответила:

— Что прошло, то прошло.

Он немного помедлил, а затем умоляющим тоном попросил:

— Позвольте мне на минуту остаться с ней наедине.

Она подозрительно поглядела на него и сказала:

— Ну уж нет.

— Тогда, если разрешите, я поговорю с ней в вашем присутствии.

Она немного подумала, затем позвала Захиру, и та вышла к ним в тёмно-синем джильбабе, похожая на нежный цветок. Они смотрели друг на друга, но при этом она ни разу не моргнула и не опустила глаза. Она казалась ему какой-то чужой, отстранённой и холодной. Вид её был абсолютно противоположен той борьбе, что шла у неё внутри. Абдуррабих сказал:

— Я не хотел причинять тебе вреда. Давай забудем, что было…

Она не проронила в ответ ни слова, и он продолжил:

— Я сожалею о содеянном.

Молчание затянулось, и тогда мадам Раифа сказала:

— Говори же, Захира.

Абдуррабих решил подбодрить её:

— Я желаю вернуть тебя, наша совместная жизнь имеет значение для меня.

Захира пробормотала:

— Нет.

— Нашей совместной жизнью нельзя пренебречь и нельзя забыть. Время, проведённое вместе, было таким приятным.

Она впервые опустила глаза и решительно ответила:

— Нет. Я больше не твоя, и ты не мой.

Мухаммад Анвар незаметно проскользнул в дом во время отсутствия госпожи. Он с нетерпением встретился с Захирой и сказал:

— Присутствовать здесь я не имею права. Но ради тебя я рискую всем. Хочешь ли ты пойти прямо сейчас со мной туда, где нас поженят?

Она высокомерно спросила его:

— А кто поручится тебе за то, что я согласна?

Он смиренно ответил:

— Я люблю тебя, Захира.

— Почему ты зовёшь меня убежать с тобой, подобно воровке?

Он вздохнул и ответил:

— А что делать? Мадам никогда не захочет дать своё согласие на это.

Она удивилась:

— Ты заговорил с ней об этом?

Он грустно опустил голову и сказал:

— Она упрямая и надменная.

Захира восприняла этот удар молча, но затем гордо сказала:

— Я из рода Ан-Наджи!

— Она упрямая и надменная. Велела мне прекратить захаживать в этот дом, в котором я сам когда-то родился…

Захиру обуял гнев:

— Я сразу же последую за тобой!

Захира вышла замуж за продавца икры, мастера Мухаммада Анвара. Раифа пришла в ярость и обвинила её в предательстве и вероломстве. Весь переулок удивился этой новости. Только и разговоров было, что об этой свадьбе. Много раз говорилось о счастливой доле, выпавшей девушке, ночи предопределения и чудесах любви. Она унесла с собой Джалаля, которого её муж радушно приветствовал и считал себя самым счастливым из всех созданий Аллаха.

А Захира впервые в жизни оказалась хозяйкой собственного дома: это была квартира со множеством комнат, дорогостоящей мебелью, ванной и кухней, резервуаром с водой, ежедневно наполняемым водовозом. Также у неё теперь были платья и богатые накидки, вышитая золотом свадебная фата, на руках — золотые браслеты, а на ногах — серебряные.

Её стол был заполнен вкуснейшими блюдами, не менее дорогими, чем те, что присутствовали на столах у Азизы и Раифы. Она управляла всем хозяйством и сама же готовила.

Не успел ещё подойти к концу первый месяц, как она решила вырваться из клетки и навестить мать, либо соседку, либо вообще отправиться с паломничеством в мечеть Хусейна. Люди заметили её в новом наряде и восхищённо бормотали про себя: «Пресвят Всевышний, Могущественный Аллах».

Мухаммад Анвар был счастлив с Захирой даже больше, чем это можно себе представить. Ему мало было только заявлять о своей любви, он восхищался ею, был безумно предан ей и баловал донельзя. С самого начала ему нелегко было смириться с тем, что она выходит из дома и выставляет напоказ свою великолепную красоту. Он дал ей понять свои соображения на этот счёт с превеликой осторожностью, однако тем самым расстроил её безмятежность, и потому быстро отступил от этой идеи, проявив чрезмерную заботу и ласку. Он обнаружил, что может смириться с каким угодно злом, кроме одного: вызвать у неё гнев и лишиться её довольства и радости.

Он понял, что питает слабость к ней, руководствуясь традиционными наставлениями, однако смирился с потоком, которому сердце его не могло сопротивляться. Он полностью познал себя, знал, что он пленник любви и той игры, в которую она играла с ним.

Одно лишь глубокое чувство не давало ему покоя: оно было сродни чудовищу из сказки: что он пока не овладел полностью своим кумиром, и может быть, вообще не сможет овладеть им полностью никогда, может быть, она ускользнёт из его хватки. От этого чувства поражения лицо его бледнело, но он тешил себя отговорками, прибегал к помощи иллюзий и топил всю свою горечь подарками и милыми словами. Он был рабом любви, не ровней и не хозяином ей, и ценность его заключалась в том, что было в его руках, а не в сердце или в теле. Не было разницы для него между алым рассветом и алым закатом, и потому он прятался за нежностью и милым обхождением, чтобы удостоиться улыбки этих розовых уст, взгляда томных глаз, изящного и довольного поворота шейки.

Однажды Захира посетила званый обед у прежней её благодетельницы мадам Азизы, и поцеловав той руку, сказала:

— Обстоятельства подтолкнули меня пойти жить и работать в тот дом, но сердце моё по-прежнему хранит верность вам.

Сердце Азизы растаяло от добрых слов. Она облобызала щёку Захиры и усадила её подле себя, обращаясь с ней как с ровней и повеяв на её дуновением счастья и гордости. Они выпили коричного чаю и закусили дольками арбуза и миндалём. Азиза справилась о её делах, муже и сыне Джалале. Затем пришла мадам Ульфат и радушно поприветствовала её. Азиза сказала ей:

— Вот чего достойна твоя красота, ведь красота — владеет мирами.

Захира возразила:

— Это всё ваши молитвы и доброта, госпожа.

После её возвращения из гостей Мухаммад Анвар спросил её:

— А как же мадам Раифа? Ты её не навестишь?

Чуть ли не задыхаясь от спазма, она ответила:

— Она такая высокомерная!.. Будь она проклята!

— Она сойдёт с ума!

— Ну и пусть сходит.

Он разволновался и сказал:

— Нет пределов её злобе.

Она спросила, опуская веки и хитро глядя на него:

— Разве ты не мужчина?

Сердце его съёжилось, и он замолчал.

Однажды вечером весь переулок стал свидетелем невиданного дотоле зрелища. Захира прогуливалась, важно шагая в своей роскошной накидке, когда рядом с ней проехала двуколка мадам Раифы. Из неё высунулась голова мадам, и Захира услышала, как та укоряющим тоном, не лишённым налёта дружеской симпатии, сказала:

— Захира!

Захира повернулась к ней в замешательстве, и мадам произнесла:

— Предательница!

Захира не сдержалась и приблизилась к ней на расстояние вытянутой руки на виду у многих людей, среди которых были Джибрил Аль-Фас, Халиль Ад-Дахшан и пекарь Абдуррабих. Мадам Раифа спросила:

— Когда же ты навестишь меня?

С ещё большим смущением Захира ответила:

— При первой же возможности, мадам. Меня останавливает лишь…

И она пробормотала что-то сконфуженно, а мадам Раифа внезапно возникшими враждебными, суровыми и вызывающими нотками в голосе сказала:

— Меня осчастливит визит моей преданной служанки!

Тут же в сердце Захиры разгорелось пламя гнева, и она воскликнула:

— Я такая же дама, как и вы!

И ослеплённая возмущением, она пустилась дальше в путь…

Пекарь Абдуррабих напился в баре, пока ветра месяца амшир ревели на улице. И тут он сказал:

— Вчера ночью я видел странный сон.

Но когда никто даже не потрудился спросить его, что же он видел, он сам добавил:

— Я видел, как дует знойный хамсин. Причём в совершенно неподходящее для него время года.

Владелец бара Санкар Аш-Шаммам засмеялся:

— Сны творит шайтан.

— Двери были сорваны с петель, повсюду словно дождь разносилась пыль, ручные тележки разлетались в стороны, с голов людей сносило тюрбаны и шапки…

— И что стало с тобой?

— Казалось, что я отплясываю верхом на спине породистого жеребца…

Санкар посоветовал ему:

— Перед сном натяни поплотнее одеяло на свой зад!

Мухаммад Анвар чувствовал, как в душу его медленно закрадывается страх. Призраки угрозы уже отплясывали свой танец в закоулках его тесного мирка. Неужели и его тоже постигнет та же участь, что и пекаря Абдуррабиха? Он принялся украдкой поглядывать на лицо Захиры, копя в себе решимость. Он сказал ей:

— Захира, ты беременна и уже на четвёртом месяце, так что тебе лучше проводить время дома…

На что она пренебрежительно ответила:

— Я пока не беспомощна…

Он стал играть с Джалалем, чтобы как-то смягчить эффект своих слов, и сказал:

— Ты бросила вызов такой силе, с которой не шутят, так что лучше нам пока уйти в себя…

Она холодно возразила:

— А ты как будто напуган.

Скрывая своё раздражение, он ответил:

— Нет, я просто хочу сохранить счастье нашего дома.

— Я обладаю законной свободой выходить из дома.

— По правде говоря, меня это не радует.

Она немного задумалась, а потом сказала:

— Если честно, я не выношу того, к чему ты призываешь меня.

Он нетерпеливо сказал:

— Но я твой муж.

— Это означает, что ты растопчешь меня своими ногами?

— Упаси боже, однако я обладаю неоспоримым правом.

Она нахмурилась, отчего красивое лицо её помрачнело, и резко сказала:

— Нет…

Он колебался, не зная продолжать ли ему и дальше упрямиться, или молчать, однако вскоре почувствовал её презрение, которое спровоцировало его гнев:

— У меня есть право…

Она равнодушно произнесла:

— А мне наплевать, что у тебя есть право.

На него накатил ещё бо́льший гнев, и с непривычной резкостью он сказал:

— У меня есть право на твоё подчинение.

Она поглядела на него в изумлении, спровоцированным его гневом, а он добавил:

— Право на полное подчинение.

На лице её появилось выражение полного отказа и непреклонности, так что атмосфера в доме была испорчена.

Из своего отчаяния Мухаммад Анвар черпал отвагу. В сердце он испытывал страх потерять её, и потому едва он заметил, что она выходит на улицу из его лавки, как утратил всю свою степенность, преградил ей путь и решительно заявил:

— Вернись в дом.

Она опешила и прошептала:

— Не устраивай сцену.

Но он упрямо повторил:

— Вернись домой.

Она почувствовала, как глаза скользят по ней, словно гадюка, и кипя от злости, вынуждена была вернуться…

Вечером, когда Мухаммад Анвар пошёл домой, там она застал ожидающую его бурю. Но он был к тому полностью готов. Самой ненавистной его сердцу вещью было продолжать гневаться и дальше, портить всю атмосферу, видеть, как обожаемая им красота стирается из-за злости. Он проявил готовность к любым компромиссам, но при условии, что Захира уступит его законному требованию. Он сказал ей:

— Не думай, что я счастлив из-за твоего унижения. Я желаю лишь сохранить наше счастье.

Однако она предстала перед ним подобно порыву пыльной бури. Лицо её побледнело, выражение его изменилось, а из глаз полетели искры. Гнев её воплотился в чёрную ненависть. Гордость одним прыжком выпрыгнула из неё наружу, словно змея. Он про себя сказал: «Прибегаю к помощи Аллаха от этого зла! Прибегаю к помощи Аллаха от этого сердца. Разве не послужит мне защитой то, что я сделал для тебя?»

Захира очутилась в огне. Она отказывалась признать своё поражение. Она не забудет своего мучительного положения в переулке на глазах у всех. Его она не любит и никогда не любила. Но вот только как ей вести себя и куда теперь пойти? В подобной ситуации жена вернулась бы в свою родную семью, которой у неё не было. Либо она останется госпожой, но униженно подчинится, либо пойдёт куда глаза глядят. Людское злорадство подстерегало её не в одном доме, в том числе и в подвале Абдуррабиха.

Тут она вспомнила своего первого хозяина, мастера Азиза Самаху Ан-Наджи, благородного представителя всего переулка и к тому же друга её мужа. Теперь её муж узнает, что она хотя бы не оторвана от своего родного древа. Она незаметно проскользнула в магазин торговца зерном. Мелкий моросящий дождь покрыл её накидку и скулы. Она ворвалась в кабинет директора и застала его одного. Его окружала аура степенной красоты. Усы его поседели, может быть, немного рано. Он узнал её с первого же взгляда. Узнал, несмотря на вуаль на лице. Ему не нужно было вспоминать эти очаровательные глаза, глядящие на него из-под золотистой каймы вуали. Ему показалось, что это сама судьба штурмом вторглась в его крепость. До ушей его донеслись мелодичные нотки её голоса:

— Я не нашла никого другого, к кому обратиться со своей бедой.

Изо всех сил пытаясь контролировать свои противоречивые эмоции, он спросил:

— Какая у тебя беда, да сохранит тебя Аллах от всяческого зла?

— Моя муж.

— Насколько мне известно, он хороший человек.

— Однако в последние дни он стал со мной очень плохо обращаться.

— Без причины?

— Он хочет унизить меня.

И она рассказала ему о происшествии в переулке. Азиз немного подумал и сказал:

— Такое поведение совсем не разумно, но это его законное и неоспоримое право.

Она пылко сказала:

— В нашем переулке женщин не заставляют сидеть дома, как в тюрьме!

Мастер Азиз улыбнулся и ответил ей:

— Я поговорю с ним о тебе как одной из рода Ан-Наджи, но ты должна согласиться вести себя разумно.

Содействие мастера Азиза дало ей очень мало. Ей не оставалось ничего иного, как подчиниться мужу, хотя бы на некоторое время. Она повиновалась, но и затаила зло. Однако встреча с мастером Азизом открыла для неё такие вещи, о которых она и подумать прежде не могла. Захватывающие, безумные, до ужаса прекрасные, которые бросили её в мир, наводнённый мечтами. Она сказала себе, что мастер Азиз восхищён ею. Нет, даже больше. В его глазах читалось смущающее признание. Вот только когда это началось? Правда, не было ни одного мужчины, который, увидев её, не был бы очарован ею, однако был ли мастер Азиз таким же, как остальные? Но он женат, да и она тоже замужем. Он не молод, представляет собой образец порядочности и прекрасной репутации. Такие, как он, не глядят на замужнюю женщину. На жену своего друга тем более. Она и сама избегала незаконных связей. Какой в том толк? Она жаждала получать всё по праву. И ради этого она безжалостно давила на своё сердце. Иногда из-за этого она чувствовала возбуждение, накатывающее от ядовитого безумия, которое она вкушала из бокала благословенного вина. Азиз Самаха Ан-Наджи представлялся её в ореоле розовой мечты; она и сама не знала, как может это материализоваться в реальном мире. Могла ли она в один чудесный день стать его второй женой, соперницей мадам Ульфат и почти законной дочерью мадам Азизы? Могла ли она когда-нибудь стать хозяйкой роскошного дома и выезжать в собственной двуколке со звонким колокольчиков?

Мухаммад Анвар всё уменьшался в её глазах, пока не превратился в частицу копоти, которую сдувало вниз по длинной бесконечной дороге.

Когда в город прибыли крестьянки из деревни, празднуя разлив Нила и продавая сушёные финики, Захира испытывала тяжкие муки родов, производя на свет своего второго сына, Ради.

Мухаммад Анвар обрадовался этому, и радость эта облегчила муки волнений и тревог. Он надеялся, что рождение его ребёнка положит начало новой эры разумной, успешной супружеской жизни.

Умм Хишам, акушерка, приходила к Захире каждый день, пока та не выздоровела окончательно. Во время своего последнего визита к ней она прошептала ей на ухо:

— У меня есть для вас послание.

Захира вопросительно поглядела на неё, и старуха сказала:

— Послание от самих небес!

У неё мелькнула в голове мысль, что это от Азиза, и она спросила:

— Что у вас, Умм Хашим?

Одев на лицо бледную маску греха, та ответила:

— Послание от Нуха Аль-Гураба, главы клана нашего переулка…

Сердцебиение Захиры ускорилось от такой неожиданности: она-то ждала, что метеор придёт с востока, он же промелькнул с запада. Она сдержала эмоции и сказала:

— Разве вы не видите, что я жена и мать?!

Старуха ответила:

— Не проходит и дня, как мы видим восход солнца, а затем его закат. А посланник всего-лишь передаёт сообщение.

Мухаммад Анвар вскоре отступил, бросив свою внезапно возникшую фальшивую твёрдость и укрылся за врождённой привычной слабостью. Он окончательно поверил в то, что Захира — драгоценный камень, не имеющий сердца, который выскользнет из его пальцев, словно воздух. Однако и представить себе жизнь без неё он тоже не мог. Она была духом в его жизни, руководящей привычкой. Также она была опасной, и ни одной её частичке он не доверял. Мог ли он забыть о том, что случилось с пекарем Абдуррабихом? Он не доверял ей, и чем более шатким становилось его доверие, тем больше он стремился вцепиться в неё и удерживать любой ценой. Неудача в этом будет неудачей всей его жизни. Как на этом свете, так и в загробном мире. Её ссора с мадам Раифой останется для него источником раздражения навсегда. Это означало, что он был самым несчастным из людей, и должен был пойти на любые жертвы.

Однажды вечером они сидели все вместе дома. Она кормила грудью Ради на диване, он курил трубку кальяна, а Джалаль играл с кошкой. По правде говоря, Мухаммад Анвар больше не мог выносить Джалаля. В прошлом он был добр к нему и любил, но то осталось уже в прошлом, однако как только появился Ради, он возненавидел Джалаля и даже желал, чтобы того больше не было на свете. Хотя обращался он с ним по прежнему — в этом ничего не изменилось: он окружил его отеческой заботой, весёлой и фальшивой, добавив новую муку к своим горестям.

Убеждённый в том, что совершает нечто невозможное ради того, чтобы удовлетворить её и удержать при себе, он сказал Захире:

— У меня для тебя есть приятный сюрприз.

Она вяло поглядела на него, и он сказал:

— Подарок в честь примирения.

Она улыбнулась, и он продолжил:

— Это договор купли. Представь, что ты теперь станешь хозяйкой этого дома!

Лицо её зарумянилось. Она воскликнула с ликованием:

— Какой ты щедрый человек!

Это был трёхэтажный дом, в подвале которого был магазинчик, торгующий варёными бобами. Мухаммад Анвар был счастлив от того, что смог порадовать её, вновь обретя некоторый покой. Он и впрямь осчастливил её, сделав полновластной хозяйкой дома. В глубине души она была признательна ему за это, как и за то, что он молча признал её силу и сожалел о том, что посмел бросить ей вызов. Однако совесть её была нечиста: она не могла избавиться от презрения к нему. Её постоянно занимали Азиз и Нух Аль-Гураб. Азиз был богат, Нух — силён. Азиз был также силён, а богатство Нуха росло день ото дня. У Азиза была жена, у Нуха — целых четыре жены и целый выводок детей. Нельзя обойтись без власти и силы, как нельзя обойтись и без денег. Деньги порождают власть, а власть приносит деньги. Интересно, как пойдут дела дальше? Она верила, что находится только в начале пути. Она думала обо всём этом, лёжа рядом с Мухаммадом Анваром и слушая его размеренное дыхание.

Мухаммад Анвар решил укрепить своё счастье с помощью Нуха Аль-Гураба. Он пришёл к нему домой и уселся перед ним в гостиной, словно мальчик перед учителем начальной коранической школы. Не проронив ни слова, он вручил тому внушительного вида пакет. Глава клана взял его и принялся считать, а затем сказал:

— Но ты ведь уже выплатил то, что с тебя причитается. К чему такая огромная сумма?

— Я хочу заручиться твоей поддержкой, — сказал Мухаммад Анвар.

— У тебя есть враги?

— Это на всякий случай, от судьбы!

Тот, не обратив внимания на его слова, вернул ему пакет и улыбнулся. Сердце Мухаммада Анвара заколотилось от неожиданного волнения, а глаза расширились от подозрений и страха.

— Судьба опередила тебя!

О горе… Неужели это Раифа сыграла свою игру?… Он представлял всё себе именно так, даже не догадываясь, что Нух может разыгрывать собственную партию. Нух Аль-Гураб сказал:

— А я как раз собирался уж было послать за тобой…

Во рту Мухаммада Анвара всё пересохло. Он спросил:

— В чём дело, мастер?

Тот ответил ему с отвратительным спокойствием:

— Чтобы посоветовать тебе развестись со своей женой!

Сердце в груди его упало от страха, он почувствовал, что умирает, и изумлённо спросил:

— Развестись?! Но ведь нет ничто в моей жизни, для чего бы требовалось сделать это!

Однако тот решительно отрезал:

— Разведись с ней!

Мухаммад Анвар покинул дом Нуха Аль-Гураба, лишённый всех пяти чувств. Вот и пришёл его черёд: с ним обращаются точно так же, как когда-то — с Абдуррабихом. Неужели он, респектабельный коммерсант, потерпит с собой такое же обращение, что и тот пекарь? Неужели его жизнь, счастье, честь ничего не стоят, чтобы вот так с ним поступали?! Его охватил отчаянный приступ гнева, сносящий всю его нерешительность и рассеивающий её в воздухе. Мухаммад Анвар полностью обезумел.

Я сделаю то, что никто раньше не предпринимал в этом переулке.

Джибрил Аль-Фас, шейх переулка, отправился к главарю клана Нуху Аль-Гурабу, когда тот сидел как всегда в кафе. Поприветствовав его, он сказал:

— Господин Фуад Абд Ат-Таваб, начальник полицейского отделения, желает встретиться с тобой.

Главарь клана удивился и, нахмурившись, спросил:

— Для чего?

— Я не знаю, мастер. Посланник должен только доставить сообщение.

Тот вызывающим тоном задал вопрос:

— А что, если я откажусь?

Но шейх переулка мягко ответил:

— Возможно, он хочет видеть тебя, чтобы заручиться твоими услугами для обеспечения всеобщей безопасности, мастер. Так что нет необходимости бросать ему вызов без необходимости.

Главарь клана презрительно пожал плечами и промолчал.

Начальник полиции Фуад Абд Ат-Таваб встретил начальника местного клана Нуха Аль-Гураба с радушием. Нух сидел перед ним лицом к лицу через рабочий стол, нацепив на себя мягкую улыбку. Запах кожи забил его ноздри. Он сказал:

— Клянусь Господом Святого Хусейна, что я счастлив встретиться с вами, господин инспектор.

Начальник полиции улыбнулся. Это был полный человек среднего роста, обладатель густых усов и приятных черт лица. Он ответил:

— И я тоже счастлив встретиться с вами, мастер. Клан на самом деле состоит из надёжных людей!

— Благодарю вас, господин инспектор.

— Начальник клана — это рыцарь переулка и его защитник, само воплощение доблести и неустрашимости, правая рука полиции и её глаза на местах… Вот так вас ценит Министерство внутренних дел.

Нух немного подумал, и волнение его стало постепенно сгущаться.

— Благодарю вас, господин инспектор.

Но тот сказал с твёрдой решимостью, шедшей вразрез с его любезностями:

— Вот поэтому я ожидаю, что Мухаммад Анвар обретёт под твоей сенью безопасность для себя.

Лицо Нуха побагровело. Он спросил:

— Он жаловался на меня вам?

— У меня есть разные способы узнавать новости. Предположим, он обратился ко мне — на то у него есть полное право! А у меня есть обязанность обеспечить ему эту безопасность. Однако я удовлетворюсь тем, что попрошу тебя сделать это!

Между ними нависла тишина. Нух понял, что инспектор угрожает ему и одновременно предупреждает в учтивой манере. Когда молчание затянулось, инспектор спросил:

— Ну, что скажешь?

На что Нух с подозрительным спокойствием ответил:

— Мы первые из тех, кто уважает закон.

Полицейский решительно заявил:

— Я считаю, что ты в ответе за него.

Никогда раньше ничего подобного в переулке не случалось. Если полицейский и наведывался туда, то только по какому-то важному делу. Множество преступлений, совершённых главарями кланов, оставались обычно нераскрытыми благодаря показаниям фальшивых свидетелей. Сделал бы инспектор Фуад Абд Ат-Таваб что-то, чего не делал никто иной, наткнись он на труп Мухаммада Анвара где-нибудь под аркой или в проходе? И как Мухаммаду Анвару хватило смелости обратиться к нему за помощью? Как согласился инспектор бросить вызов Нуху Аль-Гурабу в своей приставучей манере? Казалось, что инспектор впервые помещает себя на одну чашу весов с главой клана, ставя на карту свой покрытый позументами престиж!

Но был тут и один неизвестный никому аспект: личность Фуада Абд Ат-Таваба. Он был смелым и упрямым человеком. До своего переезда из Верхнего Египта в Каир он был известен в деревне как Кровавый! Но в силу традиций Министерства внутренних дел в проведении намеченной политики с вождями кланов он бы уже давно предпринял смелую инициативу по очистке всего переулка от клана.

Вот почему едва до него дошло известие о том, что Мухаммад Анвар находится в опасности, как он выбрал решительную демонстрацию силы, которая бы заткнула людям рты и потрясла бы сердца их до самого основания. Раньше переулку не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, как в тот день: инспектор совершил поход на него, стоя во главе вооружённый людей! Раздались военные команды, привлёкшие всеобщее зрение и слух. Затем показался Джибрил Аль-Фас, окружённый группой сыщиков, за ним следовал офицер из местного полицейского участка, и инспектор в официальной форме, и завершала процессию огромная шеренга с ног до головы вооружённых солдат. Всё это шествие шло неторопливо и решительно, пока не пересекло арку в направлении к площадке перед обителью, где остановилось, чтобы выполнить несколько грохочущих военных манёвров, а затем так же медленно вернулось обратно. Улица с обеих сторон была заполнена народом, будто в день, когда паломники несут паланкины с дарами для Каабы в Мекке. Инспектор равнодушно смотрел на людей, но иногда взгляд его скользил по окнам, заполненным женскими лицами. На небольшом расстоянии от фонтана к нему приблизился шейх переулка и указал ему на Захиру в окне как на главную ось всей ссоры. Нух Аль-Гураб оставался на своём привычном месте в кафе, а Мухаммад Анвар сидел, съёжившись, в своей лавке, и ожидая ещё бо́льших бед, вместо безопасности. В то же время пекарь Абдуррабих в замешательстве наблюдал за процессией и говорил всем окружающим:

— Вскоре мы все предстанем перед богом на Страшном суде.

Захира не единожды уже замечала на себя как бы случайные взгляды инспектора Фуада Абд Ат-Таваба на Новой дороге, когда возвращалась из мечети Хусейна домой. Не единожды она замечала эти пронизывающие, голодные, острые взгляды, и про себя бормотала: «И инспектор туда же!» Вся площадь, казалось, была переполнена соблазнами и насмехалась над ней. Как сумка фокусника с мышами, кошками и змеями, тело её извивалось под ритмы тщеславия. Она представляла себя сидящей верхом на сказочном орле, бившем крыльями — мощно, воодушевлённо, созидательно… Азиз… Нух Аль-Гураб… Фуад Абд Ат-Таваб. Магия, любовь, вершина славы, увенчанная звёздами. Она следила за биением своего сердца, и с каждым ударом формировался сияющий лик, превосходящий все, виденные ею ранее…

Инспектор вызвал к себе на встречу Мухаммада Анвара в обстановке абсолютной секретности. Усадив его перед собой, сказал:

— Я поднял знамя закона с такой силой, какую этот переулок не знал никогда раньше. Теперь вы в безопасности?

Мухаммад Анвар лишь в замешательстве покачал головой и сказал:

— Я не знаю.

Фуад Абд Ат-Таваб тоном капитуляции подтвердил:

— Вы правы. Я тоже. По правде говоря, я опасаюсь за вас.

Мухаммад Анвар встревожился:

— В нашем переулке жизнь не стоит ни гроша.

— Вы правы. Любой подлец может тебя убить. Какой толк будет, если мы сотрём в порошок весь клан и вырвем его с корнем?

— Да, а что же тогда поможет мне?

— А готовы ли вы выслушать мой совет, каким бы странным он ни показался? — спросил инспектор.

— В чём он?

— Разведись с женой.

Мухаммад Анвар опешил и пробормотал:

— И вы советуете мне это?

— Это тягостно для моей чести, как и для твоей, но я боюсь за твою жизнь…

— Я почти схожу с ума, господин инспектор…

Инспектор пытливо ответил:

— Это лишь временная мера, пока я не рассчитаюсь с тираном…

— Временная мера?

— А потом всё вернётся на круги своя.

Мухаммад Анвар немного подумал и сказал:

— Я серьёзно это обдумаю.

Домой он вернулся, барахтаясь в отчаянии. Но из недр отчаяния к нему неожиданно нагрянуло вдохновение, и он сказал Захире:

— Собери все лёгкие и дорогие вещи: сегодня ночью, когда весь переулок погрузится в сон, мы сбежим.

Захира опешила и пробормотала:

— Сбежим?

— Даже сам инспектор полиции посоветовал мне развестись с тобой.

— Инспектор?!

— Он признался, что не в состоянии защитить меня, и мне не оставалась ничего другого, кроме побега.

Она догадалась, что стояло за таким советом инспектора, однако не знала, как ей поступить со своим мужем, и встревоженно спросила:

— Куда же мы пойдём?

— Земли Аллаха просторны, а у меня есть деньги, так что мы откроем новое предприятие.

Вот дьявол! Он хочет развеять все её мечты всего одним ударом, чтобы сделать её скиталицей и привязать к себе навечно, чтобы покончить с её силой и новым существованием, чтобы она растаяла во мраке бедствий подобно Самахе. Кто знает? Может быть, он заставит её снова выполнять ручную работу как нищенка? Пусть лучше этот трус бежит в одиночку, пусть исчезнет из её жизни навсегда.

— Не теряй напрасно время…

Она вяло ответила:

— Я уже два раза об этом подумала.

— А я подумал целую сотню раз, и нет другого выхода, кроме побега.

— Нет.

— Нет?!

— Это невозможно.

— Это возможно, вот увидишь — ещё до рассвета мы убежим.

Но она была упряма:

— Нет.

Он в оцепенении поглядел на неё, и она повторила:

— Нет. Это бродяжничество и потери.

— Но у меня есть достаточно средств для нас.

— Нет.

— Разве ты не понимаешь, что меня угрожают убить?

— Ты сам ошибся и знаешь об этом!

— У меня не было иного выхода!

— А я то в чём провинилась?

Он с безумными нотками в голосе ответил ей:

— Жена должна следовать за мужем.

Она казалась твёрдой, питающей к нему отвращение и готовой ускользнуть от него:

— Ты не можешь защитить меня.

Он ударил себя кулаком в грудь и закричал:

— Гадюка!

Она инстинктивно отошла к окну, а он воскликнул:

— Ты снова хочешь играть в эту старую игру свою?!

Она увидела смерть на его бледном отчаянном взгляде, сжатых кулаках и в напряжении мышц, и самым громким голосом, на который только была способна, заорала из окна, призывая на помощь, в то время, как он бросился на неё, словно тигр.

Дверь сломали. Внутрь ворвались Нух, Азиз и Джибрил Аль-Фас, шейх переулка. Мухаммад Анвар отступил назад, а Захира упала на пол без сознания. Заголосили Джалаль и Ради.

Мужчины занялись тем, что приводили её в сознание. И пока она приходила в себя, Мухаммад Анвар исчез бесследно. Нух Аль-Гураб поглядел на Джибрила Аль-Фаса многозначительным взглядом, и официальным тоном последний произнёс:

— Покушение на убийство и попытка бегства.

Азиз пробормотал:

— Достаточно и того, что он сбежал.

Нух Аль-Гураб спросил:

— А как же покушение?

Джибрил Аль-Фас ответил:

— Покушение ясно как божий день, и мы все свидетели.

Тогда Азиз обратился к Захире:

— Приходи сегодня ночью ночевать в дом моей матери.

Мухаммад Анвар исчез с её горизонта, не дав ей развода. Она вскоре вернулась в свою квартиру. Поначалу чувство свободы опьяняло её, а затем она поверила в то, что по-прежнему связана с мужем узами брака. Она жаждала развода. Дыхание золотых снов захлестнуло её. Она решила не терять ни минуты своей жизни. Посетив мастера Азиза Самаху Ан-Наджи, сказала ему:

— Он сбежал, но мстить теперь будет мне издалека…

Азиз понял, о чём она. Это показалось ему сладкой магией. Он охмелел от восторга и надежды. И спросил её:

— Но как же ты справишься с жизнью?

— Сдам в аренду дом — этого вполне хватит на жизнь.

Он мягко сказал:

— Ты не одна, уверяю тебя.

Она с благодарностью наклонила голову:

— Спасибо вам. Но я хотела бы обеспечить жизнь детей.

С трепетом в сердце он спросил её:

— А какое у тебя мнение на этот счёт?

Она смело сказала:

— Я потребую развода с ним — он преступник, совершивший покушение и сбежавший от закона.

Так перед ним открылась дверь в неизвестное, мощной волной затопив и потряся до основания его жизнь.

Он сказал:

— Мы должны подумать об этом.

Мастер Азиз занялся тем, что заочно следил за процессом Мухаммада Анвара, наняв адвоката по бракоразводным делам для Захиры. Он по-прежнему волновался, разрываясь между желанием и своей репутацией, между сердцем и почтением к жене — мадам Ульфат, и своим другом, Мухаммадом Анваром, тогда как за стеной разворачивались события, объявившие о развязывании безудержных, горячих страстей.

Ночью к ней в дверь постучались. Она открыла глазок и увидела тень, и почувствовала запах, вызвавший одновременно ностальгию и отвращение. Она с подозрением спросила:

— Кто там в такой поздний час?

До неё донёсся знакомый с давних пор голос:

— Абдуррабих, пекарь.

Всё нутро её задрожало от гнева и желания. Она резко спросила, укрывая свою слабость:

— Что тебе надо?

Умоляющим, пьяным голосом он ответил:

— Вновь попытаться жить сначала.

— Ты сумасшедший и пьяный…

— Я твой единственный муж.

— Убирайся, а не то я позову людей.

Она закрыла глазок, и грудь её вздымалась от гнева и решимости сопротивляться…

В ту же ночь к её окну подкрался Джибрил Аль-Фас, шейх переулка. Он вошёл внутрь, объятый осторожностью и страхом, и усевшись, сразу перешёл к делу:

— Прибегаю к помощи Аллаха от шайтана, побиваемого камнями, однако нет иного выхода, как передать вам послание.

Строя догадки о том, что это может быть, как и о его страхах, она спросила его:

— Что у вас за послание?

— Господин инспектор полиции просит вашей руки.

Предположение её оказалось верным. Он же боялся того, что Нух Аль-Гураб поймёт, в чём состоит его роль. Но кто такой этот инспектор? Что он может ей дать, кроме имени и внешнего вида, причём и то, и другое — бессмысленны! Возможно, самым лучшим из них троих был Азиз, однако Нух Аль-Гураб был такой силой, с которой нужно считаться. Он также был истинной силой, и обладал неограниченным авторитетом.

— Ну что скажете, госпожа Захира?

— А Нух Аль-Гураб что? Молчит?

— Инспектор позаботится о нём.

— Но у меня двое детей, а доход мой ограничен, а инспектор к тому же уже и так женат, и у него есть дети.

— Он лучше знает, как с этим справиться.

Она немного помедлила, а потом сказала:

— А я лучше знаю, чего хочу!

Джибрил Аль-Фас спросил:

— Так ты предпочитаешь быть любовницей Аль-Гураба вместо того, чтобы стать законной женой господина инспектора?

Она резко воскликнула:

— Я самая респектабельная дама во всём переулке!

До того, как Джибрил Аль-Фас покинул её дом, к ней пожаловала Умм Хашим, акушерка, которую Захира спрятала в другой комнате. Когда они обе остались наедине, старуха сказала:

— Теперь на нашем пути ничего не стоит.

Захира сказала:

— Я охотно выйду за Нуха Аль-Гураба, но у него уже есть четыре жены!

— Ты заменишь одну из них.

Захира высокомерно воскликнула:

— Захира не будет соперницей другим жёнам!

Старуха удивлённо переспросила:

— Он должен развестись со всеми четырьмя?

Захира настаивала:

— Он свободен, и может делать что хочет.

И Нух Аль-Гураб развёлся со всеми четырьмя своими жёнами.

Весь переулок был потрясён этой новостью, как потрясены и все четыре семьи. Имя Захиры было у всех на устах как гимн бессердечия и жестокости. Услышав об этой новости, инспектор только кусал губы. Азиз тоже узнал об этом и опешил, однако спрятал своё горе в себе и только молчал.

Внезапно вдобавок к этой новости пришло известие о смерти Румманы в тюрьме — в тот же день, что и свадьба Захиры. Одновременно с тем мадам Раифа покончила с собой от скорби по Руммане, сгорев в огне.

Свадебная процессия Нуха Аль-Гураба шла огромной вереницей, охраняемая по соглашениям о дружбе, заключённым им с главами соседних кланов. Однако в квартале Дарраса случилось нечто неожиданное, и никем не предвиденное — глава клана Атуф напал на процессию, нарушив уговор и пакт. Как это случилось и почему?

В любом случае, разгорелась кровавая драка. Тут же на месте появились силы полиции, которые словно ожидали в засаде подходящего момента. Они действовали, рассеивая враждующих без всякой жалости. И одна пуля угодила прямо в жениха, убив его тут же, на месте.

Весь переулок разгорелся от этой новости. Все члены клана устроили пышные похороны своему главарю. Захира тоже ужаснулась. Страха было больше даже, чем грусти. Она была опечалена тем, что такое катастрофическое событие произошло одновременно с её свадьбой, и сожалела о том, что всего лишь несколько часов смогла наслаждаться своим положением в клане. Её завистники — а их было немало — говорили, что свадьба её совпала сразу с несколькими трагедиями сразу — и её прозвали «госпожа беда». Смерть Румманы и самосожжение Раифы, приговор Мухаммаду Анвару, развод четырёх женщин и гибель Нуха Аль-Гураба. Какое зловещее предзнаменование было перед этой красавицей, чья алчность не знала пределов! Её это угнетало, но она прогнала эту мысль из сознания своей железной волей, и с глубоким удовольствием, заждившимся под этим железным панцирем, принялась подсчитывать то богатство, которое должно было прийти к ней. Она быстро пришла в себя после потрясения, и её наводнило облегчение. Она наслаждалась высоким положением в клане, при этом не платя ничего человеку, к которому она не испытывала никакой естественной привязанности. Лучше было признаться, что он был убит в самое подходящее время, прежде чем нарушить святость её прекрасного тела, и получил по заслугам как грязный тиран и деспот. Какое это было бы унижение для великого семейства Ан-Наджи, если бы она — его замечательный потомок — отдалась этому развратному преступнику в одеждах вождя клана! Она сказала, что её не стоит порицать, как и гордый ветер, что искореняет гнилое червивое дерево.

Прокатились обострённые слухи о том, что инспектор полиции Фуад Абд Ат-Таваб может стоять за спланированным мероприятием, приведшим к гибели Нуха Аль-Гураба, и что он устранил его со своего пути не ради соображений безопасности, а стремясь заполучить его очаровательную жену Захиру.

Подозрения эти в его адрес усилились, когда он помешал избранию нового вождя клана в переулке, странным образом вмешавшись в это дело, так что жизнь в переулке продолжалась, но уже без того, кто бы контролировал её, — впервые за всю свою долгую историю. Люди же чувствовали себя униженными больше, чем когда-либо.

Они задавались вопросом — когда же инспектор сорвёт с себя маску и попросит руки Захиры?

Шейх переулка попросил её о встрече. Она тут же догадалась, что стоит за этой встречей. Она казалась охладевшей к инспектору, ведь на сегодняшний день она была богаче его самого со всем полицейским участком. Только Азиз Самаха Ан-Наджи — эта драгоценная жемчужина — был достоин увенчать её мечты. Недостатком его было то, что он был благородным господином, унаследовавшим от своего предка только достоинство, но не его силу и смелость. Его предок однажды влюбился в женщину, которой добивались собственные его сыновья, проучил их и женился на ней. А Азиз любил, но скрывал свою любовь глубоко в себе, сторонясь ошибки и неуклонно старея. Возможно, она и могла бы околдовать его и овладеть им, но к чему ей тогда иметь дело с тем упрямым злодеем — инспектором, — который не содрогнётся, применив к Азизу те же меры, что и к Нуху Аль-Гурабу?

О ветерок надежды, светящийся лучик, что блуждает поверх облаков!

— Меня не устраивает быть второй женой, это понятно, — сказала она Джибрилу Аль-Фасу.

Шейх переулка ответил:

— Всем известно, что жена инспектора старше его, она ему в матери годится, и к тому же богата. Заполните ли вы этот пробел?

— А что меня обязывает к этому?

Шейх сказал извиняющимся тоном:

— Это одно из бедствий нашего времени.

Она гневалась, но тщательно скрывала свой гнев. Воображение её заработало в полную силу, а воля окрепла. Притворившись покорённой, она ответила:

— Пусть подождёт период идды[7], а там уж с божьей помощью.

Лицо шейха осветилось радостью, и он пробормотал:

— Хвала Аллаху, Господу обоих миров.

Она не теряла ни минуты без дела: словно пьяный от росы и духов ветерок штурмом ворвалась в кабинет мастера Азиза. Вид у неё был элегантный, хотя и грустный, и глядела на него она пленительным, умоляющим взглядом. Она заметила румянец на его щеках, подёргивание глаз, возбуждение, и мягким, просящим о помощи тоном, сказала:

— Что я могла поделать? Кроме как обратиться к вам со своей бедой.

Всё в нём, за исключением языка, признавалось ей в любви:

— Добро пожаловать, госпожа Захира.

Обрадовавшись его любезности, она спросила:

— Что мне делать?… Сдаться тому кровавому инспектору?

Азиз осуждающим тоном спросил:

— Он просил твоей руки?

— Без всякого смущения.

Мужчина нахмурился:

— Какой конец для несчастной женщины, у которой ни разу даже не было свободы выбора своего спутника жизни.

Явно проникнувшись чувствами, он сказал:

— Не соглашайся с тем, что ненавидишь.

— Признаюсь вам, я боюсь его.

Он резко сказал:

— Не надо! Он же преступник, и всем это известно, это он убил Нуха Аль-Гураба!

— Один преступник убил другого.

Затем она спокойно произнесла:

— Да. Если бы Министерство внутренних дел допросило членов клана Атуф, то добралось бы до истины…

Она некоторое время смотрела на него, а потом сказала:

— В этом деле требуется респектабельный человек, к словам которого прислушаются в Министерстве внутренних дел..

Летние облака обнажили светлый лик солнца.

Внезапно был издал приказ о переводе инспектора Фуада Абд Ат-Таваба на работу в Верхний Египет. Небо очистилось от опасного гибельного шторма, и на престол взошло лето, украшенное арбузами и дынями. Вскоре главарём клана стал Самака Аль-Алладж. Захира же была пьяна от чувства гордости, и уверовала в то, что она и есть самый настоящий глава клана, стоящий за всеми событиями. Она говорила себе:

— Я и есть ум, я и есть воля, я и есть красота, я и есть победа.

Нежно глядя на Джалаля и Ради, она шептала:

— Пусть ваша слава превзойдёт славу всех.

Она поспешила к мастеру Азизу Ан-Наджи, чтобы поблагодарить его, и с облегчением промолвила:

— Вот бы все мужчины были такими же, как вы, а не как…

Польщённый её словами, он улыбнулся и промямлил:

— Я рад видеть тебя счастливой…

Она игриво сказала:

— Как и наш великий предок, я спаслась от эпидемии.

Затем грустно добавила:

— Что до моего счастья…

Он с любопытством поглядел на неё, и она ответила:

— Что есть счастье, которое, как мы считаем, мы заслуживаем по праву?

— Возможно, оно познаётся интуитивно.

— Как можно назвать женщину в моём положении счастливой?

Пряча своё волнение, он сказал:

— На сегодняшний день ты ни в чём не нуждаешься.

Она изящно поднялась, посмотрела на него долгим взглядом, пока его воля не растаяла, или стала близка к тому, и уже уходя, сказала:

— Я нуждаюсь в самой главной вещи в жизни.

Мастер Азиз отдался на волю судьбы, сознавая свою слабость перед необычайной, пронизывающей силой: словно древняя стена или ворота дервишской обители, как однажды случилось в баре с его предком. Им завладело безумие — из тех, что поражает мужчину в немолодом уже возрасте. Он долго украдкой глядел на мать, Азизу, находясь с ней в её флигеле дома наедине. Наконец он сказал:

— Мама…

Чувствуя необычные нотки в атмосфере, она сказала:

— Выкладывай, что там у тебя.

Он спокойно сказал:

— На то воля божья, чтобы я снова женился.

Мадам Азиза была в изумлении. Долго и пристально поглядев на него, она промолвила:

— Это правда?

— Да.

— На ком?

После некоторых колебаний он ответил:

— На Захире.

Азиза протестующе воскликнула:

— Нет!

— Это правда.

Она воскликнула:

— Но она же гадюка!

— Мама, не спеши судить её! — умолял он.

— Змея!

— Но вы сами её любили когда-то.

— Да, любила, и Ульфат тоже любила её когда-то. Но она змея!

— Она просто несчастная женщина, которой не повезло.

Азиза лишь грустно улыбнулась и пробормотала:

— Ещё одна Раифа…

Он снова стал умолять её:

— Не судите по внешности.

— Как она смогла околдовать тебя, умный ты мой, разумный?

— Мама, я полностью понимаю, что делаю.

Мать только вздохнула и спросила:

— А как же Ульфат, твоя настоящая жена?

Он решительно ответил:

— Она и дальше будет оставаться хозяйкой этого дома и матерью моих детей.

— Интересно, ты ещё уважаешь свою мать?

— Всецело уважаю, мама.

— Тогда откажись от своего решения.

Он с сожалением ответил:

— Не могу.

— Она околдовала тебя, сынок мой.

— Ты должна быть счастлива, потому что я счастлив.

— А ты уже забыл, что приключилось с Абдуррабихом, Мухаммадом Анваром и Нухом Аль-Гурабом?

— Они все поступали с ней несправедливо, — ответил он раздражённо.

— Это она поступала с ними несправедливо. А ты сам наживаешь себе неприятности.

Он тихо пробормотал:

— Дела судят по намерениям.

— Это подлое существо, — презрительно фыркнула Азиза.

Он запротестовал:

— У неё и у меня одно происхождение, мама.

— Происхождение — то, чем гордятся: добрые дела, а не кровь в ваших жилах. Разве тот же Руммана не был убийцей твоего отца, а ведь они одного происхождения?… А Вахид разве не был из того же рода?

— Что предопределено, то и будет, — сказал он тихо.

Захира вышла замуж за Азиза Курру Ан-Наджи. Мадам Азиза отказалась присутствовать на празднике, не признавая его. Она так и жила в своём флигеле вместе с Ульфат и внуками, вечно расстроенная. Азиз купил дом у наследников Нуха Аль-Гураба и подарил его Захире, обновив там мебель, предметы интерьера и украшения, сделав его гнёздышком своей вечной любви. При этом он полностью соблюдал права мадам Ульфат, не причиняя вреда ни ей самой, ни детям, выказывая им идеальную заботу и солидную любовь. Однако истинную любовь он познал только на склоне своих лет.

Захира наслаждалась возвышенным изысканным чувством, похожим на сияющее вдохновение — величием своей победы, пышностью и совершенством сбывшихся мечтаний. Дом, богатство, знатное положение и респектабельный супруг. Она не печалилась из-за гнева Азизы или грусти Ульфат. И хоть и были более знатные люди, чем она, но она была королевой знати и имела на то самое что ни на есть подлинное право благодаря той красоте и уму, которыми её наделил Аллах. Она уверовала в то, что является вождём клана, только в женском обличье, и что такая благословенная жизнь покоряется лишь сильным. Впервые у неё был муж, которого она уважала и которым восхищалась и не проявляла ни единой небрежности к нему. Но любовь она давно уже в себе самой подавила ради чего-то более величественного и возвышенного. Она всегда говорила себе: «Я не какая-нибудь там слабачка, как другие женщины».

Она наслаждалась своим положением вовсю: садилась ранним вечером в свою двуколку и сажала на сиденья перед собой Джалаля и Ради, и та продвигалась медленно вперёд, позвякивая серебряными колокольчиками. Захира восседала в ней как царствующая особа, и колдовские очи её сияли через шёлковую вуаль. Люди глядели на неё с восхищением, завистью и изумлением. Она же эгоистично и понимающе получала удовольствие от прелести сих моментов, упиваясь возвышенным вдохновением и получив крылья, делая из мира своими пальцами бриллиант, отражающийся её прекрасное очаровательное личико.

Она посетила мечеть Хусейна, радуясь скоплению нищих вокруг неё и подавая им милостыню.

Она родила Азизу сына, назвав его Шамс Ад-Дином, и мир стал ещё краше и благороднее. Пока она ещё сияла красотой и молодостью, мастер Азиз всё больше старел и дряхлел. Со своей семьёй она была настолько щедра, что превзошла все ожидания, и родные сёстры её и мать вели зажиточную жизнь. Лишь один настойчивый вопрос смущал её: что такого ей сделать, чтобы история её жизни была уникальной, отличной от всех прочих женщин, живших до неё?

Однажды она выходила из мечети Хусейна, как обычно, окружённая толпой нищих и помешанных, и уже посадила перед собой на сиденья повозки Джалаля и Ради, собираясь подняться сама, как услышала знакомый голос, что прошептал:

— Захира…

Она обернулась в сторону этого голоса и увидела Мухаммада Анвара, смотрящего на неё, словно лик смерти. В панике она бросилась скорее в свою двуколку, однако он поднял свою толстую трость и изо всех сил замахнулся ею по её благородной красивой головке, и она медленно скатилась на землю с воплем. Он продолжал жестоко избивать её по голове, пока не разбил полностью, не обращая внимания на плач Джалаля и Ради.

Всё, что осталось от её прекрасного, чудесного лица, была лишь кучка раздробленных костей, утопающих в луже крови.

Гибель Захиры нанесла Азизу жестокий удар, исцеления от которого не было. На церемониях похорон и поминок он выглядел призраком, утратившим счастье и надежду, тело которого полностью покинула жизнь. Боль его усиливалась в той же степени, насколько он был вынужден контролировать себя перед людьми. Весь мир представал теперь в его глазах хитрой, жестокой старухой, хитрость и жестокость которой не знает предела. И он стал не доверять ей, отвергая и ненавидя все её обещания.

Его мать, мадам Азиза, пришла навестить его, и он вяло, с упрёком принял её. Она же внешне хранила молчание, хотя внутри плакала, прижимала его к груди и шептала на ухо:

— Нам нельзя оставаться врагами пред лицом таких ударов судьбы.

Она поцеловала его в лоб и со вздохом продолжила:

— Я как будто создана только для печали и скорби.

Слова утешения эти скользили по его сердцу, не оставляя никаких следов…

Спустя несколько месяцев после похорон на мастера Азиза напал паралич. Болезнь дала ему лишь пару-тройку недель отсрочки, а затем душа его покинула этот мир. Азиза погрузилась в губительную скорбь. Ей и в голову не приходило, что ей придётся хоронить собственного сына, такого благородного человека, а потом жить одной на этом свете. Грусть снова вернулась к ней, даже сильнее той, что была у неё после смерти Курры. Она сама словно была каким-то важным существом, чьё величие проявлялось лишь на просторах великой скорби. Благородная прекрасная Азиза, которая упрямо прокладывала свой жизненный путь, сеяла терпение и теперь вот пожинала боль.

Из уважения к Азизу она взяла к себе домой под свою опеку Джалаля и Ради вместе с Шамс Ад-Дином. Несмотря на повышенную заботу о последнем, тот умер, когда ему шёл девятый месяц. Джалаля же забрал к себе его отец, пекарь Абдуррабих.

Весь переулок был потрясён смертью Захиры. Их поразила борьба фортуны и злого рока. Люди искали поучительный урок для себя во всех этих событиях и их непостоянстве. Они задавались вопросом: почему человек смеётся, пляшет от своего триумфа, почему чувствует себя уверенно, прочно укрепившись на престоле, и почему забывает о своей истинной роли в этой игре, забывает о неизбежном конце её? В закоулках переулка люди не могли не испытывать сожаления, однако и оно в скором времени было затоплено потоком зависти и гнева. Проклятия так и сыпались из их уст, люди говорили, что таково воздаяние тем, кто был несправедлив. Никто не проявлял уважения к горю благородного Азиза: его обвиняли в похищении Захиры у пекаря Абдуррабиха. Никто поэтому и не скорбел по нему так, как он того заслуживал. Харафиши же говорили, что всё семейство Ан-Наджи стало ареной трагедии, назидательным уроком, возмездием за предательство своего могущественного предка, творившего чудеса…

В то же время самым необычным образом поменялась привычная для месяца бармуда[8] погода: на небе вдруг ни с того, ни с сего сгустились тучи, полил странный дождь, а затем посыпался холодный град. Люди пришли в замешательство и шок. Сердца их трепетали. Они растерянно бормотали: «Возможно, это к добру, о Повелитель обоих миров!»

На челе ни одного ребёнка не были написаны те же страдания и боль, что на челе Джалаля, сына Захиры и Абдуррабиха-пекаря. Вид разбитой вдребезги прекрасной головы матери глубоко вонзился в его душу. Постоянный ночной кошмар, мучающий его в часы бодрствования, расстраивал его мечты. Как могла произойти такая жестокость? Как могла такая благородная красота встретить такой отвратительный конец? Почему это случилось? Почему замолчала навек его мать? Почему она исчезла?… Какое преступление совершил он, чтобы лишиться её красоты и нежности, великолепия жизни, что била из неё ключом? Почему время не повернётся вспять в том же виде, как оно идёт вперёд? Почему мы теряем то, что, и терпим то, что ненавидим? Почему всё подчиняется суровым законам? Почему он вынужден переехать из того роскошного дома в жилище пекаря Абдуррабиха? Да и кто он такой, этот Абдуррабих? И почему он требует называть его отцом? Он был сыном своей матери и только. Она его мать, его творец, его колыбель и его любовь. Она его дух и его кровь. Её образ отпечатался на его лице, её певучий голос стоял в его ушах, и надежда вернуть её однажды не погасла в его сердце.

Раздробленные кости, утопающие в луже крови, навечно сохранятся в его памяти.

Жизнь пекаря Абдуррабиха тоже изменилась. Благодаря тому богатству, что унаследовал его сын Джалаль, он переехал из своего подвала в респектабельную квартиру. От имени сына он приобрёл хлебную печь у её владельца и принялся вести своё дело, правда, из рук вон плохо из-за своего пристрастия к алкоголю. Он купил себе белые длинные рубахи — джильбабы, и пёстрые плащи. Голову его венчала расшитая вышивкой повязка. Его грубые ноги впервые в жизни оказались скрыты от глаз в красных сапожках. Он сказал себе с содроганием: «Наслаждайся положением Захиры, Абдуррабих!» Не нашлось никого, кто бы потребовал с него отчёта за то, как он обращался с имуществом несовершеннолетнего Джалаля. Несмотря на спиртное и скорбь, он всем сердцем привязался к Джалалю. Он с замиранием духа вглядывался в красоту Захиры, отпечатком проступающую в чертах лица мальчика. Он напоминал ему о самых счастливых и самых несчастных днях с ней. Он не жалел усилий, чтобы приручить его, успокоить и завоевать его привязанность, этого маленького, прекрасного и не испытывающего к нему никаких чувств ребёнка…

Однажды Джалаль проснулся ночью уже под самое утро с плачем, разбуженный пьяным отцом. Абдуррабих встревожился и погладил чёрные мягкие волосы мальчика, спросив:

— Ты видел сон, Джалаль?

Готовый вот-вот расплакаться, тот спросил:

— Когда вернётся моя мама?

Из-за тяжести в голове Абдуррабих почувствовал раздражение:

— Ты уйдёшь к ней после долгой-долгой жизни, но не надо торопиться…

Однажды вечером в баре рассказали историю жизни Захиры. Самака Аль-Иладж, главарь клана, сказал:

— Впервые из-за неё убивают великого вождя клана…

Абдуррабих притворился мужественным и сказал:

— Она поплатилась за это…

Джибрил Аль-Фас, шейх переулка, сказал:

— Не делай вида, будто исцелился от любви…

Абдуррабих вызывающе ответил ему:

— Я просто боюсь, что её смерть искупит причинённое ею зло, и уготовит для неё место в раю!

Санкар Аш-Шаммам, владелец бара, засмеялся:

— Ты желаешь ей гореть в огне, лишь бы гарантировать себе там встречу с нею!

Застонав, Абдуррабих избавился от своего притворства:

— Какая жалость! Неужели такая пленительная красота стала пищей для червяков?

А затем раскатистым голосом сказал:

— Поверьте мне, она любила меня так, что чуть ли не поклонялась мне, однако была безумна…

И голосом, больше напоминавшим рёв осла, запел:

Джалаль пошёл учиться в начальную кораническую школу. Он был миловидным, смышлёным мальчиком, крайне подвижным и крепко сбитым. Однажды от него потребовали заучить наизусть такой аят: «Каждая душа вкусит смерть». И он спросил учителя:

— Зачем нам смерть?

Шейх ответил:

— Такова мудрость Аллаха, Творца всякой вещи.

И Джалаль упрямо спросил ещё раз:

— Но всё же — зачем?

Шейх разгневался, вытянул его для экзекуции и выпорол его по спине голой пальмовой ветвью. Мальчик с плачем заорал. Целый день гнев его не мог никак успокоиться. Ничего подобного бы не приключилось с ним, если бы его мать сияла жизнью, а мир сиял бы от её присутствия.

В начальной школе и во всём переулке Джалаль подвергался жестоким нападкам детей. Каждый мальчик дразнил его выкриками: «Сын Захиры!» Вечно он слышал это «сын Захиры»! Это что, ругательство что ли, бандиты малолетние? Они бросали в него неизвестными ему отрывками из её биографии, словно осколками от снаряда: «Предательница!», «Изменница!», «Многомужница!», «Высокомерная!», «Жестокая!» «Прислуга!», «Фальшивая дама!»

Тогда мальчик помчался к отцу и спросил его:

— Почему они оскорбляют мою мать?

Тот приласкал и утешил его:

— Она была прекраснее ангелов.

Отец порекомендовал ему:

— Заставь их замолчать при помощи терпения.

За мстительным хмурым взглядом скрылась его красота. Он протестующе спросил отца:

— Терпения?!

И отец с беспокойством поглядел на него.

Одно слово — отсюда, другое — оттуда, и так вся история жизни его матери незаметно просочилась к нему. Он отказывался верить. Но даже когда вынужден был поверить, то считать что-либо в действиях матери постыдным. Мать оставалась для него ангелом, что бы она ни совершила. Что же такого плохого в том, если человек тянется к полумесяцу на самой верхушке минарета? Но какое было дело до логики тем ребятам — маленьким дьяволам с улицы?

Вот так Джалаль был вынужден пускаться из одной драки в другую. По правде говоря, ему хотелось нечто иного. Он всегда был дружелюбным и всегда старался быть со всеми в хороших отношениях. Другие же ребята презирали это и желали задеть его. Он был твёрд и не поддавался на их провокации и упорно противостоял невозможному, как бронёй вооружившись не свойственной ему жестокостью. На слова он отвечал ударом, так что конфликтов, в которые он был втянут, становилось всё больше, а победы лишь укрепляли его уверенность в себе. Он стал опасным подростком, известный своими дьявольскими проделками. Его сила повысила его в глазах окружающих и заставила замолчать его врагов. Он же был пьян силой и поклонялся ей.

В начальной коранической школе он вновь повстречал своего брата Ради. Он был сыном убийцы, однако также и жертвой его: нежный, хорошо воспитанный и слабый мальчик. Над ним также издевались и прозвали «сыном Захиры», и тот всякий раз был готов разрыдаться. Джалаль вступался за него, пока не заставил недругов замолкнуть. Мальчик привязался к нему и говорил:

— Ты мой брат, и я горжусь тобой!

У Ради не было такой же красоты и силы, как у него самого, однако воспитан он был превосходно. Однажды он предложил ему:

— Я приглашаю тебя на обед к себе домой.

Так Джалаль отправился в дом покойного Азиза Ан-Наджи. Он увидел там престарелую благородную мадам Азизу, а также мадам Ульфат. Они радушно поприветствовали его, восхитившись его красотой и превосходной физической формой, а он поцеловал им руки. Он увидел там также Камар — младшую из дочерей мастера Азиза, красивую, жизнерадостную девушку моложе его на пару лет. Он был ослеплён её красотой и долго глядел на неё за обедом и после него. А когда он остался один на один с Ради, сказал ему:

— Ты не думаешь, что Камар так же красива, как наша мать?

Ради лишь равнодушно покачал головой, и Джамаль сказал:

— Какой же ты счастливый, что живёшь с ней в одном доме…

Ради ответил:

— В ней мне нравится лишь её голос.

Джалаль приближался к половой зрелости. Он понимал все аспекты своей жизни — как хорошие, так и плохие. Он упрямо верил в то, что его мать была великой женщиной, которую только знал их переулок. Он вёл свой рода от главы семейства Ан-Наджи, исчезновение которого оставалось загадкой до сих пор. Он не был главой клана подобно Самаке Аль-Иладжу, но был угодником Божьим, подобно Хидру. В своих фантазиях Джалаль разбивал головы, полные навязчивых и злых идей, дружил с ангелами с золотыми крыльями, стучал в дверь дервишской обители, и ему открылись её створчатые двери. Тревога, закутанная во тьму ночи, гнала его, а Камар манила его из-за резных решёток деревянного балкона-машрабийи.

— В чём недостаток моей матери? — спрашивал он сам себя. — Она искала такого же мужчину, как я, но ей не повезло найти его в своей несчастной короткой жизни!

Пекарь Абдуррабих сделал его своим партнёром в пекарне, и он смог доказать, что достоин этого, сообразителен и энергичен. Отец весьма восхищался им и постепенно передал ему полную ответственность, полностью предавшись в баре хмельному напитку из калебасы. Абдуррабих резко шёл ко дну, а огромные суммы потраченных им денег лишь ускоряли это падение. Он с восхищением и гордостью глядел на сына Джалаля. Он наблюдал, как тот доминирует силой своей личности над работниками пекарни и заслуживает их уважение, несмотря на плохую репутацию матери. Он видел, как укрепляются его мускулы и растут в длину руки и ноги, увеличивается его тело, и жизненная сила струится по нему рекой, а лицо сверкает уникальной красотой.

От всего богатства Джалалю осталась только пекарня, а от прошлого — лишь болезненные воспоминания. Даже льстивые улыбки на губах не могли обмануть его — он был уверен, что за ними скрываются злобные сплетни вполголоса про его красавицу-мать. Однако будущее сулило много хорошего подобным ему сильным и красивым молодым людям. А образ Камар, дочери покойного Азиза, также сулил ему самые сладкие надежды.

По вечерам он сидел перед пекарней, ставил ставки на своего петуха в петушиных боях — его излюбленное времяпрепровождение. Иногда он кидал пристальный страстный взгляд на Камар, проезжающую с мадам Ульфат в двуколке мимо него, и вспоминал пору детства, когда он захаживал в дом мадам Азизы и играл там с Ради и Камар, те счастливые дни. Они они вскоре внезапно прекратились, когда он почувствовал, что Азиза и Ульфат стали принимать его у себя как-то вяло и с неохотой. Почему они так пестовали Ради и питали отвращение к нему, когда оба они были сыновьями Захиры? И причина тому — уважение к последнему желанию мастера Азиза, с одной стороны, и его явное сходство в лице с матерью, Захирой. Он напоминал обеим женщинам ту ненавистную им покойницу.

После этого появилась огромная пропасть между ним, пекарем с плохой репутацией, и ей — дочерью мастера Азиза, благородной и блестящей девушкой. Однако он любил её любовью, что властвовала над его разумом и чувствами. Во взгляде её сияющих глаз он обнаружил прекрасную готовность и явную склонность. Дрожал ли он от страха, подобно трусам перед фортуной?!

Он понял, что сделал отец с состоянием, которое принадлежало ему, Джалалю, и подверг его суровому порицанию. Запретив ему любое вмешательство в дела, он сказал:

— Вы всё равно будете жить в довольстве и почёте.

Тем не менее, его отец был источником бесконечных волнений для него: пристрастие того к алкоголю подрывало его здоровье, а заодно и репутацию. Он каждую ночь проводил в баре, утешаясь тем, что жаловался там на сына. И приговаривал:

— Он обращается со мной так, как будто я — его сын, а он — мой отец, и требует с меня тщательного отчёта…

Или спрашивал, посмеиваясь:

— А вам приходилось слышать о сыне, что прикрикивает на отца, когда тот освежается одной или парочкой калебас?

Он говорил это от любви, а не от ненависти к сыну, и продолжал всё так же вопрошать:

— Неужели он забыл завет Господа нашего относительно почитания родителей?

У Джалаля не получилось сделать из отца респектабельного человека. С одной стороны, он хотел этого из любви к отцу, а с другой — из желания уничтожить одно из препятствий, лежащих на его пути к своей любимой. Абдуррабих грустил из-за того, что непреднамеренно обидел своего красавца-сына. Однажды он, словно извиняясь, сказал ему:

— Всему причиной была твоя мать: погляди, какой конец ждал тех, кто её любил:

Джалаль протестующе нахмурился, но Абдуррабих продолжил:

— Мухаммад Анвар повешен, Нух Аль-Гураб убит, инспектор выслан, Азиз умер от тоски, лишь мне одному больше всех их повезло.

Джалаль умоляюще сказал:

— Не говори о моей матери плохо, отец…

Тот пробормотал:

— Не волнуйся, а просто подумай об этом. Ты желаешь жениться на Камар, но не считай меня препятствием к этому, сынок. Настоящее препятствие — это память о покойнице. Как ты можешь себе представить, чтобы мадам Ульфат отдала свою дочь замуж за сына Захиры?!

Джалаль воскликнул:

— Не сыпь мне соль на рану!

Отец с нежностью произнёс:

— Я советую тебе не жениться на той, которую любишь, и не люби женщину, на которой ты женишься. Довольствуйся совместной жизнью и дружелюбным отношением, держись от любви подальше — это ловушка.

Той же ночью Джалалю стало известно, что его отец устроил дебош на площадке перед дервишской обителью. Он бросился туда со всех ног и застал того распевающим гимны противным голосом, и взяв его под мышки, поволок домой, сказав ему:

— Переулок может простить что-угодно, кроме этого.

Когда отец уснул, Джалаль обнаружил у себя горячее желание вернуться на ту площадь. Ему никогда прежде не доводилось ещё оставаться там наедине с самим собой. Ночь стояла чёрная, как смоль. Звёзды прятались над густыми зимними облаками, стоял суровый мороз. Он натянул на себя плащ поплотнее и надвинул на голову шапку. Песнопения захлестнули его своими тёплыми волнами. Он вспомнил тех первых людей из рода Ан-Наджи, что приходили сюда: самый первый его предок, что растаял в воздухе, словно покрытый тайной. Внутренний голос шептал ему, что стать выдающимся можно лишь бросив вызов трудностям, и вскоре все его конечности наполнились щедрым воодушевлением при мысли о тех людях и их победах. Он заключил дружеский договор с тьмой, внутренним голосом, холодом, со всем миром, и твёрдо решил воспарить над препятствиями, подобно мифической птице.

В это время Ради купил на те деньги, что ему достались по наследству от матери, магазин, торгующий зерном, и женился на Наиме, внучке Нуха Аль-Гураба. Приободрённый этим, Джалаль подошёл к мадам Азизе, и непоколебимо сказал ей:

— Наша благородная госпожа, я хочу руки вашей внучки Камар…

Она долго смотрела на него своими усталыми поблёкшими глазами, и с откровенностью, присущей старикам, сказала:

— Я однажды предлагала Ради жениться на ней, но Ульфат отвергла это.

Джалаль уверенно сказал:

— На этот раз её руки требует Джалаль.

— Разве ты не знаешь, почему она отказала ему?

Он замолчал, насупившись, и она с неприкрытой откровенностью сказала:

— Даже несмотря на то, что у Ради есть преимущества, которых нет у тебя?

Он резко ответил ей:

— Я не бедняк, и к тому же веду свой род от Ан-Наджи!

Она раздражённо возразила:

— Я сказала тебе, что должна была.

Но он упорно настаивал на своём:

— Передайте ей мою просьбу!

— Это тебе!

Он покинул её, захлёбываясь разочарованием так, словно давился землёй.

Однако двери дома покойного Азиза подстерегал потрясающий сюрприз: несмотря на то, что мадам Ульфат Ад-Дахшури и отклонила руку Джалаля, сватовавшегося к её дочери, Камар ушла в себя, словно от недомогания. Бабушка Азиза спросила её:

— Ты хочешь выйти за него?

И та с редкой смелостью ответила ей:

— Да!

Тогда мадам Ульфат возбуждённо воскликнула:

— Он сын Захиры!

Но девушка лишь равнодушно пожала плечами. Мать проигнорировала, однако, желание дочери, проявив дикое упрямство. Жениха же из собственной родни — рода Ад-Дахшури — она приняла весьма гостеприимно, но Камар без колебаний сразу отвергла его. Мать набросилась на неё с попрёками и руганью, но та настаивала на своём, пока не сказала:

— Лучше я останусь не замужем.

Мать закричала:

— Тобой овладел дух той злобной Захиры!

Камар заплакала, однако Ульфат не проявила к ней сочувствия, и упрямо сказала:

— Вот и оставайся незамужней — это лучше всего для тебя!

Внезапно здоровье мадам Азизы ухудшилось, как из-за старости, так и из-за печали. Она сильно увяла; цвет лица её поблёк, и вскоре она перестала ходить и слегла в постель. Ульфат не покидала её ни на миг. Она опасалась одиночества, что угрожало ей в большом доме. Азиза сказала ей:

— Не бойся. Аллах найдёт для меня исцеление.

И та поверила ей, привыкнув так делать всегда, однако старуха пробормотала вдруг совершенно иным голосом, как будто была другим человеком:

— Это конец, Ульфат.

Взор её угасал, пока она не перестала видеть вообще. Несмотря на это, она смотрела, уставившись в одну точку, призывая Курру и Азиза. Ульфат вздрогнула и почувствовала, как сама смерть ворвалась в комнату и затаилась в ожидании в углу, и присутствие её было самым ощутимым среди тех трёх человек, что находились сейчас там. Плачущим голосом она пробормотала:

— Да помилует нас Аллах.

Азиза сказала:

— Я страдалица, словно мать всех страдальцев. И моя последняя надежда на Господа, обладателя величия.

Ульфат воскликнула:

— Боже, облегчи ей страдания!

— У меня есть две просьбы.

Та внимательно уставилась на неё, и старуха сказала:

— Не мучай внучку Курры.

И сделав глубокий вздох, продолжила:

— И не мучай дочь Азиза.

И тут пришёл её конец. Душа её отлетела, увенчанная любовью и благородством.

Миновали шесть месяцев траура. Ульфат Ад-Дахшури желала, чтобы этот год вообще никогда не кончился, однако к просьбе Азизы проявила всяческое уважение. Она лелеяла в себе надежду, что Камар изменилась, однако надежда эта не оправдалась. Тогда она позвала к себе мастера Ради, брата Джалаля, и сказала ему:

— Поздравляю тебя — я согласна. Того захлестнул поток небесной радости, заставивший его потерять дар речи.

Ради предложил объявить о помолвке сразу же, однако празднество было отложено до окончания года траура. Джалаль не мог навечно вырвать из своей памяти этот момент.

Едва минуло два месяца с момента помолвки, как Джалаль настойчиво потребовал провести брачную церемонию по закону шариата без всякого празднования, пообещав, что и сам праздник, и подписание брачного контракта состоится только по окончании траурного периода. То, что он хотел, осуществилось, как будто он желал получить душевное спокойствие и стереть все дурные предчувствия, опередить свою фортуну, закрыв двери перед лицом таинственных сил. Он стал «счастливым человеком». Дальнейшие дни стали свидетелями того, как сильно развивались его похвальные качества. Он даже перестал призывать к ответу своего пьяницу-отца, баловал своих работников и их родных, напевал песенки, пока работал или наблюдал петушиные бои. Его красота расцвела, а физическая сила умножилась. Ночи он проводил на площади у дервишской обители, слушая песнопения и молясь.

Он стал частенько захаживать к своей невесте, неся ей подарки, а от неё получил в дар надушенные чётки из сердолика на золотой цепочке. Она стала его жизнью, его надеждой, его счастьем, его золотой мечтой. Он считал её самым прекрасным из созданий Аллаха, несмотря на то, что многие люди отмечали, что своей яркой красотой он даже превосходит её. Но её сладость превзошла для него все пределы.

Мадам Ульфат отошла от своего прохладного отношения к нему и даже казалась довольной и дружелюбной, называла своим добрым сыном и принялась писать новую картину будущего, предложив ему стать партнёром Ради в торговле зерном, поддержав его деньгами Камар.

Однажды Джалаль сказал Камар:

— Величие семейства Ан-Наджи проявилось во многом, а сегодня оно проявляется в любви…

Она кокетливо улыбнулась, и он сказал:

— Любовь творит чудеса.

— Не забудь и о моей роли в создании этого чуда, — нежно сказала она.

Он прижал её к груди, сходя с ума от страсти.

Он привёл своего отца в гости к мадам Ульфат и Камар. Тот был трезв, однако выглядел пьяным из-за тяжёлого затуманенного взгляда, нетвёрдого голоса и покачивающейся головы. Он понял, что должен сыграть роль респектабельного человека — совершенно чуждую его натуре и состоянию. Он взглянул с почтительным страхом на мадам Ульфат, и почувствовал, как преображается в какую-то иную личность, поражённый, какой же красотой он когда-то обладал — такой, от которой всё здесь выглядело ничтожным. Он заявил мадам Ульфат:

— Я такой, как есть, мадам, но мой сын — драгоценный камень…

Она вежливо пробормотала:

— Вы добрый человек, мастер Абдуррабих.

Он дрогнул от такого почтения, которого никогда раньше ещё не удостаивался, и сказал, указав на Джалала:

— Он заслуживает счастья в награду за его доброту к своему родителю.

И громко беспричинно расхохотался, но вскоре смущённо пришёл в себя. Когда он покидал дом вместе с Джалалем, тот спросил:

— Почему вы не преподнесли невесте подарок?

Он вспомнил о подарке, который передал ему в руки Джалаль, чтобы вручить невесте, но не произнёс не слова. Джалаль спросил его:

— Вы забыли о нём?

Отец мягко ответил ему:

— Эта драгоценность мне нужна больше, чем твоей невесте в тот момент, когда я буду сильно нуждаться.

Джалаль упрекнул его:

— Я разве отказывал вам в ваших правах?

Отец похлопал его по спине и сказал:

— Никогда. Однако жизнь предъявляет множество требований.

С превосходной сладостью жёлтой осени пришли последние дни того траурного года. Прозрачные облака наполнились мечтаниями. Камар испытывала болезненное недомогание из-за холода, но не прерывала бодрой подготовки к свадьбе. Однако мороз стремительно пошёл своим, неизведанным путём: у Камра поднялась температура, ей было больно и трудно дышать. Словно хитрый, коварный враг-предатель, к свежей розе незаметно подкралось увядание. Она беспомощно лежала в постели; свет во взгляде её потух, лицо пожелтело, голос ослаб. Она была укрыта грудой тяжелых покрывал, тяжело стонала и питалась лимонным соком и тминным караваем. На голову ей клали компрессы с уксусом. Мадам Ульфат не спала по ночам, мучаясь от своих мыслей и тревог. Джалаль тоже тревожился, но терпение его иссякло в ожидании заветного часа исцеления.

Над домом нависло смутное ощущение, не желающее раскрыться. В воображении мадам Ульфат проплывали последние моменты жизни Азиза и Азизы. Она представляла их и чуть ли не сходила с ума, чувствуя, что какое-то неизвестное создание охватило их дом, поселившись где-то в углу, и не желает покидать его.

Однажды ночью Джалалю приснилось, как его отец напевает что-то в своей варварской насмешливой манере, стоя на площади перед обителью дервишей. Он проснулся с тяжёлым сердцем и заметил, что и впрямь не спит из-за звука, жужжавшего на улице — звука особого рода, уж никак не связанного с пением или звуками обители. То были звуки, шедшие из самого сердца ночи, возвещавшие о восхождении души к своему последнему пристанищу!

Джалаль почувствовал, как какое-то страшное существо завладело его телом. Он обрёл иные органы чувств и увидел иной мир. Сам разум его работал теперь по иным законам, непривычным для него: то была истина, открывшая ему свой лик. Он долго созерцал тело, завёрнутое в саван и готовое к погребению, откинул покрывало с лица. Это было как воспоминание, а не реальность, что существовало и не существовало одновременно. Молчаливое и далёкое, отделённое от него непреодолимым расстоянием. Совершенно чужое, холодно отрицающее всякое знание о нём. Это было высоко и связано с неизведанным, и само затоплено в неизвестности. Непостижимо и смутно, оно пускалось в путь. Предательское, насмешливое, жестокое страдание, ошеломляющее, пугающее, бесконечное и одинокое. Он вызывающим тоном, с оцепенением пробормотал:

— Нет.

Но тут рука прикрыла покрывало на лице, и дверь вечности закрылась. Все основы вокруг него рухнули. Язык издевательски играл с ним, а враг всё приближался, и сейчас вот-вот начнёт битву с ним. Но он даже не охнет. Даже одной слезинки не прольёт. Не скажет ни слова. Язык его дёрнулся снова, и он еле внятно пробормотал:

— Нет.

И тут он увидел раздробленную голову своей матери: видение, что пришло и ушло — до того, как лицо её запечатлелось в недрах его сознания. Он видел, как петух своим розовым клювом выбивает глаз своему противнику. Видел, как небеса загораются от света. Видел благословение в виде алой крови. Неизвестный пообещал ему, что он поймёт всё, как только ещё раз отдёрнет с того лица покрывало. Он вытянул руку, однако другая рука схватила его руку, и какой-то голос произнёс:

— Скажи, что нет бога, кроме Аллаха.

Господи, неужели тут есть ещё кто-то? Есть ли в этом мире люди? Кто тогда сказал, что он пуст? Пуст, и нет в нём движения, цветов и звуков. И нет истины. Нет печали, сожаления и раскаяния. Он на самом деле освобождался. Нет ни любви, ни грусти. Страдания ушли навсегда. Наступил мир. И грубая дружба, навязанная высокомерными силами. На тебе — на здоровье — то был подарок тому, кто хотел, чтобы звёзды были его друзьями, облака — родственниками, ветер — собутыльником, а ночь — товарищем. И он в третий раз пробормотал:

— Нет.

Джалаль передал свои дела управляющему, а сам нашёл для себя успокоение в пеших прогулках. Он гулял по переулку и всему кварталу, между городских ворот и цитаделью, сидел в кафе и курил трубку кальяна.

Ночью он встал перед обителью. Оттуда исходили звуки песнопений. Он равнодушно постучал в дверь, не ожидая ответа. Он знал, что они не ответят ему. Они были вечной смертью, которая не опускается до ответа. Он спросил себя:

— Разве у соседей нет на вас никаких прав?

Он прислушался к пению. Оттуда лились сладкие звуки:

Собхдам морге чаман ба колле ноу хасте гофт

Наз кам кон ке дар ин баге бирун ту шекофт.

Однажды путь его преградил шейх местной мечети Халиль Ад-Дахшан, и мило улыбнувшись ему, сказал:

— Нет ничего плохого в том, чтобы перекинуться парой слов.

Тот холодно поглядел на него, и шейх продолжил:

— Поистине, Аллах испытывает своих верных рабов.

Джалаль презрительным тоном спросил:

— В этом нет ничего нового, о том же самом кукарекает мой петух по утрам.

Шейх ответил:

— Все мы смертны.

На что Джалаль уверенно возразил:

— Никто не умирает.

Поздно ночью он проходил мимо бара, когда заметил какую-то качающуюся фигуру, в которой узнал отца, Абдуррабиха, и схватил его под мышки. Отец спросил его:

— Кто это?

— Это Джалаль, отец.

Пьяница ненадолго замолчал, а потом сказал:

— Сынок, мне стыдно…

— Чего?

— Это я должен был уйти, а не она…

— Почему?

— Такова справедливость, сынок.

— Существует лишь одна вещь, которая истинна, отец, это — смерть, — сказал он пренебрежительно.

Абдуррабих извиняющимся тоном сказал:

— Не стоило мне пить в эти дни, но я бессилен.

Поддерживая его, Джалаль сказал:

— Наслаждайся жизнью, отец…

Прошла осень, а за ней подошла и зима с её сокрушающей жестокостью. Холодный ветер бил по стенам и пробирал до костей. Джалаль следил за тёмными облаками и желал невозможного. Однажды он увидал мадам Ульфат, которая возвращалась с кладбища: он ненавидел её всем сердцем, и плюнул в своих фантазиях в её распухшее лицо. Она приняла его с неохотой, а потом со смертью дочери отделалась от него. Смерть представляла для неё набор обрядов и поминальной выпечки. Все они считали смерть священной и поклонялись ей, поощряли, пока она не стала для них вечной и непреложной истиной. Несомненно, она была в ярости, когда он получил от Камар завещанные ему деньги. Поэтому он взял их все, а потом тайком роздал их бедным. Затем он сказал себе, что признаком исцеления было бы то, если бы он разбил голову этой надменной старухи.

По дороге он столкнулся с шейхом переулка Джибрилем Аль-Фасом. Тот поприветствовал его и сказал:

— Вас можно увидеть, мастер Джалаль, только когда вы уходите и приходите. Что вы ищите?

Тот презрительно ответил ему:

— Я нахожу то, что не ищу, а ищу то, что не нахожу.

Он решил побыть один как-то ночью на площади перед обителью, не ища благословения, а бросая вызов темноте и холоду. Здесь уединялся Ашур. Здесь была пустота. Он сказал себе, что должен признаться, что больше не любил. Он не грустил по утраченной любимой. Он не любил. Он ненавидел. Была только ненависть. Ненависть к Камар. Это и есть правда. Это боль и безумие. Это иллюзия. Если бы она была жива, то превратилась в такую же, как её мать: судила по своей глупости, смеялась над ерундой, подражала принцессам. Сейчас же она лишь горсть земли. Как ей там в могиле? Раздувшийся кожаный бурдюк, распространяющий тухлые газы, плавающий в ядовитых жидкостях, на котором пляшут черви? Не грусти по существу, которое так быстро оказалось побеждённым. Оно не сдержало своё обещание, не проявило уважения к любви, не стало хвататься за жизнь. Оно открыло свои объятия смерти. Мы живём и умираем по воле своей. До чего же противны жертвы, и те, кто сами взывают к поражению, кричащие о том, что смерть — это конец всего живого. И это — правда. Это — то, что создало их слабость, их иллюзии. Мы вечные, мы не умираем, если только из-за предательства или слабости. Ашур жив. Он опасался людей, что хотели противостоять его бессмертию, и исчез. Я бессмертен. Я нашёл то, что искал. Дервиши же держат свои двери закрытыми только потому, что они бессмертны. Кто-нибудь видел у них похороны? Они бессмертны, и поют о вечности, но их никто не понимает. Он опьянел от морозного ночного воздуха. Он направился к арке, и пробормотал:

— О, Камар.

Его разгорячённые мысли воплотились в образе парящего со стрекотом орла, что разрушал постройки. Однажды утром отец, зевая, спросил его:

— Почему ты задолжал Самаке Аль-Иладжу отчисления за его протекцию?

Тот наивно и уверенно ответил ему:

— Так поступают лишь слабаки, да трусы.

Отец с ужасом пристально поглядел ему в глаза и спросил:

— Ты бросишь вызов главарю клана?

И тот холодно ответил:

— Главарь клана это я, отец.

Он намеренно прошёл мимо главаря, когда тот сидел в кафе, и вскоре к нему подбежал мальчишка-прислужник в кафе и передал ему:

— Мастер Самака справляется о вашем здоровье.

На что Джалаль громко ответил:

— Передай ему, что со здоровьем у меня всё отлично, оно может бросить вызов всяким невежам.

Такой ответ обрушился на главаря, словно ожог от огня, и тут же его помощник Хартуша — единственный из его людей, кто случайно оказался рядом с ним в тот момент — ринулся к Джалалю. Джалаль же с молниеносной скоростью поднял деревянный стул и метким ударом обрушил его ему на голову. Тот упал навзничь на пол без сознания. Отскочив в сторону, Джалаль встал поодаль и ждал Самаку Аль-Иладжа, который приближался, к нему словно дикий зверь. Вокруг разливался поток зрителей. Люди из клана собрались по углам. Оба мужчины обменялись ударами, однако исход битвы был решён в считанные секунды. Джалаль и правда обладал превосходящей противника силой, и Самака свалился на пол, словно зарезанный бык.

Джалаль стоял, своей гигантской фигурой выделяясь на фоне пламенеющего ореола из вызова и гнева. Страх захватил сердца людей из банды Самаки — не оказалось ни одного, кто был бы достоин заменить Самаку, кроме разве что Хартуша, лежавшего сбоку от него. Некоторые люди, в тайне ненавидевшие его клан, швыряли в них кирпичи, гарантируя свою поддержку Джалалю. Вскоре руководство было вверено тому, кто этого заслуживал.

Вот так Джалаль Абдуррабих, сын Захиры, вполне заслуженно поднялся до звания главы клана, а сам клан таким образом вновь вернулся к семейству Ан-Наджи…

Со сверкающим от радости лицом отец сказал ему:

— Даже несмотря на твою гигантскую силу, я и не представлял, что ты будешь главой клана.

Джалаль, улыбаясь, ответил:

— Да и я сам не представлял себе этого. Такое мне и в голову не приходило даже.

— Я был таким же сильным, как ты, однако главарь клана — это ещё и сердце, и амбиции, — сказал Абдуррабих с гордостью.

— Вы были правы, отец, я считал себя респектабельным человеком, но затем внезапно где-то внутри меня появилась эта идея.

Отец засмеялся:

— Ты словно Ашур — такой же сильный, как и он. Осчастливь же самого себя и жителей своего переулка…

Но Джалаль неторопливо сказал:

— Давайте пока отложим этот разговор о счастье, отец…

Он принялся действовать под влиянием воодушевления из-за своей силы и бессмертия: спланировал себе путь, бросил вызов главарям соседних кланов, дабы с пользой использовать избыток своей силы. Он одержал верх в кварталах Атуф, Дарраса, Кафр Аз-Загави, Хусейнийя и Булак. Каждый день трубы торжественно возвещали в переулке радостную весть об очередной победе. Он стал главарём над главарями, увенчав свою голову венцом славы и главенства, как Ашур и Шамс Ад-Дин.

Харафиши были счастливы, возлагая свои надежды на его известное благородство и врождённые похвальные качества, а знать волновалась и предвкушала жизнь, отравленную сдерживанием и тяготами.

Абдуррабих бродил гордо и с достоинством. В баре он объявил радостную весть о начале новой эпохи. Теперь его принимали с почётом и восхищением. Его плотно обступали другие пьяницы, стараясь разузнать от него новости. Он говорил:

— Ашур Ан-Наджи вернулся. Опорожнив целую калебасу хмельного напитка, он продолжал:

— Пусть теперь будут счастливы харафиши, и пусть будет счастлив всякий, любящий справедливость. Теперь у каждого бедняка будет вдоволь пропитания, а знать узнает, что Господь есть истина!

Санкар Аш-Шаммар, владелец бара, спросил его:

— Это пообещал сам мастер Джалаль?

И тот твёрдо и уверенно ответил:

— Только ради этого он и стремился стать главой клана!

Джалалю покорились и друзья, и враги. Больше не осталось ни одной силы, что бросила бы ему вызов, или проблемы, что занимала бы его мысли. В течение всего этого времени он наслаждался своим верховенством, высоким положением и богатством. Его окружила пустота, к нему подкрадывалась зевота, скука. Мысли его сосредоточились на себе самом. Его жизнь воплотилась в чётко выделяющемся образе, во всех чертах и красках, вплоть до резкого смехотворного окончания, начиная с раздробленной головы матери, пылких унижений и страданий в детстве, ироничной смерти Камар, хранящей его силы, не знающей преград, до могилы Шамс Ад-Дина, ждущей одну похоронную процессию за другой. К чему грусть, какая польза от радости? Каково значение силы, и что значила смерть? Почему существует невозможное?

Однажды утром отец спросил его:

— Люди спрашивают: когда будет установлена справедливость?

Джалаль с раздражением улыбнулся и пробормотал:

— А это так важно?

Абдуррабих изумлённо сказал:

— Это всё, сынок.

Джалаль с пренебрежением сказал:

— Они мрут каждый день, и несмотря на это, они вполне довольны.

— У смерти есть на нас право, а что касается бедности и унижений, то в твоих руках искоренить их.

Джалаль воскликнул:

— Да прокляты будут эти глупые идеи!

Абдуррабих с сожалением спросил его:

— Разве ты не хочешь последовать примеру Ашура Ан-Наджи?

— А где Ашур Ан-Наджи сейчас?

— В райских садах, сынок.

Джалаль раздражённо ответил:

— Тогда это бессмысленно.

— Да защитит нас Аллах от кощунства…

— Да защитит нас Аллах от ничего, — свирепым тоном заявил Джалаль.

— Вот уж никогда бы не подумал, что мой сын пойдёт по пути Самаки Ал-Иладжа…

— Самака Аль-Иладж закончил так же, как Ашур Ан-Наджи…

— Совсем нет. Оба они пришли и ушли разными путями…

Джалаль вызывающе вздохнул и сказал:

— Отец, не прибавляй мне ещё больше забот и не требуй от меня ничего. Пусть тебя не обманывает то, чего я достиг, просто знай: твой сын — несчастный человек.

Абдуррабих пришёл в отчаяние и прекратил разговоры об обещанном рае. Будучи в состоянии крайнего опьянения, он говорил:

— Воля Аллаха превыше всякой другой воли, а нам остаётся только довольствоваться ею.

Харафиши тоже были в отчаянии и задавались вопросом:

— Почему же мы раньше не испытывали сомнений — сейчас бы тогда мы могли быть спокойны?

Знатные особы предавались спокойствию и уверенности: они платили отчисления за свою защиту и преподносили бесчисленные подарки.

Джалаль ходил с пустотой в сердце: там сталкивались ветры уныния и тревоги, хотя внешне он по-прежнему источал силу, власть и ненасытную жадность. Сначала казалось, что он стал пленником страсти к деньгам и имуществу. Он был партнёром своего брата Ради в торговле зерном, а также имел доход от участия в торговле лесоматериалами, кофе, парфюмерией, и прочим. С одной стороны, он не пресыщался этим, а с другой стороны, и сами торговцы радушно принимали его, дабы закрепиться в мире знати и господ. Он стал самым великим вождём клана и самым крупным торговцем, самым богатым среди всех толстосумов, но при этом не пренебрегал сбором отчислений и принятием подарков. Всё это шло на благо лишь членам его клана, да тем, кто преклонялся перед ним как перед богом. Он построил множество зданий, а справа от фонтана — дом мечты, названный, по правде говоря, цитаделью из-своего величия и массивности, обставил его роскошной мебелью и наполнил произведениями искусства, как будто мечтал о бессмертии. Он щеголял в дорогой одежде и передвигался в двуколке и карете. Золото сверкало у него в зубах и на пальцах. Он был безразличен к состоянию харафишей и к династии Ан-Наджи, но не из-за эгоизма или слабости перед соблазнами жизни, а скорее из-за презрения к их хлопотам и пренебрежения к их проблемам. Удивительно, но по своему складу он был склонен к аскетизму и не обращал внимания на требования плоти. Какая-то слепая, неизведанная сила стояла за его стремлениями к высокому положению, богатству и имуществу — в основе её лежали тревога и страх, будто он защищался от смерти или укреплял свою связь с землёй из опасения перед предательством. Хотя он был погружён в океан мирской жизни, он вовсе не упускал из виду её обманчивость, его не могли одурманить её улыбки, и не веселили её сладкие речи. Все чувства его были обострены перед лицом этой заранее спланированной игры и её неизбежного конца. Он не тратил своё время на выпивку, наркотики, страсти или пение дервишей из обители. Когда он бывал один, то вздыхал и говорил:

— Как же велики твои страдания, о сердце моё!

Его брат Ради, который, вероятно, был также и его единственным другом, спросил его:

— Почему ты не женишься, брат?

На что Джалаль только засмеялся в ответ, не произнеся ни слова. Тогда Ради сказал:

— Холостяцкая жизнь всегда вызывает множество толков.

Брат насмешливым тоном спросил его:

— А ради чего жениться, Ради?

— Ради удовольствия, отцовства и увековечения себя.

Джалаль громко рассмеялся:

— Как же много в этом лжи, брат мой!

Ради спросил:

— А для чего тогда ты копишь всё это богатство?

Ну и вопрос! Не лучше ли такому, как он, вообще жить как дервиш? Смерть преследовала его постоянно: то голова Захиры, то лицо Камар снова стоят у него перед глазами. Какой тогда толк от цитадели и дубинок клана? Зачахнет всё это сияющее великолепие, а опоры этой гордой силы будут разрушены. Богатство унаследуют другие, которые ещё будут едко злословить в его адрес. Вслед за блестящими победами начнётся вечное поражение.

Он сидел, скрестив под собой ноги на кресле главаря клана — монумент красоты и силы ослепляет взгляды и потрясает сердца. Но под черепом его всё гуще становился мрак, о котором никто и не догадывался. Лучик света проник в этот мрак в виде блестящей улыбки приветствия и соблазна, улыбки, оставившей след во мраке. Кто была эта женщина? Одна из проституток, что жила в маленькой квартирке над ростовщиком, среди любовников которой были представители знати. Когда она проходила мимо, то приветствовала его как подобает приветствовать господина всех кварталов. Он не приветствовал её и не отвечал на её приветствие. Но и не отрицал её смягчающего воздействия на его мучительное состояние. Она была среднего роста, пышного телосложения, с привлекательными чертами. Зейнат. Так как она покрасила свои волосы в золотистый цвет, её прозвали Зейнат-блондинка. Да, он не отрицал её смягчающего воздействия на его душевные раны, однако не желал отвечать ей. До сих пор его страсти подавлялись давлением — он был всецело поглощён сражениями, строительством, накоплением денег. А также раскрывал объятия скуке.

Однажды вечером Зайнат-блондинка попросила увидеться с ним. Он встретил её в гостевом вестибюле. Она была ослеплена всей этой роскошной обстановкой, мебелью, предметами искусства и украшенными люстрами; сняла с себя покрывало и вуаль и уселась на диван во всём своём вооружении соблазна, живо спросив его:

— Интересно, как мне объяснить причину своего нахождения здесь?… Стоит ли мне говорить, к примеру, что я хотела бы снять себе квартиру в одном из ваших новых домов?

Он обнаружил, что пытается любезничать с ней:

— От вас никто не требует причину для того.

Она довольно засмеялась и откровенно сказала:

— Вот я и сказала себе: «Посетим-ка мы его, а то он что-то скупится сам нанести нам визит».

Он ощутил, что спустился на первую ступень искушения, однако не обратил на это внимания, и сказал:

— Добро пожаловать!

— Меня ободряет ваша любезность: то, как вы встречаете меня каждый вечер.

Он улыбнулся и вновь задался вопросом вслед за улыбкой — как сейчас состояние Камар в могиле?

Но тут она с удивительной смелостью спросила его:

— Разве я вам не нравлюсь?

Он честно ответил:

— Вы настоящее произведение искусства.

— И такой человек, как вы, испытывает чувство, но ничего не делает?

Он смущённо промямлил:

— Вы упустили некоторые вещи…

— Но ведь вы самый сильный, как же тогда вы можете спать, как спят бедняки?

Он саркастически сказал:

— Зато бедняки спят крепко!

— А как спите вы?

— А может быть, я вообще не сплю.

Она мило рассмеялась и сказала:

— А я слыхала от осведомлённых людей, что вы никогда в своей жизни и глотка спиртного не пили, не курили и не прикасались к женщине. Это правда?

Он не нашёл, что ответить ей, однако почувствовал, что она добьётся того, чего хочет. Зейнат продолжила:

— А я вам так скажу: жизнь — это всего-лишь любовь и веселье.

Он спросил, притворившись удивлённым:

— Правда?!

— За исключением этого, мы всё остальное оставляем другим после себя.

— Они поглощают тело и душу, и никто их не наследует.

— Что за пошлая игра?

— Я не жива и дня без любви и веселья! — сказала она страстно.

— Вы удивительная женщина.

— Я женщина, и этого достаточно!

— Вас не волнует смерть?!

— Она имеет на нас право, однако мне не нравится, как это происходит…

Правда? Неужели это правда?! И он спросил её:

— А вам известно что-нибудь о жизни Шамс Ад-Дина Ан-Наджи?

Она гордо заявила:

— Конечно. Он один из тех борцов, кто бросил вызов старости.

— Он упрямо бросил ей вызов…

Она мягко заявила:

— По-настоящему счастливы те, что наслаждаются спокойной старостью.

— По-настоящему счастливы те, что не знают старости! — с вызовом ответил он.

От такой перемены в нём она поёжилась и соблазнительным тоном сказала:

— Всё, что у вас есть — только этот момент.

Он засмеялся:

— Подходящая проповедь в преддверии ночи…

Она прикрыла глаза, напрягая слух, пока за закрытыми окнами до ушей её не донеслось дуновение ветра, а затем непрерывный дождь.

Вскоре Зейнат-блондинка стала любовницей Джалаля Абдуррабиха Ан-Наджи. Люди удивлялись этому, однако сказали, что в любом случае так даже лучше, чем было со злопамятным Вахидом. Старые клиенты стали сторониться её, и она была у него единственной. Она научила его всему, и к роскошному интерьеру его дома добавились позолоченная калебаса и украшенный драгоценными побрякушками кальян. Он не сожалел ни о чём, и сказал, что у жизни есть неплохой вкус. Зейнат любила его любовью, которая всецело завладела ею. Ей приснился странный сон о том, что когда-нибудь она станет его женой. Удивительно, но и его былая любовь к Камар возродилась как бессмертное воспоминание, наполнив его сладостью. Он понял, что она никогда и не покидала его. Ничто не перестанет существовать. Даже его любовь к матери. Он останется в долгу перед головой матери и лицом Камар, познав жизненную трагедию, повторяющуюся тихую мелодию скорби под покровом ярких огней и блестящих побед. Он не знал, каков возраст Зейнат. Может быть она была его ровесницей, или старше его — то останется в тайне. Он привязался к ней. Была ли то его новая любовь? Он привязался также к калебасе и кальяну — обязанный им за внутренний соблазн, вызывающий в нём восторг и волнение. Он не стеснялся предаваться этому течению.

Однажды он увидел, как его отец, «мастер» Абдуррабих, заинтересованно отвёл его в сторонку, и спросил:

— Почему ты всё никак не женишься?… Неужели дозволенное не предпочтительнее запретного?

Когда тот не ответил, Абдуррабих продолжил:

— Пусть Зейнат станет твоей женой — как было с Ашуром…

Сын отрицательно повертел головой, и отец сказал:

— Но в любом случае, я лично твёрдо намерен теперь жениться!

Джалаль изумился:

— Отец, но вам же седьмой десяток лет!

Отец лишь засмеялся в ответ:

— Здоровье у меня хорошее, несмотря ни на что, и я возлагаю надежды, — конечно, после Аллаха, — на травника Абдулхалика.

— И кто же невеста?

— Дочь Зувайлы Аль-Фасхани, законнорожденная, лет двадцати.

Он с улыбкой спросил его:

— А не лучше ли вам выбрать себе даму, которая будет ближе вам по возрасту?

— Нет. Молодость может вернуть только другая молодость.

Джалаль пробормотал:

— Да осчастливит вас Аллах, отец мой!

И Абдуррабих принялся петь дифирамбы травнику и его волшебству возвращать человеку его молодость.

Фарида Аль-Фасхани вышла замуж за мастера Абдуррабиха. Они поселились в одном из флигелей роскошного дома-цитадели Джалаля. Сам же Джалаль уже давно думал о волшебстве мастера-травника Абдулхалика. Как-то ближе к ночи он пригласил его в свой дом, где они покурили гашиша, и угостились фруктами и сладостями. Джалаль серьёзным тоном сказал ему:

— То, что происходит у нас сейчас, секрет…

Мастер Абдулхалик пообещал ему это, счастливый новым положением, ниспосланным ему главой клана. Джалаль спросил:

— Я узнал, что вы возвращаете молодость зрелым мужчинам. Это правда?

С уверенной улыбкой травник ответил ему:

— С помощью Всевышнего Аллаха…

Джалаль заинтересовался:

— Возможно, вам легче сохранить молодость?

— Несомненно.

Лицо Джалаля посветлело от облегчения. Он пробормотал:

— Наверное, вы уже поняли смысл приглашения вас сюда, мастер Абдулхалик.

Травник немного подумал, питая почтительный страх под бременем доверия, оказанного ему, а потом сказал:

— Однако гомеопатия — ещё не всё. Вместе с ней должна идти нога в ногу разумная воля…

— Что вы имеете в виду?

Абдулхалик осторожно ответил:

— Вы должны быть откровенны: чувствуете ли вы какую-нибудь слабость любого рода в организме?

— Я в отличном здравии.

— Замечательно. Тогда вам нужно следовать точному режиму вплоть до деталей — это должно стать для вас как самое святое.

— Не говорите загадками.

— Питаться необходимо, но не чрезмерно — это вредно.

Джалаль облегчённо сказал:

— Этого требуют традиции благоразумного руководства кланом.

— Немного выпивки приободряет, но чрезмерное её потребление также вредно.

— Очевидно.

— Сексом вы должны заниматься в рамках своих возможностей, не обременяя себя…

— Это не проблема.

— В вере — великая польза.

— Замечательно.

Травник Абдулхалик добавил:

— Когда всё это соблюдено, рецепт травника действует как чудо.

— Это уже опробовано?

— Да, как свидетельствуют многие знатные люди! Некоторые из них сохраняют свою молодость, так что даже вселяют страх окружающим!

Глаза Джалаля заблестели от ликования. Абдулхалик сказал:

— Согласно моему наставлению и по воле Божьей человек должен жить до ста лет, и нет никаких препятствий, чтобы он прожил и дальше, пока он сам не захочет уйти на тот свет!

Джалаль улыбнулся с несколько мрачным выражением, после чего произнёс:

— А потом?

Травник Абдулхалик сдался:

— У смерти есть на нас право!

Джалаль проклял про себя шайтана, и сказал, что все придерживаются единого мнения в возвеличивании смерти…

Однажды вечером блондинка Зейнат, находясь в хорошем настроении и в полной гармонии с ним, спросила его:

— Почему бы тебе не исполнить чаяния харафишей?

Он изумлённо поглядел на неё и спросил в свою очередь:

— Почему тебя это заботит?

Она поцеловала его и искренним тоном заявила:

— Это чтобы прогнать людскую зависть, ведь зависть — это смертельно опасно!

Он лишь равнодушно пожал плечами:

— Буду откровенным с тобой: я презираю людей.

— Но они же несчастны и бедны!

— Поэтому я их и презираю.

Его красивое лицо с чувством отвращения сжалось от спазма. Он сказал:

— Всё, что их интересует, это лишь кусок хлеба.

Она с сожалением произнесла:

— Твои идеи пугают меня.

— Почему бы им не смириться с голодом так же, как они смирились со смертью?!

Словно удушающая пыльная буря, перед ней пронеслись воспоминания о собственной юности. Она сказала:

— Голод нечто более ужасное, чем смерть…

Прикрывая веками свой холодный презрительный взгляд, он улыбнулся.

Шли дни, и Джамаль становился всё сильнее, красивее и великолепнее. Время скользило по его коже, не оставляя следа, словно вода, льющаяся по отполированному зеркалу. Зейнат изменилась, как менялось всё вокруг него, за исключением её огромных усилий по поддержанию красоты. Джалаль понял, что он вступил в упорное, поистине решающее, священное сражение. Он сказал себе, что и впрямь жаль, что всему приходит конец, и печать времени уже поставлена на неё. Он мог бы сдержать это на какой-то срок, но разве от этого убежишь?

Дружба между ним и травником Абдулхаликом окрепла. По мнению мастера Абдулхалика, если бы не непомерная тяжесть расходов на его снадобье, весь переулок уже давно бы стал обиталищем долгожителей. Джалаль уже давно думал над тем, не поделиться ли ему этим волшебным рецептом с Зейнат, однако постоянно отказывался от этой затеи. Возможно, он начал опасаться её власти над ним и её чар, и думал обезопасить себя от тирании времени. Львиную часть времени он любил её, но иногда наступали такие моменты, когда он хотел отомстить ей и отбросить её как плевок, на ближайшую мусорную свалку. Его отношение к ней не было ясным и простым. Оно распространялось запутанной сетью связей, к нему примешивались воспоминания о матери, о Камар, его враждебность к смерти, его достоинство, его зависимость от неё, державшая его в плену. Но то, что в ней больше всего приводило его в ярость, была её глубоко укоренившаяся уверенность в себе — казалось, она вообще не имеет предела. Она была угнетена выпивкой и бессонными ночами. Кожа её воспалилась от косметики. Смотрели ли в его сторону скрытые завистливые взгляды?

Однажды он спросила мастера Абдулхалика:

— Вы, конечно, слышали историю Ашура Ан-Наджи?

— Эту историю все знают наизусть, учитель.

После некоторого колебания Джалаль сказал:

— Я уверен, что он по-прежнему жив!

Абдулхалик пришёл в замешательство и не нашёл, что ответить. Ему было известно, что Ашур был в некотором роде святым угодником для некоторых людей, и подкидышем, вором и обманщиком — для других, однако всего сходились в едином мнении — что он умер. Джалаль продолжил:

— И что он не умер!

Абдулхалик сказал:

— Ашур был праведным человеком, но смерть не делает просчётов и в отношении праведников.

Джалаль протестующе спросил его:

— Значит, чтобы жить вечно, нужно быть злодеем?

— Смерть имеет на нас право. Однако верующий человек не должен с вожделением стремиться к бессмертию.

— Вы в этом уверены?

Абдулхалик испугался:

— Так люди говорят, а истина известна лишь одному Аллаху…

— Почему?

— Я уверен, что бессмертие человека возможно, только если он якшается с джиннами.

Джалаль вдруг загорелся необычно острым интересом и попросил его:

— Расскажите мне об этом…

— Если вы побратаетесь с джиннами, то станете бессмертным, но будете навечно прокляты. Это означает соединиться с дьяволом на веки вечные…

С ещё более возросшим интересом Джалаль спросил:

— По-вашему, это правда, или бред?

Немного поколебавшись, Абдулхалик ответил:

— Наверное, правда…

— Давайте-ка поподробней…

— Для чего?… Вы действительно думаете пуститься в такую авантюру?

Джалаль нервно засмеялся и ответил:

— Я просто люблю всё знать.

Абдулхалик медленно произнёс:

— Говорят… что… Шавир…

— Это тот таинственный шейх, который утверждает, что может читать будущее? — спросил Джалаль.

— Это то, что он делает на первый взгляд, однако он хранит некоторые страшные секреты…

— Я ничего подобного не слышал…

— Он боится верующих…

— А вы сами в это верите?

— Не знаю, мастер, однако дело это проклятое.

— Бессмертие?

— Общение с джиннами!

— Вы боитесь бессмертия.

— И имею на то право. Представьте себе: я останусь жить, пока не стану свидетелем гибели собственного мира, когда уйдут все люди: мужчины и женщины, и я останусь один — чужак среди чужаков, буду скитаться с одного места на другое, вечно гонимый. Я буду сходить с ума и желать смерти.

— И сохраните свою молодость навечно.

— Вы породите детей и сбежите от них. С каждым поколением вы будете начинать новую жизнь, оплакивать свою жену и детей. Уподобитесь вечному иностранцу, будете жить на чужбине, вас ничто ни с кем не будет связывать — ни интерес, ни идея, ни чувства…

Джалаль воскликнул:

— Хватит!

Оба мужчины долго смеялись, а потом Джалаль пробормотал:

— Ну и мечта!

Шавир обитал в большом подвале прямо напротив поилки для вьючных животных. Там было множество комнат, в том числе целая зала для приёма женщин, и ещё одна — для мужчин. Сам же он был скрытой личностью, которую никто никогда не видел. Он принимал своих клиентов в тёмной комнате под покровом ночи. Они слышали его голос, но самого его не видели. Большую часть его клиентов составляли женщины, однако были и мужчины, направленные в эту тёмную комнату по совету осведомлённых женщин. Они спрашивали и отвечали, преподнося подарки эфиопской служанке по имени Хава.

Джалаль послал за шейхом с просьбой прийти к нему, однако просьба его была встречена отказом — ему передали, что шейх потеряет свои магические способности за пределами той тёмной комнаты, а значит, Джалалю следовало пробраться к нему под прикрытием ночи попозже, чтобы убедиться, что кроме него там больше никого нет.

Хава проводила его в комнату, усадила на мягкий тюфячок, и ушла. Он очутился в непроглядной тьме, и сколько бы ни вглядывался, не увидел ничего, словно утратив зрение и ощущение времени и пространства. Его предупредили, что следует хранить молчание, не заводить разговор и отвечать на все вопросы чётко и кратко. Время тянулось тяжело, удушающе, как будто о нём и вовсе позабыли. Какая насмешка! Он не терпел подобного унижения с тех пор, как взошёл на престол главаря клана. Где же тот могущественный Джалаль? До каких пор ему терпеть и ждать тут? Горе всем людям и джиннам, если эта его авантюра закончится ничем!

Из темноты донёсся глубокий спокойный голос, производящий впечатление:

— Как твоё имя?

Джалаль с облегчением вздохнул и ответил:

— Джалаль, глава клана.

— Отвечай только на вопрос. Твоё имя?

Он расправил грудь и сказал:

— Джалаль Абдуррабих Ан-Наджи.

— Отвечай только на вопрос. Твоё имя?

Джалаль резко ответил:

— Джалаль.

— Как имя твоей матери?

Кровь его угрожающе закипела. Несмотря на темноту, он видел ад всех мастей и оттенков. Голос снова спросил, механическим и вызывающим тоном:

— Как зовут твою мать?

Подавляя свой гнев, он ответил:

— Захира.

— Что ты хочешь?

— Узнать про то, что говорят об общении с джиннами.

— Что ты хочешь?

— Я уже сказал.

— Что ты хочешь?

Тут его захлестнула волна ярости, и он угрожающе спросил:

— Разве ты не знаешь, кто я?!

— Джалаль, сын Захиры. И я могу растолочь тебя одним ударом.

— Нет.

Это было произнесено с такой уверенностью и спокойствием, что Джалаль воскликнул:

— Ты хочешь это испытать?

Однако голос холодным и равнодушным тоном изрёк:

— Чего ты хочешь?

Но Джалаль не ответил. Он не приступил к реализации своих слов, и тогда тот же голос снова спросил:

— Чего ты хочешь?

И Джалаль, отрекаясь от всего, ответил:

— Бессмертия.

— Для чего?

— Это уже моё дело.

— Верующий не бросает вызов воле Аллаха.

— Я верующий, но всё равно хочу этого.

— То, чего ты требуешь, опасно.

— Пусть так.

— Ты будешь желать смерти, но не получишь её.

Джалаль с колотящимся от тревоги сердцем заявил:

— Пусть так.

Тут голос умолк. Ушёл ли он? Джалаль снова утратил всё. Нервы его напряглись, пока он горел нетерпением в ожидании его. Он отчаянно вглядывался во тьму, но ничего не увидел.

После всех этих мучений голос вернулся и спросил его:

— Можешь ли ты сделать то, что потребуется от тебя?

Тот ответил без колебаний:

— Да.

— Передай моей невольнице Хаве в благотворительных целях самое крупное из имеющихся у тебя зданий для того, чтобы она получала от него ренту, а я мог искупить свой грех.

Джалаль немного подумал и сказал:

— Согласен.

— Построй минарет высотой в десять этажей.

— В мечети?

— Нет.

— Построить к нему новую мечеть?

— Нет. Один только минарет.

— Однако…

— Без обсуждений.

— Согласен.

— Ты должен прожить целый год в отведённом тебе флигеле так, чтобы тебя никто не видел, и ты никого не видел, кроме слуги, и избегать всего, что будет отвлекать тебя от себя самого…

Сердце Джалаля сжалось, однако он ответил:

— Согласен.

— В последний день будет заключено соглашение между тобой и джиннами, и после этого ты никогда уже не вкусишь смерти.

Джалаль передал самое крупное из своих зданий в пользование эфиопской невольнице Хаве. Он также договорился с подрядчиком о строительстве колоссального минарета на месте одной из развалин. Тот человек откликнулся на эту странную просьбу из жажды денег и страха перед его мощью. Ответственным за своих людей в клане он назначил Муниса Аль-Ала, оставив ему многочисленные наставления. Он объявил, что на год удалится в изоляцию от всего мира, отговорившись тем, что должен исполнить данный им обет. Так он затаился в своём крыле дома, ведя счёт дням, как делал в своё время Самаха, будучи на чужбине в изгнании, и сторонясь хмельной калебасы, кальяна и Зейнат-блондинки. Он тешил себя надеждой на то, что одержит триумф в величайшей из битв, в которую когда-либо вступал сын человеческий.

Зейнат-блондинка встретила его решение как нанесённый ей смертельный удар. Непредвиденный болезненный разрыв без всякой подготовки и убедительной причины. Она испытывала горечь, страх и отчаяние. Разве они не были сладкой смесью, подобной маслу и мёду? Она верила, что завладела им навечно. И вот он захлопнул перед ней дверь, как дервиши в своей обители, покинув своих любимых в смущении и страданиях. Она долго плакала, когда слуга помешал ей войти в его комнату. Она посетила его брата, мастера Ради, но и тот пребывал в недоумении, как она сама. Она сидела вместе с его отцом Абдуррабихом в его части дома: старик изменился, стал праведным и богобоязненным, а бар посещал теперь только изредка, — но и он, подобно ей, не ведал ничего о делах своего сына. Он сказал:

— Я тоже не могу его увидеть, хоть мы и живём под одной крышей…

Зейнат жила в муках. Ей хватало денег, но она потеряла венец всей своей жизни, а её уверенность в себе была повержена. Мрачным представлялось ей собственное неясное будущее.

Весь клан испытывал тревогу и замешательство. Мунис Аль-Ал не устраивал никого, однако они вынуждены были подчиняться ему. Они задавались вопросом, какой такой обет принёс Джалаль, и почему передал руководство кланом другому, а свои торговые дела и имущество — брату Ради?

Опасные новости докатились до глав соперничающих кланов, и со временем они объявили, что снова бросают вызов. Мунис Аль-Ал потерпел своё первое поражение от рук людей из клана Атуф, затем уже второе — от клана Кафр Аз-Загара, потом — от клана Хусейнийи, и остальных. И вот в конце-концов Мунис Аль-Ал был вынужден платить за мир и безопасность в собственном переулке отчисления другим кланам. Люди Джалаля хотели поведать ему о том, что произошло, но что-то разъединило их, как-будто сама смерть вырвала его у них и погребла в том отсеке дома, плотно запечатав его.

Люди с ошеломлением наблюдали за строительством невиданного минарета. Он рос вверх до бесконечности — от фундамента, твёрдо стоящего на земле, но без всякой мечети — ни пятничной, ни большой-соборной, и никто не знал, каково его предназначение и какая у него функция. Не знал этого даже тот, кто возводил его. Люди спрашивали друг у друга:

— Неужели он сошёл с ума?

А харафиши сказали, что его постигло проклятие за предательство завета его великого предка, игнорирование нужд его собственных, реальных людей и ненасытную алчность.

Шли дни, и он всё больше погружался в свою изоляцию. С каждым днём он вырывал из своего сердца корни, что связывали его с окружающим миром — клан, имущество, прекрасная любимая женщина. Он предался молчанию, сознанию и терпению. Его пленяла надежда достичь такого триума, о котором не мечтал доселе ни один человек. Каждый день он смотрел в лицо самому времени: один, без всего того, что бы могло отвлечь его, без наркотиков. Он противостоял ему в своей неподвижности, оцепенении и тяжести. Это было что-то упрямое, твёрдое, густое, в глубинах которого он передвигался как будто спящий, которому снится кошмар. Это толстая стена, угнетающая, хмурая. Время невыносимо, если оно отрезает тебя от людей и от работы, словно мы трудимся, заводим друзей, влюбляемся, развлекаемся только за тем, чтобы убежать от времени. Жаловаться на его недостаток лучше, чем жаловаться на его быстротечность. Когда он достигнет бессмертия, то попробует тысячи работ, не страшась, и не ленясь. Он бросится в бой без размышлений и будет насмехаться над мудростью, как насмехался над глупостью. Однажды он окажется облечённым властью над всей человеческой расой. Сейчас же он ползает на брюхе перед счётом секунд и простирает руки, прося о милосердии… Он задавался вопросом, когда же к нему явится джинн, и как он с ним побратается. Увидит ли он его воочию, услышит ли его голос? Соединится ли с ним, подобно воздуху, которым дышит? Его это обременяло и вызывало досаду. Но он никогда не уступит изнеможению и никогда не проиграет битву, пусть он страдает и плачет. Он верил в то, что делает. Он не отступит. Вечности не напугать его. Он не узнает смерти. Мир будет подчиняться смене времён года, у него же будет вечная весна. Он будет в авангарде новой жизни, первооткрывателем существования, не знающего смерти, первым, кто отверг вечный покой, проявителем тайной силы. Жизни боятся лишь слабаки. Однако жить лицом к лицу со временем — это мука, невообразимая мука…

Джалаль стоял голый перед раскрытым окном. Был последний день назначенного года. Он подставлял тело лучам солнца, очистившись зимней влагой и холодным дуновением неспешного ветерка. Столь долго терпевшему пришло, наконец, время пожать плоды своего терпения. Конец изнурительной ночи, конец гнетущему одиночеству. Джалаль Абдуррабих больше не эфемерное существо. Он охмелел от нового духа, наполнившего его чувства, опьянившего его вдохновением и подарившим силу и уверенность в себе. Он мог говорить с собой, и поговорит с собой и с другими, когда придёт время, и твёрдо поверит голосу совести. Своей непоколебимостью он победил время, стоя перед ним лицом к лицу без всякой помощи извне. Начиная с этого дня ему нечего бояться. Оно будет угрожать другим своим зловещим ходом: его же не поразят морщины, седина и импотенция. Его дух не предаст его, его не положат в гроб, его не укроет могила. Это твёрдое тело никогда не разложится и не станет прахом. Он никогда не вкусит скорби расставания. Он гулял голым по комнате и уверенно говорил себе:

— Эта вечная жизнь благословенна.

Дверь нервно открылась, и в комнату влетела Зейнат-блондинка. Безумно соскучившись, она подлетела к нему, и оба растаяли в долгих, жарких объятиях. Она разрыдалась и со страстной укоризной спросила:

— Что ты сделал?

Он поцеловал её щёки и губы, и она снова спросила:

— Как ты провёл это время?!

Его захлестнула тоска по ней. Она была прелестной, но эфемерной драгоценностью. Он видел её молодой красавицей, а теперь безобразной старухой. Сладкий обман. Словно сама верность и искренность стали чем-то невозможным. Он сказал ей:

— Давай забудем то, что было…

— Но я желаю знать…

— Это было словно болезнь, что уже прошла.

— Какой же ты предатель!

— А какая же ты хорошенькая!

— Знаешь ли ты, что случилось в мире за время твоего отсутствия?

— Давай отложим разговор об этом…

Она отступила назад и с изумлением сказала:

— Как ты красив!

Сердце его сжалось, и с чувством острого сожаления он пробормотал:

— Сожалею о том, что тебе пришлось перенести.

Однако она была настойчива:

— Хорошее самочувствие вернётся ко мне через несколько часов… Но в чём твой секрет?

— Я был болен, и вот уже исцелился.

— Мне следовало быть рядом с тобой.

— Лечением было одиночество!

Она прижала его к груди и страстно прошептала:

— Покажи мне, осталась ли наша любовь прежней… А о своих болях и печалях я расскажу тебе потом.

Он сел в вестибюле и тёплыми объятиями встретил отца Абдуррабиха и брата Ради. Вскоре к нему явились Мунис Аль-Ал и члены клана. Они уважительно облобызали его, и Мунис грустно сказал:

— Всё потеряно, я ничего не мог поделать…

Во главе процессии, состоящей из его людей, Джалаль вышел в переулок и направился в кафе. Весь переулок собрался на дороге, чтобы поприветствовать его: тут перемешались и его поклонники, и ненавистники, и восхищающиеся им, и завистники. Он склонился к Мунису Аль-Алу и спросил его:

— Не считает ли меня кто-нибудь безумцем?

Тот лишь воскликнул:

— Упаси боже, учитель!

Пренебрежительно рассматривая публику, Джалаль сказал:

— Пусть они возвращаются к своей работе, да ещё благодарны будут…

Потом он пробормотал:

— Как же много ненависти и мало любви!

Сопровождаемый Абдуррабихом и Ради, он посетил минарет. Он твёрдо стоял посреди развалин. Земля вокруг него была очищена от камней и грязи. Основание его было квадратным, размером с большой вестибюль, и имело гладко отполированную арочную дверь из дерева. Его твёрдая масса поднималась так высоко, что верхушки было не видать, он в разы возвышался над всеми другими строениями. Рёбра его внушали мощь, а алый цвет — странный ужас.

Абдуррабих спросил Джалаля:

— Если согласимся с тем, что это — минарет, то где же тогда мечеть?

Он не ответил, а Ради сказал:

— Он стоил нам огромной суммы.

Отец снова спросил:

— Что он означает, сынок?

Джалаль рассмеялся:

— Одному богу известно.

— С тех пор, как окончилось его строительства, все люди только и говорят, что о нём…

Джалаль презрительно отреагировал:

— Не обращайте внимания на людей, отец. Это часть данного мной обета. Человек может натворить множество глупостей, чтобы в итоге обрести редкостную мудрость.

Отец собирался уже задать свой вопрос заново, однако он резким тоном оборвал его:

— Посмотрите: вот он — минарет. Он останется стоять в этом переулке, когда тут больше ничего не останется. Задайте ему свои вопросы, и он ответит вам, если захочет…

Когда он остался наедине с аптекарем Абдулхаликом, то с ужасающей серьёзностью спросил:

— Что вы думали о моей изоляции?

С трепещущим от страха сердцем тот искренне ответил:

— Я принял ваши слова за чистую монеты.

— А как насчёт минарета?

Немного нерешительно тот ответил:

— Видимо, это часть вашего обета, мастер.

Джалаль мрачно сказал:

— Разве вы не разумный человек, Абдулхалик?

— Можете считать меня преступником, если я выдам хоть слово из нашего разговора! — поспешил он заверить его.

Глубокой ночью он прокрался в минарет и ступень за ступенью поднялся наверх, пока не достиг балкона на вершине. Он бросил вызов студёному, щиплющему зимнему воздуху своим всеобщим господством над бытиём. Он тянул голову к слёту неспящих звёзд, рассыпанных над ним, словно навес из тысячи глаз, что сверкали высоко на небе. Всё под ним было погружено во тьму. Наверное, это не он поднялся сюда, на вершину, а рост его стал таким, как следует. Он должен расти, расти постоянно, ведь иного пути к чистоте, кроме как возвыситься, нет. Здесь, на вершине, он слышал, как говорят планеты, как шепчет что-то вселенная, мечтая о силе и бессмертии вдали от жалоб, усталости и запахов гниения. Теперь в обители поют гимны бессмертия, а истина открывает десятки своих скрытых обликов. Срываются покровы с разных судеб. С этого балкона он может наблюдать за целыми поколениями, последовательно сменяющими друг друга, играть свою роль для каждого из этих поколений, и в конце концов присоединиться к семейству небесных тел…

Он повёл своих людей преподать урок врагам и вернуть переулку его былой статус. И за короткий промежуток времени он одержал блистательные победы над кланами Атуф, Хусейнийя, Булак, Кафр Аз-Загари и Дарраса. Он набросился на своих врагов, и те разбежались, раздавленные поражением и униженностью. Он знал, что этой силе невозможно противостоять, и никакая другая сила или смелость здесь не помогут.

Сам образ жизни его изменился. Он начал не только есть, но и чревоугодничать, то же самое касалось выпивки и курения. Всякий раз, как какая-нибудь красотка заигрывала с ним, он не оставлял это без ответа, прибегая к завесе тайны. Вскоре он освободится от чар Зейнат, что доминировали над ним, и она стала не более чем одной из роз в его прекрасном цветнике. Вести о его приключениях доходили до неё, и зажгли в душе её пламя безумной ревности и утраты. Она видела своё лицо в зерцале будущего — оно постепенно исчезало во мраке забвения и потерь. Доселе она считала его всего лишь невинным ребёнком, взгляды которого отличались от нормы. Его невинность раскрыла перед ней двери в далёкую надежду: она была уверена в любви и жаждала выйти замуж за него. Было бы легче, наверное, забыть о самой жизни, чем о нём, ведь в нём воплощались сила, красота, молодость и беспредельное величие. Однако из своей изоляции он вышел другим существом: блистающим своей силой и красотой, но испытывающим страх перед переменами, безумием, необходимостью приобрести жизненный опыт и презрением. Она чувствовала, что становится меньше, тоньше, слабее, и вовсе исчезает перед лицом его ужасного, неведомого господства над ней. Единственное, чем она могла вооружиться против него, так это своей слабостью, мольбой, поражением. Он же встречал её своей высокомерной нежностью, в горделивом, холодно-вежливом, хотя и мягком тоне, вооружённый своим бездонным превосходством, говоря:

— Довольствуйся тем, что у тебя есть — даже этому многие завидуют.

Она видела, что увядает настолько же, насколько он — расцветал, и что оба они идут противоположными путями. Сердце её обливалось кровью от любви и отчаяния.

Абдуррабиху, его отцу, небеса подарили ещё одного сына, которого он назвал Халид. Вскоре он порвал с баром навсегда, найдя для себя радость и покой в молитвах и поклонении богу. В шейхе Халиле Ад-Дахшане он нашёл себе лучшего друга и товарища…

Беспокойство обуяло его из-за Джалаля с одной стороны, и ещё большее — с другой стороны — из-за того страшного минарета. Ему казалось, его что отношения с ним как отца с сыном разрушаются, и что Джалаль стал совсем иным человеком, чужаком, с которым его ничего не связывало. Более того, он стал чужим и для людей — наподобие того минарета среди всех остальных зданий — таким же прекрасным, сильным, бесплодным и непонятным. Он сказал ему:

— Не успокоится моё сердце до тех пор, пока ты не женишься и не станешь отцом…

На что Джалаль ответил:

— Есть ещё уйма времени, отец…

Но отец стал умолять:

— Или возродишь великую эпоху Ан-Наджи…

Но сын лишь улыбнулся, ничего не ответив.

— И пока ты не покаешься и не последуешь праведным путём божьим.

Он вспомнил прошлое отца — как близкое, так и далёкое, и захохотал, так что хохот его напоминал барабанную дробь.

Проходило время, и он не опасался смены дней и ночей. Времена года сменяли друг друга так же, без всякого страха с его стороны. Его твёрдая воля возвышалась над противоборствующими силами природы. В неизвестности больше не было ничего такого, что пугало бы его. В пропасти отчаяния и грусти Зейнат-блондинка получила любовное послание. Она уже давно ждала, даже жаждала его, готовила к нему своё страдающее сердце.

И вот он щедро подарил ей одну из своих ночей, и она подошла к его дому, с внешним довольством и смирением. Открыла окна и отдёрнула шторы, чтобы впустить свежий ветерок. Она встретила его радостью и весельем, спрятав подальше свою грусть, ибо уже научилась обходиться с ним с боязливой осторожностью, и принялась готовить выпивку и бокалы. Она прошептала ему на ухо:

— Выпей, любимой мой…

Отпив глоток напитка, он сказал:

— Как ты добра!

Она отметила про себя, что он потерял своё сердце вместе с невинностью, и гордясь собой, даже не ведал о своей жестокости, подобной зиме. Также Зейнат сказала себе, что добровольно и осознанно она лишает себя жизни… Уже будучи полностью пьяным, он пристально поглядел на неё и пробормотал:

— Если меня не подводят мои глаза, ты какая-то не такая, как всегда…

Она мягко ответила:

— Это всё величие любви.

Он засмеялся:

— Величия нет нигде и ни в чём…

Поигрывая с её золотистым локоном, он сказал:

— Ты всё ещё на высоте, однако уж очень ты тщеславная женщина!

Она бурно воскликнула:

— Я всего лишь грустная женщина!

— Тогда вспомни тот ценный совет, который сама же дала мне: жизнь коротка!

— То было во времена нашей любви!

— Вот я и следую твоему совету, и так благодарен тебе!

Она сказала себе, что он даже не знает, о чём сам говорит; ей же известны тайны жизни гораздо лучше, чем ему. Зло поднимает человека вопреки его воле до ранга ангелов. Оно долго страстно смотрела на него, борясь с желанием заплакать. Она покорилась дуновению ветерка и сказала себе, что это месяц измен, и вскоре подует жаркий ветер-хамсин, и превратит его в дьявола, что разрушит весну.

Он заключил её в объятия, а она прижала его к своей груди с безумной силой…

Он высвободился из неё рук и снял с себя одежду, пока не стал похожим на статую из света. Он поднялся и принялся ходить по комнате, пошатываясь, пока наконец не расхохотался. Она сказала:

— Ты выпил целое море…

— Но я по-прежнему хочу пить…

Словно обращаясь сама к себе, она пробормотала:

— Прошло время любви.

Он пошатнулся, ступая вперёд, и рухнул на диван, громко хохоча. Она сказала:

— Это всё хмель…

Он нахмурился:

— Нет, это нечто большее, нечто более тяжёлое. Как сон.

Он попытался подняться на ноги, но безуспешно, и пробормотал:

— Сон приходит, когда его не зовёшь…

Она прикусила губу. Однажды вот так придёт конец этому миру. Самые несчастные из людей те, которые поют триумфальные гимны во время поражения.

Хриплым голосом она сказала ему:

— Постарайся встать.

С томным достоинством он ответил:

— Нет необходимости.

— Ты не можешь, любимый?

— Нет. Это какой-то адский огонь во мне, и я засыпаю.

Она встряхнулась и поднялась. Отступила в центр комнаты, смотря на него каким-то диким взглядом, что сменил грустную нежность. Она была приведёна в полную готовность, но горечь и скорбь перемешивались в ней. Он поглядел на неё затуманенными глазами, перевёл взгляд как будто в никуда, и тяжело дыша, спросил:

— Почему мне хочется спать?

Тоном, больше похожим на священное признание, она заявила:

— Это не сон, любимый мой…

— Тогда наверное, бык, что несёт на своих рогах весь шар земной?

— И не бык, любимый…

— Почему ты смеёшься, Зейнат?

— Я кончаю с жизнью.

— А?

— Это смерть, любимый мой.

— Смерть?

— Это такая доля яда, что её хватит на то, чтобы свалить целого слона…

— Ты умираешь?

— Нет, ты, любимый мой…

Он засмеялся, но вскоре прервал смех из-за боли. Она же заплакала:

— Я убила тебя, чтобы положить конец моим страданиям.

Он попытался рассмеяться снова, но не смог, и пробормотал:

— Джалаль не может умереть…

— Смерть уже глядит из твоих прекрасных глаз…

— Сама смерть умерла, невежественная женщина.

Он собрал все свои силы, пока не встал, доминируя над пространством всей комнаты. В ужасе она отступила назад, а затем бросилась бежать из дома, словно безумная.

Он словно нёс на своих плечах весь тот ужасающе-страшный минарет. Смерть напала на него, бодаясь рогами, словно слепая от ярости скотина, или твёрдая скала. Не ощущая страха, он закричал:

— Какая сильная боль!

Пошатываясь, он побрёл к выходу, полностью обнажённый. Покидая дом и выходя в тёмный переулок, он бормотал:

— Джалаль может испытывать боль, но он не может умереть!

Необычайно медленно, он направился в кромешную тьму, еле внятно бормоча:

— Огонь… Я хочу воды…

Он ступал во мраке очень и очень медленно, сетуя и бормоча что-то, полагая, что наполняет своими криками весь мир. Он спрашивал себя: «Где все люди?… Где его последователи?… Где вода?… Где Зейнат-преступница?..» И ответил, что, должно быть, это просто ночной кошмар со всей своей тяжестью и безобразием, но никак не смерть… Все неизвестные ему силы прямо сейчас со всей своей мощью боролись ради того, чтобы вернуть ему жизнь. Ирония… И… какая сильная боль… и жажда.

В поисках воды он натолкнулся на какой-то холодный предмет. Ах, это же поилка для скота! Радость спасения захлестнула его, и он нагнулся над краем поилки и рухнул на землю. Потом вытянул обе руки для равновесия и погрузил их в воду. Губы его коснулись воды, полной сена. Он с жадностью отпил. Затем ещё, и ещё. Он безумно пил и пил. И тут издал громкий, болезненный вопль, своей дикостью терзающий весь переулок. Верхняя часть его туловища погрузилась в мутную воду, а нижняя рухнула на землю, покрытая экскрементами. Кромешная тьма накрыла его своим саваном той волнительной, ужасной весенней ночью.

Очень много потребовалось времени, прежде чем переулок смог забыть, как труп Джалаля распластался на краю поилки для скота: гигантский белый труп, валявшийся промеж сена и экскрементов. Его могучая фигура внушала мысли о бессмертии. Её негативный обессиленный образ свидетельствовал о гибели, а воздух над ней, освещённый факелами, был наполнен ужасной иронией.

Пришёл конец этой гордой силе в самом расцвете молодости. Исчезла тень её с сотен глаз и тысячи кулаков. Его отец Абдуррабих и брат Ради перенесли его в цитадель. Величественная похоронная процессия проводила его до могилы Шамс Ад-Дина. Память о нём была увековечена, а имя его вписано в историю как одного их самых великих вождей кланов, несмотря на его демонические качества.

Человек со всеми своими добрыми и злыми поступками ушёл, однако легенда осталась.

После него руководство кланом взял в свои руки Мунис Аль-Ал. Несмотря на последующее за смертью Джалала облегчение для простого народа, переулок утратил своё равновесие, и новые страхи неожиданно обрушились на него. Вскоре его высокий статус упал, и во всём квартале он был одним из других таких же переулков, а его глава стал одним из многих глав кланов. Мунис Аль-Ал заключал перемирия, скрепляя их узами дружбы, или пускался в битвы, оканчивавшиеся его поражением, а иногда даже был вынужден платить за мир и безопасность из собственных отчислений и подарков. В самом же переулке никто и не мог себе представить, что Мунис Аль-Ал сохранит верность завету династии Ан-Наджи, который предал сам его потомок, Джалаль, слывший чудом триумфа и силы.

Огромное наследство его досталось двоим — отцу, Абдуррабиху, и брату — Ради. Смерть Джалаля приписывали его злоупотреблению алкоголем и наркотиками. А то, что нашли его распластавшегося голым посреди сена и навоза, объясняли божественным наказанием ему за заносчивость, гордость и высокомерие перед остальными людьми. Минарет же оставался без наследника — он по-прежнему был таким же колоссальным, высоким и бесплодным символом чванства и безумия.

Через некоторое время травник Абдулхалик наконец раскрыл рот и поведал о странной авантюре Джалаля и его братании с джиннами, а также о роли того таинственного Шавира. Так и раскрылась его тайна, которую передавали друг другу люди. Зейнат-блондинка подтвердила опасения людей — те рассказывали, будто он был убеждён в собственном бессмертии. Шавир и его невольница исчезли, избегнув народного гнева. Многие предложили снести минарет, однако большинство опасалось, что там и впрямь могли обитать джинны, и снос его приведёт к гибели всего переулка — за этим могло последовать невообразимое зло для всех его обитателей. Таким образом, он остался стоять на своём месте, брошенный и никому не нужный — люди обходили его стороной, все, кому не лень, слали проклятия. Все закоулки его наполнились гадюками, летучими мышами и злыми духами.

Харафиши сказали, что участь, постигшая Джалаля, было справедливым возмездием тому, кто предал завет великого семейства Ан-Наджи, забыл вечную мольбу о даровании силы ради служения людям во благо. Всякий раз, как потомки Ан-Наджи предают этот завет, на них падает проклятие, и безумие губит их. Презрения харафишей хлебнули и Абдуррабих с Ради. Им не помогло даже их обильное богатство.

Блондинка-Зейнат какое-то время жила в ужасе и предвкушении чего-то жуткого, однако никто и не думал обвинять её, даже те, у кого закрадывалось сомнение насчёт её роли — они просто закрыли на это глаза, благодарные ей за такое безымянное действие. Женщина не вкусила плодов своей мести. Она так и жила аскетично, в одиночестве, не чувствуя эмоций в сердце, не зная покоя. После смерти Джалаля она обнаружила, что их любовь дала плод в её чреве. Этот плод она охраняла из всех сил своей бессмертной любви. Она была преисполнена чувством гордости, несмотря на то, что плод этот будет незаконнорожденным. Она породила на свет мальчика, которого назвала Джалалем, своей дерзостью и откровенностью бросив вызов всем устоявшимся традициям.

Она подарила ему любовь вдвойне: как его мать и как женщина, вечно любящая его покойного отца. Джалаль рос под опекой матери в скромной обстановке — его мать предпочла это вместо возвращения к зажиточной жизни. При том она ни на миг не забывала, что он и есть истинный наследник фантастического наследства Джалаля. Она хлопотала за него перед Абдуррабихом, а затем и перед Ради, чтобы они уступили ребёнку хоть что-то из того богатства, однако они резко оборвали её, что намекало на то, что в смерти Джалаля они усматривали её решающую роль. Мастер Ради сказал:

— Да кто такая эта женщина? Как такие, как она, могут знать отца своего ребёнка?

Так Джалаль и рос — как и все другие мальчишки в переулке, что не знали, кто их отец. На него указывали пальцем, считая ублюдком, как когда-то и его отца, прозванного «сыном Захиры». Его непрерывное развитие доказало всем, у кого имелись глаза, что он был сыном Джалаля, и больше никого. Да, пусть у него не было ни силы, ни красоты своего отца, ни даже его гигантского тела, однако никто не мог ошибиться, приписывая родство между этим скромным личиком и его сгинувшим родом.

Джалаль пошёл учиться в начальную кораническую школу, где пробыл два года. Затем он работал возницей у Джады, владельца повозок-двуколок. Зейнат уже потратила свои сбережения, и не смогла найти мальчику более подходящей работы. Она гордилась своим сыном, равно как и своим терпением и тем, что он ведёт порядочную жизнь. Несмотря на то, что ей уже было за сорок, она всё-ещё оставалась красивой, что вызывало у мастера Джады желание добавить её в свой гарем. Зейнат не приветствовала такого желания, но в то же время опасалась, что из-за её отказа он будет плохо обращаться с ребёнком. Однако он отступил от этого желания, когда Муджахид Ибрахим, шейх переулка, что сменил на посту Халиля Аль-Фаса после кончины того, спросил его:

— Как можно доверять женщине, что однажды убила своего любовника?!

Джалаль со временем узнал, что он сын Джалаля, построившего минарет, и внук Захиры, что Абдуррабих приходится его дедом, а знатный Ради — дядей. Он познакомился с этой грустной историей, как и с историей всего рода Ан-Наджи. Самой судьбой суждено было ему носить кличку «ублюдок»: того не избежать, и не оспорить. Мастер Джада однажды предупредил его:

— Смотри, не прибегай к насилию. Лучше потерпи, и надейся на Аллаха, а иначе — можешь искать себе работу где-нибудь ещё…

Шейх местной мечети — Сейид Усман, (который сменил покойного шейха Халила Ад-Дахшана), — сказал ему:

— Мунис Аль-Ал смотрит на тебя с интересом, так как ты из рода Ан-Наджи, но будь осмотрителен, не используй свою силу, или тебя погубят…

Джалаль терпел, отдав предпочтение миру, и своим трудолюбием и честностью заслужил высокой оценки Джады.

Время шло, и надежды выросли снова. Зейнат приободрилась благодаря симпатии Джады к Джалалю, и посватала сына к его дочери, Афифе. Однако Джада был неотёсанным и грубым, и выдал ей с ходу такой ответ:

— Джалаль хороший парень, но не стану выдавать свою дочь за ублюдка…

От переживаний Зейнат расплакалась, однако сам Джалаль стойко перенёс этот удар…

Джада умер, отведав целое блюдо варёных бобов, а также поднос с десертом-кунафой со взбитыми сливками. Ему уже перевалило за семьдесят. Зейнат прождала год, пока не окончится траур, а потом снова посватала его дочь Афифу за Джалаля, попросив руки девушки у её матери-вдовы. И та согласилась из-за склонности самой Афифы к молодому человеку.

Так и сыграли свадьбу Афифы бинт Джады с Джалалем ибн Абдуллой.

Благодаря этому браку Джалаль Абдулла вырос от простого возницы двуколки до владельца повозки, хотя, по правде говоря, Афифа и не была её законной хозяйкой. Он был хорошим управляющим, и дела его пошли в гору, а жизнь стала налаживаться. Позже судьба увенчала его счастьем отцовства. Время принесло ему облегчение: Афифа родила ему дочерей, а после и сына, которого он поспешил назвать Шамс Ад-Дином Джалалем Ан-Наджи. Этим поступком он как бы сознавался в своём тщеславии, что было погребено в нём, подобно огню в кремне. Все искренне смирились с этим именем, кроме непосредственно самих Ан-Наджи — старшего поколения, — вроде знатного Ради, — их оно возмутило. Зато харафиши и остальные люди не забыли, что Джалаль был незаконнорожденным сыном безумца, построившего тот дьявольский минарет. Анба Аль-Фаваль, ставший новым владельцем бара после кончины Санкара Аш-Шаммама, сказал:

— Как же много в нашем переулке людей, которых зовут Ашур и Шамс Ад-Дин!

Да уж, от бессмертного наследия семейства Ан-Наджи только и осталось, что имена. Что же до их завета и добродетельных поступков, то они жили разве что только в фантазиях, да в мифах и легендах о чудесах, облачённых тоской.

Жизнь Джалаля Абдуллы и его семьи шла размеренно и спокойно — его знали как доброго, честного, высоконравственного и набожного человека. Он много зарабатывал и обожал поклоняться богу, став одним из ближайших друзей шейха Сейида Усмана, имама местной мечети. Его любовь к жене, Афифе, лишь укрепилась со временем. Он был доволен своей жизнью и проявлял усердие, воспитывая Шамс Ад-Дина, и оставаясь верным и послушным сыном Зейнат, несмотря на плохую репутацию и муку, оставленные ему в наследство. Все признаки указывали на то, что путь этой семьи будет лёгким и ничем не примечательным, а потом не войдёт в анналы истории.

Когда мастеру Джалалю Абдулле стукнуло пятьдесят, состояние его изменилось. С ним неожиданно начали происходить странные события, появившиеся словно из ниоткуда. Сначала умерла его мать: Зейнат было уже восемьдесят. Самое необычное заключалось тут в том, что для Джалаля, несмотря на свой солидный возраст и ещё более солидный возраст матери, это событие стало настоящим ударом, полностью пошатнувшим его равновесие. На похоронах он рыдал, заливаясь слезами, а затем на него накатила тяжёлая депрессия, что душила его в течение трёх месяцев, так что некоторые люди считали, что он пришёл в самый настоящий упадок. Многие и вовсе не понимали его горе и насмехались над ним. Он и сам говорил, что уже давно любил мать такой сильной, всепоглощающей любовью, что даже и представить себе не мог, что сотворит с ним её смерть. Но ещё более удивительным было то, что случилось после того, как прошла депрессия: в нём родился совершенно новый человек неизвестного происхождения, словно выброшенный наружу из-под старинной арки, где обитали злые духи. Любовь к матери теперь казалась ему чем-то из ряда вон странным и ошибочным, будто наваждения чёрной магии. Она испарилась в воздухе, оставив после себя холодный, твёрдый камень. Воспоминания о ней стали раздражать его, и он принялся проклинать свою мать. В сердце его не осталось ни следа печали или даже верности ей. Какой-то голос теперь нашёптывал ему, приводя в замешательство, что именно она и была источником враждебности и неприязни, с которыми он сталкивался в своей жизни, что он её вечная жертва. И вот однажды он задался таким вопросом:

— Был ли я и впрямь опечален её смертью?… Может быть, это просто безумный порыв перед лицом смерти?

Он сидел как-то рядом с шейхом Муджахидом Ибрахимом, которому заявил:

— У моей матери была отвратительные черты, дурная репутация и ужасные намерения…

На что шейх переулка очень удивился и ответил:

— Я с трудом верю своим ушам…

— Сейчас я и впрямь поверил в то, что она убила моего отца… Она вела разгульную жизнь, буянила и была законченной наркоманкой. Меня аж тошнит от воспоминаний о ней.

— Вспоминайте лучше о добрых качествах своих покойников…

Но Джалаль вдруг воскликнул с неизвестным дотоле с его стороны озлоблением:

— В ней не было ни единого хорошего свойства!

Затем добавил с ещё большей яростью:

— Она прожила долгую приятную жизнь, которую отнюдь не заслужила!

Образ его жизни изменился, сползая по наклонной вниз, подобно лавине. Он прекратил молиться, перестал ходить в местную мечеть, испытывал бешеные перекосы от одной крайности в другую. И вот наконец впервые в жизни он ворвался в бар. Там уже сидел Мунис Аль-Ал, глава клана, с несколькими из своих людей. Увидев Джалаля, он насмешливо закричал:

— Ну наконец то! Блудный осёл нашёл своё стойло!

Присутствующие загоготали, давясь от смеха, а Джалаль смущённо улыбнулся и поднёс калебасу с хмельным напитком к пересохшим от жажды губам.

Мунис Аль-Ал спросил его:

— Что подвигло тебя вести себя, подобно всем остальным мужчинам?

— Подражать настоящим мужчинам — благородное дело, мастер…

Когда предводитель клана ушёл, Джалаль затянул песню:

У ворот нашего переулка сидит в своей кофейне Хасан.

Он напился и на радостях заговорил:

— Вчера ночью я видел сон, что тайком пробрался в отцовский минарет, и один прекрасный человек помог мне взобраться на самый верхний балкон и предложил сыграть с ним в игру, кто кого перепрыгнет. Я начал скакать, пока не потерял равновесие и не упал с верхнего пролёта, правда, без малейшего вреда для себя.

Анба Аль-Фавваль, владелец бара, предложил ему:

— Лучше всего тебе будет попробовать сделать это в трезвом виде…

Джалаль снова заголосил:

Он обнаружил, что Афифа не спит и ждёт его возвращения домой. С ним прежде такого ни разу не случалось. В нос ей пахнуло запахами бара, и она принялась бить себя кулаками в грудь и причитать:

— Пьяница!

Он же, пританцовывая, сказал ей:

— Я молодчина, да и ты — дочь молодчины[9]!

Земля полнилась слухами и новостями. Люди стали говорить про него: «Он безумец, как и его отец». Однажды шейх Усман преградил ему дорогу, заявив:

— Что тебя отделило от нас?

Но тот ничего не ответил, и тогда шейх с сожалением спросил:

— Это правда, что о тебе говорят люди?

Но Джалаль покинул его, идя дальше своей дорогой.

Когда он напивался, то терял рассудок и становился лёгкой добычей всё новых соблазнов, словно инстинкты совсем другого человека били из него фонтаном. Его тянуло к молодым девушкам и даже к девочкам, к которым он грубо приставал и пытался заигрывать. А если оставался с одной такой наедине, то ощущал, как из него изо всех сил рвётся наружу ненасытный дикий зверь. Вот почему он избегал напиваться днём — опасался последствий. Ночью же он тихонько пробирался на развалины, подобно голодному волку…

И вот однажды ночью ноги привели его к проститутке по имени Далаль, и он словно с цепи сорвался…

Он совсем распустился и предался разврату. Много сил он отдал на то, чтобы иронизировать над всем и вся. С Далаль его связывало, вероятно, то, что она была молода, и на лице всё ещё носила отпечаток детства, а также то, что она проявляла снисходительность к его странным порывам, позволяя ему совершать их, вместо изучения их причины или сурового отчитывания за это. Однажды она со всей откровенностью заявила ему:

— Мне нравятся безумцы, а ты просто не обращай внимания на то, кто что говорит!

Джалаль воскликнул:

— Ну вот, наконец-то я нашёл такую же великую женщину, как и моя бабка Захира!

Он разлёгся на спине в томно-расслабленной позе и принялся изливать ей свои признания:

— Однажды утром я проснулся пьяным, но выпивки рядом не оказалось. В моей груди билось новое сердце. Мне было ненавистно моё настоящее и воспоминания о прошлом, вплоть до торговли, заработка и проблем своих замужних дочерей. Я ненавижу покорность сына, Шамс Ад-Дина, который работает у меня возницей повозки, — словно один осёл погоняет другого осла, и его мать, которая охраняет его своими молитвами и благословениями, а из меня сосёт кровь, как когда-то делала моя мать, только иным способом. Моё сердце, мой разум, внутренности, гениталии — всё взбесилось, и я выкрикнул своё радостное сообщение демонам…

Далаль засмеялась в ответ:

— Ты самый сладкий в мире…

Он уверенно заявил:

— Я слышал, в пятьдесят мужчины будто заново рождаются.

Она таким же уверенным тоном подтвердила:

— И в шестьдесят, и в семьдесят…

Он тягостно вздохнул:

— Если бы не ревность той злобной бабы, мой отец жил бы вечно, разбив вдребезги кубок желаний.

Далаль сказала:

— Если бы ты сам не был чудом из чудес, я бы вовсе не влюбилась в тебя…

Удары судьбы продолжались; они жестоко обрушивались на голову Афифы. Мир её рухнул, а мечты пошли прахом. Счастье испарилось. Она пребывала в убеждении, что над её супругом совершили некое колдовское действо, и потому занималась тем, что обходила гробницы святых и наведывалась к прорицателям, прибегая к любым советам, что ей давали, однако Джалаль нещадно погряз в своих грехах и окончательно сбился с пути. Он совсем или почти совсем бросил свою работу, и постоянно пьянствовал и дебоширил, привязался к Далаль и попрал собственное достоинство, придав себе полную свободу, флиртуя с девицами.

Если бы не её страх перед последствиями, она бы давно уже пожаловалась на него Мунису Аль-Алу. В этой грусти и одиночестве единственный, к кому можно было обратиться за помощью, был её сын Шамс Ад-Дин. Она открылась ему и поведала о своих бедах:

— Поговори с ним, Шамс Ад-Дин. Возможно, он прислушается к тебе и уступит…

У Афифы с Шамс Ад-Дином были такие тёплые отношения, что даже не укладывались в какое-либо представление: юноша грустил из-за матери, её чести и репутации. И вот он набрался смелости и решил откровенно поговорить с отцом о своих печалях, однако тот лишь рассердился, и яростно потрясая его за плечи, закричал:

— Ты что это, мальчишка, собираешься воспитывать меня?!

Юноша ещё больше погрузился в свои печали. Своей силой, чертами лица и выдающимися качествами характера он походил на отца — но до того, как с ним произошли столь разительные перемены к худшему. Он не знал, что делать, переживая бурю эмоций, бросавшую вызов его сыновним чувствам к отцу, благочестию и кротости. Мать беспрестанно сетовала, и ему постоянно приходилось сталкиваться с её горечью и злобой. Она всегда предупреждала его:

— Он всё растратит, а тебя по миру пустит…

Ему казалось, что на семью его наложено бесконечное проклятие. Все они кончают либо безумием, либо распутством, и смертью. Сердце его сжалось, а верность и любовь в нём пошли на убыль, и он решился противостоять неизвестности своими силами, удивляясь и задаваясь вопросом:

— Почему моя мать согласилась выйти замуж за подобного человека?!

Ситуация стала ухудшаться, словно солнце летним днём движется в сторону пылающего полудня. Сердце Шамс Ад-Дина окрасилось мрачными тонами, насыщаясь антипатией и злобой. Однажды, когда он сидел в кафе, до него донеслась весть о том, что его отец пляшет в баре почти что голый. Обезумевший юноша стремглав бросился в бар с печалью на сердце и твёрдой решимостью положить этому конец. Он увидел пляшущего отца, на котором из одежды были только подштанники. Пьяные посетители бара хлопали ему и подпевали:

Держись на воде!

Мастер Джалаль даже не заметил вошедшего в бар сына и продолжал свой танец, полностью поглощённый этим занятием. Несколько пьяниц увидели Шамс Ад-Дина и прекратили аплодировать и петь, призывая к этому и всех остальных. Один из них злобным науськивающим тоном предложил:

— Давайте посмотрим на это любопытное зрелище!

Увидев, что аплодисменты и пение прекратились, мастер Джалаль тоже остановил свой танец с обиженным видом. Тут на глаза ему попался сын. И догадавшись о его гневе и вызове, что тот бросал ему, он в свою очередь, пришёл в ярость и закричал:

— Что тебя занесло сюда, парень?

Шамс Ад-Дин вежливо ответил:

— Отец, наденьте, пожалуйста, свою одежду…

Но пьяный отец снова заорал:

— Что занесло тебя сюда, мерзавец?!

Но его сын продолжал настаивать:

— Я умоляю вас одеться.

Тот пошатываясь, бросился к нему и так крепко ударил по щеке, что звук от пощёчины разнёсся гулким эхом по всему бару. Множество голосов радостным подстрекательским тоном загоготало:

— Молодец!

Он ринулся на сына и повалился на него, но поскольку был пьян в стельку, силы изменили ему; он изнемог и упал навзничь без сознания…

Разразился смех, но тут же затих, и кто-то произнёс:

— Ты убил своего отца, Шамс Ад-Дин…

Кто-то другой сказал:

— Он даже не успел помолиться…

Шамс Ад-Дин наклонился над отцом, надевая на него одежду, навалил на себя и понёс вон из бара под оглушительный грубый хохот.

Вскоре мастер Джалаль очнулся на своей постели дома, обвёл покрасневшими глазами всё вокруг себя и увидел Афифу и Шамс Ад-Дина, а также знакомые очертания ненавистной комнаты. Тут же вспомнил всё. Сейчас стояла ночь, и он должен был находиться в постели у Далаль. А этот парень только что сделал его посмешищем всех пьяниц в баре, лишив сыновнего почтения. Он надулся и сел на кровати. Затем подскочил и встал на пол, и принялся колошматить Шамс Ад-Дина кулаками. Афифа с плачем бросилась между ними. Джалаль, потеряв рассудок от ярости, перекинулся на неё, схватив за шею и сжав с дикой силой. Напрасно она делала попытки высвободиться из этой хватки. На лице её проступила печать отчаяния — она задыхалась и чувствовала смерть. Шамс Ад-Дин закричал:

— Оставь её!.. Ты же убьёшь её!

Но отец проигнорировал его слова, дико упиваясь своим преступлением. Тогда Шамс Ад-Дин подхватил деревянный стул и с безумной мощью обрушил его на голову отца…

Тяжёлая тишина сменила багровое возбуждение и крики. Залитый кровью, мастер Джалаль лежал на постели. В дом ворвались соседи, а с ними явился также шейх переулка — Муджахид Ибрахим. Вперёд вышел цирюльник — дабы оказать пострадавшему первую помощь и остановить вытекающую кровь. Шамс Ад-Дин же в это время сжался в уголке, отдавая себя на волю судьбы.

Время полностью отсутствовало. Ироническое мгновение растянулось, наполняясь целым набором вероятностей. Одно такое случайное мгновение оказалось более мощным, чем всё многообразие мыслей и действий. И Афифа, и Шамс Ад-Дин осознали, что настоящее отталкивает прошлое, уничтожает его и погребает под землёй. Муджахид Ибрахим пробормотал:

— Какая же судьба так сыграла с отцом и его единственным сыном?

— Это всё дьявол! — завопила Афифа.

Словно тень от горы над Джалалем нависла тишина. Грудь его пр-прежнему вздымалась и опускалась. Тогда Муджахид Ибрахим воскликнул:

— Мастер Джалаль!

Афифа воскликнула:

— Да объемлет нас милосердие Всемогущего!

Шейх переулка спросил у цирюльника:

— Что вы нашли?

Тот, не отрываясь от своего дела, сказал:

— Человеческая жизнь в руках одного только Аллаха…

— Но у вас ведь тоже есть некоторый опыт…

Однако тот подошёл и прошептал ему на ухо:

— От такого удара не выживают…

Джалаль Абдулла Ан-Наджи открыл свои потускневшие глаза. Он почти никого не узнавал. Молчание затянулось, так что нервы у окружающих не выдержали, однако крупицы сознания начали понемногу возвращаться к нему, и он пробормотал:

— Я ухожу…

Афифа горестно вздохнула:

— Да минует тебя несчастье…

Он снова пробормотал:

— Я не боюсь мрака…

— С тобой всё будет хорошо.

— На всё пусть будет воля божья.

Муджахид Ибрахим подошёл к его постели и спросил:

— Мастер Джалаль, я Муджахид Ибрахим. Поговори со мной перед всеми этими свидетелями.

Джалаль слабым голосом ответил вопросом на вопрос:

— Где Шамс Ад-Дин?

Муджахид Ибрахим позвал Шамс Ад-Дина, чтобы тот подошёл, и когда тот выполнил его просьбу, шейх переулка сказал:

— Вот он — твой сын.

— Я ухожу…

Шейх спросил его:

— Что с тобой случилось?

— Сам Аллах вынес мне приговор…

— Кто же ударил тебя?

В ответ Джалаль молчал, а Муджахид Ибрахим настойчиво сказал:

— Говори же, мастер Джалаль…

— Я ухожу…

— Но кто побил-то тебя?

Джалаль, глубоко вздохнув, ответил:

— Мой отец.

— Мёртвые не могут бить. Нужно, чтобы ты рассказал…

Но тот лишь вздохнул ещё раз:

— Я не знаю.

— Как же так?

— В переулке было темно…

— На тебя покушались в переулке?

— Или на пороге дома…

— Ты, несомненно, знал преступника.

— Нет. Его скрыли темнота и коварство.

— У тебя есть враги?

— Не знаю…

— А кого-нибудь подозреваешь?

— Нет…

— Ты не знаешь того, кто на тебя напал и даже не питаешь никаких подозрений?

— Ну да. Я позвал на помощь сына, и он пришёл и перенёс меня сюда, а потом я потерял сознание.

Муджахид Ибрахим замолк. Все глаза устремились на умирающего Джалаля.

Слушая последние слова отца, пока они не прекратились, Шамс Ад-Дин пребывал в каком-то оцепенении. Смелость покинула его; он не мог выговорить ни слова. Нежность умирающего отца он воспринимал покорно, трусливо и с сожалением. Он уводил взгляд, когда Муджахид Ибрахим глядел на него: закрыв лицо ладонями, он плакал. В день похорон и все последующие дни он не закрывал веки и ходил среди людей, словно призрак, гонимый тенями ада. Его дед и прабабка по отцовской линии сошли с ума, другой потомок династии Ан-Наджи совершал отвратительнейшие извращения, однако он был первым из всего этого проклятого семейства, кто убил собственного отца. Когда он остался наедине с матерью, она в утешение сказала ему:

— Ты не убивал своего отца, ты просто защищал свою мать…

Она также спросила его:

— Разве Аллах не объемлет своим знанием всякую вещь?!

А потом страстно добавила:

— Его свидетельства, того, как он защищал тебя, уже достаточно, чтобы отпустить ему все грехи. Он встретил своего Господа невиновным и чистым, словно новорождённый младенец.

Шамс Ад-Дин заливался слезами, бормоча:

— Я убил собственного отца!

Мастер Абдуррабих пригласил его на встречу в цитадель — дом Джалаля, владельца минарета. Шамс Ад-Дину было известно, что ему уже сто лет, и он — отец его деда — Джалаля. Ожидая увидеть перед собой дряхлого старика, который не то, что дом — даже свою комнату не покидает — он весьма удивился, когда увидел его — несмотря на свой возраст, он пребывал в относительно хорошем здравии и бодром духе. Он был степенным, видел, слышал, соображал, что происходит вокруг него. Шамс Ад-Дин дивился его долголетию — он пережил сына и внука, однако ни питал к нему ни крупицы любви или уважения, ибо не забыл, как он оборвал с его отцом все нити родства. Абдуррабих долго изучал его, стоя лицом к лицу с ним. А затем сказал:

— Он приказал долго жить… Соболезную тебе.

Шамс Ад-Дин холодно посмотрел на него, и Абдуррабих продолжил:

— Чертами лица ты похож на Джалаля, сына Захиры…

Шамс Ад-Дин тоном, таким же холодным как его взгляд, сказал:

— Вы порвали родственные связи с моим отцом…

Тот спокойно ответил:

— Всё было так сложно и запутанно…

Но Шамс Ад-Дин вызывающе возразил ему:

— Нет, это всё ваша алчность — вы стремились завладеть его наследством!

— Любое наследство, за исключением завета Ашура — проклятие.

— Однако вы наслаждаетесь им до самого последнего мига своей жизни!

Старик взволнованно произнёс:

— Я пригласил тебя, чтобы выразить своё соболезнование. Возьми свою долю наследства, если хочешь…

Словно искупая свой собственный грех, Шамс Ад-Дин ответил:

— Я отвергаю любое проявление щедрости с вашей стороны…

— Ты упрямец, сынок.

— Я отрекаюсь от тех, кто отрёкся от моего отца…

Тут старик прикрыл глаза, а Шамс Ад-Дин покинул дом.

Шамс Ад-Дину пришлось самому противостоять жизни. На лице его лежала печать серьёзности, что делала его на полвека старше. Он вёл себя набожно и честно. Он заменил отца и стал сам руководить перевозками, погрузившись в работу, чтобы сбежать от себя самого. В переулке его считали убийцей собственного отца, самим проклятием на двух ногах, равно как постоянное проклятие того минарета. Люди задавались вопросом: а чего ещё можно ждать от того, отец которого был ублюдком, а дед — построил этот минарет? Шамс Ад-Дин принял решение держаться стойко, с суровым лицом и твёрдой волей, с сердцем, до краёв наполненным сожалением. Он был искренним в вере, подавал милостыню бедным, был обходительным со своими клиентами, но продолжал оставаться проклятым, отрицательным героем, изгоем. В глазах его поселился мрачный взгляд; он ненавидел веселье и развлечения, избегал пения и шумной музыки, держался подальше от бара и курильни опиума, чтобы завоевать расположение людей. Он ненавидел людей, но при этом цеплялся за жизнь.

Афифа не нашла никакого иного эликсира от нынешнего недуга Шамс Ад-Дина, кроме одного — женить его. Ей нравилась Садика — дочь продавца варёных бобов, и она пошла сватать её за своего сына, расхваливая его занятие и происхождение, однако то семейство отказалось выдавать свою дочь замуж за отцеубийцу. Брак не очень интересовал Шамс Ад-Дина, однако этот отказ лишь подстегнул его, углубив его раны, и он решился жениться любой ценой…

Он встретил одну танцовщицу, которую звали Нур Ас-Сабах Аль-Аджами, распутницу неизвестного происхождения. Ему понравилась её внешность, и однажды он посетил её под покровом ночной тьмы, но не для того, чтобы переспать с ней, как ожидалось, а чтобы попросить её стать его женой! Девушка изумилась, полагая, что он планирует просто использовать её в корыстных целях. Однако он искренне заявил ей:

— Нет, я хочу, чтобы ты была хозяйкой в доме во всех смыслах…

Лицо её просияло от радости:

— Ты благородный молодой человек, и я это заслужила!

Афифа расстроилась и в знак протеста сказала:

— Эта девица — шлюха!

Шамс Ад-Дин мрачно ответил ей:

— Прямо как моя бабка Зейнат! До чего же много шлюх в нашем прекрасном семействе! — пробормотал он саркастически.

— Не стоит тебе так легко впадать в отчаяние, сынок!

— Она единственная, кто примет меня без всякой досады! — ответил он негодующим тоном.

Нур Ас-Сабах Аль-Аджами вышла замуж за Шамс Ад-Дина Джалаля Ан-Наджи. Шамс Ад-Дин разорвал завесу своего уединения и устроил праздник, на котором присутствовали его работники и родные по матери, игнорируя тех, кто игнорировал его самого. В переулке насмехались над этим браком; на устах у всех были Зейнат и Захира, воспоминания о семействе, что будто спустилось с небес, чтобы в конце концов скатиться в топкое болото.

С наглым бесстыдством владелец бара Анба Аль-Фавваль заявил:

— А разве сам Ашур не был подкидышем?.. А его жена, мать его сына, разве не трудилась в этом самом баре?!

Этому браку было суждено стать успешным. Нур Ас-Сабах Аль-Аджами стала домохозяйкой. Шамс Ад-Дин был счастлив с нею, и часть его тревог улеглась. Омрачало эту безмятежную атмосферу в доме лишь вспыхивавшие время от времени ссоры между Афифой и Нур Ас-Сабах. Насколько Афифа была суровой и нетерпимой, настолько же была и Нур Ас-Сабах резкой и острой на язык. Однако их мирное сосуществование ничто не нарушало. Нур Ас-Сабах произвела на свет трёх девочек, а потом, наконец, подарила мужу и мальчика, Самаху Шамс Ад-Дина Ан Наджи.

По прошествии времени Шамс Ад-Дин стал по возможности забывать о тревогах и содеянном им зле, однако меланхолия стала частью его характера. Самаха рос, но в нём не было той красоты, которой обладали его отец и дед, однако радовал всех своим мощным сложением. Мать и бабка его лелеяли и смахивали с него пылинки, храня его как драгоценнейшее сокровище. Успехов в учёбе в начальной коранической школе он не добился. Однажды он подрался со своим одноклассником, нанеся ему удар доской, да так, что тот чуть было не лишился глаза, и принёс отцу такие проблемы, что тот смог избавиться от них лишь путём немалой компенсации. Он сурово наказал сына к большому сожалению матери и бабки, а затем преждевременно заставил его работать в хлеву для скота, сказав:

— Учись хорошим манерам среди ослов!

Самаха рос под мрачным пристальным взглядом отца и вскоре достиг отрочества.

И хотя мальчик никогда не исчезал из виду собственного отца, начиная с раннего утра и заканчивая ночью, когда засыпал, отцу его было как-то неспокойно из-за состояния сына, он ощущал норовистость того и ожидал неприятностей.

Однажды к нему явился Муджахид Ибрахим, шейх их переулка, и заявил:

— Дай ему палец, он и руку откусит!

Шамс Ад-Дин чувствовал, что тот имеет в виду Самаху, но ему не верилось в это, ибо он слишком крепко держал мальчика в узде. И он спросил шейха, с чем он пришёл.

— Известно ли вам, что ваш сын состоит в связи с Каримой Аль-Инаби? — задал вопрос шейх.

Шамс Ад-Дин был в замешательстве… Когда же это произошло?

— Но я не спуская с него глаз, пока он не ляжет спать, — сказал он.

Шейх засмеялся:

— Да. А потом, когда ты заснёшь, он улепётывает из дому…

Шамс Ад-Дин удивился снова — ведь эта Карима Аль-Инаби была вдовой, ей уже ближе к шестидесяти, и тут вдруг — состоит в любовной связи с его сыном! Шейх сказал ему:

— Будь осторожен, не дай мальчику привыкнуть к подобным планам!

Шамс Ад-Дин поджидал сына в темноте у дверей дома Каримы Аль-Инаби. Он пришёл сюда, убедившись, что сын встал с постели и исчез, и теперь пристроился у дверей в ожидании. За час до рассвета дверь открылась и наружу выскользнула тень. Он попал прямиком в руки отца. Тот намеревался поначалу нанести ему удар, если бы вовремя не узнал голос отца и не покорился.

— Ах ты свинья!

И он насильно потащил его прочь, уловив на ходу его дыхание.

— Да ещё и пьян к тому же! — закричал он.

И дал ему такую затрещину, от которой весь хмель в голове парня рассеялся. Дома же он принялся избивать его так, что проснулись Нур Ас-Саабах и Афифа. Они узнали всю правду: она вышла наружу благодаря всем этим пощёчинам и колотушкам. Самаха запричитал:

— Хватит, отец! У меня лицо разбито!

— Ты заслуживаешь того, чтобы тебя убили. Ты обманывал меня!

— Я раскаялся. Пощадите меня!

Афифа сказала:

— Да она даже старше меня, эта преступница!

Указывая жестом на Самаху, Шамс Ад-Дин воскликнул:

— Только он один виноват, и никто больше!

Шамс Ад-Дин сказал себе, что подобные начинания не предвещают ничего хорошего. Чем закончит тот, кто начинает строить любовные связи с женщиной, годящейся ему в бабки? Ему уже доводилось видеть мадам Кариму Аль-Инаби на прогулке, и он был потрясён её чрезмерной полнотой, а ещё склонностью молодиться, ярко краситься и наряжаться. Он поверил в то, что самое худшее для юноши-подростка — привыкнуть к тому, что его содержит женщина.

В это же время умер Мунис Аль-Ал, и его место в качестве главы бандитского клана занял Сума Аль-Калабши. Жизнь в переулке стала ещё более унизительной и беспросветной. Харафишы встретили обрушившиеся на них беды со стоицизмом, как неминуемую участь. Сам же клан, независимо от личности его вождя, стал извечным несчастьем.

Умер его дед Абдуррабих, и в последний путь его провожала огромная процессия, в которой, правда, не участвовали только Шамс Ад-Дин с Самахой. Впоследствии он узнал, что его дед завешал Самахе пятьсот гиней, но отказался их ему отдать, когда Самаха потребовал того, отложив на тот момент, когда он достигнет совершеннолетия. Он стал пристальное следить за сыном, отчего в жизнь Самахи добавилась горечь. И вот однажды взор Шамс Ад-Дина случайно упал на юношу, когда они вдвоём работали на конюшне. Он уловил в глазах юноши пустой взгляд, заставивший грудь его сжаться. Он сказал себе:

— Мальчик не любит меня!

Он удручённо вздохнул и сказал:

— Этот тупица не понимает, что я стараюсь ради его же блага…

События неслись вперёд к финишной черте, подобно запылённой речной пене. Одним утром Шамс Ад-Дин, попивая дома кофе, заметил, что Афифа и Нур Ас-Сабах объяты какой-то мрачной тревогой, и сердце его затрепетало от нехорошего предчувствия:

— Самаха?!

Ответом ему было подозрительное молчание, лишь удвоившее его печаль. Он резким тоном спросил:

— Опять на нашу голову какая-то новая неприятность?

Нур Ас-Сабах заплакала, а Афифа конвульсивно сказала:

— Его нет дома…

— Значит, он вернулся к своим ночным выползкам тайком из дома?

— Нет, он нас покинул.

— Сбежал?

Полный подозрений, он подошёл к шкатулке, и открыл её. Когда же обнаружилось, что все деньги, полученные от наследства, пропали, воскликнул:

— Да он ещё и вор к тому же!

Мать сказала ему:

— Будь помягче с ним, сынок. Это его деньги…

Но Шамс Ад-Дин упёрся:

— Беглый вор!

Он смущённо перевёл глаза с одной женщины на другую и спросил:

— Что тут происходит за моей спиной?!

Он предположил, что сын укрывается в доме Каримы Аль-Инаби и поведал о своих подозрениях шейху переулка Муджахиду Ибрахиму. И тот, проведя розыск, сообщил ему:

— В нашем переулке нет ни следа Самахи!

Шамс Ад-Дин поверил в то, что сам Аллах наказал его за совершённое им когда-то преступление. Он должен был искупить этот грех, как искупал грехи других людей. Ничто не указывало на то, что однажды его собственный сын не убьёт его. Почему бы нет? Парень не питал иллюзий в отношении этого мира. Он бросил на минарет свирепый взгляд и спросил сам себя:

— Почему они позволяют стоять и дальше этому вечному проклятому?!

Следов Самахи не нашли, хотя Шамс Ад-Дин поручил всем водителям экипажей, что работали на него, быть на чеку и не терять бдительность при поисках. Вот и его сын пошёл по стопам всех тех в его семье, кто пропал без вести — не важно, будь то мужчины, или женщины.

Годы шли и шли друг за другом. Афифа умерла после продолжительной болезни. Время не пощадило Нур Ас-Сабах, сделав горькой её прежде сладкую и приятную участь. А Шамс Ад-Дин нёс бремя своих тягот, и всякий раз, как боль разрывала ему душу, приговаривал:

— Таково веление Господа.

Однако отсутствие Самахи не было похоже на исчезновение Ашура или Курры раньше. В один прекрасный день он вернулся в родной переулок уже взрослым. Да, он повзрослел, но вместе с тем утратил что-то ценное, что больше не вернуть. Физически в нём прибавилось сил, а заодно и злобности. Красота же его скрылась под маской угрюмости и неровной поверхностью застарелых ушибов и увечий. Неужели он жил с бандитами с большой дороги? Даже собственный отец не узнал его с первого взгляда. Когда же он понял, кто перед ним, его захлестнула волна радости и печали одновременно… Он был в какой-то сумятице, не зная, то ли ему благодарить бога, то ли злиться, разрываясь между любовью и негодованием. Стоя в конюшне посреди извозчиков и ослов, они обменялись долгим взглядом. Отец отвёл сына в сторону и нетерпеливо спросил:

— Что ты с собой сделал?

Он повторил вопрос, но собеседник его молчал, решив обойтись просто взглядом вместо пояснений. Отец спросил:

— Ты растратил все деньги?

Тот опустил голову. Некоторые вкладывают свои деньги, другие же — разбазаривают. Отец глубоко вздохнул и пробормотал:

— Наверное, сама жизнь преподала тебе полезный урок…

Вконец раздражённый его молчанием, он сказал:

— Ступай к матери…

Слабая надежда, вспыхнувшая в сердце Шамс Ад-Дина, погасла. Он пришёл в себя от нахлынувших отеческих чувств, от которых так мучился: в сыне он видел упрямство, отклонение и тупость, но уже в новой личине, объединённые некой зловещей, окаменевшей силой. Вместе с тем, он не стал капитулировать, и мягко сказал:

— За работу, сынок. Попрактикуйся в управлении этим делом, ведь однажды оно перейдёт полностью к тебе.

Нус Ас-Сабах подбадривала его своей нежностью и мольбами. Но сам Самаха отказывался работать извозчиком, и потому отец оставил его подле себя в конюшне, делясь с ним основной работой. Однако сын был недоволен и продолжал клянчить у него деньги. Отец больше не мог обходиться с ним как с мальчишкой: тот стал посещать по ночам бар, курильню гашиша и публичные дома, правда, игнорируя свою прежнюю любовницу, Кариму Аль-Инаби. И Шамс Ад-Дин заявил ему в присутствии матери:

— Хорошо бы тебе жениться…

Тот язвительно заметил:

— Нет ещё такой девушки, что была бы и впрямь достойна потомка великих Ан-Наджи!

— А ты вообще понимаешь, что означает имя Ан-Наджи? — спросил его отец.

И тот ответил ещё более наглым тоном:

— Да, творить чудеса без всякой посторонней помощи, вроде строительства минарета, где обитают злые духи!

Шамс Ад-Дин раздражённо воскликнул:

— Да ты безумец!

Отец занялся своими делами и сказал себе:

— Несомненно, он меня ненавидит…

Время от времени он чувствовал растерянность из-за дурных предчувствий. Он мрачно произнёс:

— Однажды он меня убьёт…

Мастер Шамс Ад-Дин обнаружил пропажу некоторой значительной суммы денег из выручки, и тотчас понял, что это значит. До него дошло, что однажды он обанкротится из-за подобной глупости. Не медля, он прямиком отравился в бар. Там он обнаружил Самаху, сидевшего рядом с Сумой Аль-Калабши и его людьми, будто был одним из них. Он сделал знак парню следовать за ним, однако тот не ответил ему. Он блуждал где-то в своих пьяных мечтах и вызывающе поглядел на отца. Тот же, сдерживая гнев, сказал:

— Ты прекрасно знаешь, что меня толкнуло прийти к тебе.

Но сын холодно ответил:

— Это и мои деньги тоже, а не только твои. Я трачу их самым лучшим образом…

— Молодец! — заметил Сума Аль-Калабши.

— Ты приведёшь меня к краху, — сказал Самахе Шамс Ад-Дин.

Тот заплетающимся языком ответил:

— Трать деньги, что у тебя в кармане, и они принесут тебе ещё больше в будущем.

— Да этот парень настоящий мудрец! — заметил снова Аль-Калабши.

Анба Аль-Фавваль подошёл к Шамс Ад-Дину и предупреждающе зашептал:

— Лучше помяни бога и проваливай!

Но гнев захлестнул Шамс Ад-Дина:

— Будьте все свидетелями: я прогоняю своего неблагодарного сына из дома и отрекаюсь от него до дня Страшного Суда, — закричал он.

Эта новость стала для Нур Ас-Сабах огромной бедой. Она закричала:

— Я никому и никогда не позволю так поступать со своим сыном!

В этот момент Шамс Ад-Дин испытывал к ней ненависть всеми фибрами своей души. От гнева и обиды он закричал:

— Он не войдёт в этот дом, покуда я жив!

— Мой сын!.. Я не отпущу его!

Сам не осознавая, что говорит, он заявил ей:

— Вот и выходит наружу твоё грязное происхождение.

Как и он, выйдя из себя от ярости и отчаяния, она закричала:

— В моём роду хотя бы не было ни шлюх, ни сумасшедших!

И он замахнулся на неё так, что она утратила равновесие и повалилась на пол в комнате. Сходя с ума от злости, она плюнула ему в лицо.

— Убирайся отсюда! Я даю тебе окончательный развод!

Нур и Самаха поселились в одной квартире. Самаха вступил в банду Сумы Аль-Калабши, но поскольку был мотом, его ничего не устраивало. Свою ненависть к отцу он не скрывал ни от кого. Он самым наглым образом вёл рассуждения о недостатках рода Ан-Наджи, словно то были его злейшие враги.

Шамс Ад-Дин вёл одинокую жизнь. Больше не было у него ни безопасности, ни уверенности. Он ожидал, что кончит так же, как его собственный отец, или даже хуже того, и потому приготовился защищаться любыми средствами: осыпал подарками своих работников, дабы завоевать их сердца, наглухо запирал двери и окна своей квартиры, не скупился на пожертвования Суме Аль-Калабши и был настолько дружелюбен с ним, насколько это было в его силах.

Однажды Муджахид Ибрахим, шейх переулка, зашёл к нему в гости и сказал:

— Мастер Шамс Ад-Дин, я вам дам один мудрый совет…

— Что вы имеете в виду? — мрачно спросил он у него.

— Хватит вам уже враждовать с ним, выделите ему немного денег…

Шамс Ад-Дин замолчал, не зная, что сказать, и шейх продолжил:

— Вчера вечером, будучи в баре, я слышал, как он прельщал своих собутыльников пленительным досугом на несколько ночей, если…

Он запнулся, и Шамс Ад-Дин угрюмо продолжил за него:

— Если я умру сам или мне помогут в этом!

— Про убийство не было ни слова, но нет ничего более отвратительного, чем когда сын желает смерти своему отцу, или наоборот, — отец желает смерти сыну…

— Но я не желаю ему смерти!

— Все мы только люди, мастер, — недвусмысленно ответил ему шейх.

Шамс Ад-Дин чувствовал, что птица страха реет над ним в воздухе. Однажды он отправился домой к Суме Аль-Калабши с твёрдым намерением провернуть одну редкостную авантюру. Почтительно поприветствовав хозяина дома, он сказал:

— Я хотел бы, чтобы вы оказали мне честь и отдали руку вашей дочери.

Глава клана пристально оглядел его и немного погодя сказал:

— С точки зрения возраста ничто не препятствует девушке шестнадцати лет выйти замуж за сорокалетнего мужчину…

Шамс Ад-Дин покорно опустил перед ним голову, и Сума Аль-Калабши сказал:

— Ты благородного происхождения, и богатство у тебя водится.

Шамс Ад-Дин по-прежнему покорно и довольно слушал его, и тот спросил наконец:

— А сколько ты готов дать за неё в качестве выкупа?

Шамс Ад-Дин с внутренней тревогой ответил:

— Сколько бы вы ни потребовали, учитель…

— Пятьсот фунтов.

— Конечно, сумма огромная, однако предмет моих желаний дороже и ценнее, — глубокомысленно изрёк Шамс Ад-Дин.

Глава клана протянул ему руку со словами:

— Так давайте прочтём в честь бракосочетания суру «Аль-Фатиха»…

Так Санбала Сума Аль-Калабши вышла замуж за Шамс Ад-Дина Джалаля Ан-Наджи. Их свадьбу праздновал весь переулок, а Шамс Ад-Дин оказался в наиболее благоприятном и безопасном положении. Хоть Санбала и не была хороша собой, зато находилась в самом расцвете юности, а также приходилась родной дочерью самому главарю клана.

Паника объяла Нур и Самаху. Самаха сказал:

— Мечта о наследстве пошла прахом…

— Но твои права не пострадают, — сказала мать, сама не веря в свои слова.

— Представляете ли вы, что Аль-Калабши будет печься о том, чтобы соблюсти закон?! — спросил у неё Самаха.

Нур Ас-Сабах предостерегла его:

— Жизнь дороже денег…

— Его люди глаз с меня не сводят и ночью, и днём. Для него, как последователя ужасного семейства Ан-Наджи, сложились новые обстоятельства, которые заставляют его проявлять ещё большую осторожность, — гневно заявил он.

Нур Ас-Сабах вздохнула и ответила:

— Будь осторожен, сынок. Проклятие на твоего отца, а тебя пусть хранит Господь.

Самаха питал убеждённость, что его жизнь по-прежнему находится в опасности, ибо всё наследство его отца могло достаться одной только Санбале, и тогда глава клана раз и навсегда упрочит своё положение.

Удивительно, но сам Шамс Ад-Дин недолго полагался на вновь обретённые, и такие приятные покой и уверенность. Что могло помешать Самахе отомстить ему? Ведь он лучше всех знал безрассудный нрав своего сына. А был ли кто-то сегодня сильнее Сумы Аль-Калабши? Страх смерти подтолкнул его в пасть самой смерти: ведь вождь клана не успокоится, пока не вытащит из него всё, вплоть до последнего гроша. Пр правде говоря, его не влекла Санбала. Он вновь испытывал нежность к Нур Ас-Сабах. Однако ему пришлось терпеливо нести это бремя, наряду с другими жизненными тяготами. Но была одна истина, что вонзала в его плоть свои когти: вчерашний день никогда уже больше не вернётся…

Как-то ночью Сума Аль-Калабши наведался к нему домой. Он сделал знак своей дочери, и та покинула комнату. Шамс Ад-Дин насторожился в ожидании какого-нибудь подвоха: к чему это приходить с визитом ночью? Лицо его тестя внушало ему отвращение: круглое, смахивающее на шар, всё в шрамах, равно как и та уверенность, которую он внушал сам себе, сидя в чужом доме рядом с другими людьми, обитающими в нём. Он принялся рассуждать о чудесных совпадениях, диковинных поворотах судьбы, и неведомых силах, управляющих судьбами всего человеческого рода. Шамс Ад-Дин был в растерянности из-за раздумий над этим, пока глава клана не заявил:

— Посмотри, например, насколько существование некой определённой персоны одинаково неудобно для нас обоих.

Он с первой же секунды сообразил, о чём тот говорит. Перед глазами его предстал образ сына, Самахи. Он испытывал ужас скорее от такого совпадения мнения этого человека с его скрытыми желаниями, чем боялся за единственного отпрыска. Прикидываясь невежественным дурачком, он спросил:

— Кого вы имеете в виду, учитель?

Аль-Калабши с раздражением сказал:

— Ну нет! Не держи меня за идиота, отец Самахи!

Шамс Ад-Дин в ужасе произнёс:

— Вы имеете в виду Самаху?

— Ты и сам имеешь в виду именно его!

— Но он мой сын.

— Ты тоже был сыном своего отца.

Шамс Ад-Дин нахмурился, страдая от боли:

— Но вы сами такая сила, которую ничем не испугаешь…

— Хватит уже нести всю эту чушь. К тому же, ты не понял, видимо, мою цель…

Шамс Ад-Дин с негодованием сказал:

— Разъясните…

— Переведи всё своё имущество на имя жены, тогда Самаха разочаруется и уйдёт.

Сердце Шамс Ад-Дина аж упало. Словно моля о помощи, он произнёс:

— Или это подтолкнёт его взять, да отомстить мне!

— Тебя не коснётся никакое зло, пока я жив.

Он увидел, как перед ним раскрылась ловушка. Охотник обнажил клыки. Смерть или бедность, или и то, и другое сразу. Невозможно принять, и невозможно отказаться. Он умоляющим тоном попросил:

— Дайте мне время подумать.

Сума неодобрительно нахмурился:

— Я ещё никогда не слышал ничего подобного…

— Только небольшую отсрочку, — взмолился Шамс Ад-Дин.

Сума встал:

— До завтрашнего утра. У тебя есть только эта ночь.

Шамс Ад-Дин не мог закрыть глаза даже на миг. Санбала, наряженная и подкрашенная, не дождавшись его, так и уснула, сморённая сном. Он потушил светильник и завернулся в свой шерстяной плащ, оберегая себя от холода. В темноте он видел призраков. Всех призраков прошлого. Что за внезапный упадок такой после подъёма? Разве ему не пришлось и так нести своё бремя? Разве он не искупил свои грехи терпением и му́кой? Разве не сохранял серьёзность, прямоту и стойкость? Как же это падение могло перечеркнуть всю его борьбу, не дав ему даже шанса на защиту? Всё это случилось из-за того, что он погрузился в пропасть страха. Да, страх — вот истинный виновник несчастья. Он испугался своего сына и прогнал его, а затем развёлся с его матерью и своими же ногами отправился в самое логово дьявола, продолжая здраво рассуждать. Но как он сможет здраво рассуждать в такой панике? Когда же он поборол собственный страх, то с горделиво поднятой головой теперь противостоял самой жизни. Его не сломили ни превратности его хромой судьбы и скверная репутация, ни собственное отвратительное преступление, ни презрение к нему в переулке. Он покорил отчаяние, заставив его работать на себя. На беспутной основе выстроил благочестивую семью, преуспел в работе, заполучил силу и богатство, когда превозмог страх. И вот сегодня от него требуют отказаться от этого богатства. Завтра Самаха придёт и убьёт его, а послезавтра Самаху заберут за это преступление, а Аль-Калабши будет наслаждаться и деньгами, и безопасностью. И тут призрак во тьме сказал ему: «Не убивай своего сына и не подстрекай его убивать тебя. Не подчиняйся тирану и не поддавайся страху, заставь отчаяние работать на тебя. Ищи в смерти любезное утешение, если жизнь стала тебе невмоготу…»

Снаружи бушевал зимний ветер, словно кого-то оплакивая. Охваченный опьянением от воспоминаний, он представил себе Ашура, прислушивающегося к тому же самому ветру однажды ночью в своём бессмертном подвале…

Утром заморосил дождь, пропитанный чистым, переменчивым и бунтарским духом месяца Амшир[10]. Холод пронизывал до мозга костей. Шамс Ад-Дин шёл по скользкой земле, опираясь на свою толстую палку. Сума Аль-Калабши, сидя по-турецки на своём привычном месте в кафе, поприветствовал его:

— Добро пожаловать, мастер Шамс Ад-Дин…

И жестом пригласил его сесть рядом с собой, шёпотом спросив:

— Ну как, предпримем предварительные шаги по продаже?

С подозрительным спокойствием Шамс Ад-Дин ответил ему:

— Нет…

— Нет?!

— Ни для продажи и ни для покупки.

Лицо главаря клана побледнело, и он пробормотал:

— Это же безумное решение!

— Нет, это сам здравый смысл.

На лице Сумы запечатлелась мрачная маска зла:

— Разве ты не полагаешься на родственные узы со мной?

С решительным спокойствием Шамс Ад-Дин ответил ему:

— Кроме бога я полагаюсь только на себя.

— Значит, это вызов?

— Я просто откровенно заявляю своё мнение, и ничего больше…

Гнев обуял Суму, и он сильно ударил Шамс Ад-Дина. Тот озверел от безумной ярости и ответил ещё более мощным ударом. В одно мгновение оба мужчины подскочили, обнажив свои дубинки. Вскоре они сцепились в яростном бою. Шамс Ад-Дин был сильным, и к тому же моложе Сумы на десять лет, однако в драках ему участвовать не приходилось. Тут со всех концов с поразительной скоростью к ним приблизились члены бандитского клана, среди которых был и Самаха. Они окружили дерущихся, но не вмешивались из уважения к существующим традициям. Суме удалось взять верх над противником, и он собрал все свои силы, чтобы нанести тому последний жестокий удар. В этот же момент Самаха подпрыгнул и очутился рядом с ним, внезапно обрушив на голову вождя клана удар дубинкой. Ноги у того подкосились и он рухнул на землю. Всё это случилось с молниеносной быстротой. Мужчины заорали и бросились на Шамс Ад-Дина и Самаху, но и здесь их подстерегал ещё один сюрприз: некоторое количество людей Сумы присоединились к Самахе и его отцу! Сразу несколько голосов закричало:

— Это подлое предательство!

Обе группы сошлись в бою друг с другом с кровожадной свирепостью. Сталкивались дубинки, бились тела; гулко звенели удары; разлетались слова проклятий под моросящим дождём; текла кровь; наружу вырвалась ненависть… Лавки закрылись; телеги и повозки поспешно разъехались, а люди собрались по обе стороны переулка; из окон и деревянных балконов-машрабий тоже высовывались любопытные… Громко раздавались крики и завывания…

Разбитое тело Шамс Ад-Дина перенесли к нему домой. Самахе же с огромным усилием удалось вернуться к себе домой, затем он слёг в постель ни живой, ни мёртвый. А Суму поразила немощь; легенда о нём померкла, а его люди потерпели поражение.

В тот же день раскрылась правда: стало известно о планах Самахи самому стать вождём клана и о том, что ему удалось тайно перетянуть на свою сторону несколько человек Сумы. Он планировал прикончить главу клана и получить господство над отцом. Когда же до него дошли неожиданные вести о драке между отцом и главой клана, он в нужную минуту бросился на помощь Шамс Ад-Дину и объявил о начале восстания. План его удался, однако сам он сейчас завис между жизнью и смертью…

Моросящий дождик продолжал лить весь день. Каштанового цвета воздух был насыщен тенями и дремотой. Поверхность скользкой земли украшали следы от копыт вьючных животных. Мастера Шамс Ад-Дина положили на кровать, где он угасал под присмотром соседа после побега Санбалы. Он уже не открывал глаза, не произносил ни слова, и только производил какие-то смутные шевеления. Он казался отделённым от всего вокруг себя, а когда опустилась ночь, дух его покинул тело…

Самой судьбой было предопределено, что Самаха Шамс Ад-Дин Ан-Наджи победит смерть и останется жив. Здоровье его постепенно восстанавливалось, затем к нему вернулась сила. Недавняя драка добавила его лицу новых увечий, так что оно стало уродливым, внушающим зло и страх. Он без борьбы занял место главы клана, и руководство его над ним предвещало неограниченную власть. Его мать, Нур Ас-Сабах Аль-Аджами, обрадовалась такому повороту фортуны и своей решительной победе над соперницей — Санбалой — дочерью прежнего главы клана Сумы Аль-Калабши.

Санбала вернулась к своему престарелому отцу, чтобы произвести на свет сына от Шамс Ад-Дина, которого назвала Фатх Аль-Баб в честь деда по материнского линии. Наследство Шамс Ад-Дина было поделено между его сыновьями — Самахой и Фатх Аль-Бабом, а также его вдовой Санбалой. Самаха выступил опекуном брата по закону кровного родства. Из страха перед его мощью никто не посмел ему перечить. Так львиная доля богатства отца попала в его железную хватку. Самаха заявил Санбале:

— Ты убежала от отца, оставила его умирать в одиночестве. Так что будет несправедливо, если тебе что-то перепадёт из его наследства. Не жди и гроша из того, что положено по закону Фатх Аль-Бабу. Считай, что частично это твои отчисления клану, и частично — наказание по заслугам…

Самаха создал вокруг себя мифический ореол. Он утверждал, что вступил в битву исключительно ради защиты отца, несмотря на имевшиеся между ними противоречия и вражду, а что касается присоединения к нему людей из клана, так то было проявление импульса благородства. Его слова не провели никого. Уже стало известно о том, что он устроил заговор, чтобы самому стать главой клана, и подстрекал других его членов примкнуть к нему, а потом просто воспользовался завязавшейся между отцом и Аль-Калабши дракой, чтобы осуществить заговор, якобы защищая отца. Однако некоторые недоброжелатели обвинили его в том, что он вовсе не стоял на защите своего отца Шамс Ад-Дина, как должен был, а обрадовался кончине того. Однако ни один из этих слухов не достиг его ушей, и он продолжал блистать в ореоле самим же собой созданного мифа. Его главенство над кланом простиралось над всем переулком, подобно громадной горе, но он покарал глав соседних кланов и возвысил собственный над всеми остальными в их квартале, вернув ему былую славу и величие. На собственные деньги и те, которыми он управлял от имени брата, Фатх Аль-Баба, он построил красивый дом, в котором поселил свою мать, Нур Ас-Сабах Аль-Аджами. Сам же он переходил из бара в курильню опиума, а оттуда в публичные дома…

Сума Аль-Калабши умер, и Санбале досталось немалое наследство после него, наряду со своими десятью сёстрами. Вскоре она вышла замуж за клерка в конторе ростовщика. Фатх Аль-Баба ждал отнюдь не тёплый приём отчима, а когда Санбала родила от него других детей — сыновей и дочерей — то ему стало ещё хуже. Мальчик рос в мрачной и печальной атмосфере. Он находил спасение у матери и избегал главу дома, её мужа. Его восприимчивость лишь удвоилась из-за боли и одиночества. Успехи в начальной коранической школе не шли ему на пользу, ибо никакого заступничества не оказывали, как и его добрый и кроткий нрав. Поэтому едва ему исполнилось девять, как мать — Санбала — взяла его и отвела к Самахе, сказав тому:

— Это твой брат, Фатх Аль-Баб. Пришло время, когда он должен жить под твоей опекой…

Самаха оглядел его и нашёл красивым, изящным и грустным, однако в сердце его не было сочувствия к брату:

— Он кажется таким голодным…, - сказал он.

Санбала ответила:

— Нет. Он просто хрупкий мальчик.

— Никому из того, кто видит его, не верится в то, что он плоть и кровь вождей клана и со стороны матери, и со стороны отца!

— Ну уж таков он…

Пытаясь от него избавиться, он сказал:

— Тебе лучше самой позаботиться о нём…

Глаза её наполнились слезами:

— В моём доме не будет ему счастья…

Так Самахе пришлось взять его под свою опеку, и он отвёл его к своей матери, Нур Ас-Сабах, однако та возненавидела его, ответив:

— У меня больше нет сил, чтобы заботиться о детях…

На самом деле она просто отказывалась воспитывать сына своей соперницы Санбалы, а Самаха пребывал в растерянности. Мальчик же терпеливо вкушал унижение и страдание. Тут одна из пожилых подруг Нур Ас-Сабах добровольно решила взять его под своё крыло. То была Сахар, акушерка, бездетная вдова из потомков Ан-Наджи, что проживала в двух комнатушках в подвале одного из домов, принадлежащих строителю минарета Джалалю. Она была добросердечной и гордой за своё происхождение. С ней у Фатх Аль-Баба впервые была спокойная и безмятежная жизнь, и это помогло ему перенести разлуку с матерью, Санбалой…

Однажды главарь клана Самаха увидел красивую миниатюрную девушку, которая понравилась ему. Её было не так просто заполучить, в отличие от других женщин. Увидев её, проезжающей в повозке-двуколке, он узнал, где она живёт. В её миловидном лице он заметил некую скрытую духовную близость между ними, и вскоре раскрыл причину тому: оказалось, что Фирдаус — так её звали — приходилась внучкой покойному мастеру Ради, сыну Мухаммада Анвара и Захиры, который был родным братом Джалаля, строителя минарета. Она понравилась ему вследствие его похоти и желания овладеть ею. Однако оба эти чувства были такой силы, что она заставила его впервые в своей распутной жизни всерьёз задуматься о браке. Помимо этого, его влекло к ней и то, что она владела магазином, занимавшемся продажей зерна, и в конце концов, как и он, была потомком династии Ан-Наджи. Его мать поразилась, когда он попросил её посватать ему эту девушку, но безгранично обрадовалась. Расхохотавшись, Самаха сказал ей:

— Нам с ней достаточно и того, что мы оба принадлежим к роду прекрасной безумной Захиры, убийцы мужчин.

И его уродство, и его поведение заслуживали отказа, вот только кто может отвергнуть руку и сердце самого вождя клана?!

Фирдаус вышла замуж за Самаху. Прекрасное соединилось с уродливым. Когда-то он тоже был красив — до того, как дубинки перекроили его лицо. А что касается его происхождения и мужества, он был бесконечно горд всем этим. Несмотря ни на что, их брак был успешным, и щедро наделил их тёплым счастьем. Благодаря этому Самаха руководил зерновым магазином, став его фактическим владельцем. Из кабинета директора он извлёк стальную волю, с помощью которой вёл финансовые дела и одновременно бои своего клана. Брак даровал ему сладость и свежесть, в достатке обеспечив его роскошной жизнью, словно во дворце, и утончёнными привычками на фоне богатых люстр и мебели, предметов искусства и радостей жизни. Он не прекратил разгул, однако сберёг себя для законной супружеской жизни и семейного гнёздышка, приобретя позолоченный кальян и калебасу. Его познания в торговле зерном и управлении привили ему любовь к деньгам и накопительству, и он решил пойти по стопам своего деда Джалаля с его эксцентричными безумными выходками и установить своё господство не только над людьми, но и над всяческими ценными объектами.

Фирдаус оказалась столь же смышлёной, сколь и везучей. Она полюбила своего мужа, и с любовью и теплотой одаривала его потомством, неутомимо прикладывая усилия к тому, чтобы исправить его, и незаметно, очень мягко овладеть им, без какого бы то ни было вызова или высокомерия. Она не питала особого пиетета к руководству кланом, но и не отказывалась от привилегий. Как и все остальные потомки Ан-Наджи, она превозносила памятные достоинства легендарных вождей прошлого, их справедливость и непорочность, однако вместе с тем, по праву принадлежности к знати, питала отвращение к добродетели тех вождей, что предпочитали бедность и героизм, взнуздывая богачей и аристократов. Поэтому воспоминания оставались источником благословения и гордости, а руководство кланом приносило им реальную силу, авторитет и богатство. Самаха мог делать всё, что хотел, при условии, конечно, что он занимался этим в её доме и под покровом её крепких, золотых тенет.

Шли дни. Она была счастлива своей жизнью. Богатые становились ещё богаче, а бедные — ещё беднее…

Фатх Аль-Баб продолжил учёбу в начальной школе, и выучил наизусть Коран. Ему было приятно находиться в атмосфере нежности в своём новом доме. Покровы страха были сняты, обнажив богатство его эмоций и потрясающую фантазию. Это был мальчик с чистой, пшеничного цвета кожей, чёрными глазами, ямочкой на подбородке, хрупким телосложением, обладавший миловидностью и сообразительностью. Он попытался забыть свою мать, как и она его, сердечно привязавшись к акушерке Сахар. Она любила его, а он боготворил её, узнав о таких нюансах в жизни, которые ему и на ум не приходили.

Однажды, в одну из бессонных ночей она сказала ему:

— Мы происходим из одного и того же благословенного рода, от Ашура Ан-Наджи…

Она много раз уверенно рассказывала ему о седой старине, словно то была живая реальность.

— Он был благороднейшего происхождения. Его отец боялся за него — боялся, что на него обрушится гнев тирана — вождя клана. Во сне ему повелели оставить ребёнка в переулке, что рядом с обителью, на попечение дервишей, и он не колеблясь, так и сделал…

Фатх Аль-Баб проклинал тех, кто называл его далёкого предка подкидышем. Сахар рассказала ему также:

— Да, он был благороднейшего происхождения, и рос под присмотром хорошего человека. Он развился и стал сильным юношей. Однажды ночью к нему явился во сне ангел и велел покинуть родной переулок, чтобы обезопасить себя от холеры. Он позвал с собой людей, однако те лишь посмеялись над ним, и он ушёл от них, опечаленный, вместе с женой и сыном, а вернувшись, спас переулок от мучений и унижения, как и сам Аллах спас его от смерти…

И она поведала ему историю Ашура: про то, как он вернулся, как поселился в доме Аль-Баннана, принял на себя руководство кланом, о его завете, пока в глазах мальчика не появилось волнение, и они не наполнились слезами. И Сахар сказала:

— И вот однажды он исчез. Отсутствие его длилось так долго, что все люди поверили в то, что он умер. Но несомненная правда состоит в том, что он не умер…

Фатх Аль-Баб с удивлением и надеждой спросил её:

— Даже сейчас он всё ещё жив, бабушка?

— Даже сейчас, он вечно жив!

— Но почему же тогда он не вернётся?

— О том известно лишь одному Аллаху…

— А мог бы он внезапно появиться?

— Почему бы и нет?!

— А знает ли он о том, что сделал мой брат Самаха?

— Конечно, сынок…

— Тогда почему он молчал об этом?

— Кто его знает, сынок…

— Неужели его устраивает такая несправедливость?

— Конечно, нет, сынок…

— Тогда почему он молчал об этом?

— Кто его знает, сынок… Возможно, из-за того, что он сердится на людей, что проигнорировали этого тирана…

Фатх Аль-Баб на миг замолчал, а затем вновь спросил её:

— Это всё правда, бабушка?

— А разве твоя бабушка тебе когда-нибудь врала?!

Фатх Аль-Баб ходил в начальную школу и возвращался, видя повсюду своего пращура Ашура. Он натягивал струны своего сердца и воображения, и загорелся страстью и надеждой. Он видел его и в местной мечети, и в поилке для скота, и в фонтане для утоления жажды, в проходе и на площади перед обителью дервишей. Он всё время видел его: и когда глаза его глядели на эти древние стены, на эту запертую дверь, на тутовые деревья без плодов, и сейчас. Воздух был всё ещё влажным от его дыхания и бесед с самим собой, от желаний и мечтаний. Его секрет был скрыт в складках неизвестности, вне доступа потока солнечных лучей. Он обязательно вернётся в один прекрасный день. Ведь так его говорила его бабушка, а она не умеет врать. Он замахнётся своей толстой палкой-дубинкой, и Самаха с его изуродованным лицом пропадёт, как придёт конец и его мрачной тирании, кровавой алчности, и накопленным богатствам. Харафиши будут ликовать в день избавления, купаясь в море света. Тогда разрушится минарет безумца, и под развалинами его будут похоронены вероломство, предательство и глупость. Или же он просто игнорирует нас, из-за того, что мы закрываем глаза на деяния тирана? Он любил своего предка. Ему хотелось удостоиться довольства его. Но где ему взять сил, если он создан таким хрупким и тонким, как тень?!

Когда Фатх Аль-Баб достиг отрочества, Сахар задумалась о его будущем и проконсультировалась с шейхом Муджахидом Ибрахимом. Он сказал ей:

— Выбери ему какое-нибудь ремесло.

Она с гордостью ответила ему:

— Он лучший в коранической школе.

Он спросил её:

— Разве вы не акушерка мадам Фирдаус?

Она ответила положительно, и он сказал:

— Поговорите с ней о нём, я же со своей стороны подготовлю почву у мастера Самахи…

Сахар сказала госпоже Фирдаус:

— Фатх Аль-Баб — замечательный ребёнок. В нём течёт ваша кровь, и он первый кандидат на работу в магазине своего брата…

Госпожа Фирдаус была польщена этим и пообещала уговорить своего мужа…

Самаха внимательно оглядел своего брата Фатх Аль-Баба и презрительно выговорил:

— Хрупкий как девчонка…

Но Сахар возразила:

— Уж таким он создан, но в каждой вещи есть нечто полезное…

Самаха холодно спросил:

— И что же в нём полезного?

— Он знает наизусть Коран, умеет писать и считать.

Он повернулся к юноше и по-хозяйски спросил его:

— Ты достоин доверия или такой же нечистый на руку, как остальные в нашей семье?

— Я боюсь Аллаха и люблю своего предка! — неистово ответил ему Фатх Аль-Баб.

— Твой предок — Джалаль, строитель минарета?

— Нет, мой предок — Ашур Ан-Наджи!

Самаха нахмурился, и выражение на лице его изменилось. Сахар поспешила вставить своё слово:

— Он невинный ребёнок…

Самаха с дикой злобой ответил:

— Этот твой предок Ашур — первый, кто научил нас воровать!

Фатх Аль-Баб почувствовал замешательство и боль. Сахар испугалась, что он может сказать такое, что преградит ему все пути в дальнейшем:

— Я гарантирую его надёжность и серьёзность, Бог — свидетель…

Так Фатх Аль-Баб присоединился к работникам магазина, став помощником заведующего складом.

В работе Фатх Аль-Баб проявлял крайнее усердие. Склад занимал подвал, занимавший по площади почти столько же места, что и сам магазин. Повсюду — как на полках, так и на полу — были разбросаны мешки с зерном, однако они ежедневно находились кругообороте — одни уносили, другие приносили. Весы не простаивали без работы, а руки его — без регистрации товарооборота. По работе ему случалось встречаться с братом Самахой по крайней мере раз в день, по утрам, чтобы доложить ему о движении экспорта и импорта. Глава клана был доволен его энергичностью и бдительностью, находя в нём того, кто непроизвольно следил за заведующим на складе магазина, и в свойственной ему манере сказал:

— Я поощряю тех, кто старается, и бью тех, кто лодырничает…

Действуя по наставлению Сахар, Фатх Аль-Баб посетил Нур Ас-Сабах Аль-Аджами, мать своего босса, дабы отдать ей дань уважения. От её былой красоты не осталось и следа. Она приняла его как-то вяло, что указывало на то, что она не могла забыть о том оскорблении. Она вдруг спросила его:

— Как поживает твоя мать, Санбала?

Он ответил со смирением:

— Я не видел её с момента разлуки с ней по причине ненависти её нового мужа ко мне.

— Нет ей оправдания, она бессердечная, — сказала она в гневе.

Он покинул её, размышляя, что это последний раз, как он видится с ней.

По совету своей «бабушки» Сахар он снова навестил госпожу Фирдаус. Она мягко поприветствовала его, и её красота и элегантность ослепили его.

— Я наслышана о том, как ты активен в работе, и это меня радует.

Однако он заметил при этом, что она не познакомила его со своими детьми. Возможно, она просто отказывалась знакомить их с дядей, который был простым рабочим. Точно так же он оставил и её, считая, что навещает её в последний раз…

Благодаря своему труду у него появились надёжность и гордость. Он принялся подражать мужчинам, и как и они, отрастил усы, а голову подвязал повязкой в виде чалмы. Стал ходить в местную мечеть, укрепив дружеские связи с тамошним шейхом, Сейидом Усманом. Ночами он просиживал в кафе по часу, попивая чай с корицей и покуривая кальян. Домой к Сахар он возвращался не ранее, чем обойдёт всю площадь вокруг обители, объятый любовью к песнопениям дервишей.

Нервы его изнемогали от боли неизвестного происхождения. Грудь переполняла тоска. Он весь горел таинственным пламенем. Взгляды женщин околдовывали его, а их голоса заставляли трепетать его сердце. От знакомых шёл целый поток приглашений познакомить его с баром, курильней и публичными домами, однако само прошлое словно кричало ему на ухо: «Будь осторожен!» Прошлое, отягощённое воспоминаниями о минарете, извращениях и похоти, положивших конец благородному происхождению его семьи. Сахар словно могла читать его мысли, и в один прекрасный день заявила:

— Пришло тебе время жениться…

Однако вскоре горизонт его омрачился, предвещая бури, о которых он и помыслить не мог…

В переулке появились слухи извне, несущие какое-то странное предупреждение. Говорили, что разлив Нила будет в этом году скудным, или же его не будет вообще. Интересно, что бы это могло значить? Говорили также, что беды и несчастья станут приходить один за другим, пока не останется ничего. Правда ли это? Значит, продукты станут дефицитом, возможно даже, всё пропадёт. Разумно поступит в этом случае тот, кто ещё сегодня запасётся, чтобы было, чем довольствоваться завтра. Этому мудрому правилу последовали обладавшие властью и богатством. Харафиши посматривали на всё это со смехом, не веря в то, что лишатся куска хлеба, заработанного потом и кровью, либо по милости дающих подаяние…

Воздух наполнился гудящим звуком, окрасился в отталкивающий жёлтый цвет. И ночью, и днём по переулку ползли тени тревоги…

Колесо несчастья неслось вперёд без остановки. Цены росли как на дрожжах час за часом. На горизонте сгустились чёрные тучи. Продовольственные магазины работали только по полдня из-за дефицита продуктов. В воздухе стоял гул жалоб и причитаний. Перед лавками, торгующими мукой и бобами, устраивались демонстрации.

Теперь люди только и говорили, что о еде. О ней постоянно велись разговоры — в баре, курильне и в кафе. Зажглась искра и полыхнул огонь. Даже знать начала роптать открыто, хотя им никто не верил, ибо их выдавали полные румяные лица. Анба, владелец бара, сказал:

— Это эпидемия!

Цены продолжали повышаться, в особенности на зерно. Самаха воскликнул:

— Зерна не осталось даже столько, чтобы птицам было чем прокормиться…

Но Фатх Аль-Баб однажды ночью заявил своей бабке:

— Какой же он лжец! Склад полон зерна…

И добавил:

— Цены, которые он выставляет, всего лишь новая форма поборов и отчислений клану.

— Попридержи свой язык, сынок, — взволнованно ответила она.

— Он дикарь, ему неведомо сострадание, — с горечью заметил он.

Атмосфера стала ещё мрачнее и безобразнее. Цены безумно взвились вверх. Появился острый дефицит бобов, фасоли, чая и кофе. Исчезли рис и сахар. Хлеб словно забавлялся с народом, играя в прятки. Нервная напряжённость подавала признаки пренебрежения ко всему: участились кражи, то и дело происходили похищения кур и кроликов. Дошло до того, что некоторые жильцы грабили по ночам прохожих прямо перед своими домами. Члены бандитского клана принялись угрожать и предупреждать народ, призывая его к нравственности и солидарности. Но глотки их были крепки, а животы набиты до отвала.

Дни обнажили свои жестокие, острые клыки. Замаячил призрак голода, подобно минарету безумного зодчего. Распространились слухи, что люди поедают лошадей, ослов, собак и кошек, а вскоре и совсем примутся друг за друга…

В это холодное, тусклое время каким-то странным проблеском пронёсся один день, словно появившись из другого мира. Ихсан, дочь главы клана Самахи, сочеталась браком с сыном владельца конторы, торгующей древесиной. Был устроен феерический праздник, невиданный дотоле переулком, и бросавший вызов и времени, и голоду. Госпожа Фирдаус объявила, что накормит всех бедняков-харафишей. Толпы голодных стекались на свадьбу. Но как только на головах слуг были вынесены подносы с едой, харафиши набросились на неё, словно дикие звери. Расхватали еду и смешались между собой, словно частички пыли в ветреный день. Они принялись пихать, тянуть, хватать, а затем сцепились и начали бить друг друга, пока кровь не смешалась с супом. Люди упивались, охмелённые хаосом и беспорядком. Накатившая на них волна понесла их к бару, который они опустошили, сожрав все закуски, и залпом осушив бочонки с выпивкой. Затем они ринулись обратно в переулок, ликуя и швыряя обломки кирпичей в призраков развалин. Переулок стал объектом дебоша и безумного загула до самого рассвета…

На следующий же день переулок стал ареной атаки возмездия и устрашения. По нему рыскали люди Самахи. Сам же главарь клана туда и обратно мерил шагами путь, начиная от арки до самых подступов к главной площади. Ни один харафиш не спасся от взбучки и унижения. Всюду была рассеяна паника, переулок опустел: на улице не было ни одного прохожего, лавки и магазины позакрывались, как и кафе, курильня и даже местная мечеть — в тот день туда не пришёл на молитву никто.

Фатх Аль-Баб сидел подле бабки удручённый и грустный, и сказал:

— Мой предок Ашур никогда не вернётся.

Старуха лишь печально поглядела на него, и он добавил:

— Он всё-ещё гневается на нас!

— Ситуация в эти дни даже хуже холеры во времена Ашура, — пробормотала Сахар.

— А в обители по-прежнему поют радостные гимны!

— Возможно, это молитвы, сынок.

Тогда Фатх Аль-Баб встревоженно заметил:

— А не лучше ли было бы им пожертвовать людям из того, что имеют?

Но Сахар горячо возразила:

— Нельзя их порицать!

— Но у них есть плоды тутовых деревьев, а на грядках растут овощи.

Она предупредительно махнула рукой, а он вздохнул:

— Этой всё мой брат, Самаха, он сам и есть настоящий дьявол…

Тьму пронзила частичка света. Сострадательный шёпот незаметно затесался в тишину. Тайна не вышла за пределы домов-развалюх харафишей. Они всеми силами старались сохранить её, ибо от этого зависела их жизнь. Кому-то в руки сунули целый мешок с продуктами, после чего шёпотом сказали: «Это от Ашура Ан-Наджи». И тут же силуэт растворился в ночной тьме. Впервые это случилось под аркой, вслед за тем — в проходе близ стен обители, потом повторялось ещё в самих трущобах, где обитали харафиши. Сами же харафиши только перешёптывались. Своим врождённым инстинктом они догадывались, что тайный благодетель разыскивает их, и все эти передачи предназначены именно им. Они получали свой удел от неведомых сил, понимая, что чудо происходит в ночной тьме, что окно милосердия открыто, и что Ашур Ан-Наджи или его дух ходит среди них, что стены твёрдого, молчаливого бытия раскалываются, и из них на свет божий выходит нечто неизвестное. По венам их текла кровь, а сердца снова пульсировали жизнью.

Мешок милосердия и шёпот Ашура Ан-Наджи…

Хмель восторга и радости вернул жизнь и развязал их языки, плясавшие под мелодии своих чаяний. Они повторяли имя Ашура столько, что он словно воплотился в жизнь. О мешках с едой не упоминалось, но распространилась новость о том, что Ашур воскрес под покровом ночи. Люди Самахи только смеялись над этим суеверием. Они говорили, что бдят всю ночь, но всё равно никого так и не встречают. Тогда Самаха позвал шейха Османа, — шейха местной мечети, — и сказал ему:

— Люди просто с ума посходили от голодухи…

Шейх склонил голову, и Самаха спросил:

— Дошло ли до вас то, что говорят о возвращении Ашура?

Шейх снова кивнул головой в знак согласия. Самаха спросил:

— Что вы об этом думаете?

— Это не правда…

— Однако это ещё и богохульство…

— Это богохульство, — с тревогой подтвердил шейх.

— Тогда выполните свой долг! — решительным тоном сказал Самаха.

И шейх начал вести проповеди среди людей, предостерегая их не впадать в суеверия и богохульство. Он сказал:

— Если бы Ашур действительно восстал из мёртвых, то принёс бы вам еды!

Харафиши лишь посмеялись над ним, и в душах их укрепилась вера в Ашура.

Тьма превратилась в таинственный канал связи между духами. Пространство захмелело от перешёптываний с глазу на глаз, в полной беспечности и неведении о наличии тех, кто бдительно стоял на страже. Эти тайные беседы протекали, переполненные пылом и страстью. Люди переспрашивали друг у друга:

— Это ты — Ашур Ан-Наджи?!

Однако таинственный шептун так же быстро исчезал во тьме, как и появлялся, подобно блуждающему призраку. Шёпоты призывали спящего проснуться. Те же шёпоты подтверждали, что закрома полны добра. Они проклинали алчность. Алчность была врагом человеческим, а отнюдь не засуха. Шептун задавал вопрос: не лучше ли будет рискнуть, пустившись в авантюру, чем умереть с голоду? Он указывал на время, когда члены бандитского клана спят без задних ног, когда у них нет сил. Он же спрашивал, что может стоять на пути у большинства, если они все вместе устремятся единым порывом? Этот шёпот бросал им вызов. Как они могут колебаться, когда с ними сам Ашур Ан-Наджи?!

Тьма превратилась в таинственный канал связи между духами. Пространство захмелело от перешёптываний с глазу на глаз, заряжённое неведомыми силами…

Но была и ещё одна сила, что действовала без всякой снисходительности, ради того, чтобы раскрыть секрет появления всей этой «манны небесной». Самаха раскрыл позорный скандал в самом сердце своего магазина. И вскоре заведующий складом всего клана, Дамир Аль-Хусейни, в ужасе закричал:

— Я не причастен, мастер, Аллах свидетель!

— Из склада украли больше половины товаров, — рассвирепел Самаха.

— Я невиновен, хозяин…

— Ты преступник, пока не докажешь обратное.

— Не губите того, кто жизнь положил на то, чтобы служить вам.

— У тебя есть ключи.

— Но я каждый вечер вручаю их вам.

— Однако я нахожу их утром на своём месте, а потом возвращаю тебе…

— А может быть, их забирают и возвращают на место в этот промежуток времени…

— Без моего ведома?

Дамир Аль-Хусейни взмолился:

— Значит, вор — из тех, кто заходит в вашу комнату без разрешения.

Тут в налившихся кровью глазах Самахи появился жестокий огненный взгляд, словно он призвал демонов из их логова. Уродство отчётливо проявилось на его лице, когда он пробормотал:

— Если окажется, что ты врёшь, то тебе конец! И горе тому преступнику!

В густой толще тьмы Фатх Аль-Баб проскользнул на склад из-за фонтана для питья. Он осторожно повернул в замке ключ и аккуратно открыл дверь. Закрыв за собой дверь, он прошёл несколько шагов вперёд, идя на свет по памяти.

Тут внезапно зажглась лампа, и всё место озарил разоблачительный свет. Охваченный паникой, Фатх Аль-Баб почувствовал, что его словно пригвоздило к полу. В свете лампы из темноты выступили страшные, жестокие лица: лицо Самахи, лицо Дамира Аль-Хусни, и других, самых свирепых из людей банды Самахи. Их взгляды пересеклись в этом агрессивном столкновении. Тишина вонзилась в душу, свистя в ушах, словно писк гадюки. Воздух потрескивал от тёплого дыхания, исходившего из их примитивных, диких натур. Его поглотил взгляд брата: он проник в самые глубины его души, с корнем вырвав у него все внутренности. Он чувствовал, как яд течёт по всем его фибрам, это было абсолютное поражение, потеря в мрачном пространстве. Надежда покинула его, и он погрузился в отчаяние, ожидая слов своего приговора, который словно касался не его, а кого-то другого. До него донёсся голос, что холодно, язвительно и гневно спросил:

— Что привело тебя сюда в такой поздний час?!

Всё, что ему оставалось, так это смело признаться и положиться во всём на Господа бога.

— Ты это и так знаешь, — ответил он с неожиданным спокойствием.

— Что привело тебя сюда в такой поздний час?

— Я пришёл, чтобы спасти людей от голодной смерти…, - ответил он с ещё большей смелостью.

— И это твоя благодарность тому, кто хорошо обходился с тобой?

Тот спокойно сказал:

— Это то, что я должен был сделать…

— А, так значит, ты и есть Ашур Ан-Наджи?!

Фатх Аль-Баб молчал. Тогда Самаха злобно продолжил:

— Тебя привяжут к потолку за ноги, мастер Ашур, пока душа твоя капля за каплей не выйдет вон из тела…

Случилось то, что случилось. Перешёптывания среди харафишей оседали в глубине их души и превращались в силу, несущую разрушения. Переулок был охвачен невиданной дотоле бурей. Харафиши разделились на группы, и каждая из них незаметно проникала в жилище одного из людей банды Самахи. Всё это произошло за час до рассвета, когда все ещё спали крепким сном. На них напали, пока они мирно почивали среди своих домочадцев, беря численным превосходством, нанося поражение и грабя их дома. Аура волшебства сошла с них, оставив после себя постоянные шрамы. Призывы на утреннюю молитву заглушались их криками. Словно стремительный поток, они бросились наружу из домов людей Самахи, заполонили переулок, ворвались на склады, грабя каждый из них, неся с собой разрушения. Но главной их целью был склад с зерном главаря клана — Самахи. Они не оставили целым ни одного хранилища, унеся всё до последнего зёрнышка. Они увидели Фатх Аль-Баба, подвешенного за поджилки к потолку, с болтавшимися руками, без сознания или уже умершего. Развязав путы, полуживого, его опустили на землю. Они завладели всем переулком, едва забрезжил рассвет. Люди в панике выглядывали из окон, балконов, громко кричали от страха. Тут главарь клана Самаха открыл дверь, представ перед всеми, словно загнанный дикий зверь, сжимающий свою дубинку…

Все взгляды устремились к нему. Харафиши стояли, словно прикованные гвоздями к земле от ненависти и решительности. Однако они продолжали молча ждать. Вот он, этот ужасный зверь. Но они, опьянённые своей победой, не испытывали страха. В то же время колебались. Возможно, он ожидал, что к нему присоединятся его люди, ещё не зная, что их постигло. Несомненно, он догадается о том, что произошло, если уже не догадался. Он стоял один, лицом к лицу с харафишами — с ним была лишь его сила, дубинка и сверхъестественные способности.

— Что всё это значит? — прорычал он.

Но никто не ответил ему. Из окон до него доносились крики о помощи, и известия о грабежах и погромах. Он снова спросил:

— Что вы совершили, шлюхины отродья?

Они не проронили ни слова, не спасовали, но и не приободрились. Он снова свирепо спросил:

— Что вы сделали, сукины дети?!

Тут кто-то выкрикнул, словно бросая камушек в него:

— Это твой дед был сыном шлюхи…

И всё потонуло в гуле хохота. Самаха одним сильным прыжком выскочил вперёд, размахивая своей дубинкой, и заорал:

— Докажите, что в ваших отрепьях есть хоть один мужчина!

Тишина свинцовым грузом легла на них. Однако никто не сделал ни шагу назад. Самаха приготовился к атаке. В этот момент появился Фатх Аль-Баб: бледный, еле держащийся на трясущихся ногах. Опираясь на стену, он воскликнул:

— Бросайте в него кирпичи!

И тут же харафиши взорвались; кирпичи градом посыпались на Самаху. Атака закончилась, лишь когда пошёл дождь. Кровь струилась из его ран, пока не окрасила лицо и одежду. Он отшатнулся назад со стоном. Дубинка выпала из его руки, а тело его рухнуло наземь возле порога. Толпа напала на его дом. Жители дома бежали вверх, перебираясь по крышам соседей, пока харафиши грабили и рушили всё подряд, оставляя после себя разруху…

Вскоре роль Фатх Аль-Баба в битве стала известной. Он воплотил в жизнь саму легенду, и его пригласили возглавить клан переулка. Главарь клана оказался в смущении и замешательстве. Победа не соблазняла его, как и не сводила с правильного пути высокая самооценка. Он ни разу в жизни не держал в своих руках дубинку. Его хрупкое сложение не устояло бы под сильным ударом кулаком. Он предложил своим почитателям:

— Мы выберем вождя клана и возьмём с него обязательство править так, как это делал Ашур…

Однако они попали в плен эмоций и все как один закричали:

— Ты! Ты — вождь клана, и больше никто, кроме тебя!

Вот так Фатх Аль-Баб Шамс Ад-Дин Джалаль Ан-Наджи оказался вождём клана без борьбы…

Благодаря двум людям в банде — Данкалу и Хамиде — клан сохранил свой статус как в самом переулке, так и в других, соседних переулках. Данкал и Хамида были из тех членов клана, которые остались в нём, как и ряд других мужчин. Однако Фатх Аль-Баб оставался его полным и абсолютным хозяином из-за своей магической харизмы, а также силы харафишей, появившейся в виде их численного превосходства, опьянённой победой и восстанием.

В эти же дни скончалась Нур Ас-Сабах Аль-Аджами. Госпожа Фирдаус с детьми нашла пристанище в доме своей родни — в семействе Ради, утратив львиную долю своего богатства и скатываясь всё ниже по социальной лестнице.

Люди жаждали справедливости. Сердца харафишей были наполнены надеждой, а в душах знати и богачей поселился страх. Фатх Аль-Баб был убеждён, что торжество справедливости нельзя откладывать даже на день. Он заявил двум своим помощникам:

— Мы должны воскресить завет Ашура Ан-Наджи…

И оба они принялись активно раздавать блага, надежды и обещания; и раны принялись заживать. Фатх Аль-Баб заметил, что оба его помощника от его имени собирают отчисления и перераспределяют их. В поле его зрения попало и то, что члены клана по-прежнему пользуются всеми привилегиями, захватывая себя бо́льшую часть отчислений и живя в своё удовольствие как делают все герои и все бандиты. Страх завладел им, он боялся, что всё снова постепенно станет возвращаться на свои места. Собрав своих людей, он спросил у них:

— Где справедливость?!.. Где завет Ашура?!

— Ситуация изменилась. Мы должны идти постепенно, шаг за шагом…, - доложил ему Данкал.

Фатх Аль-Баб с раздражением ответил:

— Справедливость нельзя откладывать.

Тут Данкал снова осмелел:

— Ваши люди проявят недовольство, если им придётся вести такую же простую жизнь, как и всем остальным.

Фатх Аль-Баб страстно воскликнул:

— Мы не добьёмся ничего хорошего, если не начнём с самих себя!

— Если мы начнём с самих себя, то весь клан ждёт потрясение до основания.

— А разве сам Ашур не жил тем, что работал в поте лица своего?

— Те дни вернуть невозможно…, - заявил Хамида.

— Невозможно?!

Данкал вяло произнёс:

— Шаг за шагом…

Если бы Фатх Аль-Баб был истинным главой клана, одного его решающего слова хватило бы на то, чтобы положить конец спору. Он грустно спросил сам себя:

— К чему всё это, если у меня нет той силы, какой обладал мой предок Ашур?!

Но забыли ли харафиши свою разрушительную силу?

В момент отчаяния и одновременно гнева Фатх Аль-Баб прямо заявил Данкалу и Хамиде о том, что освобождает пост главаря клана. Оба мужчины встревожились и попросили его дать им отсрочку на время, обещая выполнить то, о чём он просит. Они отправились за советом к своему другу, Муджахиду Ибрахиму, шейху переулка. Данкал сообщил ему:

— Наш босс недоволен. Между нами и им нет единства. Что вы думаете об этом?

Старик сердито спросил:

— Он же хочет возродить былой завет Ан-Наджи, не так ли?

— Да.

— Чтобы харафиши правили всем, унижали знать и сделали нас посмешищем в глазах других переулков?

Данкал угрюмо заметил:

— Он угрожал оставить пост главы клана!

Муджахид Ибрахим воскликнул:

— Только не сейчас! Пусть остаётся этот образ и надежда, пока мы полностью не будем уверены, что харафиши не станут прежними, не позабудут навсегда о своём безумном порыве, выполните половину того, что он требует…

— Всё или ничего! Вот чего он требует, — гневно заявил Хамида.

Муджахид Ибрахим задумался, приняв мрачный вид, затем настоятельно сказал:

— Пусть остаётся главарём клана ещё на какое-то время, даже насильно.

Данкал и Хамида посетили Фатх Аль-Баба в его непритязательном жилище. Когда они остались с ним наедине, Данкал сказал:

— Мы стараемся, однако сталкиваемся с препятствиями, что словно горы вырастают у нас на пути. Члены банды в гневе, они обещают, что прольют кровь…

Фатх Аль-Баб в замешательстве пробормотал:

— Но ведь вы двое самые сильные из всех…

— Их большинство, и они вероломны…

Фатх Аль-Баб упорно стоял на своём:

— Я покидаю пост главы клана!

— Мы не гарантируем, что твоя жизнь будет в безопасности, если ты сделаешь это…, - сказал ему Хамида.

— Лучше тебе оставаться дома и не покидать его никогда, иначе, едва ты успеешь сделать хоть один шаг наружу, как встретишь свою смерть, — заявил ему Данкал.

Фатх Аль-Баб осознал, в каком шатком положении находился, и сказал своей бабке Сахар:

— Я всего-навсего арестант, попавший в окружение!

Старуха вздохнула и сказала:

— Ничего не поделаешь, так что довольствуйся хоть половинчатой надеждой…

Он с глубоким огорчением ответил ей:

— Проклят я буду, если предам своего предка хоть на миг!

— Как ты сможешь бросить вызов их силе?

Он задумался на миг в смущении. Затем пробормотал:

— Харафиши!

— Тебя убьют, едва ты попытаешься связаться с ними, — в страхе ответила она.

Фатх Аль-Баб оставался под домашним арестом. Тайна его изоляции никому не была известна. Некоторые предполагали, что он выбрал себе путь аскета, другие же — что он болен. Глаза днём и ночью следили за ним. Даже его бабке не давали выйти из дома. Он достоверно знал, что жизнь его зависит от воодушевления харафишей, что однажды он исчезнет — в тот день, когда исчезнет их легенда, а сами они подвергнутся унижениям. Клан стал более бдительным и осторожным, без устали следя за харафишами, наводя на них страх и творя насилие.

Однажды Хамида набросился на Данкала и ударил его, присвоив себе центральное положение в клане. Когда он убедился, что может быть спокойным и не ждать подвоха со стороны харафишей, объявил себя главой клана в переулке…

Фатх Аль-Баб полагал, что заключение его подошло к концу, и смысла или оправдания в том больше нет.

— Что прошло, то прошло, — сказал он новому главе клана. — Позволь мне вновь вести привычную жизнь и зарабатывать себе на кусок хлеба как любому другому божьему созданию.

Однако Хамида отказал ему в этой просьбе и сказал:

— Тебе нельзя доверять. Оставайся там, где ты есть. А доход найдёт тебя и так, без всякого труда!

Так окончилась история Фатх Аль-Баба и его усилий. Подобно краткому сияющему светом всплеску долгим пасмурным днём. Однажды утром нашли его размозжённый труп у подножия безумного минарета. Сердца многих людей затрепетали от жалости, но были и такие, чьи сердца обрадовались. Комментируя его смерть, говорили, что он обезумел от грусти — от того, что выпустил из рук руководство кланом, и посреди ночи поднялся на минарет своего сумасшедшего предка, и взошёл на самый верх, а оттуда бросился в пропасть — навстречу гибели и безбожию…

Так окончилась история Фатх Аль-Баба и его усилий…

Со смертью Фатх Аль-Баба розовая пелена спала с глаз всего переулка, и он столкнулся с твёрдой, словно камень реальностью. Люди замкнулись в своих печалях. Тень кровожадного Хамиды сгустилась и нависла повсюду, так что заслонила собой солнечный свет.

Из всего отборного потомства династии Ан-Наджи остались лишь дочери Фирдаус — вдовы Самахи с обезображенным лицом, — да её первенец — Раби. Дочери её растворились среди простого люда, обитавшего в переулке. Раби же рос в бедности — его мать не обладала сколь либо значительным состоянием, чтобы упоминать о нём. Он нанялся на работу к торговцу кофе и вёл до крайности простую жизнь, но несмотря на это, стремился к славе семейства Ан-Наджи. Но ни у кого это не вызывало сочувствия. Харафиши чувствовали привязанность к Ашуру, Шамс Ад-Дину и Фатх Аль-Бабу и питали презрение и даже ненависть к остальным членам семейства Ан-Наджи из-за того, что они предали завет своего великого пращура и встали на путь преступников и вымогателей.

Раби хотелось жениться на девушке из благородной семьи, но притязания его отвергались, и он осознал, что одно только происхождение не избавит его от бедности и ничтожной работы, и что бедность обнажает те изъяны, которые обычно скрываются под маской богатства, такие, как его принадлежность к роду Самахи с уродливым лицом, безумца Джалаля, Захире-кровопийце, шлюхе-блондинке Зейнат, и красотке по вызову Нур Ас-Сабах Аль-Аджами — семейству, разъеденному коррозией проституции, преступности и безумия. Вот почему его накрыло плотной и долгой пеленой печали. Он решил провести свою жизнь в изоляции, облачаясь в одеяния одиночества и гордости. Преодолев порог пятидесятилетия, мадам Фирдаус умерла, а он был вынужден теперь ютиться один в маленькой квартирке из двух комнат. Он был не в состоянии выдержать полное одиночество, и к тому же его тяготило то, что его маленькое жилище было так запущено. Тогда он принялся искать того, кто возьмётся прислуживать ему, и добрые люди привели ему вдову лет тридцати из потомков Ан-Наджи по имени Халима Аль-Барака. Он обнаружил, что он серьёзная, надёжная, и по виду сносная. Она обладала сильной личностью, несмотря на свою бедность. Она наводила порядок в его доме и готовила еду, а после удалялась на ночь спать в свой подвал. Со временем она стала симпатизировать ему, и он захотел сделать её своей любовницей, однако женщина решительно отказала ему, заявив:

— Господин, я уйду и больше никогда не вернусь…

Он оказался в отчаянном одиночестве, как и раньше, а может, и похуже. Не в силах больше терпеть это одиночество, лишённый эмоциональной привязанности, испытывая страх перед болезнью и смертью, тоскуя по детям, он предложил ей выйти за него замуж, и вскоре она с радостью приняла его предложение. Так Раби Самаха Ан-Наджи женился на Халиме Аль-Бараке, едва ему исполнилось пятьдесят три года. В семейной жизни всё у него складывалось на счастье: своей партнёршей в жизни он был доволен, ибо она была решительной и энергичной домохозяйкой, набожной и религиозной женщиной, и к тому же гордилась своей принадлежностью к роду Ан-Наджи и была очарована подлинной славой семейства. Она родила ему троих сыновей: Фаиза, Дия и Ашура. Раби умер, когда его первенцу, Фаизу, было десять лет от роду, Дие — восемь, а Ашуру — шесть, не оставив своей семье ни единого гроша…

Халима осталась наедине с жизнью. А так как происходила она из харафишей, то решила опираться только на саму себя, призвав на помощь не слёзы, а решимость. Она переехала в подвал, состоявший из одной комнаты и коридора. Она продала излишек незамысловатой мебели, и использовала свои таланты для торговли всяческими маринадами, вареньями, а также служила банщицей и разносчицей товаров на дом. Жалобы на жизнь и сожаление о прошлом не представляли для неё интереса. Своих клиенток она встречала с сияющим лицом, говорившем словно о том, что она счастлива. В то же время питала она и сладкие мечты о неизведанном будущем.

Сыновей она отдала в начальную кораническую школу. Достигнув подходящего возраста, Фаиз стал работать погонщиком осла на тележке, А Дий нанялся носильщиком к меднику. Жизнь стала чуть легче, однако Халима продолжала искать для себя работу, даже когда ей исполнилось пятьдесят.

Первым в семье с жизнью столкнулся Фаиз. Он находил её враждебной и непокорной. Ему пеняли на преступления его предков, которых он никогда не знал. Он был высоким и худым юношей с острым носом, маленькими глазками и сильными челюстями. Он проглатывал оскорбления, подавлял чувства и продолжал работать. От матери он узнал светлую сторону истории своей семьи, а на улице, среди людей, познал и тёмную её сторону. Дома усвоил, в чём состоит смысл местной мечети, фонтана, коранической школы, поилки для скота. В переулке на него обрушились басни о гигантском безумном минарете. Эти роскошные дома, бывшие обиталищем его предков, ныне стали жильём всякого рода торговцев, знатных людей и чужаков. Сколько же он всматривался в них — странным, мечтательным взглядом, — столько же рисовал в своём воображении те старые добрые дни. Разум его был полон ими, даже когда он подгонял стрекалом своего осла, чтобы он возил тележку по закоулкам древнего переулка. Вот каков мир. Однако как нам поладить с ним?!

Он выразил своё негодование матери и братьям.

— Твой пращур Ашур был божьим угодником, — сказала ему Халима.

Но Фаиз огрызнулся:

— Время чудес прошло, а вот наши дома захватили другие…

— Они и достались нам незаконно, и пропали так же незаконно, — пылко возразила мать.

Он протестующе посетовал:

— Это незаконно!

— Довольствуйся своим уделом, чего ты хочешь?

— Я всего лишь мальчик на побегушках, приставленный к ослу, а ты — только прислуга у подлецов…

— Мы благородные работяги…

Он расхохотался. А возвращаясь домой, заглянул в бар, где выпил парочку калебас.

Самый младший из её сыновей, Ашур, стал подпаском у пастуха-овчара по имени Амин Ар-Раи. Семьи поручали ему своих коз, и он выпускал их пастись на пустырях, чтобы они порезвились и насладились солнцем, воздухом и травой. Таким образом, на душе Халимы Аль-Бараки стало спокойнее: все трое её сыновей теперь работали и стали добытчиками, и жизнь дарила им свою безмятежную улыбку.

Жизнь шла своим чередом, со своими маленькими радостями и привычными горестями, пока Фаизу не исполнилось двадцать. И однажды, в безмятежный час покоя мать спросила его:

— Когда же ты доведёшь до совершенства веру свою и женишься, сынок?

На губах его заиграла смутная улыбка, и он сказал:

— Потерпи, мама, ведь всё терпение — от Аллаха…

Однажды он не вернулся домой в привычное время. Прошла ночь, но он так и не появился. Тогда Ашур отправился в бар на поиски, а Дий разнюхивал новости о нём в курильне опиума. Однако он так и не наткнулся на его следы. А утром Халима Аль-Барака пошла к его начальнику, одноглазому Мусе, чтобы узнать что-нибудь о своём сыне, и обнаружила, что и он встревожен и негодует.

— У меня нет новостей от него, — сказал он ей.

Мать встревоженно спросила:

— Пойдём в полицейский участок?

— В участке тоже ничего о нём неизвестно.

Затем он сердито пробормотал:

— Подождём. Аллах поможет нам.

Дни следовали один за другим. Сердца пылали, а Фаиз так и не возвращался.

— Он украл повозку, клянусь Господом Каабы! Украл повозку и скрылся! Ну я доберусь до него, такое ему устрою! — закричал как-то одноглазый Муса.

— Разве вы не испытали его на честность и надёжность в течение стольких лет? — нетерпеливо воскликнула Халима Аль-Барака.

— Он коварен, словно змея, — гневно заявил он.

Халима долго ещё плакала, равно как Дий и Ашур. Шли дни, недели, месяцы. Больше никто не сомневался в том, что Фаиз совершил злодеяние и сбежал. Новый главарь клана, Хасуна Ас-Саб, насмешливо съязвил:

— Раньше они грабили роскошные дома, теперь вот — воруют телеги!

Одноглазый Муса обратился за советом к шейху местной мечети — Джалилю Аль-Алиму, а также к шейху переулка — своему дяде — Юнису Ас-Саису, и они вынесли решение: госпожа Халима Аль-Барака и её сыновья Дий и Ашур должны компенсировать одноглазому Мусе стоимость телеги и осла. Удручённая, но терпеливая, семья уплатила всю сумму по частям.

Тут случилось одно событие, не считавшееся странным по меркам переулка, однако ставшее настоящим потрясением для всей семьи. Халима безвозмездно выполняла обязанности прислуги в доме главаря клана Хасуны Ас-Саба, не получая даже слов благодарности за свой труд. Но и в этом не было ничего удивительного и странного: Хасуна был одним из самых ужасных главарей в истории переулка, что хозяйничали в нём и унижали его. Он эксплуатировал даже самых обездоленных бедняков, споря не языком, а руками и ногами, и сея ужас в воздухе. При всей своей злобности и силе он ещё был осторожным и хитрым, словно лис: заставил всех своих последователей завладеть аллеей, где никто не жил, кроме них, дабы предотвратить заговор, вроде того, что устроили против главаря клана во времена Фатх Аль-Баб. Сам же он возвёл себе дом в самом конце той аллеи.

Случилось так, что однажды Халима поздно приготовила для него свои банки с вареньем из-за внезапного недомогания, а когда понесла их ему домой, он обругал её всяческими проклятиями и дал пощёчину! Домой женщина вернулась с покрасневшими от слёз глазами, однако побоялась рассказывать о том Дие и Ашуру. Но поскольку Дий иногда захаживал в бар, и однажды владелец того Зайн Аль-Албайя сказал ему:

— А ты не знаешь, что случилось с твоей родительницей?!

Проглотив это кровное унижение, Дий швырнул его в сердце Ашура, сам кипя от гнева. Однако злость его не выходила за пределы подвала. А Ашур погрузился в пучину грусти. Он был молод и хорошо воспитан. Вежливость его заглушала силу, но он прятал её подальше от взглядов. У него была благородной формы голова, грубоватые черты лица, сильно смуглая кожа, выдающиеся скулы, твёрдые челюсти. Он не мог больше терпеть свою скорбь в застенках подвала, и вышел наружу, во тьму, ведомый какой-то неведомой силой в сторону площади близ дервишской обители и бессмертного предка и тёзки своего, Ашура. Он сел на корточки, сложив голову между коленей. Воздух был каким-то застывшим, бездыханным. В нём витали одни лишь песнопения. Он долго прислушивался к ним, а потом пробормотал:

— Как же я мучаюсь, о предок!

Гимны шептали ему на чужом, непонятном языке:

Унижение проникло глубоко в их души: они не переварили его и не стряхнули с себя. Ашур рос исключительно быстрыми темпами, напоминая в чём-то тутовое дерево. Его громадная, вытянутая фигура и грубоватые, но привлекательные черты лица вызывали в памяти образ его далёкого пращура Ашура. Подпасок начал обращать на себя взгляды. Халима тревожилась, что его сила вызовет дурные мысли у свирепого Хасуны Ас-Сабы, и предупредила его:

— Попытайся забыть о своей силе и притворись малодушным трусом. Это будет более снисходительно. Ох, лучше бы я не называла тебя Ашуром!

Однако мальчик был смышлёным, и эта смышлёность делала ненужными всякие предостережения. Дни он проводил на пустыре среди своих коз в компании мастера Амина Ар-Раи. Он совсем не появлялся ни в баре, ни в опиумном притоне, ни даже в кафе. А сила его выражалась лишь в настойчивости и терпении. Унижение разрывало его на части. В гневе он даже представлял, что весь переулок разрушен до основания, а мертвецы встали из своих могил, однако не бросался очертя голову в борьбу, а сдерживал себя, и никогда не забывал о грубой и жестокой силе, что затаилась настороже со своим дубинками наготове. Всякий раз, как грудь его сжималась от боли, он шёл на площадь перед обителью, где мрак стал ему побратимом, и растворялся в песнопениях. Однажды он в изумлении спросил себя:

— Вот интересно: молятся ли они за нас или призывают на нас проклятья?

В другой раз он тоже задался вопросом, но уже с сожалением:

— Кто же разрешит эти загадки?

Глубоко вздохнув, он продолжил:

— Они запирают перед нами двери, потому что мы недостойны того, чтобы их открывали нам!

Вернувшись в подвал, он застал Дия, который кричал от злости. Однажды Дий сказал ему:

— Если бы мы не были харафишами, наша мать не подверглась бы такому унижению!

— Харафиши или знать — неважно, тебя всегда постигнет унижение, если ты сам позволяешь это, — сказал ему Ашур.

— Тогда что же нам делать?

Ашур немного помолчал, затем ответил:

— Не знаю, братец…

Халима опасалась последствий вспыхнувших у них идей, и откровенно, но по-простому заявила:

— То, что меня постигло, не считается унижением в нашем переулке!

Она была полна решимости пройти вместе с ними через это испытание, и потому задумалась о том, чтобы их женить. Фаиза она уже потеряла, но время летит быстро, не оставляя надежд. Брак возродит новый рывок в этой стагнирующей жизни. Она сделает их более благоразумными и осторожными, сделает из них мужчин, что держатся подальше от губительных авантюр. Она спросила их обоих:

— Ну, что вы думаете о женитьбе на порядочных девушках?

Это предложение они охотно приняли, ибо были бедны и подавлены. Потому и согласились с таким удовольствием. Халима сказала:

— Мы все переедем отсюда в более просторное помещение, хотя тоже в подвале, но наша жизнь будет легче…

Выбор её пал на Фатхийю и Шукрийю — дочерей Мухаммада Аль-Аджаля — конюха на конюшне хозяина, Мусы-одноглазого. Ни один из её сыновей не видел раньше его дочерей, но оба кипели юношеской страстью, а их строптивое воображение стремилось поскорее заключить в объятия любую женщину.

Таким образом, она выполнила все формальности для заключения брака.

В переулок пришёл один молодой незнакомец. Лицо его говорило о прекрасном здоровье. Он был облачён в кафтан-абу кофейного цвета, обут в красные шлёпанцы, а на голове — небольшая полоска из полосатой шёлковой ткани. В руке же — чётки из янтаря. Первым, кто увидел его, был Зайн Аль-Албайя, владелец бара. Узнал он его лишь тогда, когда незнакомец улыбнулся, и Зайн воскликнул:

— Кто это?!.. Неужто сам Фаиз, сын Раби Ан-Наджи?

На него устремились все глаза, однако он прямиком прошёл в кафе, к тому месту, где сидел Хасуна Ас-Саб, наклонился над ним и облобызал его руку. Затем покорно встал перед ним. Внимательно оглядывая его, Хасуна сказал:

— Машалла! Вот и вернулся беглец!

— Пока человек жив — всегда возвращается к своим корням, — сказал Фаиз.

Многозначительным тоном Хасуна Ас-Саб заметил:

— По тебе видно, что ты смышлёный малый…

Фаиз смиренно ответил ему:

— Благодаря Господу богу моему…

Тут в кафе вошёл одноглазый Муса, а вслед за ним — шейх переулка Юнус Ас-Саис, и Муса воскликнул:

— Под сенью нашего главаря вершится справедливость!

Хасуна лишь отогнал его, окрикнув:

— Не реви ты, словно осёл!

— Он продал телегу с ослом, а потом стал торговцем, с моим-то капиталом, — сказал Муса.

— Что ты сделал с его деньгами? — спросил Фаиза главарь.

— Клянусь отрубленной головой Святого Хусейна, телегу украли, пока я спал, вот почему я и сбежал…

— Лжёшь!.. Откуда у тебя тогда такой представительный вид? — спросил его Муса.

— Это всё труд, везение и помощь Господня…

— И впрямь, любопытная история, — пробормотал шейх Юнус Ас-Саис.

— А деньги это мои. Вернулся ли я обратно, если бы был вором? То, что привело меня обратно — стремление вернуть свой долг.

И с этими словами он вручил главарю мешочек.

— Прошло два года, как я задолжал вам свои отчисления.

Тот взял его и впервые улыбнулся. Тогда Фаиз сказал:

— Я пришёл к вам первому из почтения перед вами, а потом я увижусь со своей семьёй!

— Ты вор? — спросил его Хасуна Ас-Сас. — Да неважно. Ты ловкач, и я верю тебе.

— А я, мастер? — спросил его одноглазый Муса.

— А ты уже получил свои деньги и за телегу, и за осла от госпожи Халимы, — заявил ему шейх Юнус Ас-Саис.

— Его деньги — на самом деле — мои, — продолжал стоять на своём Муса.

— Муса имеет право получить такой же мешочек, что и я, — сказал Хасуна Ас-Саб.

Тут Фаиз не колеблясь передал главе клана ещё один мешочек с деньгами. Все были рады такому справедливому решению, и в один голос воскликнули:

— Да пребудет с тобой имя Господне!.. Да пребудет с тобой имя Господне!

Однако Хасуна Ас-Саб задержал в своих руках мешочек, тогда как в глазах одноглазого Мусы появился отчаянный взгляд. Обращаясь к Фаизу, главарь сказал:

— Пора тебе идти к своим родным…

Он обнаружил Халиму, что уже поджидала его возле подвала. Когда ей сообщили новость, она вышла из дома на улицу, словно то был сон, сказка, чудо из чудес. В любом случае, для неё это было невозможное счастье. Она прижала его к груди и разразилась рыданиями, всё повторяя:

— Благодарю тебя, Господи… Благодарю тебя, Господи…

Вся семья воссоединилась после прихода Дия и Ашура. Фаиз расположился в маленькой комнатке, словно алмаз в куче соломы. Он источал свет, надежду, что представляла будущее в полном блеске, настолько пленительным, что ни одному из них и в голову не приходило. Чувства в семье переменились, она стала каким-то новым существом. Фаиз говорил:

— Успеху завидуют. Обо мне будут всякие истории сочинять. Однако на мне греха нет, я невинен, Аллах свидетель…

— Моё сердце верит тебе! — пылко заговорила Халима.

— Что случилось со мной? Если вкратце, то телегу украли, пока я спал. Тогда я запаниковал и решил сбежать. Возможно, это было ошибочное решение, но так уж вышло.

Все взоры были сосредоточены на нём, а их сердца трепетали от восторга, готовые верить. Он продолжил:

— Я скитался несколько дней без работы, потом выручил из беды одного иностранца — это долгая история. Я работал у него прислугой и водителем, защищал его от подонков, которые задевали его, и научился у него искусству вести бизнес. Затем фортуна нежно улыбнулась мне. Удача ведь необходима. Мой лотерейный билет выиграл, и я решил работать на себя. Тогда-то мне и привалило счастье сверх всяких признаний…

Ашур с интересом спросил его:

— А чем ты конкретно занимаешься, братец?

— Это нелегко объяснить. Ты что-нибудь слышал о маклерстве и спекуляции? Отлично. Тут нет никаких лавок и никаких магазинов. Мы заключаем сделки на улице и в кафе. Это сложные дела, мы ещё вернёмся к ним и рассмотрим подробнее, но я не призываю вас участвовать в них со мной в качестве партнёров. Просто у меня есть небольшой ряд запланированных на будущее различных гарантированных проектов…

Лица их зарумянились от восторга и сладостной надежды, и они умоляюще замолчали. Он же продолжил:

— Воля Всевышнего Всемогущего Аллаха состоит в том, чтобы семейство Ан-Наджи вернуло себе свой центральный, высокий статус в обществе.

— Ты имеешь в виду руководство кланом, брат? — шёпотом спросил его Ашур.

Тот засмеялся:

— Нет!.. Нет!.. Я имею в виду богатство и роскошь.

Лицо Дия засияло:

— Так это ещё лучше!

— Эта ничтожная жизнь должна преобразиться: начиная с этого дня мы больше не харафиши, не пастухи и не носильщики! Такова воля Всевышнего, Всемогущего Аллаха…

Мать воскликнула:

— Ты плод моей любви и моих молитв!

Фаиз предельно серьёзно заметил:

— Мы должны подумать о том, что сделать, без всяких колебаний, ведь моя работа требует бесконечных разъездов!

Решительные изменения произошли так же быстро, как меняются четыре сезона. Всего за один день Халима Аль-Барака стала домовладелицей, и не была больше прислугой и продавщицей. Дий перестал работать у медника, а Ашур — у пастуха, и вся семья перебралась во временное жильё — просторную квартиру из четырёх комнат, но самое главное состояло в том, что началось строительство дома для них на пустыре напротив банка ростовщика. Фаиз приобрёл угольную контору, предоставив своим братьям руководить ею. Дий и Ашур уселись в комнате директора, облачившись в просторные кафтаны — абы, источая ароматы мускуса и амбры.

Мечты проникли в реальности, а реальность прочно вошла в мечты. Глаза людей были ослеплены, а взоры невозможно было отвести: надев на себя всю эту роскошную одежду, сменившую ветхие лохмотья, оба брата испытывали замешательство и боязнь вместе с пьянящим счастьем. Они вышли на улицу, будто пускаясь в битву. Их внешний вид привлёк к себе всеобщее внимание. Харафиши и всякий мелкий люд плотно окружил их кольцом. На них полился противоречивый поток насмешек, благословений, шуток, серьёзных замечаний, намёков и поздравлений. Едва занялась заря, как они приобрели высокий статус со всеми его привилегиями, и поселились в центре. Все смирились с приговором, вынесенным судьбой. Сколько же сердец загорелось от зависти, сколько сердец опустошило изумление, сколько сердец захмелело от неопределённых надежд!

Джалиль Аль-Алим, шейх местной мечети, и Юнус Ас-Саис, шейх переулка, стояли, отводя душу в беседе. Глядя на Ашура, Юнус сказал своему собеседнику:

— Говорят, что этот парень похож на своего далёкого предка-тёзку.

— Но между чистым золотом и позолоченной медью есть разница, — ответил ему Джалиль.

Путь, простиравшийся перед ними, преградило одно мрачное препятствие — помолвка с Фатхийей и Шукрийей! Она с самого начала была навязана им обоим. Дий с упрёком спросил мать:

— Почему ты так торопишься, мама?

Халима не знала, что ответить ему. Она не была счастлива из-за этой помолвки, и не питала особого энтузиазма, но ей противело делать что-то, из-за чего потом придётся стыдиться. Набожность и страх разгневать Господа наполняла её сердце.

— Такова наша участь! — пробормотала она.

— Что? — резко спросил он её.

— В пословице говорится: «Берите себе в жёны бедных женщин, и Аллах наделит вас богатством», — смиренно ответила мать.

— Так ведь Аллах уже обогатил нас, прежде чем мы успели жениться.

— А разве раньше эти девушки не были вашим счастьем?

— Это всё забава, — пробормотал Дий с раздражением.

Ашур оставался угрюм и молчалив. Он больше не испытывал счастья из-за этой помолвки, но и ему было неприятно совершать то, чего потом придётся стыдиться. Его сердце — как и у матери — было наполнено страхом перед Господом.

— А как же ты, Ашур? — спросила его Халима.

Он покорно пробормотал:

— Но ведь мы прочитали суру «Аль-Фатиха», поклявшись на Коране…

Дий воскликнул:

— Ну уж нет! То было решение, достойное сожаление, ничего отрадного в нём нет! А раз так — нет и ещё раз нет!

— Делай, что хочешь, но не рассчитывай на меня, — решительным тоном заявила Халима.

Дий Раби Ан-Наджи принимал у себя в гостях шейха переулка Юнуса Ас-Саиса, и попросил того передать его извинения Мухаммаду Аль-Аджалю. Шейх долго рассматривал лицо Дия с его мелкими тонкими чертами и бессмысленной, миловидной бледностью, и сам себе сказал, что этот малый самый настоящий подонок — и внешне, и внутри, однако, умащивая его, вслух произнёс:

— То, что вы делаете, справедливо, и вас никто не упрекнёт в том, разве что какой-нибудь завистник или недоброжелатель.

Скрывая свой стыд, Дий ответил:

— Ничего не поделаешь.

— А Ашур? Что с ним?

Вне себя от гнева Дий сказал:

— Он просто добрый дурак!

Юнус Ас-Саис засмеялся:

— Люди своими языками будут хвалить его, а на деле высмеивать его наивность!

Разрыв помолвки Дием вызвал бурю негодования и издевательств, чему способствовали как настроенные по-доброму — своей же добротой, так и недоброжелатели — своей злостью и завистью. Подлость Дия перевешивала порядочность Ашура, с которой быстро перестали считаться, и на семью предателей обрушился поток проклятий, чья жестокость и эгоизм стали живым примером. Вся их святость таяла в свете преданий о минувшем, чему не нашлось ни одного свидетеля.

Как-то раз мастер Ашур Раби Ан-Наджи проходил по улице, направляясь к угольной конторе, как до него донёсся чей-то грубый зычный голос, что звал его повелительным тоном:

— Ашур!

Молодой человек увидел, что голос тот принадлежит Хасуне Ас-Сабу, главаре клана, что восседал, поджав под себя ноги на кресле в кафе посреди нескольких приспешников, и без промедления подошёл к нему, достойным образом поприветствовав его. Однако главарь клана даже не ответил на приветствие и не пригласил присесть, а вместо этого вызывающе бросил ему:

— Вы — самые подлые из всех Ан-Наджи…

Ашур догадался, что стояла за этими словами, но удивился, почему главарь не излил поток ругательств на его брата. Он понял, что тот просто-напросто испытывает самого сильного члена семьи, гиганта. Тот же час воспользовавшись наставлением матери и своим врождённым хитроумием, он вежливо сказал:

— Да простит Аллах нам наши грехи!

— Вы что-то очень быстро забываете о своём происхождении: о безумцах и проститутках в своём роду. Разве Мухаммад Аль-Аджал не более благородный, чем любой из вас?

Сдерживая свои эмоции, Ашур ответил:

— Он благородный человек, и я вскоре стану членом его семьи…

— Нет!

— Но это же правда.

— Этот порядочный человек отказался делать своих дочерей счастливыми за чужой счёт…

— Но ведь моя помолвка не расторгнута!

— Нет, теперь уже расторгнута — им самим. И я довожу его решение до твоего сведения.

Ашур замолк, нахмурившись, а главарь клана продолжил:

— Вы должны компенсировать ему ущерб.

— Мы сделаем всё, что наш глава сочтёт правильным…

Тяжёлый туман обиды, горечи и сожаления рассеялся. Проходили дни, орошённые счастьем и удачей. Высокое положение Дия и Ашура стало повседневным, вполне привычным делом. Роскошный дом был построен напротив банка ростовщика. Халима Аль-Барака выезжала теперь в двуколке. А Фаиз Раби Ан-Наджи, которому, собственно, и принадлежало всё это богатство и высокое положение, лишь иногда навещал свою семью и инспектировал имущество.

Семья полюбила и покорилась своему новому положению. Сам Ашур был рад в глубине души тому, что помолвка его была разорвана, особенно потому, что на душе его не лежал камнем грех. Он был счастлив своей приятной жизни, а брата Фаиза считал чудом из чудес в их семье, и самым способным из всех. Он страстно поглядывал на красоток, проезжающих мимо в семейных экипажах, и любил красоту так же, как и набожность, как и истинную славу своего рода, наполненную прекрасным и чистым ароматом прошлого. Он заваливал дарами главаря клана и шейха переулка, восстановил местную мечеть и фонтан, поилку для животных и начальную кораническую школу, раздавал милостыню харафишам. Правда, когда дело касалось харафишей, мать говорила ему:

— Не вызывай опасений Хасуны Ас-Саба, лучше предоставь это дело мне: и могу тайком раздать им милостыню.

Ашур согласился, ибо знал, что из памяти главаря бунт харафишей пока так и не стёрся!

Вероятно, Дий был самый счастливый из всех: он от всего сердца алчно любил своё положение. Он наслаждался своим превосходством, сидя в кабинете директора на работе, и негой — в роскошном доме семьи Ан-Наджи, в карете и двуколке. Его интересовала элегантная одежда и редчайшие деликатесы. Он довольствовался самыми лучшими сортами вина, гашиша, опиума и прочих наркотиков, и в глубине души боготворил своего брата Фаиза, как и самых выдающихся представителей своего рода, и неважно, были они героями, или антигероями. Он часто с бахвальством говорил:

— Важнее всего — быть необычным!

Вероятно, самой скромной из всех членов семьи была Халима, но и она наслаждалась богатством и положением. По праздникам она передавала милостыню харафишам, особо отмечая своей добротой мать Фатхийи и Шукрийи, пока та женщина не позабыла причинённого ей зла и не стала ей ближайшей подругой.

Неизвестный голос по-прежнему звал Ашура на площадь перед обителью дервишей послушать их песнопения, также как и на пустырь — то место, где он когда-то пас коз и овец. Его счастье напоминало небо, по краю которого изредка появляется облачко, но иногда эти облака так набегут, что заслоняют собой солнечный лик. В самые счастливые моменты на него внезапно могло накатить какое-то смутное волнение, и всё воодушевление в миг спадало. Он стал задаваться вопросом, чего бы это значило.

Однажды Халима заметила это и сказала:

— До чего же потерян тот человек, рядом с кем нет жены!

Он со скрытым облегчением произнёс:

— Да, это так. Но это ещё далеко не всё!

— А чего ты ещё хочешь, помимо этого? — спросил его Дий.

Ашур поцеловал руку брата, проявляя благодарность ему как внешне, так и внутренне, но про себя отмечал, что унизительное отношение к ним главаря клана засело в нём, словно кинжал. Он не знал, как ему относиться к своему пращуру Ашуру. Его счастью не хватало чего-то очень существенного. Он спрашивал себя:

— Как тревога может завладеть человеком, которого Аллах наградил всеми благами и совершенством?

— Это всё дьявол, сынок.

— Да, вот именно, дьявол, вот только какой?!

Две девушки из старинных родов увлекли Дия и Ашура. Дий посватался к Салме Аль-Хашшаб, дочери владельца конторы, торгующей древесиной, А Ашур попросил руки Азизы, дочери парфюмера — владельца самого крупного в переулке магазина парфюмерии. Фаиз появился на обеих помолвках, пышно разодевшись, подобно царю царей.

Проходили дни, орошённые счастьем и удачей.

И вот однажды ночью Фаиз явился домой, когда его совсем не ждали…

Вся семья собралась в гостиной. Там стоял большой камин из меди, в котором пылали раскалённые угли. Мать перебирала чётки, Ашур курил кальян, а Дий был одурманен гашишем. Снаружи завывал холодный ветер, словно предупреждая о дожде.

Фаиз пришёл домой не в обычный свой час — а он приходил, если приходил вообще, рано утром, демонстрируя всем свою изысканную одежду и двуколку. Все сразу встали, желая поприветствовать его, но очень быстро заметили, что «чудо семейства» смотрит на них как-то вяло, да и на вид он угрюмый. Он уселся на диван, скинул с плеч накидку-абу, несмотря на сильный холод. Мать тревожно спросила его:

— Что с тобой?

— Ничего…, - апатично ответил он.

— Да нет же, что-то с тобой не так, сынок.

— Просто недомогание…

Он замолк, окружённый взглядами со всех сторон. Лицо его стало жёстким: таким оно бывало когда-то прежде, ещё до того, как он взял верх над жизнью.

— Я заварю тебе чаю из семян тмина, — сказала, поднимаясь, Халима.

— И ты поспишь, — добавил Дий.

Он на миг опустил веки, затем сказал:

— Иногда так случается, что человек не может не затосковать по дому…

— Скверная зима в этом году, — заявил Ашур.

— Даже более скверная, чем вы себе представляете.

— А ты ещё трудишься с таким упорством — такое не многие выдержат.

Фаиз как-то смутно повторил:

— Не многие выдержат…

Дий сказал:

— Человек имеет право на отдых…

— Я решил теперь долго отдыхать, — сказал Фаиз смирительным тоном.

Воцарилось молчание. Затем он встал и сказал:

— Я пойду в постель…

И с этими словами он удалился в свою спальню.

Халима со стаканом тминного чая в руках последовала за ним.

Канделябр освещал спальню; Фаиз повалился на постель прямо как был — в одежде.

— Почему ты не снимешь одежду? — спросила его Халима.

Но тут стакан с чаем выпал у неё из рук, и изо рта её донёсся пронзительный крик…

Они стояли, выпучив глаза, в которых застыл взгляд, переполненный замешательством и безумием.

Фаиз лежал на своей кровати с устремлённым в одну точку взором, бессильным, застывшим лицом, словно оно окаменело на целую тысячу лет; левая рука его безвольно свешивалась с края мягкой постели, под которой, на ширазском ковре образовалась лужа крови. На его кафтане цвета тмина валялся кинжал с золотой рукоятью. Дий забегал, лихорадочно ища что-то в запертой комнате: под диваном, кроватью, гардеробе, и крича:

— Это невозможно!.. Что всё это значит?!

— Да объемлет нас помощь господина всех пророков! — хриплым голосом заверещала Халима.

— Цирюльник! — закричал Ашур, и в один миг вылетел из комнаты.

Халима запричитала громким голосом, а Дий закричал:

— Он пока живой!

— Всё кончено! Зачем ты сотворил с собой такое, сыночек?! — вопила Халима.

Вскоре явился цирюльник, за которым следовали Юнус Ас-Саис и шейх Джалиль Аль-Алам, позади них — все члены семейств Аль-Хашшаба и Аль-Аттара.

— Пресвят тот, кто дарует всякому недугу исцеление, — пробормотал цирюльник.

Роскошный особняк был объят бурей безумия.

Ближе к полуночи на место прибыли полицейские, допросившие всех домочадцев и прислугу, и с преувеличенным рвением исследовавшие все возможности.

— Каково, по вашим оценкам, объяснение инцидента? — спросил офицер полиции.

— До вчерашнего дня он был самым счастливым из всех созданий Аллаха, — сказала Халима.

— Знаете ли ли вы что-нибудь о его врагах?

— Нет. Их у него не имелось.

— А чем он занимался?

— Он был бизнесменом, маклером и спекулянтом…

— А где он работал?

— У него не было какого-то определённого места. Но у него имелся дом в Даррасе, близ предгорья.

— А что вам известно о его деловых партнёрах и работниках?

— Совсем ничего.

— Как так?

— Вот так. Не больше и не меньше!

Было объявлено о том, что Фаиз Раби Ан-Наджи покончил с собой по причинам, раскрыть которые следствию пока не удалось. Несмотря на его самоубийство, ему были устроены роскошные похороны, и его захоронили близ могилы Шамс Ад-Дина.

Прошло три дня траура, а семья его по-прежнему пребывала в изумлении и замешательстве, не зная ещё, какая огромная катастрофа надвигается над ней.

Почему Фаиз Раби Ан-Наджи покончил с собой?

Этот вопрос сотрясал сердца всех членов семьи, мучал их переполненные изумлением и печалью умы. Как утверждал шейх переулка Юнус Ас-Саис, власти серьёзно подходили к расследованию и поискам. Но как же так получилось, что они пребывали в невежестве вплоть до последней минуты? Как их могла поразить такая слепота, почему они не видели ни одного луча света? Он подолгу не появлялся и хранил в секрете многие свои дела, и даже его редкие прерывистые визиты домой наполняли сердца его домочадцев ликованием и радостью, а также продолжительной надеждой как на настоящее, так и на будущее. До своего последнего визита он был совсем другим человеком. Что же изменило его? Почему смерть стала его желанной целью и последним прибежищем? Халима вопила:

— Над нами нависло проклятие!

— В чём же секрет его?!.. Я почти уже схожу с ума, — вторил ей Дий.

Ашур сказал:

— Если мы и разгадаем его секрет, он не порадует нас. Люди просто так с собой не кончают…

Мысли обоих братьев сошлись в том, что нужно обследовать дом покойного, дабы постараться раскрыть его секреты, узнать всё о его сделках и источниках его доходов. Власти в этом согласились с ними. То был огромный дом, в котором имелся двор, что простирался до подножия гор. Всеобщие взгляды привлекло множество роскошных комнат, запасы алкоголя и наркотиков, изобилие произведений искусства и дорогой мебели. Но когда открылись сейфы, они оказались абсолютно пусты. Ни договоров, ни писем, ни тетрадей, ни единого гроша. Братья обменялись изумлёнными взглядами. Ашур спросил:

— Что всё это значит?

— Где богатство покойного? — спросил в свою очередь Дий.

— Знаете ли вы что-то новое по делу? — задал Ашур вопрос следователю.

— От нас не ускользнуло ни одной детали истины, — ответил ему тот.

Дий и Ашур вернулись из своего неудачного дознавательного похода совсем сбитыми с толку. Загадка стала ещё более смутной, теперь её окружали бурые тучи. В сердцах их появились дурные предчувствия. Да, по правде говоря, их брат обеспечил им жизнь до того, как ушёл: они оба вместе с матерью получили по завещанию угольную контору и ещё два замечательных дома. Однако как же загадка богатства Фаиза и его собственной загадочной жизни?

— Наверное, он потерял всё своё богатство и покончил с собой, — сказал Дий после долгих раздумий.

— Зачем же ему было убивать себя, если у него ещё оставалась угольная контора и два дома? — возразил ему Ашур.

Дия лишь покачал головой и пробормотал:

— Да кто их знает, этих самоубийц, почему они идут на такое?!

Самоубийство Фаиза стало темой номер один во всех разговорах, что пьяницы вели в баре. Зайн Аль-Албайя, владелец бара, спросил:

— Почему такой человек, как Фаиз, мог покончить с собой?

— Ну уж не только из-за банкротства. Он оставил после себя состояние, которое могло бы сделать его одним из самых богатых людей в переулке, — сказал Юнус Ас-Саис, шейх переулка.

Подстрекательским тоном Зайн Аль-Албайя сказал ему:

— Вы, как представитель власти, должны обладать такой информацией.

Юнусу было тяжело признать свою несостоятельность, и он осторожно заметил:

— Они отыщут всех, кто так или иначе был с ним связан.

— Тут есть другие, более веские причины, нежели банкротство, — с издёвкой сказал Хасуна Ас-Саб, главарь клана.

К нему почтительно повернулись головы всех присутствующих, и он расхохотался:

— Это безумие!.. Безумие в их крови, передающееся по наследству в роду среди мужчин и женщин. Даже их великий святой предок — разве не был он подкидышем и вором?!

Жизнь семьи Ан-Наджи продолжалась: тяжёлая и унылая. По вполне естественной причине их свадьбы были отложены. Дий и Ашур занимались своими ежедневными делами, но в душах их погасла искра творчества и счастья. Халима Аль-Барака заперлась в своём крыле дома, пережёвывая как жвачку свои печали и находя утешение в молитвах…

Однажды вечером, — а дело было зимой, когда мороз по-прежнему бил своим жгучим хлыстом переулок, к ним домой пришёл шейх Юнус Ас-Саис с полицейским инспектором и несколькими детективами. Полицейский чиновник и детективы расположились вместе с семейством в гостиной, и тут же инспектор спросил:

— Кому принадлежит угольная контора и оба дома?

— Они принадлежали покойному, но мы унаследовали их от него, — ответил ему Дий.

— Дайте мне документы на собственность.

Дий ушёл и вернулся с серебряным сундучком средних размеров в руках, и инспектор принялся изучать документы, затем перевёл глаза с Халима на её сыновей и сказал:

— Всё это принадлежит другим…

Никто не понял значения его слов, а лица их не отражали никаких эмоций.

— Всё, чем вы обладаете: торговля и недвижимость — принадлежит другим. Это никогда не было собственностью Фаиза, а значит, и у вас нет никаких прав на это, — сказал шейх Юнус.

— Что всё это значит? — закричал Дий.

— Всё по воле Аллаха. А вы должны немедленно освободить контору и оба дома…

— Тут, вне всяких сомнений, есть какая-то ошибка!

— Фаиз всё продал, а новый владелец предоставил купчую — там всё верно, и нет никаких сомнений.

— Это правда — то, что он говорит? — спросил Ашур в замешательстве.

Инспектор медленно, но вместе с тем решительно ответил ему:

— Мы пришли сюда в такой час не для того, чтобы шутки шутить…

— Это же уму непостижимо…

— Однако это правда, и в том не приходится сомневаться.

— Тогда где же деньги от продажи? — спросил в ужасе Дий.

— О том ведает только Аллах, да тот самоубийца…

Инспектор на некоторое время умолк, а затем добавил:

— Может быть, это была только фиктивная продажа, а сделка совершена в ходе безумного пари. Расследование идёт по его грязным следам!

— Это уму непостижимо! — заявил Дий.

— Это преступление, и зовётся оно кражей, — сказал Ашур.

— Тогда почему он покончил с собой, вместо того, чтобы заявить, что его обокрали? — спросил инспектор.

— Речь идёт о преступлении, господин инспектор.

— Даже о целой серии преступлений!.. Однако сначала необходимо провести расследование.

Угнетённая, с подрезанными крыльями, семья оставалась в ожидании, словно над ней навис смертный приговор. Инспектор повторил:

— Целая серия преступлений… Отвратительных преступлений…. Пройдёмте с нами…

— Куда? — спросила Халима с дрожью в голосе.

— В участок…

— Нужно же завершить расследование, — льстивым тоном произнёс шейх Юнус.

— Мы что — обвиняемые? — спросил Ашур.

Инспектор решительно ответил:

— Будь терпелив. Только терпение даётся от Аллаха…

Расследование оказалось длительным и изнуряющим. А для его проведения всё семейство провело в заключении в полицейском участке целую неделю. Но в итоге благодаря доказательствам и свидетельским показаниям было установлено, что между ними и таинственными делами Фаиза вне дома не было никакой связи. Невиновность их была доказана, а раз так, то их отпустили на свободу, и все трое вернулись в свой переулок, охваченные стыдом и позором, от которых нигде не скрыться.

Факты опережали их, словно гнилостный запах: и млад, и стар, и друг, и враг — все уже знали о том, что Фаиз начал свои авантюры с продажи украденной повозки, затем вложил эти деньги в публичный дом, азартные игры и наркотики! Он сам играл в азартные игры на свои вымышленные капиталы, и в случае проигрыша заманивал кредитора с помощью шлюх и наркотиков к себе, затем убивал его и овладевал его деньгами, после чего предавал его земле во дворе собственного дома. Во время последней такой авантюры он проиграл всё, что у него было: был вынужден поставить на кон всё, заключив поддельный договор купли-продажи, и также проиграл. Он не смог убить кредитора, который сбежал, прихватив его деньги. Оставшись ни с чем, когда его тайна грозила со скандалом раскрыться, Фаиз покончил с собой. Полицейские получили письмо от одного неизвестного — вероятно, от одного из партнёров покойного, — которое и вывело полицию на след преступлений и погребённых в земле жертв, раскрыв всю тайну. Так открылась наконец завеса над ужасной тайной Фаиза, его успехов и самоубийства!

Все трое вернулись в свой переулок, охваченные стыдом и позором, от которых нигде не скрыться. Их история стала просто находкой для всех любителей позлорадствовать и порадоваться чужому несчастью. А такие как Ас-Саб, Аль-Албайя и Аль-Аджам лишь подливали масла в огонь. Изо всех ртов от сильной ненависти на них потоками извергались плевки, а руки не скупились на пощёчины, пока они не сбежали к старинной арке, откуда по проходу прошли на кладбище, где и обосновались.

Шейх местной мечети — Джалиль — хотел выступить их заступником, и сказал:

— Не обременяйте их тяжестью грехов, которые они не совершали…

— Заткнись, неверный, а не то я подвешу тебя, размотав твой собственный тюрбан! — заорал на него Хасуна Ас-Саб.

А семейства Аль-Хашшаб и Аль-Аттар были первыми, кто отрёкся от них…

Изгнанники поселились в комнате скорбящих при склепе на могиле Шамс Ад-Дина. В кармане у них было лишь несколько мелких пиастров, а в сердцах — новые горести, заставившие их позабыть про смерть близкого человека и банкротство. Глаза их были сухими, окаменевшими — даже у Халимы Аль-Бараки. Они сидели рядышком, прижавшись друг к другу, в чём находили спасение, согреваясь от тепла тел и ощущая общий пульс сердец своих. Зимние ветра свирепо завывали среди надгробных камней на могилах. Тут Дий вдруг воскликнул:

— Вот ведь собаки!

— Лучше подумаем о нас самих, о нашем положении, — попросила Халима.

Дий с горечью и сарказмом заметил:

— Нам остаётся работать только могильщиками.

— Жить рядом с покойниками и то лучше, — сказала мать.

— Неужели мы и впрямь обречены покинуть свой родной переулок? — в изумлении спросил Ашур.

— Вот и возвращайся, чтобы снова умываться их плевками, — сказал ему брат.

— Мы будем жить своей жизнью в любом случае! — вызывающе бросил ему Ашур.

— Так давайте снова заниматься попрошайничеством!

А зимние ветра свирепо завывали среди надгробных камней на могилах…

На следующий день их ожидали новые горести, вступившие уже в другую фазу, что отличалась покоем и депрессией.

— У нас нет времени, которое можно было бы потерять, — сказала Халима Аль-Барака.

Её слова Дий истолковал так, что у них нет теперь ни времени, ни денег, ни друзей, вообще ничего.

— А куда нам идти? — спросила она саму себя.

— Землям Аллаха нет ни края, ни предела, — заверил её Дий.

— Давайте лучше останемся тут, на кладбище, — предложил Ашур, — это недалеко от нашего переулка, поживём тут, пока нам не разрешат вернуться…

Дий с издёвкой сказал:

— Вернуться?!

— Ну да. Должны же мы когда-нибудь вернуться домой. Более того, жить мы можем лишь в своём родном переулке.

— Давайте останемся здесь хоть на некоторое время, — уладила их спор Халима.

— Я не спал вчера ночью, всё раздумывал, так что даже мёртвые, наверное, услышали пульсацию моих мыслей, и принял решение, — сказал Дий.

— Какое?

— Что здесь я не останусь.

Мать сделала непонимающий вид и сказала:

— Что до меня, то я снова вернусь к прежнему занятию в предместьях квартала, где-нибудь подальше от переулка…

— А я станут торговать фруктами, — предложил Ашур.

Дия раздражало то, что они проигнорировали его мнение, и снова подчеркнул:

— А я уйду, даже если буду вынужден покинуть вас.

— Куда? — спросила его мать. — Что ты будешь делать?

Всё ещё злой, он продолжил:

— Не знаю. Но я попытаю удачу…

— Как это сделал тот, другой? — спросила она грустно.

— Ну уже нет! — упорно воскликнул он. — Есть и другие пути…

— Приведи пример.

— Я же не пророк…

— Останься с нами, — мягко предложил ему Ашур. — Мы сейчас как никогда нужны друг другу.

— Нет. Таков уж удел…

Дий простился с матерью и братом и ушёл. Глаза Халимы были мокрые от слёз, когда она прощалась с ним, но места для печали просто не было. Они с Ашуром были вынуждены вести страдальческую, суровую жизнь. Она торговала опять вареньем и маринадами, словно нищенка, а Ашур таскал на своих гигантских плечах фрукты на продажу. Они словно взяли на себя обязательство терпеливо всё сносить, сторониться жалоб и сетований и не копаться в воспоминаниях о прошлом. Однако прошлое это не было вырвано с корнем из их душ с воспоминаниями о том их доме с несколькими флигелями, о безоблачной жизни, роскошной повозке, директорском кабинете, воспоминаниями о просторном кафтане, янтарных чётках, ароматах мускуса и амбры, прекрасных разговорах. Об Азизе Аль-Аттаре с её вуалью и приятной улыбкой на лице, льстивом обхождении Юнуса Ас-Саиса, его памятных словах по утрам: «Доброго вам утра, и да пошлёт вам Аллах счастья, о обладатели света на челе своём!» Ох, Фаиз, что же ты сделал с собой и с нами?! Даже безумец Джалаль — и тот не убивал людей и не закапывал потом их трупы в земле. Что за проклятие такое, преследующее потомков святого чудотворца?!

С течением времени Ашур стал без устали проводить время на пустыре, где пас скот, где когда-то нашёл убежище и обрёл блаженство его пращур. Он любил его и был верен его завету, поклонялся его добрым делам и силе. Разве подобно ему он сам не любит добро и не обладает силой? И что они оба сделали с этой силой и добром? Если говорить о его предке, то он использовал её, творя чудеса. Он же — продавал огурцы и финики!

По ночам он беспрестанно ходил на площадь перед дервишской обителью, завернувшись во тьму, ведомый по пути светом звёзд. Его взгляд блуждал среди силуэтов тутовых деревьев и старинной стены. Он присаживался на месте всех потомков семейства Ан-Наджи и прислушивался к пению. Разве не заботит этих божьих людей то, что выпало на долю созданий Аллаха? Тогда когда же они раскроют свои двери или разрушат стены? Ему хотелось задать им вопрос о том, почему Фаиз совершил все те преступления. И до каких пор их переулок будет оставаться в столь тяжком и униженном положении? Почему наслаждаются только эгоисты и злодеи, а все любящие и доброжелательные остаются ни с чем? И почему харафиши объяты сном?

А песнопения меж тем наполняли воздух вокруг:

Халима отмечала про себя, что разум Ашура постоянно чем-то отвлечён, а сам он рассеян. Интересно, о чём он там всё мечтает? Можно ли постоянно вести жизнь в мучениях, без единого дуновения свежего прохладного ветерка? Она участливо спросила его:

— Что тебя так заботит, Ашур?

Он не ответил, и она добавила:

— Не лучше ли нам будет найти тебе жену, что развеет твоё одиночество?

Он, улыбаясь, произнёс:

— Ломоть хлеба — и тот нам достаётся с превеликим трудом…

— Тогда что так омрачает твою безмятежность?

— Ничего, мама, — ответил он честно.

Она поверила ему, однако что же так занимало его разум?… Где-то в недрах его души подспудно велась целая неведомая жизнь, поэтому она испытывала ревность и боязнь.

И вот однажды ночью тайны стали давить на него. На дворе стояла уже весна, и было приятно сидеть под открытым небом, а не в четырёх стенах гробницы. Небо расстилалось над ним с бесконечными мириадами звёзд. Они ели с матерью на ужин молочную сыворотку с огурцами. Ашур сказал:

— Я иногда спрашиваю себя: а что, интересно, поделывает сейчас Дий?

— Он полностью забыл про нас, — горестно вздохнув, пробормотала Халима.

Ашур умолк, и единственными звуками оставались лишь поглощение им пищи, да лай собак на подступах к кладбищу. Затем он заговорил снова:

— Я опасаюсь, как бы он не пошёл по стопам Фаиза…

Мать протестующе ответила:

— Покойный преподал нам такой урок, которого мы никогда теперь не забудем…

— Мама, но ведь мы всегда забываем…

— Так вот что так терзает тебя?

В бледном свете месяца он лишь склонил голову в знак согласия, и снова задался вопросом:

— Почему Фаиз докатился до такого? И отчего сошёл с ума наш предок Джалаль? Почему Хасуна Ас-Саб желает растерзать нас?

— Разве у нас недостаточно забот, помимо всего этого?

— Это и есть единственная забота, как звено в бесконечном круге.

Халима взмолилась о пощаде к Господу богу, добавив:

— Это всё шайтан!

— Да, конечно. Но почему тогда он с такой лёгкостью искушает нас?

— Он бессилен перед верующими…

Он снова замолчал, закончив есть и принявшись курить подслащенный мёдом табак из трубки. Лай собак усилился, перейдя почти на вой. Тут Ашур внезапно сказал:

— Вот моё мнение: шайтан может незаметно подкрасться к нам, используя наши слабые места.

При этих словах его она попросила помощи у Аллаха от шайтана, побиваемого камнями, и Ашур продолжил свою мысль:

— Так вот, моё мнение таково, что две наши страсти делают нас ещё слабее: это страсть к деньгам и страсть повелевать над другими…

— Возможно, это одно и то же, — пробормотала Халима.

— Да, наверное. Деньги и власть…

— Даже завет твоего предка выродился из-за этого.

— Моего предка! — смутно воскликнул он.

Она вопросительно поглядела на него, и он спросил её в свою очередь:

— В чём был его недостаток?

— Недостаток?!

— Я имею в виду, почему он пошёл на попятную?

— В том не было его вины.

— Конечно, — пробормотал он поспешно.

Однако он продолжал в тайне спрашивать себя, в чём же был недостаток его предка, что сорвало его благородные усилия после его кончины или, вернее, после кончины Шамс Ад-Дина? Если имелась ошибка, должно же существовать и благоразумие. И если это благоразумие уже было найдено единожды, что мешало отыскать его вновь? А если рецидив и произошёл, то мы вполне могли бы гарантировать себе жизнь, не знающую затем таких срывов. Халима прервала его размышления своим вопросом:

— Разве не предостаточно у тебя забот и так?!

Но нет. Его не устраивали одни лишь насущные заботы. Да и как быть довольным тому, кто по часу каждый день предавался одному и тому же занятию — сидеть на пустыре, а ещё по часу-два — сидеть на площади перед обителью?! Как быть довольным тому, в груди которого постоянно скрывалась тлеющая головешка?! Как быть довольным тому, кого будили по ночам разноцветные сны? Как быть довольным тому, кто был по-прежнему уверен, что его единственным предком был Ашур Ан-Наджи?!

Он начертал себе путь на песке пустыря. В свете звёзд на площади у обители он вообразил его себе. Это спасало его и во время дневных странствий, и во время сна, пока не воплотилось в реальность — такую же прочную, сильную и величественную, как и древняя стена обители.

Он проводил время, никуда не торопясь, на базаре в Даррасе. Именно здесь бродяжничали многие харафиши их квартала, поэтому-то он и сторонился этих мест. И поэтому же он и сам теперь стал приходить сюда. И сейчас, продавая огурцы, он как раз проходил мимо небольшой группки харафишей, нараспев зазывая покупателей. И тут же некоторые узнали его и выкрикнули:

— Это же мастер Ашур!

Другой голос насмешливо заметил:

— Да, брат кровопийцы, что продаёт тут огурцы!

Он подошёл к ним с приветливой улыбкой на грубом лице. Протянув руку, он сказал:

— Вы тоже откажетесь пожать мою руку, как и остальные?

Но они тепло обняли его, и кто-то произнёс:

— Да будут они прокляты…

— Мы видели от тебя только благо, — изрёк ещё один.

— А как поживает твоя добрая матушка?

— После того, как я повидал вас, мой дух-странник наконец-то вернулся к себе домой.

Он провёл в их компании целый час — счастливый, полный нежности и ликования. И начиная с этого дня, он постоянно захаживал на базар в Даррасе.

Встреча с харафишами зажгла огонь во всём его существе. Его жизненные силы собрались воедино, а сердце стучало так, что вот-вот вспорхнёт и вылетит наружу из своих стен. Он не мог уснуть, взволнованный этой внутренней силой. Он бросил вызов неизвестности, как когда-то сделал Фаиз, и как сейчас делает Дий, однако пошёл иным путём, направив взгляд на более далёкие горизонты. Он стол лицом к лицу перед неизвестным, пожимал ему руку и бросался в его объятия. Словно на роду его было написано участвовать в авантюрах и рисках, оседлать невозможное. Он носил в себе удивительный секрет, отвергал покой и безопасность и любил смерть и потусторонний мир. Во сне он увидел человека, который, — как он был уверен, — был Ашуром Ан-Наджи. И хотя тот и улыбался, но с явным упрёком спросил его:

— Моими или твоими руками?

Он повторил свой вопрос дважды, и Ашур обнаружил, что отвечает ему, словно поняв, о чём его спрашивают:

— Моими.

Всё также улыбаясь, Ашур Ан-Наджи скрылся из виду в гневе, оставив после себя пустоту.

Пробудившись ото сна, Ашур спросил себя, что подразумевал своим вопросом его предок, и что — он своим ответом. Он долго ещё пребывал в замешательстве, однако сердце его наполнилось воодушевлением от оптимизма и новых свершений.

В тот же день на базаре в Даррасе он задал вопрос харафишам:

— Что вернёт наш переулок к прежней счастливой эпохе?

Множество голосов ответили ему:

— Возвращение Ашура Ан-Наджи!

— А разве мёртвые возвращаются? — спросил он с улыбкой.

Кто-то захохотал и ответил:

— Конечно.

— Живы только те, которые живут на этом свете, — твёрдо заявил он.

— Мы-то живы, вот только нет у нас жизни…

— Чего вам не хватает? — спросил он.

— Хлеба…

— Нет, власти! — сказал сам Ашур.

— Хлеб заполучить легче.

— Нет!

— Вот ты — гигант, силач. Претендуешь ли ты на то, чтобы самому стать главарём клана? — спросил его один из харафишей.

— А потом стать таким, какими стали Вахид, Джалаль и Самаха! — сказал другой.

— Или быть убитым, подобно Фатх Аль-Бабу…

— Даже если я и стану праведным вождём, что в том хорошего? — спросил Ашур.

— Мы будем счастливы под твоим покровительством.

— Ты останешься праведником не более часа, — сказал кто-то.

— Если даже вы будете счастливы под моим покровительством, что будет после меня? — спросил их Ашур.

— Все опять примутся за своё.

— Мы никому не доверяем, даже тебе! — сказал один из харафишей.

— Мудрые слова, — улыбнулся в ответ Ашур.

Харафиши расхохотались, и Ашур продолжил:

— Но себе-то вы доверяете!

— Но какой от нас толк?

Тут Ашур заинтересованно спросил:

— А вы сохраните одну тайну?

— Сохраним, ради твоих красивых глаз.

— Я видел один удивительный сон, — сказал Ашур на полном серьёзе. — Я видел, как вы несёте в руках дубинки.

Они долго ещё хохотали над этими словами, а потом один из харафишей, указав пальцем на Ашура, сказал:

— Этот человек сумасшедший, бесспорно, и поэтому-то я его так люблю…

Однажды кто-то постучал в дверь комнаты скорбящих. Ашур сидел рядом с матерью после ужина, завернувшись в одеяло и спасаясь от пронизывающей зимней стужи. Ашур открыл дверь и в свете лампы увидел знакомое лицо, тут же воскликнув:

— Дий, брат мой!

Халима Аль-Барака подскочила и прижала его к груди своей. Несколько минут просто растворились в теплоте объятий, затем они пришли в себя и уселись на тонкий тюфяк, обмениваясь взглядами. На Дие был тёмный кафтан, зелёные сапоги и украшенная вышивкой шапочка на голове. Было очевидно, что он воплощал собой цветущее здоровье и благополучие. Сердце Ашура сжалось от тяжёлых предчувствий. А Халима скрыла свои подозрения за маской улыбки и нежности. Дий нарушил наступившую было паузу и сказал:

— Как же давно это было!

И, сам засмеявшись собственным словам, добавил:

— И в то же время совсем недавно!

— Ты совсем забыл про нас, Дий, — пробормотала с выступившими на глазах слезами Халима Аль-Барака.

Тоном, в котором внешне были слышны сетования, но в глубине таился триумф, Дий ответил:

— Жизнь оказалась намного тяжелее того, что только можно представить себе.

Когда пришло время заговорить о настоящем, Халима и Ашур стушевались, воздерживаясь начинать эту тему. Его образ напомнил им о том, другом образе из прошлого, который не стёрся из памяти, и их охватило тайное волнение. Дий прочитал их мысли и сказал:

— Аллах в конце концов взял нас за руку.

— Слава тебе, Господи, — пробормотала Халима, чтобы нарушить молчание.

Она пытливо посмотрела на него.

— На сегодняшний день я являюсь директором самого крупного отеля в Булаке, — спокойно сказал он.

Он поглядел на Ашура и весело спросил:

— И что ты об этом думаешь?

— Великолепно, — безжизненным голосом ответил тот.

— Я читаю мысли, что вертятся у тебя в голове.

— Разве это не сенсация?

— Да, но это вполне обычное дело. И оно в корне отличается от той катастрофы, что постигла нашего покойного брата…

— Именно этого я и ожидаю.

— Я работал в отеле гарсоном, затем — клерком, благодаря тому, что умею читать и писать, и наконец между мной и дочерью хозяина зародились нежные чувства…

Он ненадолго замолчал, чтобы его слова проникли в их сознание, затем продолжил:

— Я боялся попросить её руки у отца — ведь тогда я всё потерял бы. Но тут он скончался, и мы поженились, а я стал владельцем и нынешним директором отеля.

— Пусть Аллах дарует тебе успех…, - пробормотала мать.

Он пристально посмотрел на Ашура, потом спросил его:

— У тебя закрались сомнения в моих словах?

— Нет, ничуть…

— Трагедия Фаиза никак не хочет стираться из вашей памяти.

— Её никогда не сотрёшь.

— Я пробил себе в жизни иной путь.

— Ну и слава богу.

— Ты веришь мне?

— Да.

— Когда этот мир принял меня в свои объятия, я тут же вспомнил о матери и брате! — горделиво сказал Дий.

— Да хранит тебя Аллах, — сказала Халима Аль-Барака.

— Вот почему я никогда не отказывался от этой старой мечты.

— Старой мечты? — спросил Ашур.

— Вернуться в наш переулок, восстановить наш прежний статус и вместо плевков в лицо получать приветствия в свой адрес.

— Избавься от своей мечты, брат, — решительно сказал ему Ашур.

— Правда? Чего ты боишься? Сила денег способно творить чудеса.

— Мы лишились истинного уважения, ещё будучи богатыми.

— А что такое истинное уважение? — спросил он с обидой.

Должен ли Ашур раскрыть ему и свою мечту? Но он совсем не был уверен в нём.

Он мог найти взаимопонимание среди харафишей, но с этим удачливым и безрассудным человеком — нет.

— Это — то, что мы утратили очень давно, — произнёс он с нотками сожаления.

Дий лишь равнодушно пожал плечами и раздражённо бросил ему:

— В любом случае, пришло время вам попрощаться с такой жизнью среди покойников.

— Ну нет, — твёрдо заявил Ашур.

— Нет? Ты что это, отвергаешь мою помощь?

— Да.

— Это же чистое безумие.

— Эти деньги принадлежат твоей жене, и нас это никоим образом не касается.

— Ты ранишь меня.

— Извини, Дий. Оставь всё так, как есть.

— Ты всё-ещё относишься ко мне с подозрением…

— Совсем нет. Я убеждён, что был абсолютно прям и откровенен.

— Я не оставлю мать, — сказал он в раздражении.

— Ты хороший парень, сынок, но я и сама не оставлю твоего брата одного, — поспешила заявить Халима Аль-Барака.

— И ты тоже подозреваешь меня?

— Упаси боже, но я не брошу его, и пусть всё идёт своим чередом.

— И до каких пор вы будете жить здесь, на кладбище, среди покойников?!

— Мы уже не так бедны, как раньше. И положение наше становится всё лучше день ото дня.

— Сейчас я в состоянии вернуть вам почёт и уважение в родном переулке, — резко заявил он.

— Пусть всё идёт своим чередом, — продолжала умолять Халима Аль-Барака.

Дий склонил голову, пробормотав:

— Какое разочарование!

После ухода Дия Халима сказала:

— Мы плохо обошлись с ним, Ашур.

— Ничего не поделаешь, — упорно ответил тот.

— Ты не поверил его словам?

— Нет.

— А я верю ему.

— Я уверен, что он сбился с пути.

— Кто же не извлечёт урок после той трагедии, что стряслась с Фаизом?

— Мы. Вся история нашей семьи — это бесконечная череда отклонений с правильного пути, бедствий, напрасных уроков…

— Да, но я ему верю…

— Как знаешь…

Она немного подумала, а потом спросила:

— А как же твой секрет — ты не доверил его ему?

— Нет. Он не верит в то, во что верю я, — выразил сожаление Ашур.

— А возможно ли, чтобы он присоединился к вам?

— Нет. Он не верит в то, во что верю я, — спокойно повторил Ашур.

Да, и впрямь Дий явился в неподходящее время, — когда Ашур уже был готов сделать после продолжительных страданий решающий шаг.

Однажды, когда переулок жил своей привычной, унылой жизнью, а зима следовала к концу, из-под арки вышел человек: обладатель гигантской фигуры, щеголявший в синей рубахе-джильбабе, кофейного цвета шапочке и с дубинкой в руке. Он шёл уверенно и спокойно, будто возвратился после часового, а не многолетнего отсутствия. Первым, кто увидел его, был Мухаммад Аль-Аджал, и в замешательстве отвёл глаза, пробормотав:

— Кто это?! Ашур?!

Ашур медленно приветствовал его словами:

— Мир вам, дядюшка Мухаммад.

На него тут же отовсюду устремились удивлённые взгляды: из лавок, открытых окон, всех уголков переулка. Но он не удостоил своим вниманием никого, направившись прямиком в кафе. Хасуна Ас-Саба сидел там на своём кресле, поджав под себя ноги, с краю от него расположились Юнус Ас-Саис, шейх переулка, а также шейх местной мечети, Джалиль Аль-Алам. Ашур вошёл в кафе, и глаза всех присутствующих в изумлении воззрились на него. Сам же он прошёл в уголок со словами:

— Мир вам!

Ответа на приветствие он не услышал. Стало ясно, что главарь клана ожидал от него индивидуального приветствия, сопровождаемого примирительным заискиванием, однако тот прошёл к своему месту, не обратив на него внимания, и сел. Присутствующие тут же стали ждать поворота событий. Ас-Саба не вытерпел и грубо спросил:

— Что вернуло тебя сюда, парень?

Тот выдержанно отвечал:

— Когда-нибудь человек должен вернуться в свои родные места…

— Но тебя изгнали отсюда, отвергли и прокляли! — заорал Ас-Саба.

Со спокойной уверенностью Ашур ответил:

— То была несправедливость, а любой несправедливости должен когда-то прийти конец.

— Подойти к нашему главарю и попроси у него прощения, — вмешался тут же шейх Джалиль.

— Я пришёл сюда не за тем, чтобы просить прощения, — холодно сказал Ашур.

— Мы не знали, что ты такой высокомерный и бессовестный, — закричал Юнус Ас-Саис.

— Ты был искренен в своих словах, — саркастически сказал Ашур.

Тут Хасуна Ас-Саба раздвинул скрещенные ноги и поставил их на пол, заявив предупреждающим тоном:

— На что ты полагался, возвращаясь сюда, если не на моё прощение?

— Я полагался лишь на Всемогущего Аллаха.

— Убирайся отсюда подобру-поздорову, пока ноги носят, или тебя вынесут но носилках! — взревел Ас-Саба.

Ашур поднялся, сжав в руках дубинку. Мальчик-гарсон бросился наружу, зовя на подмогу членов клана. Остальные бросились за ним вслед в страхе. Ас-Саба вцепился в свою дубинку, и обе дубинки обрушились друг на друга с яростной силой, от которой рушатся стены. Завязалось беспощадное, жесточайшее сражение.

Члены клана подходили к кафе со всех уголков переулка. Люди же попрятались, заперев лавки и заполнив собой все окна и балконы.

Тут случилось нечто неожиданное, потрясшее весь переулок, словно землетрясение: с развалин и тупиков хлынули харафиши, крича, размахивая попавшимися под руку кирпичами, кусками дерева, стульями, палками. Они устремились вперёд, подобно селю, и накинулись на людей Ас-Саба, застигнутых врасплох, и вынужденных перейти с нападения на оборону. Ашур ударил главаря клана по руке, и тот выпустил дубинку, которая свалилась на землю. В этот момент Ашур атаковал его и сцепил в кольцо своими руками, сжав так, что у того хрустнули кости, затем поднял его над головой и швырнул в переулок, где тот приземлился, потеряв сознание и достоинство.

Харафиши окружили бандитов из клана, осыпая их ливнем ударов палок и кирпичей. Повезло тем счастливчикам, которые успели сбежать. Менее чем через час во всём переулке остались лишь группа харафишей, да Ашур.

По количеству участников битвы в переулке последняя никогда ещё не имела прецедентов. Большинство населения — харафиши — оказались сокрушительной силой. Они внезапно объединились, и завладев дубинками, бросились в дома, особняки, конторы, лавки, словно землетрясение. Нить, удерживающая на месте вещи, была порвана, и отныне всё стало дозволено. Руководство кланом вернулось в руки семейства Ан-Наджи, к опасному гиганту, который впервые сформировал свой клан из большинства населения переулка. Ожидаемой анархии не последовало; харафиши объединились вокруг своего вождя преданно и послушно. Он же возвышался среди них, подобно внушительному зданию. Взгляд в его глазах внушал им мысли о созидании, а не о разрушении.

Ночью у Ашура собрались Юнус Ас-Саис и Джалиль Аль-Алам. Они пребывали в явном волнении. Шейх переулка заявил:

— Обычно не требуется вмешательства полиции в таких случаях…

— А сколько преступлений творилось у вас под носом? — раздражённо спросил его Ашур, — и все они требовали вмешательства полиции.

— Простите нас, вам лучше всех известны обстоятельства, в которых мы находимся, — пылко сказал шейх. Мне хотелось бы напомнить вам, что вы одержали победу благодаря тем людям, и уже завтра будете зависимы от их милости.

— Никто не будет зависеть от милости других, — уверенно заявил Ашур.

— Всё, что сдерживало их в прошлом, — это разобщённость и слабость, — нетерпеливо сказал ему шейх Джалиль Аль-Алам.

— Я знаю их лучше вас, — ещё более уверенно произнёс Ашур, — я долго жил бок о бок с ними на пустыре. Справедливость — лучшее лекарство от всех недугов…

— А что станется с богатыми и знатными людьми? — после некоторых колебаний спросил шейх Юнус Ас-Саис.

Ашур неистово и ясно заявил:

— Моя любовь к справедливости больше любви к харафишам, и больше, чем ненависть к знати…

Ашур Раби Ан-Наджи не медля ни часа, приступил к осуществлению своей мечты — той самой мечты, что привлекла харафишей на его сторону. Он долго наставлял их на пустыре, давая им пояснения, превратив их из голытьбы, карманников и попрошаек в самых великих членов клана, которых только знал переулок.

Он быстро уровнял в правах и обращении знать и харафишей, и наложил на богачей тяжёлое налоговое бремя, так что жизнь в переулке стала для них невыносимой, и они переселились в отдалённые кварталы, не знавшие ни вождей, ни кланов. Ашур установил для харафишей две обязанности: учить своих детей быть членами клана, чтобы сила их однажды не сошла на нет, и ими не завладели подлость и авантюризм, и жить, обеспечивая себя своими руками — ремеслом или трудом, которые он устроил им за счёт отчислений для клана. Он начал с себя: торговал фруктами и поселился вместе с матерью в маленькой квартирке. Таким образом, он воскресил эпоху предельно сильного и непорочного клана. Шейх Джалиль Аль-Алам не мог не похвалить его публично за добрые намерения и справедливость. Так же сделал и Юнус Ас-Саис. Однако Ашур испытывал внутренние сомнения насчёт них обоих: у него были подозрения, что они скорбят по тем дарам, что незаметно получали от знати, или при распределении отчислений, существовавших ещё при беглых членах клана.

Шейху Джалилю Аль-Аламу пришлось покинуть переулок, и на его место Ашур поставил шейха Ахмада Бараката. А шейху Юнусу Ас-Саису, назначенному ещё раньше властями, было невмоготу перебраться в другое место, и сидя в одиночестве в своей лавке, он приговаривал:

— В переулке остался один лишь мусор!

Он доверился Зайну Аль-Албайе, владельцу бара, с которым делился наболевшим, и тот в тревоге спрашивал его:

— До каких ещё пор продлится такое?

— Пока есть этот дикарь, надежды на изменения в жизни нет…, - отвечал ему Юнус Ас-Саис.

И, продолжая вздыхать, добавил:

— Не сомневаюсь, что такие же люди во времена его пращуров отводили душу так же, как и мы сейчас. Так что потерпите, ведь терпение — от Аллаха…

Ашур обновил местную мечеть, фонтан, поилку для скота и начальную кораническую школу, а также построил новую школу, чтобы вместить детей харафишей. Затем он приступил к делу, которое никто ещё до него не решался сделать: договорился с подрядчиком о сносе минарета Джалаля. Его предшественников удерживал от этого страх разгневать обитавших там злых духов, однако новый вождь клана не опасался злых духов, он сам своей гигантской фигурой возвышался в переулке, подобно минарету, устанавливая при этом справедливость, непорочность и уверенность. Он не бросал первым вызова главам других кланов, но мог проучить тех, кто осмеливался бросить вызов ему, делая то назидательным уроком, и потому власть и господство были уготованы ему без боя.

Халима Аль-Барака была уверена, что ему пришло время подумать и о себе самом. К нему прибыл его счастливый брат — Дий, намеренный вернуть себе угольную контору и стать знатным господином, пользуясь покровительством своего брата — главаря клана, однако не встретил от последнего никакого поощрения, и был вынужден остаться при своём отеле. Халима предложила Ашуру жениться:

— В нашем переулке пока ещё остались знатные добрые люди, которые не злоупотребили своим богатством…

Ашур с огромным негодованием вспомнил семейства Аль-Хашшабов и Аль-Аттаров, и сказал матери:

— Мама, я чувствую, что вы стремитесь к лучшей жизни, чем та, что есть сейчас.

— Несправедливо ты поступаешь, что так угнетаешь себя, — искренне сказала она.

Протестующим тоном он ответил:

— Нет!

Он резко проговорил это, но в словах его было не столько истинное несогласие с ней, а скорее желание скрыть свою слабость, которую он иногда обнаруживал в тайниках своей души. Как же он иногда жаждал жизни в достатке и величии! Как мечтал о доме и милой жене! Вот почему он ответил так резко, но без агрессии:

— Я не стану разрушать собственными руками самое величественное здание из тех, что сооружены в переулке!

Он упорно стоял на своём, утверждая, что его отказ проистекал изнутри, а не из-за опаски со стороны харафишей: он хотел превзойти своего пращура. Тот полагался на себя, тогда как сделал харафишей несокрушимой силой. Его предок преклонился однажды перед своей страстью, он же удержится, подобно древней стене обители. И он снова резко произнёс:

— Нет!

То была его самая великая победа: победа над самим собой. Он взял в жёны Бахийю, дочь Адалат, парикмахерши, увидев её и наведя со своей стороны справки о ней. Когда минарет Джалаля был вырван с корнем, в переулке устроили вечер с музыкой и плясками, а после полуночи Ашур отправился к дервишской обители, чтобы побыть одному в свете звёзд, в пространстве песнопений. Он уселся на землю, скрестив ноги и отдавшись чувству довольства и нежности ночного воздуха. Редкий миг в жизни, показывающий ясный свет, без стенаний тела и разума, в гармонии времени и места. Словно неясные гимны раскрывали свои тайны на тысяче языков. Он словно понял наконец, почему дервиши так долго исполняли их на чужом языке, держа свои двери запертыми.

Во мраке витал стрекот. Он в замешательстве уставился на огромную дверь обители, видя, как это массивная глыба деликатно и уверенно раскрывается, а оттуда выходит силуэт дервиша, подобно воплощению дыхания ночи. Приблизившись к нему, он прошептал:

— Приготовьте флейты и барабаны. Завтра шейх выйдет из своей отшельнической кельи и осветит своим светом весь переулок, дарует каждому юноше бамбуковую дубинку и плоды шелковицы. Приготовьте флейты и барабаны…

Он вновь вернулся в мир, где были звёзды, гимны, ночь и старинная стена, цепляясь за своё видение, и руки его погрузились в волны величественной тьмы. Встряхнулся и поднялся на ноги, опьянённый вдохновением и мощью. Сердце сказало ему: «Не тревожься: та дверь ещё откроется однажды в приветствии перед теми, кто вступает в эту жизнь с невинностью детей и стремлениями ангелов…»

И воскликнули певчие:

Ан-Наджи по-арабски означает «Спасшийся», «Уцелевший».

Амшир — 6-й месяц коптского календаря.

Идда — период после развода или смерти мужа, когда женщина не может по шариату выйти замуж: для вдовы это четыре месяца, а для разведённой женщины — три менструальных цикла.

Бармуда — 8-й месяц коптского календаря.

Здесь на лицо игра слов: «Молодчина, молодец» — по-арабски Джада. Так звали отца Афифы.

Амшир — 6-й месяц коптского календаря.