Они шли рядом, не глядя друг на друга, сначала по пляжу, пустынному в этот час, потом по набережным. И мало-помалу паузы в их беседе становились все реже. Мари Леоннек заговорила почти спокойным голосом:

— Вот увидите, он вам сразу понравится. Иначе быть не может. И тогда вы поймете, что…

Мегрэ украдкой бросал на нее любопытные взгляды. Он любовался ею. Жориссан рано утром вернулся в Кемпер, оставив девушку в Фекане.

— Я не настаиваю, чтобы она ехала со мной! С ее характером это бесполезно, — сказал он.

Накануне вечером Мари казалась спокойной, какой должна быть девушка, воспитанная в тишине маленького городка. Еще не прошло и часа, как они с Мегрэ покинули гостиницу «Взморье». Вид у комиссара был грозный. Тем не менее она не испугалась и, не веря, что он в самом деле такой суровый, улыбалась и с восторгом рассказывала о радисте:

— Единственный недостаток Пьера в том, что он слишком чувствителен. Его отец был всего лишь рыбаком. Чтобы воспитать его, матери долго пришлось заниматься починкой сетей. Теперь Пьер содержит ее. Он образован, у него хорошее будущее.

— А ваши родители богаты? — в лоб спросил Мегрэ.

— У них самое крупное дело в Кемпере по торговле тросами — пеньковыми и металлическими. Поэтому Пьер не хотел даже говорить с моим отцом. Целый год мы встречались с ним украдкой.

— Вам обоим было по восемнадцати?

— Почти. Я рассказала родителям обо всем сама. А Пьер поклялся, что женится на мне только тогда, когда будет зарабатывать хотя бы две тысячи франков в месяц. Вы видите, что…

— Он писал вам после ареста?

— Одно-единственное письмецо. Очень коротенькое. А прежде посылал мне ежедневно письма на нескольких страницах. Он пишет, что и для меня, и для моих родителей будет лучше, если я сама сообщу всем, что между нами все кончено.

Они шли мимо «Океана». На нем продолжалась разгрузка. Был прилив, и черный корпус судна возвышался над набережной. На полубаке, голые до пояса, мылись трое мужчин, среди которых Мегрэ узнал Малыша Луи. Он заметил также, что кто-то из матросов толкнул другого плечом, указывая на Мегрэ и девушку. Комиссар нахмурился.

— Это он из деликатности, не так ли? — слышался рядом голос его спутницы. — Он понимает, какого размаха может достичь скандал в таком маленьком городке, как Кемпер. Он решил вернуть мне свободу…

Утро было ясное. Мари Леоннек в своем сером костюме была похожа на студентку или на учительницу.

— Раз мои родители позволили мне уехать, значит, и они в него верят. А ведь вначале отец хотел, чтобы я вышла замуж за коммерсанта.

В приемной полицейского комиссара Мегрэ заставил ее довольно долго ждать. Он делал там какие-то заметки.

Полчаса спустя оба они входили в ворота тюрьмы.

Мегрэ предупредил местное начальство, что не занимается расследованием официально, а только следит за ним из любопытства. Сейчас он стоял в углу камеры ссутулившись, заложив руки за спину, зажав трубку в зубах.

Многие еще раньше описывали ему радиста, и то представление, которое создалось о нем у Мегрэ, целиком и полностью соответствовало облику молодого человека, стоявшего теперь перед комиссаром.

Худой, высокий парень, в приличном, хотя и помятом костюме, с лицом серьезным и застенчивым, как у первого ученика. Под глазами веснушки, волосы подстрижены ежиком.

Когда дверь открылась, он вздрогнул, но не торопился подойти к девушке, которая приближалась к нему. Ей пришлось самой броситься к нему в объятия, а он в это время смотрел по сторонам с растерянным видом.

— Мари! Кто это с тобой? Каким образом?..

Он был крайне взволнован, но не привык суетиться. Только стекла его очков затуманились, губы дрожали.

— Не надо было тебе приходить.

Он посмотрел на Мегрэ, которого не знал, потом уставился на полуоткрытую дверь.

На нем не было воротничка, шнурки из ботинок вытащили. Подбородок оброс рыжеватой щетиной. Все это его стесняло, несмотря на драматизм положения. Он смущенно прикрыл рукой голую шею.

— А моя мать?

— Она не приехала. Но тоже не верит, что ты виновен.

Девушка не могла свободно выразить свое волнение — мешала суровость обстановки. Они смотрели друг на друга и не знали, что сказать.

Мари Леоннек указала на Мегрэ:

— Это друг Жориссана. Он комиссар уголовной полиции и согласился нам помочь.

Ле Кленш хотел подать Мегрэ руку, заколебался, так и не решился.

— Спасибо. Я…

Девушка уже готова была заплакать: она рассчитывала на патетическое свидание, которое убедило бы Мегрэ в непричастности Ле Кленша к убийству. Она смотрела на жениха с досадой, даже с нетерпением.

— Ты должен рассказать ему все, что может помочь твоей защите.

А Пьер Ле Кленш вздыхал, неловкий и унылый.

— Мне нужно задать вам всего несколько вопросов, — вмешался комиссар. — Экипаж единодушно утверждает, что в продолжение всего рейса ваши отношения с капитаном были более чем холодные. Однако, когда вы уходили в море, вы ничего не имели друг против друга. Чем же вызвана такая перемена?

Радист открыл было рот, но, уставившись в пол, не решился ничего сказать.

— Недоразумение по службе? Два первых дня вы ели вместе с помощником капитана и главным механиком. Но потом предпочли перейти за стол команды.

— Да. Так и было.

— Почему?

Мари Леоннек, потеряв терпение, вмешалась:

— Да говори же, Пьер! Речь идет о твоем спасении. Ты должен сказать правду.

— Я не знаю.

У него сдали нервы. Он был безволен, потерял всякую надежду.

— Были у вас размолвки с капитаном Фаллю?

— Нет.

— Однако вы прожили с ним около трех месяцев на одном судне, не обмолвившись ни словом. Все это заметили. Ходят слухи, что в иные минуты Фаллю производил впечатление безумного.

— Не знаю.

Мари Леоннек сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Когда «Океан» вернулся в порт, вы вместе со всеми сошли на берег. В своей комнате в гостинице вы сожгли бумаги.

— Да. Это не имеет значения.

— У вас была привычка вести дневник, где вы записывали все, что видели. Не сожгли ли вы тот, что вели во время этого рейса?

Ле Кленш по-прежнему стоял опустив голову, как ученик, который не выучил урока и упрямо глядит в пол.

— Да.

— Почему?

— Сам теперь не знаю.

— И не знаете, почему возвратились на борт? Правда, не сразу. Вас видели, когда вы прятались за вагонеткой, стоявшей в пятидесяти метрах от «Океана».

Девушка посмотрела на комиссара, потом на жениха, потом снова на комиссара. Она уже растерялась.

— Да…

— Капитан прошел по доскам и ступил на набережную. В этот момент на него и напали.

Юноша по-прежнему молчал.

— Да отвечайте же, черт побери!

— Да, да, Пьер, отвечай! Комиссар хочет тебя спасти. Я не понимаю. Я… — Глаза ее наполнились слезами.

— Да.

— Что да?

— Я был там.

— Значит, вы видели?

— Плохо. Там была куча бочонков, вагонетки. Я видел, как боролись двое мужчин. Потом один убежал, и чье-то тело упало в воду.

— Как выглядел бежавший?

— Не знаю.

— Он был в морской форме?

— Нет.

— Выходит, вы знаете, как он был одет?

— Когда он пробегал мимо газового фонаря, я заметил только, что на нем были желтые ботинки…

— Что вы делали потом?

— Подался на борт.

— Зачем? И почему вы не бросились на помощь капитану? Знали, что он уже мертв?

Тяжелое молчание. Мадемуазель Леоннек не сдержала волнения:

— Ну говори же, Пьер, говори! Умоляю тебя!

Шаги в коридоре. Надзиратель пришел сообщить, что Ле Кленша ждет следователь.

Невеста хотела поцеловать его. Он заколебался, потом безучастно обнял ее, казалось, думая о своем. И поцеловал не в губы, а в светлые завитки волос на висках.

— Пьер!..

— Не надо было приходить, — сказал он, нахмурив лоб, и усталым шагом последовал за надзирателем.

Мегрэ и Мари Леоннек молча пошли к выходу. И только очутившись на улице, она тяжело вздохнула:

— Ничего не понимаю. Я… — и тут же, подняв голову, добавила: — И все же он невиновен, я в этом уверена. Мы не понимаем, потому что никогда не были в подобных обстоятельствах. Вот уже три дня как он в тюрьме. Все его осуждают. А он такой застенчивый.

Мегрэ растрогал пыл, какой она старалась вложить в свои слова, хотя совсем уже пала духом.

— Вы все-таки что-нибудь сделаете, не правда ли?

— При условии, что вы вернетесь домой в Кемпер.

— Нет! Только не это! Ну, разрешите… Позвольте мне..

— Ладно, бегите на пляж, устраивайтесь возле моей жены и попытайтесь чем-нибудь заняться. У госпожи Мегрэ, конечно, найдется для вас вышивание.

— Что вы собираетесь делать? Вы полагаете, указание на желтые ботинки…

Мари Леоннек была так взволнована, что прохожие, думая, что они ссорятся, оборачивались и прислушивались к их разговору.

— Повторяю, я сделаю все, что в моей власти. Смотрите, эта улица ведет прямо к гостинице «Взморье». Передайте моей жене, что я, может быть, вернусь завтракать довольно поздно.

И, круто повернувшись, комиссар направился к набережным. Теперь он уже не хмурился. Он почти улыбался.

Мегрэ боялся, что в камере он станет свидетелем бурной сцены с пылкими протестами, слезами, поцелуями. Но все протекало иначе, гораздо проще и в то же время гораздо более трагично, более значимо. Радист ему понравился своей сдержанностью и сосредоточенностью.

Возле какой-то лавки он встретил Малыша Луи с парой резиновых сапог в руках.

— Куда идешь?

— Да вот, продаю. Не хотите ли купить? Самые лучшие, какие только делают в Канаде. Попробуйте-ка найти такие во Франции. Двести франков.

Однако Малыш Луи был слегка испуган и ждал только, когда ему разрешат продолжать путь.

— Тебе не приходило в голову, что капитан Фаллю был чокнутый?

— Знаете, в трюме многого не видишь.

— Но ведь идут всякие разговоры. Что ты на этот счет думаешь?

— Конечно, там происходили странные вещи.

— Какие?

— Вообще… Ничего… Это трудно объяснить. Особенно когда уже сойдешь на берег.

Он по-прежнему держал в руке сапоги, и хозяин лавки для моряков, который его заметил, уже ожидал на пороге.

— Я вам больше не нужен?

— Когда точно все это началось?

— Сразу. Видите ли, судно бывает либо здоровым, либо больным. Так вот, «Океан» был болен.

— Неудачно маневрировал?

— И все остальное. Что вы хотите, чтобы я вам еще сказал? Вещи, которые как будто не имеют смысла, но все же существуют. Вот вам доказательство: всем нам казалось, что мы сюда больше не вернемся… А что, ко мне больше не будут приставать по этому делу с бумажником?

— Посмотрим.

Порт был почти пустынным. Летом все суда находятся у Ньюфаундленда, за исключением рыбачьих баркасов, которые поставляют свежую рыбу на побережье. В гавани один лишь «Океан» выделялся темным силуэтом и насыщал воздух крепким запахом трески.

Возле вагонеток стоял человек в кожаных гетрах и в фуражке с шелковым галуном.

— Это судовладелец? — спросил Мегрэ у проходившего таможенника.

— Да. Директор компании «Французская треска».

Комиссар представился. Тот недоверчиво оглядел Мегрэ, не переставая следить за разгрузкой.

— Что вы думаете об убийстве вашего капитана?

— Что я об этом думаю? А то, что у нас восемьсот тонн подгнившей трески. И если так будет продолжаться, судно не пойдет в следующий рейс. А уж если кто и наладит дело и покроет дефицит, то, во всяком случае, не полиция.

— Вы полностью доверяли Фаллю, не так ли?

— Да. И что с того?

— Вы полагаете, что радист…

— Радист или кто другой, все равно год пропащий. Я уже не говорю о том, с какими они вернулись сетями. Сети, стоившие два миллиона, — вы понимаете? — изодраны так, словно ими для забавы вытаскивали скалы. А экипаж еще вдобавок верит в дурной глаз. Эй, вы там! Что вы делаете, черт вас побери! Кому я говорил, что прежде всего нужно нагрузить эту вагонетку!

И он припустился вдоль судна, яростно браня всех, кто попадался.

Мегрэ еще несколько минут наблюдал за разгрузкой. Потом удалился в сторону мола, где группами стояли рыбаки в куртках.

Вдруг он услышал, как кто-то за его спиной произнес:

— Тс-с, тс-с, господин комиссар.

Это был Леон, хозяин «Кабачка ньюфаундлендцев», который изо всех сил, насколько позволяли его короткие ножки, пытался догнать Мегрэ.

— Пойдемте выпьем чего-нибудь у меня.

У Леона был таинственный, многообещающий вид. По дороге он объяснил:

— Теперь стало спокойнее! Те, кто не вернулись к себе в Бретань или в соседние деревни, просадили почти все деньги. Сегодня утром ко мне заходили только несколько рыбаков, которые ловят макрель.

Они пересекли набережную и вошли в кафе, где служанка вытирала столы.

— Минутку! Что вы будете пить? Аперитивчик? Сейчас как раз время. Заметьте, я вам вчера говорил, я вовсе не заставляю их заказывать выпивку. Напротив! Много выпив, они крушат и ломают все кругом, так что от них больше убытка, чем прибыли. Пойди-ка посмотри в кухню, Жюли, нет ли меня там. — И, лукаво подмигивая комиссару, продолжал: — Ваше здоровье! Я заметил вас издалека. И раз уж должен был вам кое-что сказать… — Леон встал и удостоверился, что служанка не подслушивает их за дверью. Потом с загадочным видом вынул из кармана кусок картона размером с фотографию. — Ну, вот! Что вы на это скажете?

На карточке была наклеена фотография женщины. Однако все лицо ее было исчеркано красными чернилами. Кто-то, видимо, яростно стремился уничтожить его. Перо поцарапало бумагу. Линии шли во всех направлениях и настолько густо, что незачеркнутым не осталось и квадратного миллиметра. Остальная часть фотографии уцелела: довольно пышный бюст, светлое шелковое платье, очень облегающее и очень декольтированное.

— Где вы это нашли?

— Вам я могу сказать. Рундучок Ле Кленша плохо закрывается, и он имел обыкновение засовывать письма своей невесты под скатерть на столе…

— И вы их читали?

— Да это не интересно. Читал просто случайно. Когда производился обыск, посмотреть под скатерть не догадались. Вчера вечером мне пришла эта мысль, и вот что я нашел. Конечно, лица не разглядеть. Однако могу сказать: это не его невеста — та совсем не такая аппетитная. Я видел ее портрет. Короче говоря, здесь не обошлось без другой женщины.

Мегрэ внимательно разглядывал карточку. Плечи у женщины роскошные. Она, вероятно, моложе Мари Леоннек, во всем ее облике есть что-то чувственное. И в то же время вульгарное. Платье, по-видимому, куплено в магазине готовых вещей.

— В доме есть красные чернила?

— Нет, только зеленые.

— Ле Кленш никогда не пользовался красными?

— Никогда. У него были свои чернила, для вечной ручки. Особые, черно-синие.

— Разрешите? — Мегрэ поднялся и пошел к выходу.

Через несколько минут он был на борту «Океана».

Обыскал каюту радиста, потом каюту капитана, в которой царили грязь и беспорядок.

На судне красных чернил не оказалось. Рыбаки никогда их не видели.

Когда Мегрэ уходил с корабля, судовладелец, который по-прежнему бранил грузчиков, бросил на него злобный взгляд.

— В ваших конторах можно найти красные чернила?

— Красные? А к чему они? У нас не школа… — Но внезапно, словно что-то вспомнив, добавил: — Только Фаллю иногда употреблял красные чернила у себя дома, на улице Этрета. Что это еще за история?.. Эй, вы, там в вагоне поосторожнее! Не хватает мне несчастного случая… Итак, чего вам надо с вашими красными чернилами?

— Ничего! Благодарю вас.

Навстречу Мегрэ шел Малыш Луи, уже навеселе, без сапог, в рваной фуражке и опорках.

— И чтобы не думали, что польстилась на капитанское жалованье: у меня свои сбережения…

Мегрэ прощался с г-жой Бернар на пороге ее домика на улице Этрета. Это была прекрасно сохранившаяся женщина лет пятидесяти. Она полчаса рассказывала комиссару о своем первом муже, о том, как она овдовела, о капитане, ставшем ее жильцом, о сплетнях, которые ходили относительно их связи, и, наконец, о какой-то незнакомке, которая, «несомненно, была женщиной легкого поведения».

Комиссар осмотрел весь дом, находившийся в образцовом порядке, но набитый различными предметами дурного вкуса. Комната капитана Фаллю была убрана и приготовлена к его возвращению.

Личных вещей у капитана было мало: немного одежды в сундуке, несколько приключенческих книг и фотографии различных судов.

Все это говорило о мирном, скромном существовании.

— Впрямую мы не договаривались, но все знали, что мы поженимся. У меня приданое: дом, мебель, белье. Ничего бы не изменилось, и мы жили бы спокойно, особенно года через три-четыре, когда он получил бы свою пенсию.

Из окон видны были бакалейная лавка, улица, идущая в гору, и тротуар, на котором играли мальчишки.

— И вот зимой он встретил эту женщину, и все перевернулось. В его-то возрасте! Ну, можно ли так влюбиться в такую тварь? А как он это скрывал! Он, должно быть, встречался с ней в Гавре или еще где-нибудь. Здесь их никогда не видели. Но я чувствовала. Он стал покупать себе тонкое белье. А однажды даже шелковые носки. Но поскольку между нами ничего не было, это меня не касалось. Я не хотела, чтобы он думал, будто я защищаю свои интересы.

Разговор с г-жой Бернар осветил часть жизни капитана. Это был низенький человек средних лет, который возвращался в порт после рыболовного рейса и зимой жил, как почтенный буржуа, возле г-жи Бернар, а та ухаживала за ним и ждала, когда они поженятся.

Он ел вместе с ней в столовой, под портретом ее бывшего мужа, человека со светлыми усами. Потом шел к себе в комнату и коротал время за чтением приключенческих романов.

И вот этот мир был нарушен: появилась другая женщина. Капитан Фаллю зачастил в Гавр, стал следить за своей внешностью, чаще брился, даже покупал шелковые носки и скрывал все это от своей квартирной хозяйки.

Однако они не были женаты, и Фаллю не брал на себя никаких обязательств: он был человек свободный.

И тем не менее ни разу не показался в Фекане с новой знакомой.

Возможно, это была сильная страсть, серьезное увлечение, появившееся в зрелом возрасте. А может быть, какая-нибудь постыдная связь.

Мегрэ вышел на пляж и увидел жену, сидевшую в шезлонге с красными полосами. Рядом с ней, с шитьем в руках, устроилась Мари Леоннек.

Несколько купальщиков растянулись на гальке, белой от солнца. Море казалось усталым. По другую сторону мола, у причала, возвышался «Океан», навалом лежала треска, которую все еще разгружали, и хмурые матросы вели разговор, полный недомолвок.

Мегрэ поцеловал жену в лоб. Кивнул девушке и ответил на ее вопросительный взгляд:

— Ничего особенного…

Жена беспокойно произнесла:

— Мадемуазель Леоннек рассказала мне все о себе. Ты веришь, что этот парень мог совершить подобный поступок?

Все втроем они медленно направились к отелю. Мегрэ нес оба шезлонга.

Они уже собирались сесть за стол, когда появился полицейский в форме. Он разыскивал комиссара.

— Мне ведено показать это вам. Получено час назад.

И он протянул уже вскрытый желтый конверт, на котором не было адреса.

Внутри лежал листок бумаги, исписанный мелким, убористым почерком:

— Что до меня, признаюсь, я уже потерял надежду, — заявил полицейский комиссар Фекана, затачивая при этом синий карандаш. — Эти морские истории редко удается распутать. Да что тут говорить! Попробуйте хотя бы разобраться в самой обычной драке, что почти ежедневно бывает в порту. В тот момент, когда приезжают мои люди, матросы лупят друг друга, но едва лишь завидят полицейскую форму, сразу объединяются и вместе кидаются на нас. Попробуйте их допросить! Все лгут, противоречат друг другу и настолько запутывают дело, что в конце концов приходится отступаться.

Был вечер. Они курили вчетвером в кабинете, уже наполненном табачным дымом: комиссар гаврской опербригады, которому официально было поручено вести следствие, прибыл в сопровождении молодого инспектора.

Мегрэ присутствовал здесь неофициально. Усевшись в углу, у стола, он пока молчал.

— А вот мне дело кажется совсем не сложным, — рискнул заметить инспектор, глядя на своего начальника и ожидая его одобрения. — Побудительный мотив преступления — не кража, следовательно, дело идет о мести. С кем капитан Фаллю был наиболее суров во время рейса?

Но комиссар из Гавра только пожал плечами, и инспектор, покраснев, умолк.

— Однако…

— Нет, дружок, нет. Тут другое. И прежде всего, женщина, которую вы, Мегрэ, обнаружили. Вы дали все приметы, по которым полиция может ее найти? И все-таки я, например, никак не могу уточнить ее роль. Судно три месяца находилось в плавании. Она не присутствовала даже при отправлении, иначе нам бы об этом сказали. Радист обручен. Капитан Фаллю, судя по тому, что о нем говорят, отнюдь не напоминает человека, способного на безумства. Тем не менее незадолго до того, как его убили, он составляет завещание…

— Интересно бы узнать, кто постарался доставить это завещание сюда, — вздохнул Мегрэ. — Один журналистик — он еще ходит в бежевом плаще — напечатал в «Эклер де Руан», будто владельцы «Океана» возложили на это судно совсем иную миссию, не имеющую ничего общего с ловом трески.

— Это каждый раз говорят, — проворчал полицейский комиссар Фекана.

Разговор шел вяло. Воцарилось долгое молчание, и слышалось только потрескивание трубки Мегрэ; вдруг он с усилием поднялся и сказал:

— Если бы меня попросили охарактеризовать это дело, я ответил бы, что мне оно видится под знаком гнева. Все, что связано с «Океаном», — злобно, напряженно, запальчиво. Экипаж пьянствует, заводит драки в «Кабачке ньюфаундлендцев». Радист, к которому я привожу его невесту, с трудом сдерживает раздражение и оказывает ей довольно холодный прием. Чуть ли не просит ее не вмешиваться в его дела. В Ипоре главный механик осыпает бранью свою жену и принимает меня как какую-нибудь дворняжку. Наконец, я встречаю еще двоих, тоже как будто отмеченных этим знаком: женщину по имени Адель и ее спутника, которые устраивают сцены на пляже и мирятся только перед тем, как исчезнуть.

— Какой же вы делаете из этого вывод? — спросил комиссар из Гавра.

— Да не делаю я никаких выводов. У меня только сложилось впечатление, что я нахожусь среди банды взбесившихся людей. Прощайте, господа. Я ведь здесь только в качестве любителя. В гостинице меня ждет жена. Вы мне сообщите, комиссар, если найдут женщину из Ипора и владельца серой машины?

— Обязательно сообщу. Спокойной ночи.

Вместо того чтобы пройти по городу, Мегрэ, сунув руки в карманы, с трубкой в зубах, пошел вдоль набережных.

Большой черный четырехугольник опустевшей гавани освещался лишь лампами с «Океана», который все еще продолжали разгружать.

— Под знаком ярости! — пробурчал себе под нос комиссар.

Он поднялся на борт, и никто не обратил на него внимания. Словно без всякой цели, Мегрэ прошел по палубе, заметил свет в люке полубака, наклонился. Из люка хлынул на него теплый воздух и запах, напоминавший казарму, дешевую столовую и рыбную лавку. Он спустился по железному трапу и сразу наткнулся на трех матросов; они ели из котелков, которые держали на коленях. Свет шел от керосиновой лампы, подвешенной к карданному валу. Посреди помещения стояла чугунная печурка, покрытая жирной грязью. Вдоль перегородок виднелись койки, в четыре яруса друг над другом. На некоторых еще оставалась солома, другие были пусты. Повсюду висели сапоги и зюйдвестки.

Из всех троих с места поднялся один Малыш Луи. Там были еще бретонец и какой-то негр с босыми ногами.

— Приятного аппетита! — проворчал Мегрэ. Ему ответили тоже ворчанием.

— А где ваши товарищи?

— У себя дома. Где еще? — отозвался Малыш Луи. — Когда тебе некуда идти и у тебя уже нет ни гроша, приходится торчать здесь, хоть ты и не в плавании.

Комиссару ничего не оставалось, как привыкать к полутьме и особенно к запаху. Можно представить себе, каково живется здесь сорока матросам, которые, лежа на койках, не могут повернуться, не задев соседа.

Сорок человек, не снимая сапог, бросаются на койки, храпят, плюются, жуют табак.

— Капитан когда-нибудь сюда заходил?

— Никогда.

Ко всему этому нужно добавить шум мотора, запах угля, сажи, накаленные металлические перегородки, плеск ударяющихся в борта волн.

— Пойдем-ка со мной, Малыш Луи.

Мегрэ заметил, что за его спиной матрос, куражась, махнул рукой товарищам. Но как только они очутились наверху, на утонувшей во мгле палубе, наглость с него как рукой сняло.

— Что случилось? — спросил Малыш Луи.

— Ничего. Предположим, что капитан умер еще в пути. Мог кто-нибудь другой привести корабль в порт?

— Пожалуй, нет, потому как старший помощник не умеет определять координаты судна… Правда, говорят, что с помощью радиосвязи радист всегда может определить положение судна.

— Часто ты видел радиста?

— Никогда. Не думайте, что во время рейса можно прогуливаться вот так, как мы сейчас. У каждого свое место. В течение долгих дней только и сидишь в своем углу.

— А главного механика?

— Этого видел. Можно сказать, каждый день.

— В каком он был состоянии?

Малыш Луи постарался увильнуть от ответа:

— Что я, в конце концов, могу знать? И что вы хотите выяснить? Вот если бы вы были здесь, когда все не ладилось, когда юнгу унесло волной, когда вырвало выхлопной клапан, капитан упорно заставлял спускать сеть в таком месте, где рыбы и в помине нет, а один матрос подцепил гангрену и тому подобное!.. Тогда бы вы все проклинали и метали бы молнии и громы. Из-за любого пустяка заехали бы кому-нибудь по морде. Когда вам говорят, что капитан к тому же еще и рехнулся…

— А он действительно рехнулся?

— Я его об этом не спрашивал. А впрочем…

— Что впрочем?

— Впрочем, почему бы мне и не сказать? Все равно кто-нибудь вам расскажет. Кажется, эти трое, там, наверху, все время носили при себе револьверы. Следили друг за другом, боялись один другого. Капитан почти никогда не выходил из своей каюты, ему туда принесли компас, секстант и все остальное.

— И так продолжалось все три месяца?

— Да. Вам еще что-нибудь от меня нужно?

— Спасибо, можешь идти.

Малыш Луи нехотя отошел и задержался возле люка, наблюдая за комиссаром, который медленно раскуривал трубку.

Из зияющих трюмов при свете ацетиленовых ламп по-прежнему выгружали треску. Но Мегрэ хотелось забыть все это: вагоны, грузчиков, набережные, мол и маяк.

Комиссар стоял среди царства рифленого железа и, полузакрыв глаза, представлял себе открытое море, похожее на поле, испещренное глубокими бороздами равной высоты, которое безостановочно, час за часом, день за днем, неделя за неделей, вспахивает форштевень.

«Не думайте, что во время рейса можно прогуливаться вот так, как мы сейчас…»

Матросы у машин. Матросы на баке. А в кормовой надстройке горстка людей: капитан, старший помощник, главный механик и радист. Маленькая лампа нактоуза, освещающая компас. Разложенные карты.

Три месяца!

Когда они возвратились из плавания, у капитана Фаллю было составлено завещание, из которого следовало, что он собирается покончить счеты с жизнью.

Через час после прибытия его задушили и бросили в воду.

А г-жа Бернар, его квартирная хозяйка, сокрушается оттого, что теперь невозможен столь удачный союз. Главный механик устраивает сцены жене. Некая Адель ссорится с каким-то мужчиной, но удирает с ним, едва Мегрэ сунул ей под нос ее портрет, замазанный красными чернилами. Радист Ле Кленш находится в тюрьме в убийственном настроении.

Судно едва покачивалось. Движение легкое, словно дыхание. Один из мужчин на полубаке играл на аккордеоне.

Повернув голову, Мегрэ заметил на набережной две женские фигуры. Он бросился к ним, перешел мостик.

— Что вы здесь делаете?

И тут же покраснел, потому что сказал это резким тоном, а в особенности потому что сознавал, что и сам поддался тому исступлению, которое охватило всех участников этой драмы.

— Нам захотелось посмотреть судно, — сказала г-жа Мегрэ с обезоруживающим смирением.

— Это моя вина, — вмешалась Мари Леоннек. — Я настояла на том, чтобы…

— Ладно, ладно. Вы ужинали?

— Конечно. Ведь уже десять часов. А вы?

— Да. Спасибо.

Свет горел только в «Кабачке ньюфаундлендцев». На молу угадывались какие-то фигуры — туристы, которые добросовестно совершали вечернюю прогулку.

— Удалось вам что-нибудь обнаружить? — спросила невеста Ле Кленша.

— Пока еще нет. Вернее, совсем немного.

— Я не осмеливаюсь просить вас об одолжении…

— Ну, говорите же.

— Мне бы хотелось увидеть каюту Пьера. Вы позволите?

Пожав плечами, комиссар проводил ее туда, г-жа Мегрэ отказалась переходить по мостику.

Каюта была настоящей металлической коробкой. Радиоаппараты, стол из листового железа, скамейка и койка. На стенке портрет Мари Леоннек в костюме бретонки. На полу — старые башмаки. На кушетке — брюки.

Девушка смотрела на все это с любопытством, смешанным с радостью.

— Да. Здесь не совсем так, как я себе представляла. Он никогда не чистил башмаки. Смотрите, он все время пил из этого стакана и никогда его не мыл.

Странная девушка! С одной стороны, смесь робости, слабости и хорошего воспитания, с другой — энергия и смелость. Поколебавшись, она спросила:

— А каюта капитана?

Мегрэ едва заметно улыбнулся. Он понимал, что в глубине души она надеялась сделать какое-нибудь открытие. И он отвел ее туда. Сходил даже на палубу за фонарем.

— Как можно жить среди такой вони! — вздохнула она.

Она внимательно осматривала все вокруг. Вдруг она смутилась, причем комиссар заметил это, и робко спросила:

— А почему кровать приподнята?

Услышав это, комиссар забыл даже зажечь погасшую трубку. Наблюдение было точное. Весь экипаж спал в койках, вделанных в переборки и, так сказать, составлявших часть архитектуры судна. Только у капитана была настоящая кровать. И вот под каждую ее ножку подложили по деревянному кубику.

— Вы не находите, что это странно? Можно подумать…

— Продолжайте.

От дурного настроения не осталось и следа. Мегрэ смотрел на бледное лицо девушки, которое светилось радостью открытия.

— Можно подумать… Но вы будете надо мной смеяться… Кровать, наверное, подняли для того, чтобы кто-то мог под ней спрятаться. Если бы не эти куски дерева, матрац был бы куда ниже. Тогда как сейчас…

Не успел комиссар и слова сказать, как она улеглась на пол, несмотря на покрывавшую его грязь. Потом полезла под кровать.

— Места вполне достаточно, — сообщила она.

— Да вылезайте же!

— Погодите. Дайте мне сюда на секунду лампу, комиссар.

Она вдруг замолкла. Мегрэ не мог понять, что она там делает. Он начал терять терпение.

— Ну, что?

— Сейчас… Подождите.

Она вылезла из-под кровати. Серый её костюм был весь выпачкан, глаза лихорадочно горели.

— Отодвиньте кровать. Вы увидите…

Голос ее прерывался, руки дрожали. Мегрэ резким движением отодвинул кровать от переборки и посмотрел на пол.

— Ничего не вижу.

Она молчала Мегрэ обернулся и увидел, что девушка плачет.

— Но что вы тут нашли? Почему плачете?

— Вот. Читайте.

Пришлось нагнуться и поднести лампу к самой переборке. Теперь Мегрэ различил слова, нацарапанные на дереве чем-то острым — булавкой или гвоздем:

Зазвонил телефон. Леон бросился к нему, снял трубку и тут же позвал к аппарату комиссара.

— Алло! — раздался недовольный голос на другом конце провода. — Комиссар Мегрэ? С вами говорит письмоводитель комиссариата. Я только что звонил вам в гостиницу, и мне сказали, что вы, возможно, сейчас в «Кабачке ньюфаундлендцев». Простите, что беспокою, господин комиссар. Вот уже полчаса, как я вишу на телефоне. Никак не найти шефа! Что до комиссара опербригады, так я уже начинаю думать, не уехал ли он из Фекана. А у меня тут сидят два чудака. Они только что явились сюда и, кажется, хотят дать срочные показания. Мужчина и женщина.

— У них серая машина?

— Да. Это, вероятно, те, кого вы ищете.

Десять минут спустя Мегрэ прибыл в комиссариат, все кабинеты которого были пусты, кроме приемной, разделенной пополам барьером Письмоводитель писал, покуривая сигарету. Какой-то человек ждал, сидя на скамье, положив локти на колени и подперев подбородок руками.

По приемной ходила взад и вперед женщина, стуча высокими каблуками.

Как только комиссар вошел, она направилась к нему навстречу, а мужчина со вздохом облегчения поднялся с места, процедив сквозь зубы:

— Наконец-то!

Это была, разумеется, парочка из Ипора, еще более ворчливая, чем во время семейной сцены, которую наблюдал комиссар.

— Не пройдете ли со мной по соседству?

Мегрэ повел их в кабинет комиссара, где сел в его кресло и набил трубку, не переставая наблюдать за обоими.

— Можете сесть.

— Спасибо, — поблагодарила женщина, которая была возбуждена сильнее, чем ее приятель. — Впрочем, я вас долго не задержу.

Мегрэ смотрел ей прямо в лицо, освещенное яркой электрической лампочкой. Ему не надо было долго ее разглядывать, чтобы понять, что она собой представляет: достаточно было той фотографии, от которой остался только бюст.

Красивая девка — так определила бы ее широкая публика: аппетитное тело, здоровые зубы, вызывающая улыбка, всегда блестящие глаза. А если точнее, красивая шлюха, задиристая, чувственная, всегда готовая учинить скандал или оглушительно расхохотаться. На ней была розовая шелковая блузка, заколотая золотой брошкой величиной с монету в сто су.

— Прежде всего я хочу вам сказать…

— Простите, — перебил ее Мегрэ. — Будьте добры сесть, как я уже просил. Будете отвечать на мои вопросы.

Она нахмурилась.

— Послушайте, вы забываете, что я пришла сюда по собственному желанию.

Явившийся с ней мужчина поморщился: ему не нравилось ее поведение. Они вполне подходили друг другу. Собственно говоря, с виду он не смахивал на проходимца: одет был прилично, хотя и безвкусно, на пальцах блестели крупные перстни, в булавке галстука красовалась жемчужина.

Однако что-то в облике его внушало тревогу: чувствовалось, что он не относится ни к одной из установленных социальных категорий. Это был человек, которого в любое время можно встретить в кафе или пивной за бутылкой шипучего вина в обществе веселых девиц. Обычно такие люди живут в третьесортных гостиницах.

— Сначала вы. Имя, адрес, профессия.

Мужчина хотел встать.

— Сидеть!

— Я сейчас вам все объясню.

— Не надо ничего объяснять. Ваше имя?

— Гастон Бюзье. В настоящее время занимаюсь продажей и сдачей в наем загородных домов. Живу чаще всего в Гавре, в гостинице «Серебряный ягненок».

— Значит, вы торговец недвижимостью?

— Нет. Но…

— Служите в каком-нибудь агентстве?

— То есть…

— Достаточно! Короче говоря, случайные заработки. А чем занимались раньше?

— Был представителем велосипедной фирмы. А еще продавал швейные машины в деревнях!

— Сколько судимостей?

— Не отвечай, Гастон! — вмешалась женщина. — В конце концов, это уж слишком! Мы сами пришли, чтобы…

— Замолчи! Два раза. Один раз условно за необеспеченный чек. Второй — на два месяца: я не отдал владельцу задаток, который получил при продаже виллы. Как видите, проступки мелкие.

Чувствовалось, что он привык объясняться в полиции. Держался он свободно, но в глазах то и дело мелькал злобный огонек.

— Теперь вы, — сказал Мегрэ, обращаясь к женщине.

— Адель Нуаром, родилась в Бельвиле.

— Зарегистрированы как проститутка?

— Пять лет назад меня зарегистрировали в Страсбурге из-за одной бабы: она злилась на меня за то, что я увела у нее мужа.

— Скажите, в качестве кого вы сели на «Океан»?

— Сначала надо вам объяснить, — вмешался мужчина. — Мы потому и пришли сюда, что нам как раз не в чем себя упрекнуть. В Ипоре Адель сказала мне, что у вас есть ее фото и вы наверняка ее арестуете. Сначала мы хотели улизнуть, чтобы избежать всяких историй: мы-то здесь знаем, чем это пахнет. В Этрета я издали увидел жандармов в засаде и понял, что нас собираются задержать. Тогда я решил, что лучше явиться по доброй воле.

— Теперь вы, сударыня. Я спрашивал, что вы делали на борту траулера.

— Ничего особенного. Сопровождала своего любовника.

— Капитана Фаллю?

— Да, капитана. Я, так сказать, с ним уже с ноября. Мы встретились в Гавре, в кафе. Он влюбился. Приезжал ко мне два-три раза в неделю. Вначале я даже приняла его за маньяка, потому что он ничего от меня не требовал. Но нет, он влюбился по-настоящему, все поставил на карту. Снял мне хорошенькую меблированную комнату, и я поняла, что если умело взяться, он в конце концов женится на мне. Моряки хотя и не купаются в золоте, зато ведут правильную жизнь, а потом получают пенсию.

— Вы никогда не приезжали с ним в Фекан?

— Нет, он запрещал мне это. Сам приезжал в Гавр. Приключений у него было в жизни вряд ли много, потому что в пятьдесят лет он был робок с женщинами, как школьник.

— Простите, в то время вы уже были любовницей Гастона Бюзье?

— Ясное дело! Но я сказала Фаллю, что Гастон мой брат.

— Я работал! — запротестовал Бюзье.

— Знаем мы, как вы работали! Каждую субботу после обеда. Ну а кто это придумал — взять вас на борт?

— Фаллю. При мысли о том, что он оставит меня одну на все время рейса, он сходил с ума. С другой стороны, трусил, потому что существуют строгие правила, а это был такой человек, который ни на шаг не отступает от правил. Он колебался до последней минуты. Потом все-таки приехал за мной. Привел меня к себе в каюту в ночь перед отплытием. Меня это забавляло: все-таки что-то новое! Но если бы я знала, что это такое, я сразу отказалась бы.

— А Бюзье не протестовал?

— Он колебался. Понимаете? Старику не следовало противоречить. Он обещал сразу же после этого рейса уйти в отставку и жениться на мне. Но хорошенькую жизнь он мне приготовил. Целый день взаперти, в каюте, где воняет рыбой. Да еще, когда кто-нибудь входил, я должна была прятаться под койку. Едва мы вышли в море, как Фаллю уже начал жалеть, что взял меня с собой. Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы человек так нервничал. Десять раз в день он подходил к двери и проверял, хорошо ли она заперта. Стоило мне сказать хоть слово, он заставлял меня молчать из боязни, что кто-нибудь услышит. Он был раздражителен, угрюм. Иногда подолгу смотрел на меня, словно у него появлялось искушение покончить со мной, выбросив меня за борт.

Голос у нее был крикливый. Говоря, она жестикулировала.

— Кроме того, он становился все ревнивее. Расспрашивал меня о моем прошлом. Пытался узнать… По три дня не разговаривал, следил за мной, словно я ему враг. Потом вдруг его опять разбирала страсть. Были минуты, когда я его просто боялась.

— Кто из экипажа видел вас на борту?

— Это была четвертая ночь. Мне захотелось подышать воздухом на палубе. Надоело сидеть взаперти. Фаллю пошел проверить, нет ли кого на палубе. Он позволил мне пройтись, — всего пять шагов назад, пять вперед. Но ему пришлось на минутку подняться на мостик, тут ко мне подошел радист и заговорил со мной. Он был отчаянно смущен и заметно взволнован. На следующий день ему удалось пробраться ко мне в каюту.

— Фаллю его видел?

— По-моему, нет. Он мне ничего не сказал.

— Вы стали любовницей Ле Кленша?

Она не ответила. Гастон Бюзье усмехнулся.

— Да уж признавайся! — злобно бросил он.

— Разве я не свободна? А ты что, обходился без женщин, пока меня не было? А малютка с «Виллы цветов»? А фото, которое я нашла у тебя в кармане?

Мегрэ оставался серьезен, как авгур.

— Я вас спрашиваю, стали вы любовницей радиста?

— А я вам отвечаю: не ваше дело! Адель вызывающе смотрела на него, улыбаясь влажными губами. Она знала, что нравится мужчинам.

— Главный механик тоже видел вас?

— Что он вам наговорил?

— Ничего. Я просто подвожу итог. Капитан прятал вас у себя в каюте. Пьер Ле Кленш и главный механик по очереди тайком навещали вас там. Фаллю это заметил?

— Нет.

— А все-таки у него были подозрения, он бродил вокруг вас и оставлял вас одну только тогда, когда это было совершенно необходимо.

— Откуда вы знаете?

— Он по-прежнему говорил, что женится на вас?

— Не помню.

И Мегрэ представил себе траулер, кочегаров в трюмах, матросов, скученных на полубаке, радиорубку и на корме каюту капитана с приподнятой койкой.

Рейс продолжался три месяца.

И все это время трое мужчин бродили вокруг каюты, где была заперта женщина.

— Ну и глупость же я сотворила! — снова заговорила она. — Надо всегда остерегаться робких мужчин, которые уверяют, что хотят на вас жениться.

— Если бы ты меня послушала… — вставил Гастон Бюзье.

— Да заткнись ты! Знаю я, в каком бы доме сейчас находилась, если бы тебя слушала! Не хочу говорить плохого о Фаллю — он умер. Но все-таки был чокнутый. Воображал себе бог знает что. Считал, что обесчещен хотя бы уж потому, что нарушил правила. С ним становилось все труднее и труднее. Неделю спустя он уже не разжимал зубы, разве чтобы устроить мне сцену. Или спросить, не входил ли кто в каюту. Особенно он ревновал к Ле Кленшу. Он говорил: «Тебе это понравилось бы, а? Человек-то молодой! Признайся, если бы он зашел в мое отсутствие, ты бы его не оттолкнула!» И хихикал так, что меня просто мутило.

— Сколько раз приходил к вам Ле Кленш? — медленно спросил Мегрэ.

— Придется сказать. Один раз, на четвертый день. Я даже не могла бы объяснить, как это случилось. Потом это стало уже невозможно: Фаллю слишком усердно за мной следил.

— А механик?

— Никогда! Он пытался. Приходил, глядел на меня через иллюминатор. И бледнел как полотно. По-вашему, это можно назвать жизнью? Я была точно зверь в клетке. Во время качки мне становилось плохо, и Фаллю даже не ухаживал за мной. Он целыми неделями до меня не дотрагивался. Потом на него опять накатывало.

Гастон Бюзье закурил сигарету. Презрительная гримаса не сходила с его лица.

— Заметьте, господин комиссар, я здесь ни при чем. Я в это время работал.

— Ты уж помолчи, — оборвала его Адель.

— Что произошло, когда вы вернулись? Фаллю говорил вам о своем намерении покончить самоубийством?

— Он? Ровно ничего не говорил. Когда мы пришли в порт, он уже две недели как со мной не разговаривал. Целыми днями смотрел в пространство. Я даже решила бросить его. С меня уже было довольно, понимаете? Я лучше с голоду помру, но свободной. Я услышала, что мы подходим к набережной. Фаллю вошел в каюту и сказал мне всего несколько слов: «Подождите, пока я не приду за вами».

— Простите, разве он не был с вами на «ты»?

— Под конец уже нет.

— Продолжайте.

— Да больше и нечего рассказывать. Вернее, остальное рассказал мне Гастон: он был на набережной.

— Говорите, — скомандовал Мегрэ, обращаясь к Гастону.

— Как она сказала, я был на набережной. Видел, как матросы входили в кафе. Я ждал Адель. Было темно. Но вот капитан сошел на берег, один. На набережной стояли вагоны. Он сделал несколько шагов, и тут кто-то бросился на него. Что произошло, точно не знаю, но я услышал всплеск, как будто в воду упало чье-то тело.

— Вы не узнали бы этого человека?

— Нет. Было совсем темно, и потом мне почти нищего не было видно — вагоны мешали.

— В каком направлении он скрылся?

— По-моему, пошел по набережной.

— А вы не заметили радиста?

— Я его не знаю. Я ведь его никогда не видел.

— Ну, а вы как сошли с корабля? — обратился к Адели комиссар.

— Кто-то открыл дверь каюты, где я была заперта. Это оказался Ле Кленш. Он велел мне: «Бегите быстрей!»

— И все?

— Я хотела расспросить его. Я слышала, как люди бежали по набережной, и видела лодку с фонарем, плывшую в гавани. «Бегите!» — повторил он и вытолкнул меня на мостик. Все смотрели в другую сторону. На меня никто не обратил внимания. Я заподозрила, что случилось что-то плохое, и решила, что лучше уйти. Гастон стоял немного дальше и ждал меня.

— Что вы делали потом?

— Гастон был бледен как полотно. Потом мы пили ром в разных бистро. Переночевали в гостинице «Железная дорога». На следующий день во всех газетах говорилось о смерти Фаллю. Тогда мы сразу на всякий случай удрали в Гавр: мы не хотели быть замешанными в эту историю.

— А все-таки она не удержалась: приехала сюда и болтается здесь, — отчеканил любовник Адели. — Не знаю, из-за радиста или…

— Ну, хватит! Конечно, меня интересовала эта история. И вот мы три раза приезжали в Фекан. Чтобы не очень бросаться в глаза, ночевали в Ипоре.

— Главного механика больше не видели?

— Откуда вы знаете? Видела один раз, в Ипоре. Он так посмотрел на меня, что я даже испугалась. Некоторое время он шел за мной следом.

— А почему вы сейчас ссорились с любовником?

Она пожала плечами:

— Почему? А вы разве не поняли? Он убежден, что я влюблена в Ле Кленша, что радист стал убийцей из-за меня и так далее. Он устраивал мне скандалы. А с меня хватит. Довольно уж я хлебнула горя на этом проклятом траулере.

— А все-таки, когда на террасе я показал вам ваше фото…

— Ну, это дело нехитрое. Я, конечно, поняла, что вы из полиции. Решила, что Ле Кленш вам все рассказал. Тут я струсила, мы с Гастоном посоветовались и улизнули. И только по дороге подумали, что этого не стоило делать: в конце концов нас все равно сцапают где-нибудь на повороте. Не говоря уже о том, что в кармане у нас было ровно двести франков… А что вы теперь со мной сделаете? В тюрьму-то не посадишь.

— Вы думаете, это радист убил капитана?

— Откуда мне знать?

— А у вас есть желтые ботинки? — вдруг в упор спросил Мегрэ Гастона Бюзье.

— У меня?.. Да. А что?

— Ничего. Просто интересуюсь. Вы уверены, что не сможете узнать убийцу капитана?

— Я видел только силуэт в темноте.

— Так вот, Пьер Ле Кленш, который тоже был там и прятался за вагонами, утверждает, что на ногах убийцы были желтые ботинки.

Бюзье разом вскочил, в глазах жестокий блеск, рот озлобленно искривлен.

— Он это сказал? Вы уверены, что он это сказал?

Он задыхался от бешенства, говорил запинаясь. Это был совсем другой человек. Он ударил кулаком по столу.

— Это уж чересчур! Сведите меня к нему. Обязательно, черт побери! Мы посмотрим, кто из нас врет. Желтые ботинки!.. Так, значит, это был я, правда? Он отнял у меня женщину. Он вывел ее с корабля. И у него еще хватает наглости говорить…

— Потише!

— Слышишь, Адель? — Слезы бешенства брызнули у Бюзье из глаз. — Будь все проклято! Выходит, это я… Ха-ха! Вот это здорово! Поинтереснее, чем в кино! И конечно, при моих двух судимостях поверят ему, а не мне. Итак, я убил капитана Фаллю! Может быть, потому, что ревновал к нему? А еще что? Может быть, я убил заодно и радиста?

Бюзье лихорадочным жестом провел рукой по волосам и растрепал их. Он, казалось, похудел: под глазами появились темные круги, лицо побледнело.

— Тогда почему же вы меня не арестуете?

— Заткнись! — буркнула его любовница.

Она тоже растерялась. И все-таки бросала на своего приятеля испытующие взгляды. Неужели она сомневается? Или это игра?

— Если вы должны арестовать меня, арестуйте сейчас же. Но я требую очной ставки с этим господином. И тогда посмотрим!

Мегрэ нажал кнопку звонка. Появился встревоженный письмоводитель комиссара.

— Задержите обоих до завтрашнего утра, пока следователь не примет решения.

— Подлец! — бросила ему Адель, плюнув на пол. — А мне вперед наука: не говори правду. Впрочем, все, что я рассказала, — выдумки. И протокола я не подпишу. А вы стройте свои планы. — И, повернувшись к любовнику, продолжала: — Не расстраивайся, Гастон! Мы-то знаем, кто прав. Вот увидишь, в конце концов мы одержим верх. Только, конечно, я ведь женщина, которая на учете в отделе охраны нравственности, верно? Меня ничего не стоит упечь за решетку. Может быть, это я случайно убила капитана?

Мегрэ вышел, больше ее не слушая. На улице он полной грудью вдохнул морской воздух, вытряхнул пепел из трубки. Пройдя не более десяти шагов, услышал, как Адель в участке честит полицейских самой отборной бранью.

Было два часа ночи. Вокруг царил почти ирреальный покой. Из-за прилива мачты рыбачьих баркасов покачивались высоко над крышами домов.

И все покрывал мерный шум волн, одна за другой набегавших на прибрежную гальку.

Вокруг «Океана» горели яркие огни. Его все еще разгружали днем и ночью, и грузчики, сгибая спины, толкали вагоны, по мере того как они наполнялись треской.

«Кабачок ньюфаундлендцев» был закрыт. В гостинице «Взморье» портье, натянув брюки поверх ночной рубашки, открыл комиссару дверь.

В холле горела только одна лампа, поэтому Мегрэ не сразу заметил силуэт женщины, сидевшей в плетеном кресле.

Это была Мари Леоннек. Она спала, склонив голову на плечо.

— По-моему, она ждет вас, — прошептал портье.

Лицо ее побледнело; было заметно, что она малокровна. Ее бесцветные губы и круги под глазами выдавали сильное утомление. Она спала с полуоткрытым ртом, словно ей не хватало воздуха.

Мегрэ тихонько тронул ее за плечо. Она подскочила, выпрямилась, смущенно посмотрела на него.

— Ой, да я заснула!

— Почему вы не легли? Разве моя жена не отвела вас в ваш номер?

— Да, но я опять потихоньку спустилась. Хотела узнать… Скажите…

Она казалась не такой хорошенькой, как обычно. Во сне кожа ее покрылась испариной, посреди лба появилось красное пятно от укуса комара. Платье, которое она, должно быть, сама скроила из плотной ткани, измялось.

— Вы обнаружили что-нибудь новое? Нет?.. Послушайте. Я много думала. Не знаю, как вам это сказать. Прежде чем я завтра увижу Пьера, я хотела бы, чтобы вы поговорили с ним, сказали ему, что я знаю все об этой женщине и не сержусь на него. Видите ли, я уверена, что он не виноват. Но только, если я первая заговорю с ним об этом, он будет смущен. Вы его видели сегодня утром: он не может себе простить. Да разве не естественно, что если на корабле женщина, он… — Нет! Это было выше ее сил. Она разрыдалась. Так и не успокоилась. — В особенности не нужно, чтобы об этом писали в газетах, чтобы узнали мои родители. Они не поймут. Они… — Она всхлипнула. — Вы должны найти убийцу. Мне кажется, я могла бы расспросить людей. Простите, я сама не знаю, что говорю. Вы знаете все лучше меня. Только вы не знаете Пьера. Я на два года старше его. Он как ребенок. А главное, если его обвинят, он способен замкнуться в себе, из гордости ничего не сказать. Он очень уязвим. Его часто унижали.

Мегрэ медленно положил ей руку на плечо, подавил глубокий вздох. Голос Адели еще звучал у него в ушах. Он видел ее, вызывающую, соблазнительную, во всей ее великолепной чувственности. А эта хорошо воспитанная, малокровная девушка пытается подавить рыдания, доверчиво улыбнуться.

— Когда вы его узнаете…

Но Мари Леоннек никогда не узнает, как в море целыми днями, целыми неделями вокруг той черной каюты бродили трое мужчин, в то время как команда в машинном отделении и на полубаке смутно угадывала какую-то драму, наблюдала за морем, обсуждала маневры судна, все больше тревожилась и говорила о дурном глазе и о безумии.

— Я увижу Ле Кленша завтра.

— А я?

— Может быть. Вероятно. Вам нужно отдохнуть.

А немного позже г-жа Мегрэ шепнула в полусне:

— Она очень славная. Знаешь, она уже приготовила себе приданое. Все ручная вышивка… У тебя есть что-нибудь новое? От тебя пахнет духами.

Конечно, он принес с собой резкий запах духов Адели. Этот запах в течение месяцев примешивался на борту траулера к прогорклому запаху трески, в то время как трое мужчин кружились вокруг каюты.

— Спи спокойно! — сказал он, натягивая одеяло до подбородка. И запечатлел на лбу уже уснувшей жены глубокий, прочувствованный поцелуй.

Все было очень просто, как обычно во время очной ставки. На этот раз она происходила в маленькой комнате при тюрьме. Комиссар Жирар из Гавра, который вел следствие, сидел в единственном кресле. Мегрэ облокотился на черный гранитный камин. На стенах висели различные графики, официальные объявления, литография президента республики.

Свет падал на Гастона Бюзье, обутого в желтые ботинки.

— Введите радиста.

Дверь отворилась. Вошел Пьер Ле Кленш. Его не предупредили об очной ставке, и по его нахмуренному лицу было видно, что он страдает и ждет новых испытаний. Он увидел Бюзье, но не обратил на него никакого внимания и огляделся вокруг, словно не зная, к кому повернуться. А любовник Адели рассматривал его с головы до ног, презрительно надув губы.

Одежда Ле Кленша была потрепана, цвет лица серый. Он не пытался держаться вызывающе или скрыть свою подавленность и был печален, как больное животное.

— Вы узнаете этого человека?

Он пристально посмотрел на Бюзье:

— Нет. Кто это?

— Посмотрите на него внимательно, сверху донизу.

Ле Кленш повиновался и, как только взгляд его остановился на обуви, поднял голову.

— Ну?

— Да.

— Что значит «да»?

— Понимаю, что вы хотите сказать. Желтые ботинки…

— Вот именно! — взорвался вдруг Гастон Бюзье, который до сих пор молчал, злобно поглядывая вокруг. — Повтори же, что я ухлопал твоего капитана. Ну?

Глаза всех устремились на радиста, а он опустил голову и устало махнул рукой.

— Говорите.

— Может быть, это и не те ботинки.

— Ха-ха! — торжествующе захохотал Бюзье. — Вот ты и струсил.

— Вы не знаете убийцу Фаллю?

— Не знаю. Нет.

— Вам известно, что это любовник некой Адели, с которой вы знакомы. Он сам признался, что находился поблизости от траулера в то время, когда было совершено преступление. Так вот, на нем были тогда желтые ботинки.

Тем временем Бюзье вызывающе глядел на Ле Кленша, весь дрожа от бешенства.

— Да, пусть он скажет. Но пусть постарается сказать правду, не то, клянусь, я…

— Помолчите вы! Ну так что же, Ле Кленш?

Тот провел рукой по лбу, и лицо его буквально сморщилось от страдания.

— Не знаю! Пошел он к черту!

— Вы видели, как человек в желтых ботинках бросился на Фаллю?

— Я забыл.

— Вы это сказали на первом допросе. Не так давно. Вы продолжаете это утверждать?

— Да нет же. Я видел человека в желтых ботинках… Вот и все. Я не знаю, он ли убийца.

По мере того как продолжался допрос, Гастон Бюзье, который тоже немного струхнул после ночи, проведенной в участке, становился все более самоуверенным. Теперь он покачивался с ноги на ногу, засунув руку в карман брюк.

— Замечаете, как он сдрейфил? Он не смеет повторить свои лживые утверждения.

— Отвечайте мне, Ле Кленш. Пока что мы уверены в присутствии возле траулера двух людей в момент убийства капитана. Во-первых, вас. Во-вторых, Бюзье. Сначала вы обвиняли его, теперь отказываетесь. Значит, там был еще третий? В таком случае вы не могли не видеть этого человека. Кто же он?

Молчание. Пьер Ле Кленш упорно глядел в пол.

Мегрэ стоял все так же, опершись на камин, и не принимал участия в допросе, а только наблюдал за обоими мужчинами.

— Повторяю свой вопрос: был ли на набережной кто-то третий?

— Не знаю, — вздохнул совсем убитый Ле Кленш.

— Это значит, что вы хотите сказать «да»?

Ле Кленш пожал плечами, что означало: «Если вам так хочется…»

— Так кто же?

— Было совершенно темно.

— Тогда скажите мне, почему вы утверждали, что убийца был в желтых ботинках. Не для того ли, чтобы отвести подозрение от настоящего виновника, которого вы знаете?

Молодой человек стиснул руками голову.

— Больше не могу! — простонал он.

— Отвечайте.

— Нет… Делайте что хотите.

— Введите следующего свидетеля.

Дверь отворилась, вошла Адель. Вид у нее был подчеркнуто самоуверенный. Она окинула взглядом собравшихся, стараясь понять, что произошло. Особенно внимательно посмотрела на радиста: его подавленность, казалось, ее удивила.

— Полагаю, Ле Кленш, что вы узнаете женщину, которую капитан Фаллю прятал у себя в каюте в течение всего плавания.

Ле Кленш холодно посмотрел на нее, несмотря на то что губы Адели уже приоткрылись в приветливой улыбке.

— Это она.

— В общем, на борту судна вы трое вертелись вокруг нее: капитан, главный механик и вы. Капитан знал, что вы его обманываете? Он ревновал, не так ли? Потому-то он и не разговаривал с вами все три месяца.

— Нет.

— Как! Значит, есть и другая причина?

Тут радист покраснел, не зная, куда девать глаза, и чересчур быстро пролепетал:

— То есть, может быть, и не из-за этого. Не знаю.

— Была какая-нибудь другая причина ненависти или недоверия между вами?

— Я… Нет, не было… Вы правы. Он ревновал.

— Какое чувство заставило вас стать любовником Адели? Вы любили ее?

— Нет, — сухо ответил он. Женщина затараторила:

— Вот спасибо! Ты очень любезен!.. А вертелся ты вокруг меня до самого последнего дня. Это правда? Правда, как и то, что на суше тебя, конечно, ждала другая.

Гастон Бюзье демонстративно посвистывал, заложив пальцы за проймы жилета.

— Скажите-ка мне вот еще что, Ле Кленш: когда вы снова поднялись на борт, после того как при вас убили капитана, Адель была заперта в каюте?

— Да, заперта.

— Значит, она не могла убить?

— Нет. Не могла, клянусь вам.

Ле Кленш нервничал, но комиссар Жирар веско продолжал:

— Бюзье утверждает, что вы не убивали. Вы сначала обвиняли его, а теперь отказываетесь. Напрашивается еще одна гипотеза: может быть, вы сообщники.

— Нет уж, увольте! — взорвался Бюзье с яростным презрением. — Если я решу совершить преступление, то не в компании с таким…

— Достаточно. Вы оба могли убить из ревности, потому что оба состояли любовниками Адели.

Бюзье язвительно засмеялся.

— Чтобы я ревновал? Да еще к кому!

— Хотите сделать еще какие-нибудь заявления? Сначала вы, Ле Кленш.

— Нет.

— Бюзье?

— Я настаиваю на том, что я невиновен, и требую, чтобы меня освободили.

— А вы?

— Мне… — Она провела по губам жирной помадой. — Мне… — Посмотрелась в зеркало. — Мне совсем нечего сказать. Все мужчины ничего не стоят. Вы слышали, что говорил этот мальчишка, из-за которого я, вероятно, могла бы наделать глупостей? Нечего на меня так смотреть, Гастон!.. Впрочем, если хотите знать мое мнение, во всей этой истории с судном есть вещи, которых мы не знаем. Как только выяснилось, что на борту женщина, вы решили, что это все объясняет. А если дело не в этом?

— А в чем?

— Почем мне знать! Я не работаю в полиции.

Она заправила волосы под красную соломенную шляпку. Мегрэ заметил, что Пьер Ле Кленш отвернулся. Оба комиссара переглянулись. Жирар объявил:

— Ле Кленш вернется к себе в камеру. А вы оба подождите в приемной. Через пятнадцать минут я скажу, свободны вы или нет.

Полицейские остались одни. Оба были озабочены.

— Вы хотите предложить следователю отпустить их на свободу? — спросил Мегрэ.

— Да. Я думаю, так будет лучше всего. Может быть, они и замешаны в этой истории. А все-таки есть и другие элементы, которые от нас ускользают.

— Черт побери!

— Алло!.. Дайте Дворец правосудия в Гавре, мадемуазель… Алло!.. Да, прокуратуру…

Пока комиссар Жирар разговаривал со следователем, из коридора донесся шум. Мегрэ бросился туда и увидел, что Ле Кленш лежит на полу и отбивается от трех полицейских.

Он дошел до крайней степени возбуждения. Налитые кровью глаза готовы были выскочить из орбит. Изо рта текла слюна. Но его держали со всех сторон, и он не мог шевельнуться.

— Что случилось?

— Ему не надели наручники, потому что он всегда был спокойный. И вот, проходя по коридору, он попытался выхватить револьвер из кобуры на поясе. Ему это удалось. Он хотел покончить самоубийством. Но я помешал ему выстрелить.

Лежа на полу, Ле Кленш пристально глядел вверх, закусив губу так, что из нее текла кровь пополам со слюной. По его бледным щекам катились слезы.

— Может быть, врача?..

— Нет. Отпустите его, — приказал Мегрэ. И когда Ле Кленш остался один на плитках пола, комиссар продолжал:

— Встать! Пошли! Быстрее!.. И спокойно, иначе получите по физиономии, негодный мальчишка.

Радист испуганно и покорно выполнил приказание комиссара. Его трясло, он тяжело дышал.

— А вы подумали о своей невесте, когда впутались в эту историю?

Подошел комиссар Жирар.

— Договорились! — сказал он. — Все трое свободны, но с невыездом из Фекана. Что случилось?

— Этот идиот хотел застрелиться. Если позволите, я им займусь.

Они шли вдвоем вдоль набережной. Ле Кленш умыл лицо, но оно еще было покрыто красными пятнами. Глаза у него лихорадочно блестели, губы горели. На нем был серый костюм из магазина готового платья, пиджак застегнут на все три пуговицы, галстук завязан криво.

Мегрэ шел с упрямым видом, засунув руки в карманы и ворча словно про себя:

— Поймите, у меня нет времени читать мораль. Скажу лишь одно: ваша невеста здесь. Это славная девочка, она приехала из Кемпера и все тут перевернула. Может быть, не стоит приводить ее в отчаяние?

— Она знает?

— Незачем говорить ей об этой женщине.

Мегрэ, не переставая, наблюдал за радистом. Они дошли до набережной. Разноцветные рыбачьи суда ярко пестрели на солнце. На тротуарах толпился народ.

Временами казалось, что Ле Кленш вновь обретает желание жить и с надеждой смотрит вокруг, но потом глаза его снова тускнели, и он со злобой глядел на людей и предметы.

Им пришлось пройти совсем близко от «Океана», который в тот день кончал разгрузку. Перед судном оставались еще три вагона.

Комиссар без нажима заметил, указывая рукой на разные точки пространства:

— Вы были здесь. Гастон Бюзье тут. А на этом вот месте некто третий задушил капитана.

Спутник его глубоко вздохнул и отвернулся.

— Но было совсем темно, и вы не могли узнать друг друга. Во всяком случае, третьим был не главный механик и не старший помощник: оба они сидели вместе с матросами в «Кабачке ньюфаундлендцев».

Бретонец, который стоял на палубе, заметил радиста и наклонился над люком; оттуда вылезли три матроса и уставились на Ле Кленша.

— Пошли, — скомандовал Мегрэ. — Мари Леоннек ждет нас.

— Не могу.

— Чего не можете?

— Идти туда. Умоляю вас, оставьте меня. Что вам до того, покончу я с собой или нет? Так будет лучше для всех.

— Вам так трудно открыть свою тайну, Ле Кленш?

Тот молчал.

— И вы в самом деле не можете ничего сказать, да? Скажите одно: вы еще чувствуете влечение к Адели?

— Я ее ненавижу.

— Я спросил не об этом. Я сказал — влечение, какое у вас было к ней во время рейса. Ответьте как мужчина мужчине: много у вас было приключений до того, как вы познакомились с Мари Леоннек?

— Нет. Ничего значительного.

— И вы никогда не испытали страсти, такого влечения к женщине, от которого хочется разреветься?

— Никогда, — вздохнул тот, отвернувшись.

— Значит, это появилось на борту. Там была только одна женщина, а обстановка суровая, однообразная. Что вы сказали?

— Ничего.

— Вы забыли о своей невесте?

— Это совсем другое дело.

Мегрэ посмотрел на него в упор и был поражен той переменой, которая произошла на его глазах с радистом. Лицо его спутника приняло вдруг упрямое выражение, взгляд застыл, у рта появилась горькая складка. И все же, несмотря ни на что, лицо это оставалось тоскливо-мечтательным.

— А Мари Леоннек хорошенькая, — продолжал Мегрэ.

— Да.

— Кроме того, она вас любит. Готова пожертвовать всем, чтобы…

— Да замолчите же! — гневно повысил голос радист. — Вы прекрасно знаете, что… что…

— Что это совсем другое дело. Что Мари Леоннек — скромная девушка, что из нее выйдет примерная жена, что она будет хорошо ухаживать за своими детьми, но чего-то всегда будет не хватать, правда? Чего-то такого, что вы испытывали на борту, в каюте капитана, в объятиях Адели. Чего-то вульгарного, грубого. Приключения. Желания укусить, обладать, убить или умереть.

Ле Кленш удивленно посмотрел на него:

— Откуда вы зна…

— Откуда я знаю? Оттуда, что такое приключение, хоть раз в жизни, бывает у каждого. Вы плачете, стонете, задыхаетесь! А потом, через две недели, глядя на Мари Леоннек, удивляетесь, как могла вас так взволновать какая-то Адель.

На ходу молодой человек смотрел на поблескивавшую воду гавани. В ней колыхались отражения красной, белой, желтой обшивки судов.

— Рейс окончен. Адель уехала. А Мари Леоннек здесь.

Ле Кленш на минуту успокоился. Мегрэ продолжал:

— Это был драматический кризис, стоивший жизни человеку, потому что на борту поселилась страсть и…

Ле Кленша снова охватила лихорадка.

— Замолчите! Замолчите же! — сухо повторил он. — Нет. Вы же видите: это невозможно.

Глаза его блуждали. Он обернулся, чтобы посмотреть на судно, которое теперь уже было почти пусто и непривычно высоко поднялось над водой. Ле Кленша снова обуял страх.

— Клянусь вам… Отпустите меня…

— А капитан тоже, находясь на борту, во время всего рейса был во власти смертельного страха, не так ли?.

— Что вы хотите этим сказать?

— И главный механик?

— Нет.

— Значит, только вы двое! Ведь это был страх, Ле Кленш?

— Не знаю. Ради бога, оставьте меня!

— Адель была в каюте. Вокруг нее бродило трое мужчин. И тем не менее капитан не желал поддаться вожделению, по целым суткам не разговаривал с любовницей. А вы следили за ней через иллюминатор, но после одной-единственной встречи больше не прикасались к ней.

— Замолчите.

— Матросы в трюме и на мостике говорили о дурном глазе, рейс не ладился, корабль маневрировал неудачно, произошла авария. Юнгу смыло волной, двоих ранило, треска испорчена, в порт вошли не с первого захода…

Они повернули за угол набережной, и перед ними раскинулся пляж со своей чистенькой дамбой, гостиницами, кабинками и разноцветными шезлонгами, разбросанными на прибрежной гальке.

В солнечном пятне можно было узнать г-жу Мегрэ, сидевшую в брезентовом кресле, рядом с Мари Леоннек в белой шляпе.

Ле Кленш проследил за взглядом спутника и резко остановился; на висках у него выступил пот.

А комиссар продолжал:

— Как будто недостаточно было одной этой женщины… Пойдемте, ваша невеста вас видела.

Это была правда. Мари встала. Секунду стояла неподвижно, словно охваченная слишком сильным волнением. Потом побежала вдоль дамбы, в то время как г-жа Мегрэ ждала, отложив шитье.

Это была ситуация, которые создаются сами собой, но из которых трудно выпутаться. Мари Леоннек была в Фекане одна, ее рекомендовал супругам Мегрэ их общий знакомый, поэтому она завтракала и обедала вместе с ними.

И вот явился ее жених. Они все четверо сидели на пляже, когда колокол гостиницы оповестил о том, что пора завтракать. Пьер Ле Кленш заколебался и нерешительно посмотрел на остальных.

— Пойдемте. Нам поставят еще один прибор, — сказал Мегрэ.

И взял жену под руку, чтобы перейти дамбу. Молодая пара молча последовала за ними. Вернее, молчал радист; Мари говорила вполголоса, но решительным тоном.

— Ты знаешь, о чем она?.. — спросил у жены комиссар.

— Да. Она мне десять раз повторяла это сегодня утром, советовалась, правильно ли так будет. Она уверяет, что не сердится на него, что бы ни произошло. Понимаешь? Не упоминает о женщине. Делает вид, что не знает, но сказала мне, что все же подчеркнет слова «что бы ни произошло». Бедная девочка! Она поехала бы за ним на край света.

— Увы! — вздохнул Мегрэ.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Это наш стол?

Завтрак прошел спокойно, слишком спокойно. Столы стояли близко друг к другу, так близко, что нельзя было громко разговаривать.

Мегрэ нарочно не смотрел на Ле Кленша, чтобы не смущать его: состояние радиста внушало ему тревогу; беспокоило оно и Мари Леоннек, и это было видно по ее расстроенному лицу.

Молодой человек был по-прежнему мрачен и подавлен. Он ел, пил, отвечал на вопросы, но мыслями был далеко. И несколько раз, услышав шаги у себя за спиной, подскакивал, словно к нему приближалась опасность.

Окна столовой были широко раскрыты, и в них виднелось море, все в солнечных бликах. Было жарко. Ле Кленш сидел спиной к пейзажу и по временам резко и нервно оборачивался, вглядываясь в горизонт.

Говорила одна г-жа Мегрэ, обращаясь главным образом к девушке и касаясь разных мелочей, чтобы прервать тягостное молчание.

Казалось, здесь и речи не было о какой-нибудь драме. Обстановка семейной гостиницы. Мирный звон посуды. На столе — полбутылки бордо и бутылка минеральной воды.

Управляющий гостиницей даже ошибся, подойдя во время десерта к столу и спросив:

— Приготовить комнату для этого господина?

Он смотрел на Ле Кленша: почуял жениха и, конечно, принял супругов Мегрэ за родителей девушки.

Два-три раза радист, как и во время очной ставки, быстрым, но очень слабым, очень усталым движением провел рукой по лбу.

— Что будем делать?

Все четверо стояли на террасе. Столовая опустела.

— Может быть, посидим немного? — предложила г-жа Мегрэ.

Их шезлонги были тут же, на гальке пляжа. Супруги Мегрэ уселись. Молодые люди с минуту смущенно стояли перед ними.

— Мы немного пройдемся? — осмелилась наконец Мари Леоннек, слегка улыбнувшись г-же Мегрэ.

Комиссар раскурил трубку и, оставшись наедине с женой, буркнул:

— На этот раз у меня вид форменного тестя.

— Они не знают, что делать. Они в неловком положении, — заметила его жена, провожая их глазами. — Посмотри на них. Они смущены. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, у Мари характер сильнее, чем у жениха.

Во всяком случае, жалко было смотреть на его тщедушную фигуру, когда он шел, словно нехотя, не обращая внимания на спутницу и, как казалось издали, не произнося ни слова.

Чувствовалось, однако, что она старается изо всех сил развлечь его, болтает и даже пытается выглядеть веселой.

По пляжу гуляли и другие, но только один Ле Кленш был не в белых брюках. В своем городском костюме он казался еще более печальным.

— Сколько ему лет? — поинтересовалась г-жа Мегрэ.

С полузакрытыми глазами, откинувшись в кресле, муж ответил:

— Девятнадцать. Мальчишка. Боюсь, попадется, как птичка в лапы кошке.

— Почему? Разве он виновен?

— Вероятно, убил не он. Нет! Готов дать руку на отсечение, но все-таки боюсь, что он пропал. Посмотри на него. И на нее.

— Полно тебе! Останься они на минутку одни, сразу же начнут целоваться.

— Возможно, — Мегрэ был настроен пессимистически. — Она лишь немного старше его. Очень его любит. Готова стать славной маленькой женщиной…

— Почему ты думаешь, что…

— Что этого не будет? У меня такое впечатление. Ты разглядывала когда-нибудь фотографии рано умерших людей? Меня всегда поражало, что в этих портретах, сделанных, впрочем, тогда, когда люди эти были совершенно здоровы, всегда есть что-то мрачное. Можно подумать, что у тех, кому суждено стать жертвами драмы, их судьба написана на лице.

— И тебе кажется, что этот мальчик?..

— Он грустен, он всегда был грустным. Родился бедняком. Он страдал от своей бедности. Работал изо всех сил, с таким остервенением, с каким мы, случается, плывем против течения. Ему удалось стать женихом прелестной девушки более высокого общественного положения, чем он. Так вот, я не верю, что из этого будет толк. Посмотри на них. Они борются. Они хотят быть оптимистами. Пытаются верить в свою судьбу.

Мегрэ говорил мягко, приглушенным голосом, следя глазами за двумя фигурами, выделявшимися на фоне сверкающего неба.

— Кто официально ведет следствие?

— Жирар, комиссар из Гавра, ты его не знаешь. Умный человек.

— Он думает, что Ле Кленш виновен?

— Нет. Во всяком случае, у него нет доказательств, нет даже никаких серьезных версий.

— Ну, а ты что думаешь?

Мегрэ повернулся, словно для того чтобы посмотреть на траулер, который скрывали дома.

— Я думаю, что это был трагический рейс, по крайней мере для двоих людей. Настолько трагический, что капитану Фаллю пришлось умереть, а радист не может теперь продолжать нормальную жизнь.

— Из-за женщины?

Не отвечая прямо на вопрос жены, Мегрэ продолжал:

— И все другие, даже непричастные к этой драме, вплоть до кочегаров, невольно были отмечены ею. Они вернулись озлобленные, встревоженные. Двое мужчин и одна женщина в течение трех месяцев переживали на корме трагедию. Несколько черных переборок, продырявленных иллюминаторами. И этого было достаточно, чтобы…

— Я редко видела, чтобы какое-нибудь дело производило на тебя такое впечатление. Ты говоришь о троих… Что они могли там делать в открытом море?

— Да, что они могли там делать? Нечто такое, чего было достаточно, чтобы убить капитана Фаллю. И чего до сих пор достаточно, чтобы сбить с толку этих двоих, которые, кажется, пытаются отыскать в прибрежной гальке остатки своей мечты.

Молодые люди приближались, опустив руки, не зная, должны ли они из вежливости присоединиться к супругам Мегрэ или из скромности удалиться.

За время прогулки Мари Леоннек совсем приуныла. Она бросила обескураженный взгляд на г-жу Мегрэ. Видно, все ее попытки, все порывы разбились о стену его отчаяния и инертности.

У г-жи Мегрэ была привычка закусывать между обедом и ужином. Поэтому около четырех часов они все четверо сели за столик на террасе гостиницы, под полосатыми зонтиками, создававшими атмосферу искусственного веселья. В двух чашечках дымился шоколад. Мегрэ заказал пиво. Ле Кленш — рюмку коньяка с водой.

Говорили о Жориссане, учителе из Кемпера, который обратился к Мегрэ с просьбой помочь радисту и привел сюда Мари Леоннек. Обменивались банальными фразами.

— Это самый хороший человек на свете.

Говорили на эту тему без убежденности: надо же было в чем-то говорить. Вдруг Мегрэ заморгал глазами, устремив их на пару, приближавшуюся вдоль дамбы. Это были Адель и Гастон Бюзье.

Он, весь расхлябанный, шел развинченной походкой, засунув руки в карманы, сдвинув соломенную шляпу на затылок. Адель, как обычно, была оживлена.

«Только бы она нас не заметила!» — подумал комиссар.

И в тот же момент взгляд Адели встретился с его взглядом. Женщина остановилась и что-то сказала спутнику, который попытался ее отговорить. Слишком поздно! Она уже пересекала улицу. Оглядев столики на террасе, она выбрала самый близкий к Мегрэ и села так, чтобы Мари Леоннек оказалась прямо напротив нее.

Гастон Бюзье, пожав плечами, последовал за ней, проходя мимо комиссара, дотронулся до шляпы и уселся верхом на стул.

— Что ты закажешь?

— Уж, конечно, не шоколад. Кюммель!

Разве это уже не было объявление войны? Упомянув о шоколаде, она посмотрела на чашку девушки, и Мегрэ увидел, что Мари Леоннек задрожала.

Мари никогда не видела Адели. Но разве она не поняла? Она посмотрела на Ле Кленша, тот отвернулся. Г-жа Мегрэ дважды толкнула ногой мужа.

— Что, если нам вчетвером прогуляться до казино?

Она тоже угадала. Но никто ей не ответил. Только Адель за соседним столиком вздохнула:

— Какая жара! Возьми мою жакетку, Гастон.

И сняла жакет, оставшись в юбке и розовой шелковой блузке с голыми руками. Ни на мгновение она не сводила глаз с девушки.

— Тебе нравится серый цвет? Ты не находишь, что следовало бы запретить носить такие скучные цвета на пляже?

Реплика, конечно, идиотская, но Мари Леоннек была в сером. А та, другая, явно добивалась ссоры любым путем и как можно скорее.

— Официант, вы сегодня нас обслужите?

Голос у нее был пронзительный. И казалось, Адель нарочно утрирует его вульгарность.

Гастон Бюзье чуял опасность. Он знал свою любовницу. Он сказал ей несколько слов вполголоса, на что она очень громко ответила:

— А в чем дело? Разве терраса не для всех?

Только г-жа Мегрэ сидела к ним спиной. Мегрэ и радист — в профиль, Мари Леоннек — лицом.

— Все люди одинаковы, не правда ли? Только бывают такие, которые валяются у вас в ногах, когда их никто не видит, и даже не здороваются с вами, когда они не одни.

Она расхохоталась — мерзким смехом! — и в упор посмотрела на девушку, которая вся зарделась.

— Сколько с нас, официант? — спросил Гастон Бюзье, спеша прервать сцену.

— Мы не торопимся. Повторите, официант. И принесите мне земляных орехов.

— У нас их нет.

— Тогда сходите и купите их для меня. Вам ведь за это, по-моему, платят?

Два соседних столика тоже были заняты. Все смотрели на новую пару, которую нельзя было не заметить. Мегрэ был встревожен. Он, безусловно, хотел положить конец этой сцене, которая могла закончиться плохо.

Но перед ним, весь дрожа, сидел радист, и комиссар внимательно наблюдал за ним. Это было как вскрытие. Ле Кленш не шевелился. Он сидел не лицом к женщине, но все-таки должен был неясно видеть ее слева, во всяком случае, видел розовое пятно ее блузки. Глаза его, тускло-серые, были устремлены в одну точку. А рука, лежавшая на столе, медленно-медленно сжималась, как щупальце морского животного.

Пока еще нельзя было ничего предсказать. Что он? Вскочит и убежит? Или бросится на ту, которая говорит не переставая? Или…

Нет, он не собирался делать ничего такого. С ним происходило нечто более странное: сжималась не только его рука, сжималось все его существо. Он съеживался. Уходил в себя. Не шевелился. Но эта полная неподвижность становилась просто невероятной.

— Это напоминает мне одного моего любовника, который был женат и имел троих детей…

Мари Леоннек тяжело дышала. Чтобы скрыть волнение, залпом выпила свой шоколад.

— Это был самый страстный человек на свете. Иногда я отказывалась принять его, и он рыдал на лестничной площадке: «Моя крошка Адель», «моя обожаемая малышка», изрядно отравляя кровь другим жильцам. Однажды в воскресенье встречаю его. Он гуляет с женой и ребятами. Слышу, жена спрашивает: «Кто эта женщина?» А он с важностью отвечает: «Конечно, шлюха. Видно уже по тому, как она одета».

И Адель рассмеялась.

Она разыгрывала комедию для публики. Старалась угадать по лицам окружающих, какое производит впечатление.

— Есть все-таки люди со слабым характером.

Спутник ее снова вполголоса попытался ее урезонить.

— А ты помалкивай. Я плачу за то, что заказала, правда? Никому не причиняю вреда. Значит, мне никто не может ничего сказать. А где же орехи, официант? Подайте еще кюммеля.

— Может быть, пойдем? — предложила г-жа Мегрэ.

Но было уже поздно. Адель завелась. Чувствовалось, что, если они попробуют уйти, она пойдет на все, чтобы устроить скандал.

Мари Леоннек неподвижно уставилась на стол; уши у нее горели, глаза сверкали, губы раскрылись от тоскливого волнения.

Ле Кленш опустил веки и сидел, ничего не видя, с застывшим лицом. Рука его все так же безжизненно лежала на столе.

Мегрэ никогда еще не имел случая так подробно разглядеть его. Лицо у радиста было одновременно и очень молодое, и очень старое, как это часто бывает у подростков, проживших тяжелое детство.

Ле Кленш был высок, выше среднего роста, но плечи его еще нельзя было назвать мужскими. Кожа, отнюдь не холеная, была покрыта веснушками. В тот день он не побрился, и на щеках и на подбородке проглядывала светлая щетина.

Он не был красив. В жизни ему, должно быть, редко приходилось смеяться. Напротив, он, видимо, часто недосыпал, много читал, много писал в холодных комнатах, в корабельной каюте во время качки, при свете плохих ламп.

— Мне, в сущности, противнее всего, что так называемые порядочные люди стоят не больше нас. — Адель готова была брякнуть что угодно, лишь бы добиться своего. — Например, девицы, которые строят из себя белых голубок, а сами бегают за мужчинами так, как не посмела бы ни одна шлюха.

Хозяин гостиницы, стоя на пороге, казалось, взглядом спрашивал своих клиентов, не следует ли ему вмешаться.

Теперь перед глазами Мегрэ был только один Ле Кленш крупным планом. Голова радиста немного наклонилась вперед. Глаза так и не открывались. Но из-за закрытых век одна за другой сочились слезы, пробивались сквозь ресницы, задерживались в них и извилистыми линиями текли по щекам.

Комиссар не в первый раз видел, как плачет мужчина. Но впервые это зрелище до такой степени взволновало его — может быть, потому, что Ле Кленш молчал и все его тело было неподвижно.

У радиста остались живыми только эти жидкие жемчужины. Все остальное умерло.

Мари Леоннек ничего не видела. Адель собиралась разглагольствовать дальше.

И тут, в следующую секунду, Мегрэ что-то интуитивно понял. Рука Ле Кленша, лежавшая на столе, незаметно разжалась, другая рука была в кармане. Веки его полураскрылись всего лишь на какой-нибудь миллиметр, и сквозь них просочился взгляд. Этот взгляд устремился на Мари. И в ту минуту, когда комиссар встал с места, раздался выстрел. Все вскочили, послышались крики и шум отодвигаемых стульев.

Несколько секунд Ле Кленш был все так же неподвижен. Только едва заметно покачнулся влево, и губы его, издав легкий хрип, раскрылись.

Мари Леоннек, которая с трудом поняла, что случилось, потому что никто не видел оружия, бросилась к Ле Кленшу, обняла его колени, схватила за правую руку и в смятении повернулась:

— Комиссар! Что это?..

Только один Мегрэ угадал, что случилось. У Ле Кленша был в кармане револьвер, найденный бог знает где, потому что утром, при выходе из тюрьмы, у него не было оружия.

И радист вытащил его из кармана. В течение долгих минут, пока Адель говорила, он, сидя с закрытыми глазами, сжимал рукоятку, ждал, быть может, колебался.

Пуля, вероятно, попала ему в живот или в бок. Пиджак его был сожжен и разорван на высоте бедра.

— Доктора! Полицию! — кричал кто-то.

Появился врач в купальном костюме — он был на пляже метрах в ста от гостиницы. В тот момент, когда Ле Кленш падал со стула, его поддержали. Радиста отнесли в столовую. Обезумевшая Мари шла следом.

У Мегрэ не было времени заняться Аделью и ее любовником. В ту минуту, когда он входил в кафе, он вдруг заметил ее: бледная как смерть, она что-то пила, стуча зубами о края большой рюмки.

Налила она себе сама. Не выпустила бутылку из рук. Налила вторично.

Комиссар не стал больше думать о ней, но сохранил в памяти мертвенно-бледное лицо над розовой блузкой и, главное, стучащие о стекло зубы. Он не заметил Гастона Бюзье: дверь столовой закрыли.

— Освободите зал! — взывал хозяин к клиентам. — Тише! Доктор просит вас не шуметь.

Мегрэ вошел и увидел, что врач стоит на коленях возле Ле Кленша. Г-жа Мегрэ удерживала обезумевшую девушку, которая рвалась к раненому.

— Полиция, — шепнул комиссар врачу.

— Не могли бы вы удалить дам? Его придется раздеть.

— Сейчас.

— Мне в помощь нужны двое. Надо бы вызвать «скорую».

Врач все еще был в купальном костюме.

— Рана серьезная?

— Ничего не могу сказать, пока не прозондирую. Вы понимаете, что…

Да, Мегрэ прекрасно понимал, глядя на страшное зрелище живого мяса, смешанного с клочьями одежды.

Столы были накрыты для обеда. Г-жа Мегрэ вышла, уведя с собой Мари. Какой-то молодой человек в светлых шерстяных брюках робко предложил:

— Если позволите, я помогу вам. Я ученик аптекаря.

Косой луч солнца, совершенно красный, ударил в окно, он был так ослепителен, что Мегрэ пошел задернуть штору.

— Приподнимите ему ноги.

Комиссар вспомнил, что сказал жене после полудня, лениво развалясь в качалке и следя глазами за нескладной фигурой, которая рядом с Мари Леоннек — она была пониже ростом и поживее — двигалась по пляжу: «Птичка, попавшая кошке в лапы».

Капитан Фаллю был убит, как только прибыл в порт. Пьер Ле Кленш неистово боролся, может быть, даже тогда, когда сидел с закрытыми глазами, положив одну руку на стол и держа другую в кармане, в то время как Адель говорила без умолку.

Незадолго до полуночи Мегрэ вышел из больницы. Он подождал там, пока из операционной не вынесли носилки, на которых под белой простыней лежало что-то длинное.

Хирург мыл руки. Сестра убирала инструменты.

— Попробуем спасти, — ответил хирург комиссару. — Кишечник пробит в семи местах. Рана, можно сказать, паршивая. Еле привели все в порядок. — И он указал на ведра, полные крови, ваты, пропитанной дезинфицирующими средствами. — Здорово пришлось поработать, честное слово.

Персонал был в прекрасном настроении — врачи, сестры и сиделки. Им принесли раненого в тяжелейшем состоянии, грязного, с распоротым и обожженным животом, с обрывками одежды, прилипшими к мясу. Теперь на носилках уносили совершенно чистое тело. Живот был аккуратно зашит.

Дальше будет видно. Может быть, Ле Кленш придет в себя, а может, и нет. В больнице не пытались узнать, кто он такой.

— У него в самом деле есть шанс выкарабкаться?

— Почему бы нет? На войне мы и не такое видели.

Мегрэ немедленно позвонил в гостиницу «Взморье», чтобы успокоить Мари Леоннек. Теперь он уходил из больницы. Дверь бесшумно закрылась за ним — она была хорошо смазана. Вокруг ночь, пустынная улица, маленькие домики обывателей.

Не сделал комиссар и десяти шагов, как перед ним выросла фигура, отделившаяся от стены. При свете фонаря возникло лицо Адели, она в упор спросила:

— Он умер?

Адель, наверное, прождала здесь несколько часов. Лицо у нее осунулось, кольца волос на висках развились.

— Еще нет, — в тон ответил Мегрэ.

— Но умрет?

— Может быть, да, может быть, нет.

— Вы думаете, я сделала это нарочно?

— Я ничего не думаю.

— Это ведь неправда! — Комиссар продолжал шагать. Она шла за ним, и ей приходилось идти очень быстро.

— Сознайтесь, в сущности, он сам виноват.

Мегрэ сделал вид, что даже не слушает ее, но она упрямо продолжала:

— Вы прекрасно знаете, что я хочу сказать. На борту он уже чуть ли не говорил о том, что женится на мне. Ну а затем, на берегу… — Она не отступала. Казалось, ею владела повелительная потребность говорить. — Если вы думаете, что я пропащая девка, значит, вы меня не знаете. Но только бывают такие минуты… Послушайте, господин комиссар, вы должны все-таки сказать мне правду. Я знаю, что значит пуля. В особенности если выстрел в упор, в живот. Ему вскрыли брюшную полость? Да?

Чувствовалось, что она бывала в больницах, слышала разговоры врачей, знала людей, в которых не раз стреляли из револьвера.

— Операция удалась? Говорят, это зависит от того, что он ел, перед тем как его ранило…

Это был не мучительный страх. Это было ожесточенное упорство, которое не останавливалось ни перед чем.

— Вы не хотите мне отвечать? Однако же вы прекрасно поняли, почему я тогда так взбесилась. Гастон — подонок, и я никогда его не любила. А вот этот…

— Возможно, он будет жить, — отчеканил Мегрэ, глядя женщине в глаза. — Но если драма, происшедшая на «Океане», не разъяснится до конца, радости ему от жизни будет мало.

Он ждал, что она что-нибудь скажет, вздрогнет. Она лишь опустила голову.

— Вы, конечно, думаете, что мне все известно. Поскольку оба они были моими любовниками. И все-таки клянусь вам… Нет, вы не знали капитана Фаллю. А значит, не можете понять. Он был влюблен, это точно. Приезжал ко мне в Гавр. И ясное дело, такая страсть, в его возрасте, немного подействовала на рассудок. Но это не мешало ему быть предельно дотошным во всем, прекрасно владеть собой, а что касается порядка, так это был просто маньяк. Я до сих пор не понимаю, как это он решился спрятать меня на борту. Но знаю наверняка, что едва судно вышло в море, как он возненавидел меня. Характер его сразу изменился.

— Однако радист-то вас тогда еще не видел.

— Нет. Он увидел меня лишь на четвертую ночь, я вам уже говорила.

— Вы уверены, что в характере Фаллю еще до этого появились странности?

— Может быть, не до такой степени. А потом были дни, когда это становилось невероятным, когда я думала, не сошел ли он с ума.

— И вы совсем не подозревали, в чем причины такого поведения?

— Я думала об этом. Иногда мне казалось, что у них с радистом существует какая-то тайна. Я даже думала, уж не занимаются ли они контрабандой… Нет, больше меня на траулер не затащат! Подумайте, все это длилось три месяца и чем закончилось! Одного убили, едва пришли в порт. Другой… Это правда, что он жив?

Они дошли до набережной, и женщина колебалась, идти ли ей дальше.

— А где Гастон Бюзье?

— В гостинице… Он прекрасно знает, что сейчас не время мне надоедать: я его за одно слово могу выставить.

— Вы сейчас пойдете к нему?

Она пожала плечами, что означало: «А почему бы и нет?»

Однако к ней вдруг вернулось кокетство. Прежде чем уйти, она прошептала с неловкой улыбкой:

— Благодарю вас, комиссар. Вы были так добры ко мне. Я…

Это было приглашение, обещание.

— Ладно! Ладно! — проворчал он, удаляясь. И толкнул дверь «Кабачка ньюфаундлендцев».

В ту минуту, когда он взялся за ручку двери, из кафе шел такой шум, словно говорили одновременно человек двенадцать. Как только дверь отворилась, моментально воцарилось полное молчание. А между тем в зале было больше десяти человек, две или три группы людей, которые перед тем, несомненно, переговаривались.

Хозяин вышел навстречу Мегрэ, не без некоторого стеснения пожал ему руку.

— Правда ли, что тут рассказывают? Правда, что Ле Кленш выстрелил в себя из револьвера?

Посетители пили, делая вид, что разговор их не интересует. Здесь были Малыш Луи, негр, бретонец, главный механик траулера и несколько других, которых комиссар уже запомнил.

— Правда, — отозвался Мегрэ. И заметил, что главный механик беспокойно заерзал на обитой вельветом банкетке.

— Ну и плавание! — проворчал кто-то в углу с ярко выраженным нормандским акцентом.

Его слова, должно быть, очень хорошо выразили общее мнение, потому что головы присутствующих опустились, кто-то ударил по мраморному столику кулаком, а чей-то голос, как эхо, повторил:

— Да, хуже не бывает!

Но тут Леон кашлянул, призывая клиентов к осторожности, и показал им на моряка в красном свитере, который одиноко сидел и пил в углу.

Мегрэ сел возле стойки и заказал коньяк с водой.

Все замолчали. Каждый старался для вида чем-то заняться. И Леон, как ловкий режиссер, предложил самой многолюдной группе:

— Хотите домино?

Это был способ произвести шум, занять руки. Домино, повернутые вверх черной стороной, были смешаны на мраморной доске столика. Хозяин сел возле комиссара.

— Я заставил их замолчать, — прошептал он, — потому что тот тип в левом углу — отец парнишки. Понимаете?

— Какого парнишки?

— Юнги Жана Мари. Того, что упал за борт на третий день плавания.

Этот человек прислушивался. Если он и не различал слов, он понял, что речь идет о нем. Он сделал знак официантке наполнить его стопку и, сморщившись, залпом осушил ее.

Он был пьян. Его выпуклые светло-голубые глаза уже помутнели. Комок жеваного табака оттопыривал левую щеку.

— Он тоже ходил к Ньюфаундленду?

— Прежде ходил. Теперь у него семеро детей, и зимой он ловит сельдь. Зимой ведь плавание короче: сначала месяц, потом все меньше и меньше, по мере того как рыба спускается к югу.

— А летом?

— Летом он рыбачит самостоятельно, ставит тройные сети, клетки для ловли омаров.

Человек этот сидел на той же скамье, что и комиссар, только с другого края. Мегрэ наблюдал за ним в зеркало. Он был маленького роста, широк в плечах. Типичный моряк с Севера — коренастый, упитанный, с короткой шеей, розовой кожей, светлой бородой. Как и у большинства рыбаков, руки его были покрыты шрамами от фурункулов.

— Он всегда так много пьет?

— Они все пьют. Но особенно он напивается с тех пор, как погиб парнишка. Ему очень тяжело видеть «Океан».

Теперь этот человек смотрел на них с наглым видом.

— Что вы от меня хотите? — заикаясь, обратился он к Мегрэ.

— Ровно ничего.

Матросы следили за сценой, продолжая партию в домино.

— Нет, вы должны сказать! Что, я не имею права выпить?

— Да нет, почему же!

— Только скажите, что я не имею права пить! — повторил он с упорством пьяного.

Взор комиссара упал на черную повязку, которую он носил на своем красном свитере.

— Тогда чего же вы прилипли ко мне и все время про меня говорите?

Леон сделал Мегрэ знак, чтобы тот не отвечал, и направился к своему клиенту.

— Послушай, перестань скандалить, Каню. Господин комиссар говорит не о тебе, а о парне, который пустил в себя пулю.

— Так ему и надо! Он что, умер?

— Нет. Может быть, его еще спасут.

— Тем хуже! Пусть они все подохнут!

Эти слова произвели сильное впечатление. Все лица повернулись к Каню. И у того появилась потребность прокричать еще сильней:

— Да, все, сколько их тут есть!

Леон встревожился. Он смотрел на всех умоляющими глазами и, повернувшись к Мегрэ, развел руками, показывая, что он бессилен.

— Послушай, иди спать. Жена тебя ждет.

— Плевать мне на это!

— Завтра у тебя не будет сил вытащить твои тройные сети.

Пьяница усмехнулся. Малыш Луи в это время позвал Жюли.

— Сколько с нас?

— Два раза всем по стопке?

— Да, запиши это на мой счет. Завтра я получаю аванс, а потом ухожу.

Он встал, и бретонец, который не отставал от него ни на шаг, поднялся за ним, как автомат. Луи притронулся к фуражке. Притронулся второй раз, повернувшись к Мегрэ.

— Подлецы! — проворчал Каню, когда оба они проходили мимо него. — Все вы подлецы.

Бретонец сжал кулаки, хотел было ответить, но Малыш Луи потащил его за собой.

— Иди ложись спать! — твердил Леон. — Все равно сейчас будем закрывать.

— Уйду тогда, когда все уйдут. Что я, хуже других, что ли? — Взглядом он искал Мегрэ. Казалось, он хочет затеять ссору. — Вот этот толстяк, например, что он во всем этом понимает?

Он говорил о комиссаре. Леон чувствовал себя как на горячих углях. Оставшиеся в зале посетители следили за сценой, уверенные, что сейчас что-то произойдет.

— Ладно! Лучше я уж уйду. Сколько с меня?

Он пошарил у себя под блузой, вытащил кожаный кошелек, бросил на стол жирные ассигнации, встал, качнулся, пошел к двери, которую с трудом отворил.

Он ворчал что-то неясное — ругательства или угрозы. Выйдя на улицу, прильнул лицом к окну, чтобы в последний раз посмотреть на Мегрэ, и нос его расплющился на затуманенном стекле.

— Это для него страшный удар, — вздохнул Леон, возвращаясь на свое место. — У него был только один сын. Все остальные — девочки. Они, можно сказать, в счет не идут.

— А что здесь рассказывают? — спросил Мегрэ.

— О радисте? Да они ничего не знают. Вот и выдумывают всякую ерунду.

— Что именно?

— Да не знаю. Все о дурном глазе.

Мегрэ почувствовал, что на него устремлен чей-то взгляд. Это был взгляд главного механика, сидевшего за столом, напротив него.

— Ваша жена вас больше не ревнует? — спросил Мегрэ.

— Да ведь мы завтра уходим. Пусть теперь попробует привязать меня к Ипору!

— «Океан» отплывает завтра?

— Да, в час прилива. Не думаете же вы, что судовладельцы оставят его плесневеть в гавани?

— Нашли кого-нибудь на место капитана?

— Пенсионера, который вот уже восемь лет как не плавал. И командовал всего лишь трехмачтовым барком. Хорош капитан…

— А радиста?

— Взяли одного мальчишку из училища. Он приедет завтра утром. Из Школы искусств и ремесел, так ее называют.

— Старший помощник вернулся?

— Вызвали телеграммой. Прибудет завтра утром.

— А команда?

— Как обычно. Собрали тех, что болтались в порту.

— А юнгу нашли?

Главный механик вскинул на него острый взгляд.

— Да, — сухо бросил он.

— И вы рады, что уходите?

Ответа не последовало. Главный механик заказал еще стакан грога. А Леон вполголоса сказал:

— Только что получили известие о «Мирном», который должен был вернуться на этой неделе. Это судно той же серии, что «Океан». Оно затонуло за три минуты, после того как наскочило на скалу. Все матросы погибли. У меня наверху жена старшего помощника, которая приехала из Руана встретить мужа. Она целые дни проводит на молу. Еще ничего не знает: компания ждет подтверждения, прежде чем объявить о несчастье.

— Из той же серии! — проворчал главный механик, слышавший слова Леона.

Негр зевал, тер глаза, но и не думал уходить. Домино, в которое теперь никто не играл, образовало сложный рисунок на сером прямоугольнике стола.

— Итак, — медленно заключил Мегрэ, — никто не знает, почему радист пытался покончить с собой?

Его слова были встречены упрямым молчанием. Может быть, все эти люди и знали? Может быть, до такой степени были связаны тайными узами братства моряков, которые не любят, чтобы люди с суши вмешивались в их дела?

— Сколько с меня, Жюли?

Мегрэ поднялся, уплатил и тяжело направился к двери. Десять человек провожали его взглядами. Он обернулся, но увидел только замкнутые недоброжелательные лица. Сам Леон, несмотря на всю любезность, обязательную для хозяина бистро, составлял одно целое со своими клиентами.

Был отлив. Виднелись только трубы траулера и грузовые краны. Вагоны исчезли. Набережная опустела.

Рыбачья лодка с белым фонарем, качающимся на вершине мачты, медленно удалялась к молу; с нее доносились голоса двух матросов.

Мегрэ набил последнюю трубку, посмотрел на город, на башни бенедиктинского монастыря, у подножия которых виднелись темные стены больницы.

Окна «Кабачка ньюфаундлендцев» выделялись на набережной двумя светящимися прямоугольниками.

Море было спокойно. Слышался только тихий шепот воды, которая лизала гальку и сваи мола.

Комиссар стоял у самого края набережной. Толстые канаты, которые держали «Океан», были наброшены на бронзовые кнехты.

Он наклонился. Матросы опускали крышки трюма, куда днем складывали соль. Какой-то совсем молодой человек, моложе Ле Кленша, в городской одежде, смотрел у кабины радиста, как работают моряки. Это, вероятно, был преемник того, кто сегодня пустил себе пулю в живот. Он курил сигарету короткими, нервными затяжками. Парнишка был взволнован. Он приехал из Парижа, из Высшей школы. Быть может, мечтает о приключениях.

Мегрэ все не решался уйти. Его удерживало странное чувство: ему казалось, что тайна скрывается здесь, совсем близко, что нужно еще только одно усилие…

Вдруг он обернулся, потому что почувствовал: кто-то стоит у него за спиной. В темноте он заметил красный свитер, черную нарукавную повязку.

Человек не видел комиссара или не обратил на него внимания. Совершенно пьяный, он дошел до самого края набережной и лишь каким-то чудом не рухнул в пустоту.

Теперь комиссар видел его лишь со спины. У Мегрэ создалось впечатление, что сейчас у пьяницы закружится голова и он упадет на палубу траулера. Но нет! Тот говорил сам с собой. Усмехался. Грозил кому-то кулаком.

Потом плюнул на палубу раз, другой, третий. Он плевался, чтобы выразить свое отвращение. После этого, по-видимому, почувствовал облегчение и ушел не по направлению к своему дому, который находился в рыбацком квартале, а в приморскую часть города, где виднелись освещенные окна какого-то притона.

Со стороны скал раздался дребезжащий звук: часы бенедиктинского аббатства пробили час ночи.

Заложив руки за спину, Мегрэ шел к гостинице «Взморье», но, по мере того как он продвигался вперед, шаги его становились все медленнее и в конце концов посреди набережной он остановился совсем.

Впереди была гостиница, его комната, постель, мирная, успокаивающая обстановка.

Позади… Он обернулся. Увидел трубу траулера, которая слегка дымилась, потому что пары уже развели. Фекан спал. Посреди бухты плавало отражение луны. Поднялся ветерок, он дул с океана и обдавал холодом.

Тогда Мегрэ повернулся кругом, повернулся тяжело, с сожалением. Снова перешагнул через канаты, зачаленные за кнехты, опять остановился на краю набережной, устремив взгляд на «Океан».

Глаза его совсем сощурились, рот принял угрожающее выражение, руки, засунутые в карманы, сжались в кулаки.

Это был одинокий, недовольный, замкнутый Мегрэ, который упрямо добивался своего, не беспокоясь о том, что он может показаться смешным.

Был отлив. Палуба траулера опустилась на четыре-пять метров ниже уровня суши. Но с набережной на капитанский мостик была перекинута доска. Тонкая, узкая доска.

Шум моря становился все сильнее: должно быть, начинался прилив. Мутная вода постепенно заливала гальку пляжа.

Мегрэ ступил на доску, которая прогнулась дугой, когда он дошел до середины. Но он пошел дальше. Опустился на скамью вахтенного, лицом к штурвалу.

На компасе висели толстые морские перчатки капитана Фаллю. Мегрэ был похож на собаку, которая злобно и упрямо делает стойку перед норой, где она кого-то почуяла.

Письмо Жориссана, его дружеское отношение к Ле Кленшу, хлопоты Мари Леоннек уже не играли для Мегрэ никакой роли: теперь это было его личное дело.

В своем воображении комиссар воссоздал капитана Фаллю. Познакомился с радистом, Аделью, главным механиком. Постарался прочувствовать жизнь всего траулера.

Но этого оказалось недостаточно: что-то от него ускользало, и ему казалось, что он понял все, кроме самой сути драмы.

«Океан» спал. На борту улеглись моряки. Комиссар сидел на скамье, сгорбившись, слегка расставив колени, опершись на них локтями. И взгляд его то и дело останавливался на какой-нибудь детали: например, перчатках, огромных, бесформенных. Фаллю, должно быть, надевал их только на вахте и здесь же оставлял.

Повернувшись назад, можно было видеть кормовую надстройку. Впереди выделялись вся палуба, полубак и совсем близко радиорубка.

Плескалась вода. Давление пара незаметно повышалось. И теперь, когда в топке горел огонь, когда котлы были наполнены водой, корабль казался более живым, чем в предыдущие дни.

Кто это спит там, возле кучи угля? Не Малыш ли Луи?

Направо — маяк. На конце мола — зеленый свет, на конце другого — красный. И море — большая черная яма, издающая острый запах.

Мегрэ рассматривал все это медленно, пристально, пытаясь оживить то, что его окружало, почувствовать все это. И понемногу им овладевало какое-то лихорадочное состояние.

Тогда была такая же ночь, как эта, но холоднее, потому что весна только еще начиналась.

Траулер стоял на том же месте. Над трубой поднималась струйка дыма. Несколько спящих людей.

Пьер Ле Кленш обедал в Кемпере у невесты. Семейная атмосфера. Мари, наверное, проводила его до дверей, чтобы поцеловать без свидетелей.

Всю ночь он провел в третьем классе поезда. Он вернется через три месяца. Снова увидит ее. Потом еще один рейс, и зимой, перед Рождеством, свадьба. Он не спал. Сундучок его лежал в багажной сетке. В нем была провизия, приготовленная матерью.

В тот же час капитан Фаллю выходил из домика на улице Этрета, где спала г-жа Бернар.

Капитан Фаллю, конечно, очень нервничал и волновался, заранее терзаемый угрызениями совести. Разве между ним и его квартирной хозяйкой не было молчаливого уговора, что он когда-нибудь женится на ней?

А между тем он всю зиму, иногда даже по нескольку раз в неделю, ездил в Гавр, чтобы встретиться там с женщиной. С женщиной, с которой он не смел показаться в Фекане, — молодой, хорошенькой, соблазнительной до того, что это даже внушало ему тревогу.

Капитан был человек благоразумный, педантичный, безупречно честный, так что судовладельцы ставили Фаллю всем в пример, а его судовые документы представляли собой образцы тщательности и порядка.

И все-таки он шел один по сонным улицам к вокзалу, куда должна была приехать Адель. Быть может, он еще колебался? Ведь он вернется только через три месяца. Найдет ли он ее по возвращении? Разве сможет она, такая живая, такая жадная до жизни, сохранить ему верность?

Это была женщина, совсем не похожая на г-жу Бернар. Она не проводила все свое время за уборкой в доме, чистя медные ручки дверей, натирая паркет. Это была женщина, запечатлевшая в его памяти такие картины, от которых он краснел.

Она смеялась пронзительным, чувственным смехом. Ее забавляло, что она будет плавать по морю, будет спрятана на корабле, будет переживать приключение.

Но разве не должен он был предупредить ее, что это приключение совсем не обещает быть забавным? Что, напротив, трехмесячное путешествие в запертой каюте может оказаться смертельным? Он собирался сказать ей это. Но не решался. Когда она была рядом, когда она смеялась, он не мог произнести ничего осмысленного.

— Значит, сегодня ночью ты тайком отведешь меня на корабль?

Они шли по улицам. В разных кафе и в «Кабачке ньюфаундлендцев» рыбаки кутили, пропивая аванс, который они получили только сегодня днем.

А капитан Фаллю, маленький, чистенький, все больше бледнеет, по мере того как они приближаются к порту, к его судну. Он уже видит трубу. Горло его сжимается. Еще есть время одуматься… Но на его руке повисла Адель. Она прижимается к нему, и он ощущает ее, теплую, трепещущую.

Повернувшись к набережной, где не было ни души, Мегрэ представлял себе их обоих.

— Это и есть твое судно? Ну и воняет же здесь! И надо пройти по этой доске?

Они ступили на трап. Капитан Фаллю в тревоге просит Адель помолчать.

— С помощью этого колеса управляют судном?

— Тс-с, тс-с.

Они спустились по железному трапу. Она уже была на палубе. Вошли в каюту капитана. Дверь за ним закрылась.

— Да. Это было так, — проворчал Мегрэ. — Вот они оба здесь, в каюте. Это их первая ночь на борту.

Он хотел бы отдернуть занавес мрака, увидеть бледное небо зари, силуэты матросов, которые, качаясь, огрузшие от выпитого спирта, пробираются на корабль.

Главный механик прибыл из Ипора с первым утренним поездом. Помощник приехал из Парижа. Ле Кленш из Кемпера.

Матросы суетились на палубе, спорили из-за коек на полубаке, смеялись, переодевались и появлялись вновь уже в жестких клеенчатых робах.

Среди них был парнишка, юнга Жан Мари, которого отец привел сюда за руку. Матросы толкали его, смеялись над его сапогами не по ноге, над тем, что глаза его то и дело наполнялись слезами.

Капитан все еще не выходил из своей каюты. Наконец дверь отворилась, и он тщательно закрыл ее за собой. Он словно весь высох, побледнел, черты его заострились.

— Это вы радист? Хорошо, я сейчас дам вам инструкции. А пока осмотрите радиорубку.

Часы шли. Судовладелец стоял на пристани. Жены и матери все еще приносили пакеты для тех, кто отправлялся в плавание.

Фаллю дрожал, думая о своей каюте, дверь которой ни в коем случае нельзя было открывать, потому что Адель, полураздетая, с приоткрытым ртом, спала, лежа поперек кровати.

На рассвете всем было немного тошно — не только Фаллю, но и тем, кто обошел все кабачки города, и тем, кто приехал по железной дороге.

Один за другим они заходили в «Кабачок ньюфаундлендцев», глотали кофе с коньяком.

— До свиданьица. Если, конечно, вернемся.

Завыла сирена. Потом еще два раза. Женщины и дети, в последний раз обнявшись с уходящими в море, бросились к молу. Судовладелец пожал руку Фаллю.

Траулер отвалил. Он уже скользил по воде, удаляясь от берега. Тут Жан Мари, юнга, задыхаясь от страха, затопал ногами, хотел прыгнуть на землю…

Фаллю стоял на том самом месте, где сейчас находился Мегрэ.

— Средний вперед. Сто пятьдесят оборотов. Полный вперед…

«Как там Адель? Все еще спит? Наверное, испугается, когда начнется качка».

Фаллю не двигался с места, на котором он простоял столько лет. Перед ним расстилалось море.

Все его нервы были натянуты: теперь он понимал, какую сделал глупость. На берегу это не казалось ему таким серьезным.

И вдруг раздались крики; группа людей, стоявших на молу, подалась вперед. Один из матросов, влезший на грузовую стрелу, чтобы послать прощальный привет семье, упал на палубу.

— Стоп! Задний ход! Стоп!

В каюте полная тишина. «Может быть, еще не упущено время высадить эту женщину?»

Траулер остановился между молами. К нему приближались шлюпки. Между ними пробирался рыбачий баркас.

Но матрос был ранен. Пришлось оставить его на берегу. Его спустили в рыбачью плоскодонку. Женщины, стоявшие на молу, пришли в ужас: они были суеверны. Да тут еще юнга чуть не бросился в воду — до того боялся уходить в море!

— Вперед!.. Средний!.. Полный!

Что до Ле Кленша, то он осваивал свои владения, пробовал аппаратуру, надев на голову шлем. И в таком наряде писал:

Когда Мегрэ около восьми утра вышел из своего номера, в голове у него была пустота, его тошнило, словно он слишком много выпил.

— Дело идет не так хорошо, как ты хотел бы? — поинтересовалась его жена.

Он пожал плечами: пока ничего не ясно. На террасе гостиницы, выходившей на море, он увидел Мари Леоннек. Девушка была не одна. За ее столиком сидел какой-то мужчина. Она стремительно встала и с запинками проговорила, обращаясь к комиссару:

— Позвольте представить вам моего отца. Он только что приехал.

Дул свежий ветер. Небо заволокло облаками. Чайки летали над самой водой.

— Поверьте, я очень польщен, господин комиссар. Очень польщен и очень счастлив.

Мегрэ апатично посмотрел на него. Это был коротконогий человек, который казался бы не смешнее других, если бы не его огромный нос, вдвое или втрое больше нормального, к тому же пористый, как земляника. И когда он говорил, виден был только этот нос, все смотрели только на него. И что бы ни было сказано, любая патетика звучала чрезвычайно смешно.

— Закусите вместе с нами?

— Спасибо, я только что позавтракал.

— Ну, тогда рюмочку спиртного, чтобы согреться.

— Пожалуйста, не беспокойтесь.

Разве вежливо заставлять людей пить, даже если они не хотят?

Мегрэ рассматривал собеседника, рассматривал и его дочь, которая, если не считать носа, была похожа на отца. Глядя на нее, можно было хорошо представить себе, какой она станет лет через десять, когда исчезнет прелесть молодости.

— Я хочу идти прямо к цели, господин комиссар. Это мое правило. Для этого я провел всю ночь в дороге. Когда Жориссан пришел ко мне и сказал, что он будет сопровождать мою дочь, я дал согласие. Следовательно, меня нельзя упрекнуть в узости взглядов.

Мегрэ торопился в другое место, а тут еще этот напыщенный мещанин, который упивается своими разглагольствованиями!

— Однако отцовский долг велит мне выяснить, в чем тут дело, правда? Вот почему я прошу вас по чести и совести сказать мне, думаете ли вы, что молодой человек не виновен.

Мари Леоннек смотрела в сторону. Она, должно быть, неясно сознавала, что от вмешательства ее отца не будет никакого толку.

Когда она одна примчалась на помощь к жениху, это внушало к ней известное уважение. Во всяком случае, глядя на нее, можно было растрогаться. Вмешательство же отца меняло дело. Тут сразу запахло спорами, предшествовавшими ее отъезду, сплетнями соседей.

— Вы спрашиваете меня, убил ли он капитана Фаллю?

— Да. Вы должны понимать, как важно, чтобы…

Мегрэ с совершенно отсутствующим видом смотрел в пространство.

— Ну, так вот… — Он видел, что руки у девушки дрожат. — Он не убивал его. Вы извините? У меня срочное дело. Я, конечно, буду иметь удовольствие скоро увидеть вас.

Это было бегство. Комиссар даже опрокинул стул на террасе. Он догадывался, что его собеседники оторопели, но не обернулся, чтобы удостовериться в этом.

Выйдя на набережную, он пошел по тротуару в противоположную от «Океана» сторону, но все же заметил, что к траулеру стягиваются матросы. Не снимая с плеча сумок, они осматривались и знакомились с судном. С тележки сгружали мешки с картофелем. Комиссар заметил судовладельца в неизменных лакированных сапогах, с карандашом за ухом.

Из открытой двери «Кабачка ньюфаундлендцев» доносился сильный шум. Мегрэ неясно разглядел Малыша Луи, который разглагольствовал перед новенькими.

Комиссар не остановился. Он даже ускорил шаг, заметив, что хозяин поманил его. Пять минут спустя он уже звонил в двери больницы.

Дежурный врач оказался совсем молодым. Под его халатом виднелся костюм, сшитый по последней моде, изысканный галстук.

— Радист? Сегодня утром я как раз измерял ему температуру и пульс. Он чувствует себя как нельзя лучше.

— Он в полном сознании?

— По-моему, да. Ничего мне не сказал, но все время следил за мной взглядом.

— С ним можно говорить о серьезных вещах?

Врач неопределенно и равнодушно повел рукой.

— Почему бы и нет, поскольку операция была удачная и температура у него нормальная. Хотите пройти к нему?

Пьер Ле Кленш лежал один в маленькой, оклеенной моющимися обоями палате, где царила влажная жара. Он смотрел, как Мегрэ приближался к нему, и светлые глаза его были спокойны.

— Видите, все сделано как нельзя лучше. Через неделю он встанет на ноги. Правда, может быть, будет хромать, потому что сухожилие в бедре оказалось порванным. И ему придется быть осторожным. Оставить вас наедине?

Поразительно! Накануне сюда привезли бездыханное тело, окровавленное, грязное, и можно было поклясться, что в нем не оставалось даже искры жизни. А теперь Мегрэ видел белоснежную постель, лицо, правда, немного осунувшееся, немного бледное, но такое спокойное, какого он никогда не видел у Ле Кленша.

Может быть, поэтому Мегрэ колебался? Он ходил взад и вперед по палате, остановился у двойной рамы окна, откуда был виден порт и траулер, где суетились люди в красных свитерах.

— У вас хватит сил поговорить со мной? — внезапно проворчал Мегрэ, повернувшись к кровати. Ле Кленш слегка кивнул.

— Вы знаете, что официально я не имею отношения к делу? Мой друг Жориссан попросил доказать вашу невиновность. Я это сделал. Вы не убивали капитана Фаллю.

Комиссар глубоко вздохнул. Потом, чтобы поскорей со всем покончить, прямо перешел к своей теме:

— Скажите мне правду о событиях третьего дня рейса, то есть о гибели Жана Мари.

Мегрэ избегал смотреть в лицо раненому. Он набивал трубку, чтобы чем-нибудь заняться, и, так как молчание длилось слишком долго, он негромко начал:

— Это было вечером. На палубе стояли только вы и капитан Фаллю. Вы были вместе с ним?

— Нет.

— Капитан прогуливался возле кормовой надстройки?

— Да. Я только что вышел из своей каюты. Он меня не видел. Я наблюдал за ним, так как чувствовал что-то ненормальное в его поведении.

— Вы тогда еще не знали, что на борту есть женщина?

— Нет. Я думал, он потому так тщательно закрывает свою дверь, что держит у себя контрабандные товары.

Голос у Ле Кленша был усталый. Но он стал громче, когда радист произнес:

— Это самая ужасная вещь, какую мне приходилось видеть, господин комиссар. Кто его выдал? Скажите мне.

И он закрыл глаза, как закрыл их, когда собирался пустить себе пулю в живот, выстрелив из кармана.

— Никто. Капитан, должно быть, прогуливался в нервном состоянии, не проходившем у него со времени отплытия. Но кто-то ведь оставался у штурвала?

— Рулевой. Он не мог видеть нас: было темно.

— И тут явился юнга…

Ле Кленш прервал его и приподнялся, ухватившись руками за шнур, подвешенный к потолку, чтобы ему легче было двигаться.

— Где Мари?

— В гостинице. Приехал ее отец.

— Чтобы увезти ее. Да, это хорошо. Надо, чтобы он ее увез. И главное, пусть она не приходит сюда.

Он разгорячился. Голос его стал глуше, говорил он отрывисто. Чувствовалось, что у него поднимается температура. Глаза его заблестели.

— Не знаю, с кем вы уже говорили. Но теперь я должен сказать все. — Он волновался, и так сильно, что можно было принять его слова за бред. — Это неслыханно! Вы не знали мальчишку. Худой как щепка, и при этом одет в куртку, скроенную из старой штормовки отца. В первый день он боялся, плакал. Потом… Как бы это сказать? Стал мстить, делал всякие глупости. Это понятно в его возрасте, правда? Вы знаете, что значит «дрянной мальчишка»? Таким он и был: два раза я заставал его, когда он читал письма, которые я писал своей невесте. И он нахально заявлял мне: «Это твоей шлюхе?» В тот вечер… Я думаю, что капитан расхаживал взад и вперед, потому что слишком нервничал и не мог заснуть. Море довольно сильно волновалось. Время от времени волны перекатывались через борт и обливали железо палубы. Но все-таки это был не шторм. Я находился от них метрах в десяти. Расслышал только несколько слов, но видел их фигуры. Мальчишка наскакивал на него, как петух, смеялся. А капитан втянул шею в воротник куртки, засунул руки в карманы. Жан Мари говорил со мной о «моей шлюхе». Наверное, он так же шутил и с Фаллю. Голос у него был пронзительный. Я помню, что расслышал такие слова: «А если я скажу всем, что…» Я эту фразу понял только потом. Он разузнал, что капитан прячет у себя в каюте женщину. И был очень этим горд. Он хорохорился. Он был злой, сам того не сознавая. И тогда случилось вот что: капитан размахнулся, чтобы дать ему пощечину. Мальчишка, очень верткий, увернулся от удара, крикнул что-то — наверное, снова пригрозил рассказать… А рука Фаллю ударилась о ванты. Он, наверное, сильно ушибся. Гнев душил его. Басня о льве и комаре… Он забыл всякое чувство собственного достоинства. Погнался за мальчишкой. А тот вначале убегал, смеялся, а потом пришел в панику. Кто бы случайно ни появился на палубе, всякий мог услышать, разом узнать все. Фаллю обезумел от страха. Я видел, как он схватил Жана Мари за плечи, но вместо того чтобы держать его, толкнул вперед. Вот и все. Бывают такие роковые случайности. Голова его ударилась о кабестан. Я услышал пугающий звук, глухой удар. Череп…

Ле Кленш провел руками по лицу. Он был смертельно бледен, по лбу его струился пот.

— В эту минуту волна хлынула на палубу, так что капитан склонился над совершенно мокрым телом. В тот же миг он увидел меня. Я, конечно, забыл спрятаться. Я сделал несколько шагов вперед. Успел еще увидеть, как тело мальчишки скорчилось, потом застыло — движение, которого я никогда не забуду. Убит! И как глупо! А мы смотрели, не понимая, не в силах принять то ужасное, что совершилось. Никто ничего не видел и не слышал. Фаллю не смел дотронуться до мальчишки. Я ощупал ему грудь, руки, треснувшую голову. Крови не было. Раны тоже. У него просто раскололся череп. Мы оставались там, быть может, минут пятнадцать, не зная, что делать, понурые, с оледеневшими лицами, и брызги порой хлестали нас по лицу. Капитан стал другим человеком. Казалось, он надломился. Наконец он заговорил ровным, бесстрастным голосом: «Экипаж не должен узнать правду. Иначе дисциплине конец.» И он в моем присутствии поднял мальчишку. Надо было сделать только одно движение. Послушайте, я помню, как он большим пальцем начертил ему крест на лбу. Тело, унесенное морем, два раза ударилось о судно. Мы оба все еще стояли в темноте. Не смели смотреть друг на друга. Не смели говорить.

Мегрэ раскурил трубку и крепко сжал черенок зубами.

Вошла медсестра. Оба они посмотрели на нее такими отсутствующими глазами, что она смутилась и пролепетала:

— Нужно смерить температуру.

— Сейчас!

И когда дверь за сестрой закрылась, комиссар спросил:

— Тогда-то он и заговорил с вами о своей любовнице?

— С того момента он никогда уже не был прежним. В сущности, он, вероятно, не сошел с ума, но что-то с ним было не то. Сначала он тронул меня за плечо. И прошептал: «Все из-за женщины, молодой человек!» Меня лихорадило. Мне было холодно. Я не мог удержаться и не смотреть на море, в ту сторону, куда унесло тело. Вам говорили, как выглядел капитан? Маленький, сухой, с энергичным лицом. И говорил он короткими, рублеными фразами: «Вот. Пятьдесят пять лет… Скоро на пенсию… Солидная репутация… Кое-какие сбережения… Кончено… Все погибло… Из-за мальчишки, который… Верней, из-за девки…» И так вот ночью глухим, яростным голосом он обрывками рассказал мне все. Женщина из Гавра. Женщина, которая, должно быть, немного стоила. Но он уже не мог без нее обойтись. Взял ее с собой. И в ту же минуту у него появилось ощущение, что ее присутствие станет причиной трагедии. Она была здесь. Она спала.

Радист не находил себе места от волнения.

— Не помню, что он мне еще рассказывал. У него была потребность говорить о ней. «Капитан не имеет права устраивать скандал, из-за которого может потерять авторитет.» Мне и сейчас слышатся эти слова. Я впервые был в плавании, и теперь море казалось мне чудовищем, которое поглотит всех нас. Фаллю приводил мне примеры. В таком-то году один капитан взял с собой любовницу. Из-за этого на борту начались такие драки, что трое матросов не вернулись из рейса. Дул ветер. Волны одна за другой обдавали нас брызгами. Иногда волна лизала нам ноги, скользившие по жирному металлу палубы. Капитан не сошел с ума, нет. Но это был уже не прежний Фаллю. «Только бы закончить рейс, — твердил он, — а там увидим.» Я не понимал, что он имел в виду. Вот такой, фанатически преданный долгу, он казался мне одновременно и достойным уважения, и странным. «Не надо, чтобы знали матросы. Капитан всегда должен быть прав.» Нервы мои были болезненно напряжены. Я не мог ни о чем думать. Мысли путались у меня в голове, и в конце концов это превратилось в какой-то кошмар, который я переживал наяву. Я без конца писал письма невесте, но я был разлучен с ней на три месяца. Мне не знакомы были такие волнения… И когда он говорил мне: ее тело, я краснел, сам не зная почему.

— Больше никто на борту, кроме вас двоих, не знал правды о гибели Жана Мари? — медленно спросил Мегрэ.

— Никто.

— И по традиции капитан прочел заупокойную молитву?

— На рассвете. Погода была туманная. Траулер скользил в ледяной мгле…

— Матросы ничего не сказали?

— Бросали косые взгляды, шептались. Но Фаллю был решительнее, чем когда-либо, говорил очень резко. Он не допускал никаких реплик. Сердился, если кто-нибудь, как ему казалось, не так на него посмотрел. Испытующе глядел на матросов, словно стремился угадать, не зародилось ли у них подозрение.

— А вы?

Ле Кленш не ответил. Он протянул руку, взял стакан воды, стоявший на ночном столике, и жадно выпил его.

— Вы кружили вокруг капитанской каюты: хотели видеть ту женщину, которая до такой степени выбила Фаллю из колеи? Это было на следующую ночь?

— Да. Я на мгновение встретился с ней. Потом заметил, что ключ от радиорубки подходит к его каюте. Капитан был на вахте. Я вошел к нему в каюту…

— Вы стали ее любовником?

Лицо радиста помрачнело.

— Клянусь, вам этого не понять. Вокруг царила такая атмосфера, которая не имеет ничего общего с повседневной реальностью. Этот мальчишка… И церемония накануне… И все-таки, когда я думал о ней, передо мной возникал все тот же образ женщины, не похожей на других, женщины, которая сумела настолько изменить мужчину, сделать его не похожим на самого себя. Она лежала полуобнаженная…

Ле Кленш густо покраснел и отвернулся.

— Долго вы оставались в каюте?

— Может быть, часа два. Уже не помню. Когда я вышел, в ушах у меня шумело. Капитан стоял за дверью. Он ничего мне не сказал. Просто смотрел, как я вышел. Я чуть не бросился перед ним на колени, чуть не закричал, что это не моя вина, чуть не попросил у него прощения. Но у него было ледяное выражение лица. Я ушел. Вернулся в радиорубку. Я боялся. С этой минуты я всегда носил в кармане заряженный револьвер, потому что был уверен: Фаллю собирается убить меня. Но он больше никогда не сказал мне ни слова, кроме служебных распоряжений. Да и то большей частью пересылал их мне в письменной форме. Я хотел бы получше объяснить вам все, но я не способен на это. Каждый день становилось все труднее и хуже. У меня было такое впечатление, что о происшедшем все знают. Главный механик тоже бродил вокруг каюты капитана. А тот сидел там взаперти целыми часами. Матросы смотрели на нас вопросительно, тревожно. Они угадывали: что-то стряслось. Сто раз я слышал, как они говорят о дурном глазе. И у меня было только одно желание…

— Естественно! — проворчал Мегрэ.

Наступило молчание. Ле Кленш смотрел на комиссара глазами полными упрека.

— Десять дней подряд погода была плохая. Я болел, но думал только о ней. Она… Не могу вам сказать, как мне было больно. Да! Вожделение, от которого мутит, от которого плачешь и бесишься. Она называла меня своим большим мальчишкой. Совсем особенным, немного хриплым голосом. И я перестал писать Мари. Я предавался мечтам: убежать с этой женщиной, как только мы прибудем в Фекан…

— А капитан?

— Он становился все холоднее, все резче. Может быть, все-таки в его поведении была доля безумия не знаю. Однажды он отдал приказ начать лов, а все старые матросы утверждали, что в этих широтах никогда не видели рыбы. Он не допускал возражений. Боялся меня. Может быть, знал, что я вооружен? У него тоже было оружие. Когда мы встречались, он подносил руку к карману. Я сотню раз пробовал снова увидеть Адель. Но он всегда был в каюте. Глаза у него провалились, лицо осунулось. И этот запах трески… Люди, солившие в трюме, неприятности — одна за другой. Главный механик тоже держался начеку. Словом, никто не говорил естественно, свободно. Все мы трое походили на помешанных. Бывали ночи, когда я согласился бы убить человека, лишь бы добраться до нее. Понимаете? Ночи, когда я грыз зубами платок и повторял, подделываясь под ее голос: «Мой большой мальчишка! Дурачок!» И все это тянулось без конца. Дни сменяли ночи, наставали новые. А вокруг только серая вода, холодный туман, чешуя и потроха трески. Отвратительный вкус рассола в горле. Я думаю, если бы я мог побыть с ней еще один раз, я выздоровел бы. Но это было невозможно. Фаллю всегда был там, и глаза его все больше проваливались. И эта беспрерывная качка, жизнь без горизонта. Потом мы увидели скалы. Можете вы себе представить, что это продолжалось три месяца? Ну так вот, вместо того чтобы вылечиться, я заболел еще больше. Только теперь я отдаю себе отчет в том, что это была болезнь. Я ненавидел капитана, меня ужасал этот уже старый человек, который держал взаперти Адель. Я боялся вернуться в порт, боялся потерять ее навсегда. В конце концов он стал казаться мне каким-то демоном, злым духом, который один наслаждается этой женщиной. Когда мы подходили к порту, корабль маневрировал неудачно. Матросы с облегчением спрыгнули на землю, бросились в кабаки. Я хорошо знал, что капитан ждет ночного безлюдья, чтобы вывести Адель. Я пошел в свою комнату к Леону. Там у меня были старые письма, фотографии моей невесты, и я сжег их. Я вышел. Я вожделел Адели. Повторяю: вожделел. Разве она не говорила, что по возвращении Фаллю женится на ней? По дороге на судно я столкнулся с одним человеком… — Ле Кленш тяжело упал на подушку, лицо его сморщилось, словно от невыносимой боли, и он прохрипел: — Да ведь вы теперь сами знаете.

— Да, с отцом Жана Мари. Траулер был у пирса. На борту оставались только капитан и Адель. Он должен был вывести ее. Тогда…

— Замолчите!

— Тогда вы сказали человеку, который пришел посмотреть на корабль, где погиб его сын, что мальчишка убит. Верно? И пошли вслед за ним. Вы спрятались за вагон, когда он подошел к капитану…

— Замолчите!

— Преступление совершилось у вас на глазах.

— Умоляю вас!

— Вы присутствовали при этом. Поднялись на борт. Выпустили женщину…

— Я уже перестал желать ее.

Снаружи раздался громкий рев сирены. Дрожащими губами Ле Кленш произнес:

— «Океан».

— Да. Отходит во время прилива.

Они замолчали. До них доносились все звуки, раздававшиеся в больнице. Слышно было, как осторожно толкают каталки к операционной.

— Я уже перестал желать ее! — отрывисто повторил радист.

— Слишком поздно.

Снова молчание. Потом раздался голос Ле Кленша:

— И все-таки теперь я так хотел бы… — Он не смел произнести слово, которое вертелось у него на языке.

— Жить?

И Ле Кленш заговорил:

— Выходит, не понимаете? Я сам не понимаю. Все это происходило не здесь, а где-то в другом мире. Когда я вернулся сюда, я все понял. Послушайте. Там была эта черная каюта. Мы бродили вокруг нее. И ничего другого не существовало. Я хотел слышать, как она повторит еще раз «мой большой мальчишка». Не могу даже рассказать, как все произошло. Я открыл дверь. Она ушла. Там на набережной был человек в желтых ботинках, который ждал ее, и они бросились друг другу в объятия. Я проснулся — это самое подходящее слово. И с этих пор не хотел умереть. Но вот пришла Мари Леоннек вместе с вами. И Адель с этим мужчиной… Но что вы хотите от меня услышать? Уже слишком поздно, не так ли? Меня отпустили. Я пошел на траулер, взял револьвер. Мари ждала меня на набережной… Она не знала. Кто способен понять все это? Я выстрелил. Мне понадобилось немало минут, чтобы решиться. Из-за Мари Леоннек, которая была здесь.

Он зарыдал. И закричал во весь голос:

— Теперь мне все равно придется умереть. А я не хочу умирать. Боюсь умирать…

Тело его билось в судорогах. Мегрэ позвал сестру, и она усмирила его жестами, точными от долгой профессиональной привычки.

Траулер вторично издал свой душераздирающий рев, и женщины, провожавшие его, столпились на молу.

Мегрэ прибыл на набережную как раз, когда новый капитан отдал приказ отдать швартовы. Он заметил главного механика, который прощался с женой, и, приблизившись к нему, отвел его в сторону.

— Мне нужна справка. Это вы, не правда ли, нашли завещание капитана и бросили его в почтовый ящик комиссариата?

Главный механик смутился, заколебался.

— Не бойтесь. Вы подозревали Ле Кленша. Думали, что таким способом спасете его. Тем более что вы все вертелись вокруг одной и той же женщины.

Сирена с бешенством призывала опаздывающих, и на набережной люди обнимались в последний раз.

— Не говорите мне больше об этом, ладно? Это правда, что он умрет?

— Если только его не спасут. Где было завещание?

— Среди бумаг капитана.

— А что вы там искали?

— Я надеялся найти одно фото, — опустив голову, признался Лаберж. — Вы позволите? Нужно…

Канат упал в воду. Сейчас должны были снять сходни. Главный механик прыгнул на судно, в последний раз махнул рукой жене, взглянул на Мегрэ.

И траулер медленно двинулся к выходу из порта. Один матрос нес на плечах юнгу, которому едва исполнилось пятнадцать лет. А мальчик взял у матроса его трубку и гордо держал ее в зубах.

На берегу плакали женщины.

Если идти быстро, можно было поспеть за пароходом, который начинал развивать скорость, только миновав мол. Люди кричали с берега.

— Если встретишь «Атлантику», не забудь сказать Дюгоде, что его жена…

На небе все еще громоздились облака. Ветер дул навстречу течению и поднимал маленькие волны, производившие отчаянный шум.

Какой-то парижанин в светлых брюках фотографировал отплытие; с ним были девушки в белых платьях, они смеялись.

Мегрэ чуть не свалил с ног женщину, которая, вцепившись в его руку, спрашивала:

— Ну что? Ему лучше? — Это была Адель. Она не пудрилась с самого утра, кожа ее лоснилась.

— А где Бюзье? — спросил комиссар.

— Предпочел смотаться в Гавр, боится всяких историй. И раз я ему сказала, что бросаю его… Но как там мальчик, Пьер Ле Кленш?

— Не знаю.

— Скажите!

Нет. Он предоставил радиста его судьбе. На молу он заметил группу людей: Мари Леоннек, ее отца и г-жу Мегрэ. Все трое смотрели на траулер, который в тот момент проходил мимо них; Мари Леоннек с воодушевлением поясняла:

— Это его судно…

Мегрэ, нахмурившись, медленно подошел к ним. Жена первая заметила его в толпе, собравшейся проводить отплывающих к Ньюфаундленду.

— Он спасен?

Г-н Леоннек с тревогой повернул к нему бесформенный нос.

— А, очень рад вас видеть. Как идет следствие, господин комиссар?

— Никак.

— То есть?

— Не могу сказать. Не знаю.

Мари вытаращила глаза.

— Ну, а Пьер?

— Операция прошла удачно. Кажется, он спасен.

— Он не виновен, правда? Умоляю вас, скажите отцу, что он не виновен.

Девушка вложила в эти слова всю душу. А Мегрэ, глядя на нее, воображал ее такой, какой она будет десять лет спустя, с чертами лица, похожими на отцовские, с немного строгим видом, внушающим уважение клиентам ее магазина.

— Он не убивал капитана, — сказал комиссар. И, обращаясь к жене, добавил: — Я только что получил телеграмму: меня вызывают в Париж.

— Уже? А я обещала пойти завтра купаться с…

Она поняла его взгляд.

— Извините нас.

— Но мы проводим вас до гостиницы.

Мегрэ заметил в стельку пьяного отца Жана Мари, который опять показывал кулак траулеру. Комиссар отвернулся.

— Не беспокойтесь, пожалуйста.

— Скажите, — осведомился г-н Леоннек, — могу я перевезти его в Кемпер? Конечно, люди будут болтать…

Мари смотрела на него с умоляющим видом. Бледная как полотно, она лепетала:

— Раз он невиновен…

Лицо у Мегрэ было хмурое.

— Не знаю. Вам решать.

— Вы мне позволите все-таки предложить вам что-нибудь выпить? Бутылку шампанского?

— Нет, спасибо.

— Ну, хотя бы рюмочку чего-нибудь. Например, бенедиктина: мы же на его родине.

— Кружку пива.

Наверху г-жа Мегрэ укладывала чемоданы.

— Значит, вы того же мнения, что и я, не так ли? Это хороший парень, который…

Опять этот взгляд девушки, умоляющий его сказать «да»!

— Я думаю, он будет хорошим мужем.

— И хорошим коммерсантом, — добавил отец. — Я ведь не позволю ему плавать целыми месяцами. Когда вы женаты, вы должны…

— Конечно!

— Тем более что у меня нет сына. Вы должны меня понять.

Мегрэ не сводил глаз с лестницы. Наконец на ней появилась его жена.

— Багаж готов. Поезд идет только в…

— Неважно! Возьмем машину.

Это было настоящее бегство.

— Если будете в Кемпере…

— Конечно, конечно…

И взгляд девушки! Она, видимо, поняла, что все далеко не так ясно, как кажется, но умоляла Мегрэ не говорить об этом. Она хотела сохранить жениха.

Комиссар пожал всем руки, заплатил по счету, выпил свою кружку.

— Тысячу раз благодарю вас, господин Мегрэ.

— Право, не за что.

Подъехала машина, заказанная по телефону.

Это отрывок из адресованного Мегрэ письма комиссара Гренье из гаврской опербригады. Комиссар ответил телеграммой: «СОГЛАСЕН».

Полгода спустя он получил извещение:

...Пять лет спустя Мегрэ проезжал через Кемпер. Он увидел торговца канатами на пороге лавки. Это был еще молодой человек, очень высокий, с уже намечавшимся брюшком.

Он слегка хромал. Он позвал мальчугана лет трех, который играл с волчком на тротуаре.

— Иди домой, Пьеро. Мама будет сердиться.

И этот человек, слишком занятый своим отпрыском, не узнал Мегрэ, который, впрочем, ускорил шаги и отвернулся, состроив забавную гримасу.

Стюард три или четыре раза постучал согнутым пальцем в дверь каюты, прижался к ней ухом и, подождав несколько секунд, тихо проговорил:

— Уже половина пятого.

В каюте доктора Донадьё мурлыкал вентилятор, иллюминатор был открыт, и все-таки доктора, голышом лежавшего на простынях, с ног до головы покрывала испарина.

Он лениво поднялся и прошел в узенькую, как стенной шкаф, каморку, где помещался его душ.

Он был спокоен, равнодушен. Движения его были размеренны, как у человека, который каждый день, в одни и те же часы, выполняет один и тот же повторяющийся ритуал. Сейчас он завершил самую священную часть этого ритуала — послеполуденный сон; затем следовал душ и растирание рукавицей из конского волоса, потом серия мелких забот, неизменно продолжавшихся до пяти часов.

Сегодня он, как и ежедневно, посмотрел на термометр, который показывал 48° по Цельсию. Все остальные на корабле — офицеры, пассажиры, впрочем привыкшие к экваториальной жаре, — хныкали, протестовали, обливаясь потом. Донадьё же, напротив, даже с некоторым удовлетворением смотрел, как поднимается столбик розового спирта.

«Аквитания», вышедшая из Бордо, находилась сейчас на конечном пункте своего рейса, в Матади, расположенном в устье Конго, среди ее бурных вод нездорово-желтого цвета.

В тот момент, когда Донадьё надевал белые хлопчатобумажные носки, над его головой заревела сирена, и шаги на палубе, пересекавшие ее взад и вперед, стали быстрее и громче. Стоянка в Матади уже кончилась. Она продолжалась двадцать часов, и Донадьё не полюбопытствовал сойти на берег. С палубы парохода он видел опоры набережных, доки, бараки, ангары, сплетение рельсов, вагонетки — целый мир, раздавленный тяжелым солнцем, где кряхтели под грузом бригады негров и где иногда появлялся европеец в белом, с каской на голове, с бумагами в руках и карандашом за ухом.

За этим хаосом, должно быть, существовал город с вокзалом, с шестиэтажным отелем, незаконченный силуэт которого виднелся вдали, с домиками, разбросанными по холмам.

Одеваясь, Донадьё прислушивался, и потому что в его коридоре было не очень шумно, он решил, что в каюты первого класса садилось немного пассажиров.

Иллюминатор его каюты выходил не на город, а на другую сторону реки, где не было ничего, кроме облезлой горы, у подножия которой виднелось несколько хижин туземцев и лежавшие на песке пирóги.

Раздались свистки. Донадьё смочил волосы одеколоном, тщательно причесался, достал из шкафа китель, сияющий чистотой и жесткий от крахмала.

Начиналось возвращение, с теми же остановками во всех африканских портах, как и на пути сюда. Самая заметная разница между обоими рейсами состояла в том, что при отходе из Бордо на корабле было изобилие свежих продуктов, тогда как на обратном пути холодильники пустели, пища становилась скуднее и однообразнее.

Канаты отцепили, якоря подняли, и тут же заработал винт, а наверху, как всегда, люди махали руками, посылая прощальные приветы друзьям, оставшимся на берегу.

Было без пяти минут пять. Донадьё переставил на столе несколько мелких предметов, переложил с места на место бумаги, взял свой шлем, наконец, и вышел. Он заранее знал, что встретит в коридоре стюардов с чемоданами, увидит отворенные двери, новых пассажиров, которые пытаются найти свою каюту, расспрашивают о чем-то или добиваются, чтобы им переменили место. У каюты помощника капитана ожидали трое, и Донадьё прошел, не останавливаясь, бросил взгляд на пустой салон, не торопясь поднялся по большой лестнице. Ему послышался слабый крик, крик ребенка, но он не обратил на это внимания и вышел на яркое солнце, на прогулочную палубу.

Порт Матади был еще виден, так же как и европейцы в белом, ждавшие на молу, пока корабль не скроется из вида. «Аквитания» вошла в водовороты Конго, в место, называемое «котел». Чтобы понять это, не надо было смотреть на воду. Корабль водоизмещением в двадцать пять тысяч тонн с его мощными машинами встряхивало так неожиданно резко, что это было неприятнее сильной качки во время бури.

Конго, ширина которой в низовьях достигала двадцати километров, внезапно суживалась между двумя горами, лишенными всякой растительности, и, казалось, возвращалась вспять; обратное течение рисовало на ее поверхности очертания коварных водоворотов.

Несколько пирог быстро плыли по воде, как будто не придерживаясь какого-либо направления, словно устремляясь в небытие, и все-таки весла обнаженных негров направляли их от одной пропасти к другой, используя каждый водоворот, чтобы продвинуться вверх по течению.

У левого борта на палубе никого не было. Донадьё ходил большими шагами, не останавливаясь, держась совершенно прямо. Проходя мимо бара, он удивился и, что с ним случалось редко, обернулся, чтобы взглянуть на человека, присутствие которого здесь было для него неожиданно. Нахмурившись, он продолжал свою прогулку по палубе.

В воздухе не ощущалось никакого движения. Переборки были горячие. Однако же Донадьё возле бара увидел врача в форме колониальной пехоты, одетого в тяжелую походную шинель. Один вид толстого сукна цвета хаки уже поразил доктора, и когда Донадьё проходил мимо бара во второй раз, то заметил, что на ногах у его коллеги были черные войлочные туфли, а на голове — не тропический шлем, а темное кепи с золотым галуном.

Незнакомец разговаривал с барменом. Он смеялся. Заметно было, что он очень возбужден. Другие пассажиры, вероятно, устраивались в своих каютах и пока не появлялись на палубе. Лишь иногда мимо пробегал кто-нибудь из матросов, направляясь к командному мостику.

Внезапно произошло нечто необычное. Корабль словно приподнялся. Толчок был едва заметный, но у Донадьё возникло ясное ощущение, что в течение нескольких секунд судно оставалось неподвижным.

В рупор прокричали команды. Дважды раздались свистки. У кормы водовороты усилились, и секунду спустя пароход, как обычно, продолжал свой путь через «котел».

Донадьё никогда не поднимался на командный мостик, за исключением тех случаев, когда ему нужно было отдать рапорт. Он поступал так из принципа, потому что любил, чтобы каждый оставался на своем месте. Он видел, как старший помощник капитана спустился с мостика и направился в машинное отделение. Потом отворилась дверь какой-то каюты. Пассажир высунул голову и окликнул доктора.

— Мы что, наскочили на камень, да?

Донадьё узнал его, потому что этот человек раньше уже путешествовал на «Аквитании». Это был Лашо, старый колониальный землевладелец, обладатель целой провинции на берегах Конго. У него были мешки под глазами, жирная кожа, нездоровый взгляд.

— Не знаю, — ответил врач.

— Ну а я-то знаю!

И Лашо, таща сильно распухшую правую ногу, полез на мостик, чтобы расспросить капитана.

На палубе третьего класса почти никого не было. На переднем полубаке человек десять негров, которые должны были сойти на следующей стоянке, сидели прямо на листовом железе палубы. Негритянка, завернутая в ярко-голубую ткань, намыливала совершенно голого мальчишку.

Донадьё все ходил. Четыре раза в день он ровными шагами упрямо совершал одну и ту же прогулку, но на этот раз его остановил помощник капитана по пассажирской части юный Эдгар де Невиль:

— Вы его видали?

— Кого?

Невиль показал подбородком на террасу бара, где вырисовывался силуэт человека в шинели цвета хаки.

— Это врач Бассо, его везут на родину. Целый месяц он ждал, запертый в подвале, в Браззавиле. Его жена сейчас вышла от меня. — На губах Невиля блуждала легкая улыбка, — он всегда улыбался, когда говорил о женщинах. — Он совершенно спятил. Его жена беспокоится. Она спросила меня, есть ли на пароходе тюремная камера, и я указал ей каюту, где стены обиты матрацами. Она, конечно, захочет поговорить с вами. — Помощник капитана отошел на несколько шагов, потом обернулся: — Кстати, вы ощутили толчок?

— По-моему, мы наскочили на камень.

Они расстались. В баре сидели три новых пассажира. Донадьё обратил внимание только на молодого человека, который, как он заметил, был чем-то озабочен. Врач в шинели цвета хаки все еще был здесь; он словно плавал от одного столика к другому, с любопытством наблюдал за людьми, усмехаясь, говорил сам с собой.

Молодой, худой, белокурый, он беспрерывно курил, но когда появилась его жена, он испуганно бросил за борт сигарету.

Донадьё спустился к лазарету, находившемуся на палубе второго класса. Матиас, санитар, был занят тем, что чистил чьи-то большие желтые башмаки.

— Вы знаете, что с нами происходит? — проворчал он, потому что он всегда ворчал.

Лоб его был неизменно наморщен, у рта горькая складка, и это, вероятно, потому, что, хотя санитар и плавал на теплоходах уже семь лет, он все еще страдал морской болезнью.

— А что с нами происходит?

— Завтра в Пуэнт-Нуаре к нам посадят триста аннамитов.

Донадьё привык узнавать все новости от своего санитара. Конечно, его должны были предупредить первого. Но… в конце концов…

— Опять начнут помирать! — проворчал Матиас.

— А у тебя есть еще сыворотка?

Уже не в первый раз на корабль сажали желтых. Их привозили тысячами в Пуэнт-Нуар работать на железнодорожной линии, потому что негры там не выдерживали. Время от времени аннамитов отправляли на родину через Бордо, где их пересаживали на корабль, идущий па Дальний Восток.

Донадьё закурил, по привычке сделал несколько шагов по своему кабинету, где он принимал больных, — там же находилась койка Матиаса — и снова вышел на палубу первого класса. Ему показалось, что корабль накренился на левый борт, но он не удивился, так как это случалось часто: в зависимости от груза крен был то на левый, то на правый борт.

Пароход миновал «котел», он был уже в устье Конго. Ночь спустилась в шесть часов, стемнело сразу, как всегда на экваторе. Жара стала еще более влажной и неприятной.

К фальшборту прислонились два силуэта: главный механик и юный Невиль. Они разговаривали вполголоса. Доктор подошел к ним.

— Я уверен, что Лашо будет скандалить, — сказал Невиль.

— А что происходит? — спросил Донадьё.

— Мы сейчас просто-напросто наскочили на камень, и пробит один из балластов с водой. Вот почему мы и накренились. Но это неважно. Может быть, только придется ограничить подачу пресной воды для умывальников. Однако же Лашо поднялся наверх и потребовал объяснений. Он заявляет, что аварии происходят во время каждого рейса, и собирается взбаламутить всех пассажиров.

Донадьё, стоя в полумраке, смотрел на главного механика, который курил короткую трубку.

— Да ведь один из валов у нас уже поврежден? — спросил он.

— Совсем немного!

Дело в том, что при выходе из Дакара они уже почувствовали первый толчок.

— А почему насосы работают по несколько часов в день?

Механик пожал плечами, немного смутившись.

— Вал все-таки слегка сдвинулся. Судно набивает немного воды.

Это не внушало тревоги ни тому, ни другому. Невиль смотрел в сторону кормы, где, облокотившись на перила, стояли врач и его жена…

Это была повседневная жизнь, обычные происшествия.

— Вы нашли себе партнеров для бриджа? — спросил доктор у помощника капитана.

— Нет еще. У нас на борту два молоденьких лейтенанта и капитан, они хотят танцевать.

Эти трое сидели на террасе бара, перед ними на столике стояли рюмки с перно. Донадьё их еще не заметил. Ведь все так похожи друг на друга во время каждого рейса!.. Они ехали в отпуск, прослужив три года в Экваториальной Африке. У капитана на белом кителе красовались все его ордена. Он говорил с бордоским акцентом. Обоим лейтенантам не было и по двадцати пяти лет, и они, осматриваясь вокруг, искали глазами, нет ли поблизости женщин.

Донадьё не торопился: не пройдет и трех дней, как он познакомится со всеми.

Прошел стюард, ударяя в гонг.

— Кто сидит за столом у капитана корабля?

— Ну ясно, Лашо.

— А вы с кем?

— С офицерами и с мадам Бассо.

— Жена сумасшедшего врача?

Невиль, немного смутившись, утвердительно кивнул головой.

— А ее муж?

— Он будет есть у себя в каюте.

— Значит, за столом я буду один?

— В настоящий момент да. Мы примем пассажиров в Пуэнт-Нуаре, в Порт-Жантиле, а главное — в Либревиле.

Так было всегда, на всех линиях: капитан парохода возглавлял стол, где сидели важные пассажиры; помощник по пассажирской части выбирал хорошеньких женщин, а доктор в первые дни сидел за столом с главным механиком. А потом, когда на пароходе появлялись новые пассажиры, если это были не особенно важные лица, их сажали к доктору.

Мимо прошел молодой человек, который прежде с озабоченным видом сидел в баре; он искал дорогу в каюты.

— Кто это? — осведомился Донадьё.

— Мелкий служащий из Бразза. У него билет второго класса, но так как у него болен ребенок, мы с капитаном решили устроить их в каюте первого класса.

— Он едет с женой?

— Да. Она все время в каюте с малышом, каюта седьмая, самая просторная. Их фамилия, кажется, Гюре.

Донадьё и Невиль молча докуривали сигареты в ожидании второго удара гонга. Прошел врач под руку с женой, которая мило улыбнулась помощнику капитана. Она с трудом тащила за собой мужа. В тот момент, когда супруги входили в коридор, Бассо было заупрямился, но жена тихо сказала ему что-то и он покорно продолжал путь.

— На стоянках ожидаются новые пассажиры?

— В Дакаре все будет заполнено.

Они разошлись, чтобы освежиться перед тем как пойти в ресторан. Когда Донадьё вошел туда, капитан теплохода уже сидел один за своим столом. Он всегда приходил первым. У него была черная борода, и он был больше похож на преподавателя из Латинского квартала, чем на моряка.

В другом углу, тоже один, за столиком сидел Гюре; ему уже подали бульон, который он пил, устремив взгляд в одну точку.

Появился Лашо. Отдуваясь, хромая, он подошел к столику и сел возле капитана, широко развернул свою салфетку, снова запыхтел и позвал метрдотеля.

Воздух в ресторане был тяжелый, вентиляторы беспрерывно утомительно жужжали. Так как корабль выходил из устья реки, начала ощущаться легкая бортовая качка.

— Рис и овощи, — заказал главный механик, сидевший напротив доктора.

По вечерам он не ел ничего другого и с брезгливой гримасой следил, как разносили традиционные блюда.

Вошли три офицера. Сначала они колебались, какой столик выбрать, потом последовали за метрдотелем, разговаривая громче других посетителей ресторана.

— Есть на корабле хороший повар? — спросил капитан с орденами.

— Великолепный.

— Посмотрим. Дайте-ка мне меню!

Наконец появился и помощник капитана по пассажирской части, который сопровождал мадам Бассо, одетую в черное шелковое платье. Это было не настоящее вечернее платье, но и не такое, какие носят днем. Вероятно, она сшила его сама в Браззавиле, по картинке из модного журнала.

Донадьё ел молча, и, хотя он не старался рассматривать пассажиров, рассеянных по залу, который мог вместить в десять раз большее число сотрапезников, он тем не менее предвидел ритм будущего путешествия.

Через каждые три-четыре дня на стоянках будут появляться новые пассажиры, но первоначальная группа, горсточка присутствующих здесь людей, останется основным ядром.

Уже определились группы: стол, занятый шумной молодежью, стол офицеров и мадам Бассо. Был также торжественный стол капитана с ворчливым Лашо, который наверное до самого Бордо будет вести себя невыносимо. Был Гюре, который, конечно, так и останется в одиночестве, и была его жена, не выходившая из каюты, где она ухаживала за умирающим ребенком. Был врач — сумасшедший, на время завтрака, обеда и ужина сидевший под присмотром Матиаса.

Негров на судне словно и не существовало. Но с завтрашнего дня начнут принимать желтых, которые каждую ночь будут играть в кости и к которым на третий или четвертый день вызовут Донадьё, так как обнаружится какая-нибудь заразная болезнь.

Слышалось только жужжание вентиляторов, стук вилок, низкий голос Лашо и смех мадам Бассо. Это была упитанная брюнетка, из тех женщин, у которых платье кажется надетым на голое тело.

— Как только мы придем в Бордо, нужно будет поставить корабль в сухой док, — послышался равнодушный голос главного механика. — Вы уже были в отпуске в этом году?

— Да.

— Не знаю, что они будут делать. Вот уже два судна вышли из строя.

— Меня, конечно, назначат на Сайгонскую линию. Да это и лучше.

— Я ходил туда только один раз. Пожалуй, там не так жарко.

— Там вообще иначе, — просто сказал Донадьё. — Вы курили?

— Нет. Не хотелось.

— Вот как?..

Все знали, что доктор, впрочем умеренно, курит каждый день по две или три трубки. Может быть, опиум и был причиной его флегмы. Он ни во что не вмешивался, всегда был спокойным и безмятежным, но держался слегка натянуто. Это приписывали тому, что он принадлежал к старинной протестантской семье. Например, другие офицеры носили форменные пиджаки с отворотами, так, что видна была рубашка и черный шелковый галстук. Он же всегда был в кителе с высоким воротом, и это придавало ему некоторое сходство с протестантским священником.

Юный Гюре был одет плохо. Он смущенно отвечал метрдотелю, который говорил с ним чуть-чуть снисходительно.

Капитан и лейтенанты колониальной пехоты съели все пять или шесть блюд, обозначенных в меню, и уже с середины трапезы их голоса стали звучать громче из-за выпитого вина.

Лашо, сидевший возле капитана корабля, был похож на большую жабу; он шумно зевал, обвязав салфетку вокруг шеи. Впрочем, он делал это нарочно. Когда Лашо приехал в Африку, он был всего лишь молодым рабочим из Иври, у него не было даже второй пары носков на смену. Теперь он — один из самых богатых колонизаторов в Экваториальной Африке.

И все-таки он всегда жил на реке и на речках в старых лодках, где ему прислуживали только негры. В течение долгих месяцев он объезжал таким образом все принадлежащие ему конторы и проверял их работу, то оставаясь на борту своей барки, то переправляясь в контору на пирогах с помощью туземцев.

О нем рассказывали много всякой всячины. Говорили, что в начале своей карьеры он убивал негров десятками, а может быть и сотнями, и что даже теперь он, не колеблясь, стрелял в тех, кто в чем-нибудь перед ним провинился. Его белые служащие оплачивались хуже всех в колонии и в связи с этим он постоянно вел с дюжину судебных процессов.

Ему было шестьдесят пять лет, и Донадьё, глядя на него и угадывая его физические недуги, удивлялся тому, как он мог выдерживать такое существование.

— Ну и донимает же он капитана! — сказал главный механик.

Ясное дело! Капитан Клод, мелочный, пунктуальный, строго выполнявший все правила, терпеть не мог баламутов вроде Лашо. Но тем не менее ему пришлось пригласить Лашо к своему столу. Капитан говорил мало, ел мало, ни на кого не смотрел. Как только трапеза окончилась, он встал, молча поклонился и ушел — на капитанский мостик или к себе в каюту.

Донадьё задержался в ресторане с главным механиком. Когда он поднялся на палубу, корабль уже вышел в открытое море. Волны с шелковистым шелестом обволакивали его корпус. Низко нависшее небо затянуло не облаками, а сплошной дымкой.

На корме слышалась музыка.

В этот час Донадьё всегда гулял по палубе, крупными шагами, то по освещенной ее части, то по затемненной. Через каждые три минуты он проходил мимо бара.

Когда он поравнялся с баром в первый раз, с проигрывателя лилось танго, но никто не танцевал. На террасе помощник капитана, три офицера и мадам Бассо только что заказали шампанское. В углу, один за столиком, сидел человек, лица которого доктор не различил.

Проходя мимо бара во второй раз, Донадьё заметил, что шампанское уже было налито в бокалы. Оказалось, что одинокий силуэт принадлежал Гюре; он пил кофе, на который имел право согласно своему билету.

Когда доктор шел мимо бара в третий раз, помощник капитана танцевал с мадам Бассо, а лейтенанты говорили что-то, подбадривая их…

Ему не пришлось пройти свои обычные десять кругов: когда он обходил палубу в девятый раз, а мадам Бассо танцевала с капитаном колониальных войск, к доктору подошел стюард.

— Вас просит дама из седьмой каюты! Она испугалась, потому что ее малыш как будто перестал дышать. Я ищу ее мужа.

— Скажите ей, что я сейчас спущусь вместе с ним.

И Донадьё подошел к Гюре, поклонился и прошептал:

— Не пройдете ли вы со мной? Кажется, ребенок не очень хорошо себя чувствует.

Молоденькие лейтенанты хохотали до упаду, потому что их капитан, на двадцать лет их старше, пытался танцевать бигин[1]. Что касается помощника по пассажирской части, то он, улыбаясь, не спускал глаз с мадам Бассо, фигура которой четко вырисовывалась в каждом па этого танца.

До каюты номер семь пришлось идти довольно долго. Гюре шел первым, стремительными шагами, останавливаясь на углах коридоров, чтобы подождать доктора, и вопросительно смотрел на него, словно проверяя, туда ли он идет.

Он по-прежнему хмурился, вид у него был несчастный. Или, вернее, Донадьё до сих пор еще не мог определить сложного выражения его лица, этого нервного, напряженного внимания, этой потребности в чем-то, что от него ускользало. Словно револьвер, готовый выстрелить, Гюре, казалось, в равной степени мог мгновенно разрядиться гневом или нежностью.

Белый хлопчатобумажный костюм сидел на нем неплохо, но был сшит из простого материала. Во всем его облике сквозила какая-то стыдливая посредственность.

Ему, вероятно, было двадцать четыре или двадцать пять лет, он был высок, хорошо сложен; только из-за слишком покатых плеч фигура его казалась недостаточно сильной.

Гюре рывком открыл дверь каюты, откуда послышался голос женщины:

— А! Это ты…

Этих двух слов было достаточно: доктор понял, что здесь происходит. Донадьё вошел. Он увидел женскую фигуру; повернувшись спиной к двери, она наклонилась над диваном.

— Что с ним? — резко спросил Гюре.

Очевидно, он злился на свою судьбу!

Донадьё медленно закрыл дверь и с досадой вдохнул спертый воздух каюты, тошнотворный запах больного ребенка. Это была обычная каюта, обитая непромокаемыми обоями. Направо, друг над другом, помещались две койки, налево — диван, на котором лежал ребенок.

Мадам Гюре обернулась. Она не плакала, но угадывалось, что слезы подступают к ее глазам. Голос у нее был усталый.

— Не знаю, что с ним было, доктор… Он вдруг перестал дышать…

Темные волосы, кое-как заколотые сзади, мягко обрамляли ее бесцветное лицо. Трудно было сказать, красивая она или некрасивая. Она измучилась, была больна от усталости. Она отбросила всякое кокетство и даже забыла застегнуть блузку, из-под которой виднелась худенькая грудь.

Втроем в каюте им негде было повернуться. Ребенок дышал с трудом; доктор наклонился над ним.

— Сколько ему?

— Шесть месяцев, доктор. Но он родился на месяц раньше срока. Я решила кормить его сама.

— Садитесь! — сказал он женщине.

Гюре стоял у иллюминатора и смотрел на ребенка, не видя его.

— По-моему, никто никогда не знал точно, что с ним такое. С первых же дней он срыгивал все молоко, которое пил. Потом его стали кормить сгущенным молоком, и в течение нескольких дней ему было лучше. Затем у него начал болеть животик. Доктор из Бразза сказал нам, что, если мы не уедем из колонии, мы его потеряем.

Донадьё посмотрел на нее, потом на Гюре.

— Это ваш первый срок?

— Я уже пробыл в колониях три года, прежде чем жениться.

Другими словами, ему едва исполнилось двадцать лет, когда он прибыл в Экваториальную Африку.

— Вы чиновник?

— Нет. Я счетовод «Экваториальной торговой компании».

— Он сам виноват, — вмешалась мадам Гюре. — Я всегда советовала ему поступить на государственную службу.

Она закусила губу, готовая заплакать; Гюре сжал кулаки.

Донадьё понимал, в чем драматизм их положения. Он задал еще один вопрос:

— Ваш второй срок кончился?

— Нет.

Из-за ребенка Гюре нарушил контракт, а значит ему не заплатили жалованья.

Делать было нечего! Донадьё был бессилен помочь этому ребенку, не переносившему тропического климата и все-таки цеплявшемуся за жизнь изо всех сил своего хрупкого бледного тельца.

— Одно обстоятельство должно придать вам мужество, — сказал он вставая. — То, что ребенок прожил шесть месяцев! Через три недели мы выйдем из тропиков.

Женщина скептически улыбнулась. Он посмотрел на нее еще внимательнее.

— А пока вам следовало бы подумать о себе.

Он с трудом переносил стоявший в каюте запах. Пеленки, которые мадам Гюре, должно быть, стирала в умывальнике, свешивались для просушки с верхней койки. Донадьё заметил, что во взгляде Гюре появилась тоска, что он стал тяжело дышать, что нос его постепенно заострился.

Вот уже целый час, как пароход качало в ритме сильной мертвой зыби. Когда его затошнило, Гюре не выбежал из каюты, а успел только открыть дверь и нагнуться над тазом.

— Простите, доктор, что я побеспокоила вас. Я знаю, что сделать ничего нельзя. Врач сказал мне об этом уже там, но все-таки…

— Вам не следовало бы целый день оставаться в этой каюте.

Гюре рвало, и Донадьё вышел, немного постоял в коридоре и медленно поднялся по лестнице. Только что появившаяся золотистая луна обливала светом широкие волны океана. С кормы доносились звуки гавайской музыки, и это еще подчеркивало царивший вокруг дешевый романтизм.

Разве этот дешевый романтизм не сквозил и во всем остальном? В том, например, что бармен был китаец, в том, что мадам Бассо танцевала с помощником капитана в белой тужурке?

Доктор еще два раза обошел вокруг палубы, потом спустился к себе в каюту, разделся, потушил верхний свет и оставил гореть только масляный ночник.

Наступил его час. Благоразумно, не торопясь, он приготовил трубку с опиумом и закурил. Полчаса спустя он уже мог без волнения думать о ребенке, о его матери и о Гюре, который, вдобавок ко всему, еще страдал морской болезнью.

Мертвого китайца опустили в океан в шесть часов утра. Точнее, церемония, назначенная на шесть часов, началась без пяти минут шесть, и это было не случайно.

Аннамитов предупредили и разрешили им послать делегацию из четырех человек. Они первыми явились на корму, когда солнце еще не взошло. Вокруг них матросы с шумом убирали корабль, а в иллюминаторах нескольких кают горел свет: это были каюты офицеров, которые должны были присутствовать па церемонии.

Донадьё подошел медленно, в дурном расположении духа: он не любил менять свои привычки. Немного погодя спустился капитан в кожаной тужурке, пожал руку доктору.

Два матроса принесли грубо сколоченный гроб, и первые лучи солнца, воспламенившие море, словно покрытое полированным металлом, осветили также и плохо обструганные доски.

Два или три раза доктор поворачивался в сторону носа, где слышался легкий шум. Конечно. китайцы, несмотря на запрещение, старались занять такие места, откуда они могли что-то увидеть.

Капитан посмотрел на часы, и Донадьё понял: ждали только помощника по пассажирской части. И вот он наконец появился, но не один: его сопровождала мадам Дассонвиль.

Капитан и доктор обменялись взглядами. Когда молодая женщина подошла к ним, они холодно поклонились, а Невиль смутился.

Оставалось еще пять минут до назначенного часа, но капитан сухим жестом снял фуражку, вытащил из кармана небольшую книжечку в черном переплете и начал читать заупокойную молитву.

Все было скомкано. Присутствие мадам Дассонвиль, которая накануне вечером, во время игры в бридж, умоляла помощника капитана разрешить ей посмотреть на церемонию, внесло фальшивую ноту.

А вскоре и Донадьё пожелал, чтобы все закончилось еще быстрее, потому что на прогулочной палубе, возвышавшейся над кормой, появился новый силуэт — женщина, которая даже ничего не знала о смерти аннамита. Это была мадам Гюре; как и каждое утро, она совершала свою прогулку. Она остановилась, увидев гроб, окруженный людьми в форменных тужурках.

Гроб поставили на каток. Один из матросов толкнул его, и он заскользил к морю, сначала медленно, затем быстрее… Он пролетел несколько метров пустого пространства. Четверо аннамитов стояли неподвижно и, казалось, даже бездумно.

Гроб соскользнул в воду, и тут произошло то, что случается чрезвычайно редко, в особенности при спокойном море. В тот момент, когда гроб коснулся поверхности, он раскрылся. Мадам Гюре первая заметила это с высоты прогулочной палубы и закричала, схватившись за голову обеими руками.

Капитан догадался сделать знак вахтенному офицеру, чтобы тот ускорил ход судна.

Четверо аннамитов стояли, облокотившись о фальшборт; мадам Дассонвиль наклонилась и показала на что-то светлое, плывущее за кормой «Аквитании».

Капитан снова, и так же резко, отсалютовал. Стоя за молодой женщиной, юный Невиль жестами объяснял, что тут ничего уж не поделаешь. Донадьё спустился, чтобы навестить того китайца, который еще не умер, но лежал безжизненно, глядя в потолок и ожидая своей очереди.

Взошло солнце. На поверхности моря тянулись полосы теплого пара. Во всем мире слышно было только монотонное дыхание машины.

Донадьё еще не знал, ляжет ли он снова в постель. Он направился к прогулочной палубе, прошел половину ее и был удивлен, услышав женские голоса. На повороте он понял в чем дело, когда увидел, что это мадам Гюре разговаривает с мадам Дассонвиль.

Он хотел было пройти, не вмешиваясь в их разговор, но его остановил взгляд мадам Гюре, и он спросил:

— Ну, как сегодня спал малыш?

Она пыталась благодарно улыбнуться, но зрелище, при котором она присутствовала, до того потрясло ее, что губы ее судорожно дрожали.

Мадам Дассонвиль сочла своим долгом подчеркнуть:

— Я ее понимаю, доктор. Видеть такое, когда в семье больной!.. Кажется, умирает и второй китаец?

— Нет, мадам.

Он говорил сдержанно, даже сухо.

Мадам Дассонвиль сделала вид, что не замечает этого, и держалась совершенно свободно. Несмотря на ранний час, на ней было красивое шелковое платье, светло-зеленое, шедшее к ее волосам цвета красного дерева. Она напудрилась, нарумянилась, накрасила губы, словно в Париже, и от этого лицо мадам Гюре казалось еще более измученным. Донадьё сравнивал их, представлял себе, как бы выглядела мадам Гюре, если бы она была хорошо одета, а главное, здорова, как бы преобразила ее счастливая улыбка.

— Как вы думаете, доктор, ему не повредит, что я кормлю его теперь молоком другой фирмы? Здесь на пароходе не то молоко, что в Бразза…

— Это неважно, — сказал Донадьё.

Он попрощался. Когда он отошел, женщины продолжали разговаривать, и он попытался угадать, что они могли сказать друг другу.

Конечно, начала мадам Дассонвиль. Она заметила женщину на палубе, и ей было любопытно узнать, кто она такая.

Донадьё пожал плечами. Все это его не касалось. У него был свободный час, потом начинался прием пассажиров третьего и второго классов.

Он решил почитать и уселся на диване в своей каюте. Это был роман Конрада, где действие происходило на борту грузового парохода; но чтение не шло. Он думал о том, что пока мадам Гюре прогуливается по палубе, ее муж умывается в слишком узкой каюте, где пахнет прокисшим молоком.

Впрочем, он не знал, почему этот молодой человек занимал его больше других. Или, вернее, он не хотел себе в этом признаться.

Когда он встречался с каким-либо незнакомцем, он подпадал под власть одной мании, и это была не профессиональная мания, свойственная врачам, потому что она появилась у него гораздо раньше, чем он выбрал себе профессию. Уже в лицее, когда он возвращался туда в октябре, после каникул, он наблюдал за своими новыми соучениками, замечал чье-нибудь лицо и заявлял: «Вот с ним-то и случится несчастье!» Потому что в классе каждый год умирает или попадает в катастрофу кто-нибудь из учеников.

Донадьё обладал странным свойством. Это не было даром ясновидения. И выбирал он, если так можно сказать, не обязательно того, чье здоровье было хуже, чем у других.

Для него существовали какие-то тончайшие признаки. Он постеснялся бы говорить об этом, тем более что сам не совсем в это верил. И тем не менее он чувствовал, что некоторые существа созданы для катастроф, тогда как другие родились для долгой спокойной жизни.

Ну так вот! С самого первого дня Донадьё поразило лицо Гюре, когда доктор еще не знал, кто он такой и что у него больной ребенок.

И вот он выяснил: этому молодому человеку не везло со всех сторон. Он был женат. Отягощен семейными обязанностями. Его жалованья, должно быть, едва хватало, чтобы сводить концы с концами, и в довершение всего его ребенок заболел и ему пришлось из-за этого возвращаться в Европу.

— Бьюсь об заклад, что у него нет ни гроша! Я даже уверен, что у них долги! Потому что у таких людей всегда долги, и они напрасно терзаются, не в силах выпутаться.

Стюард поскребся в дверь, и Донадьё, пожав плечами, надел тужурку, которую было снял, и пригладил щеткой волосы. Какое ему дело до этих людей! Когда он проходил мимо каюты номер семь, дверь приоткрылась, и он услышал громкие голоса: супруги ссорились.

— Этого еще не хватало! — вздохнул он.

Тот день был один из самых жарких. В воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения. Море и небо были совсем бледные и отливали перламутром, как внутренность раковины.

Донадьё, как умел, вправил руку пассажирке третьего класса, которая сломала ее, упав в коридоре. Около десяти часов Лашо позвал его к себе в каюту. Он сидел в единственном кресле босиком, возле него стояла рюмка виски.

— Закройте дверь, доктор! Итак, китаец?

— Все уже сделано.

— И вы продолжаете утверждать, что это дизентерия?

— Мой отчет записан в бортовом журнале. Вы вызвали меня, чтобы я вас посмотрел?

Лашо ворча засучил пижаму на распухшей ноге. У него была привычка смотреть на людей снизу, как будто он всегда подозревал, что его собеседник скрывает от него что-то или готовит какой-то подвох.

— Вы знаете так же хорошо, как и я, что у вас, — сказал Донадьё. — Сколько врачей вас смотрели?

Это тоже была одна из маний Лашо. Он расспрашивал всех врачей, заявлял, что не верит в медицину и хихикал.

— Посмотрим, сможете ли вы что-нибудь для меня сделать!

Впрочем, тут ничего нельзя было сделать. Он провел сорок лет на экваторе, в зарослях и лесах, не лечился, буквально коллекционировал болезни и просто заживо гнил.

— У вас боли?

— Даже нет.

— В таком случае не стоит растравлять болезнь лекарствами.

Донадьё хотел выйти. Лашо удержал его.

— Как по вашему мнению…

Он отвернулся, смутившись, выпил глоток виски.

— По моему мнению?

— Да! Мне любопытно было бы знать, как вы думаете, сколько лет я проживу! Вам неприятно отвечать, а? Мне вы можете сказать прямо!

Любопытно, что Донадьё затруднялся ему ответить. Тогда как, даже не зная, болен Гюре или здоров, он мог поклясться, что его жизнь будет короткой. А мясо Лашо, хотя оно и было с душком, не вызывало в нем никакой реакции.

— Вы вполне способны прожить до старости! — проворчал он.

— Вы на что-то надеетесь?

— Не понимаю.

— А я-то понимаю себя! Но мне это безразлично. Даже если вы скажете, что я подохну завтра, я так же спокойно буду пить виски.

Над ними в шезлонгах дремали два белых священника, которые путешествовали во втором классе; им разрешалось выходить на прогулочную палубу. На корме начиналась партия игры в мяч по инициативе Невиля, объяснявшего правила тем, кто еще не умел играть. Оба лейтенанта и капитан участвовали в игре, а также мадам Бассо и мадам Дассонвиль. Донадьё был удивлен, увидев Гюре с ракеткой в руке. Гюре, впрочем, смутился и поклонился доктору.

Донадьё сел в тени. Отражение от воды утомляло его глаза, и он опустил веки, поэтому то, что он видел сквозь сетку ресниц, становилось расплывчатым, ирреальным.

Игроки по очереди попадали в поле его зрения. Мадам Дассонвиль была партнершей Гюре, который оказался довольно ловким.

На ней все еще было зеленое шелковое платье, и, когда она двигалась на солнце, ее тело вырисовывалось под прозрачным шелком, длинное, сильное тело, более породистое, но менее соблазнительное, чем тело мадам Бассо.

Офицеры явно предпочитали жену сумасшедшего врача, которая всегда была в хорошем расположении духа. Чувствовалось, что она жадна до удовольствий, до всякого рода удовольствий, и Донадьё, сам того не замечая, смотрел на влажные пятна у нее под мышками, запах которых он угадывал. После каждого удара она заливалась смехом, опираясь на одного из своих; приятелей, показывая зубы, вертелась так, что грудь ее подпрыгивала.

— Пиф-паф! — произнес кто-то возле Донадьё.

Это был его сумасшедший коллега, по-прежнему одетый в тяжелую форменную шинель. Он был сильно возбужден, но, как всегда, поглощен только самим собой. Он заметил паука на переборке и делал вид, что стреляет в него из револьвера.

— Пиф-паф!

И тут же нахмурился. Что-то шевельнулось в его памяти.

Он поднял голову.

— Ах, да! Коксид… Окопы…

Мысль его работала быстро, за ней трудно было проследить.

— Окопы… «Окопы-артерии…»

Он был доволен тем, что вспомнил что-то хотя бы приблизительно, и все еще стоя в двух шагах от Донадьё, продолжал выражать свои бессвязные мысли:

— Артериальное давление… Четырнадцать… Это много, мой адмирал!..

Его взгляд упал на Донадьё, и он дружески улыбнулся ему, словно для того, чтобы приобщить его к движению своих мыслей.

— Адмирал… адмирально… Ментона… Ницца — Ментона — Монте-Карло… Каролинги… Ха! ха!

Донадьё тоже улыбнулся, потому что ему трудно было поступить иначе и потому, что его коллега, казалось, был счастлив тем, что доктор его одобряет.

Это продолжалось четверть часа, с подъемами и спадами, с вереницами растрепанных образов, слов, каламбуров; потом вдруг наступало молчание, Бассо морщил лоб, делал мучительное усилие. В эти моменты он трогал пальцем какую-то определенную точку на своем черепе. Боль проходила. Он заливался смехом, словно удачно подтрунил надо всем миром.

Это было так заметно, что на мгновение Донадьё подумал, не играет ли он комедию и в самом ли деле доктор сошел с ума. Во всяком случае, у него оставался какой-то здравый смысл. Так, он подошел к бармену, который только что обслужил Донадьё. Его привлекал аперитив, поданный доктору.

— Дай-ка мне мой смородиновый сироп, Эжен, — со смехом сказал он. — А то моя жена опять станет кричать.

Он и в самом деле выпил смородинового сиропа, в то время как в глазах его искрился иронический огонек.

Часом позже Донадьё увидел, что он поглощен созерцанием девочки Дассонвилей, которая играла под присмотром своей гувернантки.

Незадолго до завтрака помощник капитана сказал врачу:

— Не знаю, что решит капитан.

— По поводу чего?

— По поводу Бассо. Мадам Дассонвиль сейчас заметила, что он бродит вокруг ее дочери. Она пошла к капитану и потребовала, чтобы он запретил сумасшедшему выходить на палубу.

Донадьё пожал плечами, но Невиль не так равнодушно отнесся к этому обстоятельству.

— Ясно, что сумасшедшему не место на палубе.

Он покраснел под взглядом доктора.

— О чем вы подумали? Между мной и ею ничего нет…

— Пока еще ничего нет!

— Неважно. Мы примем на корабль других детей в Порт-Жантиле и Либревиле.

— Что делал Бассо, прежде чем стать военным врачом?

— Он был психиатром в больнице Сальпетриер. Как раз потому, что он начал делать глупости, ему посоветовали поехать в колонию. Вместо того чтобы вылечить…

— Черт побери!

— Говорят, он выпивал бутылку перно перед каждой едой…

С палубы слышался смех мадам Бассо, стук ракеток.

Завтрак прошел более оживленно, чем в предыдущие дни, потому что большинство пассажиров перезнакомились между собой. Произошло даже значительное событие: Жак Гюре, вместо того чтобы одиноко сидеть за своим столиком, присоединился к офицерам и мадам Бассо.

Гюре был уже не такой мрачный. Он забыл, что его жена проводит долгие часы в каюте у изголовья ребенка, который может умереть каждую минуту. Он шутил со своими сотрапезниками. Капитан, любивший соблюдать этикет, считал, что они слишком шумят за столом, и проявлял некоторое раздражение.

— Ну, как балласты? — спросил Донадьё у главного механика, с которым он всегда ел за одним столиком.

— В порядке. Оказывается, китайца сегодня утром…

Они стали есть. Лашо без всякой причины заказал шампанское и бросил вызывающий взгляд на доктора, который, впрочем, ни в чем ему не противоречил. Гувернантка и девочка Дассонвилей ели за отдельным столом и разговаривали между собой по-английски. Что до Дассонвиля, то он был озабочен, потому что отправлялся в Дакар, а потом в Париж, чтобы представить там довольно сложные проекты, которые он обдумывал весь день.

Два часа священного дневного отдыха прошли спокойно; матросы тем временем надраивали медные части на палубе.

Около шести часов теплоход должен был прибыть в Порт-Жантиль и простоять там часа два. Когда вдали показалась темная линия земли, трое офицеров колониальной пехоты и Жак Гюре играли в белот[2] на террасе бара, в то время как мадам Бассо, облокотившись на спинку стула, следила за их игрой. На столе в рюмках с аперитивом трех различных цветов таял лед и к запаху апельсинов примешивался тонкий аромат аниса.

Сирена «Аквитании» заревела в первый раз — в глубине бухты показался город. В общем, это было всего несколько светлых домов с красными крышами, вырисовывающихся на темной зелени леса. На два грузовых парохода поднимали бревна, которые подвозили к ним на маленьких буксирах. Скрипели лебедки, раздавались свистки. Стук якоря, ударявшегося о дно, покрыл на мгновение все другие звуки, и несколько минут спустя к пароходу подошел катер.

Игроки в белот не прерывали свою партию. По наружному трапу поднимались белые. Люди обменивались рукопожатиями. Через несколько секунд бар был полон народу и в нем царило оживление, словно в каком-нибудь европейском кафе.

Но бар заполнили главным образом не пассажиры, а жители Порт-Жантиля, которые раз в месяц доставляли себе удовольствие выпить аперитив на борту теплохода. Они приносили с собой письма для отправки в Европу, пакеты, которые хотели передать родственникам или друзьям.

Наступала ночь, на берегу зажигались огни, которые, казалось, горели гораздо ближе к теплоходу. Помощник капитана по пассажирской части суетился: он был знаком со всеми, и его подзывали к каждому столику.

К корме подошли две местных пироги. Одна была полна разноцветной рыбы, а в другой громоздились зеленые фрукты, манго и авокадо. Повар в белом колпаке спорил с неграми, которые стояли неподвижно, терпеливо и лишь изредка пронзительными голосами произносили несколько слов.

В конце концов они договорились: рыбу и фрукты переправили на палубу, а неграм бросили несколько монет.

Донадьё стоял в стороне от всей этой суеты, когда к нему подошел стюард:

— Капитан просит вас зайти к нему в салон.

Он был там не один. Вместе с ним за столом сидел военный врач в чине генерала. Капитан представил ему Донадьё. Его пригласили сесть.

— Генерал поедет с нами до Либревиля. Я сообщил ему, доктор, о требовании, с которым ко мне обратились сегодня утром.

Военный врач был представительный мужчина; в усах его уже пробивалась седина, но глаза были еще совсем молодые.

— Вы, должно быть, одного со мной мнения, — добродушно сказал он.

— Относительно чего?

— Относительно нашего несчастного коллеги. На капитане лежит тяжелая ответственность. Одна из пассажирок жаловалась…

— У нее ребенок, — уточнил капитан.

— Мадам Дассонвиль, я знаю!

Капитан торопливо добавил:

— Впрочем, я должен сказать, что сама мадам Бассо предпочла бы, чтобы ее муж содержался в надежном месте.

Сумасшедший как раз проходил по палубе, задумчиво глядя вперед, вполголоса разговаривая сам с собой.

— Полагаю, вы не собираетесь запереть его в каюту для буйных?

— Если это окажется необходимым… Во всяком случае, пока можно запретить ему выходить на палубу в определенные часы…

Подали коктейли. Донадьё выпил только половину своего стакана и встал.

— Капитан решит, — произнес он. — Я лично считаю Бассо безопасным.

Немного позже все посторонние покинули пароход. Пассажиры снова встретились в ресторане, где произошли некоторые изменения.

Капитан посадил генерала за свой стол, и так как тот был знаком с Дассонвилями, он пригласил и их, а Лашо изгнал за другой стол, где ему пришлось сидеть вместе с помощником капитана по пассажирской части.

По воле случая на пароход пришлось погрузить двести тонн бананов, которые свалили на палубу. Из-за этого крем еще усилился, так что чашки на столах скользили по блюдцам.

— Как нельзя более кстати! — улыбаясь сказал главный механик. — Меня как раз предупредили, что у нас на борту генерал, и просили во что бы то ни стало устранить крен.

Второй китаец, выбрав для этого подходящий момент, умер во время обеда, и Донадьё пришлось выйти из-за стола. Проходя мимо, он заметил, что Жак Гюре, выпивший несколько рюмок аперитива, был весел и говорил звонким голосом.

Доктор нырнул в духоту третьего класса и увидел Матиаса на пороге одной из кают.

— Кончился! — объяснил санитар. — Я нашел его деньги под подушкой.

Там было две тысячи триста франков, заработанных за те три года, в течение которых китаец укладывал шпалы на железной дороге.

По этому случаю Донадьё пришлось целый час заполнять требуемые по закону бумаги.

В общем, между доктором и Жаком Гюре впервые установился контакт на стоянке в Порт-Буэ, через неделю после отхода из Матади.

Когда миновали Либревиль, жизнь на корабле переменилась еще раз. На пароход сели около сорока пассажиров, из которых десять или двенадцать в каюты первого класса. Но произошло то, что всегда происходит в таких случаях: прежние пассажиры их почти не заметили. Те, что садились на пароход теперь, за некоторым исключением, были для них безымянной толпой, словно толпа учеников младших классов в глазах выпускников.

Генерал уже высадился, и его заменил гражданский чиновник, очень худенький старичок, прослуживший в колониях тридцать лет и все-таки сохранивший белую, как слоновая кость, кожу, холеные руки и придирчивый вид нездорового бюрократа.

Лашо опять перешел на свое старое место, и с этих пор все трое встречались за каждой едой.

Здесь были также жены чиновников, два мальчика и девочка, и кому-то пришла мысль, на следующий день после отхода из порта, заставить их водить хороводы, держась за руки и распевая детские песенки.

Уже в восемь часов утра Донадьё слышал их тоненькие голоса:

Дошло до того, что Донадьё иногда приходилось краснеть за свои мысли. Гюре занимал его все больше и больше, и это не было простым любопытством.

Чувства доктора были более сложны и напоминали ему неразрешимые вопросы, которые поразили когда-то его детский ум.

И в самом деле, в лицее в течение целого года он размышлял о тайне судеб.

Человек свободен в своих поступках, утверждал преподаватель богословия, но тут же добавлял:

— С самого начала существования мира бог знал, что произойдет в последующие времена, включая поведение и поступки самого жалкого животного.

Юный Донадьё не понимал, каким образом человек может быть свободен, если все, что произойдет с ним в жизни, предрешено заранее.

Теперь он снова думал об этом в связи с Гюре. Это была почти та же проблема. С тех пор как доктор встретил его, он «чувствовал», что молодому человеку угрожает какая-то катастрофа, что в определенный момент она обрушится на него почти с математической точностью.

И он наблюдал за жизнью Гюре, он подстерегал его и в конце концов начал терять терпение. Никакой катастрофы не происходило, несмотря на то что атмосфера с каждым днем становилась все тяжелее и тоскливее.

В доказательство того, что Донадьё не ошибался, что он не был увлечен своим воображением, большинство людей на борту вели себя так, как будто приближалось какое-то несчастье.

Нервы животных напрягаются за несколько часов перед бурей, и вся природа приходит в тревожное состояние.

И эта тревога чувствовалась в незначительных жестах, в поведении людей, которое, впрочем, можно было счесть и нормальным.

Так например, утром, когда мадам Гюре прогуливалась по палубе, появился силуэт Бассо, одетого в свою неизменную шинель цвета хаки. Они встретились возле бортовой стенки. Глаза сумасшедшего смеялись, и вместо того чтобы произносить вереницу бессвязных слов, он сказал:

— Здравствуй, сестрица!

Она испугалась. Однако тут же осмелела, а он облокотился возле нее на фальшборт и стал говорить ей что-то, чего Донадьё не мог расслышать.

В этом не было ничего особенного. Происшествие как нельзя более обычное, однако же продолжение его подчеркнуло тревожную атмосферу на пароходе. В самом деле, на прогулочной палубе появилась мадам Бассо, бросилась к двум собеседникам и, схватив своего мужа за руку, потащила его за собой. Это было так неожиданно, так грубо, что мадам Гюре оторопела и стала искать глазами доктора, чтобы тот успокоил ее.

— Что я ему сделала? — спросила она.

— Ничего. Не беспокойтесь. Пассажиры все очень нервные.

Сам он ждал, что произойдет какой-то взрыв. Впрочем, утро было спокойное. Качка не очень мешала пассажирам, и женщины в белых платьях играли в мяч, бросая его с одного конца палубы на другой. Около одиннадцати часов два матроса начали подготовлять игру в лошадок, которая была назначена на послеполуденные часы, и пассажиры развлекались тем, что следили за их работой.

В одном углу возле бара они устроили будку с окошечком для кассира и написали на ней «В з а и м н о е  п а р и». На палубе мелом начертили ипподром, разделенный на квадраты с номерами.

Дети особенно интересовались лошадками из папье-маше; они хотели бы поиграть с ними, но эти лошадки были предназначены для взрослых.

Единственный инцидент произошел из-за сумасшедшего. Он смотрел, как играют дети. Мадам Дассонвиль позвала гувернантку своей дочери и громко сказала:

— Пока этот человек здесь, я не хочу, чтобы моя дочь оставалась на палубе.

Другие матери, которые до этих пор еще не были встревожены, сошлись вместе: очевидно, теперь они заволновались. Бассо не подозревал, что оказался в центре внимания, и бродил среди детей, разговаривая сам с собой.

Все поняли, в чем дело, когда увидели, что одна из женщин направилась к командному мостику. Несколько минут спустя в баре уже утверждали:

— Сумасшедший сказал, что, если дети не перестанут шуметь, он выбросит их за борт.

Была ли это правда или нет? Донадьё не мог ответить с уверенностью. Во всяком случае, капитан спустился, подошел к Бассо, который угадал, что над ним нависла какая-то угроза, потому что отступил на несколько шагов. Капитан взял его под руку и увел.

Тем дело и кончилось.

— Его заперли в каюте, — заявил кто-то в час аперитива.

Появилась мадам Бассо, очень возбужденная, села за столик офицеров, и все услышали, как она говорила:

— Я больше не могу! Надо принять какие-то меры, иначе я от него отказываюсь. Если что-нибудь случится, я тут ни при чем!

— Он злой?

— Со мной да. Сейчас он упрекал меня, что я позвала капитана: он думает, что все это произошло из-за меня.

Лашо, лицо которого лоснилось от пота, продавливал своей массой плетеный стул и, казалось, со злорадством вдыхал атмосферу всеобщей тревоги.

Но Гюре был совершенно спокоен. Он не смотрел на доктора и выпил только одну рюмку аперитива.

В четыре часа начались бега; они во многом подражали организации настоящих бегов, в особенности пари.

Сначала «лошадей» продавали с аукциона. Так как доход от бегов шел в пользу благотворительного общества, опекающего сирот моряков, то все смотрели на Лашо в надежде, что он поднимет цены, но он удовольствовался тем, что купил за сто франков первую «лошадку», и один только Гренье, лесоруб, с азартом участвовал в аукционе.

Когда «лошадей» расставили по местам, открылось окошечко, где принимали ставки, и Донадьё заметил, что Гюре благоразумно поставил только десять франков.

Взрослые, стоя вокруг площадки, обрисованной мелом, отталкивали детей, которые проскальзывали между ними, чтобы посмотреть на игру.

Помощник капитана поручил мадам Дассонвиль бросить кости, и по тому, как она выступила вперед, стало ясно, что они договорились заранее. Впрочем, она была самая элегантная из дам и держалась непринужденнее других.

Каждый бросок костей соответствовал продвижению лошадки, и скоро картонные рысаки рассеялись вдоль беговой дорожки.

Впервые все пассажиры оказались таким образом вместе. Люди, которые прежде никогда не беседовали друг с другом, теперь вступали в разговоры. Капитан тоже показался на палубе и в течение нескольких минут смотрел на игру.

В то время как касса выплачивала выигрыши по первому заезду, доктор заметил, что Гюре разговаривает с мадам Дассонвиль. Это было довольно неожиданно, тем более, что держался он весело и свободно. Помощник капитана был очень занят. Донадьё следил глазами за этой парой и увидел, что они сели за столик, чтобы что-нибудь выпить.

Это был почти что вызов предчувствиям Донадьё. Сейчас он увидел Гюре совсем не похожим на того нервного молодого человека, каким он был до этого. Судя по взрывам смеха мадам Дассонвиль, можно было предположить, что он говорил что-то остроумное.

Обычно черты его лица были напряжены, и это придавало ему страдальческий вид, а сейчас он казался раскованным и счастливым.

Угадал ли он мысли наблюдавшего за ним доктора? Какая-то тень пробежала по его лицу, но мгновение спустя он опять стал юношески оживленным.

В общем, он был недурен собой. Его можно было даже назвать красивым; что-то детское и нежное сквозило в его взгляде, в выражении губ, в его манере наклонять голову. Мадам Дассонвиль заметила все это, и Донадьё был уверен, что их мнения совпали.

«Вот теперь он начнет делать глупости, — подумал Донадьё. — Чтобы поразить ее, он будет ставить большие суммы, купит лошадь второго заезда, будет угощать всех шампанским». Потому что лесоруб, конюшня которого выиграла, угощал шампанским группу офицеров, и этот пример мог стать заразительным. Атмосфера на теплоходе разрядилась. Никто уже не думал о крене. Полотняные тенты давали тень, и температура была сносная.

— Капитан просит вас сейчас зайти к нему.

Донадьё взошел на мостик. Капитан сидел там вдвоем с мадам Бассо, отсутствия которой на палубе доктор не заметил. Она вытирала глаза, грудь ее учащенно поднималась. Капитан, сидевший за своим письменным столом, был озабочен.

— Теперь уже невозможно поступить иначе, — сказал он, не глядя на доктора. — Мадам сама требует, чтобы эти меры были приняты. Через одну-две стоянки у нас будет двадцать детей на палубе, и я не могу взять на себя такую тяжелую ответственность.

Донадьё понял, но не проронил ни слова.

— Воспользуйтесь же тем, что пассажиры собрались на палубе и отведите доктора Бассо в каюту. — Он не посмел сказать «в камеру…»

А мадам Бассо все вытирала слезы со своих полных и свежих щек.

— Возьмите трех или четырех матросов, так будет надежнее.

— Мадам пойдет со мной? — спросил Донадьё.

Она энергично покачала головой в знак отрицания, и доктор, поклонившись, медленно спустился, увидел издали вновь начавшиеся бега лошадок… Покрасневшее солнце уже было низко у горизонта, и на переднем полубаке китайцы лежали вповалку в блаженном состоянии эйфории.

Донадьё позвал Матиаса и двух матросов. Перед ними стояла довольно деликатная задача, потому что камера со стенами, обитыми матрацами, находилась на самом носу, между машинным отделением и трюмом аннамитов. Чтобы добраться туда, нужно было пройти через полубак, через толпу желтокожих, спуститься по крутому трапу, потом по железной лестнице.

Все четверо, стоя в коридоре первого класса, нерешительно смотрели друг на друга. Один из матросов на всякий случай развязал веревку, которой был подпоясан, и держал ее в руке.

По всей длине коридора жужжали вентиляторы. Издали на эту сцену смотрела горничная, а также метрдотель, который уже начал спускаться по лестнице, ведущей в ресторан.

Донадьё постучался в каюту, повернул ключ, приоткрыл дверь и увидел доктора Бассо, который прильнул лицом к залитому солнцем иллюминатору.

С этого момента он почувствовал уверенность в том, что его коллега не до такой степени сошел с ума, как это утверждали многие. Донадьё не успел сказать ни одного слова, не успел даже подойти к больному. Может быть, Бассо уже давно ожидал того, что должно было произойти?

Когда он увидел вошедших к нему людей, лицо его выразило ужас, потом бешенство, и он бросился вперед, без крика, издав только какой-то хрип.

Он нырнул между двумя матросами, каждый из которых схватил его за руку, в то время как Матиас не знал, что ему делать.

Донадьё вытирал лоб платком. Он видел, как тело Бассо отчаянно отбивается, услышал треск, означавший, что шинель цвета хаки порвалась.

В коридоре открылась одна из дверей. То была дверь каюты номер семь. Мадам Гюре, встревоженная шумом, присутствовала при этой сцене.

— Давайте быстрее! — вздохнул Донадьё, отвернувшись.

Матросы скрутили руки Бассо и молча, посоветовавшись друг с другом взглядами, неожиданно приподняли его и понесли, хотя он гневно отбивался ногами. Удивленная горничная убежала с дороги. G палубы послышался колокольчик кассы ставок «Взаимного пари».

Оставалось пройти полубак, где ни один китаец даже не пошевельнулся. Но триста пар раскосых глаз следили за беспорядочно движущейся группой, пока она не дошла до следующего люка. Камера находилась возле уборных. Внизу в страшной тесноте жили сотни человеческих существ, и там царила такая духота, что, наклонившись над трапом, доктор невольно отпрянул.

Донадьё шел последним. Он слышал удары в железную переборку. Это означало, что Бассо все еще отбивался. Но ничего не было видно: они спускались вереницей. Матиаса пропустили вперед, и он открыл дверь камеры.

— Надеть ему смирительную рубашку?

Донадьё, не в силах вымолвить ни слова, отрицательно качнул головой, глядя в сторону. Он знал эту камеру. Это была каюта шириной в полтора метра и длиною в два. Узкий иллюминатор находился на уровне воды, так что открыть его можно было только в редкие дни мертвого штиля. Из-за близости машинного отделения, из-за стен, обитых матрацами, температура в камере была невыносимая.

Стоя в коридоре, врач услышал шепот, потом стук закрываемой двери, и наконец воцарилась полная тишина.

Оба матроса смотрели на него так, словно ожидали новых приказаний или похвалы, но Донадьё только сделал им знак, что они могут считать себя свободными. Матиас вытирал с лица пот, волосы его прилипли к вискам.

— Он подохнет, — объявил Матиас. — Кто будет носить ему еду?

— Ты.

Матиас поколебался. Уже не в первый раз кого-нибудь запирали в карцер, и почти всегда, когда потом открывали дверь, узник оказывался буйно помешанным.

— Пойдем!

У Донадьё не хватило духа вернуться к себе в каюту и написать рапорт. Когда он вылез на палубу третьего класса и оказался среди аннамитов, он заметил мадам Бассо в обществе помощника капитана на краю капитанского мостика, откуда она видела, как несли ее отбивающегося мужа.

— Сделано! — кивком сообщил он им.

И доктор вышел на прогулочную палубу к концу последнего забега. Первый, кого он заметил в толпе, был Жак Гюре. Он сиял. Он ждал своей очереди у кассы, и каждый заговаривал с ним, весело глядя на него, потому что он только что выиграл около двух тысяч франков.

Это был невероятный случай. Ведь он купил только одну лошадку за сто пятьдесят франков и поставил всего тридцать франков.

Глаза его блестели, губы были влажные. Он бросил на доктора почти вызывающий взгляд. Казалось, он кричал ему: «А! Вы всегда смотрите на меня с жалостью, как будто я уже наверняка осужден. Ну так вот! Судьба мне улыбнулась. У меня полные руки десятифранковых билетов. Я провел последние часы с самой красивой и самой утонченной женщиной на корабле».

Он был так возбужден, что с трудом собрал тех людей, которых хотел угостить. В сутолоке, наступившей после окончания бегов, он усадил за стол мадам Дассонвиль, лесоруба и офицеров.

— Шампанского! — бросил он бармену.

Донадьё прочел в его глазах короткое колебание. Конечно, ему захотелось сообщить эту приятную новость жене. Но мог ли он сделать это, не нарушив приличий? Когда лесоруб выиграл в первом забеге, он угостил всех шампанским. Гюре, который выиграл в четыре раза больше, надлежало последовать его примеру. И он не мог оставить мадам Дассонвиль одну.

Несколько секунд лицо его выражало тревогу, затем подали шампанское, пассажиры понемногу заняли свои места на террасе, расположившись группами. Самой шумной по-прежнему оставалась та группа, в центре которой был Гюре.

Донадьё сидел один на своем обычном месте в углу. Он удивился, увидев, что помощник капитана, после того как деньги по ставкам были выплачены, подошел к нему, а не к мадам Дассонвиль.

— Так, значит, его связали?

Донадьё утвердительно кивнул.

— Так все же будет осторожнее. Какой-нибудь несчастный случай — и капитан рискует своим местом, ты тоже…

Догадливый Невиль проследил за взглядом доктора, который смотрел на мадам Дассонвиль, и понял.

— Хватит! Баба с возу — кобыле легче… — шепнул он, отпив глоток виски.

— Уже?

— Два раза нас чуть не застали: один раз ее муж, второй — ее девчонка; с тех пор не прошло и трех часов…

— А!

Донадьё слегка улыбался. Помощник капитана, напротив, принимал это дело всерьез.

— Ее муж выходит в Дакаре. Если она так неосторожна при нем, то что же будет дальше?

Ну, конечно, Невиль был рассудительный молодой человек. Он точно взвешивал удовольствия и неприятности, которые могут за ними последовать.

В поле зрения Донадьё был юный Гюре и мадам Дассонвиль, которых окружали белые кители офицеров. На столе стояли три бутылки шампанского. Мадам Дассонвиль весело отвечала своим кавалерам, но время от времени бросала взгляд на помощника капитана, который сидел к ней спиной.

— Ты думаешь, она оставит тебя в покое?

— Кажется, она уже очень занята.

А Донадьё опять вспомнил о давнишнем уроке богословия, о своих детских страхах.

Гюре был свободен в своих поступках! Он мог теперь, не скрывая восхищения, смотреть на мадам Дассонвиль. Сейчас, когда Донадьё видел его спокойным и серьезным, без напряжения в лице, он усомнился в своем диагнозе.

«Пути провидения неисповедимы…» — продекламировал он про себя.

Еще одно старое воспоминание детства… В первый раз, когда он прочел эту фразу, правильно ли он понял тогда слово «пути», представив себе какой-то рисунок из запутанных линий?

На террасе бара царило совсем неплохое настроение, вплоть до того, что капитан, с которым это случалось редко, подсел к столу Лашо, чтобы выпить аперитив. Кто-то заговорил о празднике: во время каждого рейса его устраивали сразу после Дакара. Обсуждали возможные маскарадные костюмы и в особенности вопрос о том, будут ли в этот вечер, в виде исключения, объединены пассажиры первого и второго классов, для того чтобы праздник прошел веселее.

Дассонвиль тоже был на террасе, но не в возбужденной группе, окружающей его жену, а за столом старого администратора, который говорил с ним о первых работах на железнодорожной линии Конго — Океан и в особенности о еще более давних работах на линии Матади — Леопольдвиль.

Мадам Бассо пришла последней. Она задержалась у себя в каюте, напудрилась и переоделась. На левой стороне носа у нее было слишком много пудры, и это придавало ей странный вид.

Она остановилась, увидев, что мадам Дассонвиль заняла ее место, потому что за стол офицеров всегда приглашали ее. Но один из лейтенантов очень галантно уступил ей свой стул и крикнул бармену, чтобы тот принес еще рюмку.

Обе женщины обменялись быстрыми взглядами. Гюре, торжествуя, наклонился к своей соседке:

— Вечером будем танцевать? — спросил он.

До сих пор он еще не танцевал на борту, потому что у него не было партнерши. Он всегда довольствовался тем, что смотрел на других из темного угла, где он пил свой кофе с коньяком.

— Всегда играют все те же пластинки, — пожаловалась мадам Бассо.

— Кажется, у механика есть очень хорошие, но кто-то должен попросить их у него.

Гюре взял это на себя. Он взял бы на себя все грехи на свете, лишь бы остаться в этом блаженном оптимистическом настроении.

— А где он находится?

— В самом низу.

Он встал. Из-за выпитого шампанского движения его были немного неловкими, но, сделав три шага, он пошел уверенно и нырнул в темноту трапа, ведущего к каютам третьего класса.

Мадам Дассонвиль воспользовалась этим, чтобы бросить долгий взгляд на помощника капитана, и тот, предупрежденный Донадьё, повернулся к ней и улыбнулся.

Тогда она встала, как будто ей хотелось размять ноги.

— Вы сегодня отделились от всех, — сказала она, проходя мимо, и, агрессивно улыбнувшись, показала зубы.

— Мы разговариваем о серьезных вещах.

— И, конечно, не придете танцевать.

— Это будет зависеть от работы. Завтра у нас стоянка. Сообщили, что придется принять десяток пассажиров первого класса и около тридцати второго…

Она улыбнулась еще более злобно, показывая, что ее не проведешь. И когда Гюре вернулся, вынырнув из темноты так же, как он в ней исчез, он был пьян от радости и нес под мышкой целую кипу пластинок.

— Гип!.. Гип!.. Ура! — хором крикнули офицеры.

А Донадьё тем временем декламировал прочитанную им где-то фразу: «У каждого в жизни бывает свой час…»

Он покраснел, поймав себя на этом. Он словно завидовал Гюре, точнее, сердился, что тот не оправдал его предсказаний и не устремился прямо к катастрофе.

Когда прибыли в Дакар, почти все каюты были заняты, но между вновь прибывшими и прежними пассажирами не возникло никакой близости.

На стоянке в Табу никто не сошел на землю, потому что пришлось бы садиться в лодочку и переправляться с помощью лебедки, что было не очень приятно, тем более что море довольно сильно волновалось. Но в Конакри все три офицера вышли, чтобы использовать несколько часов стоянки. По возвращении они хорохорились, как молодые крестьянские парни, вернувшиеся в деревню из города, обменивались фразами и взглядами, которые, по их мнению, были понятны им одним.

Самое значительное событие произошло за два дня до прихода в Дакар, в открытом море. Стемнело уже час назад, и пассажиры обедали в столовой.

Многие заметили, что в начале обеда третий помощник приходил за капитаном, но никто не обратил на это внимания. И внезапно винт перестал вращаться, машины остановились, теплоход потерял скорость и лег в дрейф.

Пассажиры, сидевшие за разными столиками, посмотрели друг на друга. Лашо, должно быть предупрежденный капитаном, продолжал обедать с подчеркнутым равнодушием. Дассонвиль, сидевший возле иллюминатора с правого борта, встал, вгляделся в темноту, царившую вокруг корабля, и подал знак жене, чтобы она вышла вслед за ним на палубу.

Секунду спустя все покинули столовую, кроме Лашо и высокопоставленного чиновника, который ел за своим столом.

В темноте на близком расстоянии от «Аквитании» огни большого теплохода образовали такую световую гирлянду, что некоторые пассажиры приняли их за город на берегу.

Оба корабля, остановившись, мягко покачивались, и между ними на веслах шла шлюпка, откуда доносились голоса.

— Это «Пуату», — объявил кто-то.

И в самом деле, это был другой теплоход той же компании, шедший в обратном направлении. «Аквитания» спустила наружный трап, и шлюпка пристала к борту. Какой-то толстый господин поднялся по трапу в сопровождении матроса, который нес его чемодан.

Две минуты спустя оба теплохода продолжали свой путь, и пассажиры с досадой снова принялись за обед. Что до вновь прибывшего, то он, как и другие, сидел в ресторане за одним столом с какой-то супружеской парой, куда его временно посадили, пока для него не нашлось постоянного места.

Он был высокий, очень толстый, мешковатый, с седой гривой, напоминавшей о кабачках Монмартра.

Хотя он и жил где-то между бульваром Рошешуар и улицей Ламарк, он не был ни шансонье, ни поэтом. Он служил переводчиком в большой газете, где, сидя в комнате, расположенной в стороне от редакции, он по десять часов в день аннотировал иностранные газеты и беспрестанно курил пенковую трубку.

Он ни разу не путешествовал за пределами Франции. Когда ему исполнилось пятьдесят лет, доктор посоветовал ему на несколько недель переменить климат. Он взял отпуск и получил билет в Экваториальную Африку за половинную цену.

Так как башмаки натирали ему ноги и он терпеть не мог двигаться, он ни разу не сходил на землю, не посетил ни Тенерифа, ни Дакара. В один прекрасный день, изучая расписание пароходов, он обнаружил, что ему остается ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы вернуться во Францию, не опоздав из отпуска, и с «Пуату», продолжавшего путь на Пуэнт-Нуар и Матади, его пересадили на «Аквитанию».

Это благодаря ему пассажиры бросили покер и снова начали играть в белот.

Как только корабль пристал к стенке в Дакарском порту, произошло то, что всегда происходит в таких случаях. На несколько часов пассажиры раззнакомились друг с другом. Все сошли на землю, но каждый хотел действовать независимо, смотреть то, что стоило посмотреть, заниматься своими делами.

На террасе бара оставались только Лашо и новый пассажир по фамилии Барбарен. Оба читали только что полученные свежие газеты.

Они увидели, что на борт поднялись четыре человека, которые сразу прошли в каюту капитана, где просидели запершись в течение часа, после чего довольно долго осматривали корабль и в особенности трюм.

Когда на борт вернулись первые пассажиры, измученные бесконечной ходьбой по улицам города, они узнали, что комиссия, которая была уполномочена решить, в состоянии ли корабль продолжать свой рейс, еще не закончила спою работу.

На палубе, как обычно, кишели негры, арабы, даже армяне, продававшие самые разнообразные предметы. Барбарен их просто не замечал. Он купил огромную пачку газет и по привычке выбирал из них материал, отчеркивая интересные места синим и красным карандашом и не выпуская изо рта трубку.

Жак Гюре одним из первых вернулся на борт, потому что ему нечего было делать на берегу. Дакар обманул их всех, словно мираж. Из порта были видны группы европейских домов, общественные здания, такси, трамваи.

Сойдя с корабля, пассажиры обнаружили несколько магазинов с настоящими витринами, с французскими товарами, два кафе, похожих на любые провинциальные кафе во Франции.

Но что там делать после того, как выпьешь один или два аперитива, уплатив гораздо дороже, чем на борту «Аквитании»? Камни мостовых раскалились от солнца. Нищие дергали вас за рукав, торговцы насильно надевали вам на шею ожерелья из стекляшек или совали вам в руки разноцветные бумажники.

Когда Донадьё проходил мимо каюты номер семь, ему показалось, что он слышит приглушенную ссору, но спустя несколько минут он встретил Гюре, уже шагавшего по палубе. Гюре купил себе пиджак из мягкой шелковой ткани и васильковый галстук. Волосы он смазал бриллиантином.

Лесоруб, угрожавший сойти в Дакаре и пересесть на итальянское судно, уже больше не говорил об этом. Офицеры тоже вернулись на борт.

В воздухе пахло грозой. В течение нескольких минут видны были даже широкие полосы косого дождя, но они лишь подали несбывшуюся надежду, и сумерки с медно-красным заходящим солнцем были самые жаркие за время всего рейса.

Это была последняя стоянка в Африке. Теперь начнется однообразный переход через открытое море с единственной остановкой в Тенерифе и, наконец, Бордо. Пассажиры покупали подарки для своих родственников и друзей — все одно и то же: мелкие предметы из слоновой кости, плохо выточенные деревянные статуэтки, бумажники или сумочки из разноцветной кожи.

Донадьё не полюбопытствовал выйти на палубу при отплытии. Из своей каюты он слышал, как шумно и торопливо покидали корабль те, кто должен был остаться на берегу, как они выкрикивали поручения и советы уходящим в море.

Бассо был по-прежнему заперт в карцере, и Донадьё получил разрешение выводить его на прогулку два раза в день на палубу третьего класса: рано утром и довольно поздно вечером.

В первое утро Матиас пришел к нему крайне взволнованный:

— Доктор! Идите скорее… У него был приступ бешенства… Он все переломал…

Это было не так трагично. И даже довольно живописно. Бассо, запертый в одиночестве в обитой матрацами камере, не метался, не кричал, не бил кулаками в переборки, как это бывает в восьмидесяти девяти случаях из ста. Но терпеливо, кончиками ногтей он распорол холст своего матраца, потом обивку переборок.

Когда доктор вошел в камеру, Бассо, все еще одетый в свою шинель, которую он отказывался снять, сидел на горе перьев и тень улыбки блуждала по его бледным губам.

— Где Изабель? — спросил он.

— Какая Изабель?

— Моя жена! Пари держу, что она развлекается с офицерами. Она любит офицеров, Изабель…

Он старался засмеяться, несмотря на недовольную гримасу. Потом почти сразу же произнес какие-то бессвязные слова, уголком глаза наблюдая за доктором. Казалось, что он делает это нарочно, что он испытывает злорадное удовольствие, обманывая всех вокруг.

— Я напрасно пытался убедить капитана, чтобы вас снова поместили в вашу каюту.

Бассо, который делал вид, что не слушает, очень хорошо понимал все, что ему говорили.

Он отказался умываться и бриться. Он даже бросил к ногам Матиаса кувшин с водой, которую тот принес ему.

Вечером Донадьё снова зашел в камеру.

— Если вы будете вести себя спокойно и согласитесь умываться и бриться, капитан разрешит нам обоим прогуляться по палубе.

— По верхней палубе? — с иронией спросил Бассо.

— Неважно по какой. Вы будете на воздухе…

Было странно видеть, как легко Бассо переносил жару в камере. Донадьё выдерживал там только несколько минут; к тому же там царил тошнотворный запах.

Однако Матиас убирал камеру два раза в день. Сидя на койке, где переменили матрац, безумец смотрел, как молча движется санитар, или же карандашом, который потребовал, рисовал что-то на двери, единственной не обитой матрацами поверхности.

Рядом со странными, очень удлиненными лицами, напоминавшими «Девственниц» Мемлинга, там можно было видеть сложные алгебраические уравнения или химические формулы.

Прогулки проходили хорошо. Матиас должен был следовать за Донадьё и Бассо на расстоянии, чтобы вмешаться в случае необходимости, но в этом надобности не оказалось. Китайцы, лежавшие на палубе, отодвигались, пропуская сумасшедшего и доктора, и вяло смотрели на них.

Оба они говорили мало. Иногда благодаря своему терпению Донадьё удавалось выжать из Бассо несколько разумных фраз.

— Вот увидите, что в Бордо они меня засадят. Брат моей жены тоже врач. Это он устроил меня в Африку.

На этом осмысленная речь и кончилась! Он начал импровизировать:

— Африка… деньги… у меня их нету… ту-ту… пиф-паф… Пентагон… Патагония…

Донадьё сильно сжал ему руку и проворчал:

— Замолчи!

И Бассо бросил на него испуганный взгляд, чуть не улыбнулся, но все же продолжал свое:

— …Агония и…

Разве можно было сказать, насколько сумасшедший действительно сошел с ума?

В тот вечер, когда огни Дакара исчезли за кормой корабля и он водил своего пленника в темноте переднего полубака, Донадьё пытался понять это.

Бассо вел себя благоразумно, ничего не говорил, глубоко вдыхал ночной воздух, глядя на небо, где в просвете между облаками блестело несколько звезд. Недалеко от них какой-то палубный пассажир заводил патефон и слушал арабские пластинки.

Донадьё и сумасшедший были освещены только рассеянным светом, доходившим до них с палубы первого класса, где бармен ставил на столы чашки в ожидании того, что пассажиры выйдут из ресторана.

На Бассо была его шинель, но он забыл надеть свое кепи, и его бесцветные волосы были растрепаны. Он уже три дня не брился; из-за желтоватой бороды он казался более худым и вместе с тем более мужественным. Под сукном шинели цвета хаки на нем была только мятая пижама, а босые ноги были засунуты в домашние туфли.

Иногда Донадьё бросал на него короткий взгляд, но этот взгляд никогда не ускользал от сумасшедшего, у которого все не проходила потребность делать пируэты, улыбаться или произносить бессвязные слова.

Он не был симулянтом. Это был любопытный случай. Казалось, ему даже принесло облегчение начало мозгового расстройства и он делал все возможное, чтобы еще усилить его.

— Пиф!.. Паф!.. Снаряд взрывается!.. Голова взрывается!.. Автобус на трех колесах спотыкается…

Он, как дети, любил придумывать рифмы, и его речи иногда звучали, как стихи или песенки. Он то и дело подражал выстрелам:

— Пиф!.. Паф!..

Он искал глазами свою жену. Он спросил:

— А где Изабель?

— Обедает.

— С офицерами?

Донадьё уже знал, что в Браззавиле Изабель слыла любовницей большинства офицеров и что она почти не скрывала это от своего мужа.

— Пиф!.. Паф!..

Может быть, поэтому Бассо и делал вид, что стреляет по всякому поводу? Они были одного возраста, он и Донадьё. Только Донадьё учился в Монпелье, а Бассо в Париже. Иначе они могли быть знакомы с отроческих лет.

Бассо знал, что его спутник думает о нем, пытается понять. Разве не хотелось ему временами сказать доктору: «Ну вот! Я болен. Я сошел с ума. Может быть, это и излечимо, но я не хочу вылечиться, потому что…»

Нет! Они шли рядом, словно чужие, и даже хуже, так как Донадьё мог смотреть на Бассо только как на подопытное животное.

Был момент, когда врач вдруг поднял голову, угадав в темноте чьи-то фигуры на палубе первого класса. На фальшборт облокотилась какая-то пара. Сумасшедший, который тоже посмотрел туда, произнес, словно желая успокоить своего спутника:

— Это не она…

Для него существовала только одна женщина, его жена. Та, что шепталась с Гюре там, наверху, была мадам Дассонвиль, легкий смех которой время от времени доносился до них.

— Вернемся! — сказал Донадьё, взяв Бассо под руку.

Он вспомнил о том, как один его товарищ однажды сказал ему на борту другого теплохода, который, пройдя Красное море, пересекал Суэцкий канал: «Тебя надо прозвать Отцом небесным». Он не засмеялся. В самом деле, у него была мания заниматься другими, не для того, чтобы вмешиваться в их жизнь, не для того, чтобы придать себе важности, а потому, что он не мог оставаться равнодушным к существам, проходившим мимо него, жившим на его глазах, стремившимся к радости или катастрофе.

Он только что заметил Гюре там, наверху, и уже торопился избавиться от Бассо, которого он, как обычно, запер в камере, предварительно дружески потрепав по плечу.

Но доктор не сразу вышел на палубу.

Он остановился у двери каюты номер семь, мгновение прислушался и постучал.

— Войдите!

Он должен был признать, что голос мадам Гюре, в особенности когда она была в плохом настроении, звучал вульгарно и неприятно.

Открыв дверь, он увидел спящего ребенка, а на диване напротив него мадам Гюре, которая лежала в черном платье, с босыми ногами, положив руку под голову.

Сколько времени лежала она так, устремив мрачный взгляд в потолок?

— А, это вы, доктор!

Она поспешно вскочила, нашла свои туфли, отбросила волосы, закрывавшие ей лицо.

— Вы видели моего мужа?

— Нет. Я иду из третьего класса. Как малыш?

— Все также!

Она сказала это так безнадежно, что в голосе ее даже не послышалось ни любви, ни тоски. В самом деле, это был безнадежный случай. Собственно говоря, ребенок не был болен, по крайней мере у него не было определенной болезни, которую можно было бы лечить.

Ребенок не получался, как говорят добрые люди. Он ел, и это не приносило ему никакой пользы, он оставался таким же худеньким, дряблым, капризным и, как все больные дети, хныкал целыми часами.

— Через три дня климат изменится.

— Я знаю, — сказала она снисходительно. — Если вы встретите моего мужа…

— Обед, наверное, еще не кончился.

Она поела немного холодного мяса и апельсин. Остатки еще лежали на ночном столике. Она сама захотела, чтобы было так. Ей предложили есть вместе с детьми, на полчаса раньше остальных пассажиров, в то время как ее муж или Матиас могли оставаться в каюте с ребенком.

— Я не хочу одеваться, — ответила она. — Я не хочу также, чтобы на меня смотрели, как на диковинное животное.

И Донадьё подумал о Бассо, который делал приблизительно то же самое, отказывался бриться, даже умываться, и погружался с порочной радостью в зловонный воздух своей берлоги.

— Если так будет продолжаться, — сказала она спокойно, — мне придется попросить у вас веронал.

— Зачем?

— Чтобы убить себя.

Что это было? Романтическая поза? Хотела ли она взволновать его, заставить пожалеть ее?

— Вы забываете, что у вас ребенок!

Она пожала плечами, бросив взгляд на диван, где спал малыш. Стоило ли в самом деле говорить о ребенке? Станет ли он когда-нибудь похожим на человека?

— Я дошла до крайности, доктор. Мой муж этого не понимает. Бывают моменты, когда мне хочется убить его.

Гюре был там, наверху. Он стоял, облокотившись на фальшборт над океаном, прижавшись плечом к теплому плечу мадам Дассонвиль, аромат духов которой он вдыхал. Быть может, их пальцы встретились на перилах и переплелись украдкой? Ее муж остался в Дакаре. Она была одна. Ее каюта была последней в конце коридора, а девочка спала вместе с гувернанткой на противоположной нечетной стороне.

— Потерпите немного. Мы уже прошли больше половины пути. В Бордо…

— Вы думаете, во Франции что-нибудь изменится? Для этого нет никаких причин. Будет все то же мучение…

Были моменты, когда она становилась особенно вульгарной.

— Вы сделаете лучше, если дадите мне два пакетика веронала, и мы все успокоимся…

Глаза у нее были сухие. Рот сложился в гримасу отвращения и презрения.

— Что мне сказать вашему мужу? — вздохнул доктор, переходя в отступление.

— Ничего… Так будет лучше… Пусть он остается на воздухе как можно дольше. Это единственный способ избежать ссор.

Гюре и мадам Дассонвиль отошли от фальшборта, сели за столик на террасе и стали пить кофе. В их позах заметно было отсутствие стыдливости, которое часто афишируют счастливые любовники.

Они беспрестанно улыбались, смотрели только друг на друга и разговаривали, склонив голову так, что каждая незначительная фраза превращалась в признание.

Помощник капитана по пассажирской части сидел вместе с Лашо и Барбареном, который заказал старого вина и набивал свою трубку.

— Сыграем в белот? — предложил лесоруб, сидевший за соседним столиком.

— До тысячи, если хотите. Я собираюсь лечь пораньше.

— Вы будете играть, Гюре?

Сделав вид, что он смутился, и наслаждаясь этим ложным смущением, Гюре ответил:

— Сегодня не буду.

Донадьё перехватил взгляд, который мадам Дассонвиль бросила на помощника капитана. Казалось, он говорил:

«Вы слышали? Так вам и надо! Терпеть вас не могу!»

Бармен принес карты, скатерть и корзиночку с жетонами. Лашо ворча отодвинул свое плетеное кресло. Новые пассажиры, еще не привыкшие к обстановке, ходили вокруг палубы и бросали завистливые взгляды на завсегдатаев бара.

Помощник капитана встал, на мгновение исчез, и несколько минут спустя патефон заиграл блюз.

Большинство танцующих мужчин занимались другими делами. Двое офицеров играли в белот с Барбареном и лесорубом. Капитан слушал Лашо, который рассказывал ему истории об авариях в открытом море.

В тот самый момент, когда доктор повернул голову к Гюре и мадам Дассонвиль, оба они поднялись, но не для того, чтобы отправиться на прогулку, — они стали танцевать.

Под танцевальную площадку была отведена вся кормовая часть прогулочной палубы. Центр ее был ярко освещен с террасы бара. По сторонам, в уголках, царил полумрак. Снизу пассажиры второго класса видели, как двигалась эта пара.

А Гюре все время уводил свою партнершу в тень, наклонял голову, касался щекою ее щеки. Она не отталкивала его, но искала глазами помощника капитана.

Гюре же, казалось, бросал вызов всему миру. Он преобразился. Он уже не был маленьким счетоводом, который стеснялся того, что его из жалости приняли в первый класс с билетом второго класса. На нем был новый пиджак, васильковый шелковый галстук.

Когда танец кончился, пара остановилась, ожидая второй пластинки.

Было уже поздно, потому что обед начался только после того, как отошли от Дакара. Капитан прогуливался по палубе в сопровождении главного механика. Они, вероятно, говорили об инспекции, производившейся днем.

— Если не будет бури, — говорил Лашо, — мы, может быть, и выдержим. Но подождите, впереди еще Гасконский залив! В это время года там наверняка будет неспокойно.

Пара станцевала только три танца. Потом мадам Дассонвиль, стараясь обратить на себя внимание, простилась со своим кавалером, кивнула остальным пассажирам и направилась к каютам.

Что до Гюре, то он просидел еще около пятнадцати минут, то и дело посматривая на часы, маленькими глотками выпил рюмку коньяка, устремив перед собой блаженный взгляд.

Наконец он тоже встал, неловко попрощался с доктором, которому пришлось подвинуться, чтобы пропустить его, и с деланно-небрежным видом ушел в глубь теплохода.

Донадьё не нужно было следовать за ним. Он и так знал, что Гюре не войдет в каюту номер семь, а крадучись направится в конец коридора. Он знал также, что на мадам Дассонвиль будет роскошный вышитый шелковый халат, в котором она однажды заходила к врачу, чтобы попросить аспирин.

Донадьё встал и десять раз обошел палубу, один, крупными размеренными шагами, спустился к себе в каюту, медленно разделся, вынул из шкафа горшочек с опиумом, трубку, ночник, иголки.

Он курил не больше, чем обычно, потому что привык держать себя в рамках. Его мысли не путались. Они были все те же и вертелись вокруг тех же существ, с той только разницей, что эти существа стали для него более безразличны.

Какое ему было дело до того, что Гюре в это самое время лежал в объятиях мадам Дассонвиль, наслаждаясь ее свежим и гармоничным телом? Какое ему было дело до того, что мадам Гюре от усталости и тошноты уже начала равнодушно смотреть на ребенка, который никак не мог приспособиться к жизни? И до того, что Бассо писал уравнения на стенах своей камеры? И до того, что Лашо…

Он без усилия протянул руку, повернул выключатель, дунул, чтобы потушить масляный ночник, и закрыл глаза. Последняя его мысль была о том, что поднимается ветер и что судно накренилось на левый борт: он чувствовал это, потому что лежал, прижавшись спиной к переборке.

Лашо, лесоруб и некоторые другие пассажиры уже не ходили в тропических шлемах, и накануне вечером две-три женщины гуляли по палубе в манто.

«Аквитания» обогнула Зеленый Мыс; вода казалась более прозрачной, небо уже не таким тяжелым, хотя разница ощущалась не очень сильно. Но все-таки все подбодрились.

А кроме того, в то утро начинался праздник, и все сразу же почувствовали, что этот день будет не похож на другие.

Дети, которых набралось теперь около пятнадцати, были очень возбуждены, потому что им обещали игры. Девушки и женщины подстерегали пассажиров на каждом повороте палубы.

— Возьмете у меня несколько билетов денежно-вещевой лотереи?

Одна мадам Бассо продала их целых двести! Она так много ходила по палубе, так много суетилась, что на спине у нее образовались пятна, а под мышками большие полукружия от пота.

Мадам Дассонвиль тоже просили помочь, но она появилась только около одиннадцати часов утра, в очень элегантном платье, небрежно держа в руках билеты. Она подошла к Лашо, который беседовал с Барбареном.

— Сколько вы у меня купите билетов, мсье Лашо? — спросила она.

Он оглядел ее с ног до головы. Она оторвала билеты и положила их на стол.

— У меня уже есть билеты, — проворчал Лашо.

— Неважно. Я даю вам двадцать, ладно?

— Я вам сказал, что у меня уже есть билеты.

Она не поняла, что он говорит серьезно, продолжала настаивать, и тогда он оттолкнул рукой билеты, которые, как нарочно, разлетелись но палубе. Мадам Дассонвиль нагнулась, чтобы поднять их, а Барбарен, сконфуженный, помогая ей, прошептал:

— У меня тоже есть билеты… Но я все-таки возьму у вас пять…

В это время терраса бара была почти пуста, и пассажиры не поняли, почему мадам Дассонвиль стремительно прошла по палубе, сдерживая слезы, и резко захлопнула за собой двери своей каюты.

Помощник капитана по пассажирской части вместе с матросами и стюардами подготовлял игры на вечер: собирались тянуть канат, бегать в мешках, соревноваться в бросании мяча, драться подушками, а посреди ресторана выставляли призы, собранные для денежно-вещевой лотереи. Там были главным образом флаконы с духами, купленные пассажирами у корабельного парикмахера, куклы-фетиши, несколько бутылок вина и шампанского, шоколад, наконец предметы из слоновой кости, приобретенные на стоянках и уже надоевшие своим владельцам.

У Донадьё все утро было занято, потому что опять заболели два китайца, а кроме того, было много народа во время приема пассажиров третьего и второго классов.

В половине двенадцатого он находился в своей каюте в обществе одной пассажирки.

— Вы можете одеться! — сказал он ей.

Часто бывало, что пассажиры, особенно женщины, вместо того чтобы прийти в лазарет, являлись к нему в каюту. И доктор, который не любил, чтобы его беспокоили, находил способ отомстить им.

На этот раз к нему пришла пассажирка, которую он никогда не замечал, полная блондинка. Ей больше подошло бы угощать чаем в маленькой провинциальной гостиной, чем в колониях. Она старалась казаться хорошо воспитанной. Чтобы извиниться за свое вторжение, она без конца произносила фразы, которых Донадьё уже не слушал.

— Вы меня понимаете, доктор, ведь довольно неприятно на корабле, где за каждым вашим шагом наблюдают и обсуждают каждый ваш поступок…

Он слушал, неопределенно глядя на нее. На ней было розовое платье, под которым колыхалась пышная грудь.

В конце концов эта дама объяснила, что она боится, не аппендицит ли у нее, и что для собственного успокоения…

— Вы знаете, как это бывает, доктор. Вообразишь бог знает что… Не можешь заснуть…

— Раздевайтесь!

Он говорил серьезно, глядя в сторону, и делал вид, что занят другим делом, пока пациентка колебалась.

— Раздеться совсем?

— Ну конечно, мадам.

Его забавляло то, что он заставляет раздеться догола эту самоуверенную и полную собственного достоинства даму.

Он услышал шуршание ткани.

— И пояс тоже?

— Это необходимо.

И когда он обернулся, она в самом деле была голая и стояла в каюте, совсем белая, не зная, куда девать руки и куда смотреть. Плечи и шея у нее потемнели от солнца.

— Не знаю, почему мне так стыдно…

Тело у нее было полное, но крепкое, со множеством ямочек.

Иногда она наклонялась, чтобы поймать свои чулки, которые сползали вниз.

Донадьё неуверенно осмотрел и ощупал ее.

— У вас ничего нет! Вы испугались, потому что у вас закололо в боку. Вы, наверное, слишком быстро поднялись по лестнице.

Тем дело и кончилось. Она одевалась и теперь уже перестала стесняться. Она говорила. Не торопилась. Пристегивала к поясу чулки, искала свое белье, разбросанное на кресле.

— Африка не слишком меня испортила, не так ли? Правда, я всегда следила за собой…

Она была в рубашке, когда в дверь постучали. Тут она испугалась, как будто ее застали на месте преступления, и с умоляющим видом посмотрела на Донадьё.

Доктор лишь на несколько сантиметров приоткрыл дверь каюты и увидел, что в коридоре ждет Жак Гюре.

— Я приму вас через несколько минут, — сказал он.

А пассажирка кончила одеваться, подняла с полу шпильку, посмотрела вокруг, не забыла ли она чего-нибудь.

— Сколько я вам должна, доктор?

— Вы мне ничего не должны.

— Но все-таки… Мне неудобно…

— Да нет же! Нет!

Глаза Донадьё смеялись, но только глаза, и он представлял себе свою жертву в постели, инертно наслаждающуюся ласками. Он был уверен, что не ошибся. Это была женщина именно такого типа…

Он поискал глазами Гюре, не увидел никого в коридоре, вернулся к себе в каюту, чтобы вымыть руки, и уже вытирал их, когда снова постучали.

— Войдите!

Это был Гюре, который старался держаться уверенно, но по-видимому был смущен…

— Садитесь!

Гюре сел на край кресла и принялся мять свою фуражку из сурового полотна, которую он теперь носил вместо шлема.

— Вы заболели?

— Нет… То есть… Я хотел бы сначала задать вам один вопрос… Как вы думаете, мой сын будет жить?

Доктор цинично пожал плечами, потому что он знал, что его собеседник пришел сюда не для того, чтобы спрашивать об этом.

— Я уже говорил вам, — проворчал он.

Жужжал вентилятор. Сквозь иллюминатор в каюту проникал пучок солнечных лучей шириною в двадцать сантиметров и рисовал на переборке дрожащий диск.

— Я знаю!.. Это моя жена волнуется!.. Вы, должно быть, меня осуждаете, не так ли?

Нет! Врач играл ножом для разрезания бумаги и ждал, когда Гюре заговорит о серьезных вещах. Пока это были фразы, только фразы, которые Гюре произносил, чтобы придать себе храбрости. И Донадьё с нетерпением старался угадать, к чему он клонит.

Гюре удавалось придать себе непринужденный вид, говорить без напряжения.

— Вы знаете, что мне становится плохо при самой легкой качке? Я не могу и часа пробыть в каюте. Вот даже здесь, сейчас, меня бросает в пот…

Это была правда. Лоб у него покрылся испариной, так же как и верхняя губа, на которой блестели, мелкие капельки пота.

— На палубе, на воздухе мне легче… А все-таки, это путешествие для меня пытка… Моя жена не всегда это понимает…

Донадьё протянул ему пачку сигарет, и Гюре машинально взял одну, стал шарить по карманам в поисках спичек.

— Моя жена не понимает также, что все заботы лежат на мне… Я говорю вам об этом потому, что…

«Наконец-то! — подумал Донадьё. — Потому что… Как ты выйдешь из положения, мой мальчик?»

Мальчик никак не выходил из положения, напрасно стараясь найти нужные слова. Наконец он бросился вперед, очертя голову:

— Я пришел попросить у вас совета…

— Если это относится к медицине…

— Нет… Но вы меня немного знаете… Вы знаете, в каком я положении.

Врач нахмурился. Он вдруг понял, что Гюре будет просить у него денег, и невольно занял оборонительную позицию. Собственно говоря, он не был скупым, но неохотно раскрывал свой бумажник и не любил даже намеков на подобного рода вопросы.

— Вы ведь знаете, в каких условиях мы уезжали из Браззавиля… Малыш был обречен. Общество, где я работал, требовало, чтобы я пробыл в Африке еще год. Мне пришлось уехать, расторгнув контракт.

Он покраснел и от смущения неловко затянулся сигаретой.

— Заметьте, что они мне должны больше тридцати тысяч франков. Местный директор сказал, чтобы я их потребовал у Парижской дирекции.

Ему было жарко. Тяжело было смотреть, как он волнуется, и все-таки Донадьё следил за каждым движением его лица.

Может быть, в эту минуту Гюре жалел о том, что пришел сюда, но отступать было уже поздно.

— Я хотел просить вас сказать мне, может ли кто-нибудь на корабле дать мне в долг немного денег до Бордо… Я верну их на следующий день после прибытия…

Донадьё знал, что поступает жестоко, но он не мог сделать иначе. Лицо его было замкнуто, голос звучал холодно и четко:

— Зачем вам нужны деньги, если ваш проезд на корабле оплачен, включая питание?

Разве Гюре не чувствовал, что его партия проиграна?

Он хотел встать, слегка приподнялся, снова сел, решив испытать свою судьбу до конца.

— Существуют мелкие расходы, — сказал он. — Вы знаете это так же хорошо, как и я… Как и у вас, у меня есть счет в баре. Повторяю вам, я хочу только взять деньги в долг… Я ничего ни у кого не прошу… Может быть, сама Компания…

— Компания никогда не дает денег взаймы…

Теперь Гюре был весь красный и обливался потом, как больной в жару. Его пальцы рвали сигарету, и табак из нее падал на линолеум.

— Простите меня…

— Минутку… На днях вы выиграли около двух тысяч франков на бегах…

— Тысячу семьсот пятьдесят… Мне пришлось угостить всех шампанским…

— Сколько вы должны бармену?

— Точно не знаю… Наверное, франков пятьсот.

— А вашим партнерам?

Гюре сделал вид, что не понимает.

— Каким партнерам?

— Вчера вы опять играли в покер…

— Почти ничего! — торопливо сказал Гюре. — Если бы кто-нибудь согласился одолжить мне тысячу франков… Или даже… Послушайте…

Он снова хотел добиться своего. Слишком много сил он уже на это потратил. Он вытащил из кармана чековую книжку.

— Я даже не прошу одолжить мне денег… Я подпишу чек, и по нему можно будет получить, как только мы приедем во Францию.

Он был готов расплакаться, но что-то заставило Донадьё тоже идти до конца.

— У вас есть деньги в банке?

— Сейчас нет… Но как только приеду в Бордо, я сделаю вклад…

— Вы хорошо знаете, что ваше Общество заплатит вам лишь в том случае, если его принудит к этому суд… Процесс будет тянуться несколько месяцев…

— А все равно у меня будут деньги! — вызывающе произнес Гюре.

Он держал в руках грязную, мятую чековую книжку, которую он увез из Европы два года назад.

— У меня есть родственники… Одна из моих теток очень богата… Я даже хотел послать ей радиограмму…

— Почему же вы этого не сделали?

— Потому что я не знаю, дома ли она сейчас. Она живет в Корбейле, но лето проводит на море или в Виши…

— Радиограмма последует за ней…

Разве это не было жестокой и бесполезной игрой?

— Моя тетя не поймет… Я должен объяснить ей…

— А ваша жена знает, что у вас нет денег?

Гюре сразу выпрямился.

— Надеюсь, вы ей этого не скажете?

Теперь перед ним был враг. Он гневно смотрел на доктора, так как понимал, до какой степени тот прижал его к стенке.

— Заметьте еще раз, что я ничего у вас не просил. Я надеялся, что вы мне дадите совет. Я откровенно рассказал вам о своем положении…

Губы его задрожали… Он подавил рыдание, отвернулся.

— Сядьте!..

— Зачем? — ответил Гюре, пожав плечами.

— Сядьте! И скажите мне, почему, зная, что у вас нет денег, вы задолжали в баре и согласились играть в белот и в покер?

Все было кончено. Гюре виновато опустил голову. Его адамово яблоко поднималось и опускалось, но глаза оставались сухими.

— Ваша тетя в самом деле существует?

Вместо ответа он бросил на Донадьё взгляд, в котором блеснула ненависть.

— Я согласен поверить, что она существует! Но только вы не уверены, что она даст вам то, что вы у нее попросите.

Гюре, весь напряженный, не шевелясь, смотрел в пол и мял свою чековую книжку, влажную от его потных рук.

— Я все-таки одолжу вам тысячу франков.

Гюре поднял голову и недоверчиво посмотрел на Донадьё, пока тот открывал ящик, в котором хранил свои деньги.

В эту минуту Гюре, кажется, соблазняла мысль отказаться. Он смотрел на дверь, колебался. Донадьё отсчитывал ассигнации по сто франков и клал их на стол.

— Подпишите мне все-таки чек… — И он встал, чтобы оставить место за столом своему собеседнику, снял колпачок с авторучки.

Гюре послушно сел туда, куда ему показали, и обернулся к Донадьё.

— На имя кого? — И добавил с бледной улыбкой: — Я даже не знаю вашей фамилии.

— Донадьё. Пишется, как «дай богу»[4].

Перо заскрипело. Возле подписи Гюре посадил кляксу. И он все еще не решался взять деньги.

— Благодарю вас, — пробормотал он. — Простите меня… Вам не понять…

— Я прекрасно понимаю…

— Нет, вы не можете понять. Сегодня утром я хотел покончить с собой.

Он плакал, жалея себя самого. Стюард обходил палубу и бил в гонг, оповещая о завтраке.

— Спасибо!

Он колебался, протянуть ему руку или нет, и так как Донадьё стоял неподвижно, он пятясь отошел к двери, всхлипнул, вытер глаза и стремительно вышел.

Он с опозданием явился в ресторан. Из-за праздника разговоры были оживленнее, чем обычно. Обсуждали вопрос о том, будут обедать в маскарадных костюмах или нет. Те, у кого было во что переодеться, стояли за это; другие колебались и думали о том, как нарядиться, используя то, что имелось у них под рукой.

— Да нет же! Уверяю вас, вы найдете у парикмахера все, что вам понадобится.

Днем никто не отдыхал, и Донадьё спал плохо, потому что пассажиры ходили взад и вперед по палубе, над его головой.

Барбарен согласился быть председателем комитета, и казалось, что он всю жизнь только этим и занимался. С первого взгляда чувствовалось, что он важная персона. На нем были брюки из бежевой хлопчатобумажной ткани, белая рубашка с засученными рукавами, голубая повязка на руке — он делал вид, что смеется над ней, — и кроме того, он потребовал свисток и в четыре часа подал сигнал, оповещая, что начинаются игры.

В течение получаса слышались только крики детей, потому что они начали тянуть канат, бегать с яйцом, лежащим на ложке, которую они держали в зубах, сражаться подушками.

Капитан должен был присутствовать при играх. Его строгая фигура контрастировала с пестро наряженной толпой и, чувствуя это, он пытался улыбаться, рассеянно поглаживая рукой свою бороду.

— А вы не играете? — спросил он у мадам Дассонвиль, которую заметил в уединенном уголке палубы.

— Спасибо! У меня нет настроения.

Он решил, что должен настаивать, делал это неловко, и молодая женщина смотрела на него с досадой. Ее плохое настроение было настолько заметно, что Барбарен в свою очередь тоже подошел к ней.

— Простите, что я надоедаю вам. Нет сомнения в том, что Лашо — скотина. Он заслужил, чтобы его проучили. Но зачем же наказывать всех нас? Праздник будет не полным, если самая очаровательная из пассажирок не примет в нем участия…

Она улыбнулась, но настояла на своем и, облокотившись на фальшборт, снова устремила взгляд на море.

Донадьё стал искать Гюре и обнаружил его в группе, подготовлявшей турнир игры в белот в пользу кассы моряков. Гюре, несомненно, казался немного нервным, но от утреннего волнения в нем не осталось и следа.

Его огорчало отсутствие мадам Дассонвиль. Он издали наблюдал за нею.

Ему предложили быть четвертым в игре, и он не знал, что ответить.

— Сейчас…

— Пора составлять партии…

— Найдите другого партнера…

Офицеры были очень веселы. Вместо того чтобы отдохнуть днем, они выпили по несколько рюмок ликера и теперь уже принялись за шампанское. Из-за отсутствия мадам Дассонвиль королевой праздника стала мадам Бассо, и она играла эту роль так же рьяно, как продавала билеты вещевой лотереи.

После детей за традиционные игры принялись взрослые, и начался бег в мешках. Гюре воспользовался тем, что внимание всех было сосредоточено на комическом старте участников, чтобы подойти к мадам Дассонвиль.

С тех пор их видели только вместе; они не принимали участия в общем оживлении. Сначала они долго шептались, глядя на море, а теперь прогуливались, как будто не произошло ничего особенного.

Мадам Дассонвиль смотрела вокруг себя вызывающе. Гюре пытался не подавать вида, но чувствовал, что ему не по себе. Разве его спутница не старалась нарочно проходить взад и вперед мимо террасы, которая была центром всех аттракционов? В их сторону оборачивались. Новые пассажиры, севшие на корабль в Дакаре, не понимали, почему эта пара так подчеркнуто держится особняком. Одна женщина подумала даже, что это молодожены.

Барбарен был в веселом настроении, какое обычно царит на Монмартре. Он суетился.

— Послушайте, мадам, — говорил он какой-то сорокапятилетней даме. — Не хватает одного участника в беге с яйцами. Чего вы боитесь?

Все смеялись. Ей насильно сунули в руку ложку с яйцом. Женщина, краснея, оглядывалась вокруг, словно извиняясь за то, что она смешна.

— Слушайте свисток!.. Первый приз — механическая бритва…

Мадам Дассонвиль и Гюре обходили палубу с такой же точностью, с какой Донадьё каждый вечер совершал свою обычную прогулку.

Сначала Гюре удавалось избегать взгляда доктора, потому что он знал, где тот находится, и выбирал путь так, чтобы не столкнуться с ним.

Немного позже это уже стало невозможно: путь загораживали участники игр, и Гюре нос к носу столкнулся с Донадьё.

Тогда он улыбнулся застенчивой и смущенной, даже немного страдальческой улыбкой. Казалось, он говорил: «Вы же видите, что я не виноват».

Немного погодя эта пара исчезла, и помощник капитана подошел к доктору.

— Сегодня вечером лучше отменить прогулку вашего безумца. Пассажиры третьего класса сильно выпили и слишком развеселились. Как бы чего не вышло…

Нельзя было помешать китайцу умереть, но никто, кроме Матиаса, не узнал об этом, и в восемь часов пассажиры в своих слишком узких каютах лихорадочно примеряли маскарадные костюмы, в то время как в трюм корабля вызвали главного механика.

В полночь праздник, казалось, уже закончился. Правда, на палубе первого класса по-прежнему играл патефон, но никто уже не танцевал. Зато в салоне второго класса еще кружились какие-то пары.

Впрочем, возможно, они преследовали определенную цель. Потому что перед тем произошло одно происшествие. Сразу же после ужина какая-то молодая женщина в костюме «Французской Республики», или вернее мадам Анго[5], под предлогом участия в фарандоле ворвалась на палубу первого класса вместе с четырьмя или пятью молодыми людьми в костюмах, более или менее напоминающих пиратские. Раздался смех. Никто не противился этому вторжению: ужин прошел невесело. Только несколько дам пришли в маскарадных костюмах, другие же ограничились тем, что надели вечерние платья, и впервые пять или шесть мужчин появились в черных смокингах.

Мадам Бассо одолжила у кого-то матросский костюм, который был ей так узок, что она в нем едва дышала. Но она все-таки пыталась вместе с окружавшей ее компанией офицеров внести оживление в общество.

Мадам Дассонвиль, словно не замечая праздничной обстановки, явилась к столу в своем обычном платье, а на Гюре тоже был его каждодневный костюм.

За столом державшегося с присущим ему достоинством капитана сидел Лашо в своем парусиновом костюме. Зато Барбарен с помощью жженой пробки подрисовал себе большие усы и бакенбарды. Его маскарадный костюм дополняли повязанный на шею красный шелковый платок и фуражка с высокой тульей, которую он достал у кого-то из женщин.

Когда группа из второго класса ворвалась на палубу первого, это оказалось кстати, так как помощник капитана тщетно пытался хоть как-то оживить праздник.

«Марианна» во фригийском колпаке и трехцветной юбочке, красивая рыжая девица, уже успела много выпить и веселилась с оглушительным шумом.

Впервые пустился в пляс тучный, тяжелый Барбарен. Заказали шампанское. Образовалась новая фарандола, которая пронеслась через всю палубу, в то время как Гюре и мадам Дассонвиль по-прежнему сидели в углу бара, неподалеку от хмурого Лашо.

Полчаса спустя рамки приличия стали нарушаться. «Мадам Анго» целовала пассажиров и скоро принялась одна выделывать па из кадрили, напоминавшей старинные танцы, исполнявшиеся в «Мулен-Руж».

В группе офицеров раздался смех. Барбарен распалился. Но семейные пары отнеслись к этому иначе, а помощник капитана тихо сказал одному из окружавших «Марианну» молодых людей:

— Вы бы попытались теперь увести ее…

Этот молодой человек тоже выпил лишнее. Он подозвал своих товарищей и громко сообщил им, что сейчас, когда они достаточно повеселили пассажиров первого класса, их просят удалиться в положенный им второй.

В этом была доля правды. «Марианна», заметив что-то неладное, потребовала объяснений и, не слушая уговоров, вылила на помощника капитана и пассажиров поток ругательств, достойных мадам Анго, которую она и представляла в своей трехцветной юбочке.

Это произошло вскоре после одиннадцати часов. А теперь, когда склянки только что пробили полночь, наступил покой — покой, правда, несколько тяжелый, напряженный, так как праздник слишком затянулся.

Патефон вертелся впустую. В баре оставалось не более десятка пассажиров, одни доканчивали шампанское, другие — рюмку виски, и даже Барбарен успел смыть сажу с лица и снял свой красный шелковый платок.

Он сидел за столиком с Лашо и с лесорубом. Воздух был свежее, чем в другие вечера. Донадьё видел, как дрожала от холода в своем очень декольтированном платье его утренняя пациентка. Ее муж, небольшого роста, с белокурой бородкой, сидел рядом с нею.

Вечер, по-видимому, был окончен. Первым поднялся Лашо, пожал руку Барбарену и Гренье и удалился, волоча ногу.

Барбарен с лесорубом опустошили свои рюмки и через полминуты вышли вслед за ним, но остановились у фальшборта, продолжая начатый разговор.

Донадьё не обратил внимания на эти подробности, и потом ему не сразу удалось припомнить последовательность событий, которая приобрела некоторое значение.

Уже в течение нескольких минут Гюре проявлял нетерпение, опасаясь сцены, которую ему устроит жена, если он вернется слишком поздно. Однако же мадам Дассонвиль не очень спешила, и, наклонившись к ней, он стал умолять ее вернуться в каюту.

И все-таки ему пришлось ее покинуть. Расстались они довольно холодно. Донадьё подумал, что она ему сказала: «Ладно уж, отправляйся-ка ты к своей жене!»

Гюре, опустив плечи, с досадой удалился, пройдя мимо Барбарена и лесоруба, которые все еще беседовали.

Помощник капитана приказал остановить патефон, и бармен, с нетерпением поглядев на офицеров, продолжавших нескончаемую игру в белот, стал убирать со столов и даже нагромождать один на другой стулья на террасе.

В этот момент к нему подошел стюард и тихо сказал несколько слов. Бармен огляделся вокруг, осмотрел столы, особенно пристально тот, за которым сидел Лашо.

Стюард направился к каютам, и не прошло и трех минут, как в бар вошел Лашо, без воротничка, в сандалиях на босу ногу. По всему его виду было ясно, что сейчас разразится драма. Нахмурив густые седые брови, он цинично оглядел сидевших за столиками.

— Бармен! Сходите за помощником капитана!

— Я думаю, что господин помощник капитана уже лег спать.

— Ну и что с того! Передайте, что ему придется встать.

Все слышали этот разговор. Барбарен, издали увидев Лашо, вернулся на террасу, а лесоруб направился к себе в каюту.

Широкоплечий и грузный Лашо молча стоял посреди бара. Офицеры, продолжая игру в болот, не спускали с него глаз.

Он редко бывал в таком плохом настроении, как в этот вечер, быть может потому, что среди вторгшихся сюда пассажиров второго класса были двое его служащих, скромных молодых людей, вроде Гюре. Но он притворился, что не узнал их.

Когда их выпроваживали, он услышал брошенную на лету фразу, произнесенную кем-то в соседней группе:

— А ведь есть и такие, которые едут в первом классе, а билеты у них во второй.

— О ком это он? — спросил Лашо у лесоруба Гренье.

Лесоруб подбородком указал па Гюре:

— Кажется, о нем. У него больна жена или ребенок, точно не знаю.

Тогда Лашо пробормотал угрозу в адрес Пароходной Компании: он заставит ее возместить себе разницу в цене между билетами первого и второго класса. Это происшествие, менее шумное, чем первое, прошло незамеченным.

Помощник капитана поспешно прибежал в бар. Его обнаружили в самом конце палубы второго класса, где было совсем темно, в обществе «Марианны», которой он старательно объяснял, что не имеет никакого отношения к тому, что произошло.

— Господин помощник капитана, я хотел бы, чтобы вы немедленно приступили к расследованию. У нас на судне вор.

Он нарочно говорил так громко, что с десяток пассажиров, находившихся на террасе, услышали его и повернули головы.

— Если вам угодно пройти ко мне в каюту, я зафиксирую вашу жалобу и…

— Та! Та! Та!.. Нет никакой нужды ни в вашей каюте, ни в записях, — возразил Лашо, положив ему на плечо свою большую мягкую лапу. — Кража произошла здесь, десять минут назад. Я знаю, почему вы хотите меня увести. Пароходная Компания не любит подобных происшествий, и вы сейчас предложите мне возместить убытки…

Взгляды помощника капитана и Донадьё встретились. Казалось, Невиль просил совета. Доктор насторожился.

— Подойдите сюда… Еще десять минут назад я сидел за этим столом с двумя пассажирами — мсье Барбареном, которого я здесь вижу, и лесорубом, который сел на пароход в Либревиле.

— Мсье Гренье?

— Мне безразлично, как его зовут. В какой-то момент я вынул из кармана свой бумажник, чтобы показать им один документ, статью из газетенки, которая нападает на меня и обзывает убийцей… — Он был доволен, что выкрикивает это во весь голос. — Пять минут назад я ушел к себе и забыл бумажник на столе. В этом я уверен! Я ведь не мальчик! В каюте я сразу же обнаружил, что бумажника в кармане нет, и тотчас же послал за ним стюарда. Бумажника в баре уже не оказалось.

Помощник капитана допустил оплошность, спросив:

— И там была большая сумма?

— Это вас не касается! Украли у меня сто франков или сто тысяч — это уж мое дело. Я хочу получить обратно свой бумажник. А главным образом я хочу обнаружить вора. Я ему покажу, где раки зимуют…

На этот раз партия в белот прервалась, хотя карты уже были сданы. Игроки смотрели на ближайший к ним столик, и чувствовалось, что они смущены.

Впрочем смущены были все, так как, в общем, заподозрить в краже можно было каждого, даже Барбарена, подошедшего теперь к Лашо.

Женщина, которую Донадьё заставил утром раздеться, все еще была здесь вместе со своим мужем, чья маленькая голова встревоженно поднялась на тощей шее.

— Я должен доложить об этом капитану, — пробормотал помощник, чтобы выиграть время.

— Если хотите, позовите его сюда. Как бы то ни было, я требую немедленного расследования, так как мой бумажник где-нибудь недалеко.

Невиль охотно отвел бы Лашо в сторону, успокоил бы его, пообещал бы невесть что, лишь бы избежать скандала. Он прекрасно знал, что в бумажнике не могло быть много денег, потому что Лашо передал ему для сохранения в сейфе пятьдесят пять тысяч франков, которые у него были с собой. Наверное, он оставил лишь несколько сотен франков на ежедневные расходы.

— Стюард! Скажите капитану, что мсье Лашо желает поговорить с ним на террасе бара.

Лашо прогуливался вдоль и поперек, заложив руки за спину, не обращая внимания на присутствие Невиля, который тем временем подсел к Донадьё.

— Вы были здесь?

— Я не двигался с места.

— Ну и что же?

— Я ничего не заметил.

— Он способен потребовать, чтобы обыскали пассажиров и каюты.

Барбарен, разглагольствуя среди группы офицеров, как раз это и предложил:

— Остается всех нас обыскать! Что до меня, то я согласен немедленно вывернуть свои карманы. Я вышел из бара после Лашо, дошел до фальшборта и вернулся сюда почти одновременно с ним.

— Конечно! Пусть нас обыщут, — поддержал его капитан колониальной пехоты.

Никто не решался идти спать, боясь, как бы это не расценили как признак виновности. На палубе второго класса по-прежнему танцевали. За спущенными шторами освещенного салона мелькали тени.

Пришел капитан. На нем был форменный сюртук, который он надел еще к ужину. Уже издали он пытался понять, что происходит.

Помощник хотел пойти ему навстречу, но Лашо остановил его:

— Одну минутку! Я хочу сам объяснить, в чем дело…

Он сделал это так же грубо, как и в первый раз.

— У нас на борту вор, и его необходимо обнаружить, — закончил он. — Вы здесь главный после Господа Бога. Вы и должны принять необходимые меры, пока я не подам жалобу в Бордо…

В сущности, эта история принесла ему облегчение. Как будто внезапно открылся какой-то клапан, и это позволило ему излить свою желчь. Отныне для него не существовали ни пассажиры, ни колонисты, ни плантаторы, ни чиновники, ни офицеры или служащие факторий: существовали только люди, на которых могло пасть подозрение.

Барбарен, ужинавший за столом капитана, позволил себе вмешаться:

— Эти господа и я с общего согласия просим, чтобы нас немедленно обыскали. После исчезновения бумажника мы не покидали палубы и, следовательно, ничего не могли отсюда унести.

Капитан и глазом не моргнул. Он держался со своим обычным достоинством, но его уверенность была только внешней.

— Я не могу мешать вам доказать вашу невиновность… — наконец сказал он, сначала посмотрев на своего помощника, потом на Донадьё, как бы желая заручиться их поддержкой.

Это было одновременно гротескно и драматично. Барбарен опустошил один за другим свои карманы и выложил на стол связку ключей, трубку, кисет для табака, коробочку с кашу[6], носовой платок и, кроме того, красный шелковый фуляр, который недавно был повязан у него на шее. Потом он вывернул карманы, и на палубу посыпалась табачная пыль.

Офицеры тоже встали, они отнеслись к этой процедуре очень серьезно. Один из них, порядком выпивший, заговорил о том, чтобы ему дали официально подписанный перечень всего того, что он таким образом предъявил.

— И я тоже! — послышался женский голос. — Это была мадам Дассонвиль, которую до тех пор никто не заметил: ее столик стоял в неосвещенном углу, и она сидела не двигаясь.

— И я! — поспешил крикнуть невысокий господин, жена которого показала, что у нее в руках ничего нет.

— Кто еще был здесь? — нетерпеливо спросил капитан.

Донадьё молчал, предпочитая, чтобы капитану ответили другие. Барбарен посмотрел на мадам Дассонвиль, а та прошептала:

— Со мной был мсье Гюре…

— А где он?

— Пошел спать.

— После ухода мсье Лашо?

— Кажется, да… Я не уверена…

— Был здесь и Гренье, — вмешался Барбарен. — Мы с ним побеседовали еще несколько минут, а потом он отправился к себе в каюту.

Капитан повернулся к Лашо:

— Вы требуете, чтобы я вызвал этих людей сюда?

— Вовсе нет! Нужно только допросить их в каютах и произвести там обыск.

Капитан и помощник отошли в сторону и стали тихо совещаться, потом подозвали к себе Донадьё.

— Что вы об этом думаете?

Все трое были одинаково мрачны, так как не впервые в их практике на судне происходили кражи.

На этот раз подозрение могло упасть только на одного из десяти пассажиров, и хотя они вели себя нарочито непринужденно, на их плечи все-таки свалился тяжелый груз.

Завтра утром об этом будет знать уже сотня пассажиров, они станут переговариваться с таинственным видом, следить друг за другом. А ведь до Бордо остается еще десять дней плавания!

— Значит, обыскать только две каюты, — сказал помощник капитана.

— Мсье Лашо! — позвал капитан. — Опишите нам, пожалуйста, ваш бумажник.

— Это старый черный бумажник, потрепанный по краям, со множеством отделений.

— Сколько в нем было денег?

На этот раз он ответил:

— Семь или восемь билетов по сто франков. Вы ведь знаете, что мои деньги лежат в сейфе. Но дело тут не в деньгах. Главное — документы…

— Важные?

— Для меня да, и только я один могу судить об этом.

— Если вы согласны подождать здесь несколько минут, то сейчас обыщут обе каюты…

Лашо проворчал что-то в знак согласия, но было ясно, что он охотно присутствовал бы при обыске.

— Ну, так идите! — сказал капитан помощнику. — На всякий случай возьмите с собой двух свидетелей. Может быть, пойдет мсье Барбарен? И вы, мсье? — спросил он у капитана колониальной пехоты.

Оба поклонились в знак согласия и ушли вместе с помощником капитана.

Пятнадцать минут, в течение которых они отсутствовали, были самыми неприятными. Лашо сидел один в своем углу, хмурый, грозный, прекрасно понимая, что все присутствующие смотрят на него с антипатией.

Капитан и Донадьё стояли в сторонке, а мадам Дассонвиль зажгла сигарету, и в темном углу, где она сидела, засветилась красная точка.

Никто не говорил о том, что пора идти спать. Все ждали. Порой из второго класса доносились звуки музыки. Там продолжался праздник, и трое или четверо пассажиров были уже совершенно пьяны.

— Вы кого-нибудь подозреваете? — тихо спросил капитан.

— Никого.

Понадобились подобные обстоятельства, чтобы капитан стал запросто разговаривать со своими подчиненными, потому что обычно он ни с кем не общался на корабле, принимал лишь сугубо официальные рапорты и спускался с командного мостика только для того, чтобы возглавлять трапезы — обязанность, самая для него неприятная.

Небо покрылось облаками, и казалось, что это уже европейские облака, более волнистые, более легкие, чем африканские. Днем навстречу кораблю пронеслись целые косяки летучей рыбы, но из-за праздника никто не обратил на них внимания.

Еще одна стоянка в Тенерифе, последнее вторжение на палубу арабских и других торговцев, а затем, почти без перехода, Португалия, Франция, неспокойные воды Гасконского залива.

Время тянулось медленно. Было непонятно, что делают помощник капитана и два его спутника. Наконец появился лесоруб в полинявшем халате, накинутом поверх пижамы. Он волочил ноги в шлепанцах, которые придавали его походке что-то домашнее, составлявшее резкий контраст со смокингом невысокого пассажира и с вечерним платьем его жены.

— Что происходит? — спросил он, подходя к столу офицеров и украдкой глядя на капитана. — За кого принимают пассажиров на этом судне?

Его выговор никогда так не напоминал парижское предместье.

— Есть у кого-нибудь сигарета?

Один из лейтенантов протянул ему портсигар.

— Я уже спал, когда они пришли, разбудили меня, а помощник капитана обшарил всю мою каюту, словно я какой-нибудь грабитель.

Тут он увидел Лашо, которого сначала не заметил.

— Послушайте-ка, это вы причина такого шума? Вы что, не могли подождать до утра?

Он не уходил. Он напоминал тех, кто, пройдя медицинский осмотр, ожидает товарищей, до которых еще не дошла очередь. Он был спокоен. У него ничего не нашли.

— И большая сумма была в вашем бумажнике?

Лашо не хотелось отвечать. После слов лесоруба воцарилось неловкое молчание, потому что теперь круг подозрений замкнулся и в голову могло прийти только одно имя: Гюре.

Все украдкой поглядывали на мадам Дассонвиль. Сам Лашо смотрел на нее нагло, с известным удовлетворением. После того как он утром отшвырнул предложенные ею билеты денежно-вещевой лотереи, Барбарен сказал ему:

— Ну, это уж слишком! Вы забываете, что это дама.

— Шлюха! — возразил тот.

— Вы не имеете права так говорить.

Оба замолчали, но Лашо не забыл сделанного ему замечания и теперь с нетерпением ожидал появления Невиля.

Капитан больше ни с кем не говорил, а Донадьё стоял рядом с ним, опершись о стрингер[7], и тоже не произнес ни слова.

В этот момент на всем корабле, который скользил в ночи с легким шумом воды и глухим гудением машин в глубине, казалось, притихла всякая жизнь.

Но вдруг раздались быстрые шаги. Они раздались гораздо раньше, чем показался тощий силуэт Гюре, одетого только в полосатую пижаму, расстегнутую на груди.

Он не шел, он бежал. Донадьё чуть было не поймал его по дороге, а потом жалел, что не сделал этого.

Гюре не нужно было искать Лашо глазами. Он инстинктивно направился прямо к нему. Он тяжело дышал, волосы его растрепались, глаза горели.

— Это вы обвиняете меня в краже? А? Это вы потребовали, чтобы обыскали мою каюту?

Лашо, который сидел и, следовательно, находился в невыгодном положении, сделал движение, чтобы подняться.

— Это вы, старый подлец, эксплуататор и убийца, смеете подозревать других?

Донадьё шагнул по направлению к Гюре. Один из офицеров поднялся. Уже слышны были шаги Барбарена и «капитана колониальных войск, которые присутствовали при обыске, но Невиль все еще не появлялся.

— Вы же прекрасно знаете, что вор не тот, о ком думают! Если среди нас и есть кто-то, всю жизнь занимавшийся воровством, то это…

Он потерял всякое самообладание. Он весь дрожал. Движения его были прерывисты, и, не находя других слов, он закричал, скорее даже завыл:

— Подлец!!! Подлец!!! Подлец!..

При этом он хватал Лашо то за голову, то за горло, как только мог, за что попало, а тот, откинувшись на спинку, чтобы уклониться от ударов, опрокинул стул и покатился на палубу.

Гюре чуть было не повалился за ним, чтобы снова нанести ему удары, но Донадьё схватил его за плечи:

— Спокойно! Спокойно!

Слышно было тяжелое дыхание молодого человека, а грузный Лашо в светлом костюме все еще лежал на палубе и не вставал на ноги, ожидая, пока не уведут Гюре.

— Господа… — заговорил капитан.

Но он не нашел других слов, тем более что на палубе стали появляться пассажиры, разбуженные обыском.

— Господа… Прошу вас…

Тощая грудь Гюре поднималась и опускалась в быстром темпе, а Барбарен в ответ на вопросительный взгляд Донадьё отрицательно покачал головой.

В каюте Гюре ничего не нашли.

На следующее утро Донадьё узнал от помощника капитана некоторые подробности. Утром, когда пассажиры проснулись, их ожидал сюрприз: шел сильный дождь. От этого давно невиданного свежего дождя пассажиры воодушевились, словно дети при виде первого снега, в котором они могут поваляться. Все выглядело по-новому: мокрая палуба, пелена прозрачных капель, падающих с командного мостика; дождь беспрерывно барабанил по железной обшивке, вода лилась по желобам.

Даже китайцы на носу корабля улыбались, хотя у них не было крыши над головой. Некоторые пользовались вместо зонтика старыми мешками, даже кастрюлями.

Впервые люди надели одежду из темной шерсти, и было странно видеть синие или черные силуэты.

По серому морю бежали белые барашки. Судно немного качало, а вокруг него от плеска волн набегало много пены.

Донадьё только что закончил прогулку по палубе. На террасе бара он увидел Лашо, Гренье и Барбарена, которые молча курили. В носовой части палубы мадам Бассо разговаривала с одним из лейтенантов. Мадам Дассонвиль, должно быть, еще не выходила из своей каюты, и Гюре тоже не было видно.

Доктор встретил Невиля в тот момент, когда помощник спускался с капитанского мостика. Донадьё не пришлось задавать вопросов.

— Грязная история, — проворчал Невиль. — Они уже побывали у капитана — и тот, и другой.

— Гюре и Лашо?

— Лашо пожелтел от ярости. Гюре хорохорится, как задиристый петух. А в конце концов попадет мне, за то что я поселил Гюре в первом классе.

Донадьё и помощник капитана прошлись по палубе, провожаемые взглядами нескольких пассажиров. Невиль рассказывал о ночных обысках.

— У лесоруба все обошлось без шума. Он только что лег и потушил свет. Он удивился, но спокойно отнесся к формальностям. У Гюре же, напротив…

Обязанность помощника капитана оказалась в высшей степени неприятной. Когда они постучали в дверь каюты номер семь, ему показалось, что в ней словно кто-то рыдал, но Невиль не обратил на это внимания. Ему пришлось несколько раз постучать, пока дверь приоткрылась. Гюре встретил его злобным взглядом, нахмурив брови.

— Простите за беспокойство, но на борту сейчас произошла кража, и мой долг…

Невиль выложил все, что должен был сказать, в то время как лицо его собеседника все больше мрачнело.

— Почему же обыскивают именно мою каюту?

— Не только вашу. Мы уже были у…

В ярости Гюре, толкнув дверь ногой, открыл ее настежь, и Невиль увидел лежащую на диване мадам Гюре, которая вытирала слезы. Они попали в разгар семейной сцены. Напротив, на другом диване, лежал ребенок; глаза его были открыты, лицо выражало страдание.

— Простите нас, мадам…

— Я все слышала…

На ней был только халат из цветной ткани. Она поднялась и отошла в угол, а муж ее сначала стоял неподвижно, не мешая производить обыск, потом вдруг выскочил из каюты, побежал в бар и налетел на Лашо.

— Его жена ничего не сказала? — спросил Донадьё.

— Она что-то крикнула, пытаясь его удержать, но он ничего не хотел слушать, и она не двинулась с места, а когда мы ушли, закрыла за нами дверь.

Что касается сцены на палубе, то она продолжалась всего несколько мгновений. Капитан подошел к Гюре, потом к Лашо:

— Господа, прошу вас, разойдитесь по своим каютам. Завтра утром я буду всецело в вашем распоряжении и приму все необходимые меры в связи с этим неприятным инцидентом.

Некоторые из пассажиров, в особенности офицеры, еще несколько минут задержались на палубе, обсуждая происшествие, но в конце концов все пошли спать.

На следующее утро, к счастью, всеобщее внимание было отвлечено дождем. Однако же все интересовались и последними новостями. Проходя мимо террасы, каждый оглядывал Лашо, а тот, погрузившись всей своей массой в плетеное кресло, выставлял себя напоказ, вызывая всеобщее любопытства.

Можно даже сказать, что он старался казаться как можно более толстым, противным и злобным. Хотя было уже десять часов утра, он сидел в рубашке без воротничка, расстегнутой на груди, засунув босые ноги в домашние туфли.

Именно в таком-то виде он и явился к капитану по его приглашению в девять часов утра.

— Полагаю, — сказал тот, — вы желаете, чтобы мсье Гюре извинился перед вами. Я сейчас его вызову. Попробую его урезонить.

— Прежде всего я хочу получить обратно свой бумажник.

— Расследование будет продолжаться, и я не могу помешать вам по прибытии в Бордо подать в суд.

— Ничто мне не помешает также сообщить Компании, что на меня набросился с кулаками и оскорблял меня пассажир, который незаконно занимал каюту первого класса.

Больше от него ничего не удалось добиться. Лашо знал, что его боятся. И он прекрасно понимал, что на ответственных за размещение пассажиров лиц будет наложено взыскание за ту поблажку, которую они сделали Гюре.

Немного позднее, усаживаясь на террасе, он увидел, как молодой человек тоже направился к капитанскому мостику.

Помощник по пассажирской части присутствовал при обоих разговорах. Между Лашо, который только что побывал на командном мостике, и его противником был такой разительный контраст, что сам капитан чувствовал себя неловко.

Лашо был твердой каменной глыбой, на которую напрасно налетал юный Гюре с бессильной яростью, присущей его возрасту. Можно было догадываться, что Лашо на своем веку приходилось расправляться с сотнями, тысячами таких юнцов, как Гюре.

— Прежде всего, мсье Гюре, полагаю, что вы намереваетесь извиниться перед тем, кто был вашим противником этой ночью.

— Ни в коем случае!

Худой и бледный, натянутый, как скрипичная струна, он готов был снова перейти в наступление.

— Мой долг вмешаться и добиться от вас, чтобы вы положили конец невыносимой обстановке. Вы налетели на мсье Лашо…

— Я сказал, что он подлец, и все знают, что это правда. Вы сами это знаете!

— Прошу вас выбирать выражения!

— Он обвинил меня в воровстве!

— Простите. У него украли бумажник, и он потребовал, чтобы обыскали каюты пассажиров, сидевших поблизости от его стола в момент исчезновения этого бумажника.

Но бесполезно было даже пытаться урезонить Гюре, который упорствовал тем сильнее, что чувствовал себя одновременно и правым, и виноватым.

— Я не позволю, чтобы меня обвинял подлец!

— Но из уважения к пассажирам и для того, чтобы наше плавание могло продолжаться спокойно, я только прошу вас в нескольких словах выразить сожаление о своем поступке.

— Я ни о чем не сожалею.

Капитан не хотел прибегать к шантажу, но был вынужден намекнуть на одно обстоятельство.

— Я должен извиниться перед вами, мсье Гюре, что говорю на эту тему. Из-за болезни вашего ребенка мой помощник счел своим долгом…

— Я понял.

— Позвольте мне закончить…

— Не трудитесь. Вы хотите мне напомнить, не так ли, что я незаконно путешествую в первом классе, собственно говоря из милости?

— Дело тут не в милости. Но это мсье Лашо…

— Не беспокойтесь! Я сейчас же пересяду в каюту второго класса и…

Успокоить его было невозможно. Лицо его не покраснело, он был бледен и держался напряженно. Голос звучал глухо.

— Вам не придется менять каюту. Впрочем, свободной во втором классе и нет. Я попрошу вас только не есть в ресторане первого класса и поменьше там появляться.

— Это все?

— Сожалею, что наша беседа заканчивается таким образом. Это вы упорно занимаете такую позицию, с которой невозможно согласиться. Еще раз взываю к вашему здравому смыслу…

— Я не стану извиняться.

Ничего другого от него не добились. Он удалился, натянутый, как струна, и с тех пор никто его не видел.

— Вы думаете, он будет столоваться во втором классе? — спросил Донадьё у помощника капитана.

— Другого выхода у него нет.

На этом они расстались. Доктор чуть было не постучал в дверь каюты номер семь. Но что он мог сказать? И разве был он уверен, что там его хорошо примут?

От дождя на палубе стало свежее, но из-за сырости жара в каютах была еще невыносимее. Донадьё в течение получаса прогуливался среди пассажиров. Лашо по-прежнему представлял собой мишень для их любопытных взглядов, а Барбарен и лесоруб сидели вместе с ним, словно два секунданта.

Появилась мадам Дассонвиль в костюме, в котором ее еще не видели, — он возвещал приближение к Европе. Прогуливаясь по палубе, она держалась даже слишком непринужденно, но всем было ясно, что она ищет Гюре и беспокоится.

Кроме него, она ни с кем не общалась, не считая помощника капитана по пассажирской части, и не осмеливалась спросить кого-нибудь о том, чем закончился вчерашний инцидент. Она пыталась перехватить обрывки разговоров и что-то понять. Наконец она села на террасе, за тем же столом, что и прошлой ночью, позади Лашо, и закурила сигарету.

В какое-то мгновение у Донадьё мелькнула мысль, не присесть ли возле нее и не рассказать ли ей обо всем, но это снова уподобило бы его господу богу, и он отказался от этой мысли.

Ему было не по себе. В этих последних событиях таилось что-то стеснявшее его, как скрип плохо смазанного колеса. Ему хотелось бы подтолкнуть провидение, чтобы направить его на правильный путь.

Он уже давно предвидел, что произойдет катастрофа. Он и раньше чувствовал, что Гюре скользит по наклонной плоскости, по которой, конечно, никогда не сможет снова взобраться наверх. Но падение его он представлял себе совсем иначе.

То, что случилось, было слишком нелепо, слишком пошло! Неужели он и в самом деле был настолько глуп, чтобы украсть бумажник, да еще у Лашо?

Донадьё, опустив голову, направился в свою каюту, чтобы вымыть руки перед завтраком. У двери он столкнулся с Гюре, который его ждал.

— Вы хотите со мной поговорить?

— Я хочу прежде всего что-то вам передать.

Открыв дверь, доктор знаком пригласил молодого человека войти, потом сесть, но Гюре отказался от предложенного ему стула и вытащил из кармана десять стофранковых билетов, которые Донадьё вручил ему накануне.

— После того что случилось, я предпочитаю ни у кого не оставаться в долгу. Поэтому прошу вас вернуть мне мой чек. Здесь десять билетов.

Глядя на него, можно было подумать, что он один хочет бросить вызов всему человечеству. Он был опьянен своим собственным одиночеством, своею слабостью. Его лихорадило, он чувствовал себя мучеником. И на несколько мгновений Донадьё даже забыл о разыгравшейся перед ним драме, наблюдая Гюре, словно какое-то явление.

— Почему вы хотите вернуть мне эти деньги? Вы же подписали чек.

— Вы это сами прекрасно понимаете.

— Не понимаю, — откровенно признался доктор.

— Нет, вы это прекрасно сами понимаете. Когда я пришел к вам вчера, вы вынудили меня признаться, что у меня нет денег в банке…

— Но ведь вы должны получить от Общества.

— Вы также заставили меня признать, что Общество заплатит мне только после долгого разбирательства…

— А ваша тетя?

Он усмехнулся.

— Моя тетя, конечно, пошлет меня ко всем чертям. Вы и это дали мне понять! Вы одолжили мне тысячу франков, зная, что я не смогу вам их вернуть, и сделали это, может быть, из жалости, а может быть, не желая показаться скупым.

В его словах была доля правды, и тут уж растерялся Донадьё.

— Вы возвратите мне эту тысячу франков, когда захотите, — сказал он первое, что пришло ему в голову.

— Я, конечно, собирался вам их вернуть, но на это, наверное, потребовалось бы время.

— А я вас не тороплю.

— Теперь уже слишком поздно. Я не хочу ничего брать и ни от кого…

В сущности, это был всего лишь ребенок! Порой казалось, что его возбуждение пройдет и он, не в силах сдержаться, сейчас зарыдает, как мальчишка.

— Вы мне признались, что вам нечем заплатить по счету в баре.

— Так я и не уплачу.

— Компания устроит вам неприятности.

— Это мне безразлично. Я знаю, что вы подумали: что я возвращаю вам деньги, потому что у меня теперь есть те, которые были в бумажнике Лашо.

Донадьё и в самом деле так подумал, и он покраснел, хотя тут же отказался от этой мысли. Нет, он не верил, что Гюре мог украсть! Это в самом деле было бы слишком глупо!

— Вы несправедливы! — вздохнул он.

— Простите меня. Я, вероятно, имею на это некоторые основания. Верните мне мой чек, и дело с концом!

Если Донадьё и колебался в эту минуту, вернуть ли ему чек, то только потому, что, как ему казалось, этот поступок означал бы что-то решительное, почти равносильное осуждению Гюре. Но то было только впечатление, ни на чем не основанное. У доктора все еще оставалась слабая надежда уговорить Гюре.

— Присядьте на минутку!

— Поверьте, мне нечего вам сказать.

— А если я хочу вам что-то сказать? Я ведь старше вас.

Голос Донадьё звучал взволнованно, и когда он это заметил, то снова покраснел, не зная, куда девать глаза. Однако же он продолжал:

— Я знаю вашу жену, которая только что перенесла тяжелые испытания. Теперь можно надеяться, что ваш ребенок будет спасен. Подумали ли вы об этом, Гюре?

— О чем?

— Вы это прекрасно знаете, вы это чувствуете! Сегодня вечером мы будем в Тенерифе. Через несколько дней вы ступите на землю Франции и…

— Что «и»? — с иронией спросил молодой человек.

— Послушайте, вы же еще мальчишка, я даже хотел сказать — скверный мальчишка. Вы забываете о том, что вы не один на свете…

Только произнеся эти слова, Донадьё начал отдавать себе отчет в том, что он говорит. В самом деле, получалось так, как будто Гюре признался ему, что хочет покончить с собой. Но ведь ничего подобного он не сказал.

Доктор замолчал, посмотрел на чек, который держал в руке, на аккуратную подпись, на чернильное пятно.

— Отдайте мне его или порвите. По правде сказать, мне все равно…

Гюре собрался уходить. Он уже взялся за ручку двери.

— Поверьте мне! Еще не поздно все уладить. Извиниться перед Лашо — это пустая, незначительная формальность, неприятная минута. Это поймут все на корабле.

— Вы все сказали?

— Если у вас не хватит на это мужества, вы потеряете мое… мое уважение…

Донадьё запнулся на последнем слове, он чуть было не сказал — расположение или даже дружбу.

Странно, что он произнес эту фразу, он сам бы не мог сказать почему. Ему все больше и больше казалось, что в эту минуту все должно было решиться, и он упорно старался спасти Гюре, словно это было в его власти.

— Значит, вы меня уважаете? — иронически спросил молодой человек, стараясь казаться циничным.

Что мог еще сказать доктор? Что мог он ответить?

— Возьмите обратно вашу тысячу франков, Гюре.

— Вашу тысячу франков.

— Ну, мою, если вам угодно. Забирайте их. Мы с вами встретимся во Франции…

— Нет.

Он уже повернул ручку двери. Донадьё был уверен, что его собеседник еще не решается прервать этот разговор и сжечь свои корабли. Но что-то не позволяло ему взять деньги у Донадьё, конечно самолюбие, и доктора ужасала мысль, что человек так нелепо губит себя из гордости.

Правда, сам Донадьё из стыдливости, из-за такой же глупой стыдливости, не решался больше настаивать.

— Спасибо за то, что вы для меня сделали…

Дверь была открыта. Через нее виднелся коридор, пассажиры, направлявшиеся в столовую. Гюре уже удалился, а Донадьё остался в таком подавленном состоянии, словно он тоже был во власти морской болезни.

Он не возмущался, когда на его глазах умирали мужчина, женщина или ребенок. Он хладнокровно предвидел, что до прибытия в Бордо они недосчитаются еще семи китайцев, а десяток других никогда не доберется до Дальнего Востока. Быть может, в силу привычки он считал болезнь нормальным явлением жизни.

Даже если бы сейчас ребенок Гюре умер, он только пожал бы плечами. А если бы сам Гюре погиб, например, от приступа уремии…

Нет! Его приводила в ярость только несоразмерность причины и следствия.

Что, собственно говоря, произошло? У мелкого счетовода из Браззавиля заболел ребенок, и после долгих колебании он решил вернуться в Европу.

Если бы у этого мелкого счетовода было хотя бы тысяч десять франков, все бы устроилось. Ведь ребенок не умер, и даже теперь, когда воздух стал свежее, можно было считать, что он спасен.

Но нет! У него не было денег! Его устроили, как бедного родственника, в каюте первого класса! Он страдал от морской болезни…

Донадьё машинально вымыл руки, причесался, старательно почистил ногти.

Никакой драмы не было. Одни только пустячные происшествия. И еще целый ряд случайных обстоятельств…

Например то, что помощник капитана по пассажирской части испугался темперамента и неблагоразумия мадам Дассонвиль!

А она, в тот день, когда происходили бега картонных лошадок, остановила свой выбор на Гюре только для того, чтобы взбесить Невиля.

А потом…

И все в таком духе! Даже случай с билетами денежно-вещевой лотереи!

Все эти мелкие факты на расстоянии переплетались, как кишащие крабы.

А в результате…

И все-таки Донадьё пожал плечами. Он не знал, каков будет результат, и направился в столовую своим обычным шагом, так как ничто не способно было замедлить или ускорить его движения.

Капитан, который не осмеливался пересадить Лашо за другой стол, но, конечно, не хотел и обедать в его обществе и тем самым как бы выразить ему одобрение, велел передать, что спуститься не может.

Мадам Дассонвиль, сидя за столом одна, пыталась держаться свободно, подчеркивая непринужденность своих жестов.

Знала ли она, что Гюре изгнан во второй класс? И в этом случае, не чувствовала ли она себя оскорбленной?

Донадьё пожал руку главному механику, как и прежде сидевшему напротив него за столом.

— Ничего нового?

— Если только не будет бури, мы выдержим. Весь вопрос в том, чтобы пересечь залив. Что же касается…

— Чего?

— Лашо, кажется, продолжает в своем репертуаре. Четверть часа назад он во всеуслышание заявил в баре, что если в любое время суток еще раз увидит сумасшедшего на палубе, то будет жаловаться Компании. Он потребовал также, чтобы его снабжали пресной водой круглые сутки.

— А капитан?

— Ему это неприятно. Скоро позовет вас, чтобы обсудить вопрос о сумасшедшем. Поскольку стало не так жарко…

Донадьё вздохнул и поглядел на Лашо, который держал пальцами крылышко цыпленка, нарочито подчеркивая грубость своих жестов.

— Что до воды, то очень трудно снабжать Лашо, не давая ее другим пассажирам. Ведь во все каюты вода поступает из одного водопровода.

— И будут давать?

— До последней возможности.

Гюре, разумеется, здесь не было. Донадьё крайне удивился, увидев, что его пациентка, которую он заставил раздеться у себя в каюте, бросила на него многозначительный взгляд. Ее низенький муж ел с удивительной жадностью, словно стремился наверстать все лишения колониальной жизни.

— В вас целятся! — провозгласил главный механик, заметив уловки дамы.

— Спасибо!

В другое время, быть может, он был бы польщен. Она выглядела аппетитно, несмотря на контраст между слишком белым телом и загорелыми руками. Когда она сняла платье у него в каюте, доктору показалось, что на руках у нее до подмышек натянуты перчатки.

— Мерзкий рейс! — проворчал главный механик, в сущности не зная почему.

Те, кто привык брать на борт людей на целые три недели, чувствуют такие вещи сразу. Тут дело в чутье! С первого дня можно сказать, будет путешествие приятным или тягостным.

— А ваши китайцы?

— Еще трое или четверо при смерти, — сказал Донадьё, наливая себе компот.

Помощник капитана, пришедший с опозданием, наклонился к доктору и прошептал:

— Он в своей каюте. Я только сейчас был во втором классе, но в столовой он даже не показывался.

Прежде, чем он открыл глаза, прежде даже, чем он что-либо осознал, Донадьё уже предчувствовал, что наступающий день будет тяжелым. Какой-то неприятный вкус во рту, беспрерывная боль в голове, усиливавшаяся при малейшем движении, — все это напоминало ему, что ночью он выкурил на три или четыре трубки больше обычного. А когда с ним это случалось, он всегда смущался, словно кто-то застал его в чрезвычайно неприличной позе.

Ему неприятно было смотреть на масляную лампочку, и он спрятал ее в стенной шкаф, приготовил себе таблетку, и с виду такой же спокойный и безмятежный, как обычно, приступил к утреннему туалету, то и дело прислушиваясь к звукам на судне.

Почему эта ночь оставила в нем столько горечи? Как и каждый вечер, он выкурил свои обычные трубки. Как и каждый вечер, ему захотелось еще, и рука потянулась за горшочком с опиумом, за иглой.

Он не устоял. Это его унижало, но он все же пытался вновь уловить хотя бы обрывки ночных видений.

Впрочем, в них не было ничего особенного. Он не видел никаких причудливых снов, не испытывал редких ощущений.

На корабле все еще спали. Ближе к Тенерифу море разгладилось, ветер утих, только вода спокойно поднималась и опускалась: где-то далеко в Атлантике, наверное, бушевали волны.

Иллюминатор был открыт, и в него лился свежий воздух, который Донадьё вдыхал, как напиток. А за окошком виднелся кусок неба, серебристого от лунного света. Электрическая лампочка не горела. Танцевал лишь красноватый огонек ночника, а волны проникавшего в каюту воздуха разносили во все углы тошнотворный запах опиума.

Но важно было не это. Донадьё, растянувшись на диване, устремил невидящий взгляд на бледно-голубой диск иллюминатора.

Дышал ли он? Бился ли его пульс? Все это не имело значения. Он жил чужой, не своей, жизнью. Он переживал одновременно десять жизней, сто жизней, или скорее одну, состоящую из многих жизнь, жизнь всего корабля.

Он уже бывал в этих местах. Ему не нужно было выходить на палубу. Он и так знал, что на горизонте показались высокие выступы островов, усеянные огоньками. Быть может, на ходу корабль почти что задевал безмолвные рыбачьи лодки, которые тотчас же исчезали.

Капитан стоял на мостике, одетый в суконную форму, и, внимательно наблюдая за фарватером, искал глазами лоцманское судно.

Это была уже не африканская, а почти средиземноморская ночь. Пассажиры засиделись на террасе бара почти до часа ночи. Полчаса спустя Донадьё услышал какой-то шепот, сдержанный смех, и он не сомневался, что это мадам Бассо ищет укромное местечко вместе с одним из лейтенантов.

Более того, он мог предвидеть, что парочка застрянет наверху, на шлюпочной палубе, ибо все рейсы похожи один на другой и все люди ведут себя все так же в одних и тех же местах.

Он не был завистлив. Ему нравилось представлять себе белые бедра Изабель, лишь слегка прикрытые шелковистой тканью ее платья.

Мадам Дассонвиль спала и, конечно, заснула в плохом настроении. Наверное, из-за событий, происшедших в последние два дня? С тех пор она больше не видела Гюре, который ни днем, ни вечером не выходил из своей каюты. Теперь она знала, что он пассажир второго класса, из милости допущенный в первый.

Она была оскорблена и в глубине души злилась на помощника капитана: этот красивый малый держал себя по-прежнему развязно и смотрел на нее с лукавой иронией.

Винт работал исправно. Корабль почти не кренился. Донадьё любил ощущать широкое баюкающее движение морских волн, но Гюре в своей душной каюте, должно быть, по-прежнему страдал от морской болезни.

В течение дня доктор несколько раз задерживался у двери каюты номер семь со смутной надеждой, что она вдруг неожиданно отворится. Он наклонился и прислушался, но до него донесся только шепот.

О чем говорили супруги все эти долгие часы? Знала ли мадам Гюре, что ее муж был любовником одной из пассажирок? Догадывалась ли о многочисленных причинах его лихорадочного состояния? Упрекала ли его?

Как объяснял он ей свое упорное нежелание покинуть каюту? Еду для себя он не заказывал. В час дня и в семь часов вечера его жене приносили завтрак и обед, и Донадьё полагал, что дверь наконец откроется.

Но она только приотворилась. Мадам Гюре в пеньюаре, едва показавшись, взяла блюда.

Поделились ли они едой? Или Гюре продолжал упрямиться, лежа на своей постели и уставившись в одну точку на стене?

Донадьё представлял их себе: Гюре, лежащий на верхней койке, сжав зубы; он не может уснуть, у него боли в желудке; жена спит внизу, полуобнаженная, сбросив одеяло, ее волосы разметались по подушке.

Наверное, она иногда просыпается, чтобы послушать, как дышит ребенок. И, подняв голову, спрашивает:

«Ты спишь, Жак?»

И Донадьё мог бы поклясться, что Гюре представляется спящим, а сам терзается в одиночестве.

Теперь, когда доктор думал о них, на сердце его ложилась тяжесть, однако же ночью, выкурив трубку опиума, он относился к их горестям совсем иначе. Потому что утром он снова приобщился к миру, и все, что там происходило, вновь стало волновать его, тогда как несколько часов назад он парил за пределами всего окружающего, безмятежный, почти равнодушный к переживаниям этих маленьких существ, двигавшихся в железной скорлупе корабля.

Впрочем он называл это кораблем только по привычке! В действительности это был сгусток материи, заключавший в себе чью-то жизнь, который плыл с мерным кряхтеньем, направляясь к скалам. Потому что Канарские острова — это тоже всего лишь скалы, на которых протекает чья-то жизнь.

Самое важное было то, что воздух стал свежим, что ему было так приятно вытянуться нагишом под жестким одеялом, что он не ощущал тяжести своего тела.

У него было удивительное чутье! Слыша, например, щелканье телеграфа, он знал, что это капитан отдает приказание замедлить ход, так как ему показалось, что он заметил огни лоцманского судна. Доктор мог угадать эти огни даже с закрытыми глазами, он видел, как они качались между морем и небом, отражаясь в воде, сине-зеленой под лунным светом.

Барбарен храпел. Без сомнения, он спал на спине и время от времени поворачивался с ворчанием.

Донадьё представил себе и Лашо, который распростерся на матраце, как огромное больное животное, и, беспрестанно ворочаясь, пыхтя, отбрасывая одеяло, не находил себе покоя. От него противно пахло потом. Он велел подать себе в каюту бутылку виши и ночью, когда просыпался, пил из нее мелкими глотками.

Сейчас мадам Бассо в последний раз поцелует юного лейтенанта и, сытая его ласками, легким шагом украдкой проскользнет в коридор, стараясь не показаться на глаза дежурному стюарду.

Ну разве не совершенно все было в этом мире? Китаец потихоньку умирал, глядя в потолок, один в лазарете, тогда как Матиас спал сном праведника в соседней каюте, где стояли склянки с лекарствами.

Другие китайцы спали вповалку. Они отказались от подвесных коек. Половина их лежала на палубе, спокойные, как здоровые животные.

Важный чиновник, который ел за одним столом с капитаном, больше не вернется в Африку. Отныне он будет удить рыбу и сам выкрасит свой ялик в такие же прозрачные тона, какие преобладают в его деревне, на берегах Луары или Дордони.

Гюре не удавалось заснуть, но что тут можно было сделать? На свете нужны разные люди, бывают самые различные судьбы. Гюре родился, чтобы быть съеденным, тогда как Лашо родился для того, чтобы есть других, вот и все!

На горизонте виднелись горы. Они становились все выше. Вахтенные офицеры и матросы готовились к погрузке, и слышался стук: это открывали ящики. Все тот же груз — бананы!

Завтра все пассажиры будут покупать за десять франков коробки сигар, якобы из Гаваны, а через два дня выбросят их в море. Все одно и то же!

Сумасшедший спит в своей каюте, обитой матрацами. В Бордо за ним приедет на пристань карета скорой помощи, и он предстанет перед военными врачами, голый, худой, бледный и возбужденный.

Лашо в это время отправится в Виши заканчивать курортный сезон, а пассажиры третьего класса — везде ведь существует третий класс — будут указывать на него и шептаться: «Это Лашо, у него в Африке земли больше, чем два французских департамента».

А остальные? Лесоруб вернется к своим дружкам с авеню Ваграм или с площади Пигаль. Барбарен будет рассказывать: «Однажды на корабле мы играли в белот…»

На что надеялся Гюре, который совсем не появлялся на палубе? Ни на что! Теперь он пропал! Вот как Донадьё представлял себе судьбы пассажиров. И они ни в малейшей степени его не трогали.

В конце концов сознание доктора слегка затуманилось. По телеграфу снова что-то передали. Винт перестал захватывать воду, и с правого борта почувствовался легкий толчок. Это пристала лоцманская шлюпка; лоцман взобрался на борт.

Сейчас на командном мостике ему предложат что-нибудь выпить — такова традиция, но сам капитан едва лишь пригубит спиртное из вежливости, и как только швартовка закончится, он отправится спать.

Донадьё услышал грохот разматываемой цепи, потом заработали подъемные краны…

…Провал в его сознании, и вот он уже чистит зубы перед зеркалом над умывальником, у него во рту горечь, взгляд недобрый.

Как и каждое утро, в каюту постучал Матиас. Стоя у двери, он приготовился отдать рапорт.

— Что нового?

— Китаец умер.

— Больше ничего?

— У сумасшедшего на шее вскочил фурункул. Он просил у меня перочинный нож, чтобы его вскрыть.

— На прием никого нет?

— Вы же знаете, что сейчас все собираются сойти на землю.

Конечно! Компания даже отправит человек двадцать на автобусную экскурсию стоимостью сто франков с каждого. Этим занимается помощник капитана, но сопровождать пассажиров он пошлет своего заместителя.

— Сейчас иду, Матиас.

Утро удивительно ясное, какого не было уже дней двадцать. Небо очистилось; густые, как сироп, облака исчезли. Конечно, воздух еще горячий, даже очень горячий, но жара стала теперь приятной и здоровой, и дышалось легко, совсем не так, как в Африке.

Через иллюминатор Донадьё видел настоящих людей: это были не африканцы, не колонисты, а люди, жившие тут, потому что они здесь родились и потому что здесь протекала их жизнь.

Он видел выкрашенные в разные цвета кораблики, рыбачьи лодки, шхуны, пришедшие из Ла-Рошели или из Конкарно. Видел настоящие деревья, улицы, лавки, большое кафе с террасой, выходившей в городской сад.

Наконец, это был Тенериф, иначе говоря — почти Европа, пестрые цвета и разнообразные звуки, напоминавшие об Испании или Италии.

Пассажиры уже стояли наготове, кричали друг другу:

— Не забудь аппарат!

…Конечно, фотоаппарат! Местные жители поджидали пассажиров в своих лодках, подкладывали им на сидение подушки.

Слышались споры:

— Он просит пять франков за то, чтобы перевезти нас до пристани.

— Франков или песет?

— Сколько франков за песету?

— Меняла, господа!.. Меняла!.. Курс выше, чем в банках…

Их был здесь целый десяток; на животе у них висели тяжелые мешки, наполненные серебряными монетами.

Донадьё вышел из каюты и подошел к помощнику капитана, который наблюдал за высадкой.

— Ну как, все в порядке?

— А у тебя?

— Он вышел?

— Кто?

Донадьё чуть не покраснел: ведь только он один так беспокоился о Гюре.

— Я его не видел…

— А его жены?

— Она не выходила на палубу.

Так, значит, оба они, не считая ребенка, все еще оставались в своей душной каюте. Гюре, конечно, не побрился и не помылся. Сидя в своей сомнительной чистоты пижаме, он, должно быть, наблюдал за выходившими на берег пассажирами.

Впрочем, выходили все. Если эта пара останется на борту, то она будет единственной. А они, конечно, останутся. Ведь у них нет денег.

— Они ели сегодня утром? — спросил Донадьё, остановив стюарда.

— Я, как обычно, отнес им первый завтрак. Потом спросил, когда можно будет убрать в каюте, а она ответила, что не стоит беспокоиться.

В десять часов на борту уже не было ни души. Последней спустилась мадам Дассонвиль в платье из белой кисеи, в котором она напоминала бабочку. Она держала за руку свою дочь, а следом за ними в светло-голубом платье и белом чепце шла няня.

— Будете завтракать на берегу? — спросил у Донадьё Невиль.

— Нет!

Несмотря на принятую таблетку, у него разболелась голова. Он даже не стал пить кофе. Его охватило тревожное состояние, определить которое ему было бы трудно. Он был похож на человека, который заметил, что начинается пожар, и бьет повсюду тревогу, но его никто не слушает. Людям грозит опасность, а они остаются на месте, продолжают жить так, будто ничего не произошло.

Узкая кабина, где были заперты эти трое, не давала ему покоя. Он все время невольно возвращался туда, проходил мимо двери каюты номер семь и тщетно старался хоть что-нибудь услышать.

Что они могли там делать? Что могли сказать друг другу? Мадам Гюре не из тех женщин, которые будут молчать. Ее любовь к мужу не была слепой любовью. Да и любила ли она его теперь вообще?

Она злилась на Гюре за то, что он увез ее в Африку! Она злилась за то, что у нее родился этот ребенок. Она злилась за то, что он не зарабатывал денег; за то, что страдал морской болезнью; за то, что не создал для нее более легкую жизнь…

Ее уязвляло то, что во время путешествия Гюре по целым дням не показывался в каюте, но теперь, когда он находился здесь беспрерывно, его присутствие превратилось для нее в еще большую пытку.

Потому что Гюре был не способен притворяться.

Даже в порту корабль качало, и Донадьё знал, что качка эта — самая неприятная. Гюре был болен! Он страдал от жары! Он не верил больше ни во что, даже в самого себя!

И в самом деле, что могли они сказать друг другу? Какие жестокие слова могли в конце концов произнести?

Пожалуй, они дойдут до того, что станут биться головой о стенку. Это еще куда ни шло. Могло быть хуже. И будет, конечно, хуже.

Если жена на него злилась, то и Гюре злился на нее. Ведь это она родила ему больного ребенка, она не могла переносить африканского климата, из-за нее пришлось пойти на такие расходы, в конце концов расторгнуть контракт и уехать без денег!

Она даже не была хороша собой. А если когда-нибудь и была, то сразу же поблекла и никогда уже не будет желанной.

Если бы он был один, Гюре мог бы жить так, как ему хотелось, играть в белот, в покер, выигрывать на бегах и иметь успех у такой холеной, такой изысканной женщины, как мадам Дассонвиль.

Что она думала о нем? Что она ему скажет, если встретит его?

Он даже не имел права встречаться с ней, потому что ему запретили вход в первый класс! Пассажиры первого класса, наверное, считали его каким-то зачумленным. Она могла видеть его с верхнего мостика. А пассажиры второго класса, люди вроде «Марианны» с костюмированного бала, встретили бы его с улыбкой в своей столовой…

А какая сцена еще разыграется в Бордо? Ведь в конце концов нужно будет платить по счету в баре! Все пассажиры сойдут на берег, а ему придется ждать агента Компании и признаться ему, что он остался без гроша!

Но все это ровно ничего не значило! Ночью после выкуренных трубок Донадьё улыбался при этой мысли, но теперь судьба Гюре волновала его до боли.

«Достаточно одного слова, — думал он, — одного неосторожного или неудачного слова мадам Гюре, например…

Разве она уже не говорила о том, что хочет умереть?»

С корабля можно было видеть оживленный город, автомобили, прохожих в белых брюках. Все пассажиры возвратятся на корабль в новой обуви. Ведь в Тенерифе она очень дешевая. Они встретятся в одних и тех же городских ресторанах.

Сразу попав из света в темноту, Донадьё блуждал, как слепой. Он знал каждый закоулок на корабле и все-таки натыкался на различные предметы и даже в какой-то момент чуть не наступил на двух матросов, которые беседовали, лежа на спине и глядя в звездное небо.

Словно он только этого и ждал, патефон на палубе первого класса завертелся и заиграл гавайский вальс, пластинку, которую мадам Бассо потребовала у помощника капитана.

Огни острова уже скрылись из вида. Где-то дрожал только огонек рыбачьего парусника. Вероятно, на нем как раз занимались ловлей, потому что, когда на это судно упал свет прожектора, обрисовались его мачты без парусов, голые, как рыбий хребет.

Гюре перешел на другое место. Донадьё искал его глазами, вернее искал «светлое пятно пижамы, которую он видел прежде.

Он не знал, что скажет ему. Да это было и неважно. Он будет говорить с ним. Среди царившей вокруг теплой ночи, которой гавайская музыка придавала экзотический колорит, он растопит недоверие этого взбесившегося глупца, внушит ему мужество, во всяком случае не допустит, чтобы драма произошла на борту корабля.

Вокруг салона, возвышавшегося посреди кормовой части судна, царил мрак, и лишь из его окон просачивался рассеянный желтый свет. Там, наверху, на прогулочной палубе, пассажиры первого класса наслаждались ночной прохладой, бродили — по нескольку человек вместе, стояли, облокотившись на фальшборт. Две пары танцевали.

На ходу Донадьё вдруг замечал отдельные лица, неясные очертания, окутанные мраком. Он чуть не позвал: Гюре!..

Но в ту же минуту увидел его: он шел впереди, шел быстро, как человек, который чего-то боится и не хочет, чтобы другие подумали, будто он убегает.

Доктор ничего не сказал, только пошел быстрее. Гюре тоже ускорил шаг и обошел ящики с бананами, нагроможденные друг на друга до высоты человеческого роста.

Донадьё больше не думал о том, как ему поступить. Это уже стало личным делом между ним и Гюре. Он должен подойти к нему! Он должен говорить с ним! Вот почему доктор, всегда такой спокойный, готов был побежать, если бы это оказалось необходимым.

Почти что так оно и было. Трюм был открыт. Матросы искали там чемодан: этого потребовал Лашо, ему понадобился смокинг, так как в этот вечер многие из пассажиров надели вечерние костюмы.

Отверстие трюма представляло собой слегка освещенный прямоугольник. На мгновение Донадьё подумал, что он поступает неправильно и что если он будет упорно следовать за Гюре по пятам, тот может упасть в светлую дыру трюма.

Опять эта мания играть роль Господа Бога. От того, кого он преследовал, его отделяло расстояние всего лишь в пять или шесть метров. Он нагонит его на корме, прижмет к фальшборту, и если этому глупцу придет в голову прыгнуть за борт, он еще успеет ему помешать.

Пластинка на проигрывателе закончилась, но ее перевернули, и снова послышался гавайский мотив с томными вариациями. Сверху, должно быть, видели доктора благодаря его белой фуражке.

Он ускорил шаги. Гюре потерял самообладание и побежал еще быстрее.

— Послушайте! — проговорил доктор, еще не зная, что скажет дальше. Это была уже не реальная жизнь, а какой-то кошмар; доктору стало тем более жутко, что он отдавал себе в этом отчет.

Вместо того чтобы остановиться, обернуться, Гюре, охваченный паникой, бежал прямо вперед.

Почему Донадьё поднял голову и посмотрел на палубу первого класса? Он узнал мадам Дассонвиль, которая вышла подышать свежим воздухом и стояла, облокотившись о фальшборт, подперев подбородок руками.

Он почти побежал, услышав странный, приглушенный шум, звук от удара твердого тела о другое твердое тело; тут же кто-то выругался.

Это произошло так быстро, что в продолжение десятой доли секунды Донадьё не смог бы сказать, кто это споткнулся: он или Гюре.

Это был не он! Силуэт, за которым он гнался, исчез. На его месте что-то темное шевелилось на листовом железе палубы. Секунду спустя доктор нагнулся и неловко прошептал:

— Вы ушиблись?

Он увидел направленный на него взгляд, бледное, напряженное лицо. Тогда он осмотрелся вокруг, успокоенный, чувствуя, что все кончено, опасность миновала, что он взял верх в этой игре.

Гюре на бегу налетел на лебедку и упал так неудачно, что сломал себе йогу.

Теперь с ним уже можно было не считаться. Это был не мужчина, а раненый.

После короткого замешательства, какого-то словно пустого промежутка времени, на палубе первого класса раздались крики, быстрые шаги, послышались приказания и на середине мачты зажегся прожектор. В рассеянном очень белом свете задвигались тени, в то время как Гюре в бешенстве смотрел в небо.

Мадам Дассонвиль, слегка вздрагивая оттого, что на кормовой палубе было свежо, смотрела на раненого, не произнося ни слова. Лейтенант воспользовался суетой, чтобы прикоснуться губами к губам мадам Бассо. Из салона второго класса выходили люди. «Марианну», одетую как все, с приглаженными волосами, трудно было узнать.

Трое пассажиров наклонились сверху, чтобы разглядеть, что произошло; приложив руку рупором ко рту, они спрашивали:

— Что случилось?

В центре стоял Лашо, по его левую руку Барбарен, а по правую Гренье.

— Надо сказать Матиасу, чтобы он принес носилки.

Донадьё хлопотал, боясь, чтобы не заметили его радости. С помощью Матиаса он положил Гюре на носилки и чуть сам не взялся за ручки.

Он шел вслед за санитарами так радостно, как если бы участвовал в церемонии крещения ребенка.

Это было дело его рук. У Гюре оказался основательный перелом ноги, зато доктор теперь мог быть спокоен!

Гюре не кричал, сдерживал свои стоны, сжимал кулаки при каждом приступе боли и несмотря на это вглядывался в лица стоявших вокруг людей.

А разве вокруг раненого могут быть недоброжелательные лица?

— В лазарет!

— Там китаец.

— Тогда к тебе.

Донадьё выиграл! Теперь они уже не будут, запертые втроем в каюте, предаваться мрачным мыслям.

Теперь все устроится. Мадам Гюре не сможет упрекать страдающего от боли человека. Гюре не нужно будет по ночам тайком прогуливаться по палубе, чтобы дышать воздухом, когда его никто не видит. Ему не придется избегать ни мадам Дассонвиль, ни Лашо, никого другого…

Донадьё следил за ним глазами, словно курица за своим цыпленком.

— Принеси второй матрац!

Любопытные удалились. Мадам Гюре еще не сообщили о случившемся. Это было не к спеху. Сначала надо было заняться сломанной ногой, и Донадьё любовно готовился к этому.

— Теперь тебя починят, а? — не удержался и прошептал Донадьё; он, правда, надеялся, что тот его не услышит.

Но Гюре услышал, вытаращил глаза, не понял. И доктор смутился еще больше, чем Гюре.

— Значит, вы стояли на пороге вашего кабачка?

— Совершенно верно, мой комиссар.

Бесполезно было его поправлять. Уже несколько раз Мегрэ пытался ему внушить, что нужно говорить «мсье комиссар». Впрочем, какое это имеет значение?

— Итак, шикарная машина серого цвета на секунду затормозила, и из нее буквально вылетел человек. Так вы сказали?

— Да, мой комиссар.

— Чтобы попасть в кафе, ему пришлось проскочить мимо вас, и он даже вас слегка задел. А над дверью висит светящаяся неоновая вывеска.

— Она фиолетовая, мой комиссар.

— Ну и что?

— Да так, ничего.

— Выходит, потому, что вывеска фиолетовая, вы не можете опознать человека, который секундой позже, раздвинув плюшевую портьеру, выстрелил в вашего бармена?

Хозяина кабачка звали Караччи или Караччини (Мегрэ путал его имя и всякий раз должен был заглядывать в дело). Он был маленького роста, на высоких каблуках, с головой корсиканца (все они немного похожи на Наполеона), а на руке носил перстень с огромным бриллиантом.

Допрос длился с восьми утра, а уже пробило одиннадцать. Вернее, началось это в полночь, так как все задержанные в кафе на улице Фонтен, где произошло убийство бармена, провели ночь в Депо[8]. Трое или четверо инспекторов, среди них Жанвье и Торранс, уже допрашивали этого Караччи, или Караччини, но ничего не смогли из него вытянуть.

Хотя был май, лил холодный дождь; лил, не переставая, уже четвертый или пятый день, лил так, что крыши, подоконники, зонтики поблескивали, как вода в Сене, которую Мегрэ мог видеть из своего кабинета всякий раз, когда наклонял голову.

Мсье Пайк не шевелился. Он по-прежнему сидел на стуле в уголке, такой чопорный, будто находился в зале ожидания, и это начинало раздражать. Он медленно переводил взгляд с комиссара на маленького корсиканца, потом снова на комиссара, и невозможно было угадать, о чем думает этот английский чиновник и думает ли вообще.

— Вы понимаете, Караччи, что ваше упорство может вам дорого обойтись, что ваше заведение могут прикрыть?

Корсиканец не испугался, он бросал на Мегрэ понимающие взгляды, улыбался, поглаживал пальцем, на котором блестел перстень, черные ниточки усов.

— Я никогда не нарушал правил, мой комиссар. Можете спросить у вашего коллеги Приоле.

Несмотря на то что речь шла об убийстве, дело это входило в компетенцию комиссара Приоле, начальника бригады нравов, поскольку произошло оно в подозрительной среде. К сожалению, Приоле уехал в Юру, на похороны какого-то родственника.

— В общем, вы отказываетесь отвечать?

— Я вовсе не отказываюсь, мой комиссар.

Мегрэ нахмурился и, тяжело ступая, направился к двери.

— Люка, поработай с ним еще немножко.

Ах, этот взгляд, устремленный на него англичанином! Хоть мистер Пайк и был самым симпатичным человеком на свете, Мегрэ иногда ловил себя на том, что ненавидит его. Точно так же было и с его шурином Мутоном. Раз в год, весною, Мутон заявлялся в Париж вместе с женой, которая приходилась родной сестрой мадам Мегрэ.

И Мутон тоже был самый симпатичный человек, он никому не причинил зла. Что же касается его жены, то она была на редкость приятная особа. Переступив порог квартиры супругов Мегрэ на бульваре Ришар-Ленуар, она сразу же требовала фартук и начинала помогать по хозяйству. Первый день все шло превосходно. Второй тоже проходил почти так же превосходно.

«Завтра мы уезжаем», — заявляли Мутоны. «Ни за что! Ни за что! — возражала мадам Мегрэ. — Почему так скоро?» «Потому что мы, в конце концов, вам надоедим». «Никогда в жизни!»

А Мегрэ убежденно вторил жене: «Никогда в жизни!»

На третий день комиссар был уже не прочь, чтобы какая-нибудь непредвиденная работа помешала ему обедать дома. Но, как на грех, с тех пор как свояченица вышла замуж за Мутона и супруги стали ежегодно приезжать в Париж, за время их пребывания ни разу не подвернулось ни одного из таких дел, которые заставляли комиссара дни и ночи проводить у себя в кабинете.

На пятый день супруги Мегрэ начинали обмениваться страдальческими взглядами, а Мутоны оставались у них больше недели, всегда милые, любезные, предупредительные, такие скромные, что приходилось укорять себя за ненависть к ним.

Точно так же было и с мсье Пайком. Правда, прошло еще только три дня с тех пор, как англичанин повсюду следовал за ним по пятам.

Однажды во время отпуска кто-то из супругов Мегрэ невзначай сказал Мутонам: «Почему бы вам весной не приехать на недельку в Париж? У нас есть комната для гостей, которая всегда пустует».

И они приехали.

Аналогичная история произошла несколько недель назад, когда префект парижской полиции нанес визит лорд-мэру Лондона. Гостю предложили посетить знаменитый Скотланд-Ярд, и префект был приятно поражен, узнав, что высшие чиновники английской полиции слышали о Мегрэ и интересовались его методами работы.

«Почему бы вам не приехать и не посмотреть, как он работает»? — предложил этот любезный человек.

И его поймали на слове. В Париж был послан инспектор Пайк, который вот уже три дня повсюду следовал за Мегрэ, скромный, незаметный до предела. Но комиссару было от этого не легче — англичанин ни на минуту не оставлял его одного.

Ему было не меньше тридцати пяти — сорока лет, но выглядел он так молодо, что легко мог сойти за серьезного студента. Англичанин, бесспорно, был умен, быть может, даже обладал острым умом. Он смотрел, слушал, размышлял. Он размышлял так, что вам казалось, будто вы слышите его размышления. И это становилось утомительным.

У Мегрэ было такое ощущение, словно к нему приставили соглядатая. Все жесты комиссара, все его слова просеивались через голову невозмутимого англичанина.

Но, как назло, за все три дня ничего интересного не подворачивалось. Сплошная рутина. Одна бумажная волокита. Скучные допросы, вроде допроса Караччи.

Пайк и Мегрэ уже стали понимать друг друга без слов. Например, в тот момент, когда хозяина ночного кабачка увели в кабинет инспектора, плотно закрыв дверь, глаза англичанина недвусмысленно вопрошали: «Небольшая «обработка»?»

Вероятно, да. С такими людьми, как Караччи, деликатностью не возьмешь. Ну что же тут такого? Это не имело никакого значения. Дело интереса не представляло. Если бармена убили, значит, он либо нечестно вел игру, либо принадлежал к соперничающей шайке. Время от времени эти молодчики сводили свои счеты, убирали кого-нибудь с дороги. Ну что ж, одним меньше!

Будет ли Караччи говорить или не даст показаний — не важно. Рано или поздно кто-нибудь попадется на удочку и выдаст сообщников А скорее всего, поможет какой-нибудь осведомитель. Интересно, есть ли в Англии осведомители?

— Алло!.. Да… Это я… Кто просит?.. Леша?.. Понятия не имею… Откуда, вы говорите, он звонит?.. Из Поркероля?.. Давайте его сюда.

Взгляд англичанина по-прежнему был устремлен на Мегрэ, как глаз Божий в легенде о Каине.

— Алло!.. Очень плохо слышу!.. Леша?.. Да… Хорошо… Это я понял… Поркероль… Это тоже понял…

Приложив трубку к уху, Мегрэ смотрел, как по оконным стеклам стекают струйки дождя, и думал, что там, на Поркероле, маленьком островке в Средиземном море на широте Йера и Тулона сейчас, наверное, сияет солнце. Он там никогда не был, но ему много рассказывали об этих краях. Люди оттуда возвращались черными как бедуины. Ему звонили с острова впервые, и он подумал, что телефонные провода, должно быть, проходит под морем.

— Да… Что вы говорите?.. Блондин… Небольшого роста… В Люсоне?.. Я что-то припоминаю…

Он познакомился с каким-то инспектором Леша очень давно, в Вандее, когда был послан на несколько месяцев в Люсон, где нужно было расследовать запутанные административные дела.

— Теперь вы служите в оперативной бригаде в Драгиньяне? Так… А звоните мне из Поркероля?

На линии не прекращался какой-то треск. Время от времени доносились голоса перекликающихся друг с другом телефонисток:

— Алло!.. Париж… Алло!.. Париж… Париж…

— Алло!.. Тулон… Вы Тулон, милая? Алло!.. Тулон…

Может быть, по другую сторону Ла-Манша телефоны действуют исправнее? Невозмутимый мсье Пайк не сводил с него глаз, не пропускал ни одного слова, а Мегрэ для приличия вертел в руках карандаш.

— Алло!.. Знаю ли я некоего Марселена?.. Какого Марселена?.. Как?.. Кто он?.. Рыбак?.. Нельзя ли пояснее, Леша. Я ничего не пойму из того, что вы мне говорите… Какой-то тип, который живет в лодке?.. Так… Дальше… Утверждает, что он мой друг?.. Что?.. Утверждал?.. Вот что! Его уже нет в живых?.. Убили прошлой ночью?.. Но ко мне это никакого отношения не имеет, милый Леша… Это не мой сектор… Он говорил обо мне весь вечер?.. И по-вашему, выходит, что из-за этого его и убили?

Мегрэ положил карандаш и свободной рукой попытался зажечь трубку.

— Я записываю, — продолжал Мегрэ. — Да… Марсель… Уже не Марселен?.. Как вам угодно. Значит, как пишется?.. «П» как Поль, «А» как Артур, «К» как кино… Да… Понял… Пако… Вы отправили отпечатки пальцев?.. Что?.. Письмо от меня?.. Вы уверены?.. Бумага с грифом?.. А какой гриф?.. Пивная на площади Терн?.. Очень возможно… Что же я ему там написал?

Если бы мсье Пайк не сидел рядом и не смотрел на него так упорно!

— Я записываю… Читайте… «Жинетта завтра уезжает в санаторий. Она вас целует. Сердечный привет». Подписано Мегрэ?.. Нет, не обязательно подлог… Я что-то начинаю припоминать… Сейчас поднимусь в картотеку… Приехать к вам? Но ведь вы же прекрасно понимаете, что это не мое дело…

Он уже собирался повесить трубку, но не мог удержаться и задал вопрос, рискуя удивить мсье Пайка:

— А у вас там солнце?.. Мистраль?.. Но все же солнечно?.. Ладно… Если что-нибудь узнаю, сообщу… Договорились…

Хотя мсье Пайк почти не задавал вопросов, но зато так смотрел на Мегрэ, что комиссару самому пришлось заговорить.

— Вы знаете остров Поркероль? — спросил он, раскурив наконец свою трубку. — Утверждают, что там очень красиво, не хуже, чем на Капри или на островах Греции. Сегодня ночью на Поркероле убит человек, но это не мой сектор. У него в лодке нашли мое письмо.

— А оно действительно от вас?

— Вероятно. Имя Жинетта мне что-то неясно напоминает. Подниметесь со мной?

Мсье Пайк знал уже все помещения Уголовной полиции. Один за другим они поднялись на чердак, где хранятся карточки всех, кто когда-либо имел дело с правосудием. Присутствие англичанина вызывало у Мегрэ комплекс неполноценности, и ему стало вдруг стыдно перед бородатым служащим, который сосал конфеты, пахнущие фиалками.

— Скажите мне, Ланглуа… Кстати, жена ваша поправилась?

— Болела у меня, мсье Мегрэ, не жена, а теща…

— Да... да... простите... Сделали ей операцию?

— Да. Вчера она уже вернулась домой.

— Не посмотрите ли вы, Ланглуа, нет ли у вас каких-нибудь сведений о некоем Марселе Пако?

Может быть, в Лондоне погода лучше? А тут дождь барабанит по крыше, стекает по желобам.

— Марсель? — переспросил служащий, взобравшись на лестницу.

— Он самый, дайте-ка мне его карточку.

Кроме отпечатков пальцев, к карточке были прикреплены две фотографии, одна анфас, другая в профиль. Снимали его без воротничка, без галстука, при резком свете, в Уголовной полиции.

Нахмурив брови, Мегрэ уставился на фотографию, пытаясь что-то припомнить. На снимках Пако было лет тридцать пять. Он был худой, выглядел плохо. Кровоподтек под правым глазом, казалось, свидетельствовал о том, что, прежде чем попасть в руки фотографов, он был подвергнут серьезному допросу.

Затем следовал довольно длинный список приводов. В Гавре, в семнадцать лет: драка и поножовщина. Год спустя — Бордо, снова драка и поножовщина, да еще пьяный дебош в общественном месте. Оказал сопротивление полиции. Снова драка и поножовщина в каком-то злачном месте в Марселе.

Мегрэ держал карточку так, чтобы ее одновременно мог читать и его английский коллега. А тот, казалось, всем своим видом говорил: «Все это есть и у нас, по ту сторону Ла-Манша».

Бывало ли у них такое? Это означает, что Марсель Пако занимался сутенерством. И, как полагается, был за это послан в Африканские войска для прохождения военной службы.

— Вот задира, — сказал Мегрэ мсье Пайку.

Дальше пошло сложнее.

Тут уж англичанин поинтересовался:

— А что это означает?

Поди объясни этому джентльмену, представителю нации, которая слывет самой целомудренной во всем мире.

— Ну, как вам сказать. Это специальный вид кражи. Кража, совершенная при особых обстоятельствах. Мужчина сопровождает незнакомую женщину в более или менее подозрительный отель, а потом выясняется, что у него пропал бумажник. У девицы почти всегда есть соучастник.

— Понятно.

В досье Марселя Пако имелось три соучастия в подобных кражах, и всякий раз упоминалась девица по имени Жинетта.

Дальше дело становилось еще серьезнее. Речь уже шла о ножевой ране, которую Пако нанес какому-то строптивому господину.

— Я полагаю, это то, что вы называете темной личностью, — вставил мсье Пайк, который настолько ясно выговаривал французские слова, что они начинали принимать иронический смысл.

— Вспомнил… Точно… Я ему писал, вспоминаю, — вдруг произнес Мегрэ. — Интересно, как все это происходит у вас?

— Весьма корректно.

— Я в этом не сомневался. А вот мы не всегда с ними церемонимся. Но удивительно то, что они очень редко нас за это ненавидят. Понимают, что такова наша профессия. И так, от допроса к допросу, мы постепенно знакомимся.

— Марсель называл вас своим другом?

— Да. И я уверен, что говорил он это вполне искренне. Особенно ясно помню девушку, о ней мне напоминает почтовая бумага с грифом. Если представится случай, я свожу вас в эту пивную на площади Терн. Там очень уютно, а кислая капуста просто великолепна. Кстати, вы любите кислую капусту?

— Иногда не отказываюсь, — ответил англичанин без энтузиазма.

— В середине дня и вечером в пивной всегда можно видеть несколько девиц за круглым столиком. Там работала и Жинетта. Бретонка из деревни близ Сен-Мало, она приехала в Париж и начала с того, что нанялась служанкой к мяснику. Пако она обожала, а тот просто плакал, говоря о ней. Вас это удивляет?

Но мсье Пайка ничто не удивляло. На лице его не выражалось никакого чувства.

— Я случайно им немного помог. Жинетта была чахоточная, но ни за что не хотела лечиться, чтобы не разлучаться со своим Марселем. Когда его посадили в тюрьму, я решил поговорить с одним из своих друзей, врачом-фтизиатром, и тот устроил ее в санаторий в Савойю. Вот и все.

— Об этом вы и написали Пако?

— Да. Именно об этом. Пако в то время сидел во Френе[9], и мне некогда было к нему съездить.

Мегрэ вернул Ланглуа карточку и вышел на лестницу.

— Не пойти ли нам позавтракать?

Это тоже было проблемой, почти делом совести. Пригласить мсье Пайка в какой-нибудь роскошный ресторан? Но тогда у коллеги с другой стороны Ла-Манша может создаться впечатление, что французская полиция тратит лучшие часы дня на пирушки. С другой стороны, если выбрать дешевый, Мегрэ могут обвинить в скупости.

То же самое и с аперитивами. Пить их или не пить?

— Вы собираетесь съездить на Поркероль?

Может быть, мсье Пайку захотелось прокатиться на Юг?

— Это от меня не зависит. Официально за пределами Парижа и департамента Сены мне делать нечего.

Небо было сырое, противного серого цвета, и даже слово «мистраль» звучало соблазнительно.

— Вы любите потроха?

Он повел англичанина в один из ресторанчиков Центрального рынка и угостил его потрохами по-нормандски.

— Такие дни мы называем пустыми.

— Мы тоже.

Что мог о нем подумать представитель Скотланд-Ярда? Он приехал, чтобы изучить «методы Мегрэ», а у Мегрэ не было никаких методов. Он увидел толстого увальня, который мог послужить ему прототипом французского чиновника. И сколько времени он будет так ходить за ним следом?

...В два часа они вернулись на набережную Орфевр. Караччи по-прежнему был там. Он сидел в каморке, похожей на стеклянную клетку, в которой свидетели ждали допроса. Это означало, что из него до сих пор ничего не удалось вытянуть и что скоро его снова начнут допрашивать.

— Он что-нибудь ел? — спросил мсье Пайк.

— Не знаю. Возможно. Иногда им приносят бутерброды.

— А иногда и не приносят?

— Бывает и так. Иногда дают попоститься, чтобы помочь им поскорее вспомнить.

— Господин комиссар, вас вызывает шеф!

— Вы позволите, мсье Пайк? — спросил Мегрэ.

Хоть в этом повезло. Не потащится же англичанин за ним в кабинет начальника.

— Входите, Мегрэ. Мне только что звонили из Драгиньяна.

— Догадываюсь, о чем идет речь.

— Да, ведь Леша уже с нами связался. Много у вас сейчас работы?

— Не слишком. Не считая моего гостя…

— Он вам порядком надоел?

— Мсье Пайк самый корректный человек на свете.

— Вы припоминаете этого Марселена?

— Вспомнил, когда ознакомился с его карточкой.

— Не правда ли, это любопытная история?

— Я знаю лишь то, о чем мне говорил по телефону Леша, а ему так хотелось объяснить все получше, что я не слишком много понял.

— Звонил главный комиссар и долго со мной разговаривал. Он настаивает на том, чтобы вы должны туда выехать. По его мнению, Пако убили из-за вас.

— Из-за меня?

— Другого объяснения убийству он не находит. Вот уже много лет, как Пако, известный под именем Марселена, жил на Поркероле в своей лодке. Там он стал довольно популярной личностью. Насколько я понял из слов комиссара, Пако скорее был бродягой, чем рыбаком. Зимой он бездельничал, летом возил туристов на рыбную ловлю. Никто не был заинтересован в его смерти. У него не было врагов. Он ни с кем не ссорился. У него ничего не украли. Впрочем, и красть-то было нечего.

— Каким образом он был убит?

— Как раз этот вопрос больше всего интересует комиссара.

Начальник полиции посмотрел на заметки, сделанные им во время телефонного разговора.

— Этих мест я не знаю, а потому мне трудно точно себе представить… Позавчера вечером…

— А я понял, что это случилось вчера.

— Нет. Позавчера. Несколько человек собрались в «Ноевом ковчеге». Это, как видно, гостиница или кафе. В это время года там бывают только завсегдатаи. Все друг друга знают. Там был и Марселен. Шел более или менее общий разговор, и Пако заговорил о вас.

— Почему?

— Понятия не имею. О знаменитых людях всегда охотно говорят. Марселен утверждал, что вы были его другом. Может быть, кто-нибудь высказал сомнение насчет ваших профессиональных качеств? Во всяком случае, он защищал вас с необыкновенным пылом.

— Он был пьян?

— Он всегда был более или менее пьян. Дул сильный мистраль. Не знаю, причем тут мистраль, но, насколько я понял, это имело какое-то значение. В частности, из-за мистраля Пако, вместо того чтобы, как обычно, ночевать в лодке, направился к хижине возле парка, где рыбаки складывают свои сети. На следующее утро его нашли мертвым с несколькими пулями в голове. Неизвестный стрелял в упор и выпустил в него весь свой заряд. Не удовольствовавшись этим, он ударил жертву по лицу тяжелым предметом. Похоже, что убийца был в неистовстве.

Мегрэ поглядел на Сену сквозь завесу дождя и подумал о том, что там, на Средиземном море, сейчас сияет солнце.

— Буавер, главный комиссар, — славный малый. Я был когда-то с ним знаком. Он не из тех, кто порет горячку. Он только что прибыл на место преступления, но сегодня же вечером должен уехать. Он согласен с Леша, что именно разговор о вас был причиной всей этой драмы. Комиссар даже склонен думать, что стрелявший в Пако в некотором роде целился в вас. Понимаете? Человек ненавидит вас настолько, что готов напасть на любого, кто защищает вас и называет своим другом.

— А на Поркероле есть такие люди?

— Это-то больше всего и смущает комиссара. На острове все друг друга знают. Никто не может ни высадиться там, будучи незамеченным, ни уехать оттуда. До сих пор никого ни в чем нельзя было заподозрить. Или уж пришлось бы подозревать против всякой вероятности. Что вы об этом думаете?

— Я думаю, что мсье Пайк не прочь прокатиться на Юг.

— А вы?

— И я бы не прочь, если бы можно было ехать одному.

— Итак, когда вы едете?

— Ночным поездом.

— Вместе с мсье Пайком?

— Да. Вместе с мсье Пайком.

В общем, первый тур прошел вполне прилично. Это не значит, что они соревновались друг с другом, во всяком случае, не на профессиональном поприще. Если мсье Пайк и участвовал в полицейской деятельности Мегрэ, то только в качестве зрителя.

И все-таки Мегрэ подумал: «Именно первый тур».

Когда, например, он подошел к английскому инспектору в коридоре пульмановского вагона, то, конечно, мсье Пайк, захваченный врасплох, попытался скрыть свое восхищение. То ли из простой стыдливости — ведь чиновнику Скотланд-Ярда не пристало любоваться восходом солнца над одним из прекраснейших пейзажей мира. То ли англичанин считал неприличным выражать восхищение при посторонних.

Мегрэ, не раздумывая, мысленно засчитал очко в свою пользу.

В вагоне-ресторане мсье Пайк тоже зачел себе очко, и справедливо. Это был пустяк: он просто слегка поморщился, когда подали яичницу с беконом, которая в его стране была бесспорно лучше.

— Вы не бывали на Средиземном море, мсье Пайк?

— Я обычно провожу отпуск в Суссексе. Хотя однажды ездил в Египет. Море было серое, бурное, и почти в течение всего перехода шел дождь.

Мегрэ, который в глубине души не очень любил Юг, сейчас чувствовал непреодолимое желание защищать его.

Сомнительное очко: метрдотель, который узнал комиссара, — наверное, он его где-то уже обслуживал, — предложил заискивающим тоном сразу после первого завтрака:

— Рюмочку спиртного, как обычно?

А как раз накануне инспектор заметил вскользь, как будто не придавая этому значения, что английский джентльмен никогда не пьет крепких напитков до наступления вечера.

По прибытии в Йер Мегрэ занес на свой счет бесспорное очко. Пальмы у вокзала стояли неподвижно, замерев на солнце, горячем, как в Сахаре. Можно было подумать, что в то утро открывался какой-то большой базар, ярмарка или праздник, потому что телеги, грузовички, тяжелые машины были похожи на движущиеся пирамиды из ранних овощей, фруктов и цветов.

У мсье Пайка, так же как у Мегрэ, захватило дух. Они как будто попали в другой мир и стеснялись своей темной одежды, в которой еще накануне вечером ходили под дождем по улицам Парижа. Надо было бы, как инспектор Леша, надеть костюм цвета резеды, рубашку с открытым воротом.

Мегрэ не сразу узнал его, он помнил только фамилию и плохо представлял себе внешность инспектора. Леша, который прокладывал себе путь сквозь толпу носильщиков, с виду походил на мальчишку: маленький, худощавый, без шляпы, обутый в легкие летние туфли.

— Сюда, шеф!

Было ли и это очком в пользу Мегрэ? Ведь если этот чертов мсье Пайк учитывает все, то невозможно было узнать, что он записывает в столбике хороших отметок и что регистрирует как плохое. Официально Леша полагалось бы назвать Мегрэ мсье комиссаром, потому что он не был у него в прямом подчинении. Но во Франции немного нашлось бы полицейских, которые устояли бы перед искушением с дружеской фамильярностью назвать его просто шефом.

— Мсье Пайк, вы уже заглазно знакомы с инспектором Леша. Леша, это мсье Пайк из Скотланд-Ярда.

— Они тоже интересуются этим делом?

Леша был настолько поглощен историей с Марселеном, что нисколько не удивился бы, если бы ее сочли делом международного значения.

— Мсье Пайк приехал во Францию, чтобы изучать наши методы работы.

Пока они выбирались из толпы, Мегрэ удивлялся, почему это Леша идет как-то странно, боком, вывертывая себе шею.

— Пошли быстрее, — сказал он. — Моя машина у входа.

Это была маленькая служебная машина. Только усевшись в нее, инспектор облегченно вздохнул:

— По-моему, вам надо быть осторожным. Все того мнения, что они точат на вас зубы.

Значит, несколько секунд назад, в толпе, этот крошечный Леша готовился защищать Мегрэ!

— Поедем на остров сейчас же? У вас нет никаких дел в Йере?

И они покатили.

Местность была плоская, пустынная, дорога обсажена тамариском, кое-где высились пальмы, потом справа показались белые солончаки. Все было настолько непривычно, словно они перенеслись в Африку, — небо голубое, как фарфор, воздух совершенно неподвижный.

— А что же мистраль? — спросил Мегрэ с чуть заметной иронией.

— Вчера вечером он вдруг прекратился. Пора уж было. Он дул девять дней подряд, а этого достаточно, чтобы довести всех до белого каления.

Мегрэ был настроен скептически. Северяне, а Север начинается в окрестностях Лиона, никогда не принимают мистраль всерьез. Так что равнодушие, проявленное мсье Пайком, тоже было вполне извинительным.

— С острова никто не уезжал. Вы можете допросить всех, кто находился на нем, когда убили Марселена. Рыбаки в ту ночь не выходили в море из-за шторма. Но один миноносец из Тулона и несколько подводных лодок маневрировали на рейде острова. Я звонил в Адмиралтейство. Ответ был совершенно определенный. Ни одно судно не пересекало фарватер.

— Следовательно, убийца все еще на острове?

— Там увидите.

Леша играл роль старожила, знающего и остров, и его обитателей. Мегрэ был здесь новичком, а это всегда довольно неприятная роль. Машина после получаса езды остановилась на скалистом мысу, где не было ничего, кроме гостиницы в провансальском стиле и нескольких рыбачьих домиков, выкрашенных в розовый и светло-голубой цвет.

Это было очко в пользу Франции, потому что все рты разинули от восхищения. Море было невероятно синего цвета, какой обычно приходится видеть только на открытках, а там, на горизонте, среди радужных далей лениво раскинулся остров с очень зелеными холмами, с красными и желтыми скалами.

У конца дощатых мостков ждала рыбацкая лодка, выкрашенная в светло-зеленый цвет, с белым бортиком.

— Это наша лодка. Я попросил Габриэля привезти меня и подождать вас. Почтовый катер «Баклан» бывает здесь только в восемь утра и в пять вечера. Фамилия Габриэля — Галли. Я вам объясню. Здесь есть Галли и есть Морены. Почти все на острове носят одну из этих двух фамилий.

Леша тащил их чемоданы, которые в его руках казались очень большими. Мотор был уже запущен. Все это представлялось немного нереальным; не верилось, что они приехали сюда для того, чтобы заниматься расследованием убийства.

— Я не предложил вам посмотреть труп. Он в Йере. Вскрытие произведено вчера утром.

Между мысом Жьен и Поркеролем было около трех миль. По мере того как они продвигались по шелковистой воде, контуры острова становились резче, яснее проступали мысы, бухты, старая крепость, утонувшая в зелени, и, как раз посередине, маленькая группа светлых домов и белая колокольня церкви, словно выстроенные ребенком из кубиков.

— Как по-вашему, смогу я достать купальный костюм? — обратился к Леша англичанин.

Мегрэ не подумал об этом; перегнувшись через борт, он разглядывал морское дно, скользившее под лодкой. Глубина достигала по крайней мере десяти метров, но вода в то утро была такая прозрачная, что без труда просматривались малейшие подробности подводного пейзажа. И это был настоящий пейзаж — с равнинами, покрытыми зеленью, со скалистыми холмами, с ущельями и пропастями, между которыми, словно стада, проплывали стаи рыб.

Немного смущенный, как будто его застали за детской игрой, Мегрэ посмотрел на мсье Пайка, но тут же поставил себе еще одно очко: инспектор Скотланд-Ярда, не менее взволнованный, чем он, тоже не отрывал глаз от морского дна.

Мсье Фелисьен Жаме, мэр (его здесь, конечно, звали просто Фелисьен) открыл им дверь мэрии своим ключом. Уже два раза, видя, как он пересекает площадь, Мегрэ подумал, что Жаме одет как-то необычно, и вдруг понял: необычность заключалась в серой блузе москательщика. Ведь кроме других товаров, Фелисьен продавал также лампы, керосин, оцинкованную проволоку и гвозди. Блуза была у него очень длинная и доходила почти до щиколоток. Необычность наряда еще усиливалась ермолкой, которую мэр носил на голове, — в этом было нечто средневековое, и Мегрэ казалось, что он уже видел его где-то на церковном витраже.

Остановившись на пороге пыльного зала, Мегрэ и мсье Пайк с удивлением посмотрели друг на друга, потом на Леша и, наконец, на Фелисьена. На столе, том самом, которым пользовались во время заседании муниципального совета и выборов, стоял гроб из некрашеного дерева, уже не новый.

— Если вы мне поможете, мы сейчас поставим его обратно в угол, — сказал мсье Жаме самым естественным тоном. — Это муниципальный гроб. По закону, мы обязаны обеспечивать похороны бедняков, но на острове только один плотник, он уже старый и работает медленно. А летом, в жару, покойники не могут ждать.

Он говорил об этом, как о чем-то самом обыденном, а Мегрэ краем глаза следил за представителем Скотланд-Ярда.

— А много у вас бедняков?

— Всего один — старик Бенуа.

— Значит, этот гроб предназначен для него?

— В принципе да. Но в среду, например, в нем перевозили в Йер тело Марселена. Не беспокойтесь. Гроб дезинфицирован.

В комнате стояли только складные стулья, очень удобные.

— Так я пойду, господа?

— Еще минутку. Кто этот Бенуа?

— Вы, наверное, его уже видели или увидите: волосы у него до плеч, густая борода. Да вон он спит на скамейке, там, где играют в шары; посмотрите в окно.

— Он что, очень старый?

— Никто не знает. Да и сам он не знает.Он говорит, что ему уже больше ста лет, но, должно быть, хвастает. У Бенуа нет документов. Даже имя его точно не известно. Он высадился на остров очень давно, когда Морен Бородач, хозяин кафе на углу, был еще молодым человеком.

— Откуда он прибыл?

— Тоже никто не знает. Наверное, из Италии.

— Он что, юродивый?

— Простите, не понял.

— Он слабоумный?

— Бенуа хитер, как обезьяна. Сейчас он похож на патриарха. Через несколько дней, как только приедут курортники, старик побреет бороду и голову. Он это делает каждый год в одно и то же время. И начнет ловить твердоголовок.

Здесь приходилось всему учиться.

— Твердоголовок?

— Твердоголовки — это червяки с очень крупной головой; они водятся в песке, на берегу моря. Рыбаки предпочитают их другой наживке, потому что они крепко сидят на крючке. Их продают очень дорого. Бенуа все лето ловит твердоголовок, бродит почти по пояс в воде. А в молодости он был каменщиком. Это он построил многие дома на острове. Вам больше ничего не нужно, господа?

Мегрэ поспешил открыть окно; здесь, вероятно, проветривали только Четырнадцатого июля, тогда же, когда выносили знамена и стулья.

Комиссар, в сущности, не знал, что он здесь делает. У него не было никакого желания приступать к допросам. Зачем он согласился, когда инспектор Леша предложил ему это? По слабости характера, из-за мсье Пайка? Но разве, начиная расследование, не полагается допрашивать людей? Разве не так в Англии? Будут ли его уважать, если он станет бродить по городу, словно ему больше нечего делать?

Однако пока что его интересовал весь остров, а не тот или иной человек в частности. То, к примеру, что сейчас сказал мэр, всколыхнуло в нем целый рой пока еще неясных мыслей. Люди плавали здесь на своих лодчонках взад и вперед вдоль берегов, словно гуляли по бульвару! Это было не похоже на обычное представление о море. Мегрэ казалось, что море здесь очень близко людям.

— Вы хотите, чтобы я приводил их по очереди, шеф? С кого думаете начать?

Мегрэ было все равно.

— Вон молодой де Грееф переходит площадь со своей девушкой. Сходить за ним?

На него оказывали давление, и он не смел протестовать. Единственное утешение — его коллега был сейчас таким же вялым, как он сам.

— Эти свидетели, которых вы будете допрашивать, — спросил тот, — вызваны по всем правилам?

— Вовсе нет. Они приходят по доброй воле. Имеют право не отвечать, если не хотят. Чаще всего предпочитают отвечать, но могли бы потребовать присутствия адвоката.

Вероятно, на острове стало известно, что комиссар находится в мэрии, потому что, как и утром, на площади стали группами собираться люди. Вдалеке, под эвкалиптами, Леша оживленно разговаривал с парочкой, которая в конце концов последовала за ним. Возле самых дверей росла мимоза, и ее сладкий запах забавно смешивался с запахом плесени, царившим в комнате.

— Я полагаю, у вас это происходит более торжественно?

— Не всегда. Часто в деревнях или маленьких городках следователь ведет допрос в заднем помещении местной гостиницы.

Волосы де Греефа казались почти белыми, потому что он загорел, словно уроженец Таити. На нем были только светлые шорты и легкие туфли, в то время как его подруга была затянута в парео[10].

— Вы хотите поговорить со мной? — спросил он недоверчиво.

Чтобы успокоить его, Леша ответил:

— Входите. Комиссар Мегрэ должен допросить всех. Таков порядок.

Голландец говорил по-французски почти без акцента. В руке он держал сетку для провизии. Наверное, оба они шли за покупками в кооператив, когда их остановил инспектор.

— Вы давно живете на своей лодке?

— Три года. А что?

— Ничего. Мне сказали, что вы художник. Вы продаете свои картины?

— Когда представляется случай.

— А он часто представляется?

— Скорее редко. На прошлой неделе продал одну картину миссис Уилкокс.

— Вы ее хорошо знаете?

— Я познакомился с ней здесь.

Леша что-то тихо сказал Мегрэ. Он хотел узнать, можно ли ему пойти за мсье Эмилем, и комиссар утвердительно кивнул головой.

— Что это за дама?

— Миссис Уилкокс? Она очень забавная.

— Что это значит?

— Ничего. Я мог бы встретить ее на бульваре Монпарнас, потому что она каждую зиму бывает в Париже. У нас с ней оказались общие знакомые.

— Вы бывали на бульваре Монпарнас?

— Я целый год жил в Париже.

— На своей лодке?

— Мы были пришвартованы у моста Мари.

— Вы богаты?

— У меня нет ни гроша.

— Скажите, сколько лет вашей подруге?

— Восемнадцать с половиной.

Формы ее тела обрисовывались под парео, волосы падали ей на глаза; она была похожа на юную дикарку и сердито смотрела на Мегрэ и мсье Пайка.

— Вы состоите в браке?

— Нет.

— Ее родители против?

— Они знают, что она живет со мной.

— С каких пор?

— Уже два с половиной года.

— Другими словами, с шестнадцати лет. Ее родители не пытались забрать ее от вас?

— Несколько раз пробовали. Она всякий раз возвращалась ко мне.

— Словом, они отчаялись?

— Они предпочитают больше об этом не думать.

— На какие средства вы жили в Париже?

— Время от времени продавали картины. У меня были друзья.

— Которые одалживали вам деньги?

— Случалось. Иногда я грузил овощи на Центральном рынке. Иногда раздавал рекламные проспекты.

— Вам уже тогда хотелось поехать на Поркероль?

— Я еще не знал о существовании этого острова.

— Куда же вы хотели поехать?

— Куда угодно, лишь бы там было солнце.

— Куда вы все-таки рассчитывали поехать?

— Подальше.

— В Италию?

— Или еще куда-нибудь.

— Вы знали Марселена?

— Он помогал мне конопатить лодку: она протекала.

— Вы были в «Ноевом ковчеге» в ту ночь, когда его убили?

— Мы бывали там почти каждый вечер.

— Что вы там делали?

— Мы с Анной играли в шахматы.

— Могу я узнать профессию вашего отца, господин Де Грееф?

— Он судья в Гронингене.

— Вы не знаете, почему был убит Марселен?

— Я не любопытен.

— Он говорил с вами обо мне?

— Если и говорил, то я его не слушал.

— У вас есть револьвер?

— Зачем он мне нужен?

— Вам нечего больше сказать мне?

— Нечего.

— А вам, мадемуазель?

— Тоже нечего.

Он окликнул их в тот момент, когда они уходили:

— Еще один вопрос. Сейчас у вас есть деньги?

— Я же сказал, что продал картину миссис Уилкокс.

— Вы бывали у нее на яхте?

— Несколько раз.

— Что вы там делали?

— А что делают на яхтах?

— Не знаю.

Тут Грееф уронил с оттенком презрения:

— Там пьют. Мы пили. Все?

По-видимому, Леша не пришлось далеко искать мсье Эмиля, так как  они уже стояли в тени, в нескольких шагах от мэрии. Мсье Эмиль казался старше своих шестидесяти пяти лет и производил впечатление крайне хрупкого человека; он двигался осторожно, как будто боялся сломаться. Говорил тихо, экономя даже крохи энергии.

— Входите, мсье Эмиль. Мы уже знакомы, не правда ли?

Так как сын Жюстины поглядывал на стул, Мегрэ предложил:

— Можете сесть. Вы знали Марселена?

— Очень хорошо.

— С каких пор?

— Точно не могу сказать, сколько лет. Моя мать должна это помнить лучше. С тех пор, как Жинетта работает у нас.

Все замолчали. Странно! Мегрэ и мсье Пайк посмотрели друг на друга. Что сказал мсье Пайк, уезжая из Парижа? Он говорил о Жинетте. Он удивился — с обычной своей скромностью, — почему комиссар не осведомился о том, где она теперь.

Оказывается, не было никакой надобности ни в розысках, ни в хитростях. Очень просто, с первых же слов мсье Эмиль стал говорить о той, которую Мегрэ когда-то отправил в санаторий.

— Вы сказали, что она работает у вас? Я полагаю, это значит, в одном из ваших заведений?

— В Ницце.

— Минутку, мсье Эмиль. Лет пятнадцать назад я встретил ее в пивной на площади Терн, и она уже тогда была не девчонкой. Если я не ошибаюсь, ей было далеко за тридцать, да и чахотка ее не молодила. Значит, теперь ей должно быть…

— Между сорока и сорока пятью. — И мсье Эмиль добавил совсем просто: — Она заведует «Сиренами» в Ницце.

Лучше было бы не смотреть на мсье Пайка, физиономия которого выражала столько иронии, сколько позволяло ему воспитание. Не покраснел ли Мегрэ? Во всяком случае, он сознавал, что был в тот момент в высшей степени смешон.

Потому что, в конце концов, тогда он поступил как Дон-Кихот. После того как он засадил Марселена в тюрьму, он стал заботиться о Жинетте и, совсем как в романе из жизни народа, «подобрал ее с панели», чтобы поместить в санаторий.

Он прекрасно представлял ее себе: худая до того, что просто не верилось, как мужчины могли соблазниться ею; лихорадочные глаза, усталый рот… Он говорил ей: «Надо лечиться, малютка». И она послушно отвечала: «Я бы с радостью, мсье комиссар. Вы думаете, для меня это удовольствие?»

С чуть заметным нетерпением Мегрэ снова стал задавать вопросы, глядя на мсье Эмиля:

— Вы уверены, что речь идет о той же самой женщине? В то время она была иссушена чахоткой.

— Она несколько лет лечилась.

— Она по-прежнему жила с Марселеном?

— Что вы, она с ним совсем не виделась. Она очень занята. Только время от времени посылала ему деньги. Небольшие суммы. Ему много и не нужно было.

Мсье Эмиль вынул из коробочки эвкалиптовую лепешку и с серьезным видом принялся сосать ее.

— Он ездил к ней в Ниццу?

— Не думаю. Там ведь шикарный дом. Вы, наверное, знаете.

— Это из-за нее Марселен приехал на Юг?

— Не знаю. Он был странный малый.

— Жинетта сейчас в Ницце?

— Сегодня утром она звонила нам из Йера. Она узнала о случившемся из газет. И поехала в Йер, чтобы заняться похоронами.

— Вы знаете, где она остановилась?

— В отеле «Пальмы».

— Вы были в «Ковчеге» в тот вечер, когда произошло убийство?

— Я заходил туда выпить чаю.

— Вы ушли раньше Марселена?

— Конечно. Я никогда не ложусь позже десяти.

— Вы не слышали, он говорил обо мне?

— Может быть. Не обратил внимания. Я туговат на ухо.

— В каких вы отношениях с Шарло?

— Знаю его, но не общаюсь с ним.

— Почему?

Мсье Эмиль, по-видимому, пытался объяснить нечто щекотливое.

— Он из другого круга, понимаете?

— Он никогда не работал с вашей матерью?

— Может быть, иногда поставлял ей девушек.

— Он надежный человек?

— Кажется, да.

— А Марселен тоже поставлял вам девушек?

— Нет, он этим не занимался.

— Вы ничего больше не знаете?

— Ничего. Я теперь почти не вмешиваюсь в дела. Здоровье не позволяет.

Что думал обо всем этом мсье Пайк? Есть ли в Англии подобные мсье Эмилю?

— Я, может быть, приду немного поболтать с вашей матерью.

— Милости просим, мсье комиссар.

Теперь Леша вошел в сопровождении молодого человека в белых фланелевых брюках, синем двубортном пиджаке и фуражке яхтсмена.

— Мсье Филипп де Морикур, — объявил Леша. — Он как раз собирался отчалить на своей лодочке.

— Вы хотели поговорить со мной, мсье комиссар? Это, я полагаю, простая формальность?

— Садитесь.

— Это обязательно? Я терпеть не могу разговаривать сидя.

— Тогда можете стоять. Вы секретарь миссис Уилкокс?

— На добровольных началах, разумеется. Считайте, что я ее гость, и мне случается из дружеских чувств исполнять обязанности ее секретаря.

— Миссис Уилкокс пишет мемуары?

— Нет. Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Она сама занимается торговлей виски?

— И не думает.

— Вы ведете ее личную корреспонденцию?

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Ни к чему, мсье Морикур.

— Де Морикур.

— Если вам так угодно. Я просто хотел узнать, чем вы там занимаетесь.

— Миссис Уилкокс уже не так молода, — сказал секретарь.

— Вот именно.

— Не понимаю вас.

— Это не важно. Скажите, мсье де Морикур, — сейчас я правильно вас назвал? — где вы познакомились с миссис Уилкокс?

— Это что, допрос?

— Называйте, как вам угодно.

— Я обязан отвечать?

— Можете подождать, пока я вызову вас официально.

— Вы меня подозреваете?

— Я подозреваю всех вообще и никого в частности.

Молодой человек подумал несколько секунд, бросил свою сигарету в открытую дверь.

— Я встретил ее в казино, в Канне.

— Давно?

— Немного больше года назад.

— Вы играете?

— Прежде играл. Тогда и проиграл все свои деньги.

— У вас их было много?

— По-моему, это нескромный вопрос.

— Вам уже приходилось работать?

— Я состоял при кабинете министра.

— Который, наверное, был другом ваших родителей?

— Откуда вы знаете?

— Вы знакомы с молодым де Греефом?

— Он несколько раз приходил на яхту; мы купили у него картину.

— Вы хотите сказать, что миссис Уилкокс купила у него картину.

— Вот именно. Прошу прощения.

— Марселен тоже приходил на «Северную звезду»?

— Случалось.

— Его приглашали?

— Это трудно объяснить, мсье комиссар. Миссис Уилкокс очень щедрая особа.

— Я так и думал.

— Ее все интересует, особенно на Средиземном море, которое она обожает; здесь столько живописных типов. Марселен был, несомненно, одним из этих типов.

— Его угощали вином?

— Там всех угощают.

— Вы были в «Ковчеге» в ту ночь, когда совершилось преступление?

— Мы были вместе с майором.

— Это тоже, вероятно, живописный тип?

— Миссис Уилкокс была когда-то знакома с ним в Англии. Это светское знакомство.

— Вы пили шампанское?

— Майор пьет только шампанское.

— Вы все трое очень веселились?

— Мы вели себя вполне прилично.

— Марселен присоединился к вашей компании?

— Все более или менее участвовали в разговоре. Вы еще не познакомились с майором Беллэмом?

— Я, конечно, не замедлю доставить себе это удовольствие.

— Это сама щедрость. Когда он приходит в «Ковчег»…

— И часто он там бывает?

— Часто. Я хотел сказать, что он редко упускает случай угостить присутствующих. Каждый подходит чокнуться с ним. Он так давно живет на острове, что знает по именам всех ребятишек.

— Значит, Марселен подошел к вашему столу. Он выпил бокал шампанского?

— Нет. Он терпеть не мог шампанского. Говорил, что оно годится только для барышень. Ему заказали бутылку белого вина.

— Он сел?

— Разумеется.

— За вашим столом сидели и другие? Например, Шарло?

— Ну да.

— Вы знаете его, с позволения сказать, профессию?

— Он не скрывает, что принадлежит к определенной среде. Это тоже тип.

— И в качестве такового его иногда приглашали на яхту?

— Я думаю, мсье комиссар, что на яхте побывали все жители острова.

— Даже мсье Эмиль?

— Нет, он не был.

— Почему?

— Не знаю. Кажется, нам ни разу не приходилось с ним разговаривать. Он, видимо, любит одиночество.

— И не пьет?

— Нет, не пьет.

— А на яхте пьют много, не так ли?

— Бывает. Я полагаю, это разрешается?

— Марселен сидел за вашим столом, когда он начал говорить обо мне?

— Вероятно. Я точно не помню. Он, по своему обыкновению, рассказывал разные истории; миссис Уилкокс любила его слушать. Он рассказывал о том, как был на каторге.

— Он никогда не был на каторге.

— В таком случае, он выдумывал.

— Чтобы позабавить миссис Уилкокс? Так, значит, он говорил о каторге. И я тоже фигурировал в этой истории? Он был пьян?

— Он никогда не бывал совсем трезв, особенно по вечерам. Подождите-ка… Он сказал, что был осужден из-за женщины.

— Из-за Жинетты?

— Возможно. Я как будто припоминаю это имя. Вот тут-то, кажется, он и сказал, что вы позаботились о ней. Кто-то пробормотал: «Мегрэ такой же шпик, как и все они». Прошу прощения.

— Не за что. Продолжайте.

— Вот и все. Тут он начал расхваливать вас, утверждать, что вы были его другом, и что для него друг — это дело святое. Если не ошибаюсь, Шарло стал дразнить его, и он еще больше разгорячился.

— Можете вы сказать точно, чем все это кончилось?

— Это трудно сказать. Было уже поздно.

— Кто ушел первым?

— Не знаю. Поль уже закрыл ставни. Он сидел за нашим столом. Мы выпили последнюю бутылку. Кажется, мы вышли вместе.

— Кто?

— Майор распрощался с нами на площади и пошел на свою виллу. Шарло ночует в «Ковчеге» — он остался. Мы с миссис Уилкокс направились к причалу, где оставили лодку.

— С вами был кто-нибудь из матросов?

— Нет. Обычно мы их оставляем на яхте. Дул сильный мистраль, и море было бурное. Марселен предложил проводить нас.

— Так, значит, он был с вами, когда вы сели в лодку?

— Да. Он остался на берегу. Должно быть, пошел в свою лачугу.

— В общем, миссис Уилкокс и вы — последние, кто видел его живым?

— Кроме убийцы.

— Вам трудно было добраться до яхты?

— Откуда вы знаете?

— Вы сказали, что море было бурное.

— Мы промокли до костей, и в шлюпке набралось на двадцать сантиметров воды.

— Вы сразу же легли спать?

— Я приготовил грог, чтобы согреться, а потом мы еще сыграли партию в джин-рамми.

— Простите, не понял.

— Это карточная игра.

— Который был час?

— Около двух. Мы никогда не ложимся рано.

— Вы не видели и не слышали ничего особенного?

— Из-за мистраля ничего не было слышно.

— Сегодня вечером вы придете в «Ковчег»?

— Возможно.

— Благодарю вас.

На минуту Мегрэ и мсье Пайк остались одни, и комиссар посмотрел на коллегу своими большими сонными глазами. У него было такое ощущение, что все это несерьезно, что надо было совсем иначе браться за дело. Например, он охотно потолкался бы на площади, на ярком солнце, покурил бы трубку, глядя на игроков в шары, которые начали длинную партию; он охотно побродил бы по гавани, посмотрел бы, как рыбаки чинят сети, познакомился бы со всеми Галли и Моренами, о которых упоминал Леша.

— Я полагаю, мсье Пайк, что у вас следствие ведется по всем правилам, не так ли?

— Бывает по-разному. Например, из-за преступления, которое было совершено два года назад возле Брайтона, один мой коллега больше двух месяцев жил в деревенской гостинице, проводя целые дни на рыбной ловле, и каждый вечер пил пиво с местными жителями.

Об этом-то как раз и мечтал Мегрэ, и отказался он от этого именно из-за мсье Пайка!..

Когда вошел Леша, видно было, что он не в духе.

— Майор не захотел прийти, — объявил инспектор. — Он в своем саду, бездельничает. Я сказал, что вы просите его зайти сюда. Майор ответил, что если вы хотите его видеть, то можете сами зайти к нему распить бутылку вина.

— Это его право.

— Кого вы теперь думаете допросить?

— Никого. Я хотел бы, чтобы вы позвонили в Йер. Наверное, в «Ковчеге» есть телефон? Вызовите Жинетту из отеля «Пальмы». Передайте ей от моего имени, что я был бы рад, если бы она приехала поболтать со мной.

— А где я вас найду?

— Не знаю, право... Наверное, в порту.

Мегрэ с Пайком медленно пересекли площадь; люди провожали их взглядами. Можно было подумать, что они глядят на него с недоверием; на самом же деле они просто не знали, как подойти к знаменитому Мегрэ. А он, со своей стороны, чувствовал себя «чужаком», как здесь принято говорить. Но он понимал, что совсем немного нужно для того, чтобы у каждого из них развязался язык, может быть, даже слишком развязался.

— У вас нет такого впечатления, мсье Пайк, что мы находимся где-то очень далеко? Смотрите! Там видна Франция, до нее двадцать минут на лодке, а обстановка здесь для меня такая непривычная, будто я попал в сердце Африки или Южной Америки.

Ребятишки бросали свои игры, чтобы поглазеть на них. Они дошли до «Гранд-отеля», откуда видна была гавань, и Леша уже догонял их.

— Я не смог до Жинетты дозвониться, — доложил инспектор. — Она уехала.

— Вернулась в Ниццу?

— Вероятно, нет, потому что она сказала хозяину отеля, что приедет завтра утром и успеет на похороны.

Мол, шлюпки всех цветов, большая яхта «Северная звезда», загромождавшая гавань там, у острого выступа скал. Люди глядели на приближавшийся к берегу катер.

— Это «Баклан», — проговорил Леша. — Значит, скоро пять часов.

Мальчишка, на фуражке которого было написано золотыми буквами «Гранд-отель», ожидал возможных клиентов, стоя возле тачки, предназначенной для багажа. Белая лодочка приближалась, рассекая воду, и Мегрэ скоро различил на носу ее женский силуэт.

— Наверное, Жинетта спешит встретиться с вами, — сказал инспектор. — Все в Йере уже, должно быть, знают, что вы здесь.

Любопытно было смотреть, как люди в лодке постепенно увеличивались, как их контуры прояснялись, словно на фотопленке. Особенно странно было узнать Жинетту в этой толстой, исполненной собственного достоинства женщине, одетой в шелка и размалеванной.

Но в конце концов, когда Мегрэ познакомился с ней в пивной на площади Терн, разве сам он не был стройнее, и не испытывала ли она сейчас такое же разочарование, глядя на него с палубы «Баклана»?

Ей помогли сойти на берег. Кроме нее и Батиста, капитана, в лодке были только немой матрос и почтальон. Мальчишка в фуражке с галуном хотел взять ее багаж, но она сказала:

— В «Ноев ковчег»!

Жинетта направилась к Мегрэ и вдруг смутилась, возможно, из-за мсье Пайка, с которым была не знакома.

— Мне сообщили, что вы здесь. Я подумала, может, вы захотите поговорить со мной. Бедный Марсель!..

Она не называла его Марселеном, как другие. Она не разыгрывала глубокого горя. Это была теперь зрелая женщина, упитанная и спокойная, с чуть заметной, немного разочарованной улыбкой.

— Вы тоже остановились в «Ковчеге»?

Леша взял ее чемодан. Она, по-видимому, знала остров и шла уверенно, неторопливо, как женщина, страдающая одышкой или не привыкшая к свежему воздуху.

— В газете утверждают, что он был убит потому, что говорил о вас. Вы этому верите?

Время от времени она с любопытством и тревогой поглядывала на мсье Пайка.

— Можете говорить при нем. Это мой приятель, коллега из Англии, он приехал провести со мной несколько дней.

Она с очень светским видом слегка поклонилась человеку из Скотланд-Ярда и вздохнула, взглянув на пополневшую талию комиссара:

— А я изменилась, не правда ли?

Забавно было видеть, как она вдруг застыдилась и оправила юбку, потому что лестница была крутая, а Мегрэ поднимался вслед за ней.

Она вошла в «Ковчег», как к себе домой, и спросила самым естественным тоном:

— Найдется для меня комната, Поль?

— Придется тебе занять маленькую, возле ванной.

Потом она повернулась к Мегрэ:

— Вы не хотите подняться на минутку, мсье комиссар?

Эти слова прозвучали бы двусмысленно в том доме, которым она управляла в Ницце, но здесь в них не было ничего особенного. Однако же она неправильно поняла колебания Мегрэ, который из-за какого-то кокетства продолжал вести следствие, ничего не скрывая от мсье Пайка. На мгновение на губах ее появилась почти профессиональная улыбка.

— Я ведь не опасна, вы знаете.

Странная вещь, инспектор Скотланд-Ярда заговорил по-английски, может быть, из деликатности. Он сказал французскому коллеге только одно слово:

— Пожалуйста...

Кроме кровати, можно было сесть на стул с соломенным сиденьем — это была  маленькая комната, полутемная, со слуховым окном. Жинетта сняла шляпу, со вздохом облегчения опустилась на край кровати и тут же, сбросив туфли на очень высоких каблуках, растерла болевшие пальцы ног.

— Вам неприятно, что я попросила вас подняться? Внизу разговаривать невозможно, а идти куда-нибудь у меня не было сил. Посмотрите на мои щиколотки, как они распухли. Можете закурить трубку, мсье комиссар. — Ей было не по себе. Чувствовалось, что она говорит для того, чтобы выиграть время. — Вы очень на меня сердитесь?

Хотя Мегрэ и понял, что она имеет в виду, он, тоже желая выиграть время, ответил:

— За что?

— Я очень хорошо знаю, что вы были разочарованы. А все же я не так уж тут виновата. Благодаря вам я провела в санатории самые счастливые годы своей жизни. Мне ни о чем не надо было заботиться. Там был врач, который немного напоминал вас: он очень хорошо ко мне относился. Приносил книги. Я целые дни читала. До того, как я попала туда, я была совсем необразованная. И когда я чего-нибудь не понимала, он объяснял. У вас нет сигареты? Ну, ничего. К тому же мне лучше не курить.

Я пробыла в санатории пять лет, и мне уже стало казаться, что я проведу там всю жизнь. Мне там понравилось. В противоположность другим, мне не хотелось уходить оттуда. Когда мне объявили, что я выздоровела и могу уходить, клянусь вам, я скорее испугалась, чем обрадовалась. Оттуда, где мы жили, видна была долина, почти всегда скрытая легкой дымкой, а порой и густыми облаками, и я боялась спускаться туда. Я хотела бы остаться в качестве сиделки, но у меня не было необходимых для этого знаний, а чтобы мыть полы или помогать на кухне, не хватало сил.

Что бы я стала делать там, внизу? Я привыкла есть три раза в день. И знала, что у Жюстины мне это будет обеспечено.

— Почему вы приехали сегодня? — спросил Мегрэ довольно холодным тоном.

— Разве я вам сейчас не сказала? Сначала я поехала в Йер. Я не хотела бы, чтобы на похоронах бедного Марселя никто не шел за его гробом.

— Вы все еще любили его?

Она немного смутилась.

— Мне кажется, я его по-настоящему любила. Я много говорила с вами о нем, когда вы заботились обо мне после его ареста. Знаете, Марсель был неплохой человек. В сущности, он был даже наивный, я сказала бы, застенчивый. И как раз потому, что был застенчивый, он хотел вести себя, как другие. Но только он перехватывал через край. Там, в горах, я все это поняла.

— И вы его разлюбили?

— Мои чувства к нему изменились. Я видела других людей. Могла сравнивать. Доктор помог мне понять.

— Вы были влюблены в этого доктора?

Она несколько нервно засмеялась.

— Я думаю, что в санатории все более или менее влюблены в своих врачей.

— Марселен вам писал?

— Иногда.

— Он надеялся, что вы опять будете жить вместе?

— Первое время, кажется, да. Потом он тоже изменился. Мы оба изменились, но по-разному. Он очень быстро постарел, почти сразу. Не знаю, видели ли вы его с тех пор. Прежде он хорошо одевался, следил за собой. Был гордый. А потом… с тех пор, как он случайно приехал на побережье…

— Это он устроил вас к Жюстине и Эмилю?

— Нет. Я знала Жюстину понаслышке. Я сама явилась к ней. Она взяла меня на испытательный срок, как свою помощницу, потому что для другого я уже не годилась. Там, в горах, мне сделали четыре операции, у меня все тело в рубцах.

— Я спросил вас, почему вы приехали сегодня.

Он неустанно возвращался к этому вопросу.

— Когда я узнала, что это дело ведете вы, я, конечно, подумала, что вы вспомните обо мне и велите меня разыскать. Это, разумеется, потребовало бы времени.

— Если я правильно понял, то с тех пор, как вы вышли из санатория, вы больше не общались с Марселем, но посылали ему деньги?

— Случалось. Я хотела, чтобы он мог иногда доставить себе какое-нибудь удовольствие. Он не показывал виду, но у него бывали трудные времена.

— Он вам это говорил?

— Говорил, что он неудачник, что всегда был неудачником, что он даже не способен стать настоящим подлецом.

— Он говорил вам это в Ницце?

— Он никогда не приезжал ко мне в «Сирены». Знал, что это запрещено.

— Значит, здесь?

— Да.

— Вы часто бываете на Поркероле?

— Почти каждый месяц. Жюстина теперь слишком стара, чтобы самой проверять свои заведения, а мсье Эмиль никогда не любил путешествовать.

— Вы ночуете здесь, в «Ковчеге»?

— Всегда.

— А почему Жюстина не предоставит вам комнаты в своем доме? У нее же довольно большая вилла.

— Она никогда не позволяет женщинам ночевать под своей крышей.

Он понял, что затронул чувствительное место, но Жинетта все еще не поддавалась.

— Боится за своего сына? — пошутил он, раскуривая трубку.

— Это может показаться смешным, а между тем это правда. Она всегда заставляла его держаться за свою юбку, и поэтому по характеру он стал скорее похож на девицу, чем на мужчину. Она до сих пор обращается с ним, как с ребенком. Он шагу не смеет ступить без ее разрешения.

— А женщин он любит?

— Он их скорее боится. Я говорю, вообще. У него нет к этому склонности, знаете ли. Здоровье у него всегда было слабое. Он все время лечится, принимает лекарства, читает медицинские книги.

— А еще почему, Жинетта?

— Что?

— Почему вы приехали сюда?

— Так я же вам сказала.

— Нет.

— Я подумала, что вы, наверное, заинтересуетесь мсье Эмилем и его матерью.

— А точнее?

— Вы не такой, как другие полицейские, и все же… Когда случается что-нибудь мерзкое, всегда подозревают людей определенной среды.

— И вы считали нужным мне сказать, что мсье Эмиль не имеет отношения к смерти Марселя?

— Я хотела объяснить вам…

— Объяснить что?

— Мы с Марселем остались добрыми приятелями, но о том, чтобы жить вместе, не могло быть и речи. Он об этом больше и не помышлял. Я думаю, он и не хотел этого. Понимаете? Он больше не имел никакого отношения к нашей среде. Слушайте! Я сейчас видела Шарло…

— Вы его знаете?

— Я несколько раз встречала его здесь. Нам случалось есть за одним столом.

— Вы собирались повидать его сегодня на Поркероле?

— Нет. Клянусь вам, что я говорю правду. Только меня стесняет ваша манера задавать вопросы. Прежде вы мне доверяли. Вы немного жалели меня. А теперь меня больше не за что жалеть, правда? Я теперь даже не чахоточная!

— Вы много зарабатываете?

— Меньше, чем можно было бы думать. Жюстина — страшная скряга. И сын ее тоже. Конечно, я ни в чем не нуждаюсь. Даже немного откладываю, но недостаточно, чтобы можно было жить на ренту.

— Вы говорили о Марселе.

— Я уже не помню, что сказала. Ах, да. Как вам объяснить? Когда вы его знали, он пытался играть роль закоренелого преступника. Посещал в Париже бары, где можно встретить людей вроде Шарло и даже убийц. Он делал вид, что принадлежит к их бандам, а они не принимали его всерьез.

— Значит, он был там на вторых ролях?

— Ну, а потом и это прекратилось. Он перестал встречаться с этими людьми, жил на своей лодке или в лачуге. Много пил. Всегда находил способ достать вина. Денежные переводы от меня тоже ему помогали. Но я знаю, что думают, когда человека вроде него находят убитым...

— А что?

— Вы тоже это знаете. Воображают, что это связано с определенной средой, что это сведение счетов или месть. А здесь совсем не то.

— Вы хотели сказать мне именно это, не правда ли?

— Я уже забыла, что хотела сказать. Вы так изменились! Простите, я имею в виду не внешне...

Он невольно улыбнулся ее смущению.

— Прежде даже у себя в кабинете на набережной Орфевр вы не были похожи на полицейского.

— Вы очень боитесь, чтобы я не заподозрил людей из вашей среды? Уж не влюблены ли вы случайно в Шарло?

— Конечно, нет. Мне было бы очень трудно влюбиться в кого бы то ни было после всех перенесенных операций. И Шарло интересует меня не более других.

— Ну, а теперь договаривайте.

— Почему вы думаете, что я не все сказала? Даю честное слово, я не знаю, кто убил бедного Марселя.

— Но вы знаете, кто его не убивал.

— Да.

— Вы знаете, кого я мог бы заподозрить?

— В конце концов, вы все равно узнаете это, не сегодня, так завтра, если уже и сейчас не знаете. Я сказала бы вам сразу, если бы вы допрашивали меня не так сухо. Я должна выйти замуж за мсье Эмиля, вот что!

— Когда?

— Когда умрет Жюстина.

— А почему нужно ждать ее смерти?

— Я же вам говорила, она ревнует ко всем женщинам. Из-за нее он не женился, и из-за нее, насколько это известно, у него никогда не было любовницы.

— А все-таки он собирается жениться?

— Потому что он страшно боится одиночества. Пока жива его мать, он спокоен. Она ухаживает за ним, как за грудным младенцем. Но она недолго проживет. Самое большее — год.

— Это сказал врач?

— У нее рак, а для операции она слишком стара. Что до него, то он всегда воображает, что вот-вот умрет. Он несколько раз в день задыхается, боится пошевелиться, как будто малейшее движение может стать для него роковым...

— Потому он и сделал вам предложение?

— Да. Он вбил себе в голову, что у меня хватит здоровья, чтобы ухаживать за ним. Даже потребовал, чтобы меня осмотрело несколько врачей. Нечего и говорить, что Жюстина об этом ничего не знает, а то бы она давно выставила меня за дверь.

— А Марселен?

— Я сказала ему.

— И как он это принял?

— Совершенно спокойно. Он считал, что я правильно делаю, стараясь обеспечить себя под старость. По-моему, ему было приятно, что я буду жить здесь.

— Мсье Эмиль не ревновал к Марселю?

— С чего бы он стал ревновать? Я же вам сказала, что между нами ничего не было.

— Словом, вы об этом обязательно хотели поговорить со мной?

— Я подумала обо всех предположениях, которые вы могли бы сделать и которые не соответствовали бы действительности.

— Например, что Марсель мог шантажировать мсье Эмиля, и тот, чтобы избавиться от него…

— Марсель не занимался шантажом, а мсье Эмиль скорее умер бы с голоду, чем решился бы зарезать цыпленка.

— Это точно, что вы в последние дни не приезжали на остров?

— В этом легко убедиться.

— Потому что вы все время были в своем заведении, в Ницце? Это превосходное алиби.

— А мне оно нужно?

— Вы же сами утверждали, что я сейчас говорю как полицейский. Марсель все-таки мог стеснять вас. В особенности, если принять во внимание, что мсье Эмиль — это лакомый кусок, очень лакомый кусок. Если он женится на вас, он оставит вам после смерти приличное состояние.

— Да, довольно приличное. Теперь я сомневаюсь, хорошо ли сделала, что приехала. Я не предвидела, что вы будете говорить со мною так. Я вам искренне во всем призналась.

Глаза у нее блестели, как будто она готова была заплакать, и Мегрэ созерцал теперь старое, плохо раскрашенное лицо, сморщенное в детской гримасе.

— Делайте что хотите. Я не знаю, кто убил Марселя. Это катастрофа.

— В особенности для него.

— Да, и для него. Но он-то, по крайней мере, спокоен. Вы меня арестуете?

Жинетта сказала это с чуть заметной улыбкой, хотя было видно, что она боится и говорит более серьезным тоном, чем ей хотелось бы.

— Пока не собираюсь.

— Мне нужно поехать на похороны завтра утром. Если вы желаете, я сразу же вернусь. Надо будет только послать за мной лодку на мыс Жьен.

— Может быть, пошлю.

— Вы ничего не скажете Жюстине?

— Не скажу, если в этом не будет крайней необходимости. Но я не предвижу такой необходимости.

— Вы на меня сердитесь?

— Да нет.

— Нет, сердитесь. Я это сразу почувствовала, еще прежде чем сошла с «Баклана». Я-то вас тут же узнала. И разволновалась, потому что вспомнила целый кусок своей жизни.

— Период, о котором вы жалеете?

— Может быть. Не знаю. Иногда я спрашиваю себя об этом.

Она встала, вздохнув, не надевая туфель. Ей хотелось расшнуровать корсет, и поэтому она ждала, чтобы комиссар ушел.

— Делайте, что хотите, — вздохнула она наконец, когда он взялся за ручку двери.

У него немного сжалось сердце, когда он оставил ее одну, постаревшую, напуганную, в маленькой комнатке, куда заходящее солнце проникало сквозь слуховое окно, окрашивая все — и обои, и стеганое одеяло — в розовый цвет, похожий на румяна.

Запах. Он привлек его внимание, еще когда Мегрэ думал, что сейчас уснет. В сущности, здесь было несколько запахов. Основной — запах дома, который нельзя было не почувствовать сразу же, переступив порог кафе. В нем Мегрэ пытался разобраться еще утром. Этот запах был для него непривычным. Это, конечно, запах вина с примесью аниса, а потом кухонные испарения. И так как кухня была южная, с обилием чеснока, красного перца, оливкового масла и шафрана, все это создавало такой непривычный букет.

Но зачем ему думать об этом? Мегрэ закрыл глаза. Ему хотелось спать. Бесполезно было припоминать все марсельские и провансальские рестораны, где ему приходилось бывать и в Париже, и в других городах. Запах там был другой, ну и ладно! А теперь нужно спать, спать. Ведь он достаточно выпил, чтобы заснуть мертвым сном.

Разве он не уснул, как только улегся? Окно было открыто, и его внимание привлек какой-то шум. Наконец он понял: это шелестели листвой деревья на площади.

Запахи, доносившиеся снизу, пожалуй, могли вызвать в его памяти небольшой бар в Канне, который содержала толстая женщина. Когда-то Мегрэ вел там расследование и часами лениво просиживал в этом баре.

Но сейчас в его комнате запах был какой-то совсем непонятный. Интересно, чем тут набивают матрацы? Может быть, как в Бретани, морскими водорослями, которые пахнут йодом? Впрочем, в этой кровати лежало до него немало людей. Ему даже почудилось, что в комнате попахивает кремом, которым женщины натираются для загара.

Он тяжело перевернулся на другой бок. Кажется, в десятый раз. Кто-то опять открыл дверь, вышел в коридор и направился к уборной. В этом не было ничего особенного, но Мегрэ невольно подумал, что туда ходит гораздо больше людей, чем проживает в отеле. И он принялся перебирать в памяти обитателей «Ковчега». Поль с женой спали над его комнатой, в мансарде, куда вела особая лестница. Интересно, где спит Жожо? Во всяком случае, не на втором этаже.

И у нее был какой-то свой, особенный запах, то ли от напомаженных волос, то ли от тела и одежды. Какой-то неясный и пряный. Этот запах отвлекал Мегрэ, когда он слушал, что говорит ему девушка.

Еще один повод для мсье Пайка подумать, что он с ним недостаточно откровенен. После обеда комиссар поднялся на минутку к себе в номер — вымыть руки и почистить зубы. Дверь оставалась открытой, и он даже не услышал, как на пороге бесшумно появилась Жожо. Сколько ей могло быть лет? Шестнадцать? Двадцать? Во взгляде ее читались одновременно и восхищение, и страх, как у девчонок, которые обивают пороги театров, выклянчивая у актеров автографы. Мегрэ произвел на нее впечатление. Как же! Ведь и он был знаменитостью.

— Ну что, милая, вы хотите мне что-нибудь сказать?

Она закрыла за собой дверь, и это ему не понравилось. Никогда не знаешь, что могут подумать люди. К тому же Мегрэ не забывал, что в доме находится англичанин.

— Я насчет Марселена, — сказала она, краснея. — Однажды он говорил со мной. Это было днем. Марселен тогда так много выпил, что остался отдыхать после обеда тут же на скамейке в кафе.

Вот оно что! Войдя днем в кафе, когда там было пусто, Мегрэ обратил внимание на человека, который дремал на скамейке, прикрыв голову газетой. Должно быть, прохладный уголок. И все-таки странный дом! Что же касается запаха…

— Я подумала, что это может вам пригодиться. Марселен мне сказал, что, если бы захотел, мог бы иметь вот такую кучу.

— Кучу чего?

— Ну, ясное дело, банковских билетов.

— Давно это было?

— Кажется, дня за два до того, как это случилось.

— Был тогда кто-нибудь в кафе?

— Нет, никого. Я как раз мыла прилавок.

— Вы об этом кому-нибудь говорили?

— Кажется, нет.

— Больше он ничего не сказал?

— Нет. Только добавил: «Что бы я с ними делал, крошка Жожо? Ведь здесь и так хорошо».

— Он никогда за вами не ухаживал, не делал никаких предложений?

— Нет.

— А другие?

— Почти все.

— А когда здесь бывала Жинетта, — она ведь приезжает почти каждый месяц, — Марселен когда-нибудь поднимался к ней в комнату?

— Что вы! Конечно нет. Он обходился с ней очень почтительно.

— Можно с вами, Жожо, говорить, как со взрослой?

— Конечно, мне уже девятнадцать.

— Ладно. Так вот: были у Марселена какие-нибудь связи с женщинами?

— Конечно.

— На острове?

— Во-первых, с Ниной. Это моя двоюродная сестра. Она занимается любовью с кем попало. Видно, ничего с собой поделать не может.

— У него в лодке?

— Где придется. Потом со вдовой Ламбер, которая содержит кафе по ту сторону площади. Ему случалось проводить у нее ночь. Бывало, наловит морских окуней и тащит к ней. Думаю, что раз Марселен мертв, я могу сказать: он глушил рыбу динамитом.

— Вопрос о его женитьбе на вдове Ламбер не вставал?

— Сдается мне, ей не больно-то хотелось второй раз замуж.

И Жожо улыбкой дала понять, что вдова Ламбер особа не из заурядных.

— Это все, Жожо?

— Да. А теперь мне лучше уйти.

Жинетта тоже не спала. Она лежала в соседней комнате, по другую сторону перегородки, и Мегрэ казалось, что он слышит ее дыхание. Ворочаясь, он постоянно задевал локтем стенку, а Жинетта, должно быть, всякий раз вздрагивала от этого.

Она долго не ложилась. Что она могла делать? Занималась косметикой, умывалась? Временами в комнате у нее была такая тишина, что Мегрэ начинал думать, не пишет ли она что-нибудь. Облокотиться на подоконник, подышать свежим воздухом она тоже не может — окошко в ее комнате слишком высоко.

А этот пресловутый запах… Да это просто запах Поркероля. Когда они вечером гуляли по молу с мсье Пайком, они и там чувствовали его. Вода, перегретая за день солнцем, источала свой аромат, а легкий ветерок приносил с суши другие запахи. Что это за деревья на площади? Не эвкалипты ли? А может быть, на острове есть и другие пахучие растения?

Кто-то снова вышел в коридор. Неужели мсье Пайк? Это уже в третий раз. Должно быть, испортил себе желудок непривычной для него кухней Поля.

Он много пил, мсье Пайк. Интересно, любит ли он выпить вообще? Шампанское, во всяком случае, любит, а Мегрэ и не подумал им его угостить. Англичанин весь вечер пил с майором, и они так быстро нашли общий язык, что их смело можно было принять за старых знакомых. Они уселись в уголке, а Жожо по собственному почину приносила им шампанское.

Беллэм пил его не из фужера, а из большого стакана, как пиво. Он словно сошел со страниц «Панча»[11] со своими серебристыми волосами, румяными щеками, большими светлыми глазами, подернутыми влагой, и огромной сигарой, которую он не вынимал изо рта.

Это был ребенок семидесяти или семидесяти двух лет с лукавыми искорками в глазах. Его голос, наверное от сигар и шампанского, стал хриплым. Даже после нескольких бутылок он трогательно сохранял чувство собственного достоинства.

— Я хочу представить вам майора Беллэма, — вдруг сказал среди вечера мсье Пайк. — Оказывается, мы с ним учились в одном колледже. Конечно, не в один и тот же год и даже не в одно десятилетие.

Чувствовалось, что это было приятно им обоим. Майор называл комиссара «мсье Мегрэтт».

Время от времени майор бросал на Жожо или на Поля едва уловимый взгляд, означавший, что нужно подать на стол еще одну бутылку шампанского. Другим знаком он подзывал Жожо, которая подходила к их столику, наполняла стакан и относила кому-нибудь в зале.

С первого взгляда могло показаться, что в этом было какое-то высокомерие или снисходительность. Но у майора все получалось так мило, так просто, что те, кого он угощал, нимало не смущались. Он делал это так, словно ставил хорошие отметки. Когда стакан доходил по назначению, майор поднимал свой и издали, молча, выпивал за здоровье этого человека.

Так он угощал всех или почти всех. Шарло весь вечер не отходил от «журавля». Сначала он опускал монетки в автомат: он мог позволить себе тратить сколько хотел. Выручка все равно доставалась ему. По-видимому, ему принадлежал и «журавль». Он опускал в щель монету и с неослабным вниманием поворачивал ручку, направлявшую маленький хромированный рычажок со щипчиками, рычажок захватывал то копеечный портсигар, то трубку, то дешевенький бумажник.

...Быть может, Жинетта не могла уснуть от волнения? Не был ли он с нею слишком суров? Да, он действительно суров, но вовсе не от досады, как могло ей показаться. Неужели она подумала, что это с досады?

Роль самаритянина всегда выглядит нелепо. Комиссар нашел девушку в пивной на площади Терн и отправил в санаторий, но ему никогда и в голову не приходило, что он спас ее душу, «подобрал потаскушку с панели».

Другой, который, как она сказала, «походил на Мегрэ», в свою очередь, проявил к ней участие. Это был врач из санатория. Может быть, он на что-то надеялся?

Она стала тем, чем хотела стать. Нелепо огорчаться из-за этого.

Он держался с ней сурово, потому что иначе было нельзя. Ведь для подобных женщин, даже менее порочных, соврать — все равно что чихнуть, а порой они лгут даже без надобности, просто так, без причины. Она ему сказала не все. Он был в этом уверен. Может быть, потому она и не может заснуть? Несомненно, ее что-то тревожит.

Один раз она даже встала. Мегрэ слышал шаги босых ног в ее комнате. Уж не хочет ли она сейчас к нему зайти? В этом не было ничего невозможного, и Мегрэ уже приготовился к мысли, что придется наспех натянуть брюки, которые он бросил на коврик.

Но Жинетта не пришла. Послышалось звяканье стакана. Видно, ее мучила жажда. А может быть, ей нужно было запить снотворное?

За весь вечер он выпил один бокал шампанского. Потом пил только вино, а под конец, бог знает зачем, проглотил рюмку анисовой.

А кто заказал анисовку? Да, вспомнил, это был зубной врач. Вернее, бывший зубной врач. Имя его он забыл. Еще одно чудо природы. На Поркероле встречались одни феномены, по крайней мере в «Ковчеге». А может быть, так и следовало себя вести? Может быть, они были правы, а люди по другую сторону моря, там, на континенте, ошибались, ведя себя иначе?

Прежде этот врач, вероятно, был человеком вполне приличным, даже холеным. Он держал зубоврачебный кабинет в одном из самых шикарных кварталов Бордо, а ведь жители Бордо очень требовательны. Попал он на Поркероль случайно, во время отпуска, и остался там навсегда, только съездил на неделю домой, чтобы ликвидировать свои дела.

Он не носил воротничков. Один из Моренов, рыбак, раз в месяц стриг ему волосы. Тот самый, кого называли Морен-парикмахер. Зубной врач оброс щетиной, видно, дня три уже не брился, даже не следил за руками и вообще ни за чем уже больше не следил. Он ничего не делал, только читал, сидя в тени в кресле-качалке у себя на веранде.

Женился он на местной девушке, которая, вероятно, была красива, но очень быстро стала толстухой. У нее был крикливый голос и усики на верхней губе.

Зубной врач был счастлив. По крайней мере, уверял, что счастлив. Он говорил убежденно: «Вот увидите! Стоит вам здесь немного пожить, вас заберет, как других, и вы отсюда никуда уже не уедете».

Мегрэ знал, что такое случалось с белыми на некоторых островах Тихого океана. Попадая туда, они теряли интерес ко всему и уподоблялись туземцам. Однако он не мог подумать, что подобные вещи возможны в трех милях от французского берега.

Когда зубного врача о ком-нибудь спрашивали, он всегда давал оценку человеку сообразно степени его ассимиляции на острове. Он называл это иначе. Придумал новую болезнь: поркеролит.

А доктор? Ведь там был доктор. Мегрэ его еще не видел, но слышал о нем от Леша. По мнению дантиста, доктор был поркерольцем до мозга костей.

— Полагаю, что вы с доктором друзья?

— Что вы! Да мы никогда и не видимся. Только издали раскланиваемся.

Доктор приехал на Поркероль с определенными намерениями. Он был болен и собирался здесь полечиться. Это был старый холостяк. Жил он очень уединенно в маленьком домике с окнами в сад. Сад утопал в цветах. Хозяйством он занимался сам, и дома у него была страшная грязь. Из-за своей болезни доктор даже в случае необходимости не выходил по вечерам из дома, а зимой, когда наступали морозы, что в этих местах бывает крайне редко, не показывался иногда целыми неделями.

— Вот увидите! Увидите! — настаивал зубной врач с саркастической улыбкой. — Впрочем, у вас, вероятно, уже сложилось впечатление о нашем образе жизни. Подумайте только, ведь так каждый вечер!

И в самом деле, обстановка была совсем не такая, какая бывает в кафе, не походила она и на атмосферу салона. Безалаберность, царившая здесь, напоминала скорее вечеринку в ателье художника.

Все хорошо знали друг друга, и никто ни перед кем не щеголял. Майор, воспитанник привилегированного английского колледжа, котировался здесь не выше, чем бродяга Марселен или какой-нибудь Шарло.

Время от времени кто-нибудь пересаживался за другой столик, менял партнера.

Сначала мсье Эмиль и Жинетта молча сидели за столиком у стойки, как давно женатые люди. Эмиль, как обычно, заказал себе чай, Жинетта — маленькую рюмочку зеленоватого ликера.

Иногда они вполголоса перебрасывались двумя-тремя словами. Ничего не было слышно, только видно, как шевелились губы. Потом Жинетта со вздохом поднялась и пошла за шашками. Они лежали в шкафчике, на котором стоял проигрыватель.

Начали играть. Можно было подумать, что так продолжалось изо дня в день, из года в год, что люди могли так и состариться, сидя все на том же месте, и даже движения их рук никогда не менялись.

Нет сомнения, приди сюда Мегрэ через пять лет, он застал бы дантиста за той же рюмкой анисовки, с той же свирепой и самодовольной улыбкой, а Шарло так же автоматически управлял бы своим «журавлем». И не было никаких оснований предполагать, что это может когда-нибудь измениться.

Жених с невестой передвигали шашки по доске, с удивительной серьезностью всматриваясь в них перед каждым ходом. А майор между тем пил шампанское стакан за стаканом и рассказывал анекдоты мсье Пайку.

Никто никуда не спешил. Никто, казалось, не думал о завтрашнем дне. Когда не нужно было обслуживать клиентов, Жожо, облокотившись о стойку и подперев ладонью подбородок, задумчиво глядела на посетителей. Мегрэ много раз ловил на себе ее взгляд, но как только он оборачивался, она начинала смотреть в другую сторону.

Поль, хозяин, как всегда в одежде повара, ходил от столика к столику и угощал каждого по очереди. Должно быть, это ему влетало в копеечку, но в конечном счете, видимо, оправдывалось.

Что касается его жены, маленькой бесцветной блондинки с жесткими чертами лица, которую почти никто не замечал, она устраивалась в одиночестве за столиком и подсчитывала дневную выручку.

— И вот так каждый вечер, — сказал Леша.

— А где же жители острова? — спросил Мегрэ. — Я имею в виду рыбаков.

— После ужина их здесь никогда не увидишь. Они выходят в море до рассвета и рано ложатся спать. В любом случае они бы вечером в «Ковчег» не явились. Это своего рода негласное соглашение. Днем и по утрам здесь бывает разный народ, но по вечерам жители острова, настоящие аборигены, ходят в другие кафе.

— Что они там делают?

— Ничего. Однажды я нарочно зашел посмотреть. Иногда слушают радио. Молча, ни на кого не глядя, выпивают рюмочку.

— А здесь всегда так тихо?

— Как когда. Подождите. Шум может возникнуть внезапно, с минуты на минуту. Достаточно пустяка, случайно брошенной фразы, угощения, поставленного одним или другим, чтобы все собрались вместе и начался галдеж.

Но этого не произошло. Вероятно, из-за присутствия Мегрэ.

Окно было открыто, но ему все равно было жарко. Он, как маньяк, продолжал прислушиваться к малейшему шуму в доме. Жинетте по-прежнему не спалось. Иногда в комнате над ним слышались шаги. Что касается мсье Пайка, то он уже, должно быть, в четвертый раз выходил в коридор. Видно, Мегрэ спал урывками и не очень крепко, так что мысли его не исчезали, а только расплывались и путались.

Мсье Пайк сыграл с ним дурную шутку, когда во время прогулки по молу говорил о голландце. Теперь комиссар мог думать о де Греефе, только находясь под впечатлением сказанного о нем Пайком.

Однако портрет молодого человека, нарисованный Пайком, его не удовлетворял. Де Грееф тоже был здесь, в «Ковчеге», вместе с Анной. Девушке, вероятно, очень хотелось спать, голова ее все сильнее склонялась на плечо спутника.

Де Грееф с ней почти не разговаривал. Он, должно быть, редко это делал. Ведь он был хозяин, и ей надлежало только следовать за ним, ожидая его приказаний.

Де Грееф смотрел по сторонам. Своим очень худым лицом он напоминал дикого зверя.

Другие здесь тоже, конечно, не были ягнятами, но де Грееф бесспорно был хищником. Он втягивал носом воздух, как хищник. Это было похоже на тик. Он слушал все, что говорилось, и дергал носом. Такова была его единственная заметная реакция.

Майор мог бы сойти в джунглях за толстокожее животное, за слона или, скорее, за бегемота. А мсье Эмиль? Пожалуй, за проворного зверька с острыми зубками.

Забавно. Что бы мог подумать мсье Пайк, если бы прочитал мысли Мегрэ? Правда, у комиссара было смягчающее обстоятельство. Он много выпил и пришел в дремотное состояние. Знай он, что не сможет по-настоящему уснуть, он выпил бы еще несколько стаканов, чтобы погрузиться в глубокий сон без сновидений.

В общем, Леша славный малый. Такой славный, что Мегрэ был не прочь взять его в свою бригаду. Только еще немного молод, слишком горяч. Легко возбуждается, как гончий пес, который готов бежать в любую сторону.

Леша уже бывал на юге Франции, так как состоял в бригаде Драгиньяна, но на Поркероле ему приходилось бывать только раз или два. Теперь он прожил здесь всего три дня и уже успел хорошо изучить остров.

— Люди с «Северной звезды» приходят сюда не каждый вечер? — поинтересовался у него Мегрэ.

— Почти каждый. Иногда попозднее. Они имеют привычку, когда море спокойно, совершать прогулки на шлюпке при лунном свете.

— Отношения между миссис Уилкокс и майором дружеские?

— Напротив. Они старательно избегают разговаривать друг с другом, и каждый из них смотрит на другого так, словно тот прозрачный.

В конечном счете, это было понятно. Они принадлежали к одной и той же среде, а теперь оба якшались бог знает с кем.

Майор, должно быть, испытывал смущение, когда напивался на глазах у миссис Уилкокс, потому что на их родине джентльмены имеют обыкновение делать это у себя дома, вдали от любопытных глаз.

Что касается англичанки, то в глазах бывшего офицера индийской армии Морикур не был птицей высокого полета.

Они приехали к одиннадцати часам. Как почти всегда бывает, миссис Уилкокс оказалась совсем не такой, какой ее представлял себе комиссар.

Он ожидал увидеть настоящую леди, а она была расплывшейся, увядающей женщиной, с рыжими крашеными волосами и надтреснутым голосом, похожим на голос майора Беллэма, только более звонким. Наряд ее составляло полотняное платье, зато на шее — колье из трех ниток, должно быть, настоящего жемчуга, а на пальце — кольцо с большим бриллиантом.

Войдя в «Ковчег», миссис Уилкокс сразу же стала искать глазами Мегрэ. Должно быть, Филипп рассказывал ей о комиссаре. Усевшись, она не переставала его разглядывать и перешептываться на его счет со спутником.

Что она могла о нем говорить? Может быть, со своей стороны, она представляла себе его этаким молодым первым любовником? Или решила, что он выглядит не слишком умным?

Эта пара пила виски, добавляя совсем немного содовой. Филиппу приходилось все время ублажать свою хозяйку, поэтому внимательный взгляд Мегрэ приводил его в бешенство. Видимо, молодой человек не любил, когда на него смотрят во время исполнения им служебных обязанностей. Но английская дама, казалось, делала это нарочно. Вместо того чтобы позвать Жожо или Поля, она послала своего чичисбея[12] сменить стакан, который показался ей не совсем чистым, затем отправила к стойке взять сигарет. А потом, в третий раз, еще бог знает зачем, отослала на улицу.

Она старалась утвердить свою власть над наследником Морикуров и, может быть, заодно показать, что не стыдится своей роли.

Проходя, они кивнули молодому де Греефу и его подруге. Совсем незаметно. Словно обменялись какими-то масонскими знаками.

Майор, сверх ожидания, удалился первым — нетвердой походкой, но сохраняя чувство собственного достоинства, а мсье Пайк немного проводил его.

Затем ушел зубной врач.

— Вот увидите! Вот увидите! — повторял он на прощанье, предсказывая, что Мегрэ тоже в скором времени «опоркеролится».

Шарло, которому надоело возиться с «журавлем», сел верхом на стул и стал наблюдать за игрой в шашки. Один илидва раза он молча указал ход Жинетте.

Как только мсье Эмиль ушел, Шарло тоже отправился спать. Жинетта не уходила. Казалось, она ждала приказаний Мегрэ. Наконец подошла к его столу и прошептала с едва заметной улыбкой:

— Вы на меня все еще сердитесь?

Видно было, что она очень устала, и комиссар посоветовал ей пойти спать. Он поднялся сразу вслед за ней, потому как ему пришло в голову, что он, может быть, встретится сейчас с Шарло.

В какую-то минуту, когда комиссар пытался уснуть, — может быть, он уже спал и это был сон? — ему показалось, что он вдруг вспомнил что-то важное.

— Только бы не забыть. Необходимо завтра утром это вспомнить.

Он чуть было не поднялся, чтобы записать на клочке бумаги мелькнувшую мысль. Это было очень любопытно. Мегрэ был доволен. Он несколько раз повторил:

— Только бы не забыть завтра утром!

В туалете кто-то снова спустил воду. Она стекала медленно, не меньше десяти минут. Это раздражало. Шум все усиливался. Раздались какие-то взрывы. Мегрэ вскочил, открыл глаза и сел в постели. Комната была залита солнцем; напротив, в проеме открытого окна, виднелась колокольня маленькой церкви.

Взрывы доносились со стороны порта. Это чихали моторы рыбачьих лодок — их заводили. Все рыбаки одновременно выходили в море. Один из моторов, после нескольких выхлопов, упрямо останавливался, наступала тишина, потом снова слышалось чиханье: мотор никак не заводился.

Мегрэ решил одеться и выйти на улицу, но, взяв часы, лежавшие на ночном столике, увидел, что еще только половина пятого. Запах был резче, чем накануне. Видимо, из-за утренней сырости. В доме стояла тишина. Тишина стояла на площади. Казалось, листва эвкалиптов застыла в предрассветной прохладе. Слышны были только моторы в порту, иногда доносился чей-то голос. Потом и ворчание моторов затихло.

Снова открыв глаза, Мегрэ почувствовал другой запах, который он вдыхал по утрам с раннего детства: запах свежего кофе. В доме жизнь била ключом, на площади слышались шаги, по булыжникам мостовой скрипели тачки.

Комиссар сразу подумал, что должен вспомнить что-то важное, но в голове не возникло ничего определенного. От анисовой водки вязало рот. Он поискал кнопку звонка в надежде, что сможет попросить кофе, но звонка в комнате не оказалось. Тогда он надел брюки, рубашку, сунул ноги в домашние туфли, причесался и открыл дверь в коридор. Из комнаты Жинетты доносился резкий запах мыла и духов. Как видно, она занималась утренним туалетом.

Не с ней ли связана догадка, которая его осенила ночью? Он спустился в зал. На столах высились пирамиды из стульев. Дверь на террасу была открыта, там тоже громоздились стулья. Кафе пустовало.

Мегрэ вошел в кухню, которая показалась ему очень темной: его глаза не сразу привыкли к полумраку.

— Доброе утро, мсье комиссар. Хорошо спалось?

Это была Жожо в своем черном платье, которое у нее буквально прилипало к телу.

— Будете пить кофе?

На мгновенье он подумал о г-же Мегрэ, которая в этот час готовит первый завтрак в их парижской квартире с окнами, выходящими на бульвар Ришар-Ленуар. Он вдруг представил себе, что в Париже дождь. В день отъезда там был страшный холод, как зимой. Здесь это казалось невероятным.

— Хотите, я освобожу столик?

Зачем? В кухне было очень уютно. Жожо растапливала печь виноградной лозой, и от этого приятно пахло.

Он все пытался вспомнить свое вчерашнее открытие, а сам говорил что попало. Должно быть, ему было неловко наедине с Жожо.

— Мсье Поль еще не спускался?

— Что вы! Он уже давно в порту. Он ходит туда каждое утро за свежей рыбой. 

Она посмотрела на стенные часы. 

— «Баклан» отвалит через пять минут.

— Больше никто не выходил?

— Только мсье Шарло.

— Надеюсь, он был без вещей?

— Да. Он ушел вместе с мсье Полем. Ваш друг тоже ушел, не меньше чем полчаса назад.

Через открытые двери Мегрэ обозревал площадь.

— Он, вероятно, купается. Ушел в пляжном костюме, с махровым полотенцем под мышкой.

Мысль о догадке не оставляла Мегрэ. Это имело отношение к Жинетте, но как-то касалось и Жожо. Он вспомнил, что в дремоте ему мерещилось, будто она поднимается по лестнице.

Накануне он настойчиво спрашивал у Жинетты: «Зачем вы приехали?» А она ему несколько раз соврала. Сначала сказала, что приехала специально, чтобы с ним повидаться.

Вскоре Жинетта призналась, что помолвлена с мсье Эмилем. Значит, приехала она для того, чтобы снять вину со своего патрона, чтобы убедить комиссара в том, что ее патрон не имеет никакого отношения к убийству Марселена.

А ведь он не зря как следует прижал ее к стене: ему удалось развязать ей язык. Правда, она еще не все выболтала.

Он стоял возле печки и маленькими глотками пил кофе. Удивительное совпадение: чашка из дешевого фаянса, но сделанная под старинную, как две капли воды походила на ту, из которой он пил в детстве. Тогда он считал, что она — единственная в мире.

— Есть ничего не будете?

— Попозже.

— Через четверть часа у булочника уже будет готов свежий хлеб.

Наконец Мегрэ размяк, и Жожо, должно быть, удивилась, увидев у него на губах улыбку. Да, вспомнил! Разве Марселен не говорил Жожо о «целой куче денег», которую мог бы загрести? Правда, он был тогда пьян, но ведь в таком состоянии он пребывал почти всегда. С каких пор у него появилась возможность загрести эту «кучу денег»? Жинетта приезжала на остров примерно каждый месяц. Была она и в прошлом месяце. Проверить это легко. Кроме того, возможно, что Марселен ей написал.

Если ему предоставлялась возможность заработать большую сумму денег, то это мог сделать и кто-нибудь другой, если бы, например, он знал то, что было известно Марселену.

Мегрэ продолжал стоять с чашкой в руке, глядя на освещенный прямоугольник двери, а Жожо бросала на него быстрые любопытные взгляды.

Леша уверял, будто Марселен погиб оттого, что слишком много говорил о «своем друге Мегрэ», и на первый взгляд это казалось притянутым за волосы.

Англичане все-таки молодцы. Разве какой-нибудь французский коллега на месте мсье Пайка удержался бы от искушения взять реванш? Даже Мегрэ, который по характеру не был насмешником, чуть было не намекнул с простодушным видом на то, что инспектор из Скотланд-Ярда так часто спускал ночью воду в уборной.

Может быть, накануне вечером и тот и другой перебрали больше, чем думали? Во всяком случае, это казалось весьма неожиданным.

Они все еще были втроем — Мегрэ, мсье Пайк и Жожо — в кухне, дверь которой оставалась открытой.

Мегрэ допивал кофе, а мсье Пайк в купальном костюме стоял, закрывая ему свет, в то время как Жожо пыталась отыскать в буфете бекон для англичанина. Было без трех минут восемь, когда Мегрэ, глядя на часы, произнес самым невнятным голосом:

— Интересно, протрезвел ли Леша после своих вчерашних рюмочек?

Жожо вздрогнула, но не обернулась. Что до мсье Пайка, то, даже несмотря на хорошее воспитание, и он не мог скрыть удивление. Однако инспектор произнес совсем просто:

— Я только что видел, как он усаживался на «Баклане»; видимо, лодка дожидается Жинетту.

Мегрэ как бы забыл о похоронах Марселена. Хуже того, он вдруг вспомнил, что накануне долго и даже слишком настойчиво говорил о них с инспектором. Присутствовал ли при их разговоре мсье Пайк? Этого он сказать не мог, но хорошо помнил, что сам в это время сидел на банкетке.

«Ты поедешь вместе с ней, дружок, — втолковывал он Леша. — Понял? Правда, я не уверен, что это что-нибудь даст. Но вдруг зрелище это вызовет у нее какую-нибудь реакцию? Или кто-нибудь попытается под шумок поговорить с ней? А быть может, увидишь знакомое лицо и это тебе что-то подскажет? Нужно всегда ходить на похороны. Это мой старый принцип, который часто себя оправдывал. Только гляди в оба».

Мегрэ даже вспомнил, что, обращаясь к Леша, все время называл инспектора на «ты», вспомнил также, что рассказал ему несколько историй с похоронами, которые навели его на след преступника.

Теперь ему было ясно, почему Жинетта производила столько шума у себя в комнате. Он слышал, как она открыла дверь и крикнула сверху:

— Принеси-ка мне чашку кофе, Жожо, да побыстрей. Сколько у меня еще осталось времени?

— Три минуты, мадам.

И как раз в этот момент рев сирены на «Баклане» оповестил, что катер вот-вот отойдет.

— Я схожу на причал, — объявил комиссар.

Времени, чтобы подняться наверх, не оставалось, а потому Мегрэ вышел на улицу, как был — в комнатных туфлях и без воротничка. Но не один он был в таком виде. Возле катера собрались группы людей, все те же, что были здесь и накануне, когда Мегрэ впервые ступил ногой на поркерольский берег. Видимо, они присутствовали при всех приездах и отъездах. Прежде чем начать день, они приходили поглазеть, как «Баклан» покинет порт, а затем, еще до того как привести себя в порядок, выпивали глоток белого вина у Поля или в других барах.

Зубной врач, менее сдержанный, чем мсье Пайк, упорно смотрел на комнатные туфли Мегрэ, на его небрежный вид, и улыбка удовлетворения на его лице недвусмысленно означала: «Я вас предупреждал! Вот видите, уже начинается!» Очевидно, он имел в виду поркеролит, которым сам был заражен до мозга костей. Но он удовольствовался лишь тем, что громко спросил:

— Ну как, хорошо спали?

Леша, уже сидевший на катере, стремительный, нетерпеливый, снова спустился, чтобы поговорить с комиссаром.

— Я не хотел вас будить. Почему она не идет? Батист говорит, что, если она сейчас не явится, то они уйдут без нее.

На катере толпились и другие люди, собравшиеся на похороны Марселена: разряженные по-праздничному рыбаки, каменщик, торговка табаком. Шарло поблизости не было, хотя Мегрэ только что видел его на площади. На «Северной звезде» не замечалось никаких признаков жизни. В ту минуту, когда немой уже собирался отдать швартовы, появилась запыхавшаяся, вся благоухающая Жинетта в шуршащем черном шелковом платье и черной шляпе с вуалью. Ее втащили на борт так ловко, словно исполняли цирковой номер, и, только усевшись, Жинетта увидела стоявшего на причале комиссара и слегка кивнула ему.

Море было такое гладкое, такое светлое, что тот, кто долго на него глядел, потом не сразу мог различать контуры предметов. «Баклан» оставлял за собой серебристую кривую линию. Провожавшие, по привычке и следуя традиции, постояли минуту, посмотрели вслед катеру, затем медленно направились к площади. Какой-то рыбак, только что насадивший на свой гарпун осьминога, пытался его снять, а щупальца животного обвивали его татуированную руку.

Поль, свежий как огурчик, уже стоял за стойкой «Ковчега» и наливал клиентам белое вино. Мсье Пайк, успевший одеться, сидел за столиком и ел яичницу с беконом. Мегрэ выпил стаканчик и поднялся к себе. Немного погодя, когда он стоял со спущенными подтяжками у окна и брился, кто-то постучал в дверь.

Это был англичанин.

— Я вам не помешаю? Разрешите?

Он уселся на единственный стул и долго молчал.

— Я провел часть вечера за беседой с майором, — сказал наконец мсье Пайк. — Знаете, майор Беллэм был одним из наших самых знаменитых игроков в поло.

Мсье Пайк, вероятно, был разочарован реакцией, вернее, полным отсутствием реакции у Мегрэ. У комиссара было смутное представление об этом виде спорта. Он знал только, что игра происходит верхом и что не то в Булонском лесу, не то в Сен-Клу существует весьма аристократический клуб игроков в поло.

Мсье Пайк с невинным видом протянул ему руку помощи:

— Он младший в семье.

Для мсье Пайка это говорило о многом. Ведь в Англии, кажется, в аристократических семьях наследником титула и состояния является старший сын, а остальные сыновья вынуждены делать карьеру в армии или во флоте.

— Его старший брат — в палате лордов. Майор выбрал индийские войска.

Наверное, то же самое происходило и с мсье Пайком, когда Мегрэ с недомолвками рассказывал ему о таких людях, как Шарло, мсье Эмиль или Жинетта. Но мсье Пайк был терпелив и, не подавая вида, ставил точки над «и» с удивительной быстротой.

— Человеку именитому неприятно жить в Лондоне, если он не занимает видного положения. В индийской армии очень увлекаются конным спортом. Чтобы играть в поло, необходимо иметь несколько пони, целую конюшню.

— Майор никогда не был женат?

— Младшие сыновья редко женятся. Взяв на себя заботы о семье, Беллэм вынужден был бы отказаться от лошадей.

— И он предпочел их?

Мсье Пайку это совсем не казалось удивительным.

— По вечерам холостяки собираются в клубе, единственное их развлечение — выпивка. Майор за свою жизнь очень много выпил. В Индии он пил виски. К шампанскому он пристрастился только здесь.

— Майор вам не сказал, почему решил обосноваться на Поркероле?

— С ним случилось несчастье. Из-за неудачного падения с лошади он в течение трех лет был прикован к постели, причем половину времени лежал в гипсе. Когда он встал на ноги, ему сообщили, что отныне верховая езда ему запрещена.

— Потому он и покинул Индию?

— Потому он и живет здесь. Я убежден, что в разных местах с подобным климатом, на Средиземном море или в Тихом океане, вы можете встретить пожилых джентльменов вроде майора, которые слывут за оригиналов. У них нет средств поселиться в Лондоне и вести жизнь, приличествующую их рангу, а из-за приобретенных ими привычек на них косо смотрели бы в английской деревне.

— Он не говорил вам, почему не раскланивается с миссис Уилкокс?

— Мне это и без того ясно.

Следовало ли выяснять? А может быть, мсье Пайку не очень хотелось слышать, что говорят о его соотечественнице? Ведь для него миссис Уилкокс представляет в женском варианте то, чем был майор в мужском.

Вытирая лицо, Мегрэ думал, надеть ли ему пиджак. Инспектор Скотланд-Ярда был в одной рубашке. Было уже жарко, но комиссар не мог, как его стройный коллега, позволить себе ходить без подтяжек, а человек без пиджака в подтяжках всегда напоминает лавочника на пикнике.

Пришлось надеть пиджак. Больше в комнате делать было нечего. Поднявшись со стула, мсье Пайк добавил:

— Несмотря ни на что, майор остался джентльменом.

Мегрэ спустился по лестнице, англичанин последовал за ним. Он не спрашивал у комиссара, что тот собирается делать, но и не отставал от него ни на шаг, а этого уже было достаточно, чтобы день у Мегрэ был испорчен.

Он почти решил, — конечно, оттого, что рядом был английский коллега, — вести себя в это утро как высокопоставленный полицейский чин. Обычно комиссар уголовной полиции не бегает по улицам и не рыскает по бистро в поисках убийцы. Это важный господин, который проводит большую часть времени в кабинете, командуя, как генерал в своем штабе, маленькой армией бригадиров, инспекторов и техников.

Мегрэ никогда не мог на это решиться. Он, как гончий пес, не мог обойтись без того, чтобы самому не шарить, вынюхивать, скрестись, втягивать носом запах.

За первые два дня Леша проделал значительную работу и вручил Мегрэ отчет о всех допросах, которые успел провести.

Мегрэ поместился в углу ресторана, который все утро был свободен, и детально изучил бумаги, переданные ему Леша.

Затем, бросив тревожный взгляд на мсье Пайка, он спросил:

— У вас в Англии случается, что ваши коллеги по Скотланд-Ярду бегают по улицам, как новички?

— Я знаю по крайней мере трех или четырех, которых никогда не увидишь в кабинете.

Тем лучше! Мегрэ тоже не собирался сидеть на месте. Он начинал догадываться, почему поркерольцев всегда можно встретить в одних и тех же местах. Это был инстинкт. Их невольно притягивали солнце и красота пейзажа. Вот, например, сейчас Мегрэ и его спутник без всякой цели вышли на улицу, почти не отдавая себе отчета в том, что спускаются к порту.

Мегрэ был убежден, что, если бы какой-нибудь случай заставил его провести остаток дней на острове, он каждое утро совершал бы ту же прогулку и в этот час в зубах у него была бы лучшая из трубок, которые он выкуривает за день.

Там, по другую сторону залива, возле мыса Жьен, «Баклан» выгружал пассажиров. Даже невооруженным глазом удалось различить катер, казавшийся маленьким белым пятнышком.

Матросы на большой яхте драили палубу песком. Это были люди средних лет; время от времени они ходили пропустить рюмочку к Морену Бородатому: они не якшались с портовым людом.

Справа от порта по другому склону скалы извивалась тропинка, которая вела к хижине. Дверь хижины была открыта.

На пороге сидел рыбак. Голыми пальцами ног он придерживал натянутые сети, а в его ловких, как у вышивальщицы, руках сновал челнок, при помощи которого он чинил сети.

Здесь и был убит Марселен. Оба полицейских заглянули внутрь. Посреди хижины стоял огромный котел, каким в деревнях пользуются при приготовлении пойла свиньям. Здесь он был наполнен какой-то коричневой смесью, и в нем кипятились сети, чтобы предохранить их от действия морской воды.

Старые паруса, должно быть, служили Марселену подстилкой. По углам в беспорядке валялись горшки с краской, бидоны с машинным маслом и керосином, железный лом, старые весла.

— Другим тоже случается здесь ночевать? — спросил Мегрэ у рыбака.

Тот равнодушно поднял голову:

— Иногда в дождь здесь ночует старый Бенуа.

— А если нет дождя?

— Тогда он любит ночевать на свежем воздухе, в разных местах. Иногда в бухточке или на палубе парохода, иногда на скамейке на площади.

— Вы его сегодня видели?

— Недавно он проходил вон там.

Рыбак указал на тропинку, которая шла на некоторой высоте вдоль берега моря и с одной стороны была обсажена соснами.

— Он был один?

— Мне показалось, что вскоре к нему присоединился господин из «Ковчега». Тот, что носит полотняный костюм и белую фуражку. — Рыбак имел в виду Шарло.

— И он прошел обратно?

— Да, примерно с полчаса назад.

«Баклан» по-прежнему казался белым пятнышком среди лазури, но теперь это пятнышко уже отчетливо отделилось от берега. Множество лодок усеивало море, одни стояли неподвижно, другие плыли медленно, оставляя позади себя светящийся след.

Как и накануне вечером, Мегрэ с мсье Пайком спустились в порт, прошли по молу и машинально глянули на мальчонку, пытавшегося поймать морского угря с помощью коротенькой удочки.

Когда они достигли лодки голландца, Мегрэ заглянул в нее и был удивлен, увидя там Шарло, беседовавшего с де Греефом.

Мсье Пайк по-прежнему молча следовал за комиссаром. Ожидал ли он чего-то, что должно было произойти? Пытался ли угадать мысли Мегрэ?

Они дошли до конца мола, повернули обратно и снова прошли мимо «Цветка любви». Шарло все еще был там.

Трижды они промерили стометровый мол и только на третий раз увидели, как Шарло вышел на палубу маленькой яхты, чтобы проститься, и ступил на доску, перекинутую к шлюпке.

Мегрэ с мсье Пайком были совсем близко от него. Они чуть не столкнулись. В этот час автобус из Жьена должен был прибыть в Йер. Люди, приехавшие на похороны, выпьют по рюмочке, а потом отправятся в морг.

— Вот так встреча! А я вас сегодня все утро искал.

— Как видите, я не покидал острова.

— Вот об этом мне и нужно с вами побеседовать. Я не вижу никакой необходимости задерживать вас здесь. Кажется, вы говорили, что приехали сюда только на два-три дня и остались из-за смерти Марселена. Инспектор счел нужным задержать вас здесь. А я возвращаю вам свободу.

— Благодарю вас.

— Прошу только сказать мне, где я смогу вас найти в случае, если вы мне понадобитесь.

Шарло, куривший сигарету, задумчиво посмотрел на ее кончик.

— В «Ковчеге», — наконец ответил он.

— Значит, вы не уезжаете?

— Сейчас нет. — И, подняв голову, он посмотрел в глаза комиссару. — Вас это удивляет? Кажется, вам это даже неприятно? Но, надеюсь, мне это дозволено?

— Не смею вам мешать. Признаюсь, мне только любопытно, что заставило вас изменить первоначальное намерение.

— Профессия меня не очень связывает. Не так ли? У меня нет ни конторы, ни завода, ни торгового дома. Нет ни рабочих, ни служащих, которые бы меня дожидались. А здесь так хорошо! Разве вы этого не находите? — Он и не пытался скрыть иронии.

По дорожке к гавани спускался мэр, по-прежнему в длинной серой блузе, толкая перед собой ручную тележку. На своих обычных местах уже стояли зазывалы из Гранд-Отеля и почтальон в форменной фуражке.

«Баклан» теперь дошел до середины пролива и через четверть часа должен был пристать к берегу.

— Долго вы беседовали со старым Бенуа?

— Увидев вас сейчас возле хижины, я сразу подумал, что вы меня об этом спросите. Вы, конечно, будете допрашивать старика. Я вам не могу помешать. Только хочу заранее предупредить, что он ничего не знает. Во всяком случае, я в этом, кажется, убедился, а ведь понять его язык не так уж легко. Быть может, вам в этом смысле больше посчастливится.

— Вы пытаетесь что-нибудь разузнать?

— Возможно, то же, что и вы.

Это был почти вызов, хотя и брошенный добродушно.

— С чего бы вас это заинтересовало? Марселен говорил с вами?

— Не больше, чем с другими. Он всегда со мной немного робел. Ведь ни одна пешка не чувствует себя свободно с кандом.

Сейчас придется объяснить значение слова «канд» мсье Пайку, который, видимо, отложил его про запас в какую-нибудь клеточку мозга.

Мегрэ тоже вошел в игру, говорил небрежно, каким-то легкомысленным тоном, будто произносил ничего не значащие слова.

— Скажите, Шарло, вы знаете, отчего убили Марселена?

— Я знаю примерно столько же, сколько вы. И, поверьте, делаю, вероятно, те же выводы, но с другого конца.

Шарло улыбался, щурясь от солнца.

— Жожо говорила с вами?

— Со мной? Разве вам не сказали, что мы ненавидим друг друга, как кошка и собака.

— Вы спали с ней и чем-то ее обидели?

— Она не захотела. Как раз это-то нас и разделяет.

— Я только думаю, Шарло, не лучше ли вам вернуться в Пон де Ла.

— Благодарю за совет, но я предпочитаю оставаться здесь.

От «Северной звезды» отделилась шлюпка. Можно было различить силуэт Морикура, садившегося на весла. Он был один. Видимо, как и другие, торопился к приходу «Баклана», чтобы получить на почте свою корреспонденцию.

Шарло, наблюдавший за выражением лица Мегрэ, казалось, в то же время наблюдал и за его мыслями. Когда комиссар посмотрел на лодку голландца, он бросил:

— Странный парень. Однако не думаю, чтобы это был он.

— Вы имеете в виду убийцу Марселена?

— От вас ничего не скроешь. Учтите, что убийца сам по себе меня не интересует. Но во всех случаях, кроме драки, никого не убивают без причины. Не так ли? Даже тогда, и особенно тогда, когда этот человек заявляет каждому встречному, что он друг комиссара Мегрэ.

— Вы были в «Ковчеге», когда Марселен говорил обо мне?

— Все там были. Я имею в виду тех, кто интересует вас в данное время. А у Марселена, особенно после того как он выпивал несколько стаканов, был достаточно пронзительный голос.

— Вы не знаете, почему он говорил обо мне именно в тот вечер?

— Вот в этом-то и дело. Представьте, это был первый вопрос, который я себе задал, когда узнал о смерти Марселена. Я стал думать, к кому относились слова бедняги. Вы понимаете?

Мегрэ все прекрасно понимал.

— И нашли вы подходящий ответ?

— Нет еще. Если бы мне удалось его найти, я вернулся бы в Пон де Ла ближайшим пароходом.

— Вот не знал, что вам нравится играть роль детектива-любителя.

— Вы шутите, комиссар.

Мегрэ по-прежнему упорно, хотя и не подавая вида, старался заставить партнера сказать что-то такое, чего тот говорить не хотел.

Это была забавная игра — на молу под палящим солнцем, в присутствии мсье Пайка, который выполнял роль арбитра и проявлял щепетильную нейтральность.

— В конечном счете, вы исходите из того, что Марселен был убит не без причины.

— Вы правильно поняли.

— Вы считаете, что убийца хотел присвоить что-то, принадлежащее Марселену?

— Этого не считаем ни я, ни вы. Иначе ваша репутация была бы чертовски раздутой.

— Кто-то хотел заткнуть ему рот?

— Вот это уже ближе, комиссар.

— Быть может, Марселен узнал что-нибудь, а кому-то это показалось опасным?

— Почему вы так хотите знать, что думаю я, когда сами осведомлены не хуже меня?

— И о «большой куче» денег?

— Да, и о «большой куче» денег. — И, закурив новую сигарету, Шарло изрек: — Меня всегда интересовали большие кучи денег. Теперь до вас дошло?

— Поэтому сегодня вы и нанесли визит голландцу?

— Ну, он-то беден, как церковная крыса.

— Значит, вы хотите сказать, что это не он?

— Этого я не говорил. Я только сказал, что Марселен не мог надеяться что-нибудь из него вытянуть.

— Вы забываете его подругу.

— Анну?

— Да. Ее отец очень богат.

Шарло задумался, потом пожал плечами. «Баклан» уже миновал первый скалистый мыс и подходил к порту.

— Вы разрешите мне идти? Быть может, мне кого-нибудь придется встретить.

Ироническим жестом притронувшись к фуражке, Шарло направился к причалу.

Пока Мегрэ набивал трубку, мсье Пайк заметил:

— Я думаю, что этот парень очень умен.

— С его профессией без этого далеко не уедешь.

Зазывала из Гранд-Отеля уже завладел багажом какой-то молодой пары. Мэр поднялся на палубу и разглядывал приклеенные к ящикам этикетки. Шарло помог молодой женщине спуститься на берег и повел ее в «Ковчег». Он не обманул, сказав, что кого-то встречает. Видно, накануне говорил по телефону.

Кстати, откуда инспектор Леша звонил позавчера Мегрэ, чтобы ввести его в курс дела? Если из «Ковчега», где телефон висит на стене возле стойки, значит, их разговор могли слышать. Не забыть бы задать ему этот вопрос.

Зубной врач был здесь в том же виде, что и утром, небритый, быть может, даже немытый, в старой соломенной шляпе. Он глядел на «Баклан», и для него этого было вполне достаточно. Казалось, он наслаждается жизнью.

Разве Мегрэ и мсье Пайк не могли пойти вслед за всеми, медленно направиться к «Ковчегу», подойти к стойке и выпить стакан белого вина, которое им подадут, даже не спросив, что они хотят заказать?

Комиссар краем глаза следил за спутником, а тот, со своей стороны, тоже наблюдал за Мегрэ, хотя на вид и казался безучастным.

Почему, в конце концов, нужно вести себя не так, как другие? В Йере происходили сейчас похороны Марселена. Жинетта, заменяя членов семьи покойного, шла за похоронными дрогами и, должно быть, прикладывала к лицу скатанный в комочек носовой платок. Там, на аллеях, окаймленных неподвижными пальмами, была удушливая жара.

— Вам нравится здешнее белое, мсье Пайк?

— Не отказался бы выпить стаканчик.

Через пустую площадь переходил почтальон, толкая ручную тележку, в которой были свалены мешки с почтой.

Подняв голову, Мегрэ увидел настежь раскрытые окна «Ковчега», а в одном из них, на переднем плане, облокотившегося на подоконник Шарло. Позади него, в золотистом рассвете, молодая женщина стягивала через голову платье.

— Он много говорил, но я все думаю, не хотел ли он сказать больше.

— Это еще придет. Людям типа Шарло трудно устоять от желания покуражиться.

Когда Мегрэ и англичанин уселись на террасе, они увидели мсье Эмиля в панаме, еще более чем когда-либо похожего на белую мышь. Он пересекал площадь и направлялся к почте, расположенной наверху, слева от церкви. Через открытую дверь почты было видно, как четверо или пятеро человек стояли в ожидании, пока служащая разберет корреспонденцию.

Была суббота. Жожо босиком мыла облицованный красными плитками пол. Грязная вода струйками стекала на террасу.

Поль принес им белого вина. Не два стакана, как обычно, а бутылку.

— Вы знаете, что за женщина прошла в комнату Шарло? — спросил его комиссар.

— Да. Его приятельница.

— Она из какого-нибудь заведения?

— Не думаю. Она не то танцовщица, не то певица в ночном кабаре в Марселе. Приезжает сюда уже в третий или четвертый раз.

— Он звонил ей по телефону?

— Да, вчера днем, когда вы были у себя в комнате.

— Вы не слышали, что он ей сказал?

— Просто попросил приехать к нему на воскресенье. Она тут же согласилась.

— Шарло с Марселеном были друзьями? — продолжал допытываться Мегрэ.

— Не помню, чтобы мне доводилось видеть их вместе. Я имею в виду вдвоем.

— Я хотел бы, чтоб вы попытались вспомнить получше. В тот вечер, когда Марселен говорил обо мне…

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Этот же вопрос мне задал ваш инспектор.

— Я полагаю, в начале вечера посетители сидели за разными столиками, как и вчера?

— Да. Сначала они всегда так сидят.

— Вы помните, что произошло потом?

— Кто-то включил проигрыватель. Не знаю, кто, но ясно помню, что играла музыка. Голландец со своей подругой пошли танцевать. Это у меня запечатлелось в памяти: я обратил внимание, что двигалась она в его руках безвольно, как тряпичная кукла.

— Кто-нибудь еще танцевал?

— Миссис Уилкокс с мсье Филиппом. Он очень хорошо танцует.

— А где в это время находился Марселен?

— Мне помнится, что он стоял у стойки.

— Он был очень пьян?

— Не очень, но достаточно. Подождите, мне припоминается одна деталь. Марселен настаивал, чтобы миссис Уилкокс пошла с ним танцевать.

— Марселен?

Намеренно или нет, но как только заговаривали о его соотечественнице, мсье Пайк принимал отсутствующий вид.

— И она пошла?

— Да. Они сделали несколько шагов. Марселен, должно быть, споткнулся. Он любил паясничать на людях. Она первая стала всех угощать. Правильно. У них на столе стояла бутылка виски. Она не любит, когда виски подают в рюмках. Марселен выпил виски и потребовал белого вина.

— А что делал майор?

— Как раз о нем я сейчас и подумал. Он сидел в противоположном углу. Я пытаюсь вспомнить, кто был с ним. Кажется, Полит.

— А кто такой Полит?

— Один из Моренов. Тот, у кого зеленая лодка. Летом он возит туристов вокруг острова. Носит фуражку капитана дальнего плавания.

— А он действительно капитан?

— Он служил на флоте и, кажется, имеет звание старшины. Полит часто сопровождает майора в Тулон. Зубной врач пил вместе с ними. Марселен со стаканом в руке стал переходить от столика к столику. Если не ошибаюсь, мешал виски с белым вином.

— Как он начал говорить обо мне? С кем? Был он в это время за столиком майора или миссис Уилкокс?

— Пытаюсь вспомнить поточнее. Вы сами видели, как здесь бывает, а вчера еще был тихий вечер. Голландцы сидели возле миссис Уилкокс. Мне кажется, разговор начался за этим столиком. Марселен стоял посреди зала, когда я услышал, как он произнес: «Мой друг комиссар Мегрэ… Вот именно, мой друг. И я знаю, что говорю... Я могу это доказать».

— И он показал письмо?

— Этого я не видел. Я был занят. Мы с Жожо обслуживали клиентов.

— Ваша жена была в это время в зале?

— Кажется, уже поднялась наверх. Она обычно уходит к себе, как только подсчитает выручку. Она себя неважно чувствует и должна побольше спать.

— Значит, Марселен мог с таким же успехом обратиться и к майору Беллэму, и к миссис Уилкокс, и к голландцу? Даже к Шарло и к любому другому? Например, к зубному врачу или к мсье Эмилю?

— Полагаю, что да.

Поля позвали в дом, и он, извинившись, ушел. Люди, выходившие с почты, пересекали залитую солнцем площадь, на углу которой стояла женщина за столиком с разложенными на нем овощами. Рядом с «Ковчегом» мэр разгружал свои ящики.

— Вас просят к телефону, мсье Мегрэ.

Он вошел в полумрак кафе и взял трубку.

— Это вы, шеф?.. Говорит Леша… Все закончилось. Я нахожусь в баре возле кладбища. Известная вам дама здесь, со мной. Она не покидает меня от самого «Баклана». Уже успела рассказать мне всю свою жизнь.

— Как все прошло?

— Очень хорошо. Она купила цветов. Другие люди с острова тоже положили цветы на могилу. На кладбище было очень жарко. Не знаю, как мне быть. Кажется, придется пригласить ее позавтракать.

— Она слышит разговор?

— Нет, я в кабине. Вижу ее через стекло. Она пудрится, глядя в маленькое зеркальце.

— Она никого не встретила? Не звонила по телефону?

— Она не покидала меня ни на секунду: мне пришлось тащиться с ней в цветочный магазин, и я шел с ней рядом за похоронными дрогами, совсем как член семьи умершего.

— Из Жьена в Йер вы ехали в автобусе?

— Я вынужден был пригласить ее в свою машину. На острове все в порядке?

— Все в порядке.

Вернувшись на террасу, Мегрэ увидел, что зубной врач сидит рядом с мсье Пайком и, видимо, собирается разделить с ним бутылку белого вина.

На пороге с пакетом газет под мышкой стоял Филипп де Морикур, не решаясь зайти в «Ковчег».

Мсье Эмиль осторожными шагами направился к своей вилле, где его ожидала старая Жюстина, и, как всегда, из кухни доносились запахи провансальской рыбной похлебки.

Это было не прозвище. Толстая девушка не придумала себе такое имя. Ее действительно окрестили Аглаей. Она была очень толстая, особенно в бедрах, раздобревшая, как женщина пятидесяти — шестидесяти лет. А лицо ее, наоборот, казалось от этого еще более юным. Аглае было не больше двадцати шести.

Было воскресенье и настолько ясное, что от этого чуть ли не тошнило. Мегрэ охотно утверждал, полусерьезно, полушутя, что всегда имел способность чуять воскресенье, еще не встав с кровати, даже еще не открыв глаза.

Здесь с колоколами творилось нечто невообразимое. Однако же это не были настоящие церковные колокола, а тонкоголосые, легкие, как те, что бывают в часовнях и монастырях. Вероятно, воздух здесь был чище, плотнее, чем всюду. Было хорошо слышно, как язык колокола ударял по бронзе, извлекая из нее какую-то маленькую ноту, но тут-то и начиналось это удивительное явление! Первое звено звуков вырисовывалось в бледном и еще свежем небе, расширялось; несмело, как кольцо табачного дыма, принимало совершенную форму круга, из которого по какому-то волшебству выходили другие круги, все крупнее, все чище. Звучащие круги уходили за пределы площади, домов, распространялись за гавань и неслись далеко над морем, где покачивались маленькие лодки. Чувствовалось, что они летят над холмами и скалами, и они еще не успевали замереть, как язык снова ударял по металлу, и возникали другие звучащие круги; они опять множились, рождая все новые и новые, и их слушали с таким же невинным изумлением, с каким смотрят на фейерверк.

Даже в простом звуке шагов по неровной почве площади было что-то пасхальное, и Мегрэ, бросив взгляд в окно, ожидал увидеть девочек, пришедших к первому причастию и путающихся маленькими ножками в своих длинных вуалях.

Как и накануне, он надел туфли, брюки, накинул пиджак поверх ночной рубашки с воротом, вышитым красным шелком, спустился по лестнице, вошел в кухню и был разочарован. Он бессознательно желал, чтобы повторилось вчерашнее утро, хотел сесть у плиты возле Жожо, приготовлявшей кофе, хотел видеть прозрачный прямоугольник открытой двери. Но сегодня здесь уже были четверо или пятеро рыбаков. На полу была опрокинута корзина рыбы: розовые морские ежи, синие и зеленые рыбины, нечто вроде морской змеи, с красными и желтыми пятнышками, названия которых Мегрэ не знал. 

— Желаете чашку кофе, мсье Мегрэ?

Его обслуживала не Жожо, а сам хозяин. Может быть, потому, что было воскресенье, Мегрэ чувствовал себя как ребенок, которого лишили обещанного удовольствия.

С ним это бывало, в особенности по утрам, когда он подходил к зеркалу, чтобы побриться. Он смотрел на свое широкое лицо, на большие глаза, под которыми часто появлялись мешки, на поредевшие волосы. Он принимал строгий вид нарочно, словно для того, чтобы напугать самого себя. Он говорил себе:

— Вот господин окружной комиссар! Кто посмел бы не принимать его всерьез? Множество людей с нечистой совестью дрожали при упоминании его имени. Он обладал властью допрашивать их до тех пор, пока они не закричат от страха, посадить в тюрьму, послать на гильотину.

На этом самом острове находится какой-то человек, который так же, как он, слышал звон колоколов, дышит воскресным воздухом, какой-то человек, который еще накануне вечером пил вино в том же ресторане, что и он, и который через несколько дней будет раз и навсегда заперт в четырех стенах.

Он проглотил чашку кофе, налил другую, отнес ее к себе в комнату; он с трудом мог поверить, что все это было серьезно: еще так недавно он носил короткие штанишки и утром, по морозцу, с закоченевшими от холода пальцами переходил площадь у себя в деревне, чтобы прислуживать во время мессы в маленькой церкви, освещенной только восковыми свечами.

Теперь он был взрослым, и никто этому не удивлялся; только он сам время от времени с трудом мог поверить, что это действительно так.

Может быть, и у других иногда возникает такое же ощущение? Например, мсье Пайк: не спрашивает ли он себя иногда, как люди могут принимать его всерьез? Не возникает ли у него порой, хотя бы изредка, такое ощущение, словно все это только игра, «жизнь в шутку»?

А майор? Может быть, он просто такой толстый мальчишка, какие бывают в каждом классе, пухлый и сонный, над которым даже учитель невольно начинает подсмеиваться?

Вчера вечером, незадолго до происшествия с Политом, мсье Пайк произнес ужасную фразу: это было внизу, когда почти все, как и накануне вечером, собрались в «Ковчеге». Естественно, инспектор Скотланд-Ярда сел за столик майора, и в эту минуту оба они, несмотря на разницу в возрасте и телосложении, казалось, принадлежали к одной семье. Им не только привили в колледже одинаковые манеры, но и позже, Бог знает где, они научились одинаково вести себя после выпивки.

Они не были грустны, скорее охвачены тоской по родине и держались как бы в отдалении. Они производили впечатление двух «боженек», с меланхолическим снисхождением взиравших на мирскую суету. Когда Мегрэ подсел к ним, мсье Пайк вздохнул:

— На прошлой неделе она стала бабушкой.

Он не смотрел на ту, о ком говорил, имя которой всегда избегал называть. Но речь могла идти только о миссис Уилкокс. Она была здесь, в другом конце зала, и сидела на банкетке в обществе Филиппа. Голландец с Анной занимали соседний столик.

Мсье Пайк помолчал, потом прибавил уже не таким бесстрастным голосом:

— Ее дочь и зять не позволяют ей показываться в Англии. Майор хорошо их знает.

Бедная старушка! Потому что вдруг обнаружилось, что миссис Уилкокс в действительности была старой женщиной. Не хотелось даже насмехаться над ее косметикой, над ее крашеными волосами — у корней они были седыми — и над ее искусственным возбуждением.

Это была бабушка, и Мегрэ в тот момент вспомнил свою: он попытался представить себе, как бы он реагировал в детстве, если бы ему показали такую женщину, как миссис Уилкокс, и предложили: «Пойди поцелуй бабушку!»

Ей запрещали жить на родине, и она не протестовала. Она прекрасно знала, что последнее слово будет не за ней и что она окажется неправой. Как те пьяницы, которым дают только строго определенную сумму карманных денег и которые пытаются плутовать, стреляя рюмку то здесь, то там.

Случалось ли ей, как случается пьяницам, расчувствоваться, думая о своей судьбе, и плакать в одиночестве, забившись в угол?

Может быть, с ней это бывает, когда она много выпьет? Филипп в случае надобности наливал ей рюмку, в то время как Анна, сидя на своей банкетке, думала только об одном: когда же наконец она пойдет спать?

Мегрэ брился. Он не мог попасть в единственную ванную, которую заняла Жинетта.

Время от времени он бросал взгляд на площадь, которая была уже не того цвета, как в прежние дни. Кюре как раз служил первую мессу. У него в деревне кюре справлялся с этим так быстро, что юный Мегрэ едва успевал бросать ему ответные возгласы, поспевая бегом с церковными чашами в руках.

Странная у него профессия! Ведь он такой же человек, как другие, а судьба других людей у него в руках.

Вчера вечером он по очереди рассматривал их всех. Выпил он немного, как раз столько, чтобы чувства слегка обострились. Де Грееф со своим четким профилем временами поглядывал на него, не скрывая иронии, и, казалось, бросал ему вызов. Филипп, несмотря на свое громкое имя и своих предков, был слеплен из более грубого теста и старался соблюдать внешнее достоинство всякий раз, как миссис Уилкокс приказывала ему что-нибудь, словно лакею.

Вероятно, он мстил ей в другое время, в этом можно было не сомневаться, но пока что ему приходилось публично терпеть унижения.

Вчера он стерпел такое, что всем вокруг стало неловко. Бедному Полю, который, к счастью, не знал, кто ударил Филиппа, еле-еле удалось немного поднять общее настроение.

Там, внизу, они, наверное, говорили об этом. На острове о таком происшествии, вероятно, будут говорить весь день. Разболтает ли Полит о своем подвиге? Теперь это уже не имело значения.

Полит стоял у прилавка, со своей капитанской фуражкой на голове; он уже опустошил некоторое количество рюмок; голос его звучал так громко, что заглушал все разговоры. По приказанию миссис Уилкокс Филипп пересек залу, чтобы завести проигрыватель; ему это приходилось делать часто.

Тогда, перемигнувшись с Мегрэ, Полит тоже направился к проигрывателю и остановил его. Потом он повернулся к Морикуру и с саркастическим видом посмотрел ему в глаза.

Филипп, не протестуя, сделал вид, что не заметил этого.

— Я не люблю, когда на меня так смотрят! — произнес тогда Полит, сделав несколько шагов по направлению к Филиппу.

— Но… Я ведь даже не смотрю на вас…

— Вы не удостаиваете меня взглядом?

— Я этого не говорил.

— Вы думаете, я не понимаю?

Миссис Уилкокс прошептала что-то по-английски своему соседу. Мсье Пайк нахмурил брови.

— Может быть, я недостаточно хорош для вас? Жалкий сутенеришка!

Филипп сильно покраснел, но не двигался с места, стараясь смотреть в другую сторону.

— Попробуйте повторить, что я недостаточно хорош для вас?

В тот же миг де Грееф быстро посмотрел на Мегрэ каким-то особенно острым взглядом. Неужели он понял? Леша, который ничего не подозревал, хотел подняться и встать между ними, и Мегрэ пришлось схватить его под столом за руку.

— Что вы скажете, если я попорчу вашу хорошенькую мордашку? Что вы на это скажете?

Тут Полит, по-видимому считая, что достаточно подготовил себе путь, размахнулся и ударил Филиппа по лицу.

Тот поднес руку к носу. Но этим и ограничился. Он не пытался ни защищаться, ни напасть в свою очередь. Он только пробормотал:

— Я вам ничего не сделал.

Миссис Уилкокс кричала, повернувшись к прилавку:

— Мсье Поль! Мсье Поль! Выбросьте вон этого громилу! Безобразие!

Ее акцент придавал особую сочность словам «громила» и «безобразие».

— Что касается вас… — начал Полит, повернувшись к голландцу.

Здесь реакция была совсем иной. Не поднимаясь с места, де Грееф напружинился и уронил:

— А ну-ка, попробуй, Полит!

Чувствовалось, что он не даст себя в обиду, что он готов ринуться на обидчика, что мышцы его напряжены.

Наконец вмешался Поль:

— Успокойся, Полит. Выйди на минутку на кухню. Мне надо с тобой поговорить.

Капитан позволил увести себя, упираясь только для виду.

Леша, который не совсем понял, все же задумчиво спросил:

— Это вы, шеф?

Мегрэ не ответил. Он принял как можно более добродушный вид, когда инспектор Скотланд-Ярда посмотрел ему в глаза.

Поль стал извиняться, как принято. Полит больше не появлялся, его вывели через заднюю дверь. Сегодня он будет расхаживать с геройским видом.

Ясно было одно: Филипп не стал защищаться. Лицо его на мгновение выразило страх, физический страх, который зарождается в глубине живота и преодолеть который он был не в силах.

После этого он беспрестанно пил, мрачно глядя перед собой, и в конце концов миссис Уилкокс увела его.

Больше ничего не произошло. Шарло со своей танцовщицей пошли спать довольно рано, и, когда Мегрэ тоже поднялся к себе в комнату, они еще не заснули. Жинетта и мсье Эмиль вполголоса болтали между собой. Может быть, настроение у всех упало из-за недавнего происшествия?

Против мелочной лавчонки они остановились, чтобы спросить у мэра ключ. Мэр был занят с покупателями и крикнул что-то жене, маленькой бледной женщине с волосами, уложенными узлом на затылке. Она долго искала ключ. Все это время Филипп стоял между Мегрэ и Пайком с упрямым и надутым видом, и это более чем когда-либо походило на сцену в школе, на наказанного строптивого ученика и неумолимого директора лицея.

Трудно было себе представить, что с «Баклана» может высадиться столько людей. Правда, сегодня утром пролив пересекли и другие лодки. До тех пор пока туристы не отправились на пляжи, на площади было целое нашествие.

В полумраке кооператива можно было видеть Анну, затянутую в парео, с сеткой для провизии в руках. Де Грееф сидел с Шарло на террасе «Ковчега».

Оба они видели, как Филипп прошел в сопровождении двух полицейских. Они проводили их глазами. На столике перед ними стояла бутылка прохладного вина.

Наконец жена мэра принесла ключ, и через минуту Мегрэ уже открывал дверь мэрии. Он сразу же отворил и окно, потому что в зале стоял запах плесени и пыли.

Мегрэ тихо сказал несколько слов Леша, и тот вышел.

— Садитесь, Морикур.

— Это приказание?

— Вот именно.

Мегрэ подвинул ему один из складных стульев, которыми пользовались во время праздника Четырнадцатого июля. Казалось, мсье Пайк понял, что при подобных обстоятельствах комиссар не любит, чтобы люди вокруг него стояли; он тоже поставил себе стул и уселся на него в уголке.

— Я полагаю, вам есть что мне сказать?

— Я арестован?

— Да.

— Я не убивал Марселена.

— Дальше.

— А дальше ничего. Я ничего не скажу. Вы можете допрашивать меня сколько вам угодно и применять все отвратительные способы, чтобы заставить говорить, — я ничего не скажу.

Совсем как порочный мальчишка! Может быть, из-за своих утренних ощущений Мегрэ никак не удавалось принять Морикура всерьез, вбить себе в голову, что он имеет дело с мужчиной.

Комиссар не садился. Он бесцельно расхаживал взад и вперед, касался рукой свернутого знамени, на мгновение останавливался перед окном и видел, как девочки в белом переходят площадь под надзором двух монахинь в рогатых чепцах. Он не так уж ошибся, когда подумал о первом причастии.

Жители острова в это утро ходили в чистых полотняных брюках, которые на солнце, заливавшем площадь, были роскошного глубоко-синего цвета, а белые рубашки просто сверкали. Игроки в шары уже начали свою партию. Мсье Эмиль мелкими шажками направлялся к почте.

— Вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что вы подленькая тварь?

Огромный Мегрэ стоял совсем близко от Филиппа, смотрел на него сверху вниз, и молодой человек инстинктивно поднял руки, чтобы защитить лицо.

— Я говорю — подленькая тварь, и эта тварь боится, трусит. Есть люди, которые обирают квартиры, они рискуют. Другие же связываются со старухами, крадут у них редкие книги, чтобы потом продать; а если их поймают, начинают плакать, просить прощения и говорить о своей бедной матери.

Казалось, мсье Пайк старался стать как можно меньше, сидеть как можно тише, чтобы ни в чем не мешать коллеге. Не слышно было даже его дыхания, но звуки с острова проникали в открытое окно и странно смешивались с голосом комиссара.

— Кто это придумал продавать ей фальшивые картины?

— Я буду отвечать только в присутствии адвоката.

— Значит, ваша несчастная мать должна лезть из кожи, чтобы заплатить известному адвокату! Потому что вам подавай только известного адвоката, не так ли? Вы отвратительный субъект, Морикур!

Комиссар ходил по залу, заложив руки за спину, более чем когда-либо похожий на директора лицея.

— В школе у меня был соученик вроде вас. Он был ябедой, как и вы. Время от времени приходилось давать ему взбучку, и, когда мы это делали во дворе, наш учитель старался повернуться к нам спиной или просто уходил подальше. Вам вчера дали взбучку, а вы даже не шевельнулись, вы остались на месте, бледный и дрожащий, возле старухи, которая вас содержит. Это я просил Полита дать вам по физиономии, потому что мне нужно было знать, как вы будете реагировать, — я еще не был уверен.

— Вы опять собираетесь бить меня?

Морикур держался нагло, но видно было, что он дрожит от страха.

— Бывают подлецы разного сорта, Морикур, и, к несчастью, бывают такие, которых никак не удается послать на каторгу. Я вам сразу скажу, что сделаю все, что в моих силах, чтобы вы туда отправились.

Раз десять он подходил к сидящему молодому человеку, и каждый раз тот инстинктивным жестом защищал лицо.

— Признайся, это ты придумал продавать картины.

— Вы имеете право говорить мне «ты»?

— Все равно я заставлю тебя признаться, даже если мне для этого придется потратить три дня и три ночи. Я знал одного покрепче тебя. Он тоже держался нагло, когда его привели на набережную Орфевр. Он тоже был хорошо одет. С ним долго пришлось повозиться. Нас было пятеро или шестеро, мы сменяли друг друга. Знаешь, что с ним случилось через тридцать шесть часов? Он наделал в штаны.

Комиссар посмотрел на красивые белые брюки Морикура и вдруг резко приказал:

— Сними галстук.

— Зачем?

— Хочешь, чтобы я сам это сделал? Вот так! Теперь развяжи шнурки туфель. Вытащи их. Увидишь, что через несколько часов ты станешь похож на преступника.

— Вы не имеете права!

— Я присваиваю его себе. Ты раздумывал, как бы выкачать побольше денег из старой дуры, к которой присосался. Твой адвокат, конечно, заявит, что оставлять такие большие состояния в руках подобных женщин аморально, и будет утверждать, что для тебя обобрать ее было непреодолимым искушением. Сейчас нас это не касается. Это он будет говорить для присяжных. Поскольку она покупает картины и ничего в них не понимает, ты решил, что на этом можно здорово заработать, и ты стакнулся с де Греефом. Не ты ли и выписал его сюда, в Поркероль?

— А де Грееф — это маленький святой, правда?

— Это подлец другого сорта. Сколько поддельных картин он написал для твоей старухи?

— Я же предупреждал вас, что ничего не скажу.

— Картина Ван-Гога, конечно, не первая. Только вышло так, что кто-то увидел ее, когда она, наверное, была еще не совсем закончена. Марселен болтался повсюду. Он лазил на борт яхты де Греефа так же, как и на борт «Северной звезды». Я полагаю, он застал голландца как раз тогда, когда тот подписывал картину не своим именем. Потом увидел ту же картину у миссис Уилкокс, и это его озадачило. Он не сразу понял ваше мошенничество. Он не был уверен. Он никогда не слышал о Ван-Гоге и позвонил одной своей приятельнице, чтобы справиться о нем.

Филипп, надувшись, не отрывал глаз от пола.

— Я не утверждаю, что ты его убил.

— Я его не убивал.

— Наверное, ты слишком труслив для такой работы. Марселен подумал, что поскольку вы двое хотите здорово заработать на старухе, то почему бы ему не быть третьим? Он дал вам это понять. Вы не согласились. Тогда, чтобы решить дело в ту или иную сторону, он стал говорить о своем друге Мегрэ. Сколько Марселен у вас требовал?

— Не стану отвечать.

— Я не тороплюсь. В эту ночь Марселен был убит.

— У меня есть алиби.

— Правда: в час его смерти ты был в постели у бабушки.

Даже в маленьком зале мэрии слышался запах аперитивов, которые подавали на террасе «Ковчега». Де Грееф, наверное, был еще там. Вероятно, Анна присоединилась к нему со своими покупками. Леша, сидя за соседним столиком, наблюдаел за ним и в случае надобности не позволил бы ему уйти.

Ну а Шарло теперь уже, конечно, понял, что он, во всяком случае, явился слишком поздно. А ведь он тоже надеялся получить свою долю.

— Ты собираешься отвечать, Филипп?

— Нет.

— Заметь, что я тебе ничего не вкручиваю. Я не рассказываю тебе, будто у нас есть доказательства, что де Грееф уже признался. В конце концов ты заговоришь, потому что ты трус, потому что ты ядовитая гадина. Дай сюда свои сигареты.

Мегрэ взял пачку, которую протянул ему молодой человек, и швырнул ее за окно.

— Могу я попросить вас об услуге, мсье Пайк? Скажите, пожалуйста, Леша, который сидит на террасе «Ковчега», чтобы он привел сюда голландца. Без девушки. Я хотел бы также, чтобы Жожо принесла нам несколько бутылок вина.

Словно из деликатности, Мегрэ в отсутствии коллеги не произнес ни слова. Он по-прежнему расхаживал, заложив руки за спину, а по другую сторону окна продолжалась воскресная жизнь.

— Входите, де Грееф. Если бы у вас был галстук, я велел бы вам развязать его так же, как шнурки от туфель.

— Я арестован?

Мегрэ только утвердительно кивнул головой.

— Садитесь. Не слишком близко от вашего друга Филиппа. Дайте мне ваши сигареты и бросьте ту, которую вы курите.

— У вас есть мандат?

— Мне вышлют его телеграфом на вас двоих, чтобы у вас больше не было сомнений по этому поводу.

Голландец сел в то кресло, которое мэр, должно быть, занимал во время бракосочетаний.

— Один из вас двоих убил Марселена. По правде говоря, не важно кто, потому что вы оба одинаково виновны.

Вошла Жожо с подносом, уставленным бутылками и стаканами. Она растерянно оглядела обоих молодых людей.

— Не бойтесь, Жожо. Это всего лишь жалкие грязные убийцы. Не говорите там сейчас об этом, а то все население острова соберется под окном, да вдобавок еще воскресные туристы.

Мегрэ не спеша разглядывал то одного, то другого. Голландец вел себя гораздо спокойнее, у него не было и тени фанфаронства.

— Может быть, лучше оставить вас одних и вы сами между собой договоритесь? Ведь в конце концов основную ответственность понесет один из вас. Один поплатится головой или отправится на каторгу до конца своих дней, ну а другой отделается несколькими годами тюрьмы. Который же?

Ябеда уже вертелся на стуле, и можно было ожидать, что он сейчас поднимет руку, как в школе.

— Закон, к сожалению, не может считаться с тем, что вы оба несете одинаковую ответственность. Ну, а я-то убежден, что вы один другого стоите, с одной лишь разницей, что к де Греефу у меня все-таки чуть-чуть больше симпатии.

Филипп все так же беспокойно вертелся, едва сдерживаясь, чтобы не заговорить.

— Признавайтесь, де Грееф, что вы делали это не только ради денег. Вы тоже не хотите отвечать? Как угодно. Пари держу, что вы уже давно развлекаетесь изготовлением фальшивых картин, чтобы доказать себе, что вы не просто любитель, который занимается живописью только по воскресеньям, не какой-нибудь мазилка. Вы много их продали? Ну, да это не важно. Зато как бы вы отомстили профанам, которые вас не понимают, если бы увидели, что одно из ваших произведений, подписанное прославленным именем, оказалось в Лувре или в каком-нибудь из музеев Амстердама! Мы посмотрим ваши последние произведения. Выпишем их из Фьезоле. Во время суда господа эксперты их обсудят. Вам несладко придется, де Грееф!

Было почти забавно видеть физиономию Филиппа, выражавшую одновременно и отвращение, и обиду. Оба более чем когда-либо были похожи на мальчишек. Филипп завидовал словам, с которыми Мегрэ обращался к его соучастнику, и, должно быть, сдерживался, чтобы не запротестовать.

— Признайтесь, мсье де Грееф, вы отчасти даже рады, что вся эта история выплыла наружу?

Слово «мсье», обращенное к де Греефу, тоже оскорбляло Морикура до глубины души.

— Если это знаешь ты один, от в конце концов становится тошно. Вам не нравится жизнь, мсье де Грееф?

— Ни ваша, ни та, которую мне навязали.

— Вы ничего не любите?

— Я не люблю себя.

— Вы не любите и эту девочку, которую вы похитили, просто чтобы взбесить ее родителей. С каких пор у вас появилось желание убить кого-либо из себе подобных? Не по необходимости, не для того, чтобы заработать или убрать неудобного свидетеля. Я говорю о желании убить для того, чтобы убить, чтобы посмотреть, как это происходит, какие при этом бывают ощущения. А потом еще даже ударить труп молотком, чтобы доказать себе, что у вас крепкие нервы.

Губы голландца растягивала тонкая улыбка, и Филипп искоса поглядывал на него, ничего не понимая.

— Хотите, я вам обоим сейчас предскажу, что произойдет? Вы решили молчать — и тот, и другой. Вы уверены, что против вас нет доказательств. Никто не был свидетелем смерти Марселена. Никто на острове не слышал выстрела из-за мистраля. Оружие не нашли, оно, наверное, в безопасном месте, на дне моря. Я не потрудился разыскивать его. Отпечатки пальцев тоже ничего не дадут. Следствие продлится долго. Судья будет допрашивать вас терпеливо, справится о вашем прошлом, и в газетах станут много писать о вас. Не преминут подчеркнуть, что вы оба из хороших семей. Ваши друзья с Монпарнаса, де Грееф, подтвердят, что у вас талант. Вас представят как человека особенного, непонятого. Упомянут о двух томиках стихов, опубликованных Морикуром.

Подумать только, Филипп был страшно доволен, что ему наконец тоже поставили хорошую отметку!

— Журналисты будут брать интервью у председателя суда в Гронингене, у мадам де Морикур в Сомюре. В мелких газетках будут смеяться над миссис Уилкокс, и, конечно, ее посольство будет ходатайствовать о том, чтобы ее имя упоминалось как можно реже.

Комиссар одним духом выпил полстакана пива и сел на подоконник, повернувшись спиной к залитой солнцем площади.

— Де Грееф будет упорно молчать, потому что у него такой характер, потому что он не боится.

— А я заговорю?

— Ты заговоришь. Потому что ты ябеда, потому что для всех станет ясно, что из вас двоих ты наиболее мерзкий субъект, потому что ты захочешь представиться невинным, потому что ты трус и вообразишь, что, заговорив, ты спасешь свою драгоценную шкуру.

Де Грееф повернулся к сотоварищу с неописуемой улыбкой на губах.

— Наверное, ты заговоришь уже завтра, когда очутишься в настоящем полицейском участке и несколько молодцов станут допрашивать тебя, пуская в ход кулаки. Ты не любишь, когда тебя бьют, Филипп.

— Бить меня не имеют права.

— А ты не имеешь права обирать бедную женщину, которая не знает, что делает.

— Она прекрасно знает, что делает. Вы защищаете ее, потому что у нее есть деньги.

Мегрэ даже не подошел к Морикуру, а тот все-таки поднял руки, защищая лицо.

— И уж, конечно, ты заговоришь, когда узнаешь, что у де Греефа больше, чем у тебя, шансов выпутаться.

— Он все-таки был на острове.

— У него тоже есть алиби. Ты был со старухой, он — с Анной.

— Анна скажет…

— Что?

— Ничего.

В «Ковчеге» начался завтрак. Проговорилась ли Жожо, или люди сами что-то почуяли, но вокруг мэрии уже бродили какие-то силуэты. Сейчас здесь соберется толпа.

— Я не прочь бы оставить вас обоих здесь. Что вы об этом думаете, мсье Пайк? Конечно, кто-нибудь должен наблюдать за ними, иначе мы рискуем тем, что их разорвут на мелкие кусочки. Ты останешься, Леша?

Леша уселся за стол, облокотившись на него.

Мегрэ и его британский собрат вышли на площадь, залитую солнцем, которое сейчас жгло во всю силу.

Они заговорили не сразу.

— Вы разочарованы, мсье Пайк? — спросил наконец комиссар, уголком глаза посмотрев на англичанина.

— Почему?

— Не знаю. Вы приехали во Францию, чтобы изучать наши методы, а их, оказывается, не существует. Морикур заговорит. Я мог бы заставить его заговорить сейчас же.

— Применяя тот метод, о котором вы упоминали?

— Тот или другой. Впрочем, заговорит он или нет — не имеет значения. Он отопрется от своих слов. Снова признается и снова отопрется. Вы увидите, что в присяжных будут нарочно поддерживать сомнение. Оба адвоката будут грызться, как кошка с собакой, каждый из них будет стараться обелить своего клиента и переложить всю ответственность на клиента своего собрата.

Даже не вставая на цыпочки, они могли видеть в окно мэрии обоих молодых людей, сидящих на своих стульях. На террасе «Ковчега» завтракал Шарло, справа от него сидела его подруга, а слева Жинетта, которая издали словно старалась объяснить комиссару, что никак не могла отказаться от этого приглашения.

— Приятнее иметь дело с профессионалами. — Может быть, при этих словах Мегрэ подумал о Шарло. — Но они как раз редко убивают. Настоящие преступления часто возникают словно случайно. Эти мальчишки начали игру, не зная, к чему она их приведет. Это казалось им почти шуткой. Выудить деньги у полоумной старухи миллионерши при помощи картин, подписанных прославленными именами! И вдруг однажды утром какой-то субъект, какой-то Марселен, в неподходящий момент поднимается на палубу лодки…

— Вы их жалеете?

Мегрэ молча пожал плечами.

Мсье Пайк, который щурил глаза от солнца, долго смотрел на коллегу, словно стараясь проникнуть в глубь его мыслей, потом протянул:

— А-а!

Комиссар не спросил, что должно означать это заключение.

Он заговорил о другом, спросил:

— Вам нравится Средиземное море, мсье Пайк?

И так как англичанин в нерешительности медлил с ответом, Мегрэ продолжал:

— Я думаю, не слишком ли здесь для меня плотный воздух. Наверное, мы сможем выехать уже сегодня вечером.

Белая колокольня была словно встроена в небо, а оно, казалось, состояло из некоего твердого и вместе с тем прозрачного материала. Мэр с любопытством заглядывал в мэрию снаружи через окно. Что делал Шарло? Мегрэ увидел, как он встал из-за стола и быстро пошел по направлению к порту.

Комиссар посмотрел на него, нахмурив брови, и проворчал:

— Только бы…

Он устремился в том же направлении, а мсье Пайк, ничего не понимая, пошел за ним.

Когда они подошли к молу, Шарло был уже на палубе маленькой лодки с забавным названием «Цветок любви».

Он наклонился над люком, ведущим в каюту, посмотрел внутрь, потом исчез и снова появился на палубе, неся кого-то на руках.

Когда Мегрэ и мсье Пайк тоже поднялись на лодку, Анна лежала на палубе.

— Вы об этом и не подумали? — неприязненно процедил Шарло.

— Веронал?

— Там, в каюте, на полу валяется пустая трубочка.

Их было уже пять, потом стало десять, потом вокруг мадемуазель Бебельманс собралась целая толпа. Местный врач приближался мелкими шажками, говоря с огорченным видом:

— Я принес рвотное, на всякий случай.

Миссис Уилкокс с одним из своих матросов стояла на палубе «Северной звезды», они передавали друг другу морской бинокль.

— Видите, мсье Пайк, я тоже допускаю ошибки. Она поняла, что де Греефу нечего опасаться, кроме ее свидетельских показаний, и боялась, что ее заставят говорить.