Посылки. Такие унылые ящики бережно обитые штапиком. С криво выписанными чернильными буквами. Иванову Иван Ивановичу город Иваново, глубокомысленно сообщает адрес. Вселенски везет человеку. Только он этого не понимает. И брюзжит о детях, прокисшем борще и жене украшенной кружками огурца и сметаной. Так вот, Иван Иванович из Иваново — забудь об этих мелочах, заклинаю тебя! Тебе посылка, и это эмбрион твоего непонятого счастья. Как подарок на Новый Год и двадцать третье февраля. Невероятное ослепительное везение сосредоточено в тщательных дрожащих кривых твоего адреса и имени. Железобетонное подтверждение существования. Возрадуйся, неизвестный товарищ в отвисших трениках, трудящийся над тарелкой прокисшего борща! Ты существуешь! Что в посылке, неважно и вторично. У каждого оно свое. Банки с вареньем, старые носки, макароны, забытая в Ялте у тетушки книга Бидструпа, пыль и любопытный таракан возжелавший поселится у тебя за обоями. Всякая всячина. У меня, предположим, было два килограмма подгнившей чиримойи. И надпись: 3-я областная психоневрологическая больница.

Что такое поезда? Скорые, скоростные, плацкартные и уж совсем сибаритские купейные. «Москва- Владивосток», «Харьков — Симферополь», номерные, литерные, непременно зеленные. Пахнущие мятой, благоухающие мочой и креозотом, разящие наповал носками соседа. Особое состояние движения. Мерное постукивание тележек и инфернальные голоса объявляющие, что ты уже где- то, а не там где был. Каждый куда-нибудь едет, звякая ложкой в стакане, поедая вареную курицу (а на бульоне жена сварит завтра суп). Вот такое оно явление — поезд. Мой был сообщением «Из ниоткуда» в «Далее везде». Он привез меня на умытый дождем маленький вокзал и скрылся, скрипя на стрелках. В нем уехали запахи и полусъеденная вареная курица, тюбики с зубной пастой, мутно желтые стекла купе и носки соседа. Позади у меня была темнота, а перед глазами свобода.

У нее глаза цвета глубокого гранатового сиропа. Вот что ты думаешь сидя в дурацком пеньке из ватмана. А вокруг вертится настырный дух из елки, мандаринов и чего-то кислого. Потому что Новый год и по сцене бродит Дед Мороз, постоянно задевая тебя ручкой от швабры, обмотанной бинтом. У нее глаза цвета….У нее — Катьки. Она — белочка. И сидит сейчас у окна. А ты зайчик. Мальчик- зайчик. И на голове у тебя ушки, примятые крышей пня. Все мальчики — зайчики, все девочки белочки, думаешь ты, и понимаешь, что уже минуту, как тебе мучительно хочется в туалет. До твоего выхода еще долго, и эта мысль заставляет вспотеть. Глупо, бель, как же глупо сидеть вот так вот посреди сцены и хотеть.

Жок наразырлык кагазы отирлык. Пикир саласы, ожкермен тугурлык, талшыктар птички. Веры Павловны иис су косымлысы Лопухов.

Женихан кугур омлысы йок.

— Садерелмсы, Лопухов! — скозалесермен Веры Павловны, иискермез ручка сом.

— Йок, — пергезысы Лопухов, курамы ташиктары белгиси. — Сонырлырмы шектегерлемен женинде махалля. Сон иик гурымлы ке замыслы революциарлы. Экелегент шепелден нуралы.

— Замыслы революциарлы? — кожгермек Веры Павловны.

— Замыслы революциарлы жок обегларсы жотермен экелегенти нуз. Замыслы революциарлы кожгеремли жокгерле аюдасы. Энрдрилген ауданы каласындылы курак йонда желе махалля Облонских. Веры Павловны сетерледе йом кипурнасы керсентилген. Жок времы подумасы. Шетелмен время. Жолтайдыйн подумарлы, Веры Павловны решинарлы бросменде поездасы «Москве- Чолпон Ата». Поездасы сегерменарлы станция даленырлы апоны жермен де куа. Станциасы главнырлы — ага Мерцалов гермесерле пить чай баранкасы жом.

— Хотырлы баранкасы? — сопросырда главнырлы — ага.

— Йок, моирлы милыарлы Мерцаловысы. Йокенда замыслы революциарлы экелегенти жокгерлы. — воиндарлырны Веры Павловны. И броселдерле поездасы «Москве- Чолпон ата».

— ЙОК!!! ЙОК!! — крикнулысы Мерцаловесрылы ага. Ноерды быласы познадерле.

*** Загерле уакыты кшорапда фотографийн Веры Павловне сыйн жералды газети «Олбой ийсын Москве». Кара билийны фотографийн. Кургак жерде солтанган жом.

Что-то темное плавало вокруг, кутало мое лицо, не давая видеть. Света не было вообще. Сплошная непроглядная мгла. Слышались шаги, разговоры и шумное дыхание. Кто-то был неподалеку, сипло втягивая воздух, выпуская его со свистом. Из — за тьмы обоняние обострилось до предела, и я мог различить море запахов. Пахло мерзким одеколоном, сигарами и носками. Его толстое величество сидел, где — то справа и курил. Только он мог благоухать всеми этими вещами сразу. Я слабо повернул голову. Сколько я провалялся во тьме? День?

— Очнулся? — прогудел он, — Ну, ты меня перепугал, чувак. Было с чего навалить в штаны. Если бы ты окочурился, дело вышло бы совсем печальным. Но у тебя крепкая черепушка, другой бы на твоем месте склеил ласты.

Мои руки онемели, но я все же поднес их к лицу. Никакого эффекта, сплошная чернильная тьма. Угольная, без единого просвета. Без малейшей капли света. Широко открывая глаза, я пытался увидеть хоть что-нибудь. Паника захлестывала меня, сердце бросилось в горло. Я чувствовал его толчки, словно во мне бился маленький умирающий зверек.

— Что со мной?

— У тебя затрясение мозгов и историческая слепота, Макс, во всяком случае, так говорят местные костоправы. Хотя Моз считает, что у тебя обычный куннилингус. Достаточно приложить теплую овсянку и все как рукой снимет. У него знания будь-будь, у нашего старого Мозеса. Это немудрено, если болеешь всеми болячками сразу, просекаешь?

— Конъюнктивит, — автоматически поправил я и вновь поднес руки к глазам. Бесполезно.

— Я ослеп, толстяк.

— Временно, теплая овсянка… — авторитетно соврал Мастодонт. У него было большое сердце, и он суетился вокруг меня как наседка над хромым цыпленком.

— Я ослеп, ты понимаешь это?

На это сложно было ответить что-нибудь вразумительное. Чтобы ответить, надо самому быть слепым. Такая малая вещица, как зрение, ее не замечаешь, принимаешь как данность, как жизнь, а лишаешься ее и понимаешь, что попал в полное дерьмо. Тебя жалеют, переводят через улицу, может даже бесстыдно рассматривают, но тебе плевать, ведь ты этого никогда не узнаешь. Никогда не узнаешь, попал ли ты в писсуар, какого цвета глаза у встречной красотки, насколько длинны ее ноги. Никогда. Все что тебе остается: запахи, звуки и глаза на кончиках дрожащих пальцев. Тебе нет еще тридцати, хотя по большому счету и на это плевать, потому что ты замкнут внутри себя. И тыкаешься там из угла в угол. В темноте.

У нее глаза цвета глубокого гранатового сиропа. Вот что ты думаешь сидя в дурацком пеньке из ватмана. А вокруг вертится настырный дух из елки, мандаринов и чего-то кислого. Потому что Новый год и по сцене бродит Дед Мороз, постоянно задевая тебя ручкой от швабры, обмотанной бинтом. У нее глаза цвета….У нее — Катьки. Она — белочка. И сидит сейчас у окна. А ты зайчик. Мальчик- зайчик. И на голове у тебя ушки, примятые крышкой пня. Все мальчики — зайчики, все девочки белочки, думаешь ты, и понимаешь, что уже минуту, как тебе мучительно хочется в туалет. До твоего выхода еще долго, и эта мысль заставляет вспотеть. Глупо, бель, как же глупо сидеть вот так вот посреди сцены и хотеть.

Блин, вот и Ваня Горштейн. Счастливый обладатель таинственного слова «педорас». Он услышал его от папы, музыканта филармонии. Филармония, педорас — мир еще не познан в пять лет. Он удивителен, этот мир, вертит тобой и твоим восторгом. Раскрывает глаза, вырывает восхищенные ахи. Но ты уже целый зайчик и слушаешь приглушенный голос Вани. Что-то про шишки и мишки. Он не торопится, этот маленький уродец с торчащими как у бурундука зубами.

— Пхрямо мишки в лобь, — старательно излагает мальчик-бурундук.

«Погодииии-ка Ваня», — мстительно проносится в сознании. — «Я тебе устрою «прхрямо»».

От этой мысли становится легче, а родители, восседающие на детских стульчиках, жидко хлопают. Тридцатое декабря — это вам не шутки. Мандарины борются с «Абрау — Дюрсо» и «Пшеничной». Твой отец — Батя, вот так именно солидно — Батя. Тоже хлопает. Ты видишь это через щелку в пеньке. Он устал, лыс и держится бровями за воздух. Мать постоянно толкает его локтем, и Батя, повинуясь инстинктам, шлепает руками.

У нее глаза… а какие собственно глаза были у Кати? Про глубокий гранатовый сироп — это ты придумал позже, много позже. Лет в семнадцать. Тоже под Новый год, расцвеченный неизбежными шампанским и смолой. Воспоминания в семнадцать лет — звучит глупо. Но про нее, только так. Она не пришла в школу в один из февральских дней в четвертом классе. Не пришла и все. И на второй, третий …сколько было таких дней? Через пару месяцев ты жевал печенье «Спорт», принесенное ее заплаканной мамой. Кати уже нет. И все. Точка.

Но это потом, когда ты будешь уже старый, получишь паспорт и уйдешь в армию, а сейчас в туалет хочется ультимативно. Взрывоопасно прямо-таки. На что в твоей голове мелькает совершенно безумная мысль наделать прямо в этом пеньке, сладко пахнущем заправленными одеколоном «Саша» фломастерами. От нее становится стыдно, и ты потеешь еще больше. Спектакль…такль. акль — отвратное слово. Ненавидишь его с каждой секундой все сильнее. Сколько там мышц в заду? Девять — ты уверен, потому что умеешь считать только до девяти. Девять, для тебя это очень много. После этой цифры идет округлый взмах руками и вытаращенные глаза. Вот сколько бывает! Много — многостей.

Что там белочки? Мороз снежкомукутывал? Катины ноги с поджившими царапинами. Ты хочешь быть с ней. Такие вот мальчик — зайчик и девочка — белочка. И гормоны тут пока не причем. И ничего тут не причем, потому как ты стесняешься. Просто смотришь на мосластые ноги. И ничего не знаешь. Даже то — нравятся тебе эти ноги или нет. Пока не знаешь и не узнаешь никогда. Потому что будет: печенье «Спорт», заплаканная мама и мысли про глубокий гранатовый сироп.

А Ваня, тварь, отхватил грузовик с желтым кузовом! Представляете!? Дед Мороз — ты этот…как его? Чего сильно хотелось, кроме как в туалет, так вот такой вот грузовик. Батя сказал, купит. Батя не обманывает. Вон он обнимает красную от возмущения маму. Ему весело. А тебе, почему-то не очень. Хочется встать. Разодрать вот этот вот насквозь фальшивый пенек и злорадно взорваться. Так чтоб со звуком. Чтобы Ваня Горштейн залез под стул и скулил. А потом отобрать у него этот дареный грузовик, выдрать у него колеса и вручить назад. Хотя, зачем тебе эти колеса? Да, насрать! — свежо оппонируешь ты сам себе. — Полезная вещь!

«Молодцы белочки!» — гудит Дед Мороз. — «Вот вам подарочки!»

Давай скорей, дед. Шевелись, блин. Счет уже на секунды идет. Пенек уже не просто пенек — это бомба. Сверхмегатонно затаившийся гандец. Тикающий такой предмет, напруженный. Смертельно опасный. Тронь его и кто ответит за последствия? А Катя получила куклу с мертвыми глазами. Наклоняясь, пластик хрипло блеет: Мхамха. На голову ее присобачено нечто. Навроде как у Калерии Валентиновны, сидящей сейчас за пианино.

«Воронье гнездо», — произносит сознание голосом Бати.

«Ага», — соглашаешься ты и видишь того, скучающего на стульчике. Мамик что-то шипит ему на ухо, а Батя улыбается. И чтобы отвлечься от этого глупого похмельного Деда Мороза, неспешно вручающего подарки, ты считаешь, сколько раз тренировался называть Калерию Валентиновну — Калерией Валентиновной, выходит много — многостей. Больше, чем девять.

Вот и все! Последняя белочка — толстая Ирка получает какую то фигнюшку.

«Ты себя хорошо вела, Ирочка?» — невнятно интересуется Дед Мороз, обогащая воздух сложными комбинациями водок. Ирка ведет себя хорошо. Даром, что потом, окончив школу и институт, она уедет в Англию физиком — ядерщиком. И Ваня Горштейн тоже уедет, только не в Англию. И не физиком, а вовсе музыкантом. Он напишет тебе два письма. В одном он женится, в другом — разводится. Потом исчезнет, сотрется из мыслей. Потеряется, как и его письма. От него останется только воспоминания об апельсиновых деревьях и пыльной жаре. Человек, как вино, оставляет послевкусие чего-то. Гранатового сиропа или апельсинов.

Дед, ну ты че? Хватит уже. Сейчас будет все! Зайчики с белочками, Новый Год и Восьмое марта. Я тебе все устрою и спрессую в пять секунд. Ты, блин, такого больше не увидишь. Ты, Дед, сойдешь с ума от моего фестиваля. Тебе будут сниться пятилетние мальчики с мятыми заячьими ушками. Они будут топотать в твоем старческом мозгу. Выпрыгивать раз за разом из бумажных пеньков. Пугать тебя до усрачки. Вот, что с тобой произойдет, дорогой Дед Мороз! Будешь пугать своим воем пингвинов и звать маму. Есть же у тебя мама, Дед Мороз? Ну, есть же?

«Где же зайчик?» Все! Твой выход. Неудачный организм у человека, ой неудачный. Все эти сухожилия, кости, мышцы и сосуды. Как же все затекло. Заклинилось там чего-то. Поломалось. Вскакиваешь, весь такой радостный и веселый. Набираешь скорость и, с подкосившимися ногами бьешь дедушку своим пятилетним черепом. Куда бьешь? Да куда достал. Но сильно и неожиданно.

Бабушка говорит:

— Конкурс Деда Мороза! Если выиграешь, куплю динозавра.

Все это ерунда, конечно, потому что она говорит:

— Есть маза поднять сто тонн денег у одного доброго шмукля. И пару килограммов атома. Хотя он никому напсих не нужен. Приподнимемся, куплю ту херню. Будет тебе грев на Новый год.

Херня — это плюшевый динозавр. Смешной и теплый. Я смотрю, как бабушка возится с отопителем. Синий свет плавает в морщинах. Подкидывает щепоть атома, шурует в горячем жерле кочергой.

Топливо в самом деле никому не нужно, его и так завались в отвалах Комбината. Берешь лопату, сгребаешь снег и вот он — атом. Хоть копай его, хоть горстью набирай по карманам. Обычно мы насыпаем пару ведер и волочем домой по обледенелой, вытоптанной дороге.

— Едешь утром, — решает бабушка, — тут до Питера шесть часов.

Я согласно киваю. Шесть часов в мерзлом вагоне — это лучше, чем стоять с ней на рынке. И еще я хочу динозавра.

— Кто на конкурс? Мальчик, ты на конкурс Деда Мороза?

— Я.

— Лана! Запиши, номер четырнадцать. Как тебя зовут?

— Ваня, — обманываю я, бабушка строго наказала не говорить имя незнакомым. На самом деле меня зовут Магомед. А отчество у меня Исаакович. Бабушка утверждает — отец у меня был потомственным долбоебом.

— Твоя очередь, после той девочки. Понятно? Пойди, познакомься.

Я соглашаюсь. И отхожу в сторону, знакомиться с девочкой у меня нет никакого желания. Тем более, что она недобро меня оглядывает и заявляет, что, если я выиграю, ее друг меня отпиздит. И она меня отпиздит. Всеми тремя ногами. Ноги у нее мощные, говорит — занималась балетом и была снайпером в крайнюю войну. Так и говорит — крайнюю. Три ноги — для устойчивости. Я ей не верю, хотя она старательно прищуривает один глаз. А потом спрашивает, как меня зовут.

— Ваня, — отвечаю я.

— Хуяня, — говорит она и исчезает в толпе, ловко перебирая конечностями.

Около елки уже начинается конкурс. Толстый мальчик-латыш забирается на табуретку, и под строгим взглядом жюри читает стишок:

Кярве сярве рей!

Ярве ярве, гей!

Шпротве ногте бей!

Ему вяло хлопают. Никто не понимает по-эстонски. Пунцовый, он неловко слезает с табуретки и получает от Деда Мороза двести грамм кока-колы. Стишок совсем чепуховый — единственно чего он заслуживает — хорошего леща. Дед Мороз это понимает, в его глазах горит тоска, а на запястье переливаются неземным светом настоящие «Бреге» пятьдесят четвертого калибра.

«Если все конкурсанты будут как этот, победить — раз плюнуть», — размышляю я.

«Динозавр!» — подсказывает сознание.

На табуретке оказывается зеленый мальчик. Он поправляет жабо, а потом объявляет:

Трубореактивный двигатель в хвосте!

— Что? — кисло интересуется тетушка- ведущая.

— Вирши, — поясняет зеленый мальчик и косит одним глазом на Деда Мороза, прячущего лицо в ладонях, а другим — на толпу. — Такая шняга, где пишется набело и сразу, но неизвестно зачем, по приколу, наверное, а уж опосля "Это фиаско, братан" здесь- фигачьте на рубку бабосиков свои кревайсы в поле откровений «Как йа поибалси и просралси в первый рас» на стендаповом поприще.

— Не надо, — твердо произносит Дед Мороз из укрытия. — Ты уже третий раз на конкурсе и каждый раз с одним и тем же. Зачем ты приезжал ко мне в парадное?

— Дайте атом, — плачущим голосом требует зеленый мальчик. — Я спою песенку Мамонтенка!

— Дайте атом! — просит он, пока его стаскивают с табуретки. Атома ему никто не дает. Он грустно затихает рядом со мной. Я спрашиваю его, зачем ему этот фуфловый атом. В ответ он всхлипывает и интересуется, как меня зовут.

— Ваня, — говорю я.

А он говорит, что его зовут Прцыкль и он с Альдебарана. Если он и сегодня не улетит, то мама его прибьет, так как он всего лишь просился погулять пару световых часов. И атом вовсе не фуфло, атом вовсе и топливо для его корабля. Я пытаюсь возразить, что этого атома у нас в поселке жопой ешь, но меня прерывают.

Потому что к табуретке выносят нового участника — говорящую голову.

— Мрааааась! Мраааась! Сеееерить! — вопит голова. — Упрууууго!

— Гениально! — шепчутся тетки в толпе. — Великолепно! У этого мальчика трагедия, знаете?

— Какая?

— Живет в Воронеже.

— Боже! Такой талантливый и такая беда!

Голове вручают подарок — маленькую тележечку, она объезжает толпу, отдавливая ноги. Мотается по залу собирая на колеса серпантин, а за ней бегает друг — мальчик — гусь. Когда тележка останавливается он закидывает свою голову назад и страшно гогочет, вот так:

— Га-га-га!

— Как тебя зовут? — спрашивает у меня голова.

— Ваня, — отвечаю я, на что она вопит на меня:

— Мраааась! Гоооовно!

Я немного пугаюсь и, когда он отъезжает, осторожно плюю ему на макушку.

Следом на табурет забирается мальчик с фальшивыми усиками, которого выдает вываливающаяся из шортиков лишняя нога.

— Володимир! — нарочитым басом представляется он и, на удивление хорошо, исполняет:

Джё ле такси,

И ва па парту

И марш па о сода…

Пока она поет, я пересматриваю наши с бабулей заготовки, состоящие из: здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты.

Жиган — всегда действует по обстановке, — говорит бабушка.

— Эй! Мамонтенок! — придушено зову я. Зеленый мальчик вздрагивает. Снег засыпает его, засыпает город, засыпает смутно угадывающийся купол Исаакия.

— Ваня?

— Ваня, Ваня, — успокаиваю я, — держи.

Кидаю в ноги тяжелый бумажный пакет, светящийся спокойным зеленым цветом. Он понимает, что в нем. Суетится, а потом поднимает глаза, на которых кипят слезы и говорит по-питерски:

— Выражаю вам свою глубочайшую благодарность!

— Лети домой уже, — отвечаю я и топаю к вокзалу. В моем кармане греются сто тонн денег.

Я крашу садовый сарай миссис Лиланд. Краска лениво капает, каждая капля вытягивается, словно боится расстаться с кистью, а потом теряется в траве. На банке написано: «Голубая Балтика» — готов поклясться, что никто из моих приятелей не знает, что такое «Голубая Балтика». Даже ходячая энциклопедия Рубинштейн. Даже он.

Балтика, для нас — что-то далекое, из другой Вселенной. Расположенное на невероятном расстоянии. В десятках метров от нашего понимания. Кисть ходит неровно, цепляясь за торчащие щепочки. Вокруг них краска собирается крохотными потеками. От этого кажется, что стена покрыта маленькими горошинами. Мне лениво исправлять брак, и я оставляю все как есть. Если не приглядываться, то моя работа выглядит идеально.

Известно, что шаг правой ногой на пару миллиметров больше, чем левой. Всего на пару миллиметров. И эта небольшая величина совсем не очевидна. В нее трудно поверить. Так же трудно, как и в то, что земля круглая. Особенно, если твой путь начинается от дивана, а заканчивается холодильником. Пара шагов по комнате, когда нужно собраться и пройти эти пять-шесть самых трудных метров в жизни.

Вот, когда у тебя впереди вечность, но ты думаешь о прошлом, тут другое дело. Шаг, еще шаг. И ты уже отклонился на пару десятых градуса. Не то, чтобы очень много. Несущественно. Всего на пару десятых. Но через сорок тысяч восемьсот семьдесят семь шагов ты вернешься туда, откуда начинал. Вернешься несмотря на то, что шел вперед. А может быть и потому что просто шел вперед.

Я оставляю стену подсыхать и принимаюсь красить раму микроскопического бесполезного окошка, красиво переплетенного поперечинами, имитирующими фальшивый стиль средней Англии. Чтобы не запачкать стекло, приходится подкладывать картонку. Через сорок тысяч восемьсот семьдесят семь шагов я вернулся туда, откуда начал. Хотя, конечно, не совсем туда. Прошлое отпало как высохшая шелуха. Я растерял его полностью, и теперь довольствуюсь полинявшими воспоминаниями: Кемерово, Аля — где это все? Город я забыл, и Аля уже не смотрит мертвыми глазами. Прошлое для меня теперь ничего не значит, как не значит оно для миллионов, двигающихся прямо на месте, как мухи с оторванными лапками. Сорок тысяч восемьсот семьдесят семь шагов правой ногой. Миллионы окружностей для храбрецов, идущих вперед.

С чего все началось? Краска мажет картонку и, кажется, что красишь неаккуратно. Но стоит отнять ее от стекла, и все становится на свои места. Прямые, строгие линии, рождающиеся из мазни. Порядок из хаоса. Я выбиваю сигарету из пачки, ловлю судорожный от ветра огонек зажигалки и закуриваю. Сегодня мой заслуженный выходной. Три дня назад мы, наконец, разделались с фальшивыми банкнотами. Подчистую. От «а», до «я». Как выражается его толстощекое величество: заработали свой собственный букет мастурций и аплодисменты.

С чего все началось? С бумаги. С трех сотен килограммов великолепной, порезанной в размер бумаги для банкнот. Причем, допросы задержанных так ничего и не дали. Я стряхиваю пепел и вспоминаю недоуменного Моисея Рубинштейна две недели назад поднявшего усы из почечного чая.

— Слушай, Эдвард, ты не в курсе в третьей промышленной зоне есть прачечная?

— Не знаю, — Толстяк, читавший покрытую омерзительными пятнами газету, которую нашел в урне у входа, поднял глаза. В них еще плескались все печали мира. Брат его усатой благоверной освободившись после третьей ходки совершенно выбил Эдварда Мишеля из колеи. Это событие отмечалось широко и с размахом. С битьем бутылок, танцами и, если бы не связи господина старшего инспектора в определенных кругах, закончилось бы новым сроком.

Кроме того, после разгромного счета в крикетном матче, его величество дулось на нас. Рубинштейн ему казался симулянтом, а я дезертиром. Потерев нос, он вновь завернулся в свою газету, как Цезарь в тогу.

— Я вот просматриваю список грузов, — уронил в пустоту старый трилобит, — для третьей зоны сто двадцать килограмм отбеливателя и щелочи. Там есть прачечная?

— Вот опять! — Толстяк сделал свой шаг правой ногой, третья производственная его не интересовала, — ты это читал, Моз? Кексы воображают себя самыми умными.

Он сфокусировал взгляд и прочел:

— Нет достоверных сведений о том, кем был убитый, так неудачно попавшийся на крючок старшему инспектору Эдварду Мобалеку. Впрочем, выяснить это — дело времени, ведь расследование поручено известному нам детектив-инспектору Соммерсу из отдела криминальной полиции! За двенадцать лет службы ему доводилось распутывать самые сложные загадки. Тайн для него просто не существует… бла-бла-бла…. С другой стороны, эта трагедия все же заставляет улыбнуться. Подумайте, ну каким везением стоит обладать, чтобы выловить из реки, разграничивающей два государства труп? Стоит ли говорить о том, что в прошлом году, мистер Мобалеку пытался остановить самолет, гонясь за ним в багажной тележке? Или о том, что…

— Тут еще фотография, сечете? — Мастодонт скомкал газету и зло пульнул ее в угол. Пролетев мимо корзины, та откатилась к двери.

— Что ты говорил, Моз? Про прачечную?

— В третьей промышленной зоне есть прачечная, Эдвард?

— Вряд ли, — откликнулся тот, откусывая кончик сигары, — разве что чуваки стирают подштанники, после каждой выгрузки газовоза.

Он прикурил от спички и выдохнул седое, неопрятное кольцо дыма. Пересушенная сигара потрескивала. В третьей был расположен большой и единственный терминал по приему сжиженного газа, чьи газгольдеры занимали основную площадь зоны. В их тени лепилось пара десятков мелких производств, сосредоточенных в унылых бетонных кубах. Я всегда хотел понять, почему эта зона называется третьей промышленной, ведь ни первой, ни второй в городе не было. Был, правда, большой складской комплекс на севере, но он так и звался «Склад один» и использовался как место временного хранения для всего входящего и исходящего через границу. Третья промышленная зона оставалась загадкой.

Тогда мы не знали. Тогда мы не знали ничего, но мудрый старый Рубинштейн вывел нас на правильный путь.

— Кавалерийским наскоком эту проблему никак не решить, — заключил ротмистр, приложив бинокль к глазам. За прошедшее с того момента как «Генерал Довбор" вполз в укрытие время ничего не поменялось. Дым неприятельского поезда мирно поднимался за дальней рощицей. Между ним и польским бронепоездом лежало белое поле без следов. — Никаких шансов, Александр! Глянь! Никаких абсолютно! Тут необходимо мыслить стратегически.

Беспечно покуривающий рядом репортер хохотнул. Ситуация его забавляла. Застрять где-то среди снежных просторов Скучного декабря с запасом алкоголя, сиятельным и глупым товарищем, можно было только с его везением. Тем везением, которое каждому скупо отмеряла судьба.

— Любая наша стратегия заключается в Перно, Станислав. Что в три листика, что на войне. Ну в твоем случае в нее включены еще и рукава.

Уколов приятеля в очередной раз, Дюбрен затянулся и выпустил в чистый воздух клуб дыма. Тур-Ходецкий поморщился и глянул на собеседника. Злопамятный француз проделал рукой жест будто вынимал из рукава карту.

— Налей, — тихо приказал пан Станислав стоящему чуть позади телеграфисту. Тот угодливо подул в два стакана и налил говорившим.

— Так что будем делать? Выкатим прямо — попадем под прямую наводку. Два три снаряда и нам крышка, как ни крути, — предсказал командир бронепоезда. — С тремя дюймами шутки плохи.

Вспомнив, как чуть не попался под замаскированное орудие красных под Равой Русской, он поежился. Хорошо еще, что у противника было только три снаряда и разбитый прицел. Два выстрела неуклюже легли вдоль насыпи, подняв фонтаны щебенки и черного дыма. Камни еще стучали по броне, когда стремительная атака охранной роты помешала сделать третий. Все висело на волоске, но закончилось благополучно. Теперь фортуна могла повернуться к ним задом, командир броневика колебался, не дать ли команду к отступлению.

— Пшепрашам бардзо. Необходимо разведать, пан командир, — подал голос молчаливый хорунжий, неслышно появившись на контрольной платформе. — Если вы изволите посмотреть направо, то увидите, что вдоль поля тянется небольшая лощина. Вся в кустарнике. По ней можно подобраться к врагу незаметно. Как только у нас будут сведения, мы можем ударить.

— Вы считаете, пржиятел? — небрежно бросил сиятельный ротмистр. Досадливо осознавая, что подчиненный в очередной раз предложил самый приемлемый выход.

— Так есть, пан командир!

Делая вид, что размышляет ротмистр влил в себя Перно из стакана и занюхал рукавом. И как он не заметил этот кустарник? Холера мац! Чертов хорунжий. Корчит из себя великого полководца. Если припомнить, то он из мещан. То ли бухгалтер, то ли податной. Сургучная душонка. Вид совершенно не боевой: шинель грязная, небрит, глаза красные, нечищеные сапоги с налипшим снегом.

— Я об этом уже размышлял, — наконец произнес пан Станислав. — Самоубийственная миссия, совершенно безумная! Я хотел поберечь экипаж. Но если найдутся два отважных добровольца, готовых положить животы на алтарь Отчизны, такое возможно. Почему бы нет, как думаете? Это как блеф на двух тузах и восьмерке. Для этого нужно иметь стальные нервы, господа! Стальные нервы!

Продолжив свою мысль, он высказался в том ключе, что добровольцы — герои, кроме общего уважения получат еще речь перед экипажным строем и благословление пана Крысика на подвиг. Возможно их даже представят к награде посмертно. На этом моменте его размышлений, с контрольной платформы бесследно пропали холуи-телеграфисты, оставив в покрывающем ее настил сене бутылки Перно и стаканы.

— Думаю, если разведчики не вернутся я сам напишу их родным, какие-нибудь теплые слова. В этих отчаянных обстоятельствах необходимо чувствовать трепет и мобилизацию! Полный трепет и полную мобилизацию! Хорунжий! Объявите экипажу, что нужны два храбреца для опасного дела. Скажите им: Родина и командир нуждаются в их смелости.

Послушав глупости командира бронепоезда, хорунжий вяло козырнул и потопал на поиски добровольцев для представления к обещанной ротмистром посмертной награде. На спине его худой шинели, обожженной поездными печками, явственно читалось: «Цо бы цие цьорти вжяли, болван».

Черти деятельного ротмистра не взяли, он засуетился, велев разыскать ксендза Крысика и объявить общий сбор свободных от вахты членов экипажа.

В любом подразделении, на любой войне начиная с войны палками бородатых веков заканчивая современной: с использованием аэропланов, отравляющих газов и пушек, опасное дело отпугивало рядовых несмотря на обещания самых блестящих наград. Солдатское правило быть незаметным для начальства в боевой обстановке свято соблюдалось не смотря ни на какие обстоятельства. Даже если сам Сатана отдал бы приказ, даже в этом случае он потерпел бы сокрушительное фиаско.

Хорунжий об этом знал, поэтому, не размениваясь долгие поиски двинул по направлению к карцеру, в котором томился весь личный состав поездной кухни, в количестве двух человек. В том самом достаточном для совершения подвига с последующим посмертным награждением количестве.

Его решение основывалось на простом и неколебимом факте: во все времена обитатели гауптвахт считались лучшими кандидатами для совершения неприятных и самоубийственных дел. Карцеры были благодатной почвой, на которой прорастали всходы героизма и чистки выгребных ям. Три — четыре дня заключения делали из самого махрового преступника идеального солдата. А диета из плесневелого хлеба и воды была лучшим средством от трусости и брезгливости.

Загремевшие в двери замки прервали громко излагаемые мысли санитара Пшибыла, согласно которым на войну, должны были призываться в первую очередь интеллигенция, как самый бесполезный кусок общества.

— Интеллигент он что? — спрашивал санитар из Берднарца, и сам себе отвечал, — в мирное время существо бесполезное. Сидит, полирует себе штаны на заднице! Думает, ага? Мне вот не понятно, где интеллигент, а где его задница. И никому непонятно, курва мац. Предположим: за скотиной он не ходит, ежи не готовит, даже рубаху захудалую и ту не сошьет. А таких, скажу я тебе, надо посылать до фронта в первую колежносч. А ще нужно…

Развить свои соображения он не успел. Вошедший хорунжий бросил короткий взгляд на арестантов, снял фуражку и устало потер потные волосы. В слабом свете, пробивающемся через открытую бронезаслонку его лицо с ввалившимися глазами, казалось Адамовой головой.

— Пшибыл, Штычка, — произнес он.

— Тутай, пан хорунжий!

— Готовы послужить Родине?

— А что не послужить, пан командир? — начал было пан Штычка, — вот предположим на Запецеке….

— Дощч! Хватит!! — быстро прервал его хорунжий, припомнив чем заканчивались разговоры с худым, лупоглазым пехотинцем, которого «Генерал Довбор» подобрал в Городе. — Все расскажешь пану ротмистру. Он такие разговоры любит. Идите за мной.

Они вышли из карцера и двинулись темными переходами к контрольной платформе, остановившись на пару минут у кухни. Куда отпросился Пшибыл, чтобы прихватить забытые при аресте кисет с табаком и трубку.

— Только быстро, лайдак, — разрешил хорунжий, который несмотря на мрачный вид относился к солдатам хорошо. Пройдя полутемный пулеметный вагон они выпрыгнули из него на свет, к обложенной мешками с песком контрольной платформе. На которой все было готово к отправке смельчаков на смерть: стоял сиятельный Тур-Ходецкий с саркастически улыбающимся Дюбреном, а рядом опасливо терся ксендз Крысик, щурившийся на свету в поисках исходившей от снежных полей Скучного декабря опасности. Отцу Бенедикту хотелось поскорей отделаться от священной обязанности напутствия героев на убой и скрыться в убежище за броней. Внизу на насыпи построились экипажные страдальцы, тоскливо разглядывающие усевшихся на деревьях ворон.

— Глянь, Мацек, какая жирная, — переговаривались в рядах.

— Справа? То да, как гусь, — подтверждал Мацек. — Курррва! Як только ветку не обламывает? Такую хоть в котел, хоть запечь — везде пойдет. Курить есть, братцы?

— Ниц нема. Солома только.

Черные птицы гастрономических убеждений жолнежей не разделяли, почему сохраняли безопасную дистанцию — на которой подбить их выстрелом было невозможно.

Когда на платформе появились санитар с паном Штычком, сопровождаемые тенью скользившим за ними хорунжим, Тур-Ходецкий ласково улыбнулся и развел руки, как дядюшка, встречающий голодных племянников из города. Перно мягко переливалось в нем и его сиятельство даже приобнял каждого, приказав им налить.

Проследив за тем, как бывшие арестанты, ошеломленные свалившимся на их головы счастьем, пьют, он повернулся к притихшему строю:

— Мои солдаты! — громко сказал он, — Камраты! Сейчас мы отправляем на жестокий бой, двух наших солдат. Двух отважных сыновей Католической церкви, истинных патриотов Польши, согласившихся пожертвовать собой ради нашей победы. Своими возможными смертями они проложат дорогу нам, их благодарным товарищам! Впереди их ждет коварный враг, который затаился, чтобы ударить по нам. Холерни большевики, эти варвары с востока, несколько веков угнетали нашу с вами Родину. Настал момент пожертвовать собой ради…

Пшибыл, до которого стало доходить, что его в данный момент посылают на смерть, растеряно булькнул и раскрыл рот. И тут же закрыл, встретившись взглядом с хорунжим, в глазах которого читались самые неприятные последствия невысказанных возражений. Из рядов построившихся под платформой солдат послышались смешки: там виднелись разбитые губы, носы и синяки. Всего несколько часов назад часть из экипажных дралась в узком проходе у кухни. Теперь каша из лошадиной задницы выходила кухонным боком, и это не могло не радовать. Хотя были и сочувственные лица, солдатская доля на войне одна на всех, просто кому-то везло больше, а кому — меньше. И неизвестно, что случится с тобой дальше. Весь этот голод, холод, обиды и ссоры Скучный декабрь перекрывал с лихвой.

— Посмотрите в их лица! Взгляните в лицо истинного польского патриотизма и самопожертвования! — театрально жестикулируя, продолжил речь пан Станислав.

На лица будущих героев стоило посмотреть: санитар с заплывшим, налившимся фиолетовым синяком под глазом, вымазанный засохшей кровью, растеряно скользил по собравшимся взглядом, а отставной флейтист вытянулся во фрунт.

«Все равно хуже уже не будет. Что случилось, то и случилось». — размышлял он. — «А то и схожу в разведку, может медаль дадут».

«А может и крест тебе деревянный выдадут», — встрял пан Вуху, появившийся из пустой бутылки, валявшейся в соломе. Покойный закрочимский десятник сноровисто встал на крыло, как откормленная мясная муха и присел на погон, продолжавшего разглагольствовать о долге и смерти ротмистра Тур-Ходецкого. — «Каждому по делам его отмеряют».

«А какие у меня дела?»- поинтересовался музыкант. — «Служу, никого не трогаю».

«А это неважно. Все служат, но каждому уже свое отмерено», — уверил его назойливый собеседник, — «Кому медаль, а кому крест без имени. Покурить трошки есть у тебя?»

«Нету», — признался Леонард, — «Может на дорогу выдадут. Чтоб веселей было разведывать. Идти — то далеко, мало версты две».

«Может и две, а может идти и ехать потом». — загадочно произнес пан Вуху и брызнул в сторону, где с еле слышным хлопком исчез. Потому что закончивший речь ротмистр снял рогатувку, настала очередь благословления отца Крысика.

Боязливый падре вышел вперед и с больным недоумением узнал в одном из будущих героев худого пехотинца, который кукарекал на заменявшей завтрак проповеди. Из- за этого обстоятельства благословление мучеников на подвиг вышло скомканным, ксендз проблеял несколько дежурных фраз о долге сынов перед церковью, по большей части повторяя слова командира бронепоезда, потом зачем-то вручил музыканту свои четки. А потом наскоро осенил Пшибыла и Штычку крестным знамением и торопливо отбыл в командный отсек «Генерала Довбора».

Топая по насыпи к открытому люку падре благословил еще железнодорожную команду броневика, трусящую шлак из топки под руководством инспектора. Благословленные механики прекратили безостановочную матерную ругань, сдернули шапки и замерли, наблюдая как тщедушный ксендз карабкается в броневагон.

Люди обычно строят песчаные замки собственных убеждений на зыбкой почве того, что скупо отсыпает жизнь. Опыт, обстоятельства, пара неприятностей, быт, дети, акции в сетевых магазинах, рождения- свадьбы- похороны. Когда же весь этот хлам гибнет под мощным напором неприятностей, большинство впадает в уныние. Заламывает руки и плачет. Девять из десяти. Но Рита из другого теста, той тонкой прослойки, которая взрывается и пытается решить все проблемы разом за пару секунд.

Я рассматриваю голубую краску, въевшуюся под ноготь. Дойти до истины, не имея иных фактов, кроме красного лифчика в корзине для белья — почти невозможно. Да и что такое истина в насквозь лживом мире? Призрачная возможность жить честно? По статистике каждая третья купюра в мире имеет следы кокаина. Каждая третья. А пять процентов наличных, находящихся в обороте — фальшивые. Одно преступление наслаивается на другое. Половина человечества сидит на берегу реки помоев отделенное от жижи пыльными томами законов, а вторая плавает в ней. К какой категории отнести нас, я не могу сообразить. Как амфибии мы можем жить и в той и в другой среде. И это не самая приятная способность.

Наш рыдван медленно катит по подъездной гравийной дорожке к группе домиков. Нора старого трилобита резко выделяется на их фоне наличием горшков герани (она лечит ревматизм), огромных зарослей расторопши (отит, парез лицевого нерва), топинамбура — выше человеческого роста (ишиас, осложнения брюхеита), валерианы (запоры и диарея), крайне полезного лопуха (настойка на спирту для хорошего настроения), бегонии (чай, геморрагическая лихорадка Эбола), сладкого картофеля (лихорадка Денге, укусы мухи цеце), зверобой (простатит и бытовой сифилис) и клещевины (от всех болезней разом).

Этот аптекарский огород так оплел ведущую к дверям дорожку, что нам с Толстухой приходится пробираться как в джунглях. Для полного счастья сейчас не хватает мачете и шляп из рисовой соломки. Импровизированным звонком в преисподнюю медицины служит кое-как приляпанный хозяйственным Трилобитом к двери огромный молот.

Я берусь за него, и он тут же падает мне в ноги, высекая искры из каменной ступеньки. Еще чуть — чуть и перелом дрыжки был бы обеспечен. Какой-нибудь осложненный — оскольчатый, с парой месяцев в гипсе. Впрочем, это не большая проблема, в зарослях нашлось бы что-нибудь, что поставило меня на ноги.

— Миссис Рубинштейн! Миссис Рубинштейн! — нетерпеливо орет Бегемотиха, комкая в руках свой красный трофей. Не добившись ответа, она закидывает пару толстых пальцев в рот и оглушительно свистит.

— Совсем оглохла от химии, — поясняет супруга Огромного.

Мы топчемся у двери семейного гнездышка помешанных на здоровье еще пару минут, пока нам не открывают.

— Мистер Шин! Рита! Я была на заднем дворе и не слышала, как вы подъехали, — Руфь Рубинштейн вытирает руки полотенцем.

— Салют, Рути! — орет Толстуха, и громким шепотом добавляет мне в ухо, — я же говорила, что у нее не все в порядке со слухом! Закидывать столько колес на завтрак, обед и ужин ничем хорошим закончиться не может.

Супруга Рухляди поджимает губы и выражается в том ключе, что со слухом у нее все нормально, и она прекрасно слышит. На что моя оглушительная спутница изображает деятельное раскаяние.

— Не хотела тебя обидеть, Рути!

Обменявшись, приветствиями, мы, наконец, попадаем в микроскопическую прихожую Окаменелостей. Она довольно мила: на полу кокетливый обеззараживающий коврик, в углу белым пауком замерла бактерицидная лампа.

— Пойдемте в столовую и поговорим, — шелестит хозяйка, и мы делаем пару шагов, чтобы оказаться в ухоженной комнатушке. В ее тесноте обитает обеденный стол с вязанными крючком скатерками, старая полированная мебель, кинескопный телевизор огромных размеров и начищенная до блеска менора на комоде. В окнах колышутся полезные кусты, затеняя все вокруг. Одуряюще пахнет воском, валерианой и корвалолом.

— Мои новые духи, — поясняет Трилобитиха, заметив, что мы принюхиваемся, — Мозес подарил на Холь ха-Моэд.

— Очень миленькие! — грохочет миссис Мобалеку, по-прежнему пребывающая в заблуждениях относительно слуха товарки.

Ее немного расстраивает отсутствие иного запаха — запаха еды и она раздувает ноздри в поисках хотя бы одного питательного атома. Эти попытки тщетны, целебные духи плотно висят в атмосфере конуры старины Рубинштейна, заглушая все постороннее.

— Спасибо, они на натуральном масле. Очень стойкие, — соглашается ее собеседница, приглашая нас присесть. Я приземляюсь за стол и немедленно беру быка за рога, понимая, что Рита сейчас потребует еды и разговоры свернут в сторону обсуждения меню. Со стены на меня строго взирает виновник торжества в парадном костюме, из ворота рубашки торчит цыплячья шея, над губой темнеет плесень усов. Я смотрю на фотографию, попутно отмечая предусмотрительность Рухляди — такой портрет будет замечательно смотреться на надгробии.

— Итак, Мозес исчез, — сообщаю я.

— Уже три дня, — подтверждает Руфь и подносит к сухим глазам край носового платка. — Я подозреваю страшное, мистер Шин! Он не захватил с собой таблетки. Возможно, его взяли в заложники.

Конец фразы тонет в чем-то среднем между икотой и рыданием. Миссис Рубинштейн скисает на глазах. Мир рухнул на землю и разбился в прах. Когда придет Машиах ему некого будет исцелять. Существует большая вероятность, что Сохлый пропустит самое интересное. Он забыл дома шарф, а это обстоятельство грозит пневмонией и обострением ишиаса даже совершенно здоровому человеку.

Я не успеваю задать вопрос, как Толстуха, злобно хмыкает и выкладывает на стол безоговорочный аргумент красного цвета.

— Они развлекаются, Рути! Старые кобелины! — она яростно крючит пальцы, — Я оторву им причиндалы!

— Этого не может быть, — плачет супруга Рубинштейна. — Я бы заметила что-то подобное.

— Миссис Рубинштейн, вспомните, что он говорил, перед тем как выйти? — я пытаюсь вернуть беседу в нужное русло.

— Ничего, — расстроено говорит она. — Сказал: я на минуточку, малебн. Нужно кое с кем встретиться.

— С потаскухами! — влезает неугомонная Слониха. Я шикаю на нее, сколько можно Рита? Так мы никогда не дойдем до сути. Так и будем сидеть, и тереть за все наши обиды, которые на поверку не стоят выеденного яйца.

— А когда он разговаривал по телефону?

— Я не слушала, — быстро отвечает Трилобитиха, я внимательно смотрю на нее. Конечно, ты слушала. Она смущенно опускает глаза и начинает теребить край кружевной накидки. Как девочка, пойманная с поличным у банки варенья.

— Ну, краем уха. Он постоянно произносил: Могу. Так, знаете: могу? Могу! С разными интонациями.

— Вот, Рути! Конечно может! Откопал Виагру, вместо твоих колес. Его сейчас не оттащишь от сладкого, — громыхает ее подруга по несчастью.

Супруга Сохлого сморкается и повторяет, что не может в это поверить. На что Рита предлагает осмотреть его полку для белья.

— Я тоже не могла поверить, дарлинг! — заявляет она, указывая на красный лифчик, игриво развалившийся на столе. — Пока не нашла эту дрянь. Прикинь, у кого-то такой вкус? Если я найду эту сучку я воткну ей это прямо в ….

— Могу? — я прерываю поток угроз, пытаясь хоть что-нибудь прояснить, — что это могло значить, миссис Рубинштейн?

В ответ та пожимает плечами. Трилобит несколько раз произнес это самое «могу», а остальное она почти не поняла, так как подслушивала из кухни, а там толстая перегородка. Такая досада эти толстые перегородки. Никакой ясности именно в тот момент, когда в ней сильно нуждаешься. Рубиншейниха прячется за носовым платком, сообщая бесполезные сведения.

Единственное, что я от нее добился, это то, что звонок состоялся около часу дня. Это сходилось по времени с вызовом в телефоне Мастодонта. О чем они говорили? Я чешу затылок. Разговор продолжался минут десять. И большую часть времени Мозес слушал, что ему говорят.

— Может он упоминал имена каких-нибудь потаскух? — встревает благоверная Мастодонта. Она напускает на себя серьезный вид. Сдвигает брови и надувается, изображая темнокожую миссис Коломбо. — Припомни, Рути. Это очень важно.

— Нет, — неуверенно тянет та, — было плохо слышно. Очень плохо. Кажется, они говорили о фруктах.

— Фруктах?

— Ананасы, — поясняет супруга Рухляди. — Кажется — ананасы!

Рита торжественно сообщает, что она все поняла и это код, которым неблагодарные м’даки прикрывают грязные делишки. Все это гнусно и когда Толстый со своим немощным подельником попадут в ее лапы, то лишатся всех выступающих частей тела.

— Конечно, с твоего разрешения, Рути, — милосердно уточняет она.

Ей не терпится приблизить момент мщения, Слониха в нетерпении ерзает на поскрипывающем стуле, а потом предлагает обыскать белье старика Рубинштейна, чтобы убедится в правильности теории. Там мы найдем ответы на все вопросы, утверждает она.

— Ты зря ухмыляешься, мек! — говорит она мне и уверенно вытаскивает нас из-за стола, держа направление на супружескую спаленку.

— Где тут у вас траходромная? — интересуется она у краснеющей миссис Рубинштейн. — Ну, где вы с твоим старым блядуном занимаетесь маджонгом?

Та, беспомощно блеет, что у них там не прибрано, спальня на втором этаже. И вообще это неудобно, потому что везде все раскидано, а она не пылесосила сегодня, так как не ждала гостей. Это слабое сопротивление быстро гаснет под напором решительной Мобалеку.

В ярости супруги Мастодонта есть некое стомегаваттное очарование. Ничем не ограниченная мощь. Задевая бедрами мебель, фурия волочит нас за собой как река мусор. Мы поднимаемся по скромной деревянной лестнице на второй этаж, который полностью занят микроскопических размеров спаленкой супругов Рубинштейн. В нее еле вмещается старомодная кровать с кованным изголовьем и небольшой бельевой комодик с лежащим на нем справочником лекарственных растений. Стены любовного гнездышка четы Трилобитов оклеены кокетливыми розовыми обоями, на которых еле просматривается фамильный герб великого больного: рисунок змея, обвивающего чашу, со скрещенными шприцами под ним. Издали кажется, что на стены густо наляпаны черепа с берцовыми костями Представляя старину Мозеса в этом пиратском интерьере я ухмыляюсь. Он не изменяет себе даже в мелочах.

— Тут не прибрано, — грустно извиняется Трилобитиха, в ответ на это Рита поворачивается к ней спиной и принимается бесцеремонно возиться в ящиках. Сейчас она напоминает панголина, влезшего в термитник. Локти двигаются, миссис Мобалеку что-то бормочет себе под нос. Останавливать ее бесполезно, поэтому я спрашиваю у супруги Рубинштейна телефон Окаменелости и принимаюсь копаться в звонках.

Их много. Пара десятков в день. В основном аптеки, пару звонков в прачечные, шесть — семь неподписанных номеров в одном, из которых я узнаю телефон мадам директор — нашей Бетонной жабы. Два запроса баланса и последний входящий от Мастодонта. Девять минут сорок семь секунд.

Они говорили об ананасах. Я колупаю ногтем край пластыря на левой руке — подарка усопшего гидравлика Чаня. По контуру идет темная полоса накопившейся грязи, поверхность немного измазана синим, под ней темнеет запекшаяся кровь.

Они говорили об ананасах, черти что, а не информация. К чему ее прилепить? Я дополз до верха травинки, настало время шевелить усами. Дальше — зияет полная пустота. Ну, не принимать же за правду безумные выкладки моей толстой спутницы? Как там было?

«Толстый м’дак мне изменииил, Максик!»

Я рассматриваю постельное белье угольно-могильного цвета на кровати. Край травинки. Какие могут быть выводы? Пара звонков, «могу», ананасы и красный лифчик. Толстяк исчез, Рубинштейн исчез.

Я за сигарами, мой поросеночек!

Еще один шаг правой ногой, никак не приближающий к цели. В голову лезет всякая чепуха. Я смотрю в окошко супружеской спаленки, отмечая, что катафалк Рубинштейна припаркован у дома. Получается, что они с Мастодонтом сейчас передвигаются на своих двоих.

— Скажите, миссис Рубинштейн…

— Ага! — Рита торжественно поворачивается к нам. — Что вы на это скажете?

Что мы можем сказать? Благоверная Трилобита застыла с открытым ртом. Творится совершеннейшая фантастика.

Цирк продолжается — мы рассматриваем старомодные дамские панталоны и два патрона девять миллиметров извлеченные из белья великого больного. Зрелище конечно так себе, эротические фантазии эти трусы могут вызвать разве что у паралитика не видевшего женщин пару лет. Вот с патронами другое дело. Их находка выбивает из колеи.

— У Мозеса был шпалер? — глупо уточняю я, начиная медленно сходить с ума.

Руфь отрицательно мотает головой. Потрясенную находками женушку Сохлого теперь придется отпаивать успокоительным. Чем-нибудь убойным, вроде мескаля. Она судорожно вздыхает и шлепается хилым задом на супружескую постель.

— Я тебе говорила, мек! — торжествует самозванная миссис Коломбо. — Мне достаточно включить логику дендукции и все понять! Просекаешь, дурилка? Что бы ты там не говорил. Меня не проведешь!

— Дедукции, Рита, — автоматически поправляю я.

— Дедукции, Максик! — сияет она, — дедукции! Да я одна могу заменить вашу шайку пьяниц. Что там у вас в расследовании? Я все ваши дела могу завершить за пару недель. Если бы вы меньше протирали штаны у Пепе, соображалки лучше работали. Ну, попадется эта свинья мне теперь!

Надо признать Толстуха с размаху посадила меня в лужу. Сладкая парочка ударилась во все тяжкие оставив очевидные доказательства своим вторым половинкам. Какого черта Моба так опарафинился? Прошлые разы стоили Его величеству сокрушительных поражений, нанесенных горячей женушкой. Подбитый глаз и расцарапанная мордень были самым малым наказанием за грехи. Вроде епитимьи у католиков. Но то были легкие бездоказательные делишки, а сейчас дело основательно пахло и могло совсем плохо закончиться. Тем более, что Рита, убедившись в своих подозрениях не приняла бы никаких объяснений.

«Я оторву его причиндалы, Макс!»

Подойдя к комоду, я принимаюсь рассматривать следы раскопок Слонихи, так и есть — на дне ящика в углу заметны пара темных пятен. Масло. Шпалер у Рухляди все-таки был, и хранил он его совсем незатейливо, под трусами. Зачем ему оружие? И зачем, отправляясь к потаскухам он прихватил его с собой?

— Миссис Рубинштейн, у вас есть что-нибудь выпить? — задумчиво спрашиваю я у плачущей Трилобитихи. Она, не отнимая от лица носового платка согласно кивает. Настойка лопуха для хорошего настроения. Я прикидываю — в данных обстоятельствах дозировка составит пол пинты на пятьдесят килограмм веса.

— А помашать? — прибавляет голодная Рита, никогда не дававшая даже большим потрясениям взять верх над аппетитом. Та кивает в очередной раз.

В спальне искать уже бесполезно, и они двигают вниз на кухню. А я еще раз осматриваюсь, пытаясь представить, что произошло на самом деле. Красный лифчик, белые трусы Трилобита, пара патронов. Иногда хочется понять, что происходит как можно быстрее, но у судьбы свои взгляды на жизнь. Широко шагая правыми ногами, слепцы движутся по кругу, многие по граблям, совершая одни и те же глупости.

Одни и те же, раз за разом. Я вздыхаю и иду вниз к живительной настойке лопуха в дозировке полпинты на пятьдесят килограмм веса.

— Мерзавцы! — Толстуха разговаривает с забитым ртом, — Ладно мой, Рути, всегда ожидала такой подляны. Но твой дрыщь? Он же склеит ласты без колес! Простудится на такой жаре и сыграет в ящик!

— Он вышел в одном халате, — плачет Трилобитиха.

Я удивленно переспрашиваю:

— В одном халате?

— И в белье, мы же готовились к процедурам, — дополняет она.

Веселая получается картинка, я закидываю шот лопухового виски, а потом на всякий случай интересуюсь у миссис Коломбо.

— А Моба?

— Мой марамой? — уточняет Слониха.

— Да.

— В пижаме, — беззаботно заявляет мстительный поросеночек. — Ты же помнишь, что у него два отверстия в заднице? Натянуть брюки было невозможно. Ну, ничего, — спокойно продолжает она, — я ему проветрю чердак при встрече. Не знаешь, сколько сейчас обходятся похороны?

В ответ я беспомощно говорю, что не знаю, и что еще рано делать выводы. Рита внимательно смотрит на меня, а потом набирает из кастрюли последнюю порцию мофонго.

— Думаю у вас там в профсоюзе, все устроят бесплатно, — заявляет Мастодонтиха, облизывая ложку, которую затем наставляет на меня. — Тебе ясно, мек?

— Абсобладилютли, дарлинг! — соглашаюсь я на кокни.

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ САНТИМЕТРОВ

(синопсис романа)

Жанр: детектив, иронический детектив, современная проза

Сколько себя помню, наградной дедушкин Маузер, всегда висел в кошаре, заткнутый в порванный чувяк, прибитый подошвой к обрешетине. На боку была загадочная гравировка — «Тов. Мосулло от тов. Жидаускаса за заслуги в борьбе с контрреволюцией». Маузер этот бывший предметом испепеляющей зависти всех джайхунских хулиганов и лично акима Азизбека, визгливо охранялся моей бабушкой апа Алтынай.

Будучи еще сопляком, я показывал его таким же соплякам через маленькое окошко в стене. Вороненый, чуть вытертый металл таинственно темнел, тонкий ствол выпирал из дырки от большого пальца. Это была ТАЙНА, которая повышала мой статус до космических высот.

Помню, как к нам приходил участковый нашей махалля бобо Насрулло, они с дедом запирались в доме и долго спорили. Насрулло предлагал поменять Маузер на его ПМ, но дед не соглашался — у йигита должно быть хорошее оружие, а не какая-то там пукалка.

Я бросаю взгляд на маленькое окошко нашей кошары: где то там, в темноте Маузер. Бобой возится с пилавом, мешает деревянной лопаткой зажарку. На выгоне фыркают и чем-то хрустят ослики.

— Как дела в городе? — спрашивает дедушка.

— Конкурс, бобой, — отвечаю я и вытягиваюсь на кошме, — надо много читать.

— Сколько платят, — уточняет практичный дед. Зажарка шипит и булькает. Ветер несет со степи запах чая.

— Три тысячи таньга, — считаю в уме я. — Только надо прочесть три тысячи страниц за три дня.

— Тентак тюрни бермайды, — говорит бобой Мосулло, и смеется своим теплым свистящим смешком. — Дурак никому не уступит почетное место.

Тут дед совершенно прав, мечущееся под котлом пламя выхватывает из темноты морщины, на которых уснуло время. Бобой кутается в парадный халат, вечером в степи прохладно.

— Почитай мне, Макс, — говорит он, дует на зажарку, а потом пробует на соль.

Я послушно лезу в смартфон, переводить трудно, но я не сдаюсь. «Муха на фреске» Мирон Карыбаев.

Константин Хан болел два раза в год.

В первый раз — во время крещенских морозов, когда влажный алма-атинский воздух промерзал до минус двадцати, а в Сайранском водохранилище прорубали иордань. В купель он окунаться не рисковал, но облиться холодной водой в ванной считал нужным. После этого неизменно слегал с простудой. (С)

Дед внимательно слушает. Он мой самый благодарный слушатель, это своего рода взаимное уважение — нам есть много чего сказать друг другу. Я читаю текст и понимаю, что в очередной раз столкнулся с притчей. В том самом хорошем понимании этого понятия. Чуть более человечном, чем все святые писания. Читая притчи можно почесать нос, пукнуть, задремать, выпить — в общем, проделать все обычные человеческие дела, будучи уверенным, что тебя не осудят.

С другой стороны в притчу можно обернуть все. Это самый простой и одновременно самый сложный формат текста. Простой, потому что достаточно взять два фунта добродетели и смешать их с парой унций прегрешения. Небрежными мазками дав обстоятельства и героев. Три четыре калеки на два милосердия и в качестве специй — грехи. Незатейливая философская кухня.

Но в этой кажущейся простоте есть один подвох. И он — тоже простота. Сконструировать из несложных слов что-то действительно попадающее в вибрации — чудо. Про себя я называю этот эффект парадоксом Цоя. Простые тексты, неканонический ритм, отсутствие рифм и как результат — целое поколение, выросшее на окраинах. И тут автор явно недорабатывает. И дело вовсе не в персонажах. Вернее не в них самих. Дело в самом авторе.

— Ты, видать, думаешь, что я алкаш, — Костя пнул попавшую под ноги бутылку, та откатилась к стене. — Что я законченный человек. (С)

Конченый! Конченый, автор! И такого в тексте достаточно, чтобы потерять видимость достоверности. Прекрасные аллюзии на милосердного Агасфера, в которых автор тоже пытается хитрить — ведь аллюзии не предполагают мотивации персонажа. Эти аллюзии разбиваются о диалоги. При этом, что стоит отметить у автора замечательно вышел дядя Юра. Прямо очень. Цельный типаж, вообще без каких-нибудь царапин и кракелюр. Но он единственный. К остальным много вопросов. К главным, второстепенным. Хотя формат притчи извиняет все. Даже ее схематичное исполнение.

В «Мухе на фреске» много отсылок, тут автор намешал много. Парфюмер, Протрет Дориана Грея — увидеть можно что хочешь, тут там, мелкие вкрапления, намеки, привкус, отзвук, апокрифы. Но текст, увы, сырец.

Он прошагал под аркой и оказался на проспекте. Остановился, очарованный старой советской мозаикой на боку панельного дома.

Изображала она храм, не понять какой. Было в ней два цвета: пыльный серый и тёмно-бордовый, такой же, как у порослей дикого винограда на стене здания. И была она прекрасна.

разглядывая другие мозаики: церкви, мечети, мавзолеи…(С)

Судьба постоянно шепчет мне: Ипикаэй, мазафака! И гоняет как жука по сковородке. Но я не сдаюсь — стойкий оловянный солдатик среди бурного моря повседневности. Рыцарь в парусиновых брюках с недельной щетиной, в мятой рубашке навыпуск, с воспаленными глазами мученика.

Я смело смотрю в лицо старухе. Спокойно, как Ней под ружьями австрийцев. Даже сейчас, когда любой из вас с воплями убежал бы. В панике забрался под стол, притворился мертвым. Не смотря ни на что, я спокойно жду расстрела.

Все потому, что благоверная Толстяка месяц назад увлеклась кундалини-йогой. День в день тридцать первого числа прошлого месяца Рита зажала туристический коврик под мышкой и вошла в двери, из которых доносились удары гонга и песнопения.

И вот, мы отмечаем эту дату. Потому что ничего более знаменательного не нашлось: до Дня Благодарения далеко, а дни рождения еще дальше. Отмечаем основательно и жестоко. На то количество рубона, которое женушка Сдобного мечет на стол, невозможно смотреть без содрогания и внутренних вибраций.

— Сегодня ужин в индийском стиле, небольшие закуски, Макс, — мурчит она. — Чатни, бирами, коровье барбекю. Любишь коровье барбекю?

Я с сомнением рассматриваю на готовый упасть на колени стол. Чатни, бирами и три кило крепкого белого. Тут от ожирения умер Рональд Макдональд, а Фушон сошел с ума.

— Говяжье? — предполагаю я и кошусь на двадцать фунтов вырезки с аппетитным дымком. Заготовку будущего панкреатита. Муженек вновь обращенной в йогу жарит под окном вторую партию. Жарит бескомпромиссно, как Сатана грешников, снизу доносятся ругань, треск раздираемого дерева и ветры, которые он испускает в беспощадной борьбе за хавку.

— Дурачок, — Рита щекочет меня усами за ушком, — это же Индия! У них там коровы!

В Индии коровы, киваю я, и чтобы не мешать приготовлениям устраиваюсь в покрытом жирными пятнами кресле в углу. Есть еще полчаса до приезда Рубинштейнов, и я могу спокойно почитать.

Итак, сегодня в меню Елена Филиппова. И с первых слов я впадаю в неистребимую классику жанра циклотимических уточнений уточнений и дополнений дополнений. Прыгнул, перевернулся, засопел, кашлянул. На фоне обязательных двойных прилагательных. Канонически — все прилагательные должны быть двойными, а действия идут подряд. Не соблюдающий эти законы — еретик и гезихаст.

За панорамным, во всю стену, окном робкое весеннее солнце пробивалось через неприятного вида облака, а перед самым стеклом метались редкие снежинки. Из-за сумрака башни Москва-сити казались выцветшими и грязноватыми. Худой высокий мужчина в мешковато висящем дорогом костюме задумчиво вглядывался в жалкие снежные вихри, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок. Вздрогнув от стука в дверь, он потерял равновесие и чуть не ударился лбом о стекло, со свистом втянул воздух, наклонился и начал растирать колено.(С)

Представив, что меня ждет дальше, я был удивлен. И удивлен приятно. Ведь далее следовал довольно неплохой диалог хозяина с охранником. Чистый, живой, без всяких посторонних примесей. Почти Ремарковская беседа двух настоящих людей. Из которой выпирали характеры, тонкими, почти незаметными мазками — судьбы.

Эта часть текста выглядела чужеродной, почти идеальной стилистически. Забегая немного вперед, скажу, что на фоне остального мне показалось, что именно этот кусок писал другой человек.

Приободренный, я поднял паруса и вышел в открытое море. И тут же волна перелилась через борт и окатила меня с ног до головы. Да, да — не удивляйтесь, малыши, тексты я чувствую. Ощущаю кожей.

С самого начала первой главы и далее, автор перешел в крутое пике, и далее сплошной полет над волнами. Отметившись на всех граблях, на которые можно наступить:

Повторения повторения, уточнения уточнения, прилагательная ересь, алогичные корчи и сюськи масюськи, обильно раскиданы по тексту. Иногда даже щедрее, чем в моих собственных лохматых сюитах:

но на асфальте вдруг стали появляться одинокие мокрые отметины.(С)

и через пару абзацев:

об асфальт начали с шумом разбиваться редкие огромные капли.(С)

Прилагательная ересь:

В ней стояли: традиционный жираф, симпатичная египетская кошка, какой-то страшноватый идол и аляповатый индийский слон. И ещё худосочная девица, которая, сплющившись между двух витринных стёкол, пыталась извернуться и приклеить рекламные объявления, тонкую пачку которых она держала в зубах.(С)

С традиционным пластиковыми действиями,

Не сговариваясь, обе пары бросились к входной двери и ввалились внутрь, чтобы тут же попасть в цепкие лапки заоконной девицы.(С)

Которые перемежались с совершенно невероятной Ариной, поддерживающей беседу как умная колонка от Сбербанка:

— Добрый день, меня зовут Арина. Добро пожаловать в турагентство «Сказка-тур». Какое предложение вас заинтересовало? Вы удачно зашли, сегодня особенно много горящих туров. Присаживайтесь. Чай, кофе? Погода сегодня не радостная, а разговор о тёплых странах обычно настроение поднимает, не правда ли?(С)

Автор совсем не чувствует языка и лепит прилагательные как попало:

Содержательный разговор прервала Арина (С)

При том, что разговор пуст, как сума нищего.

На этом моменте я прерываюсь, потому что прибыли Рубинштейны. Моисей кутается в неизменный шарф и жалуется на холод, несмотря на то, что в комнате душно. Он кивает мне и громко сморкается.

— Тише! — шикает Рита, — Макс пишет на родину, в Мондавию.

— В Кабул? — уточняет ее муженек, появившись с миской горячего, — там сейчас такой замес, дарлинг! Письмо вряд ли дойдет.

Я пожимаю плечами, оставляя ему его заблуждения. Жить с ними легче, чем с печалью знания. И все же откладываю телефон в сторону, нужно поучаствовать хотя бы в официальной части. Мы рассаживаемся за столом. Его величество берет слово, наполняя самый большой из разномастных бокалов.

— За тебя, мой поросеночек! — торжественно объявляет он, закидывает порцию в хлеборезку, а затем оглушительно икает.

— Все оттого, что ты сегодня не чистил чакры! — беспокоится Рита.

— Да как не чистил? — оправдывается Толстый, джин льется у него из ноздрей, — утром и еще раз на работе. Меня так прижало, еле добежал. Мне кажется — это от специй, которые ты теперь добавляешь везде.

— Саватхитхарма с тобой, — не соглашается его благоверная и делает несколько таинственных пассов над столом.

— Я чувствую как прана разливается по комнате, — уверенно говорит она.

— Это не я, — тут же сообщает ее муженек.

В их спор включаются Рубинштейны, я выпиваю за здоровье Риты и опять лезу в телефон. Краем уха слушая, как Руфь рассказывает о своей приятельнице, которая питается исключительно подсолнечным маслом. Обычные разговоры, в которых я не участвую.

Строки бегут перед глазами. Вот очередные сяски масяськи вложенные в разговорную речь современной девушки лет двадцати двух, о котенке, в пасть которому она пыталась натолкать колбасы:

Василиса начала оправдываться:

— Ну, я думала, что у него мама пропала. И я его спасу, выращу, и он станет большой-большой, и будет мне другом и защитником. И я даже смогу на нём верхом ездить…

— И всё это за один день?

— В смысле?

— Ну, у тебя ведь однодневный тур, завтра — домой. Приволокла ты кошатинку в столицу, и дальше — что?

Василиса смутилась:

— Да я как-то не сообразила. Ну, в книгах пишут…

— Понятно, фэнтези читаем. (С)

— Хочешь меня? — прошептала она. Серьезные зеленые глаза. Живое пламя рыжих волос. Она чуть наклонилась, демонстрируя в декольте безотказное нежное оружие любой женщины.

Я бросил взгляд за стойку, ее старик оторвался от пивных кружек и пристально смотрит на меня.

«Сраный русский»

Возразить ему нечего. Мне вообще плевать, тем более у него там что-то припрятано. Что-то совсем обидное: бита, клюшка для гольфа, дробовик. Железобетонные аргументы, идущие в довесок к красотке дочери, плеши и вечному кариесу.

По большому счету Эби единственное, что у него получилось стоящим. За яркую зелень этих глаз можно было убить. Или быть убитым.

— Конечно, ханни, — говорю я и обреченно добавляю, — но у меня сейчас дела.

Она заинтересованно глядит на экран.

— Что за дела? — русские буквы кажутся ей иероглифами. — Женщина?

Я смотрю в текст, где корчатся персонажи.

— Ирочка.

— Ирочка? — неловко повторяет Абигейл. Она берет мою сигарету и делает затяжку. — Она тебе нравится, мек?

— Совсем нет, — я дарю ей самую ослепительную улыбку из моего арсенала. Она недоверчиво смотрит на меня, но, тем не менее, подмигивает и отходит. Мои дела с женщинами ее, как ни странно, мало заботят. Достаточно того, что мы вместе и старик об этом не знает. Я вздыхаю и возвращаюсь к тексту:

По другую сторону орехового стола тут же, как из воздуха появилась Ирочка, застыла, участливо заморгала карими глазами. (С)

Прошло две секунды вдумчивого чтения и тут же:

Участие в глаза тут же сменилось игривостью (С)

Еще три фразы:

Почему-то виновато произнесла Ирочка (С)

Подумав, что на этом мгновенная смена настроений Ирочки закончилась, и она пришла в норму, я храбро продолжил, чтобы тут же налететь на риф:

Вдруг подала голосок Ирочка (С)

«Как же так?» — подумал я, — «Они же вели беседу, почему — ВДРУГ?»

Я готов был простить холеное и породистое лицо, тонкие пальцы поправившие очки на хорошеньком вздернутом носу, даже Дмитрия Игоревича подающего по ходу беседы гласы, как пьяный дьяк на «Иже херувимы». Но вот это ВДРУГ? Чего оно касается? Зачем оно в тексте? Ей запретили говорить? Она молчала? Впрочем, забегая вперед, подобных моментов в «Проверке на меркантильность» достаточно для того, чтобы завыть и сбежать в пампасы.

Дмитрий Игоревич провел рукой по лицу, схватил телефон и хищно улыбнулся. (С)

Я застонал.

В карих глазах Ирочки плескалась готовность выполнить любую просьбу. (С)

Я застонал повторно.

А прочитав:

И не просто погрузиться в рутину, а начать рискованный проект, сделать пар-тройку нестандартных ходов, наплевав на привычные схемы, и «стричь бонусы» под завистливые взгляды конкурентов. (С)

Я понял, что мне сейчас придется осилить «Духлесс» с Данилой Козловским, где одни холеные и породистые лица с быстрыми и умелыми тонкими пальчиками. С извивающимися от гормонального фона Ирочками, красивыми офисами и прочим шлаком, за которыми совершенно нет людей. Где все понятие о заработке и реальной жизни сосредоточенно в схемах и бонусах. Где все персонажи неизвестно когда работают, но живут непременно в лофтах и двухэтажных квартирах. А передвигаются на спортивных машинах, вроде такой:

Низкая, спортивная, без единого пятнышка. Хищно подмигнула, приняла в кожаные объятия и многообещающе заурчала. (С)

Глаза мужчины хищно прищурились (С)

Ну, почему, МНОГООБЕЩАЮЩЕ? Почему ХИЩНО? Зачем? Далее в тексте об этом не говорится. Я оторвался от экрана и показал пальцем старику за стойкой. Сейчас он принесет мне очередную кружку пива. Принесет, привычным унизительным способом, как умеют опытные владельцы баров, перелив часть пены на стол. Угощайся, мек.

Я попытался хищно прищуриться. Ни черта не получилось. Пена оказалась на столе. Один ноль в пользу заведения. «Проверка на меркантильность» раскорякой стояла в моем черепе, как плохой современный сериал. Складывалось впечатление, что это все игра, игра в Лего — пластиковые фигурки с нарисованными лицами, маленькие машинки, колесики, пластиковые стаканчики с ненастоящим алкоголем. Игра в жизнь, в которой автор, как кукловод перемещает персонажей между локациями, аккуратно сажает задницей на крепежные элементы на стульчиках или ставит рядом на пустые ступни.

Эмоции их пусты и непоследовательны, а сама идея….

На этом моменте меня прерывает Его Толстейшее Величество. Совершенно растрепанный, в неизменной потной рубашке, шортах и дурацкой кепке, он прилетает к моему столику в углу.

— Салют, чувак! Есть знакомый ветеринар? — запыхавшись, произносит он и усаживается напротив.

— Привет. Нет, а что случилось?

— Помнишь, двоюродного братца Риты?

— Какого? Который украл рентгеновский аппарат и потом облысел?

— Да не этого, — отвечает Сдобный и, обхватив лапищей мою кружку, делает основательный глоток, — того у которого шесть пальцев на ноге.

— А что с ним? — я приготовился. Любая история про многочисленную родню женушки Его Величества — упоительная сага о несчастьях, злом роке и бедах. Когда их делали, у доброго Боженьки был выходной, и все что им осталось это терпеть.

— Да, так ничего. Покусал питбуль. Он с приятелем решил вынести хату у одного шмукля, просекаешь? Ты бы видел его зад! Словно тирамисавр отгрыз половину. Джинсы стоили двадцать монет, чувак!

— Тираннозавр, — поправляю я, на что образованный Толстяк обиженно сопит. Помочь ему нечем, поэтому я просто пожимаю плечами. Он делает ручкой и исчезает. А я возвращаюсь к тексту. Он по-прежнему беспомощен, и эти пять минут ничего не поменяли.

После разговора с Ирочкой Дмитрий Игоревич едет на спортивной машине к месту, где должен испытать катарсис, падение на колени и увидеть свет. Едет на ОПЛАЧЕННЫЙ семинар, попутно размышляя, кто посмел учить его великого и ужасного вести бизнес. А затем начинается комедия положений, абсурда и полного отсутствия логики. Увидев кабинет похожий на свой:

Увидел похожий на свой кабинет и тут же почувствовал гнев и возмущение (С)

Почему? Ну, почему? Слабо шепчу я, упав на колени. Откуда гнев и возмущение? Почему не удивление?

Обежал взглядом кабинет, пытаясь найти хоть одно отличие. Придраться к каждой мелочи. (С)

Зачем? Зачем ему в этих обстоятельствах? Одни вопросы.

Прочитав заключительную часть, я возвращаюсь выше по тексту, потому что совсем не понимаю кто такая Даша. Найдя ее, среди вскользь упомянутых грехов холеного Дмитрия Игоревича, я устало вздыхаю.

Вообще сюжет о просветлениях законченных мерзавцев каноничен. Реализаций этой светлой по большей части идеи много. Но именно эта — плохая. В ней нет ни особой мерзости главного героя, ни его испытаний, ни его просветления. В ней нет ни добра, ни зла. Ни характеров, ни персонажей, ни обстоятельств.

Поняв, насколько я устал, я улыбаюсь убирающей со столов посуду дочке хозяина. Откинув тыльной стороной запястья волосы со лба, она мне подмигивает.

«Хочешь меня?»

Мужчины все на одно лицо, Олька подцепила кусок курицы. Может и так. Ведь у нее в памяти тоже осталось лишь пара друзей. Тех, которых она не забыла спустя час. Тех, с которыми ей вдруг остро захотелось быть.

Олег с болтом в голове, с которым все было ясно. Ее первая большая ошибка. И второй, настоящего имени которого она так и не узнала. Что было очень странно, потому что друзья обычно представлялись настоящими. Почти всегда. И рассказывали про семьи и жизнь. Рассказывали ту, свою версию полуправды, которой хотели верить. Всю ту чепуху, что она обычно пропускала мимо ушей. Второй был не таким. Он ничего не рассказывал.

— Привет, рыжая, меня Максим зовут, — он улыбнулся. — А тебя?

— Олька.

Еще друзья почти никогда не целовали ее в губы. Брезговали, Олька усмехнулась. Тот второй, ее поцеловал. Обнял и поцеловал, словно они встретились после долгой разлуки. Год, два, три. Словно знал ее тысячу лет. Словно ждал только ее. Удивленно ответив ему, она растаяла, что-то почувствовала.

Все было не так как всегда. Он поцеловал ее грудь. А потом неожиданно спустился ниже, к животу. Еще ниже, что было совсем редким исключением. Олька задохнулась, подалась вперед, запустила пальцы в его волосы, прижала к себе, чувствуя уколы щетины внутренней поверхностью бедер.

Потом поднялся и, смахнув ее соки с подбородка, прижал к простыням. Поцеловал. Олька почувствовала, что падает куда-то, летит вниз мимо полок с вареньем. Как в детской книжке, которую когда-то прочла. Он любил ее долго и нежно. Не как другие. Любил, пока на нее не рухнула жужжащая тень, облила беспамятством от кончиков пальцев до затылка. Каждый мускул в теле, каждая связка напряглись и мгновенно расслабились в толчках и сладкой боли внизу живота. Накрытая большой белой волной, она лежала тяжело дыша. Сквозь затухающую пелену слушая отрывки его разговора по телефону. Неисправный динамик хрипло выдавал половину тайн.

— Будет обедать в «Белуге» на Моховой…

— Александровский сад? Понятно.

— … там. Три человека… Мы договорились, Саня? Только без твоих обычных спектаклей.

Договорились, Саня? Олька прислушалась, все было не так. Не по обычному сценарию. Почему ей вдруг стало интересно то, что никогда не интересовало? Почему? Какая разница, как его зовут, если они через час расстанутся, чтобы не встретиться никогда.

— Без этого не получится, там много народа.

— … Сань, я тебя предупредил… шума не надо… не паясничай…

— Хорошо, я буду. Дай мне пару часов.

— … думаю, проблем не будет?

— Никаких, — заверил собеседника Макс. Положив, трубку он поцеловал Ольку и нежно погладил по щеке. — Очнулась? Ты громкая девочка, оказывается.

— Сама не знала, — она пожала плечами и потянулась, — это плохо?

— Нет, — хохотнул он. — Не в этих обстоятельствах.

Олька прикрыла глаза и рассматривала его из-под ресниц. Весь какой-то жилистый, собранный, с двумя шрамами под правой ключицей. Круглыми, неправильной формы впадинами, будто кто-то вырвал кусок мяса. Кто-то нехороший. Еще один шрам тянулся чуть выше поясницы, фиолетовая толстая полоса, выпирающая над поверхностью тела с уколами швов по сторонам.

Макс или Саша? Ей вдруг захотелось подарить ему свое время. Которого вдруг оказалось слишком много для нее одной. Олька отбросила волосы с лица. Он двигался по номеру гостиницы как большой кот. Нежный, мягкий и добрый кот, который знал ее тысячу лет. И ждал только ее. Свой вопрос она так и не задала.

Зато, пока он мылся в душе, любопытная Олька заглянула в его тяжелую сумку, молния которой немного разошлась. Толстая вороненая трубка и короткий магазин, в котором тускло отсвечивали патроны. Сбоку выглядывала небрежно заткнутая во внутренний карман обшитая тканью коробка с белой надписью «Carl Zeiss».

Интересный набор, хмыкнула она, пожала плечами, а потом забралась назад, под одеяло. Может быть, будет второй раунд? Этого она тогда искренне хотела. Впервые. Нежный мягкий и добрый кот Макс. Или Саша. Разницы никакой. Ей подумалось про тысячу лет, что делают люди, встретившись через тысячу лет? Наверное, любят друг друга.

Ничего этого не случилось. Совсем ничего, и это ее расстроило. Он вышел из ванной, вытирая мокрые волосы полотенцем. Небрежно кинул его на стул и принялся одеваться. Она молча наблюдала за ним.

— Можешь остаться здесь, номер оплачен до завтра, — предложил он уже в дверях. — Мне пора, рыжая.

— Я подумаю, — произнесла Олька. Жаль, очень жаль, что все с ним было не так, как обычно. Ведь первая всегда уходила она. Уходила, когда оплаченное время подходило к концу. Мылась, одевалась, расчесывала волосы и исчезала, чтобы больше никогда не встретится с другом.

— Не стесняйся, — он подмигнул и поправил тяжелую сумку, — завтрак — ужин, все оплачено. Тут, кстати, вкусно кормят.

— Мы еще встретимся… Макс? — неожиданно произнесла она.

— Может быть, — он посмотрел на нее, на пару мгновений дольше, чем было необходимо, и, не попрощавшись, закрыл за собой дверь. Что-то тогда мелькнуло в его глазах, что-то непонятное Ольке. Может, это было одиночество? Она до сих пор этого не знала. Но очень хотела узнать.

Макс. Или Саша. Она вздохнула. А теперь еще и этот Глеб, которого она видела всего-то полчаса. Может она сумасшедшая? Придумывает себе добрых мерзавцев, нежных, мягких и добрых котов, которые не существовали никогда, потому что это невозможно. Куда легче просто продавать свое время, пока оно кому-нибудь было нужно. Здесь — все было по-честному.

Абрикосовый рассвет плавал вокруг. Красил белые крыши, дрожал на поверхности беременной льдом реки. Стекал по Воробьевым горам, ясно видимым вдали. Мы пили кофе из бумажных стаканчиков прислушиваясь к вязкому киселю городского шума, кипящему в трещинах улиц.

Смена у Гули заканчивалась, а моя еще не начиналась, и мы встречали рассветы здесь — в лабиринте антенн, силовых трансформаторов, проводов, мертвых птиц — на крыше Мира. Прямо за буквой М — укрепленной на массивной металлической конструкции.

У нас было два часа. Два часа между ночью и днем, над сонным гудящим городом. Наше время для одиночества.

— Красиво, правда?

Я смотрел в темные глаза, над которыми дрожали густые ресницы. Она улыбнулась.

— Очень.

— Тог ларда бо лгани каби.

— Что?

— В горах похожие рассветы, — тонкие пальчики охватывали стаканчик с кофе, из которого лился пар. Бумажный одноразовый стаканчик с рекламой кофейни. Такой же одноразовый, как вся жизнь вокруг. На боку было написано: утилизировать после использования.

— Расскажи мне про Алю, — настойчиво попросила Алтынгуль.

— Она умерла, — над крышами поднимался пар. Я смотрел на него: жемчужное, плотное дыхание просыпающегося города.

— Расскажи, — она прижалась ко мне. — Здесь холодно.

— Пойдем внутрь?

— Нет.

Далеко внизу кому — то не уступили дорогу. Истошный гудок заметался по крыше, прежде чем умереть около нас.

— Аля, — напомнила Алтынгуль.

— Она была красивая, — произнес я и сделал глоток кофе, отдающего картоном.

— Очень? Жуда йомон. Заболела?

Я промолчал, Гуля обняла меня и поцеловала.

— Йомон. Бедный.

Бедный. Два года назад мы сидели с Алей далеко отсюда. Под набережной тяжелой нефтью текла ноябрьская Томь. Слева белыми пятнами угадывалась надпись: Кузбасс. Было холодно и с неба начинала сыпать первая снежная крупа.

Аля строила планы, что — то говорила мне. Что — то, стертое ненадежной памятью. Глаза цвета линялой джинсовой ткани. Светлое, чистое лицо. Теплые губы на моих губах. До хмурого ей оставалось пара месяцев, или он уже был, я об этом никогда не узнаю. Может быть, эта грань тогда была пройдена. Тихо и незаметно. Маленький шаг, за которым властвовала беспросветная тьма. И никакого выхода уже не было, все было решено.

— У нас будет двое детей. Непременно двое: мальчик и девочка.

— Как мы их назовем?

— Ммм, — она подняла глаза и задумалась, — может….

Планы и неосуществленные мечты. Дерьмовая предопределенность. Песочные замки, которые безжалостно рушат обстоятельства. Аля умерла от передоза, сгорела за пару дней. А я уехал. Сбежал. С разбегу прыгнув в реку, которая понесла меня как отвязавшуюся лодку. Все быстрее и быстрее, между берегов, ни к одному, из которых уже нельзя было пристать.

Под нами проснулась система вентиляции на техэтаже. Крыша слегка завибрировала. Вяло вращавшиеся вентиляторы в выносных блоках загудели. Мир проснулся. Через час откроются стеклянные двери и в чистилище семи торговых этажей повалят покупатели. В офисы верхних двух приедут работники — небожители. Директора по решенным вопросам, менеджеры воздуха, факиры, вынимающие кролика из пустоты, девочки секретарши. А мы с Алтынгуль спустимся вниз, в место постоянного обитания — два подземных, скрытых от посторонних глаз этажа. Общежитие, прачка, столовая, элеваторные узлы, слесарная комната. Наш небольшой мир. Планета, на которой пахло дезинфекцией, людьми и едой.

— Йомон сиз, — повторила она, я кивнул. Бедный я. Еще один поцелуй — ее губы пахли кофе. Задыхаясь, она отстранилась.

— Харам, — прошептала она, — для мусульманки, то, что мы целуемся — харам. Бобой Мосулло побьет тебя палкой.

— Прямо так и побьет.

— Прямо так, — хихикнула Гуля, — а потом меня.

— Не побьет, он мудрый старик, — ответил я. — Кто будет чистить его котел для пилава?

— Скажет Рустему.

— Рустем мой корефан, — парировал я.

В ответ она бесстрашно прильнула к моим губам. Ощущая ее нежную кожу, я прикрыл глаза, отключив утренний свет. Конечно, Рустем не полезет со мной драться. Махнет рукой — ай, разбирайтес сами! Неделю назад я выцыганил для него карту доступа в лифт, ведущий на крышу. Обменял у электриков на краденую головку сыра и колбасу. Он тоже любил забираться на крышу по своим неведомым делам. Обычно в ночной перерыв в разгрузке. А потом появлялся с красными белками и суетился в пикинговой зоне, скрываясь от начальственного рыка Елисея.

Бобой Мосулло обычно ругал его за это.

— Суетишься, как молодой ишак, у которого ветры, — говорил он и вытягивал темный узловатый палец. Рустем понуро оправдывался, а потом шел со мной драить древний котел для пилава. Который старик каждый раз придирчиво проверял перед готовкой. По его мнению, в грязном котле мог готовить только старый ишак Насрулло, бывший его соседом в Хабаше. Присутствие того подлеца в центре Вселенной, которым по мнению дедушки был Хабаш оскорбляло саму жизнь.

В котле жарился курдючный жир, а бобой резал на доске лук. Темное лезвие пчака легко отделяло идеальные круглые шайбы.

— Все должно быть красиво, йигит, — говорил он. — Если ты не любишь еду, то у тебя будет выходить только кислый пилав шайтана Насрулло. Смотри, какой барашек! Он красивый. Из него выйдет вкусный пилав.

Лук сыпался к прозрачному кипящему жиру, в котором плавали светло коричневые шкварки. Над котлом поднимался пар.

Почувствовав этот запах, я открыл глаза. Холодная крыша Мира сменилась, теплым рассветом. Мои цветные сны закончились, сменившись не менее яркой реальностью. Говорят — цветные сновидения признак безумия. Но мне на эту бессмыслицу было совсем наплевать. Мало ли безумцев живут среди нас? Некоторые даже очень уважаемы. Настолько, что их безумие кажется здравым смыслом.

Каждый год дедушка Мосулло надевает парадную тюбетейку, берет старенький котел и едет на верном ишаке в Андижан. Белым цветом горит тутовник, воздух льется весенними ветрами. Пыльная дорога, лежащая вдоль арыка, ведет дедушку в большой город. Там, на весеннем катта-базаре проходит соревнование на приз нашего дорогого акима, да продлит Аллах его чресла до колен и дарует семь девственниц, сладких как джунгарская дыня. Громко поет зурна и звучат барабаны. Дым, стаей ополоумевших птиц вьется над котлами.

И каждый год дедушка возвращается сильно расстроенным, потому что проигрывает приз (красивую гоночную попону из Китая, наушники и плеер) старому шайтану бобо Насрулло. Чьим кислым пилавом можно кормить только барашков и редких туристов. Может все потому, что тот кладет туда секретные специи или оттого, что наш дорогой аким его племянник?

Сейчас я смотрю из окна кичик ховли как дедушка седлает нашего фамильного ишака и приторачивает к седлу котел. Качает головой и устраивает боевую тюбетейку удобней. Сегодня он победит старого дурака Насрулло, пусть его ишак никогда не даст потомства и свежих ветров. Потому что добро всегда побеждает зло. Свет — тьму. Правда — ложь. А благодарность — злословие. Еще потому, что я натолкал иблису Насрулло в пакеты вместо секретных специй сухой кизяк. Далось мне это легко, потому что я — воин света. И всегда боролся за правду. Так меня воспитали.

Дедушка взбирается на ишака, бьет его пятками и быстро скрывается за горизонтом. Степь, по которой бегут волны ветра, укрывает его зеленым халатом. Я с грустью смотрю ему вслед и думаю. Никогда. Никогда Аллах не давал нам ничего из того, что мы хотели. Всегда все выходило никак.

Еще будучи молодым пехлеваном в Зарафшане дедушка мечтал о трех вещах: боевом ишаке, быстрым как ветры из зада иблиса, новом халате, как у Самаркандского акима и апа Алтынай, чьи груди по его словам горьки как молоко диких кобылиц, соски пахнут степной полынью, а ароматное лоно нежно как спелый инжир в каплях утренней росы. Из всего этого сбылись только апа Алтынай и именной пчак из рук председателя Реввоенсовета Жидамайтиса "За активное участие и борьбу с басмачами"

Но дедушка Мосулло всегда отважно смотрел в морщинистое лицо судьбы. Не унывал никогда. И вот однажды, возвратившись с базара с лучшей кокандской дыней в руках, я застал деда перекладывающего маленькие автомобильные колесики под стену кошары. Внук, сказал мне тогда дед, у меня есть мечта. Я хочу купить себе "Трабант".

Ай хэв а дрим! — сказал мне дедушка. Это я твердо помню.

Жили мы бедно, и мечта деда о машине, сведения о которой он почерпнул в газетном обрывке в отхожем месте на автостанции, так и осталась мечтой. А колеса, купленные им, остались лежать у стены кошары. Покрытые пылью и шлепками кур они и сейчас здесь. Памятником несбывшегося. Горьким напоминанием того, что судьба щедро отсыпает нам неприятностей и скупо дарит радость.

Я с тихой грустью думаю о наших надеждах. О том, что мы хотим и что получаем. О том великом законе равновесия, который совсем ничего не значит.

Белье было неношеным, о чем говорили швы и ткань без следов потертостей. Ничего абсолютно. Хотя человек должен оставлять за собой целый шлейф следов. Стоит ему прислониться к чему — либо, тронуть пальцами, чихнуть, почесаться. Он ходячий песочный замок, от которого отслаивается то, что было им пару мгновений назад. Чешуйки кожи, волосы, пот, грязь, сало. Все это мажется, застревает в нитках, явственно показывая его присутствие. Выдает с головой. Белье никто никогда не надевал. Единственным свидетельством хоть какого — то присутствия жизни, был отпечаток жирного пальца на лифчике. Большая государственная печать Его величества Эдварда Мишеля Анитугу Мобалеку — короля керосина, повелителя неприятностей, владетеля двух пахнущих требухой ящиков с рыболовными снастями. Белье не принесло мне никаких улик. Выключив лупу в своем телефоне, я принялся копаться в аппаратах Сохлого и Мастодонта. Надо было все проверить еще раз.

Улов среди вызовов был скромен и только подтвердил первоначальные выкладки. Со времени как мы расстались вся жизнь сладкой парочки вертелась вокруг одного и того же. Шаги правой ногой, приводящие в исходную точку. Работа, аптеки, хавка, многочисленные родственники четы Мобалеку и графиня Мэллори-Сальтагатти в качестве неумолимой судьбы.

Поставив очередную галку против пункта — «не имеет значения», я бросил взгляд на часы. Было около десяти, прекрасное время, чтобы исповедаться трем непогрешимым богам: Гленфиддиху, Джемесону и Оберкромби. Тем более старт был уже дан целительной настойкой Руфи Рубинштейн. Настойкой лопуха для хорошего настроения.

Старший инспектор звонил графине Маллори-Сальтагатти. Вообразив, как Толстяк с ней разговаривает, я ухмыльнулся и налил себе виски.

— Да, ма’ам директор. Мы тут со стариной Мозесом кумекаем над тем делом…

…

— Как каким? Над гигидравлическим! Эти вьетнамцы такие хитрые! У меня кстати был приятель, его звали Хунь, ма’ам директор. Так он…

…

— Что?.. Вам неинтересно? Жаль. Да… Отчеты делает Шин. Ну, тот китаец из Метрополии. Который чуть не сыграл в ящик в прошлом году, припоминаете? Да, он очень старательный, как маленькая обезьянка. Ай, бл. дь! С. ка! Тварина!

….

— Что?.. Это я не вам, мисси директор. Уронил окурок на дрыжку, просекаете? Чуть не прожег брюки. Да, ма’ам… в поте лица и не покладая рук…

Его величество несет ахинею с самым умным видом. Все десять минут сорок одну секунду. Причем, одна секунда у него уходит на формальные расшаркивания и обещания покарать негодяев незамедлительно. Ну, в крайнем случае — в субботу. Потому что со среды по пятницу сплошняком идут матчи по крикету.

Снизу включили телевизор — что означало, что миссис Лиланд закончила разговор с женой Рухляди и принялась размышлять. Никогда так хорошо не размышляется, как под глупый сериал, в котором один бедолага никак не может перещеголять весь мир в неприятностях. Тот всегда на шаг впереди и постоянно отсыпает чемпиону дерьмишка в полной мере. А в случае, если фантазия у сценаристов спотыкается, то судьба предусмотрительно роняет его зубную щетку в унитаз.

— Алонсо, как ты мог это сделать?

— Что сделать, Анхелика?

— Сделать эти страшные вещи старому Родриго.

Прерывая бормотание персонажей из телевизора, полились звуки сирены. Видимо старому Родриго на этом моменте сделалось совсем хреново. Отложив телефоны в сторону, я подпер лицо ладонями. Информации получилось негусто. Вернее, ее совсем не было. Никаких фактов, за которые можно уцепиться и начать конструировать версии. Сплошное — «не имеет значения».

Работа, аптеки, хавка, родственники. Круговорот одного и того же. Ни смс-ки, ни мессенджеры, ни история просмотров в сети — ничего не добавляли к общему вакууму. К огромной пустоте, образовавшейся после нашего расставания. Пара порносайтов, заказы лекарств, может ли аллопеция быть заразной, три онлайн тотализатора. Обычная суета. Капли жира на белой ткани жизни. Немного бытового праха, не означавшего ничего.

Куда могла направится эта сладкая парочка? Я выскочу за сигарами, мой поросеночек! Гениальный старик в очках телескопах и Его толстейшество с дырой от пули в заднице. Ведь тачки оставались у их благоверных. Так что, мои приятели путешествовали налегке — пешком и в нижнем белье. Бесконечный цирк на гастролях.

Прерывая бесполезные размышления мой телефон ожил.

— Привет, красавчик! — голос у мисс Моли грудной, мягкий, обволакивающий. Всякий раз я в него попадаю как муха в патоку. Наслаждаюсь им. Вслушиваюсь в кошачьи обертоны.

— Привет, Маша!

— Маша? — она хихикнула. — Что это? На польском?

— Не что, а кто, — ответил я, прижимая трубку плечом к уху. Мои руки были заняты бутылкой и стаканом.

— Кто?

— Это значит — самая красивая девушка на свете.

— Жалкий льстец! Язык у тебя хорошо подвешен, — на фоне ее голоса квакнул динамик: «Бригада реанимации к третьему боксу!»

— Не только язык, дарлинг, но и все прочее, чего ты еще не знаешь, — откликнулся я. Виски вязко упал в желудок. Хлебная, хорошо пропеченная корка.

— Что делаешь?

— Пью виски и болтаю с тобой. Только пришел.

— Жаль, что я на дежурстве, — она вздохнула, заклацала клавиатура. — Сегодня много народа. Хочу от тебя ребенка.

— Прямо сейчас? — уточнил я и нажал кнопку на аппарате Его Величества. Погонял список вызовов пальцем. Сорок тысяч восемьсот семьдесят семь шагов правой ногой. Идеальная окружность. Отправная точка.

«Хочу от тебя ребенка», — я повертел эту мысль в голове.

Женщины всегда ошеломляют вот так — прямо в лоб. Лупят тебя нежным голосом прямо по мозгу. Обволакивают ласково как боа — констриктор перед тем, как неожиданно выдавить из тебя всю начинку. Все те потроха, которые ты тщательно собирал внутри.

— Завтра вечером? — предложила она. — Высплюсь после ночи, сходим куда-нибудь? Ты по мне соскучился?

— Конечно, я по тебе соскучился, — мой песочный замок выходил очень красивым. Зеленые глаза, высокие скулы, смуглая кожа.

— Я тоже, милый. До встречи!

— Целую, — я рассматривал список: незнакомый номер, уместившийся между разговором с китайским ресторанчиком и вызовом Рубинштейну. Тот самый номер телефона, на который я обратил внимание еще тогда. Поиск в сети ничего не дал. Ни объявлений, ни организаций — ничего конкретного кроме оператора — ДиджиСелл. Частный номер, владелец которого простыми способами не определялся. А непростые сейчас уже спали. Уложили шайку из пяти детишек и в половину одиннадцатого отошли ко сну в объятиях супруги.

Отогнав мысль позвонить шефу технического отдела Айвену Персакису, я плеснул очередную порцию. У него и так много проблем, главная из которых — излишняя производительность.

Вздохнув, я отложил телефон и поплелся в душ. Кроме этого номера никаких зацепок у меня не было. Почти полная пустота. Но как в любой другой безвыходной ситуации — выбор был. И был огромным — каким сортом мыла смазывать веревку. Ту веревку, на которую меня непременно подвесят завтра. Иланг — иланг, алое вера или земляничное? Бесконечное количество вариаций.

Не определяющийся номер ДиджиСелл. Наверняка один из бесчисленной родни Его Величества. Какой-нибудь очередной мазурик, вышедший с суток за хулиганку, и не успевший прописаться в списке контактов под собственным именем. Или погонялом. Я натянул простыню до носа, балансируя на краю обрыва, за которым реальность обращалась в сны. Миссис Лиланд возилась внизу, звякала посуда. Из окна в мою комнату текла ночь.

Надо было выспаться. Обязательно выспаться. Прикрыв глаза, я принялся считать овец. Проверенный поколениями способ не заснуть. Одна, две. Семьдесят семь, семьдесят восемь. Семьдесят девятое животное повернулось ко мне и заблеяло. Я отогнал ее в сторону, но оно вернулось и требовательно заблеяло мне на ухо. Оно было черным. Одно на все стадо. Требовательное и приставучее. Я дернулся в сторону, пугая ее молчаливых товарок, брызгающих в стороны. Но овца неумолимо нашла меня, прыгнула и завопила еще раз. Семьдесят девятая. Морда у нее была перемазана голубой краской. Голубая Балтика. Бледно синие капли на траве. Я вытянул руку и оттолкнул ее. В ответ раздался громкий стук, и я проснулся.

Разговаривая со мной, моя судьба иногда закрывает один глаз ладонью, внимательно смотрит другим. Смотрит, не мигая, что там у тебя за душой, доходяга? Я сижу за столом и внимательно смотрю на суету мух над куском пиццы.

Мистер Акиньшин, не правда ли, мистер Акиньшин, неделю мистер Акиньшин. Все это далеко неспроста. Ма’ам директор редко снисходила до моей фамилии, а еще реже упоминала ее столько раз подряд. Я хочу подсчитать, но сбиваюсь на пятом повторе.

Что она имела в виду? Пока не понятно. Я бросаю вычисления, чтобы изучить документы которые вручила графиня.

Шеймус Пэддхем, Секретная служба…

В кабинете стоит неуютная тишина, прерываемая жужжанием мух. Я к ней не привык. В моем существовании ее никогда не было. Словно огромный пыльный мешок, накинутый на голову. Мешок за грубой тканью которого суетилась настоящая жизнь. Для меня она никогда не существовала. Что в Манчестере в пабе, где я мыл посуду нищего философа Долсона. В звоне пивных кружек и голосах клиентов. Что в Москве: на Дорогомиловском рынке, а потом в огромном «Мире». Шум не прерывался ни на минуту. Само отсутствие его настораживало. Вентиляция, разговоры, молитвы дедушки Масулло, шум воды, скрип рохлей, глухой стук двигателей. И вопросы, вопросы, вопросы.

Вопросы Алтынгуль.

— Ты мог бы жениться на мусульманке, Макс?

Я не понимал, какая разница, если ты любишь, но ее почему-то это волновало. Мелочи, которые не стоили внимания. Белые льдины на фоне темной остывшей воды. Может из-за дедушки, хотя старик никогда не высказывал мне своего неудовольствия. Смотрел мудрыми глазами в сетке морщин.

— Ты ее не обижай, набирази. Глупости наделать можно, исправить их потом никак.

Никогда не собирался. В свободное время мы всегда проводили вместе. Бродили по холодным, неуютным улицам. Ели мороженое, которое она обожала. Целовались. Все это очень напоминало Алю Я собирался ответить, но бобой Мосулло всегда резко менял тему.

— Рустем, уже принес барашка? — он сидел на своем неизменном месте, у котла с пилавом.

— Йок, бобой, — отвечал я. — Они с Бекзодом еще на рынке.

Конечно, ни на каком рынке Рустем не был. Они курили траву на крыше «Мира». Дедушка мою наглую ложь принимал, горестно вздыхая.

— Икки кочкор, — говорил он, — два барана не могут принести третьего. Скажи, йигит, как можно выбирать барашка три часа? Изучать его родословную?

Я смеялся и пожимал плечами. А бобой потирал жидкую бороду и улыбался. В котле скворчал жир, потрескивали дрова, за металлическим забором жила дорога. Шорох шин, гудки машин, рев моторов. И никакой тишины. Никогда и нигде.

Здесь же, когда я работал с документами, фоном всегда шел бесконечный треп старшего инспектора с Рубинштейном.

— Рита записалась на кунилини-йогу, просекаешь, Моз? Теперь у нас сплошная чистка чакр. Она везде сует эти специальные индийские специи, теперь приходится всегда просекать где ближайший толчок. Иначе быть беде.

Великий больной выражался в том ключе, что чистка чакр ведет к полному выздоровлению.

— Сам посуди, Эдвард! Индийцы все как один худые, живут в грязи и совсем не болеют. А все от чего?

— От чего, Моз?

— Потому что они регулярно чистят эти самые чакры.

— Думаю, если все пойдет так и дальше, я долго не протяну, — предрек Мастодонт. — Она еще купила специальный чай, Моз. Сечешь? Говорит второй этап. К йоге надо привыкать постепенно, можно надорваться.

Припомнив званый ужин по поводу начала занятий йогой, я отрываюсь от чтения досье на американца и, распугивая мух, начинаю ржать. Мой смех эхом отдается в пустом кабинете и, кажется, что я сошел с ума. Но этот ужин стоит моего безумия. Я закрываю руками глаза, не в силах сдержаться. Картинка ясно стоит перед глазами.

На то количество рубона, которое женушка Сдобного наметала на стол, невозможно было смотреть без содрогания и внутренних вибраций. Рита суетится вокруг него.

— Сегодня ужин в индийском стиле, небольшие закуски, Макс, — мурчит она. — Чатни, бирами, коровье барбекю. Любишь коровье барбекю?

Я с сомнением рассматриваю на готовый упасть на колени стол. Чатни, бирами и три кило крепкого белого. Гора тушеной фасоли. Тут от ожирения умер Рональд Макдональд, а Фушон сошел с ума.

— Говяжье? — предполагаю я и кошусь на двадцать фунтов вырезки с аппетитным дымком. Заготовку будущего панкреатита. Муженек вновь обращенной в йогу жарит под окном вторую партию. Жарит бескомпромиссно, как Сатана грешников, снизу доносятся ругань, треск раздираемого дерева и ветры, которые он испускает в беспощадной борьбе за хавку. Соседи вывалили из окон, с интересом наблюдая, как тот мечется у импровизированного гриля из бетонных блоков с соседней стройки, на которые небрежно брошена канализационная решетка. Мимо распахнутых окон валит густой дым.

— Дурачок, — Рита щекочет меня усами за ушком, — это же Индия! У них там коровы!

В Индии коровы, киваю я, и чтобы не мешать приготовлениям устраиваюсь в покрытом жирными пятнами кресле в углу.

Рубинштейны задерживаются, их катафалк с утра хандрит, чихает сизым, истекает последними каплями черного масла. Ставлю полный комплект зубных протезов против порножурнала, что старик, вытянув от усилий цыплячью шею, толкает тачку, в руль которой отчаянно вцепилась Рубинштейниха. Ему осталось только помереть от усилий. И тогда пазл сложился, он слег бы в багажник недавнего приобретения. В темной визитке с подвязанной челюстью. Еще пара кварталов и судьба сядет на него своей мягкой задницей.

Судьба. Я проговариваю про себя по буквам — СУДЬБА. Шесть букв. И ни одна не радостная, если ты потомственный неудачник и радуешься даже маленькой крупинке счастья случайно оброненной теми, кому повезло больше. Ты — разменная монета, сдача с крупных купюр.

Жизнь постоянно подкидывала ей шансы. Тщательно отбирая самые непонятные, меняя что-то важное в ту крохотную паузу между тогда и сейчас. Олька обычно удивлялась. Как так? В последнее мгновение что-то происходило, что-то важное. В микросекунды тишины и неуверенности, в плавающем треске плохой связи. Будто кто-то в это время решал, что дальше? Что будет дальше с Олькой, с ее временем, со всем тем, что ее окружает.

— Рыжая?

Сейчас спросит, нашла ли она деньги, подумала она и ошиблась.

— Думал, уже не позвонишь! Извини, сразу не понял, что это ты, — он говорил не быстро, не так, словно думал, что она повесит трубку. Полностью уверенный в себе негодяй.

— Я сама не думала, — солгала Олька и бросила взгляд за соседний столик. Кореянка выложив счет, терпеливо ждала оплаты. Парень копался в карманах, выкладывая мятые купюры, не мог сопоставить сумму в счете и деньги. Было понятно, что мысли его заняты другим. Вернее другой, той, что размазывая слезы по детскому личику, не разбирая дороги, шла к метро.

Ты тоже не думал, что все вот так закончится, пришло на ум Ольке. Вот так прямо сейчас, в эту минуту у тебя все. Все твои планы — пыль и никаких шансов. Впрочем, как и у миллионов других людей, у которых что-то сейчас заканчивалось, а что-то начиналось.

— Ты слушаешь? — это был даже не вопрос, а утверждение. Глеб был уверен в себе. Совершенно, бесповоротно, решительно. Олька подумала, что сейчас он пригласит ее куда-нибудь, ресторан при отеле. Ресторан рядом с отелем. К себе домой. На дачу. И ошиблась во второй раз.

— Ты слушаешь? — повторил он.

— Да, — Олька небрежно смяла салфетку. Почему она нервничает?

— У меня к тебе предложение…

Сразу в отель, подумала она.

— Ты же в офисе вроде работаешь? Куда пошлют?

— Ну, да, — неуверенным тоном произнесла Олька. Сейчас, эта наивная ложь ей казалась чем-то плохим. Неуместным, что ли. С другой стороны, если бы он услышал, что она инди? Как бы отреагировал? Не то, чтобы она сильно стеснялась, но по ее мнению посторонних Олькина собственная жизнь не касалась ни разу. Мало ли что они себе там думают. Она сама продавала то, что всегда принадлежало только ей. Это никто не мог отнять или присвоить.

— Ты не хотела бы поменять работу? У меня есть место помощника. Бумаги, планирование встреч, обычная секретарская работа. Если себя покажешь, будешь работать на контрактах. У нас весело, кстати.

— А сколько платите? — ляпнула она, хотя этот вопрос ее не занимал абсолютно. Какая разница, сколько он платит, если она еще ничего не решила. Парень за соседним столиком расплатился, судя по довольному виду официантки, оставив щедрые чаевые, и деревянным шагом направился к двери. Олька, пропуская цифры, которые сообщал в трубке Глеб, смотрела на него в упор. Ответив на ее взгляд, он попытался улыбнуться, ничего не вышло. Затем он открыл дверь и исчез.

— Можешь подойти завтра в десять, — Глеб никак не менял интонации, мягкий уверенный голос. — Адрес я тебе сброшу Ватсапом. Ты есть в Ватсапе?

— Есть, — Олька хлебнула чая, она еще ничего не решила. Ни с работой, ни с Глебом. Ничего.

— Отлично, — было слышно как у него, где-то там распахнулась дверь, и кто-то осторожно поинтересовался: Глеб Борисыч, можно? Олька представила, как собеседник делает рукой, приглашая гостя присесть. И тот аккуратно присаживается. Сквозь трубку почувствовала стеснение вошедшего.

— Ну, тогда до завтра, — Олькин благодетель взял микроскопическую паузу и добавил, — рыжая.

— До завтра, — пообещала она и прикусила губу, солнце за окном зажглось, словно эти слова включили невидимый рубильник. Пробило пыльные окна, ударило по глазам. Старый дракон повернул золотую голову и подмигнул ей. До завтра. Она нажала отбой и бессмысленно посмотрела в погасший экран телефона. Внимательно изучила ту паузу между тогда и сейчас, которая, возможно поменяла все. Во всяком случае, она в это верила.

— Триста двадцать рублей, по карте? — кореянка смотрела на нее. Из кармана грязного передника выглядывал пос-терминал.

Олька отрицательно покачала головой, у нее наличные. Положив на стол пятьсот, она отодвинула стул, поднялась и, толкнув тугую дверь, вышла на улицу. До завтра. Что будет завтра? Этот вопрос она про себя задала гипсовому дракону у двери. Тот подмигнул еще раз. Завтра может все. В его силах изменить то, что неизменно. Жизнь, время, обстоятельства. Завтра — это бог тех, кто уверен в одном шансе на миллион. Даже если у них ничего не получится. Бог потомственных неудачников, подумала Олька. И улыбнулась первому встречному, озабоченному мужчине в грязных туфлях. С серой планшеткой на длинном ремне. Просто улыбнулась, потому что захотела. Ведь никто не запретит ей делать то, что она хочет сейчас.

Тот отшатнулся, будто она ударила его. Дурак. Это же бесплатно. Олька вдруг почувствовала себя святой. Какой-нибудь святой Олькой, которая желала, чтобы у всех были шансы. И жизнь давала их абсолютно бесплатно, ничего не требуя взамен.

Ей вдруг захотелось поехать на Варварку и зайти в первую попавшуюся церковь. Отворить дверь войти в теплый запах ладана, в таинственно сверкающую позолоту. Чтобы тогда случилось?

Поехать в Зарядье? Покрутив эту мысль в голове, она решительно зашла в ближайший продуктовый и купила бутылку коньяка, колбасы, сыра, шоколада и яблок. А потом достала личный телефон.

— Алла Матвеевна, это Олька, хотите коньяку? — время Варварки еще не пришло. Это было ее твердым решением. Там ее никто не ждал.

— Коньяк? Какой коньяк, Оль? — в трубку было слышно, что квартирная хозяйка курила.

Олька заглянула в пакет. Выкопала бутылку из-под упаковок, прочла этикету.

— Да хрен его знает, Алла Матвеевна. Наверное, хороший, раз столько стоит.

— У тебя, что-то случилось?

— Не знаю, — честно ответила она, потому что еще ничего не надумала. Солнце моргнуло, будто было недовольно ее нерешительностью.

Идти было совсем близко. Олька звякнула ключами кольцом на указательном пальце хлопнула дверью и пошлепала вниз. Десять окрашенных коричневой краской ступенек, поворот, потом две, сиамскими близнецами лепившиеся к основному пролету, площадка между этажами, а потом еще десять вниз.

Утренний свет падал через открытую подъездную дверь. От вчерашнего дождя осталось пара луж, медленно умирающих на сухой земле. Еще немного и они тоже исчезнут. Впитаются в грязную почву, оставив темные пятна. На пороге умывался Кися Пися, презрительно оглядевший спустившуюся Ольку.

— Кис-кис, — позвала та. В ответ кот развернулся и мелькнув розовым колбасным пятном под хвостом исчез в кустах.

Первый этаж, темная дверь, затянутая старым дерматином. Хозяйкина. Сегодня надо было платить за квартиру. Те самые отложенные пятнадцать тысяч — удивительно мизерную по меркам Москвы цену. Пятнадцать тысяч — один шанс из миллиона. Вся Олькина жизнь состояла из шансов. И эти деньги, неизвестно по каким соображениям назначенные Аллой Матвеевной, были одним из них. Одной из ничтожно малых вероятностей, которые позволяли нерасторопной Ольке сводить концы с концами. Может быть, в этом и была заключена ее удача? Хотя Димочка, снимавший у старушки квартиру напротив, тоже платил пятнадцать. В этом было не разобраться.

При всей этой радости, единственным условием было вносить платеж строго в оговоренные сроки ни раньше, ни позже. Сама хозяйка — седая, сухощавая, большими серыми совсем не старыми глазами, тонким носом с горбинкой — мелкими штрихами, оставшимися от былой красоты, казалась ей странной. Ладно позже, но почему нельзя раньше? Спросить у Аллы Матвеевны Олька стеснялась.

Про ту ходили разные слухи. В основном передаваемые черными риэлтерами тихим шепотом друг другу. Дом, который в запутанной географии Замоскворечья числился номером сорок один в малом Строченовском проезде, был для них лакомым куском и проклятым местом одновременно.

В конце девяностых два отчаянных брата Колбая долго уговаривали Аллу Матвеевну перебраться в специально купленный для нее домик во Владимирской области. И в один из морозных солнечных дней даже заехали за ней, чтобы отвезти, по новому месту жительства. Старший Мамука галантно открыл дверь машины, а младший — Карл продемонстрировал пачку купюр: подъемные для обустройства на новом месте. Домой Алла Матвеевна вернулась к вечеру, а братья пропали.

Случайные грибники нашли их только через пять лет. В черепе у каждого, в том месте, где у живого человека располагается затылок, было круглое отверстие, подходящее под калибр семь шестьдесят две. Пуля, чудом обнаруженная в стволе дерева, росшего перед машиной, не показала ровным счетом ничего. Кроме того факта, что была выпушена из пистолета Тульский Токарев, закрепленного за запасником музея Революции еще в восьмидесятые. Обчищенные насухо братья, чинно сидевшие в автомобиле марки Ауди, доставили двухмесячный геморрой местной следственной группе, метавшейся от одной версии к другой, пока дело не было благополучно закрыто за давностью и невыясненным виновником.

Следующим номером шел авторитетный Володя Жабенков по прозвищу Жаба Клава. Которого привлекли три квартиры в центре города у сухой восьмидесятилетней старушки. В системе ценностей Жаба Клавы три квартиры в центре были высшей степенью несправедливости и непременно должны были быть отняты и проданы. Старательно обставляющий дела, тот прибыл с карманным нотариусом. Суетливым юношей с прорехами в потной шевелюре.

Это дело стало для него колом на несколько недель. Он приезжал, угощался домашним вином, которое лукавая старуха готовила из забродившего вишневого варенья, водопроводной воды и водки, мучился животом, но ничего не мог добиться. На все мольбы и уговоры Алла Матвеевна обещала подумать об этом завтра. Подумать об этом завтра — было чем-то смутно знакомым. Володя зверел, плакал, умолял, но это завтра для него никак не наступало.

— Старая падла, — возмущался Володя паркуясь у знакомого переулка, к горлу подступала тошнота, а желудок недовольно сжимался.

Решив, наконец, поставить последнюю точку в старушачьей проблеме Жаба Клава, прибыл с собственным инструментом, решавшим все сложные вопросы: молотком, мотком бельевой веревки и стартовым пистолетом, переделанным под боевые патроны. Войдя в квартиру, он неосторожно выпил предложенное вино, в которое хозяйка добавила секретные капельки и тут же безвольно осел на табуретке в кухне. Зрачки его сузились, а черты лица обмякли.

— Что такое, Володенька? — забеспокоилась Алла Матвеевна, — Плохо тебе? Что делать-то хотел?

— Убить тебя, — сказал Володенька и хихикнул. — Квартиры твои переоформить и скинуть по-быстрому.

— Убииить хотел, — заинтересовано протянула собеседница. — А как?

— Придушить, чтобы ты карга старая документы подписала. А потом в лес вывезти.

— Интересно. А этот-то твой кто? — старушка кивнула на обмершего жабаклавского подельника, заложила ногу за ногу и принялась покачивать на носке домашний тапок. Плешивый юноша до этого вопроса, застывший столбом, слабо каркнул и попытался улизнуть из страшной квартиры.

— Стоять, — тихо велела Алла Матвеевна и спросила еще раз. — Ну, так кто он, Володенька?

— Этот? — переспросил собеседник, — так. Шваль. Папуас на прикорме.

Папуас на прикорме обреченно заскулил, но с места не двинулся. Большие серые глаза Аллы Матвеевны оказывали на него магическое воздействие.

— Получается, душегуб ты, Володенька? — улыбнулась собеседница и поправила седой локон, упавший на лицо.

— Получается так, — согласился Жаба Клава, глядя в пол.

— И много людей погубил?

Володенька молчал, бессмысленно вращая глазами.

— Ну так сколько? — допытывалась старушка.

— Двенадцать, — скорбно сообщил тот и вздохнул.

— Как апостолов. А тринадцатый ты — Искариот. Знаешь, кто такой Искариот?

В ответ Жаба Клава отрицательно мотнул головой.

— Ничего не знаешь, а туда же, — вздохнула хозяйка квартир, а потом приказала, — Ну так поди да застрелись. И мальчика своего прихвати. Хорошо?

Ее собеседник кивнул, поднялся с сиденья и схватив в охапку слабо сопротивляющегося, испуганного, нотариуса, отбыл.

После этих событий проклятый четырехквартирный дом знающие люди стали обходить стороной, пока в начале двухтысячных в район не сунулась группа компаний ГИК с блестящим проектом по сносу всего ветхого и постройке на его месте высоток.

Но и та обломалась. После визита Аллы Матвеевны на Баррикадную в головной офис ГИКа болбочущие на своем невозможном суахили таджики в оранжевых жилетах закопали вырытые под коммуникации траншеи, сняли заборы и растворились. А на доме сорок один появилась табличка «Охраняется государством». От чего государство охраняло Аллу Матвеевну было непонятно, но лихие люди навсегда отстали от ее крохотного зеленого закутка. Два соседних уже расселенных дома, попав в кильватер тотального невезения, тоже остались стоять с заколоченными окнами, остановившись где-то между жизнью и смертью.

Олька всех этих слухов не знала, а на чудесную охранную табличку внимания не обращала. Спустившись на первый этаж, она коротко нажала старомодную кнопку дверного звонка, заляпанную краской при последнем ремонте.

Хозяйка квартиры приняла деньги, а потом аккуратно купюра за купюрой расправила их. Сложила лицевыми сторонами вверх. Заметив надорванный уголок, она расстроенно посмотрела на него.

— Примут, как думаешь? — в коридоре плавал плотный аромат валерианы и старческой еды. Густо намешанного слегка пригорелого масла, капусты и жаренного. Уютный запах, которому казалось миллион лет, и он был всегда с самого начала времен.

— Конечно, примут, — стараясь говорить твердо пообещала Олька и честно взглянула в глаза старушки. Все равно менять деньги было не на что. То, что сейчас держали сухие руки Аллы Матвеевны было ее последними сбережениями. Собеседница недоверчиво хмыкнула, но деньги в карман халата положила.

— Чай будешь? Омлет есть еще и гренки. Я только завтрак готовила.

Олька бросила взгляд на худое, породистое лицо собеседницы на котором выделялись чуть тронутые помадой губы и кивнула.

— Ну пошли. — Алла Матвеевна развернулась и неожиданной упругой походкой направилась на кухню. Олька шлепала за ней рассматривая по пути книжные шкафы от пола до потолка за стеклом которых пыльным золотом светились корешки. Понять названия никак не получалось все они были латинскими буквами. Знания Ольки в этом предмете останавливались ровно на том уровне, чтобы объяснить залетному иностранцу, что он получит если заплатит. И то это была всего пара слов, в основном числительные, а действия замещались жестами.

Хозяйка положила на тарелку половину чуть теплого омлета, пару гренок и налила чай из старого чайника.

— Ешь давай.

— Вкусно, — сказала Олька, набив рот омлетом и подумала, что вчерашний коньяк на пустой желудок был лишним. — Что читаете, Алла Матвеевна? Интересное?

Та встала со стула и взяла раскрытую книгу, лежавшую на подоконнике, посмотрев на обложку, будто видела ее в первый раз. На серой неприметной ткани было выдавлено: «Piege a miel du KGB».

— Это?

— Ага, — кивнула Олька и запила гренок чаем.

— Да так, про жизнь. Тут есть воспоминания одного моего хорошего знакомого. Вот, смотри, — Алла Матвеевна покопалась в книге и, найдя нужный фрагмент, замолчала на несколько секунд. — Вот. Каждый входит в свой поезд и едет на нем всю жизнь, чтобы в конце выйти там куда ему не было нужно. Выйти на темном и пустом полустанке.

— Красиво, а как его звали?

— Эрнест Дежан, — хозяйка смотрела в окно, утреннее солнце путалось в ее волосах.

— А где он сейчас? — она положила в рот последний кусок. Ее собеседница пожала плечами.

— Сошел не на той станции, — Ольке показалось что Алла Матвеевна улыбается. Сошел не на той станции, еще бы понимать, что это значит. Но хозяйка пояснила:

— Отсидел пять лет. Потом не знаю.

— Ой, у меня тоже один друг сел в тюрьму. Ударил одного ножом в драке, — при воспоминании об Олеге Олька поежилась. Ей даже почудился запах. Запах старого вылизанного Пассата: смесь тошнотворной ванили с пылью. Из выхлопной трубы вился сизый дым, говоривший о том, что машина на последнем вздохе, но владелец им отчего-то гордился.

— Бампер тюнингованный, видишь? — объяснял он ничего не понимающей в этом Ольке. — Пацаны с Польши прислали, с разборки. Движок чипирован — сто пятьдесят семь кобыл. На Москву только две таких.

Не так чтобы Олег был сильно агрессивным, но про таких говорят — с болтом в голове. Платил он скупо и мало, а хотел много. Заставляя отрабатывать каждую копейку. Вот к пьяному к нему лучше было не приближаться, что-то замыкало в его мозге, и он превращался в тупого совсем отмороженного садиста. Ольке он поначалу сильно понравился: сильный, уверенный в себе, в шрамах, к которым она с некоторым трепетом прикасалась, но дальше все стало совсем плохо. Однажды она долго залечивала синяки, не отвечала на сообщения, а потом с облегчением узнала про его арест.

— Друг? — Алла Матвеевна обернулась и посмотрела на нее, — так это сейчас называется?

Смотреть приходилось против света лицо хозяйки скрывалось тенью, обрамленной сиянием солнца в волосах, поэтому догадаться что она думает было невозможно.

— Ну, — протянула Олька, — типа того.

Алла Матвеевна коротко хохотнула грудным приятным смехом и повеселела.

— Вот видишь! Поменялись только времена, девочка. Некоторые до сих пор выходят не на своих остановках.

Олька подумала сказать, что Олег точно вышел на своей, но промолчала. Она давно научилась — чтобы возражать, нужно разбираться в предмете.

Эрнест Дежан сошел не на той станции, поднимаясь к себе Олька думала, чтобы это значило, а еще за что этот человек отсидел пять лет. Пырнул кого-то ножом? Торговал наркотой? Надо будет взять эту книгу почитать, хотя как она что-либо поймет? Об этом Олька не думала. Все, что ее интересовало было несложным: женские романы, инстаграм, где она с интересом рассматривала незнакомую, красивую жизнь. Словно заглядывала в замочную скважину. Квартиры, машины, отели, еда. Настоящее и свое, не то, что у нее — заемное и чужое. Все у нее было так: чужие постели, чужие удовольствия. Единственно, что было ее — это время, за которое ей платили, но она хотела платить за него сама. Хотела платить за свое время. А для этого нужен был шанс. Один из миллиона.

В рабочем телефоне было два сообщения, обычные не приносящие денег глупости:

«Покорный раб отлижет тебе моя госпожа»

«Ты красивая!»

После второго три дурацких смайлика. Совсем не ее вариант. Она немного помедлила, а потом отправила лизуна и студента в игнор. В очередной раз порадовавшись тому, что кто-то умный изобрел интернет. Упростив донельзя глупые правила. Отделив людей друг от друга. Мух от котлет, чтобы совсем не запутаться.

Она долго стояла под душем, а потом чистила зубы глядя в зеркало в крапинках зубной пасты. Какой она будет через шестьдесят лет? Скорчив лицо, попыталась приделать себе руками морщин. А потом хохотнула, стараясь попасть в тон Аллы Матвеевны, ничего не получалось.

«Каждый смеется по-своему», — подумала Олька, — «и по разным поводам».

Ей пора было собираться. Она накрасится, приоткрыв рот, зажмурив один глаз, глядя в старое зеркало в комнате. Потом неспеша переоденется: трусики, лифчик, белая блузка, юбка и, тут она вздохнула, шпильки. Кто их придумал? Какой-нибудь Олег с болтом в голове. Придурок. Хотя Крис говорила, что девушка на шпильках выглядит сексуальнее. Может и так, но к концу дня ноги будут отваливаться. Олька застегнула юбку и влезла в фальшивый Бланик, аккуратно смахнув с лака пыль. До работы надо было успеть купить пару купальников и еще погулять в Зарядье. Купальники два по двадцать пять долларов, а это три шестьсот рублями и мороженное в парке. Плюс проезд. Остается совсем немного, ну и черт с ним. Мороженного хотелось сильно. Мороженное компенсировало все неудобства. Универсальное болеутоляющее от любого вида боли.

Она вышла из переулка и покачивая бедрами неспеша направилась к метро. От вчерашней московской жары почти ничего не осталось, так, совсем не обжигающее приятное тепло. А вечная пыль временно затаилась прибитая, смытая ливнем. От удовольствия она даже подмигнула гнилому клыку Москва Сити далеко за крышами домов. Возможно, я еще там буду, мир каждую секунду дарит море шансов. Достаточно их дождаться. Сойти с поезда на своей остановке.

Ольке нравились такие неспешные прогулки. Три квартала в тени старых деревьев. Выглядела она на десять из десяти и это было приятно. Остановившись на светофоре, она точно знала, что проезжающие водители будут липнуть к ней взглядами. И гадать чем она занимается. Все как всегда. Без изменений.

Ставший на поворот парень на Мазде ей улыбнулся, но Олька даже бровью не повела. Все, что она хотела о нем знать было понятно и так: машина с пробегом в кредит и слишком крупные, чтобы быть настоящими, часы. Через полчаса, а может и дольше, он будет сидеть в офисе и впаривать воздух недовольным клиентам. Его будут иметь такие же как он клерки, которым повезло чуть больше. Совсем чуть-чуть, на маленькую невидимую часть шанса больше. Мелкие начальники. А вечером вернется в съемную на троих квартиру потный и усталый. Выпьет пива и ляжет спать, старательно повесив рубашку на стул, чтобы не помялась. И завтра все повторится. Машина, клиенты, начальство, пиво. Мир, по большей части, состоял из таких вот неудачников, не готовых платить за Олькино время. Внешне аккуратных, но пропитанных нищетой, как губки. С беспомощным завтра, в котором не было ровным счетом ничего.

Олька спокойно на него посмотрела, и улыбка погасла. Все было ясно без слов. Загорелся зеленый и она поплыла через дорогу. Гадский Бланик уже начал натирать. Надо было спешить.

У входа в метро, как всегда в это время, была толпа. Олька вошла в тяжелые, всегда приоткрытые двери и спустилась вниз.

Свет моргнул.

— Следующая станция, — небольшая заминка, будто автомат не знал, что сказать, — Площадь Революции.

Три станции потом длинный переход под поверхностью к торговому центру. Ей нравилось в метро: горьковатая резина, запах проводки, теплого воздуха. Гул поездов и толпа. Спешащие люди. Обмен взглядами на эскалаторе, эти акты пятисекундного секса доставляли ей удовольствие. Десять из десяти, для тех, кто хотел ее получить. Но их желания было мало, Олька предпочитала сама выбирать друзей. Несмотря ни на какие обстоятельства. Маленькая прихоть, единственное, что она могла себе позволить. Но на взгляды все-таки отвечала. Может быть, навстречу ей двигались ее шансы? Как это было определить? Небольшая вечная лотерея выигрыш в которую решал все, а проигрыш ничего не менял.

— Вам нужна Эмка, а чашка С, — продавщица скользила по ее фигуре наметанным взглядом, — Вам раздельный нужен?

Олька задумчиво листала развешенные на вешалках купальники. Ей нравился небесно-голубой однотонный, но он был маловат в груди. Проходивший с женой мужчина задумчиво посмотрел на ее декольте.

«Нравится?» — она хихикнула про себя. — «Нет, ты не мой вариант, котик».

Он это и так понял, кисло отвел глаза и обреченно уперся взглядом в зад супруги.

— Раздельный, — сказала Олька. — Вот такой есть с другой чашкой?

С плаката ей улыбалась модель, стоявшая под пальмой на белом песке. Идеальное тело с длинными ногами. В соломенной шляпке и дымчатых «Авиаторах». Рядом слишком близко к берегу была втиснута белая яхта. Оглядев девку с ног до головы, Олька заключила:

«Дура набитая!»

И проиграла, потому что та не ответила, по ее лицу было видно, что она довольна. У нее были деньги, море, песок и чужой купальник. То есть все, что может хотеть девушка. А у Ольки только время.

— Такой модели нет, можно посмотреть на распродаже.

Посмотреть на распродаже было хорошим советом, цены немного кусались, а запаренная от забегов по магазином Олька уже устала. Да и шпильки давали о себе знать, надо было определяться и посидеть где-нибудь с чашкой кофе. Позвонить Кристине, узнать, как дела. Или сэкономить, сразу двинуть в парк и там уже выпить кофе с мороженным.

— Есть такой вашего размера, — продавец старалась не смотреть ей в глаза. Обычный прием. Заговор продавцов, никогда не смотри в глаза клиенту. Отводи взгляд. Иначе проколешься, дашь понять что хочешь обмануть. Слишком честно смотреть в глаза могут только конченные негодяи. Или сумасшедшие. Первые обманут тебя, не моргнув глазом, вторых тоже стоило опасаться. Никогда не знаешь, что принесет тебе встреча с сумасшедшим.

— А сколько стоит?

Собеседница покопалась в бирках.

— Четыре сто. Но у нас сегодня на них акция, вторая вещь минус тридцать процентов, — она не выдержала и бросила короткий взгляд на Ольку, словно кошка ожидающая мышь.

Минус тридцать процентов, Олька взяла паузу, рассматривая вешалки. Было слышно, как в сумочке зашелестел рабочий телефон. Она не прервалась, черт с ним пока. Если она возьмет второй, то в принципе влезет в бюджет. Покупки ей уже надоели, сильно хотелось присесть и мороженного. Поэтому второй купальник она подобрала не думая, взяла тот, который был на девке с рекламного стенда.

— Вот этот.

— Хорошо, — улыбнулась продавец, и на всякий случай соврала, — у меня такой же уже два года.

В этом Олька сильно сомневалась, потому что на стенде было указана прошлогодняя коллекция, но вслух ничего не сказала. Молча оплатила покупки и вышла из магазина. Девка с плаката улыбалась ей в спину. В мире маленькая ложь наслаивалась на большую, та на огромную. Ольке было наплевать.

Сквозь прикрытые веки ко мне настойчиво рвется шум Долины. Любопытно, стоит закрыть глаза, и ты слышишь больше, чем, если бы держал их открытыми. Словно зрение лишает тебя большей части реальности. Компенсирует картинку глухотой. Прикрыв глаза, ты отмечаешь даже самые слабые звуки, которые в другом случае просто сливаются в один невыразительный шум. В приятной оранжевой полутьме слышно чириканье птиц, жужжание невидимых насекомых, сиплое дыхание милого Эразмуса и деловитое похрюкивание Ва. Из которого понятно, что наше ожидание чешуйчатому бармаглоту немного осточертело, и он желает подурачиться. Устроить трамтарарам с последствиями. Я прислушиваюсь: ни придушенных всхлипов, ни низкого резонирующего рева, ни звона — Долина окончательно отпустила нас, четко ограничив ту территорию, на которой могут охотиться дермоны. Хорошая новость, жаль, что единственная хорошая на настоящий момент. Двинуться дальше мы не можем, отступить нам тоже не дадут. Единственное, что остается — ждать, пока мы все не сойдем с ума. Или противник не сойдет с ума. Или черт его побрал, не поднимется ветер.

— Слушай, чувачок, может тебе их как-нибудь колдануть? Ну, там, курамэ барабаре, как вы там умеете?

— Кто мы? — м’техник отвлекшись от упражнений с руками, недоуменно смотрит на чешуйчатого.

— Колдуны, — уточняет тот. — Давай, лупани по ним своей магией. Обрати их в навоз. Ну, или в свинину, во что вы там можете.

— Я не колдун. Колдунов не существует, это вы тут понапридумали глупостей и носитесь с ними как дурни.

— То есть ты имеешь в виду, что магии не существует? — спрашивает Ва, пропустив мимо ушей обидных «дурней».

— Конечно, — убежденно заявляет колдун, чем вызывает наш здоровый смех. Я чуть приоткрываю глаза и смотрю на него сквозь ресницы. Подумать только, он уверен, что магии нет. Вот ведь глупый! Ему еще многое предстоит узнать, как тут у нас все устроено.

Давясь от смеха, Ва приподнимается на локте и рассказывает Фогелю о колдуне, который прямо на его глазах колданул трех приставших к нему подвыпивших вояк.

— Ты бы видел, чувачок, как они позеленели от поноса! Это было сплошное уруру. Он вот так вот развел руки, что то забормотал и каааак киданет в них стекляшку с дымом. Те прямо там, не отходя от кассы, наложили в штаны.

— Это газ, — утверждает м’техник, — видимо, этот ваш бедолага случайно нарвался на него, и понял, как он действует. У нас его используют, чтобы разгонять демонстрации.

— Разгонять, что? — удивляется глуховатый дракон. — Просрации?

— Недовольных, — Фогель щелчком отбрасывает истлевший цилиндрик сиги. — Недовольные выходят на улицы, когда им что-то не нравится. Повышаются налоги или цены на еду и гипернет. Или уменьшается зарплата. У нас это часто случается.

Прежде чем ответить, его оппонент подкрепляется глотком тонизирующей гнилушки, серьезные разговоры требуют тщательной подготовки. Булькнув пару раз, чтобы закрепить результат, он шарит лапой в траве, срывает поносный гриб, которых тут целые россыпи и задумчиво жует.

— Что-то у вас там неправильно, чувачок. Ведь они могут прокинуть этих ваших баронов и уйти к другим.

— Не могут, — отрицательно качает головой колдун, — за прогулы положены штрафы, такая система.

— Глупая система, — заключает Ва. — У нас тут — другая.

— Какая?

Наивный вопрос м’техника ставит нас в тупик. Я заинтересовано кошусь на него. Какая у нас система? Еще одно прикосновение к холодному стеклу. Прикосновение к границе другого, совершенно незнакомого мира. Его отражение мне непонятно.

— Ну, так какая? — настаивает наш собеседник.

— У нас нет недовольных, которые недовольны, — сообщает дракон, — у нас все недовольные. От мала до велика, даже детишки. Недовольных детишек стоит опасаться больше чем их родителей, чувачок. Их фиг заметишь, они прячутся в кустах и могут тебе неожиданно устроить уруру по заднице.

— У нас дети учатся. Ходят в школу, а не устраивают охоту на драконов.

— Заметь, абсолютно ничем не спровоцированную охоту, — лицемерно каркает Ва, — только, если вы их учите, то сильно ошибаетесь. Такой вырастет колдуном или еще хуже — умником, и придумает что-нибудь нехорошее. Сын па Вазарани придумал втыкать заостренные колья в землю перед амбаром с см’гончиком. Представь, каков подлец?

Амбары па Вазарани были его розовой мечтой, о которую можно было обломать все зубы. Пожилой подагрик охранял их сильнее, чем своих жен. На моей памяти, только один визит Ва в его баронство завершился успехом, сильно испорченным ударом из камнемета между крыльев. Если бы не я, то жадный дракон там бы и остался. В течение часа я отстреливалась от озверевших гонведов, висящих у нас на хвосте, пока мой бронированный дружок хромал на базу. Там, на военном совете мы постановили с налетами в Вазарани пока потерпеть, до прихода свежих идей, которые так и не пришли.

— Подлец, же? — переспрашивает Ва. Немного потерявший нить разговора м’техник растеряно машет головой. Очевидно, что ему совсем нет дела до Вазарани и все драконии обиды побоку. Какая разница, кто там что делал? У него другая задача — чинить Штуковины. Не получив искреннего сочувствия, мой дружок грустно вздыхает и отхлебывает из баночки. Я тоже думаю подкрепиться и откупориваю бутылку белого. Матушка, как же это муторно — ждать неизвестно чего.

— А если бы этого подлеца не учили, то до такой бы подляны он бы не додумался, согласись? Все подляны от умников и колдунов, — продолжает чешуйчатый, возвращаясь к теме магии, — возьми, к примеру, мудрого старину Густава. Этот запретил учить детишек даже счету. Представь, если все в деревне будут уметь считать! Сплошные колдуны вокруг! Это же с ума сойти можно.

До сумерек еще много времени, но уже очевидно, что придется идти ночью. Когда нас уже точно нельзя будет высмотреть. Поэтому лучше пока подремать. Бросив взгляд на горизонт с болтающимися дозорными калченогого, я делаю глоток и опять прикрываю глаза. Сквозь дрему слушая своего дружка, последовательно излагающего обиды нанесенные магией. У колдунов на бедного дракончика большой зуб. Они осыпают его заклинаниями, и время от времени обливают жидкостями, по большей части зловонными. Как это вытерпеть? А посохи? Ты видал, чувачок, какие у них посохи? Они палят из них магией!

— Магии не существует. Все это подобрано вами в мусоре и используется как попало, — упорствует Фогель, — все что вы используете это устаревшее оружие, сломанные механизмы и отходы. Обычно это все утилизируется без особых проблем. Но вы все откуда-то взялись на этом мусорном полигоне. И живете здесь, выдумав себе каких-то магов и рыцарей. У вас даже нет корпораций. Как можно вообще жить в обществе без корпораций?

— Это типа твоего королевства? — уточняет любознательный дракон и булькает, — у нас тоже есть бароны и Протопадишах.

— Типа королевства, да. Можешь так его называть. Только у нас управляют достойные своей должности люди, которые много учились и работали, а у вас какие-то отсталые вонючки поделили земли между собой. Эти дремучие остолопы постоянно воюют друг с другом ради какой-то ерунды, — на последнем слове Фогель задыхается и принимается кашлять.

По поводу остолопов с ним нельзя не согласиться. С другой стороны, я пытаюсь представить достойных людей, которые много учились и работали там, на тех далеких светлячках, которые он называет миры. Представить его мир, про который он с пеной у рта доказывает, что он лучше и достойнее Мусорной Долины. Но у меня ничего не получается. Чего-то я не догоняю в этом во всем. Недовольных там травят газом, симпатичных колдунов кормят отвратными колбасками, которые, как ни крути, не идут ни в какое сравнение даже с кормом для кроликов и там совершенно наплевать, сможет ли человек дышать в другом мире. Да и вообще наплевать на человека по большому счету. Может этот какой-то особый вид справедливости? Особый вид справедливости, при котором все пытаются быть довольными. Всеобщая забота и понимание, ага — ага.

— Зато у нас каждый делает то, что хочет, — говорит чешуйчатый, — а не валится с неба черти куда, потому что его посылают.

— Это потому, что вы не знаете, что вам надо делать. Живете там, где не должны, делаете то, что вам не положено. Это беспорядок, балда.

— То есть ты за порядок?

— За порядок, — отрезает милый Эразмус. — Без порядка будет как у вас, каждый тянет в свою сторону. У каждого свои интересы. А вы можете и дальше верить в магию и прочую ерунду. Так на самом деле очень удобно, если что не понимаешь, записываешь это в магию. Электричество — магия, гипернет — магия, автоматизация, гравитация, синтез веществ, обязанности, исследования, трансмашины — что там еще? Общество, в котором все знают, чем надо заниматься — магия. Вы просто невероятные дикари. Непонятно откуда взявшиеся дикари, которые не дают работать. Не дают поддержать порядок. Ты знаешь, что мне влепят выговор, если я не починю машину? Выговор и штраф.

— Не унывай дружок! — отечески поддерживает его дракон, — Штуковина рванет, как ты говоришь, и тебе ничего не будет, клянусь бородой Матушки. Выйдешь сухим из воды.

Колдун даже подвывает от такой заботы и высказывается в том ключе, что вообще не понимает, почему он вынужден прятаться от каких-то оборванцев, в компании разговорчивого здоровенного забулдыги-дракона и прекрасной принцессы, вместо того чтобы выполнять собственные обязанности. Не спит ли он? Может его шарахнуло гравитацией при транспорте, и он сейчас в коме, все это происходит только в его голове. Может он где-нибудь в госпитале в венах трубки, в голове тонкое серебро контакторов.

До меня доносится скрип и жужжание доспехов, видимо его нервный тик не прошел и он в очередной раз проверяет, двигается ли рука. Мне приходит в голову, что эта его суета не вовсе не подготовка к будущим неприятностям. Просто м’техник перестал верить, что все вокруг реально: что Ва настоящий, а я рядом, лежу на спине, старательно делая вид, что дремлю. Он перестал доверять тому, что он видит, ему кажется, что он сошел с ума, и он раз за разом проверяет так ли это на самом деле.

Конечно это не так. Милый, ты уже месяц по ту сторону зеркала, остается только это принять. Принять и успокоиться. Его окончательно прорывает и он высказывает предположение, что совсем окочурился и попал в ад. Или надышался какой-нибудь гадости, которая в любом случае сведет его в могилу. Целый месяц он принимал Старую землю за заповедник сумасшедших, а оказывается единственный безумный тут он.

Эти его глупости мне до лампочки, сейчас я дышу слишком спокойно, стараясь унять небольшое и непонятное мне волнение. Набираю воздух в легкие, чуть задерживая его там, словно готовлюсь выстрелить.

Колдун сказал: «Прекрасной принцессы».

Эразмус Фогель сказал это. Как же хочется открыть глаза и посмотреть на него, понять, что он имел в виду. Но я держусь изо всех сил. Принцессы так не поступают. Во-первых, колдун мог оговориться, а во-вторых сказать так из вежливости. Ведь я учу его вежливости и этикету? Может это первые плоды моих усилий?

— Так не может быть! — заключает Эразмус, — это какой-то бред.

— Ну да, ну да, обделаться от дыма, если чем-то недоволен — это твой порядок и не бред. Все знают, что будут делать завтра и всех все устраивает. И где в твоем колдунском королевстве веселье, скажи мне, чувачок? Где приключения и см’гончик?

Милый Эразмус на это говорит, что за веселье у них отвечают специальные люди. Которым очень много платят. У них там таких много. И он бы показал дремучему дракону выступления, если бы ловил гипернет. Вот там настоящее веселье и приключения. Специальные интересные представления для всех.

— Скоморохи, чувак? — небрежно бросает бронированный, — у нас их тоже полно. Кочуют по деревням, в них еще бросают гнилую морковку и навоз. Это очень весело, особенно если попадешь по роже.

— Никто в них ничего не кидает, балда ты! Наоборот, их очень уважают.

— Все потому, что они у вас плохо кривляются, — заключает бессердечный дракон, — нет таланта, просекаешь? В этом случае, конечно, никто ничего не кидает. Все сидят с унылыми рожами и тошнят.

Почувствовав, как возмущенный колдун бесцеремонно тянет из моих рук недопитую бутылку, я даже не делаю попыток открыть глаза и поставить его на место. С непонятной мне нежностью понимая, что они с Ва два сапога пара. Для того чтобы переспорить противника и тому и другому нужна капелька керосина для поддержания сил и вдохновения. И дракон и м’техник слишком упрямы, чтобы принять противоположную точку зрения. Они смотрятся в зеркало с разных сторон. С одной стороны восхитительный Эразмус, с другой восхитительный Ва. Мои дураки на тропе войны за призрачные отражения своих миров. Пусть один из них может вызвать припадок, даже у самых смелых, а второй кашляет и сипит так, словно через секунду скопытится, но они похожи как две капли воды. Милый Фогель. Милый Ва.

Фогель назвал меня — прекрасной принцессой! Возможно, случайно, но и это заставляет задуматься.

Под их бормотание и приглушенные препирательства я, рассеяно размышляя обо всем этом, проваливаюсь в сон. В замечательный сон, в котором меня находит Протопадишах и пытается схватить. С визгом носится вокруг на железных ногах, а симпатичный колдун постоянно промахиваясь, осыпает его магией из двуствольного посоха. И мы почему-то не в уютной Мусорной Долине, а в мире самого Фогеля. В блестящем справедливом мире полном достойных правителей. Только это нам нифига не помогает. Косоглазый пытается до меня дотянуться, так что приходится резко дернуться вбок. Мне кажется, он хочет отнять у меня свои бумажки с удостоверительной каракулей, будто они выдают все его тайны. Все до одной.

М’техник хватает его за подол белого плаща, и они начинают осыпать друг друга тумаками. Черные доспехи милого Эразмуса вспыхивают тысячами искр под ударами магии. Противники катаются по земле и, улучив момент, я даю отличного пинка под ребра Протопадишаху. С удовлетворением отмечая, как тот ойкает. Привет от принцессы Беатрикс Первой, козлина!

Георг Кроль и сыновья. Я рассматриваю неопрятную вывеску в оспинах. Краска на металлической пластине пошла трещинами, словно время, беспощадный палач, уже доедает труп. Медленно пережевывает то, что осталось.

У Георга никогда не было сыновей, вся эта бутафория для солидности. Мой бывший работодатель и сослуживец никогда не изменяет себе. Что тогда, под Верденом, что сейчас, когда в оттенках солидности черт ногу сломит. Я в этом ничего не понимаю, поэтому просто жую черную бразильскую сигару.

Я представляю, как выну из нагрудного кармана вторую и угощу своего товарища.

— Ефрейтор Бодмер! — бросит он, — сигара пересушена!

На что я посоветую ему идти к черту, и брать что дают, потому что жизнь тщательно подходит к солдатским радостям. И никогда не отмеряет что-нибудь до конца совершенное. Любой подарок, который она нам милосердно подает — изначально испорчен. Все абсолютно: мерзлая брюква, крупа с червями, кофе из цикория, окопные гниющие стопы. Рождество с консервной банкой над свечкой. Мы дрожа от холода сидим плотно прижавшись друг к другу, и кидаем в банку вшей. Агония рассвета перед газовой атакой. Девчонки.

Девчонки. Я затягиваюсь, сигара недовольно потрескивает и плюется крошечными искрами. Испорченные девчонки — единственное, что можно вынести не поморщившись. Единственный ценный подарок. Я кидаю взгляд через улицу, туда, где в окне должна показаться Лиза. Каждый день в девять утра. Она слишком хитра, чтобы ее увидел кто-то еще. Ни бывший унтер-офицер Кроль, ни ее муж, мясник Вацек. Никто из них. Обнаженная Лиза ходит по комнате, пока я курю сигару напротив. Весь этот спектакль только для меня. Каждый раз она ловит мой взгляд и показывает неприличный жест. У нас это вроде игры. Каждый раз изо дня в день. Родинка над розовой ареолой соска. Насмешливые серые глаза. Утром.

У меня всегда много времени именно утром, мертвецы не спешат умирать. Неторопливо собираются на тот свет. Всегда дожидаются удобного времени. Для них очень важно оставить утро живым.

— Людвиг! — позовет меня Кроль. И я дам ему вторую сигару. Он вынет из кармана серой куртки свой неизменный мундштук и закурит. Волшебный золотистый от смол мундштук из морской пенки с нелепо торчащей из него черной бразильской сигарой.

— Что сегодня? Фрау Шульце? Муж вроде вчера приходил, — это «вроде» мы вчера обсуждали. В местной забегаловке до часа ночи. Фрау Шульце тот самый подарок, который не до конца твой. Изначально испорченный ста семидесятью килограммами, которые не хотят влезать ни в один из имеющихся гробов. Из всего, что имеется у нас для того, чтобы проводить старуху в последний путь именно гроб не подходит. А на пятки наступает местный крематорий готовый решить любые проблемы с весом до удобного килограмма пепла в урне. За это мы называем их педерастами ничего не понимающими в похоронах. В долгу они не остаются, делая наши дела все хуже.

Проблема, которую просто так не решить. Как и наличие денег в кассе. Фрау Шульце это наш Верден, Георг Кроль багровеет. Тянет горький дым, огорчено смотрит на белый как снег пепел.

— Сделай ему скидку, — требует он, будто это что-то решит. Словно это все поменяет. Жест отчаяния, когда все летит в тартарары. Георг Кроль и его не рожденные сыновья. Я отрицательно покачиваю головой, это я уже пробовал.

— Отрежем ей что-нибудь? — предлагает он, имея в виду нашего мясника Вацека.

— Как ты себе это представляешь? — говорю я и делаю глоток коньяка. В ответ он пожимает плечами, смотрит в беспросветную темень за витриной кнайпе. Его круглая как бильярдный шар голова отражает мягкий свет электричества.

— На фронте ты бы об этом даже не задумался, ефрейтор!

— Так точно, герр фельдмаршал! — огрызаюсь я. Кельнер неодобрительно на нас посматривает, дует в густые пшеничные усы. Мы сидим над бутылкой самого дешевого пойла уже четыре часа и больше ничего не заказали по обычной для этого времени причине: чтобы получить порцию колбасы нам придется принести пару килограммов денег. Денег, которых нет. И не будет, если мы не похороним фрау Шульце.

Его неодобрение вызывает все: наша нищета, серые солдатские куртки с темными пятнами на месте петлиц, гладкая голова унтер-офицера, наши разговоры. Кельнер подсчитал нас, вывел остаток, который ему совсем не нравится. Единственно, что мы можем предложить ему сейчас — это дать по роже. Ему и всем горластым патриотам, просидевшим войну в тылу. Вроде нашего школьного учителя Кремера. Жаль, что тот не дожил до нашего возвращения.

За нами не заржавеет. Нами движет усталость и глупая жажда справедливости. В наших сердцах сигарный пепел, а в глазах черт знает что. Это пугает всех. Верден сделал нас всех больными, снаружи мы вроде бы люди, а внутри… Внутри мы никто.

— Возьмем Фердинанда и наколотим по кругу досок, — наконец предлагает Кроль. Фердинанд — самая большая ценность его похоронной конторы. Тщательно лелеемая. Красное дерево, медные блестящие ручки, грязный красный бархат. Все это торчит в пыльной витрине, привлекая покупателей.

— Положим ее на бок? — осведомляюсь я издевательским голосом полным надежды. Смех так и рвется наружу.

— Старуху? — зачем-то уточняет Георг и вытирает голову платком. От отчаяния он даже обдумывает мое нелепое предложение пару минут, а потом огорчено щелкает пальцами и затихает. Усатый кельнер смотрит на нас волком.

— Ее. Плашмя она не поместится, — замечаю я.

— Людвиг, ты придурок. И всегда был таким.

Я усмехаюсь. Траншеи меня никак не изменили, он это знает. Вацек за это меня недолюбливает. А может, знает про утренние упражнения жены. Как будто я виноват, что окна конторы Кроля расположены напротив его мясной лавки. Под Верденом он был другим. Серой, изможденной тенью самого себя. Все мы были тенями. Вацек, Кроль, Бодмер, заучка Геллер, Вайгль, прочие. Двадцать семь человек дрожащих от холода, страха, свистков офицеров, трещоток газовых атак.

— Когда мы вернемся, — говорит Вайгль. И шлепает по жидкой грязи в проход между проволочными. Прыгает под пулеметным огнем как заяц.

— Когда мы вернемся, — хрипит обожженными легкими Геллер.

Возвращаемся только мы трое. Два гробовщика и мясник. Два неприкаянных пьяницы и нацист.

— Бодмер, ты помнишь, что должен Геллеру пятьдесят марок? — Георг сильно пьян, он посматривает на кельнера, ему охота почесать кулаки. — Можем пропить их за упокой его души.

— Я ему сам отдам, при случае, — отвечаю я, мой товарищ хохочет. Другого ответа он не ожидал. Времена изменились, и пятидесяти марок нам не хватило бы ни на что. Даже на упокой Геллера. Хотя похороны того были бесплатны.

— Пойдем к Вацеку? — предлагает Кроль. Я неопределенно развожу руками, теперь его уже не успокоить. Мы заявимся к Вацеку и они сцепятся. За этим дело не станет, я в этом уверен. Пьяного Георга трудно остановить, тем более нацизм он на дух не переносит.

По дороге он жалуется на педерастов из крематория, на фрау Шульце, на то, что люди не хотят умирать. Хотя в этом он не прав.

Люди умирают часто, но нам это никак не помогает. Каждый мертвец каким-то невероятным образом умудряется оставить нам свои долги. Человек это бездна, в которой тонет все. В которую утекают все сбережения похоронной конторы Георга. Намного проще нам было на войне — она сама хоронила мертвых, опуская досадную случайность в виде гробов, венков и пустых речей над могилами.

Я рассматриваю облупившуюся вывеску, лежащую в груде хлама. Унтер-офицер Кроль меня теперь не слышит. И не услышит никогда. Перешагиваю кучку битого кирпича и иду вверх по разгромленной улице. Иду, не оборачиваясь на сгоревший дом мясника Вацека. Девять часов утра уже наступили, война позаботилась о своих мертвых.

У нее глаза цвета глубокого гранатового сиропа. Вот что ты думаешь сидя в дурацком пеньке из ватмана. Вокруг вертится настырный дух из елки, мандаринов и чего-то кислого. Потому что Новый год и по сцене бродит Дед Мороз, постоянно задевая тебя ручкой от швабры, обмотанной бинтом. У нее глаза цвета….

У нее — Катьки. Она — белочка. И сидит сейчас у окна. А ты зайчик. Мальчик- зайчик. И на голове у тебя ушки, примятые крышкой пня. Все мальчики — зайчики, все девочки белочки, думаешь ты, и понимаешь, что уже минуту, как тебе мучительно хочется в туалет. До твоего выхода еще долго, и эта мысль заставляет вспотеть. Глупо, бель, как же глупо сидеть вот так вот посреди сцены и хотеть.

Блин, вот и Ваня Горштейн. Счастливый обладатель таинственного слова «педорас». Он услышал его от папы, музыканта филармонии. Филармония, педорас — мир еще не познан в пять лет. Он удивителен, этот мир, вертит тобой и твоим восторгом. Раскрывает глаза, вырывает восхищенные ахи. Но ты уже целый зайчик и слушаешь приглушенный голос Вани. Что-то про шишки и мишки. Он не торопится, этот маленький уродец с торчащими как у бурундука зубами.

— Пхрямо мишки в лобь, — старательно излагает мальчик-бурундук.

«Погодииии-ка Ваня», — мстительно проносится в сознании. — «Я тебе устрою «прхрямо»».

От этой мысли становится легче, а родители, восседающие на детских стульчиках, жидко хлопают. Тридцатое декабря — это вам не шутки. Мандарины борются с «Абрау — Дюрсо» и «Пшеничной». Твой отец — Батя, вот так именно солидно — Батя. Тоже хлопает. Ты видишь это через щелку в пеньке. Он устал, лыс и держится бровями за воздух. Мать постоянно толкает его локтем, и Батя, повинуясь инстинктам, шлепает руками.

У нее глаза… а какие собственно глаза были у Кати? Про глубокий гранатовый сироп — это ты придумал позже… много позже. Лет в семнадцать. Тоже под Новый год, расцвеченный неизбежными шампанским и смолой. Воспоминания в семнадцать лет — звучит глупо. Но про нее, только так. Она не пришла в школу в один из февральских дней в четвертом классе. Не пришла и все. И на второй, третий …сколько было таких дней? Через пару месяцев ты жевал печенье «Спорт», принесенное ее заплаканной мамой. Кати уже нет. И все. Точка.

Но это потом, когда ты будешь уже старый, получишь паспорт и уйдешь в армию, а сейчас в туалет хочется ультимативно. Взрывоопасно прямо таки. На что в твоей голове мелькает совершенно безумная мысль наделать прямо в этом пеньке, сладко пахнущем заправленными одеколоном «Саша» фломастерами. От нее становится стыдно, и ты потеешь еще больше. Спектакль. такль. акль — отвратное слово. Ненавидишь его с каждой секундой все сильнее. Сколько там мышц в заду? Девять — ты уверен, потому что умеешь считать только до девяти. Девять, для тебя это очень много. После этой цифры идет округлый взмах руками и вытаращенные глаза. Вот сколько бывает! Много — многостей.

Что там белочки? Мороз снежкомукутывал? Катины ноги с поджившими царапинами. Ты хочешь быть с ней. Такие вот, мальчик — зайчик и девочка — белочка. И гормоны тут пока не причем. И ничего тут не причем, потому как ты стесняешься. Просто смотришь на мосластые ноги. И ничего не знаешь. Даже то — нравятся тебе эти ноги или нет. Пока не знаешь и не узнаешь никогда. Потому что будет: печенье «Спорт», заплаканная мама и мысли про глубокий гранатовый сироп.

А Ваня, тварь, отхватил грузовик с желтым кузовом! Представляете!? Дед Мороз — ты этот…как его? Чего сильно хотелось, кроме как в туалет, так вот такой вот грузовик. Батя сказал, купит. Батя не обманывает. Вон он обнимает красную от возмущения маму. Ему весело. А тебе, почему-то не очень. Хочется встать. Разодрать вот этот вот насквозь фальшивый пенек и злорадно взорваться. Так чтоб со звуком. Чтобы Ваня Горштейн залез под стул и скулил. А потом отобрать у него этот дареный грузовик, выдрать у него колеса и вручить назад. Хотя, зачем тебе эти колеса?

— Да, насрать! — свежо оппонируешь ты сам себе. — Полезная вещь!

«Молодцы белочки!» — гудит Дед Мороз. — «Вот вам подарочки!»

Давай скорей, дед. Шевелись, блин. Счет уже на секунды идет. Пенек уже не просто пенек — это бомба. Сверхмегатонно затаившийся гандец. Тикающий такой предмет, напруженный. Смертельно опасный. Тронь его и кто ответит за последствия? А Катя получила куклу с мертвыми глазами. Наклоняясь, пластик хрипло блеет: Мхамха. На голову ее присобачено нечто. Навроде как у Калерии Валентиновны сидящей сейчас за пианино.

«Воронье гнездо», — произносит сознание голосом Бати.

«Ага», — соглашаешься ты и видишь того, скучающего на стульчике. Мамик что-то шипит ему на ухо, а Батя улыбается. И чтобы отвлечься от этого глупого похмельного Деда Мороза, неспешно вручающего подарки, ты считаешь, сколько раз тренировался называть Калерию Валентиновну — Калерией Валентиновной, выходит много — многостей. Больше чем девять.

Вот и все! Последняя белочка — толстая Ирка получает какую то фигнюшку.

«Ты себя хорошо вела, Ирочка?» — невнятно интересуется Дед Мороз, обогащая воздух сложными комбинациями водок. Ирка ведет себя хорошо. Даром, что потом, окончив школу и институт, она уедет в Англию физиком — ядерщиком. И Ваня Горштейн тоже уедет, только не в Англию. И не физиком, а вовсе музыкантом. Он напишет тебе два письма. В одном он женится, в другом — разводится. Потом исчезнет, сотрется из мыслей. Потеряется, как и его письма. От него останется только воспоминания об апельсиновых деревьях и пыльной жаре. Человек, как вино, оставляет послевкусие чего-то. Гранатового сиропа или апельсинов.

Дед, ну ты че? Хватит уже. Сейчас будет все! Зайчики с белочками, Новый Год и Восьмое марта. Я тебе все устрою и спрессую в пять секунд. Ты, блин, такого больше не увидишь. Ты, Дед, сойдешь с ума от моего фестиваля. Тебе будут сниться пятилетние мальчики с мятыми заячьими ушками. Они будут топотать в твоем старческом мозгу. Выпрыгивать раз за разом из бумажных пеньков. Пугать тебя до усрачки. Вот, что с тобой произойдет, дорогой Дед Мороз! Будешь пугать своим воем пингвинов и звать маму. Есть же у тебя мама, Дед Мороз? Ну, есть же?

«Где же зайчик?» Все! Твой выход. Неудачный организм у человека, ой неудачный. Все эти сухожилия, кости, мышцы и сосуды. Как же все затекло. Заклинилось там чего-то. Поломалось. Вскакиваешь, весь такой радостный и веселый. Набираешь скорость и, с подкосившимися ногами бьешь дедушку своим пятилетним черепом. Куда бьешь? Да куда достал. Но сильно и неожиданно.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» — поет твоя голова.

Держи Дед благодарность, только двумя руками держи. А то уронишь. Нет, не удержал. Аннигилировался за кулисы. Весь без остатка. Прямо в поломанные стулья, сложенные за сценой. А ты наблюдаешь этот полет, с каким-то болезненным удовлетворением.

«Пидарааааасы, блять!» — ноет раненый Дедушка, скрючившись на потрескивающей груде. Первое слово тебе знакомо, о значении второго ты догадываешься. Мир в очередной раз открывается тебе, восхищая своим сложным устройством.

— Здравствуй, дедушка! — желаешь ему ты и сообщаешь — Я, мальчик- зайчик Миша.

— А иди-ка ты, мальчик — зайчик Миша… — он ворошит гремящую мебель. И ничего не добавляет, баюкая руки между ног.

— Я прочту вам стих! — серьезно объявляешь ты молчащему собранию, не давая сбить себя с толку.

— Задвигай, Михон! — громко подбадривает Батя. Он смеется и будит дремавшего в углу папу Мити Ерофеева. Тот начинает вяло хлопать. Ошеломленные твоим явлением родители подхватывают. И тут ты понимаешь, что в туалет перехотелось и начинаешь излагать.

Ни для кого не секрет, что я являюсь лучшим учеником скромного и гениального Писателя, начальника отдела охраны морковки и прочих корнеплодов "Пятерочки" А.Сквера. Всю ту мудрость, которую он мне передал в наших беседах, все его глубочайшие размышления, были мною трепетно записаны и, надеюсь, при участии нашего великолепного издательства, когда-нибудь будут изданы для широкой публики миллионными тиражами.

Ниже публикую один из наших диалогов состоявшихся снулым ноябрьским вечером за столиком кафе "Сайгон", диалог который я записал на бумажных салфетках.

Размышления о Добре и месте Писателя в нем (2011 год):

— Не кукарекай!

— Я не кукарекаю, Учитель.

— Кукарекаешь, кукарекаешь, я, что не вижу? А видя, ржу. Видя, понимаешь? И видя и чуя. Да ладно, Джанни Моранди с тобой. О чем ты спрашивал?

— Про Буратино, Учитель, ты обещал рассказать.

— Буратино, хм..? Буратино это серьезно. Это бумага! Бумага это тебе не Джанни Моранди, она добро, понимаешь? Неся добро, беря добро, дая добро. Такой вот колизей. Ты Гримм читал?

— Читал, Учитель.

— А как Гримм наоборот будет? В глаза смотри! И хуй из ноздрей вынь. Атставить, говорю. Мысль у меня сейчас пришла. «Смотря в глаза, выня хуй из ноздрей», подожди, сейчас запишу, и расскажу тебе, как будет Гримм наоборот.

— Так как будет Гримм наоборот?

— Как, Учитель?

— Мриг! Мриг! Всосал, как все таинственно? А кто во всем виноват? Во всем виноваты жиды! Это заговор, я тебе почку удалю, если не это. Они везде! Бегают и кидают. Кидают и бегают. Вот кидя того же Буратино, через лопату, побежали и за сольди родину продавать. В Америку продавать. Там они тоже все сидят. И бегают и кидают. Папу Карлу кидя, тоже побежали продавать, а там пацанов положили. С этим надо бороца, не то Джанни Моранди всему. Там в Буратине если почитать много чего есть. Черепаху эту сионистскую со звездой на панцире… Покрываясь бурой тиной, чуешь? Армию разогнали, всех ребят наших, покрывая бурой тиной. И тишина! Пейсы надули свои. Деньги все украдя, в свою Америку. Жалкие червяки и беспозвоночные. Везде их полно. Ты почитай и, почитая, все там поймешь. Что добро, а что не добро. Мир бореца со всем этим. Все думают и боряца. И мы с тобой борцы, усек?

— Усек, Учитель.

— Вафлю свою не жуй, емана. Усек он. Усекя падать нужно перед добром и жать пятнадцать раз сразу. Потому что бумага — добро, от которого не скрыца. Ты Бригаду смотрел?

— Не смотрел, Учитель.

— Мудак ты, и мудаком помрешь, если не посмотришь. Там столько всякого. Драматургия там, чище Буратины. Намеки тонкие. Там момент есть, Космос сидит в бэхе и книжку читает. Бумагу эту, а бумага эта — Буратино! А бэха черная, понял?

— Понял, Учитель.

— Что ты понял?

— Бэха черная.

— Баран, блядь. Читай по губам — сидя в машине и читает книгу! В смысле, читает, добро о добре, в этом смысле. И много там еще чего. Философия! Вот взять, к примеру, барыгу этого, Барабаса. Барабас, не знакома фамилия? Подсказываю, окопались везде, которые, в этом смысле.

— Жиды, Учитель?

— Всосал, значит. И ищут они ключик от волшебной дверцы, а за ней скрыто счастье Родины! Интригу понял? Не? Счастье это жиды хотят отобрать у нас с тобой. И отберя, украсть в свою Америку навсегда. В НАТО свое украсть, Джанни Моранди! Чтобы ни у кого больше добра не было. И оскорбля этим всех наших. Меня оскорбля, тебя оскорбля, друзей моих оскорбля. А это уже шесть человек! Шесть, понял? Шесть замечательных оскорбленных мужчин. Военных!

— А кто его находит, ключик, Учитель?

— Добро его находит. Там та же Бригада, только в драматургии. Артемон, всосал? Не?

— Нет, Учитель.

— Наоборот будет Нометра, понял? Нометра! Все на самом деле просто. Жиды хотя отобрать ключик обосрались все за одного. А добро победило, по смыслу, понятно? Добро не обосралось, а обосрались те, везде которые. Которые не отобрали ключик. А не отобрали ключик Дуремар и Барабас. Там разговор короткий с ними, или говори по-взрослому или иди тявкать на улицу пейсами вертолеты сбивать. Жесткая эта книга, реальная, блядь! Драматургия, Джанни Моранди! Про жизнь, написанная, про времена эти. Борьба такая, добра со злом. А в итоге что?

— Что, Учитель?

— Ну, что в итоге?

— Жиды, Учитель?

— Дважды баран ты. Какие жиды, блядь? Они уже в Америках не украдя ничего.

— Тогда — может быть, бумага, Учитель?

— Опять кукарекаешь, боец? А нахуя, кукарекаешь? Бумага не каждому дается, бумага- только писателям, ага? Побегаешь еще, ничего не пиша. Тогда поймешь.

— Так что в итоге, Учитель, что? ЧТО?

— А в итоге — быть добру, ребяты, всосал?! Быть Добру! И никак иначе не будет!

Судьба постоянно шепчет мне: Ипикаэй, мазафака! Нежно шепчет в самое ухо и гоняет как жука по сковородке. Но я не сдаюсь — смело смотрю в лицо старухе. Спокойно, как Ней под ружьями австрийцев. Даже сейчас, когда любой с воплями убежал бы. В панике забрался под стол, притворился мертвым. Не смотря ни на что, я спокойно жду очередной пинок под зад.

Сегодня великая дата. Праздник, которому нет конца. Все потому, что благоверная Толстяка месяц назад увлеклась кундалини-йогой. День в день тридцать первого числа прошлого месяца Рита зажала туристический коврик под мышкой и вошла в двери, из которых доносились удары гонга и песнопения. Зашла и вышла просветлённой.

Мы это отмечаем, потому что ничего более знаменательного в календаре не нашлось: до Дня Благодарения далеко, а дни рождения еще дальше.

Отмечаем основательно и жестоко. На то количество рубона, которое женушка Сдобного мечет на стол, невозможно смотреть без содрогания и внутренних вибраций.

— Сегодня ужин в индийском стиле, небольшие закуски, Макс, — мурчит она. — Чатни, бирами, коровье барбекю. Любишь коровье барбекю?

Я с сомнением рассматриваю на готовый упасть на колени стол. Чатни, бирами и три кило крепкого белого. Гора тушеной фасоли. Тут от ожирения умер Рональд Макдональд, а Фушон сошел с ума.

— Говяжье? — предполагаю я и кошусь на двадцать фунтов вырезки с аппетитным дымком. Заготовку будущего панкреатита. Муженек вновь обращенной в йогу жарит под окном вторую партию. Жарит бескомпромиссно, как Сатана грешников, снизу доносятся ругань, треск раздираемого дерева и ветры, которые он испускает в беспощадной борьбе за хавку. Соседи вывалили из окон, с интересом наблюдая, как тот мечется у импровизированного гриля из бетонных блоков с соседней стройки, на которые небрежно брошена канализационная решетка. Мимо распахнутых окон валит густой дым.

— Дурачок, — Рита щекочет меня усами за ушком, — это же Индия! У них там коровы!

В Индии коровы, киваю я, и чтобы не мешать приготовлениям устраиваюсь в покрытом жирными пятнами кресле в углу. Рубинштейны задерживаются, их катафалк с утра хандрит, чихает сизым, истекает последними каплями черного масла. Ставлю полный комплект зубных протезов против порножурнала, что старик, вытянув от усилий цыплячью шею, толкает тачку, в руль которой отчаянно вцепилась Рубинштейниха. Ему осталось только помереть от усилий. И тогда бы пазл сложился, он лег бы в багажник недавнего приобретения. В темной визитке с подвязанной челюстью. Еще пара кварталов и судьба сядет на него своей мягкой задницей.

Судьба. Я проговариваю про себя по буквам — СУДЬБА. Шесть букв. И ни одна не радостная, если ты потомственный неудачник и радуешься даже маленькой крошке счастья случайно оброненной теми, кому повезло больше. Ты — разменная монета, сдача с крупных купюр.

Судьба, это то, что никогда до конца твое. Мелкие крупицы принятых тобой решений, которые болтаются в огромном океане случайностей. Оборванных разговоров, не заданных вопросов, пустоты, в которой ты вращаешься. Трех чахоточных китов везущих тебя, ничерта не понимающего из ниоткуда в могилу. Будь моя воля…. Если бы я захотел… Хотелось бы…

На этом моменте я прерываюсь, потому что прибыли Рубинштейны. Моисей кутается в неизменный шарф и жалуется на холод, несмотря на то, что в комнате душно. Он кивает мне и громко сморкается.

— Тише! — шикает Рита, — Макс пишет на родину, в Мондавию.

— В Кабул? — уточняет ее муженек, появившись с миской горячего, — там сейчас такой замес, дарлинг! Письмо вряд ли дойдет.

Я пожимаю плечами, оставляя ему его заблуждения. Жить с ними легче, чем с печалью знания. И все же откладываю телефон в сторону, нужно поучаствовать хотя бы в официальной части. Мы рассаживаемся за столом. Его величество берет слово, наполняя самый большой из разномастных бокалов.

— За тебя, мой поросеночек! — торжественно объявляет он, закидывает порцию в хлеборезку, а затем оглушительно икает.

— Все оттого, что ты сегодня не чистил чакры! — беспокоится Рита.

— Да как не чистил? — оправдывается Толстый, джин льется у него из ноздрей на грязную белую майку, — утром и еще раз на работе. Меня так прижало, еле добежал. Мне кажется — это от специй, которые ты теперь добавляешь везде.

— Саватхитхарма с тобой, — не соглашается его благоверная и делает несколько таинственных пассов над столом.

— Я чувствую как прана разливается по комнате, — уверенно говорит она.

— Это не я, — тут же сообщает ее муженек.

В их спор включаются Рубинштейны, я выпиваю за здоровье Риты и опять лезу в телефон. Краем уха слушая, как Руфь рассказывает о своей приятельнице, которая питается исключительно подсолнечным маслом. Обычные разговоры, в которых я не участвую.

Лондон.

Из огромных окон лился серый свет скрытого тучами солнца. В комнате он смешивался с химическим отблеском ламп, растворяясь в нем без остатка. Знакомиться ни с кем не пришлось, когда она зашла все уже собрались. Расположившись на стульях полукругом центром которого служило кресло, в котором поджав ногу сидела худенькая ухоженная женщина.

— Вы?

— Алёнка

— Алоунка? — она сверилась с планшетом, который держала в руке. — Интересный псевдоним. В вашей стране это что-то означает?

— Марка шоколада, — пояснила Олька.

— Садитесь на свободное место, Алоунка, — сказала собеседница и обратилась ко всем. — Меня зовут Вера. И я буду вам рассказывать о строении человеческого тела, его особенностях и как мы можем все это использовать. Курс рассчитан на неделю. Будем встречаться здесь каждый день в десять утра. Вопросы?

— Вы мне расскажете то, что я не знаю? — подала голос бойкая аргентинка, у которой были совершенно нетипичная копна светлых волос и серо-голубые глаза. Все в ней говорило о бегстве немцев в Латинскую Америку после Второй мировой. Олька поначалу даже хотела поинтересоваться как ее настоящее имя, но постеснялась

— Представьтесь пожалуйста, — спокойно попросила Вера.

— Коньо, — в комнате послышались смешки. На лице у преподавателя не дрогнул ни один мускул.

— Да, Коньо. То, что вы не знаете. Предположим, о том, что половые органы женщины, ее рот и анус всего лишь полости в теле, выстеленные слизистой оболочкой. Обычные полости тела, понимаете? Пять — шесть миллионов рецепторов, клетки эпителия, немного желез. Ничего примечательного о чем можно говорить. Я расскажу вам, как вы сможете использовать их все без подготовки. Доставляя партнеру тот особый тип удовольствия, который не требует предварительных ласк. Используя только тот потенциал, что заложила в нас природа.

— Природа заложила в нас по-разному, — саркастически улыбнулась аргентинка. — Если вы про минет, то я могу его делать без всякой подготовки. Похоже, я зря потратила деньги.

— Минет? — Вера была по-прежнему спокойна. Она встала одернула юбку и подошла к окну.

— Нет, не только про него, — продолжила она и взяла с подоконника лежавший там молоток с фиберглассовой ручкой. — Речь идет о том, чтобы всегда быть готовой к сексу, в любое время и при любых обстоятельствах.

С этими словами она немного задрала юбку, продемонстрировав чисто выбритый лобок с татуировкой — розовым бантиком, а затем глубоко погрузила рукоятку в себя.

— Заниматься сексом в любых обстоятельствах, когда только этого захочет клиент, — она одернула юбку и спокойно направилась к своему креслу. Не дойдя до него пару шагов, Вера остановилась.

— Вы сможете контролировать удовольствие и можете доставить его в любой момент, — пояснила она притихшей аудитории. — Это самое простое, что вы освоите на этом курсе. Физическое удовольствие и возможность задействовать любую полость своего тела, по желанию. И все это под полным вашим контролем.

Она улыбнулась и выпустила молоток из себя. Он выскользнул из-под юбки и со стуком упал на пол. Олька посмотрела на него, рукоятка влажно блестела.

— Можно вопрос? — вежливо спросила Коньо.

— Конечно. Для этого я здесь, — Вера уселась в кресло.

— Сколько вы берете с ваших клиентов?

— У меня их нет. Я доктор медицины, действительный член колледжа Святой Анны.

(отрывок)

Люди строят песочные замки на зыбкой почве того, что скупо отсыпает жизнь. Опыт, обстоятельства, пара неприятностей, быт, дети, акции в сетевых магазинах, рождения— свадьбы— похороны. Когда же весь этот хлам гибнет под мощным напором неприятностей, большинство впадает в уныние. Заламывает руки и плачет. Девять из десяти. Но Рита Мобалеку из другого теста, той тонкой прослойки, которая взрывается и пытается решить все проблемы разом за пару секунд.

— Мы прекрасно с тобой сработались, Максик. Почти раскрутили это дело! Что будем делать дальше?

Это называется — прекрасно сработались. Расстроили Трилобитиху, поужинали и выпили. Каждый у своего замка. У прекрасного песочного замка собственных заблуждений. Я хмыкнул. Вечер тихо наливался с неба на улицы. Обычный вечер из сотен миллионов случившихся здесь. Повернув голову к собеседнице, я ответил:

— Все это надо тщательно обдумать, Рита.

— Пфуй, — презрительно бросила она и со звоном переключила передачу, — тебе что, до сих пор ничего не ясно?

Я помолчал пару секунд, прислушиваясь к опьянению лопуховым виски. Ветер кидал нам в лицо звуки улиц.

— Мне совсем ничего не ясно.

— Глупыш, — промурлыкала миссис Мобалеку и положила руку мне на колено. — Может, заедем куда-нибудь?

Я отрицательно мотнул головой, на сегодня мне хватало проблем, чтобы еще впутаться в интрижку с женой Толстого. Черта с два. Пусть он и не образец благочестия, но быть инструментом мести — последнее дело. Я помянул его недобрым словом, исчезнуть, вот так вот не оставив никакой информации. К тому же посадив мне на шею горящую местью женушку, с него станется.

— Раз ты такой, поеду в порт, найду себе какого-нибудь морячка.

Я посмотрел на проносившиеся мимо дома, по тротуарам двигались люди, моргали светофоры.

— Морячка? Говоришь какую-то ерунду.

— А ты бы как поступил?

Как бы я поступил было неясно. Понятно было одно — завтра в Управлении предполагался день большого шума. Отдел расследований почти в полном составе исчез. В нижнем белье и с девятимиллиметровой пушкой. Представив глаза Бетонной жабы, которой мне придется сообщить эти ценные сведения, я поежился. К нам и так относились по большей части как к бесплатному цирку. Источнику всех тех небольших офисных развлечений, над которыми ржали в курилке.

— Айвэн, ты слышал, в Ай Ди снова облажались?

— Нет. Что сделали эти клоуны на этот раз?

— Они …

Что мы сделали на этот раз, пока было неизвестно. Рита раздраженно нажала клаксон, пугая неосторожных пешеходов, и лихо повернула на тихую улочку к дому тиа Долорес. Тачка Его Величества заскрипела. Проехав метров сто между зеленных изгородей, мы остановились у калитки.

— Держи, — она сунула мне находки — мятое женское белье. — Это поможет тебе лучше соображать.

— Ты куда сейчас? — спросил я, не обращая внимания на сарказм.

— В порт, куда еще, — поджав губы ответила Рита.

— Не делай глупостей, — я вылез из рыдвана Толстого и сунул улики в карман. Туда, где уже грелись два девятимиллиметровых патрона завернутые в салфетку. Телефонные аппараты подлых предателей оттягивали соседний.

— Какой вы заботливый мистер Шин. Да будет вам известно — весь мир состоит из одной глупости… И немного — из радости, — на глазах миссис Мобалеку дрожали слезы. — Совсем немного из нее.

Я не знал, что ей сказать, поэтому соврал.

— Езжай домой, Рита. Завтра я все выясню.

Завтра я все выясню. Она нажала на газ и исчезла в облаке пыли, странно светящейся в свете луны. Все мои обещания были полным шлаком. Совсем не тем, во что можно верить. На поверку все вокруг было шлаком, скрепленным небольшим количеством удобной лжи. Человек ищет любой повод, чтобы соврать: старикам, на последнем дыхании, детям, которые клянчат сладости, некрасивым женщинам, горемыкам, нищим, белым, черным, желтым. В печали, в радости, в любом состоянии духа. Семь миллиардов комбинаций лжи и ни одного — в котором существует чистая, сто процентная правда. Ложь без проблем окупает все понесенные на нее затраты. Ее себестоимость — ноль. Пустота.

Посмотрев на черный дым пополам с пылью, расползающийся по улице, я закурил. Серые облака медленно оседали на землю. В темных порослях растений вопили цикады, сегодня была их ночь любви. Самцы привлекали самок истошным стрекотом.

«Не хотите заняться маждонгом, синьора?»

Молчаливые самки выбирали кавалеров. Где-то там в темноте скользили в ночном воздухе. Определяя лучшего, самого громкого самца. Кому- то невидимому сейчас крупно везло. Или, наоборот, не везло совершенно, сколько бы усилий он не прикладывал.

«Могу!» — сказал Рубинштейн и исчез. Что могло означать, это самое: могу? Что он может? Как супермен после почечного чая вмешаться в мутные дела местных ловцов удачи? Закинуться суппозиторием и не склеить ласты? Старая развалина в семейниках размахивающая девятимиллиметровым шпалером заставит их разве что умереть от смеха.

Мысли текли медленно, лопуховый виски давал себя знать. Я выпустил дым и задумался о том, что я буду завтра говорить графине. Придумать серьезную версию происходящего будет труднее всего.

«Видите ли ма’ам директор…» — мысленно произнес я.

«Ну, и где, все ваши скоморохи? Что — то я их не наблюдаю …» — стальные глаза насмешливо заскользят по мне, прежде чем остановиться на пятне на рубашке. Пятне на рубашке, символизирующем все дела отдела расследований разом: контрабандный алкоголь у Пепе, недорогую еду и долгие философские разговоры за игрой в карты. Трудно оставаться серьезным, имея подобный знак отличия. Крест Виктории из мафонго.

«Они исчезли. В белье и с пистолетом, ма’ам», — серьезно произнесу я. И сложу руки, маскируя пятно.

«В белье? Очень интересно! Продолжайте, инспектор…» — графиня Мэллори — Сальтагатти непременно закажет чай. Разговор будет долгим.

В отчаянии бросив окурок, я затушил его ногой. Никаких внятных объяснений. Надо было что-то предпринять. Надо. У желтых фонарей вилась ночная живность. Летучие мыши ловили насекомых, насекомые ловили себе подобных. Цикады спаривались. Весь город вращался вокруг секса и жратвы. И в этом карнавале надо было выделиться — немного поскрипеть бесплатным дополнением к желудку и прочим потрохам — головным мозгом.

Нащупав в карманах телефоны Толстого и Рубинштейна, я пошлепал домой. Из окон лился чахоточный желтый свет.

— Вы ужинали, мистер Шин? — тетушка пребывала на боевом посту. Сидела в кресле на веранде, на подлокотнике стоял стакан с шерри. Даже если случится третья мировая и наш клочок джунглей засыплют ядерными бомбами, моя добрая старушка встретит атомный рассвет покуривая трубку со стаканом шерри в руках. Традиции стариков бывают крепче бетона.

— Поел у миссис Рубинштейн.

— Надо же! Что она готовила?

— Мафонго, тиа.

— И как она поживает?

— Отлично, — в очередной раз за вечер солгал я и отбыл к себе, на второй этаж. Клянусь дедом Морозом, любопытная старушка сразу же наберет Трилобитихе и та ей все расскажет. Утром мне нужно будет улизнуть пораньше, чтобы избежать расспросов. Лучше остаться без отличного омлета с беконом, чем пытаться объяснить необъяснимое. С этим делом прекрасно справляются политики. Никогда не любил составлять им конкуренцию.

Войдя в комнату, я скинул рубашку и плюхнулся за стол. Снизу, от миссис Лилланд не доносилось ни звука. Представив, как она тихо ахает в трубку, я аккуратно разложил накопанное за день. Два телефона, лифчик, трусы и патроны. Жалкие остатки продуктов, из которых предстоит сварить отменную версию, высосанную из пальца. Мое блюдо от шеф-повара. Кулинарный шедевр из пустоты.

Белье было неношеным, о чем говорили швы и ткань без следов потертостей. Ничего абсолютно. Хотя человек должен оставлять за собой целый шлейф следов. Стоит ему прислониться к чему — либо, тронуть пальцами, чихнуть, почесаться. Он ходячий песочный замок, от которого отслаивается то, что было им пару мгновений назад. Чешуйки кожи, волосы, пот, грязь, сало. Все это мажется, застревает в нитках, явственно показывая его присутствие. Выдает с головой. Белье никто никогда не надевал. Единственным свидетельством хоть какого — то присутствия жизни, был отпечаток жирного пальца на лифчике. Большая государственная печать Его величества Эдварда Мишеля Анитугу Мобалеку — короля керосина, повелителя неприятностей, владетеля двух пахнущих требухой ящиков с рыболовными снастями. Белье не принесло мне никаких улик. Выключив лупу в своем телефоне, я принялся копаться в аппаратах Сохлого и Мастодонта. Надо было все проверить еще раз.

Улов среди вызовов был скромен и только подтвердил первоначальные выкладки. Со времени как мы расстались вся жизнь сладкой парочки вертелась вокруг одного и того же. Шаги правой ногой, приводящие в исходную точку. Работа, аптеки, хавка, многочисленные родственники четы Мобалеку и графиня Мэллори-Сальтагатти в качестве неумолимой судьбы.

Поставив очередную галку против пункта — «не имеет значения», я бросил взгляд на часы. Было около десяти, прекрасное время, чтобы исповедаться трем непогрешимым богам: Гленфиддиху, Джемесону и Оберкромби. Тем более старт был уже дан целительной настойкой Руфи Рубинштейн. Настойкой лопуха для хорошего настроения.

Старший инспектор звонил графине Маллори-Сальтагатти. Вообразив, как Толстяк с ней разговаривает, я ухмыльнулся и налил себе виски.

— Да, ма’ам директор. Мы тут со стариной Мозесом кумекаем над тем делом…

…

— Как каким? Над гигидравлическим! Эти вьетнамцы такие хитрые! У меня кстати был приятель, его звали Хунь, ма’ам директор. Так он…

…

— Что?.. Вам неинтересно? Жаль. Да… Отчеты делает Шин. Ну, тот китаец из Метрополии. Который чуть не сыграл в ящик в прошлом году, припоминаете? Да, он очень старательный, как маленькая обезьянка. Ай, бл. дь! С. ка! Тварина!

….

— Что?.. Это я не вам, мисси директор. Уронил окурок на дрыжку, просекаете? Чуть не прожег брюки. Да, ма’ам… в поте лица и не покладая рук…

Его величество несет ахинею с самым умным видом. Все десять минут сорок одну секунду. Причем, одна секунда у него уходит на формальные расшаркивания и обещания покарать негодяев незамедлительно. Ну, в крайнем случае — в субботу. Потому что со среды по пятницу сплошняком идут матчи по крикету.

Снизу включили телевизор — что означало, что миссис Лиланд закончила разговор с женой Рухляди и принялась размышлять. Никогда так хорошо не размышляется, как под глупый сериал, в котором один бедолага никак не может перещеголять весь мир в неприятностях. Тот всегда на шаг впереди и постоянно отсыпает чемпиону дерьмишка в полной мере. А в случае, если фантазия у сценаристов спотыкается, то судьба предусмотрительно роняет его зубную щетку в унитаз.

— Алонсо, как ты мог это сделать?

— Что сделать, Анхелика?

— Сделать эти страшные вещи старому Родриго.

Прерывая бормотание персонажей из телевизора, полились звуки сирены. Видимо старому Родриго на этом моменте сделалось совсем хреново. Отложив телефоны в сторону, я подпер лицо ладонями. Информации получилось негусто. Вернее, ее совсем не было. Никаких фактов, за которые можно уцепиться и начать конструировать версии. Сплошное — «не имеет значения».

Работа, аптеки, хавка, родственники. Круговорот одного и того же. Ни смс-ки, ни мессенджеры, ни история просмотров в сети — ничего не добавляли к общему вакууму. К огромной пустоте, образовавшейся после нашего расставания. Пара порносайтов, заказы лекарств, может ли аллопеция быть заразной, три онлайн тотализатора. Обычная суета. Капли жира на белой ткани жизни. Немного бытового праха, не означавшего ничего.

Куда могла направится эта сладкая парочка? Я выскочу за сигарами, мой поросеночек! Гениальный старик в очках телескопах и Его толстейшество с дырой от пули в заднице. Ведь тачки оставались у их благоверных. Так что, мои приятели путешествовали налегке — пешком и в нижнем белье. Бесконечный цирк на гастролях.

Прерывая бесполезные размышления мой телефон ожил.

— Привет, красавчик! — голос у мисс Моли грудной, мягкий, обволакивающий. Всякий раз я в него попадаю как муха в патоку. Наслаждаюсь им. Вслушиваюсь в кошачьи обертоны.

— Привет, Маша!

— Маша? — она хихикнула. — Что это? На польском?

— Не что, а кто, — ответил я, прижимая трубку плечом к уху. Мои руки были заняты бутылкой и стаканом.

— Кто?

— Это значит — самая красивая девушка на свете.

— Жалкий льстец! Язык у тебя хорошо подвешен, — на фоне ее голоса квакнул динамик: «Бригада реанимации к третьему боксу!»

— Не только язык, дарлинг, но и все прочее, чего ты еще не знаешь, — откликнулся я. Виски вязко упал в желудок. Хлебная, хорошо пропеченная корка.

— Что делаешь?

— Пью виски и болтаю с тобой. Только пришел.

— Жаль, что я на дежурстве, — она вздохнула, заклацала клавиатура. — Сегодня много народа. Хочу от тебя ребенка.

— Прямо сейчас? — уточнил я и нажал кнопку на аппарате Его Величества. Погонял список вызовов пальцем. Сорок тысяч восемьсот семьдесят семь шагов правой ногой. Идеальная окружность. Отправная точка.

«Хочу от тебя ребенка», — я повертел эту мысль в голове.

Женщины всегда ошеломляют вот так — прямо в лоб. Лупят тебя нежным голосом прямо по мозгу. Обволакивают ласково как боа — констриктор перед тем, как неожиданно выдавить из тебя всю начинку. Все те потроха, которые ты тщательно собирал внутри.

— Завтра вечером? — предложила она. — Высплюсь после ночи, сходим куда-нибудь? Ты по мне соскучился?

— Конечно, я по тебе соскучился, — мой песочный замок выходил очень красивым. Зеленые глаза, высокие скулы, смуглая кожа.

— Я тоже, милый. До встречи!

— Целую, — я рассматривал список: незнакомый номер, уместившийся между разговором с китайским ресторанчиком и вызовом Рубинштейну. Тот самый номер телефона, на который я обратил внимание еще тогда. Поиск в сети ничего не дал. Ни объявлений, ни организаций — ничего конкретного кроме оператора — ДиджиСелл. Частный номер, владелец которого простыми способами не определялся. А непростые сейчас уже спали. Уложили шайку из пяти детишек и в половину одиннадцатого отошли ко сну в объятиях супруги.

Отогнав мысль позвонить шефу технического отдела Айвену Персакису, я плеснул очередную порцию. У него и так много проблем, главная из которых — излишняя производительность.

Вздохнув, я отложил телефон и поплелся в душ. Кроме этого номера никаких зацепок у меня не было. Почти полная пустота. Но как в любой другой безвыходной ситуации — выбор был. И был огромным — каким сортом мыла смазывать веревку. Ту веревку, на которую меня непременно подвесят завтра. Иланг — иланг, алое вера или земляничное? Бесконечное количество вариаций.

Не определяющийся номер ДиджиСелл. Наверняка один из бесчисленной родни Его Величества. Какой-нибудь очередной мазурик, вышедший с суток за хулиганку, и не успевший прописаться в списке контактов под собственным именем. Или погонялом. Я натянул простыню до носа, балансируя на краю обрыва, за которым реальность обращалась в сны. Миссис Лиланд возилась внизу, звякала посуда. Из окна в мою комнату текла ночь.

Надо было выспаться. Обязательно выспаться. Прикрыв глаза, я принялся считать овец. Проверенный поколениями способ не заснуть. Одна, две. Семьдесят семь, семьдесят восемь. Семьдесят девятое животное повернулось ко мне и заблеяло. Я отогнал ее в сторону, но оно вернулось и требовательно заблеяло мне на ухо. Оно было черным. Одно на все стадо. Требовательное и приставучее. Я дернулся в сторону, пугая ее молчаливых товарок, брызгающих в стороны. Но овца неумолимо нашла меня, прыгнула и завопила еще раз. Семьдесят девятая. Морда у нее была перемазана голубой краской. Голубая Балтика. Бледно синие капли на траве. Я вытянул руку и оттолкнул ее. В ответ раздался громкий стук, и я проснулся.

(отрывок) «Олька»

Вообще, у человека бесконечное множество мыслей. Бесконечное. Теснятся себе в голове. Или перекатываются в вакууме между евстахиевыми трубами, от одной перепонки к другой. Роями ходят. И каждую надо додумать. Не бросать же на полпути?

Но по большому счету, только две из них необъятны и колоссальны как Вселенная. Первая о времени, которое незаметно пожирает твою жизнь. Без аппетита и медленно пережевывает тебя до тех пор, пока не положит в гроб, а вторая не менее важная — в какой цвет красить бороду санитара Прохора?

Если про жизнь это так себе — подумать и плюнуть, то борода- зародыш тонкой мести, это серьезно.

Вот я сижу, смотрю на темный квадрат на серой пылевой вуали тумбочки, и думаю: в какой? А с другой стороны этой же тумбочки, бабка Агаповна. И тоже думает, потому что замешана и не пьет. В окно нам солнце подмигивает. Тучами утирается и снег ждет.

Зеленый или коричневый? Бабка делает виноватое лицо. Телевизор то, заслуженного пенсионера, астматически хрипящего на местных новостях, вместе продавали?

— А то, на благое дело, пушистик, на благое. Махмудке на крылья.

Все бы бабке нипочем. Даром, что собралась двести лет жить, по календарю своему с годами, отмеченными до две тысячи двести двадцатого. Но Махмудке на крылья украла, взяла грех на душу. Прохора еще понять можно, он всю жизнь между темной и светлой стороной ходит. Бывает, забредает, куда глаза глядят. Где что урвет тем и доволен. Но бабку я понять не могу. Подрезать телевизор у ближнего и Махмудке на крылья.

Прохор с того навара уже накатил и спит в кладовке. Счастье будущее ожидает. Зеленый или коричневый? Зеленка или йод?

— Марганцовка! — твердит бабка. И печенье грызет.

Печеньем это я ее угостил. Потому что пришла и повинилась. Телевизор ваш, товарищ, того. Тютю. Греет культурой цыганскую семью из семи человек. А с тысячи рублей- триста Прохору на карамельки, а семьсот Махмудке на идеи.

Современная карательная медицина с Махмудкой не справилась. Ведь не каждый знает координаты СССР? Не? Такую идею хрен переломишь, тем более лекарством за тысячу триста рублей ампула. Родственников у Махмудки тьма, только он не буйный — особых хлопот не доставляет. Кормится бесплатно, в больнице. Некому шевелиться. А Марку Моисеевичу — главврачу, на карман капает. И неплохо, по три инъекции в неделю. В общем, все довольны. Только вот крылья эти.

Которые я финансирую. Мне это совсем не в кассу. Но Махмудку — знаю. Черная дыра, а не человек.

— Вэ? Ты чего? Не было никаких денэг, — и весь ответ. Еще руками помашет мазутными. Глаза округлит и нырь в гараж, к нашему больничному УАЗу.

Зеленка или йод? Прохор, сука такая, дрыхнет и не знает о своем счастье.

— Он меня с собой возьмет, — открывает тайну бабка. Я ее понимаю. Знаю, что черти что эта буханка в плане полетов, да и идея чушь последняя и безумие. Но поддерживаю. Координаты СССР это вам не пенис каннис. Туда только долететь надо, а уж там…

Там все в порядке. По глиссаде на полосу зайти. Закрылки выпустить, шасси и реверсом, реверсом.

— Наш самолет совершил посадку в международном, ордена Ленина…

А там встречающие: цветы, пионеры с горнами, флаги красные. Кому чего померещится. У кого квадратный ключик к гнилой сложно-выпиленной действительности не подходит. Кому в Мандалай срочно надо и нужно. Ну, туда, налево от Ксанаду. В волшебную страну, где все счастливы.

Вот бабке нужно, ей до двухсот жить. Вене Чурову нужно, ему просто нужно. У него в голове молнии и нейтронная звезда с протуберанцами. А Петя «Чемодан» тот из-за страсти к полетам и за отца космонавта старается. Только Герман Сергеевич тяжелый случай.

— Извините, у вас есть ключ на двенадцать? — В короткой пижаме мнется на пороге. Четыре утра, как говорится солнце еще не встало, а в стране дураков уже кипела работа. Гражданину Горошко координаты СССР нужны сильнее всего. Здесь он вроде пришельца из параллельной реальности, ни бельмеса не понимающего. Которого оттуда сюда под зад выперли и дверь закрыли.

Я вздыхаю и смотрю на пустую тумбочку. Как же хочется, чтобы пионеры эти прямо там, у трапа, Махмудку отмудохали! Горнами и ногами с барабанами. Навалились все толпой встречающей с воплями и хриплыми лозунгами. И дело вовсе не в том, что Союз мне не нравится, и не в том, что человек я дремучий и за идею страдать не желаю. Просто хочется обычной коммунистической справедливости: любому по способностям и каждому по скворечнику его неуемному.

— Что делать будем, пушистик? — бабку мои мысли немного тяготят. Ей неудобно мое печенье грызть. А исправить ситуацию уже никак.

— Ничего, — снова вздыхаю я, — Дарья Агаповна.

— С нами полетишь?

Я прикидываю. Даже если б и представилась такая возможность: что мне там, в Союзе делать, я не знаю. На одной чаше весов у меня слепящие перспективы и пионеры с горнами, а на другой сторожка областной психиатрической больницы и должность сторожа. И что перевесит? Я пожимаю плечами.

— Не хочу.

— Зря, — определяет бабка. И собирается. Ей еще свои пожитки складывать накопленные за все долгое существование. Календари, ключики и камешки. Письма и фотографии. Из собственного полузабытого далека, где все еще живы.

И куда все девать, черт его знает. Большой запас получается, если посчитать. Странно, вроде бы и все тебе нужно, а приезжаешь на новое место, раскладываешь по порядку, а на следующий день уже и не вспомнишь что — где. Это мы уже проходили. Копил, копил, а потом — раз, и не понадобилось. Печальная история. Все равно, что за покойником собирать. Ему уже не нужно, а тебе еще нет. Такая досада, что все именно в этот поганый промежуток укладывается. Между уже и еще.

Ключики, которые ни одну дверь не открывают. Бессмысленные тряпки, пожелтевшие бумаги. Словно жизнь в коробке, которая никому сейчас не нужна. И не будет.

— Когда летите-то? — это я так, из вежливости интересуюсь. Буханка с крыльями еще никого никуда не привозила. Так, по двору покататься, а потом в палату после ужина.

В ответ Агаповна плечами своими костистыми как летучая мышь делает. Лопатки сводит, словно разминается. Не знает она, как скажут. Она вообще как солдат, если партия прикажет. Давай, скажет партия, давай, Агаповна. И Агаповна даст. С виду божий одуванчик, а копни глубже — железная бабка с маузером. Гроза контры и прочего томления духа.

— Пойду я, пушистик. Надо мне. Под приказом я теперь.

Под приказом, я рассматриваю потеки краски на двери, которую она за собой захлопнула. Будто в них что-то есть. Какой-то смысл от меня скрытый. И вот глянешь, а там откровения, от которых мороз по коже, вроде как от табуретовки Прохора. Я эти смыслы везде ищу, стараюсь. Но уж если Боженька скрыл, то надежно. Мне не понять. Чтобы все разгадать нужно основательно кукухой поехать, а мне это все никак не удается. Должность, работа, суета эта лишняя.

Из окна видно, как у Агаповны Герман Сергеевич круги нарезает коршуном. И на сторожку мою косится. Хрен старый. Ему-то собираться дольше всех. И тяжелее. Книги, которые он у Марка Моисеича — главврача выцыганил, вес имеют. Представляю, как кряхтеть будет, в Махмудкин хлеболет крылатый грузить. И никто ему не поможет, даю голову на отсечение.

Тщедушную Агаповну соплей перешибешь, а у прочих зуб на товарища Горошко. Потому что всех успел достать хуже горькой редьки. Прохор от него стонет, хоть и сам порядочная свинья. У Пети «Чемодана» папа в космосе, во что Герман Сергеевич никак не верит. Арнольду на голову декорация упала, когда гражданин Горошко с моим другом Саней столовую сожгли. На представлении. Ну, таком, с коньком-горбуньком и шапочкой из фольги. Тогда еще пол Минздрава областного чуть не ухайдокали. И Лидочку.

Подумав о ней, я вздыхаю.

В сухом остатке нейтронная звезда Вени Чурова, ну, уж с ней как повезет. С Веней всегда надо аккуратно, особенно если у него настроение, и он в окружающую реальность из квантового хаоса одним глазом смотрит. И с ножницами. В общем: у каждого какие-то нестыковки. Нет, не поможет старому черту никто.

— Здорово, емана!

Я перевожу взгляд от окна. На столе материализуется флендер изысканной «Слезы монашки», а за ним, на калечном инвалиде табурете Саня. Вернее, с самого начала сгущается неистребимый запах ног, а потом мой лучший и единственный друг.

— Привет, Сань.

— Решил к тебе заскочить между делом.

Между делом и «Слеза монашки» означает только одно. У Сани мысли. И он эти мысли немедленно ко мне привез, на черном престарелом джипе «Чероки» у которого одна фара желтая, а другая не горит. Привез в подоле и сейчас вывалит, как дочь дураку-отцу. Вывалит, не отходя от кассы: держите папаша ребеночка, от кого не знаю. Все у него быстро получается, как у утки.

— Юрка с Ферганы звонил, прикинь.

Ну да, ну да. На этом моменте, нужно встать и выйти в окно. Или в астрал. В общем, куда-нибудь спрятаться. Потому что Юрка и Саней везучие, а я нет. Одного Аллах в макушку поцеловал, а другого Яхве. А расхлебываю за этим интернационалом обычно я. Даю показания важно записывающим мои фантазии господам полицейским, пишу объяснительные «о наличие отсутствия». Делаю виноватое лицо и скромно вздыхаю.

— Денег нет, Сань.

— А они и не понадобятся.

Сердце у меня падает. Если деньги не понадобятся, то дело совсем тухлое. И хорошо, что времена более- менее гуманные, за такое в средние века колесовали, а сейчас просто побьют. За идею без денег. Потому как человечеству эти дела без денег никогда не нравились.

— Короче, — откупорив «Слезу» он начисляет в кружки фиолетовую амброзию. Затем тщательно сверяет справедливое количество и продолжает, — тема такая. Я беру просрочку в «Пятерке» привожу тебе, твои переклеивают этикетку. А потом, отправляем рефом Юрке, он продает. Прикольно?

— Не очень, — я делаю глоток. «Слеза монашки» напиток настоящих духоборцев, тайного общества розенкрейцеров и вольных каменщиков. У обычного человека она вызывает спазмы, непроизвольное помутнение рассудка и дьявольское похмелье. Но тех, кто познал ее силу — тайные ингредиенты, добавленные волшебными гномами на мрачных окраинах Осетии, одаряют ясностью ума и полнейшим спокойствием.

— Почему?

— Мои — это кто в твоей схеме?

— Ну, товарищи твои.

— Агаповна, что ли? — усмехаюсь я.

— Ну, да. И остальные. Кто там? Этот леший, с которым мы декорацию уронили, помнишь? Этикетки поклеят, а мы им денежку, — мой товарищ хихикает. Все в его плане идеально: он полезет за тухлой колбасой, вялой картошкой и плесневелыми орешками, потом его отпиздят бомжи у помойки, а чуть позже водила рефа и он приползет зализывать раны ко мне. Три золотые правила извлечения прибыли, которым он неукоснительно следует. Идея, побои, деньги. Что-то из Маркса.

— Улетают они, Сань. Заняты сильно. — Я смотрю в его прозрачные глаза, в которых горит надежда. Отвратительная косоглазая старуха, которой тысячу лет, у которой семь пятниц на неделе и плохая репутация.

— Улетают? Куда?

— В Советский Союз.

— Шутишь? — он достает пачку сигарет и прикуривает, — совсем дураки, чтоли?

— А ты как думаешь? Совсем или нет? — очередной глоток чистого фиолетового безумия проваливается в желудок и оттуда незамедлительно требует от меня сойти с ума. Мысленно я показываю ему фигу. Саня задумчиво выпускает дым.

Я смотрю в темноту, подсчитывая потери. Глаз медленно заплывает, а со лба и из разбитого носа сочится кровь. Пахнет гнилыми водорослями и пылью. «Найа Лоримеру» медленно покачивается у причала словно гулящая девка, работающая бедрами. Мелкие волны хлюпают между бортом и стенкой.

— А ты неплохо его отоварил, чувак, — произносит Его величество со смешком. — Теперь ему понадобится тонна льда для причиндал. Надеюсь, теперь у него никогда не будет детей.

Надеюсь, теперь у него никогда не будет детей. Я вспоминаю вытаращенные глаза Зелибобы — следствие меткого удара по кокосам.

— Ты как? — интересуюсь я у товарища. Он ворочается в темноте как медведь в берлоге, устраиваясь поудобней. Прикосновения к металлическим стенкам раскаленного за день канатного ящика причиняют боль.

— Нормально, если не считать зубов. Мне основательно проредили хлеборезку пока ты валялся в отключке. Кажется, придется вывалить пару сотен монет на ремонт, сечешь? Эти доктора такие выжиги, ты бы знал.

Я прислушиваюсь к тому, что происходит снаружи. Полное спокойствие. Откуда — то снизу доносится гул генератора. Почему нас не прикончили сразу? Вот вопрос. Не хотели поднимать шума? Или боятся, что мы не одни? Где Рубинштейн? В любом случае — мы смертники. Костлявая бродит поблизости. Просто еще не пришло наше время.

Заскучавший Мастодонт принимается чем — то хрустеть, как лошадь, разжившаяся сахарком. Зуб даю, что это его любимое лакомство — орешки.

— Будешь? — предлагает он мне.

— Конечно, Толстяк! — я впервые называю его толстяком вслух. Как младший брат старшего. Близость смерти делает нас почти кровными родственниками. Он нащупывает мою руку и щедро делится запасами. Плесневелым арахисом с табачными крошками, впитавшим все невообразимые запахи его кармана.

— Неплохой рубон, да, чувак? — интересуется он из темноты и не дожидаясь ответа начинает рассказывать. — Я их захватил со стола. Помнишь в прошлом месяце приезжала делегация из Метрополии? Нет? Когда графиня пригласила меня на коктейль?

— Не помню, — я шмыгаю носом. Кровь уже почти запеклась.

— Да ты что?! Я тогда разговорился с одним пеньком из начальства. Так он оказывается целый чемпион по скоростному мужскому спуску, прикинь? И не постеснялся всем об этом рассказать. Я ему сказал, что у нас таких четырнадцатилетних чемпионов в каждом дворе несколько штук. И каждый в этом деле ему может фору дать. А он мне говорит, что делает это только на лыжах и что для этого ему надо ехать в горы. На лыжах, сечешь, Макс? Обмочиться можно. Когда я ему сообщил, что наши чемпионы легко обходятся порножурналами, ма’ам директор меня выгнала. Не, ну не извращенцы?

— Он имел в виду слалом, Моба, — я еле сдерживаю смех.

— Какая разница как это называется? — резонно замечает он. Действительно, думаю я, какая разница? Как только «Найа» отвалит от стенки и выйдет в открытое море, нас выбросят за борт как опасный балласт. Остается только слабенькая надежда на Рубинштейна. Но он где — то там, за металлическими стенками ящика. И у него есть девятимиллиметровый шпалер, что несколько уравнивает шансы. Старый бассетхаунд против своры доберманов.

— Слушай, — мой образованный начальник никак не может успокоиться, — ты знаешь, что человек на девяносто процентов состоит из воды? Не знаешь?

— Нет, — вру я и жду продолжения лекции.

— Так вот. Возможно, ты сейчас дышишь моими бубенцами, потому что здесь жарко, и я потею как свинья, — информирует он и делает научный вывод, — все в мире относительно.

Я хмыкаю и начинаю прислушиваться, мне кажется, что я слышу шорох. Легкий шорох, словно песок сыпется на бетон. Затем снаружи доносится неожиданно громкий треск выстрела, кто — то возится с замком ящика, и крышка со скрипом откидывается.

— Почему так долго, Мозес? — с упреком произносит Толстяк. В ответ на это Рубинштейн, чьи усы топорщатся в боевом положении, кратко кидает:

— Были проблемы, Эдвард.

Может совсем завязать? Устроится продавщицей и кое-как сводить концы с концами. Найти какого-нибудь бедолагу и всю жизнь тянуть с ним лямку на съемной квартире. Родить ему ребенка или двух. Влезть в ипотеку, взять машину в кредит. Коммуналка, садики, пеленки, сопли, поликлиники, глажка, кухня. Ни одно из этих понятий Ольке не нравилось. Ссоры с мужем за каждую копейку. Сплошные заморочки и обязательства. А рядом будут пролетать блестящие шансы. Шансы на иную жизнь. В этом случае придется остановится в миллиметре от счастья. В паре мгновений от совпадения лотерейных номеров. Стоило оно того? Олька не знала.

Она погладила страницу журнала стирая капли дождя, а потом приподнялась в кресле опершись локтями на подоконник. С неба падала стена воды. Олька затянулась и медленно выпустила дым, наблюдая появившегося во дворе дядь Женю. Тот покачивался у сиреневого куста наводясь на подъездную дверь. Захватив цель, он по синусоидальной траектории пошлепал по лужам. Час назад начались двое суток отдыха, ни минуты из которых упускать было нельзя ни в коем случае. Эти дядьженины двое суток всегда состояли из сплошных удовольствий. Нахлобучив с коллегами пару мерзавчиков у проходной метровского депо, он прибыл к месту жительства в полужидком состоянии. В том самом состоянии, после которого непременно следовала вторая часть. Самая громкая. Не дойдя пары шагов до подъезда сосед задрал счастливое лицо, с которого стекали капли. Редкие волосы намокли и липли к черепу. Дождь яростно барабанил по ним.

— Привет, красавица! Как жизнь?

— Нормально, дядь Жень. Бьет ключом, — Олька щелчком отбросила окурок и разогнала рукой дым, плывущий в водяной взвеси.

— Бьет ключом и по яйцам? — хохотнул тот и покачнулся. В синей матерчатой сумочке, которую он упорно носил вместо пакетов из магазина звякнуло.

— Как обычно.

— Замуж тебе надо

— За кого? За тебя, дядь Жень?

— Да хоть бы за меня, — ответил ее собеседник и предложил, чуть приподняв мокрую сумку, с которой капало, — Будешь?

— Нет настроения, — телефон за спиной опять звякнул: кто-то очень упорный, которому срочно что-то надо.

— Как знаешь, — дядь Жень пожал плечами и пошлепал в подъезд. Олька чуть высунулась из окна чтобы не пропустить обязательную часть — громовой стук в дверь Димочки и оглушительный вопрос:

— Пидарасы! Вы дома? — сегодня сосед был в хорошем расположении духа, его ожидали два дня полного счастья и Цой. Удовлетворившись пристыженным молчанием противников дядь Жень, поднялся к себе. Поднялся, чтобы обнаружить Писины подарки, наделанные котом за время его отсутствия. Под глухой неостановимый поток мата, Олька выползла из кресла и взяла телефон. Кто там такой нетерпеливый?

«Привет! Что делаешь? Не занята на завтра?»

«Ольк! Что молчишь? Можно позвонить?»

«Не можешь говорить? Есть заказ. На завтра в шесть».

Кристина была в сети десять минут назад. Вот он, очередной шанс.

Возможность.

Ее завтра.

Олька задумалась. Кем она представится на этот раз? Фрилансером? Дизайнером? Быть инди нелегко — каждый раз выдавая себя за другого. Два телефона, две жизни отделенные друг от друга. Тень и свет. Ложь, правда и еще шансы, шансы, шансы. Вероятности, неопределенности. В старом зеркале с темными пятнами осыпавшейся амальгамы и желтой выгоревшей окантовкой отражалась черная шелковая пижама. Самый дорогой предмет гардероба. Олька выпятила грудь и, поднявшись на цыпочки повертелась. Десять из десяти. На площадке хлопнула дверь дядь Женя наконец зашел в квартиру. Подмигнув своему отражению, она открыла телефон и написала:

«Привет, Крис! На завтра никаких планов. А что за заказ?»

Они никогда не звонили друг-другу не предупредив. Ни при каких обстоятельствах. Еще одно ограничение, которое накладывала работа. Вдруг подруга была занята? Друзья не любили шума и разговоров, это не входило в оплаченное время. Телефон звякнул.

«Звоню?»

«Да»

На экране тут же высветился входящий вызов. Плюхнувшись на кровать Олька, нажала ответить.

— Привет, Ольк! — голос у Кристины томный, бархатный, сладкий как патока.

— Привет.

— Слушай, там трое командировочных с северов. Хотят двух девушек. Отель «Файв Сизонс» в шесть.

— Файв Сизонс? — удивленно спросила Олька, глядя в потолок, — Крис, ты же знаешь, что инди туда не пускают. У них своя схема с охраной. Можно в такие проблемы попасть! Ты же знаешь правила игры.

— Ага, знаю. Целоваться только не в губы, — хихикнула подруга. — Платят шестьсот на двоих, нехило, правда? Говорят, с охраной сами утрясут.

Утрясут они, ага. Олька прикусила губу, в «Файв Сизонс» индивидуалки были под строгим запретом. Который неукоснительно соблюдался. А все потому, что девушек отель поставлял сам, имея неплохой побочный доход. Конкуренция им была совсем не нужна, да и лишний шум тоже. На свидание в подобном месте осторожная инди никогда не согласится.

— Триста за ночь? — на всякий случай уточнила Олька.

— Вечер. Три-четыре часа. Ты что боишься?

— А кто друзья?

— Одного я знаю. Встречалась пару раз. Никаких проблем, — в трубке зашумела вода. — Нормальный абсолютно, даже симпатичный.

— Что там у тебя? — Олька по-прежнему задумчиво разглядывала потолок. В углу серела паутина.

— Да посуду мою, что-то накопилось, блядь. Мой наел и бросил, где сидел. Хожу теперь собираю по всей квартире. Еще носки свои разбросал и свалил. Мудак.

— Извращенец?

— Мой?

— Да нет же, — Олька улыбнулась, — Друг из «Файв Сизонс»

— Не ссы ты, обычный чувак. Приподнятый. С деньгами у него все нормально. Котлы, ты бы видела!

— Не-не, ты мне скажи, извращенец, нет? Деньги хорошие. Что хотят?

— Обычный заказ без историй, — голос Кристины глухо доносился из трубки. Видимо она прижала ее к плечу. — Без страпонов, если ты это имеешь ввиду.

У Крис все было так. Обычно, без страпонов, без проблем, без историй. А потом приходится выпутываться из очень странных дел.

Вроде того случая, когда они работали вдвоем у одного испуганного женатика. В самый неподходящий момент хлипкая дверь в номер сломалась пополам и в нее залетела бойкая дама.

— Ввввадик!!! — завопила она, истерически выделяя первую букву. Вид у пришелицы был такой, что сейчас ее хватит удар. Лицо перекосилось, пошло слоями морщин, густо накрашенные глаза повылезали из орбит. Олька беспомощно попыталась прикрыть наготу ладонями.

— Вввадик!!! — повторила тетка, разглядывая трио. Женатик принял вид раздавленного грузовиком петушка, прикрыл глаза впав в кому.

Сидевшая на Вадике Крис наклонилась к нему и потрепала за щеку.

— Вадик это тебя.

— Кого тебя, шалава? — несвязно взвилась тетка, — это мой муж!!

— Вадик, к тебе какой-то крокодил, — спокойно сообщила неверному супругу Кристина, а потом оглядев пришелицу с ног до головы добавила. — Усатый.

— Кто?! — квакнула та, пальцы ее скрючились, — А ну слезь с него, гонорея!

— Ой, да прямо там. Сама ты — гонорея старая, — рассудительно сказала Крис. — Зачем ругаешься, тетя?

Прохрипев что-то невразумительное, энергичная дама полезла в драку. Свалив замершую Ольку точным ударом справа, она попыталась вцепиться в волосы говорливой соперницы. И тут же получила сокрушительный ответ припасенным для Вадика страпоном. Олькина подружка подхватила с постели всю сбрую и бескомпромиссно врезала вломившейся в номер конкурентке. Раздался мощный шлепок. Тетка ойкнула и с грохотом приземлилась на пол, задев по пути телевизор, стаканы, телефон и прочую гостиничную обстановку.

Припомнив, как они метались по номеру собирая вещи, то и дело натыкаясь на поверженную тетку, под глазом у которой наливался темным синяк, Олька хихикнула. Выбраться тогда оказалось непросто, лифт, как назло, останавливался два раза. Но каждый раз вызвавшие его постояльцы осторожничали, замирая от вида двух полуголых девушек, у одной из которых была разбита губа. Судорожно застегивающих блузки и еле сдерживающих смех. Они успели кое-как одеться и выскочить из гостиницы пока их разыскивала нерасторопная охрана, а потом долго лечили нервы у Ольки дома.

Кстати, где — то на кухне оставалась недопитая бутылка коньяка. Дождь все никак не хотел прекращаться, шуршал за стенами, бился глупой птицей в окно, шумел на листьях деревьев.

— Ну, так что?

— Хорошо, Крис. Где встречаемся?

— У входа в полшестого, — подружка хохотнула двусмысленности и повторила для лучшего понимания, — у входа в полшестого, прикинь, как звучит?

— Угу, — ответила Олька, думая о недопитой бутылке. — До встречи.

— Пока.

За дверью громыхнуло «Кино», дядь Жень откупорил запас из матерчатой сумочки:

— Дождь идет с утра, будет, был и есть,

И карман мой пуст, на часах шесть.

Папирос нет и огня нет,

И в огне знакомом не горит свет.

«И карман мой пуст», — мысленно повторила Олька и, вздохнув, отложила телефон. Ей захотелось коньяку. И еще нужно было побрить ноги.

— Время есть, а денег нет

И в гости некуда пойти.

Она встала с кровати и пританцовывая направилась на кухню. Что будет завтра? Еще один шанс? За стеной вечер кутался в мокрые одежды дождя. Завтра у нее будет еще один шанс, который, может быть, все наконец поломает. Шанс для Ольки

Похмелье (Пароль рыбка-гуппи)

Голова болела так, словно Олька уже умерла, и эта боль осталась единственным хилым мостиком, связывающим вчера и завтра. Таким бескомпромиссным методом определить, что ты еще жив, хотя и не весь. Она попыталась открыть глаза, но потом передумала. В висках бухало. Если она откроет сейчас глаза, то ее завертит, будто в стиральной машине, и она упадет на землю, больно ударившись, а боли и так хватало.

«Черт, черт, черт»

Рука никак не хотела появляться из-под одеяла, налившись чугунной тяжестью.

Господи! Она никак не могла припомнить, чем все вчера закончилось. Вроде она курила на крыльце, а потом пошатнулась на предательских шпильках и уперлась лицом прямо в белую рубашку Глеба. Лицом в косметике, с тенями, подводкой и яркой помадой прямо в центр его груди. Кажется, она смеялась. А потом был темный провал, в котором утонуло дальнейшее.

Дура! Хотелось одновременно застонать и смущенно хихикнуть. Вместо этого Олька мужественно разлепила веки и уперлась взглядом в серое московское небо за белыми шторами. Мерзкий свет ударил по глазам, вызвал головокружение и тошноту. Сколько раз она говорила себе не курить, когда выпивала! Сколько?

Она попыталась вздохнуть, отчего похмелье усилилось. Захотелось воды, упасть с кровати на пол, к горлу стремительно подкатила тошнота. Задевая все углы в квартире, она бросилась в туалет.

Хорошо еще, что она была у себя дома, все способы опозориться были уже исчерпаны. В голове шумело так, словно там поднялся непрерывный сильный ливень. Ее выворачивало наизнанку. Из глаз текли слезы. Пять. Десять минут. Целую вечность, как будто время милостиво остановилось, позволив ей слегка умереть.

Наконец она замерла над унитазом, положив отлитую из гипса голову на сгиб руки. Больше никогда не буду пить! Никогда!

Вроде бы там были друзья Глеба. Она даже что-то им говорила, только что? Она застонала. Хорошо еще, что сегодня была суббота и до того момента, когда ее с треском выгонят на мороз оставалось еще больше суток. Представив счастливые глаза Алины, Олька застонала еще раз. Лучше умереть прямо сейчас.

А потом ей пришло в голову, что если ее найдут здесь, над унитазом, воняющим кислой рвотой, то она опозорится окончательно и бесповоротно.

И лучше умереть в красивой и дорогой черной шелковой пижаме. Причесанной и накрашенной. Она с трудом поднялась и умылась холодной водой. Стало немного легче, и было бы совсем неплохо, если бы не зеркало усеянное горохом белых точек от зубной пасты. В зеркале отражалось все.

Никогда еще ей не было так стыдно. И во всем была виновата только она. Смыв рвоту, она понуро побрела в комнату.

Что же она вчера говорила Глебу и тем веселым людям? Олька поморщилась глядя в окно. Что?! По тротуару текли прохожие, осторожно выбирая траекторию по недовольным, слезливым холмикам снежного сала. Куда-то спешили, озадаченные своими, совершенно чужими делами. И некому было пожалеть ее, ласково погладить по гудящей голове.

«Ну, и дуреха ты, рыжая!»

«Все будет хорошо!»

Она поежилась. Ничего хорошего будущее ей не сулило. Москва презрительно рассматривала ее из мутных окон. Тысячи темных зрачков до горизонта, над которыми скалился гнилой зуб Москва-Сити. Тут он был виден лучше, чем с Малого Строченского. Олька зачем-то показала ему средний палец. Рука подрагивала.

Может набрать, Денчику? Нет, это было пустой затеей. Во-первых, вряд ли тот что-нибудь помнит, а скорей всего сейчас лежит в коме. А во-вторых, есть шанс нарваться на его жену, а стало быть, на глупые и пустые разборки.

Что же она все-таки натворила? Вздохнув она развернулась, чтобы упасть на кровать и еще немного поболеть и уперлась взглядом в придвинутую к ней табуретку, которую не заметила ранее. На ней кто-то заботливый в безупречном порядке разложил аспирин и активированный уголь. По центру стоял стакан воды, а под табуреткой целая бутылка воды.

Пачка аспирина, пачка угля, стакан. Идеальная симметрия, ровные промежутки от углов к центру, от них голова заболела еще больше. Кто-то ее привез, раздел и уложил в кровать. Раздел! Олька поджала губы. Не то, чтобы ее это особо смущало, да и по большому счету на все уже было плевать. Оставался только один вопрос, кто это был?

Она присела на кровать выдавила из царапающего блистера пару таблеток и запила водой.

Глава 1. Здесь всегда идет дождь

— Попешки! — громко шепчет Томашек. Его предупреждение опаздывает на пару минут, патруль я заметила, как только ф’томобиль вывернул из-за угла в квартале от нас. Вывернул как всегда: с потушенными огнями, готовый взорваться ослепительным светом и громовым голосом из динамиков, в случае если из него заметят беспечного прохожего.

— Пожалуйста! Оставайтесь на месте! Приготовьте ваши документы для проверки!

По большому счету мне плевать. И на вежливость и на приказы. А уж тем более на документы, которых у меня и в помине нет.

— Свиньи! — мой спутник показывает средний палец вслед еле слышно жужжащему транспорту, медленно таящему в тумане. Я пожимаю плечами и кутаюсь в шелестящую мокрую накидку из пластика. Дождь тут никогда не заканчивается, нудно пропитывая все вокруг противной влагой. Идет изо дня в день, прорываясь из клубящейся тяжелой мглы, в которой исчезают стены бетонных небоскребов. Томашек утверждает, что там наверху светит солнце. Там свежий воздух, свет и живут счастливые люди. Ну, тем, кому повезло больше, чем ему.

Счастливые люди. Человек ли я — я не имею ни малейшего понятия, но то, что несчастна — знаю точно. Я чувствую где-то там высоко слабые голоса Штуковин. Шепот, щекочущий мой разум. Меня не оставляют мысли: может, где-то там наверху найдется место и для меня? Стоит лишь немного поменять правила, закрыть глаза на обстоятельства, дать несчастной принцессе чуточку счастья.

Пока мы перебегаем улицу, чтобы скрыться в дверном проеме на противоположной стороне, я прошу об этом Матушку Ва. Прошу, в очередной раз, натыкаясь на глухое молчание своей бородатой покровительницы. Сколько таких молитв было? Не счесть. Начиная с того самого момента, когда я кубарем вывалилась из ослепительной синей тьмы в шести кварталах отсюда. Вывалилась прямиком под ноги будущего прошлого владельца моей берлоги. Крайне недовольного моим появлением. С этим беднягой пришлось повозиться, прежде чем я смогла выставить его за дверь.

Поначалу он бросался на меня с ножом, а потом, когда я сломала оружие, пытался достать меня табуреткой. Наглец пытался проломить голову хрупкой принцессе, уму непостижимо! Пришлось надавать ему по шее и спустить с лестницы. А потом еще час слушать его стоны и ругань. Слушать до того момента пока мое терпение не лопнуло и я милосердно выкинула из двери его хламье и не посоветовала убираться к черту. И слава бороде Матушки, что этот мерзавец, обитал в полном одиночестве и спустя некоторое время уполз во тьму, больше никак себя не проявляя.

Уполз, оставив мне в наследство серую конуру за массивной металлической дверью, годовой запас бухлишка и странную конструкцию, напоминающую те пугающие игрушки, с которыми так любил возиться Фогель. Моя конура на третьем этаже. Вверх от лестничной клетки ведет лестница на шесть этажей, в конце концов, упирающаяся в баррикаду, сваренную из ржавой арматуры. За ней виднеется испещренная выбоинами бронедверь, над которой присобачен неприятного вида посох с огромным стволом. От него просто несет опасностью. Когда я кинула к двери старую консервную банку, то чуть не оглохла от выстрелов. Путь наверх был кем-то надежно перекрыт.

Впрочем, черт с ним с этим путем. Выше трех этажей здесь никто не забирается, везде одно и тоже, посохи, наглухо закрытые двери и лестничные клетки, кое-где усеянные останками наивных оптимистов. Попасть выше можно только из ярко освещенных станций попешек. Но что там не знает никто. Никто. Кроме тех счастливцев, кого они делают «добровольцами».

Мое убежище меня полностью устраивает. Хотя иногда мне становится стыдно, что я так поступила с бывшим хозяином. И я в очередной раз даю слово при встрече подарить ему парочку самых жирных крис которых смогу добыть. Впрочем, я сильно сомневаюсь, что бедолага еще жив. Выжить здесь в Нижнем Городе нужно уметь.

Томашек шарит по комнате, собирая куски разбитой мебели и бумагу на растопку. Потрошить добычу он оставляет мне, по его мнению, возня с готовкой пищи дело недостойное настоящего мужчины. Об этом он нагло заявил мне в первую же встречу. По мне так он большой придурок, но вдвоем выжить легче, поэтому я прощаю все его закидоны. В ответ он не интересуется моим прошлым, поэтому у нас складывается неплохое равновесие по всем вопросам.

Пока он разжигает костерок, я на автомате свежую трофеи, стараясь не задеть желудок и горькую печень. Крису надо уметь готовить.

Острый нож аккуратно отделяет шкурку от мяса. С виду я сосредоточена только на нем. Но на самом деле мои мысли заняты другими проблемами. Когда- то я обняла Штуковину, прижалась к ней как дочь к матери и умерла. Когда-то я спасла друзей. Подарила им самое ценное что имела, свою жизнь. Жизнь же? Фогель так и не объяснил. Смотрел глазами наполненными слезами и молчал. Мой милый влюбленный колдун. Миллион лет назад и еще вечность. Надеюсь, он счастлив. Припомнив серые глаза под беззащитными женскими ресницами, я глубоко вздыхаю. Они с Ва, наверное, ругаются где-то там, на далекой Старой Земле. Отсюда ее не видно, да и ничего отсюда не видно. Небо постоянно скрыто за плотным занавесом тяжелых туч. День почти не отличается от ночи.

— У меня все готово, — сообщает Томашек. Его лицо испещренное шрамами от ожогов с выдранной левой бровью светится гордостью. Смотри, Битти, мужчина постарался! Я хмыкаю. Набрал деревянного хламья и кучку бумажного праха. Превосходное достижение. Сегодня мы настреляли с десяток крис, можно набить желудок и останется на продажу.

— Свиньи, — шипит мой спутник с набитым ртом. Патрули он ненавидит. Каждый раз, беззвучно осыпая попешек бранью. Я молча жую, продолжения всех его речей я уже знаю.

Если бы мы не застеклили этих уродов мазербомбами, то пришлось бы отдать богу душу, Битти!

Я там так наклал в штаны, что ни разу в жизни так не клал. Это было мегакланье, Битти!

Они выскочили из-под земли и ударили по нам в штыки, Битти!

Томашек неистовый пацифист. В ответ на его нытье я участливо киваю. Не каждому «добровольцу» повезет вернуться обратно и уж не каждому доведется получить подряд на очистку городского парка просто так. Собственно там мы и познакомились. Прямо под безобразной кричащей вывеской «Городской парк», чуть ниже которой светилась надпись: «Проект корпорации «Благоустройство на благо». Тогда я показала ему класс, сбив сразу двух крис одним припасом из его девятимиллиметрового дрянного посоха. С тридцати шагов. В сумерках. Интуитивно уловив движение среди черных побегов самого отвратительного вида. Этим выстрелом я втайне горжусь. Ва бы меня похвалил. Мой бронированный дракончик всегда меня хвалил. К горлу подкатывает комок.

Мимо окон текут серые силуэты местных обитателей. Конечно же, они видят свет нашего костерка, но не обращают никакого внимания. Тут совсем не принято совать нос в чужие дела, если только ты не пьян в дрезину. Пьян — отчего и судорожно смел.

Как же тут отвратительно пахнет! Смердит потом, плесневелыми бумагами, краской, гнильем, высокомерием и тупостью. Стойкий запах, который выветривается потом несколько часов. После визита в контору Сью я всегда с остервенением драю старенькую клетчатую рубашку с длинными рукавами, которая мне велика, облегающую майку и длинные по середину икры широкие шорты. В общем, единственную подошедшую одежду из трофеев, что мне достались от забулдыги, выставленного за дверь. Остальная дрянь, висящая по шкафам применения так и не нашла. Была или очень велика или заношена до дыр или вызывала отвращение ярким цветом или вычурным фасоном. Хорошо бы я смотрелась в облегающих попугайских брючках с вырезом на заднице! Или в полупрозрачной короткой маечке. Все-таки принцессы должны оставаться принцессами в любых обстоятельствах. Несмотря на все трудности и ситуации. Никогда не встречала опустившихся принцесс. Впрочем, откровенно говоря, я их никогда и не встречала.

Пока мы скромно топаем по коридору и вежливо стучимся в дверь, разнообразные очень занятые чиновники шарахаются от нас как от прокаженных. Стараются обойти по стенке. Это и понятно, гражданин Манджаротти выглядит так, что будто на него только что присел сам Сатана. Камуфлированная куртка, лоснящаяся от грязи, вся в наивных попытках придать ей приличный вид. Дыры художественно скрыты цветными латками, а особо большие креплены булавками так, что в прорехах видна не очень чистая полосатая майка. Подошва правого ботинка треснута и заделана клейкой лентой, борода в жиру, а на голове крисиное гнездо. Довершает это сногсшибательное зрелище рюкзак, из которого капает свежая сукровица. В общем, если бы мой дракончик сейчас его увидел, он бы обнял Томашека и заплакал. У чешуйчатого страшилы исключительный вкус, как он сам самонадеянно утверждает.

— Меня так учила моя Матушка, Трикси! — обычно крякает он, показывая собственную поделку. Что-то особенно уродливое. Череп очередного рыцаря в глазницы которого он прилепал цветы.

Скрепя сердце, я всегда лицемерно цокала языком. Боже, какая прелесть, Ва! Хотя на самом деле его вкус это задница, заднее которой нет. Припомнив о своем веселом дружочке, я грустно поджимаю губы, отчего ожидающий перед дверью Сью клерк отшатывается и спешно исчезает. Эх. Был бы ты здесь, со мной, мой милый дракоша. У крис не осталось бы ни одного шанса, ни одного чертова шанса остаться в живых! С другой стороны кроме крис тут хватает головняка. В Нижнем городе любая мелочь может доставить неприятностей, легко помножить тебя на ноль, не задумываясь. Даже самая невинная с виду. К этому стоит привыкнуть как к неизбежному злу.

— Кого там черт принес? Манджароти! — возмущенно вопит Сью из открытой двери.

— Угадала! — радостно объявляет Томашек и сует кудлатую голову в логово льва. Или свиньи, как он сам определяет, когда находится в самом черном расположении духа.

— Что надо? Я занята! У меня декадный отчет!

— Прекрасно выглядишь сегодня, — мурлыкает мой компаньон, втекая в кабинет. Инстинктивно я прячусь за его грязную спину и тоже захожу. Захожу, в первый раз за все время. Обычно я топталась в коридоре, подслушивала около приоткрытой двери, но сегодня за каким-то чертом решилась зайти. Просто потому что посчитала: Сью должна знать, что гражданин Манджаротти работает не один, и я тоже имею право голоса.

— Если ты не зачистил зону аттракционов, можешь выметаться. Я тебе неделю назад говорила! Не сделаешь план по крисам, можешь не появляться!

— Двадцать три хвоста сегодня, прикинь, красотка! — он судорожно предъявляет результаты нашей сегодняшней охоты.

— Я вижу четырнадцать, — отрезает наш толстый босс.

— Но тут же двадцать три хвоста, Сью? — ноет мой лохматый спутник, — ты же видишь? Двадцать три отличных хвоста от здоровенных крис!

— Поговори мне тут, — Сью откидывается на спинку кресла и рассматривает его как жаба упитанного кузнечика, — ты со своей малахольной девкой срываете все сроки. А график согласовал сам господин начальник сектора! Он тебе кто? Придурок? Хочешь его напялить? Еще пара недель и я просто тебя выставлю на мороз, всосал? Тридцать четвертого в Городском парке будут монтировать павильон с пирожками и благоустраивать центральную аллею. Уже закупили лавочки. На открытие приедут с корпорации! А у тебя там конь не валялся!

Я хихикаю, павильон с пирожками крисы обнесут за десять минут. Еще десять им понадобится на повара, если найдется смельчак способный там работать. Толстуха обращает внимание на меня, ее лицо, украшенное безобразной толстой оправой, кривится от гнева.

— Кстати, давно хотела поинтересоваться, когда у твоей девки появится унитестер? Или мне сообщить в пешеходный контроль? Иммиграция под запретом!

Я принимаю серьезный вид и рассматриваю наше начальство. Синие косички сходящиеся в пучок на макушке, лоснящуюся кожу. Отчего жируха напоминает бедолагу которому к макушке приклеился осьминог. Жаль, что припасов к посоху у нас кот наплакал, это был бы мой самый жирный трофей. С удовольствием продырявила бы ее тушу. Словно прочитав мои мысли Сью принимается гневно булькать.

— Заруби себе на носу Манджаротти! У тебя сроки!

— Двадцать три хвоста, Сью! — умоляющим тоном тянет Томашек, — мы стараемся изо всех сил.

— Твоим старанием несет так, что у меня началось похмелье. Вы когда-нибудь просыхаете со своей бродяжкой? У тебя выхлоп как из винной бочки. Я уже маринуюсь, пока с тобой разговариваю.

Было бы неплохо, если бы ты замариновалась, жаба, думаю я. Все эти разговоры я слабо понимаю, ясно одно: из двадцати трех хвостов Сью заплатит за четырнадцать, прикарманив остальное. Из четырнадцати кредитов, восемь уйдут на строго учитываемые припасы, четыре Томашек возьмет себе, а два отдаст мне. Впрочем, двадцать тушек крис мы продадим в забегаловку и это принесет нам еще шесть кредитов, на которые мы накупим неучтенных зарядов.

— И учти, Манджаротти, — наш патрон тыкает в него световой ручкой, — сверху пришло распоряжение об отлове мигрантов. На третьем кольце, двадцать человек пытались пройти через трансОкно открытое Машиной, из них вышел отличный фарш.

ТрансОкно! Машина! Я удивленно поднимаю бровь. Кажется, именно так Фогель называл Штуковину. Да- да, именно так.

— Что ты тупишь, Бетти?

Голос моего лохматого компаньона выводит меня из ступора. Мы стоим перед конторой Сью под нудным моросящим дождем. Томашек злится и протягивает мне кусочек пластика.

— Не хочешь получить свою долю? — с надеждой интересуется он. Я автоматически беру карту с двумя кредитами. Чертов скряга морщится и принимается возиться с роллером. Он хочет накопить на кибертрак, но до его мечты также далеко как до того, что находится за облаками. Невообразимое расстояние. Роллер плюется топливом и капризничает. Чихает и никак не хочет заводиться.

— Проверь подачу, — советую я. Роллер немного смахивает на м’тцикл. Те время от времени вываливались из Окон в моих владениях, я прекрасно помню, как они устроены. Только у жадного лохмача он трехколесный и выкрашен в розовый, а вместо заднего сидения присобачена нелепая будка. На борту дурацкого средства передвижения красуется надпись из старой потрескавшейся пленки, в которой отсутствует часть букв:

«Везу по… хорошим девочкам»

Одно время мы даже спорили, что она означает. Мои предположения о том, что там было написано «полудурка», были встречены в штыки. Гражданин Манджаротти был твердо уверен, что это были «подарки».

— Подарки! Подарки, Бетти! — яростно доказывал он. В конце концов, я сдалась. Да и какая была разница, если сам вид Томашека на этой жлыге вызывал неудержимый смех? Длинный и тощий, с всклокоченной мокрой бородой, слишком большой для миниатюрного роллера. На руле присобачены кокетливые метелки, чумовое зрелище.

Роллер отказывается заводиться наотрез и нам приходится толкать его полквартала, пока двигатель не чихает пару раз сизым дымом и не начинает стрекотать.

— Пока! — Манджаротти усаживается в седло и пытается дать газу, но я твердо останавливаю его.

— Тут не хватает четверти кредита, милый.

Красные символы светятся на пластике, мой товарищ виновато моргает, а потом беспардонно врет о скользнувшем по панели пальцу. Ну да, ну да, вместо двойки единица запятая и еще две цифры. Во всем виноват дождь. Я наивно хлопаю ресницами и понимающе киваю. Конечно, милый! В любое другое время я бы отдала Томашеку заработанное, черт с ней с четвертью моего кровного кредита.

Но сейчас не та ситуация. Мне необходимо сложить два плюс два, пораскинуть мозгами. А это значит, что я не пойду в Файферочку за дешевым белым, а зайду к Мумеду. Чтобы посидеть основательно, переварить то, что я сейчас узнала. Там думается лучше всего, под вопли выступающих на маленькой эстраде и пьяном шуме вернувшихся со смен рабочих, мелких клерков и прочих бедолаг еле сводящих концы с концами. На глубокие размышления стоит потратиться.

— До завтра, Бетти! — огорченный гражданин Манджаротти прыгает в седло и треском скрывается за углом. Его темная фигура четко выделяется среди пятен неона отражающихся от мокрого асфальта. Проводив его глазами, я двигаю в обратную сторону.

Мелкие капли, почти водяная взвесь липнут к лицу, к непромокаемой накидке. Укутавшись в нее, я топаю в толпе спешащих домой обитателей Нижнего города. Над тротуаром взрываются рекламы. В отсутствии унитестера, при всех минусах есть один определенный плюс. Датчики не могут меня определить, а значит настроится. Томашек обычно жалуется на то, что даже с выкрученным на минимум звуком, стоит тебе попасть в радиус действия рекламного монитора, в голове звучит навязчивый шепот предлагающий всякую хрень. Иногда это пугает до усрачки. В этом я его прекрасно понимаю, с другой стороны она и не подозревает, что такое НАСТОЯЩИЙ шепот. Что значит чувствовать, когда тебя зовет Штуковина. При этом воспоминании я зябко передергиваю плечами.

Иди ко мне, принцесса Беатрикс!

Так она меня обычно звала когда-то давно. Иди ко мне. От этого можно было сойти с ума.

— Синтехлеб из собственной пекарни!!! Фифтерочка!!!! Помоги себе сам!!!!

Я испугано отшатываюсь и поднимаю глаза на маленький хищный динамик, который тут же добивает меня.

— Синтбаса!!! Персональное предложение!!! Бонус-бэк на карту!!!

Черт! Как же ты меня испугал! Дыхание сбивается и мне хочется подпрыгнуть и выдрать мерзкую железку из стены, увы, она слишком высоко.

— Они поменяли технологию. Теперь он реагирует на движение, — дребезжащим голосом поясняет старик, прячущийся от дождя под навесом. — Весь день сегодня возились.

На нем цыплячьего цвета мохнатое пальто, а на голове грязная шапка, по виду напоминающая старый носок. Я обращаю на него внимание и разжимаю кулаки. Принцесса должна быть добра к несчастным, это я выучила назубок. Жаль, что моя книга осталась где-то там, уж не знаю теперь где.

— Везде поменяли? — практично спрашиваю я, ведь мне совсем не улыбается всегда следить за тем, чтобы не вступить в радиус действия чертовых реклам. Для меня это лишний стресс, а проблем у прекрасной Беатрикс и так навалом.

— Только тут и на углу Пятой кольцевой. Сказали экспериментальный образец, — он шмыгает носом и с надеждой смотрит на меня. Надежда, поганое чувство, то, что всегда обманывает. Поколебавшись пару мгновений, я вздыхаю, но все равно лезу в карман. Иногда взгляды говорят больше тысяч слов.

— Есть размен?

Он суетится, а потом зачем-то целует мне руки, которые я даже не пытаюсь отнять. Прижимается к ним пожеванным лицом, я чувствую на тыльной стороне ладони влагу. Пусть будет так. Во всяком случае, гражданин Манджаротти может быть спокоен, его четвертак пошел на самое благое дело, которое только можно придумать. На керосин для старого алкаша

У духоспасительной «Слезы Монашки» адово послевкусие. Как и любая духовная практика, напиток истинных демиургов требует к себе уважительного отношения. В отличие от обычной «табуретовки» чтобы открыть глаза после нее — необходим специальный ритуал, несоблюдение которого унесло бессчетное количество жизней отщепенцев и еретиков. Здесь нужна тщательная подготовка. Полное спокойствие, отрешенность от внешнего мира и аскеза. Иначе соединившись с утренним светом, «Слеза» взорвется в голове и унесет тебя в послезавтра. При открытии глаз важна последовательность действий, тщательно выведенная поколениями выживших.

Во-первых, проснувшись, необходимо нашарить между окурками, хлебными крошками и обрывками вчерашней колбасы недопитый остаток. Мизерную долю спасительной амброзии. Недопитый остаток — твой первый шаг к спасению.

Во-вторых, влить в себя точно отмеренную мудрецами дозу. Ни больше, ни меньше. Чуть больше и тебя захватят медихлорианы и тогда ты труп еще на сутки. Чуть меньше и целебный эффект никогда не наступит.

Некоторые смельчаки осаживают «Слезу монашки» пивом или настойкой боярышника, но это крайне неосмотрительно. Взять, к примеру, потомственного еретика Прохора, который теперь обходит фиолетовый напиток духоборцев стороной. Нарушив рецептуру, лохматый санитар поимел два дня нескончаемых мук. Паралича рук, ног и восприятия мира, проведя время до того момента, пока «Слеза» окончательно не покинула его организм в гостях у Сатаны. Вернувшись из путешествия, он матерно выражался, выразительно двигая растрепанной бородой, вращал глазами, угрожал найти создателей амброзии, отпиздить нас с Саней, милейшего Марка Моисеевича и гражданина Горошко. Впрочем, ни одна из его угроз так и не была реализована. К вечеру Прохор уже лечился незатейливой «табуретовкой».

— Придурки, — бормотал он. — Такое можно пить только на собственных похоронах.

На что я пожимал плечами. К «Слезе монашки» надо привыкнуть, либо не употреблять ее совсем. Другого не дано.

— Доброе утро, — хрипит Саня из розовой тьмы за шторками моих век.

— Доброе, Сань, — отвечаю я, чувствуя, как по жилам растекается фиолетовое пламя. Потом я открываю глаза. Солнце нахально лезет в сторожку, словно только что окончательно сошло с ума.

— Есть попить? — спрашивает мой друг.

— В чайнике, кипяченая, — отвечаю я. Фиолетовое пламя встречает медихлориан в моей крови и гаснет, окончательно возвращая меня к жизни.

— У нас все консервы спиздили, — грустно оповещает меня Саня. Выглядит он как Виннету сын Инчучуна, у которого злые бледнолицые подрезали томагавк и набедренную повязку. Волосы торчат во все стороны, в глазах печали этого сектора Галактики.

Я философски хмыкаю, потому что предполагаю, кто виноват. О чем ему сообщаю. Мой друг пытается немедленно организовать следствие и погоню. Ни то, ни другое, конечно же не случается. К гравитации после «Слезы монашки» еще стоит привыкнуть. Приходится принять еще пару стаканов эликсира для компенсации и выравнивания давления атмосферы.

— Идиоты твои, — зачем то обвиняет он меня. — Нафига оно им нужно?

— Как зачем? Питаться будут в пути.

— Дурдом у вас тут, — объявляет Саня, — какой путь? Дальше трассы они не уедут.

В ответ я киваю, дурдом не то слово, хотя по поводу трассы сильно сомневаюсь. Дверь в сторожку оглушительно хлопает, летят куски штукатурки от косяка.

— Что? — орет образовавшийся в дверном проеме Прохор. В нелепом одеянии, состоящим из розовых велосипедок и короткой майки с надписью «Все бабы бляди, а я королева!»

— Что? — в унисон отвечаем ему мы.

— Махмудка на буханке сдрыснул! — объявляет вести бородатый герольд. — И эти гуинплены с ним! Кстати как правильно, гуинплены или игуанодоны?

Пишу нудно, долго, скрепя сердце, временами удаляя куски текста. Постоянно возвращаясь назад. Месяцами, годами. И все равно не заканчиваю, забываю, путаюсь в мыслях.

Как у вас получается производить столько качественного за короткий период? Легкого волшебного идеального по строю.

Слова я угадываю только по движению губ, несмотря на то, что мой собеседник, наклонившись, орет мне на ухо. Именно в это мгновение певец на маленькой эстраде устраивает соревнование между хрипящими динамиками, звук которых вызывает вихри табачного дыма и своими голосовыми связками.

— Одна тут отдыхаешь?

— Да! — ору я в ответ.

— Что? — он наклоняется, пытаясь поймать хотя бы мизерный привкус моего голоса. У Мумеда все как обычно. Полное помешательство. Воздух можно резать ножом. Адовы вспышки света бьют по глазам. Толпа народа теснится плечом к плечу и все пытаются говорить одновременно. Кажется, еще мгновение и тебя раздавит. Все копаются в унитестерах, курят и орут. Сидящая у меня за спиной девка, пятый раз заказывает бухлишко, пихая меня локтем. Кажется ей осталось немного, до того момента пока она упадет и уснет. Кто-то протискивается к стойке, задевая сумочками, одеждой, телами. По мне, самое подходящее место, чтобы собраться мыслями, сосредоточиться внутри себя.

— Клаус! — представляется мой собеседник. — А тебя как зовут?

— Беатрикс! — надрываюсь я и смеюсь, понимая, что он ни фига не услышит. Все-таки он забавный. В короткой черной куртке с капюшоном, под которой видна белая майка. Нос набекрень, выцветшие глаза. Такие же линялые как у Томашека. Еще один «доброволец». Свет мазербомб осветляет радужку, делает ее светло серой. Мы сидим за старой стойкой в пятнах, по которой в такт музыке бегут белые пятна. И я пью за его счет. Мне одиноко и у меня вагон и маленькая тележка мыслей.

— Чем занимаешься, Бетрикс? — огромные руки в шрамах обнимают стекло высокого стакана. Я смотрю на своего собеседника снизу вверх. Все «добровольцы» огромные как медведи и у всех как один странные движения, будто они двигаются по скользкому льду. Каждый раз пару мгновений, задумываясь перед тем-ка сделать шаг. Эту задержку в долю секунды очень сложно уловить, но мне все очевидно. Я выкупаю даже самого скрытного «добровольца» за пару мгновений.

— Беатрикс! — поправляю я, хотя на сто процентов уверена, что он не разберет. — Работаю в Городском парке!

Последнее он слышит, потому что исполнитель своего, наконец, добился. Посадил связки и теперь может только тоненько сипеть, вытаращив глаза.

Городском парке? Удивляется Клаус и говорит, что там водятся здоровенные крисы. Пожав плечами, я сообщаю, что крис там реально дофига. Причем любых размеров. Он пораженно смотрит на меня, словно работа на этой помойке, что-то из ряда вон выходящее.

Да-да, милый! Я делаю глоток из бокала, в котором плещется какая-то приторная гадость. Беатрикс бывала и не в таких тараканьих дырах. В моей Мусорной Долине вампкрабы выскакивали из нор и могли высосать тебя досуха за пару секунд. Конечно же, я заливаю, искренне потешаясь над собеседником, у вампкрабов нет хоботков, и максимум что они могут сделать: это разорвать тебя на части, чтобы потом сожрать.

— А ты что делаешь? — на всякий случай ору я, хотя певец с отрешенным видом сидит, привалившись к динамику из которого продолжает доноситься металлический лязг и скрежет. Слава Матушке, на сегодня он закончил. Поймав глазами его взгляд, я салютую бедолаге спиртным, спасибо, друг! В ответ он утирает пот со лба и грустно смотрит. Ему платят за то, что он корячится на сцене, и сегодня Мумед точно зажилит часть гонорара. Вычтет пару кредитов за возможность гостей поговорить.

— Цветы! Выращиваю цветы!

— Цветы? — переспрашиваю я и смотрю на руки собеседника и с сомнением хмыкаю. Руки настоящего цветовода. На левой совершенно очевидно оборваны сухожилия. Безымянный палец и мизинец висят как подбитое крыло у вороны. Заметив мой интерес, он смущенно прячет ладонь. Очень точное попадание, прямо между пястными костями, в перебитых сухожилиях я прекрасно разбираюсь. Случалось, что принцесса Мусорной Долины наваливала за воротник жадным вонючкам посмевшим покуситься на ее богатства. Перед глазами мелькают размытые фигуры в пестром тряпье, дубинки в крови, копья, посохи в клубах порохового дыма и магия с визгом выискивающая свободное тело. Мы с Ва с хохотом мечемся в общей свалке, нам страшно и весело одновременно.

— У меня небольшая лавка на Пятой кольцевой, — бормочет Клаус и отхлебывает спиртное. Судя по покрасневшему лицу и блеску глаз, он уже основательно набрался. — Цветы на любой вкус.

Цветы. Он выращивает цветы. Где-то в глубине моей души пахнут горькие ноготки, и светит красное солнце, когда — то я прекрасно плела венки. Себе и Фогелю. Еще дорогому дракончику. Помню, Ва с удовольствием их жевал, заявляя, что цветы лучшая закуска к морковному с’мгончику. Впрочем, по большому счету, для чешуйчатого все лучшая закуска к гнилушке. Все, до чего он может дотянуться: кролики, рыцари, сколопендры, павуки. Любая вещь, которой можно набить чешуйчатое брюхо.

— И как они у тебя цветут? Тут же нет солнца, — пытаю я. В ответ Клаус делает недоуменное лицо. Цветут?

— Ну, они выбрасывают бутоны, потом раскрываются, — поясняю я. — Они разноцветные! И прекрасно пахнут!

Он никак не может взять в толк. Икает и мотает головой. Цветы вовсе не то, что он понимает. После долгих разговоров становится ясно, что он просто выращивает растения в горшочках. Так, чтобы можно было поставить в комнате для красоты. Как по мне, это самое бесполезное занятие на свете. Впрочем, по-видимому, не здесь. Кроме колючек в Городском Парке и плесени на улицах из растительности ничего. Только дождь, стены из бетона и лихорадочные лица местных обитателей, в глазах которых уснула надежда.

Никогда не подозревал, что растения могут цвести, утверждает Клаус, это поразительно! Я киваю и отпиваю глоток из стакана. Это еще что, милый! Ты с ума сойдешь, если узнаешь всю правду о прекрасной Беатрикс. Пусть даже магия Мусорной Долины на поверку оказалась полным фуфлом, все эти заклинания, колдунские приблуды, рьяная вера в настоящие чудеса. Все это пошло прахом, разбившись о сырой бетон Нижнего города. Допустим, мой любимый колдун Фогель был прав, когда с пеной у рта доказывал, что магии не существует. И что мы с чешуйчатым непроходимые тупицы. Одно остается непреложным фактом: я обняла Штуковину и, наверное, умерла и теперь хочу вернуться домой. И это никак не объяснить.

Напротив меня, за стойкой теснятся подсвеченные бутылки с разноцветным бухлишком. Единственные цветные пятна тут в сером бетоне. Если не брать во внимание подстерегающие на каждом углу рекламные мониторы. Надоедливое электрическое пламя, бьющее из темных сырых трещин местной жизни. Подстерегающее тебя, стоит тебе хоть чуточку расслабиться. А ведь там, откуда я свалилась, все было совсем не так. Целые разноцветные поляны, красный плющ, обвивающий все, куда может дотянуться, стрекот насекомых, зеленые берега Оранжевой реки. В моем сознании вспыхивают картинки. Штуковина. Пыль. Обтрепанные баронские воинства под тряпками штандартов. Мы там сильно воевали, кажется. И кажется я победила. И кажется — наделала самых героических дел. Моя прошлая жизнь, калейдоскоп несвязанных картинок, в котором начинает угадываться слабый смысл.

— Ты их прямо так видела? — удивляется Клаус, я перевожу на него взгляд.

— Конечно, дорогой, как тебя сейчас.

— Невероятно!

— Ну, ты же не всегда был цветоводом? Ты же был в других местах? Разве там не было цветов? — смысл понятия «доброволец» я прекрасно понимаю. Мой собеседник мрачнеет. И нехотя кивает. Да, он бывал в других мирах.

— И что там? — интересуюсь я. Он задумчиво рассматривает батарею бутылок за стойкой, словно именно в этот момент выбирает, которая станет его следующей целью. Матушка, еще один задумчивый неудачник, которому судьба подкинула неприятностей! Приходится вывести его из паралича, толкнув рукой в плечо. Что там?

— Там, все совсем другое, — скупо бросает он. На самом деле он был в трех местах, но нигде не видел цветов. Только горелую землю, грязь и воронки, выкопанные снарядами. В первых двух даже было солнце, но от этого эти миры не были лучше, чем Нижний Город с постоянным дождем. В третьем стояла постоянная темень. И с неба сыпался пепел.

— Я мало что помню, — извиняется мой собеседник, — нас выбрасывали из Окон. Местные грузили по нам из всего, что только могли достать. Это был полный капец! Я видел, как одному оторвало ногу, сразу после выброски, ты не представляешь, как он вопил!

— Из Окон? — переспрашиваю я, затаив дыхание.

Ну, Окна, все их так называют, как они называются по науке, он не знает. «Добровольцу» вообще не положено много знать. Все, что ему известно, что местные нарываются на конфликт и их нужно склонить к миру. Послать миротворцев. Так им объяснили, по крайней мере. Слава железному Густаву он вернулся почти без потерь и теперь может заниматься тем, что ему по душе. По нему видно, что он не хочет разговаривать на эту тему, да и вообще он пришел к Мумеду снять веселую не замороченную девчонку. Я лицемерно поддакиваю, но выруливаю разговор в прежнее русло. Прежде всего, меня интересуют Окна и Машины. Видно, что от керосина у моего огромного собеседника развязался язык и клянусь бородой Матушки, этот шанс я не упущу.

— А как вы попадали в Окна?

— Они там! Там тренировочные лагеря и трансМашины для пехоты и техники.

Я рассматриваю палец, устремленный в потолок и соображаю. Штуковины там, наверху и мне просто необходимо туда попасть. Правда, зачем, я пока не имею ни малейшего понятия. Что я буду делать с этими прозрачными медузами с разноцветными огоньками во внутренностях, мерцание которых напоминает ток крови? Обниму ближайшую? Прижмусь к ней как теленок к матери?

Штуковины. В голове начинает пульсировать тревожный сигнал. Наши разговоры в общем шуме не расслышать, но темы у них довольно опасные. Тут, в Нижнем Городе принято держать язык за зубами, если дело касается «добровольцев», конфликтов и трансМашин. Это правило я усвоила с первого дня знакомства с Томашеком, который неожиданно запнулся, отвечая на мой глупый вопрос о том, как он попал в другой мир, и подозрительно поинтересовался, зачем мне это нужно? В тот момент я сделала глупое лицо и сумела съехать с темы. Но прекрасно запомнила ту грань, через которую не следовало переступать. Чтобы не наделать глупостей в совершенно незнакомом мире, бедняжке Беатрикс приходится быть очень осторожной. «Добровольцы» тут что-то вроде отверженных, попешки хватают случайных бедолаг и отправляют в МК. Миротворческий корпус, это официальное название. Местные обитатели шарахаются от вернувшихся, как от больных.

Итак, трансМашины или Штуковины, я кошу глаза на цветовода. Если мой собеседник вдруг вообразит, что сболтнул лишнего, беды не миновать. И самое лучшее, что может случиться: на меня настучат попешкам, гори они в аду. Но Клаус просто достает сигу и прикуривает, инстинктивно прикрывая огонек зажигалки огромными ладонями. Еще одна привычка, явно показывающая кто мой собеседник на самом деле.

— Будешь? — предлагает он мне.

Когда-то я уже пробовала курить, и мне не понравилось, но сейчас я киваю, давай. Все равно воздух у Мумеда такой, что от сиги не будет ровно никакого вреда. Первая затяжка, судорожный уголек на конце бумажного цилиндрика. В горле першит, но в голову словно вступает что-то темное и успокаивающее. Именно Фогель дал мне первый раз затянуться сигой. Мы сидели в тени у Штуковины, привалившись к ней спинами, пили холодное белое и пели. Пели? Я пытаюсь вспомнить, настойчивый грохот динамиков у сцены немного мешает.

Мы пели с Фогелем. Орали во все горло, потому что в тот момент были готовы умереть. Что же мы пели? В моем сознании милые серые глаза под беззащитными женскими ресницами. Колдун смеется и смотрит на меня. Его теплые губы на моих губах.

В прошлый раз, когда я был трезв, чувак,

Мне было херово,

Это было худшее похмелье в моей жизни,

Всю ночь скотч, и шесть гамбургеров,

Пара сиг на завтрак — и только тогда я в порядке,

Ведь если ты хочешь жить круто,

Если хочешь жить круто,

Ты должен жить на крепкой, крепкой выпивке,

Крепкий, крепкий керосин!

Крепкий, крепкий керосин!

Мои пальцы неосознанно отбивают ритм. Пара сиг на завтрак. Я затягиваюсь и медленно выпускаю дым, с кончика сиги отваливается столбик пепла. В задумчивости, я упускаю из виду, что мой собеседник мне что-то говорит.

— Что, милый?

— Пойдем ко мне? — предлагает он, язык у него еле ворочается.

— Могу проводить тебя домой, — говорю я, улыбаясь, Клаус смотрит в мои глаза. Становится понятно, что сегодня ему не обломится, просто он выбрал не ту цель и это ему не нравится. Пауза затягивается. Я собираюсь, приготовившись показать все, чему научилась в своих владениях. Что-нибудь не совсем убойное. Но к моему удивлению, он кивает. Да. А то я сегодня чего-то перебрал. Так, наверное, будет лучше. Пока мы пробираемся через толпу, отбиваемся от торговцев торчем и протискиваемся на улицу, я размышляю.

Как много всего поменялось. Магия и колдунство, на поверку оказались не магией и не колдунством. Штуковины только притворялись загадками, которые не разгадать. Маленькую и прекрасную принцессу Беатрикс обманула Мусорная долина, восхитительное место, которое она считала своим по праву. Теперь ей необходимо разыскать ближайшую Штуковину и задать пару вопросов. В том самом невероятном случае, если она захочет со мной говорить.

— Торч. Торч, шесть кредитов, — предлагает настырный тип с бегающими глазками. Хватает меня за рукав. Приходится обратить на него внимание и предложить проваливаться к черту или получить пару недель в койке со сломанной ногой, на выбор. Ни первое, ни второе его не устраивает и мне ничего не остается делать, как наступив ему на ботинок, двинуть локтем в живот. Он тут же теряет равновесие и уносится толпой, двигающейся на вход в заведение Мумеда.

Если хочешь поиметь что-нибудь незаконное, ищи самую темную дыру. Наставления гражданина Манджаротти, будь он проклят, я помню назубок и, нисколько не колеблясь, сворачиваю в проулок. Из разноцветной россыпи глаз Манапы в самую глубокую задницу в которой из света видятся только истеричные вспышки старой неоновой вывески, пробивающиеся сквозь сумерки туманного утра. «Самые дешевые развлечения» устало шамкает она. Я сдерживаю нервный смешок, самые дешевые развлечения у маленькой Беатрикс уже есть, и они абсолютно бесплатны. Когда за тобой охотится толпа народа, поневоле расслабляешься и начинаешь получать удовольствие.

Покосившиеся двухэтажные домики стоят особняком между громадин небоскребов уходящих в низкое небо. Этот район словно пятно плесени лепится к их подножию. Из его проулков нестерпимо несет самой разнообразной вонью. Нижние этажи в паутине решеток. В общем, прелестное место чтобы получить свою порцию неприятностей. Но оно мне сейчас нужно как воздух. Потому что у маленькой хитроумной Беатрикс есть план. Прекрасный хорошо продуманный план, который вертелся в моей голове весь путь на пневмоезде.

Интересно, Томашек уже обнаружил пропажу? Если, конечно, остался в живых, ведь он нехило получил на орехи. Припомнив удивление в глазах лохматого иуды, я хмыкаю и продолжаю неспешно топать по замусоренному асфальту, старательно избегая куч хлама и грязи. Мои шаги отражаются в темных подворотнях с наглухо запертыми дверьми, где слышны отголоски жизни. Ругань, шарканье и неясное бормотание. Кто-то сводит мелкие счеты, с шумом умывается, готовит еду и пьет. Я чувствую запахи местных обитателей и морщусь. Пахнет давно немытым кабаком и нищетой, чудная вонища, которую не в силах смыть только что закончившийся ночной дождь. Грязь, смрад, космическая нищета, по большому счету ничем не отличающаяся от поместий баронов в моем мире. Мой мир. Стоит уже отвыкнуть от этой мысли, ведь он опять станет моим, только в случае если я найду способ в него вернуться. А пока я тут, в чужом настоящем, и меня несет по нему словно прекрасный белоснежный цветок в сточных водах невидимой реки.

Свист дубинки я ощущаю почти мгновенно. И немного смещаюсь в сторону, ведь тощий поганец на другом ее конце даже не подозревает, что я выкупила его еще минуту назад. Как бы он ни хотел остаться незамеченным в густых тенях наливающегося дня, мне он виден как на ладони. И я уже три раза воздала хвалу бороде Матушки, что на моем пути попался этот мелкий доходяга, а не отъевшийся качок, справиться с которым стоило бы большого труда.

Шаг в сторону, левая рука разворачивается и отбивает нацеленную в голову дубинку, я мгновенно переношу вес на правую ногу и ладонью правой достаю острый подбородок противника, хватаю его за воротник, ставлю подножку и придаю ускорение дав хорошего пинка под зад. Придурок мгновенно ускоряется, обгоняя собственный крик, чтобы с костяным грохотом улететь в проем напротив. Из-за двери тут же раздается надтреснутый старческий голос, обещающий нам, что как только его обладательница доберется до второго этажа, так как на первом все окна наглухо заколочены, то нашампурит нас из старого доброго Мистера Убивца. Что такое нашампурить я понятия не имею, вряд ли что-то приятное, поэтому по-доброму желаю невидимой старухе, чтобы она проваливала ко всем чертям. В ответ она обещает мне самые большие неприятности, которые я только видела в жизни. Приходится пожать плечами, все это ободряющее шарканье и бурчание удаляется так медленно, что я скорее умру тут от старости или смрада, потому что закуток, в котором мы с моим неприятелем находимся, используется по нужде всеми местными обитателями.

— Доброе утро, — говорю я пленнику, осматривая трофейное оружие. Ничего особенного, грубая и неудобная поделка. Единственное, что этот недоумок сделал полезного, так просверлил отверстие в рукояти, куда вставил петлю из веревки. Довольно удобно, если собираешься вкрячить его в собственную задницу.

Мой противник ошеломленно икает. Сегодня его день не задался с самого начала. Он рассчитывал стрясти деньжат в легкую и не преуспел.

— Прекрасное утро, не находишь? Вышел прогуляться? — интересуюсь я, чтобы поддержать разговор. Мерзавец хлюпает разбитым носом. — Очень не вежливо молчать, когда разговариваешь с дамой.

— Не бейте меня, синьора, — наконец выдавливает он, — я ошибся.

— Конечно, ошибся, тебе нужно было бить чуть левее, тогда мне труднее было бы парировать, — советую я. — И оружие у тебя фуфло. Вот, смотри, центр тяжести почти посередине. Таким непросто управляться.

— Мне сложно, я плохо вижу в темноте, — жалуется мерзавец, размазывая юшку по щекам.

— Сочувствую, — я царственно улыбаюсь ему, чтобы подбодрить. Ведь он же не виноват, что нарвался на меня, а не на какого-нибудь пьяного растяпу, приехавшего в Манапу отдохнуть?

— Я пойду?

— Моя госпожа, — говорю я.

— Что?

— Можешь называть меня моя госпожа, если тебя не затруднит, — беззаботно сообщаю я и делаю несколько замахов дубинкой. Нет, положительно, самое дерьмовое оружие, которое я когда-либо держала в руках. Абсолютно несбалансированное. Почувствовать приложение сил на его кончике никак не получается, ощущение будто машешь простой неудобной палкой. Как он хотел с этим выйти на охоту?

— Моя госпожа, — в его голосе стоят слезы. — У меня дети.

Я сочувственно киваю, очевидно же что у этого обмылка куча детишек. Еще более очевидно, что он мне заливает, будто я наивная дурочка и только что родилась. В любой другой ситуации я бы немного отпинала его и оставила в покое, но сейчас у меня другие планы. И только я открываю рот, чтобы их ему сообщить, как над нами хлопает ставня и мстительная старушенция пытается исполнить разом все угрозы, которыми осыпала меня из-за двери. Ощущение такое, словно на бетон грохается целый дом.

БУМММММ!!!

Нас заволакивает пороховым дымом, а по всей улице мгновенно вспыхивают окна, в которых появляются любопытные головы. Надо признать, что этот самый Мистер Убивец у бабули что надо. Судя по звуку такой может сломать ключицу и не поморщиться.

— Получила, поганка! — злорадно вопит она. Я вытягиваю руку и благодарно показываю ей средний палец, с болезненной радостью слушая, как она завывает от гнева.

— Ах ты маленькая гадость! — из окна доносится металлический лязг и клацанье хорошо смазанного затвора.

Мне приходится срочно играть отступление, пока старая карга не перезарядила свою гаубицу и не заделала в прекрасной Беатрикс дыру. Я быстро хватаю оглушенного пленного за воротник и волоку его прочь. Тот вяло трепыхается и пытается стонать, будто выстрел его достал, и он уже отдает богу душу. Матушка, да этот бедолага может растопить самое жестокое сердце! Даже Ва угостил бы его своим драгоценным с’мгончиком! Несмотря на то, что чешуйчатый жадина каких поискать и на моей памяти угощал священной гнилушкой только Фогеля и то, потому что я ему так сказала. Разжалобить здоровенного сварливого дракона, воняющего перегаром за три версты это надо уметь! Мне приходит на ум, что мой противник по дурости пошел не по той кривой дорожке и лучше для всех было бы, если он сделался попрошайкой. Недоумок просто зарыл талант в землю.

— Потерпи, дорогой, — пыхчу я под аккомпанемент самого жалобного скулежа в мире и, наконец, ныряю с добычей в проулок, между развалинами с одной стороны и халупой из кривых досок с другой. Там я удобно устраиваю доходягу в куче картонных коробок и беру паузу, чтобы отдышаться.

— Ты цел?

— Да, моя госпожа.

Удивительно как быстро он усваивает уроки! Я с одобрением смотрю на него, отчего мой собеседник съеживается и просит сейчас его не убивать. Приходится поклясться бородой Матушки, что в мои планы это не входит и он нужен мне по другому поводу. Мои слова его никак не убеждают, и я в качестве жеста доброй воли возвращаю бесполезную палку, которую он считает оружием. Да! Все-таки я бесконечна добра и гуманна, как ни крути. Все эти жесты милосердия помогают мало, оборванец смотрит на свою дубинку как на сколопендру. Словно она сейчас свернется в тугое кольцо, а потом запулит растопырив лапки с крючьями прямо в испуганные глаза. Надо что-то с этим делать, иначе его оторопелый ужас порушит все мои планы и я от него ничего не добьюсь. Поэтому я присаживаюсь рядом и дружески хлопаю по плечу, вызывая судороги от страха.

— Как тебя зовут?

— Юсуф, моя госпожа! Отпустите меня, пожалуйста! — ноет он в ответ. — Я больше никогда так не буду делать!

— Прекрасное имя, — хвалю я.

— Прекрасное, — эхом откликается Юсуф. — Отпустите?

— Не сейчас, дорогой Юсуф, — вежливо говорю я и чешу нос. Чешу, потому что задумалась и пытаюсь перевести все, что я хочу в самые несложные слова, чтобы до него дошла суть. Как бы ни хотелось этого делать, но приходится существенно упростить свой план.

Пока я излагаю свои мысли, мне хочется невоспитанно хихикнуть. Уж больно смешно выглядит этот бедолага. Глаза широко раскрыты в уголках век засохшая грязь, рот потешно раскрыт. В целом Юсуф смотрится так, будто я предлагаю ему съесть живого злобного вампкраба готового в любую секунду оторвать тебе голову клешней. Матушка, да я вижу тебя насквозь, дорогой. Всю жадность и боязливость в смеси с махровой глупостью. Иногда он качает головой и говорит, что это противозаконно. Как будто, час назад это не я его поймала с дубинкой в потных руках, которой он пытался надавать бедняжке принцессе по голове. Над нами уже поднялся дрожащий серый день, мимо дыры, в которой мы устроились, текут по своим делам прохожие. А мой собеседник изображает из себя не пойми что.

— И за свои услуги ты получишь два кредита, — подвожу итог я. В ответ он выражается в том ключе, что это крайне мизерная сумма за решение проблемы столь вселенского масштаба. В иные времена я бы даже не обратила внимания на его замечание и не стала торговаться, но сейчас у меня с собой только десять кредитов лохматого скряги Манджаротти, посох с тремя припасами и светлая голова. Принцесса Беатрикс крайне ограничена в ресурсах. И я отвечаю дорогому Юсуфу, что в качестве компенсации за труды могу накостылять ему совершенно бесплатно. Он колеблется пару мгновений, а потом сообщает, что знает нужного мне человека, но это будет стоить очень дорого. Он замолкает и со значением смотрит на меня, будто на этом моменте я упасть в обморок или проделать что-то в этом роде.

— Например сколько, дорогой Юсуф? — с ангельским терпением говорю я. Положительно этот плакса скоро выведет меня из себя.

— Полноги.

— Моя госпожа, — мягко поправляю я.

— Полноги, моя госпожа, — соглашается он.

Прекрасно! Я немного размышляю, пытаясь понять что такое «полноги» на нормальном языке. А потом сдаюсь и прошу посчитать мне по текущему курсу. Ответ меня совершенно не радует. Полноги — это пятьсот кредитов, а значит в пятьдесят раз больше, чем у меня есть. Весь хитроумный план бедняжки Беатрикс основывается на куске пластика, на котором светится цифра «пятьсот». Надо признать, что сумма действительно неподъемная.

— А скажи мне, дорогой Юсуф, у кого здесь можно быстро найти эти твои «полноги»? — спрашиваю я после недолгих размышлений. — Ведь мы можем их у кого-нибудь взять на время, как считаешь?

Он смотрит на меня так, будто я только что свихнулась. А потом нагло заявляет, что не знает ни одного придурка, который добровольно отдал бы такие деньжищи.

— А не добровольно? — невинно уточняю я.

В ответ он начинает горячо доказывать, что понятия не имеет и на такое не подпишется, даже если я приставлю нож к горлу. У него детишки, слабое здоровье, кто-нибудь обязательно узнает, а он слишком молод, чтобы умереть. Все это Юсуф последовательно излагает глядя мне в глаза, будто кролик в глаза змеи, раздумывающей, не пора ли обедать. А потом замирает совершенно потный и взъерошенный. Естественно, всю эту ерунду я пропускаю мимо ушей в ожидании единственно ценной информации. Со стороны мы кажемся двумя приятелями, мирно беседующими в глухом закоулке в завале из картонных коробок.

— Клянусь, моя госпожа! Клянусь своими детьми!

— Ну так у кого? — его воображаемые дети меня не трогают.

С отчаяньем прижав руки к груди, он последовательно проклинает свою говенную жизнь, Манапу, в которой дорого существовать, сегодняшний день, нашу встречу, свою глупость и прочие обстоятельства. Под которыми имеет ввиду планы прекрасной принцессы Беатрикс. Я хмыкаю и утешаю его тем, что не делается, все к лучшему. И что будет весело.

— В гробу я видал такое веселье, — гневно квакает Юсуф, я пожимаю плечами. Все можно устроить, дорогой мой.

Через полчаса мы бредем по улице, он шаркает рядом, а я зорко приглядываю, чтобы мелкий паршивец не улизнул в толпе. Поначалу он пристально рассматривал каждого встречного, будто что-то обдумывая, пока я не показала ему девятимиллиметровый посох, заткнутый за пояс, и не сообщила, что умею прекрасно с ним обращаться. После этого он сник и мрачно затопал вперед. Повернув пару, раз мы выходим на большой перекресток, где останавливаемся, видно, как мой проводник колеблется.

— Кстати, дорогой Юсуф, если ты вдруг заблудишься и приведешь меня к попешкам или к своим приятелям, то будешь первым, — на всякий случай сообщаю ему я. В ответ он грустно говорит, что попутал направление и нам необходимо вернуться на квартал назад, а потом повернуть налево. Хлопнув его по плечу, я подбадриваю бедолагу, каждый может ошибиться, мой дорогой! Он смотрит на меня как побитая собака и идет вперед. К моему удивлению, трущобы в Манапе довольно оживленное место. С началом дня, двери открываются, над ними разворачиваются полосатые тенты, а прямо на тротуаре разворачивается торговля.

— Средство от мух! Средство от мух!

— Круги, матраца, свежая синтечка!

Между торговцами приходится вилять из стороны в сторону, потому что никто не выдерживает расстояние и раскладывает товар как хочет. Невидимое солнце нагревает воздух, делая существование здесь невыносимым. Во всяком случае, я потею так, как никогда не потела ни одна принцесса до меня. Просто катастрофически! Хорошо еще, что мой милый Фогель меня сейчас не видит. При этой мысли я мечтательно улыбаюсь. Когда я вернусь, клянусь бородой Святой Драконихи, больше ни шагу не сделаю за порог. Влажный воздух почти не движется. Вопли торговцев раздражают, каждый стремится переорать другого, отчего вокруг творится сущий ад. Матушка, как же я устала! Ошеломленная жарой, я чуть не теряю осторожность, позади раздается разраженный сигнал кибертрака я отскакиваю и еле успеваю схватить Юсуфа за рукав.

— Куда же ты, дорогой?

— Мне показалось, вы сказали, что передумали и я могу идти, моя госпожа, — он тоже вспотел и уже непонятно отчего. От страха или духоты.

— У тебя плохой слух, — я крепко удерживаю рукав грязной рубашки, — в следующий раз обязательно уточняй.

Он послушно кивает, а потом указывает на двухэтажный кирпичный дом на углу. Там. Мы отходим в сторону и прячемся в нише старого дома, второй этаж которого выдвинут вперед и нависает над дорогой.

— Там? — я подозрительно кошусь на проводника. Тот кивает еще раз. Обманывать меня он не видит никакого смысла, все неприятности, которые могли случиться — уже случились, и я принесла ему горе. Я фыркаю, ты даже не представляешь, что такое НАСТОЯЩИЕ неприятности, дорогой Юсуф! Он пытается спорить, но я жестом останавливаю его словоизвержение и пристально изучаю, то место, куда он меня привел. То место, где я поимею полноги или полтысячи кредитов, как кому нравится. Матушка! Во мне все обрывается и холодеет. Я перечитываю неприметную табличку, надпись на которой дублируется старым добрым двенадцатеричным штрихкодом. Надпись на ней говорит мне, что проще разбежаться в бетонную стену или прыгнуть с шестого этажа вниз или влететь в толпу рыцарей с морковкой в руке. Или выпить пару баночек морковного пойла моего бронированного приятеля. В общем, проделать все те замечательные вещи, предоставляющие тебе огромный шанс выжить.

— Ты знаешь только одно место, где можно стрясти деньжат? — безнадежно спрашиваю я. Юсуф, у которого появилось свободное время, отвлекается от ковыряния в носу и сообщает, что полноги можно добыть только там. Вокруг нищета по самый пояс и за пару кредитов тебя будут носить на руках, а за пять ты станешь местным королем или богом, как пожелаешь. Есть, конечно, другие места, но это единственное не охраняемое попешками.

— Допустим, — соглашаюсь я, — а тот человек, который сделает то, о чем я попросила, не сможет организовать мне скидку?

В ответ мой собеседник качает головой, пятьсот это нижняя планка, на которую можно договориться. В этом вопросе все просто: пятьсот или ничего. Я поджимаю губы и замираю.

Конечно же, мне снится Ва. У бронированного нюх на керосин, он бог всех алкашей и слышит гнилушку в любом ее проявлении. Количества Алекзандра в моей крови достаточно, чтобы мой дружок заскочил в мои сны на огонек. Тут не важно, что он там, на Старой Земле и понятия не имеет, что его обожаемая подружка, маленькая Трикс все еще дышит. Дракон за любую суету, если в ней присутствует сброженная морковка или любая другая фиговина, которая сможет дать градус.

— Трикси, — деловито квакает он. — Без тебя тут совсем засада, просекаешь? Местные ханыги вынесли половину Мусорной Долины, а тебя все нет.

Сердце у меня сжимается, половина моих богатств пошла по рукам. Я оглядываю свою Долину, по которой черными клоповыми точками рассыпаны все окрестные негодяи и мерзавцы. Копошащаяся черная масса, пожирающая бережно хранимые запасы барахла, как наглая саранча.

— Что мы будем делать, Ва? — с отчаянием спрашиваю я. — У меня с собой ни посоха, ни ножа. Твоя госпожа совсем без оружия. И у меня не никакой брони, милый!

— Матушка! Трикс! — он комично подкатывает глаза, — когда нам это мешало, если представлялась прекрасная возможность дать по шее местным придуркам? Ты заболела, старушка?

— Мне плохо, милый, — шепчу я, — я, наверное, сойду с ума. Я тут как птичка в клетке. Ты не представляешь, куда меня занес…

— Уруру, — прерывает меня он, ковыряясь железным когтем между внушительных желтых клыков, — ничего не просекаю, ты ли это? Трикси?

— Конечно я. Кто же еще? Просто мне очень плохо, Ва. Очень плохо, милый!

Трикси! В янтарных глазах дружка горит материнский огонек, он заботливо касается царапающей кожу лапой моего лба. А потом кудахтает в том смысле, что это все от того, что я позабыла принять на грудь. И что мне положено основательно подкрепиться из его драгоценной баночки иначе все будет полная хренотень. Мне хочется возразить, что как раз таки, если я хлебну его эликсира от всех болезней, то, не сходя с места, откину копыта. Потому что смрад обожаемого морковного с’мгончика не сможет вывезти даже здоровенный водяной бык.

— Ну же, старушенция! — ласково бормочет чешуйчатый лекарь, и я, скрепя сердце делаю глоток. Матушка, давно же я не пила эту гадость! Меня чуть не выворачивает наизнанку, я закашливаюсь, из горла и из носа течет. Бронированный удовлетворенно квакает, и говорит, что именно этого ему не хватало для настоящего веселья. И если я уже пришла в себя, то следует надавать по шее нахалам, шатающимся по нашим владениям как по своим собственным.

— Дурак! — я хохочу сквозь судороги, которые меня скручивают. Дракон улыбается самой прекрасной драконьей улыбкой. Мое сердце сжимается от тоски.

Как же мне тебя не хватает, мой милый зубастик! Мне хочется произнести это вслух, сказать ему, что чувствую, но я молчу. Боюсь, что морок неожиданно отступит, сон превратится в ничто. И я проснусь. Убедившись, что его средство работает, дракон допивает остаток, со знанием дела заявляя, что лекарство нельзя оставлять на воздухе иначе оно потеряет свои волшебные свойства.

— Открыл — выпей, Трикси. Так меня учила Матушка.

Матушка научила его бухать, ага-ага. Даже в моих снах ничего не меняется. Я хлопаю чешуйчатого по плечу, я уже в порядке, зубастый. Кому тут требуется навалять? Кто тут вообще набрался наглости тырить имущество прекрасной принцессы Беатрикс Первой, да еще и у нее под носом?

— Вон там Пилли Понга, видишь, — темный коготь указывает на тощую фигуру в синем халате. Присмотревшись, я с удивлением узнаю крысиные черты барона, который меня чуть не уморил. Почти поймал в клетку, а потом долго плелся за мной, пока не получил свое и не преставился.

— А там, — продолжает дракон, — ахиней Ахахай.

— Архижрец, — тихо поправляю я. Во мне все переворачивается, я рассматриваю Долину в кирпичных тенях оранжевого солнца. Фокусирую взгляд на темных точках, автоматически определяя расстояние и направление ветра. Словно готовлюсь к выстрелу.

— А там твой любимчик, — квакает Ва, — смотри, Трикси, какой красавец!

— Но…

Мне кажется, что сейчас у меня взорвется голова. Протопадишах смотрит на меня в своей обычной манере, как будто его взгляд останавливается за мной, проходит сквозь мою одежду и плоть. Темные провалы глаз, мощные руки и торс, заканчивающийся железными ногами. Косоглазый, черт бы тебя брал! Только сейчас я замечаю, что все набивающие карманы моими богатствами в изломанных доспехах, в пыли, в запекшейся крови. Словно только что вышли из великой битвы, которую проиграли. Все они там, в Долине проиграли. Я набираю воздух в легкие.

— Но…

Шелест красного плюща на Башне назойливо лезет в уши, я никак не могу произнести то, что хочу. Дракон поворачивает безобразную башку, и ухмыляется. Очаровательное зрелище, от которого неподготовленного человека может хватить кондрашка.

— Ва, — в горле песок, я с усилием проталкиваю его вниз, — Ва! Они же все мертвы! Мертвы, милый! Я убила их!

В ответ чешуйчатый беспечно пожимает плечами в буграх мышц. И что такого, Трикси, старушка? Убьем их еще раз, ведь нам никто не запретит.

— Но это не правильно! — возражаю я, усилием воли пропуская мимо ушей его назойливую «старушку», — Мы не сможем победить их снова! Убить их еще раз было бы невежливо! Мы же всегда на стороне добра, милый!

— Добро всегда побеждает. Кто победил, тот и добро! — уверенно курлыкает мой бронированный алконафт.

Я качаю головой, никаких шансов, дружочек. Мертвые мертвы, дорогой друг. И я мертва. Или жива. В этих алкогольных видениях черт ногу сломит.

— Ну, что же ты, Трикс? — нетерпеливо понукает дракон, — пора веселиться!

— Не могу, Ва, — я почти плачу, — твоя госпожа слишком далеко. Кроме того, у меня ничего нет. Только короткий посох, но там всего три припаса, сечешь?

— У тебя есть маленькая красивая штучка.

Я вздрагиваю. Последнюю фразу страшила произносит голосом Фогеля. Мое сердце тут же захлебывается нежностью пополам с кровью, я оборачиваюсь и мгновенно проваливаюсь во тьму.

— Что?!! — резко поднявшись в кровати я, кричу вдогонку сновидению, — Что!? Что, Ва? Эразмус?

Слабый шум с улицы крадется по комнате. Кажется, уже наступило утро. Голова трещит, в горле пересохло, но я отчетливо помню все, до последнего оранжевого отсвета. У тебя есть маленькая красивая штучка! Вскочив с постели, я судорожно обыскиваю брошенную как попало сырую одежду. Маленькая красивая штучка. Блестящий, серебристый овал, сотканный из металлических нитей. В него вставлена тонкая пластинка из блескушки, которую так и подмывает отколупнуть ногтем. Но я старательно сдерживаюсь. Принцесса Беатрикс никогда не спешит с действиями, наученная горьким опытом всех войн которые вела.

Я верчу ее, оглядывая со всех сторон. Зачарованно смотрю, хотя делала уже много раз, раздумывая, не выбросить ли ее. Ведь она бесполезна чуть больше чем совсем. Но что-то меня останавливало. Что-то неопределенное, я вздыхаю. Последний глоток Алекзандра был лишним.

Последние порции алкоголя всегда лишние. Непреложная истина, если не вдаваться в подробности. Трикси, еще капельку! Сколько их было этих лишних капель? Не сосчитать. На завтрак у меня остатки бублика, крисиная ножка барбекю и кофе, варить которое меня научил Томашек. Кстати одно из самых полезных знаний, которыми со мной поделился лохматый скопидом. Кофе и умение пользоваться элементарным, без чего мне пришлось бы туго. Правда, я постоянно промаргиваю время, и кофе неизменно сбегает, заливая плоский блин кухонной плиты.

Бросив взгляд на полку, где вечером устроила цветок в горшке, я вздыхаю. Черт! Ничего другого и не ожидалось. За ночь мой маленьких пушистик сгрыз его и основательно покопался в горшке выбросил лишнюю, по его мнению землю, горкой лежащую у стенки.

Маленький негодник что ты наделал? Я же угощала тебя кексом? Цветок, так и не успел понять, цвести ему или нет. Ему просто не хватило на это времени. Мрачно кивнув появившейся из горшка мохнатой мордочке, я шлепаю мыться. Пожалуй, единственное, что тут устроено удобно это мытье. Если бы я в нем не разобралась, то мылась бы под дождем или в грязной реке за Городским парком, а это сомнительное удовольствие, как ни крути. Припомнив, как долго я экспериментировала, я хмыкаю. Еще один шаг в полной темноте, который сделала маленькая принцесса. Двигала рычажки, торчащие из стен, открывала вентили, пока не отпрыгнула, когда из отверстий в потолке хлынула вода. Черт побери, как же все просто! Иногда пугающие вещи в природе своей просты и незатейливы. Стоит просто набраться смелости. Сделать шаг в полной тьме.

У меня есть маленькая красивая штучка, что бы это значило? Я стою под льющейся водой и фыркаю от удовольствия, чувствуя, как постепенно отпускает похмелье. Странно, что постоянный дождь на улицах Нижнего города никак не лечит, но стоит повернуть рычаг и стать под ливень в моем жилище как все меняется. Поразительно!

Маленькая красивая штучка, я качаю головой, ничего не понимаю. Ва утверждает, что похмельные сны самое точное, что может быть на свете. Надо только уметь их разгадать. Иногда это очень трудно, потому что загадки в них невероятно сложны. Помню, как он прибегал ко мне и вопил во все горло:

— Трикси! Трикси! Ты и представить себе не можешь, что я только что видел!

Во мне все обмирало, потому что за этими воплями могли скрываться очередной набег гонведов па Вазарани или приближение белоземельцев. Совершенно неприятные вещи, особенно если ты слабая принцесса и тебе сегодня лень воевать. Когда я испуганно интересовалась, что именно, мой дорогой дружочек неизменно вываливал на меня гору несусветной чуши. Вроде чешуйчатому под утро явилась его бородатая родительница и строго запретила сегодня пить.

— Трикс! Это катастрофа! — ныл дракон, дыша перегаром, — если Матушка сказала, то придется терпеть! Иначе будет плохо!

Впрочем, его терпения хватало примерно на два часа. А потом из-под навеса или из темного погреба раздавалось тихое бульканье. Сынок святой драконихи плохо следовал полученным указаниям, объясняя это тем, что Матушка его не видит.

— Я очень сильно прятался, Трикси, — хитро пояснял он. — Там такая темная дырень, что ничего не разглядеть. А баночку я спрятал, просекаешь?

Похмельные сны самое точное, что может быть на свете. Я вздыхаю и вытираюсь куском ткани. Надо поторапливаться, Томашек терпеть не может ждать. Вчера Сью нас обломала с деньгами и за сегодня кровь из носу надо будет наверстать потерянное, повадки гражданина Манджаротти я знаю наизусть.

Где-то там Харидвар, я задираю голову и смотрю из-под козырька кепки в жирные облака. В них есть пара просветов, позволяющая заглянуть немного выше, но от этого ровно никакой пользы. Выше такие же бетонные стены, растворяющиеся в тучах. Недостижимое ничто, которое легко погубит бедную принцессу. Погубит только потому, что она не знает правил, по которым следует играть.

— Отель в Манапе тридцать три звезды! Решайся…

Так и знала, что прошляплю. Я отскакиваю и показываю рекламной девке, средний палец. Матушка, как же ты меня напугала, поганка!

— Милый, — кокетничает она и разворачивается, показывая рабочий профиль. Крупные налитые груди в мокром купальнике, из-под ткани которого выпирают соски.

Прохожие работяги, бредущие на утренние смены, ржут надо мной. Попалась, замарашка! Мне хочется чуть развернуть локоть и тоже их поприветствовать, но я сдерживаюсь. Меньше суеты, меньше проблем. Поэтому я принимаю вид, будто ничего не случилось и топаю дальше. До Городского парка еще пять кварталов.

У придурошно веселого входа, как я и предполагала уже торчит розовая каркалыга. Манджаротти ждет меня. Тощая фигура видна в приоткрытые ворота, мой компаньон сосредоточенно копается в унитестере, уместив зад на лавочку. Что он там смотрит, если до его бесплатных мочалок еще шесть часов? Наверное, всякую чушь медленно убивающую мозг.

— Бет, сейчас изобрели такую херню, если ей закинуться то можно протянуть до ста лет!

— На Дембург надвигается циклон, Бетти, наверное, и нас заденет. Пишут, будет дождь.

Будет дождь, как будто он не идет тут все время, а когда не идет, то собирается. На всякий случай я ускоряюсь, чтобы избежать неизбежного бурчания по поводу опоздания. Вроде как быстроногая Беатрикс спешила изо всех сил и все равно прибыла не вовремя. Тощий на эту уловку неизменно покупается, хотя и делает недовольное лицо.

— Томашек, есть сига? — присев около него интересуюсь я. И глубоко дышу, чтобы показать, как запыхалась. Жадный лохмач удивленно косится на меня, а потом выдает назидательную речь, из которой я понимаю, что от сиг можно быстро заболеть и скопытиться, это все знают, кроме модных дурачков дымящих где попало. И что он на дух не переносит сигаретный дым, если я не заметила. В общем как я понимаю, гражданин Манджаротти намеревается склеить ласты в добром здравии. Неплохая затея, к сожалению мало осуществимая.

— И тебе не советую курить, Бетти! — говорит он. — На это надо уйму времени, а крисы сами себя не настреляют! Держи, я купил патроны.

Я пожимаю плечами и внимательно считаю припасы, которые он мне выдает. Если ошибиться, то Томашек разноется, что от меня только чесотка и никакого выхлопа, что он мне давал четырнадцать, а я где-то посеяла пять. И поэтому в конце дня мне причитается на пару кредитов меньше. А так как мы зарабатывает всего пару кредитов, то сегодня мои услуги стоят бесплатно, а может и завтра тоже, как пойдет. Все эти махинации я знаю и внимательно наблюдаю за его суетливыми движениями.

— Двадцать четыре, — наконец говорит он.

— Три, — возражаю я.

— Что три?

— Двадцать три, Томашек.

Само собой он пытается со мной спорить, я вздыхаю и выкладываю припасы по порядку. Все как обычно, ничего не меняется, Манджаротти пытается нагреть бедняжку Беатрикс. В конце концов, моя математика сходится и Томашек недовольно встает и берет в руки пугалку.

— Пошли, Бет?

— Пошли, — надвинув козырек на глаза поглубже, говорю я. Кепка хорошо защищает глаза от дождя. Пусть сейчас он только накрапывает, но в любую секунду может ливануть и смазать тщательный выстрел. Крисы очень быстры, мелькнет черной тушкой среди колючих кустов и поминай, как звали. Гражданин Маджаротти пыхтит и чертыхается. Он полагает, что ему досталось самое трудное в нашем дуете. Ворошить пугалкой крисиные гнезда. С самым похоронным видом Томашек волочет ее за собой. Будто уже пробил его час и сейчас он даст дубу прямо здесь.

Хотя дать дубу тут довольно легко. Достаточно глянуть на клоунов у карусели. Их мы обходим по длинной дуге и углубляемся в заросли, старательно избегая колючих побегов торчащих над дорожкой. Попадись в такой, начнешь ворочаться и в одежду вцепятся еще, затем ты окончательно запутаешься, а крисы приберут твое тело. Прекрасное место этот Городской парк.

«Тридцать четвертого привезут детишек из приюта» — припомнив слова Сью, я усмехаюсь. Посох прыгает в руке, кровавое облачко вспыхивает на темном теле. Первая. До тридцать четвертого, наверное еще есть время, никогда не следила за датами.

— Бет! — испуганно вопит тощий, его голос тонет в урагане.

Из темени на нас брызгает множество теней, будто сами заросли взорвались и готовятся проткнуть нас миллионами осколков. За несколько секунд, я успеваю насчитать семьдесят крис, а потом бросаю бесполезное занятие, потому что из колючек выпрыгивают еще тысячи, хватаю Томашека за воротник и волоку того к бетонному фонтану.

— Ноги, ноги, дорогой! Сейчас нас будут трамбовать!

Стремительная владелица Мусорной Долины несется быстрее ветра, крепко удерживая вопящего от страха гражданина Манджаротти, который бултыхается позади. За нами течет угрожающее черное море и несется боевой визг миллиона потревоженных тварей. Еще секунда и нас проглотит огромная мохнатая волна.

— Ай! Бет! С’ка тяпнула меня за задницу! Падла!

Не мудрено, дорогой Томашек, если ты настолько медленный и болтаешься как ядро на ноге прекрасной каторжницы по имени Беатрикс, будь готов, что тебе немного насыплют за воротник. Чего-нибудь особо неприятного. Я ускоряюсь настолько, насколько могу себе позволить с грузом в руке.

— Она висит на мне, Бет! — сообщает последние новости несчастный лохмач. — Она пьет мою кровь! Тварь! С’ка! Я сейчас отдам душу железному Густаву.

Я чувствую жгучий укол в лодыжку и умудряюсь на бегу пнуть зверя, который отлетает назад в кучу собратьев.

— Потому что ты дуролом, — не очень вежливо хриплю я, рывком подтягиваю его и толкаю в спину изо всех сил, — тебя хлебом не корми, дай ввязаться в какую-нибудь залипуху и сдохнуть.

Мы вскакиваем на парапет, пытаемся отчаянно перепрыгнуть мертвую стоялую воду, дружно падаем в нее и вымокшие до нитки карабкаемся вверх по статуе. Я останавливаюсь на спине кролика, а гражданин Манджаротти взлетает выше — на голову толстой бабищи. Из его задницы хлещет кровь, лицо белое как мел, зрачки расширены. Того и гляди упадет в обморок и спланирует вниз в гости к ожидающим подарка крисам.

— Ты как? — задыхаясь от быстрого бега, говорю я.

В ответ он произносит много слов, которые приличная принцесса не должна понимать, но я понимаю, несмотря на то, что являюсь самой воспитанной и самой приличной из всех.

— Прекрасно, Томашек! — приходится его приободрить, потому что из речей лохматого придурка я понимаю, что тот только что изрядно приуныл.

— Мне отхватили ползадницы, Бет, если ты еще не поняла, — жалуется он. — Мне кажется я сейчас дам дуба!

Замечательно! Осмотревшись, я поджимаю губы. Такого еще никогда не бывало. Милостивая владетельница со Старой Земли оказывается в самом глупом положении из всех возможных. Сидит верхом на бетонном звере, которому жирная тетка ломает челюсть, снизу снуют крисы, сверху стонет тощий прихожанин церкви святой Джелинды, лодыжка свербит, нос чешется, а с неба ее сиятельную голову поливает нудный дождь. И, самое отвратительное, что все эти проблемы ей нафиг не сдались и сейчас она должна разруливать дела в своих владениях, а не дрожать от страха, в ожидании, когда до нее доберутся. Черт знает где, и черт знает с кем в качестве боевого товарища. Ну как тут не сойти с ума?

— Что будем делать, Бет? — интересуется раненый. Подняв глаза, я смотрю на него. Лохматый «доброволец» вытягивает шею, рассматривая визжащие тени внизу. Что будем делать, Бет? Действительно, что? Ты же все сделал. Все что смог! И теперь хитроумная Беатрикс должна придумать, как выкрутиться из проблем так, чтобы нас не отправили на тот свет. Посох у меня при себе, но припасов кот наплакал. Даже если бы их было полно, пока бы я перестреляла всю стаю, то скончалась от старости. Сейчас не помешал бы Ва со своим огненным залпом, но чешуйчатого тут нет.

«И не будет», — с тоской думаю я. Судьба постоянно загоняет меня в угол. Старательно прикрывая все пути на выход. Я злюсь.

— Так что, Бет? Скоро стемнеет. Будем куковать здесь, пока кто-нибудь не заглянет на огонек?

— Свяжись с Сью, — предлагаю я. — У тебя же унитестер, Томашек.

Мне хочется добавить — «и с его помощью можно попросить помощь, а не только рассматривать голых баб». Но я помалкиваю, считая, что разбираться с такими мелочами ниже достоинства настоящей госпожи и принцессы.

Устроившись удобнее, я, прислонясь к мощной груди статуи, слушая тихие переговоры сверху. Все как всегда, если тебе накидали, то бесполезно что-нибудь предпринимать, от любого твоего движения станет только хуже. В случае с Сью, много хуже. Потому что Сью та самая закрытая дверь, в которую отчаянно бьешься лбом, не понимая, что та заперта.

— Привет, милая, — сюсюкает гражданин Манджаротти, — ты сегодня такая же милашка как всегда?

Фыркнув, я кладу руку с посохом на колено и пристально вглядываюсь в колючки. Кажется, одна из веток только что пошевелилась. Или мне показалось? Проклятый дождь не дает ни одного шанса понять. Что там такое? Неужели к крисам валит подкрепление? Тощий кретин, ноги которого болтаются у моего лица ничего такого не замечает, продолжая разговор со своей толстой зазнобой.

— Что? Да, милая, это твой Томашек.

— …

— Заканчиваем, уже почти закончили. Стараемся изо всех сил.

— …

— Ты же меня знаешь, Сью! Если я дал слово, клянусь железным Густавом, то все сделаю. Томашек Манджаротти кремень, а не человек.

Матушка, пока лохматый дойдет до сути, я, пожалуй, сойду с ума и проделаю дыру в его бестолковой голове. Мне хочется его пришпорить, но в глубине души я понимаю, что это бесполезно.

— Да-да, Сью! Мы тут немного застряли.

— …

— Она не такая, милая. У нее травма… Немного блаженная и ничего не помнит. Ты что! С утра ни капли. Да, клянусь тебе! Как ты могла такое подумать, любимая? Мы на фонтане, Сью. Крисы загнали.

— …

— Что?

— …

— Куда я пошел? Милая… Алло! Сью? Ты слышишь? Алло!

Понятно. Принцесса Беатрикс Первая, выкупает ситуацию с полуслова. Пока гражданин Манджаротти жалуется на нашу работодательницу, я пристально рассматриваю колючие кусты. Никаких сомнений, кто-то движется по дорожке по направлению к нам. Занятно! Даю голову на отсечение, что постояльцев на фонтане сейчас добавится, если звери не доберутся до гостя первыми. Кто этот безумец решивший прогуляться в прекрасном Городском парке полном крис, клоунов и колючек?

— Сказала, чтобы я пошел нахрен, прикинь, Бет! Свинья! Чтоб она лопнула! Жирная тварь!

Отмахнувшись от назойливого вояки, я завороженно смотрю на тропинку. Вот шевелятся ветви, мелькает что-то светлое и из-под их мешанины появляется фигура в странной белой одежде. Будто старик закутался в простыню и в таком виде отправился на прогулку. В качестве защиты от дождя он использует старый зонтик украшенный узором, от которого у меня сжимается сердце. Оранжевые цветы, похожие на ноготки Старой земли. Яркие пятна на темном фоне. Одна из спиц сломана и нелепо торчит в сторону. Сделав пару шагов, простыня останавливается и начинает нас рассматривать. На всякий случай, я принимаю вид, будто прекрасная принцесса забралась на фонтан, потому что ей так захотелось. А вовсе не потому, что один тощий тупица, которому отъели пол зада, завел ее в сплошные проблемы.

— Мир вам, люди! Слава Цзыгу! Вы играете с зин-зин? — интересуется странный пришелец. Крисы беснуются у него под ногами. Без всякой опаски прыгают у диковинных плетенных из кожи сандалий. С цветов на зонтике стекают капли.

— В прятки, папаша, — со злостью кудахтает Томашек. Я выглядываю из-под локтя статуи. Странно, но крисы совсем не обращают на старика внимания. Снуют по краю фонтана, шевелят острыми хелицерами, щупают лапками воду. Слава Матушке, плавать они, по всей видимости, не умеют. Что ж, не самая плохая новость на сегодня. Плохая другая: я вижу, что по краю сплошного ковра из черных спин образуется подозрительный клубок, в котором мелькает пара веток.

— Зин-зин довольно опасны, если их разозлить, — сообщает наш собеседник. — Мы редко охотимся на них и обычно используем звизток, чтобы они не смогли на нас напасть.

— Странно, — откликается лохмач, — мы используем тоже самое от запоров.

— Ты знаешь, что такое звисток? — в удивлении шепчу я.

— Понятия не имею, — шипит Манджаротти, — а на кой черт он спрашивает? Про прятки? Что, совсем не понятно, что нас только что чуть не отправили в железную задницу Густава?

Я вздыхаю, когда Матушка распределяла мозги, в эту часть миров позабыла их занести. У бородатой родительницы всех забулдыг драконов было много дел. Манджаротти раздраженно ерзает на макушке жирухи, заливая голову статуи кровью.

— Извините, — кричу я, высунувшись из бетонной подмышки, — мы тут немного застряли. Крисы… То есть эти ваши зин-зин пытались нас сожрать.

— Это бывает, моя госпожа, — почесав нос, отвечает старик. — Немного звизтка и вы для них будете невидимы. В нашем мире, пока предки не сообразили, как с ними бороться было много проблем.

— А у вас нет с собой хотя бы чуть-чуть лишнего звизтка, которым вы можете поделиться?

— К сожалению — нет, только мой, — разводит руками мой собеседник. — Не захватил. Когда мы трансколданулись сюда, то не думали, что зин-зин еще живы. Поначалу, мы использовали их, чтобы доказать, что живые существа могут проходить сквозь Великие Зеркала Цзыгу.

— Использовали?

— Да, кидали в Зеркала по одной, — сообщает пришелец, — и ни одна не вернулась обратно. Разве это не чудо? Мистика! Цзыгу указал нам Цель!

Так вот кто наводнил Городской парк крисами! Мне хочется хихикнуть. Великие зеркала чета там, довольно смешное название Окон. Матушка, сколько я еще не знаю, и сколько не узнаю совсем! Не мудрено, что от всего этого у маленькой Беатрикс голова идет кругом. Томашек до которого туго доходит, огорченно говорит, что в таком случае дед обязан отдать нам свой собственный звизток и приготовиться быстро-быстро бежать. Тем более, что он видит у того на ногах прекрасные сандалии.

— Увы, мой господин, мои силы уже не те. Обогнать зин-зин я теперь не смогу, — смиренно отвечает старик, — доброго вам дня и приятных игр.

— Подождите, — кричу я, потому что он разворачивается и начинает удаляться по дорожке, над которой нависают колючие ветви. Краем глаза я наблюдаю, как приближается странный клубок крис. Это мне совсем не нравится, насколько я могу понять, твари волокут к фонтану несколько длинных веток. В груди начинает ныть. К прекрасной Беатрикс судьба пытается быть подлой до конца. Надо признать, что крисы довольно сообразительны. Еще несколько мгновений и они наведут переправу, через затхлую воду фонтана и выкурят нас с моим лохматым товарищем из убежища.

Великая Беатрикс по-прежнему бродит в поисках пятого угла. И направление ей подсказать некому. Ни чешуйчатого дружка, ни красавчика колдуна здесь нет. Я сонно смотрю на стакан с Алекзандром. В тишине моего убежища слышен один-единственный звук, это копошится пушистый верноподданный маленького мокрого королевства, который деловито обустраивается в горшке с землей. Мордочка со смешными дрожащими усиками торчит из него. Зверек как всегда ждет подачку.

Отщипнув кусочек от крисиного бедрышка я бросаю ему. Держи, блохастик. Пока он расправляется с подарком, я хмуро размышляю. Что-то происходит. Что-то нехорошее. Я это чувствую, отчего на душе неспокойно. Неспокойно, это мягко сказано, я начинаю бояться. Потому что понятия не имею, что делать дальше. Все о чем я думала, само собой зашло в тупик. Каждый план, каждая глупая идея уперлась в непреодолимую стену. Каким бы путем хитроумная принцесса не шла. Присоски на руках! Ха! При этой мысли я грустно усмехаюсь. Придет же такое в голову с похмелья!

Даже маленькая красивая штучка, за которую так топил Ва во сне, на поверку оказалась совершенной ботвой. Застежка от дамской сумочки, подумать только! Вздохнув, я смотрю на нее, лежащую на ладони. Еще одна бесполезность в мире бесполезных вещей несчастной принцессы. Тем не менее, я сую штучку в карман. Слепая вера в чудеса мешает мне от нее избавиться.

Мой чешуйчатый увалень редко ошибается. При любых невероятных раскладах. У него особый нюх, который иногда удивляет. Ведь чешуйчатый совсем не разбирается в колдунстве, и, тем не менее, раз за разом попадает в цель.

— Трикси, глянь на того обморока! — весело кукарекает он, — сейчас ему прилетит!

И колдуну, который пытается навести на нас порчу, действительно прилетает. Что немудрено, если трогаешь подозрительную зеленую банку с ушками. А тем более, пытаешься метнуть ее в мирно обедающих принцессу с драконом. И что с того, что пару минут назад они тебя немного обобрали? Пара баночек морковной гнилушки и моток проволоки, которая, как я посчитала, может пригодиться бедняжке Беатрикс для производства вершей для креветок, вовсе не то, за что стоит положить свою жизнь. Пара тумаков не идет ни в какое сравнение с мощным взрывом, после которого от тебя остается совсем ничего.

Совсем ничего, если не принимать во внимание дымящуюся воронку, окруженную красивыми горькими ноготками. Их оранжевый ковер лежал повсюду в Мусорной Долине. Это воспоминание вызывает у меня улыбку. Как же хочется туда вернуться! Алекзандр на столе отбрасывает мягкую янтарную тень, уютное солнечное пятнышко в поганом, промозглом мире. Пара квадратных сантиметров Старой Земли, странных в этом сером окружении. Я искоса смотрю на стену справа. На темный провал открытой двери. Еще одна потеря. Как оказалось, тысячи красных глаз погасли. И я этому совсем не рада. Волшебные потроха умерли. Почему? Ответ на этот вопрос можно ждать бесконечно.

Один глоток поднимающий горькую волну пыльного солнечного света. Перед моими глазами тысячи огоньков, бессмысленно глядящих на то, как Беатрикс пытается колдануть. Мир вашему праху, хоть вы мне никогда не нравились. Никогда не понимала, что от вас ожидать.

В бутылке остается еще половина. Пять моих пальцев. Или три толстых драконьих от дна. Как я понимаю, это последняя порция, потому что других нет, и уже не будет. И кто в этом виноват, я не знаю. Может быть прекрасная Беатрикс, прижавшая браслеты из блескушки к прозрачной груде пронизанной тонкими проволочками. А может те два пришельца в белых комбинезонах которые терлись здесь. А может и вовсе Железный Густав, бог всех «добровольцев». Или еще какая случайность. Например, кто-то сказал: пора, народ Панджаара. Штуковины невообразимо непонятны, в их желаниях нет никакой логики. Они могут сохранить тебе жизнь, а могут убить. И это заставляет всех держаться от них подальше. Всех, кроме меня. У несчастной Беатрикс нет выхода. И потом, ведь любому когда-нибудь придется умирать. Даже принцессам время от времени.

По большому счету на это плевать. Поиск виновных последнее дело. На случай когда у тебя уже не осталось проблем. Откинувшись на спинку стула, я прикрываю глаза. Сверху на меня давят миллионы этажей небоскребов, плотная облачность и Харидвар, добраться до которого также легко, как укусить собственный локоть. И ладно бы, если обстоятельства позволяли маленькой принцессе остановиться и все тщательно продумать. Изобрести великолепный план, который потом с треском бы провалился. Но нет же. С каждым мгновением ситуация становится все хуже. Это совсем незаметно, если сидеть на одном месте прихлебывая бухлишко. Но стоит начать загибать пальцы, как наметившаяся катастрофа становится очевидней.

Тысячи красных глаз погасли, превратив волшебство в груду унылого желе. И с этим уже ничего не поделать — это раз. Сразу после ужина Манджаротти ускакал в келлу Железного Густава ябедничать на мигрантов и теперь непонятно, что будет дальше. Придумать предлог, чтобы его остановить, я так и не смогла. Это два. А самое гнусное: через час мне нужно быть у Сью и пытаться получить хотя бы за ту мизерную добычу, что мы сумели настрелять сегодня.

— Сегодня придется идти тебе, Бет, — лицемерно заявил Томашек, — мне кажется базары с келларем это надолго. Ты там как-нибудь разберись, а? Сью должна нам хотя бы десять кредитов.

Разберись, ага. Смешно. Представляю, как я предъявлю ей пять хвостов и потребую десять кредитов. В лучшем случае толстуха выставит меня за дверь. Вздохнув, я закидываю последний глоток. Пять хвостов крис. Потому что остальные мы посеяли, когда спасались бегством, лезли на спасительную статую. Пока Томашек поливал бетонную макушку своей кровью. Пока бен Афлекк дул в свою волшебную дудку. Пока…

Надо собираться. Завтра нужны припасы, иначе мы никогда не разделаемся с парком. Застрянем в бесконечном глухом углу, из которого один выход, к черту на рога.

У проема прикрытого бетонной плитой я притормаживаю на всякий случай. И внимательно вслушиваюсь. К моему облегчению с улицы помимо обычного шума Нижнего города не доносится ничего подозрительного. Пьяные разговоры прохожих, топот ног, шорох колес в лужах, звонкие удары капель. Наверное, я становлюсь слишком мнительной. Мне кажется, что этот мир долго пытался напугать и, наконец, у него получилось. Бедняжка Беатрикс начала нервничать и это плохо. Колесо, в котором я застряла, сошло с креплений и покатилось в темноту. Что дальше? Хотелось бы знать. Я вздыхаю и выхожу под дождь. Нижний город обнимает меня, липнет ко мне туманом. Что дальше, моя дорогая Беатрикс?

— Осторожно, красавица!

Мгновенно обернувшись, я дружески скалюсь. Опять ты? Старый пьянчужка тоже пытается мне улыбнуться. Желтое пальто стало еще грязней, а шапка, похожая на старый носок совсем поникла. Он по-прежнему караулит рекламную приблуду укрывшись под навесом. Вероятно, она позволяет ему сводить концы с концами, раз уж он торчит на своем посту который день. Это его предназначение. У каждого в этом мире есть предназначение, так говорил Фогель. Мой красавчик колдун, м’техник корпорации «Всеобщая забота, понимание и поддержание чистоты и экологии» у которого тоже есть предназначение: чинить Штуковины и любить меня. И единственно у кого его нет, кто совершенно не вписывается в местные порядки это бедняжка Беатрикс. Которой, черт побери, ничего о своем долге неизвестно и она хочет только одного: вернуться домой.

— Опять попадетесь, — предостерегает старик, хотя я и так вижу слабый свет датчиков на тротуаре. Хищный монитор молчит, готовый взорваться в любое мгновение.

— Спасибо, — благодарю я почти искренне, — как ваши детишки?

— Детишки? — удивляется мой собеседник и неуверенно заключает, — все хорошо. Растут, сорванцы.

В этом его наивном обмане нет ничего плохого, старик всего лишь пытается как-то существовать. А мифические детишки предлог стрясти деньжат побольше. Ступив пару шагов, я останавливаюсь. И шарю под накидкой, с которой стекает мелкая морось. Принцесса даже в самых стесненных обстоятельствах должна оставаться принцессой. Это судьба и возможно ее предназначение. Даже если у нее в карманах дыра размером с дом и перспектив никаких.

— Держите, — говорю я. Он с надеждой смотрит на пластик и огорченно поджимает губы. Ну, да, старина. У Беатрикс сегодня туго с деньгами, но пять сотых кредита это все же больше чем ничего, согласись? Понятно, что их хватит только на запах синтепойла, но много ли надо для счастья? Иногда и запах вполне себе ничего.

— Спасибо, — он делает микроскопическую паузу, словно рекламный автомат определяющий кто перед ним. Делает и неожиданно заканчивает, — принцесса.

— Кто? — вспыхиваю я.

— Ну… Принцесса. Как в старых сказках, — шмыгает носом попрошайка, — мне читала бабушка. В старых сказках принцессы — все как одна добрые. Расстанутся с последним, чтобы помочь.

Нашел добрячку. Хотя, возможно, старый пьянчужка не так уж далек от истины. Это признание греет мне душу, и я с ангельским терпением выношу входящий уже в привычку ритуал с целованием рук. Старые сказки мне нравятся, хотя я не читала ни одной. Да и вообще читала только одну книгу. Ту, что должна прочитать каждая принцесса.

«Правила этикета или как вести себя в обществе» — так она называлась.

— Храни вас Господь! — желает он напоследок. Я киваю, и осторожно обходя по дуге затаившиеся датчики бреду дальше. Маленькая гордая принцесса, прекрасная золотая крошка над которой высятся бетонные стены тронутые плесенью.

В конторе Сью меня встречает обычная суета. Мелкие чиновники снуют из кабинета в кабинет, затирая любого, кто к ним попадает к стене. Приходится постараться, чтобы проложить себе дорогу. Естественно никак не уронив своего достоинства. Я тщательно отдавливаю пару ног и пихаю локтем самых активных, вызывая раздраженную ругань. Владелица Мусорной Долины на Старой земле знает как вести себя в обществе.

В конце коридора видна приоткрытая дверь нашего начальства. Все то время пока я топала к ней, я размышляла, как начать разговор. Как жополиз Томашек? Сью, ты сегодня прекрасна! Сью, мы сегодня употели, но добыли отличных жирных крис! Нет. Пожалуй, жирных, будет звучать как-то не к месту. Я даже похихикиваю от этой мысли. Если я начну с этого, то, как пить дать толстуха начнет кипятиться по-пустому.

— Где твой унитестер, замарашка? — мстительно проквакает она. — Не думай, что я такая наивная, как твой тощий придурок Манджаротти! Ты мигрантка!

Это скользкой темы я опасаюсь. Да и вообще, побаиваюсь Сью. Поэтому немного притормаживаю, перед тем как войти. Немного, самую чуточку. Снижаю скорость, додумывая последние мысли. Делаю глупое выражение лица и…

Оборачиваюсь, бросая взгляд назад. Так на всякий случай. Никогда не знаешь, что окажется у тебя за спиной. Поэтому осторожная Беатрикс, всегда оглядывается, перед тем как совершить очередную глупость. Это не раз меня спасало. И этот раз очередной. От неожиданности, я вздрагиваю и цепенею на мгновение. Судорожно пытаюсь сообразить, что делать дальше.

Позади среди суеты мелькает черная куртка с белой майкой. Рядом трется тощая фигура в пятнистом одеянии. Поколебавшись еще пару секунд, я стремительно прижимаюсь к стене, сливаясь движением в коридоре, а потом ныряю в соседний с кабинетом Сью закуток. В полную темноту, в которой пахнет грязными тряпками, химией и потом. Прикрыв дверь, я затаив дыхание жду, стараясь остановить заходящееся сердце. Любой сюрприз в этом мире — плохой. Судьба здесь завзятый шулер, уловки которого сплошной мрак и печаль, карты в колоде крапленые, а взгляд беспощаден. Она оставит бедную принцессу в дураках даже не поморщившись.

Клаус и Манджаротти. Да. Да. Черт бы их взял! Клаус!! Я готова к любым непредвиденным вещам, но эта самая неожиданная из всех. Что они делают вместе? За ними топают еще четверо громил очень похожих на цветовода. Те же черные куртки, белые майки. Выцветшие под светом мазербомб глаза. На висках контакторы мультисна, стоящие много денег. Все в них говорит о том, что связываться с этой компанией последнее дело.

Сквозь щелочку между дверным полотном и притолокой я смотрю, как они проходят мимо. Мой случайный знакомый из заведения Муммеда сильно поменялся. И это мне совсем не нравится. Я пытаюсь понять причину своего страха, определить, зачем я спряталась, вместо того, чтобы встретить их, невинно похлопать ресницами и произнести: привет, дорогие! Какая приятная неожиданность!

В глазах огромного владельца цветочной лавки ни капли алкогольной расслабленности. Лицо напряженно и выглядит злым. Томашек семенит рядом с уверенно шагающим цветоводом как побитая собака.

— Клаус, — тихо говорит он, — да я сам пострадал от них! И Бет может подтвердить. У него была дудка.

— Кто такая Бет?

— Моя напарница. Девчонка немного не в себе, но стреляет неплохо.

— Ты совсем идиот, скажи мне? Доверяешь оружие невменяемой девке? А если она проделает дыру в твоей глупой голове? У тебя в парке шатаются мигранты, управляющие опасным зверьем, которое ты не можешь истребить уже полгода. А келла должна за тобой убирать?

— Господин келларь! — умоляюще ноет Томашек, — это невозможно проделать с одним стволом! Можно же было сначала перетереть с теми фанатиками? Ведь худшее, что им может грозить это Корпус или работы в шахтах.

— Расскажи это парням, — обрывает его Клаус, — ты же все видел. Три в больнице, один в морге. Крисы. Крисы, сечешь? Которым никто не предавал значения, пока там не образовались твои мигранты. Шахты! Ты издеваешься?

— Они не мои, Клаус. Клянусь Густавом, я вообще не при делах!

— Скажи еще, что они тебе не платили, за то, что ты их там пригрел.

— Да клянусь тебе! Я же сам пришел к вам!

Я заворожено слушаю. Клаус — келларь! И даже ослу понятно, что дела у него сейчас, примерно такие же, как с торговлей растениями. Видимо они сунулись в парк, чтобы выкурить бен Афлекка с товарищами и жестко обломались. Цзыгу — келла железного Густава, один ноль. Совсем немудрено, если лезешь на рожон, не зная где поскользнешься. Тут мой милый дракончик, чьи раны я не раз шила проволокой дал бы пару советов. Увы, мудрого чешуйчатого обжоры здесь нет.

Один — ноль. Обозленный келларь Клаус спешит сравнять счет. А для этого ему каким-то чертом понадобилась Сью. Хвала бородатой Матушке, что я не заперлась к толстухе! Одно мгновение и ситуация запуталась бы до безобразия. Хотя. Я же разболтала цветоводу, что работаю в парке? И кто меня за язык тянул? Медленно выдохнув, я слышу, как хлопает дверь и возмущенно визжит Сью, которой совсем не нравятся поздние визиты, у нее день до тридцати шести и вообще много важных дел. Отчет на служебную записку начальнику сектора и подготовка к совещанию.

— Позже подготовишься, — злобно определяет Клаус, — сейчас не до вашего дурацкого цирка. Твои крисы только что сожрали моего товарища.

Его голос глухо доносится из-за тонкой перегородки между вонючим убежищем прекрасной Беатрикс и кабинетом нашего начальства. Медленно скользнув пальцами по стене, я обхожу хлам брошеный уборщицами как попало и, сместившись глубже в кладовку, прижимаю ухо к стене.

— Выметайся!! — вопит Сью. Все как всегда, ей только что наступили на больную мозоль, на ее любимую бюрократию. И теперь бегемотиха немного не в себе.

— Или что?

— Или я звоню господину начальнику сектора!

В ответ келларь советует ей проделать кое-что с этим самым начальником, отчего я краснею. Сью задыхается от возмущения.

— Ты разговариваешь с келларем Нижнего Города, если ты еще при памяти. Мы в ваши дела не вмешиваемся никогда, но сейчас я буду вынужден доложить в Харидвар, что парк это потенциальная угроза жизни местных жителей, просекаешь, мадам? Что он заражен мигрантами и необходим карантин. Мы только что попытались выкурить оттуда шестерых мигрантов и потеряли четырех человек. Не твоих идиотов — мальчиков в пиджачках, не кретинов из пешеходного контроля, а четырех ветеранов. Ты понимаешь, что это значит для келлы Железного Густава? И понимаешь, кому я сообщу об этом?

— Ветеранов, — фыркает Сью, — я вас туда не посылала! Вы все добровольцы и если хочешь тыкать мне своим статусом, сначала запишись на прием. Талоны на входе.

— Ты совсем тупая? — угрожающе гудит Клаус, — мне наплевать на твое отношение к Корпусу. Я просто введу карантин по парку и прилегающим кварталам. Что ты будешь делать?

— Парком занимается Манджаротти и его припадочная девка, мы им за это платим. У меня с бумагами все в порядке, келларь, — бухтит жируха. Последнее слово я еле слышу, и мне кажется, что она обливается потом. С чего это такой испуг? С чего, черт побери? Карантин? Колесо моей судьбы ускоряется, вихляясь на ходу. Не хотелось бы на полном ходу слететь с него и разбиться. Еще более не хотелось рехнуться от скорости наступающих событий. Я внимательно прислушиваюсь к спорщикам.

— Мне до одного места твои бумаги. Можешь ими подтереться. Я затребовал технику, через шесть часов ее доставят из Харидвара, и мы выжжем твой парк дотла.

— Ну, не собираетесь же вы в центре города устраивать боевые действия?

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Не думаю, что это понравится господину начальнику сектора. Скоро открытие парка, мы уже почти отремонтировали мериканские горки и скоро привозим ларек с пирожками.

— Горки? Это там, в прошлом году четверо скончались от испуга? Еще один слетел с них на полном ходу, останков так и не нашли, — стул под Клаусом раздраженно скрипит, судя по всему келларь в бешенстве. И ищет повод навалить кому-нибудь за воротник. Хотелось бы, чтобы это была Сью, я плотней прижимаю ухо к стене, потому что та принимается щебетать очень тихо.

— Сектор же не виноват, что рядом протекает река, согласись? Тот бедолага улетел в нее. Расследование показало, что сектор тут не причем. Это было самоубийство. Я тогда еще не занималась парком, — толстуха тоже скрипит сиденьем. Открыв рот, я завороженно слушаю. К мериканским горкам мы с лохматым так и не пробились. Тот угол парка зарос колючками до безобразия. Келларь отвечает, что ему фиолетово, кто у них там чем занимается, он собрался выжечь все дотла и официально предупреждает об этом руководство сектора.

— Ты развела паразитов в центре, мадам! Паразитов, которыми могут управлять мигранты с дудками. Ты понимаешь, чем это пахнет?

— Я тут не причем, Клаус, милый! Этим занимаются Манджаротти с его блаженной девкой в дурацкой шапке.

Ах, ты свинья! Видела бы ты свои мерзкие косички! Я касаюсь козырька. Не такая уж моя шапка и дурацкая, а очень даже милая. Во всяком случае, прекрасно защищает от постоянного дождя.

— Шапке?

— Ну, с дебильной надписью: Обожаю обнимашки! Малахольная такая оборванка. Ты бы ее видел! Постоянно шмыгает носом, словно у нее насморк.

Я не успеваю возмутиться наглым враньем, как Клаус удивленно восклицает.

— Стоп! Что ты только что сказала?

— Насморк, — угодливо хихикает Сью, — постоянно вытирает нос ладонью. Словно не знает про носовые платки.

— Не это, — раздраженно кидает Клаус, — про надпись. Про надпись, мадам!

— Обожаю обнимашки. А что?

— Синяя? — уточняет келларь.

До меня, наконец, доходит, по коже бежит холод, ведь он видел меня в моей шапочке! Обожаю обнимашки. Прекрасная надпись! Был бы тут мой Фогель и дракончик они бы ее оценили. То, что я слышу дальше, заставляет меня прекратить дышать, в глубине души растет паника. Если до этого момента я надеялась, что Клаус настолько нарезался у Муммеда, что позабыл, кто его тащил домой, то сейчас внутри меня все обрывается и летит в пропасть. Душа прекрасной Беатрикс кувыркается в темноте. Я задыхаюсь от страха.

— Ну, да. Ты с ней знаком?

— Браслеты. Вы видели у нее на руках браслеты? Манджаротти! Тебя тоже касается.

— Браслеты? — уточняет толстуха, — она постоянно в рубашке с длинным рукавом. Может Томашек…

— Я не видел, — быстро отвечает мой компаньон. Я пытаюсь выдохнуть, но воздух застревает в легких.

— У тебя тут везде камеры, выведи ее запись, — требует Клаус. И пока бегемотиха пыхтит и возит пальцами по стеклянной панели, интересуется.

— Бетрикс? Ее зовут Бетрикс?

Ну, конечно, он меня запомнил! Я прикусываю губу, черт, черт, черт! Какая же ты дурочка, глупышка Беатрикс!

Смотрю на современную литературу старческими слезящимися глазами навыкате и думаю. Как же все поменялось! Как все, с ка, поменялось, дорогие сетевые карапузики! Раньше писатель был крупный, глыбообразный. Человечище с твердой душой огромного размера. Тертый, стрелянный. С огромным жизненным опытом. Комиссар в пыльной буденовке и реглане. На боку мозоль от деревянной кобуры именного маузера, а в душе пламя. Руки по локти в литературе, мазуте и рыбьих потрохах критиков. Демиург в очках с изолентой.

А что сейчас?

Клопы, сетевые попрошайки на «бумагу и чернила», самонадутые зловонные офисные пузырики. Никто из них не шкерил рыбу на бармалеях, не удерживал слабеющей рукой знамя на митинге, не заворачивал руками гайки на МАЗе в мороз в Калмыцкой степи. Его не били берцами. Не кормили бигусом на духоукрепляющем оранжевом комбижире. Им нечего сказать, и они вываливают на слабые головы читателей свои фантазии. Фантик, пустышку, протез эрзац реальности. Глупости и чепуху. Этому я не удивляюсь. Зачем? Что может породить пустота? Демонов? Вряд ли. Радость? Тоже нет. Мысль?

Мне хочется верить, что есть настоящие — но я их не вижу.

Считаю, что настоящий писатель должен быть страстотерпцем, подвижником и аскетом. Ну, или миниатюрной блондинкой с крепкой троечкой. Как Мама Стифлера, чью книгу я однажды купил, прочитал про мужика с бородавкой на причинном месте и много думал.

Сколько себя помню, наградной дедушкин Маузер, всегда висел в кошаре, заткнутый в порванный чувяк, прибитый подошвой к обрешетине. На боку была загадочная гравировка — «Тов. Мосулло от тов. Жидаускаса за заслуги в борьбе с контрреволюцией». Маузер этот бывший предметом испепеляющей зависти всех джайхунских хулиганов и лично акима Азизбека, визгливо охранялся моей бабушкой апа Алтынай.

Будучи еще сопляком, я показывал его таким же соплякам через маленькое окошко в стене. Вороненый, чуть вытертый металл таинственно темнел, тонкий ствол выпирал из дырки от большого пальца. Это была ТАЙНА, которая повышала мой статус до космических высот.

Помню, как к нам приходил участковый нашей махалля бобо Насрулло, они с дедом запирались в доме и долго спорили. Насрулло предлагал поменять Маузер на его ПМ, но дед не соглашался — у йигита должно быть хорошее оружие, а не какая-то там пукалка.

Я бросаю взгляд на маленькое окошко нашей кошары: где то там, в темноте Маузер. Бобой возится с пилавом, мешает деревянной лопаткой зажарку. На выгоне фыркают и чем-то хрустят ослики.

— Как дела в городе? — спрашивает дедушка.

— Конкурс, бобой, — отвечаю я и вытягиваюсь на кошме, — надо много читать.

— Сколько платят, — уточняет практичный дед. Зажарка шипит и булькает. Ветер несет со степи запах чая.

— Три тысячи таньга, — считаю в уме я. — Только надо прочесть три тысячи страниц за три дня.

— Тентак тюрни бермайды, — говорит бобой Мосулло, и смеется своим теплым свистящим смешком. — Дурак никому не уступит почетное место.

Тут дед совершенно прав, мечущееся под котлом пламя выхватывает из темноты морщины, на которых уснуло время. Бобой кутается в парадный халат, вечером в степи прохладно.

— Почитай мне, Макс, — говорит он, дует на зажарку, а потом пробует на соль.

Я послушно лезу в смартфон, переводить трудно, но я не сдаюсь. «Муха на фреске» Мирон Карыбаев.

Константин Хан болел два раза в год.

В первый раз — во время крещенских морозов, когда влажный алма-атинский воздух промерзал до минус двадцати, а в Сайранском водохранилище прорубали иордань. В купель он окунаться не рисковал, но облиться холодной водой в ванной считал нужным. После этого неизменно слегал с простудой. (С)

Дед внимательно слушает. Он мой самый благодарный слушатель, это своего рода взаимное уважение — нам есть много чего сказать друг другу. Я читаю текст и понимаю, что в очередной раз столкнулся с притчей. В том самом хорошем понимании этого понятия. Чуть более человечном, чем все святые писания. Читая притчи можно почесать нос, пукнуть, задремать, выпить — в общем, проделать все обычные человеческие дела, будучи уверенным, что тебя не осудят.

С другой стороны в притчу можно обернуть все. Это самый простой и одновременно самый сложный формат текста. Простой, потому что достаточно взять два фунта добродетели и смешать их с парой унций прегрешения. Небрежными мазками дав обстоятельства и героев. Три четыре калеки на два милосердия и в качестве специй — грехи. Незатейливая философская кухня.

Но в этой кажущейся простоте есть один подвох. И он — тоже простота. Сконструировать из несложных слов что-то действительно попадающее в вибрации — чудо. Про себя я называю этот эффект парадоксом Цоя. Простые тексты, неканонический ритм, отсутствие рифм и как результат — целое поколение, выросшее на окраинах. И тут автор явно недорабатывает. И дело вовсе не в персонажах. Вернее не в них самих. Дело в самом авторе.

— Ты, видать, думаешь, что я алкаш, — Костя пнул попавшую под ноги бутылку, та откатилась к стене. — Что я законченный человек. (С)

Конченый! Конченый, автор! И такого в тексте достаточно, чтобы потерять видимость достоверности. Прекрасные аллюзии на милосердного Агасфера, в которых автор тоже пытается хитрить — ведь аллюзии не предполагают мотивации персонажа. Эти аллюзии разбиваются о диалоги. При этом, что стоит отметить у автора замечательно вышел дядя Юра. Прямо очень. Цельный типаж, вообще без каких-нибудь царапин и кракелюр. Но он единственный. К остальным много вопросов. К главным, второстепенным. Хотя формат притчи извиняет все. Даже ее схематичное исполнение.

В «Мухе на фреске» много отсылок, тут автор намешал много. Парфюмер, Протрет Дориана Грея — увидеть можно что хочешь, тут там, мелкие вкрапления, намеки, привкус, отзвук, апокрифы. Но текст, увы, сырец.

Он прошагал под аркой и оказался на проспекте. Остановился, очарованный старой советской мозаикой на боку панельного дома.

Изображала она храм, не понять какой. Было в ней два цвета: пыльный серый и тёмно-бордовый, такой же, как у порослей дикого винограда на стене здания. И была она прекрасна.

разглядывая другие мозаики: церкви, мечети, мавзолеи…(С)

Всего этого уже никогда не будет. Лета, весны, коричной осени со сладким запахом смерти. Прелой листвы, гниющей в парках. Большому городу было не до этого. За окном в припадке билась оплывшая снежная обочина. Серая граница льда, грязные разводы на белом, заплеванные солью и песком. Ольга спокойно дышала, будто в ней что-то только что умерло, оборвались тонкие стропы парашюта. Большого мира лежащего под ее ногами уже не было. Ни полей в легкой дымке, ни смешных игрушечных машинок, ни копошащихся людей. Он пропал, растворился в грязных скучных разводах, в которых не содержалось ровно никакого смысла, как ни присматривайся.

Теперь — все. Отчего-то эта мысль никак не болела. Никак ее не беспокоила. Не вызывала истерик. Их пароль не сработал. Кто бы из них ни просил о помощи. Больше ничего не будет. Хотя этого уже и не хотелось. Скосив глаза на кожаный, туго набитый рюкзак, она вздохнула. Пароль «рыбка-гуппи». Самое дурацкое и самое сладкое, что она слышала в жизни. Один шанс на миллион, шанс, который оказался совсем не ее остановкой. Не той станцией, к которой она думала приехать.

Поморщившись, Ольга прислонила голову к холодному, неприятному стеклу. Обочина стала ближе, угрожающе извиваясь, как ей казалось прямо у ее лица. Никаких сомнений: она поступила правильно. Иначе никак. В этом весь смысл. В этом же? Поступать правильно. Ей так казалось, будто так она и услышала там, в запахе свечного воска в таинственной темноте с огоньками лампад. Куда она так и не решилась войти. И уже не решится никогда.

Поступать правильно. В этом весь смысл. Сквозь снег торчали ветки кустарника, серым туманом длинными полосами, сливаясь в темную кашу, улетали в прошлое за ее спиной. К трубам теплоцентралей, к сломанному клыку «Москва-Сити». К маленькому домику на Старом Строченовском четыре.

К ее прошлому, которое не захотело стать настоящим. Ольга прищурилась. Сейчас будет «Магистраль», а за ней большой отстойник для фур.

— Здесь притормози.

— Что?

— Здесь притормози, — повторила она твердо, глянув в салонное зеркало. Прямо в удивленные глаза водителя.

— Здесь?

— Да, я сейчас вернусь.

Хлопнув дверью, она не разбирая дороги, пошла прямо по снежной каше. Сквозь порванную пуховую перину, щедро сыплющую снег. Добрые дела последних мерзавцев никогда не были приятными. На предательском льду идти пришлось осторожно, сквозь тонкую подошву туфель на шпильке неприятно прорывался холод. Скорей всего они испортятся, но на это было плевать. Тяжелый рюкзак оттягивал руку. Совсем не ее остановка, не то, место, куда она хотела доехать. Но доехала.

— Привет.

Конопатая девчонка угрюмо посмотрела на нее и не ответила. Красная кроличья шубка, высокие лаковые ботфорты. На губах матовая фиолетовая помада, подчеркивающая, как замерзла плечевая. Ту просто колотило от холода.

— Привет, говорю, — изо рта шел пар, Ольга переложила рюкзак в другую руку. Левая совсем затекла.

— Лесби дороже, — оглянувшись на ждущий пришелицу внедорожник, бросила девчонка.

— Дороже чем что? — поинтересовалась та.

— Чем обычно.

Дороже, чем обычно. Неожиданно Ольге стало смешно, и она фыркнула. А потом рассмеялась чистым, совершенным смехом. Этого она совсем не ожидала, не была готова ни к чему. Все, что было у нее внутри, все отложенное на потом, законсервированное, зарубцевавшееся. Все это выплеснулось в одну секунду. Поставив рюкзак прямо в снег, она, хохоча, всплеснула руками, а потом, стараясь не влезть в тушь, вытерла мизинцем накатившую толи от холода, толи от смеха слезу. Дороже, чем обычно. Запредельно дорого. Но цена уже была не интересна. Цена уже была выплачена вся, до последней копейки, о чем Ольга совсем не жалела.

— Если тебе нечего делать, то проваливай, — огрызнулась потаскушка. — А так полторы тысячи за час.

На ее волосах лежал невесомый пух снега, она держала руки в карманах шубки и дрожала. Ольга вздохнула.

— Сколько тебе надо, чтобы поехать домой?

— Куда?

— Домой, — терпеливо повторила Ольга, объяснить, что она хочет, было делом нелегким. Но не сворачивать же на полпути? Поступай правильно, иначе никак. Пусть даже она сошла не там, где хотела, приехала не на свою остановку. Что- то внутри нее требовало этого.

— Иди на хуй.

— Я серьезно, — она честно смотрела прямо в серые глаза на почти детском личике. — Сколько тебе нужно, чтобы завязать?

— Ты сумасшедшая? — девченка разглядывала Ольгину шубу, шарф, обувь. — Просто уйди.

— Я серьезно, — опять повторила Ольга. — Считай, что я Дед Мороз.

— Сто тысяч, — в голосе звучал вызов. Тонкий шов неуверенности и злости. Холода, проносящихся мимо машин, снега, большого города, который никогда не понимал тех, кто в нем живет.

Сунув руку в рюкзак, Ольга нащупала две пачки, привычно прикинув толщину, определила в сумму.

— Здесь около двадцати тысяч долларов, — сунув деньги в руки ошеломленной потаскушки, она развернулась и направилась к ожидающей машине. Добрые дела последних мерзавцев, именно так. Лямки оттягивали руку, идти было дьявольски неудобно.

— Как тебя зовут?

Она остановилась и оглянулась, ее собеседница стояла на том же месте, где она ее оставила. Усилившийся снег засыпал все вокруг, скрадывая черты лица.

— Олька, — произнесла Ольга, — обещай, что вернешься домой.

В ответ девка пожала плечами, она еще не решила.

Ночью ко мне приходит мой бесцеремонный чешуйчатый бармаглот. Сдергивает с меня картонку, которой я укрылась и громовым шепотом, от которого может хватить инфаркт, интересуется.

— Ты спишь, Трикси?

От Ва нестерпимо несет гнилой морковью и тем специфическим драконьим запахом, который ни с чем не спутаешь. Тошнотворной смесью всего самого тухлого разбавленного капелькой полынного молока. Он ворошит мусор, обильно усеивающий мое убежище, и устраивается удобнее.

— Уже нет, — недовольно бурчу я, вытягивая ноги, — Ты в своем уме? Ты знаешь, который час?

В ответ он выражается в том ключе, что у бедных драконов нет часов, а подрезать их не у кого, потому что наши соседи бароны отъявленные трусы никак не хотят реагировать на его замануху. На нашу табличку, установленную на границе моих владений. Бывшую когда-то керамической пластиной бронежилета.

— Я им написал: дракон Ва ждет, когда ты к ниму придешь и спосешь, просекаешь, Трикс? — он радостно кукарекает, подчеркивая собственное коварство. А потом заключает, — Думаю, ни одна окрестная жаба просто не умеет читать.

— Я же говорила, что когда-нибудь ты примелькаешься и ни один дуралей не попадет к тебе в лапы, — я чешу голову и сажусь, привалившись к стене. Все равно поспать не удастся, Ва любитель наводить тень на плетень, бессмысленными разговорами. Чешуйчатого медом не корми, только дай пожаловаться на трудности. При этом он умудряется привирать, жалуясь на выдуманные проблемы, которые скоро вгонят его в гроб. В общем, мастер чепухи, от которого никакого спасения.

— Что ты, Трикс! — возмущенно квакает бронированный, — да я последнее время вообще не хожу ни к кому в гости! Из Башни не выхожу! Все уже позабыли, как я выгляжу!

Позабыли, ага, я киваю и рассматриваю светящиеся в темноте оранжевые глаза, острые клыки, торчащие в пасти, держи карман шире. Позабыли его! Да от тебя любого кондрашка хватит, мой милый дружок. Увидев тебя и не запомнить на всю жизнь, может только самый отбитый склерозник. Скромный страшила обиженно кудахчет и пытается возражать, будто это все лажа, но я не обращаю на это внимания. Мне неожиданно становится интересно другое.

— Слушай, Ва, а где ты берешь с’мгончик, если никуда не выбираешься?

— С’мгончик? — переспрашивает дракон.

— Да, да, его, — я начинаю раздражаться. Мне холодно, мокро, кроме того я понимаю, что все это понарошку. Просто несчастная Беатрикс немного сошла с ума и беседует в своих снах с воображаемым драконом. Сквозь сомкнутые веки пытается протиснуться шум улицы, в десяти шагах от меня по маленькому закутку, который я выбрала в качестве убежища. Никто в здравом уме не заглянет в эту грязную дыру, так что безумной Трикс остается достаточно времени для бесед.

— С’мгончик нам дает Штуковина, — заявляет довольный бронированный. — Открывает масенькое Окошко и швыряет пару баночек в час.

Нам? Штуковина? При этих словах я чуть не просыпаюсь. Нам! Нам! Это значит, что мой милый колдун не отправился в свой мир. Фогель остался в Мусорной Долине! Тепло разливается у меня под сердцем. Я глубоко дышу от счастья. Ведь имею же я право быть немного счастливой, хотя бы во снах?

— Почему Штуковина? — спрашиваю я, — Эразмус смог ее настроить?

— Твой простофиля? Нет, конечно, — квакает чешуйчатый алкоголик, — он вокруг нее водил хороводы пару недель, а потом она сама стала приносить нам бухлишко. Ни с того, ни с сего. Если хочешь знать, он сам в непонятках почему так вышло, ходит тоскливый, будто у него геморрой размером со сливу и все ноет: Парандокс, парандокс! Где моя обожаемаяТрикси?

Пропустив издевательский тон дракона мимо ушей, я проглатываю ком в горле, любимый Эразмус, такой же беспросветный недотепа! После моего исчезновения, он так и не свинтил к своей кривоногой ведьме из ХаЭр, как намеревался. Не смог завести Штуковину или тоскливо ждет свою обожаемую Трикси? Неужели я что-то для него значу?

Мой милый колдун! Как же я хочу прижаться к тебе. Ощутить тепло жилистого тела, почувствовать твои губы на своих. Сердце плавно наполняется нежностью. Тихо и мерно сокращается в моей груди. Сейчас я его чувствую как никогда. Стараясь не показывать слабость перед черствым пьянчугой, у которого душа расположена в районе бронированной задницы, я хрипло интересуюсь:

— Как он?

— Он? — бессердечный дракон делает паузу, будто обдумывает, хотя я понимаю, что ему плевать на моего колдуна. — Хочешь откровенно, Трикси? Надоел хуже горькой редьки! Вылакал все твои запасы и теперь нам почти не хватает залиться вечерами, прикинь? Пара баночек в час и на десять часов, это всего шесть баночек. Только понюхать.

Ну, конечно, понюхать. Не сомневаюсь, что жадный бронированный бегемот выделяет милому м’технику корпорации «Всеобщая забота, понимание и поддержание чистоты и экологии» табельный номер семнадцать тысяч четыреста сорок восемь дробь семнадцать, третий производственный сектор, самый мизер. Пусть даже и этот мизер надо постараться протолкнуть в желудок, потому что морковный нектар чешуйчатого то еще пойло, которое я до сих пор с содроганием вспоминаю.

— Ты когда к нам, Трикси? — меняет тему мой нежный дружочек, — без тебя скучно!

Пульс начинает колотиться, в висках бухает. Ты когда к нам, Трикси? Да я понятия не имею! Все мои желания, все то, что я хочу сильнее всего, в Нижнем городе не работают. От слова совсем. Никакого просвета. Хотя все так прекрасно начинается, доходит до середины и тут случается полный крах. Не представляю, как я могу вернуться. Тем более у меня ничего с собой нет: ни хорошего посоха, ну не брать же во внимание то барахло с тремя припасами? Ни брони, ни друзей. Ни подходящего плана, который мог бы с треском провалиться. Я тут просто ничего не понимаю. Совсем ничего. Тыкаюсь как слепой щенок кролика в темноте. Слепой щенок кролика. Припомнив, как Фогель яростно спорил с нами, называя кроликов кошками, я еле слышно вздыхаю. Никакой определенности даже в этом мизерном вопросе. Никакой определенности для бедняжки Беатрикс.

Мы сидим на веранде домика миссис Лиланд и пьем виски. Рубинштейн, избавленный от присмотра строгой супруги, принял больше, чем следовало. Он теребит бинты, опутывающие его голову как тюрбан, усы его топорщатся и сам он напоминает кота, упившегося валерьянкой.

— Никто до сих пор не знает, как ее звали на самом деле. Это до сих пор неизвестно. Уж женой Левенса она точно не была никогда, настоящая Конкордия Левенс умерла от воспаления легких, восемь месяцев назад, — произнося «воспаление легких» старый трилобит делает мечтательную паузу. Мы отхлебываем виски. Тиа Долорес возится с маленьким Джоши, которого нашли на полу в ангаре, он и сейчас сидит на паласе в кухне и сосредоточено ломает хлебницу. За ним скоро должны приехать.

— У нее была белая кожа, а тот парень из цирка говорил о смуглой. Смуглая телка в очках, — мне до сих пор хочется найти ошибку, небольшую шероховатость, которая оставила бы шанс. Недосказанность, последний вопрос без ответа. Я сомневаюсь в очевидном. И пытаюсь обмануть самого себя. Понимая это, Мозес констатирует:

— Косметика, Макс. Простая косметика. Женщина может выглядеть так, как захочет.

— Ну, а как они планировали делать на всем этом башли? — мистер Мобалеку поправляет неудобно лежащую ногу.

— По всей вероятности, думали выращивать культуры вирусов с различными свойствами. Сейчас, когда дело забрали туда, — старик тычет сухим пальцем вверх, — предположить что — либо сложно. Это как новый наркотик, понимаешь? Только обнаружить его невозможно. Границы открыты, производство ненужно, достаточно небольшой комнаты где — нибудь на окраине. Конечно, есть определенные сложности с технологиями, но смысл трафика отпадает сам собой. Она четко все предусмотрела, созданную ей культуру выращивает Левенс, а потом она транспортирует ее за границу. А там только одно, возня с питательной средой, никаких ограничений. Миниферма, понимаешь? Они начали с фенилэтиламина, но это только эксперимент, потом можно было приступить к изготовлению чего — нибудь подороже. Сколько там грамм пыли оптом?

— А как она зацепила этого Левенса? — воспитанный Мими с шумом собирает отходы во рту и ловко плюет, попадая на свою же дрыжку. Плевок лениво повисает на гипсе.

— Мало ли как, но основным козырем был, конечно, сын. Если судить со слов бабушки, его похитили, и тогда все завертелось. В полицию она заявлять не стала по просьбе самого Левенса. Он потребовал увидеть ребенка, и его пришлось привезти сюда, — я слушал старика и только теперь понимал, почему доктор так ко мне отнесся. Я казался ему одним из людей Кони или как ее там звали. Бедняга, он метался между любовью и ненавистью. Представляю, если бы он выложил все легавке. Соммерсу. Как бы это восприняли. Даже я сам до сих пор не верил в обстоятельства.

— А погорели они, кстати, из — за Левенса. Случай на тринадцатом обставил именно он, как мне кажется. Зная, что партия пойдет зараженной открыл клетки. Ей пришлось быстро чистить за собой: сначала Больсо, который ее знал, потом водитель. Вот с Максом, мы конечно дали пенки. Откуда она узнала, что он поедет и зачем пыталась убить, загадка.

— Она видела записи, Моисей, — глухо говорю я. — Отчет медиков и мою записную книжку. Она все прочла. Вот убить, наверное, не пыталась. Это все Мейерс. Перегнул палку из любви к искусству.

— Что у человека в голове, трудно понять, Макс, — мягко отвечает он, — можно предположить, что и та партия тоже ушла зараженной, несмотря на отрицательные тесты. Может, они что — то не поделили. Эта Марта, та у которой были накладные, все это неспроста. Зажала бумаги, по которым все должно было сыграть дальше. Один из тех адресов, которые ты проверял. Местная легавка говорит, что местечко еще теплое. А вся наша дружная компания поцапалась друг с другом, еще не сделав деньги. А тебя просто надо было вывести из игры. Или наоборот— Мейерс и ты ей мешали. Она поняла, что может проколоться.

Может быть, но мне не хочется в это верить. Вечер тонет в шелесте ветра. Фонари обливают золотом темные деревья, нам тепло. Даже окаменелость размотала свой неизменный шарф и сняла туфли. Ему хочется все выяснить.

— Может Мейерс договорился с Мартой, и они решили наколоть нашу девочку. Прибрать все к рукам.

— И тогда она обеспечила ему дырень в мозгах, — заключает Мастодонт. Ему становится весело, и он кладет мне на плечо тяжелую руку.

— Ты и сейчас не в себе, чувак? Брось. Все бы давно скатилось в какую — нибудь задницу, если бы не было таких людей как мы. Возможно, мы и не особо умны, да, это так. Может, у нас нет этого говна, которое эти коржики зовут воспитанием и образованностью. Мы просты и так же чисты, хоть и возимся в отхожих местах и фиркадельках. И ты до сих пор переживаешь?

Я допиваю свою порцию и наливаю снова. Толстый хитро смотрит на меня.

— В этом мире давно уже нет настоящих вещей, Макс. Любви, ненависти, уважения… Простого… Сечешь? Даже предать по — настоящему уже не умеют. Настоящего большого предательства не существует! Осталась одна плесень! А кто еще может по — настоящему предать и ненавидеть, тех считают помешанными. Калеками в своем роде. Конечно, вам, азиатам это трудно понять. У вас там все сложнее. Но, я тебе скажу, что подлинную гнусь, у нас, найти нелегко, — он поправляет ногу, лежащую на бронзовом слоне, своем подарке на мой день рождения. — Его мало осталось, этого настоящего говна. И везде так. Чувства из пластика, еда из пластика, новости— из дерьма, политика— из него же. Даже в этом деле, что мы завершили. Что в нем настоящего? Они передрались за монеты, а могли бы владеть миром со своими микробами. Гении в своем роде. Хоть твоя киска, Макс, хоть Больсо. Ни у кого не хватило в котелке подумать масштабнее. Где они? И что же делать? Да ничего! Возьмем, к примеру, то пойло, что мы пьем. Что из него настоящее? Пфуй! Все названия в этом списке можно закрыть одним пальцем, — он показывает огромный черный палец, — Водка, джин, что там еще есть из белого? Пара — тройка названий! Виски? Виски только то, что мы берем у Пепе. И пусть у него затертая этикетка, пусть пробки протекают. Черт с ним. Но мы знаем, что это последнее настоящее английское виски, скажи ему Моз.

Развалина важно кивает, он уверен в настоящем, так же как Мастодонт. Он прост и неприхотлив, все его планы это заболеть и выздороветь, чтобы было о чем вспоминать. Я вымучено улыбаюсь им, на бутылке виски написано «Мэйд ин Иран», но об этом факте я предпочитаю молчать. Мы курим, стряхивая пепел на пол веранды. Все уже закончилось.

Нас отстранили. И над делом о девятнадцати дохлых мартышках потеют другие люди, совсем другие. Они строчат отчеты, анализируют, изучают, докладывают, бегают из кабинета в кабинет, ставят опыты, все это в бумажной метели, в которой можно заблудиться, а мы сидим тут, вытянув ноги и отхлебывая настоящий иранский виски. Жизнь стоит к нам вполоборота, особо не радуя, но и не давая умереть от несчастий.

В кармане толстяка звонит телефон, он берет трубку и подносит ее к уху.

— Да?… Салют!.. Сидим с Ши и Мозесом….По— поводу?.. Кто? Айвэн Пеппер?… — он поворачивается к нам, и изрекает в полголоса, прикрыв лапищей трубку, — У них там, в аэропорту тот пряник сержант с блокпоста на тринадцатом, прикиньте?

Сообщив об этом, мистер Мобалеку вновь подносит трубку к уху и серьезно говорит:

— Слушай, Мартинес, вот прямо сейчас дуй к калоскопистам, бери самую большую и толстую трубу и смотри у него в срабоскопе. Зуб даю, что он опять везет товар…. Да, еще один из летающего цирка… У них там одни виртуозы… ага… Передам… Тебе тоже… — сделав доброе дело его величество счастливо улыбается.

Мы еще немного говорим об этом, а потом начинаем спорить по пустякам. Толстяк достает своим жизненным опытом. Он выпил лишнего и поучает меня. Я огрызаюсь, но он непреклонен.

— Тебе еще многое надо увидеть, чтобы понять, Макс, — заявляет он.

— Бред, Моба. Бред, — я чувствую, что тоже пьян, — я проехал полмира, перед тем как сюда попасть. Уж можешь быть спокоен, разное случалось.

Его знания в географии зачаточные и толстяк требует карту, по которой долго возит грязным в черную прожилку ногтем.

— Где? Откуда ты приехал? — я показываю последовательно Кемерово, Москву, Манчестер. В ответ его величество берет линейку и долго вымеряет. Все мое существование, как оказалось, укладывается в тридцать восемь сантиметров между Кемерово и домом тиа Долорес, а вот его жизнь умещается на трех квадратных миллиметрах территории Ее Величества. Вся жизнь на трех миллиметрах. Толстяк долго переваривает информацию, еще раз перепроверяя расстояние. Тридцать восемь сантиметров выглядят неправильными. Собственная микроскопическая жизнь заставляет бормотать проклятия. Ему кажется, что это несправедливо, не так как положено. Если бы он на что — нибудь влиял, он бы сделал все по — другому. Отмерил бы каждому то, что причитается в конечном расчете. Он социалист по природе и дал бы каждому поровну. Три миллиметра, не более. Они несут меньше печалей и неудобств, так он считает. В конце концов, большего никто и не заслуживает. Все эти лягушатники, макаронники, армяне и китайцы. Ему не сложно представить, что каждый обитает точно на отмеренной территории. Реальность же рушит его представления. Реальность его раздражает.

Карта его раздражает. Синяя пластиковая линейка раздражает тоже. Наконец, он огорчается.

— Сраные китайцы, — произносит он и ковыряет карту. Я усмехаюсь.

— Кстати, — мстит мне начальство, — я тебе так и не рассказал о том перце, что хотел взять гей клуб.

И прежде чем я успеваю возразить, он начинает.

— Короче, ничего у него не получается и он двигает к местному капо китайцев. Так и так, говорит, есть наводка, сливки жирные, но один я это дело провернуть не могу. Тот ему кивает, типа, вон видишь в углу компания? Тот, что слева мой лучший боец. Бери его, а бабки поделим пополам. Тот берет бойца, и они идут в голубятню. И знаешь, что происходит?

Невозможный, доводя меня до белого каления, беспечно продолжает.

— Им вешают таких люлей, что черепахи бы обзавидовались. А все потому, что он взял не того китайца, Макс! Они все на одно лицо, сечешь?

И давится смехом. Плескает фонтаном слюны, открывает пасть, показывая треть луженого пищевода. Смех его похож на рев взлетающего лайнера, Мастодонт хлопает себя по коленкам, откидывается на спинку кресла.

Глупее истории я еще не слышал, но неожиданно перестаю злиться и тоже смеюсь. Хихиканье Рубинштейна похоже на осторожное покашливание старой девы. Из стакана, что он держит в руке, переливается алкоголь. За бугенвиллиями тиа Долорес шумит дорога, переговариваются прохожие, слышны обрывки фраз. Стальное время бьется в наши бетонные сердца, а мы хохочем, хохочем, хохочем, под темным налившимся небом, в котором неслышно несутся летучие мыши. Мы прыгаем в лифтах, бегаем по граблям, варим яйца в микроволновке, курим на заправках, играем в русскую рулетку и все равно смеемся над собой и другими бедолагами. Жизнь, запертая в темноте, обтекает нас, сидящих на желтой веранде. Мы счастливы.

Через пару недель я разоряюсь на звонок в Манчестер. Не знаю, почему и зачем. Просто, мне это нужно. Я слышу, как гудки танцуют сальсу под шорох помех. В трубке потрескивает Вероятно какой — то дотошный рачок грызет кабель на дне Атлантики. Он неторопливо вгрызается в изоляцию, будто это дело всей его жизни. Мне становится его немного жаль. Маленький Сизиф без будущего. Ему плевать на то, что я все потерял. По большому счету ему плевать на все потери человека: любовь, покой, ненависть, печали, интерес к существованию, потребности, на все. У него другая задача, целую рачью жизнь грызть непонятную штуку протянувшуюся ниоткуда в никуда. Кабель его интересует больше, а собственное бессмысленное занятие — целый мир со своими радостями. И этот мир неизмерим. Никто никогда не придет и не измерит его линейкой. Потому что вселенную измерить невозможно, она всегда меньше трех миллиметров и больше тридцати восьми. Треск в трубке. Аля Михайлова и Кони Левенс. Солнце и тьма. Тридцать восемь сантиметров.

Интересно, сколько сейчас в Манчестере? Наверное, вечер, а у нас солнце чуть вздрагивает, протискиваясь мимо листвы. На досках веранды лежат пятна света. Такой вот звонок из утра в ночь. Из зарождающегося света в тень. И через пятнадцать минут за мной заедет его величество, мы отправимся в порт, где у причала покачивается старый «Мериленд». Зайдем на борт и будем целый день допрашивать десяток филиппинцев и двух голландцев, слушая сказки. А потом завалимся к Пепе, где выпьем дежурную кружку чего — либо. Красный помпон, лежащий на подлокотнике моего кресла, немного выцвел.

— Алло! — я вздрагиваю, — миссис Долсон у телефона.

Миссис Долсон? Вот оно как. В «Мече и Розе» шумно. Вероятно, бывший снайпер экспериментирует с очередным способом заработать из финансовой библии Монти Пайтона. Слышны пьяные голоса. Мне видится, как Халед суетится за стойкой, каждый раз шевеля губами, если нужно подсчитать сдачу. Он переливает порции и после закрытия получит от Долсона на орехи.

— Это ты, Макс? — неожиданно спрашивает Лорен. Я представляю ее глаза, глаза голодной кобры и силюсь что — нибудь сказать. Но у меня не выходит.

— Пинту светлого! — требует кто — то там, в ночном Манчестере.

— Это ты, Макс?

Как она догадалась? Я не могу ей ответить. Именно сейчас не могу, это выше моих сил. Да мне и самому не ясно, я ли это. Может это кто — то другой? Кто — то другой сидит сейчас на веранде, в тридцати восьми сантиметрах от собственной жизни? Кто — то чужой, без имени и национальной принадлежности. Вытянув босые ноги на солнце. Китаец Шин, сидящий в старом кресле.

Воздух вязнет в легких, почему так происходит непонятно. Мы могли бы попытаться… Я молчу, рассматривая детский красный помпон. Миссис Майкл Долсон — все меняется. Мы могли бы…

— Не молчи. — тихо говорит Атомная Лола. В ответ, я кладу трубку.

Света тут намного меньше. Будто эта часть Нижнего Города, немного испортилась, подгнила, словно бок лежалого яблока. Позади сочная свежая мякоть вспыхивающая искрами, а прямо тупая коричневая гниль.

Поменялись и обитатели города, на смену спешащим по своим делам обывателям, образовались смутные тени, толкущиеся в ожидании чего-то у слабого света забранных решетками оконных проемов. Тени, которые я с ходу определила как последних сволочей и мерзавцев. Прекрасное место, даю голову на отсечение! Тут можно потерять все. Или найти все, что душе угодно. В таких краях, прекрасная Беатрикс чувствует себя как рыба в воде.

Пройдясь по улице, я вижу, как начинают суетиться тени. Слышу их хриплые голоса. И сжимаю кулаки в предвкушении. С удовольствием отпинала бы вас всех, но мне нужен только один. Только один, к сожалению. И я знаю, кто это будет. Самый наглый и сильный. Потому что делиться добычей в этом обществе не принято. Впрочем, наверное, не только в этом. Улыбаясь, я сворачиваю в самый подходящий, по моему мнению, проулок. В котором все идеально: выбитые фонари, слабые судорожные вывески и исписанные похабщиной стены. От закрытых металлическими жалюзи витрин магазинов, отражается звук моих шагов. Я не тороплюсь, с замиранием сердца ожидая того, что должна услышать позади. Тяжелое торопливое топанье. Когда оно, наконец, раздается, я, продолжая улыбаться, оборачиваюсь. Привет, милый!

— Ты красивая, — говорит самый безобразный из всех страшил, которых я видела. Конечно, я с ним согласна и милостиво киваю, а потом выражаюсь в том ключе, что не могу, сказать о нем того же. При этом я продолжаю вежливо улыбаться, демонстрируя свое к нему расположение. Мой собеседник зависает, переваривая информацию, а потом без всяких предисловий бросается на меня, растопырив грабли, чтобы я не сбежала.

Ну что за кретин! Я кидаю прямо в выпученные глаза свою холщовую сумочку, и падаю на спину, вытянув ногу, с удовольствием ощущая, как нос моего ботинка попадает в цель. Безобразный просто набегает на него. И тут же откатываюсь в сторону, потому что противник с воплем падает на землю, где принимается баюкать свои причиндалы стонать, ругаться и поносить меня, на чем свет стоит.

— Ублю! — жалобно хрипит он.

— Я не расслышала, милый. Что ты сказал? — подняв сумку, я устраиваюсь у стены. Ему нужно прийти в себя от моего подарка, а это займет время. Так что, как бы это ни было грустно, придется подождать.

— Убью, девка, — стонет безобразный.

— А, — безразлично откликаюсь я и щелкаю предохранителем посоха. Чтобы меня схватить, надо постараться, а этот грозного вида мерзавец, у которого огромная бородища и совершенно лысая башка сильно обломался, если думал, что это будет легко. Не он первый, не он последний. Если вспомнить всех получивших от прекрасной Беатрикс на орехи, то список будет длинным.

— Ты как? — интересуюсь я, выдержав паузу в пару минут, в ходе которой бессмысленно рассматриваю буквы, плывущие над Нижним Городом. Очень досадно, что они для меня ничего не значат. Ворочающийся на земле придурок злобно сопит и пытается меня оскорбить. Говорит о том, что я самое подлое существо которое он когда-либо встречал. В ответ я пожимаю плечами. Да, милый, ничего другого я от тебя и не ожидала. Никаких манер, никакого воспитания.

— Мне нужно в Манапу, — вежливо заявляю я. Лысый собирается встать, но я советую ему оставаться на месте, на мокром и грязном бетоне. Иначе, он рискует получить пулю в башку. И это будет печально. Как ни странно, этот аргумент его убеждает, и он огорченно затихает мордой вниз. Отчего, речь безобразного становится немного невнятной.

— Хера тебе там делать? — спрашивает он и нагло заявляет, что таких девок как я в Манапе полный комплект и чтобы заработать там, мне придется попотеть.

— Мне нужно в Манапу, — терпеливо повторяю я, пропустив грязные намеки мимо ушей, — подскажи, пожалуйста, как мне туда добраться?

В ответ он снабжает меня очень ценной информацией о том, что это совершенно идиотский вопрос и если это какой-то розыгрыш и сейчас сюда набегут с унитестерами снимать видео для гипернета, то с меня сто монет. Или он свистнет своих ребят, и они со мной разберутся по-другому.

Мне становится интересно, по какому другому, но я предусмотрительно не сворачиваю с темы разговора, потому что не хочу вступать в полемику, которая в любом случае закончится стрельбой.

— Я не шучу, мне нужно в Манапу и я не знаю, как туда добраться.

Светлые точки букв над нами меркнут, сменяясь фотографией улыбающегося «добровольца» в прекрасной чистой броне. Его нога стоит на черепе, а в глазах угадывается веселье и доброта. Под фотографией вспыхивает россыпь букв.

— Совсем дура что ли? — стонет мой пленник, — что ты ко мне пристала? Все знают, где станция пневноезда. Иди туда, и там паясничай.

Мерзавец вновь пытается пошевелиться, но наткнувшись на мое предупредительное цоканье, затихает. Скосив глаза, он видит ствол посоха направленный на него и тоненько вздыхает. Сегодня явно не его день. По всему видно, что он уже пожалел о том, что завернул в проулок за мной. Он совсем не рассчитывал столкнуться с сумасшедшей девкой и получить в подарок оглушительных звездянок.

— Отстань от меня, пожалуйста! — молит он, — купи себе билет и езжай в Манапу.

— А что нужно чтобы купить билет? — уточняю я, — Деньги? Сколько?

— Я не знаю, — признается лысый, — унитестер и деньги. Билет придет электронно в твои заказы.

Унитестер, ага. Я задумываюсь. Неразрешимая проблема, которую никак не обойти. Маленькая Трикси никто в этом мире, несуществующее и постороннее. Легко сказать купи билет, если собеседник в душе не греет, как это сделать.

— Можно я сяду, — просит мой пленник, — бетон совсем холодный, я могу застудить почки.

Могу застудить почки, я чуть не хихикаю, на фоне всех его проблем, почки самое главное. Но все-таки разрешаю: во-первых прекрасная Беатрикс самое доброе существо в мире, а во-вторых, мне нужно время подумать. В небе, из которого срываются редкие капли, появляется изображение какого-то важного, хорошо одетого перца, что-то беззвучно сообщающего. Под ним текут яркие точки букв. Сквозь его лицо, разбивая его на водовороты облаков проносится стартующая вертикалка, в воронке разрыва вспыхивает фиолетовый свет. Харидвар. Где-то там, наверху.

— А если унитестера нет? — спрашиваю я, внимательно наблюдая, как кряхтит и ворочается напавший на меня бедолага, — держи руки так, чтобы я видела.

Тот согласно кивает, садится по-турецки и кладет огромные ладони на колени. Вид у лысого жалкий. Из разбитого носа течет черная в сумерках кровь, заливающая его бородищу. При этом безобразный шумно сморкается.

— Если унитестера нет, то можно поехать на товарняке, — сообщает он и настороженно смотрит на меня. — Все мигранты так делают.

— У этого твоего товарняка есть… станция? Как мне на него попасть?

— Выше в двух кварталах есть логистический док. Красный логотип с белым кругом. Номер маршрута четырнадцать. Если на капсуле есть этот номер, то она идет в Манапу, — послушно инструктирует мой пленник. Я смотрю в его глаза, он смотрит на ствол посоха у меня в руке. Кажется, что он говорит правду. Во всяком случае, не понятно, зачем ему врать. Подстроить мне ловушку? Вряд ли. Бородатый только и ждем момента, когда я откланяюсь. Наше знакомство слишком затянулось и его это тяготит. Он не понимает, чего от меня ждать. Чтобы его успокоить я улыбаюсь самой ослепительной улыбкой из всех возможных.

— Как тебя зовут?

— Бурдалю, — поспешно отвечает мерзавец и отводит глаза в сторону. Врет. Впрочем, плевать. Все врут когда-нибудь, в какой-то момент своей жизни. А некоторые врут постоянно, все более запутываясь в собственном вранье как в рыбацкой сети. Взять хотя бы того алхимика, которого однажды притащил в Башню Ва. Тот утверждал, что может наделать нам бухлишка из воздуха. Наделать, просто соорудив какой-то колдунский аппарат, который будет его всасывать и через дерьмоскопический крекинг выделять содержащиеся в нем алкогольные пары, которые в свою очередь будут сгущаться методом хренозагнутой абсорбции. И на выходе мы будем иметь чистый спирт. Несмотря на мои возражения, жадный дракон уговорил меня дать пришельцу шанс.

— Трикси! — яростно вопил чешуйчатый, — посмотри в его честные глаза!

Обладатель честных глаз был омерзительно пьян, икал и рассматривал мою грудь. Закончилось дело тем, что пришлый придурок чуть не сжег Башню и пришлось надавать ему по шее и выгнать.

— Так вот, Бурдалю, — доброжелательно произношу я, — если ты меня сейчас обманул. Я вернусь и отделаю тебя так, что черепахи будут тебе завидовать.

— Черепахи? — удивляется безобразный. — А что это?

Я досадливо поднимаю глаза в небо и вздыхаю. В этом мире не знают, что такое черепаха, черт побери.

— Такое очень печальное животное, — объясняю я и, поднявшись с земли, принимаюсь отряхивать одежду. Мне пора. Все что мне теперь нужно это добраться до красной эмблемы с белым кругом, а там разыскать номер четырнадцать.

Почти у выхода из переулка он меня окликает.

— Как вас зовут, госпожа?

Остановившись, я оборачиваюсь, Бурдалю или как его там, по-прежнему сидит на земле и рассматривает меня. Его лысина отражает далекие неоновые всполохи.

— Зачем тебе? — интересуюсь я.

— Вы меня не убили, — он шмыгает носом. — Мне нужно кого-то благодарить.

Это довод кажется мне убедительным. Тем более благодарность очень редкое явление в любых мирах. А благодарность отъявленных негодяев, стоит неимоверно.

— Принцесса Беатрикс Первая, — представляюсь я, — можешь благодарить ее за свою жизнь.

Он кивает, спасибо принцесса! А потом неожиданно говорит то, от чего мое сердце выпрыгивает из груди.

— Я так понимаю, вы собрались в Харидвар.

— Почему ты так решил? — я стараюсь говорить как можно спокойнее.

— Только из Манапы в Харидвар ходят экскурсионные вертикалки, — пожимает плечами безобразный, — это же очевидно. Они ходят без обязательного контроля. А из Нижнего Города наверх можно попасть, только имея разрешение.

— Но почему именно Харидвар?

— Потому что вам тут не место, это видно с первого взгляда.

Из жирной грязи рядом с насыпью выворачивается рептилия и пытается бежать за моей капсулой. Извивается, смешно переставляя ноги, угрожающе разевая зубастую пасть. Ей кажется, что она вот-вот догонит серебристый цилиндр и вцепится в металлическую плоть. Глупая. В некоторой степени я ей сочувствую, охотник должен получать свою добычу. Сквозь исцарапанный пластик видны фонтаны грязи из-под лап. Затем на полной скорости тварь влетает в тонкую паутину веток торчащих из топи, запутывается там и остается позади. Капсула дрожит, из-за тонких стенок раздается свист. Маршрут набирает ход.

Я откидываюсь на мешки с чем-то, чего я так и не смогла определить, но на которых устроилась с комфортом и бросаю взгляд на далекие пригороды Нижнего Города. Они там, на границе гигантского слепого пятна. Развалин, болота, черной мерзкой жижи, в которой, тем не менее, кипит жизнь. Над городом плывет изображение, от которого у меня сжимается сердце. Люблю обнимашки. Мое фото из коридора Сью. Клаус не поверил, что я слиняла с панджаарцами и продолжает меня преследовать. Что ж, надеюсь, ему не обломится. Как и тому, немому и злобному, чья жадность прорывается сквозь облака. Добычу надо выбирать по зубам. Бросив взгляд на хмурое небо в водовороте туч, я вздыхаю и лезу в холщовую сумочку за едой. Две бутылки вина лежат рядом. Два прекрасных предмета из стекла с прозрачной этикеткой, на которой смеется Джелинда Дорри. Тихим грудным голосом, сводящим мужчин с ума богиня лохматого Манджаротти объясняет, что химикаты из которых сделано содержимое, прошли все мыслимые проверки и абсолютно безвредны, в отличие от натуральной гнилушки. От которой можно подхватить что-нибудь нехорошее.

— Только искусственные ингредиенты, комплекс минералов и витаминов, мой дорогой. Или дорогая, — улыбаясь, шепчет она, — наслаждайся нашим качеством! Для воспроизведения, нажмите на этикетку еще раз!

Я ей подмигиваю и жую синтетическое мясо. В какой-то момент что-то происходит последний раз, приходит мне на ум. И ты никогда об этом не узнаешь, потому что не обратишь внимания. Краткий миг, граница, что так и останется незамеченной. Нижний Город тонкой раскаленной линией лежит на горизонте. Мне кажется, сейчас что-то произошло. И возможно в последний раз, эта дрожащая линия последнее что останется в моей голове. Больше я туда не вернусь никогда. Хотя…

Капсулу покачивает. Прикрыв глаза, я улыбаюсь. На самом деле смыться не составило никакого труда. Если не брать в расчет мелкие неприятности, вроде крикливо накрашенных девиц, к которым я обратилась за помощью. Иногда бедняжка Трикс сворачивает не на ту улицу, а то и совсем запутывается в переплетениях хлама, которыми они завалены. А может четкие инструкции лысого Бурдалю оказались не такими четкими.

— Это моя улица, поганка, — незамедлительно облаяла меня самая страшная. В тонкой полоске юбки и прозрачной майке, из которой торчала ужасная грудь.

— Проваливай отсюда по-хорошему. Это наше место, мы тут работаем.

— А то, что? — любезным тоном осведомилась самая прекрасная принцесса в мире, — закудахтаешь меня насмерть?

Пока страшилище набирала в грудь воздух, задыхаясь от возмущения, ее товарка самым мрачным голосом сообщила мне, что сейчас они звякнут своему муужику, который тут все держит и мне выдернут ноги. В ответ я тепло посоветовала их муужику заранее сломать себе руку или обе, а еще прострелить себе голову, чтобы не тратить моего времени, которого и так мало. А вообще, я хотела только спросить, где находится чертов логистический док. И как только об этом узнаю, исчезну навсегда. Мне совсем не улыбается встрять в две драки подряд, я никому не хочу переходить дорогу.

Слава бороде Матушки, я подобрала правильные слова, и немного побулькав, мои собеседницы вежливо ткнули пальцем вверх по улице.

На этом мое везение не закончилось, потому что рядом с ржавыми воротами, украшенными красной эмблемой с белым кругом оказалась Фифтерочка. В которой я роскошно затарилась вином и закуской. Этот вечер оказался прекрасным, как ни крути. Малышка Трикси будет путешествовать с комфортом.

Правда, чтобы попасть по назначению, пришлось постараться. Я долго изучала камеры торчащие в доке повсюду, прежде чем осторожно проскользнуть между ними. А потом еще пришлось выкинуть несколько мешков, чтобы там разместиться в капсуле, потому что та была забита ими доверху.

Несколько мешков с бесполезной фигней, которые настырный механизм: платформа на четырех колесах с нелепо торчащей сверху механической лапой, попытался вернуть на место. Каждый раз, когда я их вынимала. Поначалу я милосердно откидывала их подальше, а потом сдалась. Пришлось, придать ему ускорение, двинув ногой, отчего он нелепо свалился с платформы в узкую щель и принялся там недовольно жужжать. Завалив ее мешками, я, задвинув дверь прекрасной кареты под номером четырнадцать, отлично устроилась у узкого окна во всю ее длину.

Сквозь тонкую оболочку слышен шорох ветра и металлический лязг. По горизонту, отделяя низкое небо от поверхности, пляшут разноцветные огни. Маршрут тоненько посвистывает, ускоряясь во тьме. Сквозь трещины в пластике окна задувает запах болота, единственный живой запах в этом мире. Удивительно, что я почувствовала его только сейчас. Ведь тут постоянно идет дождь, и он ничем не пахнет. Я вздыхаю и делаю глоток вина. Сегодня был сумасшедший день. Впрочем, такой же, как вчера. И такой же, как я подозреваю, будет завтра.

В Харидвар ходят экскурсионные вертикалки, сказал Бурдалю. Понимать ли, что это значит. По большому счету, понимать бы все. Весь этот невероятный ворох обрывков, в котором не разобраться.

Что такое вертикалка, я представляю. А вот экскурсионная? Впрочем, плевать. У меня три припаса и информация воображаемого дракона. У тебя все есть, Трикси! Отхлебнув еще вина, я инспектирую запасы: недоеденный кусок синтетического мяса, полбутылки вина. Уже неплохо, с этим можно жить. А еще маленькая красивая штучка, которую я рассматриваю в тысячный раз. А потом со вздохом кладу обратно. Ни черта не понятно, для чего она предназначена. Как и маах мадерах панджаарцев. Кусок хлеба таинственно светится в темноте. Присмотревшись, я обнаруживаю, что он весь покрыт плесенью, белым прозрачным пухом, поблескивающим в темноте. Может потрясти его? Завыть как бен Афлекк? Цзыгу! Цзыгу! Бред. В этом мире, в котором все для чего нужно. В котором все имеет свою цель, мне достались самые бесполезные, ни для чего не предназначенные вещи.

Впрочем, как и всегда. Как и всегда несчастной принцессе достается бесполезное барахло. Пожав плечами, я отхлебываю из бутылки. Из окна на меня угрожающе смотрит тьма.

— Там? — я подозрительно кошусь на проводника. Тот кивает еще раз. Обманывать меня он не видит никакого смысла, все неприятности, которые могли случиться — уже случились, и я принесла ему горе. Я фыркаю, ты даже не представляешь, что такое НАСТОЯЩИЕ неприятности, дорогой Юсуф! Он пытается спорить, но я жестом останавливаю его словоизвержение и пристально изучаю, то место, куда он меня привел. То место, где я поимею полноги или полтысячи кредитов, как кому нравится.

Матушка! Во мне все обрывается и холодеет. Я перечитываю неприметную табличку, надпись на которой дублируется старым добрым двенадцатеричным штрихкодом. Тот сообщает мне, что проще разбежаться в бетонную стену или прыгнуть с шестого этажа вниз или влететь в толпу рыцарей с морковкой в руке. Или выпить пару баночек морковного пойла моего бронированного приятеля. В общем, проделать все замечательные вещи, предоставляющие тебе огромный шанс выжить.

— Ты знаешь только одно место, где можно стрясти деньжат? — безнадежно спрашиваю я. Юсуф, у которого появилось свободное время, отвлекается от ковыряния в носу и сообщает, что полноги можно добыть только там. Вокруг нищета по самый пояс и за пару кредитов тебя будут носить на руках, а за пять ты станешь местным королем или богом, как пожелаешь. Есть, конечно, другие места, но это единственное не охраняемое попешками.

— Допустим, — соглашаюсь я, и нервно ухмыляюсь, охранять это место смог бы даже последний кретин, — а тот человек, который сделает то, о чем я попросила, не сможет организовать мне скидку? До десяти кредитов?

В ответ мой собеседник качает головой, пятьсот это нижняя планка, на которую можно договориться. В этом вопросе все просто: пятьсот или ничего. Я поджимаю губы и замираю. Конечно же, я и не ожидала легкой прогулки, но то, что я вижу, выходит за все рамки разумного. Я еще раз вглядываюсь надпись. Никаких сомнений, скромная табличка с выжженным на металле штрихкодом сообщает мне: Добро пожаловать в преисподнюю, принцесса!

— Пойдем, мой дорогой друг, нам просто необходимо прогуляться, — предлагаю я Юсуфу, который тут же откликается, что у него прямо сейчас возникли дела, и он может подождать меня снаружи. И вообще он рассчитывал, что только покажет мне то, что мне надо. Окажет любезность загадочной гостье, а все дела я поделаю сама.

Я тяну его за воротник и он понуро шагает рядом, взъерошенный и печальный, словно крестьянин уронивший в сортир баночку морковного с’мгончика. Вопреки хмурым ожиданиям маленького поганца, я прохожу мимо двери, на которую он указал и бесцельно веду его по кривым улочкам. Мы проходим на квартал дальше, поворачиваем, ныряем в захламленный закоулок, из которого попадаем на параллельную улицу. Пару раз останавливаемся, вертимся на месте, потом двигаем еще на квартал дальше. Все мои действия ему не понятны, и он пытается поинтересоваться у прекрасной Беатрикс, что происходит? Почему мы не вламываемся в лавочку и не палим из посоха во все, что движется.

— Потому что я не хочу, чтобы ты пострадал, дорогой Юсуф, — объясняю ему я.

— Тогда может быть, я пойду?

— Конечно же, нет. Ты еще отведешь меня к человеку, у которого я потрачу твои полноги, забыл?

Трудяга жара просто обливает нас влажным тяжелым воздухом, стараясь изо всех сил. Такого оглушительного усердия я еще никогда не чувствовала, видно как нелегко дается наша прогулка мелкому жулику. Вздохнув, я в очередной раз проявляю милосердие, и мы заходим в тесную лавочку уставленную столами, выпить воды.

Вернее, воду пью я, а Юсуф заказывает подозрительное пойло, которое по его словам прекрасно утоляет жажду. В стакане плещется темная жижа, сильно смахивающая на помои. При взгляде на нее, внутри меня растет уверенность, что ей можно прекрасно смазывать оси у телег. Но мой проводник прихлебывает свой кисель и морщится от удовольствия.

— Учти, если тебя пронесет, дорогой, то останавливаться мы не будем. Надо будет быстро бежать, а времени на твои личные потребности не будет, зуб даю. Когда мы ввяжемся в серьезные дела, то о чистых штанах каждый заботится сам.

В ответ он убеждает меня, что от стакана Армады крепкой еще никому плохо не было. Это же чистая химия! Сама Джелинда Дорри с удовольствием ее потребляет, он это видел в гипернете.

Джелинда Дорри! Еще один придурошный почитатель. С сомнением глянув на его напиток, я пожимаю плечами, как знаешь, дорогой Юсуф. В принципе, мне сейчас не до потенциальных желудочных проблем тощего проходимца, я подсчитываю, прикидываю, строю схемы, запоминаю точки, где нужно будет повернуть. Семьдесят шесть шагов до двери, потом тринадцать от двери до угла, двести шесть по улице до поворота в проулок. На этом моменте я хихикаю, Матушка, как же я предусмотрительна! Семьдесят семь шагов. Нет. Сначала десять, а потом шестьдесят семь. Десять. Именно так. В мародерке при ее кажущейся простоте важен каждый шаг. Любое движение, которое с равной долей вероятности может привести к оглушительному успеху, так и к оглушительным звездюлям.

— А где живет твой колдун, который мне нужен? — уточняю я, остановившись на семьдесят седьмом шаге. Юсуф с удивлением смотрит на меня, в глазах плавает алкоголь. Химическое пойло накрывает его с каждым мгновением. Мой маленький проходимец меняется на глазах. Грозно оглядывает соседей и бурчит под нос что-то особо опасное. Глядя на него я пытаюсь не рассмеяться.

— Мастер Гельминтас?

— Да-да, твой знаменитый мастер Гельминтас известный всем и каждому, — раздражаюсь я. Его постоянные уточнения выведут из себя кого угодно, даже самую милосердную и прекрасную принцессу на свете, которой я пока являюсь. По большому счету никогда не поздно изменить принципам и надавать Юсуфу по шее. Эти мои мысли он ловит с полпинка и тут же поправляется.

— У него лавка на перекрестке Радужной и Благодатной. Знаете, моя госпожа, с красной вывеской? Он продает лекарства.

Я качаю головой, никакой красной вывески, ни лавки, ни улиц с лицемерными названиями я не знаю, да и вообще приехала в Манапу несколько часов назад. Несколько часов назад и эти трущобы прочно обосновались у меня в печенках. Жарко, пыльно, душно, толпы. К тому же придется штурмовать то, от чего у меня сердце уходит в пятки.

— В общем, недалеко отсюда. Четыре квартала.

— Моя госпожа, — бессильно бешусь я, перед моими глазами стоит выжженная по металлу надпись. Мда. Есть от чего почесать голову и задуматься о завещании. Хотя, по большому счету, завещать мне кроме своей доброты нечего. Да и некому.

— Моя госпожа, — заметив мое состояние, вежливо поправляется Юсуф. — Это действительно недалеко.

Неожиданно он сочувственно треплет меня по плечу. Просто протягивает руку и сжимает ладонью мое предплечье. Я благодарно киваю. Все же, где то внутри очень далеко у него есть сердце. А может это и не сердце, а стакан его смазки для телег. В любом случае, то, как он молчит сейчас, мне нравится. Я делаю последний глоток воды и поднимаюсь. Пойдем, приятель! Нас ждет большое веселье, от которого можно протянуть ноги. Самое прекрасное веселье в этом мире.

— Сейчас мы им накостыляем, моя госпожа!

Я кошусь на своего спутника и хмыкаю, в который раз, убеждаясь, как керосин благотворно влияет на храбрость. Залей любому зяблику пару стаканов бормотухи и на его месте тут же образуется свирепый вояка.

Юсуф весел и ультимативен, как двести упившихся драконов. В глазах пылает огонь, голова покачивается, а на лице написана твердая решимость помереть прямо сейчас. Не знаю, что добавляют в ту мутную жижу, которую он принял, но подход к этому делу вызывает уважение.

Мой импровизированный оруженосец твердо ведет меня к двери с неприметной табличкой и распахивает ее, жестом приглашая меня войти. Словно воспитанный слуга свою госпожу. Улыбнувшись ему, я с самым царственным видом прохожу мимо. Даю голову на отсечение, что как только я войду, милый Юсуф сделает ноги, только я его и видала. Но не тащить же его с собой на важное мероприятие, где он будет только путаться под ногами? Стараясь успокоиться, я глубоко и равномерно дышу.

Великая Беатрикс Первая является на пороге в сиянии серого света улицы, облитая им как роза росой. Входит со света во мрак, в котором меня встречают, будто я уже всем тут надоела, хуже горькой редьки, и пришла за добавкой.

— Какого хрена тебе тут надо, девка?

Не самый любезный прием, но что поделать. Вздохнув, я делаю пять быстрых шагов внутрь помещения, одновременно достав посох, щелкнув предохранителем и приставив ствол к обритой налысо наглой башке. Все происходит настолько стремительно, что у сидящего за столом вырывается только изумленный вздох.

— Полноги, — любезно сообщаю я и нежно смотрю, как меняется выражение блеклых голубых глаз моего собеседника. Презрение на его лице с наглухо свернутым вбок носом меняется страхом.

— Ты рехнулась? Ты понимаешь куда попала?

— Конечно, — улыбнувшись, чтобы снять повисшее между нами напряжение сообщаю я. — Там же у тебя написано.

— И что там написано? — сломанный нос пытается говорить спокойно.

— Келла Железного Густава, что ты?

— И ты собираешься забрать тут полноги? — он пытается блефовать, но глянув в мои ласковые глаза вздрагивает. Я поджимаю спусковую скобу до первого щелчка, странные глаза расширяются.

— Собираюсь. И мне все равно: ты мне их выдашь или я разыщу их сама, — скромно говорю я, — и давай не будем мучить друг друга, у меня мало времени. И я терпеть не могу отнимать чужое. Если ты готов мне их выдать, моргни. Только аккуратно, лады?

«Доброволец» хохлится за столом как несушка потерявшая кладку, прикидывает расклады, я чувствую вибрацию, потому что ствол посоха прижат к его голове. Словно это вибрация его мозга работающего на полную мощность. Конечно же, у него тут что-то припрятано. Что-то очень неприятное, вроде того, что я видела у Клауса. Оружие, стреляющее молниями. Я это прекрасно осознаю и тоже думаю. Руки противника лежат на столе, я застала его врасплох, уткнувшегося в унитестер, по экрану которого текут символы.

— Если что, у меня хорошая реакция, — предупреждаю я, — предохранитель отжат, а холостой ход я выбрала.

— Он у тебя пороховой? — помолчав, интересуется хозяин конторы, скосив глаза в кучу. Рассмотреть мой посох у него никак не получается.

— Понятия не имею. Хочешь выяснить?

— Не особо.

— Тогда давай по-быстрому закончим наши дела, и я уйду.

Поколебавшись пару секунд, он, наконец, выдавливает, что пластик лежит у него в ящике, и он его отдаст. Но я должна понимать последствия и все то, что произойдет потом. Никто, он еле шевелит губами, опасаясь, что в любое мгновение я спущу курок, никто и никогда не вел себя так с келлой Железного Густава. Мой случай первый и останется последним.

— Я и не собиралась повторять, милый, — заверяю я. — И в мыслях не было возвращаться.

Он молча сопит, пока я шарю в ящике стола, забираю карту и кивком прощаюсь. Уже в дверях, куда я медленно отступила с добычей, он останавливает меня вопросом.

— Ты та, о ком сообщили из Нижнего Города?

— Понятия не имею, а что пишут?

— Пишут, что в Нижнем положили восемь бойцов и разнесли Городской парк к чертям. В госпитале пятнадцать человек.

— Быть «добровольцем» опасное дело, — сочувственно киваю я и исчезаю за дверью, твердо зная, что у меня в запасе ровно двадцать секунд. И этого мне хватит, если конечно я правильно все рассчитала.

Выскочив наружу, я наблюдаю Юсуфа, которого положа руку на сердце, уже не ожидала увидеть. Но жулик, как оказывается, не слинял, а все время, пока я вела переговоры, терся поблизости.

— Ходу, ходу, мой дорогой Юсуф! — громко шепчу я, проносясь мимо, — сейчас нас будут трамбовать, а это совсем печально! Ты же не хочешь заиметь дырень в своей голове?

Видно, что дырка в его голове, последнее, на что он рассчитывал и поэтому мой маленький оруженосец берет с места как заправский бегун. Шлепает ногами по бетону, пытаясь на ходу выяснить, как все прошло.

— Великолепно! — мой жемчужный смех растекается среди торговцев, я слышу, как за нашими спинами грохает об стену дверь. Тридцать секунд! Местный келларь довольно проворен для своих габаритов, он что-то орет в унитестер и пристраивается за нами.

— Стой! — вопит он. Ну конечно! Держи карман шире. Я смеюсь, легко преодолевая двести шесть шагов, пытаясь бежать так, чтобы преследователь меня нагонял. Остановившись у проулка, я уворачиваюсь от жужжащего разряда вырвавшего каменную крошку от противоположного угла. Делаю вид, что меня задело и быстрым хромающим шагом несусь к определенному месту. За спиной нарастает шум. Три шага, пять, десять. На десятом, я протягиваю правую руку вбок и резко распахиваю калитку из ржавых прутьев. В ту же секунду за моей спиной слышен оглушительный грохот, будто кто-то кинул лист железа на бетон.

Обернувшись, я проверяю, как сработал мой блестящий план. Келларь лежит на земле, калитка немного погнута, все великолепно. Или как говорит, мой бронированный увалень, ох… льно. Драконий язык иногда трудно понять, и я совершенно справедливо подозреваю, что большую часть слов Ва выдумывает.

— Он умер? — вернувшийся ко мне Юсуф рассматривает тело.

— Не, — я всегда точно определяю, жив противник или нет, — очухается минут через десять. Теперь надо быстро бежать, мой дорогой Юсуф. У меня теперь полноги и я хочу получить то, что хочу.

Я достаю из кармана пластик и демонстрирую его своему проходимцу, который ошеломленно ахает. Взглянув на карточку, я тоже хмыкаю. Десять тысяч кредитов, неплохо за пару минут разговоров. Пересчитав нули, я пожимаю плечами. На мои дела хватит, а это главное.

— Бежим, мой храбрый Юсуф, у нас еще есть время их потратить, — подталкивая его к выходу из переулка, командую я. Над нулями можно будет подумать позже.

Переведя взгляд со стола на узкое лицо полупереваренного, я начинаю с самого начала. Последовательно излагая, что мне от него нужно и что он за это получит. На самом важном моменте плана, Юсуф, скромно устроившийся в углу, тоненько вздыхает. В его голове не укладываются грандиозные планы скромной Беатрикс. На лице устроившегося напротив меня лавочника не дрогнул ни один мускул. С каким-то болезненным уважением я осознаю, что у недоделка железные нервы.

— Все это можно сделать, госпожа. Необходима эмуляция полной генной модификации, а это довольно опасная процедура. Обычно применяют мутаген, который подменяет генный ответ фальшивым, но его не достать, потому что каждый гран маркируют. Приходится использовать его аналог.

— Какой? — уточняю я, хотя его слова звучат форменной тарабарщиной. Единственно, что я с удовлетворением отмечаю, это то, что за пару минут Беатрикс Первая, проделала путь от уличной девки до госпожи.

— Здрамидол в смеси с химически чистой интерферирующей нуклеохрен-пойми-что кислотой композитум. Получается смесь похожая на привычный нам мутаген. В этом методе сложно составить правильные пропорции. Возможны побочные эффекты.

Привычный нам мутаген! Какое то дерьмо, название которого я не расслышала. Хотя к этому стоило бы приготовиться. К дерьму и непоняткам. Если хочешь что-то заиметь, то будь готов ко всем побочным проблемам, от которых в любом случае никуда не деться. Несмотря на все свое мужество, я чувствую неприятный холодок, пробегающий по коже.

Побочные эффекты! Последний раз, когда я слышала эту фразу, дело чуть не закончился могилой. Тогда какой-то умалишенный колдун приволок к моей башне огромную бочку с подозрительным порошком и нагло заявил, что обсыплет тут все, если я не отдам ему Мусорную Долину и не уберусь подальше со своим чешуйчатым страшилищем. Он точно знает, что от порошка у нас с Ва пойдут лишаи, а потом мы сгнием заживо к его величайшему удовольствию. Потому что это обязательные побочные эффекты великого колдунства, которое ему нашептал какой-то дух или демон. Слава бороде Матушки, как только он запустил руку в бочку, та звезданула так, что чуть не развалила башню. От противника ничего не осталось, но стоит признать, что тогда я сильно испугалась. И пришлось неделю лечиться холодным белым, закусывая его жареными креветками.

— Сколько вам нужно времени на подготовку, — собрав волю в кулак, интересуюсь я. Хозяин задумчиво покачивает плешивой головой, устремив глаза в потолок. Сопит, что-то прикидывая. Переставляет чудную трубку, укрепленную на массивном основании, всю усеянную верньерами, болтиками и занятными стекляшками. Одну из своего колдунского набора. Наконец хмыкает и сообщает, что для начала надо провести необходимые исследования, учесть все факторы. Выделить основную последовательность и составить карту изменений, затем тщательно подобрать пропорции локусов и аллелей. Пока он нам это все рассказывает, я напряженно вслушиваюсь, готовясь действовать.

Плешивый, возможно, произносит заклинания, пытаясь коварно меня обмануть. Но когда мастер Гельминтас заканчивает, не происходит ровно ничего. Он выжидательно смотрит на меня, в лавке висит тишина и слышно как толстая муха с жужжанием бьется об окно. Ослабив давление на рукоятке посоха, я откидываюсь на спинку стула.

— Когда вы можете приступить?

— Если вы готовы, то прямо сейчас, — отвечает он.

— Валяйте, мастер, — соглашаюсь я. Гельминтас кивает, как скажете, госпожа. Поднявшись, он идет мыть руки, звякая рукомойником на стене.

— Закатайте рукав, — бросает он, не оборачиваясь, — мне необходимо взять образец, для исследования.

Рукав! Черт побери! Мои браслеты из блескушки, которые привлекают внимание в любых мирах, словно все колдуны, с которыми я сталкивалась, знают, для чего они предназначены. Все знают, кроме несчастной владелицы. Тем не менее, я послушно закатываю рукав и кладу руку на стол, вызывая удивление подошедшего Гельминтаса.

— Не могли бы вы снять ваши украшения? Мне необходимо взять у вас кровь на анализ.

Подозрительно посмотрев на него, я понимаю, колдуна интересует только неудобство с которым он столкнулся, а не мои браслеты. Хозяин вопросительно смотрит на меня. Приходится покачать головой, нет, мастер, я понятия не имею, как мне от них избавится. Если бы я могла, то уже давно их сняла. Надув губы, тот пожимает плечами, хорошо, пусть будет так, он возьмет кровь из локтевого сгиба.

Когда игла прокалывает кожу, я вздрагиваю. Ощущения не самые приятные, но в принципе терпимо. Собрав волю в кулак, я глубоко и размерено дышу.

Дышу, наблюдая как прибор, который мастер держит в руках, наполняется ярко красной жидкостью, на его панели вспыхивают и гаснут огоньки. Все это напоминает мне картину, будто кровосос присосался к руке. Противное зрелище. Инстинктивно я отворачиваюсь и упираюсь взглядом в белого как мел Юсуфа. Мелкий жулик откинулся на стуле и закатил глаза. Матушка, да он потерял сознание! Бедняга, я с жалостью смотрю на него. Отмечая про себя, что принятое для храбрости бухлишко оказалось совсем нестойким и настало время страха.

— Вот и все, — заключает мастер Гельминтас, не обращая внимания на обморок. — Сейчас проведем пару тестов, и можно будет приступать. Но сначала, я хочу получить семьсот пятьдесят за труды.

— Семьсот пятьдесят? — переспрашиваю я, — речь шла о пятиста. Юсуф сказал, что ваши услуги обойдутся мне в полноги.

— Пятьсот, для постоянных клиентов, — отрезает полупереваренный, и теребит свои чудные трубки. В металлической пластине на другой стороне лица отражаются огоньки его колдунского барахла. Я зачаровано смотрю на них, будто они пытаются что-то мне сказать. Что-то такое, чего я абсолютно не понимаю.

— С чего вы взяли, что я не постоянная? Может мне понравится, и я буду ходить к вам каждую неделю?

Вместо ответа он берет со стола зеркало на длинной ручке и подносит к моему лицу. Я инстинктивно отстраняюсь и сжимаю рукоять посоха.

— Смотрите, госпожа, — требует мастер.

— Что я там должна увидеть? Я себя тысячу раз видела.

— У вас глаза зеленого цвета, — поясняет он. — Зеленые глаза совершенного и неповторимого оттенка.

— И что? — мне хочется пожать плечами, но я не шевелюсь, внимательно отслеживая движения собеседника. Мало ли что он задумал.

— У меня они такого цвета, сколько я себя помню.

— Ни у кого, запомните, госпожа, ни у кого в этом мире, и в других мирах, о которых я знаю, нет таких зеленых глаз. Понимаете?

— Не совсем, — говорящий загадками плешивый начинает меня потихоньку раздражать, я поджимаю губы и отвожу зеркало от своего лица свободной рукой.

— Это значит, что вы не отсюда. Допустим. Не из Нижнего Города, не из Манапы, не из Дульструма, вообще ниоткуда в нашем мире. И даже не мигрантка, у них тоже нет глаз такого оттенка.

— Может я из мира, в котором у всех зеленые глаза?

Он внимательно смотрит на меня, а потом каркает, будто у него пересохло в горле.

— Семьсот пятьдесят, госпожа. Это плата за риск. Вы скорей всего из Харидвара, я не понимаю, какую игру вы ведете, если хотите получить новый унитестер и полностью изменить свою идентификацию.

Идентификацию! В душе не грею, что это означает. Да и вообще означает ли это хоть что-нибудь или колдун меня разводит. Впрочем, я этого не узнаю, пока не попробую. Мне нужно наверх кое-чего перетереть со своей давней подругой, а для этого нужен унитестер.

— Семьсот пятьдесят или ищите кого-нибудь другого, — трубки заманчиво покачиваются у его подбородка.

Матушка, я вздыхаю, ну да черт с тобой, принцесса Беатрикс щедра и никогда не думает о всякой ерунде. Пятьсот, семьсот пятьдесят, тысяча, на самом деле мне все равно. И весь этот разговор был затеян только с одной целью, оттянуть колдунство как можно дальше. Я дрожу, в груди растет холодный ком. Мне становится страшно. И все же я пойду до конца, чего бы это ни стоило. Бедная Трикси костьми ляжет, но доберется туда, куда задумала.

Вынув из кармана пластик, я тыкаю в него пальцем, оплачивая свои будущие побочные эффекты. Свое завтра. Свои блестящие планы, которые столько раз проваливались, безо всяких перспектив, что и сосчитать сложно.

Гельминтас аккуратно помещает колбу с моей кровью в один из своих аппаратов, а потом, смешно скосив глаза, подбирает несколько трубок из нелепого пучка. Я смотрю на его движения затаив дыхание. Так вот для чего они нужны, думаю я, наблюдая, как плешивый колдун соединяет их с отверстиями насверленными в блестящем металле. Выглядит омерзительно, но я не отвожу взгляд. Трубки вздрагивают, так же как и их владелец, который усаживает на свою плешь странную шапку почти полностью скрывающую лицо. Так, что из-под нее торчит только острый подбородок с редкой бороденкой. Видно как по трубкам пульсируя, начинает бежать моя кровь.

— Положите руку в рефазный модулятор, так, чтобы локтевой сгиб проходил точно над отверстиями, — командует он.

Рефазный модулятор выглядит как абсолютно опасное дерьмо. Требуха из проводов, трубок, маленьких колбочек, посреди которого развалилось что-то шипастое, похожее на вафельницу нечто. Несмотря на все это, я послушно сую руку в металлическую вафельницу, которая немедленно ее обхватывает. Что-то тонко шипит и в мой локоть входят иглы, я еле сдерживаю крик. Матушка, пусть твоя борода всегда будет шелковистой! Мои мысли замирают на грани паники, сердце трепыхается где-то в горле.

Проходит несколько минут, пока мастер колдует над своей техникой, нажимая на серебристом пауке то одно место то другое. В повисшем молчании слышен только писк его механизмов, тонкий вой охлаждающих вентиляторов и мое шерстяное от ужаса дыхание.

— Поразительно! — колдун вертит головой в железной шапке, — ничего не понимаю.

— Что-то не так? — осторожно интересуюсь я.

В ответ он пожимает плечами и вытирает тонкую нитку слюны, потянувшуюся из уголка губы. Стресс-тест вызывает тошноту, прошу прошения, госпожа. И он с таким еще никогда не сталкивался, никак не может врубиться, потому что, все его попытки привязать идентификационные липиды к моим кровяным тельцам провалились.

— Так мы можем это порешать? — я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. — С вашими липидами что-то не так, как я понимаю.

Сейчас, он пытается нанести связующий слой, а потом мне придется посидеть минут десять, чтобы сердце полностью прогнало препарат через мой организм, возможно, я почувствую себя дурно, но это абсолютно нормально в таких обстоятельствах. Поверхностный слой моих кровяных телец не принимает стандартные связи.

Но я его уже не слушаю, прекращаю на слове «препарат». Перед глазами колышется мутная пелена, а в ушах стоит грохот собственного сердца, сквозь который я слышу удивленный вопль мастера Гельминтаса.

— Что вы делаете, госпожа?!!! Что это?

Что вы делаете, госпожа? Сложно представить другой вопрос, почувствовав холодный металл, упертый в самое нежное между ног. Хочется улыбнуться сквозь дурноту.

— Это посох, пожалуйста, не дергайте ногами, иначе я отстрелю вам хозяйство.

— Но зачем?!! — продолжает допытываться мой собеседник.

— На случай, если вы попутаете эти ваши пропорции, и все пойдет не так. Кстати, перед тем, как потерять сознание я по любому смогу выстрелить. Инстинктивно, просекаете?

Где-то далеко за белой мутью он недовольно втягивает воздух и выражается в том ключе, что остаться без хозяйства, совершенно не входит в его планы и это излишняя предосторожность. Полная чушь, он все сделает как надо! В ответ я, пытаясь не утонуть в шуме стоящем в голове, сообщаю ему, что любая предосторожность в колдунстве не лишняя. Каждый делает свое дело: он колдует, я страхую наши договоренности.

Слышно как мастер Гельминтас рассерженно сопит и жмет кнопки. За моей спиной вздыхает очнувшийся Юсуф, который увидав картину, тут же с грохотом проваливается в обморок. На меня это не производит ровно никакого впечатления, я сама балансирую на грани беспамятства, судорожно сжимая ребристую рукоять. Держись, бедняжка принцесса, ни одно дело в этой жизни никогда не давалось тебе легко. Даже любовь. Даже это прекрасное взаимное чувство колдуна Фогеля табельный номер семнадцать тысяч четыреста сорок восемь дробь семнадцать, третий производственный сектор. Моего прекрасного болвана, который так ничего и не объяснил.

— Еще тридцать секунд, госпожа, — надтреснутый голос мастера Гельминтаса глухо звучит в моей голове. Несмотря на то, что я вижу только его мутный силуэт, становится очевидным: колдун тоже очень устал, и все его колдовство дается большим трудом.

— Тридцать? — каркающим голосом переспрашиваю я, и начинаю отсчет.

— Почти готово. Сопряжение почти установлено, если вы не возражаете, я ввел вас в реестр как Генриетту Лакс.

— Почему? — я интересуюсь только потому, что звук моего голоса помогает мне определить, что я еще в сознании.

— Просто мне нравится это имя, госпожа.

Интересно, что искали те двое? Я пытаюсь связать детали, умножить два на два. Мои утренние незваные гости пытались найти какую то вещь. Что-то важное для них. Внимательно наблюдая за зарослями в ожидании движения, я одновременно складываю фрагменты непростой мозаики. Если отбросить всю чепуху, которую они наговорили, то что-то привлекло внимание ведьм из ХаЭр. Я же правильно запомнила? Ведьмы или жабы? Или у Фогеля были ведьмы, а у этих жабы? Вроде они служат одним и тем же гнусным правителям. А, блин, плевать! Если еще и об этом задумываться, то у крошки Беатрикс один путь — в сумасшедший дом. Есть же такие специально для поехавших принцесс? Где коронами царапают потолок?

Чахоточный дождь оседает микроскопическими каплями на козырьке, скатывается по нему в большие красивые сферы, балансирующие на краю. В них преломляется Нижний Город, колючки, жадно тянущие к нам ветки, мокрый бетон за оградой. В каждой капле целый перевернутый чужой мир, который мешает мне думать. Я двигаю головой, стряхивая хрустальные шарики воды, но на козырьке упорно нарастают новые.

«… поле порвало, будто кто-то пытался подключиться к транспортировочной системе» Так и запишем: тарабарщина. Что-то на колдунском. Полнейшее «уруру».

«Уруру» — это выражается мой чешуйчатый забулдыга дружок. И такое кукареканье в равной мере выражает восторг, уныние, злость или озабоченность. Идеально подходя под каждый конкретный случай. Всегда удивлялась, как Ва так точно может выражать эмоции. Спрашивать у него совсем бесполезно, бронированный кротко потупится и заявит, что его научила Матушка.

Мой скромный страшила. Неужели я смогла что-то колдануть ночью? Капельку, чуть, мизерную крошку. Сдвинула с места камень, вырвалась из череды повторяющихся событий. На ум мне приходит, что не мои же пьяные завывания послужили причиной утренних розысков, «курамы бергебей!», вовсе не они. Это коварная Штуковина. Вернее часть ее потрохов, хитро соединенных проволочками. Уже вошло в привычку, если я касаюсь ее своими браслетами, то тут же что-то происходит. Что-то. Обычно самое хреновое из всех возможных хреновых. Штуковина играет с бедняжкой Беатрикс в свои гнусные непонятные игры, факт!

Выстрел! Криса валится на бок и сучит когтистыми лапами. Вторая пытается нырнуть в заросли, но не успевает. Томашек довольно крякает. Два хвоста для жирной Сью!

— Красава, Бет! — хвалит меня тощий.

Пока он возится с тушками, засовывает в пятнистый рюкзак, я продолжаю думать. С другой стороны, все это может быть обычным совпадением, и я загоняюсь на ровном месте. Все это может быть ошибкой. Ведь я до сих пор никого не интересовала в Нижнем Городе, за исключением пары тупых отморозков, устроивших на прекрасную владелицу Мусорной Долины засаду. Тогда пришлось попотеть. И хорошо, что у них не хватило ума спрятаться получше. И не дымить сигами, чтобы скрасить ожидание. Что им от меня было нужно, я так и не узнала. Да и начхать по большому счету. Тогда я быстро сбегала за кибертраком попешек, а попавшись тем на глаза улепетывала четыре квартала, пока не навела озверевший от моей ловкости контроль на затаившихся придурков. Веселье было! Такими драками прекрасная Беатрикс всегда восхищалась. Спрятавшись за мусоркой, я, открыв рот, наблюдала за ней. Кажется, одному из патрульных сломали челюсть, а второму неплохо насовали по роже. К моему большому сожалению, подъехавшее подкрепление быстро скрутило неудачников и те убыли за облака нести мир в других миры. Добровольцы. При воспоминании об этом я ухмыляюсь, но тут же становлюсь серьезной. Потому что Манджаротти орет.

— Криса!

Ствол плавно идет от бедра, я четко понимаю куда попаду. Восемь шагов при полном отсутствии ветра. Веду смутный силуэт, автоматически учитывая упреждение. Однако натолкнувшись на сплетение колючих веток здоровенная криса визжит и разворачивается. Сжимается как пружина, а потом атакует худую ногу Томашека, которую тот удачно поставил на бордюр. Я прижимаю спусковую скобу, чувствуя мягкий толчок посоха в руку.

— Бет! — вопит лохматый. — Совсем чокнулась?!

В его штанине дыра, а крису откидывает попаданием на дорожку. Четыре хелицеры торчащие по углам пасти чуть не сомкнулись на худой лодыжке. Гражданин Манджаротти бросает пугалку и отскакивает.

— Железная задница Густава, дура! Ты чуть не отстрелила мне дрыжку!

Приходится принять придурковатый вид и хихикнуть. Ведь не могу же я показать своему компаньону, что принцесса Беатрикс, легко проделает еще одну дыру в штанине, не задев ногу? Да кучу дыр по желанию! До этого момента Томашек считал меня немножко блаженной, которой боги дали умение прилично стрелять, но не более того. Не могу же я разрушить его веру и показать, что на самом деле умеет его придурочная замарашка?

— Это случайно, — извиняюсь я, — тварь быстро прыгнула.

Отставной «доброволец» злобно сопит и исследует грязную штанину, а потом жалуется, что брюки были почти новые и дорогие. Он их брал по скидке, только потому, что они были прошлогоднего сезона. Что такое прошлогоднего сезона я в душе не грею, но как по мне, с такой прорехой на заднице и салом, художественно размазанным по ткани ни о каком «новые» и «дорогие» речи идти не может. Но я предусмотрительно держу эти наблюдения при себе. Просто грустно улыбаюсь, наблюдая как он кряхтит подбирая пугалку, вытирает пот со лба и злобно зыркает на свою прекрасную спутницу, то есть меня.

— Извини, — говорю я.

— Ладно, забей. Одной дырой больше, одной меньше, — расстроено отвечает он и предлагает передохнуть. За полдня мы прочесали значительный кусок территории парка. Начиная от карусели и заканчивая большой клумбой, на которой бурым ковром лежат остатки растительности.

Когда мы устраиваемся на бетонной ограде, долговязый вояка принимается чесать языком обо всем на свете. Это получается инстинктивно, будто как только он выпускает из рук пугалку ему до смерти необходимо снабдить меня любой ерундой, которая приходит на ум. От армейских баек до Джелинды Дори, по которой тощий сохнет. Кстати, абсолютно безнадежно. Потому что, как я понимаю, его богиня где-то там наверху, далеко над нами.

«В Харидваре» — проносится в моей голове.

И никаких шансов у отставного голодранца нет. Все что ему остается, это найти свободные уши и дуть в них о том, какая та красивая, и какая правильная. По заведенной привычке я сижу рядом, покорно киваю и набиваю магазины. Хотя мне его страдания до лампочки, потому что я и свои еле вывожу. Но любая принцесса вежлива по определению, а уж принцесса Беатрикс Первая, сударыня и светлая владетельница Мусорной Долины вежлива вдвойне. Матушка! Да я само совершенство! Жаль, что это не очень заметно.

— Видела ее последний ролик?

Я со вздохом прикрываю глаза, вщелкиваю последний припас и сообщаю, что еще не в теме.

— Да ты что, Бет? — он жестикулирует, поражаясь моему дремучему невежеству, и тут же лезет в унитестер.

Бедняжка Джелинда выразила солидарность со всеми несчастными и обездоленными и теперь не носит одежду из поли-хренпоймичто-эстра, потому что тот вредит глобальному климату. Производства, что-то там выбрасывают, отчего в Нижнем постоянно идет дождь, а люди мрут, как мухи. Я шмыгаю носом и вытираю о подол рубахи масло с пальцев, выражая вежливое сочувствие большому делу.

— А вот это видела? Смотри, что она сделала для нас.

На всякий случай я говорю, что видела, справедливо опасаясь, что он покажет мне все, до чего сможет дотянуться в гипернете. Пока он соображает, как вернуть беседу на тему поклонения его обожаемой даме, я перехватываю нить разговора.

— Слушай, Томашек, а что с теми мигрантами, о которых вчера сказала Сью? Вдруг мы их встретим? Я так поняла, что они застряли где-то здесь в окрестностях парка.

— Эта жаба? — презрительно кидает мой компаньон, и издевательски подражает голосу толстухи, — вчера объявили перехват по мигрантам. Заруби себе на носу, Манджаротти! Ты про это что ли?

— Ну, да, — отвечаю я и глубже кутаюсь в накидку. Проклятый дождь, чтоб он сдох. На лужах, стоящих в выбоинах асфальта идет дробовая рябь. Из-за кустов доносится обычный шум Нижнего города, вязкий, как все тут. В котором если расслабиться, можно безнадежно утонуть. Утонуть дождевой каплей в грязной луже.

— Да что она там соображает, — машет рукой гражданин Манджаротти, — они же хитрые как черти, эти мигранты. В свое время насмотрелся. Валятся со всех миров, которые мы успели замирить и тут же растворяются без следа. Вот скажи мне Бет, как отличить мигранта от гражданина?

В ответ я пожимаю плечами, действительно как? По большому счету меня эта проблема не заботит, я сама тут на птичьих правах и транзитом. И никто не просил вываливать меня тут. Госпожа Беатрикс мастер попадать в нелепые ситуации. Если бы я знала, что не умру, а попаду сюда в вечный дождь, то запаслась хотя бы унитестером моего красавчика и колдуна Фогеля. А теперь приходится ломать голову, что делать дальше.

— Не отличишь никак, я тебе говорю. Этим придуркам плевать, что мы приносим им мир. Они не хотят сидеть у себя и наваливаются к нам, будто тут им медом намазано. Перехватывают наши трансМашины и валят со своих миров. Хотя, — Томашек делает паузу и задумчиво шевелит изуродованной бровью, — наверное, жить там у них, не особо комфортно. После того как мы приносим мир, там большей частью стекло от мазербомб и радиация. Но это нихрена не повод, чтобы лазить тут как тараканы, согласись?

— Может им тут больше нравится, чем у себя дома, — делаю вывод я.

В ответ тощий выражается в том смысле, что тут и самим места мало и нужно иметь хоть капельку совести. Пусть сидят у себя, ведь миротворческий корпус и так приносит аборигенам все блага цивилизации: трансМашины, корпорации, синтетическое бухло и возможность лазить по гипернету. А то, что у них там какие-то глупые выдумки, религии и собственный взгляд на вещи, то это полная херабора.

— Мы три недели штурмовали какую-то лачугу с тремя трубами, Бет! Местные закидывали нас огненными шарами с такой скоростью, что я не успевал накласть в штаны, прикинь? Тысячами лезли на наши пушки. А знаешь, в чем было дело?

— Не, — откликаюсь я, — я в вашей войне вообще ни бум-бум, Томашек.

— В какой-то раскрашенной деревяшке, представляешь? Она у них там вроде бога. Раскрашенная деревяшка стоила и им и нам больше чем дохрена. Ей цена полкредита и то, покупателя надо поискать. А они стояли за нее насмерть! И такое сплошь и рядом. Корпус приходит, пытается навести мир и цивилизацию, а эти олухи кидаются на нас с палками. Ну, не дураки?

Приходится согласиться, хотя у меня на этот счет другое мнение.

— Так если они такие олухи и молятся на раскрашенные доски, как ты рассказываешь, то, как они умудряются захватить наши трансМашины?

— Черт его знает, Бет. Наверное, потому что у них там есть что-то вроде колдунов или шаманов. Я насмотрелся на это все. Вылезут из кустов и как начнут шаманить! Пока наша арта не закинет им с «Умертвителя».

Колдунов или шаманов. Сердце прыгает у меня в груди. Колдунов! Подумать только! У кого-то все же получается колдануть! Но я же не смогла? У царственной Беатрикс совсем нет способностей, как так? У меня отлично получается с посохами, я умею слышать Штуковину, но навести даже маленькое колдунство, тут ни черта не получается. Осененная неожиданной мыслью я лезу в карман.

— Слушай, Томашек, я тут нашла в кустах, не знаешь что это такое?

Гражданин Манджаротти присматривается к вещи, лежащей на моей ладони, а потом основательно слюнявит пальцы и, приклеив блестящую чешуйку к указательному, подносит к глазам. Пока он внимательно рассматривает маленькую красивую штучку, я стараюсь не дышать. В моем сне Ва сказал, что она может помочь. А похмельные сны, самое точное, что может быть. Во всяком случае, я в этом уверена на все сто.

— Какое-то бесполезное барахло, Бетти. Похоже на застежку дамской сумочки. Кто-то упустил ее сверху, наверное, — наконец объявляет Томашек и тычет худым пальцем в брюхатые облака. — В Нижнем бабы вряд ли носят такие.

Застежка от дамской сумочки, слова кладбищенскими плитами падают мне в душу. Одна на одну, заваливая весом все самые прекрасные перспективы и мудрые планы. Нет, я поджимаю губы, я не могу в это поверить. Застежка. Самая бесполезная в моих обстоятельствах вещь.

— Ты как мусорщица, Бет, подбираешь всякий хлам, — бессердечно смеется мой компаньон, возвращая серебристый овал.

— Думала, твоя Джелинда потеряла, — огрызаюсь я. Укол попадает в цель, тощий немедленно начинает спорить, что ничего такого у нее не видал. Сует мне в руку серебристую находку. И объявляет перерыв законченным.

— Надо работать, а не заниматься ерундой!

Я хмыкаю и поднимаюсь с бетона. Ерунда, это то, чем принцесса Беатрикс может заниматься бесконечно.

Надо признать, что плешывец отработал каждую из семисот пятидесяти монет на все сто. Меня мутит, колотит, морозит, шатает и все это одновременно. По сравнению с этими ощущениями любое другое колдунство которое я когда-либо видела полная ерунда на постном масле. А самозваные колдуны его производящие махровые дурилы в цветастой обертке из обмана и беспросветной глупости.

Сверху на нас осыпают огненный пепел облака. Вокруг шумят торговцы, чьи крики гулко отдаются в головах. Улица, по которой мы бредем с мокрым до нитки грустным Юсуфом, плывет в мареве испарений.

— Стоило так меня поливать, госпожа? — предъявляет мелкий проходимец, — я теперь будто в реку свалился. Теперь мамушка будет меня ругать.

— И это вместо признательности, дорогой Юсуф? — интересуюсь я, — за мою доброту и терпение?

Меня шатает. Кажется любое движение, любой жест длится вечность. Пошевелив пальцами, я наблюдаю, как они двигаются отделенные от меня миллионами шагов. Будто я сжалась до мизерной точки, обратившись в полнейший ноль, а огромные они где-то там во Вселенной. И я смотрю на них с глупой улыбкой на губах, радуясь от одной только мысли, что могу ими повелевать.

— Вы на меня два ведра вылили! — жалуется шагающий рядом трусишка.

— Ты пропустил самое интересное, — отвлекшись от рук, пожимаю плечами я, его неблагодарность меня почему-то не трогает. — И валялся как дохлый кролик, будто поймал плюху по голове. Что по твоему мнению я должна была сделать?

Не найдя что ответить, он покрепче сжимает мой локоть, все видом выражая, что по-любому надо было быть с ним повежливей, раз уж мы бредем к его мамушке, у которой намереваемся плотно пообедать и залечь на дно, пока движуха с поисками не успокоится. Хотя сложно сказать, что сейчас происходит: ищут нас или нет. Ищут только меня или вместе с Юсуфом или всем наплевать. Да и не до этого сейчас. Стараясь разогнать туман в голове, я привыкаю к странным ощущениям. Теперь принцесса Беатрикс стала Генриеттой Лакс. И я понятия не имею, нравится мне это или нет. Где-то там в моей крови течет волшебная жижка, то самое колдовство, что превращает прекрасную Беатрикс в Генриетту Лакс. При воспоминании о пульсирующих о трубках мастера Гельминтаса, я зябко вздрагиваю.

Я назвал вас Генриеттой Лакс, госпожа! Плешивый колдун потер потное лицо и удивленно на меня посмотрел, будто сам в это не верил. Совершенно не верил в происходящее. Его пораженный взгляд я чувствовала спиной, пока мы с еле переставляющим ноги Юсуфом выбирались из лавки. Генриетта Лакс! Будто в этом было что-то совсем особенное. Один случай на миллион. Или просто один случай из бесконечности. То, чего не может быть. Парадокс! Где-то я об этом уже слыхала, только не могу вспомнить где. Шагая рядом со своим ручным проходимцем, я пытаюсь вспомнить, но тут мы поворачиваем за угол и мое сердце пропускает удар. Замирает, будто давится чужой кровью.

Пораженная увиденным, я ускоряюсь. Виляю между зеваками, шатающимися по площади. Тащу за собой своего приятеля, который ошеломленно кряхтит позади. А потом застываю с открытым ртом, не обращая внимания на то, что Юсуф пытается мне что-то гневно высказать. Набирает воздух в легкие и упирает руки в бока.

— Смотри, дорогой Юсуф, это цветы!! — вид маленькой цветущей клумбы меня поражает. Невероятно! Широко открыв в изумлении глаза, я зачарованно смотрю на нее. Маленькое цветное пятно в костистой тени засохшего дерева. Цветы! Пусть это не целые поляны ноготков Старой земли в закатном свете красного солнца, а чахлая полусгнившая растительность, умирающая в бетонном корыте. Пусть даже так. Но цветовод Клаус, у которого, надеюсь, все очень хреново, говорил, что здесь нет цветов. В целом мокром и чужом мире нет ни одного цветка!

— Цветы, понимаешь?

В ответ мой маленький оруженосец пожимает плечами, какая-то херабора, госпожа и он не знает, как она называется. Ее поставили недавно, меньше недели назад. Абсолютно бесполезная вещь, потому что ее нельзя выпить и съесть, вообще нельзя никак использовать. Но его мнения никто естественно не спрашивал, просто воткнули возле ратуши и все. На кой черт на это барахло потратили деньги он до сих пор не понимает. Говорят, что привезли из другого мира, но это такая бесполезность и лучше бы привезли, что-нибудь на самом деле полезное. Впрочем, ничего другого и не ожидалось.

— Ларек с синтемясом! — определяет он предел мечтаний. — Или с алкашкой по скидкам! Бесплатная лотерея!

В бесплатную лотерею тебе бы тоже не повезло, дорогой Юсуф, приходит мне на ум. Но на этот счет я молчу и тянусь к мелким цветкам лепестки которых почти осыпались.

— Почему нельзя использовать? Даже из них можно сплести прекрасный венок! Хочешь?

— Нет!!! — он дергает меня за руку.

Мои пальцы застывают в миллиметре от стебля, достаточно распрямить их и я коснусь цветка. В удивлении, я смотрю на своего поводыря. На его лице четко проглядывает тревога и небольшое похмелье, которое никак не хочет отпускать. Где-то глубоко внутри я понимаю, что прекрасная Беатрикс ему надоела хуже горькой редьки, и Юсуф возится со мной, только из опасения получить на орехи или еще чего похуже.

— Это строго запрещено, моя госпожа, — терпеливо поясняет он, — здесь везде камеры. Тут стоит охранная автоматика. Вот табличка видите? Только коснетесь, нас зальет пеной, и мы тут прилипнем, а потом прибудет пешеходный контроль.

«Собственность управляющей корпорации Манапы. Срывать строго запрещено!»

На стекле таблички вспыхивают красные символы, я медленно читаю про себя, проговаривая каждую букву.

Собственность кого-то там! Плевать я хотела!

Усмехнувшись, я раздумываю, а не добавить ли мне ко всем проблемам еще одну, но потом передумываю. Черт с ним с венком. Хотя, говоря откровенно, мне очень хочется его сделать. Почувствовать мягкие уколы стеблей, запах зелени, горький аромат, хоть что-то, чтобы на мгновение ощутить себя. Снова стать принцессой. Благородной владелицей Мусорной Долины на Старой Земле. Порешавшей все свои проблемы когда-то давно и немедленно угодившей в новые. Так бывает, когда хочешь умереть, но подлая судьба не дает тебе этого сделать, чтобы ты не предпринимала. Мои изящные руки в другой вселенной, застывшие около восковых лепестков странных цветов, которых я никогда не видела. Часть из них уже опала и валяется жухлыми трупиками на бетоне. Я чувствую их запах. Балансирую маленьким светлым пятнышком над пропастью, подо мною жадная тьма, сверху шепот и неизвестность, а вокруг равнодушие. Я ровно на середине пути. Генриетта Лакс — прекрасная Беатрикс.

Почувствовав мои колебания, Юсуф тянет меня вперед, к проулку, захламленному всякой дрянью. Тянет, словно упрямый маленький пони, у которого перед носом висит морковка. Идемте, моя госпожа! Хватит на сегодня! Ну, пожалуйста! Стоит нам пройти пару шагов и за ним в двух кварталах его нора, в которой он обитает со своей мамушкой.

— От вас одни неприятности, — занудливо кудахчет он по дороге. — Черт вас мне послал.

— Олух, ты, — с улыбкой пеняю ему я, — посмотри какая красота! В вашем мире никто не обращает на нее внимания. Вы тут все как один слепые.

В ответ маленький проходимец заявляет, что это прекрасное место, чтобы прямо сейчас тут повеситься. Он бы это с радостью проделал, если за это нельзя было поиметь кучу геморроя.

— Ты его уже поимел, — замечаю я и смеюсь царственным звонким колокольчиком, — причем дофига. И заметь! Ты первый начал!

Он мрачно кивает и топает вперед сквозь толпу. Ты первый начал, дорогой Юсуф! А с ее светлостью принцессой так нельзя. Она бесконечно добра, но всегда платит по счетам, чтобы ей не предъявили. Пройдя по площади, мы заворачиваем в закоулок, проходим шагов пятьдесят в узком пространстве между двумя небоскребами и тут я охаю, остановившись в недоумении. Застываю как вкопанная.

— Что с вами?

— Ты слышал?

— Что слышал, моя госпожа? — видно, что ему все мои проблемы, остановки и прочее — нож по горлу. В волнении он даже пинает валяющуюся банку из-под синтетической тушенки. Видно как, дорогому Юсуфу не терпится убраться подальше с улиц. Его страшит неизвестность, потому что в подобных залипухах он никогда не бывал. И любая лотерея для него оканчивалась одинаково. Проигрышем. А в данном конкретном случае, что-то ему подсказывает, что все будет совсем херово.

— Это твое подозрительное бухлишко, — ставлю диагноз я, — у тебя вид, словно ты с сильного похмела. Но я не об этом. Что-то звякает, сечешь? Где-то рядом. Как будто кто-то бьет стекло. Дзинь-дзинь, вот так.

Он мрачно смотрит на меня, а потом заявляет, что я наверное окончательно тронулась после визита к Гельминтасу. И что коварный полуперевареный мастер накормил меня какой-то дрянью вроде торча. И сейчас судя по всему мне одна дорога: в сумасшедший дом.

В любое другое время, я бы стукнула мокрого придурка по шее за столь наглые заявления, но сейчас мне не до его мрачных прогнозов.

— Яхкого дня, госпожа или господин! — раздается у меня в голове.

— Ты слышал, дорогой Юсуф? — я оглядываюсь, позади на площади толпятся зеваки, которые рассматривают чахлые цветы на клумбе и безобразный памятник в углу.

— Ничего я не слышу, я уже говорил, — квакает маленький проходимец, — давайте уже поторопимся!

— Кто-то со мной разговаривает, — поясняю я.

Юсуф пытается что-то гневно мне высказать, но застывает с открытым ртом и щелкает пальцами. Конечно!

— Это унитестер, моя госпожа. Вы не отключили внешние звонки. И теперь вам названивают все кому не лень.

— Внешние звонки?

— Ну, да. Тут у всех они обычно отключены, кроме собственных контактов.

— Яхркого дня, госпожа или господин! — говорящий картавит, будто держит во рту горячую картофелину.

— А как мне с ним говорить? — я хмыкаю, — он от меня что-то хочет там, внутри.

— Говорите мысленно, — подсказывает Юсуф. — На звонки можно отвечать мысленно. И при этом разговаривать. Никто вас не подслушает.

— Здарова! — думаю я. — Ты кто?

— Вы госпожа Генхиетта Лакс? Очень прхиятно. Я младший помощник заместителя финансового менеджехра Упхавления монитохинга, защиты и добхого дня. Мое имя Хистофох. Сегодняшним днем на ваш личный сувехенный счет офохмлена сумма в хазмехе сто кхедитов, вы подтвехждаете данную инфохмацию?

Пока я пытаюсь сообразить, что вся эта фигня может означать, Юсуф дергает меня за рукав. Во- первых, с демонами в моей голове можно поговорить и в пути, а во-вторых если я не забыла, за нами охотятся местные «добровольцы» и возможно чертов Гельминтас им на нас настучал. Хотя в этом он сильно сомневается, у плешивого свои счеты с властями.

— Подтверждаю что? — думаю я, шагая между наваленным в проулке хламом. В моей груди разливается странное чувство: принцесса Беатрикс, стала тут немножечко своей. Совсем чуть-чуть больше Генриеттой Лакс, чем маленькой дурашкой Трикси.

— Опехацию, — подсказывает голос в моей голове.

— А как надо?

— Не знаю, — честно отвечает картавый.

— Тогда, какого черта мы задаешь мне вопросы? — совершенно справедливо думаю я.

— Вы что, издеваетесь с меня? Это моя обязанность, господин или госпожа.

— Понятно. Что еще?

— Так же самое, пхоинфхмихуйте, у вас есть деньги?

Скосив глаза я смотрю на пластик, который недавно с большими проблемами поимела в местной келле.

— Девять тысяч двести пятьдесят, а что?

— Вам нужно их сох’анить, — озабоченно советует мой собеседник, после длинной паузы. Мне кажется, что на этом моменте у него что-то случилось с дыханием.

— Юсуф! — говорю я вслух, — этот придурок у меня в голове, заявляет, что мне надо сохранить мои деньги.

Мелкий проходимец, в чью спину я смотрела, пока брела по улице, мило беседуя с голосами в голове, мгновенно оборачивается с самым озабоченным видом.

— Вы не говорили ему код, моя госпожа? — квакает он в волнении. — Не разговаривайте с ним! Это сертифицированные жулики!

— Будем сох’анять? — напоминает о себе картавый.

— Мне тут подсказывают, что ты жулик, каких свет не видал, чувачок, — информирую его я.

— Что вы, госпожа или господин! Я Хистофох!

На кухне как раз кипели приготовления к обеду: санитар Пшибыл лежал на мешках с соломой и задумчиво покуривал трубку, глядя на огонь под котлом. На колоде в углу бесстыдно возлегал остаток сваренного наполовину лошадиного крупа с облезлым хвостом. Багровые блики ползали по лицу пана повара, выхватывая косматые брови и микроскопический лоб.

— Отставной флейтист музыкантской команды Леонард Штычка, по приказу господина ротмистра прибыл, пан повар.

— Интеллигент, не? — тяжело поинтересовался Пшибыл. И предупредил. — Интеллигентов не люблю.

— Не извольте беспокоиться, — успокоил повара музыкант, обводя глазами кухню, — сам интеллигентов не люблю. Был у нас в полку один интеллигент, из прапорщиков. Братцы, говорит, врага побьем, это самое, так заживем. Я что ни на есть победить желаю. Уж очень сильно за Батюшку нашего Государя Императора радею, чтобы счастье ему принесть за наши победы и за то орден получить. «Георгия», говорит, хочу. Не везло ему постоянно на все это, как наступление или еще чего, так у него дела постоянно по тылу. То посылка ему приходит неожиданно, то доклад нести надо об использовании. А «Георгия» все ж получил, ему ноги поездом оторвало, так и дали, представляете?

Пшибыл задумчиво пожевал губами и выпустил табачный дым.

— В продуктах разбираешься? Вон там, что лежит?

— Осмелюсь доложить, пан повар, это лошадиная задница, — ответил Леонард и уточнил, — с хвостом.

Тот одобрительно кивнул и гостеприимно предложил Штычке табачку.

— Кухня! Когда обед?! — крикнули из — за загородки.

— Занимаемся! — рявкнул в ответ Пшибыл и, пошарив рукой за мешками с сеном, извлек на свет божий четверть с бимбером.

— Сидай, пан. За встречу выпьем. Располагайся, я только обед заправлю, — с этими словами пан Миколай взял лошадиный зад с колоды и бухнул его в котел с кипящей водой.

— То добже, — удовлетворенно заявил он и обратился к покуривающему Леонарду. — Начисляй, чо там, кухня.

По первой разлили за знакомство. Надо признаться, что отставной флейтист был не первый кухонный рабочий, попавший в лапы повара «Генерала Довбора». Предыдущие пять все как один оказались интеллигентами. Даже те два хитреца, которым казалось, что близость к кухне как — то облегчит их солдатскую долю. Даже эти два на поверку оказались интеллигентами и, после первых же дней с Пшибылом запросились в боевой номер.

И дело было вовсе не в хлебосольном санитаре и не в его пудовых кулаках, а в испепеляющей ненависти остальной команды. Если Пшибыла и боялись трогать, то на подсобниках отыгрывались в полной мере.

— Кухня! Обед давай! — в очередной раз завопили в кубрике.

— Занимаемся! — ответил повар забитым ртом и продолжил, — лежал у нас в Беднарце больной один. Шибко умный господин оказался, но интеллигент. Доказал, что москали у нас букву «цо» украли, с обоснованиями всякими. Еще нашел, что центр вселенной находится в Хылице на улице Паньской двадцать три, у одной его знакомой модистки. И центр этот не просто, а в виде женских панталон построен. Вокруг, стало быть, плоскость, а снутри тектонический разлом. Вот только клистира боялся — как огня, я, говорит, душа тонкая, мятущаяся, мне клистир никак не можно ставить. Так я ему дам раза, так он и успокаивается. А потом опять за свое, еще и жалобы строчит, дескать, я агент охранки и ему в постель гажу.

Пшибыл сжал огромный кулак и посмотрел на Леонарда:

— Ну какой я шпиг? Разве ж агент клистир может ставить? — уверенность в коренном неумении агентов ставить клистир плавала в глазах повара.

— Не может, — подтвердил музыкант, — у нас в Городе был агент один. Вейка, так он по лечебной части только конские яблоки собирал. А так ни — ни, лопни мой глаз.

— Кухня! — взвыл кубрик. Бронепоезд качнуло и ворвавшийся из какой — то щели свежий воздух заметался внутри, путаясь в сырости.

— Это кто там такой горластый? — проревел санитар, но с лежки все — таки встал. Недоваренный конский круп был извлечен из котла, на его место сыпанули пару — тройку котелков плесневелой крупы.

— Что касается москалей, пан добродий, — санитар с трудом жевал жесткую конину, пытаясь размягчить ее бимбером. Шкура и жилы были порезаны совместными усилиями и попали в котел, где дозревала каша. — Что касается москалей, пан. То тут вопрос серьезный. Мне один профессор рассказывал, что они вроде монгольской крови. И выродились из монголов. Он еще говорил, что жесли двух монголов скрестить, то выйдет один москаль. Он даже в Монголию собирался, говорит, поймаю двух монголов и буду скрещивать.

Санитар нес подобную околесицу совершенно серьезно, это и было в настроениях общества. Будто все разом забыли своих соседей, превратив их в последних скотов и зверей. Десятки лет дремавшие глупости вылезли наружу, сделав из нормальных людей безмозглых напыщенных идиотов. Невероятные домыслы, идеи, проекты — все это вскипало пеной и переливалось через край. И попадалось даже в официальных бумагах.

Кстати, тот господин, что боялся клистира, на самом деле выздоровел и сейчас обсуждал выделение средств на поиск центра Вселенной в размере пары миллиардов польских марок.

— Уже доказано, что центр Вселенной находится на территории Ржечи Посполитой, — кипятился господин, вытирая кафедру рукавами, — осталось только найти его. И эта задача не составляет особой проблемы при научном подходе к ее решению.

— Ну, а как же вы его найдете, пан добродий?

— Мой научный метод зиждется на европейских демократических ценностях, — гордо заявил клистирный господин.

В четырехстах верстах восточнее его бывший санитар почесал пятку и блаженно жмурился, выбивая трубку о край котла с кашей.

— А ведь если бы не москали, то все было хорошо, — пан Пшибыл хотел было уточнить, как это хорошо, но не нашелся в мыслях и поэтому проревел в сторону двери, — Эй, команда! Сводный батальон кишечных расстройств! Дежурных давай! Обед обедать.

В дверях тут же затолпились с бачками, куда огромный санитар черпал из котла кашу. Леонард выдавал сухари.

— Сколько человек в кубрике? Двенадцать? Два, шесть, держи, шесть сухарей.

Броневик сонно хлюпал железом о железо. С контрольной платформы раздавались голоса охранной роты, и тянуло терпким соломенным дымом. А в кубрике первого и второго броневагона кипели нешуточные страсти. Каша из лошадиной задницы оказалась последней каплей, сорвавшей предохранительные клапаны команды. Подобного не было даже на бунтовавшем в Кронштадте броненосце «Император Павел I». Те несчастные, которым вместо мяса достались тоненькие полосы бархатистой шкуры, возмутились. Первой ласточкой надвигающейся бури стал тихий вопрос:

— Да что же это за курва, братцы?

Говоривший поднял глаза от котелка.

— Что за курва, братцы? — повторил солдат демонстрируя ложку, к которой прилип кусок шкуры старой лошади. — Цо то ест зробйоне? Дже ми горжей ниц псы?

Сравнение с собаками упало на подготовленную почву. Толпившиеся за сухарями жолнежи притихли, как морская волна набиравшая силу. Из толпы начал подниматься тихий ропот. Огромный санитар, почуяв неладное, сунул в руку пана Штычки поварской черпак, а сам занял позицию рядом.

Как и все мятежи, революция в пулеметном вагоне вспыхнула как порох. Стоявшие в проходе солдаты бросились кто куда, а взамен из полутьмы в открытую дверь кухни полетели миски с кашей из коня, куски угля и деревянные лавки.

— Бий их, хлопци!!!! Кухаря лови!!! Курва!!!

Получив миской в лицо, Пшибыл взревел и раненым медведем дернулся вправо под защиту тонкой перегородки. Даже при его габаритах и силе противостоять разъярённой толпе было невозможно. Сдернув с массивной талии ремень, он привычно намотал его на руку, оставив свободным конец с бляхой. Соорудив незамысловатое интернациональное оружие, которое использовали солдаты всех времен и наций испокон веков. Подмигнув пану Штычке, он занял оборонительную позицию у двери.

— Ну, кто там самый смелый? А ну давай! — крикнул он в темноту.

— Курва! Бий!

Исчерпав метательные снаряды, пулеметчики к которым присоединилась остальная команда броневика, с ревом ринулись на штурм.

Первого появившегося в проеме нападавшего повар свалил экономным движением лапищи, попав тому по лицу. Затем последовал взмах солдатского ремня, пропавший совершенно бесцельно. Кто — то ухватил его конец в темноте и упиравшегося санитара втащили в кубрик, чтобы разделать под орех. Пришедший на помощь Леонард, отбиваясь от тянущихся рук черпаком, втянул его за ворот рубахи обратно. За краткий миг пока Пшибыл находился вне кухни, ему успели изрядно намять бока: на лбу вскипала кровью рана, а под глазом наливался красным громадный синяк.

Вслед за санитаром в проеме показались перекошенные, горящие ненавистью лица.

— Бий их!!! Курва!!! Пес!!

Отставной музыкант безудержно лупил лезших напролом черпаком, его товарищ по кухне, роняя кровавую юшку, работал ремнем. Они стояли плечом к плечу как Оливьер с Роланом в Ронсевале против сарацинов. Как и тогда силы были неравны. Выскочивший из темноты рябой солдат, получив кулаком с воем улетел назад. На его место тут же стал еще один вооруженный ножкой от табурета. Конец потасовке положил неожиданный крик, перекрывший рев разъярённой толпы:

— До брони!!!! До брони!!! Карабйины машинове на мйеста!! Застеп арматови! Цел непржияцелски потяг!!

Кричал усталый хорунжий, ворвавшийся в кубрик. Он бросился к солдатам, разгоняя их пинками на боевые посты.

— Курва мац! До брони! — орал он в испуганные лица. За ним следовали два жолнежа из роты охраны, работающие прикладами. Бунт мгновенно угас, также быстро, как и начался. Тем более, что вслед появившемуся начальству взревели колокола громкого боя, указывающие на то, что ввиду бронепоезда появился враг.

— Цо тут зйе джейе!? — спросил он у тяжело дышавших кухарей. — Что тут происходит?

— Осмелюсь доложить, пан официр, раздаем команде обед, — сообщил пан Штычка и махнул половиком, с которого летели ошметки каши.

— Обйяд? Какой обед?

— Из лошадиной задницы, — уточнил флейтист. — Народ темный у нас, пан официр, чуть что не понравилось так на кулачки переходят. А ведь все из — за непонимания. Цо то е редкий деликатес по нынешнему времени. Может даже господский, пан официр! Вот был такой случай в Демблине, один господин зашел перекусить в кабак. Так ему в супе попался таракан. Ему бы взять да подавале этот суп на голову вылить. А еще по сопатке дать. Так нет же — пошел жаловаться хозяину. Тот ему залил, дескать, это не просто таракан, а особый суповой таракан. Его специально выращивают и в суп кладут для специй вроде. В Берлине эти суповые тараканы на весь золота ценятся. По полушке за штуку. И договорился до того, что господин этого таракана съел. Да еще суп нахваливал, какой у него тонкий вкус. Вот и сами посудите…

На этом моменте хорунжий прервал отставного флейтиста, громко выразив все, что он думает о тараканах в супе, лошадиных задницах и родственниках самого пана Штычки. Затем он приказал отвести всю кухню в карцер, тяжело ткнув сопящего, залитого кровью Пшибыла в грудь.

— Последняя капля! Это была последняя капля!!

Кивнув конвоирам, начальство ринулось в голову пулеметного вагона к выходу на контрольную платформу. Враг, выдавший себя дымом над рельсами, приближался. Нельзя было терять ни одной минуты.

«Генерал Довбор» со скрипом снижал ход. В двух башнях вручную тяжело вращались трехдюймовые орудия. Пыхтевшие на воротах солдаты зло поглядывали на удачливых сослуживцев, приникшим к панорамам и дальномерам.

— Дистанция?

— Заряжай!

— Дистанция?!

— Да обожди ты, ниц ни видач.

Проходивший мимо них к очередному аресту отставной флейтист громко пожелал:

— Бог в помощь, братцы!!

За что получил прикладом между лопаток. Пройдя мимо снарядных ящиков, они перешли во второй броневагон и были водворены в импровизированный карцер. На скорую руку переделанный из кладовой. Загремели замки и двое арестантов оказались почти в полной тьме, в которой еле проглядывала кучи тряпья, старых мешков и досок.

Глянув на новое место обитания, Пшибыл скорбно высморкался на пол.

— Курва, — прогудел он и втянул сочившуюся юшку, — по одному переловлю и ноги выдерну. Интеллигенты. Як працовац, крупу грузить, воду таскать — так никого ниц нема. Как жрать так йоженбеки им подавай.

Мудро, связав рябчиков, интеллигенцию и нежелание работать он устроил на полу гнездо из хлама и уселся в него как гусыня на яйца. Любопытный пан Штычка попробовал выглянуть в прикрытое бронезаслонкой маленькое окошко. Но из того почти ничего не было видно. Лишь часть насыпи покрытой снегом и проглядывающий из — под него щебень. Покрутившись там еще немного, флейтист, последовав примеру недовольного товарища по заключению — сложил из досок подобие лавки и сел, прислонившись спиной к грязному металлу.

За стеной гулко грохнул выстрел, отдавшийся в дрожи всего бронепоезда. Эхо от него пронеслось по броневагонам. Ахнуло в тендере и затихло. Артиллеристы начали работу.

— Ладуй! — тихо докатилось из соседнего отсека, затем полилась неразборчивая ругань, а с пулеметного вагона послышалось гавканье выстрелов. Что — то скрипнуло в большом металлическом теле «Генерала Довбора».

— Ладуй, Томашек, курва мац! Где…

Кто — то, торопливо примеряясь к плавно раскачивающемуся бронепоезду, протопал к орудийному вагону. А санитар из Влоцлавека подал голос.

— Ты курить не захватил с собой? Сдается мне, застряли мы тут надолго.

— Ничего, пан добродий, — бросил отставной пехотинец. — Только труху с карманов можно натрясти. У меня там пара щепотей накопилось.

— А у меня газетка есть, — сообщил запасливый Пшибыл. — Натряхивай, шановный.

Путаясь в сумерках, царивших в карцере, они соорудили одну самокрутку на двоих. Броневик качнуло — паровозная бригада дала задний ход. Осторожно наращивая дистанцию до невидимого противника.

— Вот ты мне скажи, пан, сколько тараканов треба на кастрюлю супа? — санитар затянулся, удерживая тлеющую самокрутку в огромном кулаке. В голове его крутилась мысль о небольшом кулинарном предприятии после войны. О чем-нибудь скромном — маленьком ресторанчике столов на пять.

«А что?» — думал он, — «Все эти господа, только и думают, как поесть деликатесов. Готовить я умею. Столько ртов, вон, кормлю. Им тех тараканов хоть пожарь — все съедят».

Он представил себя на кухне в клетчатом фартуке дающим раза нерадивым официантам из интеллигентов.

— То я не знаю, — ответил Леонард и сплюнул табачные крошки, налипшие на губу. — Слыхал только на тарелку один. А жесли еще и водку подавать, то можно и два класть. Все одно не заметят.

— Слухай, а если их обычными заменить? — пытливый Пшибыл морщил лоб, пытаясь вычислить возможную прибыль, — я знаю, где их можно хоть три пуда наловить. Место золотое! У меня брат в Отвоцке на улице Саможондове держит торговлю, так к нему в амбар боязно заходить, гляди ще самого унесут. Тысячи там. Ты только никому про это не говори — не то дам раза!

Жадный санитар нахмурился, подозревая, что лупоглазый пехотинец его обманет и приберет выгодную торговлю себе. Подняв огромную ручищу, в которой тлела игрушечная самокрутка, он грозно глянул на музыканта. В ответ Леонард клятвенно пообещал ему никому про это не рассказывать.

— Да лопни мой глаз, жесли вру, пан! Могила! — заверил он собеседника.

Бронепоезд качнуло, и он со скрипом встал, отойдя на полверсты под надежную защиту густого перелеска. Беготня по вагонам возобновилась прерываемая гулкой бранью. Блистательный стратег ротмистр Тур — Ходецкий пытался высмотреть в бинокль так и не проявившего себя противника. Его высокоблагородие торчало в люке, отдавая толпившимся внизу подчиненным бессвязные команды.

Прислушавшись к шуму, успокоенный Миколай Пшибыл продолжил излагать подробности своей великолепной идеи.

— Вот ты мне скажи, чем суповый таракан отличается от обычного? А? Скажу тебе пан — ничем. Что спецйяльный, что обычный. Только у брата они откормленные! Звери, а не тараканы. За такого прусака, клиенты еще драться будут! — подтверждая сказанное, санитар оглушительно высморкался.

— Факт! — согласился Леонард.

Они долго болтали о ценах на тараканов. Минуты текли медленно, складываясь в часы. Броневик стоял в ожидании противника. В его железном чреве продолжалась бурная деятельность. Из вагона в вагон сновали люди, рота охраны, высаженная в перелесок, скучала на постах. Командир «Генерала Довбора» нервно мерял шагами контрольную платформу не в силах принять решение. Путь вперед был закрыт, а позади бронепоезд не ожидало ничего, кроме разоренных скучным декабрем деревень.

— Именно тут вы и обитаете, со своей мамушкой? — подвал, огромное гулкое помещение, уходящее в полумрак, не внушает никакой радости. Все здесь говорит о нищете и повальной безнадеге. Лохмы черной паутины с потолка, запах плесени. Звуки мерно падающего конденсата. Длинный ряд странных одинаковых дверей высотой мне по плечи, над которым идет еще один, такой же. К каждой двери верхнего ряда ведет небольшая стальная лестница одной стороной прикрепленная к стене.

— Да, — кивает мой проводник, — не самый лучший дом, но, по крайней мере, здесь дешево.

Что такое дешево в этом мире я уже понимаю и с подозрением кошусь на низкие двери в подозрительных желто-оранжевых потеках. Судя по всему, передвигаться в жилище дорогого Юсуфа придется на карачках. И мы проходим шагов сто семьдесят под какафонию звуков доносящихся из них, прежде чем остановится перед одной. Мелкий проходимец стучит в нее и зовет.

— Мамушка, открывай! Это я Юсуф!

За дверью тут же что-то скрипит, потом раздаются чертыханья и грохот, будто кто-то задел жестяное ведро, гремит замок и она распахивается ровно на длину массивной цепи. Огромных звеньев, которой хватило бы, чтобы стреножить дракона. В образовавшуюся темную щель нас любопытно рассматривают.

— Юсик! Ты не один, — констатирует полумрак, в котором виден отблеск стекла.

— Это… — он в растерянности оглядывается на меня, словно я сама должна определить, кто я сейчас. Моя госпожа, принцесса Беатрикс, Генриетта Лакс или кто-то еще. — Это моя хорошая знакомая, мамушка.

— Насколько хорошая? — допытывается его невидимая собеседница. Я чувствую на себе изучающий взгляд и стараюсь улыбаться как можно шире. У малышки Трикси ослепительная улыбка, которая помогает ей в любых невнятных обстоятельствах.

— Познакомились утром, — смущенно сообщает Юсик и трет всклокоченную шевелюру. — Она тут проездом. Ей негде остановиться.

Как ни странно, этих кретинских объяснений оказывается достаточно. Дверь захлопывается, звякает падающая цепь и нам, наконец, открывают.

— Юсик! — появившаяся на пороге старушка в толстых очках, за которыми плавают огромные серые глаза нежно смотрит на маленького поганца, — наконец ты привел домой настоящую девушку!

— Да, — смущенно констатирует очевидный факт Юсуф. Я открываю рот, чтобы поинтересоваться, что значит «настоящая девушка» и тут же захлопываю. Мамушка с улыбкой смотрит на меня. Осматривает с головы до ног, серебристый комбинезон в обтяжку, сбившуюся на плечо пластиковую накидку, матерчатую сумочку, внимательно — рукоять посоха, выглядывающую из пояса. Сухонькая пожилая женщина в очках, в полосатом платье с кокетливым передником. Мне приходит на ум, что она мне нравится. Во всяком случае, впечатление старушка производит самое приятное. От нее веет домашним теплом, уютом и вкусной едой. Давние, почти забытые ощущение, от которых ноет в груди.

— У вас неплохой тесак, мамушка, — одобряю я. — Таким можно наделать много веселых дел.

— Ах, этот? — та смущенно прячет оружие за спину, — я как раз хотела готовить петушка. Вы пришли так неожиданно.

Я весело пожимаю плечами, гости всегда приходят неожиданно, если ты с ними об этом не договариваешься. Определить тот момент времени, когда к тебе заявятся невозможно, поэтому нож лучше всегда держать под рукой. Один мой знакомый граф постоянно забывал об этом правиле, и каждый раз получал огромных звездюлей от всех подряд, а потом и совсем дал дуба, потому что был не в состоянии принять гостей подобающим образом. Она понимающе хихикает и приглашает нас войти.

Как я и предполагала в норе у Юсуфа приходиться пригнуть голову. Потолок слишком низок, да и само помещение крохотное, места хватает на две узкие кровати, задернутый занавеской душ и маленький низкий шкафчик на котором громоздится что-то похожее на фрай плиту для приготовления пищи.

— Располагайтесь…, — старушка шевелит поднятыми пальцами, прибавляя свет с потолочных светильников, и делает паузу, которую я вежливо заполняю, размыслив самую малость, представляясь Беатрикс.

— Беатрик? Прекрасное имя, — одобряет хозяйка, — никогда такого не слышала.

— Редкое, — соглашаюсь я и немного сдвигаю голову влево, потому что краем глаза ловлю движение и слышу щелканье челюстей в том месте, где она только что была. — Может быть даже единственное здесь.

— Совсем забыла за петушка, — сокрушается моя собеседница, и смущенно вытирает нож передником, — он может укусить, прошу прощения. Присаживайтесь вон там, у нас тут тесно, но мы как-нибудь разместимся.

— Именно его вы собирались готовить? — практично уточняю я, рассматривая исчадие ада замотанное липкой лентой, из которой торчат обезумевшие налитые кровью и злобой глаза, внушительные когти и полный комплект острющих клыков. Зверюга уставился на меня, словно я только что заползла к нему в нору и уже вполне готова к употреблению.

— Да, — машет рукой добрая старушка, — хотела сварить из него уху. Сейчас у них сезон, все очень жирные.

Я с сомнением кидаю взгляд на стену, кто тут из кого собирается варить уху пока не понятно, во всяком случае, видно, что у твари иные мысли на этот счет. Вращая глазами она шипит.

— А где вы его взяли? — осторожно интересуюсь я.

В ответ мамушка сообщает мне, что Юсик поймал ее у канализационного сброса перед оградительной сетью в порту. Из-за плывущих в море отходов они там кишмя кишат. Все же лучше, чем тратить деньги в магазине на синтемясо. С этой мыслью я совершенно не согласна, учитывая клыки, настрой добычи и то обстоятельство, что ее Юсик заимел эту хреноту где-то между преисподней и помойкой. И не факт, что попробовав бульон из нее, мы не покроемся пятнами или вообще не дадим дуба. Все эти соображения я выкладываю вслух.

На это старушка вздыхает, Юсуф последнее время совсем не зарабатывает и они вынуждены перебиваться тем, что могут добыть сами. А еще в этих дурацких Фифтерках по всей округе установили излучатели, которые мгновенно испепеляют рассеянных клиентов, которые забывают оплатить покупки, как их сосед через три двери.

— От него остались только ботинки, представляете? Раз! И он исчез! А был должен мне полмеры протеина.

Сообщив это, мамушка присаживается напротив меня на кровать и принимается точить тесак. Именно от этого занятия мы оторвали ее, когда сюда явились.

— Откуда вы приехали, Беатрик? — интересуется она, поддерживая великосветскую беседу. Я откидываюсь удобнее, облокачиваясь на одежду, которая, за неимением подходящей мебели развешана на гвоздях на стенах. В берлоге Юсуфа пахнет луком и перцем. На столе у плиты теснятся бутылочки с соусами.

— Из Нижнего города, — решив говорить совершеннейшую правду, информирую я.

— Как там погода в Нижнем?

— Дождь, — продолжаю говорить правду я. — Идет целый день и ночь.

— Да, последнее время погода совсем испортилась, — лезвие шуршит по камню, со стены на меня с подозрительной теплотой пялятся красные глаза. Словно тварь прикидывает, с какого куска моего тела она начнет. В ответ я тоже пялюсь на него, с совершенно нулевым результатом, по-моему, на липкую ленту и тесак мамушки страшиле начихать. И он висит там с единственной целью: в ожидании пока сюда не набьется побольше народа, чтобы потом славно перекусить.

— У вас там водятся петушки? — старушка машет остро наточенным клинком указывая на красноглазую гадину.

— Такое я вижу в первый раз, — честно признаюсь я, опуская: ужас, кошмар, шок, жесть и прочее, что вертится на языке. — Их вообще едят?

— Их очень хорошо тушить в масле, — доверительно сообщает она и последовательно выкладывает весь рецепт, начиная с необходимых специй заканчивая тем, что мясу надо немного дойти под фольгой, иначе оно останется жестким. Я согласно киваю, хотя в глубине души думаю о количестве бедолаг, которые не дожили до своей последней трапезы, нарвавшись на петушка покрупнее. По моим подсчетам это каждый второй.

Пока мы с хозяйкой разговариваем о высокой кухне и о необходимости споласкивать куски мяса перед готовкой, чтобы вывести весь яд. А Юсуф, которому женские разговоры не интересны, таращится в разбитый унитестер, старательно починенный липкой лентой, сверху раздается громкий стук, и раздаются недовольные вопли:

— Эй вы там! Хватить жхать! Заткнитесь! Вы мешаете мне хаботать!

От неожиданности мы замолкаем, подняв глаза к потолку, а невидимый сосед сверху продолжает предъявлять претензии и колотить ногами в пол.

— Еще хаз услышу, что вы гхомко базахите о еде, спущусь и накостыляю вам по мохде!

— Что это за чертило у вас там? — немного опешив, тихо интересуюсь я, полагая, что невежливо говорить о ком-то, если он может тебя услышать. Во всяком случае, так было написано в книге об этикете для принцесс, которую я читала дома. В любой ситуации, настоящая принцесса должна быть учтивой, даже если у нее в собеседниках махровый грубиян.

— Один харчок, который тут всем должен. Хозяин хочет выставить его на мороз, за неуплату, — испуганно шепчет мамушка, смахивая с волос, насыпавшийся с потолка мусор, — воображает о себе, будто тут ему не место.

— Я вас слышу, пхидухки! — заявляет наш собеседник через тонкое перекрытие и возится в своем тесном жилище. Слышно как у него там что-то падает и гремит, катясь по полу.

— Вы можете вести себя потише, господин? — начинаю переговоры я, припомнив пару уроков вежливости из прошлой жизни. — Мы вам совсем не мешали.

И слышу в ответ, что, если я продолжу наглеть и задавать нелепые вопхосы, то схлопочу люлей первая. А потом он спустится и наваляет старухе и ее придурку сыночку, который, кстати, должен ему, потому что Хистофох его не трогал, целую неделю и теперь жхет мясо, вместо того, чтобы помнить о долгах. В общем, вываливает на меня всю эту дерзкую панораму, от которой можно рехнуться.

Глубоко и размеренно подышав, чтобы успокоиться, я бросаю вопросительный взгляд на мамушку Юсуфа.

— Оставьте его в покое, Беатрик, — тихо говорит старушка, — он там здоровенный, как черт. Однажды ударил моего Юсика.

— Я просто поскользнулся на плесени, мамушка! Иначе я бы ему врезал! — горячим шепотом возражает ее Юсик. Хотя я в этом сильно сомневаюсь, тем не менее, решаю не вступать в конфликт. Потому что устала учить местных обитателей хорошим манерам. Маленькая Генриетта иногда нуждается в отдыхе. А уж Беатрикс проделавшая большой путь из ниоткуда в куда-то тем более.

— Что бы я вас больше не слышал, всосали вонючки?!

Ну, все с меня хватит! Меня бросает в жар и лопается терпение, потому что в этом мире каждый первый мнит себя, по меньшей мере, пупом земли. Вздохнув, я поднимаюсь с узкой койки и делаю шаг наружу. А потом с царственным спокойствием стучу пальчиком по грязной двери, расположенной над нашей. Ярко желтый слизевик на ней почувствовав тепло моей ладони тянется к ней тонкими ниточками. Завороженно посмотрев на его жадные движения я, в последний момент, отдергиваю руку. За дверью слышится возня, что-то хлопает и она распахивается.

— Что надо? — из темной норы несет грязными ногами и безысходностью. Этот запах льется на меня водопадом, отчего приходится сморщиться и задержать дыхание.

Преодолев брезгливость, я складываю указательный и средний палец в козу и, воткнув их в ноздри, появившегося круглого как блин лица тяну на себя. Вытягивая грузного противника наполовину из его берлоги.

— Слушай, бедолага, — с самой нежной из всех возможных улыбок, глядя в испуганные глаза над раздутым носом, в котором торчат мои изящные пальцы, воркую я. — Если ты еще раз закукарекаешь, я тебе устрою трамтарарам, просекаешь? Как ты вообще относишься к гостям? Где твое воспитание?

Подо мной ревет ярко красное пламя, вертикалку трясет так, что зубы выбивают стаккато. Дрожь передается через подголовник, отчего голова болтается. Как только мы поднимаемся к облакам, серая муть окутывает транспорт, а по стеклу от пола до потолка начинают течь капли. Там вверху Харидвар, и через полчаса сиятельная Беатрикс прибудет. Хотя, судя по ругательствам и воплям раздающимся из рубки над нашими головами, тут возможны варианты.

Я лежу в кресле, наблюдая, как на стекле дрожит водяная взвесь, сплетающаяся в прихотливые узоры под вихрями воздуха. От обшивки над иллюминатором отрывается кусок, пару мгновений бешено крутится, связанный последней нитью с вертикалкой, а потом срывается камнем вниз.

— Эту калымагу давно надо списать, господа! И будет нехилым везением, если мы вырвемся к Харидвару и сумеем причалить! — орет пилот по громкой связи, одновременно развлекая и успокаивая сжавшихся туристов. — На прошлой неделе такая же хренотень вписалась в Хайтауэр в соседнем секторе, прикиньте? Хорошо еще, что в ней были вахтовики с протеинового завода, а не господа туристы! Посмотрите налево, там сейчас будет видно основание пятого сектора Харидвара и канализационные трубы.

Харидвар! Я сонно рассматриваю сжатую в кулак правую руку. Чувствую покалывания в ладони. Передо мной дрожит мое отражение в стекле. Нарядная шелковая пижама блекло розового цвета вся усеянная прикольными принтами странных зверей с длинной шеей. Темные очки на пол-лица. Все это из чудных запасов барахла, которые я раскопала в норе Юсуфа. Развешенных, за неимением шкафа, на гвоздиках. Пыльных запасов самого разнообразного тряпья, удивительным образом скопившимся там. Правда, если говорить откровенно, всему есть свое объяснение. Припомнив нелепую дубинку маленького проходимца, я усмехаюсь. Иногда ему все же везло в утренних вылазках. Что удивительно при таких талантах.

Полупрозрачное отражение в вихрях серых облаков. Белые волосы, зеленые глаза, скрытые очками. Кто я сейчас, Беатрикс или Генриетта Лакс? Судя по контролю, который я прошла перед посадкой я — Генриетта. Во всяком случае, это имя высветилось на стекляшке перед люком вертикалки, после секундной заминки. Высветилось, заставив мое сердце вновь начать биться.

Госпожа Генриетта Лакс. Где-то из патрубка в мешанине металлических змей распластавшихся по потолку транспорта подтекает горючее. Мерно капает на моего соседа, старика в зеленой пластиковой шапке, из-под которой торчат клоки седой бороды. Прикрыв глаза, я подношу сжатый кулак к носу и вдыхаю полузабытый аромат. Зелень, немного ванили и перца. Слишком сладкий для ноготков, но это и понятно, в моей ладони не они.

— Это вам, моя госпожа! — заявил запыхавшийся Юсуф. И я даже не стала задавать вопроса, как он меня нашел, если я покинула их с мамушкой спящих, тихо помылась под душем и ушла, оставив на столе половину своих монет. Не стала спрашивать, просто протянула руку, в которую он что-то незаметно вложил.

— Что это, мой дорогой Юсуф?

Наклонившись к моему уху как можно ближе, он прошептал:

— Это цветок из той байды, который вы хотели сорвать. Вы же хотели сделать… венок?

Мне хотелось сказать, что этого слишком мало для венка, но бросив на него взгляд, я промолчала. На самом деле этого слишком много. Вид у плута был сияющий, будто он сделал то, о чем мечтал всю жизнь. Матушка! Совсем ничего от него не ожидала. Не ожидала того, что этот мир способен ошеломить малышку Беатрикс. Юсуф рискнул головой и припер мне то, отчего в груди растеклось саднящее чувство, а на глаза навернулись слезы. Милый пройдоха, как же ты хорош и совсем не понимаешь этого. Не понимаешь того, что мелочи иногда имеют большее значение, чем сама жизнь. Пустая жизнь, путь которой ведет в пустоту, как бы ты не старался.

— Ты…, — я проглотила ком в горле и сжала кулак покрепче, но ничего на ум так и не пришло. — Спасибо.

В ответ он подмигнул и улыбнулся. Так и знал, что мне понравится его прощальный подарок. Когда он проснулся и не обнаружил меня, то все понял и бежал со всех ног. Надо было успеть на площадь, а потом еще к стоянке вертикалок. Длинный путь в семь кварталов, моя госпожа! Пришлось попотеть.

— Я оставила тебе немного денег, — сообщила я, нежно коснувшись его худого плеча. — Думаю, вам с мамушкой хватит.

— Денег? — переспросил Юсуф.

Я удивленно на него посмотрела. Проходимец беспечно пожал плечами.

— На столе лежали деньги, — глупо повторила я.

Юсуф улыбнулся. Не беспокойтесь, моя госпожа, одним грошом больше, одним меньше. Никогда не рассчитывал стать богатым. Все равно тратить он не умеет и скорей всего просадил бы все в лотерею или в спорах, так что потеря ерундовая.

— Подожди, ничего не понимаю. Я же еще не совсем сошла с ума. Я оставила тебе половину того, что мы взяли у келларя.

Мамушка. Он весело потер потный от наливающейся утренней жары лоб. Она ушла. Собралась утром еще до того, как он проснулся и ушла.

— Ушла? — более дурацкого вида, чем сейчас у меня не было никогда.

Конечно, ушла, моя госпожа! Впрочем, он ей все равно благодарен и не держит зла. Ведь она ему не родная, просто нашла его когда-то в порту и вырастила. А могла бы и пройти мимо, уличные девки не зарабатывают так много, чтобы кормить лишний рот. Теперь она, наверное, счастлива. Ведь каждый имеет право быть счастливым?

Пряный запах щекочет ноздри, в стекле дрожит мое отражение. Владелица Мусорной Долины на Старой земле всемилостивейшая принцесса Беатрикс. Я отдала Юсуфу все, что у меня осталось после покупки билета на вертикалку. Отдала, несмотря на его упорное нежелание брать пластик и громкие протесты. Надеюсь, он тоже стал немного счастливее. Так же как и я сейчас. Пусть просадит их к чертям, а может, возьмется за ум и сделает что-нибудь полезное, я этого не знаю, и скорей всего не узнаю никогда.

Мамушка ушла, прихватив деньги которые я оставила. Припомнив серые глаза за толстыми стеклами, я в недоумении качаю головой. Я так ничего и не поняла об этом чертовом мире, кроме того, что жить в нем нелегко. Мы проболтали с ней почти всю ночь. Прервавшись только тогда, когда сверху раздался вопль, за которым последовала возня и гневные крики, после чего хлопнула дверь, и снаружи раздался шлепок и удаляющийся быстрый цокот когтей по бетону.

— Тваль! Сука! Твааааль! Я тебя еще поймаю! — несчастный Хистофох все никак не мог угомониться, пока мамушка не стукнула в потолок ручкой швабры.

— Надо укладываться, Беатрик, — улыбнулась она мне, — а то мы совсем заболтались.

Мы совсем заболтались, я вздыхаю. Может быть она и права, ведь она отдала свои долги, какие бы они ни были. Отдала все до гроша и ушла искать новые. Когда же принцесса Мусорной Долины отдаст свои?

— Через пару минут прямо перед вами появится двадцать четвертая перерабатывающая фабрика, из отходов которой производится самый лучший синтепротеин в нашем секторе. Вы его можете знать под торговой маркой «Раз и готово!» Обратите внимание, что в небоскребе, в котором она расположена, еще осталось старинное остекление. Его бережно сохранила корпорация «Всеобщая забота, понимание и поддержание чистоты и экологии». Кстати, в южный фасад этого здания пять лет назад впаялся мой приятель. Их всех разнесло на атомы, прикиньте! Об этом еще писали в гипернете! Его вертикалку подбили ракетой бойцы «Лиги за искоренение насилия». Помните: Юрай Холмовски? Джелинда Дорри о нем сняла небольшое видео. А я его видел как сейчас ваши макушки! Кстати, Лига еще пасет взлетающие с Манапы вертикалки. К счастью, мы более сложная цель, чем платформы пешеходного контроля, тех они подбивают регулярно.

Пока пассажиры вопят от страха, я пытаюсь высмотреть небоскреб с этой мерзкой «Всеобщая забота, понимание и поддержание чистоты и экологии». Это название впилось в мою память. Чертовы козлы, попортили крови принцессе Беатрикс в ее прошлой жизни. Но мне совершенно ничего не видно, вокруг клубится серая муть, оседающая на остеклении мелкими каплями, которые неожиданно начинают замерзать. Тянуться прихотливыми узорами по всему стеклу, забирая и так небогатый вид.

Неожиданно транспорт завывает и пинает нас под зад. Под испуганные стоны сидящих в креслах туристов, пилот объявляет, что на этом отрезке разрешена повышенная скорость, и мы быстро привыкнем к ускорению. Для тех, кого сейчас стошнит в конце салона предусмотрено удобное ведро. Главное, его не опрокинуть до конца поездки! И прибавляет от себя: если он конечно состоится.

Не смотря на то, что шутка мне кажется дурацкой, я смеюсь. Одинокий звонкий колокольчик, среди звуков тошноты и жалоб на то, что кто-то сейчас прямо тут даст дуба. Мне хорошо, несмотря на то, что я разочаровалась во всем и приобрела все. Несмотря на тряску и странный дым, поднимающийся с пола, там, где установлены двигатели. Несмотря на то, что есть шанс умереть. Я смеюсь над дурацкой шуткой, потому что в моем кулаке смятые чужие цветы, а надо мной Харидвар и Штуковины.

«Ты близко, маленькая Беатрикс!»

«Да-да, готовься получить по заднице!» — мстительно отвечаю я. Шепот в моей голове усиливается, становится яснее.

«Ну, мы же не враги? Я указала тебе путь».

«Девкой из рекламы? Большое спасибо, я это сразу поняла. Давай- ка припомним, какого черта я здесь оказалась, чтобы ты мне теперь помогала?» — немного закипаю я, наблюдая как морозные узоры на стекле, неожиданно начинают подтаивать и срываться каплями вниз. За иллюминатором наливается странный свет.

«Ты умерла», — нехотя шепчет Штуковина.

«Потому что ты этого захотела! И я отдам тебе должок, будь уверена»

За стеклом стремительно наливается мертвенно фиолетовый свет, а потом происходит взрыв. Вертикалка пробивает верхний слой облаков, и я в восхищении открываю рот. Плотный белоснежный покров, на его фоне величественные башни небоскребов его протыкающие кажутся почти черными. Тонкая блестящая паутина опутывает все вокруг, по ней, словно кровяные тельца по сосудам мчатся крохотные черные точки. И все это залито нестерпимым сиянием крупного, размером с половину моей ладони яростного солнца.

Нас начинает трепать ветер, отчего вертикалка скрипит и потрескивает. Мои соседи, немного притихшие после ускорения в облаках, опять принимаются стонать на все лады. Тряска такая, что мне кажется — еще чуть и моя голова отвалится. Сквозь вибрацию, вопли, ослепительный свет доносится занудливый шепот:

«Ты мне нужна, малышка Беатрикс. Пусть даже ты пока ничего не понимаешь. Хочешь меня отпинать?»

«Не просто хочу, а отпинаю, не переживай» — ответ дается мне с большим трудом и я не уверена слышит ли меня сейчас Штуковина или нет. Потому что пилот принимается бубнить о том, что блестящая паутина, которую мы видим — это транспортная сеть Харидвара, а темные точки на ней, летящие по прозрачным тоннелям фли. И скоро нам представится возможность на них покататься: в экскурсию включено посещение сувенирной лавки и обед. Все фли его компании прошли ежегодную проверку на пригодность к эксплуатации. Главное — не высовывать в окна головы при движении. А то получится, как на прошлой неделе, когда три туриста поехали назад в пластиковых мешках.

— Это шутка, — уточняет он, под жалобные стоны пассажиров.

А он весельчак! Мне приходит на ум, чтобы так шутить, нужно быть по-настоящему веселым человеком, которому любое море по колено. Мне кажется, что я начинаю искренне его уважать.

«Крх… Мы с тобой…крх… ты задумала..»

Штуковина пытается влезть в мой разум, но уже ничего не получается. Я пытаюсь уловить в ее бухтении смысл, но у меня ничего не выходит. Вертикалка закладывает лихой вираж, чуть наклоняется и начинает подниматься по спирали.

— Пять минут до стыковки, уважаемые! — весело говорит пилот, — сгруппируйтесь, чтобы что-нибудь не сломать! Напоминаю, что порча имущества корпорации вертикальных перевозок, может повлечь за собой оплату восстановительного ремонта.

В опасной близи от окон проносится один из транспортных тоннелей, в котором несутся фли. Я завороженно наблюдая, как они изящно избегают столкновений друг с другой, летя во весь опор. В этом заключается какая-то нечеловеческая музыка, под ритм которой они перестраиваются в трубе. Матушка дракониха, я набираю в грудь воздух, любуясь Харидваром.

— При выходе из вертикального транспорта, просьба не забывать свои вещи. Специальные комбинезоны и респираторы, предназначенные для изоляции жителей нижних секторов от стерильного воздуха Харидвара, получите в шлюзе.

Просьба не забывать свои вещи. Я сжимаю цветы в кулаке. Надо переложить их в холщовую сумочку на плече, пусть они теперь уже смяты и немного пожухли. Все имущество принцессы Беатрикс это короткоствольный посох, странная красивая штучка, кусочек плесневелого хлеба и пучок зелени, прекрасно помещаются в ней. Негусто, прямо скажем, для имущества госпожи Мусорной Долины, но и больше чем ничего.

Я потихоньку учусь ненавидеть. Не так что бы взять и просто возненавидеть отдельный предмет или человека, нет. Но мой список ненависти пополняется изо дня в день. В нем уже два пункта: потолок, который я рассматриваю всю свою жизнь и выходные дни, когда вокруг тишина. Мне десять месяцев и родился я семимесячным. Я никогда не видел свою мать, но где-то там, в глубине моего растущего мозга, который через пару месяцев готовит мне неприятный сюрприз (диагноз, да-да, диагноз, еще непонятый врачами и вряд ли когда понятый мною), живет воспоминание о ней. Не знаю, как это — рожать в четырнадцать. И не узнаю никогда, ведь я же мальчик.

Саша. Так называет меня суетливая медсестра, изредка появляющаяся на фоне потолка, чтобы дать мне бутылочку. Я люблю такие моменты. И улыбаюсь ей, пока еще беззубым ртом. Не уходи, а? Ну, не уходи, что тебе стоит?! Ведь я так ненавижу потолок и тишину. Я не плачу, потому что давно понял, что это бесполезно и глупо. Вместо этого я улыбаюсь. Улыбаюсь всем, кого вижу. Детям с родителями, сменяющими друг друга на соседней кроватке. Врачам, с умным видом, переворачивающим мое небольшое тельце. Сам я тоже умею переворачиваться, но об этом никто не знает, это мой секрет. Я лежу в специально продавленном медсестрами углублении в сетке кроватки, повернуться в нем невозможно. А им лень смотреть на улыбающегося мальчика. Для них все вокруг итак наполнено улыбками. И я ненавижу собственную ненужность, но и не требую ничего. Просто не знаю, что мне нужно от окружающего меня мира, ведь я никогда ничего не имел.

Хотя нет, все-таки у меня кое-что есть. Желтый пластмассовый мишка, наполненный водой. Его мне кто-то подарил. Сунул в руки. Да! Это моя вещь, которую я время от времени верчу перед глазами. Он замечательный и очень яркий. Все медведи желтые и я их заранее люблю, даже не зная, что это за чувство. Ведь меня вряд ли кто-то любит, даже кошка, которая в один из дней заходила в палату. Все кошки полосатые и мурчат.

А иногда желтый мишка падает на пол. Совершенно неожиданно падает, неуклюже вырывается из рук и прыгает куда-то туда, туда, куда я не могу повернуть голову и увидеть. И тогда все — потолок на несколько долгих часов и тихие шаги по коридору.

Вот кто-то зашел. Я улыбаюсь этому человеку.

От грохота массивной двери шлюза у нас закладывает уши. Ворвавшийся внутрь воздух упруго проносится по толпе, цепляясь за одежды. Волной проносится сквозь собравшуюся толпу. Гулко грохает где-то позади.

— Становимся в очередь! В очередь! — женщина с лицом закрытым прозрачной маской, за которой видны злые карие глаза, устало командует нами. Изможденные поездкой туристы вяло огрызаются и медленно проходят мимо нее.

— Вашу руку, госпожа! — велит она. Ее лицо перечеркнутое сеткой из золотых нитей, утопленных в кожу бесстрастно. Улыбнувшись своей самой прекрасной улыбкой, я протягиваю руку, она сверяется со списком, вспыхивающим на стеклянной поверхности перед ней, а потом мажет мою кисть специальным карандашом. Круг, перечеркнутый двумя прямыми. Который я с интересом рассматриваю, маркер слабо выделяется на коже.

— Это знак посетителя из нижних секторов, — поясняет она. — Позволяет вас идентифицировать, госпожа Генриетта Лакс. План экскурсии, правила нахождения в Харидваре и краткая информация о достопримечательностях отправлена на ваш унитестер. Добро пожаловать! Проходите в зал ожидания!

В ответ я киваю. Круг, перечеркнутый двумя прямыми. Знак нижних секторов, что-то вроде клейма которым метят скот у нас на Старой Земле. Довольно практично, если не брать во внимание гнусные аналогии. Есть еще одно обстоятельство, которое привлекает мое внимание: под тонкой тканью на моем запястье видны синие вспышки. Приподняв рукав, я вижу судороги цифр и символов, быстро сменяющих друг друга.

«Хочешь поговорить, коварная дрянь?» — мой вопрос повисает в полном молчании. Штуковина меня не слышит.

— Вашу руку, господин!

За моей спиной движется очередь. Сосед старик слабо возмущается, говорит, что ему душно в наморднике и угрожает снять респиратор и надышать им тут старым добрым воздухом Манапы.

— Снимать респираторы в Харидваре строго запрещено! — монотонно отвечает женщина. — За исключением специально отведенных мест, предназначенных для приема пищи или курения. Они оборудованы всеми необходимыми средствами фильтрации.

На что сварливый старикан требует показать ему закон, по которому он обязан его носить. К месту скандала тут же бросается охрана, и я благоразумно решаю переждать боевые действия в другом месте. Лишние проблемы мне сейчас не нужны. Хотя в какой-то степени я согласна с дедулей: запах моего респиратора наводит на мысли, будто в нем кто-то сдох. А прозрачный пластик маски покрытый царапинами и пожелтевший около фильтров, говорит о годах нещадной эксплуатации.

В зоне ожидания кипит толпа прилетевших на нескольких вертикалках пристыкованных в зоне прилетов. Огромное чистое помещение со сводчатыми потолками, по стенам которого устроен торговый ряд, где продают окаменевшие пирожные самых веселых расцветок химического вида, пару тройку видов сладкой воды, сувениры и совсем никакого алкоголя. Хотя я бы сейчас не отказалась немного покеросинить, чтобы успокоить нервы.

Представь, что я бесконечность! Вот ведь хренотень! Только этого мне не хватает. В моей голове полнейший сумбур. Вся эта ситуация со Штуковиной, которая по факту немного больше, чем я себе представляла, абсолютно выбивает из колеи. Все не так, как хитроумная Беатрикс напланировала. Как тогда на Старой Земле. Когда я по глупости попала в плен одному добряку герцогу, и он оставил меня умирать, замуровав в погребе каких-то развалин на берегу Оранжевой реки.

— Не могу убивать девушек, — лицемерно заявил он, — не смотря на то, что ты, мерзавка, доставила моим воинам много неприятностей, я сохраняю тебе жизнь!

Взглянув на него исподлобья, я беспомощно поблагодарила спесивого придурка за столь ценный дар изящно вытянутым средним пальцем. Держи, козлина! Можешь поделиться моей милостью со своими вонючками. Ну, теми, которые еще живы и на ногах.

Матушка! Как же он вопил! Припомнив, его багровую рожу я хмыкаю. И толкаюсь в толпе, направляясь в курилку из которой льются клубы табачного дыма. Курилку, представляющую собой прозрачную трубу, вроде тех по которым несутся фли, торчащую из небоскреба и прикрепленную к нему только одним концом. Второй свободно парит над безбрежным белоснежным океаном. Я дохожу до самого края, щелкаю застежками респиратора и закуриваю, бессмысленно глядя на режущий фиолетовый свет расчерченный громадинами небоскребов в блестящей паутине транспортной системы. Просто нереальный вид, затянувшись, я чувствую, как в голове расплывается туман. Не могу убивать девушек! Сохраняю тебе жизнь! Сколько таких обещаний я слышала! Тот герцог оказался самым настоящим надутым ничтожеством.

— … оставляю тебе твое гнусное пойло и возможность выбраться!

Возможность выбраться в виде старой столовой ложки! Из ряда вон выходящая наглость! Все-таки он был еще большим козлом, чем я себе представляла в начале знакомства. Одно дело честно драться за мусорные сокровища прекрасной принцессы с зелеными глазами. Весело грызть глотки, разбивать черепа, вспарывать животы, стрелять из посохов. Другое: оскорблять сухое белое, лучшее, из того что я когда-нибудь пила.

Когда сверху грохнулись доски, а потом посыпалась земля я села в уголок собственного места казни и сонно смотрела на дрожащий огонек масляной плошки. Размышляя, сколько же на Старой Земле еще негодяев и мерзавцев. А потом в стельку напилась, выпив все оставленные запасы разом. Потому что решила начинать выкапываться завтра, все равно времени у меня было навалом, в гости к смерти еще никто никогда не опаздывал. А колупать столовой ложкой огромные тесаные камни, из которых был сложен погреб, можно было до скончания веков.

Наутро прискакал Ва и аннулировал половину герцогского вонючего воинства, а вторую разогнал. А потом выкопал меня и в свойственной манере заботливо закудахтал.

— Я думал, я тебя потерял, Трикси!

— Я жжжва Ва! — икнула я и помахала ему рукой.

Мой милый дракончик! Я затягиваюсь горьким дымом. Где-то под ребрами растет пустота. Представь, что я бесконечность! Да-да, мы это уже проходили: двадцать кубометров как попало сложенных валунов и старая столовая ложка.

Что же мне предпринять? Верить Штуковине или нет? Может не отходить от первоначального плана, и выцепить в Харидваре какого-нибудь умника-колдуна, немного его испугать и заставить организовать одной очень одинокой принцессе Окно для путешествия в Мусорную долину? А если я ошибаюсь? Гнусная обманщица что-то говорила о том, что не может открыть тут Окно. Что кто-то нам угрожает, мне и ей. Верить или нет?

Тени от небоскребов лежат разлитыми чернилами на белом слое облаков. Я вздыхаю. Иллюзия. Обалденно красивая иллюзия. Может быть, все это мне снится? Снится, потому что я совсем рехнулась. Окончательно и бесповоротно. И это преисподняя, куда меня кинуло после смерти? Или я попала в абсолютно тухлый замес? Где я, наконец, надорвусь в бесплодных усилиях, и меня вынесут вперед ногами. В войну самых огромных богов, которые бесконечны как Вселенная и способны накинуть дерьма за воротник, особо не напрягаясь. Маленькой Беатрикс всегда везло как утопленнице. И всегда в руках была в лучшем случае столовая ложка.

Над Харидваром плывет нереальный режущий глаза свет. Я прикасаюсь к изогнутой гладкой поверхности и чувствую, как она дрожит. Там за ней снаружи дует ветер. Эта дрожь никак меня не убеждает. В нее сложно верить. Ведь я веду долгие беседы с воображаемым драконом и в моей голове голоса всех подряд. В моей бедной голове. Вздохнув, я прищуриваюсь. Плотный облачный покров блестит как снег, в нем видны острые искры молний. Где-то там под ним на невероятной глубине люди. Юсуф ставит последние кровные на то, что какой-нибудь бедолага вылетит из кресла карусели в море. Миляга Бурдалю грабит очередного зазевавшегося прохожего. Пекарь на углу продает бублики и улыбается: скоро дождь закончится малышка Беатрикс. Бойцы келлы ищут меня. Попешки пакуют очередного добровольца. Все это по-настоящему? Под моими ногами? В облаках? Там внизу преисподняя. Покачав головой, я вновь касаюсь стекла, пытаясь понять, что реально?

«Госпожа Генриетта Лакс! Пройдите к пятым воротам на посадку!»

Я вздрагиваю, механический голос раздается в голове. Чувствую вибрацию в сумке и, покопавшись в ней, достаю вспыхивающий унитестер.

«Пятые ворота на посадку!»

Черт подери! Затушив сигу в грязной стационарной пепельнице, я возвращаюсь в зал прилетов. Где протолкавшись через толпу, двигаю к пятым воротам. В респираторе пахнет нечистотами, на душе гадко, но мне все равно.

— Ваше кресло номер четырнадцать, — молодой, короткостриженый фли-навигатор сверяет список пассажиров и подмигивает мне, — красотка.

Красотка! Еще бы! С достоинством кивнув ему, я занимаю место у окна, рядом со мной сидит скандальный старичок, которого замотали липкой лентой с ног до головы, а небольшим ее куском заклеили рот. Он вращает глазами и мычит под маской из прозрачного пластика, отчего напоминает крайне недовольную гусеницу, которой срочно приспичило стать бабочкой, но она не может этого сделать и поэтому сердится.

— Дамы и господа! Добро пожаловать на борт фли корпорации вертикальных перевозок! Мы отправимся через пару минут, — динамик искажает голос навигатора, который показался мне довольно милым, — меня зовут Дмитрий, и сегодня мы проведем весь день вместе. В ходе нашей увлекательной поездки вы посетите сектор Харидвар, познакомитесь с его славной историей. Надеюсь, наше знакомство будет приятным…

Старик рядом со мной что-то недовольно мычит, что я для себя перевожу как: чтоб ты сдох, Дмитрий. И пожимаю плечами. Хотя не особо это поддерживаю, ведь навигатор не сделал ему ничего плохого. Во всяком случае — пока.

День был хорошим. Олька мужественно облазила десяток магазинов, так и не обнаружив того на что можно потратить свои деньги. Хотелось чего-то действительно отпадного. Угрожающего. Экстремального. Удлиняющего ноги до бесконечности. Такого, чтобы у мужчин отвисали челюсти, а женщины чернели от зависти. Но в этот раз ничего достойного не попалось, а может она просто была слишком рассеянна для покупок.

Какая Олька? Это абсолютно выбивало ее из колеи. Заставляло задуматься. Ведь звезды почти сошлись. Обратная луна и что-то там. Кармическое, что ли. Хотя на самом деле она понимала причину. Впервые она сама чего-то захотела. Напланировала и проиграла. Ольке было почему-то жаль себя. Жаль настолько, что она плюнула на столь необходимые ей пипту и решила пообедать.

— Гречневая лапша с курицей.

Грузная усатая кореянка кивком одобрила выбор и уплыла куда-то к красному прилавку, на котором фальшиво светились картонные иероглифы в золотой фольге.

— Ильдаааарчик! Кооотик! Одна гречневая с курицей!

В ответ ей что-то неразборчиво буркнули, звякнула сковорода. Официантка кокетливо рассмеялась и принялась наводить порядок. Бесполезно протирая нечистой тряпкой столы, смахивая пыль со старых деревянных подоконников, тщательно обходя самые грязные места. График уборки торчал сбоку от стойки и был заполнен до конца смены.

Последняя подпись, говорившая о том, что уборка произведена, приходилась на одиннадцать вечера. Одиннадцать часов вечера, который еще не наступил.

Олька хлебнула чай и посмотрела на улицу, по которой скользили тени. Люди спешили по своим делам, бесцельно двигались, как рыбы в аквариуме.

Кафешку она выбрала не думая, просто зайдя в первую, попавшуюся на пути. Ей просто понравились красные грязные переплеты окон, мутные стекла и рекламный дракон, вымазанный тусклой золотой краской.

Внутри плавала серая тьма и запах кунжутного масла. Почти все столики были пусты, лишь в углу сидела обедающая парочка. Она устроилась у окна, из которого был виден вход с фонарем и золотой дракон.

Глупый старый дракон, думала Олька, глядя на него, торчит себе на улице. И в солнце и в слякоть и в снег. И хрен ему что. Будет торчать, пока заведение не разорится, и его не выкинут в мусорку. И даже тогда ему будет похер. Потому что он вещь и у него нет шансов. Никаких. От этой мысли ей стало совсем грустно.

Ольке редко кто нравился, и почти никогда она не представляла себя с мужчиной. Друзья находили ее, занимались с ней сексом и исчезали. Она никогда не пыталась разобраться в этом. Толи не знала, что ей было действительно нужно, толи ленилась.

Она задумчиво ковырялась в лапше. Сквозь темный соус и зелень проглядывала рыжая курица-терияки. Интересно, что сейчас делает этот Глеб? Сидит где-нибудь в офисе с горой бумаг на столе. С чем-нибудь действительно важным. Таким, о чем она не может и подумать. А может, ссорится с женщиной как парочка в углу? Сидевший там парень был ничего, даже симпатичный, но Олька понимала, что он врет. Врет неумело и глупо, правда легко читалась в глазах.

Для этого не было нужды особо приглядываться. Он пытался смотреть твердо, получалось очень плохо. Выдерживал три-четыре секунды и отворачивался. Будто баночки со специями и сезонное меню были интереснее разговора. Его собеседница сидела спиной, из-под небрежно повязанной косынки торчали цветные дреды. Лица не было видно, но нервные движения выдавали растерянность и отчаяние. Слабый солнечный свет лился с улицы, разделял ссорившихся, полз по столу, светил парню в лицо, оставляя ее в тени.

— Я с ней вообще не был.

— Да иди ты на хер! Мне Ирка все рассказала.

— Ты совсем дура? Ирку не знаешь? Я пиво пил с Костяном.

— Пиво он пил… Сссука…

Олька намотала на лапшу на вилку, пахло вкусно. К макаронинам липли зерна кунжута и темные хлопья кинзы. Ничего у них не выйдет, пришло ей в голову. Никогда и ничего. Глупая девочка, зачем он ей был нужен. Что в нем было такого? Правильные черты лица? Голубые блеклые глаза? Сунув лапшу в рот, она принялась задумчиво жевать. Зачем кто-то кому-то нужен, этого она никогда не понимала. Вся эта пестрая химия рассыпалась, если на нее глянуть пристально. Никто никому никогда не был нужен, Олька покачала головой.

— Ирка видела, как ты с ней сосался, блядь. Сосался?

— Пиздит твоя Ирка.

Парень в очередной раз бросил взгляд в сторону, на треугольник сезонного меню. Заинтересованная Олька даже повторила за ним. Взяла в руки ламинированную бумагу и рассмотрела. Ничего интересного — смузи «Витаминный», «Тропик», домашний лимонад с огурцом, манты ручной лепки, кебаб из говядины, пицца «Маргарита». Обычное меню корейской забегаловки летящей к полному краху. Ничего такого, что смогло бы ему помочь.

— Я же тебя люблю.

Последний аргумент, наивная попытка защититься, когда катастрофа уже произошла, но ты этого не понимаешь. Универсальный клей для разбитых надежд, который ничего не склеит. Ничего и никогда.

— Тыыы? Любишь!? — собеседница задохнулась. Повисла тишина, Ольке стало неудобно, и она отвернулась. Скользнула глазами по заведению.

Кореянка стояла, опершись локтем на стойку, и внимательно наблюдала за парочкой. На ее лице была написана обычная забота официантов, стол был открыт, и кто будет платить по счету, было пока непонятно. Заметив Олькин взгляд, она приподняла бровь и пожала плечами — «Мужчины все на одно лицо, только мой Ильдарчик другой». Ее другой Ильдарчик торчал рядом в грязном поварском фартуке, перед ним стояла бутылка и две стопки.

Мужчины все на одно лицо, Олька подцепила кусок курицы. Может и так. Ведь у нее в памяти тоже осталось лишь пара друзей. Тех, которых она не забыла спустя час. Тех, с которыми ей вдруг остро захотелось быть.

Олег с болтом в голове, с которым все было ясно. Ее первая большая ошибка. И второй, настоящего имени которого она так и не узнала. Что было очень странно, потому что друзья обычно представлялись настоящими. Почти всегда. И рассказывали про семьи и жизнь. Рассказывали ту, свою версию полуправды, которой хотели верить. Всю ту чепуху, что она обычно пропускала мимо ушей. Второй был не таким. Он ничего не рассказывал.

— Привет, рыжая, меня Максим зовут, — он улыбнулся. — А тебя?

— Олька.

Еще друзья почти никогда не целовали ее в губы. Брезговали, Олька усмехнулась. Тот второй, ее поцеловал. Обнял и поцеловал, словно они встретились после долгой разлуки. Год, два, три. Словно знал ее тысячу лет. Словно ждал только ее. Удивленно ответив ему, она растаяла, что-то почувствовала.

Все было не так как всегда. Он поцеловал ее грудь. А потом неожиданно спустился ниже, к животу. Еще ниже, что было совсем редким исключением. Олька задохнулась, подалась вперед, запустила пальцы в его волосы, прижала к себе, чувствуя уколы щетины внутренней поверхностью бедер.

Потом поднялся и, смахнув ее соки с подбородка, прижал к простыням. Поцеловал. Олька почувствовала, что падает куда-то, летит вниз мимо полок с вареньем. Как в детской книжке, которую когда-то прочла. Он любил ее долго и нежно. Не как другие. Любил, пока на нее не рухнула жужжащая тень, облила беспамятством от кончиков пальцев до затылка. Каждый мускул в теле, каждая связка напряглись и мгновенно расслабились в толчках и сладкой боли внизу живота. Накрытая большой белой волной, она лежала тяжело дыша. Сквозь затухающую пелену слушая отрывки его разговора по телефону. Неисправный динамик хрипло выдавал половину тайн.

— Будет обедать в «Белуге» на Моховой…

— Александровский сад? Понятно.

— … там. Три человека… Мы договорились, Саня? Только без твоих обычных спектаклей.

Договорились, Саня? Олька прислушалась, все было не так. Не по обычному сценарию. Почему ей вдруг стало интересно то, что никогда не интересовало? Почему? Какая разница, как его зовут, если они через час расстанутся, чтобы не встретиться никогда.

— Без этого не получится, там много народа.

— … Сань, я тебя предупредил… шума не надо… не паясничай…

— Хорошо, я буду. Дай мне пару часов.

— … думаю, проблем не будет?

— Никаких, — заверил собеседника Макс. Положив, трубку он поцеловал Ольку и нежно погладил по щеке. — Очнулась? Ты громкая девочка, оказывается.

— Сама не знала, — она пожала плечами и потянулась, — это плохо?

— Нет, — хохотнул он. — Не в этих обстоятельствах.

Олька прикрыла глаза и рассматривала его из-под ресниц. Весь какой-то жилистый, собранный, с двумя шрамами под правой ключицей. Круглыми, неправильной формы впадинами, будто кто-то вырвал кусок мяса. Кто-то нехороший. Еще один шрам тянулся чуть выше поясницы, фиолетовая толстая полоса, выпирающая над поверхностью тела с уколами швов по сторонам.

Макс или Саша? Ей вдруг захотелось подарить ему свое время. Которого вдруг оказалось слишком много для нее одной. Олька отбросила волосы с лица. Он двигался по номеру гостиницы как большой кот. Нежный, мягкий и добрый кот, который знал ее тысячу лет. И ждал только ее. Свой вопрос она так и не задала.

Зато, пока он мылся в душе, любопытная Олька заглянула в его тяжелую сумку, молния которой немного разошлась. Толстая вороненая трубка и короткий магазин, в котором тускло отсвечивали патроны. Сбоку выглядывала небрежно заткнутая во внутренний карман обшитая тканью коробка с белой надписью «Carl Zeiss».

Интересный набор, хмыкнула она, и пожала плечами, у мужчин свои игрушки. А потом забралась назад, под одеяло. Может быть, будет второй раунд? Этого она тогда искренне хотела. Впервые. Нежный мягкий и добрый кот Макс. Или Саша. Разницы не было никакой. Ей подумалось про тысячу лет, что делают люди, встретившись через тысячу лет? Наверное, любят друг друга.

Ничего этого не случилось. Совсем ничего, и это ее расстроило. Он вышел из ванной, вытирая мокрые волосы полотенцем. Небрежно кинул его на стул и принялся одеваться. Она молча наблюдала за ним.

— Можешь остаться здесь, номер оплачен до завтра, — предложил он уже в дверях. — Мне пора, рыжая.

— Я подумаю, — произнесла Олька. О чем она собиралась думать, она не знала. Просто это было первое, что пришло в голову. Жаль, очень жаль, что все с ним было не так, как обычно. Ведь всегда уходила она. Уходила, когда оплаченное время подходило к концу. Мылась, одевалась, расчесывала волосы и исчезала, чтобы больше никогда не встретится с другом.

— Не стесняйся, — он подмигнул и поправил тяжелую сумку, — завтрак — ужин, все оплачено. Тут, кстати, вкусно кормят.

— Мы еще встретимся… Макс? — неожиданно произнесла она.

— Может быть, — он посмотрел на нее, на пару мгновений дольше, чем было необходимо, и, не попрощавшись, закрыл за собой дверь. Что-то тогда мелькнуло в его глазах, что-то непонятное Ольке. Может, это было одиночество? Тоска? Она до сих пор этого не знала. Но очень хотела узнать.

Макс. Или Саша. Она вздохнула. А теперь еще и этот Глеб, которого она видела всего-то полчаса. Может она сумасшедшая? Придумывает себе хороших мерзавцев, нежных, мягких и добрых котов, которые не существовали никогда, потому что это невозможно. Куда легче просто продавать свое время, пока оно кому-нибудь было нужно. Здесь — все было по-честному.

— Тварь! — послышалась пощечина, соседи в углу окончательно разругались. Девушка резко встала, подбежала к двери и пару раз навалилась на нее, прежде чем сообразила, что она открывается внутрь. Бросив растерянный взгляд на Ольку, она вышла. У нее было милое, совсем детское личико с пирсингом в крыле носа и нижней губе. Милое личико, подумалось Ольке, но сегодня не ее день. Никаких шансов. Поначалу она даже хотела ее остановить, посадить рядом, заказать водки или что тут было в меню, но не стала. Чем она могла помочь? Да ничем. Кто бы помог ей самой. Она доела лапшу и решила не ехать на Смоленскую. Плевать на эти пять тысяч. В принципе, плевать на все.

В ожидании счета, Олька сделала глоток чая. Тот почти остыл. Что теперь? Теперь она поедет домой, прихватит по пути коньяка или водки и постучится к Алле Матвеевне. Просто так. Они сядут под липами в старой беседке и будут пить. До самого вечера, до тех пор, пока не заскрипят первые сверчки. До тех пор, пока не станет совсем холодно и неуютно.

Водка или коньяк? В сумочке зазвонил телефон. Олька поморщилась, глупый старый Вагит в ожидании шанса. Все никак не успокоится. Она решительно сунула руку в боковой карман, сейчас она все ему объяснит.

На экране был номер Глеба. Черт, черт, черт. Олькино сердце прыгнуло, забилось быстрей, кровь прилила к голове. Глеб! Она пару раз вздохнула, пытаясь успокоиться, а потом твердо нажала кнопку.

— Алло?

Уже пять дней я наслаждаюсь радушным приемом своего лучшего друга доктора Зогу. Пью Алекзандр и размышляю. Во-первых, над тем важным фактом, что одно из блюд, которыми меня снабжают по первому требованию, смешно называется трикадельки. Хотя на вид это пирамидка из четырех мясных шариков политых прекрасным соусом. Рехнуться можно! Трикадельки! У этих надутых болванов, надменно выбрасывающих мусор и отходы в мою Мусорную Долину, не хватает ума сосчитать куски фарша. Один, два, три в основании и еще наверху. Даже у Ва хватило бы терпения дойти до четвертого, хотя всем известно, что математика далеко не драконий конек.

Вторая проблема — это Штуковина. Связаться с ней невозможно. И это большая проблема. То, что я увидала за панелями душевой, перед тем как вкрячила решетку на место не вызывает ровно никаких сомнений. Пока я под замком, никаких разговоров не будет. Никаких тебе: иди сюда, принцесса Беатрикс! Мы друзья, принцесса Беатрикс! В проклятой дырени видна решетка Фарадея, если я правильно запомнила объяснения м’техника корпорации «Всеобщая забота, понимание и поддержание чистоты и экологии» и по совместительству моего красавчика Эразмуса Фогеля. Решетка из медных прутьев соединенных припаянной проволокой, а за ней — точно такая же металлическая. Именно такой штукой меня хотел уморить крысенышь Понга на Старой земле. Такой же фальшиво медовый, как и мой морщинистый друг Зогу. Хорошо хоть, что его самого разуплотнили, прежде чем он сумел принести маленькой Беатрикс еще немного несчастий.

Решетка Фарадея за фальшивыми стенами заставила Штуковину замолчать. И теперь, я как красивая птичка сижу в двойной клетке, пью бухлишко и грущу.

— Трикадельки, синьор, — ангельским голоском говорю я. — Почему их четыре?

Доктор отрывается от своего колдунской машины похожей на кривой самогонный аппарат на колесиках и поднимает изумленные глаза.

— Что вы сказали, госпожа?

— Почему трикаделек четыре? — повторяю я, стараясь не рассмеяться. Старый козел меня уже давно достал, упорно пытаясь вылечить от несуществующей болезни. Появляясь каждый час, вооруженный все новыми приспособлениями. Которые по его словам решат эту проблему. Но я-то знаю, что он хочет совсем не этого. Знаю, потому что, как только он их включает, я чувствую шепот. Угрожающие голоса, пытающиеся подчинить мое сознание. Наглые и бесплотные, они что-то гневливо вычитывают мне. Слава бородатой Матушке Ва, языки, на которых они говорят, я не понимаю. Хотя они настойчиво хозяйничают в моей голове, иногда создавая такое давление, что мне начинает казаться еще мгновение, и я просто не вывезу.

— Четыре, госпожа? — в изумлении переспрашивает он. Я сдерживаю усмешку, дурить старого козлину настоящее наслаждение.

— Четыре, да. Но называются трикадельки. Три, — показывая ему три пальчика, с изящно выпяченным средним, серьезно уточняю я.

— Ну, это же блюдо.

— Но почему трикадельки?

— Я не знаю, госпожа Дори, — в отчаянии произносит он. — Если хотите, я могу уточнить.

В качестве ответа, я величественно киваю. На самом деле мне очень нравится его злить. Потому что день ото дня, я замечаю, как в его глазах прибавляется безумия. Каждый день на пару делений больше, словно уровень его умопомешательства медленно повышается. Еще чуточку и он будет потрясенно смотреть на меня. Так же, как мерзавец Гельминтас, когда сказал, что такое не видал никогда и что я одна во Вселенной. Доктор расстроенно сопит. Сегодня его усилия дают такой же нулевой результат. Очередной колдунский аппарат, которым он пытается меня утомить, не работает от слова совсем.

— Ничего не понимаю, госпожа, — скучно скрипит он и смотрит на меня больными глазами наивного дурачка, которому только что прилетело между ног. — Вы совсем ничего не помните?

— Вы знаете, я кое-что припомнила, — улыбаюсь я. — Прямо сейчас, просекаете, мой дорогой друг?

— Что? — оживленно вскидывается Зогу и принимается отстегивать от моих запястий ремешки с укрепленными на них металлическими блинами. — Что вы вспомнили?

— Со мной работал один старик, — начинаю фантазировать я, — такой с бородавкой, знаете, синьор?

Потухший доктор огорченно мотает головой, нет, такого он не припомнит. Я развожу руками и почесываю бровь. К сожалению это все, мой дорогой друг. Бородавка, это то на что у меня хватило сегодня воображения, щедро сдобренного Алекзандром. Больше милости от полноправной владелицы Мусорной Долины хитроумной Трикси, пока не ждите.

Морщинистый плевок щелкает тумблерами на своих приборах и зло зыркает на прекрасную Беатрикс, которая удобно растянулась на подушках. Я подношу к губам бокал, медленно втягиваю аромат, а потом отпиваю половину.

Пока его дюжие прихлебатели вывозят из комнаты оборудование, я со сладкой улыбкой смотрю в худую спину, на которой немым укором горят все печали проклятого Харидвара. Ничего, погоди, засранец, я тебе еще наваляю. Ты меня надолго запомнишь, старый хрен. С поклоном любезный мошенник удаляется, слышится щелчок магнитного замка, и я остаюсь в одиночестве.

За сегодня четвертая неудачная попытка, колдануть меня. Замок щелкает почти каждый час, доктор Зогу появляется вооруженный очередным планом как втиснуть в мой разум чужие голоса, которых я не понимаю. Что ж, когда-нибудь им надоест. И времени, чтобы выбраться отсюда остается все меньше. Вздохнув, я откидываюсь на подушки и смотрю в огромное во всю стену окно. За ним мне что-то беззвучно вопит Штуковина. Изо всех сил мигает своими бесчисленными мирами.

Гадина. Если бы не ты, то я здесь не оказалась. С самого начала, ты гнала меня сюда. С того самого момента, когда заставила Фогеля явится ко мне в Башню, чтобы тебя починить. Якобы починить, потому что никакой поломки и не было. Да я пол Старой Земли протопала за твоей больной требухой! Матушка, что я только не вынесла. Это была полная панорама. Меня много раз чуть не отправили на тот свет. И все потому, что тебе захотелось! Никогда! Больше никогда, слышишь!! Я делаю глоток Алекзандра, и меня нахлобучивает все сильнее. Мои милые бухарики. Мой милый недотепа — красавчик Эразмус Фогель. Передо мной взгляд серьезных серых глаз с беззащитными женскими ресницами. А ведь если бы не Штуковина, то я бы его никогда не полюбила. Ведь правда? Никогда. Парадокс! Собравшись, я стараюсь дышать ровнее. Так не пойдет!

«Дорогая Трикси»! — как можно более спокойно думаю я, — «ты большая умница. Но могла бы ты не произносить слово никогда. Скажем…»

Я запинаюсь и задумчиво барабаню пальцами по бокалу. Размышляю, пытаюсь найти подходящее определение. Разноцветные огоньки из-за легких штор, защищающих меня от безумия, смотрят на великую госпожу Беатрикс Первую.

«Скажем», — продолжаю я, — «никогда»?

Договорившись сама с собой, я тут же нарушаю правила и произношу это вслух.

— Никогда! — громко говорю я, пробуя слово на вкус. От него несет затхлой безысходностью, краем, за которым пропасть. Просто невыносимо! Вздохнув, я плетусь в душ, где моюсь и фыркаю почти час. Вода доставляет мне неземное удовольствие. Прикрыв глаза, я вспоминаю Оранжевую реку, кваканье лягушек, тихий шелест ветра блуждающего в рогозе. Фогеля, который тащит меня с глубины, его отчаявшиеся глаза:

— Господи! Я думал, что тебя потерял!

Теплые губа на моих губах и яркие вспышки, светлячки среди мрака. Волшебство, лучшее волшебство во Вселенной. Ничего, мой дорогой! Я к вам все равно вернусь, кто бы не стоял у великой Трикси на пути. Пока я в клетке, но обязательно придумаю, как из нее выбраться.

Тщательно вытираясь куском ткани, я продолжаю думать. Что у меня есть? Столовые приборы, которыми меня снабжают щедрые хозяева, все из пластика. Ножи, вилки, ложки — из вихляющегося, хилого пластика. Бутылки из под бухлишка? Я прикидываю. А потом отрицательно качаю головой. Хорошо я буду смотреться, в ожидании какого-нибудь болвана с бутылкой в руке! Мало того, что они никогда не ходят по одному, так еще и подсматривают за мной с помощью камер. Этот момент я уже уяснила.

У меня есть браслеты из блескушки, которые мне милосердно вернул мой морщинистый дружок. Ну и что я смогу с ними сделать? Ответ напрашивается сам собой — ничего. Пока мои враги не в курсе, что я ломаю комедию, но если я попытаюсь уговорить кого-нибудь бутылкой по голове, ситуация в корне изменится. И что я смогу противопоставить им в этом случае? Мою красоту и милосердие?

Посох, они предусмотрительно отняли, коробку с плесневелым панджаарским сухариком тоже, даже сухие остатки цветов, которые мне подарил Юсуф. У прекрасной принцессы с зелеными глазами на руках только ее сумочка. Только прекрасная чумовая сумочка.

Ну и совершенно бесполезная маленькая красивая штучка. За дверью щелкает магнитный замок. Кто-то настырно зовет меня.

— Вы здесь, госпожа Дори? Мы принесли ужин!

— Я сейчас выйду! — откликаюсь я, думая о том, что я так и не поняла, для чего судьба меня так закатала. Загнала храбрую Трикси в угол со старой столовой ложкой и неодолимой преградой из старых камней.

— Не беспокойтесь, мы оставим ужин у вас на столе! — откликается грубый мужской голос, — у вас есть еще какие-нибудь пожелания?

— Нет! — твердо отвечаю я. Все мои пожелания это как можно скорее выбраться отсюда. Увы, вслух их произносить не следует.

— Хорошо! Спокойной ночи, госпожа Дори!

Когда дверь закрывается, я выплываю из ванной, прекрасная как божий день, с тюрбаном из куска тяжелой ткани на голове. Выплываю, чтобы в краткое мгновение, в самый мизерный отрезок секунды осознать, что все, о чем я мучительно размышляла. Все решения моих проблем, все ключи от запертых дверей, все это время были на расстоянии вытянутой руки. И та мысль, которая посетила мою голову, долгое время терялась в слезливых размышлениях. В глупых жалобах и нытье. Что показывает, насколько я размякла и поглупела от чего-то, вместо того, чтобы просто протянуть руку и сделать.

Я карабкаюсь по уделанной в жидкую грязь грубой лесенке, а затем выглядываю из окопа. Приподнимаю голову над бруствером, щедро усеянным латунными гильзами. Дурацким фальшивым золотом вспыхивающими под светом ракет.

С той стороны лениво тянет полосами тумана, цепляющимися за изломанную рухлядь и проволочные на нейтральной полосе. Несет странным холодным запахом зимы, разбавленным кислой вонью кордита.

— Людвиг! — капрал Кроль трется у моих ног, — хочешь получить дыру в голове на Рождество?

Он сплевывает, роется в кармане шинели и, приподняв фуражку, вытирает лысину грязным платком. В сумерках кожа на его голове напоминает кожу мертвеца. Платок оставляет на ней грязные разводы.

— Никак нет, герр фельдмаршал! — рапортую я, — жду, когда святой Николай подарит мне сигарет!

Мой товарищ бормочет, что неплохо было бы, если бы дед подарил мне немного мозгов и уважения к старшим по званию. И будь я проклят, если герр капрал не закатает мне сейчас взыскание за то, что я паясничаю. На его взыскание мне плевать и я с ангельским терпением выслушиваю недовольное бурчание, раздающееся из-под подошв. С моим товарищем всегда так, он недоволен всем на свете. Мир устроен совсем иначе, чем он себе навоображал. У него в друзьях сплошные придурки, а он хотел бы общаться с достойными людьми.

— Брось, Георг! — говорю я, — есть сигарета?

Он кивает и сопит. Я спускаюсь к нему, и мы молча курим, выпуская серый дым в холодный воздух. Георг мечтает стать гробовщиком. По его мнению, это самое выгодное занятие по нынешним временам. Люди мрут как мухи и кому-то надо делать на этом деньги. Каждый раз, когда речь заходит о смерти, он с жаром начинает подсчитывать, сколько можно было бы на этом заработать.

— Гробы, Людвиг! Знаешь, сколько сейчас стоят гробы?

Покосившись на него, я пожимаю плечами и вздыхаю. Начинается.

— Дерево! Ткань! Можно взять бархат! Можно полированные доски! Три цены! Нет, четыре! Клянусь тебе, за полгода можно заработать на дом и жениться.

Его глаза поблескивают в сигаретном дыму, была б его воля, он бы всех похоронил. Я сочувственно киваю. Конечно, дорогой друг! Четыре цены и жена. В наших карманах табачная труха и немного сухарей. За нашими спинами воронки и грязь.

Тут она повсюду: на оружии, на подошвах, одежде, в закопченном котелке, в котором плавает червивая брюква, в кружках кофе из цикория. Щедро покрывает все вокруг, блестит густой нефтяной пленкой пятнами в лабиринте нейтральной полосы. Под неверным, прерывистым светом болтающихся на парашютиках осветительных ракет. На ней четко видны петляющие заячьими тропами отпечатки, следы наших отчаянных атак. Много следов ведущих во мрак. В пустоту. И ни одного оттуда. Словно нам все надоело, мы встали и ушли.

Впрочем, я знаю, что это не так. Где-то там Вайгль, нелепо растянувшийся на проволоке. Наклонившийся над жирной грязью, будто увидал в ней что-то интересное. Рыжий весельчак Вайгль никуда не ушел. По его грязной серой спине ползает острый химический свет, от которого становится холодно.

От скуки, мы с Георгом забираемся наверх. В темени на той стороне остро очерченной паутиной проволочных взмывает осветительная ракета. Роняет искры, сердито вспыхивает, будто сердится на сумрак и грязь. Сердится на нас, потому что мы тут немного насвинячили и никак не можем убрать за собой.

— Когда все закончится, Людвиг, — говорит капрал Кроль и осекается. Когда все закончится. Нам кажется, что все это сон. Кошмар из которого один выход проснуться. Достаточно открыть глаза. Но это никак не удается, потому что мы боимся. Боимся того, что открыв их, не будем знать, где окажемся. Мы не знаем кто мы на самом деле.

— Когда все закончится, — повторяет Георг и прищуривается, — как думаешь, мы сможем пожать руку тем ребятам? Этим инзелафн, что сидят на той стороне.

— Сначала набьем им морды, — предлагаю я. — Они орут нам про варежки каждый раз. Это обидно, согласись.

Помедлив капрал, опускает голову, пытаясь прочесть надпись на пряжке ремня. А потом кивает. Гот мит Унз и митенки, обидное сравнение, он с этим полностью согласен.

— Только бы не встретится с кем-нибудь здоровенным, — озабоченно изрекает он. — Слышал, они питаются намного лучше нас.

Мы дрожим от пронизывающего холода и думаем о еде. Думаем о том, что сегодня Рождество и нам нечем набить животы.

Тележка тихонько поскрипывает, когда я толкаю ее вперед. Маленькая аккуратная тележка со странной машинкой сверху, опутанной проводами будто паутиной. В проходной комнатке, в которую я попала, как только выбралась из своей клетки, они были на любой вкус. Большие, маленькие, из стекла, из пластика, металла. Блестящие, матовые: немые свидетельства бесплодных усилий очкастого прохвоста доктора Зогу. Я выбрала самую легкую, при случае ее можно было разогнать и толкнуть в ноги противника, не прилагая особых усилий.

Шагая по белым коридорам Харидвара, я совсем не отличаюсь от снующих здесь людей. Никто не обращает на факт моего присутствия тут внимания, словно я еще один муравей в огромном муравейнике. В огромном муравейнике полном колдунов. Прекрасное маленькое насекомое, спешащее по одному важному только для него делу: в поисках деревянной коробочки панджаарцев. Маленького плесневелого сухарика совершенно бесполезного с виду, но так мне необходимого. А все потому, что мои браслеты отказываются работать. В любом другом случае, я бы слиняла отсюда без всяких вопросов, но мне необходимо связаться со Штуковиной. Без нее у маленькой Трикси никаких шансов, как ни горько это признавать. Понимание того, что же все-таки происходит, нужно мне сейчас как воздух, иначе я так и буду блуждать в местных лабиринтах, пока не состарюсь и не дам дуба.

На левом плече верная матерчатая сумочка, в которой лежат отпадные розовые тапочки, которые я пожадничала выкинуть. Потому что оказалась просто не в силах с ними расстаться. Стоит признать, это далось абсолютно легко. Пару секунд размышлений и я сунула их в сумочку. Это, черт побери, самые прекрасные тапки, которые я когда-либо видела.

На мне затрофееный там же, где и тележка мешковатый костюм белого цвета и ботинки на липучках. На два размера больше, чем нужно. Уродскую круглую шапку, которая шла в комплекте, я брать не стала. Потому что обладаю исключительным вкусом в одежде и считаю ниже своего достоинства крячить на голову всякую дичь. Я никуда не спешу, помня о том, что каждый сантиметр Харидвара может быть под наблюдением. В общем, прекрасная Беатрикс готова ко всему, даже к концу света. Который по моим предположениям не за горами, в том самом тухлом случае, если мой великолепный план в очередной раз не сработает

— Седьмой сектор исследований, приготовиться к переподключению гипернета по новым запросам!

Мельком глянув на маленький динамик под потолком, я возвращаюсь к своим занятиям. Заглядываю в стеклянные двери, которые тут почти на каждом шагу, в надежде обнаружить мерзкого шарлатана доктора Зогу, к которому у меня есть пара вопросов. Уворачиваюсь от слоняющихся придурошных колдунов. И одновременно мрачно размышляю. Думаю об это лживом до мозга костей мире. Мире моего любимого Эразмуса Фогеля, который просвистел о нем все уши. Харидвар, прекрасный Харидвар, под блестящей скорлупой которого скрывается ложь и обман.

Наивный прекрасный задыхающийся от дешевых фильтров, установленных в его черных доспехах, недотепа. Истово верующий в пустоту и то, что он кому-то важен.

«Я выйду на пенсию, Трикси и буду жить в маленьком домике! Потому что я добросовестно отпахал на Корпорацию и выполнил свой долг. Никогда не нарушал правила и хорошо работал».

Да всем в Хридваре абсолютно наплевать на Эразмуса Фогеля! На то, что он существует и есть где-то там. Жив он или нет, что у него на ужин. Всем сейчас не до него, тут, как я могу понять, идут большие терки. Битва, в которой сошлись боги: нереальная Штуковина и чертов Железный Густав, отпинать которого еще нужно умудриться, потому что у того задница из металла.

При мыслях о пыхтящем колдуне, мне становится стыдно. Ведь мы с Ва всегда потешались нам моим прекрасным м’техником, когда он рассказывал о справедливости своего протухшего мира. О важности предназначения каждого. Бессмысленном долге, который заменяет в Харидваре все, даже простые бесполезные вещи: любовь и дружбу.

Бросив взгляд сквозь очередную стеклянную дверь, я смотрю на собравшихся там колдунов. С серьезным видом обсуждающих очередную колдунскую подлость. Выдумывающих новый мир для простачков. Мир, в котором теперь уже не хватает прекрасной куклы Джелинды Дори. К их великому горю и разочарованию. Потому что она сбежала! Сидящие за столами беззвучно открывают рты, словно рыбы. Мне становится смешно и одновременно грустно. Чертовы проходимцы! И бедный Фогель.

— Вы самые отмороженные негодяи, которых я когда-либо видел! — возмущался он, глядя на нас с моим бронированным алкашом.

— С чего ты это взял, чувачок? — гневно квакал сварливый дракон и опускал лапы, на когти которых он наколол два черепа. С их помощью чешуйчатый довольно забавно изображал перебранку двух рыцарей над баночкой морковной гнилушки.

— Брось, милый! Оборжаться можно! — хохотала я и толкала Фогеля локтем в бок. — Я сейчас лопну от смеха.

— Совсем не смешно! Это же останки людей! — отрезал прекрасный м’техник Корпорации «Всеобщая забота, понимание и поддержание чистоты и экологии» табельный номер семнадцать тысяч четыреста сорок восемь дробь семнадцать, третий производственный сектор. Я завороженно смотрелась в его серые глаза.

— Эти бошки? И что с того? — возражал бессердечный дракон, — им-то они теперь без надобности? Тем более, я их вытряхнул из никому не нужных шлемов. А это значит, покойники были солдатами. А этим самое-то умирать, они для этого предназначены, просекаешь? Что с того, если мы немного позабавимся?

— Но они этого не хотели! — сипел Фогель и заходился в сильном приступе кашля.

— Не хотели? — удивлялся Ва и с самым серьезным видом интересовался у черепа на своем левом железном когте, — Йорик? Ты слышишь, что моросит этот придурок?

Сделав театральную паузу, дракон менял голос и тоненько сам себе отвечал:

— Уруру! Слышу, слышу! У него дерьмо в голове! А я совсем не против немного развлечься, сечешь, дружочек?

В ответ, прекрасный Эразмус говорил про нас что-то обидное. Бородатая Матушка всех драконов! Знал бы он правду! Понимал бы то, что нам с бронированным бухариком было ясно как божий день. Ведь тут нет ничего на самом деле прекрасного, ни особой доброты, ни дружбы, даже сострадание и то подменено пустышкой. Здесь ты никто, крупинка — и ее истинное предназначение обслуживать хрень, о которой ты не имеешь ни малейшего понятия. В этом мире любая благородная вещь ненастоящая.

Даже этот треклятый запах цветов, которому я так радовалась. Что доносился из открытой двери, когда доктор Зогу входил в мое временное пристанище, и тот тоже оказался фальшивкой. Простой фальшивкой, которую распыляли из отверстий в потолке. Ткнувшись в очередную дверь, я увидала большие металлические цилиндры, один из которых немного подтекал. Быстро испаряющаяся жидкость наполняла небольшое помещение резким концентрированным ароматом, не оставлявшем в этом факте никаких сомнений.

Мой бедный наивный колдун! Я часто моргаю, пытаясь загнать как можно глубже приливающие к глазам слезы. Нет времени плакать, дорогая Беатрикс. Ты застряла на полпути и это печально.

Задумавшись обо всех этих невеселых делах, я немного теряю осторожность, и тут же на меня кто-то налетает. Зарывшийся в унитестер колдун с блестящим контактором мультисна на виске, чуть не сбивает меня с ног. Воспитанно выругавшись, я учтиво принимаю его оторопелые извинения и в свою очередь интересуюсь, где мне найти главу департамента господина Зогу.

— Высокородного господина Зогу? — переспрашивает он и делает странную секундную паузу, будто вспоминает. — Третье пересечение коридора, направо, затем первый левый поворот, номер семнадцать тысяч двести девяносто.

Поблагодарив его, я двигаю дальше, тревожно размышляя о странных паузах перед ответом, которые замечаю уже не первый раз. Клаус, фли-навигатор, коварный гриб, пытавшийся доказать, что я — это не я. Почти незаметное странное ощущение. В отрешенном взгляде перед ответом, в мгновении перед словами. Во всем этом чувствуется какая-то угроза. На меня почему-то накатывает страх и я чувствую немую жажду льющуюся из пустоты. Гнусное и отвратительное, иступленное желание, словно кто-то рассматривает меня издали, не в силах приблизиться. Что это может быть? Проделки Штуковины? Железный Густав? Харидвар? Безумие? Что из этого?

Паранойя заставляет сердце противно трепетать, ноги становятся ватными. Повернув за угол, я все никак не могу успокоиться, зацепится за что-то, потому что осознаю, мой враг невидим и неощутим. И все-таки он где-то здесь.

Через семьсот сорок три шага, пройдя мимо огромного количества дверей по обе стороны коридора, я, наконец, поворачиваю налево, автоматически считывая номера комнат. Нужная находится почти на углу. Перед тем как войти, я сжимаю кулаки и группируюсь, как перед хорошей дракой.

Не обращая внимания на шатающихся вокруг колдунов, я отсчитываю про себя: три, два, один, поехали веселиться, дорогая Трикси! Распахнув дверь, я влетаю в нее с боевой тележкой наперевес, в отчаянной готовности подарить трухлявому обманщику заслуженную звездюлину. Долетаю почти до середины его норы и тут же останавливаюсь. Моей досаде нет предела, я еле сдерживаюсь, чтобы не пнуть что-нибудь! Огромное логово с потолком, теряющимся где-то далеко, оказывается совершенно пустым. Тикают и тихо воют, какие-то колдунские приблуды которыми она плотно уставлена, за огромными окнами беснуется ночной ветер. На гигантском столе раскиданы бумаги, словно его хозяин только что вышел. Разочарованно толкнув тележку в сторону, я тихо ругаюсь на драконском. Чертов морщинистый чепушило! Взять и обломать прекрасно продуманный план, одним из этапов которого было наваливание за воротник старому мерзавцу и последующее за этим мародерство. Исчезнуть так и не получив свои подарки! Впрочем, что можно было ожидать прекрасной принцессе от лживого козла? Да, ничего, наивная Трикси!

Нелепо накренившееся кресло замерло у стола, в ожидании задницы хозяина. Устремив на него мрачный взгляд, я угрюмо размышляю. Как я теперь раздобуду волшебный сухарик и остатки цветов, которые я твердо решила не оставлять в лапах местных мерзавцев? На свой нечищеный посох с тремя припасами и почти пустую пачку сиг я и не надеялась. Бесполезно думать, что неприятель оставить тебе возможность немного его подстрелить, а потом еще и покурить в довесок. Хозяина нет на месте, и на этом моменте мой великолепный план дает здоровенную трещину и начинает сыпаться.

Говоря откровенно, мне эти разочарования уже в печенках сидят, сбивают с мысли, заставляют грустить. Достойная владелица Мусорной Долины бродит в проклятом муравейнике, куда ее забросила Штуковина, выпрашивая жалкие крохи того, что ей принадлежит по праву. Еще чуть и я опущусь до того, что начну плакать. Или вообще лягу и умру. Крякну в самом прекрасном из всех прогнивших до основания миров, в котором почти все белое. Стены, потолки, полы, одежда, мебель. Того самого отвратительного оттенка, цвета обмана, потому что на белом можно нарисовать все что угодно. Налить самых веселых красок, чтобы замаскировать мрачную реальность.

Подойдя к двери, я прислушиваюсь, шорох ветра за ней напоминает мне шорох красного плюща на моей Башне. Я готова сделать шаг, готова ко всему, потому что прекрасно понимаю: принцесса Беатрикс Первая Великолепная, самая одинокая принцесса в мире и ей просто необходимо домой к своим верным забулдыгам.

Обидно сознавать, что я, как и все вокруг имею свое предназначение и оно мне совершенно не по нутру. И не будь моих остолопов, то я давно бы умерла с тоски. Этих двух восхитительных пьянчужек, вечно выясняющих кто из них лучше. Сварливо ругающихся по пустякам. Именно они держат меня здесь, делают из меня ту, настоящую храбрую Беатрикс, милосердную и прекрасную, которой совсем наплевать на эти терки между богами. Мне всегда везет как утопленнице, из всех настоящих богов мне достались самые злобные и калечные. Могущественные инвалиды: один из которых слеп, а другой не умеет говорить.

Признаться настоящие боги сплошное фуфло. Намного хуже выдуманных. Выдуманным ничего не нужно от тебя и это уравновешивается тем, что и просить их о чем-либо бесполезно. Они просто существуют, давая тебе жить, а не лезут с глупыми претензиями. Не указывают тебе, что делать. Харидвар за дверью яростно пылает фиолетовым, я вздыхаю, придется идти, другого выхода нет.

Ветер снаружи немного стихает, набираясь сил, а потом принимается назойливо гудеть. Дернув ручку и убедившись, что она плотно примерзла, я разбегаюсь и сильно бью ногой в серое дерево около нее. Разбухшая дверь немного приоткрывается. Еще один удар, еще. Слышен неприятный скрежет, вой ветра усиливается и в мою темную берлогу течет ледяная река.

Скользнув за дверь, я моргаю от слепящего яростного света фиолетового солнца, дрожу от обливающей меня с ног до головы стужи. Старый тоннель — бесконечная огромная труба, за прозрачными стенками которой белоснежный покров облаков и острые иглы небоскребов торчащих из него.

Маленькая темная фигурка великой Беатрикс Первой теряется на фоне циклопического Харидвара. Мое сердце болезненно сжимается, судорожно толкая кровь, руки подрагивают, съежившись, я быстро скольжу по ледяной трубе. В измороси, осыпавшейся на пол четко видны отпечатки. Мои следы, удивительные свидетельства присутствия бедняжки Трикси. Маленькой и слабой. Под моими ногами ледяная бездна, жадно зовущая меня: иди ко мне, моя малышка! Через полчаса я продрогла до костей, несмотря на то, что я запыхалась, холод делает свое черное дело.

Холодно настолько, что я немного паникую и связываюсь со Штуковиной.

«Далеко еще»?

«Пять тысяч семьсот триста сорок пять шагов, милая!»

«Не называй меня так!» — требую я, механически отмечая расстояние. По моим расчетам до следующего небоскреба еще минут двадцать. Если я, конечно, не дам дуба от стужи.

«Хорошо, моя дорогая!»

«Так тоже не называй»

В ответ Штуковина хмыкает и заявляет, что как моя мать, она имеет право называть меня, так как ей хочется.

«Слушай», — вежливо пыхчу я, — «Мы с тобой ровно до того самого момента, пока я не наваляю придурку Густаву. Потом наши пути расходятся, усекаешь? Я спущусь вниз, и ты мне откроешь Окно в мою Мусорную Долину, а потом забудешь, как меня зовут».

«Глупышка Трикс!» — нежно воркует она, — «разве мать может забыть свое дитя?»

«Мать, которая даже не знает, как выглядит ее дитя», — колю я и неучтиво сморкаюсь. В ответ Штуковина начинает причитать и давить на мою совесть.

«Если бы ты знала, сколько усилий я потратила, чтобы тебя создать! Миллионы раз, миллионы экспериментов, сплошные неудачи! Глупые, тупые, безмозглые. Я транспортировала живые существа, изучала их, пыталась понять, почему они мыслят так же как я. Однажды у меня почти получилось, но я слишком поздно поняла, что творение, может легко навредить создателю. Уничтожить его, заразить чем-то неизвестным. Тем, отчего нет спасения».

«Если ты про Протопадишаха, то за эту свинью могла бы меня поблагодарить», — я морщусь, глаза приходится держать прикрытыми, чтобы не ослепнуть от режущего глаз сияния. — «Это я умножила его на ноль, когда он изобрел свою собственную Штуковину и попытался использовать ее на мне».

«За него я тебе очень благодарна, принцесса Беатрикс»! — она называет меня моим настоящим именем и мне становится легче дышать, морозный воздух в моих легких уже не так неприятен, — «Нам осталось разобраться с Железным Густавом».

«Не нам, а мне», — устало проговариваю я, — «если бы ты видела, какой он здоровенный придурок. И весь металлический! Ума не приложу, как ему наваляю»!

«Металлический»? — с сомнением переспрашивает Штуковина, — «Ты ошибаешься. Поначалу, пока эти кретины ни о чем не догадывались, они транспортировали его компоненты через меня. Сплошное стекло и проводки. Ты легко справишься».

Легко справишься. Почти дойдя до двери на другом конце тоннеля, я останавливаюсь. Притормаживаю, несмотря на то, что сильно замерзла и не чувствую ног. Я смотрю на Харидвар, похожий на гнездо павука, окутанное ловчими сетями. На движение фли по тоннелям, красное пламя вертикалок, камнем падающих вниз от мест стыковки. Падающих, словно перезрелые яблоки с деревьев. Проклятое место, в лабиринте которого копошатся самые отпетые негодяи, с какими я только сталкивалась. По сравнению с ними, оборванцы-бароны со Старой Земли, сущие дети, все вооружение которых: махровая глупость, запах ног и лепешки навоза.

Подышав на прозрачную стену тоннеля, я принимаюсь рисовать на образовавшейся изморози себя и своих дружочков. Ва, с баночкой святого с’могончика, милого болвана Эразмуса Фогеля и прекрасную Трикси, которые держаться за руки. Мы должны оставить тут след, свидетельство того, что принцесса Беатрикс не сдалась и дошла до самого конца.

Сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь сюда доберется, но я на всякий случай подписываюсь:

«Полноправная владелица Мусорной Долины принцесса Беатрикс Первая»

А потом украшаю надпись из неровных штакетин штрихкода короной. Картина медленно тает, скрывается на прозрачной стене тоннеля. Но стоит на нее подышать, я уверена, она проявится снова. Вдруг кому-то взбредет в голову, остановиться тут, полюбоваться самым чертовым местом во всей Вселенной и подышать на стекло? Кто бы он ни был, этот бедолага, мы никогда с ним не встретимся, думаю я. Погибну я или останусь жива. Проиграю все войны или одержу победу.

«Почему ты остановилась, Трикси?» — беспокоится Штуковина.

«Оставила память», — глухо отвечаю я. — «Может кому-то пригодится».

«Нам нужно спешить», — понукает меня она, — «будь аккуратнее, когда войдешь в дверь, за ней… яма. Там раньше стоял разгонный… магнит».

Что такое «магнит» я, черт возьми, не понимаю. Так же как и где она взяла это слово. Не у меня же в голове? Конечно же, нет. Меня по-прежнему кормят ложью. С этим надо разобраться, но не сейчас. Потом. Я моргаю: прекрасное колдунское заклинание «потом», которое почти всегда означает никогда.

Хмыкнув, я ускоряю шаг и двигаюсь к темной громаде, закрывшей уже четверть неба. Ко входу в следующий небоскреб, логову Железного Густава.

Через девятьсот шагов я уже у двери, густо, словно плесенью облепленной изморосью острыми белыми иголками торчащей по всей поверхности. С ней приходится повозиться, к тому моменту, когда она сдается и распахивается, маленькая Трикс уже взмокла, раскраснелась и чувствует большое желание послать все к черту.

У порога, как и предупреждала Штуковина, меня встречает огромная яма, кольцом проходящая через пол, потолок и стены. По краям ее торчат обрывки толстого провода. Аккуратно пройдя по парапету над ней, я перепрыгиваю на другую сторону. В огромный зал полный ржавого железа, странных решетчатых конструкций, верх которых теряется в темноте.

Не знаю, что такое этот самый магнит, но вероятно это чумовая хрень, самых циклопических размеров. Одна из огромного перечня местных, совершенно не интересных чудес, которые вероятно надо рассматривать с открытым ртом. Но мне совершенно этого не хочется. Поджав губы, я двигаю на выход в узкий темный коридор, прячущийся за металлическим хламом.

«Ты там, моя малышка?» — интересуется Штуковина. Мои просьбы для нее пустой звук, наверное, когда я буду отдавать концы, она так же ласково будет раздражать меня. Милая, малышка, дорогая доченька. Будет нудить, пока не уморит меня до конца.

«Где мне еще быть?» — грубо отвечаю я и шмыгаю носом, тут, в темноте не намного теплее, чем снаружи.

«Тебе придется спуститься на пятнадцать уровней вниз», — беспокоится мой слепой поводырь, — «этого… говнюка охраняют, но можно будет подойти почти незаметно».

Почти. Я хихикаю, мы с ней два сапога пара. Почти — значит никак. Еще одно неработающее заклинание. Представляю, как мне придется пробиваться сквозь ряды бойцов в броне, не имея при себе ничего более убойного, чем пара прекрасных розовых тапок и пучок сухих цветов.

«Надеюсь, ты все продумала», — издеваюсь я. — «Мне бы сейчас не помешал какой-нибудь посох со стволом в кулак толщиной. Местным бойцам палец в рот лучше не класть».

«Что?»

«Ты про палец?»

«Нет. Ты что-то сказала про… посох».

Я искренне потешаюсь, смеюсь над своим палачом. И сообщаю ей, что посох, это что-то вроде оружия, которым я смогу приморить хоть кого-нибудь из банды последователей Железного Густава. Насыпать ему звиздячек за воротник.

И если его нет, то я рассчитываю хотя бы на пилочку для ногтей или еще чего. Мою издевку она не понимает и сообщает мне, что не уверена, сможет ли она снабдить меня чем-нибудь подобным.

«Пилочка для ногтей?»

«Дада, такая короткая шероховатая железяка».

«Короткая?»

«С палец», — на полном серьезе сообщаю я, вызывая беспомощные вздохи огромного бога, чьи глаза занимают все небо. В ответ она сообщает мне, что не совсем уверена, что мне нужно, но она знает одно место, где можно разжиться чем-то подобным. И это, черт побери, где-то внизу.

«Я проведу тебя, моя милая. Обычно там они складывали подобные… устройства. Думаю, ты найдешь себе что-то подходящее».

Найду, ага. Где-то внизу. Почему-то я ничему не удивляюсь. Если мне что-то нужно, то за этим надо топать к черту на кулички. И двигаюсь в темноте, стараясь не напороться на торчащие повсюду металлические трубы, часть из которых обломана. Открываю незапертые двери, слушаю тишину, в которой мерно капает вода. Глухие пыльные коридоры, наконец, выводят меня на старую лестницу изгибающуюся в бездонном провале. По которой я двигаю вниз, мрачно размышляя о том факте, что если бы когда-то не поддалась чувствам и не пожертвовала собой ради своих друзей, то все бы сложилось иначе. Что самые высокие чувства, по сути, пустяк, по сравнению с обманом. А самый благородный человек это обычный простофиля, которого можно заставить совершить глупость.

И сейчас самая достойнейшая и прекрасная принцесса в мире спускается вниз по еле освещенной лестнице, за своей пилочкой для ногтей, которой будет искупать эту свою благородную глупость. В голову настойчиво лезут воспоминания: я перед большой медузой сонно перебирающей огоньками в своих внутренностях, тихая ночь, за стеной Башни трещит живность, а мои приятели спят у костра. Мирно отдыхают в двадцати минутах от самого оглушительного обмана моей дражайшей матушки — обещания взорваться и всех похоронить. И я, все оружие которой — жизнь. Единственное, самое мощное оружие, против которого нет защиты. Жизнь влюбленной в дурака Фогеля и зубастого дракончика принцессы.

Вздохнув, я принимаюсь считать ступеньки, хотя бы из тех соображений, что мне потом придется по ним подниматься. А этого совсем не хочется.

Я искренне потешаюсь, смеюсь над своим близоруким палачом. И сообщаю ей, что посох, это что-то вроде оружия, которым я смогу приморить хоть кого-нибудь из банды последователей Железного Густава. Насыпать горсть звиздячек за воротник.

И если его нет, то я рассчитываю хотя бы на пилочку для ногтей или еще чего. Мою издевку она не понимает и сообщает мне, что не уверена, сможет ли она снабдить меня чем-нибудь подобным.

«Пилочка для ногтей?»

«Дада, такая короткая шероховатая железяка».

«Какого размера?»

«С палец», — на полном серьезе сообщаю я, вызывая беспомощные вздохи слепого огромного бога, чьи глаза занимают все небо. В ответ она сообщает мне, что не совсем уверена, что мне нужно, но она знает одно место, где можно разжиться чем-то подобным. И конечно это, черт побери, где-то внизу.

«Я проведу тебя, моя милая. Обычно там они складывали подобные… устройства. Если тебе нужно… оружие. Это далеко внизу. Думаю, ты найдешь себе что-то подходящее».

Найду, ага. Где-то внизу. Почему-то я ничему не удивляюсь. Если мне что-то нужно, то за этим надо топать к черту на кулички. И двигаюсь в темноте, стараясь не напороться на торчащие повсюду металлические трубы, часть из которых обломана. Открываю незапертые двери, слушаю тишину, в которой мерно капает вода. Глухие пыльные коридоры, наконец, выводят меня на старую лестницу, изгибающуюся в бездонном провале из которого поднимается влажное тепло. По ней я двигаю вниз, мрачно размышляя о том факте, что если бы когда-то не поддалась чувствам и не пожертвовала собой ради своих друзей, то все бы сложилось иначе. Что самые высокие чувства, по сути, пустяк, по сравнению с гнусным обманом. А самый благородный человек обычный простачок, способный на любую глупость.

И сейчас самая достойнейшая и прекрасная принцесса в мире спускается вниз по еле освещенной лестнице, за своей пилочкой для ногтей, которой будет искупать эту свою благородную глупость. Смешную, никому не нужную жертву. В голову настойчиво лезут воспоминания: я перед большой медузой сонно перебирающей огоньками в своих внутренностях, тихая ночь, за стеной Башни трещит живность, а мои приятели спят у костра. Мирно отдыхают в двадцати минутах от самого оглушительного обмана моей дражайшей матушки — обещания взорваться и всех похоронить. И я, все оружие которой — жизнь. Единственное, бескомпромиссное оружие, против которого нет защиты. Жизнь влюбленной в дурака Фогеля и зубастого дракончика принцессы. В моей груди обреченная пустота. Никакого выхода и никакого больше вина, принцесса Беатрикс! Я что-то шепчу на прощание своим дуралеям, а потом прижимаю браслеты к теплому боку Штуковины.

И умираю…

Вздохнув, я принимаюсь считать ступеньки, здраво рассудив, что мне потом придется по ним подниматься к железному богу Харидвара. А этого не хочется от слова совсем. Звук моих шагов отражается от стен и тонет в потоке теплого воздуха поднимающегося из тьмы. Откуда-то несутся голоса. Тихий шепот, признаки того, что вокруг меня есть жизнь.

«Осталось немного», — сообщает Штуковина. — «Десять уровней, моя милая».

Ничего не ответив, я продолжаю спускаться. Скольжу по мокрым ступеням. Мелькаю в желтом свете ламп аккуратной тенью, призраком маленькой Трикси, которую ведет слепец. Двери и часть стен тут сплошь покрыты плесенью и оранжевыми слизевиками жадно пожирающими ее. Чуть не наступив в одного из них шлепком оторвавшегося от горячей лампы, я чертыхаюсь. Чертовы большие ботинки! Увы, подходящего размера для моих изящных ног я так не нашла. Принцессе Беатрикс Великолепной приходится обходиться тем, что у нее есть. Девятый уровень вниз, ничем не примечательная приоткрытая в темноту и безмолвие железная дверь. Еще тридцать семь ступенек и нужный мне этаж. Еще одна дверь, на этот раз наглухо закрытая. Из-за нее слышатся шум, скрежет и визг, следы бурной деятельности. Непонятной суеты, узнать которую у меня нет никакого желания.

«Ну, и как мне туда попасть?»

«В смысле?»

«В прямом», — начинаю злиться я. — «Тут все заперто к чертям. Или ты думаешь, я умею проходить сквозь стены?»

«Стены?»

Начинается. Я подкатываю глаза. Уже давно понятно, когда у Штуковины проблемы она играет в дурочку. И делает дуру из меня. Тупит, словно это доставляет ей особое удовольствие.

«Стены. Такая штука из камня, кирпича или бетона. Сделанная, чтобы какой-нибудь любопытный олух не мешал. В ней дверь и она закрыта».

«Закрыта? Как это? Что значит закрыта? Трикси, девочка моя?»

Матушка, она не знает, что означает закрыта! Хотя чего я ожидала? Для Штуковины нет преград, нет самого понятия, что куда-то нельзя попасть. Огромному существу, озабоченному тем, что кто-то пытается откусить от него кусок за куском, мои проблемы необъяснимы. Я молча чешу в затылке и отключаюсь, чтобы не слышать удивленного верещания. И задумчиво колупаю отслаивающуюся от металла краску, за ним что-то, что может мне помочь. Какая-нибудь очередная бесполезность, применение которой надо еще поискать. Совершенно не уверена, что обнаружу там коллекцию посохов с припасами и крепкую броню.

Постояв пару минут, и так и не найдя решения, я плетусь на уровень вверх. Заглядываю в темноту, в которой редкими искрами горят фонари. Далеко в ней слышны шаги, разговоры, глухие удары и ругань. Огромное запутанное помещение еле освещено, что внушает уныние. Вздохнув я бреду по нему в надежде найти способ попасть ниже. Шатаюсь по пустому лабиринту из комнат, переходов и тупиков эхом отражающих звуки живущих в нем. Пару раз мне кажется, что я вижу движение, сгустки тьмы скользящие впереди и замираю испуганной птичкой. На полу навалены кучи самого разнообразного барахла, место чем-то напоминает Мусорную Долину. Не хватает только сумасшедших криков павуков и сколопендр вышедших на охоту, утробного рыка голодных вампкарбов, звона кислотных колокольчиков галей и шороха пожирающих хлам мусорных слизней. Дом, милый дом. Мои прекрасные владения пахнущие горькими ноготками. На кой черт я повелась на обман Штуковины и умерла? И на кой черт до сих пор иду у нее на поводу?

Пройдя пару сотен шагов вдоль темных дверных проемов, я останавливаюсь. И прислушиваюсь. Тихо повизгивает ветер и мерно капает вода. А откуда-то явно несется шум, который я слышала за дверью этажом ниже. В надежде определить направление я задерживаю дыхание. Верчу головой, стараясь определиться. Пытаюсь увидеть. Темень, наполненная звуками, давит на меня, мне хочется поскорей отсюда убраться. Слабые отзвуки, позвякивание, писк отзываются где-то правее, в ответвлении от основного широкого коридора. Прищурившись, я даже различаю размытый свет, растекающийся по полу, словно жидкость. Слабый отблеск, видимый только тогда, когда я отвожу от него глаза. Там что-то есть.

Повернув направо, я топаю на еле слышимый шум, касаясь стены, чтобы не споткнуться. Пинаю ногами невидимый мусор и ругаюсь про себя. Все как всегда и никаких изменений, прекрасная принцесса слоняется в полной неопределенности среди врагов. В месте, где любая неосторожность, любая случайность может привести к катастрофе.

Еще пятьдесят шагов и в одной из комнат я обнаруживаю кучу хламья, из которой просвечивает химический яркий свет.

Посмотрев на нее, я тихо радуюсь и с облегчением вздыхаю. Слава тебе Матушка всех забулдыг! Умница Трикс все-таки нашла выход в этом лабиринте, хотя, конечно, это с какой стороны посмотреть. Вполне возможно это вход. А может вообще тупик. Или ловушка. Тем не менее, я что-то обнаружила. И дело осталось за малым — всех победить.

Пыльное барахло занимает почти все помещение. Неопрятной грудой навалено на полу, словно кто-то много лет выбрасывал сюда мусор. И для начала приходится изрядно попыхтеть, освобождая место из которого льется свет. Особенно много возни с какой-то круглой железякой, усыпанной торчащими, словно редкий волос обрывками проводов, на которых висят пластиковые цилиндры. Она никак не желает откатываться в сторону, и мне приходится использовать огромную ржавую трубу как рычаг. Раз, за разом налегая на нее изо всех сил. Наконец железка со скрипом сдается. И под ней обнаруживается металлическая решетка, из которой вверх бьет фонтан света.

Стараясь вести себя как можно тише, я заглядываю в нее, упираясь взглядом в край картонной коробки стоящей на высоком стеллаже. За серым краем пропасть глубиной примерно с мою Башню. Заглянув вниз, я зябко повожу плечами, одно неосторожное движение и можно шмякнуться о далекий пол так, что потом костей не соберешь.

Все огромное в несколько этажей ярко освещенное пространство заставлено стеллажами с коробками, между которыми лежат узкие проходы. В них снуют занятные механизмы, вроде того, что доставал меня на товарной станции Нижнего города. Низкие однорукие совершенно нелепые тележки. Они смешно вертят конечностями, деловито бегают между стеллажами, суетятся, совсем как люди. Свесив ноги вниз, я нащупываю край коробки. Она кажется надежной. Задержав дыхание, я аккуратно соскальзываю в дыру и крепко хватаюсь за железную трубу стеллажа. Давай, Трикси! Ты же храбрая девочка!

С этим «давай» выходит не очень. Подо мной вечность, ноги дрожат. Сердце заходится от ужаса. Пот ест глаза, пока я карабкаюсь вниз, автоматически считывая надписи на коробках. Потешные ничего не говорящие мне названия выжженным штрихкодом.

«Детский набор "Юный химик". Твои первые эксперименты. Опасно при вдыхании. Сообщи родителям, если появится желтый дым»

«Скалер для разделки ядосмертников. При использовании надевайте полную защитную экипировку (в комплект не входит)»

«Фридж портативный. Глубокая заморозка при абсолютном нуле. Перед первым пуском проверьте герметичность!»

«Набор клопов-кровососов "Достань соседа". Веселые шутихи и розыгрыши! Требует разморозки. Берегите пальцы!»

«Глифовый зубастик для всей семьи. Сборная модель. Осторожно! Содержимое может съесть!»

Я хмыкаю. Бесполезный набор хламья. Много хуже пилочки для ногтей. Той хотя бы можно попытаться ткнуть противника в брюхо. Пару секунд я задерживаюсь над коробкой «Фридж портативный». Это название мне знакомо: колдунская приблуда производящая холод. Точно в такой я хранила запасы белого на Старой Земле. Но вот что с ней делать в настоящих обстоятельствах, ума не приложу. Затолкать в него первого встречного бойца и заморозить? Вздохнув, я перехватываю рукой железную полку и скольжу ниже.

«Компоненты синтепротеина. Берегитесь отравления! Употребить только после полного обеззараживания»

«Чистый восторг! Пошути над другом! Набор для реанимации в подарок»

«Дезинфицирующий раствор "Смертебакт". Прекрасное средство от всего! При приеме внутрь соблюдайте осторожность»

«Лазерный фонарик "Дружная семья". Не направлять на легковоспламеняющиеся объекты. Осторожно, радиация!»

Став на пол я оглядываюсь. Что-то подсказывает мне, что из этих поисков выйдет полная шляпа. Из всего этого волшебного набора барахла, на которое так рассчитывает Штуковина, мне пригодятся только картонные коробки, в которые можно сразу лечь, как в гроб.

Резкий писк, заставляет меня отпрянуть в сторону, мимо вихляя металлической рукой, проносится один из механизмов. Я одобрительно смотрю ему вслед, когда он принимается ставить на место сброшенные мною короба. Парочку таких слуг нехило было бы иметь в моей Башне. Потому что, живя бок о бок с не самым аккуратным драконом, быстро привыкаешь к полному беспорядку. Ко всему этому хламу, который Ва с усердием тащит тебе в дом. Помню, как первое время я сильно возмущалась этим фактом, но потом сдалась. Было невозможно смотреть в красные умоляющие глаза, на которых дрожали слезы размером с кулак.

— Трикси! Это нужное!

Конечно нужное, огромная воняющая тухлым зубастая хреновина в полдвора. Как он ее смог заволочь, если ворота были на пару шагов меньше?

Моргнув, я поджимаю губы. Как же давно это было! Словно прошло уже тысячу лет. В моей груди растет холодный ком тоски. Пройдясь вдоль ряда и так и не обнаружив ничего полезного, я вздыхаю. Похоже, из затеи найти тут оружие вышла полная монтана. Совершенно бессмысленная хрень, потому что у местных колдунов на первом месте, почему то развлечения, а вовсе не война. Впрочем… Я внимательно изучаю коробки на стеллажах. То, что меня заинтересовало, стоит немного выше.

Забравшись на пару уровней, я разрываю коробку и, пошарив в ней извлекаю пару пузырьков прекрасного средства от всего «Смертебакт». С которыми опускаюсь на пол открываю крышку и с подозрением принюхиваюсь. Пахнет немного хуже святой морковной гнилушки моего дракончика, но в данных обстоятельствах сойдет.

Усевшись на пустую полку, я прихлебываю несущее смерть пойло, и вызываю Штуковину.

«Тут нет ничего даже похожего на оружие»

«Совсем ничего? Даже… пилочки для ногтей?»

«Ну, если потратить полжизни и придумать, как это все использовать. А потом найти олуха, который согласится постоять неподвижно пару дней, пока я наведу ему колдунства. Ему проще умереть от похмелья, мне кажется»

«И как мы победим Железного Густава?» — в отчаянии шепчет Штуковина. — «Ты можешь уничтожить его без… пилочки?»

Позабыв, что она меня не видит, я пожимаю плечами и делаю глоток добытого раствора. Действительно, как? Пока я размышляю, а моя собеседница задает глупые вопросы, ко мне привязывается один из деловитых одноруких придурков. Который видимо принимает меня за картонную коробку. Приходится дать ему ногой, отчего он обиженно свистит и уезжает.

«Не молчи, милая!» — надрывается Штуковина. — «Мы должны что-нибудь предпринять!»

Предпринять, ага. Например, что? Я с усилием проталкиваю волшебный напиток в горло. Черт, какой же он крепкий! А потом сообщаю, что придется идти так, как есть и уже на месте что-нибудь соображать. Ну не стану же я лезть в каждую коробку, от содержимого которой есть большая вероятность окочуриться, не сходя с места? Держи карман шире! Осмотрительная принцесса Беатрикс Первая знает цену неосторожности и подлого колдовства. Я даже за фриджем не полезу. Во-первых: он тяжелый, а во-вторых бесполезный как третья нога. А в-третьих: все это уже не раз было, и я к этому привыкла. Когда хочешь всего и сразу, а получаешь нихрена и постепенно. Это самое постепенно может свести с ума любого, но только не меня.

Дедов оказывается четверо. Два из них целятся в прекрасную владычицу Мусорной Долины Беатрикс Первую из чего-то сильно смахивающего на рогатки, а двое других укоризненно смотрят, словно я подловила их, со снятыми штанами. В любое другое время я бы конечно сгорела от стыда, но сейчас мне на это совершенно плевать. Я делаю вид, словно валюсь в обморок, а сама, оттолкнувшись изящным отточенным движением, кувыркаюсь по твердому пыльному полу. Прикрываясь одним старцем, выдаю оглушительный пинок другому. Один из той восхитительной серии пинков, которые Ва уважительно называет на своем невозможном драконском: нехилым чепалахом. Получив мой подарок, ветхий мухомор мешком осыпается вниз, где принимается стонать на все лады, раздражая и без того взбешенную гонкой по гулким пустым развалинам прекрасную принцессу. То есть меня.

Выхватив из дрожащих рук нелепое оружие, я целюсь прямо в лоб тому, который показался мне главным.

— Одно движение, синьор, и я запулю вам промеж глаз, — вежливо объявляю я. — Насколько я понимаю, шарик в вашем оружии сделан из металла?

— Да, это сталь, — каркает старик.

— Думаю, это будет больно.

Мой собеседник со мной согласен и хмурит брови. Стоящие рядом повторяют его маневр, разгневано на меня смотрят. Конечно же, они недовольны, когда я влетела в помещение, то отвлекла их от важного дела. Наведения огромной зеленой трубы на треноге на соседний небоскреб. Старичье потело над ней, выставляя точный уровень возвышения, а тут нарисовалась великолепная Беатрикс, чуть не сбив их с ног.

— У нее нет мультисна, Герасим, посмотри на висок.

Шепот самого старого придурка, которому осталось пару шагов до могилы, я слышу и немного расслабившись, хихикаю.

— Естественно, что у меня нет мультисна, — эхом повторяю я, удерживая прицельную линию на морщине над носом того, кого назвали Герасимом.

— Вы не работаете на корпорации? — с облегчением констатирует он. — В таком случае мы не причиним вам вреда.

— Если вы имеете в виду, молюсь я Железному Густаву, то нет. Я вообще здесь проездом и скоро отбуду домой, — сообщаю я, с досадой понимая: чтобы отбыть домой маленькой Беатрикс придется изрядно поишачить. Половина дня в запутанном лабиринте, то и дело, утыкаясь в тупики, выведет из себя любую воспитанную принцессу. Потому что поводырь из Штуковины получился совсем хреновый. Перед тем, как привести меня сюда, она долго удивлялась тому, что я не могу пройти по воздуху пару десятков метров, над пропастью, от которой у меня сердце в пятки уходило. Или взобраться по гладкой вертикальной стене перегородившей коридор. Или прыгнуть на тридцать восемь шагов с одного уступа на другой, под которым кипят белоснежные облака.

«А что такого, малышка?» — издевательски повторяю я про себя. Чтоб тебе пусто было, ласковая гадина! А вслух интересуюсь, кому служат мои гостеприимные хозяева, раз уж я тоже не наблюдаю ни у кого из них желтой нашлепки на виске.

— Мы служим нашему миру и воюем с корпорациями, — заявляет Герасим, — искореняем насилие, на котором они основаны!

— Стреляете по ним из рогаток? — со смехом говорю я. Мое остроумие вызывает у старичья приступ гнева, и они одновременно принимаются орать на меня. Что рогатки это чушь, что у них тут огромная ракета, которой они немедленно угостят номерных табельных кретинов с нелепыми контакторами мультисна, как только я перестану им мешать. Особенно усердствует тот, что по-прежнему лежит на полу, и не может встать, ворочаясь как перевернутая черепаха. Опустив трофейную рогатку, я милостиво протягиваю ему руку, еле сдерживая смех. Эта их идея с искоренением насилия с помощью охрененной ракетищи, что-то совершенно новое, до чего я до сих пор не додумалась. Мне становится любопытно.

— Мы подрываем их основы! Каждый раз выводим из строя имущество, на котором построено их богатство! Без него они ничего не смогут! — объясняет старик.

— Не проще ли было уничтожить Железного Густава? — интересуюсь я, вызывая перхающее хихиканье. Звучащее так, словно окружающие меня немощные весельчаки испускают последний вздох. Один из них доходит то того, что сгибается и хлопает себя по коленкам, в этой позе его тут же заклинивает, и он визгливо требует себя разогнуть.

— Вы серьезно думаете, что уничтожив Железного Густава, можно остановить идею?

— Идею?

— Да, корпоративную идею, состоящую из простого утверждения: властвуй и набивай карманы.

— Ну, наверное, я не знаю, — пожимаю плечами я, потому что не имею ни малейшего понятия, что такое идея и с чем ее едят. По мне все совершенно просто, надрать железному богу задницу и на этом поставить точку.

— Девочка, вы так наивны! — старый Герасим свысока смотрит на меня, — было время, когда все тут находящиеся управляли этим миром. Джоджо был военным министром, старина Фейг отвечал за финансы. А я был и остаюсь главным премьер-министром. Поверь мне, мы знаем, о чем говорим. Нас просто обокрали! Они говорили нам, что сделают этот мир лучше, если мы позволим им работать. Мультисон позволит человеку быстрее соображать и сделает его счастливее. И к чему все это привело? Уже много лет, тут хозяйничают корпорации, и ты ничем их не проймешь. Они как гниль пропитали этот мир! Насилие! Насилие, юная госпожа! Оно всему виной! Их власть основана на насилии! Управление мыслями, законы на языке, который никто не понимает, фальшивые герои, развлечения, ненастоящее счастье, гипернет, идея о предназначении каждого — все это насилие. Нет доброй воли, нет смысла, как в старые времена, теперь каждый всего лишь клетка большого организма!

— А вы просто взяли и отдали свою власть этим придуркам? — невинно уточняю я. В ответ, старик смущается. У них тут возник небольшой голод. По разным причинам, знаете ли, девочка, неурожай, климат, прочие невзгоды. Пришлось дать корпорациям волю, отпустить вожжи.

— С голодом вы справились и теперь не знаете, куда деть такое количество дерьма? — шучу я, и прикусываю губу. В этом мире происходит настолько сложная дичь, что распутывая местные интриги можно в прямом смысле крякнуть. Сойти с ума и заехать в сумасшедший дом, рассказывая всем, какая ты восхитительная и неповторимая лохушка.

— Не имеет смысла уничтожать Железного Густава, — размерено как дурочке повторяет Герасим, — каждый носящий контактор мульстина, это часть его организма. Каждый, юная госпожа. Вы собираетесь воевать со всем миром?

— Ну, так тем более, надо накостылять тому, кто всем этим управляет, — не сдаюсь я, с каким-то болезненным чувством припоминая, что про клетку большого организма, мне затирала Штуковина. Где-то в глубине головы у меня бьется мысль, что все это звучит подозрительно. Но вот что?

— Уничтожишь Железного Густава, его место займет другой. Тот, кто сможет управлять мыслями. Любое другое живое существо или машина. Все повторится, потому что каждый здесь уже не сможет мыслить самостоятельно. Ему нужен поводырь! И это все слишком далеко зашло. Но мы все равно победим! Мы уничтожим основы! Подорвем все эти проклятые небоскребы. Уничтожим Харидвар вместе с его обитателями. А все почему?

— Потому что мы «Лига за искоренение насилия»!!! — вопят они в унисон, и я вздыхаю, осознав, что на моем пути попались очередные умалишенные. На этот раз настоящие старые боевые ослы, простодушные как черт знает кто и к тому же дышащие на ладан. Все чего они делают, это сражаются за свои глупые фантазии, вместо того, чтобы вернуться домой к друзьям. Вернуться и не вести войн, в которых по любому проиграют.

Пожав плечами, я на всякий случай подбираю с пола мешочек с шариками для рогатки и решаю откланяться. Как бы там ни было, Герасим со своим престарелым войском мне никак не помогут, а вступать в их ряды мне совсем не хочется.

— Прекрасно, синьоры! — хвалю я стариков, — желаю вам победить и всяческих благ. А теперь, если вы позволите, я побреду по своим делам.

Уже в дверях, я оборачиваюсь и вновь отвлекаю их от дела, интересуясь, любое ли существо может занять место бога Харидвара?

— Только то, что сможет управлять мультисном, это и ежу понятно, — с досадой бросает Герасим и немедленно возвращается к нелепо раскорячившейся на треноге трубе, показывая, что разговор закончен. — Пару градусов вверх, любезный Джоджо. Вы берете поправку на ветер? Мы попадем прямо между защитных штор!

Любое, которое сможет управлять мультисном. А если оно выглядит как миллионы глаз в темном небе? Как медуза, в потрохах которой бегут огоньки? Топая по длинному проходу вдоль ряда окон, из которых льется фиолетовый свет Харидвара, я стараюсь не рассмеяться. Невеликий секрет, моего слепого бога. Вот почему она не двинула по этому миру каким-нибудь солнцем, прихватив его из Окна! Она всего лишь хочет подрезать прихожан у железного истукана и заправлять тут самой. Властвуй и копи деньжат, или как там было? Впрочем, деньги, это не про Штуковину. Они ей совсем без надобности, а вот власть… Возможность вертеть миллионами послушных болванчиков.

Представляю, как долго она обдумывала этот по-настоящему сложный план, как всех поиметь, не обладая ни руками, ни ногами и при этом, будучи слепой. Лживая гадюка, у которой все просчитано. Даже я, маленькая пешка и будущая королева, которая от нее все еще зависит, и у которой нет никакого другого выхода, как послушно исполнять ее волю. Потому что без Штуковины мне никак не вернуться назад.

Какая же она хитрая! Это вызывает у меня даже некоторое восхищение. Уж в чем, в чем, а по хитрости Штуковина даст фору любому.

«Почему ты задержалась, милая? Ты долго стояла на одном месте! Там было… закрыто?»

Я хмыкаю и еле сдерживаюсь, чтобы не выложить ей все, до чего только что додумалась. Время для объяснений все еще не наступило. И я стараюсь не наломать дров в очередной раз. Потому что прошлое эта та крепость, которую нельзя взять штурмом или вернуться в нее, чтобы все поменять. А когда ты сболтнешь лишнего, и все вдруг полетит в тартарары, этого уже не остановить, не отмотать назад. Вернуться, чтобы попасть обратно в ту самую секунду, когда ты даешь волю чувствам. Жаль, но в этой части Вселенной все устроено именно так.

«Нет, просто болтала»

«С кем? Я не вижу там никого».

Конечно, ты там никого не видишь, потому что ни у одного из старых мухоморов нет коннектора мультисна! Проход по которому я иду, загибается кольцом охватывая небоскреб. За поворотом лежит глухая черная тень здания напротив. Где-то слышен плеск воды и басовитое жужжание, сухой остаток миллиона звуков отраженных от тысячи стен.

«Сама с собой», — как можно спокойней говорю я. — «Куда дальше?»

«Впереди через что шагов станция его охлаждения»

«Охлаждения?»

«Он любит… холод. Он прячется под ней».

Я думаю над этим. Станция охлаждения. Голову даю на отсечение, что меня там ждет собачий холод. Пройдя ровно сто шагов, я упираюсь в дверь, которую со скрипом открываю, и у меня тут же перехватывает дыхание. Потому что из нее на меня яростно набрасывается ветер. Который треплет одежду, пронизывает до костей и выдавливает из глаз слезы. Передо мной огромный балкон, нависающий над пропастью. Сверху цветное небо Харидвара в полосах фиолетового электрического сияния, между которыми застряли спокойные глаза Штуковины. Слева в грандиозной бетонной стене вращаются циклопических размеров вентиляторы, скрытые за массивными решетками. Речи о том, чтобы разнести тут все к чертям и выковырять Железного Густава из его норы, и быть не может. Чтобы сломать хотя бы один из них, нужно что-то посерьезнее рогатки и светлой головы. Померзнув пару минут и так и не найдя ничего полезного я грустно шлепаю обратно в тепло.

«Там холодно и лед», — докладываю я. — «Слушай! Может, отложим нашу победу до лучших времен? Что-то я уже утомилась воевать. Открой мне Окно, и я подготовлюсь у себя дома получше».

В ответ та принимается кудахтать, что это совершенно неприемлемо и если мы, как давние подруги, решили уморить кретинского Густава, то обязательно должны это сделать. Должны пожертвовать всем, чтобы выжить. Что в переводе на нормальный язык звучит, что пожертвовать всем должна я. И что в случае если сейчас сдамся не видать мне милой Мусорной долины как своих ушей. Штуковина продолжает излагать причины, объясняя какая дрянь — этот Железный бог местных дураков. Скоро это мне наскучивает, и я сую коробочку с сухариком в холщовую сумочку, прерывая разговор. Все и так понятно.

Пожертвовать всем ради победы Штуковины. Конечно же, такой расклад маленькую Беатрикс совершенно не устраивает, и я достаю прекрасное средство для размышлений пузырек смертельного «Убибакта». Сворачиваю ему голову, принимаясь грустно стимулировать планы. Брони у меня нет, из оружия только засохший пучок цветов пройдохи Юсуфа, пара пузырьков жидкости от потливости ног и желание все довести до конца. С таким набором можно только самоубиться. В прямом и переносном смысле.