Андрей Дышев

События, описываемые в романе, – литературный вымысел. Некое сходство с действительностью рекомендуется воспринимать как случайное совпадение фантазии и реальности.

Все мы мудры задним умом. Конечно, я не должен был оставлять Валерку одного. Это был тот самый случай, когда своим желаниям надо наступить на горло. Он попросил меня о помощи, а я скривил лицо и сходу придумал причину отказа. Судьба тотчас воспользовалась трещиной между нами и подтолкнула Валерку к месту казни.

Но в ту ночь я даже предположить не мог, что ждет меня впереди. Было около двенадцати, когда я проехал Ангарский перевал. Вокруг творилось что-то ужасное. Яростные порывы ветра стегали лобовое стекло "крайслера" косыми розгами ливня, отчего машина – двухтонный универсал, дрожала всем корпусом, словно стояла под тяжелыми струями водопада. В свете фар светились миллиарды дождевых капель, со страшной скоростью несущиеся мне навстречу. Призрачные стволы деревьев раскачивали черными кронами с такой силой, что листва сыпалась с них, словно стояла глубокая осень. Молнии сверкали одна за другой, напоминая гигантскую лампу, у которой было не все в порядке с контактом. Исполинское тело горы Чатыр-Даг, освещенные вспышками, нависало над шоссе, утяжеляя и без того мрачный пейзаж.

Я убрал ногу с педали газа. "Дворники" не успевали разгребать поток воды с лобового стекла, и оно было прозрачным не более, чем первый тонкий лед на озерах. Не хватало еще вылететь на повороте с дороги, подумал я, вглядываясь в мутную мглу.

Подсветка приборной панели вспыхнула мягким зеленоватым светом. Я вынул из держателя и поднес к уху мобильный телефон. Это надо было сделать еще в аэропорту, с опозданием подумал я, набирая номер. Кнопки мелодично отозвались под моими пальцами. Раздался длинный гудок, а затем ответил далекий женский голос.

– Зинаида Васильевна, – сказал я, поддерживая трубку плечом и переводя рычаг скоростей на более низкую передачу. – По всем фронтам – отбой. Из-за погоды самолет не прилетел.

Я знал, как домработница отреагирует на эти слова и, не перебивая, дал ей возможность выплеснуть эмоции.

– Не прилетел! И что мне теперь прикажете делать? – начала сокрушаться женщина. За ее словами стоял шипящий фон. Это были не эфирные помехи, а потрескивание кипящего масла на сковородке или сотейнике. – Я уже стол сервирую. Осетрина почти готова. И что теперь? Все в помойку?

– Продукты положите в холодильник, в гостиной откройте окна и идите домой, – ответил я.

– Вы что! – возмутилась женщина. Было слышно, как она двигает кухонную утварь. – Окна открыть! Хотите, чтобы шаровая молния влетела?

Это была очень милая женщина. Она все воспринимала близко к сердцу и относилась ко мне как к ребенку. Иногда я уставал, подолгу общаясь с ней, но ее мягкий нравоучительный прессинг давал ощущение защищенности. Рядом со мной не было другого человека, который бы так трогательно и искренне заботился обо мне.

– Хорошо, – вздохнула домработница. – Я все уберу в холодильник. К утру осетрина будет похожа на сырой гипс, а питу откажется есть даже Мадера. Заверяю вас, что так и будет. Вы наверняка промокли с ног до головы…

– Ничуть…

– Не спорьте! – перебила меня женщина. – Ваш героизм никому не нужен. Потрудитесь сразу же переодеться в сухое и выпить водки с календулой. Обещаете?

– Обещаю, – ответил я, отключая телефон.

Редкое явление – синоптики не ошиблись. Я получил телеграмму от Валеры Нефедова сегодня днем, за восемь часов до того, как он должен был прилететь в Симферополь московским рейсом. Погода была отличная, и я не придал значения предупреждению гидрометцентра о приближении мощного грозового фронта. Когда я приехал в аэропорт, небо уже открыло все свои кингстоны, и огненные трещины молний смешались с дождевой водой в дьявольском коктейле. Аэропорт закрыли. В справочной мне сказали, что самолет из Москвы не вылетел и до утра вряд ли поднимется в воздух.

Я бы остался ночевать на стоянке аэропорта в своем "крайслере", задние сидения которого легко превращались в удобное ложе, но был уверен, что Валера не станет ждать погоды и коротать ночь в зале ожидания Внуково. Как всякий нормальный эфэсбэшник, Нефедов не умел понапрасну транжирить время. Он наверняка сдал билет и пересел на поезд.

Красные огни габаритов идущей впереди машины вспыхнули глазами ночного хищника и стали быстро приближаться. Сквозь мокрое стекло они казались звездами с тонкими длинными лучами. Машина – кажется, это была темная "семерка" – тормозила на мокром асфальте слишком резко, и я мысленно выругался, вдавливая ногу в педаль тормоза. Сработала антиблокировочная система, педаль под моей ногой часто задрожала. Я опустил боковое стекло и высунул голову, чтобы дать водителю "семерки" добрый совет о правилах торможения на скользкой дороге. Но "семерка", остановившись всего на секунду, снова рванула вперед, быстро отрываясь от моего "крайслера".

Только тогда я увидел стоящего на обочине человека. По-видимому, он голосовал проходящим машинам, причем безуспешно, так как уже был мокрым насквозь и успел продрогнуть до самых костей, о чем убедительно говорила его скомканная поза. Попутчикам я всегда помогал по мере возможности, отдавая предпочтение туристам и пожилым людям и, продолжая притормаживать, медленно подкатил к человеку.

Когда фары осветили его полностью, как артиста на сцене, мне стало понятно, почему водитель "семерки" не подсадил его к себе. Это была девушка лет двадцати пяти, высокая, почти с меня ростом, с очень темными, налипшими на лицо волосами до плеч. Она была крепко сбита; развитые, отчетливые формы подчеркивали физическую силу и хорошее здоровье. Одета она была в бежевую футболку и тесную короткую юбку. Девушка стояла в луже босиком, придерживая края порванной на груди футболки. На коленке темнела свежая ссадина, бок юбки был выпачкан в глине. Но более всего меня поразило ее лицо. Ее темные, блестящие в свете фар глаза выражали беспредельный ужас и отчаяние, подбородок мелко дрожал; девушка судорожно раскрывала рот, пытаясь что-то крикнуть, отчего казалось, что она задыхается и из последних сил хватает губами воздух.

Я остановил машину рядом с ней, понимая, что не могу, подобно водителю "семерки" дать газ и умчаться от этого ночного привидения. Прежде чем опустить боковое стекло, я нащупал бейсбольную биту, которая лежала слева от моего сидения. Если девушка была не одна, и кто-то намеревался нехорошо пошутить со мной, то я был готов выскочить из машины и пройтись дубинкой по ребрам.

Стекло с тихим жужжанием опустилось вниз. Девушка, вопреки моему ожиданию, не кинулась к окну с криком: "Шеф! До Ялты не подкинешь?" Она продолжала стоять в прежней позе, не сводя с меня глаз, и часто дышала. Я потянулся рукой к запору и открыл дверь.

– Тебе куда? – крикнул я. Раскаты грома и шум ливня почти заглушили мои слова.

– Ради бога… – едва слышно ответила девушка. Подбородок ее стал дрожать еще сильнее. – Куда-нибудь далеко… пожалуйста, отвезите меня…

Или пьяная, или дурная, подумал я и кивнул на сидение. Ерунда, что мокрая и немного грязная. Кожаная обшивка легко очищается мыльной пеной. А благие поступки хоть изредка, но совершать надо.

Девушка, однако, стыдилась своего вида, что несвойственно пьяным или ненормальным. Она, как приблудная собачонка, юркнула в салон, села на край кресла, по-прежнему придерживая обеими руками рваные края футболки. Половичка она коснулась лишь пальцами ног, словно была обута в невидимые хрустальные туфли на высоких каблуках, плотно свела вместе коленки и застыла, безотрывно глядя в темное стекло, по которому, словно стрелки метронома, носились щетки.

Я заблокировал дверные замки и тронулся с места, искоса поглядывая на странную попутчицу. Вроде не пьяная, подумал я, включая подогрев сидения и обдув теплым воздухом.

– Я еду в Ялту, – сказал я, на всякий случай давая понять, что на развитие отношений не претендую. – Могу высадить на автостанции. Или у гостиницы "Южная" на Свердлова. Там недалеко до порта.

На мой вопросительный взгляд девушка не ответила, лишь едва заметно кивнула и опустила обе ладони на панель перед собой, широко растопырив пальцы. Я не люблю ездить с незнакомыми людьми молча. Это угнетает. Коснулся пульта управления магнитолой, добавил звука. Салон заполнился мощным голосом Кабалье.

– Замерзла? – попытался я вытянуть попутчицу на разговор и, заведя руку назад, стянул с заднего сидения плед. – Накройся.

– Спасибо, – шепнула девушка, подтягивая край пледа к подбородку.

Тебя бы отмыть, подумал я, высушить, сделать макияж, прическу и одеть в вечернее платье, тогда я, пожалуй, накормил бы тебя ужином в "Ореанде".

– Что это тебя на перевал в такое время занесло? – спросил я и, помогая девушке солгать, добавил: – Туристка? От группы отстала?

Но незнакомка спасательным кругом не воспользовалась и отрицательно покачала головой.

– Вы врач? – тихо спросила она и, подняв глаза, взглянула на меня.

– Увы! А тебе нужен врач?

– Не знаю, – после паузы ответила девушка и снова уставилась в окно.

Если не знает, значит, ничего страшного, подумал я. До Ялты не умрет.

– Выпить хочешь? – вспомнил я про начатую бутылку отвратительного виски, лежащую в "бардачке", которую уже второй месяц не мог прикончить.

Она опять отрицательно покачала головой.

– Похоже, что тебя слегка побили, – сказал я то, что было очевидно. – Может быть, отвезти тебя в больницу?

Девушка повернула голову в мою сторону, и я снова увидел страх в ее глазах.

– Нет, – ответила она без колебаний и тише добавила: – Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем… Если хотите, я выйду здесь.

Я сам не понял – угадала она мое желание или нет. Но, как бы то ни было, я не мог указать ей на дверь. Мы проезжали совершенно пустынный отрезок шоссе, где не было ничего, кроме бесконечного строя буковых стволов и черных, пропитанных влагой крон, которые покрыли склоны гор, словно выброшенные на берег водоросли. Да и никакой веской причины не было, чтобы высаживать девчонку на обочину под ливень. Нервная, пережившая какое-то потрясение, она хотела только того, о чем попросила меня, и ничего более. Мое сочувствие и желание ей помочь пугали незнакомку не меньше, чем ночная буря.

Я мысленно плюнул на ее проблемы и принялся вполголоса подпевать Монсерат. Дорога пошла под уклон, поворот следовал за поворотом, и я все внимание сосредоточил на черной, лоснящейся ленте шоссе. И не было ничего удивительного в том, что я на некоторое время упустил девушку из поля зрения. Когда машина проскочила указатель на Лаванду и покатилась по прямой, с шумом разбрызгивая во все сторону лужи, я опять взглянул на попутчицу.

Сначала мне показалось, что она уснула, убаюканная теплом печки и моим колыбельным бормотанием. Глаза незнакомки были закрыты, голова запрокинута назад, руки безвольно опустились на колени, отчего край пледа сполз, обнажив под рваной футболкой загорелую грудь без белого следа от лифчика. Но как только я притормозил перед очередным поворотом, девушка маятником наклонилась вперед, ее голова стукнулась о панель, и вся она стала заваливаться на меня.

– Эй! – крикнул я, не слишком уверенный, что таким способом мне удастся привести ее в чувство. – Пожалей свою голову! Тебе плохо?

Ее волосы налипли на мои руки, плечи застряли между мной и рулем, что очень затрудняло управление, и мне ничего не оставалось, как остановить машину, открыть дверь и выскочить под ливень. Через несколько секунд я был мокрым с ног до головы, словно искупался в море одетым.

Девушка ничком лежала на обоих сидениях. Рычаг передач упирался ей под ребро, и я подумал, что боль, которую он ей причинял, должна была сразу же привести ее в чувство. Но девушка не подавала признаков жизни, и своим бездействием легко загнала меня в тупик. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, подумал я и провел ладонями по мокрой крыше машины, чтобы охладить их.

Она по-прежнему оставалась неподвижной, несмотря на то, что я отчаянно шлепал ее по щекам. Менее всего я был готов к такому повороту событий и, основательно сбитый с толку, растерянно посмотрел по сторонам, надеясь, что кто-нибудь остановится рядом и поможет. Раскрыв аптечку, я уставился в инструкцию пользователя, состоящую из десятка страниц мелкого текста. Размером со средний чемодан, аптечка была укомплектована таким количеством лекарств и средств, словно предназначалась для ликвидации последствий ядерной войны. Я взял в ладонь горсть пилюль, мензурок, упаковок с пластырями и в сердцах кинул их обратно. Пока я отыщу здесь нашатырный спирт, моя бедолага окоченеет.

Словно передразнивая гром, я принялся рассыпать проклятия и ругательства. Обошел машину, с силой шлепая по воде, которая текла по асфальту мелкой рекой, открыл дверь со стороны беспомощного существа и стал опускать спинку кресла. После этого я положил девушку так, чтобы можно было пощупать пульс, послушать сердце и поднести к губам зеркальце.

К счастью, она была жива, хотя пульс едва прощупывался, а дыхание было настолько слабым, что зеркальце запотело скорее от моего дыхания, чем от ее. Я снова принялся шлепать незнакомку по щекам, так как никакой другой способ реанимации мне в голову не приходил. Как ни странно, это возымело действие, и некоторое время спустя я услышал слабый стон.

– Где болит? – громко спросил я, впрочем, без всякой надежды на то, что смогу получить вразумительный ответ и, тем более, поставить диагноз. – Ты меня слышишь, подруга? Ты же мне сердце посадишь!

Если ее побили настолько крепко, что она вырубилась как в нокауте, то у меня было очень много шансов привезти в Ялту остывающий труп. Нетрудно представить, чем это могло обернуться для меня. Серьезные проблемы с милицией отняли бы слишком много нервов и времени, которыми я весьма дорожил. Помимо этого, мне было жалко несчастную и я искренне желал ей семейного счастья и долгих лет жизни.

Прикрывая ладонью лицо от беспощадных ударов дождя, я вернулся за руль и насколько мог быстро помчался по шоссе вниз, всматриваясь в дорожные знаки. Поворот следовал за поворотом, и в лучах фар вспыхивали только ограничители скорости. Я с тревогой поглядывал на свою горемычную попутчицу. Голова ее безжизненно каталась по подголовнику, волосы спутались окончательно, тонкая прядь застряла между полураскрытых губ. Лицо ее, слабо освещенное приборами и датчиками, отливало мертвенно-бледным светом. Я схватил ее за руку и сжал запястье. Мне показалось, что пульс не прощупывается.

В этот момент за окном мелькнул голубой знак с символическим изображением вигвама. Наконец-то! – с некоторым облегчением подумал я, сворачивая с дороге по стрелке. В кемпинге должен быть врач.

Еще несколько метров я катился в полной темноте по размытой грунтовке, присыпанной гравием. Камни и комья глины, налипшие к колесам, стучали по днищу автомобиля. Освещенная фарами дорога селем плыла под колеса. Я еще раз свернул перед ржавым знаком с полустертой надписью: "АВТОТУРИ" и проехал через распахнутые настежь ворота.

Трехэтажный дом гостиничного типа, окруженный плотной стеной кипарисов, казался заброшенным и безлюдным. Ни в одном окне не горел свет, темнота царила у подъезда и на асфальтовой площадке для машин. На малом ходу я сделал круг по площадке, всматриваясь в черные окна кемпинга, и уже был готов от досады ударить по кнопке сигнала, как увидел припаркованный у парадной лестницы легковой автомобиль.

Я затормозил рядом, заглушил двигатель и выскочил наружу. Едва не разбив голову о невидимую стеклянную дверь, я зашел в темный, как подвал, вестибюль, встал посредине, с трудом различая смутные контуры стойки, диванов и кресел, и громко спросил:

– Есть кто живой?

Впереди, за стойкой, послышался шорох, а вслед за ним вспыхнул желтый огонь. Теперь я мог дойти до стойки без опасения споткнуться о журнальный столик или перевернуть кашпо с пальмой. Пожилая женщина подносила пламя зажигалки к фитилю керосиновой лампы.

– Вы администратор? – спросил я ее.

Мне казалось, что на мой взволнованный тон и частое дыхание женщина должна была отреагировать как-то особенно, но она, медленным движением подкручивая фитиль, тихо и спокойно ответила:

– Да… Я администратор. А что ты хочешь?

– Мне нужен врач! – ответил я. – Срочно!

Возникла недолгая пауза. Администратор, отбрасывая от себя на стену большую ломаную тень, тихонько хихикнула, поставила лампу на стойку и сказала:

– Что ты, родненький! У нас директор вместо прачки работает, ни дотаций, ни прибыли, а ты говоришь – врач… Вот, опять свет отключили.

Она ничего не поняла. В ее глазах я выглядел ночным бродягой, который случайно забрел в кемпинг и от скуки начал нести какой-то вздор. Пришлось объяснить свою просьбу другим тоном. Я оперся локтями о стойку и, глядя на затемненный профиль администраторши, отчетливо произнес:

– У меня в машине умирает человек. Срочно нужен врач. Вы, как должностное лицо, обязаны помочь мне.

– Ничего и никому я не обязана, – тотчас ответила женщина. Могло показаться, что она не слушала меня, думая о чем-то своем.

Мое терпение лопнуло. Я с грохотом опустил кулак на стойку.

– Где директор кемпинга?

– Дома, – безучастным голосом отозвалась женщина, перекладывая с места на место толстые и потрепанные журналы.

– А дом где?

– В Ялте. Но директор, чтоб вы знали, тоже лечить не умеет.

Она вздохнула, поставила керосинку на стойку так, что наполненная пламенем колба оказалась между нашими лицами, и добавила:

– Если у вас там в самом деле кто-то умирает, то везите его скорее в больницу. До Алушты полчаса езды.

– Если бы я был уверен, что довезу, – сквозь зубы процедил я.

– Это ваши проблемы. Чем я могу помочь?

Она была права. Тысячу раз права! Ее душа, зачерствевшая от хронической нищеты, уже не могла бескорыстно расщедриться даже на сострадание. Ее приучили платить едва ли не за каждый вздох, и теперь она хотела денег, прежде чем начать нормально разговаривать со мной.

Я сунул руку в задний карман брюк, раскрыл бумажник и вытянул несколько купюр.

– Сейчас я позвоню в "скорую", – тотчас преобразилась администратор. – Может быть, она сможет выехать вам навстречу… А что случилось?

Она крутила диск телефона. Связь все время срывалась, женщина нервничала, не попадала пальцем в нужные цифры.

– Марина! – крикнула она кому-то в темноту. – Неси сюда аптечку!

Я не знал, как объяснить женщине, что случилось с моей попутчицей. Проблема, которая требовала незамедлительного решения, выросла до угрожающих масштабов. Я, конечно, допустил ошибку, что заехал в кемпинг. Надо было гнать до Алушты, но мне очень хотелось скинуть внезапно возникшую проблему на чужие плечи, в крайнем случае разделить ее с кем-нибудь.

В фойе вбежала неуклюжая женщина и принесла с собой запах хлорки. Она поставила на стойку коробку из-под обуви. Администратор придвинула к коробке лампу. Она делала сразу три дела: продолжала накручивать телефонный диск, перебирала содержимое коробки и спрашивала меня:

– Так что там с вашим умирающим? Сердце? Марина, у нас, кажется, был валидол?..

Не дай бог, подумал я, оказаться на месте побитой девчонки среди таких же беспомощных людей, как я и эти бабы. Никаких шансов на спасение!

Надо было начать действовать, делать все, что я мог.

– Найдите в справочнике номер первой горбольницы, – приказал я. – Звоните, пусть готовят бригаду реаниматоров. Скажите им, что сильно избили девушку, она без сознания.

– Хорошо, хорошо! – с нескрываемым облегчением ответила администратор. Она обрадовалась, что ей больше не придется отрабатывать деньги.

Я повернулся и бегом устремился на улицу. Ливень с неослабевающей силой продолжал сотрясать жестяную крышу подъезда и плоскими струями стекал на ступени. Когда я открыл дверь машины и посмотрел на девушку, то стало ясно, что ее состояние ухудшается намного быстрее, чем я предполагал. Она уже лежала на животе, голова ее безжизненно свисала с сидения, и с губ на коврик срывались крупные капли крови.

У нее открылось легочное кровотечение! Девчонка не выдержит дорогу с перевала до Алушты, на этот счет у меня не было уже никаких сомнения. С ужасом я понял, что теперь только от меня зависит, будет несчастная жить или нет. Подняв ее на руки, я вынес девушку из машины и кинулся в фойе, ногами распахивая перед собой двери.

– Холодной воды! – закричал я с порога. – Быстро! Простыню! Полотенце!

Марина, пахнущая хлоркой, и администратор, отбрасывая на потолок демонические тени, кинулись в коридор. Кто-то из них барабанил каблуками, кто-то шаркал тапочками. Шума было много. Я опустил девушку на диван и шагнул к стойке, чтобы взять керосинку. В этот момент мне в глаза ударил луч света.

– Что здесь случилось? – услышал я мужской голос. – Я врач. Моя помощь нужна?

Это была манна небесная. Я испытал удивительное чувство: словно сидел за штурвалом вошедшего в штопор самолета, и тут рядом объявился опытный летчик и попросил подвинуться.

Я поднял лампу над головой. Желтый лепесток пламени скупо осветил молодого мужчину лет тридцати, худощавого, с ровным высоким пробором, от которого в стороны расходились волны коротких смоляных волос. Крупный и несколько длинный нос придавал лицу хищное и строгое выражение. Глаза его были круглыми, одинокими на лице, отчего напоминали два торфяных озера посреди степи – ни надбровные дуги, ни скулы не отягощали их. Одет он был в спортивный костюм, в какие любят рядиться рыночные торговцы, причем, одеваясь на ходу, еще застегивал "молнию" куртки.

Я кивнул на диван. Врач перевел на него луч своего фонарика, быстро подошел к девушке, посветил ей на лицо, на мокрую рваную майку и протянул фонарик мне.

– Что с ней? – коротко спросил он, опускаясь на колено и сильным движением разрывая майку, оголяя девушке грудь.

Я в двух словах пересказал события последних сорока минут. Врач щупал пульс на безжизненной руке, приподнимал веки, давил пальцами мягкий живот. Расплескивая воду, в фойе вбежала Марина с тазиком в руках.

– Вы просили воду? – спросил меня врач и отрицательно покачал головой. – Нет, вода не нужна.

– Я думал, у нее открылось легочное кровотечение, – объяснил я.

– Она прикусила язык, – ответил врач. – Глубокий обморок, вызванный, наверное, сильным душевным потрясением. Ее надо согреть, растереть водкой, напоить горячим чаем и уложить в постель.

Я понял так, что эти рекомендации надлежало осуществить мне.

– Вы не могли бы мне помочь?

– Ни о чем не беспокойтесь, – ответил врач. – Я все сделаю сам.

Он почувствовал мой недоуменный взгляд, повернулся ко мне лицом, и его тонкие губы дрогнули.

– Всю ответственность я беру на себя. Это мой долг. Можете с чистой совестью ехать дальше и ни о чем не беспокойтесь. Спасибо вам.

С нескрываемой радостью я пожал врачу руку. Чувствуя себя его должником, я вынул из бумажника визитную карточку и протянул ее врачу.

– Очень прошу вас, позвоните мне завтра. Или сразу заезжайте. Я угощу вас "Алуштой" тридцать седьмого года. Вы один или с семьей?

Врач, пожимая мою руку, не смог подыскать подходящего ответа на мой вопрос и повторился:

– Спасибо вам. Всего хорошего! Ни о чем не беспокойтесь!.. И еще, пожалуйста! Помогите мне отнести девушку в мою комнату, а я пока открою дверь.

Я с охотой принялся выполнять его просьбу. Едва я поднял девушку на руки, как администратор из темноты напомнила о том, что деньги, которые я ей дал, давно отработаны:

– Вообще-то я не имею право пускать в кемпинг на ночь постороннюю без регистрации и оплаты.

Врач в это время уже скрылся в коридоре, освещая путь фонариком, и слова женщины могли быть адресованы только мне. Опасаясь, как бы это сокровище, которое я нес на руках, опять не вернулось ко мне, я безоговорочно принял условия.

– Я заплачу за нее! И за регистрацию, и за простыни, и за таз с водой!

– Сюда, пожалуйста! – крикнул мне из коридора врач.

Я шел медленно, боясь ненароком споткнуться о какой-либо предмет или задравшийся кусок линолеума. В торце коридора по стенам и полу бегал световой круг. Врач уже широко распахнул дверь своего номера.

– Осторожнее! – громко сказал он. – Слева от вас на полу стоит ведро… И не ударьте ее, пожалуйста, головой о косяк.

Не успел я подумать о том, что наша полуночная возня и громкие голоса вряд ли понравятся другим обитателям кемпинга, если, конечно, кроме врача здесь кто-то еще ночевал, как вдруг напротив распахнулась дверь и в проеме со свечой в руке показалась рослая дама в черном халате. Некоторое время она молча переводила взгляд с врача на меня и обратно, затем тихим голосом, с сильным акцентом, спросила:

– Что происходит, Виктор?

– Мама, идите спать, – подчеркнуто вежливо ответил врач и прижался спиной к двери своего номера, чтобы мне легче было пройти.

Я занес девушку в комнату и остановился рядом с единственной кроватью со скомканным одеялом и примятой подушкой.

– Да, да! – подхлестнул мою нерешительность врач. – Кладите ее прямо на постель.

– Виктор, кто эта девушка? – раздался за моей спиной голос дамы.

– Это моя пациентка, мама. Пожалуйста, идите спать, – с очень хорошо замаскированным раздражением ответил врач.

Теща? – сам себе задал я вопрос, выпрямился, оставив свою ношу на постели, и только сейчас почувствовал, как затекли руки.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил меня Виктор. – Всего вам доброго! Я позвоню!

Он вежливо поторапливал меня, что, собственно, необязательно было делать. Задерживаться здесь у меня не было никакого желания, и я уже просто мечтал скорее приехать домой, загнать машину в гараж, принять в душ и забраться под одеяло.

– Простите, молодой человек, – неожиданно остановила меня на пороге дама. – Это ваша девушка?

Только сейчас я внимательно рассмотрел "тещу". Это была высокая, смуглая, с правильными чертами лица женщина зрелого возраста. Голову ее венчала высокая прическа из черных волос, длинные черные ресницы и густо подрисованные брови невольно заставили меня сравнить ее то ли с цыганкой, то ли с армянкой. На пальцах ее рук, которыми она придерживала края халата, поблескивали золотые кольца и перстни – много, едва ли не на каждом пальце. От дамы исходил крепкий запах дорогих терпких духов.

– Мама! – не дал мне раскрыть рта Виктор. – Этот молодой человек оказался здесь совершенно случайно. Он просто мне помог.

Дама почему-то не удовлетворилась этим ответом. Я почувствовал, как она крепко взяла меня за руку.

– Послушайте меня, – быстро заговорила она, прожигая меня своими черными глазами. – Мой сын очень занят. У него завтра очень много работы. Я вас прошу – отвезите эту девушку в больницу. Я вам заплачу. Хотите сто долларов?

Позже, когда я вспоминал об этом эпизоде, мне хотелось рвать волосы на голове от досады. Спустя месяц эта странная ночная сцена уже представлялась мне настолько фальшивой игрой, что даже ребенок без труда смог бы разгадать, кто и какую играет партию. В моей голове не укладывалось, как же я прошляпил очевидное, почему не расставил всех действующих лиц ночного происшествия по законам логики на свои места и не просчитал их дальнейшие действия!

Но все это озарение пришло позже, а пока я стоял в темном коридоре и не знал, кого слушать. С одной стороны меня атаковала дама, с другой – врач Виктор.

– Мы вас не знаем, – жестким голосом, делая многозначительные паузы между фразами, говорила дама. – Кто вы такой? Почему подсовываете моему сыну какую-то… У меня даже слов не находится!

– Идите, я вас умоляю, – шептал с другой стороны Виктор и подталкивал меня в спину.

– Имейте ввиду, я вызову милицию! – перешла к угрозам дама. – Виктор! Неужели ты не видишь, что тебя хотят впутать в грязную историю! Немедленно потребуй, чтобы эту девушку вынесли из твоей комнаты!

– Мама! – проявляя удивительное терпение, ответил Виктор. – В нашей стране врачи обязаны оказывать помощь пострадавшим. Было бы лучше, если бы вы ушли к себе.

– Ты берешь на себя слишком много ответственности. Сделай ей противошоковый укол, и пусть молодой человек немедленно увозит ее в больницу.

– Нет, она останется у меня! – возразил Виктор и снова подтолкнул меня в спину. – Да идите же вы!

– Виктор, запиши номер его машины! – с удвоенной энергией стала давить на сына дама, чувствуя, что теряет меня. – Проверь его документы!..

– Обязательно позвоните мне утром! – еще раз напомнил я врачу и, протиснувшись между дамой и Виктором, быстро пошел к выходу. Администратор не забыла взять с меня деньги за проживание девушки, потом очень долго искала сдачу, сетуя на то, что таких крупных денег отродясь не видела, и тогда я понял, что за благородные поступки надо платить сполна. Не дождавшись сдачи, я пулей вылетел из фойе под дождь, и только там снова почувствовал себя свободным и счастливым.

Хорошая у этого Виктора мама, подумал я, вытаскивая из салона резиновый коврик с каплями крови и опуская его в лужу. С такой мамой никогда не вляпаешься. Самое удивительное заключается в том, что и она, и я чувствуем нечто очень схожее: девушка появилась здесь не одна, за ней тянется дурно пахнущий след. Какая сильная интуиция! А врач – перед таким голову преклонять надо. Интересно, позвонит он завтра или нет?

Отмытый в дождевой воде коврик я сунул под педали и сел в салон. Включил лампу внутреннего освещения, посмотрел на сидения, заглянул под них, проверяя, нет ли в машине каких-нибудь посторонних предметов. Завтра утром на всякий случай отгоню машину на мойку, подумал я, запуская двигатель. Пусть сделают химчистку салона по полной программе. Все будет хорошо. Можно надеяться, что мое блогодействие не выйдет мне боком.

Успокоив себя, я вырулил на шоссе и погнал в Ялту. По дороге меня остановил гаишник, хотя никакого нарушения не было. Он долго читал мои документы, несколько раз обошел машину, попросил открыть багажник и, возвращая права, спросил:

– По дороге подозрительные люди не попадались?

Я сходу солгал, что не встретил никого, потому как был научен опытом: стоит только заикнуться про странную девушку, как потом до утра придется давать показания.

– Будьте осторожны! – предупредил гаишник, прикладывая ладонь к козырьку. – Из воинской части сбежал солдат с автоматом, так что не советую брать попутчиков.

Моя попутчица уж точно солдатом не была, с облегчением подумал я, трогаясь с места. И все же настроение было уже не то. Я ожидал провести интересный вечер с давним другом, с которым в восемьдесят третьем топтал афганскую пыль под Кундузом и утюжил животом крепкий прессованный снег на перевале Саланг. Еще утром я снял с книжной полки альбомы, пухлые от серых снимков, заложил в морозильник несколько бутылок водки, поручил Зинаиде приготовить осетрину под винным соусом, заказал сауну с полной программой и, зная хобби Валерки, закачал воздухом акваланги. Погода разрушила все планы, да вдобавок подкинула странную девчонку, при воспоминании которой душа сжималась в комок от ощущения смутной тревоги и приближающейся беды.

Виктор не позвонил, но последующие события заставили меня на некоторое время забыть о ночном происшествии. Рано утром, когда я только вживался в роль главного героя своих остросюжетных сновидений, приперся Валерка. Зинаида открыла ему дверь, даже не удосужившись разбудить меня.

– Кирилл Вацура, вот вам повестка в прокуратуру! – громовым голосом произнес Валерка, нависая над моей кроватью. – Доходы укрываем? Декларации не подаем? А спать спокойно хотите!

Конечно, это было не самым приятным в моей жизни пробуждением от сна, и все же через несколько гадких мгновений душа моя стала петь и плясать. Глядя на друга обалдевшими глазами, я швырнул в него подушку, а следом за ней кинулся в его объятия.

– Черт рогатый! – кричал я, тиская крепкий валеркин торс. – Где ты болтался всю ночь? Теперь будешь жрать осетрину с привкусом сырого гипса!

Завтракали мы на террасе, откуда открывался чудесный вид на море и порт. Откинувшись на спинку стула, Валера срывал с можжевелового куста, который свечой рос рядом, бугристые шишечки и, растирая их в пальцах, вдыхал пряный запах хвои.

– Джином пахнет, – сказал он.

– Ты перепутал следствие и причину, – поправил я, наливая из серебряного кофейника в чашки кофе. – Это джин пахнет можжевельником. Разве у вас в ФСБ этому не учат?

Валера, жмурясь, как сытый кот, улыбнулся, при этом губы его, не размыкаясь, вытянулись на пол лица, а вместе с ними и тонкая ниточка усов с метками седины.

– А я уже не в ФСБ, дружище, – ответил он.

– Это для меня новость, – признался я. – Неужели уволился?

– Можно сказать, что так, – уклончиво ответил Валера.

– И чем ты теперь занимаешься? Бизнесом? Политикой? Или пишешь мемуары?

– И тем, и другим, и третьим понемногу.

– Ты, как всегда, многозначительно немногословен.

– Постой! – рассмеялся Валера, делая глоток кофе. – Я запутался, чего много, а чего немного?

Я хорошо знал его манеру. Прежде чем перейти к серьезному разговору, Валера всегда несколько минут "разминался" ничего не значащей болтовней. Я терпеливо смотрел, как Валера встал из-за стола, неторопливо подошел к двери, ведущей в мой кабинет, и прикрыл ее. Затем вернулся перилам террасы, облокотился на них и посмотрел вниз.

– Четыре метра отвесной бетонной стены, овитой плющом и покрытой скользким мхом, – прокомментировал я. – Как-то я забыл дома ключи, а Зинаида уже ушла. Пытался подняться при помощи веревки с петлей – ничего не вышло. Упал и сломал ногу собаке, которая в это время пробегала подо мной.

Валера повернулся к столу. Лицо его уже было серьезным.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал он, садясь на свое место.

Я развел руками, мол, какой разговор, я всегда готов тебе помочь.

– Для начала прочти это письмо, – сказал Валера и вынул из кармана рубашки сложенный вчетверо лист бумаги.

Я развернул его. Текст был отпечатан на принтере, причем издевательски мелким шрифтом.

"Уважаемый господин Нефедов! Не имею права назвать имя человека, который рекомендовал мне Вас в качестве детектива, скажу только, что это один из ваших коллег, с которыми Вы служили в качестве начальника особого отдела 201-й дивизии. Очень надеюсь на Вашу помощь, так как обращаться в официальные госструктуры не могу – дело слишком тонкое, я бы сказала щепетильное, не терпящее ни шума, ни формы, ни стандартных милицейских лиц, которые ничем не замаскировать. Также не могу подробно изложить суть дела в этом письме – боюсь выдать себя с головой.

Я молода, но мое материальное положение уже обязывает быть начеку и быть готовой к любым формам прессинга, включая шантаж и мошенничество. Несколько месяцев назад мне стало ясно, что некие криминальные структуры уже держат меня на крючке. С того дня моя свобода и степень личностного самовыражения уменьшаются с угрожающей быстротой. Я уже многого не могу себе позволить, словно нахожусь в тюрьме или на необитаемом острове. Я чувствую: еще немного, и случится что-то очень страшное.

Простите, но большего я вам рассказать пока не могу. Все остальное – при личной встрече. В представительстве кампании "Олимпия-Трэвэл" в Ялте на Ваше имя будет забронирован билет и выездные документы. Получить Вы их сможете днем 13 июля с.г., за день до отплытия. С собой Вам надо будет иметь только загранпаспорт и желание помочь мне.

Аванс причитающегося вам гонорара (50 %) я положила на счет Сбербанка г. Москвы, оформленный на предъявителя. Сберкнижку отправила заказным письмом. Надеюсь, вы уже получили деньги.

Живу надеждой. Ваша – A."

Я дочитал до конца и поднял на Валеру недоуменный взгляд.

– Так ты решил заняться частным сыском, дружище?

– Она положила на мой счет десять тысяч долларов, – ответил Валера, цепляя вилкой ломтик ветчины.

– Это, конечно, вполне достаточная сумма для того, чтобы кинуться головой вниз со скалы, и только потом полюбопытствовать, вода внизу или камни.

– Это вполне достаточная сумма для того, чтобы уволенный в запас офицер с удовольствием вернулся к своим обязанностям, – на свой лад перекрутил мои слова Валера.

– Не хитри, – погрозил я другу пальцем. – Ей кто-то тебя порекомендовал в качестве детектива. Значит, ты до этого письма уже занимался сыском.

– Вопрос не в этом! – Валера легко вышел из угла, в который я его загнал. – Вопрос в другом. Я предлагаю тебе вместе со мной взяться за это дело. Сумму гонорара, которую, надеюсь, ты уже подсчитал, мы разделим пополам. Неплохой заработок за две-три недели интеллектуального труда?

Чего я не умею, так это отказывать своим друзьям сразу, хотя категорично отрицательный ответ уже был готов. Я прикрыл лицо письмом, перечитывая его еще раз.

– Видишь ли, – произнес я из-за письма. – Частным сыском я давно уже не занимаюсь. Завязал навсегда. Ушел в отставку. На пенсию. Умер! Пшик – и нет меня.

Валера поднялся из-за стола, подошел ко мне и вытянул лист из моих пальцев.

– Я часто обращаюсь к тебе с просьбами? – спросил он, пытливо глядя мне в глаза.

– Валера! – покачал я головой, чувствуя, что друг сейчас начнет использовать запрещенный прием, то есть давить на нашу с ним дружбу, на афганские передряги, на горькую чашу, выпитую вместе до дна, и тому подобное. – Валера, дорогой! Ну-ка, прикинь: каждый месяц я получаю по сотне машин из Германии и Франции. Проверка документов, растаможка, предпродажная подготовка, расчеты с поставщиками – все это висит на мне. Работы – выше крыши. Это ты мне лучше помоги, я хоть с завтрашнего дня возьму тебя к себе коммерческим директором.

– Я не умею торговать, – ответил Валера неприятным тоном.

– Не о том говоришь, – махнул я рукой. – С твоей головой грешно быть неуверенным в себе. Всему научишься легко и быстро.

– Я тебя прошу о помощи, – повторил Валера. – Оставь за себя заместителя. В конце концов, должен же у тебя быть отпуск!

Он был удивительно упрям и настойчив! Я испытывал такое чувство, словно на меня прет мощный бульдозер, сметая все на своем пути огромным ковшом.

– Мне непонятно одно, – сказал я, скользя взглядом по первым строчкам письма. – Чем тебя это дело привлекло? Почему именно за него ты схватился? Тебя обещанный гонорар привлек? Или еще что-нибудь?

– Не столько гонорар, – после небольшой паузы ответил Валера. По его глазам я понял, что он говорит искренне. – Мне просто интересно. Это дело меня завлекло. Я в лепешку расшибусь, но доведу его до конца… Ну как тебе еще объяснить интуицию?

И тут я понял, что надо давить на другую педаль: попытаться убедить Валеру, что дело выеденного яйца не стоит, что автор письма попросту ненормальная.

Я состроил на лице выражение глубокого недоумения.

– Тебя, профессионального гэбэшника, заинтересовали бредни какой-то полоумной барышни? – с нотками негодования воскликнул я. – Обрати внимание на слог, на мотивы! Богатая истеричка, страдающая паранойей, впала в состояние романтического криминализма! Ей всюду мерещатся преступники, и она спит и видит себя в объятиях Мегрэ, Пуаро или Нефедова… Кстати, ты сейчас женат или свободен?

– Это не имеет никакого отношения к делу, – увильнул Валера, тщетно пытаясь вытрясти из кофейника еще хоть каплю напитка.

– Это как раз имеет самое прямое отношение к делу! – категорично возразил я.

Впервые с начала нашего разговора в глазах Валеры вспыхнул неподдельный интерес к моим словам. Но я поспешил праздновать победу.

– Интересная версия, – произнес мой друг. – Я об этом как-то не задумывался.

– Я тебя хоть немного убедил?

– Да, ты убедил меня в том, что это дело, действительно, очень интересное. И еще: я понял, что не ошибся, предложив тебе сотрудничество. У тебя по-прежнему богатое воображение.

Кажется, я сыграл в свои ворота.

– Ты всерьез принимаешь слова больной женщины? – спросил я.

– Для начала надо убедиться, что она действительно больна, – отпарировал Валера.

– И много тебе на это понадобится времени?

– Мне – много. А с тобой намного меньше.

– Прекрасно! – оживился я, опуская письмо на стол и разглаживая бумагу ладонью. – Тогда я принимаюсь за работу. Начнем с рекомендации. Кто этот таинственный коллега, с которым ты служил в двести первой дивизии?

– Я могу назвать как минимум тридцать человек. И тебя в их числе.

– Почему она не назвала его фамилии? Какой смысл скрывать рекомендателя?

– Я думаю, что этот человек сам просил не называть его имени, – ответил Валера, провожая взглядом Зинаиду, которая собрала со стола чашки и тарелки на поднос и бесшумно удалилась. – Согласись, мы не любим подкидывать лишние проблемы своим друзьям и когда рекомендуем их кому-нибудь, предупреждаем: только не говорите, что это я дал вам его адрес.

Я развел руками и откинулся на спинку стула.

– Валера, дорогой! Эти "лишние проблемы", выражаясь твоими словами, предоставят тебе возможность заработать двадцать тысяч долларов. Мы живем уже в другом обществе, где все решает реклама. Твой анонимный сослуживец, как и я, между прочим, об этом должен был помнить. Если, конечно, он не идиот. Следуя логике, он должен был трижды назвать твоей клиентке свое имя, домашний и рабочий адреса, все телефоны, да еще просить передать тебе привет, да еще легким дружеским намеком претендовать на свою долю из этих двадцати тысяч. Как же! Он поставил тебе богатого клиента! Он же посредник!

– И что ты хочешь этим сказать? – подтолкнул меня к выводу Валера.

– Я хочу сказать, что никакого рекомендателя у этой анонимной барышни не было. А узнать о том, что ты служил в двести первой дивизии – проще пареной репы.

– Ну и что? – пожал Валера плечами. – Допустим, ты прав. Для меня наличие рекомендации или ее отсутствие не играет существенной роли. Я согласен, что наша барышня упомянула про какого-то моего коллегу лишь с той целью, чтобы уговорить меня помочь ей наверняка, стопроцентно.

Я не пропустил мимо ушей его слова "наша барышня". Умеет затягивать в сети, подумал я.

– В таком случае, ты должен согласиться, что поймав ее на лжи один раз, мы должны относиться ко всем остальным ее словам в письме с полным недоверием, – сказал я.

Зинаида принесла пепельницу и спички. Ни я, ни Валера не курили, и мой друг тотчас начал заполнять пепельницу можжевеловыми шишечками.

– Читаем дальше, – продолжил я, удовлетворившись тем, что Валера не сумел мне возразить. – Твоя барышня пишет, что вследствие улучшившегося материального положения готова к всевозможным неприятностям, но из всех известных человечеству неприятностей особенно выделяет только два: шантаж и мошенничество. Я на ее месте, например, скорее был бы готов к взлому сейфа в офисе, угону "крайслера", ограблению на улице. Она же опасается шантажа и мошенничества больше, чем насилия. С чего бы это?

– Значит, у нее есть на это основания.

– Правильно! И еще какие основания! Она проболталась, ее уже шантажировали и пытались "обуть". И сейчас ее держат на крючке. Факт преступления налицо, тем не менее твоя барышня не обращается в правоохранительные органы и несет какую-то чушь относительно милицейской формы и выражения лиц. У меня складывается мнение, что она в равной степени боится как криминальных структур, так и правоохранительных органов. Потому что у самой рыльце в пушку.

Я на мгновение замолчал, взглянул на Валеру, чтобы убедиться, правильно ли он меня понимает, и довершил мысль:

– А теперь давай определимся, какую роль отводит тебе это милое и стремительно разбогатевшее создание? Она хочет, чтобы ты защитил ее от некой агрессивной силы и в то же время не слишком пристально вглядывался в пушок, налипший на ее рыльце. Как это называется на языке юристов? Укрывательство преступления или содействие преступнику?

– Ну, фантазер! – усмехнулся Валера. – Ты сгущаешь краски. Все может быть проще. Например, женщина не хочет обращаться в милицию, чтобы не предать огласке факты морально-этического плана. Могут всплыть любовники, внебрачные дети, супружеские измены, потому она и обратилась к частному детективу.

Он прав, мысленно согласился я и, поддерживая ладонью голову, прочитал концовку письма.

– "Олимпия-Трэвел", – произнес я. – Что-то очень знакомое.

– Это совместная украинско-кипрская туристическая кампания, – пояснил Валера. – Организует круизы на яхтах из Ялты на Кипр.

– Почему она не назначила тебе встречу в Москве, в каком-нибудь кафе? Зачем эта фирма, билет, выездные документы?

– Письмо было отправлено из Ялты. В отличие от тебя я думаю, что его написала очень неглупая женщина. Чувствуя, что преступник идет по ее следам, она купила путевку в круиз и тем самым заманила преступника на яхту. Там мне и предстоит с ним встретиться.

– Значит, ты намерен плыть на Кипр?

– Вместе с тобой, – уточнил Валера.

Где-то на небесах загрохотало. Этим летом утренние грозы стали обычным явлением. Мы с Валерой задрали головы вверх. Желто-серая стена Ай-Петри, выглядывающая из-за частокола кипарисов, сверху была смазана черной тучей. Она стремительно сползала через край яйлы и рваными кусками планировала на склон, поросший лесом. Несколько тяжелых редких капель шлепнулись на стол. Я встал первым.

– Ты мне акваланги закачал? – спросил Валера.

Я кивнул. В области подводного плавания, серфинга и парапланеризма у нас никогда не было разногласий. Никуда ты не поедешь, подумал я. Будешь отдыхать у меня.

Позже мне мучительнее всего было вспоминать этот разговор. Меня тошнило от самого себя, от того самолюбования, с каким я пытался за несколько минут разгадать, чего добивается автор письма, выявить в ней паранойю или сексуальную озабоченность. Фокус не удался. Ничего я не смог доказать Валерке, несмотря на отчаянное витийствование. Выглядел я, наверное, как твердолобый упрямец, который говорил «нет» потому что говорил «нет».

Одно меня утешало – даже если бы я согласился плыть с Валеркой на Кипр, то все равно из этой затеи ничего бы не вышло. Узнал я об этом два часа спустя после нашего разговора.

После завтрака Валера снарядился под воду. Я погрузил заправленный под завязку акваланг в джип и поручил водителю отвезти Нефедова под Ласточкино гнездо, где было полно подводных пещер и гротов. С террасы я взглядом проводил машину, и как только джип свернул на Свердлова и проехал под сеткой канатной дороги, быстро спустился вниз, заскочил в "крайслер" и поехал в порт.

Чтобы случайно наши маршруты не пересеклись, я спустился вниз по Московской, оттуда вырулил на Карла Маркса, припарковался под "кирпичом" и по набережной пошел пешком.

Представительство "Олимпия-Трэвел" находилось недалеко от клуба моряков, и я шел до него не более семи минут. Однако, не дойдя до входа в представительство каких-нибудь двадцати шагов, я кинулся в кусты и притаиться на газоне в позе отдыхающей жабы, всматриваясь сквозь зеленую мишуру хвои.

Оказывается, мы с Валеркой думали в одном направлении, причем одинаково недооценивали друг друга, но он опередил меня лишь потому, что, в отличие от меня, ехал к "Олимпия-Трэвел" напрямик. Джип моей родной фирмы стоял у самого входа, а водитель, покуривая, прогуливался вокруг него, время от времени кидая взгляды на двери из тонированного стекла.

Через минуту Валера вышел, но не успел сесть в машину, как путь ему преградил бойкий юноша в белой сорочке и черных брюках. Тыкая карандашом в развернутую папку и улыбаясь, как Буратино, он начал задавать Нефедову какие-то вопросы. Валера морщился, дотошность молодого социолога его раздражала, но перед наглой вежливостью он оказался бессилен. С тоской глядя по сторонам, он односложно отвечал на вопросы, медленно продвигаясь к джипу. Юноша стоял перед ним насмерть, как панфиловец перед танком. Водитель уже занял свое место и завел мотор. Демонстрируя мощь, взревели все двести "лошадок". Юноша, пересиливая шум, перешел на крик, и я услышал последний вопрос:

– Пожалуйста, назовите место работы и адрес!

Валера что-то буркнул и поставил ногу на порожек. Юноша продолжал улыбаться по долгу службы, но в целом его физиономия могла вызвать только сочувствие. Задавать недавнему офицеру ФСБ вопросы – пустая трата времени, подумал я. Валера сел на свое место. Дверь была еще раскрыта, и я видел, что Нефедов молчит, глядя вперед через лобовое стекло. Однако социолог быстро строчил карандашом по анкете, близоруко опустив голову. Я понял, что на последний вопрос, потеряв терпение, ответил водитель.

Наконец, джип сорвался с места, развернулся и помчался в сторону Киевской. Я вышел из кустов, стряхивая с рубашки веточки хвои. Социолог перечитывал записи в анкете, исправлял ошибки и дополнял сокращенные слова. Я прошел мимо него, распахнул стеклянную дверь и окунулся в прохладную атмосферу кондиционеров. По мягкому серому ковролину, грациозно маневрируя бедрами между офисных столов, заваленных аппаратурой и бумагами, ко мне подошла менеджер и тоненьким голосом, гарантирующим согласие на все, произнесла:

– Здравствуйте! Меня зовут Наташа. Чем я могу быть вам полезна?

Я ответил, что интересуюсь круизами на Кипр. Менеджер, ставшая счастливой от моей лжи, тотчас повела рукой, приглашая меня сесть за столик.

– Чай? Кофе? – спросила она.

– Расскажите мне о круизе в двух словах, – попросил я. – У меня очень мало времени.

– Хорошо, – согласилась Наташа и положила передо мной толстый скоросшиватель. – Раз в неделю, каждую среду, на Кипр отправляются комфортабельные яхты. Пассажирам предлагаются одно– и двухместные каюты со всеми удобствами, питание четырехразовое в кают-компании, также к услугам пассажиров бар и ночная дискотека под тентом на палубе, купание в открытом море, праздник Нептуна…

Вполуха слушая девушку, я листал каталог. В круиз, чередуясь, бегали две яхты: "Пафос" и "Афродита". Не считая капитана и матроса, который совмещал обязанности кока, каждая яхта вмещала семь пассажиров.

Я прикинул расклад действующих лиц. Если из семи пассажиров одним из них будет Нефедов, а другим – автор письма, то злоумышленника (если, конечно, он будет один) придется искать среди пятерых. Методом исключения это можно будет сделать уже через час-другой после взаимного знакомства, подумал я. Задачка для первоклассника.

– Вам что-нибудь не понятно? – спросила менеджер, поймав мой отсутствующий взгляд.

– На четырнадцатое июля все места распроданы? – спросил я.

– К сожалению, да, – печальным голосом сообщила менеджер и сразу же вступила в яростную борьбу за клиента: – Зато есть несколько свободных мест на двадцать первое. Сколько вам оформить билетов? Парочку?..

– Вы меня… – попытался я воткнуть слово, но безуспешно.

– Нужен только загранпаспорт, – продолжала давить менеджер, слету перебивая меня. – Никакой визы для Кипра не требуется! Я гарантирую вам ни с чем не сравнимый отдых! Массу впечатлений! Высочайший сервис…

– Дайте же слово сказать! – взмолился я.

Девушка тяжело выдохнула и вытерла платочком взмокший лоб.

– Я очень щепетильно отношусь к тем людям, которые будут окружать меня во время отпуска, – сказал я. – И потому прежде чем купить путевку, всегда выясняю, кто будет со мной в группе. Я имею ввиду не только фамилии, но и возраст, род занятий, место жительства.

– Я понимаю, – обреченным голосом прошептала девушка, бесцельно перебирая бумажки. Она говорила таким тоном, словно молила меня о пощаде. – Конечно, вас можно понять, но с нашей стороны было бы бестактно выяснять такие подробности у клиентов, которые подают заявки на участие в круизе.

– Как? – удивился я. – Вы не знаете, кто поплывет завтра на "Пафосе"?

– Мы получили только заявки и авансы, – стала торопливо объяснять девушка. – А продажа путевок, регистрация отплывающих на таможне и пограничном контроле будут завтра, за час до отплытия… Поверьте, нашими услугами пользуются очень порядочные люди, и до сих пор не было ни одного случая хулиганства или кражи…

Я поднялся со стула.

– К сожалению, мне это не подходит, – ответил я.

Менеджер, захлопнув каталог, тоже поднялась и сделала последнюю попытку удержать меня:

– Я не гарантирую, но может быть кто-либо из пассажиров завтра откажется от участия в круизе, либо не придет на регистрацию. Тогда мы сможем вас отправить. Позвоните мне завтра около четырех.

И она протянула мне визитную карточку. Рассматривая изображенные на ней парусник, якорь и бородатого, похожего на бомжа Нептуна, я вышел на улицу.

– Извините, позвольте задать вам несколько вопросов!

Я поднял голову и увидел перед собой Буратино. Он уже коснулся хорошо отточенным карандашом первой графы анкеты, и лицо его излучало беспредельное счастье, уверенность в завтрашнем дне и чистоту помыслов.

– Валяй! – согласился я.

– Сколько вы можете потратить на отпуск?

– Двадцать тысяч долларов, – почему-то соврал я, назвав прилипшую к памяти цифру.

– Правда? – фальшиво восхитился юноша, не поверив мне, но и глазом не моргнув. – Тогда позвольте пригласить вас на нашу презентацию и задать вам еще несколько вопросов…

– Постой-ка! – перебил я его. – Я отвечу на все твои вопросы, только дай сначала взглянуть на них.

Буратино явно не ожидал такого необычного предложения и не успел оказать мне сопротивления. Я без труда завладел его папкой с анкетами. Откинув чистый бланк, я пробежал глазами по первой строке предыдущей анкеты. "Киселева Лидия Петровна"…

Я еще перевернул страницу. "Ткачев Андрей Анатольевич". Затем следовал "Афанасьев Владимир Владимирович"… Анкеты Нефедова не было.

– Слушай, – произнес я, не сводя пытливого взгляда с глаз Буратино. – Только что сюда усатый мужичок на джипе подъезжал. Ты ему тоже задавал вопросы. Так где его анкета?

– На джипе? – обрадованно ответил Буратино. – Усатый? Вот же она!

Он протянул мне анкету, которая лежала под "Киселевой Лидией Петровной".

– Он представился Ткачевым? – спросил я, кинув взгляд на анкету.

– Да, – кивнул Буратино. – А что? Это ваш знакомый?

А почему бы и нет, подумал я. Не станет же Валерка перед кем попало своей фамилией представляться! И мне так же следует поступить.

– Да, знакомый, – ответил я, еще раз просматривая анкету и возвращая ее Буратино. Валерка нафантазировал правдоподобно. На отпуск он якобы способен отвалить десять "штук" баксов, по профессии преподаватель гуманитарного университета, любит пятизвездочные отели с видом на горы, предпочитает Африку Европе и в настоящий момент проживает в гостинице "Ялта" в номере "222".

Я ответил на вопросы социолога в том же духе: Керенский Михаил Миленович, экс-депутат Шпуньковского поселкового совета, а ныне держатель контрольного пакета акций АО "Докторская колбаса". Буратино все аккуратно записал, но про презентацию забыл, а я не стал напоминать.

– Я приехала, – томным голосом сказала Эмма, нарочно коверкая слова искусственным акцентом.

– Я очень рад, – ответил я в трубку и на вопросительный взгляд Валеры состроил безрадостную гримасу.

– Страшно устала. Три часа на подиуме. Когда дошла очередь до нательного белья, я уже плыла, – невыносимо растягивая гласные, произнесла Эмма.

– Тебе надо отдохнуть, моя сладкая.

– Но так и быть, приезжай, – поторопилась промурлыкать Эмма, боясь, что я сейчас прерву связь, и многообещающим шепотом добавила: – Я соскучилась.

– Извини, я занят, – как можно мягче ответил я и погасил очередной прилив нежности своей поношенной подруги кнопкой "ON/OFF".

Мы с обедали у моего знакомого в кафе "Рангоут". Нефедов собрал на морском дне полтора десятка килограммов рапанов, отнес их на кухню и рассказал поварам, как их следует приготовить.

Мы пили белое вино, выковыривали палочками щедро сдобренное зеленью и чесноком мясо виноградных улиток и говорили о женщинах. О женщинах вообще, даже намеком не касаясь клиентки Валеры, подписавшей анонимное письмо буквой "А". Я смотрел на холеное, Ломко выбритое лицо друга и меня подмывало спросить, почему он представился в анкете фамилией Ткачев, откуда он эту фамилию выкопал – с "потолка" или же у него есть знакомый с такой фамилией?

– Даже одинокие москвички уже не пользуются такой популярностью, как раньше, – говорил Нефедов, листая свежий номер "Курортных новостей". Я слушал его невнимательно, погруженный в свои мысли. – В прошлом году такого не было. Налицо результат гнусной пропаганды, рассчитанной на то, чтобы навеки похоронить попытки крымчан обрести независимость… Вот, пожалуйста, – ткнул он пальцем в заметку о дезертире, убежавшем с воинской части с "калашниковым". – Это урожай с того же поля.

Нет, не буду спрашивать, решил я. Он сразу поймет, что я оказался у "Олимпия-Трэвел" не случайно. Еще чего доброго подумает, что я следил за ним, обидится.

Я наполнил бокалы до краев. Нужно было ненавязчиво перейти к разговору о путевке и турагентстве.

– Чтобы тебе улыбнулась удача! – предложил я тост. – Как там говорят моряки? Семь футов под килем!.. Кстати, а тебе не пора получать путевку?

– Я был у них, – ответил Нефедов, отпивая глоток и на некоторое время задерживая в руках бокал, словно не решаясь поставить его на место. – Забыл прихватить с собой загранпаспорт. Вечером еще раз заеду.

– Значит, пока все без сбоев? Действительно на твое имя забронирована путевка?

– И уже полностью оплачена, – дополнил Нефедов.

Он больше не предлагает мне отправиться в круиз вместе с ним, подумал я. Значит, тоже интересовался свободными местами. Вот и хорошо. Проблема исчерпана, все разрешилось само собой.

Валера, словно прочитав мои мысли, возразил неожиданной новостью:

– Я говорил с менеджером. Пока на яхте нет лишнего места для тебя, но она обещала связаться с Айя-Напой и поговорить с генеральным директором "Олимпия-Трэвел". Если директор разрешит, тебя поселят в каюту капитана или ко мне.

Не знаю, какое усилие понадобилось мне, чтобы сохранить на лице прежнее выражение. Отправив в рот мясцо улитки, я невольно принялся грызть палочку.

– Ты так говоришь, словно я уже дал тебе согласие, – произнес я.

Валера пожал плечами.

– Я даже на мгновение представить себе не могу, что ты оставишь меня одного.

Каким же он будет занудливым и настырным в старости! – вдруг подумал я и, представив Валеру сгорбленным дедулей с палочкой, который скрипучим голосом отчитывает курящих школьников, невольно рассмеялся.

– По какому поводу изволим ржать? – вскинул брови Нефедов, откладывая в сторону пустую ракушку.

– Уболтал, – ответил я примирительно. – Сдаюсь! Я согласен.

Валера равнодушно пожал плечами, мол, то же мне новость, это мне было давно известно.

– Но я с тобой все равно не поплыву, – уточнил я.

– Не понял…

– В этом не будет необходимости. Мы успеем провести следствие на берегу. Сейчас мы вместе едем в турагентство, а оттуда – на яхту. Познакомимся с командой, посмотрим твою каюту, проверим, хорошо ли пружинит диван, выпьем на счастье по бокальчику шампанского. А там, смотришь, и объявится твоя клиентка. Голову даю на отсечение, что она уже давно пасет тебя у яхты.

Я не сомневался, что Валера примет мое предложение. Правда, он оговорился:

– Добро! Только в турагентство пойдем вечером, когда жара спадет. А сейчас отвези меня на пляж "Массандры". Парни из клуба подводников рассказали мне, что там, метрах в пятистах от берега, есть какой-то совершенно безумный известковый риф.

Ликуя оттого, что мне удалось уломать несгибаемого Нефедова, я тотчас позвонил на фирму и попросил водителя приехать к кафе "Рангоут" с заряженным аквалангом, а сам поехал в порт выяснять судьбу двух контейнеров с новыми французскими "Рено".

С этими «Рено», которые я должен был предоставить заказчикам по предоплате, случилась дрянная история, грозившая мне крупными штрафными санкциями. Ялтинский Сухогруз «Оксамит» по пути из Франции в Крым арестовали в греческом порту за какие-то долги пароходства. В результате, мои автомобили опаздывали к сроку, который мы определили с заказчиком в договоре. Ситуация сложилась безвыходная, портовые чиновники лишь разводили руками в ответ на все мои претензии. Отключив мобильный телефон, я заперся в своей машине и погрузился в подсчеты, прикидывая, удастся ли мне выйти сухим из воды, погасив штраф заказчикам штрафом, который намеревался получить от «Оксамита».

Когда я, совершенно обалдев от цифр, с ненавистью отшвырнул от себя электронную записную книжку и взглянул на часы, то невольно схватился за голову: без четверти восемь! Валерка, должно быть, уже устал перемывать мне кости.

– Зинаида Васильевна, – сказал я домработнице по телефону, заводя мотор и трогаясь с места. – Как там наш гость? Я, конечно, виноват перед ним…

– Кирилл Андреевич! – внезапно перебила меня женщина. – Пожалуйста, срочно позвоните на четвертую спасательную станцию! Вас уже несколько часов спрашивают беспрестанно. Я пыталась к вам дозвониться, но все без толку!

– Что случилось? – спросил я, чувствуя, как вдруг внезапно онемел во рту язык.

– Я не знаю, – с болью в голосе ответила Зинаида. – Кажется, что-то с вашим другом…

Колеса, шлифуя асфальт, пронзительно запищали. Набирая скорость, я свернул под "кирпич" на набережную, пронесся мимо белых корабельных бортов и причальных кнехтов, "протиснулся" между столиков открытого кафе, едва не сбив широкий зонт и плетеные стулья, и по узкому серпантину стал подниматься к гостинице "Массандра". Трудно сказать определенно, какие мысли заполняли в эти минуты мое сознание. Скорее, я был нашпигован безадресными эмоции, как бомба тротилом, и чем ближе я подъезжал к гостиничному пляжу, где находилась четвертая спасательная станция, тем четче вырисовывалась ноющая как рана злость на Нефедова: я ведь предупреждал его! Предупреждал!

Я сам себе не смог пояснить, о чем именно я его предупреждал, но интуиция уже сделала свои выводы, связав воедино дело по анонимному письму и несчастье, дошедшее до меня из спасательной станции.

Резко затормозив у ограждения, я выскочил из машины и по винтовой лестнице взбежал на вышку. Дверь с нарисованным большим красным крестом была раскрыта. Очутившись в комнате, напоминающей корабельную рубку, я посмотрел по сторонам, ожидая увидеть своего друга – больного, побитого, перебинтованного, но топчан и кресла были пусты, лишь за столом сидел сухощавый смуглый мужчина в плавках и белой кепке.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал он, поднимаясь со стула. – Я вас давно жду… Вот здесь, пожалуйста, оставьте свой автограф.

Он придвинул к краю стола какой-то потрепанный журнал и протянул обгрызенную ручку.

– Что сделать? – не понял я, глядя на мужчину как на ненормального.

Тот немного замялся, задвигался, и от него сразу запахло портвейном.

– Да это я так… Распишитесь, в общем, за получение, – пояснил он, комкая улыбку.

– Нефедов где? – спросил я.

– Кто?

Идиотская ситуация, а все же обнадежила! Ошиблись, подумал я, опускаясь на край стола и не сводя глаз со спасателя.

– Мне позвонили с четвертой спасательной станции, – произнес я. – Сказали, что…

Я замолчал, невольно продлевая это мгновение, когда еще можно было надеяться на ошибку, на недоуменный взгляд спасателя, на его насквозь пропитые мозги, которые что-то напутали, на его сбивчивые извинения…

– Ну да, правильно, – ответил он и словно ударил меня под дых. – Номера аквалангов мы по регистрации сверили. Вон они лежат, в целости и сохранности. Распишитесь, что претензий к нам не имеете, и забирайте.

Я только сейчас увидел два узких оранжевых баллона, опутанные лямками и поясным ремнем. Гофрированный шланг с загубником был свернут в кольца, словно омерзительный гигантский червь. Каждый баллон был помечен логотипом моей фирмы – силуэтом парящей чайки в треугольнике.

– Что с ним случилось? – не своим голосом спросил я и сел на топчан.

– "Ямахой" пол головы снесло, – ответил спасатель, с сожалением развел руками и принялся вытряхивать сигарету из сырой пачки.

– Какой еще "Ямахой"?

– Водным мотоциклом, будь он неладен!

– Нашли, кто им управлял?

– Да как тут найдешь? Их тут как мух в навозе! Все ракетами носятся, ревут, фонтаны задирают! Мы его только по кровяному пятну и нашли. Вон там, – махнул он рукой в сторону моря. – Метров триста от берега.

Я не мог оторвать взгляда от аквалангов. Дым сигареты, которую курил спасатель, был отвратителен. Подойдя к окну, я толкнул его, распахивая настежь.

– А он кто для вас? – осторожно поинтересовался спасатель. – Клиент? Или знакомый?

– Где он сейчас? – спросил я.

– Где ж покойнику быть? – повел мосластыми плечами спасатель и выпустил дым из ноздрей. – В морге, должно быть.

– Милиция приезжала?

– Да, была милиция. А что она, эта милиция? Несчастный случай. Как говорится, тут милиция бессильна.

– Не стали искать водителя "Ямахи"?

– Да я ж говорю, что незачем его искать! – громче повторил спасатель, полагая должно быть, что я тугой и с первого раза не расслышал. – Вина на ныряльщике. Он должен был оставить над собой красный поплавок и близко к поверхности не подплывать. Тогда б его и не задело.

Я ходил по тесной комнате. Голова гудела. Мне было трудно сосредоточиться, и я все время тер пальцами висок.

– Да, беда, беда, – заполнил затянувшуюся паузу спасатель, сокрушенно покачал головой и затушил окурок в пустой консервной банке.

Не верю, подумал я. Нефедов не новичок в подводном плавании. Он никогда не допустил бы такой грубой ошибки: подняться в верхние слои воды вдалеке от берега, где полно мотоциклов и катеров. Значит, что-то вынудило его это сделать.

Я склонился над аквалангом и взялся за мокрую лямку. Баллоны показались мне неправдоподобно легкими. Я глянул на шкалу измерителя давления. Стрелка стояла почти на нуле. Моя рука легла на кран вентиля. Он был завинчен до упора.

– Кто трогал кран?

Спасатель, не сразу разобравшись в сути моей претензии, торопливо подошел ко мне и тоже тронул вентиль.

– Да, – подтвердил он. – Закрыт.

– Кто его закрыл? – Я приподнял и снова опустил акваланг на пол. Баллоны глухо ударились о пол.

– А я знаю кто? – пожал он плечами. – Никто из нас ничего не трогал. Как было, так и осталось.

– Но ты понимаешь, что с закрытым вентилем плыть под водой невозможно?

– Естественно! – оживленно усмехнулся спасатель, демонстрируя свою профессиональную осведомленность. – Не через задницу же дышать, верно?

Я выпрямился. Пот крупными каплями катился по моему лицу. Гнусная игра, еще толком не начавшись, уже приняла опасные формы. Мне очень хотелось ошибиться, но даже простейшая логика исключала несчастный случай. Валерку убили умышленно. Он не плыл под водой на малой глубине. Он плыл на поверхности и дышал атмосферным воздухом, предварительно завинтив кран подачи воздуха из баллонов. Не заметить его с "Ямахи" при полном штиле было невозможно. На него в самом прямом смысле наехали – нарочно!

Я вышел из станции "на автопилоте", закинув за плечи злополучный акваланг. Сел в машину, зачем-то включил магнитолу, затем – омыватель стекол. Я был настолько сбит с толку, что не знал, что мне делать. И вообще, и в данную минуту. Куда ехать? Кому звонить? Что выяснять? Открыл "бардачок", вытащил начатую бутылку виски, весьма гадкого на вкус, которое минувшей ночью предлагал странной попутчице. Вся чертовщина началась с нее, подумал я, пригубливая бутылку. Точнее, с грозы, из-за которой был отложен рейс.

Больше двух глотков я не осилил. Тем не менее, крепкий самогонный вкус пробил в сознании туманную поволоку. Я завинтил крышку, поплескал коричневой жидкостью перед глазами, и свежая идея благополучно родилась.

Спасатель оказался несказанно счастлив моему подарку. Он уже принялся выставлять на стол потрескавшиеся пластиковые стаканчики да выкладывать на "закусон" липкие карамельки, как я его остановил.

– Не надо, я уже пил. Хочу, чтоб ты меня правильно понял: погиб мой друг.

– Какой базар! – сиплым голосом ответил спасатель и стал разливать. – Разве я не понимаю? Друг – это…

Не придумав, с чем сравнить друга, он мягко, чтобы не пролить, качнул рукой и выпил. Я терпеливо подождал, когда он разровняет сморщенное от удовольствия лицо, занюхает карамелькой и поставит стаканчик на стол.

– Вот тебе моя визитная карточка. Второй телефон – мобильный, по нему ты соединишься со мной в любое время, – сказал я и следом за визиткой протянул спасателю крупную купюру. – А это деньги… Бери, бери! Я думаю, ты их отработаешь честно.

Спасатель нерешительно покрутил купюру в пальцах и поднял на меня вопросительный взгляд.

– Как тебя зовут-то? – спросил я.

– Ломов, – представился спасатель.

– А имя?

– Имя? – повторил спасатель и почему-то замялся. – В общем-то, зовут Галактионом, но все называют меня Ломом. Я так привык.

– Ладно, – согласился я с этой странной для водного спасателя кличкой. – Задача, Лом, стоит перед тобой такая. Если кто-нибудь подойдет к тебе и станет расспрашивать подробности о том, как погиб мой друг, ты должен запомнить приметы этого человека, номер его машины, если он приедет на машине, и немедленно позвонить мне. Ясно?

Спасатель с облегчением спрятал купюру в карман.

– Какой базар! Нет проблем! Позвоню сразу же!

Второй раз я спускался по крутой лестнице, крепко держась за перила, и удивлялся, как не свернул себе шею, когда нес акваланги. В машине, откинувшись затылком на подголовник и закрыв глаза, я вспомнил весь сегодняшний день, начиная с моего внезапного пробуждения и заканчивая разговором со спасателем. Утро со всей своей младенческой свежестью и чистотой было оторвано от меня на неподвластное расстояние. Все изменилось в корне. И не только потому, что не стало моего друга. Обстановка деформировала и меня со скрежетом гнущегося металла. Еще утром я воспринимал анонимное письмо и все валеркины проблемы, как что-то отдаленное, не касающееся меня, как действующий вулкан на одном из острове архипелага Туамоту. Но когда рядом со мной кто-то начал махать кулаками, и я щекой почувствовал прохладный ветерок, когда кто-то дерзко убил моего друга, самоуверенно полагая, что все вокруг тупицы, и никому не взбредет в голову подвергать сомнению версию о несчастном случае, я уже не мог оставаться безучастным наблюдателем.

По боковому стеклу кто-то постучал костяшками пальцев. Я открыл глаза и увидел прямо перед собой тугой живот, упакованный в форменный китель. Поднял взгляд. Там находились погоны, фуражка и прочие атрибуты, столь необходимые представителю ГАИ.

– В данном месте нахождение автотранспортного средства запрещено, – менторским тоном произнес инспектор, – что определено запрещающим знаком "Движение запрещено". На данное нарушение накладывается административное наказание в виде штрафа в сумме тридцать две гривны. Оплатить можно в сбербанке, либо на месте. На месте дешевле…

Да, уже с полным убеждением подумал я. Оставаться безучастным наблюдателем я не имею права. Просто физически не могу.

Однозначно я мог ответить лишь на один вопрос из сотни: кто был заинтересован в смерти Нефедова. «Некая криминальная структура», выражаясь термином автора письма, которая эту самую "А" держала на крючке. Несмотря на все конспиративные ухищрения перепуганной женщины, ее недоброжелателям стало известно, что она обратилась за помощью к частному детективу, что этот детектив – Нефедов, и что тринадцатого июля он появился в Ялте. А выследить его – это было парой пустяков.

Я медленно ехал по узким улочкам, машинально сворачивая под знаки. Ненавижу подобное состояние, когда внезапно на голову обрушивается лавина проблем, и ходишь вокруг завалов с маленькой лопатой и не знаешь, с какой стороны подступиться.

Сзади кто-то протяжно просигналил. Оказывается, я стоял на перекрестке у светофора, хотя давно загорелся зеленый. Начать надо с себя, подумал я. Беру два дня отпуска. Все равно "Оксамит" арестован в греческом порту. Двух дней должно хватить. Очень хотелось бы, чтобы хватило.

С улицы Дражинского я свернул на Свердлова, а оттуда вырулил на Нагорную, откуда всего ничего до Южнобережного шоссе. А по нему до "Ялты" – пять минут езды. Всего пять минут…

Гостиница "Ялта", напоминала мне что-то вроде ночного горшка, которым воспользовался герой популярной кинокомедии, в результате чего на него рухнули все складские запасы горшков. Именно так и будет, подумал я, все горшки – на мою голову. Стоит только начать, потом не остановишься, кофе выпить времени не будет. Надо прикинуть, хватит ли двух дней.

Я ехал со скоростью подержанной "таврии". Чем быстрее в моей голове носились мысли, тем медленнее шла машина, хотя никакой видимой закономерности у этого явления не просматривалось. Узкая дорога поднималась на склон змейкой, я вращал легкий руль пальцами, как телефонный диск, набирая номер несуществующего абонента, и вспоминал недавний разговор с молодым социологом у входа в турагентство. Точнее анкету, которую, якобы, заполнил Нефедов. Что там значилось? Ткачев Андрей Анатольевич, преподаватель гуманитарного университета, любитель пятизвездочных отелей и Африки, в настоящий момент проживающий в гостинице "Ялта", в номере 222. Если все эти данные были плодом воображения Валеры, в чем я почти не сомневался, то мне предстояло искать ответ на вопрос: как преступнику удалось найти Нефедова, не зная его в лицо.

Я припарковался на стоянке в тени огромной бетонной коробки, сверкающей окнами в лучах заходящего солнца. Пару лет назад, когда я вовсю занимался частным сыском, передо мной никогда не возникала проблема перевоплощения. Сейчас же я почувствовал, что мне будет нелегко войти в роль, как это случается у артистов, которые долгое время не играли на сцене.

Тем не менее, трудно было лишь произнести первую фразу. Дальше все пошло как по маслу.

– Я менеджер туристического агентства "Олимпия-Трэвел", – представился я администратору, но женщина, чья голова как в портретной рамке, торчала в прорези стеклянного ограждения, не дала мне закончить представление.

– Нет-нет! – замахала она руками, поморщившись. – Нам ничего не надо! У нас своих менеджеров пруд пруди, путевки девать некуда!..

– Вы меня не поняли, – перебил я женщину. – Я не собираюсь вам ничего предлагать. Мне всего лишь надо переговорить с нашим клиентом, который остановился у вас. Его фамилия Ткачев, а номер, если не ошибаюсь, начинается на "двести".

– Минуточку, – ответила женщина. Убедившись, что я не составляю конкуренции сотрудникам ее гостиницы, она подобрела и даже изобразила столь обязательную в нынешнее время улыбку. – Как вы сказали его фамилия?

Я повторил, для большей убедительности добавив имя и отчество. Администратор пробежала пальцами по клавишам компьютера.

– В двести двадцать втором номере он проживает…

Мне больше ничего не нужно было от нее, но женщина удовлетворила мою просьбу по полной программе.

– В противоположном конце вестибюля есть внутренние телефоны и списки абонентов. Найдете номер комнаты и соответствующий ему номер телефона. Позвоните и попросите его спуститься в вестибюль, потому что мы запрещаем посторонним подниматься на этажи без предварительной заявки постояльцев на гостевую карту…

Она еще что-то говорила, но я уже откланивался и пятился спиной к выходу. Как раз в это время на поясном ремне пронзительно запищал мобильный телефон. Я прижал трубку к уху.

– Это я, Кирилл Андреич!

– Кто "я"? – нетерпеливо уточнил я.

– Лом! Вы ж сами просили меня позвонить…

– Да! – вспомнил я. – Говори, слушаю!

В дверях я попал в поток вьетнамцев. Узкие глаза, мяукающий гомон, пестрые майки, сумки, соломенные шляпки окружили меня со всех сторон.

– …выполнено… докладываю по ситуации… автомобиля… не определил… – доносились из трубки обрывки фраз.

– Подожди! – крикнул я, поворачиваясь к жизнерадостному потоку боком. – Ничего не слышу! Перезвони через минуту!

Я сунул телефон в футляр и осторожно, словно через строй детей, пробрался на улицу. Едва я успел сесть в машину и мысленно послать угрозы в адрес Буратино, который так ловко обвел меня вокруг пальца, как телефон опять запищал.

– Докладываю по существу обстановки, – сказал Лом. Судя по голосу, он успешно разобрался с бутылкой виски. – Вашим другом… точнее, его безвременной кончиной интересовались две особы. Докладываю по порядку. Первым был парень, кудрявый такой, в черной футболке и джинсах. С сумкой, квадратная кожаная сумка. Пытливый такой, прямо за горло брал…

– Какой? – не понял я.

– Ну-у, как сказать… В общем, все очень подробно расспрашивал. Когда это случилось, кто его из воды вытаскивал, что там вместо головы осталось… И все записывал в блокнот.

– Он на машине был?

– Да! Номер я пометил, а вот марку не установил. Старая машина, импортного производства. Бампер помят, одной фары нет.

– Диктуй номер!

– Первая буква Шэ! Шурик! Потом: восемьдесят шесть – девяносто четыре. Кэ Рэ. Крепленое Розовое. Записали?

– О чем он еще спрашивал?

– Больше ни о чем. Сел и уехал.

– Кто второй?

Я слышал, как спасатель тяжело дышит, тискает в руках трубку, и она трещит, фонит.

– Вторая была баба.

– Кто?! Девушка или старушка? – нетерпеливо уточнил я.

– Девушка.

– Ну?

– Тоже интересовалась, – как-то нехотя ответил Лом.

– Дальше!

– Ну и все.

Мне стало душно и я открыл дверь нараспашку.

– Послушай, почему я из тебя каждое слово клещами вытаскиваю? – крикнул я. – Подробно: как выглядела, о чем спрашивала?

– Молодая, – ответил Лом. Затем в трубке что-то зашуршало. – В черных очках.

– Блондинка? Брюнетка? – орал я на всю автостоянку. Брюнетки и блондинки оглядывались.

– Да хрен ее знает. Такая… обычная. Вообще-то она в платке была.

– Слушай, ты что-то темнишь! – начал выходить я из себя. – Не вынуждай меня говорить тебе грубости!

– Да не темню я! – вяло попытался оправдаться Лом. – Она все больше про вас спрашивала.

– Про меня? – не поверил я своим ушам. – А что она про меня спрашивала?

– Ну-у… Чего вы тут делали и о чем меня спрашивали, – невнятно и быстро ответил спасатель, словно откусывая от каждого слова кусочек.

– Фу-ты, ну-ты! – пробормотал я. – Этого еще не хватало… Послушай, я же чувствую: ты не хочешь мне всего говорить. Она тебе заплатила?.. Ты почему молчишь? Заплатила, да?

– Ну-у… вроде того.

– Сколько?

Я чувствовал, как извивается за своим обшарпанным столом спасатель.

– Да как сказать…

– Я заплачу тебе вдвое больше, чем она, только ты на меня работай. Договорились?

– Какой базар! – с радостью пошел на мировую Лом.

– Ну? Я слушаю!

Собственно, ничего нового он мне не сказал, можно было и не обещать повышения жалования. Суть объяснений спасателя сводилась к следующему. Вслед за кучерявым парнем, словно по записи, на спасательную станцию поднялась девушка лет двадцати трех, невысокого роста, худощавого телосложения, в темных очках и повязанным поверх прически платком. Одета она была в сарафан, который позволил спасателю хорошо рассмотреть ее ножки. Девушка вела себя настороженно и время от времени кидала в окно быстрые взгляды, словно опасалась, что ее могут здесь увидеть.

Она назвала себя сотрудником уголовного розыска, не предъявив никаких документов, затем заплатила спасателю, как он утверждал, всего пять гривен и попросила подробно пересказать наш со спасателем разговор. Что самое интересное, она, демонстрируя свою осведомленность, назвала ему мои ФИО и домашний телефонный номер.

Спасатель, конечно, понял, что эта девушка такой же сотрудник уголовного розыска, как он – убежденный трезвенник, но виду не подал и передал суть нашего с ним разговора "тремя словами", как заверил меня.

Кто она такая? – думал я мимоходом, пока спасатель оправдывался. Почему интересуется мной? Автор анонимного письма? Но если она обеспокоена несчастьем, которое случилось с Нефедовым, и ей известны мои домашний телефон и адрес, то проще и надежнее было бы встретиться со мной и обо всем расспросить напрямую.

Может быть, это была та девушка, которую я подвез сегодня ночью? – предположил я самую невероятную версию, даже не пытаясь найти для нее мотивировку.

– Какого она была роста? – спросил я. – Как я?

– Нет, куда там! – уверенно возразил спасатель. – Намного пониже. Намного.

– А ноги ее хорошо рассмотрел?

– Что? Ноги?.. Хе-хе! Ноги в порядке. Хорошие ноги.

– Я не о том. Царапины или ссадины на коленке не заметил?

– Что вы! – голосом тонкого ценителя женских ножек ответил спасатель. – Полнейший идеал! Как у фотомодели!

Ночная попутчица тоже отпадала. Я был заинтригован. Все остальные предположения можно было смело брать "с потолка". Например, за мной следит убийца Нефедова, выясняя, начал ли я расследование и в какой области "копаю". Если допустить, что это так, подумал я, почесывая кончиком телефонной антенны затылок, то убийца, бесспорно, глупа и неостроумна. Так откровенно "засветиться" у спасателя!

Я отключил аппарат, не дослушав пафосных обещаний и заверений в вечной преданности, и взялся за ключ зажигания. Какой-то час назад я болтался в вакууме, и вокруг меня не было ни единой точки опоры. Теперь же наступило настоящее половодье из вопросов и загадок, и все они ломились ко мне в сознание, как больные в кабинет бескорыстного целителя, отталкивая друг друга, наступая на пятки и работая локтями.

Спокойно, господа! – мысленно сказал я им, слегка приоткрыв виртуальную дверь. Прошу соблюдать порядок и очередность. Жизнерадостный социолог с анкетами по кличке Буратино заходит первым!

Как и следовало ожидать, жизнерадостного Буратино у входа в турагентство я не нашел. Некоторое время я стоял у большого тонированного окна, глядя то на свое отражение, то на полированные туфли и мысленно считал длинные гудки в телефонной трубке. Ваня Анисимов, капитан из экзаменационной комиссии ГАИ, как-то помог мне сделать дубликат водительских прав, которые год назад сгорели вместе с моей машиной. А я ему помог обустроить компьютерный класс. С тех пор мы дружили.

– Ваня, – сказал я, услышав в трубке хриплый голос капитана на фоне звяканья посуды и нестройных голосов. – По номеру машины надо определить домашний адрес.

– Кирилл? – очень громко спросил Ваня. – Ни хрена не слышу… Да тише вы! С человеком поговорить не дают! – прикрикнул он на кого-то. В ответ раздался дружный смех и посыпались советы послать меня к едрене фене. – Что там у тебя случилось? Мы тут у жены сороковник отмечаем. На хрена тебе адрес?

– Да задел меня один "чайник" и смылся, – не совсем удачно придумал я.

– От тебя смылся "чайник"? – не поверил капитан.

– Так моя машина на парковке стояла, – выкрутился я. – А номер "чайника" мне свидетели дали.

– Слушай, а может быть завтра? Неохота дежурному звонить.

– Это срочно, Ваня! – мягко настоял я.

Кажется, капитану поднесли рюмку. Некоторое время я слышал только голоса да шумное сопение.

– Ну, лады, – смягчился Ваня, занюхивая, кажется, трубкой. – Сейчас узнаю. Диктуй номер…

– Восемь шесть девять четыре, ШКР. Старая иномарка.

– Ты на мобильном? Я перезвоню, – пообещал капитан.

Я затолкал телефон в футляр и прислонился лбом к тонированному окну, пытаясь что-то высмотреть. Вполне может быть, думал я, что этот юноша с анкетами уже никогда не появится здесь, потому что никакого отношения к социологии не имеет. Отработал – и исчез.

Подойдя к дверям агентства, я потянул за ручку. Дверь приоткрылась настолько, насколько это позволяла сделать скоба, накинутая на ручку изнутри. Рабочий день закончился, и внутри, по-видимому, осталась только охрана.

Я хотел уже было вернуться к машине, как сзади лязгнул запор и меня окликнул голос. Немолодой мужчина в пятнистой униформе, прикуривая, вежливо поинтересовался, что мне надо.

– Я заказал путевку в круиз, – объяснил я, возвращаясь.

– Это вам надо к Наташе, – ответил охранник, глядя по сторонам и часто затягиваясь. – К сожалению, она уже ушла. Завтра к восьми подходите. Она у нас по этим делам…

Видя, что я не тороплюсь уходить, он посочувствовал мне:

– Эх, везет вам – отпуск, круиз! А я уже забыл, когда на пляж ходил.

Похоже, ему наскучило сидеть одному в пустом офисе, и он был не прочь поболтать.

– Вы считаете, что в Ялте есть пляж? – вопросом ответил я. – Если бы у нас был нормальный пляж, я не стал бы портить себе нервы в вашем турагентстве.

– С при чем здесь нервы? – ревниво поинтересовался охранник. – Что случилось?

– Путевку выкупить не успел – вы уже закрылись, – ответил я. – Приглашение на презентацию ваш юный сотрудник дать мне забыл. Вот вам и нервы.

– Приглашение на презентацию? – повторил охранник и отрицательно покачал головой. – Что-то я не припомню… А кто вам обещал приглашение?

– Парнишка с анкетами. Он здесь весь день клиентов вылавливал.

Охранник понял, о ком речь и кивнул.

– Это Женя, – сказал он, пренебрежительным тоном давая понять, что речь идет о пустяке.

– Он работает у вас?

– И на нас, и еще на несколько туристических фирм. – Приблизив к моему лицу свою крупную голову, охранник доверительно объяснил: – Откровенно говоря, все это туфта. На этой презентации вас будут поить бесплатным томатным соком и уговаривать купить еще парочку путевок. Я знаю все эти фокусы! Заболтают, загипнотизируют, и вы раскошелитесь как миленький.

– Значит, Женя сейчас на презентации?

– Там, там! – закивал головой охранник, щелчком посылая окурок в кусты. – В вестибюле морвокзала. Можете идти без всяких приглашений. На руках занесут.

Я пошел по набережной. На душе было чернее тучи. Хотелось выпить и подраться. Улыбаться людям через силу было тошно. Кем бы я никогда не смог работать, так это артистом и дипломатом, потому что мое лицо почти всегда отражает состояние души. Артист же должен отражать на лице эмоции своего героя, а дипломат – эмоции власти.

Охранник был прав – никакого приглашения при входе в вестибюль морвокзала у меня не спросили. На кожаных диванах и креслах, между комнатными пальмами, сидели люди с постными лицами. Несколько человек стояли посреди зала, окружая какого-то рафинированного оптимиста с искусственным загаром на лице и микрофоном в руке.

– Но это еще не все! – захлебываясь от восторга орал он в микрофон. – Каждый обладатель нашей путевки получит в день прибытия напиток! Обратите внимание: совершенно бесплатно!..

Я стоял у входа и искал глазами Буратино. Несколько подставных женщин, аплодируя как ненормальные, запищали в экстазе тонкими голосами, а затем вразнобой стали спрашивать, где же можно купить вожделенные путевки.

– Секундочку! Наберитесь терпения! – волевым жестом остановил их шарлатан. – Наша фирма "Пилигрим" не была бы "Пилигримом", если бы на этом заканчивался перечень услуг! – загадочным, но честным тоном произнес он. – Каждый, кто купит нашу путевку, за символическую доплату сможет выбрать себе номер… с видом на море!!!

Слово "море" он проорал столь надрывно, словно речь шла о номере с видом на тонущий "Титаник". Агентура снова завизжала, и я подумал, что к концу надувательства женщины обязательно описаются.

И тут я заметил медленное движение за строем зрителем. По внешней стороне круга, прячась за спинами, двигался Буратино. Он заметил меня раньше, чем я его, и пытался незаметно покинуть зал. Я продолжал спокойно стоять на прежнем месте, скрестив на груди руки и опершись плечом об оконное стекло. Боишься! – подумал я. Это хорошо, что боишься. Значит, рыльце в пушку, и не зря я на тебя время трачу.

В какой-то момент наши взгляды встретились. Буратино, словно пытаясь подчеркнуть свое достоинство, взмахнул рукой, широким жестом закинул наверх упавший на глаза чуб и снова спрятался за зрителями. В то мгновение, когда он не мог меня видеть, я быстро повернулся, вышел из зала на улицу и встал за дверьми. Буратино наверняка подумает, что я, одержимый желанием поиграть в догонялки, кинусь за ним по кругу. А он тем временем попытается улизнуть на улицу.

Так оно и вышло: Буратино, несмотря на двубортный пиджак с золочеными пуговицами, мыслил стандартно. Минуту спустя он вышел на улицу, и я тотчас затолкал его в узкий угол между стеной и дверью.

– Хочешь бесплатный напиток и вид на море? – спросил я, рассматривая узкий, опущенный книзу, подбородок, незрелую, болезненно бледную кожу лица и темные, впалые глаза.

– А что я вам сделал? Что вы на меня кидаетесь? – начал выяснять Буратино, заметно бледнея, отчего лицо стало просто зеленым.

– Галстук, кстати, ты завязывать не умеешь, – миролюбиво сказал я. – Пойдем, научу.

Мы шли к столикам открытого кафе. Я впереди, Буратино – на полшага сзади. С моря дул сырой ветер. Горизонт был тяжелым от облачного мусора, который нагнало за день. Потрепанный баркас с ржавыми подтеками на борту, раскачивался на волнах, прижимался к автомобильным покрышкам, отчего раздавалось приглушенное чавканье, словно слон шел по болоту.

Мы сели за крайний столик, который находился к морю ближе всего. Поверхность стола была влажной от брызг. Нам подали сок. Я молча тянул орандж через трубочку и рассматривал лицо Буратино. Юношеский пушок под носом успел уже отрасти настолько, что пора было подумать о бритве. Парень деформировался под моим взглядом, как мороженное под лампой. И все же он несколько раз попытался кинуть на меня вызывающий и отважный взгляд, словно хотел сказать: "А я вас все равно не боюсь, и ничего вы мне не сделаете". Но чем дольше я молчал, тем все больше его голова вжималась в плечи, и взгляд становился затравленным. Буратино, похоже, догадывался об этом и откровенно комплексовал.

Я попросил официантку принести вечернюю газету, расстелил ее перед собой и пробежал глазами по колонке "Горячего телефона". Про Валерку было написано всего несколько строк: аквалангист нарушил правила безопасности и был смертельно ранен водным мотоциклом. Скончался мгновенно от обширной черепно-мозговой травмы.

Буратино уже нервно барабанил пальцами по столу. Мое молчание изматывало его. Он догадывался о моих претензиях к нему, но не знал, насколько я осведомлен в его неприглядных делах. Если бы он умел читать мои мысли и выяснил, что я никак в них не осведомлен, то смог бы допить сок и начал бы улыбаться на всю ширину лица.

Я допил сок и стукнул стаканом по столу. Буратино вздрогнул и вскинул глаза.

– Читай, – сказал я, кидая парню газету.

Буратино к газете не притронулся и не поправил ее, хотя она легла под углом. Читая, он наклонил голову и скосил глаза, будто пытался поставить их один над другим.

– Это о мужчине, который отвечал на твои вопросы передо мной, – пояснил я и опять махнул официантке. – Его убили, замаскировав преступление под несчастный случай. Он приехал в Ялту сегодня утром и остановился у меня, а не в гостинице, где убийца легко мог бы узнать его номер. И все же преступнику удалось его выследить.

– Вы что-нибудь хотели? – спросила официантка.

– Кофе молодому человеку, иначе он сейчас заснет.

Буратино приоткрыл рот, чтобы возразить, но я поднял вверх палец.

– Не торопись, малыш, – посоветовал я ему. – Подумай над тем, что я тебе сказал.

Некстати запищал телефон.

– Слухай и запоминай! – услышал я в трубке вымоченный застольем голос капитана Анисимова. – Твой "чайник" живет на улице Кривошты, дом четыре, квартира четыре. Чегизов Юрий Юрьевич. Семидесятого года рождения… Запомнил? Ну, будь здоров, а то меня уже за руку тянут!

Нет, сегодня мне спать не придется, подумал я, заталкивая телефон в футляр. Буратино следил за моей рукой. Я многозначительно посмотрел на него и произнес нечто загадочное:

– Считай, что ты уже погряз по уши.

– Я никого не знаю и никакого отношения к этому делу не имею, – быстро произнес Буратино.

Мне показалось, что он сейчас добавит: "Без адвоката я не буду отвечать на ваши вопросы".

– Кому ты отдал анкету? – спросил я. Откинувшись на спинку стула, я смотрел на дно бокала, пряча взгляд, от которого Буратино не мог расслабиться. Мой тон был спокойным и доверительным. Я хотел, чтобы Буратино понял: пока я разговариваю с ним по-доброму.

– Я опустил ее в урну.

Я ждал. Буратино тоже молчал, полагая, что ответил исчерпывающе.

– Ну? – тактично напомнил я о себе. – Что ты еще хочешь? Кофе? Сока? Искупаться в море? Или получить по морде?

– Правда! – громко сказал Буратино. – Я должен был сделать только это и все! А куда потом мальчишка ее отнес…

– Какой мальчишка?

– Тот, который передал мне деньги и сказал…

Он замолчал, недоверчиво глядя на меня, но все никак не мог понять: я прикидываюсь, что не знаю про мальчишку, или же в самом деле не в курсе.

– Значит, мальчишка передал тебе деньги и сказал… Так что он сказал?

– Послушайте, что вам от меня надо? – произнес Буратино. Он начал смелеть. – Эти анкеты – собственность шести туристических фирм, и мы можем распоряжаться ими по своему…

От моего движения стол качнул, пустой бокал опрокинулся, покатился по столу и упал под ноги Буратино, осыпав стеклянной крошкой туфли, но парень не мог даже шелохнуться. Ухватив его за галстук одной рукой, я стал медленно затягивать петлю.

– Я же говорил тебе: ты неправильно завязал узел, – сказал я. – Так ты рискуешь нечаянно повеситься на нем. И снова будет несчастный случай. Будет, малыш? Или все-таки нет?

– Нет, – прохрипел Буратино, из последних сил упираясь ладонями в стол. Его лицо из красного стало малиново-бурым.

Я разжал пальцы. Буратино тяжело откинулся на спинку и принялся торопливо ослаблять петлю, а потом и вовсе снял галстук и затолкал его в карман. Официантка издали наблюдала за нами. Я вскинул руку и улыбнулся ей:

– Еще кофе, пожалуйста!

Все до гениальности просто. Был бы работодатель, а желающих заработать – пруд пруди. Утром тринадцатого числа к Буратино подошел мальчишка, протянул пятьдесят долларов и пообещал за каждую анкету с данными участников круиза на «Пафосе» еще полсотни баксов. Начинающий социолог даже не задумался над тем, чем это может для него обернуться. Он встал напротив окна «Олимпия-Трэвел», чтобы хорошо видеть стол менеджера Наташи, и принялся выжидать клиентов.

Клиентов оказалось только двое: Валера и я. Записав ответы Нефедова, Буратино, как ему повелел юный работодатель, аккуратно опустил анкету в урну, стоящую за углом дома. Еще через минуту мальчишка подкатил на роликах, извлек анкету из урны, как из почтового ящика, и помчался в неизвестном направлении. На мою анкету, в которой я упражнялся в остроумии, ни он, ни кто другой не позарился. Мальчик исчез с концами, включая и обещание заплатить еще полсотни баксов.

По всей вероятности, человек, который подослал мальчишку к Буратино, наблюдал за входом в "Олимпия-Трэвел из машины, думал я, сворачивая с Садовой на улицу Победы. Он знал, что Нефедов придет в турагентство тринадцатого и, видимо, знал его в лицо.

Стемнело. Я включил габаритные огни. Небо опять прохудилось, посыпались крупные капли, пешеходы одновременно пришли в движение, кинулись врассыпную, прикрывая головы газетами, пакетами и переносными магнитолами, и радуясь неизвестно чему.

Черт знает что! – мысленно ругался я. Богатая женщина (значит, не исключено наличие мозгов в голове!) обращается за помощью к частному детективу. И делает это так грубо и неосторожно, что ее недоброжелателям становятся известны не только сам факт обращения к сыщику, но и личность детектива, его фейс, содержание письма и даже адрес частного дома, где он остановился!

Улица Кривошты находилась далеко от моря, на крутом прибрежном склоне, покрытом вечнозеленой растительностью. Дороги в нормальном понимании этого слова, там не было, и моя машина, наезжая на лужи, медленно переваливалась через колдобины. У меня устали глаза, и пришлось надеть очки. На моей скуластой физиономии хрупкие диоптрии в тонкой золоченой оправе смотрелись, должно быть, нелепо, но я к этим очкам привык и на другие не менял.

Во дворе дома номер четыре вдоль тротуара было припарковано несколько машин, но серый "опель корса" с номером, который мне дал Лом, я заметил сразу и сходу въехал в узкое пространство между ним и "жигулями". Когда передние колеса встали на бордюр, я круто вывернул руль, и "крайслер" встал впритык под углом между машинами.

Теперь можно было убедительно изобразить начинающего водителя, который попал в затруднительное положение. Я не стал глушить мотор, включил аварийную сигнализацию, зашел в подъезд и поднялся на первый этаж.

Мне открыл невысокий человек, на котором из одежды были только шорты, коротко постриженный, с мутными невыразительными глазами, серым лицом, покрытым веснушками, напрочь уничтожающими все возрастные признаки, отчего человеку можно было дать пятнадцать лет и тридцать пять с одинаковой уверенностью. Он что-то жевал, опираясь на дверную ручку, и в его позе угадывалось нетерпение, словно я оторвал его от женщины или футбольного матча.

– Чегизов? – спросил я, кидая взгляд на дыру в двери, где обычно висит номер квартиры.

– Да, – ответил человек сразу же и уверенно. Мне показалось, что он вот-вот пригласит меня зайти и посадит за стол.

– Твоя машина… – сказал я и кивнул в сторону наружной двери. – Не мог бы ты отогнать ее на пару метров? У меня проблема с парковкой.

Он кивнул и в чем был вышел на лестничную площадку. Я пропустил его вперед. Юрий Юрьевич был на целую голову ниже меня, и когда он прошаркал мимо, я увидел его усыпанное веснушками темя.

Остановившись под козырьком подъезда, Чегизов посмотрел на мою машину, которая в сравнении с его выглядела как вражеский танк на курской дуге, покачал головой и снисходительно произнес:

– Эка ты ее зафундолил! Садись за руль и сдавай потихоньку назад.

– Ты поможешь? – спросил я.

Низкорослый Чегизов, почувствовав вдруг свое бесспорное превосходство, охотно кивнул и решительно пошел под дождь. Он встал между "крайслером" и "жигулями" и приподнял руки, как дирижер, готовый манипулировать оркестром.

– Машинь на меня! – крикнул он.

Я сел за руль, перевел рычаг скоростей в положение "R" и, поймав в прицел зеркала веснушчатое лицо, мягко прижался бампером к животу Чегизова. Он инстинктивно подался назад и в ту же секунду оказался в ловушке, зажатый с двух сторон машинами.

Я заглушил мотор, потуже затянул ручник, отключил освещение и вышел из машины.

– Ты что, дуранулся? – крикнул из темноты всерьез перепуганный Чегизов, упираясь руками в заднее стекло "крайслера". – Я же сказал: потихоньку! Какого черта ты надарбанил на газ!

Я вытянул вперед руку, пытаясь просунуть ладонь между бампером и животом Чегизова.

– Дышать можешь? – спросил я.

– И дышать, и наоборот тоже могу, спасибо господу…

– А говорить?

– Нет, только матом ругаться, – ответил Чегизов. – Мне кажется, тебе от меня что-то надо… Послушай, а ты ручназуть не забыл?

– Какой интересный у тебя язык, – заметил я. – Но тебе будет все равно, если ты не ответишь на мой вопрос, – пообещал я.

– Хорошо, что не успел сожрать ужин, – пробормотал Чегизов, опустив голову и глядя на свой приплюснутый живот. – Какой вопрос? Не резинь, пожалуйста, а то кишки уже наружиться хотят!

– На спасательной станции "Массандры" ты взял информацию о гибели Нефедова. Дальше!

– Все ясно! – кивнул Чегизов. – Сейчас расскажу. Но теперь у тебя появится проблема, как закрыть мне рот.

– Это твоя проблема, – поправил я.

– Понял. Тогда я коротко и по существу. Во-первых, я уже объяснял и главному, и дежурному выпускающему, что моя ошибка – вовсе не ошибка, а тактичный по отношению к спасателю шаг. Если заявить, что Нефедов умер у него на руках, то это можно истолковать не в пользу спасателя. Не сумел оказать первой медицинской помощи, был пьян, допустил преступную халатность и тэ дэ…

– Постой! – перебил я его. – Ты что – журналист?

Чегизов, насколько ему позволял двухтонный "крайслер", пожал плечами и неуверенно произнес:

– Во всяком случае, до сегодняшнего вечера я им еще был.

– Что ж ты мне сразу не сказал! – воскликнул я, уже другими глазами глядя на маленького человечка, зажатого между машинами, и кинулся за руль.

Чегизов не успел испугаться, как я проехал на полметра вперед и открыл дверь, приглашая его сесть со мной рядом.

– Извини, сказал я, – когда он оказался рядом. – Я не за того человека тебя принял.

Чегизов рассматривал огни приборной панели.

– Ты или мент, или наоборот? – высказал он предположение.

– Немного мент, немного наоборот, – определился я.

– Тогда я тебе вот что скажу, – произнес Чегизов. – Ты на спасателя не наезжай. Он в самом деле ничего не мог сделать. Когда подплыл к Нефедову, тот уже был в коме. Искусственное дыхание и массаж сердца в том случае не сыграли бы никакой роли. Потому я и написал, что он скончался мгновенно.

– А почему это не понравилось твоему главному редактору?

– Я разве не сказал? – захлопал глазами Чегизов. – Что-то с памятью моей стало… Шефу позвонил свидетель этого происшествия и стал утверждать, что видел, как пострадавший после наезда еще некоторое время плыл, причем не к берегу, а в открытое море.

– Свидетель? – насторожился я. – Он представился?

– Нет, – отрицательно покачал головой Чегизов. – Шеф сразу же вызвал меня к себе, протянул трубку, а потом потребовал объяснений. Я ему так и сказал: пострадавшего не вернешь, а спасателю портить карьеру не обязательно.

– А ты говорил с этим свидетелем?

– Если несколько моих слов можно назвать разговором.

– Что ты ему сказал?

– Поблагодарил за внимание к газете, извинился за неточность и объяснил, что спасатель подоспел к пострадавшему, когда тот уже находился в коме, из которой не вышел, что не слишком противоречит моим словам о мгновенной смерти.

От досады я хлопнул ладонями по рулю.

– Если бы ты знал, как мне нужен этот свидетель!.. Постой! А ты мог бы по голосу описать его?

– А чего его описывать? – риторически спросил Чегизов, рисуя на запотевшем стекле вензеля. – Стандартный голос молодой женщины.

Следовательская работа – это искусство, думал я, в дурном настроении возвращаясь домой. Навыки, если их не тренировать, быстро уходят. Я уже не тот, что был раньше, и чем больше собираю фактов, тем больше путаюсь.

Было далеко за полночь. Опять лил дождь, опять щетки лихорадочно носились по стеклу, счищая водяные шарики, а лучи фар превратились в узкие конусы, наполненные сеткой дождя.

Конечно, я ни на шаг не приблизился к истине. Я даже не почувствовал под ногами фундамент, на котором эту истину намеревался возвести, и все же интуиция подсказывала мне, что женщины в истории Нефедова будут играть особую, если не главную роль. Если не принимать во внимание Буратино, который уже сыграл свой эпизод и, по-видимому, последний, то все известные мне действующие лица были молодыми женщинами. Во-первых, автор письма, некая "А". Во-вторых, молодая особа, которая, представившись следователем, интересовалась у Лома нашим с ним разговором, причем ей были известны мой номер телефона и домашний адрес. Теперь вот всплыла третья молодая особа – свидетельница происшествия на воде, которая позвонила в газету и опровергла информацию Чегизова.

Можно было предположить, что звонила "следователь", которая нехитрой провокацией пыталась выяснить, располагает ли автор заметки еще какими-либо фактами. С той же долей вероятности можно было выдвинуть версию, что в газету звонила убийца либо сообщница убийцы, обеспокоенная тем, что Нефедов еще некоторое время после наезда был жив и мог сообщить спасателю приметы преступника, но быстро успокоилась, получив от Чегизова исчерпывающий ответ о коматозном состоянии Нефедова. В конце концов, это могла быть совершенно случайная женщина, относящаяся к категории не вполне здоровых, неугомонных читательниц, которые обожают вести всевозможные дискуссии и переписки с газетами и могут круглосуточно звонить по редакционным телефонам, разнося сплетни и слухи.

Когда до дома оставался всего один квартал, я остановился на самой крепкой и правдоподобной версии, к тому же очень удобной с точки зрения порядка в мозгах. И "следователь", интересовавшаяся мной у спасателя, и "свидетельница", позвонившая в редакцию, и "некая криминальная структура", о которой писала Нефедову "А", – одно и то же лицо: убийца (или же сообщница убийцы) Нефедова.

Отметя весь остальной "мусор", я преодолел скверную ситуацию, сложившуюся на самом старте моего сыска, напоминающую конфликт Лебедя, Рака и Щуки. Я вышел на прямую, которая, если не ошибаюсь, в правоохранительных органах называется оперативной работой, и был уверен, что до отплытия "Пафоса" сдам убийцу со всем ворохом улик в свое родное отделение милиции.

Зинаида ждала меня, стоя у окна большой гостиной. Когда я пришел в прихожую и скинул мокрые туфли, она не стала вести себя по-бабьи: всхлипывать, вздыхать, задавать ненужные вопросы; она не стала производить пустые слова, пустые эмоции и движения, которыми не столько передают состояние души, сколько демонстрируют не всегда искренние переживания и страдания, вызывая внимание к себе; ее тихие движение и немногословие были истинным сочувствием и говорили об уважении к моим мыслям и чувствам.

– Вы будете ужинать? – негромко спросила она.

– Только кофе, – попросил я, поднимаясь по лестнице к себе. – И еще: позвоните моей секретарше. Я не хочу сейчас объяснять ее мужу кто я такой и что мне надо. Как она ответит, дайте мне знать, я возьму трубку.

Кафельный пол на террасе был залит водой и осыпан листьями, как поздней осенью. Опершись о перила, я смотрел в темноту моря, похожего на перевернутое звездное небо, в котором роль звезд выполняли стоящие на рейде корабли. Порывистый ветер лохматил пышную шевелюру грецкого ореха, его мокрые листья отливали серебром в свете фонаря. Я поднял с пола крепкий зеленый плод, поднес его к лицу, вдыхая терпкий запах. Завтра в шесть вечера, думал я, "Пафос" отправится в круиз. Значит, не позднее четырех все участники будут не борту яхты или же где-то рядом с ней. У Лома будет прекрасная возможность рассмотреть пассажиров. Если он узнает среди них девушку, которая поднималась к нему на станцию, мне останется отвести ее на прокат водных мотоциклов. И можно будет ставить точку, даже не познакомившись с автором письма.

– Ваш секретарь на связи, – сказала Зинаида, опуская на стол поднос с кофейной чашкой и телефонной трубкой.

– Извини, что поздно, – сказал я в трубку, когда услышал сонный голос. – Есть неотложные дела. Завтра меня не будет, передай Фатьянову, чтобы держал ситуацию с "Оксамитом" на контроле. Второе: в восемь утра свяжись с турагентством "Олимпия-Трэвел" и спроси, что нужно сделать, чтобы сдать путевку на яхту "Пафос". Третье: найди в органайзере моего компьютера адрес сестры Нефедова и пошли ей срочную телеграмму о трагической гибели ее брата Валерия. И последнее: подготовь приказ об увольнении моего водителя.

– За что? – равнодушно спросила секретарь.

– За болтливость, – ответил я. – Все запомнила?

– Да, я все записала, Кирилл Андреевич. Все сделаю.

Я вернулся в комнату. Зажег светильник, поставил его на журнальный столик, сел в кресло и раскрыл кожаную папку, в которой Валера хранил свои документы. Письмо, которое лежало поверх всех бумаг, я прочитал медленно, вдумываясь в смысл каждого слова. Сейчас мне казалось, что оно разительно отличается от того письма, которое я читал утром. Мне казалось, что я слышу молодой женский голос.

"… Сберкнижку отправила заказным письмом, – читал я последние строки. – Надеюсь, вы уже получили деньги.

Живу надеждой. Ваша – A."

Я смотрел на последний абзац, близко поднеся лист к лампе. Затем надел очки и прочитал его еще раз. Что-то меня насторожило, на какой-то мелочи мой взгляд спотыкался, причем в самом тексте ничего особенного не было. Я на секунду закрыл глаза, а затем посмотрел на письмо "свежим" взглядом. Закавыка была спрятана в техническом построении письма: между строками "Надеюсь, вы уже получили деньги" и "Живу надеждой. Ваша – A" был оставлен неоправданно большой пробел, словно автору это место нужно было для крупной и размашистой подписи, да она почему-то забыла ее поставить.

Я снова поднял лист до уровня лампы и посмотрел сквозь него на свет. На этот раз я заметил на месте пробела тусклые контуры прямоугольника, напоминающие тень, которую отбрасывает лежащая под лампой визитная карточка.

Теперь я сам себе напоминал Мюллера, которому принесли отпечатки пальцев Штирлица. С грохотом выдвигая ящики из письменного стола, я искал лупу, которой у меня никогда не было. Вместо лупы под руку попался старый "зенит", с которого я торопливо свинтил объектив, и вместе с ним навис над письмом, рассматривая начертания букв.

Сомнений уже не было. Я держал в руках не оригинал письма, а его ксерокопию, причем без одного абзаца, который перед копированием аккуратно закрыли листком бумаги. Вряд ли это сделала "А" – даже если она посчитала, что предпоследний абзац в письме следует выкинуть, то ей проще было бы отредактировать его на компьютере и распечатать заново, чем подгонять, вырезать и наклеивать лоскуток бумаги перед ксерокопированием.

Значит, это сделал Валера. Почему-то он не хотел, чтобы я читал письмо в полном виде, и снял с него усеченную копию. Что же было в том исчезнувшем абзаце, который, по мнению Валеры, мне лучше было не читать?

Охватившее меня волнение отбило всякое желание спать. Я принялся бродить по комнате, задевая качающуюся на сквозняке тюль. Может быть, в том абзаце "А" обозначила полную сумму гонорара и еще какие-нибудь дополнительные выплаты, которые Валера хотел сохранить в тайне на тот случай, если я соглашусь работать с ним?

От этой мысли я поморщился, словно выпил горькое лекарство. Сволочь я, если позволяю себе так думать о погибшем друге! Кто угодно мог так поступить, но только не Валерка Нефедов! В вычеркнутом абзаце было что-то другое. Возможно, условия, которые, на взгляд Валеры, могли бы отбить мою охоту взяться за дело. Например, автор письма мимоходом высказала просьбу, чтобы Валера работал в одиночку и не распространялся об этом деле среди посторонних. Или, скажем, она предупредила его штрафными санкциями, если какие-нибудь сведения из ее личной жизни станут известны третьему лицу.

Да мало ли что могла написать сгоряча нервная, запуганная до смерти женщина! Валера, весьма тактичный, прекрасно осведомленный о моей ранимой душе, мог выкинуть даже безадресное оскорбление в адрес крымских частных детективов, чтобы ненароком не обидеть меня.

Я вздрогнул от писка телефонной трубки. Сердце упало. Это не к добру, подумал я, кинув взгляд на часы. Сейчас я буду шокирован какой-нибудь гадкой новостью.

– Это я, – услышал я томный шепот Эммы. – Ты не спишь?

– Не сплю, – ответил я.

– И я. Я обнимаю подушку и думаю о тебе. И все мое тело охватывает жар, мне кажется, что меня лихорадит…

– Выпей снотворного, – посоветовал я.

– Ты думал обо мне? – прошептала Эмма.

– Нет, – честно ответил я.

– А о ком, мой маленький?

М-да, маленький! – подумал я, глядя на себя в зеркало, на крупнотелого детину с черным от усталости и щетины лицом, с выпирающими из-под белой рубашки полушариями грудных мышц, с тяжелыми плечами, согнувшимися от проблем.

– Вот что, сладкая моя, – сказал я. – Мне сейчас очень плохо.

– Маленький мой! – с жертвенным пафосом воскликнула Эмма. – Тебе плохо? Не разрывай мое сердце на части! Я сейчас примчусь к тебе белой чайкой!

Господи! – подумал я. Почему ослепительно красивые женщины так редко бывают наделены умом?

– Приезжай, – выдохнул я, падая в кресло. – Хоть черной вороной, хоть быстроногим страусом.

В загранпаспорте Нефедова живого места не было. Почти все странички были проштампованы малиновыми печатями КПП Шереметьево и имиграционного контроля двух десятков аэропортов мира. За последние три года Валера побывал почти во всех столицах Европы, дважды был в Вашингтоне, и совсем недавно – в Тель-Авиве, Каире и Ларнаке.

Я отложил паспорт и снова посмотрел в папку. Лист бумаги с обеих сторон был исписан крупным и неровным почерком Нефедова. Я начал читать, местами с большим трудом расшифровывая сокращения. Это были наброски, которые Валера, по всей видимости, делал в процессе чтения письма "А", и я немало удивился тому, с каким профессиональным скептицизмом он относился к каждому слову.

"= Где мои имя-отчество? Знает ли она их вообще? (Мой кол-га представил бы ей меня по и.-о.). = "Официальные госструктуры" – это что еще такое??? Хочется сказ. убедительнее, значит, не хватает убедит. фактов. = "Щепетильное дело". Разве дело м.б. щепетильным? Заговорилась. = Боится выдать себя "с головой", а письмо отправила по почте. Нет логики!!! = Назначила мне встречу на борту яхты, max. размер – 20×10 м. Ха-ха-ха! Еще бы лучше – в прямом эфире на НТВ. = Кто "А" на самом деле??? Вместо молодой жен. может оказаться пожилой мужч. = Внимание и еще раз внимание!!! Цель вызова на борт яхты: 1.Компромат; 2.Изоляция на неопр. время; 3. Пустить по ложн. пути."

Я вспомнил, как за завтраком изгалялся перед Валерой, читая письмо "А" и по ходу комментируя его, и меня охватил жгучий стыд. Нефедов не хуже, а лучше меня умел анализировать письма, а я, как зазнавшийся школяр, пытался утереть ему нос.

Еще в папке было несколько чистых листов бумаги и чек с отпечатанными на нем бледными кассовыми буквами и цифрами. Сверху крупными буквами было написано "Гостиница "Южная"; ниже, в графе "Стоимость номера/сутки" обозначено "80×2 (13.07. – 14.07.)". Затем следовал перечень дополнительных услуг, включая горячий душ, телевизор, холодильник и кондиционер, еще ниже – процент НДС, общая сумма и дата.

Я крутил чек перед глазами и все никак не мог сообразить, в какой кубик моей логической пирамиды его поместить. Вчера утром Нефедов снял гостиничный номер? Но зачем, если у нас с ним заранее было оговорено, что он остановится у меня? Что он собирался делать в этом номере до отплытия? Почему скрыл от меня, что снял гостиничный номер?

Я машинально нажал на кнопку вызова, забыв, что Зинаида давно ушла домой. Спуститься вниз и сварить кофе я не смог, настолько был переполнен эмоциями и взволнован собственным бессилием перед огромным количеством вопросов. Открыл бар, невидящим взглядом прошелся по горлышкам бутылок, закрыл его и остался сидеть перед ним на корточках.

Решил распутать дело по письму "А", с иронией подумал я о себе, но даже в своем друге разобраться не могу. Валерка не был со мной до конца искренним. Все правильно. Почему он должен полностью раскрываться передо мной, если я наотрез отказался помочь ему? Если бы согласился, то знал бы сейчас намного больше. Все равно судьба заставила взяться за расследование, но теперь у меня гораздо больше работы.

Я вложил чек в паспорт Валеры, спрятал его в барсетку и вышел из дома. Стоя на темной улице, я уже с нетерпением ожидал приезда Эммы, чего со мной давно не случалось. Когда в конце улицы вспыхнули фары такси, я уже был мокрым насквозь, но это обстоятельство было даже кстати.

Эмма, тонкая и высокая, как жердь, выскочила из машины и, цокая каблуками, кинулась ко мне. Точнее, сначала на меня навалился крепчайший запах ее духов, а затем и она сама.

– Маленький мой! – трагическим голосом произнесла она, слегка приседая и подставляя пухлые губы для поцелуя.

Мы были с ней нелепой парой, и единственное, что нас сближало, так это нежелание превращать наш союз в семью и заводить детей. В каблуках Эмма была выше меня, а когда она делала высокую прическу, зачесывая волосы наверх, я рядом с ней вообще чувствовал себя карликом. Профессиональная манекенщица, избалованная вниманием и вечной похотью окружающих ее мужчин, из огромного количества потенциальных любовников выбрала меня, должно быть, за то, что я никогда не навязывал ей свое общество. Со мной она отдыхала, играя несвойственную ей роль женщины, добивающейся мужчины. Может быть, я завоевал ее сердце тем, что научил плавать с аквалангами и летать над холмами Чатыр-Дага на параплане; такой экстремум не мог взбрести в голову ни кутюрье, ни многочисленным поклонникам, которые воспринимали Эмму хрупчайшим, нежнейшим и полупрозрачным существом.

– Ты вышел меня встречать? – с надеждой спросила она, заглядывая мне в глаза. – Ты совсем заждался?

Ее серебристый плащ, словно сшитый из шоколадной фольги, сверкал в лучах фонаря, и Эмма со своим великолепным макияжем, который ей как-то удалось сохранить до двух часов ночи, со своим театральным воркованием напоминала актрису на сцене.

Сыграет! – с уверенностью подумал я и, взяв ее за руку, подвел к "крайслеру".

– Мы куда-нибудь едем, маленький мой? – спросила Эмма, когда я усадил ее в машину и захлопнул за ней дверь. Я видел, что девушка была настроена как минимум на шампанское у камина в моей гостиной, но мне пришлось ее разочаровать.

– Ты должна мне помочь, – сказал я, включая зажигание и думая, как бы объяснить ей задачу, не вдаваясь в подробности.

Машина тронулась с места. Нежность у Эммы переливалась через край. Она касалась губами моей щеки, дышала в ухо и покусывала мочку.

– Ты полон загадок, – прошептала она.

– Положи это к себе в сумочку, – сказал я, протягивая Эмме паспорт Нефедова с чеком. – Когда мы зайдем в гостиницу, я притворюсь пьяным. Ты устроишь администратору скандал, скажешь, что в чеке не указан номер, а твой муж лыка не вяжет и не помнит, где поселился.

– Муж – это ты? – догадалась Эмма и хлопнула в ладоши. – Какая прелесть! Мы должны будем сыграть банальную семейную сцену?

– Ну, что-то вроде того, – ответил я.

– Но для чего все это? – весело спросила Эмма, рассматривая фотографию Нефедова в паспорте. – А ты на него в самом деле похож. Только здесь лицо более круглое.

– Ты меня хорошо поняла? – уточнил я. – Наша задача – узнать, какой номер оплачен по этому чеку и подняться к нему.

– Поняла! Поняла! – возбужденно ответила Эмма, подпрыгивая на сидении от нетерпения. – Какой же ты у меня фантазер! Надо же – муж! И напился так, что лыка не вяжет!

– Ты думаешь, я не способен так напиться? – спросил я.

Через четверть часа машина выехала на Свердлова. Я остановился и попросил Эмму пересесть за руль. Пока она разбиралась с полами своего серебряного плаща и выставляла наружу длиннющие ноги, я прижался спиной к мокрому стволу дерева и почесался об него, как лось, чтобы привести белую рубашку в соответствие с моим новым имиджем. Вдобавок, я оторвал от нее несколько пуговиц, размазал по груди спелую шелковицу и запутал в волосах кленовый лист.

– Нормально? – спросил я у девушки, опуская туфли в грязную лужу.

– Просто очаровательно! – воскликнула Эмма, сверкая глазами.

Она с восторгом смотрела на меня, а я скептически смотрел на ее восторг. Сфальшивит! – подумал я, когда отступать было уже поздно. Запорет дело на корню!

Мы подъехали к входу в гостиницу. Эмма заехала на тротуар и остановилась у самых дверей. Сонный швейцар, глядя на машину сквозь стеклянные двери, приготовился оценить кредитоспособность клиентов и определял момент, когда впору начать суетиться.

– Ну, – тихо сказала Эмма, сжав кулаки. – Начали!

Я сразу понял, что недооценил артистические способности своей подруги. Эмма выскочила из машины, с силой захлопнув за собой дверь, крикнула "Свинья!", отчего швейцар за дверью вздрогнул и затаился, широкими шагами обошла "крайслер" и открыла мою дверь:

– Вываливайся, ничтожество! – очень правдоподобно изобразила она. – Пьянь! Тупица! Неандерталец!

Ого, подумал я, вываливаясь из машины, создается впечатление, что у моей сладенькой за плечами богатый опыт семейной жизни.

Я закинул руку на плечо Эмме, стараясь не испортить ее осанку и не сломать тем самым карьеру манекенщицы.

– Животное! – простонала Эмма, почувствовав на себе мой вес.

Швейцар без энтузиазма распахнул перед нами дверь.

– Чего стоишь, как пень! – крикнула на него Эмма. – Помоги донести!

Со швейцаром я уже не церемонился и навалился на его плечо по-настоящему.

– Где ж это он так? – пробормотал швейцар и стал стремительно взвинчивать сумму чаевых. – Тяжелый! Охо-хох!.. А я после операции, мне тяжести как-то нежелательно…

Он шаркал ботинками, кряхтел, затаскивая меня в фойе. Пользуясь случаем, я стянул с его плешивой головы фуражку и нахлобучил ее себе на глаза.

– Не хулиганьте, гражданин, – мягко попытался приструнить меня швейцар, потянулся за фуражкой, но потерял равновесие, и мы оба повалились на пол.

– Дрянь! – с ненавистью сказала Эмма, перешагивая через нас и направляясь к окошку администратора, которая следила за происходящим сквозь толстые линзы очков.

– Охо-хох! – ворчал швейцар, поднимаясь на ноги. Я хватал его за колени и бормотал заплетающимся языком:

– Братишка! Не бросай! Христом богом…

– Где директор гостиницы?! – сходу пошла в бой Эмма, кидая на стойку паспорт.

– А что случилось? – едва слышно произнесла администратор, глядя своими увеличенными глазами то на нашу со швейцаром напольную возню, то на взбешенное лицо Эммы.

– Как по-вашему я должна узнать, какой номер снял мой муж, если он ничего не соображает?

– Разве ваш муж снял у нас… – произнесла администратор, но Эмма, не теряя инициативы, ее перебила.

– Вот квитанция. Сумму прописью вы не забыли написать. Свои реквизиты тоже. А где, позвольте узнать, написан номер комнаты?

Я позволил швейцару дотащить меня до дивана. Он попытался взвалить меня на него, но безуспешно. Мой расслабленный центнер был ему не по силам. Однако, лежать на полу мне надоело, и я заполз на диван без посторонней помощи.

– Номер комнаты указан в вашей гостевой карте, – спокойно объяснила администратор.

– Но он же ее потерял! – страдальческим тоном воскликнула Эмма.

– Ложитесь удобнее, – суетился вокруг меня швейцар, поправляя мне ноги. Попутно он обшарил мои карманы. – Как же вас угораздило так напиться…

Протрезвею – зарою в пляжную гальку, мстительно подумал я и, скосив глаза, стал наблюдать за Эммой.

– Не шумите, – с достоинством произнесла администратор, сверкая своими глазами-фарами. – Все проблемы можно решить. Не надо так волноваться.

– Вы издеваетесь надо мной? – на высокой ноте вспылила Эмма. Она здорово разыгрывала истерику! – Третий час ночи, я едва стою на ногах, мой муж в отвратительном состоянии, а вы хотите, чтобы я была спокойна! Где наша комната? Вы обязаны немедленно предоставить оплаченную мужем комнату!

Администратор молча взяла со стойки паспорт и раскрыла его. Взглянув на фамилию, она стала листать учетный журнал.

– Тридцать шестая. Это третий этаж, – сказала она, повернулась к стеллажу и демонстративно сунула руку в пустую ячейку. – Но ключа нет. Он должен быть у вас.

– Разберемся, – ответила Эмма, всхлипнула и взглянула на меня. – Вставай, свинья!

Кажется, ей понравилось играть роль жены, подумал я и, схватив швейцара за лацкан, встал с дивана.

– За помощь… – тихо забормотал швейцар Эмме, подтаскивая меня к двери лифта. – Отблагодарите за помощь и сочувствие. Тяжелый больно, а мне после операции…

Мы с Эммой отреагировали почти одновременно. Я, продолжая висеть на швейцаровом плече, сунул ему под нос кукиш, а Эмма, взглянув сквозь слезы на мясистый нос под козырьком фуражки, ответила:

– Хорошо. Зайдешь через час. Тридцать шестой номер. А я пока раздену и уложу эту скотину…

До того момента, как створки лифта раздвинулись перед нами, я успел в полной мере прочувствовать всю прелесть семейной жизни и тихо порадоваться своей свободе.

– А у тебя хорошо получается, дорогая моя, – высказал я свой восторг тотчас, как мы погрузились в кабину, и створки закрылись. – Где это ты так научилась искусству жены?

– Долгая история! – махнула рукой Эмма и приблизила лицо к зеркалу, рассматривая макияж. – Что ты думаешь делать теперь?

– Теперь мне очень хочется узнать, кто в тридцать шестом номере живет.

– Ну ты затейник! – с умилением глядя на меня, произнесла Эмма. – Понять не могу, зачем тебе все это надо?

Мы вышли в длинный коридор, посреди которого стояла пальма-муляж, а под ней тихо журчал японский фонтанчик. Стук каблуков Эммы приглушала светлая ковровая дорожка с длинным ворсом. Поравнявшись с тридцать шестым номером, мы остановились. Я прижал палец к губам, показывая, чтобы Эмма вела себя тихо.

Мы замерли. В коридоре стояла зловещая тишина, которую наполняло монотонное гудение неоновой лампы. Присев у двери, я заглянул в замочную скважину. Изнутри в нее был вставлен ключ.

На какое-то мгновение я почувствовал себя не в своей тарелке. Не знаю почему, но мне показалось, что из-за двери потянуло мистическим ужасом. Я не хотел думать о глупостях, но в голову упорно лезла какая-то чушь, связанная с Валеркой. Приподняв кулак, негромко постучал в дверь.

– Откройте, пожалуйста! – сказал я, почти прислонившись лбом к дверному косяку. – Мне надо сообщить вам что-то очень важное о Валере Нефедове.

Эмма, раскрыв рот, впитывала в себя все, даже самые ничтожные звуки, которые терялись в тишине. Не знаю, что именно она впитала, а мне послышалось, как в глубине комнаты что-то щелкнуло, а затем раздался очень слабый скрип.

Я постучал еще раз.

– Откройте! Это очень важно!

Я произнес эти слова негромко, боясь разбудить постояльцев всего этажа и сделать их невольными свидетелями ночного вторжения. Эмма от нетерпения стала ходить по коридору туда-сюда, изящно двигая бедрами, словно находилась на подиуме. Ее плащ сухо шелестел, на ковровую дорожку падали капли воды. Прошла минута, вторая.

Человек, который находился за дверью, явно не спал, но и не реагировал на мою просьбу. Если бы он впервые слышал фамилию Нефедова, то наверняка открыл бы, чтобы обложить меня матом. В крайнем случае послал бы из-за двери. Он этого не делал. Он насторожился и притаился.

Вдруг громко клацнул замок. Ожидая, что дверь сейчас распахнется, я отскочил от нее и на всякий случай принял боксерскую стойку.

Но ничего больше не произошло. В коридоре снова повисла тишина, оттеняемая нытьем неоновой лампы. Мы с Эммой переглянулись. Глаза моей подруги говорили о том, что вялое развитие динамики стало ее утомлять, и бокал шампанского у камина в моей гостиной становился для нее уже мечтой.

– Чертовщина, – пробормотал я, снова присев у двери. Ключа в замочной скважине не было. Сквозь нее я хорошо видел фиолетовый квадрат окна, прикрытого прозрачной тюлью.

Потеряв терпение, Эмма взялась за дверную ручку, и вдруг к моему изумлению дверь скрипнула и плавно открылась. Мы застыли на пороге, не решаясь войти. Я видел темную дверь в душевую, створки шкафа-купе, а дальше – край широкой кровати и телевизор. Балконная дверь была открыта настежь, воздух пришел в движение, подхватил тюль, и она взметнулась парусом к самой люстре.

– Есть кто-нибудь? – спросил я, с удивлением открывая в себе новое качество – я готов был поверить в мистику и увидеть в номере… Впрочем, зачем говорить о том, чего я не увидел?

Я стоял посреди комнаты, глядя на пустую кровать. Эмма тихо дышала мне в затылок.

– Здесь никого не было, – сказала она. – Номер пустой.

Баба, я на жизнь смотрит реальнее, чем я, заметил я. Вспыхнула лампочка бра. Эмма, словно подражая танцу тюли, принялась фланировать по комнате, и плащ ее колыхался серебряными волнами.

– Мне кажется, – сказала она кокетливо, – что мой маленький нарочно все это придумал, чтобы сделать мне сюрприз. Я права?

С этими словами она опустилась на край кровати и скинула туфли.

– Встань! – крикнул я и едва сам не вздрогнул от своего голоса. – Здесь кто-то лежал!

– Ну, маленький! – обиженно надув губы сказала Эмма, вставая с кровати. – Зачем ты меня пугаешь?

Мы смотрели на покрывало. Овальная вмятина грубо копировала фигуру человека. Я провел по покрывалу рукой. Оно было холодным, выстуженным сквозняком.

– Тебе показалось, – тихо произнесла Эмма. – Просто горничная плохо застелила… Поцелуй меня, пожалуйста!

Уже потеряв надежду на шампанское у камина, Эмма намеревалась взять хотя бы то, что было. Не замечая протянутых ко мне рук, я откинул в сторону тюль и вышел на балкон. Третий этаж, внизу – постриженные шары кустов и девственный газон. По сторонам – бетонные перегородки, отделяющие от соседних балконов. Перелезть на один из них – пара пустяков.

Я вернулся в комнату.

– Вставай! Уходим отсюда! – сказал я Эмме, вышел в прихожую, но не смог не заглянуть в душевую.

Там горел свет, и я не помнил, включил его, войдя в номер, или нет. Большое зеркало с подсветкой, биде и унитаз, похожие друг на друга, как братья, душевая кабина с матовыми тонированными стеклами, сухие нетронутые полотенца, лежащие стопкой на табурете. Я кинул взгляд на свое отражение и тотчас увидел на стеклянной полочке лезвие для женского станка. Я взял его салфеткой, завернул и сунул в карман.

Не успел выйти в прихожую, как входная дверь с грохотом захлопнулась, и кто-то попытался вставить снаружи ключ. Оттолкнув Эмму, я кинулся на дверь, обрушив на нее весь свой вес. Человек, который держал ее извне, обладал недюжинной силой, и мне пришлось навалиться на дверь спиной и упереться ногами в мини-бар. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель протолкнуть ногу, я стал сантиметр за сантиметром отвоевывать пространство. Я еще не видел своего соперника, но уже слышал его сдавленное дыхание, скрип зубов и чувствовал резкий запах одеколона.

Когда я просунулся в щель наполовину, и захлопнуть дверь было уже невозможно, разве что разрезав меня на две части, соперник отпустил дверь. Как только я вывалился в коридор, он тотчас послал мне в лицо кулак. Этого по всем законам логики следовало ожидать, и за мгновение до встречи с ним я успел увернуться; кулак незнакомца по касательной прошел по моему плечу, и по подбородку скользнула влажная от пота рука. Из-под нее я увидел открытый, черный от щетины подбородок, крупный нос и золотой оскал. Момент был удобный, и я не преминул им воспользоваться. Не теряя времени, я развернулся корпусом, выстреливая кулаком, словно пращей, и не без удовольствия почувствовал, как костяшки пальцев достигли цели, как тяжелая голова запрокидывается назад, деформируется рот, разбрызгивая слюну.

Незнакомец был слишком тяжел, и удержался на ногах, хотя его повело спиной на стену. Вдогон я ударил его еще раз – крюком левой, и уже с широким замахом припечатал к стене прямым ударом правой.

Тяжеловес стукнулся затылком о стену и стал оседать на пол. Теперь я мог мало-мальски рассмотреть его. Это был рослый и крепкий парень, с короткой прической, крупными чертами лица; его голый торс был покрыт густой черной растительностью, которая стрелкой опускалась по впалому животу к молнии джинсов. Босоногий, с розовым отпечатком складки простыни на предплечье, он создавал впечатление человека, который еще пять минут назад крепко спал.

– Что ему надо было, маленький? – тихо бормотала Эмма над моим ухом. – Может быть, это был его номер? Может быть, он принял нас за грабителей?

Я молча подхватил ее под руку и быстро повел по коридору к лестнице. Опустившись на первый этаж, я открыл торцевое окно, вскочил на подоконник и подал руку Эмме.

– Это будет незабываемая ночь! – устало восклицала Эмма, когда я снял ее с окна и понес на руках по газону, ломая на своем пути кусты. – Посмотри, уже светает! Тебе уже легче, маленький?

– Значительно, – ответил я.

Предутреннее небо было серым и невыразительным, как асфальт, как штильное море, и на его фоне жесткие, словно вылепленные из воска цветы магнолии, густые многоцветья эремурусов и желтые трубки оносмы, коих были полны склоны, казались блеклыми и безжизненными. Мы ехали по пустынным улочкам, и тихий шелест шин не заглушал низкие и глуховатые пересвисты голубей. Эмма исчерпала запас терпения. На сегодня она отыграла свое и, сидя рядом со мной, клевала носом.

Я представил себе свой дом, стоящий на склоне, укрепленном гранитными, позеленевшими от мха булыжниками; сырые ветви, склонившиеся над террасой; осыпанный листьями пластиковый стол, за которым совсем недавно сидели мы с Валерой, и мне казалось, что все это происходило в ином мире, с другими измерениями, предъявляющем жесткие, немыслимые требования к жизни; и когда я опять туда сунусь, на меня хлынет поток новых вопросов, и чем дольше я буду находится под этим потоком, тем безнадежнее будет мое положение, и совесть начнет выматывать мне душу, мстя за мое недавнее легкомыслие и самоуверенность.

Я остановил машину рядом с родником, вытекающим из пасти каменного идола, заглушил мотор и откинул спинку сидения. Умираю, хочу спать, успел подумать я, и круговорот из цветных пятен, лиц и голосов стремительно уволок меня на глубину.

Сквозь сон я слышал, как шуршала плащом Эмма, вполголоса что-то бормотала и с треском расчесывала пластмассовым гребешком волосы. Затем она поцеловала меня, как покойника, в лоб, за ней захлопнулась дверь, и все стихло.

Мне не хотелось вспоминать о событиях минувшей ночи. Катание по полу в обнимку со швейцаром в фойе гостиницы я воспринимал как отвратительную клоунаду, которой не было никакого оправдания. Чего я добился своим ужасным поведением? Что узнал нового? Ради какой высокой цели разукрасил физиономию незнакомому мужчине?

Все важные решения надо принимать утром. То, что минувшим вечером мне представлялось загадочным и странным, сейчас стало легко объяснимым, как простейшие арифметические уравнения. Конечно же Валера Нефедов снял гостиничный номер для себя, и сделал он это на тот случай, если меня не окажется дома. Из-за нелетной погоды его рейс задержали, и Валера вполне мог согласиться с тем, что лимит моего внимания к нему исчерпан, и я весь день буду занят на работе. Когда же я принял его у себя, а затем дал в его распоряжение джип, Валера, ничего не говоря мне, чтобы не обидеть, поехал в гостиницу и отказался от номера. Гостевую карту отдал администратору, а квитанция затерялась среди его бумаг и документов. Затем прошла пересменка, нового постояльца забыли вписать в журнал, и там осталась фамилия Нефедова.

А что касается всяких полуночных галлюцинаций вроде появляющегося и исчезающего в замочной скважине ключа, скрипов, шорохов и смятой постели, то весь этот мусор я напрочь выкинул из головы, считая недостойной даже саму попытку его объяснения.

Жаль только, что ночь прошла впустую, думал я, подложив под голову ладони и глядя на потолок машины, по которому скользили солнечные блики, отражающиеся от зеркального родника. Но будем считать, что я провел ее с Эммой.

Еще некоторое время я неподвижно лежал на разложенном сидении, прислушиваясь к ритмичному шуршанию метлы дворника, чувствуя, как расслабленное тело наполняется упругой силой и жаждой действий. Сегодня я должен все закончить. Времени, отпущенного мне до шести часов вечера, было даже излишне много. Если вся туристическая группа соберется на яхте к обеду, то уже через полчаса я проведу очную ставку на пункте проката, представив его работникам "следовательшу". Осмотр водного мотоцикла, которым она пользовалась, вряд ли даст какой-нибудь результат, следы крови наверняка начисто отмыты водой. Зато в цене будут показания Лома, Буратино и анонимное письмо. А дальнейшее – дело техники, которой обязаны виртуозно владеть профессиональные следователи.

Я открыл дверь и вышел из машины. Рай земной! И как это мне раньше не взбрело в голову ночевать в автомобиле на парковой аллее?

Стащив с себя выпачканную в шелковице рубашку, я окунул голову в чашу родника. В автомобиле я всегда возил с собой дорожный набор, в котором были туалетные принадлежности, и я совершил утренний моцион по полной программе, чем немало обескуражил дворника.

Домой я приехал в отличном расположении духа, ощущая после купания в ледяной воде приятное покалывание по всему телу, упругость мышц и свежесть в голове, где все мысли были просты, конкретны и разложены в порядке важности по своим извилинам. Зинаида, закидывая меня вопросительными взглядами, предложила завтрак из омлета с поджаренным беконом. Я съел омлет с беконом, затем – вчерашнюю холодную курицу с помидорами и завершил завтрак большой чашкой кофе с сырными шариками.

– Звонила ваша секретарь, – сказала Зинаида, собирая со стола посуду. – Просила передать, что прежде чем сдать путевку и получить деньги, вы должны с этой путевкой подойти к капитану яхты и сделать у него отметку. Вход на пирс режимный, поэтому вы еще должны иметь с собой паспорт.

– Свой? – спросил я, тщательно вытирая пальцы салфеткой.

– Паспорт владельца путевки, – пояснила Зинаида.

Это хуже, подумал я. Лома на пирс не пропустят, следовательно, подойти к яхте на близкое расстояние он не сможет.

К счастью, человечество давно изобрело приборы визуального наблюдения и средства связи. Две коротковолновые радиостанции у меня были, требовалось лишь подзарядить аккумуляторы, что я сделал немедля. А вот с биноклем дело обстояло хуже. У меня был небольшой телескоп, в который я любил рассматривать лунные кратеры, марсианские снежные шапки и кольца Сатурна. Но затащить эту дуру, напоминающую небольшое безоткатное орудие, на второй этаж морвокзала было проблематично.

– У нас в холодильнике есть что-нибудь выпить? – спросил я у домработницы.

– Вы хотите выпить? – уточнила она.

– Нет, я хочу прихватить бутылку с собой.

– В морозильнике осталась водка, которую вы… приготовили для своего гостя, – ответила Зинаида, опустив глаза.

Чтобы водка не успела нагреться, я завернул ее в мятую газету и положил в полиэтиленовый пакет, который надул, как воздушный шарик, и завязал бечевкой. По пути на спасательную станцию я зашел в центральный универмаг, затем в магазин "Оптика", в "Подарочный", и только в салоне "Кодак" нашел портативную складывающуюся подзорную трубу с двадцатикратной оптикой.

Лома я нашел на пляже под вышкой. Он шпатлевал днище старой лодки белым зловонным клеем, поставив на нее загорелое едва ли не до черноты мосластое колено. Свободные плавки в коричневую полоску с порванными завязками и торчащими нитками, сливались по тону с загорелой кожей спасателя, отчего Лом напоминал голого туземца. Узкая спина, поделенная пунктиром выпирающих позвонков, шелушилась, и под лопатками проявились розовые ожоги.

– Завтра я привезу тебе крем от загара, – сказал я, подходя к спасателю. – Надо беречь кожу, а то сползет чулком.

Лом выпрямился, не сразу узнал меня и улыбнулся, показывая желтые прокуренные зубы.

– Рад видеть, рад видеть, – говорил он, не зная, куда положить шпатель и какую руку не стыдно протянуть мне. – Ну как? Разыскали кого-нибудь?

– Парня разыскал, – ответил я, протягивая Лому холодный сверток. – А вот девушку еще нет. Но я знаю, где ее можно найти.

– Правда? – безрадостно воскликнул Лом, неуверенно принимая сверток и ощупывая ее. – А что это? Бутылка, что ли?

– Опохмелиться хочешь?

Спасатель опустил сверток на лодку и в сердцах развел руками.

– Ну вы, прям, как отец родной! Бес меня попутал вчера все допить. А потом еще с Серегой на пиво пошли. Голова как глиняный горшок – на черепки крошится.

– Тогда нести стаканчики по-быстрому. И замену себе найди на пару часов. В порт поедем.

– Стаканчики? – оживился спасатель. День для него начался. – Серега!! – закричал он, подняв лицо и глядя на вышку. – А ну давай стаканы, огурцы и помидоры сюда!

Банку со шпатлевкой он с ненавистью откинул ногой, тотчас расстелил смятую газету на днище и водрузил бутылку.

– Сейчас все сделаем, – говорил он, нетерпеливо разглаживая ладонями газету и глядя то на бутылку, то на вышку. – Замены никакой не надо, сегодня купаться никто не станет, вода – девять градусов, руку не сунешь… И бутылка ледяная, елки-моталки! "Гетьман". Надо ж! Я такую и не пробовал ни разу… Серега, леший тебя задери! Где ты там застрял?!

Серега в самом деле застрял. Дверь на вышке распахнулась, и я увидел низкорослого человечка в темных брюках и серой "водолазке", который в ладонях нес стаканы и овощи, придерживая их подбородком, и из-за своей скрюченной позы никак не мог перешагнуть через высокий порог с таким расчетом, чтобы затем устоять на ногах и не загреметь с лестницы кувырком.

– Мой друг, – представил Серегу Лом, покусывая губы от напряжения.

Серега благополучно спустился на землю, аккуратно расставил стаканы, разложил овощи и только потом протянул мне руку. Он говорил чуть картавя и смотрел на меня грустными глазами, обрамленными удивительно густыми и длинными ресницами.

– Между прочим, – произнес Серега после первой и, сделав паузу, многозначительно поднял указательный палец вверх, тем самым заостряя мое внимание. – Галактион мастер спорта международного класса по плаванию. Вы об этом знали? Отнюдь? Я прав?

И снова: палец вверх, глаза – в меня. Лом, стыдясь своего прошлого, которое слишком оттеняло глубину настоящего, поморщился и замахал руками.

– Что было, то прошло. В муку превратилось… Хватит болтать, наливай!

Серега взял стакан, его мизинец оттопырился в сторону.

– Изумительнейшая водочка! – сдержанно похвалил он, не прикасаясь к закуске.

Лом активно хрустел огурцом. Рот его был полон, и он смог лишь кивнуть головой, соглашаясь со сказанным. Серега, не сводя с меня плывущих глаз, снова поднял палец вверх, призывая меня докопаться до глубинного смысла этого кивка.

– Водчоночка придумана философами, – высказал Серега интересную мысль. – Она помогает распрекост… – Он запнулся, но тотчас принялся дирижировать пальцем, чтобы проскочить трудный слог: – …раскрепоститься нашей широкой душе. Все народы спиваются, а мы – нет. Нет! Что бы ни говорили дураки и завистники! Прозит!

Палец кверху, голову чуть набок, а взгляд, полный глубинной философии – в меня. Опасаясь, как бы Лом не подключился к беседе, я поблагодарил Серегу за компанию, пообещал, что на досуге обязательно подумаю над его оригинальной мыслью, и повел спасателя к вышке.

– Одевайся, нам пора.

Лом, не привыкший бросать на полпути такое интересное и приятное занятие, немного расстроился, но я пообещал доставить вечером на станцию ящик пива и ведро креветок.

По дороге к морвокзалу я научил его пользоваться радиостанцией и объяснил, что он должен делать.

– Надеюсь, ты узнаешь ее? – спросил я.

– Какой базар! – заверил Лом. – Она у меня до сих пор перед глазами стоит. Желтенькая, бесцветная.

– В каком смысле бесцветная?

– В том смысле, что и лицо, и брови, и волосы – одного цвета.

– Какого?

– Желто-серого.

– А откуда ты знаешь про волосы? – поймал я его. – Ты же говорил, что она была в платке.

– Правильно! – согласился спасатель. – В платке. Но челка из-под платка вылезала!

Я остановился недалеко от "Олимпия-Трэвел". Мы вышли из машины.

– Поднимись на второй этаж, – напутствовал я. – Сядь у самого окна, найди пришвартованный к пирсу "Пафос" и рассматривай всех, кто будет на палубе или рядом с яхтой. А радиостанцию спрячь, не надо все время держать ее в руке. Я выйду на связь первый. Договорились?

Лом исполнительно кивнул, сунул радиостанцию в карман и быстро пошел к морвокзалу. Некоторое время я смотрел на его сутулую фигуру, высушенную солнцем и алкоголем, и представлял Лома в молодости, стоящего на пьедестале почета с медалями на груди и лавровым венком на шее. Не знаю, откуда я взял, что мастера спорта международного класса награждаются лавровым венком, тем не менее именно в таком виде – с венком на шее – представился он мне в последний раз.

У менеджера Наташи была слабая зрительная память. Конечно, темные очки на моих глазах в какой-то степени изменили мою внешность, но вряд ли настолько, чтобы она не смогла узнать меня.

– Вы что-нибудь хотели? – спросила она, когда я зашел в зал и приблизился к ее столу.

– Мы с вами говорили вчера, – попытался напомнить я о недавней встрече, но девушка запуталась окончательно:

– Вы насчет коллективной заявки?

Я шел сюда, готовясь к неприятному разговору с менеджером о гибели Нефедова. Но мой образ настолько выветрился из ее памяти, что я решил упростить свою задачу.

– Нет, я по другому вопросу, – ответил я, протягивая Наташе паспорт Нефедова. – Ситуация сложилась таким образом, что я вынужден отказаться от круиза.

Я расстроил менеджера. Ее лицо тотчас изменилось, словно солнце, под которым она стояла, закрыла свинцовая туча. Она нерешительно взяла паспорт, раскрыла его, посмотрела на фамилию и вернула мне.

– Это, конечно, не очень хорошо, – произнесла она, садясь за стол. – "Пафос" отплывает через семь часов, и я не знаю… А где ваша путевка?

– Я ее не получил.

– Ах, да! Нефедов, Нефедов, я помню.

Она сняла со стеллажа скоросшиватель, раскрыла его и выудила из кипы бумаг голубой буклет с изображением белоснежной яхты, несущейся по волнам.

– Так, – сказала она. – Путевку вы оплатили полностью, значит, мы должны вернуть вам деньги… Вам известно, что вы потеряете пятнадцать процентов комиссионных?

Мне ничего не было известно, но я кивнул. Наташа принялась объяснять процедуру возврата денег. Я слушал ее не очень внимательно, так как мне, в принципе, все было известно. В тот момент, когда она придвинула мне тетрадь, где я должен был расписаться в получении путевки, в заднем кармане придушенным цыпленком запищала радиостанция. В неприятном предчувствии дурной новости, я извинился перед менеджером, повернулся к ней спиной и поднес прибор к уху.

– Ну?

– Докладываю! – радостным голосом начал рапортовать Лом. – Позицию для наблюдения занял. Яхту обнаружил. На палубе пока никого нет.

Большой дядя уподобился ребенку, который не устоял перед соблазном нажать на запретную кнопку и убедиться, что игрушка работает.

– Все?

– Тут рядом бар, – тише добавил Лом. – Сидят люди. Кое-кто на меня смотрит.

– Пусть смотрит, – позволил я. – Больше не звони.

С путевкой и заявлением о добровольном отказе от круиза я вышел из турагентства и направился к пропускному пункту. Я заранее подготовил необходимые объяснения на тот случай, если меня спросят о владельце путевки. Но дежурный вполне удовлетворился некоторым сходством моей физиономии с фотографией Нефедова в паспорте и расстопорил турникет.

Между портовых кранов, шныряющих туда-сюда погрузчиков и нагромождений контейнеров я вышел на пирс и походкой скучающего бездельника поплелся мимо пришвартованных лоцманских катеров, яхт и промысловых баркасов. Когда я поравнялся с белоснежным "Пафосом", мое сердце учащенно забилось от волнующего чувства близости к тайне, к тому месту, где вскоре в узком кругу туристов окажутся преступник и автор анонимного письма.

Не проявляя особого любопытства, я вялым взглядом скользнул по белым бортам яхты, по кормовой палубе, прикрытой сверху зеленым тентом, и пошел дальше. В метрах пятидесяти от яхты я увидел монтажную тележку с Л-образной лестницей и площадкой на верху. Удобнее места для наблюдения трудно было найти. Подобрав с земли расколотую оранжевую каску, я напялил ее на голову и полез по лестнице вверх. Когда я сел на площадку, свесив ноги вниз, "Пафос" оказался передо мной, как на ладони.

Некоторое время я рассматривал палубу и надстройку. Это было изящное моторное судно с высокими бортами, приземистой, с обтекаемым профилем рубкой, оснащенной огромным ветровым стеклом и плоской, резко усеченной кормой, внизу которой чернели два внушительных отверстия для выхлопных газов. Поверх рубки громоздились навигационные приборы, прожекторы и сирены, на тонкой стеньге трепыхался кипрский белый флаг с желтым контуром острова посредине.

Вскоре я увидел первого обитателя яхты. На палубе показался худощавый парень в плавках, коротко стриженый, в темных очках. Торс его был смуглым от загара, а ноги худые и бледные – этакий профессиональный "строительный" загар. Я подумал, что он либо матрос, либо портовый служащий. Похлопывая скрученной в трубочку газетой об ногу, он подошел к шезлонгу и опустился в него.

– Ты не уснул? – спросил я в радиостанцию.

– Скорее пить брошу, – сразу же заверил Лом.

– Что видно? – проверил я его.

– Парень какой-то на палубе загорает. Больше никого не видно… Можно я на минутку к бару подойду, возьму себе минералочки? В глотке пересохло.

– Валяй!

Прошел час. Несколько раз в окнах рубки я замечал движение. Мелькал смуглый человек в белой рубашке с короткими рукавами, говорил по мобильному телефону, листал лоции или же, опершись локтями о подоконник, неподвижно смотрел в открытое море. Худой парень в шезлонге устал от чтения и уснул, накрыв газетой лицо. Кажется, и я начал бороться со сном. Было невыносимо жарко. Монтажная каска на моей голове раскалилась, и мне казалось, что на моей голове лежит стопочка свежеиспеченных блинов. Прошло еще полчаса. Я мечтал искупаться в море. Словно прочитав мои мысли, худой парень проснулся и, покачиваясь, подошел к краю кормы. Я думал, что он сейчас сиганет вниз головой, но тот благоразумно воспользовался веревочной лестницей, опустился до уровня воды, пощупал ее ногой и купаться передумал. По каким-то законам течений на поверхность вышли глубинные слои, и море, несмотря на жару, было ледяным.

Чем больше я сидел в своем гнезде, тем быстрее таяла уверенность, что незнакомка, которую мы с Ломом ждали, появится на яхте. Но я настолько уверовал в то, что попал в "десятку", развязка казалась мне настолько близкой, что всякая мысль об ошибке была для меня невыносимой.

Ожил и стал разворачивать гигантскую стрелу портовый кран. Его тень на мгновение накрыла меня. Со скрипом и стоном вниз пошел тяжелый крюк, словно коготь исполинского коршуна, нацеленный на жертву. Рабочий, накинув на него крепежные тросы, махнул рукой. Контейнер, поворачиваясь вокруг своей оси, плавно взмыл в воздух. Когда он поднялся настолько, что я увидел его днище, из щелей хлынула какая-то жидкость. Стрела, описывая дугу, пошла по кругу. Я не успел предвидеть ближайшее будущее, как контейнер пронесся над моей головой, облив меня пахучим маслянистым дождем.

Моя белая рубашка в несколько секунд покрылась серым горошком и стала напоминать косоворотку, в которой сказочный Емеля катался на печи. Представив себе лицо Зинаиды, которой опять предстояло встретить меня вечером в странном виде, я разразился крепкими словечками в адрес крановщика и принялся стаскивать рубашку. Кинув взгляд на яхту, я понял, что едва не пропустил нового пассажира "Пафоса". На палубе, рядом с худыми парнем, спиной ко мне стояла девушка в светлом сарафане и широкополой соломенной шляпке. В руке она держала несколько пузатых полиэтиленовых пакетов, на плече висел ридикюльчик из мятой белой кожи. Худой что-то рассказывал девушке, размахивал руками, широко улыбался, очень стараясь понравиться.

Лом молчит, подумал я. Значит, не она.

Парень взял девушку под руку и подвел к борту, показывая на воду. Они оба посмотрели вниз. Теперь я мог увидеть девушку спереди. Это было кукольное создание с мелкими чертами лица, лишенного яркой косметики, отчего красота девушки казалась хрупкой, зыбкой, словно отражение на поверхности воды в колодце.

Интуиция не просто шевелилась где-то в глубине моей души. Она отплясывала канкан, сотрясая все мои внутренности. Я выхватил из кармана радиостанцию и нажал кнопку вызова.

– Слушаю, шеф! – очень громко и развязано ответил Лом.

– Ты видишь? – спросил я.

– Да, да! Сейчас! – после некоторой паузы ответил спасатель, затем в трубке раздались шорох, отдаленные голоса. – Я тут на минутку к бару подошел, водички захотелось…

– Я тебя убью! – пообещал я, стиснув зубы. – Я из тебя вытряхну всю твою мерзкую душонку! Бегом к окну!!

– Не сердитесь, Андреич! – торопливо заговорил спасатель. Он тяжело дышал. – Сейчас все сделаю!.. Вот я уже у окна… Айн момент!.. Трубу никак не раздвину…

– Ты что, опять выпил, крокодил проспиртованный? – Я был вне себя от ярости.

– Да какой там… Один глоток! Ей богу… Все! Все вижу! Вот "Пафос", вот палуба…

– Ты девушку на палубе видишь?

– Девушку? Какую девушку?.. Мать честная! Да это ж она! – вдруг перешел на шепот спасатель.

Я ерзал на узкой площадке, и лестница подо мной угрожающе раскачивалась.

– Ты ничего не перепутал, алкалоид? Посмотри внимательнее!

– Да какой базар, Андреич! – начал заверять меня Лом. – Это точно она! Маму свою я так бы не узнал, как ее! И волосы, и губы, и нос…

– Ладно, – произнес я. – Тогда можешь сворачиваться. Жди меня на станции. Но учти: если ты что-то напутал…

– Да чтоб мне высохнуть на этом месте! – перебил меня Лом страшной клятвой. – Хватайте ее за жабры и ни в чем не сомневайтесь!

Девушка снова повернулась ко мне спиной, подняла с пола пакеты и скрылась за дверью. Видимо, она спустилась на нижнюю палубу, где располагались пассажирские каюты. Я затолкал радиостанцию в карман, скинул с головы каску и быстро спустился на землю. Несколько мгновений я не видел яхты, ее заслоняла стена контейнеров. Обойдя их, я пошел по пирсу, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Я еще не знал, как мне задержать "следовательшу" и под каким предлогом отвезти ее в пункт проката. Путевка, лежащая в кармане, позволяла мне беспрепятственно пройти на "Пафос", но мне не хотелось устраивать на яхте шум. В то же время у меня не было уверенности в том, что девушка до отплытия яхты сойдет на берег. Убийца скорее затаится в каюте, чем станет "светится" на пирсе или, тем более, на набережной Ялты.

Я продолжал медленно идти, приближаясь к "Пафосу", но никакая идея в голову не приходила. Я уже слышал, как бьются слабые волны о борта яхты, как резиново скрипит трап, перекинутый между кормой и пирсом, и из открытого окна рубки льется музыка. Надо было либо остановиться, не доходя до яхты, либо пройти мимо, чтобы не попасться на глаза убийце раньше времени и не насторожить ее своим навязчивым мельканием. Я не выбрал ни того, ни другого, продолжая двигаться, с пьяной сосредоточенностью глядя себе под ноги.

– Куда намылилась, ласточка? Меня с собой возьмешь?

Я поднял голову. Худой парень сидел на перилах и освещал улыбкой девушку. Она шла по палубе к трапу. Наши пути пересекались где-то у причального кнехта, метрах в двадцати впереди меня. Если я не остановлюсь, то мы обязательно столкнемся нос к носу. Что делать? Хватать ее за руку на глазах у парня? Но он клеится к ней, похоже, с самого утра и уже присох так, что драки с ним не избежать. Ускорить шаги и уйти вперед? Но вдруг "следовательша" почувствует опасность и вернется на яхту?

Мне ничего другого не оставалось, как прибегнуть к избитому приему: остановиться, присесть и начать манипулировать шнурком. "Следовательша", не ответив парню, пошла по трапу. Я слышал четкий стук ее каблуков. Вот она сошла на асфальт, в котором ее каблуки стали слегка вязнуть, и девушка замедлила шаг. Мне показалось, что она на мгновение остановилась. Я не выдержал паузы, приподнял голову, и наши взгляды встретились.

Мне показалось, что я ненароком поднес горящую свечу к лицу и опалил ресницы. Взгляд девушки обжег меня нескрываемой ненавистью. Ошарашенный таким неожиданным откровением, я выпрямился и некоторое время смотрел незнакомке в спину. "Следовательша" быстро шла по пирсу в сторону пропускного пункта. После немого и молниеносного выяснения отношений мне уже было наплевать на чувства парня, и я последовал за девушкой, быстро сокращая дистанцию между нами.

Она прошла мимо бастиона контейнеров, перешагнула через рельсы крана и на секунду обернулась. Такой реакции на мой откровенный взгляд я не ожидал. "Следовательша" вдруг круто повернулась на каблуках в сторону, кинулась к контейнерам и юркнула в узкий проход между ними.

Э-э, подумал я, срываясь с места как на спринтерской дистанции, на тебе не просто шапка горит. Ты вся полыхаешь и светишься, как бенгальский огонь.

В несколько прыжков я достиг контейнеров, но в проходе, напоминающем лабиринт, остался лишь запах цветочного парфюма. Обставила, как мальчишку! – с раздражением подумал я, ныряя в "лабиринт", но уже через несколько шагов остановился. Вправо и влево уходили новые "улицы", которые, в свою очередь, разбегались еще на две. Я попался на мякине. В этой тетрадке в клеточку искать девушку можно было до возвращения "Пафоса" из круиза.

Вспыхнувшую злость немного уравновесило чувство облегчения: все-таки я не ошибся и пошел по правильному пути. "Следовательша" выдала себя с головой. Никакой нормальной девушке с чистой совестью не придет в голову кидаться в лабиринт контейнеров и играть в кошки-мышки с незнакомым мужчиной, который не проявил по отношению к ней никакой агрессивности. Выходит, она знает меня в лицо, и ей известно, что у меня есть веские основания следить за ней.

Не тратя понапрасну времени, я выбежал из лабиринта и изо всех сил помчался к краю пирса, откуда мог одновременно видеть две стороны контейнерной площадки: ведущую к пропускному пункту и к яхте. Добежав до опоры крана, я встал за ней. Моя мышка не долго просидела в своей норке. Минут пять спустя я увидел, как она выглянула из-за контейнера и, убедившись, что поблизости никого нет, быстро пошла к выходу.

Если бы она не оглядывалась, то я успел бы схватить ее за руку до того, как она зашла в будку пропускного пункта. Нас разделяло каких-нибудь тридцать метров, как она обернулась и пулей кинулась к дверям. Не представляю, как ей удалось в три секунды проскочить дежурного. Когда я ворвался в будку, турникет еще вращался, но передо мной он замер и превратился в неприступную ограду.

– Паспорт и путевку! – кричал из-за стеклянной перегородки дежурный. – Не ломайте турникет, молодой человек!

Чертыхаясь, я принялся вытаскивать из кармана документы. "Следовательша" тем временем выбежала на набережную и смешалась с толпой. Понимая, что рискую потерять ее навеки, я перепрыгнул через турникет и, не обращая внимания на страшные угрозы дежурного, выскочил на улицу и сходу окунулся в волны прохожих. Расталкивая упругие плечи, я сбил коленями несколько сумок, споткнулся о чей-то чемодан, принудил темную иномарку к экстренному торможению, изломал ряд жестких кустов с цветами и у витрины продовольственного магазина, уцелевшую чудом, схватил "следовательшу" за руку.

Представляю, какое счастье отпечаталось на моей физиономии в это мгновение! Мы стояли друг против друга, часто и глубоко дышали и привлекали массовое внимание прохожих.

– Привет, товарищ следователь, – произнес я, свободной рукой вынимая из кармана носовой платок и вытирая им лоб и шею. – А ты здорово бегаешь!

– Привет, привет! – ответила девушка, облизывая пересохшие губы. – Только спокойно. Не надо делать резких движений. Вокруг нас сотни свидетелей… Руку отпусти, да?

Я смотрел на ее светлое лицо с идеальной, как у ребенка, кожей, пепельные прямые брови, на матовый контур тонких губ, аккуратный носик и превосходные глаза, в которых затаилась пикантная хищность маленького милого зверька, которого хочется взять на руки и прижать пушистую мордочку к щеке, но одолевает боязнь быть укушенным или оцарапанным; и она смотрела на меня понимающим взглядом то ли обманутой сообщницы, то ли побеждающей соперницы, отчего мне казалось, что она знает меня много лет, видит меня насквозь, читает все мои мысли и откровенно смеется над ними…

В общем, я не понял, кто кого поймал.

Я получал едва ли не спортивное удовольствие, видя перед собой сильного противника, причем весьма привлекательной наружности. Душа моя ликовала. Вокруг нас струился поток прохожих, и мне казалось, что я медленно иду сквозь строй восторженной толпы.

– Пойдем, – сказал я и потянул ее за руку.

– Никуда я не пойду, – ответила девушка и впилась мне в запястье острыми ногтями.

– А если я поведу тебя силой? – спросил я, выясняя ее намерения.

– Я закричу.

– Не закричишь, – уверенно спрогнозировал я. – Тебе совсем не хочется привлекать к себе внимание.

– Отпусти руку, а то получишь по роже! – пригрозила "следовательша".

– А ты не убежишь?

В ответ она презрительно усмехнулась. Я отпустил ее руку, и мы медленно пошли по тротуару.

– Ты интересовалась моим разговором со спасателем, – сказал я, глядя на профиль девушки, ее маловыразительные, почти прозрачные ресницы и бледные губы. – Могу подробно пересказать.

– Спасибо, уже не надо.

– Мне тоже так кажется, – ответил я.

Мы приближались к моей машине, припаркованной у турагентства. Я искоса наблюдал за выражением лица девушки. Она неплохо владела собой, и ничем не выдавала беспокойства. Ты думаешь, что я ничего не знаю, мысленно сказал я и пустил в игру свои козыри.

– Здесь вчера крутился молодой человек, который опрашивал клиентов "Олимпия-Трэвел", – сказал я. – Анкету с домашним адресом нужного человека он опустил в урну – вот, взгляни на угол дома, – затем эту анкету вытащил из урны мальчик на роликовых коньках…

– Мне это не интересно, – перебила меня "следовательша".

– Правда? – скептически произнес я.

– Слушай, Вацура, чего ты добиваешься? – спросила она, резко остановившись и в упор взглянув на меня. – Смешно, понимаешь? Сме-шно!

– Не думаю, что это смешно, – ответил я и подумал: она знает мою фамилию. Конечно, я не разведчик-нелегал, но все равно неприятно было чувствовать ее осведомленность. Наверняка спасатель проболтался. Или продал ей мою визитку.

Мы стояли у большого тонированного окна. Наше отражение напоминало кадры на экране телевизора.

– Что дальше? – вызывающе спросила она.

– Сейчас мы с тобой прокатимся к моим друзьям, – ответил я и добавил: – В пункт проката водных мотоциклов.

Я был уверен, что эти слова сломят ее самоуверенность, но "следовательша" даже бровью не повела.

– Никуда я с тобой не поеду, – ответила она.

– Можешь не сомневаться, что я повезу тебя силой, – заверил я.

Девушка взглянула на меня с любопытством, как учитель на одаренного ученика.

– Я думала, что ты, в худшем случае, станешь предлагать мне деньги, – произнесла она. – Оказывается, ты просто наглец.

– Деньги? – поморщился я. – Какие деньги?

– А вот какие! – ответила она и вдруг к моему величайшему изумлению подняла с газона декоративный булыжник, которыми были обложены стволы малолетних фисташек, и метнула его в тонированное окно. Раскрыв рот, я смотрел, как с ужасным грохотом и звоном огромное стекло дробится на остроугольные куски, и они гильотиной падают вниз, и взгляду открываются офисные столы, компьютеры и шокированный персонал турагентства.

– Привет, ребята! – радостно воскликнула "следовательша", размахивая руками, чем значительно продлила состояние оцепенения у персонала, затем повернулась ко мне и озорным тоном воскликнула: – А вот теперь поехали!

В последний раз я поступил подобным образом, кажется, во втором или третьем классе, когда выбил мячом чье-то окно. Схватив хулиганку за руку, я кинулся к машине. Впрочем, "следовательша" в моей помощи не нуждалась и сама достаточно быстро добежала до "крайслера". Я раскрыл дверь, втолкнул ее в салон и прыгнул за руль. Десятки глаз безмолвно и безропотно, словно мы только что ограбили турагентство, наблюдали за нашим бегством.

Я развернулся по битому стеклу и погнал в сторону улицы Дражинского, игнорируя все правила дорожного движения.

– Зачем ты это сделала? – спросил я, вылетая на полосу встречного движения и отчаянно мигая фарами.

Девушка взглянула на меня. Ее бесноватое лицо сияло от охватившего ее азарта; губы едва сдерживали нахлынувший поток эмоций игрового экстаза, словно она пошла ва-банк, выставив на "зеро" все свое состояние, и неожиданно для самой себя выиграла. Ничего не ответив, она вытянула губы в мою сторону и поцеловала воздух. Оставила не меньше десятка свидетелей, понял я. Боится, что я сделаю с ней что-нибудь плохое. А что я могу сделать, кроме как отвезти в милицию? Может быть, она пытается затащить меня в яму, в которую падает, и считает, что теперь я соучастник. Глупо, глупо…

Мне даже стало жалко "следовательшу". Она все еще продолжала сопротивляться, придумывала всякие ухищрения, надеясь выйти из тупика, в котором уже находилась. Ее самоуверенность держалась на женской недальновидности и была скорее плодом обостренного самолюбия и привычки к власти над мужчинами, чем истинной неуязвимостью. Я не сомневался, что она будет хорошо владеть собой, когда я приведу ее на пункт проката; возможно, будет так же усмехаться и снисходительно смотреть на меня в тот момент, когда парни узнают ее и подтвердят, что вчера, во второй половине дня, она пользовалась водным мотоциклом; я мог заключить пари, что "следовательша" будет сохранять достоинство при встрече со спасателем; мне казалось, я уже раскусил ее и способен предсказать ее поведение.

Словно читая мои мысли, девушка опустила солнцезащитную панель перед собой, посмотрела в зеркальце, послюнявила кончик пальца, пригладила брови и будничным голосом сказала:

– Ничего у тебя не выйдет.

– Почему? – удивился я. – По-моему, уже все вышло.

– Ты так считаешь? Ну-ну, посмотрим. Чем больше ты дергаешься, тем сильнее вредишь себе.

Я не совсем понял, что она имела ввиду, но уточнять не стал. Пусть тешит себя иллюзиями, пусть делает вид, что спокойна, что у нее безупречное алиби, за которым она как за каменной стеной. Я вовсе не был намерен ломать ее гордыню. Мне ровным счетом было наплевать на все ее позы. Пусть гримасничает перед зеркалом сколько ее душе угодно – ее внутренний мир мне был интересен ровно настолько, насколько могли заинтересовать переживания червяка, которого насаживают на крючок. Я выполнил последний долг перед своим несчастным другом, сделал то, что не сделала и не могла сделать милиция.

Я остановился перед чугунной оградой, хранившей в своем кольце некогда роскошный парк санатория. Вышел из машины, обошел ее, открыл противоположную дверь и подал "следовательше" руку.

– Обойдусь без твоей помощи, – сказала она нарочито презрительным тоном и выставила наружу ножки, покрытые ровным кремовым загаром.

Мы спускались к морю. Девушка шла демонстративно медленно, подчеркивая свою независимость, часто останавливалась, приглаживала платиновые волосы, рассматривала горбатые клумбы с щетиной цветов или же вообще без всякой причины замирала посреди аллеи, пытаясь, наверное, разозлить меня. Я не подгонял ее, предоставляя возможность во всю ширь проявить свой характер, и думал о том, что автор письма подняла тревогу не напрасно – от "следовательши" можно было ожидать чего угодно, а шантаж и мошенничество, о которых упоминала в письме "А", на мой взгляд были самым безобидным проявлением жестокой и сильной натуры. Нефедов, к несчастью, этого не предвидел. Его голова была занята личностью автора письма, а не личностью и возможностями преступника, и эта ошибка его погубила.

– Сюда, пожалуйста! – сказал я, остановившись у калитки, над которой висела вывеска "Прокат плавсредств". "Следовательша" не сразу остановилась. Но когда она обернулась, я успел заметить в ее глазах настороженность. Стоя вполоборота ко мне, она посмотрела на табличку, затем на узкий пляж, заставленный катамаранами, лодками и водными мотоциклами, которые покачивались на волнах у берега, и тут к ней пришло какое-то озарение.

– Ах, вот оно что! – с пониманием произнесла она и, прищурившись, взглянула на меня. – И тебе их не жалко?

– Кого их? – не понял я.

Усмешка сошла с губ "следовательши". Она решительным шагом направилась к калитке, на мгновение остановилась рядом со мной и сказала:

– С тобой скучно разговаривать. Мы давно все поняли, но ты продолжаешь прикидываться кретином.

Я в ответ лишь пожал плечами и развел руками. Девушка перешагнула через порожек и, шурша галькой, пошла к берегу. Парень в длинных, до колен, трусах кинулся нам наперерез.

– Добрый день! – громко сказал он. – На чем желаете прокатиться?

"Следовательша" остановилась и повела рукой в мою сторону, мол, музыку заказывает этот остолоп, который плетется за мной. Парень повернулся ко мне:

– Катамаранчик? Лодочку? Есть акваланги на заказ. Дешевле, чем в Ялте.

"Следовательша" села в тень под пляжный грибок, закинула ногу на ногу и скрестила на груди руки, с любопытством глядя на меня. Вот это нервы! – не без зависти отметил я.

– Скажи пожалуйста, – обратился я к парню. – Ты работал вчера во второй половине дня?

– Да, – настороженно ответил он. – А что?

– Смог бы узнать своих клиентов, которые брали на прокат мотоцикл?

Парень, чувствуя, что в моем вопросе спрятан какой-то подвох, ушел от ответа:

– А что случилось?

Я мельком взглянул на "следовательшу". Она все так же сидела под грибком, с нескрываемым удовольствием слушала наш разговор и надувала из жвачки розовые пузыри.

– Понимаешь, – доверительным тоном сказал я, подойдя к парню вплотную и теребя высушенную клешню краба, которая болталась у него на шее. – Моя подруга где-то хорошо погуляла вчера и принесла полную сумочку денег. А я же помню, сколько у нее было перед уходом! Она утверждает, что на пункте проката ей неправильно дали сдачу: пятидесятками, как пятерками, всего на триста гривен. Всякое случается, я не спорю. И все же надо проверить. Ты крупной недостачи вчера не заметил?

"Очную ставку" я, конечно, проводил некорректно, давая парню огромный стимул признать в моей пленнице свою клиентку и востребовать "неправильную" сдачу назад. У меня даже мысли не было, что он может сказать что-то иное. Но случилось необъяснимое. Парень, повернувшись лицом к девушке, внимательно посмотрел на ее улыбающееся лицо, затем скользнул взглядом по ногам и отрицательно покачал головой.

– Н-н-нет, – произнес он с сожалением, испытывая огромное желание узнать девушку. – Не припомню я ее. И с деньгами у нас все было нормально.

Мне показалось, что у меня от расчески намагнитились волосы и начали вставать дыбом.

– Черт с ними, с деньгами! – нервничая, произнес я. – Но неужели ты не узнаешь эту девушку?

Парень скосил глаза и опять отрицательно покачал головой.

– Нет, не было ее.

Розовый пузырь с сухим щелчком лопнул и пластырем залепил "следовательше" вытянутые в усмешке губы. Весь мой красивый и ладно сколоченный сценарий рассыпался на глазах. Не припомню, когда я еще попадал в более глупое положение.

– Может быть, ты боишься сказать правду? – с отчаянием спросил я.

– Да ничего я не боюсь! – вспылил парень. – Если б приходила к нам, я бы так и сказал. Но ее вчера не было. И вообще, женщины мотоциклы не брали. Они больше на банане, а за руль не садятся.

Мне стыдно было поднять глаза и посмотреть на "следовательшу". Идиот! – мысленно ругал я себя. Самоуверенный болван! Потому-то она и была спокойна, что знала: на этом пункте проката ее никто не видел. Ни на этом, ни на каком либо другом. Потому что на Нефедова наехала не она. И все-таки за ней что-то есть! Внезапный, неконтролируемый порыв, когда она кинулась от меня сломя голову, выдал ее.

– Хорошо, – произнес я. – Спасибо. Больше ничего не надо.

Это ужасно – начинать работу с нуля, когда, казалось бы, остается последний штрих и пора готовить красную ленту и ножницы для церемонии открытия. Я шел и чувствовал спиной насмешливый взгляд "следовательши". А у нее, оказывается, есть веские основания для оптимизма, думал я, а эта подавляющая все вокруг самоуверенность держится на надежной опоре.

Я подошел к машине и обернулся только тогда, когда открыл дверь. "Следовательша" шла за мной, причем достаточно быстро, что могло говорить о ее желании догнать меня. Когда она приблизилась, мне очень захотелось сделать какое-нибудь пустое заявление, вроде: "Все равно я выведу тебя на чистую воду" или "Рано радуешься", но она меня опередила.

– Думал, что все так просто? – сказала она. – Раз, два и ведро помоев на голову? Хочешь добрый совет?

– Если сможешь дать добрый, – согласился я.

– Не дергайся. Все равно ничего не добьешься.

Однако, симптомы чрезмерного самомнения налицо! Я не сдержался, подошел к ней вплотную, пригнул голову, чтобы она видела мои глаза перед собой, и выразительно сказал:

– Вполне может быть. Охотно верю, что мне не удастся добиться того, что ты имеешь ввиду. Но убить тебя я смогу наверняка. Хоть и без удовольствия, с отвращением, но этим поступком я буду гордиться всю оставшуюся жизнь.

Я увидел на ее лице то, что хотел. Она уже не усмехалась. Веки дрогнули, в глазах затаился страх.

– Что ж, – произнесла она. – Попробуй. Только не надорвись.

Мне не хотелось поворачиваться к ней спиной. Я думал, что "следовательша" после своей откровенной угрозы первой повернется и уйдет, но она продолжала стоять, как соляной столб, и смотреть мне в глаза.

Странно: мне нечего было ей сказать. Интуиция не просто подсказывала, она своим воплем заткнула рты здравому разуму, логике и фантазии, убеждая меня в том, что я стою перед убийцей Нефедова. Но меня охватило какое-то странное оцепенение. Глядя в милое личико девушки, я поймал себя на идиотской мысли, что хочу ее поцеловать.

Потом я сел в машину и куда-то поехал, сочиняя в уме письмо следующего содержания: "Прокурору Крыма. Заявление. Я располагаю рядом фактов, связанных с гибелью тринадцатого июля на пляже гостиницы "Массандра" аквалангиста Нефедова В. В., и они вынуждают совершенно однозначно квалифицировать происшествие как хорошо спланированное убийство. Готов немедленно предоставить все имеющиеся у меня доказательства лично Вам или следователю, которому вы поручите вести это не терпящее отлагательств дело…"

Я никогда не занимался столь неблаговидным делом, как обманом самого себя, но расписываться в собственном бессилии и полном фиаско не стал. Да, дело сложное, запутанное, но я сложил оружие не потому, что получил нокаут от миловидной девушки с платиновыми волосами. Отпала самая отработанная версия, и вместе с ней ушли в воду все концы, на которые я полагался, готовя свой «блицкриг».

Теперь надо было начинать с чистого листа бумаги: искать мальчишку на роликах, который передал убийце анкету Нефедова, это во-первых. Во-вторых, составлять со слов работников всех прокатных пунктов большой Ялты портреты клиентов, которые пользовались водными мотоциклами тринадцатого июля во второй половине дня. В-третьих, составлять досье на всех пассажиров "Пафоса", собирать на них всевозможные данные и в то время, когда они будут в круизе, вычислять автора письма и злоумышленника.

Объем работы огромный. Чтобы справиться с ним в одиночку, мне пришлось бы отойти от дел фирмы на несколько месяцев. Причем, не было никакой гарантии, что мои усилия за эти несколько месяцев приведут к положительному результату. Словом, я был готов крушить челюсти, кидаться в погоню, рисковать, идти под пули, расставлять капканы, сутками напролет крутиться в стремительной динамике событий, но только не опускаться на дно долгой и скучной рутины.

К сожалению, судьба предлагала мне или рутину, или ничего. И я помахал ей ручкой.

Когда письмо прокурору мысленно было составлено, я почувствовал облегчение и значительно воспрянул духом, подкрепив его прекрасным обедом в китайском ресторане. Оттуда я позвонил на фирму, узнал от исполнительного директора последние новости о плененном в греческом порту "Оксамите", о некотором падении курса гривны в отношении рубля, о заказе на дорогой "лендровер" и скандальном увольнении моего водителя. Затем заехал в супермаркет, купил ящик баварского пива и пять килограмм мороженых норвежских креветок и поехал на спасательную станцию устраивать праздник жизни моему алкалоиду.

– Ты меня любишь? – спросила Эмма с придыхом, едва я успел поднести трубку к уху. Черт дернул меня дать ей номер мобильного!

– Обожаю, – ответил я, одной рукой вращая руль, чтобы развернуться и выехать с парковки.

– А почему я этого не чувствую, маленький мой?

– Потому что ты не выспалась, – ответил я, испытывая желание сожрать трубку. – Тебе надо отдохнуть.

– Ты скучаешь по мне? – после паузы спросила Эмма. – Я сейчас лежу в ванной. Голая. И думаю о тебе… Ты там не один?

– Один.

– А кто поет женским голосом?

– Монсерат Кабалье… Извини, я на красный проехал, и меня гаишник остановил.

– Ладно, маленький мой. Я позвоню, когда выйду из ванной и лягу в постель.

Звони! – подумал я, с остервенением вытаскивая из трубки аккумулятор.

Будка на наблюдательной вышке оказалась запертой, а ее хозяин бесследно исчез. Я не был настроен на то, чтобы ждать его появления, но оставить гостинцы на вышке и уехать домой я тоже не мог – жаль было креветок, которые на жаре превратились бы в кашу. Я воспользовался радиостанцией, но на запрос Лом не ответил. Либо он был где-то далеко, вне зоны радиоволны, либо пребывал в состоянии крепкого подпития.

Некоторое время я терпеливо ждал, глядя на необыкновенно отчетливую линию горизонта, по которой, как по нити, ползли корабли. Поверхность моря, казалось, была сшита из лоскутов ткани с разными оттенками синего: от прозрачно-голубого до аквамаринового. Так всегда бывало, когда сильный дневной бриз пригонял к берегам холодную воду, вытесняя ею теплую, и за сутки температура моря у берега падала на десять-пятнадцать градусов.

Когда у меня не осталось никаких сил бесцельно стоять на наблюдательной вышке, я спустился к машине и поехал домой с твердым намерением вернуться сюда утром, но уже без пива и креветок, и задать спасателю хорошую трепку. Едва я вырулил на парковую улочку нижнего яруса, как заметил под цветными зонтами открытой дешевой пивнухи маленького человека в серой водолазке и зачесанными наверх слипшимися волосами.

Я вышел из машины и стал пробираться между липких и смердящих рыбой столиков, облепленных пьянчужками, как мухами, стараясь не задевать выпяченных задов. Немногословный Серега, устало помахивая своими длинными ресницами, держал над головой покачивающийся перст, а его хмельные друзья слушали молчание и пялились в стаканы.

Серега долго не мог узнать меня. Один его глаз смотрел на меня, а другой – на соседний столик. Ресницы покачивались, как крылья чайки, попавшей в восходящий поток.

– Лом где? – спросил я его.

До Сереги все доходило очень медленно, словно мы общались через ленивого и малограмотного переводчика. Он выслушал мой вопрос и тотчас усмехнулся, но я понял, что усмешка была реакцией не на вопрос, а на мое появление. Серега дал знать, что вспомнил меня и рад встрече. По мере всасывания вопроса в мозг, палец Сереги опускался все ниже, пока не скрылся в засаленном кармане.

– Кто? – невнятно переспросил он. – Кого ты назвал?

Я терпеливо повторил. На пьяных нельзя обижаться, их чистые, светлые помыслы и поступки почему-то воспринимаются трезвым человеком неадекватно.

Процесс обработки информации был мучительно долгим, как в компьютере устаревшей модели. Опасаясь, как бы мой новый приятель не "завис", я легонько стукнул его в плечо. И тут вдруг лицо Сереги искривилось, будто он выпил ацетона.

– Помер Лом, – ответил он на выдохе, будто я стукнул его кулаком в живот.

– Что? – не понял я и посмотрел на ближайшее окружение Сереги в надежде, что оно поможет мне расшифровать слова. Но окружение было еще более немногословным, чем Серега, и на наш разговор не реагировало вообще.

– Помер Лом, – повторил Серега и попытался задрать палец кверху.

Он не сопротивлялся, когда я, схватив за обвислый воротник "водолазки", потащил его к двери посудомоечной, куда пожилая официантка вносила подносы с бокалами, и лишь завыл дурным голосом из раковины, наполненной холодной водой, куда я окунул его голову. Длинные мокрые пряди налипли Сереге на лицо, и он ослепший, несчастный, покорно валился в ту сторону, куда я его толкал.

Он повалился на выжженную траву у живой изгороди из кустов боярышника и, встав на четвереньки, стал трясти головой и стучать зубами. Я ждал, когда он хоть немного протрезвеет и начнет соображать. Я молил бога, чтобы Серега поднял на меня осмысленный взгляд и произнес: "Прости, что ляпнул тебе глупость. Жив-здоров Лом, в вытрезвителе отсыпается".

Но он, хлопая мокрыми ресницами, словно плакал в три ручья, пробормотал:

– Не виноват я… Отнюдь… Я спал, я думал, он трезвый в воду полез…

Горький пьяница вынес приговор человеку, в чью смерть я не хотел поверить.

Странно, что Чегизов узнал меня – у меня был такой голос, словно в горле застряла рыбная кость.

– А, это ты! – ответил он. – Так и думал, что ты позвонишь. Просто беда с твоим спасателем. А я уже себя боюсь. Главный говорит: как Чегизов начинает репортажить, так народ топится, как котята по весне.

– Ты знаешь подробности?

– Не знал бы, так какого лешего в газете делал?.. Было так: Ломов, полагая, что в ледяную воду никто не полезет, устроил себе выходной и намассандрился с собутыльником. Они оба уснули в будке. Потом, видимо, у спасателя начались глюки: ему показалось, что кто-то с моря кричит, на помощь зовет. В дурной голове чувство долга обострено, рубаху на груди – хрясь! – и полез в воду. Его дружок через час просыпается – пусто в будке. Глянул на море и увидел, как мертвого Ломова волны в прибое песочат. Сердце от холодной воды застопорилось. Вызвал милицию. Приехала "скорая", но вывозить отказалась. Полчаса труповозку ждали.

– Это тебе Серега рассказал? Философ?

– Ну, да! – принял сравнение журналист. – Философ! Все палец в потолок направлял и умное лицо делал. А потом плакать начал… Алло! Слушаешь?

– Да.

– Ну ты прямо совсем духом упал! Не принимай близко к сердцу! Никто ж не виноват, что человек допился до ручки! Ему надо было вовремя на тормоза надавить.

– Нет, – произнес я, – не то. Все не то. В море действительно кричал человек и звал на помощь.

– Как ты сказал?

– Будь осторожен, – посоветовал я. – Возьми отпуск и умотай куда-нибудь далеко.

– На отпуск надо сначала загривенить, – со вздохом ответил журналист. – У меня такие карманы, что можно грибы собирать, не высовывая рук.

– Дать тебе в долг?

– Не, браток, спасибо. Никогда не брал. Придерживаюсь принципа самодостаточности.

Вот это поработал детективом! – уничижающе подумал я, отключая телефон. Сам вконец запутался, да еще и человека подтолкнул к могиле. Самоуверенный болван! Думал все одним махом разрешить. Шашку наголо и вперед в атаку. Жалко спасателя, ох, как жалко!

Я представил, как шатаясь и срывая на ходу рубашку, к морю подбегает тщедушный мужик, торопится, суетится, заходит в волны и прижимает к груди руки от нестерпимого холода. Он что-то бормочет, потом кричит, пытаясь успокоить того, кто зовет его на помощь, и с головой ныряет в воду. Он плывет неправдоподобно красиво и сильно, и в его движениях еще можно увидеть почерк профессионала…

Я взялся за ключ зажигания. Мысли об "Оксамите", клиентах, договорах, Зинаиде, охраняющей мой комфорт и уют, о камине в гостиной и глупой Эмме вдруг вызвали во мне нестерпимое отвращение. Я не мог поверить, что весь этот мусор когда-то полностью наполнял оболочку моей жизни. Теперь главенствующим смыслом стала суперзвезда в облике миловидной девушки с платиновыми волосами.

Мотор взревел на холостых оборотах, и стрелка тахометра окунулась в красную зону. Утоплю змею! – с легкой ненавистью подумал я и помчался к морвокзалу.

У меня был приличный опыт вращения в криминальном мире, и я не мог поверить в то, что "следовательша", второй раз совершив преступление в том же месте, не "засветилась". Быть такого не может! Она не прозрачна, она состоит из плоти, ее должны были видеть десятки людей. Убийство спасателя не было запланированным, по всей видимости "следовательша" совершила его в состоянии душевного волнения и страха, спустя недолгое время после жесткого разговора со мной. И будь она семи пядей во лбу, будь она гением криминала, все равно должна была допустить несколько ошибок. Пусть для начала попытается вразумительно ответить, где была и что делала последние два часа!

У меня руки чесались, я подпрыгивал на сидении, и "крайслер", кажется, мчался по весьма странной траектории. У ворот пропускного пункта я остановился, зашел в будку дежурного и кинул в окошко паспорт и путевку. Я уже машинально пользовался паспортом Нефедова, словно частично вошел в его образ, превратился в полковника запаса ФСБ, практикующего частный сыск.

– В следующий раз, если будете нарушать… – менторским тоном начал отчитывать меня дежурный, но я не дослушал его, схватил документы и снова перепрыгнул через турникет. Половина шестого! Полчаса до отхода "Пафоса" в круиз!

От нетерпения я побежал по пирсу, не отрывая взгляда от белого флага с абрисом Кипра, выглядывающего из-за грязно-мазутных надстроек баркасов. Нет, кошка крашенная, думал я, не видать тебе Кипра, как амнистии в ближайшие десять лет! Я с тобой церемониться уже не буду!

Надо было, конечно, подумать о своем внешнем виде и придать ему хоть некоторую удобоваримость. Красный, потный, с взъерошенными волосами, в белой рубашке, покрытой масляными пятнами, я вбежал по трапу на корму "Пафоса", где мне тотчас преградил путь упитанный смуглолицый мужчина в белой рубашке с черными погонами, украшенными золотой вышивкой и плетенкой.

– Прошу прощения, – вежливо сказал он с малозаметным акцентом. – Посторонним вход на яхту запрещен.

Я тяжело дышал и не мог сразу ответить. Наверное, этот бронзоволицый мужчина в форменной рубашке был капитаном "Пафоса". Очень кстати! Вытащив их кармана паспорт и путевку, я протянул их и сказал:

– Отказываюсь от круиза… Завизируйте, пожалуйста!

Капитан уже не смотрел на меня, как на постороннего. Он принял документы, мельком взглянул на паспорт, на путевку и с сожалением ответил:

– Что ж вы так! Полчаса до отправления! Может быть, останетесь?

Он принял меня за Нефедова. Я отрицательно покачал головой и стрельнул глазами по кормовой палубе. Ни "следовательши", ни других пассажиров здесь не было.

– Не могу, – ответил я. – Так получилось. В другой раз – с удовольствием.

Капитан развел руками, мол, нет так нет и, кивнув мне, пошел в рубку. Где она может быть? – думал я. В каюте? В кают-компании? В музыкальном салоне?

Капитан открыл дверь рубки и зашел внутрь. Он сел за стол, надел очки и взял ручку. Я смотрел в окна. По палубе правого борта шел худой. На нем были узкие джинсы, на шее – черный платок с фосфоресцирующими рисунками черепов и костей. В одной руке он держал сигарету, а в другой бутылку пива. У противоположного борта с ведром и тряпкой стояла девушка лет двадцати, в тельняшке, черных брюках клеш и добросовестно протирала поручни.

– Не-фе-дов, – по слогам прочитал капитан в паспорте и склонил голову над тетрадью, выводя ручкой латинские буквы. Написав "NEF", он застыл, раздумывая, как обозначить вторую половину фамилии.

– "I-O-DOFF", – подсказал я и, словно желая помочь разобраться с русскими словами, шагнул к столу. Оказавшись рядом со штурвалом, я обернулся и посмотрел в ветровое стекло. И едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от удивления.

На выпуклой носовой палубе, ослепительно белой, словно покрытой утрамбованным снегом, в шезлонге лежала девушка с темными длинными волосами, туго стянутыми узлом на затылке, отчего ровный пробор придавал ее лицу совершенную симметрию и иконную красоту; она была в черном купальнике, который, казалось, едва сдерживал силу и упругость крепкого тела; скользнув взглядом по ее ногам, я легко различил под коленом засохшую ссадину; даже мгновение я не сомневался, что вижу ту самую попутчицу, которую подвез до кемпинга в дождливую ночь, и которая так сильно напугала меня своим бессознательным состоянием. А рядом с ней – господи! конец спектакля! Выход всех действующих лиц на сцену! – держась за фал, стоял Виктор, врач, который в ту незабываемую ночь снял с меня все проблемы, связанные со странной попутчицей. Одетый, как испанский тореадор, в тесные черные брюки и вольную шелковую рубашку цвета крови, он мило улыбался и потягивал через соломинку коктейль. Впору было подумать о своем умственном здоровье, когда к ним на палубу поднялась женщина в голубом костюме, зрелого возраста, со строгим лицом классной дамы пансиона; сверкая многочисленными перстнями, она поднесла к губам тонкую сигарету в длинном мундштуке из слоновой кости, и я без труда узнал в ней мать Виктора.

Не отрывая глаз от окна, я машинально пощупал пухлые от баксов бока барсетки, коснулся пальцами антенны мобильного телефона, торчащего на поясе в футляре, затем провел ладонью по щекам и произнес:

– Вот что. Я передумал. Я остаюсь.

Не знаю, что могло заставить меня еще когда-либо в жизни пуститься на подобную авантюру. Я буквально вскочил на борт отплывающей яхты, имея при себе внушительную пачку долларов, паспорт Нефедова, да переполняющую душу жажду мести.

Капитан, приняв швартовы, дал малый ход и, маневрируя между судов, инструктировал меня, озвучивая заученный текст. Он дал мне ключи от каюты, попросил спуститься вниз и подготовить личные вещи и документы для пограничного и таможенного контроля.

Я вышел из рубки, после того, как вниз спустились Виктор с матерью, и палуба опустела. Я не знал, как себя вести, оказавшись отрезанным от всего мира вместе с людьми, которые состояли из одних загадок. Я находился в состоянии легкого шока от собственного поступка и, пытаясь привести в порядок мысли, поглядывал за борт. Еще не поздно было перемахнуть через него и вернуться в привычный мне мир, где все было подчинено законам логики, где остались мой дом, моя фирма и моя машина, где я чувствовал себя столетним дубом, крепко сидящим в земле. Здесь же были другие измерения и законы. Шла игра, условия которой мне не были известны, и все роли уже были распределены, и мне, чтобы оправдать свой дикий поступок, предстояло принять ее правила.

Я спустился по лестнице, застланной ковром, в узкий коридор, по обе стороны которого отсвечивали красным деревом двери кают. Коридор был пуст, но я, не желая никаких случайных встреч, сразу же стал искать седьмую каюту. Она оказалась первой от лестницы, по правому борту, как раз напротив каюты капитана с табличкой "CAPITAIN OF THE CREW". Открыв ключом замок, я зашел в каюту и плотно прикрыл за собой дверь. Еще несколько мгновений я стоял перед дверью, не выпуская бронзовую рукоятку и прислушиваясь к мерному шуму мотора и всплеску волн за бортом.

Я стоял в узкой прихожей, отделенной от основной части каюты деревянной переборкой с вогнутым овальным краем. Здесь находились душевая кабина с матовыми стеклами и туалет за складывающейся гармошкой дверью. Я заглянул за переборку. Жилая часть напоминала внутренность шкатулки, выстланную бархатом. Пол, стены и потолок каюты обволакивал ворсистый ковер, который придавал удивительное ощущение уюта. Рядом с круглым иллюминатором стояли треугольный стол со стулом, справа – кровать, напоминающая детскую из-за высоких защитных перил, ближе ко мне стояли тумба и холодильник. У противоположной стены находилось кресло, от пола до потолка возвышался шкаф-купе с зеркалом на всю дверь.

Перекрестившись на распятие, висящее у изголовья кровати, я подумал: господи, зачем ты забрал Валерку? Зачем бросил меня на ржавые гвозди?

Я сел за стол, включил маленькую офисную лампочку и положил перед собой паспорт. Раскрыл его на первой странице и минуту внимательно рассматривал фотографию. Я слишком хорошо знал Валерку, его лицо казалось мне родным, и потому никак не мог заставить себя увидеть на фотографии себя. Нам говорили, что мы похожи, но сколько я ни таращил глаза, ничего похожего увидеть не мог. У него были более узкие, чем у меня, глаза, что придавало его лицу налет восточной пикантности. У меня был более массивный подбородок. Валера всегда носил прическу "а ля римский сенатор", с прямой короткой челкой, едва прикрывающей верхнюю часть лба. А у меня челка была длинной, которую зачесывал назад. Все остальное – брови, рельеф носа и губ – более-менее схожи.

Я зашел в душевую. На полочке над рукомойником в герметичных упаковках лежало все необходимое для ухода за собой: зубная щетка, паста, станок для бритья, баллончик с пеной, маникюрные ножницы. Я взял ножницы, зачесал челку на лицо и стал безжалостно кромсать ее. Это была мучительная операция; ножницы, предназначенные для ногтей, с трудом справлялись с густым чубом. Но я продолжал с остервенением оболванивать себя, затем выровнял кривой срез станком, причесался на новый манер и критически осмотрел себя. Чучело гороховое! Пародия на Валерку!

Обрезанный чуб я спустил в унитаз, убрал все следы преступления и в раковине замочил грязную рубашку. Как только сел в кресло и раскрыл рекламный буклет, в дверь постучали.

В каюту зашли женщина и мужчина в форме. Женщина сразу же направилась к столу, села на край кровати и раскрыла паспорт. От ее пронзительного взгляда внутри у меня все похолодело. Я Нефедов, я Нефедов, повторял я в уме. Секунду или две женщина не сводила с меня глаз, затем опустила голову, нашла в паспорте свободную страничку и влепила туда выездную печать.

У меня отлегло от сердца. Неужели так все просто? – думал я. Мужчина, заглянув в туалет и шкаф, мимоходом спросил, есть ли у меня наркотики и оружие, после чего контролеры по очереди пожелали мне приятного путешествия и удалились. Когда дверь за ними закрылась, я повалился на кровать лицом вниз и лежал до тех пор, пока не почувствовал, как яхта плавно отчалила от сторожевого катера.

Вскочив, я кинулся к иллюминатору, попытался его открыть, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но кольцевая рама крепко держалась на болтах, которые можно было отвинтить лишь гаечным ключом. Впрочем, воздух мне был вовсе не нужен, в каюте работал кондиционер, просто эмоциям в моей душе было настолько тесно, что ей требовался простор. Было еще одно испытанное средство высвободить душу из плена, и я раскрыл дверцу холодильника.

Значит, я подменил Валеру, думал я, расхаживая по каюте между треугольным столом и душевой кабиной, и отхлебывал из бутылки кипрское монашеское вино "Коммандария". Крепкое и очень сладкое, оно вмиг просветлило мысли и смыло с меня остатки напряжения и неуверенности. Меня ждала работа, которую мне пытался навязать Нефедов. Но, как ни странно, я испытывал огромное желание приступить к ней как можно быстрее. Судьбе было угодно, чтобы с некоторыми действующими лицами этой истории я встретился раньше, чем Нефедов приехал в Крым. Я чувствовал, что события на ночном шоссе и в обесточенном кемпинге были прелюдией к тому, что меня ожидало на "Пафосе". Уже только прелюдия была полна загадок, и от предчувствия жестокого водоворота, в который мне предстояло окунуться, учащенно билось сердце и невольно сжимались кулаки.

Я сел на стол, глядя в иллюминатор, где в туманной дали таяла скала, коронованная "Ласточкиным гнездом". Внезапно волна нежной грусти окатила сердце. Я вытащил из чехла мобильный телефон, вставил в него аккумулятор и позвонил Зинаиде.

– Я плыву на Кипр, – сказал я, как только услышал голос домработницы.

– Надолго, Кирилл Андреевич? – бесстрастным голосом спросила женщина, привыкшая за время работы в моем доме ничему не удивляться.

– На две недели.

– Кому предназначена эта информация?

– Всем.

Рубашку я сушил феном, повесив ее на «плечики» в платяном шкафу. Масляные пятна отстирались, и шелк отливал снежной белизной. До прибытия на Кипр мне следовало бережно относиться к своей одежде, так как никакой смены у меня с собой не было. Красное вино, например, отстирать будет весьма проблематично, думал я. А кровь тем более. Впрочем, кровь лучше исключить совсем.

В дверь постучали. Я успел накинуть рубашку на себя и застегнуть пуговицы на рукавах. На пороге стояла девушка, которую я видел на палубе в тельняшке и с ведром в руках. Сейчас она была одета на манер английского матроса: в синюю форму с широким отложным воротником в полоску, подпоясанную белым ремнем, и черные ботинки с короткими белыми голенищами. "Матрос" принес с собой нежный фиалковый аромат.

– Добрый вечер! – приветствовала она меня на сносном русском. – Меня зовут Лора Кид. Господин капитан приглашает вас на торжественный ужин, посвященный началу круиза. Кают-компания расположена в носовой части яхты, в торце коридора.

С благодарностью за оказанную мне любезность, я тотчас полез в карман за чаевыми, но девушка, догадавшись о моих благих намерениях, отрицательно покачала головой и весьма недурно улыбнулась. На ее щеках проступил румянец, словно девушка близко встала у камина.

– Благодарю, – произнесла она, стараясь придать голосу оттенок учтивой строгости, что в ее понимании было обязательным атрибутом должностного лица, и с ученическим любопытством стала рассматривать мой нос, брови, губы. – Давать мне чаевые не полагается… Отец запрещает.

– Ах, отец! – с уважением в голосе протянул я, чувствуя, что тоже краснею, и смял купюру в кулаке. Прежде чем соваться в нормальное общество, подумал я, надо было повторить правила хорошего тона.

Мы стояли друг против друга с румяными лицами. Девушка ощутила мой взгляд так, будто я дотронулся до ее лица ладонью. Она невольно отступила на шаг и, желая удостовериться, что с прической все в порядке, коснулась пальцами своей упругой челочки, которая радужной упругой волной ниспадала ей на лоб. Ее маленький нос, как и верхняя губа, был слегка вздернут, что придавало ее лицу выражение озорного веселья, и вся она в своем милом старании соответствовать форме и должности, напоминала звеньевую на торжественной линейке в пионерском лагере, когда по шесту взвивается флаг в честь ее отряда, победившего в соревновании по выращиванию кроликов.

– Скажи мне, Лора, кроме тебя и капитана кто еще обслуживает пассажиров? – спросил я, не зная, каким еще способом подать команду "вольно" и помочь девушке расслабиться.

– Больше никто. Нас двое.

– Значит, капитан стоит за штурвалом, а ты готовишь и убираешь? – предположил я.

Лора улыбнулась, и на ее щеке появилась ямочка.

– Не совсем. Я иногда подменяю отца за штурвалом.

– Вот как! Значит, капитан – твой отец?

– Да, господин Нефедов! Мой отец – Эдди Кид.

Я слегка склонил голову, принимая ответ, и посмотрел на Лору тем взглядом, по которому девушка должна была сразу понять, что произвела на меня перспективное впечатление. Убедившись, что я закончил разговор, Лора с облегчением повернулась ко мне спиной и едва ли не бегом кинулась по коридору. Закрыв дверь, я прислушался к удаляющимся шагам. Нельзя же таким пожирающим взглядом пялиться на девчонку! – мысленно упрекнул я себя, рассматривая свое лицо в зеркале и застегивая оставшиеся пуговицы рубашки.

В коридоре восемь кают, включая капитанскую, рассчитывал я в уме. Моя седьмая. Значит, Лора уже оповестила об ужине всех, в последнюю очередь меня. Если слишком не торопиться, то можно прийти к столу последним. Я предстану пред всеми: перед врачом Виктором и его матерью, перед девушкой, которую подвез ночью до кемпинга, перед платиновой "следовательшей", перед автором письма и человеком, который держит ее на крючке. Я должен буду представиться. Но кем? Бизнесменом Кириллом Вацурой? Для капитана это будет равносильно взрыву бомбы в трюме. Он обязан будет немедленно сообщить властям, что на борту яхты находится пассажир, который намерен пересечь границу по чужому паспорту. Меня в течение часа снимут с яхты и отправят в следственный изолятор.

Выходит, мне следовало оставаться в маске Валерия Нефедова. Никто, кроме платиновой куколки, не знал моего настоящего имени. Но я был уверен: она не выдаст меня, хотя с легкостью могла бы доказать всем, что я не Валерий Нефедов. Для этого ей надо было ни много ни мало, а признаться, что Нефедова нет в живых, что она его убила.

Таким образом, со "следовательшей" я был как бы повязан одной тайной.

– Господа! Представляю вам седьмого участника круиза Валерия Нефедова!

Я стоял на пороге кают-компании рядом с капитаном, рассматривая овальное помещение, необыкновенно светлое из-за того, что стены и мебель были белого цвета, а подвесной зеркальный потолок усиливал ощущение пространственности. Деревянные ромбовидные решетки на стенах были переплетены стеблями искусственных вьюнков и украшены неправдоподобно яркими тканевыми цветами. Словно сталактиты, в пол упирались граненные колонны, образуя посреди кают-компании треугольник, в котором находился просторный стол, сервированный со вкусом и изяществом.

За столом сидело шесть человек – три женщины и трое мужчин. Большинство из них были мне знакомы, но я отвесил поклон и, не выделяя никого, пробежал взглядом по лицам, обращенным ко мне, с тем вежливым безразличием, с каким подобает представляться официально незнакомому обществу. Жующие физиономии плыли перед моими глазами, потому как я не мог позволить себе заострить внимание хотя бы на одном из них. Изо всех сил стараясь держаться раскованно, я извинился за опоздание и шагнул к столу, ожидая, что капитан укажет мне место. Но крупный мужчина с проседью в висках, который сидел как раз напротив меня, кинул на стол салфетку, небрежно вскинул руку вверх, привлекая мое внимание, и ткнул пальцем на стул рядом с собой.

Я охотно последовал к предложенному мне стулу, благодаря удачу за то, что не подсадила меня рядом со "следовательшей", которая расположилась в торце стола и не сводила с меня глаз.

– Вина ему! – громко и властно крикнул седовласый мужчина, щелкнув пальцами. Команда предназначалась капитану, который, возможно, заслуживал более уважительного к себе обращения. Тем не менее, Эдди обернул горлышко бутылки салфеткой и направился к столу, стараясь сохранять достоинство и отличаться от официанта. Я успел сесть за стол и положить на колени салфетку, прежде чем он приблизился ко мне с бутылкой и наполнил бокал.

– Ну-ка, давай штрафную! – приказным тоном сказал мне мужчина, без всяких трудностей обращаясь на "ты" и, снова махнув капитану, нарисовал в воздухе круг. – И всем по второй! Давай, Эдд, не спи, а то на мель сядем!

Похоже, что он уже успел поразвлечь своими тяжелыми шутками присутствующих. Постриженный под короткий "ежик" парень, сидящий напротив меня, с боксерской реактивностью выдвинул вперед руку с бокалом и сказал:

– Не то в стаканах наступит абляция.

Никто, по-моему, не понял, что такое "абляция", но "ежик" не снизошел до пояснений и занялся салатом из крабов. Я медленно допил бокал до дна, поставил его на стол, прижал к губам салфетку и, наконец, поднял глаза.

Девушка, которая изрядно потрепала мне нервы на ночном шоссе, сидела на противоположной стороне между "ежиком" и Виктором и, поймав мой взгляд, которого не без страха ждала, тотчас натянуто улыбнулась:

– Какая невероятная встреча! Физкульт-привет! – Наверное, она хотела казаться мне раскованной и фривольной, чтобы легче было объяснить свое появление на "Пафосе", но на мое ожидающее молчание могла произвести лишь несвязные междометия и восклики: – Ба-а! Мир тесен, тесен! Я вам по гроб обязана… Удивительная, невероятная встреча, правда?.. А что ж вы ничего не едите? Хотите кальмаров?.. Я, наверное, уже красная…

Выдохнувшись, она набрала в грудь воздуха и надолго закрыла губы бокалом с вином. Я был готов поклясться, что мгновение назад ее лицо выражало мистический ужас.

– Как ваше самочувствие? – спросил я, поддевая вилкой тонкий ломтик грудинки.

Не отрываясь от бокала, девушка кивнула, моргнула, наморщила лоб, что в комплексе должно было означать положительный ответ.

– Разве не видно? Энергия через край хлещет! – подвел итог нашему короткому общению седовласый мужчина и, перетягивая мое вниманием на себя, наполнил мой бокал и ткнул локтем в плечо.

– Давай-давай, не спи!

Виктор был одет в смокинг и оттого выглядел несколько вычурно. Он поклонился мне, как только мы посмотрели друг на друга, поднял за тонкую ножку бокал и сказал:

– За неожиданную, но приятную встречу!

Сделав глоток, он несколько торопливо стал оправдываться:

– Извините, что я не позвонил вам, как мы договаривались. Утром Стелле стало намного лучше, и я, чтобы помочь ей преодолеть нежелательные последствия стресса, порекомендовал отправиться в этот круиз. Весь день мы были заняты оформлением путевки.

– Надеюсь, ваша подопечная уже вполне здорова? – спросил я.

– Наша подопечная! – поправил Виктор и улыбнулся.

– В таком случае – за ее здоровье! – предложил я, поднял бокал и призывно взглянул на мать врача.

Дама мой тост не восприняла. Казалось, она вообще не слушает наш разговор, не узнает меня и всецело погружена в собственные мысли. Она нервно пилила ножом дольку лимона, напряженно двигала губами, при этом ее ноздри широко раскрывались, выдавая внутреннюю эмоциональность.

– Мама, – сдержанно произнес Виктор. – Вам предложили тост.

Женщина положила вилку и нож на тарелку и, наконец, подняла на меня вопросительный взгляд, словно хотела уточнить, какого черта я пристаю к ней.

– Валерий Нефедов, – представился я. – Надеюсь, вы не таите на меня обиду?

– Это был мой долг! – встал на мою сторону Виктор. – Ни о какой обиде не может быть и речи.

Женщина не стала опровергать слова сына. Она едва заметно покачала головой, вкладывая в это движение бог весть какой смысл, и приподняла бокал.

– Дамира Осак, – представилась она.

– Вы киприотка? – спросил я.

– Киприотка, – не вполне вежливо ответила она. – У вас еще есть вопросы?

Она держала бокал так близко от себя, что мне пришлось протянуть руку через весь стол.

– Вы напрасно сердитесь на меня, – сказал я, чокаясь.

– Очень может быть, – холодно ответила Дамира и, не пригубив бокал, поставила его на место. – Чтобы я никогда не сердилась на вас, постарайтесь не навязывать свое общество ни мне, ни моему сыну.

Отродясь не видел таких злобных фурий. Виктор, словно извиняясь за мать, пожал плечами и подмигнул мне.

Я перевел взгляд на торец стола, за которым сидел бритоголовый. Сверкая золотыми коронками, парень с отменным аппетитом поедал все, что лежало вокруг него.

– Мизин! – представился он мне, кивнув головой, и из переполненного рта вылетели крошки.

– А по имени? – уточнил я.

– Просто Мизин! – отмахнулся от формальностей лысый и принялся заталкивать в переполненный рот кружок колбасы, что напомнило мне вагон метро в час пик на станции "Пушкинская".

– Учитесь где-нибудь? – спросил я.

– Да! – не сразу ответил Мизин, с усилием сглатывая, отчего у него на глазах выступили слезы. – В новом гуманитарном. Sic transit gloria mundi![1]

– В новом гуманитарном университете учится сын моего приятеля, – вспомнил я.

– Нет, – покачал головой Мизин, – это не то. Я учусь в новом гуманитарно-техническом лицее.

– Не слышал о таком, – признался я.

Мизин скривил лицо, мол, не такая уж величина этот лицей, чтобы слышать о нем.

"Обход" персон с середины на левую часть стола был завершен. Оставалась платиновая бестия. От волнения у меня бешено заколотилось сердце. Чтобы скрыть волнение, я, подобно Мизину, принялся насаживать на вилку все подряд и, словно невзначай, взглянул на правый торец стола. "Следовательша" давно поджидала, когда я обращу на нее внимание. Грея в обеих ладонях бокал, она с улыбкой смотрела на меня из-под полуприкрытых светлых век.

– Простите, как ваша фамилия? – спросила она меня, окуная улыбку в вино.

– Нефедов, – отчетливо ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Валерий Нефедов.

– Какая интересная фамилия! – покачала она головой. – Кажется, я где-то о ней слышала.

Эта дрянь вздумала издеваться надо мной!

– Может быть, – ответил я. – Моя фамилия весьма распространена на юге России, а о моих предках упоминается в записках летописца об отречении Мазепы от Петра Великого. А как вас зовут?

– Алина, – ответила "следовательша" и провела кончиком языка по кромке зубов.

– Красивое имя, – послал я надуманный комплимент. – Оно ассоциируется у меня с чем-то светлым, озорным, но весьма милым.

– Напрасно, – ответила Алина.

– Что напрасно?

– Ассоциируется с чем-то милым.

Седовласый мужчина ткнул меня кулаком в плечо. Наверное, у него была такая манера обращения, и я стал потихоньку к ней привыкать.

– Хорош болтать! – сказал он мне, протягивая мне визитку. – Возьми, пригодится.

Я поднес визитку к глазам. "Марычев Герман Владимирович, председатель ОД "Ветераны ВС за достойную жизнь", генерал-лейтенант запаса".

– А что такое "ОД"? – спросил я, засовывая визитку в нагрудный карман рубашки.

– Общественное движение, – объяснил генерал и, даже не пытаясь найти взглядом капитана, снова поднял руку и щелкнул пальцами. – Водка есть, Эдд? Водку неси! Ледяную! И две рюмки!

– Значит, вы политик? – спросила Стелла, намазывая на тонкий ломтик белого хлеба красную икру.

– В какой-то мере, – уклончиво ответил генерал.

– Мы теперь все политики, – выдал малопонятную мысль Мизин и издал короткий смешок. Увидев в руке Стеллы красивый бутерброд, он тоже потянулся к розочке с икрой.

Я таращил глаза на Стеллу. Она не могла этого не чувствовать, но старательно избегала встречаться со мной взглядом. Воспользовавшись паузой в разговоре, я сказал ей:

– Вы здорово напугали меня той ночью.

Стелла лишь на мгновение подняла на меня глаза и тотчас опустила.

– Пардон, – сказала она, не совсем естественно улыбаясь. – Когда я голосовала на шоссе, то не думала, что доставлю вам столько хлопот… Я гадко себя чувствовала, поверьте! Но доктор Челеш сделал чудо, и моя болезнь растаяла, как облачко в небе. Пшик – и нету!

– Худа без добра не бывает, – охотно поддержал я ее оптимизм, откровенно рассматривая мясистые, как у пловчихи, плечи девушки, на которых были лишь тонкие бретельки черного вечернего платья. – Болезнь изменила ваши планы, насколько я понимаю, в лучшую сторону.

Виктор сдержанно поклонился мне, принимая тонкий комплимент в свой адрес.

– Лучше не бывает! – не преминула вставить госпожа Дамира. – Если бы эта болезнь помимо изменений в планы леди добавила бы и денег моему сыну, то я бы пожелала Виктору побольше таких очаровательных клиентов.

– Мама, – сквозь зубы произнес врач. – Мне стыдно за вас!

В отличие от своего нового друга, Стелле вовсе не было стыдно. Она неожиданно легко и весело улыбнулась мне, словно призывала не принимать близко к сердцу милую семейную перебранку, виновницей которой была она, сама наполнила свой бокал шампанским и громко сказала:

– Господа! Позвольте сказать тост!

Мизин вскинул вверх кулак, потряс им у себя над головой и сказал "Вауу!". Госпожа Дамира очень выразительно прикрыла глаза, покачала головой и опустила на свой бокал ладонь. Генерал демонстративно проигнорировал предложение Стеллы, повернулся вместе со стулом ко мне, заслонив крупной головой Алину, взялся за графин с водкой и спросил:

– Ты как, в отпуск? Кем работаешь? Челночишь, наверное?

Я изобразил на лице неопределенное выражение, которое можно было растолковать как угодно, но генерала оно вполне устроило.

– Поехали, потом поговорим! – сказал он, хотя я не произнес ни слова, и опрокинул рюмку над широко раскрытым ртом.

– С появлением за нашим столом господина Нефедова, – начала тост Стелла, – количество мужчин из числа пассажиров стало преобладать над количеством женщин. Паритет нарушен! (Мизин снова сказал "Ваууу!", госпожа Дамира принялась полировать платком нос, Виктор уставился в тарелку, крепко сжимая в руках нож и вилку). В связи с этим мне бы хотелось, чтобы здесь, на яхте, на этом островке любви и взаимопонимания, женщины соответствовали своему, определенному природой имиджу, а мужчины – своему.

– Браво! – крикнул Мизин, встал из-за стола и понес бокал к Алине, перед которой он надеялся регулярно демонстрировать свой имидж. – За любовь!

Генерал закусил водку маслинкой, скривил лицо, швырнул косточку в рюмку и недовольно буркнул: "Пересолены!" Виктор глянул на профиль Стеллы влюбленными глазами, поднял свой бокал и потянулся к девушке, но с первого раза промахнулся: Стелла чокнулась сначала с Алиной.

– А что ж вы не пьете, господин Нефедов? – спросила Алина, нарочно протягивая звук "ф", словно хотела сказать: можешь вешать лапшу на уши кому угодно, но только не мне. – Такой прекрасный тост!

– Прекрасный, – вполголоса согласился я. – Но он третий по счету. На войне я привык поднимать третий тост за погибших друзей и пить не чокаясь.

– Эдд! – Генерал, ковыряясь заточенной палочкой в зубах, позвал капитана. – Принеси мне кофе. Двойной. Дабл! Понял?

Я смотрел, как меняется выражение на лице Алины. Намек был более чем конкретным.

– Ну-ну, – ответила она, опуская бокал на стол и не сводя с меня прекрасных глаз. – Пейте свой третий тост. Только не подавитесь.

– Не подавлюсь, – заверил я, улыбнувшись.

Под столом кто-то наступил мне на ногу. В это время я уже поднес бокал к губам, и он помешал мне увидеть глаза сидящих напротив Стеллы, Виктора и его матери.

Капитан, исчерпав лимит, отведенный его самолюбием на роль прислуги, незаметно удалился в рубку. Двойной кофе генералу принесла Лора.

Еще некоторое время я молча жевал холодную телятину с хреном и кидал вопросительные взгляды на врача, его мать и спутницу, сидящих напротив, но никто из них даже призрачным намеком не высказал желания пойти со мной на контакт. Я почувствовал, что на сегодня впечатлений достаточно. Мне надо было побыть наедине и подумать над тем, что я видел и слышал. Но самое главное: автору письма, этой неуловимой "А", надо было дать понять, что я готов принять ее у себя, и потому ушел из-за стола не по-английски, а по-русски:

– Прошу прощения, господа и дамы, – сказал я, с шумом отодвигая стул и поднимаясь. – У меня сегодня был очень тяжелый день. С вашего позволения я оставлю вас и уединюсь в своей каюте.

– Сделайте милость, – едва слышно процедила госпожа Дамира, закуривая сигарету, вставленную в длинный тонкий мундштук.

– Ах, какая жалость, что вы нас оставляете! – вздохнула Алина, изящным движением насаживая на кончик вилки шляпку соленого опенка и медленно отправляя ее в рот. – А я только собиралась расспросить о ваших боевых друзьях.

– У нас в программе еще коктейль при свечах и ночная дискотека на кормовой палубе, – объявила Лора громко, чтобы слышали все.

– На дискотеку, пожалуй, я приду, – пообещал я и зачем-то подмигнул девушке.

– В какой ты каюте? – очень кстати спросил генерал, привлекая мое внимание поднятой вверх рукой.

– В седьмой, – ответил я.

– Зайду!

Я вышел из кают-компании в пустой коридор и почувствовал, как исчезло неприятное ощущение скованности, словно в течение часа на меня были нацелены скрытые камеры визуального наблюдения. Я оглянулся и быстро дошел до двери своей каюты. Генерал? – с удивлением подумал я. Значит, это он – автор письма?

Тут я вспомнил пометки, которые сделал Нефедов карандашом на листе бумаги: "Кто "А" на самом деле??? Вместо молодой жен. может оказаться пожилой мужч." Неужели интуиция Валерки была настолько сильна, что он угадал автора с поразительной точностью, и этим "мужч." оказался немолодой отставной генерал?

А почему бы и нет? – думал я, расхаживая по каюте. Старый вояка после увольнения занялся бизнесом, почувствовал угрозу своему состоянию, занял глухую оборону и решил воспользоваться услугами частного детектива… Да, да, конечно! – едва не вскрикнул я. Он обратился за помощью к бывшему офицеру, которого нашел через общих знакомых. Написал письмо, в котором конспиративно перевернул все вверх ногами, поменяв свой пол и возраст… А как только я вошел в кают-компанию, и капитан представил меня, генерал тотчас пригласил меня сесть рядом с собой. До того, как я появился, он присмотрелся к Мизину и Виктору и сразу понял, что ни тот, ни другой на полковника ФСБ не похож. И он стал ждать последнего пассажира "Пафоса" Валерия Нефедова, подготовив для него место за столом.

Мне хотелось прыгать по каюте, но я боялся раскачать яхту. Что ж, думал я, генерал – это не так плохо. Во всяком случае, намного лучше, чем если бы автором письма в самом деле оказалась какая-нибудь рафинированная и запуганная бизнесменша. С генералом мы сумеем расставить сети и загнать в них злоумышленника. Тем более, что я почти наверняка знаю, кто это.

Я стащил с себя рубашку, чтобы взбодриться под холодным душем, как вдруг дверь распахнулась, будто ее толкнули снаружи, и в каюту решительно зашла Стелла.

Несколько секунд она смотрела на меня ничего не понимающим взглядом, затем сделала шаг назад, взглянула на бронзовую цифру "7" на двери и в сердцах произнесла:

– Ну вот, напилась! Простите меня, пожалуйста, я залетела не туда, куда надо!

Она намеревалась повернуться и выйти, но я, подчиняясь необузданному желанию сразу и до конца выяснить намерения Стеллы, шагнул к двери и захлопнул ее перед лицом девушки.

– Не волнуйтесь, я даже очень рад, что вы ошиблись! – как можно убедительнее сказал я и принялся торопливо надевать на себя рубашку. Левой рукой я никак не мог попасть в рукав и дергал ею, как паралитик.

– В этом коридоре все пока одинаково и непривычно, – продолжала объяснять свой промах Стелла, но уже спокойно, с любопытством рассматривая каюту из-за моего плеча.

– Заходите, – пригласил я, видя, что Стелла не порывается вырваться в коридор, а скорее напрашивается в гости. – Я нашел в своем холодильнике "Коммандарию". Вы еще не пробовали это вино?

Она прошла к столу, с необыкновенным интересом рассматривая мебель и слегка примятую кровать. Я в свою очередь успел отметить, что черное бархатное платье, высоко открывающее крепкие стройные ноги, ей очень идет.

– В моей каюте, – произнесла Стелла, оборачиваясь и рассматривая платяной шкаф, – все немного по-другому… Хотя набор мебели стандартный.

– Садитесь в кресло, – предложил я, застегивая последние пуговицы и заправляя рубашку в брюки. – Мы с вами знаем друг друга раньше, чем кто-либо из этой компании. И это, по-моему, прекрасный повод, чтобы выпить.

– Да, – улыбнулась Стелла, опускаясь в кресло. – Вы правы… Извините, вас, кажется, зовут Валерий?

– Да, – ответил я, выставляя на стол чистые бокалы. – Валерий.

– Честно говоря, я бы вас не узнала. Это Виктор напомнил. Как вы появились в кают-компании, он сказал мне: "Вот твой спаситель".

– Сказано слишком громко, – скромно заметил я, разливая вино в бокалы. – Я тогда немного растерялся. Когда вы потеряли сознание, я не знал, что делать.

– Это можно понять, – великодушно признала Стелла. – Удивляюсь, что вы вообще согласились подвезти меня. Я была в таком виде… Вспомнить стыдно!

– Что вы! – возразил я, протягивая девушке бокал, и благородно солгал: – Вы и тогда были очень красивы… За ваше здоровье!

Мы оба занялись вином. Я думал о том, что если сейчас ко мне постучится генерал, то возникнет неловкая ситуация. Выпроваживать Стеллу из каюты раньше времени мне не хотелось – надо было кое-что узнать о Викторе и его матери.

Пауза, в течение которой мы опустошали бокалы, как бы подвела черту первой части разговора под заголовком "Первое знакомство". Поставив бокал на стол, я начал рыть в глубину.

– Мне кажется, Виктор в вас влюблен. Это заметно невооруженным глазом.

– Нет-нет, вы ошибаетесь! – тотчас ответила Стелла с той категоричностью, с какой женщина дает понять понравившемуся ей мужчине, что она свободна. – Нас с ним связывают только отношения врача и пациентки. И ничего другого, – недвусмысленно добавила она.

Я погрозил Стелле пальцем.

– Ой ли? Достаточно было увидеть, какими глазами Виктор смотрел на вас, когда мы сидели за столом.

– Чтоб я провалилась на этом месте, – проникновенно произнесла девушка и вдруг опустила свою руку мне на ладонь. Какое-то мгновение я чувствовал трепетное тепло ее пальцев. Затем, словно испугавшись, что этот непроизвольный жест слишком красноречиво говорит о ее мыслях, она резко убрала руку.

– Извините меня, – прошептала Стелла и поднялась с кресла. – Я, пожалуй, пойду.

Она была на высоких лаковых каблуках и почти сравнялась со мной в росте. Мы стояли друг против друга, и лицо Стеллы были совсем близко от меня. Элементарная прическа, представляющая собой зачес от прямого пробора к затылку, выделяла несколько крупный лоб, посаженные в совершенной симметрии брови и слегка оттененные скулы; ее глаза, расставленные чуть шире обычного, придавали лицу характер сильный и волевой; ярко накрашенные губы словно сконцентрировали в себе всю энергетику лица и вызывали двоякое желание: острое влечение и страх обжечься.

Я понял: если я ее поцелую, она останется у меня.

– Как стемнеет, приходите на кормовую палубу, – сказал я и сделал шаг по направлению к двери.

Мне показалось, что по губам Стеллы скользнула тень улыбки.

– Давай на "ты", – предложила она.

Я не мог ответить однозначно, с какой целью Стелла зашла ко мне, но не сомневался в том, что она зашла умышленно. В трезвом виде невозможно было перепутать четвертый номер с седьмым, если четвертый находится по другой стороне борта и, в отличие от моего, в середине коридора.

Девушка подкинула мне задачку. Конечно, можно было успокоить себя простой версией, что Стелла поменяла скучного Виктора со своей невыносимой мамашей на меня, поскольку круиз только начался, а девушка намеревалась весело провести время. Я бы не ломал голову, пытаясь найти объяснение ее поступку, если бы все это происходило на какой-нибудь другой яхте, среди других пассажиров, за которыми не тянулся бы шлейф странных и необъяснимых совпадений. Всякий поступок пассажиров "Пафоса", даже ничем не приметный с виду, следовало объяснять с оглядкой на этот шлейф.

Автор письма – Стелла? Или все-таки генерал? Если письмо написала Стелла, то почему не сказала об этом открыто, когда мы уединились в каюте? Что-то заподозрила? Догадалась, что я не Валерий Нефедов, а всего лишь выдаю себя за него? Или ждала инициативы от меня?

Я уже упрекал себя за то, что первым не перешел к разговору о письме. Если бы ошибся, большой беды не произошло бы. Стелла ничего бы не поняла, а я легко бы вышел из неловкой ситуации, объяснив свой бред каким-нибудь провалом в памяти. Теперь придется ждать удобного случая, чтобы спросить у нее о письме напрямую.

Я зашел в душевую кабину и пустил на голову горячую струю, но… мне показалось, что вода была ледяной. Что за бред! – подумал я, опускаясь на полукруглый пластиковый выступ. Какая Стелла? Я совсем забыл о том, каким образом она попала на борт "Пафоса"! Случайно! Совершенно случайно! Волей случая я ехал ночью через перевал (мог остаться в аэропорту), посадил Стеллу в машину (а мог проехать мимо), отвез в кемпинг (хотя надо было бы в ближайшую больницу), и там она встретилась с Виктором, который предложил девушке отдых на яхте. Какое письмо она успела бы отправить Нефедову, приглашая его на "Пафос"?!

Кто угодно на яхте мог оказаться автором письма, но только не Стелла! Хоть с большой натяжкой, но можно было предположить, что за помощью к русскому детективу обратился даже капитан яхты, не желающий огласки своего дела на Кипре. Нельзя исключить, что письмо написала госпожа Дамира, опасающаяся за судьбу сына. Даже придурковатого Мизина нельзя было сбрасывать со счетов!

Я сидел в душевой под горячим ливнем в позе роденовского "Мыслителя", но чувствовал себя Сизифом. В очередной раз я скатился с вершины вместе со своей песочной версией, откуда, казалось, до истины можно было дотянуться рукой. В очередной раз я становился полным банкротом, имея вокруг себя лишь отдельные фрагменты немотивированных поступков странных людей и вопросы, вопросы, вопросы.

Успокоив себя сомнительной пословицей о горе и Магомеде, я насухо вытерся, уложил феном волосы, оделся и вышел в коридор. Дверь кают-компании была закрыта, за матовым стеклом свет не горел. Я развернулся и пошел к лестнице, попутно осмотрев два узких отсека, которые находились от нее по обе стороны. Тот, который примыкал к моей каюте, служил кладовкой для спасательных жилетов и противопожарного инвентаря. Во втором отсеке, граничащем с капитанской каютой, я нашел гладильные приборы и задраенный наглухо трюмный люк.

Лестница, поднявшись к тамбурной площадке, вновь спускалась с противоположной стороны, на манер детской горки. Здесь, в кормовой части, находился музыкальный салон. Я открыл пружинящую дверь и осмотрел уютное помещение с диванами, креслами и пальмами в больших белых кашпо. Сначала мне показалось, что салон пуст, но затем я увидел в дальнем углу неподвижную фигуру Алины. Она сидела в кресле в светлом, почти легкомысленном сарафане, и читала книгу.

Я не успел выйти незамеченным. Алина повернула голову и мило улыбнулась мне как старому знакомому. Я отпустил дверь и повернулся к ней спиной, получив напоследок шлепок по пяткам. Улыбайся, улыбайся, мстительно подумал я. Доберусь и до тебя.

Мне казалось, что из душных и тесных кварталов города я вышел на берег моря. Свежий ветер мгновенно остудил мое разгоряченное душем и вином лицо, как только я поднялся на палубу. Я сделал глубокий вздох и оперся о поручень, глядя на черную поверхность воды, по которой скользили световые пятна от иллюминаторов. Тихие волны мягко накатывали на борта "Пафоса". С ритмичным гулом работал мотор. Со стороны кормы доносилась легкая музыка.

Я сделал несколько шагов по направлению к корме, как услышал за спиной щелчок дверного замка. Обернувшись, я увидел, как из капитанской рубки вышел генерал. Походка его была тяжелой, он шел широко расставляя ноги и при этом почти не размахивал руками, так как под мышкой держал пухлую барсетку из коричневой кожи. Увидев меня, он приблизился, положил руку мне на плечо и сказал:

– Отдыхаешь? Капитан что говорит: прислали ему распоряжение на повторную проверку документов и багажа. Что-то у них там на берегу не складывается.

– Откуда прислали? – с вялым любопытством спросил я, хотя сердце у меня екнуло.

– С погранотряда. Но нам-то какое до этого дело? Пошли, водочки выпьем.

Я решил, что мое время пришло.

– Герман Владимирович, – произнес я вполголоса. – Я тот самый человек, которого вы ищете. Валерий Нефедов, к вашим услугам.

Генерал, опустив на грудь свою тяжелую убеленную голову, подтолкнул меня вперед и отрывисто заговорил:

– Хорошо, хорошо… Ты был на Кипре когда-нибудь? Первый раз? Имей ввиду: в тавернах не спеши заказывать вино, обычно его подают к обеду бесплатно. А в Афгане ты где служил?

Он! – подумал я. Мы вышли на кормовую палубу, освещенную разноцветной гирляндой лампочек, развешенной по периметру навеса. Генерал подвел меня к стойке, за которой Лора, одетая в "цивильное" платье, безостановочно шлифовала полотенцем бокалы.

– Две водки! – приказал генерал, кидая барсетку на стойку. – "Столичные"!

– "Столичной" нет, – ответила Лора, приветливо кивая мне, словно мы были уже давно знакомы. – Есть "Московская".

– Давай "Московскую"! – буркнул генерал. – Хрен редьки не слаще. И оттарабань два стула в самый угол, к бортику. А то от твоей музыки у меня голова, как наковальня…

Лора на секунду замерла с бутылкой в руке, вопросительно взглянув на меня. Она не поняла, как должна приготовить редьку с хреном, и не смогла перевести на родной английский слово "оттарабань".

– Все нормально, – сказал я Лоре, сам взял два белых стула и отнес их на край палубы.

– После ранения в ногу не могу долго стоять, – чувствуя кратковременную неловкость, пояснил генерал. – Мне ее в кабульском госпитале по кусочком собирали. – Он сел на стул и похлопал ладонью себя по голени. – А здесь штиф вместо кости стоит: трубка, двадцать пять миллиметров в диаметре… Ну, давай! Чтоб доплыли!

Мы выпили. Генерал поставил рюмку на пол и откинулся на спинку, глядя на мерцающие огни на темном полотне ночи. Я ждал, когда он начнет говорить о деле. Внизу бурлила и пенилась вода, словно в стиральной машине. Маленький белый флаг трепыхался на ветру. Пахло морской сыростью и соляркой.

– Значит, первый раз на Кипр? – зачем-то повторил вопрос генерал.

Я второй раз подтвердил эту истину.

– А паспорт или что-нибудь при себе есть?

Я достал из кармана паспорт и протянул генералу. Тот взял его и с открытым любопытством полистал.

– Во, сколько наездил! – пробормотал он, возвращая паспорт.

Что-то его насторожило. Я так и спросил:

– Герман Владимирович! Вас что-то не устраивает?

Генерал будто не услышал моего вопроса. Сунув барсетку под мышку, он тяжело поднялся со стула.

– Хорошо! Ладно, Валера, отдыхай! Только много не пей халявной водки. А я пойду к себе, поваляюсь немного. Ночью я все равно не сплю, у меня бессонница. Книжки читаю… У тебя, кстати, с собой никакого детективчика нет?

Я растерянно пожал плечами. Генерал вмиг забыл обо мне, поднял руку, щелкнул пальцами, привлекая внимание Лоры, и буркнул:

– Кофе мне в каюту!

И медвежьей походкой, слегка припадая на правую ногу, пошел по палубе в тень. Я смотрел на него до тех пор, пока он не исчез в темноте, до последнего мгновения надеясь, что генерал обернется и подаст мне какой-либо знак.

– Валера! Нефедов! А-у-у!

Я был глубоко погружен в собственные мысли и не сразу понял, что зовут меня. Повернув голову, я увидел, как с высоким бокалом в руке ко мне приближается Стелла. Она была по-прежнему впечатляющей, и несла себя по палубе так, что невозможно было не обратить внимания на ее крепкие ноги, крутые бедра и высокую грудь, слишком открытую глубоким вырезом платья.

– Почему ты здесь? – спросила она, подойдя ко мне почти вплотную. – А мы все веселимся на носу. Мизин переоделся в Нептуна, капитан выставил ящик шампанского! Страшно весело!

Кажется, девушка перебрала лишнего.

– Что ты пьешь? – спросил я ее, усаживая на стул и кидая взгляды на стойку. Лора исподлобья следила за нами.

– Коктейль, – ответила Стелла, поднесла бокал к носу и поморщилась. – Называется "Тэ тридцать четыре". Мизин придумал. Здесь, кажется, водка, джин, клюквенный морс и шампанское. Хочешь попробовать?

Я взглянул на стойку. Лора поймала мой взгляд так легко, как если бы вообще не сводила с меня глаз.

– Апельсинового сока! – попросил я.

Девушка кивнула, взяла с полки литровый пакет и ловко срезала уголок.

– Я все поняла, – сказала Стелла и тяжело вздохнула. – Не надо меня протрезви… протрезлевы… отрезвливать! Я слишком долго вела приличный образ жизни, а теперь намерена отвязаться на полную катушку!.. Валерка! Друг! Расслабься! Давай искупаемся!

Прекрасно! – подумал я. Обойдешься без сока. В таком состоянии ты мне расскажешь про Виктора и его мать все, что знаешь.

Я недооценил стремление Стеллы отвязаться на полную катушку. Не успел я моргнуть глазом, как девушка встала, взялась за край платья и, как шкурку с сосиски, в мгновение стянула его с себя через голову, оставшись только в черных трусиках. Потом схватилась рукой за перила, наклонилась вперед и потянулась к застежкам туфель. Ее грудь закачалась над палубой тяжелыми колоколами.

Я отвернулся. У меня не было ни права, ни желания объяснять девушке, что ее поведение не вполне прилично. Лора, стыдясь того, что невольно стала свидетелем этой сцены, прилипла взглядом к экрану телевизора, где мельтешил какой-то мультик. Я подошел к стойке, взял сок и в это время услышал за спиной всплеск.

Обернувшись, я увидел опустевшую палубу, брошенное на спинку стула платье и пару туфель. Я кинулся к перилам. Не знаю, как Лора сумела так быстро выбраться из-за стойки, но на краю палубы она оказалась раньше меня. Натянутый как струна швартов вонзался свободным концом в воду. Вспенивая собой волны, за яхтой скользила Стелла, держась за веревку обеими руками. Ее крутило и било о поверхность воды то спиной, то животом, но, похоже, девушке это только нравилось. Смеясь, вскрикивая, напевая какую-то словесную мешанину, она полоскалась в воде и ничем не высказывала беспокойства.

– Если сорвется, – пробормотала Лора, убирая непослушную челку со лба, – то мы сразу потеряем ее из виду… Остановить яхту?

Она спрашивала, словно я должен был решить, сохранить Стелле жизнь или позволить ей сорваться со швартова.

– Не надо, – ответил я, представляя, как после остановки яхты на корму сбегутся все пассажиры, и схватился за швартов, медленно подтягивая девушку к борту. – Лучше принеси большое полотенце!

Стелла перестала петь. Почувствовав, что ее купанию приходит конец, она изловчилась и уперлась к борт яхты ногами.

– Хватит! – крикнул я, намотав швартов на кнехт. – Пора выходить. Ты замерзнешь!

– Глупости, – отозвалась снизу Стелла. Она сделала несколько попыток окунуться с головой, но конец швартова был уже слишком коротким, и она смогла опуститься в воду только по пояс.

– Черт с тобой! – сказала Стелла, устав бороться. – Вытаскивай!

Если бы за бортом оказалась Алина, то я выудил бы ее оттуда одной рукой. Но с крепкотелой Стеллой пришлось потрудиться. Развеселившись, она принялась раскачиваться, как обезьяна на лиане, затем повисла на вытянутых руках, болтая в воздухе ногами. Когда ее голова и плечи показались над краем палубы, я протянул руку, чтобы Стелла могла за нее схватиться, но девушка руки не подала.

– Возьми меня под мышки, – попросила она и, опустив глаза, посмотрела на свою грудь, из-за которой подмышки не сразу можно было увидеть.

– Мне так не удобно, – ответил я, стоя перед Стеллой на одном колене. – Если ты не будешь меня слушаться, мне придется вызвать капитана.

– Ой, ой, ой! Очень боюсь я твоего капитана!

Руки она, все же, мне не подала. Схватившись за край борта, она подтянулась и без особого усилия вылезла на палубу. Мимо моего лица пролетело зеленое полотенце и упало на перила. Я обернулся и увидел спину Лоры. Что это с ней? – подумал я.

– Ка-акой сервис! – восторженно воскликнула Стелла. Прикрыв, наконец, свою наготу, она зашлепала босиком по палубе. Не оборачиваясь, попросила: – Будь другом, захвати мои вещички!

Она протрезвела, это было хорошо заметно, но хороших манер от этого у нее не прибавилось. Мне отчасти стало понятно, почему госпожа Дамира была категорически против того, чтобы ее сын общался с Стеллой.

Прихватив "вещички" – платье и туфли, я пошел следом за Стеллой. У лестницы я едва не столкнулся с госпожой Дамирой. Она выносила себя на палубу, как шикарный букет экзотических орхидей. Большие, слегка затемненные очки на ее носу слегка маскировали хмельной блеск глаз. Сигарета в длинном мундштуке покачивалась у моего лица, источая полоску дыма, словно фимиам.

– Добрый вечер, господин Нефедов! – неожиданно приветливо сказала Дамира и плавно обернулась, проводив взглядом удаляющуюся Стеллу. – Я одобряю ваш выбор! Эта очаровательная особа просто идеально подходит вам… А ноги, ноги какие! Блеск! А круп!..

Я почтительно склонил голову перед мудрой Тортилой и спустился в коридор. Стелла прошла мимо своей каюты и, как само собой разумеющееся, остановилась у моей двери.

– Нефедов Валерий Васильевич, – произнесла она, сдувая с кончика носа каплю, которая скатилась с мокрого лба.

Я вздрогнул, взглянув на завернутую в махровое полотенце девушку, как на бомбу с часовым механизмом, которая вот-вот должна взорваться. Она не могла знать отчества Нефедова. В кают-компании капитан представил меня только по имени и фамилии!

Ключи звякнули в моей руке. Стелла повернула лицо в мою сторону и удивленно спросила:

– Что с тобой?

Я приблизился к двери и только сейчас увидел, что под бронзовой цифрой "7" скотчем приклеен небольшой лист бумаги, на который мгновение назад смотрела Стелла. Это была ксерокопия первой страницы гражданского паспорта старого образца, с гербом СССР и титулом: "Паспорт гражданина Союза Советских Социалистических Республик. Нефедов Валерий Васильевич". А ниже – серия и номер.

– Не красиво, – сказала Стелла, срывая бумажку. – Если хочешь, я нарисую красное сердечко, а внутри него – твое имя. Или контур женских губ, а вокруг…

Мерзавка! – подумал я, сминая в кулаке ксерокопию. Она дала мне понять, что гражданский паспорт Нефедова у нее, и она собирается меня шантажировать!

Я быстро открыл дверь, втолкнул в каюту Стеллу и запер ее на ключ. Повернувшись, бегом устремился к лестнице. Взлетел по ней, спустился на противоположную сторону и плечом распахнул обе дверные створки салона.

У Алины были железные нервы. Но, скорее, она ждала меня и была готова к шуму. Девушка продолжала сидеть в кресле и читать книгу, словно меня не существовало. Словно я для нее был мелкой помехой, что-то вроде мухи, которую можно отогнать от себя, не отрываясь от чтения.

Расталкивая кресла, я быстро подошел к ней и швырнул скомканную ксерокопию на книжную страницу. Алина медленным движением сдвинула бумажный комок на край книги, и тот упал ей под ноги. Затем она подняла лицо и просветленным взглядом уставилась на меня. Я склонился над ней, и ее лицо оказалось настолько близко, что я мог рассмотреть каждую ресницу.

– Чего ты от меня хочешь? – едва разжимая зубы, произнес я.

– Изжить тебя со света, – не задумываясь ответила Алина, продолжая улыбаться.

Вдруг ее взгляд скользнул по платью и туфлям Стеллы, которые я по-прежнему держал в руке, и лицо Алины стало серьезным.

– Ты уронил лифчик, – сказала она.

Я машинально обернулся, посмотрел себе под ноги, и когда услышал взрывной хохот, то понял, что попался как дебил, что Алина откровенно издевается надо мной.

Кровь ударила мне в лицо. Я медленно выпрямился и, не сводя переполненных ненавистью глаз с бледного лица девушки, прошептал:

– Понять не могу, почему ты такая храбрая?

Алина перестала смеяться. Ее зрачки бегали. Она рассматривала мое лицо, как турист рассматривает карту страны развлечений.

– Потому, – ответила она, вытягивая из страниц книги сложенный вдвое лист бумаги, и небрежно подала его мне. – Потому что оригинал этого документа немедленно окажется на столе капитана, если ты посмеешь только прикоснуться ко мне.

Я взял лист и развернул его. Это была копия свидетельства о смерти Нефедова.

Она вооружена лучше, чем можно было предположить, думал я, возвращаясь к своей каюте. Я просто не успеваю собрать против нее достаточно улик, чтобы достойно отпарировать. Сейчас мы с ней в разных весовых категориях, и я вынужден временно поджать хвост. Если свидетельство о смерти Валерки попадет на стол капитану, он немедленно сообщит об этом пограничникам, и меня в наручниках снимут с яхты, а Алина будет мстительно усмехаться мне в спину. С ней приходится считаться, даже если оригиналов паспорта и свидетельства у нее нет. Но где, черт подери, она взяла ксероксы этих документов?!

Когда я вошел в каюту, Стелла была уже одета. Она стояла у зеркала и сушила феном волосы.

– Прости меня, – сказала она, опустив голову вниз, и ее темные волосы закрыли лицо непроницаемой паранджой. – Я вела себя вульгарно… Мне стыдно.

– Бывает, – успокоил я. – Когда пыльная и шумная земля со всеми своими бесчисленными проблемами остается где-то далеко за горизонтом, начинается эйфория, хочется громко петь и прилюдно раздеваться.

– Это все из-за противного Мизина с его "Тэ тридцать четыре"! – жаловалась Стелла, раскачивая головой, и ее тяжелая мокрая грива раскачивалась, словно ветви ивы на ветру. – Он меня нарочно напоил, чтобы потом посмеяться. Он всех коктейлем поил, а сам лишь шампанское чуть-чуть пригубил!

Я не мог оставаться неподвижным, словно в мое тело вселился непоседливый бес, и нервно ходил вокруг Стеллы. Меня не покидало предчувствие, что всего лишь тонкая пленка иллюзорного веселья отделяет меня от большой беды, что на меня со стремительной скоростью надвигается что-то страшное, словно мы плыли на "Титанике", и до столкновения с айсбергом оставались считанные минуты.

– Ты на меня сердишься? – спросила Стелла, все еще не показывая своего лица.

– Нет.

– У тебя голос какой-то странный… Ой, я забыла тебе сказать! Когда я вошла, на полу лежала записка. Я ее на стол положила. Наверное, кто-то под дверь просунул.

Я кинул взгляд на стол, посреди которого лежал белый лист бумаги, потом на Стеллу, и снова на стол. Подошел к нему, взял записку в руки и прочитал ровные печатные буквы, выведенные простым карандашом:

"Уважаемый господин Нефедов! Я очень рада, что вы откликнулись на мою просьбу, и сейчас находитесь рядом со мной, на борту "Пафоса". Простите, но я никак не могла выбрать подходящий момент, чтобы открыться перед Вами – преступник ходит за мной по пятам, он все время следит за моими передвижениями. Я боюсь выдать себя с головой, и тогда случится что-то очень страшное. Прошу Вас, наберитесь терпения, отдыхайте, насколько это, конечно, возможно в нашей ситуации, и ждите, когда я сама подойду к вам. Бога ради не пытайтесь самостоятельно связаться со мной, это очень опасно!

Живу надеждой! Ваша – Дамира."

Во мне взорвалась тротиловая шашка. Я подскочил к потолку, как обезьяна за бананом, и слету врезал кулаком по переборке.

– Нет! – воскликнул я, до предела наполненный ассорти из эмоций. – Это не каюта! Это почтовый ящик какой-то!

Стелла, зачесывая волосы назад, искоса смотрела на меня. Я перевернул лист, убедился, что на его обратной стороне нет никаких записей, и положил на стол.

– Читала? – спросил я, не глядя на девушку, чтобы ей легче было солгать.

– Нет, – солгала она.

Я подошел к входной двери и, опустившись на колени, заглянул под нее. Лист бумаги без труда мог пройти через узкую вентиляционную щель. Надо было снять все возможные вопросы и версии, чтобы убедиться в подлинности записки. Подойдя к Стелле, я, словно штору, задрал кверху подол ее платья. Девушка не возмутилась, напротив, она с интересом посмотрела на меня и спросила:

– Может, снять что-нибудь?

Нет, пронести гладкий и сухой лист бумаги и карандаш в каюту она не могла, думал я, проведя ладонью по ее тонким трусикам. Выходит, записку действительно просунули под дверь.

Я снова перечитал записку. Анонимное письмо Нефедову я помнил наизусть, и без труда нашел повторяющиеся фразы: "Боюсь выдать себя с головой", "случится что-то очень страшное", "Живу надеждой. Ваша…" Вне всякого сомнения, эту записку составил тот же человек, который отправил письмо Нефедову. В крайнем случае, у этого человека была под рукой копия анонимного письма. Но откуда он мог взять ее? Тот экземпляр, который давал мне читать Валера, хранился в моем кабинете, куда в мое отсутствие не мог проникнуть никто, даже Зинаида. Ночью, перед тем как встретиться с Эммой, я сжег это письмо, превратил его в пепел и развеял по ветру. А что касается Валеры, то здесь и речи не могло быть о неосторожности или небрежности. Бывший чекист Нефедов никогда бы не допустил, чтобы письмо попало в руки постороннего человека.

Следовательно, записку мог написать тот, кого я искал – аноним "А", он же госпожа Дамира Осак, мать врача Виктора Челеша.

– У тебя глаза, как у кошки, которую загнали на забор собаки, – сказал я Стелле.

– Наверное, это лучше, чем у собаки, которая гонится за кошкой, – ответила девушка.

Она испугалась, понял я. Смысл записки остался для нее тайной, но слова "преступник", "страшное", "опасно" взволновали. Теперь будет ходить за мной по пятам и шарахаться от каждой тени.

– Не бойся, – ласково сказал я. – Это всего лишь маленький розыгрыш. Ничего страшного не произошло. Даже наоборот… Иди ко мне.

От моих слов лицо Стеллы немного расслабилось, но все же я чувствовал, что внутренне она оставалась скованной и настороженной.

– Там кто-то ходит, – прошептала она, когда я завалил ее на подушки.

– Где ходит? – уточнил я, приспуская бретельки платья.

– Там, в коридоре.

– Сейчас, – ответил я, высвобождая из плена грудь девушки. – Сейчас я схожу и посмотрю…

Мы не успели поцеловаться, как в дверь каюты негромко, но требовательно постучали, и до нас донесся голос Виктора:

– Господин Нефедов! Валерий! Откройте пожалуйста!

Стелла взвилась в постели, словно ее застукал муж. Расправляя на себе платье, она прижала палец к губам и отрицательно покачала головой.

– Господин Нефедов! – не унимался Виктор и снова постучал в дверь. – Стелла у вас? Мне надо с ней поговорить!

Стелла вздохнула, с сожалением взглянула на мою одежду, брошенную на пол и, словно извиняясь, пожала плечами. Минуту мы неподвижно сидели, глядя в одну точку, как две восковые фигуры, и прислушивались к всплеску волн за бортом. Потом Стелла встала с кровати, подошла к зеркалу, напомажила губы и сказала:

– Придется идти к нему. Строго по часам он пичкает меня какими-то успокаивающими таблетками. А я и без них спокойна, как бегемот.

– Надеюсь, ночью он не станет разыскивать тебя по всей яхте? – на всякий случай спросил я.

– Надеюсь, – усмехнулась Стелла и, пошевелив в воздухе пальчиками, добавила: – Встретимся на палубе!

Она распахнула дверь, и в ту же секунду я услышал глухой стук и знакомый вой Мизина:

– Вауу!

– Боже мой, я вас не задела? – раздался голос Стеллы из-за перегородки. – Вы стояли так близко от двери!

– Ерунда! – с оптимизмом ответил Мизин, тихо кряхтя. – На мне, как на собаке все заживает, а один удар по почкам заменяет три кружки пива!

Черт дернул Стеллу начать оправдываться! Надо было сказать другое: "Надеюсь, вам было хорошо слышно, как скрипела кровать?"

– Я только на минутку заглянула к Нефедову, чтобы пригласить на коктейль, – заискивающим тоном произнесла она. – Ради бога, извините! Это у меня такая ужасная привычка раскрывать двери резко и нараспашку!

– Не надо, не надо! – ответил Мизин и довольно гадко захихикал. – Хоть на минутку, хоть на полчасика! Почему бы в самом деле не заняться приятным делом, тем более, что это прописал врач.

Они перекинулись еще парой фраз, но я уже не разобрал слов, так как Стелла плотно закрыла дверь каюты. Я вскочил с кровати и принялся одеваться. Все встало на свои места, думал я, не надо было раньше времени суетиться. Госпожа Дамира сама о себе заявила. И теперь мудрый задний ум спешил реабилитироваться: конечно только Дамира могла быть автором письма, это же было очень легко просчитать! Во-первых, анонимку она подписала русской буквой "А" вынуждено, потому как в компьютер не был загружен греческий алфавит, и Дамира нашла наиболее подходящий символ для обозначения греческой "D", напоминающей треугольник. Во-вторых, ее нарочитая, показушная неприязнь ко мне была всего лишь маскировочной ширмой, за которой она скрывала единство наших целей. И в-третьих, я не видел на "Пафосе" какого-либо другого пассажира, который производил бы впечатление богатого человека, способного запросто выдать частному детективу аванс в десять тысяч баксов, да еще оплатить круиз.

Я поднялся на палубу. Основное веселье переместилось на корму, где главной фигурой был Мизин. Одетый в потертые джинсики и плотно облегающую худое тело майку, он гадал на картах всем дамам "Пафоса" сразу, а Виктор сидел за стойкой и разговаривал с Лорой. Женщины время от времени дружно взрывались смехом, в котором преобладал сильный и звонкий голос Алины, Мизин тасовал колоду, ловкими движениями раскидывал карты по столу и, переворачивая стопки, предсказывал судьбу.

– В этом круизе вы встретите свою любовь, Элен, – говорил он Алине, зачем-то переиначив ее имя и сверкнув золотыми коронками. – Это будет молодой мужчина…

– Блондин или брюнет? – спросила Алина.

– М-м-м… Он будет слегка лысоват, как я.

Смех.

Виктор косился в мою сторону. Кажется, он не хотел встречаться со мной взглядом, но отвести глаза не успел и вынужден был сдержанно кивнуть мне. Я не стал стеснять своим присутствием женщин, жаждущих увидеть будущее, и подсел к врачу.

– Хотите выпить? – спросила Лора.

– Чего-нибудь полегче.

– Тогда рекомендую кипрское "Данае".

– Штормить начинает, – произнес Виктор, кое-как изображая стремление общаться со мной.

– Не говорите, – подтвердил я. – Болтает так, что начинаешь путать палубу с переборкой.

– Спокойной ночи, – попрощался врач, встал и подошел к Стелле. Он склонился над ней, что-то шепнул, но Стелла отвлеклась лишь на мгновение и снова перевела взгляд на Мизина.

– А у вас будет романтическое приключение, – говорил ей Мизин. Его лицо было затуманено ничего не значащей мудростью. – Империя страсти! Обалденный прикол!

– А кто, интересно, составит мне пару в этом приключении? – спросила Стелла. – Случайно, не лысоватый молодой человек вроде вас?

И снова смех.

– Генерал не появлялся? – спросил я у Лоры.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Нет. Мне кажется, он неважно себя чувствует. Лежит на кровати, на лбу мокрое полотенце… Так всегда бывает при небольшой болтанке. А вы хорошо переносите болтанку?

Она оперлась локтями о стойку, опустила подбородок на ладони и стала гладить мое лицо уже знакомым мне познавательским взглядом.

Черт знает, что у этого генерала на уме! – думал я, покачивая в пальцах бокал и глядя, как золотистое вино облизывает его стеклянные бока. И я еще задачку ему подкинул: встал поперек пути и заговорщицким шепотом предложил свои услуги. Теперь он, бедолага, лежит на кровати и голову ломает, какие такие услуги я имел ввиду. Еще подумает… Стыдно! Надо зайти и извиниться.

Мне стало смешно. Я повернулся в сторону праздника жизни. Мизин закончил предсказывать будущее и снова принялся спаивать женщин, сливая в один бокал кипрское пиво "Кео" и алжирский тростниковый ром. Помешав соломинкой, он пустил пойло по кругу, а сам принялся с жаром объяснять Алине (настойчиво называя ее Элен) значение хиромантической сетки на своей ладони, словно ей это было интересно, и она сама об этом попросила.

Стелла благоразумно отказалась от угощения, подошла ко мне и взяла за руку. Я оглянулся и благодарно кивнул Лоре, у которой, судя по потухшим глазам, быстро испортилось настроение. Мы прошли мимо капитанской рубки и уединились на носу яхты. Сюда не доносился шум моторов, и казалось, что мы стоим на белом треугольном крыле, которое бесшумно летит над водой навстречу ветру.

– Виктор устроил сцену ревности? – спросил я.

– Нет, – покачала головой Стелла. – Он лишь строго предупредил, чтобы я впредь не нарушала предписанный им режим. И я клятвенно пообещала принимать пилюли строго по часам и жевать их под звуки марша.

– Надеюсь, что госпожа Дамира не застала вас вместе?

– Эта желчная дама мне не мама, и даже не будущая свекровь, – ответила Стелла, крепче прижимаясь к моему плечу. – И она мне безразлична… Хотя нет. Все-таки ее немного жалко.

– Почему?

– Она ревнует Виктора ко всем, кто к нему приближается. Будь ее воля, она бы посадила его в золотую клетку, чтобы сутками напролет любоваться им. Напрасно! Это не восполнит хронический недостаток ее любви к нему. Они ведь встретились совсем недавно, а до этого много лет жили врозь.

– Это заметно, – сказал я. – Виктор обращается к ней на "вы". Она что ж, в разводе с его отцом?

– Да, сначала была в разводе, а потом отец Виктора погиб, – подтвердила Стелла. – Они поженились на Кипре. Отец Виктора работал в Никосии в российском посольстве. Когда Дамира оставила их, мальчишке было два или три года, потому он совсем ее не помнит.

– Кто же его воспитывал?

– Виктор говорит, что родители отца. Они всю жизнь прожили на Урале.

– Значит, отец Виктора русский, а госпожа Дамира – киприотка? Что ж мамочка столько лет не интересовалась судьбой сына? – удивился я.

– У каждого свои странности, – пожав плечами, ответила Стелла. – Не нам ее судить.

– Удивляюсь, что она вообще сумела его разыскать и доказать свое материнство.

– Это не так сложно, – ответила Стелла. – Зная фамилию Виктора, она сделала запрос в российский МИД, потом написала ему в Екатеринбург и выслала старую фотографию, на которой была снята вместе с отцом Виктора. Виктор, конечно, был в шоке, ведь он думал, что его мать умерла. Они стали переписываться, потом мадам приехала к нему. Естественно, было море слез, соплей, раскаяния… И вот она повезла его с собой на Кипр. Там у нее вилла недалеко от Керинеи.

– А что случилось с его отцом? Почему он погиб?

Стелла пожала плечами.

– Виктор об этом очень неохотно рассказывал. Насколько я поняла, это было в семьдесят четвертом году, они вдвоем отдыхали в Фамагусте, на восточном берегу Кипра. И как раз в то время началась турецкая оккупация. Может быть, во время массовых беспорядков?

– Фамагуста, – повторил я. – Что-то я слышал про этот город.

– Теперь его чаще называют Мертвым городом, – тихим голосом произнесла Стелла, отчего у меня побежали по спине мурашки. – Когда-то это был самый крупный порт и курорт Кипра. А теперь в нем живут только крысы. Он обнесен колючей проволокой, его сторожат миротворческие войска, а посмотреть на него можно лишь с десяти километров через подзорную трубу.

Я коснулся щеки девушки пальцами и повернул ее лицо к себе.

– Тебя послушаешь, – произнес я, – и складывается впечатление, что ты сама ходила по его улицам.

– А ты разговори Виктора, – усмехнулась Стелла. – Он тебе…

Она вдруг замолчала. На нос яхты выбежала Алина и, увидев нас, остановилась. Грудь ее часто поднималась и опускалась, несколько секунд она дышала настолько тяжело, что не могла говорить.

– Стелла, – наконец произнесла она. – Срочно спустись к Виктору… Нужна твоя помощь… Там что-то случилось с Мизиным.

– Моя помощь? – повторила Стелла и удивленно взглянула на меня. – А при чем здесь я?

Мне, впрочем, просьба Виктора не показалась чем-то из ряда вон выходящим. И неторопливость Стеллы в этот момент стала для меня непозволительной роскошью. Не дожидаясь, пока девушка сообразит, что от нее хотят, я кинулся по палубе к лестнице, едва разминувшись с Алиной.

Я с грохотом сбежал по лестнице в коридор. В конце его, у дверей в кают-компанию, стояли генерал и госпожа Дамира. Обогнав меня, с большой медицинской сумкой в руке мимо пробежал капитан.

– Я вас умоляю! – крикнул он. – Освободите проход! Здесь нечем дышать!

Только сейчас я увидел, что дверь каюты Виктора распахнута настежь. Генерал, который своей мешковатой фигурой в самом деле заслонял вход, глянул на меня и покачал головой, высказывая этим жестом свое отношение к событию.

Я едва не наступил на темно-вишневое пятно на ковровой дорожке, перешагнул его и поднял голову. Шестая каюта. На полировке двери отчетливо были видны смазанные следы крови, словно человек, опершись окровавленными ладонями в дверь, сползал на пол.

– Осторожнее! – предупредила меня госпожа Дамира, кивнув головой мне под ноги.

Я не сразу заметил валяющийся у плинтуса небольшой пожарный топорик с красной деревянной ручкой, напоминающий ледоруб.

– Ничего не трогать! – отозвался из каюты врача капитан.

Наконец, я подошел к распахнутой двери. Мизин лежал на полу, на левом боку, в майке, покрытой бурыми пятнами, и, как ни странно, не только жил, но и курил, часто и нервно затягиваясь. Виктор и капитан сидели рядом с ним на корточках. Врач держал в руке зажим с красным, как перезрелая клубника, тампоном и медленно водил им по затылку и шее Мизина, словно красил. Рядом лежал полиэтиленовый пакет, уже на треть заполненный пропитанными кровью тампонами. В черном кривом рубце, который протянулся от уха до нижней границы волос на затылке, еще пульсировала кровь, но она уже не вытекала, быстро свертываясь и подсыхая.

– Может, он сам как-то за топор зацепился? – вполголоса спросил капитан, вскрывая пакет со стерильным бинтом.

– Не пытайтесь себя успокоить, – ответил Виктор, опуская сочный тампон в пакет. – Он никак не мог удариться о топор. Это из области фантастики.

– Да что я, пьяный был? – проворчал Мизин и поморщился от боли. – Подошел к двери, достал ключ, а тут ка-а-ак…

– Не шевелитесь, – сказал Виктор, надламывая кончик колбы с кривой медицинской иглой.

– Ты понял, да? – ткнул меня в плечо генерал. – Я лежу у себя. Слышу – стон…

– Прекрасное начало круиза! – с улыбкой удава произнесла госпожа Дамира. – Могу представить, что ждет нас дальше.

Капитан, повернув лицо в ее сторону, о чем-то тихо сказал по-английски, и женщина, усмехнувшись, кивнула, но больше не давала никаких оценок и не строила прогнозы.

Я почувствовал затылком дыхание и услышал тихий голос Стеллы:

– Господи! Что с ним?

– Топор висел на пожарном щите, – сказал генерал. – Я видел его там час назад… Доктор, вы хотите сказать, что этого парня кто-то шарахнул топором по голове?

Виктор сдавил зажимом край иглы и на секунду поднял голову.

– Его хотели ударить топором по голове, – поправил он, делая ударение на слове "хотели". – Но, к счастью, удар был не точным, и лезвие лишь распороло кожу… Сейчас будет немного больно.

– Как тебе это нравится? – спросил меня генерал.

– Ваууу! – взвыл Мизин, когда игла вонзилась в край раны.

– Вы меня звали, Виктор? – спросила Стелла.

– Уже не надо, – процедил врач, натягивая шелковую нить, ставшую красной от крови.

– Вы бы еще позже пришли, – проворчала Дамира, не глядя на Стеллу.

– Господа! – в очередной раз взмолился капитан. – Прошу вас, разойдитесь по своим каютам!

Никто не шелохнулся, игнорируя просьбу капитана. Зрелище, как врач зашивал иглой рану на затылке, было завораживающим. Мизин кряхтел и гримасничал. У сигареты, которую он держал в пальцах, уже тлел фильтр.

Я почувствовал сзади себя движение и обернулся. Увлеченная расчетами, по коридору, от двери к двери, ходила Алина. Она не замечала, что я наблюдаю за ней, и мерила шагами расстояние от лежащего на полу топорика до моей каюты.

Она просто душечка, подумал я, скрипнув зубами. Отойдя от каюты врача, я прислонился спиной к перегородке и стал с увлечением наблюдать за Алиной. Направление ее взгляда красноречиво говорило о мыслях девушки. Стоя у двери моей каюты, она зрительно просчитывала расстояние до каюты Мизина. Три широких шага, не больше. Затем она взглянула на ящик со спасательными жилетами, рядом с которым находился пожарный щит, мысленно провела меня к нему и обратно, и встала на то место, откуда, по ее мнению, был нанесен удар топором по голове несчастного Мизина. По окончании виртуального удара, девушка кинула взгляд на лежащий на ковре топор, а оттуда мысленно перенеслась на лестницу.

– А ты не забыла, что видела меня на носу яхты вместе с Стеллой? – на всякий случай спросил я.

Алина вздрогнула и метнула на меня испепеляющий взгляд.

– Не забыла, – вызывающе ответила она. – Я очень хорошо помню, что вы стояли на носу яхты вместе со Стеллой четыре минуты спустя после того, как Мизин очнулся и позвал на помощь.

Я смотрел в светлые глаза девушки и тонированное легким загаром лицо, более темное, чем шапочка серебристых волос. Теперь мне все ясно, подумал я. Агата Кристи, Чейз, Буало Нарсежак… Маниакальный синдром с нестерпимой тягой кого-то подозревать и раскрывать преступления. Даже те, которых не было.

– Тебе лечиться надо, – сказал я, серьезно глядя на Алину. – Ты совсем себя не жалеешь.

Она улыбнулась – той улыбкой, которая изводила меня с момента нашей первой встречи. Затем, словно дразня, покрутила на пальце ключи и открыла дверь пятой каюты. Оказывается, мы были с ней соседями.

– Идем, выпьем водки, – сказал мне генерал, опустив свою волосатую руку мне на плечо. – Я уже больше не могу вдыхать запах крови. И нога разболелась.

Я остановился перед лестницей и убрал руку генерала с плеча.

– Лоры в баре нет, – вспомнил я. – Она подменил отца у штурвала.

Генерал отрицательно покачал тяжелой головой и, сопя, стал подниматься по лестнице.

– Ты думаешь, что капитан не может оставить на некоторое время штурвал?.. Напрасно ты так думаешь. Очень даже может. Для этого есть автопилот.

Пока мы шли к бару, за стойкой которого игралась бокалами и полотенцем Лора, я думал над словами генерала. Ветер ослаб, небо, как мурашками озноба, покрылось звездами. Яхта, управляемая автопилотом, неслась в бездонную темноту.

– О чем задумался? – спросил генерал, когда мы сели за стол и уставились на рюмки.

– О том, что случилось, – признался я.

– Не стоит, – посоветовал генерал. – Потом от прилипчивых мыслей не отвяжешься.

– А вы предлагаете спокойно пить водку и делать вид, что ничего не произошло? Почему никто не хочет сказать то, о чем все думают?

– А кому это надо? Все ведь прекрасно понимают, что этого мальчишку ударил топором не какой-нибудь морской дух. Не Посейдон, и не Несси. Это сделал кто-то из нас. Ведро помоев на весь наш прекрасный коллектив.

Каждое слово генерала напоминало мне свинцовый шар, который падал на стол, скатывался на пол, отчего все вокруг дрожало и гудело.

– От того, что мы будем хранить молчание, ничего не изменится, – произнес я, глядя, как по пузатой рюмке медленно скатывается маслянистая капля ледяной водки. – Того, кто ударил, можно высчитать.

– А кто будет высчитывать? – спросил генерал. – Ты?

– Все вместе.

– Этого не будет, – моментально отпарировал генерал. – Запомни, на этой яхте никому не выгодно поднимать шум и вызывать службу безопасности. Этого не хочет ни капитан, ни вечно курящая дама, ни сам Мизин… И ты этого не хочешь. Я прав?

Взглянув на меня, генерал подмигнул и одним махом выпил рюмку. Потом встал, крякнул от боли в ноге и оперся о мое плечо.

– Думай о приятном, – сказал он напоследок. – Спокойной ночи!

Я смотрел, как он тяжело, враскачку идет по палубе, зажав барсетку под мышкой. Водка не лезла в горло. Я был переполнен острыми ощущениями до предела, в том числе и спиртным. Невыносимо хотелось чего-нибудь постного, пресного, вялого – или манной каши, или звонка от Эммы. Я вынул трубку мобильного телефона, включил ее, но она не отозвалась гудком: радиолуч улетел в пустоту, не найдя в бесконечной темноте ретранслятора.

– Лора, – сказал я, подойдя к стойке. – Кто первым увидел Мизина?

– Генерал, – без сомнения ответила девушка, продолжая заниматься бокалами. – А потом он позвал врача.

– А твой отец…

– Моего отца тоже генерал позвал. Нужна была сумка первой медицинской помощи. А она хранится в рубке.

– Значит, генерал сюда поднимался?

– Да, он поднялся и рассказал мне, что господин Мизин ранен в затылок.

– На палубе еще кто-нибудь был в это время?

Лора отрицательно покачала головой.

– Нет, больше никого.

– А ты все время находилась здесь?

– Да, все время. Только раз я отлучилась на минуту. Пришла госпожа Алина и попросила принести ей кофе в салон.

– Это было после того, как генерал увидел Мизина?

– Нет. Незадолго до того.

– Как незадолго?

– Может быть, минут за пять, – ответила Лора. – Желаете еще чего-нибудь?

– Спасибо, – ответил я. – На сегодня хватит.

В коридоре у каюты врача стало свободнее. Генерала, Алины и Дамиры уже не было. Капитан, присев на корточки, белой перчаткой упаковывал топор в полиэтиленовый мусорный макет. Мизин уже не лежал, а сидел в кресле, а Виктор и Стелла возились у его затылка с клеем и бинтом, накладывая повязку на швы.

– Как самочувствие? – спросил врач, отступив на шаг и любуясь повязкой.

– Уже нормально, – ответил Мизин. – Только шею поворачивать больно.

– Придется пока не поворачивать. Сейчас идите к себе, ложитесь на правый бок. На ночь я сделаю вам еще один укол.

– На мне все заживает как на собаке, – похвастал Мизин, поднимаясь с кресла. Он был бледен, на лбу выступили капли пота. – Я в детстве знаете сколько раз балдой бился об асфальт? И ничего! У меня тут не лоб, а броня! – добавил он, постучав себя кулаком между бровей.

Стелла поймала мой взгляд, незаметно от Виктора поцеловала кончики своих пальцев и, прощаясь, взмахнула ладонью.

Я вернулся в свою каюту, запер дверь на два оборота, погасил свет и, не раздеваясь, повалился на кровать. Если сегодня ночью кого-то убьют, подумал я, то ничего удивительного в этом не будет. На месте госпожи Дамиры я вызвал бы на борт этой яхты не частного детектива, а взвод омоновцев.

Усталость, жаркая и тяжелая, навалилась на меня, как оголодавший на зиму медведь, но я не мог уснуть. На темном потолке плясали желтые отблески воды, точно символизируя события безумно длинного дня.

Я встал, сел на стол и прижался щекой к иллюминатору. На черной поверхности воды, словно блины на тефлоновой сковородке, покачивались три световых пятна. Значит, в трех каютах по этому ряду не спали. Ни госпожа Дамира, ни генерал, ни Алина. Если бы я мог прочесть их мысли! Да хотя бы одним глазом увидеть, что они сейчас делают, и это сразу бы продвинуло мое увязнувшее расследование вперед. Я полагал, что на "Пафосе" мне предстоит развязать узел, связывающий только двоих пассажиров: автора письма и злоумышленника. Оказалось, что хитрым и донельзя запутанным узлом повязаны едва ли не все пассажиры, включая капитана и его дочь! Я совершенно не был готов к такому повороту событий.

С чего теперь начать? – думал я, глядя на ближайший от моего иллюминатора "блин". Он стал щербатым, как луна в момент затмения – наверное, Алина тоже подошла к иллюминатору и смотрела на аспидную поверхность моря. С чего начать? С Мизина, которого кто-то неудачно шарахнул по голове топором?

Я вспомнил, как один мой знакомый из автосервиса, большой любитель детективных романов и криминальных фильмов, сказал: "Я высчитываю преступника на первых страницах книги. У всех писателей и сценаристов один и тот же трюк: преступником они делают того, кого менее всего можно заподозрить". Тогда я, кажется, посмеялся над выводом своего знакомого. А сейчас мне показалось, что в этой формуле есть рациональное зерно.

Допустим, я имею дело с очень умным преступником, который обеспечил себе железное алиби. Тогда, пользуясь формулой моего автослесаря, начнем просматривать список пассажиров "с конца", с самых, на первый взгляд, "чистых".

Я включил настольную лампу, сел за стол и вынул из барсетки ручку и блокнот. Итак, кто вообще выпадает из списка пассажиров? Во-первых, я сам. Во-вторых, Стелла – она все время была рядом со мной. В-третьих, сам Мизин, потому как даже при желании нанести самому себе увечье, он не смог бы дотянуться топором до затылка, чтобы оставить ровный вертикальный шрам.

Осталось шестеро.

Покусывая кончик ручки, я уставился в иллюминатор. То, чем я сейчас занимался, напоминало мне игру в поддавки. Я должен был отмести логику, мотивы и прочий фактический мусор, оставив лишь интуицию, вывернутую наизнанку. Кого, положив руку на сердце, я подозревал меньше всего? Лора, раз. Капитан, два. Виктор, три…

Я записал имена в той последовательности, в какой они пришли мне в голову, и обвел их кружком. Теперь я должен был их оправдать. Минут за пять до нападения на Мизина, Лора спускалась в салон с чашкой кофе для Алины. Подтвердить, что девушка спустилась именно за пять минут до нападения, а не за одну минуту, может только Алина, с которой у меня, естественно, никакого разговора не получится. Увы, алиби капитанской дочки пока осталось неподтвержденным.

Дальше: капитан. Все, что говорила о его перемещении Лора, можно сразу забыть. Дочь будет выгораживать отца, что правильно и естественно. Капитан, оказывается, мог на некоторое время оставить штурвал и спуститься в коридор. И никто этого бы не заметил, кроме дочери, так как палуба в это время была пуста. Значит, у капитана тоже не безупречная "биография".

Виктор. Когда генерал обнаружил Мизина, врач находился в своей каюте. Что могло помешать Виктору за несколько минут до этого ударить Мизина, отшвырнуть топор и тихо запереться в своей каюте? Ничто не могло помешать. А потом он стал активно оказывать своей жертве первую медицинскую помощь и мысленно ругать себя то, что промазал.

Я со злостью скомкал список. Любой из этих "наименее подозреваемых" теоретически запросто мог напасть на Мизина. А что тогда говорить об остальных?

Алина. Моя заноза. В момент нападения на Мизина она была ближе всех к шестой каюте. От салона до места происшествия – пять-семь секунд спокойной ходьбы. Причем, по пути находится пожарный щит. Она ударяет Мизина, тотчас поднимается к бару и заказывает у Лоры кофе. Спускается в салон, раскрывает книжку и обеспечивает себе алиби. Потом, когда мы все столпились у каюты врача, она стала демонстративно мерять шагами коридор…

Генерал. Этому старому и мудрому воину ничего не стоило заранее приготовить топорик, встать у двери своей каюты, прислушаться, и в тот момент, когда Мизин зазвенел ключами, бесшумно открыть дверь, сделать всего два шага через коридор и ударить по лысой голове. Потом положить топор на пол и вернуться к себе в каюту. Услышав стон, он "первым обнаружил" Мизина и тотчас сообщил о происшедшем капитану. Вор всегда кричит громче всех: "Держи вора!"

И, наконец, госпожа Дамира. Тот же сценарий, что и у генерала, только умудренная жизненным опытом Тортила не стала кричать и звать на помощь. Спряталась у себя в каюте, откуда вышла лишь тогда, когда Виктор с генералом внесли Мизина в каюту врача. А мотив этого поступка я готов был предсказать со стопроцентной гарантией: Дамира решила без моей помощи расправиться со злоумышленником, чтобы не выплачивать мне оставшуюся часть гонорара.

Вторая бумажка, смятая в комок, полетела на пол. Я снова повалился на кровать уже спокойный и почти счастливый.

Кроме меня, Стеллы и Мизина под подозрение попадали все.

Пробуждение солнечным утром на яхте, когда каюта наполнена золотистыми бликами, и зеленые волны облизывают иллюминатор, и романтично курлыкают чайки – чистая страница жизни, которую, при воспоминании черной страницы вчерашнего дня, хочется прижать к губам и оставить ее нетронутой до самого вечера.

Я проснулся рано, в седьмом часу, чувствуя необыкновенный прилив сил и стремление к решительным действий. Самое интересное, что у меня не было сколь-нибудь конкретного плана этих действий, но меня это ничуть не смущало, и я безоговорочно принял принцип Наполеона: главное – ввязаться в драку, а там видно будет.

Окатив себя ледяным душем, я освежил лицо лосьоном "Нивея", стоящим на парфюмерной полочке под зеркалом, смастерил прическу "а ля Нефедов", к которой уже успел привыкнуть, и впрыгнул в брюки. Тут на ковер беззвучно упал маленький голубой предмет, на который я едва не наступил.

Я поднял его и положил на ладонь. Блочок двойного лезвия для дамского бритвенного станка "жилетт" напомнил мне о том, как очень давно, на материке, именуемом Евразией, я вместе с избалованной манекенщицей Эммой хулиганил в гостинице "Южная". Тогда мне казалось, что я вот-вот поймаю жар-птицу за хвост, что все так просто: стоит выяснить гостиничный номер по кассовому чеку, как вся криминальная структура в одночасье рухнет, и изо всех щелей врассыпную кинутся злодеи.

Мне захотелось с резонерскою любовью похлопать самого себя по плечу и сказать: ничего, старичок, мудрость приходит с опытом. Я вздохнул и кинул лезвие в мусорную корзину. Промахнулся, и лезвие, кажется, угодило куда-то за унитаз.

До завтрака оставалось еще около двух часов, но у меня уже не было сил сидеть в каюте, словно в комфортабельной камере-одиночке. Я прихватил с собой несколько рекламных буклетов, предвосхищающих райскую жизнь в отелях Кипра, и распахнул дверь.

И в коридоре, как на фоне декораций, пришел в движение театральный статист. Я застал Мизина за делом, которое он наверняка хотел сохранить в тайне. Резко выпрямившись перед капитанской каютой, он волчком повернулся к ней спиной и, продолжая череду движений, поднял руки над головой, словно потягиваясь, и притворно зевнул.

– Доброе утро! – приветствовал он меня, хорошо маскируя некоторую неловкость.

Я не мог ошибиться: Мизин что-то высматривал у капитанской каюты, или же подслушивал, склонившись у замочной скважины, а я застал его в самом разгаре этого интимного процесса.

– Доброе утро, – ответил я. – Там что-то интересное?

– Очень, – блеснув золотом, усмехнулся Мизин. Он понял, что притворяться уже не имеет смысла.

– Как твой затылок? – поинтересовался я.

– Заживает, как на собаке.

– Главное, чтобы подсматривать не мешал.

Мизин с охотой улыбнулся, принимая мой юмор.

– Кто владеет информацией, – ответил он, заталкивая обе руки в узкие карманы джинсов, – тот крепко спит.

– По-моему, эта пословица звучит несколько иначе, – предположил я.

– Какая разница! – ответил Мизин, дернув щекой, и вытащил из кармана раздавленную пачку дешевых сигарет. – Полнейший нонсенс, никакого адекватного восприятия!

Последнюю фразу он произнес с такой агрессивной убежденностью, что я не сразу понял, очень умная эта фраза или наоборот.

– Может, поделишься? – спросил я.

– Чем? Куревом?

– Нет. Информацией.

– А что в обмен? – стал торговаться Мизин, поднося огонь зажигалки к сигарете.

– А что ты хочешь?

– Я подумаю, – кивнул он, выпуская облако дыма. – На досуге.

Я закрыл дверь на ключ. Мизин вразвалочку пошел к своей каюте, фальшиво напевая "Ветер с моря дул, надавал в балду". Он неправдоподобно долго искал в карманах ключ, затем пытался попасть в скважину, выжидая, когда я, наконец, уйду. Я быстро поднялся по лестнице, предоставив возможность Мизину продолжить сбор информации, и вышел на палубу.

На море был штиль. Рассекая белоснежным форштевнем голубую гладь, яхта изящно плыла к горизонту, где в матовой дымке сливались море и небо. Пара чаек зависла над палубой, лениво взмахивая острыми крыльями, и наклоняли свои маленькие лысые головки то в одну сторону, то в другую, высматривая на палубе хлебные корки. Солнце взмыло уже на треть своего пути к зениту и щедро припекало.

Я взялся за перила, вздохнул всей грудью и только тогда заметил стоящего на корме ко мне спиной Виктора. Врач был неподвижен. Он ссутулил спину и втянул голову в плечи, словно его знобило. Одет он был в узкий темный пиджак с коротким стоячим воротником, отчего напоминал ксендза.

– Здравствуйте, доктор! – приветствовал я Виктора, подходя к нему.

Он обернулся, мельком взглянул на меня и снова уставился в пустынное море, демонстрируя полное нежелание общаться.

– Как самочувствие нашей с вами подопечной? – задал я вопрос, провоцируя врача на контакт.

– Моей подопечной, – поправил Виктор, не поворачивая головы. – Насколько мне известно, вы ведь не имеете никакого отношения к медицине?

– Стелла говорила, что вы можете рассказать много интересного о Кипре, – сказал я, не обратив внимания на последнюю реплику Виктора. – Кажется, вы провели там детство?

Врач молчал.

– Мне давно хотелось у вас спросить, – продолжал я. – Ваша мать никогда не имела советского гражданства?

– Что вы от меня хотите? – с болью в голосе спросил Виктор, наконец, повернувшись ко мне. – Оставьте, пожалуйста, меня в покое. И Стеллу.

– Что я хочу? – переспросил я. – Чтобы в этом круизе у вас было поменьше работы.

– Моя работа меня не утомляет, – словно укоряя меня в бездеятельности, произнес он и снова отвернулся.

Виктор находился в плену ревности, и говорить с ним было трудно. Я опустил руку на его ладонь, сжимающую поручень, и пожал ее.

– Доктор, я не враг вам. Скорее друг. И хочу предупредить: будьте осторожны!

– Спасибо, – ответил он сдержанно. – Но мне нечего и некого опасаться.

– Дай бог, чтобы вы оказались правы, – ответил я. – Но ваша матушка придерживается другого мнения.

Я уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг врач глухо произнес:

– Постойте!

И сам шагнул ко мне. Кажется, я точно нажал на кнопку, открывающую доступ в душу Виктора.

– Коль речь зашла о моей матери, – произнес врач взволнованно, и его глаза при этом стали беспокойно бегать, словно он следил за игрой в пинг-понг, – то я хотел бы вас кое о чем предупредить… Вам может показаться, что госпожа Дамира чем-то озабочена, что ее…

Он с трудом подбирал слова и от волнения теребил пальцами пуговицу на пиджаке. Я подумал, что если объяснение врача затянется более, чем на пять минут, то пуговица обязательно останется у него в руках.

– Вы не волнуйтесь, – посоветовал я врачу. – Я постараюсь вас понять. Говорите со мной откровенно.

– Понимаете, – произнес Виктор, взглянув на меня своими черными, как "Коммандария", круглыми глазами. – Моя мать много лет не видела меня. Проще сказать, она видела меня всего три года, а затем оставила моего отца и уехала в Италию с каким-то корсиканцем. Потом у нее появился американец, затем еще кто-то… В общем, жизнь ее не сложилась, детей у нее больше не было. И вот она каким-то чудом нашла меня в России. Надо быть достаточно великодушным, чтобы понять ее чувства. Единственный сын. Чувство вины. Раскаяние…

– Да, да, я очень хорошо понимаю вас, – заверил я, так как Виктор на некоторое время замолчал, пытливо глядя мне в глаза.

– И на этом фоне, – продолжал он, но еще более тихо и медленно, – у нее развился невроз навязчивых состояний. Как врач уверяю вас, что я совершенно уверен в этом диагнозе. Она не отпускает меня от себя ни на шаг. Ей постоянно кажется, что мне угрожает какая-то опасность. Каждый мой вздох находится под постоянным контролем. Переубедить ее невозможно. Побыть наедине и заняться обустройством личной жизни я могу только тогда, когда она спит… А тут еще вы появились совсем некстати.

– Почему же это я появился некстати? – уточнил я, хотя претензии врача ко мне были совершенно ясны.

– Потому что я люблю Стеллу, – неожиданно откровенно ответил врач.

– Примите мои поздравления, – ответил я.

– Не надо смеяться над моими чувствами, – упрекнул меня Виктор.

– Видите ли, я вовсе не стараюсь отбить Стеллу у вас, – объяснил я. – Девушка сама выбирает, с кем ей быть.

– Вы должны забыть ее! – требовательно произнес Виктор.

– Должен? – удивился я. – А на каком основании?

– На том основании, что у меня в отношении Стеллы серьезные намерения, а вам она нужна для… для…

Я испугался, что Виктор сейчас заплачет. Он не договорил, для каких гадких целей мне нужна Стелла, и сжал толстые губы, отчего его крупный нос стал казаться еще более несуразным.

– Боюсь, доктор, что мы с вами не договоримся, – ответил я. – Обещать вам, что буду шарахаться от Стеллы, как от прокаженной, не могу. А честное соперничество охотно принимаю.

– Вы… – задыхаясь от ненависти прошептал Виктор, – вы бабник! Какое соперничество? Вы сильнее меня! Вы эффектнее! Вы привыкли, что женщины кидаются вам на шею! Я же вижу, какими глазами смотрит на вас Лора! У вас нет никаких нравственных принципов!

Откуда он это взял? Мне даже стыдно стало за себя и, черт возьми, нахлынула жалость к доктору.

– Послушайте, Виктор, – произнес я сочувствующе. – Я не хотел сделать вам плохо.

– Уйдите! – прошептал врач, отворачиваясь от меня. – Нам не о чем больше разговаривать.

Я пожал плечами и выполнил просьбу несчастного доктора. Какой, однако, ранимый, думал я, спускаясь по лестнице в салон.

В мягком, как карцер для буйнопомешаных, салоне стояла приглушенная тишина. Даже гул мотора не проникал сюда. Я прошелся по бежевому ковру между диванов и кресел, поднял с пола скомканную ксерокопию валеркиного паспорта, которую швырнул вчера Алине, и встал напротив книжной полки, глядя на корешки книг. Интересно, из каких соображений капитан подбирал литературу для клиентов? "Энциклопедия ужасов", "Энциклопедия выживания и спасения", "Природные катастрофы"… А вот книга, которую читала вчера Алина. Я узнал ее по черному корешку и ярко-красному заголовку: "Мошенничество в бизнесе и быту".

Однако, думал я, снимая с полки "Путеводитель по Кипру", о чем хотел предупредить меня Виктор? О неврозе навязчивых состояний, которым страдает его мать? Или о своем чувстве к Стелле?

Мудрый Штирлиц на этот счет предупреждал: первая тема разговора важнее, хотя запоминается вторая. Очень может быть, что Виктор хотел ненавязчиво предупредить меня, чтобы я не принимал близко к сердцу неординарные поступки госпожи Дамиры. А слезы относительно Стеллы – не более, чем капустный лист голубца.

Мои худшие опасения не оправдались – за прошедшую ночь никого не убили. За завтраком в кают-компании собрались все пассажиры, включая Мизина. Лора подала омлет с жаренным беконом, тосты с арахисовым маслом и кофе.

Генерал угрюмо рассмотрел блюдо, покачал головой и отставил тарелку в сторону.

– Не будете? – спросил Мизин, который расправился со своей порцией в несколько секунд, и потянулся за тарелкой генерала. – С вашего позволения… Мне, как раненому, положено усиленное питание. Благодарю вас. Обожаю омлет!

Стелла, шокированная поступком Мизина, взглянула на меня и, сдерживая смех, прижала салфетку к губам. Виктор ушел в себя и не подавал признаков коммуникабельности. Он нацелил свой орлиный нос на тарелку, работая вилкой и ножом как медицинскими инструментами во время операции на глаз, и медленно, как корова, жевал. Алина была какой-то флегматичной. Она торопливо собирала с тарелки крошки, иногда отправляя в рот пустую вилку, и смотрела на меня как на стекло, за которым клубился густой туман.

Взгляда Дамиры я никак не мог поймать. Мне хотелось, чтобы она прочла по моим глазам, что я нашел ее записку и готов к решительным действиям. Но женщина завязала какой-то нудный разговор с Мизиным про астральную энергию, совершающую гиперболические перемещения сквозь материю и время, что иногда оборачивается непредвиденными и необъяснимыми травмами. Замолчала она только потому, что Мизин, расправившись со второй порцией омлета, соорудил многослойный бутерброд из тостов и масла, который попытался сожрать в три укуса. Поддерживать разговор с госпожой Дамирой он уже не мог, и тогда дама переместила взгляд на меня.

Я внутренне возликовал: Дамира многозначительно посмотрела мне в глаза и едва заметно кивнула, как бы подтверждая, что мы с ней связаны одним сговором. Значит, все-таки она! – подумал я. Наконец-то! Свершилось!

– Подлить вам еще кофе? – спросил я, приподнимая фарфоровый кофейник.

Женщина кивнула, придвинула ко мне свою чашку и явно с двойным смыслом ответила:

– Да, да! Конечно! Я согласна! Пусть будет, как вы сказали.

В свой ответ она вложила так много акцента, что я задумался, не загрузила ли она мое предложение насчет кофе каким-то иным смыслом? Я сел на свое место, поставил кофейник на стол и уже не мог не смотреть ей в лицо. Дамира чувствовала это и, в отличие от меня, глаза не поднимала. Эти переглядки с ребусом глубинного смысла начали меня нервировать. Ничего страшного не произойдет, думал я, если мы уединимся на корме или на носу и обо всем открыто поговорим.

В кают-компанию зашел капитан. По его лицу можно было сделать вывод, что он либо не спал эту ночь вовсе, либо спал очень плохо.

– Господа, – сказал он. – Прошу всех после завтрака собраться в салоне.

Я тянул время и ел омлет по ничтожным крупицам. Надо было встать из-за стола вместе с Дамирой и в дверях шепнуть ей о времени и месте встречи. Из-за стола уже вышли генерал, Алина и Стелла. Мизин, похоже, ждал, когда из кают-компании выйдут все, чтобы расправиться с остатками сыра и ветчины на общем блюде. Дамира, как назло, закурила. Я продолжал тщательно пережевывать омлет, словно жесткий бифштекс.

Наконец, Тортила встала, пожелала Мизину приятного аппетита и направилась к выходу. Я сорвался с места, опрокинув на пол стул, и через двери мы с госпожой Дамирой вышли плечо к плечу.

– Я принимаю ваше предложение, – шепнула дама.

– Какое предложение? – не понял я.

– Потом… – оборвала меня Дамира. – Он может увидеть.

– Кто он? – продолжал недоумевать я.

– Мой сын.

Мы замолчали. В коридоре стоял капитан и, словно картонный указатель у "макдоналдса", показывал рукой в сторону салона.

– Прошу вас. Я долго вас не задержу. Занимайте удобные места…

Из своей каюты вышла Алина и стала подниматься по лестнице впереди нас. Переговорить с Дамирой уже не было невозможно, тем более, сесть с ней рядом. Генерал, едва завидев меня в дверях, произвел любимый барский жест: щелкнул пальцами и показал мне на кресло рядом с собой.

Мы сели вокруг капитана, который памятником стоял на небольшом зеркальном подиуме.

– Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, – сказал он, как только в салоне повисла тишина, а госпожа Дамира закурила свою длинную сигарету. – Мне приказано проверить ваши документы и багаж. Процедура эта носит чисто формальный характер и не причинит вам неудобств.

Капитан замолчал. Семь человек продолжали безмолвствовать, словно это был салон восковых фигур. Генерал, подперев ладонью свою буйную голову, смотрел себе под ноги. Госпожа Дамира, глядя в зеркальный потолок, пускала вверх кольца. Алина, утонув в глубоком кресле, увлеченно обрабатывала ногти пилочкой. Мизин трогал повязку на затылке и морщился от боли. Врач нервно перелистывал мелованные страницы какого-то журнала. Стелла нежным взглядом смотрела на меня и улыбалась. А я чувствовал, что каменею.

Эта проверка была затеяна из-за меня. Пограничники забили тревогу. Видимо, им стало известно, что кто-то пересек границу по документам погибшего Нефедова. Одно из двух: или фамилия Нефедова случайно попалась на глаза контролерам, и кто-то сопоставил факт выезда за границу, последовавший за фактом смерти. Или же кто-то "настучал" про меня. Впрочем, совсем не сложно было догадаться, кто это мог сделать.

Я снова посмотрел на Алину. Словно очнувшись от моего взгляда, девушка перестала пилить ногти, подняла голову и спросила:

– Капитан! А чем вызвана необходимость повторной проверки?

Было видно, что капитану очень не хочется отвечать на этот вопрос. Оттягивая время, он стал вдруг приглаживать свои светлые вьющиеся волосы, которые и без того были идеально уложены, затем провел платком по бронзовому лбу, на котором отпечаталась красная полоска от фуражки и, наконец, произнес:

– Не знаю. Мне кажется, это заурядная плановая проверка, вызванная приближением к босфорскому проливу.

Он говорил неправду, и это, по-моему, было понятно всем.

– А прежде такие плановые проверки проводились? – продолжала допытываться Алина, произнеся слово "плановые" с нескрываемой насмешкой.

Капитан хотел еще что-то солгать, но ничего придумать не смог и неопределенно пожал плечами.

– Законодательные акты! – вдруг излишне эмоционально произнес Виктор, и стал с еще большей злостью перелистывать страницы журнала. Они шелестели и рвались. – Представьте нам международные законодательные акты, на основании которых вы собираетесь досматривать вещи после того, как мы уже прошли таможенный контроль.

– В самом деле! Представьте! – поддержала сына госпожа Дамира.

– Сейчас начнется базар, – шепнул мне генерал, не меняя позы "кучера".

– Господа! Господа! – поторопился загасить конфликт капитан. – Проблема не стоит ваших нервов! Вся проверка займет несколько минут. Поверьте мне, это чисто формальный акт!

– Тогда будем считать, что она уже формально состоялась! – категорично заявил доктор.

Я видел, как меняется выражение лица у капитана. Он смотрел на врача, и взгляд его становился все более жестким.

– Господин Челеш, – уже другим тоном произнес капитан. – Я не хочу, чтобы вам пришлось иметь дело с представителями Интерпола, которые проведут досмотр вашей каюты, положив вас на пол лицом вниз.

– Ах, вот вы как заговорили! – с возмущением произнес врач. – Что ж, ладно. Пусть Интерпол положит меня на пол лицом вниз. Я потом сделаю рекламку вашему "Олимпия-Трэвел"! Вы мне такие деньги за моральные убытки заплатите!..

Был нормальный человек, подумал я. А из-за ревности совсем потерял голову.

– Ну зачем нам нужны лишние проблемы? – вставил примирительную реплику Мизин. – Не проще ли самим решить все проблемы с этой дурацкой проверкой?

– Я этого и добиваюсь, – ответил ему капитан, почувствовав в Мизине союзника.

Стелла снова посмотрела на меня и сокрушенно покачала головой, словно хотела сказать: как они все мне надоели!

– Господа! Послушайте опытную женщину! – заявила о себе Тортила. – Мы все понимаем, что наш замечательный капитан не сам выдумал эту проверку. Но и у нас есть чувство собственного достоинства. Потому я предлагаю проверить тех, кто сам этого захочет.

– Мама! – сквозь зубы процедил Виктор. – Капитан намерен проверить всех, назависимо от наших желаний. Но лично я никогда и никому не позволю унижать себя.

– У меня складывается впечатление, господин Челеш, – сказал капитан, – что вы чего-то опасаетесь. Может быть, каких-нибудь старых грешков. Может быть, новых.

– Что вы сказали?! – вспылил Виктор. – Новых грешков? А у меня не просто впечатление, а полное убеждение, что это вы боитесь Интерпола. А чтобы опровергнуть мое убеждение, прошу вас ответить, почему ящик со спасательными жилетами всегда заперт на ключ?

Капитана даже передернуло. Он кинул испепеляющий взгляд на врача и произнес:

– Вот попадется такой пассажир, и никому от него покоя не будет, как от трюмной крысы. Здесь я решаю, господин Челеш, какие ящики держать открытыми, а какие закрытыми!

– Что?! – взвился Виктор. – Как вы меня назвали? Трюмной крысой?

– Нет, – спокойно ответил капитан. – Я всего лишь сравнил ваше поведение с поведением трюмной крысы.

Лично мне стало стыдно за двух взрослых мужиков, которые затеяли перепалку, не делающую им чести.

– Ну, ладно, – с угрозой произнес Виктор. – Я вам этого не прощу.

– Сынок, – попыталась замять конфликт госпожа Дамира. – Ты слишком близко принимаешь к сердцу эту проверку.

– Первый и последний раз я воспользовался услугами этого турагентства, – бормотал Виктор, из-за жажды мести не видя никого вокруг. – Первый и последний раз! Но и они надолго запомнят меня!

– Послушайте, господин капитан! – снова подала голос Алина из своего кресла. – Мы ведь не маленькие дети, и нас тяжело обмануть. Зачем вы говорите, что проверка плановая и заурядная? Мы же прекрасно понимаем, что произошло какое-то непредвиденное событие. Может быть, на борт "Пафоса" поднялся разыскиваемый милицией преступник? Или, скажем, кто-то из нас пересек границу по чужому паспорту.

– Ну, вы фантазерка! – хихикнул Мизин.

– Я ошиблась, капитан? – спросила Алина и посмотрела на меня.

– Истинная причина проверки мне не известна, – нахмурившись, произнес капитан. – Может быть, вы правы.

– Что вы такое говорите? – возмутилась госпожа Дамира. – По-вашему, среди нас находится преступник?

– Причем не один, – добавила Стелла, ерзая на диване. Похоже, что у нее подходило к концу терпение, и она уже не могла дождаться, когда капитан позволит разойтись по своим каютам.

– Ничего смешного, девушка, здесь не происходит, – заметил генерал, не поднимая головы. – Не надо устраивать клоунаду. Хочу вам напомнить, что этого молодого человека (он кивнул на Мизина) вчера кто-то ударил топором по затылку.

– И что теперь? – вызывающе спросила Стелла, словно только и ждала, как вступить с генералом в словесную перепалку. – Разобрать оставшиеся топоры и багры, да запереться в своих каютах? И незаметно шпионить друг за другом, как это с успехом делает наш пострадавший?

– А что вы на меня наезжаете? – обиделся Мизин. – Я вас трогал?

– Во всяком случае, это лучше, чем делать вид, что ничего не произошло, – угрюмо ответил генерал. Наверное, вчера я убедил его, и он почти дословно повторил мои слова.

– Нет, не лучше! – возразила Стелла, закидывая ногу на ногу. – Вы, может быть, человек богатый, вам съездить за границу – все равно, что сходить в лес за грибами. А у меня такой возможности в ближайшее время не предвидится, и я не хочу портить свой отпуск.

Она решительно встала и пошла к выходу.

– Чао-какао, господа! Можете продолжать ругаться и оскорблять друг друга, а я ухожу наслаждаться жизнью!

– Идите-идите! – махнула на нее рукой Дамира. – Без вас разберемся. Умная какая! Поехала за чужой счет, а нос задирает!

За Стеллой захлопнулась дверь. В салоне стало тихо. Капитан обвел всех взглядом и, вкладывая в интонацию как можно больше твердости, сказал:

– Решайте сами: будете упорствовать или выполните мой приказ. Вы хозяева своего круиза. Проверка документов и вещей все равно состоится.

– Скажите, капитан! – опять подала свой тоненький голос Алина. – А как вы поступите с тем пассажиром, у которого документы окажутся не в порядке?

– Я буду обязан высадить его на берег в ближайшем турецком порту.

– Всего-то? – чему-то обрадовалась Алина и снова кинула взгляд на меня. – Может быть, тот пассажир, который не совсем уверен в подлинности своих документов, добровольно оставит яхту? И тем самым избавит остальных от процедуры проверки, которой так тяготится, к примеру, наш уважаемый доктор.

– Прекрасная мысль! – озлобленно ответил Виктор. – Хотел бы я посмотреть на идиота, который не уверен в своем паспорте.

– Кто же согласится добровольно уйти с яхты? – продолжила мысль сына госпожа Дамира.

– Послушайте! – раздался хриплый бас генерала. – О чем мы говорим? Что за чепуха? С чего мы решили, что среди нас есть пассажир с фальшивыми документами?

– В самом деле! – поддержал генерала Мизин. – Мы ведь сами это придумали!

– Как это сами? – возразила Дамира. – Капитан же самолично объявил, что должен высадить на берег одного из нас…

Она замолчала, потому как в этот момент в салон зашла Лора. В руках она несла поднос с бутылкой минеральной воды и бокалом. Девушка остановилась в дверях, оглядела присутствующих, остановила взгляд на госпоже Дамире и не совсем уверенно спросила:

– Прошу прощения… Кажется, вы просили воду?

При появлении дочери взгляд капитана смягчился, и все же он попытался сказать строгим голосом:

– Воду никто не заказывал.

– Но Стелла сказала, что госпоже Дамире стало плохо, – попыталась возразить Лора, – и она попросила…

– Leave, please![2] – перебил ее капитан, демонстрируя строгое обращение к дочери, а значит, свою принципиальность, и как только за девушкой закрылась дверь, вернулся к прерванной теме: – Господа! Пограничники разослали радиограммы на все суда, находящиеся на данный момент в открытом море. Поверьте, их не меньше двух десятков. Это тысячи пассажиров! Я больше чем уверен, что среди вас нет того, кого разыскивают.

– Какой вы, однако, самоуверенный! Неужели пострадавший Мизин согласится с этим выводом? – усмехнулась Алина и в очередной раз пощекотала мои нервы: – А вот мы с господином Нефедовым, например, так не считаем… Да, Валерий Васильевич?

Вполне возможно, что лицо мое залила краска, но ни капитан, ни кто другой этого не заметил. Я уже не слушал, что отвечает Алине капитан, какие реплики кидает ему в ответ обиженный на весь мир доктор, не воспринимал нелепые фантазии Мизина об упавшем ему на ухо топоре. Я был весь во власти чувства провала.

В намерениях Алины уже можно было не сомневаться. Она была готова выдать меня капитану, причем немедленно. Я знал: она намеревается сделать это до того, как капитан приступит к проверке документов. И еще я знал, почему Алина вдруг заторопилась вывести меня из игры. Капитан проболтался. Он сказал: пограничники разыскивают человека, и Алина решила, что следствие по делу убийства Нефедова вышло на ее след, и радиограмма пришла по ее душу.

Я должен был опередить Алину и выдать ее раньше, чем это бы сделала она. Госпожа Дамира, мудрая Тортила, была моим единственным единомышленником, и пришло время, когда мне понадобилась ее помощь.

Едва капитан попрощался и вышел из салона, едва Мизин, вскочив на подиум, предложил всем «нажраться с горя», едва генерал успел сказать мне, что это единственная умная мысль Мизина за прошедшие сутки, как я загородил дорогу госпоже Дамире и, волнуясь, произнес:

– Мне надо с вами поговорить. И чем быстрее, тем лучше.

Она, соблюдая конспирацию, вскинула вверх брови, посмотрела на меня, как на злостного нарушителя общественной морали и удивленно произнесла:

– Со мной? А что такое? А почему вы хотите со мной поговорить?

Я не стал изъясняться с ней эзоповым языком, молча взял под локоть и повел к выходу, опережая Алину.

– Вы с ума сошли! – зашипела Дамира, когда мы очутились на лестнице. – Мой сын все видел!

– Да при чем тут ваш сын! – ответил я. – Мы пришли к финишу. Сейчас будет финал.

– Финал? Так быстро? – удивилась женщина. – Вы хотите сказать, что теперь мой сын вне опасности? Но мне нужны гарантии!

– Сейчас вы их получите, – заверил я. – Но сначала надо обо всем рассказать капитану.

– О! – взмолилась Дамира. – Я так не хотела предавать это дело огласке!

– Клянусь вам, что кроме капитана об этом никто не узнает. Да он сам не заинтересован в том, чтобы портить настроение пассажирам.

– Да, вы правы, вы правы! – согласилась женщина. – Если бы вы знали, как я вам благодарна! Я так беспокоилась за судьбу Виктора. Мой мальчик такой доверчивый!

Мы вышли на палубу. Я подвел женщину к двери в рубку и, увидев мелькнувшую в окне белую фуражку, постучал.

– Да-да, войдите! – отозвался капитан.

– Я, право, так неловко себя чувствую, – призналась Дамира, прежде чем войти.

Капитан улыбнулся, увидев нас, тотчас предложил женщине маленький раскладной стульчик, а мне кубинскую сигару. Дамира села и вынула из сумочки свои сигареты.

– Чем могу быть полезен? – спросил капитан.

– Дело, по которому мы пришли к вам, не терпит отлагательств, – начал я. – Оно более чем серьезно.

– Я слушаю вас! – Капитан повторно продемонстрировал готовность вникнуть в наши проблемы.

– Я хотела бы, капитан, чтобы все, о чем вы услышите, осталось между нами, – предупредила Дамира.

– Можете на меня положиться, – пообещал капитан и взглянул на меня, полагая, что излагать суть дела буду я.

– Я считаю, что начать должны вы, – перевел я капитанское внимание на Дамиру.

Женщина не стала возражать, вздохнула, прижала ладонь к груди, словно опасалась, как бы не выскочило от волнения сердце, и тихо сказала:

– Мой мальчик очень доверчивый.

– Какой мальчик? – сразу же уточнил капитан.

– Мой сын, – пояснила Дамира, удивленная тем, что капитан оказался таким недогадливым.

– Ну, да, конечно, – кивнул Эдди и мельком взглянул на море по курсу яхты.

– У него очень чуткое сердце, – продолжала рекламное вступление женщина. – Он готов безоглядно и бескорыстно помогать каждому, кто его об этом попросит. Бесспорно, это замечательное качество, но, к сожалению, сейчас расплодилось столько мошенников, которые пытаются воспользоваться его добротой с выгодой для себя…

Капитан слушал более терпеливо, чем я, потому как не представлял, насколько издалека начала свое повествование Дамира. Я вежливо перебил:

– Пожалуйста, конкретнее! Кто и когда начал его шантажировать?

– Кто и когда! – в сердцах повторила Дамира. – К сожалению, мой мальчик долгое время находился вне моего контроля, и мне трудно перечислить всех мошенников, которые терзали моего мальчика, словно стая волков беззащитного козленочка. Но можете не сомневаться: их было достаточно много, и они входили в доверие к Виктору под разной личиной…

Мне снова пришлось перебить Дамиру:

– И все-таки давайте перейдем к последним событиям. Какой случай заставил вас обратиться ко мне за помощью?

После этого вопроса я потерял логическую цепочку в ответах женщины и перестал ее понимать.

– Что вы! – с легким укором произнесла она. – Да разве бы я посмела обращаться за помощью к постороннему человеку по столь щекотливому вопросу! Господин Нефедов скромничает, – объяснила она капитану, который смотрел в глаза женщины чрезвычайно внимательно и беспрерывно кивал. – Этот милейший человек сам предложил мне свои услуги, чему я была несказанно рада.

– Позвольте! – поморщился я. – Как это – я сам? Вы, пожалуйста, не путайте. Я просил вас рассказать обо всем подробно, начиная с письма, которое вы отправили мне на московский адрес.

– Какое письмо? – изумилась госпожа Дамира, выпучив на меня глаза. – О чем вы говорите? Не писала я вам никаких писем!

Мне показалось, что я медленно сходу с ума. Теперь капитан уже предельно внимательно смотрел на меня, морщил лоб и кивал.

– Все началось с того, – слегка нервничая, принялась объяснять Дамира, – что эта наглая девка, которую господин Нефедов подкинули моему сыну, села Виктору на шею, заставила его купить путевку в круиз, и здесь, на яхте, принялась закручивать ему мозги. Я ее сразу предупредила: девушка, пока я жива, вы женой Виктора не станете! И что вы думаете? Она совершенно нагло мне заявила, что скорее удавится, чем будет воспринимать меня в качестве своей свекрови.

– Очень интересно, – оценил капитан.

– К счастью господин Нефедов осознал свою вину и предложил мне совершенно безвозмездно свою помощь…

– Что вы придумываете? – прошептал я. – Ничего я вам не предлагал!

– В самом деле! – сказал капитан и перевел взгляд на Дамиру. – Он говорит, что ничего не предлагал.

– Как это не предлагал! – возмутилась женщина. – Как это не предлагал! А кто подкинул мне записку под дверь? Кто, скажите мне, это сделал?

С этими словами она открыла сумочку, недолго копалась в ней и вынула сложенный лист бумаги.

– Пожалуйста, – произнесла она, разворачивая лист и протягивая его капитану. – Я все сохранила. Все вещественные доказательства… Пожалуйста, господин капитан! Читайте! Черным по белому: "Бескорыстно"!

– Да, вы правы, – согласился капитан, прочитав записку, и поднял на меня глаза. – Тут, действительно, сказано, что вы предлагаете госпоже Дамире бескорыстную помощь. И потому никакой речи о деньгах быть не может.

О чем он говорил? О чем говорила госпожа Дамира? Я выхватил листок из рук капитана и тотчас узнал знакомые мне печатные буквы, выведенные простым карандашом:

"Уважаемая госпожа Дамира! Полагаю, что в качестве невесты Вашего сына Вы видите более достойную кандидатуру, нежели Стелла. Чувствуя свою косвенную вину за то, что невольно посадил на шею Виктора столь ощутимую обузу, я готов совершенно бескорыстно исправить ситуацию, но боюсь, что мое вмешательство может причинить Виктору душевные страдания. Если вы доверяете мне и готовы предоставить карт-бланш, за завтраком следующего дня подайте мне знак.

Искренне Ваш – В. Нефедов".

– Это… – произнес я, поднимая глаза, – это что?

– Это записка, которую я нашла вчера вечером в своей каюте, у двери. И, пожалуйста, не опускайтесь до банального вымогательства. Все равно я не дам вам денег.

– Значит, вы ничего не писали мне?

– Я? – не переставала удивляться Дамира. – Зачем? О чем?

– Извините, – произнес я и в совершенно подавленном состоянии вышел из рубки на палубу.

Едва, как казалось, я приближался к истине, меня откидывало прочь, словно демонстранта струей водомета. Очередной промах почти вылепил в моей душе стойкий комплекс неполноценности. Я уже крепко сомневался в том, что смогу распутать это дело. Пока я решал какой-то один вопрос, идя по ложному пути, надо мной, словно пирамида, наслаивалось еще десяток вопросов. Я уже был облеплен ими, как парковая аллея желтыми листьями поздней осенью.

– Ты какой-то грустный, – сказала мне Стелла.

После обеда мы уединились в моей каюте. За бортом немного штормило и накрапывал дождь. В сером тумане с трудом просматривались турецкие берега, расположенные по обе стороны от пролива. Низкое серое небо навевало тоску, и лучшим убежищем для нас стала постель.

Она взяла с пола бутылку светлого кипрского бренди и налила в бокал.

– Может, выпьешь? – предложила она.

Я отрицательно покачал головой, продолжая буравить взглядом мохнатый потолок. Тогда Стелла коснулась пальцем моих губ, провела ладонью по щеке, скользнула по бровям, и я почувствовал ее острые ногти на своем лбу.

– Не хмурься, – попросила она. – Расслабь лоб. Тебе было плохо со мной?

Это был бестолковый и ненужный женский вопрос, за которым скрывалось вымогательство комплимента. Мужчине никогда не бывает плохо с той женщиной, которую он сам же уложил в свою постель. Ему всегда все равно.

– Жалею, что связался с этим круизом, – ответил я. – Мне здесь нечего делать, а на берегу полно работы.

– У-у-у! – протянула Стелла. – Так ты трудоголик? Но отдыхать тоже иногда надо. Расслабляться. Погружаться в приятные эмоции. Любить женщин…

– Откуда ты? – спросил я, убирая руку Стеллы и опуская ее поверх простыни, чтобы не дать ей новой власти над собой. – Что делала ночью на шоссе?

Стелла недовольно заурчала и рухнула на подушку.

– Я говорю про приятные эмоции, а он начинает вспоминать всякую гадость! – с возмущением произнесла она. – Ничего я там не делала! Не скажу! Не хочу вспоминать!

– Тебя побили, что ли?

– Не скажу! – тверже повторила Стелла. – Зачем тебе это?

– Сам не знаю, – ответил я. – Профессиональная привычка во все темные дела совать нос.

– Вот как? Это что ж за профессия такая?

– Частный детектив.

– Ты – частный детектив? – рассмеялась Стелла. – Не смешите меня! Ты кот! Нежный и сильный кот. А частный детектив – это седой господин в шляпе и с тростью. Он женщинами не интересуется.

– А ты откуда знаешь? – улыбнулся я. – Вот сейчас к нам ворвется твой ревнивец, и ты узнаешь, какой я нежный кот.

Стелла скорчила гримасу.

– Во-первых, он совсем даже не мой. А во-вторых, он мне окончательно разонравился.

– Чем же?

– Боюсь я его. Что-то за ним тянется. Может быть, даже криминал.

– Я этого не заметил.

– Эх ты, частный детектив! Вспомни, как он встрепенулся, когда капитан объявил о проверке документов!

– Человека просто задело, что капитан превышает свои полномочия.

– Никого не задело, а этого докторишку задело! – возразила Стелла. – Ну зачем ему упираться лбом в бетонную стену! Капитан все равно заставит его показать документы и вещи.

– А если не заставит?

– Тогда убьет! – выпалила Стелла.

– У тебя очень смелые предположения. Все будет намного проще. Не станет капитан с ним связываться. Он давно махнул на Виктора рукой. Проверит документы у всех остальных, а врача обойдет стороной.

Стелла выдержала паузу. Мне показалось, что она раздумывает, выложить передо мной козырный довод в пользу своего утверждения или приберечь его на другой случай.

– Все будет наоборот, – наконец, сказала она. – Капитан проверит только Виктора, а остальные ему не нужны… Капитану уже все ясно.

Я повернулся на бок и оперся о локоть, нависая над лицом Стеллы.

– Ну-ка, выкладывай, что капитану ясно?

– И об этом меня спрашивает частный детектив? Позор!

Стелла, кокетничая, тянула паузу. Чтобы не спугнуть ее своим слишком серьезным видом, я с рычанием повалился на девушку, развел ее руки в стороны и, подавив всякую попытку к сопротивлению, стал покусывать мочку ее уха. Она пищала, ей было щекотно.

– Сдаюсь! Сдаюсь!.. Я не понимаю, что ты от меня хочешь… Твое поведение слишком двусмысленно!.. Я вся в растерянности!..

– Что ты знаешь о капитане?

Получив свободу, Стелла села в постели, поправила волосы, выбившиеся из-под заколки, и разочарованно произнесла:

– Ах, какой прозаичный вопрос!

Потянулась рукой вниз, подняла с ковра свои джинсы и запустила руку в карман, поглядывая на меня.

– Только никому ни слова! – предупредила она, вытаскивая небольшой синий листок с обожженными краями.

– Что это? – спросил я.

– Радиограмма, которая пришла капитану, – ответила Стелла. – Точнее, то, что от нее осталось.

Не веря своим глазам я выхватил из рук девушки листок и бережно развернул его. Похоже, что капитан торопливо записывал текст по ходу радиопередачи, сокращая слова. Уцелело совсем немного, левый верхний угол бланка, не больше его трети.

– Кто сжег? – спросил я, приблизившись к иллюминатору, чтобы отчетливее видеть неровные буквы.

– Наверное, капитан, – ответила Стелла. – Я отправила Лору с минералкой из рубки в салон, а сама порылась в мусорной корзине… Разобрал что-нибудь?

– Сейчас, – пробормотал я, вчитываясь в обрывки слов: – "ганами внутр. дел… особо опасный преступ… Симферополе. Шматько Геннадий Ник… Семь см, телосложение… осы темные, уложенные с пробором, глаза карие… осо… шникова. Может использ. чужие… дополнит. проверку документов у… отплытия в рейс с тринадцатого июля… нять все меры для его задержания…"

У меня стало складываться впечатление, что наши собрания в кают-компании за трапезным столом постепенно превращаются в скандальные разборки и выяснения отношений. Сначала все шло как обычно. При полном молчании каждый жил эмоциями утоления голода. Мизин устанавливал новые рекорды по скорости поедания блюд; Стелла, не сводя с меня лукавых глаз, выстраивала ярко накрашенные губы буквой "О" и медленными движениями вводила туда либо скрученный в трубочку ломтик ветчины, либо сардельку, либо грибочек; Виктор, закрепив салфетку на стоячем воротнике пиджака, подолгу и сосредоточенно препарировал вилкой и ножом какой-нибудь кулинарный изыск, при этом почти ничего не ел; генерал критически осматривал содержимое своей тарелки, вполголоса высказывал неудовлетворение качеством пищи, в результате чего кое-что перепадало Мизину; госпожа Дамира с познавательным интересом пробовала все, что было на столе, всем оставалась довольна и с аппетитом принималась раскуривать сигарету; моя маленькая Алина кушала тихо и незаметно, как мышка, и ее затуманенный взгляд зачастую был устремлен сквозь меня, и в мыслях ее, по моему разумению, в эти минуты было черным-черно.

Когда пища уже не оказывала столь сильного влияния на настроение пассажиров, кают-компания потихоньку начинала бурлить.

– Господин Челеш, – сказал капитан, появившись пред нашими очами как раз перед подачей кофе. – Потрудитесь зайти ко мне сразу после ужина.

Я почувствовал, как за столом все невольно притихли в ожидании очередного раунда.

Виктор неторопливо вытер губы салфеткой, кинул ее на тарелку и, не поворачивая головы, спросил:

– Вы намерены начать проверку документов с меня?

– Я пока прошу только зайти ко мне, – сдержанно повторил капитан, с силой наматывая на ладонь цепочку, которой было связано несколько ключей. Я заметил, что у него была такая привычка – нервничая, теребить в руках цепочку, словно пробуя ее на прочность.

Мне показалось, что он очень хочет избежать конфликта, но Виктор уже завелся.

– У меня сегодня нет времени, – ответил он, явно провоцируя капитана на непопулярные меры. – К тому же я неважно себя чувствую и собираюсь провести вечер в постели.

Стелла по обыкновению закатила глазки вверх. Я разделял ее чувства, так как вовсе не ожидал, что врач окажется таким занудой и склочником.

– Хорошо, – согласился капитан, из последних сил сохраняя миролюбие. – Я спущусь к вам.

– А я вам не открою, – с издевкой предупредил Виктор.

Тут неожиданно возмутился генерал. Оттолкнув от себя тарелку, он рассерженно произнес:

– Да что вы, в самом деле, упрямитесь, как мальчишка! На борту яхты вы обязаны подчиняться ее капитану!

– Что-то такого пункта в договоре с турагентством я не заметил, – безапелляционно ответил Виктор.

Тут за него заступилась мать:

– Господин капитан! Мне кажется, что вы предвзято относитесь к моему сыну! Не понимаю, чем он провинился перед вами. Я советую вам во избежание больших неприятностей оставить его в покое.

– Большие неприятности, скорее, будут у вашего сына, – ответил капитан.

– Вы угрожаете? – вздернула голову Дамира.

– Я предупреждаю, – поправил Эдди.

Слушая эту перебранку, я вспомнил наш со Стеллой разговор. Она верно подметила: Виктор под любым предлогом избегал проверки документов, и это вряд ли можно было объяснить скандальным характером или упрямством, если, конечно, врач не был абсолютным идиотом. У него были веские, может быть, более веские чем у меня основания избегать проверки документов. И все же мне было очень непросто представить его в образе опасного преступника, которого разыскивала береговая милиция Крыма.

Тем временем ситуация накалялась. Капитан стремительно подошел к столу с таким видом, словно намеревался ударить Виктора, и нервным голосом обратился к Дамире:

– Очень прошу вас: повлияйте на своего сына, иначе…

– Что иначе? – перебил врач.

– Иначе я буду вынужден принять неадекватные меры, – прошипел капитан, склонившись над головой Виктора.

– Давайте жить дружно! – предложил Мизин. Он держал в каждой руке по кусочку сыра и попеременно откусывал от них. – В конце концов, Виктор, покажите вы ему свой паспорт! Я не пойму, в чем проблема.

– В том, что вы еще слишком молоды, – ответил врач.

– Капитан! – решительно произнесла госпожа Дамира. – Я окажу влияние на сына и, думаю, что мы представим вам документы. Но, в свою очередь, я требую, чтобы на яхте были созданы нормальные условия.

– Что вы имеете ввиду под нормальными условиями? – спросил капитан.

– У меня астма! – таким тоном, словно в этом был виноват капитан, заявила Дамира. – Но я не могу открыть иллюминатор, чтобы подышать морским воздухом! Я требую, чтобы вы открыли в моей каюте иллюминатор!

– Мама, – краем рта произнес Виктор. – Я не пойму, при чем здесь иллюминатор?

– Это невозможно, – ответил капитан. – Если иллюминатор открыть, то при волне в каюту хлынет забортная вода. Дышите морским воздухом на палубе.

– Но сейчас же нет волны!

– Она может появиться в любую минуту.

– И все же я настаиваю!

– Капитан, – начал пояснять Виктор. – Просьба моей матери не имеет никакого отношения к моей позиции.

Генерал ткнул меня в плечо.

– Пойдем выпьем водки!

– Господи! – взмолилась Стелла. – Как вы мне все надоели!

Капитан кинул короткий взгляд на Стеллу и отпарировал точным выпадом:

– А копаться в мусорной корзине вам не надоело?

– Ах, ах, ах, – произнесла Стелла, ничуть не смутившись от разоблачения. – Какие мы все наблюдательные! Ну точно, как частный детектив Валерий Нефедов!

Вот этого я от Стеллы никак не ожидал! Я водрузил на нее свой недоуменный взгляд, в то время как все присутствующие за столом немедленно посмотрели на меня.

– Что вы говорите? – с крепким скептицизмом произнесла госпожа Дамира, рассматривая меня так, словно видела впервые.

– Правда, что ли? – усмехнулся генерал.

– Скажите пожалуйста! – ожила Алина, не принимающая до этого участия в склоке. – Ни за что бы не поверила, что вы сыщик! И давно на этой работе?

– Как убили моего друга, – не разжимая зубов, ответил я.

– С ума сойти!

– Я тоже сначала не верила, – поделилась своими чувствами Стелла.

Я наступил ей на ногу. Стелла ойкнула и обнародовала:

– Кажется, господин Нефедов наступил мне на ногу.

– Наверное, он хотел подать вам тайный знак, чтобы вы не выдавали его, – предположила Алина и обернула салфеткой холодную куриную ножку.

Моя неожиданная легализация вмиг залила междоусобный пожар. Так и не договорившись с врачом, капитан прекратил терзать связку ключей, опустил ее в карман кителя и вышел из кают-компании. Стелла в ответ на мой гневный взгляд послала мне воздушный поцелуй. Генерал расхотел пить со мной водку и захромал к выходу один. Мизин, контролируя расход продуктов на столе, начал вслух вспоминать, как он тоже хотел стать милиционером, потому что с детства мечтал иметь резиновую дубинку. Виктор встал из-за стола и, прежде чем выйти, сказал:

– Прошу прощения, господа, за то, что косвенно по моей вине вы стали свидетелями неприятной сцены.

Затем вышли госпожа Дамира и Алина. За столом остались Мизин, Стелла и я. Я ждал, когда Стелла встанет из-за стола, чтобы где-нибудь в коридоре вразумительно объяснить ей, что рассказывать то, о чем не просят, неэтично. Мизин тоже ждал, когда мы со Стеллой уйдем, чтобы спокойно и без свидетелей нормально поесть. Но девушка нарочно тянула время, по крохотным кусочкам откусывая печенье с шоколадной пропиткой.

– Мне страшно от твоего взгляда, – сказала она. – Ты похож на злого тигра.

Мне не хотелось выговаривать Стелле при Мизине. При студенте вообще не хотелось ни говорить, ни думать, ни делать что-либо, словно он был каким-нибудь гнусным папарацци, до зубов вооруженным всевозможной видео– и аудиоаппаратурой, подслушивающими устройствами, а также энцефалографом и детектором лжи.

– А я давно догадывался, что вы милицейский, – блеснул осведомленностью Мизин. – А частный детектив – это значит за "бабки" работаете или просто на кого-то конкретно?

– Намазать тебе хлеб толстым слоем масла? – спросил я Мизина.

Наконец, мы со Стеллой оказались в пустом коридоре. Я тотчас прижал ее спиной к перегородке.

– Ой, ой, ой! – заскулила она. – Мне больно! Стоп-кран между лопаток упирается!

Я переставил ее на другое место. Стоп-крана, естественно, на стенке не оказалось. Стелла хохотала, широко раскрыв рот, полный крупных зубов.

– Чего ты сердишься? – примирительно успокаивала она меня. – Я все правильно сделала! Уже не было сил слушать этих двух ослов! А теперь посмотри – они испугались и замолчали. Теперь на яхте будет тишь да гладь, потому что каждый будет помнить: где-то по темному коридору бродит храбрый сыщик…

Я зажал ее неугомонный рот ладонью и посмотрел по сторонам. Стелла оторвала мою руку от своего лица.

– Что с тобой? – испуганно произнесла она. – Ты меня чуть не придушил!

– Ты ничего не замечаешь? Запах!

– Да, – согласилась Стелла и по-собачьи приподняла нос, принюхиваясь. – Что-то горит.

Я кинулся по коридору, приближаясь к каждой двери. Не дойдя до лестницы, я остановился, ударом кулака раскрыл дверь своей каюты, но там воздух был чистым и прозрачным.

– Назад! – крикнул я девушке и побежал к кают-компании, почти уверенный в том, что Мизин в поисках еды пробрался на камбуз и там нечаянно устроил поджог.

– Смотри! Здесь! – крикнула Стелла, показывая на дверь с цифрой "1", из-под которой плоской струей выползал дым.

Я громко постучал в дверь и позвал:

– Госпожа Дамира! Откройте немедленно! Вы слышите меня? Что у вас там горит?

Дверь была заперта, изнутри не доносилось ни звука.

– Надо ломать, – решительно заявила Стелла. – Не дай бог бабуля задохнется!

И сама с отвагой пожарного кинулась на дверь. Оттолкнув девушку, я прыгнул на дверь обеими ногами, и выбил ее вместе с петлями. Дверь упала внутрь каюты, из проема повалил удушливый дым. Я ожидал увидеть полыхающее пламя, охваченную огнем штору на иллюминаторе, корчащийся от высокой температуры пластиковый стол, но вместо этого увидел призрачный силуэт госпожи Дамиры.

– А что такое?! А что происходит?! – испуганно закричала она, неотвратимо надвигаясь на меня. – Как вы посмели! Это что ж вы тут натворили?!

Ручаюсь, что она ударила бы меня кулаком в лицо, если бы я вовремя не отступил. Выскочив в коридор, женщина схватила шифоновый платок, висевший у нее на шее, и прижала его ко рту. Я заметил, что пальцы на ее правой руке выпачканы в чем-то черном.

– Сколько дыма! – удивленно воскликнула она, словно дым проник из коридора в ее каюту, а не наоборот. – Здесь невозможно дышать!

Я протиснулся между ней и переборкой и нырнул в каюту. Огня нигде не было. Недоумевая, я застрял между кроватью и платяным шкафом, глядя по сторонам, и не видел ничего, что могло бы стать источником дыма.

– Стелла! – крикнул я. – Зови капитана! Пусть проверит трюм. Наверное, там горит!

И вдруг заметил, как дым вытекает через неприкрытую дверь туалета. Я распахнул ее и, зажав пальцами нос, слезящимися глазами посмотрел в унитаз. На его дне лежала большая горстка пепла.

– Имейте совесть, молодой человек! – внезапно ворвалась в туалет госпожа Дамира и, оттолкнув меня в сторону, нажала кнопку слива воды. – Вы бы еще куда-нибудь заглянули!

Я вышел в коридор, в котором уже стояли генерал с барсеткой и Мизин с бутербродом.

– Безобразие! – ворчала госпожа Дамира. – Что вы сделали с моей дверью?

– Вы были очень неосторожны, когда что-то сжигали в унитазе, – сказал я.

– Я сжигала? – зачем-то возмутилась женщина, когда опровергать это было нелепо. – Ничего я не сжигала. Может быть, покурила немного.

Генерал, усмехнувшись, положил мне руку на плечо и потащил за собой.

– Идем, детектив, водки выпьем. Здесь дышать нечем.

Нам навстречу вылетел капитан с огнетушителем в руке. Лицо его было бледным.

– Где?! – крикнул он.

– Отбой! – махнул рукой генерал. – Госпожа Дамира покурила немного, а наш детектив выломал дверь.

– Покурила? – переспросил капитан, сомневаясь, правильно ли он понял генерала, и посмотрел на задымленный коридор. – Это что ж она курила? Свернутую в трубку газету?

Мы едва успели расступиться. По лестнице на палубу быстро поднимался Виктор, ведя под руку мать. Госпожа Дамира, глядя во все стороны красными и безумными глазами, хрипло кашляла и все время качала головой.

– Вы с ума сошли, мама! Вы с ума сошли! – бормотал врач. – Это же так опасно! Бронхорея… токсический отек легких…

Мы молча проводили их глазами. Капитан, повернувшись ко мне, вздохнул и, ожидая сочувствия и понимания, произнес:

– Первый раз в жизни вижу таких пассажиров! Будет чудо, если они не затопят яхту.

Клянусь, таким тоном, каким капитан произнес эти слова, не шутят.

Капитан, еще недавно относившийся ко мне совершенно нейтрально, стал проявлять повышенное внимание. Я сидел у себя в каюте, отдыхая от общества чрезмерно общительной Стеллы и раздумывая над странным поступком госпожи Дамиры, как в дверь постучали и зашел капитан.

– Валера! – обратился он ко мне подчеркнуто неформально. – Я давно хотел пригласить вас к себе, посидеть с вами в дружеской обстановке, распить бутылочку армянского коньяка.

Вот чем обернулась болтливость Стеллы, когда она прилюдно назвала меня детективом! Капитан, как всякий нормальный человек с чистой совестью, начал невольно лебезить перед представителем сыска, потому как всякий нормальный человек, согласно пословице, ни от сумы, ни от тюрьмы не зарекается.

– С удовольствием, – согласился я.

Каюта капитана состояла из двух комнат: гостевой и спальни. Гостевая была со вкусом отделана красным деревом и стилизована под убранство средневекового парусника. Иллюминатор загораживал большой шаровидный футляр для глобуса, в котором был оборудован мини-бар с торчащими из него горлышками бутылок. Посредине каюты, на полированном паркете, стоял низкий подковообразный диван, заваленный декоративными подушечками, а в его акватории уютно расположился ампирный журнальный столик, роскошно сервированный явно по случаю моего визита. На диване вальяжно развалился генерал и своим отработанным жестом предложил мне сесть рядом.

Как только я сел, генерал прочертил над столом воображаемый круг и скомандовал:

– Давай, Эдд!

Я давно заметил, что у генерала и капитана весьма близкие отношения. Капитан наполнил коньяком рюмки и сел напротив нас. На мгновение воцарилась пауза. Хозяин стола испытывал затруднения с тостом.

– В общем, за взаимопонимание! – предложил генерал и решительно выпил.

– Да, это главное! – с облегчением поддержал его капитан и расправился с коньяком ничуть не хуже генерала.

Мы все закусили грибами. Шел активный процесс склеивания разговора.

– Первый раз плывете на Кипр? – спросил капитан.

Я кивнул. Генерал щелкнул пальцами и кивнул на бутылку.

– Не тяни, Эдди, не тяни!

Конечно, капитан пригласил меня сюда вовсе не для того, чтобы со мной выпить. И пригласил не как пассажира, а как частного детектива. Я строил догадки. Он хочет о чем-то попросить меня? Какую услугу может оказать сыщик капитану яхты?

– Вам понравится на Кипре, – пообещал капитан после второй рюмки. – Господин генерал, если не ошибаюсь, плывет на Кипр уже в восьмой или девятый раз.

– И каждый раз с вами? – спросил я.

Капитан и генерал мельком переглянулись.

– Фифти-фифти, – ответил капитан, и покрутил ладонью, словно взбалтывал шейкер.

– По-моему, вы уже стали друзьями, – польстил я, цепляя вилкой рольмопс вместе с колечком маринованного лука.

– Это так, – согласился капитан. – Я был дважды у генерала в Подмосковье и знаком с его женой… О, попробуйте это! Называется "грик сэлэд". Просто и вкусно: немного салата, лука, перца, помидоров и козьего сыра, а сверху масло и уксус.

Генерал, полагая, что капитан слишком увлекся кулинарной темой, сам взялся за бутылку и, прежде чем налить мне, как бы между делом спросил:

– Надеюсь, ты не на работе?

Капитан тотчас рассмеялся, достаточно натянуто, что легко можно было заметить.

– Кто ж работает в таком чудесном круизе? – за меня ответил он. – Даже я с вами чувствую себя, как в отпуске.

И вдруг он неожиданно поменял тему. Поднял рюмку, тем самым замаскировав под тост свои последующие слова, и чувственно произнес:

– Вы, Валерий Васильевич, не сердитесь на меня, что я так жестко разговаривал с вами. Я вынужден был повесить замок на ящик с жилетами. Пассажиры ведь бывают разные! Случается, что крепко выпьют, наденут жилеты на себя и начнут прыгать за борт. Потом еще за грудки друг друга схватят. Все трещит, рвется. А ведь этот инвентарь по инструкции должен находится в идеальном состоянии.

– Что вы! – расчувствовался я. – Я вовсе не держу на вас обиды. Это вы меня простите за то, что я испортил ящик.

Капитан замахал руками, не принимая моих извинений.

– Нет, нет! Это вы меня простите… Кстати, должен вам сказать, что моя дочь просто влюбилась в вас!

Опасаясь, как бы генералу, который уже устал держать рюмку в руке, не взбрело в голову заставить нас с капитаном выпить на брудершафт, я встал из-за стола.

– Очень сожалею, но я должен идти.

Я был готов к тому, что генерал и капитан станут удерживать меня, насильно усаживать за стол, но они оба с пониманием отнеслись к моим словам и синхронно кивнули. Я не успел дойти до двери, как капитан позвал меня:

– Валерий Васильевич! Что касается двери каюты госпожи Дамиры, то здесь виновата моя недальновидность. Я должен был предупредить вас заранее… Словом, если у вас возникнет определенная необходимость, то запасные ключи от всех кают всегда к вашим услугам. Они в шкафчике справа от вас. Так что, заходите.

Я взглянул на черный плоский ящик, закрепленный на стене, и кивнул. С этого и надо было начать, подумал я, открывая дверь. Раздался глухой стук. От удара в голову Мизин отскочил к противоположной стене и, кряхтя, стал почесывать темечко.

– Ты совсем себя не жалеешь, – посочувствовал я.

Все, кроме Алины, теперь воспринимали меня как детектива, и мое неожиданное появление на палубе у бара чем-то отдаленно напоминало появление милиционера на спекулянтской толкучке. Госпожа Дамира, увидев меня, коротким движением коснулась пальцем губ, предупреждая стоящего рядом сына, чтобы тот следил за речью. Сидевший за стойкой Мизин, завидевши меня, послал воздушный поцелуй Лоре и спрыгнул с крутящегося стульчика. Даже генерал, «полирующий» банкет у капитана бокалом джин-тоника, не стал приглашать меня к своему столику, повернулся ко мне спиной и уставился в темнеющее море. Я стал на яхте человеком, которому все перестали доверять. Стелла своей неуместной услугой сорвала с моего лица маску, выставив напоказ мои намерения.

Я подошел к Лоре, которая по долгу службы была обязана меня терпеть.

– Что-нибудь хотите?

– Сок, – попросил я и посмотрел по сторонам, разыскивая Алину. На корме девушки не было, и со стаканом оранджа я пошел по палубе на нос.

Алина сидела на складном стульчике спиной ко мне и загорала под щадящими лучами закатного солнца. Теперь мне стало понятно, как ей удавалось сохранить пастельный бежевый загар – она появлялась на солнце только в утренние и вечерние часы.

Я бесшумно повернулся, быстро прошел к лестнице и спустился в коридор. Навстречу мне вприпрыжку шел Мизин. Я вынул из кармана ключи и встал у своей двери, дожидаясь, когда студент удалится, но тот замедлил шаги и остановился за моей спиной. Я услышал его шумное сопение.

– Есть информация, – сказал Мизин. – Как раз для вас.

Пришлось открыть дверь каюты и пригласить Мизина. Студент охотно зашел, заглянул за переборку, цокнул языком и сказал:

– Скромный спартанский интерьер служителя Терпсихоры.

– Ты хотел сказать служителя Фемиды? – поправил я. – И какая у тебя есть для меня информация?

– Десять баксов, – потребовал Мизин.

– Недорого, – оценил я.

– Спрос небольшой, – усмехнулся Мизин.

– И о ком твоя информация?

– Естественно о враче!

Я расстегнул молнию на барсетке.

– Надеюсь, твой товар не слишком залежалый?

– Обижаете! Свежак! Эксклюзив! – И для большей убедительности он добавил: – Интерцептор!

Мизин взял из моих рук купюру, осмотрел ее со всех сторон и затолкал в карман.

– Сегодня ночью яхта будет заправляться на греческом острове Хиос, – шепотом сказал он. – Капитан предложил врачу незаметно свалить на берег и пообещал, что сообщит об этом по рации только утром после завтрака, когда яхта отплывет от острова на двести километров. Но врач отказался. Он сказал, что сойдет с яхты либо на Кипре, либо вперед ногами, и что он готовится к интервью с кипрскими журналистами, которым расскажет о неприглядных делах капитана.

– Где подслушал? – спросил я.

Мизин сверкнул золотыми зубами. Его лоснящееся бронзовое лицо напоминало бюст из музея антропологии.

– Маленькая профессиональная тайна.

– А про Алину что знаешь?

Мизин скривился и отрицательно покачал головой.

– Ничего. Мамой клянусь – чиста, как ствол автомата.

– Госпожа Дамира?

Мизин некоторое время думал, затем почесал лысую голову, исполосованную белыми черточками шрамов, и, наконец, ответил:

– Есть кое что. Я знаю, что она сожгла.

– Ты изучил пепел из унитаза?

– Что вы, шеф! Я заглянул под унитаз. Она сначала разорвала эти штуки на кусочки, а потом бросила в унитаз и подожгла. Маленький кусочек упал на пол, и она его не заметила.

– Так ты же талантище! – изумился я. – И где этот твой кусочек?

– Он будет дорого стоить, – ответил Мизин, рассматривая свои ладони. – Пятнашка баксов.

– Согласен, – ответил я.

Мизин вытащил из кармана блокнот, раскрыл его и бережно вытянул из-под обложки обрывок черно-белого снимка. На нем был изображен фрагмент какого-то плоского предмета с неровными краями, покрытого замысловатыми иероглифами, а рядом с ним текст по-английски: "Gold slice with the text from Etruria. 500 years B.C. Rome".[3] Похоже на снимок музейного экспоната.

Клочок фотографии никакой ценности для меня не представлял, но пришлось заплатить. Мизин бодро спрятал деньги. Лицо его светилось азартом.

– А про меня что знаешь? – спросил я.

Мизин изменился в лице и сделал шаг назад.

– О-о, – протянул он. – Эта информация не продается.

Я выкинул руку вперед, схватил Мизина за горло и несильно сдавил.

– Тогда подари, – предложил я.

Я не ожидал, что Мизин так здорово испугается. Он захрипел, покрылся пунцовыми пятнами и схватился за мою руку, пытаясь оторвать ее от горла.

– Ты что?! – хрипел он. – Ты что?! Пошутил я! Не знаю ничего!

Я отпустил его и, смягчая свою вину, потрепал студента по плечу.

– Извини, я тоже пошутил.

Мизин вышел. Некоторое время я сидел за столом, глядя на обрывок фотографии с этрусской пластиной и думал о том, что моя голова забита подобными обрывками фактов, из которых, как из битых черепков, я должен сложить большой кувшин и наполнить его смыслом. Пока вырисовывались лишь смутные контуры и наметки.

Госпожа Дамира скрывала какую-то тайну, возможно, тайну сына, и очень боялась разоблачения. После того, как Стелла "рассекретила" меня за обеденным столом, Дамира немедленно попросила капитана, чтобы он открыл в ее каюте иллюминатор. Зачем? Не для того ли, чтобы выкинуть за борт какой-то компромат, который потом пришлось сжечь в унитазе?

Я еще раз посмотрел на обрывок фотографии. Ну и что в нем компрометирующего? Не похитил же Виктор эту пластину из римского музея, черт подери!

А как объяснить, что капитан пытался вступить с Виктором в сговор, предлагая ему тайно сбежать с яхты? Если капитан уверен, что Виктор – преступник, которого разыскивают власти, то логичнее было бы не поднимать шум, а сообщить о преступнике на берег и дождаться патрульного катера. Не значит ли это, что капитан боится Интерпола и обыска "Пафоса" не меньше, а больше Виктора?

Я вышел в коридор и без стука открыл дверь капитанской каюты. Гостиная была пуста, столик с остатками закуски сиротливо стоял рядом с помятым диваном. Я приоткрыл дверку черного ящика. Ключи от кают висели на маленьких бронзовых крючках. Я снял ключ, помеченный биркой с цифрой "5", и вышел. Посмотрел по сторонам, прислушался и быстро подошел к каюте своей милой соседки. Замок приглушенно щелкнул, дверь беззвучно отворилась. Я вошел внутрь, прикрыл дверь и вставил ключ в замок, чтобы его нельзя было отпереть снаружи.

Каюта Алины ничем не отличалась от моей. Точная копия, с той лишь разницей, что через открытую створку платяного шкафа можно было увидеть пестрый ряд платьев, да постель была застлана каким-то пионерским способом: одеяло сложено конвертом, а взбитая подушка поставлена на угол, напоминая наполеоновскую "треуголку". И еще в воздухе стоял запах сладких духов.

Я стоял напротив пустого стола и не знал, с чего начать, явственно ощущая движение времени. Я совершал не бог весть какое преступление, и все же ужас сковывал мою волю, едва я представлял скрежет ключа в замке и удивленный голос Алины за дверью.

Тумба! Я поочередно выдвинул все ящики, найдя только пакет с нательным бельем.

Платяной шкаф… Ничего, кроме пустой дорожной сумки и одежды на полках.

Холодильник… Нетронутый комплект спиртных напитков.

Упав на колени перед кроватью, я просунул руки под матрац. Пусто! Заглянул под стол, под кресло. Ни-че-го! "Чиста, как ствол автомата"…

Я вскочил на ноги. Карт-бланш, который мне выдал капитан, не принес никакого результата. Я не мог, не хотел поверить в это! Я должен был за что-то зацепиться, хоть кончиками пальцев, хоть ногтями, хоть взглядом! Метнулся в прихожую. От злости ударил кулаком по панели гардероба с пустыми бронзовыми крючками. Все, больше смотреть нечего.

Я топтался у двери, понимая, что если сейчас выйду отсюда, то уже больше никогда не зайду. Взгляд упал на матовую дверь душевой кабины. Наступая на горло своему чувству, которое противилось обыску, я сдвинул дверь в сторону и, не заходя внутрь, посмотрел на зеркало, на полочку, тесно заставленную флаконами с косметическим молочком, гелем для душа, дезодорантом, кремом, шампунем и пеной… Я замер, не сводя глаз с голубого бритвенного станка "жилетт". Взял его в руки, посмотрел на сверкающее сталью двойное лезвие. Что меня насторожило? – подумал я. У каждой женщины есть такой станок. И ничего удивительного, что…

Я надавил на маленькие круглые кнопки, и блочок лезвия упал мне на ладонь. Положив станок на прежнее место, я подошел к двери, прислушался, затем открыл замок и вышел в коридор.

Вернувшись к себе, я с порога кинулся в туалет, опустился на колени и заглянул под унитаз. Мизин таким способом умудряется зарабатывать деньги, подумал я, доставая из-под никелированной трубы выброшенное вчера двойное лезвие, очень похожее на то, которое я крепко сжимал в кулаке.

Потом сел за стол, включил лампу и положил перед собой оба лезвия.

Мне не понадобилась лупа – обязательный атрибут всякого уважающего себя сыщика. И на одном, и на втором лезвии, на верхних ребрах блочков, без труда можно было рассмотреть мелкие царапины, оставленные одними "клешнями" станка. Эти царапины напоминали остроугольные "галочки", и были настолько похожи друг на друга, что их по ошибке можно было принять за фирменные логотипы.

Я выскочил в коридор, с яростью распахнув дверь каюты. Если бы в этот момент Мизин стоял рядом, растопырив ухо, то его отбросило бы к двери кают-компании. Я ударил кулаком в дверь Алины. Дверь была заперта, за ней стояла могильная тишина. Взлетев по лестнице, я заглянул в салон, оттуда поднялся на палубу, пробежал вдоль борта до кормы, собрав удивленные взгляды Стеллы, генерала и госпожи Дамиры, развернулся и кинулся на нос. Там Алины тоже не было. Пропала девушка! Провалилась сквозь палубу!

Кидая взгляды то за борт, то на крыши надстроек, я пошел обратно, попутно поднялся на ступеньку рубки и через стекло увидел Алину, стоящую рядом с капитаном.

– О! – воскликнул капитан, как только я вошел в рубку, и посмотрел на меня как-то отчужденно. – А мы только говорили про вас. Вот у Алины есть некоторые претензии…

Он замолчал и убрал глаза. Алина повернулась ко мне. Такого беспощадного выражения мне еще не доводилось видеть на этом милом лице.

– Ты был в моей каюте? – с придыхом спросила она.

– Да, – ответил я.

– Прекрасно, – произнесла Алина. – Я тебя предупреждала. Теперь не обижайся. Ты сам вынуждаешь меня рассказать капитану всю правду.

Капитан, стараясь олицетворять собой власть, законность и справедливость, придал лицу участливое выражение. На меня он уже не смотрел.

– Да, да, – с готовностью выслушать и принять меры, произнес он.

– Простите меня, господин капитан, – заметно волнуясь, сказала Алина, – но я вынуждена была скрывать правду, потому как у меня были некоторые сомнения относительно этого человека. Теперь же…

– Никаких сомнений нет? – перебил я.

– Абсолютно! – подтвердила Алина, кинув на меня быстрый взгляд. – И я хочу сказать, кем он является на самом деле.

– Очень интересно! – оценил капитан, потихоньку привыкая к тому, что время от времени одна из пассажирок предъявляет ко мне претензии.

Алина расстегнула сумочку, в которой, безусловно, была бомба против меня, но она не успела погрузить туда руку, как я крепко обхватил ее за талию и в считанные секунды вынес из рубки на палубу.

– Отпусти, мерзавец! – крикнула Алина и врезала мне кулаком по уху.

– Извините, господин капитан! – сказал я, захлопывая ногой дверь. – Мы сами во всем разберемся!

В Алину вселился бес. Пока я оттаскивал ее от рубки, она обрушила на меня град ударов, попутно кусая и царапая мне лицо и руки.

– Дрянь!! Мерзавец!! Предатель!! – неистово кричала она.

Я наступил на поломоечное ведро, и едва не грохнулся вместе с Алиной на палубу.

– Замолчи! – попытался я урезонить девушку. – Выслушай меня, психопатка!

– Сейчас ты узнаешь, кто из нас психопат! – крикнула Алина и, каким-то образом схватившись за древко швабры, крепко ударила им меня по темечку.

Мне показалось, что в моей голове зазвенела медная корабельная рында. Алина разбудила во мне зверя, и я, испугавшись самого себя, с ужасным ревом толкнул девушку спиной на перегородку и с наслаждением влепил ей крепкую пощечину.

Ее платиновые волосы взметнулись и рассыпались по лицу. Я почувствовал, что агрессивность девушки быстро угасает. Она еще глубоко дышала, еще повторяла ругательства в мой адрес, но с каждым мгновением все тише. Прижавшись спиной к переборке, она приподняла и согнула в колене ногу, как бы определяя дистанцию между нами, и не пыталась убрать волосы с лица, словно чувствовала себя спокойнее за этой ширмой.

– Выслушай меня! – повторил я, упираясь широко расставленными руками в переборку, тем самым пресекая всякую попытку Алины вырваться. – Нам надо объясниться!

– Ненавижу, – прошептала Алина.

– Если ты еще раз меня перебьешь, – предупредил я, – мне придется выкинуть тебя за борт.

То ли она в самом деле испугалась, то ли выдохлась, но замолчала.

– Я должен признаться, что до недавнего времени подозревал тебя в убийстве моего друга Нефедова, – произнес я. – Я был уверен, что ты работаешь с теми людьми, которые угрожали его клиенту.

– И что? Теперь разуверился?

– Теперь мне стало известно, что в день своего приезда Нефедов оплатил для тебя номер в гостинице "Южная". Тридцать шестой, третий этаж. И ты в нем жила, во всяком случае была в нем в ночь с тринадцатого на четырнадцатое июля.

– Допустим, – ответила Алина. – Что дальше?

– Я полагаю, что у тебя с моим другом были отношения, о которых я раньше ничего не знал, но которые не могли привести к убийству.

– Гениальный вывод!

– Твоя насмешка неуместна! Я жду от тебя объяснений!

– Кто ты такой, что я должна тебе что-то объяснять?

– Я друг Нефедова и веду расследование его убийства.

– А почему я должна тебе верить? Может быть, ты и есть убийца.

– Ты производила впечатление неглупой женщины!

– Не ори мне на ухо, я тебя все равно не боюсь!

В этот момент я ненавидел ее! От бессильной ярости я грохнул кулаком по переборке.

– Мне очень жаль, что у Валерки была такая тупая подруга! – сквозь зубы произнес я.

– Сам тупица, – отпарировала Алина, исподлобья глядя на меня, и выразительно добавила: – Олигофрен. Дебил.

– Очень, очень мило! – услышал я за своей спиной знакомый голос и, обернувшись, встретился с насмешливым взглядом Стеллы. Только ее сейчас здесь не хватало!

Мы с Алиной замолчали. Стелла, покачав головой, произнесла "Надо же!" и пошла дальше по палубе.

– Смотри, – с удовольствием сказала Алина. – Твоя любовница сейчас шею себе свернет. А потом тебе.

– Ну, все! – не выдержал я. – Хватит!

Крепко взяв Алину под руку, я повел ее к лестнице. Она не сопротивлялась, как и в тот раз, когда я вел ее к своей машине по ялтинской улице. Мы спустились в коридор. Я открыл дверь своей каюты и жестом приказал девушке зайти. Не церемонясь, она вошла и села в кресло с таким видом, словно не я, а она затащила меня к себе. Скрестила на груди руки, закинула ногу на ногу, но взгляд ее оказался куда более подвижным, нежели поза. Я не мог ухватить его, он всякий раз выскальзывал, словно обмылок на дне ванны.

– Ты что? – произнес я, глядя на Алину как на тяжело больного человека. – Ты в самом деле думаешь, что я его убил?

Она промолчала. Теперь можно было легко объяснить странное поведение Алины на пирсе и у офиса турагентства: она привлекала к себе внимание, чтобы не позволить мне убить ее без свидетелей.

– Он же был моим другом! Наша дружба в Афганистане повязана кровью!

Алина не приняла это доказательство, отрицательно покачав головой. Ей, как обманутой жене, нужны были не эмоции и заверения в любви. Ей нужны были факты.

– Ну ответь: зачем мне надо было это делать? – спокойно спросил я, намереваясь во всем обстоятельно разобраться, и, придвинув ближе к Алине стул, сел напротив. – У всякого поступка должен быть смысл. Мотив. Понимаешь?

Я вынуждал ее говорить о себе самые гадкие и ужасные предположения. Еще пять минут назад она сгоряча выдала бы их в полном объеме. Сейчас же она говорила осторожно, не желая, чтобы ее флюиды прошли мимо цели и лишь ранили меня. Она уже сомневалась в своей правоте.

– Может быть, – произнесла она, избегая категоричного утверждения и прямого взгляда, – ты захотел поправить за счет Валеры свое материальное положение. Если бы вы взялись за это дело вдвоем, то сумму гонорара пришлось бы делить поровну.

От стыда я закрыл ладонями глаза. Какая гадость пришла в голову этой милой девушке! Какая грязь иногда заливает наши мысли! Трудно представить, что было бы, если все, что мы утаиваем в своем сознании, отображалось на лицах! Земля превратилась бы в планету уродов!

– Солнышко мое, – произнес я, невольно сглатывая нечто, что мешало мне говорить. – Автор письма пообещала двадцать тысяч долларов. Из них десять переведены на счеты Валеры, и эти деньги мне недоступны. Остается десять…

Мне было трудно говорить. Только теперь я понял, почему в кино онемевшим от нахлынувших чувств героям так часто дают попить водички. Не вставая со стула, я повернулся к холодильнику и вынул оттуда первую попавшуюся бутылку. Свинтил крышку и сделал глоток, даже не разобрав, что там было.

– Моя фирма – официальный дилер "Рено" в Крыму. Завод поставляет нам машины по предоплате и на заказ, а потому по льготным ценам. Кроме того, в моей фирме работают ветераны Афгана, и мы еще пользуемся льготами по налогам. Ниже, чем у нас, цен на "Рено" не бывает, и там, на берегу, у меня их отрывают с руками…

– Я не понимаю, к чему все это, – перебила Алина.

– А к тому, что десять тысяч долларов мне проще и быстрее заработать в своей фирме, нежели здесь, распутывая дело. Десять тысяч баксов для меня не деньги. Не день-ги!

Она вжималась в спинку кресла. Ей некуда было деться от моих доводов, моего лица и бутылки, которые неотвратимо надвигались на нее. В конце концов она выставила вперед руку.

– Спокойно! – сказала она.

– Тебе этого мало? Тогда загибай свои фарфоровые пальчики и считай, – продолжал запальчиво убеждать я, хотя Алина ничем не подтвердила, ни опровергла мой вопрос. – Валерку убили около трех часов дня. В это время я торчал в пароходстве, безвылазно сидел в кабинете у одного болвана по фамилии Дзикано, курирующего грузовые перевозки. Для того, чтобы выйти из кабинета, доехать до пункта проката, арендовать мотоцикл, сделать свое дело и вернуться обратно, надо было бы как минимум полчаса! Невозможно незаметно исчезнуть из офиса на полчаса, понимаешь? Проверить это очень легко, ты можешь позвонить в пароходство с Кипра, опять представившись следователем!

Убеждение, если долгое время присутствует в сознании, застаревает, засыхает и растворить его бывает очень трудно. Я не знал, происходит ли какие-либо движение в мыслях Алины. Она сидела совершенно неподвижно, сложив ладони "лодочкой" и опустив лицо, отчего волосы закрыли его, и ее глаза – единственная скважина, через которую можно подглядеть за мыслями – были мне недоступны.

– Дальше? – спросил я. – Пожалуйста, я могу говорить еще час, хотя мне совсем непонятно, почему я вынужден оправдываться перед тобой, когда твои подозрения сами по себе нелепы?

– Они нелепы в той же степени, как и твои подозрения относительно меня.

– Но ведь я не знал, что вы с Валерой…

Я замолчал, не успев подобрать слова, которое бы точно характеризовало отношения Нефедова и Алины. Пауза, которая возникла вслед за тем, ставило в невыгодное положение только Алину, и она тотчас заполнила ее.

– Мы прилетели с ним вместе, чтобы потом вместе поплыть на "Пафосе", – едва слышно произнесла она. – Валера сначала собирался познакомить меня с тобой, но потом передумал и устроил меня в гостиницу. Он побоялся, что ты откажешься работать с ним только из-за меня.

– Какая глупость! – воскликнул я и потряс над головой кулаками, забыв, что в одной руке у меня бутылка. – У меня были тысячи других причин, чтобы отказать ему! Но причем здесь ты?

– Ты льешь мне на сарафан.

– Я не могу говорить об этом спокойно! Ты не должна была оставаться в тени! Ты обязана была настоять, чтобы Валерка рассказал мне о тебе! Я сделал крюк не то что в семь верст…

Алина как-то странно погладила пустоту перед собой ладонями, словно намыливала их, и я не сразу разглядел, как ей на руки падают слезы, и она пытается скрыть их, растирая. Я замолчал, хотя для Алины, которая пыталась не показать своей слабости, было бы лучше, если бы я продолжал говорить. Она быстро встала и, задев меня, подошла к темному иллюминатору почти вплотную. Она думала, что скрыла от меня свое лицо, но я видел в иллюминаторе его отражение.

Я уважаю женщин, которые не выставляют напоказ свои слезы, не плачут навзрыд, не кидаются в истерике на пол, заламывая руки. Истинное чувство, глубина которого безмерна, не приемлет кликушество над памятью о погибшем близком человеке, как все истинное и по-настоящему ценное не нуждается в рекламе. Мы слишком много говорили о Нефедове, теребили память о нем, и Алина не справилась со слезами. Но ее слезы не играли никакой роли в нашем разговоре, и она вывела свои эмоции в сторону, как мать выводит из присутственного места внезапно расплакавшегося ребенка.

– Оставь меня, – попросила она.

Я вышел в коридор и едва прикрыл за собой дверь, как увидел Стеллу. Она спускалась по лестнице, держась рукой за перила. Мгновение назад, до того, как она увидела меня, на ее лице отражались хмельное веселье, влажное тепло морского дыхания и глупые комплименты Мизина. Но едва я попал в поле ее зрения, лицо девушки приняло заранее подобранное выражение, точнее, отсутствие выражения, с каким манекенщицы движутся по подиуму. Стелла хотела дать мне понять, что все изменилось, что прошлое кануло в лету, и она уже другая, она гордая и прекрасная, и даже моих следов не осталось в ее холодном и неотзывчивом сердце. Она намеревалась с таким античным видом продефилировать мимо меня, но я заслонил собой проход.

Стелла остановилась, слегка склонила голову набок и спросила:

– Ну?

– Все, – ответил я. – У тебя получилось. Я прозрачный. Теперь можешь поставить глазки на прежнее место.

– Своему белокурому пыжику указывай, куда ставить глазки, – ответила Стелла, разоблачая свои чувства. – Дай пройти.

– Далеко собралась?

– К Виктору! Он уже постель расстелил!

– Ну, это понятно, – согласился я. – Но представь себе: проходит день, второй, третий, а ты продолжаешь назло мне ходить к Виктору, который непременно одуреет делить постель с тобой, а я, назло тебе, буду ходить к Алине. Так закончится круиз. Из-за упрямства распадется такой славный союз! Мы оба будем страшно жалеть, украдкой вытирая слезы, но никто в этом не сознается. А потом мы холодно простимся на опустевшем причале, и ветер разнесет обрывки твоей фотографии, которую я хранил у самого сердца…

– Хватит, хватит! – остановила мое красноречие Стелла. Дальнейший разговор в этом направлении вынудил бы ее кинуться мне на шею. Пока же она только улыбалась и недоверчиво покачивала головой. – Болтун!

Я медленно наступал, Стелла пятилась, теребя перламутровые пуговицы на жакетке цвета индиго. Когда отступать больше было некуда, я легонько ущипнул ее за щечку и сказал:

– В честь нашего примирения предлагаю выпить шампанского.

Стелла вздохнула, поиграла глазками, губками и сдалась.

– Так и быть, – великодушно произнесла она. – Я согласна. Неси на руках!.. Э-э! Куда? А я? А почему не к тебе?

Я притворялся глухим до тех пор, пока не поднялся по лестнице наверх. Стелла быстро догнала меня и ударила кулаком по спине.

– Все ясно, замшелый адюльтерщик! Ты у себя в каюте прячешь своего белобрысого пыжика! Что ты в ней нашел, извращенец?

– Ты все неправильно поняла. У меня просто не убрано.

– Как это не убрано? А что ты можешь убрать, если из вещей у тебя нет ничего, кроме неработающей телефонной трубки!

Пребывая в состоянии беспрерывного словесного обмена, мы вышли на кормовую палубу. В сравнении в полуденной инсоляцией сейчас здесь царила божественная прохлада. Никого из пассажиров не было.

– Шампанского! – крикнула Стелла, изобразив между столиков что-то вроде па-де-де, но амплитуда ее вращения оказалась несколько шире, чем могло позволить пространство, и два стула повалились на пол. Я кинул взгляд на Лору, стоящую за стойкой; девушка была к этому готова и демонстративно отвернулась.

– Очень сожалею, – громко сказала она, по-прежнему стоя спиной ко мне, – но шампанское закончилось. Скоро мы причалим к Хиосу, и там отец, может быть, купит ящик.

– Мы тебя увольняем! – решила Стелла.

Я подошел к стойке, присел на крутящийся стульчик и некоторое время рассматривал маленькую родинку на шее Лоры, кокетливо выглядывающую из-под волос чуть ниже затылка. Так и не встретившись с девушкой взглядом, я взял со стойки первую попавшуюся бутылку и вернулся к столику. Стелла схватила бутылку и поднесла ее к глазам.

– "Афамез" урожая тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, – прочитала она. – Скажите пожалуйста, какое совпадение… Мне было всего шесть лет, а это вино уже бродило, наполнялось крепостью, чтобы сейчас дать нам по мозгам. Странно, правда?

– Мне кажется, ты тоже любишь историю, – сказал я, разливая по бокалам.

– Почему "тоже"? Кто ее еще смеет любить, кроме меня? Твой пыжик-альбинос?

– Нет. Госпожа Дамира.

Я опустил бутылку на стол, не сводя глаз с лица Стеллы.

– Никогда бы не подумала, – ответила девушка и вынула из кармана жакетки маленькое зеркальце. – У меня с лицом все в порядке?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты сравниваешь меня с этой склочной вешалкой, и я испугалась, не стала ли на нее похожа… Вроде все на месте. А с чего ты взял, что она интересуется историей?

– Не просто историей, – уточнил я. Глаз Стеллы уже не было видно, мешало зеркальце. – Она интересуется различными этрусскими безделушками. Преимущественно золотыми.

– Что ты говоришь! – несколько рассеянным голосом ответила Стелла, больше уделяя внимания своему лицу, чем моим словом. Затем с рискованным ударом припечатала зеркальце к столу, словно мелкую монету, и сказала: – Давай пить, что ли?

Она сделала всего глоток и вдруг резко оторвала бокал от губ, словно в нем был крутой кипяток или нечто невыносимо зловонное. Вскочив из-за стола, Стелла зажала рот ладонью и кинулась к борту, потом прижалась к нему животом и склонилась над черной водой.

А девчонка склонна с алкогольным излишествам, подумал я и сам же себя поправил: или же очень хочет, чтобы я так подумал.

Я отвел Стеллу в каюту и вернулся к себе. Алины, конечно, уже не было. Вот она – моя союзница, моя единомышленница, думал я, глядя на кресло, в котором Алина недавно сидела. Только-только она была моим заклятым врагом, а теперь мне очень хотелось пойти к ней и несколько часов кряду говорить обо всем, что наболело у нас обоих. Она представлялась мне Валеркиным отголоском, его прозрачной тенью, его заместителем, с которым я мог быть в той же степени откровенным, как был откровенен с самим Нефедовым. Но самое главное – я уже был не один на этой яхте и полагал, что могу рассчитывать как минимум на моральную поддержку.

Как минимум. По большому же счету я надеялся, что с Алиной у нас сложится прекрасный деловой союз, и она жертвенно посвятит себя поиску убийцы.

Завтра утром я приглашу Алину к себе и серьезно поговорю с ней. Я расскажу ей о том, с чего начал расследование и к каким выводам пришел. Очень уместно подготовить список вопросов, на которые у меня до сих пор не было ответа. Вероятно, на многие из них Алина смогла бы ответить тотчас и легкостью. Например, о чем шла речь в том абзаце письма от "А", который Нефедов закрыл при ксерокопировании? (Я был уверен, что Алина видела полный вариант письма). Я хотел получить четкий ответ на вопрос: откуда у Алины копия свидетельства о смерти Нефедова, если оригинал документа могли получить только родственники? Я хотел получить подтверждение тому, что угрюмый мужчина с кучерявой растительностью на груди, с которым мне пришлось обменяться ударами в гостиничном коридоре, не причастен к нашему делу…

И у нее должна быть уйма вопросов ко мне! – озарила меня мысль. Алина ведь считала меня не только убийцей Нефедова. Зная, что я пользуюсь его паспортом, она была уверена, что проверка документов на судах затеяна ради меня. Не скрывая, она подозревала меня в нападении на Мизина. Теперь вся ее стройная пирамида из фактов и доказательств рухнула и превратилась в песок. Как детективы, мы с ней оба пережили фиаско.

Я посмотрел на стену, покрытую длинным ворсом, словно это был бок мамонта. Стена разделяла нас с Алиной. Я был уверен, что стоило несколько раз ударить по стене кулаком, и Алина обязательно отзовется. Может быть, она тоже не спит. Ходит от стены к стене и думает о том же. Каково ей было чувствовать себя на яхте одной, уверенной, что я убийца ее друга? О чем она думала по ночам, лежа в постели и глядя в темный потолок? Часто ли посещали ее чувства страха и бессилия?

Я подошел к иллюминатору и посмотрел на темную воду. Световое пятно от моего иллюминатора скользило по волнам в гордом одиночестве. В каюте Алины свет не горел. Надо было как-то дождаться утра, попытаться уснуть в эту ночь. Я взглянул на кровать почти с ненавистью. Расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, затем вторую…

В дверь тихо постучали, и я, ставший в мгновение счастливым, кинулся к ней, распахнул настежь и… наверное, не смог скрыть своего разочарования.

– Очень хорошо, что вы не спите!

На пороге стояла госпожа Дамира. Попыхивая сигаретой, она смотрела на меня внимательным, несколько ироничным взглядом, который сразу выдает наличие претензий.

– Вы один? – спросила она и, не дождавшись приглашения, переступила через порог, едва не отдавив острым каблуком мою ногу. – Плохо, что вы один! Как же так? Где же ваша девушка с веслом?

Она остановилась посреди каюты и, выставив сигарету в мундштуке вверх, словно антенну, выжидающе посмотрела на меня.

– Ну, господин Нефедов? Что будем делать?

– В каком смысле? – уточнил я, застегивая пуговицы на рубашке.

– В смысле двери, – ответила Дамира. – Позволите сесть?

– Конечно! – спохватился я, с опозданием придвигая кресло.

Женщина села, опустив руки на подлокотники, посмотрела на кровать, на пустой стол, затем снова на меня.

– Ну, так как, господин Нефедов? Вы полагаете, что я могу позволить себе спать в каюте, у которой нет двери? Это все равно, что в коридоре!

– Капитан обещал, что завтра утром в ближайшей судоверфи наймет плотника, – ответил я.

– Замечательно! – кивнула Дамира. – Но что я должна делать эту ночь?

– Поменяться с сыном, – предложил я.

– Сын давно спит! Я не посмею будить его!

– Значит, вы хотите поменяться со мной?

– Вы догадливы, – усмехнулась Дамира.

– Я не возражаю, – ответил я. – У вас много вещей?

– Сумка и чемодан. Не волнуйтесь, я уже все сложила.

Я не видел в этой рокировке никакой проблемы. Одинаково крепко я мог спать и в каюте без двери, и на палубе, и под одним одеялом со Стеллой. Я скатал постель, взвалил ее на плечо и вышел в коридор. Госпожа Дамира шла со мной.

– Надеюсь, вы на меня не обижаетесь? – спросила она.

– Ничуть, – ответил я и, посторонившись, пропустил женщину вперед.

Она вошла в пустой дверной проем, встала посреди каюты и повела рукой.

– Располагайтесь. Все в надлежащем виде. А содержимое холодильника, между прочим, нетронуто. Это вам компенсация.

Я помог ей перенести вещи в седьмую каюту. Госпожа Дамира на прощание помахала мне рукой, закрыла дверь и заперлась на ключ. Вернувшись в свои новые апартаменты, я кое-как пристроил выломанную дверь в проеме, расстелил постель, выключил свет и рухнул в кровать.

Не знаю, сколько я проспал. Я стремительно всплывал из глубины сновидений в реальность, и истошный женский крик, который меня разбудил, становился все более отчетливым, словно материализовался из моего воображения. Наступил момент, когда я совершенно ясно осознал, что уже не сплю, лежу ничком на кровати в каюте с выломанной дверью, и из коридора несется приглушенный женский вопль.

Не знаю почему, но в первое мгновение я подумал об Алине. Я вскочил с постели и как был, в трусах, кинулся в коридор. Дверь, приставленную к косяку, я снес ударом кулака, и она грохнулась на пол в коридоре. Глядя вокруг себя еще сонными глазами, я был готов увидеть несчастную девушку, отбивающуюся от насильника, но коридор был пуст. Полированные двери кают стояли в невозмутимом ровном ряду, отражая на себе подвесные потолочные плафоны. Зеленая ковровая дорожка мягко стелилась подо мной, и стоять на ней босиком было очень приятно.

Тишина была такая, что у меня в ушах стоял свист футбольной толпы. Тихо гудел мотор. Полированный мир, в котором я находился, плавно покачивался влево-вправо, вперед-назад. Неужели этот вопль мне почудился? – подумал я, уже начиная опасаться того, что кто-то из пассажиров может увидеть меня в столь нелепом виде.

В ближайшей от меня двери клацнул замок, качнулась бронзовая ручка с завитком на конце, и дверь медленно приоткрылась. Я увидел, как из темноты выплыло нечто завернутое в простыню, а затем в проеме показалось сонное и подпухшее лицо Стеллы. Щурясь от света, она испуганно посмотрела на меня, на дверь, лежащую на полу, и шепнула:

– Что это? Ты что тут делаешь?

Девушка не переступала через порог и крепко держала дверную ручку, чтобы в случае опасности успеть закрыться.

– Кто-то кричал, – ответил я, с ужасом понимая, что мой вид более чем двусмысленный. Стелла не могла знать, что я поменялся каютой с госпожой Дамирой, и девушка справедливо полагала, что в первой каюте меня никак не должно быть, тем более, в такое время и в таком виде.

– Исчезни! – сказал я Стелле в ответ на ее изумленный взгляд и только сейчас заметил, что дверь седьмой, моей бывшей каюты, слегка приоткрыта.

Если бы не глупые человеческие условности и правила, я бы не задумываясь кинулся в каюту Дамиры. Но с общественной моралью приходилось считаться даже в чрезвычайной обстановке. Я вернулся к себе, натянул брюки и, застегиваясь на ходу, снова выскочил в коридор. Все это дивертисменты, думал я, а основное театральное действо еще впереди.

Теперь я отчетливо слышал слабый голос госпожи Дамиры. Я подошел к приоткрытой двери, постучал в нее и громко спросил:

– Что с вами случилось? Это я, Валерий Нефедов! Это вы кричали?

Из щели пробивались приглушенный свет и невнятное бормотание женщины. Решив, что отсутствие реакции на мои слова дает мне право войти, я решительно распахнул дверь.

Настольная лампа освещала мертвенно-бледное лицо женщины. Она лежала в постели в кружевном пеньюаре и нервно теребила уголок одеяла. На краю кровати сидел Виктор, одетый только в тренировочные брюки, причем так, что задний накладной карман оказался спереди. Его темные волосы буквально стояли дыбом, повторяя форму подушки, и оттого врач, которого я привык видеть гладко причесанным, выглядел неузнаваемо.

– Все хорошо, мама, – бормотал врач, одной рукой поглаживая женщину по плечу, а второй крепко сжимая ее запястье. – Наверное, вам что-то приснилось… Все будет хорошо. Не надо волноваться…

Пальцы Виктора, которого самого впору было успокаивать, мелко дрожали. Он прощупывал пульс у матери, но всякий раз сбивался и начинал заново, низко склонив голову к часам. Губы его шевелились, беззвучно считая.

– Что случилось? – спросил я.

Виктор вскинул руку вверх, предупреждая меня о необходимости соблюдать тишину и, наконец, сосчитал пульс.

– Сто двадцать восемь, – сказала он. – Я дам вам трифтазин[4] и снотворное.

Я наступил на какой-то предмет, и моя нога, как на роликах, заскользила вперед. Глянув вниз, я сразу же узнал монтировку, которой срывал замок с ящика со спасательными жилетами. Рядом с ней валялась скомканная курортная газета, которыми в салоне были обложены все журнальные столики. Я оттолкнул монтировку ногой к самой стене.

– Милый мой! – прошептала Дамира, только сейчас увидев меня. – Это было что-то ужасное… Виктор, где мои сигареты?

– Мама, вам надо пока воздержаться от курения.

– Хорошо, я только подержу сигарету в руках, мне станет легче… – Женщина снова подняла на меня затуманенный взгляд. – Свет! Ослепительный свет прямо в глаза! И так быстро, стремительно, заполняя все вокруг! А на этой стене (она слабо кивнула на платяной шкаф) огромная тень черного человека! Он шел прямо на меня, чтобы убить!

– Выйдите, пожалуйста! – жестко произнес Виктор.

Я думал, что его просьба относится только ко мне, но, обернувшись, увидел за собой Алину в черном китайском халате, капитана во всей красе золотых нарукавных галунов, генерала в пижаме и воблоподобного Мизина.

– Позвольте! Извините! – говорил капитан, подвигая Алину в сторону и заходя в каюту. – Что случилось, доктор? Почему госпожа находится в этой каюте? Что это все значит?

Я поймал взгляд Алины. Мне показалось, что она снова смотрит на меня с подозрением. Генерал толкнул меня в спину и негромко спросил:

– Слушай, а почему она лежит в твоей кровати?

– Капитан! – произнес Виктор. – Я тоже не понимаю, что происходит на вашей яхте, и потому ничего вразумительного вам сказать не могу и не хочу. Позаботьтесь, чтобы все вышли из каюты, и закройте за собой дверь.

– Экскьюзми, – сказал капитан и, вытесняя меня и всех остальных за порог, попытался закрыть дверь. Я подставил локоть, и дверь глухо ударилась об него.

– В чем дело?! – зло выкрикнул Виктор. – Я сказал – немедленно очистить каюту!

– Господин Нефедов! – угрожающе произнес капитан и жандармским приемом вновь попытался выставить меня за дверь. Я торопливо разыскивал в своей душе благоразумие, но оно, как часто бывало в подобных ситуациях, куда-то запропастилось. Драки, по всей видимости, избежать было невозможно.

– Вот что, доктор! – крикнул я, отталкивая капитана и выходя на середину каюты. – И вы, Эдди! Сейчас вам все станет ясно. С госпожой Дамирой мы обменялись каютами, так как женщину не устраивала выломанная дверь. Об этом не знал никто. Повторяю: никто! В том числе и человек, который зашел сюда с монтировкой в руке, чтобы убить меня!

Госпожа Дамира сдавленно ахнула. Она была близка к обмороку и непременно упала бы, если бы уже не лежала.

– Вы поняли меня хорошо? – уточнил я, обращаясь одновременно и к капитану, и к Виктору. – В связи с тем, что на вашей яхте, капитан, никто не может гарантировать мне жизнь, я вынужден сам и всеми доступными мне способами бороться за нее. А потому я начинаю расследование происшедшего немедленно.

– Только за пределами этой каюты! – с вызовом ответил Виктор. – Моя мать больна и нуждается в покое! Еще раз прошу вас немедленно выйти!

– К сожалению, Виктор, я начну расследование именно с этой каюты, – ответил я.

– Не много ли вы на себя берете, частный сыщик? – с нескрываемым презрением спросил врач.

– Вы можете отказаться отвечать на мои вопросы, – предупредил я. – Но в таком случае я вынужден буду обратиться за помощью в полицию ближайшего порта, как переживший покушение на убийство.

– Виктор, я бы посоветовал вам ответить на его вопросы, – вмешался капитан. – Поверьте мне, так будет лучше. Меньше шума и ненужной нервотрепки.

– Я как-нибудь обойдусь без ваших советов, – ответил врач и поднес к губам матери стакан. – Выпейте, мама! Сейчас вам станет легче.

– Может быть в самом деле лучше ответить на вопросы этого молодого человека? – сказала сыну госпожа Дамира, пригубливая стакан.

– Господи, что за народ! – с болью в голосе произнес Виктор и покачал головой. – Когда же вы оставите нас в покое?!

Я, потеснив собой капитана и генерала, вышел из каюты и прикрыл за собой дверь.

– Слушай! – сдерживая ухмылку, произнес генерал. – А может эта дама тю-тю?

И он выразительно постучал себя пальцем по лбу. Я протиснулся к Алине.

– Не уходи пока, – шепнул я ей. – Мне понадобится твоя помощь.

Девушка, вопреки моему ожиданию, отреагировала странно:

– Тебе понадобится? – претенциозно ответила она и посмотрела на меня, как тинэйджера, зацикленного на рэпе и роликах, который случайно затесался в приличное общество. – Это ты, может быть, понадобишься мне.

Вот тебе и союзница! – разочарованно подумал я и тут же встретился взглядом со Стеллой, словно в капкан угодил.

– Ах, ах, ах! – произнесла Стелла, кидая презрительные взгляды то на меня, то на Алину. Свою обнаженную античную фигуру девушка упаковала в простыню, как в тунику. Вновь обуреваемая ревностью, она гордо повернулась ко мне крепким крупом и вульгарной походкой, копируя Алину, пошла к своей каюте.

– Слова, слова! – философски изрек Мизин, искоса провожая голодным взглядом девушку. Затем, сладко потянувшись, он размашисто зевнул и умозаключил: – Полнейшая интерферентность[5] и холодность души! Да, Валера?

– Ну, с кого начнешь? – спросил генерал, почесывая тугой живот, выпирающий из-под пижамы. – Может быть, я буду протокол вести?

– Если я вам понадоблюсь, – сказал капитан, – то найдете меня в рубке.

Он козырнул двумя пальцами и пошел по лестнице. Алина прогуливалась по коридору, глядя себе под ноги. Мизин сел на нижнюю ступеньку лестницы, просунул лицо между балясинами и стал комментировать:

– Так-с… На пожарном щите топора нет. Монтировки уже тоже нет. Осталась лопатка и пила.

Из своей каюты в коридор вышел Виктор с небольшой кожаной коробкой в руке. Зайдя в седьмую каюту, он плотно закрыл за собой дверь, словно хотел сказать, что не желает никого видеть.

– Алина! – позвал я.

– Все в порядке! – ответила девушка, вскидывая вверх руку.

Я все-таки зашел в каюту, которая еще вечером была моей. Виктор накачивал грушу тонометра и не обратил на меня внимания. Госпожа Дамира голосом умирающей миллиардерши предложила мне сесть на стул, будто намеревалась зачитать относящееся ко мне завещание.

– Милый мой, это значит, что я спасла вам жизнь?

– Да, получается, что так.

– Я закричала и, наверное, испугала его. Сразу стало темно. Потом: бух! бух! бух! Он кинулся к двери, раскрыл ее и – все стихло… Вы знаете, мое сердце едва не выпрыгнуло из груди! Я лежу, боюсь пошевелиться. И тут врывается Виктор! Зажег свет, кинулся ко мне…

– Виктор, вы никого не видели в коридоре? – спросил я.

– Никого.

Врач следил за электронным табло тонометра, затем снял манжету с предплечья матери.

– Дверь была открыта, когда вы подбежали к ней?

– Разумеется… Мама, приподнимитесь немного… Так, хорошо.

– Скажите, Дамира, сколько времени прошло между исчезновением незнакомца и появлением вашего сына?

– Немного, – уверенно ответила женщина. – Совсем немного. Может быть, секунд пять. Или три.

– Виктор, вы бежали по коридору или шли, когда услышали крик матери?

– Бежал.

– От вашей двери до этой каюты не больше трех секунд бега, так ведь?

– Я не засекал, – ответил Виктор.

– Значит, – продолжал вслух размышлять я, словно не замечая подчеркнутого пренебрежения врача, – преступник мог оставаться незамеченным всего две секунды. За это время он не успел бы подняться по лестнице и скрыться на палубе. Не успел бы добежать до кают-компании, тем более, что она заперта.

– Куда же он делся? – спросила Дамира.

– Забежал в одну из ближайших кают.

– Что значит, в одну из ближайших?

– Это значит, – пояснил я, – что он мог забежать в каюту капитана, которая находится напротив. В шестую каюту, где живет Мизин. В пятую, каюту Алины. В четвертую, Стеллы…

– Да, – согласилась Дамира. – В каюту этой развратной девки мог!

– …и в третью, генеральскую.

– А в первую не мог? – со злой усмешкой спросил Виктор. – В самую удобную, потому как она без двери? А, господин сыщик?

– Попробуйте, – предложил я. – Может быть, вам удастся сделать это за две секунды.

– Кроме меня на яхте есть более сильные и ловкие пассажиры, – ответил врач. Он намекал на меня столь грубо и безосновательно, что я не счел необходимым возразить.

– Спасибо, – поблагодарил я и вышел в коридор.

– Ну, разоблачил кого-нибудь? – спросил генерал. Я не ответил, подошел к каюте капитана, открыл ее и зашел в гостиную. Пошарил рукой по стене и зажег свет. Никого. Порядок. Журнальный стол чист. Я повернулся к черному ящику, потянул за дверцу и посмотрел на пустой бронзовый крючок под биркой с цифрой "7". Дубликата ключа от седьмой каюты не было. Собственно, это я и ожидал увидеть.

Подойдя к двери, ведущей в спальню, я медленно приоткрыл ее. Луч света упал на лицо Лоры, спящей на низкой широкой тахте в обнимку с большим матерчатым львом. Ее зрачки беспокойно двигались под закрытыми веками, дыхание было глубоким и медленным. Девушка пребывала в глубоком сне. Впрочем, в этой спальне, надежно изолированной от коридора, немудрено было крепко спать.

Я вернулся в коридор. Словно мое зеркальное отражение, на противоположной стороне появился Виктор. Он намеревался закрыть за собой дверь, как я остановил его движением руки.

– Извините, я должен забрать одну вещицу…

Зайдя в прихожую, я поднял с пола газету и обернул ею монтировку.

– И еще! – позвал я врача, который уже повернулся ко мне спиной. – Я бы хотел, чтобы вы пока остались здесь.

От этих слов Виктор взорвался:

– Вот что! – визгливым голосом известил он. – Я вовсе не намерен подчиняться вашим глупым прихотям!

– Это не глупая прихоть, – спокойно ответил я. – Кто-то уже второй раз пытался совершить преступление. И нет ничего странного в том, что мне, например, захотелось выяснить, кто же этот мерзавец. Я достаточно ясно выражаюсь?

Врач, внимательно выслушав меня, кивнул головой и, ухмыляясь краем рта, уточнил:

– Вы считаете, что все мы в равной мере попадаем под подозрение?

– Безусловно.

– И вы в том числе?

– И я в том числе.

– В таком случае, почему вы определили для себя привилегии? Почему вы взяли на себя роль сыщика? Кто наделил вас правом устраивать допрос моей матери? Почему позволяете поднимать с пола разные предметы? Или заходить в каюту капитана?

– А в России так принято, – примирительно сказал генерал, пытаясь разрядить напряженную обстановку. – Власть сначала надо схватить за жабры, а потом придумать оправдательный для себя закон… Вот что, мужики! Пошли лучше по каютам! А предварительно не помешало бы остограммиться.

– Генерал, – произнес я раздосадовано. – Неужели вы можете сейчас спокойно уснуть?

– Переигрываешь, – дружелюбно шепнул мне генерал и взял под руку. – Врачу не хочется прилюдно объявлять, что его матушка двинулась мозгами. Что ты на него наезжаешь? Не было ничего, поверь мне!

Последние его слова Виктор не мог не услышать, и едва я попытался представить генералу "вещдок", который держал в руке, как Виктор язвительно заметил:

– А что касается этой железки, так это вас надо допросить, почему она оказалась в вашей бывшей каюте. Не вы ли сами сняли ее со щита?

– Хорошо, – сквозь зубы произнес я. – Черт с ней, с монтировкой! (Виктор победно усмехнулся и повернулся ко мне спиной). Но вы объясните, почему дверь оказалась открытой, если Дамира заперла ее изнутри!

– Спокойной ночи! – не оборачиваясь, сказал Виктор, зашел к себе и с силой захлопнул дверь.

– Пошли, пошли, водочки выпьем! – похлопал меня по плечу генерал и потащил к лестнице.

– Тысячу извинений, – мило улыбнувшись, сказала Алина и с мягкой настойчивостью выдернула из моей руки монтировку, обернутую газетой.

Мизин, продолжая разрывать рот зевотой, посмотрел вокруг себя и спросил:

– Все? Построение закончено? Можно разбредаться по норам?

Я сгорал со стыда и не мог избавиться от чувства, словно был одет в клоунский колпак, в котором устроил бездарнейший спектакль; все зрители, плюясь и вполголоса чертыхаясь, расходились по каютам, а я продолжал кривляться, надеясь сорвать аплодисменты.

– Бывает, – попытался успокоить меня генерал, словно прочитал мои мысли. – Я тоже, как услышал ее вопль, подумал, что режут. В этом месте у женщин броня тонка, – добавил он и постучал себя пальцем по лбу. – Особенно, когда всю жизнь без детей, без семьи, без цели…

– Извините, – сказал я, не дослушав генерала, и, круто повернувшись, побежал вниз. – Алина, подожди!

Девушка уже нажала на ручку двери и, замерев в этом незавершенном движении, повернула голову и с удивлением посмотрела на меня.

– Подожди! – повторил я, вплотную подойдя к ней. – Я к тебе.

– Пропал мужик! – сочувствующе произнес генерал, хотел плюнуть под ноги, да передумал, и пошел наверх.

Алина демонстративно взглянула на золотые часики, скользящие по ее тонкой руке как индийский браслет.

– Второй час ночи. По-моему, уже поздно.

– Поздно будет завтра, – ответил я и, положив свою ладонь поверх ее ладони, надавил на дверную ручку.

В своем богатом воображении я переусердствовал, создавая виртуальный образ Алины. Невеста Нефедова не хотела становиться моим союзником, которому я мог бы доверять в той же степени, как и Валерке. Свою душу Алина держала за семью замками.

– Ну? – спросила она, пустив меня только в прихожую и заслонив собой проход в комнату.

– Зачем тебе монтировка?

– А тебе зачем?

– Если ты надумала снять с нее отпечатки пальцев, то найдешь на ней только мои "пальчики", – предупредил я. – Дело в том, что преступник пользовался газеткой, а я, когда этой штукой взламывал ящик с жилетами, не пользовался. Соображаешь?

– Это хуже, – ответила Алина. – Что еще?

– Мне кажется, ты мне не доверяешь, – признался я.

Алина молча пожала плечами. Я не понял, как расценить этот ее жест.

– Переведи! – потребовал я. – Скажи что-нибудь!

– Да. Не доверяю. Только не тебе, а твоему профессионализму.

– Конечно! – в чувствах взмахнул я руками. – Тебе легко судить со стороны! Ну как я мог справиться с этим стадом баранов?!

– Ты их распугал, дружочек. Вместо того, чтобы тихонечко присматриваться, побольше думать и анализировать, ты принялся командовать. Надо было принять условие игры, которую все поддерживают, которая всем выгодна. Залечь на дно, понял?

– Какая же ты умная! – не сдержался я. – Залечь на дно! Да ты понимаешь, что у преступника остался дубликат ключа, которым он открыл дверь! Да еще и фонарик! По горячим следам все это можно было легко найти – в карманах, в тапочках, в трусах, черт возьми!

– Ну-у, – протянула Алина, – Стелла наверняка бы с удовольствием стянула с себя трусики. Но как бы ты стал обыскивать генерала?

– Руками! – рявкнул я и, сжав кулак с суставным хрустом пальцев, вскинул его вверх, словно ударил невидимого врага снизу по челюсти.

– Не уверена, что у тебя получится что-нибудь путное, – с сомнением сказала Алина и пошла в комнату, тем самым приглашая меня за собой.

– Помоги мне! – взмолился я, наверное первый раз в жизни признаваясь перед девушкой в своем бессилии. – Я уже разбил голову об эти бетонные стены! Я уже по горло закопался в факты, но не могу их сложить.

– Не знаю, не знаю, – произнесла Алина, село в кресло и пристальным взглядом посмотрела мне в глаза.

– Чего ты не знаешь? – злился я. – Мы же одно дело делаем!

– Одно, – согласилась Алина и опять замолчала, чего-то ожидая от меня, может быть, еще каких-нибудь веских доводов. Но у меня уже не было ни доводов, ни слов, ни сил.

– Как хочешь, – прошептал я и сел посреди каюты на пол. – Пусть хоть весь мир отвернется от меня. Это уже дело принципа. Если хочешь, это дело моей чести. И я его распутаю, чего бы мне это ни стоило. Рано или поздно, но я это сделаю, даже если мне придется сорвать все двери со всех кают, взломать палубу и затопить этот поганый "Пафос"!

Должно быть, мой пафос о "Пафосе" несколько смягчил сердце Алины. Она попросила меня встать с пола, сесть за стол и спокойно, без крика, изложить свои соображения относительно недавнего происшествия. Я попросил ручку и лист бумаги, нарисовал схему яхты и в течение пяти минут объяснил ей, почему подозреваю только двоих пассажиров в попытке убить меня: генерала и Мизина.

Алина права. Безусловно права. Я, может быть сам того не замечая, строил все свои гипотезы, основываясь на симпатиях и антипатиях. Как-то само собой получилось, что я больше доверял тем, кто вызывал во мне положительные эмоции, и наоборот. Это интуиция, без нее трудно обойтись, но я слишком много придавал ей значения. Теперь я должен был кинуться в другую крайность и уподобиться Алине, которая не доверяла и не верила никому. Я должен был безоглядно следовать методу Валеры, который все подвергал сомнению. "…Кто "А" на самом деле??? Вместо молодой жен. может оказаться пожилой мужч." Он был готов принять самую невероятную версию и отказаться от очевидного, и только на этом безоговорочном скептицизме профессиональные сыщики добиваются результатов. А Валерка был профессионалом.

Только так: подвергать сомнению то, что, казалось бы, уже очевидно. А действительно ли в каюту Дамиры кто-то проник? А действительно ли ее сын никого не видел в коридоре? Может быть, он просто не хотел об этом говорить? А правда ли, что ему не было известно о нашей с Дамирой рокировке? А вообще, черт возьми, сын ли он Дамире?..

Кажется, я слишком лихо помчался на своем скептицизме, и меня далеко занесло. Тем не менее, последний вопрос мне показался весьма интересным. Если пофантазировать и предположить, что между Виктором и Дамирой такая же родственная связь, как между мной и Алиной, то на горизонте появляются любопытные выводы. Виктор, теряя свое единственное и самое сильное алиби сына перед матерью, тотчас попадал под подозрение. В этом случае уже нельзя было категорически отрицать, что Виктор пытался грохнуть спящую Дамиру – именно Дамиру, а не меня, но женщина так закричала, что он вынужден был ретироваться. В прихожей подождал минуту, другую, хлопнул дверью для пущей убедительности и опять подбежал к кровати, но уже в роли нежно любящего сына.

Я вспомнил недавний случай с нападением на Мизина. Раненого студента первым обнаружил генерал, а спустя несколько секунд – Виктор. Врач тотчас перетащил Мизина к себе в каюту и принялся оказывать ему помощь. Почему он не сделал это в коридоре, который даже по гигиеническим показателям ничуть не грязнее каюты? Не для того ли, чтобы затем, если его кто-то начнет подозревать, объяснить появление в каюте следов крови на ключах, дверных ручках и других предметах, к которым доктор мог нечаянно прикоснуться выпачканными в крови руками?

– Ты объявил голодовку? – спросил меня генерал.

Я действительно ничего не ел, и только рассеянным взглядом смотрел в бульонную чашку. Неожиданная версия с доктором, к которой подтолкнул новый метод расследования "не верить никому", меня буквально потрясла. Мне уже казалось странным, что я раньше не дошел умом до такой элементарной вещи, которую давно подметила народная мудрость: громче всех "Держи вора!" кричит вор. Я оказался в плену у стереотипа: раз Виктор оказывает помощь пострадавшему, значит, нанести удар мог кто угодно, но только не он.

Только бы не выдать себя, свое волнение, думал я, не смея оторвать взгляда от чашки и взглянуть на врача, который медленно жевал тосты с арахисовым маслом, сидя напротив меня.

– Ты себя неважно чувствуешь? – снова спросил генерал.

– Да, – ответил я.

Второй раз преступник прокалывается, мысленно разговаривал я с самим собой, как с невидимым собеседником. Эти промахи должны пошатнуть его самообладание. Никакая нервная система не выдержит такого напряжения, и всерьез стоит опасаться, что он вот-вот проломит кому-нибудь голову рукояткой от лебедки или запустит в глаз вилку… Алина в более выгодном положении. Сидит серой мышкой в салоне и весь день напролет читает. Даже Мизин не смог найти против нее компромат. А она, тем не менее, намерена завершить расследование. Вот это показатель! Вот это работа ума!

… С чем же она сравнила это дело? Она сказала: марьяж? Да, криминальный марьяж! Что означает это слово? Кажется, набор мастей в карточной игре. Полный набор! Странное сравнение. Может быть, она хотела сказать, что не ограничивается подозрением кого-либо одного из пассажиров? Сколько же человек она может подозревать? Двоих? Троих? Или всех, кто есть на борту "Пафоса", исключая, может быть, меня и автора письма?

… Вот в чем я еще ошибался: меня раздражало, что автор письма не раскрывается передо мной, и я сам начал его вычислять, я захотел найти его среди пассажиров яхты любой ценой, и это стало моей главнейшей задачей. Но надо было понять: если автор письма не раскрывается, значит, либо он этого по каким-то причинам не желает, либо его на яхте нет, и бессмысленно биться головой в переборку.

… Она унизила меня! Она сказала: ты – пустое место. Распутать это дело тебе не по зубам. Девчонка упрекнула меня в бессилии!.. Никто и никогда не причинял мне большую боль, нежели она!..

На мою тарелку шлепнулся тонкий срез ветчины. Бледно розовый, толщиной в дискету, отвратительный на вкус, в котором не было ничего мясного, он чем-то напоминал карту, положенную рубашкой вверх. Я подцепил его вилкой и перевернул. И там – бледно-розовая пористая поверхность. Очень символично. Словно кто-то сделал ход картой, но нельзя было понять, насколько сильный этот ход – или "шестеркой", или козырным королем. Чем в таком случае ответить? Сыграть ва-банк, кинуть козырного туза? А если вдруг потом выяснится, что я побил "шестерку", сделав выстрел из пушки по воробьям?

Я поднял глаза. Мой взгляд весил несколько пудов в отличие от взгляда Мизина – легкого, маневренного, неощутимого, которым студент шарил по столу в поисках пищи. Мизин напоминал голодную дворнягу, которой бросили хлебные крошки; не полагаясь на зрение, псина водит из стороны в сторону носом, почти касаясь им земли, и липким языком собирает крошки вместе с песком. Что я знаю об этом человеке? – думал я. Ничего. Студент какого-то неизвестного вуза, малоумный, всегда голодный молодой человек в возрасте от двадцати до тридцати, который почти открыто, не стыдясь, подслушивает под дверьми кают, а затем, пользуясь врожденным интересом людей к сплетням, продает услышанное всем, кому это нужно. Все знают, что он негодяй, и Мизин сам должен предполагать, что он негодяй, но при этом он всегда улыбчив и приветлив и совершенно откровенно чередует на своем лице маски. За столом он умник, способный лишь некстати вставить в разговор малоизвестные термины. Вне стола он скрытный и скользкий тип, бронзовый идол, чья душа, как и каюта, всегда надежно закрыта от посторонних глаз, но, бесспорно, черна и порочна.

Рядом с ним, на противоположной стороне стола, игралась с едой Стелла. Не ела, а именно игралась. В городах бывают районы, в которых можно только развлекаться; на побережье Ялты тьма-тьмущая заведений, в которых можно только получать удовольствие и абсолютно невозможно работать, лечиться, духовно обогащаться и тому подобное. Стеллу можно было использовать только для постели и ни для чего другого. Есть такая нередкая женская особенность. Она вся от головы до ног представляла из себя универсальный комплекс секс-шоу. Убери из нее эту функцию, и человека не станет. Будет пустое место.

О Стелле я знал еще меньше, чем о Мизине. Девчонка случайно попалась мне ночью на шоссе. Грязная, мокрая, в рваной майке. Где она была? На какой-нибудь даче в районе Перевального, где компания подвыпивших парней нехорошо повела себя с ней? Но как после такого стресса, всего два дня спустя, она смогла с улыбкой прогуливаться по палубе "Пафоса" и строить мне глазки? А что это за щедрый жест Виктора, который не задумываясь купил первой попавшейся пациентке путевку в круиз, стоимостью больше тысячи долларов? И девочка с легкостью отправилась в плавание, не задумавшись о том, что такие подарки просто так не делаются? Невероятно. Значит, она согласилась оказать Виктору какую-то услугу. И, быть может, ее поведение, ее не вполне пристойные манеры, ее неясная роль в "криминальном марьяже" и есть та самая услуга Виктору?

Ах, господин доктор! Немногословный, порою замкнутый, подчеркнуто интеллигентный, единственный из всех пассажиров, кто заправляет салфетку под воротник. Он весь из себя – комок нервов, сгусток раздражения и недовольства, слабо замаскированный под обостренное честолюбие. Мне казалось, я знаю о нем больше, чем о ком-либо другом: детство, проведенное в посольстве СССР на Кипре, гибель отца во время событий двадцатого июля семьдесят четвертого года, мать, оставившая семью много лет назад и недавно разыскавшая сына, повзрослевшего почти на тридцать лет… Но обо всем этом я узнал от Стеллы, от девушки, которая Виктору была должна. Можно сказать, Виктору было выгодно, чтобы я узнал об этом, а это равносильно тому, что я ничего о нем не знал.

Госпожа Дамира держится за сына столь же ревностно, сколь Виктор держится за Стеллу. Он словно копировал ее: Дамира нашла сына – сын нашел Стеллу; Дамира взяла на себя расходы сына в круизе – Виктор взял на себя расходы Стеллы. Дамира заинтересована в сыне в той же степени, как сын в Стелле. Это обрывок цепи с равными по весу звеньями, и в то же время легко заметить, что Виктор очень дорожит матерью, но это чувства скорее не сына к матери, а бизнесмена к надежному компаньону. Он ревностно следит за тем, чтобы с ней все было в порядке, чтобы она не заболела, не отравилась дымом. Надеется на богатое наследство, которое неожиданно свалилось ему на голову вместе с мамочкой? Или…

Но что же госпожа Дамира? Она менее всего похожа на утонченную даму, душу которой терзает ностальгия по прошлому и не дает покоя чувство вины за ошибки молодости. Ее агрессивность по отношению к Стелле не увязывается с тем имиджем, в который Дамира воткнула себя: помалкивала бы лучше, чем отгонять от засидевшегося в холостяках сына девок. И боится правды. Боится сыска, любого проявления любопытства к ее жизни. В унитазе сгорают фотографии римских музейных экспонатов – это лишь то, что удалось вынюхать Мизину.

Капитан очень осторожен и не скрывает этого. Это его качество можно списать на ревностное стремление сохранить "Пафосу" доброе имя и, соответственно, клиентов и прибыль. Но вот чего я не могу понять – как он собирается сохранить свое доброе имя, предлагая преступнику, которого разыскивает милиция, тайно сбежать с яхты.

Мой дорогой генерал, страдающий барскими замашками, похож на бетонную стену, которая легко превращается в песок, едва прикоснешься к ней рукой. Лишившись власти, он навязывал кому попало свою дружбу, чтобы на ней имитировать власть, и, должно быть, получал тихое счастье от того, что ему иногда удавалось заманить меня к барной стойке. Но не укладывалось в голове, как можно восьмой раз подряд тратить большие деньги на то, чтобы пить русскую водку на борту одной и той же яхты. У меня тоже бывали причуды, но генеральская в моем понимании была запредельной.

Круг замкнулся на Алине, которая кушала изящно, неторопливо, но с хорошим аппетитом, словно наличие аппетита говорило об отсутствии вопросов, которые так меня мучили.

– Может быть, вас укачало? – спросил Виктор, столь бережно прижимая к губам салфетку, словно боялся их раздавить, как спелые вишни.

Стелла одарила меня взглядом, в котором без труда можно было прочесть: "Так тебе и надо!"

– Перебрал вчера? – спросил генерал на ухо.

– Когда меня на лодке укачивает, – громко сказал Мизин, отвлекая словами внимание сидящих за столом, дотянулся до перечницы и до черноты засыпал ломтик сыра, – то я жую листья.

– Какие еще листья? – спросила госпожа Дамира низким и чуть хрипловатым голосом курящей женщины.

– Всякие, – ответил Мизин, энергично работая челюстями. – Будьте добры, хлеба подайте!.. Например, какую-нибудь хвою. Пихту, скажем. Или елку. Помогает сразу. А еще полезно смотреть в одну точку.

– Интересно, где на море можно раздобыть пихту? – удивленно спросила Дамира, оглядывая безучастные лица. – Не представляю, как среди волн может появиться дерево?

– Вы хотите меня о чем-то спросить? – проговорил Виктор, сложив салфетку конвертом сверху тарелки.

Я не сводил глаз с врача.

– Да, но вы вряд ли ответите.

– Во всяком случае обещаю, что постараюсь ответить, – заверил Виктор.

– Почему вы хотели меня убить?

– Меня никогда не укачивает! – громко говорила Дамира. – В любой шторм я держусь как морской волк!

– Главное, как себя настроить, правда? – Мизин увидел в Дамире единомышленницу.

– Вне всякого сомнения!

– Сто грамм и часик покемарить на корме – все как рукой снимет, – посоветовал мне генерал.

– Да, вы правы, – ответил мне Виктор после недолгой паузы. – На этот вопрос я не смогу ответить. Потому что не понимаю.

– Не понимаете вопроса или меня? – уточнил я.

– Побеседуйте об этом лучше с кем-нибудь другим, – ответил Виктор и отодвинулся от стола.

Обсуждение моего самочувствия постепенно сошло на нет. Разговор за столом угас. В кают-компанию вошел капитан.

– Что-то давно его не было, – вполголоса произнесла Дамира, по глазам присутствующих догадавшись о том, кто появился за ее спиной.

– Господа, – заявил капитан. – В связи с ночным происшествием я вынужден объявить на яхте чрезвычайное положение.

На мгновение за столом воцарилась тишина. Звякнула вилка в руке Мизина. Он разжал челюсти, но губы его оставались сомкнуты, отчего лицо удлинилось, а щеки ввалились еще больше.

– Хорошо, что не военное положение, – пробормотала Дамира.

Генерал ковырялся в зубах тонкой деревянной палочкой. Его лицо ничего не выражало, словно капитан объявил прогноз погоды. Стелла, улыбаясь краем рта, взглянула на меня и подмигнула. Доктор замер, глядя, как советовал Мизин, в одну точку. Алина рассматривала отпечаток кофейной гущи на стенках чашки, ее лицо наполовину было закрыто белой челкой.

Капитан, нервно играясь связкой ключей на медном кулоне в виде корабельного штурвала, выжидал. Он полагал, что продолжительная пауза исключит двусмысленность его первой фразы.

– В связи с этим прошу всех до обеда находиться в своих каютах и не покидать их. К сожалению, я не могу поручить проведение дознания господину Нефедову, потому как он единственный пассажир, который имел минувшей ночью доступ к запасным ключам.

Снова пауза. Если бы все взгляды, направленные в меня, обратить в аплодисменты, кают-компания задрожала бы от грохота рукоплесканий.

– Надеюсь, что никто из вас не станет возражать, – продолжал капитан официальным тоном, – что я поручил провести дознание генералу, человеку, которому нет оснований не доверять.

Госпожа Дамира скорчила гримасу недоумения. Доктор побледнел, казалось, что он превратился в ледяную скульптуру, и сейчас начнет звенеть. Мизин, снова жуя, одобрительно кивнул головой и прицелился в солонку, в которой еще оставалось немного соли. Стелла, выразительно артикулируя, что-то беззвучно говорила мне, но я не умел читать по ее слишком большим губам. Алина улыбалась, рассматривая нарисованный на салфетке цветок.

– Это вынужденная мера, направленная на сохранение вашей безопасности, – завершил капитан. – Прошу отнестись к ней с пониманием.

Врач вскинул голову. Кроме меня, на Виктора никто не смотрел, тем не менее, внимание всего стола было сосредоточено именно на нем. Все ждали реакции доктора.

– Капитан, – медленно произнес Виктор, по своему обыкновению не поворачиваясь к собеседнику лицом. – Вы отдаете…

– А что касается вас, господин Челеш, – неожиданно жестко перебил его капитан и хлестнул себя по ладони цепочкой, на которую были нанизаны ключи, – то хочу предупредить: если вы откажетесь выполнить мое требование, нам с генералом придется посадить вас под временный арест в трюм.

– Замечательно! – воскликнула госпожа Дамира. – Дальше некуда!

Виктор, багровея, нашел в себе силы усмехнуться.

– В трюм? А разве он уже не занят?

Ничего не ответив, капитан вышел. Я смотрел на перекошенные лица. Мизин продолжал прятать раскрытый рот за плотно сжатыми губами и с шуршанием чесал бритый затылок. Стелла крутила головой, глядя то на генерала, то на меня, и в ее глазах блестел азарт подростка, когда он видит на улицах города танки и вооруженных солдат. Алина откинулась на спинку стула и, скрестив на груди руки, спросила:

– Генерал, позвольте спросить: а о чем вы будете спрашивать?

– Да! – присоединилась Дамира. – Очень интересно бы узнать, о чем вы будете нас допрашивать?

– Друзья, – примирительно сказал генерал. Мне показалось, что без капитана, среди нас, он чувствовал себя не в своей тарелке. – Друзья мои! Ничего страшного не произошло! Я зайду к каждому и задам всего несколько простых вопросов… Не надо паники, прошу вас! Не надо так бурно реагировать! Не надо!

– А какие вопросы? – с томным придыхом произнесла Стелла и, посмотрев на генерала, прикрыла глаза. – Касающиеся личной жизни или как?

– Голая хронология, – нехотя объяснил генерал. – Где был, что делал с такое-то по такое-то время.

– Голая? – ахнула Стелла. – Тогда, пожалуйста, я буду первая.

– Вообще-то, – извиваясь червем под каблуком, изрек Мизин, – уж коль Валерка брал ключи… В общем, я так думаю, что надо с ним поговорить и все на этом. Мы-то причем, да, народ?

Стелла кривлялась с наслаждением:

– Генерал, – прошептала она, и ее грудь колыхалась от частого дыхания. – А если я с такого-то времени была с мужчиной?.. И по такое-то тоже?..

– Тихо! – громко приказал генерал и хлопнул ладонью по столу. – Завтра мы уже будем на Кипре! Все будет о`кей! Только не надо нервничать. Не надо ничего предпринимать! Слушать меня!

– Нет, – спокойно возразил Виктор. Он сидел неподвижно, выпрямив спину. Руки его были опущены под стол. Глаза закрыты. – Слова капитана я воспринимаю как оскорбление и угрозу. И вы, генерал, не смеете командовать мной. Вы оба поплатитесь, я вам обещаю.

Генерал с шумом отодвинулся от стола, встал так, что зазвенела посуда, и быстро подошел к врачу со спины.

– Послушайте! – громко зашипел он, склонившись над головой Виктора. – Вам это надо? Я не могу понять, зачем вам это надо? Живите спокойно! Делайте, что вам говорят – никто не собирается унижать ваше достоинство…

– Виктор, мальчик мой, что ж это такое? Что ж это такое? – вмешалась Дамира, но никто не понял, чью сторону она заняла.

– Нет, братва, это мы напрасно, – решил Мизин.

– Что – это? – уточнила сидящая рядом с ним Стелла.

В ответ Мизин сокрушенно покачал головой, взмахнул рукой и обронил:

– Аб ово![6]

– Вам, генерал, даны большие полномочия, – с легкой усмешкой, по-прежнему не раскрывая глаз, произнес Виктор. – Так действуйте! Действуйте!

Никто не заметил, как генерал сел на стул Стеллы, а девушка, впавшая в экстаз от наглости генерала, встала у края стола.

– Вы же умный человек, Виктор, – бормотал генерал, почти положив свою тяжелую голову на стол, чтобы заглянуть под прикрытые веки врача. – Ничего вы не добьетесь! Вымотаете нервы, испортите отдых, а капитан все равно будет стоять на своем. Потому что закон на его стороне. Он подчиняется морскому международному праву и обязан в нестандартных ситуациях делать все необходимое, чтобы обеспечить безопасность пассажиров.

– Генерал, – сказала Алина с подчеркнутым послушанием, поднимаясь со стула. – Вы позволите удалиться в свою каюту?

– Удаляйтесь! – отмахнулся генерал.

– А мне позволите сесть на свой стул, который вы изволили занять? – поддержала игру Стелла.

– Подождите! – рявкнул генерал, снова опуская голову и выгибая шею, чтобы увидеть лицо Виктора. Он уже терял самообладание. – Виктор, еще раз призываю вас проявить благоразумие! Я не хочу, чтобы вы потом горько жалели! Идите в свою каюту!

– Я повторяю в последний раз, – так же тихо и невозмутимо ответил врач. – Я буду находится там, где мне вздумается.

Меня удивило поведение госпожи Дамиры. Нельзя сказать, что она сохраняла спокойствие и была безразлична к тому, как ее сын выяснял отношения с генералом. Она была не в себе; ее руки не могли найти себе места, совершенно бессмысленные глаза шарили по столу, будто женщина потеряла среди тарелок и чашек нечто очень ценное и никак не могла найти. Тем не менее, она даже не пыталась вмешаться в разговор, который с каждым мгновением становился все более нервным и напряженным, рискуя если не перерасти в драку, то закончиться серьезной размолвкой.

– Бог свидетель, – произнес генерал, вставая на ноги. – Я сделал все, что мог. Как хотите, – добавил он, подойдя к двери и обернувшись. – Продолжайте упрямиться! Потом увидите, чем это закончится.

– И вы хотите сказать, – произнесла Стелла, как только генерал вышел, – что это ни с чем не сравнимое удовольствие стоит всего тысячу двести долларов?

– Тысячу четыреста, – поправила Дамира, и ее лицо, наконец, приобрело осмысленное выражение.

– Для молодого и перспективного врача это не столь много, – легкомысленно предположила Стелла. – Правда, Виктор?

– Сынок, тебе надо успокоиться, – вдруг засуетилась Дамира. – Идем отсюда!

– Как вы мне все надоели! – с внезапной злостью произнес Виктор и грубо дернул рукой, словно прикосновение матери к его плечу было равносильно удару электрическим током. Бокал с томатным соком, стоящий перед ним, опрокинулся, и по белой скатерти живо расползлось красное пятно.

– Ваууу! – взвыл Мизин. – Не переводите продукты!

Все начали подниматься из-за стола. Среди нас засуетилась Лора, несколько раз, как бы случайно, задев меня то ли плечом, то ли грудью. Вытирая выпачканную в соке ладонь платком, из кают-компании первым выскочил врач. Госпожа Дамира плыла за ним, намного уступая в скорости, и пыталась подкурить на ходу, но дверная створка, вернувшись после Виктора как огромное опахало, задуло пламя зажигалки. Я следовал за Дамирой, и Стелла, воспользовавшись случаем, ущипнула меня под лопаткой.

– Очень мило, правда? – спросила она.

– Очень, – согласился я.

– Ты подчинишься или тоже будешь бунтовать?

– Подчинюсь.

– Почему? – разочаровано протянула Стелла. – Тебя же лишили права быть сыщиком! Ты тоже должен возмутиться и примкнуть к когорте бунтовщиков!

– А ты провокатор, Стелла.

– Я ужасный провокатор! – согласилась девушка.

Мы вышли в коридор. Госпожа Дамира, занявшись огнем и сигаретой, на миг остановилась, и я поравнялся с ней.

– Как бы то ни было, – негромко произнесла она, раскуривая сигарету и окутывая меня сладким дымом, – но я склонна вам доверять… Не торопитесь, пожалуйста.

– Шу-шу-шу! – передразнила женщину Стелла, проходя мимо нас и, прежде чем открыть дверь и войти в свою каюту, показала спине Дамиры язык.

– The silly wench, – сказала Дамира по-английски, полагая, что Стелла ни в коем случае не может владеть каким-либо еще языком, кроме родного, и добавила: – Whore![7]

– Сама шлюха! – на удивление легко подготовила ответ Стелла и оглушительно захлопнула за собой дверь.

Некоторое время женщина жевала губы, глядя на пуговицу на моей рубашке. Ее естество отказывалось усваивать ответ дерзкой девчонки. Наконец, она справилась с бурей эмоций, бушевавшей в ее душе, подняла на меня глаза и еле слышно сообщила:

– Да будет вам известно, господин Нефедов, что на полочке, в гардеробе нашей с вами каюты, я нашла фонарик. – Она вскинула на меня проницательный взгляд и, найдя в моих глазах понимание, сделала вывод: – Тот страшный человек, который ворвался ко мне ночью, оставил его на полочке, когда сбежал, испугавшись меня… Вам все понятно?

Я не знал, что она имела ввиду, уточняя, все ли мне понятно. Но мне было совершенно ясно одно: вольно или невольно, но госпожа Дамира старательно копала яму своему сыну.

– Очень хорошо, – ответил я. – Вы не могли бы мне показать его?

– В чем вопрос! – сразу же согласилась женщина. – Конечно! Я так и подумала, что вы захотите взглянуть на эту штуковину.

Мы были в коридоре одни, тем не менее женщина несколько раз посмотрела в обе стороны, уж очень явно демонстрируя мне свое усердие в конспирации, и лишь потом поднесла ключ к замочной скважине.

– Сейчас, – бормотала она. – Сейчас вы все увидите… Что такое? Что с моим замком?

Она не могла провернуть ключ. Я вежливо отстранил Дамиру и попытался ей помочь.

– У вас каюта не заперта, – сказал я, нажимая на ручку и открывая дверь. – Вы, наверное, забыли ее запереть.

– Что? – с возмущением спросила женщина, открывая дверь нараспашку. – Не надо, мой милый, приписывать моей памяти те свойства, которые ей пока не присущи! Я еще ничего не забываю!

Я уже знал, что сейчас увижу, точнее, чего не увижу, и вспоминал, кто пришел на завтрак последним. Кажется, госпожа Дамира и явилась последней.

– Идите сюда! – пригласила она меня в прихожую. – Смотрите наверх, вы повыше меня…

Значит, это произошло во время завтрака или сразу после него, думал я, рассеянно глядя на пустую полку. Виктор не при каких обстоятельствах не успел бы отпереть дверь и взять фонарик никем не замеченным – Дамира и я выходили из кают-компании почти следом за ним. Значит, это мог сделать только капитан или его дочь.

– Что такое! – встрепенулась Дамира, вставая на цыпочки и вытягивая шею. – Ничего не понимаю! Буквально пятнадцать минут назад он был здесь! Когда я выходила к завтраку, он лежал здесь!

Я прикрыл дверь, потому что женщине не удавалось контролировать громкость своего голоса, и дал ей простой совет:

– Все, что могут украсть, надо хорошо прятать или носить с собой.

Когда ко мне в каюту зашел генерал с тетрадкой в руке, мне невольно пришла на ум статистика: из семи пассажиров каждый второй легально или нелегально выполнял роль следователя.

– Присаживайтесь, – предложил я генералу кресло, а сам сел на стул. – Записывайте: в первом часу ночи меня разбудил женский крик…

– Ладно тебе! – махнул рукой генерал и тяжело опустился в кресло. – Все это я уже знаю.

– Вам это надо, Герман Владимирович? – спросил я, кивая на тетрадь.

– Капитан попросил! – пожал генерал плечами и, свернув тетрадь в трубку, попытался затолкать ее в карман брюк. – Но ситуация, скажу тебе по секрету, дрянная. Кто-то нехорошо хулиганит… Очень нехорошо. И доиграется. Я чувствую, очень скоро доиграется.

– Подозреваете кого-нибудь?

Я знал, что на этот вопрос генерал не ответит и потому, сократив паузу после вопроса до минимума, сказал таким тоном, будто генерал все же ответил мне:

– Единственная улика – отпечатки пальцев на фонарике. Скажите капитану, пусть хранит его у себя как зеницу ока.

– Да мы знаем, – кивнул капитан, пряча глаза.

– И еще. Он держится слишком самоуверенно. А это может означать только одно: Виктор заготовил против капитана сильный козырь.

Я назвал имя, которое генерал не хотел назвать мне минуту назад, и о том, что я попал в цель, выразительно подтвердила реакция генерала. Он стрельнул в меня глазами и тотчас прижал палец к губам:

– На полутон ниже, – предупредил он. – Тут уши у стен растут. А у тебя еще и двери нет.

Кроме ушей, растущих у стен, я хотел услышать мнение о козыре Виктора и потому продолжал молчать и вопросительно смотреть на генерала. Не думаю, что он забыл, о чем мы только что говорили, тем не менее стрелки перевел на Стеллу.

– Слушай, а девчонка эта, с которой ты… Как ее зовут, забыл…

Он проверял мои связи, втайне надеясь, что я уточню, кого генерал имеет ввиду – Стеллу или Алину. Но я не оставил генералу выбора и ответил однозначно:

– Стелла.

– Ну да, Стелла! Ты случайно не почувствовал – по намекам, недоговоркам – что у нее может быть оружие?

– Нет, Герман Владимирович, что-что, а это не почувствовал.

– А в сумочке у мамаши какой-нибудь дамский "велодог"[8] не завалялся, как ты думаешь?

– Даже не представляю, что у нее там может заваляться. Вот у кого точно есть оружие, так это у капитана.

Генерал кивнул, но было заметно, что мое замечание ему не понравилось.

– Ну, револьвер ему по штату положен. Но не будем лезть не в свои дела.

Он поднялся с кресла, сделал шаг, но тут же остановился и несколько секунд стоял ко мне спиной, словно пытался вспомнить что-то очень важное.

– Ты на капитана зло не держи, – попросил он, повернув голову. – Он твое имя назвал для того, чтобы отвлечь внимание другого… Ну, ты понял о ком речь. Капитан тебе доверяет… Чего молчишь?

– А что мне сказать?

– Скажи: "Я страшно рад!"

– Я страшно рад, Герман Владимирович.

– То-то! И еще просьба: если мы с капитаном начнем этого олуха в трюм заталкивать, не путайся под ногами, даже если будет очень шумно. Договорились?

Я дал слово, что под ногами путаться не буду. Генерал вышел. Я прислушивался к его шагам в коридоре. Они медленно затихли на верху лестницы. Пошел с докладом к капитану, понял я. Значит, я был последним, с кем он говорил.

Преимущества моей каюты – в нее можно зайти и выйти бесшумно. Я появился в коридоре, словно опоздавшая тень генерала. Приблизившись к каюте Алины, я постучал и, не дожидаясь ответа, надавил на ручку. Дверь приоткрылась, и я проскользнул в прихожую. Пуговицы на рубашке трещоткой прошлись по косяку, и на этот тихий звук внутри каюты отозвался металлический щелчок.

Я заглянул за переборку. Алина стояла ко мне спиной, повернув в мою сторону голову.

– В чем дело? – рассерженно спросила она.

– Сейчас узнаешь, – пообещал я. – Только не надо прятать от меня пистолет. Я звук затвора "макарова" с восемьдесят третьего года различаю безошибочно.

– Меня не покидает чувство, – произнесла Алина, медленно поворачиваясь грудью ко мне, – что рано или поздно ты горько поплатишься за свою безмерную самоуверенность.

Так говорить было бы уместно в том случае, если бы девушка держала в руке баллон с дезодорантом или пудреницу. Но весь фокус заключался в том, что в одной руке она, действительно, держала "макаров", а во второй – полную обойму к нему. Глядя на меня очень нехорошо, Алина вогнала обойму в пистолетную рукоять и медленно сдвинула ствольную планку, загоняя патрон под ударник.

– Браво, – сказал я. – Я вижу, что ты умеешь обращаться с оружием. Можешь больше не стараться. Убери его, пока сюда еще кто-нибудь не зашел.

– Что надо? – не очень вежливо спросила Алина, продолжая стоять передо мной с заряженным пистолетом в руке.

– Как коллега с коллегой хочу поделиться с тобой интересной новостью.

– Ну? В чем же дело? Делись, коллега!

Я взмахнул рукой, словно попытался поймать налету муху в ладонь, и "макаров" тотчас оказался у меня в руке.

– Отдай, – сквозь зубы произнесла Алина, покрываясь пунцовыми пятнами.

– Молодой и красивой женщине не к лицу размахивать этой дрянью, – объяснил я свой поступок и вынул из рукоятки обойму. – Садись, не надо стоять!

– Ты меня раздражаешь, – призналась Алина.

– Это потому, что ты думаешь, будто бы я тебе мешаю, – ответил я, засовывая пистолет под подушку, а обойму закидывая на полку платяного шкафа.

– Прекрати вмешиваться в мои дела! Уйди с моего горизонта, очень тебя прошу! Ты же как слон в посудной лавке!

Я терпеливо слушал.

– Все? – спросил я, как только Алина замолчала. – А теперь послушай меня. Капитан и генерал намерены посадить Виктора в трюм.

Алина уже намеревалась пройти к двери и открыть ее настежь, чтобы выставить меня вон, но на полпути остановилась и повернулась ко мне.

– Посадить в трюм? – переспросила она. – Что значит посадить в трюм?

– Это значит насильно поместить в нижнюю часть отсека, прилегающего к днищу судна…

– Откуда ты знаешь?

Вот это другой разговор! Алина шагнула ко мне; мы стояли почти вплотную друг к другу.

– Капитан сказал.

– Может, врет?

– Не думаю. Он мне доверяет.

Девушка опустила глаза и принялась машинально тереть лоб.

– Нет, – сказала она тихо сама себе. – Только не это! Они все испортят! Этого нельзя допустить! Этого нельзя…

– Ты не сможешь переубедить капитана, – предупредил я. – Он настроен очень решительно.

– Смогу, – жестко проговорила Алина и покосилась на подушку.

– Не будь идиоткой! Если ты вздумаешь угрожать ему пистолетом, то сойдешь на берег Кипра под конвоем полицейских и уже никогда не найдешь убийцу Валеры!

Я удивился тому, что смог так быстро убедить девушку отказаться от оружия. Алина кивнула и принялась ходить по каюте, крепко обняв себя за плечи.

– Что же делать? – бормотала она. – Что же делать? Если они его посадят в трюм, то капитану придется сообщить об этом инциденте в полицию. Полиция наверняка временно арестует его, начнутся разбирательства… Это будет конец, он уже не сможет…

Она не договорила, подошла к столу и с щелчком раскрыла сумочку из коричневой замши.

– Кирилл, – произнесла она не поворачиваясь. – В душевой на полочке стакан; принеси, пожалуйста, воды.

Волнуется, подумал я, валерьянка, водичка и головная боль. Этого, впрочем, следовало ожидать.

Открыв дверь душевой кабины, я взял с полочки стакан, предварительно выудив из него зубную щетку, мельком взглянул на "жилеттовский" станок как на свое постыдное недавнее прошлое, наполнил стакан до половины водой и вернулся к Алине.

– Столько хватит? – спросил я.

Не открывая рта, Алина утвердительно промычала, взяла стакан и прильнула к нему губами. Она допила его до дна, поставила его на стол и медленно вытерла ладонью губы.

– Ни в какой трюм они его не посадят, – глухим голосом произнесла она, сделала шаг назад и опустилась в кресло.

Чувствуя неладное, я взглянул на стол и увидел опустошенную упаковку от таблеток. Я схватил ее и поднес к глазам. Клофелин! Сильнодействующее снотворное!

– Ты что?! – крикнул я, отшвыривая упаковку в сторону. – Ты сколько таблеток выпила?! Ты соображаешь, что сделала?!

Я стоял перед Алиной на коленях и тряс ее за плечи. Она не сопротивлялась, лишь морщилась от боли.

– Беги за врачом, иначе будет поздно, – прошептала она. – Двенадцать штук… Беги, не тяни…

Ее взгляд плыл, лицо побелело, дыхание стало частым и неглубоким. Я схватил Алину под мышки, поднял на ноги и потащил к раковине. Она слабела настолько быстро, что в душевой уже не могла стоять на ногах. Я открыл кран и сунул голову девушки под струю.

– Пей! – кричал я. – Быстрее!.. Слушайся меня!

Алина крутила головой, плевалась и пыталась укусить меня за палец, которым я давил ей на язык. Вдруг она резко дернула головой, выпрямилась и взглянула на меня полными смертельного ужаса взглядом.

– Я умираю!! – не своим голосом крикнула она. – У меня кружится голова… Я не хочу… Пожалуйста, спаси меня… Я не хочу умирать!!

– Дошло наконец! – заорал я. – Соображать надо было, что делаешь! Пей воду!

По ее лицу градом скатывалась вода, мокрые волосы налипли на лоб и щеки, глаза начали закатываться, рот безвольно раскрылся, и девушка стала оседать на пол. Она уже висела на моей руке, вдруг необыкновенно потяжелев. Я понял, что слишком медлил, когда увидел, что Алина проглотила горсть снотворного, что стремительно теряю ее и, испытывая ужас от убийственной скоротечности времени, принялся бить девушку по щекам, не позволяя ей заснуть.

– Не спать! – орал я.

– Не хочу… умирать… – все слабее произносила Алина.

Она боролась с собой, зрачки ее находились в постоянном движении, то закатываясь под веки, оголяя страшные мертвецкие белки, то фокусируя полный мольбы взгляд на мне. Ей стало по настоящему страшно, игра со смертью, которую она сгоряча затеяла, оказалась слишком опасной и все глубже затягивала ее за черту, за которой начиналась пустота. Она корчилась над раковиной, пытаясь избавиться от отравы, со стоном кусая мои пальцы, а я продолжал бить ее по лицу, поить с ладони и давить на язык. Она находилась в пограничном состоянии между сознанием и бессознательностью, наступая и на эту, и ту сторону, и в те мгновения, когда она переставала реагировать на мои команды, и ее голова безжизненно сваливалась под шипящую струю воды, я с ужасом думал, что это конец.

Я поставил ее на колени перед раковиной – она не могла самостоятельно стоять, и кинулся в коридор. Каюта Виктора была заперта, и я едва не выломал ее, обрушив град ударов.

– Доктор! – кричал я. – Доктор откройте!

Я выбежал на палубу, ногой раскрывая перед собой двери. Яхта казалась крохотной и тесной, как клетка для птиц. Я ударился плечом о стойку под тентом на корме, а мгновение спустя налетел лодыжкой на кожух лебедки на носу. Виктор сидел в шезлонге, глядя на горизонт по ходу яхты. Он только увидел мое лицо, как сразу же вскочил. Мне казалось, что для объяснений потребуется слишком много времени, и произнес только одно слово:

– Клофелин!

Он побежал вслед за мной. Я оглядывался, убеждаясь, что доктор не отстал, не потерялся, не отвлекся на какую-нибудь чепуху. Передо мной появлялись, как быстрые кадры, лица капитана, Дамиры, генерала и исчезали после взмаха моей руки. Распахнув дверь каюты, я остановился в прихожей, не смея подойти к лежащему на полу телу Алины, чтобы не мешать врачу.

– Мою сумку! – крикнул он, приседая перед Алиной, лежащей на порожке душевой кабины, и протянул мне ключ от своей каюты. Я уловил и понял его быстрый взгляд. Врач словно хотел спросить, нужен ли мне этот ключ или же я справлюсь своими силами. Сейчас можно было обойтись без этого отступления, без этой скрытой иронии, потому как каждое мгновение надо было потратить только на спасение Алины, и я, с трудом погасив в себе взорвавшуюся злость, выхватил ключ и выскочил в коридор.

Игнорируя приказ капитана, живая начинка яхты торопилась заполнить зрительный зал, чтобы не пропустить очередное зрелище. Я столкнулся с плечом генерала; кажется, он выронил барсетку. Мои злость и поспешность выделяли меня среди всех как человека действия и наделяли привилегиями: мне безоговорочно прощалась грубость, как безусловно прощается пожарному агрессивная разрушительность, с которой он врывается в охваченное огнем здание. Сумка Виктора была тяжелой, больше напоминающей кофр с фотоаппаратурой, нежели походную аптечку. Дымящаяся госпожа Дамира отскочила в сторону, освобождая мне путь, как курица из-под колес трактора на проселочной дороге. Где-то за кадром чувствовалась безмолвная тень Стеллы. Золотой россыпью поблескивал рот Мизина; студент рассказывал девушке о том, как кто-то где-то выпил тормозной жидкости и все закончилось летально.

– Жива?

Виктор не ответил мне. Кивнул на ноги Алины, и мы подняли девушку с пола и перенесли на кровать.

– Она при вас пила таблетки? – спросил он, раскрывая сумку и выкладывая на стол шприц, упаковку со спиртовой салфеткой и ампулу из коричневого стекла.

Я испытывал непреодолимое желание схватить Виктора за плечи и хорошенько встряхнуть его, будучи уверенным, что это обязательно поможет ему прийти в себя и начать адекватно реагировать на ситуацию. Для спасения Алины принципиального значения не имело, при мне она выпила снотворное или в одиночку. Уместнее было бы поинтересоваться, успел ли я промыть ей желудок.

– Чем это было вызвано? – продолжал допрос Виктор. Он жаждал мести, но для полномасштабной операции не располагал достаточно сильным оружием и оттого выглядел жалко. – Вы поругались? Может быть, принуждали ее к суициду?

Он стянул Алине руку чуть выше локтевого сустава резиновым жгутом и ввел иглу в вену.

Я не счел нужным отвечать на вопросы Виктора. Собственно, ответы ему не были нужны. Он даже не замечал, что я молчу. Он слышал только себя и, должно быть, со стороны находил свой психологический натиск внушительным и беспощадным.

В каюту зашел капитан. Лицо его было встревоженным, причем тревога деформировала лицо вопреки воле капитана, и это было символично: он не контролировал уже не только собственную физиономию, но и ситуацию на яхте. Молча взглянув на пачку из-под таблеток, на стакан воды, стоящий в лужице, капитан спросил меня:

– Это очень опасно?

Я не ответил. Во-первых потому, что не знал ответа. А во-вторых, мне было стыдно за капитана. Пусть он был трижды обижен на доктора, но если считал унижением своего достоинства задать вопрос врачу о здоровье своей пассажирки, значит, у него были большие проблемы с самооценкой. Виктор тоже проявил себя как мальчишка, требующий реванша за былые поражения. Сейчас он был на коне, он был безусловным монополистом в деле спасения Алины и мог диктовать капитану любые условия. Мы все об этом знали, и потому предложение врача прозвучало как омерзительная игра в поддавки:

– Простите, господин капитан, что мне пришлось нарушить ваш приказ, но я сейчас немедленно вернусь в свою каюту и не выйду из нее до самого Кипра.

Он закрыл замки на своей сумке и закинул лямку на плечо.

– Не прикидывайтесь идиотом, – процедил капитан, бледнея от ненависти. Он стегал свою ладонь медной цепочкой, словно болью сдерживал в себе страшного зверя. – Никто не может запретить вам выполнять свой долг.

Не желая больше разговаривать, он круто повернулся и вышел из каюты.

– Я вас тоже не задерживаю, – изменившимся голосом произнес Виктор. Он удовлетворил амбиции сполна и, балансируя на грани превращения в объект насмешек, поспешил избавиться от меня.

Я видел, что лицо Алины порозовело, дыхание стало отчетливо выраженным, но она все еще не приходила в сознание. Виктор уже не суетился, морщины на его лбу разгладились, что могло быть хорошим признаком, и все-таки я должен был увериться, что Виктор более не нуждается ни в чьей помощи и не оставит Алину в беспомощном состоянии.

– Вы останетесь здесь?

– Я должен отчитываться перед вами? – вопросом на вопрос ответил Виктор, и тон, с которым он произнес эти слова, лишал всякого смысла продолжение разговора.

Я обошел врача, присел у кровати и просунул руку под подушку. Виктор, полагая, что удивление обязательно унизит его достоинство в моих глазах, смотрел на пистолет подчеркнуто безразлично. Я снял с гардеробной полки обойму и вогнал ее в рукоять "макарова", затем затолкал оружие за поясной ремень под рубашку и вышел из каюты.

Пусть думает обо мне что хочет! Ровным счетом плевать на мнение окружающих! Ровным счетом!

При всех моих комплексах поверженного соперника я готов был снять шляпу перед Алиной, разумеется, при наличии шляпы. Хрупкая на вид девушка ассоциировалась в моем воображении с бронированной машиной, предназначенной для прохождения сквозь стены. Разве что мать кинулась бы спасать свое дитя столь же самоотверженно, как это сделала Алина, спасая Виктора от неминуемой изоляции в трюме. Я нашел объяснение ее поступку, хотя, если рассматривать его здраво, то следовало бы крепко усомниться в здравости ума девушки. Виктор для нее перестал быть человеком в нормальном понимании этого слова. Врач превратился в средство для спасения чести и удовлетворения тщеславия. Только с его помощью Алина смогла бы доказать мне, что в вопросах логического мышления, наблюдательности и сообразительности я ей не ровня. Я готов был голову дать на отсечение, что она не задумываясь кинулась бы вытаскивать Виктора из тюрьмы, попади он туда раньше времени и без ее участия.

В общем, я ей слегка сочувствовал. Алина слишком высоко подняла планку своих качеств, она держалась со мной неоправданно самоуверенно; загнав саму себя на столь захватывающую дух вершину, Алина уже не могла спуститься вниз. Ей ничего не оставалось, как добиваться своей цели, используя для этого даже самые безумные средства.

Чтобы уединиться и избежать встреч с незванными гостями, я заперся в душевой кабине. "Макаров" был новеньким, крепко пахнул оружейной смазкой и вызывал острое желание взвести затвор и выстрелить в собственное отражение в зеркале. Я разобрал его и протер детали чистым платком. Потом долго смотрел на него, испытывая необъяснимую притягательную силу, которой обладает всякое оружие.

Пистолет, по-видимому, принадлежал Валере, но было странным то, что Нефедов предпочел доверить его Алине, а не мне. Может быть, Валера предполагал мою нежелательную реакцию на оружие и последующий за ней отказ присоединиться к нему? Я не задумывался над тем, в достаточной ли степени морален мой поступок, и не собирался в обозримом будущем отдавать оружие Алине. Я придумал себе оправдание, что оружием предпочтительнее пользоваться мужчине, и это оправдание меня вполне устраивало.

На ужине ни Алина, ни Виктор не появились, причем врач ни разу не зашел к себе – дверь под номером "2" я не выпускал из поля зрения ни на минуту, благо, что мог следить за ней из своей каюты, сидя в кресле, придвинутом к вещевому шкафу. Стелла до ужина и после ужина неоднократно появлялась в поле моего зрения. Я отрывался от журнала, который с деланным вниманием листал уже несколько часов подряд, поднимал глаза и натыкался на насмешливый взгляд.

– Пасешь? – наконец снизошла до вопроса Стелла, так и не дождавшись от меня примиренческой инициативы. Она встала в пустом дверном проеме, подняв руки над головой, упираясь в переборку, и добилась того, чего хотела: ее футболка с размашистой надписью "To kiss away tears" ("Поцелуями высушить слезы". Надо же!) натянулась, как грот[9] при трехбалльном ветре, чудом удерживая то, что в ней было.

Я перевернул страницу и опять погрузился в "чтение".

– Ума не приложу, – продолжала изощряться в провокации Стелла. – Чем можно полдня заниматься, запершись вдвоем в каюте?

Сейчас меня трудно было вывести из себя.

– А я понять не могла, отчего его мамаша за ужином от счастья куском давилась. Так ее сынок белобрысого пыжика себе нашел! Вот это, понимаю, выбор! Пыжик – он и в Африке Пыжик!

Стелла проигрывать не умела. Видя, что все ее слова разбиваются о мое молчание, она подошла ко мне и опустилась передо мной на корточки.

– Отольются кошке мышкины слезки, – произнесла она, пытливо заглядывая мне в глаза. – Зачем ты делаешь вид, что читаешь? Ты же думаешь о том, как бы сохранить умное и невозмутимое выражение на лице. Верно?

Пришлось опустить журнал на колени.

– Что ты хочешь? – спросил я.

– Большой и страстной любви… Нет! Если бы ты видел сейчас свое лицо! Это же символ целомудрия и благопристойности!

Она все-таки заставила меня рассмеяться. Стелла поднялась на ноги, обхватила мою голову, и я ткнулся носом в ее мягкий живот.

– Ты мне мешаешь, – сказал я.

– Мешаю наблюдать за каютой врача? – уточнила Стелла. – Ты хочешь с совестливым прищуром взглянуть в глаза своего конкурента? Или в глаза пыжика? – Девушка взгромоздилась мне на колени. – Милый мой! Не жди от нее раскаяния. Женщины никогда не любят просто так. Земля – планета мужчин, и женщины любовью расплачиваются за право жить среди них. Таково наше грустное предназначение. И Пыжик сейчас старательно компенсирует физические растраты доктора, вызванные его интеллектуальной деятельностью.

Ее руки скользнули по моим плечам, по спине и невзначай прошлись по пояснице.

– Что там у тебя такое твердое? Твердое у мужчин должно быть не там…

– А тебе пришлось компенсировать его материальные затраты? – перевел я разговор на прежнюю тему, убирая руки девушки со своей поясницы.

– Такие вопросики задаешь! – нахмурилась Стелла. – Что даже моя девичья стыдливость, как улитка, рожки спрятала. Позволь мне эту тайну унести с собой в могилу… Ой, а у тебя седой волосок над ухом!

– Подожди, – сказала я, вставая с кресла. – Мне надо выйти.

– Понимаю, – охотно согласилась Стелла. – Очень хорошо тебя понимаю.

Не имело никакого смысла просить ее освободить мою каюту – последняя превратилась в проходной двор и акустическую сцену: все, о чем говорилось в ней, легко становилось достоянием общественности, всякий мог без позволения зайти ко мне и не менее легко выйти. Но эти милые особенности меня уже не тревожили. Пытаться играть с Стеллой было в ущерб самому себе – это привело бы к лишней трате времени и засорении мозга новой ложью, которой обязательно пришлось бы покрывать предыдущую. А потому, ничуть не таясь, я подошел к каюте Алины, невольно в своих мыслях называя ее Пыжиком, и громко постучал, словно был наделен властью стучать во все двери без разбору.

Открыл мне Виктор, причем мне не пришлось стучать еще раз, демонстрируя свое нетерпение и давая Стелле лишний повод для иронии. От врача исходило спокойствие и умиротворение профессионала, хорошо сделавшего свое дело. Ничего не объясняя и не спрашивая разрешения, я зашел в каюту, благо, что Виктор не пытался заслонить грудью проход, и приблизился к кровати Алины.

Девушка крепко спала, обнимая подушку так, как это делают во сне только молодые влюбленные женщины. На столе была расстелена большая карта Кипра и рассыпана стопка буклетов, зато исчезли шприц, тампон и обломок ампулы, способные наполнить даже самый оптимистичный антураж холодком беды и болезни. Виктор, принимая мою манеру общения, молча вернулся в кресло и якобы углубился в изучение острова.

– Может быть, принести ей что-нибудь поесть? – предложил я без обиняков, и Виктор с охотою ожил, взглянул на меня осмысленно, думая над моим вопросом, а не о том, как он будет выглядеть в моих глазах, отвечая на вопрос.

– Бесполезно, – ответил он, взглянув на спящую, и взгляд этот вызывал доверие. – Мы вряд ли сумеем ее разбудить, да это и не к чему. Я вколол ей кофеин и глюкозу. До утра она будет спать, как обычно спит здоровый человек.

– Я могу вас подменить, – предложил я, мало надеясь на то, что врач примет предложение.

– Не думаю, – ответил Виктор, опускаясь спиной на спинку кресла, – что есть острая необходимость брать вам на себя ответственность за ее жизнь.

Я поднялся на палубу. Несмотря на движение воздуха, было очень душно, словно яхта очутилась в гигантской парильной. Солнце зашло, но горизонт еще полыхал заревом, и черная вода повсюду была покрыта огненными штрихами, напоминая полотно Ван Гога с пульсирующими пастозными мазками. Госпожа Дамира, сидящая в шезлонге, одарила меня слабым кивком головы. Я приналег на поручень и некоторое время безотрывно смотрел на воду, похожую на отработанное машинное масло – черное, обволакивающее, позволяющее килю резать себя беззвучно и без пенных следов.

– Валерий Васильевич!

Капитан, показавшись из рубки, выставил одну ногу на палубу и облокотился рукой на раскрытую дверь. Передо мной предстало как бы полкапитана. Он даже смотрел на меня одним глазом, словно Циклоп.

Я подошел. За минувшие дни капитан относился ко мне по разному, перепробовав едва ли не все существующие между людьми отношения: и с коммерческим интересом как к клиенту, и с добрым безразличием как к футбольному игроку, от которого не стоило ждать ни сильных пасов, ни, тем более, голов, и с заискивающим почтением как с частному детективу, и со скользящей подозрительностью как к ненадежному единомышленнику, способному на предательство. Мне показалось, что капитан запутался в ярлыках, которые сам же навесил на меня, и забыл, с какой миной обращался ко мне в последний раз, отчего онемел и растерялся при моем приближении.

– Заходи! – пришел ему на помощь генерал, сидящий на стуле у радиостанции столь основательно и серьезно, что самого стула под ним не было видно, будто генерал присел на корточки, да радикулит скрутил его в такой позе.

Капитан прикрыл за мной дверь. На панели розовыми огоньками светились приборы. Датчики радиолокации ощупывали поверхность моря вокруг яхты. Электронный компас устремился на кипрский мыс Апостола Андрея, сродни легавой, идущей по следу преступника.

– Как это случилось? – спросил капитан, сняв с себя фуражку и платком протирая козырек с внутренней стороны.

Я не мог сказать даже что-то отдаленно напоминающее правду, ибо тогда подставил бы Алину, которая посмела охотиться на территории капитана и генерала и ухватила их добычу. Не знаю, отчетливо ли представлял капитан, насколько безнадежен я был в роли стукача, и все-таки я решил четко определить свое место:

– А у Мизина вы не спрашивали?

– А при чем тут Мизин? – спросил капитан, водворяя фуражку на место, и по тому, как он калибровал козырек относительно глаз, я понял, что с Мизиным он уже вступал в торговые отношения, но, видимо, информацией студента остался недоволен.

– Я ничего не могу сказать, – огорчил я капитана. – Мы разговаривали, потом ей стало плохо, и она попросила позвать врача… Интересно, а этот прибор способен распознать плывущего за бортом человека?

– И что – ей до сих пор плохо? – подключился к допросу генерал.

– Нет, ей хорошо. Но она до сих пор не может проснуться.

– А ты доктору случайно не проболтал о наших планах?

Я отрицательно покачал головой.

– Я больше не могу терпеть его выходок, – вслух подумал капитан и тотчас замолчал, так как по его глазам плетью прошелся взгляд генерала.

Они уже не доверяли мне так, как раньше, и это было очень хорошо. Доверие сковывает негласными обязательствами, иначе говоря, за него волей-неволей приходится платить, как за ненужный товар, который дали в нагрузку.

Я простился и вышел. Госпожи Дамиры уже не было в шезлонге. Бар на корме был пуст – ни посетителей, ни Лоры, только липкий густой ветер раскидывал по палубе треугольные салфетки, похожие на паруса.

Стелла уже забралась в постель и весело смотрела на меня, придерживая простыню у подбородка, чем напоминала клоуна, развлекающего зрителей из-за занавеса.

– Что это? – спросил я.

– Разве ты не видишь? – удивилась она, – "Арзино".

Бутылка сухого вина, стоящая посреди стола, была открыта. Пробка мокла в лужице. Два бокала были наполнены до краев.

– Где взяла?

– Уж конечно не Пыжик угостил! – кокетливо обиделась она. – У себя в каюте, конечно.

– Более плохого вина найти не могла? – риторически спросил я, вынес бокалы в душевую и вылил вино в раковину. – Это же уксус! Пить невозможно.

Стелла следила за мной с недоверием.

– Мне кажется, что ты чего-то боишься, – предположила она. – То ли яда, то ли еще чего.

– Ты всегда говоришь то, что думаешь? – удивился я.

– Конечно. Прямая связь: уши – мозг – рот. Слова проскальзывают по этому коридору, как лягушки через водосточную трубу. Можно расслабиться, наслаждаться жизнью и не надо делать на собственном лбу зарубки на память.

– Интересная теория…

– Ты мне зубы не заговаривай. Испугался, что я что-то подмешала в вино?

– Не лезь в душу!

– Такой мускулистый, – придавая голосу оттенок легкого разочарования, произнесла Стелла, – твердый пистолет в штанах прячет, а меня боится.

На правду обижаться нельзя. Я раскрыл холодильник, осмотрел заметно поредевший строй и вынул бутылку французского столового.

– Можно подумать, что это не уксус, – усмехнулась Стелла.

– Отвернись, – попросил я и взялся за пуговицу на рубашке.

– Ты не хочешь, чтобы я увидела, куда ты спрячешь свой пистолет?

Кто учил ее так вести себя с мужчинами? Я передумал раздеваться, сел в кресло, откупорил бутылку и налил себе полный бокал.

– Тебе сколько лет? – спросил я.

– А что?

– Если хочешь показаться умной и наблюдательной, то вылезай из постели, одевайся и иди в библиотеку. А если планы у тебя все же другие, тогда лучше помалкивай.

С этими словами я залпом выпил вино. Что было потом, я не помнил.

Мне снилось, будто я держу белую птицу за ноги, а она, отчаянно размахивая широкими крыльями, пытается взлететь вместе со мной; писк, ветер, удары крыльев по щекам; я не могу прикрыть лицо, потому что руки заняты, и отворачиваюсь, опускаю голову, но птица, изловчившись, все равно достает меня крыльями и целится острым красным клювом прямо мне в глаз…

Я сделал над собой усилие и, вздрогнув, проснулся. Передо мной плыло что-то белое, и я не сразу понял, что это Алина. Девушка стояла у кровати и что-то делала с моим лицом, причиняя мне боль. Я поморщился и попытался спрятать лицо в подушку, где было темно и начиналась дорога к белой птице, но Алина зажала пятерней мой чуб и потянула вверх.

– Ты что? – пробормотал я, с трудом открывая глаза. – Совсем сошла с ума?

– Где Виктор? – прошептала девушка.

Отвратительное состояние! Я приподнял руку и долго всматривался в постоянно меняющиеся цифры на часах. Чтобы сфокусировать зрачки, мне пришлось морщиться и гримасничать. Шел четвертый час утра.

– Мы ошиблись! – едва ли не со слезами в голосе прошептала Алина, продолжая стоять надо мной. – Вставай! Нет времени!

Я ровным счетом ничего не понимал. Почему я должен был вставать посреди ночи? Откуда я мог знать, где Виктор, если не я, а Алина находилась с ним? Почему у меня так страшно болит голова, если я вроде бы совсем немного выпил?

Прошлого не было. Настоящее в виде серого окна иллюминатора и Алины, причиняющей мне физический дискомфорт, болталось в вакууме. Я смутно помнил минувший вечер и не мог разложить в хронологической последовательности всплывающие в сознании фрагменты. Рядом со мной лежало горячее тело Стеллы. Волосы девушки были распущены, большой черной кляксой они разметались по подушке.

Я с трудом встал с кровати. Меня шатало, словно яхта попала в шторм. Алина отвернулась, продолжая негромко поторапливать:

– Одевайся, я прошу тебя!

Я наступил ногой на пустую бутылку из-под французского вина, и она закатилась под кровать. Я натягивал на себя брюки, надевал рубашку, плохо понимая, что происходит, зачем нужен мне этот враждебный мир, который вынуждал делать над собой усилие?

В душевой я сунул голову под кран. Лучше бы Алина ждала меня в коридоре. Мне было стыдно за свой вид. Алина наверняка считала, что вчера я потерял над собой контроль и напился до такого состояния, что сейчас с трудом понимаю, что происходит.

Я не стал вытирать голову, зачесал мокрые волосы назад, чувствуя, как капли воды щекотят мне спину, сбегая по шее и между лопаток на поясницу. Своим лицом я остался доволен. Под глазами немного подпухло, но в целом взгляд сохранил некоторые признаки интеллекта.

Я заправил рубашку в брюки и замер, когда ладони легли на поясницу. Пистолет! Черт возьми, куда я дел пистолет?

– Ты ничего не находила? – спросил я, выйдя из душевой, хотя справедливее было бы спросить: "Ты не видела пистолета, который я у тебя отобрал?"

Алина с недоумением посмотрела на меня. Мой вопрос в ее понимании был отголоском сна, эхом алкогольного бреда, и она не сочла нужным даже уточнить, что я имел ввиду. Поторапливая меня, она вышла в прихожую и встала там, всем своим видом показывая нетерпение и недовольство мною.

Я встал на колени и заглянул под кровать. Потом откинул край одеяла, провел рукой по простыне и просунул руку под свою подушку, на которую Стелла уже успела бесцеремонно посягнуть, уткнувшись в нее лицом. С моей души свалился камень, когда я нащупал пистолет, нагретый постельным теплом, вынул его и незаметно сунул за пояс брюк.

Прежде чем выйти из каюты, я кинул взгляд на спящую Стеллу и горлышко бутылки, выглядывающее из-под кровати. Это для меня открытие, подумал я, что сухие французские вина обладают такой убойной силой.

– Сначала смотри молча, – шепнула Алина. – А потом поговорим.

Мы беззвучно двинулись по коридору, заполненному тихими звуками, очень схожими между собой: мерным гулом мотора и ритмичным храпом, который доносился из генеральской каюты. Дойдя до капитанской каюты, Алина остановилась и встала лицом к перегородке. Я сначала не понял ее позы и вопросительно смотрел на профиль девушки, вместо того, чтобы смотреть на угол переборки, разделяющий коридор и проход к двери трюма. Лишь проследив за ее взглядом, я увидел на белой пластиковой панели веерный след кровавых брызг.

Ни слова не говоря, Алина повернулась и кивнула на поручень лестницы. На полированном дереве без труда можно было различить смазанные бурые пятна, словно кто-то хватался за поручень окровавленной рукой.

Мы с Алиной переглянулись. Я напрасно надеялся, что она, разбудив меня, уже многое успела выяснить, и сейчас я получу исчерпывающие ответы, касающиеся этих жутких следов, несомненно свежих, так как капли крови на переборке еще не успели высохнуть. Но во взгляде Алины было столько растерянности, что я понял: ответов ждет она.

Внезапно совсем рядом скрипнула дверная ручка. Схватив Алину за руку, я втянул ее в узкий проход к трюмной двери и прижал к переборке. Замерев, мы стояли в тени лестницы, и узкие полоски белого света разделили наши лица на прямоугольные фрагменты.

Тихо приоткрылась дверь капитанской каюты. Через щели лестницы мы увидели, как из дверного проема выглянуло лицо Эдди. В иной обстановке и в другом месте я бы вряд ли узнал его. Капитан был бледен, как смерть. Лицо его было искажено напряжением, рот приоткрыт, скулы исполосованы глубокими натянутыми морщинами. Мне показалось, что кашляни я сейчас – и капитан заорет не своим голосом, рухнет на пол и непременно умрет от разрыва сердца. Посмотрев в обе стороны и убедившись, что в коридоре никого нет, капитан бесшумно вышел из каюты и медленно, очень медленно прикрыл за собой дверь. Морской волк предстал перед нами в непривычном виде: он был гол по пояс, в домашних тапочках, а в руке держал белый форменный китель, надетый на "плечики". Сразу бросилось в глаза, что один рукав кителя был мокрым и мятым, как если бы его только что застирали и выжали.

Перейдя на цыпочках на противоположную сторону коридора, капитан скрылся за лестницей. Мы с Алиной продолжали стоять в своем укрытии, затаив дыхание. Вскоре мы услышали, как зашипел утюг, защелкали металлические пуговицы. Похоже, капитан сушил рукав утюгом.

Взглянув на меня, Алина кивнула, приглашая следовать за собой. Выйдя из-под лестницы, мы поднялись по ней наверх, ступая по ковровой дорожке как по тонкому льду. Выйдя на палубу, Алина пошла в сторону носа, прижимаясь к белой, лоснящейся от лаковой краски стенке надстройки и оглядываясь, всякий раз знаком предупреждая меня о необходимости соблюдать тишину, словно я громко топал или шумно сопел. Еще было темно, вокруг нас плескалось невидимое море, и мы чувствовали его только по неповторимому йодистому запаху и влажному теплу, но небо уже растеряло звезды, и зарождающийся рассвет уже разбавил на восходе его глубинную черноту.

Не дойдя до двери рубки, Алина поразила меня, опустившись на четвереньки, и в такой интересной позе преодолела несколько метров. Я воспользовался более привычным для меня способом, и прошел мимо двери в тот момент, когда Лора, стоящая за штурвалом, опустила глаза на компас.

– Вот, – негромко произнесла Алина, когда мы вышли на носовую палубу. Девушка показывала рукой на перила, плавно изгибающиеся по округлому контуру носа. Сигнальный фонарь, висящий у нас над головой, позволял отчетливо рассмотреть металлические элементы ограждения и палубу. Кровавый след, идущий по палубе бледными мазками, перескочил на трубки ограждения, липко вымазал перила и оставил несколько капель на фальшборте, как раз над сливным клюзом.

Алина молча смотрела на меня. Одетая в джинсы и крепкую, с простроченными швами безрукавку, она затолкала пальцы рук в тесные карманы, и ее скованная поза выдавала нервную дрожь: замерзнуть было невозможно даже голым, потому как было весьма тепло и душно. Девушка ждала от меня инициативы. Это была уже не та самоуверенная и властолюбивая Алина, сознание которой закодировали жажда мести и абсолютная уверенность в себе. Она уже утратила тот стержень, который помогал ей казаться сильной. Я смотрел в ее лицо – нежное, пастельное лицо без теней, морщин, а значит, без возраста и чувств, и не мог понять, что же с ней случилось в эту ночь.

– Когда ты это увидела? – спросил я.

– Как проснулась… Было три часа. Я была в каюте одна. И меня это испугало, понимаешь? Я была уверена, что Виктор не оставит меня. Я была уверена, что держу его!

– Ты стучалась к нему в каюту?

– Это незачем было делать, – неприятным тоном ответила Алина. – Его каюта была незаперта. И там никого не было. Тогда я решила поискать его на палубе и увидела следы крови… Виктор не виноват, он сам стал жертвой! Мы ошиблись, понимаешь? Жестоко ошиблись!

– Ты ошиблась, – поправил я.

– А разве ты не подозревал Виктора?

– Ты сквозь сон ничего не слышала? – задал я встречный вопрос. – Стук в дверь или разговор?

Алина отрицательно покачала головой.

– Я спала очень крепко… Ну? Что ты смотришь на меня? Надо что-то делать!

Я терпеть не мог, когда меня брали за горло и принуждали "что-то делать". Повернувшись к Алине спиной, я стал рассматривать вишневые пятна на перилах. В том, что это свежая кровь, можно было не сомневаться – подобных пятен я насмотрелся за свою жизнь вдоволь. Но сказать определенно, что именно такие следы оставит истекающее кровью тело, если его перекинуть через ограждение за борт, не мог. Я следовал своей новой методике и поспешных выводов уже не делал.

– Ну, что ты смотришь? Что ты смотришь? – нервничала за моей спиной Алина.

Нельзя было упустить такой редкий шанс. Всю свою стройную версию, которой Алина очень гордилась и которую держала от меня втайне, она построила на подозрении Виктора. Теперь же было почти очевидно, что Виктор сам стал чьей-то жертвой, и этот неожиданный поворот в развитии событий поверг Алину в состояние шока. Она берегла врача, чтобы взять его с поличным, чтобы предъявить ему обвинения в убийстве Нефедова, попытке убийства Мизина и меня, она уже была готова к обвинительной речи, уже мысленно примеряла парик и мантию, без колебаний отвергла мое предложение сотрудничать, как посягательство на авторство ее успешного следствия – и вдруг все рассыпалось в руках, как плохо спрессованный снежок. Алина была в отчаянии. Ее можно было брать голыми руками. Что я тотчас и сделал.

Взяв Алину за локоть, я подвел ее к основанию рубки, и мы встали под ветровым окном, откуда увидеть нас было невозможно.

– Выкладывай все, что знаешь, – потребовал я. – Кто написал письмо Нефедову?

– Дамира! – без усилия над собой ответила Алина. – Неужели ты об этом не догадывался?

– И кто ей угрожал?

– Тот, кто вьется вокруг Виктора, чувствуя большие деньги! – удивляясь, что я не знал даже таких элементарных вещей, ответила девушка. – Ты пойми: мамаша богата, и она сама хочет восстановить родственные отношения с Виктором. Она думает, что он ей сын! Сумасшедшая миллионерша! Огромные деньги так и просятся в руки Виктора! Он, не будь дураком, решил сыграть на материнских чувствах и потихоньку прибрать к рукам ее богатства.

– Ты думаешь, он ей не сын?

– Не знаю. Мне кажется, сам Виктор в это до конца не верит. В общем, ему выгоднее не верить. Но даже если появятся угрызения совести, то их нетрудно побороть: например, утешить себя тем, что эта женщина бросила Виктора с отцом и всю жизнь прожила в свое удовольствие, сделав мальчика сиротой.

– Если ты думаешь, что Дамира в письме имела в виду Стеллу, то ошибаешься. Стелла появилась рядом с Виктором уже после того, как письмо было написано и отправлено.

– Значит, до Стеллы были люди, которые пытались помочь Виктору унаследовать состояние мамаши. Но и Стелла плывет с нами и вьется вокруг врача по той же причине.

– Мизин? – перевел я разговор на другую фигуру.

– Мизин знает все! – ответила Алина, оглядываясь по сторонам. – Я думаю, что за это капитан пытался убить его, но ударил неудачно.

– А что он мог знать такого, чего бы боялся капитан?

– Мизин знает о контрабанде! И эту информацию он продал Виктору, чтобы тот мог шантажировать капитана.

– А зачем Виктору надо было шантажировать капитана?

– Чтобы капитан не сдал его в полицию!

– А за что Виктора сдавать в полицию?

– Какой же ты тугодум! За мошенничество! Человек выдает себя за сына богатой женщины, чтобы унаследовать ее состояние. Криминал, как говорится, налицо. Теперь все ясно?

– А откуда капитан узнал…

– От того же Мизина, черт тебя возьми! Студент практикуется на продаже информации, хобби такое у человека, понимаешь? И на нашей яхте у него неожиданно получился прекрасный бизнес. Ты лично сколько ему заплатил?

– Двадцать пять, кажется.

– И я двадцать. И капитан, может быть, тридцать. И Виктор полсотни. Вот тебе и деньги на проституток и таверны.

– Выходит, ты раньше думала, что на Мизина и на меня покушался Виктор? А теперь так не думаешь?

– Да, я была уверена, что врач хотел убить Мизина из-за того, что тот разнюхал о его планах насчет мамаши, – глухим голосом ответила Алина. – А тебя он хотел убить как детектива, который тоже может разнюхать о его планах. Я была уверена, что по этой же причине он убил Валеру.

– А теперь что ты думаешь?

– А теперь не знаю. Капитан спутал все карты. Если Виктора убил и выкинул за борт он, то лимит убийц на этом исчерпывается. Теперь на Эдди можно вешать все остальные попытки убийств. А врач, получается, был не при чем… Нет, не знаю… Я запуталась.

Да, ты запуталась, мысленно согласился я с ней. Ты все перевернула с ног на голову. Я-то думал, что ты в самом деле близка к истине, я уже был готов признать свое поражение и прийти к глобальному выводу о преимуществе женского мышления над мужским. Но твои доводы оказались хрупкими и теперь рассыпаются, как песочный замок.

– Ты хочешь, чтобы мы работали вместе? – спросил я.

Алина кивнула.

– Тогда начнем с этого, – сказал я, и вытащил из-за пояса пистолет. – Эту штуку ты даешь мне во временное пользование.

Алина, глядя на пистолет, нахмурилась.

– Ты не пересчитывал патроны? Их было восемь, – произнесла она таким голосом, от которого мне стало не по себе.

Идиот! – мысленно выругался я. Об этом надо было подумать раньше, когда я неожиданно нашел "макаров" под подушкой, куда его не клал.

– Ну? – произнесла Алина, предчувствуя недоброе в моих заторможенных движениях.

Я вынул из рукояти обойму и стал выталкивать из нее на ладонь патроны.

Семь штук! Семь! Я еще раз пересчитал тупоголовые патроны и поднял на Алину тяжелый взгляд.

– Это очень плохо, – пробормотал я. – Очень плохо… Я не помню, как вчера вечером разделся и лег спать. Как-то очень быстро я опьянел. Словно потерял сознание. А когда ты меня разбудила, я нашел пистолет под подушкой.

Алина смотрела на меня едва ли не с ненавистью и кивала головой.

– Так вот что я тебе скажу, мой дорогой! Твоя сексуальная партнерша была соучастницей в убийстве Виктора. Она заодно с капитаном! Когда будет доказано, что Виктора застрелили из этого пистолета, Стелла с удовольствием подтвердит, что видела пистолет в твоих руках, и подозрение ляжет на тебя.

– Не ляжет, – ответил я, выкидывая "макаров" за борт.

– Ну вот, – с сожалением произнесла Алина, глядя в темную воду, куда навеки ушло оружие, – теперь я совершенно беззащитна.

В ее голосе прозвучал намек, но я не стал рвать на себе рубашку и доказывать, что грудью встану на ее защиту.

– Ты права, – сказал я. – А потому, тебе пора принять условия игры, которые всем выгодны. В твоем случае это означает залечь на дно, ясно?

Не знаю, поняла Алина или нет, что я почти слово в слово повторил то, что она как-то сказала мне. Я расплачивался с ней ее же монетой. Это было жестоко, но иначе я поступить не мог. Слишком своенравная, слишком властолюбивая, страдающая завышенным самомнением, Алина в компаньоны мне не годилась. Мы оставались конкурентами, потому что, сами того не замечая, продолжали ревновать друг друга к Валерке.

– Как, то есть, залечь на дно? – с зарождающимся возмущением спросила девушка. – Ты что хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что иду спать, и тебе это же советую.

– Как это спать?! – воскликнула Алина. – Как ты можешь сейчас спать?

– А что прикажешь делать, если капитан уже устал ждать, когда мы с тобой уйдем отсюда. Вон, посмотри, его физиономия высовывается! Пусть человек спокойно смоет все кровавые следы!

Решительно повернувшись, я пошел по палубе, уже не таясь Лоры. Я принял навязанные мне условия игры, потому что без этого пропадал всякий смысл продолжать расследование.

Приятно с точностью предугадывать чужой сценарий, особенно если он крепко сбит. За мгновение до того, как войти в свою каюту, у которой продолжался день открытых дверей, я подумал: сейчас Стелла спросит: «Ну как? Выкинул пистолет?»

– Ты пистолет выкинул или сунул куда-нибудь? – тихо спросила Стелла, как только я вошел.

Она сидела в постели с такими глазами, словно под ее одеялом прятался еж.

– Никуда и ничего я не совал, – устало ответил я и принялся стаскивать через голову рубашку.

– Значит, выкинул в море, – прошептала Стелла, глядя на меня, как на марсианина. – Ты хоть помнишь, что вчера вечером начудил?

– Помню, – пробормотал я и полез под одеяло.

– И что теперь думаешь делать?

– Спать.

– Что?! Спать?!

Все женщины одинаковы. Я утопил лицо в подушке, и только сейчас почувствовал, как устал. Я все больше входил в игру и становился в ней естественным. Голову на отсечение – не шипела бы Стелла над ухом, уснул бы за милую душу.

– Чего ты суетишься? – невнятно проворчал я.

– Ты убил человека! Неужели ты этого не помнишь?

– Помню, что убил, но не помню кого именно. За завтраком пересчитаем всех и выясним.

Стелла вскочила с постели, наступив крепким коленом мне на спину. Завернулась в простыню, раскрыла холодильник и выхватила оттуда бутылку "Коммандарии". Я следил за ней одним глазом. Не верю! – думал я словами Станиславского. Замызганный штамп! С чего бы это она начала пить в пятом часу утра? Правдоподобнее было бы уйти к себе. И чем быстрее, тем лучше, чтобы не вляпаться под подозрение в соучастии.

– Слушай меня, – заговорила Стелла, стоя в простыне с бутылкой – готовый образ богини виноделия. – Тебе надо принять душ, отмыть с мылом и щеткой руки, особенно ногти. Проверить одежду. Если есть следы крови – немедленно застирать. А еще лучше выкинуть за борт и надеть что-нибудь другое.

– А что, собственно, случилось? – равнодушным голосом спросил я и зевнул.

– Что случилось? – повторила Стелла и усмехнулась. – Ты в самом деле не помнишь, что произошло?

– В самом.

– Замечательно! Охотно верю, потому что ты был в таком состоянии…

Она не договорила. Не хватило фантазии, подумал я.

– Ты в одиночку выпил бутылку вина. Потом водки, снова вина, – говорила Стелла, не зная, что делать с той бутылкой, которую она держала в руке. – Я пыталась тебя остановить, но ты был невменяем. Как идиот!

Можно было обойтись и без оскорбительных выражений, между прочим!

– В первом часу ночи вдруг зашел Виктор, – продолжала Стелла. – Ты в это время сидел на полу, а я читала. Виктор попросил меня одеться и выйти… Я могла бы замять конфликт, но ты вдруг вскочил на ноги и выхватил из-за пояса пистолет. Виктор выбежал из каюты в коридор. Ты – за ним. Потом я услышала выстрел… Ты вернулся минут пять спустя. Как ни в чем не бывало разделся и лег.

– А ты как ни в чем не бывало продолжала лежать рядом?

Стелла посмотрела на меня с возмущением. Надо было сыграть гнев, но это ей плохо удалось.

– Сам ты… Что ты такое говоришь? Как я могла лежать рядом после того, что случилось? Я сразу же вскочила и выглянула в коридор. И все поняла.

– А потом?

– Что потом?

– Все-таки легла и уснула?

Она не могла отрицать тот факт, что легла, потому что я проснулся рядом с ней.

– А что мне оставалось делать? – Стелла взмахнула свободной рукой, и край "туники" съехал с плеча. – Я должна была сделать вид, что мы оба крепко спим и к выстрелу не причастны.

– Все это ужасно, – согласился я, закрывая глаза. – Столько много крови… Морозильные камеры – это, конечно, великое изобретение. Хорошо, что у каждого в каюте есть морозильные камеры…

– О чем ты бормочешь? Я не понимаю, что ты говоришь! – с нотками истерики произнесла Стелла и, с яростью сорвав с себя простыню, принялась натягивать на ноги джинсы. Она скакала по каюте на одной ноге, в то время как другая застряла в штанине, и мне казалось, что Стелла исполняет какой-то идиотский наркотический танец.

Яхта не плыла. Она стояла на месте, мягко покачиваясь на волнах, которые облизывали ее борта неряшливо и мокро, как это делают слюнявые ньюфаундленды. Я посмотрел в иллюминатор на бескрайнее водяное поле без каких-либо признаков суши и вспомнил, что сегодня мы должны были выйти на кипрский берег.

Было девять часов утра, и я подумал, что в последний раз до столь позднего часа я спал в далеком детстве, когда мир кажется неизменным, а все дела пустяковые и непременно разрешатся в будущем сами собой, и потому никуда не надо спешить.

Едва я зашел в кают-компанию, как понял, что едва избежал наказания за позднее пробуждение. Еще бы немного, и Мизин прикончил бы мою порцию тушеной в горшочке фасоли с луком и томатом. О его намерении можно было судить по философскому взгляду, каким он смотрел на мое блюдо. Надо сказать, он был единственным человеком за столом, чей взгляд адекватно отображал внутреннее настроение. Никто кроме него не проронил ни слова на мое пожелание приятного аппетита. Никто не взглянул на меня. Глаза моих спутников были обращены в горшочки, словно это были окуляры микроскопов, через которые можно было рассмотреть собственную душу.

Я сел за стол и только сейчас обратил внимание, что с нами впервые завтракает капитан, зато отсутствует госпожа Дамира. Капитан был одет в голубой спортивный костюм, что делало его личность неприметной, банальной и даже рядовой. Как только я вооружился ложкой, он откинулся на спинку стула и положил рядом с собой салфетку. Было заметно, каким трудом давалась ему предстоящая речь.

– Госпожу Дамиру, видимо, ждать нет смысла. Я не буду повторяться, – произнес он и все же повторился: – Произошло несчастье. Бесследно исчез один из наших пассажиров доктор Челеш.

Мизин закашлялся, подавившись хлебом с солью. Алина взглянула на меня, и мне показалось, что из ее глаз посыпались искры, от которых скатерть непременно должна была воспламениться. Генерал залпом выпил бокал томатного сока.

– По существующей инструкции, – продолжал капитан, обходя взглядом пустующее место Виктора, – я обязан немедленно остановить судно и связаться с полицией. Но, исходя из необычной обстановки, которая сложилась на "Пафосе", я счел нужным посоветоваться с вами, прежде чем выйти на связь с берегом.

Вот это образец западной демократии! Капитан отдает бразды правления народу. Как мы скажем, так и будет.

– Капитан, у меня есть вопрос! – неожиданно для всех первой вступила в разговор Алина. – А что значит необычная обстановка, которая сложилась на яхте?

– Ну что вы цепляетесь к словам! – не дал капитану даже рта раскрыть генерал. – Мы все прекрасно понимаем. Не надо провоцировать скандал.

Лично я ничего особенного в вопросе Алины не увидел, а ответа генерала не понял, но поддерживать девушку не было никакой необходимости: Алина словно с поводка сорвалась.

– Капитан, а почему вы сегодня не в форме?

Это она, конечно, зря. Похоже, что ей изменило чувство меры; намереваясь наверстать все, что она потеряла с исчезновением Виктора, Алина пошла напролом, пытаясь загнать капитана в угол.

– Не знаю, – произнес капитан, нахмурившись, – имеет ли это какое-либо отношение к нашему разговору. Но если это вас так интересует, я могу ответить: по неосторожности я прожег утюгом рукав кителя.

Алина надломила уверенность капитана. Он спутался, забыв, о чем начал говорить. За столом повисла нервная тишина, лишь только неугомонной балериной прыгала по тарелке Мизина вилка.

– Ситуация заключается вот в чем! – неожиданно громко сказал генерал, отчего Мизин вздрогнул и перестал жевать. – Капитан может немедленно сообщить в полицию о случившемся. В этом случае яхта будет арестована, а это означает, что и мы все тоже будем находиться под арестом. О высадке на берег можно будет забыть. О свободе передвижения можно будет забыть. Несколько дней кряду мы будем вариться в своих каютах!

Голова его была опущена, взгляд нацелен в горшок, отчего создавалось впечатление, что генерал произносит обвинительную речь фасоли, прежде чем ее съесть.

– Но капитан может пойти вам навстречу, – продолжал генерал – и доложить о случившемся после высадки на берег. В этом случае мы будем жить в гостинице и пользоваться более значительной свободой перемещения. Выбирайте!

Я оглядел стол. Предложение генерала относилось к четырем пассажирам: к Мизину, Стелле, Алине и мне.

– Какой базар, братва! – без труда сделал выбор Мизин. – Конечно надо в гостиницу! Меня эта яхта уже достала до самой печенки! Я в пивбар хочу!

– Твое мнение? – толкнул меня локтем генерал.

– Видите ли, – расплывчато начал я, – с одной стороны, конечно, гостиница выглядит намного привлекательнее каюты, но с другой…

Стелла с недоумением взглянула на меня и перебила:

– Да о чем мы говорим? Конечно же надо высаживаться на берег! Кто хочет, пусть остается на яхте!

– Вообще-то я спрашивал не вас, – заметил генерал.

– Извините! – вмешалась Алина, опуская ложку с шариком мороженного в чашку с кофе. – Для начала я хотела бы, чтобы вы, капитан, уточнили: а что, собственно, произошло?

– Как с Луны свалилась, – вполголоса пробормотал генерал.

– Вы заставляете меня повторять одно и то же по несколько раз, – ответил капитан. – Персонально для вас заявляю: с борта яхты исчез доктор Челеш.

– Исчез? – повторила Алина, приподнимая кофейную чашку за маленькое витиеватое ушко. – Какое странное слово. Вы хотите сказать, что доктор сделал это сам, по своей воле? Взял – и исчез?

– Я пока ничего не хочу сказать, – ответил капитан. – Я ставлю вас перед фактом: одного пассажира мы не досчитались.

– Не могу понять, зачем вы темните? – усмехнулась Алина. – Почему бы вам открыто не сказать, что его убили выстрелом из пистолета и выкинули за борт, выпачкав в крови стену в коридоре, лестницу и ограждение на палубе? Мы все сегодня ночью слышали выстрел. Или я ошибаюсь?

Алина нарушила негласное табу. Вряд ли она сама не понимала этого, но остановиться уже не могла. Ей казалось, что наступил момент, когда можно раскрыть карты. Она видела перед собой финиш; полагая, что в поединке со мной теперь все решают мгновения, она, словно участница велогонки, раскрылась и пошла в отрыв.

– Следите за речью, – посоветовал генерал. – Я, например, слышал щелчок, который мало чем напоминал звук выстрела.

– Вы хотите сказать, – с улыбкой уточнила Стелла у Алины, – что кто-то из нас убил Виктора? Может быть, вы знаете, кто это?

– Ничего определенного я сказать вам не могу, – ответила Алина.

– Я умываю руки, – вставил Мизин. – Меня можете исключить сразу. Я врача пальцем не трогал.

– А его никто пальцем не трогал, – негромко произнес капитан, неожиданно меняя тактику. – Я согласен с госпожой Алиной и готов высказаться открытым текстом. Да, я тоже слышал звук выстрела. Это действительно был выстрел, а не щелчок и не дверной хлопок.

– И я слышал выстрел, – подхватил Мизин, должно быть полагая, что если капитан признался, то это очень умный поступок, который не грех повторить.

– А я ничего не слышала! – уверенным тоном произнесла Стелла, оглядывая всех присутствующих. – Ночь была спокойная и тихая. И с чего вы вообще взяли, что Виктора убили? Может быть, он напился и свалился за борт. Или решил утопиться… из-за неразделенной любви.

– Тоже правильная мысль! – поддержал Мизин, опасаясь, что мнение Стеллы может впоследствии оказаться более мудрым.

Стелла выгораживала меня. Изредка кидая на меня многозначительные взгляды, она давала понять, что я должен следовать по тому пути, по которому она шла.

– Нет! – жестко, даже злобно ответил капитан. – Не надо тешить себя иллюзиями. Виктора убили… Я скажу вам больше! Убийца умышленно кинул на меня тень…

Теперь мне стало понятно, почему Эдди вдруг стал таким откровенным. Он понял, что Алина видела его ночью, и поспешил объясниться со всеми до того, как Алина загонит его в угол уликами.

– Ну, об этом мы поговорим позже, – оборвал его генерал. Он хотел еще что-то добавить, как вдруг в кают-компанию зашла госпожа Дамира.

По ее лицу и движениям нетрудно было заметить, какая долгая и тяжелая работа предшествовала ее появлению перед обществом. Ее бледное, словно напудренное известью лицо, поразительно контрастировало с красными подпухшими глазами, напоминая цветовую гамму животных-альбиносов. Всю свою физическую силу женщина направила на то, чтобы эту силу подавить, и она в самом деле была близка к тому, чтобы рухнуть на ковер. Едва передвигая ноги, она приблизилась к столу. Одной рукой она прижимала ко рту черный нейлоновый платок, напоминающий отрезок от колготок.

Капитан немедля вскочил, уступая несчастной матери стул, но женщина, кинув на него испепеляющий взгляд, села на место Виктора.

– Негодяй, – прошептала она, и так как ее глаза в этот момент были прикрыты траурным платком, никто из мужчин не принял это оскорбление на свой счет, лишь только Мизин на всякий случай искоса оглядел присутствующих, убеждаясь в том, что на него никто не смотрит как на негодяя.

– Примите наше… – заикнулся было капитан, но госпожа Дамира молниеносно оторвала платок от лица и гнусаво, словно у нее был насморк, воскликнула, переходя с родного языка на русский:

– Не сметь! So the completely immoral people can speak only! You hated it! You wished to him death![10] Не сметь кощунствовать!

– Чего? – не понял Мизин, глядя по сторонам в надежде получить перевод.

– You want to tell, what I the murderer?[11] – отозвался из-за спины Дамиры капитан.

– You can not use English. The passengers well see all and understand![12] – не скрывая презрительного акцента, ответила женщина и добавила для всех присутствующих: – Извините!

– Хотелось бы въехать в суть общения, – опять напомнил о своих правах Мизин.

– Хорошо! – вдруг решительно произнес капитан, и я заметил, как рядом со мной болезненно поморщился генерал. – Будем говорить открыто! – еще раз продемонстрировал решительность капитан и встал за моей спиной, чтобы видеть лицо госпожи Дамиры. – Да, я относился предвзято к вашему сыну, и у меня были на это веские основания. Если вам так угодно, я могу объяснить мотивы.

– Господа! – Генерал втиснулся в короткую паузу в речи капитана. – Мне бы не хотелось, чтобы мы сейчас потеряли контроль над собой…

– Зачем же вы его перебиваете? – спросила Алина. – Пусть капитан выскажется, мы его послушаем, зададим вопросы.

– Не будьте так жестоки! – упрекнул Алину генерал. – Мать Виктора уже выплакала все слезы! Проявите хоть к ней сострадание!

– Отчего же! – заняла позицию Алины госпожа Дамира. Она смело убрала платок от глаз, так как генерал невольно и очень точно объяснил всем причину отсутствия слез, и женщина уже могла этого не стесняться. – Отчего же! – повторила она. – Пусть капитан объяснит мне, какие у него были основания.

– Тогда потрудитесь меня не перебивать, – попросил капитан. – Вскоре после отплытия из Ялты я получил радиограмму. Капитанам всех судов предписывалось проверить документы и личные вещи у пассажиров. Не у всех, а только у тех, которые по внешним признакам соответствовали описанию преступника.

– Преступника?! – в один голос ахнули Дамира и Мизин.

– Да, преступника, – ответил капитан и выразительно посмотрел на Дамиру. – Из воинской части, расстреляв караул, сбежал солдат с автоматом.

Мизин хихикнул и пожал плечами.

– А при чем здесь доктор? Разве он был солдатом?

– Вы представляете? – с возмущением сказала Дамира, глянув на Мизина как на союзника, ибо он озвучил ее мысли.

– Я не знаю, кем был доктор, – чувствуя себя уязвленным насмешкой Мизина, ответил капитан. – Я знаю только, что он отказался предъявить документы и вещи к досмотру. И, между прочим, внешне соответствовал описанию преступника.

– Вы что говорите? Вы что себе позволяете? Не выставляйте себя на посмешище! – торопливо заговорила Дамира. – Первый раз в жизни слышу, что мой сын похож на солдата!

– Скорее я похож на солдата, – сознался Мизин.

– Это потому, что ты молодой! – махнул на него генерал.

– Вы не отвлекайтесь! – попросила капитана Алина.

– Да, это еще не все! – Капитан взмахом руки остановил сарказм Дамиры. – Незадолго до того, как с как с господином Мизиным произошел скверный случай, вашего сына видели у пожарного щита.

– У пожарного щита?! – вскрикнула женщина. Она раскраснелась от избытка эмоций, и я стал опасаться, как бы у нее не случился сердечный приступ. – Вы и меня могли видеть у пожарного щита! И господина Нефедова! И наших барышень!

– Господа! – вмешалась Алина, торопясь прийти к однозначному выводу. – Кажется, уже всем понятно, что без вмешательства полиции нам не обойтись!

– Ну все! – обиженно протянул Мизин. – Плакал мой отпуск!

– Какая же вы наивная! – вполголоса произнес генерал, близко придвигаясь к Алине. – Вы полагаете, что полиция быстро во всем разберется? Как бы нам от этой полиции не заплакать горькими слезами.

– Лично я плакать не собираюсь, – со скрытым намеком ответила Алина.

Генерал неестественно рассмеялся и поманил Алину пальцем.

– Вы еще слишком молоды и потому так самоуверенны. Вы еще не знаете, чем славится Интерпол. Подтасуют факты и упрячут всех нас за решетку. Потом не рады будете, что связались с ними!

– Как можно подтасовавть тот факт, что капитан ночью отстирывал рукав своего кителя? – подключила тяжелую артиллерию Алина.

– Меня подставили! – багровея, ответил капитан. – Понятия не имею, откуда на рукаве оказались капли крови!

– А как можно подтасовать то, – влепил свой довод Мизин, – что когда меня шарахнули по затылку, я упал лицом вперед и хорошо видел лестницу, а по ней никто не убегал, а за мной хлопнула дверь? А?

Я поверить не мог, что Мизин бесплатно отдал такую ценную информацию.

– Что ж вы раньше молчали! – оживился капитан. – Это же о многом говорит!

– Не понимаю, о чем это говорит! – не задумываясь, отвергла довод Дамира.

– Это говорит о том, что преступник проживает в носовой части, где-то в первых четырех каютах! – пояснил капитан.

– Какой же вы… – сокрушенно покачала головой женщина, с презрительным прищуром глядя на капитана. – В первых четырех! А почему вы забыли упомянуть кают-компанию с камбузом, где в это время находилась ваша дочь?

– А вот про мою дочь не надо! – с необычайной яростью взревел капитан и помахал у себя над головой пальцем. – Не надо про Лору! Не впутывайте девчонку в свои грязные дела!

– Интересно, – криво улыбнулась Дамира. – Какие это у меня грязные дела? Ваша наглость, капитан, уже не знает границ! На вашей мерзкой яхте творятся преступления, я теряю здесь своего сына, а вы смеете еще грубить мне! Вы позволяете себе устраивать обыски, проверки, угрожать арестом! Вы без разрешения заходите в каюты пассажиров…

– Что вы сказали?! Я захожу в каюты пассажиров?!

– А кто, позвольте узнать, полчаса назад заходил в каюту моего сына? – тотчас добавила Дамира, выбивая из рук капитана довод о несостоятельности своих претензий. – Вы думаете, я не заметила, в каком положении находилась дверь?

– Я не заходил! – ответил капитан безапелляционно. – Не имею такой дурной привычки.

– Конечно! – всплеснула руками женщина. – Разве вы осмелитесь сказать правду? Покажите мне человека на этой яхте, который бы поклялся на библии, что говорит только правду!

– А вы сами смогли бы поклясться?

Перестрелка колкостями между капитаном и госпожой Дамирой становилась скучной, и генерал, наверное, непременно бы уснул за столом, если бы вдруг Стелла не стукнула вилкой по чашке, и от этого звона одновременно вскинули головы генерал и Мизин.

– Это я заходила в каюту Виктора, – безвинно улыбаясь, сказала Стелла, глядя на Дамиру.

– Вы? – опешила Дамира, и ее лицо стало неудержимо деформироваться: щеки поползли вверх, глаза сузились, лоб покрылся сетью морщин, по скулам пробежали глубокие борозды. – Как… как вы посмели? – с яростью зашипела она. – Я знала, что этим кончится, но… такая низость! Такое кощунство…

– Зачем вы это сделали? – спросил капитан, чувствуя облегчение оттого, что госпожа Дамира перенацелила пламя своего гнева на девушку.

– Я забрала из каюты врача свои вещи, – ответила Стелла, посылая капитану по-детски наивный взгляд. – Разве я не имею право взять то, что принадлежит мне?

– Так это ты… – задыхаясь от гнева, прошептала Дамира, медленно приподнимаясь со стула. – Ты убила Виктора! Это ты сделала, дрянная девчонка, чтобы… я знаю, что ты у него взяла… я все знаю…

Мне показалось, что женщина не справится с волнением и запустит в Стеллу вилкой или стулом. Торопясь предупредить этот нежелательный и неженский поступок, я тоже поднялся со стула.

– Стелла здесь не при чем. Доктора Челеша, господа, застрелил я! – ужасаясь тому, как страшно звучат эти слова, если их произнести вслух, произнес я. – Скрывать свой поступок от правосудия не намерен. Готов понести заслуженное наказание. А потому прошу капитана немедленно предоставить мне средства связи, чтобы обо всем рассказать полиции.

Я многое бы потерял, если бы не увидел этих лиц! Каждый сидящий за столом невольно издал какой-то сдавленный звук, и в хоре получилось что-то вроде объемного вздоха облегчения. Я не ослышался – именно облегчения, словно странникам, несущим тяжелый груз, я объявил долгожданный привал, и они в одночасье сбросили все со своих плеч.

– Вы? – первой пришла в себя госпожа Дамира, обращая ко мне свое изношенное лицо – подпудренное, подтянутое, подкрашенное, словно это был разбитый донельзя автомобиль, который мошенник намеревался продать как новый. В ее глазах было больше недоумения, чем гнева; точнее, гнева не было вообще, будто бы решающее значение имел не сам факт убийства сына, а личность убийцы; моя личность, надо полагать, не вызывала у госпожи отрицательных эмоций.

– Можете не сомневаться, я!

– Это так неожиданно, – мягко, с придыхом произнесла женщина и посмотрела на окружающих, словно хотела убедиться, что это стало неожиданностью не только для нее.

Стелла смотрела на меня как на идиота. Ее красноречивый взгляд, струящийся из широко раскрытых черных глаз, не сходил с моего лица, словно девушка поставила перед собой задачу докопаться до первопричины моего тяжкого умственного недуга.

Генерал скорее всего вспомнил свое армейское прошлое; он смотрел на меня с той взвешенной смесью брезгливости, жалости и восхищения, с каким, должно быть, когда-то смотрел на пленных афганских фанатов, предпочитающих умыться собственной кровью, чем кровью свиньи. При этом он методично опускал пальцы в треугольное блюдце, извлекал оттуда маслину, отправлял ее в рот, раздевал до косточки, которую потом сплевывал в кулак, и все это он делал не сводя с меня глаз.

Мизин внешне страдал и внешне проявлял необыкновенное участие к моей судьбе. Он смотрел на меня как верный друг, который все сделал для того, чтобы меня спасти, но судьба-злодейка оказалась сильнее. Его собачьи брови встали домиком, глаза наполнились поволокой скорби. Несмотря на то, что никто ничего не говорил, он все время крутил головой и кивал, словно принимал соболезнования.

Взгляд Алины читался не менее легко. Она была бы рада затушевать восхищение моим рискованным кульбитом, но была слишком поглощена нашим с ней поединком, и за своим лицом не следила, как увлеченная любовным сериалом мать на время забывает о шалостях ребенка; и в этой негласной оценке моего поступка угадывалось неудержимое желание выкинуть что-то еще более дерзкое.

Единственный, кто не смотрел на меня, был капитан. Он не сводил с лица Дамиры победного и великодушного взгляда подсудимого, которого только что оправдал суд присяжных, и был настойчив, несмотря на то, что женщина избегала зрительного контакта с ним, будто отказывалась менять свое мнение не смотря ни на что.

Приставив стул к столу, я вышел из кают-компании под гробовое молчание присутствующих, но этому молчанию не хватало всего одного хлопка, чтобы оно взорвалось аплодисментами. Предоставив своим спутникам возможность смело обсудить мое сенсационное заявление, я вышел в коридор и, не останавливаясь, не оглядываясь, прямым курсом зашел в каюту Виктора.

Дамира не преувеличила, я тоже обратил внимание на то, что дверь была прикрыта не плотно. Ночью, когда мы с Алиной рассматривали кровавые следы, она была закрыта наглухо. Зайдя в каюту, я сразу направился к холодильнику, открыл его, скользнул взглядом по загруженным бутылками полкам и с щелчком открыл морозильную камеру. По лицу прошелся холодок, вывалилось и тотчас растаяло маленькое белое облако. Я осмотрел пустую нишу, стенки которой были облеплены кристаллами льда, напоминающими крупную соль, провел рукой по холодному и шершавому дну и нащупал то, что искал. Маленький обрывок темного полиэтилена вмерз в лед, словно осенний лист в прихваченную морозом лужу. Еще совсем недавно здесь лежал небольшой пакет. Когда Виктор выдернул его, примерзшая часть пакета осталась во льду морозильника.

Я тщательно вымыл руки с мылом после прикосновения к обрывку пакета, затем раскрыл сумку с медикаментами, которая стояла посреди стола, и стал перебирать упаковки с активированным углем, борным спиртом, глюкозой и прочими малополезными таблетками, многие из которых были просрочены.

Закрыв сумку, я заглянул в вещевой шкаф, в котором в одиночестве скучал совершенно новый костюм врача, и подумал, что Виктор успел надеть его всего пару раз. Дорожный набор Виктора завершала упаковка одноразовых бритвенных станков, которые я нашел под зеркалом в душевой.

Я вышел из каюты врача столь же незаметно, как и вошел. Едва перешагнув порог своей каюты, я вдруг услышал, как в коридоре тихо стукнулась дверь о косяк, намного более тихо, чем это мог бы сделать самый аккуратный хозяин каюты, закрывая за собой дверь. Прислонившись щекой к косяку, я выглянул в коридор ровно настолько, чтобы увидеть, как из каюты капитана вышла Алина и, беззвучно ступая по лестнице, быстро поднялась наверх, что-то прижимая к груди.

Удобный момент для посещения чужих кают, подумал я, возвращаясь к себе. Алина это тоже поняла. Интересно, что ее привлекло в каюту Эдди? Как бы Пыжик дров не наломал, соревнуясь со мной в использовании нетрадиционных методов расследования.

Я сел на стол, считая эту несколько вызывающую и пренебрежительную позу наиболее подходящей к сложившейся обстановке, и принялся ждать гостей. Первой в каюту влетела Стелла. Не дойдя до меня несколько шагов, словно я был опасным и непредсказуемым зверем, она остановилась, отчужденно взглянула на меня и покачала головой:

– Ну ты чудак!

Я с любопытством смотрел на то, как девушка выворачивается наизнанку. Это была та же операция над своими принципами, как если бы легкоатлет, завершая изнурительную дистанцию, вдруг перед самым финишем развернулся и почесал в обратную сторону.

– Нет, – возразил я. – Просто у меня совесть взбесилась.

– Ты воспринял мои слова слишком буквально! – отчаянно давала задний ход Стелла. – Неужели тебя так легко сломать? Любой дурак скажет, что ты виновен, и ты даже не попытаешься защититься?

Генерал не смог зайти, не задев косяк плечом. Он первым делом выразительно постучал себя по лбу кулаком, а потом открыл барсетку и сунул туда руку.

– Ты чего в бутылку лезешь? – начал отчитывать он меня. – Тебе денег дать, чтобы ты не выпендривался? Сколько тебе дать? Сто баксов? Двести? Триста?..

Госпожа Дамира превзошла щедрость генерала широтой своей души. Она вошла в каюту с лицом активистки общества солдатских матерей и, чудом не расплескивая слезы, с болью произнесла:

– Сынок! Что ж ты так казнишь себя? Что ж ты свою жизнь хочешь загубить? Не надо так жестоко терзать свое сердце! Виктор сам был во многом виноват! Несдержан, горяч, ревнив…

Вот это да! У меня даже не было слов ответить женщине, и я молча смотрел в ее лживые мокрые глаза, крепко прижимая к груди скрещенные руки, словно хотел защитить свою душу от необъятного цинизма этой дьяволицы.

– И я виновата, – бормотала Дамира, приближаясь ко мне с таким видом, словно намеревалась заключить меня в объятия. – Не надо было просить вас связываться с Стеллой. Это был жестокий эксперимент над моим сыночком…

– Все! Забыли! – скомандовал генерал и сделал руками жест, каким дирижер останавливает музыку оркестра. – Валера забирает свои слова обратно! Парень просто недоспал и перепил. Ему надо отдохнуть! Очистите каюту, пожалуйста! И вас, девушка, это касается!

– Я на вас надеюсь, генерал, – сказала Дамира, нехотя поворачиваясь к двери. – Успокойте его, он мне сердце разрывает.

– Не бери дурного в голову, – шепнула мне Стелла и поцеловала в щеку. – Я зайду позже.

– Водка у тебя есть? – спросил генерал, бесцеремонно открывая холодильник и опускаясь перед ним на корточки. – Да-а, старичок! Поработал ты здесь неплохо!

Мои признание и раскаяние остались невостребованными. Не успел я подумать о том, что со своими соболезнованиями еще не подходили капитан и Мизин, как в каюту зашел студент.

– Я вот что хотел сказать, – произнес он, почесывая затылок. – На первом курсе я тоже как-то здорово нажрался. В общем, мозги совсем отказали… Просыпаюсь утром…

Он хлопнул себя ладонью по лбу и замолчал, так как продолжение истории, по всей видимости, еще не было придумано.

– А потому – мой совет, – по нервному движению генерала Мизин почувствовал, что здесь он лишний и сократил выступление. – Мой совет: не надо! Все будет класс! Как в этом…

– Все сказал? – уточнил генерал, свинчивая пробку на квадратной бутылке виски. – Тогда топай!

Мизин закачал головой и, перед тем как удалиться, вскинул кулак над головой и завершил:

– Мопассаран!

– Я не буду пить, – предупредил я генерала.

– Не дури! – отмахнулся он, наполняя бокалы виски. – Мозги просветлеют. Может быть, поймешь, что наворотил… Давай!

Я не шелохнулся. Генерал чокнулся с моим бокалом и, не встретив ответной реакции, медленно опустил свой бокал на стол.

– Ох, не нравишься ты мне! Не нравишься! – произнес он, с прищуром глядя на меня, и вышел из каюты. В проеме он на мгновение остановился, пошарил в пустоте рукой, пытаясь нащупать дверь, чтобы крепко захлопнуть ее за собой.

Прием закончился. Я пошел в капитану, чтобы сыграть ва-банк. Последний ход, который я намеревался сделать, должен был заставить актеров снять маски.

– Валера! – окликнула меня Стелла, когда я поднялся на палубу. Девушка разговаривала с Дамирой. Извинившись перед ней, она подбежала ко мне, встала рядом, почти вплотную, опустила руки мне на плечи и пытливо заглянула мне в глаза.

– Ты на меня сердишься? – спросила она.

– Валера!! – крикнул с кормы генерал, пристраиваясь за столиком, где с бокалом шампанского сидела Алина. – Иди к нам!

– Господин Нефедов! – включилась в перепев госпожа Дамира. – Не уходите, пожалуйста! Мне надо с вами поговорить!

– Нет, не сержусь, – ответил я Стелле, отдав ей предпочтение, потому что остальные были далеко, а мне не хотелось кричать.

– Я сама не понимаю, зачем оговорила тебя. Прямо бес какой-то вселился.

– Но кто же тогда стрелял?

– Я, – призналась Стелла и, боясь быть неправильно понятой, уточнила: – В потолок, конечно. Можешь посмотреть – в коридоре, между двумя крайними плафонами, дырочка осталась… Меня обидело, что ты меня на Пыжика променял, и я решила тебе отомстить.

– И за Виктором, получается, я не носился по яхте?

Она отрицательно покачала головой.

– Ты боишься полиции, Стелла?

Девушка смотрела на меня своими черными глазами. Они были синхронно подвижны, напоминая красующуюся перед зеркалом негритянку.

– Боюсь.

Что-то в моей груди шевельнулось. Я коснулся пальцем ее щеки и завел за ухо прядь волос.

– Не бойся, – ответил я и, повернувшись, пошел к рубке.

Капитан с дочерью стояли на коленях перед приборной панелью и распутывали разноцветные провода, торчащие из разбитого дисплея.

– Очень сожалению, господин Нефедов, – произнес капитан, не отрываясь от дела, – но пока нет никакой возможности связаться с берегом.

Под его коленом хрустнуло стекло. Лора, просунув в дыру острогубые кусачки, освобождала провода от разбитой платы. Эдди, наклонив голову так, чтобы удобнее было заглядывать в дыру, выковыривал пальцами внутренности прибора, кряхтел и вполголоса ругался по-английски.

– У вас отказала радиостанция? – предположил я.

– Да, но не по своей воле… Give the screwdriver… Hold here!..[13] Кто-то очень не хотел, чтобы вы связались с полицией, и ударил по дисплею чем-то тяжелым… Вот, полюбуйтесь! – Капитан подцепил отверткой и вынул из дыры обломок платы.

– Вы сумеете это отремонтировать?

– Не обещаю, – неопределенно ответил капитан. – Ремонтом лучше заняться на берегу. У меня может не оказаться нужных деталей.

– Я не могу ждать, когда мы причалим к берегу.

– Что это вы такой нетерпеливый? – усмехнулся Эдди. – До места прибытия осталось всего шесть часов ходу.

– Если вы не в состоянии сами отремонтировать прибор, тогда доверьте это мне. Я неплохо разбираюсь в радиостанциях.

Капитан выпрямился, вытер руки тряпкой и, глядя на меня таким взглядом, словно я допустил бестактность, спросил:

– Значит, вы настаиваете, чтобы я как можно быстрее отремонтировал радиостанцию?

– Настаиваю, капитан.

– О`кей, – кивнул он. – Лора встанет у штурвала, а я займусь ремонтом. Но сначала… Сначала я хотел бы кое-что показать вам. Прошу!

Он показал мне рукой на дверь. Мы вышли на палубу.

– Сюда, пожалуйста! – вежливо пригласил капитан и направился к лестнице, ведущей к каютам.

За одним из столиков на корме сложилась компания: генерал, Алина и Мизин. Завидев меня, генерал поднял вверх руку, щелкнул пальцами и показал на свободный стул, а Алина послала мне воздушный поцелуй. Стелла продолжала о чем-то разговаривать с госпожой Дамирой, причем была настолько этим увлечена, что не отреагировала даже на вопиющую провокацию Пыжика.

Капитан, склонив голову, зашел в холл и стал спускаться по лестнице к каютам. Я последовал за ним. Свернув влево, капитан подошел к двери, ведущей в трюм и с силой надавил на большую гнутую ручку.

– Я думаю, что вы будете немало удивлены, – интригуя мое воображение, негромко произнес капитан, открывая тяжелую дверь люка. – Прошу!

Я перешагнул через порожек и встал на рифленую площадку, соединенную с днищем небольшой металлической лестницей. Не успел я пригнуться, чтобы лучше разглядеть освещенное тусклой синей лампочкой пространство, как за моей спиной с металлическим лязгом захлопнулась дверь.

Я даже не стал кидаться на дверь с кулаками, пытаясь вырваться на свободу, так как знал: трюмные отсеки задраиваются намертво, и открыть их изнутри невозможно.

Ловкач, думал я о капитане, когда в полусогнутом состоянии обыскал трюм и не нашел ничего, что бы представляло для меня интерес. Знал, чем можно меня взять: уверен, говорит, что вы будете удивлены. Я уже был готов увидеть здесь… Но что говорить о том, чего не оказалось! Впрочем, надо признать, что капитан своего добился, и все мои спутники, верно, вздохнули с облегчением.

Я сел на помпу в металлическом кожухе. До берега – шесть часов ходу, прикидывал я. Неужели капитан намерен продержать меня здесь все шесть часов? Это же от скуки сдохнуть можно! Да мало ли какой фокус выкинет кто-либо из пассажиров. Милейшая компания! Я охотно верю капитану, что один из них без всякого смятения шарахнул молотком или бутылкой по частотному дисплею радиостанции. И это мог быть любой из пассажиров, разве что кроме Алины.

Торцевая переборка задрожала от тихого гула, и я почувствовал, как яхта двинулась вперед, набирая скорость. Я поднялся на ноги, подошел к двери и с силой несколько раз ударил по ней ногой. Я был готов к тому, что к моим шевелениям, издающим звук, все свободные граждане на "Пафосе" будут относиться с тем же вниманием и интересом, как и к шуму мотора. Однако, я оказался слишком пессимистичен и себя явно недооценивал. Едва я занес ногу в пятый раз, чтобы впечатать итальянский каблук с титановой косточкой в дверь, как вдруг лязгнул замок.

Я успел отскочить от двери, сел на ступеньку и вытащил из футляра мобильный телефон.

– Капитан! – сказал я, не оборачиваясь, как только за моей спиной скрипнула дверь, и солнечный луч упал на мрачный потолок моей камеры. – Проблема исчерпана…

– Это Лора, – поправил меня голос девушки.

Я обернулся и вскочил на ноги.

– Так это ты, юнга! – обрадовался я, поднимаясь на ноги. – Под дверью дежурила, что ли?

Девушка не знала, как себя вести со мной. Она смущенно улыбалась и прятала глаза с пионерским огнем.

– Отец велел открыть сразу, как только вы постучите, – объяснил она. – Вы что-нибудь желаете? Я могу принести вам шампанского со льдом, кофе. Могу приготовить яичницу с беконом… Хотите, принесу теплое одеяло? Книжки?

Я взял девушку за плечи и приподнял ее лицо.

– Ты думаешь, твой отец так долго продержит меня здесь? – спросил я.

Лора пожала плечами. Ее глаза блестели в сумраке трюма.

– Извините меня, – прошептала она, покусывая губы.

– За что? – удивился я. – Удовольствие находиться здесь несоизмеримо с плотской пищей и хмельным безрассудством. Передай отцу, что уже нет необходимости срочно ремонтировать радиостанцию. Я связался с патрулем береговой охраны по мобильному телефону. С минуты на минуту они встретятся с нами.

– Хорошо, – кивнула Лора, продолжая стоять передо мной с опущенной головой.

– Э-э, дружище! – воскликнул я в недоумении. – А слезки зачем? Разве они положены по штатному расписанию?

Лора улыбнулась, шмыгнула носом и, стыдясь своих мокрых глаз, быстро повернулась ко мне спиной. Она взялась за ручку двери и замерла.

– Вас закрыть? – прошептала она, предпочитая, должно быть, провалиться сквозь палубу, чем слепо блуждать в сложных сетях взаимоотношений взрослых.

– А как же! Обязательно закрой и не забудь поднять ручку вверх!

Но Лора, кажется, была не в состоянии запереть меня, и тогда я сам захлопнул за ней дверь.

Однако не следовало рассчитывать на то, что я смогу еще некоторое время побыть наедине со своими мыслями. Капитан в своем нелепом спортивном костюме ворвался в трюм, как мне показалось, всего несколько секунд спустя. Он остановился на пороге, кидая жуткую тень, напоминающую безлистный баобаб, увенчанный человеческой головой. Я заметил, как взгляд капитана скользнул по моему поясному ремню, на котором был подвешен футляр с телефоном.

– Так вы все-таки… – глухо произнес капитан и скулы его напряглись, словно он пытался разгрызть орех. – Что ж, пусть будет так. Видит бог, я предлагал вам…

Он повернулся и, продолжая сутулиться, пошел к лестнице, хотя в проходе мог во весь рост выпрямиться баскетболист. Сделав несколько шагов, капитан остановился и, повернувшись ко мне вполоборота, сквозь зубы сказал:

– Трюм освободите. Идите на палубу и встречайте своих гостей.

Он выглядел совершенно растерянным. Неуверенно передвигая ноги, капитан сделал еще несколько шагов и снова остановился, глядя на двери кают так, словно забыл, в какую хотел зайти. Я обошел капитана и поднялся наверх.

Ставший привычным и набивший оскомину пустынный морской пейзаж, который несколько дней окружал яхту, изменился, и я невольно прилип к поручню, глядя на горизонт. Туманная горная гряда протянулась серой полосой, очертанием своим как бы подражая волнам; родину Афродиты еще можно было принять за грозовые тучи, скопившиеся вдали, но в отличие от туч матовый контур гор не менялся по воле ветра; очень медленно, и все же заметно для глаз он становился все более контрастным, приобретал рельеф, и при наличии некоторой доли фантазии можно было различить поросшие лесом склоны, глубокие тенистые проломы, разрезанные серебром горных рек, красные крыши деревень, изящные шпили мечетей и гостиничные высотки на фоне белого прибоя какого-нибудь "Голден Бич", наполненного музыкой, ароматом таверн и загорелыми задницами.

"Пафос" летел к вожделенной земле на всех парах, разрезая форштевнем голубые волны, и брызги – тончайшая взвесь – радугой висели над кормовой палубой; в те мгновения, когда их прохлада и влага становились особенно ощутимыми, Стелла и Алина пронзительно пищали и прикрывали ладонями лицо. Уже мокрые с головы до ног генерал и Мизин продолжали взбалтывать и вскрывать бутылки с шампанским, разбавляя его морскими брызгами. Пробки взлетали в воздух, как салютные снаряды, заставляя чаек, которые висели над палубой, шарахаться в стороны, сладкая пена выплескивалась на стол и палубу как из огнетушителя, лишь отчасти попадая в бокалы.

– Господин Нефедов! – сложив руки рупором протрубил генерал, уже хорошо выпивший, в расстегнутой до середины груди рубашке, воротник которой пестрел отпечатками губной помады. – Немедленно подойдите к виночерпию!

– Голубчик! Валерий Васильевич! – сентиментальничала удивительно быстро повеселевшая Дамира. Ее траурный платочек, наверное, унесло в море веселым ветром, и она махала мне мундштуком как дирижерской палочкой. – Позвольте я буду называть вас своим сыном! Вы же мне теперь почти что родной!

– Мамуля, имейте совесть! – озорно воскликнула Стелла, так размахивая бокалом, что шампанское выплескивалось на генерала. – Этот красавчик мой пожизненный любовник! Повторяю специально для чижиков-пыжиков…

Она направилась ко мне, но по дороге задела стул и на некоторое время увлеклась им.

– Помилуйте, золотая вы моя! – стала оправдываться Дамира, протирая краем блузки очки, забрызганные шампанским. Она приняла последние слова Стеллы на свой счет. – Да разве я претендую на эту роль? Я нахожусь уже в том замечательном возрасте, когда понимаешь, что все мнимые женские достоинства – это недостатки, и очень легко от них избавляешься… Господин Нефедов! Голубчик! Вы хорошо говорите по-английски? Я хотела бы с вами посплетничать…

Алина, эта чайная роза среди зарослей шиповника, была, по-моему, самой трезвой из всех. Уклоняясь от пробок и пенных струй, которые время от времени производили Мизин с генералом, она вместе со стулом все дальше отодвигалась от стола, который ходил ходуном как бы сам по себе, и бережно придерживала на коленях свернутую в кокон розовую кофточку.

– Шампанского моему другу! – рявкнул генерал. – Ведро!

Мизин заглянул под стол, пошарил глазами по палубе, но вместо ведра нашел ножки Алины в белых босоножках с золотыми пряжечками, прикрытые до колен голубым, с огненно-красными цветами, сарафаном. Заинтересовавшись находкой, студент неуверенно шагнул к Алине и, опустившись перед ней на одно колено, доверительно спросил:

– Мерзнем? Насквозь промокли? Позвольте поухаживать…

Он попытался завладеть кофточкой, но Алина, вежливо и незаметно для окружающих послала его и поднялась со стула. Когда она поравнялась со мной, я увидел на лице Алины маску, изображающую безмятежное веселье. Напряженный, решительный взгляд и волевой излом губ ей не удалось скрыть; она в самом деле мелко дрожала, но вряд ли это был озноб, вызванный невольным купанием в брызгах.

– Ты куда? – спросил я Алину, посторонившись, чтобы она смогла пройти к лестнице.

– Будь здесь, – едва слышно произнесла девушка, прижимая розовый кокон к груди, и быстро спустилась вниз.

Я едва не упал под тяжестью генеральского тела. Шумно сопя мне в ухо, генерал потащил меня к столу.

– Рекомендую, господа! – произнес он. – Самый честный человек на яхте! Валерий Нефедов!

Он похлопал меня по спине и с тяжелой улыбкой заглянул мне в глаза.

– Ну, правдолюбец, выпей с нами шампанского.

Мизин подал мне бокал, выпачканный в губной помаде. На поверхности шампанского плавал кусочек фольги. Госпожа Дамира, раскуривая сигарету, смотрела на уголек сквозь линзы очков, и казалось, что ее глаза выползли из орбит.

– Вы, конечно, мерзавец, – произнесла она, выдувая дым на середину стола. – Но все равно я с вами выпью. Потому что все понимаю: слежка, сбор информации… Вы лезете в душу не столько из любопытства, сколько по служебной необходимости… Не знаю, не знаю, в какой степени это может стать вам утешением, однако…

– Тссс, – просвистел генерал, приложив палец к губам. – Мы еще не вышли на берег.

– Выйдем, уже никуда не денемся… Да не бойтесь вы так его! Я русских генералов представляла себе иначе! Сапоги, шашка на боку, кулачища, как артиллерийские снаряды, водка стаканами…

– А я не боюсь, – ответил генерал. – Он уже ничего не сделает. Зубы обломает. Я прав, дружище?

Он хотел снова обнять меня, но его взгляд соскользнул с моего лица и провалился куда-то за мою спину. В его пальцах лопнул бокал, и осколки со звоном упали на палубу. Госпожа Дамира приспустила очки на кончик носа и, оголив подслеповатые глазки, уставилась в ту же сторону. Мизин раскрыл рот, как на приеме у стоматолога, и глупо засмеялся, издавая звук "гы-гы-гы". За моей спиной происходило что-то весьма любопытное, но когда я повернулся, то понял, что ожидал чего угодно, но только не этого.

По палубе в сторону рубки медленно шли капитан и Алина, друг за другом, строго в затылок. Правая рука девушки была вытянута в сторону капитанской головы, что придавало композиции из двух человек некую схожесть с поводырем и слепым, правда "слепая" – Алина – крепко сжимала в вытянутой руке тяжеловесный револьвер с длинным стволом, который касался затылка "поводыря".

Потрясенные этим зрелищем, мы оцепенели. Дойдя до двери рубки, капитан замедленным движением, словно работал под водой в глубинном снаряжении, взялся за ручку и открыл дверь.

– Чего это она? – произнес Мизин.

– Обалдела девчонка! – пробормотал генерал.

– Вот вам и Пыжик! – с уважением в голосе произнесла Стелла и, не в силах оторваться от зрелища, спросила у меня: – Валера, а у нее с головой все в порядке?

В происходящее было трудно поверить, потому что до сих пор все нестандартные события с применением холодного или огнестрельного оружия происходили без массового зрителя. То, что проделывала Алина, напоминало кадры из остросюжетного фильма. Обойдя капитана, она попятилась назад и взяла револьвер обеими руками, целясь ему в голову. Теперь Пыжик стояла к нам лицом, револьверный ствол поглядывал в нашу сторону, отчего опытный в обращении с оружием генерал почувствовал дискомфорт. Он взял под руки Дамиру и Стеллу и бочком стал сдвигать их ближе к барной стойке, куда взгляд револьверного ствола не мог достать. Однако дамы, не замечая в действиях Алины ничего опасного, начали дружно сопротивляться.

Тем временем капитан что-то сказал Лоре, стоящей у штурвала, и тотчас гул мотора пошел на убыль и быстро затих. Яхта ощутимо сбавила скорость, ее нос опустился, вспенив воду, и судно, лишившись стремительного хода, стало доступно игре волн. "Пафос", как неповоротливый увалень, пошел враскачку и начал валиться с одного борта на другой. При очередном крене бокалы, стоящие на столе, сиганули вниз, покончив с собой, и у наших ног расползлась большая пузырящаяся лужа.

– Стоять!! – крикнула Алина, заметив перемещение генерала с дамами и, подняв револьвер над головой, выстрелила.

Дамира вздрогнула и вскрикнула.

– Вауу!! – возопил Мизин, то ли поднимая руки вверх, то ли пытаясь закрыть ими уши. – Война, яшки-бляшки!

– Спокойно, – посоветовал генерал. – Не делайте резких движений. Все обойдется. – И успокоил: – Она просто сошла с ума.

Капитан с каменным лицом медленно шел к нам, одной рукой обнимая за плечо дочь. Не спуская с них глаз, Алина тыкала ключом с медной цепочкой в гнездо, пытаясь запереть рубку. Когда ей это удалось, капитан и Лора поравнялись с нами. Эдди встал впереди дочери, закрывая ее собой и, едва разжимая губы, сказал всем нам:

– Делайте все, что она скажет… Это продлиться недолго…

– Скажите, капитан, – пробормотала из-за моей спины Дамира. – А в какую страну она требует плыть?

– В Москву, – краем рта пошутил генерал.

– В Москву? – удивилась Дамира. – А разве Москва стоит на берегу моря?

Алина приблизилась к нам и встала в нескольких шагах, по-прежнему сжимая револьвер двумя руками. Ветер трепал ее серебристые волосы и сарафан, отчего он плотно облепил ее, выделив рельеф тела и нательного белья. Мне в голову пришло нелепое сравнение: мы, в меру молодые и красивые, смело смотрели в дуло револьвера так же смело, как это делали борцы за свободную Италию в книге известной писательницы.

– Мне очень жаль, – произнесла Алина. – Но прежде чем вы сойдете на берег, с каждым из вас разберется полиция.

– Сегодня все помешались на полиции, – вполголоса произнес капитан.

– Капитан! – императивно заявила Алина. – Сейчас вы свяжетесь с патрульным катером и объясните, что на борту "Пафоса" совершено преступление.

– Валерий Васильевич! – обратился ко мне Эдди, чуть-чуть повернув голову. – Может быть, вы объясните девушке, что эту проблему мы с вами уже решили?

– Вам что-нибудь не ясно? – высказала усиливающееся раздражение Алина.

Капитан кашлянул в кулак и ровным голосом пояснил:

– К сожалению, моя радиостанция может связываться только по фиксированным частотам. Уцелело всего две кнопки: на пятьсот килогерц для сигнала бедствия, и прямая связь с моей супругой в Штатах. Что вы предпочитаете?

– Probably, it is any virus, which induces desire to communicate with police, – размышляла вслух госпожа Дамира. – Can be, it is transmitted by a sexual way? How you believe, Stelle?[14]

Кажется, в сценарии Алины неувязка со связью не была предусмотрена. Девушка устала держать килограммовый "мастерпис" в вытянутых руках. Выискивая более удобную позу, она топталась перед нами, словно палуба была раскалена как сковородка. Сейчас она загонит всех в каюты, подумал я. Затем попытается с моей помощью отремонтировать радиостанцию, в худшем случае отправит в эфир сигнал бедствия. Полиция, встретив на борту вооруженную капитанским револьвером дамочку, в первую очередь арестует ее. Во вторую – меня. Потом начнутся очень долгие разбирательства.

– Вот что, – не справляясь с учащенным дыханием произнесла Алина, опуская локти на перила. – Слушайте меня! Разберемся с каждым! Вас, капитан, я обвиняю…

В тот момент, когда все мы более всего хотели услышать слова Алины, откуда-то снизу донесся оглушительный хлопок, словно у тяжеловесного "МАЗа" разорвалась в клочья покрышка. Несколько секунд мы все прислушивались к всплеску волн за бортом. Мне показалось, что к этим звукам добавилось едва различимое бульканье, словно рядом с яхтой работали аквалангисты.

– Что это бабахнуло, капитан? – спросила Дамира, не скрывая волнения. – Такое ощущение, что прямо подо мной!

– В машинном отделении, – равнодушно произнес капитан. – Вполне может быть, что из-за экстренного торможения разорвало силовую установку и топливный бак.

– Хорошенькое дельце! – недовольно сказала Стелла, покосившись на капитана. – И что теперь будет?

Мы все смотрели уже на капитана, позабыв про Алину и ее револьвер, нацеленный на нас.

– Сделайте что-нибудь! – потребовала Дамира у капитана.

– Все претензии – к этой милой даме, – безапелляционно заявил капитан.

Алина теряла не только контроль над пассажирами, но и над собой. Она уже не могла скрыть своего замешательства и, отступая по палубе назад, кидала взгляды на вход в помещения.

– Сходи в трюм! – крикнула она мне. – Посмотри, что там…

– Идите-идите, – презрительным тоном, каким впору обращаться к предателю, поторопила меня Дамира. – Вы у госпожи Алины в любимчиках и, конечно, против нее не пойдете!

– Выбей у нее "пушку"! – шепнул мне генерал, ткнув кулаком в спину. – Слабо, Нефедов?

– Сейчас! – пообещал я и зашел в холл.

– Трюмную дверь не забудьте за собой задраить! – крикнул капитан мне вдогон.

Я спустился по лестнице и свернул к трюмной двери. Она была открыта настежь – кажется, я выходил оттуда последним и не закрыл ее за собой. Чем ближе я подходил к люку, тем отчетливее слышал шум воды и запах гари. Предчувствуя недоброе, я пошел быстрее и, спрыгнув с лестницы на трюмное дно, сразу же угодил ногами в воду. Где была пробоина, я не видел, но судя по тому, как быстро поднимался уровень воды, размеры пробоины были устрашающими.

Развернувшись, я выскочил из люка, захлопнул за собой дверь и задраил ее, потянув запорную ручку вверх.

– В трюме вода! – объявил я, поднявшись наверх. С мокрых до колен брюк стекала вода, и подо мной расползлась лужа.

– Что значит вода?! Откуда там вода?! – закудахтала госпожа Дамира.

Алина покусывала губы и с мольбой смотрела на меня. Заварила кашу, мстительно подумал я, а теперь не знает, что делать.

– Скорее всего, – растягивая слова, произнес капитан, изучая свои ногти, – в трюме открылась течь. Не думаю, что "Пафос" продержится на плаву больше пятнадцати минут.

– Вауу! – отозвался из-за генеральской спины Мизин. – Я в такие игры не играю!

Задрав майку до груди, он почесал живот и шагнул ближе к борту.

– Послушайте! – вдруг пронзительным голосом крикнула Стелла. – Почему мы стоим? Мужчины, черт вас подери, сделайте что-нибудь!

– Капитан! – яростно поддержала девушку Дамира и, кажется, даже ударила его в плечо. – Вы почему не выполняете своих обязанностей?! Немедленно заделайте дырку!

Алина отступала, все чаще сигналя мне взглядом о своем бедственном положении. Никто уже не обращал на нее достойного внимания. Капитан демонстративно сел на стул и водрузил ноги на стол. Генерал, нахмурившись и широко расставив ноги, в упор смотрел на Алину, крепко сжимая в руках барсетку. Госпожа Дамира судорожными движениями расстегивала верхнюю пуговицу блузки, словно ей было дурно; впрочем, ей в самом деле было нехорошо, она очень боялась за себя. Мизин под видом того, что сильно вспотел, снял с себя майку и принялся ожесточенно тереть ею под мышками. Лора за спинами отца и Дамиры приблизилась ко мне и, дернув за руку, шепнула:

– Не забудьте про спасательный жилет!

– Кто ответит, в конце концов, тонем мы или нет?! – свирепо возмущалась Стелла, глядя преимущественно на меня.

– Кирилл! – произнесла Алина. – Что делать?

Она была сломлена.

– Э-э!! – крикнул Мизин, глядя за борт. – Мы уже накренились, яшки-бляшки!!

Все ждали от меня подвига, даже Алина. Я шагнул к ней, без усилий взял из ее измученной руки револьвер и сунул его себе за пояс.

– Все!! – крикнул я. – Прошу прощения за маленькое недоразумение!.. Капитан! Вам карты в руки!

– Я бы вас за борт выкинула, будь я мужиком! – зло прошипела Дамира, быстро подойдя к Алине. – Психическая!

Погрозив пальцем, она широким жестом распахнула дверь холла и пошла на лестницу. Через мгновение снизу донесся ее визг:

– Здесь вода!! Здесь полно воды!! Где же этот придурошный капитан?..

Лора подошла к Алине и спокойно попросила:

– Дайте, пожалуйста, ключи от рубки!

– Капитан! – крикнул я. – Приступайте к своим обязанностям! Вода уже залила коридор!

– Кирилл, мне стыдно, – шептала Алина, с силой стискивая мне руку и прячась за моей спиной.

– Сначала верните мне револьвер, – начал ставить условия капитан, продолжая сидеть на стуле, водрузив ноги на стол. – А затем пусть госпожа Алина соизволит извиниться передо мной и всеми остальными пассажирами за свою выходку!

– Ваша бездеятельность преступна! – напомнил я и попытался объяснить поступок Алины: – Более преступна, чем неудачная попытка Алины навести на яхте порядок.

– Ха-ха-ха! – залился капитан фальшивым смехом, подняв лицо вверх.

– Слушать меня! – Генерал, наконец, взял в свои руки власть, которую не удержала Алина, и которая затем уже не была нужна никому. – Без паники, по одному спускаться вниз и надевать спасательные жилеты!

Я заметил, как он ткнул пальцем капитану под ребро и сквозь зубы процедил:

– Все, Эдди! Хватит!

Лора вышла из рубки в шортах, футболке и с рюкзачком за плечами. Поравнявшись с Алиной, она протянула ей связку ключей и сказала:

– Спасибо. Можете забрать.

Алина не подставила ладонь, ключи упали на палубу, и медная цепочка сложилась вокруг них кольцами, как тонкая болотная гадюка.

– Хоть бы посоветовалась со мной сначала, – сказал я Алине, опасаясь, что она немедленно отхватит несколько чувствительных оплеух от Стеллы или Дамиры, как только я отойду на шаг.

Уже было заметно, как осела корма яхты; валяющиеся на палубе бутылки и уцелевшие бокалы медленно скатывались под уклон. Возбужденный до глупого веселья, на палубу вывалился Мизин, на ходу напяливая на себя оранжевый спасжилет.

– А где тут застежки, народ? – орал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Не мой размерчик, кишками чую…

Дамира, ставшая из-за жилета неимоверно толстой и неповоротливой, выволокла с собой внушительных размеров чемодан.

– Где шлюпки? – требовательно спросила она, глядя по сторонам. – Почему до сих пор не подготовлены шлюпки?

Она чавкала мокрыми туфлями, с грохотом передвигая по палубе свой чемодан на колесиках. Следом за ней на палубе появилась Стелла. Девушка встала перед тонированным стеклом двери и принялась надевать жилет с таким кокетливым видом, словно примеряла модную обновку. Из вещей она вынесла крепко стянутый бечевкой полиэтиленовый пакет с рекламой сигарет.

– А вы что? – спросила она, глядя на нас с Алиной, и скривила рот. – Решили вместе утонуть, красиво уйти из жизни? Ромео энд Жюльетт?

Не получив ответа, Стелла повернулась ко мне спиной и сделала шаг назад, приблизившись ко мне почти вплотную.

– Будь другом, – попросила она, – застегни мне лифчик!

Она имела ввиду тесемки жилета на липучках.

Капитан с дочерью вскрывали цилиндрический контейнер со спасательным плотом. Щелкнул патрон, включая систему самонадува. Разрастаясь прямо на глазах, из цилиндра вывалилось нечто оранжевое и бесформенное. Капитан принялся вываливать плот за борт. Он путался в фалах, плотная оранжевая ткань застревала между трубками ограждения, и когда Эдди применял силу, она угрожающе трещала.

– Надеюсь, вы позволите мне сойти на плот первой? – спросила Дамира у генерала. – И чемоданчик, если вас не затруднит…

– Не стойте!! – крикнул нам генерал. – За жилетами – живо!.. Мизин, ко мне! Будешь стоять на страховке… Стелла! В затылок за Дамирой, раз-два!

Генерал вошел во вкус новой роли и даже улыбался.

Я взял Алину под руку и повел к лестнице. Надо было торопиться, так как вода в коридоре уже почти доходила до колен. Я первым вошел в воду и, почувствовав, что Алина отстала на лестнице, обернулся.

– Ну, что еще?!

– Мы ничего не докажем… – произнесла она, глядя на ковровую дорожку, которая покачивалась на воде посреди коридора. – Мы никогда ничего не узнаем…

Я склонился над ящиком. В нем осталось два жилета. Интересно, подумал я, вынимая их и стряхивая воду, а кто прихватил с собой жилет Виктора?

– Стой здесь! – сказал я, понимая, что Алина в своем длинном сарафане застрянет в залитом водой коридоре надолго. – Что у тебя осталось в каюте?

– Сумочка, – растерянно ответила Алина, опускаясь на ступеньку, словно у нее не было сил стоять.

– Ключ!

– Она не заперта.

Я пошел по воде, наступая на дорожку и прижимая ее ногами к полу, который уже стал дном. Дверь открылась легко. Вода, словно нетерпеливая толпа в очереди, хлынула из коридора в каюту. Меня буквально внесло внутрь. Хватаясь руками за перегородку, холодильник, спинку кровати, чтобы сохранить равновесие, я добрался до стола, взял сумочку, сорвал с вешалки в платяном шкафу какой-то пестрый наряд, заглянул в душевую, пошарил взглядом по полкам гардероба и, с усилием проталкивая ноги сквозь поток воды, пошел к выходу. Алина уже стояла в дверях.

– Держи! – сказал я, протягивая девушке ее вещи. Платье она тотчас отшвырнула в сторону, а лямку сумочки закинула себе на шею.

– Почему так долго? – крикнула она взволнованно. – Смотри, кажется яхта дает крен!

Я тоже обратил внимание, что яхта стала заваливаться на бок. Ничего хорошего это означать не могло, по-видимому, вода уже заполнила трюм и несколько боковых отсеков, отчего "Пафос" потерял равновесие. Затопленная корма быстро уходила под воду, и вся масса воды начала скапливаться у лестницы. Всего за несколько секунд она достигла верхней ступени и вот-вот могла закрыть выход в холл и на палубу.

Алина стояла по пояс в воде и дрожала так, что клацали зубы. Сегодня у тебя впечатлений будет с избытком, подумал я и поднял девушку на руки. Наверное, где-то замкнуло проводку от аккумуляторов, и коридор погрузился в полный мрак. Я шел вперед на ощупь, и мне казалось, что своей тяжестью заставляю корму опускаться еще глубже под воду. Когда я почти поднялся на верх лестницы, сзади нагнала волна и влепила мне по затылку прощальный шлепок.

– Где вас черт носит?! – заорал генерал, когда мы показались на палубе. Все уже сидели на плоту, привязанному к полузатопленной корме фалом. Плот качало на волне, и могло показаться, что капитан и генерал, сидящие на его разных концах, забавляются качелями. Мизин поднял короткое пластиковое весло. Стелла, зажав пакет между ног, яростно расчесывалась, оставляя деревянные зубцы в волосах. Госпожа Дамира занимала центральное место, самое безопасное с ее точки зрения, и барабанила закованными в перстни пальцами по крышке чемодана, который лежал у нее на коленях.

По палубе кормы уже фривольно разгуливали волны, и нам с Алиной пришлось снова погрузиться в воду по пояс. Отталкивая от себя плавающие стулья и столы, я помог Алине перелезть через бортик. Мизин подал ей руку, но Алина шагнула на плот без его помощи и села рядом с генералом: другого места не было. Я принялся отвязывать фал, которым плот был связан с яхтой.

– Поторопитесь! – крикнул капитан. – Возьмите нож!.. Передайте ему нож!..

Почему-то госпожа Дамира сделала вид, что не замечает протянутой в ее сторону руки. Я схватился за веревку зубами. Корма яхты заскользила в пучину, словно груженые сани, стоящие на краю ледяной горки.

– Нож! – заорал капитан и кинул мне финку в чехле.

Я не смог ее поймать, и за мгновение до того, как твердь ушла из-под моих ног, успел распутать узел. Меня накрыло волной; я чувствовал, как вода устремляется в черноту глубины вслед за яхтой, будто я попал под струю мощного водопада, и принялся отчаянно работать руками и ногами. Пробковый жилет тащил меня наверх, подводное течение – в глубину, я оказался между двух чудовищ, пытающихся меня поделить. Нащупав рифленую, как напильник, рукоятку револьвера, я вытащил его из-за пояса, словно намеревался бороться за жизнь при помощи оружия. Течение крутило меня, вращая вокруг оси, и я несколько раз ткнулся темечком в днище плота. Когда я вынырнул и, широко раскрыв рот, лег на воду спиной, то увидел рядом покачивающийся на волнах плот, наполненный безмолвными людьми. Ничего, кроме моря, плота и этих людей уже не было.

Грести не было никакого смысла, так как до берега было еще очень далеко, и все же Мизин проявлял усердие и изредка шлепал веслом по воде. Мы изнывали от жары под палящими лучами солнца и один за другим стаскивали с себя жилеты. Вокруг нас уже третий час не было даже намека на самое утлое суденышко. Даже чайки потеряли к нам всякий интерес и растворились в небесной синеве. Капитан, приставив ладонь ко лбу, всматривался в горизонт. Он неплохо позаботился о себе, напялив на себя два спасательных жилета. Госпожа Дамира, соорудив из платков на своей голове что-то вроде панамы, без устали ворчала. Генерал, сидя по-турецки, отхлебывал из маленькой бутылки бренди. Стелла рассматривала отражение своего лица в маленьком зеркальце, бережно ковыряла кожу ногтем и приглаживала ватным тампоном. Алина, которой все негласно объявили бойкот, сидела на самом краю плота, соорудив из жилета какое-то подобие шезлонга и опустив ноги в воду. Лора лежала на боку, притянув коленки к животу, и пыталась заснуть, точнее, делала вид, что засыпает. По ее щекам скатывались тихие слезы и срывались с кончика носа на резиновое дно. Она оплакивала безвременную кончину любимой яхты.

Я сел рядом с ней, вынул из чехла мобильный телефон и с видом фокусника медленно накренил его антенной вниз. Из аппарата тонкой струйкой потекла вода.

– Алло! – сказал я басом, прислонив трубку к уху. – Нептун? С вами сейчас будет говорить Афродита!

Лора всхлипнула и вытерла ладонью нос.

– Капитан, вы можете ответить определенно: был послан сигнал "sos" или нет? – привередливо спросила Дамира.

– Я обязательно сделал бы это, – ответил капитан, не сводя взгляда с маленькой точки на фоне береговой полосы, – если бы госпожа Алина не угрожала мне пистолетом.

– Вы хотите сказать, что мы можем болтаться на этом плоту до скончания века?

– Именно так, – подтвердил капитан. – Все претензии – к молодой даме… Кстати, господин Нефедов! – вспомнил обо мне капитан. – Я, конечно, постараюсь объяснить полиции, как у меня пропало табельное оружие, но все-таки не гарантирую, что у вас не будет неприятностей.

– Он утонул, – объяснил я, стаскивая с себя жилет через голову. – Пошел следом за яхтой.

– Я понимаю, – сказал капитан таким тоном, будто он ничего не понял. – И все же оружие было утеряно из ваших рук, а не из моих. И в этом теперь вся проблема.

– Ладно, Эдд, – заступился за меня генерал, размякнув от бренди. – Не кати на него бочку. Давайте договоримся, дамы и господа: все, что было плохого – пошло с "Пафосом" ко дну. О`кей?

Никто на словах не поддержал мирную инициативу генерала, но он, будто услышал в ответ всеобщее одобрение, кивнул и опять пригубил бутылку.

– Я прошу не нарушать правила и немедленно надеть спасательные жилеты! – обратился к пассажирам генерал, заметив, что уже почти все используют эти неудобные оранжевые безрукавки в качестве подголовников и подстилок.

– Этот дурацкий жилет будто свинцом набит! – капризно заметила Стелла. – И в нем очень жарко!

– Не придумывайте! – строго ответил капитан. – Вы обязаны строго придерживаться инструкции!.. Госпожа Алина! Вас это тоже касается, несмотря на всю вашу отчаянную храбрость.

– А что касается поступка Алины, – вспомнил генерал, – то не вижу в нем никакого криминала. Типичный нервный срыв. Легкая истерика, не более того. И давайте забудьте об этом! Капитан, я прав?.. Вот видите, капитан со мной согласен.

– Забудем? – повторила Стелла, внимательно изучая в зеркале свой глаз. – Почему это надо забыть? Мне, например, очень хочется узнать, в чем леди хотела обвинить капитана? Я просто умираю от любопытства!

– Как бы не умереть от жажды, – проворчала Дамира.

– Не знаю, как от жажды, но я наоборот… – невнятно произнес Мизин и, морщась, словно у него что-то болело внизу живота, опустился на руках в воду. Несколько секунд на его лице блуждало выражение блаженства. Облегченно вздохнув, он взобрался на плот и принялся насвистывать нечто веселое.

– Вы напустили сюда воды! – не преминула сделать замечание Дамира, глядя на мокрые джинсы студента.

– А вы хотели, чтобы я напустил сюда…

– Хватит болтать! – оборвал его генерал и, выкинув пустую бутылку в море, снова обратился к публике. – Я хочу обсудить с вами одну очень серьезную проблему. Это касается доктора Челеша.

– Вы никак не хотите оставить мою истерзанную душу в покое! – заметила Дамира.

– Пардон, мадам, – фамильярно извинился генерал и продолжил: – Следствие, которое я провел, привело меня к выводу, что доктор Челеш покончил с собой. Он выстрелил в себя и упал за борт вместе с пистолетом. Не хочу говорить о покойнике плохо, но все факты свидетельствуют о том, что своим безрассудным поступком доктор хотел насолить всем нам.

– Это ужасно! – всхлипнула Дамира.

– Это гадко! – усилил оценку поступка генерал. – Из-за него мы все перегрызлись, как собаки!

Версия генерала была шита белыми нитками, мне даже стыдно было слушать, как он жонглировал словами. Тем не менее, никто ему не возразил.

– Он нарочно порезал себе руку, – все громче и громче говорил генерал, – вымазал кровью перила, стены, обляпал капитанский китель, потом выбрался на палубу, сел на перила, свесив ноги вниз, и выстрелил себе в висок.

Генерал столь живо описал картину самоубийства доктора, словно был свидетелем этого.

– Сынок… – не к месту ляпнула Дамира и громко высморкалась.

– А теперь о самом главном! – сказал Эдди. Он словно перенял эстафету, взявшись закончить мысль генерала. Обойдя всех взглядом и убедившись, что все, кроме Алины, смотрят на него, он произнес: – Если мы расскажем полиции об этом самоубийстве, то каждый из нас попадет под подозрение, и мы будем долго ждать, когда следователи удостоверятся, что это, действительно, самоубийство. Но если мы скажем…

Он выдержал паузу и помахал толстым пальцем.

– Если мы скажем, что доктор Челеш утонул во время кораблекрушения, запершись в своей каюте в состоянии алкогольного опьянения, то его смерть будет расценена как несчастный случай. Это все хорошо понимают?

– Все, – грустно подтвердил Мизин и вздохнул.

– Госпожа Алина! Вы поняли, о чем я сказал?.. Молчание – знак согласия. Будем считать, что мы все договорились.

Капитан поднялся на ноги столь стремительно, что плот угрожающе закачался.

– Осторожнее! – крикнула Дамира. – Я чуть не выронила чемодан!

– Катер! – крикнул капитан, показывая рукой на черную точку, которая быстро увеличивалась в размерах. Он открыл металлический ящик с аварийным запасом, достал оттуда гильзу фальшвейера[15] и сорвал предохранительную чеку. Из гильзы с громким шипением вырвалось красное пламя, на плот посыпались частицы горящего вещества.

Вряд ли была необходимость подавать сигнал – катер и без того мчался прямо на нас и не мог нас не заметить, тем более, что капитан на удивление неумело пользовался фальшвейером. Вместо того, чтобы держать его в вытянутой руке и над водой, причем обязательно с подветренной стороны, капитан держал гильзу как церковную свечу над библией, и огненный дождь щедро сыпался ему под ноги. Я выбил фальшвейер из рук капитана, но было уже поздно. Ткань плота уже тлела, и через мгновение раздался хлопок; из прогоревшей дыры с громким шипением вырвался воздух, плот стал быстро обмякать и проседать посредине, где сидела госпожа Дамира.

– Ах, черт! – с досадой выругался капитан, увидев, к чему привело столь неумелое обращение с огнем. – Спокойствие, господа! Мы продержимся до подхода катера! Еще раз прошу всех надеть спасательные жилеты! Без паники, госпожа Дамира, без паники!

Он напрасно распространял вокруг себя оптимизм. Катер хоть шел к нам прямым курсом, нас с ним еще разделяло приличное расстояние, и купания в море избежать было невозможно, несмотря на все старания Мизина заткнуть дырку своим тощим задом. Он даже по неосторожности надорвал ткань плота, сделав дыру еще более. Центральная секция плота, самая большая, уже не могла держать вес госпожи Дамира с ее чемоданом, и плот начал складываться пополам.

Мизин первым очутился в воде, уже в волнах продолжая застегивать на себе тесемки жилета. Следом за ним прыгнул в воду я, чтобы хоть на несколько секунд продлить жизнь плота. Генерал суетливо заталкивал барсетку между телом и жилетом, кидая взгляды на катер. Если он надеялся остаться сухим до подхода помощи, то делал это напрасно. Алина лишь повесила жилет на шею и съехала в воду ногами вперед, при этом ее широкий снизу сарафан распустился по поверхности воды большим цветком, а Алина оказалась в роли его пестика. Я невольно рассмеялся и глотнул воды. Лора скинула с себя кроссовки, выпрямилась во весть рост и сиганула в воду вниз головой, не сняв с себя даже рюкзачка. Генерал позволил себе опуститься в воду лишь по пояс; он обхватил руками бортик плота, в котором еще оставался воздух, и поддерживал свой торс на поверхности. Госпоже Дамире даже не пришлось утруждать себя прыжком. Средняя часть плота окончательно ушла под воду, а вместе с ней и женщина с чемоданом; издав вопль, Дамира принялась барахтаться в воде, пытаясь спасти чемодан, чем очень развеселила Мизина и Стеллу. Капитан, который был обязан покинуть тонущее судно последним, попытался помочь ей извлечь чемодан из воды, еще каким-то чудом удерживаясь на бортике, похожем на большой рыбий пузырь. Но из этой затеи ничего не вышло. Эдди не удержался и свалился в воду головой вниз.

– Вауу! – возвестил о кончине плота Мизин. Стелла подняла руки над головой и захлопала в ладоши. Госпожа Дамира беспощадно плевалась и раздавала во все стороны оплеухи.

– Мой чемодан!! – скандалила она, не видя ничего вокруг из-за запотевших очков. – Платья от Кляйна и Кардена! туфли Росси, норковое кимоно Диор… Негодяи!..

– Так надо было это все на себя надеть! – дала запоздалый совет Стелла.

– Закройте рот, вздорная девчонка!

– А-ап! – послушалась Стелла.

– А где ваши вещи? – Дамира только сейчас заметила, что в руках Стеллы нет полиэтиленового пакета.

– Сейчас посмотрю, – ответила Стелла и попыталась с головой уйти под воду, но спасательный жилет крепко держал ее на поверхности. – Уже не видно.

– Как это не видно?! Как это не видно?! – захлебывалась от гнева Дамира, проявляя удивительное беспокойство о чужих вещах.

– Они навеки останутся в моем сердце, – вздохнула Стелла. – И в мыслях тоже.

– А у меня паспорт утонул! – известил всех Мизин.

– Ерунда, – успокоил его генерал. – Все спишем на крушение.

– Держите рюкзак! – сказала Мизину Лора, стягивая с себя мокрые лямки рюкзака и снимая через голову жилет.

Она сделала глубокий вздох и ушла под воду.

– Дочь!! – с опозданием крикнул капитан и повернул мокрое лицо к Мизину: – Не заставляйте ее это делать!

– А я и не заставлял! – пожал плечами незаслуженно обиженный Мизин. – Она сама.

Алина пыталась утопить распустившийся на поверхности воды сарафан, но у нее ничего не получалось. Тогда она принялась продевать подол, скрученный в жгут, между ног.

– Тебе помочь? – спросил я.

– Только попробуй, – беззлобно пригрозила Алина и под впечатлением борьбы с сарафаном тихо добавила: – А ловко они придумали, да? Все вдруг стало тонуть… Интересно, это сколько сил надо потратить, чтобы утопить паспорт? А про полиэтиленовый пакет я вообще не говорю.

Мы мыслили в одном направлении. Впрочем, не заметить явного мог только ленивый или слепой.

– Не нашла, – тяжело дыша, сказала Лора, вынырнув на поверхность. – Какие-то обрывки плавают, а паспорта не видно.

– Пожалуйста, не надо ничего искать, а то твой отец меня утопит! – попросил Мизин.

– You vainly are engaged in another`s problems,[16] – недовольно сказал капитан дочери.

– Our problems, captain, are your problems,[17] – язвительно заметила капитану Дамира, смывая морской водой косметику с глаз.

Медленно дрейфуя по обширному заливу Аммохостос вместе с похудевшим плотом, который больше напоминал мокрое одеяло, лежащее на поверхности воды, пассажиры постепенно притихли, не сводя глаз с приближающегося катера. Это было быстроходное суденышко, выкрашенное на военный манер в стальной цвет, на флагштоке трепыхался кипрский флаг, у панели управления, держась за ветровое стекло, стоял полицейский с офицерскими галунами на погонах, а на корме, лицом к лицу, сидели еще два полисмена с автоматами.

Сделав на малом ходу большой круг, словно желая убедиться в нашей безопасности, катер сбросил скорость и медленно приблизился к плоту. Офицер оперся на борт и стал рассматривать наши лица, ожидая каких-нибудь комментариев. Капитан не сумел быстро и красиво, согласно табелю о рангах и своей должности, приблизиться к катеру, и ему пришлось кричать из-за головы Дамиры и при этом неистово плескаться:

– Я капитан яхты "Пафос" Эдди Кид! – доложил он по-английски, не обращая внимания на то, что Дамира в отместку плеснула ему в лицо водой. – Три часа назад яхта затонула из-за повреждения в машинном отделении. Один из пассажиров – доктор Челеш – погиб.

– Куда вы направлялись? – спросил офицер, знаком показывая полицейским, чтобы они начали грести.

– В бухту Рыбачье Укрытие, что в восьми километрах севернее Протараса. Гостиница "Пиратский берег".

На том разговор закончился. Лора, оказавшись ближе всех к катеру, легко взобралась по кормовой лесенке на судно и оттуда протянула руку генералу. Полицейские затаскивали госпожу Дамиру через борт. Она охала, вполголоса ругалась на странной помеси русского и английского, но все же достаточно благополучно добралась до ледеринового кресла и с громким чавканьем опустилась в него. Я помог подняться на катер Алине, а затем последовал за ней. Мизин устроился на носу катера. Генерал, заняв кресло, тотчас принялся вытряхивать содержимое барсетки себе на колени. С нас всех вода лилась ручьями.

Офицер оглядел нас, безмолвно пересчитал и спросил у капитана:

– Личных вещей, насколько я понимаю, ни у кого нет?

– Разве что в карманах, – невесело усмехнулся капитан.

Офицер сочувствующе кивнул и скомандовал водителю катера:

– В Протарас!

Один из полицейских выловил фал плота и привязал его к уключине. Катер, совершив виртуозный вираж, помчался к берегу. Плот, напоминающий лопнувший воздушный шарик, принял обтекаемую форму и помчался по нашему пенному следу.

Протарас – небольшой белокаменный городок с большим будущим. Когда мы пристали к берегу и начали выгружаться, я насчитал не меньше десятка строящихся гостиниц, окутанных белой строительной пылью и, к счастью, ни одного зеваки или журналиста.

На дороге, очерчивающей золотопесочный пляж, нас ждал автобус с тонированными стеклами. Горячий, влажный ветер, дующий с моря, крепчал, и нас, обессиленных приключениями, шатало, словно мы все еще находились на палубе злосчастного "Пафоса". Госпожа Дамира, едва передвигая ноги, плелась к автобусу в своей отсыревшей шелковой блузке от Кляйна и опиралась на плечо Стеллы.

– Надеюсь, родная моя, у вас с головой все в порядке? – спросила она девушку, приподнимая подол черной юбки с налипшими к ней высохшими водорослями и поднимаясь на ступеньку автобуса.

– Как никогда! – заверила Стелла.

Я невольно оказался свидетелем их разговора, потому что шел в автобус следом за ними. Лора, стоящая на входе рядом с водителем, помогала снять с себя жилет тем, у кого это плохо получалось. Она аккуратно складывала их себе под ноги, распрямляя тесемки, и постоянно пересчитывала. Генерал, страдая от отдышки, с трудом стаскивал пробковую безрукавку.

– Запиши! – строго помахал он пальцем. – Марычев Герман Владимирович. Сдал одну штуку! Не перепутай, Микки Маус!

Заслонив собой узкий проход, он стал искать глазами меня. Я отвернулся, делая вид, что с интересом рассматриваю чистые, словно бутафорные, улицы города, зажатые с двух сторон бесконечным рядом пестрых таверн, пивных пабов, шубных магазинов и пунктов проката автомобилей. Мне не хотелось сейчас поддерживать с генералом пустой разговор, отказываться от неминуемого предложения выпить водки и сходить в сауну.

Генерала опередила Стелла, что я вряд ли мог расценивать как удачу. Она села рядом со мной и тотчас стала показывать мне свои оцарапанные руки.

– Ты посмотри, какая гадость! Это все противный плот! Когда я с него свалилась, то обшивка по рукам – как ножом! А потом еще коленку под днище завело, а там что-то твердое было, и я коленкой ударилась… А я все не могу поверить, что мы выбрались на берег! Назад ни за что не поплыву морем, только самолетом, Правда, денег у меня маловато…

– Я дам тебе денег, – пообещал я и закрыл глаза, притворяясь спящим.

Мест в автобусе было полно, но Мизин предпочел ехать стоя. Держась за поручень, он смотрел в окно и грыз ногти. Автобус тронулся и покатил вдоль моря, непривычно придерживаясь левой стороны. В окнах мелькали белые корпуса двух-трехэтажных отелей, чередуясь с экзотическими зарослями пальм, квадратами пронзительно голубых бассейнов и фрагментами осточертевшего донельзя моря.

Очень скоро мы выехали из города и понеслись по выжженной степи, которая круто обрывалась перед морем. Миновав несколько островков цитрусовых садов, автобус свернул к морю и спустя минуту остановился у зеркальных дверей небольшого отеля, обнесенного по периметру высоким белым забором. На тонком флагштоке среди выгнутых волей ветра пальм развевался "Веселый Роджер".

– Приехали, братва! – объявил Мизин и тотчас оказался у дверей, наверняка горя от нетерпения занять лучший номер из тех, которые нам намеревались предложить.

Однако, оставшаяся часть моих спутников немало удивила персонал отеля своей оригинальностью. Прошествовав в гробовом молчании мимо белого автофургона, мимо машины "скорой помощи", шеренги готовых на все медиков в белых халатах и сострадающих взглядов метрдотелей, мы подошли к стойке портье и все, как один, отказались от престижных номеров с видом на море.

На цокольном этаже гостиницы, где находились парикмахерская и бассейн, в маленьком магазинчике сувениров и предметов первой необходимости я купил кроссовки, спортивные брюки и просторную футболку, в которой без стеснения можно было размахивать кулаками во все стороны. В номере я разложил веером под лампой все баксы, которые извлек из карманов мокрых брюк, и пока они высыхали, принял душ и побрился.

Через полчаса я спустился в фойе гостиницы, чувствуя себя свежим и отдохнувшим. Я напрасно полагал, что в ближайшие сутки никто из бывших пассажиров "Пафоса" не высунет носа из своего номера. Но оказалось, что покой четырехзвездочного отеля с английскими манерами очень скоро начал как бы угнетать нас. У меня сложилось ощущение, что пассажирам нестерпимо захотелось массового внимания, восхищенных взглядов, суеты медиков и журналистов. Наверное, по этой причине я встретил в холле у служебного телефона Мизина, хотя он мог преспокойно позвонить из своего номера; а в фойе, у большого окна, откуда открывался вид на подъезд и автомобильную стоянку, увидел скучающего генерала, одетого, как и я, в спортивный костюм из местного магазинчика; мгновением позже заметил у доски объявлений, озаглавленной по-гречески “Δραστηριοτητεσ“ (“Что происходит”), Дамиру в пляжном белом халате и резиновых шлепанцах. Большими печатными буквами она заполняла какую-то графу. Я находился от нее достаточно далеко и смог разобрать лишь одно слово: "FAMAGUSTA".

Я подошел к генералу. Он вскинул голову, взглянул на меня и притворно зевнул.

– Ну? – задал он ничего не значащий вопрос. – Скучаешь?

– А вы, похоже, изучаете окружающие достопримечательности?

Генерал махнул рукой и, повернувшись ко мне, прислонился с стеклу спиной.

– Да брось ты! Просто стою…

Если он хотел закрыть собой тот объект, на который пялился, то сделал это плохо. Я был на полголовы выше генерала и хорошо видел угол гостиницы и автостоянку из-за его плеча. У края газона в дальнем конце стоянки, на большой коробке, обвязанной шпагатом, сидела Лора и крутила головой, глядя по сторонам.

– Что ж, удачи! – с многозначительным смыслом сказал я генералу и пошел к выходу.

По пути, не останавливаясь, я взглянул на доску объявлений. В анкете, собирающей пожелания туристов относительно экскурсий, Дамира вписала свое пожелание: "VISIT DEAD CITY OF FAMAGUSTA."[18]

Смуглый, пахнущий апельсинами грек Никос, служащий фирмы по ренте автомобилей, предложил мне стул, кофе, затем разложил передо мной пасьянс из туристских карт острова и, не давая раскрыть рта, принялся объяснять, куда я обязательно должен поехать, чтобы потом не опозориться в России из-за своей географической неосведомленности. Он говорил по-английски довольно бегло, но я его хорошо понимал, так как значительная доля достопримечательностей была связана с бухтами, заливами и пляжами, что звучало приблизительно одинаково.

Отпивая кофе из невесомой чашки, я следил за маркером Никоса. Вместе с ним я мысленно мчался по хайвею вдоль ЮБК, южного берега Кипра, пересекал античные театры, средневековые замки, бухты, где Афродита вышла из пены морской, и где потом принимала ванны, поднимался на легендарную гору Троодос, в дремучих лесах которой скрывались таинственные монастыри, славящиеся неповторимыми винами. Когда маркер, исколесив весь юг и центр острова, замкнул круг в поселке Протарас, Никос напомнил, что я должен сдать машину пять дней спустя, в полдень. После этого он положил передо мной каталог автомобилей, предлагая выбрать средство передвижения от малолитражных "сузуки" до джипов "паджеро". Я ткнул пальцем в середину каталога и попал в "мицубиси" с автоматической коробкой передач.

Никос кивнул и принялся заполнять какие-то бумаги. Я рассматривал карту острова. Никос изредка вскидывал глаза, наблюдая за моим взглядом.

– А это что за город? – спросил я, демонстрируя рассеянное любопытство туриста, слегка ошарашенного количеством интересных объектов, и обвел маркером оранжевый эллипс Фамагусты.

– Сюда проехать невозможно, – ответил Никос с сожалением и положил на стол ручку. Я почувствовал, что задел тему, на которую всякий уважающий себя киприот может говорить долго и с болью. – В семьдесят четвертом Фамагуста была оккупирована турецкими войсками, в ней давно никто не живет. Город окружен войсками ООН, который поддерживают в зоне особый режим.

Он произнес эти слова заученным тоном, словно читал текст из политической листовки.

– Понятно, – кивнул я, но не стал отодвигать от себя чашку, вставать со стула, как это обычно делается, когда тема исчерпана. Никос опустил глаза, поставил в договоре число и свою подпись.

– Значит, попасть в мертвый город невозможно? – как бы мимоходом спросил я, складывая договор и пряча его в карман.

Никос протянул мне ключи от машины и встал.

– Журналисты как-то договариваются с властями, – сказал он. – Но если у вас нет аккредитации, то… Впрочем, при большом желании попасть можно хоть к черту на рога, – добавил Никос и усмехнулся.

Он пожал мне руку. Я вышел во двор, нашел свою машину, сел за руль и, испытывая голодное наслаждение от вождения, выехал на перекресток. Естественно, я тотчас забыл о левостороннем движении, и несколько десятков метров проехал по встречной полосе. С громким воем меня обогнала черная "мазда" с красными, как и на моей машине, номерами, указывающими на принадлежность к фирме проката автомобилей. В окне мелькнула серебристая шапочка волос, и я без труда узнал сидящую за рулем Алину. Не успел я перестроиться на свою полосу и надавить на газ, как "мазда" свернула за угол и исчезла среди пальмовых стволов.

Я проскочил гостиницу, нашел место для разворота, чтобы вернуться к причалу, куда мы высадились из патрульного катера, как увидел в зеркале заднего вида Лору, по-прежнему сидящую на большой коробке с темными мокрыми разводами по бокам. Судя по ее позе, девушка продрогла во влажной после морского купания майке.

– Привет! – сказал я, подкатив к ней задним ходом.

Лора не сразу узнала меня, и ее лицо несколько мгновений оставалось напряженным.

– Это вы! – наконец, улыбнулась она, встала с коробки и мельком взглянула по сторонам. – Уже успели взять машину?

Я вышел на тротуар. Лора немного комплексовала и не знала, куда деть руки. Ее шортики и майка были мятыми, словно их постирали, выжали, а высушить и прогладить забыли.

– Что это у тебя? – спросил я, кивая на коробку.

– Жилеты, – ответила Лора. – После нашего купания они больше не пригодны для использования, и отец поручил мне сдать их в "Олимпию" в обмен на новые. Он сам бы это сделал, но из полиции его вряд ли отпустят до вечера.

– А что такое "Олимпия"?

– Это фирма, которая арендовала наш "Пафос" для круизов, – пояснила Лора. – А вы далеко собрались?

– Катаюсь, – неопределенно ответил я. – Так давай я тебя подвезу к этой "Олимпии"!

– Спасибо, – отказалась Лора. – Вот-вот должна подъехать машина.

Мы замолчали. Может быть, я слишком пристально смотрел в лицо девушки, и она, не выдержав моего взгляда, опустила глаза и залилась краской стыда. Я уже хотел пожелать Лоре удачи и вернуться в машину, как рядом с нами остановился "мерседес" и из него вышел рослый парень с длинными волосами, стянутыми за затылке в косичку, в кожаной безрукавке, надетой на голый смуглый торс, и кожаные джинсы. На крупном носу сидели вытянутые, как кошачьи глаза, непроницаемые очки. С каменным лицом он шагнул на тротуар.

– Исхак! – вдруг счастливо пискнула Лора и кинулась на шею незнакомцу. Я раздумал торопиться и продолжал стоять рядом с коробкой, с интересом наблюдая за волнующей встречей.

Лора повисла у парня на шее, целуя его лицо, отчего оно потихоньку оживало и даже озарилось пренебрежительной улыбкой. Похлопав девушку по попке, Исхак убрал руки девушки со своих плеч и, жуя жвачку, обронил по-английски:

– Когда приплыла?

– Два часа назад! – весело ответила Лора, поправляя прическу, майку на груди, кулончик на шее и все остальное, от чего могла зависела ее привлекательность.

– Почему не позвонила сразу? – невнятно, словно лень было артикулировать губами, спросил Исхак, глядя то себе под ноги, то на небо, то по сторонам.

– Мы тонули! – радостно воскликнула девушка, пытаясь немного развеселить парня. – "Пафос" затонул! Такие были приключения!

– А это что за Шумахер? – спросил он, иронизируя, должно быть, по поводу моего старта по встречной полосе.

– Это наш пассажир, – ответила Лора, боясь даже посмотреть на меня, чтобы не давать никаких дурных поводов Исхаку.

– А я тебя узнал, – дружелюбно сказал я. – Твоя фотография стояла в баре на "Пафосе".

Кивая и продолжая активно жевать, Исхак подошел в моей машине, вынул жвачку изо рта и налепил ее на ветровое стекло. Потом повернулся ко мне, показывая антрацитовые стекла своих очков и, сунув руку в карман, небрежно вынул оттуда пятидесятифунтовую купюру.

– Это тебе на штрафы за превышение скорости, – сказал он, засовывая купюру мне в нагрудный карман. – Давай-ка, дружочек, в машину и жми на газ!

Лора смотрела себе под ноги. Я пожал плечами, мол, на газ, так на газ, сел за руль и резко рванул с места. Свернув за ограду автостоянки, я остановился, вышел из машины и незамеченным встал за пальмовым стволом.

Исхак, сунув руки в карманы, о чем-то жестко разговаривал с Лорой. Она, униженная и пристыженная, как бестолковая ученица перед учителем-деспотом, стояла перед ним ссутулившись и опустив голову. Парень толкнул ногой коробку, плюнул на нее, затем сорвал с шеи Лоры кулон и кинул ей в лицо. Повернувшись, он вразвалку подошел к "мерседесу" и сел в кабину. Лора продолжала стоять на том же месте и в той же позе, только закрыв ладонями лицо. Машина тронулась с места.

Я кинулся к "мицубиси" и задним ходом вылетел на перекресток. "мерс", намереваясь свернуть влево, очень кстати подставил мне свой лакированный бок. Задний бампер "мицубиси" влепился в этот бок с тем же сочным наслаждением, с каким рекламные зубы впиваются в крепкое зеленое яблоко. Раздался глухой удар. Машину тряхнуло. Не торопясь, я заглушил двигатель и затянул ручной тормоз. Не успел я приоткрыть дверь и выставить ногу наружу, как черным чучелом надо мной завис Исхак.

– Ты!.. – задыхаясь от гнева орал он. – Ты что, кретин, сделал с моей машиной?! Я тебе куда приказал ехать, ублюдок!!

Приоткрыв дверь еще шире, он с силой толкнул ее на мою ногу. Край двери защемил мое колено, словно ножницами. Я взвыл от боли и ударом ноги послал дверь в обратную сторону. Ручка въехала Исхаку под ребро, что вывело его из себя окончательно. Намереваясь уложить меня на асфальт одним сильным ударом в челюсть, он взмахнул рукой, но я, выползая из машины, не стал распрямляться, и кулак парня попал в верхнюю раму. От такой боли я бы, наверное, вспомнил все матерные слова на русском и английском, но Исхак, казалось, пребывал в состоянии общей анестезии. Нервничая оттого, что ему никак не удается меня вырубить, он схватил меня за воротник майки.

Вот это он сделал зря. Я резко кивнул, тараня своим лбом его носовую перегородку. Мне даже показалось, что раздался оглушительный треск. Ахнув, Исхак невольно отпустил меня и отшатнулся в сторону. Он уже был раскрыт, как утренний цветок, и я, не встречая сопротивления, дважды заехал ему кулаком в челюсть. Он первого удара грубиян согнулся, его повело, словно асфальт под ногами стал ходить ходуном, а второй удар свалил на землю.

Перестарался, подумал я, вспомнив, что на этом острове я гость, и Лора, чье сердце было занято черными очками и куцей косичкой Исхака, все видела и наверняка испытывала непередаваемую боль. Но, повернувшись, я увидел совсем не то, что ожидал увидеть.

У тротуара, где несколько минут назад была припаркована моя машина, стоял запыленный джип с открытыми дверьми. Бритоголовый парень в черной майке и джинсах, жирной оголенной рукой держал Лору за волосы, поставив ее лицом к дереву, а еще двое парней, внешне очень похожие на первого, заталкивали в дверной проем коробку. Коробка застряла, уткнувшись с одной стороны в раму, а с другой – в дверной подлокотник, и тогда бритоголовые стали вбивать коробку ногой. Размолотив картонный бок, один из них захлопнул дверь и свистнул. Дебелый отпустил Лору, толкнув ее на землю, и нырнул в джип. Я уже бежал им навстречу, но когда нас стало разделять каких-нибудь пятьдесят шагов, джип стартовал и, быстро набирая скорость, помчался на меня. Идти с ним в лобовую атаку было малоэффективно: я мог только выпачкать в своей крови тяжелые колеса никелированный бампер. Все же надеясь, что джип затормозит, я продолжал бежать посреди пустынной улицы. В последний момент, когда я уже был готов в прыжке оторваться от земли, машина вильнула в сторону и с ревом, накрыв меня облаком гари, пронеслась мимо. В какое-то мгновение я услышал из открытого окна матерную тираду на чистейшем русском. Прогромыхав мимо "мерседеса", джип свернул на соседнюю улицу и исчез за пирамидой строительных плит.

– Лора! – крикнул я, подбегая к девушке и опускаясь перед ней на колено. Стыдясь своих слез, она прятала лицо в ладонях. Плечи ее вздрагивали, по запястьям к локтям бежали слезы.

Раздался визг колес. Развернувшись, "мерседес" объехал мой "мицубиси" и скрылся на той же улице, по которой умчался джип.

– Отстань от меня! – крикнула Лора, когда я попытался приподнять ее за плечи. – Уйди! Видеть тебя не хочу!

Тут ее прорвало, и девушка разрыдалась у меня на груди. Любовь – это всегда раздевание, подумал я, невольно гладя Лору по голове. Влюбленный человек – голый человек, который несется с обрыва во весь дух в теплые и ласковые волны моря, даже не подозревая, какие подводные камни могут оказаться на дне. А потом ломает не только ноги, но и душу.

Воспоминание о поломанной ноге откликнулось болью в коленной чашечке. А крепко меня прижала эта сволочь, подумал я про Исхака.

Мы на большой скорости мчались по пустынному шоссе. Справа от нас тянулась холмистая степь, в неожиданных местах которой вдруг появлялись белые виллы, окруженные пальмовыми и цитрусовыми посадками, а слева вскипало пенными гребешками море, огражденное каменными сфинксами гостиничных корпусов и почти неразрывной полосой пляжей и пирсов.

– Только не надо врать, – тихо говорил я, очень стараясь не скатиться на нравоучительный тон. – Пожалуйста, не надо говорить, что ты ничего не знаешь. Такие мордовороты не станут воровать старые пробковые жилеты, тем более, мордовороты, которые ругаются матом по-русски.

Лора, глядя вперед потухшими глазами, отрицательно покачала головой.

– Не согласна? – уточнил я. – Очень плохо. А я хотел тебе помочь.

Девушка медленно повернула голову в мою сторону, и мне показалось, что ее губы исказила судорога боли.

– Быстрее, пожалуйста! – произнесла она, думая, оказывается, совсем о другом. – Как выедешь на круг, второй поворот налево.

Я не спрашивал, куда мы мчимся с такой страшной скоростью. Надо было следить за дорогой, мысленно представляя ее в зеркальном отображении: двигаться по левой стороне, а обгонять – справа. Англичане в пору своего колонизаторства на Кипре помимо классического английского и строгих педагогических манер оставили на острове левостороннее движение, от которого у автотуристов мозги переворачивались на сто восемьдесят градусов.

Я свернул на круге.

– Здесь, – сказала Лора, и не дожидаясь, когда машина съедет на обочину и остановится окончательно, раскрыла дверь. Выскочив, девушка побежала к лестнице двухэтажного здания, в принадлежности к полиции которого можно было не сомневаться, даже не читая табличку у дверей. Я развернулся на стоянке, аккуратно проезжая между плотно припаркованными полицейскими машинами и, готовясь ждать девушку как минимум час, стал подыскивать место, где я бы никому не мешал, и меня никто бы не видел.

Однако Лора вышла уже через минуту. Мне показалось, что ее колышет ветер. Рассеянная, убитая каким-то известием, она не видела ничего вокруг, и полицейские машины шарахались от нее, уступая дорогу. Тем не менее она донесла слезы до машины, в чем лично я сомневался, села рядом со мной, не выплеснув на щеки ни капли, словно официант-мастер с подносом полных фужеров, и прошептала:

– Двадцать минут, как он отсюда выехал. В гостинице его нет… Его убьют. Я теряю отца…

Заплаканная, запуганная за судьбу отца американка истекала слезами на моих глазах. Это была удача – подкатывал прекрасный шанс лишний раз проявить себя – красиво, ради девушки! – и при этом продолжать свое дело. Мизин, доктор, Эдди, Дамира… Все эти отравленные ручьи журчали в разных местах заболоченного леса, но сливались в одну реку. И для меня не было принципиальной разницы, по какому ручью идти к месту слияния…

– Я хочу тебе помочь, Лора.

– Ты? – недоверчиво произнесла она. – Разве сыщик может помочь в таком деле?

И отвернулась. Я заставил девушку смотреть на себя.

– Я не сыщик! – зашипел я, близко придвинувшись к глазам Лоры. – Я мститель! Я палач! Один из пассажиров "Пафоса" в Ялте убил моего друга, и теперь я ищу убийцу, чтобы расквитаться с ним, понимаешь? Я для этого и поплыл с вами! Мне твои жилеты, как собаке пятая нога! Ты отца жалеешь, а я тебя! Ты ведь в жернова угодила! От тебя мокрого места не останется!

Я выехал на шоссе и помчался к морю. Через несколько минут съехал на песок пляжа. Море разбушевалось не на шутку, и пузырящаяся пена методично облизывала причал. Пришвартованные весельные и парусные лодки, моторки и катера вразнобой качались, сталкивались привязанными к бортам автомобильными покрышками, скрипели и стонали, словно от боли. Наш несчастный плот, привязанный фалом к причалу, оглаживал волны, копируя их форму и движение. Он сдулся окончательно и был похож на грязно-оранжевое масляное пятно, разлившееся на поверхности моря. Порывистый ветер гонял по пляжу клочки бумаг и цветные упаковки от сладостей. Стаскивая на ходу майку, я вошел на пирс, сложил в сухом месте одежду и, оставшись в плавках, прыгнул в волны. Несколько метров я плыл под днищами лодок, наслаждаясь подводной тишиной и кажущейся неподвижностью воды. Достигнув плота, я отдышался и снова нырнул. Вода была уже мутной, и все же на фоне светлого неба я отчетливо видел контуры плота. Добравшись до его середи ны, я нащупал крепежные веревки и лепестки для на случай опрокидывания. Ухватившись рукой за центральную веревку, я начал продевать ее через кулак. В какой-то момент мне показалось, что веревка пуста, но когда легкие потребовали вздоха, по тыльной стороне ладони стукнулась рукоять револьвера.

Я схватил его за длинный ствол и, не отвязывая, выплыл на поверхность. Плот схлестнулся, волны принялись его комкать. Я пытался держаться на поверхности и при этом развязывать туго стянутый узел, чтобы освободить револьвер. Несколько раз меня накрыло волной с головой и кинуло на бетонные опоры причала. Провозившись несколько минут и вдоволь наглотавшись воды, я отвязал "мастерпис", выбрался на берег и замотал оружие в майку.

– Отвернись, – сказал я Лоре, вернувшись к машине. – Мне надо переодеться.

Револьвер я кинул на сидение. Девушка искоса взглянула на него, потом подтянула к себе худые коленки и уставилась на чаек, разгуливающих по пустынному пляжу.

– Поедем в гостиницу, – попросила Лора, когда я выкатил на шоссе.

– Конечно в гостиницу, – согласился я, заталкивая револьвер под сидение. – Куда же еще? Только ты напрасно надеешься увидеть там отца.

– Останови! – крикнула Лора.

Я ударил по педали тормоза. Упрямая, своенравная, обиженная на весь мир, думал я, включая магнитолу. Пусть покричит, поплачет. У нее просто нет выбора. Ее красавчик Исхак не в счет, он уже играет в другой команде.

– Там был наркотик, – произнесла Лора тихо. – Выключи музыку!

Наконец-то! – с облегчением подумал я.

– Ты догадывался об этом? – Лора повернула голову и пытливо взглянула мне в глаза.

Скажу "да", думал я, так у нее пропадет охота продолжать разговор с таким догадливым типом. Скажу "нет" – поймет, что вру, значит, доверять нельзя.

– Я догадываюсь о том, что бритоголовых на тебя навел твой Исхак, – сказал я, несколько расширяя тему разговора.

– Не думаю, – коротко ответила Лора, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть от меня свою слабость. Будто я женских слез не видел! – подумал я и опрометчиво взял ладонь девушки в свои руки. Моя откровенная жалость к ней подавила ее волю. Она зажмурилась, и по щекам словно наперегонки побежали капли. Опасно жалеть того, у кого слезы уже стоят в глазах.

– Никого он не навел, – бормотала она, растирая слезы руками. – Просто у него появилась другая… Я чувствую, сердце тяжело обмануть. И все равно, дурочка, бегала за ним, дни считала…

Я молчал, давая девушке возможность отвести душу и выплакаться.

– Ты когда-нибудь говорила Исхаку о содержимом жилетов? – спросил я, когда Лора немного успокоилась.

– Нет… Может быть, он догадывался. Каждый раз встречал "Пафос" у причала и видел, как мы загружали жилеты в автофургон "Олимпии"… А может быть, ему кто-то проболтался из фирмачей.

– Ты бритоголовых раньше когда-нибудь видела?

Лора отрицательно покачала головой. Я протянул ей платок.

– Сколько отец уже сделал ходок из Ялты на Кипр?

– Семь или восемь. Надо считать…

– Кто вам в Ялте поставлял порошок?

– Зачем тебе это? – пожала плечами Лора. – Я знаю не много. Отец держал меня на дистанции от своих дел и никогда не делился подробностями. Знаю, что кокаин поступал из Таджикистана через посредника. В Ялте на каком-то почтовом отделении порошок запаивали в герметичные контейнеры и вставляли их в пробковые бруски. На таможне жилеты ни разу не проверили. Здесь нас встречала машина из "Олимпии", жилеты списывали как пришедший в негодность инвентарь и заменяли новыми. Потом отцу передавали деньги: его долю, которую он заработал, и на закупку новой партии.

– В этот раз у вас все не по сценарию?

– Не знаю, как я пережила этот круиз! Постоянное ожидание, что нас раскроют, ужасные сны, вечное напряжение, все время следишь за своей речью, все время оглядываешься, смотришь по сторонам, всюду мерещатся сыщики! Я умоляла отца выкинуть все жилеты за борт, но он смотрел на меня как на сумасшедшую и говорил: "Неужели ты хочешь, чтобы твоего отца расчленили, как барана?" Часто бывало, что выпьет чего-нибудь крепкого, встанет передо мной на колени и начинает прощение просить, клясться, что еще две-три ходки – и мы уедем в США. Отец мечтал купить яхт-клуб в Калифорнии, меня устроить на учебу в Кембридж, а маме сделать операцию…

– Что с мамой?

– У нее травмирован позвоночник. Уже четыре года не ходит. Горами увлекалась. Когда были деньги, по несколько раз в год ездила в Небраску на скальные маршруты. И сорвалась.

– Ну хорошо: привезли жилеты с порошком на фирменной машине в "Олимпию". А дальше куда они его перетаскивают?

– Вроде, куда-то на север Кипра, на оккупированные территории. Мне кажется, его переправляют через Фамагусту.

– На какую сумму вы привезли порошка в этот раз?

Девушка ответила не сразу.

– Кажется, на полтора миллиона долларов, – робея от суммы, едва слышно произнесла она. – Самое страшное, что деньги, на которые он это купил, были не его…

– Да это мне понятно! – нервно дернул я рукой. – В моей голове, милая моя, не укладывается другое: ты что же, каждый раз вот так стоишь на улице с картонной коробкой на полтора миллиона и ждешь машину из "Олимпии"? Без всякой подстраховки? Даже без газового баллончика?

– Что ты! Отец ни за что бы не поручил мне это дело, если бы не поехал в полицию!

Многие вопросы можно было и не задавать, но я хотел отвлечь девушку от слез, которые переносил с трудом. Мы подъехали к гостинице. Лора уже не пыталась выскочить из машины на ходу. Поделившись со мной своей бедой, она перегрузила часть своих проблем на мои плечи и, соответственно, отдала мне в руки инициативу.

Мы вышли и поднялись по лестнице. Я открыл дверь, пропуская Лору вперед. Метрдотель в черном смокинге, скучающий в вестибюле, увидел нас и, сверкая улыбкой, пошел нам навстречу. Если улыбается, с надеждой подумал я, то новость должна быть хорошая.

Новость была архигадкой.

– Уже два раза звонил ваш отец, – сказал он Лоре. – Если вам не трудно, подождите в вестибюле. Господин Кид с минуты на минуту позвонит снова.

– С ним что-то случилось, – произнесла девушка, едва мы отошли от метрдотеля. Она стала так быстро слабеть, что я засомневался, сумеет ли она дойти до ближайшего дивана. Но мы не успели даже присесть, как Лору позвали, обратившись к ней на английский манер:

– Мисс Кид! Ваш отец на телефоне!

Лора кинулась к стойке портье.

– Где?! – крикнула она, вызывая недоуменные взгляды постояльцев и служащих. – Где телефон?!

Я подошел к ней в тот момент, когда Лора уже прижала трубку к уху, уже услышала первые слова, и ее лицо исказила гримаса боли, словно из трубки несся оглушительный визг, от которого начали рваться барабанные перепонки.

– Да, – едва слышно говорила Лора. – Да… На джипе, четверо, лысые… По-моему, русские… Не знаю… Нет, я его еще не видела… Хорошо, отец, я все сделаю… Прости меня…

Она опустила трубку, глядя сквозь меня широко раскрытыми глазами, и несколько мгновений не видела и не слышала меня.

Я отвел ее к лифту. Вместе с нами в кабину зашел Мизин. Кажется, он предлагал мне сыграть партию в бильярд, но я его не слушал, а все смотрел в неживое лицо девушки. Зайдя в свой номер, я запер дверь, усадил Лору в кресло и дал ей выпить глоток бренди.

– Отец у них, – прошептала она. – Они дали мне двое суток. Если я не найду порошок или деньги, они его убьют… Господи, что мне делать? Что же мне делать?..

Вот это вляпался! – подумал я. Полтора миллиона баксов! Не слишком ли я был самоуверен, предлагая ей помощь?

– Иди умойся, – сказал я. – И постарайся успокоиться. Где они будут тебя ждать?

Лора отрицательно покачала головой.

– Они оставили номер пейджера. Я должна позвонить, когда буду готова передать порошок… Или деньги.

– Полиция отпадает, – вслух думал я. – Если даже она сможет спасти твоего отца, то только для того, чтобы сразу посадить за решетку. Значит, надеяться мы можем только на себя. И… и… Ну-ка, пошли!

Дверь генеральского номера была открыта настежь, в комнате орудовала пылесосом уборщица. Увидев, что я пытаюсь что-то у нее узнать, она отключила пылесос.

– Хозяин ушел минут двадцать назад, – ответила женщина и добавила существенную деталь: – С полотенцем на шее.

Мы спустились на цокольный этаж и сошли по лестнице, украшенной журчащими фонтанами, в оздоровительный комплекс. Мизин увидел нас через окно бильярдной и стал размахивать руками. Мы прошли по узкому коридору, выложенному белым кафелем, еще дальше, пока путь нам не преградили стеклянные двери, за которыми плескались волны бассейна. Игнорировав предупреждение, мы не стали раздеваться и вошли в купальню в обуви и одежде. Генерал отмокал в джакузи, оборудованном в углу под ветвями искусственного дерева, которое упиралось кроной в стеклянный потолок. Увидев нас, а точнее лицо Лоры, на котором было написано все, он шумно, как морж, вылез из ванны и пошел к нам, шлепая босыми ногами по кафелю.

– Что случилось, Микки Маус? – пробормотал генерал, заметно испугавшись заплаканных глаз Лоры. – Идем, расскажешь…

Он хотел отвести ее к стойке бара-джюс, но Лора, не сделав ни шагу, снова принялась бороться со слезами. Я понял, что генерал не вытянет из нее ни слова.

– Эдди попал в беду, – сказал я, внимательно глядя в глаза генералу.

– Ну-ка, ну-ка, – нахмурился он. – Давай-ка все начистоту!

Я рассказал все, заменив слово "порошок" словом "товар", но генерал не стал ничего уточнять.

– Ясно, – проворчал он. – Ничего более умного он придумать не мог, как отправить дочь с дорогостоящим товаром на улицу!

– Лучше бы вы, генерал, рядом с ней стояли, а не из окна пялились, – дал я уже ненужный совет.

– Ну ладно! – строго ответил генерал. – Только этого не надо! Молод еще учить меня! Понятно?

– Понятно, – согласился я. – Потому мы к вам за помощью пришли. Раз это ваш друг, так давайте его вместе вытаскивать.

Генералу не нравилось то, что я говорил. Он морщился, смотрел по сторонам, переминался с ноги на ногу. Знал генерал или нет, какой именно товар Эдди перевозил в жилетах, мне было все равно.

– Кто еще знал о жилетах? – спросил он Лору.

Девушка пожала плечами и отрицательно покачала головой.

– Скверное дело… Надобно прощупать самых любопытных… Хорошо! – наконец созрел он. – Подождите в вестибюле немного. Я хочу с Дамирой парой словечек перекинуться. Вон она, круги в бассейне наматывает.

Едва мы вышли в коридор, перед нами с силой распахнулась дверь раздевалки с встроенным круглым окном-иллюминатором, и едва не огрела меня по лбу.

– Пардон! – услышал я голос Стеллы.

Повернув голову, я увидел свою недавнюю подругу, обернутую в большое банное полотенце. Расчесывая волосы, девушка испепеляющим взглядом смотрела на меня и презрительно кривила рот.

– Ой-ля-ля! – воскликнула она. – Ты завел себе новую пассию? Мисс Кид! Америкэн вумэн! Браво, Нефедов! Список твоих побед увеличивается день ото дня!

Жаль, что я не догадался сразу же захлопнуть дверь! Стелла все же успела сказать Лоре гадость:

– Голубушка, я одобряю ваш выбор. Этот динозаврик любит рассказывать в постели сказки. Особенно он великолепен, когда начинает признаваться в вечной любви и говорить, что красивее девушки у него в жизни никогда не было…

Несчастная Лора, еще не пришедшая в себя после разговора с отцом, взятым в заложники, хлопала глазами, не понимая, о чем говорит Стелла, что она от нее хочет. Я взял Лору под локоть и быстро увел на лестницу.

– Надеюсь, ты знаешь, где живет Исхак? – спросил я Лору.

Девушка кивнула. Она шла по ступеням и через шаг спотыкалась: развязались шнурки на кроссовках, но это неудобство она как бы не замечала, погруженная в свои мысли.

– Надо будет поехать к нему, если разговор с Дамирой ничего не даст, – сказал я. – А разговор ничего не даст, в этом можно не сомневаться. Дамира здесь не при чем. Здесь не при чем, – уточнил я.

– Как скажешь, – покорно произнесла Лора и как-то странно посмотрела на меня. – Поедем. Я скажу ему, что ты мой любовник. Нет! Я скажу, что ты мой муж! Что ты уже три года, как мой муж! – Она заводилась, и с каждым словом говорила громче и злее. – И у нас с тобой двое детей. Одному пять, а другому семь…

– Так не бывает, – сказал я.

– Будет! – с вызовом ответила Лора, словно я был союзником Исхака.

Если генерал допрашивал Дамиру в бассейне, то допрос явно затянулся. Мы с Лорой успели заказать и выпить по две чашки кофе в вестибюле, томительное ожидание уже вызвало у девушки нервную дрожь, заставляя ее вздрагивать при каждом щелчке, с каким открывались двери лифта, а генерала все не было. Время играло против нас. Если и был ничтожный шанс выйти на бритоголовых через Исхака, то и он с каждой минутой становился все более рыхлым и призрачным.

– Схожу потороплю его, – сказал я, вставая с кресла.

– Я с тобой! – с готовностью вскочила девушка.

Мне не хотелось, чтобы Лора снова встретила язвительную Стеллу, но уговорить ее остаться в вестибюле я не смог. Чтобы ни с кем больше не встречаться, я не стал пользоваться лифтом и свернул на лестницу. Мы пронеслись мимо бильярдной, душевых, раздевалок и вышли в зал со стеклянным потолком.

В бассейне уже никого не было, правда, вода в нем еще плескалась и переливалась через мраморный край. Генерал, как ни в чем не бывало, продолжал сидеть в джакузи, откинувшись спиной на покатый борт, окруженный пузырями, словно варился в большом котле. Не в силах совладать с волной гнева, я приготовил несколько крепких фраз, но чем ближе мы подходили к круглой ванне, тем медленнее становились наши шаги. Отказываясь верить в самые худшие предположения, я негромко крикнул, но безучастный взгляд генерала по-прежнему был устремлен в стеклянный потолок, над которым повисли розовые закатные облака.

– Он мертв, – произнесла Лора.

Какой гол в наши ворота! Какая бесподобная демонстрация своего преимущества! Мне захотелось схватить себя за волосы, закричать нечеловеческим голосом, в одежде прыгнуть в бассейн и залечь на дно, чтобы никто не видел моего позора. Опустив на лицо забрало из растопыренных пальцев, я присел на корточки у края джакузи.

– Осторожнее! – крикнула Лора голосом, полным слез. Она видела, что мы проигрываем, что смерть попросту ходит за ней по пятам. – Не касайся воды!

Думал, что она потеряла голову, ан-нет. Это я уже стал плохо соображать и забыл об осторожности. Лора первой заметила лежащий под стволом искусственного дерева белый двужильный провод. Его срезанный конец полоскался в пузырях, маскируясь на фоне белого борта ванны. Я взялся за ветку, перешагнул через голову генерала, присел под деревом. Полутораметровый провод, прячась в зарослях пластиковой травы, оканчивался вилкой, воткнутой в розетку. Я выдернул ее, намотал провод на кулак и наотмашь ударил ни в чем не повинное дерево. Как, однако, просто. Обыкновенный провод, который можно отрезать от фена или электробритвы, легко умещается в кулаке. Его нетрудно было принести сюда незаметно, воткнуть вилку в розетку, а затем, мирно беседу я с генералом, столкнуть оголенный конец в воду.

Я схватил Лору за руку и вывел в гостиничный двор. Уже смеркалось. На темно-синем небе были неряшливо размазаны прозрачные розовые облака. На их фоне невысокие пузатые пальмы тихо покачивали веерными листьями, напоминая представление в театре теней. Солярий вокруг открытого бассейна, на дне которого был нарисован веселый одноглазый пират, был пуст. Мы прошли между пластиковых шезлонгов и лежаков, спустились по выложенной ромбовидной плиткой тропинке к морю и сели на остывающий песок.

– Я уже не вижу смысла ехать к Исхаку, – сказал я, глядя, как темные волны облизывают берег. – Человек, который навел на тебя бандитов, только что был в бассейне.

– Поедем, – твердо сказала Лора.

Я взглянул на профиль девушки и невольно погладил ее по голове. В этом жесте не было никакой иронии или снисхождения, которое бывает у взрослого, умудренного опытом человека по отношению к наивному ребенку, и Лора это поняла.

– Мне кажется, – сказал я с легким укором, – ты попутно хочешь разобраться в своих чувствах к Исхаку. Ты хочешь выкинуть его из сердца, но это у тебя не получается, потому что не хватает…

Лора закрыла мне рот своей прохладной ладонью.

– Не надо, – попросила она. – Зачем ты это говоришь? Разве тебе… разве тебе все равно, выкину я его или нет?

Мне было все равно, но Лоре об этом не сказал. Поднявшись на ноги, я подал ей руку.

Вилла, в которой жил Исхак, стояла в стороне от хайвея, на совершенно голом месте. Холм, который короновал белый бастион, с фасадной стороны был обрывистым, начиненным неустойчивой каменной крошкой, чем напоминал срез торта, и была видна его слоистая начинка. Дорога к вилле, минуя обрыв, делала большую петлю и упиралась в ворота с тыльной стороны. За воротами возвышались симметричные невысокие башенки, на каждой в лучах прожекторов развивались флаги: с одной стороны кипрский, с другой – турецкий.

Мы подъехали к воротам с выключенными фарами. Несколько секунд я всматривался в белые стены, узкие окна башенок и закрытые наглухо ворота, не находя существенной детали, без которой вилла казалась незавершенной.

– А где камеры наружного наблюдения? – спросил я.

Лора взглянула на меня. Ее глаза, почти прикрытые темно-русой челкой, улыбнулись.

– Здесь их нет. Это же не Россия.

Во мне взыграли патриотические чувства.

– И уж тем более не США!.. А что во дворе? Охранка?

– Ничего нет. Только его родители. Они живут в левом корпусе, а Исхак – в правом.

– Родители – это серьезно, – пробормотал я, выходя из машины. – Шуметь не хочется, но зайти в гости надо.

– На воротах есть звонок, но в такое время Исхак не откроет, – уверенно сказала Лора.

Мы стояли у трехметровой, совершенно гладкой и неприступной стены. Я приложил к ней ладони и посмотрел наверх. Срез стены упирался в звездное небо. Кроваво-красное полотнище с полумесяцем хлопало над головой.

Я вернулся в машину, вывернул руль и подъехал к стене вплотную. Лора, догадавшись, для чего я это сделал, как по ступеням поднялась с бампера на капот, а оттуда на крышу кабины. Ухватившись за верхний срез стены, она подпрыгнула, вышла на прямые руки и легко закинула на забор ногу.

– А ну назад! – приглушенно крикнул я. – Без сопливых обойдемся!

– Сейчас! – ответила Лора, глядя во двор и отыскивая удобное место для приземления. Не успел я подняться на крышу автомобиля, как девушка сиганула вниз, и я услышал треск веток. Мысленно выругавшись, я поднялся на забор. Лора, отряхиваясь от хвои, ступила на голубой кафель, обрамляющий круглый бассейн с донной подсветкой и оттуда махнула мне.

Я съехал вниз по пушистому конусу кипариса. Не успел я сойти с газона, как увидел двух длинноногих псов, которые беззвучно неслись по окружности бассейна к Лоре, и почувствовал, как у меня от затылка до поясницы все вдруг онемело. Про сторожевых собак Лора ничего не говорила!

– В воду! – крикнул я Лоре и кинулся наперерез псам, намереваясь отвлечь их своим внезапным появлением, но девушка, увидев летящих на нее собак, не проявила никаких признаков страха или растерянности. Сделав несколько шагов навстречу им, она присела, подставляя свое лицо их оскаленным мордам. Собаки, не без труда затормозив рядом с девушкой, принялись жизнерадостно прыгать вокруг нее, старательно вилять хвостами и слюнявить ее языками. При моем приближении псы зарычали, но Лора их быстро успокоила:

– Не надо сердиться, миленькие мои, это хороший дядя.

– А они здорово к тебе привыкли, – оценил я, испытывая странное чувство при виде того, как Лора гладит и обнимает собак Исхака.

– Как привыкли, так и отвыкнут, – ответила Лора, поднимаясь с колен. Она потрепала собаку за ухом, хлопнула ее по лоснящейся ляжке и пошла к дому.

– Долго ты будешь подглядывать? – теряя терпение, зашипел я, прижимаясь к стене дома. – Иди сюда! Встань напротив двери!

Мы пришли к Исхаку с разными целями. Лора – чтобы получить свободу и не терзаться сомнениями в будущем. Я – чтобы потерять последнюю зацепку в поиске русской банды.

Витражное окошко двери задребезжало, когда я постучал по нему костяшками пальцев. Лора встала в позу, в какой, по ее мнению, должна стоять обманутая подруга: скрестив на груди руки и выставив ногу вперед – этакий наступательный щит. Но когда за дверью лязгнул замок, Лора пришла в движение, быстро сунула руки в карманы шортов, а ноги поставила вместе. Это поза говорила приблизительно следующее: "Здравствуй, я пришла к тебе в гости! А ты меня не ждал?" Но и это ее не устроило, и за мгновение до того, как дверь раскрылась, она, кажется, вынула руки из карманов.

Впрочем, я на Лору не смотрел и был озабочен более прозаической проблемой: как бы обойтись без ненужного кровопролития. Как только из-за двери высунулся ствол винтовки, я ухватился за него и резко потянул на себя, вытаскивая вместе с прикладом Исхака, одетого только в узкие плавки. Вскинув руку, я приставил ствол "мастерписа" к голове парня, ограничивая его свободу передвижений. Теперь винтовка, не встречая препятствий, легла ствольной коробкой на горло Исхака. Я слегка надавил на ствол, а приклад придержал дверью. Исхак угодил в двойной капкан, прижатый собственной винтовкой к дверному косяку.

Я знаком порекомендовал хозяину дома соблюдать тишину, и спрятал револьвер за пояс. Исхак скрипел зубами, упираясь рукой в ствол, вращал зрачками, отыскивая какой-нибудь предмет, которым можно было бы грохнуть меня по голове. Очень скоро он успокоился, потому что противопоставить мне было нечего и, опустив руки, хрипло спросил:

– Что надо?

– Поговорим? – предложил я, опуская винтовку, и толчком в грудь загнал парня в дом.

Лора вошла следом за мной, прикрыла дверь и, озабоченная только своей проблемой, быстро поднялась по лестнице в комнату. Пятясь, Исхак дошел до противоположной стены прихожей.

– Что дальше? – спросил он, движением головы убирая длинные волосы с лица.

– Почему за девчонку не заступился, когда ее бритоголовые обижали? – спросил я, рассматривая стены, безвкусно увешанные какими-то корягами, черепами и рогами.

– Потому что она не стоит того, чтобы из-за нее рисковать жизнью, – ответил Исхак.

Внешностью бог его не обидел, подумал я, а душа… Исправить несоответствие, разукрасив ему физиономию, или простить?

– Ты так считаешь, что рисковать не стоит?

– Только не надо читать мне сейчас мораль и убеждать в том, в чем ты сам не уверен, – попросил Исхак, опускаясь на стул. – Лорку я знаю без малого три года. Сыт ее капризами по горло! Я хотел с ней наладить серьезные отношения! Предлагал ей оформить брак и уехать в Америку. Мне гражданство США и вид на жительство по зарез были нужны! Но эта соплячка обвела меня вокруг пальца! Она и тебя обманет – вспомнишь мои слова!

– Я не о том хотел поговорить, – сказал я, опуская винтовку прикладом на пол. – Мне надо бритоголовых.

– Кого?! – вытаращил на меня изумленные глаза Исхак. – На тех русских?! Тогда ты ошибся адресом. Это тебе надо в психушку обратиться. Я с ними никаких отношений не имею и никому не советую иметь.

– Неужели так страшно?

– Если тебе не страшно потерять башку, то поищи их в Мертвом городе.

– Почему именно там?

– А потому что они там отсиживаются… И давай заканчивать разговор! Выметайся из дома!

Я поднял винтовку и нацелил ее в голову Исхаку, напоминая, что ситуация требует соблюдения субординации.

– Лицом к стене! – сказал я.

– Что? – поморщившись, уточнил Исхак.

Я передернул помповый затвор. Неиспользованный патрон упал мне под ноги, на его место в ствол вошел другой. Я выстрелил с бедра. Винтовка дала сильную отдачу, и крупнокалиберная пуля превратила в крошку увесистый кусок мраморного карниза над окном. От оглушительного выстрела у меня в ушах зазвенело. Белая пыль посыпалась Исхаку на голову. Испуг испортил его красивое лицо, зато сделал послушным. Ни слова не говоря больше и ничего не уточняя, он повернулся вместе со стулом спиной ко мне.

– Вот так и сиди, – сказал я и пошел на верх.

Зайти в дверь, ведущую в сумрачную спальню, мне так и не удалось. Я лишь увидел, как над широкой кроватью, на которой сидела неопределенных форм женщина, завернутая с головой в простыню, пролетел какой-то предмет, похожий на вазу, и с грохотом обрушился на зеркало, превращая его в осколки. Вслед за истошным женским визгом из спальни не торопясь вышла Лора. Ее лицо было не просто спокойным; оно было одухотворенным, а легкий румянец под глазами говорил о наличие сильных и, безусловно, приятных эмоций.

– Пойдем? – мягко спросила она меня и взяла под руку. Ступени дружно поскрипывали и пружинили под нашими ногами. Две разновеликие и красивые тени на противоположной стене, напоминая финальные кадры фильма с хэппи-эндом, медленно уменьшались в размерах, опускались вниз, чтобы слиться с нами и стать единым целым.

Исхак повернулся лицом к нам и поднялся со стула. Я приставил к стене винтовку.

– Ты довольна? – спросил Исхак Лору.

– Очень, – ответила девушка. – Жалею только, что столько времени потратила на тебя.

Исхак перевел взгляд на меня, а затем снова на Лору.

– Что ж, – произнес он, – второй раз ты уже не ошибешься и на своего нового друга уже не потратишь много времени. Дай бог, чтобы он прожил хотя бы еще пару дней.

Шел двенадцатый час ночи, когда мы вернулись в гостиницу. Прошло шесть часов с того момента, как капитан был в заложниках. Нам с Лорой удалось выяснить очень мало, почти ничего. Визит к Исхаку я считал потраченным впустую временем, хотя у Лоры наверняка было иное мнение.

Я припарковал машину на выкате к пляжу и заметил стоящую под пальмой черную "мазду", которую взяла напрокат Алина. Интерес к делам "конкурирующей фирмы" был настолько велик, что я несколько минут не мог оторваться от окон "мазды", рассматривая салон. Никаких предметов, кроме карты Кипра, Алина в машине не оставила. Локальный счетчик километража зафиксировал число 286, но нельзя было сказать уверенно, что именно такое расстояние Алина "намотала" за сегодняшний день, потому как счетчик мог быть не обнулен перед выездом. Зато можно было не сомневаться в том, что Алина не выбирала хороших дорог. Колеса автомобиля были выпачканы в красной глине, в протекторы колес набились короткие иголки какой-то хвои – ничего подобного, насколько мне было известно, на побережье не росло. Выходит, мою коллегу сыск занес куда-то вглубь острова, в горы.

Лора, глядя подслеповатыми от сонливости глазами себе под ноги, плелась за мной. О девушке надо было позаботиться раньше, но у меня напрочь вылетело из головы, что она, как всякий нормальный человек, нуждается в еде и отдыхе. Сам я готов был сутки напролет идти по следу преступника, как волк по следам добычи.

– Стоп! – сказал я, останавливаясь перед дверью вестибюля и поворачиваясь лицом к Лоре. – Я же про тебя совсем забыл! Где вы с отцом обычно ночуете?

– В Айа-Напе, – ответила Лора. – Мы снимаем там квартиру.

– Нет, в Айа-Напу мы сейчас не поедем, – сказал я, глянув на часы. – А тебе надо выспаться.

– Можно я останусь в машине? – подала прекрасную идею Лора.

– Валяй! – охотно согласился я и протянул девушке ключи.

По вестибюлю еще блуждала томная от спиртного и теплой кипрской ночи публика. Я сделал круг почета, отыскивая кого-нибудь из "своих", то есть, из пассажиров "Пафоса", но попадались преимущественно богатые немецкие вдовы с искусственными румянами на щеках, искусственными зубами во рту, искусственными париками на голове, зато с натуральными бриллиантами в серьгах и перстнях. На доске объявлений я обнаружил изменения. Идея госпожи Дамиры относительно посещения Фамагусты материализовалась, и теперь на доске висело красочно оформленное объявление: "УНИКАЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ!!! САНКЦИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ООН!!! ПОСЕЩЕНИЕ МЕРТВОГО ГОРОДА!!! ЧИСЛО МЕСТ ОГРАНИЧЕНО!!! ВЫЕЗД В 10.00." Ниже следовал список желающих. Помимо инициатора, госпожи Дамиры, в нем были обозначены имена Алины, Стеллы и Мизина. Я попросил у рыжего немца, стоящего рядом, авторучку и вписал себя и Лору.

Оздоровительный комплекс был закрыт. Я заглянул в бар, затем вышел к открытому бассейну, но никого, кто был мне нужен, не нашел.

Поднявшись на свой этаж, я подошел к двери Стеллы и, игнорируя нанизанную на ручку табличку "DO NOT DISTURB!" ("Не беспокоить!"), постучал.

Убедившись, что просьба, обозначенная на табличке, и желание девушки действительно совпадают, я зашел к себе и, не зажигая света, вышел на лоджию. Упругий теплый ветер доносил шум моря. В плотной темноте невозможно было увидеть берег, но его искривленную линию обозначал прибой, который в лунном свете мерцал люминесцентным серебром. Огни курортного поселка заканчивались совсем рядом, в крайней таверне, а за ними разливалась непроглядная чернота, в которой не было границы между звездным небом и пустынной степью. Где-то там, во мраке, в освещенной луной бухте, застыл Мертвый город, уставившийся слепыми окнами гостиниц, жилых домов, таверн и офисов в смоляное море; я настолько живо представил себе картину умершей четверть века назад Фамагусты, что показалось, будто оттуда, из могильной тьмы, потянуло сырым холодом, и на душе стало тревожно.

Приближалась полночь. Автостоянка, освещенная окнами гостиницы, погружалась в темноту. Я облокотился на перила, посмотрел по сторонам и, ухватившись за перегородку, перелез на соседнюю лоджию. Это был номер Алины. В окнах света не было, раздвижная дверь была закрыта наглухо, и изнутри не доносилось ни звука. Опустившись на четвереньки, я добрался до следующей перегородки и, встав на перила, столь же быстро перелез на лоджию Стеллы.

Экспансивная смуглянка не спала. Сквозь незашторенное окно я видел, как она, одетая в черное вечернее платье, ходила по комнате между столом и кроватью, кидая взгляды на электронные часы, вмонтированные в панель включенного телевизора. Комната была слабо освещена настольной лампой. На стенах и потолке комнаты плясали цветные пятна – отголоски действий на телеэкране. Движения Стеллы становились все более динамичными и напряженными. Она уже не просто ходила, она металась по комнате, все чаще обращая взгляд на часы. Поравнявшись со столом, девушка плеснула в стакан коричневой жидкости из пузатой бутылки и залпом выпила. Я видел, как ее рука легла на кнопку настольной лампы. Свет погас, но только на секунду. Через мгновение она снова выключила лампу и тотчас же включила. Эта игра со светом продолжалась недолго. Гостиничный номер погрузился в темноту.

Опасаясь, что Стелла из темной комнаты сможет увидеть меня, я сел на пол в самом углу лоджии. Но случилось худшее: дверь лоджии дрогнула и покатилась по рельсу, сквозняк выхватил из комнаты штору и принялся баловаться ею. Стелла вышла на лоджию, глядя в темноту. Она не замечала меня. Я затаил дыхание, боясь пошевелиться, и мысленно приказал сердцу биться тише.

Стелла неподвижно стояла у ограждения. Ее поза была столь напряженной, что мне казалось: тронь ее рукой, и непременно вспыхнет электрический разряд. Не рискуя повернуть голову, я скосил глаза, проследив за взглядом Стеллы. Между ограждением и перилами, как в сгоревшем мониторе, ничего не было видно – только чернота, но Стелла продолжала пялиться туда, словно ожидала страшного, но притягательного зрелища.

И вдруг я отчетливо увидел, как в бесплотной субстанции ночи, где-то в зоне Мертвого города, вспыхнул огонек, и по тому, как вздрогнула и невольно подалась вперед Стелла, я понял, что она ждала именно этого. Огонек погас и тотчас вспыхнул снова, и так несколько раз подряд с различными интервалами. Код Морзе! Я не мог ошибиться, символы азбуки, состоящей из точек и тире, еще хранились в моей памяти с тех времен, когда я ходил под парусом по Черному морю, и сигнал, который пришел из ночи, означал начало передачи.

Мы со Стеллой всматривались в никуда, терзая глаза. Прошло несколько секунд, и в темноте снова вспыхнула звездочка, словно появилась брешь в черном полотне. Тире и точка, снова точка, затем тире… Неимоверным усилием я доставал из памяти ключ к коду, пытаясь сходу переводить световые вспышки в буквы. Первое слово – "НЕТ"! Если Стелла тоже читала сообщение слету, то можно было только удивиться и позавидовать той легкости, с какой она это делала… На втором слове я стал путаться, три тире с точкой я прочитал как "Г", и у меня получилось "НИГЕРО". Едва я успел догадаться, что ночь передала "НЕТ НИЧЕГО…", как вдруг Стелла приглушенно заскулила, схватила себя за волосы и кинулась в комнату. Она не включила свет, и я не видел, как она мечется, но ее стон и неразборчивая ругань наверняка разбудили соседей.

– Будь оно все проклято! – крикнула Стелла с ненавистью, и вслед за этим что-то с грохотом упало на пол и разбилось – то ли бутылка, то ли графин – и все затихло.

Я неслышно выпрямился и поставил ногу на перила. Сеанс связи закончился. Тьма в стороне Мертвого города была настолько плотной, что мерцающий огонек уже казался плодом воображения.

"Нет ничего", мысленно повторял я два слова, будто боялся потерять их элементарный смысл. "Нет ничего"…

Оказавшись на своей лоджии, я сел в плетеное кресло и со слабой надеждой стал всматриваться в темноту. Внизу хлопнула автомобильная дверь. Я наклонился вперед и посмотрел на стоянку. Рядом с моим "мицубиси" делала гимнастику Лора: наклонялась, выгибалась, приседала. Я тихонько свистнул.

– Это что? Производственная гимнастика?

Лора, уличенная в таком странном для полуночи занятии, закрыла лицо руками и тихо рассмеялась. До меня только сейчас дошло, что у девушки от комфорта автомобильного салона заболела спина, руки, ноги – все, что непременно начнет болеть, если лежать в скрюченном положении.

– Поднимайся ко мне! – позвал я ее, внутренне содрогаясь от того, на какое унижение я толкаю девчонку – сначала пожлобился поделиться ложем, а теперь снизошел до благородного жеста. К счастью, Лора отрицательно покачала головой и сказала, что ей и тут хорошо.

Я вернулся в комнату, сгреб в охапку два одеяла, покрывало и подушки и скинул все это на крышу автомобиля.

Мы прекрасно выспались на берегу моря, если не считать того, что мне приснился странный сон: Лора мчится в ночи на моей машине и сигналит фарами Исхаку слова любви.

Все мои прежние телодвижения, которые я называл криминальным сыском, по своей результативности не стоили следующего дня. В департаменте эмиграции, в отделе учета населения, мне документально подтвердили то, о чем я лишь смутно догадывался.

– Извините, – сказал чиновник, выводя в компьютере имя Дамиры Осак. – Должно быть, я не правильно понял ваш вопрос.

Я подумал, что нагрешил в английской грамматике, отчего мой вопрос прозвучал некорректно, и кивнул Лоре.

– Мы хотим узнать, – отчетливо артикулируя, произнесла она с американским акцентом, – где в настоящее время проживает Дамира Осак?

Но чиновник опять чего-то не понял.

– Проживает? – переспросил он и как-то странно взглянул сначала на Лору, затем на меня. – Видите ли, дело в том, что Дамира Осак уже нигде не проживает. Она умерла в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. Похоронена в Керинее.

Лора посмотрела на меня с таким видом, словно была на грани сердечного приступа.

– Все нормально, – ободряюще сказал я ей и снова приналег на стойку, за которой сидел служащий департамента. – Конечно, умерла, – подтвердил я, будто лично присутствовал на похоронах Дамиры. – Но нас интересует другое: ее ближайшие родственники, дети, муж…

– Так бы и сказали, – кивнул чиновник и пробежался пальцами по клавиатуре. – Секундочку… Да, есть данные о родственниках. Вышла замуж в шестьдесят шестом за гражданина СССР, сотрудника посольства Марата Челеша. Дети – Виктор Челеш и Стелла Челеш, год рождения у обоих – шестьдесят восьмой, гражданство и постоянное место жительства – СССР.

Мы вышли из офиса на ватных ногах. Я осмысливал все то, что услышал, и в моем мозгу происходила настоящая перестройка. Почти построенный дом я разбирал на блоки и все возводил заново: фундамент – в качестве крыши, окна – в качестве дверей, а двери пускал на дрова.

– Это не наша машина, – сказала Лора, заметив, что я тщетно пытаюсь открыть ключом правительственный "мерседес".

– В самом деле, – согласился я, частично возвращаясь в действительность. – Виктор и Стелла – брат и сестра! Двойняшки! Как тебе это нравится?

– Никак, – созналась Лора. – Просто в голове не укладывается. Потому что я думаю о другом.

– Я знаю о чем ты думаешь, – сказал я и взял лицо Лоры в ладони. – Все будет хорошо. У нас еще вагон времени! Больше суток!

– Как это – вагон? – Лора не поняла фразеологии.

– Это так говорят русские, чтобы оправдать свою бездеятельность. Но я хочу сказать тебе другое. Про наркотики забудь. Скорее всего они уже растворились в крови кайфолюбов, их не вернуть. Но у нас появился шанс раздобыть деньги.

– Ты уверен? – спросила Лора, глядя на меня с такой надеждой, что я с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее молящие глаза.

– С аквалангом под воду когда-нибудь ныряла? – спросил я.

Лора кивнула.

– Тогда уверен.

Взять в аренду пару аквалангов и моторный катер проблем не было, предложение явно превышало спрос, и мы с Лорой из бесконечного строя катеров и яхт выбрали изящный глиссер с водометным двигателем, способный мчаться по волнам со скоростью сто километров в час. Помимо просторной палубы, с которой было очень удобно нырять, на глиссере была небольшая каюта и даже камбуз с десятком сковородок для приготовления свежей рыбы.

Мы загрузили акваланги, рассчитанные на полтора часа пребывания под водой, жареные отбивные, овощи и пару бутылок сухого вина. Пока Лора оформляла договор на аренду, я отправился на поиски эхолота, без которого наша задумка теряла всякий смысл. В фирмах, арендующих судна, на мой вопрос лишь пожимали плечами и предлагали взять в аренду рыболовецкий траулер, оборудованный стационарным эхолотом-рыборазведчиком, а к нему впридачу глубинный батискаф для ихтиологических исследований. Может быть, я бы согласился на батискаф, но всей моей наличной валюты хватило бы только на пять минут аренды.

К счастью, удача мне улыбнулась, кто-то из рыбаков сжалился надо мной и за пятьсот фунтов уступил допотопный эхолот, который достаточно было закрепить на носу судна и подключить питание, чтобы на его мутном дисплее отобразился непрерывный профиль дна.

Глиссер, послушный и маневренный, оставив в акватории морской стоянки пенную дугу, помчался по заливу Аммохостос в направлении мыса Апостола Андрея. В какой-то мере мы собирались искать иголку в стоге сена, правда, в нашем распоряжении было что-то вроде магнита, на который эту иголку можно было подцепить. Я стоял у штурвала, получая ни с чем не сравнимое удовольствие от скорости, ветра и мощи машины, подчиняющейся моему даже самому легкому движению. Лора, одетая в белый купальник, который очень шел ее загорелой спортивной фигуре, сидела на носовой палубе, опираясь на ветровое стекло как на спинку дивана. На голову она повязала платок, спасая прическу от беспощадного ветра. Острый передок судна летел высоко над волнами, пропуская их под себя, и там, под днищем, в волны вонзались крылья-реданы, разрезая их столь же легко, как раскаленный нож масло.

Береговая полоса все больше отягощалась ломаными очертаниями невидимых с пляжа гор и вместе с ними таяла в дымке зноя. Уже через пятнадцать минут полета над волнами невозможно было различить на берегу дома, исчез строй белых высоток Фамагусты, словно погрузился в пучину.

Удалившись от берега километров на тридцать, я сбавил ход и рукой подал Лоре сигнал. Она на четвереньках добралась до носа, где я установил эхолот, легла рядом с ним и включила дисплей. Ультразвуковой луч был не настолько широк, чтобы охватить большой участок дна, и мне пришлось маневрировать, рисуя на воде вытянутые зигзаги, словно я поставил перед собой цель перепахать весь залив узкими бороздами.

Всегда хочется получить ожидаемый результат сразу, и чем дольше я "пахал", тем меньше оставалось надежды, что мы отыщем "Пафос". Глубина в этом месте не превышала пятидесяти метров, и даже наш примитивный эхолот мог "нащупать" на дне булыжник размером с приличный арбуз. Но время шло, спина Лоры уже покраснела от солнечного дождя, я уже устал вращать штурвал, закладывая третий десяток виражей, но морское дно оставалось ровным и пустынным, как голодная степь.

Мое настроение стремительно портилось. Слишком большие надежды я возлагал на исследование затонувшей яхты, и в случае неудачи мне пришлось бы продвигаться к намеченной цели вслепую.

Зафиксировав штурвал, я поднялся на носовую палубу к Лоре.

– Ты не спишь? – вроде как в шутку спросил я, подойдя к ней.

Девушка повернула голову и вздохнула:

– К сожалению.

Я сел рядом. Нас плавно поднимало и опускало, словно на качелях. По дисплею бежала зеленая полоска, почти ровная, с едва различимыми изъянами, словно человек пытался провести прямую линию без линейки, и это у него неплохо получалось.

– Кто же на самом деле эта самозванка? – спросила Лора, думая о пассажирке, которая называла себя Дамирой Осак.

– Ее настоящее имя нам по большому счету ни к чему, – сказал я. – Что оно нам объяснит? Допустим, ее на самом деле зовут Дания или Диляра. Вопрос в другом: что она хотела от Виктора Челеша, представившись его матерью?

– Рисковая тетка! – покачала головой Лора. – Это как надо отработать версию, чтобы тридцатилетний мужчина поверил незнакомой женщине, что она его мать! Во-первых, она должна быть уверена, что настоящей матери давно нет в живых. Во-вторых, она должна хорошо знать отца мальчика, где он работал, где отдыхал… И все равно этого будет мало.

– Значит, наша Дамира предоставила Виктору вещественные доказательства, – сказал я.

– Что ты имеешь ввиду?

– Скажем, какую-нибудь семейную реликвию, которую мальчик мог запомнить в руках отца. Или фотографию, где отец обнимает молоденькую Дамиру.

– Фотомонтаж?

– Не обязательно. Дамира могла предоставить и подлинник.

– Ну, это только в том случае, – улыбнулась Лора, – если отец Виктора действительно обнимал нашу мадам в молодости. Но это исключено.

– Почему? – возразил я. – А если она была его любовницей в ту пору, когда он уже стал вдовцом? Или даже невестой? Этим легко объяснить осведомленность мадам и можно допустить наличие у нее фотографии, которую мы предположили.

– Любовницей? – повторила Лора и задумалась. – Ты хочешь сказать, что Марат Челеш, сотрудник советского посольства на Кипре, вдовец с двумя детьми, познакомился с молодой турчанкой? Они весело проводили время, фотографировались, и Челеш как-то рассказал ей о бывшей жене? Но ведь дети уверены, что их мать умерла!

– И это не обязательно, – возразил я. – Когда дети маленькие, овдовевшие родители часто говорят им, что мама или папа уехали в командировку.

– Мы все время говорим "дети", – заметила Лора. – Но ведь маман, как и мы, понятия не имела, что Стелла – родная сестра Виктора. Тем более, что они двойняшки! Такой прокол!

Я пожал плечами.

– Можно допустить, что Марат по каким-то причинам не хотел рассказывать любовнице о том, что у него, помимо сына, еще есть дочь… Э! Э! Что это?!

Полоска на дисплее вдруг резко изогнулась дугой, словно карандаш рисовальщика налетел на палец. Я кинулся к штурвалу и рванул рычаг на себя, придавая глиссеру реверсивный ход. Вода за кормой вспенилась, забурлила, несколько секунд судно еще шло по инерции вперед, затем остановилось и медленно попятилось.

Лора от возбуждения тоже вскочила на ноги, но я погрозил ей кулаком и крикнул:

– К эхолоту!

– Поймала! – воскликнула она, когда прибор снова подтвердил наличие крупного предмета на дне.

Я дал "полный вперед", затем сразу же "стоп" и кинулся к якорной лебедке. Двупалый якорь с шумом плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, которые окатили Лору. Она запищала и принялась скакать по палубе, изображая нечто похожее на танец племени каннибалов. Подчиняясь единому порыву, мы кинулись друг другу в объятия, и я не мог понять, почему с таким упоением стал целовать пахнущие солнцем и морем губы Лоры.

– Что это с нами? – Лора первой пришла в себя и мягко отстранила меня, положив ладони мне на грудь.

– Обрадовались, – кое-как объяснил я свой мальчишеский порыв.

– Не будем тратить драгоценное время на ерунду, правда? – предложила девушка.

– Правда, – ответил я, еще ощущая на губах вкус ее поцелуя.

Мы принялись натягивать на себя гидрокостюмы. Лора с опаской поглядывала на темно-синюю воду.

– Мне страшно, – призналась она.

Я закинул ей на плечи ремни акваланга и туго затянул их.

– Что там может быть страшного? – риторически спросил я. – Челочку спрячь, пожалуйста. Маска хорошо сидит? Не давит?

Лора смотрела на меня уже из-за стекла маски.

– А вдруг мы там найдем труп? – едва слышно спросила она с акцентом "насморка", так как нос ее был закрыт.

– Ерунда какая! – отмахнулся я. – Чей труп?

– Челеша…

Девушка начала попадать во власть суеверного страха. Находиться на глубине рядом с перепуганным паникером – опасное развлечение. Я взялся руками за маску Лоры, сдвинул ее на лоб и внимательно посмотрел девушке в глаза.

– Ты мне доверяешь? – спросил я.

Она кивнула, впитывая в себя мое внушение, как высохшая пустыня ливневый дождь.

– Там, – кивнул я за борт, – твоя яхта, которую ты очень хорошо знаешь, с каютами, коридором, кают-компанией и рубкой – все то же, что было, только немного залито водой. Понимаешь? Если тебе вдруг станет страшно, возьми меня за руку и вот таким знаком, – я сжал кулак и оттопырил большой палец, – дай мне знать, что хочешь подняться наверх.

– Хорошо, – ответила Лора, повторяя мой жест.

Я прыгнул в воду первым. Погрузившись до сопла водопроточной трубы глиссера, я смотрел, как с белым "облаком" пузырьков в воду плюхнулась Лора и тотчас, энергично работая руками и ногами, принялась кружится на месте как юла, отыскивая меня в молочной мгле. Все будет хорошо, успокоил я сам себя и поднес к маске Лоры два пальца, сомкнутых в виде буквы "О".

При всем моем желании убедить Лору, что наше погружение – заурядное посещение хорошо знакомой яхты, которая лишь «немного залита водой», я сам не смог противостоять нахлынувшему чувству тревоги, когда в сумраке глубины начал проявляться размытый контур белой громады. Чем ближе мы опускались к «Пафосу», тем медленнее работали ластами, словно раздумывали: а не повернуть ли обратно?

Яхта повисла под углом ко дну, касаясь его только кормовой частью, а нос был слегка приподнят и держался на весу, словно яхта была установлена на постаменте в качестве памятника боевой славы. Должно быть, в кают-компании, сохранившей герметизацию, скопилась воздушная пробка, которая и подтягивала нос яхты кверху.

Я уже мог протянуть руку и коснуться борта "Пафоса". Ощущение было не из приятных. Глубинная тишина, методично разрываемая звуком падающих камней, с каким вырывались пузыри из дыхательных автоматов, угнетала и без того напряженную психику. Лора все время отставала, и я был вынужден, дожидаясь ее, поворачиваться к яхте спиной. Какое-нибудь другое затонувшее судно, не знакомое мне раньше, не вызвало бы столь сильных эмоций и такого душевного волнения. Каждая пядь палубы была знакома до гвоздика, но в реальность того, что мы видели, трудно было поверить. Вроде бы, все было знакомым, и все же не таким, как прежде – каждый предмет, будь то белый пластиковый стул, висящий над моей головой, или шляпка самозванки Дамиры, уже был принадлежностью подводного склепа, похоронной утварью. Словно во сне, мы медленно парили над накренившейся кормой, над которой, запутавшись с растяжках тента, висели столы и стулья; рядом со стойкой бара плавали флегматичные рыбешки, пучеглазо глядя на непривычно пу стые полки; к потолку бара прижались россыпь соломинок для коктейлей, пластиковые кофейные ложечки и даже ополовиненная бутылка "мартеля", плотно закупоренная пробкой. Мириады перламутровых шариков, которые шлейфом тянулись за нами, застревая то в сети тента, то под козырьком бара, усиливали иллюзию нереальности, и общая картина представляла собой совершенно фантастическое зрелище.

Я приблизился с кормовому борту, взялся за поручень руками, и мне показалось, что яхта ожила и слегка качнулась. Лора, напоминающая большую, но запуганную акулами рыбину, от страха прижалась ко мне едва ли не вплотную, и я ненароком задел ее локтем. Плыть в обнимку с такой большой "прилипалой" было очень неудобно. Я обнял девушку за плечи, но ее лица рассмотреть не смог – в подводных сумерках на стекле маски все время играли блики. Впрочем, мне нетрудно было представить ее испуганные глаза, слегка растянутые в стороны, как у японки, тугой резиной. Очень кстати под руку подвернулся стул. Я завел его под себя и, насколько позволяли баллоны за спиной, всунулся в него, держась за подлокотники. Затем беззвучно щелкнул пальцами и жестом показал, что требую кофе.

Лора немного ожила – это было хорошо заметно по тому, с какой интенсивностью начало выходить облако пузырей из ее дыхательного автомата. Может быть, она даже пыталась смеяться. Я расстался со стулом и, взмахнув рукой, велел девушке следовать за собой.

Мы плыли вдоль кормового борта. Несколько лопастей гребного винта по самую ось зарылись в донный песок. Перо руля было сломано, остроугольный обломок вонзился в грунт, как топор в плаху. За несколько метров я различил черную дыру в днище. Она имела каплевидную форму и была столь велика, что я мог без труда войти в нее, как нитка в игольное ушко. Края пробоины были оплавлены, что могло быть последствием направленного взрыва, который буквально прожег в днище яхты дыру.

Я продел себя по пояс в пробоину, пытаясь что-либо рассмотреть в заполненном мраком трюме, но Лора с такой настойчивостью потянула меня за ноги вниз, что мне пришлось спуститься к ней.

Девушка становилась обузой. Я уже жалел о том, что поплыл к "Пафосу" с ней. Могла бы подождать меня на глиссере, ничего бы со мной не случилось. Погрозив девушке кулаком, я взмыл вверх, ухватился за бортовые перила и, оттолкнувшись руками, прошел через открытый проем в холл к лестнице. Мои глаза уже привыкли к сумраку, и я отчетливо различил огнетушители на стенах, обрамленные инструкции и схемы, фикус в большом кашпо, грунт в котором, медленно растворяясь в воде, превращался в черную взвесь, словно дымился. Лора где-то застряла, и мне пришлось опять ждать ее.

Когда девушка пронзила светлый квадрат дверного проема и вплыла в холл, я увидел, что в вытянутой руке она держит полиэтиленовый пакет со знакомым мне рисунком дымящейся сигареты. Стянутый на горловине шнурком, пакет был привязан к талрепу[19], который, по-видимому, играл роль грузила.

Лора, ожидая поощрения, взволнованно размахивала пакетом перед моей маской, жестами объясняла, что эта штука принадлежит Стелле, и пыталась распутать крепко стянутый узел. Дай ей волю, она здесь же села бы в кресло, распухшее от воды, и принялась бы изучать содержимое пакета. Освоившись на глубине, девушка впадала в другую крайность, забывая об осторожности и ограниченных запасах воздуха в баллонах, потраченные уже на треть. Мне пришлось чуть ли не силой вырвать из рук Лоры ее трофей и навесить талреп с пакетом на бугель огнетушителя. Лора поняла меня лишь после того, как я выразительно постучал по стеклу часов и провел ребром ладони по горлу.

В проходе коридора неподвижно висела дверь с потускневшей цифрой 1. Я толкнул ее, и она медленно, как гигантский скат, поплыла над голым полом. Ковровая дорожка разместилась под потолком, почти прилипнув к нему, отчего казалось, что коридор перевернут вверх дном. Скупо освещенный отраженными бликами, коридор был погружен во тьму, и Лора, чтобы не потерять меня из виду, держалась за мой ремень.

Открыть каюту капитана с первого раза не удалось. Она не была заперта на ключ, но я, лишенный опоры, не мог нагрузить на дверь вес тела. Пришлось упереться руками в потолочный плафон и толкнуть дверь ногами. Ласты при этом подняли осевшую на пол взвесь, и когда дверь медленно открылась, мы смогли пробраться в каюту лишь на ощупь, как в густом тумане. Лора по-прежнему держалась за мой ремень, и мы, мешая друг другу, довольно долго копошились у шкафчика с ключами, снимая их с крючков.

Мы начали обыск с каюты доктора. Словно опытные взломщики, мы действовали проверенным способом: после того, как Лора проворачивала ключ в замочной скважине, я упирался руками в плафон и толкал дверь ногами. Ни в каюте доктора, ни в генеральской, ни у Стеллы ничего интересного найти не удалось. В каждой из них мы видели почти одно и то же: над привинченными к полу столом и креслом медузами висели простыни, кое-какая одежда, рекламные буклеты и журналы.

Но в каюте Мизина трофей оказался более интересным. В платяном шкафу с треснувшим зеркалом я нашел спортивную сумку с распухшими из-за воздушного пузыря боками. Приоткрыв молнию, я сразу увидел черный ствол автомата Калашникова с пристегнутым к нему магазином, а на дне сумки лежал пухлый фотоальбом с выдавленной на обложке золотой надписью "ОБIЦЯЮ, МАМО, СЛУЖИТИ НЕ ПОГАНО!" А ниже: "НА ЩАСЛИВУ ДЕМОБУ РЯДОВОМУ ШМАТЬКО Г. М."

Кажется, в подводной атмосфере "Пафоса" запахло сенсацией. Я закрыл молнию, надел лямку сумки на плечо и подтолкнул Лору к дверному проему. Когда мы выплыли в коридор, мне показалось, что его стены наклонились под углом, и теперь двери по правую руку от меня как бы нависли над нами. Может быть, мы потревожили неустойчивое равновесие яхты, и она немного накренилась на бок.

Не выдавая своей озабоченности, я принялся работать ластами активнее, увлекая за собой девушку. Не успели мы приблизиться к лестнице, за которой, казалось, плещется воздушный океан, где можно будет снять с лица маску и вынуть изо рта загубник, как раздался неприятный гул, и все вокруг вдруг пришло в движение. Яхта начала медленно вращаться вокруг продольной оси, потолок поехал вниз, а лестница заняла место стен. Мы не могли потерять опору, так как вообще ее не имели в этом невесомом мире, и все же машинально схватились за перила. Я почувствовал, как острые ногти девушки вонзились мне в руку чуть выше локтя. Она застыла на месте от страха, глядя в дальний конец коридора. Я обернулся. В первое мгновение мне показалось, что из кают-компании выплывает огромное полотно играющей бликами фольги, но реальность оказалась страшнее. Наверное, мы расшатали яхту, когда открывали двери кают, и сместили центр равновесия; воздушная пробка, державшая нос яхты, гигантским пузырем ринулась пробивать себе путь к выходу, и "Пафос", отрыгивая ее, стал опускаться на грунт.

Ожидание сорвавшегося ножа гильотины было столь коротким, что я не успел оценить степень опасности. Вода мягко схлынула, и мы, обретя вес, упали на ступени. Но уже через секунду упругая волна обрушилась на нас тяжелой массой, закрутила в водовороте вместе с ковровой дорожкой, выломанной дверью с цифрой 1, растопырившей рукава одеждой и, ослепший от пузырей и мути, я крепко припечатался головой к перегородке. Ничего не видя, потеряв ориентацию, я крутился в затянувшемся сальто, еще храня надежду, что нам удастся второй раз пережить кораблекрушение.

Когда гул стих и движение воды прекратилось, я ощутил себя висящим вниз головой, над лакированными балясинами перил. Яхта, по всей видимости, лежала на грунте, опрокинутая на левый борт. Я дернул головой, чтобы осмотреться и найти Лору, но стукнулся лбом о плавающую рядом дверь. Оттолкнув ее от себя, я сразу попал в страшные объятия девушки. Она была без маски, а загубник с гофрированным шлангом коброй кружился у ее лица, извергая шлейф мелких пузырей. Лора металась как в агонии, ослепшая и обезумевшая от ужаса, и мне, прежде чем воткнуть ей в рот загубник, пришлось навалиться на нее, прижимая ее руки к туловищу.

Она стала дышать – жадно, захлебываясь, словно плачущему человеку поднесли к губам кружку с водой; я чувствовал, как подо мной бьется измученная грудная клетка и трепещет сердце; постепенно девушка успокоилась. Я отпустил ее руки, и она тотчас принялась шарить по сторонам и, нащупав мою голову, крепко прижала ее к своей груди.

Поймав спортивную сумку, которая висела над головой как морская мина, я взял Лору под мышки и отбуксировал ее к выходу. Ее челка, выбившаяся из-под резинового капюшона, полупрозрачной паранджой закрыла ей лицо, но девушка все равно ничего не видела, ослепленная болью в глазах и мутной водой. Пакет Стеллы, благодаря крюку, по-прежнему висел на огнетушителе. Я отцепил его и вложил в ладонь Лоры. Убедившись, что она держит его крепко, я оттолкнулся ногами о дверной косяк холла и вместе с девушкой взмыл вверх.

Мы всплыли на поверхность у самого борта глиссера. Я сорвал с себя маску, выплюнул загубник и подтолкнул Лору к лестнице. Девушка ухватилась за нижнюю перекладину и повисла на ней, покачиваясь вместе с судном. Глаза ее по-прежнему были закрыты, а зубами она все еще крепко сжимала загубник.

Я ласково шлепнул ее чуть ниже баллонов.

– Не засыпай, – сказал я. – И хватит прикидываться морским слоником. Отпусти этот шланг, он тебе не идет!

Лора открыла глаза. Загубник упал в воду и забурлил. Девушка не то вздохнула глубоко, не то простонала.

– А здорово мы искупались, правда? – спросил я, снимая с уха шерстяную нитку от ковровой дорожки.

– Я никогда еще не пила столько морской воды, – призналась Лора, поднимаясь по лестнице.

– А я никогда не получал столько ударов дверью по голове. В этом виде я побил рекорд Мизина.

Мы выползли на сухие, раскаленные солнцем доски палубы, упали на них, как два полуживых дельфина. Лора принялась стягивать с себя гидрокостюм.

– Ненавижу эту резиновую кожу, – бормотала она. – Ненавижу море. Хочу жить в горах или в пустыне.

Я подтянул к себе спортивную сумку, под которой образовалась большая лужа, и расстегнул молнию. Автомат я отложил в сторону, вынул альбом и стал аккуратно перелистывать набухшие слипшиеся страницы. Лора, вытирая голову полотенцем, опустилась рядом со мной на колени.

– Мизин собственной персоной, – сказала она, глядя на большой снимок нашего "студента" в солдатском кителе, фуражке, сдвинутой на затылок, и с улыбкой, обнажающей блестящие коронки. – Как его на самом деле? Шматько? Дезертир Шматько?

– Странно, что твой отец не заподозрил его в первую очередь, когда получил радиограмму, – сказал я.

– Мизин сбил его с толку своей железной выдержкой, – попыталась оправдать отца Лора. – Помнишь, отец объявил о проверке документов и личных вещей? Мизин виду не подал, а Виктор завелся. Вот и перевел на себя подозрение.

Мы смотрели на однотипные фотографии, которыми солдаты любят украшать свои альбомы: Мизин, то есть, Шматько, верхом на стволе орудия, на перекладине, с автоматом, с какой-то прыщавой девчонкой… Ничего интересного мы не находили.

– Что ж, – с нескрываемым разочарованием сказал я, когда Лора взялась за последнюю страницу, – с паршивой овцы хоть шерсти клок…

И, конечно, поторопился. К последней странице прилепились почтовый конверт и обожженная по краям фотография. Я осторожно разгладил снимок на палубе, промокнул тряпкой и внимательно рассмотрел. Молодая пара стояла в обнимку перед крутящимися дверьми дома. Над козырьком подъезда нависал ряд букв. В границах фотографии поместился фрагмент двух слов: "…TEL FLAMIN…"

– Отель "Фламинго", – догадался я.

– Узнаешь нашу мадам? – Лора провела ноготком по изображению девушки.

– Это фото, – произнес я, рассматривая обгоревшие края снимка, – по всей видимости принадлежало Дамире, которое она вкупе с другими пыталась сжечь в унитазе. Но ушлый Мизин успел его спасти… А этот импозантный мужчина, надо полагать, Марат Челеш, отец Виктора и Стеллы?

– Да, – подтвердила Лора. – Посмотри, как он похож на Виктора. Мы оказались правы: мадам была подругой Марата… А что в письме?

Вытащить намокший листок из конверта оказалось непростым делом. Конверт пришлось разорвать, предварительно рассмотрев его со всех сторон. На нем не было ни адреса, ни почтовых штемпелей, а только имя и номер подразделения: "Шматько Гене, 9 рота".

– Наверное, его передали в воинскую часть с оказией, – вслух подумал я, раскладывая письмо столь бережно, словно это была какая-нибудь допотопная инкунабула. Текст, к счастью, не пострадал. Он вместился на одной трети листа:

"Здорово, братан! Мы устроились. Работы – непочатый край! Страна непуганных лохов. Точи копыта и присоединяйся. Вернуть долги здесь тебе будет намного проще, чем на батькивщине. К тому же классный климат, шмары и много других развлечений, о которых в твоей вонючей казарме не стоит даже мечтать. Я говорил с братками насчет тебя – никто не возражает. Единственное условие: голым не приезжай, буснуть на халтон здесь тебе не удастся. Что касается ксивы, то ты должен позаботиться о ней сам. Сделать это нетрудно, особенно в твоем городе, где почти у каждого пляжника загранпаспорт в кармане. Захочешь дать маяка – звони 05–920101. Автоответчику передашь все, что посчитаешь нужным, а мы информацию перекачаем. Мою маляву, как усвоишь, сожги. До встречи! Питруха."

– Не сжег, – произнес я, дочитав письмо. – А напрасно… Ох, как мне нехорошо, Лора!

– Я так понимаю, что друзья пригласили его на Кипр, – сказала Лора, не заметив, как быстро портится мое настроение.

– Не совсем друзья, – рассеянно объяснял я, думая о другом. – Слову "братки" аналога в английском нет. Переводи как "бандиты", не ошибешься…

Все сводится к тому, что Валерку убил этот Шматько, думал я. Убил только за то, чтобы обыскать его карманы. А когда паспорта в одежде Валерки не оказалось, солдат стал искать другую жертву. И этой жертвой стал некий Мизин…

– О чем ты думаешь? – спросила Лора и тронула меня за лицо, желая, чтобы я взглянул на нее.

Я не мог озвучить то, о чем думал, потому что мысли еще не оформились в слова и больше напоминали ощущение, словно я не разобрался в себе. Зачем искал оправдание его смерти? Если бы Валерку от безысходности убил умный и сильный противник, загнанный в угол, то неужели цена его смерти была бы выше? А если это сделал тупоголовый дезертир и только лишь для того, чтобы найти в карманах загранпаспорт, то я не мог, не хотел, отказывался в это поверить!

Лора не понимала, что происходит со мной, но ее желание разделить мою боль – если, конечно, я испытывал именно боль – наверное, было искренним. Она взяла мою руку, прижала пальцы к своим губам и поцеловала их.

– Ау! – позвала она, и когда по моему прояснившемуся взгляду поняла, что я снова рядом с ней, спросила:

– Ты можешь мне объяснить, почему этот Шматько до сих пор болтается в гостинице и не уходит к своим браткам?

– Могу, – ответил я. – Он хочет поехать на экскурсию в Фамагусту и отыскать там отель "Фламинго".

– А зачем ему отель "Фламинго"?

– Чтобы встретиться с братками.

Лора, кажется, поверила в эту чушь. И хорошо. Я снова погрузился в мысли, как в сон. Кто мне связывал руки? – думал я, жалея о том, что столько времени потеряно даром. Надо было уже через час после отплытия из Ялты запереть всех в кают-компании, взломать двери кают, найти этот альбом, это письмо! Надо было, надо было… Проклятый задний ум! Он всегда кичится своей мудростью, но пользы от его мудрости нет никакой, только выматывает душу.

– И здесь фотографии, – произнесла Лора, распутав шнурок на горловине пакета. Она достала стопку снимков, упакованную в пергаментную бумагу. – И тетрадь…

Мы принялись раскладывать фотографии по палубе, словно на зеркале огромного глянцевателя. Снимки высыхали прямо на глазах, скручиваясь в трубочки, и чтобы их не унесло ветром, мы придавили кадры древком багра. На большинстве из них были запечатлены молодые Марат и мадам с искусственно-счастливым выражением на лицах, какое бывает, когда случайный прохожий, которому доверили фотокамеру, начинает проявлять инициативу и настаивать: "Улыбнитесь! Скажите "чи-и-из"! Еще веселее! Еще!"

– Качество ужасное, – сказала Лора, всматриваясь в блеклые снимки.

Этим фотографиям двадцать пять лет, думал я. И купание в морской воде не пошло им на пользу.

– Взгляни на этого мальчика рядом с Маратом. Это же Виктор! – догадалась Лора.

– Виктор, – подтвердил я, рассматривая на снимке курчавого мальчугана в шортах и майке. – Здесь ему лет шесть, не больше.

– А это газетная вырезка!

Я взял из рук девушки небольшой влажный квадрат, напоминающий раскисшую салфетку. Развернув, я прочитал небольшую заметку под заголовком "ГОТОВЫ ПРОДАТЬ ИСТОРИЮ".

Сенсационная находка кипрских археологов – золотая этрусская пластина – была продана на минувшей неделе на аукционе в Бостоне за 800 000 долларов. Покупатель, не назвавший свое имя, дал короткое интервью журналистам, из которого можно сделать однозначный вывод: историческая реликвия, способная пролить свет на многие тайны Этрурии, вряд ли когда-нибудь займет свое место среди музейных экспонатов. В лучшем случае, как сказал анонимный коллекционер, он продаст заинтересованным музеям мира лишь фотографии уникальной находки."

– А это какой-то ребус! – сказала Лора. Она забыла о газетной вырезке и протянула мне фотографию, которая привлекла ее внимание. Наверное, снято было в гостиничном номере, причем камерой, закрепленной на дверном косяке, и при помощи автоспуска. Об этом можно было догадаться по тому, как снимок был скадрирован: треть его левой части занимал размазанный контур двери, который в перспективе становился все более резким и заканчивался изогнутой дверной ручкой; внизу снимка торчали две головы уже легко узнаваемых персонажей: Челеша-отца и Челеша-сына, а все оставшееся поле фотографии занимало темное окно. В его углу сидело большое белое пятно – блик от фотовспышки. На заднем плане, за окном, отчетливо просматривалась башня с острой крышей и большими часами с мутными светящимися цифрами, напоминающая лондонский "Биг Бен". Единственная стрелка указывала строго вверх – значит, снимок был сделан в полночь.

– И что тебя здесь заинтересовало? – спросил я, рассматривая башенные часы.

– Прочти с обратной стороны.

Я перевернул фотографию. На белом поле совершенно бледными чернилами было написано по-русски: "Фамагуста. Июнь-74", а ниже, карандашом, но более отчетливо: "Крыша!! Лев. кр. на ср. раме, шпиль на вер. раме. Исх. точка – петли дв. кос."

– "Левый край на средней раме, шпиль на верхней раме"… Речь, по-видимому, идет о крыше башенных часов, – расшифровал я сокращения. – "Исходная точка – петли дверного косяка". Похоже на систему координат.

– А для чего она нужна?

– Для чего? – задумчиво повторил я. – Например для того, чтобы контролировать крен башни, если, конечно, она падает, как пизанская.

– Ты шутишь?

– Другое объяснение мне пока в голову не приходит, – солгал я. – Но можно не сомневаться, что по этой фотографии кто-то соединил воображаемой линией дверной косяк, оконную раму и башню с часами.

Лора не расшифровала моего намека, а я не стал вдаваться в подробности.

– Этот "кто-то" писал карандашом? – уточнила она.

– Безусловно. По почерку видно, что писали разные люди и в разное время. Чернилами, скорее всего, подписал снимок его автор, Марат Челеш. А свежие карандашные пометки вполне могли принадлежать Виктору.

– Или Стелле?

– Или Стелле, – согласился я.

Лора долго рассматривала снимок, то приближая его к глазам, то удаляя.

– Стелла не случайно утопила эти снимки. Она не хотела, чтобы они попали в руки полиции.

– Логично, – согласился я, опуская себе на колени тетрадь. – По этой же причине Шматько утопил автомат и альбом. А потом под водой порвал на кусочки и паспорт Мизина, чтобы ты своим благородным порывом его не выловила… Гм, очень любопытно! А этот Марат Челеш, оказывается, был любителем выпить и пофилософствовать!

Я разделял слипшиеся страницы тетради, исписанные мелким почерком. Вода не смогла размыть выцветшие и давно утратившие свои качества чернила, но встречались почти белые страницы, текст с которых смыло время. И все же можно было не сомневаться, что я держу в руках дневник Марата Челеша.

– "Кстати, отбивная здесь стоит всего полтора фунта, – зачитывал я отрывок. – Неужели цены падают? Эмина объясняет: эту баранину уже многие жевали, и теперь за полтора фунта наступила наша очередь. Поднимаемся к белым колоннам таверны "Алексия" в надежде под зонтиками найти чего-нибудь крепкого. Там мы посидели, но нам показалось мало. Забрели в отель "Элеонора". Там тоже что-то пили, в итоге я предложил Эмине вернуться назад через кладбище. А там – целые плантации кактусов. Я и стал думать о том, чтобы выкопать несколько десятков колючих шаров и увезти их в Москву, чтобы затем окактусить всю столицу…"

– Что это? – не поняла Лора.

– Похождения работника советского посольства Марата Челеша на Кипре. Датировано тысяча девятьсот семьдесят четвертым годом, месяц – июнь. Читаю еще. "Двадцать пятое июня. Как точно ОН подметил: "Кто способен представить себе лицо и фигуру возлюбленной на двадцать лет старше, тот весьма спокойно проведет жизнь".[20] Эмина постареет очень рано, но если бы ее браковал только этот недостаток, я расписался бы с ней немедленно! Девушка двадцати трех лет от роду, интересы которой на восемьдесят процентов составляют бизнес и финансы, все равно что девушка-боксер, девушка-автослесарь или девушка-шахтер. Понятия не имею, что с такой делать…"

Лоре цитата не понравилась. Она вдруг провела рукой по взъерошенной голове и мельком оглянулась в желании найти рядом зеркало – не для того ли, чтобы представить себя на двадцать лет старше?

– А он был занудой, – сказала она. – Подумаешь, не нравится ему, что девушка интересуется финансами! Другой мужчина об этом бы только мечтал! Ну-ка, что там еще?

– Сейчас, – ответил я, отыскивая отрывок интереснее. – "Двадцать шестое июня. Снова слезы и упреки! Она ревнует меня к Виктору, не сознавая нелепости этого чувства. А что было бы, узнай она про Стеллу! Мир девочки для нее, молодой женщины, более доступен и понятен, а значит, ее яд для моей дочери стал бы более ядовитым. Однако, интересно подмечено: брак, в котором каждый через другого хочет осуществить личные замыслы, хорошо сохраняется, например, когда жена намеревается стать богатой и знаменитой. В чем я не сомневаюсь, так это в том, что Эмина посредством меня хочет стать богатой, но сохранится ли наш брак после того, как она достигнет цели – вот в чем вопрос!"

– Скажи, – задумчиво произнесла Лора. – Неужели сотрудник советского посольства зарабатывал так много?

– Слушай дальше! – ушел я от ответа. – "Двадцать седьмое июня. Витя остался с няней, которая хоть и обходится мне в копеечку, зато мы с Эминой можем побыть вдвоем. И второй плюс: няня англичанка, и очень старается через воспитание приучить парня к повелеванию, что важно для детей из скромных или неполных семей…" Так, это не интересно… Вот! "С самого утра мы поехали на мыс. Эмина сидит на берегу, но не скучает, потому что никогда не умела по-настоящему работать. А я под водой крушу известковую плиту, в которую за два с половиной тысячелетия превратилась римская трирема, и познаю на практике, что значат ЕГО слова: "Жизнь состоит из редких единичных мгновений высочайшего значения, а все остальное – бледные тени этих мгновений". Так вот, сейчас – мгновения высочайшего значения. Работа адская, но меня греет надежда…"

Я замолчал. Язык не поворачивался читать дальше. Мой взгляд плыл по строчкам, и я будто наяву слышал голос человека, умершего двадцать пять лет назад.

– Ну? – напомнила о себе как о слушательнице Лора.

– Ерунда какая-то, – пробормотал я, не в силах оторваться от рукописного текста.

– И все-таки мне не ясно, почему он не женился на Эмине, – Лора думала о наболевшем.

– Он погиб при вторжении турецких войск, – ответил я. – Потому и не женился.

Лора опустилась спиной на палубу и закрыла глаза черными очками.

– Ну, что мы будем делать? – спросила она. – Осталось чуть больше суток.

– Завтра утром поедем в Фамагусту, – ответил я, поднимая с палубы автомат и оттягивая затвор. – Шматько должен вывести нас на братков. – Я снял ствольную крышку, вытащил пружину с налипшим к ней песком, затем газовый поршень. – Тряпку подай, пожалуйста!.. Думаю, что драка будет серьезной, но это наш единственный шанс… О-па! А магазин-то легкий! Тут патронов, наверное, штук пять осталось, не больше.

Лора ни автоматом, ни патронами не интересовалась. Она лежала неподвижно, скрывая глаза за черными очками. Я насухо протирал детали, поглядывая на девушку. Если бы каждый человек в обязательном порядке вел дневник, мечтал я, то в первую очередь я выкрал бы его у этой милой американки…

Я поймал себя на том, что невольно любуюсь ею и испытываю желание лечь на палубу рядом, завести ее руки ей за голову и поцеловать голые незагорелые подмышки. Но вместо того, чтобы сделать это, я тихо опустил автомат на палубу и притянул к себе тетрадь Челеша.

"… Работа адская, но меня греет надежда, что я вытащу еще несколько пластин. Я сожрал воздух из шести баллонов, превратил в крошку известковую плиту размером с подиум для манекенщиц, но нашел только окаменевшую доску с бронзовой нашлепкой…"

"… Эмина считает, что я занимаюсь ерундой и называет меня "crank", что можно перевести и как "чудак", и как "коленвал", а я, чтобы не портить себе настроения, не уточняю, в каком смысле она называет меня "crank". И все же ей не удается скрыть свой интерес к пластинам. "Ты что, оставляешь их у себя в номере? – проговорилась как-то. – А не боишься, что уборщица найдет?" Я ей ответил: нет, не боюсь, потому что пластины прячет Витька, а туда, где он их прячет, никакой взрослый не пролезет. Хорошо, что сын сам еще толком не понимает, что делает. Для него это всего лишь забавная игра…"

"… Согласен: лучшее средство хорошо начать день – придумать, какую радость я могу доставить хотя бы одному человеку. Альтернативы уже нет, этот человек – мой сын. Без Эмины я чувствую себя так, словно снял с себя тесные ботинки, натершие мне ноги до кровавых мозолей. Я лежу в постели с ангиной – пересидел в холодной воде. Эмина уехала вчера в Керинею вместе с сотнями курортников, которые испугались турецкой оккупации. Все говорят о войне. Я не верю…"

Это была последняя запись. Я кинул тетрадь на палубу. Лора не спала. Не поворачивая головы, она безразличным голосом спросила:

– Интересно?

– Они расстались девятнадцатого июля, – ответил я. – Эмина уехала из Фамагусты, и последний день своей жизни Марат посвятил сыну.

Не случайно мадам интересовалась этрусскими пластинами, думал я, стягивая с себя гидрокостюм. Аналог она увидела в римском музее и вспомнила о подводных поисках своего "крэнка". Вспомнила и поняла, что Марат не успел вывезти пластины из Фамагусты, потому что погиб на следующий день после их расставания. И она, решительная женщина, ринулась окучивать повзрослевшего Виктора, надеясь хитростью вытянуть из него фотоснимки, и по ним вычислить номер, в котором "крэнк" жил двадцать пять лет назад, и где до сих пор пылится бесценное сокровище…

– Как трагично и романтично! – вздохнула Лора. – Ностальгия по молодости и любви толкнула мадам на чудовищную ложь. А стервоза Стелла решила сыграть на ее чувствах, признать свое родство и стать наследницей… Море приоткрыло нам завесу, и тайное стало явным.

Как ты далека от истины, подумал я, испытывая едва ли не щемящую жалость к девушке, которая получала духовное наслаждение от прикосновения к иллюзорной тайне. Как ты еще далека…

Я поднял с палубы тетрадь, раскрыл ее на последней странице, затем закрыл, скрутил в трубку. Мне было невыносимо трудно обманывать Лору молчанием, и желание рассказать ей об истинных мотивах, которые толкнули мадам на чудовищную ложь, было настолько велико, что я опустил руку с тетрадью на перила и разжал пальцы. Пропитанная влагой тетрадь шлепнулась на воду и легко ушла в глубину.

Потом я лег рядом с Лорой на горячую палубу и отдал власть над собой единственному желанию, которое необязательно было сдерживать.

И в этот раз мы вернулись в гостиницу затемно. Лора едва стояла на ногах, и когда я повел ее к себе, она покорно вверила себя в мои руки.

– Мне никто не звонил? – с надеждой спросила она у портье, проходя мимо его стойки.

– Увы, мисс, – развел руками портье.

– Бедный отец, – прошептала Лора, когда мы зашли в кабину лифта, которая казалась огромной из-за зеркальных стен. – Он, наверное, уже потерял надежду.

– А ты? – спросил я.

– Не знаю, – после небольшой паузы ответила Лора.

Она надолго закрылась в душевой, а я раздвинул настежь балконную дверь, постоял на пороге, всматриваясь в черноту. Ночь дышала сыростью с запахом хвои, и мне казалось, что я чувствую дыхание Мертвого города, заваленного погребальными венками, связанными из еловых веток.

Неприятный озноб, волной прокатившийся по спине, заставил меня вернуться в комнату. Я только раскрыл дверцу бара и принялся рассматривать этикетки на многочисленных бутылках, как в дверь постучали.

Вряд ли какой-либо иной человек вызвал бы у меня столь яркую антипатию, как Мизин. Его бронзовая физиономия с близко посаженными белыми глазами излучала тупое самодовольство человека, не воспринимающего из-за своих особенностей никакую иную боль, кроме грубой физической.

– Собираю на похороны генерала, – голосом инициативного активиста объявил он и нацелил карандаш в огрызок бумаги. – Скоропостижно скончался от сердечного приступа. Прошу по пять фунтов с носа, но возьму, если не жалко, и больше. Будем заказывать от группы венок и подарки родственникам.

– Какие подарки? – пробормотал я, покорно ожидая неизбежного взрыва в своей душе и представляя, как бронзовая физиономия будет деформироваться и брызгать кровавой слюной, соприкоснувшись с моим кулаком.

– Что-нибудь, – ответил Мизин. – Сувениры. Напитки. Для самоуспокоения… Всегда же приятно, правда?

Нельзя! Нельзя! – мысленно приказывал я себе. Я должен продержаться до завтрашнего дня. Всего одну ночь простоять, не сорваться, не наполнить его поганой кровью джакузи…

– Хорошо, – ответил я. – Только у меня одна купюра в пятьдесят фунтов.

– Вауу! – сказал Мизин и почесал карандашом затылок. – Ноу проблем! Я сейчас схожу к себе и разобью по пятерке. Идет?

Мизин устал держать руку протянутой, кивнул и, насвистывая, пошел по коридору. Я вышел из номера, тихо прикрыл за собой дверь и последовал за ним. Его затылок вместе с ушами создавал фигуру из трех кругов, что-то вроде "оОо", но мне каждая часть его тела навязчиво напоминала боксерскую грушу или мишень в тире для стрельбы разрывными пулями.

– Сам проявил инициативу? – спросил я.

– Конечно! – произнес Мизин, тоном сетуя на черствость членов туристической группы. – Кому охота этим заниматься? Все хотят вино пить и на пляже валяться. А я подумал: жалко же мужика! И родных его жалко. Надо людям что-нибудь привезти из-за границы для самоуспокоения.

Он открыл ключом дверь своего номера и вошел внутрь. В комнате горела подвесная люстра, и работал телевизор. На ходу сгребая с кровати трусы, носки и еще какие-то тряпки неопределенного назначения, Мизин предложил мне сесть поверх скомканного одеяла.

– Пятьдесят фунтов, фифти фунтз, – напевал он, выдвигая ящик тумбочки, в котором лежало несколько купюр. – А я тут от скуки английский стал изучать. Послушай, у меня правильное произношение? Фиф-ти фун-тз… Как правильнее: фифти или фифтю? Тут, говорят, кончик языка надо куда-то засунуть, чтоб лондонский акцент получился… Во! Если ты дашь мне десять, то я как раз найду тебе сдачи.

Я ходил по комнате. У прикроватной тумбочки я остановился, ухватил двумя пальцами зеленый абажур настольной лампы и приподнял ее. Электрического шнура у лампы не было.

– Значит, я записываю "чирик"? – продолжал трепаться Мизин, не глядя на меня. Он сел за стол, покрытый стеклом, разложил мятый листок и сосредоточился, покусывая кончик карандаша.

– Так! Как тебя… Нефедов?

– Нет, – ответил я. – Ты спутал. Меня зовут Кирилл Вацура. А Нефедова убили в Ялте.

– А? – Мизин повернул бронзовое лицо и приоткрыл золотоносный рот, отчего тот стал напоминать витрину лавки, торгующей дешевой бижутерией. – Как ты сказал?.. Хе, шутник!

Он склонился над списком и с грифельным писком что-то нацарапал. Я подошел к нему и встал за его спиной.

– А себя не забыл вписать, Шматько?

Бритая голова стала медленно подниматься. Карандаш выпал из руки. Скосив глаза, дезертир взглянул на меня, и его губы снова разомкнулись.

– Ну и что? – произнес он. – Что дальше?

Я схватил его за ворот майки и приподнял. Стул упал на пол. Пытаясь за что-нибудь схватиться, Мизин провел ладонью по столу и смел деньги со списком. Мне бы не составило никакого труда вышвырнуть это тщедушное тело через открытые балконные двери, но сейчас я не мог позволить себе это удовольствие. Мизин пытался улыбаться, хотя мой кулак так растянул его щеку, что рот оказался где-то под ухом.

– И ничего ты мне не сделаешь, – сказал он. – Потому что я могу дать показания против тебя. Скажу, что это ты ударил меня топором по голове. Шрам имеется и свидетелей тоже найдем…

Он наотмашь ударил ладонью по стене и удачно попал по кнопке вызова горничной. Я даже зажмурился и замычал, накрыв ладонью ненавистное лицо и сминая его пальцами, словно это был портрет моего злейшего врага, опубликованный в престижном журнале под рубрикой "Герой дня". Мизин попытался укусить меня за палец, но я избавил его от необходимости вспоминать способы самозащиты и швырнул на стол. Пытаясь, как кошка, перевернуться в воздухе, Мизин начал производить несуразные движения руками и ногами, но полет закончился, и он с грохотом повалился на стол, разбивая мосластым тазом стекло.

И в любви, и в ненависти – все надо доводить до конца, чтобы у избытка чувств был выход, как у полноводной и чистой реки. А мне всюду приходилось сдерживать себя – и по отношению к Лоре, и по отношению к дезертиру.

Я подошел к двери и распахнул ее. Приветливо улыбнувшись, горничная вопросительно взглянула на меня. Я попросил у нее воды для Мизина:

– Potable water, please!

– Эй, прислуга! Обратите внимание! – орал из комнаты Мизин, осторожно сползая со стола, чтобы не порезать о битое стекло джинсы. – Он первый напал на меня! Попытка нанести физическое оскорбление! Засеките время! Тиме! Тиме!

Я отстранил горничную, подсовывая ей большую свинью в виде Мизина, и вышел в коридор. Там я нос к носу столкнулся с Алиной. Девушка выглядела неважно. Ее джинсовый костюм и кроссовки были выпачканы в глине, в волосах застряли хвойные иголки, глаза отливали багряным закатом, как бывает, если много часов кряду провести за рулем.

– Привет, – сказала она, слабо улыбнувшись. – Давно не виделись.

– Давно, – согласился я. – Как успехи?

– Полным ходом, – уклончиво ответила Алина. – А я к тебе собиралась зайти.

– Собиралась – заходи, – ответил я, открывая перед девушкой дверь.

Не обратив внимания на шум воды в душевой, Алина прошла в комнату и, прежде чем сесть в кресло, задвинула балконную дверь.

– Я, как коллега коллегу, хочу тебя кое о чем предупредить, – сказал я, вынимая из бара маленькую плоскую бутылочку с джином "гордонз" и внимательно рассматривая этикетку. – Завтра мы едем на экскурсию в Фамагусту. Наш бронзоволикий Мизин в определенное время выкинет финт, который привлечет всеобщее внимание. Полагаю, что это произойдет в непосредственной близости от гостиницы "Фламинго"… Тебе разбавить тоником или нет? А лед?.. Так вот, я советую тебе занять такое место в автобусе, откуда бы ты хорошо его видела, но в то же время находилась от него максимально далеко.

Я протянул девушке бокал, звякающий льдинками, как бубенцы свадебной тройки.

– И в знак благодарности за то, что я когда-то воспользовался твоим "макаровым", – завершал я, – позволь сделать тебе маленький, но очень полезный подарок.

Я выдвинул ногой из-под стола спортивную сумку.

– Что это? – спросила Алина, лишь мельком взглянув на сумку.

Я наполовину раскрыл молнию. Алина подняла на меня недоуменные глаза.

– Ты так серьезно готовишься к завтрашнему дню?

– Исключительно серьезно.

– Что ж, – произнесла Алина и качнула бокалом. – Спасибо за щедрый подарок. Я попробую не остаться перед тобой в долгу и тоже кое о чем предупредить.

Мы выпили. Девушка поставила бокал на стол.

– Сегодня днем я стояла у могилы Дамиры Осак.

Алина рассчитывала, что ее слова произведут яркий эффект, который должен был сразить меня наповал. Могла бы сказать просто: "Я выяснила, что Дамира умерла, а наша мадам присвоила себе ее имя." Нет, захотелось девушке подать себя в виде маленькой бомбочки особой разрушительной силы: "Я стояла у могилы Дамиры Осак". Я пожалел ее напрасное усилие, но изображать шок не стал.

– Я это знаю, – ответил я. – Дамира умерла в шестьдесят восьмом, оставив после себя двойняшек – девочку и мальчика.

Щеки Алины порозовели. Ее всегда бледному лицу румяные щеки не шли – становилась похожа на замерзшую торговку с оптового рынка. Не желая упускать лидерство, Алина снова пошла козырем:

– Женщина, которая называет себя Дамирой, сегодня продала свой дом в Керинее. У меня есть все основания утверждать, что вырученными от продажи дома деньгами она собирается рассчитаться со Стеллой за какую-то информацию, которой сначала владел Виктор.

– Не за информацию, – поправил я. – А за золотые пластины этруссков, которые работник советского посольства Марат Челеш извлек с морского дна двадцать пять лет назад и незадолго до своей гибели спрятал в одном из номеров гостиницы "Фламинго" в Фамагусте. Какой это номер – не знает никто, но Стелла по снимкам составила систему координат: башня с часами – окно – дверной косяк.

Алина проигрывала сражение по всем фронтам. Проигрывать, как я уже давно заметил, она не умела. Я контратаковал без усилий, с легкостью сминая ее хилые выпады, и это, наверное, было проявлением жестокости. Глаза девушки заблестели как два крупных бриллианта. Она очень, очень хотела ошарашить меня и доказать, что хоть на шаг, хоть на полшага идет впереди.

– Вчера я несколько часов "висела на хвосте" черного "мерседеса", – кинула она в бой резервы. – От полицейского участка в Протарасе он поехал по хайвею на Лимассол, а оттуда свернул в горы, на Троодос. На серпантине я от него отстала.

Алина замолчала и вопросительно взглянула на меня, ожидая то ли похвалы за усердие, то ли уточняющих вопросов. Я наморщил лоб и кивнул.

– Очень интересно!

– В "мерседесе" в качестве пассажира ехал наш капитан.

– Потрясающе! – воскликнул я.

– Ты чему-то радуешься? – едва ли не с ненавистью спросила Алина.

– Нет, я предвосхищаю твое сенсационное открытие.

– Зря иронизируешь. Мне известно о том, что случилось со спасательными жилетами. И еще о телефонном разговоре Лоры с отцом.

– У тебя есть подслушивающее устройство? – первый раз удивился я.

– Нет, я подружилась с девушкой, работающей на коммутаторе нашей гостиницы.

– Неплохо, – оценил я простой и надежный ход конкурента. – Так о чем же ты все-таки хочешь меня предупредить?

Алина не успела рта раскрыть, как дверь душевой распахнулась и, шлепая босыми ногами по полу, к нам выскочила Лора, замотанная в большое черное полотенце. Ожидавшая чего угодно, но только не этого, Алина плавно откинулась на спинку кресла и побледнела.

– Вы видели моего отца?! – воскликнула Лора, и мне показалось, что она сейчас упадет перед Алиной на колени. – Это правда?! Вы знаете, где его прячут?!

Придя в себя после короткого шока, Алина повернула голову и посмотрела на меня с недвусмысленным выражением, которое можно было трактовать как строгий вопрос: "Что все это значит?" В ответ я скорчил гримасу, которая могла означать недоумение: "А хрен его знает!"

Странно, что Алина не обиделась и пулей не вылетела из номера, хлопнула за собой дверью. Выражение на ее лице смягчилось и стало заинтересованным. Попеременно глядя то на меня, то на Лору, она неторопливо произнесла:

– Да. Я приблизительно знаю, где его держат.

– Прошу вас! – взмолилась Лора, опускаясь на край кровати и прижимая руки к груди. – Помогите мне!

– Помоги девушке, – заступился я за Лору, и своей просьбой как бы признал некое превосходство Алины над собой.

– Хорошо, – согласилась Алина, незаметно подтягивая ноги к креслу, словно опасалась, что Лора начнет целовать ее коленки. – Я расскажу, куда увезли вашего отца…

– Спасибо вам! Век буду обязана! – поторопилась благодарить Лора.

– Но! – перебила Алина и подняла указательный палец. – Но в обмен на информацию о Мизине. Я чувствую, что вы многое знаете о нем.

Лора стрельнула глазами в меня. Она боялась, что я откажусь от этой сделки.

– Ты сама уже как Мизин, – не преминул я высказать колкость в адрес Алины. – Решила заняться продажей информации?

– Не продажей, – поправила Алина, – а обменом. Бартер!

– Давай расскажем! – с мольбой в голосе обратилась ко мне Лора.

– Как считаешь нужным, – ушел я от принятия решения. Мизин мог вывести нас на наркотики, и информация о нем в шкале ценностей стояла на первом месте. Но Лора – хозяин барин, потому как мы крутились вокруг проблемы с ее отцом.

Окрыленная этими словами, Лора вскочила с постели и, придерживая на себе полотенце, которое норовило свалиться к ногам, кинулась в душевую, где на батарее-змеевике сушился наш трофей, очень напоминая дешевое и застиранное донельзя нательное белье.

– Вот, – сказала она, кладя Алине на колени уже высохшее, но словно жеванное письмо.

Минуту мы с Лорой не сводили с нее глаз. Мне казалось, что Алина не столько читает, сколько думает над каждым словом. Лицо ее ничего не выражало, зрачки двигались очень медленно, часто останавливаясь, и порой ее взгляд становился рассеянным, устремленным в какой-то бесконечно удаленный от Мизина мир.

– Вот как, – глухим голосом произнесла она, дочитав письмо до конца. – Все дело, оказывается, в паспорте…

Она пришла к тому же выводу, что и я, когда на глиссере прочитал письмо первый раз. Вслед за выводом на Алину обрушились те же чувства, которые причинили мне такую острую боль. Она стала покусывать губы, отвлекая себя от мыслей о Валерке. На ее ресницах заблестела роса.

– Ладно, – хрипло произнесла Алина, резко поднявшись с кресла, и подошла к окну. Скрестив руки на груди, она стала массировать плечи. Крепкие ногти, выкрашенные перламутровым лаком, оставляли на коже розовые полосы. Самообладание стоило Алине огромных усилий. – Запоминайте: ваш отец ехал в черном "мерседесе" с красным номером "ZCAM774". Не въезжая в Лимассол, машина свернула в горы, на Троодос. Потом все время вверх по серпантину. На пересечении перед поселком Платания машина свернула влево, по указателю на гору Олимпус. Там я отстала, но когда подъехала к телевизионной вышке, то нашла "мерседес" недалеко от лыжного подъемника. В машине уже никого не было.

– Кроме лыжного подъемника и телебашни там еще что-нибудь было? – спросил я. – Дома? Или гостиницы?

– И частные дома, и гостиницы, – ответила Алина, по-прежнему не оборачиваясь к нам. – Там что-то вроде зоны отдыха.

– А вы не дождались, когда появится хозяин машины? – с надеждой спросила Лора, вытирая нос кончиком полотенца.

– Нет, не дождалась, – призналась Алина. – Уже темнело, и я боялась улететь в пропасть на серпантине.

– У машины был красный номер, значит, арендована, – вслух подумал я. – Мы знаем номер. Выяснить личность арендатора – проще пареной репы.

Алина смотрела мне в глаза. Мне показалось, что этот взгляд очень напоминает взгляд боксера, который отыскал на лице противника открытый участок.

– Я уже выяснила, – произнесла она.

– Что?! – воскликнула Лора. – Это правда?! Кто он?!

– Арендатора зовут Эдди Кид.

Мы с Лорой переглянулись.

– Черт возьми! – с досадой произнес я. – Они захватили твоего отца в собственной машине! Это хуже. Пока ни одного следа!

– Мы должны поехать туда, – прошептала Лора. Ее глаза смотрели в никуда и были наполнены безумной отвагой – безумной потому, что поездка на Троодос была только лишь поездкой и ничем иным; результаты ее были бы соответствующими.

Алина, наконец, повернулась к нам.

– Я на экскурсию в Фамагусту не поеду, – сказала она. – Передайте гиду, чтобы утром меня не ждали.

Она взялась за лямки сумки, в которой лежал мой подарок, закинула их на плечо и подошла к тумбочке, на которой стоял телефон. Сняв трубку, она набрала номер.

– Меня зовут Алина, – представилась она кому-то. – В ближайшее время Гена Шматько появится в Мертвом городе, чтобы прибрать к рукам спрятанное в одной из гостиниц Фамагусты антикварное золото. Понимаю, что Шматько плюет на законы вашей дружбы и намерен втайне от вас сорвать выгодный куш. Потому готова сообщить вам место и время его появления в Мертвом городе…

– Что она говорит?! – с ужасом произнесла Лора, взглянув на меня. – Какое золото?

– …с условием, что вы возьмете Шматько с поличным и отдадите его мне. Буду ждать вашего человека сегодня до полуночи у бухты Святой Троицы…

Я с опозданием кинулся к Алине и ударил рукой по клавишам замыкателя. Но девушка отнеслась к этому спокойно. Она протянула мне трубку и поправила на плече лямки сумки. Я не пытался выяснить, кому она звонила – все было понятно. Так долго и без пауз можно было говорить только с автоответчиком, номер которого был указан в письме Шматько.

– Ты просто больная женщина, – произнес я, все еще не в силах оторвать руку от клавиш телефона. – Ты страдаешь маниакальным синдромом. Зачем, скажи мне, зачем ты это сделала?

– Затем, – ответила Алина и, повернувшись, быстро вышла из номера.

Некоторое время мы с Лорой сидели молча и с таким видом, словно только что пережили большое несчастье.

– Мы потеряли порошок навсегда, – едва слышно произнесла Лора и вытерла глаза краем простыни. – Теперь братки будут настороже, они будут ждать Шматько в Мертвом городе, выставив все свои пистолеты. И мы своими пятью автоматными патронами ничего против них не сделаем.

Я вздохнул и сознался:

– И пяти автоматных патронов уже нет. Как, собственно, и самого автомата.

Лора подняла на меня свои глаза. Это были два полноводных озера, две переполненные плотины.

– Все, – прошептала она. – Мы проиграли. Отца уже не спасти… Что же делать? Надо что-то делать…

Она вскочила с кровати и кинулась к телефону. Я едва успел выхватить у нее из рук трубку.

– Никогда ничего не делай сгоряча, – посоветовал я, снова усаживая Лору на кровать. – Кому ты хотела позвонить?

– Исхаку, – ответила Лора, глядя сквозь меня. – Он богат. Он очень богат. Надо упасть ему в ноги и попросить в долг… Надо только выкупить отца, а деньги потом будут…

– Да погоди ты в ноги падать! – отмахнулся я. – Еще ничего страшного не произошло. То, что Алина наговорила на автоответчик, не обязательно сегодня же попадет к браткам. И еще я хочу тебе сказать: даже если мы потеряли порошок, у нас остался в запасе еще один шанс.

– О чем ты говоришь? – уже почти без всякой надежды спросила Лора, опускаясь на подушку.

Я накрыл ее одеялом и погасил свет.

– Не уходи, – попросила она и нашла мою руку в темноте.

Мы лежали рядом, и я слышал, как девушка, прижавшись губами к моей шее, дышит тихо и неровно. Она, как и я, не спала.

– Кто ты? – прошептала она, и я почувствовал, как ее ладонь скользнула по моему лицу.

– Кирилл Вацура.

Я слышал, как девушка шевелит губами, повторяя мое имя.

– Тебе это имя не идет, – сделала она вывод.

– Так кажется. Просто ты привыкла к другому.

– Валерой звали твоего друга, о котором ты говорил?

Она перевернулась и легла на меня. Ее легкая тяжесть, мягкий прохладный живот были приятны, как тайский массаж.

– А хорошая компания подобралась, правда? – с иронией спросила Лора, продолжая, словно слепая, ощупывать мое лицо, хотя наши глаза уже привыкли к темноте, и в комнате, освещенной луной, без труда можно было различить каждый предмет. – Ты – Кирилл Вацура. Дамира Осак – Эмина. Мизин – Гена Шматько. Почти половина пассажиров отказалась от своих имен, и на всех без исключения – маски.

– И на тебе тоже? – спросил я.

– Конечно, – без колебаний ответила Лора. – Но сейчас я сняла с себя все.

Я опустил руки на спину девушке, словно хотел убедиться, что она сказала правду. Мы оба замерли и даже перестали дышать, словно поймали и остановили мгновение, которое уже никогда не удастся повторить.

Я испытывал мандраж, как молодой солдат перед боем, но успешно скрывал свои эмоции, и Лора, которая уже привыкла оценивать обстановку по моему поведению, была спокойна и даже улыбалась мне.

Мы сидели с ней в последнем ряду микроавтобуса – на самых удачных местах с точки зрения безопасности и контроля за салоном, хотя я намеревался сесть за водителем, рядом с Мизиным, но это место заняла Стелла. Госпожа Дамира сидела в среднем ряду, лицом к Стелле и комкала сумочку, крепко прижимая ее к груди.

– Не правда ли странно, друзья, что мы снова вместе? – сказала она и, насколько ей позволил шейный остеохондроз, повернула голову в мою сторону. – Кажется, что мы не виделись целый год!

– А я, как ваше лицо сегодня утром увидел, подумал, что мы лет десять не виделись, – вставил остроумие Мизин. Он полулежал на сидении, как в ванне, раскинув руки в стороны, будто небрежно обнимал двух девушек, одна из которых убежала, а второй была сидящая рядом Стелла.

Мы ехали по пыльной и разбитой дороге, которая местами превращалась в грунтовку. Вокруг нас простилалась холмистая степь, в выжженное тело которой вцепились колючие кустарники. Чем ближе мы подъезжали к "зеленой" зоне, тем меньше встречалось людей. Казалось, земля кончается, и скоро мы остановимся у обрыва, за которым начнется черная бездна.

– А почему ты не взял с собой своего Пыжика? – спросила меня Стелла.

– Что за Пыжик? – влезла в разговор Дамира. – Почему он должен брать неизвестно кого? Эту экскурсию, да будет вам известно, я пробила! И нам посторонние не нужны!

– Мы говорим про госпожу Алину, – с крокодильей улыбкой пояснила Стелла. – Про нашу серую мышку, которую я с любовью называю Пыжиком.

– В самом деле, господин Нефедов! – Дамира снова начала выкручивать шею. – А почему не поехала Алина? Кажется, она была в списке.

– Приболела, – односложно ответил я и отвернулся к окну, чтобы Дамира отвязалась от меня и не свернула себе шею. Но мадам переключилась на Лору.

– А вас, милая, очень непривычно видеть в нашем кругу. Весьма непривычно. За барной стойкой еще куда ни шло…

Наверное, мадам хотела сказать, что юной барменше не место среди господ туристов. Хорошо, что Лора не восприняла слова Дамиры близко к сердцу и не ответила, что ее место – на керинейском кладбище.

Мы проехали несколько больших стендов с грозными предупреждениями о всяческих запретах, связанных с посещением Фамагусты и возможном применении оружия патрулями.

Автобус остановился перед шлагбаумом. Наш водитель вышел из машины, и на его место сел плечистый мулат в камуфляжной форме, подпоясанной ремнем с короткой кобурой. Обернувшись к нам, он сказал по-английски:

– Я буду сопровождать вас по Фамагусте. Хочу предупредить, что во время нашей поездки по городу запрещена фото– и видеосъемка. Все понимают английский?

– Что он сказал? – выдал себя Мизин – единственный среди нас, которому нужен был переводчик, и я не преминул воспользоваться моментом.

– Ну-ка, сядь на мое место, – сказал я Стелле и едва ли не силой вытащил ее с сидения. – А я буду переводить Мизину.

– С девушками надо обращаться нежно, – заметила Стелла, отыскивая на своих руках следы моей грубости. – Я тебе не Пыжик.

Все-таки она смирила гордыню и села рядом с Лорой. Мизин без особой радости покосился на меня, но ничего не сказал. Шлагбаум колодезным журавлем взмыл вверх, и мы въехали в зону, огражденную колючей проволокой. Дамира жадно прильнула к окну. Мизин хотел было снова раскинуть руки, но вовремя вспомнил про меня. Стелла завела разговор с Лорой. Я заметил, что показушное спокойствие дается Стелле с большим трудом, и ее пальчики, нервно танцующие по спинке соседнего сидения, выдавали волнение.

– Скажите, – обратилась Дамира к мулату, – сколько вы предоставите нам свободного времени?

– Не понял, – после короткой паузы ответил гид, сбавляя скорость и аккуратно объезжая глубокую воронку в асфальте. – О каком свободном времени вы говорите, мадам?

– Как о каком? – начала заводиться Дамира. – Всем экскурсантам после ознакомления с достопримечательностями обычно предоставляют свободное время.

– Это исключено, – ответил мулат. – Мне приказано только провести вас по маршруту.

На мадам было жалко смотреть. Она принялась крутить головой в поисках сочувствующих взглядов. В глазах Мизина ей удалось отыскать понимание, и тогда Дамира начала вовлекать его в бунт.

– Это возмутительно! – громко заявила она. – Нам обещали свободную прогулку по городу!

– Не знаю, кто вам мог это обещать, – невозмутимо отозвался мулат. – Спрашивайте у того, кто обещал. А мне приказано провести вас по маршруту.

– А если кто-то из нас захочет в туалет? – спросила Стелла.

– Что она говорит? – краем рта спросил меня Мизин.

– Она говорит, что забыла надеть памперс, – ответил я, сдвигаясь на самый край сидения, так как рукоятка револьвера, спрятанного за поясом спортивных брюк, до боли врезалась в поясницу.

– В туалет, так и быть, отпущу, – согласился мулат. – Но всех сразу.

Мы въехали в город. Рекламные вывески, летние кафе, витрины магазинов – все напоминало бутафорные декорации для съемок фильма о семидесятых годах. Во многих окнах стекла были выбиты и зияли черной пустотой. Асфальт покрывала сеть трещин, а сквозь тротуарную плитку повсюду проросла высокая трава. В некоторых местах она плотно сплелась с одичавшими деревьями, и белокаменные дома, обросшие со всех сторон растительностью, напоминали проглоченные джунглями города инков.

Все невольно притихли, словно автобус въехал на территорию кладбища. Водитель сбавил скорость. Мы медленно катились по центру Мертвого города. Ничего подобного я не видел никогда. Картину, открывшуюся нам, нельзя было сравнить ни с заброшенными заводами, ни с объектами долгостроя, ни с руинами разрушенных землетрясением городов. Дома, перекрестки со светофорами, двери подъездов, балконы, провода электропередачи и многое другое сохранилось в том виде, в каком оно было в семьдесят четвертом. Цивилизация оставила этот город, отдав его на разрушение времени. И следы деятельности этого вандала были хорошо видны в ржавчине на металлических конструкциях, в плесени на стенах домов, покрытыми глубокими трещинами, словно лицо старика морщинами.

Мы свернули на набережную. Песчаный пляж, подвластный ветру, серповидными дюнами обложил прибрежные улицы и проулки. Некоторые дома были засыпаны песком до второго этажа, а жесткая выгоревшая трава, покрывшая песчаные холмы, сделала многие улицы совершенно непроходимыми. Скорость автобуса стала резко падать, наверное, колеса начали увязать в песке. Опасаясь, что автобус может сесть на брюхо, водитель резко затормозил, переключил на заднюю передачу и попытался выехать из опасного места. Мотор натужно гудел, колеса выбрасывали во все стороны фонтаны песка, но автобус не двигался.

– Вот вам и туалет, и свободное время, – проворчал мулат и вышел из автобуса.

Я последовал его примеру. Потягиваясь, следом за мной вышел Мизин.

– Вауу! А здесь полно ящериц!

Дамира, щурясь от солнца, надвинула почти на самые глаза шляпу и смешной походкой пошла в туфлях по песку к ближайшей тени.

– Вы не знаете, как называлась эта улица? – громко спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. Никто конкретно ей не ответил.

Водитель встал на колени рядом с колесами, наполовину зарытыми в песок, и принялся откапывать их маленькой армейской лопаткой. Я подал руку Лоре, помогая ей сойти, и шепнул:

– Будь внимательна… Когда мы снова поедем, я уложу Мизина на пол, а ты постарайся сразу же успокоить водителя, чтобы не стрелял.

Лора кивнула.

– Ну-с, что будем делать, маман? – громко пропела Стелла, снимая с ног босоножки и, морщась, пошла по раскаленному песку в тень.

Мизин склонился над водителем и принялся учить его откапывать колеса. Я чувствовал, как тревога в душе стремительно нарастает. Поглядывая по сторонам, я продолжал стоять у двери автобуса, стараясь видеть всех одновременно. Что может предпринять Мизин? – думал я. Он совсем не выдает своих намерений, что на него мало похоже. А что могут предпринять Дамира и Стелла? Их сделка под угрозой срыва… Мизин сделает ставку на одну из них… Скорее, на Стеллу…

Срывая сухие травяные стебли, ко мне приблизилась Лора.

– Что-то не то, – тихо сказала она. – Кажется, Мизин намерен сбежать…

Она не успела закончить фразу, как раздался выстрел, и я заметил, как все вздрогнули, а Лора схватила меня за руку и до боли впилась в нее ногтями. Я кинулся к передку автобуса, но из-за него тотчас показалось бронзовое лицо Мизина. Нацелив мне в лицо ствол пистолета, он отрывисто крикнул:

– Руки!! За голову!! Живо!!

Опоздал, подумал я, подчиняясь. Мизин медленно выходил из-за автобуса, ни на мгновение не спуская с меня глаз. По его лицу лился пот, ноги мелко дрожали, его вообще всего трясло, как в лихорадке. Облизывая губы, он перекладывал пистолет из одной руки в другую, словно это была картофелина, только что вынутая из углей.

– Ну что, сыщик? – бормотал он, силясь улыбаться. Получалась жуткая гримаса. – Попался? Вляпался? Ну-ка, повернись ко мне спиной!

Я встал лицом к Дамире и Стелле. Девушка смотрела на Мизина, покусывая губы и сказала мадам по-английски:

– Ну вот, обезьяна завладела пистолетом.

– Это я сейчас отправлю всех вас к маньке![21] – звонко крикнул Мизин, на свой лад повторив понравившееся ему английское слово. Наверное, он хотел силой голоса побороть собственный страх. – Ну-ка, бабье, все сюда! Живо! Бегом! Ван, тю, сри!

Этот дебил застрелил водителя, думал я, чувствуя, как рукоятка револьвера раскаленным железом жжет мне спину. Значит, на очередное убийство он пойдет с легкостью. Рисковать нельзя…

Я стоял к нему спиной на одной линии с Лорой, Дамирой и Стеллой, и любой из нас в любую минуту мог стать мишенью. Никто не ожидал от Мизина такой отчаянной решительности, и внезапный поворот событий заставил всех врасплох.

– Что такое? – попыталась возмутиться Дамира, до которой все доходило в последнюю очередь. – Что все это значит?

– Бегом!! – заорал Мизин и снова выстрелил. Я скрипнул зубами. Дамира вскрикнула. Пуля, ударившись в заплесневелую стену, оставила на ней белый кариес.

Стелла, покачивая бедрами, что в ее понимании подчеркивало высокое достоинство, приблизилась к автобусу и зашла внутрь. Дамира, невнятно бормоча себе под нос, последовала за ней.

– А тебе, юнга без ширинки, особое приглашение надо? – сострил Мизин в отношении Лоры. – На заднее сидение все! И молчать! Рты не раскрывать!

Я слышал, как шуршит песок под ногами Мизина. Он обходил меня на почтительном расстоянии, словно гоголевская ведьма философа Хому, очертившего вокруг себя круг.

– Не вздумай пошевелиться, – предупредил Мизин. Он постепенно привыкал к власти, которую давал ему пистолет, и уже дрожал не так сильно. Вокруг нас громоздились слепые дома и расползались в разные стороны улочки, загруженные песком, словно железнодорожные платформы, и не было никого, на чье вмешательство мы могли бы рассчитывать.

– Давай, беги! – сказал мне Мизин и проглотил слюну так, что кадык на его тощей шее можно было рассмотреть во всех анатомических подробностях.

– А не страшно? – спросил я, удивленный тем, что дезертир готов на самые крутые меры.

– Мне? – хихикнул Мизин. – Мне плевать на вас всех, понял? Я всех вас тут замочу, а тебя первого!

Если бы я успел передать револьвер Лоре, фантазировал я совсем не к месту, то проблема была бы исчерпана.

– Не пугай, – как можно спокойнее сказал я. – Я верю, что ты сможешь в меня попасть. А что потом? Ты же неделю будешь шататься по Фамагусте, отыскивая "Фламинго". А уже к вечеру на улицах появится патруль.

Я здорово рисковал, произнеся название гостиницы – Мизин мог сгоряча разрядить в меня обойму, обозлившись на то, что я знаю о нем запредельно много. Но обошлось. Дезертир криво ухмыльнулся, боднул воздух бритой головой и выдал:

– Вауу, какой умненький! Зачем же мне неделю шататься? Я на автобусе поеду. С ветерком.

И все-таки мое предостережение заставило его задуматься. Сидя за рулем, он подставил бы незащищенную спину обиженным женщинам. Не знаю как с Лорой и Дамирой, но с обиженной Стеллой, на мой взгляд, стоило считаться.

– Эй, бабье! – крикнул Мизин, не сводя с меня глаз. – Кто умеет машину водить, тому гарантирую жизнь и семейное благополучие.

Автобус ответил гробовым молчанием.

– Ладно, – не долго раздумывал Мизин. – Считай, что договорились. Раз ты такой умный, сядешь за руль. Я буду говорить, куда сворачивать. Если один раз ошибешься, то это будет твоей последней ошибкой.

Я обошел автобус спереди и, переступив через труп мулата, орошающего своей кровью горячий песок, сел за руль. Мизин занял мое прежнее место и нацелил пистолет мне в голову. Автобус не без труда вышел из песчаного капкана. Обернувшись, я повел машину задним ходом, объезжая большие пучки травы и кустарники. Рука Мизина с пистолетом перед моими глазами все время мешала следить за дорогой, и мне приходилось то пригибать голову, то вытягивать шею.

В несколько этапов я развернул автобус на узкой улице. Жесткая трава скреблась в днище. Переваливаясь через комья глины, просочившейся со временем через стыки плит, мы поехали в обратную сторону. Улицы располагались под прямым углом относительно друг от друга, и даже одичавшие деревья и кустарники, захватившие проезжую часть и тротуары, не мешали просматривать кварталы.

Я мог ехать намного быстрее, даже учитывая то, что посреди дороги, словно священные коровы на улицах Дели, торчали гнутые стволы деревьев, ставших хозяевами города, но в этом случае большая часть моего внимания ушла бы на дорогу. Мне же надо было следить за Мизиным.

– Что пригорюнились? – с дурацким оптимизмом воскликнул Мизин. – Ну-ка, песню запе-вай! – и сам фальшиво затянул: – Пусть бегут неуклюже паровозы по лужам… Эй, Стелла! Почему рот не открываешь?

Я наблюдал через зеркало заднего вида за мадам. Сейчас она очень старательно демонстрировала свое послушание и даже невпопад повторяла за Мизиным песенку про крокодила Гену. Но это была лишь маскировка. Я хорошо видел, как женщина незаметно вынимает из сумочки стянутые резинкой купюры и, расставив ноги, заталкивает их под поролон сидения.

– …в этот день не по роже, а в живот и в печенку ногой!! – горланил ужасным голосом Мизин, размахивая в такт пистолетом.

Я круто вывернул руль, объезжая колючий кустарник, растущий прямо посреди дороги, и наехал одним колесом на бордюр, спрятавшийся в густой желтой траве. Автобус здорово тряхнуло, мотор заглох. Мизин перестал петь и замахнулся на меня пистолетом.

– Сейчас как дам!

Но я не слышал его, не видел ничего вокруг, кроме четырехгранной башни с остроугольной крышей, оканчивающейся острым шпилем, под которой ржавел обод больших часов. Башня вырастала прямо из плотных зарослей деревьев и кустов, окруженных погнутыми фрагментами ограждения, а на противоположной стороне улицы выгнулось подковой некогда белое и красивое здание с однотипными балконами и окнами, с козырьком над лестницей главного входа и проволочным каркасом, оставшимся от неоновых букв, по которому еще можно было прочесть слово "FLAMINGO".

– Приехали, – сказал я.

Мадам и Стелле пришлось пережить еще один удар. Вожделенный отель, к которому они стремились, стоял перед ними – дряхлеющий, с пустыми окнами, разворованным подъездом, со ступеней которого кто-то не поленился содрать даже облицовочную плитку. Конечная цель, объект мечты возвышался в двух десятках метрах, но он был не столько недоступен, сколько легализован, словно тайный шифр от сейфа, обнародованный в многотиражной газете. Выражение безудержной радости на лицах двух компаньонш от якобы случайного совпадения мгновенно сменилось болью и страхом. И мадам, и Стелле стало ясно, что Мизин не случайно пригнал автобус к этому отелю, что из-за печального стечения обстоятельств его цели совпали с их целью.

Он, пятясь спиной, первым вышел из автобуса, протянул руку в открытое окно и потребовал у меня ключи от машины. Стелла, уже понимая, что будет дальше, стала вжиматься в спинку кресла. Мадам безостановочно вытирала платком лицо, а оно все равно было мокрым, будто женщина стояла под ливнем без зонта. Лора чего-то ждала, кидая взгляды на подъезд отеля с покореженными крутящимися дверьми – то ли помощи от братков, то ли еще более ужасной развязки, сопряженной с их появлением. Мизин, ощущая торжественность момента, снова стал дрожать и перекладывать пистолет из одной руки в другую. Неуверенные в себе идиоты вроде него редко справляются с давлением ответственности; у них, запрограммированных на неудачу, не хватает терпения этой неудачи дождаться. А потому от Мизина сейчас можно было ожидать любой гадости.

– Не шевелиться!! Руки на руль!! – срывающимся голосом крикнул он мне. – Пристрелю на месте!

Он поворачивал пистолет из стороны в сторону, поочередно показывая дырку от ствола то мне, то женщинам.

– Гена, – ласково обратился я к нему, – все в порядке. Никто не шевелится…

– Заткнись! – скатываясь на истеричный тон, взвизгнул Мизин. – Стелла! Ко мне! Без дурочек!

Стелла недооценила степень психической неуравновешенности нашего дезертира. Она отрицательно покачала головой и схватилась за подлокотники.

– Никуда я не пойду! – с вызовом крикнула она.

– Я же сказал без дурочек!!

В то же мгновение раздался выстрел. У меня внутри все оборвалось – показалось, что Стелла вскрикнула, получив удар пулей, и замертво повалилась на пол. Но она всего лишь машинально пригнулась, а пуля пробила переднее колесо. Воздух начал с шипением вырываться из дырявой резины, и этот змеиный тон придал голосу Мизина особо зловещий оттенок.

– Считаю до трех!! – теряя над собой контроль, кричал он. – Всего до трех!! Пришибу!! Мамой клянусь!!

– Почему я? – голосом обиженного подростка заскулила Стелла, но на этот раз не посмела ослушаться. Пригибаясь из-за низкого потолка, она медленно пошла к выходу. – Пусть Дамира тоже выползает!!

– А что я?! А я здесь при чем?! – бросилась на самозащиту мадам. – Я вообще ничего не знаю! Я понятия не имею…

– Не бреши! – рискуя связками захрипел Мизин. – Я все знаю! Знаю, что вы хотели у Стеллы купить! Не надо меня за дурака держать! Сейчас всех на чистую воду выведу! Жулье! Спекулянтские хари!

Даже сидя по горло в дерьме, Мизин пытался убедить нас, что он чист. Стелла вышла из автобуса. Большая и сильная девка, она была на полголовы выше Мизина и совсем не подходила для той роли, в какую дезертир ее запихивал. Мне показалось, что он ее побаивается и мучительно прикидывает, с какой стороны к ней подойти безопаснее. Но Стелла, не замечая этого недостатка у Мизина, со слезливым лицом шла на него, полагая, что именно этого он и хочет и, в конце концов, уперлась грудью в пистолетный ствол.

– Предупреждаю всех! – Мизин уже говорил тихо – посадил-таки голос. – Из автобуса не высовываться. Сидеть здесь до тех пор, пока она не выйдет к вам.

Он словно чувствовал, что с моей стороны можно ожидать неприятностей, схватил Стеллу за волосы, развернув ее лицом к автобусу и, прячась за ее спиной, стал пятиться к входу в отель. Он не сводил с меня глаз, и я не мог даже шевельнуть рукой.

– Осторожнее! – требовательным тоном крикнула Стелла. Она очень быстро забывала страх – это было бойцовское качество, но оно не гарантировало ей продолжительной жизни. Мизин ударил девушку то ли по пояснице, то ли ниже, и Стелла замолчала. Они отошли от автобуса всего на несколько шагов, как вдруг с ржавым скрипом прокрутилась пустая дверная рама парадного входа, и на пороге появился бритый наголо мужчина лет тридцати в белой рубашке с короткими рукавами и в серых брюках. Широко расставив ноги, он приподнял маленький, похожий на "узи", автомат и положил его на плечо, как строитель свою лопату после трудового дня.

Мизин дернулся, инстинктивно пытаясь заслонить свою спину Стеллой, но уже через мгновение он определился, что с моей стороны опасность была большей и, не меняя положения, остановился.

– Здравствуй, Гена! – на чистейшем русском сказал незнакомец и лениво взглянул на небо.

Значит, Алина все-таки связалась с братками, подумал я и увидел в зеркале тоскливые глаза Лоры.

– Привет, – пробормотал в ответ Мизин, на секунду повернув голову в сторону мужчины с автоматом. Дезертир был просто убит и, наверное, держался на ногах только потому, что на его руку была намотана грива Стеллы. – А ты почему?.. Ты откуда тут?..

– Это твоя девушка? – спросил мужчина, глядя на Стеллу.

Мизин так дрожал, что его колебания передавались Стелле, и я опасался, как бы девушка не заработала сотрясение мозга.

– Знаешь что, Питруха, – произнес Мизин, сверкая белками глаз, – ты пока лучше не трогай меня… Не время… Я тут сам разберусь…

– Товарищ! Господин с автоматом! – вдруг завопила мадам, высунувшись из окна. Она совсем ополоумела, увидев в незнакомце с "узи" мессию. – Помогите нам! Он нам угрожает!

– Замолчите! – сквозь зубы процедил я, чувствуя, что нервы Мизина сейчас лопнут как струна, и прогремит выстрел, который швырнет Стеллу с дырой в голове на растрескавшийся асфальт.

– Сейчас помогу! – качнул головой незнакомец и, приподняв автомат, передернул затвор.

– Ты, Питруха, вот что… – забормотал Мизин. – Я тебе все сейчас объясню… Тут одно хорошее дельце намечается…

Этот выстрел уже можно было предвидеть, но все равно резкий щелчок болью ударил по ушам, заставляя всем телом сжаться. Питруха, взмахнув руками, словно пытался опереться о воздух, повалился на спину, с грохотом ударяя автоматом по дверной раме. Мизин будто попытался оседлать Стеллу: подпрыгнув, он обрушился своим несовершенным весом на ее плечи, и вместе с девушкой упал на землю. Пулеметная очередь прошла над его головой, как раз в том месте, где он стоял мгновение назад, и веером хлестнула по борту автобуса. Звон битого стекла смешался с воплем мадам.

– На пол!! – крикнул я, перевалившись через бортик в салон, и следующая очередь уже осыпала меня пластиковой крошкой. Мадам, подражая мне, кинулась на пол, как парашютист с рампы самолета, и ощутимо ударила меня каблуком по затылку. Я вытащил из-за пояса револьвер, но пока ничего не видел, кроме сплетения рук и ног моих дам. Резко приподняв голову над оконной рамой, я выставил руку с револьвером вперед, но цели не увидел.

Мизин, прячась за Стеллой, как за мешком с песком, отчего мне была видна только его рука, лупил из пистолета по крыльцу. Он сделал два или три выстрела в ответ на вторую очередь, которая подняла вокруг него пылевую завесу. Питрухи не было видно, от укрылся за колонной, оставив на верхней ступени подъезда небольшое пятно крови.

– Братаны!! Кончай палить!! – завопил Мизин, что было по меньшей мере странно, так как огонь первым открыл он.

– Эй, дебиленок, бросай пушку, потом поговорим, – отозвался голос, но не питрухин. Кто-то еще стоял за рамой окна фойе.

– Да о чем говорить, вы мне щеку ранили, совсем без мозгов тут, что ж вы делаете, я все хотел объяснить!! – выдал Мизин поток слов.

Медленно, чтобы не привлечь внимания, я убрал руку с револьвером. Пусть пока убивают друг друга, думал я, ни одна, ни другая сторона нам в союзники не годится.

– Господин Нефедов! – зашипела Тортила. – Почему вы ничего не предпринимаете? Почему не убьете этого негодяя?

– Лучше бы вы помолчали! – заметила Лора и как бы ненароком надавила рукой мне на затылок, заставляя пригнуть голову.

– Вы мне рот не затыкайте! – возмутилась мадам. – Молода еще! Там девушка под пулями лежит, а здесь мне рот затыкают!

Мне показалось, что она намерена завладеть моим револьвером, во всяком случае ее рука легла мне на запястье.

– Лежать и не шевелиться! – приказал я и на четвереньках попятился к дверям. Мешком вывалился из двери, откатился к переднему колесу. Оттуда хорошо было видно Стеллу и Мизина. Дезертир по-прежнему лежал за девушкой – совершенно неподвижной, от страха накрывшей голову руками. Я видел, как от частого дыхания ходила ходуном ее спина, отчего, казалось, трещит молния тесного платья, видел большое темное пятно пота между лопатками и почерневшую от запекшейся крови ссадину на локте. Мизин уткнулся носом в ее поясницу, чуть-чуть выставив остриженное темя. Его рука с пистолетом прыгала от крупной дрожи по ягодицам Стеллы.

– Братаны! – орал он невнятно. – Давайте по справедливости. Это баба – моя добыча…

– Заткнись, дебиленок! – оборвал его голос из окна фойе. – И послушай теперь меня! Ты думаешь, скот, что можешь нас провести как лохов? Тебя только за порошок убить надо! А за то, что ранил Питруху…

– Послушай, Серый, да он первый в меня палить начал! – попытался оправдаться Мизин.

– Брось пушку, тогда поговорим, – предложил Серый. Мизин проявил чудеса догадливости и пистолет не бросил, понимая, что после этого жизнь его станет короче ровно на всю оставшуюся жизнь.

– Предлагаю сделку! – заорал Мизин, но поперхнулся и закашлялся. – Я отдаю вам половину, и мы в расчете!

– Половину – это как? Две ноги и задницу? – донесся из фойе хохот Серого.

– Ты отдаешь нам все, – вмешался в переговоры Питруха, которого я узнал по низкому голосу. – И это будет плата за то, что мы устроили тебе побег, снабдили паспортом и посадили на яхту. Понял, говнюк?

Напрасно Алина все это затеяла, – подумал я, приподнимая плечи и опираясь спиной на горячий передок автобуса. Паспорт дебиленку сделали братки, никакого отношения к убийству Нефедова Мизин не имеет.

Я откинул барабан и пересчитал патроны. Всего две штуки. Можно было оказать браткам услугу и прикончить Мизина, но я не был уверен, что они в благодарность отпустят нас с миром. Стеллу точно не отпустят – спасибо за медвежью услугу Алине! Поволокут ее в отель, уговорят или, что вернее, заставят показать комнату Челеша. А что потом? Потом они перевернут ее кверху дном, найдут хрен с маком и в расстроенных чувствах прикончат Стеллу. А потом, по закону жанра, они обязаны будут убрать свидетелей. Так что "мастерпис" мне еще пригодится.

Я затолкал его под брючной ремень и снова рухнул лицом в песок, так как из окон отеля прогремело несколько автоматных очередей, которые заглушили страшный вопль Мизина и душераздирающий женский визг. Стрельба стихла. Я прыжком достиг двери и заглянул в салон. Там висела пыль, которая как бы налипла на продольные нити солнечного света, пробивающегося через многочисленные дыры в обшивке автобуса. Мадам и Лора лежали на полу в том же положении, в каком я их оставил минуту назад, и тихо поскуливали. Слава богу, живы! – подумал я и заглянул под днище. Словно через узкую амбразуру я увидел Мизина, лежащего на боку с изуродованным пулями лицом. Рукой с пистолетом он все еще обнимал Стеллу, хотя душа его уже парила над Мертвым городом.

– Стелла! – сдавленно крикнул я.

Она тотчас отозвалась – не шевелясь, не отрывая лица от песка, отчего голос показался утробным и будничным:

– Чего тебе?

– Эй, соотечественник! – долетел до меня окрик Серого. – Хватит ползать! Выходи! Это тебе не Россия, здесь можно сначала и побазарить.

Раздался дружный смех. Чувствуя страшную усталость, я сел на порожек автобуса, который зиял дырами как дуршлаг, и принялся отряхивать брюки.

– Стелла жива? – первым делом спросила мадам, поднимаясь с пола. – Девочка моя! Как этот мерзавец глумился над тобой!

Она с лавинной напористостью рванула из автобуса, перешагнув через мою голову, и кинулась обнимать Стеллу, которая с убийственным выражением на лице декольтировала платье и стала вытряхивать из-под черного лифчика песок.

– Ой, мамаша, да отстаньте вы от меня!

– Цыть! – конспиративно заткнула девушку мадам и погрозила ей кулаком.

Питруха подошел к убитому Мизину, носком ботинка ткнул в изуродованную голову, склонился и вынул из коченеющей ладони пистолет.

– Пошли! – сказал он мне спокойно и даже доброжелательно. – И гарем свой забирай.

Он был ранен в плечо, но пуля, по всей видимости, лишь задела кожу; рана была туго стянута носовым платком, на котором выступило совсем немного крови и, должно быть, не доставляла особенных неудобств.

Серый, который во время перестрелки очень умело маскировался за оконной рамой, стоял у дверей и пялился на Стеллу, которая с невозмутимым видом продолжала стряхивать налипший к плечам песок. Он был худощав, как и Питруха лыс, зато выращивал под нижней губой курчавую козлиную бородку. Потертые джинсики на его тощей заднице удерживались лишь благодаря подтяжкам. "Калашников" в его руках, который вызвал в моем мозгу невольные ассоциации, казался слишком большим и тяжелым для высохших жилистых рук.

– Напугался, зайчик? – с видом воина-освободителя, этакого Бэтмэна, спросил он Стеллу, когда она поравнялась с ним. "Зайчик", превосходящая весом, ростом и, возможно, физической силой Серого, взглянула на него, содрогнулась от ужаса и, зажмурив глаза, произнесла "Ой!", будто у нее внезапно начались схватки.

Худенькая, с коротким каре Лора не произвела на Бэтмэна впечатления, и он пропустил ее в дверь без комментариев. Мы вошли в вестибюль. Битое стекло хрустело под нашими ногами. Пахло сыростью, землей – чем всегда пахнет заброшенное, давно покинутое людьми жилище.

– Наверх! – приказал Питруха.

Мы стали подниматься по лестнице. Я смотрел на стены и пустые оконные проемы. Мародеры неплохо порезвились здесь. От светильников, которые когда-то были установлены на стенах, не осталось даже патронов – их выдрали вместе с проводами, обрывки которых сиротливо торчали из стены, как усы гигантских тараканов. С деревянными поручнями поверх перил тоже не церемонились, и на крепежных болтах кое-где остались лишь почерневшие от времени щепки. Исчезли алюминиевые рамы форточек, которые когда-то держались на петлях, облицовка подоконников и даже плинтусы. И, глядя на эту грустную картину, я понял, что сигнал "Нет ничего", который Стелла получила из мрака ночи, был предопределен задолго до высадки пассажиров "Пафоса" на берег.

– Сначала один, теперь другая, – бормотал Бэтмэн за спиной мадам, которая медленно поднималась по лестнице, тяжело налегая на перила. – И чего вы все ищете на этом кладбище?

– Чего люди только не придумают, лишь бы не работать, – поддержал братана Питруха, идущий впереди.

Мы вышли в холл, часть которого была отделена стеклянной перегородкой. Питруха отдернул занавеску, которая выполняла роль двери, и жестом пригласил зайти.

Когда-то это был буфет – полукруглая комната, в углу которой сохранились часть стойки, покрытой пересохшими лоскутами ледериновой обшивки, и стеллажи, на которых еще стояло несколько запыленных пустых бутылок. У окна, завешенного тряпкой, стояли потрепанные кресла. В одном из них, закинув ногу за ногу и нервно покачивая рукой с зажженной сигаретой, сидела Алина, а рядом с ней – немолодой мужчина в бежевых шортах и такого же цвета рубашке, с крупными чертами лица, которые придавали его облику кинокомедийный вид.

Я услышал, как за моей спиной ахнула Стелла.

– Пыжик! – прошептала она. – Кто бы мог подумать!

– Извини, подруга! – сказал Бэтмэн, заходя в "буфет" следом за нами. – Ничего не получилось. Он сдуру по нам стрелять начал. Пришлось его хлопнуть…

По тому, как отреагировала Алина, я понял, что эти слова относились к ней. Девушка выпрямила спину, с негодованием взглянула на мужчину, сидящего рядом, и произнесла:

– Алик, мы же с тобой договорились!

Мужчина пожал плечами и развел руки в стороны.

– Издержки производства! Ничего не могу поделать.

– Все ясно, – жестко ответила Алина, вставая с кресла. – Это у вас было спланировано заранее. Где он?

– Там, у лестницы, – ответил Бэтмэн. – Мух кормит.

– Часом раньше, часом позже, – объяснил Алик. – Все равно он уже был приговорен. Такие шутки, которую он себе позволил, мы не прощаем.

И он кинул тяжелый от смысла взгляд на Лору.

– Ну, привет, земляки! – вроде как только сейчас обратил на нас внимание Алик в шортах, поднимаясь с кресла.

Я никак не мог поймать взгляд Алины. Она будто не узнавала меня. Лора тяжело дышала за моей спиной. Я отвел назад руку, нашел ее холодные, как сосульки, пальцы и притянул девушку к себе. Стелла бормотала себе под нос какую-то английскую считалочку. Мадам было дурно, она махала на себя руками и даже не возмутилась на нелепое обращение к ней малоприятного иностранца как к землячке.

– Обыскал? – мимоходом бросил он вопрос Питрухе. Тот отрицательно покачал головой и мельком осмотрел нас, выбирая, с кого начать обыск. Если я продолжал бы стоять истуканом, то с револьвером можно было распрощаться.

– Алина! – громко сказал я, чтобы мои слова стали достоянием всех, и Питруха на минуту отвлекся от обыска. – Алина, ты ошиблась.

Наконец, она взглянула на меня. С Алиной произошли огромные перемены. До вчерашнего вечера девушка напоминала сжатую пружину, в которой аккумулировалась необузданная энергия мести и гармонично уживались внешняя сдержанность с дикими поступками. Теперь же я видел смертельно уставшего человека, и она, подобно альпинисту-высотнику, уже не радовалась вершине, до которой оставалось пройти всего ничего, потому что за свое покорение гора потребовала слишком много сил, боли и трупов.

– Ну и что? – ответила она.

Я как бы невзначай сделал шаг назад и оперся локтем на стойку. Под столешницей была узкая ниша для дамских сумочек. Я незаметно завел руку за спину.

– Мизин не убивал Нефедова, – экономя слова, медленно произнес я, нащупывая рукоятку револьвера. – Ты подставила невиновного.

Если бы я ударил ее по лицу, девушка испытала намного меньше боли. Она проигрывала на самом финише. Ради победы она поставила на карту все. Я еще мог ее понять, когда она разбила кирпичом окно турагентства, когда выпила пачку клофелина, когда приставила к голове капитана оружие. Но когда она ради своего тщеславия обратилась за помощью с браткам и тем связала по рукам и ногам меня – этого я ни понять, ни принять не мог. В любом соперничестве, даже самом жестоком, должен соблюдаться кодекс чести.

С ее губами происходило что-то невообразимое. Слезы ломали ее волю, и эта страшная внутренняя борьба отражалась на лице.

– Все она знает, парень, – подтвердил Алик и скользнул взглядом по мне – от головы до ног.

Я уже держал револьвер в руке и медленно просовывал его в нишу.

– Вообще-то я гражданка Кипра! – внезапно сыграла мне на руку мадам, решившись путем переговоров добиться прав и свобод. – А Стелла – моя подруга. И я требую, чтобы вы…

– Как ваша фамилия? – с усмешкой спросил Питруха, садясь на крутящийся стульчик у стройки. – Дамира Осак?

– А при чем здесь моя фамилия? – вспылила мадам.

Эх, Алина, Алина, подумал я, зря ты им обо всем рассказала! – мысленно обратился я к Алине, которая следила за мной и не могла не видеть револьвера. Я разжал пальцы, отпуская "мастерпис" в нишу, но не учел коварства мародеров, которые вынули из нутра стойки доски. Револьвер ухнул куда-то за стойку и грохнулся на пол. Я мысленно выругался трехэтажным матом и смахнул со стойки запыленный стакан. Он разбился у моих ног, и я, словно комплексуя из-за собственной неловкости, присел и принялся подбирать осколки.

– Что ты там все крушишь, дружище? – спросил Бэтмэн, подошел ко мне, оттолкнул от стойки и посмотрел на куски битого стекла.

– Нравится мне эта компания! – с чувством произнес Питруха и заглянул в ствол "узи".

– А вы, мисс, ничего не хотите нам сказать? – спросил Алик у Лоры.

– Хочу! – выкрикнула девушка. – Из-за вас они держат в заложниках моего отца!

– Я очень сожалею, – кивнул Алик и сунул руки в карманы. Они оказались настолько глубоки, что руки вошли туда по локти. – Но мы здесь не при чем. Твой папа решил "кинуть" своих хозяев из "Олимпии". Знаешь, что такое "кинуть"? В английском есть такое слово? Он думал, что ему поверят, простят, и парни из "Олимпии" кинутся по нашим следам. А пока они будут рыскать по Фамагусте, он намеревался быстро свалить в США. Но парни поступили почти по-русски: они скрутили ему руки, посадили под замок и поставили тебе условие. И ты, как дурочка, пытаешься найти порошок, которого в жилетах не было и в помине.

– Как это не было? – прошептала Лора, убирая с глаз челку. – Я вам не верю. Вы его украли!

Алик с сочувствием покачал головой и взглядом послал команду Питрухе. Тот кивнул, зашел в подсобку и вынес оттуда спасательный жилет.

– Мы все распотрошили, а последний не тронули. Сохранили, так сказать, в качестве вещественного доказательства, – сказал Алик, протягивая Лоре жилет. – Узнаешь? Все швы целы, вот ярлык с логотипом "Пафоса", вот лямочки. На, вскрой ему брюшко!

Он протянул девушке крепкий, с широким лезвием нож. Чувство любопытства у Стеллы и мадам пересилило страх, и они медленно приблизились к Лоре, не отрывая глаз от жилета.

– Я не верю, – тихо бормотала Лора, глядя на нож так, словно она не понимала предназначения этого предмета. – Этого не может быть… Мой отец…

– Честный контрабандист? – дополнил ее слова Алик. – Ну что ж ты медлишь? Спасай честь отца!

– Да эти американцы все немного мозгами повернуты! – усмехнулся Бэтмэн.

Лора выронила нож и жилет и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись.

– Я не хотел вас расстраивать, – сказал Алик. – Мы так же, как и вы, оказались жертвами обмана. Нас подставил друг, которому мы верили. Шматько клюнул на слух о наркотиках, который умышленно распространил Эдди, и пустил нас по ложному следу. А вас подставил – что, конечно, еще более ужасно – родной отец.

Лора отвернулась к стойке, пряча слезы.

– Мой вам совет, – завершал свою убойную речь Алик. – Если удастся еще раз поговорить с отцом по телефону, то спросите его прямо: где полтора миллиона баксов, которые ему дали в "Олимпии" на порошок, и порекомендуйте папе вернуть их хозяевам, пока не набежали большие проценты.

– Какие ужасные вы рассказываете вещи! – не воздержалась от комментария мадам и зря сделала.

Алик повернулся к ней, откинул ногой оказавшийся на его пути жилет, и приблизился к женщине.

– А вам, бабушка, не стыдно? – спросил он. – В таком почтенном возрасте заниматься столь неблаговидным делом…

– Хам! – взвизгнула она.

– Ничего неблаговидного она не совершала, – неожиданно заступилась за мадам Стелла. – И если вам этот белобрысый Пыжик что-то наговорил, так разберитесь сначала.

– Пыжик – это про тебя? – спросил Алик, повернувшись к Алине, и рассмеялся. – Эх, жаль меня не было с вами на "Пафосе"! Такая чудесная компания!

– Ваш сарказм неуместен, – заметила Стелла. – Немедленно отпустите нас с госпожой Дамирой!

– Да! – обрадовалась смелости Стеллы мадам и добавила, не совсем отчетливо понимая, о ком говорит: – Пыжик – провокатор! Я немедленно заявлю об этом представителю ООН!

– Штуку баксов отдам за то, чтобы в этот момент посмотреть на выражение лица представителя ООН, – пообещал Алик.

Полагая, что никто здесь не будет ее бить и дергать за волосы, Стелла осмелела окончательно.

– Все? – спросила она, – ваше остроумие иссякло? А теперь позвольте нам уйти!

– Ради бога! – тотчас согласился Алик. – Вас тут никто не держит!

– Зачем уходить? – риторически спросил Бэтмэн, щелкая прицельной планкой "калашникова". – Вернуться будет намного труднее.

– А мы не вернемся! – самоуверенно ответила Стелла.

Бэтмэн пожал худыми плечами и промолчал. Я поймал себя на той мысли, что начинаю упускать смысл игры. Еще мгновение назад я мог с достаточной степенью вероятности предсказывать ее развитие.

– Не верь им, – сказала мне Лора, вытирая нос платком. – Отец не мог так поступить…

Алина подошла к окну и сорвала с него тряпку.

– Я не могу, – произнесла она. – Мне душно.

Питруха развернулся на крутящемся стульчике и выжидающе взглянул на Алика.

– Ну? Чего ждем?

– Прощайте, господа! – властно произнесла мадам и стукнула каблуком по бетонному полу.

– Прощайте-прощайте! – кивнул Алик.

Стелла, демонстрируя нерушимое достоинство, повернулась кругом и, выставив вперед свою выразительную грудь, направилась к завешенной тряпкой выходу.

– Чао, дурочка! – с мстительной улыбкой сказала она Алине и послала ей воздушный поцелуй. Алина стояла к ней вполоборота, крепко обняв себя за плечи, и провожала Стеллу пустым взглядом.

Питруха вдруг быстро поднялся со стульчика, шагнул к двери, ведущей в подсобку, и с хрустом распахнул ее. Этот звук заставил Стеллу и мадам обернуться. Они остановились в двух шагах от выхода, и лица их менялись быстро и страшно.

Человек, которого Питруха вытолкнул из подсобки на середину "буфета", был избит настолько, что лицо его представляло из себя сплошной синяк, черные от запекшейся крови губы распухли, а глаза превратились в узкие щелочки.

С содроганием я узнал в нем доктора Челеша.

– Виктор! – в ужасе ахнула Стелла, закрыв рот ладонью, и кинулась к брату. – Что они с тобой сделали?!

Она упала перед ним на колени, схватила его обезображенное лицо в ладони, а он крутил головой, словно ему было больно.

– Нет, – бормотал он, едва шевеля распухшими губами. – Нет, не они…

– Сынок!! – возопила мадам, словно проснувшись и, выставив вперед руки, танком пошла на доктора. – А мы тебя уже похоронили! Но как эти изверги посмели глумиться над тобой?!

– Внесите ясность, господин Челеш! – попросил Алик, прохаживаясь у окна. – А то у меня от таких эпитетов уже болят уши.

– Это солдаты, – невнятно пробормотал Виктор, гладя руки сестры. – Сегодня ночью… Я смог убежать…

– Любимый! Дорогой! – всхлипывала Стелла, и я впервые видел на ее глазах настоящие слезы.

– Трогательная встреча, правда? – спросил меня Алик. – Слезу вышибает! Счастливая мать обрела сразу двоих детей!

– Что вы такое говорите! – с возмущением произнесла мадам, не зная, как подступиться к Виктору, чтобы не наступить ни ему, ни Стелле на ногу. – Что значит двоих детей? У меня только сын – Виктор!

– Как это вы, мамаша, забыли, что сразу после мальчика у вас родилась еще и девочка? – с ненавистью произнесла Стелла.

– Как?.. Что?.. Как это она родилась?..

– А так, – ответила Стелла. – Виктор мой брат, и хватит разыгрывать спектакль! Конец!

Я всерьез обеспокоился состоянием психики мадам. Лицо ее пошло пунцовыми пятнами, губы мелко задрожали, а на лбу выступили капли пота.

– Вы… – бормотала она, озираясь по сторонам. – Вы все мне лгали!.. Я думала… Мое сердце!… Мой сыночек!..

Ложь была столь явной, что смотреть на кривлянье немолодой женщины было противно. Впрочем, кроме меня и Бэтмэна на мадам никто не смотрел. Алина стояла лицом к окну и курила, чего я раньше за ней не замечал. Алик, как ведущий популярной телепрограммы, ходил по "сцене" кругами, смотрел себе под ноги и время от времени кидал комментарии. Питруха любовался дыркой в стволе "узи". Лора, униженная тем, что малоприятный и незнакомый человек при всех обвинил ее отца в нечестности по отношению к ней самой и к "Олимпии", полулежала на стойке и тщетно пыталась остановить мокрым платком слезотечение. Стелла, сломленная состоянием брата, по-прежнему стояла перед ним на коленях и умирала от жалости к нему.

– Ладно, – пробормотала Стелла, вставая на ноги и помогая подняться брату. – Хватит лгать! Никакой он вам не сын, и вы это прекрасно знали. Разыгрывали перед ним комедию, чтобы войти в доверие и с его помощью разыскать пластины.

Мадам беззвучно хватала ртом воздух. Она приподняла руки, скрюченные пальцы застыли, словно она держала булыжники.

– Ложь! – выпалила она. – Подлая ложь! Я была уверена, что он мой сын. Я верила… А он… а вы издевались над больной женщиной!

– Отойди от окна! – попросил Алину Алик. – Могут появиться патрули.

– Сколько я тебе должна? – спросила Алина. – Я хочу выйти. Я больше не могу на это смотреть!

– Надо же, какой Пыжик у нас слабонервный! – оскалившись, выдавила Стелла. – Сучка ты белая! Смотреть на это не можешь!.. Мамаша, закройте рот, от вашего воя уже голова раскалывается!

– Я до последнего верила, что Виктор – мой сын, – всхлипывая, произнесла мадам. – Я и сейчас верю!.. Сынок! Родненький! Подойди к своей маме!

– Ага, сейчас! – кивнула Стелла. – Что ж вы так оплошали! Все у нашего отца выпытали: и как нашу мать звали, и когда она умерла, а вот о том, что на свете была еще я – не узнали! Очень обидно!

– Молчи, подлая лгунья! – прикрикнула мадам. – Никакой он тебе не брат! Виктор мой сын, а вот ты – самозванка! Ты нарочно приклеилась к нему, чтобы обогатиться за его счет!

Голос ее постепенно набирал силу. Братки, балдея от бесплатного концерта, качали головами и хихикали. Лора успокоилась и из-за моей спины наблюдала за скандалом. Алик неожиданно громко хлопнул в ладони и поднял руку.

– Господа и дамы! Ситуация становится неразрешимой, – объявил он. – Два человека претендуют на родственное отношение к Виктору Челешу. Кажется, что-то похожее было в мифологии: две женщины, дитя, царь Соломон…

Он обвел взглядом всех присутствующих.

– Я не в состоянии разрешить этот спор иным способом, чем принять соломоново решение, – произнес Алик таким голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки, и тогда я начал понимать, что все мы здесь уже немного забыли Россию.

Бэтмэн вдруг подскочил к Виктору и снизу-верх ударил его прикладом "калашникова" по лицу. Откинувшись назад, доктор тотчас упал на пол и громко застонал. Капли крови хлестнули по лицу Стеллы.

– Хватит! – закричала она, снова кидаясь к брату.

– Не убивайте моего сына! – взмолилась мадам, протягивая в сторону Виктора руки.

Алик снова поднял руку вверх. В нем пропадал талант телеведущего.

– Мы будем бить его до тех пор, пока он не покажет, в каком номере и где он спрятал пластины, – предупредил Алик. – А когда покажет, мы отпустим всех.

Он кивнул Бэтмэну. Тот в готовности снова замахнулся прикладом, но Стелла загородила собой брата и сказала:

– Не надо! Хватит! Он покажет!

Виктор, с трудом поднимаясь на ноги, крутил головой. Из его распухшего носа кровь хлестала как из крана.

– Стелла… – попытался он возразить, но сестра схватила его за ворот бурой от крови рубашки.

– Все, Виктор, все! – громко говорила она, словно брат начал глохнуть. – Мы проиграли. Покажи им, где спрятаны пластины! Пусть подавятся! Жизнь дороже! Я прошу тебя!

– Не сметь!! – вдруг врезался звонкий вопль мадам. – Он не имеет права показывать это место, потому что эти пластины принадлежат мне! Это нарушение! Это покушение на частную собственность!

– Значит, вы предпочитаете, чтобы Виктор молчал? – уточнил Алик.

– Да! Эта тайна принадлежит нам двоим.

– Продолжай! – Алик подал знак Бэтмэну, но Стелла почти вплотную приблизилась к Алику и твердо повторила:

– Прекратите! Он скажет. А если нет, тогда я покажу вам номер.

– Стелла, молчать!! – с небывалой для женщины громкостью рявкнула мадам.

– Я все-таки хотел бы уточнить, – мягко вмешался Алик. – Вы отказываетесь от своих материнских прав на Виктора?

Мадам, дергая головой, стала ковыряться в пачке сигарет.

– Отказываетесь, не отказываетесь! – злобно прошипела она. – Много вы понимаете в материнстве!

– Господа! – торжественно объявил Алик. – Позвольте представить вам победительницу поединка, которая сумела доказать свое родство с Виктором.

С этими словами он подошел к Стелле и, взяв ее за руку, поднял ее вверх. Стелла с негодованием высвободила ладонь. Бэтмэн и Питруха зааплодировали.

– Прекратите паясничать! – выкрикнула Стелла.

– Так и быть! – взмахнула рукой мадам, требуя внимания к себе, как будто намеревалась оспорить решение "рефери". Ее руки дрожали, огонек зажигалки прыгал под сигаретой, и мадам никак не удавалось прикурить. – Я расскажу все, как было! С Маратом – отцом Виктора – мы были почти расписаны. Мы обязательно бы зарегистрировали наш брак, если бы не трагические события двадцатого июля семьдесят четвертого года. По сути дела, мы были мужем и женой. Отсюда следует, что я имею право наследовать пластины как его законная супруга! В смысле – вдова.

– Вы лжете, Эмина, – глухим голосом сказал Виктор, прижимая к носу платок, который ему дала сестра. – Отец не доверял вам и не собирался вступать с вами в брак. По этой причине он никогда не приглашал вас к нам в номер, не говорил об истинной ценности пластин и, тем более, о том, куда я пластины прятал.

– Извините, молодой человек! – повышенным тоном возразила мадам. – Это сейчас молодежь спит друг с другом на второй день после знакомства. А в те годы с моралью было все в порядке, и даже если бы ваш отец пригласил меня к вам в номер, я бы отказалась от этого предложения. У нас с ним была настоящая крепкая дружба!

– Дружба? – усмехнулся Виктор. Было видно, что даже слабая улыбка доставляет ему страдания. – За день до вторжения турецких войск в Фамагусту, несмотря на то, что отец простудился и лежал в постели, вы оставили его и сбежали в Керинею к своим родственникам, среди которых ваша лояльность к турецким войскам была бы особенно хорошо заметна.

– Что?! Какую гадость вы говорите! Не верьте ему! – начальственным тоном приказала мадам. – В то время он был сопливым мальчишкой, не способным судить о сложных взаимоотношениях взрослых! Что вы помните, если вам тогда было шесть лет!

– Лично я помню, как в шесть лет родители возили меня на море, – увлекся темой спора Питруха. – Это было под Одессой, в Чабанке. Мать заставляла по утрам пить кефир – я его ненавидел. Помню одноэтажные фанерные домики, в которых мы жили, марлю на двери от комаров, койки, тумбочки. Но комнату, в которой мы жили, я бы сейчас не нашел – это точно.

– А вы, Виктор, уверены, что найдете номер? – спросил Алик.

– Мы найдем его по виду из окна, – за брата ответила Стелла.

– Стелла! – угрожающе произнесла мадам. – Вспомните о нашем договоре! Не делайте ошибки!

– Вот что, мамаша! – вспылила девушка. – Отвяжитесь от меня!

– Я из-за вас продала виллу! – Мадам попыталась разжалобить девушку. – Я историк! У меня в жизни ничего нет, кроме этих пластин! Вы отняли у меня сына! Теперь хотите отнять память о молодости и любви!

Девушка взяла с пола начатую бутылку с минералкой, намочила бурый от крови платок и приложила его к переносице Виктора.

– Хотите, я заплачу еще больше? – не сдавалась мадам. Ее голос уже утратил былую твердость и дрожал. – Я поговорю с родственниками, мы продадим квартиру в Никосии! Продадим обе машины! Земельный участок в Карпасии! Я все, все продам! Я умоляю вас!

К величайшему изумлению всех присутствующих, мадам вдруг рухнула на колени перед Стеллой и попыталась удариться лбом о ее туфли.

– Отстаньте же, наконец, от меня, от нашей семьи! – произнесла Стелла, с презрением глядя на женщину. – Поймите, что мне уже ничего не надо, кроме жизни и здоровья брата!

Мадам медленно поднялась с пола. Лицо ее было перекошено от ненависти.

– Идиотка! – прошептала она. – Один раз ударили ее братика, так она уже сопли распустила. А могла бы заработать полмиллиона фунтов! За такие деньги можно и носом, и зубами пожертвовать. Все равно подохнете – и ты, и твой братец. Я дам против вас показания в полиции! Я найму киллера! Я вас разорю! Я тебя, сучку, на панель брошу!

– Мороз по коже, – признался Алик.

– Бабушка! А вы не много на себя берете? – уточнил Бэтмэн.

– И против вас дам показания! – Мадам перенацелила угрозу, злобно взглянув на Бэтмэна.

– И против меня? – поинтересовался Питруха.

– Совершенно верно! – подтвердила мадам. – Вы будете отвечать перед судом за то, что избивали моего сына!

– Она сходит с ума, – шепнула мне на ухо Лора.

– А меня за что? – продолжал развлекаться Бэтмэн.

– За то, что убили Мизина! – не задумываясь, выпалила мадам.

Все, кроме Алины, начали посмеиваться. Это распалило мадам еще сильнее. Она стала крутиться на каблуках посреди комнаты и тыкать пальцем в каждого, на кого падал ее взгляд.

– И на вас! – пригвоздила она обвинением Лору. – За то, что суете нос не в свое дело!

Взгляд мадам упал на меня:

– А вас за то, что на яхте стреляли в моего сына!

Она повернулась на каблуках к окну:

– А вас, милочка, – сказала она Алине, – за то, что сотрудничаете с бандитами!

Мадам на мгновение замолчала, ее взгляд метался по лицам. Она запуталась, забыв, кто еще не попал под меч ее правосудия. Наконец, она вперила взгляд в Виктора, и по ее губам пробежала самодовольная ухмылка.

– А вас, молодой человек, я буду судить за то, что вы прикидывались моим сыном!

Это был апогей сольного номера мадам. Комната взорвалась смехом. Кажется, смеялся даже Виктор. Только Алина выделялась среди всех своей статичностью и безэмоциональностью. Ее взгляд, холодный и глубинный, как свет далекой звезды, был устремлен на меня, и я понял, что она еще не отыграла.

Какие только ухищрения я не придумывал, но мне так и не удалось незаметно зайти за стойку и поднять с пола револьвер. Первой из «буфета» вышла Стелла, за ней пришлось пойти мне, так как Питруха хлопнул меня ладонью между лопаток. Правда, на лестнице меня обошла мадам, предпочитая находиться рядом со Стеллой, чтобы при обнаружении пластин бороться до конца. Лора шла за Питрухой, а в каком порядке выстроился оставшийся «хвост» из алчущих, влюбленных, безразличных и мстительных – мне было все равно.

Поднявшись на третий этаж, Стелла лишь на секунду заглянула в первый попавшийся номер без двери, и без колебаний опять свернула на лестницу. Когда мы с Лорой выловили фотографию гостиничного номера с обозначенной на ней системой координат (сейчас этот снимок лежал у меня в кармане), мне казалось, что отыскать по снимку и, тем более, по памяти нужную комнату будет очень сложно. Ведь для этого, как я считал, придется заходить в каждый номер, прикладываться щекой к дверному косяку и мысленно соединять линией оконную раму и крышу башни. А номеров в отеле было не меньше сотни.

Но все оказалось намного проще. Не вдаваясь в геометрические подробности, скажу, что только по уровню крыши по вертикали можно было сразу и безошибочно определить нужный этаж, резко ограничив зону поиска. И еще: из любого номера можно было сразу найти нужное крыло гостиничного корпуса, который, как я уже говорил, имел форму дуги. В итоге, осмотреть предстояло всего десяток гостиничных номеров.

Ни четвертый, ни пятый и ни шестой этажи не подошли. Чем выше мы взбирались, тем быстрее шла Стелла, возглавляя вереницу. Никто не говорил. Охваченные азартом, мы лишь тяжело дышали и гремели каблуками по ступеням.

Поднявшись на седьмой этаж, Стеллазашла в ближайший номер, встала у косяка и замерла на мгновение. Затем она повернулась к нам и произнесла:

– Этот.

Мадам, не разобравшись, о чем идет речь, встрепенулась, глаза ее заблестели.

– Что этот? – закудахтала она. – Где? Показывайте, где?

Расставив руки в стороны, она вращалась посреди пустой запыленной комнаты, в которой не было ничего, кроме поломанного стула. Я, не выдавая своей осведомленности, медленно прошел в комнату, и когда поравнялся с дверным косяком, прикрыл один глаз, нацеливаясь на окно. Стелла не ошиблась. Верхняя точка крыши башни точно "упиралась" в верхнюю раму окна. Но средняя рама "резала" башню посредине. Значит, искать нужную комнату надо было правее.

– Ты уверена? – спросил Алик, протиснувшись к Стелле.

– Я хочу еще раз напомнить всем о своих правах… – завелась мадам.

– Этот этаж, – пояснила Стелла Алику.

За моей спиной раздался дружный вздох. Азарт, почти спортивные переживания невольно объединили всех. Толпа страждущих идиотов собирала пыль из заброшенных гостиничных номеров, ожидая чуда. Впрочем, как минимум три человека из этой толпы знали, что чуда не будет: Стелла, Виктор и я.

Стелла, беспощадно наступая на ноги всем, кто оказался на ее пути, вышла из номера. За ней Алик, мадам, я, Лора… Мы напоминали носок, который выворачивали наизнанку. Только Алина не воспринимала всеобщей озабоченности. Она даже не приблизилась к дверям номера, безучастно ожидая в коридоре.

Стелла уже не шла – она почти бежала по коридору, распахивая настежь двери номеров, если, конечно, они были. Подходила к косяку, прицеливалась и пулей вылетала обратно.

– Не то!

– Не то!

– Не то!

Наш строй смешался, спутался. Мадам пыхтела то слева, то справа от меня, задевая меня своим серьезным плечом. Лора, стараясь быть ближе ко мне, взяла меня под руку, но между нами все время кто-то проходил – то тяжеловесный Питруха, то острый и скользкий, как ножичек, Бэтмэн, то выносливая Стелла, и рука Лоры отрывалась от моего локтя, девушку отталкивали в сторону, она всем мешала.

И вот наступил тот момент, когда Стелла, прислонившись к дверному косяку, замерла надолго. Наверное, это "долго" составляло всего секунд десять, но на протяжении этих мгновений никто не двигался и не дышал.

– Здесь, – наконец, произнесла она.

Неугомонная мадам повернулась к забитой людьми двери, расставила руки в сторону и объявила:

– Не пущу! Не имеете права! Я больная женщина, не смейте распускать руки…

Она пыталась удержать Бэтмэна за подтяжки. Резинка натянулась, и зажим, выпустив из своих зубов пояс джинсов, со свистом пролетел у нас над головами.

– Не ошибаешься? – спросил Алик с мягкой взволнованностью.

Он встал посреди комнаты, выглянул из окна, сплюнул и прошел взглядом по голым стенам и потолку, выложенному из известковых плиток.

– Не имеете права, – бормотала мадам. – Выйдите все вон… Мое наследство…

Виктор, все еще прижимая платок к носу, зашел в комнату, посмотрел на остов кровати с ржавыми пружинами, на окно, провел рукой по пыльному подоконнику и вцепился взглядом за "Биг Бен".

– Я вспоминаю, – произнес он. Повернулся к нам, повел рукой. – Здесь стояла моя кровать. Я ложился сюда головой, чтобы видеть окно, и смотрел на башенные часы. Ночью циферблат светился…

Мы все медленно проталкивались через двери в комнату. У косяка я снова прицелился на раму и "Биг Бен", и словно увидел снимок, лежащий у меня в кармане, в увеличенном формате. Жаль, что я стал скептиком! Было бы здорово, если бы я ошибся, когда расшифровал ночной сигнал, и слова "Нет ничего" имели иной смысл, не связанный с этим номером и его тайной.

Виктор, словно в его заплывших глазах был вмонтирован металлоискатель, медленно двигался по комнате, глядя на потолок. Не дойдя шага до двери в душевую, он остановился.

– Поднимите меня! – попросил он.

Мы с Питрухой сплелись руками. Виктор встал на них ногой, дотянулся до плитки и уперся в нее ладонью. Плитка отскочила и ушла внутрь, под потолок. Над головой Виктора образовался квадратный проем, в который, в самом деле, под силу было влезть только ребенку. Я подумал, что сейчас придется разбирать весь подвесной потолок и распиливать алюминиевую решетку, на которой он держался, но тут произошла нелогичность, которую, впрочем, заметить могли только те, кто читал дневник Марата. Виктор просунул руку в проем, пошарил там и вытащил тряпичный сверток, по форме напоминающий крышку от посылочного ящика.

Я еще раз убедился, что чудес не бывает.

– Мое! – закричала мадам, как только Виктор оказался на полу.

Я пробежал взглядом по лицам. Питруха и Бэтмэн не сводили глаз со свертка, отталкивая плечами мадам и Стеллу, которые стояли ближе всего к Виктору. Стелла, не в силах скрыть презрительную гримасу, села на подоконник и скрестила на груди руки. Лора, по-прежнему держась за меня, встала на цыпочки и с неподдельным интересом следила за руками Алика, который медленно разворачивал сверток. Виктор, выполнив свою высочайшую миссию, скромно притупил взгляд и отступил к сестре. Алина стояла у входной двери, прислонившись спиной к стене и зажав под мышкой сумочку.

Раздался металлический стук. Алик держал в обеих руках по пластине размером с хорошую энциклопедию и, улыбаясь, смотрел на Виктора. Одну из пластин выхватил Бэтмэн и близко поднес ее к глазам. Мне достаточно было одного взгляда на "сокровище", чтобы слабая надежда затухла. Более грубую подделку трудно было смастерить!

– Это что? – спросил Алик у Виктора.

– То, что вы хотели! – вызывающе ответила Стелла и обняла брата.

Алик поднял пластину у себя над головой, чтобы ее все видели. Она была четкой прямоугольной формы, по периметру зияли дырочки с гладкими от победитового сверла краями. Поверхность пластины была покрыта грубыми засечками, отдаленно напоминающими древнегреческий алфавит.

В комнате повисла тишина. Тот, кто все понял, тому сказать было нечего. Кто понял еще не все, тот насторожился. Даже мадам притихла, глядя то на пластину, то на Алика, то на Стеллу.

– Я конечно, не историк, как вы, – проговорил Алик, обращаясь к мадам, – но у меня складывается впечатление, что этой этрусской пластине не больше двух дней с момента выплавки.

– Что?! – ахнула мадам и выхватила пластину из рук Алика. – Как это понять?.. Почему два дня?..

Громкий, заразительный смех Стеллы заглушил ее слова.

– Какая же она дура! – говорила девушка, закрыв лицо руками. Смех душил ее. – Боже мой, какая дура! Алик, вы испортили такой финал! Такое заключительное фортиссимо! Она бы купила у меня эти жестянки за сто пятьдесят тысяч фунтов!

Стелла продолжала хохотать, и слезы ручьем лились по ее щекам.

– Дрянь!! – страшным голосом закричала вдруг прозревшая мадам. – Ненавижу!! Мерзавка!! Убью!!

Она с кулаками кинулась на Стеллу. Девушка продолжала хохотать, выставив вперед руки, чтобы уберечь лицо от града ударов. Мадам с безумными глазами брызгала слюной, раскидывала кулаки и норовила вцепиться в волосы Стелле. Алик и Бэтмэн невольно отступили назад, чтобы лучше созерцать редчайшее представление. Я видел, как Лора подняла с пола пластину, осмотрела ее с обеих сторон, и ее глаза стали наполняться тоской.

– Издевалась над пожилой женщиной! – простонала мадам. – Обманывала, смеялась надо мной…

Она, наконец, расплакалась, причем так искренне, безудержно и громко, как женщины плачут только от большого горя, и я почувствовал, что в душе уже простил эту неудачливую мошенницу, которую судьба наказала достаточно жестоко.

– Издевалась? – переспросила Стелла, еще не просохнув от смеха, еще вздрагивая, часто вздыхая и обнажая в жестокой улыбке крупные белые зубы. – Да я вас вообще в тюрьму посадить хотела! Сидели бы вы сейчас в какой-нибудь калмыцкой инзоне! Мы с Виктором как ваше письмо получили, где вы нашей мамочкой прикидывались, так сразу обратились в криминальный сыск… Не понимаю, на что вы надеялись? Виктора благодарите, что в российскую тюрьму не попали, это он предложил проучить вас самим.

Алик взглянул на стоящего рядом Питруху, опустил ему руку на плечо и сказал:

– Это уже не интересно. Не будем мешать землякам?

– Не будем, – согласился Питруха, но, прежде чем выйти, подошел к Виктору, скомкал ворот его рубашки и сказал:

– За эту шутку тебе следовало бы отбить почки.

– Его убить мало, – прошипела мадам.

– Сделай скидку, как земляку, – сжалился над доктором Алик. – От солдат он уже получил. Мы его разок по носу двинули. Еще пару оплеух ему отвесит мадам. Я прав, любительница антиквариата?.. Будем считать, что в расчете.

Питруха отпустил ворот Виктора, на прощание шлепнул его ладонью по щеке и вышел вслед за Аликом и Бэтмэном.

Нас, пассажиров злополучного "Пафоса", осталось в комнате шестеро, за исключением убитых генерала, Мизина-Шматько и взятого в заложники капитана.

– Вы оба – бессердечные и жестокие люди, – тихо сказала мадам. Она была подавлена и разбита.

– Да, жестокие! – охотно подтвердила Стелла. – Вы должны были понести наказание за ложь, и мы с братом наказали вас! Нам не нужны были ваши деньги! Мы хотели справедливой мести! Нам нужны были ваши слезы и раскаяние, как компенсация за кощунство над памятью нашей мамы!

– Ваше благородство просто кружит голову, – сказал я.

– Надеюсь, – язвительно заметила Стелла, посмотрев на меня, – одна из двух твоих подруг поможет тебе устоять на ногах. Вон Пыжик за твоей спиной от нетерпения ножками сучит, ждет не дождется, когда ты ляжешь на пол.

Пыжик за моей спиной рассмеялась.

– Ты очень тонко все подмечаешь, – с улыбкой признал я. – Только забыла сказать, что кроме слез и раскаяния вам, как вампирам, нужна была еще и человеческая кровь. Причем кровь свежая – из теплого тела. На крайний случай – замороженная в морозильной камере.

Мадам перестала всхлипывать и стенать и с немалой долей возмущения за непозволительный цинизм посмотрела на меня. С другой стороны меня покрыл вопросительный взгляд Лоры. Виктор отнял платок от носа, смял его, затолкал в карман и спросил:

– Что? Как вы сказали?

– Вы окровавленный платок спрятали в карман машинально? – поинтересовался я. – Подсознательно чувствуя, что он некстати демонстрирует мои слова?

– Что за чушь? – пробормотал Виктор.

Стелла презрительно усмехнулась и тронула брата за плечо, словно хотела сказать: не суетись, не надо говорить то, что ты намерен сказать.

– Ну и что? – подбоченив руки, отчетливо произнесла она, наклоняя вперед плечи. – Только сейчас пришло озарение? А где же вы раньше были, мои дорогие ищейки? Что ж вы раньше, когда нас можно было взять с поличным, тыкались по всем углам, как слепые котята?

– Стелла, – негромко сказал Виктор, надеясь образумить сестру, которая, по его мнению, становилась слишком откровенной.

– А что они нам сделают? – всплеснула руками Стелла. – Что могут сделать эти глупенькие, мелочные и завистливые людишки? Ни-че-го!

Я слышал голос женщины, от которой отказался в пользу другой. В ней говорила только ревность и жажда мести, и я понял, что Стелла не остановится, пока не удовлетворит свое растоптанное самолюбие.

– Вы со своим примитивным мышлением даже предположить не могли, что обратился за помощью к Нефедову и убил его один и тот же человек! Это просто не укладывалось в ваших тесных черепных коробках! Вы думали, что это две противоречивые личности, два непримиримых врага. А это, оказывается, одна я! Вот она! Потрогайте меня! Пощупайте!

– Какой грех! – ахнула мадам.

– Ужасный грех! – насупив брови, низким голосом повторила Стелла и расхохоталась. – Простите, так получилось. Мы не могли обратиться за помощью в кипрскую полицию, так как нас бы сразу привлекли за расхищение национального достояния, и мы состряпали письмецо московскому частному детективу Виктору Нефедову, чей адрес нам подсказали какие-то малознакомые люди. А потом вдруг… ба-бах! Нам на головы свалилась идея: кто с мечом на нас пойдет, тот от меча и погибнет! Кровь за кровь, глаз за глаз!

Стелла кривлялась и гримасничала. Ей казалось, что она унижает нас.

– К сожалению письмо Нефедову уже полетело с голубем в белокаменную, и остановить птичку было невозможно. Тогда я встретила Нефедова в Ялте, когда он собирался плавать с аквалангами, представилась, извинилась, доступно объяснила, что в его услугах больше не нуждаюсь – безрезультатно! Ужасно упрямый и глупый сыщик попался! Он мне отвечает: "А чем вы докажете, что это именно вы написали мне письмо?" Я ему и текст письма по памяти пересказала, и назвала дату, когда путевку для него забронировала – не верит! "Я, – говорит, – независимо от вашего желания буду продолжать вести это дело", Больной какой-то, честное слово! Усерусь – не покорюсь!

Алина не выдержит, думал я. Стелла не знает, что она была его невестой. Стелла танцует на бочке с порохом.

– Пришлось нечаянно наехать на него водным мотоциклом, – с притворным сожалением сказала Стелла, вытащила из кармана брата платок и утерла им невидимую слезу. Я оглянулся на Алину. Девушка смотрела на Стеллу, как на спектакль и… улыбалась. – Убивать не хотела. Бог свидетель – не хотела. Думала слегка тюкнуть по его глупой голове, чтобы в больницу обратился и оставил меня в покое, но не рассчитала скорость. Каюсь перед вами, дорогие мои, это был мой единственный грех, причем, не умышленный.

– Вы страшные вещи рассказываете, Стелла, – пробормотала мадам и невольно попятилась от подоконника, на котором сидели брат с сестрой. – Я была в ужасе от того, что вы… Но сейчас вы говорите совершенно немыслимые вещи… Вы же волчица!

– Но это, к сожалению, не все, – сказал я мадам, перебивая демонстративный смешок Стеллы. – Девушка еще не созналась в убийстве Ломова.

– Ломова? – вскинула черные брови Стелла. – Не знаю никакого Ломова!

Брат, не желая принимать участия в этом разговоре, повернулся к нам спиной, оперся руками о подоконник и высунул голову наружу.

– Я говорю о спасателе с пляжа гостиницы "Массандра", – напомнил я.

– А-а! – Стелла фальшиво изобразила пробуждение памяти, наморщила лоб и сузила глаза. – Это тот худой пьянчужка? Так я его не убивала! Я его даже пальцем не тронула!

– Ты увидела его на втором этаже морвокзала, когда он наблюдал в бинокль "Пафос", – сказал я. – И решила, что он выискивает на яхте тебя.

– А зачем он шпионил? – легко поинтересовалась Стелла, рассматривая свои ногти.

– Он шпионил за мной, а не за тобой, – пояснила из-за моей спины Алины.

Это Стеллу позабавило.

– О! Еще один генеральный обвинитель! Так откуда мне было знать, зайцы вы мои, что пьянчужка за Пыжиком следит? Он же мне это не сказал!.. Да я пальцем его не тронула, что вы вылупились на меня! – хамовато крикнула она. – Я пошла купаться, вода была холодная, и у меня свело ногу. Я позвала на помощь – имею, между прочим, право! Этот дурень кинулся меня спасать и от холода сам окочурился. Я-то здесь при чем, господа Шерлок Холмс и миссис Хадсон… Пардон, я забыла, что вы у нас до сих пор еще мисс!

Если бы Алина сейчас кинулась с кулаками на Стеллу, я не стал бы препятствовать безобразной женской драке. Меня изнутри буквально разрывало на части от злости. Спасибо Лоре. Чувствуя мое состояние, она коснулась моей руки и незаметно пожала ее, словно хотела сказать: я тебя понимаю, но постарайся сдержаться.

– Я вообще обожаю купаться в ледяной воде, – продолжала Стелла, удобнее пристраиваясь на подоконнике и подтягивая край платья намного выше колен. – Особенно, когда пьяная и хочу протрезветь. Еще обожаю голой под дождем… Кстати, какое совпадение, что именно ты подсадил меня в ту ночь к себе, правда, Кирилл Вацура? Мне даже жалко тебя было! Ты так искренне меня жалел, лапочка моя, так все близко принимал к сердцу, и даже не позволил себе ущипнуть меня за попку! Думал, наверное, что я несчастная, обесчещенная, но все равно честная девушка, да?

Она свела воедино ладони, как при молитве, и закатила глаза.

– Но зачем вы это сделали? – все еще пребывая в затянувшемся шоке, прошептала мадам.

– А затем, – с удовольствием объяснила Стелла, – что я должна была познакомиться в кемпинге с доктором Челешем совершенно случайно, дабы вы, маман, не заподозрили между нами близкой родственной связи и, следовательно, нашего тайного сговора.

– Все! – не выдержал Виктор, поворачивая в нашу сторону свое обезображенное лицо. – Хватит! Нам пора уходить!

– Подожди, родненький! – пискнула Стелла и подпрыгнула на месте, как делают дети, когда хотят по маленькой нужде. – Ты только посмотри на их лица! Они же просто торчат от моего откровения! Они же тащатся, как морфинисты от морфия! Мои слова разрушают стену таинственности и загадок, о которую они столько времени бились головой! Давай же не будем лишать наших милых друзей последнего удовольствия.

Я мог промолчать и спокойно выслушать то, что мне было уже известно. Я не испытывал ни потребности в удовлетворении тщеславия, ни страстного желания утереть Стелле нос, рассказав ей все, что мне удалось узнать. Но присутствие Алины в корне меняло мою позицию, и молчанием признаться в своей несостоятельности было для меня непозволительной роскошью. Именно Алине я обязан был доказать, что право поставить последнюю точку в этом деле принадлежит мне.

– Можешь не утруждать себя, – прервал я Стеллу, которая уже раскрыла рот, чтобы продолжить свое признание. – Ты нам уже не нужна со своими откровениями, потому что о всех ваших гнусных делах могу рассказать я.

– Не может быть! – шепотом произнесла Стелла. – Так ты, оказывается, ясновидящий?

– Хватит кривляться! – сказал я. – Совсем не смешно. Ты похожа на юродивую, которая гримасничает, как обезьяна, и выставляет напоказ то, что нормальный человек предпочел бы скрыть.

– Ах, ах, ах! – произнесла Стелла и покачала головой. – Какие страшные слова!

Мадам кивала, соглашаясь со мной. Алина, сложив на груди руки, ходила от одной стены до другой, смотрела себе под ноги, и с ее лица не сходила улыбка. Лора крепко держала меня под руку, и с каждой минутой все крепче прижималась ко мне. По-моему, даже Виктор начал с сочувствием относиться к моим словам и испытывал что-то вроде стыда за свою сестру.

– Да! – сказал я, глядя в глаза Стелле, и они, как две льдинки перед паяльной лампой, начали плыть, влажнеть. – Вы с братом сначала испугались, когда получили письмо от незнакомой киприотки, которая называла себя вашей матерью, и даже обратились за помощью к детективу, но очень скоро пожалели об этом поспешном решении. В самом деле, вам на головы свалилась идея, но она не имела ничего общего с благородным желанием наказать мошенницу. Вы стали еще более изощренными мошенниками, и на пути к своей цели не брезговали убийством.

– Совершенно верно, совершенно… – бормотала мадам, почувствовав во мне защитника.

– Живой интерес Эмины ко всему, что было связано с отдыхом Марата в Фамагусте летом семьдесят четвертого года, напомнил Виктору об увлечении отца подводными раскопками и детской игрой в пряталки, когда шестилетний мальчик лазил в нишу за навесным потолком и прятал там какие-то тяжелые свертки. А сенсационный материал о находке греческих археологов у берегов Кипра, недавно опубликованный в газетах, утвердил убеждение, что двадцать пять лет назад вашему отцу удалось найти несколько этрусских пластин.

– Обратите внимание, – вставила мадам, – мы с Маратом ныряли за пластинами вместе! Я даже могу показать мыс…

– Да хватит вам лгать, бабушка! – махнула на нее рукой Стелла. – Вы даже на поверхности воды толком держаться не можете, не говоря уж о подводном погружении!

– К счастью, я не такая молодая как вы! – отпарировала мадам. – И, представьте себе, разучилась плавать! Такое иногда случается в мудром возрасте!

– Если судить о вашем возрасте по мудрости, Эмина, – обратился я к женщине, – то он мало чем отличается от возраста Стеллы и Виктора. Вы, как и они, сломя голову кинулись за золотом, поставив на карту этой авантюрной затеи почти все.

– Опять вы на меня бочку катите! – обиженно заметила мадам.

– Да на вас асфальтовый каток мало накатить! – усмехнулась Стелла. – Ну, господин ясновидящий, что плохого мы еще сделали?

– Я способен объективно оценить всю сложность вашей задачи, – признался я. – Во-первых, вы должны были не только найти и вынести из Мертвого города пластины. Вы еще хотели ловко обвести вокруг пальца Эмину и извлечь выгоду из ее жадности.

– Ну, знаете! – возмутилась мадам, окончательно разочаровавшись во мне как в своем союзнике.

– Золотые слова! – согласилась Стелла. – Именно из жадности.

– По вашему плану, Виктор должен был попасть на берег Кипра минимум на сутки раньше Эмины, найти и вынуть из тайника пластины, а взамен их подложить медные копии, которые затем продать Эмине как подлинники за сто пятьдесят тысяч фунтов. Это что-то около трехсот тысяч баксов, весьма неплохо!

С лица Стеллы не сходило самодовольное выражение лица.

– Чтобы исчезновение с "Пафоса" было убедительным, Виктор загодя начал конфликтовать с капитаном, на которого вы решили навесить ложные улики, – продолжал я. – Ваша ссора с Эдди выглядела весьма убедительно, и все же для полноты картины убийства вам не хватало небольшого пустяка – крови.

Мадам ахнула. Я перевел взгляд на Виктора. Доктор, в отличие от сестры, не мог легко смотреть мне в глаза.

– Краска или какой-нибудь пигмент для этой цели не годился, так как вы понимали – представителя уголовного розыска на подобной подделке не проведешь. И тут очень кстати вам попался под руку Мизин. Этот человек столь откровенно подслушивал и следил за вами, что вы стали всерьез опасаться, как бы ваша тайна не стала достоянием всех пассажиров яхты. Ударив топором Мизина, Виктор лишь легко его ранил, зато убил двух зайцев: он припугнул Мизина, заставив того в дальнейшем вести себя более сдержанно и осмотрительно, и заготовил на день побега пропитанные кровью ватные тампоны, которые, упаковав в пакет, хранил в морозильнике.

– Вампиры! Садисты! – шипела мадам. – Как вы смели после всего этого еще в чем-то обвинять меня!

– Если Виктор занимался подготовкой материальных улик против капитана, то Стелла обрабатывала пассажиров ненавязчивым внушением. Обрывки радиограммы, которые ей удалось найти в рубке, она первым делом показала мне. Как все складно получалось, да? Капитан получает приказ произвести обыск и проверку документов среди пассажиров, а Виктор всячески противится этому, доводя Эдди до бешенства. Очень логично: когда Виктор исчезает, то все первым делом начинают подозревать в этом капитана.

– Вы ничтожество, – впервые за все время нашей милой беседы, произнесла Лора, глядя полными слез глазами на Виктора. – Что плохого сделал вам мой отец?..

– Сопельки вытри! – посоветовала ей Стелла.

– Кроме Мизина, на яхте был еще один человек, который совал свой нос во все дела и мог узнать кое-что о неприглядных делах семейства Челеш, – продолжал я. – Это ваш покорный слуга Кирилл Вацура. Мне Стелла подрезала крылышки очень простым способом: однажды утром объявила всем, что я частный детектив. А коль почти у всех пассажиров рыльца, как говорится, были в пушку, то и мадам, и Мизин, и капитан Эдди отгородились от меня непробиваемой стеной и стали от меня шарахаться, как черт от ладана. Это, конечно, несколько усложнило ведение дела.

Конечно, упоминанием об отце я причинил Лоре боль. Должно быть, она в душе надеялась, что по отношению к ней я буду более снисходителен и не стану при всех говорить о "безобидном" преступлении ее отца (ничего себе "безобидное"! Наркокурьер с оборотом в полтора миллионов долларов!). Но я понимал: если даже я промолчу, то Стелла обязательно воспользуется возможностью всадить мне нож правды в спину и сама напомнит о подлости Эдди, когда он "кинул" своих же хозяев из "Олимпии". Признав отца Лоры виновным, я тем самым выбивал из рук Стеллы этот нож.

– Нервозная обстановка на яхте в связи с проверкой вещей была на руку только Виктору. Мизин, конечно, догадался, что разыскивают его, но нашел в себе силы не подать виду. Помнится, он даже пошел на рискованный психологический трюк, прилюдно объявив, что на солдата более всего похож именно он. А вот Эмина не выдержала и поторопилась избавиться от компромата, что заставило меня выломать дверь ее каюты. Когда мы все кинулись на палубу за глотком свежего воздуха, Мизин осмотрел унитаз и нашел две полусгоревшие фотографии. На одной была изображена этрусская пластина из римского музея, а на второй – Марат и Эмина перед главным входом в отель "Фламинго". Вот так, мадам, ваша торопливость привела к утечке очень важной информации.

– Лучше бы я выкинула все это за борт, – произнесла женщина. – Откуда же мне было знать, что на яхте обитает мужчина, который может позволить себе обыскивать дамскую комнату!

– Ниточка, которая, простите, потянулась от вашего унитаза, едва не стоила мне жизни, – пояснил я Эмине, повернувшись к ней. – Я купил у Мизина обрывок фотографии с этрусской пластиной, и как-то обмолвился Стелле, что мне известно ваше увлечение античным антиквариатом. Стелла передала эти слова Виктору, они оба очень испугались, что я уже обо всем догадался, и решили отправить меня в мир иной. К счастью, вы, мадам, предложили мне поменяться каютами, и Виктор замахнулся монтировкой не на меня, а на вас.

– Этот негодяй мог меня убить! – возмутилась мадам.

– Запросто! – подтвердил я. – Он сам здорово испугался. И не столько вашего пронзительного крика, сколько того, что едва вместе с вами не потерял триста тысяч долларов. Дальше все клеилось относительно ровно. Стелла подмешала мне в вино снотворное, благодаря чему я прекрасно выспался. А тем временем она помогла брату размалевать стены, пол, перила тампонами с кровью Мизина, выпачкать рукав капитанского кителя и накачать надувную лодку. Виктор благополучно покинул борт, Стелла вернулась ко мне, выстрелила в потолок и подложила пистолет мне под подушку… Тем временем Мизин крепко заглотил крючок с наживкой, который ему подкинул капитан Эдди. Но эта история лишь отчасти касается Стеллы и Виктора.

– Почему же отчасти? – возразила Стелла. – Рассказывай все про нашу юную, скромную и чистую, как весеннее небо юнгу! Мы очень хотим узнать всю правду про его благородного папу…

– Заткнись! – прошептала Лора, с ненавистью глядя на Стеллу. – Если ты еще хоть слово скажешь о моем отце, я выкину тебя из окна.

– А ведь выкинет! – поверила Стелла и села ближе к раме, чтобы успеть схватиться за нее. – Ну, господин генеральный обвинитель! Продолжайте!

– Я сама скажу! – опередила меня Лора. – Отец занимался перевозкой в жилетах контейнеров с кокаином. Я была уверена, что и в этот раз жилеты нашпигованы порошком. Но теперь понимаю, что отец почувствовал опасность, увидев ваши поганые физиономии, не стал рисковать и повез из Ялты пустые контейнеры. Что они пустые, не знала ни я, ни любопытствующий Мизин Да, отец нарочно способствовал слуху о наркотиках в жилетах, чтобы увести Мизина на ложный путь. А дезертиру захотелось сделать подарок своим дружкам на Кипре, и он натравил их на меня, когда я стояла на перекрестке с жилетами. Отец, по сути, спас полтора миллиона долларов, а значит и мою, и свою жизнь. Вся беда в том, что курьеры из "Олимпии" пока еще не верят этому и держат моего отца взаперти.

– Ах, какая трогательная история! – вздохнула Стелла. – Интересно бы узнать, сколько человек можно "посадить на иглу" и довести до смерти кокаином на полтора миллиона долларов? Что, святоша, пялишься на меня своими овечьими глазками? А вы, господин обвинитель, не отвлекайтесь, пожалуйста, продолжайте!

– Я уже рискую рассказать о том, что всем известно, – сказал я, после обдумывания своих последних слов. – Госпожа Эмина была вынуждена переключиться на Стеллу, которая завладела всеми фотографиями после исчезновения Виктора. Мерзавец Мизин, испугавшись, что я вызову на борт яхты полицию, разбил радиостанцию. Вчера в гостинице он убил генерала, который начал слишком активно искать человека, натравившего братков на Лору… Генерал, чтобы вы все знали, был единственным человеком на "Пафосе", никак не связанным с криминалом. Даже допросить нас по просьбе Эдди он толком не смог – не хотел портить отпуск ни себе, ни вам. Смерть его была бессмысленной.

– Единственным? – удивилась Стелла. – А как же Пыжик?

Я оглянулся и посмотрел на Алину. Мне было жаль ее. С момента гибели Валерки Алина без остатка посвятила себя поиску убийцы. Она осиротевшей волчицей выискивала следы преступника, который убил ее любимого, чтобы вцепиться мертвой хваткой ему в горло. Но запуталась, сбилась с пути и сейчас – подавленная, униженная, молча выслушивала насмешки убийцы и не могла ничего сделать.

– Что? – спросила она, словно очнувшись, подняла лицо, посмотрела на меня, на Стеллу, на мадам. – Извините, я думала о своем. Вы о чем-то меня спросили?

– Да! – кивнула Стелла. – Внеси ясность, одуванчик! Ты к какой когорте себя причисляешь – к сыщикам или к бандюгам вроде нас с Витей и мамашей? Или, может быть, ты у нас укротительница мужской страсти?

– Нет, – улыбнулась Алина. – Не укротительница. Скорее, я вместе с тобой и Витей.

– И мамашей! – строго напомнила Стелла.

– И мамашей, – поправила себя Алина.

Ее поведение меня удивляло.

– Черт возьми! – воскликнула Стелла и расставила в сторону руки. – Что ж ты все это время Пыжиком прикидывалась? Так давай расцелуемся, что ли, сеструха?

– Давай, – согласилась Алина.

Я подозрительно всматривался в ее бледное лицо. Не тронулась ли она умом от горя? Вежливо отстранив меня, Алина шагнула к Стелле и встала рядом с ней, почти вплотную. На мгновение обе девушки замерли, глядя друг на друга.

– Ну! – подзадорила Алину Стелла. – Ну же!

И крепко обняла ее первой.

По ушам хлестко ударил звук выстрела. Виктор вскочил на ноги и схватил девушек за волосы – то ли для того, чтобы разнять их, или чтобы удержать на ногах – я не понял. Мадам, которая не выносила длительных пауз в критические мгновения, разразилась потоком бестолковых вопросов. Мне показалось, что мои ноги превратились в бетонные столбы, а сердце стало раздуваться, увеличиваться в размерах, как воздушный шар. Плечи Алины слабели, расслаблялись, она сделала шаг назад…

И Стелла, медленно опускаясь на пол, ухватилась за ворот алининой джинсовки, на секунду повисла на нем, словно над пропастью, затем ее пальцы разжались, и девушка повалилась на пол.

– Сестра! – не веря в случившееся, пробормотал Виктор и упал на колени.

Алина качнула рукой и кинула на труп Стеллы "мастерпис".

– Я оставила тебе последний патрон, – сказала она Виктору. – Чтобы ты мог застрелиться.

Тишина словно начала дробиться на мелкие кусочки, и они поползли вереницей по нервам, вызывая равномерный рокот. С каждой секундой звук становился все громче, отчетливее, и когда у меня уже не было сомнений в его происхождении, в дверях появилось встревоженное лицо Бэтмэна. Увидев лежащую в луже крови Стеллу, он покачал головой и пробормотал:

– Ну вы даете, землячки!.. Рекомендую всем, кто пока живой, уносить ноги – патрульный вертолет!

Он смылся, будто его сквозняком сдуло. Грохот лопастей, казалось, сотрясает ветхий отель. На миг что-то заслонило заходящее солнце, и в оконном проеме мелькнуло бело-серое, в пятнах, брюхо армейского вертолета. Пролетев несколько сот метров над набережной, он завалился на бок, по крутой дуге облетел пустынный пляж и опять устремился к отелю. Когда до меня дошло, что этот воздушный пируэт уж слишком напоминает выход на боевой курс, вертолет уже приподнял хвост и хищно нацелил нос на площадь перед отелем. С оглушительным шипением с крыла сорвалась ракета, похожая на огрызок карандаша, и вонзилась в автобус. Тот сразу вспыхнул, зачадил. Железная деталь неопределенной формы, вращаясь как бумеранг, отлетела в сторону.

Мадам, глядя на горящий автобус, закричала дурным голосом и схватила себя за волосы.

– Деньги!! Мои деньги!! Под сидением!!

Я не успел ее задержать. Женщина выскочила из комнаты и с невероятной скоростью побежала по коридору к лестнице, и вскоре ее торопливые шаги стихли на нижних этажах. Тут и я отошел от оцепенения, подхватил обеих девушек под руки и быстро вывел их в коридор.

– Нам лучше спуститься в подвал, – говорил я, поглядывая на Алину, вид которой меня тревожил. Она была не в себе и, похоже, плохо понимала, что происходит. Почти безумный, горящий каким-то идиотским весельем взгляд, блуждал по голым с торчащими проводами стенам. Девушка с трудом передвигала ноги и спотыкалась на каждом шагу. Время от времени она до боли щипала меня за руку и спрашивала:

– Я убила ее? Я точно ее убила?

Лора была не в лучшем состоянии, хотя шла без моей помощи. Я видел, что она убита судьбой отца, которому, как я ни старался это сделать, так и не сумел помочь, и теперь не имел представления, какие слова смогут утешить девушку. Я взвалил на свои плечу задачу, которая оказалась мне не по силам; я был слишком воодушевлен тем, что распутал узел семьи Челеш, и на волне этой победы сгоряча предложил Лоре свою помощь. Полтора миллиона долларов! В чужой стране! За двое суток! Безумец! Самоуверенный идиот!

Мы спустились в фойе и побежали по бетонному полу, давя каблуками стеклянную крошку. Удушливый дым горящего автобуса через голые окна проникал в здание. Мы задыхались, дым выедал глаза, и слезы лились по нашим щекам в три ручья.

Я свернул под лестницу, спустился в темный подвал, заваленный обломками мебели и кусками штукатурки, прошел на ощупь по узкому тоннелю, пока не увидел светлый квадрат маленького окна, находящегося на одном уровне с тротуаром. Мои две обузы, переживающие тяжелые потрясения, плелись сзади. Кто-то из девушек то ли всхлипывал, то ли хихикал в духе традиций дурдома. Я нашел остов платяного шкафа и перевернул его задней переборкой кверху.

– Садитесь, – сказал я. – И постарайтесь не производить лишнего шума. Не хочется, чтобы солдаты сделали с нами то же, что с Виктором.

Лора была послушна, как забитый дрессировкой зверек. Она даже не думала над моими словами с точки зрения их рациональности. Она машинально делала все то, что я говорил, в то время как все ее мысли и чувства улетели то ли в прошлое, то ли в будущее.

Алина же сесть отказалась. Она приняла свою любимую позу сжатой пружины и принялась ходить по подвалу, мелькая перед моими глазами как маятник метронома. В отличие от пораженческого пессимизма Лоры, Алина переживала настоящую душевную катастрофу. Так бывает, если человек пожертвовал собой ради какой-то высокой цели, а достигнув ее, с ужасом понял, насколько эта цель была отвратительна и низка. Убийство человека нормальным человеком – в большей степени катастрофа для последнего.

– Я не хотела этого, – бормотала она. – Нет, не этого… Ужасно! Ее поцелуй до сих пор студит мне губы… Я боюсь сойти с ума… Кирилл! Что я сделала? Почему ты меня не остановил?

Я не стал ее щадить, хотя в запасе было много всяких дурацких слов, вроде священного возмездия, благородной ярости и закона справедливости. Алина первой определила наши отношения, исходя лишь из своей ревности к Валерке и придуманного ею права быть единственной, кто достоин завершить его дело.

– Хоть бы посоветовалась со мной, – произнес я, вытаскивая из кармана мятую фотографию темного окна, за которым узким клином вонзилась в ночное небо башенка "Биг Бена" со светящимся циферблатом часов. – Если вдруг приходит озарение и начинаешь понимать, что навсегда отстала от истины, то надо советоваться с тем, кто эту истину постиг.

Алина вдруг быстро подошла ко мне и со всего маху влепила мне пощечину.

– Ты постиг истину?! – крикнула она, глядя на меня сквозь толстые линзы слез. – А зачем тебе она, эта истина? Только для того, чтобы покрасоваться перед всеми, перед Лорой! Чтобы распушить передо мной хвост и показать: смотри, какой я умный, как ловко вывел преступников на чистую воду! И сейчас стоишь передо мной чистенький, самодовольный, сияющий святостью и мудростью, и с удовольствием оттеняешь меня – вот, дескать, глупая женщина, сгоряча выстрелила, не посоветовалась, не спросила разрешения… Ненавижу тебя! Ненавижу!!

– Что ты болтаешь! – оборвал я ее. – У тебя истерика! Ты просто ревнуешь меня к Валерке! Ты просто во власти вечного бабьего соперничества! Ну что я могу сделать? Другом он был мне, понимаешь?! Задолго до того, как появилась в его жизни ты! А кем ты была – я не знаю! Я вообще тебя не знаю!

Что это со мной? – думал я, глядя, как Алина, спотыкаясь, медленно идет куда-то в темный угол, и плечи ее вздрагивают. Почему я так жесток? Почему начал спорить с той, которая безумно любила Валерку, а настоящая любовь никогда не понимает языка логики. Я еще раз растоптал ее чувства, еще раз утвердил себя…

– Алина! – позвал я, догнал девушку, повернул к себе, обнял. – Прости меня, пожалуйста! Это все от нервов. Черт подери, но я забыл, когда уже высыпался! Мне просто надо напиться в доску и как следует отоспаться! Ты только взгляни на мою физиономию! Разве можно воспринимать всерьез слова такого неандертальца как я?

От моих слов ледяной столб в ее душе мгновенно растаял, все напряжение схлынуло, из глаз потекла вода. Алина ткнулась носом мне в грудь и разрыдалась. Я гладил ее по голове и чувствовал, что сам с трудом сдерживаю слезы.

– Это понятно – мародеры сгоряча унесли даже то, что вряд ли кому может пригодиться. Я имею ввиду старую мебель, дешевые плафоны и бра, патроны под лампочки, поручни с перил. Они работали, как саранча на капустном поле, и все-таки подвесной потолок в номере уцелел. Его никто не разбирал, никто не пытался влезть в нишу. Тем не менее, золотые пластины бесследно исчезли.

Я ходил по светлому квадрату, освещенному, как софитом, узким подвальным окном. Мои утомленные и притихшие дамы сидели на ящике, прислонившись друг к дружке. Они то ли дремали, то ли слушали меня столь внимательно, что боялись шелохнуться. Мне было все равно. Я просто тянул время, дожидаясь, когда стемнеет, чтобы начать выбираться из Мертвого города.

– Может быть, Марат все-таки успел вынести их из номера, а потом погиб? – предположила Лора. – Кто-то в суматохе подобрал его сумку – и был таков.

– Очень может быть, – согласился я.

– Нет, – хриплым голосом возразила Алина. Она продолжала "дремать" и глаза не открывала. – В архиве я смотрела иммиграционные списки Фамагусты семьдесят четвертого года. Марата в них не было. Челеш погиб из-за банального несчастного случая. Он сидел в открытом кафе недалеко от отеля, и в этот момент на тротуар вылетел грузовик, водитель которого не справился с управлением. И вообще, никакой иммиграционной суматохи в городе не было.

– Что ж ты молчала! – воскликнул я, интонацией несколько преувеличивая значение этой информации. – Это же очень важно!

– А что это нам дает? – с безразличием спросила Алина.

– Это дает нам право утверждать, что Марат не собирался бежать из города, и в день своей гибели пластин при нем не было.

– Все равно это ничего не меняет.

– Может быть, Виктор все-таки нашел их и успел перепрятать? – предположила еще одну гипотезу Лора. Она все еще не сдавалась и на что-то надеялась. Очень часто незнание истинного положения дел прибавляет людям мужества и настойчивости.

– Очень сожалею, но надеяться на это не стоит, – ответил я. – Виктор сумел аккуратно снять всю потолочную конструкцию, но все равно ничего не нашел, о чем позавчера ночью сообщил сестре сигналами Морзе. Стелла потом металась по комнате и рвала на себе волосы. Она не знала, что я слежу за ней, и потому ее реакция на известие была искренней… Да посудите сами: если у Виктора в руках оказались пластины, подобные той, которая недавно была продана на аукционе в Бостоне за восемьсот тысяч долларов, стал бы он рисковать, идя на аферу из-за трехсот тысяч, которые были еще под большим вопросом?

– Значит, кому-то очень повезло, – подытожила Алина. – Что ты все время смотришь на эту фотографию?

– Придумываю разные версии и сам же их опровергаю, – ответил я, стоя под узким окном и, наверное, уже в сотый раз всматриваясь в снимок. – Вот подумал: а почему мы решили, что фотоаппарат был закреплен на уровне человеческого роста? А если почти у самого пола?

– Ну? – спросила Лора, с мольбой глядя на меня. – А если у самого пола?

– Тогда, – ответил я, – у нас появился бы шанс найти пластины этажом выше.

– А почему ты говоришь "появился бы"? – брала за горло Лора.

– Потому что этот шанс, как ни горько, не появился… Вот смотри! – Я поднес снимок к глазам Лоры. – Представь, что фотоаппарат закреплен у самого пола. Смогла бы ты с такого ракурса увидеть поверхность подоконника?

– Нет, – упавшим голосом ответила Лора.

– А на снимке подоконник виден во всей своей красе… М-да, красивее не бывает…

Ей не эта глупая геометрия нужна, думал я, прикусив язык. Она хочет, чтобы я придумал смелую идею, как помочь ее отцу. А у меня все идеи, как назло, исчерпались. В голове пусто, как утром в стакане пьяницы… Но что ж это я, в самом деле, глаз не могу оторвать от снимка. Что я еще надеюсь высмотреть? Почему меня что-то тревожит, какая-то смутная несуразица, которую чувствую, но увидеть и объяснить не могу?

Мой взгляд полз по снимку, как улитка по виноградному листу. Белая оконная рама… Блик фотовспышки на стекле… "Биг Бен"… Марат, присевший на корточки, чтобы быть вровень с сыном… Марат…

– Снимки есть? – отрывисто спросил я, продолжая пялиться на изображение Марата, словно опасался, что оно исчезнет, как только я переведу взгляд на девушек.

– Какие снимки? – с готовностью помочь и, если надо, выкопать нужные снимки из-под земли, спросила Лора.

– Марата! – нетерпеливо ответил я, злясь на то, что приходится растолковывать простое и очевидное.

– Нет! – растерянно ответила Лора и взглянула на Алину.

– Откуда у нас его снимки? – безучастно спросила Алина.

– Я его не узнаю! – взволнованно произнес я. – Здесь что-то не то с его лицом! Я не могу понять, что с его лицом!

Лора вскочила на ноги, подбежала ко мне и выхватила снимок из моей руки. Несколько мгновений мы стояли с ней щека к щеке, глядя на темноволосую голову Марата.

– Напугал! – наконец произнесла Лора – с облегчением и разочарованием. Она все еще ждала чуда. – Да он просто пробор на другую сторону зачесал. На тех снимках он носил пробор слева, а здесь – справа.

– Подожди, – пробормотал я и снова взял снимок в свои руки. Это была страшная пытка – я никак не мог ухватиться за призрачную идею, которая летала где-то совсем близко. – А это что? Это часы?.. Ах, дьявол, я не взял с собой очки!

Даже Алину взволновало мое поведение, и она подошла к нам. Взяла у меня из рук снимок и поднесла его ближе к окну.

– Ну? – подтвердила она. – Часы.

– Что там на них?! – почти выкрикнул я. – Черт вас всех подери, что на них?!

– Что ты кричишь? – вспылила Алина.

– Это что за цифра?! – страшным голосом крикнул я, ткнув пальцем в изображение циферблата на "Биг Бене".

– Это? – переспросила Алина и еще ниже склонилась над снимком. – "Шесть". Только она перевернута.

– А это?

– "Девять"… Тоже перевернута.

– Да! – закричал я. – Все наизнанку, сзади наперед! Полночь наступила после рассвета! Понимаете?

– Господи! – осенило Алину. – Да это снято через зеркало!

– Через зеркало! – передразнил я, состроив гримасу. – При чем тут зеркало? Если бы через зеркало, то фотоаппарат стоял бы на подоконнике, рядом с Маратом! А коль его там нет, значит… Ну! Включили соображалки!

– Я ничего не понимаю! – отчаянно произнесла Лора и прижала ладони к груди. – Но мне страшно…

– Идиот! – бормотал я, вытягивая руки к темному потолку. – Сколько раз внушал себе: не верь никому и ничему! Даже очевидному!

– Хватит терзать нас! – не выдержала Алина. – Объясни, наконец, что это все значит?

Я подошел к Лоре, выхватил из ее руки фото и, потрясая им, сказал:

– Пленка, то есть, негатив, с которого печатали этот снимок, ошибочно вставили в увеличитель в перевернутом виде. Понимаете? И все отпечаталось в зеркальном отображении! На самом деле, снимок должен был выглядеть так…

С этими словами я перевернул фото тыльной стороной к нам и поднес его к свету окна.

– Мамочка моя, – прошептала Лора. – Теперь башня слева от рамы… Мы искали не в том крыле! Тот же этаж, тот же по счету от лестницы номер, но только в другом крыле!

Мы довели себя до изыскательского экстаза, и уже ничто не могло нас остановить. Я первым побежал к лестнице, взлетел по ней в вестибюль и по стеклянной крошке устремился выше. Девчонки, несмотря на свою молодость и генетическую любовь к золоту, здорово отстали от меня. Румяные, как с мороза, запыхавшиеся, со вздыбленными прическами, они вломились в номер, когда я уже разбивал кулаком четвертую потолочную плитку. Известковая пыль оседала на мое лицо, руки, я кашлял и плевался, но еще ни одна работа в моей жизни не доставляла мне столько наслаждения.

Когда над головой обнажилась решетка из алюминиевых уголков, я попытался пролезть в нее, но кроме головы и одной руки в квадрат ничего не проходило. Тогда я подпрыгнул, ухватился за раму руками и повис на ней.

– Ну! – орал я, сожалея, что во мне так мало веса. – Хватайте меня за ноги!

Жаль, никто не снял эту картину на видео! Девушки вцепились в мои ноги, словно намеревались стащить с меня брюки, что, кстати, им удалось сделать отчасти. Я стиснул зубы, подавляя стон. В ладони со страшной силой врезалось острое ребро уголка. Вся металлическая конструкция под нашим дружным весом стала прогибаться и трещать. Я качнулся. Девушки начали сползать, лихорадочно отыскивая на мне или поясной ремень, или подтяжки. Я заорал, и, как с испугу, рама с щелчком лопнула. Мы повалились на пол.

– С меня довольно, – пробормотал я, глядя на черную дыру в потолке и натягивая брюки. – Уступаю право кому-нибудь из вас.

– Я! Можно я?! – без колебаний вызвалась Лора.

Она села на мою ладонь, и я поднял ее к выгнутым и острым обломкам рамы. Она ухватилась за них, подтянулась и перевалилась в нишу.

– Тут очень темно! – сказала она, осмотревшись.

Я ходил по комнате, задрав голову кверху, и по тому, как оживали плитки, определял, в каком месте ползет Лора. Алина продолжала сидеть на полу. Известковая пыль, осевшая на ее голову, сделала девушку седой.

– Не молчи! – требовал я. – Что видишь?

– Провода, – отозвалась из-за потолка Лора. – Пучками торчат, как цветы. Меня не убьет током?

– Ничего она не найдет, – едва слышно произнесла Алина. Она готовила нервную систему к очередному удару.

Я ничего не ответил, продолжая пялиться на потолок, и растирал по лицу пыль, которая сыпалась сверху. Так продолжалось невыносимо долго.

– Я запуталась в проводах! – пожаловалась Лора.

Ноги меня уже не держали. Я сел на пол рядом с Алиной. Лора притихла. Пыль больше не сыпалась.

– Ты там не уснула? – спросил я.

Наверху что-то громыхнуло, и снова наступила тишина.

– Эй! – позвал я. – Ты там всю пыль собрала?

В последний момент я отпрянул назад, спасая голову от неминуемого удара. Под ноги с грохотом упала картонная коробка из-под баварского пива и подняла белое облако. Продолжая сидеть в позе уставшего йога, я вытянул руку, ухватил торчащую, как ухо дворняги, створку крышки и придвинул коробку к себе. Алина опустила внутрь руку, затем, на помощь первой, опустила вторую руку и не без усилий вынула тяжелый сверток, обернутый в пожелтевшую от времени газету. Мы изорвали газету в клочья и, встав на четвереньки, склонили головы над сложенными в стопку пластинами, излучающими теплый апельсиновый свет.

И тут нам на головы свалилась Лора. Сидя на полу, она трясла рукой перед нашими лицами и силилась что-то сказать.

– Страшно? – раздался за нашими спинами тихий голос.

Я повернул голову, но вскочить на ноги не успел. Мне в лицо смотрел черный глаз "мастерписа".

Достаточно было только взглянуть на лицо Виктора, чтобы понять – перед нами стоит безумец, зомби, запрограммированный на убийство. Его глаза были по-прежнему спрятаны в складках отекшего лица, губы напоминали рваную рану и не смыкались, даже когда он начал говорить.

– Я хотел… я думал так сделать, – бормотал он, и мне сначала показалось, что Виктор бредит. – Но не объяснить вам всего… Моей жизни больше нет, и потому нельзя убить то, чего нет…

Я начал медленно привставать, но Виктор дернулся телом и нацелил револьвер в лицо Алины.

– Не надо… – произнес он, должно быть глядя на меня. – Зачем ты хочешь укоротить ее жизнь? Ей всего-то осталось минута… Может быть, две…

Он стоял слишком далеко от меня, чтобы можно было рискнуть кинуться ему под ноги и завалить на пол. И мне не хватило бы того мгновения, вполне просторного для выстрела, чтобы закрыть Алину собой. На все было отведено слишком мало времени. Виктора не интересовало золото. Он не хотел наслаждения властью над нами, не хотел нашего унижения. Он услышал наши голоса и пришел сюда, чтобы убить Алину.

– Я хочу, чтобы ты поняла, кого убила, – бормотал он, и его палец дрожал на спусковом крючке. – С шести лет мы со Стеллой остались вдвоем. Больше никого. Все чужие, кроме спившейся тетки…

Я какими-то змеиными незаметными движениями продвинул себя на сантиметр вперед. Чтобы с такой скоростью приблизиться к Алине, надо было, чтобы Виктор говорил как минимум час.

– …я ей заменял отца, а она мне – мать… Я хочу, чтобы ты поняла… Вся моя жизнь была в ней. Ты убила ее. Сейчас тебя не станет, но я хочу, чтобы в эти последние секунды жизни ты поняла, что сделала…

Ствол револьвера дрожал. Пальцы безумца, сжимающие рукоять, побелели от напряжения. Любое мое резкое движение могло сорвать выстрел.

– Виктор, – очень тихо произнес я, но потерявший лицо доктор хрипло вскрикнул:

– Молчать!

Вот и все! Я должен это сделать, подумал я. Выхода нет, сейчас я брошусь на него, и он выстрелит в меня. Остается шанс, что ранение окажется не смертельным, а девчонки завалят его на пол и забьют пластинами. Они тяжелые, килограмма по два каждая… Пожалуй, только в этот шанс остается верить…

Я напрягся, медленно перенес тяжесть тела на руку, которой упирался в пол, готовясь к прыжку.

– Мне надо только, чтобы ты поняла… – бормотал Виктор. Он сделал шаг назад и поддержал револьвер второй рукой.

Алина окаменела. Бедолага уже простилась с жизнью, ей, наверное, казалось, что смерть стала просачиваться в ее тело.

Виктор замолчал, облизнул губы и начал выпрямлять руки, отстраняя револьвер дальше от своего ужасного лица, словно боялся звука выстрела.

Я вскочил на ноги еще до выстрела, но произошло какое-то совпадение, какая-то зеркальная синхронизация. Я уже летел навстречу револьверному стволу, как прогремел выстрел, и голова Виктора почему-то брызнула переспелой ягодой; он начал быстро поднимать вверх руки, а вместе с ними и револьвер, запрокидывать назад голову и валиться на спину, а затем снова прогремел выстрел, и я увидел пламя очень близко от себя, оно даже опалило мне ресницы, но не было ни боли в лице, ни черноты в сознании, и я продолжал падать на доктора, который ударился затылком о бетонный пол раньше, чем выпустил из рук пистолет.

– You alive, tourist? – услышал я над собой незнакомый мужской голос и, стоя на коленях перед бесчувственным телом Виктора, поднял лицо. Передо мной стоял маленький живой танк – плечистый негр в размалеванной под саламандру форме, в высоких шнурованных ботинках, в каске, бронежилете; словно елка, он был обвешан гранатами, магазинами, сигнальными патронами, и дымовушками. Покачивая стволом автомата над страшным лицом мертвеца с пробитым черепом, он улыбнулся мне и добавил: – Thank madam Emine! It she has warned about any wolves in hotel.[22]

– Спасибо, – растерянно пробормотал я по-английски, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки. – Как всегда, очень вовремя…

Я обернулся и посмотрел на белые от известковой пыли лица моих девчонок. Они сидели на грязном полу, прислонившись к стене, и смотрели на меня теми светлыми глазами, какие бывают только у фанатично верующих в бога молодых женщин.

Это еще не все. И вообще, это только начало, так как всю свою оставшуюся жизнь я вынужден был поделить на две части: до Фамагусты и после нее. До – была одна жизнь, а после – началась совсем другая.

Солдаты вывезли нас из "зеленой" зоны. Тяжелым свертком, который я как младенца прижимал к груди, они интересовались намного меньше, чем девушками. Солджер, спасший нас, оказался родом из Небраски, и на правах земляка он очень жизнерадостно тискал Лору, прижимая ее к своей танковой груди. Впрочем, все его усилия заманить Лору на ночь в казарму оказались напрасными. Девушка не сводила глаз с освещенной фарами дороги, покусывала губы и от нетерпения стучала кулаками по спинке водительского сидения.

Нас выкинули на берегу моря в нескольких милях от гостиницы. Я вел свой гарем по пустынному пляжу, и теплый прибой омывал наши босые ноги. Девчонки молчали. Они отстали и за моей спиной пинали ногами волны, посылая в меня брызги. Я тоже молчал. Мое плечо деформировалось под тяжестью пуда золота, как душа под тяжестью всего пережитого.

У гостиницы Лора спросила:

– Ты… мне поможешь?

Я кивнул.

– Порошок отец наверняка оставил в Ялте, – оправдываясь, говорила она то, что я уже слышал. – Как только они его отпустят, мы сделаем ходку в Ялту и выкупим пластины. – Это только залог, поверь мне!

Потом она говорила с кем-то из автомата, дверь была открыта, и ее голос разносился по всей улице:

– Да!.. Да, я все сделала! Все, что вы требовали… Так получилось, раньше не могла…

Она на секунду оторвала трубку от уха и закрыла ладонью микрофон.

– Какая у тебя машина? – спросила она меня.

– "Мицубиси".

– А цвет?

– Бордо.

Лора снова принялась кричать в трубку. Алина пошла по лестнице в фойе, у двери обернулась, и по ее губам я прочел одно слово: "Прощай!". В ответ я махнул опаленными ресницами – громко говорить не было сил. Лора вышла из будки, прикрыла за собой дверь.

– Они требуют, чтобы я приехала одна.

Я пожал плечами:

– Логично.

– Я приду к тебе завтра утром. Ты мне веришь? – тише спросила Лора.

– Вот ключи, – сказал я, протягивая ей связку. – Машина на стоянке. Бак, кажется, залит наполовину.

Я опустил в ее руки пластины. Лору сразу потянуло к земле. Она сложила золото на траве газона. Мгновение она то ли раздумывала, то ли прицеливалась, потом решительно обвила мою шею руками, крепко поцеловала и шепнула:

– Я люблю тебя…

Утром она не пришла. Машину я нашел на стоянке, ключи торчали в замке зажигания, в салоне витал легкий запах фиалкового део. Лора не пришла ни к обеду, ни к ужину.

В баре, в обществе рыжей проститутки, которая говорила на дурном английском с сильным украинским акцентом, я отметил неделю, как начался последний круиз "Пафоса". Из девяти его участников четверо погибли, госпожа Эмина тронулась умом и, наверное, была занята поиском сына в замшелых переулках Мертвого города, Алину я много раз видел в ближайшей таверне в сильном подпитии, капитан Эдди прозябал в каком-нибудь сыром подвале на Троодосе, а его дочь… Нет, про Лору я не хотел и не мог думать – сердце сжималось от боли, жалости и слез.

За наш столик подсела Алина. Она приобрела (видимо, только что) пламенно-красный костюм, и в нем выглядела ослепительно.

– Я вам завидую, – сказала она проститутке, словно рыжая могла на что-то претендовать, и с изяществом намазала на кусочек белого хлеба масло, а поверх него – красную, под цвет костюма, икру. – Кирилл – замечательный человек. От него просто исходит энергия уверенности и надежности. И наш капитан Эдди Кид был уверен, что Кирилл в лепешку расшибется, но поможет попавшей в беду девушке.

Взгляд рыжей, еще недавно полный надежд, потух. Заверения в моей уверенности ее не убедили. Даже не зная нас с Алиной, не имея понятия о наших взаимоотношениях, она поняла, что я уже обречен провалиться в гипнотическую власть девушки с платиновыми волосами и жестоким взглядом, а это не оставит ей шансов на мое внимание к ней. Извинившись, рыжая покраснела до корней волос, быстро встала из-за столика и вышла из бара.

– Я вам помешала? – с удовлетворением спросила-сказала Алина.

– Валяй дальше, – поторопил я. – Ты же пришла не для того, чтобы следить за моей нравственностью?

– Ты слишком напряжен, Кирилл… – заметила Алина, широко раскрывая перед бутербродом ярко-накрашенный ротик. – Мне кажется, ты видишь во мне злодейку. Не забывай, что мы с тобой коллеги!

– Может быть, тебя искупать в бассейне? – спросил я, наливая "коллеге" коньяку.

Алина рассмеялась.

– Сейчас я расскажу тебе одну хохму! – обрадовала она меня, залпом, до слез, выпив коньяк. – Ты упадешь со стула от смеха!

Нет, подумал я, недооценил! Недооценил, Кирилл Вацура! Волчица! Сущая волчица!

– Так ты понял, почему капитан затопил яхту? – спросила она меня с тем срывающимся весельем, когда уточняют, понял ли собеседник закрученный анекдот. – Ты будешь кьянти? Я заказала целую бутылку!.. Так слушай! Он был уверен, что ты накличешь беду, и яхту начнет обыскивать Интерпол. Другое дело – кораблекрушение. Кто будет досматривать полуживых людей, переживших такую трагедию? Так и вышло. Нас выловили, на катере береговой охраны довезли до берега и прямо в жилетах препроводили на автобус. Наверное, ты обратил внимание на автофургон с надписью "Олимпия", который стоял у парадного входа в гостиницу? Нет? Очень жаль! На моих глазах капитан с дочерью погрузили в фургон жилеты и заперлись в нем. Как ты думаешь, что они там делали? Правильно, они вытаскивали из жилетов контейнеры. Пока мы принимали душ и переодевались, эта нежная парочка обменяла порошок на новые жилеты. Я видела, как Эдди вытащил из фургона большую коробку и для убедительности облил ее водой из бутылки – жилеты должны ведь быть мокрыми! Потом фургон с капитаном куда-то уехал, а Лора с аппетитной приманкой для братков Мизина встала на перекрестке… Получилось все так, как Эдди и Лора планировали: ты стал свидетелем бандитского налета и отважно ринулся помогать девчонке… Твое здоровье, коллега!

Алина выпила, поставила бокал на стекло столика и снова подняла на меня свои безумные глаза.

– Тебе интересно? – спросила она.

– Дальше! – проговорил я, глядя на радужную поверхность коньяка в рюмке.

– А дальше было вот что, – продолжила Алина, намазывая еще один бутерброд. – Эдди посетил полицейский участок, а когда вышел оттуда, его встретил какой-то важный господин. Они обнялись и расцеловались. Потом сели в "мерседес" и поехали в горы… Постой! Я же тебе об этом уже рассказывала!

– И давно ты узнала об этом? – спросил я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле.

– О чем об этом? – уточнила Алина.

– О фургоне, о наркотиках, о важном господине…

– В первый же вечер, как мы высадились на эту благословенную землю.

– В первый же вечер… – повторил я.

Я смотрел в глаза девушки и никак не мог вспомнить, где я слышал фразу о том, что женщина в любви и в мести – более варвар, чем мужчина. Она взяла реванш в тот момент, когда я вышел из игры, простив всех, кто остался жив, в здравом или больном рассудке. Она ударила мне в спину.

– Ты совсем не изменилась, Алина, – произнес я.

Она уже не улыбалась, и глаза ее были полны жестокого холода.

Тысячу раз я был неправ, когда оставил Валерку один на один с этим делом! Это был тот самый случай, когда своим желаниям надо наступить на горло. Он попросил меня о помощи, а я скривил лицо и сходу придумал причину отказа. Судьба тотчас воспользовалась трещиной между нами и подтолкнула Валерку к месту казни, а меня – в долгий-долгий путь неудач.

Что толку от того, что я уволил своего зама, главбуха и коммерческого директора? Беда в том, что в нужный час и в нужном месте не оказалось верного друга, и проклятый кризис за неделю сожрал мою фирму с потрохами. Большую партию французских "рено" я купил за валюту, а продавать ее пришлось по договорам – за гривны, в то время как курс доллара взвился на умопомрачительную высоту.

Я разорился. Судно для перевозки автомобилей я арендовал под залог недвижимости, и офис, автостоянку и сервис-центр опечатала прокуратура. Те, кто раньше клялся мне в верной дружбе, мгновенно исчезли из поля моего зрения. Люди, с которыми я сотрудничал много лет, переставали меня узнавать, как только я просил в долг.

Даже Эмма, улетев в Нидерланды на неделю, торчала там уже второй месяц. Я остался один. В Ялте заканчивался бархатный сезон. По утрам по широким листьям магнолии стучал дождь. Я пил кофе на террасе и отвечал на звонки покупателей моего дома. Все предлагали одну и ту же издевательскую цену, словно сговорились. Зинаида, жалуясь на боли в позвоночнике, предсказывала раннюю зиму. Только кошка Мадера, не смотря на кризис, забеременела.

Опять запиликал телефон. Я отложил газету, снял очки и взял трубку в руки.

– Семьдесят тысяч, торг неуместен! – рявкнул я в трубку, как только услышал хриплое мужское "алло".

– Простите? – не понял меня абонент. – Кажется, вы меня неправильно поняли.

– Что вы хотите? – спросил я, перекладывая трубку на другое ухо.

– Вас беспокоят из морпорта, с багажного отделения. На ваше имя пришел груз, просьба забрать немедленно.

– Что за груз? – нахмурился я. – Откуда?

– Адрес отправителя в накладной не указан.

Абонент говорил со мной монотонно и быстро, словно читал текст по бумажке.

– Что за бред! – проворчал я. – Никакого груза я не жду.

– Не знаю. Вот у меня на руках извещение с пометкой "Срочно!" и ваш номер телефона.

По дороге в порт я вспоминал, не было ли заказов на запчасти из Франции. Дождь не прекращался, и щетки носились по стеклу, словно весла гребцов на финишной прямой. Припарковался я рядом с "Олимпия-Трэвел", в котором установили новое бронированное стекло и, раскрыв зонт, пошел по блестящему, как зеркало, асфальту.

Двери багажного отделения были закрыты на висячий замок, причем, судя по графику работы, уже больше двух часов. Это меня сначала озадачило, а потом разозлило. Я несколько раз подергал позеленевшую от сырости дверь, потом двинул по ней ногой и встал под замшелым козырьком, с которого стекали две тонкие струи воды.

– Эй, гражданин! – услышал я за своей спиной хриплый голос и, обернувшись, увидел малорослого толстячка в синем халате с оттопыренными карманами. – Вацура? За багажом пришел?

Он поманил меня рукой и повел через свалку разбитых кузовов и агрегатов неизвестного назначения к причалам.

– Иди прямо, пока не увидишь яхту "Пафос". Там твой груз, – объяснил он и слегка подтолкнул меня в сторону пирса.

– "Пафос"? – переспросил я, но толстячок не стал повторять и махнул на меня рукой:

– Иди-иди! Найдешь!

Я вышел на пирс. Серое море было усеяно мурашками дождя. Волн не было, и казалось, небо опустилось и накрыло землю. Я пошел по кромке пирса, всматриваясь в матовую мглу, в которой таяли контуры гостиницы "Ялта", а кипарисы, занозившие зеленый склон, напоминали мечети.

Яхту я увидел издали, точнее, сначала только ее стеньги, торчащие из-за черного борта траулера. Это было парусное двухмачтовое судно, мало похожее на прежний "Пафос", с которым у меня было связано столько волнующих воспоминаний. Мокрая от дождя палуба была пуста, с пирсом яхту соединял перекидной мостик.

Я не стал надрывать горло, вызывая капитана, и по мостику зашел на борт.

Сначала я заглянул в рубку. Потом прошел вдоль борта на корму. Там я свистнул, поинтересовался у чаек, сидящих на реях, есть ли тут кто живой. Вопрос остался без ответа.

Я спустился по деревянным ступеням, застланным резиновым ковриком, в жилой отсек, распахнул двустворчатую дверь и встал на пороге кают-компании. Зайти без спросу на чужую яхту – все равно, что в чужую квартиру, но я чувствовал – меня здесь ждут. Кают-компания, обшитая красным деревом, была обставлена скромной мебелью, стены украшали икебаны из сухих лаченных веток, поддельные кораллы и прочие безделушки, что, на мой взгляд, говорило о дурном вкусе капитана.

– Хозяин! – совсем тихо позвал я.

В ответ на тишину я пожал плечами, словно хотел сказать: если кто спрятался – я не виноват, и вошел внутрь. Сел в ближайшее кресло, развернулся лицом ко входу и закинул ногу за ногу.

Но долго ждать не пришлось. За моей спиной скрипнула дверь. Я обернулся и увидел Лору. Она была одета в синий костюм с глупенькими погончиками, что делало ее похожей то ли на сотрудника налоговой полиции, то ли на стюардессу.

– Привет, – произнес я.

– Привет, – ответила Лора.

Мы стояли друг против друга. Яхта плавно покачивалась на волне, оставленной прошедшим мимо теплоходом. Мне казалось, что у меня из-под ног уходит земля.

– Ты с отцом? – спросил я.

– Нет, одна.

– А кто капитан?

– Ты.

– Понимаю, – ответил я. – Значит, ты приплыла сюда, чтобы забрать…

– Нет! – перебила меня Лора.

– Выходит, никакого порошка отец в Ялте не оставлял?

Она опустила глаза и промолчала. Я рассматривал потолок, стены и насвистывал придуманный мотивчик.

– Это все хорошо, – произнес я. – Но где мой груз?

– Я не смогла приехать к тебе тогда в гостиницу, – сказала Лора невпопад. – Отец тяжело заболел…

– Я так и подумал, что у тебя заболел отец! – охотно ответил я. – А новая стрижка тебе идет…

– А ты похудел.

– Это специальная ялтинская диета. Утром, натощак, вливаешь в широко раскрытый рот стакан морской воды и весь день потом бегаешь…

– Кирилл! – перебила меня Лора. – О чем ты говоришь!

Она шагнула ко мне, встала на цыпочки и крепко поцеловала.

– Я дни считала, когда мы увидимся. Я все время думала о тебе. Я люблю тебя, – осторожно касаясь моих плеч, произнесла она. – Я очень-очень тебя люблю…

Я прислушивался к себе. Мои глаза впитывали в себя ее образ. Мое сердце рвалось из плена груди к ее сердцу. Но опустошенная душа противилась верить очевидному. И руки висели как плети. И поцелуй студил губы.

Так проходит слава мира (лат.).

Выйди, пожалуйста!

Золотая этрусская пластина с текстом. 500 год до н. э. Рим.

Трифтазин – нейролептик, который обычно применяется при лечении шизофрении, навязчивых состояний и других психических расстройств.

Наверное, он хотел сказать «индифферентность».

Ab ovo – с яйца (лат.). Здесь: все, от начала, до конца.

Глупая девка… Шлюха!

Карманный револьвер, первоначально предназначенный для защиты велосипедистов от собак, а позже используемый в качестве оружия для самообороны.

Парус.

Так могут говорить только совершенно безнравственные люди! Вы ненавидели его! Вы желали ему смерти!

Не хотите ли высказать, что я убийца?

Вы можете не пользоваться английским. Пассажиры все хорошо видят и понимают (англ.).

Дай отвертку. Держи здесь!

Наверное, это какой-нибудь вирус, который вызывает желание общаться с полицией. Может быть, он передается половым путем? Как вы полагаете, Стелла?

Пиротехническая гильза, горящая ярким цветным пламенем. Входит в аварийный запас спасательных плотов.

Ты напрасно занимаешься чужими проблемами.

Наши проблемы, капитан, это ваши проблемы.

Посещение мертвого города Фамагуста.

Крюк с нарезкой для стяжки.

Здесь и далее Челеш цитирует Ницше, но весьма вольно.

Monkey – обезьяна.

Ты живой, экскурсант? Благодари мадам Эмину! Это она предупредила про каких-то волков в гостинице.