Не только у звезд шоу-бизнеса бывают двойники. Единственное выступление частного сыщика Кирилла Вацуры в летнем театре вызвало настоящий аншлаг, и слух о новой «звезде» разговорного жанра с быстротой молнии разнесся по побережью. Мало того! В соседнем приморском городе появился некий предприимчивый актер, выступающий под именем Вацуры. Не в том беда, что самозванец заработал на имени Кирилла приличные деньги. Актер-двойник ляпнул со сцены нечто такое, что стало приговором не только для него самого, но и для Кирилла и его любимой девушки Ирины. Частный сыщик, играя со смертью, выясняет, чем именно и кого из зрителей кровно обидел неудачливый актер…
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
Андрей Дышев
Знаете, что такое отпуск?
Ах, отпуск! Это то золотое время, когда твои сотрудники не знают, где ты находишься, когда твой мобильный телефон отключен, когда ты не смотришь телевизор, не читаешь газет и целыми днями напролет лежишь на закрытом пляже, куда не ходят твои знакомые.
– Не шевелись, – сказала Ирина. – Еще немного осталось… Последний штрих…
Она выкладывала на моей спине слово из морской гальки. Я лежал неподвижно, балансируя на тонкой грани между сном и бодрствованием, и пытался угадать, каким словом решила заклеймить меня моя подруга. Через полуприкрытые веки я видел ее смуглую ногу со следами крема для загара и кусочек пляжа, над которым дрожал разогретый солнцем воздух. Был июльский полдень. Пик курортного сезона.
– "Дурак", – предположил я.
– Не отгадал, – ответила Ирина и пристроила горячий, как печеный картофель, камешек у основания моей шеи.
– "Бездельник".
– Слишком длинное, не вошло бы… И вообще, это слово тебя никак не характеризует… Не дергайся, последний штрих!
Я задумался. Какое слово, не характеризующее меня, может написать на моей спине влюбленная в меня женщина? "Солнце"? "Море"? "Радость"? "Счастье"? Ладно, зачем гадать. Потом посмотрю в зеркало.
– Вот теперь все, – сказала Ирина, опуская мне на поясницу последний камешек. Было такое ощущение, словно она держала надо мной горящую свечу, с которой одна за другой срывались парафиновые капли. – Готово! В течение часа ты не должен шевелиться.
– Я столько не выдержу, – признался я.
– Выдержишь. Это полезно для здоровья. Точечная термотерапия. Китайская методика.
– А на пляже прилично будет появляться после этой термотерапии? – поинтересовался я. – Детям можно будет смотреть на мою спину?
Рядом зашуршала галька, и одним глазом я увидел перед своим лицом огромную сандалию с рваным и расслоившимся ремешком.
– Ты с ума сошел столько жариться на солнце! – услышал я знакомый голос. – Позвонки уже наружу выступили… А что это тут написано?.. О-о-о! Очень волнительно!
Ирина мигом сгребла гальку, разрушая свое творение. Я не без усилий приподнялся на руках. От спины отвалились последние камешки, и задуманное Ириной слово превратилось в недоступную мне тайну. Передо мной стоял Максим Сарбай в шортах ниже колен и расстегнутой полосатой рубахе. Под мышкой он держал черную папку из кожзаменителя. Выпуклый, как у статуи Будды, животик Макса был точно поделен пополам загаром: верхняя половина была малиновой, а нижняя – зеленовато-белой. Я подумал, что этот замечательный живот можно показывать школьникам в качестве наглядного пособия. Вот, дети, северное полушарие, вот южное, а граница красного и белого – экватор…
– Пиво принес? – спросил я, снимая со щеки налипшую веточку засохших водорослей.
– Какое пиво! – воскликнул Макс. – Тебя в морозильную камеру вместе с бараньими тушами поместить надо!
– Кирилл не любит баранину, – за меня ответила Ирина.
Я сел, растирая лицо ладонями. Толстый мальчуган с черным ежиком на голове обстреливал всех подряд пляжников из водяного пистолета. Несколько рваных струй досталось и мне. Я поежился. Макс опустился на корточки передо мной, с плутовской улыбкой заглядывая мне в лицо.
– Я говорю, что вредно так долго находиться на солнце.
Наверное, он был прав, меня здорово разморило. Но Макс пришел сюда вовсе не для того, чтобы сообщить мне о вреде чрезмерной инсоляции. Наверняка будет просить о каком-нибудь пустяковом одолжении. Позавчера я ездил в аэропорт и встречал его родню. Еще раньше, на прошлой неделе, я достал через своих знакомых на Ялтинской киностудии несколько исторических костюмов для проведения КВН. Так я расплачивался за право отдыхать на этом маленьком, недоступном для моих знакомых пляже дома отдыха "Изумруд".
– Вам пора отдохнуть от солнца, – постепенно подводил меня к своей просьбе Макс. – Хотите с Ириной недельные абонементы в сауну и на массаж?
Макс мог достать любые пропуска и абонементы, потому как работал помощником директора дома отдыха по культурной части. Эту должность он ненавидел, потому что когда все нормальные люди отдыхали, он работал, и наоборот.
– Что надо? – сразу перешел я к делу.
– Ты у нас человек знаменитый, так ведь? – издалека начал Макс.
Ирина занялась журналом и абрикосами. Так она демонстрировала свое полное невмешательство в мои дела, хотя это была именно демонстрация. Я знал, что она с необыкновенным вниманием прислушивается к нашему разговору. Интересная у нее была позиция: она не вмешивалась в мою личную и деловую жизнь, но знала о ней практически все.
– Знаменитый – не то слово, – поправил я и зевнул.
– Мэр города души в тебе не чает, – продолжал мазать елеем Макс.
– Это потому, что я никогда и ничего у него не просил.
– О тебе писали газеты…
– Под рубрикой "А теперь о грустном".
Макс на некоторое время замолчал, рассматривая меня. У него был небольшой жизнерадостный ротик, темные внимательные глаза, обозначенные короткими, густыми, темными бровями. Лоб был высоким, гладким, чистым – настолько, что это свободное место хотелось заполнить рекламой. Прическа у Макса была идеальной, с безупречным контуром и совершенными границами. Короткие и сильные волосы напоминали черную, раскатанную по голове капу – ни порывистый бриз, ни купание в прибое не портили и не размывали очертания прически. Макс выглядел ухоженной куклой, этаким "бойфрэндом Барби".
– Я хочу, чтобы ты выступил в нашем летнем театре.
Предложение оказалось настолько неожиданным, что даже Ирина отреагировала, чем выдала свое замаскированное любопытство.
– Где?! – в один голос воскликнули мы с ней.
– В летнем театре "Изумруда".
– А в качестве кого? – спросил я, почему-то представляя себя пляшущим по сцене в длинной цветастой юбке и с платком на голове.
– В качестве частного детектива. Расскажешь отдыхающим, как помог мэру выиграть выборы.
Я на мгновение потерял дар речи и переглянулся с Ириной. Мне никогда не предлагали ничего подобного. Род моих занятий требовал от меня известной доли мимикрии; свои намерения, поступки, мысли и пристрастия я привык скрывать от окружающих, так как это помогало мне в моей работе. Да и вообще по свое натуре я был человеком тени, не привыкшим выставлять себя напоказ. Со сцены перед зрителями я еще не выступал никогда.
– Нет, – сразу отказался я. – В театре выступать не буду.
Ирина незаметно ущипнула меня за локоть. Этот сигнал в зависимости от ситуации имел множество значений. В данном случае его можно было расшифровать так: "Не торопись, отказаться всегда успеешь!"
– Погоди! – взмахнул ребром ладони Макс. – Тебе от этого не убудет. Ты человек интересный, даже можно сказать легендарный. Ты знаешь сотни увлекательных историй. А отдыхающие по вечерам от скуки пухнут! Они с удовольствием тебя послушают!
– Максим! Ну кто я такой? – не соглашался я. – Артист? Космонавт? Политик?
– Ты круче политика и артиста, – как бы невзначай заметила Ирина и приняла расчесывать свои пепельные кудри.
– Правильно! – поддержал ее Макс. – Не скромничай, Кирилл! Ну что тебе стоит часик потрепать языком со сцены? А я тебе за это что-нибудь приятное сделаю. Хочешь прогулку на яхте?
– Не хочу!
– И чего ты упрямишься? Разве это так трудно?
– Я не знаю, о чем рассказывать, Максим!
– Да обо всем подряд: о своей работе, об увлечениях, о любимых блюдах… Ты по телевизору всякие шоу смотришь? Там люди часами молотят языком ни о чем!
– Да что ж ты так пристал! – рассердился я. – Кому я интересен? Ты лучше какую-нибудь эстрадную звезду пригласи. Петросяна или Дубовицкую. Вот на кого народ повалит!
– У звезд уже все расписано по часам, – печальным голосом ответил Макс. – А директор с меня мероприятие требует.
– Помоги человеку, трудно тебе, что ли? – Ирина вдруг перешла на сторону Макса.
Я подкидывал камешки на ладони и хмурился. Попросил бы Макс, чтобы я взобрался глубокой ночью и в грозу на вершину Ай-Петри – мне легче было бы сделать это, чем развлекать со сцены разомлевшую и одуревшую от солнца и портвейна публику.
– Ты человек пять от силы соберешь, – уже без прежней категоричности сказал я. – Я никому не интересен.
– Пять так пять! Тебе какая разница? Представь, что ты сидишь в пустой комнате и разговариваешь сам с собой.
– Не могу, – признался я. – Так только пациенты психиатрических лечебниц делают.
– Выступит он, выступит, – заверила Макса Ирина и погладила меня по спине.
– Договорились! – обрадовался Макс. – С меня абонементы в сауну.
– И прогулка на яхте! – напомнила Ирина.
Я тихо застонал. Надо было брать палатку и идти на дикие пляжи. Нигде отдохнуть не дадут! Ирина тоже молодец! Предательница! На яхте захотела покататься! Будто я не могу арендовать яхту!
– Учти, – предупредил я Макса. – Я буду пересказывать протокольным языком криминальную хронику. И все! Бегать по сцене, изображая погоню за преступником, я не буду.
– И не надо! – согласился Макс, боясь, как бы я не передумал. – Ладушки! Что хочешь, то и говори! Значит, решено. Послезавтра, в девятнадцать ноль-ноль! – Он поднялся на ноги. Прижимая папку к груди и кивая, медленно попятился. – Тогда я немедленно доложу директору и закажу афиши!
– Еще и афиши будут?! – ужаснулся я.
– А как же! Положено!
– Ты меня на все Побережье опозорить хочешь.
– Прославить, – поправил Макс и наступил на ногу лежащей рядом дамы. Дама пискнула. Макс подпрыгнул, словно наступил на ядовитую змею. Ирина, прикрывая лицо панамой, смеялась. Я качал головой и шевелил выгоревшими бровями. Пропал отпуск!
– Тебе надо создать яркий и эффектный имидж.
Я давно заметил, что большинство женщин, в число которых входила и Ирина, обожает менять привычки мужчин и одевать их на свой вкус. Мы шли по мягкому от зноя асфальту в сторону вещевого рынка. Я был невесел. Покупать одежду я не любил и не умел. Точнее сказать, я покупал ее редко и легко, выбирая из великого множества тряпок то, что первым попадало в поле моего зрения. Летом я, как правило, носил джинсы и футболку, коих у меня дома было не меньше дюжины и цветов полного спектра. Зимой к футболке и джинсам добавлялся короткий пуховик с капюшоном – в нем удобно было ходить, бегать, подниматься в горы и, конечно, управлять машиной. Обувь тоже была всего двух видов: летняя и зимняя. Кроме пляжных тапочек, я располагал парой кроссовок, да высокими армейскими ботинками на толстой подошве. Вот и весь гардероб. Этой одежды мне хватало на все случаи жизни. Выступление в летнем театре оказалось нестандартным случаем, для которого у меня не нашлось подходящего наряда.
– Кто такой частный детектив? – вслух размышляла Ирина, подталкивая меня к прилавку, вокруг которого, словно повешенные, болтались на веревках джемпера, свитера и рубашки. – Это человек творческой профессии, тонкий исследователь и знаток человеческой души. Сыщик сродни писателю или режиссеру… Значит, стиль должен быть легким, раскрепощенным, умеренно ярким, но не пошлым, обозначающим интеллект и независимость… Дайте-ка нам вот ту льняную рубашечку!
Продавщица протянула Ирине бесцветную тряпочку, напоминающую холщевый мешок, в котором я обычно перевозил с продуктового рынка на дачу картофель. Отличалась "рубашечка" от мешочка тем, что в днище была проделана прорезь для головы.
– Очень, очень мило, – бормотала Ирина, оглядывая меня со всех сторон. Я стоял перед ней как пугало и не знал, куда деть руки. – Ну что ты весь скукожился? Расслабься! Повернись ко мне боком. Теперь спиной… М-да…
– Сидит великолепно! – расхваливала товар продавщица. – Прямо как по нему сшито! И выгодно подчеркивает фигуру!
– Не фигуру, а задний карман, из которого торчит бумажник, – негромко произнесла Ирина и сама принялась стаскивать с меня "рубашечку".
Мы прошли несколько торговых рядов, лавируя между висельниками.
– А ну-ка, покажите нам вот тот бежевый джемпер! – сказала Ирина, заметив своим цепким взглядом очередной шедевр модельного искусства, который я мысленно окрестил "презервативом".
– Последний крик моды. На всем полуострове всего два экземпляра, – шепотом заверил чернявый продавец и подал джемпер так, как если бы это был крупнокалиберный пулемет последней модели.
"Крик моды" едва натянулся на мой торс. Ирина отошла от меня на шаг, склонила голову на один бок, на другой… Продавец начал цокать головой от восторга и сравнивать меня с Арнольдом Шварценеггером.
– Глиста с копченой головой, а не Шварценеггер, – вынесла резюме Ирина. На сей раз одежку стягивала с меня не только Ирина, но и продавец. Джемпер трещал по швам, продавец беспокоился.
– Я устал, – сказал я, когда Ирина повела меня по шестому ряду. Наконец, она остановила свой выбор на плотной тренировочной майке с широкими рукавами и глубоким вырезом на груди, а еще час спустя мы подобрали к ней светлые брюки с многочисленными молниями и карманами. Бежевые мокасины из тонкой кожи я примерял уже в сумерках.
– Теперь тебе не стыдно выходить на театральную сцену, – сказала она, любуясь мною настолько откровенно, что мне стало не по себе. – Осталось только постричься… Вот я думаю, а "шапочка" тебе пойдет?
Я взбунтовался, и мы, объявив тайм-аут, зашли в прибрежное кафе.
– Может, тебе не бриться? – вслух размышляла Ирина, разглядывая меня в то время, как я изучал меню.
Водки мне не хотелось. Я заказал два бокала виски с пепси-колой. Виски в это кафе поставлял из "дьюти фри" аэропорта Шарм эль Шейх мой знакомый летчик Славка Савельев. Нигде больше я виски не заказывал, потому как здесь были приемлемые и цена, и качество.
– Что ты будешь кушать? – спросил я, водя пальцем по лощеной странице меню. – Шашлык из рапанов или плов из мидий?
– Из мидий? – растягивая гласные, спросила Ирина, не сводя с меня глаз. – Нет, пожалуй бородка тебе не пойдет. Она тебя состарит…
Я вспылил:
– Из-за какого-то дежурного мероприятия ты забиваешь себе голову всякой чепухой! Моим имиджем будут любоваться в лучшем случае два сонных пенсионера!
– А может не два, а десять! – возразила Ирина. – Все равно ты должен показать себя во всей красе!
Мы долго спорили об имидже, несколько раз гоняли официанта за очередной порцией виски и, в конце концов, пошли купаться в ночном море.
– Ты думаешь о бороде и цвете моих носков, – сказал я, разгребая перед собой черную и маслянистую, как нефть, воду, – а я до сих пор не решил, о чем буду говорить.
– Мы составим план выступления, – ответила Ирина. Она перевернулась на спину, широко раскинула руки и замерла. Ее грудь, два озябших бугорка, выступала из воды. Вялые волны трепали лунную дорожку, перебирали серебристые чешуйки. – Сначала ты должен заинтриговать публику каким-нибудь сногсшибательным заявлением. Например, выходишь на сцену и сходу заявляешь: "Выборы выиграли мы с мэром!" Или так: "Дюжина трупов – вот цена обыкновенных, на первый взгляд, выборов на пост мэра!"
Я взглянул на Ирину с интересом.
– Слушай, а может вместо меня ты выступишь?
– Не смеши народ, Кирилл! Ты же у нас национальный герой!
Черная вода мерцала фосфоресцирующими звездами. Мы отплыли прилично от берега. Я поглядывал на тонкий профиль Ирины, хорошо заметный на фоне фиолетового неба. Ирина любила красиво одеваться, выращивала на своем балконе красивые цветы, и на своем рабочем месте в агентстве создала красивый уют. Она привыкла обитать среди всего красивого, стильного, и все, что попадало в сферу ее обитания, она стремилась переделать под свой вкус. Меня тоже. И вовсе не желание покататься на яхте стало причиной того, что она поддержала бредовую идею Макса. Ирина нашла удачный повод изменить мой имидж. Одеть меня в другую одежду. Вложить в мои уста хлесткие фразы. Поставить меня на сцену летнего театра, словно на подиум. Словом, сделать меня объектом своего творчества и сорвать аплодисменты.
– Чего ты хмыкаешь? – спросила она.
Мы выбрались на берег, изрядно озябнув. Полотенца не было, и я дал Ирине свою футболку. Пляж выделялся в темноте светлой полосой. То там, то здесь кучками сидели люди. Слышался смех, звон бутылок. Мне почему-то пришла в голову мысль, что это смеются мои будущие зрители. Сейчас я был с ними на одной линии, на равных высотах, а послезавтра они будут смотреть на меня из партера, слушать мои слова, следить за моей мимикой, жестами и воспринимать меня как избранную субстанцию, приподнявшуюся над массами.
"Хоть бы Макс позвонил завтра и сказал, что все отменяется!" – подумал я, вынимая из шуршащего пакета новенькую, едко пахнущую красителями и складом тренировочную майку, и отрывая от нее ярлык.
Но запланированное мероприятие никто не отменил. Мало того, ни свет ни заря позвонил мой приятель Сашка Дорохин, хозяин магазина курортных товаров:
– Отгадай, что висит напротив моего магазина? – спросил он.
– Покойник, – мрачно пошутил я.
– Мимо!
– Тогда сдаюсь.
– Афиша, дорогой мой! Театральная афиша! И знаешь, что на ней написано? Читаю! "Тайны индукции и дедукции. Современный Шерлок Холмс раскрывает секреты своей работы. Весь вечер на сцене летнего театра дома отдыха "Изумруд" частный сыщик Кирилл Вацура!"
У меня мурашки побежали по спине. Искренне убежденный в ничтожности своих заслуг, я никак не мог примерить столь пышный титульный наряд на себя.
– Ошибка, – сказал я. Мне стыдно было признаться, что я подписался на эту авантюру. Сашка мог подумать, что я сам предложил свои услуги летнему театру и представил себя "современным Шерлоком Холмсом".
– Ошибка? – с недоверием и разочарованием произнес Дорохин.
– Конечно! Это мой однофамилец.
– Какой же это однофамилец? Имя сходится, и частный сыщик…
– Да людей с такими именем и фамилией на Побережье – как собак нерезаных! – заверил я. – И среди них как минимум пятеро занимаются частным сыском! Мы даже как-то встречались на международном фестивале однофамильцев в Монако. Пива от пуза напились!
– Ой, свистишь ты, Кирилл! – недоверчиво произнес Сашка, но я извинился и положил трубку, так как позвонили в дверь квартиры. На пороге стояла Ирина, обернутая, как колбаса, в афишу.
– Как я тебе нравлюсь? – спросила она, изящно выставляя бедро, отчего моя фамилия скукожилась.
– Я уже все знаю, – мрачным голосом процедил я, запахивая полы халата.
– Я сняла ее на остановке автобуса около рынка, – сказала Ирина, разглаживая афишу и прикидывая, куда бы ее повесить: в прихожей рядом с зеркалом или на дверь туалета.
Я прошлепал босыми ногами на кухню и поставил турку на плиту.
– Мне тоже кофе! – крикнула из холла Ирина. Она прилаживала афишу на стену между копией картины Караваджо "Давид с головой Голиафа" и головой бурого кабана, подстреленного мною на одном из островов Кабо-Верде.
– Мне это перестает нравиться, – признался я, добавляя в чашку сливки – Ирина любила со сливками. – Макс перестарался. Мы глубоко разочаруем тех несчастных людей, которые клюнут на эту лживую рекламу и придут в театр… Возьми сыр в холодильнике…
– Почему лживую? – возразила Ирина. Она с трудом гасила восторженный огонь в глазах. Ей эта затея очень нравилась. – Разве ты у нас не магистр индукции и дедукции? Разве не талантливый сыщик?
– Бред, – покачал я головой, размешивая в чашке сахар. – Сыщики еще никогда не выступали перед публикой в качестве артистов.
– Значит, ты будешь первым.
Я пошел в душ. Утренний моцион в ванной я всегда совершал после чашки кофе, а не наоборот, как принято у большинства людей. Многое в моих привычках было поставлено с ног на голову.
– Чтобы ты чувствовал себя на сцене комфортно, – говорила Ирина в дверную щель, – ты должен побывать на ней заранее. Сейчас мы поедем в "Изумруд"!
"Придумала себе забаву!" – думал я, тщательно намыливая голову крапивным шампунем. Обильная пена стекала по моему телу. Я сделал воду чуть похолодней. Сквозь кожу внутрь организма проникала свежая жизненная энергия. Я чувствовал прилив сил, легкость и подвижность в каждой мышце… Да что это я нагнетаю атмосферу? Проще надо относиться к предстоящему мероприятию. С некоторой долей юмора. Надо выступить? Выступлю! И выверну наизнанку всю свою подноготную. Народу всегда интересно сунуть свой нос в чужую личную жизнь. Пусть сует. Мне нечего скрывать и стыдиться.
Укладку мне делала Ирина. Вооружившись феном и круглой расческой, она что-то взбивала и накручивала на моей голове. Длилась эта пытка минут пятнадцать, после чего мне было позволено подойти к зеркалу.
– Скаковой конь, который пытается выдать себя за комнатную болонку, – дал оценку я своему новому образу и сунул голову под кран.
Погода выдалась пасмурной, накрапывал мелкий дождик, и море штормило. Только потому я согласился пожертвовать пляжем и позволил Ирине затащить меня в летний театр, в котором мне завтра предстояло развлекать публику. Двери театра были заперты, но это не остановило Ирину, и она приказала лезть через стену.
– Жаль, что мои зрители соберутся только завтра, – сказал я, оседлав стену верхом и подав оттуда руку Ирине. – Вот бы они повеселились, глядя на нас… Послушай, а ведь это идея! Представь: конферансье объявляет о начале моего выступления, гаснет свет, звучит гнетущая музыка, луч софита устремляется на стену, по которой, кряхтя и пачкаясь в известке, ползет гениальный сыщик Кирилл Вацура…
Сидя на стене и болтая ногами, мы хохотали от души. Я спрыгнул первым и уже снизу поймал Ирину. Несколько мгновений она находилась в моих объятиях. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и еще тяжело и часто дышали. Глаза Ирины были совсем близко, мне будто удалось заглянуть в ее душу с микроскопом и увидеть в мельчайших деталях цветочное буйство ее чувств.
– Давай репетировать, – произнесла она, заметно смутившись, и осторожно высвободилась.
Ирина, Ирина, думал я, идя вдоль ряда мокрых скамеек. Она всегда строго соблюдала дистанцию между нами, держала расстояние, иной раз сводя его до критических значений, но никогда не пересекая линию возврата… Мы с ней, наши отношения напоминали мне гравитационные законы космоса. Мы сближались, как две планеты, обладающие мощной силой притяжения, но лишь настолько, лишь до той предельной близости, когда взаимным влечением еще можно управлять, еще можно превозмочь взаимодействие и разойтись. Ирина слишком хорошо знала себя и способности своих чувства. Стоило бы ей хоть на мгновение перейти ту критическую черту, как ее движение ко мне стало бы стихийным, неуправляемым и неудержимым…
Я запрыгнул на сцену, встал посреди лужи и оглядел расходящийся от меня веером партер. Немного воображения, и я представил сидящих на первом ряду старушек в ажурных, с выцветшими матерчатыми цветами шляпках.
– Сядь сюда! – приказал я Ирине, показывая ей на свободное место между старушками, затем насупил брови, вскинул руку вверх и, делая эффектные паузы между словами, выдал: – Выступает непревзойденный мастер дедукции, виртуоз индукции, изобличитель злодеев всех мастей, расчистивший дорогу мэру к вершине власти от дюжины трупов блистательный Кирилло дель Вацуриони…
Сделав паузу, я отдышался и исполнил арию из оперы Вертинского "Лиловый негр":
– Где вы теперь, кто вам целует пальцы? О-о-о… Лиловый негр вам подает манто-о-о-о…
За моей спиной раздались одинокие аплодисменты. Я обернулся. В дверях закулисного помещения стояла женщина в синем халате и хлопала в ладоши. Я низко поклонился почитательнице своего таланта. Женщина взяла ведро и швабру.
– А теперь освободите сцену, мне надо лужи убрать, – сказала она.
Я задал хороший тон для восприятия обстоятельств. Юмор спасал меня от хандры. Завтра я выйду на сцену именно с таким настроением и, возможно, исполню старушкам в ажурных шляпках "Лилового негра".
Я провожал Ирину домой. Мы шли по темной улочке. По мокрому асфальту растекались блики от фонарей. Туфли моей подруги стучали звонко и ритмично. Мы держались за руки, чтобы не упасть от смеха и, перебивая друг друга, импровизировали на тему "Как я выступал в летнем театре "Изумруда"". В нашем разыгравшемся воображении разразился небывалый скандал, директор дома отдыха уволил с работы Макса, а оскорбленные моим скверным голосом и слухом старушки в ажурных шляпках гонялись за мной по всему Побережью, размахивая зонтиками…
Было очень смешно. Позже, когда я вспоминал этот смешливый вечер, мне становилось страшно. Ангел-хранитель управлял нашей с Ириной фантазией и таким способом предупреждал о грядущей смертельной опасности. Но тогда мы этого предупреждения не заметили.
Я решил заночевать на верхней даче, до которой от Ирины было ближе, чем до дома. Верхней дачей я называл небольшой сарай из ракушечника, овитый виноградником и опутанный вишнями, который я приобрел в качестве конспиративной квартиры, ибо про эту дачу не знал никто из моих знакомых, кроме Ирины. Оформил же я ее на своего сослуживца, который уже семь лет жил в Италии. По вечерам, сидя во дворике под тусклой лампочкой, можно было оглохнуть от пиликанья цикад, а от терпкого запаха можжевельника сводило зубы. Зато с крыши в ясную погоду открывался захватывающий вид на Побережье и пронзительно синее море. Иногда я сдавал домик приезжим, как правило, бедным и неприхотливым студентам, которым спускаться к морю сорок минут было не в тягость. С постояльцев деньги не брал, но обязывал их поддерживать на даче относительный порядок и кормить моего бессменного сторожа – рыжего кота Степана.
Сейчас дача пустовала, и я с удовольствием покачивался на ржавой панцирной койке, потягивал через соломинку марочный массандровский портвейн со льдом и лимонным соком (рекомендую!) и слушал многоголосый ор цикад. Из влажного леса стекала сырая, настоянная на буковой зелени, прохлада. Степан, собравшись в рыжий комок рядом с миской, доедал отварной куриный окорок, который я прихватил в кулинарии… Завтрашнее мероприятие уже представлялось мне неким забавным приключением, а последующее катание на яхте – его логическим продолжением.
Сквозь пение цикад прорвался звонок мобильного телефона. Это меня несколько обескуражило. Ирина звонила мне на мобильный в исключительных случаях, только по служебной необходимости, и это правило, которому она следовала неукоснительно, тоже демонстрировало ее трепетное отношение к моей свободе. Сотрудники, зная, что я в отпуске, не смели меня беспокоить. Дальние родственники, старые друзья, сослуживцы и сокурсники, раскиданные по всему миру, номер моего мобильного телефона не знали. Выходит, позвонить мог только Максим. Надоедливый, неудобный, как тесные ботинки, Макс. А для чего он звонит так поздно? Разумеется, для того, чтобы сообщить об отмене завтрашнего мероприятия.
Отнюдь не облегчение принесла эта догадка. Я человек инерционный, как железнодорожный состав с нефтью. Если на что-то настроился – меня уже тяжело остановить, лязг и скрип будет такой, что никому мало не покажется. И потому я встал с койки и направился к столу за телефоном, преисполненный небольшой, емкой, но горячей агрессии.
Как ни странно, это был не Макс. На дисплее отобразился некий замысловатый номер, который не значился в адресной книжке моего телефона.
– Кирилл Андреевич? – поинтересовался глухой, будто простуженный, мужской голос. – Скажите… Я хотел… э-э-э…
– С кем имею честь? – перебил я. По давно наработанной привычке я никогда не разговаривал с людьми, которые не представлялись мне.
– Да-да, – усмехнулся незнакомец. – Конечно, я представлюсь, хотя моя фамилия вам, наверное, ни о чем скажет… Я Константин Григорьевич Батуркин… А вы что ж, все еще меня не признали?
Мне показался, что абонент разыгрывает меня.
– Что вам надо? – грубо спросил я.
– Уже много лет я занимаюсь шоу-бизнесом, но по отношению к вам у меня чистое любопытство и ничего более. Я хотел бы спросить… Конечно, если вы можете мне об этом сказать… Сегодня я видел ваши афиши… Скажите, а сколько у вас уже было концертов?
– Ни одного.
– Что вы говорите! – не очень убедительно удивился незнакомец. – Что ж, удачи вам! До свидания!
Я не успел сказать ему прощальное слово, как он отключился. Я испытывал странные чувства, возвращаясь на скрипучую койку и обхватывая губами соломинку. Прикосновение к славе? Утром афишу с моим именем увидел мой приятель и не преминул позвонить. Потом прискакала Ирина. Теперь вот некий Батуркин, занимающийся шоу-бизнесом, заинтересовался мной. О моем существовании сообщили всего-то несколько афиш, а уже пошла реакция, приподнимающая заурядную личность над толпой. Что же чувствуют так называемые "звезды" эстрады, которые принимают чудовищные дозы славы и популярности каждый день на протяжении многих лет?
Степан, свернувшись калачиком, заснул на моих ногах. Где-то я читал, что если коты во время сна закрывают лапой нос, то быть на следующий день холодной погоде. Но думал я не о погоде и даже не о странном телефонном звонке. Мое погружающееся в дремоту сознание исследовало житейские и бытовые проблемы, которые сваливаются на человека вслед за его известностью…
Утро, вопреки народной примете, было знойным и безветренным. Опростоволосившийся Степан, страдая от жары, прятался под железным баком с водой. Я завтракать не стал, выпил стакан зеленого чая без сахара и поспешил на пляж, где меня ждала Ирина. По дороге я невольно кидал взгляды на щиты с объявлениями и рекламные тумбы, на которые обычно вешали афиши, и несколько раз замечал свою фамилию. Это было забавно. Я хмыкал и качал головой. Директор дома отдыха точно уволит Макса! Сколько денег потрачено на афиши! А на печать входных билетов! А сколько еще нагорит электроэнергии, пока я буду петь арию в лучах софитов! И как эти расходы окупят две старушки в ажурных шляпках?
У входа на пляж меня ждал Макс. Морской ветер мутузил края его расстегнутой рубашки. Помощник по культурной части смотрел по сторонам сквозь линзы черных очков и тревожно покусывал губы.
– Я уже волнуюсь! – объявил он мне, хватая меня за руку. – Ну как? Ты готов? Настрой боевой? До вечера от меня ни на шаг!
Такая перспектива меня вовсе не обрадовала. Что я, собачка, чтобы ходить за Максом как на поводке?
– Начало твоего выступления в семь часов, – строго говорил Макс, наступая мне на пятки. – Значит, максимум в восемнадцать тридцать мы с тобой должны быть в театре. Сначала я представлю тебя публике, вкратце расскажу твою биографию, а затем дам тебе слово. Выступать будешь стоя, перед микрофоном. Я думал про столик, украшенный цветами, но потом отказался от этой идеи. Из-за цветов тебя может быть не видно…
Макс начал нагонять на меня тоску. Перешагивая через полотенца и лежаки, я искал Ирину. Море, словно покрытое тонким стеклом, было беззвучным и неподвижным. Горизонт тонул в мутном мареве. Откуда-то доносился ровный гул моторной лодки. Пляжники, похожие на помещенные в гриль куриные тушки, млели под солнцем.
– Ты Ирину ищешь? – дошло до Макса, когда мы с ним сделали по пляжу третий круг. – Она в медпункте.
– А раньше ты не мог мне об этом сказать? – разозлился я.
Ирина, расположившись у массажного стола, отглаживала мой сценический костюм.
– Посмотри! – сказала она мне, катая утюг по лоснящейся и источающей пар брючине. – Это тезисы к твоему выступлению…
И кинула мне сложенный вчетверо лист бумаги. Макс пристроился у меня за спиной и принялся сопеть мне в ухо. Я развернул бумажку. "Особенности составления процессуальных актов частным агентством как органом независимого дознания", "Криминалистическая характеристика посягательств на частную собственность путем краж", "Информационные основы расследования преступлений"…
Я поднял лицо и взглянул на Ирину. Не знаю, какое там было выражение, но Ирина сказала "ой!".
– Что это за галиматья? – спросил я, тряся бумажкой, как колокольчиком.
– А что? – из-за спины отозвался Макс. – По-моему, очень интересные и актуальные темы.
– Вы с ума сошли?! – теперь я перекинул свой гнев на Макса и Ирину. – Вы хотите, чтобы я читал лекции по криминалистике? Да от скуки уснут даже те две старушки в шляпках!
– Какие старушки в шляпках? – не поняла Ирина.
Я порвал "тезисы к выступлению" в клочья.
– В общем так, – в ультимативном тоне сказал я. – Я либо ничего не говорю, либо говорю то, что взбредет мне в голову.
– Хорошо, хорошо, хорошо, – тотчас согласился Макс, покорно распластываясь передо мной. – Я вовсе не собираюсь посягать на свободу твоего творчества.
– Имей ввиду! Я намерен не только говорить, но и петь арию из оперы Вертинского!
– Замечательно!
Меня злило, что Макс вдруг стал таким покладистым. Мне хотелось, чтобы он горько пожалел о том, что предложил мне выступить в своем театре.
– И еще я прошу, – беспощадно добивал я его, – чтобы на моем выступлении присутствовал директор дома отдыха.
– Сделаем! – заверил Макс, открыл папку и пометил карандашом.
– С супругой!
– Ага, записываю… С су-пру-гой… У него еще собачка есть. Собачку на концерт брать?
Ирина смеялась. Я выпустил пар, и мне стало легче. Я ходил по медпункту, словно боксер по рингу, с нетерпением ожидающий поединка. Мне хотелось взойти на сцену сейчас, немедленно! Я чувствовал прилив творческих сил и был готов на безумные импровизации.
– Ты обещанную яхту подготовил? – напомнил я.
– А как же! – солгал Макс и сверкнул лукавыми глазками.
– Не забудь загрузить на борт ящик шампанского!
Ирина протянула мне брюки и майку – горячие, сырые, еще овитые паром, и вышла. Я начал переодеваться. Новая одежда казалась мне рыцарскими доспехами, в которых трудно двигать руками и ногами. Разгладив складки, я подошел к окну, пытаясь увидеть в нем свое отражение.
– Умрешь, пока вечера дождешься, – проворчал я. – Скажи-ка, дружище, фамилия Батуркина тебе о чем-нибудь говорит?
– Батуркина? – переспросил Макс и зачем-то раскрыл свою папку, словно там находилась его адресная книга. – Нет, не припомню такого.
– Константин Григорьевич, – уточнил я. – Деятель шоу-бизнеса.
Макс посмотрел не потолок, почесал затылок.
– Нет, Кирилл, я такого не знаю.
– И вообще никогда не слышал о нем?
– Никогда… А почему ты спрашиваешь?
– Звонил мне вчера этот Батуркин. Интересовался, много ли уже я дал концертов. Вот как! Мной уже акулы шоу-бизнеса интересуются! Скоро автографы на улице раздавать буду… Ладно, пойдем пиво пить, а то во рту пересохло.
Мы вышли из медпункта. Ирина любовалась мною. Сейчас я выглядел именно таким, каким она хотела меня видеть на сцене летнего театра. Меня же эта клоунада веселила.
– Продюсер! – Я щелкнул пальцами и указал Максу место рядом с собой. – Иди слева от меня. А имиджмейкер – справа!
Наша троица продефилировала по набережной в сторону паба. Я поручил Максу отбивать от меня поклонников, а Ирине следить за тем, чтобы у меня не смазался макияж. Мы так смеялись, что привлекали внимание проходящих мимо людей. У входа в пивнушку Макс с нами распрощался, он спешил на соревнования по армрестлингу среди отдыхающих, где возглавлял судейство. Мы с Ириной сели за стойку. Ирина заказала стаканчик "Эфеса", а я – чешского "Козла", что гармонично соответствовало моему дурашливому настроению и желанию в чем-то уподобиться парнокопытному сатиру. Мы взяли кипящие белой пеной кружки и тотчас увидели на двери в посудомоечную афишу с моим именем.
– Слава идет за мной по пятам, – сказал я, неудачно глотнул и закашлялся. Изобилие афиш на набережной меня уже забавляло. Они представлялись мне частью веселого сценария, который придумали и разыграли на первое апреля мои друзья.
– Лично я обожаю детективы – и фильмы, и книги, – признался молоденький, как школьник, бармен, заметив наш интерес к афише. – Обязательно пошел бы, если бы не работа.
– Жаль, – ответил я. – Зрителей было бы уже трое.
Ирина не сдержалась, а я не смог вовремя наступить ей на ногу, потому как стульчики были высокими, и ножки моей болтушки висели над полом.
– Вам выпал уникальный шанс познакомиться с героем этого вечера непосредственно, – сказала она, показывая на меня.
Пиво снова не пошло мне в горло, и я опять закашлялся.
– Вы в самом деле Кирилл Вацура? – обрадовался бармен, глядя, как Ирина стучит кулаком по моей спине.
– Да, в самом деле, – прискорбно кивнул я. – И это обстоятельство почему-то препятствует утолению моей жажды.
– Теперь я вдвойне жалею, что не могу попасть на ваше выступление, – расчувствовался бармен. Он перестал полировать полотенцем бокал, оперся локтями на стойку и стал с неподдельным интересом разглядывать нас с Ириной.
– Заверяю вас, что вы не много потеряли, – откашливаясь, заметил я.
– Скромность – удел великих, – прокомментировала мою реплику Ирина и снова врезала мне по спине кулаком.
– А вы его, простите, жена? – начал проявлять наглую любознательность бармен. Как всякий простой приземленный человечишка, он хотел вынюхать интимные подробности личной жизни звезды.
– Имиджмейкер, – ответила Ирина.
– Надо же! – чему-то восхищался бармен. Он был еще очень молод и не успел привыкнуть к лицедеям, фокусникам, целителям, шутникам, певцам и прочей заезжей шушере, которая в сезон гребешком прочесывала Побережье. – А можете оставить автограф?
– Запросто, – ответила за меня Ирина.
Бармен обрадовался, отодрал кнопки с афиши, снял ее и расстелил передо мной на стойке. Я взял фломастер, долго прицеливался к афише, выбирая место для автографа, долго думал, какие слова должны исходить от эстрадной звезды столь внушительного масштаба и, наконец, почему-то по-английски написал: "Every cloud has a silver lining" ("у всякой тучи серебряная подкладка", английский вариант русской пословицы "нет худа без добра"). И ниже размашисто расписался.
– Спасибо! – трогательным голосом произнес бармен. – А теперь автограф вашего имиджмейкера!
Ирина тоже расписалась: "Ирина Гусарова"; последнюю букву "а" она изобразила в виде кошечки с высоко торчащими, как у ослика ушками. Бармен бережно, как драгоценную реликвию, возвратил афишу на прежнее место.
– Позвольте мне угостить вас коньячком? – предложил он, вволю налюбовавшись афишей.
Мы позволили, и даже не один раз. Бармен разошелся, выставил ликер "Сотерн комфорт", мы дружно пересели за столик, где я с доброй снисходительностью объяснял бармену, что мы, супер-пупер-звезды, такие же простые люди, но у нас есть одна привилегия: сжигать себя без остатка и озарять своим золотым свечением наших любимых, дорогих зрителей… Бармен так расчувствовался, что расплакался у меня на плече, а потом нетвердой походкой пошел к стойке за темно-зеленым штофом "Олд скотч виски". Неизвестно, чем бы закончилось наше общение, если бы Ирина не вспомнила о моем выступлении в летнем театре. Шел уже седьмой час!
Схватившись за руки, мы пулей выскочили из паба. Ирина не могла бежать на своих высоких каблуках и разулась. Мобильный телефон, висящий на ее шее, болтался из стороны в сторону, как маятник часов. Мы мчались по набережной, лавируя между пешеходами, словно спускались на лыжах по трассе слалома.
– Это конец… – задыхаясь, кричала Ирина. – Мы опоздаем…
Я не смотрел на часы и уже придумывал себе оправдание. Ничего страшного. Именитые суперзвезды всегда немного опаздывают, разогревая зрительское нетерпение. Жаль только Макса, он наверняка переживает, кусает губы и ходит вокруг театра в своей расстегнутой рубашке. Но мы зря ставили под сомнение свои спринтерские качества. За пятнадцать минут до начала мы подбежали к служебному входу в летний театр. Макс с перекошенным лицом стучал пальцем по часам, а потом по голове, снова по часам, и снова по голове.
– Кирилл, мы же договаривались! – с упреком произнес он. – Директор пришел! С супругой!
Я подумал, что он шутит. Макс подтолкнул меня к служебному входу. Ирина на ходу пыталась привести мою прическу в порядок, но мне казалось, что она просто выдергивает торчащие в стороны волосы.
– Запомни: на все у тебя ровно час! – давал последние напутствия Макс. – Я буду стоять справа от тебя, за кулисами, и показывать, сколько осталось… По-моему, ты здорово выпил… Нет? Значит, мне показалось… Не волнуйся! Веди себя естественно, сыпь во все стороны глупые шуточки, публика это любит. И обязательно прибереги минут пятнадцать – двадцать на вопросы. Публика обожает слать актерам записочки со всякими каверзными вопросами…
Мы поднялись по ступенькам и зашли в какой-то сырой предбанник, напоминающий гримерную. Здесь Ирина выдрала из моей головы еще один клок волос, а потом, послюнявив кончик пальца, вытерла с моей верхней губы след от ликера.
– Не забывай о главных правилах публичного выступления, – поспешно инструктировал меня Макс. – Помни, что Герберт Спенсер превыше всего ставил те слова, которые вызывали стойкие и ясные ассоциации с предметами и явлениями жизни… И держи в голове пример, как Маколей использовал образную речь и стремился сбалансировать контробвинения в адрес Карла Первого…
– Что я должен сбалансировать? – уточнил я.
Хлопая глазками, Макс отшатнулся от меня. Тут противным мычаньем подал сигнал мобильник Ирины. Она схватила трубочку, которая легко затерялась в ее ладони, и прижала к уху.
– Алле… Да… Ах, в самом деле! Спасибо вам большое! Я сейчас вернусь! – Подняв взгляд на меня, она сказала: – Я забыла в пабе свою сумочку.
У меня потихоньку начались завихрения в голове, и мне стало трудно сосредоточиться. Более всего я сейчас хотел посидеть на лавочке в самой глуши большого старого парка. Но подлый Макс выталкивал меня на сцену, к старушкам в ажурных шляпках. Ирина чмокнула меня в щеку, пожелала "ни пуха, ни пера!" и побежала за сумочкой.
– Пора, – сказал Макс и опустил свою ладонь мне на плечо.
Мне послышались в его словах нотки сочувствия. Таким тоном, наверное, палач приглашает жертву на эшафот. Я почему-то медлил. Можно сказать, Макс вытолкнул меня на сцену. В первое мгновение мне показалось, что я попал не в то место, в какое мне было надо. Принципиально не в то. Как если собираешься зайти в свой рабочий кабинет, а попадаешь в женскую баню. Я стоял над заполненным под завязку зрительным залом. Все до единого ряды были заняты. Даже в проходах стояли люди. Мощные прожекторы поливали меня сверху горячим ослепительным светом. Сотни глаз смотрели на меня, на мои руки, ноги, прическу, улавливая движение ресниц и дрожь на губах. Какое-то время стояла гнетущая тишина, а затем раздались аплодисменты.
Неимоверным усилием воли я подавил в себе желание немедленно убежать за кулисы. Я оглянулся и увидел Макса, который делал какие-то замысловатые движения руками и ртом. Я догадался, что он показывает мне на стойку с микрофоном. Аплодисменты утихли, и воцарилась тишина. Человеческая масса ждала от меня каких-то слов. До меня доносилось чье-то приглушенное покашливанье, да капризное хныканье ребенка. Я шагнул к стойке, мысленно отметив, что с ногами произошла какая-то странная загипсованность, взял микрофон, постучал по нему пальцем, и могучие динамики тотчас отозвались: бум-бум-бум! Зрители снова зааплодировали. Они пока еще неплохо относились ко мне и не ленились хлопать по любому глупому поводу. И вот в ту минуту, окончательно протрезвев, я понял, что пришло время сказать что-то умное.
Эта задача оказалась для меня самой трудной. Я мысленно преклонялся перед стоическим терпением зала, который вел себя тактично и тихо, и мучительно придумывал первую фразу, призванную сбалансировать стойкие и ясные ассоциации Маколея по отношению к Карлу Первому.
И тут мой ангел-хранитель снизошел на меня и врезал мне по голове книжкой. Я понял, о чем и как надо говорить! Месяц назад московское издательство издало роман "Морской узел", в котором автор с изрядной долей приукрашивания описал мои злоключения во время предвыборной кампании на пост мэра. Эту самую книжку я и стал пересказывать достопочтенной публике. Своими словами. Главу за главой. И проходила минута, вторая, третья, а я все больше вживался в драматический мир своего литературного двойника и все меньше обращал внимания на сотни сверкающих аки бриллианты глаз. Я говорил все громче и уверенней, я начинал двигаться по сцене, и в дело пошли мимика и жесты; я размахивал руками, изображал полет на спортивном самолете, стрельбу, драку, я озвучивал диалоги, подделывая голоса других персонажей. Когда я добрался до самого трагического момента моей истории, до сюжетной кульминации, я чуть не свалился со сцены на головы притихших зрителей, благо, что вовремя схватился за стойку микрофона.
Заткнувшись на последней точке эпилога, я низко поклонился залу, хотя с большим бы удовольствием лег на сцену и свернулся бы по-собачьи, калачиком. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, и совершенно обессилевшим. Я даже не услышал взрыва аплодисментов. Повернув голову к кулисам, я увидел малиновое лицо Макса. Глаза его были размером с женский лифчик солидного номера; он махал обеими руками, словно закидывал себе в рот большие и тяжелые орешки. Не чувствуя ног, я ушел со сцены. Макс схватил меня за руку и, перекрикивая гул аплодисментов, зашипел на ухо:
– Ты с ума сошел, Кирилл!! У тебя был всего час! А ты выступал час пятьдесят!
Тут на меня налетела пушистая, сладкая, прыгающая как мячик, Ирина, принялась покрывать мое лицо поцелуями и взахлеб выражать свой восторг. За ее спиной толпились какие-то ряженые с хмурыми лицами. Кто-то высоким и гнусавым голосом повторял: "Ни хрена себе разогрев! Это просто издевательство надо мной!" Я плохо понимал, что происходит. Макс, повернув меня за плечи, снова вытолкнул на сцену. Покачиваясь, я вышел под софиты. Зал встал, продолжая рукоплескать и выкрикивать нечто отрывисто-хвалебное. К краю сцены подошла старушка в светлом сарафане, со сморщенными коричневыми плечами, покрытыми пигментными крапинками. Она протянула мне привядший букет гладиолусов. Я на автомате принял цветы и хотел поблагодарить, но старушка уже затерялась в толпе. Готов был поспорить, что она была в ажурной шляпке! Тут рядом со мной оказался Макс. Он взял меня за руку, подвел к краю сцены и принудил еще раз поклониться.
Аплодисменты стихали, люди поспешно покидали зал. Угрюмые личности в синих спецовках заносили на сцену акустические колонки, музыкальные инструменты и разматывали провода. Я свою миссию закончил. Макс повел меня на выход. Ирина, следующая рядом со мной, неумело вскрыла бутылку шампанского и облила двух танцовщиц в золотых с блестками купальниках. Гримерная была битком набита людьми, похожими на пеструю мешанину из конфет. Крупный молодой мужчина с женственным лицом и длинными, посеребренными искусственной сединой волосами, сидел перед зеркалом и нарочито громко, чтобы слышал я, говорил:
– Какой-то пигмей возомнил себя звездой… Зрители чуть от скуки не померли, меня заждались… Тоже мне, Андроников… Осторожней! Над глазами тени надо посветлей… И губы, губы обрисуй четче…
Девушка с макияжным набором крутилась вокруг певца пчелкой. Я хотел вспомнить, где видел этого женоподобного человека с лошадиными глазами, но Ирина протянула мне стаканчик с шампанским и сказала:
– Давай пей! За дебют!
Мы оказались на улице. Один людской поток выливался из театра, а другой, зажатый милицейским оцеплением, готовился хлынуть в освободившийся зал. Макс наспех пожал мне руку и, сунув папку под мышку, побежал к своему шефу за дальнейшими указаниями.
Через живую милицейскую изгородь и двойное кольцо легковых автомобилей мы вырвались на свободу. Едва мы вышли за ворота дома отдыха, на нас стали нападать поклонники заезжего кумира с женственным лицом:
– Лишнего билетика не будет?.. Куплю лишний билетик…
– Зря я не спел арию из "Лилового негра", – сказал я Ирине. – А вдруг и у меня появились бы поклонники?
Ирина, прекрасно понимая, в каком я состоянии, повела меня на наш пляж, где в это время уже не было отдыхающих, и только чайки бродили по гальке, выискивая кусочки печенья или яблочные огрызки. Там, у самой воды, где был слышен только тихий всплеск волн, мы распечатали вторую бутылку шампанского.
– Честный бармен, – сказала Ирина, проверяя содержимое своей сумочки. – Ничего не украл. Знаешь, как он узнал номер моего мобильника? Нашел в моей записной книжке телефон Ленки – парикмахерши, моей подружки, ты ее помнишь – позвонил ей и спросил у нее мой телефон.
Слишком храбрая чайка приблизилась к нам и несколько раз клюнула лежащие на гальке гладиолусы. Пробка, вылетевшая из бутылки, спугнула ее. Птица побежала, растопырив крылья, и медленно взмыла в воздух.
– Что-то мне тревожно на душе, – признался я, осторожно, "по стеночке" наполняя пластиковые стаканчики.
– Это потому, что ты разворошил память и как бы заново пережил те страшные выборы.
– Наверное, ты права, – согласился я.
Вот чего я не ожидал от Макса, так это того, что он сдержит слово. На следующий день он предоставил в наше с Ириной распоряжение небольшую прогулочную яхту с двумя латаными парусами и небольшим камбузом, напоминающим железнодорожное купе. На корме стояла коробка с двумя бутылками шампанского, копченым цыпленком и яблоками.
– До вечера яхта ваша! – объявил Макс и с жестом, символизирующим барскую щедрость, вручил мне доверенность.
Я по своим врожденным качествам чаще считаю себя должником других, нежели наоборот, и потому горячо поблагодарил Макса, но по-хозяйски практичная Ирина то ли в шутку, то ли всерьез заявила:
– А почему шампанского так мало? Кажется, речь шла о ящике!
Макс отделался какой-то дежурной шуткой и спешно покинул причал. Мы запрыгнули на палубу, и я занялся парусами.
– Могу представить, сколько он заработал на тебе, – сказала Ирина, провожая удаляющегося Макса взглядом. – В театре был полный аншлаг. И если помножить количество зрителей на цену одного билета, да вычесть типографские расходы…
Пока она подсчитывала, сколько заработал на мне Макс, я вывел яхту из акватории и взял курс в открытое море. Слабый ветер гнал небольшие волны, с которыми наше суденышко справлялось легко, лишь нос, зарываясь в воду, выбивал брызги, и поскрипывали старые снасти. Ирина разделась и села на бушприт, как в седло. Я закрепил румпель и спустился в камбуз, чтобы приготовить нам кофе, но меня отвлек телефонный звонок. Я уже говорил, что на пляже по принципиальным соображениям отключаю мобильник, но в открытом море надо было подчиняться правилам судовождения и все время быть на связи. Я не торопился ответить на вызов, проверяя, насколько мой абонент жаждет услышать мой голос. Наполнил турку водой, поставил ее на конфорку и зажег горелку. Телефон настойчиво пиликал. Ирина, несмотря на то, что находилась наверху, сидела на обдуваемом всеми ветрами бушприте, да вдобавок громко пела "Ветер перемен", услышала трель:
– Кирилл! Мобильник захлебывается! Не слышишь?
Я откинул панель телефона и посмотрел на дисплей. Снова незнакомый номер.
– Здравствуйте, Кирилл! – услышал я "простуженный" голос. – Константин Григорьевич беспокоит вас…
– Батуркин! – вспомнил я, отчего-то испытывая спокойное, едва ли не приятельское отношение к незнакомцу.
– Мне приятно, что вы меня немножко узнали, но странно, что не до конца… Я хотел бы поздравить вас с успехом. Мне докладывали о вашем выступлении. Вот подтверждение того, что в шоу-бизнесе никогда не угадаешь, на что клюнут зрители. Солнце, море и праздность творят со зрителями настоящие чудеса. Они становятся падкими на совершенно нестандартные шоу…
Я положил в турку две ложки кофе с горкой. Подумал, и добавил третью. Хотелось как следует взбодриться.
– Спасибо… – машинально бормотал я. – Спасибо за теплые слова… Но мне кажется, что я не тщеславен, и то, что вы называете успехом, меня вовсе не волнует. Я просто оказал небольшую услугу своему товарищу…
– Мне импонирует ваша скромность, и потому с еще большим удовольствием я делаю вам предложение: выступить еще несколько раз.
– Нет, выступать я больше не буду, – отказался я без каких бы то ни было сомнений. – Я не артист. К тому же у меня отпуск…
– Погодите, не спешите отказываться! – перебил меня Батуркин. – За несколько дней вы заработаете весьма приличные деньги. Успех гарантирован. Несколько газет опубликовали восторженные отклики о вашем выступлении, народ хочет видеть и слушать вас… Не воспользоваться такой ситуацией – величайшая глупость…
– Это невозможно! – на этот раз я перебил Батуркина. – Поймите же, что это не мое дело. Я частный сыщик. Я не хочу этим заниматься… И… и… вообще, мне неприятно стоять на сцене, понимаете?! Не хочу! Точка.
– Зря, – потускневшим голосом ответил Батуркин. – Зря… Мы с вами сделали бы необыкновенное шоу. Я уже продумал звуковое сопровождение. Актеры пантомимы воспроизводили бы ваш рассказ жестами и мимикой… Тени на экране, игра цветов и другие визуальные эффекты… Вложений минимум, а прибыль огромная. Зря…
Я пожелал Батуркину успехов на поприще шоу-бизнеса и дал отбой как раз в то мгновение, когда кофейная пена устремилась вверх и едва не выплеснулась.
– Кто звонил? – полюбопытствовала Ирина, когда я поднес ей чашечку, с которой ветер срывал ароматный пар.
– Из автомагазина. Просили приехать и забрать тормозные колодки…
Ирина взяла у меня чашечку и подняла на меня глаза, чтобы поблагодарить. Я очень редко говорил Ирине неправду, всякая ложь давалась мне нелегко и, несмотря на то, что она всегда преследовала благую цель, испытывал мучительные угрызения совести. Взгляд моей подруги был чист и светел, как летнее небо, и толику недоверия я воспринял бы как должное и заслуженное мною, но Ирина верила мне безоглядно, как ребенок своему доброму и заботливому родителю… Спасибо волне, в которую яхта глубоко зарылась носом, что вызвало целый фонтан обрушившихся на нас брызг. Мы одновременно закричали. У Ирины кофе стал соленым, а я, вовремя не сняв с себя "сценический" костюм, вымок до нитки.
Вообще, мы отдыхали очень прилично, сдерживая себя разве что во взаимном сближении друг к другу. Мы будто дали обет и усердно делали вид, что расслаблены и равнодушны, и нет никакого искушения, и нет преодоления, а наше единение и романтическая обстановка располагают вовсе не к всплеску чувств и страсти, а к беззаботной и легкой приятельской болтовне.
От набережной к ее дому мы шли пешком, и я несколько раз уловил не совсем обычные взгляды прохожих. Две девицы несколько мгновений пялились на меня так, как если бы пытались вспомнить, где меня видели, потом в их глазах вспыхнуло озарение. Они немедленно принялись шушукаться, продолжая поливать меня светом своих радостных глаз. Потом повстречалась зрелая дама, которая показывала на меня рукой и что-то шептала своему сыну, поглощавшему мороженое. Я понял, что эти люди были на моем выступлении. Должен сказать, что я пережил одно из самых неприятных чувств, какие когда-либо рождались в моей душе. Возможно, я испытал бы нечто похожее, если бы прошелся по набережной голым. Я напрягся, неосознанно стараясь выглядеть, двигаться и вообще вести себя так, чтобы не разочаровать людей, которые считали меня незаурядной личностью, осененную славой. Ирина почувствовала мое напряжение, она заметила обращенный ко мне интерес женщин, но растолковала его по-своему, не без присутствия ревности:
– Теперь ты понимаешь, что значит быть стильно одетым? У девушек шейные позвонки трещат, так они на тебя пялятся.
Моя милая не преминула заметить, что моя привлекательность – это ее заслуга. Мы расстались в ее подъезде, завершив чудный день целомудренным поцелуем.
Со следующего дня на Побережье зарядили дожди, и мы с Ириной замкнулись каждый в своей квартире. Ирина звонила мне часто. Закутавшись в плед, она сидела на лоджии, где шум дождя и сочные листья виноградника создавали особенный романтический уют, перечитывала «Камо грядеши» Сенкевича и пила чай с лимоном. Я пил портвейн с лимоном и переделывал свой миниатюрный спортзал, заменяя надоевшие зеркала стеновыми панелями под дерево. Это тоже была существенная и полнокровная деталь отпуска – спокойное и сосредоточенное сжигание времени, когда некуда торопиться, не хочется выходить из дома, и хозяйственные дела доставляют удовольствие.
Но эта законсервированная идиллия продолжалась недолго. Был уже вечер, я стоял на стремянке и прилаживал очередную панель к стене, загоняя ее край в паз уголка, как позвонил телефон. Я был уверен, что это Ирина, и сейчас она опять выскажет свое восхищение каким-нибудь эпизодом романа. Каждый ее звонок был коротким и емким счастьем для меня, необходимой пилюлей для поддержания в себе душевного умиротворения и спокойствия. Если грубо сравнить – что-то вроде звука колотушки ночного сторожа: "Спите спокойно, жители Багдада!"
Но звонила не Ирина, а Юрка Кондрашов из Севастополя, мой однокашник по институту. Я с трудом узнал его по голосу. По-другому это сделать было невозможно, потому как Юрка никогда нормально не представлялся. По своей сути он был клоуном.
– Вас беспокоят из генеральной прокуратуры, старший следователь Орест Нечапайзацицько. Я могу поговорить с лучшим сыщиком всех времен и народов? – дурачась по своему обыкновению, спросил он. – Кирюха! Был я на твоем концерте! Ну что тебе сказать?! Полный отпад! Молоток! Здорово ты все это обставил! Особенно, когда начались фейерверки – до самых косточек проняло! Молодец! Я тебе по доброму завидую! Теперь хожу и всем своим знакомым говорю: а это мой однокашник!
Я немного запутался в информации, которую выдавал Юрка. Какие фейерверки?
– Ты откуда звонишь? – спросил я, поглядывая на часы. Принимать гостя уже было поздновато, но для Юрки можно было сделать исключение. Буженина у меня есть, портвейн тоже.
– Из Севастополя, откуда же еще!
Как бы я ни благоволил к нему, я все же вздохнул с облегчением. Поздний гость отменяется.
– А почему не позвонил, когда был в Ялте?
– Что ты, Кирюша! В Ялте я уже год как свое рыло не показывал. Времени не хватает.
– Постой! – запутался я. – Как это не был? А как же ты побывал на моем концерте?
– Так и побывал! Здесь, у себя, в Севастополе. В клубе моряков, на дневном сеансе. Увидел афишу и пошел вместе с подругой.
Я перестал понимать, о чем речь.
– Какой концерт, Юра? – произнес я, бродя по квартире. – Никакого концерта в Севастополе я не давал.
– Ладно лапшу мне вешать! – усмехнулся Юрка. – А на чей концерт, по-твоему, я сегодня ходил? Людмилы Зыкиной?
– Ты уверен, что выступал именно я?
– Это уже не смешно, Кирилл! Конечно ты! Я хоть на последнем ряду сидел, но тебя узнал, несмотря на дурацкие крученые усики, пенсне и прямой пробор. Кстати, на Эркюля Пуаро ты совсем не похож… Алло! Алло, Кирилл! Ты меня слышишь?
Я не знал, что ответить своему однокашнику. Он сбил меня с толку. Я был прост ошарашен.
– Юра, а что было написано на афише?
– Сейчас скажу… Мммм… так… "Тайны дедуктивного мышления. Современный Эркюль Пуаро делится секретами…" Нет, не секретами, а тайнами… Или все-таки секретами…
– Дальше, дальше! – поторопил я.
– И все! А ниже приписка, что, мол, выступает частный сыщик Кирилл Вацура. Сам понимаешь, я пройти мимо не мог, подругу в охапку – и на концерт!
– И на сцене выступал человек, похожий на меня?
– Ну да, – уже без былой уверенности ответил Юрка. – А чего ты так разволновался?
– Ничего, – ответил я, не испытывая никакого желания объяснять Юрке то, в чем я сам еще толком не разобрался, и положил трубку. Оцепенев, я некоторое время неподвижно стоял у окна, глядя на возвышающуюся напротив гостиницу "Магнолия"… Сегодня днем в Севастопольском клубе моряков выступал некий человек с кручеными усиками, который выдавал себя за Кирилла Вацуру. Зачем?
Я потер пальцами лоб, невесело усмехнулся и наполнил стакан портвейном. Ножа под рукой не оказалось, и я выдавил в стакан весь оставшийся лимон. Едкие капли разлетались во все стороны… Что значит зачем он выдавал себя за Вацуру? Чтобы заработать деньги. Те самые деньги, о которых мне говорил Константин Григорьевич Батуркин. Чтобы привлечь моим именем изнывающих от скуки курортников, заманить их в клуб, содрать с них деньги и целый час впаривать им со сцены всякую лабуду. До сегодняшнего дня я думал, что такие фокусы проходят только со знаменитыми артистами, вроде "новых русских бабок" или Верки Сердючки, чьих двойников расплодилось великое множество. А жизнь вот что отчебучила! Теперь и у меня есть двойник. Убиться веником!
Меня все еще не покидало сомнение, что Юрка меня разыграл. Это было бы в его духе. Он вполне мог находиться сейчас в Ялте, где побывал на моем выступлении, либо просто увидел на каком-нибудь столбе мою афишу, и решил подшутить надо мной. Я немедленно набрал номер его Севастопольской квартиры.
– Мартин Борман слушает, – ответил Юрка гнусным фашистским голосом.
– Что ж ты после концерта не подошел к этому усатому… ну… в смысле, ко мне? – въедливо спросил я, словно уже уличил Юрку во лжи.
– Пытался, Кирюха! Пытался! – заверил Юрка. – Да куда там! Ты же сразу за кулисы ушел, а меня толпа понесла к выходу. А там тебя уже и след простыл! А тут еще подруга в любовный экстаз впала и в парк меня потащила! Но я никак не пойму, чем ты так озабочен?
– Ничем, – ответил я в прежней лаконичной форме и снова положил трубку.
У меня было такое состояние, когда я знал, что должен что-то делать, но, хоть убей, не мог понять, что именно… Прошел в кабинет, порылся в рабочем столе, сдул пыль с монитора компьютера. Заглянул в ободранный, пахнущий панельным клеем спортзал. Вернулся в гостиную… Я будто играл с кем-то в "горячо-холодно", методом "тыка" отыскивая то место или объект, с которым мне надлежало провести необходимое действо… Я забрел на кухню. Раскрыл холодильник. Ага! Вот что надо сделать в первую очередь! Перекусить!
Я выставил на стол блюдо с бужениной, бутылку портвейна, два мощных помидора, похожих на кучевые облака на закате солнца… Придирчиво осмотрел стол. Так, теперь приборы: нож справа, вилку – слева. Салфетки. Солонку и перечницу. Сверкающий чистотой бокал… Теперь порядок. Все должно быть красивым, изысканным, наполненным самоуважения. Я отрезал кусочек мяса, темного от перца, источающего головокружительный запах чеснока, отправил его в рот, с чувством собственного достоинства прожевал. А винца? Обязательно! Полбокальчика достаточно! Замечательное вино! Цвет благородный, темный, насыщенный. А вкус! В нем грубость и благородство моряков, отвага флибустьеров и дерзость завоевателей…
Я поставил бокал на стол… Все просто. Меня облапошили. Мое имя, которое я никогда не эксплуатировал в качестве средства для добывания денег, использовали мошенники. Если появился спрос на Кирилла Вацуру, то должно быть и предложение. Мне предлагали выступить еще раз? Предлагали. Недавнее, чем позавчера. И сделал это все тот же Константин Григорьевич Батуркин, специалист в области шоу-бизнеса. А я отказался? Отказался. Что ж, нет так нет. Меня вычеркнули из платежной ведомости, и под моим именем выступил какой-то ловкач. Может быть, все тот же Батуркин…
Я прислушивался к себе и пытался понять, чувствовал ли я себя ущербленным, и если да, то в чем? В том, что я не заработал тех денег, которые заработал кто-то другой? Нет. Я не хотел зарабатывать таким способом, мне было неприятно, лень, скучно и вообще я пока не очень нуждался. Что же тогда меня мучило? Легкое чувство брезгливости, словно кто-то без спроса взял мои вещи, поносил их и вернул. И что-то еще. Смутное, расплывчатое и нехорошее чувство. Ревность? Или естественное беспокойство за чистоту своего имени, которую я так свято берегу? Откуда мне знать, как этот артист изгалялся на сцене, что он там вытворял, что говорил, какое впечатление оставил о себе?
Положа руку на сердце, Батуркина надо было отыскать и набить морду. Но как-нибудь потом. При случае.
Я вскочил из-за стола и, отхлебывая на ходу из бокала, вернулся в гостиную. Еще раз позвоню Юрке и расспрошу подробней о выступлении этого жулика с кручеными усиками. Что он делал на сцене, о чем говорил?
Не успел я поднять трубку, как позвонили в дверь. Кого это еще принесло?
– Я целый час не могла тебе дозвониться! – с порога выговорила мне Ирина, когда я открыл дверь. – У тебя все время занято! А мобильный отключен!
Она была в насквозь промокших джинсах и красной футболке. Вода стекала с тонких слипшихся прядей на шею и грудь. Глаза были полны тревоги.
– Я болтал с другом, – ответил я, заводя Ирину в прихожую и закрывая за ней дверь. – А что стряслось? Курс доллара обрушился? Или наше агентство сгорело?
– Ты вечерние новости смотрел? – спросила Ирина, скидывая тяжелые сырые кроссовки. – Вчера вечером в Евпатории выступал частный детектив, мастер практической дедукции Кирилл Вацура.
– А сегодня днем еще и в Севастополе, – мрачным голосом добавил я. – Иди в ванную, переоденься. Там есть халат.
За что я любил Ирину, так это за то, что она всегда приходила ко мне вовремя. Пока моя подруга шуршала мокрой одеждой в ванной, я поставил на стол еще один столовый прибор. Конечно, у нее голова горячая, энергия хлещет через край, как теплое шампанское из бутылки, зато заводит она меня с пол-оборота и вынуждает ввязаться в драку, о чем я иногда потом жалею.
– Ты зря пьешь, – сказала она, появляясь на кухне и затягивая на ходу пояс халата.
– Почему?
– Потому что мы сейчас поедем… Ладно, я сяду за руль!
– А куда поедем, воробышек мой мокрый?
– Как куда? В Севастополь!
– Зачем, селедочка моя глубоководная?
– Как зачем?! Как зачем?! – вспылила Ирина, торопливо отрезая кусочек буженины. – Чтобы выловить этого самозванца! У него наверняка будет и вечернее выступление… Послушай, ты ее нещадно пересолил. И переперчил…
Мчаться в дождь и на ночь глядя в Севастополь мне совсем не хотелось. Была охота гоняться за каким-то пройдохой!
– Набить морду мы ему всегда успеем, – сказал я. Мне пришлось умолчать о том, что мне известно имя этого пройдохи, и найти его не составит большого труда.
Ирина положила вилку на стол и как-то странно взглянула на меня.
– Набить морду – это само собой. Но у нас другая цель.
– Какая? – уточнил я, тщательно разжевывая мясо и прислушиваясь к вкусовым ощущениям. Ничего не пересолил. И перца в самый раз. Ирина, как всякая женщина, в споре с мужчиной использует все доступные аргументы против него, в том числе и не относящиеся к теме спора. Сейчас наверняка скажет, что у меня плохая прическа и мне пойдет "шапочка".
Ирина фыркнула, поражаясь моей наивности.
– Мы должны отобрать у него деньги, которые он заработал нечестным путем, используя твое имя!
– Деньги? – переспросил я. – Но ведь это он их заработал.
Ирина всплеснула руками от негодования.
– Ты что? Прикидываешься? – спросила она, строго глядя на меня. – Твое имя, твой авторитет – это все равно, что твой автомобиль, на котором этот мерзавец занимается частным извозом. Это все равно, что твоя яхта, на которой самозванец катает курортников и получает с этого деньги. Имя – это средство производства! Как минимум половину заработанных денег он обязан вернуть тебе!
Меня забавлял милый гнев моей подруги.
– Я сейчас не очень нуждаюсь, – ответил я, наполняя бокал портвейном.
– Что?? Не нуждаешься?? Да как ты можешь… Да ты только… – Она обвела огненным взглядом стены кухни, но серьезного изъяна не нашла. – Тебе надо делать ремонт в гостиной! Надо машину ставить на техобслуживание! И вообще, что это за слова такие! Я лучше знаю, в чем ты нуждаешься, а в чем нет!
– Ты разговариваешь со мной, как моя жена, – заметил я.
Ирина осеклась и вонзила вилку в буженину.
– Знаешь, – сказала она изменившимся голосом, колко поглядывая на меня, – тебе надо сменить прическу. То, что ты носишь, – ужасно. Тебе больше пойдет "шапочка".
Я понял, что Ирина кинула в топку спора последний аргумент. А женщина без аргументов – страшное существо. Разъяренная тигрица в сравнении с ней – блеклая тень. Я сломал свое упрямство и сдался. Показывать крутой нрав перед человеком, который к тебе неравнодушен – жестоко.
– Уболтала, – сказал я. – Поехали. Но ты уверена, что у него будет вечернее выступление? А если будет, то где?
– Собирайся! – скомандовала она, давая понять, что этот вопрос она решит сама.
Пока я убирал со стола, Ирина, вооружившись справочником, засела за телефон. Она обзвонила все театры, концертные залы и летние площадки Севастополя, и очень скоро выбежала из гостиной, победно размахивая клочком бумажки.
– Летний театр туристско-оздоровительного центра "Балаклава"! – воскликнула она. – Начало в девять вечера!
Мы одновременно глянули на большие напольные часы, которые стояли в холле. Без четверти девять. Выступление моего двойника должно было начаться через пятнадцать минут.
Щетки на стеклах работали безостановочно, мощные колеса джипа вспенивали лужи, и лучи фар выхватывали из темноты косые полосы дождя. Мы преодолевали поворот за поворотом, но шоссе, поломанное, словно кардиограмма, казалось бесконечным. Я ничего не видел, кроме отбойников с горящими, как глаза хищников, отражателями, и зеркального полотна дороги, часто забывался и спрашивал себя: а куда и зачем мы едем?
Ирина притихла рядом со мной. Утопая в моем белом джемпере пятьдесят второго размера, она, как могло показаться, дремала. Но, скорее всего, подруга терзалась сомнениями, правильно ли она сделала, что навела столько шума? Избавить ее от чувства вины могла только моя поддержка, но я тоже молчал, потому, как смутно представлял себе, каким образом буду заявлять о своих правах на свое светлое и непорочное имя. Можно было отпустить тормоза и отдать себя во власть эмоций: ворваться в зрительный зал, увидеть самозванца, кривляющегося на сцене, наполниться праведным гневом и кинуться на обидчика с кулаками. Но весь казус заключался в том, что я не испытывал праведного гнева, как, собственно, какого-либо другого. Мошенничество, проделанное с моим именем, меня не пронимало, не заводило, не толкало в драку. В какой-то степени мне даже льстило появление двойника. Плохую вещь копировать не станут.
Дорога была длинной, и все же мне не хватало времени, чтобы определиться в дальнейших действиях, ибо я намеревался поступить так, как хотел я, а не как было угодно Ирине. Но как я хотел? А никак! Обиды-то я не чувствовал! У меня не было фактов, что самозванец унизил меня в глазах зрителей, опорочил мое имя. Я не испытывал к нему ненависти.
Кажется, Ирина думала о том же и поглядывала на меня, чтобы понять, к какому выводу я пришел. Она пошевелилась, поменяла позу и прижалась щекой к моему плечу. Все понятно. Раскаянье. Ирина начала жалеть о том, что выдернула меня из уютной квартиры в дождь и ночь.
– Знаешь, что я придумала? – произнесла она. – Мы морду ему бить не будем. Мы ему разрешим выступать, но с тем условием, чтобы он рекламировал наше агентство. На сцене надо повесить огромный плакат с подробным адресом и телефонами. И статистика: сколько раскрыто безнадежных преступлений, сколько милицейских "висяков" мы довели до суда… Правильно?
Я потрепал Ирину по щечке, прощая ее. Правильно. Умная головушка. Она умеет выудить выгоду из неприятных ситуаций. За это я ее и люблю.
В десять часов мы въехали в город. Я не сразу сориентировался в центре, и меня дважды выносило на круг к памятнику Нахимову. Люди, у которых мы спрашивали о туристско-оздоровительном центре, пожимали плечами, по-видимому, это были приезжие, и только опаздывающий из увольнения матрос российского флота подсказал нам дорогу. Я выжимал из машины все, на что она была способна, и нещадно нарушал правила. Обидно было приехать к шапочному разбору и узнать, что "Кирилл Вацура" и его продюсер уже отбыли в неизвестном направлении. По дороге мы увидели мокрый обрывок от афиши с фрагментом моей изнасилованной фамилии. Я притормозил у тумбы, и Ирина оторвала нижнюю часть афиши, где значились выходные данные и адрес типографии. Пригодится на всякий случай.
По территории оздоровительного центра мы пробирались пешком, оставив машину на парковке у главного входа. Промытый дождем парк был напоен запахами цветов и листьев, повсюду прогуливались парочки, все лавки были заняты. Я позавидовал людям, которые отдыхали здесь и не загружали свои головы всякими глупыми проблемами. Мы уже слышали усиленный динамиками голос, музыку, аплодисменты, и шли на эти звуки, как по стрелке компаса.
– Будем заходить внутрь? – спросила Ирина.
Я кивнул. Любопытство пронизало меня. Никогда прежде я не видел копирующего меня человека. Это было безумно интересно – как бы глянуть на себя со стороны, найти ответ на вечный, мучающий каждого человека вопрос: кто я есть?
– Не упустить бы его, как все закончится, – высказала опасение Ирина.
– Будем стоять у двери и выйдем из театра первыми.
– Знаешь, я почему-то волнуюсь…
Мы уже видели белый бастион театра, по верхней кромке которого тянулась деревянная решетка, и край экрана. Метались лучи софитов, засвечивая прозрачные струйки сигаретного дыма. Под звуки лирической музыки актер читал прощальный монолог, и до нас доносились слова:
– …все тайное становится явным, справедливость торжествует, а оправдывающий нечестивого и обвиняющий праведного – оба мерзость пред Господом…
Раздались аплодисменты, музыка зазвучала громче. Я направился к той двери, которая находилась ближе всего к сцене. Ирина взяла меня под руку, хотя так идти было неудобно и ни к месту… И вдруг мы оба вздрогнули от оглушительной стрельбы, и будто наткнулись на невидимое препятствие. Я только успел подумать, что организаторы серьезно потрудились, чтобы превратить выступление в настоящее шоу, как с треском распахнулись все двери, и наружу, с воплями и криками, хлынули зрители. Оцепенев, мы с Ириной смотрели на толпу, несущуюся на нас, как туристы в Таиланде смотрели на приближающееся цунами. Зрелище было завораживающее, и мозг не сразу оценил степень опасности… Нас едва не сбили с ног, и я сразу обхватил Ирину руками, подставляя толпе спину.
– Дорогу!! Дорогу!! – орал потный дядька в клетчатой рубахе, раскидывая людей налево-направо. Он налетел на нас словно железнодорожный состав, но мы устояли. Полная женщина с обгоревшими до малинового цвета плечами, вцепившись руками себе в волосы, звала Диму. Кто-то крикнул мне прямо в ухо, чтобы я не стоял тут как столб. Молоденький милиционер без фуражки зачем-то расставил руки в стороны и, кидая по сторонам испуганные взгляды, хрипло кричал:
– Без паники! Спокойно, граждане! Спокойно!
Я пытался найти в толпе более-менее осмысленный взгляд и спрашивал всякого, кто пробегал мимо:
– Что случилось? Что там произошло?
– Стреляют! – на ходу ответила девушка в тугих шортах, глаза которой сияли восторгом. Парень с голой грудью, на которой раскачивалась тяжелая цепочка с крестом, отхлебывая из бутылки пиво, выдал больше информации:
– Да там кто-то по сцене из автомата шарахнул!
– Из какого автомата, лопух! – встрянул его приятель, ушастый, бритый наголо подросток. – Это скорострельная винтовка была!
Они искали своего третьего товарища и сразу забыли обо мне. Я как мог протискивался к дверям театра.
– Вы с ума сошли!! – брызгая слюной, крикнул перепуганный насмерть сухощавый мужчина в круглых очках. – Бегите!! Бегите отсюда!!
Я ухватился за ручку двери и под натиском людей чуть не оторвал ее. Ирина поддалась атмосфере паники, и ее глаза молили меня не испытывать судьбу и уйти отсюда. Я сам не знал, что хотел увидеть в зрительном зале, и когда, наконец, заглянул туда, то в глаза бросилась опрокинутая стойка микрофона на сцене, да несколько сломанных спинок кресел. Зал был пуст, из него выходили последние зрители, то ли индифферентные, то ли смелые, и два милиционера в серых камуфляжных куртках с криками и матом подгоняли их. Нас вытолкнул бритоголовый детина с резиновой дубинкой на поясе, и двери захлопнулись перед нашими лицами.
– Расходимся!! Расходимся!! – кричал молоденький милиционер и хлопал в ладоши.
Поток людей вынес нас из парка к воротам оздоровительного центра. По ту сторону ограды уже собралась толпа зевак. На нас смотрели то ли как на героев, то ли как на воскресших мертвецов. Милиционеры, стоящие в воротах, подгоняли людей, чтобы выходили быстрее. Вернуться обратно было невозможно. Мы с Ириной переглядывались; я кидал на нее немые вопросы, но она знала и видела не больше, чем я. Очевидцы происшествия и зеваки смешивались, как два ручья, и через ворота выходили последние зрители. Мы теряли возможность получить хоть какую-нибудь информацию, заточая себя в темницу неведения и безответных вопросов. К воротам одна за другой подъезжали милицейские машины, что вносило еще больший хаос и смешение… Я вдруг увидел, как в вишневые "Жигули" торопливо садится тот самый сухощавый мужчина в очках, который кричал нам, чтобы мы бежали прочь. Я оторвался от Ирины и кинулся к нему, потому что он уже начал заводить мотор.
– Подождите! – крикнул я ему, хлопая ладонью по ветровому стеклу. – Очень вас прошу, расскажите, что там произошло?
Мужчина был взволнован, он испуганно смотрел по сторонам, ему хотелось быстрее уехать отсюда.
– А вы кто?
– Журналист!
Он завел мотор и заблокировал замок двери.
– Только не называйте моей фамилии! – предупредил он.
– Я ее и не спрашиваю!
Мужчина выжал сцепление и двинул рычаг скоростей. Машина дрожала и урчала на холостых оборотах.
– В общем, выступление уже близилось к концу… И тут как грохнет автоматная очередь! Я подумал, что это теракт, и нас сейчас захватят в заложники, как в Москве, на "Норд-осте"…
Он не смотрел на меня. Глаза его бегали, цепляясь ко всякому движущемуся рядом с машиной объекту. Он боялся террориста, который мог оказаться рядом. Которым мог быть я…
– Куда он стрелял? – крикнул я, чувствуя, что интервью вот-вот оборвется, и "жигуль" рванет с места.
– В сцену, куда ж еще…
– По артисту?
– Ну да, по этому сыщику…
– Попал?
– Что вы говорите?
– Попал в сыщика или нет?
– Кажется, нет… А может и ранил… Тот сразу на пол сел, а потом за кулисы отполз… Я не смотрел. Паника началась… Все, мне надо ехать!
Он отпустил сцепление. Я едва успел отдернуть руки от оконного проема. С пронзительным воем, расплескивая во все стороны синие вспышки, к воротам оздоровительного центра подъехала машина "скорой помощи". Милиционер, стоящий на воротах, преградил ей дорогу. Из "скорой" выбежал человек в белом халате, начались нервные объяснения, крики, в раскаленной обстановке эмоции воспламенялись, словно петарды в костре. Я почувствовал, как Ирина потянула меня в сторону.
– Пойдем к машине, Кирилл! Пожалуйста! – взмолилась она, напуганная и удрученная тем, что ее каприз мог стоить нам слишком дорого.
Мы забрались в джип, заблокировали двери. Я врубил все фары и, беспрерывно подавая сигналы, дал задний ход, так как в толпе невозможно было развернуться. На запруженном людьми узеньком пятачке задним ходом двигаться было непросто, и я «поцеловал» бампером ограду оздоровительного центра. Матерясь сквозь зубы, я зарулил в какой-то двор, проехал по газону, приминая кусты, и оттуда выкатился на свободную улицу. Там до пола вдавил педаль газа. Машина помчалась по ночному городу, наезжая на лужи и вскидывая в воздух веер брызг.
Только когда мы вырвались из города и понеслись по покрытому мглой шоссе, я сбросил скорость и кинул короткий взгляд на Ирину. Она сжалась, съежилась, обхватила себя за плечи, словно в душной машине и в шерстяном джемпере ей было холодно.
– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил я.
– Кто-то стрелял в этого… в артиста, – произнесла она не своим голосом.
– Да не в артиста стреляли!! Не в артиста!! – крикнул я, в ярости ударяя кулаком по рулю. – А в Вацуру стреляли!! В меня!! Как ты этого не поняла?!
Ирина даже глаза закрыла от боли, страха и обиды.
– А почему стреляли?! Какого черта в меня стреляли?! – распалялся я. – Кому я сделал плохо?!
– Умоляю, не кричи!
Я едва вписался в крутой поворот. Правое колесо прошло по самому краю дорожного полотна и швырнуло щебень в пропасть, а свет фар увяз в плотном мраке, словно капля молока в бочке с нефтью.
– Я уже начал привыкать к нормальной жизни, вот в чем вся беда! – тише, но еще с нервным надрывом произнес я. – Начал забывать, что такое прощаться с жизнью! Начал ходить по улицам не таясь. Начал строить планы на будущее! И все вдруг летит в тартары!
– А в чем я виновата? – со слезами в голосе спросила Ирина. – Что ты на меня накинулся? Успокойся, не дрожи! Сейчас твоей жизни ничто не угрожает…
Она сказала это с обидой, с тем презрительным упреком, какого заслуживают паникеры и трусы, трясущиеся за свою шкуру. Мне стало мучительно стыдно. Я до боли прикусил губу. В висках запульсировала кровь.
– Прости, – сказал я и на ощупь нашел руку Ирины. – Я… я что-то совсем потерял голову… Отпуск расхолаживает…
Ирина отошла еще быстрее, чем я. Когда она прикуривала, ее пальцы не дрожали. Выдувая дым в открытое окно, она сказала:
– Ты не торопись с выводами. Может, это действительно была попытка взять зрителей в заложники. И актер с твоим именем тут вовсе не при чем. Террористу до лампочки, кто был на сцене – Вацура, Вакула или еще какой-нибудь Акула.
Как легко она нашла самое правдоподобное объяснение случившемуся! Я уже не знал, куда мне деться от стыда. "Он стрелял в меня!!" Истеричка! Кому я нужен, чтобы на меня патроны переводить?
Я заставил себя думать о стрельбе в летнем театре как о событии малозначимом, исчерпанном и не имеющем ко мне никакого отношения. Завтра газеты расскажут о подробностях инцидента. Может быть, о нем упомянет телевидение. Зрители пусть ставят свечки в храмах и благодарят Бога за чудесное спасение. А самозванец пусть кается и вымаливает прощение. Вот как Господь наказал мошенника! Надеюсь, у моего двойника надолго отпадет желание выступать со сцены.
А нам с Ириной следует вздохнуть свободно и вернуться к прерванному отпуску. Если наладится погода, то завтра утром мы пойдем на пляж. Я буду дремать лежа на животе, а Ирина будет выкладывать из гальки какие-нибудь слова на моей спине. Покой, полное расслабление. Одним словом – идиллия!
– Останови, гаишник машет! – Ирина вернула меня в действительность, и я опомнился, когда проскочил мимо милицейского поста. Пришлось сдавать назад. Сержант со стандартным лицом, которое просто физически невозможно запомнить, попросил предъявить документы и открыть багажник.
– Из Севастополя едем? – спросил он, медленно обходя машину. Включенные габаритные огни освещали его лицо кроваво-красным цветом. Белая рубашка казалась пурпурной. Должно быть, всю местную милицию подняли на ноги. Посты ГАИ предупредили о повышенной бдительности. По трассе курсируют патрульные наряды. Возвращаться домой не будет скучно.
Я открыл багажник. Луч фонарика скользнул по черной обивке, на мгновение остановился на коробке с инструментом, затем нырнул в салон.
– Хорошо, закрывайте! – кивнул милиционер, удовлетворенный осмотром, и раскрыл мои права. Я уже протянул руку, чтобы забрать документы и вернуться в машину, как милиционер нахмурился, удивленно качнул головой и сунул права себе в карман.
– Минуточку, – сказал он и пошел на пост.
Ирина высунулась из окна.
– Что случилось?
– Чем-то ему мои права не понравились, – ответил я.
– Я догадываюсь, чем, – ответила Ирина.
Собственно, догадаться было нетрудно. Сержант махнул мне рукой, предлагая зайти на пост. Я заглушил машину. Неизвестно, как долго продлится наше общение. В прокуренной комнате хрипел потертый пульт селекторной связи. Эфир был забит шорохом и невнятными докладами патрульных. Лейтенант с плешью, замаскированной реденькими волосиками, листал мои документы.
– Вацура? – спросил он меня. – Кирилл Андреевич? Так это вы выступали в Севастополе, в летнем театре?
Понимая, насколько неубедительно прозвучат сейчас мои слова, я все же сказал правду:
– Нет, не я. Артист просто назвался моим именем…
Мне показалось, что лейтенант даже не выслушал мой ответ.
– Вам придется сейчас проехать в отделение на беседу к следователю, – сказал он.
Что-либо объяснять уже было бесполезно. Постам ГАИ дали команду разыскать главного свидетеля Кирилла Вацуру. Это естественно, и было бы странно, если бы правоохранительные органы мной не заинтересовались.
– Сейчас я напишу тебе доверенность, – сказал я Ирине, протягивая ей ключи от машины, – а ты садись за руль и гони домой.
Меня торопили. Милицейский "жигуль" уже развернулся в сторону Севастополя, выехал на дорогу и нервно посигналил.
– Нет, – ответила Ирина испуганно. – Я буду тебя ждать здесь.
Я не стал спорить и пошел к "жигулю". На заднем сидении было очень тесно, мне некуда было деть ноги. Уже поднадоевшее мне мокрое шоссе стало отматываться в обратную сторону. Мы въехали в город. Я мысленно составлял то объяснение, которое должен буду изложить в протоколе. Все должно быть лаконично и исчерпывающе. Увы, придется упомянуть Макса, с предложения которого началась вся эта катавасия. О том, что звонил Юрка, писать вовсе не обязательно. И Ирину не буду вплетать. Напишу, что из вечерних новостей мне стало известно о выступлении в Евпатории человека, который назвался моим именем. Но зачем я поехал в Севастополь? А потому, что выяснил: самозванец сегодня выступает в оздоровительном центре "Балаклава", и мне захотелось лично убедиться в факте мошенничества. Но в зрительный зал я не попал, так как началась стрельба и паника…
Все, в принципе, соответствовало действительности, и я был абсолютно спокоен. "Жигуль" заехал в темный двор, огороженный бетонными стенами, пестрящими оскорбительными для милиции надписями. Сержант завел меня в тоскливое здание с запыленными стеклами и провел на второй этаж. Следователь – толстый молодой человек с рыхлым землистым лицом – заваривал чай, приветливо кивнул мне и указал на стул.
– Что? Второй раз на свет родились? Натерпелись страху? – спросил он, добавляя в заварник сушеные корки апельсина.
– Если бы это я выступал на сцене, то натерпелся бы, – ответил я, стараясь сразу определиться в том, кто есть кто.
– Как это понять? – жизнерадостно спросил следователь, тонкой струйкой наливая желтенькую водичку в стакан. – Вы же Вацура Кирилл Андреевич, я не ошибся?
Он сел за стол напротив меня, сдунул с него крошки и поставил посредине стакан.
– Не ошиблись, я Кирилл Вацура. Но на сцене в "Балаклаве" выступал другой человек.
Тень недовольства и разочарования пробежала по нездоровому лицу следователя. Он взял стакан, с шумом отхлебнул и сморщился.
– Это не чай, потому не предлагаю, – сказал он. – Лечебные травки. У меня каждое лето страшнейшая аллергия – лицо опухает, и дышать тяжело. Никак не пойму, на что. Может, на приезжих?
Он усмехнулся и, наконец, поднял на меня усталые бесцветные глаза похожие на бельма.
– Так кто выступал на сцене в "Балаклаве"?
– Не знаю. – Я пожал плечами. – Неизвестный мне человек.
– Неизвестный мне человек, – словно эхо повторил следователь, сделал еще глоток из стакана, несильно шлепнул по столу и встал. – Неизвестный мне человек…
Он открыл сейф, недолго искал в нем какую-то бумагу, положил ее передо мной и сказал:
– Вот список уголовных дел, которые переданы в суд следственными группами из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, – пояснил он, шлепая мясистой ладонью по бумаге. – Двенадцать дел. И все обвиняемые говорили то же самое, что сейчас говорите вы: "Это не я торговал на пляже тухлой воблой, а кто-то другой, похитивший мой паспорт… Это не я организовал посредническую контору по сдаче жилья, а самозванец… Это не я, а мой заклятый враг зарегистрировал кафе на мое имя…"
– Но я действительно не выступал ни в Евпатории, ни в Севастополе.
– Понимаю, – кивнул следователь и снова отпил из стакана. На этот раз он проглатывал лечебное зелье мучительно долго, и я даже начал опасаться, как бы его не стошнило. – Понимаю… Никому не хочется платить налог с прибыли…
– Еще раз повторяю, – перебил я его. – Ни вчера, ни сегодня я не выступал перед публикой со сцены.
– А когда выступали?
Я решил, что следователь во всем осведомлен, и не стал лгать себе в ущерб. Как потом выяснилось, напрасно.
– Позавчера. В летнем театре дома отдыха "Изумруд". Но не за деньги. А просто так. Выручил приятеля.
– Вот видите, – вздохнул следователь. – Все-таки выступали… Неужели вас настолько душит жаба, что вы готовы лгать, изворачиваться, лишь бы не платить налог? Неужели те жалкие деньги, которые вы пытаетесь сэкономить, заменят вам покой и чистую совесть?
– Вы принуждаете меня клеветать на самого себя, – сказал я.
– Клеветать на самого себя… – повторил следователь, обошел меня и, упершись руками в стол, взглянул исподлобья. – Клеветать на самого себя… Своим упрямством, Кирилл, вы ставите препоны оперативно-следственной работе. Вы отказываетесь дать свидетельские показания, которые могут пролить свет на преступление. Вы невольно потакаете преступнику! В "Балаклаве" была предпринята попытка террористического акта. Это очень серьезно! Нам важна любая информация по этому делу.
– Я все понимаю, но в "Балаклаве" я не выступал.
Следователь побледнел. Его челюсть отвисла, словно его рот наполнился противным лечебным чаем.
– С каким бы удовольствием я размазал бы тебя по стенке, – процедил он с неожиданной ненавистью.
– Попробуй, – предложил я ему.
Он швырнул мне лист бумаги с мелким печатным текстом и ручку.
– Это подписка о невыезде! – объявил он. – Ты влип как минимум по двум статьям: уклонение от уплаты налогов и незаконное предпринимательство! Я постараюсь еще что-нибудь на тебя навесить!
Я подписался и встал. Моя информация о самозванце, которую я мысленно заготовил и тщательно отредактировал, оказалась невостребованной. Еще до встречи со мной следователь выстроил стройную схему расследования, в которой мое выступление в "Балаклаве" не подвергалось сомнению. Своим упрямством я ломал эту схему, чем очень злил следователя.
Но что поделаешь? С истиной тяжело работать. Она свободолюбива и никому не подчиняется.
Я не стал расстраивать Ирину и не сказал ей о подписке. Но она заметила, что настроение у меня уже не то, хотя я изо всех сил старался скрыть это.
– Ты рассказал о том, что кто-то выступает под твоей фамилией? – спросила Ирина, внимательно глядя на меня.
– Да, конечно, – ответил я, выруливая с обочины на шоссе. – Следователь пообещал разобраться и доложить мне.
– Хорошо, если он сделает это быстро.
– Можешь не сомневаться…
Оставшуюся часть пути мы говорили о всякой отвлеченной чепухе, но наше общение оставалось напряженным, и неестественный смех Ирины, и ее тревожные взгляды, которые она кидала на меня, выдавали ее внутреннее беспокойство.
Я подвез ее к подъезду, и не трогался с места до тех пор, пока в окне ее квартиры не вспыхнул свет.
Несколько часов до рассвета не содержали в себе ничего примечательного, разве что меня терзала бессонница и смутное чувство тревоги. В половине четвертого я проделал маршрут от кабинета, где безуспешно призывал царицу снов Мэб, до кухни. Заглянул в холодильник, открыл бутылку ледяного пива, сделал два глотка и поплелся обратно. В четверть шестого я повторил этот же маршрут, но на сей раз допил пиво до конца. Где-то около шести, когда под окнами зашуршали метлы дворников, я заснул.
Не знаю более эффективного способа для быстрого выхода из сонного оцепенения, чем бег трусцой. Погода выдалась прекрасной, ненастье ушло со всеми моими неприятностями, и жаркое солнце, поднимающееся над горами, оповестило меня о продолжении прерванного отпуска. За полчаса до встречи с Ириной я облачился в легкий тренировочный костюм и побежал к морю. По пути я купил местную газету "Приморский бульвар", просмотрел ее на бегу, но маленькая заметка, подверстанная под рекламный блок, заставила меня перейти на шаг, а потом остановиться.
В заметке вкратце сообщалось о вчерашнем происшествии в "Балаклаве", о том как "неизвестный выстрелил по сцене из автоматического оружия", после чего "в зале началась паника". Здесь не было для меня ничего нового, но вот второй абзац заметки содержал информацию, которая прибавила мне оптимизма: "По горячим следам милицией были задержаны двое подозреваемых, 35-летний торговец рынка и приезжий из Харькова, у которого была обнаружена автоматная гильза…" Это была исчерпывающая информация. Меня ничто больше не интересовало – ни мотивы, которые заставили подозреваемых палить из автомата по сцене, ни их криминальное прошлое, ни связи, ни источники финансирования. Главное, что в деле появились самые главные фигуры, значит, у следователя должен стремительно угаснуть интерес ко мне.
Я оторвал ту часть газеты, где была заметка, сунул обрывок в карман и побежал дальше. Какая легкость в теле! Какое чудесное утро! И как свежи скверы, наполненные воркованьем голубей! Даже лица охранников, насмерть стоящих у пляжной калитки, показались мне добрыми и приветливыми. Ирина уже нежилась на солнышке и сверкала черными очками. Рядом с ней на гальке лежал пакет с вишней.
– Привет! – сказала она и протянула мне горсть ягод.
Все было так, как в первый день нашего отпуска. Я с разбега вонзился в волны, брассом доплыл до буйка, потом лег на спину и долго смотрел на синее небо и чаек. Озябший, вышел на берег, рухнул на горячую гальку. Тепло с йодистым запахом начало впитываться в мою кожу, успокаивая и расслабляя мышцы. Я прикрыл глаза. Солнечное тепло. Шум моря. Любимая женщина рядом…
Ирина провела ладонью по моей спине, подготавливая строительную площадку, и стала выкладывать из гальки новое таинственное слово, магический пароль, значение которого я мог только угадать… Первая буква, кажется, "и". Или "н"…
Творческий процесс вдруг застопорился. Камешки больше не опускались мне на спину. Я приоткрыл глаза и увидел застывшую в воздухе руку Ирины с капелькой вишневого сока, похожей на кровь.
– Дальше! – потребовал я.
Нет, не вернулась прежняя идиллия. Я чувствовал отголоски, паутинки тревожной ночи. Солнце спряталось за облако, и сразу размылись цвета, и убавился контраст, и с моря повеяло сырым холодком… Я приподнял плечи, и со спины посыпались камешки. Ирина, хмурясь, смотрела на пункт выдачи лежаков.
– Что там интересного?
– Мне показалось…
– Что лежаки выкрашены свежей масляной краской?
– …что за нами следит Макс.
– Следит? А где он? Не вижу…
– Только что стоял под лестницей и пялился на нас. А потом увидел, что я на него смотрю, и сразу исчез.
Некоторое время мы, словно бдительные часовые, наблюдали за пунктом проката, лестницей, ведущей на солярий, и душевыми кабинками.
– Должно быть, тебе померещилось, – сказал я и тотчас заметил выглянувшего из-за двери медпункта Макса. Встретившись со мной взглядом, помощник директора немедленно спрятался, будто я навел на него прицел снайперской винтовки.
– Видел? – спросила Ирина, стреляя вишневой косточкой в направлении исчезнувшего Макса.
– Странно он себя ведет, – произнес я. – Как будто хочет поближе познакомиться с тобой, но боится, что я приревную.
– Или как будто мы с тобой шпионы иностранной разведки.
– А он мечтает быть завербованным, но его терзают муки совести, – развивал я шутливую тему.
Мы через силу улыбались друг другу. С моей спины соскользнул последний камешек. Небо затянули облака. Ирина поежилась и накинула на плечи большое пляжное полотенце. Мне хотелось быть обманутым, уверовать в то, что все неприятности позади. Может, мы слишком долго занимались криминальным сыском, и теперь во всякой чепухе нам видятся коварные и зловещие замыслы? Подумаешь, Макс как-то странно поглядывает на нас. Так это, должно быть, оттого, что получил выговор от директора за плохую организацию моего выступления, в результате чего концерт именитого певца начался с опозданием.
Я вынул из кармана шортов смятый газетный обрывок и разровнял его перед Ириной.
– Читай! Тех типов, которые стреляли по сцене, уже арестовали. Вот, обрати внимание… – Я повел пальцем по строчкам: – "Скорее всего, задержанным будет предъявлено обвинение в попытке совершения террористического акта".
– Появилась надежда, что милиция оставит тебя в покое? – вслух подумала Ирина.
– Так она особенно и не беспокоит, – ответил я, понимая, что Ирина нечаянно проболталась и высказала свои догадки.
Ирина нахмурилась, развернула ладони к небу.
– Кажется, дождь начался…
– Разве? По-моему, это пацаны в прибое резвятся.
– Мне надоело море, Кирилл! – вдруг неожиданно поменяла тему Ирину. – Давай уедем в Карпаты? У меня есть знакомые в Яремче. Самолетом до Львова, а дальше автобусом. На недельку! Там боровики пошли. Хочешь огромную сковородку жареных боровиков с луком?
Она меня проверяла: дал я подписку о невыезде или нет. Я скривил лицо.
– Ненавижу жареные грибы! К тому же в Карпатах сыро и холодно. Здесь лучше.
Ирина сняла очки, подышала на них, протерла стекла полотенцем и снова надела.
– Кирилл, зачем ты говоришь неправду? Ты ведь дал подписку о невыезде!
Я набил полный рот вишней и не смог ответить сразу.
– Ну и что? – пробормотал я, выплевывая косточки в кулак. – Милиция задержала террористов, и о моей подписке уже все забыли. Я уже никому не интересен.
Ирина сжала губы, решительно схватила свою сумочку, вынула оттуда мобильный телефон и, глядя на газетный обрывок, набрала номер.
– Ксюша, привет, это Ирина! – сказала она, поглядывая на меня. – В сегодняшнем номере у вас прошла заметка "Возмутители спокойствия задержаны". Ты ее готовила?.. А почему устарела?.. Вот как! (Снова быстрый взгляд на меня). И больше никакой информации по ходу расследования?.. Понятно… Да так, в порядке праздного любопытства. Я же в отпуске! Ну, пока! Привет от меня твоему Барсику!
Ирина закрыла панель телефона, закинула его в сумочку. Она не спешила пересказать мне разговор со своей подругой, корреспонденткой "Приморского бульвара". Закинула в рот вишни, погрузилась в невеселые раздумья. Я понял, что сейчас узнаю не самую приятную новость.
– Информация о двух задержанных уже не актуальна, – наконец, сказала она. – Чтобы пустить пыль в глаза общественности, милиция схватила первых попавшихся зрителей и отвезла их в отделение. А уже через час их отпустили. У обоих железное алиби. Один сидел в первом ряду и стрелять оттуда никак не мог. А второй пришел на концерт с женой и ребенком – пятилетняя дочь весь вечер сидела у него на коленях. Никаких зацепок у милиции нет… Ты в самом деле убедил следователя, что не выступал в "Балаклаве"?
– Он мне не поверил, – ответил я, чувствуя, что мое настроение безнадежно испортилось – оттого, что я безнадежно испортил Ирине отпуск.
– Это хуже, – произнесла Ирина и потянулась за сигаретами, но вспомнила, что на пляже курение запрещено. – Для милиции ты остаешься главным свидетелем. По идее, со сцены ты должен был все видеть: кто стрелял, откуда стрелял, куда стрелял… Знаешь, я замерзла. Может, пойдем куда-нибудь перекусим?
Я согласился, но выразил желание еще раз искупаться, так как лучший способ согреться – это поместить себя в холодную среду, в сравнении с которой все остальные покажутся теплыми. Ирина возразила и высказала предпочтение согреться хорошей порцией огненного борща со сметаной. Она пошла в раздевалку, а я прыгнул в море, нырнул поглубже и заплыл под пирс. Ухватившись руками за ржавую, поросшую водорослями опору, я высунул голову из воды. Отсюда хорошо был виден весь пляж. Обняв опору, словно обезьяна пальму, я смотрел, как Ирина перекинула полотенце через плечо и пошла к ближайшей раздевалке. Дежурный фельдшер вышел из медпункта, встал рядом с калиткой и тайком закурил. Тучный мужчина в тонких плавках, затерявшихся в складке отвисшего живота, вынес из кафе четыре кружки пива. Я подумал, что его ждет компания, но за столиком не было никого. Воссев на два стула сразу, мужчина принялся вливать в себя пиво бокал за бокалом… Ирина зашла в раздевалку. Я видел ее ступни и лодыжки. Полотенце вспорхнуло и, словно флаг капитуляции, повисло на перегородке раздевалки. Затем к нему добавился мокрый купальник… Порыв ветра, прибежавший с моря, подхватил кем-то брошенный пакет, и он взлетел, подражая чайке…
Я перевел взгляд на лестницу, ведущую на солярий. Макс клюнул на приманку, осторожно высунулся из своего укрытия, воровато огляделся вокруг, кинул взгляд на раздевалку, на море и быстро вышел на пляж. Он подошел к лежаку, на котором минуту назад нежилась Ирина, наклонился, что-то поднял и так же быстро вернулся в свое укрытие.
Я начал замерзать и, опустившись под воду с головой, поплыл обратным маршрутом. Когда я вышел из воды, Ирина стояла на лежаке и расчесывалась. Ветер играл подолом ее голубого сарафана, вынуждая девушку придерживать его одной рукой. Я улыбнулся ей и скользнул взглядом по нашим вещам, раскиданным вокруг в беспорядке.
– Ничего не забыла? – спросил я, когда Ирина закинула сумочку на плечо. – Мобильник, деньги, ключи… Все на месте?
Ирина мельком глянула в сумочку и кивнула. Я переоделся здесь же, обернув полотенце вокруг бедер. Застегивая джинсы, проверил карманы. Ирина подняла пакет с вишневыми косточками. Я взял лежак. Мы еще раз осмотрели место, где лежали… Ничего не понимаю. Все на месте. Что же тогда Макс подобрал с гальки? Я сдал лежак в пункт проката, Ирина выкинула пакет в мусорный бачок. Пузатый мужчина, опустошив все четыре бокала, надел на голову пилотку из газеты и, переваливаясь с боку на бок, побрел к топчанам. И тут меня осенило. Макс взял у нас газетный обрывок с заметкой. Его заинтересовало, что мы читали.
– Ты чего оглядываешься? – спросила Ирина и остановилась у палатки, торгующей сувенирами. Ей приглянулись можжевеловые четки и заколка из агата в виде кленового листочка… Я чувствовал себя приблизительно так же, как во время своего первого и последнего выступления на сцене летнего театра – чье-то пристальное внимание будто било током. Не нравилось мне поведение Макса! Я снова оглянулся, и мне показалось, что физиономия Макса мелькнула на верхней палубе солярия.
Я не сдержался и кинулся к калитке пляжа. Охранники, давно запомнившие меня в лицо, все равно потребовали пропуск. Я разметал их плечами, словно кегли шаром, пробежал мимо бильярдной, кафе и взлетел по лестнице на солярий. На топчанах млели неподвижные тела. Что-то похожее я когда-то видел в морге. Почему я только сейчас пришел к выводу, что вид загорающих людей отвратителен? Я пробежался по палубе из конца в конец, схватился за ограду, свесился вниз. Ирина махала рукой, показывала куда-то в сторону. Деревья закрывали вид на набережную, но в какое-то мгновение я заметил в конце аллеи развевающуюся на ветру рубаху, похожую на чапаевскую бурку. Макс уносил ноги с такой скоростью, что нечего было думать о том, чтобы догнать его.
Я перелез через ограду и спрыгнул с солярия на куст розы. Выдирая из шортов шипы, подошел к Ирине.
– Ты зачем человека пугаешь? – спросила она.
– Сам не знаю, – признался я, глядя в даль, где исчез Макс. – Рефлекс. Если от меня кто-то убегает, то я всегда пытаюсь его догнать.
– Мне идет? – спросила Ирина, прикладывая агатовую заколку к голове.
Ирина обладала чудодейственным качеством. Она с легкостью снимала с меня напряжение, как заземление снимает статическое электричество. Причем, никогда не делала это нарочно, никогда не давала глупый и бесполезный совет, вроде: «Не волнуйся! Соблюдай спокойствие!» И вообще, кто придумал эти слова? Вы когда-нибудь видели, чтобы человек волновался по собственной воле: ух, как я сейчас заволнуюсь!
Мы сидели в кафе на одном из балкончиков террасы, с которой открывался красивый вид на море. При помощи ножа и вилки я складывал конвертиком листик салата, чтобы затем отправить его в рот, а Ирина, пригубливая бокал с красным "Пино гри", делилась радостью по поводу приобретенной заколки. Я слушал ее внимательно, едва сдерживая улыбку. Мы с ней были необыкновенно близкими людьми, и в то же время бесконечно разными. Я, например, не понимал, как можно так искренне, светло и безудержно радоваться какой-нибудь блестящей чепухе, вроде заколки или дешевой сверкающей стекляшками бижутерии? Я был циничнее и скупее на эмоции, чем Ирина, сохранившая в себе милые детские черты. Безделушка, прицепленная к волосам чуть выше уха, стала для нее светлым событием дня. И Ирина сверкала улыбкой подобно тому, как отполированный камешек отражал блики солнца. И глядя в ясные и чистые глаза моей подруги, я невольно избавлялся от тягостного настроения, впускал в темные глубины своей души солнечный свет.
Нам подали оливье в широких стаканах на тонкой ножке. Оливье был моим любимым салатом, я заказывал его всюду, где его готовили, но все это было жалким подобием того невообразимого вкусного салата, который готовила Ирина. Зная мое пристрастие к этому деликатесу, она иногда приносила салат в агентство, расстилала передо мной салфетку и ставила пластиковую коробочку, до краев заполненную предметом моего обожания. Ел я в ее присутствии; Ирина не уходила, сидела напротив, смотрела на меня и улыбалась.
Сейчас все напоминало те безоблачные времена, и мы болтали о какой-то милой чепухе, старательно избегая разговора о "Балаклаве". Но именно наличие запретной темы указывало на то, что над нами висят тучи, которые мы, якобы, не замечаем. До вечера мы гуляли в Приморском парке и дважды прятались от дождя под зонтами открытых кафе. Между нами стояла недоговоренность. Больная тема требовала к себе внимания. Мы были вынуждены все время держать ее на уме, и в то же время – язык за зубами. Поэтому часто наш разговор напоминал разговор влюбленного, но робкого мальчика и застенчивой девочки. Недосказанные слова мы заменяли смехом или продолжительным молчанием.
По старой, узкой, с множеством изломов улице, напоминающей русло высохшей реки, мы поднимались к моему дому. Еще утром я пообещал показать Ирине видеоклип, который состряпал на компьютере, используя для этого песни Юрия Шевчука, хоральную прелюдию Баха и наиболее яркие эпизоды из жизни нашего агентства, отснятые на видеопленку в разные годы. Премьера состоялась бы раньше, если бы не случай в "Балаклаве". В угловом миниатюрном универсамчике я прихватил мороженых креветок и бутылку шампанского. Ирина устала, нескончаемая дорога вверх ее утомила, и она повисла на моем плече. Ее туфли на коротких каблуках звонко цокали по булыжной мостовой, и эхо металось между сдавившими улочку домами. Откуда-то сверху прикатился футбольный мяч. Я успел остановить его ногой, иначе мяч докатился бы до моря. Тотчас прибежал запыхавшийся мальчик, схватил мяч и исчез с ним в подворотне.
– Отойди-ка в сторону, – сказала Ирина, трогая меня за локоть.
Сверху спускался автофургон, на котором был нарисован только что вылупившийся цыпленок. Машина ехала бесшумно, медленно, но набирая скорость. Улица была настолько узка, что фургон едва не задевал стены домов. Мы отошли к дому и встали у двери, ведущей то ли в квартиру, то ли в подъезд. Грузовик двигался все быстрей, грохоча фургоном; он наезжал на ямы и выбоины не притормаживая, отчего раскачивался из стороны в стороны и со страшным скрежетом царапал острыми углами стены домов.
– Пьяный, что ли? – произнесла Ирина.
Я почувствовал, как холодок прошелся по груди и остановился где-то в районе живота. Схватив Ирину за руку, я потянул ее к двери, дернул за ручку, но проклятая дверь оказалась запертой. На противоположной стороне улицы был вход в арку, но перебегать дорогу перед мчащимся на нас фургоном было поздно. И самое плохое – он вилял из стороны в сторону, и невозможно было предугадать, в какой части улицы он нас настигнет.
– Кирилл! – громко вскрикнула Ирина. Ее рука напряглась; девушка хотела то ли высвободиться из моей хватки, то ли, напротив, сжать мою руку еще крепче. Я крутил головой, стараясь найти поблизости окошко в подвал или узкий ход в подворотню. Но дома в этом месте, как назло, были плотно прилеплены друг к другу, подобно крепостному бастиону – ни дырочки, ни щелочки… Я машинально взмахнул рукой, чтобы подать ненормальному водителю угрожающий знак рукой, но обомлел от удивления и страха: в кабине фургона водителя не было, дверь раскачивалась из стороны в сторону и хлопала, словно единственное ухо слона. Машина мчалась прямо на нас.
У нас оставалось всего мгновение. Я кинул пакет с продуктами под ноги и потянул Ирину за собой на другую сторону улицы, но проклятый фургон тотчас наскочил передним колесом на приподнятый, как танковая башня, канализационный люк, его колеса повернулись, и автомобиль направил свою разогретую, смрадно пахнущую горелым топливом морду на нас. Метаться перед мчащейся на нас машиной было поздно. Я оттолкнул Ирину от себя, повернулся к железному чудовищу грудью, и то мгновение, когда нас разделяло не больше метра, вскочил на его бампер и навзничь повалился на плоскую, как стол, крышку капота. Я как бы оставался на месте, а машина сама подъехала под меня, накатила на меня ветровым стеклом; сам не помню, как одной рукой я схватился за торчащий из крыши кабины шпиль, а вторую просунул внутрь, за стекло, ухватился за руль и провернул его на полный оборот. Фургон круто изменил направление и со всей дури врезался в стену дома. Капот сжался, как гармошка; крышка вспучилась подо мной, согнулась пополам, но сила инерции была еще велика и потянула меня назад, где я крепко припечатался бедром к стене дома.
Окутанный горячим паром, выбившимся из разбитого радиатора, я благополучно сполз на брусчатку и сразу же почувствовал на своем лице руки Ирины. Мы схватили друг друга так, словно выпали из самолета с одним парашютом, но никто из нас не знал, у кого именно этот парашют находится.
– Кирилл! – со слезами в голосе причитала Ирина. – Что же это?! Ты как? Руки целы? Где это проклятый водитель? Я из него сейчас тормозную колодку сделаю! Опирайся на меня! Идти можешь?
– Да не тяни же ты меня за руку! – морщась от боли, взмолился я.
– Ой, прости!
Тут на нас налетел запыхавшийся, красный от волнения кудрявый мужик в тельняшке-безрукавке. Нос его был сплющен и чуть свернут набок, и я сразу подумал, что это, наверное, водитель фургона, ибо была какая-то причинно-следственная связь между сплющенным носом и сложенным в гармошку капотом автомобиля.
– Целы, ребята?! – отрывисто выкрикнул он, трогая то горячий, вставший домиком капот, то меня, то Ирину. – Это что ж делается? Это кто ж ее… Не придавила, нет?! О-о-о, матерь божья! Весь капот всмятку!! О-о-о…
До Ирины дошло, кто перед ней, и она немедленно вцепилась двумя руками в тельняшку.
– Я тебе сейчас покажу капот, зебра ты кривоносая! – с необыкновенной яростью крикнула она. – Ты что ж на нас машину с тормозов спустил?! В тюрягу хочешь?! Ты представляешь, на кого ты наехал?! Ты своим кудрявым самоваром подумал о последствиях?!
– Я?! Я наехал?! – задыхаясь от небывалого женского напора, промолвил водитель. – Да я только на полчасика оставил, пока товар выписывал!! Мамой клянусь, и на ручнике, и на передаче стояла, и еще кирпичи под колеса подложил!!
Прихрамывая, я подошел к распахнутой настежь двери, заглянул в кабину, тронул рычаги ручного тормоза и переключателя скоростей. Ручник был снят, скорость – на нейтралке. Машина катилась с горки без какого бы то ни было сопротивления, как хорошо смазанная телега.
– Иди, посмотри на свои рычаги! – сказал я, хлопая водилу по плечу. – От тебя ж водярой на метр разит! Ты детей подавить мог!
– Точно так же, как и от тебя разит! – вдруг пошел в наступление водитель. – Ты мне тут криминал не вешай! Я за свой базар отвечаю! Сказал, что поставил на ручник и скорость, значит поставил! Тут футболисты сопливые шныряли, так это наверняка они так пошутили… А у меня совесть чиста! Можешь вызывать милицию!
– А ведь и вызовем! – пригрозила Ирина и вынула из сумочки мобильный телефон.
– Вызывай, вызывай! – с азартом подзадоривал водитель. – Испугала милицией! Что я, по-твоему, первый день за рулем? За двенадцать лет ни одного дэтэпэ! Вызывай, пусть разбираются, кто с тормоза снял!
– Да никто не снимал! – устало отмахнулась Ирина. – Потому что ты забыл поставить. Нечего тут больше говорить. Все ясно.
Она убедилась, что этот инцидент – чистой воды халатность выпившего водителя, что у него не было никаких побуждений давить нас или размазывать по стенке дома, и сразу забыла о нем.
– Может, "скорую" вызовем? – спросила она у меня. – Как ты себя чувствуешь?
– Наверное, не так, как ты…
Ирина взяла меня под руку и с тревогой заглянула мне в глаза. Меня немного вело, словно я только что принял приличную дозу крепкого вина. Опершись рукой о дымящийся капот, я выдернул из-под колеса машины рваный продуктовый пакет, с которого все еще сползала пена шампанского. Раскиданные по брусчатке красные креветки, раздавленные и уцелевшие, выглядели отвратительно и напоминали рваные фрагменты человеческого тела… Я почувствовал, как к горлу подкатила тошнота.
Я потянул Ирину вверх по улице. Водитель, обнаглев от победы, недовольным голосом пробормотал, что направить машину в стену дома смог бы любой дурак, а вот на полном ходу забраться в кабину, да нажать на педаль тормоза… Ирина подняла с брусчатки пустую пластиковую бутылку и швырнула ее в водителя. Тот заткнулся. Мы дошли до подворотни, куда забежал подросток с мячом. Я невольно остановился и заглянул туда. Мне всегда претила излишняя, маниакальная подозрительность, я презирал себя, когда мне начинали повсюду мерещиться чьи-то преступные заговоры и экзотические способы убийства. Но сейчас я не мог избавиться от мысли, что кто-то преднамеренно спустил фургон на меня.
– Ну что ты остановился? – спросила Ирина. – Неужели ты думаешь, что это сделал тот мальчишка?
В ее голосе опять угадывалась насмешка, как в ту ночь, когда мы возвращались из Севастополя, и Ирина обронила: "Успокойся, не дрожи! Твоей жизни ничто не угрожает…" Мы перестали понимать друг друга, потому как Ирина полагалась на факты и личные наблюдения, а я – на интуицию… Я обернулся, с тревогой посмотрел на сырые подъезды и подворотни, откуда сквозил сырой затхлый ветерок. Чувство опасности усиливалось, оно будто накручивало в моей груди какую-то пружину.
– Жаль шампанского, – сказала Ирина. Она уже переключилась на предстоящий ужин с видеоклипом. – По пути к тебе еще будут продуктовые магазины? Раз не повезло с креветками, я предлагаю взять свиных ребрышек. Я приготовлю развратное, совсем не полезное для здоровья, но зато безумно вкусное блюдо!
Ребрышки? Представляю, как бы затрещали наши ребрышки под колесами фургона… Но это только начало. Немного фантазии и сноровки, и улицы, дворы и скверы города можно превратить в изощренные орудия казни. Человек хрупок, убить его совсем легко, особенно, когда он беззаботен, легкомыслен и похож на говорящую куклу…
В моем кармане зазвонил телефон. Дисплей, запрограммированный на вежливость, извинился передо мной: "К сожалению, номер абонента не определен". Я поднес трубку к уху.
– Слушаю!
Молчание, шорох, частое дыхание. И – конец связи. Кто-то проверил мою способность реагировать на телефонный звонок? Я затолкал трубку в карман, едва сдержавшись, чтобы не швырнуть ее в стену дома.
– Кирилл! Ау! Ты о чем думаешь? Кто звонил?
Ирина, преградив мне путь, щелкала пальцами перед моим лицом.
– Ошиблись номером, – ответил я, взял Ирину за руку и потянул на середину улицы. Под балконами стоять было опасно – мало ли кому захочется скинуть нам на головы цветочный горшок.
– Да что с тобой? – воскликнула Ирина, вскидывая тонкие бровки.
– Я передумал, – сказал я. – Мы не пойдем ко мне.
– Почему? – с легким недоумением спросила Ирина, пытаясь поймать мой взгляд, но я смотрел на окна и подъезды домов, которые обступили нас.
– Нет настроения. В другой раз.
– Нет настроения, – кивнула Ирина. Теперь в ее глазах выкристаллизовывался холод недоверия и ревности. – Ты не беспокойся, я не буду напрашиваться. Только досадно, что у тебя случаются вот такие накладки. Извини, что я тебе помешала.
Она думала, что мне звонила женщина. Я смотрел через ее плечо на мужчину в белой рубашке, который поставил ногу на бордюр тротуара и уж слишком старательно и неторопливо завязывал шнурок. Пауза затянулась. Джинсы у мужчины слишком узкие, чтобы в них можно было спрятать пистолет. И все же… Я тряхнул головой. Наваждение! Но я ничего не могу с собой поделать. Чувство тревоги зародилось где-то внутри меня, под желудком, и разбухает, растет, ноет все сильнее.
– Ты хотя бы проводишь меня домой? – спросила Ирина.
Глупая девчонка. Как она не понимает, что ей опасно находиться рядом со мной! Это все равно, что собирать чернику на полигоне рядом с фанерной мишенью танка. На наблюдательной вышке уже поднят красный флаг, и руководитель стрельб дал отмашку, и артиллерийские расчеты побежали к своим орудиям…
– Не могу, – через силу ответил я. – Спустись вниз и на бульваре поймай такси.
– Спасибо, – ответила Ирина после паузы. – Ты очень мил… Извини, я, должно быть, увлеклась и заняла слишком много твоего внимания…
Она вымученно улыбнулась, прильнула ко мне и поцеловала в щеку. Я даже не пытался понять смысла ее слов. Мужчина в белой рубашке поменял ногу и снова склонился над ботинком. Цокая туфлями, Ирина спускалась по улочке. Она шла быстро, уменьшаясь в размерах, а город вокруг нее становился шире, объемнее… Как часто бывало, на меня вдруг нахлынуло чувство жалости к Ирине. Она очень одинока, и это одиночество можно было сейчас увидеть. Одна в большом враждебном городе. Одна, и никого рядом…
Мужчина, наконец, разобрался со шнурками и неторопливо пошел в мою сторону. Я дождался, когда он поравняется со мной.
– По этой улице я выйду к спортивной базе "Орион"?
Я молчал, не восприняв вопроса. Оружия у него нет. Да и не стал бы он ни о чем спрашивать, если бы намеревался отправить меня на тот свет… У меня шизофрения, отягченная манией преследования. Выход один – лечиться или всецело положиться на Ирину.
– Извините, – скривив губы, произнес мужчина и пошел прочь намного быстрее, чем приближался ко мне.
Я шел посреди улицы, пиная жестяную банку из-под пива. Смотрите на меня! Вот он я! Высокий, загорелый, шумный. Я подобен железнодорожному составу, который мчится по пустыне. Не заметить меня невозможно. Кому я нужен? Ну же! Скорей!
Я комбайном собирал внимание людей. Но проходила минута за минутой, но меня не сбивала машина, не ударял в голову цветочный горшок, я не проваливался в канализационный люк и не падал, сраженный автоматной очередью.
Дойдя до ворот спортивной базы "Орион" я позвонил Ирине.
– Ты как?
– Спасибо, уже еду в такси. Ты очень заботлив, я тебе искренне благодарна.
Мне еще предстоит зайти в подъезд и подняться на свой этаж. Сейчас самое удобное время. Полуденная жара еще не спала, и живые камеры наблюдения – вечные старушки – пока не воссели на лавочки у подъезда. Никто не заметит, как незнакомец зашел, как вышел, как выкинул в мусорный бак завернутый в бумагу пистолет… Давай, давай, шизофреник, развивай тему! Я зашел в свой двор. У подъезда старушек не было, зато на горячем асфальте повсюду были раскиданы коты. Переступая через них, я подумал, что чужого человека эти рыже-черно-белые зверьки наверняка бы испугались. На свой этаж я поднялся на лифте. Вышел в коридор, где стоял едкий запах недавнего ремонта, и сразу понял, что ОН здесь был.
Мне трудно было объяснить самому себе, почему я так решил. Может, я уловил легкий аромат одеколона, каким никогда не пользовался ни я, ни мои соседи. Или зацепился взглядом за серое пятно на линолеуме, похожее на след от обуви. Или обратил внимание на чуть приоткрытую дверку электрического щитка. Не знаю… Сдерживая дыхание и стараясь ступать бесшумно, я приблизился к двери. Пробежал взглядом по ее периметру. Ручка. Личина сложного швейцарского замка… Все, как всегда? Или не все?
Я опустился на корточки, внимательно осмотрел личину. Вот она, метка! Тоненькая нить жвачки, пересекающая отверстие для ключа. Вставишь ключ – и смажешь, разотрешь ее, даже не почувствовав сопротивления. А тот, кто эту ниточку налепил, поймет, что в квартиру заходили… Я провел по личине пальцем. Метка размазалась, как крохотное мыльце. Я понюхал палец. Легкий запах корицы.
Я усмехнулся, представив себя со стороны. Наверняка ты ошибаешься, шизофреник! Но если тебе нравится нюхать всякую дрянь, то пожалуйста! Для этого хобби поле деятельности безгранично. Я зашел в квартиру, запер обе двери. Обошел все комнаты, зачем-то лег под штангу и с усилием выжал голый гриф… Ровное течение жизни дало сбой. Мое состояние напоминало мне скрытую болезнь: вроде все нормально, и все же что-то не то. Я вернулся в гостиную, открыл бар, в задумчивости постоял перед ним, затем в такой же задумчивости поглазел на телефон. Сигнальная лампочка автоответчика не горела, значит, никто не оставил мне сообщения. Я позвонил Ирине. Она уже успела принять душ и сейчас готовит сырники. Ее голос неестественно бодрый и веселый. Мои звонки она воспринимает как нелепую маскировку, и интонацией дает мне понять: я вижу тебя насквозь, милый, но если тебе так хочется убедить меня, что ты сейчас один, то я, так и быть, сделаю вид, что поверила в это.
Я пожелал ей спокойной ночи. За окнами стемнело. Я вышел на лоджию, сел в плетеное кресло, включил настольную лампу, раскрыл на первой попавшейся страницу толстую книгу. Несколько минут я пытался понять смыл философского очерка Николая Бердяева, потом захлопнул книгу и швырнул ее на столик. Никто, даже самый мудрый философ не даст мне ответа на вопрос: в кого и зачем стреляли на концерте в "Балаклаве"? Чтобы наделать побольше шума и страхом парализовать зрителей? Чтобы убить мошенника, распинающегося на сцене? Или чтобы убить Кирилла Вацуру?
Настольная лампа вдруг погасла. Иногда случалось, чтобы в нашем доме вырубался свет. Я подошел к перилам, свесил голову вниз. Этажом ниже свет есть. Я зашел в комнату и ткнул пальцем во включатель. Темно. Квартира была обесточена. Наверное, где-то замкнуло, и в электрощитке сработал предохранительный автомат.
На ощупь я добрался до прихожей и уже собрался отпереть дверь, выйти на площадку и проверить электрощиток, как вдруг меня обожгла жгучая догадка. Какой простой и надежный способ выманить меня из квартиры! Я прильнул к дверному глазку. На площадке, залитой бледным неоновым светом, никого не было… И что теперь прикажете делать? Дождаться утра? Или выйти?.. В собственных глазах я казался себе трусом. Так жить нельзя. Скоро я не смогу без опаски ходить по улицам, буду шарахаться от каждого темного закоулка, вздрагивать от случайного хлопка и обнюхивать все подряд замочные скважины.
Несколько секунд я думал, как поступить, чтобы не слишком ущемить собственное достоинство и в то же время не попасться на дешевую приманку. Если свет вырубил злоумышленник, чтобы выманить меня из квартиры, то наверняка он выжидает на полпролета ниже или выше моей площадки. Что ж, если там действительно кто-то устроил засаду, то я его спугну.
Я вернулся в гостиную, нащупал на подоконнике телефон и позвонил соседке снизу.
– Тетя Вера, это Кирилл! У вас на площадке ничего не горит?
Соседка на всякий случай ахнула и пообещала немедленно проверить. Я позвонил соседу сверху.
– Палыч! Я заявку для ЖЭКа делаю. Глянь, у тебя на площадке все лампы целы?
Кинул трубку и, сшибая углы, выбежал в прихожую. Сверху и снизу одновременно лязгнули замки. Если на лестнице действительно затаился киллер, то при таком оживлении жильцов он ни за что стрелять не станет, а попытается как можно быстрее уйти. Я отпер дверь и выскочил на площадку. На лестнице никого. Я слышал, как внизу шаркает тапочками тетя Вера, а сверху покашливает Палыч. И тотчас гулко захлопнулись створки лифта. Я подбежал к ним и ударил кулаком по кнопке вызова с опозданием, когда уже загудел мотор, и кабина начала спускаться вниз. Проклятье! Я упустил его!
Бежать вниз, старясь опередить лифт, уже не было смысла. Я кинулся в квартиру, чтобы с лоджии проследить за подъездом. Но что я мог увидеть через буйные кроны субтропических деревьев! Ушел он! Ушел ловко, быстро, не оставив следов. Мне ничего не оставалось, как покориться судьбе и расслабиться. Словно выжатый, я опять вышел на площадку. По лестнице спускался Палыч, прикуривая на ходу.
– У меня все лампочки целы, – сказал он, опуская зажигалку в отвислый карман спортивных брюк.
– Кирилл, у меня ничего не горит! – донесся снизу встревоженный голос тети Веры. Соседка, налегая на перила, поднималась ко мне. – А где ты дым почуял? Может, с улицы принесло?
– Горит что-то? – с безразличием спросил у меня Палыч.
– Так это, наверное, ты накурил! – погрозила Палычу пальцем тетя Вера и остановилась на пролете, чтобы передохнуть. – От твоего дыма люди уже задыхаются! Когда бросишь свою смердящую душегубку?
– Ты чего взбеленилась, теть Вер? – попыхивая, усмехнулся Палыч. – Вот докурю и брошу!
Причалила вызванная мною кабина лифта. Приветливо распахнулись створки. Желтый свет выплеснулся на линолеум. Я заглянул в пустую кабину, и втянул в себя тот самый воздух, которым только что дышал таинственный человек, намерившийся меня грохнуть. Кабина лифта, как всегда, была наполнена образцами запахов, которые оставили пассажиры, и которые лифт ухватил на этажах: тут и духи, и пиво, и пот, и вся поэтажная кулинария… Какой из них принадлежал злодею? Или я все-таки внушил себе, что это был злодей? Кто знает, может, это была целующаяся парочка, которая нашла уединение в застопоренной кабине лифта? Или умирающая от ревности Ирина?
Я включил рубильник автомата и попросил Палыча навесить на дверцу моего электрощитка крепкий замок.
– Сделаю, – пообещал Палыч, стряхивая пепел в маленький бумажный кулечек размером с наперсток. – Завтра вечером. После работы. Ты только водку заранее в морозильник положи.
– Вот, только о водке и думаешь! – проворчала тетя Вера, отправляясь в обратный путь. – Это сколько ты за всю жизнь выпил, если сложить? Цистерну, должно быть.
– Нет, теть Вер, цистерны еще не будет, – весело ответил Палыч, закашлялся и подморгнул мне.
Меня так и подмывало позвонить Ирине домой и убедиться, что ее там нет. Но все-таки не решился. Я не стал разрушать эту хлипкую версию и лишать тем самым себя веры в лучшее. Так и уснул, мысленно убеждая себя в том, что свет вырубила Ирина, дабы испортить мне романтический вечер с таинственной незнакомкой.
Но, положа руку на сердце, Ирина никогда бы не опустилась до такой глупой мести.
Обида смертельная! Как я и предполагал, Ирина на пляж не пришла.
– Я неважно себя чувствую, – сказала она, когда я ей позвонил и поинтересовался, в чем причина бунта. – Наверное, простыла вчера вечером.
– Выздоравливай! – не слишком искренне пожелал я. – Днем я привезу тебе калорийных и легкоусвояемых гостинцев. Чао!
Лукавство Ирины реанимировало во мне хлипкую веру в то, что вчера вечером на моей лестничной площадке хулиганила именно моя подруга. Я мысленно составил список всех подобных недоумений, обвалившихся на меня в последние дни, и по одному вычеркивал их. Поговорив с Ириной, я вычеркнул недоумение, озаглавленное как "Романтический вечер при свечах". Следующим на очереди стояло недоумение под кодовым названием "Неуловимый Макс". Коль пляжный сезон для меня скоропостижно закончился, я немедленно приступил к работе.
Если в спальный корпус дома отдыха "Изумруд" можно было зайти в одних плавках, то в административный – обязательно в брюках, рубашке и галстуке. Когда я появился в приемной, секретарша в застегнутом наглухо сером платье едва не свалилась под стол.
– В таком виде нельзя сюда заходить! – шипя, словно компрессор, произнесла она. – Директор запрещает! Немедленно выйдите!
Наши точки зрения по вопросу внешнего вида категорически не совпадали. Я считал, что малиновые легкоатлетические трусы и пропотевшая насквозь майка с надписью "I`m daft guy" ("Я слабоумный парень") смотрятся достойно и вполне целомудренно.
– К сожалению, другого вида у меня нет, – ответил я, поглядывая на дверь с табличкой "Помощник по культмассовой работе".
– Директор категорически запрещает появляться здесь в пляжной одежде! – столбенея от моего цинизма, распалялась секретарша. Она выскочила из-за стола и преградила мне путь. Я окинул взглядом ее платье, которое не только было застегнуто наглухо, так еще и доставало до пола.
– Дело в том, что мои смокинг, туфли, запонки, бабочку, черную шляпу и лайкровые перчатки украли на пляже, когда я купался в море, – бессовестно клялся я, чуть прибавляя громкость в наушниках плеера – началась моя любимая песня "Power to the people" в исполнении Джона Леннона.
– Украли? – захлопала глазами секретарша и развела руками, собираясь сказать, что ничем помочь мне не может, но я ее перебил:
– Поэтому я хочу обратиться с просьбой к помощнику по культмассовой работе.
– А при чем здесь он?
– Он друг частного сыщика Кирилла Вацуры! – пояснил я, вскидывая палец вверх и вероломно направляясь к кабинету Макса. – А этому непризнанному гению ничего не стоит разыскать воришку!
Секретарша двигалась параллельно со мной приставным шагом.
– Но Максим Анатольевич еще не приходил!
Я ей не поверил, уж больно хлопала она глазками, приоткрыл дверь, заглянул в кабинет и, качая головой, упрекнул женщину:
– А говорите, что его нет!
Зашел внутрь и плотно закрыл за собой дверь.
Макса в кабинете, в самом деле, не было. Я подошел к окну, сдвинул полоску жалюзи и посмотрел на заросший самшитовыми кустами двор. Затем пробежал взглядом по стенам, на которых висели фотографии в рамках. Это были портреты эстрадных артистов с автографами, причем на многих снимках лучезарное сияние звезды озаряло и счастливую физиономию Макса. Стол помощника по культмассовой работе был завален бумагами, из пластикового стаканчика торчали обгрызенные карандаши со сломанными грифелями, протекшие шариковые ручки и засохшие фломастеры без колпачков. Компьютер допотопной модели был покрыт слоем пыли, а стекло монитора казалось рябым от жирных отпечатков пальцев.
Я сел на стул и едва успел схватиться руками за стол, иначе бы неминуемо свалился на пол. У стула, оказывается, была сломана спинка, и на нее нельзя было опираться. Я осторожно водрузил локти на стол, проверяя, не поломается ли столешница под моей тяжестью. Ничего, выдержала. Беспорядок на столе вполне соответствовал состоянию мыслей в голове Макса. Невероятные идеи рождались и столь же быстро умирали, он брался за сто дел сразу, а выполнял сто первое, состоящее из частей пятьдесят третьего и двадцать второго. Решая служебные проблемы, Макс попутно крутил романы с отдыхающими барышнями, которые, как правило, были едва ли не вдвое старше его, и писал стихи, которые много лет кряду тщетно пытался опубликовать в "Приморском бульваре"… Я просмотрел несколько бумаг, покрытых коричневыми кольцами, видимо, следами от кофейной чашки. Договор трехгодичной давности с группой "Кости". Наполовину заполненная квитанция на уплату дорожного налога. Набросок стихотворения, которое начиналось словами: "Девочка румяная моя! Хоть неуклюж я, как медведь, Но под мелодию дождя Мне хочется тебя раздеть…" Последнее слово было зачеркнуто и исправлено на "огреть"… Потом я нашел новогоднюю открытку с отпечатком бутерброда, еще несколько старых договоров о выступлении в летнем театре каких-то неизвестных мне артистов, и активированную Интернет-карту, уголок которой был обрезан таким образом, чтобы было удобно ковыряться в зубах.
Одно затхлое старье! Я не мог найти ни одного предмета, который говорил бы о делах Макса последних двух-трех дней. Я глянул на пол. По логике вещей, он должен быть замурован под слоем грязи, семечковой шелухи и пивных пробок. Ничего подобного! Паркетный пол был идеально чист и надраен свежей мастикой. Ухоженным и чистым выглядел и подоконник, а цветы в горшках были политы как минимум сегодня утром. Этот штрих, безусловно, дополнял противоречивый образ Макса, но как его расшифровать?
Я прошелся по кабинету, рассматривая все, на что еще не обратил внимания. Все понятно. Каждый день здесь добросовестно трудится уборщица. Но ей позволено наводить порядок всюду, за исключением святая святых – рабочего стола Макса. Главный назидатель культуры дома отдыха был убежден, что порядок на его столе идеален, все бумаги лежат в том порядке, который понятен и удобен ему одному, и ни при каких обстоятельствах трогать и менять их положение нельзя. А потому искать свежие следы служебной деятельности Макса нужно в… мусорной корзине.
Я не побрезговал покопаться в корзине, заполненной на треть смятыми и порванными бумагами. Вот пустая пачка из-под чая. Вот копия заявки в городскую типографию на печать афиши с текстом: "Тайны индукции и дедукции. Современный Шерлок Холмс раскрывает секреты своей работы…" Я разровнял заявку на колене, аккуратно сложил ее и сунул в карман. Может пригодиться. Вот набросок стихотворения: "Лето пришло. Как мне жарко теперь! Я обильно потею… Ах ты, сердце мое! Я мужик, а не зверь! И под мышками брею…" Совсем свихнулся Макс! В одном случае он медведь, а в другом – вовсе не зверь и даже под мышками бреет.
Ничего более примечательного в корзине не оказалось. Я уже хотел отставить ее, как вдруг заметил на самом дне бумажный шарик. Опять стихи? Я осторожно развернул листок и положил перед собой на стол. Это был короткий текст, отпечатанный на принтере крупным шрифтом: "ПРИБЬЮ, СОБАКА, ЕСЛИ ЕЩЕ РАЗ ВЫПУСТИШЬ НА СЦЕНУ ЭТОГО ПОГАНЦА!"
У меня даже пульс участился от волнения. Я кинул взгляд на дверь – мне показалось, что в приемной раздался голос Макса – и смял лист в кулаке. Нет, дверь не открылась, никто в кабинет не вошел. Я встал у окна и еще раз прочитал короткое, но жесткое предупреждение. Надо полагать, что речь идет обо мне, и "поганец" – это я? Откуда взялась эта бумага? Кто ее написал?
Я осмотрел лист. Ни следов, ни пометок. Только на правом поле серое пятно, напоминающее лошадиную голову. Подобное затенение обычно оставляет старый или испорченный картридж. Возможно, это предупреждение Макс получил по почте. Но где в таком случае конверт? Я еще раз обыскал корзину. Конверта нет. Может быть, Макс припрятал его, чтобы сохранить печать почтового отделения, откуда письмо было отправлено. Может быть, порвал на мелкие кусочки и выкинул в окно. Не исключено, что эту записку Максу подкинули без конверта, подсунули под дверь или передали через секретаршу… Вариантов много. Теперь можно попытаться объяснить странное поведение Макса. Его так сильно напугали, что он боится подходить ко мне? Но для чего он тогда следит за мной? Зачем ему понадобился обрывок газеты с заметкой о происшествии в "Балаклаве"?
Всякие дурные мысли полезли мне в голову, но верх взяла достаточно правдоподобная версия. Продюсер моего двойника, дабы не было конкурентов, предупредил Макса, чтобы тот не вздумал организовать еще один концерт с моим участием, ибо тогда сразу вскроется, кто из двух "Вацур" настоящий! "Прибью, собака!" – намерения достаточно убедительные. Не уверен, что Макс, в самом деле, собирался организовать еще одно мое выступление, но испугался он, судя по всему, здорово. Так испугался, что боится подойти ко мне…
Или все-таки дыма без огня не бывает, и Макс готовил второй концерт с моим участием?..
От мыслей меня отвлек телефонный звонок. Я поднял трубку и выразительно прокашлялся.
– Максим Анатольевич! – услышал я в ответ голос секретарши. – А посетитель в трусах еще у вас?
– Некорректный вопрос! – ответил я. – Один кофе с сахаром, пожалуйста!
На вопрос, который неожиданно всплыл в моем сознании, ответить мог только Макс. Но где же он, черт его подери! Постучавшись, зашла секретарша. Увидев меня за столом, замерла, широко распахнула глаза.
– А-а-а… А где Максим Анатольевич?
– В туалет вышел. Давайте кофе!
Секретарша поставила чашечку на подоконник и, обескураженная моим вызывающим поведением, удалилась… Дуя на радужную пенку, я кирпичик за кирпичиком вкладывал в строительство главной версии. Предположим, Макс хотел еще раз затащить меня на сцену. Продюсер двойника узнал об этом и стал угрожать Максу: "Прибью, собака!" А Макс в свою очередь пробрался на концерт в "Балаклаве" и дал автоматную очередь по сцене, где выступал мой двойник. Началась война между продюсерами…
Я усмехнулся и сделал глоток. С сахаром секретарша перестаралась… Но откуда во мне скептицизм? Почему я не могу поверить в то, что Макс способен на столь радикальные меры? Кто знает, какие мысли кружатся в голове у этого обильно потеющего мужика? Кто знает, каким разъяренным и страшным он бывает, если его обводит вокруг пальца какой-то самозванец?
Я не располагал ни одним фактом, который бы обрушил эту свежевылепленную версию. Теперь можно было объяснить, зачем Макс утащил газетный обрывок. Его интересовало, как движется расследование инцидента в "Балаклаве". Наворотил делов, помощник по культуре! Откуда ж у него автомат и патроны?
Я допил кофе до конца, покачал чашечку так, чтобы кофейная гуща налипла на стенки, и поставил ее вверх дном на блюдце. В моей душе расцвела весна. Тайное стало явным, и эта явь на деле оказалась вовсе не страшной, какой она представлялась мне сначала. Я рассмеялся, вспомнив, как вчера вечером боялся выйти на лестничную площадку и прогнал таинственного злодея с помощью инвалида третьей группы тети Веры и потомственного алкаша Палыча. Все сложилось красиво и гармонично. Я со стопроцентной уверенностью мог назвать даже имя конкурента Макса, того самого продюсера, который стращал помощника по культуре грубым словом "собака". Конечно же, это тот самый Константин Григорьевич Батуркин, который дважды звонил мне на мобилу. Его можно разыскать через адресное бюро и без особых проблем прижать к ногтю. Но как теперь Максу выкрутиться? Стрельба в летнем театре – дело серьезное, попахивает терроризмом или покушением на убийство. Остается надежда, что Макс стрелял холостыми патронами, и вовсе не из настоящего "калаша", а из газового муляжа. Тогда поступок Макса может быть расценен, как хулиганство. При всех прочих положительных характеристиках Макс может отделаться условным сроком.
Я бродил из угла в угол и чесал затылок. Эх, Макс, горячая голова! В какой-то степени я виноват во всей этой глупой истории. Не надо было соглашаться на этот дурацкий концерт "современного Шерлока Холмса". Лежал бы все эти дни на пляже, подставляя спину Ирине. Неужели прибыль от одного концерта в летнем театре столь велика, что люди начинают сходить с ума?
Но где же Макс? Меня охватило нетерпение. Хотелось увидеть Макса и поставить окончательную точку в этом скучном деле, которое, тем не менее, попортило мне нервы. Полная прозрачность ситуации придавала мне то чувство свободы и необъяснимого счастья, какое испытываешь, когда смотришь в чисто-чистое небо и видишь на огромной высоте белую птицу… Я невольно загляделся на фотографию, где Макс был снят в обнимку с актрисой Еленой Воробей. И тут, сам не понимая своего порыва, снял ее со стены, аккуратно выдавил стекло, вынул фотографию и сунул ее в карман… Может, позвонить Ирине, и рассказать ей, как я вчера объявил в своем подъезде полную мобилизацию? Потом пообедать с ней в хорошем ресторанчике и отправиться на пляж, и млеть там под солнцем, и пытаться разгадать магическое слово, выложенное из гальки на моей спине…
Идея была столь притягательна, что я решительно подошел к телефонному аппарату, но не успел дотронуться до него, как телефон зазвонил. Я ответил с той деловой нетерпеливостью, словно находился в собственном кабинете и проводил важное совещание.
– У аппарата! Слушаю вас!
– Максим? – услышал я в ответ неуверенный женский голос. – А… Извините… Мне надо поговорить с Максимом.
– А кто его спрашивает? – все больше наглея, поинтересовался я.
– Его жена.
Я прикусил язык и с трудом поборол желание немедленно положить трубку, словно на связи со мной оказался министр культуры.
– Вы знаете, а его нет.
– До сих пор нет? – ахнула женщина. – Что же это такое? Куда он подевался?
В ее голосе проступали слезы. Я от неожиданности закашлялся.
– А вы уверены, что он должен быть на работе? – спросил я.
– А где же еще? – всхлипнула женщина. – Он ушел из дома очень рано, говорит, совещание у директора. И сколько бы я ни звонила, мне говорят, что он еще не приходил… Я уже не знаю, что думать…
– А на мобильный вы ему звонили?
– Не доступен…
Мне очень хотелось успокоить женщину.
– Может, он срочно выехал встречать артистов?
– Какие артисты! У него все встречи на неделю вперед расписаны! Сегодня нет никаких артистов!
Я не знал, что еще сказать. Женщина плакала в трубку, ей ситуация представлялась в темных и, может быть, даже в драматических тонах. Я же не видел ничего страшного в том, что гуляка Макс до обеда не появился на своем рабочем месте. Возможно, я не знал нюансов и случай, действительно, был из ряда вон выходящий.
– Я его товарищ, – с опозданием представился я. – Тоже его ищу. Вы оставьте мне свой домашний телефон, если у меня будут какие-нибудь сведения, я вам обязательно позвоню.
– Да, будьте так добры…
Я хотел добавить, чтобы она не звонила секретарше, потому как та располагает недостоверными сведениями, но женщина уже положила трубку.
Точку поставить не удалось. Пропал Макс, который должен был подтвердить все мои догадки. Это, тем не менее, не нагнало туч на чистое небо моей души. Я покинул территорию дома отдыха в некотором смятении, не зная, как поступить. Позвонить Ирине или же нагрянуть к ней без всякого приглашения, и там уже рассказать обо всем, что стало мне известно?
Пока я стоял так, привлекая внимание прохожих своими малиновыми трусами, мне в голову стала настойчиво проситься какая-то занудная мыслишка. Точнее, это была даже не мыслишка, а смутный раздражитель, всплывающий откуда-то из глубин памяти. Вот эта "грязь" от картриджа, оставленная на поле записки с угрозой, почему-то занимала мое внимание… Мне казалось, что подобное пятно, похожее на лошадиную голову, я уже где-то видел. Но где?
Стоило мне обратить мыслительные процессы в сторону этой проблемы, как память тотчас ушла в непостижимые глубины и затаилась там, словно я потревожил морскую раковину, и она захлопнула свои створки и притворилась мертвой. Я уже ничего не мог вспомнить, а лошадиная голова уже не представлялась мне чем-то знакомым… Да хрен с ней, с головой! Я ведь думал об Ирине! Звонить или нагрянуть без приглашения?
Решить этот вопрос сразу не удалось, и я бодро зашагал по набережной. Цветы и шампанское! Вот обязательный атрибут всякого примирения. Шампанское я куплю рядом с ее домом, а вот цветы…
Я свернул к цветочному киоску, похожему на свежую могилу, щедро заваленную розами, хризантемами и пионами всех цветов и оттенков. Торговал этой живой красотой мрачного вида небритый детина, будто нарочно поставленный тут, чтобы своей непритягательной внешностью оттенять яркую прелесть товара. От навязанной мне услуги "сделать шикарный букет" я отказался и долго стоял у стеклянной витрины, прикидывая, какая цветовая гамма точно передаст мои чувства и настроение. Возьму я несколько темно-бордовых роз, которые будут символизировать глубину моего духовного мира, а по краям добавлю несколько пионов, огненно-красных, лохматых, как мое взбалмошное и неуправляемое настроение. А в середину… в середину надо воткнуть…
Вдруг витринное стекло прямо на моих глазах со звоном лопнуло, раздробилось на куски и посыпалось на цветы. Я машинально отскочил в сторону, не понимая, что произошло. Сзади истошно загудел прогулочный теплоход, поторапливая пассажиров с посадкой. Мимо прохаживались люди, многие не замечали разбитой витрины.
– Ты что сделал?! – опешил детина, дурными глазами глядя на порезанные битым стеклом букеты. – Ты, ишак, зачем стекло выбил?!
Я на мгновение растерялся и едва не признал свою вину. Я выбил стекло? Но как я мог его выбить, если даже не прикоснулся к нему? Оно просто взорвалось передо мной, как если бы было раскалено, а на него брызнули холодной водой. Пятясь к стальной двери киоска, я смотрел на суету вокруг теплохода. Матросы уже готовились убрать трап, а по причалу еще бежали опаздывающие пассажиры, и счастливая, восторженная детвора шлепала сандалиями по горячему асфальту…
Продавец схватил меня за плечо.
– Ты что наделал, псих?! – кричал он мне прямо в ухо. – Посмотри, сколько цветов поломал!!
Я озирался по сторонам. Горячая волна заливала меня, мешала дышать, обжигала сердце и легкие… Я топтал кроссовками битое стекло и лепестки роз, похожие на брызги крови.
– Я тебе сейчас в морду дам!! – все громче кричал торговец, наверное, желая собрать вокруг побольше свидетелей. – Ты знаешь, на какие бабки попал?!
Я скинул с себя потную руку торговца, оттолкнул его от двери и зашел внутрь киоска… Я выбил стекло? Смешно. Нелепо. Я не прикасался к нему, я только дышал на него и смотрел на цветы, а по стеклу скользили призрачные контуры отражающегося теплохода… Я отодвинул в сторону ведро с пионами. Треугольный кусок стекла застрял в нем, словно клин, и эта стеклянная гильотина перерубила пополам крепкие зеленые стебли. Вот она! А вот еще… С прибытием, голубчики… Я поднял с пола две тусклые пули. У одной была чуть сплющена головка, вторая уцелела и выглядела, как новенькая… Странная радость хлынула на меня, как бывает при новости неимоверно шокирующей, и чтобы не закручиниться до умопомешательства, остается только радоваться многогранности жизни…
– Что ты тут воруешь, ишак?! – хрипло закричал торговец и попытался пнуть меня ногой. Я ударил его кулаком в подбородок, с короткого разворота. Торговец повалился на банки и ведра с цветами, разбивая и ломая их своим весом. Остро запахло свежескошенной травой. Зажав пули в кулаке, я выскочил из киоска, обуреваемый необузданным желанием драться. Теплоход отчалил и медленно пятился в открытое море. Несколько людей, привлеченных скандалом в цветочном киоске, обступили меня.
– Он вас обсчитал? – заговорщицки прошептала дама с комковатым лицом и замотанной ситцевым платком шеей. Она напрашивалась мне в союзники.
Кто-то поглядывал на меня как на бешеного пса – со страхом и отвращением. Двум пацанам, которые одновременно и энергично лизали мороженое, я понравился, и они с одобрением поглядывали на мои сжатые кулаки. Должно быть, я представлялся им суперменом. Знали бы они, что творилось у этого супермена на душе! По счастливой случайности я задержался в этом мире. Стреляли мне в голову – в этом я ничуть не сомневался. Но мой палач промахнулся, в последнее мгновение Господь щелкнул по кончику оружия, и пули пошли выше.
Сжимая в кулаке две металлические капли, которые должны были сидеть в моем теле, я побежал к причалу, который находился как раз напротив цветочного киоска. Торговец что-то кричал мне в спину, но он вместе со своими проблемами представлялся мне сейчас необыкновенно ничтожным созданием. Мысли мои были спутаны, разбросаны, словно бумаги на столе Макса… Вот-вот, именно на столе Макса…
Я добежал до кассы, где продавались билеты на морские прогулки, прижался спиной к расписанию. Теплоход, накрывшись серым облачком дыма, удалялся в открытое море. С чего я взял, что по мне стреляли с теплохода? Нет, скорее из-за колоны, поддерживающей крышу над причалом. А потом этот человек наверняка забежал на теплоход. У трапа было полно людей, он легко затерялся среди них, а потом прошел на борт. Так что, он сейчас далеко, качается на волнах, смотрит на тающий в дымке берег и кружащих над палубой чаек… Я вздрогнул и стал приглаживать ладонью упавшую на глаза челку. Этого человека, стоящего на палубе, я представлял не в виде абстрактного размытого силуэта, а конкретно, в мельчайших деталях, как мог представить себе свое собственное лицо…
Я разжал кулак и посмотрел на пули. У вас, тупорылые поросята, нет никаких причин ненавидеть меня. Но вы едва не оборвали мою жизнь. Да, да, в этом уже можно не сомневаться. Меня дважды хотели убить: сначала на сцене в "Балаклаве", потом здесь. Обязательно наступит третий раз. Я доживаю свои последние дни, если не часы.
Вся моя недавно отстроенная, еще пахнущая свежей краской версия рухнула из-за невидимых мне погрешностей в конструкции. И восстановлению она не подлежала. Солнце зашло за тучи, все цвета поблекли. Я кругом ошибался. Истина оказалась совершенно иной, чем представлялась мне. Недавние страхи, над которыми я смеялся, вернулись. И жвачка в замочной скважине, и погрузившаяся во мрак квартира, и человек, который стоял в кабине лифта… Человек… Это он? – спрашивал я себя. Ты уверен, что это он? Но чем я ему не угодил? Какой ему резон убивать меня?
Я, обжегшись на молоке, теперь дул на воду, и не хотел даже мысленно назвать имя.
– Вы не подскажете, в тринадцать часов будет прогулка в открытое море?
Передо мной стоял пожилой мужчина с водянисто-светлыми веселыми глазами. Я заслонил собой расписание.
– Теплоход только что отошел.
– Какая жалость, – вздохнул мужчина. – Не знаете, сильно укачивает? Я с недавних пор плохо переношу качку. А сегодня ветер и волна. Самому не верится, что когда-то служил на флоте. Ходил в походы. Два и три месяца в море пролетали как один день. Шторм, болтанка – все было нипочем. Мучили только две вещи: все время хотел кушать и спать.
Я его подожду. Я его обязательно встречу – здесь, на причале, среди многолюдья. Место узкое, ему некуда будет деться. Разве что, прыгнуть с причала в море.
Я отошел к открытому кафе, сел за крайний столик, откуда причал был как на ладони. Официантка в черной юбке и белой блузке, своей классической расцветкой похожая на чайку, протерла тряпкой стол и поставила передо мной пепельницу. Я вынул из кармана мобильный телефон, посмотрел на пупырышки клавиатуры. Господи, сделай так, чтобы… чтобы… А что я хочу? Чтобы это оказался он? Или я не хочу этого? Не хочу узнать, что моим палачом стал мой хороший знакомый и, в общем-то, милый парень?
Я набрал номер его квартиры.
– Макс!! Макс!! Это ты?! – ударил мне в ухо громкий женский голос. – Алло?! Я ничего не слышу!! Максим, где ты?!
Официантка принесла меню и встала рядом.
– Сколько я вам должен? – растерянно спросил я, отключая трубку и думая о том, что если на свете есть совершенно несчастные женщины, то эта, чей голос я только что слышал, – из их числа.
– Для того чтобы быть моим должником, вам как минимум надо что-нибудь заказать, – ответила официантка.
– Как минимум? – переспросил я. – А как максимум?
Официантка усмехнулась. Ее и без того маленький ротик стал еще меньше. Она взяла меню и захлопнула его.
– Пригласите меня сегодня вечером к себе в гости, и получите максимум… Пиво нести?
Пригласить тебя к себе? Нет, девочка, держись от меня подальше, как от порохового погреба. Как от мишени на стрельбище. Как от камикадзе, опоясанного поясом смертника. И к Ирине я теперь не сунусь. Вокруг меня, словно большой черный плащ, колышется смерть. Она тащится за мной, как зараза, передающаяся воздушно-пулевым путем. Где я – там и она… Порыв ветра сдул пену с бокала, и она поползла по столу, играя перламутровыми пузырями. Я сделал глоток. Коричневые мальчишки в длинных, до колен, трусах прыгали с причала в воду. Приближающийся теплоход по-коровьи замычал на них, медленно причалил, ухватился за кнехты петлями швартовов… Официантка кинула на стол свою тень, старательно и неторопливо вытерла лужицу со стола.
– Сядьте напротив, – попросил я.
– На работе, вообще-то, нам не положено, – зачем-то предупредила она, но все-таки села, поставила локоть на стол, подбородок на кулак и все внимание – на меня. Я смотрел на причал из-за нее, словно разведчик из-за куста. Матросы выдвинули деревянный, с поперечными рейками трап и стали помогать пассажирам сходить. К мужчинам они не прикасались, детей и пожилых женщин поддерживал под руку кто-нибудь один, а вот красивых девушек хватали под мышки одновременно. Девушки визжали, трап угрожающе скрипел.
– И долго мы так будем сидеть? – спросила официантка.
Женщины в панамах… Дети в ярких костюмах… Бритоголовому мальчику стало плохо, он едва успел сойти, как тотчас склонился над краем причала. Пухлая мамаша, помахивая у красного лица газетой, закричала на него, что он, засранец, испортил ей всю поездку, да еще ее опозорил. Мальчика выкручивало, он не мог выпрямиться… Сухощавый парень, показывая свою удаль, спрыгнул на причал через борт теплохода, приготовил фотоаппарат и стал снимать, как по трапу сходит его подруга… Потянулась вереница пассажиров, укачанных, обрызганных морем, проветренных свежим бризом. Мой взгляд скользил по людям, словно палец слепого по рельефным буквам книги. Сейчас я его увижу. Догадывается ли он, что я могу следить за причалом?.. Вот сошла целая группа. Девушки от хохота едва передвигали ноги, их шатало из стороны в сторону. Главный шутник прыгал на одной ноге впереди группы, оттягивал свои уши и показывал язык, что вызывало новые приступы хохота… Еще несколько семейных пар, безэмоциональных, равнодушных к пережитым ощущениям…
Теплоход опустел. Матросы задвинули трап.
Странно, я не мог его пропустить. Я положил перед официанткой какую-то купюру и встал из-за стола.
– У меня не будет сдачи, – предупредила она.
Очень странно. Выходит, он не забежал на теплоход после того, как выстрелил в меня. Или же я ошибся, грешным делом подозревая невинного человека. В любом случае, все плохо. Все очень плохо.
Забравшись в самый глухой уголок городского парка, я сформулировал основной вопрос по-другому, и теперь размышлял не о том, «кто», а «за что».
Это была настоящая, беспощадная, самоистязательная исповедь перед самим собой. Я вспоминал все свои грехи за последние годы, всех людей, которых мог обидеть. В моем воображении выстроился целый взвод, который возглавляла Ирина, обделенная моей любовью, а замыкала соседка снизу, чью квартиру я залил прошлым летом. Каждому человеку этого взвода в той или иной степени досталось от меня, и я каялся перед ними, но, хоть рвите меня за куски, не настолько я был виноват, чтобы в меня стрелять из автомата.
Тогда я стал вспоминать уголовные дела, распутанные мною: не мстит ли мне какой-нибудь зек, вышедший на волю? Разворошив память, я вспомнил нескольких аморальных типов, которых, возможно, обрадовала бы моя смерть. Двое из них, насколько мне было известно, до сих пор отбывали наказание в николаевских зонах, еще двое официально числились в розыске, но по моим сведениям давно отправились к Господу на страшный суд. Я недоумевал, потому что не мог вспомнить того, кто решился бы свести со мной счеты столь жестоко и радикально.
Я внимательно рассмотрел пули. Судя по своеобразному торцу и вытянутой, чуть притупленной головке, напоминающей космическую ракету, это были пули "парабеллум". Калибр – девять миллиметров. Если не ошибаюсь, такие применяются в пистолете-пулемете "Узи" Израильского или Бельгийского производства. Миниатюрная, но грозная штучка, весьма привлекательная для профессиональных убийц.
Знал бы кто, как мне не хотелось снова оказаться в прицеле этой грозной штучки! Я ежеминутно озирался по сторонам и прислушивался к малейшему шороху. У меня не было никакого конкретного плана, как обезопасить себя. Я был растерян. Я не знал, что мне делать, и испытывал лишь одно желание: забиться в какое-нибудь безопасное место и дождаться там, пока обо мне все забудут – и друзья, и враги. Но где это место? У меня дома?
Я спустился на многолюдную набережную, чувствуя болезненную скованность в теле. Я стрелял по сторонам глазами, оглядывался, пытаясь заметить нечто нелогичное, нестандартное, некую фальшь в привычном порядке вещей. Это было бессмысленное занятие. Я пытался увидеть невидимку, существо без признаков, с немотивированными поступками. Никогда еще я не испытывал подобной беспомощности. Не первый раз моей жизни угрожала опасность, но прежде я всегда знал, за что меня могут убить, кому моя смерть будет выгодна, и это знание позволяло мне видеть образ моего врага, как если бы я всматривался во мрак через прибор ночного видения…
– Здравствуйте!
Кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул и невольно сжал кулаки. Передо мной стоял юноша в белой рубашке, похожий на выпускника средней школы. Несколько мгновений я мучительно пытался вспомнить, где его видел. Ага! Так это бармен из паба, в котором мы с Ириной как-то пили пиво.
– Я вам машу, машу, а вы на меня смотрите и не узнаете! – радостно объявил бармен, светлыми глазами рассматривая мое лицо. – Как поживаете? Нравится у нас отдыхать? Концерты еще будут?
Юноша задавал слишком много вопросов, причем все они были пустыми; молодого человека не интересовали мои ответы, ему доставляло удовольствие само общение со мной.
– Извини, я тороплюсь…
– Да, да, понимаю! Съемки, концерты… Надеюсь, режиссер вас разыскал?
– Какой режиссер? – насторожился я.
– Режиссер кино! – радостно пояснил бармен. – Станислав Говорухин! Он увидел афишу с вашим автографом и говорит: "Этого человека я ищу. Хочу снять о нем документальный фильм…"
Я схватил бармена за руку и отвел к краю дороги, чтобы не мешать прохожим.
– Кто?? Станислав Говорухин?? А как он выглядел?
– Как? – произнес бармен не без удивления, мол, странно, что я, весь из себя известный, не знаю, как выглядит не менее известный кинорежиссер. – Представительный такой, сухощавый. Очки, сигарета… Все, как положено.
– И что ты ему ответил?
– Что вы часто гуляете по набережной. Если бы у меня был ваш телефон, я бы обязательно дал ему.
– Больше он ничего не спрашивал?
– Как же! Спрашивал, что это за Ирина Гончарова расписалась на афише. А я сказал, что это ваш импресарио…
– Имиджмейкер, – поправил я и невольно так сдавил руку бармену, что он поморщился от боли.
– Ну да! Имиджмейкер! Извините, ошибся!
– Когда это было?
– Вчера вечером… Жаль, что он вас не нашел! Может, вы оставите мне свой телефон? Это будет клево, если он снимет про вас фильм! Хотел бы я это фильм посмотреть! Стаканчик джина со льдом выпьете?
Я отпустил бармена и быстро смешался с толпой. Ситуация еще хуже, чем я думал. Этот человек, который говорил с барменом, заинтересовался Ириной. Через адресный стол ему ничего не стоит узнать, где она живет.
Я на ходу набрал номер телефона Ирины. Она ответила сразу. Голос ее был весел.
– Ирина, у меня к тебе просьба, – сказал я, стараясь подобрать нужный тон: не пугать слишком, но, в то же время дать знать, что дело очень серьезное. – Не выходи из дома и никому не открывай дверь. Ты меня поняла? Никому!
– Хорошо, мой дорогой врачеватель и спаситель! Больше никому не открою. Клянусь!
Что-то резануло мой слух.
– Что значит "больше никому"? Ты уже кому-то открывала?
– А как иначе я получила бы от тебя такой калорийный и легкоусвояемый гостинец?
– Ты о чем, Ирина?! – закричал я.
– Как о чем? – голос Ирины надломился. Мой крик испугал ее. – О пицце, которую ты для меня заказал.
У меня все похолодело внутри.
– Какая еще пицца, Ира?! Я не заказывал для тебя никакой пиццы!
– Да? – растерялась Ирина. – А кто же тогда заказал? Приехал мужик в фирменном комбинезоне, вручил коробку, попросил расписаться на чеке, пожелал приятного аппетита…
– Надеюсь, ты ее не пробовала? – спросил я, чувствуя, как слабеют ноги.
– Пробовала, – почти шепотом ответила Ирина. – Четвертинку съела… Грибы, ветчина, сыр. Очень вкусно… А что случилось, Кирилл?
– Я еду к тебе! – проговорил я. – Немедленно промой желудок! Ты меня поняла?
– Поняла, поняла… Что ж ты меня так пугаешь?
"Это просто ошибка, – успокаивал я себя, отчаянно размахивая руками, чтобы остановить попутку. – Доставщики пиццы часто путают адреса. Кто не заказывал, те отказываются. А Ирина не отказалась, потому что решила, что пиццу я ей прислал!"
У машины, которая везла меня к дому Ирины, были проблемы с глушителем, и она ревела, как реактивный двигатель в форсажном режиме. Мне пришлось заткнуть одно ухо пальцем, чтобы услышать голос Ирины.
– Ну, как ты? – спрашивал я.
– Как, как… Делаю, что ты мне сказал.
– Чувствуешь себя нормально?
– Ага, нормально! Мне от этой процедуры жить уже не хочется!
– Держись, я уже скоро!
Так скоро, как мне того хотелось, не получилось. На пересечении Куйбышева и Ословского рабочие укладывали асфальт, и движение было открыто только по одной полосе. Нам пришлось ждать своей очереди минут десять. Я снова позвонил Ирине.
– Все о`кей, – ответила она на мой вопрос о самочувствии, но мне послышалось хриплое и частое дыхание.
Я позвонил в скорую, назвал адрес Ирины и диагноз: острое пищевое отравление.
– Чем отравилась? – уточнила диспетчер.
– Должно быть, пиццей.
– Температура, головокружение, судороги наблюдаются?
Я не знал, что ответить, но на всякий случай подтвердил, что да, наблюдаются.
– Ждите, врач будет.
Я отключил телефон и сжал его так, что скрипнула пластиковая крышка.
– В такую жару пиццей немудрено отравиться, – влез в мои дела водитель.
– Твой ревущий пылесос может ехать быстрее?!! – крикнул я и так взмахнул рукой, что водитель втянул голову в плечи.
– Так… пробка ж… – попытался оправдаться он, не понимая, почему я вдруг вспылил.
С раскаленным, как доменная печь, мотором, оглашая окрестные дворы леденящим душу ревом, машина, наконец, подъехала к дому Ирины. По лестнице я бежал так, что на каждом пролете спотыкался, и неминуемо расквасил бы себе лицо, если бы вовремя не хватался за перила. "Все обойдется! Все будет хорошо!" – внушал я себе.
На кнопку звонка я давил до тех пор, пока Ирина не открыла. Уже с порога я обратил внимание, что девушка необыкновенно бледна. Я схватил в охапку.
Она часто дышала. На лбу выступила испарина.
– Не знаю, – тихо ответила она, пытаясь отстраниться от меня. – Сначала было нормально, а как промыла желудок, то стало плохо. Может, я зря соду добавила.
Я усадил ее в кресло, пощупал запястье. Пульс был частым и слабым.
– Говори что-нибудь, не молчи! – умолял я ее.
– Наверное, ты зря так беспокоишься, – произнесла она и с трудом улыбнулась.
Я кинулся к телефону и набрал "03".
– Девушка! Уже полчаса, как я вызвал "скорую"! Где врач? Почему до сих пор нет?
Мне ответили, что машина уже выехала. Я принес из спальни плед и накрыл Ирину. Ее знобило, словно она только что пришла с сильного мороза и никак не могла согреться. Я ходил по квартире, заламывая руки.
– Ира, говори! Говори что-нибудь!
– Что случилось? – спросила она, но без любопытства, и даже ее глаза оставались усталыми и безразличными ко всему. – Почему я не должна была открывать?
Не время рассказывать ей о том, что со мной произошло. Это все чепуха. Мои глупые, общественно-вредные дела. Нет ничего важнее, чем здоровье Ирины.
Я опустился перед ней на колени, взял ее руку, слабую, холодную, невесомую, на которой отчетливо проступили голубые вены и, не удержавшись, прижал ладонь к своему лицу. Слезы хлынули, как из прохудившейся водяной трубы.
– Ну что ты, Кирилл! – забеспокоилась Ирина, высвободила руку и погладила меня по голове. – Я ведь еще не умираю… И пока не собираюсь… Ну-ка, перестань!
Шутила она через силу.
– Прости меня… – бормотал я, не в состоянии управлять своими эмоциями. – Прости меня, дурака… Все плохое, что было тебя, случалось из-за меня…
– Вот еще! – Ирина попыталась рассердиться и прижала пальцы к моим губам. – С тобой связано только все самое хорошее в моей жизни. Не было бы тебя, не было бы ничего… Прекрати! Нельзя так малодушничать! Подумаешь, съела не вполне свежую пиццу. Посижу на диете пару дней, попью травку, и все пройдет…
В квартиру позвонили. Я выбежал в прихожую открывать. Ирина не знала, что я вызвал "скорую", и заметно испугалась, когда в комнату вошли двое мужчин в белых халатах. Меня попросили выйти. Я ходил по коридору и бил кулаками по стене. Господи, Господи! – молил я. – Спаси эту девочку! Не губи ее! Пусть меня расстреляют, взорвут или утопят, но только сохрани ее!
– Молодой человек! – позвал меня доктор, высунув голову из-за двери. – Спуститесь к машине и возьмите носилки.
Носилки! Значит, ее будут госпитализировать! Но что тут удивительного? Здесь врачи не смогут поставить точный диагноз. В больнице – другое дело. Там лаборатория, аппаратура. Наверное, Ирине нужна капельница, очистка крови. Может, введут какую-нибудь сыворотку или противоядие. Теперь остается уповать только на профессионализм медиков.
Я на лифте спустился вниз, попросил у водителя "скорой" носилки, и с ними вернулся в квартиру. Мне разрешили зайти в комнату. Ирина лежала на диване, лицо ее было мучнисто-белым.
– Собери, пожалуйста, в пакетик зубную щетку, пасту, мыло, – едва слышно попросила она и, стыдясь, совсем тихо добавила: – И бельишко какое-нибудь… Там, в шкафу, найдешь…
Едва сдерживая новый подкат слез, я зашел в спальню, открыл комод, вынул стопку разноцветных трусиков… Руки мои дрожали, от жалости трудно было дышать. "Все будет хорошо! Нельзя распускаться! Надо взять себя в руки!" – призывал я свое мужество, которого, как оказалось, у меня почти не осталось. Потом я уложил в мешочек зубную щетку и наполовину использованный тюбик с пастой. Мыльницу не нашел, пришлось завернуть кусочек мыла в бумагу… Ничего, вечером я принесу все необходимое… Доктор тронул меня за плечо. Я всматривался в его глаза, но они ничего не выражали.
– А вы не ели эту пиццу?.. Мгм… Хорошо… Заверните все, что осталось, в полиэтилен и передайте санитару. И беритесь за носилки, будем выходить!
Мне очень хотелось поговорить с врачом и услышать от него что-нибудь оптимистичное, но не рискнул. Зачем спрашивать? Разве врач не видит, что я весь издергался в ожидании. Если бы у него было, что мне сказать, он бы сказал. А пока нечего в душу лезть.
Я взялся за носилки со стороны ног, чтобы видеть лицо Ирины. Мы зашли в кабину лифта. Ирина попыталась улыбнуться мне и даже подморгнула.
– Нос бодрей, Кирилл… – произнесла она. – Мне уже лучше. Я давно собиралась на диету сесть, и вот случай подвернулся…
– Куда вам на диету! – усмехнулся санитар. – И так худенькая!
– Скажу вам авторитетно, – вступил в разговор врач, – что все диеты, какие бы они ни были, вредны. Ограничение в пище – это да! Это я поддерживаю. Но диеты – ни в коем случае!
Медики говорили на отвлеченные темы, и у меня немного отлегло с души. Мы занесли Ирину в машину. Я склонился над ее лицом и шепнул:
– Вечером я приду к тебе.
Хотел поцеловать Ирину в губы, но она отвернула лицо, и я коснулся ее горячей щеки.
Захлопнулись двери, завелся мотор, "скорая" тронулась с места и выехала из двора на дорогу. Я провожал ее до тех пор, пока она не скрылась из виду. "Ни сигнал, ни маячок не включили, – подумал я. – Значит, ничего страшного, торопиться не обязательно".
Я вернулся в опустевшую квартиру, сохранившей запах каких-то лекарств, встал посреди прихожей и стоял так долго-долго в полном оцепенении.
Я только положил коробку на прилавок и еще ничего не успел произнести, как диспетчер заказов в ярко-красной футболке с рисунком пиццы на груди, завалила меня стандартным набором вопросов:
– Претензии по качеству? Когда была доставлена? Сегодня? В котором часу? Адрес?
Она не отрывала глаз от экрана монитора, быстро щелкала по клавишам, и всем своим видом показывала, что с подобного рода претензиями разбирается легко и быстро, ибо качество ее пиццы абсолютно и непоколебимо, как качество солнечного света или темноты ночи. Я продиктовал адрес Ирины. Диспетчер повернула монитор так, чтобы я тоже мог видеть экран.
– По этому адресу пицца не доставлялась, – сказала она. – Вот полный список заказов.
– Но пицца ваша?
– Пицца наша, – легко согласилась диспетчер. – Но заказа на ее доставку не было.
– А кто же ее доставил? – растерялся я.
– Не знаю, – с удовольствием ответила диспетчер и озарила меня непрошибаемой улыбкой.
– Могу я хотя бы узнать, когда она была куплена? – спросил я.
Диспетчер взяла коробку, посмотрела на ее дно, покачала головой.
– А чек у вас есть?
– Чека нет.
– Тогда я вам ничем помочь не могу.
Она даже не поинтересовалась, какие у меня претензии к качеству ее продукции, а я не стал говорить, потому как это уже не имело смысла. Все было ясно. Пиццу Ирине привез неизвестный мужчина, не имеющей к этой пиццерии никакого отношения.
Последние сомнения в качестве пиццы отпали. Она не была испорчена или просрочена. В нее не положили нечаянно несъедобный гриб. В пиццу умышленно добавили яд, чтобы отравить Ирину. Но за что? Кому она помешала? Кому мы с ней сделали плохо?
Парадоксальность ситуации ставила меня в тупик. Нам объявили беспощадную войну, но я не знал, кто это сделал и, главное, по каким причинам. В эту историю в какой-то степени был вплетен некий Константин Григорьевич Батуркин. Какую-то странную роль в этой истории играл Макс, я держал его в уме, но на задворках, словно красивую и замысловатую штуковину, но неизвестно для чего предназначенную. А началось все с появления фальшивого "Вацуры", который дал несколько концертов под моим именем, последний из которых закончился автоматной стрельбой. А не значит ли это, что…
Я остановился на пешеходном переходе. Зажегся зеленый, но я продолжал стоять. Сухенькая старушка с белоснежными кудрями под черной протертой шляпкой, посмотрела на меня снизу вверх, улыбнулась новеньким зубным протезом и сказала:
– Что же вы растерялись? Вперед!
С этими словами она взяла меня под руку и перевела на другую сторону улицы… Так вот что произошло! Приговорили вовсе не меня. Приговорили того артиста, который выступал под моим именем, и теперь я ношу чужой грех, чужое проклятие, и жизнь моя ничего не стоит, как у заклейменного раба. Самозванец как-то не так повел себя на сцене. Он сказал нечто такое, что очень не понравилось кому-то из зрителей. Настолько не понравилось, что зритель взял автомат и выстрелил. Убить не получилось. Он попытался убить меня на моей же лестничной площадке. Опять неудача! Он выследил меня у цветочного киоска и снова дал очередь. Потом он узнал, что у меня есть подруга, и ее решил уничтожить. Дикое, свирепое упорство! Это как надо обидеть человека!
Я уже знал, что мне надо делать: искать самозванца и выяснять у него, что он плел со сцены. Немедленно! И не стоит дожидаться, когда Ирину выпишут из больницы. Нет худа без добра – ей там намного безопаснее.
Желание приступить к расследованию было очень велико, и я был готов тотчас сорваться с места и поехать в Евпаторию, в Севастополь, искать, спрашивать, вероломно внедряться в театры, гримерные и квартиры. Но все-таки проявил благоразумие. Надо было забежать домой, переодеться, взять документы и деньги. И про Ирину не следовало забывать.
В продуктовом магазине я набрал понемногу всяких деликатесов, которые, как мне казалось, должны понравиться моей подруге (у меня из головы вылетело, что Ирину наверняка посадят на жесточайшую диету!). Купил несколько ломтиков балыка, грудинки, баночку лососевой икры и, сам изнемогая от голода, присовокупил ко всему этому копченого цыпленка. Затем забежал в парфюмерию и там набрал массу разных принадлежностей для комфортной жизни в некомфортных условиях. В итоге получилось два увесистых пакета. И все-таки чего-то не хватало. Какой-то логической безделушки. Тут мой взгляд упал на палатку с исчерпывающим названием "Курортные товары". На веревочках болтались мягкие игрушки. Я долго прицеливался то к голубому ослику с большими смешными зубами, то к печальному волчонку в кожаной курточке и очках. Мне хотелось, чтобы игрушка напоминала Ирине меня.
– Вам кого – волка или осла? – заметив мой интерес, спросила продавщица.
– Волка, – ответил я. – Хотя нет, лучше осла… Или все-таки волка…
Не поймешь, на кого я похож больше. После утомительных размышлений мой выбор остановился на волке. В данный момент я все-таки в большей степени волк, чем осел. В нагрузку к печальному хищнику я купил серую полосатую кошку с зажмуренными глазками – вылитая Ирина на пляже.
Со всеми покупками я погрузился в такси и поехал в больницу. На проходной меня не пропустили, сказали, что сначала надо звонить в отделение. Я позвонил. Трубку подняла дежурная медсестра. Прежде чем мне ответить, она досказала кому-то кульминацию истории:
– …и вот только они улеглись, входит муж, и что самое интересное – он ничего не замечает… Погоди, секундочку. Алло! Восьмое отделение! Говорите!
Я ответил, что хочу навестить Ирину Гончарову.
– Когда поступила? Сегодня? Ждите!
Я слышал, как шуршат страницы журнала. Сквозь шум раздавались отдаленные голоса. Пауза затянулась. Я почувствовал, как мое сердце начинает ускорять свой ритм.
– Ну, что там? Девушка! – нетерпеливо крикнул я.
– Сейчас я соединю вас с заведующим отделением, – ответила дежурная, и в трубке тотчас запиликала мелодия. Минуту спустя мне ответил мужской голос: низкий, с паузами, должно быть врач, разговаривая со мной, беспрестанно затягивался сигаретой.
– Ирина Гончарова? А вы, простите, кто ей будете?
– Сотрудник по работе.
– Сотрудник… Это вы вызывали "скорую"?
– Да, я! Меня не пускают на проходной…
– Ирина Гончарова умерла, – оборвал меня врач.
Я не понял, что он сказал. Горло судорожно сжалось, и я захлебнулся собственным криком:
– Что?! Что вы сказали?!
Мне показалось, что перед моими глазами разорвалась граната. Оглушенный, я выпустил трубку из рук, огляделся по сторонам, не узнавая и не воспринимая предназначения окружающих меня предметов. Охранник проходной стучал пальцем в стекло, что-то говорил и махал руками, но я ничего не понимал. Мне не хватало воздуха, я рвал ворот майки. Узкий коридор давил на меня, как под прессом, и у меня звенело в ушах, и трещали кости, и от этого отвратительного звука я начинал сходить с ума… Я выронил пакеты, по бетонному полу покатилась зеленая баночка с икрой, похожая на шайбу, и вывалилась, задрав лапки кверху, серая кошка с зажмуренными глазками… Обхватив ладонями лицо, я кинулся на турникет, вырвал стопор, и крутящаяся рама, похожая на миксер, вышвырнула меня на территорию больницы. Я бежал словно в тумане, будто пытался догнать уходящую от меня справедливость и логику, которые никогда бы не примирились с тем, что я только что услышал… Лечебный корпус, фойе, опять крики за моей спиной… Кто-то требовал, чтобы я вернулся и надел белый халат. Я оттолкнул от себя мужчину в черной униформе, и он кубарем покатился по лестнице. Я перепрыгивал через ступени, перила жалобно скрипели, и эхо разносило этот скрип по этажам. Я кричал, я просил врачей подождать, подождать хотя бы минутку с окончательным решением, забрать свои слова обратно, я собирался упасть им в ноги и вымолить у них, чтобы они согласились сохранить Ирине жизнь.
Дверь в восьмое отделение была заперта, от моего удара замазанные известкой стеклышки задребезжали, как тарелки в посудном лотке. Я ударил еще раз, и хлипкий замок выскочил вместе с шурупами из двери. Вперед, в пропахший лекарствами, мрачный коридор, в котором люди ходят медленно, вдоль стеночки, бесшумно, напоминая призраки…
– Вы куда?! Остановитесь!! Молодой человек!!
Я не знал, куда я. Наверное, к ней, к Ирине, к той жизни, которая была только-только, к необыкновенной счастливой жизни с веселой и милой Ириной, со смешными покушениями на меня, со смешной стрельбой, со смешными, как мягкие игрушки, преступниками… К ней! Только к ней, убегающей от меня, ибо не было у меня другой жизни…
Кто-то крепко схватил меня за руку, ударил в грудь и толкнул на стену. Я увидел перед собой толстого, как борец сумо, врача в халате и шапочке бирюзового цвета.
– Возьмите себя в руки! – тяжким голосом, насыщенным одышкой, произнес врач. – Вы же мужчина!
– Она умерла? – спросил я.
– Да, – ответил врач равнодушно. – Умерла. Один раз это случится с каждым.
Он представлялся мне священником, только одетым как-то странно, для некоего особого, закрытого для простых смертных ритуала. И тут силы оставили меня. Я безнадежно отстал от той жизни. Она умчалась, поднимая придорожную пыль, увлекая опавшие листья, разбрызгивая лужи, с шумом, жаром, энергией, унося с собой музыку лета, запахи моря и нас с Ириной – глупых, самоуверенных, полагающих, что жизнь слишком длинна, и всегда успеешь сделать самое главное…
Врач завел меня в кабинет.
– Спирта выпьешь?.. Только закусить нечем… Погоди, я воды тебе налью… Нет? Ну, как хочешь… Мы еще не получили окончательные результаты из лаборатории, но никакого сомнения нет, что пицца была обработана каким-то цианидом. Это соединение никогда не применяется в кулинарии, разве что при добыче золота или серебра. Так что, технологическая ошибка или небрежность поваров исключается… Мы уже сообщили об этом в милицию…
Он взял из моих рук пустую мензурку, поставил ее в раковину.
– Я могу ее увидеть? – спросил я.
Врач помолчал, зачем-то сполоснул руки под краном, потом долго вытирал их вафельным полотенцем. Мы спустились по лестнице на первый этаж, безлюдный, глухой и темный. Врач шел впереди, широко размахивая руками, и полы бирюзового халата развевались, словно языки газового пламени. Остановился у двери с мутным стеклом, подождал меня, распахнул, но входить не стал, лишь посторонился, пропуская меня вперед. Я смотрел себе под ноги, когда переступал потертый, замутненный металлический порожек. "Это не она… Это будет не она!" – повторял я мысленно, оставляя себе последний шанс… нет, даже не шанс, а способность на веру в криминальный абсурд, светопреставление, чудо, которыми так изобилуют детективные фильмы и книги…
Я увидел резиновое колесо каталки, медленно поднял взгляд. Кто-то накрыт простыней. Простыня несвежая, с желтыми пятнами. Ирина такая чистюля, она не выносит каких-либо пятен! Значит, не она! Нет, нет, нет… Я тронул край простыни, приподнял…
Сердце мое остановилось. Не получилось чуда. Это Ирина. Ирина. Невероятно не похожая на мертвую, хоть и лицо белое, и губы обескровлены. Но какое спокойствие, какое расслабление в каждой ее черточке! Наверное, когда она спит, выглядит так же. Но я никогда не видел ее спящей. Любящей – да. Испуганной – да. Веселой – да. Я даже видел, как она умирала, когда мы с ней задыхались в трюме затопленной яхты, и вода поднималась к нашим губам, и счет нашей жизни уже шел на секунды…
Я не сдержался. Есть слезы, которые физически невозможно удержать, будь ты хоть трижды мужчиной. И это даже не слезы, а обесцвеченное кровотечение из насквозь пробитой души.
– Ее убили, – пробормотал я, выходя в коридор.
Врач захлопнул за мной дверь.
– Может, не стоит делать такие скоропалительные выводы, – сказал он, прикуривая на ходу.
– Ее убили, – повторил я, и судорога ненависти перекосила мне рот. Кулаки сжались с такой силой, что онемели кончики пальцев. Мне казалось, что моя челюсть наливается свинцом, тяжелеет, превращается в металлический щиток, и стремительно черствеет грудь, будто вылеплена из бетона, и он застывает, мутнеет, обретая крепость. И вся кожа перерождается, становится подобной стальным рыцарским доспехам…
Врач поравнялся со мной, со скрытой тревогой глянул на мое лицо.
– Тебе сейчас водочки накатить и поспать, – сказал он. – Ее уже не вернешь, а все, что ты сейчас собираешься сделать, потом окажется жестокой ошибкой. Загаси эмоции, парень!
– А зачем? – спросил я.
Меня удивляла спокойная последовательность и осмысленность своих движений. Создавалось впечатление, что я переродился; прежний Вацура в муках и слезах умер, унеся с собой прежний солнечный мир, с шумом волн, с криком чаек и горячей галькой на спине, выложенной в магическое слово. Вместо него осталась биологическая оболочка, сохранившая в себе лишь несколько примитивных, но конкретных команд, и одну важнейшую программу. Все остальное ушло в песок.
Я разулся в прихожей и сразу позвонил в справочную службу.
– Домашний адрес Константина Григорьевича Батуркина. Искать на всей планете. Срочно.
Пока диспетчеры справочной разыскивали в информационных банках этого человека, я надел джинсовый костюм, ботинки на толстой подошве для горного туризма, кинул в маленький штурмовой рюкзак пачку денег, титановый туристский топорик в кожаном чехле, стальную фляжку с коньяком и запасной аккумулятор для мобильного телефона. Не забыл сунуть в накладной карман рюкзака изрядно помятую фотографию Макса с заезжей актрисой. Только я собрался, как позвонили из справочной. Мне предложили на выбор семерых Батуркиных, но ни один из них не был Константином Григорьевичем.
Все ясно. Человек, который представился мне по телефону Батуркиным, таковым не являлся. Было бы странно, если бы человек, занимающийся сомнительным шоу-бизнесом, назвался бы своим настоящим именем. Что ж, есть другой путь к этому Батуркину. Я подошел к афише, которую несколько дней назад Ирина повесила рядом с картиной Караваджо, подавил в себе нахлынувшее удушье жалости и прочитал мелкий текст типографских выходных данных. Потом отыскал обрывок афиши самозванца, которую мы увидели в Севастополе. Обе афиши были отпечатаны в одной и той же типографии – в городском печатном комбинате № 2, и под одним и тем же номером заказа, как если бы они были совершенно одинаковыми.
Закинув лямку рюкзака на плечо, я вышел из квартиры с тупым убеждением, что больше мне не придется ковыряться в замочной скважине, принюхиваться и прислушиваться, и я вернусь сюда только после того, как отмщу за Ирину.
Уже вечерело, как я добрался до типографии. Но я знал, что подобные предприятия работают круглосуточно, отматывая на своих станках километры и тонны рекламной продукции. Чтобы не задерживаться на проходной и не поднимать шум, я перелез через бетонный забор и направился в печатный цех. На крыльце стоял чумазый, словно шахтер, печатник и методично подносил ко рту замызганный, в серых пятнах, окурок. Я спросил у него, кто может быстро и недорого напечатать театральную афишу.
– К мастеру обратитесь, – посоветовал печатник и кивнул на дверь. – В синем халате, правильный такой. Только не говорите ему, что я вас направил. Вообще-то у нас положено через плановый отдел…
Я зашел в цех, провонявший бензином и типографской краской. Посреди стоял агрегат, похожий на комбайн. Громко лязгая, крутились барабаны, бумажная лента бежала из одной стороны в другую, исчезала в мясорубке валиков, и наружу выползало уже нескончаемое газетное полотно. Мастера я увидел сразу. Он стоял на приемке, куда по конвейеру стекались сфальцованные газеты, и вынимал из пачки то один, то другой экземпляр, разворачивал и придирчиво проверял качество.
– Я хочу напечатать афишу! – крикнул я, потому как по-другому разговаривать при таком грохоте было невозможно.
Мастер постучал пальцем по своему уху, взял меня под руку и отвел в комнатушку с хлипкой дверью. Сев за стол, заваленный заказами, он нацепил очки с толстыми линзами.
– Что вы хотите отпечатать? – уточнил он.
Я положил перед ним обрывок. Мастер взял его, повертел, поднес к глазам.
– Нет. Это не наша продукция.
Я видел, что он лжет.
– Но здесь адрес вашей типографии!
– Правда? – Мастер нацепил очки и поднес обрывок к глазам. – В самом деле. Печатали у нас. И что вы хотите?
Я достал бумажник, раскрыл его, положил перед мастером две купюры.
– Я хочу узнать, кто заказал эту афишу, – сказал я, склонившись над присыпанной перхотью головой мастера, пахнущей то ли дешевым одеколоном, то ли ядреным мылом.
– Нет проблем, – ответил мастер, показывая себя аккуратным работником, у которого все записано и учтено. Он придвинул к себе пухлый журнал с разбухшими и потрепанными уголками, причем сделал это так, что купюры каким-то волшебным способом оказались между его страниц. Он провел по строчкам огрубевшим, деформированным от молотков и тисков пальцем и остановился на фамилии Макса.
– Максим Анатольевич Сарбай…
– Нет! – сказал я и хлопнул ладонью по журналу. – Нет! Меня интересует другая афиша, с похожим, но все-таки другим текстом, которая была отпечатана двумя днями позже.
Мастер, выказывая свое возмущение необоснованными подозрениями, снял очки и откинулся на спинку стула.
– Никакой другой афиши не было! Вы мне показали номер заказа? Вот этот номер записан у меня в журнале…
Он не успел договорить. Я схватил мастера за воротник халата, поднял со стула и выволок в цех. Мастер пытался сопротивляться. Он кричал, но лязг ротационной машины заглушал его голос. Я подтащил его к бешено вращающемуся барабану и ткнул лбом в жирную от краски раму.
– Считаю до трех! – предупредил я. – Потом твоими мозгами будут любоваться читатели свежего номера… Раз!
Мастер, изо всех упираясь руками в раму, с ужасом смотрел на барабан. Горячий ветер ворошил его волосы.
– Два…
– Он назвался Константином Григорьевичем! – хрипло крикнул мастер.
– А паспортные данные?
– Я ничего у него не спрашивал! Он заплатил за пятьсот экземпляров, и я провел его афишу под заказом Максима Сарбая…
Я отпустил мастера и стал оттирать с ладони жирную, как нефть, краску.
– Как он выглядел? – спросил я.
– Кто? Сарбай?
– Нет. Второй. Константин Георгиевич.
Мастер обиженно хлопал глазами и поправлял скомканный воротник. Он все еще с испугом поглядывал на ротационный барабан, под который едва не угодила его голова.
– Невысокий. Шустрый. Глаза веселые…
– Возраст?
– Вроде, не старше вас. Волосы темные, курчавятся над ушами… И лицо такое… щекастое. Я еще подумал, что он на хомячка похож…
Я вышел из цеха в тот момент, когда печатник уже вволю покурил и кинул окурок в ведро с водой, приспособленное под урну.
– Договорились? – спросил он меня.
Ни о чем мы не договорились, ничего нового я не узнал. Бастион оказался намного прочнее, чем представлялся мне поначалу. Я ломился в запертую дверь, не будучи уверенным, что за ней я узнаю что-нибудь полезное для себя. Я делал ставку на человека, представившегося Батуркиным, потому как был уверен, что именно он организовал концерты в Евпатории и Севастополе с участием моего двойника. Через этого Батуркина я намеревался выйти на самого артиста, а его уже допросить по полной программе и узнать, кого он мог смертельно обидеть во время концерта.
Я брел по сумеречным улочкам, и тихо умирающий день как нельзя точно передавал настроение моей души, полной тоски и печали. Я был одинок. Мне нередко приходилось расследовать преступления в одиночку, но всегда я держал в уме неприкосновенный запас, последний резерв – живой ум и недюжинные способности Ирины. Теперь мне приходилось полагаться на себя, и не было на всем свете человека, который бы поддержал меня и утешил. Кто бы знал, каким черным и пустым казался мне сейчас окружающий меня мир!
Стараясь избегать оживленных улиц, я добрел до фонтана, изображающего осьминога, облепленного мозаичной плиткой. Здесь с Ириной мы выясняли наши отношения после серьезной ссоры. Я хорошо помнил ее глухой, чуть хрипловатый голос. Если мы с ней ссорились, она никогда не молчала, не пряталась в коконе собственной гордыни, а пыталась разобраться, кто кого и как обидел, какие у нас друг к другу претензии, и всегда первой шла на примирение… От фонтана я свернул в старый двор, с сырыми и темными подъездами, утопающими в непроходимых зарослях. Вот лавочка, на которой мы Ириной в честь нашего примирения распили бутылку шампанского. Отсюда мы пошли на море… Невыносимо идти по ее следам! Сколько в этом городе дворов, лавочек, парков, скверов, которые помнят ее! И мне теперь ничего не остается, как терпеть эти бесконечные взрывы памяти, как сдерживать слезы при виде ничем не приметных предметов…
В Интернет-кафе был аншлаг, подростки резались в сетевые игры, дрались на полях сражений, гонялись друг за другом на гоночных автомобилях и освобождали от космических пришельцев мрачные подвалы. Мне удалось найти свободную станцию, правда, с изрядно подсевшим монитором и без звуковых колонок. Я зашел на сайт оператора своей телефонной сети и заказал подробную распечатку входящих и исходящих звонков за последнюю неделю. В ожидании распечатки купил пива и, цедя его мелкими глотками, думал о том, что не смогу дальше жить в этом городе. Куда-нибудь переехать. Продать квартиру, закрыть агентство и умотать в какую-нибудь глухомань, где никто не знает меня, и ничто не будет напоминать мне Ирину.
На мой электронный адрес пришло письмо. Я открыл его. Да, это распечатка звонков… Я нашел дату и время, когда отдыхал на верхней даче – пятнадцатое июля, двадцать два часа семь минут. Вот номер входящего звонка от Батуркина. Я переписал его на листок, вышел на улицу и позвонил в агентство справочных услуг… Все равно я тебя найду, голубчик! Хоть из-под земли выцарапаю, как бы ты ни прятался.
Мне ответила диспетчер агентства.
– Мне нужны фамилия и домашний адрес владельца этого телефона, – сказал я и продиктовал номер.
Девушка предупредила, что услуга платная. Я ждал недолго и, экономя время, медленно шел в сторону улицы Садовой, где можно было без труда поймать такси. Я приеду к этому Батуркину прямо сейчас. Я выдерну его из постели, если он уже приготовился отойти ко сну. Я причиню ему физические страдания, если он станет упрямиться. Меня ничто не остановит. Я уже не человек. Я баран, прицелившийся на новые ворота…
– Вынуждена вас огорчить, – сказала мне администратор, и от этих слов у меня под сердцем словно пустота образовалась. – Владельца у этого телефонного номера не существует. Вам звонили из телефона-автомата номер две тысячи триста пятьдесят шесть, который находится на пересечении улиц Достоевского и Строителей, рядом с магазином "Электроника".
Вот это облом так облом! Ирина, милая Ирина! Где ты со своими мудрыми и своевременными советами? Почему ты оставила меня одного ломать голову над этим мерзким клубком преступных тайн? Как мне теперь найти этого неуловимого Батуркина, если я пропитан отчаяньем, как песок в прибое пропитан солью?
Не знаю, что я хотел увидеть на пересечении улиц Достоевского и Строителей… Я все же вышел на шоссе и остановил попутку. За рулем был молодой человек, почти мальчишка. Всю дорогу он болтал о своей любимой футбольной команде. Я знаю точно, что не проронил ни слова, не ответил ни на один его вопрос, но, тем не менее, водитель часто разбавлял свою речь следующими фразами: "Вот вы говорите, что отечественный футбол пришел в упадок", "Не спорьте, у них нет никаких шансов выиграть", "Как вы можете с этим согласиться, если у них почти наполовину сменился состав…" Наверное, этому парню никогда не бывает скучно в одиночестве – стоит ему поставить перед собой резиновую куклу или плюшевого мишку.
Я почувствовал огромное облегчение, когда вышел из машины и остался один на темной и пустынной улице. Тусклый фонарь освещал серые стены домов, из окон на тротуар падали неровные тени. На углу безликого дома, похожего на большую коробку из-под обуви, поблескивали стекла козырька, прикрывающего телефон-автомат.
Я подошел к нему, снял трубку, послушал гудок, повесил трубку на место, провел рукой по кнопкам… Вот и вся информация о Батуркине – он был здесь, он звонил мне отсюда пятнадцатого числа, приблизительно в десять часов вечера. Что я могу еще сделать, кроме как в бессильной ярости укусить воздух? Может, развесить объявления с текстом: "Кто видел такого-то числа, в такое-то время человека, похожего на хомячка, который звонил из этого автомата?" Представляю, как будут развлекаться пацаны, увидевшие это объявление. Я сам бы не сдержался и обязательно позвонил бы автору: "Алло! С вами говорит хомячок, который в указанное вами время висел на трубке телефона-автомата, бесцеремонно раскачивался и грубил прохожим!"
Пора было возвращаться. Куда? На набережную, чтобы окунуться в рев музыки, смешанной со всполохами огней, смешаться с праздной толпой, и там забыться? Или на остывший и обезлюдевший пляж, лечь на топчан и под шум волн рассматривать звездное небо? Или на верхнюю дачу, в сарай, прицепившийся к склону горы, словно гриб-паразит к стволу дерева?
Я сделал несколько шагов к магазину "Электроника" и вдруг обратил внимание на блеснувший, словно пенсне, объектив телекамеры. Она смотрела на меня одним глазом, напоминая ворону, которая уселась на карнизе второго этажа. По-видимому, эта штука должны была отпугивать от магазина воров. Внезапная идея озарила меня. Я быстро подошел к двери магазина и нажал кнопку звонка. В динамике что-то щелкнуло, а затем раздался низкий и очень недоброжелательный голос, который можно было сравнить разве что с ревом разбуженного зимой медведя.
– Чего надо?
– Срочно сюда начальника охраны! – потребовал я.
– А министр обороны не нужен? – медленно распалялся голос. – Я охрана. Какого черта звонишь?
– Ты уверен, что не прозеваешь взломщика?
На некоторое время воцарилась тишина. Охранник переваривал мои слова, думал, как бы на них отреагировать.
– Ты хочешь убедиться, что уверен? – с угрозой произнес он, стараясь грозной интонацией повергнуть меня в состояние нервного паралича. – Проваливай отсюда, пока кишки не выпустил!
– Есть полезная информация от частного детективного агентства, – сказал я. – Выйди, поговорим. Это в твоих интересах.
Чтобы убедить охранника в своей полной безопасности, я отошел от двери на несколько шагов и вынул руки из карманов. Не знаю, из окон ли он меня изучал, или через замочную скважину. Щелкнул замок, дверь чуть-чуть приоткрылась, и показалась лысая голова. От таких тупых и свирепых физиономий меня всегда бросает в дрожь. Охранник необыкновенно напоминал гориллу, его тело туго стягивал бронежилет. Расплющенный нос и скривленная широкая челюсть свидетельствовали о том, что его лицо часто использовалось в качестве боксерской мишени.
– Короче, – прорычал он, сплевывая на асфальт через дырку между передними зубами.
– Нашему агентству стало известно о готовящемся взломе, – тихо сказал я, оглядываясь по сторонам. – Информацию о личности взломщика предоставим бесплатно.
– Лажа, – рыгнул охранник. – Сюда никто не посмеет сунуться.
– Наше дело предупредить. Мы выловим его сразу, если как только у нас появится его фэйс, – сказал я, поглядывая наверх, где тускло сверкал объектив. – Он засветился на вашей телекамере пятнадцатого июля. Если скинешь мне видеоряд того дня, то мы его сразу возьмем.
– Может, лучше дать тебе по морде? – предложил охранник, почесал щетину и зевнул.
– Уболтал, – сказал я и достал бумажник. – Десять баксов устроит?
– За десять баксов я позволю тебе вылизать первую ступеньку крыльца, – ответил охранник.
– Я понимаю, что твоя жадность беспредельна, – сказал я, вынул сто долларов и поднял их над головой.
– Сейчас я выйду и урою тебя, – пообещал охранник.
– Хозяин – барин, – сказал я, делая вид, что собираюсь спрятать деньги и уйти. – Мне остается только пообещать тебе, что после того, как взломают магазин, я приду в морг опознавать твой труп.
Он свистнул мне в спину, щелкнул толстыми пальцами и показал на последнюю ступеньку.
– Сюда положи!
После чего захлопнул дверь и запер замок. Я положил купюру, куда было велено, отошел к телефону-автомату и там, притаившись под козырьком, долго ждал. Наконец, дверь открылась. Ни слова не говоря, охранник поднял купюру, осмотрел ее со всех сторон, после чего кинул на ступени бумажный конверт и снова скрылся за дверью.
В конверте оказался лазерный диск с жирными отпечатками на зеркальной поверхности и с сильным запахом копченой рыбы.
Я вернулся в Интернет-кафе, сел за прежнюю дефективную станцию и запустил диск. Охранник записал намного больше, чем мне было надо, и я долго искал пятнадцатое число. Качество записи было отвратительным. Я не без труда разглядел пересечение улиц, угол дома и темный квадрат козырька, под которым находился телефон-автомат. На черно-белом экране, слово в толще мутной воды, толчками двигались людские фигурки, метеорами проносились автомобили. Запись напоминала кукольный мультфильм, снятый в начале прошлого века. Когда зашло солнце, качество кадров резко ухудшилось, и разбираться в происходящем стало еще труднее. Десятки раз к телефону подходили люди, но я не мог сказать точно, звонили они или нет. Когда на таймере в углу кадра появилось время «21.00», я стал всматриваться в экран с особым пристрастием, и по несколько раз перематывал и просматривал заново одни и те же эпизоды. Через час такой муторной работы у меня зверски заболели глаза. Когда на таймере обозначилось «22.00», я стал просматривать запись покадрово. Пустая улица. Тусклый свет фонаря. Длинные тени от деревьев… Я нажимал пальцем на кнопку мыши, но на экране ничего не менялось. Затаив дыхание, я открыл кадр, отснятый камерой в двадцать два часа семь минут – именно в то время, когда мне позвонил Батуркин. Но у телефона-автомата никого нет!
Я откинулся на спинку стула, обхватил голову руками. Что-то не то. Либо ошиблась диспетчер справочной, которая дала мне координаты не того телефона, либо… либо…
Я не знал, какая еще может быть причина. Прогнал запись назад, к двадцати двум ноль-ноль и еще раз просмотрел каждый кадр. Никого. Кошка пробежала бы – наверняка увидел бы. Двадцать два ноль семь… Двадцать два ноль восемь… Ноль девять… Ничего не меняется… И вдруг в кадре появился легковой автомобиль – кажется, небольшая иномарка, то ли "Опель", то ли "Рено". Свет от фонаря падал прямо на передок, и он отражал его, как зеркальный, потому номер невозможно было разобрать. Машина остановилась напротив телефона-автомата. Вышел человек. Движения "мультипликационные" – резкие, толчкообразные. Прыг, скок, и он уже у телефона. Я пытался разглядеть его лицо, но человек, как нарочно, опустил голову и поднял воротник ветровки. Время – двадцать два часа девять минут. Должно быть, таймер записывающего устройства был установлен с погрешностью в две минуты, и я сейчас видел изображение именно того самого "хомячка", который позвонил мне в двадцать два ноль семь и представился Батуркиным.
– Вам что-нибудь принести? – спросил официант, некстати появившийся рядом.
Я отмахнулся, как от мухи, но официант понял мой жест по-своему и принес мне бутылочку абсента – ума не приложу, почему именно абсента?? "Хомячок" закончил разговор, повесил трубку, тотчас повернулся к камере спиной и вернулся в машину. И это все?? Это то, ради чего я заплатил сто баксов??
Я машинально схватил бутылочку и приложился к горлышку губами. Неужели мне так ничего и не удастся выяснить? Машина тронулась, выехала из светового пятна, и на какую-то долю секунды на экране прорисовался номерной знак. Я остановил запись, отмотал ее назад и снова повторил эпизод с отъездом… Ага! Все-таки я зацепил важный кадр! Видно не четко, но разобрать все же можно: это "Опель" с номером 548–16 IB.
Я даже вскочил от радости и восторга, да еще руку с бутылочкой вскинул над головой. Пацаны, играющие в "стрелялки", с уважением покосились на меня. Подумали, что я удачно прошел какую-то сложную миссию. Они отчасти были правы: я действительно прошел миссию – первую, а потому самую сложную.
На улице шел тихий дождь, и я встал под огромным кленом, похожим на застывший зеленый взрыв. Я набирал номер инспектора ГАИ Уторина, моего старого знакомого, и мысленно молил, чтобы тонкая ниточка, за конец которой я схватился, не оборвалась. Время подходило к полуночи, трубку долго никто не поднимал, и я готовился выслушать тираду ругательств в свой адрес.
– Кирилл, ты, как всегда, вовремя, – наконец, услышал я сонный голос.
– Валера, прости, – искренне покаялся я. – Если бы ситуация позволяла, я бы позвонил утром.
– Если мне не изменяет память, твои ситуации всегда суровы, как английские классные дамы. Чего надо? Моя смена с утра, подъезжай на пункт, все сделаем…
– Нет, Валера, техосмотр мне не нужен. Я по другому вопросу. Мне надо узнать имя владельца автомобиля.
– Нет проблем, – зевнув, ответил Уторин. – Завтра найдем. Подъезжай…
– Сейчас, Валера, – возразил я. – Мне надо сейчас.
Уторин негромко простонал. Я услышал, как кто-то позвал его, должно быть жена. "Да не ори! – проворчал Уторин. – Мне министр звонит!" Дух семьи, чужого гнезда, сонного, теплого, закрытого со всех сторон, выплеснулся из трубки под сырую крону дерева. Я представил, как Валера стоит у телефона в трусах, переминается с ноги на ногу, чешет пожелтевшими кривыми ногтями одной ноги лодыжку другой; а через приоткрытую дверь в спальню виден край кровати, на которой, до головы накрытая розовым одеялом, лежит ворчливая жена с некрасивым, рыхлым, жирно смазанным ночным кремом лицом. Неужели все романтические свидания, страстные поцелуи, волнующие ожидания и безудержная страсть заканчиваются вот этим?
– Давай модель и номер, – сквозь зубы процедил Валера. Наверное, ему очень хотелось послать меня подальше и придушить жену. Но меня он не послал, я ему был нужен, а вот что он сделал с женой – осталось для меня тайной.
Он перезвонил мне через пару минут. Я опустился на корточки, подобрал с земли треугольный осколок бутылочного стекла и приготовился нацарапать на земле фамилию и домашний адрес "хомячка". Но сделать это мне не пришлось. То, что сообщил Валера Уторин, меня просто шокировало.
– Значит, так. Владелец этого "Опеля" – Юрий Петрович Кондрашов. Проживает по адресу: Севастополь, улица Ленина, дом девять…
Я уже не слушал Уторина и против своей воли отключил телефон, даже не сказав "спасибо". Белиберда какая-то! Юрка Кондрашов оказался тем самым неуловимым "хомячком"? Тем самым таинственным "Константином Георгиевичем Батуркиным"? Юрка, мой однокашник по институту, прирожденный артист, клоун, вечный весельчак и плут, который шутки ради представлялся по телефону то Мартином Борманом, то Орестом Нечапайзацицько, то прапорщиком Бодунко? Это он в один прекрасный вечер представился Батуркиным и обвел меня вокруг пальца? Это он организовал выступление моего двойника на сценах Евпатории и Севастополя? Он отпечатал афиши, он отправил грозное письмо Максу со словами: "Прибью, собака, если еще раз выпустишь на сцену этого поганца!"
Белиберда… У меня не укладывалось это в голове. Ладно, я был готов к любому, даже самому умопомрачительному розыгрышу со стороны Юрки Кондрашова. Но разве он был способен к жестоким играм на поприще шоу-бизнеса? Разве он мог угрожать расправой своему конкуренту Максу и назвать меня в своей анонимке "поганцем"?
Я прижался лбом к сырой коре дерева. А что я знаю о нем? Чужая душа – потемки. Разве весельчак и балагур не может организовать шоу, чтобы вытряхнуть из приезжих деньги? Ведь Юрка, назвавшись Батуркиным, предложил мне еще раз выступить! А я отказался. Уговаривать меня он не стал из-за неимения времени, надо было срочно давать концерты "мастера индукции и дедукции Кирилла Вацуры", пока у праздной толпы не угас интерес. Готовенькие деньги лежали на поверхности, и Юрка не поленился их подобрать. Он нашел подходящего актера, который успешно выдавал себя за меня.
Моя горячность не позволила мне спокойно обдумать мой следующий шаг, и я начал торопливо набирать номер домашнего телефона Юрки Кондрашова, даже в общих чертах не представляя, что я ему скажу. Ниточка выскальзывала из моих рук, словно червяк, не желающий насаживаться на рыболовный крючок, и я предпринимал все возможное, чтобы выловить еще одну удачу, и еще, и еще – и так до тех пор, пока не доберусь до подонка, отравившего Ирину.
Юрка не отвечал. Я мысленно считал гудки и терпеливо ждал. Если спит, то пусть проснется. Если он в ванной, то пусть вылетит оттуда с намыленной головой, голый и мокрый. Если он в объятиях женщины, то пусть со скрежетом зубов и проклятиями оторвется от нежного тела. Для начала я обложу его матом. А потом попрошу… нет, прикажу немедленно ехать ко мне. Пусть расхлебывает ту кашу, которую заварил.
Я устал считать гудки. Юрка не ответил. Но я уже не мог остановиться, не мог дождаться утра. Выбежав на шоссе, я остановил автобус, заполненный молчаливыми и угрюмыми рабочими в оранжевых спецовках. Я сел на единственное свободное место, и под гул мотора два часа подряд качался из стороны в сторону вместе с пластиковыми касками.
В Севастополь я приехал во втором часу ночи. Ночной город был безлюден, на мокром асфальте отражались мигающие желтые огни светофоров, и в полной тишине отчетливо раздавались лишь мои быстрые шаги. Я шел посреди проезжей части, надеясь таким способом остановить попутку, но ни одна машина не проехала мимо меня. Без четверти два я зашел в подъезд Юркиного дома, поднялся на третий этаж и, не мешкая, позвонил в квартиру. Последний раз у него в гостях я был давно, семь лет назад, когда мы отмечали юбилей со дня выпуска из института. Но память меня не подвела, я прекрасно помнил эту обшитую желтым кожзаменителем дверь и оригинальную цифру "8", исполненную из очков в тонкой оправе без стекол, а также привешенную над кнопкой звонка фанерку с надписью: «НАЖИМАТЬ ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ!!!» Это был Юрка, каким я его помнил всегда. Что ж, наступил тот самый случай крайней необходимости. Я надавил на кнопку.
Из глубины квартиры донеслось приглушенное жужжание. Я подождал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы проснуться, встать с постели и одеться. Но дверь не открылась. Я позвонил настойчивей. Упрямство или врожденная индифферентность Кондрашова начала меня нервировать. Я надавил на кнопку и не отпускал ее до тех пор, пока с тихим щелчком не открылась соседняя дверь. В образовавшуюся щель высунулось помятое, ослепленное лампочкой лицо немолодой дамы. Некоторое время она молча щурилась и шевелила бровями, точнее, тем местом, где они должны были расти. Взгляд ее был задумчивым, немного недоуменным.
– Вы что, сговорились все? – спросила она, растягивая звуки, как жвачку.
– Как вы думаете, Кондрашов дома? – спросил я.
– Что? – отрывисто переспросила женщина, округляя подсохшие, будто вяленые губы, и если бы я ее не видел, то подумал бы, что этот звук издала пробка, выскочившая из бутылки.
Я повторил вопрос. Дама явно страдала от бессонницы, и потому не торопилась. Она вздохнула, оперлась о дверь и стала медленно покачиваться туда-сюда. Дверь скрипела.
– Вы не первый, кто об этом спрашивает. Пришли бы все сразу… Танька у матери. Страшно ей было дома… – Она усмехнулась и покачала головой. – Можно подумать, что мама ее утешит!
– Танька – это его жена? – уточнил я.
– Вдова, – поправила женщина, глядя на меня со снисхождением.
Дама меня запутала. Наверное, мы говорили о разных людях. На всякий случай я еще раз глянул на номер квартиры.
– Мне нужен Юра Кондрашов, – с четкой артикуляцией сказал я, да еще руками помахал, помогая выразить мысль жестами.
Женщина скривила губы, чуть опустила голову и стала смотреть на меня исподлобья.
– Вы притворяетесь или на самом деле того? – произнесла она. – Слышали звон, да не врубились, где он… Вы чего сюда толпами шастаете, людям спать не даете? Нет здесь никого! Танька к матери уехала, страшно ей… А похороны будут послезавтра, не раньше.
– Чьи похороны? – проговорил я, чувствуя, как у меня начинает першить в горле.
– Вот же человек! – всплеснула руками женщина. – А для чего вы сюда пришли? Выразить соболезнование вдове, так ведь? Или вы не знаете, что Кондрашов утонул сегодня?
– Не знаю, – едва смог произнести я.
– Тогда объясняю для тех, кто не в курсе: Юрчик утонул сегодня в обед. Заплыл за буек и пошел ко дну. Не рассчитал силы. Потому что посерьезней надо относиться к жизни. А не так, что шалтай-болтай…
Я качал головой, не в силах поверить в то, что услышал.
– А где… где его жена?
– Вдова? Молодой человек, я ж вам русским языком сказала: у матери. Перейдете наш двор, зайдете в соседний дом, второй подъезд, первый этаж, квартира налево… Господи, чувствую, что сегодня всю ночь буду справочным бюро работать…
Ошеломленный известием, я пошел по лестнице вниз. На пролете между этажами остановился.
– Подождите, не закрывайте дверь! – крикнул я, быстро возвращаясь.
Женщина простонала, даже глаза закатила, но то, что общение со мной доставляло ей удовольствие, она скрыла плохо.
– Ну что еще? Нет, это не ночь, это пресс-конференция какая-то!
– Вы сказали, что сегодня сюда приходил еще кто-то?
– Приходил, – кивнула женщина, опираясь локтем на дверной косяк и запуская в волосы пальцы. – Часа три назад. Тоже с Юрчиком хотел повидаться.
– Молодой? Старый?
– Молоденький… Как вы. Но, правда, тщедушный, плечики узенькие, ножки тоненькие, зато личико гладенькое, аж светится.
– Как зовут, не сказал?
– Пардон, познакомиться не успела.
– Может, этот? – спросил я, показывая помятое фото Макса.
Женщина хотела взять снимок в руки, но я не дал.
– Ой! – удивилась она. – А с кем это он обнимается? Лицо знакомое!
– Чье лицо знакомое?! – крикнул я.
– Да этой… девчушки!
– А парня лицо знакомое? Это он был здесь?
– Вроде он. Такой же худенький… Только на снимке уж слишком счастливый… А тот, что приходил, был кислый, как перестоявшая капуста. Но вот девчушку я точно где-то видела! Она его любовница или просто подруга?
Я выбежал в ночной двор, раздавленный чувством какой-то смутной беды. Даже если бы это ужасное происшествие случилось на самом благоприятном фоне, далеком от какого бы то ни было криминала, все равно я бы засомневался, что Юрка утонул из-за трагической случайности. Кондрашов всю жизнь прожил на море, ходил под парусом, прекрасно чувствовал себя в воде и несколько раз участвовал в марафонских заплывах. Я не мог поверить в то, что он утонул только потому, что заплыл за буек, и я без каких-либо колебаний отнес его гибель к тому же ряду, где уже стояли стрельба в "Балаклаве", покушение на меня и убийство Ирины. Кто-то целенаправленно и методично уничтожал всех тех, кто прямо или косвенно был причастен к выступлениям фальшивого Вацуры перед публикой.
Я нырнул в темень двора, густо поросшего кустами и деревьями, как в неухоженном парке, и увидел соседний дом только благодаря тому, что на первом этаже тускло светилось одинокое окно. Не замечая, как под моими ногами гибнут цветы, я пересек палисадник и приблизился к окну. Оно было завешено белыми занавесками, по которым двигалась тень. Второй подъезд, первый этаж… Должно быть, здесь живет мать Татьяны, жены, то есть, вдовы Юрки.
Прийти к несчастной женщине глубокой ночью мог только совершенно беспардонный и наглый человек. Но разве я мог думать об этикете, когда происходили такие ужасные вещи?
Более всего я опасался вопроса "кто там?" из-за закрытой двери. Но хозяйку квартиры не интересовала моя личность, как и цель моего столь позднего визита. Дверь открылась почти сразу же после звонка. В тесном коридоре стояла пожилая женщина в темном брючном костюме. Глаза ее были красными, подпухшими от слез.
– Проходите, – тихо сказала она. – Татьяна на кухне.
Я даже не успел представиться. Необходимости в этом не было. В дом, погруженный в траур, приходят обычно только те, кто хочет высказать сочувствие. Я прошел на кухню, сослепу задевая приоткрытые двери. Коридор был узким, сумрачным, словно лаз в мрачное подземелье. Звенящая тишина, казалось, была пропитана плачем и стенаниями. Всякий предмет был отмечен печатью траура. Мне было тяжело дышать и от тягостной атмосферы беды, и от застоявшегося табачного дыма, которым кухня была заполнена, словно стеклянная банка мутным грибным квасом.
Татьяна сидела за столом, смотрела в зашторенное окно и курила. Она не могла не слышать моих шагов, но никак не отреагировала, даже не повернула головы. Сигарета в ее пальцах дрожала, пепел сыпался в заполненную окурками жестяную консервную банку. Тонкая, бледная, в оттеняющем эту бледность черной "водолазке", Татьяна напоминала не убитую горем вдову, а тяжело больную, уставшую от борьбы с болезнью немолодую женщину. Я сел напротив нее. Татьяна глубоко затянулась, комочек пепла беззвучно пролетел мимо банки и упал на стол. У меня начали слезиться глаза от дыма… Вот, наконец, она повернула голову. Глаза пустые, сухие, блеклые.
– Привет, – сказала она необыкновенно ровным и спокойным голосом. – Спасибо, что приехал…
– Я только что узнал, – признался я.
Она кивнула, должно быть, полагая, что я сказал и буду говорить исключительно слова соболезнования, и их смысл постигать не обязательно, так как все они одинаковые, шаблонные – спасибо за само внимание и сострадание. Узнала она меня или же приняла за одного из многочисленных коллег мужа – не знаю. Мы долго молчали. Татьяна шумно выдувала дым, гасила короткий окурок о стенку банки и прикуривала новую сигарету.
– Если хочешь кофе, свари сам. Турка на плите…
Что-либо делать было легче, чем сидеть неподвижно, прятать взгляд и молчать. Я занялся приготовлением кофе. Две ложки на стакан воды. Ложку сахара… Я слышал, как Татьяна выдувает дым за моей спиной. Как она спокойна! Никаких вопросов, слез, отчаянных криков. Выходит, ее ничто не удивило в гибели мужа? Вправе ли я внушать ей сомнение в эти самые тяжелые для нее часы? Поймет ли она меня?
Я вылил кофе в чашечку, вернулся за стол. Татьяне помогает держаться сигарета. Мне – чашечка кофе. Я пригубил ее.
– В голове не укладывается, – произнес я, дуя на коричневую пенку. – Он так хорошо плавал.
– Его утопили, – как о чем-то обыденном сказала Татьяна и сбила ногтем пепел с кончика сигареты. – На Херсонесе.
Я чуть не поперхнулся. Она сама сказала мне о том, о чем я не решался ей сказать! Я попытался сыграть удивление:
– Да ты что? Не могу поверить…
– Поверь, – перебила она меня, встала, открыла створку буфета и достала оттуда помятый лист бумаги. Положила его передо мной. Несколько мгновений я смотрел на строку, удивительно знакомую, и пытался понять, что это значит. "ПРИБЬЮ, СОБАКА, ЕСЛИ ЕЩЕ РАЗ ВЫПУСТИШЬ НА СЦЕНУ ЭТОГО ПОГАНЦА!" Тот же текст. Тот же шрифт. И даже серое затенение на полях от испорченного картриджа, похожее на лошадиную голову.
– Что это? – пробормотал я.
– Ему угрожали, – ответила Татьяна, прикуривая новую сигарету. – Это письмо он получил дня два или три назад.
Я тупо пялился на короткий текст. "Вот что, Вацура, – сказал я сам себе. – Это письмо – черная метка. Ее получили Юрка и Макс. Юрку убили. Теперь я должен быть готов к еще одному шокирующему известию. Увы, ошиблась соседка. Не приходил сюда Макс. Он не мог сюда прийти. Уже не мог…"
– Вы нашли письмо в почтовом ящике? – спросил я, чуть сдвигая в сторону занавеску и глядя через мутное стекло в темный палисадник.
– Да, но без конверта. Его просто подкинули.
– Что Юра сказал, когда прочитал?
– Что-то очень несерьезное… Ну да, разбежался, говорит. Сейчас все возьму и брошу…
– Ты знаешь, о каком “поганце” речь?
– Последнюю неделю он занимался концертами. Приходил поздно. Я особенно не интересовалась.
Я встал, подошел к Татьяне, взял ее за плечи.
– Сядь, пожалуйста, подальше от окна. И не открывай дверь незнакомым людям… Кроме меня сегодня вечером еще кто-нибудь заходил?
– Да, были Чемес, Сумин, Володька Берков… Это ребята с яхт-клуба и базы приходили.
– Скажи, пожалуйста, кто среди них узкоплечий, тщедушный, со светлым гладким лицом?
Кажется, Татьяна первый раз взглянула мне в глаза.
– Тщедушный? – удивилась она и покачала головой. – Тщедушными я бы их не назвала. Володька в спортзал ходит, его Неля жалуется, что все пиджаки малы стали… Чемес? Тот вообще под два метра ростом будет… Сумин хоть и невысокий, но у него плечи – будь здоров… А почему ты об этом спрашиваешь?
– Запомни, о чем я тебя спросил, – ответил я, опять кидая взгляд в окно. – Человек с такой внешностью может быть для тебя опасен.
Услышав про опасность, Татьяна лишь вяло махнула рукой.
– Все самое плохое уже случилось.
– Звонков с угрозами не было?
– Я не замечала.
– Юра хорошо зарабатывал в последнюю неделю?
Татьяна кивнула:
– Это меня и насторожило.
– Может, он случайно обронил имя артиста, с которым работал? Или где-нибудь записаны телефоны, по которым он звонил?
Татьяна растерянно оглядела стол, словно телефонные номера могли быть записаны на столешнице, пробежала взглядом по кухонным полкам.
– Даже не знаю, чем тебе помочь… Он много раз звонил какому-то Алексею и согласовывал с ним время дневных и вечерних выступлений. Иногда он говорил с ним о деньгах и процентах. Может, этот Алексей – артист?
– Найди мне, пожалуйста, его номер.
Татьяна неуверенно пожала плечами, встала из-за стола и прошла в комнату. Я последовал за ней. Мать Татьяны одетой лежала на диване, накрывшись пледом. Она не спала, двигала зрачками, безмолвно наблюдая за нами. Татьяна подошла к телефонному аппарату, стала рассеянно нажимать на клавиши, и на дисплее появились малиновые цифры. Она просматривала список исходящих звонков.
– Вот этот, кажется… Вот он опять повторяется… И вот еще раз…
– Татьяна! – вдруг строгим голосом произнесла мать. – Я же тебя предупреждала, чтобы ты не впутывалась в эти дела! Зачем ты даешь этому человеку телефон? Ты хочешь неприятностей? Тебе мало того, что случилось с твоим мужем?
Татьяна ничего не ответила, только закусила губу и закрыла глаза. Слова матери били ее, словно током. Я понял, что у них уже был жесткий разговор на эту тему.
Я прикоснулся с телефонной трубке и вопросительно посмотрел на Татьяну.
– Я позвоню?
Татьяна не успела ответить. Снова вмешалась мать. Женщина привстала с дивана и, прикрыв пледом колени, сквозь зубы выговорила мне:
– Знаете что, молодой человек! Будьте так любезны позвонить из другого места! Вы сделаете свое дело и уйдете. А нам тут жить. И неизвестно, чем ваши звонки нам обернутся. Мы и так горя хлебнули!
Наверное, она была права. Я попрощался с Татьяной и вышел из квартиры. Спустившись в темный подъезд, я прижался спиной к побитым почтовым ящикам и несколько минут всматривался в темные заросли двора. Я даже дышать перестал, чтобы не пропустить ни малейшего звука. И вдруг до моего слуха донесся тихий шелест. Я смотрел на темное пятно кустарника дикой малины, и мне показалось, что опутанные большими листьями ветви медленно раздвигаются… Сердце отчаянно забилось в моей груди. Смею предположить, этот человек следил за мной, и все то время, пока я был у Татьяны, караулил подъезд. Он слышал, как я вышел из квартиры, но потерял меня, проявил обеспокоенность и сам себя выдал. Кто это? Неизвестный тщедушный тип с узкими плечиками?
Я весь напрягся в полной готовности кинуться на свою жертву. Сейчас он выйдет из-за кустов, и тогда между нами будет расстояние одного прыжка. Если он вооружен, то вряд ли успеет выстрелить… Тихо треснула веточка под ногой незнакомца… Зашуршали листья… Я уже различил смутную тень, отделившуюся от кустарника…
И вдруг за моей спиной оглушительно громко лязгнул дверной замок. Мне показалось, будто по моему сердцу полоснули лезвием бритвы. На лестницу выплеснулся желтый свет.
– Кирилл! Вацура!! – разнесся по этажам голос Татьяны.
Тень, с треском ломая ветки, метнулась в заросли палисадника. Я выскочил из подъезда, уже предчувствуя неудачу; злость придала мне сил, но я забыл об осторожности, и тотчас споткнулся о невидимый в темноте бордюр. Подминая собой кусты, рухнул на землю. Вскочил, выставил вперед руки, побежал по цветнику, кое-как защищаясь от ветвей вишни, которые беспощадно хлестали меня по лицу. Поздно! Он ушел! Выбирая из головы листья, я вышел на дорожку, уже без всякой надежды посмотрел по сторонам. Мрак, тишина и ничего больше. Как некстати проявила себя Татьяна! Мне бы еще пару секунд, и я бы наверняка поймал этого невидимого типа.
Мне ничего не оставалось, как вернуться в подъезд, сдерживая раздражение. Татьяна стояла под козырьком и протягивала мой рюкзак.
– Ты забыл…
Я успокаивал себя мыслью, что незнакомец, следивший за мной, не пытался в меня выстрелить. Если бы он ставил перед собой такую цель, то наверняка воспользовался бы удобным случаем, когда Татьяна открыла дверь и, на меня попал свет из прихожей. Он не выстрелил, несмотря на то, что прекрасно видел меня. Он пустился наутек… Впрочем, он мог отказаться от стрельбы, чтобы не обратить на себя внимания невольной свидетельницы.
Когда я сделал несколько кругов по близлежащим дворам, распугивая котов, то заметил, что небо на востоке постепенно светлеет и приобретает аквамариновый оттенок. И как только понял, что ночь подошла к концу, а сделано так мало, так почувствовал и усталость, и чугунное безразличие ко всему. Я стал было вспоминать, когда в последний раз полноценно высыпался, но эти размышления еще сильнее погрузили меня в патоку эмоционального истощения и безразличия. Подобно гепарду, я выложился до предела на короткой и стремительной дистанции, но цели не достиг, и теперь мне надо было отдохнуть.
Я не долго плутал в потемках и забрел в парк, наполненный бульканьем голубей. Под тяжелой и широкой, как крыло, ветвью елки я обнаружил уютное и комфортное место для сна, не менее уютное и комфортное, чем постель в моем собственном доме. Пристроив рюкзак в качестве подушки, я лег на сухие пружинистые иголки и моментально уснул…
Чувство тревоги пробудилось раньше меня. Я еще не открыл глаза, но уже чувствовал, как по лицу блуждают теплые солнечные блики, слышал гул машин. Я думал о Максе, который наверняка разделил печальную судьбу Юрки Кондрашова. Я не понимал, какую цель преследовал убийца, и просто верил закону логического ряда: и Макс, и Кондрашов получили анонимные записки с угрозой; Макс пропал, Кондрашов утонул – следовательно, каждый, кто получил записку с подобным текстом, должен умереть. Я выбрался из своего убежища, отгоняя от себя и мелкую мошкару, и предательские сомнения в том, верный ли я выбрал путь.
Уже шел восьмой час утра. В киоске, торгующем дешевой едой, я купил стаканчик кофе и, дуя на него, набирал номер телефона Алексея – того неизвестного человека, с которым Юрка перед гибелью общался чаще всего. Татьяна полагала, что Алексей – актер. Мне оставалось лишь надеяться на то, что это был именно тот самый актер, который выступал под моей фамилией.
Только я успел пристроиться на парапете, расставив на нем, как на столе, пластиковую чашечку с кофе и фляжку с коньяком, как по телефону ответил неприветливый, визгливый женский голос:
– Ну?! Слушаю!!
– Это я вас слушаю! – в тон женщине ответил я, отхлебывая из чашечки. – Где Алексей? У него совесть есть? Почему он не приехал вчера вечером на репетицию в "Балаклаву"? Он думает, я буду за ним гоняться? Да у меня под дверью очередь таких, как он, стоит!
– Плевать нам на ваши очереди! Не будет никаких репетиций! Не звоните сюда больше!
Я думал повергнуть свою собеседницу с замешательство, но своим решительным ответом она чуть не лишила меня дара речи. Опасаясь, как бы женщина не положила трубку, я произнес более мягко:
– Напрасно вы так говорите. Алексея ждут очень приличные деньги.
– Да подавитесь вы своими деньгами! Алексей больше не будет выступать!
– Но почему?
– Потому что не хочет!
– Но я могу с ним поговорить?
– Не можете! Его нет и не будет!
– А где он?
– Так далеко, что дальше не бывает! Еще раз позвоните мне – я пожалуюсь в милицию!
– Постойте! – крикнул я, не поспевая за логикой агрессивно-решительной женщины. – А вы кто? Его жена?
– Сестра!
И раздались гудки отбоя.
"Сестра Варвара", – подумал я, почему-то вспомнив сказку о добром докторе Айболите и его злой сестре.
Я смел предположить, что речь только что шла именно об актере, с которым работал Юрка, и который выступал под моим именем. Пожалуй, на этот момент ничего страшного с артистом не случилось. Он скорее жив, чем мертв. Но явно вывернулся наизнанку от страха или обвала неприятностей и, возможно, затаился дома, ни с кем не разговаривает, признаков активной жизни не подает. Это рано или поздно должно было случиться с человеком, который занимается не совсем чистой и честной работой. Особенно после того, как по его сцене плеснули из автомата. А если этот Алексей узнал о гибели Юрки Кондрашова, своего продюсера, то уж наверняка надолго и плотно залег на дно. Что ж, хорошо, правильно. Очень умно! Это лучше, чем подставить себя под пули какого-то беспощадного идиота. А до дна, как бы оно глубоко ни находилось, я достану. Сейчас, допью кофе – и достану.
Ко мне подошел интеллигентного вида мужчина со свернутым набок носом и фиолетовым синяком под глазом, некоторое время изучал мой "стол", затем подул на парапет, сдувая с него пыль, сел, закинул ногу на ногу, чтобы скрыть дыру на брючине, и пожелал мне приятного аппетита. Я допил кофе, плеснул в стаканчик глоток коньяка и протянул интеллигенту. Тот поблагодарствовал, выпил и задумался, глядя на прохожих.
Справочная служба, у которой я узнал адрес Алексея по его телефонному номеру, "съела" почти все деньги, которые были на счету моего мобильника, и мне пришлось срочно искать пункт приема платежей. От Детского парка, в котором я ночевал, все оказалось недалеко: и пункт приема, и улица Керченская, где жил актер Алексей со злой Варварой. Спустя четверть часа я уже стоял перед старой, покрытой множественными слоями краски двойной дверью и настойчиво стучал (звонка не было). В квартире кто-то осторожно ходил, скрипели половицы, но дверь не открывалась. Алексей залег на дно. Я снова стучал, хотя уже понимал тщетность этого занятия. В конце концов понял, что мне не откроют, даже если я начну биться головой в дверь.
Я пошел по лестнице вниз, шлепая кроссовками и ударяя кулаком по перилам, которые гудели, как струны контрабаса, но делал это вовсе не потому, чтобы сбить злость, а дабы убедить Алексея и его сестру, что я ушел решительно и бесповоротно. Выйдя из подъезда, хлопнул дверью, а потом прижался к стене, чтобы меня не заметили из окна, быстро добежал до угла, пересек улицу и зашел в соседний дом.
С лестничной площадки четвертого этажа можно было прекрасно разглядеть окна Алексея, для этого надо было только забраться на оконный проем, что я немедленно сделал, заодно добросовестно вытерев джинсами вековую пыль. Ухватившись за оконные ручки, я прислонился лбом к стеклу и некоторое время следил за высокой худощавой женщиной, которая переходила из комнаты в комнату. Легкие занавески на окнах были сдвинуты к середине, но сквозняк игрался ими, методично разметывал их в стороны, и моему взору открывался вид на освещенные солнцем комнаты. У меня создалось впечатление, что женщина куда-то торопливо собирается: вот она зашла на кухню, открыла холодильник и стала выкладывать продукты в сумку. Перешла в комнату, открыла дверку антресоли и вынула оттуда то ли стопку чистого постельного белья, то ли несколько полотенец, и тоже уложила в сумку.
Никаких мужчин я не заметил. Отсутствие в квартире кого-либо еще подтверждало и то, что женщина, прежде чем выйти в прихожую, закрыла на всех окнах форточки и поправила шторы. Она собиралась выйти из дома, прихватив с собой сумку с продуктами… Рассмотреть прихожую было очень трудно, несмотря на то, что женщина включила там свет. Вот она склонилась и блеснула лопаточкой для обуви. Вот сняла с полки что-то белое и сунула в сумку – похоже, газеты. Потом протянула руку к стене и начала делать такие движения, будто заводила ключом настенные часы. Мне было плохо видно, я придвинулся к торцу проема, привстал, насколько мог и нечаянно смазал ладонью мягкий комочек. Брезгливо отдернул руку. Ничего страшного, вляпался в жвачку. Но как странно, что она оказалась в таком месте, куда не так просто забраться. И что-то еще меня насторожило… Я поднес ладонь к лицу, потянул ноздрями воздух. Вот же бесовская сила! Отчетливый запах корицы! Опять жвачка с запахом корицы!
Я так разволновался, что чуть не упустил мою злую Варвару. Женщина уже вышла на улицу и, закинув лямку сумки на плечо, прошествовала к остановке автобуса. Я побежал вниз, испытывая странное ощущение, что бегу чьей-то проторенной тропой, наступаю на следы опасного зверя, и он где-то рядом, за ближайшим поворотом, и если приглядеться, то можно найти клочки шерсти, сломанные ветви кустов, следы когтистых лап и кучки помета… Женщина уже заходила в автобус, когда я оказался на улице. Его двери закрылись. Я в растерянности остановился посреди тротуара. Автобус, затрещав выхлопной трубой, тяжело поехал в горку. Я кинулся наперерез такси, размахивая руками, но думал при этом о человеке, который оставил жвачку на оконном проеме. Он следил за Алексеем так же, как это только что делал я – из оконного проема на лестничной площадке. Но для чего? Чтобы уничтожить артиста подобно тому, как он уничтожил Юрку и Макса? Он хочет уничтожить самозванца, моего двойника, воришку, укравшего мое имя? Не пойму, кто же ему больше нужен: настоящий Кирилл Вацура или фальшивый? Или он запутался в нас двоих и потому для верности намерен хлопнуть обоих?.. Однако, рост у него должен быть не ниже моего, иначе как он забрался на оконный проем?
– За тем автобусом! – крикнул я, запрыгивая в салон такси.
– Девушку догоняешь? – весело сказал водитель, с усилием передвигая рычаг передачи.
Мы догнали автобус в считанные минуты. Я велел ехать за ним медленно, заблаговременно притормаживая перед остановками. Из автобуса выходили пассажиры, моей Варвары не было видно. Автобус, окутывая себя клубами дыма, выполз на улицу Сергея Лазо, затем свернул на Террасную. Я уже начал опасаться, что прошляпил женщину, но вот автобус добрался до Зеленой, остановился на краю пустыря, и из него вышла красная, злая от духоты и тряски Варвара. Оглянувшись по сторонам, она поплелась по тропинке через пустырь к дачным домикам, чьи крыши выглядывали из-за деревьев.
Я подождал, пока она отойдет на приличное расстояние, чтобы не вызвать у нее подозрения, рассчитался с водителем и вышел из такси. Идти через голый пустырь и при этом остаться незамеченным я не мог при всем своем горячем желании, поэтому припустил бегом по кругу, словно бешеная собака.
Женщина зашла в поселок и свернула на узкую улочку, огороженную с обеих сторон сеткой-рабицей. Я добрался до ближайших деревьев, перемахнул через покосившийся деревянный забор, пробежался по грядкам и присел за теплицей, составленной из старых оконных рам. Отсюда я хорошо видел, как женщина приблизилась к железной калитке, обшитой по периметру колючей проволокой, оглянулась и сдвинула шпингалет. Затем зашла во дворик и заперлась изнутри.
Подождем. С Алексеем лучше разговаривать без истеричной Варвары. А разговор у нас будет серьезным. Накуролесил, Алеша, теперь будешь отвечать по полной программе… Я сорвал соломинку, стал покусывать ее кончик. Прошло минут двадцать, и снова скрипнула калитка. Женщина вышла, осмотрелась и, поглядывая на часы, припустила к остановке автобуса. Теперь можно!
Я выбрался на улочку, дошел до калитки, открыл ее и зашел во дворик. Дачка была ухожена и напоминала декорацию к сказочному спектаклю про гномов. Дорожки были присыпаны белым гравием, вдоль них разноцветными лентами тянулись тонкие грядки цветов. Сочный газончик сверкал росой. Сам домик был выбелен, а ослепительно-желтая искусственная соломка, которой была покрыта крыша, соперничала с солнцем. Неужели это чудо сотворила и поддерживает в надлежащем состоянии Варвара?
Я поднялся на крыльцо, дернул ручку, но дверь была заперта. Тогда я позвонил в маленький колокольчик. Изнутри послышались шаги и неприятно-высокий мужской голос:
– Бегу! Бегу! Опять ты в своем амплуа!
Дверь раскрылась. Я сразу толкнул ее и зашел внутрь. Высокий худощавый мужчина с длинными волнистыми волосами отскочил в глубь веранды и, схватившись за спинку стула, громко, нараспев, произнес:
– Вы кто? Что за дерзость?
Я запер за собой дверь, цепко разглядывая артиста и пытаясь отыскать в его лице свои черты. Он был похож на меня разве что ростом, а все остальное – чужое. Лицо продолговатое, нос длинный, тонкий, подбородок клиновидный, с ямочкой посредине. Просторные льняные рубаха и брюки висели на нем, словно на веревке для просушки белья. Он немного напоминал то ли хиппи, то ли йога.
– Я Кирилл Вацура, – сказал я, с удовольствием наблюдая за реакцией Алексея. По моему разумению, это известие должно было повергнуть самозванца в состояние жесточайшего уныния и страха. Но, как выяснилось мгновением позже, я ошибся радикально.
– Что?!! – воскликнул артист. – Кирилл Вацура?? А-а-а!! Вот он, источник всех моих бед и страданий!! Вот она, ось зла!!
Он схватился за лицо, будто намеревался оторвать себе нос, и тут же с дурными глазами ринулся на меня.
– Злодей!! Носитель пороков!! Из-за твоего проклятого имени я чуть не лишился жизни!!
Он схватил меня своими тонкими, похожими на сухой хворост, пальцами и толкнул к стене. Я не сопротивлялся, ибо не только не чувствовал перед собой достойного соперника, но даже воспринимал происходящее, как захватывающую театральную сцену.
– Гениально, – оценил я, осторожно, дабы не поломать артисту пальцы, отрывая его руку от своего воротника.
– Если бы я знал, сколько черной силы заложено в твоем имени! – продолжал восклицать артист. – Я только прикоснулся к нему, как смертоносная энергетика вошла в меня и исковеркала мне жизнь! Я разбит! Я изгой! Я вынужден прятаться, аки уж под тенью стервятника!
Может, он ждал от мены аплодисментов? Не знаю, но сцена явно затянулась. Я не был знаком со сценарием и не знал, как долго мне еще придется пребывать в роли зрителя. Пришлось несильно стукнуть актера в грудь, чтобы заставить его заткнуться. Артист ойкнул, замолчал и попятился. Теперь я увидел в его глазах страх.
– Извини, – сказал я ему, – что мое имя испортило тебе жизнь, и ты вынужден прятаться, аки жаба в унитазе. А теперь я буду тебя калечить.
– Калечить? – с ужасом произнес артист, в панике оглядываясь по сторонам и отыскивая какое-нибудь оружие самообороны.
– Пройдем в комнату!
– Может, лучше все-таки здесь? Здесь светлее, аутдор, и нам легче будет найти коммуникационные нити друг к другу…
Я схватил его за шиворот и толкнул в комнату. Артист, прикрывая голову руками, запутался в шторке, отделяющей веранду от комнаты, и сорвал несколько петель.
– Я умоляю! Только без физического насилия! Я все-таки публичный человек и принадлежу народу… Ой, по почкам не надо!!
Теперь он начал меня злить. Все вдруг всплыло в моей памяти – все страхи, мучения, унижения и, главное, Ирина… Комната была маленькой, лубочной, заставленной самодельной мебелью из светлого лаченного дерева, но я даже не обратил внимания на уют и красоту. Нескладный высокий мужчина с отработанными манерами и неестественной речью портил все впечатление.
Я толкнул его в кресло.
– Много заработал на мне? – зло спросил я.
– Это вопрос отдельный, – уклончиво ответил артист и пригладил ладонью кудри. – Конечно, я могу отстегнуть тебе, так сказать, за использование твоего имиджа, хотя давно открестился от него, как от скверны. Но прежде мне бы хотелось определить моральный ущерб, который мне нанесло твое имя. Это все равно, что я взял на прокат неисправный автомобиль и покалечился…
Тут я не выдержал и влепил артисту пощечину. Звон был такой, что у меня заложило в ушах. Артист схватился за пунцовое лицо, веером распустил пальцы, глядя через них на меня.
– Пожалуйста, не надо физического оскорбления…
– Послушай, жалкий воришка! – произнес я, склонившись над ним. – Ты лицедей! Обезьяна! У тебя никогда не было своего лица, как, собственно, совести! Ты всю жизнь копируешь, подражаешь другим, надеваешь на себя чужие вещи и кичишься чужими заслугами! И еще смеешь поносить имя, на котором ты заработал деньги! Возьми компенсацию за моральный ущерб… А вот еще… Да вдобавок…
С этими словами я лепил ему звонкие пощечины, и артист кое-как защищался, поскуливал, втягивал голову, поджимал коленки, словом, складывался, словно зонтик-трансформер.
– Довольно! Довольно! – наконец, закричал он, передумав требовать у меня компенсацию за моральный ущерб.
Я опустил руки и отошел. Гнев клокотал во мне. Передо мной сидел жалкий человечишка, виновный во всех моих бедах, но не раскаянье видел я в его глазах, а страх за свою жизнь и недоумение: за что его бьют, такого хорошего?
– Я тебе, можно сказать, сделал рекламу, а ты…
– Рекламу??
– Не надо! Не надо! – плачущим голосом взмолился он и выставил вперед руки. – Но пойми меня тоже. Я всего несколько раз выступил под твоим именем, а столько уже натерпелся! В меня стреляли во время концерта! Это было ужасно! У меня перед глазами до сих пор стоит эта жуткая картина: вспышки огня, щепки, паника… Потом моему продюсеру подкинули анонимку. Ему угрожали жуткой расправой, если он не загасит пламя моего творчества, мои животворящие флюиды! И вот я узнал, что он вчера утонул! Это не случайно, не случайно!
– Ты видел того человек, который в тебя стрелял?
– Того человека? То исчадие ада, посмевшее навести прицел на ангельские крылья Мельпомены…
– Послушай, я сейчас обломаю твои ангельские крылья! – зарычал я, теряя терпение.
– Нет, не видел, – коротко ответил артист, мгновенно изменившись в лице.
– А зачем говоришь, что видел вспышки огня?
– Огонь – это образ, это символ всепожирающего зла, раскинувшего свой кровавый плащ над трепетной плотью… Понял, понял. Молчу! Только ты пойми, что я талантливый артист. Мне претит грубость, насилие, жестокость – все это отгоняет и губит вдохновение…
– А теперь подробно: что ты говорил со сцены?
– О-о! – восторженно произнес артист, слабо всплеснул руками, вскинул брови. – Что я говорил… Конечно, ты не способен представить себе мгновение творческого экстаза, когда ты уже не принадлежишь себе, когда не чувствуешь бренного тела, и душа твоя парит по волнам сладостных флюидов…
Я хлопнул его по плечу. Артист осекся, посмотрел на мою руку, как на огромного паука, который вцепился ему в плечо, и поднял на меня ошалевшие глаза.
– А я не помню…
– Как не помнишь?! Ты что, ничего не соображал?!
– Я же говорю: настоящий актер, как я, на сцене пребывает в состоянии творческого экстаза, он выплескивает свою душу…
– По-моему, я сейчас сам выплесну из тебя душу! – пригрозил я. – Ты готовил какой-нибудь текст? У тебя был сценарий? Ты хоть помнишь, на какую тему говорил?
– На какую тему? – пролепетал артист. – Это слишком грубо и прямолинейно – тема. Истинное творчество не способно жить в прокрустовом ложе схем и планов. Оно подобно вольной птице… Не надо! Не бей меня! Я же не виноват, что я такой… я так привык… у меня не получается по-другому, ибо моя жизнь – это сцена, а сцена – жизнь!
Я даже застонал от досады и, массируя грудь, пошел по комнате. Может, огреть его по голове табуретом, чтобы он вспомнил? Не похоже, что притворяется. Да и какой ему смысл притворятся? В его интересах найти преступника как можно скорее.
– Ну-ка, – сказал я, садясь поближе к артисту. – Давай входи в свой экстаз! Сосредоточься, соберись, поймай за хвост Мельпомену и – понеслось: тайны дедуктивного мышления, современный Эркюль Пуаро раскрывает секреты…
– Точно! – взмахнул длинным указательным пальцем артист. – Я говорил о тайнах дедуктивного мышления.
– И какими же тайнами ты ошеломил достопочтенную публику?
– Я говорил о том величайшем божьем даре, о той искре, которая зажгла в уме моего героя Кирилла Вацуры удивительные способности просчитывать ходы и распутывать сложнейшие комбинации злодеев! – взволнованно говорил артист, глядя сквозь меня. Вдохновение наполняло его, словно дирижабль гелием, и он поднялся с кресла. – Я говорил о вечной борьбе добра и зла, об этих двух взаимоисключающих стихиях, которые с допотопных времен определяют нравственные качества человека…
Он начал ходить по комнате, взмахивать руками; периодически останавливаясь, принимал задумчивую позу, склонял голову то в одну, то в другую сторону; то вдруг хватался за грудь, распрямлял плечи и устремлял взгляд в потолок, а потом резко, будто под рубашкой у него взрывался пиропатрон, выбрасывал руки вверх:
– …о-о-о, люди! Сосуды с мертвящим коктейлем! Как только ваши души выносят эту нескончаемую битву антагонизмов, которые сидят в вас? Как вас не разрывает от противоречий? Но смерть – разве она приносит облегчение? Разве на небесах ваши души не разрывают тьма и свет, как разрывают дефицитный товар две жадные женщины?
Я терпеливо слушал его минут пятнадцать. Когда артист выдержал классическую паузу Станиславского, я встал и похлопал его по спине, как сделал бы, если бы он подавился.
– Ты говорил со сцены то же самое? Слово в слово?
– Что ты! – снисходительно усмехнулся артист, мучительно трудно выходя из роли. – Разве я посмел бы чирикать попугаем, выдавая один и тот же текст? Только импровизация дает мне ощущение полной творческой свободы, бесконечного полета фантазии. Только импровизация наполняет жизнью все те образы, которые рождает мой скромный талант, вызывает к жизни те незримые флюиды…
– Все! Достаточно! – оборвал я его. – Не то сейчас от твоих флюидов мне дурно станет. Ты пойми, что стреляли в тебя…
– В тебя, – корректно поправил артист.
– Нет, в тебя! В тот раз стреляли в тебя! И потому, что говорил нечто непозволительное, нечто такое, что говорить было нельзя, чью-то тайну, табу, секрет! И только этой своей импровизацией ты накликал на себя беду!
Он задумался, и мне показалось, что я впервые за время нашего общения увидел его настоящее лицо, а не маску актера.
– Представь себе, – произнес он, обескураженный моим признанием, – что я не выдавал никаких секретов и тайн. И по той простой причине, что не знал их, не знаю и знать не желаю.
Я готов был согласиться с этим, и все же инцидент был! Был! Убийца автоматной очередью намеревался заткнуть Алексею рот.
– Покопайся в памяти, – настаивал я. – Дыма без огня не бывает.
– Может, все-таки причина не во мне, а в тебе? – осторожно предположил артист.
– Нет!! – крикнул я и хлопнул ладонью по столу с резной столешницей. – До меня убийца уже тысячу раз добрался бы! Делать ему больше нечего, как убивать меня прилюдно, на сцене! Я ни от кого не прячусь! Реклама моего агентства есть во всех приморских газетах! Мой домашний адрес знает любая собака! Если бы причина была в моей профессиональной деятельности, то я бы уже давно был на том свете! Но все началось с твоего выступления!
– Это утверждение все же вызывает у меня некоторые сомнения…
– Давай без сомнений! – нервничая, сказал я. – Поверь мне, я перерыл все свое прошлое. Я перебрал все свои давние и недавние поступки. Я не нашел ничего…
– Так ведь и я не нахожу в себе ничего!! – воскликнул артист и перекрестился. – Обыкновенное шоу! Даже без сатиры, без пародий на политиков и бизнесменов! Одни общие слова! Никаких жареных фактов, никакого компромата! Я вообще ничего не понимаю в криминальном сыске, у меня даже нет ни одного знакомого милиционера или уголовника!
– Черт! – сквозь зубы выругался я, уставившись в маленькое окошко, обрамленное ажурными наличниками. – Я столько тебя искал! Я надеялся, что узнаю, за что в тебя стреляли…
– В нас стреляли.
Я повернулся к артисту. Он почуял неладное, сел в кресло и сжался, как пружина, готовясь снова терпеть побои.
– Увы, ты прав, – признался я. – В нас стреляли.
Я в очередной раз сыграл в "наперстки", и снова вытянул пустышку. Я пошел к выходу, понятия не имея, что мне теперь делать. Артист поторопился за мной, чтобы сразу же запереть двери.
– Будь добр, – заискивающе произнес он, – выходи из калитки быстро, чтобы не привлечь к себе внимания… И не держи на меня зла. Оно сжигает душу, вытравливает из нее творческий потенциал, а на месте выжженной пустыни не вырастит ничего… Ты сам можешь убедиться, что я сказал тебе только правду.
Я круто обернулся.
– Как? Как я могу убедиться?
Похоже, артист пожалел о своих последних словах. Он заметно стушевался.
– Ты думаешь, что поймал меня за язык, – пробормотал он. – Но, в самом деле, есть теоретическая возможность проверить, насколько я был чист перед тобой, насколько открыта и светла моя душа…
– Как?! – рявкнул я.
– Мои выступления кое-кто из зрителей снимал на видеокамеру.
Я застонал, а потом горько засмеялся.
– Тебе известны их фамилии и домашние адреса?
– Нет, но при желании, особенно когда дело касается моей чести…
– Что ж, я даю тебе шанс постоять за свою честь, – перебил его я.
– Ты думаешь, что испугал меня? – гордо заявил артист. – Ладно. Я найду эти видеозаписи. Чего бы мне это ни стоило. Я докажу тебе, что ни словом, ни жестом не опорочил твою фамилию. Я сделаю это ради девственной чистоты и безусловной свободы моего творчества, я высвобожу флюиды вдохновения из рабских уз недоверия и злопыхательства!
– Золотые слова, – сказал я, пожимая артисту руку. – Записывай мой телефон!
Нет, не стоило тешить себя иллюзиями! Не сможет артист найти видеозаписи своих выступлений. Где те люди, которые снимали концерт? Разбежались по своим пансионатам и домам отдыха, разъехались по своим городам. Конечно, один вариант есть, но для полного идиота: дать объявление в газете, что, мол, требуется видеозапись выступления Кирилла Вацуры в «Балаклаве», вознаграждение гарантируется. Почему для полного идиота? Потому что курортники редко когда читают местные газеты, это раз. А во-вторых, это объявление сразу раскроет и выдаст меня убийце, снова сделает меня объектом для прицельной стрельбы. Разве не насторожится убийца, когда узнает, что некто проявляет странный интерес к заурядному выступлению малоизвестного актера?
Нет шансов. Нет.
Опустошенный, обессилевший, я брел по раскаленному, как сковородка, пустырю, спотыкаясь о затвердевшие кочки. Дошел до узкой лесополосы, прозрачной и пожухлой от жары, сел в жиденькую тень на краю пересохшего арыка и впал в ступор. Я помнил, как старые и больные люди рассказывали мне об одиночестве. Я помнил их слова о том, что все кругом чужие, и никому они не нужны, и чувствуют себя невидимыми, бесплотными, как воздух… Наверное, я впервые понял весь глубинный смысл этих слов и ощутил себя одиноким… Я взялся за колючий, сухой, как пустынный песок, ствол акации и зажмурил глаза. Где я? Что со мной? Почему в одночасье рухнула моя некогда размеренная, наполненная смыслом жизнь? Почему я остался без Ирины? Без работы? Без дома? Мне не с кем разделить свою печаль. Я не знаю, что мне делать. Я зашел в тупик…
Я притянул к себе рюкзак, вялым движением открыл его и вытряхнул из него все, что было. Фляга гулко стукнулась о землю. Я свинтил пробку и сделал глоток. Теплое, почти горячее, отвратительное пойло я проглотил с трудом. Потом взвесил на ладони похудевшую пачку денег. Вынул из чехла и засунул обратно туристский топорик. Поменял аккумулятор в мобильном телефоне… Вот, собственно, и все мое добро. Те немногие вещи, которыми я еще пока распоряжаюсь… От скуки я порылся в накладных карманах рюкзака. Там не было ничего, кроме горсти семечек и помятого пропуска на пляж дома отдыха "Изумруд". Я развернул его, и под сердцем сразу мучительно заныло… Эти пропуска Макс сделал нам с Ириной в один день. Мы принесли ему фотографии, он откатал на принтере бланки, вклеил снимки и поставил у директора печати. Мы выбрали с Ириной самый труднодоступный пляж, вход на которой охраняли злые и неподкупные церберы. Хотели спрятаться от знакомых, отдохнуть от суеты… Ничего у нас не получилось. Все полетело в тартары…
Я смотрел на свою фотографию почти с ненавистью, и мне хотелось крикнуть этой самодовольной улыбающейся физиономии: "Очнись, тряхни головой и прекрати ухмыляться, как полудурок! Ирине угрожает смертельная опасность!" Мой взгляд бежал по строчкам: "Пропуск на пляж дома отдыха "Изумруд". Отдыхающий(ая) – Вацура Кирилл Андреевич…" Ниже – разрешенное время посещения, печать директора, а в самом низу, мелким шрифтом, правила поведения на пляже… Нет, нет! Здесь все нормально, и не из-за этих строк у меня вдруг перехватило дыхание. А вот что притянуло мой взгляд – правое поле пропуска с серой полосой. Полоса неровная, рваная, а посредине страницы она перетекает в пятно, напоминающее голову лошади. Что это? Что это значит?
Я невольно вскочил на ноги, будто от этого я стал бы видеть очертания пятна лучше. Никаких сомнений! Это та же "лошадиная голова", какую я видел на анонимках с угрозой! Тот же дефект того же картриджа! Я вытер со лба пот и оглянулся по сторонам, словно хотел найти человека, который бы подтвердил, что у меня нет галлюцинаций. Как это понимать? Этот пропуск и обе анонимки, которые я видел, отпечатаны на принтере в кабинете Макса? Уму не постижимо!
Я перевернул пропуск, потом посмотрел через него на солнце, потом в сердцах шлепнул по нему ладонью. Это не криминальное расследование! Это черт знает что такое! Выходит, что анонимки отпечатал никто иной, как Макс? Отпечатал на собственном принтере? Первый экземпляр, наверное, не удачный, скомкал и выкинул в мусорную корзину, где я его и нашел. А второй сунул Юрке Кондрашову в почтовый ящик.
От вывода, который логически вытекал из этих мыслей, мне стало не по себе. Не может быть! Не хочу в это верить! Но факты упрямо талдычат о своем. Да, да, как же я раньше не догадался! Макс скомкал и выкинул анонимку в мусор, как ненужную бумажку. Но разве с анонимкой, в которой содержится угроза, нормальный человек так поступит? Конечно же, нет! Он будет ее беречь для прокуратуры как главный вещдок! А Макс скомкал и выкинул – машинально, как мы естественно поступаем, когда что-либо распечатываем, и у нас не сразу получается. Второй экземпляр получился лучше, и Макс повез его в Севастополь. Вот почему его не было на работе, вот почему волновалась жена.
Потом Макс сунул записку с угрозой в почтовый ящик Юрки Кондрашова, но этого ему показалось мало, и помощник по культуре решился… Господи! Но почему эта страшная догадка пришла ко мне так поздно?
Я закинул вещи обратно в рюкзак, нацепил лямки и быстро пошел к шоссе. Новые выводы, еще более ужасающие, паровозиком цепляясь друг за друга, но я тормозил эту непроизвольную работу мысли, эту упрямую и взбалмошную парочку – индукцию и дедукцию, словно мчался с горы на тройке лихих лошадей и что было сил тянул на себя поводья. Сначала я должен убедиться, что в гибели Юрки виновен Макс… А все остальное – потом. Нельзя спешить, нельзя пороть горячку, иначе я наломаю много дров, и прольется много кровушки.
На попутке я доехал до Херсонеса, купил билет на посещение историко-археологического комплекса, пересек парк и руины древнего города и вышел на берег. Среди разломов яично-желтого ракушечника и бесформенных глыб загорали люди, в прибое резвились дети. Я искупался, несколько раз глубоко нырнул, рассматривая дно, потом вышел из воды, подхватил рюкзак и одежду и направился по береговой полосе в сторону мыса. Скоро я увидел указатель с надписью "Дайвинг. Подводное погружение с аквалангом", а рядом с ним – выгоревший на солнце, полощущийся на ветру тент, похожий на парус. В его тени умирали от скуки и вялого бизнеса трое юношей, худых и черных от загара. Увидев меня, они, словно потревоженные кобры, вскинули головы и уставились на меня, кто с неудовольствием, кто с надеждой.
– Подводное плавание! Руины Атлантиды! Незабываемые впечатления! – дурным голосом выдал рекламный блок один из парней.
Другой вскочил на ноги и, как его учил хозяин аквалангов, вымученно улыбнулся.
– Добрый день! Желаете поплавать? Вам повезло, сегодня необыкновенно прозрачная водичка!
Насчет прозрачной водички он откровенно лгал, потому как свежий морской бриз поднял волну, а та, в свою очередь – ил и песок. Я понял, что сейчас все мысли парней работают в узкой области коммерции, и бесполезно было задавать им вопросы на отвлеченные темы. Мне пришлось облачиться в гидрокостюм, который оказался мне неимоверно мал, и вместе с юным инструктором плавать среди поросших водорослями валунов. Пяти минут мне вполне хватило, чтобы составить полное впечатление о руинах Атлантиды. Мы вышли на берег, сели на камни.
– Вчера вы работали? – спросил я, стаскивая с ноги ласту.
– Работали, – кивнул парень. – Мы здесь практически каждый день.
Я снял вторую ласту, вылил из нее воду, подошел к своему рюкзаку и достал фотографию Макса.
– Этот парень акваланг у вас брал?
Инструктор взял фото мокрыми пальцами, долго его рассматривал, затем покосился на меня.
– А вы что, из милиции?
– Нет, с чего ты взял?
– Да вчера тут один мужчина утонул. Спасатели у нас акваланги брали, чтобы тело вытащить. Потом все зеваки к нам прилипли, чтобы мы подробности рассказали. А мы сами ничего толком не знаем… Нет, этого я не помню, – добавил он, возвращая снимок.
Мне показалось, что он прячет глаза и пытается поскорее закончить неприятный для него разговор об утопленнике.
– Ты хорошо посмотри, – настаивал я.
– Да я хорошо посмотрел! Не было такого.
– Может, твои коллеги его вспомнят?
– Вряд ли. Ну, если хотите, то спросите.
"Коллеги" посмотрели на фото, переглянулись и вяло пожали плечами.
– Вроде, такой к нам не подходил…
Я не мог понять, лгут они или же, в самом деле, видят Макса первый раз в жизни. Но какой резон им лгать? Беспокоятся за репутацию своего предприятия и не хотят, чтобы по пляжу разнесся слух, что-де аквалангами пользовался убийца?
Так я ничего и не выяснил.
Я в задумчивости брел по каменистой тропе мимо храма, до слез вглядываясь в золотой крест на его колоссальном византийском куполе и, не заметив, задел плечом милиционера.
– Молодой человек! – немедленно остановил меня блюститель порядка и небрежно козырнул. – Документы, пожалуйста.
Я полез в карман за паспортом. Группа иностранцев, воркуя на своем языке, остановилась напротив главного входа в храм и дружно достала фотоаппараты. Гидесса, дабы усилить впечатление от храма, принялась размахивать руками, обрисовывая в воздухе его купол, воссевший на крестообразную основу с могучими белыми стенами… Паспорт не хотел вылезать из тесного кармана, я с трудом тянул его за уголок вверх. Милиционер ждал спокойно, но расставил ноги пошире, да поправил болтающуюся на ремне радиостанцию. Обыкновенный постовой? Но чем я привлек его внимание? Рюкзачок за плечами, мокрые волосы да диковатые глаза делали меня похожим на стандартного туриста.
Я протянул милиционеру паспорт. Тот раскрыл его на первой странице, подозрительно долго читал мою фамилию и снял рацию с пояса.
– "Третий", это "седьмой", Херсонес. Здесь рядом со мной Вацура Кирилл Андреевич, – сказал он в сеточку микрофона.
Радиостанция затрещала и зашипела в ответ. Милиционер отступил от меня на шаг, сложил паспорт и поднес его к своему нагрудному карману… И я вдруг увидел себя его глазами: небритый, бесцельно слоняющийся по музею человек, нарушивший подписку о невыезде, друг убитой Ирины Гончаровой, товарищ утонувшего Юрки Кондрашова, малоизвестный актер, на выступлении которого кто-то стрелял по сцене…
– Гражданин… – произнес милиционер, но больше ничего не успел сказать. Я вырвал паспорт из его руки, столкнул милиционера с дорожки и со всех ног кинулся в сторону выхода. Туристы, увидевшие меня, вместо того, чтобы замереть на месте, зачем-то колыхнулись в мою сторону. Я не успел свернуть, и со всей дури налетел на маленького узкоглазого путешественника, обвешанного цифровой аппаратурой, как верблюд баулами. Турист, сверкая оптикой, полетел на землю и поднял облако пыли. Женщины заверещали. Мамаши обхватили детей руками и, словно крупнокалиберные гаубицы, нацелили на меня свои бюсты.
– Стоять!! – закричал за моей спиной милиционер.
Разрывая собой горячий воздух, я бежал по античной тропе за поездом, имя которому была свобода. Несколько бордюрных кустов самшита я перепрыгнул, как скаковая лошадь. Выбежал из музея, обратив на себя внимание кассира и контролера, сделал несколько замысловатых петель между туристскими автобусами, и через заросли устремился к городу. Через несколько минут я свернул в первый попавшийся двор, забежал в темный прохладный подъезд, и там сел на ступеньку, тяжело дыша и стряхивая с носа капельки горячего пота.
– Жарко? – участливо спросила старушка в белом платочке и с продуктовым пакетом в руке. – Сходил бы на море искупаться!
Я пересел на край, чтобы старушка смогла пройти. Жарко! Не то слово. Земля горит и плавится под моими ногами. Потому что некоторые понятия вывернулись наизнанку, и стали означать прямо противоположные явления. Мой давний приятель Максим Сарбай, блюститель культуры, человек, призванный озарять сердца людей флюидами духовности… Ох, дались же мне эти флюиды! Прицепится слово-паразит, и уже никак от него не избавишься. Так что я там хотел мысленно сказать старушке про Максима Сарбая? Ничего хорошего я не хотел сказать. Увы, ничего хорошего… Ошибиться бы! Горько-горько ошибиться. Не было бы ничего слаще на свете, чем осознать свою ошибку.
Я достал телефон, вяло нажал на кнопки, набирая домашний номер Макса. Ответила жена. Последний раз я разговаривал с ней из кабинета Макса. Тогда она плакала в трубку и очень переживала, что Максим пропал. Сейчас ее голос был приглушенный, тихий, но совершенно спокойный.
– Это Кирилл, – представился я. – Макс объявился?
– Макс? – зачем-то переспросила женщина и неестественно покашляла. – Нет… А что вы хотели?
– Поговорить с ним.
– Нет, его еще нет.
– Значит, с того момента, как мы с вами разговаривали, он не приходил домой?
– Нет.
– И не звонил?
– Нет.
– И вы до сих пор не знаете, где он?
– Нет.
Короткие и односложные ответы. Я ей не верил. Тогда, когда я звонил из кабинета Макса, у меня сжималось сердце от жалости к ней. Сейчас же я чувствовал, что женщина говорит вовсе не то, что чувствует и знает… Сговорились! Она его прячет. Она в курсе всех его мерзких дел.
Мне не удалось разубедить себя, развалить монолитную версию, свежую, еще сырую, но уже крепкую, как египетские пирамиды. Приходилось свыкаться с ужасной истиной. С ужасной! С отвратительной, как комодские вараны, как гиены, нажравшиеся падали, как трупные черви!
Я скривился, как от боли, зажмурил глаза, стиснул кулаки и не сразу заметил, как яркий дневной свет в дверном проеме заслонила чья-то тень.
– Прохлаждаешься?
Часто и тяжело дыша, вытирая ладонью пот со лба, передо мной стоял милиционер, от которого я благополучно сбежал. Я хотел встать на ноги, но он рявкнул:
– Сидеть!
Я подчинился. Милиционер был зол не меньше меня, но в его глазах, вдобавок, полыхала жажда мести.
– Сбежать вздумал, сука! – крикнул он и ткнул мне в губы резиновой дубинкой. – Ты у меня за этот побег всю ночь будешь на карачках вокруг параши бегать… Я тебе устрою марафон! Я тебя, ублюдок, научу власть уважать. Я тебе, гадина, покажу…
Он заводился. Дыхание его было отрывистым, лицо красным и мокрым от пота. Взмахнув дубинкой, он со всей силы врезал мне по плечу. Я хотел вскочить на ноги, но он тотчас ударил по голове, и еще раз, наотмашь, по лицу. Кровь веером брызнула на стены. У меня все помутнело перед глазами. Острая боль вынудила закрыть лицо руками и опустить голову. Милиционер будто этого только и дожидался. Обезумев от злости и вида моей крови, он принялся неистово полосовать меня дубинкой по спине. Кипящая лава влилась в бушующее море. Все черные эмоции, что скопились в моей душе, вырвались наружу. Я вскочил на ноги, развернул грудь и сильным ударом кулака откинул милиционера к стене. Он тоже озверел и стал молотить палкой вдвое быстрее. Я кое-как прикрывал лицо, наступая на него, а потом начал бить обеими руками – слева и справа, по ушам, по щекам, в голову. Милиционер закричал, выронил палку, согнулся. Я врезал ему апперкотом, потом прямым по носу, и еще, и еще раз. Теперь стены орошались его кровью.
– Ты не жилец! Ты не жилец… – заходился в ненависти милиционер, плюясь во все стороны кровавой слюной.
Пинком ноги я повалил его на ступеньки и вышел из подъезда, прикрывая ладонью разбитый нос. Обогнул дом и тотчас поймал такси. С души немного отлегло. Плохо только, что из носа на футболку ручьем текла кровь.
– В центр! – сказал я таксисту.
Он смотрел на меня с сочувствием, и все же больше беспокоился за чистоту салона и сидений.
– Подрался? – спросил он. – Крови-то сколько!
– На футбольных фанатов нарвался, – сказал я.
– Да, эти могут… Возьми на задней полке аптечку и заткни ноздри ватой. Так быстрей пройдет.
Некстати зазвонил мой телефон. Одной рукой я прилаживал к носу тампон с перекисью, а другой вытаскивал трубку из кармана.
– Кирилл, это Татьяна Кондрашова! – услышал я голос вдовы. – Ты меня предупреждал об опасности. Может, тебе это будет интересно…
– Да! Да! Что случилось?! – крикнул я.
– У мамы в квартире были воры. Мы только что вернулись из ритуального бюро, и увидели, что окно нараспашку, а на подоконнике следы…
– Сейчас я приеду! – ответил я и скорректировал адрес водителю: – Улица Ленина, дом девять. Побыстрее, пожалуйста!
Татьяна встретила меня с тем же выражением беспредельной тоски и безразличия ко всему. На фоне гибели мужа все иное казалось ей чем-то мелким и недостойным внимания, как жалкое чириканье воробья на фоне грохота танкового батальона. Должно быть, она считала, что факт квартирного взлома интересен и нужен только мне, причем для каких-то личных меркантильных пристрастий, потому сделала одолжение и по старой дружбе позвонила мне.
Она увидела мой раскровавленный нос, но не придала ему никакого значения. Ее мысли были под завязку заполнены тягостными заботами о предстоящих похоронах.
– Что украли? – с порога спросил я.
Татьяна глубоко затянулась сигаретой и с безразличием пожала плечами.
– Не знаю.
Я вошел в комнату. Мать Татьяны стояла на коленях перед сервантом и выгребала из нижнего отделения сложенное конвертом постельное белье.
– Деньги на месте, – сказал она.
Я подошел к окну, посмотрел на подоконник со смазанными отпечатками обуви.
– Форточку закрывали, когда уходили?
– Нет. Когда жарко, мы ее оставляем открытой.
Я присел под окном, провел ладонью по потертому паркету. Мелкие частицы земли были и здесь. По-видимому, воришка через форточку открыл оконные запоры, затем наступил на подоконник и спрыгнул на пол.
– Золото, украшения на месте?
– Да какое там золото! – махнула рукой мать. – У меня одно тоненькое колечко, да у Тани колечко, и еще пара сережек. Все это по-прежнему лежит в шкатулке.
– Может, что-нибудь из одежды пропало?
– Нет, ничего не пропало…
В разговоре участвовала только мать. Татьяна сидела на диване молча с отрешенным видом и стряхивала пепел на пол.
Я прошелся по комнате, заглянул в спальню. Сюда, похоже, воришка вообще не заходил – двуспальная кровать накрыта розовым покрывалом. Идеальная, прямо-таки армейская заправка, ни складочки, ни морщинки. Цветы на подоконнике благоухают, тюль на окне разровнена, двери шкафа закрыты, на ключах висюльки с бахромой не шелохнутся.
Я вернулся в комнату. Телевизор на месте. Под ним – дешевый видеоплеер. Пару десятков кассет с фильмами.
– Все на месте, – бормотала мать, проверив секретер.
– И документы тоже?
– Ну да. И документы. Дипломы, сберкнижка, удостоверение ветерана, свидетельство о рождении Танечки…
– Проводи меня на кухню, – попросил я Татьяну.
Она кивнула, решив, что я хочу кофе, пошла за мной, увлекая за собой рваный шлейф дыма. Наверное, теперь траур в доме всегда будет ассоциироваться у меня с табачным дымом. Встала у плиты, наполнила турку водой. Я остановил ее, тронув за локоть.
– Покажи мне еще разочек ту бумажку, – попросил я.
– Какую бумажку?
– Анонимку с угрозой.
Татьяна кивнула, открыла створку буфета, провела ладонью по полке. Потом растерянно посмотрела вокруг, открыла шкафчик, где хранилась крупа. Заглянула в ящик с кастрюлями. Откинула полог занавески, посмотрела на подоконник.
– Странно, – произнесла она.
– Что странно? – спросил я, уже догадавшись о том, кто этот воришка и что он украл.
– Нет этой анонимки. Я клала ее в буфет.
– Точно помнишь?
– Точно. Эта анонимка тебе очень нужна?
Я промолчал. Макс выкрал и уничтожил очень важную улику. Снимаю перед ним шляпу – он действует спокойно, продуманно, не допуская никаких серьезных ошибок. Я чувствовал, что он все время где-то рядом. Возможно, он контролирует мои передвижения, просчитывает мои шаги.
Мы вернулись в комнату. Мать закрыла дверки шкафа.
– Когда же это все кончится? – простонала она. Лицо ее было бледным, на верхней губе проступили капельки пота. – Страшно жить стало. А что с нами будет завтра? А как теперь выходить из дома?
– Страшнее того, что было, уже не будет, – угрюмо заметила Татьяна.
За окнами стемнело. Мне здесь больше нечего было делать. Татьяна вынула кубик льда из морозильной камеры, и я приложил его к распухшей переносице.
– А вы уже уходите? – заволновалась мать. – Может быть, попьете чайку? Таня, угости гостя чем-нибудь.
– Ничего не надо, – сказал я.
Я смотрел на этих двух несчастных женщин, у одной из которых горе выхолостило душу, а вторая тряслась за свою жизнь, и сердце мое наполнялось тягучей жалостью к ним. С Татьяной я был едва знаком, а с ее матерью встретился впервые, но они вдруг стали мне… нет, не родными, но я почувствовал, что никто на всей земле не сможет защитить их и успокоить, и отныне я обязан беречь их, как слабых, зависящих от меня людей… Я подумал, что должен найти какие-то слова, чтобы поддержать их, но у меня самого ком стоял в горле.
– Звоните, если что, – произнес я и поймал молящий взгляд матери.
Она уговорила меня остаться на ночлег в опустевшей квартире Юрки Кондрашова, окна которой легко было увидеть отсюда.
– Вы уж, пожалуйста, поглядывайте в нашу сторону, – попросила мать, передавая мне ключи. – Мы не будем гасить свет в комнатах.
– Мама, он к нам в сторожа не нанимался, – проворчала Татьяна и объяснила, где мне найти свежее белье и полотенце.
Признаюсь, я бы с большим удовольствием переночевал в Детском парке на скамеечке, нежели в квартире, наполненной траурной тенью Юрки Кондрашова. Но несчастным женщинам недоставало защитника, и Танька, хоть и не признавалась, тоже нуждалась в поддержке.
Я зашел в квартиру – очень тихо, чтобы не привлечь внимание соседки, распахнул шторы, постоял у раскрытого окна, глядя на пробивающийся сквозь деревья унылый свет. Потом походил по комнатам, глядя на предметы, которые говорили о Юрке многое. Сервант был заставлен запыленными статуэтками и фигурками. Тут была и сигарета, распятая на кресте, и отполированный сук можжевельника, напоминающий фаллос, и маленькая фаянсовая чашка, выполненная в форме унитаза, и эбонитовая фигурка крокодила, на хвосте которого было нацарапано: "Моя жена"… Орест Нечапайзацицько, Мартин Борман, Константин Батуркин и множество других масок, за которыми прятал лицо небедный, но вечно завидующий чужим коммерческим удачам "хомячок"…
Я лег на диван в большой комнате, не раздеваясь, а в качестве подушки использовал плюшевого гепарда. Спал я плохо. По сути, это вообще был не сон, так как я постоянно прислушивался к ночным звукам, которые проникали в комнату через раскрытое окно, часто вставал, смотрел на тоскливый огонек. Под утро я все же задремал на несколько минут, и мне приснилось, что дверь в квартиру медленно открывается, и через щель я вижу жуткий подвальный мрак; я налегаю всем телом на дверь, но тот, черный и невидимый, кто ломится в квартиру, сильнее меня, и я теряю силы, и мои ноги скользят по полу, и я начинаю кричать…
Собственный крик и разбудил меня. Я вскочил с дивана, вышел в прихожую, подергал дверь за ручку, потом высунулся в окно. Уже занимался рассвет, и пронзительно чирикали воробьи. Я зевнул и вернулся на диван. Последующие пару часов я проспал крепко и без сновидений.
Если я благополучно выпутаюсь из этой гнусной истории, то первым делом поеду в санаторий для нервнобольных. Нельзя же так колбасить мои нервы! Разбудило меня пронзительное пиликанье мобильного телефона. Первой моей мыслью было, что звонит Татьяна, ибо снова случилось что-то ужасное. Чувствуя, как в груди неистово колошматится сердце, я схватил телефон.
– Алло! Слушаю!! Алло!!
Мне не сразу ответили, я и подумал, что в комнате слишком слабый сигнал, и кинулся к окну.
– Алло!! Татьяна?!
– А Петросян вас устроит? – наконец, ответил какой-то неприятный голос – хоть и мужской, но по-женски высокий и тягучий.
– Что??
– Петросян, говорю, устроит?
– Какой еще Петросян? Вы куда звоните?
– Как куда? По объявлению.
– Ничего не понимаю! По какому еще объявлению?
– По объявлению в газете "Приморский бульвар". Вот, цитирую: "Куплю за большие деньги видеозапись выступления Кирилла Вацуры в летнем театре "Балаклава" восемнадцатого июля". И ваш номер телефона.
Я поперхнулся, не зная, что ответить.
– Ну, так как? – напомнил о себе бабий голос. – Петросян сойдет? Качество записи отличное! Продолжительность – один час двадцать минут. Обхохочетесь!
– Вы же сами прочитали текст объявления: концерт Кирилла Вацуры! – мрачным голосом произнес я. – Зачем предлагаете Петросяна?
– Как хотите! Если надумаете – звоните, ваш определитель должен был засечь мой номер.
Я отключил трубку, сел на диван, яростно массируя пальцами голову. Случилось самое скверное, чего я больше всего опасался: в газете вышло объявление, что я интересуюсь записью выступления "Кирилла Вацуры". Разумеется, это начудил Алексей. Идиот! Кто его просил давать такое объявление? Кто ему разрешил проявить тупую инициативу?!
Я пошел в душ, пустил холодную воду тугой струей и встал под нее. Нащупал пузырек с шампунем, плеснул себе на голову. Но раздражение не ушло вместе с пеной. Во мне по-прежнему все клокотало. Хоть бы этот флюидный лицедей посоветовался со мной, прежде чем идти на такой шаг! А откуда мне знать, что он еще задумал, дабы поддержать свою захиревшую честь? Его богатая фантазия может выкинуть совершенно бредовую идею.
На завтрак – кофе и два печенья, которые я нашел в кухонном шкафу. Причесываясь на ходу, вышел из квартиры. Подошел к дому напротив, кинул мелкий камешек в окно на первом этаже. Татьяна открыла форточку, сначала наружу выплыло облако дыма, потом – ее лицо, безжизненное, сине-белое.
– Все нормально? – спросил я.
– Можно сказать, что так, – ответила она.
– Форточки не забывайте закрывать. Я на связи!
По пути я купил в киоске свежий номер "Приморского бульвара", пробежал глазами по последней странице, где размещались частные объявления и реклама. Так и есть! "Куплю за большие деньги видеозапись выступления Кирилла Вацуры…" О, господи! Этот умник еще воткнул в конец объявления мое имя! Это не только приманка для киллера. Это такой магнитище, благодаря которому в ближайшее время на моем телефоне повиснет вся милиция и прокуратура Побережья! Лучше не отвечать незнакомым абонентам. Было бы разумно вообще отключить телефон, чтобы меня не смогли найти при помощи каких-нибудь хитрых технологий, но я пообещал Татьяне быть на связи.
Я торопился, чтобы Алексей не успел еще чего-либо отморозить. Я очень вразумительно попрошу его забыть мой телефон, а так же меня, мой визит к нему и наш разговор. Вычеркнуть меня из памяти. Нет меня и никогда не было! И ничего он мне не должен! Я высунул голову из окна такси, и горячий ветер быстро просушил волосы. Хорошо бы побриться, да сменить одежду. Хорошо бы покончить с этой жизнью, и начать другую, в которой никто не будет меня преследовать, никто не будет убивать моих знакомых, в которой нет глупых актеров и глупых поступков, нет злых и безжалостных милиционеров… В которой живая Ирина, и наша яхта, и шампанское, и всплеск волн, и скрип снастей…
Подняв облако пыли, такси остановилось у ворот дачного поселка. Я вышел из машины, на ходу скручивая газету в трубочку, как если бы собирался бить мух. Сделал я это машинально, и сам этого испугался: неужели я готов отхлестать артиста газетой по лицу? Кто знает, на что я способен в подобные моменты, когда ноги сами несут меня вперед, и кулаки невольно сжимаются, и зубы стиснуты, и язык как свинцовый от ругательств.
В кармане засвистел телефон. Я глянул на дисплей, где высветился незнакомый мне номер. Не буду отвечать. Наверняка, это звонят по объявлению. Нет меня. Я умер. А номер телефона, опубликованный в газете – досадное недоразумение.
Вот и знакомая калитка. Я открыл шпингалет, толкнул дверь ногой, позволив себе немного нахальства. Отмахиваясь от ветвей вишен и яблонь, заскочил на крыльцо. Тело пружинило, мышцы развеселились. Я сделал несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться и придержать вскипевшие эмоции, и уже хотел было постучаться, как увидел, что дверь приоткрыта. Может, приехала сестра Варвара? Не хотелось бы разговаривать при ней.
Я пару раз стукнул по двери кулаком и крикнул в проем:
– Алексей! Можно зайти?
Никто не ответил. Я спустился с крыльца и оглядел маленький сад, но и в тени ухоженных деревьев не было никого. Тогда я зашел на веранду, залитую золотом солнечных лучей.
– Есть кто дома?
Тишина. Я сдвинул штору и заглянул в комнату. Столик из полированной некрашеной сосны, продавленное кресло, в котором Алексей сидел во время нашей встречи, книжный шкаф с потускневшими, измочаленными корешками… Я вошел. Солнце заполняло теплом комнату, и здесь пахло так, как в жаркий полдень в сосновом лесу. Я подошел к столу, посмотрел на стакан в серебряном антикварном подстаканнике. Чая в нем было чуть меньше половины, под ним растеклась коричневая лужица.
Я обернулся и увидел лежащий на полу, у дивана, торшер… Нет, это случайность. Просто неосторожное движение… Затаив дыхание, я подошел к нему, под моей ногой хрустнуло стекло от разбившейся лампочки. И тут сердце мое словно ошпарили кипятком. Будто испытывая необъяснимое сопротивление воздуха, я не без усилий сделал еще один шаг и увидел скорчившегося между диваном и стеной артиста. Он лежал в такой позе, будто был мягкой тряпичной куклой, которую недобрый ребенок затолкал в узкий закуток. Льняные брючины задрались и оголили тонкие бледные лодыжки. Правая рука была заведена за спину, а левая, вымазанная в крови, упиралась в стену, как если бы артист изображал агонизирующего, но еще не сломленного Атланта.
Я сдавил его запястье, пытаясь нащупать пульс, но под тонкой холодной кожей не проявлялись даже слабые удары.
– Алексей! Алексей!
Я осторожно потряс его за плечо, чем невольно нарушил слабое равновесие и статичность позы. Колени артиста заскользили по паркетному полу, ноги стали разгибаться, фигура обмякла, и голова с гулким стуком ударилась о плинтус. Я отпрянул. На меня, сквозь кровавую маску, одним глазом смотрел мертвец. Лицо артиста было обезображено, ото лба до верхней губы протянулась глубокая рубленая рана.
Я попятился, давя осколки стекла, и тотчас услышал за спиной сдавленный крик. Обернулся, задыхаясь и сжимаясь, как пружина. В дверях, с перекошенным от ужаса лицом, стояла высокая нескладная женщина со спортивной сумкой на плече. Сестра Алексея! Туфли в пыли, лицо влажное, раскрасневшееся. Только что с автобуса. Я судорожно сглотнул, сделал нелепый жест, показывая на мертвеца.
– Это не я…
Неимоверных усилий стоили мне эти слова! Я произнес их и сразу же почувствовал, как неубедительно они звучат. Женщина покачала головой, выронила сумку на пол и попятилась.
– Не приближайтесь ко мне, иначе я буду кричать! – произнесла она.
Она не сводила с меня обезумевших глаз и шаг за шагом отступала к полочке с телефоном.
– Я только что зашел, – попытался объясниться я.
– Не шевелитесь! – проговорила она еще на более высокой ноте. – Только посмейте сделать шаг!
– Я товарищ Алексея! – клялся я. – Для меня самого это страшная неожиданность…
– Молчите!!
Продолжая смотреть на меня, женщина потянулась рукой к телефону, сняла трубку. Идиотка! Если бы я был убийцей, то после такого жеста у нее не осталось бы ни одного шанса уцелеть! Дрожащим пальцем она стала крутить диск, набирая номер милиции. Я кинулся на нее. Женщина завизжала, как резаная. Я схватил с полочки аппарат и швырнул его на пол. Мелодично звякнув, он рассыпался на мелкие кусочки. Женщина включила свою голосовую сирену на полную мощь. От такого сильного и жуткого крика мне стало дурно. Я обхватил орущее лицо ладонями и затряс:
– Я не убивал его!! Не убивал!!
Она уже ничего не соображала, бесполезно было убедить ее в чем-либо. Откинув ногой спортивную сумку, я пулей вылетел из веранды и ужаснулся тому, как хорошо был слышен вопль женщины в саду и даже у калитки. Я молил Бога, чтобы никто не увидел, как я выхожу из этой проклятой дачи, но, видимо, все беды земли притянулись сегодня ко мне. Едва закрыл за собой калитку, как увидел любопытную физиономию загорелого, как картофелина, старичка, который подглядывал за мной из-за туалета на соседнем участке. Я прошел несколько шагов на дороге, и тут же почувствовал на себе пронзительный взгляд полной женщины в спортивном трико, выглядывающей из-за кустов малины.
Мне хотелось и рычать, и плакать от досады. Правильно, привлекай к себе внимание, собирай свидетелей! Таиться уже не было смысла. Я засветился, как фотопленка, выдернутая из кассеты под лучами солнца. Плюнув на все, я побежал к лесополосе. Я ничего не должен был слышать, кроме свиста ветра, частых ударов сердца и шумного дыхания, но у меня в ушах по-прежнему стоял истошный вопль сестры убитого артиста. Но почему я сетую на случайность, на злой рок, а не виню себя? Ведь предполагал, что может приехать сестра. Не исключал, что мы с ней столкнемся на даче лоб в лоб… Да, это все верно. Но разве я мог предположить, что Алексея убьют? Мог?
Я забежал в заросли акации и, как подкошенный, упал на землю. Я лежал на горячей земле и хрипло дышал, как загнанная лошадь. Что случилось? Убийца обнаглел вконец и потерял рассудок от неуемной жажды крови? Или же это логическое и планомерное уничтожение всех тех, кто каким-либо краем, своей тенью, своим вздохом прикоснулся к его тайне? Мне известно, что убийца следил за квартирой Алексея, следил из того же оконного проема, на котором совсем недавно восседал и я. Ему, как и мне, не составило большого труда разыскать дачу, где прятался Алексей. И уж, конечно, ему не трудно было убить этого неповоротливого, длинного, как сухая жердь, недотепу, порхающего в своем фантасмагорическом, наполненном радужными флюидами, мире.
Я думал о том кровавом кошмаре, который совсем недавно случился в красивом домике, похожем на театральную декорацию для сказки. И был готов лупить себя кулаками по лицу, чтобы ни на мгновение не забывать о презумпции, но разве помогло бы это выскоблить из сознания образ Макса? Когда я представлял, как убийца врывается в дачный домик и проламывает несчастному артисту голову, мое воображение ставило на эту роль Макса. Но как можно было поверить в это! Разве способен рассудок осознать ту истину, что я ничего не понимаю в людях, что я безумно ошибался в них, ибо всякий из них – непредсказуемое, непрогнозируемое, ненадежное существо, способное на полный спектр человеческих пороков и грехов?
Опять напомнил о себе телефон, и опять на дисплее неизвестный номер. Но к черту мои опасения! Правильно сказала Татьяна: страшнее того, что уже есть, не будет. Игра приняла запредельные правила, и я вынужден их принять. Я должен раскрыться, обозначить себя, чтобы увидеть моих врагов в полный рост.
– Кирилл Вацура слушает, – представился я.
Вместо ответа – кашель, пауза недоумения. Затем – голос подростка, полный напускной небрежности и высокомерия.
– Я по объявлению… Не ошибся?
– Не ошибся.
– Ну что тут… Короче, есть запись, которая вам нужна. Штукарь баксов.
– Что?
– Тысяча баксов, говорю! – громче повторил подросток.
– А не продешевил?
В трубке раздался презрительный смешок.
– В газете сказано: куплю за большие деньги. Так что, это я не придумал. За базар отвечать надо. Большие, я так понимаю, это значит не маленькие… Ну так как, берем?
– А ты уверен, что это то самое выступление?
– Гарантирую! Я ж не обдолбанный какой, чтоб ради бабла головой рисковать. Короче, если надумаете, то я буду ждать вас через час на первой платформе вокзала. На мне красная майка и бежевые шорты. На плече татуировка в виде паучка…
Я отключил телефон. Кассета с записью выступления моего незадачливого двойника, который ушел из жизни так страшно. Она мне нужна? Если я уже априори знаю, что стрелял, топил, отравлял, проламывал голову Максим Сарбай, то для чего мне теперь кассета? Или же во мне еще теплится уголек надежды, что все эти жуткие безобразия творил некто другой, неизвестный мне человек, у которого выступление в летнем театре вызвало звериную боль и жажду мести?
Я подозревал Максима, но с какой неудержимой силой хотел убедиться в обратном! Из обличителя я превращался в его адвоката – безудержного фаната, работающего бесплатно, за голую идею… Через час, на первой платформе вокзала. Надо поторопиться. Шанс, что по записи мне удастся определить причину гнусного террора, был ничтожен, но его все же следовало использовать. Тысяча долларов – цена за такой ничтожный шанс была слишком велика, но мне ничего не оставалось, как согласиться.
Я шел по лесополосе, скрываясь за ветвями акаций до тех пор, пока крыши дачного поселка не исчезли из виду. Джинсовая куртка, пропотевшая на спине и под мышками, кое-как оберегала от колючих веток. Я часто останавливался, озирался. В темных силуэтах деревьев мне виделись человеческие фигуры. Я не имел права попасться в руки милиции. Любой ценой я должен был остаться на свободе и довести расследование до конца. От этого зависела вся моя дальнейшая жизнь.
Я вышел на автобусную остановку. Она была полна людей, все напряженно всматривались вдаль. Я встал в самой гуще, где меня трудно было бы увидеть издалека, и вскоре остановил такси.
– На железнодорожный вокзал!
Устроившись на заднем сиденье, я пересчитал всю свою наличность. Приобретение кассеты наносило сокрушающий удар по моему бюджету. Я не хотел думать о том, что буду делать, если просмотр записи ничего нового мне не откроет. Деньги, деньги, деньги и лишь отчасти кулаки да быстрые ноги были главным акселератором в каждом моем криминальном расследовании. Без денег я уподоблюсь провинциальному следователю из какого-то глубинного РОВД, по горло заваленного личными бытовыми неурядицами и "висяками".
Отсчитав тысячу долларов, я сунул их в карман, остальное, туго стянув резинкой, закинул в рюкзак, и вдруг поймал пристальный и не совсем здоровый взгляд водителя. Он смотрел на меня через зеркало заднего вида, и сразу же опустил глаза, как только мы встретились с ним взглядами. Этот необъяснимый интерес взволновал меня. Раньше я бы не обратил на него внимания.
У пересечения улиц Ватутина и Пархоменко водитель сбросил скорость и перестроился ближе к обочине. Мы встали в хвост автомобильной пробки.
– Что там? – спросил я, с тревогой поглядывая на часы. – Авария?
– ГАИ, – односложно ответил водитель.
Мы продвигались вперед с черепашьей скоростью. Я опустил стекло и высунулся из окна. Впереди мерцали проблесковые огни милицейских машин. Колонна автомобилей продвигалась между ними, милиционеры, помахивая полосатыми палками, словно тигры хвостами, внимательно рассматривали каждую машину и пассажиров.
– Надо развернуться, – сказал я, надеясь, что водитель не заметит волнения в моем голосе.
– Зачем? Тут не долго… – ответил водитель и, как мне показалось, сильнее сдавил рулевое колесо.
– Я опаздываю на поезд! – громче сказал я.
– На какой поезд? – пожал плечами водитель. – Нет сейчас никаких поездов!
– Останови машину! – крикнул я.
– Не имею права…
Я с короткого замаха ударил его кулаком в затылок. С водителя слетела мятая белая кепка. Он качнулся вперед, и если бы не ремень безопасности, то выбил бы головой ветровое стекло. Со страху или машинально, но он все же надавил на педаль тормоза, но слишком резко; сзади раздался глухой удар – желтая "Таврия", как любопытная собачонка, уткнулась нашему такси в задок; пронзительно завыл автомобильный гудок, кто-то выдал матерную тираду.
Я открыл дверь и выскочил из машины. Водитель "Таврии", похожий на молоденького узбечонка, решил, что я намереваюсь его побить, немедленно поднял боковое стекло и заблокировал дверь. Я перепрыгнул через горячий, как утюг, капот, выбежал на тротуар и сразу же нырнул в узкий и сырой проход между домами. По скользкой тропе, напоминающей русло помойного стока, спустился на заброшенные огороды и по кустам, мимо мусорных свалок, по незнакомым дворам – все дальше и дальше.
Не знаю, что это было – плановая ли проверка машин, въезжающих в город, или конкретный розыск конкретного человека, то есть меня. Но я не мог рисковать, и не управлял своим животным инстинктом самосохранения, который плевать хотел на трезвую рассудительность и неторопливость. Выпачкавшись по колени в песке, я выбежал к стадиону, обогнул его и на Бастионной снова поймал такси. До встречи с продавцом кассеты оставалось минут десять.
Нельзя было исключать, что я прямиком шел в умело расставленные милицией сети. Но чтобы убедиться в этом, надо было эти сети увидеть. За минуту до встречи я поднялся на вторую платформу, прошелся по ней, поглядывая на людей, слоняющихся по первой платформе. Парня в красной майке и бежевых шортах я увидел сразу. Он стоял напротив главного входа и крутил во все стороны головой. Я бы не сомневался в том, что это и есть продавец кассеты, если бы у него в руках что-то было. Но в одной руке парень держал сигарету, а вторая парилась в кармане. И ни сумки, ни рюкзака. Выходит, это сотрудник милиции? Но если это опер, как он мог проколоться на ерунде, забыть про муляж кассеты?
Я перешел на первую платформу, еще раз глянул на главный вход в здание вокзала и решил, что если оттуда выплывет рота милиционеров, то успею спрыгнуть на железнодорожные пути и убежать по ним со скоростью местной электрички.
– Ну что? Где товар? – спросил я, подойдя к парню.
Он вздрогнул от неожиданности, мельком оглядел меня и сбил спесь. Должно быть, он ожидал увидеть эдакого театрала, потомственного интеллигента, излагающего свои мысли исключительно высоким штилем. А покупателем кассеты оказался пропыленный детина приличного роста, с внушительным объемом грудной клетки, тяжелой небритой челюстью и злым блеском в глазах.
– А-а… – произнес он, на всякий случай отступая от меня на шаг. – А-а-а… это… А кассета в камере хранения.
– Что ж ты не прихватил ее с собой? – спросил я, кидая быстрый взгляд на дверь вокзала.
– А вы это… вы сначала дайте мне деньги, а потом я позвоню вам и скажу номер ячейки и код.
Молодец, парень. Такого обмануть тяжело. Все предусмотрел. Неплохо бы побеспокоиться о том, чтобы он не обманул меня. Обидно будет попасться на мякине. Моя работа приучила меня относиться к незнакомым людям с известной долей недоверия, но сейчас я понадеялся на интуицию и отдал деньги. Парень быстро пересчитал их, зажал в кулаке и сказал:
– Вы поймите меня правильно, я должен проверить их в обменном пункте… Подождите минут пять!
Он исчез. Я спустился к камерам хранения и на некоторое время застрял у автомата, продающего пепси-колу. Неторопливо искал подходящие купюры и монеты, считал их, перекладывал с ладони в ладонь, потом загонял в монетоприемник. Холодная, как полозья саней, бутылка газировки выкатилась одновременно с телефонным звонком.
– Ячейка номер пятнадцать, шифр "Дэ семь, тридцать девять"! – радостно сообщил мне парень и, не сдерживая ликования по поводу невероятно выгодной сделки, прокричал: – Чао, бамбино!
Он не обманул. Во всяком случае, он продал мне именно видеокассету, а не книгу или кирпич. Я сунул ценную добычу в рюкзак и вышел на привокзальную площадь. В Севастополе мне больше нечего было делать. Надо было затаиться в укромном месте и просмотреть кассету. Тягостное чувство, что за мной ведется слежка, не оставляло меня. Садиться в такси мне уже не хотелось. При виде человека в форме я немедленно переходил на другую сторону улицы. Я озирался по сторонам помимо своей воли, и от этого у меня вскоре невыносимо заболела шея. Я пешком дошел до Советской, затем свернул на Терещенко. Я нарочно выбирал маленькие улочки, изобилующие путаными двориками. На них я чувствовал себя так, как крыса в подвале. Сравнение гадкое, но точное. Любопытство терзало меня. Что записано на кассете? Пойму ли я, в какой момент легко подвешенный язык артиста стал его злейшим врагом и в итоге привел к смерти?
Я находился в пяти минутах ходьбы от дома Юрки Кондрашова. Там есть телевизор и видеомагнитофон. Прекрасные условия для работы… Я остановился в нерешительности. Татьяна не станет возражать. Ее мать тем более. Им спокойнее, если я буду рядом. Спокойнее, потому что они не знают, какой шлейф тянется за мной. Но я-то знаю. Я знаю, что к ним с равной долей вероятности может нагрянуть как милиция, так и убийца. Ни тот, ни другой вариант ничего хорошего не сулит. Увы, не имею я права подвергать женщин опасности.
Одинокий, измученный, голодный, я продолжал стоять в старом квартале, пропахшем вяленой рыбой и кошками, и не знал, куда мне теперь идти. Из города так просто не выйдешь, милиция наверняка проверяет все машины и рейсовые автобусы. В гостиницу нельзя. Знакомых здесь у меня больше не осталось… Надо идти дальше, куда-нибудь идти, ибо стоять на месте невыносимо.
Через час я спустился к короткому причалу, где покачивались на волне прогулочные катера, и уставшие за день экскурсоводы заманивали отдыхающих. Меня никто никуда заманивать не стал, на отдыхающего я совсем не был похож. Я сел на скамейку рядом с почерневшим от солнца и моря мотористом и снова пересчитал деньги, так как уже успел забыть, сколько их осталось.
– На экскурсию по бухте хватит, – усмехнулся моряк, искоса поглядывая на меня.
– А до Ялты? – спросил я.
Через десять минут мы отчалили, вышли из бухты в открытое море и поплыли мимо мыса Херсонес, где среди руин возвышался одинокий колокол, и его редкий, наполненный глубокой тоской звон разносился над морем. Я пристроился на мокром, обшитом ледерином сиденье под брезентовым навесом, положил под голову рюкзак и, убаюканный мерным рокотом мотора и легкой качкой, уснул.
Продрогший от сна и моря, я сошел на берег, когда уже было за полночь. Теплые кварталы города еще содрогались от музыки, еще метались в них разноцветные огни, и пестрой рекой двигались толпы отдыхающих. Я влился в нее, прошел несколько улиц и свернул в кафе. Официантка поставила посреди стола кувшинчик с чахлым цветком, затем – перечницу с солонкой и салфетки. Еще через минуту – тяжелую черную пепельницу. Спустя некоторое время положила передо мной меню. Она уделила моему столику уже столько много внимания, что я, по идее, должен быть сытым и пьяным. Но голод только усиливался. Официантка принесла тарелку и приборы, завернутые в салфетку. Но и это не помогло. Я терпеливо ждал, глядя на поток людей.
– Водку нести? – спросила официантка.
– А еда у вас бывает?
– Еда?
За соседним столиком уместилось никак не меньше десяти молодых людей. Разговаривали они тихо, совсем неслышно, сблизив головы к середине стола, как заговорщики. Но смеялись очень громко.
То ли сон на катере заморозил мои желания, эмоции и мысли. То ли я непроизвольно оттягивал тот момент, когда просмотрю купленную за тысячу долларов кассету. Не надо сейчас терзать себя тяжелыми мыслями и вопросами. Надо расслабиться. Полностью заполнить собой эти несколько минут, не загадывая, чем будут заполнены следующие.
Мне принесли отбивную на ребрах и мисочку салата. Это кафе открылось недавно, здесь мы с Ириной не были. А вот на набережной мы исходили все. Компания за соседним столиком еще раз взорвалась смехом и дружно поднялась. Загремели стулья. На опустевшем столе осталась стоять дюжина бокалов. Человек странно устроен. Для смеха и компаний душа должна быть соответствующим способом подготовлена. Я представил себя среди этих веселых молодых людей. Наверное, я не понял бы ни слова из того, что они говорили. Не понял бы их желаний, интересов и увлечений. Я чувствовал бы себя среди них, словно среди марсиан.
Я попросил принести мне коньяку и кофе. Сознание прояснялось. Возвращались силы, а с ними и желание работать дальше. Вгрызаться в базальтовую плиту, за которой была скрыта истина.
До верхней дачи я добирался пешком. Идти по ночному городу было легко и приятно. С гор стекала живительная прохлада. На черное небо взобралась луна, и под кипарисами легли длинные тени. Город был мне родным, знакомым до малейших деталей. Мне казалось, что я не был в нем очень долго, и за время моего отсутствия очень многое здесь изменилось. А главное – все вернулось на круги своя. Все плохое осталось на знойном пустыре, застроенном дачными домиками. А здесь царствует доброта, сонная лень, доброжелательность и веселье. Где-то недалеко, в зеленом квартале, мой дом отражает в темных окнах яркую луну. Где-то, увитый виноградником, словно наряженный в карнавальное платье, стоит дом Ирины, и моя подруга сейчас крепко спит, и каждый редкий прохожий хорошо знает и любит ее, наслышан о нашей многолетней дружбе и желает нам счастья и любви…
Как хорошо верить в это! Каким безумным обвалом счастья наполняется сердце, если всего на долю секунды забываешь о страшной правде и веришь, что все здесь, как прежде. Вот оно, счастье – осознавать, что все, как прежде. Почему же раньше, когда это "прежде" было настоящим, я не испытывал такого умопомрачительного блаженства?
Наконец, под торжественный стрекот цикад я добрался до верхней дачи. Я открыл ржавый замок, зашел во внутренний дворик с маленькой экзотической кухней, к которой, как лепестки цветка были пристроены фанерные комнатушки. Крыши здесь не было, ее заменял пластиковый навес, который протекал во время сильных ливней. Аскетическая запущенность царила здесь, но тут, как нигде, хотелось сесть в шезлонг, зажечь уютную настольную лампочку и читать исторические романы, что я частенько делал в прежней, счастливой жизни. На эти скромные апартаменты никогда не покушались воришки, и в одной из комнат уже несколько лет стояла старенькая видеодвойка с запыленной решеткой вентиляции, потускневшим экраном и вульгарно-резким звуком.
Я погладил кота Степана, который, приветствуя меня вздернутым кверху пушистым хвостом, невесть откуда вышел, отдал ему половинку отбивной на ребрышке, подготовил бумагу и карандаш, сел в кресло напротив экрана, отрегулировал звук и цветовую насыщенность. Я готовился к работе обстоятельно, как если бы передо мной сидел очень важный свидетель, который собирался многое рассказать мне.
Экран вспыхнул, замерцал, по нему побежали косые полосы, и вот появилось изображение: сцена под сферической аркой, затылки зрителей, неестественно-красные шторы по углам, похожие на кровавые водопады, и человек, стоящий посреди сцены. Камера дрожала в руке оператора, изображение смазывалось… Наезд. Сцена приблизилась, дрожащий человек увеличился в размерах, и я узнал в нем Алексея с накленными кручеными усами. Я сделал звук погромче. Шум, помехи, и сквозь них знакомый мне высокий голос:
– …что есть добро и зло? Вечное, неразрывное сплетение, вонзающееся подобно штопору в пространство человеческого бытия! Лаокоон, борющийся со змием! Спираль ДНК, в которой собрана вся история злых и добрых деяний человечества…
Я устроился в кресле удобнее. Алексей шпарил как по написанному. Язык у него был здорово подвешен. Зрители слушали его, затаив дыхание. Но вот где-то захныкал ребенок, минутой позже со своего места поднялся одутловатый мужчина, на лице которого была написана невыносимая тоска по пиву, прошел по ряду, раздавливая людям ноги, и через дверь вырвался на свободу.
– …какова цель криминального расследования? Вы думаете, чтобы изловить преступника и наказать его? Ах, если бы все было так просто! Поймать – наказать. Поймать – наказать… Увы, увы, увы! Наказание – не удовлетворение оскорбленного самолюбия. Не ответная реакция "око за око". Это единственный способ сохранения нашего бытия, гармонии и равновесия, той самой спирали ДНК, того самого Лаокоона. Оторви от него змия – и не станет Лаокоона. Вы думаете, мир, в котором царило бы только добро, возможен? Утопия! Бессмыслица! Такой мир перевернулся бы на бок, как неправильно загруженный корабль…
Весьма приличный концерт для тех, кто хочет после него заснуть быстро и крепко. Я остановил запись, сварил себе двойной кофе и вернулся в кресло. Алексей ходил по сцене, размахивал руками, изображал из себя Лаокоона, борющегося со змием. Я постукивал карандашом по чистому листу бумаги, на котором собирался записывать подозрительные фразы.
– …сколько мрачных, уголовных личностей прошло мимо меня! Но каждый из них – незаменимое звено единой цепи, сотовая ячейка единого улья, кубик в сложной пирамиде нравственной гармонии. Вынь его – и все сразу рухнет! Не будет зла – не будет и его оборотной стороны, то есть добра! Истинный криминальный сыск не способен существовать в прокрустовом ложе академических схем и методов. Он подобен вольной птице… Это высшая степень творчества, доступного лишь носителям величайшего божьего дара, той искры, которая зажигает удивительные способности просчитывать ходы и распутывать сложнейшие комбинации злодеев!
Кажется, я зря потратил тысячу долларов. Пусто. Не за что зацепиться. От этой вдохновенной речи разве что спать хочется или уйти из зала в пивной бар. Но убивать? За что? Разве есть в этой вертлявой комбинации слов какой-то угрожающий смысл? Я поднялся с кресла и принялся ходить по комнате.
– …кто мы, люди? Сосуды с адским коктейлем! Как только наши души выдерживают эту нескончаемую битву антагонизмов, которые сидят в нас? Как нас не разрывает от противоречий, сила которых подобна энергии ядерного реактора? Каждый – и преступник, и сыщик, и судья. И только этот динамический баланс делает нас людьми. Сегодня кто-то из нас темнее ночи, он обуреваем жаждой наживы, и его флюид разверзает над ним небо, и льется обжигающий золотой дождь. А завтра он – сыщик, он уже с другой стороны баррикады, и нисходит с него жесткая справедливость и рабская верность закону. И разве можем мы судить его за двуличие…
Опять про флюиды! Я посмотрел на старую репродукцию картины Айвазовского в дешевой рамке, пожелтевшую, выцветшую от времени. Снял ее, сдул пыль, посмотрел на оборотную сторону – нет ли там какой-нибудь другой картины, находящейся в противоречии с морским пейзажем Айвазовским? Увы, нет. На серой картонке только многочисленные автографы моих постояльцев. "Всем привет! Купайтесь, загорайте, радуйтесь жизни! Влад, Лиса и Женечка. 12.07.98 г." Подумать только – девяносто восьмой год! "Братва! Самый дешевый портвейн в ларьке на Красноармейской, у пруда. Рекомендуем! Зяблик и Вован". "Мы тут отдыхали! Полный отпад! Калмыков И. Н. и Сенька Башмак"…
Я вернулся к телевизору. Алексей, продолжая поносить словами, ходил взад-вперед по сцене и показывал, как в нем борются добро и зло, как они дерутся друг с другом, одерживают короткие победы и тотчас проигрывают.
– …смерть не приносит облегчения. Чистилище и Страшный Суд – не это ли техосмотр наших главных деталей, добра и зла? Страшна вовсе не смерть. Страшно насильственное разделение этих составных, когда наши души делят между собой тьма и свет, подобно тому, как в прежние времена женщины вырывали друг у друга дефицитный товар…
Зал зааплодировал. Сначала тихо, робко, затем все громче и откровенней, но вдруг резко оборвался. На экране замерцала белая "метель". Запись кончилась.
Некоторое время я пребывал в глубочайшем оцепенении. Подперев подбородок рукой, я застыл в кресле. Вот я и приплыл в никуда. Ничего нет на этой пленке. Ничего. Все было напрасно. Я ошибся. Я шел не тем путем.
Оцепенение сменилось чувством, близким к панике. Я вскочил с кресла, вышел во дворик. Ходил по растрескавшемуся бетонному полу, задевая табуретки и заламывая пальцы. Не может быть, чтобы там не было ничего, не может быть! Что мне остается, если я ошибся в главном? Отсутствие мотива? То есть, я имею дело с обыкновенным маньяком, психически больным человеком, в воспаленном мозгу которого вдруг вспыхнула ненависть ко мне и другим людям, оказавшимся рядом со мной. Неужели в этом и заключается та куцая и жалкая правда, которую я так упорно ищу?
Я пошарил в шкафах, тихо посмеиваясь, нашел недопитую бутылку портвейна, наполнил стакан и залпом выпил. Вацура! Современный Шерлок Холмс! Мастер дедукции и индукции! Ты выработался, как старый мотор! Тебя пора на свалку. Недостаток ума ты пытаешься компенсировать денежными вливаниями, но даже они бессильны. Ты швыряешься деньгами и смешишь людей…
Я швырнул стакан в саманный забор, и мелкие осколки застучали по пластиковому навесу. Нет! Нет! Нет! Не верю! Не может быть!
Я кинулся к телевизору, перемотал кассету в начало и стал смотреть заново. Я вперил свой взгляд в экран, словно ткнул кончиком меча в горло своему врагу. Я высчитаю тебя, сволочь! Я подловлю тебя на туманном намеке, на секундной реплике, на вздохе, на жесте. Я найду тебя, найду!!
– …ответная реакция "око за око". Это единственный способ сохранения нашего бытия, гармонии и равновесия, – бубнил телевизор.
Надо представить себя преступником, оказавшемся на этом концерте. Надо воспринимать эти слова как бы через мозг, наполненный страхом разоблачения. Допустим, я бандит, ограбивший банк. Или террорист, взорвавший бомбу в многолюдном месте. И я не просто слушаю – я вслушиваюсь, примеряя слова на себя, как одежду.
– …не будет зла – не будет и его оборотной стороны, то есть добра… Истинный криминальный сыск не способен существовать в прокрустовом ложе академических схем и методов. Он подобен вольной птице…
"Академических схем…" Может, преступник – погрязший во взятках преподаватель или декан какого-нибудь вуза?
– …как только наши души выдерживают эту нескончаемую битву антагонизмов, которые сидят в нас? Как нас не разрывает от противоречий, сила которых подобна энергии ядерного реактора…
Или он физик-ядерщик, похитивший из своего НИИ опасный изотоп? И эти слова он адресовал себе? Я взял карандаш и нацелил отточенный кончик на лист бумаги. Физик-ядерщик?
– …сегодня кто-то из нас темнее ночи, он обуреваем жаждой наживы, и его флюид разверзает над ним небо, и льется обжигающий золотой дождь. А завтра он – сыщик, он уже с другой стороны баррикады…
"Золотой дождь…", "обжигающий золотой дождь…". Моя рука дрогнула, грифель сломался, и карандаш порвал бумагу. Где-то я слышал про золото. Кто-то произнес это слово в каком-то важном контексте, причем произнес уже в этой мрачной эпохе, а не тогда, "прежде". Я вскочил с кресла, кинулся на кухню. Там что-то уронил, загрохотала посуда… Я что-то искал. Мои руки хватались за те предметы, которые оказывались рядом. Я был словно слепой, которому важно, очень важно найти некую мелкую вещицу. Оставив беспорядок на кухне, я выбежал во дворик и стал смотреть на звездное небо. Большая Медведица, высоко задрав голову, шествовала куда-то в сторону гор. Под ней, почти у горизонта, мерцала слабыми звездочками Малая. Подул ветерок, принеся с собой запах прелой листвы и сырой земли. Я опустил голову, уперся лбом с шершавую стенку… Золото… золото… И вдруг память выдала лицо врача, его печальные глаза за толстыми линзами очков: "Пицца была обработана каким-то цианидом. Это соединение никогда не применяется в кулинарии, разве что при добыче золота или серебра…"
Вот он, хрупкий мостик! Я вернулся к телевизору такой походкой, словно нес в руках полную тарелку щей и опасался пролить. Отмотал эпизод и просмотрел его еще раз. Алексей стоит в глубине сцены, свет софита хлещет широким потоком по зрительским рядам, и всем кажется, что артист растворяется в темноте, и оттого голос его кажется особенно мрачным и зловещим: "его флюид разверзает над ним небо, и льется обжигающий золотой дождь…". Стоп! Опять перемотка назад. И еще раз этот же эпизод… Мне уже стало казаться, что кто-то в зале вздрогнул от этих слов, чей-то темный силуэт начинает выделяться среди сотен зрителей, от него исходит свечение, жар, и накал все сильнее, и вдруг – пшших! – шапка на нем вспыхивает ярким пламенем и горит, горит! Вот он, вор, убийца, насильник, террорист!
Артист продолжал свой монолог, но я уже не понимал смысла слов и почти не слышал его голоса. Мне удалось за что-то ухватиться. Может быть, я обманывался. Но ничего другого больше не было. Я падал в бездну и сжимал в руке кольцо, надеясь, что именно оно позволит выпустить спасительный парашют. "Его флюид разверзает над ним небо…" Его флюид… Начнем игру сначала: если бы я был преступником, что испугало бы меня в этих словах? Золотой дождь – это может быть истолковано, как много денег, шальных, льющихся, словно дождь. Причем, дождь обжигающий. То есть, деньги горячие, огненные… М-да…
Я поменял позу, положил на колено бумагу и нарисовал несколько кружочков – это был золотой дождь. Очень ценная и интересная информация. Причем, почти что исчерпывающая. Но что еще можно выудить из нескольких слов? Деньги не просто сыплются сверху, сначала флюид разверзает небо. А что такое "разверзать"? И что такое "флюид"?
Я выбежал во дворик и, на ощупь отыскивая включатель, зашел в самую крайнюю и самую маленькую комнатку. Здесь не было ничего, кроме тумбочки и панцирной койки. Это самое убогое место я сдавал бесплатно любому бродяге. Отличительная особенность спального места заключалась в том, что металлическая рама стояла не на ножках, а на стопках старых книг, которые я вывез из свой квартиры. Опустившись на корточки, я рассматривал потрепанные корешки книг и вскоре нашел то, что было нужно. Старый, издания 1957 года толковый словарь. Я выдернул его из стопки, отчего койка наклонилась на один бок, и стал листать пожухлые страницы. Вот! "Разверзать" – это значит широко раскрыть. А "флюид" – это ток, истечение, невидимые волны. Все понятно. Невидимые волны вызывают золотой дождь. Абракадабра какая-то!
Я потер лоб, чувствуя, что у меня начинают переклиниваться мозги. Я не то делаю. Я пытаюсь понять глубинный смысл слов Алексея. А должен уловить ассоциацию, которые эти слова вызывают. Лучше б я не узнавал точного значения непонятных мне слов. Итак, все сначала. Некий флюид вызывает золотой дождь. Слух режет слово "флюид". А что если это название какой-нибудь коммерческой фирмы? Допустим, я ее директор, и тайно занимаюсь незаконными финансовыми махинациями.
Через минуту я уже разговаривал с оператором справочной службы.
– Девушка, мне нужен телефон фирмы "Флюид"!
– Ждите, вам позвонят, – ответила оператор сонным голосом, словно вежливо посылала меня подальше, чтобы продолжить прерванный сон.
Тем не менее, я не успел вернуться к телевизору, как мне перезвонили:
– К сожалению, фирма под таким названием в данный момент нигде не зарегистрирована.
Что ж это такое!! Неудача за неудачей!
– Может, не "Флюид", а "Флюидный дождь"? – не сдавался я. – Или "Золотой Флюид"?
– Нет, нет! Это слово нигде не встречается. Всего доброго!
Уж сколько раз повторялось подобное: надежда вспыхивала и столь же быстро угасала. Я бродил по двору и унижался перед фактами: а может быть еще разочек проверим? а может быть ошибочка вышла? "Да пошел ты! – говорили факты. – Надоел своими приставаниями!" Они отворачивались от меня, а я понуро брел за ними, и искал повод, чтобы снова обратиться к ним.
Начало светать. Я заметил, что в последнее время уже не первый раз наблюдаю за небом в это время суток. Я перестал привычно делить сутки, выделяя обязательное время для сна, бодрствования, еды и отдыха. Суточный коловорот размотался и превратился в длинную-длинную ковровую дорожку. И вот я шел по ней, не обращая внимания на то, в какой части неба находится ярило, урывками питался, урывками спал, как лодка, вышедшая в бесконечное плавание по морю, как паутинка, подгоняемая ветром…
Я лег на кривую панцирную сетку, опорой которой служили книги – старая человеческая мудрость, а также разношерстная глупость, идеологическое подхалимство, писательская бездарность, бессмертная гениальность, самиздатовское правдолюбие… Степан, уставший от духоты, устроился подо мной, на бетонном полу, помурлыкал для приличия несколько минут и задремал. Я тоже прикрыл глаза. "Сдавайся! – кричал мне какой-то шакаленок, прислуживающий злодейке судьбе. – Ничего ты не добьешься! Ты проиграл! Ты запутался!"
Я слушал его визгливое тявканье и чувствовал, что он меня убеждает. Но злости почти не осталось. Уже не хотелось вскакивать на ноги, мчаться куда-то, расшибать себе лоб, сбивать кулаки, доказывая, что еще не все потеряно… Я лег на бок, посмотрел на кота, сладко дремлющего под пирамидой книг. Опустил руку, чтобы потрепать его за ухом, и тут мой взгляд упал на потертый бумажный корешок пухлого телефонного справочника за 1996 год. Я попытался выдернуть справочник, не вставая с койки, но лишь оторвал корешок. Без охоты сполз с койки, извлек справочник из стопки и стал листать алфавитный информационный раздел… "Флоэма", "Флэт", "Флэш-капитал"… Мой палец скользил по названиям всевозможных фирм и фирмочек, ООО и ЗАО, большинство из которых давно прекратили свое существование, разорились, развалились, сгорели, разбежались… "Флюгер", "Флюид"…
Мой палец замер на знакомом слове, ставшем для меня чем-то вроде краеугольного камня. В самом деле, закрытое акционерное общество "Флюид"! Есть телефон и адрес: Научный городок, корпус 4, офис 255. Какая-то мелкая, отжившая свое фирма, практиковавшая спекуляцию с кастрюлями или мочалками для мойки посуды? По этому адресу сейчас либо заброшенное, необитаемое помещение, либо совсем другая организация.
Сыщик умирал во мне, и смерть не только приближалась, она уже пришла и готовила меня к ритуалу погребения. Но пить портвейн, лежать, кусать кулаки – значило ускорить этот процесс. Если бы мне ровным счетом нечего было бы делать, я, наверное, покорился бы судьбе. Но еще можно было создать иллюзию деятельности. Например, подняться в Научный городок к бывшему "Флюиду" и выяснить, что на том месте сейчас находится. Научный городок, если мне не изменяла память, прятался где-то в горах, и добраться до него можно было по старой грунтовой дороге, соединяющей Побережье со степной частью полуострова.
"Подергаться еще немного или сразу умереть?" – подумал я, зевнул и потянулся всем телом вверх, к угасающим на небе звездам.
В одной из комнат кто-то из постояльцев наклеил на стену большую туристскую карту Крыма. Когда я глянул на нее, мое сердце встрепенулось от приятного открытия: Научный городок находился сравнительно недалеко от моей дачи, особенно, если идти к нему напрямик, через дикий лес. Я воспринял это открытие как знамение и призыв к решительным действиям. Прихватив с собой пачку старых, пересушенных бубликов, я вышел на подъем.
Подниматься было легко, несмотря на сырой грунт, покрытый слоем слежавшихся листьев, которые скользили под ногами. Было прохладно, могучие кроны скрывали от меня взошедшее солнце, и вокруг царили сырая прохлада и плотные сумерки. Повторю, что я шел без всякой надежды выяснить что-либо полезное. Скорее, это было бегство от самого себя, от своего отчаяния и бессилия. Я с удовольствием грыз зачерствелые бублики, и шнырял взглядом по сырым пням и освещенным солнцем лужайкам, выискивая грибы.
Часа три спустя я вышел на лесную дорогу, разбитую, с кривой колеей, которая во многих местах была залита дождевой водой, и очень скоро увидел впереди высокий бетонный забор, овитый колючей проволокой. Я приуныл, представив себе заброшенную территорию, покрытые мхом дорожки, разграбленные корпуса и стаи одичавших собак. Однако чем ближе я подходил к воротам, тем больше убеждался, что первое впечатление было обманчивым.
Заброшенным можно было назвать разве что забор, который, действительно, во многих местах порос мхом, а разросшиеся кусты и деревья оплели его словно кольчуга тело рыцаря. Зато ворота были новенькими, оснащенными системой дистанционного управления, а контрольно-пропускной пост сверкал толстыми тонированными стеклами и оптикой приборов наружного наблюдения. И нигде никаких табличек и указателей!
До ворот оставалось еще не меньше пятидесяти шагов, как из КПП вышел милиционер, вооруженный "калашом", встал перед ними, широко расставив ноги, и стал мелко сплевывать перед собой, словно оросительная система для газонов. Когда нас разделяло шагов двадцать, он тронул ствол автомата.
– Что надо? – донесся до меня окрик, который даже при величайшем желании нельзя было назвать доброжелательным.
– Я ищу фирму "Флюид", – ответил я, на всякий случай останавливаясь.
– Нет здесь такой! Дуй отсюда быстрее!
– Я представитель фирмы по продаже компьютеров. У меня выгодное предложение для руководства "Флюида".
– Я что, непонятно сказал? – повысил голос милиционер и снял с плеча автомат.
Я посмотрел по сторонам и сразу же заметил торчащие на заборе телекамеры, обращенные объективами на меня.
– Почему же? Очень понятно, – признался я и пошел обратно.
Спускаясь, я несколько раз оборачивался. Милиционер не уходил, все так же стоял, широко расставив ноги и покачивая автоматом в руке. Когда дорога свернула в сторону, и забор скрылся за деревьями, я сел на пенек и с удвоенной энергичностью взялся за бублики… Скрывать нечего. Эта организация, где некогда располагался "Флюид", вызвала во мне жгучее любопытство. Уж слишком наглая и оснащенная охрана для какой-нибудь посредственной фирмы. Орешек крепкий, с кондачка его не раскусишь. Чего только проволока и телекамеры стоят! "Флюид" разверзнет небо и польется золотой дождь…
Я снял рюкзак, вынул из него топорик, расчехлил его и некоторое время смотрел на темное, цвета графита, лезвие, сверкающее полосой алмазной заточки. И тут вдруг до моего слуха донесся гул автомобильного мотора. Я вскочил на ноги. Меня трясло от волнения и жажды дерзости. Ага, это верный показатель того, что я дошел до ручки, то есть, до крайней степени отчаянья, и теперь готов ломать дрова.
Ломать дрова! Гениальное решение! Я кинулся к буку, растущему на обочине, и дюжиной сильных ударов завалил его. Шурша листвой, мощная крона упала на дорогу. Едва справляясь с охватившей меня дрожью, я встал за толстым стволом и притаился. "Что ты делаешь, Вацура? – спрашивал я себя. – Ты с ума сошел!"
Звук мотора усиливался. Я уже видел, как переваливается из стороны в сторону, преодолевая бездорожье, серый фургон. Между деревьев сверкнули стекла кабины… Я чувствовал себя лесным разбойником, который не знает, что именно найдет в ларцах, но очень желает искать. "Это безумие! – повторял я. – Я ставлю себя вне закона!" Но дерзкое желание крушить все подряд становилось с каждым мгновением все сильнее… Вот я увидел машину. По ветровому стеклу скользят отражения ветвей. Колеса выпачканы в желтой глине. Грязная вода брызжет из-под них. За рулем сидит мужчина с аккуратной темной бородкой, а рядом с ним – милиционер. Его фуражка покачивается из стороны в сторону, кокарда блестит в лучах солнца. "Ой-ой-ой!" – сказал я сам себе.
Фургон остановился перед поваленным деревом. Мотор затих. Скрипнул ручник. Водитель открыл дверь и спрыгнул с подножки прямо в лужу. Чертыхнулся, подошел к дереву, попытался приподнять.
– Ночью был сильный ветер, – сказал он. – Повалило…
Милиционер тоже вышел. Закинул автомат за спину, сдвинул фуражку на затылок, нахмурился.
– Пила есть? – спросил он.
– Да зачем пила? Может, так оттащим?
– Охота тебе надрываться? Надо ребят вызвать.
"Мне труба!" – подумал я.
Водитель все же взялся за ствол и, словно шлагбаум, понес его по окружности. Ствол скрипел, пищал на месте сруба. Милиционер раздумывал, помогать ему или нет. Похлопывая ладонью по стволу, он медленно шел в мою сторону. Я затаил дыхание. Милиционер был так близко от меня, что я видел пробившуюся седину на его висках, обрызганные грязной водой брюки и выпачканные в глине каблуки. Перепрыгнув через канавку, он подошел к свежему пеньку и свистнул.
– Какой еще ветер…
Мне ничего не оставалось, как втягиваться в начатую авантюру глубже и глубже. Не задумываясь о возможных губительных последствиях, я вышел из своей засады, сделал три широких шага и схватился за автомат, висящий на спине милиционера. Милиционер попытался повернуться, но потерял равновесие и беспомощно взмахнул руками. Я повалил его на мокрую листву. Автоматный ремень скользнул по его затылку, сбил фуражку. Водитель застыл на месте, глядя на происходящее дурными глазами. Я отскочил в сторону и передернул затвор.
– Без паники, – тихо сказал я, водя из стороны в сторону коротким стволом. – Не шевелиться. Не разговаривать. Жизнь гарантирую…
Милиционер чуть приподнялся и попытался надеть фуражку на голову. Водитель бросил ствол и, словно крылья, расставил руки в стороны. Я подбежал к открытой водительской двери, выдернул из-под сидения монтировку.
– Золото везем? – спросил я. – "Флюид" проливает золотой дождь?
Одним движением я сорвал замок с дверей фургона, распахнул створку. Фургон до потолка был забит коробками с одним и тем же рисунком: облизанные горячими ветрами барханы, густо-красное солнце и одинокий саксаул…
– Эй! – позвал я водителя и поманил его пальцем. – Ко мне! Только бегом, бегом!
Водитель тяжело подбежал. Несколько метров вызвали у него тяжелое и хриплое дыхание. Он боязливо косился на автоматный ствол, нацеленный ему в живот.
– Полезай! – приказал я ему. – И сбрось мне парочку коробок!
Водитель, однако, выполнить приказ не торопился. Он нерешительно пожал плечами и посмотрел на милиционера, который, упираясь локтем в землю, нервными движениями счищал в кителя прелые листья. Пришлось сунуть автоматный ствол водителю под ребро.
– Хорошо! Хорошо! – сдавленно выкрикнул водитель и полез в фургон.
Я поглядывал в сторону КПП. Первая коробка шлепнулась в лужу.
– Аккуратней! – предупредил я и сорвал с нее намокшую крышку.
Внутри оказался фен. Обыкновенный бытовой электрофен для сушки волос.
– Еще кидай!
Водитель с ожесточением швырнул в меня другой коробкой. Я едва поймал ее. Там тоже был фен. Точно такой же, с малиновой ручкой, дополнительной насадкой и инструкцией.
– Там ничего другого нет! – почувствовав мой конфуз, крикнул милиционер. Он уже встал на ноги и теперь отряхивал брюки.
– Еще!! – сквозь зубы процедил я и качнул стволом автомата.
Полетела третья коробка. Я словно играл в "очко". Мне явно угрожал перебор… В третьей коробке тоже был фен. Я кинул ее на землю.
– Накладную!
Криво усмехаясь и сокрушенно качая головой, водитель пошел к кабине, снял с панели папку с бумагами и протянул мне. Я быстро просмотрел скрепленные степлером листочки. "Наименование товара – фен бытовой электрический "Сахара"… Морской порт, теплоход "Пальмира"… Порт назначения – Стамбул, Турция…"
Это все. Отчаиваться, лежа на панцирной койке, было легче, чем здесь.
– Я советую тебе не размахивать автоматом, – голосом победителя сказал милиционер, – а положить его на землю, самому лечь лицом вниз…
– Заткнись!! – оборвал его я.
– Как изволишь…
Я схватил валяющуюся на земле коробку, вытряхнул из нее фен, посмотрел на него со всех сторон, заглянул в сопло… Водитель хмыкнул, получая удовольствие смотреть на меня.
– Еще один звук… – пригрозил я и, срывая злость, шарахнул феном по борту фургона. Пластиковый корпус треснул и развалился, но из него не хлынул золотой дождь. Обыкновенные потроха обыкновенного фена, который я столько раз чинил по просьбе Ирины. Тонкая спираль, намотанная на теплостойкий каркас, электромотор и вентилятор. Все просто, как все гениальное. Оставляя на пальцах порезы, я сорвал спираль и вскрыл оболочку электромотора. Часто дыша от тупой агрессии, я поднял глаза. Милиционер и водитель застыли в напряженных позах, глядя на мои руки. Милиционер, встретив мой взгляд, опомнился и натянуто усмехнулся.
– Что вы ищете, молодой человек? – спросил он. – Скажите, мы вам поможем!
Я вытряхнул на ладонь увесистый, как граната, якорь, поскреб ногтем сверкающую, подобно солнцу, обмотку ротора. Перекусил тонкую проволочку, отмотал несколько витков… Глаза водителя и милиционера были страшны пытками и расправами, которые они мысленно приготовили мне. Они положат меня в колею и проедут по мне. Они сунут мою голову в дверной проем фургона и с силой захлопнут дверь. Они наденут меня на выхлопную трубу, как на клизму. Они привяжут мои руки к коленвалу. Они…
– Ну, хватит! Довольно! – сказал я, прекращая эти невыносимые пытки. Пятясь в лес, я на ходу разбирал автомат и налево-направо раскидывал детали. Под тонкий ствол рябины упала ствольная крышка. В куст ежевики полетела пружина. В жестких ветвях самшита застрял газовый поршень. Оставшуюся часть автомата я закинул в валежник и со всех ног побежал в лесные дебри.
Очередь была небольшой, всего два человека, но продвигалась она мучительно медленно. Стоящий за мной мужик в мятом пиджаке, лицо которого напоминало тормозную колодку, склонился к моему уху и шепотом спросил:
– Как думаешь, буковки возьмут?
И он разжал вспотевшую ладонь, в которой лежали две латунные буквы "П" и "Г".
Первым в очереди стоял неопрятный старик с взлохмаченной бородой. Он просовывал в окошко приемного пункта металлическую рейку длиной с лыжу. Рейка почему-то пролезла только до половины и тотчас стала вылезать обратно.
– Эй! Эй! – забеспокоился старик и, ухватившись за "лыжу" двумя руками, стал снова давить на нее. Но сил у него было маловато, его откинуло от окна, словно он получил кулаком по морде. Рейка со звоном упала в пыль.
– Безобразие! – сиплым голосом возмущался старик. – Какое железо?! Это ж алюминий! Настоящий алюминий! Ну, хоть на бутылку дай!.. Вот же падла…
Подобрав с земли свой трофей, он вздохнул, водрузил его на плечо и поплелся куда-то. У приемного окошка засуетился следующий клиент. Тряся головой и что-то объясняя приемщику, он принялся выгребать из карманов похожие на пуговицы кругляшки. Высыпал горсть на полочку. Одна "пуговичка" покатилась, упала. Он наклонился, и тотчас ему на спину посыпались остальные. Несчастный проситель еще сильнее стал заикаться. Не зная, что ему делать – то ли подбирать свое сокровище, то ли начать спор с приемщиком, он бочком отошел от окошка и погрозил кулаком.
– Сы-сы-сволочь зажрав-в-в-вшаяся… Это ж сы-сы-свинец… чуть за-за-заржавел…
– Свинец не ржавеет, мурло! – донесся голос из окошка, а вслед за этим – взрывной хохот.
Подошла моя очередь. Я согнулся и заглянул в окошко. Напротив, восседая на высоком табурете, возвышался круглолицый детина. Попыхивая сигаретой, он прихлебывал из бутылки пиво и постукивал ногой в такт музыке. Рядом с ним, чавкая жвачкой, сидела безобразно покрашенная девица с пятнистыми от синяков ногами. Никто из них на меня даже не взглянул.
– Братан, – сказал я, кладя на полочку деталь электромотора. – Медь примешь?
Бац! – жвачный пузырь лопнул. Девица слизала с губ розовую резинку. Парень сделал музыку погромче. Я повторил вопрос.
– Какую еще медь, урод? – спросил парень, мельком глянув на якорь, как на погибающую от жажды лягушку.
– Вот, проволочка тут…
Девица хихикнула и вздохнула, словно хотела сказать: сколько же дегенератов наплодилось вокруг! Парень снова покосился на якорь, отхлебнул пива, отрыгнул и протянул палец с обгрызенным ногтем к блестящей обмотке. Тронул якорь, перевернул его на бочок, и вдруг в его глазах отразилось не то недоумение, не то подозрение. Он отложил бутылку, взял якорь и поднес его к глазам. Ухватил кончик проволоки, отмотал чуть-чуть. Я поймал его быстрый оценивающий взгляд – приемщик хотел выяснить, какая степень дегенерации мне присуща. Девица, заметив интерес своего друга к безделушке, похожей на бочонок, перестала надувать пузыри. Парень поднес якорь к свету, поморщился, с сомнением покачал головой, пощупал проволоку, проверил, как она сгибается и трудно ли рвется. Пожимая плечами, он выдвинул из стола ящик, достал оттуда лупу с обломанным краем и пузырек с какой-то жидкостью. Насадив лупу на глаз, приемщик склонился над обмоткой и капнул на нее из пузырька. Подождал немного, растер каплю пальцем… Я увидел, как зарделись его щеки.
– Блин… – процедил он неслышно. – Первый раз такое вижу…
Девица что-то спросила у него, парень так же тихо ответил, пряча от меня губы.
– Слышь, приятель, – фальшиво-доброжелательным голосом произнес он, крепко сжимая якорь в кулаке. – А много у тебя такой… э-э-э… проволочки?
– Да целый фургон будет! – заверил я.
Парень скривился, мучительно выдавливая из себя улыбку.
– Где ж ты столько надыбал?
– Да в лесу! – махнул я рукой. – На мусорке.
Парень поманил меня пальцем ближе к себе и шепнул:
– По десять баксов за одну обмотку даю… – Увидев, что я никак не отреагировал на эту сумму, тотчас поправил: – По тридцать. Ага?
– По пятьдесят, – возразил я.
– Лады, по пятьдесят. Тащи все, что есть!
– Вот как медь подорожала! – восторженно произнес я.
– Ты только помалкивай, чудила! – процедил парень, протягивая мне в потной руке стопку купюр.
Я вернулся на верхнюю дачу, забрался в подпол, где хранил всякий хлам, нашел поржавевший, но еще вполне пригодный складывающийся лодочный якорь и пятнадцатиметровый альпинистский репшнур. Приспособление надо было испытать. Привязав веревку к якорю, я закинул его, как кошку, на крепкий сук бука и повис на веревке. Раскачиваясь, словно висельник во время урагана, я думал о том, что дождаться темноты будет для меня, пожалуй, одним из самых тяжелых испытаний.
Но судьба смилостивилась надо мной и помогла в одно мгновение забыть о муторной тягучести времени. Лесную тишину вдруг нарушил короткий, как выстрел щелчок: где-то недалеко треснула ветка, и несколько встревоженных птиц взлетели в небо. Я сразу прижался всем телом к стволу и замер. Сверху, из лесных дебрей, спускались люди. Сначала я уловил лишь неопределенное движение среди деревьев, потом стал различать пятнистую униформу, незнакомые лица и черные штрихи автоматов… Дрожь прошла по моему телу. Я глянул на забор дачи, на возвышающийся над ним навес, словно на теплоход, который уже отчалил, и было поздно его догонять. Все необходимое для выживания и борьбы осталось там, у меня в кармане лежал только мобильный телефон. От досады, от нескончаемой полосы невезения я шарахнул кулаком по стволу и, пригибаясь, побежал вниз. Только тихо, тихо! Только бы не наступить на ветку! Только бы не зашуршали кусты! Я семенил ногами, делая частые и мелкие шаги… Все же я отработанный материал. Ни на что уже не гожусь. Разве трудно было предположить, что вся береговая милиция поднята на уши! За мной волочится столько грехов, что район моего нахождения надо было выжечь напалмом. Меня надо расстрелять без предупреждения, как бешеную собаку. Во-первых, я нарушил подписку о невыезде. Во-вторых, избил милиционера. В-третьих, попал под подозрение в убийстве артиста. И, наконец, совершил разбойное нападение на фургон с товаром. Неужели, это все я? Неужели меня хватило на столько дерзостей?
Я не думал, куда лучше бежать и где можно надежно спрятаться от группы вооруженных преследователей. Я просто бежал в противоположную сторону от них. Подальше от них, подальше! А на Побережье я растворюсь в толпе отдыхающих, словно жук-богомол в зеленой листве, и до осени меня никто не найдет…
Я так резко остановился, что кроссовки по инерции заскользили по сырой земле. Чтобы не упасть, пришлось обнять шершавый ствол лиственницы. Внизу, куда я так резво бежал, сливались с хаосным буреломом неподвижные фигуры людей. Трое? Пятеро? Или дюжина?
Мне казалось, что ствол дерева содрогается от ударов моего сердца. Горячий пот струился по моему лицу. Обложили… Со всех сторон обложили… Я озирался по сторонам, и теперь уже не мог сказать наверняка, что это за угрюмый строй замер вокруг – деревья или люди? Со стороны подъема все отчетливей раздавался шелест листвы. Тиски сжимались. Назад нельзя. Вперед нельзя. Я побежал в сторону лесной дороги, уже почти не таясь, широкими прыжками и не выбирая дороги. В крутой овраг я покатился кубарем, увлекая за собой сухие ветки и листья. Послышался окрик. Я побежал так быстро, что засвистело в ушах. Это был даже не бег. Это было лавинное сваливание, резким болевым рефлексом, как стремительно и неосознанно мы отдергиваем руку от случайного огня. "Боже, дай мне силушки!" – молил я, и грудь моя ныла и стонала от частого дыхания, и ноги наполнялись свинцовой тяжестью, и глаза были полны слез. Как автомобильная шина, спущенная с горы, я несся вниз и взлетал на пригорки. С дятловой дробью прогремела за моей спиной автоматная очередь, и со свистом, писком, воем разлетелись по лесу суетливые пули, обозначая себя то брызгами сырой древесины, то срезанной веткой, то расщепленным стволом. "Если останусь жив… – думал я. – Если останусь жив…" Я так и не придумал, на какое суровое монашество обреку себя, если выживу. В моем кармане запиликал телефон. Это был странный звук – из того, внешнего мира, где живут нормальные люди, и между ними устроены нормальные отношения. Но, может быть, это звонит командир омоновцев, чтобы предъявить мне ультиматум?
На ходу я вынул трубку и прижал ее к уху. Говорить со мной в этот момент – все равно, что брать интервью у приговоренного к смертной казни: скажите, а не сильно ли вам давит на шею петля? а что вы чувствуете, когда прижимаете руки к электродам электрического стула?
Я произнес "Да!", но получился такой звук, словно меня ударили ногой в живот: "Хак!"
– Добрый день! Я звоню вам по поводу объявления в газете…
Я отнял трубку от уха, так как начался подъем, и мне пришлось помогать руками. Да не только руками – я вонзал мобильник с рыхлый грунт, словно альпеншток в фирн. Снова услышать своего абонента я смог лишь, когда выбрался из оврага.
– …есть интересующая вас запись, – продолжал веселый, полный оптимизма голос. – Очень хорошее качество. Каждое слово отчетливо. Вся речь от начала и до конца. Удовлетворите свое любопытство на сто процентов. Отдам бесплатно…
Снова прогремела автоматная очередь. Но на этот раз намного дальше, чем в первый раз.
– Послушайте… где вы… сейчас… – с трудом произнес я, едва ворочая непослушными губами.
– Какая разница? Я подъеду, куда вы скажете.
– Дорога… в Научный городок… Рядом с турбазой "Горная"…
– О, да это совсем недалеко! Я буду там через десять минут. У меня вишневый "жигуль".
– Пожалуйста… – обессилено прошептал я. Снова начался спуск. Меня шатало из стороны в сторону. Я бы не устоял, если бы не обнимал каждое дерево.
"Если только они не перекрыли дорогу", – подумал я.
Я перешел на шаг. Даже смертельная опасность уже не могла заставить меня бежать. Я был совершенно обессилен. Бешеный спринт по пересеченной местности измотал меня. Я шел как пьяный, только хватался не за фонарные столбы, а за стволы деревьев. Некоторые из них, подсохшие, слабые, ломались под моей тяжестью, и я падал навзничь, утыкаясь лицом в сырую прохладную листву. Поднимался, не в состоянии даже отряхнуться, и плелся дальше. "Если они не перекрыли дорогу, я вырвусь. Я уеду в багажнике вишневого "жигуля"… Я уйду от них, и пусть они потом в ярости кусают стволы своих автоматов…"
Я вышел на дорогу намного выше турбазы, и мне пришлось еще с километр бежать вниз, поскальзываясь на слизкой глине и мешковато падая то на бок, то на спину. Выглядел я, должно быть, ужасно, но разве беспокоили меня выпачканные джинсы и черные от земли руки? Я еще жил, я еще не потерял надежду на спасение, и это качество моей субстанции затмевало собой все пустяшные этические недостатки.
Наконец, я увидел, как на подъем лихо взбирается вишневая "шестерка". Водитель посигналил мне фарами, мол, вижу тебя приятель и очень рад встрече с тобой. Мне он представился этаким жизнелюбом с врожденной гипертрофированной коммуникабельностью – всем рад, со всеми готов дружить, все вокруг хорошо. Еще не остановившись полностью, он уже приоткрыл дверцу, приглашая в машину. Переднее колесо съехало в ямку, и в довершение всего меня по колени окатило грязной водой.
– Пустяки! – услышал я приветливый голос. – Здесь грязь экологически чистая. Садитесь!
Я рухнул на сидение и почувствовал, как оно обняло, подстроилось под меня, бережно поддерживая, словно это была ладонь доброго великана. Теперь я с него не скоро встану… Посмотрел на водителя и вдруг невольно ударил правой ногой по резиновому коврику – сработал водительский рефлекс, и я попытался надавить на тормоз.
За рулем сидел майор милиции.
– А я вас узнал, – сказал он, переключая передачу и трогаясь с места. – Нет, это не дорога… Это наказание какое-то… Я вас узнал, говорю! Помните, в летнем театре "Балаклава", после стрельбы, вы с симпатичной девушкой подходили ко мне и спрашивали, что случилось… Еще журналистом представились…
Машина набрала скорость и теперь резво бежала в горку. Майор поправил очки, сползшие едва ли не на самый кончик носа, и с улыбкой взглянул на меня. Теперь и я его узнал. Да, это тот самый сухощавый мужчина, у которого я пытался выудить подробности происшествия. И его вишневую "шестерку" я вспомнил. Какая необыкновенная встреча! Я оглянулся. Дорога терялась среди деревьев. Никто нас не преследовал.
– Куда мы едем? – спросил я.
– Кассета у меня на работе, – ответил майор. – Вы не торопитесь?.. Я как объявление прочитал, так сразу и подумал, что это, должно быть, журналист информацию собирает. Фильм снимаете?
– Ну да. Что-то вроде фильма.
Майор мельком глянул на мои джинсы.
– А что это вы по лесу гуляете?.. Кстати, меня зовут Александр. Можно просто Саша! – Он протянул мне руку. – В такую жару надо на пляже лежать.
– Грибы искал.
– Тоже правильно! Говорят, уже лисички пошли… Моя теща их так готовит! С жареным лучком и помидорами. Не пробовали?
Удерживая одной рукой руль, который, передавая неровности дороги, дрожал и норовил крутиться по своему усмотрению, майор вынул из накладного кармана начатую упаковку жвачки, закинул розовую подушечку себе в рот и предложил мне. Я не отказался.
– Спасибо. Я тоже люблю со вкусом корицы.
– А что касается записи, то качество очень хорошее… – Майор на некоторое время замолчал, осторожно объезжая большую яму с водой, похожую на воронку от снаряда. – Качество очень хорошее. Вы почерпнете для себя много интересного. Там столько полезной информации!
– Вы для меня – настоящий благодетель, – расчувствовался я.
– Да что вы! – махнул рукой майор. – Это наша святая обязанность – помогать любопытным журналистам докапываться до истины. Что бы мы без вас делали! Курите? Нет? А я, знаете, все никак не могу бросить. Жена вычитала где-то, что в Индонезии изобрели совершенно безвредные сигареты. Мне бы такие раздобыть… Ах, черт!
В этот момент машина лихо покатилась вниз с перевала, с угрожающей целеустремленностью забирая вправо. Я сначала подумал, что майор нарочно съезжает с проезжей части, чтобы остановиться на обочине, но он и не думал притормаживать. Вцепившись двумя руками в руль, он попытался вырулить на дорогу, но "жигуль" напрочь отказался слушаться руля. Майор крутил его влево, а машина все сильнее уходила вправо.
– Тормозите! – крикнул я, упираясь руками в панель.
Майор ударил по педали тормоза, но было уже поздно. "Жигуль" окончательно съехал с дороги и, сбив оградительный столбик, ухнул вниз. Мы одновременно выдали какие-то скомканные ругательства. По ветровому стеклу хлестнули ветки кустов, с треском разлетелось сухое полено, затем раздался глухой удар. Нас тряхнуло и кинуло вперед. Если бы за мгновение до этого стекло не разбилось вдребезги, превратились бы наши физиономии в фарш. Пробороздив еще несколько метров, машина, наконец, уперлась вдавленным передком в толстый ствол и замерла.
– Вы что ж вовремя не свернули?! – обозленно воскликнул я, выбивая ногой деформированную дверь и вываливаясь наружу.
Майор выбирался через оконный проем на четвереньках. Один погон у него оторвался. На лбу кровоточила ссадина.
– Как не свернул? Как не свернул? – бормотал он, давя осколки стекол на капоте, похожем на бушующее море. – Еще как свернул! Но руль не слушался… Ах, черт! Кажется, я лоб расшиб.
Я уже пришел в себя и ходил вокруг машины, обнаруживая, что она похожа на носорога, который воткнул свой рог в дерево, да застрял в нем. Заднее стекло тоже отсутствовало, и я без труда дотянулся до полочки, на которой стояла аптечка.
– Хорошо, что здесь деревьев много, – ворчал я, вскрывая упаковку с ватой. – Иначе катились бы мы с вами до самого берега. Когда в последний раз проходили техосмотр?
– Насчет техосмотра можете не сомневаться! – с достоинством ответил майор. – Машина в полном порядке.
Я приладил к ссадине ватку и крест на крест закрепил ее пластырем. Пока майор любовался своим отражением в куске битого зеркала, я присел около неестественно вывернутого колеса. Шаровой шарнир был залеплен глиной и, дабы его рассмотреть, пришлось эту глину соскабливать палочкой. Осмотрев его, я просунул руку глубже под мятое крыло и нащупал отломанный наконечник рулевой тяги. Света было очень мало, и все-таки я заметил ровный и свежий надпил.
– Вам подложили хорошую свинью, майор, – сказал я, отряхивая руки. – Наконечник рулевой тяги подпилен. Ухабистая дорога его добила, и он сломался.
Майор не поверил, полез под машину, там долго кряхтел и тихо матерился.
– Узнать бы, что за сволочь… – произнес он.
– Вы можете посмеяться надо мной, – сказал я, вынимая изо рта жвачку и налепляя ее на крышу машины. – Но можете и поверить на слово. Вас хотели убить. И знаете из-за чего? Именно из-за той самой кассеты, которую собираетесь мне отдать. Причем, вы далеко не первый, на кого уже совершалось нападение.
Майор нахмурился, но оставил мои слова без комментариев. Опираясь на мою руку, он стал подниматься к дороге.
– Тут немного пройти осталось, – сказал он. – Не передумали брать у меня кассету?
– Напротив! Желание найти преступника только усилилось.
– Я восхищен вашим мужеством и настойчивостью.
– Спасибо.
Обмениваясь любезностями, мы поднялись на дорогу. Майор повел меня по какой-то тропинке, которая очень скоро привела нас к уже знакомому мне бетонному забору. Правда, оказались мы не у ворот, где я повстречал неприветливого охранника, а у стальной двери, оснащенной кнопкой звонка и видеонаблюдением.
– Вот мы, собственно, и пришли, – сказал майор. Он нажал на кнопку, глянул на зрачок объектива и сказал: – Этот человек со мной.
Лязгнул электрозамок. Майор распахнул дверь и с улыбкой пригласил меня зайти. Я перешагнул порог и оказался в таком же лесу, только за стволами сосен можно было разглядеть силуэт старого двухэтажного здания с треугольной замшелой крышей.
– Вот мы и на месте, – сказал майор. – Нравится?
– Как в санатории.
– Вот-вот, я тоже так говорю.
Мы пошли к зданию. Оно оказалось больше, чем я предполагал, и напоминало старую школу с большим двором и перпендикулярной пристройкой без окон, дверей, но с высоким пандусом и могучими воротами, которые открывались, по-видимому, на манер роль-ставней.
Мы зашли внутрь через крутящийся турникет. Два милиционера, стоящие на входе, отдали майору честь и недоброжелательно покосились на меня. В фойе мы снова повстречали вооруженную охрану.
– Этой мой гость, – представил меня майор, подойдя к пластиковому коробу, в котором сидел дежурный. – Но он долго у меня не задержится.
Дежурный кивнул и протянул майору ключ с биркой "21". Мы стали подниматься на второй этаж. Я обратил внимание, что повсюду царила разруха, и чувствовался затхлый запах заброшенных, нежилых комнат. Стекол на лестничных пролетах не было, и проемы были заварены металлическими листами. Стены размалеваны рисунками и надписями, с потолка свисали оборванные электрические провода. Майор улыбался и поглядывал на меня, словно хотел догадаться, какое я получаю впечатление.
– Здесь, наверное, располагается какое-нибудь лесное отделение милиции? – спросил я.
– Что-то вроде этого, – загадочно ответил майор и, остановившись, пропустил меня вперед, в сумрачный длинный коридор.
Я зашел в него, посмотрел по сторонам. Здесь не было никого, и наши шаги отзывались из темных далей гулким эхом.
– Когда-то здесь располагался секретный институт металлов и сплавов, – сказал майор. – Сотрудники получали приличные оклады не только за должность…
Он не успел досказать, за что еще получали сотрудники. Я подпрыгнул, сверлом крутанулся в воздухе и хлестко ударил майора по лицу ногой. Его откинуло к стене, он стукнулся об нее затылком и сполз на пол. Я наступил ему на грудь коленом, затаил дыхание, прислушался. Неимоверная, неправдоподобная тишина! Я пошарил по его карманам. Куда же он дел ключ?.. Вот он, в его кулаке, сжатом так крепко, что едва удается разомкнуть пальцы. Я сунул ключ себе в карман, взял милиционера за ноги и затащил в первую попавшуюся комнату. Здесь было темно, окно заколочено фанерой. Подобрал с пола старые мятые газеты, затолкал ему в рот, потом выдернул из его брюк ремень и стянул им руки за спиной.
Под номером 21 находился вовсе не кабинет, точнее не то, что я привык понимать под этим словом. Это был застекленный балкон, нависающий над цехом с цилиндрическими емкостями, похожими на нефтехранилища. В этом аквариумном помещении стоял единственный стол, на котором, кроме ноутбука и чашки с засохшими следами кофе ничего не было. Я порылся в шкафу, выгребая провонявшие плесенью бумаги, просмотрел некоторые из них, заклейменные регистрационным штампом с датами десятилетней давности, и ничего в них не понял. Кинулся к столу, выдвинул ящик, заваленный мелким хламом – там были электрокипятильник, пустая пачка от сигарет, расческа да вскрытая банка растворимого кофе. Мои нервы начинали скручиваться в спираль от напряжения. Я застыл посреди аквариума, глядя через стекла то на дверь, то на безлюдный цех. Снова подошел к столу, взял ноутбук и аккуратно ударил его о край стола.
По корпусу пробежала трещина. Я сунул в нее металлическую линейку, расширил трещину и, обрывая провода, выудил компьютерное сердце – жесткий диск. Затолкал его в карман, и тут до моего слуха донесся мужской голос. Я присел у стола, стараясь не шевелиться. Голос доносился из цеха, но я по-прежнему никого там не видел. Сердце колотилось в моей груди со страшной силой, кровь пульсировала в висках, и мне казалось, что меня методично лупят кувалдой по голове. Я прислушивался к голосу, стараясь разобрать, о чем же речь, и мне хотелось вырвать из груди сердце и сунуть его в ящик стола, чтоб не мешало. Я догадался приложиться ухом к стеклу, и смог разобрать несколько фраз:
– …больше половины украшений из золота, которые продаются в ювелирных магазинах, произведены нелегально. Этот вид преступного бизнеса необыкновенно выгоден…
Голос был ровный, спокойный, создавалось впечатление, что кто-то выступает с докладом. Грешно не послушать такую интересную речь! Я бесшумно вышел из аквариума в коридор и стал искать дверь, которая вела бы в цех. Я сделал всего несколько шагов, как увидел тяжелую железную дверь, напоминающую корабельную. Дверь была приоткрыта, и голос доносился именно оттуда. Я проскользнул в щель, прикрыл дверь за собой и стал медленно спускаться по железной винтовой лестнице. С каждым моим шагом голос звучал все громче и отчетливей:
– …нам известно, что некоторые преступные группировки добывают золото в районе Иркутска и поставляют его в наш регион самолетами военно-транспортной авиации.
Что это? Производственная летучка? Или закрытое совещание милицейских чиновников? Я продолжал двигаться на голос почти в полной темноте. Мне казалось, что воздух становится холоднее и пахнет каким-то химикатом. Я на минуту остановился, раздумывая, не безрассудство ли идти в полной темноте и неизвестно куда. Но голос манил меня к себе, словно путеводный маяк. Я находился в каком-то техническом отсеке и, разумеется, здесь никто не стал бы проводить совещание и выступать с докладом. Вероятно, звук поступал сюда через вентиляционную шахту. А если поступает голос, то я наверняка увижу и того, кто говорит.
– …нелегальные мастерские, прикрытые вывесками всевозможных фирм, изготавливают внушительные слитки золота кучным выщелачиванием. Немного химии: золото выплавляется либо из самородков, которые добывают "черные" старатели, либо из руды посредством обработки раствором цианистого натрия, а затем адсорбируется активированным углем…
Еще какое-то мгновение я колебался, а затем подумал, что в полной темноте мне вряд ли угрожает какая-либо опасность. К тому же я почувствовал слабое движение воздуха, что придало мне уверенности. Я дошел до последней ступени, вытянул руки вперед и попытался определить, насколько велико помещение, в котором я оказался. Голос "докладчика" был уже совсем рядом. Он шел откуда-то снизу, как если бы я, в самом деле, находился внутри вентиляционной трубы, висящей под потолком лекционного зала:
– …мы располагаем сведениями, что криминальные ювелиры изготавливают из готовых слитков золотую проволоку, которую потом в подпольных цехах наматывают на роторы бытовых электроприборов. Эти электроприборы с центнерами чистого золота легально уходят за границу, в частности, в Турцию, через наш морской порт…
Я осторожно шагнул вперед, выставив руки. Мне показалось, что я сошел с широкой и выгнутой полукругом ступеньки на идеально-гладкий пол. Ха-ха, а не сцена ли это? Я не ощущал под своими подошвами ни шероховатого песка, ни стыков кафельной плитки, ни мусора. Это было что-то необычное. Я присел и провел по полу ладонью. Готов был поспорить, что я стоял на отполированном металле. Я сделал еще один шаг, и меня охватило чувство легкой паники. Здесь абсолютно отсутствовал какой-либо свет. Я ничего не видел, кроме гротескных белых и сиреневых пятен, которые рождал мой взбудораженный мозг, соскучившийся по зрительной информации.
Еще шаг. Я уже жалел, что сошел с лестницы, которую безнадежно потерял в кромешной тьме. И почему я не прихватил с собой зажигалку? Источник огня всегда должен лежать в кармане каждого человека, независимо от того, курит он или нет. Огонь – величайший дар человечеству, бесценное достояние, кровь цивилизации! Мне бы только крохотное пламя, только бы на одну минуту…
Вдруг с утробным рычанием, переходящим в вой, запустился какой-то ротор, и пол подо мной дрогнул и стал опускаться. Я бы немедленно кинулся бежать, если бы знал, куда именно. Мне ничего не оставалось, как присесть и на всякий случай прикрыть голову руками. Что это, лифт, сработавший автоматически под моей тяжестью? Или поршень гигантского насоса? Но я не успел не только ответить на эти вопросы, но и спросить себя обо всем, что меня в это мгновение интересовало.
Движение прекратилось так же внезапно, как и началось. Ослепительно, подобно разорвавшейся бомбе, надо мной вспыхнул свет. Мои незащищенные глаза, не готовые к такому чудовищному удару фотонов, ослепли. Я схватился за лицо руками. Свет словно плетью стеганул меня по зрачкам. Боль была невыносимая. Слезы, словно кровь из рубленой раны, хлынули из глаз и тотчас просочились между пальцев.
Я стоял неподвижно, мыча от боли, крепко прижимая ладони к лицу. Жар светильников нисходил на меня, словно горячий душ.
– Извини, я забыл предупредить тебя, что включу свет, – сказал кто-то сверху.
Я медленно оторвал ладони от лица и, щурясь, огляделся. Я стоял на дне огромной цилиндрической емкости, металлического резервуара, этакой гигантской кастрюли, стены и дно которой зеркально блестели, и она была залита по самые края ярчайшим светом. Самый центр пола венчала серебристая магнитола, из ее динамиков продолжал выплескиваться голос "докладчика". И больше здесь не было ничего, только идеально-гладкая, замкнутая кольцом стена, в которой моя фигура отражалась в виде рваных, гиперболично растянутых пятен. Я поднял голову. На краю колодца стоял майор с оторванным погоном.
– Выполняю свое обещание, – сказал он, постукивая подошвой ботинка по краю резервуара. – Отдаю запись бесплатно. Это мое выступление на закрытом совещании в министерстве внутренних дел. Впечатляет?
– Впечатляет, – согласился я.
– Нет, – весело ответил майор и покрутил головой. – Пока еще не впечатляет. Знаешь, когда она по-настоящему впечатлит, да так, что даже дух перехватит от волнения? Когда ты узнаешь, что в этом докладе я с ювелирной точностью и во всех деталях обрисовал принципиальную схему… Чего? Ну-ка, догадайся! Схему чего? А?
– Своего собственного бизнеса, – ответил я и присел у магнитолы.
– Браво! – воскликнул майор. – Браво, частный сыщик Кирилл Вацура! Снимаю шляпу перед твоим талантом. Я знал, что ты умный и чрезмерно дотошный и потому так старательно охотился за тобой. Жаль, что ты не видел этих тупых генералов, которые слушали, как я раскрывал им свою самую страшную тайну. А потом аплодисменты, внеочередное звание, повышение по службе… Знаешь, в тот день я, как и ты, тоже почувствовал себя великим артистом…
– Тот парень, который выступал на сцене "Балаклавы", ни в чем не виноват, – ответил я, вынимая из магнитолы кассету.
– Я знаю, – согласился майор и вздохнул. – Знаю. Я понял, что ошибся, когда мои парни добыли мне твою фотографию, и я увидел, как выглядит настоящий непревзойденный мастер индукции и дедукции Кирилл Вацура. Но он сам виноват. Зачем он выступал под твоим именем? И зачем ляпнул со сцены, что фирма "Флюид" добывает золото, и занимаются этим милиционеры…
– Он не так сказал, – перебил я.
– Неважно! – махнул рукой майор. – Так или приблизительно так. У меня не было другого выхода. Поставь себя на мое место: знаменитый сыщик и супермен Кирилл Вацура намеками или полунамеками заявляет о том, что ему известны все тайные дела "Флюида". Да у меня волосы на голове встали от такого откровенного вмешательства в тайны моего бизнеса! Нет, браток, не мог я иначе поступить. Откуда мне было знать, насколько ты осведомлен, насколько осведомлено твое окружение, продюсеры, друзья, бабы…
Я скрипнул зубами. В лицо ударила кровь, и в голове зазвенело от переносимой ненависти.
– Не пыхти, не пыхти! – помахал мне ручкой майор и стал надевать на рот респиратор. – Ты мне напоминаешь крысу, угодившую в бочку. Выбраться не может, но пищит, клацает зубами… Прощайся с белым светом. Сейчас я наполню эту бочку царской водкой. В школе хорошо учился? Помнишь, что в ней растворяется даже золото?
– Запомни, майор, – процедил я. – Я тоже не святой, хоть на мне нет невинной крови. А потому мы обязательно встретимся на том свете. Ты не намного переживешь меня. Смерть твоя будет ужасна. Ты будешь завидовать червям, попавшим под колеса самосвала…
– Ладно, ладно пугать! – ответил майор. Он уже приладил респиратор, и голос его звучал глухо. – Я атеист, и ни в какую другую жизнь не верю, кроме этой, которая есть…
И он хлопнул себя по ляжкам, притопнул, присел, изображая уродливое подобие гопака. Затем выпрямился и медленно попятился, не сводя с меня сверкающих безумием глаз.
– Хватит смотреть на меня! – выкрикнул он. – Отвороти харю! Лучше помолись своему богу! Ляг на пол, тебе говорят!! Тебе ж легче будет!! Сука ты глазастая, отверни рожу!!!
Он все дальше отходил от края резервуара, и я уже видел только его голову. Раздался щелчок, и в стене открылся лючок, из которого тотчас хлынула маслянистая жидкость с едким запахом. Я едва успел отпрыгнуть назад, иначе бы на меня попало несколько капель. Эта была нелепая, смешная забота о себе. Емкость наполнялась кислотой, желтая лужа уже быстро растекалась по полу. Волна ужаса прокатилась по моей спине. Я схватил магнитолу, отступил туда, где пол еще был сухой, поставил магнитолу на торец и встал на нее одной ногой. Бессмысленная, животная попытка спастись! Что я делаю? Зачем пытаюсь продлить свою агонию? Не лучше ли упасть навзничь, чтобы сатанинский компот за несколько секунд выел мои глаза, растворил щеки, оголив белый оскал зубов, потом добрался до ушей, обугливая, скручивая хрящи, и все выше, выше, к мозгу!
Я поднял голову и завыл от бессилия и отчаянья. Пришло время для отходной молитвы, а я все еще дергался на кончике жизни, все еще возил ногтями по гладкой стене, будто не верил своим глазам и пытался нащупать какой-нибудь выступ. Хоть ничтожный пупырышек, хоть миллиметровый прыщик! Я бы повис на нем, а потом подтянулся и встал бы на него ногой… Господи, дай мне крылья!
Кислота захватывала последние сухие пятна на полу. Вот тягучая пленка достигла магнитолы. Металлический корпус вдруг начал медленно проседать под моей тяжестью, будто я стоял на пластилиновом кирпиче, и он размягчался, плавился подо мной…
– На что ты еще надеешься, гений?! – заорал сверху майор. Он стоял на коленях у края резервуара и смотрел на меня. – Не мучай себя!! Тебе уже ничто не поможет!! Или попытайся заткнуть трубу собственным задом!!
Он захохотал. Я прижался губами к холодной стене, чувствуя, как отчаявшийся инстинкт самосохранения рождает идиотские желания, заставляет присосаться к стене подобно вантузу. Это смешно… Это стыдно… Умирать надо красиво, с достоинством, как умирала Ирина… Я бы не хотел, чтобы она увидела и запомнила меня таким…
Мой последний островок жизни гнулся, деформировался подо мной; кислота беспощадно прожигала тонкий стальной корпус и медленно подбиралась ко мне. Я начал задыхаться. Горло сводило судорогой. Я воздел руки вверх, к далекому, недоступному мне бордюру, опоясывающему резервуар, ткнулся лбом в стену и заплакал.
– Падай!! На колени!! – кричал сверху майор. Он хотел увидеть, как я сдался, сломался и покорился его воле. Ему нужна была не просто моя смерть. Ему нужна была победа надо мной. И я, уже теряя рассудок, уже чувствуя, что моя опора вот-вот опрокинется, вскинул верх кулак и сплел из каменеющих пальцев твердый, малиновый от напряжения, безобразный кукиш.
– На!!! Выкуси!!!
И тут что-то случилось. Майор вдруг дернулся, раскрыл рот и повалился на бок. Его голова повисла надо мной, и на меня полетели крупные, тяжелые капли крови. Не веря своим глазам, я увидел склонившегося над ним Макса.
– Эй! – крикнул Макс, осторожно приближаясь к краю резервуара. – Ты живой?
Я не знал, кто это снизошел ко мне – друг или враг, но закричал, моля о помощи:
– Макс! Выруби кран! Отключи кислоту!
– А как ее отключить?
– Не знаю! Посмотри где-нибудь!
Голова Макса исчезла, но через секунду появилась снова.
– Я не знаю, как это сделать! Давай руку!
Он лег на край, одной рукой схватился за бордюр, а другую свесил вниз. Я встал на цыпочки, до крови прикусил губу, изо всех сил, до хруста в позвонке, до струнного натяжения нервов потянулся вверх… Нет, это невозможно. Наши дрожащие пальцы тянулись друг к другу, но между ними оставался непреодолимый метр.
– Макс, я сейчас упаду!! – зарычал я. – Может, там где-нибудь есть веревка?
Макс крутил головой.
– Нет тут никакой веревки! Тут вообще ничего нет…
– Макс, я падаю!!
Моя жалкая опора резко просела, накренилась на бок, но устояла; мне пришлось подать тело чуть-чуть в сторону, чтобы сохранить равновесие…
– Сейчас!! – кричал Макс и принялся срывать рубашку с обмякшего тела майора. – Сейчас я сделаю веревку!!
– Этой веревкой ты выловишь мой скелет! – выл я.
– Все будет нормально, – убеждал Макс, но по его виду было понятно, что он ничуть не верит в это. – Держи!
По моему лицу хлестнул рукав милицейской рубашки, пахнущий потом и куревом. Тоненькая, слабая ниточка, натянутая между жизнью и смертью! Я схватил рукав, намотал на руку, второй рукой скомкал воротник.
– Она не выдержит, Макс!! Во мне девяносто пять кило!!
– Выдержит…
Я потянул рукав на себя. Рубашка угрожающе затрещала. И в это же мгновение сработал закон сопромата, и проеденный остов магнитолы сплющился подо мной. Я ухнул одной ногой в кислоту. Хлюпнула под подошвой убийственная жидкость. Ужас охватил меня. Все? Это конец? Зажмурив глаза и до боли стиснув зубы, я поджал ноги и повис на рубашке. Она натянулась, затрещала.
– Ты очень тяжелый… – хрипел Макс. – Давай сам…
Он, раскрасневшись от напряжения, едва держал меня. Я видел над собой его посиневшую, перетянутую тканью руку. Я своим весом тянул Макса на себя. Он судорожно хватался за бордюр, но влажная рука соскальзывала.
– А, черт… – процедил Макс.
Я подтянулся, схватился выше. Макс сползал. Его лицо сморщилось и стало неузнаваемым. Мы оба завыли дурными голосами, не выдерживая чудовищной нагрузки… Макс, стараясь хоть как-нибудь закрепиться на краю, закинул ногу на бордюр и невольно толкнул вялое тело майора. Тот взмахнул руками, словно огородное чучело на ветру, перевернулся на спину и большой рыбиной соскользнул в резервуар. У меня все оборвалось внутри. Я видел, как милиционер падает в кислоту, и во всех адских оттенках прочувствовал это падение; у меня остановилось сердце, все похолодело внутри, и тело напряглось в ожидании мучительной смерти. Майор упал в кислоту головой вниз, гулко ударился о дно, завалился на бок, страшно раскинув в сторону руки и ноги. Мне показалось, он дернулся в агонии от непостижимой боли, когда царская водка стала пожирать его тело. Жирные, горячие брызги хлестнули меня по спине. И я тоже дернулся, словно в агонии, и мое тело само рвануло вверх, необъяснимая сила подкинула меня, и в тот момент, когда Макс сполз уже на самый край, я мертвой хваткой схватился за бордюр. Подтянулся, перекатился на бок…
– Лежать! Не шевелиться! – раздался чей-то окрик.
Плохо соображая от всего пережитого, я решил, что это крикнул Макс, и встал на четвереньки. Оглушая, прогремела автоматная очередь. Макс громко охнул. Я увидел, как он схватился за плечо и бревном покатился по полу. В моих мыслях царил полный хаос. Я задыхался от кислотных испарений, перед глазами плыли темные круги. Ползком, стараясь не высовываться из-за бордюра, я добрался до Макса. Мой спаситель стоял на коленях, уткнувшись головой в пол.
– Больно… больно… – бормотал он.
По нам снова выстрелили. Пули брызгами прошли по бордюру, высекая искры. Я схватил Макса за ремень и потащил к овальному люку, где находилась знакомая мне винтовая лестница. Балкон, который периметром опоясывал цех, задрожал и загремел от топота ног.
– Максик, давай! – шептал я.
Вскочил на ноги, потянул Макса за руку, заставляя его встать, и кинулся вместе с ним к лестнице. Макс зарычал от боли. Его белая футболка побагровела от крови. Он все еще крепко сжимал рубашку майора, ее рукав волочился по полу, путался у меня под ногами. Я вырывал рубашку из руки Макса и швырнул ее в разинутый зев резервуара. Рубашка, словно птица, взмахнула рукавами и ухнула следом за своим хозяином.
– Упал!! – раздался крик с балкона.
– Кто??
– Один из них… Сам прыгнул…
– Нет, сорвался!
Я затолкал Макса в люк и, упираясь ему руками в спину, заставил подниматься по лестнице.
– Давай, Максик, давай! – бормотал я. – Шевели ножками!
Он был слаб и плохо понимал, что происходит. Несколько раз споткнулся и тяжело упал на ступени. Мне пришлось перекинуть его руку себе через плечо и идти бок о бок с ним. Это было тяжело, мы мешали друг другу на узкой лестнице. Наконец, добрались до железной двери. Я толкнул ее ногой. Заперта на рычажной запор! Но я оставлял ее открытой. Кто запер? Макс?
Я прислонил Макса к стене, взялся за рычаг, уперся ногой в стену. Рычаг скрипнул и поддался. Мы выбрались в коридор. Хорошо, что здесь было по-прежнему сумрачно. В дальнем конце слышны крики и топот ног. Прижимаясь к стене, покачиваясь, как закадычные приятели после пирушки, мы добрались до комнаты, в которую я отволок майора. Тихо прикрыл за собой дверь, прижал палец к губам, показывая Максу, чтобы он вел себя тихо. Макс морщился, скрипел зубами, держался за кровоточащее плечо и как-то странно поглядывал на мои ноги.
– У тебя подошва дымится, – произнес он.
Я глянул на свои некогда белые кроссовки. У одной из них кислота выела дыру, через которую проглядывала розовая, будто ошпаренная кипятком, кожа. У второй скукожилась и почернела подошва. Я снял с себя футболку, разорвал ее пополам и туго перевязал Максу предплечье.
– Переждем тут? – шепнул Макс.
Я выразительно посмотрел на него и покрутил пальцем у виска. Подошел к оконному проему, заколоченному фанерой, взялся за ее край, потянул, отрывая гвозди. Через щель просочились дневной свет и запах свежей хвои. Я высунул голову наружу. Прыгнуть на мягкую лесную подстилку со второго этажа – какая, право, чепуха в сравнении с железной бочкой, заполненной кислотой!
Я отодрал фанеру настолько, чтобы можно было выбраться наружу. Кивнул Максу. Он сел на раму, свесил ноги вниз и спрыгнул. Хорошо приземлился, как настоящий парашютист. Теперь моя очередь. Я оттолкнулся от рамы. Свист в ушах, чувство невесомости, и чувствительный удар по ногам. Я почувствовал, как мне в пятку вонзилась дюжина хвойных иголок. Ах, зараза! Подошва осталась в комнате, наверное, размазалась, как жвачка, по полу. Я содрал с ноги изуродованную обувку и, хромая, побежал к забору вслед за Максом.
Крики, удары и снова стрельба за нашими спинами! Задыхаясь, мы спрятались за сосной. Пуля отщепила кусок коры и швырнула ее мне в лицо.
– Ты как сюда забрался? – прошептал я, качаясь взад-вперед, как болванчик, в такт взбесившемуся дыханию.
– Дерево на забор свалил.
– Правильно! – одобрил я.
Мы побежали дальше, петляя между деревьев, как зайцы. Серая стена забора встала перед нами неожиданно. Разросшиеся, спутавшиеся в колтун кусты хорошо маскировали его. Я увидел нависающую над забором крону дерева. Тяжелый ствол придавил колючую проволоку.
– Цепляйся за ветку! – сказал я и подсадил Макса. Он ухватился на ветку, как за шест, и полез по ней на верх. Я без промедления – за ним. Ветка провисла, затрещала, но выдержала. По стволу мы спустились вниз уже по другую сторону забора.
Потом мы долго бежали по лесу, выбирая самые плотные заросли и завалы валежника. Макс ослабел настолько, что стал кашлять и задыхаться. Мы перешли на шаг, а потом скатились в яму, наполовину засыпанную листвой.
– Тихо! – прошептал Макс и вскинул палец вверх.
– Это птица, – ответил я, полез в карман, вытащил жесткий диск от ноутбука, сдул с него какие-то крошки.
– Что это? – спросил Макс.
– Все, что осталось от майора.
– Ты меня не убивай, ладно? – попросил Макс, опуская глаза. – Каюсь, кругом перед тобой виноват. Знаешь, как я переживал, когда в Севастополе объявился твой двойник! Вот, думаю, подложил я большую свинью Кирюхе! Я и письма с угрозами продюсеру подкидывал, и по телефону его пугал – ноль эмоций! А потом, сам знаешь, стрельба в "Балаклаве". Продюсер утонул. Ирина… Вот тогда я за тебя по-настоящему испугался, и решил сам найти этих подонков.
– Ты на кухне у Кондрашова свою анонимку похитил?
– Я, конечно! Если бы она попала в руки милиции, мне бы не отвертеться.
– А наконечник тяги на вишневой "шестерке" кто подпилил?
– Разумеется, тоже я.
– Как же ты этого майора высчитал?
– Я следил за квартирой артиста и случайно обнаружил, что его пасет еще один тип. Запомнил номер машины, сел ему на хвост…
– У тебя хорошие сыщицкие способности, – сказал я, схватил Макса за ухо и выкрутил.
Макс терпел, не вырывался.
– Прости, Кирилл…
Я ударил его кулаком в грудь. Макс зажмурил глаза. Желваки проступили на его обостренных скулах.
– Прости… Прости, Кирилл…
Я встал на ноги и побрел куда-то, ломая кусты, раздавливая тучные, спелые ягоды, которые во все стороны брызгали кровавым соком. Слезы заливали мне глаза. Все вокруг двоилось, плыло. Ветви безжалостно хлестали меня по щекам. Лес пропускал меня через себя, как я пропускал невыносимую боль утраты сквозь свою душу… Прости его, Ирина! Прости меня! Каюсь со слезами, с кровью, с разорванной душой в том, что не уберег тебя, мой весенний цветочек, мой солнечный лучик, судьба моя, жена моя, жизнь моя… И вымаливать мне у тебя прощение до тех пор, пока шевелятся мои губы, пока глаза способны на слезы, пока сердце болит и страдает из-за той тонкой материи, которая сплела нас с тобой…
Я остановился и обернулся. Макс волочился за мной, как побитая собака.
– Я все голову ломаю, не могу разгадать, – сказал я. – Помнишь, Ирина камешками какое-то магическое слово выкладывала на моей спине? Она говорила, что оно меня никак не характеризует…
– "Люблю", – тотчас ответил Макс.
– Что? "Люблю"? – произнес я, опускаясь на землю. Силы вдруг покинули меня. – Ну да… Все, оказывается, просто… Никакой магии…
Такие мы с ней были. Я всегда все усложнял, путался в хаосе мыслей и настроений, колебался, гадал, взвешивал, сомневался. А у Ирины все было просто, и до последнего мгновения жизни все ее чувства ко мне выражались одним коротким и емким словом.
___________________________________
P.S. В основу повести положены реальные события.