Это было между Новым годом и Богоявлением, днём трёх Королей. Крабат, парнишка четырнадцати лет, объединился с ещё двумя малолетними нищими сорбами, и, хотя Его Милость Всесветлейший Курфюрст Саксонский запретил под угрозой штрафа побираться и бродяжничать в его августейшества землях (впрочем, судьи и другие чиновники приняли это, к счастью, не слишком всерьёз), они — Три Короля — ходили по окрестностям Хойерсверды от деревни к деревне: соломенные венки на шапках были их коронами, а один из них, смешной маленький Лобош из Маукендорфа, заделался Мавританским королём и каждое утро весь обмазывался печной сажей. Гордо нёс он впереди всех Вифлеемскую звезду, которую Крабат прибил к палке.

Когда они подходили к какому-нибудь двору, то выдвигали Лобоша в середину и пели «Осанна сыну Давидову!» — то есть Крабат лишь беззвучно шевелил губами, потому что у него как раз ломался голос. Тем громче пели колядки двое других, так что всё уравновешивалось.

Многие крестьяне к Новому году резали свиней, а потому щедро одаряли господ королей колбасой и салом. Где-то давали яблоки, орехи и чернослив, иногда медовые лепёшки и ватрушки, анисовое печенье и испечённые звёздочки с корицей.

— Год хорошо начался! — заключил Лобош вечером третьего дня, — можно бы и дальше так до следующего Нового года!

На это два других Величества сдержанно кивнули и вздохнули: «Мы бы не против!»

Следующую ночь они коротали в кузнице Петерсхайна на сеновале; там это и случилось — Крабат в первый раз увидел тот странный сон.

Одиннадцать воронов сидели на шесте и смотрели на него. Он видел, что одно место на шесте свободно, с левого края. Затем он услышал голос. Голос звучал хрипло, он словно шёл из воздуха, издалека, и звал Крабата по имени. Он не осмелился ответить. «Крабат», — раздалось во второй раз — и в третий: «Крабат!» Потом голос сказал: «Приходи в Шварцкольм на мельницу, в убытке ты не останешься!» Тут вороны поднялись с шеста и закаркали: «Слушайся голоса Мастера, слушайся его!»

От этого Крабат пробудился. «Чего только не приснится!» — подумал он, перевернулся на другой бок и заснул снова. На другой день он со своими спутниками двинулся дальше и, когда ему вспомнились вороны, рассмеялся.

Но сон повторился ночь спустя. Снова голос звал его по имени, и снова каркали вороны: «Слушайся его!» Это заставило Крабата задуматься. Он спросил на следующее утро крестьянина, у которого они ночевали, знает ли тот деревню, которая зовётся Шварцкольм или вроде того.

Крестьянин призадумался, услышав название.

— Шварцкольм… — прикинул он. — Ну да — в Хойерсвердском лесу, по дороге в Ляйпе; там есть деревня, которая так называется.

В следующий раз Три Короля ночевали в Гросс-Парвице. Здесь тоже Крабату снился сон о воронах и о голосе, который словно шёл из воздуха, и всё разыгрывалось так же, как в первый и второй раз. Тогда он решил последовать за голосом. На рассвете, когда его спутники ещё спали, вышел он из овина. У ворот он встретил служанку, которая шла к колодцу.

— Передайте от меня привет тем двоим, — поручил он ей. — Мне надо уйти.

От деревни к деревне Крабат расспрашивал дальше. Ветер бросал снежную крупу ему в лицо, каждые несколько шагов ему приходилось останавливаться и протирать глаза. В Хойерсвердском лесу он заблудился, и прошло целых два часа, пока он снова вышел на дорогу в Ляйпе. Вот так получилось, что только к вечеру он достиг своей цели.

Шварцкольм был деревней вроде других деревень в этих краях: длинный ряд домов и овинов по обе стороны улицы, всё утопает в снегу, столбы дыма над крышами, кучи навоза, мычание коров. На утином пруду с громким улюлюканьем бегали на коньках дети.

Напрасно Крабат высматривал мельницу. Старик, нёсший вязанку хвороста, поднимался по улице; Крабат спросил его.

— У нас в деревне нет мельницы, — получил он ответ.

— А по соседству?

— Если ты ту имеешь в виду… — старик указал пальцем через плечо. — На краю Козельбруха, у Чёрной воды — там есть одна. Но… — он прервался, будто уже сказал слишком много.

Крабат поблагодарил его за подсказку и повернул в том направлении, что ему указал старик. Через несколько шагов кто-то дёрнул его за рукав; когда Крабат обернулся, то увидел, что это старик с хворостом.

— Что такое? — спросил Крабат.

Старик шагнул ближе, сказал с настороженным лицом:

— Хотел бы предупредить тебя, юноша. Остерегайся Козельбруха и мельницы у Чёрной воды, что-то там нечисто…

Один миг Крабат поколебался, затем оставил старика стоять и пошёл своим путём, прочь из деревни. Стало быстро темнеть, ему нужно было смотреть внимательнее, чтобы не потерять тропу, он замерзал. Когда повернул голову, увидел, как там, откуда он пришёл, мерцали огни — тут один, там один.

Не разумнее ли было повернуть обратно?

— Ну вот ещё, — проворчал Крабат и поднял воротник выше. — Что я, маленький мальчик? Поглядеть-то можно.

Крабат немного поблуждал по лесу, как слепой в тумане, затем вдруг наткнулся на поляну. Когда он собирался выйти из-под сени деревьев, тучи прорвались, из них выступила луна, всё вдруг залил холодный свет.

И тут Крабат увидел мельницу.

Вот она стояла перед ним, сгорбившаяся под снегом, тёмная, грозная, могучий злобный зверь, что поджидает добычу.

«Никто не заставит меня туда зайти», — подумал Крабат. Затем обругал себя трусом, собрал всю свою отвагу и шагнул из лесной тени на простор. Решительно направился он к мельнице, обнаружил, что дверь заперта, и постучал.

Он постучал один раз, он постучал второй раз — ничего не шевельнулось внутри. Ни одна собака не гавкнула, ни одна ступенька не заскрипела, ни одна связка ключей не зазвенела, — ничего.

Крабат постучал в третий раз — так, что костяшки пальцев заболели.

Снова всё осталось тихо на мельнице. Тогда он на всякий случай нажал на ручку — дверь поддалась, она не была заперта, он вошёл в сени.

Гробовая тишина встретила его — и непроглядный мрак. Дальше, однако, в конце коридора — что-то вроде слабого сияния. Всего лишь отблеск отблеска.

«Где есть свет, будут и люди», — сказал себе Крабат.

Вытянув вперёд руки, он ощупью пробирался дальше. Свет проникал — он увидел это, приближаясь, — через щель приоткрытой двери, которой заканчивался коридор. Любопытство охватило его, на цыпочках подкрался он к щёлке и заглянул внутрь.

Его взгляд проник в чёрную, освещаемую сиянием единственной свечи комнату. Свеча была красной. Она крепилась на черепе, что лежал на столе, занимавшем середину комнаты. За столом сидел огромный, одетый в чёрное мужчина, с очень бледным лицом, будто в извёстке, чёрная повязка прикрывала его левый глаз. Перед ним на столе лежала толстая книга в кожаном переплёте, прикованная цепью, — мужчина читал её.

Тут он поднял голову и уставился перед собой, как будто заметил Крабата через дверную щель. Этот взгляд пронизал парнишку до мозга костей. Глаз у него зачесался, заслезился, комната размылась.

Крабат потёр глаз — тут он почувствовал, как ледяная рука легла ему сзади на плечо, холод проник сквозь куртку и рубашку. В тот же миг он услышал, как кто-то хриплым голосом по-сорбски сказал:

— Вот ты где!

Крабат вздрогнул, этот голос он знал. Когда он повернулся, напротив него стоял мужчина — мужчина с повязкой на глазу.

Как это он прошёл вдруг сюда? Через дверь он, во всяком случае, не проходил.

Мужчина держал зажжённую свечу в руке. Он молча рассмотрел Крабата, затем вздёрнул подбородок и сказал:

— Я здесь мастер. Ты можешь стать учеником при мне, мне один нужен. Ну, хочешь?

— Я хочу, — услышал свой ответ Крабат. Его голос звучал как чужой, будто совсем не ему принадлежал.

— И чему мне тебя учить? Мельничному делу — или всему остальному тоже? — уточнил Мастер.

— Остальному тоже, — сказал Крабат.

Тогда мельник протянул ему левую ладонь.

— По рукам!

В тот миг, когда они ударили по рукам, в доме поднялся глухой шум и рокот. Казалось, он исходит из недр земли. Пол под ногами качнулся, стены начали дрожать, балки и столбы затряслись.

Крабат вскрикнул, хотел броситься прочь — прочь, лишь бы прочь отсюда! — но Мастер преградил ему путь.

— Мельница! — крикнул он, сложив руки рупором. — Теперь она мелет снова!

Мастер подал знак Крабату, чтобы тот шёл с ним. Без слов освещая путь, он провёл мальчика по крутой лестнице на чердак, где у мукомолов была спальня. Крабат различил в сиянии свечи двенадцать низких нар с соломенными тюфяками, шесть по одну сторону от прохода, шесть по другую, возле каждых — тумбочка и еловая табуретка. На тюфяках лежали скомканные одеяла, в проходе — несколько перевёрнутых скамеек, а ещё рубашки и портянки тут и там. По-видимому, подмастерьев поспешно подняли с постели на работу.

Только одно спальное место не было потревожено, Мастер кивнул на свёрток одежды в ногах.

— Твои вещи!

Затем он развернулся и удалился вместе со свечой.

Теперь Крабат стоял один в темноте. Медленно начал он раздеваться. Когда он снял шапку с головы, кончики пальцев коснулись соломенного венка: а, точно, ещё вчера он был одним из трёх королей — как далеко теперь было то время.

Даже чердак отзывался на грохот и cтук мельницы. На счастье парнишки, он валился с ног от усталости. Едва он лёг на свой тюфяк, как уже заснул. Как убитый спал он, и спал, и спал — пока луч света не разбудил его.

Крабат сел и застыл от испуга.

Одиннадцать белых фигур стояли у его ложа, глядели в сиянии фонаря на него сверху вниз — одиннадцать белых фигур с белыми лицами и белыми руками.

— Кто вы? — в страхе спросил мальчишка.

— То, чем и ты скоро станешь, — ответил один из призраков.

— Но мы тебе ничего не сделаем, — добавил второй. — Мы здесь мукомолы.

— Вас одиннадцать?

— Ты двенадцатый. Как тебя зовут-то?

— Крабат. А тебя?

— Я Тонда, старший подмастерье. Это Михал, это Мертен, это Юро… — Тонда назвал по очереди их имена, затем заметил, что на сегодня достаточно. — Спи дальше, Крабат, тебе могут ещё понадобиться силы на этой мельнице.

Парни залезли на свои нары, последний задул фонарь — спокойной ночи, — и тут же они захрапели.

За завтраком мукомолы собрались в людской. Они сидели, все двенадцать, за длинным деревянным столом; была жирная овсянка, подмастерья ели по четверо из одной миски. Крабат был голоден, он уплетал кашу за обе щеки. Если обед и ужин будут в том же духе, то почему бы не жить на мельнице.

Тонда, старший подмастерье, был статным парнем с густыми, седыми волосами, хотя, казалось, ему не было ещё тридцати, если судить по лицу. Огромная серьёзность исходила от Тонды, точнее — от его глаз. Крабата с первого дня охватило доверие к нему; его невозмутимость и дружелюбная манера, с которой он держался, привлекли к нему Крабата.

— Я надеюсь, мы сегодня ночью не слишком тебя напугали, — Тонда повернулся к парнишке.

— Не чересчур, — сказал Крабат.

Когда он рассмотрел призраков при свете дня, они оказались такими же парнями, как тысячи других. Все одиннадцать разговаривали по-сорбски и были на несколько лет старше Крабата. Поглядывали они на него не без сострадания, так ему казалось. Это его удивило, но всерьёз раздумывать над этим он не стал.

Что заставило его задуматься, так это наряд, который он нашёл на краю нар: вещи, хоть и поношенные, сидели на нём так, будто на него были сшиты. Он спросил парней, откуда у них эта одежда и чья она была раньше, но едва он задал вопрос, как подмастерья опустили ложки и печально на него посмотрели.

— Я сказал что-то глупое? — спросил Крабат.

— Нет, нет, — сказал Тонда. — Вещи… Они от твоего предшественника.

— И? — уточнил Крабат. — Почему он больше не здесь? Он отучился?

— Да, тот — отучился, — сказал Тонда.

В этот миг дверь распахнулась. Вошёл Мастер, он был в ярости, мукомолы втянули головы в плечи.

— Не болтать мне тут! — накинулся он на них и, направив взгляд своего единственного глаза на Крабата, грубо добавил. — Кто много спрашивает, тот сильно ошибается — повтори это.

Крабат пролепетал:

— Кто много спрашивает, тот сильно ошибается…

— Заруби это себе на носу!

Мастер покинул людскую — бац! Дверь захлопнулась за ним.

Парни снова вовсю заработали ложками, но Крабат неожиданно почувствовал, что сыт. Он потерянно уставился на стол, никто не обращал на него внимания.

Или всё же?

Когда он поднял глаза, на него посмотрел Тонда и кивнул ему — хотя едва заметно, но парнишка был благодарен за это. Хорошо, что у него есть друг на этой мельнице — он это почувствовал.

После завтрака мукомолы отправились работать, Крабат покинул людскую вместе с остальными. В сенях стоял Мастер, он махнул мальчишке рукой, сказал: «Пошли!» Крабат последовал за мельником наружу. Светило солнце, было безветренно и холодно, на деревьях лежал иней.

Мастер повёл его за мельницу: там была дверь в задней стене дома, её Мастер и открыл. Они вместе вошли в камеру для муки — низкое помещение с двумя крошечными окошками, залепленными мучной пылью.

Мучная пыль также на полу, на стенах и — в толщину пальца — на дубовой балке, что протянулась под потолком.

— Вымести! — сказал Мастер. Он указал на метлу около двери, затем предоставил парнишку самому себе и ушёл.

Крабат приступил к работе. После нескольких взмахов метлы его окутало густым облаком, облаком мучной пыли.

«Так не пойдёт, — сообразил он. — Когда я дойду до задней стенки, у дверей снова всё осядет. Я открою окно…»

Окна были заколочены гвоздями снаружи, дверь — заперта. Он мог трясти её, стучать кулаками сколько угодно — это не помогало, он был в плену здесь.

Крабат вспотел. От мучной пыли у него склеились волосы и ресницы, щекотало в носу, першило в горле. Это было как дурной сон, которому нет конца: мучная пыль и снова мучная пыль густыми клубами, как туман, как снежная пурга.

Крабат тяжело дышал, он тыкался лбом в потолочную балку, у него кружилась голова. Не бросить ли ему это?

Но что скажет Мастер, если он сейчас просто отложит метлу? Крабат не хотел так запросто с ним расстаться, не в последнюю очередь потому, что боялся лишиться сытной еды. Поэтому он заставил себя мести дальше: вперёд — назад, назад — вперёд, не прекращая, час за часом.

В конце концов, когда минула целая вечность, кто-то пришёл и распахнул дверь — Тонда.

— Выходи! — крикнул он. — Обед!

Мальчишке не надо было повторять дважды, он, пошатываясь, вышел на воздух, тяжело отдышался. Старший подмастерье кинул взгляд на камеру для муки, затем объяснил, поведя плечами:

— Всё в порядке, Крабат, никому вначале не приходится лучше.

Он пробормотал несколько непонятных слов, что-то написал рукой в воздухе. Тут пыль в камере поднялась, будто из всех швов и щелей задул ветер. Белая струйка, словно дым, вынеслась за дверь — над головой Крабата, прочь, к лесу.

Камера была чисто выметена. Она сверкала — без единой пылинки. Парнишка распахнул глаза от изумления.

— Как это делается? — спросил он.

Тонда уклонился от ответа, сказал только:

— Пойдём в дом, Крабат, суп остынет!

Для Крабата началось трудное время, Мастер немилосердно заваливал его работой. «Куда ты запропастился, Крабат? Там надо несколько мешков зерна затащить в амбар!» и «Крабат, поди сюда! Зерно там, в хранилище — перелопать его, только прямо как следует, чтоб оно не проросло!» или «В муке, которую ты вчера просеял, Крабат, полно мякины! Возьмёшь её после ужина, и, пока не будет чистой, спать ты у меня не пойдёшь!»

Мельница в Козельбрухе молола день за днём, в будни и выходные, с раннего утра до наступления темноты. Лишь раз в неделю, в пятницу, мукомолы освобождались раньше, чем обычно, а по субботам начинали работать на два часа позже.

Когда Крабат не таскал зерно или не просеивал муку, он должен был колоть дрова, разгребать снег, носить воду на кухню, чистить лошадей, вывозить навоз из коровника, — короче, для него всегда хватало дел, и вечерами, укладываясь, наконец, на соломенный тюфяк, он чувствовал себя совсем разбитым. Поясница у него ныла, кожу на плечах натирало, руки и ноги болели так, что едва можно было это вытерпеть.

Крабат восхищался другими подмастерьями. Тяжелая повседневная работа на мельнице, казалось, ничего им не стоила, никто не выматывался, никто не жаловался, никто не доходил до седьмого пота и не сбивал дыхание от работы.

Однажды утром Крабат был занят тем, что расчищал проход к колодцу. Всю прошедшую ночь беспрестанно шёл снег, ветер занёс все тропы и мостки. Крабат вынужден был стиснуть зубы, с каждым броском лопаты чувствовал он острую боль в пояснице. Тут к нему вышел Тонда. После того, как убедился, что они одни, положил руку ему на плечо.

— Не сдаваться, Крабат…

Парнишка почувствовал, будто новые силы прилили к нему. Боль словно улетучилась, он схватил лопату и начал бы с пылом разгребать снег, если бы Тонда не пресёк это.

— Мастер не должен этого заметить, — попросил он, — и Лышко тоже!

Лышко, тощий, как жердь, длинный парень с острым носом, косо поглядывающий, с первого дня не слишком понравился Крабату: шпик — так казалось, ушки на макушке, проныра и пролаза, с ним нельзя было ни мгновения чувствовать себя в безопасности.

— Хорошо, — сказал Крабат и продолжил орудовать лопатой с таким видом, будто ему это стоило больших стараний и усилий. Вскоре после этого мимо прошёл, будто бы случайно, Лышко.

— А, Крабат, обрёл вкус к работе?

— Какой может быть вкус! — пробурчал парнишка. — Сожри помёта — тогда узнаешь.

Отныне Тонда часто подходил к Крабату и потихоньку клал ему руку на плечо. Тогда мальчик чувствовал, как свежие силы переполняют его, и работа, какой бы тяжёлой она ни была, давалась какое-то время легко.

Мастер и Лышко ничего про всё это не знали — и другие парни на мельнице тоже: ни Михал и Мертен, два кузена, оба одинаково добродушные и по-медвежьи сильные, ни Андруш, рябой шутник, ни Ханцо, прозванный Волом за свою бычью шею и коротко остриженные волосы, ни Петар, всё свободное от работы время тративший на вырезание ложек, ни Сташко, умелец на все руки, шустрый, как хорёк, и ловкий, как обезьянка, которая восхитила Крабата на ярмарке в Кёнигсварте несколько лет назад. Кито, что вечно ходил с таким выражением, будто гвоздей объелся, и Кубо, молчун, тоже ничего не замечали — и уж точно не замечал, в этом можно было быть уверенным, дурень Юро.

Юро, коренастый парень с короткими ногами и плоским, усыпанным веснушками лицом-луной, работал здесь, наряду с Тондой, дольше всех. Для мельничного дела он мало годился, ведь был, как обычно насмешничал Андруш, «слишком глуп, чтобы отличить муку от отрубей», а что недавно он нечаянно споткнулся на мельничном поставе, но угодил мимо жерновов, то это лишь благодаря тому, что дуракам — счастье.

К таким разговорам Юро привык. Он терпеливо давал Андрушу дразниться, он без возражений втягивал голову, когда Кито за сущий пустяк грозился его ударить, и когда, что часто случалось, мукомолы играли с ним какую-нибудь шутку, он с ухмылкой позволял им это, будто хотел сказать: «Ну чего вам — что я дурень Юро, я знаю и без того».

Разве что для работы по дому он был не слишком глуп. Кому-то и её надо было делать, всех устраивало, что Юро взял это всё на себя: готовил и мыл посуду, пёк хлеб и топил печь, драил полы и чистил лестницы, вытирал пыль, стирал и гладил одежду и делал всё остальное, что нужно было на кухне и в доме. Вдобавок заботился он о курах, гусях и свиньях.

Как Юро управлялся со всеми своими многочисленными обязанностями, было для Крабата загадкой. Товарищи по работе принимали всё это как должное, а Мастер и вовсе держал Юро за последний мусор. Крабату казалось, что так неправильно, и однажды — он тогда принёс связку дров на кухню, и в благодарность Юро сунул ему, не в первый раз, кстати, колбасный хвостик в карман куртки, — однажды он сказал об этом Юро без обиняков.

— Я не понимаю, зачем ты всё это позволяешь.

— Я? — спросил Юро удивлённо.

— Да — ты! — сказал Крабат. — Мастер обращается с тобой так, что смотреть стыдно, парни насмехаются над тобой.

— Тонда — нет, — возразил Юро. — И ты тоже — нет.

— Что это меняет! — продолжил Крабат. — Я бы за себя постоял, будь я на твоём месте. Я бы дал отпор, знаешь ли, не потерпел бы больше — ни от Кито, ни от Андруша, ни от кого другого!

— Хм, — проговорил Юро, почесав в затылке. — Ты — возможно, Крабат, ты так мог бы… Но если кто придурок?

— Тогда убеги! — крикнул парнишка. — Убеги отсюда — и поищи где-нибудь ещё, где тебе будет лучше!

— Убежать? — в это мгновенье Юро выглядел совсем не глупым, только разочарованным и уставшим. — Попробуй-ка, Крабат, отсюда убежать!

— У меня нет на то никаких причин.

— Нет, — пробубнил Юро, — конечно нет — и будем надеяться, что у тебя никогда их не будет…

Он сунул Крабату корочку хлеба в другой карман, отмахнулся, когда мальчик хотел его поблагодарить, и вытолкал его за дверь — глупо ухмыляясь, как от него и ожидалось.

Крабат приберёг хлеб и колбасный хвостик на конец дня. Вскоре после ужина, в то время как парни с удобством утроились в людской, Петар достал свои ложки, а остальные начали убивать время, рассказывая истории, мальчишка отошёл от компании и поднялся на чердак, где, зевая, бросился на свой тюфяк. Он слопал хлеб и колбасу, и, пока он лежал на спине, смакуя, ему невольно подумалось о Юро — и о разговоре, который они вели на кухне.

«Убежать? — пролетело у него в голове. — Зачем же? Работа, конечно, то ещё удовольствие — а если бы Тонда не помогал мне, было бы мне туго. Но еда хороша и её много, у меня есть крыша над головой — и я знаю, когда встаю утром, что мне будет где спать вечером, что там тепло, сухо и относительно мягко, без клопов и блох. Разве это не предел грёз для нищего мальчишки?»

Один раз Крабат уже убегал — вскоре после смерти своих родителей, которые в прошедший год умерли от оспы; тогда господин пастор взял его к себе, чтобы, как было сказано, не дать ему растлиться, — и не из-за господина пастора убегал и его жены, которая всегда хотела, чтобы в доме был мальчик. Но для кого-то вроде Крабата, который провёл свои годы в дрянной маленькой хижине, в домике пастуха в Ойтрихе, — для кого-то вроде него было тяжело прижиться у священника, с утра до вечера быть порядочным, не ругаться и не драться, расхаживать в белой рубашке, мыть шею, причёсываться, никогда не ходить без обуви, всегда с вымытыми руками и вычищенными ногтями — и, сверх того, говорить только на немецком всё время, на литературном немецком!

Крабат старался, насколько было в его силах — неделю, вторую, затем он убежал из дома священника и пристал к нищим мальчишкам. Не исключено, что он и на мельнице в Козельбрухе продержится не вечность.

«Но, — заключил он, облизывая губы после последнего кусочка, уже наполовину во сне, — когда я дам отсюда дёру, должно быть лето… Пока не цветут луга, не созревает зерно на полях и не плещется рыба в мельничном пруду, никто не уведёт меня отсюда…»

Сейчас лето, цветут луга, созревает зерно, в мельничном пруду плещется рыба. У Крабата была стычка с Мастером: вместо того чтоб таскать мешки, он прилёг в тени мельницы на траву и заснул, Мастер его застукал и хватил разок суковатой дубинкой.

— Я из тебя это выбью, малец — средь бела дня бездельничать!

Нужно ли Крабату терпеть подобное?

Зимой, возможно, когда ледяной ветер свистит над полями — тогда пришлось бы поджать хвост. Мастер, видно, забыл, что сейчас лето!

Решение Крабата твердо. Ни дня дольше не останется он на этой мельнице! Он прокрадывается в дом, забирает с чердака куртку и шапку, затем ускользает оттуда. Никто не видит его. Мастер заперся в своей комнате, окно завешено от жары платком; мукомолы работают в амбаре и на помоле у поставов, даже у Лышко нет времени озаботиться Крабатом. И всё же юноша чувствует, как за ним тайно наблюдают.

Когда он озирается, то замечает, что на крыше дровяного сарая кто-то сидит и пялится на него: взъерошенный чёрный кот, нездешний — и одноглазый.

Крабат нагибается, швыряет в него камень, прогоняет прочь.

Затем он спешит под защиту ивовых кустов у мельничного пруда. Случайно он видит, что возле берега в воде застыл жирный карп — единственный глаз уставился на Крабата снизу вверх.

Юноше становится не по себе, он поднимает камень, бросает его в рыбу. Карп ныряет, скрывается в зелёной глубине.

Теперь Крабат движется вдоль по Чёрной воде до места в Козельбрухе, которое они называют Пустошь, там он задерживается на несколько мгновений у могилы Тонды. Он смутно вспоминает, что им пришлось похоронить здесь друга одним зимним днём.

Он думает о мёртвом, и вдруг — это случается так неожиданно, что сердце застывает, — хриплое карканье. На изломанной сосне на краю Пустоши сидит неподвижно толстый ворон. Его взгляд направлен на Крабата — и у него нет, юноша замечает это с содроганием, левого глаза.

Крабат понимает теперь, что к чему. Он не рассуждает больше, он бежит отсюда — бежит, сколько хватает ног, вдоль Чёрной воды, вверх по течению.

Когда он в первый раз вынужден приостановиться, потому что совсем запыхался, сквозь вереск змеится гадюка, с шипением поднимает голову, смотрит на него — у неё один глаз! Одноглаза и лиса, высматривающая его из зарослей.

Крабат бежит и останавливается передохнуть, бежит и останавливается. К вечеру достигает он дальнего конца Козельбруха. Когда выйдет на простор — так он надеется — он ускользнёт из лап Мастера. Мимоходом опускает он руки в воду, смачивает лоб и виски. Затем заправляет рубашку в штаны, на бегу она выскользнула, туго затягивает пояс, делает последние несколько шагов — и ужасается.

Вместо того чтобы, как он надеялся, выйти в чисто поле, он выходит на поляну, и посреди этой поляны, безмятежная в вечернем свете, стоит мельница.

Мастер ожидает его у дверей дома.

— А, Крабат, — насмешливо приветствует он его. — Я уже хотел послать тебя искать.

Крабат в ярости, он не может объяснить свою неудачу. На следующий день он убегает снова, на этот раз в самую рань, на рассвете — в обратном направлении, к лесу, через поля и луга, через деревни и посёлки. Он прыгает через ручьи, он пробирается через болота, без отдыха, без остановок. На воронов, гадюк и лис он не обращает внимания; ни на одну рыбу он не смотрит, ни на одну кошку, ни на одну курицу, ни на одного селезня. «Пусть будут одноглазые или двуглазые — по мне хоть и слепые, — думает он. — В этот раз я не позволю себя запутать!»

Однако в конце этого длинного дня он стоит снова перед мельницей в Козельбрухе. Сегодня его встречают мукомолы: Лышко с язвительной речью, остальные в молчании и скорее с состраданием. Крабат близок к отчаянию. Он знает, что должен смириться, но не желает и думать об этом; он пробует в третий раз, этой же ночью.

Побег с мельницы не составляет для него труда — а дальше всё время на Полярную звезду! Пусть он и оступается, пусть наставит себе во мраке шишек и царапин — главное, чтоб никто его не видел, чтоб никто не смог околдовать…

Недалеко от него кричит сыч, затем сова проносится мимо; немного погодя обнаруживает он в свете звёзд старого филина: близко, рукой подать, сидит он на суку и наблюдает за ним — правым глазом, левого у него нет.

Крабат бежит дальше, он падает, запинаясь о корни, оступается в канавы с водой. Он почти уже не удивляется, что с рассветом в третий раз стоит перед мельницей.

В доме в этот час ещё всё тихо, только Юро шумит на кухне, он возится у очага. Крабат слышит его и заходит внутрь.

— Ты был прав, Юро — отсюда невозможно убежать.

Юро даёт ему попить, затем замечает:

— Тебе бы надо умыться сначала, Крабат.

Он помогает Крабату снять мокрую, испачканную кровью и землёй рубашку, он наполняет для него водой чан и говорит затем — серьёзно и без своей обычной дурацкой ухмылки он говорит так:

— Что не получилось у тебя одного, Крабат, то, возможно, получится, если двое будут действовать сообща. Давай мы с тобой вместе попробуем, в следующий раз?

Крабат проснулся от возни мукомолов, когда они поднимались по лестнице и расходились по постелям. Он ещё отчётливо ощущал вкус колбасы на губах — он не мог проспать долго, несмотря на то, что во сне прожил два дня и две ночи.

На следующий день, рано утром, случилось так, что он на мгновенье остался с Юро наедине.

— Ты мне приснился, — сказал Крабат. — Ты мне во сне кое-что предложил.

— Я? — откликнулся Юро. — Значит, это была отменная чушь, Крабат. Ты лучше всего плюнь на это!

На мельнице в Козельбрухе было семь поставов. Шесть использовали постоянно, седьмой — никогда, поэтому его называли Мёртвым Поставом. Он находился в задней части мукомольни. Сначала Крабат держался мнения, что там, должно быть, стержень в колесе сломан, или заклинивает вал, или что-то повреждено в ходовом механизме, — но вот, подметая однажды утром, обнаружил, что на досках пола под стоком Мёртвого Постава рассыпано немного муки. При ближайшем рассмотрении он обнаружил следы свежей муки и в ларе, как будто после работы его недостаточно тщательно вытрясли.

Прошедшей ночью на Мёртвом Поставе мололи? Тогда, должно быть, это происходило тайно, пока все спали. Или не все спали этой ночью так же глубоко и крепко, как сам парнишка?

Его осенило: мукомолы сегодня появились за завтраком с мрачными лицами, впавшими глазами, некоторые украдкой зевали; теперь это казалось ему очень подозрительным.

С любопытством поднялся он по деревянным ступеням на помост наверху, с которого зерно для перемолки мешками высыпалось в воронкообразный ковш, откуда потом бежало через потрясок между жерновов. Когда мешок опрокидывают, зёрнышки всегда неизбежно просыпаются и мимо — только зерна под ковшом не было, как того ожидал Крабат. Рассыпанное валялось на помосте и на первый взгляд смотрелось как галька; на второй оказалось, что это зубы — зубы и осколки костей.

Ужас охватил мальчика, он хотел закричать, но ни звука не вырвалось из горла.

Неожиданно позади него появился Тонда. Крабат, видимо, не услышал его.

Он взял мальчика за руку.

— Что ты ищешь тут наверху, Крабат? Иди вниз, пока Мастер тебя не застукал — и забудь, что ты здесь видел. Слышишь меня, Крабат — забудь это!

Затем Тонда свёл его по ступеням вниз, и едва мальчик почувствовал половицы мукомольни под ногами, всё, что пережил он этим утром, в нём погасло.

Во второй половине февраля ударил сильный мороз. Им приходилось теперь каждое утро раскалывать лёд у шлюза. За ночь, пока мельничное колесо стояло, вода на лопастях замерзала толстой коркой — её также следовало сбить, прежде чем запускать мельницу.

Опаснее всего был лёд, нараставший на дне лотка. Чтоб он не парализовал работу колеса, время от времени двое подмастерьев должны были спускаться вниз и его скалывать — работа, которую никто особенно не рвался делать.

Тонда строго следил за тем, чтобы никто не увиливал. Но когда очередь дошла до Крабата, спустился в лоток сам — потому что такое не для мальчишки, как он сказал, тот может пострадать при этом.

Остальные были согласны, разве что Кито дулся как всегда, а Лышко заявил:

— Пострадать может каждый, если не будет осторожным.

Случайность то была или нет — именно в тот момент мимо шёл дурень Юро с полными вёдрами похлёбки для свиней в обеих руках; поравнявшись с Лышко, он споткнулся и окатил его с ног до головы помоями. Лышко разразился проклятиями, а Юро клялся, заламывая руки, что мог бы сам себе надавать пощёчин за свою невезучесть.

— Как представлю себе, — сказал он, — как ты будешь вонять в ближайшие дни — и это я во всём виноват… Ой-ой-ой-ой, Лышко, ой-ой-ой-ой! Не злись на меня, прошу тебя много-много раз, мне ведь и бедных свинок жаль!

Крабат теперь часто ездил с Тондой и остальными парнями рубить деревья в лес. Когда они, плотно закутанные, сидели на санях — в животах утренняя каша, низко на лоб надвинуты меховые шапки, — ему было так хорошо при всём морозе, что, думал он, и молодому медведю не могло быть лучше.

С деревьев, которые они валили, на месте же обрубались сучья, сдиралась кора, они распиливались до нужной длины и складывались штабелями, довольно свободно, с деревянными распорками между отдельными рядами — так, чтобы хорошо продувались, пока в следующую зиму их не перенесут на мельницу, чтобы вытесать балки или вырезать доски и брусья.

Так протекала неделя за неделей, не привнося в жизнь Крабата много нового. Порой то, что происходило вокруг, заставляло его задуматься. Странно было, помимо прочего, что посетители никогда не появлялись на мельнице. Остерегались их, что ли, местные крестьяне? Однако мельничные поставы работали день за днём, зерно высыпалось в ковш, перемалывались ячмень и овёс, и гречка тоже.

Или мука и крупа, которые днём перебегали из ларя в мешки, за ночь снова превращались в зерно? Крабат считал это вполне возможным.

В конце первой недели марта погода переменилась. Подул западный ветер, небо сплошь затянуло серыми тучами.

— Снег пойдёт, — брюзжал Кито, — костями чувствую.

И действительно, пошёл немного, большими мокрыми хлопьями, затем промеж них упали первые капли, снег перешёл в дождь, который так дальше и забарабанил.

— Знаешь что? — заметил Андруш Кито. — Тебе бы квакшу себе завести, на кости твои нельзя больше положиться.

Мерзкая же была погода! Хлестали штормовые ливни, а снег и лёд стаяли, отчего мельничный пруд угрожающе переполнился. Им пришлось выходить в сырость, перекрывать шлюз, ставить подпорки.

Сдержит ли плотина наводнение?

«Если так пойдёт дальше, и трёх дней не минует, как мы потонем вместе с мельницей», — думал Крабат.

Вечером шестого дня дождь перестал, пелена туч разошлась, затем вспыхнул на несколько мгновений чёрный, весь в каплях влаги лес в лучах заходящего солнца.

После, ночью, Крабату приснился страшный сон: огонь разгорелся на мельнице. Мукомолы вскочили со своих тюфяков, с шумом бросились по лестнице вниз, но сам он, Крабат, лежал как чурбан на своих нарах, не в силах сдвинуться с места.

Уже запахло палёным, уже посыпались первые искры ему на лицо — тогда он с воплем вскочил.

Он протёр глаза, зевнул, огляделся вокруг. И — вдруг оторопел, не поверил тому, что увидел. Где парни?

Тюфяки пусты и оставлены — оставлены в спешке, по всей видимости: торопливо сброшенные оделяла, скомканные льняные простыни. Тут шерстяная кофта на полу, там шапка, шейный платок, пояс, — всё отчётливо видно в отсвете дрожащего красного света за слуховым окном…

Мельница горела на самом деле?

Крабат — остатки сна слетели с него — распахнул окно. Высунувшись наружу, он увидел, что на площадке перед мельницей стоит повозка, доверху нагруженная, затянутая почерневшей от дождя парусиной, запряжённая шестёркой коней — все шесть чёрные как вороны. На козлах сидел некто с высоко поднятым воротником плаща и шляпой, надвинутой на лоб, тоже чёрный как ночь.

Только петушиное перо на его шляпе — перо было ярким и красным. Словно пламя, полыхало оно на ветру: то взвивалось, резко и ослепительно, то никло, будто хотело погаснуть. Его сияние охватывало площадку и заливало её мерцающим светом.

Мукомолы в спешке бегали между домом и фургоном туда и сюда, сгружали мешки, тащили их в мукомольню, выбегали снова. Всё проходило молча, в лихорадочной спешке. Ни окриков, ни ругани, только тяжёлое дыхание парней — и время от времени возница щёлкал кнутом над самыми их головами, так, что они могли чувствовать движение воздуха, это подстёгивало их удвоить рвение.

Рвение выказывал даже Мастер. Он, который обычно ни с одним пустяком не помогал на мельнице, никогда пальцем не шевельнул бы — сегодня ночью он был с ними. Он вкалывал наперегонки с другими, слово ему за это платили.

Между делом он ненадолго прервал свою работу и растворился в темноте — не чтобы передохнуть, как подозревал Крабат, вместо этого он взбежал к мельничному пруду и, убрав сначала подпорки, открыл шлюз.

Вода хлынула в мельничный ручей, пошла с бурлением, волнами и толчками полилась в лоток. Скрипя, начало вращаться колесо; потребовалось некоторое время, чтобы оно пришло в движение, но дальше закрутилось довольно резво. Теперь с глухим грохотом должны были вступить поставы, но заработал только один — и с таким звуком, который был парнишке незнаком. Казалось, он исходил из самого дальнего угла мельницы, шумный треск и дребезжание, сопровождаемые отвратительным визгом, который скоро перешёл в гулкий, бьющий по ушам вой.

Крабат припомнил Мёртвый Постав, он почувствовал, как по спине побежали мурашки.

Между тем внизу работа продолжалась. Фургон разгрузили, и у мукомолов был небольшой перерыв — но недолго, потом началась по новой эта канитель, только на этот раз мешки таскали от дома к повозке. Что бы в них ни было раньше, теперь его несли обратно в перемолотом виде.

Крабат хотел сосчитать мешки, но от этого начал клевать носом. С первым криком петуха его разбудило громыхание колёс повозки. Незнакомец, он ясно видел это сейчас, правил, щёлкая кнутом, через мокрый луг, к лесу — и странно: за тяжело нагруженным фургоном не оставалось никакого следа на траве.

Мгновением позже шлюз был закрыт, колесо мельницы остановилось. Крабат шмыгнул обратно на своё место и натянул одеяло на голову. Парни поднялись по лестнице, пошатываясь, усталые и выжатые. Без слов они занимали свои спальные места, только Кито пробормотал что-то про трижды проклятое новолуние и адскую каторгу.

Наутро Крабат от усталости едва поднялся с тюфяка, у него гудела голова и было неприятное чувство в животе. За завтраком он разглядывал парней: они были сонными и невыспавшимися. Угрюмо они запихивали в себя кашу. Даже Андруш не был в настроении шутить, мрачно он таращился на миску и не издавал ни звука.

После еды Тонда отвёл мальчика в сторону.

— Плохо провёл ночь?

— Как сказать, — ответил Крабат. — Мне же не нужно было вкалывать, я только на вас смотрел. Но вы! Почему вы меня не разбудили, когда этот незнакомец приехал? Вы, наверно, хотели это от меня скрыть — как многое, многое, что происходит на мельнице, о чём я ничего знать не должен. Но я же не слепой и не глухой — и тем более не слабак, ничего подобного!

— Никто этого не утверждает, — возразил Тонда.

— Но вы так себя ведёте! — крикнул Крабат. — Вы играете со мной в жмурки — почему бы вам наконец не прекратить это?

— Для всего предписано своё время, — спокойно сказал Тонда. — Скоро ты узнаешь, что собой представляет Мастер и эта мельница. Этот день и час ближе, чем ты подозреваешь, до того имей терпение.

В Страстную Пятницу, рано вечером, над Козельбрухом висела тусклая, болезненная луна. Мукомолы сидели все вместе в людской, Крабат лёг устало на свои нары и хотел поспать. Даже сегодня они должны были работать. Как хорошо, что наконец наступил вечер, теперь он мог отдохнуть…

Раз — и он услышал, как его зовут по имени, как тогда во сне, в кузнице Петерсхайна, только вот голос, хриплый, казалось, идущий из воздуха, больше не был ему незнаком.

Он сел и прислушался, второй раз позвали: «Крабат!» Тогда он схватил свою одежду и начал одеваться.

Когда он был готов, Мастер позвал его в третий раз.

Крабат заторопился, пробрался к чердачной двери, открыл. Свет проникал снизу наверх, в сенях он услышал голоса, стук деревянных башмаков. Беспокойство охватило его, он медлил, затаил дыхание — но следом заставил себя сделать рывок и, перескакивая через три ступеньки, спустился вниз.

В конце коридора стояли все одиннадцать подмастерьев. Дверь в Чёрную комнату была открыта, Мастер сидел за столом. Снова перед ним лежала, как тогда, при появлении Крабата, толстая книга в кожаном переплёте, не обошлось и без черепа с горящей красной свечой, разве что Мастер не был теперь больше бледен лицом, как много дней назад.

— Подойди ближе, Крабат!

Мальчик шагнул вперёд, на порог Чёрной комнаты. Он больше не чувствовал усталости, никакого оцепенения в голове, и сердце больше так не колотилось.

Какое-то время Мастер его разглядывал, затем поднял левую руку и повернулся к подмастерьям, которые стояли в сенях.

— Кыш, на шест!

С карканьем и ударами крыльев одиннадцать воронов пронеслись мимо Крабата, через двери комнаты. Когда он оглянулся, парней не было. Вороны опустились на шест в дальнем левом углу комнаты и смотрели на него.

Мастер поднялся, его тень легла на мальчика.

— Уже четверть года, — сказал он, — как ты на мельнице, Крабат. Срок испытания прошёл, ты больше не обычный ученик на мельнице — отныне ты ученик в моей школе.

С этими словами он шагнул к Крабату и коснулся левой рукой его левого плеча. Дрожь пробрала Крабата, он почувствовал, как начал сжиматься: его тело становилось меньше и меньше, на нём нарастали вороньи перья, клюв и когти. Он опустился на порог, к ногам Мастера, он не решался поднять взгляд.

Мельник рассматривал его какое-то время, затем хлопнул руками, крикнул: «Кыш!» Крабат, ворон Крабат, покорно расправил крылья и поднялся в полёт. Неуклюже порхая, он облетел комнату, просвистел над столом, задел книгу и череп. Затем он опустился рядом с другими воронами и крепко вцепился в шест когтями.

Мастер наставлял его:

— Ты должен знать, Крабат, что ты в Школе Чернокнижия. Здесь учатся не читать, писать и считать — здесь учатся Искусству Искусств. Книга, которая лежит здесь на цепи передо мной на столе, это Корактор, Адов Непреложник. Как ты видишь, у неё чёрные страницы, надписи — белые. В ней все колдовские заклинания в мире. Я один имею право её читать, потому что я Мастер. Но вам, тебе и другим воспитанникам, это запрещено — её читать, запомни это! И не пытайся меня обмануть, это тебе выйдет боком! Понял меня, Крабат?

— Понял, — каркнул парнишка, изумлённый, что может говорить — хоть и хриплым голосом, но разборчиво и без малейшего напряжения.

Крабат уже слышал о подобных Школах Чернокнижия всякую болтовню: таких, говорили, много в Лужицах, но он всегда считал это страшилками, какие рассказывают в прядильнях, за прялкой и щипанием перьев. А теперь он сам оказался в одной из таких школ, которая, правда, считалась мельницей, но поговаривали, похоже, — по крайней мере в окрестностях — что здесь что-то не так: отчего ещё люди могли держаться подальше от Козельбруха?

У парнишки не было времени размышлять над этим. Мастер снова сел за стол и начал зачитывать место из Корактора — медленно, нараспев, при этом он отрывисто покачивался вперёд и назад, вперёд и назад.

— Это искусство иссушить колодец так, чтобы ни с того, ни с сего он больше не давал воды, — зачитал он. — Во-первых, вооружись четырьмя высушенными на печи колами из берёзы, каждый в три с половиной пяди длиной и толщиной с большой палец, и с нижнего конца заостри в трёхгранник; во-вторых — огороди колодец ночью между двенадцатью и часом означенными колами, каждый из которых на удалении семи шагов от середины колодца вбей в землю, каждый в своём направлении света, начав с севера и западом закончив; в-третьих и в-последних, после того, как ты всё это в молчании совершил, ты должен обойти колодец три раза и сказать, что здесь написано…

Тут следовало прочитанное Мастером заклинание: последовательность непонятных слов, благозвучных и всё же с какой-то тёмной, призывающей недоброе ноткой, которая ещё долго звучала у мальчика в ушах, — даже когда Мастер после короткой остановки начал заново.

— Это искусство иссушить колодец…

Три раза всего он зачитал текст и колдовское заклинание, всё так же нараспев, покачиваясь вперёд и назад.

После третьего раза он закрыл книгу. Какое-то время он пребывал в молчании, потом повернулся к воронам.

— Я вас, — сказал он, опять своим привычным голосом, — научил новому отрывку Тайного искусства; давайте послушаем, что из него вы запомнили. Так, ты — начинай!

Он указал пальцем на одного из воронов и велел ему повторить текст и заклинание.

— Это искусство… иссушить колодец так, чтобы… ни с того, ни с сего он больше не давал воды…

Мельник быстро выбирал то этого ворона, то того и спрашивал его. Хотя он не назвал ни одного из двенадцати по имени, но по манере, с которой они говорили, парнишка сумел отличить их одного от другого; Тонда, даже в виде ворона, говорил ровно и доброжелательно, Кито — с явно узнаваемым недовольством в голосе, а Андруш чесал клювом так же, как языком, в то время как Юро повторял с трудом и часто прерывался — короче, не осталось никого в стае, кого бы Крабат довольно быстро не узнал.

— Это искусство иссушить колодец…

Снова и снова текст из Адова Непреложника с заклинанием: то бегло, то запинаясь, пятый, девятый, одиннадцатый раз.

— А теперь ты! — тут Мастер повернулся к мальчику.

Крабат задрожал, он пролепетал:

— Это искусство… искусство, чтобы… чтобы колодец…

Тут он прервался и замолчал. Он не помнил дальше, при всё желании — не помнил. Мастер его накажет?

Мастер остался спокоен.

— В следующий раз, Крабат, тебе следует больше обращать внимание на слова, чем на голоса, — сказал он. — Вдобавок ты должен знать, что никого в этой школе не принуждают к учёбе. Запомнишь, что я зачитываю из Корактора, это будет тебе на пользу — иначе же ты вредишь только себе, учти это.

Этим он закончил наставление, дверь открылась, вороны исчезли. В сенях стояли человеческие фигуры. Крабат тоже — он не знал, как и с чьей помощью, — превратился обратно, и пока он брёл за парнями наверх по лестнице, всё представлялось ему как после смутного сна.

В следующий день, в Страстную Субботу, мукомолам не нужно было работать, чем большинство из них воспользовались, чтобы после завтрака снова прилечь.

— Тебе тоже, — сказал Тонда Крабату, — стоит пойти наверх и поспать про запас.

— Про запас — это как?

— Ты узнаешь. Сейчас ложись и постарайся поспать так долго, как сможешь.

— Ладно, — надулся Крабат, — конечно, уже иду… И извини, что я спросил.

На чердаке кто-то завесил окно платком, что было хорошо, так засыпалось быстрее. Крабат улёгся на правый бок, спиной к окну, закрыв голову руками. Так он лежал и спал, пока Юро не пришёл его разбудить.

— Вставай, Крабат, еда стоит на столе!

— Что — уже обед?

Юро со смехом отдёрнул платок с окна.

— Хорош обед! — воскликнул он. — Там уже солнце скоро зайдёт!

В этот день у мукомолов был обед и ужин — два в одном, особенно сытный и особенно обильный, почти что праздничное застолье.

— Давайте ешьте досыта! — предупредил Тонда. — Вы ведь знаете, надо, чтобы на время этого хватило!

После еды, с наступлением пасхальной ночи, Мастер вошёл в людскую и разослал парней «добыть знак».

Они построились вокруг него, и он начал их рассчитывать, как это делают дети, когда играют в «чёрного человека» или в «лиса бродит». Со словами, звучавшими чуждо и грозно, Мастер считал единожды справа налево и единожды слева направо. Первый раз выпало Сташко, второй раз — Андрушу. Молча покинули они круг и удалились, в то время как Мастер начал считать по новой. Теперь должны были пойти Мертен и Ханцо, затем Лышко и Петар — под конец остались лишь Крабат и Тонда.

В последний раз Мастер повторил тёмные слова, медленно и торжественно, потом отпустил их обоих движением руки и отвернулся.

Тонда подал знак Крабату, чтобы тот следовал за ним. Молча покинули мельницу и они, молча пошли вместе к дровяному сараю.

— Подожди здесь секунду! — Тонда взял два шерстяных одеяла в сарае. Одно из них дал Крабату, затем направился к Шварцкольму, мимо мельничного пруда, через Козельбрух.

Когда они вошли в лес, уже совсем наступила ночь. Крабат пытался следовать шаг в шаг за Тондой. Ему вспомнилось, что он уже однажды проходил здесь, в противоположном направлении, один посреди зимы. И стало быть, с тех пор едва прошла четверть года? Непостижимо!

— Шварцкольм, — сказал Тонда спустя некоторое время.

Они увидели огни деревни, мерцающие меж древесных стволов, но отсюда подались вправо, в чисто поле. Тропа теперь стала песчаной и сухой, она вела мимо одиноких чахлых деревьев через кустарник и сосёнки. Небо здесь было высокое и далёкое, полное сияния звёзд.

— Куда мы идём? — поинтересовался Крабат.

— К кресту убитого, — ответил старший подмастерье.

Немного позже они заметили в поле отблеск костра, который горел на дне песчаной ямы. Кто мог его разжечь?

«Пастухи, — сказал себе Крабат, — точно не они, не в такую раннюю пору, тогда уж скорее цыгане или лудильщик со своим хламом».

Тонда остановился.

— Они успели раньше нас к кресту убитого — давай пойдём к месту смерти Боймеля.

Ни слова не говоря в объяснение, он повернул назад. Им понадобилось вернуться по тропе, которой они пришли, пробраться обратно к лесу; там они свернули направо на просёлок, что повёл их мимо Шварцкольма и вышел с другой стороны деревни на большую дорогу — та тянулась к опушке напротив.

— Мы почти на месте, — заметил Тонда.

Луна меж тем успела взойти и светила им. Они шли по дороге до следующего поворота, где в тени сосен обнаружился деревянный крест в человеческий рост, уже сильно обветшалый, без надписи и украшений.

— Место смерти Боймеля, — сказал Тонда. — Много лет назад человек по имени Боймель окончил здесь жизнь — когда валил лес, как говорят, в точности сегодня уже никто не знает.

— А мы? — спросил Крабат. — Зачем мы здесь?

— Потому что так желает Мастер, — сказал Тонда. — Мы должны — мы все — провести пасхальную ночь под открытым небом, по двое, в месте, где кто-нибудь скончался не своей смертью.

— А что теперь? — спросил Крабат следом.

— Мы разожжём огонь, — сказал Тонда. — Потом мы будет бдеть под крестом, до утренней зари — и с наступлением дня мы поставим себе знак, один другому.

Они специально не разжигали огонь сильно, чтобы не поднять шум в Шварцкольме. Каждый закутанный в своё одеяло, они сидели под крестом и бдели. То и дело Тонда спрашивал парнишку, не замёрз ли он, или говорил подкинуть в костёр несколько сухих веток, которые они собрали на опушке. Со временем замолкал он всё больше и больше, тогда Крабат попробовал завести разговор сам.

— Эй… Тонда?

— Что такое?

— Это всегда так в Школе Чернокнижия? Мастер зачитывает кусок из Корактора, а потом, так сказать — смотри сам, что у тебя останется в голове…

— Да, — сказал Тонда.

— Не представляю, чтобы так учились колдовать.

— А то, — сказал Тонда.

— А я разозлил Мастера, что был невнимательным?

— Нет, — сказал Тонда.

— Я на будущее хочу собраться и слушать внимательно, чтобы ничего не упускать. Думаешь, справлюсь?

— А то, — сказал Тонда.

Казалось, он не особенно жаждал разговаривать с Крабатом. Прислонившись спиной к кресту, он сидел там прямо, неподвижно, устремив взгляд вдаль, за деревню, на освещённую луной равнину. С этого момента он вообще больше не говорил. Когда Крабат тихо позвал его по имени, он не ответил ничего: молчание мертвеца не могло бы быть глубже, а взгляд — неподвижнее.

Шло время, от поведения Тонды мальчику становилось жутко. Он припомнил, как слышал, что некоторые люди владеют искусством «уходить из себя» — тогда они вылезают из своего тела, как бабочка из куколки, и оставляют его как пустую оболочку, пока их настоящее Я, невидимое, идёт своим путём, скрытыми тропами к скрытой цели. Ушёл ли Тонда из себя? Могло быть так, что он сидел здесь у костра, а в действительности пребывал где-то совсем в другом месте?

«Я должен продолжать бдеть», — решил для себя Крабат.

Он опирался то на правый локоть, то на левый, он следил за тем, чтобы костёр продолжал ровно гореть, он возился с ветками, то и дело ломал их на удобные рукам куски и искусно укладывал маленькими поленницами. Так пробегали часы. Звёзды ползли по небу дальше и дальше, тени домов и деревьев бродили под луной и медленно меняли свои обличия.

Неожиданно жизнь как будто вернулась в Тонду. Наклонившись к Крабату, он обвёл рукой вокруг.

— Колокола… Слышишь?

С Чистого Четверга колокола молчали; теперь, в середине Пасхальной ночи, они вновь зазвучали повсюду. Из соседних сёл их звон доносился до Шварцкольма: хотя приглушённо — лишь смутный шум, гул пчелиного роя — но всё же равнина, и деревня, и поля, и луга были исполнены его до самых дальних холмов.

Почти одновременно с далёким звоном в Шварцкольме раздался девичий голос и запел, торжественно пел он старую пасхальную песню. Крабат знал её, ещё ребёнком пел её в церкви вместе с остальными, но ему казалось, будто он слышал её сегодня в первый раз.

Теперь вступили вместе ещё двенадцать или пятнадцать девушек, которые хором допели строфу до конца. Затем первая девушка озвучила следующую строфу — и так они пели дальше, одна поочерёдно со всеми другими, песню за песней.

Крабат помнил такое ещё у себя дома. В пасхальную ночь девушки по обыкновению ходили с песнями вперёд-назад по деревенской улице, с полуночи до утренней зари. Они шли по три или четыре в ряд, тесно друг за другом, и одна из них — это он знал — была канторка, запевщица: она, с самым красивым и чистым голосом, шла в первом ряду и могла запевать — она одна.

Звук колоколов нёсся издалека, девушки пели, а Крабат, сидящий у костра под деревянным крестом, не осмеливался вздохнуть. Он только прислушивался — прислушивался к деревне вдали и был будто околдован.

Тонда подкинул ветку в пламя.

— Я любил одну девушку, — сказал он. — Воршула — так было её имя. Сейчас она уже полгода лежит на кладбище в Зайдевинкеле, я не принёс ей никакого счастья. Ты должен знать, что никто из нас, с мельницы, не приносит девушкам счастья. Я не знаю, почему так, и страху нагонять на тебя тоже не хочу. Но если ты когда-нибудь полюбишь девушку, Крабат, то не выдавай себя. Позаботься о том, чтобы Мастер этого не узнал — и Лышко, который ему всё доносит.

— Мастер и Лышко как-то связаны с тем, что твоя девушка умерла? — спросил Крабат.

— Я не знаю, — сказал Тонда. — Я знаю только, что Воршула была бы сейчас в живых, если бы я сохранил её имя при себе. Я понял это, лишь когда стало слишком поздно. Но ты, Крабат — ты знаешь это теперь, и ты знаешь это своевременно: ни в коем случае, если у тебя когда будет девушка, не выдавай её имя на мельнице. Ни за что в мире не дай его из тебя вытянуть. Никому, слышишь! Ни наяву, ни во сне — тогда ты не навлечёшь на вас обоих несчастье.

— Об этом не беспокойся, — сказал Крабат. — Мне нет дела до девушек, и не представляю себе, чтоб это изменилось.

С наступлением дня смолкли колокола и пение в деревне. Тонда отколол ножом две щепки от деревянного креста, их они сунули в кострище и дали обуглиться на концах.

— Что такое пентаграмма, — спросил Тонда, — ты, наверно, знаешь?

— Нет, — сказал Крабат.

— Смотри сюда!

Пальцем он начертил фигуру на песке — пятиконечную звезду, образованную из пяти же прямых линий, каждая пересекалась с двумя другими — так, что целиком можно было нарисовать, не отрывая руки.

— Это и есть знак, — сказал Тонда. — Попробуй начертить так же!

— Это наверняка не так трудно, — заметил парнишка. — Ты сначала так сделал… а потом так… а потом так…

С третьего раза Крабату посчастливилось нарисовать на песке пентаграмму без ошибок.

— Хорошо, — сказал Тонда, вложив ему в руку одну из двух щепок. — Встань у костра на колени, наклонись над углями и нарисуй мне этот знак на лбу. Я скажу тебе, что ты должен проговорить…

Крабат сделал, как велел ему старший подмастерье. В то время, как они оба рисовали друг другу пентаграмму на лбу, он медленно повторял за Тондой:

Затем они обменялись пасхальными поцелуями в левую щёку, засыпали песком кострище, разбросали оставшиеся дрова и отправились в обратный путь.

Снова Тонда направился по тропе через поля, по краю деревни, к мутному в утреннем тумане лесу — тут перед ними всплыли очертания призрачных фигур в сумерках. Беззвучно, длинным рядом им навстречу вышли деревенские девушки: тёмные платки на головах и плечах, каждая с глиняным кувшином для воды.

— Пойдём, — тихо сказал Тонда Крабату, — они добыли пасхальную воду, давай не будем их пугать…

Они притаились в тени ближайшего кустарника и дали девушкам пройти мимо.

Пасхальную воду — парнишка знал это — нужно в пасхальное утро до восхода солнца молча зачерпнуть из источника и молча нести её домой. Если в ней умыться, станешь красивым и счастливым на весь год — так, по крайней мере, говорят девушки.

И кроме того, если принести пасхальную воду в деревню, не оглянувшись, можно встретить будущего возлюбленного; это тоже девушки говорят — и кто знает, как к этому относиться.

Мастер приделал воловье ярмо в открытых дверях дома, оба конца были на высоте плеч крепко прибиты к косяку. Когда парни возвращались, они должны были по одному пригнуться и пройти со словами: «Я склоняюсь под ярмом Тайного Братства».

В сенях их ожидал Мастер. Каждому из них он давал пощёчину по правой щеке, крича: «Помни, что ты школяр!»

Потом он бил их по левой щеке и добавлял: «Помни, что я Мастер!»

Тут мукомолы должны были три раза низко поклониться мельнику и дать ему клятву: «Я буду послушным тебе, Мастер, во всём, ныне и присно».

Тонду и Крабата тоже встретили подобным образом. Мальчишка ещё не подозревал, что с этого момента он был обречён Мастеру, оказывался в полной его власти телом и душой, в смерти и жизни, целиком и полностью. Он присоединился к другим мукомолам, которые стояли в дальней части коридора и, казалось, ждали утренней каши — все, как Тонда и как он сам, с пентаграммами на лбах.

Недоставало ещё Петара и Лышко.

Они тоже скоро показались в дверях дома, а после того, как они склонились под ярмом, получили пощёчины и дали клятву, с шумом и грохотом начала работать мельница.

— Давай! — крикнул Мастер мукомолам. — За работу!

Тогда парни сбросили куртки; на бегу закатывая рукава, они ринулись в мукомольню, притащили туда зерно и вовсю начали молоть, без передышки, под окрики и нетерпеливые взмахи Мастера.

«И это, — подумал Крабат, — называется Пасхальное воскресенье! Ночью не спали, в животе с утра пусто — но вкалывать должны за троих!»

Даже Тонда спустя какое-то время запыхался и покрылся потом. Попотеть пришлось всем в это утро, пот лился со лба и висков, бежал по шее, струился по хребту, так что рубашки липли к телу и штаны тоже.

«Сколько ещё так будет продолжаться?» — спросил себя Крабат.

Ожесточённые лица, куда бы он ни глядел. Всё задыхается и стонет, всё каплет и исходит паром. И пентаграммы на их лбах размываются всё больше и больше, стираются в поту, медленно исчезают.

Затем происходит кое-что неожиданное.

Крабат с грузом, мешком пшеницы, мучительно пытается взобраться по ступенькам наверх, на площадку. На это уходят его последние силы, вся его воля. Вот-вот он оступится, вот-вот рухнет под ношей — и тут внезапно всем тягостям труда конец: спазмы в ногах проходят, боль в пояснице прекращается, дышится ему теперь тоже без всяких затруднений.

— Тонда! — кричит он. — Смотри сюда!

Одним махом он оказывается на площадке, потом скидывает с плеча мешок, хватает его за оба конца и, прежде чем опрокинуть в ковш, с громким радостным криком кружит мешок в воздухе, будто тот наполнен пухом и перьями, а не зерном.

Мукомолов будто подменили, они расправляют плечи, они смеются, они хлопают себя по ляжкам. Даже Кито, вечный кисляй, — не исключение.

Крабат хочет кинуться в амбар, достать следующий мешок.

— Стой! — кричит старший подмастерье. — Остановись, уже достаточно! — они дают пшенице перемолоться, затем Тонда притормаживает работу мельницы. — Всё на сегодня!

Скрежет, последний стук, колесо мельницы останавливается, лари для муки вытрясены.

— Братья! — кричит Сташко. — Теперь давайте праздновать!

Тут же появляется вино в больших кувшинах, а Юро притаскивает пасхальные пирожки — выпеченные в сале, с золотистой корочкой и сладкие, с творогом или сливовым пюре.

— Ешьте, братья, ешьте — и не забывайте про вино!

Они едят, они пьют, им хорошо. Позже Андруш начинает петь, громко и бесшабашно. Они же жуют и глотают свои пирожки и запивают красным вином. Потом встают в круг, подхватывают друг друга под руки и топают в такт.

«Клабустер-клабастер» спели все парни хором, после Ханцо озвучил следующий куплет — и так они пели по очереди дальше и плясали по кругу, то влево, то вправо, то сходясь к середине, то расходясь обратно.

В последнюю очередь, как и подобает ученику, вступил Крабат. Вот он закрыл глаза и запел концовку песни:

Теперь они перестали плясать и начали пить по новой. Кубо, обычно такой молчун, отвёл парнишку в сторону, хлопнул его по плечу.

— У тебя чудный голос, Крабат — в тебе пропал кантор.

— Во мне? — спросил Крабат — и только теперь, когда Кубо сказал об этом, он заметил, что произошло: что он снова мог петь, хотя глуховатым голосом, но сильно и уверенно, без надоедливого царапанья в горле, которое с начала последней зимы преследовало его.

В светлый понедельник подмастерья занялись своей привычной работой. Потом всё вернулось на круги своя, разве что Крабату больше не приходилось мучиться как раньше. Чего бы ни требовал от него Мастер, всё давалось ему легко. Времена, когда вечер за вечером, вымотанный до полусмерти, он падал на свои нары, он, казалось, пережил. Крабат принял перемену с благодарностью. Он догадывался, как так получилось. Когда он в следующий раз встретился с Тондой с глазу на глаз, он спросил его об этом.

— Ты прав, — сказал Тонда. — Пока у нас были пентаграммы на лбу, нам пришлось вкалывать как волам — до того мгновенья, как самая последняя сошла вместе с потом. Но отныне работа будет легка для нас, пока мы трудимся с утра до вечера, весь год.

— А между этим? — спросил Крабат. — Я имею в виду — вечером и после?

— Тогда нет, — сказала Тонда. — Тогда от нас одних зависит, как мы будем справляться. Но могу тебя успокоить, Крабат! Во-первых, такое случается не слишком часто — чтоб по ночам нам приходилось подниматься, а во-вторых, это тоже можно выдержать.

О пасхальной ночи и о печали Тонды по своей девушке они больше никогда не говорили, даже намёками. Но всё же Крабату думалось — он знал, где был Тонда, когда как мёртвый сидел у костра и не мигая глядел в даль. Каждый раз, когда Крабат думал об истории с Воршулой, ему сразу вспоминалась Певунья — вернее, её голос, что он услышал тогда, у Шварцкольма, в полночь. Это было странно, и он бы с радостью забыл её, но у него не получалось.

Один раз в неделю, в пятницу, мукомолы после ужина собирались перед Чёрной комнатой, превращались в воронов — Крабат тоже скоро научился этому — и опускались на шест. Мастер зачитывал им каждый раз положенный отрывок из Корактора, всего трижды, и они должны были его повторить — неважно, что и как хорошо они запомнили из него, тут Мастер не был придирчив.

Крабат ревностно старался запоминать всё, чему учил Мастер: погодные чары и вызов града, обездвиживание и обращение с заговорёнными пулями, невидимость, искусство уходить-из-себя и что там ещё было на очереди. Дни напролёт, за работой, и ночами, перед тем, как заснуть, он без устали повторял тексты и заклинания, чтобы лучше закрепить их.

Потому что за это время Крабат уяснил: кто понимает в Искусстве Искусств, тот обретает власть над другими людьми, а обрести власть — такую же, какой обладал Мастер, если не больше, — это казалось Крабату высшей целью, ради которой он учился, учился и учился.

Была вторая неделя после Пасхи, когда однажды ночью мукомолов подняли с постели. Мастер стоял в дверях спальни, в руке — светильник.

— Есть работа, господин кум прибыл, шевелитесь, шевелитесь!

Крабат не нашёл в суете свои башмаки, побежал босым за остальными на улицу.

Было новолуние, ночь была так черна, что мукомолы не могли разглядеть собственной руки. Кто-то в общей сутолоке наступил Крабату деревянным башмаком на ногу.

— Эй! — крикнул мальчишка. — Нельзя поосторожней, баран!

Тут чья-то рука закрыла ему рот.

— Ни слова больше! — шепнул Тонда.

Мальчик припомнил, что никто из парней не разговаривал с того момента, как их разбудили. Они хранили молчание и дальше, до конца ночи, Крабат тоже.

Он догадывался, какого рода работа им предстояла.

Уже скоро, полыхая петушиным пером на шляпе, подъехал с грохотом незнакомец на своей повозке. Парни бросились к телеге, они стянули чёрную парусину и начали таскать мешки в дом — к Мёртвому Поставу в самом дальнем углу мукомольни.

Всё было как четыре недели назад, когда Крабат наблюдал за парнями через окно, только Мастер на этот раз вскочил рядом с незнакомцем на козлы телеги. Сегодня это он щёлкал кнутом — над самыми их головами, так, что парни втягивали головы, когда чувствовали движение воздуха.

Крабат уже почти забыл, как тяжело тащить такой наполненный мешок и как быстро от этого запыхиваешься. «Помни, что ты школяр!»

Слова Мастера — чем больше он их переваривал, тем меньше они были ему по вкусу.

Кнут щёлкал, парни бегали, колесо мельницы крутилось, треск и вой Мёртвого Постава огласили дом. Чем были заполнены мешки? Крабат бросил взгляд в ковш. В скудном свете фонаря, который покачивался под потолком, не многое можно было разглядеть. Конский ли это навоз высыпался, сосновые ли шишки? Это могли быть и камни, круглые, покрытые грязью камни…

У парнишки не осталось времени разглядеть точнее, уже подошёл, задыхаясь, Лышко со следующим мешком. Крабат получил локтём в бок и был отодвинут в сторону.

Михал и Мертен заняли пост у отверстия мучного ларя, они рассыпали полностью размолотый груз по пустым мешкам и завязывали их. Дальше всё продолжилось как в тот раз. С первым криком петуха повозка была заполнена вновь, парусина накинута сверху и туго натянута. Незнакомец выхватил кнут и — ннооо! — умчался на своей телеге прочь, так быстро, что Мастер едва успел спрыгнуть, не сломав себе шею.

— Идём! — сказал Тонда Крабату.

Пока другие парни исчезали в доме, они двое взобрались к пруду, чтобы перекрыть шлюз. Они услышали, как внизу остановилось колесо мельницы и всё затихло, только кричал петух и кудахтали куры.

— Часто он приезжает? — спросил Крабат и кивнул головой в ту сторону, где экипаж растворился в тумане.

— Каждое новолуние, — сказал Тонда.

— Ты знаешь, кто он?

— Только Мастер это знает. Он называет его господином кумом — и боится его.

Медленно спускались они по влажному от росы лугу к мельнице.

— Кое-чего я не понимаю, — заметил Крабат перед тем, как они вошли в дом. — В последний раз Мастер работал вместе с вами, когда незнакомец был здесь — а сегодня?

— В тот раз, — сказал старший подмастерье, — он должен был выйти на замену, чтобы дополнить дюжину. Но с Пасхи мы ведь опять все в сборе, в Школе Чернокнижия — теперь он может позволить себе проводить новолуния щёлкая кнутом.

Иногда Мастер посылал мукомолов парами или по нескольку человек по деревням с поручениями, чтобы дать им возможность применить знания, полученные в Школе Чернокнижия.

Однажды утром Тонда подошёл к Крабату и поведал:

— Сегодня мне с Андрушем надо в Виттихенау на скотный рынок. Если хочешь пойти с нами — Мастер согласен.

— Чудно, — сказал Крабат. — Хоть разок что-то другое, кроме вечной перемолки!

Они направились по лесной тропе, которая выходила на просёлочную дорогу у Нойдорфа-Тайхгауса. Был чудесный солнечный июльский день. На ветках трещали сойки, до слуха доносился стук дятла, роящиеся пчёлы и шмели наполняли малинник своим мерным жужжанием.

Крабат заметил, что у Тонды и Андруша были такие лица, с какими ходят на ярмарку. Причина, конечно, крылась не только в чудесной погоде. Да, Андруш и так обычно был весельчак и всегда в хорошем настроении, но чтобы Тонда довольно насвистывал, случалось редко. Время от времени он щёлкал кожаной плетью.

— Ты, видно, тренируешься, — заметил Крабат, — чтобы получалось на обратном пути?

— На обратном пути?

— Думаю, нам нужно в Виттихенау быка купить.

— Напротив, — заметил Тонда.

В этот миг за спиной мальчика раздалось: «Муу!» Когда он повернулся, там, где только что был Андруш, стоял жирный бык, красно-пёстрый, с гладкой шкурой, и дружелюбно на него таращился.

— Э-э! — сказал Крабат и протёр глаза.

Тонда внезапно тоже исчез. На его месте стоял старый сорбский мужичок, в лаптях, в льняных штанах, обвязанных выше лодыжек ремешками, с верёвкой поверх рабочей рубахи, в засаленной шапке с облезлой меховой опушкой.

— Э-э! — сказал Крабат во второй раз, тут кто-то хлопнул его по плечу и рассмеялся.

Когда Крабат обернулся, он снова увидел Андруша.

— Где ты был, Андруш? И куда делся этот бык, который только что стоял, где ты сейчас стоишь?

— Муу! — сказал Андруш голосом быка.

— А Тонда?

На глазах Крабата крестьянин снова превратился в Тонду.

— Ах вот как? — понял парнишка.

— Да, — сказал Тонда, — вот так. Мы с Андрушем принарядимся для скотного рынка.

— Ты хочешь его… продать?

— Мастер желает этого.

— А если Андруша зарежут?

— Напрасно беспокоишься! — заверил Тонда. — Когда продадим Андруша, надо будет только оставить себе верёвку, на которой мы его приведём — тогда он сможет в любое время превратиться снова, в кого угодно.

— А если мы уступим верёвку?

— Не смейте! — крикнул Андруш. — Тогда мне придётся до конца своих дней оставаться быком и жрать сено с соломой — имейте это в виду и не сломайте мне жизнь!

Тонда и Крабат со своим быком наделали шуму на скотном рынке Виттихенау и вызывали всеобщий восторг. Торговцы скотом сбежались отовсюду и окружили их. Несколько горожан и некоторые крестьяне, которые уже выручили серебро за своих свиней и коров, тоже столпились вокруг. Такого жирного быка встретишь не каждый день — тут следовало действовать, пока кто-то другой не увёл прекрасного зверя из-под носа!

— Сколько стоит этот парень?

Торговцы скотом со всех сторон уговаривали Тонду, крикливо надвигались на него вплотную. Мясник Краузе из Хойерсверды предлагал пятнадцать гульденов за Андруша, кривой Лойшнер из Кёнигсбрюка — шестнадцать.

Тонда покачал на эти предложения головой.

— Маловато, — пояснил он.

Маловато? У него, видно, с головой непорядок! Или он их держит за дураков.

Дураки или нет, заметил Тонда, это лучше всего знать самим господам.

— Ладно, — сказал Краузе из Хойерсверды, — даю тебе восемнадцать.

— За восемнадцать я его лучше оставлю себе, — проворчал Тонда. Не отдал он его и Лойшнеру из Кёнигсбрюка за девятнадцать, и крестьянину-переселенцу Густаву из Зенфтенберга за двадцать.

— Так иди хлопни рюмку со своим быком! — выругался мясник Краузе, а Лойшнер хлопнул себя по лбу и крикнул:

— Я должно быть совсем тупой, так разоряться! Я предлагаю тебе двадцать два, и это моё последнее слово.

Казалось, будто бы торг зашёл в тупик. Тут через толпу протолкался, отдуваясь на каждом шагу, как морж, нескладный толстый человек. Его жабье лицо с круглыми выпученными глазами блестело от пота. Он был в зелёном фраке, усеянном серебряными пуговицами, шикарная цепочка от часов висела поверх красного бархатного жилета, а на поясе — хорошо всем видный пухлый кошелёк.

Бычий Бляшке из Каменца был самым богатым и самым ловким из всех торговцев скотом окрест. Он оттолкнул Лойшнера и переселенца Густава в сторону, потом крикнул своим звучным грохочущим голосом:

— Как, к лешему, попал этот жирный бык к этому тощему крестьянину? Я беру его за двадцать пять.

Тонда почесал за ухом.

— Маловато, господин…

— Маловато? Ну, слушай!

Бляшке достал большую серебряную табакерку, откинул крышку, протянул Тонде: «Не угодно ли щепотку?» Сначала он нюхнул сам, затем дал понюхать старому сорбу.

— Апчхи — значит, правда!

— Будьте здоровы, господин!

Бычий Бляшке высморкался в большой клетчатый носовой платок.

— Итак, двадцать семь, чёрт с тобой — и давай его сюда!

— Маловато, господин.

Бляшке побагровел.

— Эй — за кого ты меня держишь? Двадцать семь за твоего быка и ни грошом больше, или я не Бычий Бляшке из Каменца.

— Тридцать, господин, — сказал Тонда. — За тридцать вы получите его.

— Это грабёж! — крикнул Бляшке. — Ты хочешь меня по миру пустить? — он закатывал глаза, он ломал руки. — Сердца у тебя нет? Слеп и глух ты к нужде бедного торговца? Помилосердствуй, старик, и отдай мне быка за двадцать восемь!

Тонду это не тронуло.

— Тридцать — и баста! Бык роскошный, его я не отдам за бесценок. Вы не подозреваете, как тяжело мне с ним расстаться. Продавать единственного сына не было бы горше.

Бычий Бляшке понял, что тут он успеха не добьётся. Но бык был парень что надо. Так к чему тратить время на этого сорбского упрямого осла?

— Давай его сюда, черти тебя побери! — вскричал он. — Я сегодня такой мягкий, что позволяю обвести себя вокруг пальца, себе в убыток. И всё только потому, что у меня есть сердце, чтоб пожалеть бедных людей. Договорились — и по рукам!

— По рукам! — сказал Тонда.

Затем он снял шапку и дал Бляшке отсчитать в неё тридцать гульденов, штука за штукой.

— Успел сосчитать?

— Успел.

— Так поди сюда, сорбов сын!

Бычий Бляшке взял Андруша за верёвку и собирался уволочь его прочь, Тонда, однако, удержал толстяка за рукав.

— Что такое? — спросил Бляшке.

— Да вот, — сказал Тонда и притворился смущённым. — Всего одна мелочь.

— А именно?

— Если господин Бляшке будет так добр и оставит мне верёвку, я скажу ему спасибо…

— Верёвку?

— На память. Когда бы господину Бляшке знать, как тяжело мне расставаться с этим быком. Я и замену для неё дам господину Бляшке — чтобы он мог увести его, моего бедного быка, который-то, конечно, ему принадлежит…

Тонда развязал верёвку, что была у него на поясе. Бляшке, пожав плечами, позволил ему поменять верёвку на голове быка. Затем торговец двинулся с Андрушем прочь и, едва зайдя за ближайший угол, начал посмеиваться: хоть он и заплатил за Андруша тридцать гульденов, и это была разумная цена, но вот в Дрездене — там ему будет нетрудно сбыть этого великолепного быка за двойную цену, а возможно, и дороже.

На опушке за Тайхгаузом Тонда и Крабат опустились на траву, чтобы подождать Андруша. В Виттихенау они купили кусок сала и хлеб и теперь их ели.

— Хорош ты был! — сказал Крабат Тонде. — Ты бы себя видел — как вытягивал из этого толстяка золотые: маловато, господин, маловато… Какое счастье, что ты вовремя вспомнил про верёвку, о ней я совершенно забыл.

— Всё дело навыка, — просто заверил Тонда.

Они приберегли кусок хлеба и кусок сала для Андруша, завернули то и другое в рабочую куртку Крабата и решили ненадолго прилечь. Сытые, уставшие от долгого пути по просёлочной дороге, они заснули глубоко и крепко — пока их не разбудило «Муу!» и перед ними не встал Андруш, снова в человеческом обличии и, насколько можно было видеть, в телесной целости и сохранности.

— Эй, вы там — одни уже как-то раз спали так без задних ног. Нет ли у вас хотя бы куска хлеба для меня?

— Хлеб и сало, — сказал Тонда. — Садись сюда к нам, брат, и угощайся! Каково же тебе было с Бычьим Бляшке?

— Каково мне могло с ним быть! — проворчал Андруш. — Для быка по этой жаре удовольствие небольшое — тащиться в дальние дали по деревням и глотать пыль, сами прекрасно понимаете — особенно если к такому не привык. В любом случае, я не разозлился, когда Бляшке завернул в трактир в Ослинге. «Гляди-ка! — закричал трактирщик, когда увидел, как мы подходим. — Господин братец из Каменца! Как дела идут, как твоё ничего?» «Дела терпимо, — сказал Бляшке, — если бы только так пить не хотелось от этой жары!» «Этому мы можем помочь! — заявил трактирщик. — Проходи в пивную за господский стол! Пива в подвале хватает, с ним ты за семь недель не справишься — даже ты не справишься с ним!» «А бык? — спросил толстяк, — мой тридцатигульденовый бык?» «Его мы отведём в стойло, у него будет воды и корма, сколько пожелает!» Корма для быков, понимаешь ли…

Андруш насадил большой кусок сала на нож, обнюхал, прежде чем отправить его в рот, и продолжил:

— Они привели меня в стойло, трактирщик из Ослинга позвал скотницу. «Эй, Катель — смотри мне, хорошо позаботься о быке каменцского братца, чтоб он у нас не схуднул». «Ладно», — сказала эта Катель и сунула мне целую охапку сена в кормушку. Тут я решил, что хватит с меня бычьей жизни, и, долго не размышляя, сказал — человеческим голосом сказал я так: «Сено и солому можете жрать сами — я желаю свиную отбивную с клёцками и зеленью и к ним хорошего пива!»

— Ах ты ж чёрт! — крикнул Крабат. — А дальше?

— Ну вот, — сказал Андруш. — Те трое от испуга хлопнулись на задницы и зазвали на помощь так, будто их на вертел насадили. Тогда я им на прощание ещё раз помычал — а потом ласточкой проскользнул к дверям стойла, чив-чив, вот и всё.

— А Бляшке?

— Чёрт бы его побрал вместе с его скототорговлей! — Андруш выхватил кожаную плеть и, будто в подкрепление слов, бешено защёлкал ею. — Я рад, что я снова здесь и при своём рябом носе!

— Я тоже, — сказал Тонда. — Ты своё дело хорошо сделал — а Крабат, я думаю, много чему научился при этом.

— Да! — крикнул мальчишка. — Я знаю теперь, как это забавно, когда умеешь колдовать!

— Забавно? — старший подмастерье стал серьёзен. — Возможно, ты прав — забавно это тоже бывает.

Из-за польской короны Курфюрст Саксонский многие годы вёл войну со Шведским королевством; и поскольку для ведения войны, помимо денег и пушек, прежде всего требовались солдаты, то велел он по всей стране усердно стучать барабанам и набирать войска. Было достаточно парней, которые по доброй воле вставали под знамёна, особенно в начале войны, другим вербовщики вынуждены были помогать, спиртным ли, палкой ли. Но чего не сделаешь, служа в славнейшем полку, тем более что за голову каждого рекрута, в него приведённого, полагалось особое вознаграждение.

Отряд вербовщиков, состоявший из лейтенанта дрезденского пешего полка, усача-капрала, двух ефрейторов и барабанщика, который тащил барабан на своём горбу, — отряд вербовщиков приблудился однажды вечером ранней осенью и в Козельбрухе. Уже темнело, Мастер был в разъездах по стране — три или четыре дня, — мукомолы бесились в людской и помышляли остаток дня провести лентяйничая; тут постучались в дверь, и когда Тонда вышел, снаружи стоял лейтенант со своими солдатами: Они — офицер Его Светлости Всемилостивейшего Курфюрста Саксонии, и Они потеряли дорогу, а потому на этой проклятой мельнице Они постановили расквартироваться на ночь — это ясно?

— Конечно, Ваша Милость. Место на сеновале найдётся для вас всегда.

— На сеновале? — заорал капрал. — Ты, видно, не в своём уме, приятель! Лучшую постель на мельнице для Его Милости, чёрт возьми — и шкуру с тебя спущу, если моя будет хоть каплю хуже! Мы, кроме того, голодны. Так что подавай на стол всё, что есть на кухне, и пиво или вино в придачу, всё равно, лишь бы его хватило — а хватить его должно, или я тебе собственноручно все кости переломаю! Вперёд, и поторопись, чума тебе в печёнку!

Тонда свистнул сквозь зубы, очень тихо и коротко, но мукомолы в людской его услышали. Когда старший подмастерье с вербовщиками вошли в людскую, она была пуста.

— Как господа солдаты изволят присесть, еда тут же будет!

Пока непрошенные гости уютно располагались в людской, ослабляли шейные платки и расстёгивали гамаши, мукомолы шушукались на кухне, они совещались.

— Обезьяны с косичками! — выкрикнул Андруш. — Что, в самом деле, о себе возомнили!

У него уже был готов план. Все парни, даже Тонда, заявили под шум и галдёж, что они согласны. В спешке Андруш и Сташко с помощью Михала и Мертена соорудили яства: три котла отрубей и опилок, эта каша была замешана на прогорклом льняном масле и приправлена махоркой для пикантности. Юро сбегал в свинарник и вернулся с двумя заплесневелыми ковригами хлеба под мышкой. Крабат и Ханцо наполнили пять пивных кружек протухшей сточной водой из дождевой бочки.

Когда всё было готово, Тонда вышел к солдатам и доложил, что еда ожидает. Если Его Милость дозволит, он распорядится подавать.

Затем он щёлкнул пальцами — и это было особого рода щёлканье пальцами, как выяснится позже.

Прежде всего старший подмастерье велел принести три котла.

— Здесь, если угодно, суп-лапша с говядиной и куриными потрохами, тут котёл капусты с рубцом, там гарнир из белой фасоли, жареного лука и шкварок…

Лейтенант обнюхал все блюда — ему предстоял тяжёлый выбор.

— Всё это отлично — что ты тут нам принёс. Дай-ка попробовать супа, для начала!

— Вот ещё ветчина и копчёное мясо, — продолжал Тонда, указывая на хлеб с плесенью, который Юро внёс на тарелке.

— Но всё ещё нет самого главного! — напомнил капрал. — От копчёного мяса просыпается жажда — а жажду стоит заливать, пока она мала, чёртова-чесотка-и-холера-тебе-в-глотку!

По знаку Тонды примаршировали Ханцо и Крабат, Петар, Лышко и Кубо, каждый с пивной кружкой, полной сточной воды.

— С почтением, Ваша Милость — ваше здоровье! — капрал опустошил свою кружку за здравие лейтенанта, затем вытер усы и рыгнул. — Неплохое пойло, мне по душе, неплохая штука! Сами варили?

— Нет, — сказал Тонда. — Из пивоварни в Капельдорфе, с вашего позволения.

Это был весёлый вечер. Вербовщики если и пили за десятерых, а мукомолы посмеивались, ведь они-то видели, что господа солдаты употребляли в действительности, нисколько об этом не догадываясь.

Дождевая бочка была большой. Сточной воды в ней хватало, чтобы наполнять пивные кружки снова и снова. Постепенно гости раскраснелись. Барабанщик, мальчишка возраста Крабата, после пятой кружки повалился ничком как мешок с мукой, он ударил головой о стол, что прозвучало как удар в литавры, и захрапел. Другие усердно пили дальше — и в разгаре чудесной пирушки лейтенанту при виде мельничных парней вспомнилось о вознаграждении, что светило ему за каждого приведённого под знамёна рекрута.

— Что если бы, — крикнул он, взмахнув пивной кружкой, — вы распрощались с мельничным делом и пошли бы на военную службу? Кто подмастерье на мельнице — тот ничто, никто, мусор. Но кто солдат…

— Кто солдат, — перебил капрал и стукнул кулаком по столу так, что барабанщик взвизгнул, — кто солдат, у того хорошие времена — с солидным жалованьем и веселыми товарищами. И с горожанами, особенно с девушками и молодыми вдовами — вот кто ты такой, когда носишь двухцветное сукно, никелевые пуговицы на мундире и гамаши навыпуск.

— А война? — поинтересовался Тонда.

— Война? — воскликнул лейтенант. — Война для солдата — это лучшее, чего он только может желать. Если сердце его горячо и если ему перепадёт чуточку удачи, у него не будет недостатка ни в славе, ни в трофеях. Он завоюет орден, за свои подвиги сделается капралом или даже вахмистром…

— А некоторые, — пошёл с козырей капрал, — некоторые на войне из простолюдинов доходят до офицеров, да даже до генералов! Пусть меня сожрут и снова выплюнут, если всё это не чистейшая и честнейшая правда!

— Так нечего долго раздумывать! — крикнул лейтенант. — Будьте же славными парнями и присоединяйтесь к нашему полку! Я беру вас рекрутами, всех как есть — по рукам!

— По рукам! — старший подмастерье ударил по протянутой правой ладони лейтенанта. Михал, Мертен и все остальные сделали точно так же.

Лейтенант сиял. Капрал, не очень уверенно стоявший теперь на ногах, подходил, пошатываясь, ко всем по очереди и хватал за передние зубы.

— Глянем-ка, чёрт вас возьми, крепко ли сидят эти штуки! Передние зубы, это все знают, должны быть у солдата в порядке, иначе он не сможет откусить патрон в бою и выстрелить во врага Всесветлейшего Курфюрста, как его учили и как требует его долг перед знаменем.

Но всё было на месте. Только с Андрушем у капрала были сомнения. Туда-сюда большим пальцем — вот тут и случилось.

— Твою через коромысло! — капрал выломал Андрушу два зуба. — О чём ты только думаешь, вшивый! Хочешь со своей старушечьей челюстью стать солдатом? Убирайся вон отсюда, кривозубый, или я за себя не отвечаю!

Андруш остался спокоен и дружелюбен.

— Если позволите, — сказал он, — это мои зубы, я хотел бы получить их обратно.

— Можешь засунуть их себе в шляпу! — пробурчал капрал.

— В шляпу? — переспросил Андруш, как будто не вполне расслышал. — Нет же!

Он принял обратно свои зубы и поплевал на них, затем вставил их себе на прежнее место.

— Теперь они будут крепче сидеть, чем раньше. Не желает ли господин убедиться?

Парни ухмылялись, у капрала вздулись жилы от гнева. Однако лейтенанту, помнившему о вознаграждении за каждую голову, не хотелось отказываться от Андруша, он настоял:

— Ну — дёргай же!

Капрал неохотно, но выполнил приказ и обследовал зубы Андруша. Но странно, как бы сильно он ни дёргал и ни шатал, на этот раз они не поддались ни на йоту — даже когда он попробовал выломать их своей курительной трубкой.

— Тут что-то неладно! — тыкал он в них, отдуваясь. — Тут что-то неладно! Но так-то мне без разницы. Имеет ли право этот рябой стать солдатом или нет, не мне решать, этим Ваша Милость занимается…

Лейтенант почесал за ухом. Да, он много выпил, но всё же такие штуки казались ему чудными.

— Обдумаем этот случай наутро, — предложил он. — Перед выступлением займёмся парнем ещё раз.

Далее он возжелал пойти спать.

— Всегда пожалуйста, — сказал Тонда. — Я распорядился приготовить для Вашей Милости постель, где обычно спит мастер, а для господина капрала — место в комнате для гостей. Но куда же господ ефрейторов и господина барабанщика?

— С-с ними не возись! — заплетающимся языком проговорил капрал. — П-пусть залезут в сено, д-для них этого по любому д-довольно!

На другое утро лейтенант проснулся в ящике, полном свёклы, что стоял позади дома; капрал же обнаружил себя в свином корыте. Оба поднялись, страшно бранясь, метали гром и молнии. Парни с мельницы примчались к ним, все двенадцать, и приняли вид совершенно невинный.

Что такое, как так, вчера же вечером господ должным образом препроводили в постели. Может, на них луна так действует? Это похоже на лунатизм, или по крайней мере, скромно заметим, на сильнейшее опьянение. Счастье, что пока господа блуждали по мельнице, они не набили себе шишек и не наставили царапин, если не хуже! Но известно же по опыту, что у детей, дураков и пьяниц свой особый ангел-хранитель.

— Пасть закрыли! — заорал капрал. — Убирайтесь сейчас же, готовьтесь выступать! А ты, ты рябой, давай сюда свои зубы!

Зубы Андруша выдержали проверку, поэтому лейтенанту не пришлось терзаться сомнениями, когда он решил, что парень пригоден.

После завтрака вербовщики выдвинулись вместе с рекрутами. Они маршировали в Каменц, к месту смотра их полка: во главе — лейтенант, сопровождаемый барабанщиком, затем строем — парни с мельницы, затем оба ефрейтора и наконец, замыкая шествие, капрал. Мукомолы были в хорошем настроении, их спутники казались менее радостными. Чем дольше шли, тем бледнее и зеленоватее становились их лица, тем чаще вынужден был то один, то другой отлучаться в кусты у дороги. Крабат, маршировавший со Сташко в последней шеренге, услышал, как один из ефрейторов пожаловался другому:

— Господи, камрад, я как будто десять фунтов клейстера сожрал — так отвратительно в желудке!

Крабат перекинулся смеющимся взглядом со Сташко: «Так и бывает, — подумал он, — если наглотаться древесных опилок вместо лапши, заплесневелого хлеба вместо копчёного мяса и махорки вместо майорана!»

После полудня на опушке берёзового леска лейтенант распорядился ещё раз сделать привал.

— Отсюда нам остаётся четверть мили до Каменца, — сказал он. — Кому надо отлучиться, отлучитесь, потому как это последняя возможность. Капрал!

— Ваша Милость?

— Проследи, чтоб эти приятели привели свои вещи в порядок, и попридержи их, чтобы не выбивались из строя, когда войдём в город — и чтоб как положено шли в ногу, точно под барабанную дробь!

После короткой остановки войско снова двинулось в путь, на этот раз под бой барабана и звуки трубы.

Звуки — трубы?

Андруш поднёс к губам правую ладонь, сложенную рупором, и теперь трубил с надутыми щеками шведский марш гренадёров, так, что даже лучший трубач на самом великолепном горне не смог бы трубить прекраснее.

Другим парням это понравилось. Они тоже громко заиграли музыку: Тонда, Сташко и Крабат дудели в тромбоны, Михал, Мертен и Ханцо — в высокие флюгельгорны, остальные разделились на малые и большие трубы, а Юро играл на басовом бомбардоне. И хотя они, как и Андруш, трубили только в свои руки, звучало так, будто целый королевский шведский воинский оркестр подходил строем.

«Прекратить!» — хотел крикнуть лейтенант, «Прекратить, вы, вшивые, прекратить!» — попытался взреветь капрал. Но они не выдавили из себя ни слова, не могли и, как бы сильно им ни хотелось, навести порядок палками. Они вынуждены были оставаться на своих местах и маршировать со всеми, один возглавляя, а другой замыкая — тут совсем ничего не помогало, даже проклятия, даже вырвавшаяся молитва.

С трубами и звуками горна вошли в Каменц, на потеху всем солдатам и горожанам, которых они встречали на улице. Дети подбегали к ним и кричали «Ура!», в домах открывались окна, каменецкие девушки подмигивали им и посылали воздушные поцелуи.

Под звонкое дудение Тонда и другие подмастерья вместе с эскортом несколько раз прошлись вокруг ратушной площади, края которой быстро заполнялись зрителями, пока, наконец, потревоженный звуками ненавистной шведской полевой музыки, на площадке не появился господин Кристиан Леберехт Фюрхтеготт эдлер фон Земелькрах-Пухлешторфф, полковник дрезденских пехотных войск Его Милости Всесветлейшего Саксонского Курфюрста — старый, за долгие годы службы немного раздавшийся вояка.

Господин фон Земелькрах-Пухлешторфф, сопровождаемый тремя штаб-офицерами и несколькими адъютантами, тяжёлыми шагами ступил на рыночную площадь. По поводу этого дурацкого спектакля, который перед ним играли, он хотел излить своё негодование волной отборнейшей брани — и тут потерял дар речи.

Потому что Андруш, едва только он высмотрел господина полковника, затянул со своими спутниками торжественный марш шведской кавалерии — что, весьма предсказуемо, довело старика, как порядочного курфюршеского саксонского пехотинца, до белого каления. К тому же это была мелодия, под которую лучше бегать рысью, чем маршировать, потому парни с мельницы и их спутники тотчас перешли на рысь, что на самом деле забавно смотрелось, но только не в глазах господина полковника.

Онемевший от гнева, беззвучно разевая рот, будто карп в сети, Земелькрах-Пухлешторфф вынужден был наблюдать, как на рыночной площади Каменца дюжина рекрутов, да ещё и под звуки вражеского кавалерийского марша, изображали — гоп-гоп-гоп! — всадников. Но что, дьявол его побери, нашло на сопровождавшего их лейтенанта, что он впереди этих сорванцов скакал на своей сабле, которую, будто деревянную лошадку, зажал между ног! После этого в высшей степени недостойного поведения курсаксонского офицера едва ли имело большое значение, что и его люди, включая барабанщика и капрала, не постеснялись присоединиться к этим пляскам.

— Эскадрон — стой! — скомандовал Тонда, после того, как марш дотрубили до конца. Затем парни выстроились перед полковником, приветственно помахали шапками и ухмыльнулись ему.

Господин фон Земелькрах-Пухлешторфф шагнул к ним и заревел как двенадцать капралов разом:

— Кто, чёрт вас побери, загадил вам бошки, проклятая свора вшей, что вы нам посмели устраивать подобные обезьяньи пляски, среди бела дня при всём честном народе! Кто вы такие, отребья, что вы имеете наглость мне ухмыляться! Но я говорю вам — я, полковник этого славного войска, что покрыло себя славой в тридцати семи битвах и ста пятидесяти девяти перестрелках, — я говорю вам, что я собираюсь до основания выбить из вас эти дурацкие шуточки! Я вас передам профосу, я вас велю прогнать через шпицрутены, я…

— Всё! — сказал Тонда и как обрубил его слова. — Я думаю, профоса и шпицрутены вы можете оставить себе. Потому что мы двенадцать, стоящие тут перед вами, и так не годимся в солдаты. Простофили вроде вот этого, — он кивнул на лейтенанта, — и горлодранцы вроде него, — тут он указал на капрала, — могут себя просто замечательно чувствовать в армии, пока их не перестреляют. Но мы, мои друзья и я, из другого теста: нам насвистать на весь ваш помпезный трёп вместе с всесветлейшим курфюрстом, которому вы с радостью можете это передать, если хотите!

Тут парни с мельницы превратились в воронов и поднялись в воздух. С карканьем они сделали петлю над ратушной площадью и на прощание покрыли шляпу и плечи господина полковника — хотя и не совсем славой.

Во второй половине октября ещё раз стало солнечно и тепло, почти как поздним летом. Они использовали эти чудные деньки, чтобы добыть пару фунтов торфа, Юро запряг волов, Сташко и Крабат нагрузили повозку досками и брусьями, взвалили также две тачки. Затем к ним вышел Тонда, и они поехали.

Торф добывался в дальней части Козельбруха, по ту сторону Чёрной воды. Крабат работал там летом с некоторыми другими, в самое жаркое время года. Неискушённый в обращении с вилами и ножом для торфа, он помогал Михалу и Мертену вывозить на тачке чёрные, маслянисто-блестящие торфяные кирпичи из ямы и складывать их горкой.

Солнце сияло, в лужах по краям дороги отражались берёзы. Трава на кочках болота пожелтела, вереск давно отцвёл. На кустах висели красные ягоды, редкие, будто капли крови тут и там. Да иногда, натянутая меж двух веток, поблёскивала серебром поздняя паутина.

Крабат подумал о прежних временах, о своих детских годах в Ойтрихе: как они в такие осенние дни собирали хворост в лесу и сосновые шишки. А иногда в октябре они ещё находили грибы — опята, рыжики и сыроежки. Не будет ли и теперь ещё грибов? Было ведь достаточно тепло…

Когда добрались до верхушки торфяника, Юро придержал волов.

— Разгружайте, приехали!

В узком месте они перекинули брусья через Чёрную воду и хорошо закрепили их кольями. Затем стали пригонять доску за доской, одну за другой, длинными сторонами, так что они составили дорожку, и Сташко просунул под них длинную деревяшку, чтобы они не провисали или не утонули в заболоченном месте. Но расстояние от края мостков до торфяника было длиннее, чем рассчитывали. Юро вызвался привезти недостающие доски, но Сташко объявил, что в этом нет нужды. Он отломал ветку от ближайшей берёзы, затем прошагал по дорожке для тачки, ударяя в такт колдовским заклинаниям веткой по доскам. Тут они начали растягиваться и придвинулись вплотную к торфянику.

Крабат был ошеломлён.

— Вот интересно, — воскликнул он, — для чего мы тогда вообще ещё работаем, когда можно просто наколдовать всё, что мы должны делать своими руками!

— Конечно, — сказал Тонда. — Но как думаешь, как скоро ты будешь сыт такой жизнью по горло! Без работы — на долгий срок так не пойдёт, если только не хочешь рано или поздно опуститься на самое дно.

На краю торфяника стоял сарай для досок, здесь были сложены для просушки кирпичи торфа с прошлого года. Парни возили их на тачках к телеге, а там Юро укладывал их на повозку. Когда та была нагружена, он вскарабкался на козлы, крикнул «Ннооо!», и волы неторопливо потащились прочь, к мельнице.

Время до его возвращения Тонда, Сташко и Крабат употребили на то, чтобы перенести наколотый летом торф в сарай и сложить там горками. Им не нужно было торопиться с этим, и у парнишки возникла одна мысль.

Он спросил старшего подмастерья и Сташко, не разрешат ли они ему ненадолго уйти.

— Куда?

— По грибы. Вы только посвистите, и я тут же вернусь.

— Если считаешь, что можешь что-нибудь найти…

Тонда был согласен, и Сташко тоже.

— Надеюсь, — воскликнул он, — длинный нож у тебя есть!

— Если б у меня был, я бы взял его с собой, — заметил Крабат.

— Тогда одолжу тебе свой, — сказал старший подмастерье. — Вот — и не потеряй его!

Он показал Крабату, как, нажав шпенёк на ручке, открыть нож. Лезвие выпрыгнуло с щелчком, оно было почерневшим, как если бы Тонда подержал его над фитилём горящей свечи.

— Теперь ты! — с этими словами он снова сложил нож и дал его мальчику. — Давай посмотрим, справишься ли ты с ним!

Когда Крабат дал лезвию выскочить, оно было блестящим, обычного цвета.

— Что-то не так? — спросил Сташко.

— Н-нет, — сказал Крабат. Ему, должно быть, померещилось.

— Так иди же! — поторопил его Тонда. — Иначе господа грибы учуют, чем дело пахнет, и дёру дадут от тебя.

Четыре дня провели они на торфянике, четыре раза ходил Крабат по грибы. Однако не нашёл ничего, кроме нескольких перезревших подберёзовиков, коричневых и жёстких.

— Не грусти, — сказал Сташко. — В такое позднее время года не стоило ожидать, что ты что-то найдёшь — разве что тебе бы чуть-чуть помогли…

Он проговорил колдовское заклинание, он повернулся семь раз вокруг себя, расставив руки в стороны, — и на торфянике выросло грибов семьдесят, наверно. Как кротовые холмики, торчали они из земли, шляпка к шляпке, выстроившись в кольцо на манер ведьминых кругов: белые, подосиновики, маслята, подберёзовики и моховики, все одинаково крепкие и свежие.

— О! — изумился Крабат. — Такому колдовству ты меня должен научить, Сташко!

Он выхватил нож, хотел броситься к грибам, чтобы собрать их. Они же, не успел Крабат к ним притронуться, съёжились и ускользнули обратно в землю, шустро, будто их потянули за нитки.

— Стойте! — крикнул парнишка. — Стойте же!

Но грибы ушли и уже больше не появлялись.

— Не грусти, — сказал Сташко ещё раз. — Такие наколдованные на месте грибы горькие как желчь, ими ты разве что попортишь желудок. В прошлом году мне едва не хватило, чтобы околеть.

Вечером четвёртого дня Сташко вместе с Юро поехал домой, на последней повозке с торфом, в то время как Тонда и Крабат возвращались к мельнице пешком, выбрав короткий путь, который вёл их через болото напрямик. Над торфяными ямами и трясиной курился первый туман.

Мальчик был рад, когда они наконец вышли на твёрдую почву, это было поблизости от Пустоши.

Теперь они уже могли идти рядом друг с другом. Это были края, которых парни с мельницы сторонились, но по какой причине — было Крабату неизвестно. Ему припомнился сон о своём побеге. Не было ли там чего-то с Тондой — с каким-то местом здесь рядом, где они похоронили старшего подмастерья?

Но Тонда, слава богу, шёл рядом с ним, он был жив.

— Я хочу тебе кое-что подарить, Крабат, — старший подмастерье вытащил свой складной нож из кармана. — На память.

— Ты что, нас покинешь? — спросил мальчик.

— Возможно, — сказал Тонда.

— Но Мастер! Подумать не могу, что он тебя отпустит.

— Случается иной раз, о чём иные и подумать не могут, — сказал Тонда.

— Ты не смеешь так говорить! — крикнул Крабат. — Останься ради меня! Я не представляю себе мельницу без тебя.

— Иное в жизни, — сказал старший подмастерье, — иные не могут себе и представить, Крабат. К этому нужно быть готовым.

Пустошь была открытым четырёхугольником, едва ли больше гумна, по краю её росли изломанные сосны. Парнишка различил в сумеречном свете ряд продолговатых плоских холмиков: как могилы на заброшенном кладбище, заросшем вереском, неухоженном, без крестов и камней — чьи только могилы?

Тонда остановился.

— Возьми же, — сказал он, протягивая Крабату нож, и Крабат понял, что не имеет права отказаться.

— У него есть, — сказал Тонда, — одна особая способность, о которой тебе надо знать. — Если тебе когда будет угрожать опасность — серьёзная опасность, — лезвие поменяет цвет, как только ты его откроешь.

— И будет тогда… чёрным? — спросил Крабат.

— Да, — сказал Тонда. — Как если бы ты подержал его над фитилём горящей свечи.

За чудной осенью пришла ранняя зима. Через две недели после Дня Всех Святых пошёл снег и уже не растаял. Крабат снова должен был его убирать и расчищать подъезд к мельнице. Однако в следующее новолуние кум со своей повозкой примчался напрямик через заснеженный луг. Не застревая и не оставляя следов за своим экипажем.

Зима нисколько не тяготила парнишку, там более что, несмотря на весь снег, было не особенно холодно, но на настроении других парней она, похоже, сказалась: от недели к неделе они становились всё более угрюмыми, и чем ближе надвигался конец года, тем тяжелее было с ними ладить. Приходилось осторожнее с ними, как с сырыми яйцами, и они стали вспыльчивыми, как индюки. По ничтожному поводу они грызлись друг с другом, даже Андруш в этом плане не составлял исключения.

Крабат столкнулся с этим, когда разок сбил снежком шапку ему с головы, просто в шутку, потому что руки зачесались. Андруш тотчас бросился на него, он избил бы мальчишку как нечего делать, если бы Тонда не вмешался и не разнял их.

— Ну правда же! — бранился Андруш. — У него щетина едва пробилась, у молокососа, а уже такой борзый! Но подожди, в следующий раз башку тебе оторву, ещё пожалеешь об этом!

В противоположность другим парням, Тонда оставался осмотрительным и дружелюбным как всегда, разве что мальчику он казался чуть печальнее, чем обычно, хоть и старался, чтобы никто этого не заметил.

«Возможно, он тоскует по своей девушке?» — предполагал Крабат — и снова, хотя он не хотел этого, ему на ум приходила Певунья. Уже давно он больше о ней не думал. И находил, что было бы лучше, если б забыл вообще. Но как это сделать?

Пришло Рождество, для мукомолов это был такой же день, как все другие. Вялые и недовольные они вышли на работу. Крабат хотел их приободрить, достал в лесу несколько еловых ветвей и украсил ими стол. Когда парни пришли есть, то были в ярости.

— Это что такое? — крикнул Сташко. — Вон эту дрянь, прочь её отсюда!

— Прочь её отсюда! — закричали со всех сторон, даже Михал и Мертен начали браниться.

— Кто принёс это барахло в комнату, — потребовал Кито, — тот должен и вытащить его обратно.

— И быстро! — пригрозил Ханцо, — или я ему все зубы выбью!

Крабат попытался их успокоить, хотел сказать хоть слово в объяснение, но Петар не дал ему договорить.

— Прочь это отсюда! — перебил он его. — Или дубиной получишь!

Тогда Крабат уступил воле парней, но досада взяла его. Какого лешего, что он сделал не так? Или он придал этому случаю больше значения, чем следовало? В последнее время постоянно были какие-то неприятности на мельнице, ссоры тут и там, на пустом месте. Помимо прочего, ему не стоило забывать об этом, он был здесь учеником — а ученику как раз и приходится что-то такое терпеть время от времени. Странно только, что раньше он никогда не ощущал этого. Только теперь, когда началась зима, они все бросились его клевать. Предстояло ли так тому и дальше быть, до конца обучения — ещё два полных года?

При случае Крабат спросил старшего подмастерья, что такое сотворилось с парнями.

— Чего они?

— Боятся, — проговорил Тонда, глядя мимо него.

— Боятся чего? — уточнил Крабат.

— Я не имею права об этом говорить, — сказал старший подмастерье. — Довольно скоро ты сам узнаешь.

— А ты? — спросил Крабат. — Ты, Тонда, не боишься?

— Больше, чем ты думаешь, — сказал Тонда, передёрнув плечами.

В предновогодний вечер они раньше, чем обычно, пошли в постель. Мастер в течение всего дня не показывался. Возможно, он засел в Чёрной комнате и там заперся, как он иногда это делал, — или разъезжал на санях по стране. Никто не скучал по нему, никто не говорил о нём.

Без слов забились парни после ужина на свои нары.

— Спокойной ночи, — сказал Крабат, как делал это каждый вечер, ведь так полагается ученику.

Сегодня, показалось ему, подмастерьям стало от этого тошно.

— Закрой пасть! — прошипел Петар, а Лышко швырнул башмаком.

— Ого! — крикнул Крабат, подскочив с тюфяка. — Полегче! Можно же просто сказать спокойной ночи…

Прилетел второй башмак, он задел Крабата за плечо, третий поймал Тонда.

— Оставьте мальчишку в покое! — велел он. — Эта ночь тоже пройдёт.

Затем он повернулся к Крабату.

— Тебе стоит улечься, юноша, и затихнуть.

Крабат послушался. Он не препятствовал, когда Тонда накрыл его одеялом и положил руку ему на лоб.

— Ну, спи, Крабат — и счастливого тебе Нового года!

Обыкновенно Крабат спал всю ночь до следующего утра, если только кто-то его не будил. Сегодня он проснулся около полуночи сам собой. Его удивило, что свет в фонаре горел и что остальные парни тоже бодрствовали — все, насколько он мог рассмотреть.

Они лежали на нарах и, казалось, чего-то ждали. Они едва дышали, едва ли кто-то смел пошевелиться.

В доме была мёртвая тишина — такая тишина, что парнишке показалось, будто он оглох.

Но он не оглох, ибо следом сразу услышал крик — и грохот в сенях — и как застонали подмастерья: отчасти в ужасе, отчасти с облегчением.

Случилось несчастье?

Кто это был — кто закричал там в последний смертный миг?

Крабат не размышлял долго. Одним махом он вскочил на ноги. Он подбежал к чердачной двери, хотел её распахнуть, хотел броситься вниз по лестнице, чтобы посмотреть.

Дверь была заперта снаружи. Она не открывалась, как бешено бы он её ни тряс.

Тут кто-то положил ему руку на плечо и заговорил с ним. Это был Юро, дурень Юро, Крабат узнал его по голосу.

— Пойдём, — сказал Юро. — Ляг сейчас обратно на свой тюфяк.

— Но крик! — задохнулся мальчик. — Только что кричали!

— Ты думаешь, — откликнулся Юро, — мы не слышали?

С этими словами он отвёл Крабата обратно на его место.

Мукомолы приподнялись на своих нарах. Молча, расширившимися глазами они неотрывно глядели на Крабата. Нет — не на Крабата! Они глядели мимо него, на спальное место старшего подмастерья.

— Что… Тонда не здесь? — спросил Крабат.

— Нет, — сказал Юро. — Ляг сейчас снова и попытайся заснуть. И не рыдай, слышишь! Рыданиями ничего не воротишь.

Новогодним утром они нашли Тонду. Лицом вниз он лежал у подножия лестницы. Для мукомолов, казалось, это не стало неожиданностью, только Крабат был не в состоянии осознать, что Тонда мёртв. С плачем он бросился к нему, звал его по имени и упрашивал:

— Скажи что-нибудь, Тонда, скажи что-нибудь!

Он схватил руку покойника. Ещё вчера он ощущал её на своём лбу перед тем, как заснуть. Сейчас она закоченела и была холодна. И такой чужой она стала, такой чужой.

— Встань, — сказал Михал. — Мы не можем оставить его тут лежать.

Он и его кузин Мертен перенесли покойника в людскую и положили его на доску.

— Как так получилось? — спросил мальчик.

Михал медлил с ответом.

— Он себе, — сказал он, прерываясь, — шею сломал.

— Тогда он, наверно… на лестнице оступился… во мраке…

— Может быть, — сказал Михал.

Он закрыл покойнику глаза, подложил ему под затылок пучок соломы, который принёс Юро.

Лицо Тонды было желтоватым. «Как из воска», — подумал Крабат. Он не мог взглянуть в ту сторону без слёз. Андруш и Сташко отвели его в спальню.

— Давайте тут останемся, — предложили они. — Внизу мы только мешаться будем.

Крабат присел на край нар. Он спросил, что теперь будет с Тондой.

— Ровно то, что бывает, — сказал Андруш. — Юро позаботится о нём, ему это не впервой делать — а потом мы его похороним.

— Когда?

— Сегодня после полудня, думаю.

— Без Мастера?

— Для этого он нам не нужен, — грубо бросил Сташко.

После полудня они вынесли Тонду в сосновом гробу с мельницы, в Козельбрух, на Пустошь. Могила была уже подготовлена, стены ямы были покрыты изморозью, дно присыпано снегом.

Они зарыли покойника поспешно и без церемоний. Без пастора и креста, без свечей и причитаний. Ни мгновения дольше необходимого не стали парни задерживаться у могилы.

Один Крабат остался.

Он хотел прочитать для Тонды «Отче наш», но молитва позабылась: сколько бы раз он ни начинал, он не мог связать её воедино. По-сорбски не мог и по-немецки тем более.

Мастер не появлялся в последующие дни, на это время мельница стихла. Мукомолы лежали без дела на нарах, они мостились у тёплой печки. Они мало ели и разговаривали не много, особенно — о смерти Тонды. Как будто старшего подмастерья, которого звали Тонда, никогда не было на мельнице в Козельбрухе.

На краю нар, которые ему принадлежали, лежала одежда Тонды, аккуратно сложенная — одно на другом: штаны, рубашка и рабочая куртка, пояс, фартук и поверх всего — шапка. Юро принёс одежду в первый вечер нового года, и парни старались вести себя так, будто им удавалось не замечать её. Крабат был в печали, он чувствовал себя всеми покинутым и несчастным. То, что Тонда ушёл из жизни, не могло быть случайностью — это казалось ему всё более и более несомненным, чем дольше он размышлял. Здесь должно было быть что-то, о чём он не знал, что подмастерья держали от него в тайне. В чём же заключалась тайна? Почему Тонда ему этого не доверил?

Вопросы и снова вопросы — они преследовали мальчика. Если бы ему по крайней мере было чем заняться! Мыканье туда-сюда делало его уже совсем больным.

Юро единственный был в эти дни занят как всегда. Он топил печь, он готовил, он заботился о том, чтобы еда вовремя была на столе, хотя подмастерья большую её часть оставляли в котлах. Было, наверно, утро четвёртого дня, когда он заговорил с парнишкой в сенях.

— Хочешь оказать мне одну услугу, Крабат? Ты мог бы наколоть мне немного щепок для растопки.

— Давай, — сказал Крабат и проследовал за ним на кухню.

Рядом с очагом была приготовлена связка смолистой древесины, на расколку. Юро подошёл к шкафу, чтобы вытащить нож, но Крабат заявил, что у него под рукой есть свой собственный.

— Тем лучше! Тогда начинай — и смотри осторожно, чтобы не порезаться!

Крабат взялся за работу. Ему показалось, будто от ножа Тонды исходила живительная сила. Задумчиво он покачал его в руке. В первый раз с новогодней ночи он снова нашёл в себе мужество, первый раз снова почувствовал уверенность.

Юро незаметно подошёл к нему и заглянул через плечо.

— Нож у тебя, — заметил он, — с таким и на людях показаться не стыдно…

— На память, — сказал парнишка.

— От девушки, видно?

— Нет, — сказал Крабат. — От друга, какого больше не будет во всём мире.

— Ты это точно знаешь? — спросил Юро.

— Это, — сказал Крабат, — я знаю вовеки веков.

Наутро после похорон Тонды мукомолы сошлись на том, чтоб Ханцо отныне занимал место старшего подмастерья, и Ханцо ответил, что согласен на это.

Мастера не было дома до кануна Богоявления. Они уже лежали на нарах, и Крабат как раз хотел задуть свечу, как открылась чердачная дверь. Мастер показался на пороге, очень бледный, будто покрытый известью. Он бросил взгляд на компанию. Что Тонда не здесь, он, казалось, не заметил, по крайней мере, не подал виду.

— За работу! — велел он. Затем развернулся и исчез на всю оставшуюся ночь.

К парням вернулась жизнь. Они отбросили одеяла, попрыгали с тюфяков, спешно натянули одежду.

— Давайте! — поторапливал Ханцо. — Иначе Мастер выйдет из терпения, вы же знаете!

Петар и Сташко побежали к мельничному пруду, открыть шлюз. Другие топтались в мукомольне, засыпали зерно и запускали мельницу. Когда она пришла в движение, со скрипами, постукиванием и глухим гулом, подмастерьям стало легче на сердце.

«Она мелет снова! — подумал Крабат. — Время идёт дальше…»

В полночь они закончили с работой. Когда они вошли в спальню, увидели, что на бывших нарах Тонды кто-то лежит: тощий невзрачный парнишка с узкими плечами и рыжей копной волос. Они окружили спящего и разбудили его — так же, как разбудили Крабата, тогда, год назад. И как Крабат испугался их, так же испугался теперь рыжий при виде одиннадцати призраков у своей постели.

— Не бойся! — сказал Михал. — Мы парни с этой мельницы, так что не надо трястись. Как тебя зовут-то?

— Витко. А тебя?

— Я Михал — а это вот Ханцо, наш старший подмастерье. Это мой кузен Мертен, это Юро…

На другое утро, когда Витко пришёл к завтраку, он был в одежде Тонды. Она подходила ему, будто на него сшитая. Он, казалось, не стал всерьёз раздумывать над этим и не спрашивал, кому она принадлежала раньше. Это было хорошо, так всё делалось для Крабата более терпимым.

Вечером — новый ученик за день вымотался в камере для муки и уже ушёл в постель, — вечером мельник призвал парней и Крабата к себе в хозяйскую комнату. Одетый в чёрный плащ, он сидел в своём кресле; на столе перед ним, между двумя зажжёнными свечами, лежал тесак — и его треуголка, что тоже была чёрного цвета.

— Я вызвал вас к себе, — сказал он, когда подмастерья собрались в комнате, — как того требует устав мельников. Между вами есть ученик? Пусть он выступит вперёд.

Крабат не сразу понял, что Мастер его имел в виду. Петар толкнул его в бок, тогда он опомнился и шагнул вперёд.

— Твоё имя!

— Меня зовут Крабат.

— Кто ручается за это?

— Я, — сказал Ханцо, встав рядом с Крабатом. — Я ручаюсь за этого юношу и за его имя.

— Один только — нисколько, — возразил Мастер.

— Пусть так, — подал голос Михал, вставая подле Крабата с другой стороны. — Два же — сколько-то, а сколько-то — достаточно, чтобы свидетельствовать. Потому поручаюсь и я за этого юношу и за его имя.

Между Мастером и подмастерьями, что стояли подле Крабата, развернулся разговор в вопросах и ответах, который проходил по строгим правилам и в строгих формулировках. Мастер спрашивал обоих, обучался ли ученик Крабат мельничному ремеслу, где и когда, а они заверяли его, что этот юноша обучен всем искусствам и приёмам в достаточной мере.

— За это ручаетесь мне?

— За это ручаемся мы, — сказали Ханцо и Михал.

— Ну что ж, так давайте произведём в подмастерья этого ученика Крабата по уставу мельников и обычаю гильдии!

Произведём в подмастерья? Крабат подумал, что ослышался. Разве его время обучения истекло — сейчас, уже после первого года?

Мастер поднялся, он надел свою треуголку. Затем взял тесак и шагнул к юноше. Коснувшись клинком тесака его темени и плеч, он вскричал:

— Во имя гильдии, Крабат! Я, как твой учитель и мастер, говорю тебе, перед лицом собранных мукомолов, что от твоего прежнего места ученика ты полностью освобождён. Отныне ты становишься подмастерьем среди подмастерьев и считаешься мукомолом по обычаю мельников.

С этим он вложил в руку Крабата тесак, носить который на поясе было привилегией произведённых в подмастерья парней, затем отпустил его вместе с другими из комнаты.

Крабат был ошеломлён и сбит с толку, такого он не ожидал. Последним покинул он комнату и закрыл за собой дверь. Тут неожиданно ему накинули мучной мешок на голову, затем кто-то схватил его под плечи, а кто-то за ноги.

— Вперёд его, в мукомольню!

Это крикнул Андруш. Крабат попробовал вырваться — напрасно! Со смехом и шумом парни потащили его в мукомольню, швырнули его в мучной ларь и начали валять.

— Учеником он побывал! — крикнул Андруш. — Теперь давайте пропустим его меж жерновов, братья — мукомол должен быть без сучка, без задоринки!

Они месили Крабата, как тесто для хлеба, они катали его по мучному ларю туда и сюда, так что у него закружилась голова, они тыкали и пихали его кулаками — а один ударил его несколько раз со всей силы по голове, пока Ханцо не вмешался: «Прекрати, Лышко! Мы хотим его овольномелить, а не прибить!»

Когда они отстали от Крабата, ему казалось, будто его действительно перекрутили через мельницу. Петар стащил с него мешок, а Сташко высыпал горсть муки ему на голову.

— Он перемолот! — провозгласил Андруш. — Благодарю вас, братья! Теперь он стал оруженосцем крупы и зерна, за которого никому из нас не будет стыдно.

— Качай! — закричали Петар и Сташко, которые вместе с Андрушем распоряжались этим действом. — Качай его!

Снова Крабата схватили за руки и за ноги, мукомолы подкидывали его вверх и ловили. Это они проделали три раза подряд, потом послали Юро за вином в подвал, а Крабат должен был, чокнувшись со всеми по очереди, выпить.

— Твоё здоровье, брат — на счастье!

— На счастье, брат!

Пока остальные продолжали пить, Крабат сел в сторонке на стопку пустых мешков. Надо ли удивляться, что у него гудела голова — после всего, что он пережил в этот вечер?

Позже подошёл Михал и сел рядом с ним.

— Ты как будто бы кое с чем не разобрался.

— Нет, — сказал Крабат. — Как мог Мастер произвести меня в подмастерья! Разве время моего обучения уже закончилось?

— Первый год на мельнице в Козельбрухе считается за три, — проговорил Михал. — Вряд ли от тебя укрылось, что со времени своего прибытия ты стал старше, Крабат — как раз на три года.

— Но это невозможно!

— Тем не менее, — сказал Михал. — На этой мельнице и многое другое возможно — ты должен был за это время заметить.

Какой зима начиналась, такой и осталась она — снежной и мягкой. Лёд у шлюза, на плотине и в мельничном ручье не доставлял парням больших хлопот в этом году. Его живо скалывали, и иногда он по полнедели не намерзал больше. Зато снег шёл часто и обильно — к несчастью нового ученика, который едва поспевал убирать его.

Когда Крабат разглядывал этого Витко — такого тощего и красноносого — ему становилось ясно, что, должно быть, верно сказал Михал про три года, на которые Крабат за это время стал старше — и что, в сущности, он давно должен был заметить это по себе: по своему голосу, по своему телу, по своим силам и по тому, что с начала зимы у него на подбородке и щеках вырос лёгкий пушок, ещё не видимый глазу, но всё же, если провести пальцами, отчётливо ощутимый.

О Тонде он думал снова и снова в эту неделю, ему не хватало его повсюду, и было тяжко оттого, что он не мог посетить его могилу. Он пытался два раза и оба раза недалеко прошёл: слишком много снега лежало в Козельбрухе, Крабат застревал в нём уже после какой-то сотни шагов. Однако он был полон решимости, как только представится случай, сделать третью попытку — и тут приснившийся сон опередил его.

Весна, снег стаял, ветер растопил и унёс его. Крабат идёт через Козельбрух, сейчас ночь и день. Луна стоит на небесах, солнце сияет. Скоро Крабат должен быть у Пустоши — тут он видит в тумане фигуру, приближающуюся к нему. Нет, она отдаляется. Он понимает, что это Тонда.

«Тонда! — кричит он, — стой! Это я — Крабат!»

Ему кажется, будто фигура замешкалась на мгновение. Но как только он начинает идти, она тоже продолжает свой путь.

«Стой, Тонда!»

Крабат переходит на бег. Он бежит так быстро, как может. Расстояние уменьшается.

«Тонда!» — кричит он.

Теперь ему остаётся несколько шагов, — и вот он стоит перед ямой. Яма широкая и глубокая, ни один мостик не ведёт через неё, ни одного бревна поблизости, по которому он смог бы перебраться.

На той стороне стоит Тонда, он развернулся к Крабату спиной.

«Почему ты убегаешь от меня, Тонда?»

«Я не убегаю от тебя. Тебе следует знать, что я на другом берегу. Оставайся на своём».

«Повернись хотя бы ко мне лицом!»

«Я не могу оглядываться, Крабат, я не имею права. Но я слышу, и я отвечу тебе, три раза всего. Теперь спрашивай, что надо спросить».

Что надо спросить? Крабату не нужно раздумывать над этим.

«Кто, Тонда, виноват в твоей смерти?»

«Больше всего я сам».

«А кто ещё?»

«Ты это узнаешь, Крабат, если раскроешь глаза пошире. Теперь последний вопрос».

Крабат размышляет. Много ещё чего он хотел бы узнать…

«Я совсем один, — говорит он. — С тех пор, как ты ушёл, у меня больше нет друзей. Кому я могу довериться, что ты посоветуешь мне?»

Тонда не глядит на него, даже теперь — нет.

«Возвращайся, — говорит он, — и доверяй самому первому, кто позовёт тебя по имени: на него можно будет положиться. И ещё одно, прежде чем я пойду, последнее! Посетишь ли ты мою могилу — это неважно. Я знаю, что ты обо мне думаешь, — это важнее».

Медленно поднимает Тонда руку на прощание. Затем он растворяется в тумане — не повернув головы, он исчезает.

«Тонда! — кричит Крабат ему вслед. — Не уходи, Тонда! Не уходи от меня!»

Он выкрикивает это из самой глубины души — и внезапно слышит: «Крабат!», — кто-то зовёт его. «Проснись, Крабат, проснись!»

Михал и Юро стояли у нар Крабата, они склонились над ним. Крабат не знал, снится ли ему ещё всё это или он уже проснулся.

— Кто меня позвал? — спросил он.

— Мы, — сказал Юро. — Ты бы слышал, как ты кричал во сне!

— Я? — спросил Крабат.

— Хуже некуда было, — Михал ухватил его за руку. — У тебя жар?

— Нет, — сказал Крабат. — Просто сон… — и следом он спешно прибавил: — Кто из вас позвал меня по имени первым? Скажите мне, я должен это знать!

Михал и Юро заявили, что даже не знают, на это они не обратили внимания.

— Но в следующий раз, — заметил Юро, — мы посчитаемся на пуговицах, кому тебя будить — и тогда не будет потом сомнений.

Крабат твёрдо уверился в том, что это точно Михал первым позвал его. Юро, конечно, был хорошим парнем, добродушным до мозга костей, вот только придурком. Тонда, когда они разговаривали друг с другом во сне, мог лишь Михала иметь в виду. Отныне Крабат обращался к тому, когда бы ни потребовался совет или ответ на вопрос.

Михал не разочаровывал его никогда, всегда был готов подсказать ему в любом деле. Только однажды, когда Крабат завёл разговор о Тонде, Михал остановил его.

— Мёртвые мертвы, — сказал он. — Они не станут вновь живыми, если говорить о них.

Михал был кое в чём похож на Тонду. Крабат подозревал, что он тайно поддерживал нового ученика, потому что время от времени видел, как Михал стоял рядом с Витко и разговаривал с ним — как Тонда прошлой зимой иногда разговаривал с Крабатом и помогал ему.

Юро тоже на свой лад заботился о новичке, постоянно пичкая его какой-нибудь едой. «Ешь давай, мальчуган, ешь давай, сколько поместится, тогда будешь большой и сильный и нагуляешь жирок на боках!»

На следующую неделю после Сретения они начали работы в лесу.

Шесть парней, включая Крабата, должны были притащить брёвна, которые в прошлом году нарубили и сложили в лесу штабелями, на мельницу. При глубоком снеге это была нелёгкая задача. Чтобы прокопаться к площадке для дров, им потребовалась целая неделя — и это несмотря на то, что Михал и Мертен рьяно взялись за дело.

Андруш, казалось, мало понимал такое рвение. Он делал ровно столько, сколько требовалось, чтобы согреться.

«Кто за работой мёрзнет, тот осёл, — пояснял он, — а кто потеет — тот ишак».

В полуденное время в эти февральские дни было так тепло, что парни возвращались из леса с промокшими ногами. Когда по вечерам они приходили домой, им приходилось обильно смазывать сапоги жиром, а после разминать кулаками, чтобы кожа оставалась гибкой, иначе за ночь, пока сапоги для просушки висели над печью, она бы закаменела.

Все выполняли эту муторную работу сами — кроме Лышко, который прицепился к Витко и заставлял этим заняться его. Когда Михал заметил, он в присутствии других парней призвал Лышко к ответу.

На Лышко это не слишком произвело впечатление.

— Ну и что с того? — недолго думая заявил он. — Сапоги намокают — а ученики здесь для того, чтоб работали.

— Не на тебя! — сказал Михал.

— Ах вот что! — возразил ему Лышко. — Ты суёшь свой нос в вещи, которые тебя не касаются. Ты тут разве старший подмастерье?

— Нет, — вынужден был признать Михал. — Но полагаю, что Ханцо на меня не обидится, если я всё же скажу тебе впредь разминать свои сапоги самому, Лышко. Иначе может статься, что ты наживёшь неприятности — и ни один человек не посмеет меня упрекнуть, что я тебя не предупреждал.

Неприятности скоро нажил не Лышко.

Вечером следующей пятницы, когда парни в облике воронов расселись на шесте в Чёрной комнате, Мастер объявил им: до его ушей дошло, что один из них тайком протягивает руку помощи новому ученику и незаконно облегчает ему работу, это заслуживает наказания. Затем он повернулся к Михалу.

— С чего это ты помогаешь мальчишке — отвечай!

— Потому что мне жаль его, Мастер. Работа, которую ты с него требуешь, слишком тяжела для него.

— Ты находишь?

— Да, — сказал Михал.

— Тогда послушай теперь меня хорошенько!

Мельник вскочил и оперся руками о Корактор, перегнувшись через него.

— Что я с кого требую или не требую, не твоё собачье дело! Ты забыл, что я Мастер? Что я приказываю, то приказываю, и на этом баста! Я преподам тебе один урок, который ты будешь помнить до конца своих дней! Вон отсюда, все остальные!

Он выгнал мукомолов из комнаты и заперся с Михалом.

Парни в тревоге убрались в свои постели. Они полночи слышали ужасный визг и карканье в доме — затем Михал, шатаясь, поднялся по лестнице, бледный и смятённый.

— Что он с тобой сделал? — хотел узнать Мертен.

Михал обессилено отмахнулся.

— Оставьте меня, прошу вас!

Парни догадывались, кто сдал Михала Мастеру. На другой день они держали совет в камере для муки и постановили отплатить за то Лышко.

— Мы его, — сказал Андруш, — сегодня ночью стащим с нар и надерём ему шкуру!

— Каждый с дубиной! — крикнул Мертен.

— А после, — пробурчал Ханцо, — волосы ему обрезать и лицо намазать сапожным жиром — а потом сажей сверху!

Михал сидел в углу и молчал.

— Скажи и ты что-нибудь, — крикнул Сташко. — В конце концов, это тебя он заложил Мастеру!

— Хорошо, — заметил Михал, — я вам кое-что скажу.

Он подождал, пока они затихли, затем начал говорить. Спокойным голосом говорил он, как Тонда говорил бы на его месте.

— Что сделал Лышко, — сказал он, — это подлость. Но что вы тут задумываете — немногим лучше. В гневе не взвешивают каждое слово — ладно. Но теперь вы излили душу, теперь хватит. Стыдиться за вас — избавьте меня от этого.

Парни не всыпали Лышко — вместо этого они избегали его все последующие дни. Никто не говорил с ним, никто не давал ответа, если Лышко спрашивал о чём-то. Кашу и суп Юро подвал ему в отдельном горшке — «потому что не стоит ожидать, чтоб кто-то ел с подлецом из одного котла». Крабат считал, что так и надо. Кто доносит Мастеру на своих товарищей по работе, заслуживает того, чтоб испытать на себе их презрение.

В новолуние, когда приехал кум со своим грузом на перемолку, мельнику опять пришлось работать наравне со всеми. Он делал это с большим усердием, будто затем, чтоб показать подмастерьям, что значит впрячься в лямку, — или это было больше для господина кума?

Впрочем, поздней зимой Мастер часто был в разъездах, то на коне, то в запряжённых санях. Парни мало задумывались, какого бы рода дела могли его на то сподвигнуть. Что их не касалось, того им не нужно было знать, а чего они не знали, их и не тревожило.

Однажды вечером в день Иосифа, в середине марта, снег растаял, лил сильный дождь, и мукомолы оценили, что сидят в сухом помещении при такой собачьей погоде, — однажды вечером Мастер возжелал сейчас же мигом карету, он должен был отлучиться по важному делу, это срочно!

Крабат помог Петару запрячь обеих гнедых, взял, когда они закончили, правую пристяжную под уздцы и сказал: «Нно!»

Пока Петар бегал в дом доложить Мастеру, что карета готова к поездке, Крабат вывел запряжённых коней и повозку наружу. Он натянул себе попону на голову, от дождя, для Мастера он также предусмотрительно приготовил несколько попон, потому что это была лёгкая карета с одной, не закрывавшейся при движении дверцей.

Сопровождаемый Петаром со свечой в фонаре, Мастер пробрался к повозке. Он был одет в длинный плащ и свою чёрную треуголку. Шпоры звенели на его сапогах, шпага качалась под полой плаща.

«С ума сойти! — подумал Крабат, пока мельник устраивался на козлах. — Неужели ему действительно так надо выезжать в эту собачью погоду?»

Мастер завернулся в попону и тут между прочим спросил:

— Хочешь поехать со мной?

— Я?

— Ведь ты хотел знать, зачем я выезжаю.

Любопытство Крабата было сильнее, чем боязнь промокнуть под дождём, в мгновение ока он уселся рядом с мельником наверху.

— Теперь покажи, умеешь ли ты ездить! — с этими словами Мастер протянул ему кнут и вожжи. — Мы должны через час быть в Дрездене!

— В Дрездене? Через час? — Крабат, должно быть, ослышался.

— Давай, поехали уже!

Они потряслись по ухабистой лесной дороге. Было темно, будто они ехали сквозь печную трубу.

— Быстрее! — поторопил Мастер. — Не можешь, что ли, ехать быстрее!

— Тогда мы опрокинемся, Мастер…

— Чушь! Дай сюда!

С этого момента мельник правил сам. И как он правил — с ветерком сквозь лес, на Каменецкий тракт. Крабат крепко вцепился в сидение, ему пришлось упереться подошвами в подножку. Дождь хлестал его по лицу, встречный ветер упорно сдувал его с экипажа.

Поднялся туман, они влетели в него, и он окутал их густыми клубами. Ещё немного, и их головы вынырнули наружу — и дальше, дальше, пока туман не стал доставать гнедым лишь до бабок.

Лить перестало, сияла луна, пелена тумана покрывала землю, серебристо-белую далёкую равнину, будто заснеженную. Ехали они по лугам? Ни стука копыт не было слышно, ни грохота колёс. Дрожь и тряска кареты с какого-то момента прекратились. У Крабата было такое впечатление, словно они катились по ковру, как по снегу, как по пуху. Восхитительно неслись лошади, мягко и упруго. Было здорово так мчаться под луной над далёким полем.

Внезапно — такой толчок, что повозка затрещала по всем швам! Пень? Булыжник? Что делать, если сломалось дышло, возможно, одно из колёс…

— Я сейчас посмотрю!

Крабат уже одной ногой стоит на подножке — тут Мастер хватает его и дёргает обратно.

— Сиди!

Он указывает вниз, туман расходится.

Крабат не верит своим глазам. В глубине — коньки крыш, кладбище; кресты и могильные холмы отбрасывают тени в свете луны.

— Мы застряли на колокольне Каменца, — говорит Мастер. — Осторожней, с повозки не упади!

Он дёргает поводья, он щёлкает кнутом.

— Вперёд!

Второй толчок — и карета снова летит.

Без дальнейших происшествий они продолжили свой путь в воздухе — бесшумно и быстро, по белым, мерцающим в лунном свете облакам.

«А я, — подумал Крабат, — я принял их за туман по своей глупости…»

На придворной церкви пробило полдесятого, когда Мастер и Крабат прибыли в Дрезден. С треском карета приземлилась на вымощенную камнем площадь перед замком. Конюх устремился к ней и подхватил вожжи.

— Как всегда, господин?

— Глупый вопрос!

Мастер бросил ему золотую монету. Затем он спрыгнул с повозки и призвал Крабата следовать за ним в замок. Они поспешили по ступеням парадного крыльца к главному входу.

Наверху дорогу им заступил офицер, долговязый, с широкой шёлковой лентой, в его кирасе отражалась луна.

— Пароль?

Мастер вместо того, чтоб ответить, оттолкнул его в строну. Офицер схватился за шпагу, хотел обнажить её — у него не вышло. Одним щелчком пальцев Мастер зачаровал его: оцепеневший и неподвижный стоял он там, длинный, с широко распахнутыми глазами, с правой рукой на эфесе шпаги.

— Пошли! — крикнул Мастер. — Парниша тут, должно быть, новенький!

Они торопливо взобрались по мраморной внутренней лестнице, прошли через коридоры и залы, вдоль зеркальных стен и многочисленных окон с тяжёлыми, украшенными золотом занавесями. Привратники и лакеи, которых они встречали по пути, казалось, были знакомы с Мастером. Никто не преграждал ему путь, никто не останавливал его с вопросами. Молча все они отступали в сторону, кланялись, давали ему и Крабату пройти.

С той минуты, как они попали в замок, Крабату казалось, что он видит сон. Его захватило всё здешнее великолепие, весь блеск и величие — а сам он казался себе в своей рабочей одежде несказанно жалким.

«Не смеются ли надо мной лакеи? — думал он. — Не морщат ли носы привратники у меня за спиной?»

Он почувствовал себя неуверенно, начал спотыкаться. Из-за чего же — да из-за шпаги, которая попадала ему между ног… Какая шпага, к лешему! Взгляд в ближайшее зеркало заставил его оторопеть, это было выше его понимания: на нём был чёрный, усеянный серебряными пуговицами мундир, высокие кожаные сапоги и, взаправду, перевязь со шпагой! Это треуголка — у него на голове? С каких пор он носит парик, напудренный, с косицей сзади?

«Мастер! — хотел крикнуть он. — Что это такое?»

Он не посмел, потому что внезапно они попали в освещённый свечами зал, где стояло много важных господ, капитанов и полковников, а между них и придворный чиновник, со звездой и орденской лентой.

Камергер подступил к Мастеру.

— Наконец-то вы тут, Курфюрст уже ожидает вас! — и, указав на Крабата: — Вы прибыли не один?

— Мой юнкер, — сказал Мастер. — Пусть он подождёт здесь!

Камергер махнул одному из капитанов:

— Позаботьтесь о юнкере, господин!

Капитан потянул Крабата за рукав к столику в оконной нише.

— Вина или шоколада, мой милый?

Крабат решился на стакан красного вина. Пока они чокались с капитаном, Мастер направился в покои Курфюрста.

— Надеемся, — заметил капитан, — у него получится!

— Что? — спросил Крабат.

— Вам это следует знать, юнкер! Разве ваш господин не старается уже много недель убедить Его Светлость, что его советники, призывающие к мирному договору со Швецией, бараны, и следует гнать их к дьяволу?

— Конечно, конечно, — быстро сказал Крабат, хотя не имел обо всём этом ни малейшего представления.

Господа полковники и капитаны, которые стояли вокруг, смеялись и пили за него.

— За войну со Швецией! — кричали они. — Чтобы Курфюрст постановил продолжать её дальше! За победу или поражение — только бы он продолжил Шведскую войну!

Около полуночи Мастер вернулся. Курфюрст проводил его до порога зала.

— Мы благодарим вас, — сказал он. — Ваш совет ценен для Нас и дорогого стоит, вы знаете это — и, хотя было время, пока Мы ещё могли игнорировать ваши доводы и аргументы, ныне решение принято, война продолжается!

Господа в зале забряцали саблями, они замахали шляпами.

— Виват Августу! — кричали они. — Слава и честь Курфюрсту — смерть шведам!

Курфюрст Саксонии, тяжёлый, мясистый мужчина богатырского вида с торсом кузнеца и кулаками, которые сделали бы честь любому матросу, поблагодарил важных господ движением руки. Затем он повернулся к Мастеру, сказал ему ещё несколько слов, которых из-за шума, воцарившегося в зале, никто не понял, но которые, наверно, и едва ли предназначались для ушей других людей — с этим Курфюрст его отпустил.

В то время как господа придворные и военные остались в зале, Крабат последовал за Мастером наружу. Они покинули замок тем же путём, каким пришли: вдоль многочисленных окон и зеркальных стен, по внутренней мраморной лестнице вниз к главному входу — и наружу на парадное крыльцо, где всё ещё стоял долговязый офицер: глаза по-прежнему распахнуты, правая рука на эфесе шпаги, неподвижный и оцепеневший, как оловянный солдатик.

— Отпусти его, Крабат, — сказал Мастер.

Для этого Крабату стоило всего лишь щёлкнуть пальцами, как он научился в Школе Чернокнижия.

— Отставить! — скомандовал он. — Направо — кру-гом!

Офицер выхватил шпагу и отсалютовал обнажённым клинком. Потом он выполнил согласно приказу полный оборот и помаршировал прочь.

На площади перед замком для них уже была готова карета. Конюх доложил, что он позаботился о гнедых, как было приказано.

— Ещё бы ты этого не сделал! — сказал Мастер. Затем они взобрались на козлы, и только теперь Крабат заметил, что опять был в своей обычной одежде. И правильно — что бы он делал на мельнице с треуголкой, шпагой и мундиром?

Они прогромыхали по каменному мосту через Эльбу. Когда только оказались за городом и поднялись на крутой берег по ту сторону реки, Мастер направил карету в чисто поле. Там лошади вновь взмыли вверх с земли, а далее — путь домой, в воздушной высоте.

Луна стояла на западе, уже довольно низко, скоро она должна была зайти. Крабат молча предавался своим мыслям. Он смотрел вниз на деревни и маленькие города, которые они пересекали в полёте, на поля и леса, на пруды и ручьи — и на равнины с болотами и неглубокими песчаными ямами. Мирная земля там внизу, тёмная и тихая.

— О чём ты думаешь? — поинтересовался Мастер.

— Я думаю о том, — сказал Крабат, — как многого можно добиться Чёрным искусством — и что средство это даже над князьями и королями даёт власть.

Пасха была поздно в этом году, она выпала на вторую половину апреля. Вечером Страстной Пятницы Витко был принят в Школу Чернокнижия. Никогда раньше Крабат не видел ещё такого тощего и растрёпанного ворона, а ещё он был уверен, что различает рыжеватый отблеск в оперении Витко, но это он, возможно, только вообразил.

Страстную Субботу парни провели за тем, что спали про запас. Ближе к вечеру Юро накрыл на стол, чтобы они досыта поели.

— Давайте подналегите, — предупредил Ханцо, — Вы ведь знаете, надо, чтобы на время этого хватило!

Лышко в первый раз снова можно было есть из общего котла: с наступлением пасхальной ночи все распри, случившиеся между парнями, должны были быть забыты — так требовало правило.

Когда стемнело, Мастер разослал мукомолов добыть себе знак. Всё происходило в точности как год назад. Снова Мастер рассчитал парней, снова уходили они парами с мельницы. Крабат в этот раз пошёл вместе с Юро.

— Куда? — спросил Юро после того, как они взяли себе одеяла.

— Если тебя устраивает, к месту смерти Боймеля.

— Хорошо, — откликнулся Юро, — только если ты знаешь путь. На меня ночью нельзя положиться, я рад бываю, если дойду от дома до хлева, не заплутав.

— Я пойду впереди, — сказал Крабат. — Смотри, не потеряйся в темноте!

Путь, по которому они должны были идти, Крабат проходил только однажды, в тот раз с Тондой. Пересечь Козельбрух было, конечно, нетрудно.

Разве что после, по ту сторону леса, могло быть тяжело, если бы понадобилось искать просёлок, что вёл мимо Шварцкольма… «В худшем случае, — сказал себе Крабат, — придётся нам бежать через поля напрямик…» — но всё нашлось.

Несмотря на мрак, они как будто сами наткнулись на тропу. Оставив огни деревни слева, они шли через поля, достигли через некоторое время большой дороги по ту сторону деревни и двигались по ней до ближайшего поворота.

— Это здесь должно быть, — сказал Крабат.

Они пробирались ощупью по опушке от сосны к сосне. Крабат был рад, когда наконец коснулся пальцами угловатого основания деревянного креста.

— Сюда ко мне, Юро!

Юро торопливо подошёл, запинаясь.

— Как только у тебя получилось, Крабат — у тебя стоило бы поучиться!

Он покопался в кармане в поисках огнива и кремня, затем они разожгли охапку хвороста. При свете костерка они насобирали с лесной земли кусков коры и сухих веток.

— Следить за костром берусь я, — сказал Юро. — С огнём и древесиной я умею обращаться, для этого меня кое-как хватает.

Крабат укутался в одеяло и уселся под крестом. Как Тонда сидел здесь год назад, сидел тут сегодня он: прямо, с согнутыми коленями, прислонившись спиной к основанию креста.

Юро убивал время рассказывая истории. Крабат иногда отвечал на это «да», или «ах», или «неужели!» Он отвечал наугад, не вслушиваясь толком. Большего и не требовалось, чтобы удовлетворить Юро. Он с усердием рассказывал дальше, о том, о сём, что только приходило ему на ум. Казалось, для него ничего не значило, что Крабат едва ли во что-то вникал.

Крабат думал о Тонде — и думал одновременно о Певунье. Помимо его желания она приходила ему на ум. Он порадовался на мгновенье, что услышит, как она поёт, там, в деревне, в полночь.

А если он её не услышит? Если другая девушка будет запевать в этом году?

Попытавшись представить себе голос Певуньи, он сделал открытие: для него это было теперь невозможно, голос пропал из его воспоминаний, исчез, угас. Или это ему только так казалось?

Это было болезненно для него, и боль, которую он сейчас испытывал, была особого рода, новая для него: будто его поразило в какое-то место, о котором он и не знал прежде, что оно существует.

Он попробовал справиться с этим, сказав себе: «Мне никогда не было дела до девушек, того же я намерен держаться и в будущем. Что бы я поимел с этого? Пришлось бы однажды и мне как Тонде. Вот я сидел бы здесь — а на сердце тяжело от горя. И ночами, когда мой взгляд падал бы на освещённую луной равнину, я уходил бы иногда из себя наружу и искал бы место, где та, которой я принёс несчастье, покоится в могиле…»

Искусству уходить-из-себя Крабат за это время уже научился. Это было одно из тех немногих искусств, от которых Мастер предостерегал парней — «потому что легко может статься, что кто-то, покинув своё тело, никогда больше не найдёт дорогу обратно». После Мастер внушал мукомолам вот что: уйти из себя можно только с наступлением темноты — а вернуться не позже начала нового дня.

Кто прозевает и останется снаружи дольше, для того больше не будет дороги назад. Его тело будет для него закрыто и похоронено как мёртвое, а сам он вынужден будет тогда блуждать, не зная покоя, между смертью и жизнью, неспособный показаться, заговорить или как-либо проявить себя — и в этом заключена особая мука такого существования: даже самый жалкий полтергейст может всё же изредка стучать, греметь горшками и швыряться поленьями о стену.

«Нет, — подумал Крабат, — я поберегусь уходить из себя — что бы там меня ни манило».

Юро затих, он примостился у костра и едва шевелился. Если бы он время от времени не подкладывал ветку в пламя, не пододвигал бы кусок коры, Крабат готов бы был поверить, что он там заснул.

Так пришла полночь.

Снова издали прозвучал пасхальный звон, и вновь в Шварцкольме раздался девичий голос и запел — голос, который Крабат знал, которого он ждал, который он тщетно искал в своих воспоминаниях.

Но сейчас, когда он его услышал, для него казалось непостижимым, как он мог его забыть.

Крабат вслушивается в пение девушек в деревне — как голоса чередуются друг с другом, сначала один и затем остальные, и пока поют остальные, он уже ждёт, что их снова сменит один.

«Какие у неё волосы, у Певуньи? — думается ему. — Каштановые, может быть, или чёрные, или цвета пшеницы?»

Это бы ему хотелось знать. Он хотел бы увидеть девушку, которая — он слышит — поёт там, желание гложет его.

«Если я уйду из себя? — думает он. — Только на один миг — только чтобы заглянуть ей в лицо…»

И вот уже он произносит заклинание, уже чувствует, как отделяется от своего тела, как будто выдыхает себя в тёмную ночь снаружи.

Он бросает взгляд назад, на костёр: на Юро, что примостился рядом, будто готовый заснуть в любую минуту, на себя — он, сидя прямо, прислонился к кресту, ни жив ни мёртв. Всё, чем была жизнь Крабата, теперь здесь, снаружи, вовне. Оно свободно, легко и ничем не обременено — и оно бдит, бдит куда яснее всеми чувствами, чем сам он когда-то либо прежде.

Он всё ещё не решается оставить своё тело одно здесь. Нужно разорвать последнюю связь. Это даётся ему нелегко, ведь он знает, что расставание может быть и навсегда. Однако он отводит взгляд от костра и парня рядом, что носит его имя, — и направляется в деревню.

Никто не слышит Крабата, никто не может его видеть. Он сам, однако, слышит и видит всё с отчётливостью, для него удивительной.

С пением ходят девушки со своими светильниками и пасхальными свечами по деревенской дороге вверх и вниз, в одеяниях для причастия — чёрных от башмаков до чепчиков, только лента на лбу белая, поверх разделённых посередине, гладко зачёсанных назад волос.

Крабат ведёт себя так, как и вёл бы себя Крабат, если бы его видели: присоединяется к деревенским парням, которые стоят стайками по обеим сторонам дороги и наблюдают за девушками. Сыплются шутки и возгласы.

— Не можете, что ли, петь громче — вас едва слышно!

— Осторожнее с лампами — чтобы они вам носы не пообжигали!

— Не хотите подойти и обогреться немного — вы же совсем посинели от холода!

Девушки делают всё так, как если бы парней по краям дороги не существовало для них. Это их ночь, она принадлежит только им одним. Спокойно шествуют они по своему пути и поют — вверх по дороге, вниз по дороге.

Позже они заходят в крестьянский дом, чтобы погреться. Парни пытаются протолкаться вслед за ними, хозяин дома не пускает их. Тогда они спешат к окну избы и заглядывают внутрь. Девушки окружают печь, хозяйка протягивает им пасхальные пирожки и горячее молоко. Больше парни ничего не видят, потому что как раз снова появляется хозяин, на этот раз с палкой.

— Кш-ш! — бросает он, как прогоняют вон надоедливого кота. — Прочь отсюда, ребята — или получите кое-чего!

Парни с ворчанием рассеиваются, Крабат тоже следует за ними, в чём нет никакой необходимости. Они ждут поблизости, когда девушки покинут дом и двинутся дальше.

Крабат теперь знает, что у Певуньи светлые волосы. Она тонкая и высокого роста, она так гордо идёт и держит голову. В сущности, он давно может вернуться к Юро и костру и, пожалуй, это бы ему и следовало сделать.

Но до сих пор так получалось, что он наблюдал за Певуньей только издали, с обочины дороги, а теперь он хочет посмотреть ей в глаза.

Крабат становится единым целым с огоньком свечи, который Певунья несёт перед собой. Теперь он близко от неё — так близко, как никогда прежде не бывал к девушке. Он смотрит в юное лицо, которое так красиво в строгом обрамлении чепчика и ленты на лбу. Глаза большие и нежные, она глядит вниз на него и его не видит — или всё же..?

Он знает: это крайний срок, для того чтоб вернуться к костру. Но глаза девушки, светлые глаза в венке ресниц, держат его крепко, он больше не освободится от них. Голос Певуньи он уже слышит лишь издалека, теперь он больше неважен Крабату, с тех пор как он посмотрел ей в глаза.

Крабат знает, что дело идёт к утру — он не может оторваться. Он знает, что его жизнь будет проиграна, если он вовремя не высвободится и не вернётся к себе; он знает это — и не может.

Пока внезапная, пронзительная боль не озаряет его — она вспыхивает как огонь и стремительно вырывает его прочь.

Крабат обнаружил себя вновь на опушке, возле Юро. На тыльной стороне ладони лежала тлеющая головёшка, он живо стряхнул её.

— Ой, Крабат! — воскликнул Юро, — я это не нарочно! Ты мне в какой-то миг таким странным показался, таким другим, не как обычно — так я посветил тебе в лицо, этой вот лучинкой. Кто же мог знать, что тебе уголь на руку упадёт… Покажи, всё совсем плохо?

— Ничего, — сказал Крабат.

Он плюнул на обожжённое место. Насколько благодарен он был Юро за его неловкость, нельзя было тому показывать. Без его игр с огнём Крабат бы здесь сейчас не сидел, определённо нет. Боль в руке была тому причиной, что он с быстротой мысли слился со своим телом — в последнюю минуту.

— День наступает, — сказал Крабат, — давай отколем щепки.

Они откололи щепки и сунули их в кострище.

На обратном пути к мельнице они встретили девушек с кувшинами для воды. Один миг Крабат раздумывал, не стоит ли ему заговорить с Певуньей. Но затем он оставил эту мысль: потому что Юро был рядом — и потому что он не хотел испугать Певунью.

И снова воловье ярмо в дверях, и пощёчины, и клятва оставаться послушным Мастеру во всём. Крабат едва ли вникал в происходящее. Взгляд Певуньи следовал за ним — хотя она смотрела лишь в сияние пасхальной свечи, не видя Крабата.

«В следующий раз хочу появиться перед её глазами видимым, — решил он для себя. — Пусть она знает, что это на меня она смотрит».

Последние парни вернулись, вода устремилась в лоток, мельница запустилась. Мастер погнал всех двенадцать в мукомольню, работать.

Крабат делал всё, что нужно было делать, с чувством, будто это вовсе не он перетаскивал мешки из амбара, забрасывал зерно в ковш (куча его просыпалась мимо сегодня) и постепенно покрывался потом. Голос Мастера он слышал как сквозь стену, тот едва касался его. Несколько раз случилось, Крабат столкнулся с кем-то из товарищей — невольно, потому что мыслями он был далеко отсюда. Один раз он соскользнул с верхней ступени на площадку и ударился коленом; он не очень это почувствовал, вздёрнул мешок, который грозил сползти с плеча, вернул его в равновесие и пошёл взбираться снова.

Он пахал как лошадь. То, что ноги его отяжелели со временем, что капли пота слетали с него, когда он встряхивался, что ему приходилось мучиться и надрываться с проклятыми мешками, — мало значило для него, не особо его затрагивало. Всё, что происходило на мельнице в это утро, было делом того Крабата, который просидел под деревянным крестом всю ночь; другого, который побывал в Шварцкольме, это оставляло безучастным, тот, другой, был чужим здесь, не имел со всем этим ничего общего, не понимал этого.

На сей раз возликовал раньше всех Витко и подал знак ко всеобщему большому веселью.

Крабат удивлённо прервался, затем поплевал на руки и хотел кинуться за следующим мешком. Юро толкнул его под рёбра.

— Хватит, Крабат!

Удар хорошо пришёлся, как раз слева подмышкой, где больнее всего. На время у Крабата пресеклось дыхание, потом он сказал — и теперь оба Крабата снова были одним, когда вместе проговорили сдавленным голосом:

— Эй, Юро, я… дал бы тебе… разок по носу… тупица!

Они смеялись, они пили, они ели жирные, золотисто-жёлтые пасхальные пирожки — а позже плясали.

Они плясали и пели, и Витко выкаркивал песню, будто хотел своим резким, скрипучим голосом упеть их всех.

Позже Сташко повернулся к Андрушу и спросил, не желает ли он им что-нибудь рассказать — про Пумпхута, может быть.

— Давайте, — сказал Андруш. — Подтащите-ка сюда вино!

Он сделал большой глоток из кувшина, прежде чем начать свою историю.

— Итак, — начал он, — Пумпхут однажды пришёл в Шляйфе, к главному мельнику, а тот был такой жмот, надо вам знать, что воняло до небес… Но мне тут только подумалось, что Витко, возможно, вообще не знает, кто такой Пумпхут.

Витко этого не знал, как выяснилось, и Крабат тоже.

— Тогда я, видимо, должен сказать пару вступительных.

Андруш пообещал подмастерьям, что попытается покороче.

— Пумпхут, — сказал он, — это сорбский мукомол, как и мы, из окрестностей Шполы, я думаю. Он тощий, длинный — а какого возраста, никто не может сказать с уверенностью. Но когда его видят, подумывают, что он лет так сорока и не старше. В левом ухе носит он золотое колечко, очень маленькое и тонкое, так что его едва видно, если случайно не блеснёт на солнце. Зато вот шляпа у него огромная, с широкими полями и острой верхушкой. От этой шляпы он и получил имя — Пумпхут, пухлошляп, по ней его узнают — или всё же не узнают, как вы услышите… Услышали?

Крабат и Витко кивнули.

— Теперь вам ещё надо знать про Пумпхута, что он колдун — самый сильный, возможно, что когда-либо бывал в Лужицах, а это уже кое-что. Мы все, что сидим здесь, не понимаем и в половине всех тех штук, что может выкинуть Пумпхут одним мизинцем. Однако всю жизнь он остаётся простым мельничным работником. Стать мастером у него не было желания — а чтобы кем-то повыше, большим чиновником, может быть, или судьёй, или кем при дворе — это уж вовсе нет. Хотя он легко мог бы ими стать, если бы захотел, но он не хотел. А почему нет? Потому что он свободный парень и им же хочет остаться — тем, кто летом ходит от мельницы к мельнице, смотря, где его больше устроит, над ним никого, под ним никого; так ему нравится, и мне бы так тоже понравилось, если бы я мог выбирать сам, будь оно проклято!

Мукомолы согласились с Андрушем. Вести такую жизнь, как Пумпхут, быть самому себе господином, чтоб не нужно было плясать ни под чью дудку, — это было бы им по вкусу: сегодня, когда они по новой присягнули Мастеру и на год вперёд застряли на мельнице в Козельбрухе, сильнее, чем когда-либо.

— Но теперь историю, Андруш! — крикнул Ханцо.

— Ты прав, брат — вступление, думаю, вышло достаточно длинным. Передайте-ка мне ещё раз кувшин и слушайте…

— В тот раз, — начал рассказывать Андруш, — Пумпхут, значит, приходит в Шляйфе, к главному мельнику, который, как я уже сказал, жмот выдающийся. Масла для хлеба жалел человек и соли для супа. Из-за чего у него и были постоянные неприятности с подмастерьями, потому что никто не хотел у него оставаться. Много работы при плохой жратве — так долго не вынести, это же известно.

В тот раз приходит, значит, Пумпхут на эту мельницу и спрашивает, есть ли работа. «Работы достаточно», — говорит главный мельник, который, на самом деле, конечно, мог бы догадаться, кто стоит перед ним — в такой островерхой шляпе и с кольцом в ухе. Но то-то и оно, что кто имеет дело с Пумпхутом, только потом уже замечает, что должен был бы заметить сразу. Главный мельник Шляйфе тоже ничего не заметил, и Пумпхут нанимается к нему на три недели работать на подхвате.

Там уже два других подмастерья и один ученик, тощие как жерди все трое, с опухшими ногами от того, что много пьют воды. Потому что воды на главной мельнице достаточно, но это и единственное, чего мельник им не отмеряет. Хлебом они заправляются скудно, кашей ещё скуднее, а мяса или сала нет вообще, только сыр иногда и время от времени полселёдки. Они работают худо-бедно, те трое, потому что все без гроша в кармане, а у мельника есть от них бумага, что они должны ему денег, поэтому они не могут убежать.

Пумпхут глядит на это какое-то время. Он слышит, как ученик каждый вечер хнычет от голода пока не заснёт. Он видит, как у обоих подмастерьев, когда они по утрам умываются у колодца, животы просвечивают на солнце, такие они тощие.

И вот раз в полдень, когда они сидят за столом — в комнате шумно, мельница продолжает работать, они перед этим засыпали гречку, которая тем временем перемалывается — и вот в полдень приходит к ним туда мастер, когда они как раз черпают ложками суп, водянистую пресную хрень, с крапивой и лебедой и пятью-шестью зёрнышками тмина, ну, может быть, и с семью. Как раз подходящий момент для Пумпхута, чтоб приструнить мельника.

«Эй, мэ-эстер! — зовёт он и показывает на горшок с супом. — Я вот уже две недели посматриваю, что ты ставишь на стол своим людям. Ты не считаешь, что малость бедно на долгое-то время? Попробуй-ка разок это», — и он протягивает ему ложку.

Мельник делает вид, будто он от шума, который создаёт мельница, не может понять, что Пумпхут сказал. Он показывает пальцем на свои уши, трясёт головой и ухмыляется при этом.

Но ухмылка его быстро пропадает. Пумпхут, который-то, конечно, не только с ложкой умеет управляться, ударяет ладонью по столу, и в этот момент — хлоп! — мельница останавливается и затихает — вообще полностью, ни единого щелчка или стука. Только вода булькает в лотке и бьётся о лопасти колеса — так что это не может быть из-за того, что кто-то перекрыл шлюз. Должно быть, что-то заклинило в ходовом механизме — если только это не гребенчатое колесо или мельничный вал! Главный мельник Шляйфе, как преодолел первый испуг, весь задёргался. «Быстро, — кричит он, — быстро! Мальчик, закрой наглухо шлюз, а остальные — пойдём посмотрим, что случилось с мельницей! Скорее, скорее же, ну, идёмте!»

«Этого не нужно», — говорит Пумпхут в полном спокойствии, и на этот раз это он ухмыляется.

«Как это?» — спрашивает мастер.

«Потому что это я остановил мельницу».

«Ты?»

«Я Пумпхут».

Солнечный луч, как по заказу, падает сквозь окно внутрь комнаты, и вспыхивает известное золотое кольцо в известном ухе.

«Ты Пумпхут?»

У мельника ноги начинают подкашиваться. Он, конечно, знает, как Пумпхут обращается с хозяевами, которые заставляют своих подмастерьев голодать и терроризируют их. «Боже мой! — думает он. — Как это я не заметил, когда он пришел наниматься! Что же я, слеп был всё это время?»

Пумпхут посылает его за бумагой и чернилами. Потом диктует ему, что подмастерья должны получать отныне:

«Для каждого полфунта хлеба в день, тщательно взвешенного.

Утром густую кашу из пшеничной крупы или пшена, можно также гречку или перловку, сваренную на молоке, по воскресеньям и праздникам с сахаром.

Дважды в неделю на обед мясо и овощи, всем досыта, в другие дни гороховое пюре или фасоль с салом или поджаренные клёцки или по усмотрению другую сытную еду, в достаточном количестве, со всеми приправами, которые полагаются…»

Так он диктует и диктует, на целый исписанный лист. С точностью до крупинки он указывает, что главный мельник Шляйфе должен впредь давать парням.

«Подпиши это своим именем, — говорит Пумпхут, когда заканчивает свой список, — а потом поклянись мне, что ты будешь этого придерживаться!»

Мельник знает, что у него не остаётся выбора. Он ставит свою подпись внизу и клянётся.

Тогда Пумпхут снимает чары с мельницы — хлоп! Рукой по столу — и уже она работает снова. Список он даёт одному из двух рабочих на сохранение, затем говорит мельнику, и в этот раз тот его, несмотря на шум мельницы, понимает превосходно:

«Чтобы мы друг друга поняли правильно, мэ-эстер: то, в чём ты поклялся, в том поклялся. Когда я двинусь теперь дальше, поостерегись нарушить свою клятву, иначе…» Хлоп! — мельница снова остановилась и затихла, без всплеска, без стука, так что мельника страх взял.

«И тогда, — сказал Пумпхут, — тогда будет отдых навсегда, тогда ни один человек не заставит твою развалюху работать снова, заметь это себе!» — сказал, сделал так, что мельница снова заработала, и ушёл прочь.

С того времени, по слухам, мукомолам на главной мельнице Шляйфе хорошо живётся. Они получают, что им положено, никому не приходится страдать от голода, и ноги у них тоже больше не опухают.

Парням понравилось, как Андруш рассказывал им про Пумпхута.

— Дальше! — потребовали они. — Ещё про него! Выпей ещё чего — и давайте слушать!

Андруш приложился к кувшину, чтобы промочить горло, и продолжил про Пумпхута: как он задал мастерам в Бауцене и Зохрау, в Румбурге и Шлукенау — себе на потеху и тамошним парням с мельниц на пользу.

Крабату подумалось об их собственном Мастере, ему вспомнилось путешествие в Дрезден к Курфюрсту — и он задался вопросом, чем бы закончилось, если бы Пумпхут забрёл случайно разок к их Мастеру: кто из двоих превзошёл бы другого, случись им помериться силами между собой.

После Пасхи они начали ремонтировать все деревянные детали, какие имелись на мельнице. Сташко, как самому умелому из парней, Мастер поручил это задание, Кито и Крабат были назначены в помощники. От камеры для муки и далее вверх до самой крыши они поверяли всё, что было из дерева, и если оказывалось, что что-нибудь повредилось или испорчено, что косяк грозит сломаться, ступенька сошла со шпеньков, в досках перегородок завелись черви, они втроём всё заменяли или вместо того переделывали по-другому, с помощью опор, с помощью балок ли. Опалубку мельничного ручья нужно было много где латать, плотину требовалось собрать по новой, им предстояло также строительство нового водяного колеса.

Сташко и его помощники почти со всем справлялись своими тесаками, как это само собой разумеется для уважающих себя мельничных парней. За пилу хватались они лишь тогда, когда это становилось неизбежно, да и тогда неохотно.

Крабата радовало, что у него была работа, которая едва позволяла ему думать «о других вещах», то есть о Певунье. Однако он думал о ней достаточно часто, и иногда боялся, что другие наверняка заподозрят его в этих мыслях. Лышко, по крайней мере, учуял, чем дело пахнет; он спросил однажды Крабата, что с ним случилось.

— Со мной? — спросил Крабат. — С чего бы?

— С того, что ты в последнее время почти не слышишь, когда тебе что-то говорят. Я тут знавал кое-кого, кто всё печалился по одной девушке — с ним было что-то похожее.

— А я, — сказал Крабат, так спокойно и непринуждённо, как только мог, — я тут знавал кое-кого, кто слышал, как трава растёт, так он считал, а это была только солома, которая хрустела у него в голове.

В Школе Чернокнижия Крабат прилагал большие усилия, скоро он ничуть не уступал большинству товарищей в Тайной науке. Только Ханцо и Мертен его ещё превосходили — и прежде всего Михал, тот с начала года мастерски обучался всему и намного обогнал остальных парней.

Мельник явно получал удовольствие от рвения Крабата, он часто хвалил его и подстёгивал продолжать.

— Я уже вижу, — сказал он одним пятничным майским вечером после занятия, — что ты в Тайном искусстве кое-чего добьёшься. Насколько могу судить, нужная жилка у тебя есть, как мало у кого. Думаешь, я взял бы тебя иначе с собой на двор к Курфюрсту?

Крабат был горд тем, что Мастер им доволен. Жаль только, у него нечасто бывала возможность применить знания, полученные на уроках колдовства!

— Это мы можем исправить, — сказал Мастер, как будто он услышал мысли Крабата. — Завтра пойдёшь с Юро в Виттихенау на рынок и продашь его за пятьдесят гульденов как вороного жеребца. Но смотри, чтоб этот придурок не устроил тебе неприятностей!

На другой день Крабат вместе с Юро двинулся в Виттихенау. Он думал о Бычьем Бляшке из Каменца и что-то себе насвистывал. Конеторговля обещала быть весёлой штукой. Тем более странным показалось ему, когда он заметил, что Юро был расстроен и низко-низко повесил голову.

— Что с тобой?

— Чего?

— Что с таким видом, как у тебя, на виселицу идут.

— Так оно уже и есть, — заметил Юро и высморкался двумя пальцами. — Я с этим не справлюсь, Крабат — я ещё никогда не превращался в лошадь.

— Ну не так же это трудно, Юро, я тебе с этим помогу.

— Что мне пользы с того? — Юро остановился и смотрел на него печально. — Превратим меня в коня, ну ладно, ты продашь меня за пятьдесят гульденов — и на этом сказочке конец. Для тебя, Крабат, но не для меня! А почему? Очень просто! Как я вылезу из лошадиной шкуры обратно без твоей помощи? Я уверен, Мастер мне это устроил, чтобы от меня избавиться.

— Ну! — сказал Крабат. — Что это ты несёшь!

— Именно, именно, — возразил Юро. — Я с этим не справлюсь, я слишком туп для такого.

И вот стоял он, повесив нос, с печальной физиономией, и являл собой жалкое зрелище.

— А если мы поменяемся ролями? — предложил Крабат. — Главное, чтобы он свои деньги получил — так-то, может, Мастеру всё равно, кто из нас кого продаст.

Юро был счастлив.

— Так ты для меня это сделаешь, брат!

— Да ладно, — отозвался Крабат. — Обещай мне никому об этом не болтать — в остальном у нас не должно быть трудностей, я думаю.

Насвистывая, шагали они своим путём, пока не показались крыши Виттихенау. Тут они свернули с просёлочной дороги в поле, за ригу.

— Вот хорошее место, — сказал Крабат, — здесь нас никто не увидит, когда я превращусь в коня. Ты знаешь же, что ни в коем случае не должен продать меня меньше, чем за пятьдесят гульденов. И перед тем как ты передашь меня из рук в руки, сними с меня уздечку — иначе мне придётся всю жизнь оставаться клячей, а я бы нашёл себе занятие получше!

— Не беспокойся, — сказал Юро, — я уж поостерегусь! Если я и дурень — то всё же не настолько дурень.

— Ладно, — сказал Крабат. — Ловлю тебя на слове.

Он пробормотал заклинание и превратился в вороного коня, с великолепным седлом и уздечкой.

— Разрази меня гром! — воскликнул Юро. — Да ты просто парадная лошадка!

Конеторговцы на Виттихенауэрском рынке распахнули рты и глаза, когда увидели этого жеребца, и сбежались отовсюду.

— Сколько он стоит?

— Пятьдесят талеров.

Несколько минут — и бауценский барышник уже готов был заплатить требуемую цену. Тут, как раз когда Юро хотел крикнуть «По рукам!», в торг вмешался незнакомый господин. На нём была польская шапка и красный с серебряной шнуровкой жакет наездника: отставной полковник, может быть — или даже знатная персона.

— Плохо ты собираешься обделать своё дельце, — заметил он Юро хриплым голосом. — Твой жеребец стоит куда больше, чем пятьдесят гульденов — я даю тебе сто!

Торговец из Бауцена был разъярён. Чего только этот сумасшедший встрял поперёк! Да кто он вообще такой? Никто не знал этого чужака, что смотрелся дворянином, не будучи им, — никто, кроме Крабата.

Крабат его сразу узнал, по повязке на левом глазу и по голосу. Крабат раздувал ноздри, он пританцовывал туда и сюда. Если бы он только мог предупредить Юро! Но Юро, казалось, не замечал беспокойства, в которое пришёл Крабат. По-видимому, он думал только о сотне гульденов.

— Чего мешкаешь? — поторопил незнакомец. Он вытянул кошель, бросил его парню. Юро поклонился.

— Премного благодарен, господин!

В следующий миг незнакомец перешёл к делу. Он вырвал у ошарашенного Юро уздечку — скачок, и он уже сидел на спине Крабата. Он ударил его в бока шпорами с такой силой, что Крабат с ржанием встал на дыбы.

— Не уезжайте же, господин! — крикнул Юро. — Уздечка! Вы должны оставить мне уздечку!

— Ага, как же! — незнакомец разразился смехом, теперь даже Юро узнал его.

Кожаной плетью Мастер огрел Крабата.

— Вперёд! — и, не заботясь больше о Юро, он унёсся прочь.

Бедный Крабат! Мастер гонял его вдоль и поперёк по полям, он гнал его по пням и камням, по кустам и канавам, через колючие заросли и трясину.

— Я тебя научу слушаться!

Когда Крабат замедлял бег, мельник хлестал его плетью. Он бил его шпорами так, что парню казалось, будто ему вонзают раскалённые гвозди в плоть.

Крабат пытался стряхнуть Мастера, он брыкался, он вырывал уздечку, он упирался.

— Давай, брыкайся! — крикнул мастер. — Меня ты не сбросишь!

Плетью и шпорами он измотал Крабата. Последняя попытка воспротивиться наезднику провалилась. Теперь Крабат проиграл борьбу и подчинился. Пот капал с его гривы, а с морды — пена. От всего его тела шёл пар, он задыхался, он дрожал. Кровь струилась по его бокам, он чувствовал, как она теплом растекалась изнутри по ляжкам.

— Вот так!

Мастер поставил Крабата на дыбы, затем пустил его рысью. Галопом направо, галопом налево, снова лёгкой рысью, какое-то время шагом — а теперь стой.

— А всё могло быть куда проще для тебя, — мельник спрыгнул с коня, снял уздечку. — Теперь становись снова человеком!

Крабат превратился обратно; рубцы, порезы, раны и кровоподтёки у него остались.

— Прими их как наказание за своё непослушание! Когда я даю тебе задание, ты должен его выполнять — так, как тебе было велено, и не иначе. В следующий раз ты у меня так дёшево не отделаешься, запомни это!

Не оставалось никаких сомнений, что Мастер был убийственно серьёзен в каждом слове.

— И ещё одно! — теперь он чуть повысил голос. — Никто не мешает тебе потребовать должок с Юро — вот!

Он сунул парню в руку кожаную плеть. Затем развернулся, чтобы уйти, и через несколько шагов поднялся в воздух — ястреб, который в стремительном полёте унёсся прочь.

Хромая, Крабат двинулся в обратный путь. Каждые несколько шагов он вынужден был останавливаться. Свинцовые гири висели на его ногах. Все кости в теле ныли, все мышцы болели. Когда он достиг Виттихенауэрской дороги, то свалился в тени ближайшего дерева отлежаться. Если бы Певунья видела его сейчас — что бы она сказала?

Спустя какое-то время по дороге приплёлся Юро — робко, с неспокойной совестью.

— Эй, Юро!

Придурок испугался, когда Крабат окликнул его.

— Ты это?

— Да, — сказал Крабат. — Я это.

Юро отступил на шаг. Он указал рукой на кожаную плеть, другою в то же время закрыл лицо.

— Ты меня побьёшь, да?

— Мне бы следовало, — заметил Крабат. — Мастер ждёт этого, во всяком случае.

— Тогда быстрее! — сказал Юро. — Я заслужил эту трёпку, это правда — и пусть бы она уже была для меня позади.

Крабат сдул волосы со лба.

— И что, моя шкура тогда быстрее заживёт — как думаешь?

— Но Мастер!

— Он мне этого не приказывал, — возразил Крабат. — Это был только совет. Иди сюда, Юро, садись на траву ко мне!

— Как скажешь, — ответил Юро.

Он вытащил из кармана деревяшку, или что ещё это было, очертил ею кругом то место, где они прилегли отдохнуть, потом дополнил круг тремя крестами и пентаграммой.

— Что это ты делаешь? — поинтересовался Крабат.

— А… ничего, — сказал Юро уклончиво. — Просто защита от комаров и мух, знаешь… Не даю себя донимать. Покажи-ка свою спину! — с этими словами он задрал рубашку Крабата. — Ох ты ж, как Мастер тебя отделал!

Он свистнул сквозь зубы, порылся у себя в кармане.

— У меня тут есть мазь, которую я всегда ношу с собой, рецепт от моей бабушки — мне помазать тебя ею?

— Если это как-то поможет… — проговорил Крабат, а Юро заверил:

— Вреда не будет в любом случае.

Осторожно он нанёс на спину Крабата мазь. Она была приятно прохладной, и от неё боль быстро затихала. У Крабата было такое впечатление, будто кожа вырастает на нём заново.

— И вот так бывает! — воскликнул он изумлённо.

— Моя бабушка, — заметил Юро, — была очень умной женщиной. У нас вообще умная семья, Крабат, — за исключением меня. Как себе представлю, что тебе из-за моей тупости пришлось бы остаться клячей насовсем… — он встряхнулся и закатил глаза.

— Прекрати! — попросил Крабат. — Ты же видишь, нам посчастливилось.

Они дружно двинулись вместе домой. Когда они уже почти пересекли Козельбрух, недалеко от мельницы Юро начал прихрамывать.

— Ты должен вместе со мной ковылять, Крабат!

— Чего так?

— Потому что Мастеру не нужно ничего знать про мазь. Никому не нужно это знать.

— А ты? — спросил Крабат. — Почему ты тоже ковыляешь?

— Потому что я получил взбучку от тебя, не забудь об этом!

Конец июня начался с сооружения водяного колеса. Крабат помогал Сташко обмерять старое мельничное колесо. Новое должно было во всех местах совпадать по размерам, потому что хотели, когда оно будет закончено, насадить его на имеющийся мельничный вал. За конюшней, между овином и сараем они устроили себе рабочую площадку. Там они проводили теперь дни, подготовляя всё необходимое: перекладины и спицы, детали для обода, распорки и лопасти, — как им обрисовывал и указывал Сташко.

«Всё должно сойтись! — внушал он помощникам. — Чтобы при подъёме колеса мы не стали посмешищем!»

Вечерами сейчас долго бывало светло, поэтому парни при хорошей погоде часто сидели перед мельницей на воздухе и Андруш играл на своём варгане.

С удовольствием бы сходил Крабат в это время разок в Шварцкольм. Быть может, Певунья сидела бы перед домом и помахала бы ему в ответ на его приветствие, когда он прогуливался бы мимо. Или она, возможно, была вместе с другими девушками, и снова они пели? В некоторые вечера, когда ветер дул от Шварцкольма, ему казалось, он может расслышать пение вдалеке — но это наверняка было невозможно, не через весь лес.

Если бы он только нашёл повод уйти — приемлемую и невинную причину, которая даже подозрительность Лышко не пробудит! Возможно, что однажды такой повод ему представится сам, такой, что Крабат не вызовет подозрения — и не навлечёт опасностей на Певунью.

В сущности говоря, он знал совсем немного о ней. Как она выглядела — это, пожалуй. Как она ходила и держала голову, и как звучал её голос — это он теперь знал так точно, будто знал его всегда; и знал ещё, что представить свою жизнь без Певуньи он больше никогда не сможет — так же, как не смог бы представить без Тонды.

Притом он не знал даже её имени.

Он задавался вопросом снова и снова, и ему становилось радостно выбирать ей имя: Миленка… Радушка… Душенька — вот имя, которое могло бы ей подойти.

«Хорошо, — думал Крабат, — что я не знаю, как её на самом деле зовут. Если я не знаю её имени, не смогу и выдать его — ни наяву, ни во сне, как наказывал мне Тонда, тогда, тысячу лет назад, когда мы сидели у костра в ту пасхальную ночь — он и я».

Могилу Тонды Крабат всё ещё не навестил. Как-то в эти недели, проснувшись с первым рассветом, он ускользнул с мельницы и побежал в Козельбрух. Капли росы висели на каждой травинке, на всех ветках. Где проходил Крабат, оставлял он за собой на траве тёмный след.

С восходом солнца он стоял у ближнего края Пустоши, недалеко от места, где они в первый раз ступили на твёрдую почву, когда шли с Тондой с торфяника. По пути Крабат сорвал на краю трясины несколько цветков ятрышника, чтобы положить их на могилу Тонды.

Вот он увидел ряд плоских продолговатых холмиков в свете утреннего солнца: один был в точности как другой, без опознавательных знаков, без различий. Похоронили ли Тонду с левого конца ряда или с правого? Расстояние между холмиками было неодинаково. Возможно, место погребения Тонды лежало где-то посередине.

Крабат растерялся. В его памяти не осталось ничего, на что он смог бы положиться. Всё было белым вокруг, когда они хоронили Тонду, всё ровно засыпано снегом.

«Ведь так не должно быть», — подумал Крабат.

Медленно шагал он вдоль ряда и клал на каждый холмик по цветку ятрышника. Напоследок у него остался один лишний. Он покрутил стебель между пальцев, рассмотрел его и сказал:

— Следующему, кого мы будем здесь хоронить…

Затем он выронил цветок — и только тут, за краткое время, в которое тот успел коснуться земли, Крабату стало ясно, что он сейчас сказал. Он ужаснулся, но слово не возьмёшь обратно, а цветок лежал там, где лежал: у верхнего края ряда, между холмиком, самым дальним справа, и опушкой.

Дома на мельнице никто, казалось, не заметил, где побывал Крабат, и всё же один человек украдкой наблюдал за ним — Михал. Вечером он подошёл поговорить с Крабатом с глазу на глаз.

— Мёртвые мертвы, — сказал Михал. — Я уже один раз говорил тебе это, и я говорю тебе это ещё раз. Кто умирает на мельнице в Козельбрухе, будет забыт, как если бы его никогда не было: только так остальным можно жить дальше — а жить дальше надо. Обещай мне, что ты будешь этого придерживаться!

— Я обещаю.

Крабат кивнул — но, кивая, он знал, что пообещал нечто такое, чего он выполнить не хотел и не мог.

Работа над новым колесом длилась, в целом, добрых три недели. Они не использовали для этого ни одного гвоздя. Детали точно пригонялись одна к другой и соединялись шипами; позже, когда колесо поставят в воду, шипы разбухнут — это будет держать лучше, чем любой клей.

В последний раз Сташко убедился, что все мерки сходились и всё было как надо, потом он пошёл к Мастеру доложить ему, что колесо готово.

Мастер назначил на следующую среду День подъёма колеса. Теперь ему надо было бы послать весть всем мельникам в округе и пригласить их вместе с их мукомолами на этот день к себе, как того требует обычай. Но мельник Козельбруха ни во что не ставил подобные обычаи, до мельников-соседей ему не было никакого дела, он заметил: «Зачем нам чужой народ на мельнице? С подъёмом колеса мы справимся и одни».

Для Сташко, Крабата и Кито оставалось ещё достаточно дел до среды. Старое колесо вместе с лотком следовало обнести крепкими лесами; их задача была — позаботиться о тросе, о лебёдке и шкиве; также готовили носилки, ролики и рычаги и прочий строительный лесоматериал.

Во вторник вечером парни перевили спицы нового колеса гирляндой из листьев, а Сташко напоследок воткнул в неё несколько цветков. Он был горд своей работой — пускай и остальные заметят.

Среда началась с того, что Юро подал им на завтрак пирожки с салом. «Потому что я думаю: если у вас будет что-то хорошее в животе, вы лучше возьмётесь за дело. Так что ешьте досыта — но не обжирайтесь!»

После завтрака они пошли к рабочей площадке, где их уже ждал Мастер. Там, как указал им Сташко, они подложили носилки под колесо, трое с одной стороны ступицы и трое с другой.

— Готово? — крикнул Сташко.

— Готово! — крикнули мельник и подмастерья.

— Ну, поехали! Подни-май!

Они потащили колесо на носилках к мельничному ручью, где уложили его возле лесов на лугу.

— Не торопитесь! — кричал Сташко. — Очень осторожно, чтобы оно не вышло из пазов!

Михал и Мертен взобрались на леса, они с помощью шкива и нескольких тросов позади старого колеса подвесили мельничный вал на перекладину. Теперь парни могли своими шестами и рычагами спихнуть колесо с переднего края вала, поднять из лотка и унести прочь.

Новое колесо было поднято, перенесено к лотку и стоймя опущено вниз — на столько, чтоб ступица была на той же высоте, что мельничный вал. Теперь следовало надвинуть кольцо ступицы на вал. Сташко вспотел от волнения. Он спустился в жёлоб — вместе с Андрушем — и оттуда отдавал свои команды.

— Слева чуть отпустить — а потом медленно пошли… Теперь справа на ладонь ниже… И осторожнее, не перекосите его!

Всё хорошо шло до сих пор — но тут Андруш хлопнул руками над головой и выругался.

— Взгляни! — крикнул он Сташко. — Что за туфту ты сделал! — он показал на дыру ступицы. — Ты сюда на крайняк ручку метлы вставишь, но чтоб мельничный вал — никогда!

Сташко перепугался, покраснел до ушей. Он же всё тщательно и точно измерил — и, однако, теперь дырка ступицы оказалась слишком маленькой, такой маленькой, что даже Юро бы это точно заметил, просто на глазок.

— Это… я не могу… объяснить, — пробормотал Сташко.

— Не можешь? — спросил Андруш.

— Не могу, — сказал Сташко.

— А я могу! — заметил Андруш, усмехнувшись.

Другие уже давно заметили, что он просто играет со Сташко свои шутки. Теперь же он щёлкнул пальцами — и мгновенно всё снова было в порядке: дыра ступицы оказалась правильной величины, и, когда они насадили колесо на вал, оно подошло тютелька в тютельку.

Сташко не обиделся на Андруша за его проделку, он был рад, что самую тяжёлую часть подъёма колеса они пережили. Всё, что ещё оставалось сделать, было по сравнению с этим детской игрой. Они привели мельничный вал обратно в нормальное положение и убрали трос. Потом колесо было закреплено на валу клиньями и шипами. Ещё несколько пустяков, ещё несколько постукиваний — готово.

Мельник помогал с подъёмом колеса, как и все остальные. Теперь он забрался на леса, а Юро должен был принести вина ему. Стоя над лотком, выпрямившись, Мастер взмахнул кувшином. Затем он выпил за мукомолов, остатки же вылил на увенчанное венками колесо.

— Сначала вино — а потом вода! — крикнул он. — Давайте его запустим!

Тут Ханцо открыл шлюз, и под ликование парней новое колесо пришло в движение.

После сделанной работы мукомолы принесли длинный стол и скамейки из людской на площадку перед мельницей, а Лышко притащил с помощью Витко кресло Мастера, которое они поставили во главе стола. Затем умылись в мельничном пруду, и пока парни приводили себя в порядок, надевали свежие рубашки и чистые рабочие куртки, на кухне Юро заканчивал последние приготовления к праздничному столу.

По случаю праздника поднятия колеса были жареное мясо и вино. Пировали под открытым небом до позднего вечера. Мастер был разговорчив и в самом хорошем настроении. Он похвалил Сташко и его помощников за их работу и нашёл даже для дурня Юро лишнее хорошее слово: что жаркое прекрасно, а вино — услада. Он пел вместе с парнями, он шутил вместе с ними, он подбивал их пить и сам пил больше всех.

— Смешно! — крикнул он, — просто смешно, парни! Кого-нибудь зависть бы удушила, увидь он вас — вы не знаете, как хорошо вам!

— Нам? — спросил Андруш, хватаясь за голову. — Услышьте это, братья и товарищи, Мастер завидует нам!

— Потому что вы молоды.

Мастер стал серьёзен, но это продолжалось недолго; он начал рассказывать: о времени, когда сам ещё был парнем на мельнице, примерно в возрасте Крабата.

— У меня тогда был хороший друг, надо вам знать — которого звали Ирко. Мы вместе были учениками на мельнице в Коммерау. Позже мы вдвоём отправились в странствия — вдоль и поперёк по Лужицам, в Силезию ещё и через всю Богемию. Когда мы приходили к какому-нибудь мельнику, то всегда спрашивали, есть ли работа для двоих — потому что по одиночке мы бы просто не взялись, Ирко и я. Вместе было лучше и веселее. Ирко всегда заботился о том, чтоб нам было над чем посмеяться. И работать он умел — за троих, если было надо. А как девушки гонялись за нами, вы не поверите!

Мастер ушёл в рассказы. Время от времени он прерывался, чтобы выпить, потом снова находил нить и рассказывал дальше: как Ирко и он однажды попали в Школу Чернокнижия, как они за семь лет выучились колдовству и, когда вышло время обучения, начали по новой странствовать по стране.

— Один раз, — рассказывал Мастер, — работали мы на одной мельнице, недалеко от Косвига, там однажды был проездом Курфюрст с охотничьей свитой: они устроили там привал, на лугу за мельничным прудом, в тени деревьев.

Мы, парни с мельницы, Ирко и я тоже, стояли за кустами и пялились на них, пока они пировали. Двое слуг растянули скатерть на траве, так вот там расположился Курфюрст, а вокруг — его гости-охотники, и ели они из серебряных тарелок то, что им подавали слуги: перепелиный паштет с трюфелями, жареную дичь, и всякое разное вино к нему — а на десерт были сладости, всё привезено на вьючных лошадях, в огромных корзинах.

Ну вот, как Курфюрст — тогда ещё тоже молодой человек, — как он со своими дамами и господами покушал — в знак того, что он теперь сыт и доволен, испускает он громкую отрыжку. Потом объявляет, что сейчас на свежем воздухе у него такое хорошее настроение, что он такую силу в себе чувствует, как у двенадцати быков. И когда он видит, что мы, парни, стоим за кустами и таращимся, то кричит нам, чтобы кто-нибудь принёс ему подкову, только живо, иначе его прямо разорвёт от мощи!

Ну мы, конечно, знали, что Курфюрст способен якобы руками разломать подкову надвое — крик-крак посерёдке. Так что мы догадывались, зачем ему понадобилась подкова, Ирко побежал на мельницу и принёс ему одну с конюшни.

«Вот, Ваша Всесветлейшая Милость!»

Курфюрст ухватил подкову за оба края. Егеря — они с лошадьми и собаками расположились немного в стороне — уже повскакивали, вытянули губы и подняли рога, и в тот миг, как Курфюрст разламывает подкову, они начинают трубить во все лёгкие, щёки надувают как органные меха. Под трезвон охотничьих рожков Курфюрст поднимает обе половинки подковы ввысь и показывает их всем вокруг. Потом он спрашивает господ из охотничьей свиты, в состоянии ли кто-то это повторить.

Все отнекиваются, только у нашего Ирко опять шило в одном месте. Он шагает к Курфюрсту и заверяет: «Я могу, с позволения, кое-что гораздо лучше — а именно, сделать подкову снова целой».

«Это, — замечает Курфюрст, — может каждый кузнец».

«С помощью мехов и горна, — соглашается Ирко, — но едва ли голыми руками».

Он не дожидается, что возразит Курфюрст. Он просто забирает себе обе половинки подковы. Потом прижимает их местом разлома одну к другой и произносит заклинание.

«Для Вашей Милости!» — говорит он.

Курфюрст вырывает подкову у него из руки, он оглядывает её со всех сторон: железо нетронуто и цело, как только что отлитое.

«Да ну! — ворчит Курфюрст. — Не рассказывай Нам, что это будет держаться!»

Второй раз он хочет разломить подкову — наверняка же несложно, думает он. Но это он не рассчитал, что имеет дело с Ирко! Он дёргает и дёргает подкову, так что у него жилы на шее вздуваются, толщиной в палец. Пот бежит у него со лба, глаза сейчас вылезут наружу. Сначала он становится красным, как индюк, потом фиалкового цвета и, наконец, тёмно-синего. Губы у него белые от усилий, белые и узкие, как два штриха мелом.

Потом внезапно господин Курфюрст бросает подкову. Он теперь айвово-жёлтый от гнева.

«Лошадь! — приказывает он. — Едем!» Он, однако, едва взобрался в седло — так ослабели у него ноги, у Всесветлейшего. И ту мельницу, рядом с Косвигом, он с тех пор обходил по большой дуге.

Мастер пил и Мастер рассказывал: о своей молодости и об Ирко, прежде всего о нём. Пока Михал не спросил его, что же с этим Ирко стало; было уже сильно поздно, и звёзды стояли на небе, и за щипцом конюшни поднималась луна.

— С Ирко? — Мастер обхватил обеими руками кружку с вином. — Я его прикончил.

Парни подпрыгнули на своих скамейках.

— Да, — повторил Мастер. — Я его прикончил — и я вам однажды расскажу, как до этого дошло. Но теперь я хочу пить — так что вина сюда, вина сюда!

Мастер напивался, не говоря больше ни одного слова, пока не упал в своё кресло, неподвижный, как мертвец.

Парней ужасал его вид. Они не смогли себя заставить отнести его в дом и оставили его сидеть снаружи, пока ранним утром он не проснулся сам и не пробрался к себе в постель.

Порою случалось так, что странствующие подмастерья приходили на мельницу в Козельбрухе и — таков был обычай и их полное право — просили мельника о пище на дорогу и о постое. Но вот с Мастером у Чёрной воды им не везло — потому что, хотя он был обязан предоставить путешествующим мукомолам стол на один день и приют на одну ночь, он не придерживался обычая гильдии, напротив, с насмешливыми речами отвергал его. Он не хочет иметь с бездельниками и бродячим отребьем никакого дела, — набрасывался он на них, — для подобной шушеры у него нет ни хлеба в коробе, ни каши в горшке, пусть они убираются отсюда к лешему, или он спустит на них собак, чтоб гнали до Шварцкольма.

Чаще всего этого хватало, чтобы странствующие подмастерья удалились. Если же кто-то протестовал, мельник умел так устроить, что горемыкам этим тут же казалось, будто на них спустили собак — они бешено отбивались дорожными посохами и с криком бросались удирать.

«Нам не нужны здесь шпики, — бывало, говорил Мастер, — и дармоеды тоже».

Стоял разгар лета, знойный, будто свинцовый день. Дымка висела над Козельбрухом, воздух был таким вязким, что дышать становилось трудно. От мельничного ручья шёл тяжёлый запах водорослей и ила: собиралась гроза.

Крабат после обеда удобно устроился в тени ивовых кустов на берегу мельничного пруда. Заложив руки за голову, он лежал на спине и жевал травинку. Он был вялый и сонный, глаза у него закрывались.

Уже сквозь дрёму он услышал, как кто-то, громко насвистывая, шёл по дороге. Когда он открыл глаза, перед ним стоял бродячий подмастерье.

Незнакомец, длинный и тощий, уже немолодой человек с тёмной, как у цыгана, кожей, носил высокую, причудливую остроконечную шляпу, а в левом ухе — тонкое золотое кольцо. Хотя одет он был как обычный подмастерье, в длинные льняные штаны, с тесаком на поясе, с узелком на ремешке через левое плечо.

— Приветствую, брат! — крикнул он.

— Приветствую, — сказал Крабат, зевая. — Откуда, куда?

— Оттуда — туда, — заметил незнакомец. — Отведи меня к своему мельнику!

— Он сидит в хозяйской комнате, — лениво отозвался Крабат. — Прямо налево, как войдёшь в сени, первая дверь — её не пропустишь.

Незнакомец оглядел Крабата с насмешливой улыбкой.

— Делай, что я сказал, брат, и отведи меня к нему!

Крабат почувствовал могучую силу, исходившую от незнакомца. Она принудила его подняться и показать дорогу, как тот потребовал.

Мельник сидел в хозяйской комнате, в торце стола. Он раздражённо поднял взгляд, когда Крабат ввёл внутрь незнакомого работника, но того, казалось, это не очень-то беспокоило.

— Мир вам! — воскликнул он, приподнимая свою шляпу. — Я приветствую тебя, Мастер, и требую по обычаю гильдии еды на дорогу и постоя на одну ночь.

Мастер в своих обычных выражениях указал ему на дверь, незнакомец и не подумал уйти.

— С собаками, — сказал он, — это ты оставь — я знаю, что у тебя нет ни одной. Ты же позволишь?

Он уселся без дальнейших церемоний на стул, что стоял с другого краю стола. Крабат больше ничего не понимал. Как мог Мастер допустить такое! Он же должен был вскочить, выгнать незнакомца прочь — если потребуется, выставить его с побоями с мельницы… Почему он ничего не делал?

Без слов оба человека сидели один против другого и неотрывно смотрели друг на друга через стол, полные сдерживаемой злобы, будто каждый готов был в любой миг броситься с выхваченным ножом к горлу другого.

Снаружи прогремел первый гром — ещё далеко отсюда, глухой рокот, едва различимый.

Тут в дверях появился Ханцо, затем Михал, затем Мертен. Один за другим парни входили в комнату Мастера, пока все не были в сборе. У них в какой-то момент возникло желание увидеть Мастера, говорили они позже — совершенно случайно оно охватило каждого и привело сюда…

Гроза подходила ближе, от порыва ветра задребезжали окна, полыхнула молния. Незнакомец вытянул губы, затем плюнул на стол. На том месте, куда он плюнул, сидела красная мышь.

— Теперь, мельник, ты плюнь на это!

Мастер выплюнул на стол чёрную мышь, она была одноглаза, как он сам. Мыши кружили одна вокруг другой на шустрых лапках, одна пыталась укусить другую за хвост: красная — чёрную, чёрная — красную. Чёрная уже изготовилась укусить — тут незнакомый работник щёлкнул пальцами.

Там, где прижималась к столу красная мышь, теперь прижался красный кот, готовый к прыжку. В мгновение ока и чёрная мышь превратилась в кота, чёрного и одноглазого. Шипя, угрожающе выпустив когти, они набросились один на другого. Удар лапой, укус и снова удар лапой!

Красный кот нацелился на единственный глаз чёрного. С визгом бросался он на чёрного кота. Едва не получилось выцарапать ему глаз.

На этот раз Мастер щёлкнул пальцами. Тут на месте чёрного кота оказался внезапно чёрный петух. Забив крыльями, колотя клювом и когтями, он атаковал — так, что красный кот в ужасе отпрянул, но недалеко, потому что тут работник щёлкнул пальцами.

Два петуха, чёрный, красный, стояли на столе один против другого, гребешки налились кровью, перья распушились.

Снаружи гроза утихала, мукомолы не заметили этого. Между петухами разгорелась яростная борьба. Стремительно подпрыгивая, они наскакивали один на другого. Градом сыпались удары клювом и шпорами с обеих сторон, они защищались крыльями так, что разлетались перья, они кричали, они верещали.

Наконец красному петуху удалось прыгнуть на спину чёрному. Он крепко вцепился когтями в оперение противника, он безжалостно драл его, он в слепой ярости долбил его клювом — пока чёрный не обратился в бегство.

Красный петух преследовал его по всей мельнице, погнал его в Козельбрух.

Последняя, ужасная вспышка молнии, затем гром как тысяча барабанов — и на этот раз тишина, и только дождь, что с шумом хлынул за окнами.

— Ты, — сказал незнакомый работник, — проиграл поединок, мельник с Чёрной воды. Теперь живо, я голоден — неси мне есть и вино не забудь!

Мастер, с лицом белым как известь, поднялся из своего кресла. Собственноручно он подал незнакомому странствующему подмастерью хлеб и ветчину, копчёное мясо и сыр, огурцы и маринованный лук. Затем он принёс из подвала кувшин красного вина.

— Слишком кисло, — заметил незнакомец после того, как попробовал. — Налей мне из того маленького бочонка, что стоит справа в дальнем углу! Ты приберёг его для особого случая — это и есть особый случай.

Мастер подчинился, скрипя зубами. Он проиграл поединок, он вынужден был поджать хвост.

Незнакомец в полном спокойствии поглощал пищу, Мастер и подмастерья глядели, как он это делает. Они стояли как вкопанные на своих местах и не могли отвести взглядов от него. Наконец он отодвинул тарелку, вытер рукавом губы и проговорил:

— Ага, было вкусно — и довольно-таки обильно… Ваше здоровье, братья! — он поднял стакан и выпил за подмастерьев. — А тебе, — посоветовал он Мастеру, — стоит в будущем присматриваться получше, прежде чем указать незнакомцу на дверь — попомни слова Пумпхута!

С этими словами он поднялся, взял тесак и дорожный узелок и пошёл прочь с мельницы. Крабат и другие подмастерья толпой последовали за ним, оставив Мастера одного.

Снаружи гроза стихла, солнце стояло над Козельбрухом, шёл пар от земли, воздух был на вкус свеж, как колодезная вода.

Пумпхут шёл своим путём, не оглядываясь. Напрямик через мокрый луг он шагал к лесу и что-то себе насвистывал. Несколько раз сверкнуло на солнце его золотое кольцо.

— Разве я вам не говорил? — заметил Андруш. — Кто имеет дело с Пумпхутом, всегда уже только потом замечает, что ему куда лучше было бы заметить сразу…

На три дня и три ночи мельник заперся в Чёрной комнате. Мукомолы ходили на цыпочках по дому.

Они присутствовали при том, как Пумпхут побил Мастера в битве колдунов, несложно было догадаться, что им предстоят тяжёлые времена.

Вечером четвёртого дня час настал. Мастер появился за ужином в людской и вытащил их из-за стола: «За работу!» Он, должно быть, пил, они это учуяли. Он стоял перед ними осунувшийся, бледный как смерть, лицо в щетине.

— Вы ещё не в мукомольне, мне вам ноги приделать? Давайте, запускайте мельницу, дробите зерно! Мелем на всех жерновах — и мало вам не покажется, если хоть один будет мне тут филонить!

Целую ночь парням пришлось промучиться на мельнице. Мастер нещадно понукал их. С криками и руганью гонял он их туда и сюда, изрыгал проклятия, угрожал наказанием, еле давал им прийти в себя. Не было ни одного перерыва во всю ночь, ни мгновения, чтобы перевести дух.

Когда в конце концов рассвело, парни валились с ног от усталости. Им казалось, будто им переломали дубинкой все кости в теле, и не было никого, чьё дыхание бы не сбилось. Мастер отослал их по нарам, им нужно было отдохнуть.

На день он их полностью оставил в покое, но вечером всё опять началось сначала. И так пошло теперь ночь за ночью. Когда темнело, Мастер гнал их в мукомольню, и там они должны были вкалывать — обруганные, осмеянные и понукаемые, — до рассвета нового дня.

Только в ночи с пятницы на субботу им не нужно было работать, потому что занятия по пятничным вечерам проводились по-прежнему.

Только парни так уставали, что, сидя в обличии воронов на шесте, едва держались, чтоб не заснуть, а некоторые и засыпали от изнеможения.

Мастера это не беспокоило. Чему они обучались и насколько хорошо, было их делом. Только однажды, когда Витко во сне плюхнулся с шеста, Мастер не мог не обругать его.

Из всех парней Витко приходилось хуже всего, ведь он ещё подрастал. Работа по ночам сказывалась на нём больше, чем на остальных. Хотя Михал и Мертен пытались позаботиться о мальчике, Ханцо, Крабат и Сташко тоже, где можно было, помогали ему с работой, но Мастер был повсюду, и от взгляда его единственного глаза мало что ускользало.

О Пумпхуте ни разу не было разговоров. Однако парни знали, что Мастер наказывает их, потому что они присутствовали при его поражении.

И так длилось неделями до первого новолуния в сентябре. Тот, с петушиным пером, подъехал как обычно, парни приступили к работе, Мастер взобрался на козлы. Он взял себе кнут, щёлкал им. Молча бегали подмастерья со своими мешками от телеги к мукомольне, опрокидывали сырьё в ковш Мёртвого Постава и торопились обратно к телеге. Всё шло, как всегда шло в новолуние, хотя, конечно, несколько труднее — а позже, на пороге второго часа утра, случилось вот что: Витко больше не смог. Под грузом одного из последних мешков он начал пошатываться и рухнул, на полпути между повозкой и мукомольней. Тяжело дыша, он лежал в траве, лицом вниз. Михал перевернул его на спину, распахнул на нём рубашку.

— Эй вы! — Мастер подскочил. — Это что такое!

— И ты ещё спрашиваешь? — Михал, выпрямившись, нарушил обычно хранимое в новолуние молчание. — Неделями ты ночь за ночью заставляешь нас вкалывать — как это выдержать мальчишке?

— Цыц! — крикнул Мастер. Он ударил кнутом Михала, петля обвилась вокруг его шеи.

— Оставь!

В первый раз Крабат услышал, как заговорил незнакомец. Голос был как раскалённые угли и как трескучий мороз. Он ощутил, как ледяные мурашки бегут по спине, и в то же время было такое чувство, будто он стоит посреди полыхающего жгучего огня.

Тот, с петушиным пером, движением руки указал Михалу убрать Витко в строну, затем он забрал у Мастера кнут и столкнул его с телеги.

Вместо мальчика, которого Михал унёс в постель, пришлось теперь мельнику остаток ночи работать с парнями, как он обычно был вынужден лишь между Новым годом и Пасхой — и мукомолы охотно предоставили ему такую возможность.

Со следующего дня для парней наступил покой. Только рубец на шее Михала ещё напоминал о том, как Мастер терроризировал их неделями, ночь за ночью. Теперь им снова можно было вершить работу при свете дня, что было не так уж трудно, а к вечеру кончали. Тогда они могли заниматься, чем им нравилось: играть на варгане, рассказывать истории или вырезать ложки. Всё было, как бывало раньше. Пузыри на их руках высыхали, израненные места на груди и спине скоро зажили. Теперь они снова учились усердно и с пользой, когда мельник пятничными вечерами читал им вслух из Корактора, и когда он их опрашивал, по большей части только Юро останавливался и забывал, что дальше — но так с ним это была старая песня.

Через несколько дней после Михайлова дня, в конце сентября, случилось так, что Мастер послал Петара и Крабата в Хойерсверду, достать бочку соли и всякий кухонный скарб. Мельник никогда не отпускал кого-то из парней в одиночку. Если следовало уладить какое-то дело за пределами мельницы, он посылал самое меньшее по двое, и наверняка у него была своя причина для этого — или свои правила.

На рассвете они двое тронулись в путь на телеге, запряжённой гнедыми. В Козельбрухе было туманно. Когда они оставили лес позади, вышло солнце, туман растаял над землёй.

Перед ними лежал Шварцкольм.

Крабат надеялся, что сможет увидеть Певунью. Пока они ехали через деревню, он всё озирался в поисках неё — напрасно. Среди девушек, что болтали, стоя у ближнего колодца со своими вёдрами, её не обнаружилось, у дальнего колодца — тоже нет. И больше нигде её не было видно этим утром.

Крабат опечалился, он бы хотел разок её увидеть снова, прошло ведь уже много времени с пасхальной ночи.

«Может, после полудня мне повезёт, когда мы будем ехать обратно?» — думал он. Возможно, было бы лучше, если бы он не тешил себя никакой надеждой — тогда не пришлось бы потом разочаровываться.

После полудня, когда они со своей бочкой соли и прочей мелочью ехали обратно из Хойерсверды, вышло всё же так, что его желание осуществилось. Вот она стояла, окружённая толпой квохчущих кур, недалеко от ближнего деревенского колодца, с соломенной корзинкой в руке и рассыпала курам корм.

— Цып-цып-цып! Цып-цып-цып!

Крабат узнал её с первого взгляда. Он кивнул ей, проезжая мимо, совсем мимолётно, ведь Петар ничего не должен был заметить. Певунья кивнула столь же мимолётно в ответ, впрочем дружелюбно, как кивают незнакомцам — но куры, которых ей нужно было кормить, были ей в десять раз важнее. Среди стайки куриц выделялся красивый, пёстро-красный петух, который истово клевал зёрна у её ног — ему в этот миг Крабат очень позавидовал и, если б было возможно, поменялся бы с ним местами.

Осень в этот раз затянулась надолго, неприветливая, прохладная и серая, с обильными туманами и дождями. Они использовали те несколько дней, когда было более или менее сухо, чтобы привезти торф на зиму. Оставшееся время они проводили на мельнице, в овине и хлеву, в хранилище или в сарае. Каждый был рад, если для него находилась работа, которая не требовала выходить наружу, под дождь.

Витко с начала года значительно вырос, но оставался таким же тощим.

— Нам ему надо кирпич положить на голову, — высказал Андруш, — или он ещё нас перерастёт!

А Сташко предложил откармливать его как рождественского гуся: «потому что ему нужно больше жирка на рёбрах и мяса на заднице, чтоб не смотрелся соломенным пугалом!»

С недавних пор у Витко появился и первый пушок на подбородке и над губой: рыжий, как у лиса, само собой. Витко не обращал на всё это никакого внимания — больше обращал Крабат. По Витко он мог наблюдать, как это — когда мальчишка в один год становится старше на три.

Первый снег в этом году выпал в Андрееву ночь, на тридцатое ноября, что весьма поздно. Тут снова великое беспокойство охватило мукомолов на мельнице в Козельбрухе, снова они стали несговорчивыми и неуживчивыми. По ничтожнейшему поводу они затевали ссору. Дни, в которые хотя бы один в ярости не набрасывался с кулаками на другого, случались от недели к неделе всё реже.

Крабат вспоминал разговор с Тондой, который они вели в прошлом году в это время: может, парней и теперь переполнял страх, потому что одному из них предстояла смерть?

Как эта мысль ещё раньше не пришла ему в голову! В конце концов, он ведь знал о Пустоши и о ряде плоских холмиков: семь их было или восемь — или ещё больше, он их не считал. Теперь он понимал страх парней, теперь он разделял его. Каждый из них, за исключением, быть может, Витко, мог быть на очереди в этом году. Но кто? И почему же? Крабат не решался спросить об этом ни у кого из товарищей по работе, даже у Михала.

Чаще, чем обычно, он вытаскивал нож Тонды, раскрывал его, проверял лезвие. Лезвие было блестящим и таким же оставалось. Так что он, Крабат, похоже, был вне опасности — но уже завтра это могло перемениться.

В дровяном сарае стоял наготове гроб. Крабат обнаружил его случайно, когда в день перед Сочельником пошёл за дровами. Гроб был накрыт куском парусины. Крабат вряд ли обратил бы внимание, если бы, проходя мимо, не задел его поленом.

Кто сколотил этот гроб? Как давно стоял он здесь наготове — и для кого бы?

Вопросы не оставляли Крабата в покое. Они занимали его весь остаток дня — пока не приснился сон.

Крабат нашёл гроб в дровяном сарае — сосновый гроб, накрытый куском парусины. С опаской Крабат открывает гроб и бросает взгляд внутрь — он пуст.

Тогда он решает расколотить гроб. Ему кажется невыносимым, что он здесь стоит и ждёт кого-то — гроб.

С тесаком Крабат принимается за работу. Он разламывает гроб на доски, он раскалывает их сверху вниз, столько раз, сколько получается. Потом рубит их ещё — на удобные маленькие поленья, которые он сложит в корзину и отнесёт Юро, пусть он разжигает ими огонь.

Но когда он осматривается в поисках корзины, слышится «щёлк!» — и гроб снова собирается воедино, он цел и невредим.

Тогда Крабат второй раз бросается на него с топором и разбивает на мелкие деревяшки. Но едва он заканчивает, как слышится «щёлк!» — и гроб снова цел.

Крабат пытается это сделать в третий раз, в полной ярости. Он рубит и рубит, так что стружки летят, пока всё не расколочено в кучку крошечных щепок — но что с того толку? «Щёлк!» — и гроб снова стоит здесь, без единой трещины или царапинки: он ждёт того, кто ему обречён.

Охваченный ужасом, Крабат выбегает наружу в Козельбрух. Снег валит, сильная метель скрывает всё из вида. Крабат не знает, куда он бежит. Ему страшно, что гроб может последовать за ним. На некоторое время он останавливается и прислушивается: что там, позади.

Ни стука деревянных ног — ни глухого грохота, как он опасался… Вместо этого в нескольких шагах перед ним — скрежет и шарканье, как будто копается там кто-то в песке и песок, похоже, промёрз.

Крабат идёт на шум, он добирается до Пустоши. В снежных вихрях он различает фигуру, которая копает яму, киркой и лопатой, у дальнего края в ряду холмиков, возле опушки — там, где летом упал на землю лишний цветок ятрышника. Крабат уверен, что знает эту фигуру. Он понимает, что перед ним один из парней с мельницы — кто из них, в метели он не может разобраться.

«Эй! — хочет он крикнуть. — Кто ты?»

Голос изменяет ему, он не издаёт ни звука. И у него не получается пройти хоть на шаг дальше. Он стоит на том месте, где стоит. Ноги крепко примёрзли к земле, он не может их высвободить.

«Проклятие! — думает он. — Я обездвижен? Я должен пройти несколько шагов… я должен… я должен…»

Его бросает в пот, он собирает свои последние силы. Ноги не слушаются его. Можно делать что угодно — он не отрывается от земли. И идёт снег, и идёт снег, — и его постепенно заваливает снегом…

Крабат проснулся весь в поту. Он откинул прочь одеяло, сорвал влажную рубашку с тела. Затем он шагнул к чердачному окну и выглянул наружу.

Наступило Рождественское утро; в сочельник шёл снег — и он увидел свежие следы, которые вели в Козельбрух.

Когда он пошёл к колодцу, чтобы умыться, с ним поравнялся Михал — с киркой и лопатой. Сгорбившись шёл он, медленными шагами, с тусклым лицом. Когда Крабат хотел с ним заговорить, он отмахнулся. Они поняли друг друга, не проронив ни слова.

С этих пор Михал будто преобразился. Он закрылся от Крабата и всех остальных, даже от Мертена. Как стена стояла между ним и другими, будто он был уже далеко отсюда.

Так наступил вечер перед Новым годом. Мастер с утра исчез, он не показывался. Сгустилась ночь, мукомолы пошли в постель.

Крабат, хотя он решил бодрствовать, заснул, как и другие. В полночь он проснулся и начал прислушиваться.

Смутный грохот в доме — и крик — и затем тишина.

Мертен, широкоплечий медведь, начал всхлипывать, как ребёнок.

Крабат натянул одеяло себе на уши, впился пальцами в соломенный тюфяк и захотел умереть.

В Новогоднее утро они нашли Михала. Он лежал в камере для муки на полу, потолочная балка упала сверху, она проломила ему затылок. Они положили его на доску и отнесли его в людскую, там они простились с ним.

Юро позаботился о нём: снял с него одежду, обмыл его и уложил его в сосновый гроб, с пучком соломы под затылком. После полудня они вынесли Михала на Пустошь. Они опустили его в яму у дальнего края в ряду холмиков, возле опушки.

Поспешно они зарыли его, ни мгновения дольше необходимого не стали парни задерживаться у его могилы.

Один Мертен остался.

Мастер не появлялся в последующие дни, на это время мельница стихла. Мукомолы лежали без дела на нарах, они мостились у тёплой печки. Был ли когда-нибудь на мельнице в Козельбрухе подмастерье, которого звали Михал? Даже Мертен не говорил о нём, с раннего часа допоздна он сидел и молчал. Лишь единственный раз, вечером новогоднего дня, когда Юро принёс одежду покойника и положил в ногах опустевших нар, Мертен очнулся от оцепенения. Он убежал в овин и до следующего утра запрятался в сено. С тех пор он вёл себя совсем безучастно, ничего не видел и ничего не слышал, ничего не говорил и не делал — он просто сидел.

Мысли Крабата в эти дни постоянно вращались вокруг одних и тех же мучительных вопросов. Тонда и Михал, это было ясно как день, не по случайности умерли, оба в новогоднюю ночь. Что за игра здесь велась — и кем, по каким правилам?

Мельника не было дома до кануна Богоявления. Витко как раз хотел задуть свечу, как открылась чердачная дверь. Мастер показался по пороге, с бледным лицом, будто покрытым известью. Он бросил взгляд на компанию. Что не хватало Михала, он, казалось, не заметил.

— Идите работайте! — велел он, затем развернулся и исчез на всю оставшуюся ночь.

Парни торопливо натянули одежду, затолкались к лестнице. Петар и Сташко побежали к мельничному пруду открыть шлюз. Другие топтались в мукомольне, насыпали зерно и запускали мельницу. Стуча и грохоча, она пришла в движение, подмастерьям стало легче на сердце.

«Она мелет снова! — подумал Крабат. — Время идёт дальше…»

В полночь они закончили с работой. Когда они вступили в спальню, то увидели, что на нарах, которые принадлежали Михалу, кто-то лежал: мальчишка четырнадцати лет или около того, довольно маленький для своего возраста, что бросалось в глаза — у него было чёрное лицо, у шпингалета, но красные уши. Парни окружили его, полные любопытства, и Крабат, который нёс фонарь, направил луч на него. Это разбудило мелкого, и когда он увидел четырёх призраков, стоявших у его ложа, то испугался. Крабату показалось, что он знает мальчишку — только откуда?

— Не надо так трястись, — заговорил он с ним. — Мы парни с этой мельницы. Как тебя зовут-то?

— Лобош. А тебя?

— Я Крабат. А это вот…

Шпингалет с чёрным лицом перебил его.

— Крабат? Я знал как-то одного по имени Крабат.

— И?

— Он вроде был младше.

Теперь Крабата озарило.

— Так ты маленький Лобош из Маукендорфа! — воскликнул он. — А чёрный ты, потому что заделался мавританским королём.

— Да, — сказал Лобош, — в этом году последний раз. Потому что теперь я ученик здесь, на мельнице.

Он сказал это, полный гордости, а мукомолы призадумались над этим.

На другое утро, когда Лобош пришёл к завтраку, он был в одежде Михала. Он попытался отскрести сажу — но ему это не вполне удалось: в уголках глаз и у носа у него сохранились остатки мавританской окраски.

— Что с того! — заметил Андруш. — Полдня в камере для муки — и будет как надо.

Мелкий был голоден, он уплетал кашу за обе щеки. Крабат, Андруш и Сташко ели с ним из одного горшка. Их удивляло, сколько в этого мальчишку помещалось.

— Если ты так работаешь, как ешь, — заметил Сташко, — тогда мы, все остальные, можем пинать балду!

Лобош вопросительно взглянул на него.

— Мне есть меньше?

— Ешь давай! — сказал Крабат. — Тебе могут ещё потребоваться силы! Кто у нас голодает, тот сам в этом виноват.

Лобош, вместо того чтобы дальше орудовать ложкой, склонил голову набок и рассматривал Крабата узкими глазами.

— Ты мог бы быть его старшим братом.

— Чьим братом?

— Ну, другого Крабата. Ты же знаешь, я встречал одного.

— У которого тогда ломался голос, ага? И который тогда оставил вас сидеть в Гросс-Парвице.

— Откуда ты знаешь? — недоумённо спросил Лобош, потом ударил себя по лбу. — Ты гляди-ка, — воскликнул он, — как можно обмануться! Тогда я думал, ты, может, на полтора года, самое большее на два меня старше…

— На пять, — сказал Крабат.

В этот момент открылась дверь. Мастер вошёл, мукомолы втянули головы в плечи.

— Эй! — он подошёл к новому ученику. — Ты многовато болтаешь для начала, отучайся от этого! — затем он повернулся к Крабату, Сташко и Андрушу. — Ему следует есть кашу, а не трепаться. Позаботьтесь о том, чтоб он этому выучился!

Мастер покинул людскую, захлопнул за собой дверь.

Лобош, казалось, внезапно наелся. Он отложил ложку, сгорбился и низко повесил голову.

Когда он поднял взгляд, Крабат кивнул ему через стол, хотя едва заметно — но мальчишка, казалось, понял этот знак: он знал теперь, что у него есть друг на мельнице в Козельбрухе.

Лобош тоже не миновал утра в камере для муки. После завтрака Мастер позвал его с собой.

— Что, ему лучше должно быть, чем нам? — заметил Лышко. — Малость мучной пыли его не убьёт.

Крабат ничего не возразил на это. Он думал о Тонде, он думал о Михале. Если он хотел помочь Лобошу, то не имел права вызвать подозрения у Лышко, даже по мелочи.

Пока он ничего не мог сделать для Лобоша. Шпингалет должен был сам как-то управиться с этим утром: размахивая метлой в мучной пыли, со склеенными ресницами, с забитым носом. Тут было ничем не помочь, к этому он должен был быть готов, это нельзя было изменить.

Крабат едва смог дождаться, когда Юро позвал парней к столу. Пока остальные толпились в столовой, он побежал к камере для муки, откинул щеколду и распахнул дверь.

— Выбирайся — обед!

Лобош сидел на корточках в углу, подогнув колени, подперев голову руками. Когда Крабат позвал его, он сильно испугался, затем медленно, волоча за собой метлу, подошёл к двери. Указал пальцем назад через плечо.

— Я не справился, — тихо признался Лобош. — Бросил это через какое-то время и уселся тут. Мастер выгонит меня с работы — как ты думаешь?

— Ему не будет никакого резона, — сказал Крабат.

Он проговорил колдовское заклинание, он начертил левой рукой пентаграмму в воздухе. Тут пыль в камере поднялась, будто из всех швов и щелей задул ветер. Белая струйка, будто дым, вынеслась за дверь — над головой Лобоша, прочь, к лесу.

Камера была чисто выметена, до последней пылинки. Мальчишка распахнул глаза.

— Как это делается?

Крабат уклонился от ответа.

— Обещай мне, — сказал он, — что ты ни одной живой душе не расскажешь об этом. — А теперь давай пойдём в дом, Лобош, иначе наш суп остынет.

Вечером, после того как новый ученик улёгся спать, мельник позвал парней и Витко к себе, в хозяйскую комнату — и так же, как в прошлое Богоявление проделали с Крабатом, проделывали они теперь с Витко по уставу мельников и обычаю гильдии. Ханцо и Петар держали ответ перед Мастером за имя Витко, потом рыжий был произведён в подмастерья. Мастер коснулся клинком тесака его темени и плеч. «Во имя гильдии, Витко…»

Андруш приготовил в сенях пустой мешок, который они накинули на Витко, как только Мастер его отпустил, и потащили свежеиспечённого мукомола в мукомольню, чтобы его овольномелить.

— Помягче с ним! — предупредил Ханцо. — Не забудьте, какой он тощий!

— Тощий или нет, — возразил ему Андруш, — мельничный парень — не заячья душа, он должен уметь и потерпеть! Взялись, братья, покончим с этим!

Они валяли и месили Витко, как требовали обычай и практика, но Андруш гораздо раньше остановил их, чем он это сделал с Крабатом.

Петар стащил с Витко мешок, Сташко посыпал ему мукой голову — он был перемолот. Потом они схватили Витко и три раза подкинули вверх.

Следом он должен был, чокнувшись с ними, выпить.

— Твоё здоровье, брат — на счастье!

— На счастье, брат!

Вино в это Богоявление было не хуже, чем обычно. Однако радоваться сегодня у парней не получалось, в этом был виноват Мертен. Молча он делал весь день свою работу, молча обедал, молча стоял рядом, когда валяли Витко; теперь он сидел на мучном ларе, безучастный и застывший, как каменный, и не было ничего — ничего, что могло бы его заставить нарушить молчание.

— Эй! — сказал Лышко. — Ты чего как мышь на крупу дуешься! — со смехом он протянул ему наполненный стакан. — Нахлещись, Мертен — только избавь нас от этой Страстной пятницы на твоём лице!

Мертен поднялся. Не проронив ни слова, он шагнул к Лышко и выбил вино у него из руки. Затем оба встали напротив друг друга, глаза в глаза. Лышко весь взмок, парни затаили дыхание.

Было тихо в мукомольне, тихо, как в могиле.

Тут они услышали снаружи, в коридоре, негромкое топанье, оно нерешительно приближалось. Все, даже Мертен и Лышко, взглянули на дверь — и Крабат, который был ближе всего к ней, открыл.

На пороге стоял Лобош, босой, завёрнутый в одеяло.

— Ты это, мавританский король?

— Да — я, — сказал Лобош. — Мне страшно одному на чердаке. Вы не хотите идти спать?

Этот Лобош! С первого дня он всем понравился. Даже Мертен был приветлив с ним, хотя свою приветливость выказывал без слов: кивком в крайнем случае, взглядом, движением руки.

От остальных Мертен, напротив, закрылся наглухо. Он делал свою работу, он участвовал в дневных делах, он не артачился, не спорил ни с одним распоряжением, от Мастера ли, от старшего ли подмастерья, — но он не говорил. Ни с кем и никогда. Даже по пятничным вечерам, когда Мастер опрашивал их по Корактору, Мертен хранил молчание, которое наложил на себя с новогоднего дня. Мастер принял это спокойно. «Вы же знаете, — пояснил он подмастерьям, — что это в вашей воле, усердствовать ли в Тайной науке или нет — и насколько: мне это без разницы».

Крабат беспокоился за Мертена. Ему казалось, что стоит попытаться с ним поговорить. В один из следующих дней вышло так, что ему с Петером и Мертеном надо было перелопатить зерно в хранилище. Едва только они начали, как к ним поднялся Ханцо и забрал Петара в конюшню.

— Продолжайте тут пока что одни! Как только внизу кто-то освободится, я пошлю его сюда наверх.

— Да уж конечно, — сказал Крабат.

Он подождал, пока Ханцо с Петаром удалятся и дверь за ними закроется; тогда он поставил свою лопату для зерна в угол и, положив Мертену руку на плечо, заметил:

— Ты знаешь, что Михал сказал мне?

Мертен повернул к нему лицо и посмотрел на него.

— Мёртвые мертвы, — сказал Крабат. — Он говорил мне это два раза, а во второй раз он прибавил: кто умирает на мельнице в Козельбрухе, будет забыт, как если бы его никогда не было; только так остальным можно жить дальше — а жить дальше надо.

Мертен спокойно его выслушал. Потом взял руку Крабата, которая всё ещё лежала на его плече. Молча он снял её, затем продолжил свою работу.

Крабат совсем не представлял, что делать с Мертеном. Как вести себя с ним? Тонда бы точно смог ему посоветовать, Михал, возможно, тоже. Теперь Крабат остался один, и это было непросто.

Счастье, что у него был Лобош!

Мелкому приходилось ни капли не лучше, чем всем ученикам до него. Едва ли он выдержал бы на мельнице первое время, если бы Крабат ему не помогал — и Крабат помогал ему.

Ему удавалось так подстроить, что время от времени за работой он сталкивался с Лобошом — не слишком часто и будто так получилось по чистой случайности. Он останавливался возле Лобоша, они обменивались несколькими словами, он клал руку мальчишке на плечо и вливал в него силу — по примеру Тонды и памятуя об одном пятничном вечере.

— Но не подавай виду! — внушал он Лобошу. — Следи, чтобы Мастер про это не узнал — и Лышко тоже, он ему всё доносит.

— А это запрещено, чтоб ты мне помогал? — спросил Лобош. — Что случится, если кто-то про тебя разгадает?

— Об этом, — ответил Крабат, — тебе не надо тревожиться. Главное, не выдай себя!

Лобош, как ни мал он был, мгновенно схватывал, в чём суть. Он с блеском справлялся со своей ролью, о которой знали лишь они двое — знали, что перед остальными он притворялся, когда в действительности не было и вполовину так плохо. Он охал и стонал от каждого пустячного дела за милую душу. Ни одного вечера не проходило, чтоб он не смывался из-за стола к своим нарам, едва в силах вскарабкаться по лестнице на чердак; ни одного утра, чтоб уже за завтраком он не выглядел таким усталым, будто сейчас упадёт со стула.

Но он был не только светлой головой и прекрасным актёром. Это выяснилось двумя неделями позже: Крабат подошёл, пока Лобош возился за мельницей, сбивая наледь.

— Я хочу у тебя кое-что спросить, — начал мелкий. — Ты мне ответишь?

— Если смогу… — заметил Крабат.

— Ты вот мне помогаешь с тех пор как я здесь, на мельнице, — сказал Лобош, — и помогаешь несмотря на то, что Мастер не должен знать, ведь иначе у тебя будут неприятности — это же так и есть, это как два и два сложить…

— Это то, — перебил его Крабат, — о чём ты хотел меня спросить?

— Нет, — сказал Лобош, — вопрос сейчас будет.

— Итак?

— Скажи, как за твою помощь я могу тебя отблагодарить.

— Отблагодарить? — повторил Крабат и хотел отмахнуться — но ему подумалось другое. — Я тебе, — сказал он, — однажды расскажу про моих друзей, про Тонду и Михала, оба умерли. Если ты меня выслушаешь, это будет достаточной благодарностью.

Ближе к концу января началась оттепель, столь же стремительная, сколь и неожиданная. Вчера ещё был трескучий мороз в Козельбрухе, сегодня с раннего утра около дома дул западный ветер, совсем уж тёплый для января. И солнце сияло, и снег стаял в считанные дни, что было изумительно. Только тут и там — в канаве, в низине, в колее колеса — держалось ещё несколько жалких серых клочков, но что они значили против буроватости лугов, черноты кротовых холмиков, первых проблесков зелени под жухлой травой.

— Погода, — отмечали мукомолы, — как на Пасху!

Тёплый западный ветер сказывался на парнях всё больше с каждым днём. От него они делались усталые и несобранные или, как выразился Андруш, «как наклюкавшиеся».

Они спали беспокойно в эти ночи, видели в грёзах безобразный сумбур и разговаривали во сне. По временам они долго лежали не засыпая и ворочались на соломенных тюфяках туда-сюда. Только Мертен никогда не шевелился, он лежал неподвижно на своих нарах и не говорил даже во сне.

Крабат в эти дни много думал о Певунье. Он решился на Пасху поговорить с ней. До тех пор, он знал, было достаточно времени. Тем не менее, эта мысль поглотила его уже теперь.

В последние ночи он два, три раза во сне был на пути к Певунье, но никогда не добирался до неё, потому что каждый раз что-то ему препятствовало — нечто, о чём он впоследствии не мог вспомнить.

Что это было? Что его удерживало?

Начало сна со всей отчётливостью всплывало у него в памяти. Там он в один благоприятный момент сбегал с мельницы, никем не виденный, никем не замеченный. Он направлялся в Шварцкольм не обычным путём: он выбирал тропу через болота, по которой однажды его вёл Тонда, когда они шли с торфяника домой. Досюда всё было ясно, а дальше он уже ничего не помнил. Это мучило его.

Однажды ночью он лежал на нарах, всё никак не засыпая от воя ветра, и снова ломал над этим голову. Упрямо он прокручивал в мыслях начало сна в третий, четвёртый, шестой раз, пока от этого не заснул — и на сей раз ему всё-таки удалось досмотреть сон до конца.

Крабат сбежал с мельницы. В один благоприятный момент он ускользнул из дома, никем не виденный, никем не замеченный. Он хочет в Шварцкольм, к Певунье, но он направился не обычным путём: он выбрал ту тропу через болото, которой однажды его вёл Тонда, когда они шли с торфяника домой.

Там, на болоте он внезапно теряет уверенность. Сгущается туман, закрывает ему обзор. Крабат нерешительно пробирается ощупью дальше, по зыбкой почве.

Он потерял тропу?

Он замечает, как болото присасывается к его подошвам, как он с каждым шагом погружается в него: ступнями… потом по щиколотку… скоро уже до середины икры. Он, должно быть, попал в трясину. Чем больше он силится снова выбраться на твёрдую землю, тем стремительнее он тонет.

Болото холодно как смерть, цепкая, клейкая чёрная масса. Он чувствует, как оно охватывает его колени, затем бёдра, бока, — скоро с ним будет кончено.

Тут он начинает, пока грудь ещё свободна, звать на помощь. Он знает, что в этом мало смысла. Кто бы его здесь услышал? Однако он кричит и кричит, сколько хватает воздуха.

— Помогите! — кричит он. — Спасите меня, я тону, спасите меня!

Туман становится плотнее. Так получается, что Крабат видит обе фигуры, лишь когда они уже в нескольких шагах. Он уверен, что разглядел, как Тонда и Михал подходят к нему.

— Стойте! — кричит он. — Остановитесь — здесь трясина!

Обе фигуры в тумане сливаются в одну единственную, это странно. Вот эта одна фигура, в которую объединились те две, бросает ему верёвку, на конце которой прикреплена деревянная перекладина. Крабат хватается за неё, крепко вцепляется в деревянную перекладину — затем чувствует, как фигура вытаскивает его на верёвке из болота на твёрдую почву.

Это происходит быстрее, чем Крабат успевает подумать. Теперь он стоит перед своим спасителем и хочет его поблагодарить.

— Да ничего, — говорит Юро — и только теперь Крабат замечает, что это он помог ему выбраться. — Если ты ещё раз захочешь в Шварцкольм, тебе бы лучше лететь.

— Лететь? — спрашивает Крабат. — О чём это ты?

— Ну — как обычно летают на крыльях.

Это всё, что Юро отвечает, потом его проглатывает туман.

«Лететь… — думает Крабат. — Лететь на крыльях…» Он удивлён, что сам не дошёл до такой мысли.

Он мгновенно превращается в ворона, как делает это каждую пятницу, расправляет крылья и поднимается с земли. С несколькими ударами крыльев он воспаряет над туманом и держит путь на Шварцкольм.

В деревне сияет солнце. У себя под лапами он видит Певунью — как она стоит у ближнего колодца, с соломенной корзинкой в руках, и кормит кур — тут по нему скользит тень, крик ястреба-тетеревятника режет ухо. Затем он слышит шум ветра, свист, в последний миг он круто поворачивает вправо.

Самую малость упустил его ястреб, закогтил пустоту.

Крабат знает, что речь идёт о его жизни. Стремглав, сложив крылья, он бросается вниз, в пропасть. Он приземляется рядом с Певуньей, среди разбежавшейся куриной стайки. На земле он принимает человеческий облик, теперь он в безопасности.

Щурясь, он вглядывается вверх, в небо. Ястреб пропал, исчез, возможно, он повернул в сторону.

Тут неожиданно у колодца встаёт Мастер, гневно протягивает левую руку к Крабату.

— Пошли! — прикрикивает он на него.

— Почему? — спрашивает Певунья.

— Потому что он принадлежит мне.

— Нет, — говорит она, только одно это слово — и его она говорит так, что не остаётся никаких «если» и «но».

Она кладёт Крабату руку на плечо, затем укутывает она его своей шерстяной шалью. Мягкая и тёплая эта шаль, как защищающий покров.

— Пойдём, — говорит она. — Пойдём же.

И не оглядываясь, они вместе уходят.

На другое утро оказалось, что Мертен исчез. Его спальное место было прибрано, одеяло лежало аккуратно сложенным в ногах нар, рабочая куртка и фартук висели в шкафчике, под табуретом стояли деревянные башмаки. Никто не видел, как Мертен уходил. Его отсутствие заметили, только когда он не пришёл к столу. Тогда они насторожились и стали искать его по всей мельнице, но нигде не могли его найти.

— Он улизнул, — сказал Лышко, — мы должны доложить Мастеру.

Ханцо преградил ему путь.

— Это дело старшего подмастерья — в случае если для тебя это в новинку.

Все ожидали, что мельник среагирует на известие о побеге Мертена вспышкой гнева, с ругательствами, криками и проклятиями. Ничего подобного не случилось.

Он, напротив, как сообщил Ханцо парням за обедом, принял дело не слишком всерьёз.

«Мертен тронулся», — вот и всё, что он на это сказал, а на вопрос старшего подмастерья, что теперь делать, ответил словами «Оставь — он сам придёт обратно!» И это, сообщил далее Ханцо, Мастер сказал, подмигнув так, что было хуже тысячи ругательств.

— У меня от этого так внутри похолодело, что я подумал, замёрзну тут же на месте в ледышку. Если б только всё обошлось с Мертеном!

— Да ладно! — заметил Лышко. — Кто сбегает с мельницы, должен знать, что во что ввязался! Кроме того, он уж может и потерпеть, этот Мертен — спина у него широкая!

— Ты находишь? — спросил Юро.

— Ещё бы! — сказал Лышко.

Он ударил кулаком по столу в подтверждение, тут в него плеснуло из горшка супом — плюх! — в лицо, так что он взвыл, ведь суп был густой и только с огня.

— Кто это был? — кричал Лышко, вытирая глаза и щёки. — Кто из вас?

Наверняка один из парней позаботился о Лышко на такой манер, это было ясно. Лишь Юро в своём простодушии, казалось, не подумал ни о чём плохом, ему было жаль хорошего супа.

— В следующий раз, — заметил он, — не стоит лупить по столу, Лышко — по крайней мере, не так сильно!

С Мертеном вышло так, как боялся Крабат: вечером, с наступлением темноты он был снова здесь. Молча стоял он на пороге с опущенной головой.

Мастер встретил его в присутствие подмастерьев. Он его не бранил, он над ним насмехался. Как ему небольшая прогулка? Что ж, ему не понравилось в деревнях, если так рано вернулся — или ещё что понудило его к возвращению?

— Не хочешь мне это сказать, Мертен? Я уже неделями замечаю, что ты рта не раскрываешь. Но я тебя не заставляю говорить — и мне без разницы, не убежишь ли ты снова. Пробуй спокойно! Пробуй столько, сколько хочешь! Только не нужно обманываться, Мертен. Чего никто до сих не сумел, того и ты не сумеешь.

У Мертена не дрогнула ни одна мышца в лице.

— Давай, притворяйся, — сказал Мастер. — Делай вид, будто тебе ни горячо ни холодно, что твой побег провалился! Мы все, я и вот эти одиннадцать, — он указал на парней и на Лобоша, — мы знаем лучше. Всё, проваливай!

Мертен забился на свои нары.

Парни, за исключением Лышко, чувствовали себя погано в этот вечер.

— Нам надо попытаться его отговорить бежать во второй раз, — предложил Ханцо.

— Ну так попытайся! — заметил Сташко. — Не представляю, чтоб в этом было много толка.

— Нет, — сказал Крабат. — Боюсь я, его не уговорить.

Ночью погода переменилась. Когда они утром вышли из дома, снаружи было безветренно и очень холодно. Лёд на окнах, лёд по краям жёлоба у колодца. Лужи кругом замёрзли, кротовьи холмики превратились в окаменевшие глыбы, земля была, как кость, тверда.

— Плохо для посевов, — заметил Петар. — Никакого снега — а теперь мороз: так очень много помёрзнет на полях.

Крабат был рад, когда Мертен вместе с остальными появился за завтраком и жадно накинулся на кашу — должно быть, навёрстывал за вчера. Затем они пошли работать, и никому не бросилось в глаза, что Мертен снова скрылся с мельницы, на этот раз при свете дня.

Только во время обеда, когда они пришли к столу, заметили, что он снова исчез.

Два дня и две ночи Мертен не появлялся, это было дольше, чем когда-либо удавалось любому беглецу, они надеялись, что он уже за полями, за лесами — и с концами, — тут на утро третьего дня он, пошатываясь, подошёл через луга к мельнице: синий от холода и уставший, с таким лицом, что становилось страшно.

Крабат и Сташко встретили его у двери, они повели его в комнату. Петар стащил с него один башмак, Кито — другой. Ханцо сказал Юро принести кастрюлю ледяной воды, затем сунул в неё окоченевшие ноги Мертена и начал растирать их.

— Мы должны его срочно положить в постель, — сказал он. — Надеюсь, он не отбросит коньки!

Пока парни хлопотали вокруг Мертена, дверь отворилась. Мастер вошёл в комнату, смотрел на них некоторое время. На этот раз он не растрачивался на насмешки. Он подождал, пока они поднимут Мертена, затем сказал:

— На пару слов ещё, прежде чем вы его унесёте… — и, подступив к Мертену ближе, он проговорил. — Двух раз, я думаю, будет достаточно, Мертен. Для тебя нет пути отсюда — от меня ты не убежишь!

Мертен ещё этим утром избрал третий и, как он считал, окончательный, последний путь.

Парни ничего не подозревали. Они отвели его в спальню, влили в него тёплого питья, уложили в постель и закутали в одеяло. Ханцо остался наверху и очень долго сидел на соседних нарах и присматривал за ним, до тех пор, пока не убедился, что Мертен заснул и больше в нём не нуждался; тогда он тоже спустился вниз — работать вместе с остальными на мельнице.

Крабат и Сташко уже несколько дней были заняты тем, что натачивали жернова. Четыре постава они привели в порядок, за пятым было дело сегодня. Они как раз хотели открепить деревянную раму, чтобы добраться до жерновов — тут дверь мукомольни распахнулась и внутрь влетел Лобош: с белым как снег лицом, с выпученными от страха глазами.

Он махал руками, он кричал — и, как казалось, кричал всё время одно и то же. Мукомолы смогли его понять, только когда Ханцо приостановил дробилку — тогда на мельнице стало тихо, только Лобоша теперь было слышно.

— Он повесился! — кричал он. — Мертен повесился! В овине! Идёмте быстро, идёмте быстро!

Лобош повёл их к месту, где нашёл Мертена: на балке в дальнем углу овина висел он, телячья привязь обвила его шею.

— Мы должны его срезать! — Сташко первый заметил, что Мертен ещё жив. — Мы должны его срезать!

Андруш, Ханцо, Петар и Крабат — те из парней, у кого были ножи — раскрыли их. Но никому не удавалось добраться до Мертена. Он был словно обведён проклятым кругом. В трёх шагах от него проходила грань, которой им удавалось достичь: далее они не продвигались ни на дюйм, будто прилипали подошвами, как мухи к клею.

Крабат схватил остриё ножа двумя пальцами, он прицелился, он бросил его — и попал по верёвке.

Он попал по ней, но нож бессильно упал на землю.

Тут кто-то рассмеялся.

Мастер вошёл в овин. Он посмотрел на парней так, будто они были просто сорной кучей. Нагнулся за ножом.

Разрез — и глухой удар.

Обмякший, как мешок с хламом, повешенный упал на пол. Там он и лежал, лежал у ног Мастера и хрипел.

— Халтурщик!

Мастер сказал это, полный отвращения, затем бросил нож и презрительно сплюнул в Мертена.

Они все чувствовали себя оплёванными, все — и то, что сказал Мастер, поняли они, касалось их в целом, без исключения.

— Кто умирает на мельнице, решаю я! — крикнул он. — Я один!

Затем он вышел, а позаботиться теперь о Мертене предстояло им. Ханцо стянул петлю с его шеи, Петар и Сташко отнесли его в спальню.

Крабат поднял нож Тонды с пола и, перед тем как положить его в карман, вытер рукоятку пучком соломы.

Мертен был болен и болел ещё долгое время. Вначале у него был сильный жар, его шея распухла, он мучился от удушья. В первый день он не мог съесть ни кусочка, позднее ему удавалось время от времени проглотить ложку супа.

Ханцо распределил парней так, чтоб в течение дня кто-то постоянно был рядом с Мертеном и не упускал его из виду. Какое-то время они несли при нём и ночные дежурства, потому что боялись, что в жару он может попытаться ещё раз что-то над собой сделать. По здравом размышлении, все согласились, что Мертен и сам не станет больше хвататься за верёвку или ещё как-то сводить счёты с жизнью: мельник не оставил сомнений, что этим путём не уйти из Козельбруха.

«Кто умирает на мельнице, решаю я!»

Слова Мастера глубоко врезались в память Крабату. Не они ли были ответом на те самые вопросы, которые он снова и снова задавал себе с последней новогодней ночи: кто был повинен в смерти Тонды и Михала?

Пока, если взглянуть трезво, это была не более чем первая зацепка, что у него появилась, не более — но и не менее.

В любом случае в день, когда всё прояснится, он должен будет призвать Мастера к ответу, в этом он был почти уверен. До тех пор он не имел права подавать вида. Он должен был играть безобидного, хорошего, послушного, ни о чём не подозревающего — и всё же уже обдумывать, как подготовить себя к часу расплаты, для чего он ударился в Тайную науку с удвоенным рвением.

Снега совсем не выпало за эти февральские дни, но мороз держался неослабно суровый. Мукомолам теперь снова приходилось по утрам забираться в лоток, скалывать лёд со дна. При каждой возможности они ругались на собачий холод, который вступил не в своё время, последовав за «пасхальной» погодой.

В один из следующих дней случилось вот что: около полудня трое мужчин приблизились со стороны леса к мельнице. Один из них был крепкий и высокий, человек в расцвете сил, как говорится; другие двое были старцами, белобородыми и сморщенными.

Лобош был первым, кто их заметил. Он вообще был глазастый, ничего не ускользало от него так просто. «К нам посетители! — крикнул он подмастерьям, которые как раз хотели садиться за стол.

Теперь и они увидели мужчину с двумя стариками. Они подходили дорогой из Шварцкольма, по-крестьянски одетые, закутанные в пастушьи плащи, в низко надвинутых на лоб зимних шапках.

За то время, что Крабат жил в Козельбрухе, ни один крестьянин из соседних деревень никогда не заходил сюда по ошибке. Они же, те трое, держали путь прямо на мельницу и требовали впустить их.

Ханцо открыл им дверь, парни столпились, полные любопытства, в сенях.

— Чего вы хотите?

— С мельником поговорить.

— Мельник — это я.

Незаметно для мукомолов Мастер выбрался из своей комнаты, он шагнул к мужчинам.

— В чём дело?

Высокий снял с головы шапку.

— Мы из Шварцкольма, — начал он. — Я там староста — а это вот наши старейшины. Мы приветствуем тебя — и хотели бы попросить, мельник Козельбруха, чтобы ты нас выслушал. Дело в том, что тут… Но я думаю, вряд ли тебя удивит, если…

Мастер оборвал их слова властным жестом.

— К делу! Что привело вас сюда ко мне — без обиняков!

— Мы хотели бы попросить тебя, — сказал староста, — чтобы ты нам помог.

— Как это?

— Мороз — и нет снега на полях… — староста мял свою шапку. — Озимые погибнут, если в следующую неделю не пойдёт снег…

— А мне что до этого?

— Мы хотели тебя попросить, мельник, чтоб ты устроил снег.

— Снег? Как это вы додумались?

— Мы знаем, что ты можешь так сделать, — сказал староста, — сделать так, чтоб пошёл снег.

— Мы этого не задаром хотим, — заверил один из стариков. — Мы заплатим тебе две копы яиц за это — и пять гусей, и семь кур.

— Но, — сказал другой, — ты должен сделать так, чтобы выпал снег. Иначе пропадёт наш урожай в этом году, и тогда нам придётся голодать…

— Нам — и нашим детям, — добавил староста. — Сжалься, мельник с Чёрной воды, и сделай так, чтоб выпал снег!

Мастер черкнул ногтём по подбородку.

— Я вас многие годы в глаза не видел. Теперь же, когда я вам понадобился, вы тут как тут.

— Ты наша последняя надежда, — сказал староста. — Если ты не подаришь нам снега, мы пропали. Не может так быть, мельник, чтоб ты отказал нам в своей помощи! Мы просим тебя на коленях, как господа бога!

Все трое опустились перед Мастером на колени, они склонили головы и били себя в грудь.

— Услышь нас! — просили они его. — Услышь нас!

— Ага, как же! — Мельник остался непреклонен. — Убирайтесь по домам, что мне печали до ваших озимых! Мне тут — и вот этим, — он указал на парней, — нам голодать не придётся, нам — нет! Об этом уж я позабочусь, в крайнем случае и без снега. Вы же, мужичьё, отвяжитесь от меня со своими яйцами и птицей! По мне, так подыхайте, это ваше дело! Я не подумаю пальцем ради вас пошевелить, ради вас и вашего приплода! Кроме шуток, можете этого не ждать!

— Ну а вы? — староста повернулся к парням. — Вы тоже не хотите нам помочь, господа мукомолы? Сделайте это, ради божьей милости, сделайте это для наших бедных детей, мы будем вам так благодарны!

— Этот парниша с ума сошёл, — сказал Лышко. — Я спущу собак — ату!

Он свистнул в два пальца, так пронзительно, что парней пробрало до мозга костей. Поднялся собачий лай, многоголосый, злобный, одно сплошное тявканье и вой.

Староста вскочил, уронил шапку.

— Идёмте! — крикнул он. — Они разорвут нас! Бежим, бежим!

Он и оба старика подобрали пастушьи плащи, выбежали с мельницы, пересекли луг, исчезли в лесу, из которого пришли.

— Хорошая работа! — сказал Мастер. — Хорошая работа, Лышко! — он похлопал его по плечу. — От этих троих мы избавились — и я держу пари, что снова они придут не скоро.

Крабат был разъярён, ему было жаль старосту и его спутников. Чем же они провинились, что мельник отказал им в помощи? Ему бы понадобилось для этого лишь заглянуть в Корактор и сказать несколько слов — слов, которые подходят к такому случаю, и которых Крабат не знал.

Как устраивают снег, Мастер парней ещё не научил.

Жалко, иначе бы Крабат долго не рассуждал, он помог бы крестьянам на свой страх и риск. Петар тоже наверняка бы попытался, и Ханцо, и многие другие.

Только Лышко радовался, какой отпор мельник дал крестьянам. Он был горд тем, что его трюк удался — заставить их поверить, что их травят собаками.

Но всё же его злорадство было омрачено. В следующую ночь Лышко с громким криком боли в испуге подскочил на нарах, и когда парни спросили, что, разрази его гром, на него нашло, он пожаловался им, стуча от страха зубами: стая злобных чёрных ротвейлеров напала на него во сне и хотела разорвать.

— Да неужто? — участливо сказал Юро. — Какое счастье, что тебе это только приснилось!

В эту ночь Лышко ещё пять раз видел сон о ротвейлерах и пять раз вскакивал в испуге, вопя так, что парни просыпались от его крика. Это было уж слишком для них, и они вышвырнули его из спальни.

— Бери своё одеяло, Лышко — и вон отсюда, в овин! Там ты можешь грезить собаками сколько хочешь и до хрипоты орать от страха — только б нам этого не слышать!

На следующее утро — парням пришлось протереть глаза, прежде чем им поверить — на следующее утро снаружи всё было бело. Снег падал всю ночь и всё ещё продолжал идти, большими, пушистыми хлопьями, до позднего утра. Теперь крестьяне могли быть спокойны, и в Шварцкольме, и остальных деревнях вокруг Козельбруха. Мастер передумал и всё-таки помог им?

— Возможно, Пумпхут приложил руку, — заметил Юро. — Крестьяне могли его просто повстречать. Я думаю, он бы не сказал «нет».

— Пумпхут? — согласились с ним парни. — Пумпхут определённо не сказал бы!

Но это не мог быть Пумпхут. Потому что около полудня — и снова Лобош первым увидел, как они подходили — около полудня из Шварцкольма на санях подъехали к мельнице староста и его старейшины и принесли Мастеру то, что должны были ему за помощь, как они считали: семь кур, пять гусей и две копы яиц.

— Мы благодарим тебя, мельник Козельбруха, — сказал староста, низко склонившись перед Мастером, — мы благодарим тебя, потому что ты сжалился над нашими детьми. Ты знаешь, что мы небогатые люди. Возьми, что мы тебе тут принесли, в знак благодарности — пусть награду воздаст небо!

Мастер слушал их с досадой на лице. Потом сказал — и мукомолы заметили, с каким усилием он заставил себя остаться спокойным:

— Кто вам помог, я не знаю — я этого, в любом случае, не делал, в этом нет никаких сомнений. Грузите вашу ерунду на сани и убирайтесь к чёрту!

С этим он оставил крестьян и ушёл в Чёрную комнату. Мукомолы слышали, как он заперся от них на засов.

Староста и его спутники так и стояли со своими подарками, будто их побило градинами.

— Идите! — сказал Юро и помог им всё погрузить. — Езжайте теперь обратно в Шварцкольм — а когда будете дома, выпейте рюмочку крепкого шнапса или две и забудьте это всё!

Крабат глядел вслед саням с троими людьми, пока они не исчезли в лесу. Какое-то время ещё можно было слышать звон колокольчиков, щёлканье кнута и голос старосты, который кричал «Нно-о! Нно-о!» и подгонял лошадь.

Снег растаял, весна пришла, Крабат учился как одержимый. Своих товарищей он давно перегнал. Мастер хвалил его, показывал, что в высшей степени доволен его успехами в Чёрном искусстве. Он, казалось, не подозревал, что Крабат учился, учился и учился только для того, чтоб в день их схватки оказаться готовым к часу расплаты.

Было третье воскресенье перед Пасхой, когда Мертен в первый раз поднялся снова. Он сидел позади дровяного сарая на солнце. Бледный был он, исхудавший, почти просвечивал насквозь. И у него, как обнаружилось сейчас, шея осталась кривой. Но по крайней мере, теперь он снова говорил самое необходимое: «да», и «нет», и «дай сюда», или «оставь».

В Страстную Пятницу они приняли Лобоша в Школу Чернокнижия. Как изумился мелкий, когда Мастер превратил его в ворона! Радостно кружился он по комнате, задевал кончиками крыльев по черепу и колдовской книге. Три раза пришлось Мастеру повторять «Кыш!» — тогда только шпингалет опустился на шест: забавная чёрная птица в пядь длиной, с шустрыми глазками и распушёнными перьями.

— Это искусство в мыслях говорить с другим человеком так, чтоб он мог слышать слова и понимал их, как если бы они шли от него самого…

Парням было нелегко в этот вечер слушать Мастера, потому что Лобош постоянно отвлекал их. Было смешно глядеть на него — как он вращал глазами, выворачивал шею и бил крыльями. Мельник же мог зачитывать из Корактора, что хотел!

Крабат не упускал ни одного слова.

Он сообразил, как важен был новый урок — для него и Певуньи. Слог за слогом затверживал он заклинание. Уже перед сном, на нарах, он повторял его до тех пор, пока не уверился, что больше никогда его не забудет.

В пасхальную субботу, с наступлением темноты, Мастер снова выслал мукомолов достать себе знак. К концу расчета последними остались Крабат и Лобош, мельник отпустил их с чёрным благословением.

Крабат заранее приготовил в дровяном сарае одеяла, по два для каждого, потому что ближе к вечеру стало пасмурно и запахло дождём. Поскольку они покинули мельницу последними, он поторапливал Лобоша. Он допускал, что двое других парней могли быть уже на пути к месту смерти Боймеля — опасение это оказалось беспочвенным, как они выяснили, когда пришли к деревянному кресту.

На опушке они собрали куски коры и ветки, разожгли маленький костёр. Крабат объяснил парнишке, для чего они сидят здесь, на этом месте, и что они двое должны теперь провести пасхальную ночь в бдении у костра.

Лобош, поёжившись, закутался в своё одеяло, он думал: хорошо же, что ему здесь не одному сидеть нужно, иначе, быть может, он умер бы со страху и тогда, вероятно, пришлось бы на этом месте поставить ещё один деревянный крест, хоть и поменьше…

Позже они говорили о Школе Чернокнижия и о правилах, по которым проходят уроки колдовского искусства. Потом они молчали какое-то время, и наконец Крабат заговорил о Тонде и Михале.

— Я тебе ведь уже обещал, что однажды о них расскажу.

Пока он рассказывал Лобошу о своих друзьях, ему стало ясно, что сам он между тем оказался на месте Тонды — по меньшей мере для этого мальчика, что сидел напротив него, по другую сторону костра.

Изначально он собирался ничего не рассказывать Лобошу о конце Михала и Тонды — никаких подробностей, в любом случае, но чем дольше он говорил о них обоих, а также о Воршуле, что лежала в могиле на кладбище в Зайдевинкеле, и о том, как Тонда утверждал, будто мукомолы из Козельбруха приносят девушкам беду, — чем дольше он говорил, тем более очевидным ему казалось, что парнишка тоже имеет право узнать обо всём, от чего Крабат хотел его оградить вначале.

Так и получилось, что Крабат рассказал ему всё, что было рассказать. Только о тайне лезвия ножа он не упомянул ни словом, чтобы не рисковать колдовской силой, что в том жила.

— Ты знаешь, — спросил Лобош, — кто виноват в смерти Тонды и Михала?

— Я догадываюсь, — сказал Крабат. — И если моё подозрение подтвердится, я отплачу.

Около полуночи пошёл слабый дождь. Лобош натянул одеяло на голову.

— Не делай так! — сказал Крабат. — Тогда ты не сможешь услышать колоколов и пения в деревне.

Немного позже они различили, как вдали зазвонили пасхальные колокола, и услышали голос Певуньи в Шварцкольме — голос Певуньи и, на смену ему, других девушек.

— Звучит красиво, — сказал Лобош спустя какое-то время. — Чтобы это услышать, можно и под дождём помокнуть.

Следующие часы они провели молча. Лобош понял, что Крабат не хочет разговаривать и не хочет, чтоб ему мешали. Лобошу не сложно было последовать его примеру. Того, что он узнал о Тонде и Михале, хватало, чтоб обмысливать полночи и даже дольше.

Девушки пели, колокола звучали. Через некоторое время снова перестал идти дождь — Крабат этого не заметил. Для него не существовало ни дождя, ни ветра в этот час, ни тепла, ни холода, никакого света и никакой темноты, — для него сейчас существовала только Певунья, её голос и воспоминание о том, как сияли её глаза в свете пасхальной свечи.

На это раз Крабат решил не уходить снова из себя. Разве Мастер не учил их искусству говорить в мыслях с другим человеком «так, чтобы он мог слышать слова и понимал их, как если бы они исходили от него самого»?

Незадолго до утра Крабат проговорил новое заклинание. Он сосредоточил всю силу, что была в его сердце, на Певунье, пока не поверил, что теперь чувствует её — и тогда он заговорил с ней.

«Кто-то просит тебя, Певунья, чтоб ты его выслушала, — сказал он. — Ты его не знаешь, но он знает тебя уже давно. Если ты в это утро набрала пасхальной воды, то устрой на обратном пути так, чтобы ты приотстала от других девушек. Ты должна идти одна с кувшином воды: кто-то хочет тебя встретить — и ему не хотелось бы, чтоб это происходило у всех на глазах, потому что нечто касается только тебя и его, и больше никого в мире».

Трижды воззвал он к ней, всё одними и теми же словами. Потом занялось утро, пение и колокола смолкли. Теперь было самое время научить Лобоша чертить пентаграмму и поставить знаки друг другу с помощью щепок от деревянного креста, Крабат отколол их от основания ножом Тонды и дал им обуглиться в кострище.

Крабат на обратном пути так торопился, будто его честолюбие не допускало, чтоб они прибыли на мельницу не первыми. Лобошу с его коротенькими ногами едва удавалось не отставать.

Недалеко от Козельбруха, у первых кустов, Крабат остановился. Он пошарил в своём кармане, затем схватился за голову и сказал:

— Я его оставил лежать у деревянного креста…

— Что? — спросил Лобош.

— Нож.

— Тот, что ты от Тонды получил?

— Да — от Тонды.

Мальчишка знал, что нож Тонды был единственным, что осталось на память о нём у Крабата.

— Тогда мы должны вернуться, — сказал он, — и его забрать!

— Нет, — возразил ему Крабат и понадеялся, что Лобош не заметит обмана. — Давай я один назад сбегаю, так будет быстрее. Ты можешь пока что посидеть под кустами и подождать меня.

— Ты думаешь? — шпингалет подавил зевок.

— Я думаю так, как я сказал.

Пока Лобош усаживался под кустами на мокрой траве, Крабат поспешил назад к тому месту, мимо которого, как он знал, должны были проходить девушки, когда несли пасхальную воду домой — там он спрятался в кустах.

Спустя недолгое время подошли девушки с кувшинами воды и потянулись длинным рядом мимо него. Певуньи, Крабат видел это, среди них не было. Значит, она его услышала, и она поняла, о чём он просил её издалека.

Затем, когда девушки исчезли, он увидел, как подходит она. Она шла одна, плотно закутанная в свою шерстяную шаль. Тут он шагнул вперёд и встал перед ней.

— Я Крабат, мукомол из Козельбруха, — сказал он. — Не бойся меня.

Певунья взглянула ему в лицо, совсем спокойно, как если бы она его ожидала.

— Я знаю тебя, — сказала она, — потому что я видела сон про тебя. Про тебя и про одного человека, который замышлял против тебя зло, — но он не беспокоил нас, тебя и меня. С тех пор я ожидала, что встречу тебя — и вот, теперь ты здесь.

— Я здесь, — сказал Крабат. — Но я не могу долго оставаться — меня ждут на мельнице.

— Мне тоже надо домой, — сказала Певунья. — Мы ещё увидимся?

Она опустила кончик шали в кувшин с пасхальной водой — и, не говоря не слова, смыла Крабату пентаграмму со лба: очень аккуратно и без спешки, как будто это само собой разумелось.

Парень почувствовал, словно она клеймо с него сняла. И Крабат был ей бесконечно благодарен: что она есть и что она стоит напротив него и на него глядит.

Лобош спал под кустами на опушке. Когда Крабат разбудил его, он сделал большие глаза и спросил:

— У тебя?

— Что?

— Нож!

— А, да, — сказал Крабат.

Он показал ему нож Тонды и дал лезвию выскочить — оно было чёрным.

— Тебе его надо отшлифовать, — заметил Лобош. — И хорошенько смазать жиром — лучше всего собачьим жиром.

— Да, — сказал Крабат. — Надо бы, наверно.

Затем они заторопились домой и столкнулись на полпути с Витко и Юро, которые были у креста убитого и тоже припозднились.

— Нда, — заметил Юро, — успеем ли до дождя? — с этими словами он взглянул на Крабата так, будто недосчитался у него чего-то.

Пентаграмма!

Крабат перепугался. Если он без знака вернётся на мельницу, у Мастера обязательно возникнут подозрения, неминуемо. Тогда может плохо прийтись им обоим, Певунье тоже. Крабат покопался в кармане в поисках кусочка угля — но его там не было, он знал.

— Идём! — поторопил Юро, — пока мы не получили по шапке! Бежим, бежим!

В тот миг, когда парни выбрались из леса и побежали к мельнице, погода разбуянилась. Порыв ветра сорвал у Витко и Крабата шапки с головы, припустил такой ливень, что Лобош взвизгнул. Мокрые как мыши явились все четверо на мельницу.

Мастер ожидал их, полный нетерпения. Они склонились под воловьим ярмом, они получили пощёчины.

— Где у вас знак, чёрт возьми?

— Знак? — сказал Юро. — Вот он, — и показал на свой лоб.

— Нет там ничего! — крикнул Мастер.

— Значит, проклятый дождь его смыл…

Мельник колебался одно мгновенье, казалось, обдумывал.

— Лышко! — велел он затем. — Принеси мне из очага кусок угля — и шевелись!

Грубыми штрихами он начертил всем четверым над переносицей пентаграмму, что обжигала их кожу как огнём.

— За работу!

Этим утром им пришлось вкалывать дольше и тяжелее, чем обычно, минула целая вечность, прежде чем и у них четверых знак на лбу смылся. Но вот теперь миг настал — в этот раз тоже — и Лобош, маленький Лобош, сумел вдруг взмахнуть полным мешком над головой.

— Ура! — крикнул он. — Только посмотрите, как легко у меня пошла работа! Только посмотрите, какой я стал сильный!

Парни проводили остаток дня за пасхальными пирожками и вином, за песнями и плясками. Рассказывались истории, и про Пумпхута тоже, а Андруш, когда уже изрядно напился, толкнул речь, смысл которой заключался в том, что все мукомолы славные парни, а всех мастеров нужно гнать к чёрту, в самое пекло.

— Давайте выпьем за это! — воскликнул он. — Или кто-то тут другого мнения?

— Нет! — вскричали все и подняли стаканы, только Сташко заверил во всё горло, что он против.

— Гнать к чёрту? — крикнул он. — Пусть Сатана сам придёт и заберёт мастеров к себе! Пусть он им по одному свернёт шею — крак! — вот моё мнение!

— Твоя правда, браток! — Андруш обнял его. — Твоя правда! Побери чёрт всех мельников — а нашего в первую очередь!

Крабат отыскал себе место в углу, достаточно близко к остальным, дабы никто не мог его обвинить, будто он отмежёвывается, и всё же он был здесь больше сам по себе, с краю заварушки, и пока парни пели, и смеялись, и вели громкие речи, он думал о Певунье: как она встретила его этим утром, по пути домой, и как они стояли рядом и разговаривали друг с другом.

Каждое её слово мог припомнить Крабат, каждое её движение, каждый её взгляд, и он мог бы ещё часами сидеть в своём углу и думать о ней, не замечая, как бежит время, если бы Лобош не уселся рядом с ним на скамейку и не подтолкнул его.

— Мне надо кое-что у тебя спросить…

— Да? — сказал Крабат, стараясь не показывать раздражения.

Лобош был полон тревоги.

— Что Андруш тут только что говорил — и Сташко! Если дойдёт до ушей Мастера…

— А, — бросил Крабат. — Это же просто дурацкие пустые речёвки, разве ты не замечаешь?

— А мельник? — возразил Лобош. — Если Лышко ему об этом расскажет… Представь себе, что он с ними обоими сотворит!

— Ничего он с ними обоими не сотворит, вообще ничего.

— Ты же сам в это не веришь! — крикнул Лобош. — Он этого никогда не потерпит!

— Сегодня вполне, — сказал Крабат. — Сегодня нам можно ругаться на Мастера, прочить ему чуму и холеру в живот — или даже сатану, как ты слышал; за это он на нас сегодня не обидится, напротив.

— Нет? — спросил Лобош.

— Кто раз в году даст выход своей злости, — сказал Крабат, — тот в остальной год куда легче подчинится во всём, чего от него ни потребуют — а такого, как ты заметишь, на мельнице в Козельбрухе великое множество.

Крабат больше не был прежним Крабатом. В последующие дни и недели он жил не под солнцем, не под луной — не здесь где-то. Он делал, что надо было делать, он разговаривал с парнями, он отвечал им на вопросы — но на самом деле он был далеко от всего, что происходило на мельнице: он был возле Певуньи, и Певунья была возле него, и мир вокруг был всё ярче, всё зеленее с каждым днём.

Никогда раньше Крабат не обращал внимания, как много существует всевозможной зелени: сотня оттенков травяной зелени, зелень берёз и ив, между ними зелень мха, иногда с мазком голубоватого, молодая, пылающая зелень на берегах мельничного пруда, на каждой изгороди, на каждом ягодном кусте — и тёмная, сдержанная старая зелень сосен в Козельбрухе, в иные часы мрачная, и зловещая, и почти чёрная, но порой, особенно ближе к вечеру, вспыхивающая, словно в позолоте.

Несколько раз за эту неделю, хотя не очень часто, Крабат и по ночам грезил Певуньей. Это был в основных своих чертах всегда одинаковый сон.

Они шли вместе через лес или сад со старыми деревьями, было по-летнему тепло, и Певунья была одета в белую блузу. Когда они проходили под деревьями, Крабат клал руку на её плечо. Она наклоняла голову, так что он чувствовал щекой её волосы. Платок с головы слегка сползал ей на шею, и он хотел, чтоб она остановилась и повернулась к нему, потому что тогда он смог бы поглядеть ей в лицо. Но в то же время он знал, что будет лучше, если она этого не сделает: тогда и никто другой не сможет узнать её, обладай тот некто властью подсмотреть его сны.

От товарищей по работе не укрылось, что с Крабатом что-то произошло, что в корне его поменяло — а Лышко ещё раз предпринял попытку закинуть удочку. Это было на неделе после Троицы. Ханцо поручил Крабату и Сташко наточить мельничные жернова. Они поставили их на козлы около дверей мукомольни и молотками углубляли бороздки, от середины жерновов ведущие наружу. Аккуратно наносили они удар за ударом, чтобы получились острые края. Сташко между делом отошёл, ему надо было поточить своё затупившееся лезвие, на что требовалось время. Тут появился Лышко со стопкой пустых мучных мешков подмышкой. Крабат заметил его только тогда, когда тот остановился возле него и заговорил с ним — Лышко всегда подкрадывался бесшумно, даже когда это совершенно не было необходимо.

— Ну? — спросил он, подмигнув. — Как же её зовут? Она блондинка, или шатенка, или черноволосая?

— Кто? — ответил Крабат вопросом на вопрос.

— Ну — та, — пояснил Лышко, — о которой ты в последнее время всё думаешь. Или ты, может, считаешь, что мы слепые и не замечаем, что она вскружила тебе голову — во сне, может, или так… Я тут знаю одно хорошее средство, чтоб тебе помочь — и ты смог бы с ней встретиться, есть ведь опыт в таком, знаешь ли…

Он огляделся по всем сторонам, затем нагнулся к Крабату и прошептал ему на ухо:

— Тебе надо только сказать мне её имя — и всё дальнейшее я смог бы легко устроить…

— Прекрати! — сказал Крабат. — Не знаю, о чём ты болтаешь. Ты только от работы меня отвлекаешь своими глупостями.

В следующую ночь Крабату снова приснился сон о Певунье, который он уже знал. Вновь они проходили под деревьями, и вновь был тёплый летний день, только на этот раз они вышли к лужайке, что лежала посреди леса, и когда они выступили из-под деревьев, чтобы пересечь прогалину — по ним скользнула, едва они сделали несколько шагов, тень. Крабат набросил свою кофту Певунье на голову. «Скорей отсюда — он не должен видеть твоё лицо!» Он отдёрнул девушку назад, под защиту деревьев. Крик ястреба настиг его, пронзительный и резкий, будто нож вонзился ему в сердце — тут он проснулся.

После, вечером, Мастер вызвал к себе Крабата. Нехорошее чувство было у него, когда он встал перед Мастером и увидел направленный на себя взгляд его единственного глаза.

— Мне надо с тобой поговорить, — мельник смотрелся, как судья, в своём кресле, со скрещенными руками и каменным выражением лица. — Ты знаешь, — продолжил он, — что я высокого мнения о тебе, Крабат, и что в Тайной науке ты можешь добиться кое-чего такого, что никому из твоих товарищей не под силу. Но всё же в последнее время меня посещают сомнения, могу ли я тебе доверять. У тебя есть тайна от меня, ты скрываешь от меня что-то. Разве не умнее было бы держать передо мной ответ добровольно, не заставляя меня за тобой шпионить? Скажи мне откровенно, в чём дело — а после давай обдумаем, как мы вместе могли бы поступить для твоего блага: для этого ещё есть время.

Крабат не колебался ни мгновения с ответом.

— Мне нечего сказать тебе, Мастер.

— В самом деле нет?

— Нет, — сказал Крабат твёрдым голосом.

— Тогда иди — и не жалуйся, если у тебя будут неприятности!

Снаружи в сенях стоял Юро — казалось, там он поджидал Крабата. Теперь Юро потянул его на кухню и закрыл за собой дверь.

— У меня тут кое-что есть, Крабат…

Юро всунул какую-то вещь ему в руку: маленький, высохший корешок на петле из перекрученной тройной верёвки.

— Возьми это — и повесь его себе на шею, иначе поплатишься головой за свои сны.

Мастер был в следующие дни удивительно приветлив с Крабатом. Он при любой возможности отдавал ему предпочтение перед его товарищами и хвалил его за само собой разумеющиеся вещи, как если бы хотел ему показать, что решил не таить злобу — пока однажды вечером, ближе к концу второй недели после Троицы, они не столкнулись в сенях, когда остальные уже садились за ужин.

— Это я очень кстати тебя встретил, — сказал Мастер. — Иногда, ты ж знаешь, бывает по временам, что настроение плохое — и тогда забудешься, скажешь что-нибудь, откровенную чушь. Короче, тот разговор, что мы недавно вели в моей комнате, ты помнишь, был дурацким разговором. И вдобавок ненужным — ты согласен?

Мастер не дожидался ответа Крабата.

— Я сожалею, — продолжил он на одном дыхании, — если всё, что я сказал в тот вечер, ты принял за чистую монету! Я хорошо знаю, что ты славный парень, уже давно мой лучший ученик и надёжный, как мало кто ещё — ну, ты меня, верно, понимаешь.

Крабат почувствовал себя неприятно: чего мельник хочет от него?

— Чтобы не болтать больше вокруг да около, — сказал Мастер. — Я хотел бы развеять твои сомнения насчёт того, что я на самом деле о тебе думаю. Чего я до этого не разрешал никому из учеников, я разрешаю тебе: в следующее воскресенье я отпускаю тебя с работы, даю тебе свободный день. Можешь отправиться погулять, если хочешь и куда захочешь — в Маукендорф, или Шварцкольм, или Зайдевинкель, мне всё равно. И если ты возвратишься до утра понедельника, мне будет довольно.

— Отправиться погулять? — спросил Крабат. — Что это я забыл в Маукендорфе или где бы то ни было?

— Ну, в деревнях есть кабаки и трактиры, где ты мог бы хорошо провести день, — и там есть девушки, с которыми можно танцевать…

— Нет, — сказал Крабат. — Я о таком не думаю. Что, мне лучше должно быть, чем моим товарищам по работе?

— Тебе — должно, — прояснил Мастер. — Я не вижу причин, почему бы мне не вознаградить тебя за усердие и настойчивость в изучении Тайной науки, которые ты прилагаешь каждый день в гораздо большей степени, чем кто-либо другой.

Утром следующего воскресенья, когда парни готовились к работе, Крабат собирался сделать то же самое. Тут подошёл Ханцо и отвёл его в сторонку.

— Не знаю, что случилось, — сказал он, — но Мастер освободил тебя на сегодня. Я тебе должен напомнить, что до завтрашнего утра он на мельнице тебя видеть не хочет — всё остальное ты знаешь.

— Да, — проворчал Крабат, — уж знаю.

Он натянул свою выходную куртку и — остальные парни в то время должны были работать, как каждое воскресенье — покинул дом.

За дровяным сараем он уселся на траву, чтобы подумать.

Мастер устроил ему ловушку, это было ясно, а значит, сейчас стоило наметить, как в неё не попасться. Одно казалось несомненным в любом случае: он мог пойти куда угодно, только не в Шварцкольм. Лучше всего было бы просто остаться сидеть здесь, за дровяным сараем на солнце, и весь день пробездельничать. Но это бы очень смахивало на то, что он раскусил умысел Мастера. «Тогда, выходит, — в Маукендорф! — подумал он. — А мимо Шварцкольма по большой дуге!»

Но, возможно, это тоже было ошибкой? Возможно, было бы умнее, если бы он не обходил Шварцкольм, а напротив, прошёл бы по нему через центр — ведь это кратчайший путь до Маукендорфа.

Разумеется, встретиться в Шварцкольме с Певуньей он не имел права, ему надо было это предотвратить.

«Певунья! — попросил он девушку, после того как произнёс заклинание. — Я должен тебя кое о чём попросить сегодня — это я, Крабат, прошу об этом. Ты не должна в этот день ни на шаг выходить из дома, что бы ни произошло. И в окно тоже не выглядывай, обещай мне!»

Крабат уповал на то, что Певунья внимет его просьбе. Тут, как раз когда он хотел отправиться в путь, из-за угла дома показался Юро с пустой корзиной для дров.

— А, Крабат — да ты вроде не особенно торопишься уходить. Можно мне немного посидеть с тобой на траве, да?

Как тогда, после провалившейся конеторговли, он, порывшись в кармане, вытащил деревяшку и очертил кругом то место, на котором они сидели, дополнил круг пентаграммой и тремя крестами.

— Ты мог, наверно, догадаться, что с комарами и мухами это никак не связано, — заметил он, подмигнув.

Крабат признался ему, что уже тогда у него были некоторые сомнения.

— Ты устраиваешь так, что Мастер не может нас ни видеть, ни слышать, когда мы сидим здесь и разговариваем, ни вблизи, ни издалека — так ведь?

— Нет, — сказал Юро. — Он мог бы нас видеть и слышать, но он не будет этого делать, потому что он про нас забыл — вот как действует этот круг. Пока мы находимся в нём, Мастер думает о чём угодно — только не о тебе и не обо мне.

— Неглупо, — сказал Крабат, — неглупо… — и внезапно, будто было проронено ключевое слово, его озарило. Поражённо он взглянул на Юро. — Так это ты, — сказал он, — тебя должны благодарить за снег крестьяне — а Лышко за ротвейлеров! Ты не придурок, за какого мы все тебя держим — нет разве? — ты только притворяешься!

— А если бы и так? — возразил Юро. — Не хочу отрицать, я вовсе не такой тупой, как все считают. Но вот ты, не обижайся на меня, Крабат, глупее, чем о себе воображаешь.

— Я?

— Ведь ты всё ещё не заметил, что за игра здесь ведётся, на этой проклятой мельнице! Иначе бы додумался поумерить свой пыл, по крайней мере для видимости — или тебе не ясно, в какой опасности ты живёшь?

— Нет, почему, — сказал Крабат. — Я подозреваю об этом.

— Ни о чём ты не подозреваешь! — возразил ему Юро.

Он сорвал травинку и смял её между пальцев.

— Я тебе кое-что скажу, Крабат — я, все эти годы напролёт играющий дурня. Если ты продолжишь в том же духе, ты будешь следующим на этой мельнице, кому придётся в этом убедиться. Михал и Тонда и все остальные, кто лежат там, зарытые, на Пустоши, — все совершили ту же ошибку, что ты. Они слишком многому научились в Школе Чернокнижия, и Мастер это заметил. Ты же знаешь, что каждый год в новогоднюю ночь один из нас должен умереть за него.

— За Мастера?

— За него, — сказал Юро. — У него договор с… ну, с господином кумом. Ежегодно он должен приносить одного из своих учеников ему в жертву, иначе ею будет он сам.

— Откуда ты это знаешь?

— Глаза есть на лице, а над вещами, которые у тебя на виду, задумываешься. Кроме того, я прочитал это в Коракторе.

— Ты?

— Я дурень, как ты знаешь — или, скажем, как уверены Мастер и остальные. Поэтому меня не принимают всерьёз, поэтому я гожусь только для домашней работы. Я должен чистить, и драить, и мыть полы в комнатах — иногда и в Чёрной комнате, где лежит Корактор, прикованный к столу цепью и скрытый от всех, кто мог бы его прочесть. Это было бы нехорошо для Мастера — потому что там записано кое-что, что могло бы ему навредить, узнай кто из нас об этом.

— Но ты, — сказал Крабат, — ты можешь прочесть!

— Да, — сказал Юро. — И ты первый и единственный, кому я это доверяю. Есть один путь, чтоб положить конец делам Мастера — только один! Если ты знаешь девушку, которая тебя полюбила — ты можешь спастись. В случае, если она попросит Мастера освободить тебя, и в случае, если она пройдёт предписанную проверку.

— Как… проверку?

— Об этом в другой раз, когда у нас будет больше времени, — сказал Юро. — Пока что тебе нужно знать только вот что: берегись, чтоб Мастер не узнал, кто эта девушка — иначе с тобой будет как с Тондой.

— Ты говоришь о Воршуле?

— Да, — сказал Юро. — Мастер слишком рано узнал её имя, он измучил её снами до того, что от полного отчаяния она бросилась в воду.

Он ещё раз сорвал травинку и смял её.

— Тонда нашёл её на следующее утро. Он отнёс её домой к её родителям, там он положил её на пороге. С тех пор у него поседели волосы, силы его были сломлены, конец ты знаешь.

Крабат представил себе, что мог бы однажды утром найти Певунью, утопшую, с водорослями в волосах.

— Что ты советуешь мне? — спросил он.

— Что я тебе советую? — Юро сорвал третью травинку. — Иди сейчас в Маукендорф или куда угодно ещё — и попытайся сбить Мастера со следа как только сумеешь.

Крабат смотрел направо и налево, когда шёл через Шварцкольм. Певунья не появлялась. Кто знает, что она рассказала своим, чтоб разъяснить им, почему не выходит из дома.

На постоялый двор Крабат завернул, чтобы немного передохнуть, он съел кусок чёрного хлеба с копчёным мясом и выпил вдогонку две рюмки водки. Затем он двинулся дальше в Маукендорф, там в кабаке уселся за стол и потребовал пива.

Вечером он танцевал с девушками, болтал с ними о разных глупостях, кружил им головы и начинал перепалки с парнями.

— Эй ты — свали отсюда!

Когда они разозлились и хотели вышвырнуть его на улицу, он щёлкнул пальцами — тут они остановились как вкопанные и не могли больше пошевелиться.

— Вы, бараны! — крикнул Крабат. — Вам бы, наверно, хотелось мне настучать по голове. Займитесь-ка лучше друг другом!

Тут на танцевальной площадке началась такая заваруха, какой ещё никогда не знал Маукендорф.

Летали кружки и трещали стулья. Парни дрались, будто обезумевшие. Слепо молотили они один другого.

Хозяин умоляюще ломал руки, девушки визжали, музыканты спасались бегством через окно.

— Вот так! — подзадоривал Крабат парней. — Вот так! Хорошенько наваляйте друг другу! Ещё давайте, ещё сильнее давайте!

Где он провёл воскресенье — вот что на следующее утро Мастер хотел знать от Крабата, — и как ему выходной.

— А, — проговорил Крабат, пожав плечами, — да в общем неплохо.

Потом он доложил Мастеру о посещении Маукендорфа, о танцульках и перепалке с деревенскими парнями. Всё это было довольно весело, но могло быть куда веселее, будь там с ним приятель с мельницы — Сташко, возможно, или Андруш, но точно так же сгодился бы любой другой.

— Или Лышко, например?

— Он — нет, — сказал Крабат, рискнув обидеть Мастера.

— А почему нет?

— Я его терпеть не могу, — сказал Крабат.

— Ты тоже не можешь? — Мастер рассмеялся. — Тогда насчёт Лышко мы единодушны. Ты, видно, удивлён?

— Да, — сказал Крабат. — Для меня это неожиданно.

Мастер оглядел его сверху донизу — благожелательно с виду, хотя и не без насмешки.

— Это то, что мне в тебе нравится, Крабат — что ты честный и обо всём открыто сообщаешь мне своё мнение.

Крабат не поднимал взгляд на Мастера. Он не знал, были ли его слова правдой: они могли означать и скрытую угрозу. В любом случае, Крабат был рад, когда мельник сменил тему.

— Но вот что касается другого, о чём мы перед тем говорили, то запомни одно, Крабат: ты отныне сам можешь по воскресеньям выходить прогуляться, когда захочешь, а можешь и дома оставаться, если тебе так больше нравится. Но это привилегия, которую только тебе, своему лучшему ученику, я предоставляю — и на этом баста!

Крабат горел желанием тайно пересечься с Юро; Юро, напротив, избегал его с тех пор, как в воскресенье они поговорили друг с другом за дровяным сараем. Крабат охотно бы хоть в мыслях вышёл с ним на связь, но внутри Тайного Братства колдовство не действовало.

Когда они наконец повстречались один на один на кухне, Юро дал ему понять, чтобы Крабат потерпел несколько дней «с ножом, который ты мне недавно на заточку отдал. Когда будет готов, я приду и тебе его принесу — я о тебе не забыл».

— Хорошо, — сказал Крабат. Он понял, что подразумевал Юро.

Пролетело полнедели, вот Мастер снова должен был отправиться на коне по местным землям, на два дня, может, и на три, как он сообщил перед отъездом.

В следующую ночь Крабата разбудил Юро.

— Пойдём на кухню — и там давай поговорим.

— А эти? — Крабат указал на других подмастерьев.

— Эти спят так глубоко и крепко, что ни одна молния и ни один гром их не разбудит, — заверил Юро. — Об этом уже позаботились.

На кухне Юро очертил стол и стулья колдовским кругом с пентаграммой и крестами. Он зажёг свечу, которую поставил между собой и Крабатом.

— Я заставил тебя ждать, — начал он. — Из осторожности, ты понимаешь. Никто не должен заподозрить, что мы тайком пересекаемся. Я тебе в прошлое воскресенье доверил много всякого, и ты, должно быть, о нём поразмыслил за это время.

— Да, — сказал Крабат. — Ты хотел указать путь, как мне спастись от Мастера — и заодно, если я тебя правильно понял, этим путём я смог бы отомстить за Тонду и Михала.

— Так и есть, — подтвердил Юро. — Если какая-нибудь девушка тебя полюбила, она может в последний вечер года прийти к Мастеру, чтобы попросить освободить тебя. Если она пройдёт проверку, как он от неё потребует, то в новогоднюю ночь должен будет умереть он.

— А проверка трудная? — спросил Крабат.

— Девушка должна показать, что она тебя знает, — сказал Юро. — Она должна отыскать тебя среди других подмастерьев и сказать: это он.

— А потом?

— Это всё, что написано в Коракторе — и, прочитав такое или услышав, решишь, что это просто детская игра.

Крабат вынужден был с ним согласиться — в случае, если дело этим и ограничивается и нет какой-нибудь загвоздки; он подумал о тайной приписке в колдовской книге, например, или о скрытом двойном смысле, который может содержаться в предписании Корактора, — надо знать дословный текст…

— Дословный текст, — заверил Юро, — ясный и однозначный. Но Мастер понимает его, трактуя на свой особый манер.

Он взялся за щипцы и срезал закоптившийся фитиль свечи.

— Годы назад, когда я был ещё относительно новеньким в Козельбрухе, один из наших товарищей, некий Янко, пошёл на это. Его девушка точно в последний вечер года появилась тут и попросила мельника освободить его. «Хорошо, — сказал Мастер, — если ты отыщешь Янко, он свободен и ты можешь забрать его с собой, как написано». Потом он повёл её в Чёрную комнату, где мы, все двенадцать, сидели на шесте в обличии воронов. Он заставил нас всех засунуть клюв под левое крыло. Так вот мы и сидели, а девушка была не в силах разобрать, кто из нас Янко.

«Ну?» — спросил Мастер.

«Это вон тот, крайний в ряду справа — или вот этот, в середине, или другой? Обдумай спокойно, ты ведь знаешь, что от этого зависит». Это она знает, сказала девушка. А затем она после некоторого колебания показала на одного из нас, наудачу — и выяснилось, что то был Кито.

— И? — спросил Крабат.

— Они уже не дожили до новогоднего утра — Янко не дожил, и девушка тоже.

— А с тех пор?

— Только Тонда ещё раз посмел, с Воршулиной помощью — но это ты ведь знаешь.

Снова закоптила свеча, и ещё раз Юро обрезал фитиль.

— Одного я не понимаю, — сказал Крабат после долгого молчания. — Почему никто другой никогда не пытался пойти этим путём?

— Большинство, — пояснил Юро, — не знают о нём — а те немногие, кто в курсе, из года в год надеются, что пронесёт: нас двенадцать, а это ведь только одного настигает, каждую новогоднюю ночь. Кроме того, кое-что ещё роль играет, о чём тебе следует знать. Предположим, что девушка пройдёт проверку и Мастер будет побеждён — тогда в мгновение его смерти пропадёт всё, чему он нас когда-либо научил: тогда одним махом мы снова станем лишь обычными мельничными работниками — и конец всему колдовству.

— А так бы не было, если б Мастер скончался по-другому?

— Нет, — сказал Юро. — И это ещё одна причина для немногих посвящённых, чтоб ежегодно мириться со смертью одного из товарищей.

— А ты? — спросил Крабат. — Сам ты тоже ничего с этим не сделал?

— Потому что я в себя не верю, — сказал Юро. — И потому что у меня нет девушки, которая бы попросила меня освободить.

Он подвигал обеими руками подсвечник, вращая его по столешнице туда и сюда, медленно и изучающе, будто хотел найти в нём что-то определённое, что было для него важно.

— Чтоб мы правильно друг друга понимали, — заметил он наконец. — Пока тебе не нужно принимать решение, Крабат, окончательное решение. Но мы уже сейчас должны начать делать всё, что в наших силах, и позаботиться заранее, чтоб ты смог облегчить девушке проверку, если потребуется.

— Но это же я могу! — сказал Крабат. — Я ей в мыслях передам необходимое — так же выйдёт, это ведь мы уже изучали!

— Так не выйдёт, — возразил ему Юро.

— Нет?

— Потому что во власти Мастера этому помешать. Так он сделал с Янко — и так же он сделает в этот раз, тут нет сомнений.

— Что тогда? — спросил Крабат.

— Ты должен, — сказал Юро, — за лето и осень добиться того, чтоб тебе под силу стало противостоять воле Мастера. Когда мы в обличии воронов усядемся на шесте и он велит нам: «Суньте клювы под левое крыло!» — ты должен будешь ухитриться единственный из всех засунуть клюв под правое. Ты понимаешь меня. Если на проверке ты поведёшь себя иначе, чем мы, все остальные, то дашь себя опознать: девушка поймёт тогда, на какого ворона ей надо указать, и готово.

— И что мы можем сделать? — заметил Крабат.

— Ты будешь тренировать свою волю.

— Больше ничего?

— Этого более, чем достаточно, как ты заметишь. Давай начнём?

Крабат был согласен.

— Предположим, — проговорил Юро, — что я Мастер. Когда я дам тебе приказ, ты попытаешься сделать противоположное тому, что я сказал. То есть если я тебе приказываю передвинуть что-то справа налево, ты передвигаешь слева направо. Когда от тебя требуется встать, ты продолжаешь сидеть. Пожелаю, чтоб ты глядел мне в лицо, ты тогда смотришь в сторону. Это ясно?

— Это ясно, — сказал Крабат.

— Хорошо, тогда приступим.

Юро указал на подсвечник, который стоял между ними.

— Возьми его, — повелел он, — и передвинь ближе к себе!

Крабат протянул руку к подсвечнику с твёрдым намерением отодвинуть его прочь от себя, в сторону Юро — но натолкнулся на сопротивление. Сила, которая противодействовала его собственной силе воли, обхватила его, и от этого на мгновение его будто парализовало. Затем разгорелся безмолвный поединок. С одной стороны приказ Юро — с другой Крабат, который желал не мытьём, так катаньем ему противостоять.

Он всё ещё был полон решимости отодвинуть подсвечник. «Прочь, от себя! — думал он. — Прочь, прочь!»

Но он заметил, как воля Юро постепенно овладевала его волей, как одна медленно гасила другую.

— Как ты… прикажешь, — услышал наконец Крабат свои слова.

Затем он послушно притянул свечу к себе. Он был словно выскоблен изнутри. Если бы кто-то сказал ему, что он уже мёртв, он бы поверил.

— Не отчаивайся!

Издалека он услышал голос Юро. Затем почувствовал, как тот положил руку ему на плечо, и снова, на это раз совсем рядом, услышал, как Юро говорил:

— Не забывай, что это была первая попытка, Крабат.

С этого времени все ночи, в которые мельника не было дома, они проводили на кухне. Там Крабат упражнялся под руководством Юро одолевать своей собственной волей волю друга; это была тяжёлая работа для обоих, и довольно часто казалось, что Крабат готов пасть духом — «потому что я же с этим не справлюсь — и если уж я должен умереть, то по крайней мере не хочу быть виновным в том, что и девушка погибнет, понимаешь ты это?»

— Да, — говорил тогда Юро, — это я понимаю, Крабат — но ведь девушка ещё ни во что не посвящена. Тебе пока вообще не нужно раздумывать, так ты решишь или эдак. Важнее, чтобы мы продолжали. Если ты не потеряешь мужества и не сдашься — вот увидишь, как хорошо у нас будет получаться к концу года, поверь мне!

Снова, уже в который раз, начиналась по новой эта канитель — и постепенно, к концу лета, стали время от времени появляться первые успехи.

Зародились ли у Мастера подозрения? Вышел ли он — возможно, с помощью Лышко — на след Крабата и Юро?

В один из первых сентябрьских вечеров он позвал парней посидеть и выпить, и после того, как они собрались за большим столом в комнате Мастера и стакан у каждого был наполнен, неожиданно провозгласил тост «за дружбу!» Юро и Крабат озадаченно переглянулись через стол.

— Пейте до дна! — воскликнул Мастер. — Пейте все до дна!

Потом дал Лобошу по новой наполнить свой стакан и сказал:

— Я в прошлое лето рассказывал вам об Ирко, моём лучшем друге. И я не скрыл от вас, что однажды его прикончил. Как до этого дошло, узнайте теперь… Это было в годы Великой Турецкой войны, Ирко и мне пришлось тогда на какое-то время исчезнуть из Лужиц, мы разбежались. Я завербовался в войска Кайзера, где служил мушкетёром, в то время как Ирко — о чём я подозревать не мог — нанялся к турецкому султану магом.

Кайзерским командующим был маршал Саксонии. Он завёл нас далёко в Венгрию, где мы на несколько недель расположились напротив турецких войск, укрывшись всем скопом — друзья, враги — в укреплённом лагере. Война не сильно ощущалась, разве что время от времени вступали в перестрелку патрули с обеих сторон и пушки пристреливались на разных точках передовой. А потом однажды утром выяснилось, что турки ночью добрались до маршала Саксонии и похитили его, очевидно при помощи колдовства. Вскоре после этого к нашим окопам прискакал парламентёр: маршал, как пленник, находится в руках султана, его освободят, в случае если наши войска в течение шести дней отступят из Венгрии, в противном случае на утро седьмого дня он будет удавлен. Смятение было огромное, и поскольку я не знал, что в турецком лагере был Ирко, я вызвался вернуть маршала.

Мастер осушил стакан одним глотком, подозвал Лобоша, велел ему подлить и продолжил:

— Хотя наш капитан объявил меня сумасшедшим, он доложил всё господину полковнику, который показал меня генералу, а тот отправился со мной к герцогу Лихтенбергскому, принявшему на себя командование вместо маршала. Сначала герцог тоже совсем не хотел мне поверить, тогда я на его глазах сделал офицеров штаба попугаями, генерала же, который меня к нему привёл, золотым фазаном. Большего не понадобилось, чтобы переубедить герцога. Он велел мне срочно превратить этих господ обратно и пообещал мне в случае, если мне удастся вернуть маршала, награду в тысячу дукатов. Затем он распорядился показать мне его собственных верховых лошадей, и одну я мог себе выбрать.

Ещё раз Мастер прервал свой рассказ, чтобы выпить, и ещё раз пришлось Лобошу наполнить его стакан, прежде чем он заговорил дальше.

— Я мог бы сейчас просто продолжить мою историю, — сказал он, — но мне пришло в голову кое-что получше. Пусть остальное вы переживёте сами: Крабат возьмёт на себя мою собственную партию, роль искушённого в колдовстве мушкетёра, который хочет освободить маршала Саксонии — и теперь нам ещё нужен Ирко…

Он переводил взгляд с одного парня на другого, он рассмотрел Ханцо, он рассмотрел Андруша и Сташко. Под конец взгляд его глаза остановился на Юро.

— Ты, может быть… — проговорил он. — Ты будешь Ирко, если не против.

— Хорошо, — сказал Юро равнодушно. — Кто-то же должен побыть.

Крабата не обманула его ухмылка. Обоим было ясно, что Мастер хочет испытать их. А значит, им нужно было остерегаться, чтобы не выдать себя.

Мельник раскрошил щепотку высушенной травы над пламенем свечи, тяжёлый дурманящий запах разнёсся по комнате, у мукомолов отяжелели веки.

— Закройте глаза! — велел Мастер. — Тогда вы увидите, что произошло в Венгрии. А вот Юро и Крабат будут действовать — так, как сделали Ирко и я, тогда, в Великую Турецкую войну…

Крабат почувствовал, как свинцовая усталость наполняла его, как он медленно засыпал. Голос Мастера звучал далеко и монотонно:

— Юро, маг султана, пребывает у турок, он присягнул на полумесяце… А Крабат, мушкетёр Крабат в белых гамашах и голубом мундире, стоит по правую руку от герцога Лихтенбергского и осматривает лошадей, которых ему показывают…

Крабат, мушкетёр Крабат в белых гамашах и голубом мундире, стоит по правую руку от герцога Лихтенбергского и осматривает лошадей, которых ему показывают. Больше всего ему нравится вороной с крошечной белой меткой на лбу, она отдалённо смахивает на пентаграмму.

— Дайте мне вот этого, — требует он.

Герцог велит оседлать и взнуздать ему вороного. Крабат заряжает своё оружие, он вешает его через плечо и запрыгивает на лошадь. Он делает круг лёгкой рысью по парадной площади, затем пришпоривает коня и пускается галопом на герцога и его свиту — выглядит так, будто он хочет втоптать их в землю. Господа испуганно рассыпаются в стороны — но Крабат проносится над их белыми напудренными головами, и, ко всеобщему изумлению, вороной круто поднимает его в воздух. Мало того! Конь и всадник, помчавшись прочь, начинают растворяться в дали, всё сильнее и сильнее, пока совсем не скрываются с глаз — даже с глаз господина генерала-фельдцейхмейстера графа Галласа, что располагает самой лучшей подзорной трубой в кайзерской армии.

Крабат скачет на головокружительной высоте, как другие люди скачут по ровному полю. Скоро он высматривает на краю разрушенной деревни первых турок. Он видит, как их пёстрые тюрбаны сверкают на солнце, он видит, как за габионами выстраиваются орудия, он видит, как гусары скачут меж полевых караулов туда-сюда. Он сам и его конь, однако же, для всех невидимы. Лошади турок раздувают от страха ноздри, собаки начинают выть и поджимать хвосты.

Над турецким лагерем развеваются на ветру зелёные знамёна пророка. Крабат направляет своего вороного к земле, осторожно даёт ему приземлиться. Недалеко от шатра, где обитает султан, он обнаруживает нечто вроде маленькой палатки, которую охраняют что-то около двадцати до зубов вооружённых янычаров.

Ведя вороного за уздечку, он заходит внутрь — и верно, там примостился на складном стуле, подперев голову руками, известный герой войны и пожиратель турок из Дрездена. Крабат делает себя видимым, откашливается, шагает к маршалу — и пугается.

У полководца чёрная кожаная накладка на левом глазу!

— Что такое? — каркает он на Крабата по-вороньему хриплым голосом. — Ты на службе у турок? Как ты вошёл ко мне в палатку?

— Разрешите доложить, — говорит Крабат. — У меня приказ вывезти Ваше Превосходительство. Мой конь стоит наготове.

Теперь и вороной снова принимает видимый облик.

— Если Ваше Превосходительство ничего не имеет против… — роняет Крабат.

Он запрыгивает на коня и показывает маршалу, чтоб садился позади него. И они выносятся вон из палатки.

Янычары так озадачены, что пальцем не успевают пошевелить. Беспрерывно крича «Дорогу!», Крабат вместе с освобождённым маршалом устремляется по узкому проходу прочь из лагеря. При виде них нубийская гвардия султана даже роняет копья и сабли.

— Нно-о! — кричит Крабат и, — придержитесь, Ваше Превосходительство!

Никто не смеет встать у них на пути. Уже они на выходе из лагеря, уже в чистом поле. Вот Крабат поднимает вороного в воздух, и лишь теперь турки начинают палить в них из всех стволов — шумит и свистит только так.

Крабат настроен на лучшее, он не боится турецких пуль.

— Если эти парни хотят в нас попасть, они должны стрелять в нас чем-нибудь золотым, — учит он маршала. — Пули из железа и свинца не причинят нам никакого вреда — и стрелы тоже.

Выстрелы стихают, пальба прекращается. Тут оба наездника слышат шелест и гул со стороны турецкого лагеря, и звуки стремительно приближаются. Крабату нельзя оборачиваться, пока он скачет по воздуху, поэтому он просит своего спутника посмотреть назад.

Маршал сообщает о громадном чёрном орле, который их преследует.

— Он нападает с высоты, спиной к солнцу, клювом — в направлении нас!

Крабат произносит колдовское заклинание — и между орлом и ними громоздятся тяжёлые тучи, серые и густые, горы из тумана.

Орёл пробивает их.

— Вот! — каркает Маршал. — Он идёт в атаку!

Крабат давно смекнул, что это за орёл такой их преследует; его нисколько не удивляет, что тот их окликает.

— Поверните! — кричит орёл, — Или смерть вам!

Он кричит голосом, который Крабат знает. Откуда он знает его? Нет времени задумываться об этом! По его знаку поднимается буря, которая отбрасывает орла, которая должна смести его с неба как метёлку из перьев — но снова не удаётся: орёл султана не уступит любому урагану.

— Поверните! — кричит он. — Признайте поражение, пока не слишком поздно!

«Голос!» — думает Крабат. Теперь он его вспомнил: это голос Юро, голос друга, с которым они вместе работали подмастерьями на мельнице, много лет назад в Козельбрухе.

— Орёл! — докладывает маршал. — Сейчас он нас нагонит!

Внезапно Крабат вспоминает, кому принадлежит и этот голос, что каркает ему в ухо:

— Твоя пушка, мушкетёр! Почему ты просто не пристрелишь это чудовище?

— Потому что у меня нет ничего золотого, чтоб им стрелять.

Крабат рад, ведь это даже правда. Но маршал Саксонии — или кто там ещё сидит позади него — маршал отрывает золотую пуговицу от своего мундира.

— Заряди ею мушкет — и стреляй же!

Юро, орёл Юро, на расстоянии лишь нескольких взмахов крыльев от них. Крабат не думает и во сне убивать его. Он делает вид, что вставляет золотую пуговицу в ствол своего оружия — в действительности он даёт ей выскользнуть из руки.

— Стреляй же! — напирает маршал. — Стреляй же!

Не поворачивая головы, Крабат выстреливает в преследователя из мушкета, через левое плечо: холостым, как он знает, там лишь порох, в стволе нет золотой пуговицы.

Грохает выстрел — и внезапно пронзительный предсмертный крик:

— Крабат! Кра-баа-аат!

Крабат пугается, роняет мушкет, затем закрывает лицо руками и плачет.

«Крабат! — стоит у него в ушах. — Кра-баа-аат!»

Крабат со стоном вскочил. Как так получилось, что один миг — и он сидит здесь за столом, с Андрушем, и Петаром, и Мертеном, и всеми остальными? Как они вытаращились на него, бледные и испуганные — и каждый тут же опускал взгляд, когда замечал, что Крабат смотрит на него!

Мастер сидел на своём месте, будто мертвец, откинувшись назад, молча, словно прислушивался к чему-то вдалеке.

Не двигался и Юро. Он лежал, навалившись на стол, лицом вниз, с раскинутыми руками: ещё несколько мгновений назад — крылами орла, шелестящими крыльями. Рядом с Юро — опрокинутый стакан. Пятно на столе, тёмно-красное — вино или кровь?

Лобош бросился с рыданиями к Юро.

— Он мёртв, он мёртв! — кричал он. — Крабат, ты его прикончил!

Крабат почувствовал комок в горле, он рванул обеими руками рубашку.

Тут он увидел, как Юро шевельнул одной рукой — и потом другой. Медленно, казалось, жизнь возвращалась в его тело. Он оперся на руки, он поднял лицо — круглое красное пятно на лбу, на два пальца выше переносицы.

— Юро! — маленький Лобош обхватил его за плечи. — Так ты всё-таки жив, Юро — ты всё-таки жив!

— А ты что же думал? — заметил Юро. — Мы же всё это просто сыграли. Только башка у меня гудит от выстрела Крабата, в следующий раз пусть кто-то другой изображает этого Ирко, с меня достаточно, я пошёл спать.

Мукомолы рассмеялись с облегчением, а Андруш высказал то, что все они думали:

— Иди-иди спать, брат, иди-иди! Самое главное, что ты это пережил!

Крабат сидел за столом, как окаменевший. Выстрел и крик — и сразу радостная суматоха — как сочеталось одно с другим?

— Прекратить! — вмешался Мастер. — Прекратить, я этого не потерплю, сядьте на место и замолчите!

Он вскочил, он опирался одной рукой о стол, другою сжимал стакан так, будто хотел его раздавить.

— Что вы увидели, — крикнул он, — это был только кошмарный сон, от которого просыпаются — и потом его помнят… Я, однако, историю с Ирко не во сне увидел — я его застрелил! Я убил своего друга, должен был его убить — как это сделал и Крабат, как каждый из вас сделал бы на моём месте, каждый!

Он ударил кулаком по столу так, что заплясали стаканы, он схватил кувшин с вином и стал пить из него, порывисто, жадно. Затем он бросил кувшин об стену и крикнул:

— Идите теперь! Пошли вон, все вон отсюда! Я хочу быть один — один — один!

Хотел быть один и Крабат, он ускользнул с мельницы. Была безлунная, но звёздная ночь. Он шагал через мокрый луг к мельничному пруду — и когда взглянул вниз на чёрную воду, из которой ему навстречу светили звёзды, то ощутил потребность искупаться. Он сбросил одежду, скользнул в пруд и немного отплыл от берега.

Вода была холодной, от этого у него прояснилось в голове — пожалуй, это было ему нужно после всего, что произошло в этот вечер. Десятки раз он нырял и снова выныривал, затем, фыркая и стуча зубами, он развернулся обратно к берегу.

Там стоял Юро с одеялом.

— Ты простудишься, Крабат! Выходи оттуда, что это такое!

Он помог Крабату выбраться на сушу, завернул его в одеяло, хотел его вытереть.

Крабат высвободился.

— Я этого не понимаю, Юро, — сказал он. — Я этого не понимаю — как так я в тебя выстрелил.

— Ты в меня не выстрелил, Крабат — не золотой пуговицей.

— Ты понял?

— Я это предвидел, Крабат, я же тебя знаю, — Юро ткнул его в бок. — Такой предсмертный крик, наверно, ужасно звучит, но он мне ничего не стоил.

— А пятно на лбу? — спросил Крабат.

— А — это! — заметил Юро со смехом. — Не забывай, что я немного сведущ в Тайной науке — на такое дурня Юро как раз и хватает.

За лето Крабат несколько раз воспользовался своей прерогативой и уходил в воскресенье прогуляться — не столько для развлечения, сколько для того, чтоб не подать Мастеру новых поводов для подозрений. Сам он, однако, не мог отделаться от подозрения, что мельник по-прежнему готовит для него ловушку.

С тех пор, как он выстрелил в Юро, прошло три недели, в которые Мастер едва обменялся с Крабатом несколькими словами, а затем однажды вечером он сказал Крабату — и сказал мимоходом, как, бывает, говорят о несущественном:

— В следующее воскресенье ты, верно, пойдёшь в Шварцкольм — или как?

— С чего? — спросил Крабат.

— В воскресенье там ярмарка — мне так думается, что это вполне причина пойти.

— Посмотрим, — заметил Крабат. — Ты ведь знаешь, меня не тянет выходить в свет, когда никто из наших не идёт.

Вслед за тем он спросил у Юро совета, что ему делать.

— Сходить, — сказал Юро. — Иначе как?

— С этим много сложностей, — заметил Крабат.

— Ведь и на кону немало, — сказал Юро. — К тому же это была бы хорошая возможность поговорить с девушкой.

Крабат был ошеломлён.

— Ты знаешь, что она из Шварцкольма?

— С тех пор как мы сидели у пасхального костра. Было совсем несложно догадаться.

— Так она тебе знакома?

— Нет, — сказал Юро. — И знакомиться с ней я совсем не хочу. Чего я не знаю, никто не сможет из меня вытянуть.

— Но разве, — спросил Крабат, — это укроется от Мастера, если мы встретимся?

— Ты ведь знаешь, — возразил Юро, — как чертят круг, — он полез в карман, сунул Крабату деревяшку в руку. — Возьми это — и встреться со своей девушкой, поговори с ней!

В субботу Крабат рано пошёл в постель. Он хотел побыть один, он хотел в тишине ещё раз всё взвесить — следует ли ему встречаться с Певуньей. Может ли он рискнуть и уже сейчас во всё её посвятить?

Во время ночных тренировок Крабату всё чаще удавалось в последнее время противостоять приказам Юро. Иногда даже Юро выматывался первый. Хотя, замечал он, это не так уж много значило — вот уж точно нельзя Крабату впадать в ошибку и недооценивать Мастера — но если посмотреть в целом, дела у них обстояли неплохо.

Уверенность Крабата возрастала от раза к разу. Пумпхут же тоже победил мельника — почему бы нельзя и ему? Он рассчитывал на помощь Юро — и на помощь Певуньи.

Но как раз с последним Крабат всё ещё пребывал в сомнениях: можно ли ему вовлекать Певунью в эту историю. Кто дал ему право на это? Стоила ли его жизнь того, чтобы ставить её жизнь на карту?

Крабат был в нерешительности. С одной стороны, он вынужден был согласиться с Юро: возможность увидеться была удобная — кто знает, когда она выпадет снова. Если бы только не другое — нерешённый вопрос, стоит ли ему уже завтра всё рассказать Певунье, когда он ещё и сам для себя не разобрался.

«А если я ей, — пронеслось у него в голове, — расскажу лишь столько, чтобы она в целом представляла, о чём речь — но о дне и часе испытания умолчу?..»

Крабат почувствовал облегчение.

«Это значит, что ей не нужно будет очертя голову принимать решение — а я выиграю отсрочку, чтобы выждать ещё, как пойдут дела дальше: если понадобится, то до последнего».

Товарищи по работе позавидовали Крабату, когда в воскресенье он объяснил за столом, что мельник до конца дня отпустил его с работы, потому что в Шварцкольме сегодня ярмарка.

— Ярмарка! — воскликнул Лобош. — Как только слово слышу — так и вижу перед собой полные противни пирогов с крошкой и горы сладких булочек! Принесёшь мне хотя бы чего-нибудь попробовать?

«Ну конечно», — хотел сказать Крабат, но Лышко опередил его, заметив: что это только воображает себе Лобош, или что же, он думает, что у Крабата не найдется чего получше в Шварцкольме, чем думать о пирогах.

— Нет! — возразил ему Лобош. — Чего получше нет ни на одной ярмарке! — он сказал это так уверенно, что все невольно засмеялись.

Крабат взял у Юро один из платков, в которых они брали с собой полдник, когда шли работать в лесу или на торфяник; платок он сложил и сунул под шапку, затем проронил:

— Посмотрим, Лобош, что для тебя останется…

Крабат выбрел из дома, он пересёк ближнюю часть Козельбрух и по другую сторону леса двинулся просёлком, который огибал Шварцкольм. На месте, где он в пасхальное утро встретился с Певуньей, он начертил колдовской круг и опустился внутри него на землю.

Солнце сияло, было приятно тепло для этого времени года. Погода для ярмарки, одним словом. Крабат поднял взгляд на деревню.

С плодовых деревьев в саду уже собрали фрукты, дюжина забытых яблок светилась жёлтым и красным из увядающей листвы.

Вполголоса он произнёс заклинание, затем направил все мысли к девушке.

«Тут на траве сидит кто-то, — дал он знать Певунье, — кто должен с тобой поговорить. Высвободись для него на некоторое время, он обещает тебе, что это недолго будет. Никто не должен заметить, куда ты идёшь и с кем ты встречаешься: об этом он просит тебя — и он надеется, что ты сможешь прийти».

Некоторое время, знал он, ему придётся подождать. Он лёг на спину, сложив руки под головой, чтобы ещё раз обдумать, что он хочет сказать Певунье. Небо было высоким и ясно-голубым, как бывает только осенью — и пока он так глядел вверх, веки у него отяжелели.

Когда он проснулся, Певунья сидела возле него на лужайке. Он не мог понять, почему она внезапно оказалась рядом. Она сидела так, терпеливо ожидая, в своей плиссированной воскресной юбке, с пёстрым, в цветочек, шёлковым платком на плечах, волосы скрыты под льняным белым чепчиком, окаймлённым кружевами.

— Певунья, — спросил он, — ты уже долго здесь? Почему ты меня не разбудила?

— Потому что у меня есть время, — сказала она. — И я тут подумала, что будет лучше, если ты сам проснёшься.

Он оперся на правый локоть.

— Давно уже, — начал он, — как мы не виделись.

— Да, уже давно, — Певунья потеребила свой платок. — Только во сне ты иногда бываешь со мной. Мы проходили под деревьями, помнишь?

Крабат чуть засмеялся.

— Да, под деревьями, — сказал он. — Было лето — и было тепло — и ты была в светлой блузе… Это я помню, словно бы всё вчера происходило.

— И я тоже помню.

Певунья кивнула, она повернула к нему лицо.

— Что это — о чём ты хотел со мной поговорить?

— А, — откликнулся Крабат, — я об этом почти забыл. Ты могла бы, если хочешь, спасти мне жизнь…

— Жизнь? — спросила она.

— Да, — сказал Крабат.

— И как?

— Рассказать-то быстро.

Он сообщил ей, в какую опасность он попал и как она может ему помочь — при условии, что отыщет его среди воронов.

— Это должно быть нетрудно — с твоей помощью, — заметила она.

— Трудно, нет ли, — возразил ей Крабат. — Если только ты понимаешь, что поплатишься и собственной жизнью, если не пройдёшь проверку…

Певунья не колебалась ни мгновения.

— Твоя жизнь, — сказала она, — стоит моей. Когда мне нужно прийти к мельнику и попросить тебя освободить?

— Этого, — проговорил Крабат, — я тебя сегодня ещё не могу сказать. Я пошлю тебе весть, когда будет пора, в крайнем случае — через друга.

Затем он попросил её описать ему дом, в котором она живёт. Она сделала это и спросила его, есть ли у него с собой нож.

— Вот, — сказал Крабат.

Он протянул ей нож Тонды. Лезвие было чёрным, как всегда в последнее время — но сейчас, когда Певунья взяла его в руки, нож стал блестящим.

Она развязала чепчик, она отрезала прядь своих волос; из неё она свернула узкое кольцо, которое дала Крабату.

— Пусть оно будет нашим знаком, — сказала она. — Если твой друг принесёт его мне, я буду уверена, что всё, им сказанное, идёт от тебя.

— Спасибо тебе.

Крабат положил колечко из волос в нагрудный карман своей рабочей куртки.

— Тебе надо теперь идти обратно в Шварцкольм, а я приду позднее, — сказал он. — И мы не знаем друг друга на ярмарке — не забудь этого!

— «Не знаем друг друга» — значит «не танцуем друг с другом»? — спросила Певунья.

— В общем-то нет, — заметил Крабат. — Но нельзя слишком часто, ты поймёшь.

— Да, это я понимаю.

С этими словами Певунья поднялась, расправила складки своей юбки и пошла обратно в Шварцкольм, где между тем музыканты уже заиграли ярмарочную музыку.

Перед зданием постоялого двора разместили столы и скамейки — с четырёх сторон от танцевальной площадки, где молодёжь уже старательно кружилась, когда подошёл Крабат. Старшие солидно восседали на своих местах и пристально глядели на парней и девушек; мужчины, курившие трубки, за кружками пива, казались почти тщедушными в коричневых и голубых воскресных костюмах — рядом с женщинами, которые в своих праздничных нарядах гляделись как пёстрые наседки и за ярмарочными пирогами и молоком с мёдом болтали о молодых на танцевальной площадке: кто там кому подходит, а кто кому не очень или вовсе нет, и слышали ли уже, что этот и та скоро поженятся, а вот между младшеньким кузнеца и бартошевской Франто почитай что всё кончено.

Музыканты на своём помосте у стены дома — четыре пустые бочки служили фундаментом для платформы, её устроили из уложенных одна на другую створок овинных ворот, которые староста велел притащить сюда для этой цели, — музыканты играли на скрипках и кларнетах, зазывая на танцы, не был забыт и контрабас с его «бум-бум». И стоило им разок отложить инструменты, чтобы освежиться пивом — что вообще-то было их полным правом — тут же со всех мест закричали:

— Эй вы там, наверху! Вы тут чтобы играть или чтобы квасить?

Крабат смешался с молодёжью. Он танцевал со всеми девушками, без разбора и бесшабашно, с кем придётся, то с одной, то с другой.

И с Певуньей он танцевал время от времени. Он танцевал с ней как с другими, хоть ему и трудно было уступать её другим парням.

Певунья смекнула, что они не имеют права себя выдать. Они болтали друг с другом, как обычно болтают за танцами, всякую чушь и глупости. Только её глаза всерьёз говорили с Крабатом, но это замечал лишь он один — и когда замечал это, то избегал, насколько возможно, встречаться с ней взглядом.

Так и случилось, что даже у крестьянок за столами не зародилось никаких подозрений, и старуха, что была на левый глаз слепа (Крабат обнаружил её лишь сейчас), не составляла исключения.

Однако с этого момента Крабат предпочёл больше не приглашать Певунью на танец.

И так уже недолго осталось до наступления вечера. Крестьяне и их жёны пошли по домам, парни и девушки отправились с музыкантами в овин — там на току они продолжали танцевать.

Крабат остался снаружи. Он счёл, что будет умнее сейчас пойти домой, обратно в Козельбрух. Уж Певунья поймёт, если теперь он оставит её одну.

Он приподнял на прощание шапку — и тут почувствовал что-то тёплое на голове, что-то мягкое.

«Лобош!» — вспомнил он.

Крабат стянул концы платка крест-накрест. Затем у покинутого стола напихал внутрь пирогов с присыпкой и булочек, пока не набил под завязку.

Чем ближе подходила зима, тем медленнее, казалось Крабату, текло время. С середины ноября в некоторые дни у него бывало чувство, что оно вообще больше не идёт.

Порой, когда никого другого не было поблизости, он проверял, на месте ли ещё колечко из волос, что ему дала Певунья. Как только он нащупывал его в нагрудном кармане рабочей куртки, его наполняло чувство уверенности. «Всё будет хорошо, — думалось ему тогда. — Всё будет хорошо».

В последнее время редко случалось так, чтоб Мастер на ночь отлучался из дома. Почуял ли он, что грядёт опасность — что за его спиной напряжённо готовится что-то, чего он должен остерегаться?

Крабат и Юро использовали эти немногие ночи, чтобы неусыпно продолжать свои упражнения. У Крабата всё чаще выходило противостоять Юро.

Когда они в очередной раз сидели за кухонным столом один напротив другого, вышло так, что Крабат вытащил колечко из волос из кармана. Ни о чём не помышляя, он надел его на мизинец левой руки. Со следующим приказом, который отдал Юро, Крабат тут же сделал наоборот — это удалось ему так стремительно и легко, что просто удивляло.

— Эй! — заметил Юро. — Было похоже, как будто твои силы вдруг разом удвоились — с чем ты это свяжешь?

— Не знаю, — ответил Крабат. — Получилось случайно?

— Давай обдумаем! — Юро испытующе глядел на него. — Должно быть что-то, что помогло тебе проявить такую неожиданную силу.

— Но что? — рассудил Крабат. — Кольцо — навряд ли…

— Какое кольцо? — спросил Юро.

— Да колечко из волос. Девушка дала его мне, в ярмарочное воскресенье. Я его только что надел — но какая же связь может быть между кольцом и моими силами?

— Не скажи! — возразил ему Юро. — Мы это проверим, тогда будем знать.

Он проверили кольцо, и скоро не осталось никаких сомнений: когда Крабат надевал его на палец, он играючи справлялся с Юро — а когда снимал, всё было как обычно.

— Дело ясное, — заметил Юро. — С помощью кольца ты по-любому одолеешь Мастера.

— Но как так выходит? — спросил Крабат. — Ты, что же, веришь, что девушка умеет колдовать?

— Иначе, чем мы, — сказал Юро. — Есть род колдовства, которому надо кропотливо обучаться — это то, что записано в Коракторе, символ за символом и заклинание за заклинанием. Но ещё есть такое, что растёт из глубин сердца — из заботы о ком-то, кого любишь. Я знаю, что это тяжело постигнуть — но тебе стоит этому поверить, Крабат.

На следующее утро, когда Ханцо разбудил парней и они пошли к колодцу, то увидели, что за ночь выпал снег. Белым стал мир, и снова при этом зрелище их охватило великое беспокойство.

Крабат теперь, конечно, знал объяснение. На мельнице был только один человек, который не мог этого понять — Лобош, который за время своего пребывания здесь вытянулся совсем немного, но всё же из мальчишки четырнадцати лет стал парнем почти семнадцати.

Однажды утром, после того как он в шутку кинул снежком в Андруша и Андруш попытался с ним расправиться — чего, вмешавшись, не допустил Крабат, — однажды утром Лобош поинтересовался, что же, ради всего святого, нашло на их товарищей по работе.

— Боятся, — сказал Крабат, передёрнув плечами.

— Боятся? — спросил Лобош. — Чего?

— Радуйся, — заметил Крабат уклончиво, — что для тебя это пока тайна. Довольно скоро ты узнаешь.

— А ты? — допытывался Лобош. — Ты, Крабат, не боишься?

— Больше, чем ты думаешь, — сказал Крабат. — И не только за себя.

За неделю до Рождества господин кум ещё раз приехал в Козельбрух. Мукомолы выскочили наружу выгружать мешки. Незнакомец не остался как обычно сидеть на козлах: в это новолуние он поднялся с телеги и, хромая, отправился с Мастером в дом. Подмастерья видели, как петушиное перо колыхалось за стёклами, будто в комнате пылал огонь. Ханцо распорядился принести факелы. Молча снимали парни груз с телеги и тащили его в мукомольню. Они засыпали его в Мёртвый Постав, мука бежала в пустые мешки, и они складывали их снова на повозку.

На рассвете незнакомец вернулся к телеге, один, и поднялся на козлы. Перед тем, как уехать, он повернулся к парням.

— Кто Крабат?

Раскалённые угли и трескучий мороз одновременно.

— Я, — сказал Крабат, ощутив комок в горле, и шагнул вперёд.

Возница оглядел его и кивнул.

— Хорошо.

Затем он взмахнул кнутом и с грохотом уехал на телеге.

Мельник скрывался три дня и три ночи в Чёрной комнате.

Вечером четвёртого дня, это был день перед Рождеством, он велел позвать Крабата.

— Мне надо, — начал он, — с тобой поговорить. Для тебя, как я думаю, это едва ли станет неожиданным. Ты ещё волен выбрать, каким будет твоё решение — за меня или против.

Крабат попробовал изобразить наивность.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Мастер не поверил ему.

— Не забывай, что я тебя знаю лучше, чем тебе бы того хотелось. Некоторые за эти годы уже противились мне: Тонда, например, и Михал — это чтоб назвать только двоих. Придурки, идейные фанатики! Что же до тебя, Крабат, мне хочется верить, что ты умнее. Хочешь стать моим преемником, здесь, на мельнице? У тебя есть нужная жилка для этого!

— Ты уходишь? — спросил Крабат.

— Я сыт всем этим, — Мастер ослабил воротник. — Меня тянет стать свободным человеком. За два, три года ты можешь сделаться моим преемником и продолжить вести в Школе. Если ты соглашаешься, всё твоё, что я оставлю, и Корактор тоже.

— А ты? — спросил Крабат.

— Я устроюсь при Дворе. Государственным министром, военачальником, канцлером польской короны, возможно — посмотрю, чем позабавиться. Господа станут меня бояться, дамы — меня обхаживать, потому что я буду богат и влиятелен. Каждая дверь будет передо мной открыта, моего совета, моего ходатайства будут искать. Кто посмеет мне не подчиниться, от того я избавлюсь, ведь я же могу колдовать и сумею устроить, чтоб моя сила мне послужила, в этом можешь мне поверить, Крабат!

Он разгорячился, его глаза горели, кровь прилила к лицу.

— Ты тоже, — поуспокоившись, продолжил он, — можешь примерно так же сделать. Через двенадцать или пятнадцать лет — на которые ты станешь Мастером на мельнице в Козельбрухе — подыщешь себе среди мукомолов преемника, передашь ему всё барахло — и будешь свободен для жизни в роскоши и величии.

Крабат постарался сохранить голову ясной. Он заставил себя подумать о Тонде и Михале. Разве он не поклялся отомстить за них — за них и за остальных на Пустоши, не забыть и про Воршулу, и про Мертена тоже, который хоть и живёт ещё со своей кривой шеей, но что это за жизнь?

— Тонда, — проговорил он наперекор Мастеру, — мёртв, и Михал тоже мёртв. Кто же сказал, что я не буду следующим?

— Это я тебе обещаю, — мельник протянул ему левую руку.

— Моё слово — и с ним слово господина кума, чьей властью я даю это обещание — исключительное и безоговорочное.

Крабат не стал ударять по протянутой руке.

— Если это не постигнет меня, — спросил он, — тогда постигнет кого-то другого?

Мастер сделал рукой движение, будто стирал что-то со стола.

— Кого-то, — разъяснил он, — это постигает всегда. Мы могли бы отныне решать вместе, кому подошла очередь. Возьмём того, кого не жалко — Лышко, например.

— Я его терпеть не могу, — сказал Крабат. — Но он тоже мой товарищ по работе, и чтобы я стал повинен в его смерти — или причастен к ней, но не вижу тут большой разницы — этого ты меня никогда заставишь сделать, мельник Козельбруха!

Крабат вскочил; полный презрения, он закричал на Мастера:

— Делай своим преемникам кого пожелаешь! Я не хочу иметь к этому никакого отношения, я пойду!

Мастер остался спокоен.

— Ты пойдёшь, когда я тебе позволю. Сядь на свой стул и слушай, пока я не закончу.

Крабату было нелегко побороть искушение уже сейчас помериться силами с Мастером — однако он послушался.

— В том, что моё предложение сбило тебя с толку, — сказал мельник, — могу тебе посочувствовать. Поэтому я хочу дать тебе время всё спокойно обдумать.

— Зачем? — спросил Крабат. — Это окончательно, я говорю нет.

— Жаль, — Мастер оглядел Крабата, покачав головой. — Если ты не примешь моё предложение, тогда, вероятно, тебе придётся умереть. Ты знаешь, что в сарае уже стоит наготове гроб.

— Для кого? — сказал Крабат. — Это ещё посмотрим.

Мастер и глазом не моргнул.

— Тебе известно, какой был бы результат, случись то, на что ты, похоже, надеешься?

— Да, — сказал Крабат. — Я больше тогда не смог бы колдовать.

— И? — Мастер дал ему подумать. — Ты был бы готов пойти на это?

Он, казалось, мгновение размышлял, затем откинулся в кресле и сказал:

— Ну хорошо — я даю тебе срок в восемь дней. За это время — об этом я позабочусь — у тебя будет возможность изучить, как живётся, когда больше не умеешь колдовать. Всё до единого, чему ты научился от меня в течение этих лет — с этого часа всё пропадёт и будет забыто! В этот же день через неделю, в канун последнего дня года, я в последний раз спрошу тебя, хочешь ли ты стать моим преемником — тогда уж выяснится, не поколеблешься ли ты в своём ответе.

Это была тяжёлая неделя для Крабата, он чувствовал, будто вернулся во времена, когда он только появился на мельнице. Каждый мешок, весивший несколько пудов, весил несколько пудов, которые требовалось перетащить — из хранилища в мукомольню, из мукомольни в хранилище. Теперь, когда Крабат больше не мог колдовать, его не миновало ничто: ни капли пота, ни мозоли.

Вечерами он падал в изнеможении на соломенный тюфяк. Он не мог заснуть, много часов не мог. Кто умеет колдовать, тому нужно только закрыть глаза — он произносит заклинание, а дальше уже спит, глубоко и крепко, и именно столько, сколько наметил.

«Быть может, — думал Крабат, — способности погружать себя в сон мне будет не хватать больше всего другого».

Когда после долгого лежания на нарах он наконец засыпал, его мучили плохие сны — которые, понятно, приходили не случайно. Для него было просто как дважды два, кто заставляет их ему сниться.

Крабат, в разорванной одежде, горбатится с тележкой, полной камней, которую он по жгучей летней жаре с трудом тащит на верёвке по деревням. Ему хочется пить, в горле пересохло. Нигде ни колодца, нигде ни дерева, что даровало бы ему тень.

Проклятая тележка!

Он должен привезти её Бычьему Бляшке в Каменц, за нищенскую плату. Но человеку нужно на что-то жить, а с тех пор, как с ним случилось несчастье — в Гербисдорфе это было, там он угодил в дробилку, которая раздавила ему правую руку до локтя, — с тех пор он рад быть должен любой работе, которую какой-нибудь Бычий Бляшке ему предложит.

И вот он тащится туда с тележкой, полной камней, и слышит, как он думает — слышит, как хриплым голосом Мастера он думает: «Как, радует тебя жизнь калеки, Крабат? Всё могло быть для тебя куда проще и лучше, если бы ты послушал меня, когда я спрашивал, хочешь ли ты стать моим преемником в Козельбрухе! Если бы сегодня у тебя был выбор, сказал бы ты снова нет?»

Ночь за ночью Крабату снилось, что его постигла похожая судьба. Он был стар или болен, он сидел без вины за тюремной решёткой, его забривали в армию, он лежал смертельно раненный на ниве и вынужден был смотреть, как сломанные колосья краснели от крови, что бежала из его раны. И в завершении этих снов он каждый раз слышал, как спрашивает себя голосом Мастера: «Сказал бы ты снова нет, Крабат, когда я дал тебе выбирать, хочешь ли ты стать моим преемником на мельнице в Козельбрухе?»

Мастер явился ему во плоти лишь однажды во сне, это случилось в последнюю ночь перед истечением срока, который он установил Крабату.

Ради Юро Крабат превратился в лошадь. Мастер, одетый как польский дворянин, купил его за сто гульденов в Виттихенау на рынке вместе с седлом и уздечкой — теперь вороной отдан в его руки.

Безжалостно гонит его Мастер вдоль и поперёк по полям, по пням и камням, по кустам и канавам, через колючие заросли и трясину.

«Помни, что я Мастер!»

Слепо хлещет его мельник плетью, втыкает шпоры ему в бока. Кровь струится с боков Крабата, он чувствует, как она теплом растекается изнутри по ляжкам.

«Я тебе покажу!»

Галопом налево, галопом направо — и дальше прямо в ближайшую деревню. Рывок уздечки — они останавливаются перед кузницей.

«Эй, кузнец — где ты там застрял, чёрт побери!»

Кузнец выбирается наружу, вытирает руки о кожаный фартук, спрашивает, что прикажет господин. Мастер выпрыгивает из седла. «Подкуй мне вороного, — говорит он, — раскаленными подковами».

Кузнец думает, что ослышался.

«Раскаленными подковами, господин?»

«Тебе всё два раза говорить надо? Мне тебе, верно, ноги приделать!»

«Барто! — кузнец зовёт своего ученика. — Возьми поводья и придержи лошадь милостивого господина!»

Мальчишка кузнеца, веснушчатый шпингалет, мог бы быть братом Лобоша.

«Возьми самые тяжелые подковы, — требует мельник, — какие у тебя есть в запасе! Покажи мне, что у тебя за выбор!»

Кузнец ведёт его в мастерскую, пока мальчик удерживает вороного и говорит ему по-сорбски: «Тихо, моя лошадка, тихо — ты так дрожишь».

Крабат трётся головой о плечо мальчишки. «Если бы я высвободился из уздечки, — думает он, — то мог бы попытаться спастись…»

Мальчишка замечает, что вороной поранен, на левом ухе ремень стёр кожу.

«Погоди-ка, — говорит он, — мне тут надо чуть-чуть ослабить пряжку, это мы быстро».

Он ослабляет пряжку, затем снимает с вороного уздечку.

Крабат, едва освобождается от уздечки, становится вороном. С карканьем он поднимается в воздух и держит путь на Шварцкольм.

В деревне сияет солнце. У себя под лапами он видит Певунью — как она стоит недалеко от колодца, с соломенной корзинкой в руках, и кормит кур — тут по нему скользит тень, крик ястреба-тетеревятника режет ухо. «Мастер!» — озаряет Крабата.

Стремглав, сложив крылья, он бросается вниз, в колодец, и принимает обличье рыбы. Он спасён? Слишком поздно ему становится ясно, что он попался, что отсюда нет выхода.

«Певунья! — думает он со всем пылом, на какой способен. — Помоги мне выбраться!»

Девушка погружает руку в колодец, а Крабат становится узким золотым кольцом на её пальце — так снова он возвращается в мир земной.

У колодца стоит, будто с небес свалившись, одетый по-польски дворянин, он одноглаз, на нём красный с серебряной шнуровкой жакет наездника с чёрными галунами.

«Не скажешь ли мне, девица, откуда у тебя такое прелестное кольцо? Дай-ка мне посмотреть…»

Уже протягивает он руку к кольцу, уже хватает его.

Крабат превращается в ячменное зерно. Оно ускользает из рук Певуньи, падает в соломенную корзину.

Со следующей горстью девушка бросает его куриной стайке.

Красный жакет внезапно исчезает. Чёрный как смола чужой петух, одноглазый, собирает зёрна — но Крабат быстрее него: поняв своё преимущество, он становится лисом. Молниеносно бросается он на чёрного и перегрызает ему шею.

Хрустит будто от сенной крошки и соломы у него между зубами. Будто солома хрустит у Крабата между зубами, будто труха.

Когда Крабат проснулся, он был весь в поту. Он вгрызался в соломенный тюфяк, он задыхался, прошло некоторое время, прежде чем он успокоился.

Что во сне он одолел Мастера, Крабат счёл за доброе предзнаменование. Отныне в своём деле он был совершенно уверен. Дни Мастера, теперь он не сомневался в этом, были сочтены. Он, Крабат, положит деяниям мельника конец: Крабату было суждено разрушить его власть.

Вечером он направился в комнату Мастера.

— Это окончательно! — крикнул он. — Делай своим преемником кого желаешь. Я, Крабат, отказываюсь от твоего предложения.

Мастер принял его слова хладнокровно.

— Иди в дровяной сарай, — сказал он, — и возьми кирку и заступ. В Козельбрухе надо выкопать могилу — пусть это будет твоя последняя работа.

Крабат ничего не возразил на это, развернулся и покинул комнату. Когда он подошёл к сараю, из тени выступила фигура.

— Я тебя ждал, Крабат. Мне передать что-то девушке?

Крабат вытащил из нагрудного кармана своей куртки колечко из волос.

— Скажи ей, — попросил он Юро, — что я посылаю ей весть через тебя. И пусть она завтра, в последний вечер года явится к мельнику и попросит освободить меня, как уговорено.

Он описал Юро дом, где она жила.

— Если ты, — продолжил он, — покажешь ей кольцо, по нему она поймет, что ты пришёл по моему поручению. И не забудь сказать ей, что это в её воле — отправится она в Козельбрух или нет. Если она придёт, это хорошо — и если нет, это тоже хорошо: тогда мне без разницы будет, что со мной случится.

Он дал Юро кольцо и обнял его.

— Обещаешь мне так и сделать? И что не будешь уговаривать Певунью совершать что-то, чего бы она сама лучше не совершала?

— Это я обещаю, — сказал Юро.

Ворон — в клюве колечко из волос — отправился в полёт к Шварцкольму. Крабат пошёл в сарай. Стоял там гроб в углу? Он взвалил на плечо кирку и заступ, затем через снег побрёл в Козельбрух, пока не дошёл до Пустоши.

Он нашёл место, что тёмным четырёхугольником выделялось среди окружавшей белизны.

Было ли оно предназначено ему — или оно могилу Мастера отмечало?

«Завтра в это время, — подумал Крабат, втыкая заступ, — всё будет решено».

На следующий день после завтрака Юро отвёл друга в сторонку и вернул ему кольцо. Он поговорил с девушкой, обо всём было условлено.

Ближе к вечеру — уже собиралось темнеть — Певунья явилась на мельницу, в одеянии для причастия, с белой лентой на лбу. Ханцо принял её и расспросил, что ей угодно, она желала поговорить с мельником.

— Мельник — это я.

Раздвинув парней в стороны, Мастер шагнул ей навстречу, в чёрном плаще и треуголке, с бледным лицом, будто покрытым известью.

— Чего ты хочешь?

Певунья взглянула на него без страха.

— Отпусти ко мне, — потребовала она, — моего парня!

— Твоего парня? — мельник рассмеялся. Это прозвучало как злое блеяние, как хохот козла. — Я его не знаю.

— Это Крабат, — сказала Певунья, — это его я люблю.

— Крабат? — Мастер пробовал запугать её. — Ты вообще его знаешь? Ты способна отыскать его среди парней?

— Я знаю его, — сказала Певунья.

— Так каждая может сказать!

Мастер повернулся к подмастерьям.

— Идите в Чёрную комнату и выстройтесь в ряд, один возле другого, и не шевелитесь.

Крабат ожидал, что им сейчас надо будет превратиться в воронов. Он встал между Андрушем и Сташко.

— Стойте где стоите — и чтоб никто мне не пикнул! И ты тоже, Крабат! При первом звуке, что я от тебя услышу, она умрёт!

Мастер вытащил из кармана плаща чёрный платок, которым завязал Певунье глаза, затем он ввёл её внутрь.

— Если ты сумеешь показать мне твоего парня, можешь забрать его с собой.

Крабат всполошился, такого он не учёл. Как он должен был теперь помочь девушке? Тут и от колечка из волос не было пользы!

Певунья обошла ряд парней — один раз и второй раз. Крабат был едва в состоянии держаться на ногах. Он поплатился, чувствовал он, собственной жизнью. И жизнью Певуньи!

Страх завладел им — страх, какого он никогда до того не ощущал. «Я виновен, что ей придётся умереть, — пролетело у него в голове. — Я виновен в этом…»

Тут и случилось.

Певунья — она третий раз проходила вдоль ряда парней — вытянула руку и показала на Крабата.

— Вот он, — сказала она.

— Ты уверена?

— Да.

Этим всё было решено.

Она сняла платок с глаз, затем шагнула к Крабату.

— Ты свободен.

Мастер, пошатнувшись, прислонился к стене. Парни стояли на своих местах, будто заледенели.

— Собирайте свои вещи — и идите в Шварцкольм! — сказал Юро. — Вы можете на постоялом дворе переночевать, на сеновале.

Тогда мукомолы выскользнули из комнаты.

Мастер, они знали это все, не доживет до Нового года. В полночь он должен умереть — а потом мельница сгорит в огне.

Мертен со своей кривой шеей пожал Крабату руку.

— Теперь Михал и Тонда отомщены — и остальные тоже.

Крабат был не в состоянии вымолвить не слова — он как окаменел. Тут Певунья положила руку ему на плечо и укутала его своей шерстяной шалью. Тёплой была эта шаль, мягкой и тёплой, как защищающий покров.

— Пойдём, Крабат.

Он дал ей вывести себя с мельницы, она повела его через Козельбрух на ту сторону, в Шварцкольм.

— Как ты, — спросил он, когда они увидели огни деревни, мелькавшие меж древесных стволов, тут один, там один, — как ты меня отыскала среди других подмастерьев?

— Я почувствовала твой страх, — сказала она. — Страх за меня — по нему я тебя узнала.

Пока они подходили к домам, начался снег, лёгкий, мелкими хлопьями — как мука, что из большого сита падала на них.