Свет звезд вел их через долину дюн в северные пустоши.

С дюжину мужчин шли гуськом, закрыв нос и рот завязанным на шее платком; слышалось лишь поскрипывание кожи и стук ножен. Дорога вела в обход, но по прямой им пришлось бы преодолевать осыпающиеся горы песка, сражаясь с завывающим ветром. Когда приходилось выбирать между длиной пути и его тяжестью, бандиты северных пустошей редко выбирали второе.

Палмер держал свои мысли при себе, пока остальные обменивались непристойными шутками и выдуманными историями о том, чтó им якобы удалось добыть. Его друг Хэп шел впереди, пытаясь втереться в доверие к старшим. Вряд ли можно было назвать разумным путешествие через пустоши в компании бандитов, но в этом была суть жизни Палмера, песчаного дайвера. Он жил на тонкой, как бритва, грани между безумием и здравым смыслом. К тому же эти бородатые вонючие хвастуны предлагали месячную плату за два дня работы. Прогулка по пустоши и быстрый нырок были ничем по сравнению с грудой монет.

Шумная колонна змеей обогнула крутую дюну, выйдя из-под ее укрытия на ветер. Палмер поправил развевавшийся платок, заткнув край ткани под защитные очки. Песок осыпал правую сторону его лица, подтверждая, что они идут на север. Он знал это, даже не глядя на звезды, не видя высоких вершин на западе. Ветер мог стихнуть или разбушеваться вовсю, но направление его оставалось столь же неизменным, как и небесный путь солнца — с востока на запад, вместе с песком, который застревал в волосах Палмера, набивался в уши, собирался в извилистые узоры ползучих дюн и погребал мир под тысячей метров адской песчаной крошки.

Доносившийся со стороны колонны хохот пиратов смолк, и Палмер смог услышать другие голоса хора пустыни: стон ветра, шорох песчаных волн, обрушивавшихся на дюны и врезавшихся в кожу подобно наждачной бумаге. Издаваемый песком звук походил на шипение приготовившейся к атаке гремучей змеи. Едва Палмер подумал об этом, как одна из складок соседней дюны оказалась не просто складкой — скользнувшая по ней змея скрылась в своей норе, столь же испугавшись Палмера, как и он ее.

Были и другие звуки. Позвякивало тяжелое снаряжение на его спине: дайверские баллоны и костюм, маска и ласты, редуктор и маячки — все орудия его профессии. На западе слышался пронзительный вой кайотов[1], который разносился по ветру, предупреждая соседние стаи о том, что стоит держаться подальше. «Сюда идут люди, — казалось, сообщали они. — Чуете их запах?»

А на фоне мириад этих голосов слышалось сердцебиение песков пустыни, никогда не смолкавшее и отдававшееся в человеческих костях днем и ночью, от утробы до могилы. И еще глухое громыхание, доносившееся из Ничейной земли далеко на востоке — раскатистый грохот повстанческих бомб или пердеж богов, смотря в какую разновидность чуши кто верил.

Сосредоточившись на отдаленном грохоте, Палмер подумал об отце, мнение о котором было столь же переменчивым, как и песчаные дюны. Порой он считал отца трусом за то, что тот ушел в ночи, а порой — отважным сукиным сыном, отправившимся в Ничейную землю. Тот, кто решился проникнуть туда, откуда еще не вернулась ни одна живая душа, заслуживал многих слов. И столь же многих, хотя и куда менее пристойных, заслуживал тот, кто ради этого бросил жену и четверых детей.

В крутой дюне на западе появился разрыв, в котором виднелся большой кусок испещренного звездами неба. Палмер окинул взглядом небосвод, радуясь возможности переключиться с мыслей об отце на что-то иное. Гребень непроходимых Каменных гор можно было увидеть даже в отсутствие луны — за их неровным пугающим краем созвездия внезапно заканчивались, сменяясь черной пустотой.

Кто-то схватил Палмера за локоть. Повернувшись, он увидел Хэпа, который слегка отстал, чтобы поравняться с ним. Лицо друга подсвечивал болтавшийся на его шее дайверский фонарь, настроенный на минимальную яркость.

— Молчуна из себя строишь? — прошипел Хэп, голос которого заглушали платок и ветер. — Крутым хочешь показаться?

Палмер поправил тяжелый дайверский рюкзак за плечами, чувствуя, как взмокла от пота рубашка под брезентовым мешком.

— Никого я из себя не строю, — ответил он. — Просто задумался.

— Ну так почему бы тебе не развлечься вместе с остальными? Не хочется, знаешь ли, чтобы они сочли тебя каким-нибудь психом или вроде того.

Рассмеявшись, Палмер взглянул через плечо, проверяя, как далеко до ближайшего в цепочке парня и в какую сторону ветер уносит их слова.

— Что, правда? — спросил он. — Не думаешь, что это было бы довольно-таки глупо?

Хэп, похоже, призадумался, а затем что-то буркнул, вероятно недовольный, что подобная мысль не пришла раньше ему в голову.

— Уверен, что нам заплатят за этот нырок? — спросил Палмер, понизив голос и с трудом подавив желание выковырять песок из уха, зная, что от этого будет только хуже. — Как-то нет особого желания, чтобы нас нагрели, как в прошлый раз.

— Нет уж, блин, у этих мужиков есть свой кодекс чести. — Хэп хлопнул его по затылку, смешивая в грязь песок и пот. — Расслабься, ваше высочество. Нам заплатят. Быстренько нырнем, нахватаем немного песка в легкие и в воскресенье будем потягивать напитки со льдом в «Медовой норе». Черт побери, может, твоя мамаша даже станцует у меня на коленях.

— Да пошел ты. — Палмер оттолкнул руку друга.

Хэп рассмеялся, снова хлопнул Палмера по спине и замедлил шаг, чтобы поделиться с остальными очередной шуткой про мамашу Палмера. С каждым разом они становились все менее смешными и все более похабными. Палмер молча шагал в одиночестве, думая об обломках своей семьи и чувствуя, как остывает на ветру пот на его затылке, смешиваясь с песком. Если честно, мысль о напитках со льдом в «Медовой норе» была не так уж плоха.

Придя в лагерь, они обнаружили там большой костер, отсвет которого поднимался над дюнами, отбрасывая пляшущие тени, служившие путеводными знаками. Все хлопали друг друга по спинам и крепко обнимали за плечи, разбрасывая вокруг песок, поглаживали длинные бороды и обменивались сплетнями и шутками, будто вновь встретившись после долгой разлуки. Рюкзаки побросали на землю, из бочонка пополнили фляжки. Двум молодым дайверам велели подождать у костра, в то время как остальные направилась к расположившимся между крутыми дюнами палаткам.

Палмер был рад возможности присесть. Сбросив со спины свой дайверский рюкзак, он аккуратно поставил его у костра, сел, подобрав под себя ноющие ноги, и оперся о рюкзак спиной, наслаждаясь мерцающим теплом горящих поленьев.

Хэп устроился возле костра вместе с теми двумя, с которыми он болтал во время похода. Слыша, как они спорят и смеются, Палмер уставился в костер, думая о своем доме в Спрингстоне, где считалось преступлением срубить дерево и сжечь его в костре, где дома обогревались вонючими углями из затвердевшего дерьма, где горел подававшийся по трубам газ, который мог однажды безмолвно прикончить во сне целую семью. В пустошах все это не имело значения. Разбросанные тут и там рощи существовали для того, чтобы быть вырубленными, порой встречавшиеся животные — чтобы быть съеденными. Пузырящиеся источники выпивались досуха.

Придвинувшись ближе к огню, Палмер протянул к нему руки, почувствовав, что замерз от пота, ветра и мыслей о доме. Он улыбался, слыша пробивавшиеся сквозь языки пламени голоса, смеялся, слыша смех других, а когда у него начало урчать в животе, он солгал, сказав, будто это от голода. На самом же деле его мучили весьма дурные предчувствия по поводу нынешней работы.

Для начала, он не знал никого из этих людей. А сестра предупреждала его о дикарях, которых он действительно знал, но вовсе не о незнакомцах. За эту группу поручился Хэп, чего бы это ни стоило. Повернувшись, Палмер взглянул на друга, который, восторженно жестикулируя, делился в оранжевом свете костра какой-то шуткой. Они были лучшими друзьями со времен дайверской школы, и Палмер решил, что вряд ли кто-то еще среди песков может больше доверять друг другу. Поручительство Хэпа кое-что значило.

Позади Хэпа Палмер увидел два припаркованных между дюнами сарфера со спущенными парусами и сложенными мачтами, покачивавшихся на гладких полозьях. Они стояли на приколе, но, казалось, готовы были куда-то умчаться — или Палмеру так представлялось? Он подумал, что, возможно, после завершения работы эти мужики могли бы подбросить их с Хэпом обратно в город. Что угодно, лишь бы не ночные переходы и привалы под прикрытием раскаленных солнцем дюн.

Некоторые пришедшие вместе с ними из Спрингстона присоединились к сидевшим вокруг костра. Многие были уже немолоды, вероятно под пятьдесят — более чем вдвое старше Палмера и почти на пределе тех лет, до которых кто-либо рассчитывал дожить. У них была темная кожа кочевников, пустынных бродяг, спавших под звездами и тяжко трудившихся под солнцем. Палмер пообещал себе, что никогда не станет выглядеть как они. Он намеревался сделать себе состояние в молодости, вовремя остановившись, а потом они с Хэпом вернулись бы в город героями и жили бы в тени. Средних размеров горка кредитов искупила бы старые грехи. Они открыли бы дайверскую лавку, зарабатывая на жизнь продажей и ремонтом снаряжения для неудачливых болванов, рисковавших жизнью под песками. Им приносили бы постоянный доход гоняющиеся за деньгами дураки — такие же, как сейчас они с Хэпом.

По кругу пустили бутылку. Палмер поднес ее к губам, сделав вид, будто пьет. Покачав головой и утерев рот, он наклонился, передавая бутылку Хэпу. Кто-то рассмеялся в костер, подняв к сияющему небу облако искр.

— Эй вы, двое.

На плечо Палмера опустилась тяжелая ладонь. Повернувшись, он увидел Могуна, черного бандита, возглавлявшего их поход через дюны. Могун уставился на них с Хэпом, заслонив своим туловищем звезды.

— Брок хочет вас видеть, — сказал бандит и, повернувшись, скрылся во тьме за костром.

Ухмыльнувшись, Хэп сделал еще глоток и передал бутылку бородачу рядом. Встав, он странно улыбнулся Палмеру, надув щеки, а затем сплюнул в пламя, отчего оно поднялось выше, а смех стал громче. Хлопнув Палмера по плечу, он поспешил следом за Могуном.

Палмер схватил свое снаряжение, не решаясь никому его доверить. Когда он нагнал Хэпа, тот взял его за локоть, оттащив в сторону, и они вместе последовали за Могуном по утоптанной песчаной дорожке между костром и скоплением палаток.

— Спокойнее, — прошипел Хэп. — Это наш путь к славе.

Палмер промолчал. Ему хотелось лишь любого повода, чтобы сбросить с себя бремя, а не покрасоваться перед этой бандой и вступить в ее ряды. Он облизал губы, которые все еще жгло от спиртного, и обругал себя за то, что не пил больше, когда был младше. Ему еще многому предстояло научиться. Он подумал о своих младших братьях и о том, как скажет им, когда увидит их снова, чтобы они не повторяли его ошибок. Чтобы они научились нырять, научились пить, не тратили время впустую на изучение бесполезных вещей и больше походили на свою сестру, а не на него. Вот что он собирался им сказать.

Могуна почти не было видно в свете звезд, но его силуэт выделялся на фоне палаток, освещенных мерцающими огнями фонарей. Кто-то откинул полог, и свет вырвался наружу, будто рой насекомых. Тысячи звезд над головой потускнели, оставив сиять в одиночестве бога войны Колорадо, большое летнее созвездие в виде воина с мечом, чей пояс — прямая линия из трех звезд — располагался вдоль тропы, будто указывая путь.

Палмер перевел взгляд с этой россыпи драгоценных камней на плотную полосу ледяного огня, которая вновь расцвела в небе, как только закрылась палатка. Полоса бесчисленных звезд тянулась от одной из дюн через весь небосвод до далекого горизонта. Их холодное свечение невозможно было увидеть в городе — мешало горевшее в ночи газовое пламя. Но здесь они являлись отличительным знаком пустыни, печатью над головой, которая говорила любому мальчишке, что он оказался очень далеко от дома, посреди дикой пустоши. И не просто среди диких песков и дюн, но в дебрях самой жизни, в ту пору, когда двадцатилетний мужчина уже отбросил убежище, которое давала ему юность, но еще не позаботился о том, чтобы возвести свое собственное. Годы жизни без палатки. Яркие и ослепительные годы, в которые юноши блуждают, подобно планетам.

Неподвижные огни в небе пересекла яркая светящаяся траектория падающей звезды, и Палмер подумал, что, возможно, он больше похож как раз на нее. А может, они оба с Хэпом. Им не сиделось на месте — они мелькали и тут же исчезали, выбрав новую цель.

Глядя на небо, он едва не упал, споткнувшись о собственные ботинки. Шедший впереди Хэп нырнул в самую большую палатку. Брезент зашелестел, будто звук шагов по грубому песку, взвыл ветер, перепрыгивая с дюны на соседнюю, и звезды над головой поглотил свет.

Когда Палмер и Хэп проскользнули за полог палатки, сидевшие внутри повернули к ним головы. Ветер игриво скребся в стены, будто прося его впустить. В палатке было тепло от тел и пахло, как в баре после рабочей смены, — потом, выпивкой и одеждой, которую носили месяцами.

Похожий на дюну мужчина подозвал обоих к себе. Палмер понял, что это и есть Брок, главарь банды, который заявлял свои права на северные пустоши, — впечатляющая личность, появившаяся словно ниоткуда, как и большинство главарей разбойников, которые годами служили другим, пока цепочка смертей не выводила их на самый верх.

Сестра Палмера предупреждала его, чтобы он держался подальше от подобных людей. Но вместо того, чтобы ее послушаться, он теперь направился к главарю, положив свое снаряжение возле штабеля ящиков и бочонка с водой или грогом. Вокруг шаткого стола посреди палатки стояли восемь или девять человек. С центральной перекладины свисала лампа, покачивавшаяся от толчков ветра. Толстые, покрытые татуировками руки стоявших вокруг стола напоминали стволы небольших деревьев. Татуировки были украшены шрамами от втертого в открытые раны грубого песка.

— Подвиньтесь, — сказал Брок с сильным акцентом, который сложно было определить — возможно, говор кочевников к югу от Лоу-Пэба или старых садовников из оазиса на западе. Он махнул рукой между двумя бородачами, словно отгоняя мух от тарелки с едой, и те, слегка заворчав, отступили в сторону. Хэп занял место у стола высотой по пояс, и Палмер присоединился к нему.

— Вы слышали про Данвар, — сказал Брок без каких-либо представлений и формальностей. Фраза походила на вопрос, но прозвучала как некое утверждение.

Окинув взглядом стол, Палмер увидел, что многие наблюдают за ним, поглаживая длинные клочковатые бороды. Здесь упоминание о легендах не вызывало взрывов смеха. Здесь взрослые мужчины смотрели на безбородых юнцов, будто раздумывая, сгодятся ли те в качестве ужина. Но ни у кого из них не было татуировок на лице, как у каннибалов на дальнем севере, и Палмер понадеялся, что их с Хэпом оценивают как потенциальных работников, а не кандидатов на жаркое.

— Все слышали про Данвар, — прошептал Хэп, и Палмер почувствовал в голосе друга благоговейный трепет. — Мы отправимся туда?

Повернувшись к другу, Палмер проследил за его взглядом, устремленным на стол. Мясистые кулаки, запотевшие кружки и дымящаяся пепельница прижимали к его крышке четыре угла большого куска пергамента. Дотронувшись до ближайшего к нему края, Палмер понял, что покрытый пятнами коричневый материал толще обычного пергамента. Скорее, он напоминал растянутую и выделанную шкуру кайота, которая казалась хрупкой на ощупь, будто была очень старой.

Услышав вопрос Хэпа, один из мужчин рассмеялся.

— Вы уже тут, — проревел он.

Над старым рисунком проплыл дымный выдох, походивший на песчаную бурю, если смотреть с высоты. Толстый, как сарделька, палец Брока проследовал вдоль того самого созвездия, на которое совсем недавно, будто в тумане, таращился Палмер.

— Пояс великого воина Колорадо. — Услышав босса, мужчины вокруг стола перестали болтать и пить. Палец нашел звезду, известную каждому мальчишке. — Лоу-Пэб, — шершавым, будто насыщенный песком ветер, голосом проговорил Брок.

Но это вовсе не было названием звезды, о чем Палмер вполне мог бы ему сказать. Лоу-Пэбом назывался непокорный городок к югу от Спрингстона, недавно вступивший в конфликт с соседями из-за водяных и нефтяных скважин. Палмер смотрел, как Брок проводит вдоль пояса пальцем, который проплыл словно сарфер между двумя городами, пересекая спорную землю. Жест несколько затянулся, будто Брок пытался показать им некий скрытый смысл.

— Спрингстон, — объявил он, задержавшись на средней звезде.

«Дом», — подумал Палмер. Взгляд его скользнул по остальной карте, лабиринту линий и знакомых скоплений звезд, стрелок и штрихов, сделанных за многие годы в разной степени выцветшими чернилами педантичных надписей, в которых слышались бесчисленные спорившие на полях карты голоса.

Толстый палец продолжил движение дальше на север — если эти звезды в самом деле изображали Лоу-Пэб и Спрингстон.

— Данвар, — объявил Брок, ткнув пальцем в стол и показывая на третью звезду в поясе великого Колорадо.

Карта, похоже, предполагала, что погребенный мир богов располагался в соответствии с их небесными звездами. Как будто человек оказался в ловушке между зеркальными мирами сверху и снизу. Пока Палмер над этим размышлял, палатка покачнулась.

— Вы его нашли? — спросил Хэп.

— Угу, — ответил кто-то.

Все снова начали пить и курить. Когда с карты убрали кружки, шкура, на которой она была изображена, попыталась свернуться в рулон.

— Мы предполагаем, — произнес со своим странным акцентом Брок. — А вы, ребята, точно нам скажете.

— Говорят, будто Данвар на глубине в милю, — пробормотал Палмер. Все за столом замолчали, и он поднял взгляд. — Никто никогда не нырял даже на полмили.

— Никто? — спросил кто-то. — Даже твоя сестра?

Из-под бород раскатился смех. Палмер так и знал, что о ней вспомнят.

— Там вовсе не миля, — махнул толстой рукой Брок. — Забудьте про легенды. Данвар здесь. Добычи больше, чем во всем Спрингстоне. Тут лежит древний метрополис. Три погребенных города в этих краях расположены в соответствии со звездами пояса Колорадо. — Прищурившись, он взглянул на Хэпа, затем на Палмера. — Нам просто нужно, чтобы вы, ребята, это подтвердили. Нам нужна настоящая карта, а не эта шкура.

— О какой глубине идет речь? — спросил Хэп.

Палмер повернулся к другу. Он предполагал, что этот вопрос уже обсудили, и подумал, что, возможно, об обещанной плате еще не договорились, а может, его друг просто пускает пыль в глаза. Они пришли сюда не ради большого грабежа, а чтобы понырять за призраками, докопаться до легенд.

— Восемьсот метров.

Наступила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра.

Палмер покачал головой:

— Думаю, вы слишком переоцениваете то, на что способен дайвер…

— Мы прокопались на первые двести метров, — сказал Брок и снова постучал по карте. — И тут, на этой карте, говорится, что самые высокие строения поднимаются еще на двести пятьдесят.

— То есть остается… — Хэп поколебался, явно ожидая, что кто-то посчитает за него.

Палмеру показалось, будто свет покачивающейся лампы потускнел, а края карты расплылись, словно в тумане.

— Триста пятьдесят метров, — ошеломленно проговорил он.

Ему доводилось погружаться на двести пятьдесят метров с двойным комплектом баллонов, и он знал тех, кто ходил на триста. Его сестра и еще несколько человек могли спуститься на четыреста, а некоторые заявляли и про пятьсот. Палмера никто не предупреждал, что им придется нырять столь глубоко, как и помогать очередным золотоискателям тратить впустую время на поиски Данвара. На мгновение он испугался, что они работают на повстанцев, но оказалось еще хуже: речь шла об иллюзии богатства, а не власти.

— Триста пятьдесят — не проблема, — сказал Хэп. Положив ладони на карту, он склонился над столом, делая вид, будто изучает заметки. Палмер понял, что его друг ошеломлен не меньше его. Подобное стало бы рекордом для них обоих.

— Мне просто нужно знать, что он тут. — Брок снова ткнул пальцем в карту. — Прежде чем мы продолжим копать, нам нужны точные координаты. Эту гребаную дыру не так-то легко поддерживать.

Со стороны тех, кто, как понял Палмер, занимался рытьем, послышалось утвердительное ворчание. Один из них улыбнулся Палмеру.

— Твоя мамаша наверняка знает, как поддерживать дырку в надлежащем состоянии, — бросил он, и ворчание сменилось смехом.

Палмер почувствовал, как к лицу прилила горячая кровь.

— Когда отправляемся? — попытался он перекричать всеобщий хохот.

Смех смолк. Хэп отвел взгляд от ошеломляющей карты, и Палмер увидел в его широко раскрытых глазах страх, смешанный с предчувствием всех тех неприятностей, которые их ожидали, — будто он извинялся за то, что им пришлось отправиться столь далеко на север ради подобного безумия.

Ночью Палмер лежал без сна в тесной палатке, слыша храп и кашель незнакомцев. Завывавший допоздна ветер, доносивший шорох песка, утих. Постепенно светало, цвет палатки менялся с темного на серый и кремовый, а когда Палмер понял, что не может больше терпеть переполненный мочевой пузырь, он протиснулся между Хэпом и брезентовой стенкой, забрал рюкзак и ботинки и выскользнул наружу.

В воздухе все еще чувствовалась свежесть безоблачной ночи, песок остыл после вчерашней жары. На фоне темной полосы на западе виднелось лишь несколько звезд, и над дюнами напротив висела одинокая Венера. Солнце уже взошло, но над местными дюнами должно было появиться только через час.

Палмер надеялся, что уже нырнет, когда солнце обрушит на песок свои знойные лучи. Ему доставляла наслаждение царившая под землей прохлада, несмотря на затруднявшие продвижение участки влажного песка. Сев, он перевернул ботинки и постучал каблуком о каблук, высыпав небольшие пирамидки начерпи[2]. Похлопав по подошвам носков, он надел ботинки и крепко затянул шнурки на двойные узлы. Ему не терпелось нацепить ласты и отправиться в путь.

Проверив свой дайверский комплект, он занялся снаряжением. Из палатки выбрался один из старателей, откашлялся и сплюнул на песок достаточно близко от Палмера, чтобы тот это заметил, но достаточно далеко, чтобы тот смог утверждать, что плевок предназначался ему. После некоторого раздумья, пока старатель мочился на склон дюны, Палмер решил, что не вызывающее сомнений в намерениях расстояние составляло от четырех до пяти футов. Вполне по-научному.

Из палатки Брока появился жилистый мужчина с черной как уголь кожей — Могун, который в слабом свете наступающего дня выглядел не столь устрашающе. Вероятно, он был вторым после Брока, судя по тому, как они оба совещались прошлой ночью. Могун бросил взгляд на Палмера, слегка подняв брови, будто спрашивая, готов ли тот к сегодняшнему подвигу. Палмер кивнул в ответ и в знак приветствия. Он чувствовал себя прекрасно, готовый к нырку. Проверив два больших баллона с воздухом, пристегнутые сзади к его дайверскому рюкзаку, он сделал несколько быстрых глубоких вдохов, подготавливая легкие. Ничто не препятствовало погружению на глубину, о которой просил Брок. Его дайверская маска позволяла видеть сквозь пару сотен метров песка. Все, что ему нужно было сделать, — нырнуть как можно глубже, возможно для первого раза на триста метров, записать все, что удастся увидеть, и вернуться назад. Вряд ли от него могли требовать большего.

Из палатки вышел Хэп, прикрывая глаза от близящегося рассвета. Он выглядел не столь готовым к глубокому нырку, и Палмер подумал о тех своих знакомых, кто ушел в песок, чтобы исчезнуть навсегда. Предчувствовали ли они это, проснувшись утром? Ощущали ли они нутром, что кто-то в этот день умрет? И шли все равно, не обращая внимания на это чувство? Он вспомнил Романа, который отправился на поиски воды в окрестностях Спрингстона, но не вернулся, и его так и не нашли.

Возможно, Роман знал, что ему не следует идти, вплоть до последнего мгновения, но чувство долга оказалось выше терзавшего его душу неприятного предчувствия. Палмер подумал, что, возможно, именно так сейчас поступают они с Хэпом — идут вперед, несмотря на все сомнения и страхи.

Оба молча проверили снаряжение. Палмер достал из рюкзака несколько полосок сушеного змеиного мяса, и Хэп взял одну. Они пожевали приправленное пряностями мясо и сделали несколько глотков из фляжек. Когда Могун сказал, что пора идти, они упаковали свои дайверские комплекты и взвалили тяжелые рюкзаки на спины.

Эти люди заявляли, что прокопались на двести метров, чтобы дать им столь необходимую фору. Палмеру доводилось видеть подобное, и каждый дайвер знал, что лучше всего выбирать самое глубокое место между медленно движущимися дюнами — но двести метров? Это было глубже, чем колодец в Спрингстоне, из которого его младший брат каждый день таскал ведрами песок. Извлечь такую массу песка и не дать ему снова обрушиться было непросто. Песок с легкостью засыпал выкопанные ямы — у ветра имелось намного больше рук, чем у тех, кто рыл землю. Пустыня погребала даже то, что было построено поверх песка, не говоря уже о том, что под ним. Здесь же им с Хэпом приходилось полагаться на пиратов — что те обеспечат им надежную крышу.

Будь здесь его сестра, она бы отвесила ему затрещину за глупость и оттаскала бы за ноги по горячим дюнам за то, что он влез в эту заварушку. Она убила бы его уже за то, что он вообще связался с бандитами, — хотя сама водила шашни с им подобными. С другой стороны, его сестра была воплощением лицемерия. И она всегда говорила ему, что чужую власть следует оспаривать — пока речь не шла о ее собственной.

— Это все ваше барахло? — спросил наблюдавший за ними Могун, сунув черные руки в рукава свободного, похожего на женское платье белого одеяния. Ослепительно-яркое, оно развевалось вокруг его лодыжек, танцуя подобно волнам жара. Палмер подумал, что Могун выглядит как ночь, облачившаяся в день.

— Все, — улыбнулся Хэп. — Никогда раньше не видели песчаного дайвера?

— Я немало их повидал, — ответил Могун и махнул парням, давая знак следовать за ним. — У последних двух, которые пытались, было по три баллона на каждого. Только и всего.

Палмер усомнился, что правильно его расслышал.

— Последних двух, которые пытались? — переспросил он.

Но Могун уже скользил мимо палаток и между дюнами, и им с Хэпом с их тяжелыми рюкзаками пришлось напрячься, чтобы его нагнать.

— Что он сказал? — спросил Палмер Хэпа.

— Сосредоточься на нырке, — мрачно ответил тот.

День только начинался, и в пустыне еще царила прохлада, но затылок друга блестел от пота. Поправив рюкзак на плечах, Палмер зашагал по мягкому песку, глядя, как тот поднимается низкими облачками под порывами пронесшегося среди дюн первого утреннего ветерка.

Когда они миновали палатки, Палмеру показалось, будто он слышит вдали глухой треск какого-то мотора, — возможно, это был генератор. Дюны расступились, и земля начала уходить вниз, груды песка сменились широким открытым пространством. Перед ними возникли очертания ямы, превосходившей размерами колодец в Спрингстоне, — своего рода гора наоборот, огромная перевернутая пирамида отсутствующей почвы; вдали из трубы вырывался песчаный шлейф, уносимый ветром на запад.

На склоне трудились люди. До дна было около ста метров — лишь половина того, что им обещали, но масштабы работы посреди пустыни выглядели воистину впечатляющими. Этим пиратам вполне хватало амбиций, чтобы суметь спланировать свои усилия дольше чем на неделю. На дне ямы виднелась рослая фигура главаря Брока. Палмер спустился по склону следом за Могуном и Хэпом, заметив, что люди внизу с беспокойством поглядывают на осыпавшуюся перед ними лавину песка.

Когда Палмер добрался до дна, шум работавшего генератора смолк. Раз за разом вытаскивая ботинки из рыхлого и текучего песка, он заметил, что остальные стоят на листе металла, который трудно было разглядеть под нанесенным песком. Палмер не понимал, каким образом вообще существовала эта яма, чтó было источником шлейфа, который он видел, и как это все поддерживается. В подобном же замешательстве явно пребывал и Хэп, поскольку он спросил Брока, как такое возможно.

— Это даже не половина всего, — ответил Брок, махнув двоим, которые, наклонившись, смели песок вокруг своих ног. Палмеру велели отойти назад, и кто-то потянул за ручку. Послышался скрежет ржавых, забитых песком петель, и поднялась крышка люка. Кто-то посветил в люк, и Палмер увидел, куда ведут остальные сто метров.

Цилиндрическая шахта уходила вертикально вниз сквозь утрамбованную землю. Один из мужчин размотал пару веревок и начал выкладывать их на песок. Палмер уставился в бездонную черную дыру, чувствуя, как у него слабеют колени.

— Давайте, до вечера ждать мы не можем. — Брок махнул рукой.

Один из его людей шагнул вперед и, стянув со рта платок, помог Хэпу снять рюкзак, а затем попытался помочь со снаряжением, но Хэп лишь отмахнулся от старика. Палмер сбросил свой рюкзак, не сводя взгляда с мужчины. Тот отрастил длинную клочковатую седую бороду, но Палмеру показалось, будто он узнал в нем Егери, старого работягу, знакомого его сестры.

— Вы ведь держали дайверскую лавку в Лоу-Пэбе? — спросил Палмер. — Моя сестра как-то раз брала меня туда с собой. Вас зовут Егери, верно?

Тот пристально взглянул на него, а затем кивнул. Когда он шагнул к Палмеру, чтобы помочь распаковать снаряжение, Палмер не стал возражать. Он не мог поверить, что Егери оказался столь далеко на севере, в глубине пустоши. На мгновение забыв о нырке, он смотрел, как старые опытные руки возятся с его дайверским комплектом, проверяя провода и клапаны, осматривая воздушные баллоны, которые Палмер обработал наждачной бумагой, чтобы создать видимость большего числа нырков на своем счету.

Раздевшись до нижнего белья, они с Хэпом забрались в дайверские костюмы, следя, чтобы не запутались шедшие вдоль рук и ног провода. Сестра Палмера как-то раз сказала ему, что Егери разбирается в дайвинге лучше, чем любые десятеро, вместе взятые. И вот он, прямо тут, облизывает старые пальцы и ощупывает контакты батарей на маске Палмера, прежде чем включить ее и снова выключить. Похоже, Палмер недооценил этих людей, сочтя их неорганизованными и жаждущими наживы искателями сокровищ. Он надеялся, что они не единственные, кто мог бы оправдать его надежды.

— Люк не дает песку засыпать яму, — сказал Егери, — так что нам придется закрыть его за вами. — Он перевел взгляд с Хэпа на Палмера, убеждаясь, что оба его слышат. — Следите за воздухом. Мы принимаем сигнал от чего-то твердого на глубине примерно в триста метров, слабый, но постоянный.

— Вы можете прозондировать на такую глубину? — спросил Хэп. Они с Палмером уже почти полностью облачились в костюмы.

Егери кивнул:

— У меня тут подключены две сотни моих дайверских костюмов. Именно так поддерживаются стены шахты и разрыхляется песок снаружи, чтобы его можно было откачивать. У нас еще осталось топлива в генераторе на несколько дней, но к тому времени вы уже или погибнете, или вернетесь.

Старый работяга не улыбнулся, и Палмер понял, что это не шутка. Он надел маску, подняв изогнутый экран на лоб, чтобы иметь возможность видеть. Повесив на шею дайверский фонарь, он закрепил на ботинках ласты. Рюкзак и одежду пришлось оставить, но фляжку он надежно закрепил на теле так, чтобы та не болталась: он не доверял этим людям, которые вполне могли в нее помочиться, пока его не будет.

— А те, другие двое дайверов? — спросил он у Егери. — Что с ними случилось?

Старый дайв-мастер пожевал набившуюся в рот песчаную крошку, от которой тут не мог избавиться никто.

— Лучше побеспокойтесь о себе, — посоветовал он.

Палмер спускался в шахту, чувствуя, как врезаются в подмышки веревки, которые перебирали руками в перчатках люди наверху. Луч фонаря, медленно вращаясь, перемещался по гладким стенам. Хэп парил в нескольких метрах ниже на собственной веревке.

— Чертовски тихо, — сказал Хэп.

Не нарушая тишины, Палмер протянул руку и коснулся стены шахты, ощутив под пальцами слежавшийся пескамень[3]. Шахта была искусственной. Он вспомнил слова Егери насчет двух сотен костюмов, и его пробрал холод.

— Они ее создали, — прошептал он. Они с Хэпом опускались все ниже, продолжая вращаться. — Они используют вибрации, чтобы удерживать стены. И разрыхлять песок, прежде чем его откачать.

Палмер вспомнил мягкий и вязкий песок под ногами, когда они спускались в кратер.

— Дно приближается, — объявил Хэп. — Вижу песок внизу.

Палмер представил, как отключается генератор или кто-то прекращает подачу энергии, удерживающей песчаные стены, и те мгновенно обрушиваются. При мысли о всей этой массе земли у него перехватило дыхание, и он едва не включил свой дайверский костюм, просто на всякий случай.

— Я внизу, — сказал Хэп. — Осторожнее с ластами.

Палмер почувствовал на своей лодыжке руку Хэпа, который направлял его, чтобы он не приземлился на голову напарнику. Снизу шахта казалась очень узкой. Развязав узлы на груди, они дважды потянули за веревки, как говорил Брок.

— Я пойду первым, — предложил Хэп.

Сняв с груди редуктор, он проверил подачу воздуха и, потянувшись через плечо, повернул вентиль. Убедившись, что все в порядке, он взял загубник в зубы.

Последовав его примеру, Палмер сжал загубник зубами и кивнул. Он сделал первый глубокий вдох из баллона, и его вдруг охватило странное спокойствие. Вскоре ему предстояло оказаться под песком — единственном месте, где он мог забыть об окружавшем его безумии. Только он и глубина, спокойный холодный песок — и шанс, пусть и невероятный, обнаружить глубоко под ластами Данвар.

Хэп включил костюм, хлопнув по большой кнопке на груди. Стоя рядом с ним, Палмер ощутил возникшую в воздухе вибрацию. Оба настроили свои маячки на песок и включили их. Коснувшись груди, Палмер привел в действие свой костюм, после чего накрыл выключатель кожаным клапаном, чтобы не оказаться в ловушке, если тот случайно сработает.

Опустив маску на глаза, Хэп улыбнулся и в последний раз махнул рукой. А потом песок под его ногами расступился, словно засосав его, — и Хэп исчез.

Палмер выключил фонарь, экономя электричество, опустил маску и включил экран. Мир вокруг почернел, затем сменился пурпурной мешаниной движущихся силуэтов. Воздух мешал песчаному зрению, лишая возможности видеть. Чувствуя, как прижимается к вискам оголовье маски, Палмер подумал о том, чего ему хочется от песка, и тот подчинился. Костюм завибрировал, посылая инфразвуковые волны среди молекул и атомов, и песок стал обретать свойства воды, обтекая Палмера, который начал погружаться.

Как только песок окутал его, Палмер ощутил восторг, подобный тому, который наверняка испытывал в полете дюнный ястреб, — чувство невесомости и свободы, возможность скользить в любую желаемую сторону. Он направил свои мысли, как учила его много лет назад сестра, разрыхляя песок под собой и уплотняя сверху, чтобы образовался позволявший дышать карман вокруг груди. Отводя от себя вес давившей со всех сторон земли, он небольшими спокойными глотками дышал из редуктора, сберегая воздух.

Колеблющиеся пурпурные пятна сменились радугой цветов. Все, находившееся далеко, выглядело пурпурным и голубым, все близкое или твердое — ярко-оранжевым и красным. Подняв взгляд, он увидел над собой ярко-желтую шахту — так мог светиться лишь уплотненный дайверским костюмом песок. Свечение было столь ярким, что белое мерцание транспондеров трудно было разглядеть, но одного маячка вполне хватало. Посмотрев вниз, он нашел Хэпа — оранжевое пятно с зелеными краями. Новая маска отлично работала, не пропуская внутрь песок и давая намного более четкое изображение, чем прежняя. Он отчетливо различал руки и ноги Хэпа там, где раньше увидел бы лишь размытое пятно. Нырнув следом за другом, он вслух сообщил Хэпу, что видит его.

«Слышу тебя», — ответил Хэп. Голос донесся сзади и чуть ниже ушей Палмера, завибрировав в челюсти. Оба опускались вертикально вниз, позволяя песку обтекать себя. Давление на костюмы росло, поток становился все сильнее по мере того, как они уходили все глубже, и дышать было все труднее. Палмер успокаивал себя мыслью, что это всего лишь быстрый нырок и возвращение назад. Никакого грабежа, просто один из тех бахвальских нырков, когда спускаешься как можно быстрее и как можно глубже, чтобы бросить взгляд и тут же вернуться. Нырок из тех, о которых предупреждала его сестра. Но на этот раз он нырял не ради самолюбия, а ради денег. Это была работа, а не попытка что-то доказать.

«Что-нибудь видишь?» — спросил Хэп.

«Пока нет».

Палмер взглянул на датчик глубины на экране маски. Расстояние передавал оставшийся наверху транспондер. Пятьдесят метров. Сто метров. Становилось все тяжелее дышать, и требовалось больше сосредоточенности, чтобы перемещать песок. Чем глубже они погружались, тем плотнее и тяжелее была толща песка над ними. Именно тогда многие дайверы впадали в панику и «замуровывались» или позволяли песку застыть. Сестра дважды вытаскивала его из подобной гробницы, когда обучала его со своим старым снаряжением. Когда пустыня обхватывает громадными лапами твою грудь и решает, что дышать ты больше не будешь, именно тогда ты начинаешь ощущать, насколько ты маленький, всего лишь песчинка, раздавленная среди бесчисленных других таких же.

Палмер старался об этом не думать, проходя отметку в сто пятьдесят. Он добрался до двухсот метров — примерно на такую глубину он любил погружаться. Он успокаивал себя, не обращая внимания на проникавшие за маску и в уши частицы песка, на песок в уголках рта, заполнявший пространство между губами и редуктором, на песок, хрустевший на зубах, и сосредоточившись лишь на обтекании. Мощности батарей в его костюме вполне хватало; он заменил их на вдвое более емкие несколько нырков назад. Снаряжение не должно было подвести. Он испытывал то безмятежное чувство, которое приходит, когда можешь задерживать дыхание на несколько минут, когда песок холодит голову и затылок, когда мир уплывает все дальше и дальше.

Двести пятьдесят метров. Палмер ощутил прилив гордости. Ему не терпелось рассказать Вик…

«Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо».

Слова с силой отдались в его зубах, — похоже, Хэп кричал. Взглянув на друга, Палмер тоже это увидел. Яркое пятно. Что-то твердое. Что-то огромное.

«Где земля?» — спросил Палмер.

«Понятия не имею. Что это?»

«Похоже на куб. Может, дом? Который засосали зыбучие пески?»

«Зыбучих песков не бывает на такой глубине. Черт, он уходит все глубже и глубже».

Палмер теперь и сам видел. Ярко-красный квадрат вспыхнул оранжевым, когда они подобрались ближе, и видно было, как твердые края уходят в глубину, сменяя оттенки на зеленые и голубые. Это была какая-то квадратная шахта, погребенная под песком, массивная и глубокая.

«Становится трудно дышать», — сказал Хэп.

Палмер тоже это почувствовал. Сперва он решил, что дыхание каким-то образом затрудняет странный объект в поле зрения, но он ощущал, насколько плотнее стал песок и насколько сложнее заставить его течь. Он все еще мог погружаться дальше, но подъем стал бы серьезным испытанием. Палмер остро чувствовал всю тяжесть простиравшейся над ним песчаной толщи.

«Возвращаемся?» — спросил Палмер. Его маска показывала двести пятьдесят метров. До загадочного сооружения было еще около пятидесяти. Учитывая двести метров, выигранных за счет раскопа, они формально находились на глубине в четыреста пятьдесят. «Черт побери». Он даже не мечтал, что сможет погрузиться столь глубоко. «Твоих тут всего двести пятьдесят», — напомнил он себе. И все же сестра говорила ему, что он пока не готов идти даже на столько. Он спорил с ней, но теперь поверил. Проклятье, она вообще хоть в чем-либо ошибалась?

«Взглянем, что это, — сказал Хэп. — А потом вернемся».

«До земли наверняка не меньше мили. Не вижу конца».

«Я кое-что вижу. Другие такие же».

Палмер пожалел, что у него нет маски Хэпа. Его собственная врезалась в лицо, давила на лоб и скулы, будто стремясь проломить череп. Он подвигал челюстью, чтобы уменьшить боль, усилием воли погрузился ниже и тоже что-то увидел: ярко-голубое внизу, другие квадратные шахты и еще одна в стороне, чуть глубже, лишь пурпурные очертания. И что там внизу — земля? Может, еще на триста метров ниже?

«Возьму образец», — послышался голос Хэпа. В плотном песке оголовье маски передавало слова от горла к полости рта громче обычного. Палмеру об этом когда-то рассказывала Вик. Он попытался вспомнить, что еще слышал о глубоких песках. Ему теперь приходилось прилагать такие усилия, чтобы вдохнуть, что у него возникло ощущение, будто его баллон пуст, но стрелка все еще оставалась на зеленом поле. Грудь сдавливало столь невыносимо, что казалось, будто еще немного — и треснут ребра. Ему доводилось видеть перебинтованных дайверов, видеть, как они поднимались наверх, истекая кровью из носа и ушей. Сосредоточившись, он приказал песку течь и последовал за Хэпом, хотя все в нем кричало, что пора убираться отсюда, повернуть назад и найти маячок, изо всех сил и как можно быстрее толкать песок вверх, послав деньги ко всем чертям.

Хэп добрался до сооружения. Стены выглядели идеально гладкими. Какое-то здание. Палмер теперь отчетливо его видел — невероятно высокое здание с мелкими деталями на крыше, часть которых была твердыми и яркими, явно из сплошного металла. Целое состояние в металле. Машины и агрегаты. Нечто, выглядевшее как воздуховод, как здание, предназначенное для того, чтобы дышать. И оно не было построено людьми, по крайней мере никем из тех, кого знал Палмер. Это был Данвар из легенд. Древний Данвар. «Город на глубине в милю, найденный бандой вонючих пиратов, — подумал Палмер. — И обнаруженный ими».

Хэп добрался до здания раньше Палмера. Это был пескоскреб, перед которым опозорились бы все пескоскребы Спрингстона, способный проглотить их всех, будто змея пригоршню червей. Верхушка его была утыкана всяческим добром из ярко сверкающего металла, не тронутым грабителями, — трубами, проводами и бог знает чем еще. Палмер почувствовал, как по коже побежали мурашки, несмотря на то что песок сдавливал его со всех сторон.

«Я беру образец», — сказал Хэп.

Обычно они хватали что-нибудь — некий артефакт или кусок металла — и поднимались с ним наверх. Погрузившись глубже, Палмер увидел, что Хэп осматривает обширное пространство крыши здания. Адреналин и вид подобного богатства чуть облегчили задачу по перемещению песка — помог также внезапный прилив силы воли и желания, — но дыхание превратилось в пытку.

«Тут ничего не болтается», — пожаловался Хэп, исследуя крышу, которая явно была величиной с четыре квартала Спрингстона.

«Отломаю что-нибудь», — ответил Палмер. Он теперь находился на той же глубине, что и Хэп, даже чуть ниже. Соревновательный дух заставил его опуститься за край здания, погрузившись на триста с лишним метров. Мысль о побитии личного рекорда затерялась среди острых ощущений от подобного открытия. Воистину монументального открытия. Его беспокоило, что никто ему не поверит, но, естественно, маска все записывала. В ее памяти хранился весь нырок вместе с картой расположения этих гигантских колонн, тянувшихся вверх, словно пальцы давно погребенного божества.

Теперь уже была смутно видна ладонь этого великого бога — земля между пескоскребами. Ее усеивали яркие металлические глыбы, в которых Палмер узнал автомобили — судя по отраженному сигналу, отлично сохранившиеся. Но цвета на такой глубине различить было сложно. Он находился на незнакомой территории. Будто в подтверждение этого факта, индикатор воздуха в маске сменился с зеленого на желтый. Один из баллонов иссяк, послышался глухой щелчок переключившегося вентиля. Не проблема. Глубже они все равно погружаться не собирались, так что им оставалось полпути. И для подъема можно будет использовать меньше воздуха. Черт побери, пора было отсюда убираться. Только поискать, что можно отломать в качестве сувенира.

Палмер прозондировал песок, который мог быть внутри здания, песок, который он мог бы ухватить и потянуть к себе, чтобы взломать здание и забрать какой-нибудь мелкий артефакт. Плоская стена перед ним отражала сигнал и мерцала разными цветами, будто крича о стекле. «Внутри пусто, — сказал он Хэпу. — Я его протараню».

Палмер мысленно сформировал песчаный таран, представив, как твердеет песок перед ним и разрыхляется вокруг. Пальцы его левой руки судорожно сжались, как обычно бывало, когда он сосредотачивался, и он почувствовал, как потеет под костюмом, несмотря на прохладу в глубине песка. Убедившись, что таран готов, Палмер бросил его вперед, на мгновение потеряв контроль над песком вокруг собственного тела. Он ощутил, как песок сжимается со всех сторон, будто стенки гроба, горло будто стиснули огромные лапы, грудь окуталась мокрым удушающим одеялом, по рукам и ногам побежали мурашки, а потом таран врезался в здание и рассеялся, и песок вновь потек вокруг Палмера.

Он глубоко вздохнул — раз-другой. Казалось, будто он втягивает воздух в легкие через тонкую соломинку, но вспышки перед глазами исчезли. Палмер погрузился чуть глубже, но в конце концов выровнялся. Картина перед ним изменилась — песок теперь был внутри здания. Он разбил стекло. Колеблющееся пурпурное пятно подсказывало, что там есть воздух. Пустота. Артефакты.

«Вхожу внутрь», — сказал он Хэпу.

«Вхожу внутрь», — сказал он самому себе.

А затем пескоскреб поглотил его.

Сколько Палмер себя помнил, он всегда мечтал стать дайвером, мечтал о том, как войдет в песок, но с тех пор он узнал, что умения требует не вход, а выход. Дайвер быстро учится десятку ярких способов проникнуть в дюну, каждый более эффектен, чем предыдущий — от падения лицом вниз в песок, который мягко обволакивает тебя, до прыжка назад с руками над головой, исчезая почти без всплеска или позволяя песку ухватить тебя за ботинки и утащить в глубину, закрутив будто штопор. Сила тяжести и гостеприимные объятия текучего песка давали множество возможностей.

Выход же требовал определенного искусства. Палмер много раз видел, как дайвер появлялся из дюны, сплевывая песок и судорожно ловя ртом воздух, беспомощно размахивая руками и увязнув по пояс. Он видел, как другие вылетали с такой скоростью, что ломали руку или разбивали нос от удара о землю. Мальчишки в школе часто пытались выскакивать из дюн кувырком, что приводило к катастрофическим, а часто и смехотворным результатам. Палмер, с другой стороны, всегда старался возвращаться из песка спокойно и без особых эффектов, как и его сестра. Она всегда говорила, что те, кто ведет себя спокойно, выглядят отважнее хвастунов — как и подобает профессионалам. Сделать вид, будто в каком-то из разрушенных пескоскребов все еще работает лифт, который доставил его на верхний этаж, — вот к чему он стремился. Но сейчас все было иначе.

Впечатление было такое, будто его отрыгнула недовольная песчаная пасть. Небольшая лавина, скользнувшая внутрь здания, подхватила его и выбросила на открытый воздух.

Палмер приземлился с глухим хрустом, сперва на плечо, а затем на спину, ощутив, как баллоны болезненно врезались в позвоночник. Маску сбило с лица, и пурпурные пятна перед глазами исчезли. В рот набился песок, загубник наполовину вывалился, воздух от удара вышибло из легких.

Вынув загубник, Палмер откашливался и отплевывался, пока не смог снова дышать.

«Снова дышать».

Воздух был затхлым и заплесневелым. Пахло грязным бельем и гниющей древесиной. Палмер продолжал сидеть в кромешной тьме, крепко зажмурившись. Он сделал еще один осторожный вдох. «Тут есть воздух», — сообщил он Хэпу, но, естественно, друг не мог его слышать. Оголовье маски перекосилось, и в любом случае, не будучи погребенным в песке, он никак не мог передать дальше свой голос.

Крик тоже бы не помог. Нашарив фонарь, Палмер включил его. Перед ним, словно в тумане, открылся мир богов. Он повернулся, оставив за спиной песчаную лавину, которая, казалось, заползала все дальше внутрь, будто пытаясь облегчить собственный сокрушительный вес.

Предметы в помещении выглядели знакомо. Подобные артефакты находили под Спрингстоном и Лоу-Пэбом. Десятки стульев, все одинаковые. Стол, больше любого из тех, что ему доводилось видеть, величиной с квартиру. Палмер стащил ласты и отложил их в сторону, затем опустил на пол баллоны и закрыл вентиль, убедившись, что кислороду не грозит утечка. Отключив питание костюма и маски, он насладился возможностью расслабиться, дать диафрагме отдых от борьбы с давлением песка, почувствовать, что его ребра целы.

Его опытный взгляд сборщика трофеев заметил на столе у стены кипятильный аппарат. Трубки заржавели, и резина выглядела хрупкой, но машинку вполне можно было продать за пятьдесят монет, и даже вдвое дороже, если его брат Роб сумеет привести ее в рабочее состояние. Аппарат был все еще включен в розетку, будто кто-то до сих пор рассчитывал им воспользоваться. Все в этой комнате выглядело сверхъестественно продвинутым и вместе с тем древним. Добытое во время нырка всегда вызывало у Палмера подобное чувство, но здесь оно превосходило любые вообразимые масштабы…

Позади него послышался грохот и шипение надвигавшегося песка. Палмер вздрогнул, ожидая, что лавина сокрушит остатки стекла и поглотит его с поднятой на лоб маской и отключенным костюмом, но вместо этого раздался глухой удар, затем стон, и в помещение ввалился Хэп.

— Черт… — произнес Хэп, и Палмер поспешил помочь ему подняться.

Песок скользил вокруг их ног, приходя в равновесие — влажный и достаточно плотный, чтобы не заполнить помещение целиком, во всяком случае не сразу. Палмеру доводилось проплывать через многие здания поменьше на меньшей глубине, и он видел, на что со временем может быть способен песок.

— Тут есть воздух, — сказал Палмер. — Немного затхлый. Можешь снять маску.

Хэп с трудом удержался на ногах, путаясь в ластах. Изо рта его вырывалось прерывистое хриплое дыхание. Палмер дал ему возможность отдышаться.

Сняв маску, Хэп огляделся вокруг, моргая и выковыривая песок из уголков глаз. Взгляд его скользил по грудам денег, обретших форму древних предметов, а затем упал на лицо друга, и оба широко улыбнулись.

— Данвар, — хрипло проговорил Хэп. — Черт, не могу поверить.

— Видел другие здания? — спросил Палмер, у которого тоже перехватило дыхание. — И я заметил землю примерно в трехстах метрах ниже.

— Видел, — кивнул Хэп. — Хотя не смог продвинуться даже на метр дальше. Блин, еще немного, и вообще бы застрял.

Он не сразу снял маску, вероятно считывая показания приборов, а затем, нахмурившись, сбросил со спины баллоны.

— Не забудь закрыть вентиль, — сказал Палмер.

— Верно. — Хэп повернул ручку. К его потному лицу и затылку прилип песок. Палмер увидел, как его друг вытряхивает из волос целую песчаную дюну. — Что дальше? — спросил он. — Пошарим вокруг? Приметил тот кипятильник?

— Угу, уже заметил. Предлагаю проверить несколько дверей, перевести дух, а потом убираться отсюда ко всем чертям. Если останемся дольше, чем хватило бы воздуха в двух баллонах, наши друзья наверху могут решить, что мы добрались не дальше, чем те придурки до нас, и завалить над нами туннель. Вряд ли мне хватит воздуха, чтобы выбраться на поверхность без той шахты.

— Угу… — рассеянно проговорил Хэп. Сбросив ласты, он вытряхнул из них начерпь и оттащил свое снаряжение от насыпавшегося через разбитое окно песка. — Хорошая была идея разбить стекло. Я только увидел, как ты исчез, но не смог разглядеть ничего внутри.

— Спасибо. И хорошо, что можно перевести дух. Подниматься будет непросто. Нужно набраться сил.

— Аминь. Эй, ты, случайно, не видел по пути тех других дайверов?

Палмер покачал головой:

— Нет, а ты?

— Не-а. Хотя надеялся, что их сложно будет не заметить.

Палмер кивнул. Одной из самой ценных находок считался другой дайвер. Дело было не только в снаряжении, которое могло стоить приличных денег, — речь шла о доле любых причитавшихся им наград или оставленных ими завещаний. Каждый дайвер в той или иной степени боялся оказаться погребенным без надгробия, и потому «премия за кости», как ее называли, делала любого дайвера другом мертвецов.

— Попробуем вон те. — Хэп показал на двустворчатые двери в дальнем конце помещения.

Палмер добрался до них первым и провел ладонями по гладкому дереву.

— Чтоб меня черти оттрахали — с радостью вытащил бы отсюда эти двери.

— Если вытащишь, уж точно сможешь потрахаться с кем-нибудь посимпатичнее.

Рассмеявшись, Палмер взялся за металлическую ручку, и та повернулась, но дверь заклинило. Они вдвоем потянули за нее, кряхтя от напряжения. Хэп уперся ногой в другую створку, и когда та наконец поддалась, оба отлетели назад, врезавшись в стол и стулья.

Хэп рассмеялся, переводя дух. Дверь заскрипела на петлях. Послышался еще какой-то звук, будто капала вода из крана или потрескивала под некоей тяжестью большая балка. Палмер вгляделся в потолок. Казалось, будто у пескоскреба бурчит в животе после того, как туда попала пара новых лакомых кусочков.

— Не стоит тут долго задерживаться, — заметил Палмер.

Хэп пристально посмотрел на него. Палмер чувствовал, что друг боится не меньше, чем он сам.

— Не стоит, — согласился Хэп. — Почему бы тебе не пойти первым? Я пока сэкономлю батарейки в фонаре, на случай если в твоем они сядут.

Палмер кивнул. Разумная мысль. Он шагнул в коридор за дверью. Напротив виднелась стеклянная перегородка с еще одной дверью, покрывшаяся паутиной трещин из-за осадки здания или тяжести песка. По другую сторону перегородки находилось нечто похожее на вестибюль с лифтом. Палмер бывал в лифтах в зданиях поменьше и считал их удобным способом перемещаться вверх и вниз, если здание было заполнено песком. Коридор, в котором он стоял, тянулся в обе стороны и был усеян дверьми. Справа располагался высокий стол или что-то вроде стойки администратора. Все выглядело просто чертовски красиво. Он кашлянул в кулак, надеясь, что здешний воздух…

За его спиной с грохотом захлопнулась дверь. Палмер в панике развернулся, подумав, что в помещение ворвалась песчаная лавина и придавила дверь, похоронив их снаряжение. Но в коридоре он был один. Хэп исчез.

Палмер попробовал дверь. Ручка повернулась, но дверь не открывалась. По другую сторону слышался скрежет, будто к двери что-то придвинули.

— Хэп? Что за черт?

— Прости, Палмер. Я вернусь за тобой.

Палмер заколотил в дверь:

— Эй, хватит дурачиться!

— Я вернусь. Извини, друг.

Палмер понял, что тот говорит серьезно. Он навалился плечом на дверь, почувствовав, что та слегка сдвинулась. Хэп, похоже, забаррикадировал ее стулом, засунув его под ручку.

— Открой гребаную дверь! — заорал Палмер.

— Послушай, — донесся до него далекий голос Хэпа с другой стороны помещения. — Я потратил весь воздух, пока спускался сюда. Один из нас должен подняться наверх и рассказать, что мы нашли. Я возьму еще баллоны и вернусь. Клянусь. Но это должен быть я.

— Пойду я! — закричал Палмер. — Это мой воздух! Я сумею добраться наверх!

— Я вернусь! — крикнул в ответ Хэп.

Палмер услышал слабое шипение открываемых вентилей и проверяемого редуктора. Его вентилей. Его редуктора.

— Ах ты, сволочь! — заорал Палмер.

Он попробовал соседнюю дверь, но та не сдвинулась с места. Вернувшись к первой двери, он с силой дернул на себя ручку и врезался плечом в дерево, почувствовав, как слегка сместился стул. Потом еще раз и еще. Дверь слегка приоткрылась, потом чуть шире, так что в щель можно было просунуть руку. Нащупав край стула, он потянул дверь на себя, и стул с грохотом свалился с ручки. Палмер протиснулся внутрь, ударившись локтями о драгоценные деревянные створки, споткнулся об опрокинутый стул и увидел, что Хэп все еще сидит на полу, натягивая ласт.

Палмер пробежал вокруг стола и мимо длинного ряда стульев. Увидев его, Хэп поднялся на ноги, опустил маску на широко раскрытые глаза и с решительным выражением на лице быстро направился к песчаному склону, неуклюже ковыляя в ластах, один из которых болтался на незастегнутых ремешках.

Палмер бросился следом за Хэпом, но тот уже нырнул головой вперед в песок. Песчаная лавина поглотила Хэпа, но Палмер успел ухватить его за ласт. От удара о жесткий неприступный песок у него перехватило дыхание. Он взглянул на свои руки, на свалившийся ласт. Его друг ушел. И забрал с собой воздух Палмера.

Хэп выскочил из здания и врезался в песчаную стену. Он оказался не готов к тому, что та окажется столь плотной, — ощущение было такое, будто он движется сквозь кашу[4]. Сосредоточившись на обтекавшем его потоке, он попытался вздохнуть и только сейчас понял, что у него нет одного ласта. Проклятье. Он мог попросту тут сдохнуть. Сдохнуть прямо над гребаным Данваром.

Он глотнул воздуха из редуктора Палмера. В рот набился песок, который он не успел счистить. Черт, ну и рожа была у Палмера! Но какой у него был выбор? Остаться и ждать, когда Палмер за ним вернется? Нет уж, на хрен.

Разрыхлив песок над собой, он пинком отбросил назад твердый слой внизу. Руками было почти не пошевелить. Хэп отдался на волю песчаного потока, пытаясь вспомнить всех тех старых дайверов, что смеялись над новичками, в первую очередь использовавшими ласты. Следует не бить ногами, а думать о том, чтó тебя движет, — так они говорили. Он никогда им не верил. Теперь он пытался думать — и дышать. Дышать было чертовски тяжело — будто ему перебинтовали грудь, будто ему связали ребра, будто на него уселся верхом весь мир.

Вверх. Он совершил ошибку, посмотрев вниз, и тут же ощутил силу земного тяготения, засасывающий водоворот из пурпурных и голубых пятен, жесткую землю далеко внизу, которая исчезала из виду, пока от горстки зданий осталось лишь одно. Хэп направил маску вверх, ища мигающие транспондеры и видя, как высота на шкале прибора падает до менее чем трехсот метров. Двести пятьдесят. Он глотнул воздуха из баллонов, впервые порадовавшись за легкие Палмера, но нисколько ему не завидуя. Поднимаясь все выше, он чувствовал, как растет толща песка между ним и другом, и некая темная частичка его души понимала, что пути назад нет. Он обнаружил Данвар. Он. Пусть какой-нибудь другой придурок рискует своей головой, исследуя его и вытаскивая все эти артефакты. Черт, он даже тот кипятильный аппарат не прихватил — не было времени. Глубоко дыша и видя, как индикатор воздуха сменяется с желтого на красный, он поднялся на глубину меньше ста метров. Его больше не волновало, сколько воздуха осталось в баллоне. Он вполне мог справиться. Мог добраться. Наверху ослепительно сияли транспондеры. Можно было разглядеть оранжево-желтое свечение стен шахты. Хэп устремился к свету маячков и мягкому дну шахты, чувствуя, как болят от усилий ноги и ребра, уже готовый радостно закричать…

«Хэп!»

Едва слышный голос отдался в его челюстных костях. Палмер. Вероятно, засунул голову в песок, надев маску, и, задержав дыхание, кричал ему вслед. Хэп не ответил, не произнес ни слова вслух, оставив все эти мысли при себе.

«Хэп, ублюдок хренов, вернись! Хэп…»

Остального Хэп не слышал. Его голова пробила дно шахты, и он неуклюже подтянулся, вытаскивая ноги из размягченного вибрациями его костюма песка, пока наконец снова не вывалился на открытый воздух.

Хэп выплюнул загубник. Баллоны опустели. Подняв маску на лоб, он сделал несколько глубоких вдохов в кромешной тьме, борясь с желанием заорать от радости, что остался жив. Остальные наверняка ждали на металлической крышке люка и могли его услышать. Следовало действовать хладнокровно, так, как если бы ему уже доводилось совершать подобное. Чертов герой — вот кем он был. Легенда. Больше ему не придется платить за выпивку ни в одном дайверском баре всю оставшуюся жизнь. Он представил себя в старости, за сорок, седого и побитого жизнью, как он сидит в «Медовой норе» с двумя девицами на коленях, рассказывая про тот день, когда он обнаружил Данвар. Палмер тоже должен был сыграть некую героическую роль — об этом он уж точно позаботится. Велит бармену налить ему очередную порцию, чтобы провозгласить тост в честь Палмера. А девицы…

Включив фонарь и отключив питание костюма, он нашарил свисающую веревку, надежно обвязался ею под мышками и трижды резко дернул. Ах, девушки… Он подумал о девушках, чувствуя, как натягивается веревка. В последний момент вспомнив о маячках, которые стоили недешево, он потянулся к своему. Веревка начала подниматься. Крикнув, чтобы наверху подождали, Хэп нашарил маячок Палмера, стоивший добрых двадцать монет, и сжал маленькое устройство в ладони. Пока его вытаскивали из шахты, он уперся единственным ластом о стену, чтобы его не мотало из стороны в сторону, и сунул два транспондера в карман на животе. Черт побери. Он выбрался.

— Заносишь внутрь песок, — предупредил Коннер, когда вернулся выходивший отлить Роб.

Его младший брат ввалился в палатку и уселся на задницу, не забыв постучать друг о друга ботинками, прежде чем закинуть внутрь ноги, после чего попытался закрыть брезентовый полог.

— Если бы мы поставили палатку входом на запад, ветер не проникал бы внутрь, — пожаловался Роб.

— Мы всегда так делаем. Просто не тяни, когда ходишь туда-сюда.

Роб мрачно смотрел на Коннера, готовившего лампу. Снаружи отбрасывал красные отсветы угасающий костер. Ветер раскачивал палатку, слышался шорох песка о брезент.

— Сходил? — спросил Коннер.

— Угу.

— Еще понадобится?

— До утра — нет.

— Хорошо. Давай начнем.

Роб расположился с другой стороны палатки. Поправив фитиль, Коннер сжал пальцами его кончик, чтобы тот пропитался маслом, поднес к нему кремень и кресало и поджег, ударив одним по другому. Он выключил свой дайверский фонарь, и палатку заполнил более примитивный и непостоянный свет колеблющегося пламени. То был свет детства и ностальгии. Эфемерный свет, не живущий долго.

Оба смотрели на живое пламя, мысленно вернувшись в те дни, когда все было проще, когда проблемы со светом сводились к очередному кувшину с вытопленным жиром, а не к новым аккумуляторам.

— Это была лампа отца, — сказал Коннер. — Он оставил ее нам той ночью перед уходом, чтобы мы смогли найти дорогу домой.

Так Коннер начал ежегодный ритуал. Именно так он всегда его начинал. До этого те же слова произносил его старший брат Палмер, а еще раньше — их старшая сестра Вик.

Коннер оторвал взгляд от лампы, разрушив чары, и вдруг понял, что у Роба никогда не будет повода говорить эти слова. Их некому будет слушать. Они никого не станут волновать. Роб кашлянул в кулак, будто говоря: «Давай дальше».

— Сегодня будет… двенадцать лет, как папа покинул нас. Мы никогда не узнаем почему. Все, что осталось, — наша память о нем, и именно ее мы чтим. Именно в этой палатке… палатке нашего отца… мы видели его в последний раз. В то утро, когда мы проснулись, в ней было не так тесно. Ты спал в маминой утробе. Палмер говорил, что я всю ночь его пинал и утащил одеяло. Вик сказала, что она проснулась, когда отец уже собрался уходить, увидела его в лунном свете, когда он откинул полог, и поняла все по его лицу. Утром мы уже все знали. Мне тогда было шесть, а Палмеру чуть больше, чем тебе сейчас. Мама была молода и красива. И когда мы сворачивали палатку в то утро, это стало первым, что мы когда-либо делали без отца.

Коннер еле нашарил флягу. Его руки дрожали. В мыслях был сумбур. Он налил воды в крышку, сколько было положено, и протянул крышку брату, который осушил воду одним глотком. затем Коннер налил себе.

— В последнюю ночь, когда мы были вместе, отец поделился с нами своей фляжкой и рассказывал истории. Маме он тогда дал две крышки, одну — для тебя. — Коннер опрокинул крышку в рот и глотнул. — Когда отец впервые привел сюда Палмера и Вик, я еще не родился. Они с мамой говорили о своих родителях, о прошлом, о том, что нужно помнить. И когда отец оставил нас, мы поклялись возвращаться сюда каждый год, чтобы не забывать.

Коннер заметил, что Роб смотрит туда, где обычно сидел Палмер. Его не было с ними, как и Вик. Вот тебе и все обещания. Опустив палец в крышку, Коннер поднес его к открытому пламени, стыдясь своих планов, стыдясь того, что вырос таким же, как отец.

— Это шипение жизни, — сказал он. Пламя затрещало и припогасло, коснувшись воды, но тут же снова вспыхнуло. — Наши жизни — это пот на дне пустыни. Мы уходим в небо, переваливаем через зубчатый горный хребет и оказываемся на небесах, среди дождей и наводнений.

Он передал крышку Робу, который повторил ритуал и прилагавшееся к нему старое изречение. Оба они становились верующими на один день в году. С ними не было пастора, который допил бы из крышки, и Коннер велел выпить Робу. Крышка вернулась обратно на фляжку.

Роб долго смотрел на пламя, отсвечивавшее в его глазах. Наконец он взглянул на Коннера.

— Расскажи мне об отце, — попросил он.

В то же мгновение перед Коннером возник образ себя прежнего. Он снова был мальчишкой, и старший брат рассказывал ему истории про отца в те времена, когда тот был боссом Спрингстона, еще до того, как земля стала бесплодной, еще до того, как накренилась стена, до того, как Лоу-Пэб обрел независимость, в те времена, когда их отец ходил по улицам, здоровался с одними за руку и хлопал других по спине, когда он наедине оплакивал свои редеющие волосы, до того, как нужда и страдания его народа вынудили его отправиться в Ничейную землю вместе с остальными, кто ушел и никогда больше не вернулся.

В свете лампы, блестя глазами, сидел юный Коннер. Он представлял, как слушает вместе со старшим братом рассказы Вик об отце, когда тот был моложе, о великом песчаном дайвере, который отказывался от баллонов с воздухом из-за вызываемой ими болезни, который мог погрузиться на десять минут зараз и принести с невероятных глубин всевозможные чудеса, который спас водяной насос в Лоу-Пэбе и обнаружил холмы, ставшие западными садами. Об отце, когда тот был молод, безрассуден и отважен.

Но Коннер помнил другого человека. В последних его воспоминаниях об отце тот был седым и побитым жизнью, будто долго проведший на ветру и солнце кусок дерева. Он помнил, как отец в ту ночь в палатке поцеловал каждого из них в лоб, прошептав, что любит их и желает им счастья. Он помнил тот ужасный год, когда им пришлось покинуть большую стену и отправиться в долгое путешествие на запад вместе с ветром, через лучшие, а потом худшие части Спрингстона и дальше, в Шентитаун. Он помнил, как думал, что им никогда больше не придется воспользоваться семейной палаткой.

И все же они ею пользовались — каждый год с тех пор, как уменьшилась их семья и остались не исполненными обещания. В первый год без отца их сопровождала мать, чтобы помочь им поставить палатку, и год этот стал последним, когда она была с ними. В ту ночь она рассказывала им об отце, когда тот был мальчишкой, самые старые истории о нем, которые они когда-либо слышали, о том, как он постоянно попадал в неприятности, пася коз, укрощая змей и зарываясь на сарферах в дюны мачтой вперед.

В тот год Коннер проснулся рано, еще до того, как взошло солнце, и, обнаружив, что матери нет, подумал, что она оставила их так же, как до этого отец, но она сидела снаружи в свете звезд, раскачиваясь и рыдая, свесив ноги в Бычью рану, прижимая к груди маленького Роба и издавая жалобные стоны в ритме звучавших на востоке барабанов.

Коннер помнил все это, но сейчас его рассказ был иным.

— Вот что я помню об отце, — сказал он и начал нашептывать избранные воспоминания, только самые лучшие, поскольку предназначались они лишь его брату, и никому другому.

Издав пронзительный вопль, приглушенный потрепанным брезентом, чудовище наклонило длинную шею, погрузив стальной клюв глубоко в песок. Так повторялось раз за разом, будто обезумевший от жажды колибри пытался отыскать в иссохшем пустынном цветке каплю нектара.

Коннер наблюдал за этими движениями, пока ведра наполнялись песком. Ветер приподнял болтавшийся край защитной завесы, и за ней мелькнули очертания мощного водяного насоса. Усеянная ржавыми заклепками металлическая головка ритмично поднималась и опускалась, покрытый потеками смазки поршень ходил туда-сюда, вода текла по трубам, будто сыплющиеся в карманы монеты.

— Чего уставился, парень? Все готово. Пошел!

Коннер перевел взгляд на бригадира Блая, который стоял, опершись на лопату и перебрасывая из одного угла рта в другой длинную щепку. Коннер знал, что лучше промолчать, чем получить еще одну обязательную порцию груза. К тому же это была уже сороковая его ходка за день — вполне достаточно, чтобы выполнить норму трудовой повинности после школы, и, вполне возможно, последние ведра, которые ему придется тащить в этой жизни.

— Так точно, сэр! — рявкнул он, и бригадир Блай ухмыльнулся, показав щербатые зубы.

Коннер наклонился, поднимая ведра, в которых мелкий песок образовал осыпавшиеся конусы. Уравновесив на плечах коромысло с покачивавшимися на обоих концах ведрами, он заставил себя распрямить натруженные ноги, повернулся к выходному туннелю и, пошатываясь, двинулся по длинному склону. Программы, подобные этой новой трудовой повинности, вызывали у него нестерпимое желание уйти и никогда больше не возвращаться. Именно из-за подобных программ он нисколько не жалел боссов, когда в Спрингстоне взорвались бомбы мятежников и кое-кто насильственно лишился своей должности.

Далее по пологому песчаному склону, возвышавшемуся со всех сторон от единственного водяного насоса в Шентитауне, он мог видеть объем работы на завтра — песок, который задувало ветром через край. То, что он уносил в ведрах, в течение нескольких минут сменялось новым. Песчинки накатывались друг на друга, будто стеклянные шарики, и казалось, что они готовы наброситься на насос, словно исстрадавшиеся от жажды маленькие разбойники ради глотка воды.

Поднимаясь по склону, Коннер миновал нескольких сизифов. На их коромыслах покачивались пустые ведра, по лицам стекал грязный пот, как и по лицу самого Коннера. Девушка из его класса, Глоралай, улыбнулась, проходя мимо со своими ведрами. Коннер улыбнулся в ответ и кивнул, но слишком поздно понял, что она смеялась над какими-то словами Райдера, парня постарше, который шел следом за ней, балансируя коромыслом на широких плечах. Он смеялся, флиртовал и вообще вел себя так, будто они проводили день в куполе, но все же нашел момент, чтобы зацепить на ходу ведро Коннера, отчего просыпалась горсть песка и опасно покачнулось коромысло.

Поправив коромысло, Коннер взглянул, как драгоценный песок из его ведра сыпется обратно, туда, откуда пришел. Вряд ли это помешало бы выполнить норму. И говорить Райдеру, чтобы проваливал ко всем чертям, тоже не стоило. Была пятница, завтра ему предстоял поход с палаткой, и вся эта чушь не имела никакого значения.

Коннер продолжал подниматься по цепочке досок, шедших зигзагом по склону из рыхлого песка. Несколько ребятишек из младших классов топтались по обе стороны от досок, вытаскивая их с помощью веревок из песка, когда на них никого не было, чтобы их совсем не засыпало. Программа труда после школы обеспечивала передышку для двух смен взрослых, работавших утром и ночью. Ветер и песок не знали выходных — и, соответственно, не знал их и никто другой. Все они трудились в этой яме, не давая песку засыпать колодец, хотя все знали, что рано или поздно это так или иначе случится.

«Но не сегодня», — говорили они себе, таская песок по раскачивавшимся доскам. «Не сегодня», — говорили они. И насос за завесой согласно кивал.

Коннер подошел к выходному туннелю, ведшему через край воронки на другую сторону. То был проект общественных работ десятилетней давности, видимое признание того факта, что песок однажды победит, что им не выкопать больше, что путь вовне слишком крут. В туннеле эхом отдавался смех нескольких ровесников Коннера, возвращавшихся за очередным грузом. Большинство не спешили, волоча ноги вплоть до захода солнца. Коннер же предпочитал побыстрее разделаться с работой и покончить с этим.

Войдя в прохладную тень туннеля, он молча прошел мимо друзей, жуя песок во рту, который в свое время настолько его раздражал, что он тратил время впустую, отчищая язык и сплевывая драгоценную слюну, но наконец научился перетирать песок зубами и глотать. Тот же самый песок пытался погрести под собой его поселок, пробраться в поршни и рычаги, пока все не развалится, и оплачивал дневную норму воды для Коннера, если он вытаскивал достаточное количество песка из ямы в дюны, где назавтра ветер уносил его на запад, а с востока прилетал новый, занимая его место. Песчинка за песчинку. Равноценный обмен.

Войдя в находившуюся сразу за туннелем весовую, Коннер согнул колени, ставя коромысло на весы. Оценщик подвинул гири на длинном стержне.

— Не опирайся о коромысло, — велел он.

— Я вовсе не опираюсь, — возразил Коннер, показывая ладони.

Нахмурившись, оценщик что-то записал у себя в гроссбухе.

— Ты выполнил норму, — почти разочарованно сказал он.

У Коннера едва не подкосились ноги от облегчения. Он снова поднял коромысло, радуясь, что на сегодня работа закончена, и поспешил к краю крутой возвышенности, известной как Насосный гребень, — новой образовывавшейся здесь рукотворной дюны с подветренной стороны насоса, который, в свою очередь, находился с подветренной стороны Шентитауна, пригорода Спрингстона. Добравшись до края, Коннер опорожнил ведро, глядя, как плоды его тяжкого труда, будто вращающийся шлейф, уносятся к далеким горам за дюнами. «Улетай, — обратился он к песку. — Улетай и никогда больше не возвращайся».

Глядя, как его последний груз уносит ветром, он подумал о том, что общего между песком и человеком. И тот и другой навсегда исчезали за горизонтом: песок — на западе, а человек — на востоке. В последние годы люди исчезали все чаще и чаще, целыми семьями. Он видел с гребня, как они уходят в сторону Ничейной земли с пожитками на спинах, убегая от бомб и насилия, войн между соседями и неопределенности. Именно неопределенность гнала людей прочь. Коннер теперь это знал. Когда-то он воспринимал внешний мир как некую великую неизвестность, но переменчивая и мучительная жизнь среди дюн была куда хуже. Определенно можно было сказать одно — в других местах все иначе. То был несомненный факт. И он увлекал людские души на восток столь же быстро, как Спрингстон успевал их порождать.

Порыв ветра взлохматил волосы, рванув за платок. Повернувшись, Коннер увидел Глоралай, поднимавшуюся наверх с провисшим коромыслом. Он помог ей опорожнить ведра.

— Спасибо, — сказала она, утирая лоб. — Закончил на сегодня?

Он кивнул:

— А ты?

Глоралай рассмеялась. Волосы падали на ее веснушчатое лицо слипшимися от пота прядями. Развязав остатки своего «конского хвоста», она убрала волосы с лица и снова принялась их завязывать.

— Мне, похоже, осталось еще две ходки. Смотря сколько я просыплю. Не знаю, как у тебя получается таскать так быстро.

— Это потому, что мне не хочется здесь оставаться. — Он надеялся, что «здесь» прозвучало не столь общо, как в его мыслях. Речь шла не только о школе или насосной яме. Речь шла обо всем Шентитауне. — Идем. Притащим еще по одному грузу, и будешь на сегодня свободна.

Улыбнувшись, Глоралай закончила завязывать волосы. Ей было семнадцать, на год меньше, чем Коннеру, на бронзовой коже возле носа виднелись симпатичные веснушки. Коннер не признавался даже самому себе, но отчасти поэтому ему не хотелось уходить с насоса прямо сейчас. А притащить еще один груз — не так уж страшно, когда это не обязанность, а твой выбор.

За спиной Глоралай он заметил взбиравшегося по склону Райдера. Парень, похоже, уловил момент близости между двумя своими одноклассниками и развернул свое коромысло, тяжелые ведра опасно раскачивались так, что Коннеру пришлось уворачиваться, едва не потеряв равновесие на сыпучем песке.

— Осторожнее, — сказала Глоралай.

— Отвали, — бросил Райдер.

Глоралай нагнала Коннера, и оба зашагали вниз с пустыми ведрами. За беспорядочными крышами Шентитауна слышались ритмичные удары молотка и крики чаек. Коннер пытался впитать вид и звуки родного дома, идя следом за Глоралай обратно в туннель.

— Ты серьезно? — Она взглянула на него. — Я думала, тебе не терпится отсюда убраться.

— Ха, полагаю, ты точно так же не прочь. Может, если я потащу твой груз, ты купишь мне пиво в дайверском баре?

— Ты так думаешь? — улыбнулась она.

Коннер пожал плечами. У подножия зигзага из кривых досок печально кивало головой, качая воду из земли, стонущее чудовище. Коннер и Глоралай встали в очередь, ожидая, когда наполнятся их ведра. Когда песок уже начал сыпаться через край, Коннер заметил дайвера, который появился возле насоса, подавая инструменты помощнику. Вероятно, он ремонтировал какой-нибудь соединитель или трубу. Именно такой жизни хотелось Коннеру. Если бы он попал в дайверскую школу, все могло быть иначе. Сейчас он был бы дайвером, а не сизифом и, как его брат и сестра, разыскивал бы остатки древних городов. Может, тогда бы он так не выматывался, проводил бы больше времени не на ветру, не думал бы о том, чтобы уйти.

— Пошел, — рявкнул бригадир, и Коннер увидел, что его ведра полны. Глоралай уже взвалила свои ведра на плечи и поднималась по доскам. Она крикнула ему, чтобы он поторапливался, а то она выпьет и его пиво тоже.

Коннер и Глоралай опорожнили свои ведра и направились в сторону города. С вершины гребня открывался обширный вид на трущобы Шентитауна. Коннер мог различить помятую металлическую крышу маленькой лачуги, которую он делил с братом. На их жилище сзади наступала дюна, уже похоронив под собой его заднюю половину. Еще месяц, и песок свалится с крыши, сгрудившись возле входной двери. Какое-то время еще можно будет прокопаться, но потом придет пора смириться с потерями и перебраться в другое место — пока Роб не начнет жить самостоятельно. Его наверняка приняли бы в дайверскую школу, судя по надеждам, которые он подавал. Или Грэхем взял бы его в ученики. Или Палмер наконец бы остепенился и перестал носиться туда-сюда вместе с придурком Хэпом. Что-то должно было измениться.

За их домом, за разбросанными тут и там крышами и полузасыпанными лавками простирался Спрингстон с его торчавшими на ветру рядами пескоскребов. Коннер с трудом мог различить очертания огромной стены позади зданий, которая скрылась из виду, когда они с Глоралай спустились с гребня за дюны. Теперь виднелись лишь верхушки самых высоких строений, бесформенных нагромождений кубов — маленьких хижин, домов и лавок, построенных друг на друге без всякого плана и согласованности. С их крыш струились ручейки песка, вдоль карнизов завывал ветер. А потом исчезли и остатки города, и можно было определить лишь местоположение свалки, где торжествующе парили в воздухе стаи ворон, раскинув крылья на легком ветру, который шел с Ничейной земли, неся с собой грохот богов и песок, ставший бедствием для каждого.

Сквозь шум ветра и хруст песка под ботинками Коннер слышал едва различимый далекий барабанный бой. То были громодобные удары, отражавшиеся у людей внутри, эхо бомб мятежников, с которым вернулся ужас гибели разорванных на куски любимых. То был звук, который никогда не прекращался, вторгавшийся в сновидения и преследовавший в часы бодрствования, пытка, все больше сводившая с ума, пока не становилась невыносимой. Люди бежали в горы, и никто о них больше не слышал. Или уходили в Ничейную землю в поисках источника этой напасти, умоляя ее прекратиться. Именно потому люди забирали свои семьи и отправлялись искать другую жизнь — или бросали их в потрепанной палатке.

— Когда-нибудь мечтала выбраться отсюда? — спросил Коннер.

— Постоянно, — кивнула Глоралай. Она встряхнула платок, избавляясь от крошки[5]. — У меня есть брат в Лоу-Пэбе, он говорит, что может найти там для меня работу в баре. Он вышибала. Но придется подождать, пока мне не исполнится восемнадцать.

— Что за бар?

Коннер знал, для каких работ требуется определенный возраст. Он попытался представить Глоралай, занимающуюся тем же, чем и его мать, и почувствовал, как его охватывает злость.

— «Счастливчик Люк». Дайверский бар.

— Ах этот…

Коннер провел пальцами по волосам, вытряхивая спут[6].

— Знаешь его?

— Знаю про него. Моя сестра в свое время там работала. Барменшей. Тогда для этого еще не требовалось быть старше восемнадцати.

— Для барменши и сейчас не требуется. — Глоралай вывела его на шедшую справа от дюны дорожку. Мимо промчалась компания ребятишек на жестяных листах, крича и смеясь. — Нужно быть старше восемнадцати, чтобы работать в борделе наверху.

Коннер подавился песком. Он потянулся к фляжке, хотя знал, что там осталось лишь несколько капель.

— Я пошутила, — рассмеялась она. — Мой отец говорит, что, пока я не стану взрослой, я должна жить с ними и подчиняться их правилам. Типичная родительская чушь.

— Угу, типичная, — кивнул Коннер, но подумал, что было бы здорово, если бы правила мог устанавливать кто-то другой. У них с младшим братом не было никого, кроме их самих. Палмер и Вик отправились зарабатывать дайвингом, предоставив им самим о себе заботиться. Когда их отец исчез, он оставил всю семью без гроша, хотя когда-то у них имелось все. А их мама… Коннер даже не знал, что тут сказать. Порой он жалел, что у него вообще была мать.

Он выбросил из головы эту мысль, одновременно загнав в самый дальний угол завтрашний поход с палаткой, и сосредоточился на шедшей рядом Глоралай, пытаясь по возможности жить настоящим. Вместе они свернули к полузасыпанному ряду лачуг, торчавших из невысокой дюны. На крыше одной из них грохотал и дымил генератор. Внутри горел свет, а с занесенной песком крыши свисала неоновая реклама пива «Курс» с зубчатыми очертаниями западных пиков, подсвеченных сверху. Коннер едва не сказал, что эту вывеску отыскала его сестра — как часто бывало, когда он видел какую-то из найденных ею под песком находок.

— Эй, — спросила Глоралай, — идешь в субботу на вечеринку к Райдеру?

— Гм… Нет.

Похоже, она заметила, как он поморщился.

— Слушай, он, может, кретин еще тот, но оторваться можно по полной. Будет играть «Смех до упаду». Приходи обязательно.

Показав два пальца мужчине в окошке, Глоралай положила на прилавок несколько монет. Коннер заметил на ее запястье маленькую самодельную татуировку, и ему стало интересно, есть ли у нее другие.

— Да не в нем дело, — ответил он. — Мне насрать на Райдера. Просто мы с братьями в выходные идем в поход.

— Вы с Палмом берете с собой в поход Роба? Здорово.

— Ну, если честно, не так уж здорово. У нас такая традиция, раз в год.

Он не стал говорить, что будущее его пугает и что он готовится к гораздо более долгому походу. Слишком уж хорош был момент, чтобы его портить.

— И как дела у Палмера? Он вроде как перебрался в Лоу-Пэб?

— Полагаю, все у него хорошо. Постоянно болтается туда-сюда. На прошлой неделе заходил к нам по пути на какую-то очередную работу. Вероятно, сейчас он снова у нас дома, если только опять за что-то на нас не обиделся. — Коннер глотнул пива. — Собственно, это он должен заботиться о Робе, а не я.

— Ты вполне справляешься. К тому же Робби и сам может о себе позаботиться.

— Будем надеяться. — Коннер сделал еще глоток и заметил вопросительный взгляд Глоралай. — За ежегодные традиции. — Он поднял кружку.

— Да, за сегодняшнюю дату. — Глоралай взметнула брови.

— Гм… Дата на самом деле завтра, — объяснил Коннер.

— Тогда за выходные, — предложила Глоралай.

— Угу, за выходные.

Они чокнулись кружками. Внезапно порыв ветра сдул с крыши песок, и оба, смеясь, прикрыли кружки ладонями. Ветер унес песок на запад, к заходящему солнцу; дюны в той стороне слегка вздрогнули, затрещали балки, и жители Шентитауна оторвались от своих дел, глядя на проседающие потолки и слыша карканье голодных ворон.

— Спасибо.

Коннер отсалютовал кружкой и, прислонившись к столбу, взглянул на краснеющее небо, на крошечных человечков, ползущих, словно муравьи, по Насосному гребню, на вспыхивающие в сумерках огни керосиновых и электрических фонарей, слыша вокруг зловещий шепот пустыни.

— Угу, — согласилась Глоралай, похоже поняв, что он имел в виду не только пиво. — Ну почему все время не может быть так же хорошо, черт побери?

Когда Коннер вернулся домой, было уже поздно. Выше на склоне дюны горели фонари, двое мужчин на лесах, стуча молотками, сооружали новый дом, который строился поверх его собственного. С лесов свалился кусок жести, воткнувшись в песок рядом с дверью. Один из рабочих посмотрел вслед упавшей жестянке, и леса слегка затрещали. Он даже не подумал извиниться за то, что едва не угодил в Коннера, лишь что-то раздраженно проворчал насчет шуточек гравитации и утомительной перспективы спускаться и забираться обратно.

— Я, знаешь ли, пока тут живу, — крикнул Коннер, но ему хватило одного взгляда на окружавший его дом песок, чтобы понять, что предъявлять претензии ему осталось не так уж долго.

Толкнув дверь, он сбил с ботинок налипь[7] и шагнул внутрь:

— Эй, братишка! Ты дома?

Чтобы закрыть дверь, пришлось навалиться на дверную ручку изо всех сил. С потолка посыпалась взвесь[8], затрещали стропила. Он не видел никаких следов Палмера: ни его ботинок, ни рюкзака со снаряжением, ни остатков от набега на кладовую с продуктами. Откуда-то снизу доносился приглушенный голос. Похоже, Роб. Стук над головой возобновился. Коннер показал потолку средний палец.

— Ужинал? — крикнул он, ставя на шаткий стол у двери принесенные из дайверского бара полбанки холодной тушеной крольчатины. Его младший брат что-то крикнул в ответ, но слов было не разобрать. Похоже, он находился уровнем ниже.

Коннеру хватило четырех размашистых шагов, чтобы пройти из прихожей в кухню, а затем в их общую спальню с двумя маленькими койками на ржавых пружинах. Кровать Роба была отодвинута в сторону, а три половицы под ней сняты. Внизу было темно. Единственным освещением в маленьком доме служил слабый свет фонаря, сочившийся сквозь потрескавшееся стекло во входной двери. Свеча у кровати Роба полностью догорела. Пошарив в ящике возле своей койки, Коннер отыскал фонарик и включил его, но тот не работал, и пришлось бросить его обратно в ящик. Еще три шага, и он принес из гостиной керосиновую лампу. Встряхнув ее и услышав плеск топлива, он на ощупь зажег фитиль.

— Собираешь снаряжение? — спросил он.

Роб не ответил. Коннер подкрутил фитиль, и комнату залило светом. Сев на пол спальни, он свесил ноги в дыру, затем спустился сам и забрал сверху лампу. Бледный свет заполнил чье-то бывшее жилище.

Когда-то поддерживавшие крышу стропила превратились в балки под полом в доме Палмера. Под их домом стоял чей-то еще, давно заброшенный и никем не занятый. Вскоре и дому Коннера предстояло стать чьим-то подвалом, заполненным песком. Так продолжалось из года в год — груды песка поднимались все выше к небесам, а дома проваливались ближе к преисподней.

Коннер обвел лампой небольшое пространство, где они с Робом хранили свое скромное имущество. Мешок с палаткой и походное снаряжение выглядели нетронутыми, лежа там, где их оставили год назад. Коннер смахнул с мешка взвесь, думая, куда, черт побери, подевался Роб. Толкнув дверь в старую ванную, он увидел еще несколько снятых половиц. Внизу плясал свет.

— Что ты там делаешь, черт побери? — спросил он.

Роб взглянул на него из дыры в старом полу, виновато улыбаясь. Он сидел на груде песка еще одним уровнем ниже. Дальше было не проникнуть — следующий погребенный дом практически полностью заполнился наносом[9]. Волосы брата прилипли к потному лбу, будто он вконец выбивался из сил. Коннер быстро отвел взгляд.

— Эй, братишка, ты же не затем туда залез, чтобы подрочить?

— Нет! — пискнул Роб, и Коннер, снова заглянув в дыру, увидел, что его брат ерзает туда-сюда. Роб поднял глаза, с досадой кусая губы.

— Где ты был? — спросил он. — Я все зову тебя и зову.

Коннер только теперь понял, что его брат угодил в переплет. Присев, он опустил лампу ниже половиц и увидел, что Роба по пояс засыпало песком. Виднелись следы в тех местах, где он пытался копать руками.

— Что ты натворил, черт бы тебя побрал?

— Я просто играл, — ответил Роб.

Повесив лампу на гвоздь, Коннер спустился еще на один уровень.

— Я же тебе говорил, чтобы ты туда не лазил. Песок может обвалиться, и моргнуть не успеешь.

— Знаю. Но… он не осыпался. Я вроде как сам в него зарылся.

Коннер заметил тянувшиеся из песка провода. Он попытался вытащить брата, но Роб не сдвинулся с места. Песок вокруг него твердостью походил на бетон.

— Что ты сделал?

— Я… кое над чем работал. — Роб показал Коннеру оголовье маски, от которого шел пучок проводов, исчезая в толще песка. — Я не нырял, честно. Вовсе нет. Просто хотел посмотреть, что получится сделать с моими ботинками…

— С твоими ботинками?..

— С ботинками отца.

— Имеешь в виду — с моими ботинками? — Коннер выхватил оголовье из руки брата. — Черт побери, тебе уже одиннадцать, Роб. Эта хрень — вовсе не игрушки. Может плохо кончиться. Где ты взял эту штуку?

— Нашел.

— Украл?

Коннер встряхнул оголовье в руке. У него мелькнула мысль оставить братишку здесь на ночь, просто чтобы преподать ему урок.

— Нет. Нашел. Клянусь.

— Знаешь, что сделал бы с тобой Палм, увидев, что ты с этим играешь? Или Вик? — Коннер осмотрел оголовье. Оно принадлежало какой-то старой маске, с которой сняли экран. — Ты что, в мусоре эту хрень отыскал? Ей там самое место.

Роб не ответил, что было равнозначно признанию.

— Ты сам подключил провода?

— Да, — прошептал брат. — Кон, я ног не чувствую.

Коннер увидел, что брат плачет. Одну его руку зажало в песке. Робу не нужно было объяснять, насколько серьезно его положение.

— Послушай, — сказал Коннер, — нельзя оставлять эти контакты открытыми. Они немного поработают, пока ты не вспотеешь, а потом замкнутся. — Он протер рубашкой внутреннюю сторону оголовья. — И тогда, что бы ты ни пытался сделать, будет только все хуже и хуже. Ты уплотнял песок, вместо того чтобы его разрыхлять. Нужно всего лишь отключить питание, и песок тебя отпустит.

Роб шмыгнул носом.

— Я поставил выключатель в левый ботинок, — сказал он.

— В ботинок? Зачем, черт побери?

Роб утер щеку свободной рукой:

— Я подумал, что сумею сделать дайверский костюм без костюма. Только ботинки.

— Господи, и как ты только дожил до одиннадцати лет?

Убедившись, что оголовье сухое, Коннер уже собрался прижать его к своему лбу и освободить брата, но вдруг подумал о сестре и о том, как поступила бы она.

— Сиди спокойно, — сказал он. Стянув через голову рубашку, он нашел сухой ее участок и досуха вытер лоб брата.

— Я не плачу, — тихо проговорил Роб, пока Коннер промокал ему голову.

— Я знаю, что ты не плачешь. Я высушиваю тебе виски.

Брат замер. Проверив оголовье, Коннер помедлил, любуясь крошечными следами пайки, которую сделал Роб.

— Да ты настоящий мастер. — Он опустил оголовье на голову брата. — Теперь слушай. Я хочу, чтобы ты не просто разрыхлил песок, понял?

Роб кивнул.

— Мне нужно, чтобы ты заставил его обтекать твои ноги, ясно? Почувствуй его движение. Направляй его. А потом пусть он надавит снизу на твои подошвы. Представь, будто под тобой две руки, которые поднимают тебя вверх. Две руки, которые крепко держат тебя за ботинки, ясно? Чувствуешь пальцы? Ладони?

— Думаю, да. — Роб закусил губу.

— Хорошо. Попробуй. Быстрее, пока не вспотел.

— Не помогает, — пробормотал Роб.

Прищурившись, он изо всех сил сосредоточился. Коннер почувствовал, как под ним шевелится и разрыхляется песок.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь вверх.

Роб вскрикнул, когда его резко дернуло вверх, и голова его едва не ударилась о стропила. Песок вынес его через дыру в старой ванной, пока его ботинки не оказались сверху на груде наноса.

Рассмеявшись, Коннер смахнул просыпь[10] с коленей. Роб радостно заорал, сжимая и разжимая кулаки.

— Отличная работа, — сказал Коннер. — А теперь снимай ботинки. Будешь сидеть дома, черт бы тебя побрал.

Коннер в ту ночь долго не ложился, дожидаясь возвращения Палмера. Наконец он вырубился рядом с Робом на крошечной койке и, проснувшись утром, обнаружил собственную постель нетронутой. Он оставил ее для Палмера, но его брат, вероятно, развлекался с какой-нибудь девушкой, вновь полностью позабыв о них в этом году, даже после того, как обещал. Всерьез обещал. И теперь Коннеру приходилось понапрасну страдать из-за затекшей шеи.

Он встал и потянулся. Роб ухватился за край одеяла и завернулся в него, будто в кокон. Взяв белую рубашку с открытым передом, плотно завязывавшуюся на поясе, Коннер шагнул в ванную и потер песком лицо и руки, избавляясь от пота, грязи и вони. Насыпав немного песка под рубашку, он почистил ткань кулаками. От песка в раковине еще пахло старыми высушенными цветами, которые туда накрошили, хотя и чертовски слабо.

Вытряхнув песок обратно в раковину, он оделся, оставив на себе шорты и завязав рубашку. Выйдя в утреннюю прохладу, он помочился возле ближайшего отхожего места, глядя, как на легком ветру поднимается пар. Забросав светлым песком темный, он поспешно вернулся в дом.

— Эй, Роб, я сбегаю за водой и поищу Палма. Проветри палатку, ладно? И черт возьми, чтобы мне больше без фокусов!

Из спальни донеслось неразборчивое ворчание, и очертания Роба слегка пошевелились под одеялом. Коннер собрал все фляжки: ту, что висела на крючке у двери, старую помятую фляжку Вик, стоявшую на окне, будто некая реликвия или украшение, и третью фляжку, которую он прятал на шкафу в кухне. Повесив все три на шею, он забрал все наличные деньги — они легко помещались на ладони — и снова крикнул в сторону спальни:

— Ладно, я скоро вернусь. Только не спи до полудня, братишка. Хочу выйти пораньше, чтобы не пришлось ставить палатку в темноте, как в прошлом году.

Присев на один из старых стульев сестры, Коннер взял свои ботинки, но заметил ботинки отца там, где он бросил их прошлой ночью, и решил надеть их. Возможно, он уже думал о предстоящем путешествии и хотел, чтобы с ним было что-то напоминавшее об отце, а может, просто подумал о Робе, чтобы тот в его отсутствие вновь не нарвался на неприятности.

Оголовье и сооруженная братом путаница проводов болтались внутри правого ботинка. Коннер попробовал разобраться, как их отсоединить. Он заглянул в спальню, но кокон по имени Роб так и не раскрылся, не выпустил из себя драгоценную бабочку, так что спрашивать он не стал. Поняв, каким образом оголовье разнимается на две половинки, Коннер протащил их через штанины шортов, снова соединил вместе и сунул оголовье в карман. Ему показалось странным, насколько удобны были ботинки. Почувствовав себя немного старше, он взял платок, вышел наружу и вытряхнул взвесь. Дверь он оставил открытой, чтобы свет падал внутрь, не давая Робу чересчур заспаться, и направился в сторону Спрингстона.

Первым делом он собирался заглянуть в «Медовую нору». Палмер наверняка заходил к матери попросить денег. А потом — в дайверскую школу. Как бы ни неприятен ему был визит в «Медовую нору», утро было самым безопасным для этого временем. Не потому, что его как-то волновали посетители бара, драки и льющееся рекой пиво, но потому, что утром вероятнее всего было застать мать не на работе.

«Нора» находилась на окраине Спрингстона, между городом и беспорядочно разбросанными лачугами и лавками Шентитауна. С одной стороны, это позволяло держать за пределами города работавший и пьянствовавший там сброд, а с другой — соблазнительные плоды на втором этаже находились в пределах досягаемости боссов и богачей. Никому не хотелось пересекать пешком Шентитаун, чтобы развлечься, за время утомительного пути домой выветрился бы весь эффект от пережитых плотских утех.

За Спрингстоном высилась громадная стена, где родился Коннер. Величественное бетонное сооружение, возвышавшееся почти на сто метров над песком, было возведено много поколений назад усилиями некоего редкостного союза боссов как самый выдающийся из всех проектов общественных работ. Говорили, будто эта стена выше любой другой и простоит до скончания времен. Сейчас она заметно накренилась на запад в сторону Спрингстона, нависая над лучшими районами города. Стоило Коннеру взглянуть на стену, и он вспоминал первые шесть лет своей жизни. Лучшие годы. Там были ванны, в которые он мог погрузиться всем телом и даже с головой, электричество и туалеты со смывом — не нужно было испражняться в песок и выкапывать для себя яму лишь затем, чтобы обнаружить уже погребенные там два куска чужого дерьма. Для Роба подобная роскошь казалась чем-то непостижимым, и Коннеру приходилось рассказывать о ней брату так же, как и истории об их отце. То были туманные детские воспоминания о временах, в которых удобства воспринимались как должное.

Чуть ближе, между двумя пескоскребами, виднелся столб черного дыма, который поднимался выше края стены, и его уносило ветром. Коннеру казалось, будто посреди ночи он слышал какой-то грохот. Очередная бомба. Интересно, кто, черт побери, на этот раз? Самозваные боссы Лоу-Пэба? Бандиты с севера? Местные несогласные? «Свободные Шенти» из живущих по соседству? Проблема с бомбами заключалась в том, что, когда их мог сделать каждый, они переставали что-либо значить. Все попросту забывали, какого черта их вообще взрывают.

Обогнув пологую дюну, Коннер подошел к «Медовой норе» — зданию, которое миллион лет никто не бомбил. Всевозможные бордели по периметру Спрингстона считались самыми безопасными местами на протяжении тысяч дюн. Коннер усмехнулся себе под нос. «Вероятно, именно потому боссы проводят в них столько времени», — подумал он.

Сбив налипь с ботинок, он потянул на себя дверь и вошел внутрь. За стойкой стояла Хезер, протирая тряпкой кружку. На табурете перед ней одинокий мужчина храпел, опустив голову на руки. Улыбнувшись Коннеру, Хезер бросила взгляд на шедший вдоль второго этажа балкон.

— Она уже наверняка встала, — во весь голос сообщила Хезер. Мужчина перед ней не пошевелился.

— Спасибо, — ответил Коннер.

Именно такой ему и нравилось видеть маму — в положении стоя. Направившись к лестнице, он едва не споткнулся о спавшего на полу пьяного. Бригадир Блай. Подавив десяток злорадных позывов, Коннер перешагнул через него. Легко было обвинять во всех тяготах жизни людей, а не песок. Кричать на песок лишено всякого смысла. Люди, по крайней мере, кричали в ответ. Хуже всего, когда тебя подвергают мучениям и вместе с тем игнорируют.

Коннер поднялся по лестнице на балкон, слыша при каждом шаге треск старого дерева и не в силах представить себя одним из пьяниц, отправлявшихся туда на виду у друзей. Но эти мужчины хвастались тем, кого в «Медовой норе» они подцепили прошлой ночью. Если часто ходить по этой лестнице, возможно, начнет казаться, что в этом нет ничего особенного. Черт побери, ему совсем не хотелось становиться старше. Он представил, как сидит тут, упившись в стельку, с бородой до пупка, воняя, как отхожее место, а потом платит какой-то девке, чтобы та лежала спокойно, пока он с ней забавляется.

Сколь бы отвратительной ни представлялась ему подобная сцена, Коннер знал, что большинство мужчин в конце концов оказываются именно тут, ненавидя собственную жизнь и пытаясь от нее убежать, каждую ночь топя свои невзгоды в бутылке и платя за короткие судороги похоти. Вероятно, то же ждало и его, как бы ненавистна ему ни была эта мысль. А если он так и будет тут торчать — тем более. Да, он помнил о своем желании, чтобы жизнь шла быстрее, чтобы время ускорило свой бег и он мог наконец стать старше, но теперь ему хотелось, чтобы оно замерло, прежде чем в жизни накопится еще больше дерьма, чем сейчас. Если жизнь перестанет идти вперед, возможно, ему удастся сохранить голову ясной. И не придется терять разум.

Он остановился возле комнаты матери, почти забыв, зачем пришел. Ах да — Палмер. Он постучал, искренне надеясь, что не услышит рык какого-нибудь мужчины: «Убирайся, занято!» Но ему открыла мать, в накинутом на плечи халате. Увидев, кто перед ней, она плотнее запахнула халат и подтянула пояс.

— Привет, мам.

Оставив дверь открытой, она подошла к кровати и села. Рядом с ней стояла сумка, на куске ткани были разложены кисточки. Поставив ногу на табурет, она продолжила красить ногти.

— Неторопливая выдалась ночь, — сказала она, и Коннер изо всех сил попытался не думать, что она имеет в виду, но все же представил. Черт, до чего же он ненавидел это заведение. Почему бы ей просто его не продать и не заняться чем-нибудь другим? Чем угодно. — У меня нет лишних денег.

— Когда я в последний раз просил у тебя денег? — обиженно поинтересовался Коннер.

Она взглянула на сына, который так и не вошел внутрь:

— В позапрошлую среду?

Коннер вспомнил:

— Ладно, а до этого? И если хочешь знать, я просил денег для Роба. У парня все долбаные платки в дырах.

— Следи за языком, — сказала мать, ткнув в него кисточкой, и Коннер с трудом подавил желание заметить, что ее профессия как бы связана с этим словом.

— Я просто пришел узнать, не слышала ли ты чего о Палмере. Или, может, даже о Вик.

Мать потянулась к прикроватному столику, где над пепельницей поднимался завиток дыма. Взяв длинную потрескивавшую сигарету, она раскурила ее и, выдохнув, покачала головой.

— Сейчас как раз те выходные, — сказал Коннер.

— Я знаю, какой сегодня день.

С сигареты упал столбик серого пепла, спланировав на пол.

— В общем, Палм обещал, что пойдет в этом году с нами…

— А в прошлом он не обещал того же самого? — Она выдохнула дым.

— Угу, но он говорил, что на этот раз в самом деле обещает. А Вик…

— Твоя сестра не бывала там уже десять лет.

Откашлявшись в кулак, мать вновь взялась за кисточку.

— Знаю. — Коннер не стал ее поправлять. Восемь лет, а не десять. — Но я все равно думаю…

— Когда повзрослеешь, тоже перестанешь сюда наведываться. А потом бедняжка Роб станет бывать здесь один, и тебе будет стыдно, что ты не ходишь вместе с ним, но жалеть ты будешь только его, а сам будешь сидеть и ждать, когда он вырастет и поймет все то, что известно остальным нам.

— И что же это? — спросил Коннер, удивляясь, что вообще решился задать этот вопрос.

— Что твоего отца давно нет в живых и чем больше ты продолжаешь верить, что это не так, тем сильнее себя мучаешь без всяких на то причин. — Взглянув на дело рук своих, она пошевелила пальцами ног и убрала кисточку обратно во флакон. Коннер старался не думать, откуда у нее эти маленькие артефакты. Добытчики и дайверы платили ей за услуги. Черт побери, мысль об этом никак не удавалось выбросить из головы.

— Что ж, похоже, я зря приходил. — Он повернулся, собираясь уйти. — Кстати, Роб передает привет. — что было неправдой.

— Когда-нибудь думал, почему я вас так назвала?

Остановившись, Коннер вновь повернулся к матери. Он не ответил — он вообще не задумывался о том, что она когда-то дала им имена. Они просто были, и все.

— Палмер, Коннер и Роб[11], — сказала она. — Вы все — маленькие воришки. Я назвала вас в честь вашего отца.

Коннер на мгновение замер, не в силах поверить. Наверняка это было всего лишь совпадение.

— А Вик? — спросил он.

Мать затянулась сигаретой, выпустив облако дыма.

— Когда родилась Виктория, я еще не знала, что ваш отец — проклятый вор. Что он сбежит и оставит нас ни с чем.

— Он не был вором, — сказал Коннер, стараясь придать голосу больше убежденности. — Он был магнатом.

Мать испустила долгий глубокий вздох.

— Никакой гребаной разницы, — ответила она.

Выйдя из «Медовой норы», Коннер зашагал по окраине Шентитауна, уставившись на отцовские ботинки и впервые в жизни размышляя о своем имени и именах братьев. Палмер, Коннер, Роберт. Что, черт побери, это должно было означать? Ему казалось, что мать с каждым разом все больше тупит. Наверняка это было просто совпадение, нечто сочиненное ею в пьяном безумии после того, как ушел отец. Коннер надеялся, что мать никогда не расскажет об этом Робу — тот наверняка не выдержал бы подобного удара и начал бы называть себя Бобби.

Коннер пересек пологую дюну между недавно обрушившимся домом и новым, строящимся. Горстка мужчин таскала материалы из руин и снова сколачивала их вместе в двух десятках шагов дальше, в очередной раз опережая неизбежное. Больше всего тревожило в этой сцене то, что она выглядела вполне обычной. Коннер много раз видел подобное в Шентитауне, когда руины служили фундаментом для новостройки. Но после слов матери он воспринимал все иначе, и его решимость по поводу планов на эту ночь лишь усилилась, заставив забыть о тех мыслях, которые вызвали у него пиво и тушеная крольчатина в обществе Глоралай прошлым вечером.

Он прошел мимо ряда жилых строений, примыкавших сзади к дайверской школе. Палмер, вероятно, сейчас был уже дома, помогая Робу распаковать и проветрить палатку. Но все же стоило заглянуть в общежитие и проверить, не остался ли брат ночевать там накануне.

Со своего крыльца ему помахала миссис Шайлер, которая затем продолжила выметать из дома песок. Один из ее детей ввалился внутрь, занеся часть песка обратно. Повернувшись, она заорала на мальчишку, который в каком-то смысле вынуждал ее заниматься сизифовым трудом — как и они все. Люди строили дома из остатков других домов, наполняли фляжки, ели, испражнялись, спали, ждали выходных и страшились будущей недели. Вся жизнь для них была сизифовым трудом. По одному ведру песка зараз.

Следовало выбросить эти мысли из головы. Где-то все же имел место некий прогресс, и что-то становилось лучше. Именно в это верили мужчины, женщины и их семьи, медленно бредущие к горизонту. Они верили в жизнь вдали от сражений и бомб. Вдали от мятежей и стрельбы по утрам. Вдали от боссов, где солнечный свет и песок просачивались сквозь пулевые отверстия в мятой жести. Вдали от магнатов с их переменчивыми законами и тех, кто намеревался их свергнуть с помощью убивавших без разбора бомб.

Наверняка имелась причина, по которой столь многие уходили, чтобы никогда больше не вернуться. Их манила лучшая жизнь, а может, они просто больше не могли выносить далекий барабанный бой и грохот, чувствуя неодолимое желание уйти, чтобы ни от кого больше не зависеть. Именно в это, вне всякого сомнения, верил их отец. Именно это он ощущал. Мать Коннера просто пыталась отравить память об этом человеке, поскольку ненавидела собственную жизнь. Только и всего.

Дверь общежития была открыта, впуская свет и вихрь наноса. Коннер шагнул внутрь. Двое учеников в задней части спального помещения играли в кости. Когда на них упала тень Коннера, они обернулись.

— Не видели Палмера, ребята? — спросил он.

Один из парней покачал головой:

— Они с Хэпом отправились на дайвинг. Пока не вернулись.

— Разве это было не неделю назад? — спросил Коннер.

— Значит, их гребаный дайвинг затянулся. Откуда мне знать? Они ничего не говорили.

— Угу, — уныло сказал Коннер. — Спасибо.

Очередной год, когда их разочаровал старший брат. Бедняга Роб.

— Эй, мать вашу, вы не могли бы заткнуться? — крикнул кто-то с койки.

Коннер извинился и вышел. Кости снова застучали о стену.

Направляясь домой, он понял, что в эту ночь они будут только вдвоем с Робом, что несколько смешивало его планы. И все же они оставались выполнимыми. Ему пришлось бы вести разговор и возиться с лампой, к чему он не был готов, особенно после того, как побывал у матери. Все его истории были рассказаны и заезжены до смерти.

Шагая обратно через школьный двор, он пытался сопоставить свои воспоминания об отце с рассказами матери. Событий в ее изложении хватило бы на куда большее время, чем они провели вместе с отцом. Ему было шесть, когда ушел отец, и вдвое дольше он прожил, полагаясь на рассказы, услышанные от других. Вик тоже внесла свою лепту в его воспоминания, повествуя о тех временах, когда отец был молод, взрослея в Лоу-Пэбе и делая себе имя среди дайверов, а спустя годы стал боссом Спрингстона и оставался боссом, пока с ним не случился срыв, вынудивший его уйти.

Коннер сомневался, что ворошить прошлое — удачная мысль. Во многих отношениях это походило на то, чем занимались песчаные дайверы. Что хорошего в том, чтобы вытаскивать наверх проржавевшие воспоминания, пытаясь смазать их и отчистить, превратить в нечто, чем они никогда не смогут больше стать? Возможно, ему не стоило знать, кем был его отец. Возможно, мать была права, и ему следовало просто жить дальше. Даже если бы отец вернулся, он уже не был бы прежним, успев постареть, ослабеть и поседеть. Попытки цепляться за идеализированное прошлое в каком-то смысле отравляли жизнь, подобно той сволочи по имени Ностальгия, заставлявшей людей думать, что бывали куда лучшие времена и если бы только можно было туда вернуться…

Коннер взглянул на опасно накренившуюся стену, ставшую символом его прошлого. Со стороны Ничейной земли доносился отдаленный рокот, исходивший из черт знает какого источника. Будущее — вот что это было. Совсем близкое будущее. Рокот неизвестности, будто урчание нуждавшегося в пище голодного желудка, будто шепот изголодавшейся по новым приключениям души, будто стук крови в висках человека, который боится, что он ничего не добьется, если будет просто сидеть и ничего не делать, и тогда его поглотят дюны.

У бедра Коннера постукивали три пустые фляжки, и он вспомнил, что нужно их наполнить, а также купить немного сушеного мяса. Мысли его путались, перескакивая с Глоралай на мать и на Палмера, в очередной раз их подведшего. Нисколько не помогали и отцовские ботинки. Он прошел через разделявшую Спрингстон и Шентитаун низкую стену, которая зияла многочисленными разрывами, — дешевую, наскоро сооруженную имитацию большой стены дальше на востоке. В утренней тени стены играли в футбол парни — ровесники Коннера, пиная мяч из надутой гусиной кожи и толкая друг друга, все в поту и песке. Четверо были в рубашках, трое без. Гвилла, приятель Коннера, сцепился с парнем из Спрингстона. Когда они высвободились из объятий друг друга, Гвилла заметил Коннера, который обходил выложенное с помощью фляжек и обуви игровое поле.

— Эй, Кон! — крикнул он. — Нам нужен еще один.

— Не могу, — ответил Коннер. — Извини.

Гвилла пожал плечами, и парни вновь начали вздымать тучи песка.

За стеной выстроилась очередь к водозабору. Нашарив в карманах три монеты, Коннер встал в ее конец. Он видел, как какая-то мать бранит сына посреди дороги, видел, как из своего огороженного садика появился папаша Дженкинса, держа безголовую змею в одной руке и мотыгу в другой, и направился в дом, вероятно собираясь зажарить добычу. Коннер с тревогой воспринимал любые подобные сборища, видя вокруг мельчайшие подробности обычной жизни. Именно в такие моменты падали бомбы, разрывая на части толпу, — во время похорон, свадеб, религиозных празднеств и протестов, возле водозаборов и в кафе. Ожидание становилось невыносимым, вызывая желание бежать из медленно тянувшейся очереди. Именно потому ему хотелось уйти.

Наконец подошел его черед, и он заплатил за воду.

— До краев, — сказал он, глядя, как наполняются фляжки.

Рабочий у насоса бросил на него недовольный взгляд, но не стал жадничать. Коннер перекинул через голову три ремня, чувствуя у бедра тяжесть полных фляжек, и направился купить сушеного мяса. Похоже, этот поход оставит его без гроша. Нащупав в кармане последние монеты, он пересек пустое пространство между водозабором и рынком, мысленно готовясь к предстоящему путешествию, когда земля внезапно ушла у него из-под ног.

Коннер споткнулся и едва не упал, выбросив вперед руки. У него промелькнула мысль, что все дело в проклятых ботинках и оголовье, закоротившем в кармане от мокрой фляжки, — чертов Роб! Но затем послышался шорох плывущего песка и смех, и Коннер почувствовал, что не может сдвинуться с места. Взглянув вниз, он увидел, что его ноги погребены по колено; песок столь плотно сдавил голени, что онемели ступни. Он не смог бы упасть, даже если бы захотел.

— Куда это ты вляпался, сученыш?

Извернувшись в пояснице и вытянув шею, Коннер увидел Райдера и еще двоих за его спиной. Их волосы и плечи были засыпаны песком, на лоб подняты маски, — похоже, они ныряли в тренировочных дюнах возле школы или видели, как он заглядывал в общежитие. Коннер попытался высвободить ботинки, но не сумел.

— Отпусти меня, Райдер.

Он перестал сопротивляться, борясь с желанием сказать «не смешно», поскольку эти слова не вызвали бы ничего, кроме смеха. Он поборол также желание напомнить парням, что подстроить кому-то подобного рода песчаную ловушку считается серьезным и сурово караемым преступлением, поскольку за этим последовали бы лишь новые угрозы. Сунув руку в карман, он нащупал там доработанное его братом оголовье. Если бы только выключатель не был в ботинке…

— Эй, сученыш, у меня есть вопрос. — Райдер, ухмыляясь, шагнул вперед, встав прямо перед ним. Остальные двое расположились по бокам от Коннера. — Сколько твоя мамаша брала с тебя в младенчестве, когда ты сосал ее сиськи? С моего папаши она берет по пять монет за каждую!

Смех эхом разнесся над дюнами. Солнце едва взошло, но Коннера вдруг обдало полуденным жаром. Райдер шагнул ближе. Коннер почувствовал запах застарелого пива и лука.

— Я не желаю, чтобы ты к ней приближался, — заявил Райдер.

Коннер понял, кого тот имеет в виду. Он попытался сдержаться, но не смог. Следовало бы сказать Райдеру правду, что он все равно никогда ее больше не увидит. Что все это уже не имеет никакого значения, что это были лишь детские игры. Но вместо этого он лишь ухмыльнулся в ответ, не в силах удержаться.

— Это ей решать.

— Ошибаешься, дружок, — ухмыльнулся Райдер. — Спроси у своей мамочки, кто решает. — Он схватил Коннера за затылок и сжал пальцы. Коннеру хотелось ему врезать, но он понимал, что ничем хорошим это не кончится. Их было трое, а его ботинки застряли в песке. — В этих дюнах есть настоящие мужики, а есть маленькие мальчики вроде тебя. Я песчаный дайвер, и мы забираем то, что находим. И первым нашел ее я.

— Ты всего лишь ученик, — бросил Коннер. — Никакой ты не…

Лицо Райдера исказила яростная гримаса — жуткий спазм из оскаленных зубов и собравшегося складками лба, а затем песок разверзся, засасывая Коннера.

Рот Коннера заполнился крошкой. Земля под ним расступилась, и он провалился в песок, будто под воду. Ноги его ударились о что-то твердое. Взмахнув руками, он стукнулся головой о песчаную стену наверху. Стены окружали его со всех сторон. Райдер создал своего рода гроб, заполненный рыхлым песком.

Коннеру показалось, будто во рту у него половина дюны. Он крепко сжал губы, слыша громкий хруст крошки на зубах и борясь с желанием сглотнуть или сплюнуть. Поскольку до этого он говорил, в легких почти не осталось воздуха. Но сестра уже проделывала с ним подобное — учила его, как сохранять спокойствие и протянуть минуту или даже больше. Если он сосчитает до десяти, Райдер его вытащит. Он просто пытается его напугать. Но, несмотря на эти мысли, какая-то часть его разума пронзительно вопила: «Мы утонем, мать твою! Сделай что-нибудь, придурок!»

Чувствуя, как песок ест глаза, Коннер попытался вслепую нашарить отцовские ботинки. Его перевернуло вниз головой, и нужно было вспомнить, где верх. Вспомнить. Проклятье, он не мог дышать. Не мог сглотнуть. Ударив одной рукой по выключателю под языком левого ботинка, он вытащил другой рукой оголовье из кармана. «Ну, давай же, Роб, — подумал он. — Давай, братишка».

Коннер прижал оголовье ко лбу, но ничего не почувствовал: слишком много песка набилось между контактами. Проклятая штуковина перевернулась вверх ногами — вот в чем дело. Провода выходили сверху. Он попробовал еще раз и на этот раз сумел ощутить песок. Он понятия не имел, хватит ли ему сил. Нужно было оказаться сильнее Райдера. В глазах потемнело. Ну же, давай! Отчаянным усилием он не столько разрыхлил песок, сколько взорвал его. Он вскинул руки, ожидая удара и надеясь, что это действительно окажется верх, а затем почувствовал, как песчаная стена над ним распадается, как его рука вырывается на поверхность и следом за ней поднимается из песка голова, а за ней и все тело.

Поток песка сбил других парней с ног. Коннер стоял на четвереньках, сплевывая превратившуюся в грязь крошку. Наконец он перестал кашлять и хрипеть, черная пелена перед глазами спала. Чувствуя слабость в руках и ногах, он нашарил оголовье и попытался его надеть, прежде чем на него снова набросятся. Проклятье, ботинки оказались столь же сильны, как и целый костюм. Такого просто не могло быть. Чертов Роб…

Чья-то рука ухватила его за пальцы и крепко их сжала, так что хрустнули кости. Коннер выронил оголовье, морщась от боли. Райдер опустился на колено, отбрасывая длинную тень, и лицо его исказилось в злобной гримасе.

— Решил, будто ты дайвер, малыш? — Коннер увидел, как Райдер хватает его оголовье свободной рукой и резким движением обрывает провода. — Патруль бы тебя за такое похоронил. — Он потряс оголовьем перед лицом Коннера, еще сильнее стискивая его пальцы. — Тебе повезло, что я ничего им не скажу. Так что я только что спас тебе жизнь. — Райдер сплюнул в песок и бросил оголовье. — Ты передо мной в гребаном долгу. Не забывай об этом, сученыш. Ты передо мной в долгу точно так же, как любой мужик в Спрингстоне в долгу перед твоей клятой мамашей.

Он пнул Коннера в ребра, будто подчеркивая свои слова, и парни снова рассмеялись. Песок задрожал, расступился, и они, нырнув, скрылись под ним.

Коннер прижался лбом к теплому песку, глубоко дыша. Сплюнув, он увидел, что песок окрасился в цвет заката. «Такова моя жизнь, — уныло подумал он. — Но уже недолго осталось».

Поднявшись, Коннер отряхнулся и ощупал ребра. Глоток воды смыл бóльшую часть крошки изо рта. Злость его прошла, когда он посмотрел вниз — не на розовый песок между отцовскими ботинками, а на старое оголовье, свернувшееся среди путаницы оторванных проводов.

Нагнувшись, он поднял оголовье и снова его осмотрел. Райдер наверняка бы его выпустил, просто хотел поиздеваться. Черт побери, следовало только переждать. Но ботинки… Он помнил, насколько твердым казался песок, стиснувший прошлым вечером ноги Роба. Окинув взглядом тренировочные дюны, он посмотрел в сторону школы. Ему все еще нужно было купить вяленое мясо, но сперва он решил кое к кому заглянуть. Его путешествие сегодня вечером становилось лишь еще интереснее. Следовало показать эти ботинки другу.

За углом школы тянулся ряд лавок, обслуживавших дайверов: подержанные костюмы, маски, инструменты для ремонта, ласты, электроника и все прочее, необходимое в их профессии. То была индустрия, порожденная насущной необходимостью. Практически все во Спрингстоне, Шентитауне, Лоу-Пэбе, Пайке и садах на западе было построено из того, что находили в глубине песков добытчики — те же самые дайверы, которые занимались земляными работами. Водяные, газовые и нефтяные насосы полностью зависели от дайверов. На этой индустрии основывались все прочие. Именно поэтому дань, которую брала смерть, нисколько не уменьшала число полных энтузиазма добровольцев, и именно поэтому выстраивались очереди желающих попасть в дайверскую школу, многим из которых это так и не удавалось.

Поспешно миновав оживленные субботние рынки в дайверском районе, Коннер свернул в извивавшийся вдоль дюн переулок и вошел в лавку Грэхема. Раздражающе звякнули дверные колокольчики. Стены внутри были увешаны артефактами: зеркала и часы, насосы и моторчики, мотки проводов и трубы, ящики с болтами, шайбами и гайками. С высокого потолка свисали останки десятков велосипедов — Коннеру пришлось пригнуться, чтобы под ними пройти.

Большинство товаров, которые усеивали стены и свисали со стропил, принес сюда сам Грэхем, а остальные он выменял на другие свои находки. Несмотря на внешний вид и иногда встречавшиеся ценники, вряд ли что-то из этого предназначалось на продажу. Чтобы убедить Грэхема расстаться с какой-нибудь стиральной машинкой, приходилось упрашивать его неделями. С ним можно было лишь торговаться, и Грэхем всегда получал то, что хотел. К тому же они с отцом Коннера были хорошими друзьями, что позволяло ему заниматься любимым делом даже без официальной дайверской карточки от Гильдии.

— Грэхем?

Коннер прошел за прилавок и заглянул в мастерскую. Грэхем поднял взгляд от верстака. В одной руке он держал проволочную щетку, а в другой нечто похожее на деталь ружья.

— Привет, Кон, — улыбнулся он. — Вроде ты собирался в поход в эти выходные?

— Сегодня вечером. Покупаю воду и кое-какие другие вещи, пока Роб проветривает палатку. Слушай, ты не мог бы на кое-что взглянуть?

Грэхем передвинул очки выше на переносицу.

— Конечно, — ответил он. — Добыл что-то интересное?

— Ты же знаешь, что мне не разрешается нырять.

— Судя по песку в твоих волосах, что-то не похоже.

Коннер дотронулся до волос, и с них посыпался песок. Он виновато уставился в пол:

— Извини…

— Забудь, — отмахнулся, будто от мухи, Грэхем. — Тут все равно никогда не бывает чисто. Так что там у тебя?

— Тут Роб соорудил оголовье. — Коннер полез в карман и, достав устройство, протянул его Грэхему. — Провода оторваны…

Грэхем небрежно взглянул на оголовье. Перегнувшись через верстак, он внимательно посмотрел на болтавшиеся на поясе Коннера провода, затем бросил взгляд на его ноги.

— Отцовские ботинки, — объяснил Коннер.

— Вижу. У тебя что, костюм под одеждой?

— В том-то и дело, что нет. Ты же знаешь Роба… В общем, я застал его прошлой ночью, когда он пытался с их помощью нырять. И у него не так уж плохо получилось…

— Дайвинг — ваше семейное ремесло, — сказал Грэхем. — Гильдия совершила ошибку, когда тебя не приняла.

— Угу. В общем, тут только одни ботинки, видишь? Никакого костюма. Но я почувствовал, чтó они могут сотворить с песком, и мне стало интересно, видел ли ты раньше что-то подобное.

— Почувствовал? — переспросил Грэхем. — И как глубоко ты погрузился?

Коннер бросил взгляд через плечо, удостоверяясь, что они одни.

— На метр. Может, на два.

Усмехнувшись, Грэхем вывернул оголовье наизнанку и поправил закрепленный на верстаке фонарь на длинном шарнирном рычаге.

— С таким народ уже забавлялся. С парой ботинок вполне можно развлечься — покататься по песку, окунуться по щиколотку и тому подобное. Но для дайвинга они не годятся. Если не сумеешь удержать песок, чтобы он не давил тебе на грудь, не сможешь дышать. А даже если сумеешь, то у тебя все будет страшно болеть, когда вернешься на поверхность. Это Роб спаял?

— Угу.

Грэхем оторвал взгляд от оголовья:

— Он поспособнее, чем ты.

— Да, знаю.

Грэхем вовсе не хотел его обидеть — жестокость была ему несвойственна. Но порой хватало сухого замечания, чтобы ощутить нечто похожее. Грэхем освободил место на верстаке, отодвинув длинный металлический ствол, и включил паяльник.

— Могу я взглянуть на ботинки?

— Конечно. — Коннер вытащил провода из штанин и скинул отцовские ботинки. — Он поместил источник питания в левую подошву.

— Интересно, — проговорил Грэхем. Взяв с верстака увеличительное стекло, он заглянул в ботинок и вынул кожаную стельку, затем осмотрел второй. — Похоже, он освободил место в правом ботинке, чтобы держать там провода и оголовье. И маску тоже. — Он посмотрел на Коннера. — На метр, говоришь?

Коннер кивнул.

— Гм… — Грэхем уставился в потолок. — Не мог бы ты их мне на какое-то время оставить?

Коннер нахмурился:

— Извини, нет. Я просто надеялся, что ты сможешь снова припаять провода. У меня есть немного денег.

Взяв паяльник, Грэхем попробовал его жало на язык. Услышав шипение, Коннер поежился и стиснул зубы. Грэхем начал прикладывать провода к контактам, похоже наконец поняв, каким образом Роб доработал оголовье.

— Ты каждый раз глаз не сводишь с маски в той витрине. С зеленой, — сказал он, не отрываясь от работы. — Готов обменять ее и почти новый костюм на эти ботинки.

Коннер не знал, что ответить.

— Э… Гм… Спасибо за предложение, но это ботинки моего отца.

— Всего лишь старые ботинки. Которые не были больше нужны даже ему самому.

Закончив работу, Грэхем подул на оголовье, и от паяльника поднялся завиток дыма. Он выжидающе посмотрел на Коннера.

— Что ж, я подумаю. — Коннер потянулся к ботинкам. — Сколько я тебе должен за починку?

Грэхем с неохотой вернул ботинки.

— Вот что — обещай, что никому и ни на что их не обменяешь, и мы в расчете. По рукам?

— Ладно, — ответил Коннер, зная, что в любом случае ни на что не обменяет отцовские ботинки после того, что ощутил под толщей песка. — По рукам.

— Отлично, — улыбнулся Грэхем. — Скажи Робу, пусть заглядывает, когда будет возможность. Он уже несколько недель тут не появлялся.

— Угу… — Коннер запихнул оголовье в подошву одного из ботинок и надел их, оставив шнурки не завязанными. — Я знаю, что от Роба может быть немало пользы. Если со мной что-нибудь случится, а Палмера не будет рядом, чтобы присматривать за Робом…

— Я обещал вашему отцу, что присмотрю за вами, — ответил Грэхем. — Я тебе об этом уже говорил. Вполне серьезно. Так что не беспокойся.

— Спасибо.

Коннер собрался уходить, но остановился на пороге.

— Завтра тот самый день, да? — спросил Грэхем.

Коннер кивнул, но не обернулся. Старик Грэхем был чертовски проницателен. Его слезящиеся глаза могли заглядывать в песок намного глубже, чем глаза любого другого. Он мог с первого взгляда сказать, как что устроено. Если бы Коннер решил попрощаться, задать еще один вопрос, даже просто стер бы влагу со щеки, старик бы все понял. Он понял бы, что завтра не просто обычная годовщина, но начало новой жизни.

— Чтоб Палмеру песка нажраться! — заорал Роб, поправляя большой рюкзак на плечах. С тех пор как они вышли из дома, он постоянно жаловался, что ему приходится тащить столь тяжелый груз. — Он нам обещал!

— Наверняка у него есть свои причины.

Честно говоря, Коннер уже утомился защищать старшего брата. Ему изо дня в день приходилось стараться, чтобы маленький Роб не разочаровался во всей их семье. Подобно грудам песка, которые, казалось, становились все выше с каждым поколением, на младших сваливался весь груз семейных ошибок. «Бедняга Роб», — в очередной раз устало подумал Коннер.

Они с братом обогнули Спрингстон по пути к Ничейной земле. Избегая открытых дюн, они держались ближе к окраинам, с подветренной стороны от домов и лавок. Закрыв рты платками, они почти все время молчали, лишь изредка перекрикивая шумные порывы ветра. По дороге им встретилась сбежавшая курица, которая кудахтала и хлопала крыльями, а за ней гналась женщина в развевающемся платье, зовя ее по имени. Вдали, за краем поселка, виднелись мачты вереницы сарферов. Коннер слышал, как звенят свисающие фалы, ударяясь об алюминиевые мачты. Одинокий парус, затрепетав, поймал ветер, и сарфер, набирая скорость, устремился на запад, в сторону гор, за грунтом для садов или, возможно, чтобы обменяться товаром в маленьком городке Пайке. Коннер с братом продолжали идти на восток. Он окинул взглядом горизонт в поисках других беженцев, семей с тяжелым грузом на плечах, но почти никто не покидал город в конце недели. Днем исхода был понедельник, а также по какой-то причине среда. Возможно, потому, что среда была самым гнетущим днем, дальше всего отстоящим от выходных.

Поравнявшись с большой стеной, они с Робом плотнее завязали платки, поправили защитные очки и свернули навстречу ветру, туда, откуда доносился отдаленный грохот. Коннер шел первым, служа защитой от ветра для Роба. В стороне виднелась приближавшаяся окраина Спрингстона. Город находился возле границы Ничейной земли — всего в нескольких часах пути пешком, — будто бросая некий вызов. Но город тоже выглядел испуганным, словно уткнувшись в песок за высокой стеной, защищавшей от ветра, дюн и страха.

Несколько самых высоких пескоскребов тошнотворно кренились к западу, готовые рухнуть. Одно из этих зданий жители покинули несколько лет назад — настолько оно трещало и тряслось. И тем не менее отказывалось падать. С течением времени чувство опасности ослабло, и пошли разговоры среди желающих вернуться. Коннер знал, что некоторые уже так и поступили — по ночам в окнах запретных зданий плясал бледный свет, который был виден из Шентитауна. На эти квартиры уже начали заключать сделки, в то время как дельцы принимали ставки: рухнет пескоскреб или останется стоять. Настроения менялись подобно ветрам в переулках.

Коннер шагал, склонив голову набок, чтобы песок не бил в защитные очки, и представлял, с каким грохотом рухнут эти шаткие пескоскребы, раздавив дома в их тени, похоронив живущих там людей, расплющив лавки и мастерские. Бедняки на западе, должно быть, испытывали ежедневный ужас, живя возле опасных сооружений, которые построили их богатые соседи. Для тех, кто жил в их тени, на кону стояли не деньги, но сама жизнь.

Однажды рухнет и большая стена. Коннер прекрасно это понимал, особенно сейчас, когда они миновали границу Спрингстона и он вновь увидел стену сбоку, как это бывало дважды в год. Сзади на стену давила вся пустыня, медленно и неумолимо в течение десятилетий завывающий ветер наносил груды песка, песчаные бури обрушивались на древние укрепления, заслоняя яростными порывами полуденное солнце. Коннер знал, что, когда стена рухнет, начнется настоящий ад, и радовался, надеясь, что не доживет до этого.

— Что ты туда набил? — спросил Роб приглушенным из-за платка и ветра голосом.

Коннер подождал, пока брат его нагонит.

— Как обычно, — солгал он, видя, что Роб согнулся почти пополам под тяжестью рюкзака. Коннер собирался тащить его сам, чтобы не вызывать ни у кого подозрений. Палмер нес бы палатку, а Роб — лампу и свой спальный мешок. «Гребаный Палмер», — проворчал про себя Коннер, впервые задумавшись о том, какая судьба ждет отцовскую палатку в отсутствие старшего брата. Роб наверняка достаточно легко доберется до поселка, поскольку ветер будет дуть ему в спину, но палатку, скорее всего, ему придется бросить, поскольку некому будет помочь ее свернуть или дотащить домой.

— Может, остановимся попить? — спросил Роб.

— Конечно.

Коннер опустил свой большой рюкзак на песок, и Роб едва не упал на спину, сбрасывая свой. Коннер слышал, как в нем плещутся дополнительные фляжки с водой. Вполне хватит на восемь дней пути туда и обратно — он убеждал себя, что дальше в любом случае не пойдет.

— Двенадцать лет, — сказал Роб.

Сев на рюкзак со снаряжением, он опустил платок и вытер затылок. Ткань покрылась дырами и обтрепалась по краям. Коннер почувствовал себя крайне дерьмовым братом.

— Угу, двенадцать лет. — Коннер поднял очки на лоб и стер склизь[12] из уголков глаз. — Не могу поверить, что столько прошло.

— Так и есть. И это значит, что в этом году мне будет двенадцать.

— Угу.

Коннер подумал, не ждал ли он столь долго лишь потому, что знал — теперь брат сможет обойтись и без него. В двенадцать лет Роб мог официально стать учеником в дайверской лавке. Он мог получить жилье и еду за то, чем и так уже занимался на стороне. Грэхем наверняка бы его взял. И Коннер знал, что Глоралай присмотрит за ним, как если бы это был ее собственный младший братишка…

— Зачем мы взяли столько вяленого мяса? — спросил Роб.

Оторвав взгляд от горизонта, Коннер увидел, что его брат копается в рюкзаке.

— Закрой, — сказал он. — Осадка[13] наберешь.

— Но я есть хочу.

Коннер полез в карман:

— У меня есть еда на дорогу. Закрой клапан.

Брат послушался. Похоже, остального содержимого рюкзака он не видел. Роб сел спиной к ветру, жуя ломоть хлеба. Ветер доносил издали барабанный бой и грохот Ничейной земли, казавшийся ближе, чем в прошлом году, и еще ближе, чем в позапрошлом. «Скоро, — подумал Коннер, — эти барабаны станут бить в Спрингстоне. Скоро они будут бить в груди у каждого, сводя всех с ума».

Тучи песка рассеялись, и с неба обрушились лучи палящего солнца. Так было весь день — либо одно, либо другое. Ночью был лишь холод и звериный вой. Всевозможные мучения, которые доставляла жизнь, работали посменно, так что какое-то всегда было на посту. Такова была дань, которую, подобно извлекаемой из земли воде и нефти, платил каждый за то, что нечаянно родился.

— Идем, — сказал Коннер, поднимаясь на ноги. Поправив платок, он опустил очки на глаза. — Если будем так засиживаться, придется разбивать лагерь в темноте.

Его брат без единого слова встал, и Коннер помог ему надеть рюкзак. Он поднял тяжелую палатку с фонарем, спальным мешком, стойками и москитной сеткой, и оба, оставив позади большую стену, зашагали в сторону грохочущего барабанного боя, пусть и не в его ритме.

Легенда гласила, будто великий бог Колорадо и белый бык Сэнд[14] не всегда враждовали. Созвездия в небе не всегда выглядели так, как сейчас, ибо звезды, очерчивавшие силуэты человека и зверя, движутся подобно планетам, пусть и медленнее.

В древние времена звезды, обозначавшие великого воина, располагались плотнее, и мужчина выглядел всего лишь мальчиком. Но даже в юности он проявил способности охотника и воина. Он и бык, чей хвост всегда указывал на север, были в те времена лучшими друзьями. Они мчались по небосводу, бросая ему вызов, смеясь и завывая, играя и охотясь. Вместе они правили всем сущим, ибо копье и копыто были куда более явным мерилом власти, нежели земля или титул. В мире под ними царило спокойствие, и повсюду, подобно мягчайшему песку, текла вода.

Но белый бык принадлежал не мальчику, а его вождю, главе Клана. Сэнд был королевским быком, священным животным, на которое нельзя было охотиться. И потому, когда Сэнд вернулся после долгого отсутствия со шрамом на шкуре, в том обвинили копье Колорадо. Сэнд мычал и мычал, заявляя, что это вовсе не так, но никто, кроме Колорадо, не мог понять стенаний быка. Остальные слышали в них только боль, что лишь распаляло их гнев.

Главу Клана вывели из шатра и попросили выступить судьей. Подойдя к своему пострадавшему быку, он внимательно обследовал рану, и, когда его рука окрасилась кровью, он заявил: «Это копье мальчишки».

Разъяренные соплеменники прогнали мальчика. Они швыряли в него камни, которые разбивались на все более мелкие камешки, и продолжали швырять, пока камней больше не осталось. Мальчик по имени Колорадо перезимовал за зазубренными вершинами, где его не мог достать никакой камень. Так началась зима, которая длилась десять тысяч веков. Все это время пояс великого воина Колорадо ни разу не поднимался над горизонтом, как обычно бывало в холодные месяцы. И месяцы оставались холодными очень долго.

Дождь замерзал, превращаясь в лед — столь тяжелый, что там, где когда-то были равнины, возникли долины. Камни, которыми когда-то изгнали мальчика, теперь покрывали старый мир. Песок и лед поочередно погребали под собой Клан.

Миновали бесчисленные луны и тысячи ветров. Ставший теперь мужчиной, Колорадо однажды преследовал в горах кайота, и след привел его через вершины к его народу. Он отсутствовал столь долго, что никто его не узнал, даже великий бык Сэнд, который постарел, шкура его поседела, глаза затуманились, а шрам на боку превратился в черную неровную отметину. Не узнал и Колорадо своего старого друга по охоте. Слишком много прошло лет. Мир перевернулся с ног на голову. Древние карты были перерисованы и изучены заново.

Единственным напоминанием о случившемся был черный шрам на шкуре Сэнда, и старый бык знал о своей ране лишь то, что ее причинило копье в руке Колорадо. Так началась война быка и повзрослевшего мальчика. Человек и Сэнд стали врагами, не в силах вновь обрести гармонию. Вымысел стал правдой. Истинная история того, как Колорадо спас жизнь быку, затерялась в веках. Никто не помнил, как стая кайотов вцепилась в шкуру Сэнда, как их прикончил могучий удар копья Колорадо, который задел в том числе и быка, ранив его плоть. Правда растаяла, подобно слоям льда. Остался лишь большой шрам на шкуре быка, подобно тому как в равнинах, где охотился Колорадо, образовалась зазубренная линия в земной коре, отмечавшая границу Ничейной земли.

Коннер знал эти легенды, но не верил в них. Будучи уже достаточно взрослым, он знал разные версии подобных историй. Многое из того, что он слышал в детстве, изменилось, и ему казалось, что перемены эти происходили на протяжении веков. Когда зарождались легенды, песок, из которого состояли дюны, вероятно, был сплошным камнем.

Но впереди простиралась долина, откуда никто не возвращался, — прямо перед их с Робом палаткой, в десяти шагах от неровной границы. Граница была вполне настоящая — по пустыне прошла трещина, будто открытая рана в бычьей шкуре. И через нее ветер нес песок. Песок из Ничейной земли над незаживающей раной.

Ничейная земля. Несмотря на название, Коннер не знал никого из своих ровесников, кто не рискнул бы выбраться к расселине лишь для того, чтобы перепрыгнуть через нее и обратно. Это был вызов, который с дрожью принимал любой мальчишка, табу, о котором шептались во время долгих походов, ежегодные вымышленные истории про какого-нибудь парня, который поскользнулся и свалился в расселину и чьи вопли слышались до сих пор. «Настолько там глубоко, — неизменно предупреждал с зловещей улыбкой кто-то из старших ребят. — Свалишься и будешь падать вечно, не переставая кричать, пока не постареешь и не умрешь».

Коннер слышал в детстве подобные предупреждения, а позже точно так же предупреждал других. Когда он сам впервые отправился в поход, ему было девять лет, и он знал, что подобие крика на самом деле издает ветер. Что же касается тех мальчишек, которые якобы ежегодно находили в ущелье свою смерть, то их имен никто не знал. Не было ни похорон, ни рыдающих матерей. Только парни постарше, пытавшиеся напугать малышей.

Сама расселина, через которую отважно прыгали мальчишки, имела в ширину всего два шага. Оказавшись на другой стороне, они дрожали от страха перед шумными богами в глубине долины, чувствуя на лицах ветер и песок и думая о предупреждениях отцов, совершивших в юности тот же поступок. А потом прыгали обратно, облегченно вздыхая при мысли, что ритуал пройден.

Так что насчет того, что никто оттуда не возвращался, — это просто так говорилось, хотя там побывал каждый, оставшись целым и невредимым. Но Коннер, как и все остальные, знал, что у легенд и законов не столь жесткие границы, как эта. Их можно было пытаться преодолеть, но до определенного предела. И опасность для жизни заключалась в том, что никто не знал, где именно этот предел, точно так же как Колорадо не знал, как победить врага, сражавшегося с его другом, как прицелиться достаточно точно, чтобы попасть только в одного.

Пока Коннер обо всем этом размышлял, они поставили палатку, развели костер и молча подогрели хлеб и похлебку. Они зажгли фонарь, а потом пили воду из крышечек и делились историями о давно умерших и давно отсутствующих, и все это время Коннер продолжал размышлять. В ту ночь он лежал в отцовской палатке, глядя на красный отблеск углей снаружи, и думал о легендах, о том, как так вышло, что любой мальчишка мог перепрыгнуть через ту расселину и остаться в живых, но никто из них по-настоящему не верил, что ступил на Ничейную землю. Всерьез, по-настоящему. Ибо оттуда не возвращалась ни одна душа.

По крайней мере ни один живой человек.

Коннер лежал в спальном мешке, отсчитывая мгновения и чувствуя то же, что наверняка чувствовал двенадцать лет назад его отец. Сердце его стучало громче, чем раскатистый грохот вдали. Он ощущал, как пульсирует кровь в висках, тикая, будто старые часы Грэхема. Наконец он встал — бесшумно, как когда-то его отец. Выскальзывая из спального мешка, он чувствовал в кромешной тьме присутствие не только Роба, но также и Палмера, Вик и матери. Он тайком бежал от них всех.

Его шумным сообщником стал ветер. Коннер подождал, пока очередной порыв тряхнет брезентом, и как только стало ясно, что ветер ненадолго утих и не занесет внутрь песок, он добавил в ночной шум свою долю, раздвинув края палатки и выбравшись в ночь.

В ясном небе ярко сияли звезды, в воздухе чувствовалась прохлада. Низко на западе висел полумесяц, заливая песок ровным белым светом. Та же самая луна стояла высоко в небе ночью, когда он вышел из палатки отлить и воспользовался моментом, чтобы вытащить рюкзак, который теперь лежал в свете догорающих углей костра. Высыпав начерпь из отцовских ботинок, он натянул их, сев на прохладный песок. Коннера била дрожь, у него стучали зубы — как от нервов, так и от холода. У него вновь возникло желание отлить, но он знал, что особой необходимости в том нет. В нем не было воды, только страх.

Из-за Бычьей раны донеслось нечто похожее на рыдания, угли в костре замерцали, вдохнув ветер. Вдали слышался загадочный грохот, вечное эхо барабанного боя, отдававшееся в груди и горле. Поднявшись, Коннер закинул рюкзак на плечи, затянул ремень на талии, чтобы перенести тяжесть на бедра, и в последний раз взглянул на темные очертания освещенной слабым сиянием углей палатки, внутри которой в одиночестве спал его брат. Поборов чувство вины и сомнения, он собрался с духом и направился в шумную неизвестность.

В лунном свете перед ним возник провал в земле, темная трещина, столь же реальная, как линия на любой карте. Коннер смотрел, как в нее сыпется проносящийся мимо песок. Сколько тысячелетий не может заполниться до краев эта яма — незаживающая рана, разрез, нуждающийся в том, чтобы его зашили? Он привык считать, что люди стареют с каждым днем, с каждой минутой, так же как дюна прирастает зараз одной песчинкой, как одна часть пустыни постепенно сливается с другой. Но здесь он с особой остротой ощущал, что бывают мгновения, подобные громадным трещинам в земле, столь же обособленные, как прыжок мальчишки. Жизнь делилась на подобные эпохи, разделяющие между собой мгновения. Моргнуть не успеешь, и мальчик становится отцом.

Коннеру хватило одного размашистого шага, чтобы пересечь расселину, для преодоления которой в детстве требовался прыжок, и повторенный ритуал придал ему смелости. То был символический разрыв со всем, что осталось позади. Впереди был только источник грохота, к которому он шел, как шли до него многие другие, чтобы никогда не вернуться. За спиной остались лишь горестные причитания, которые он вовсе не обязан был слушать. Несмотря на пронизывающий до костей страх, он убеждал себя, что ничего еще не кончено. Четыре дня пути туда и четыре обратно, только и всего. Четыре дня, чтобы взглянуть, что там, за горизонтом. А потом он вернется. Он убеждал себя в этом так же, как наверняка убеждали себя другие до него. И его отец тоже. Он зашагал в сторону барабанов, обещая себе, что вернется, и поднявшийся ветер взвыл, ругая его за глупость…

Но это завывал не ветер. Впереди, в бледном свете луны, слышался другой, полный тоски вой.

Коннер двинулся вперед, доставая из ножен на поясе нож и ожидая увидеть кайота, почуявшего его запах или пытавшегося отогнать его от своего логова. И там в самом деле был кто-то на четвереньках…

Но кайот поднял голову, и в свете луны Коннер увидел исхудавшее лицо глядевшего на него мальчишки.

Убрав нож, Коннер поспешил вперед. Какой-то придурок из Спрингстона, похоже, решил бросить вызов расселине. Он огляделся в поисках других ребят, наверняка желавших поглядеть, кто оказался смелее, а кто струсил. Коннера разозлило, что его куда более серьезному ритуалу помешала дурацкая детская забава. Он в гневе кинулся к мальчишке, намереваясь схватить его за шиворот и швырнуть через ничего не значащую трещину в земле обратно к его приятелям…

Внезапно он остановился как вкопанный. Тот, кого он принял за мальчика, оказался худющей девочкой в лохмотьях, которая ползла на четвереньках, волоча за собой на шнурках остатки ботинка. Вонзая пальцы в песок, она словно не замечала Коннера, тупо уставившись вперед, будто на отблеск далекого костра.

— Спокойно, — проговорил Коннер.

Он опустился на колени, и девочка наконец его увидела, а затем вцепилась в него. Глаза ее были широко раскрыты, губы потрескались, кожа была бледной, как молоко или луна. Коннер прижал девочку к себе, позабыв о злости, но она выглядела здесь еще чужероднее, чем похваляющиеся отвагой мальчишки. В груди у него били барабаны. Где ее друзья? Он окинул взглядом пески, но никого не увидел. Вероятно, они бросили ее тут одну. Или ее покусал кайот, напугав остальных. Он чувствовал, как она дрожит, издавая негромкие стоны.

Коннер поднял ее на руки, обнаружив, что она весит меньше его рюкзака. Придется отнести ее обратно в палатку, а Робу надо будет о ней позаботиться и отвести домой. Она решила поиграть в мальчишескую игру, и ей это дорого обошлось. Ей еще повезло, что там оказался он. Он отнесет ее в палатку, а потом исчезнет, пока Роб будет занят. Это ничего не меняло. Всего лишь первый его поступок как свободного человека. Спасенная жизнь в обмен на потерянную. Все честно.

Перешагнуть трещину с девочкой на руках на этот раз оказалось сложнее — не только из-за лишнего веса, но и потому, что он не мог посмотреть под ноги. Он осторожно ступал, пока не почувствовал под ботинком край, вытянул другую ногу и, наклонившись, вслепую нашарил противоположную сторону. Спеша к палатке, он успел сочинить историю, которая могла бы объяснить, как он оказался снаружи посреди ночи.

— Роб! — крикнул он. — Роб! Проснись!

Мгновение спустя палатка осветилась. Коннер начал опускать девочку на землю рядом с палаткой, когда клапан откинулся и выглянул его заспанный брат.

— Который час?.. — начал Роб.

— Помоги затащить ее внутрь, — сказал Коннер, и Роб послушался.

Девочка не могла двигаться самостоятельно. Братья внесли ее в палатку, и Роб закрыл клапан от ветра. Свисавший с шеста дайверский фонарь отбрасывал свет и тени на разворошенную постель. Коннер уложил девочку, затем расстегнул пояс и сбросил рюкзак, заметив, как Роб пристально смотрит на тяжелый груз.

— Не сиди просто так, — велел Коннер. — Дай ей воды.

Роб взглянул на него, смаргивая остатки сна, и взялся за дело. Он начал шарить в своем спальном мешке в поисках фляжки, в то время как Коннер внимательнее пригляделся к девочке, и вся сложившаяся у него в голове история рассыпалась в прах. Не та, которую он сочинил для Роба, будто он выбрался отлить и увидел отважно преодолевающих расселину ребятишек, но история о том, откуда взялась эта девочка.

Спрингстон был не настолько велик, чтобы он не знал большинство его жителей в лицо, если не по имени. Но эта девочка явно была чужой. Она страшно исхудала, руки ее напоминали птичьи лапки — одна лежала на груди, другая была закинута за голову. На ней были превратившиеся в лохмотья бриджи из странной ткани. Сквозь дыры на коленях виднелась кровь, по ногам стекали темные струйки. Раны почернели, засохнув по крайней мере день назад, но успели вновь намокнуть под содранной коростой. И во всех ранах был песок.

Девочка застонала. Губы ее пересохли и потрескались, лицо обгорело на солнце. Рукав рубашки был оторван, остальное едва держалось. Казалось, будто ее протащили по тысяче дюн, а когда Коннер увидел кровавые огрызки на месте ногтей, он понял, что этому несчастному созданию пришлось долго ползти.

Она выглядела полумертвой и бесчувственной. И Коннер понял, подобно дайверу, поднявшему из холодного песка невиданную реликвию, что существо у его ног родом не из Спрингстона и не из какого-либо иного мира живых. Это была девочка из Ничейной земли, каким-то образом сумевшая пересечь непроходимый рубеж.

— Как мне дать ей попить? — спросил Роб, открыв фляжку и беспомощно глядя на Коннера.

— Только крышечку, — прошептал Коннер, не до конца осознавая, что означает появление здесь этой девочки. — Дай мне.

Роб дрожащими руками налил крышку, расплескивая воду, и Коннер подумал: понимает ли его брат то, что понял он сам. Скорее всего. Роб был достаточно умен.

— Осторожнее, — сказал Коннер, беря крышку с водой.

Присев рядом с девочкой, он положил ей на грудь другую ее хрупкую руку и, подставив ладонь под затылок, приподнял ее голову так, что та оперлась о его бедро. С ее губ снова сорвался стон — слабый признак жизни. Девочке, похоже, было лет восемь или девять, но сказать было трудно — настолько она выглядела худой и хрупкой.

Коннер полил водой ее потрескавшиеся окровавленные губы. Ему показалось, будто он услышал шипение, когда жидкость соприкоснулась с огнем жажды. Щеки ее дрогнули, она болезненно поморщилась, и ему пришлось удерживать ее голову. Он попытался лить воду мимо ее израненных губ, прямо на язык.

— Аккуратнее, — прошептал Роб.

— Знаю, — ответил Коннер. Он опорожнил крышку, глядя, как вздрагивает горло девочки, инстинктивно совершая глоток. — Налей еще.

Он вернул крышку Робу, который уже увереннее налил новую порцию.

На этот раз девочка смогла пить самостоятельно. Слабая ладошка легла на руку Коннера, благодарно сжав ее окровавленными пальцами без ногтей. Отчаянное зрелище.

— Пей, — сказал он девочке, будто ей требовалось напоминать.

Она выпила крышку, потом другую и шепотом попросила еще, но Коннер сказал Робу, что этого достаточно. Слишком много воды — тоже плохо. Ему приходилось видеть, до какого безумия доводит жажда.

Веки ее затрепетали, и она открыла глаза, щурясь от света дайверского фонаря, бившего ей прямо в лицо.

— Убери фонарь, — велел Коннер Робу, но брат уже отодвинул фонарь подальше от ее глаз, столь же остро осознавая страдания девочки.

— Спокойно, — сказал ей Коннер. — Мы тебя нашли. Все будет хорошо. — Слова эти в той же мере предназначались ему и Робу. Сам он вовсе не был уверен. — Отдохни, пока я осмотрю твои раны, ладно? Потом дам тебе еще воды. Нужно очистить тебя от всего этого песка.

Он потянулся к рюкзаку, благодаря судьбу за то, что у него есть еще вода из тех припасов, которые он взял с собой для похода.

— Ко… мне… — прошептала девочка.

Когда она повторила те же слова во второй раз, Коннер повернулся к ней.

— Что? — переспросил он.

Вцепившись в его рубашку окровавленной ладошкой, она снова повторила то же самое.

— Она просит, чтобы мы подвинулись к ней ближе. Чтобы было слышно, — сказал Роб, наклонив голову и вслушиваясь в шепот девочки. — Чего ты хочешь?

Но девочка смотрела мимо него, на Коннера. Веки ее затрепетали, и затуманенные глаза на мгновение вспыхнули, будто просвет в песчаной буре. Коннеру вдруг почудилось в этих глазах нечто знакомое, пока девочка силилась что-то сказать, отчаянно втягивая в легкие душный воздух палатки.

— Кон… нер, — снова проговорила она, с трудом произнося каждый слог, и уголки ее рта изогнулись в слабой улыбке, в которой ощущалась отчасти радость узнавания, отчасти огромное облегчение. — Меня… послал… отец.

А потом свет в ее глазах снова померк — раны и усталость взяли свое, и девочка из Ничейной земли провалилась в сон. Имя Коннера эхом отдавалось в его ушах, хотя он был уверен, что никогда в жизни не видел эту девочку, которая говорила о его отце так, как будто тот был ее собственным.

Вик успела научиться тому, что вся жизнь подобна глубокому песку. С рождения до смерти маслянистый кулак раз за разом хватал несчастные души, которые вырывались на свободу лишь затем, чтобы глотнуть воздуха, прежде чем их снова схватят. Именно так, с точки зрения Вик, выглядел мир. Куда бы она ни бросала взгляд, она видела, как жизнь давит людей, стиснув жесткие пальцы на их глотках и вынуждая существовать от одного несчастья до другого.

Как она обнаружила, позволявший пережить все эти страдания секрет заключался в том, чтобы не дергаться в когтях судьбы. В том, чтобы научиться не дышать. Научиться находить в этом удовольствие. Единственная разница между удушающими и дружескими объятиями состояла в наличии впереди открытого пути. Именно потому Вик научилась задерживать дыхание, и последующая ее жизнь превратилась в непрерывную цепь дружеских объятий.

На глубине в шестьсот метров песок отказывался двигаться, став, подобно эгоистичному любовнику, глухим к ее мыслям и желаниям. Он не давал пошевелиться, из-за чего она ощущала себя полностью беспомощной. Дайверы погибали и намного раньше, чем на шестистах метрах. Многие умирали задолго до этого, поскольку пытались одновременно дышать и заставлять песок течь. Вик знала, что вступать в борьбу одновременно с двумя мужчинами бесполезно.

Еще две минуты с оставшимся запасом воздуха в легких, и она потеряет сознание. В глазах уже темнело и вспыхивали звездочки. Чтобы подняться на поверхность с этой глубины, требовалось тридцать минут. Тридцать минут с запасом воздуха на две минуты. Все будет хорошо. Она заметила два стоявших рядом металлических чемодана, из тех, что с хорошими замками. Чемоданы светились в ее поле зрения ярко-оранжевым, выделяясь среди зеленых и голубых, более мягких. Овальный конвейер, с которого они свалились, сверкал белизной. Металл, сохранившийся под глубоким слоем песка. Погребенная в нем блестящая сталь могла жить вечно. Слишком глубоко, чтобы разобрать ее на части и вытащить наверх. Слишком рискованно.

Вик схватила два чемодана, надеясь, что это серебристая их разновидность, «самсонит», и поплыла наверх. Она преодолела зияющую дыру в том, что, вероятно, когда-то было тканевой крышей некой палатки величиной с половину Лоу-Пэба, затем устремилась выше, прочь от гигантских металлических птиц с распростертыми крыльями и сотнями стеклянных глаз, все выше и выше, к мерцающему транспондеру на четырехстах метрах, до которого добралась на последних остатках воздуха в изголодавшихся легких.

Найдя оставленный баллон, она разрыхлила песок вокруг редуктора и сунула его в рот, ощутив на языке лишь небольшое количество крошки. Она перестала думать о движении, лишь о столбе песка над ней и его давящей со всех сторон тяжести. Поборов эту тяжесть, она сделала глубокий вдох, потом еще один. Ее костюм дрожал, полный энергии и нетерпения. Он жил ради глубокого песка.

Оставив баллон и транспондер, она поплыла выше, к следующему мерцающему огоньку. Еще две остановки до поверхности. Забыть о необходимости дышать. В панику повергало не отсутствие воздуха, а неодолимое желание выдохнуть. Накапливавшийся в организме ядовитый газ давал мозгу сигнал избавиться от содержимого легких. Ее научил этому отец, как и всем прочим тайнам дыхания. Он говорил, что телу нельзя доверять. Оно могло долго обходиться без воздуха. Все дольше и дольше, по мере того как учишься управлять собственными мышцами.

Следующая остановка. Очередной заранее закопанный баллон. Здесь песок выглядел почти обычно. Давление уменьшилось, и спектр цветов в ее маске, настроенной вопреки всяким инструкциям на плотный, напоминающий бетон песок внизу, изменился. По мере того как она поднималась все выше, песок вокруг становился похож на открытый воздух, мерцая пурпуром и неестественными оттенками. Усилилось и действие ее костюма, хотя заряд его батарей опасно упал. Она чувствовала, как он гудит в рыхлом песке. Ее костюм, рассчитанный на большие глубины, работал на полную мощь, которая, казалось, отдавалась в зубах. То был еще один секрет глубокого дайвинга — ты должен быть готов облачиться в костюм, в котором создавалось ощущение, будто он желает тебя убить. Ты должен был надеть маску, которая показывала тебе бессмыслицу. А потом нырять прямо вниз, пока мир снова не покажется нормальным.

Добравшись до следующего закопанного баллона, Вик снова сделала глубокий вдох, глотнув в процессе немного песка. Самая важная часть глубокого дайвинга, естественно, заключалась в том, чтобы убедить всех остальных, что это невозможно. Другие дайверы видели, как она погружалась на триста метров на одном вдохе. Но, когда она начала заранее оставлять баллоны, чтобы уходить на бóльшую глубину, она никому об этом не сказала.

Секретность имела немалое значение, поскольку, если бы кто-то узнал, что такое возможно, он бы приложил все усилия, чтобы совершить что-то подобное. Так было всегда. Именно редкие души, полные надежды, показывали миру, чего можно добиться, а потом являлись стада тех самых сомневающихся и отрицателей, которые когда-то возводили преграды, а теперь расталкивали всех на своем пути.

Вик поняла эту истину, когда вырвалась на поверхность, ощутив прикосновение восходящего солнца к лицу и ветра к коже. Человек, достигший глубины в шестьсот метров, никак не мог сохранить свой подвиг в тайне. А потом туда отправятся все, чтобы украсть то, что принадлежало ей, и только ей.

Подняв маску, она глубоко вздохнула, лежа на теплом песке. Потом еще раз. Включив на полную мощность костюм, она избавилась от рыхлого песка в снаряжении и волосах, который окутал ее, словно утренний туман. Сунув руку в песок, который обтек ее почти как вода, она вытащила закопанный рюкзак. Песок вокруг был чист — никакого брошенного мусора и отбросов, отмечавших популярные дайверские места. То была лучшая часть глубокого дайвинга — избегать толп, не беспокоясь, что какой-нибудь мародер позарится на одну из ее находок, и не имея дел с маньяками и пиратами, шумно рывшимися в грудах брошенного барахла.

Вытащив рюкзак из песка, Вик отключила гудящий костюм, вновь почувствовав зубы во рту. Издали доносился шум Лоу-Пэба: рокот генераторов, стук молотков, редкие выстрелы. Звуки жизни.

По дюнам пронесся порыв ветра, срывая их верхушки и унося песок дальше на запад. Достав из рюкзака фляжку, Вик сделала большой глоток и утерла подбородок. Теперь предстояло получить плату за сделанную работу. Она надеялась, что ей хватит, чтобы оплатить жилье и вернуть долг Егери за баллоны и воздух. На этой неделе она предпочла бы обойтись без еще одного глубокого нырка, разве что не останется другого выхода. Ребра ее болели от столь долгого пребывания на глубине, и, похоже, она повредила левое колено. Достаточно было на долю секунды потерять контроль за обтекающим ногу песком, чтобы ту вывернуло. Она видела дайверов, которые поднимались наверх с вывихнутыми руками и ногами, крича и плюясь песком, или тех, кто забывал о необходимости отражать воздействие окружавшего их веса и всплывал с похожими на волдыри воздушными пузырями под кожей. И это еще если им повезло — куда чаще случалось, что не слишком внимательные дайверы вообще не возвращались.

Вернув крышку фляжки на место, она потянулась к металлическим чемоданам. Один был серебристым, другой черным. С последнего за время путешествия сквозь песок слезла почти вся краска. Сами чемоданы стоили по тридцать монет каждый. Если замки работали, ее друг Джей-Мак мог выточить несколько ключей. Это обошлось бы в пять монет за каждый, но цена чемодана увеличивалась на пятнадцать, и Вик знала нескольких лавочников, нуждавшихся в приличных сейфах. Так или иначе, оба эти чемодана уже были проданы. Перед ней были деньги, временно воплощенные в ином образе.

Она начала с черного, ударив ладонью по защелкам и выбивая из механизма застрявший песок. Защелки заело. На этот случай у нее имелся тупой металлический прут; вытащив его из ботинка, она приставила его конец к чемодану и резко ударила по защелкам. Обе с хрустом открылись. Вернув прут в ботинок, она положила чемодан плашмя, ожидая, что из него вывалится типичная мешанина одежды, когда вокруг нее раздался рокочущий звук…

Прежде чем Вик успела включить костюм, она вместе с двумя чемоданами провалилась под поверхность пустыни. Песок вокруг нее затвердел, оставив свободными лишь голову и шею.

Ее охватила паника, в рот попал песок, смешиваясь с адреналиновым привкусом металла. Она машинально наполнила легкие, расширив грудь, так что у нее осталась возможность дышать. Рука ее потянулась к выключателю питания костюма, преодолевая сопротивление плотного песка. Она напрягла плечо. Еще дюйм…

Рядом с ней, подняв фонтан песка, возник Марко. С торжествующим видом поднявшись на ноги, он вытряхнул песок из заплетенных в дреды волос. Вик отвернула голову как можно дальше, жмурясь от летящего песка.

— Я тебя убью, траханый урод, — сказала она.

Открыв глаза, она обнаружила, что Марко опустился рядом с ней, будто собравшись делать отжимания, так что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее собственного.

— Неужели хочешь меня оттрахать? — Он насмешливо поднял густые брови.

— Я сказала: я тебя убью. — Вик сплюнула песок. — Считаю до трех, Марко. Раз…

Марко опустился еще ниже, прижавшись губами к ее губам. Вик укусила его за язык, и Марко, смеясь, отстранился.

— Два, ублюдок.

Марко ткнул в нее пальцем:

— Ну, это уже совсем нечестно. Я вполне законный сын своих родителей.

— Три, сволочь.

Вик дотянулась пальцем до выключателя, и ее костюм заработал на полную мощь. Ее охватила ярость — та же, которую она часто испытывала, когда Марко оказывался слишком груб в постели, смеясь и держа ее за запястья, когда она чувствовала себя полностью беспомощной, не зная, когда игра сменяется насилием, кусая губы и пытаясь не расплакаться перед ним, вспоминая, когда ее в последний раз силком удерживали мужчины.

Когда гудел ее костюм и в зубах отдавалась дрожь, никто не мог ее остановить.

Из-под Марко вылетел таран из погребенного под землей песка, ударив его в грудь и швырнув вместе с двумя чемоданами в воздух. Вик услышала, как из его легких вырвался судорожный вздох. Она всплыла на поверхность песка, глядя, как Марко с воплем взмывает в небо, беспомощно размахивая руками, а вокруг него, будто стая испуганных птиц, разлетается облако одежды. Черт побери, она рассчитывала подбросить его на три фута, но Марко взлетел на тридцать. Придурок вполне мог сломать себе шею.

Присев, Вик опустила одну руку в песок, а другой поправила оголовье на лбу. Она увидела, как Марко с вороньим карканьем падает вниз, окруженный половиной содержимого одежной лавки. Он с плеском ударился о текучий песок, и Вик пришлось отвернуться, чтобы защитить глаза. Она подняла его на поверхность, но он лежал лицом вниз. Вик перевернула его с помощью песка, беспокоясь, не потерял ли он сознание, но Марко отплевывался и кашлял, обратившись лицом к солнцу. Она оставила его так, наполовину погруженным плечами в твердый песок, и, подобравшись ближе, склонилась над ним.

— Чтоб меня трахнули… — проскулил Марко.

— Ого, — проговорила Вик. — Все еще в настроении? — Она провела рукой по песку, пока та не оказалась над его промежностью. — Может, несколько песчаных уколов снимут напряжение?

— Пожалуйста… — простонал Марко. — Мои ребра…

Вик приставила палец к губам своего любимого:

— Что я хочу сейчас услышать, черт побери, так это самые убедительные извинения из всех, что когда-либо произносил твой симпатичный ротик. Хочу тебе поверить, мать твою. Хочу увидеть слезы в твоих больших карих глазах. Хочу, чтобы ты разрыдался передо мной. Скажи что-нибудь такое, от чего затрепещет мое сердце. Ну, давай.

Возле лица Марко упали женские трусы, швырнув еще песка ему в рот. Он фыркнул, сплюнул и закрыл один глаз.

— Не слишком убедительно, — сказала Вик.

— Мне чертовски жаль, что так вышло, — ответил Марко. — Я поступил, как гребаный дурак. Хотел застать тебя врасплох, просто прижать и крепко расцеловать, потому что я тебя люблю. Ты для меня единственная. Клянусь всем святым, никогда больше так не сделаю и оторву яйца любому, кто попытается…

Подхваченные ветром розовые трусики, вспорхнув будто яркая птица, упали Марко на лицо. Приглушенно вскрикнув, Марко затряс головой, пытаясь от них избавиться. Он отплевывался и отдувался, трусы трепетали, но оставались на месте. Прикрыв рот и взвыв от хохота, Вик ударила по песку ладонью и повалилась на бок, сгибаясь пополам от смеха.

Марко продолжал кричать, тряся головой, но Вик едва его видела. Ее на мгновение охватила паника при мысли, что она не сможет перестать смеяться. Дышать было тяжелее, чем в самом глубоком песке.

— Твою мать! — заорал Марко сквозь трусы. — Помоги мне!

Вик сумела сесть. Утерев глаза, она взглянула на собственные пальцы.

— Черт побери, — недоверчиво проговорила она, смеясь. — Ты все-таки заставил меня плакать.

Пятнадцать минут спустя Вик все еще смеялась, собирая разбросанную ветром одежду. Она вытряхивала песок из каждого предмета нижнего белья, спрашивая Марко, не нужен ли ему новый платок, но он притворялся, будто ее не замечает. Когда они тащили чемоданы и ее дайверское снаряжение через дюну к его сарферу, вид у него был мрачный. Марко опустил мачту, чтобы ее труднее было заметить. Торчащая посреди пустыни мачта могла стать приманкой для других добытчиков — или предупреждением для девушки, что ее приятель намерен пустить ей пыль в глаза вместо того, чтобы просто забрать ее с места нырка, как она просила. Но она никак не могла остановиться и продолжала хохотать, когда они добрались до сарфера.

— Совсем не так смешно, как тебе кажется, — сказал Марко, загружая ее дайверское снаряжение в багажник. — Вот если бы в том чемодане было полно чистой одежды — может, тогда…

— Вот черт… — Вик схватила его за руку. Она не почувствовала запаха одежды и не могла понять, ношеная та или нет. В этих «самсонитах» не было ни единой щелочки. — Ну и вляпался же ты…

— Угу, — кивнул Марко. — В самое дерьмо.

Полминуты спустя Марко пришлось помогать Вик подняться с песка.

— Это самый счастливый день в моей жизни, — сказала она, утирая слезы.

— Угу, чтоб тебя. Преподала мне урок, и все такое. Блин… Ты не могла бы никому об этом не рассказывать? — (Вик лишь улыбнулась в ответ.) — Черт побери, Вик, я теперь неделями буду об этом слышать.

— Ну уж нет. Намного дольше. И если за эту одежду дадут хоть на монету меньше из-за песка, который в нее набился по твоей вине, будешь мне должен.

У Марко был вид побитого пса. Вик стало его почти жалко. Почти. Она погрузила в багажник черный чемодан, а Марко проделал то же самое с серебристым. Позади них тянулись через дюны две борозды от полозьев, которые уже исчезали вдали, заносимые ветром. Вик уже не в первый раз с восхищением вспомнила транспортные средства на колесах, которые видела погребенными в глубинах песка. Только подумать, что где-то, в некоем далеком прошлом колеса имели хоть какой-то смысл…

— Эй, Марко!

Вик обернулась и увидела, куда смотрел Марко, прикрыв глаза рукой от утреннего солнца. На вершине близлежащей дюны стоял кто-то с длинным копьем в руке, приветственно подняв другую. За дюной виднелась торчащая мачта сарфера с туго натянутым парусом.

— Пока ты тратил тут время впустую, кто-то заметил твой сарфер, — сказала Вик.

— Черт…

— Погоди… Это не Дэмиен? Ему это точно понравится.

— Прошу тебя, пожалуйста, — умоляюще проговорил Марко. — Хотя бы подожди, пока не доберемся до города. Или до вечера, когда все напьются и никто ничего не будет помнить. Не хочу, чтобы он узнал первым. Только не Дэмиен.

Вик, смеясь, сдавила шею Марко:

— Ах ты, борец за свободу.

Марко напрягся:

— Именно. Я в самом деле борец.

Он сжал кулак, напрягая покрытый шрамами и татуировками загорелый бицепс.

Вик перестала улыбаться:

— Я подразумевала именно свободу. Ты об этом забываешь, думая только о борьбе. Это я буду решать, кого я хочу и когда. Свобода, Марко. Не уподобляйся тем придуркам, для которых борьба становится всем. Которые взрывают бомбы лишь потому, что им нравится грохот.

Марко молча смотрел, как Дэмиен скользит по дюне в их сторону, вызвав небольшую лавину и балансируя копьем. Широко улыбнувшись, он ступил на песок и тут же удивленно поднял брови, заметив два чемодана в багажнике.

— Ого. Неплохая находка, ребята. — Он перевел взгляд на быстро исчезавшие следы на песке. — Как, черт побери, это вам каждый раз удается? Да еще посреди пустыни?

Вик не стала говорить, что удается обычно ей, пока Марко присматривает за их вещами на поверхности.

— Наверное, просто везет.

— Одежда?

— В основном нижнее белье, — ответила она и, прежде чем Марко успел что-то сказать, добавила, с трудом сдерживая смех: — Женское.

— Эй, моей жене кое-что бы пригодилось. Может, придержите для меня, прежде чем продать Джимбо или Сэнди? Я заплачу столько же, сколько они.

— Не торопись, — сказал Марко. — Оставить нас без трусов всегда успеешь. — Он рассмеялся.

— Может, они нужны ему самому, — поддразнила Дэмиена Вик.

— Ну и хрен с вами. А я-то готов был оказать вам любезность. Но полагаю, можете и подождать, пока доберетесь до города, а там и сами узнаете новости. Только подумать, что я собирался предложить вам составить мне компанию…

Повернувшись, он направился обратно к своему сарферу.

— Погоди… Ты о чем? — спросил Марко.

Дэмиен показал ему средний палец, продолжая идти дальше.

— Ты о чем, мать твою? — повторил Марко.

— Давай меняться! — крикнула Вик.

Дэмиен замедлил шаг и, повернувшись, взглянул на чемоданы:

— Меняться на что?

— Ты расскажешь мне, что за новости, а я расскажу тебе самую забавную историю, какую ты только слышала за всю свою сраную жизнь.

Дэмиен махнул рукой и сплюнул песок:

— Подобные новости стоят дороже любых шуток.

— Только посмей, — прошипел Марко, но, похоже, лишь привлек внимание Дэмиена.

— Это не шутка, — ответила Вик. — Это реальная история. И обещаю, она тебя не разочарует. Клянусь, не прогадаешь.

— Не знаю… — проговорил Дэмиен, снова направляясь к ним. — Таких крупных новостей никогда еще не было. Но черт возьми, лучше уж вам услышать их от меня, чем от кого-то другого.

— Ты первый, — сказала Вик.

Если честно, новости ее не особо интересовали. Она просто размышляла, как получше рассказать свою историю, которую потом станут пересказывать много раз.

Дэмиен глубоко вздохнул, окинув взглядом их лица. Двое песчаных дайверов ждали. Над дюнами раздалось громыхание Лоу-Пэба, и в небе над их головами пронесся песок.

— Гребаный Данвар, — наконец сказал Дэмиен. — Кто-то его нашел.

Это был королевский склеп. Друг Хэп бросил его умирать в склепе некоего проклятого короля, полном несказанных богатств. Палмеру предстояло испустить последний вздох во владениях, от которых не отказался бы ни один босс Спрингстона. Там, где следовало бы упокоиться воистину великому человеку.

«И меня это вполне устроит», — мрачно подумал он.

Воздух в погребенном пескоскребе имел затхлый привкус и словно становился разреженнее. Но его хватило на дольше, чем воды. Палмер наливал себе по полкрышечки на протяжении, как ему казалось, пяти дней. Он съел обе полоски вяленого мяса по крошечному кусочку зараз, будто мышь, пытающаяся добыть сыр из заряженной мышеловки. Теперь мясо исчезло вместе с пятнадцатью или двадцатью фунтами его самого. Он не поел как следует даже перед путешествием на север — стресс перед глубоким нырком всегда отбивал у него аппетит. Нет… Дело было даже не в нырке, а в предстоявшем походе с палаткой по случаю годовщины. Перед этими походами он никогда как следует не ел. Год назад у него не получилось. Черт… Возможно, он уже провел тут целую неделю. Кон и Роб отправились без него, как и в прошлом году. Кон и Роб. Они никогда больше ничего не услышат о своем старшем брате.

А может, прошло и не столь много времени. Он насчитал пять дней — пять неодолимых желаний поспать, — но, возможно, их было четыре. Черт, могло пройти десять дней или десять часов с тех пор, как Хэп его бросил. Разум сыграл с ним дурную шутку. Он слышал странные звуки и голоса. Ему снился сон про отца, казавшийся столь реальным, что Палмер всерьез подумал, будто он умер и оказался в раю. О да. Этот склеп был достоин короля, но где нашел последнее пристанище его придурок-папаша? Кости отца перетерло в песок в Ничейной земле — вот где. Нищенские похороны босса. Смерть, полная отчаяния. Столь же иронично, как и роскошный склеп Палмера.

Но Палмер был достаточно взрослым, чтобы помнить жизнь босса. Он ревел во всю глотку, когда мать забрала их из стены. Он ревел, когда его отдали в другую школу с чужими детьми, от которых плохо пахло. Он ревел еще истошнее, когда не смог больше ощущать их запах, поскольку начал вонять так же, как и они. Сейчас он многое бы отдал за те слезы. Хотя бы крышечку.

Он облизал потрескавшиеся губы. Сон об отце теперь обрел смысл. Его не оставляли мысли об очередной годовщине. Он снова подвел Кона и Роба. Он оказался дерьмовым братом и дерьмовым сыном и не заслуживал смерти в столь прекрасном месте.

Погруженный в мрачные размышления, он покинул конференц-зал, который выбрал в качестве добровольной тюрьмы в надежде на возвращение Хэпа, и двинулся через темное здание, уменьшив до предела свет дайверского фонаря, чтобы сэкономить заряд старой батареи. Может, ему удастся найти озерцо воды в том месте, где пробился какой-нибудь источник или протекла влага сквозь невероятно плотный песок. Но надеяться на это вряд ли стоило. Он покинул конференц-зал, чтобы уйти подальше от собственных кошмаров и неудач. Чтобы блуждало его тело, а не мысли.

Перед смертью он намеревался в последний раз нырнуть в песок. Лучше уж погибнуть там, чтобы его обнаружил другой дайвер из числа тех, кто придет за сокровищами этого города. Заряда энергии в костюме пока хватало, и вполне можно было выяснить, как далеко он сумеет добраться, прежде чем песок заполнит его легкие. Но какая-то наивная часть его разума продолжала верить, что Хэп вернется, что Брок пошлет за ним других дайверов, что он поступит глупо, если нырнет и погибнет, в то время как в этом здании еще есть пригодный для дыхания воздух. В любой момент мог ворваться Хэп со вторым комплектом баллонов, смеясь и рассказывая, что он отсутствовал всего два часа, что пираты заплатили им кучу монет и теперь все пиво и все девушки в Спрингстоне принадлежат им двоим.

Несмотря на эти мысли, надежда истощалась с той же скоростью, что и кислород. Надежда, державшая его в плену этого помещения со стульями, большим столом и кипятильником, иссякала. Исчезла необходимость оставаться там, куда придут за ним дайверы. И когда надежда исчезла окончательно, он вышел через ту дверь, что обрекла его на смерть, через ту тяжелую дверь, которую Хэп захлопнул у него перед носом, и в тусклом свете фонаря он впервые обошел свой склеп.

Ему доводилось видеть множество полуразрушенных и засыпанных песком офисных зданий в окрестностях Спрингстона, но они никогда не были столь обширными и столь нетронутыми. Здания, которые он видел, подвергались разграблению в течение столетий. Обладавшие властью над песком люди проделали в них громадные дыры и забрали практически все, имевшее хоть какую-то ценность. Но сейчас Палмер шагал по идеально воссозданной копии давно умершего мира. Это был музей погребенных богов и мира, в котором они жили. Идя по коридору, он невольно подсчитывал, сколько денег могли бы принести все эти часы, картины в рамах за идеально чистым стеклом, встроенные в стены светильники и многие мили медного провода, неповрежденная плитка и деревянные столешницы. Деньги были повсюду.

Сюда придут другие дайверы, чтобы заявить свои права на эти вещи. Вряд ли среди них окажется Хэп, поскольку его будет мучить чувство вины. По крайней мере, Палмер на это надеялся. Нет, его кости найдет какой-нибудь другой дайвер. Они по частям извлекут скелет Палмера из его костюма, удивляясь, что у него еще оставался заряд и он был слишком напуган, чтобы добраться до поверхности, на что кто-нибудь заметит, что у него не было баллонов, а еще какой-нибудь придурок скажет, что в Лоу-Пэбе есть девушка, которая смогла бы это сделать, и никто из них не узнает, что кости в их руках принадлежат брату этой девушки.

Он заглянул в очередную комнату. Туалет. Фаянсовые приспособления и водопровод. Ему показалось, будто он совершает безумный поступок, попытавшись покрутить краны, но никто этого не видел.

В следующем помещении он обнаружил настоящее золотое дно. Маленькая комнатка, размерами не больше кровати, была забита вениками, швабрами и многим другим. Он взял один веник. Синтетика, пластик. Идеально сохранившийся, будто его изготовили только вчера. Палмер потоптался на месте, сбивая налипь с ботинок на мраморную плитку, и подмел вокруг веником. Его матери — матери времен его детства — наверняка бы понравился такой. Палмер вспомнил, как он гонялся по всему дому за Коннером, чтобы его поколотить, пока сестра не поймала их и не поколотила обоих. Вернувшись в чулан, он потряс стоявшие на полках бутылки, отвернул на одной пробку и понюхал. Нос обожгло. Если вдруг захочется уйти более простым способом, чем в песок, то чем не вариант.

Окинув взглядом кучу полезных вещей в столь небольшом пространстве и подумав, что денег за них хватило бы до конца жизни, он закрыл дверь. Сюда придет кто-то другой и все это заберет. Они придумают способ нырнуть поглубже и вытащить все наверх. Впрочем, его это волновать уже не будет. Палмер представил себе город, который построят на этих дюнах за счет всего украденного из прошлого. Начнется настоящая оргия излишеств, золотая лихорадка, вроде той, что, по рассказам старожилов, вспыхнула во времена основания Лоу-Пэба. Никто не вспомнит первого человека, чья нога ступила в этот пескоскреб. Он представил себе Хэпа в «Медовой норе», пьяного в стельку, в окружении сладостного золотистого пива, рассказывающего собравшимся, что это он первым побывал внутри, что он в одиночку обнаружил Данвар. Гребаный Хэп.

В следующем помещении был какой-то кабинет. Палмер проверил ящики, надеясь найти фляжку, хотя, похоже, древние люди пользовались ими редко. Высохшие авторучки. Какие-то безделушки. Серебристый ключ, который Палмер, не удержавшись, сунул в карман на животе. Сложенная бумага. Он поднес ее поближе к фонарю. Карта. Темные линии и названия мест. Его взгляд привлекло слово «Колорадо». Палмер сунул бумагу в карман. Когда найдут его тело, то обнаружат кое-что полезное. Обнаружат, что и от него была польза.

В центральном ящике он нашел истинное богатство. Монеты. Целую груду, будто их смели в ящик столетия назад. Его даже не заперли — деньги просто валялись среди листков бумаги, ручек и прочих ничего не стоивших артефактов, будто эти безделушки были кому-то столь же дороги, как и деньги.

Медные и серебряные, без единой царапины от песка. Осмотрев каждую, Палмер побросал монеты в карман на животе, туда же, где был и ключ. Они нестройно зазвенели в такт урчанию в желудке, будто оркестр из двух человек. Ему предстояло умереть богачом. Голодным и богатым. Тот, кто его найдет, наверняка устроит ему хорошие похороны и польет пивом могилу. Записка! Нужно написать к монетам записку для тех, кто будет его хоронить, и еще одну, для его сестры Вик. В первой он похвастается собственной отвагой, а во второй признается, каким он был идиотом. Отыскав карандаш, он достал свой дайверский нож и заточил грифель, радуясь, что отыскалось хоть какое-то занятие, пусть даже столь простое. Убрав нож обратно в ботинок, он нашел стопку бумаги. Она была изъедена червями, но сойдет и это. Он нацарапал распоряжения насчет собственных похорон и короткую записку для Вик, в которой просил у нее прощения. Написав свое имя, он решил было указать дату, о которой приходилось лишь догадываться, но затем поставил вместо нее годовщину исчезновения отца. Вероятно, дата была неверна, но достаточно близка, и в том имелась некая поэзия. Лучше уж поэзия, чем правда. Сложив обе записки, он запихнул их в тяжелую груду монет, надеясь, что его тело отыщет не Хэп. Вряд ли Хэп вернется — если только он не появился прямо сейчас и не может его найти.

Охваченный паникой — несмотря на то что до этого несколько дней таращился в песок, тщетно дожидаясь Хэпа, — Палмер представил, как его друг возвращается, видит, что Палмера нет, и покидает его во второй раз. Палмер бросился обратно в коридор, прижимая руки к животу, чтобы не болтались монеты, и услышал какой-то звук — треск старого здания под тяжестью целого мира. И звук этот доносился с другой стороны коридора.

— Хэп? — крикнул он, чувствуя, как путаются мысли. Как долго он спал в последний раз? Не снился ли ему все еще сон? — Отец?

С другой стороны двери послышался шум. Палмер взглянул вдоль коридора, видя в тусклом красноватом свете фонаря не дальше чем на десяток шагов. Он попытался сориентироваться. Та ли это комната, где он впустую просидел столько времени? Не повернул ли он назад? В темноте, куда не доставал фонарь, все казалось далеким и полным скрытого напряжения. Толкнув дверь, он обнаружил, что та не заперта. Одностворчатая дверь, другое помещение. Шагнув внутрь, он увидел ряды столов с плоскими пластиковыми экранами на каждом. Несколько столов были сдвинуты вместе — их оттащили от большой груды наноса, прокладывавшего себе путь в комнату.

В голове у Палмера боролись между собой всевозможные варианты. Это могла быть старая брешь, образовавшаяся после того, как здание поддалось под многолетним давлением. Она находилась по другую сторону здания, так что они с Хэпом ее не видели. Иначе он мог бы проплыть прямо тут.

А может, ее проделали другие дайверы. Новую дыру. Они пришли сюда, пока он спал. Люди Брока вместе со старым дайв-мастером Егери, чтобы подтвердить находку и кое-что забрать. Да, имелись явные следы присутствия других. Отпечатки ботинок в песке. Два очищенных и сдвинутых вместе, в сторону от остальных, стола. Да. Разграбление уже началось. Сюда наверняка прямо сейчас спускались дайверы. Его спасут.

Или это был Хэп? Возможно, Хэп вернулся. Вернулся за ним, не нашел другого входа, проделал новый и оставил баллоны с воздухом, чтобы Палмер мог спастись. Да! Вот они, баллоны — тройной комплект, стоят вне досягаемости песка, будто дар богов. Если только он не сошел с ума. Если все это не видение, такое же, как и его отец. Если только ему все еще не снится сон.

Палмер, шатаясь, двинулся между столами к баллонам, желая прикоснуться к ним, убедиться, что они настоящие. Он уже не думал о том, как проник в здание этот песок, и истинный ответ так и не пришел ему в голову — хотя он должен был помнить. Должен был помнить, что они с Хэпом были не первыми, кого посылали на поиски Данвара. И они не нашли в песке тела других двух дайверов. Он сообразил это уже слишком поздно, когда из-за одного из столов на него прыгнул зверь, выпустив когти и оскалив зубы, с явным намерением убить.

Человек был гол — кожа и кости, торчащие ребра и оскаленный рот. Спереди он весь был покрыт запекшейся кровью, выглядевшей угольно-черной в тускло-красном свете фонаря Палмера. В следующее мгновение после того, как перед ним промелькнула эта жуткая картина, мужчина обрушился на Палмера, сбив его с ног и вцепившись пальцами в горло.

Голова Палмера ударилась об пол, перед глазами вспыхнули искры. Он не мог дышать, слыша собственный хрип, смешанный с рычанием навалившегося на него человека. Сумасшедший. Исхудавший, изголодавшийся и окончательно свихнувшийся. Палмер попытался вздохнуть. Маску сбило с головы. Отпустив запястья напавшего, он потянулся к ножу, но ногу придавило к полу, и ботинок был слишком далеко. Пошарив позади себя, он нащупал маску, и у него возникла безумная мысль прижать ее к вискам, каким-то образом привести в действие костюм, нагрузить вокруг себя воздух и попытаться сбросить это чудовище. Но, когда его пальцы сомкнулись на жестком пластике, а в глазах потемнело, он вместо этого швырнул маску в рычащую морду — последнее, что он успел сделать, прежде чем за ним захлопнулась дверь королевского склепа.

В чувство Палмера привел пронзительный вопль. Или руки, отпустившие его шею? Голый мужчина взвыл и набросился снова, но Палмер ударил его ботинком в грудь, отшвырнув назад, и отполз подальше. «Другой дайвер. Дайвер Брока». Повернувшись, Палмер на четвереньках обогнул стол, стараясь двигаться как можно быстрее и чувствуя, как отчаянно колотится сердце. «Двое дайверов. Дайверов было двое». Он ждал, когда напарник безумца прыгнет ему на спину, чтобы вдвоем забить его насмерть ради груды звенящих монет на животе, — и тут наткнулся на второго дайвера. И увидел в свете фонаря, что тот не представляет никакой угрозы. Кровь на груди того, кто его преследовал, внезапно обрела смысл. Палмер отполз подальше, чувствуя тошноту. Как долго эти двое тут пробыли и как долго один пожирал другого?

Руки ухватили его за ботинки, оттаскивая назад. Хриплый голос велел не дергаться, а затем Палмер почувствовал, как его нож вытаскивают из ножен. Он перевернулся на спину, пытаясь защититься. Его собственный нож предательски блеснул над ним в худых руках и опустился, намереваясь проткнуть насквозь.

Что-то хрустнуло. Палмер ощутил болезненный удар в живот, и из его легких вышибло воздух. Нож снова поднялся для очередного удара, но крови на нем не было. Его несчастную жизнь спасла пригоршня монет.

Палмер выставил колено, когда мужчина ударил снова, и его голень с хрустом столкнулась с предплечьем безумца. Взвыв, его противник выронил нож. Нашарив его в бледно-красных отблесках фонаря и крепко сжав рукоятку, Палмер взмахнул ножом, и мужчина упал на спину, подняв руки и крича:

— Не надо, не надо!

Палмер попятился, держа перед собой нож. Он ослаб от недосыпания и голода, но этот несчастный выглядел еще слабее. Охваченный яростью и воспользовавшись элементом неожиданности, он едва не убил Палмера, но отбиться от него на самом деле было вряд ли сложнее, чем от какого-нибудь бездомного, напавшего ради куска хлеба. Палмер осмелился прибавить яркости фонаря, чтобы лучше разглядеть незнакомца.

— Прости, прости… — пробормотал тот. — Я думал, ты призрак.

При виде крови на его подбородке и шее Палмера едва не вывернуло наизнанку.

— Ты что, думал, будто я твой напарник, который вернулся отомстить за то, что ты с ним сделал?

Худой мужчина ткнул в Палмера костлявым пальцем:

— Ты дайвер? Тебя послали другие? Слава небесам. Слава небесам! — Он уставился на собственное обнаженное тело, затем бросил взгляд между столами, где лежал труп. — Нет-нет, я его не убивал. Он погиб в песке. Я притащил его сюда. Я… я умирал от голода. Господи… Еда. У тебя есть еда? Вода?

Он шагнул вперед.

— Не подходи, — предупредил Палмер.

Тот поколебался.

— Батареи, — сказал он. — Я полностью израсходовал батареи, пока спускался. У тебя есть? У меня есть баллон с воздухом, но нет батарей. Помоги мне.

— Ты пытался меня убить.

— Я думал, ты призрак. — Он снова шагнул вперед, хищно глядя на фонарь Палмера. — Отдай мне мой нож, — проговорил он, скаля окровавленные зубы. — Это я его нашел. Нашел в твоем ботинке. В моих ботинках.

Издав кровожадный рык, он прыгнул на Палмера. В мерцающем свете фонаря Палмера мелькнули костлявые жилистые руки и ноги. Оба врезались друг в друга. Послышался звон упавшего на плиточный пол металла — из прорехи в костюме Палмера вывалилась монета. Звук этот был хорошо знаком обоим — цена одной спасенной жизни и другой отобранной в тот момент, когда обнаженная плоть напоролась на дайверский нож и живот раскрылся будто кошелек, понеся куда более тяжкие потери, чем одна упавшая на пол монета.

Когда Вик и Марко вернулись в Лоу-Пэб, там царил хаос. Это был уже не тот сонный городок, обычно встречавший их после предрассветных нырков, — он полностью преобразился под воздействием быстро распространявшихся слухов. Известие об обнаружении Данвара взволновало дайверское сообщество, а вместе с ним и остальных жителей маленького городка на юге. Мусорщики, рывшиеся в грудах хлама, сварщики, придававшие новую форму старой стали, женщины, удовлетворявшие похоть мужчин, лавочники и хозяева питейных заведений — все они, казалось, вышли на улицы, оживленно беседуя, готовя сарферы или проверяя снаряжение перед тем, как отправиться на поиски огромного нетронутого города, якобы погребенного на глубине в милю.

Но даже если подтверждение легенды и добавляло ей привлекательности, оно вовсе не обещало взамен какой-либо награды. Дэмиен предупредил их, что никто точно не знает, где находится город, и известно лишь, что его якобы нашли некие дайверы. Какой-то бандит по пьяни проболтался в забитом людьми баре, заявляя, будто сам там был и все видел, а теперь говорили, будто этого бандита уже нет в живых. Вик все это казалось какой-то безосновательной чушью, которой увлекались добытчики и любители теории заговоров. Но когда они с Марко причалили к пристани и начали высказывать сомнения в истинности подобных заявлений насчет Данвара, другие сарферы уже мчались во все стороны. Слышно было, как перекрикиваются с палубы на палубу сквозь свист ветра дайверы, каждый из которых выбирал направление, казавшееся ему наиболее разумным. Судя по возникшему вокруг пристани хаосу, никто не знал, где находится Данвар, но это никого не останавливало — всем хотелось оказаться именно там, когда он будет явлен миру. Все это напоминало некое безумие. Вик уже собиралась сказать об этом Марко, когда услышала нечто безумное от него самого.

— Где начнем? — спросил он.

Вик подошла к подножию мачты, помогая ему спустить парус.

— Что значит — начнем? — удивилась она. — Ты же не веришь в эту чушь? — Она вдруг увидела, что Марко пытается вновь поднять парус, который она собиралась зарифить, — будто намеревался вновь отправиться в путь, несмотря на ее желание остаться.

— Наверняка все это полная ерунда, но что, если… Ты бы предпочла сидеть тут и упустить находку века?

— Да, я предпочту сидеть тут, чем гоняться за собственным хвостом по тысячам дюн. Будь это в самом деле находка века — я бы туда отправилась. Но мы оба знаем, что это не так. — Она закатила глаза, глядя, как Марко развязывает сделанный ею рифовый узел. — Делай что хочешь. Я ныряла с четырех утра, пока ты дремал в своем сарфере. Вытряхну песок из той одежды, посмотрю, что в другом чемодане, а потом пойду спать.

Марко обиженно взглянул на нее.

— Если найдешь Данвар, — добавила она, — приходи и разбуди меня.

— Ладно, мне нужно сбегать домой за баллонами. Увидимся позже.

Он перегнулся через гик, подставляя губы для поцелуя, и Вик послушалась.

— Пока, — сказала она.

Спрыгнув на песок и все еще чувствуя легкую боль в колене, она закинула рюкзак со снаряжением на плечо, затем подхватила из багажника сарфера два чемодана и выдвинула ручки. Волоча их домой на маленьких бесполезных колесиках, она проклинала то безрассудство, в которое впадали очарованные старым миром мужчины. Обещание погребенных сокровищ сводило их с ума. Вик нравилось считать себя намного разумнее их.

Но естественно, и ей были свойственны мечты о внезапных богатствах. И у нее имелись собственные предположения относительно местонахождения Данвара. Не чужда ей была и надежда на то, чтобы увидеть нетронутый временем и грабителями город. Несмотря на царившие вокруг безумие и истерию и на то удовольствие, которое она могла получить, подтрунивая над Марко и всеми этими людьми, она понимала, что охватившая всех лихорадка может коснуться и ее тоже. Мысль об историческом событии кружила ей голову, и в конце концов она начала задавать себе вопрос: «Что, если все это на самом деле? Что, если…»

Но лишь глупец станет бегать вокруг, крича: «Нашли! Нашли!» — если только сам не видел находку на экране собственной маски. Верно? Она пыталась себя в этом убедить. Ибо лишь еще больший глупец станет в одиночестве сидеть в баре, потягивая теплое пиво, когда в поселок начинают прибывать горы денег и бар заполняют истории, которые однажды станут легендами. И то и другое — глупость, так что дело лишь в цене. Какого из глупцов она стала бы больше презирать?

Вик волокла по песку два чемодана. Было раннее утро, но на улице уже было полно народа. Дайверы, которые обычно спрашивали бы, где она нашла чемоданы, поспешно пробегали мимо. Лавочники, которые умоляли бы ее зайти и открыть защелки у них на прилавке, были слишком заняты, споря из-за растущей цены на топливные батареи, использование генератора или буксировочные сети. Вик пробралась сквозь толпу к своему дому. Поставив чемоданы, она стала шарить в поисках ключа, вопреки привычке стучать носком ботинка о низ двери, чтобы стряхнуть песок. От легкого толчка дверь распахнулась, скрипнув петлями. Вик вытащила руку из кармана. Она точно была уверена, что заперла дверь, когда уходила.

— Палм? — позвала она.

Ее брат часто воспринимал этот дом как свой собственный. Он начал бывать в Лоу-Пэбе не реже, чем в Спрингстоне, пользуясь тем, что ночи Вик в основном проводила у Марко. Больше ключей ни у кого не было. Изнутри никто не ответил. Внимательно осмотрев дверь, она увидела царапины. Кто-то пытался вскрыть замок отверткой, что вызвало у нее воспоминания о десятках случаев, когда ей приходилось делать это самой. Она поколебалась, прежде чем войти, подумав, что, возможно, дверь утром просто как следует не захлопнулась. Когда она уходила, было темно и она еще не до конца проснулась.

— Эй, Палм? Ты спишь?

Вик толкнула дверь и вошла. Внутри было темно, в выходившие на запад окна почти не попадало утреннее солнце. Не доносилось ни звука. Вероятно, она в самом деле не закрыла до конца дверь, когда уходила, только и всего. Вик зажгла свечу и, проверив спальню и ванную, решила, что ее предположение верно. Вернувшись за двумя чемоданами, она внесла их внутрь и пинком захлопнула дверь.

Пройдет самое большее два дня, прежде чем станет ясно, действительно ли нашли Данвар. Ничто не мешает подождать и заняться делом позже. Абсолютно ничто. Она знала множество мест, куда не мог бы нырнуть никто, кроме нее. Черт побери, возможно, в Лоу-Пэбе на пару дней воцарится спокойствие, как только все отсюда уберутся. Хоть какая-то приятная перемена.

Встав под перекладиной, которую она использовала для подтягиваний, Вик подпрыгнула и ухватилась за стертую ладонями древесину. Повиснув на одной руке, она нашарила ключ, затем спрыгнула и сняла замок с двери гостиной. Схватив черный чемодан с одеждой, она опустила его на груду наноса. Серебристый чемодан она оставила снаружи, решив заглянуть в него после того, как немного отдохнет.

Открыв ледник, она достала половину сморщенного лайма и кувшин домашнего пива, выжала первый во второе и, потягивая свой завтрак, поставила «самсонит» на ребро. Она попробовала защелки, но обе заело. Отхлебнув еще выдохшегося, но холодного пива, она утерла рот и услышала стук в дверь.

— Можешь не умолять, все равно не передумаю… — начала говорить она Марко, когда дверь открылась и в комнату ввалились двое — судя по запаху и виду, бандиты. Вик узнала одного из них — Поли, когда-то обретавшегося в Легионе Лоу-Пэба. Дайвера из него не вышло, зато пригодилась грубая сила. Красного платка Легиона на нем, однако, не было — оба носили золотистые платки северных пустошей. Вик стало интересно, что, черт побери, эти мужики делают столь далеко на юге. Внезапно она увидела у того, что покрупнее, пистолет на поясе. Вероятно, тот не действовал — как и большинство огнестрельного оружия, — но проблема заключалась именно в слове «вероятно».

— Эй, вы ошиблись домом, придурки. — Вик встала, закрыв собой «самсонит». — Если ищете Данвар, то он точно не в моем подвале…

— Оставь, Вик, — сказал Поли. — Где, черт побери, Палм?

— Откуда мне знать, мать вашу? И вы заносите в дом песок.

Рослый мужик с пистолетом, топая, прошел к спальне и заглянул внутрь.

— Его там нет, — сказала Вик. — Вы ошиблись гребаным домом.

— Мы слыхали, он постоянно проводит тут время.

— Вероятно, он в Спрингстоне, — ответила Вик, пытаясь от них избавиться.

— В Спрингстоне мы уже проверяли, — заявил Поли.

— Вот как? Слушайте, мне все равно, что он вам должен. Вот только теперь вы будете должны мне, поскольку придется тут за вами подметать…

— Остынь, — сказал рослый, ткнув в нее пальцем. — Где он, черт бы его побрал?

— Даже если бы я знала, все равно бы вам не сказала.

Рослый бандит шагнул к ней, но Поли его удержал:

— Она не знает. Она просто над тобой издевается.

Бандит сплюнул Вик на ботинки.

— Весело, — усмехнулась она. — Скажу брату, что вы хотели прийти с ним поиграть.

— Скажи, — ответил Поли. — Серьезно. Твой братец завяз в дерьме по самую шею. Если увидишь его, скажи, пусть заглянет к нам. Ему же легче обойдется.

— Закройте за собой дверь, — сказала Вик.

Рослый бандит в последний раз окинул взглядом комнату, задержавшись на запертом люке в полу, но Поли подтолкнул его к входной двери, и тот подчинился. Они вышли, оставив дверь открытой. Закрыв дверь, Вик повернула засов и прислонилась к кованой жести. Во что, черт возьми, на этот раз ввязался ее брат? Все из-за этого придурка Хэппи. Когда-нибудь он погубит ее брата, водя шашни с той компанией, чтобы впечатлить других. Она говорила Палмеру, чтобы он нашел себе другого напарника для дайвинга. И во что такое он мог вляпаться, что ради этого двое стервятников заявились столь далеко на юг? Им пришлось побегать по всему Спрингстону и Лоу-Пэбу, пока все остальные искали Данвар…

— Нет, — сказала Вик, расхаживая по кругу в гостиной. — Нет, черт побери. Палмер, ты не мог.

Она взглянула на свой дайверский рюкзак. Проклятье, до чего же она устала. Слишком устала для всего этого. Но ее брат приходил к ней неделю назад с просьбой одолжить маску. Она в ответ лишь рассмеялась и велела ему проваливать к черту.

Тогда он попросил у нее двойной комплект баллонов, который она ему дала. Она помнила их разговор так, будто тот случился вчера. Помнила, как он обнял ее, прежде чем уйти. Он никогда этого не делал. Во всяком случае, она такого не помнила.

— Что ты натворил, Палм? Что, черт побери, ты натворил?

Схватив кувшин с выдохшимся пивом и сморщенным зеленым лаймом, она опрокинула в рот горький завтрак и схватила рюкзак. Проклятье, до чего же она устала. Но она надеялась, что Марко не уехал из города без нее.

Жизни дайверского фонаря и дайвера завершились одновременно. Палмер почувствовал, как одичавший дайвер безжизненно обмяк, и фонарь на его собственной шее тоже угас, испустив последний красный отблеск. Он остался в кромешной тьме, дрожа от страха и ощущая в руке тяжесть дайверского ножа.

Палмер вытер лезвие о бедро и положил руку на живот, придерживая лежавшие там монеты. Вспомнив о выпавшей монете, он наклонился и стал шарить по полу, пока не нашел ее. В его костюме зияла рваная дыра. Он ощупал ее, проверяя, не порваны ли провода — о подобном ему не хотелось думать. Нож отправился обратно в ботинок. Он положил сложенную карту в карман на животе так, чтобы она оказалась напротив разрыва, снаружи монет, закрывая дорогостоящую рану.

Взяв фонарь, он выключил его, встряхнул и попробовал снова. Достав батарею, он коснулся языком контактов, но это ее не оживило. Он пошарил в поисках маски, чтобы проверить заряд костюма, но вспомнил, что та слетела с его головы. Палмер попытался на ощупь двигаться назад по своим следам. В воздухе жутко воняло — запах смерти смешался со спертым разреженным кислородом. Колени подкашивались. Он наткнулся на стол, нащупал угол, а потом, зайдя слишком далеко, угодил рукой в кровавые останки второго дайвера.

— Твою мать…

Палмер попятился, вытирая ладонь об пол, потом об офисное кресло, с шумом натыкаясь на разные предметы и чувствуя себя в окружении призраков. Он полз на животе, водя руками по полу, находя разные безделушки, потерял монету из кармана и погнался за ней, но не сумел отыскать и тут наконец наткнулся на свою маску.

«Баллон с воздухом, — говорил тот чокнутый. — Баллон с воздухом, но нет батарей». У Палмера остались батареи, но не было воздуха. Гребаный Хэп. Он попытался вспомнить, где были те баллоны. Ни черта не было видно, даже собственной поднесенной к лицу ладони. Его ласты остались в другой комнате. Вик всегда насмехалась над ним за то, что он пользовался ластами, говоря, что их носят только начинающие, что, когда по-настоящему научишься разрыхлять песок, сможешь делать это просто в ботинках. Даже босиком.

Палмер напряг все свои чувства, вслушиваясь в шорох песчинок, сыпавшихся маленькой лавиной крошечных камешков величиной с булавочную головку. Он искал звуки жизни, звуки всего его клятого существования — шорох песка о песок.

Ему послышался тихий вздох, больше похожий на шепот. Возможно, это дышал он сам, или билось его сердце, или шелестела ткань между дрожащими коленями.

Но нет — это шуршал песок. он двигался в его сторону.

Палмер скользнул навстречу.

Он полз среди столов, изо всех сил пытаясь вспомнить планировку комнаты, где находились баллоны, по отношению к песчаному наносу. Повсюду были кресла и столы, путаница проводов, клавиатура. Палмер подумал было воспользоваться маской, попытаться разглядеть хоть что-то в пульсирующем пурпурном свете на открытом воздухе, но мертвый фонарь на шее напомнил ему, что не стоит тратить заряд впустую. В его костюме хватало заряда, чтобы спуститься к этому зданию и вернуться обратно на поверхность, а он проделал лишь половину этого нырка. Именно в этом он убеждал себя, шаря в темноте: он проделал лишь половину этого нырка. Он задержался на несколько дней, а может, на несколько часов — кто знает? Он едва не умер от голода в нижней точке своего погружения, протянув дольше, чем любая живая душа до него, но для него еще не было все кончено. Как бы он ни был слаб, истощен и напуган, для него еще не было все кончено.

Палмер ощутил под ладонями песок. Он едва не расцеловал эти прохладные гранулы, напомнившие ему о доме. Повернувшись на бок и не отрывая руки от склона наноса, он замахал другой рукой, продолжая ползти на коленях, и его пальцы коснулись холодного металла.

К глазам подступили слезы, и Палмер издал невольный, полный облегчения возглас. Но он не смел надеяться, пока не узнает точно. Он ощупал баллоны в поисках вентилей — все располагалось в других местах странным образом, другая модель, три клятых баллона. Поднять все три он просто не смог бы. Повернув вентиль на одном баллоне, он нащупал ведущий к редуктору шланг и с отчаянно бьющимся сердцем, не в силах думать, дышать или глотать, коснулся кнопки стравливания в центре редуктора.

Ничего. Пустой баллон. Он попробовал следующий, искренне молясь древним богам, тем самым, в которых не верил, но теперь он обещал им, что поверит. Обязательно поверит. Лишь бы ему дали немного воздуха.

Но редуктор не издал ни звука. Он попытался пососать загубник, чтобы удостовериться, но в итоге у него лишь закружилась голова.

Последний баллон. Надежды больше не осталось. Никаких обещаний богам. Ничего, кроме усталости и отчаяния. Злости и страха. А потом — поток вырвавшегося наружу воздуха.

«Воздух. Будь же ты проклят», — подумал он, имея в виду Хэпа, своего друга, который бросил его умирать, хотя обещал вернуться за ним, спасти его. — Что ж, — решил Палмер, — он выберется отсюда, разыщет Хэпа и вернется к нему, будто мстительный призрак. Он убьет этого подонка. Вот что он сделает. И эта мысль придала ему смелости. Палмер нашарил ремни и пряжки, удерживавшие баллоны на месте, снял два пустых и оттолкнул в сторону. Баллоны с лязгом покатились прочь, наталкиваясь на невидимую мебель и отгоняя призраков.

Он просунул руки в ремни, и баллон косо лег на спину. Маску невозможно было подсоединить к редуктору, чтобы узнать, сколько у него воздуха, но разве это имело значение? Либо воздуха хватит, либо нет. Мертвый дайвер повернул бы назад, если бы у него осталось слишком мало. Изо всех сил пытаясь себя в этом убедить, Палмер опустил маску, включил ее и костюм, взял в зубы чужой загубник, глубоко вдохнул чужой воздух и пополз по песчаному склону. Он приказал костюму завибрировать, разрыхляя плотный песок, пока тот не начал течь словно вода, а потом погрузился в глубь дюны, пурпурные пятна сменились оранжевыми и красными, и он снова смог видеть.

Вик нашла Марко на пристани, он грузил свои баллоны в багажник. Его сарфер остался последним. Среди дюн виднелись паруса и мачты, но все они удалялись прочь. Все искали Данвар. Вик задумалась, как объяснить Марко, что им нужно воспользоваться его сарфером, чтобы заняться поисками ее брата.

— Решил отправиться в одиночку? — спросила она.

Марко, улыбнувшись, повернулся к ней и поднял защитные очки на лоб:

— Я думал, ты хотела вздремнуть.

— Не-а. Когда мне требуется отдых, я просто моргаю. — Она похлопала ресницами.

— Что ж, так даже лучше. — Он помог ей погрузить рюкзак со снаряжением и привязал его к баллонам. — В общем, я подумал, что нам стоит отправиться на юг. По одному из слухов, Данвар где-то на линии между Спрингстоном и Лоу-Пэбом. Многие идут на запад, где песок не столь глубокий. Полагаю, они ошибаются.

— А я думаю, что нам нужно на север, — сказала Вик.

— Кто бы сомневался. — Марко взглянул на ветрогенератор на корме сарфера, с воем крутившийся на ветру, и проверил заряд батарей. — Если бы я сказал «на север», ты бы заявила, что нам нужно на юг.

— Нет, я думаю, что нам нужно найти моего брата.

— Палма? Чтобы взять его в долю? Может, сперва найдем добычу?

Вик подошла следом за Марко к гику и помогла ему развязать узлы.

— Мне не удалось вздремнуть, потому что, едва я вошла в свой дом, ко мне вломились двое уродов. Поли и еще кто-то.

— Поли? Он что, вернулся в город?

— Угу. Они искали Палма.

Марко покачал головой:

— Тебе стоит сказать своему братцу, чтобы держался подальше от этих типов.

— Я говорила.

Опустив очки, Марко размотал швартовый трос, и сарфер покачнулся на ветру, готовый сорваться с места. Загудел ветрогенератор. Марко опустил руль в песок и проверил румпель.

— Как насчет того, чтобы рвануть на юг — просто взглянуть, вдруг кто-нибудь что-то нашел? А потом отправимся искать твоего брата? — Он кивнул в сторону мачты. — Если поднимешь главный парус, я выведу нас отсюда.

Вместо этого Вик отступила назад, в сторону кокпита, и, подняв руку, придержала повернувшийся под порывом ветра гик.

— Я хочу найти Палмера вовсе не затем, чтобы взять его понырять вместе с нами, — сказала она.

— Ладно. Поехали.

— Нам нужно найти Палмера, потому что… — Она замешкалась, подбирая слова. — Черт побери, Марко… Возможно, это именно он нашел Данвар.

Палмер легко скользнул сквозь рыхлый нанос внутри здания, но слежавшаяся масса снаружи повергла его в шок. Как он ни пытался пробиться обратно во внешний мир, земля давила на него, превратившись в неприступную преграду. Он не успел даже сделать полный вдох, как давление на грудь и шею лишило его возможности дышать. Он мог бы отказаться от задуманного и, потратив остатки сил, вернуться в здание, чтобы избежать опасности быть раздавленным, но там его ждала лишь более медленная смерть. И ему могло просто не хватить смелости попытаться еще раз.

Внезапно он в полной мере осознал, насколько он смертен, — чего никогда прежде с ним не бывало. Именно сейчас он понял, что он умрет здесь, что тут останутся лежать его кости и он никогда больше не увидит звезды.

В легких оставалась половина запаса воздуха. Он в отчаянии развернулся в сторону неба, ориентируясь лишь по оставшемуся позади высокому зданию. Борясь со сжимавшим его тело давлением, он пытался разрыхлять песок и в то же время дышать. Но ему никак не удавалось высвободить руки из образовавшихся вокруг его шеи глубоких дюн. К спине его был пристегнут баллон с воздухом, но он не мог вдохнуть из редуктора, не мог заставить грудь расшириться; ему нужно было подняться выше, чтобы выиграть хотя бы один вдох.

Палмер оттолкнулся ногами, разрыхляя несчастный песок. Судя по всему, он находился где-то на трехстах метрах. Датчик глубины в маске ничего не показывал, и приходилось двигаться на ощупь. Преодолеть пятьдесят метров — этого должно хватить, чтобы вздохнуть. Батарея в его маячке наверняка села. Не важно — просто толкаться ногами. Датчик покажет глубину, когда ощутит поверхность. Палмер должен был иметь возможность дышать, но не мог. Он слишком ослаб. Слишком вымотался. Слишком долго пробыл без еды и воды, охваченный страхом.

«Солнце проделывает это каждый день», — услышал он голос своей сестры. Палмер почувствовал, как ускользает сознание. Он снова был на дюне вместе с Вик, учась нырять в самом рыхлом песке, боясь, что у него ничего не получится, что у него нет особых дайверских способностей, что все умения отца передались сестре.

«Посмотри на солнце», — говорила она. Солнце только что взошло. Он уже несколько часов провел в ее слишком большом дайверском костюме, но сумел лишь скользнуть рукой в дюну и все больше злился, не желая выслушивать очередную лекцию от старшей сестры.

«Каждый день, — говорила Вик, — каждый день солнце без каких-либо усилий восходит из песка. Оно скользит. Оно обжигает. Оно плавит все на своем пути, а потом вечером на наших глазах погружается в землю за горными вершинами. В сплошной камень, Палм. А тебе нужно лишь научиться двигать песок».

Солнце. Его звал отец. Отец, который говорил ему, что однажды он станет великим дайвером. Самое раннее воспоминание Палмера: он сидит на отцовских коленях, в те времена, когда отец был великим магнатом, и тот рассказывает своему первенцу-сыну, что он однажды станет величайшим из дайверов. Рядом в той же комнате сидела и слушала десятилетняя Вик, но ее никто не упоминал. Никто.

Сын не отбрасывал тени — он жил в тени. В темном и прохладном песке, наблюдая, как его сестра ныряет и вновь поднимается наверх, купаясь в лучах славы, — мятежница, пиратка, добытчица и великий дайвер. Но Палмер… Который видел Данвар тех времен, когда тот был легендой… Который лишил человека жизни своим дайверским ножом… Которому предстояло умереть с баллоном воздуха на спине и четвертью заряда в костюме… оставив свои белые кости на глубине в триста метров.

Триста метров. Датчик глубины вспыхнул в сознании Палмера, будто лицо матери в лихорадочном бреду. Будто стук в дверь посреди кошмарного сна. Какая-то частичка его разума заорала остальному его телу: «Эй, посмотри-ка!»

Но он продолжал подниматься. Должно было быть уже меньше трехсот метров. Легкие его пылали. И тут он вспомнил выкопанную в песке глубокую шахту, дополнительные двести метров. Проклятье, он только начал. Ничего не выйдет, ничего, ничего…

Палмер перестал двигаться, меньше беспокоясь о течении песка и больше о дыхании. Песок удерживал его, но он мог вдохнуть из редуктора. Вдох. Глоток. Жизнь. Сверхъестественное ощущение мысленно вернуло его в тот день, когда Вик учила его нырять, говорила ему, что нужно дышать, пока голова его была под песком и тело твердило, что это невозможно, мозг отказывался повиноваться, а сестра на него кричала, и он слышал ее далекий приглушенный голос: «Дыши, мать твою!»

И он дышал.

Палмер сумел глотнуть воздуха. Взглянув вниз, на едва видимое изображение пескоскреба, он убедился, что удаляется от Данвара. Он оттолкнулся ногами, застонав от усилия, и стон застрял в его собственной голове, в его собственном горле. Так далеко. Где он? Не было ни транспондеров, ни маячков, но маска теперь показывала глубину, так что поверхность была где-то там, наверху. Путеводный маячок отсутствовал, а шахта, в которую они спускались, которую сделали люди Брока, ярко-желтая уходящая в землю игла, исчезла. Вот почему так глубоко.

Дышать стало тяжелее, хотя он уже преодолел двести метров. Должно было стать легче. Воздух заканчивался. Проклятье, воздух на исходе. Хватит лишь, чтоб добраться до дна того колодца. Нет. Только не это. Он не погибнет, когда уже осталось так немного. Палмер ощутил сопротивление пустого баллона, тщетно попытавшись вдохнуть, и воздух иссяк. Но он все равно оттолкнулся ногами. Ему не добраться — мысль эта была столь же отчетливой, как металл в рыхлом песке. Ему не добраться. Он почувствовал, как темнеет в глазах. Все еще сто пятьдесят метров — глубина, дальше которой не осмеливались нырять многие дайверы, предел большинства нырков, а он находился там, имея в легких лишь ядовитые испарения.

Оранжевое пятно в песке наверху, в тридцати метрах дальше. Хоть какая-то цель. Умирающий свет. Остров в бескрайних просторах. Тело требовало воздуха, приказывая выплюнуть загубник и всосать песок — тот самый последний импульс перед удушьем, потребность вдохнуть в легкие что угодно, хоть землю. Что угодно, лишь бы вдохнуть. И задохнуться. Забить легкие песком и покончить со страданиями. Ну, давай же. Но… Оранжевое пятно. Тело.

Силы оставляли Палмера. Еще немного, и песок больше не будет его обтекать. Рядом с ним виднелись очертания дайвера, и он тупо, отстраненно, каким-то уголком умирающей души понял, почему Хэп так за ним и не вернулся.

Хэп не добрался.

Палмер выплюнул загубник, ощутив вкус песка на языке. Он мог разглядеть лицо Хэпа, его странным образом изломанное тело. Что-то тут было не так. Застывший взгляд Хэпа, широко раскрытые глаза и рот, болтающийся редуктор. Редуктор Палмера. Его собственный.

Разрыхлив песок вокруг редуктора, Палмер схватил его и сунул загубник в рот. Безнадежно. Безнадежно. Но воздуху плевать на надежду. Он либо есть, либо его нет. И он был. Был.

Воздух.

Ощутив внезапный, подобный электрическому удару прилив энергии, Палмер сморгнул слезы под маской. Ему кричали Вик и отец. Ему кричала мать. Его младшие братья. Хэп. Все кричали ему: «Давай! Давай! Дыши, черт тебя побери!»

Сто метров до поверхности, до дна той медленно заполняющейся песчаной воронки. Времени поменять баллоны не было. Но с этим песком он мог справиться. Даже чувствуя на языке вкус влажного металла, сообщавший, что воздух на исходе и в другом, столь хорошо ему знакомом баллоне, он знал, как обходиться с рыхлым песком, и знал этого мертвого дайвера. Палмер был добытчиком, песчаным дайвером, одним из тех, кто вытаскивал наверх тяжелые грузы из прошлого, видя, как впервые за многие поколения на них падают отблески солнца. Устремив поток песка вверх, он потащил за собой Хэпа и свой баллон, преодолевая последние сто метров и чувствуя, как кончается воздух, но он знал, и Вик говорила ему, что у него все получится. И он в это верил.

Вик и Марко двигались на север, подгоняемые устойчивым ветром. Трепетал туго натянутый парус, радостно звенели снасти. Марко нашел хорошую впадину среди дюн, и им практически не приходилось менять галс. Подобная обстановка способствовала праздным размышлениям. Лишь иногда подрагивал клепаный стальной корпус, когда сарфер пересекал оставленные ветром борозды, похожие на морщины на руках старика. Слышался шорох металлических полозьев по плотному песку, потрескивание нагруженных снастей и дерева, стон гнувшейся на ветру мачты.

Вик смотрела на приближавшуюся издали большую стену и выраставший над далекими дюнами самый высокий из топорно сооруженных пескоскребов. Еще не наступил полдень. Они мчались с приличной скоростью, и трудно было поверить, что еще сегодня перед рассветом она ныряла в песок. Мысли ее вернулись к Палмеру, к тому, что ее брат мог быть причастен к этой выдающейся находке. Отец был прав много лет назад, когда говорил, что именно Палмеру выпадет настоящий шанс. Вик была добытчицей, зарабатывавшей целые состояния — состояния, которые она столь же быстро тратила. Тратила, преследуя очередную цель с менявшимися, подобно фазам луны, шансами, но всегда искала чего-то воистину впечатляющего, которое бывает только раз в жизни. Но шанс в итоге выпал Палмеру.

Сидевший на плетеном сиденье рядом с ней Марко похлопал ее по руке. Он показал на румпель, а затем вперед, давая понять, что ему нужно пойти на нос. Вик взяла у него румпель, наслаждаясь тем, как он гудит в ее руке. Та же технология, что и в ее дайверском костюме, позволяла острому рулю рассекать песок, словно воду. Глядя на Марко, она поняла, что ее мать была точно так же права насчет ее личной жизни, как и отец насчет ее дайверского будущего. Мать говорила, что в конце концов она свяжет свою жизнь с кем-то опасным, готовым слишком многим рисковать и это ее погубит. «Одни лишь бандиты и подонки — вот что ждет тебя в будущем», — утверждала мать. Будто знала, кого имеет в виду.

Вик смотрела, как Марко сражается с тросами, пока ему наконец не удалось расправить складки на кливере. Вместо того чтобы вернуться в кокпит, он продолжал стоять на носу, глядя на приближавшийся Спрингстон. Мысли его были скрыты за темными очками, затерявшись среди узловатых дредов и татуировок, шрамов и ран, полученных в борьбе за некие идеалы, о которых вряд ли помнил как он, так и она. За что они сражались?

И поступила ли бы она иначе, если бы могла вернуться вспять и начать все сначала? Что изменилось бы, если бы она считала, что ее родители правы? Вик ничего не приходило в голову. Татуировки и шрамы от песка на ее теле никуда бы не делись, и она нисколько об этом не жалела. Она гордилась бы Палмером, если бы именно он нашел Данвар. Гордилась бы им и его другом Хэпом. Радовалась бы за них, любила бы своего приятеля-бандита, и к черту родителей, даже если они были во всем правы. К черту. Когда она наконец преуспеет, заведет собственных детей и отправит их в мир, она расскажет им о том, чему научилась, а потом велит учиться всему тому же самостоятельно. Так поступало каждое поколение, и пытаться этому помешать — то же самое, что кричать ветру, чтобы он прекратился.

Ведущая на север впадина закончилась. Вик направила сарфер в разрыв между дюнами, пока не нашла другую такую же впадину. Ей пришлось поправить паруса, но Марко, похоже, прекрасно себя чувствовал на носу и даже не пытался подойти и помочь. Вероятно, он знал, что это ее лишь разозлит. Держась одной рукой за фокштаг, он продолжал смотреть в сторону горизонта, вероятно размышляя о будущих богатствах, а может, придумывая имена для их будущих детей или трепеща от страха перед тем днем, когда их мать расскажет им, как их отца когда-то едва не прикончили женские трусики.

Наконец появился Шентитаун, после пескоскребов и большой стены. В лучах восходящего солнца сверкали крыши беспорядочно разбросанных низких лачуг. Вик с трудом разглядела пристань на южной окраине, поскольку там было почти пусто. У причала стояли лишь два сарфера, оба без мачт — иначе они наверняка тоже были бы сейчас среди дюн в поисках Данвара.

Им никогда прежде не приходилось видеть подобного движения между Лоу-Пэбом и Спрингстоном. Мимо Вик и Марко пронеслись десятки припаркованных среди дюн сарферов под дайверскими флагами. Десятки других, подняв паруса, мчались во всех направлениях, кроме востока. Вик приспустила паруса, слегка сбросив скорость, и развернула сарфер в сторону пристани, в то время как Марко опустил кливер. Ей нравилась эта поездка из Лоу-Пэба в Спрингстон. Лихорадочное чувство погони за сокровищем ослабло. Вик просто хотела найти брата и разделить восторг со всеми остальными. Нет ничего плохого в том, чтобы стать вторым или десятым. Боль причиняла лишь мысль, что ее отец не мог тоже принять в этом участие, не мог услышать, что Палмер, возможно, оказался первым.

Она направила сарфер на открытую песчаную площадку, спустила главный парус и только тут поняла, что это первое ее путешествие в Спрингстон почти за год. Господи, сегодня ведь был тот самый день! Или вчера? Она знала о приближавшейся дате. Коннер и Роб наверняка отправились в поход с палаткой. Может, именно там был сейчас и Палмер. Черт, может, он вообще не участвовал в поисках Данвара. Просто пошел в поход — совершил какой-то нырок на двух баллонах, который планировали они с Хэпом, а потом отправился на выходные в Ничейную землю. В душу ее закрались сомнения: не слишком ли она обнадежила Марко? Возможно, им стоило устремиться совсем в другую сторону.

— Я останусь тут и присмотрю за сарфером, — вырвал ее из размышлений Марко. Шум ветра и полозьев утих, и им уже не приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

— Нет, ты пойдешь со мной. — Она свернула парус, сняла перчатки и кивнула в сторону маленькой лачуги за причалами. — Дам смотрителю монету, чтобы приглядел за нашим барахлом.

— Ну, если ты так настаиваешь…

Марко пожал плечами, наматывая канат вокруг причальной стойки, чтобы сарфер не унесло ветром. Они спустили парус, но оставили мачту поднятой, чтобы сразу же убраться отсюда, как только найдут Палмера. Вик завязала конец фала, чтобы он не болтался, и проверила дайверское снаряжение в багажнике, убеждаясь, что все надежно закреплено. Она сделала долгий глоток из фляжки, вдруг ощутив больший страх, чем перед любым глубоким нырком, и направилась к «Медовой норе». Марко пришлось бежать, чтобы ее догнать.

Бордель с его шумным генератором, яркими огнями и притаившимися под навесами из мятой жести балконами стоял между двумя раскопанными дюнами в промежутке между Шентитауном и Спрингстоном. Вик не могла решить, к какому из населенных пунктов относится это здание. Казалось, будто ни тот ни другой его не желали, но и не хотели терять. Чем-то он напоминал последний кусок тухлой змеятины, за которую без особой охоты дрались двое изголодавшихся, но несмелых мужчин, каждый из которых втайне надеялся на победу другого.

Днем солнце нагревало своими лучами заднюю стену борделя, раскаляя ее до полудня, а затем, медленно клонясь к западу, позволяло ему предстать во всей его мертвенно-бледной красе. Именно тогда незанятые женщины покидали свои незанятые постели и перегибались через перила балконов, соблазнительно свесив затянутые в огненно-красную шнуровку и черную как ночь тесьму груди, улыбаясь мужчинам, которые отправились за двенадцать дюн по пути домой с работы, чтобы поглазеть на то, чего они не могли себе позволить. Или все же протиснуться внутрь и заплатить за то, чего не могли себе позволить.

Вик избегала этого заведения, как никакого другого места посреди пустыни. Она скорее бы отправилась в Ничейную землю следом за отцом или проплыла бы через змеиное гнездо, чем ступила на этот порог. Подобное отвращение создавало ей определенные неудобства, когда она бывала в Спрингстоне, поскольку часть дайверского бизнеса велась за разномастными столами бара на первом этаже, где мужчины склонялись над дымящимися пепельницами, сверяясь с нацарапанными углем на салфетках картами. В каком-то смысле для нее стало благословением, что ее мать владела этим заведением и работала там, что давало Вик повод его избегать. Не будь этого повода, господствовавшие в мире дайвинга мужчины сочли бы ее робкой и недостойной.

— Зайди туда, — велела она Марко, останавливаясь перед входной дверью. — Спроси Розу и скажи ей, пусть встретится со мной у заднего входа.

— Почему бы тебе просто не зайти вместе со мной? — спросил Марко, насмешливо приподняв брови. — У тебя в самом деле такие проблемы из-за того, чем занимается твоя мамаша?

Вик поколебалась.

— Это плохо для бизнеса, — наконец ответила она. — Когда я туда захожу, всем тем пьяницам хватает одного взгляда, чтобы решить, что на ближайшую неделю им ничего больше не нужно. Плохо для бизнеса, а это бизнес моей мамы.

— Господи, — рассмеялся Марко. — Готов купить ради тебя час в обществе твоей мамочки.

— Да пошел ты…

Но Марко уже шагнул внутрь. Из-за на мгновение приоткрывшейся двери вырвался шум — утренняя толпа вела себя необычайно оживленно, вероятно из-за новостей о Данваре, а может, у них все еще оставались силы с прошлой ночи. Укрывшись от ветра за трехэтажным зданием, Вик достала кисет с табаком и свернула самокрутку. Табак заканчивался. Нужно как-нибудь смотаться в сады и потрясти поставщика…

— Почему бы тебе не покурить в постели, когда закончим, дорогуша? — С балкона над ней склонились лицо и пара грудей. — Для тебя — двадцать монет. Специальная цена. Что скажешь?

Щелкнув зажигалкой, Вик закурила и выпустила дым в сторону балкона.

— Отвали, — пробормотала она и, покинув укрытие от ветра, обошла вокруг здания между дюнами, которые ежедневно отгребали от этого наиболее священного и охраняемого из зданий. Она подумала о своем младшем брате Коннере, представив, как отсюда и из других живительных колодцев беспрестанно таскают песок.

Позади здания низкая стена окружала служебную дверь, из которой вышвыривали пьяниц и отбросы. Вик наслаждалась дымом, с каждым глубоким вдохом чувствуя, как успокаиваются натянутые от пребывания рядом с этим заведением нервы. Заскрипели забитые песком ржавые петли, и вышла ее мать с незажженной сигаретой во рту. Вокруг ее колен развевался белый халат, который отец Вик добыл в глубинах Лоу-Пэба.

— Огонька не найдется? — спросила мать.

То были первые слова, которыми они обменялись за год, и Вик почти не сомневалась, что в последний раз слышала от матери те же самые слова, стоя на том же самом месте. Она прикрыла ладонью серебристую зажигалку, и мать окунула в пламя сигарету, которая тут же вспыхнула и задымилась.

— Новая татуировка? — спросила мать, показывая зажженной сигаретой на руку Вик.

— Угу, — ответила Вик, борясь с желанием взглянуть на руку и увидеть, какую татуировку мать имеет в виду. Солнце только поднималось над самыми высокими пескоскребами, но уже было ясно, что день будет жарким. — Слушай, я с радостью готова поболтать, но мне нужно найти Палмера. Не видела его?

Мать вдохнула дым, кивнула, отвернулась и выдохнула в сторону исцарапанной песком двери.

— Видела твоего брата на прошлой неделе. Ему нужны были деньги на маску. Сказал, что на этот раз в самом деле отдаст.

— Не знаешь, куда он собирался?

Мать покачала головой:

— Нет. Меня как-то не интересовало. Не хочешь спросить, дала ли я ему денег?

— Нет, не хочу. Он что-нибудь говорил про работу, за которую взялся?

Мать пожала плечами:

— Он говорил, что заглянет на обратном пути, чтобы отдать деньги. И все. Он собирался пойти с твоими братьями в поход, но вчера заходил Коннер и искал его, так что, похоже, он в очередной раз нарушил свое обещание.

— Коннер не говорил, почему его ищет?

Глаза матери сузились.

— Потому что он должен был пойти с ними в поход. А что? У Палмера неприятности?

— Нет. Думаю, даже наоборот. Вся эта сегодняшняя утренняя суматоха из-за того, что кто-то нашел Данвар.

Мать шумно выдохнула:

— Кто-то постоянно находит Данвар. И всегда оказывается, что это какой-то безымянный, давно известный всем городок, полный полусгнившего мусора. Куда больше людей разоряются, чем что-то зарабатывают, знаешь ли. Несколько дней наш бизнес процветает — а потом оказывается, что это всего лишь очередной город-призрак.

— Думаю, на этот раз все иначе, — сказала Вик.

— Всегда кажется, что иначе. Слушай, если только не хочешь зайти поговорить — мне не стоит торчать тут среди песка. Я не могу позволить себе лишний раз принять сегодня душ только из-за того, что тебе не нравится, чем я тут занимаюсь.

— Ладно. Как хочешь. Рада была тебя повидать.

— Я тоже.

Она щелчком отправила сигарету в песок. Какая-то ворона спикировала вниз и тут же улетела прочь, разочарованно каркая.

— Эй, — сказала Вик, когда мать уже открыла дверь. — Так он получил свою маску?

Мать грустно вздохнула, и вокруг ее губ собрались морщинки.

— Угу, я дала ему денег.

— У кого он ее покупал? У Грэхема?

— Иди спроси Грэхема, — ответила мать. Она вошла внутрь, и ветер с песком помогли захлопнуть дверь.

— Ну? — спросил Марко, ждавший Вик у входа.

— Данвар к северу отсюда, — сказала она. — Я так думаю.

— Ты так думаешь? Это тебе мамаша сообщила? Она знает, куда отправился твой брат?

— Не совсем. Но Палмер сказал, что зайдет к ней на обратном пути. К тому же вряд ли он бы тут побывал, если бы направлялся на юг или запад. Их путь из Лоу-Пэба лежал через Спрингстон, и он зашел попросить у нее денег. Нам нужно поскорее заглянуть в одну дайверскую лавку. Спросить еще кое-кого.

Схватив Марко за рубашку, она привлекла его к себе и крепко поцеловала. Одна из женщин на балконе засвистела.

— Что это значит, черт побери? — улыбнувшись, спросил Марко.

Вик утерла губы:

— Убедилась, что на тебе нет губной помады. Ты чист.

— Что, правда? — Он последовал за Вик, которая направилась в сторону дайверской школы. — В самом деле чист?

— Угу, только от твоего дыхания воняет грязными трусами. Хотя это тоже может кое-что значить.

— Шутка быстро устарела, — сказал Марко, бегом нагоняя Вик. — Так в какую дайверскую лавку мы идем? У тебя там знакомые?

— Угу. Друг семьи. С ним когда-то ходил на глубину мой отец. Его зовут Грэхем…

— Грэхем Сайлер?

— Угу, ты его знаешь?

— Я знаю про него. Та еще личность. Собиратель, верно? Один мой знакомый как-то наткнулся на его тайник. Говорил, будто там артефакты на сотни тысяч монет, погребенные на двухстах метрах посреди пустыни.

— Чушь. Это все легенда.

— Нет, он не врал. Но не посмел ни к чему прикоснуться. Говорил, будто слышал, что Грэхем ставит в своих тайниках мины-ловушки. Я не шучу. Тот парень все еще туда иногда выбирается, ныряет и просто смотрит. Я пытался уговорить его взять меня с собой.

— Он тебя не возьмет, поскольку никакого тайника не существует. Грэхем — всего лишь старьевщик, каким был мой отец. Эй, тебе не кажется, будто тот песок только что осел? Будто он двигался?

Марко взглянул на дюну, на которую показывала Вик. По ее склону все еще осыпался маленький каскад песка.

— Ветер, — сказал Марко.

— Мне показалось, будто кто-то за нами следил. Идем, тут есть обходной путь к той лавке. Можем держаться подальше от рынка. Там сейчас наверняка все с ума сходят.

— Угу…

Марко слегка отстал, все еще разглядывая дюну. Вик свернула на узкую дорожку, а затем в тесный переулок, где сходились над головой крыши торчавших из песка лачуг, образуя темный туннель. Сквозь щели в жести сыпались тонкие струйки взвеси. Вик пригнула голову, проходя под ними, и нашла лавку Грэхема по бильярдному шару вместо дверной ручки. Небрежно постучав, она протиснулась внутрь. Зазвенели колокольчики.

— Грэхем?

За прилавком никого не было. На дувшем сквозь дверь ветру мерцал фонарь. Марко постучал ботинками о дверной косяк и, войдя следом за Вик, закрыл дверь. Снова зазвенели колокольчики, но тени замерли.

— Только взгляни на эти велосипеды, — прошептал Марко.

Не обращая на него внимания, Вик пригнулась под висящими велосипедами и заглянула в заднюю часть помещения. Мастерская была пуста.

— Грэхем? Ты все еще спишь?

Она поднялась на две ступеньки по ведшей на чердак лестнице, чтобы проверить его матрас, когда увидела за верстаком тело. На нем лежал табурет Грэхема.

— Марко! — крикнула она и, спрыгнув с лестницы, обежала вокруг верстака, на котором продолжала гореть электрическая лампа. Вик развернула ее к полу, чтобы лучше было видно.

— С тобой все в порядке? — спросил Марко.

— Черт… — проговорила Вик, убирая лежавший поперек тела табурет.

— Это Грэхем?

— Нет. Никогда прежде не видела этого парня. — Она поправила лампу. — Твою мать… Ты только посмотри. — С лицом лежащего что-то было не так. Оно вмялось, будто по нему чем-то ударили, возможно дубиной, но кожа почти не пострадала, лишь из носа сочились струйки крови. — Что за черт?

— Эй, я знаю этого типа. — Марко присел рядом с телом и, взяв его за руку, взглянул на татуировку и нарост песчаных шрамов на запястье. — Опасный, — сказал он и, посмотрев на Вик, увидел замешательство на ее лице. — Это его имя. По крайней мере, то, под которым его знали. В свое время был в Легионе Лоу-Пэба. Грубая мускульная сила. Брался за любую работу, лишь бы платили. А когда предложили плату получше, ушел на север.

— Каннибалы?

Вик старалась держаться от пустошей как можно дальше; там рос небольшой лес и имелось несколько источников воды, были также интересные места для дайвинга, но в тамошних дюнах было небезопасно.

— Нет, какая-то новая группировка. Один из наших бомбистов тоже с ними связался. Ходят слухи, что с их деньгами они многое могут себе позволить. Пока что они не брали на себя ответственность за какие-то нападения, но это вовсе не значит, что они не пытались. Что случилось с его лицом?

— Похоже, его чем-то стукнули.

Марко коснулся щеки мертвеца. Плоть походила на мякоть гнилого плода.

— Черт, — проговорил Марко. — Как губка.

Вик поднесла руку к лицу трупа, не прикасаясь к нему, и провела ладонью над кожей.

— Грэхем, видимо, был в своих дайверских перчатках. Он включил питание костюма и ткнул твоего приятеля в лицо, вероятно, когда тот обошел вокруг верстака и попытался угрожать.

— Думаешь, он врезал ему с помощью костюма?

Вик кивнула:

— У него черепушка в песок превратилась. Думаю, это у него мозги текут из носа.

— Твою мать. — Марко встал. — И он просто его тут бросил?

— Ну… Либо Грэхем поспешно смылся, либо Опасный был не один, и Грэхема уволокли. Странно, что он оставил заведение незапертым и без единой души. Он постоянно трясется из-за своего барахла.

— Угу, в таком случае странно, что те, кто его схватил, оставили на верстаке эту чертову маску.

Повернувшись, Вик увидела, что он имеет в виду.

— Даже не думай, — сказала она, глядя, как он протягивает руку к устройству.

— Просто хочу взглянуть.

— Возможно, моему другу грозит опасность.

— Что ты тогда предлагаешь? И чего, по-твоему, хотел Опасный? Может, твой приятель задолжал ему денег?

— А ты как думаешь, придурок? Тебе не пришло в голову, что, возможно, мы не единственные двое, кто целенаправленно пытается отыскать следы Данвара, а не мотается по дюнам, хлопая во все стороны парусами? Кто-то еще считает, что Грэхему известно, где находится Данвар. Или… Черт побери… — Вик встала. — Возможно, кому-то еще известно, что Грэхем знал, куда отправился Палмер. Может, мы отстаем на два шага…

— Нет, нет, нет. — Марко начал расхаживать позади верстака, показывая пальцем на мертвеца на полу. — Я понял. Блин, я понял. Ты была права. Данвар к северу отсюда. Могу поспорить, кто все это финансировал — тот тип, про которого я тебе говорил, Брок. Который нанимает тех, у кого есть способности, и не жалеет денег. Угу. — Марко сунул в рот конец одного из своих длинных дредов и задумчиво пожевал. Вик его не торопила. Несмотря на все неприятности, которые она доставила Марко, она любила его за мозги, а не за внешность. — Что, если твой брат не нашел Данвар? — спросил он, явно придя к некоему выводу.

— Я слушаю.

— Что, если они считают, будто это именно он проболтался?

— Дэмиен говорил, что того парня уже нет в живых.

— А может, и нет. Возможно, это был твой брат, и теперь они его ищут, чтобы заставить замолчать. Возможно, они решили, что друг твоей семьи может навести на его след. Думаю, его просто хотят убить.

— Что-то мне не нравится, к чему ты клонишь.

— Но ведь звучит разумно? Иначе — где в таком случае твой брат? Никто ведь не видел ни его, ни его друга, верно? Могу поспорить, они оба угодили в переплет.

— Или они прямо сейчас над Данваром — ныряют и собирают сокровища. Или оба пьяны в стельку. Так или иначе, нужно выяснить насчет этого твоего знакомого. У тех двух болванов, что ввалились ко мне домой, были платки с севера…

— Кого, Брока? Я его не знаю. Только слышал.

— Что ты слышал?

— Разное. Будто бы он вырос в Спрингстоне и родом из богатых. Но мой друг говорит, что акцент у него не как у боссов и что он наверняка с севера. Вроде как у него там лагерь посреди пустошей. Я знаю одного парня, Джерарда, который свалил из их компании. Вернулся, заявив, что не может жить так далеко от общества горячих кисок…

— Восхитительно.

— Собственно… Черт побери, Джерард исчез во время нырка где-то через неделю после возвращения. И никто не нашел его тела.

— Нужно с ним поговорить.

— С Джерардом? Я почти не сомневаюсь, что он погребен под песком.

— Нет, идиот, с Броком. Говоришь, у него лагерь посреди пустошей? Знаешь где?

— Не совсем. — Марко пожевал прядь волос. — Думаю, недалеко от рощи. Помню, Джерард говорил про огромные костры. К западу от рощи, но к югу от какого-то большого источника. Помню только потому, что он жаловался, как ему приходилось таскать бочонки с водой от…

Затрезвонили колокольчики, и с грохотом распахнулась входная дверь. Послышался крик, затем топот тяжелых ботинок. Вик оглянулась в поисках укрытия и уже собралась крикнуть Марко, что нужно сматываться через черный ход, но тут в мастерской появились двое с пистолетами. Один направил серебристый ствол на нее, другой — на Марко.

— Эй, что…

Марко поднял руки, а Вик обнаружила, что смотрит в дуло древней ненадежной машины для убийства.

Двое взглянули на залитое светом тело на полу. Тот, что целился в Вик, лысый мужик с татуировками на лице, яростно зарычал, сверкнув глазами, и нажал на спуск. Послышался щелчок, затем ругательство. Вик и Марко замерли, прикованные к месту страхом и неожиданностью. А потом выстрелил второй пистолет, и Марко дернулся — последний раз в жизни.

Одна сторона его черепа взорвалась, тело осело на пол. Раздался еще один щелчок, но Вик уже сорвалась с места. Крича и закрывая голову руками, не в силах дышать и ясно соображать, она метнулась к задней двери, услышав за спиной очередной выстрел.

Никто не ждал появления Палмера — ни солнце, ни люди, ни лагерь. Лишь огромное, усыпанное звездами пустынное небо.

Покрытые песком губы Палмера вбирали в себя маленькими глотками это небо, заполняя отчаявшиеся легкие. Он лежал на спине, чувствуя, как песок собирается у его бока, забиваясь в подветренное ухо и волосы, и дышал — громко, тяжело, благодарно, будто новорожденный.

Рядом лежало безжизненное тело его друга Хэпа, частично погрузившись в песок. Где-то завыл кайот, почуяв этот внезапный запах, и по дюнам пронесся ветер с шипением тысяч высунувших языки змей.

Палмер соскреб зубами песок с языка и сплюнул крошку вместе с драгоценной влагой. Он повернулся к Хэпу, чье плечо и колено торчали из дюны. И еще ботинок, но не на том месте, где следовало. На плече Хэпа виднелся ремень от фляжки. Из последних сил, сходя с ума от жажды, Палмер сунул руку в песок и помог Хэпу всплыть. В маске запищал сигнал тревоги — его костюм почти разрядился.

Потянувшись к фляжке, Палмер увидел, что та запуталась, и, достав свой окровавленный дайверский нож, перерезал ремень. Фляжка была полна на четверть. Чересчур слабый, чтобы экономить воду, он пил большими глотками. Вода обжигала запекшиеся губы. В животе забурлило. Завернув крышку, Палмер сел спиной к ветру, разглядывая мертвого друга.

Он увидел, что запуталась не только фляжка — запуталось в самом себе тело Хэпа. Палмер прикрыл ладонью рот. Бурчание в животе усилилось, и он испугался, что может лишиться той малой толики жидкости, которую только что выпил. Нога Хэпа подогнулась, неестественно вывернутая в том месте, где бедро соединяется с тазом. Рука была сломана, в сторону звезд торчала белая кость. Палмер попытался понять, что случилось. Ему доводилось видеть угодившие в песчаную ловушку тела, спокойные и безмолвные, будто прилегшие отдохнуть. Здесь было не так — здесь жизнь встретила жестокую смерть. Он лихорадочно размышлял, складывая воедино имевшиеся улики. Его маячок лежал в сетчатом кармане на бедре Хэпа. Палмер нашел своего друга на глубине в сто метров, прямо под впадиной в той большой воронке, которую выкопали люди Брока, в точности там, где началось их погружение. Хэп все-таки добрался назад.

Возможно, его раздавили стены той странной шахты. Возможно, Хэп вернулся слишком поздно, когда их обоих уже отчаялись ждать и освободили удерживаемый песок, который жестоко расплющил Хэпа. Нет — тогда повреждения были бы везде. Хэп же пострадал только с одного бока. Он упал. С большой высоты.

Окончательно все стало ясно, когда Палмер увидел, что маска Хэпа исчезла. Именно в маске содержалась запись нырка. Данвара. Местоположение каждого здания, может, даже улиц, каждого квартала этой погребенной легенды.

Песок обдувал тело Хэпа, скапливаясь у его бока. Его ноздри и рот были забиты крошкой, песок припорошил безжизненные глаза. Палмер теперь понял, что им никто не собирался платить. Таков был изначальный план. Получить схему местности, понять, где копать, где приложить усилия, и сохранить в тайне местонахождение всех этих сокровищ. Он увидел в широко раскрытых, полных ужаса глазах Хэпа, чтó именно произошло, представил, как его вытаскивают на веревках наверх, как, возможно, он говорит, что его друг все еще там, что в здании есть воздушный карман, что нужно вернуться. А может, Хэп говорил, что все бесполезно, что его друг погиб.

Взяв горсть песка, Палмер засыпал им глаза Хэпа, закрыв их навсегда. Неудивительно, что им не говорили, что именно ищут, когда они брались за эту работу. Если бы Палмер и Хэп знали, что ныряют к Данвару, их бы удивило, почему им не завязали глаза во время похода на север. Черт побери, они сразу бы поняли, что это путешествие в один конец. Ну конечно. Иначе они сами бы умоляли, чтобы им надели на глаза повязки. Они шли на север из Спрингстона, уже будучи мертвецами.

— Ты спас мою гребаную жизнь, — сказал Палмер мертвому другу. — Ты предал меня, и ты спас мою гребаную жизнь.

И кто знает — возможно, Хэп вернулся бы за ним. Кто мог сказать, какое решение он принял, какие мысли были у него в голове, что он говорил Броку и остальным? Да, он вернулся бы за ним. Палмер в этом не сомневался.

Точно так же он не сомневался, что жизни его грозит опасность. Не только потому, что он умирал от голода посреди пустыни, но потому, что ему было известно то, что Брок хотел скрыть ото всех. Палмер поднял руку и коснулся маски на лбу, желая убедиться, что она все еще там, что его нырок все еще там, что это ему не почудилось.

Несмотря на усталость и слабость, он знал, что с Хэпом нужно что-то сделать. Без особой радости обшарив карманы старого друга, он извлек из кармана на бедре два транспондера, затем достал из кармана на животе Хэпа записку на случай смерти и несколько монет. Использовав остатки заряда своего костюма, он разрыхлил песок под Хэпом и отправил тело в глубину. Точное расстояние Палмер определить не мог, но рассчитывал, что прежде, чем кто-то поймет, что тело сдвигали с места, его самого давно уже тут не будет.

Сняв позаимствованный у другого дайвера баллон, он потянулся, достал и надел походные защитные очки, а затем убрал маску. Следовало отнести баллон несколькими дюнами дальше и закопать. Нельзя было ничего оставлять, нельзя было отправить баллон вглубь вместе с Хэпом, где его могли обнаружить, и тогда Брок во время своей очередной вылазки в песок понял бы, что у них проблема.

Неуверенно поднявшись на ноги, он взглянул на песчаный склон со дна большой ямы, выкопанной людьми Брока. Не было ни работающего генератора, ни металлической платформы. Палмер видел, как песок осыпается во тьму, заполняя огромную впадину в поверхности пустыни. Он начал осторожно подниматься, зная, что ночной ветер скроет отпечатки его ботинок, от которых к утру не останется ни следа. Он мог подставить ветру левую щеку, держась спиной к Полярной звезде, и двигаться на юг, пока не доберется до Спрингстона. Но он знал, что столь далеко ему никогда не дойти. Он смертельно проголодался — во фляжке погибшего друга плескалось лишь несколько глотков воды — и не выдержал бы двухдневного похода, не говоря уже о пятидневном.

С трудом выбравшись из воронки, Палмер повернулся лицом к ветру, пытаясь вспомнить дорогу к месту нырка из лагеря бандитов и странным, безумным образом молясь, чтобы люди Брока оказались там, где он видел их в последний раз. Они были единственными на мили вокруг, у кого имелись еда и вода. Едва переставляя ноги и почти ни во что уже не веря, он зашагал в сторону тех, кто, по всей вероятности, крайне желал его смерти.

За дюнами виднелось зарево. Разные голоса смешивались и разносились ветром. Укрывшись за высокой песчаной дюной, Палмер начал подкрадываться к источнику света. Когда голоса показались ему слишком близкими, чтобы осмелиться идти дальше, он двинулся по склону пологой дюны, сперва присев, потом на четвереньках, пока наконец не заполз на животе на продуваемую ветром вершину, откуда смог взглянуть на лагерь, где он провел свою последнюю ночь на поверхности.

Лагерь уменьшился. Палмер ожидал увидеть оживленную деятельность, возвращение спускавшихся к месту находки людей Брока, но многие из палаток, стоявших там раньше, теперь исчезли. Большая палатка, где им с Хэпом показывали карту, осталась, и внутри ее мерцал фонарь. Возле палатки искрились раскаленные угли костра, столб дыма затмевал звезды. У костра виднелись движущиеся силуэты двух мужчин. От запаха готовящейся еды у Палмера сжался пустой желудок. Собственное брюхо пыталось убедить его, что эти люди не желают его смерти, что изуродованное тело Хэпа — несчастный случай, что он может просто явиться в лагерь и его поприветствуют как героя, открывателя затерянной земли, наградят монетами и устроят пиршество в его честь.

В темноте послышался смех одного из сидевших у костра, но Палмеру он показался издевкой над дикими мыслями его брюха, словно кто-то призывал его спуститься в лагерь и дать о себе знать.

Палмер лежал не шевелясь за вершиной дюны, закрыв платком нос и рот, глядя сквозь засыпанные песком очки и размышляя. Скоро должно было взойти солнце — звезды над горизонтом уже потускнели. Он впустую терял время. Ему требовалась еда. В лагере было несколько темных палаток, куда он мог бы попытаться проникнуть, украсть еду или воду, но опасность кого-нибудь разбудить была слишком велика.

Прошел час, звезды сдвинулись на ширину ладони, на горизонте забрезжил рассвет. Наконец решившись, Палмер выбрал палатку для набега. Сняв походные очки, он нашарил дайверскую маску и надел оголовье на лоб. Внезапно вдали возникла какая-то суматоха, и Палмер подумал, что его заметили.

Пригнувшись, он попятился назад, глядя, как двое у костра вскочили, отбрасывая длинные тени. Послышались голоса, крики. Посмотрев туда, куда бежали те двое, он увидел среди дюн покачивавшиеся огни фонариков. Приближалась еще одна группа. В ближайшей палатке вспыхнул свет — кто-то проснулся. Из большой палатки, где горел фонарь, вышли несколько фигур. Все удалялись от Палмера, направляясь в сторону новоприбывших.

«Ну, давай же, — скомандовало его брюхо. — Давай, черт бы тебя побрал».

Палмер послушно взбежал на вершину дюны и соскользнул на спине с другой ее стороны, обрушив лавину песка. Он оказался с подветренной стороны от дюны поменьше, где песок уже не бил ему в лицо. Большая палатка стояла неподалеку, шумно трепеща тканью. Палмер вспомнил бочонки с припасами в этой палатке и стол посреди нее. Он мог уйти в песок, вынырнуть под столом и оглядеться.

«Быстрее», — поторопило брюхо. Группа идущих приближалась. Как долго они будут сидеть вокруг костра, хлебая спиртное и куря табак, прежде чем вернутся в свои палатки?

Палмер рискнул обогнуть дюну и, пригнувшись, поспешил к задней стене большой палатки. Надо было подобраться поближе. Входить в песок с зарядом костюма на исходе было опасно. Единственное, чего дайверы боялись больше, чем остаться без воздуха, — остаться без заряда и ощутить, как песок затвердевает вокруг тела. С возможностью двигаться не мог сравниться никакой глоток воздуха. Если ты мог двигаться, ты мог добраться до поверхности и вдохнуть. Полные легкие и пустая батарея — вот из чего состояли худшие кошмары. У дайвера оставалось время, чтобы умереть, и место для похорон. И потому Палмер пробежал, пригнувшись, как можно дальше, надеясь, что ему хватит заряда для быстрого нырка.

До задней стороны палатки он добрался незамеченным. Все внимание сосредоточилось на возвращавшихся в лагерь. Вслушавшись сквозь шум ветра и хлопанье брезента, он не услышал ни звука изнутри. Включив маску и костюм, Палмер лег плашмя на живот, чтобы свести расход энергии к минимуму. Черт, до чего же он ослаб. Он умирал от голода, руки и ноги дрожали. Опустив маску, Палмер взглянул на красный мигающий огонек в углу поля зрения — костюм сообщал, что он на последнем издыхании. «Как и я», — подумал Палмер.

Песок принял его. Задержав дыхание, Палмер погрузился на полный метр, на случай если пол внутри уходил вниз. Скользнув туда, где должен был находиться центр палатки, он уставился на колеблющееся пурпурное пятно над головой. Открытое пространство. Там никто не стоял. Несколько пятен поменьше сбоку — возможно, те самые бочонки с едой и водой. Он медленно всплыл, закинув назад голову и выставив лишь маску и уши, готовый бежать, если кто-то его заметит. Вытащив из песка руку, он поднял маску на лоб и глубоко вздохнул. Стол над головой закрывал лампу, так что Палмер оставался в тени. Он медленно и бесшумно развернулся кругом, окидывая взглядом всю палатку.

Ни ботинок, ни бугрящихся спальных мешков. Никаких приближающихся голосов. Выбравшись из песка, он присел и быстро выключил костюм, экономя остатки заряда, чтобы иметь возможность покинуть палатку, не проходя через ее полог.

Сперва он пополз к штабелю ящиков, отчасти осознавая, что оставляет следы в песке. Лампа над головой покачнулась, тени в палатке зловеще зашевелились. Один ящик был накрыт брезентом. Палмер мог думать только о еде и потому, подняв брезент, увидел там буханки хлеба. Ярко-белые караваи. Достав один, он ощутил запах чего-то похожего на мел и резину и понял, что эти буханки, слишком маленькие и тяжелые, вовсе не из хлеба.

Разум играл с ним дурную шутку. Палмер поднес брикет к свету. Взрывчатка. Он как-то раз видел похожие бомбы, когда пришлось снести пескоскреб в Спрингстоне, прежде чем движущаяся дюна обрушила бы его на соседний. Проверив ящик, Палмер увидел, что тот полон таких же белых брикетов. Он видел последствия от бомб мятежников, как и любой, кто вырос в Спрингстоне. Красные пятна на песке, кровавые следы, ботинки с торчащими из них окровавленными обрубками, изуродованные до неузнаваемости мужчины, женщины и дети. Держа в руке брикет, он ощущал тот же страх, то же покалывание в затылке, что и на любых похоронах, свадьбе или празднестве, где в любой момент могло последовать возмездие и грохот взрыва становился последним, что ты слышал в своей жизни.

Палмер оглядел палатку. Брок и его люди уже не походили на мародеров или пиратов. Тут явно происходило нечто иное.

Его брюхо велело ему сосредоточиться. «Еда», — говорило оно. Брикет вернулся на место, как и брезент. По другую сторону стола стояли бочонки. Над краем одного из них блестела металлическая ручка черпака. Рот Палмера обожгло чувство жажды. Он шагнул к бочонку, стряхивая песок с фляжки, и, заглянув через край, увидел тусклое и мутное, но при этом восхитительное отражение на дне. В черной луже покачивалось его исхудавшее лицо. Отвернув крышку, Палмер перегнулся через край и погрузил фляжку под поверхность, ощущая на руке прохладное и живительное прикосновение воды. Фляжка дважды булькнула, наверх всплыли воздушные пузырьки, и тут возле самой палатки послышался чей-то крик, а затем приближающиеся голоса.

Выдернув руку, Палмер развернулся кругом. Его члены и органы желали бежать сразу во все стороны, и в итоге он застыл как вкопанный. Неподалеку раздался смех. Полог палатки откинулся, и Палмер, упав наземь, заполз под стол, проливая воду и слыша топот нескольких пар ботинок.

— Твою мать! — рявкнул кто-то. — Ну и тяжесть!

Послышался звук хлопка ладонью по чьей-то спине. Палмер ощутил запах жареного мяса, горячей еды. Включив костюм, он погрузился по пояс в песок, оставив снаружи плечи и руки. Он завернул крышку фляжки, не рискуя сделать глоток и чувствуя, как вода стекает по правой ладони. Прижав мокрую руку ко рту, он беззвучно всосал остатки влаги. Увидев оставленные им следы, он осторожно, будто пеленая спящего младенца, разрыхлил песок с помощью костюма. Рядом со столом ударилось о землю что-то тяжелое, большой металлический цилиндр, и кто-то крикнул: «Осторожнее!» Над головой послышался стук рюкзаков и другого снаряжения. Кто-то смахнул песок со стола, и тот осыпался вокруг Палмера, будто пелена в свете лампы.

Палмер начал погружаться в песок, чтобы убраться отсюда, переждать и вернуться позже, когда все заснут, но его внимание привлек фрагмент фразы:

— …никаких следов второго дайвера?

Смех и шум стихли. Палмер затаил дыхание, уверенный, что можно услышать биение его сердца.

— Нет. — Палмер узнал спокойный, но повелительный голос Могуна. — Мы просканировали на двести метров, так далеко, как только могли, и там только одно тело.

— А он точно не мог всплыть? — снова послышался голос Брока, спрашивавшего насчет дайвера. Его странный акцент ни с чем невозможно было спутать. Вероятно, его не было в лагере, и он только что вернулся. Но откуда? Палмер прислушался.

— Никаких шансов. — Палмер не сомневался, что на этот раз ответил Егери. — На такую глубину способен погрузиться лишь один дайвер из четырех, и именно так и случилось. Один из четырех сумел добраться. В песке на такой глубине невозможно дышать и двигаться одновременно. К тому же прошло четыре дня. Его больше нет.

«Четыре дня», — подумал Палмер.

«Я пыталось тебе сказать», — сообщило брюхо.

— Так это та самая тяжеленная хрень, за которой мы охотились? — спросил кто-то. В голосе его звучало сомнение, даже разочарование. Палмер не видел, о чем они говорят.

— Она самая, — ответил Брок.

— То есть можно сворачивать лагерь? — спросил кто-то еще.

— Да. С рассветом отправляемся на юг. Не оставляя никаких следов.

— Уверен, что эта штука делает именно то, что ты говоришь?

— Давайте взглянем, — предложил кто-то.

— Положите на стол, — приказал Брок.

Прямо перед Палмером опустились две пары рук и схватили большой металлический цилиндр. Палмер глубоко вздохнул, раздвигая песок вокруг груди, и выключил костюм. Вряд ли у него осталось больше нескольких капель заряда. Он был погребен до подмышек, но все еще мог дышать.

— Уверен, что стол выдержит?

— Выдержит.

Металлический стол над Палмером затрещал и напрягся под тяжестью странного предмета. Палмер успел лишь бросить на него взгляд в свете лампы, но тот походил на некую старую технологию, с проводами и маленькими трубками, аккуратно сработанную и дорогую на вид. Дорогую и старую.

— Тяжелая хреновина, — сказал кто-то, когда стол каким-то образом не прогнулся под ее весом. Палмер приложил руку к груди, готовый нырнуть в любой момент. Предмет над головой наводил на мрачные мысли.

— Похоже, она сломана. Провода оборваны к черту. И гляньте сюда — этого точно не починить.

— Не важно, — ответил Брок. — Главное — то, что внутри. Остальное — лишь для приведения ее в действие, но нам это не требуется.

Все замолчали, разглядывая устройство. Добытчику в душе Палмера становилось все любопытнее.

— Произведение искусства, — прошептал Егери.

— Но как оно работает? — спросил Могун.

— Не знаю, — признался Егери. — Послышался неприятный шорох тяжелых ботинок. — В смысле, я не понимаю сам принцип, науку. Но в книге говорится, что одна такая штука может сравнять с землей целый город…

— Целый город? — фыркнул кто-то.

— Заткнись, — приказал Брок и велел Егери продолжать.

— Там просто маленькая сфера. Внутри ничего больше нет. Она достаточно инертная. В книге говорится, что она может оставаться в рабочем состоянии сотни тысяч лет. Все, что требуется, — быстро сдавить эту сферу, примерно как из горсти песка сделать стеклянный шарик, и все взорвется. Эта штука отправит дюны к небесам и превратит пустыню в стекло.

— И ты точно в этом уверен? — спросил кто-то.

— Угу, но она сломана к черту, — бросил другой.

— Она сработает, — сказал Брок. — Поверьте мне. Одной такой штукой мы могли бы сравнять с землей Лоу-Пэб.

— А что насчет Спрингстона? — спросил кто-то.

— Насчет Спрингстона будем придерживаться изначального плана, — ответил Брок. — Взорвем стену, а потом ударим по Лоу-Пэбу. Если от того и другого что-то останется, вернемся еще за одной такой же. Теперь, когда у нас есть точка отсчета на карте, мы можем набрать их столько, сколько захотим. Скоро к югу от наших дюн не останется ни одного целого сооружения, и боссы могут править ровной пустыней, которую мы оставим после себя.

Послышались смешки, которые перешли в хохот. Кто-то налетел на стол, и раздался звон опрокинувшейся кружки.

— Чертов идиот, — проворчал кто-то. Послышался шум собираемого снаряжения, лязг мечей и огнестрельного оружия.

— Забери карту, — велел Могун.

Зашуршала бумага, раздался топот ботинок. Палмер думал о том, когда, черт побери, они наконец уберутся отсюда, чтобы он мог найти какую-то еду, и тут прямо перед ним вонзился в песок кинжал. Сверху опустилась рука, схватила его за рукоятку, затем показалась голова. В темноте блеснули глаза.

— Что за хрень? — проговорил пират.

А затем, яростно взревев, он прыгнул к Палмеру.

Палмер едва успел включить костюм, когда пират нырнул под стол. Удар по голове рукой с острыми ногтями сбил с него маску. Палмер сумел ухватить ее за оголовье, но почувствовал, как забрало с экраном отрывается и улетает прочь. Ошеломленный, он быстро вдохнул и, надев оголовье, разрыхлил песок, чтобы нырнуть, успев вовремя закрыть глаза. Он был слеп и слаб, у него осталась лишь капля заряда и только тот воздух, что был в легких. В порыве вдохновения он разрыхлил песок в палатке на метровую глубину, а затем придал ему твердость. Использовать песок против людей было смертельным преступлением, но эти люди сами хотели его смерти.

Как можно быстрее сместившись в сторону, за пределы стен палатки, он начал подниматься на поверхность. Песок тянул его назад, будто что-то обмоталось вокруг его ног, вокруг всего тела. Песок становился плотнее. Гребаный костюм подыхал. Или оголовье повредилось, когда от него оторвали экран.

Он поднимался как можно быстрее, почти без воздуха в легких и успел частично выбраться на поверхность, высвободив голову, когда песок вокруг него застыл. Заряд иссяк. Застонав, Палмер начал работать плечами, пока не высвободил руку, затем стал откапываться из песка под безмятежно мерцающими звездами, в то время как в двух метрах от него пираты изрыгали проклятия и звали на помощь, точно так же пытаясь откопаться.

Это была настоящая гонка. Палмер высвободил другую руку. Отталкиваясь ослабевшими ногами и извиваясь, он сумел освободить бедра. Оставалось всего дюймов десять песка, совсем немного. Окажись он на метр ниже — и он был бы погребен. На несколько дюймов глубже — и он оказался бы в ловушке. Вдали слышался топот и хруст песка — люди выбирались из палаток, слыша зовы о помощи. Палмер поднялся на ноги и побежал, стараясь, чтобы большая палатка оставалась между ним и остальным лагерем. Люди в палатке кричали другим, чтобы их, черт побери, поскорее откопали, что нужно найти этого гребаного дайвера и прикончить.

Чувствуя, как сердце подкатывает к горлу, слыша плеск воды в наполненной на четверть фляжке, лишившись маски с доказательством его нырка и обнаружения Данвара, на последних остатках сил Палмер продолжал бежать. Он разбрасывал ногами во тьме песок, держась хорошо утоптанных долин, где шорох ног сбивал с толку преследователей, и бежал, бежал, черт побери.

Выскочив из задней двери лавки Грэхема, Вик побежала по горячему песку, слыша за спиной выстрелы. Похоже, теперь оба мужчины пустили в ход оружие. Фонтаны песка вырвались из дюны перед ней; звякнула металлическая крыша, и песок взлетел вокруг ее ног, а затем ей показалось, будто какой-то дикий зверь вырвал кусок ее голени.

Вик рухнула ничком на песок, нога пылала огнем. Кто-то крикнул: «Черт побери, это его сестра! Не убивай ее, мать твою!» Послышался приближающийся топот. Вик почувствовала, как дрожит песок — но не от ботинок преследователей.

Песок раскрылся и поглотил ее. От неожиданности Вик не успела вздохнуть, лишь закрыла глаза. К ее губам прижался редуктор. Она сделала глубокий вдох, чувствуя вокруг мягкий, дававший дышать песок, сквозь который ее тащили в сторону, будто некую добычу.

Редуктор на мгновение забрали, и не осталось ничего, кроме темноты и чувства движения. Потом редуктор вернулся — кто-то делился с ней баллоном. Вик вцепилась в этого человека, зная, что спасена, и надеясь, что это Палмер. Мучительная боль в ноге сменилась тупой пульсацией, перед глазами раз за разом возникал образ взрывающейся головы Марко — грохот и фонтан того, что она больше всего в нем любила. В душе ее образовалась зияющая пустота, и, когда ее подняли из песка на открытый воздух, она этого не осознавала, не понимала, что она уже не в песке, не ощущала горячих лучей солнца на коже, не осознавала, что может дышать, не осознавала ничего, кроме того, что Марко больше нет.

То был свершившийся факт, столь же неоспоримый, как окружавшая ее тьма и холодная пустота в груди. Ее сухие щеки припорошило песком. Грэхем обнимал ее, звал по имени, спрашивал, все ли с ней хорошо, и ее нога окрашивала дюну в цвет рассвета.

Пока Вик сидела в оцепенении, Грэхем обрабатывал ее рану. Постепенно она поняла, что они находятся на склоне пологой дюны на тренировочной территории, где, по крайней мере, можно было законно использовать дайверский костюм. Хотя говорить о законности уже не имело никакого смысла. Их пытались убить. Никакая находка не стоила подобного. Данвар этого не стоил. Вик ощущала бессмысленную жестокость атак мстителей, когда люди тупо бродили среди дюн после того, как бомба прервала похороны, свадьбу или очередь к водозабору. Грохот — и мир лишается смысла. Грохот — и рыдают матери. Грохот — и разлетаются куски тел. Грохот. Грохот. Грохот. Те, кому повезло, могут оплакать погибших. Ибо для тех, кому повезло, это всего лишь щелчок, осечка судьбы, неразорвавшаяся бомба рока. Вик — здесь, на этом песчаном склоне, а Марко мертв. Жизнь капризна и жестока, в ней целиком правит гребаный случай, и нет никакой надежды отыскать смысл в кошмарном сне. В кошмарном сне у нее хотя бы мог вырваться яростный вопль, пусть даже в виде хриплого шепота, но Вик была не способна даже на это, даже на всхлип.

— Тебе повезло, — устало проговорил Грэхем, перевязывая ей голень куском ее собственной окровавленной штанины. Вик даже не заметила, как он ее оторвал. — Кость не задета. Чертовски повезло.

Она тупо уставилась на него, чувствуя вкус крови во рту и надеясь, что это ее кровь, а не Марко. Кровь от падения лицом в песок, от прикушенного языка. Только не его.

— У меня не хватит надолго воздуха для нас обоих, — сказал Грэхем. — И мой костюм не полностью заряжен. Но нам нужно отсюда убираться. Они за мной охотятся.

— Они охотятся за Палмером, — вслух подумала Вик. К ней вернулся голос, но он казался далеким, будто его уносил ветер.

— Да, — кивнул Грэхем. — Как думаешь, сможешь идти? Я не слишком далеко тебя оттащил. Если твоя нога в порядке, тебе нужно уходить.

— А ты?

— Я собираюсь закопать тех двоих, — произнес он таким тоном, будто собирался отлить. — И я сумею прожить в этих дюнах дольше, чем они смогут меня искать. Если хочешь остаться, могу попытаться добыть баллон с рынка. Я знаю, где есть запасной костюм…

— На пристани, — сказала Вик. — Мой костюм там.

Грэхем кивнул:

— Могу тебя немного проводить. Если не будешь долго оставаться на одном месте, им никогда тебя не поймать. Тебе нужно на несколько дней залечь на дно, на какое-то время убраться из города.

Вик подумала о своих отправившихся в поход двух братьях, о том, где сейчас Палмер. Жизнь казалась простой и легкой всего час назад. Щелчок. Грохот. Такого просто не может быть. Не может.

— Эй, Вик, ты меня слышишь? Что с тобой? Ты потеряла немного крови…

— Марко, — проговорила она, впервые сосредоточившись на лице Грэхема. Он был самым близким человеком, оставшимся у нее после отца. — Я его любила. Его больше нет. Марко больше нет.

— Что ж, в таком случае подумай лучше о себе. У тебя на пристани сарфер?

Она кивнула.

— Я тебя провожу. Тебе просто нужно решить, куда ты отправишься, когда я уйду.

— Брок, — сказала она, вспоминая слова Марко, его голос, его лицо. — Северные пустоши. К западу от рощи, к югу от источника. Вот куда я отправлюсь.

Вик вдруг ощутила солнце на щеке, крошку во рту, ветер в волосах, будто ожив после долгого сна. Но, даже ожив, она стала теперь другой — пустой оболочкой, способной мыслить, слышать, действовать. И желать другим смерти.

Палмер продолжал двигаться на юг, подставив ветру левую щеку. Он никогда еще не ощущал себя столь слабым, столь уставшим, столь готовым лечь и сдаться. Три ночи он брел во тьме, оставляя позади удлиняющуюся борозду в песке. Три ночи он шел, три утра спал в уменьшавшейся тени дюны. Три полудня поджаривался на солнце, пытаясь укрыться в песке, чтобы защитить кожу. Три вечера наблюдал, как снова медленно растет тень, не оставляя ему надежды выжить и не умереть от голода.

Днем в черном дайверском костюме было слишком жарко, и Палмер накидывал его на голову, чтобы тот отбрасывал хоть какую-то тень. Ночью тот же тонкий костюм не мог защитить его от холода. Каждый раз, снимая его, Палмер оплакивал свое исхудавшее тело, торчащие, как дюны, ребра, тазовые кости, будто у мертвеца, ноги слишком слабые, чтобы сделать хотя бы еще один шаг. Прошла неделя с лишним с тех пор, как он ел в последний раз, но смерть от жажды грозила ему раньше, чем от голода. Уже недолго осталось. Недолго.

И все же, понимая это, он делал очередной шаг, сам не зная почему, — просто шагал, подволакивая левую ногу и оставляя борозду позади. Всходило солнце, звезды одна за другой гасли, пока не оставался только Марс, готовый снова вести с ним войну. Палмер чувствовал, что скоро ему придется снять костюм — в последний раз. Грызшего его внутренности голода он больше не ощущал. Он знал, что умрет на горячем песке и наверняка именно сегодня. До Спрингстона в таком темпе оставалось еще две или три ночи. Палмер понял, что станет добычей ворон. Он видел, как они кружат над ним. Они знали.

— Карр, — прошептал он, с трудом шевеля распухшим языком. — Карр.

Солнце поднялось к вершине холма слева, и его лучи хлестнули по щеке Палмера будто открытой ладонью. Палмер вспомнил тот единственный раз, когда его ударил отец. Это была шутка. Просто шутка. На второй день пребывания в дайверском костюме он захотел показать, чему научила его Вик, собирался погрузиться полностью, решив, что научился разрыхлять песок, заставляя его течь. Создав мягкий участок под ботинком отца, Палмер сомкнул вокруг него песок, думая, что отец лишь рассмеется, гордясь проделкой сына.

Он помнил яркую вспышку света и треск, будто от расколовшейся древесины. Пламя, ударившее в лицо. Тысячи солнечных ожогов. Удар сбил его с ног, и он повалился на песок, ощущая вкус крови во рту. Отец стоял над ним, крича на него и требуя не забывать про кодекс, тот самый, который он выучил лишь накануне, про то, что бывает с любым дайвером, который превращает песок в оружие. Про то, что сделают с ним другие дайверы.

То был единственный раз, когда отец его ударил. И последний, когда Палмер пытался вызвать смех отца. Ему тогда было десять лет — почти как Робу. Роб. Парень был чертовски любознателен. Мать говорила, что это передалось ему от отца. Если мальчику и грозила какая-то опасность, то виной тому был отец. Все хорошее в них они получили от нее, — по крайней мере, так она говорила. Это все отец виноват. Все из-за того, что он ушел. Бедняжка Роб. Слишком любознательный мальчик. И некому за ним присмотреть, кроме Коннера.

А Коннер… Просто хочет стать таким же, как его старший брат, хочет умирать от голода, как его старший брат, но все равно тащиться вперед, будто мешок с костями, ковыляя по горячему песку, пока его не сожрут вороны. Дайвер. Мечта быть погребенным без надгробного знака, гонясь за собственным несчастьем. Нет… Он пошел в поход. Его брат не был дайвером. Он пошел в поход. Четыре дня под песком. Три дня пешего пути. Неделя. Он умрет в тот же день, что и его отец. Записка на его животе была правдой. Поэтической правдой.

— Карр, — прошептал Палмер кружащим воронам.

Он встряхнул фляжку, будто та могла наполниться сама. Все еще оставался шанс наткнуться на источник. На оазис. Он шагал много часов, думая о своих братьях, о конце своей жизни, но в итоге все сводилось к тому, что он высматривал оазис. Солнце раскаляло песок, и в этот день Палмер не стал останавливаться. Не стал снимать дайверский костюм, зарываться в песок. Ему казалось, что он не дотянет до вечера, не сможет сделать еще шаг. Но, несмотря на сомнения, он все шагал и шагал под недоверчивые крики ворон. Палмер пытался смеяться, но горло его пересохло и распухло, потрескавшиеся кровоточащие губы слиплись. Внезапно на горизонте, в колеблющемся мареве полуденного солнца, возникло дерево. Одинокое дерево. Признак воды. Скорее всего, очередной мираж, на месте которого обнаружится сухой песок, но, возможно, на этот раз оно настоящее.

Он свернул в сторону дерева, полный надежды, двигаясь из последних оставшихся в его костях сил. Дерево приближалось — быстрее, чем он мог бы предположить. Дерево огибало дюну. Мачта сарфера. Красный парус повстанцев. Брок и его люди.

Палмер попытался бежать, вспоминая те времена, когда он еще был на это способен. Но его проклятое тело напомнило ему о более недавних событиях, рухнув на песок. Палмер выплюнул песчаную крошку и закашлялся, давясь распухшим языком. Взглянув в сторону, он увидел мчащийся к нему сарфер. Возможно, его не видели. Но клятые вороны, кружа и пикируя, будто облако падающих стрел, выдавали его. «Карр, сюда, сюда», — будто кричали они. И сарфер все приближался.

Возможно, чтобы его спасти. Повстанцы его спасут. Палмер едва не встал, замахав руками, но вдруг увидел разинутый рот Хэпа, забитый песком, его изуродованное тело, услышал крики в палатке, призывающие поймать Палмера и убить. Еще две ночи пути, и он добрался бы до окрестностей Спрингстона. Именно такие мысли проносились в его охваченном лихорадкой мозгу, когда он начал сгребать песок у себя над головой. Стоя на коленях, прижавшись лбом к дюне и задрав задницу, он сгребал горсти песка и швырял их себе на затылок, рыдая и моля о помощи на виду у кружащих ворон, пытаясь похоронить себя до того, как это сделает кто-то другой.

Послышался приближающийся хруст рассекающих поверхность пустыни полозьев сарфера, и приводимое в движение ветром транспортное средство затормозило, разбрасывая вокруг мелкий песок. Палмер вжался лбом в землю, с трудом сдерживая всхлипывания. Спина его все так же выгибалась к небу, дайверский костюм свободно болтался на теле, песок сыпался сквозь волосы на затылок.

Он услышал свист трущегося о перчатки и деревянные блоки троса, затем скрип гика и мачты и шум спускаемого паруса. Рядом с ним о песок ударились ботинки, раздался хруст шагов по песку. Ему не хватало смелости и сил взглянуть, что его ждет — опускающийся меч или полная фляжка. Все мысли и чувства остались за тысячи дюн позади.

Кто-то его спрашивал про какие-то пальмы, но он не понимал. Он попытался поднять руки, но не мог. Меч. На него опускался меч.

Сильные руки схватили его за плечи и перевернули. Песок из волос посыпался на лицо.

— Палм, — произнес голос. — Палм.

Мираж его сестры. Галлюцинация. Его сестра, за чьей спиной трепетал красный парус повстанческого сарфера. Его сестра, которая, сняв перчатки, стирала песок с его щеки, грязь от его слез. Она тоже плакала. Трясущимися руками она нашарила свою фляжку, и лицо ее исказилось от ужаса при виде брата. Палмер не мог выговорить ни слова.

Плача, она приподняла его подбородок:

— Палм. О, Палм…

Драгоценная вода полилась на обожженные губы и распухший язык. Горло Палмера превратилось в сжатый кулак. Он не мог глотнуть. Не мог глотнуть. Он чувствовал, как вода испаряется во рту, скользит поверх языка, впитывается. Вик налила еще. Рука ее дрожала, из фляжки и глаз текло, она шептала его имя. Она сумела его отыскать.

Вода оставалась во рту, пока не исчезла. Еще крышечка — и ему удалось сделать громкий болезненный глоток. Тело вспомнило.

— Данвар, — прохрипел он. — Я его нашел.

— Знаю, — ответила Вик, покачивая его на руках. — Знаю.

— Может случиться беда, — прошептал Палмер. Нужно было рассказать ей про Брока, про бомбы, про то, что нужно отсюда убираться.

— Побереги силы, — сказала Вик. — Все будет хорошо.

Она вытерла его щеки, и Палмер снова увидел в ее глазах слезы. Неподалеку трепетал спущенный парус, вороны наблюдали, что будет дальше, а Вик сквозь рыдания все повторяла и повторяла, что все будет хорошо. Она крепко обняла его, продолжая шептать, что все будет хорошо, но Палмер знал, что это всего лишь очередная история, рассказываемая в мерцающем свете лампы в семейной палатке, и что это неправда.

Сарфер захрустел по песку и, замедлив ход, остановился. Песок шуршал о ярко-красный парус, осыпаясь через край гика. Вик опустила парус и взглянула на впадину между дюнами. К небу торчала горстка жалких обрубков; если здесь когда-то и росли высокие деревья, их давно вырубили. Между обрубками виднелось темное пятно песка, будто солнце отбрасывало туда тень. Не оазис, но сойдет.

Спрыгнув на песок, она помогла брату выбраться из багажника. Маленький навес, который она соорудила, чтобы он мог оставаться в тени, уже истрепался в клочья после половины дня пути на юг. Ей хотелось поскорее добраться до Спрингстона, чтобы успеть до темноты, но она прекрасно понимала, что без воды ее брат долго не протянет.

Вик подняла брата на руки, и голова его качнулась из стороны в сторону. Он весил чуть больше, чем баллон и рюкзак со снаряжением. Опустив его на песок в тени сарфера, Вик достала дайверский костюм Марко из снаряжения, которое она запихнула под его сиденье рулевого. Сложив костюм несколько раз, она подсунула получившуюся подушку под голову брату.

Палмер попросил воды. Вик встряхнула фляжку. Пусто.

— Погоди, — сказала она. — Сейчас принесу.

Оставив его в тени, она вернулась на корму, где ее собственный дайверский костюм был подключен к маленькому ветрогенератору. Отключив костюм, она разделась догола на жарком солнце и растерла несколькими горстями песка подмышки и потную грудь, после чего, отряхнувшись, натянула горячий и пахнущий расплавленной резиной костюм. Почувствовав на щеках слезы, она, выругавшись, утерла их. Ее брат умирал. Ее брат превратился в груду обветренных и обожженных солнцем костей. Мысль об этом пугала ее не меньше, чем мысль о смерти Марко, ее любимого. Его убили прямо на ее глазах. А теперь она могла потерять и брата.

Достав из рюкзака маску, она снова утерла щеки, пообещав себе, что этого не случится. Только не Палмер, пообещала она, стиснув зубы. Никто больше сегодня не умрет. Никто. Она накинула на шею ремень фляжки Марко, которая гулко ударилась о ее собственную и фляжку Палмера.

— Скоро вернусь, — сказала она, окидывая взглядом горизонт в поисках мачт сарферов. Во время своего путешествия на юг она видела их десятки, но сейчас ни одной. Палмер, похоже, мирно спал, лежа навзничь на песке возле сарфера. По крайней мере, в этом она убеждала себя, включая костюм и исчезая под песком.

— Мы так порвем отцовскую палатку, — предупредил Роб. увидев, как Коннер связывает веревки, он сразу же понял, что задумал его старший брат. Ничем хорошим для палатки это кончиться не могло.

— Это наша палатка, — поправил Коннер. — Твоя и моя. Не отцовская. И нам иначе никак не донести девочку до самого города.

Коннер вернулся к своим узлам. Роб смотрел, как его брат трудится в бледном свете звездного неба. Горизонт над Ничейной землей, откуда время от времени доносилась поступь топающих великанов, начал светлеть. По его оценке, солнце должно было взойти через час.

Снова повернувшись, Роб посмотрел на спящую девочку. Они перенесли ее вместе с матрасом на песок, чтобы сложить палатку. Она лежала на спине головой на восток и ногами на запад. В ее волосах собирался песок. Девочка могла бы показаться мертвой, если бы не ее едва заметно поднимающаяся и опускающаяся грудь, частично обнажившаяся сквозь прореху в рубашке. Протянув руку, Роб прикрыл тканью бледную кожу. Он видел, как Коннер обрабатывал ее раны.

У его брата имелись в рюкзаке две запасные фляжки с водой, а также всевозможные бинты и прочие припасы. Роб не задавал вопросов. Он знал, для чего все это. Он не спрашивал, почему Коннер выбрался из палатки посреди ночи. Он знал, куда собирался Коннер. Его пугала мысль, что он может остаться один, но именно таков был план Коннера. Роб, однако, предпочитал не распространяться на этот счет. Он многое понимал и во многом разбирался, но давно перестал пытаться объяснять что-либо старшим. Взрослые просто смотрели на него со странным выражением на лице, когда он высказывал свои озарения вслух, будто не верили ему. Или боялись его. Или и то и другое.

— Если ты закончил ласкать ей грудь, можешь взять мой рюкзак и придавить эту чертову палатку, чтобы не трепыхалась.

Роб схватил рюкзак Коннера. Бессмысленно было говорить, что ничью грудь он не ласкал. Это лишь прозвучало бы как подтверждение — как, впрочем, и молчание. И то и другое не имело значения, так что он предпочел промолчать. Роб поставил рюкзак Коннера на сложенную палатку напротив завязывавшего узлы брата, и ткань перестала хлопать на предрассветном ветру.

— Сделай ей подушку. Вон там, где будет ее голова. — В голосе брата чувствовалось раздражение. Нет, даже хуже — Коннер не был похож на себя. В его голосе звучали страх и неуверенность. Робу это не нравилось.

— Нужно положить ее головой туда и тащить ногами вперед, — сказал Роб старшему брату. — Чтобы ветер и песок не били ей в лицо.

Коннер пристально посмотрел на него. Подобный взгляд был Робу хорошо знаком.

— Как скажешь, — ответил он. Именно так всегда говорили взрослые вместо «Ты прав».

Девочку ненадолго перенесли на песок. Матрас положили на палатку, а затем вернули на него девочку. Все снаряжение разместили на плоском брезенте, который теперь походил на сарфер без полозьев и без паруса — только два набора буксировочных канатов. Путь до города был далек, но и Роб, и его брат без единого слова жалобы поправили палатки, накинули веревки на плечи и, наклонившись, двинулись вперед.

— Что, если она умрет до того, как мы доберемся до места? — спросил Роб.

— Не умрет.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, и все. А теперь заткнись и тащи, иначе мы будем ходить кругами.

Роб потащил палатку, считая шаги. При любой возможности он считал все, что поддавалось счету. Несколько лет назад их с Коннером поход выпал на безветренную ночь, и, когда костер погас и ярко вспыхнули звезды, он насчитал пять тысяч двести пятьдесят восемь звезд, прежде чем начал сомневаться, не считает ли снова одни и те же. Числа успокаивали его не в пример словам. Если он думал словами, они ходили кругами, врезаясь друг в друга и повергая его во все больший ужас — как и сейчас, когда он забыл о счете шагов, вспомнив про тот поход и забеспокоившись, не тащат ли они по песку мертвую девочку.

— Она сумела добраться сюда из Ничейной земли, — наконец сказал Коннер, словно почувствовав беспокойство Роба. — Дотянет и до города.

Роб не стал спорить, упираясь ботинками в песок и стараясь прилагать не меньше усилий, чем его брат. Он чувствовал, как растет волдырь на пятке. И он устал, хотя они последний раз спали всего несколько часов назад.

— Каковы шансы, что кто-то появился бы именно в эту ночь? — спросил брата Роб. — В эту ночь из всех ночей?

— Почти никаких, — ответил Коннер. — Примерно как уронить песчинку, а затем снова ее найти. Вот такие шансы.

Роб тоже так считал.

— Она говорила, что у нее… письмо от отца, — кряхтя от усилия, сказал он.

— Она бредила. Молчи и тащи. Давай свернем чуть правее, вокруг следующей дюны. Под ветер.

Роб послушался, предпочтя держать свои мысли при себе. Он не мог знать, сопоставляет ли Коннер все факты точно так же, как и он сам. Совпадения казались бессмысленными, но, если они все же случались, порой они наводили на весьма странные раздумья. Роб знал мальчишку из Шентитауна, своего одноклассника, у которого дважды проваливалась крыша, оба раза в его день рождения, с промежутком в шесть лет. Оба раза его погребло под наносом, но его откопали. Теперь он каждый свой день рождения спит под звездным небом и не желает никого слушать. И еще он ненавидит число шесть. И сколь бы глупым это ни казалось Робу, он почти не сомневался, что повел бы себя точно так же, случись подобное с ним самим.

В его голове кружился водоворот из множества новых фактов. Из Ничейной земли вышли люди. Считалось, что такого не может быть. Так что, возможно, старик Джозеф был не таким уж и чокнутым. Старик Джозеф заявлял, будто он побывал на другом конце Ничейной земли и вернулся, но никто ему не верил. Но — все возможно. И возможно, где-то там был жив отец. Возможно, он послал к ним эту девочку. И если так, он послал ее с таким расчетом, чтобы она появилась именно в ту ночь, когда там будут Роб с братом. Но она говорила кое-что еще…

— Эй, Коннер?

— Господи, Роб, что тебе, черт побери?

— Она не говорила «ваш отец». Она просто сказала — «отец».

— Помолчи, Роб. Я думаю.

Роб почувствовал, как лопнул волдырь на пятке. Обнаженную плоть начало натирать. Стоит туда попасть песку, и заболит по-настоящему.

— Я тоже думаю, знаешь ли. — Он закусил губу, стараясь не хромать, стараясь быть сильным.

Рядом глубоко вздохнул его брат:

— Знаю. Извини. И о чем же ты думаешь, братишка?

— Я думаю, что она говорила про отца так, словно у нас с ней один отец.

Они зашли с подветренной стороны большой дюны. Шепот ветра стих, и шорох песка слышался уже не вокруг щиколоток, а высоко над головой.

— Я думал о том же самом, — наконец ответил Коннер.

Единственная колонка цифр на листке бумаги предвещала дурные новости. Минусов было больше, чем плюсов. Роза была рада просто свести концы с концами, когда на каждый доллар дохода приходился доллар расхода. Но подобный баланс бывал редко. Если это была игра с нулевой суммой, то в ней имелись свои победители и проигравшие. Предприятия, подобные ее заведению, уходили в песок — зачастую в буквальном смысле, — в то время как состояния богачей взлетали до небес. Деньги были подобны песку — они текли только в одну сторону. И вдобавок ко всем невзгодам живших на западе два скорбных потока шли в противоположных направлениях. Бедняки отправляли на восток свои деньги, получая взамен ведра песка.

Все дело было в проклятых ценах на воду. Стоимость литра за год выросла почти вдвое, что означало почти удвоившуюся цену на пиво. А балконные дамы все так же нуждались в душе. Не столько для того, чтобы их могли вытерпеть клиенты, которые вряд ли стали бы обнюхивать товар на фоне собственной вони, но чтобы дамы могли вытерпеть хотя бы самих себя. Роза откладывала до последнего. Придется снова поднять цену за пинту пива и плату за комнаты. Без ворчания и жалоб точно не обойдется, когда она об этом объявит: люди вели себя так, будто она вымогала у них деньги ради собственного удовольствия. Если честно — еще один такой месяц, и она готова будет закрыть заведение.

Временным утешением служили доносившийся из-за двери шум и голоса тративших деньги людей. Новость об обнаружении Данвара подняла настроение дайверам. Заинтересовались, похоже, даже боссы. Они уже спорили из-за прав собственности на полезные ископаемые, пререкаясь и проливая пиво на древние карты. Роза уже не раз видела подобное. Сперва лихорадочная трата всей добычи, которую удалось заполучить, а потом наступают плохие времена, когда те же самые азартные игроки начинают просить ссуды и подачки. Мужчины едва успевали перевести дух между двумя этими крайностями. Чем-то это походило на возвращение домой пьяницы, который натыкался на каждую встречную дюну, тратя тысячу шагов на то, что требовало всего десяти.

Но Роза знала, что и медленный подъем может привести к крутому падению. Она вышла замуж за человека, осуждавшего подобные приступы лихорадочной алчности. Ее муж сделал себе состояние постепенно, поднявшись, будто по пологому склону дюны, к вершине большой стены, и столь же аккуратно сошел с нее. Все, что он мог бы ей оставить, отобрали подлые воры, сами присвоившие себе титул и считавшие, будто ванна и чистая одежда делают их прирожденными принцами. У нее не осталось ничего, кроме «Медовой норы», которую ее муж выиграл в кости.

Когда ее вышвырнули на улицу вместе с детьми, это было всего лишь местом, где можно переночевать. Но потом оно стало ее бизнесом, единственным источником дохода. Она заботилась о девушках и обслуживала бар, выращивала овощи на крыше, прилагала все усилия, чтобы бесперебойно поступала вода. Но с каждой неделей петля на ее шее затягивалась все туже. Она искала покупателя, но кто купит заведение, которое едва сводит концы с концами? Она не сомневалась, что все остальные получают достойную плату. Пьяницы, заходившие по утрам пропустить пинту пива, зарабатывали больше, чем она. У Розы ничего не оставалось после оплаты школы для детей, после покупки дайверского снаряжения, которое требовалось Палмеру и Вик. Ей ничего не оставалось, кроме как помочь им начать собственную жизнь, помочь открыть дело, арендовать ларек на рынке, что угодно. Расходы только росли. Груды денег превращались в груды обид. Обид, от которых она лишь сильнее ненавидела мужа за то, что он сбежал в ночи, оставив ее перед выбором между палаткой и борделем.

Долгое время она обслуживала мужчин только в баре, удовлетворяя лишь эту их жажду. Но были также и долгие часы размышлений о том, что денег вечно не хватает, а шуточные предложения становились все чаще и развязнее. И смех всегда сопровождался звоном монет.

— Эй, Роза, даю сотню. Только что словил крупный куш в Лоу-Пэбе.

— Эй, Роза…

— Эй, Роза…

— Эй, Роза…

В конце концов она согласилась за сто двадцать. Такова была цена. Этого хватило, чтобы прорвать в ней некую мембрану, некий барьер, который она поклялась не пересекать, но который с каждым месяцем нужды становился все тоньше. И в результате истончал настолько, что нужные слова сумели его пробить.

Предложение исходило от клиента, которого она хорошо знала и даже могла бы завести с ним роман — если бы они сидели по одну сторону стойки или вообще в каком-нибудь другом баре, в другом месте и в другое время. Она могла бы переспать с ним бесплатно, как подобает приличной женщине, но вместо этого позволила ему заплатить. И все оказалось не так уж плохо. Он был заботлив, спрашивал, приятно ли ей, сам сделал все, что требовалось, не бил ее, не шлепал и не спрашивал, нельзя ли ее слегка придушить, а потом даже обтер ее собственной рубашкой. Она согласилась бы и даром, даже едва ему об этом не сказала, когда он оставил на ее комоде груду монет — хрупкую и неустойчивую, будто высокие пескоскребы на востоке.

Потом он вернулся в бар, а Роза продолжала сидеть, уставившись на деньги на комоде, оставшемся ей от мужа. За дверь она вышла уже другой женщиной. Она поняла, что сумеет выжить. Но уже как другая личность, занятая исключительно выживанием, у которой останутся лишь воспоминания о себе бывшей, слабое эхо в глубинах черепа, слабый голос той, кем она была когда-то.

Когда на следующий день пришел Палмер, прося немного денег, она почувствовала: что-то изменилось. Ему тогда было четырнадцать, и Розе показалось, что он все понимает. Ей показалось, что он все знает, и те же самые десять монет, которые он просил и которые всегда получал, внезапно обрели тяжесть десяти тысяч. Палмер с легкостью бросил их в карман, будто это были все те же монеты, но они достались ей слишком дорогой ценой, чтобы она могла позволить им так просто утечь, исчезнуть. Именно тогда разверзлась пропасть между ней и детьми — не в тот день, когда она раздвинула ноги, а в тот, когда показала пустые руки. Она убеждала себя, что иной возможности заработать на жизнь у нее нет. И раздавать эти средства с каждым днем становилось для нее все дороже.

Дети в любом случае неизбежно бы обо всем узнали. Мужчины не просто разговаривают — они хвастаются, в том числе и купленной за деньги любовью. А дети слышат любое эхо слов родителей, которое потом радостно несут в школу. Похвальба отца становится способом поиздеваться над ровесником. Так что мальчикам стало известно о новой работе матери из самого худшего из возможных источников.

Хотя не совсем — Вик услышала об этом от кое-кого похуже. От клиента. От парня, который, решив, будто его слова сочтут за комплимент, заявил в порыве страсти, что дочь куда опытнее в постели, чем мать.

Вик уже перестала заходить в «Медовую нору», даже приближаться к ней. А после услышанного она вообще не желала видеть Розу. Так продолжалось три долгих года. Память о детях начала увядать, как сады на крыше после того, как вода в первую очередь стала расходоваться на пиво и душ. Дети стали для нее умирать, как и она для них. Пусть даже слабый голос в глубинах ее души иногда пробивался наружу и она делилась с трудом заработанной монетой; пусть подушка ее по утрам была влажной от слез, сочащихся в безмолвных рыданиях. Сочащихся, но не текущих рекой.

Муж многого ее лишил, когда сбежал. Он многое у нее украл. Но Роза знала, что выживет, и убеждала себя в этом, разглядывая колонку цифр, где минусов было больше, чем плюсов. В дверь постучали. Она взглянула на часы. Было шесть.

О да, она выживет.

Солнце уже поднялось, когда братья вошли в Спрингстон и обогнули край большой стены. Эта часть города все еще пребывала в тени, где люди могли укрыться от восходящего солнца и наползающего песка. Хотя было раннее воскресное утро, Коннер почувствовал, что что-то не так. В городе ощущалась нервная суматоха, будто после взрыва бомбы — но бомбы редко взрывались столь рано. Молодым террористам была свойственна лень, обычная для любого не желающего вылезать из постели мальчишки. К тому же нигде не было видно столбов дыма, не рыдали матери. Вместо этого повсюду до самого горизонта виднелись паруса сарферов. Пристань опустела — лишь ветер свистел среди голых причальных опор. Люди стояли перед своими домами, оживленно разговаривая с соседями, хотя рынки еще не открылись.

— Сворачиваем налево, — сказал Коннер брату.

На окраине Спрингстона жил доктор, иногда принимавший жителей Шентитауна. Он мог им помочь. Ему можно было доверять. И он мог выяснить, откуда взялась эта девочка.

Откуда взялась девочка? Коннер рискнул взглянуть через плечо. Она то ли спала, то ли умерла. Возможно, она отправилась в Ничейную землю вместе с семьей и повернула назад после двух дней пути. Но она назвала его по имени. Упомянула его отца. Если она умерла, кто поверит в их рассказ? Или его ждет судьба старика Джозефа — стоять на перекрестке больших дюн с табличкой в руках, крича перепуганным детям про Ничейную землю?

Подобные мысли занимали его задолго до восхода солнца. Коннер не переставал размышлять, что может знать девочка, что она может рассказать, если выживет. Возможно, их отец все еще жив. Двенадцать лет они приходили с палаткой на край Ничейной земли, вслушиваясь в стон ветра по ту сторону Бычьей раны, двенадцать лет прожили в Шентитауне, их мать торговала своим телом — а их отец мог быть все еще жив.

Коннер ускорил шаг, увлекая за собой Роба и продолжая лихорадочно размышлять. Они свернули за угол и остановились перед заведением доктора Уэлша.

— Закрыто, — сказал Роб.

На двери висела табличка. Половина лавок, мимо которых они проходили, тоже были закрыты, но, судя по положению солнца, уже миновал девятый час. Они прошагали почти пять часов.

— Что вообще происходит? — пробормотал Коннер.

Бросив веревку, он подошел к лежащей на палатке девочке. Роб был прав — брезент начинал рваться. Достав из рюкзака фляжку, Коннер присел возле девочки, чтобы дать ей воды.

— Сегодня что, какое-то особое воскресенье? — спросил Роб.

— Понятия не имею. — Коннер налил крышечку воды в тени докторского кабинета. — Постучи в дверь, — сказал он.

Роб постучал. Мимо поспешно прошла женщина с грузом на голове.

— Эй, — позвал Коннер. Женщина замедлила шаг и повернула голову, качнув грузом. — Не знаете, доктор ушел на вызов?

Женщина посмотрела на них обоих так, будто они явились из северных пустошей, и мельком взглянула на неподвижно лежащую на сложенном брезенте девочку.

— Вероятно, отправился искать Данвар, — ответила она. — Вы что, не слыхали?

— Данвар? — переспросил Коннер, почти уверенный, что ослышался.

Женщина не удостоила его даже кивком.

— Его нашли, — сказала она. — Там сейчас половина города. Другая половина пытается заработать. Мне нужно идти.

Повернувшись, она направилась прочь.

— Погодите! — крикнул ей вслед Коннер. — Девочке нужна помощь!

— Желаю удачи, — бросила женщина.

Коннер попытался обратиться к спешившим мимо двум мужчинам с дайверскими баллонами на спинах, но те даже не посмотрели в его сторону, будто боясь почувствовать себя виноватыми. Роб, казалось, был готов расплакаться. Вода исчезла во рту девочки, но она не сглотнула. Коннер попробовал нащупать пульс, но толком не знал как. Возможно, он ощущал лишь пульс в собственном большом пальце.

— Что за хрень? — спросил он, разглядывая собственные натертые веревкой руки. Ноги его болели от долгой ходьбы с палаткой и девочкой на буксире. В Спрингстоне были и другие доктора, на которых ему не хватило бы денег, но кто мог хотя бы рассказать им, что может означать эта девочка. Или можно было ходить от двери к двери в Шентитауне и умолять о помощи, надеясь, что кто-то сумеет нечто большее, чем дать ей воды и очистить ее раны от песка.

— А если… к маме? — спросил Роб.

Дрожащими руками навернув крышку обратно на фляжку, Коннер взглянул на брата, по щекам которого текли слезы. Вряд ли в голову им обоим могла прийти худшая мысль. Но точно так же их мать могла оказаться единственной, кто примет девочку, кто может знать, чем ей помочь.

— Черт с тобой, — обругал Коннер брата за то, что тот оказался прав.

Протечку в трубах так и не устранили, вопреки словам водопроводчика. Роза видела, как коричневое пятно расползается по выкрашенному белой краской потолку, продолжая расти: пятно внутри пятна внутри пятна, три концентрические полосы меняющегося оттенка, по одной полосе за каждые три раза, когда сантехник содрал с нее деньги, по одной полосе за каждый раз, когда из ведущих в душевые наверху труб утекала драгоценная вода. С каждой каплей уходила очередная монета.

Трещина наверху тоже становилась все шире, зигзагом пересекая покоробившуюся поверхность. Пески перемещались, изгибались стены, дом терял форму.

И пружины. Пружины в кровати требовали смазки. Они издавали звук, похожий на дикий визг какой-то обезумевшей птицы, какого-то создания, которое кого-то звало, ожидая хоть какого-то намека на жизнь, но получало в ответ лишь ритмичную тишину. Визг — пауза. Неделя за неделей. Из года в год.

Эту кровать торжественно принес ей муж, подняв почти с четырехсот метров, — по крайней мере, так он хвастался. И она была тяжелая — Роза сама могла это подтвердить. Ей пришлось тащить кровать вместе с приятелем, когда рухнул дворец. Все, что у нее осталось, — эта кровать, этот комод и этот бордель. Вполне в духе ее мужа. Другие мужчины заботились о том, чтобы семья встала на ноги. Роза же оказалась женой того, кто оставил ее лежать на спине.

— Как тебе? — спросил мужчина, по всей видимости кончив. Он выжидающе смотрел на нее, и капли пота падали с его носа меж ее грудей. Его руки, мускулистые, но покрывшиеся жиром, дрожали. На плечах у него было больше волос, чем на голове, а в бороде застрял песок.

— О, ты лучший, — ответила Роза.

— Ай, да ты просто так говоришь, — буркнул он и повалился на бок, заставив пружины удивленно взвизгнуть.

— Вовсе нет, — возразила Роза. — Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Она молилась богам, чтобы он не спросил у нее, как его зовут. Пожалуйста, пожалуйста, только не спрашивай. Они всегда хотели это услышать, чтобы сделать их отношения более личными, чтобы быть ей обязанными не только ее потраченным временем. Но он ничего не спросил. Хуже того, он начал храпеть.

Застонав, Роза осторожно подошла к умывальнику и, вытащив у себя между ног зашитую с одного конца кишку, промыла ее в неглубокой лужице воды. Молочного цвета разводы закружились на поверхности, медленно опускаясь на дно. Роза повесила кишку на край умывальника сушиться вместе с двумя другими, затем вытерла полотенцем стекавшие по бедру к колену остатки. Пока она одевалась, мужчина продолжал храпеть. Она решила, что возьмет с него плату за койку, если он задержится больше чем на час. Будет знать.

Выйдя из комнаты, она остановилась на узком балконе, шедшем по кругу внутри «Медовой норы». Внизу стояла гробовая тишина, как обычно ранним утром, но повсюду виднелись следы шумного вечера. Пьяные спали на полу, любовно обняв ножки барных табуретов. «На них они провели не меньше времени, чем на любой женщине», — подумала Роза. Игроки разбрелись, и на столе остались лишь пустые кружки, банки и стаканы среди беспорядочно брошенных карт. Посреди пола красовались две лужи — то ли мочи, то ли пролитого пива. Только идиот может впустую тратить деньги на жидкости, которые он не в состоянии удержать в себе или которые проходят прямо насквозь.

На балконе — или «Эспланаде кисок», как назвал его один из постоянных клиентов, — открылась еще одна дверь. На пороге появилась Дория, которая вытерпела крепкий прощальный поцелуй, а затем ее клиент, пошатываясь, направился по лестнице в сторону бара, на ходу возясь с завязками ширинки.

Дория и Роза устало и понимающе переглянулись, а затем посмотрели с балкона вниз, оценивая объем уборки, которую следовало завершить до наступления вечернего «счастливого часа». Сущий ад, как всегда в выходные. Ни минуты отдыха.

Роза попыталась вспомнить прежние времена. Она ощущала себя песчинкой в чужом краю, не понимающей, как она там оказалась. Ветер нес ее от одной дюны к другой, каждый раз все ближе к некоей цели, которую она никогда бы не выбрала, будь у нее возможность заставить ветер ее послушаться.

За стойкой никого не было — барменша то ли вышла отлить, то ли отправилась домой. Роза подумала, что эта стойка стала для нее первой дюной. Она вспомнила, как стояла здесь, протирая пустые кружки, а мужчины бросали на нее похотливые взгляды, прежде чем подняться наверх, чтобы доставить несколько неприятных минут одной из ее девушек. Первая дюна, за которой последовали остальные. Она не продавала себя, пока оставался шанс продать «Медовую нору». Но покупателей не находилось. Говорили, что еще несколько лет, и заведение погребет под собой песок. Ее упрекали в том, что оно приносит мало денег, и, смеясь, заявляли, что бизнес и удовольствия несовместимы.

Роза опасно приблизилась к тому, чтобы просто взять и уйти. Единственное, что ее останавливало, — нежелание уподобиться мужу. Он украл у нее даже эту роскошь. Настолько разозлил ее своим поступком, что одна только мысль о бегстве лишала ее сил. И в итоге она оказалась в ловушке.

Дверь ее тюрьмы, скрипнув, открылась, впустив свет. Явились ее дети, Коннер и Роб. Самое время, чтобы ворваться с какой-нибудь очередной просьбой. Она едва не накричала на них, обрушив на их головы свое дурное настроение после общения с клиентом, но вдруг увидела, чтó нес Коннер. Нет. Только не это. Она бросилась вниз по лестнице, намереваясь их прогнать, сказать им: пусть, черт побери, найдут какого-нибудь доктора, а не тащат к ней плоды собственных ошибок. Но Коннер заговорил раньше, чем она успела открыть рот, и она услышала то, чего просто не могло быть.

Вик выбралась из сырого тяжелого песка, глубоко вдыхая благословенный воздух. Какое-то время она отдыхала под лучами солнца, прежде чем присоединиться к брату в тени сарфера. Палмер наблюдал за ней с явным облегчением, с улыбкой, похожей на гримасу. Но когда она протянула ему фляжку, в которой теперь плескалась родниковая вода, Палмер, видимо, заметил собственное расплывчатое отражение в блестящем металле. Болезненная улыбка сменилась столь же болезненным хмурым взглядом. Подняв руку, он дотронулся до щеки.

— Что-то вид у меня не очень, — прошептал он. В глазах его стояли слезы. Вик забрала фляжку и отвернула крышку. Палмер встретился с ней взглядом и поднес руку к распухшим губам. — Как я выгляжу?

— Ты выглядишь как тот, кто должен был умереть, но не умер. И это хорошо.

— Я чувствую себя словно волдырь, который вот-вот лопнет.

— Угу, именно это я и хотела сказать.

Оба издали нечто вроде смеха, и Вик протянула ему открытую фляжку. Палмер отхлебнул из нее, расплескивая воду, и с трудом сглотнул.

— Тебя так долго не было…

— Извини. Тут не так уж много источников. Пришлось спуститься поглубже, чтобы наполнить фляжки. Там осадок на дне, не наклоняй ее слишком…

— Не важно. Я даже дюну готов сожрать. — Палмер снова дрожащими руками поднес фляжку к губам.

Вик помогла ему удержать фляжку. Пока он пил, она сделала маленький глоток из фляжки Марко, прижавшись губами к тому месту, которого когда-то касались губы ее любимого.

— В городе мы добудем тебе еды, — сказала она, пытаясь думать о другом. — Но похоже, переночевать нам придется здесь.

Ее брат взглянул в сторону горизонта:

— Тут безопасно? Никто нас не преследовал?

Вик разгладила волосы на его лбу, вспоминая Палмера в те времена, когда он был намного младше. Сейчас он тоже казался намного младше. И он был явно напуган.

— Что случилось? — спросила она.

Вик пока не спрашивала про его нырок или сделанное им открытие, про людей, искавших его в Спрингстоне. Она слишком боялась его потерять, слишком была занята мыслями о поисках еды и питья, необходимых для жизни брата.

Палмер снова глотнул из фляжки, затем промокнул дрожащие опухшие губы рукавом своего дайверского костюма и, поморщившись, уставился на кружащие на ветру песчаные вихри.

— Нас никто не собирался отпускать, — сказал он. — Мы должны были найти Данвар, а потом умереть.

— Но вы его нашли.

Палмер кивнул:

— На глубине пятьсот метров.

— Нет, — проговорила Вик, примостившись возле сарфера и прикрывая своим телом Палмера от ветра. — Ты никогда столь глубоко не нырял.

— Они выкопали яму и проложили шахту, расчистив для нас первые двести метров. Не знаю как. С помощью соединенных вместе сотен дайверских костюмов. Это было потрясающе. Там, внизу, пескоскребы, Вик. Тебе стоило бы их увидеть. В сотни метров высотой. На пятистах метрах мы добрались до верхушек самых больших из них. До уровня улицы было еще пятьсот или около того.

— Ты нырнул на триста метров? — спросила Вик. — Совсем свихнулся, черт бы тебя побрал?

— Ты можешь, а я не могу?

Ответа у нее не нашлось — во всяком случае, такого, чтобы не показаться похожей на их мать.

— Там никто прежде не бывал?

Что-то промелькнуло на лице ее брата.

— Не совсем, — ответил он. — Туда до нас спустились другие двое дайверов, но они не сумели вернуться назад.

— Значит, ты был первым, кто спустился и вернулся? Именно ты обнаружил Данвар? — с недоверием и восторгом проговорила Вик.

Палмер отвел взгляд:

— Хэп вернулся назад до меня. И Хэп увидел его первым. Так что это он.

— Но ты говорил, что Хэп погиб…

Ее брат провел рукой по лбу, будто что-то ища.

— Моя маска, — сказал он. — Они забрали обе наши маски.

Он будто еще сильнее обмяк в слишком большом для него дайверском костюме, словно из него вытекали последние жизненные соки.

— Как думаешь, ты смог бы снова найти Данвар? — спросила Вик.

Палмер поколебался:

— Не знаю. Может быть. Если сумеем отыскать их лагерь или остатки их костра — может быть. Но без проложенной ими шахты до тех зданий не добраться. Слишком глубоко.

— Я могла бы туда спуститься, — сказала Вик. Брат уставился на нее, словно пытаясь понять, не шутит ли она. — Ты знаешь, как они его нашли? — спросила она. — Как они поняли, что копать нужно именно там?

Палмер кивнул в сторону неба.

— Звезды, — сказал он. — Пояс Колорадо. У них была карта, на которой показаны Лоу-Пэб, Спрингстон и третий город на одной линии, будто созвездие. Третья звезда — Данвар. Они знали, где он.

— Карта…

Ее брат вздрогнул и, словно ощутив прилив энергии, возбужденно захлопал по животу. Он нашарил молнию на кармане, и оттуда посыпались монеты…

— Черт побери, — проговорила Вик, подбирая монету с песка. Медь. Прекрасная, не потускневшая медь. Из кармана выпало тридцать с лишим таких же, быстро покрываясь заносом[15]. Она собрала их, но ее брата они, похоже, не интересовали. Он достал сложенный листок бумаги.

— Карта, — сказал он, дрожащими руками разворачивая бумагу.

Вик забрала у него трепещущий на ветру лист. В складках собирался песок, с шорохом осыпаясь ей на колени. Вик доводилось видеть уголки и обрывки подобных карт, которые уничтожили песок, время, влага и неоднократная передача из рук в руки. Но эта была целая, нетронутая, радовавшая глаз.

— Ты добыл их карту, — прошептала Вик. — Черт побери, Палм, ты добыл их карту.

— Нет. Я нашел ее в пескоскребе. Она лежала вместе с монетами.

Вик наклонилась, прикрывая бумагу от ветра, и сложила ее пополам, потом еще пополам, тревожась, что она сама или ветер могут ее порвать. Повсюду виднелись линии, названия мест и цифры. Любой обрывок карты, который она когда-либо видела или о котором слышала, не мог сравниться даже с частичкой этого огромного неповрежденного листа.

— Знаешь, что это значит? — Вик разглядывала оставшийся видимым на сложенной карте квадрат. Там виднелся набор ярко-желтых извилистых линий с написанным сверху словом «Пуэбло». Но внимание ее привлек ряд прямоугольников, расположенных в виде кривых букв Y и Н. Рядом с ними было изображено изогнутое сооружение, которое, как она знала, когда-то накрывал тент, а теперь заполнял песок. — «Пу… э… бло. Между… народный… аэро… порт», — прочитала она, спотыкаясь на словах, и провела пальцем от набора длинных прямоугольников, которые она видела на экране собственной маски, знакомых ей, как потрескавшиеся бетонные плиты под песком, к тому месту, где, как она знала, лежали руины Лоу-Пэба. Это было то же самое место. Вне всякого сомнения.

— Что там? — спросил Палмер, широко раскрыв глаза. — Можешь прочитать?

— Я знаю это место. Я там была. Это Старый Лоу-Пэб, погребенные руины к западу от города. Черт побери, Палм, это золотая жила.

— Старый Лоу-Пэб давно весь к чертям перекопали, — напомнил Палмер.

— Знаю. Но это карта старого мира. Настоящая древность. И если она в масштабе… — Вик приложила три пальца между Лоу-Пэбом и тем местом, где она месяцами раскапывала склад чемоданов. Перевернув карту, она сложила ее по-другому, открыв другую часть и отмеряя путь на север по три пальца зараз. Появилась еще более крупная мешанина линий и названий — именно там, где она и предполагала. — Колорадо-Спрингс, — проговорила она, и ее обдало холодом, когда она поняла, что это Спрингстон. На ее глаза вдруг словно опустилась маска, позволяя видеть сквозь песок, поглотивший старый мир. Она стала подобна глядящему с высоты богу. — Это дорога Двух скал, — сказала она, показывая брату двойную линию между Лоу-Пэбом и Спрингстоном. Дорога, по которой шел их прадед, когда обнаружил Лоу-Пэб. Или, по крайней мере, так гласила легенда.

— Феде… ральное… шоссе… двадцать пять, — прочитал Палмер. — У дороги есть номер.

Он попытался сесть, чтобы лучше видеть.

— Тут тысячи мест для дайвинга, — сказала Вик, глядя на карту и чувствуя, как кружится от волнения голова. Опасность, грозившая ее брату, на мгновение притупилась. Но лишь на мгновение.

— Те, которые хотят меня убить… — проговорил Палмер. — Вряд ли… вряд ли они искали Данвар, чтобы его разграбить, Вик. Я даже сомневаюсь, что им нужен был именно Данвар.

Она оторвала взгляд от карты:

— Тогда зачем они заставили вас нырять, чтобы его найти?

Палмер прислонился к корпусу сарфера, уставившись на темный влажный песок.

— Когда я поднялся наверх, яма, которую они выкопали, уже снова заполнялась песком. И они свернули часть своих палаток, будто им требовалось лишь определить местоположение города. Будто они собрались идти дальше. А потом вернулась группа, которая куда-то ходила — в ту ночь, когда я пришел туда в поисках воды. Они покинули лагерь, чтобы что-то найти.

Вик ничего не понимала, но не прерывала брата. Тот явно к чему-то клонил.

— Помню, они говорили насчет того, что от нас требуется точность. Они просто хотели, чтобы мы определили местоположение тех пескоскребов, вплоть до метра. Думаю, они использовали свою карту так, как ты говоришь, чтобы найти другие места для нырков. Потому они и знали, где искать Данвар. Они нацеливались на какое-то другое место. Хотели определить его точные координаты, чтобы знать, где копать.

— Почему ты так решил? — спросила Вик.

Брат повернулся к ней:

— Потому что они нашли то, что искали. Думаю, это была бомба. Я заглянул в одну палатку в поисках воды и еды. Там был ящик с бомбами поменьше. А потом я спрятался и услышал, как они говорят об этом самом устройстве, — я видел ту странную штуковину. И они говорили, что одна такая бомба может сравнять с землей весь Лоу-Пэб. И я им верю. Они не шутили. Смеялись, что могут превратить пустыню в плоскую равнину. Думаю, именно таковы их планы.

Вик пристально взглянула на брата, затем на карту.

— Когда? — спросила она.

— Не знаю. Прошло три дня. Они видели меня под столом. Вероятно, они предполагают, что я все слышал. Помню, они говорили, что собираются сперва ударить по Спрингстону.

— Возможно, они поменяют свои планы, поскольку ты о них слышал, — предположила Вик. — Возможно, вообще от них откажутся, — с надеждой добавила она.

— Или сделают это раньше. Вик, нужно добраться до Спрингстона. Нужно забрать оттуда Коннера и Роба. Нужно всех предупредить.

— В Спринсгтоне есть те, кто хочет нас убить, — напомнила она.

— Брок и его люди сейчас направляются в Спрингстон, и они хотят убить всех, — сказал Палмер.

Слова эти обожгли ее, будто порыв горячего ветра. Вик встряхнула фляжку, прислушиваясь к плеску ее содержимого. Ее брат отвернулся от нее и смотрел в небо, где кружили вороны, вершины дюн окутывались серыми простынями. Она знала, что брат прав. Сложив карту с тысячами не открытых сокровищ, она убрала ее в карман. Вик знала, что он прав и что им нужно вернуться в Спрингстон. И ей это не нравилось.

Волк укусил ее в губы. Кошмар пылающей пустыни, холодные ветреные ночи, стая терзающих ее плоть диких зверей — и все это исчезло, когда брызги воды попали ей в рот. И девочка проснулась в незнакомой комнате.

Над ней стояла женщина. Девочка лежала в кровати под чистой и белой, словно зубы младенца, простыней. Ее дайверский костюм и бриджи исчезли, сменившись мужской рубашкой, подвязанной белой лентой — ароматной и чистой. Она шевельнулась, пытаясь дотронуться до рубашки, и ее укушенный бок пронзила боль.

— Лежи спокойно, — сказала женщина, положив руку на плечо девочки и заставляя ее вновь откинуться на подушки. В комнате были два мальчика — те самые, которых она видела во сне. — Можешь еще глотнуть? — спросила женщина.

Девочка кивнула, и ей поднесли кувшин с чистой, как стекло, водой. Она подняла руки, пытаясь помочь, но они оказались забинтованы и бесполезны. Вода приятно обожгла рот.

— Как тебя зовут? — спросила женщина.

— Лилия, — слабо прозвучал голос девочки в незнакомой комнате.

— Как цветок, — улыбнулась женщина.

Мальчик постарше подошел ближе к кровати, и Лилия вспомнила его лицо из своего сна, но это был не сон. Коннер. Это он поднял ее и нес. Она поняла, где она и что все это — на самом деле. Девочка повернулась к женщине с водой, которая спрашивала, как ее зовут.

— Отец говорил, что, когда я родилась, мир для него осветился лиловым, будто воздух, когда видишь его из-под песка. Потому он и назвал меня Лилией.

Женщина убрала волосы со лба девочки и нахмурилась, будто услышав неверный ответ.

— Можно еще воды? — прошептала девочка. Во рту у нее пересохло.

— Только немного, — предупредила женщина. — Тебе нельзя много пить.

— Можно утонуть, — кивнула Лилия. — Как в реке. Или как бывает, когда пьешь плохую воду из канавы. — Она приподняла голову и сделала еще глоток. Младший мальчик стоял в изножье кровати, не сводя с девочки взгляда. Она поняла, кто это. — Ты Роб, — сказала она. Мальчик вздрогнул, будто кто-то наступил ему на ногу, но к нему тут же вернулось самообладание, и он коротко кивнул. — Отец говорил, что мы примерно одного возраста.

— Похоже, он не терял времени даром, — пробормотала женщина с кувшином без особой радости в голосе. — Где он сейчас? Как далеко ваш поселок?

— Как ты сумела пересечь Ничейную землю? — спросил старший мальчик.

— Сколько тебе лет? — полюбопытствовал Роб.

Женщина щелкнула пальцами, и мальчики, похоже, поняли, что она велит им замолчать. Внезапно до Лилии дошло.

— Ты моя вторая мама, — проговорила она. — Ты Роза.

Лицо женщины дрогнуло. Она покачала головой и открыла рот — Лилия подумала, что, возможно, та хочет сказать, что она ей не мама, но вместо этого она лишь молча утерла один глаз. Двое мальчиков, похоже, ждали, когда Лилия ответит на все их вопросы, но она уже забыла большинство из них.

— Я не из поселка, — сказала она, опустив голову на подушку и с тоской глядя на кувшин с водой в руках женщины. — Я пришла из лагеря. У него нет названия, только номер, и нам не разрешают уходить. Там есть палатки и изгороди, и из лагеря видно город. К изгороди подходят ребята из города — там две изгороди, так что, если проберешься через одну, тебя остановит другая, — и некоторые бросают через изгородь конфеты, а другие швыряют камни. С камнями обычно те, что постарше, так что камни бьют больнее, чем конфеты, но нам в любом случае велят держаться подальше от изгороди…

— Что это за лагерь? — спросила Роза.

— Вроде палаточного? — поинтересовался Роб, но на него снова цыкнули.

— Лагерь рудокопов, — сказала Лилия. — Там взрывают землю и добывают сетями всякое ценное. Так их называет бригадир, но отец говорит, что это на самом деле не сети. В них магниты. Он знает все про провода и прочую магию. Нас заставляют работать в раскопах, доставая то, что потяжелее и опустилось на дно. Целый день в воде по локоть, в холодной воде. От такого появляются морщины на ладонях и пальцах. Люди в лагере, что пришли с юга, называют это «черносливовой кожей»…

— Вода по локоть? — усмехнулся Коннер. — И откуда же берется вся эта вода?

Ясно было, что он ей не верит. Отец предупреждал Лилию, что никто ей не поверит.

— Вода берется из реки, — ответила она. — Но ее нельзя пить. Некоторые пьют и умирают. Из-за металлов и примесей. Воду для питья берут намного выше по течению, за всеми лагерями, но нам ее дают немного. Отец говорит, что нас мучают жаждой и уродуют наши руки, чтобы свести нас с ума. Но я не сошла с ума. Просто все время хочется пить.

Наградой за эти слова послужил еще один глоток из кувшина. Лилия почувствовала себя лучше. У нее была постель, крыша над головой, кувшин с водой и готовые выслушать ее собеседники.

— Как называется тот город? — спросила Роза. — Где мой муж?

— Город называется Эйджил. Так его называют люди из-за изгороди, но у них странный акцент, и отец говорит, что моя речь слишком похожа на их, потому что я родилась в лагере. Они говорят, что это маленький город, но отец говорит, что он больше того города, откуда он родом. Не знаю… Это единственный город, который я когда-либо видела. Всего лишь городок рудокопов. Говорят, что большие города дальше в сторону восхода, у самого моря. Но это…

— Что такое море? — спросил Роб.

Снова щелчок пальцами.

— Расскажи мне про людей в этом лагере, — сказала Роза. — Сколько их там? Откуда они пришли?

Лилия глубоко вздохнула, не сводя глаз с кувшина.

— Их сотни, — ответила она. — Пятьсот, может, даже больше. Большинство пришли с заката, как отец. Некоторые попали туда за то, что совершили что-то дурное в городах. Некоторых отпускают после того, как они проработают достаточно долго, но постоянно появляются новые. У нашего лагеря большой номер — и это, как говорит отец, должно означать, что их много. В нашем лагере есть люди, которые пришли с севера или юга и уже голодают, как мы. Тех, кто пришел с заката, не отпускают. Никогда. У них есть изгороди и башни, с которых они следят за беглецами и ловят их сетями.

— Как дела у… твоего отца? — странным голосом проговорила Роза. Лилия не могла оторвать взгляда от кувшина.

— Можно еще воды? Я уже долго не пила.

Роза дала ей немного глотнуть. Лилии вспомнился отец, получавший примерно такую же норму, и она расплакалась, утирая кулаком слезы и глотая их вместе с водой.

— Отец говорил, что ты будешь спрашивать, как у него дела, и велел передать, что у него все хорошо, но отец не всегда говорит правду.

Роза рассмеялась, но тут же прикрыла рот рукой и тоже заплакала. Мальчики молчали, и их уже не надо было осаживать. Лилия вспомнила, что говорить надо правдиво, но не до конца.

— Нас плохо кормят, — сказала она. — Так говорят взрослые. Даже самые сильные слабеют, а иногда их силы уходят насовсем, и тогда им натягивают простыню на голову. Я всегда прижимаю подбородок, вот так, — она опустила подбородок на грудь, делая вид, будто крепко прижимает простыню к шее, — чтобы со мной такого не случилось. Отец был сильнее многих тамошних мужчин. Высокий, с темными глазами, темной кожей, как у людей с заката, и темными волосами, как у тебя. — Она кивнула в сторону Коннера. — Но я видела, как торчат его ребра, когда он спит, и он отдавал мне слишком много своего хлеба.

Лилия подумала, что еще ей стоит рассказать. Мыслей было слишком много, и они сбивались в беспорядочную груду, как порой бывало с металлами в раскопах, когда их оказывалось в избытке.

— Он говорил, как нам до него добраться? — спросил Коннер. — Что нам нужно сделать?

На этот раз никто не щелкал пальцами, давая знак молчать. Ее вторая мама утерла щеки, ожидая ответа.

— Он написал записку… — сказала Лилия.

— Записка от отца? — спросил Роб.

— Где она? — поинтересовался Коннер.

— Она была в моем костюме, на теле. Думаю, я ее потеряла вместе с рюкзаком. Отец не велел мне ее читать… — Она поколебалась.

— Все в порядке, — сказала Роза. Вторая мама во многом напоминала Лилии первую.

— Я чуть-чуть прочла записку, когда он ее писал. Он взял с меня обещание не читать дальше. В том, что я прочла, говорилось, чтобы его не искали, чтобы смотрели на запад, за горы, а потом непонятная часть про песок на ветру, который берется из их раскопов, и что ветер этот тоже из какого-то дурного места… Из каких-то земель. Извините. Я пытаюсь вспомнить…

— Ты совершаешь великое дело, — улыбнулась Роза, хотя в глазах ее все еще стояли слезы.

— Отец часто говорил мне, что там, откуда он родом, не бывает дождей. Он говорил, что земля, которую рудокопы выбрасывают в воздух ради магнитов, заставляет тучи высвобождать воду в пещеру, откуда течет река, и что весь дождь, предназначенный для его народа, забирает из воздуха песок. — Она облизала губы, вновь ощутив волчий укус. — Он часто злился, когда об этом говорил, и смотрел сквозь изгородь на заходящее солнце. В той стороне всегда что-то громко грохотало, так что у меня болели уши, и небо закрывало туманной дымкой, но он постоянно проводил там время. Люди с заката были единственными, кому там нравилось. Отец хотел, чтобы я оставалась рядом, но я предпочла бы молиться о конфетах, а не о камнях у другой изгороди.

— Как ты выбралась? — спросил Коннер. Роб кивнул. Роза промолчала, и Лилия решила, что вполне можно ответить.

— Отец все время что-то собирал — сколько я себя помню, может, даже еще до моего рождения. Многие годы. Он говорил, что намерен нас вытащить, всех троих, а потом, когда мне было шесть, мама умерла, и он сказал, что остались только мы двое. Он хранил собранное в песке, говоря, что глупые охранники никогда туда не заглядывают, хотя могли бы догадаться, откуда он родом. Куски проводов, резиновый плащ, батарейки, дрель, которую кто-то бросил, потому что не работал мотор, — но отец знал, как ее починить. Он потратил бóльшую часть года, чтобы добыть инструмент для пайки проводов. Все шло слишком медленно. Я хотела, чтобы он поспешил. А потом у меня уже входили два пальца меж его ребер, когда он спал, и дышал он так, будто все время хотел откашляться, но он говорил, что намерен нас вытащить. Наконец он показал мне то, что он сделал, взял с меня клятву не говорить никому из людей с заката, и я должна была носить это под одеждой, чтобы никто его не нашел. Ночью я снимала его, чтобы отец мог продолжать работу, поправляя провода, чтобы они меня не оцарапали, а потом он показал мне, как…

— Он сделал дайверский костюм, — сказал Коннер.

Лилия кивнула. Роза поднесла кувшин к ее губам, и девочка дважды глотнула. Почувствовав себя чересчур эгоистичной, она промокнула губы забинтованной рукой.

— В земле есть большая трещина, — продолжала она. — Именно там течет илистая река, именно там выбрасывает в воздух песок и наверх выходят металлы. Она шире, чем в сто прыжков, и становится шире с каждым годом. Отец говорил, что я должна под нее нырнуть, что мне придется надолго задержать дыхание и что это единственный выход. Он учил меня задерживать дыхание, пока я работала на раскопе, изо дня в день, всегда замечая, когда я дышала носом. Я тренировалась, пока не научилась достаточно долго не дышать. Я научилась перемещать песок, и однажды я хотела показать ему, как хорошо у меня получается, — нырнула под изгородь и вышла с другой стороны, ближе к городу, но он разозлился так, как я еще ни разу не видела, и сказал, чтобы я никогда туда не ходила, что в итоге меня лишь вернут обратно, а потом узнают, на что мы способны, и станет только хуже. Он говорил, что я должна пойти на запад и сказать его людям, чтобы они продолжали идти на запад. Вот что он говорил. Когда я была совсем маленькая, в лагере была семья, которая рассказывала про море в той стороне, куда уходит на ночь солнце, где чистая вода. Там никогда не шел дождь, но вода простиралась, на сколько хватало глаз.

Коннер что-то проворчал. Лилия вспомнила, что люди с заката в лагере рудокопов тоже не верили в эту историю. Но ее отец верил. Как и сама Лилия.

— Он сказал, чтобы мы его не искали, — словно ни к кому не обращаясь, проговорила Роза.

Лилия кивнула:

— В лагере начались ссоры. Некоторые люди из города говорили, что нас слишком много, что постоянно приходят все новые, что из-за нас их жизнь становится хуже. Но хуже становилась и наша жизнь. Отец говорил, что я должна выбраться, что я молодая и сильная и что у меня все получится. Он заставлял меня нырять ночью, когда все спали. И в течение многих месяцев он пил только половину нормы, заполняя другой половиной пузыри крыс. Он ловил их и вялил крысиное мясо. Он говорил, что все это его поддерживает, позволяет чем-то себя занять. Говорил, что никогда бы туда не отправился, не бросил бы свой народ, но у меня все получится, потому что я смогу вернуться и рассказать о мире, которому на нас наплевать.

— Так ты песчаный дайвер? — полным благоговейного трепета голосом проговорил Роб, когда Лилия замолчала, чтобы перевести дух. После многих ночей пути, размышлений и одиночества ей хотелось рассказать обо всем сразу.

— Нырнуть было легко, — сказала она. — Тяжелее всего было идти. Я шла двенадцать дней. Отцу потребовалось девять, но он сказал, что у меня это займет двенадцать и что мне нужно считать дни. Было очень важно, в какой именно день я выйду. Он нарисовал картинку гор и показал мне, какая из них Пайк и что она должна оставаться слева от меня, а звезда на севере — прямо над моим правым плечом, и на двенадцатый день я увижу дым, а на двенадцатую ночь — костер, прямо за расселиной в земле, которую, как он сказал, я смогу перепрыгнуть в самом узком…

— Он знал, что мы отправимся в поход, — сказал Коннер.

Лилия кивнула:

— Он сказал, что, если я не увижу костра, я должна дойти до большой стены и маленького городка, но, если я найду дым и костер, я сразу же окажусь дома. И все было хорошо — я шла ночью, спала днем и экономила воду. Пока не появился волк…

— Волк? — переспросил Роб.

— Вы… Похоже, вы называете их кайотами. В лагере называют вещи другими именами и говорят на совсем другом языке. Я выросла среди обоих, так что забыла, какой к чему относится. Отец говорил, что у меня акцент как у них. Кайот пришел за остатками моего вяленого мяса, пока я спала на девятую ночь. Мне следовало просто отдать ему мясо, но я перепугалась и попыталась отбиться. Он здорово меня подрал, разорвал мой рюкзак, и я убежала. Последний мой пузырь порвался, и вода пролилась, а я бежала весь день, думая, что… кайот за мной погонится, но он исчез. Я очень устала и умирала от жажды, а до той трещины в земле оставалось еще два дня пути, я ободрала колени, у меня болел живот, но я шла день и ночь, а на двенадцатый день я заснула на ходу и проснулась на песке, под жарким солнцем, и мне снились дурные сны, у меня горели ладони и колени, но потом я увидела дым, как говорил отец, а когда наступила ночь, я увидела костер, а затем мне приснился ты.

Лилия посмотрела на Коннера и несколько раз глубоко вздохнула. Она поняла, что столь долгая речь без передышки всерьез ее утомила. Но наградой за усилия стал очередной глоток из кувшина, а когда ее вторая мама Роза убрала волосы с ее лба и заправила за уши, выражение лица женщины изменилось, и рука ее осталась на плече Лилии. Все остальные в комнате смотрели на нее, беспокойно хмурясь, но Лилия лишь откинулась на подушки, наслаждаясь прикосновением простыней и урчанием получившего воду желудка. Она больше не беспокоилась. Она добралась. Как и говорил отец.

Роза оставила девочку отдыхать в слишком редко использовавшейся для сна кровати, велев Коннеру и Робу не мучить ее больше расспросами. Несчастного Роба пришлось оттаскивать силой. Оба брата провели прошлые сутки, кружа вокруг кровати в ожидании, когда девочка очнется, придет в себя, скажет хоть что-нибудь. Теперь же они сидели внизу за столом в медленно пустеющем баре и жадно поглощали остатки тушеного мяса. Роза наблюдала за ними с балкона, пытаясь собраться с мыслями.

Из-за двери, дальше вдоль балкона, доносились тяжелые вздохи и стоны какого-то пьяницы. Комната Валерии. Нечто столь низменное, происходящее на фоне ошеломляющих событий, казалось Розе некоей шуткой богов. Она с трудом подавила желание вломиться в дверь Валерии, скинуть с нее пьяного мужика, наорать на обоих, покончить с этим окончательно и бесповоротно — не только с «Медовой норой», но и со всем этим подобием жизни, прозябанием среди дюн. Если девочка говорила правду и там, где исчез ее муж, было еще хуже, чем здесь, мечта столь многих о легком бегстве превращалась лишь в еще один невообразимый ад.

Роза наклонилась через перила, гадая, куда подевалась Диана. Она поймала на себе пристальный взгляд Коннера. Роб тоже поднял глаза. Они были просто мальчиками. Просто мальчиками, но у них уже возникло некое покровительственное чувство по отношению к девочке. Коннер даже назвал Лилию своей сестрой после того, как она снова заснула. Еще одна сестра — девочка, способная вызвать бурю. Да, как только о ее истории станет известно, начнется хаос. Новости о Данваре по сравнению с этим ничего не значили. После такого никто не станет сидеть сложа руки.

Трудно было поверить, что прошел лишь день с тех пор, как мальчики пришли сюда с девочкой на руках. Роза едва не отправила их прочь. Ей не раз приходилось обрабатывать раны после случавшихся драк или когда клиенты вели себя слишком грубо с ее девушками, но ей вовсе не хотелось, чтобы все знали, что к ней можно тащить любого раненого неизвестно откуда. А потом Коннер объяснил, как далеко находится это «неизвестно откуда», сказав, что девочка пришла из Ничейной земли и что у нее послание от их отца.

Хватило половины услышанного, чтобы у Розы подкосились ноги. Она едва помнила, как отнесла девочку наверх, к себе в комнату. Она едва помнила, как срезала с нее грязную одежду, вычищала песок из порезов, зашивала ее, будто пару рваных чулок. Казалось, будто чьи-то чужие руки накладывали мазь на раны и вливали воду между губами девочки. Кто-то другой орал явившемуся на десятичасовое свидание мужчине, чтобы тот пришел позже. Нет, это была она сама. Она это помнила. И она помнила, как говорила Диане, чтобы та избавилась от одежды, превратившейся в окровавленные лохмотья с обрывками проводов.

Теперь же ей пришлось просить Диану найти те самые лохмотья и достать их из мусора. Розе хотелось узнать побольше. Она разрывалась между желанием дать девочке отдохнуть и засыпать ее вопросами. Что это за далекий город? Что это за лагерь? Что стал бы делать ее муж, если бы они поменялись ролями? Она попыталась представить, как вел бы себя ее муж-босс, а не отчаявшийся безумец, пославший девочку предупредить его народ. Не он, а тот, более молодой, когда-то ставивший на колени других магнатов. Тот, о ком она никогда не рассказывала детям. Сбежал бы он, спрятался бы? Она в этом сомневалась. И тем не менее он просил их о том же самом.

У Розы вдруг возникла кошмарная мысль. Что, если ее муж остался прежним и его полный боевых шрамов опыт подсказал ему, что бегство — единственный выход? Что, если он знал, что пришло время залечь на дно, сдаться, скользнуть в глубины песка? Роза сердито вытерла слезу на щеке, проклиная его, что давно стало для нее ежедневным ритуалом.

— Похоже, это все.

Повернувшись, она увидела рядом Диану, державшую сверток завязанных в кухонное полотенце лохмотьев. Роза даже не заметила, как та поднялась по лестнице.

— Хорошо, хорошо. Спасибо. — Роза взяла сверток.

Диана взглянула на дверь:

— С ней… С девочкой все в порядке?

— Будет жива и здорова.

— Очередное нападение? Похоже на бомбу, судя по тому, как порвало ее одежду.

— Нет. Кое-что другое. Присмотри за моими мальчиками. И никого ко мне не пускай.

Диана нахмурилась, но Роза не стала ничего объяснять. Войдя к себе в комнату, она закрыла дверь.

Девочка все еще спала, сжимая забинтованными руками край простыни и подтянув ее к подбородку. Еще одна жалкая жизнь, которую произвел на свет ее муж. Еще одна жизнь, погубленная, вне всякого сомнения, во имя любви.

Положив сверток на столик у окна, поближе к свету, Роза развязала полотенце и начала сортировать лохмотья. Желудок ее сжался при виде крови на штанах девочки и ее дайверском костюме. Резиноподобный материал костюма был странным на ощупь, не похожим ни на какую ткань, которую когда-либо видела Роза, — вроде странного акцента девочки, чьи слова звучали понятно, но не вполне правильно. Все в этой девочке казалось одновременно чуждым и знакомым.

Осторожно, чтобы не уколоться о порванные куски проволоки, она рассортировала обрывки дайверского костюма. Он был уже ни на что не годен, но она нашла на животе карман, без которого не обходился ни один дайвер. Роза поднесла большой лоскут к свету и провела пальцами по сделанным ее мужем швам. Рядом виднелся аккуратный след ее ножниц, оставленный, когда она срезала материю с девочки. Дрожащими пальцами, почти ни на что не надеясь, Роза нащупала внутри сложенный листок бумаги.

Она вытащила письмо и трясущимися руками развернула его, затаив дыхание.

При виде почерка мужа слова расплылись перед ее глазами.

Вик и Палмер провели ночь в оазисе. Палмеру требовалось время, чтобы набраться сил перед очередным днем пути, а Вик не слишком хотелось лавировать среди дюн ночью. Они тронулись с места с первыми лучами солнца, когда подул ветер. Вик дважды останавливалась, чтобы проверить, как дела у брата, и заставить его выпить воды. Пока она управляла сарфером, он ехал в багажнике под маленьким хлопающим навесом, его голова болталась из стороны в сторону, когда он засыпал.

Они прибыли в Спрингстон чуть позже полудня — солнце только что поднялось над мачтой, когда Вик взяла курс прямо на юг по компасу. Приспустив главный парус, она повела сарфер вдоль хребта дюн к северной стороне города, а затем, свернув кливер, замедлила ход и остановилась. Алюминиевый корпус застонал ржавыми заклепками, когда уменьшилось давление на мачту и смолк хруст песка под полозьями. Сжав зубы, Вик начала шарить в рюкзаке со снаряжением Марко, неприятно напомнившем о том, что Марко больше нет. Она всегда считала, что может потерять его во время дайвинга или взрыва очередной мстительной бомбы, какого-нибудь бессмысленного насилия, попытки сместить одного босса и заменить его точно таким же другим. Она старалась не думать о том, как все произошло.

Или о щелчке осечки в стволе, нацеленном в ее собственный череп. Найдя в рюкзаке бинокль, она накинула ремень на шею. «Сегодня. Сосредоточься на том, что сейчас».

— Почему мы остановились? — спросил Палмер.

Он лежал в багажнике сарфера, опираясь головой о рюкзак Вик. Из-за навеса, который Вик соорудила для защиты от солнца, ему было трудно понять, где они.

— Мы остановились, чтобы я могла взглянуть, что происходит в городе. В последний раз, когда я тут была, кто-то пытался меня убить, и все ищут тебя. Нам нужна еда, и мне хотелось бы сообщить друзьям, чтобы они остерегались Брока и его людей. Надеюсь, мне удастся и то и другое на рынке на окраине города. Если окажется слишком рискованно, придется поспешить в Лоу-Пэб.

— Вряд ли я выдержу еще одну дюну в этом багажнике, Вик, — простонал Палмер.

Она отсоединила свой костюм от зарядника, питавшегося от ветрогенератора, и, стоя на палубе катамарана, бросила осторожный взгляд на гик, убеждаясь, что ветер не швырнет его в ее сторону.

— Знаю, — ответила она. — Я бы и сама была рада не ехать дальше. Но мне больше хочется, чтобы меня не убили.

Надев защитные очки, она вытерла склизь из уголков глаз и поднесла к глазам бинокль. Вдоль дюн между ней и Спрингстоном стояли несколько припаркованных сарферов с высоко поднятыми на мачтах дайверскими флагами, предупреждавшими о ведущихся на глубине работах. Вик припарковалась чуть западнее и севернее линии между самим городом и неофициальным скопищем лачуг, известном как Шентитаун. Последнее ее жилище в этом поселке какое-то время назад погребла под собой дюна. Утренний рынок на северной окраине, похоже, уже закрылся — палатки свернули и увезли, вероятно, из-за отсутствия покупателей. Слишком многие отправились на поиски Данвара. За рынком в свое время была продуктовая лавка — Вик могла оставить Палмера в сарфере и пойти взглянуть. У нее имелись добытые им монеты. Следовало только не привлекать лишнего внимания.

Она посмотрела дальше на восток. У большой стены стоял пескоскреб, заброшенный из-за сильного крена. Возможно, это было бы самое безопасное место, чтобы провести ночь, если Палмер не сможет выдержать дальнейшего путешествия. Тамошние бродяги наверняка знали, где перехватить еды. В самом крайнем случае она могла пробраться под песком и попросту что-нибудь украсть. Лучше уж риск быть повешенной, чем гарантированная смерть от голода. Удивительно, как быстро можно прийти к подобному решению. Если бы такое предложил Марко, она бы призвала к морали и осторожности. Но Марко больше не было, и ее брата хотели убить. Вероятно, в данном случае брала верх другая мораль. Своего рода иерархия. Теперь правили жизнь и свобода.

Вик навела бинокль мимо высоких пескоскребов на большую стену. Накренившаяся бетонная поверхность все еще пребывала в тени — еще одно подтверждение, что едва наступил полдень. Вик вспомнила, как наблюдала с этих защитных сооружений за безмятежным восходом солнца в детстве, вспомнила времена, когда ей не приходилось беспокоиться о еде или воде. Она облизала запекшиеся губы, вспоминая ванну, вспоминая блеющих коз, которых разводили как ради мяса, так и ради молока и сыра. Желудок умолял ее ни о чем больше не вспоминать.

Она заметила на стене маленькие черные точки — людей, которым повезло, и позавидовала, что у них есть этот дом, эта крепость, защищающая бурлящий жизнью Спрингстон. Так решался вопрос защиты от ветров с востока — другой вариант решения той же самой проблемы можно было видеть в Шентитауне. Общим было то, что мир пребывал в движении. Пески постоянно перемещались, наступая с востока на запад. Прогрессировали, как говорил ее отец. Постоянно прогрессировали с востока на запад.

Вик развернула бинокль в сторону Шентитауна, где среди дюн двигались люди. Не было дня, чтобы не обрушился какой-нибудь дом. Ритмичный стук молотков был столь же неизменным, как и ветер. Строительство и разрушение. Разрушение и строительство. Люди прокладывали туннели сквозь дюны, когда те смыкались вокруг их домов. Черный ход превращался во входную дверь. Коврик у входа вытряхивали и перекладывали. Приспосабливались и выживали. Жизнь продолжалась.

Люди, конечно, погибали. Дома обрушивались посреди ночи. Песок мог ворваться сквозь пролом в стене в любую минуту. Люди горевали, скорбно закрывая лица руками, а потом вновь начинался ритмичный стук молотков строителей, подобный крику новорожденного.

Перемены в Шентитауне происходили постепенно и непрерывно. Дюны скользили и перемещались, и к ним приспосабливались жившие вокруг люди. Перемены отнимали последние силы, но такова была жизнь. Каждый день почти не отличался от предыдущего. Невзгоды стали привычным делом, и с ними можно было справиться. Время. Дюны. Общество. Люди. Все они прогрессировали, как сказал бы отец.

На все эти мысли отвлекалась Вик, разглядывая в бинокль линию между Шентитауном и Спрингстоном и думая о жизни и переменах, вместо того чтобы думать о еде и о том, что делать дальше. Изнывая под жаркими лучами высоко стоящего солнца, она услышала, как Палмер откручивает крышку своей фляжки, и поняла, что у них обоих вода на исходе. Трудно было принимать разумное решение, когда речь шла в том числе и о жизни брата. Вик привыкла рисковать только собой, предпочитая нырять в одиночку.

— Что ты видишь? — спросил из багажника Палмер.

— Одну лавку возле рынка, — ответила она. — Возможно, лучший для нас вариант.

Она навела бинокль на лавку, которой предстояло стать их оазисом. Они могли припарковаться неподалеку, зайти, бросить на прилавок несколько монет и предупредить насчет людей Брока. Вик увидела державшую лавку семью: женщина сгребала песок в кучи, а двое детей таскали его к дюнам. Возможно, удалось бы встретить там этих детей и заплатить им, чтобы вынесли еды. Она наблюдала за их работой, не желая спешить с каким-либо выводом, и мысли ее вернулись к тому, как живут среди дюн в Спрингстоне и в Шентитауне. Именно отсюда открывалась идеальная возможность увидеть их оба во всей красе. В Шентитауне постоянная борьба с песком порождала тянувшиеся на протяжении поколений несчастья, равномерно распределенные во времени. В Спрингстоне же люди жили под защитой от песка, посреди ровной пустыни и высоких зданий, куда редко врывались дюны. Поколение сменялось поколением, годы бедствий накапливались за шатающейся стеной, и масса эта все нарастала.

Каким-то образом Вик поняла, что происходит, еще до того, как все началось. Возможно, живя среди бандитов, часто хваставшихся своими планами, живя с Марко, она начала думать так же, как и они. А может, все дело было в маленьких черных фигурках, которые вдруг начали бегать вдоль стены, прогоняя оттуда людей. Или сперва послышался звук, а потом ее мозг заработал с такой яростью, с такой скоростью, что мысли промелькнули в мгновение ока. Казалось, будто прошли минуты, будто все ее размышления о большой стене и грядущем человечества пронеслись между первым отдавшимся в ее груди ударом и последующими признаками катастрофы.

А может, это было лишь стечение обстоятельств, дайверская интуиция. Рассказ Палмера о ящике с бомбами, способными уничтожить Спрингстон, старая мечта безумных заговорщиков и революционеров, умевших лишь разрушать, но не создавать. Так или иначе, взгляд ее был устремлен на большую стену, когда все случилось. И перед ее мысленным взором возник образ множества падений человечества.

Мысли неслись с головокружительной быстротой. Она видела сменяющие друг друга эпохи, империи, которые приходили и уходили, оставляя после себя лишь историю и легенды. Конец их был как неизбежен, так и непредсказуем, и каждый раз становился все катастрофичнее. Никто не думал, что конец наступит при их жизни. Люди смотрели на высокую стену из бетона и железных прутьев, полагая, что ее падение увидят их дети или внуки. А потом следующие поколения построят новую стену, прочнее и выше. Как и при каждом очередном падении.

Тем временем песок по другую сторону стены становился все тяжелее и тяжелее. По одной песчинке зараз. Как часы. Как тикающий таймер бомбы. Или целая их цепочка — десятки похожих на хлебные буханки бомб, закопанных вдоль подножия стены посреди ночи, размещенных там одержимыми чудовищной идеей дайверами и пиратами, которые устали от прохладной тени, отделяющей один мир от другого, жестокой черты между теми, кто тяжко трудится весь день, и теми, кто может позволить себе подождать.

Теми, кто думает, будто может позволить себе подождать.

Тик. Тик. Тик. Песок и секундная стрелка. Вик смотрела с верхушки дюны, с палубы сарфера ее погибшего любимого, и к горлу ее подступала тошнота, всепоглощающий ужас, промелькнувший в ее мыслях, когда в груди ее отдавались глухие удары.

Приглушенный грохот походил на неритмичный бой барабанов: бум… бум-бум… бум. Бум.

А потом мир пошатнулся. То, что должно было выдержать любые удары, горестно склонило голову. Тело вздрогнуло, теряя равновесие, из-под ног выбило почву. Вик не сводила взгляда с происходящего, прикрыв рот рукой. Послышался заглушенный платком крик Палмера, который спрашивал, что случилось.

Те, кому больше всех повезло в жизни, стали самыми невезучими. Тех, кто жил ближе всего к стене, раздавило на месте. Те, кто жил внутри ее, попросту исчезли. Именно им было что терять, и они потеряли все. Песок, которому они позволяли накапливаться в течение поколений, хлынул вниз, довершив начатое бомбами. И бетонная плита высотой с многие пескоскребы с грохотом обрушилась плашмя.

Дюна, на которой стояла Вик, задрожала. По склонам всех окрестных дюн потек песок, поскольку гравитация и сотрясение земли заставили их всех потерять по дюйму высоты. Вик почувствовала удар о палубу сарфера подошвами своих ног. Мгновение спустя пришел грохот, глухой рев глубоко в груди. А потом в сторону Спрингстона скользнула огромная волна песка, неестественная дюна, желавшая обрести свой законный уровень, стекая будто вода на пескоскребы, рынки и площадь. Здания рушились, теряя опору, с верхних этажей сыпались маленькие черные фигурки, жестоко вышвырнутые из своих семейных жилищ.

Песок катился все дальше. Разлившись вширь, он зацепил Шентитаун, тех немногих, кому не повезло жить вдоль края тени, захватывавшей часть домов во время летнего солнцестояния. Они тоже погибли. Уцелели лишь те, кто жил дальше. То, чего ожидали спустя десятилетия, свершилось в один миг. Шентитаун стал новым Спрингстоном. И еще Вик увидела, что песчаный поток захватил в том числе и «Медовую нору», прямо на нечеткой линии между самим городом и окрестностями.

Ее мать погребло под песком. Город погиб. И где-то сейчас радовалась небольшая группа мужчин.

Ветер усилился. Казалось, сами небеса приспосабливались к новому миру. Заскрипел гик сарфера, шевельнулся главный парус. Палмер что-то кричал. Не обращая на него внимания, Вик прыгнула обратно на сиденье и, схватив тросы, натянула их что есть силы. Кливер развернулся с могучим хлопком, и сарфер устремился вперед. Вик вела его в опасной близости от края дюны, борясь с рулем. Мысли лихорадочно сменяли друг друга. Она направлялась туда, где в последний раз видела «Медовую нору». Когда-то она поклялась никогда больше туда не возвращаться. Но теперь ей хотелось оказаться там как можно быстрее.

Сарфер мчался через дюны к полю обломков, где еще недавно стояли дома и лавки. Сквозь скрип мачты и звон натянутых канатов слышались крики о помощи и вопли ужаса. Вопли из прошлого. Вик сосредоточилась на участке песка на краю разрушений. Путь преграждал гребень из жести, металла и дерева. Она остановила сарфер на краю города и, спрыгнув в песок, побежала среди дюн, вдруг ощутив себя вновь шестнадцатилетней, когда она бежала полуголая по пустыне. Тогда была ночь, и она бежала прочь от «Медовой норы».

Она зашла туда просто выпить вместе с двумя подругами. За одной порцией последовала вторая, но она все еще соображала и могла сказать мужчинам «нет». Она больше не смеялась. Но комнаты наверху никуда не девались, как и ожидания тех, кто считал, будто может получить все, что захочет, заплатив ту или иную цену — достаточно для них дешевую. Снимем комнату. Идем, будет весело. Крепкие руки. И подзуживавшие ее подружки.

Вик бежала по песку, вспоминая, и по щекам ее текли слезы.

Двое мужчин. Смех. Отдающее пивом дыхание. Сильные руки строителей и работяг. Сильные руки привыкших брать и получать свое. Смех. Их веселили ее крики. Ей не хватало сил сопротивляться, но ее жалкие попытки вызывали у них приступы хохота. Вик слышала за стеной крики подруг, которые колотили в запертую дверь, прося прекратить, стучали в другие комнаты, где подобные кошмары были скорее обычным делом, нежели случайностью.

Песок стал рыхлым. Вик добралась до края уцелевших домов — туда, где остановилась атака громадной дюны. Она пробежала мимо людей, которые стояли неподвижно и лишь тупо таращились, не помогая, не слыша приглушенных криков, прижав ко рту мозолистые руки и кусая источавшие пивное дыхание губы. Впервые ей показалось, будто ее погребло заживо и песок давит ее, жестоко сжимая со всех сторон.

Она бежала по песчаному склону, пока не почувствовала, что ноги перестают ее слушаться. Свернув туда, где прежде стояла «Медовая нора», Вик натянула оголовье, опустила маску, включила костюм и нырнула вперед, скрывшись под песком. Там, где она была свободна и ничто не могло ей помешать.

Повсюду виднелись яркие объекты — желтые и оранжевые пятна крупных трофеев, рай для добытчика, богатства, принесенные сюда от самой большой стены. Были тут и сами богачи. Вик увидела впереди очертания попавшего в песчаную ловушку человека, — скорее всего, было уже слишком поздно, но она все же сформировала под телом столб из песка, отправив его на поверхность. Она видела погребенные и расплющенные дома. Постоянно приходилось огибать обломки. А дальше впереди, там, куда она до этого бежала, — трехэтажное здание, которое она хорошо помнила, дом кошмаров, полностью заключенный внутри дюны. Никто больше не пострадает в этом здании. Их страдания уже закончились. Здание было заполнено песком.

Вик скользнула в разбитое окно, уплотняя вокруг себя песок, чтобы защититься от осколков стекла. Стены внутри покосились, здание почти обвалилось и могло бы рухнуть, если бы не низкая бетонная стена сзади, удерживавшая песок. Вик подстроила маску под рыхлый песок внутри «Медовой норы». Повсюду виднелись яркие пятна тел, столов и стульев, отблески стеклянных кувшинов и бутылок. Она промчалась через большой зал, затем через перила балкона — вернее, через то место, где раньше стояли перила. Вдоль третьего этажа тянулся розоватый воздушный карман — песок туда не добрался. Вик начала перемещать тех, кого могла, в сторону воздуха, но поняла, что уже поздно. Слишком поздно. Даже если люди успели вдохнуть полной грудью, когда все случилось. Даже если они закрыли рты. Несколько минут — и смерть. Мать умерла, так с ней и не попрощавшись.

Вик увидела дверь в комнату, где с ней случилось то, чего она так и не смогла забыть, — целую, невредимую и наглухо запертую, так что никто не знал, что там за ней, кроме тех, кто находился внутри. Никто. Теперь они задохнулись.

На экране маски светился ярко-зеленый индикатор полного заряда. Костюм был готов к глубокому нырку, в нем хватало заряда, чтобы удержать целый мир, чтобы выдержать столб песка и воздуха, который всегда давил на Вик. Но воздуха в легких оставалось лишь на минуту-другую. Сердце отчаянно колотилось, сжигая кислород. Она оказалась к этому не готова. Не готова к тому, что ее мать умерла.

Кричать под песком было бесполезно — никакие другие дайверы все равно не услышали бы ее криков. Ей некуда было выплеснуть ярость. Но что-то взорвалось внутри Вик, будто большая стена, державшаяся многие годы. Стена рухнула, выплескивая гнев и злость, и Вик ощутила прилив энергии, хлынувшей в ее костюм. А вместе с ней — невероятную силу, способную поднять любой двигатель или автомобиль, сорвать крышу с древнего пескоскреба.

Земля задрожала и вспучилась, песок надавил снизу, и «Медовая нора» поползла вверх. яростно скрючив пальцы, Вик кричала что есть мочи под песком, где ни один дайвер не мог ее услышать; в рот и на язык ей сыпался песок, пропитанный пивом и напоминавший о кошмарном прошлом. Мир загрохотал и накренился, затрещали стены, и песок потек из отверстий, из окон и дверей, будто теплый мед, будто кровь с молоком, изливаясь из этого чудовищного места, где давно было похоронено прошлое. «Медовая нора» поднялась из пустыни и, вздрогнув, осела на дюны.

«Медовая нора» — полная отплевывающихся, кашляющих, ошеломленных и мертвых людей — была тошнотворным образом спасена. А Вик, вновь измученная, напуганная и плачущая, как когда-то здесь же, рухнула наземь у двери своей матери, открытой двери матери, и кровь на этот раз текла только из ее ушей и носа.

Слышался отдаленный рокот — звук барабанов, тяжелая поступь, могучий пульс некоего бога. Коннер знал этот звук, напомнивший ему гром далеко на востоке. То был приглушенный грохот повстанческих бомб, предвещавший хаос, смерть, покрасневшие дюны и рыдания матерей. Кинув ложку в миску с похлебкой, Коннер вскочил из-за пропитавшегося пивом стола в «Медовой норе» и бросился наверх предупредить мать.

Он перепрыгивал через две ступеньки. Его догнал брат Роб. Пока они бежали по балкону, вдали раздались новые взрывы. Опасность. Насилие. А может, ничего особенного. Может, это просто стреляли из пушек, празднуя обнаружение Данвара. Коннер едва не почувствовал себя глупо, будто мальчишка, который в панике бросился к матери, ища спасения и совета.

Коннер распахнул дверь ее комнаты, зная, что внутри нет клиентов, только его сводная сестра Лилия, появившаяся из Ничейной земли. Едва шагнув в комнату, он вдруг ощутил подземный грохот, отдавшийся в подошвах отцовских ботинок, и понял, что происходит. Он понял, что это не обычные бомбы. Чудовищный грохот и невероятно громкий шорох означали, что на них наступает песок.

За короткое мгновение между двумя ударами сердца, пока нарастал шум, пока мать кричала сыновьям, что нужно бежать, задержать дыхание, у Коннера возникла лишь одна мысль — броситься на кровать, защитить девочку, за которой он ухаживал последние два дня. Он метнулся через комнату, Роб следом за ним, и, когда они уже преодолели полпути, волна песка врезалась в «Медовую нору».

Пол под ногами Коннера накренился, будто некий бог выдернул из-под них ковер. Он упал. Послышался звук ломающихся дерева и жести, разлетелось вдребезги стекло, внезапно наступила темнота, раздался треск, и на Коннера и его семью хлынул пустынный песок.

Он едва успел услышать, как мать кричит, чтобы они задержали дыхание, когда песок придавил его, забившись в нос и между губами. Прижатый к полу, он ощущал у себя на спине вес десятерых невидимых противников, чувствуя рядом присутствие своего брата Роба. Он попытался запомнить, где его брат — и где его мать, — а потом песок поглотил их всех.

Кромешная тьма. И остатки тепла в песке от солнечных лучей. Полная тишина. Только пульс, который он ощущал в сдавленной шее. Пульс в висках. Он не мог вздохнуть, не мог сглотнуть, будто чьи-то руки сжимали его горло. Где-то рядом был его брат. Невозможно было даже крикнуть. Его охватила паника, будто он оказался в гробу. Сколько он ни напрягал мышцы, не удавалось сдвинуться ни на дюйм, — так, вероятно, чувствует себя парализованный. Так чувствует себя каждый, кто когда-либо оказывался погребенным заживо. «Вот как оно бывает. Вот как оно бывает. Вот как оно бывает», — крутилось в голове у Коннера. Прежде погибшие были для него лишь найденными в песке телами. Но теперь он чувствовал то же самое, что и они, — бессилие и ужас, невозможность пошевелить челюстями даже для того, чтобы оплакать своих матерей.

Он молился и вслушивался, пытаясь уловить звуки раскопок, но слышал лишь собственный пульс. Может, их не столь уж глубоко засыпало. Может, с матерью все в порядке и ее просто прижало к стене. Может, Лилия — его сводная сестра — жива и о ее истории станет известно. Может, у него еще осталось воздуха на минуту и его смогут откопать. Но грохот, тот грохот… и слишком много песка. В комнате царила тьма. Песок затопил второй этаж «Медовой норы». Наверняка обрушилась большая стена. Рухнула от взрыва. При этой мысли песок на спине Коннера вдруг стал еще тяжелее. В темноте и безмолвии он представил себе тот кошмар, который сейчас творился снаружи. Его быстро приближающаяся смерть стала булавочным уколом в обширном мире страданий. Тот рокот песка, который он слышал, издавала наступающая на них дюна, огромная дюна за шаткой стеной, на которой он родился. Дюна явилась за ним. Она нашла его. И теперь намеревалась забрать его жизнь.

Поняв всю тщетность борьбы с песком, Коннер расслабился — и тут же почувствовал, будто давившая на его спину тяжесть возросла, словно тело его обмякло и песок стремился поглотить освободившееся пространство, забирая все что можно. Сколько еще? Желание вздохнуть становилось все непреодолимее, будто во время игр с братом, когда они напрягали легкие и считали на пальцах. Кружилась голова. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сознание ускользало. Внезапно на него вновь нахлынула паника, вместе с яростным нежеланием умирать. Ему не хотелось умирать. Ему хотелось позвать Роба, мать, сказать им, что он их любит, и пусть их вытащат отсюда, пусть хоть кто-нибудь их откопает.

Ему казалось, что песок уже не так давит на его тело — может, онемела кожа, а может, останавливалась кровь в жилах. Коннер вдруг отчетливо вспомнил, как отец разбудил его однажды утром, приложив палец к седой бороде и делая знак молчать. С трудом соображая, полусонный Коннер вышел из комнаты, которую делил с братом и сестрой, и отец повел его по узкой лестнице на вершину большой стены, где они уселись лицом на восток, свесив ноги. Безветренный, бесшумный рассвет — первый безмолвный восход солнца, который он когда-либо видел, один из тех редких моментов, когда боги перестают грохотать и успокаиваются, когда на них не задувает песок. Коннер сидел и смотрел, как утреннее солнце поглощает звезды, а потом Марс и в идеально-голубом небе расцветает золотистый светящийся купол.

«Почему так тихо? — в замешательстве шепнул он тогда отцу. — Теперь всегда будет так?»

«Еще полчаса, — ответил отец, глядя в небо. — Если повезет».

У Коннера вдруг возникло огромное желание насладиться этим мгновением. Запомнить его, впитать в себя. То, как хлопает крыльями летящая на восток ворона. То, как солнце согревает прохладный утренний воздух. Безветрие на щеках. Тяжелую руку отца на плече. «Запомнить. Запомнить», — говорил он себе. Желание, чтобы так оставалось всегда, охватывало его разум, будто подставленные под кран с проточной водой ладони. А потом он взглянул вдоль стены и понял, что они наслаждаются мгновением в одиночестве.

«Нужно разбудить остальных, — прошептал он. — Палмера и Вик…»

Отец сжал его плечо.

«У них были свои рассветы. А этот — твой».

Больше они не сказали ни слова. А потом солнце поднялось над дюнами, вернулся ветер и возобновился преследовавший их во сне адский рокот. И Коннер, сидя на большой стене рядом с отцом, вдруг понял, что мир полон тайн и странностей. Когда-то, когда он спал, отец точно так же водил на стену Вик и Палмера, чтобы показать им рассвет. Они не рассказывали об этом младшему брату, не делились с ним этим мгновением, и Коннер знал, что тоже не станет этого делать.

И здесь, в погребенной под песком «Медовой норе», он вдруг сообразил, что Роб никогда не видел безветренный рассвет вместе с отцом. Вообще не видел вместе с ним ни одно утро. Вообще его не знал. Песок вокруг тела Коннера стал еще более рыхлым, и он понял, что подходит к концу воздух в его легких, а вместе с ним заканчиваются и ощущения. У него имелась минута или две под давлением дюны, чтобы поразмышлять о жизни — и теперь его время истекло.

Но хотя песок казался легче, свое тело Коннер ощущал острее, чем прежде. Он сглотнул слезы. Сглотнул! Сжимавшие его шею кулаки ослабили хватку. Слышался подземный гул и шорох — будто кто-то нырял рядом. Ему уже доводилось слышать подобный звук, когда он прижимал ухо к утрамбованному песку, под которым искал сокровища отец. Звук этот дайвер мог услышать лишь тогда, когда его костюм был отключен, но включен у кого-то другого. Коннер вдруг обнаружил, что может пошевелиться. Кто-то разрыхлял песок.

Он все еще не мог дышать, оставаясь погребенным и слепым, не зная, на сколько еще сердцебиений хватит его легких, но попытался, преодолевая сопротивление песка, дотянуться до ботинка. С тем запасом воздуха, что у него имелся, он не мог плыть, не мог никуда добраться, но, возможно, ему удалось бы поднять колено, сунуть руку внутрь, достать оголовье, включить питание, нашарить провода. Он извивался на шершавом полу, будто под тяжестью тысячи плотных одеял, чувствуя рядом присутствие младшего брата, который никогда не умел столь надолго задерживать дыхание. Коннер сумел подсоединить оголовье. Между контактами захрустел песок. Вряд ли сработает. Он надел оголовье на голову, песок стал менее вязким, а потом он ощутил связь с наносом, давившим на него со всех сторон.

Маски у него не было. Он не мог видеть и не мог дышать. Но он мог двигаться. Времени оставалось в обрез. Коннер двинулся туда, где, как он считал, должен был быть его брат, и нащупал тело. Он схватил Роба, не почувствовав, как тот хватается за него в ответ, вообще не ощутив в нем жизни, но у него не было времени об этом размышлять, как и о чуде, каковым оказались ботинки, или о дайвере рядом — только о том, как добраться до кровати. Он тащил Роба за собой, как какую-то добытую находку. Еще одно тело. Кто-то на кровати. И этот кто-то пошевелился.

Коннер на ощупь понял, что это его мать. Живая. Что-то лежало у нее на коленях. Он не ждал, не думал, у него уже не осталось воздуха ни на единое биение сердца. Он из последних сил толкнул песок вверх, уплотняя его над головой, вновь почувствовав себя в том гробу, который устроил ему Райдер, пробиваясь наверх, сквозь потолок на третий этаж. Темнота. Рыхлый песок. Свет. Тусклый, но свет. А потом воздух. Затхлый чердачный воздух. Восхитительный воздушный карман. И Коннер, окончательно обессилев и давясь песчаной крошкой, лишился чувств.

Вряд ли он долго пробыл без сознания. Он очнулся на движущейся груде песка. Рядом его мать прижималась губами ко рту Роба, раздувая дыханием его юные щеки, и с волос ее сыпался песок, покрывая лица обоих.

Песок под ними опускался, кружась в утекающем куда-то вниз водовороте. Над головой слышался непрекращающийся треск древесины. Казалось, весь мир пришел в движение, как и «Медовая нора». Сквозь свежие трещины в стене бил свет. Беспорядочно громоздились бочки и ящики, сдвинутые в сторону, когда Коннер толкал свою семью наверх сквозь потолок. Они находились в складских помещениях на третьем этаже, но при этом оседали вниз вместе с быстро понижавшимся уровнем песка, пытаясь найти опору и сохранить равновесие. Мать ругалась, с трудом удерживая на руках Роба.

Вспомнив про ботинки, Коннер уплотнил песок, создав нечто вроде ровной площадки. Мать снова начала дышать в рот Робу. Девочка, Лилия, тоже была здесь, живая. Она смотрела широко раскрытыми глазами на Коннера, глубоко дыша. Отец хорошо ее обучил. Но Роб… Бедняге Робу, которого сызмальства влекло все связанное с дайвингом, так и не представился шанс поплавать под песком. Для него это оказался первый раз. Только бы не последний. Только бы не последний.

Коннер, слишком уставший и отупевший, смотрел, как трудится мать, и боялся сказать хоть слово, сосредоточившись на том, чтобы поддерживать плотность песка, пока они оседали вниз. Песок, заполнивший «Медовую нору», утекал из нее, вибрируя, будто кто-то заставлял его двигаться. Жесткий песчаный помост опустился обратно в дыру, в комнату матери. Стало светлее. Песок сыпался через разбитое окно и потрескавшуюся стену. «Медовая нора» теперь оказалась поверх дюн. Коннер ничего не понимал, чувствуя ярость и силу песка через ботинки и оголовье. Что-то обожгло его виски, будто вспыхнула ткань, а затем ярость и жар исчезли. Мир замер. В комнате все было покрыто слоем песка, но основная масса наноса высыпалась. Коннер попытался сопоставить события последних нескольких минут, подумав, что, возможно, «Медовая нора» совершила полный оборот и его погребло под песком на ту самую минуту, когда мир перевернулся вверх ногами, а потом принял исходное положение, и песок ушел.

Он приблизился к матери и Робу. Брат не шевелился. Мать склонилась над ним, положив ладони на грудь, и резко надавливала на нее, считая вслух. Досчитав до пяти, она начала дуть Робу в рот.

— Что мне делать? — спросил Коннер.

Мать не ответила, повторяя ту же процедуру, будто приводя в чувство пьяного. Именно потому они принесли девочку в «Медовую нору». Мать умела спасать людей. Такова уж была ее натура. И Коннер наблюдал это собственными глазами. Он сочувствовал ей, сочувствовал Робу. Взяв брата за маленькую безвольную ладошку, он увидел, что Лилия держит Роба за другую руку. Всех четверых покрывал слой песка. Внезапно мать тяжело вздохнула…

Нет, всхлипнула. Мать всхлипнула. А вздохнул Роб.

Брат выплюнул изо рта песок и судорожно задышал. Мать прижала его голову к груди, и Коннер почувствовал, как пальцы брата сжимаются вокруг его собственных. Он понял, что слишком крепко стиснул руку Роба.

— Воды, — сказала мать.

Она повернулась к Коннеру, но взгляд ее упал мимо него, на что-то на полу. Глаза матери широко раскрылись. Коннер обернулся, ожидая, что за его спиной обрушивается очередная песчаная лавина, и увидел лежащее на полу возле двери тело женщины. Из ее уха текли красные струйки. Голова была повернута в его сторону, глаза закрывала маска. Но Коннер узнал бы ее с расстояния в тысячу дюн. Его сестра. Здесь. Это казалось еще более необъяснимым, чем поведение песка.

Коннер шагнул к ней, но его рука запуталась в тянувшихся от оголовья к ботинкам проводах. Сорвав оголовье, так что оно волочилось за ним, он наконец добрался до сестры.

— Вик? — Он перевернул ее на спину и поднял маску. Из ее носа шла кровь. Вскрикнув, Коннер повернулся к матери, которая все еще держала Роба, умоляя его дышать. — Что мне делать? — спросил он.

Мать плакала. Слезы оставляли в песке под ее глазами темные полоски, похожие на испорченный макияж. Сорвав рубашку, Коннер вытряхнул песок и промокнул нос Вик.

— Она дышит? — спросила мать.

— Не знаю!

Он в самом деле не знал. Как проверить? Что вообще произошло? Вик и весь этот песок. Мир перевернулся с ног на голову. Роб кашлял. Передав его Лилии, мать подошла к Коннеру. Вид у нее был странно спокойный — казалось, она нисколько не удивилась. Потрогав шею Вик, она прижалась щекой к губам дочери. И Коннер снова увидел мать в деле. Она воспринимала движущиеся дюны как данность, пусть даже мир уходил у нее из под ног — поскольку мир всегда пребывал в движении. Для Коннера случившееся стало шоком, но мать просто действовала, спасая их.

Вик пошевелилась и застонала.

— Что за гребаная хрень? — в замешательстве спросил Коннер, ощутив ни с чем не сравнимое облегчение. Он окинул взглядом царивший вокруг хаос, свою тяжело дышавшую и засыпанную песком семью. Возможно, мать не услышала — она ничего не ответила, не велела ему следить за языком, лишь обнимала дочь. Веки Вик дрогнули, ее покрытые песчаной коркой губы раздвинулись, послышался стон, а затем вздох.

Вик попыталась сесть и огляделась, похоже силясь понять, где она.

— Спокойнее, — сказала мать.

Но Вик ее словно не слышала. Вик не хотела успокаиваться.

— Там есть другие, — сказала она, будто не теряла сознание, будто у нее не шла кровь, будто она договаривала какую-то начатую год назад фразу. Год назад. Именно столько минуло с тех пор, как Коннер видел ее в последний раз. И первые ее слова были: «Там есть другие». А потом: — Мне нужно идти.

Шатаясь, она поднялась на ноги и, опираясь одной рукой о дверной косяк, поднесла другую к маске.

— Большая стена… — проговорила мать, показывая на остатки окна.

Вик потерла нос и взглянула на свой палец.

— Проверь, что с остальными. — Она мотнула головой в сторону балкона и направилась к выходу.

— Подожди, — умоляюще сказал Коннер.

Но его сестра уже бежала вниз по лестнице. И слово, с которым она их покинула — «остальными» — застряло в его голове. Собственное чудесное спасение и вызванное случившимся замешательство вдруг потускнели на фоне внезапно пришедшего осознания, что опасность может грозить многим. Мать, похоже, поняла. Не говоря ни слова, будто поведение дочери нисколько ее не удивило, она откупорила кувшин с водой и подала Лилии, которая взяла его забинтованными руками и, превратившись из пациентки в заботливую сиделку, поднесла к губам Роба.

Лишь один Коннер все еще с трудом соображал, ощущая тупой звон в ушах от взрыва бомбы. С минуту он пытался окончательно осознать, что жив, прежде чем броситься на помощь другим. Его мать и Вик вели себя так, будто с ними уже случалось подобное. Даже Лилия, похоже, быстро освоилась в этом чудовищном мире. Растерянно повернувшись кругом, Коннер услышал топот бегущей по лестнице сестры. На полу лежало оголовье от дайверской маски, и от него тянулись провода к отцовским ботинкам.

Собрав провода, Коннер натянул оголовье на лоб. Там, снаружи, были погребены люди. Его погребенный народ. Он это знал. Коннер выбежал из комнаты, крича сестре, чтобы та его подождала.

Коннер боялся, что к тому времени, когда он окажется снаружи, Вик уже уйдет глубоко под песок. Он сбежал по лестнице, которая раскачивалась под ногами, держась лишь на нескольких гвоздях. По всему бару двигались люди, помогая друг другу подняться. Некоторые тела наполовину погребло под наносом, но живых было не меньше, чем мертвых, — настоящее чудо. Добравшись до входной двери, Коннер уже смутно догадывался, чтó совершила его сестра и почему все они до сих пор живы. Хотя такое было просто невозможно — поднять целое здание вроде этого. Из ее ушей и носа текла кровь. Именно тогда он ощутил страх за сестру — чувство, запомнившееся с детства.

Он увидел, что она бежит по песку, вместо того чтобы в него нырнуть. Вокруг простирался похожий на кошмарный сон мир: смятая жесть и расколотое дерево посреди волнующегося моря нового песка. Раскинувшийся на западе Шентитаун, похоже, не пострадал, но те, кто жил на восточной окраине, пропали без вести. Коннер видел людей, бегущих с лопатами и ведрами. Другие стояли на вершинах далеких дюн, прикрыв рукой глаза и тупо глядя на чудовищные разрушения. Коннер бросился следом за сестрой. Взглянув через плечо на восток, он увидел почти ровное пространство руин. Из песка торчал край упавшего пескоскреба, будто хребет наполовину погребенного трупа. Там, где когда-то была большая стена, возвышалась дюна. Весь остальной песок, накапливавшийся в течение поколений, исчез. Все бедствия распределились ровным слоем.

Коннер сосредоточился на том, чтобы поспеть за Вик, стараясь не думать о большой стене и пустом месте там, где она когда-то высилась. При мысли о том, что подобному постоянству пришел конец, его охватил страх. «Не думай об этом. Следуй за Вик». Та по какой-то причине не ныряла под дюны, спасая других, а бежала среди зданий, выглядевших все более неповрежденными по мере того, как они удалялись на северо-запад. Коннер задыхался, его сердце отчаянно колотилось. Он обежал следом за ней вокруг какого-то дома, собираясь из последних сил ее позвать, когда заметил стоявший посреди открытого песка сарфер.

Главный парус был поднят, трепетала ткань, покачивался гик. Сарфер мятежников с красным парусом. Коннер вдруг понял, что сестра вовсе не случайно оказалась здесь, когда рухнула большая стена. Грохот, который он слышал, прежде чем хлынул песок, походил на взрывы далеких бомб. Десятки взрывов. Вик водилась с теми, кто мог это совершить. Мысль, что она могла в этом участвовать, могла приложить руку к смертям тысяч людей, могла прийти лишь затем, чтобы спасти их мать, причинила ему куда большую боль, чем обрушение стены, — будто жгучая царапина вместо тупой, повергающей в оцепенение травмы.

Возле сарфера Вик возилась с чем-то в багажнике. Нет… Не с чем-то, а с кем-то. Подойдя ближе, Коннер понял, что это его брат.

— Палм? — спросил Коннер, приходя в еще большее замешательство, и, прислонившись к горячему корпусу сарфера, перевел дух. Старший брат смотрел на него из тени импровизированного навеса. Лицо его было покрыто волдырями, губы распухли. Он слабо улыбнулся.

Вик отдавала распоряжения им обоим, суя что-то в руки Коннеру. Он увидел маску и оголовье. Сестра достала из рюкзака на пассажирском сиденье дайверский костюм. Палмер говорил, что вполне может нырять и чтобы она дала ему костюм. Он попытался встать, но Вик толкнула его обратно.

— Ты едва можешь ходить, — сказала она.

Коннер подумал о том, чтó могло случиться с его братом. Лицо Палмера осунулось, скулы обострились, на подбородке появилась щетина.

— Я могу ходить, — настаивал Палмер.

Вик на мгновение задумалась. Поскольку она редко пребывала в бездействии, казалось, будто прошла вечность.

— Тогда отправляйся в «Медовую нору», — велела она. — Помоги маме. Жди нас там.

— А что с сарфером? — спросил Палмер.

— Оставь его. Просто возьми воды. И будь осторожен. Песок рыхлый, и повсюду обломки. — Она повернулась к Коннеру. — Чего ты ждешь? Надевай костюм — и вперед.

Упав на песок, Коннер сбросил ботинки и убрал оголовье. Рубашки на нем не было — она осталась в «Медовой норе» с кровью сестры на ней. Он натянул дайверский костюм. Тот оказался ему велик, и от него пахло чужим потом. Сестра помогла ему застегнуть молнию, ругаясь из-за попавшего в нее песка. Давая распоряжения Коннеру, она сняла с креплений два баллона и открыла вентили.

— Спасать погребенных в сплошном наносе уже слишком поздно, — сказала она. — Будем искать воздух, ясно? Любое пурпурное пятно — вот наша цель. Начнем здесь, на окраине города, где больше всего шансов. Нет смысла проверять все маленькие здания, только неповрежденные. Все, что окнами на восток, можно пропускать. Этот редуктор иногда заедает — приходится его вынимать и стучать им о баллон. Сумеешь?

Коннер кивнул, просовывая руки в ремни баллона, который сестра держала на весу.

— Хорошо. Пошли.

Они снова побежали назад к пустоши из разрушенных домов. Вскоре от дайверского костюма пахло уже потом Коннера. Сестра показала на край крыши, торчавшей из ровного песка и, нырнув, скрылась под дюной. Коннер опустил маску на глаза, отцепил болтавшийся на бедре редуктор и сунул загубник в рот. Упав на песок, он ощутил легкую вибрацию, и тот расступился перед ним. Пустыня поглотила его, как поглотила многих других. Но он мог дышать. И помочь тем, кто не мог. Работы хватало, а ведер было слишком мало.

Он сбился со счета. Разбросанных и погребенных под песком тел были тысячи, но им с Вик удалось найти лишь десятки живых в воздушных карманах. Возможно, всего около сотни выживших. Перестав считать, Коннер сосредоточился на тех немногих живых, кого они могли спасти.

Вытащив найденного под перевернутой ванной мужчину, он снова нырнул в песок и помчался под дюнами следом за сестрой. Ему казалось, будто он летит — костюм и оголовье, которые она ему дала, были мощнее любых, которые он когда-либо надевал, костюм мятежника, усиленный до опасного предела. Каждая мерцающая пурпурная или синяя вспышка там, где вид на песок на экране маски прерывался воздушным карманом, воспринималась как маяк надежды. Коннер проплывал мимо тел и среди разрушенных домов, пробивался сквозь стены и уцелевшие окна, говоря перепуганным выжившим, чтобы они задержали дыхание, а затем брал их на руки и поднимал к свету.

Вломившись в один из уцелевших домов, он нашел там семью из четырех человек. Послышались крики, когда в проделанную им дыру посыпался песок и они увидели красный свет дайверского фонаря на его шее.

— Задержите дыхание, — сказал он им, сомневаясь, что сумеет поднять четверых сразу. Даже двое требовали немалых усилий. Но песок засыпáл их дом. Девочка закричала и вцепилась в мать. Вик скрылась в другом здании. Коннеру нужна была помощь сестры. Песок не собирался медлить.

Он протянул редуктор девочке:

— Можешь через это дышать?

Мать девочки велела ей взять загубник в зубы, не дышать носом и держаться рядом с дайвером.

Коннер кивнул в сторону разбитого им окна. Семья поползла за ним по поднимавшемуся песку. Девочку он тянул за собой за воздушный шланг. Когда песок выровнялся, Коннер поднял руки и взял в одну мальчика, ровесника Роба, а в другую девочку. Родители окружили их, заключив в объятия. Последний взгляд на их лица в бледно-красном свете, глубокие вдохи вокруг, раздутые щеки, расширенные от страха глаза — и Коннер направил их в сторону окна. От напряжения кровь в висках стучала, будто молот под черепом, он чувствовал, что еще немного — и он утонет в густом тяжелом песке, но при мысли о Вик, поднявшей целое здание, его вдруг охватила злость на весь мир, и, хотя Коннер настолько сосредоточился, что даже не осознавал, что они вообще движутся, он увидел над головой пурпурное небо, нависавшее все ближе, а потом ощутил на лице ветер и песок, услышал судорожные вздохи и благодарности спасенных, которые обнимали друг друга, все в песке.

У него не было времени отвечать. Ему вернули редуктор, весь в песке и слюне спасенной девочки, и Коннер, мрачно взяв его в рот, снова нырнул — парень, которому говорили, что ему никогда не стать дайвером, теперь стал им в силу стечения обстоятельств, ужаснее которых быть не могло.

Вернувшись в «Медовую нору», они обнаружили разоренное здание, в котором собрались сломленные люди. Вик на миг показалось, будто здесь мало что изменилось. Потрепанный бордель стал теперь самым высоким сооружением, оставшимся во всем Спрингстоне. Приземистое здание возвышалось будто башня. А поскольку оно стояло на новой восточной границе цивилизации, оно стало также новой стеной. Под его защитой уже поставили несколько палаток. Лишь простиравшийся к западу Шентитаун остался целым и невредимым.

По пути к зданию Вик казалось, будто она все еще видит тела под ногами, будто ее «песчаное зрение» стало постоянным. Мертвецы походили на пятна перед глазами, которые появляются после того, как слишком долго смотришь на солнце, на плавающие в поле зрения хлопья песка.

Они с Коннером бросили свои баллоны за дверью. Здание все еще было засыпано песком, целые дюны которого возвышались по углам. Ровный слой песка покрывал пол. Вик разрыхлила песок словно воду, когда поднимала здание, но он высыпался не весь, собираясь в застывшие лужи. Среди груд наноса перемещались десятки людей, в надвигавшихся сумерках вспыхивали свечи и фонари, разгоняя мрак. Вик видела, как люди наливают воду, черпают пиво из бочек. Здесь, в этом самом неправдоподобном из убежищ, собирались те немногие, кто выжил.

Вик увидела своего младшего брата Роба, который ухаживал за лежавшей на песке женщиной. Мать Вик ходила от одного раненого к другому с фляжками. Пахло спиртным, и Вик заметила, как кто-то очищает рану жидкостью из взятой в баре бутылки, наклоняя ее над посудным полотенцем и осторожно промокая поврежденную плоть. Там были те, кого она вытащила из-под песка. Некоторым помог Коннер. Они оба говорили спасенным, чтобы те искали «Медовую нору». Людей было много и вместе с тем недостаточно.

Ее мать Роза управляла всеобщим хаосом. Некоторые из ее девушек, все еще в своих балконных нарядах, ходили по бару, ухаживая за плачущими, ранеными, страдающими от жажды.

— А вот и Палмер.

Коннер показал на лестницу. Вик увидела брата, который заколачивал на место гвозди, утирая пот со лба между ударами молотка. Повесив маску на верхушку баллона, она поспешила к нему.

— Что ты творишь? — спросила она, выхватывая у него молоток.

Брат открыл было рот, чтобы возразить, но пошатнулся, и Вик едва его удержала. Коннер тоже оказался рядом, и они вдвоем повели его к барному табурету, пока Палмер хрипел про кучу всего, что необходимо сделать.

— Лестница вот-вот развалится, — заявил он.

— Это ты вот-вот развалишься, — ответила Вик. — Принеси ему воды.

Коннер поспешил за стойку. Вик взвесила в руке молоток. Она сама едва держалась на ногах, полностью выбившись из сил, но вернулась к лестнице и начала забивать оставшиеся гвозди. Когда она замахнулась для очередного удара, чья-то рука схватила ее за запястье.

— Еще чего надумала, — бросила ее мать, отбирая молоток и суя в руки Вик дымящуюся чашку с похлебкой. — Сядь. Поешь. Ты много часов ныряла.

Вик взглянула на мать, на морщинки на ее лице, на черты, столь похожие на ее собственные, и увидела в ней женщину, а не представительницу определенной профессии, увидела, что сама могла бы стать такой же всего через несколько лет — уставшей, измотанной, готовой на все, чтобы прожить. Она начала было извиняться, сама не зная за что, но не могла найти подходящих слов. А потом она вдруг поняла, что с трудом сдерживает желание заплакать, разрыдаться, обнять мать, размазывая слезы и сопли о ее грудь, рассказать ей про Марко, какой он был отличный парень, хоть и связался не с теми людьми, и как он умер вместе со многими тысячами других. Но она сдержалась, лишь позволила проводить себя к стойке, где села и послушно влила в себя несколько ложек похлебки, зная, что ей нужна пища, зная, что мать права.

Палмер пил пиво из кувшина, вероятно, экономя воду для других. Коннеру тоже дали миску похлебки. К ним присоединился Роб, которого потянуло к собравшейся вместе семье, и Вик попыталась вспомнить, когда они вот так собирались в последний раз. Она заметила взгляд матери, похоже думавшей о том же самом.

— Насколько все плохо? — спросила мать, и Вик поняла, что ошибалась. Мать думала не только о семье.

— Почти весь Спрингстон под песком, — ответила Вик, помешивая похлебку. — Восточные колодцы придется копать заново. Их засыпало. И насосы вместе с ними.

Коннер напрягся:

— Мне нужно выяснить насчет насоса в Шентитауне. И найти…

— Насоса в Шентитауне не хватит, чтобы снабдить всех водой, — сказала Вик. — Сколько людей с той стороны города приходили сюда к водозабору?

— Как насчет совета отца? — спросил Коннер, поворачиваясь к матери. — Может, нам следует уйти на запад, как он говорил?

Вик замерла с ложкой в руке. Похлебка пролилась на стойку.

— Когда это отец говорил, что нам нужно уйти жить в горы?

— Не в горы, — сказал Роб. — За них.

Повернувшись, Вик взглянула на взгромоздившегося на барный табурет младшего брата.

— Может, тебе стоит перейти на воду? — заметила она, решив, будто тот перебрал пива.

Роза положила руку на плечо Вик. Палмер странно посмотрел на сестру.

— Что? — спросила она. — Что ты так смотришь?

Казалось, будто все знают нечто такое, чего не знала она.

— Не волнуйся, — сказал Палмер. — Я сам узнал несколько часов назад.

— Дайте ей поесть, — приказала мать. — Вик, доедай похлебку, а потом пойдем со мной наверх.

— Наверх? — Вик почувствовала, как вспотели ее ладони, как подкатывает к горлу давний ужас. Вряд ли что-то могло ее заставить когда-либо снова подняться по этой лестнице. Внезапно у нее возникло желание вырвать вбитые ею несколько гвоздей, выдернуть их все, чтобы никто никогда больше не смог подняться по этим ступеням, ни она, ни ее мать, ни кто-либо еще. — Зачем ты хочешь, чтобы я поднялась наверх?

— Доедай похлебку. А потом я хочу тебя кое с кем познакомить.

Вик не могла сидеть и есть, пока все вокруг столь странно себя вели и не менее странно на нее смотрели.

— С кем? — спросила она.

И тут Роб выпалил то, чего не сказал бы никто другой.

— С нашей сестрой, — сообщил он. А когда Вик бросила на него взгляд, он показал ей свою кружку. — Это вода, клянусь.

— У меня нет времени на игры, — сказала Вик матери, стоя у подножия лестницы и держась рукой за перила, не в силах набраться смелости и сделать шаг. — Мне нужно вернуться к сарферу и добраться до Лоу-Пэба. Те, кто обрушил стену, готовы ударить по нему.

На ее спину легла ладонь, подталкивая наверх. Как тогда — когда ей было шестнадцать. Вик не поддалась. Мать поднялась мимо нее на ступеньку, повернувшись, окинула взглядом освещенную фонарями мрачную толпу и понизила голос.

— Не знаю, что вообще творится, черт побери, — сказала Роза, — или во что ты ввязалась. Не знаю, что там происходит. — Она готова была расплакаться, и Вик, забыв о своих страхах, прислушалась. — Слишком много всего для одного раза. Слишком много. — Она покачала головой и прикрыла рот ладонью. Вик увидела, что ее братья наблюдают за ними от стойки.

— Мама, тебе нужно немного отдохнуть. Делается все, что можно сделать. Спасать больше некого. С остальным можно подождать до утра.

— Твой отец все еще жив, — выпалила мать.

Вик схватилась за перила. «Медовая нора» словно скользнула обратно под дюны, закружившись вокруг.

— Что?..

Мать удержала ее за талию, не давая осесть на пол.

— Не знаю, как так сразу все случилось и в какие игры играют боги, но на следующий день после того, как ты ко мне приходила, Коннер и Роб принесли сюда девочку. На следующее утро после нашей с тобой встречи они явились сюда с голодной и раненой девочкой, которая выбралась из Ничейной земли.

— Что? — снова прошептала Вик, ничего не понимая. — Сколько она там провела? Как далеко забралась?

— Она не забрела туда отсюда, — сказала Роза. — Она из самой Ничейной земли. Поднимемся наверх. Пожалуйста.

Вик наконец поддалась на уговоры. Казалось, будто ее разум и чувства воспарили над землей.

— Что значит — отец все еще жив? Почему Роб назвал ее моей…

— Она твоя сестра. Сводная сестра. Ты должна ее услышать.

Оглянувшись, Вик увидела, что Палмер и Коннер поднимаются следом за ними. Роб слезал со своего табурета.

— А… папа? — Она посмотрела на балкон.

— Его держат по другую сторону Ничейной земли против его воли. Я все объясню. Но ты должна выбросить из головы Лоу-Пэб. Твой брат прав: возможно, уйти на запад — единственный выход. Думаю, именно это пытаются сказать нам боги.

Вик охватила злость при упоминании богов и разговоров о предназначении. Она видела слишком много мертвых, чтобы думать об этой суке по имени Судьба. Вик вдруг поняла, что стоит на балконе, глядя с высоты на множество страждущих и раненых, рыдающих и оплакивающих своих любимых, слушая их тихие всхлипывания, чувствуя запах пота в своем дайверском костюме, думая обо всех увиденных ею сегодня заживо погребенных, обо всех ужасах, посетивших это и без того несчастное место, об убитом Марко, о вмятом мужском лице за верстаком Грэхема, обо всех бомбах за многие годы, о насилии, о шрамах, о ведрах боли и страданий, которых было больше, чем песка.

— Никто за нами не надзирает, — сказала она матери и повернулась к собравшимся на лестнице братьям. — Никто не смотрит на нас сверху, — повторила она. — Все те созвездия, что мы видим, — лишь спины богов. — Она гневно ткнула пальцем в потолок. — Они отвернулись от нас. Неужели не понимаете? Наш отец мертв. У меня нет сестры. А теперь мне нужно в Лоу-Пэб.

Отстранившись от матери, она шагнула между братьями, едва не сбив с ног Роба. Мать крикнула ей, чтобы она подождала. Остановившись у стойки, Вик закрутила крышку на банке с пивом, схватила горбушку хлеба с тарелки Палмера и поспешила к двери. Когда она уже начала собирать снаряжение, Коннер бросился к ней:

— Вик, не уходи.

— Я переночую в сарфере, чтобы никто его не украл. Отправлюсь с первыми лучами солнца. Вернусь и проверю, как у вас дела, как только случится то, что должно случиться в Лоу-Пэбе.

— Лоу-Пэб ничего не значит, — сказал Коннер. — Ты должна выслушать ту девочку. Там целые города…

— Как Данвар? — Вик перекинула баллон через плечо. — Хватит мечтать, Кон. Начинай копать. Это единственное, что у нас есть в жизни.

— Что ж, если ты не останешься, тогда я с тобой.

— Как хочешь. — Вик кивнула в сторону второго баллона и снаряжения.

— Ладно, хорошо. Выходим с первыми лучами солнца?

Коннер потер руки. Казалось, его потрясло, что она готова была взять его с собой. На самом деле она нуждалась в нем и еще в двадцати таких же.

— Если так, пойду выясню, нужен ли я здесь в ближайшие несколько часов. И скажу маме, куда мы направляемся.

Вик пожала плечами:

— Ты знаешь, где припаркован сарфер. Если доберешься туда после рассвета, его уже там не будет.

Повернувшись, она толкнула дверь, радуясь, что вновь бежит из этого места. Именно здесь она научилась много лет назад этому искусству, именно здесь поняла, как же это приятно — бежать прочь.

Коннер шел среди потемневших дюн с пустым дайверским баллоном на спине и болтающимся у бедра редуктором. Он не направился прямо к сарферу — прежде чем уйти, он должен был увидеть кое-кого еще. Убедиться, что с ней все хорошо. Увидеть Шентитаун, свой дом, хоть какое-то место, где будет продолжаться жизнь, когда он вернется.

Среди дюн виднелись огни факелов и ламп. На ветру слышались голоса перекрикивавшихся людей. Песка в воздухе было немного, над головой ярко светили звезды. Сияние над Спрингстоном, обычно затмевавшее созвездия, погасло. Коннер подумал о том, сколько придется нырять, чтобы вернуть все то, что забрали пески.

Идя в сторону дома Глоралай, Коннер вдруг ощутил странный трепет при мысли, что он жив, сумел выжить после того, как его полностью похоронило под наносом, а вместе с этим — не менее странное чувство вины из-за того, что ему довелось присутствовать при столь выдающейся катастрофе, как падение большой стены. С радостью это ощущение не имело ничего общего, куда больше было тоски и пронизывающей боли, и тем не менее он слышал некий слабый голосок, который говорил ему, как здорово дышать, как здорово ощущать себя над песком, и может ли он поверить в то, чему только что стал свидетелем?

Коннер ненавидел этот голос. В том, что случилось, не было ничего волнующего — лишь трагедия и потери, а теперь еще и неопределенное пугающее завтра. Сдуваемые ветром дюны затопят Шентитаун, как никогда прежде, превращая его в еще один хаотичный Лоу-Пэб. Его народ получил тяжкий урок, гласивший, что впереди всегда ждут новые и более крупные невзгоды. Он представил себе тянущиеся перед ним бесконечные дни, когда таскание ведер от водяного насоса будет вспоминаться с той же блаженной ностальгией, как горячие ванны и туалеты со смывом. Всегда оставалось, куда падать. Сыплющийся песок не собирался останавливаться.

Размышляя обо всем этом, Коннер слегка свернул в сторону, намереваясь пройти возле своего дома. Ему нечего было там делать — он забрал оттуда все вещи для своего путешествия через Ничейную землю, казавшегося теперь столь далеким. Он просто хотел убедиться, что входную дверь не засыпало, что у них с Робом будет куда вернуться, что песок вокруг их дома не обрушился от подземного грохота.

Дверь была на месте. Над домом все так же висели леса. Коннеру показалось, что внутри горит фонарь. Из-за покосившейся двери сочился свет.

Коннер медленно подошел ближе. Он не стал стучать, лишь попробовал ручку. Ее, как обычно, заедало, но замок был не заперт. Он толкнул дверь.

К двери повернулся мужчина с аккуратно подстриженной бородой, широко раскрыв глаза. Он и двое мальчиков сидели за кухонным столом Коннера. Пахло готовящейся едой. Мужчина поднялся, опрокинув стул, и выставил перед собой руки.

— Простите, — проговорил он и потянулся к детям, которые перестали есть суп и замерли с застывшими лицами. На всех была красивая дорогая одежда. — Мы сейчас уйдем. Мы не хотели ничего дурного.

— Нет, — сказал Коннер, махнув рукой. — Оставайтесь. Это мой дом. Все в порядке.

Мужчина взглянул в сторону темной спальни. Коннер не мог понять, есть ли там кто-нибудь, и подумал, что, возможно, мужчина решил, что ему и его детям теперь не хватит места.

— Вы из Спрингстона? — спросил Коннер.

Мужчина кивнул и, поставив стул, положил руку на его спинку. Дети снова начали хлебать суп.

— Я забрал мальчиков сегодня утром на прогулку на сарфере. Мы видели, как все случилось. Моя жена… — Он покачал головой и отвернулся.

— Мне очень жаль. — Коннер поправил пустой баллон на спине. — Можете оставаться здесь сколько захотите. Я просто проверял дом.

— А вы?..

— Найду где переночевать, — заверил его Коннер, подумав о сарфере и ночи под звездами. — Соболезную вашей потере.

Он повернулся, собираясь уйти, но мужчина шагнул к нему и хлопнул по плечу.

— Спасибо, — прошептал он.

Коннер кивнул. У обоих стояли слезы в глазах. А потом мужчина обнял его, и Коннер подумал, насколько ему показалось бы странным подобное еще вчера.

— Не думала, что ты успеешь, — сказала Вик.

Она стояла у мачты, поправляя паруса и фалы в красном свете дайверского фонаря. Коннер погрузил свое снаряжение в багажник.

— Ты же сказала — с первыми лучами солнца.

Вик кивнула в сторону горизонта, где брезжила едва различимая светящаяся полоска.

— Угу… Ладно. Займись кливером. Но сперва подключи костюм к заряднику — вчера ты, скорее всего, полностью разрядил батареи. И закрепи как следует снаряжение. Сегодня будет ветрено.

Коннер взглянул на тихо шуршавший о корпус сарфера песок.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. Давай.

Он достал из рюкзака со снаряжением дайверский костюм, который сестра дала ему накануне. От мерно постукивавшей на ветру турбины генератора шли два провода. Ее костюм был уже привязан к основанию и подключен. Коннер проделал то же самое со своим, дважды завязав рукава и штанины вокруг шеста, затем направился вдоль правого борта к сетке, соединявшей оба носа. Проверив кливер и убедившись, что тот не запутается, он выбил песок из закручивающего механизма. Фонарь включать не потребовалось, так что, возможно, Вик была права насчет первых лучей солнца.

— Хорошо выспался? — спросила Вик. Она освободила главный фал, ритмично ударявший о высокую алюминиевую мачту.

— Угу, — солгал Коннер и невольно улыбнулся, подумав, как мало ему удалось поспать — о чем он нисколько не жалел.

Он помог сестре поднять главный парус, крутя лебедку, пока она придерживала движущееся вверх прошитое рейками полотно. Напрягая все силы, он думал о Глоралай, о ее губах, о ее обещаниях, о ее разговорах о будущем, и ему казалось, что поверх его кожи образуется некая броня, некое невидимое силовое поле, вроде того, что создает дайверский костюм и которое защищает от летящего песка. Всего лишь ощущение — такое же, как ветер в волосах и дрожь палубы сарфера, когда сестра перешла к рулю и главный парус натянулся, поймав ветер. Коннера все так же окружала печальная картина недавней трагедии, но теперь он знал, что вынесет любые испытания. Он чувствовал себя по-настоящему живым. Сарфер с шорохом двинулся через дюны, и это чувство усилилось, став почти безумным.

Они шли по ветру, обогнув Шентитаун с запада, прежде чем свернуть на юг. Коннер собрал вместе тросы и удобно устроился в одном из двух плетеных сидений на корме сарфера, помогая управлять парусами, пока сестра держала румпель. Глядя на унылое ровное пространство там, где еще недавно был Спрингстон, он спросил сестру, почему они направились в обход, а не прямо.

— Чтобы не зацепиться полозьями или рулем за какие-нибудь обломки под песком, — ответила Вик. — Так дольше, но безопаснее.

Коннер понял. Он вспомнил все, что оказалось там погребено, а затем проверил, что его дайверскому костюму ничто не угрожает и тот не улетит. Он уже казался его собственным, этот костюм. От костюма пахло Коннером. И он уже ему послужил.

Они молча продолжали двигаться в том же направлении, что и ветер, — слышался лишь шорох песка об алюминиевый корпус. Лишь миновав последние лачуги Шентитауна и оказавшись западнее водяного насоса, они свернули на юг и приспустили паруса. Солнце уже почти взошло, и стало достаточно светло, чтобы оглядеться. Коннер смотрел, как мимо скользит Насосный гребень, с вершины которого сыпался песок из ведер, которые опорожняли крошечные фигурки сизифов. Вик оставила гребень далеко слева, чтобы тот не перекрывал им ветер.

— Так что это за чушь насчет отца? — спросила она. Покрутив лебедку, она закрепила кливер и снова села, положив ногу на румпель и управляя ботинком. — Что за сцену вы устроили вчера на лестнице?

Коннер вспомнил, как его сестра выбежала из «Медовой норы». Ему хотелось в ответ спросить ее о том же самом — что за сцену она устроила вчера. Именно она, а не кто-то другой. Он поправил защитные очки и подоткнул платок за их край, не зная, как рассказать ей о той же новости, не вызвав той же реакции. Вероятно, мать вчера сразу вывалила на нее слишком многое. Но он все же попытался.

— Ты же знаешь про прошлые выходные? Про поход с палаткой?

Он постарался, чтобы она не восприняла его слова как обвинение в том, что ее там не было. Вик кивнула. Сарфер продолжал плавно скользить на юг.

— Ну так вот, мы с Робом пошли одни, как и в прошлом году. Палмер не добрался… впрочем, тебе это и так уже известно. И знаешь, все было точно так же. Мы поставили палатку, развели костер, зажгли лампу…

— И рассказывали истории про отца, — сказала Вик.

— Угу, но суть не в этом. — Он глубоко вздохнул и поправил очки, прищемлявшие волосы. — В общем, мы пошли спать. И посреди ночи в наш лагерь приползла девочка. Девочка из Ничейной земли.

— Та самая, с которой хотела меня познакомить мама? Которая говорила, что пришла прямо оттуда? И ты в это веришь?

— Угу. Верю, Вик. Она свалилась прямо мне на руки.

— Может, это дочка старика Джозефа, — рассмеялась Вик.

— Вовсе нет, — возразил Коннер. — Вик, ее прислал папа.

Сестра нахмурила лоб над темными очками.

— Чушь, — бросила она, уже больше не смеясь.

Коннер стянул с лица платок.

— Это не чушь, говорю тебе. Она знала, кто я. И про Роба тоже знала. Она в точности описала папу.

— Это любой в городе смог бы. — Сарфер наткнулся на выбоину, и Вик взглянула в сторону носа, поправляя курс. — И даже мама ей верит? Ты точно знаешь, что это не какая-нибудь девочка из приюта, искавшая лучшей жизни?

— Да, мама ей верит, — сказал Коннер, утирая песок с уголков рта. — Палмер не верит, но его там не было. Я даже не знаю, как долго он с ней разговаривал.

— Никто не выходит из Ничейной земли. — Вик повернулась к брату. Он жалел, что не может ничего разглядеть сквозь ее темные очки: то, что позволяло видеть одному, ослепляло другого.

— Так что она рассказывала? — полным недоверия и подозрений тоном спросила сестра.

— Она родилась в лагере рудокопов на другой стороне Ничейной земли. Папа помог ей бежать. Он послал ее, чтобы предупредить…

— И она заявляет, будто она наша сестра? Что наш отец — ее отец?

— Угу. Папа сделал ей костюм, и она нырнула под каким-то крутым склоном, а потом шла десять дней, чтобы добраться до нас. Но…

— Но что?

Коннер показал вперед — их снова начало сносить. Вик убрала ногу с румпеля и взяла его в руку.

— Так что? — спросила она.

— Я верю ей, но Палмер вчера отвел меня в сторону и кое-что сказал. Мол, что-то тут не так. У Лилии… той девочки… нашей сестры… странный акцент. Палм говорит, точно такой же, как и у того типа, который его нанял, чтобы найти Данвар.

— Кого, Брока? Это тот самый отморозок, которого мы преследуем. Что еще говорил Палм?

Коннер пожал плечами.

— Только то, что у них похожий акцент. И все.

Вик уставилась вперед, жуя песчаную крошку во рту. Коннер слышал, как та хрустит у нее на зубах.

— Не нравится мне это, — сказала она. — И я больше не желаю слышать всю эту чушь насчет папы, понял? Хватит с меня и всего прочего.

Коннер кивнул. Он привык слышать подобное от родных и давно научился молчать об отце, зная, что есть лишь одна ночь в году, когда о нем позволено говорить. Он попытался устроиться поудобнее на плетеном сиденье и тут увидел что-то вдали.

— Эй, что это? — Он показал в сторону носа.

— Ничего хорошего, вот что. — Вик поправила румпель, направляя сарфер туда, где поднимался наклонный столб дыма, который сносило ветром на запад. Что-то горело. — Нужно остановиться и проверить, что там.

Вик показала на трос, сворачивавший кливер. Коннер взял его, дожидаясь команды. Впереди появился дымящийся остов сарфера. Главный парус сгорел, а расплавившаяся у основания мачта обвисла, будто свечной фитиль. Оба корпуса продолжали пылать, металл светился будто утреннее солнце. Черный дым поднимался вверх, завиваясь на ветру.

Вик начала отпускать главный парус, а Коннер свернул кливер. Затем Вик убавила мощность полозьев и руля, так что песок перестал разрыхляться, медленно тормозя сарфер. Они оставили главный парус поднятым, позволив гику свободно поворачиваться, чтобы тот, словно флюгер, показывал направление ветра.

— Похоже на тело. — Коннер кивнул на неподвижно лежавшую возле дымящегося остова фигуру.

Вик спрыгнула с сарфера, Коннер спустился следом за ней. Оба осторожно подошли к остову. Пылающий корпус трещал от жара, издавая чудовищную едкую вонь. Коннер огляделся в поисках других тел, и тут на губах лежавшего вспенилась кровь. Рука приподнялась на несколько дюймов над песком и снова упала.

Коннер услышал, как выругалась сестра, поспешно опускаясь на колени рядом с лежавшим на песке молодым парнем. Она крикнула Коннеру, чтобы тот принес аптечку. Достав ее из багажника, он поспешил обратно к сестре, чувствуя, как проваливается песок под ботинками.

— Господи… господи… — говорила Вик. Коннер положил аптечку на песок и расстегнул клапан. Сестра не обращала на него внимания. Судя по тому, как она раскачивалась туда-сюда, держа парня за руку, Коннер понял, что помочь ему они уже ничем не могут. — Дэмиен? — позвала она. — Ты меня слышишь?

На губах парня выступила кровь. Взглянув на него, Коннер не увидел никаких явных ран, никакой крови на груди, животе и руках, но потом заметил, как странно согнуты ноги лежащего, будто лишившись формы. Обтягивающий дайверский костюм вмялся там, где должны были выступать колени. Зайдя с другой стороны от Вик, Коннер осторожно провел руками от бедра к голени, пытаясь увидеть какую-либо реакцию на лице парня, нащупать перелом. Парень пошевелил губами, пытаясь что-то сказать, и Коннер ощутил под ладонями губчатую плоть, лишенную костей.

— Что? — переспросила Вик, наклоняясь ближе к губам лежащего. С ее носа капал пот. Жар от горящего сарфера был невыносим. Коннер увидел, что одна рука парня не двигается, столь же безвольная и изуродованная, как и ноги.

— Нужно оттащить его от пламени, — сказал Коннер.

Сестра отмахнулась, прислушиваясь. На ее лице застыло сосредоточенное выражение, полное ярости и горя, на лбу пролегли тревожные морщины. Подойдя со стороны головы лежащего, Коннер попытался слушать вместе с ней. Парень что-то бормотал хриплым, прерывистым шепотом. Коннер услышал, как тот упомянул какую-то бомбу, что-то насчет стеклянных шариков. Рассказ о смертях путался с бредом о детской игре. А потом Коннер услышал имя Егери, которое было ему знакомо — сестра часто рассказывала об этом человеке, известном дайв-мастере. Раненый облизал губы и попытался снова заговорить.

— Прости, — прохрипел он. Похоже, слова требовали от него немалых усилий. Короткие фразы перемежались кровавыми вздохами. — Я пытался их остановить. Услышал, что они собираются сделать. От перебежчика. Они заставили меня рассказать, от кого я это услышал. Я рассказал им, Вик. Прости…

Он закашлялся, сплевывая кровь. Коннер увидел на его шее татуировки, знаки Легиона Лоу-Пэба. Один из друзей сестры.

— Что они планируют? — спросила сестра.

Раненый снова заговорил про стеклянные шарики, про бомбу, про тех, кто не согласился и теперь был мертв. Он сказал, что Егери сошел с ума, что с ним бесполезно разговаривать. Будто тот тип с севера теперь у него в ушах, у него в голове.

Парень приподнял руку на несколько дюймов над песком, и Вик схватила ее.

— Сегодня, — проговорил он, переводя взгляд с Вик на небо, и перестал смаргивать песок с глаз. — Сегодня, — прошептал он, и кровь на его губах застыла неподвижно.

Вик наклонилась к умершему и закричала. Крик ее, скорее, походил на звериное рычание кайота, загнанного в угол между дюнами. Нечеловеческий вой, повергший Коннера в ужас.

Он сидел не шевелясь, глядя, как его сестра набирает две горсти песка и кладет их на глаза мертвеца. Опустив руку, она провела по его животу, открыла карман, что-то оттуда достала и спрятала, а потом, похоже, заметила: что-то не так. Снова внимательно осмотрев костюм, она утерла со щек слезы.

— Гребаные извращенцы, — прошипела она.

— Что такое? — спросил Коннер. Он едва мог дышать. От пламени исходил невыносимый жар, но он знал, что будет сидеть здесь столько, сколько потребуется сестре.

— Его костюм. — Она показала на прореху на поясе мужчины, из которой торчали вытащенные наружу скрученные провода. Другая такая же прореха виднелась возле плеча. — Они переделали его костюм, использовали его собственное оголовье для пытки. Обратили костюм против него, чтобы заставить его говорить.

Она ударила кулаком о песок, потом еще раз, затем встала и направилась обратно к сарферу.

— Что он сказал? — спросил Коннер, догоняя ее. — Что они собираются делать? Он говорил, где взорвется бомба?

— Нет, — ответила Вик. — Но это случится сегодня. Они намерены покончить со всем сразу. И мы опять опоздаем.

Снова прыгнув на сиденье рулевого, она начала натягивать тросы. Коннер устроился на другом сиденье и развернул кливер.

— Ветер хороший, — сказал он. — Успеем.

Вик промолчала. Сарфер устремился вперед, набирая скорость. Коннер был прав насчет сегодняшней погоды.

Около часа они ехали молча. По пути они перегоняли другие двигавшиеся на север сарферы, пересекали тянувшиеся с востока на запад следы, видели полдюжины катамаранов со сложенными мачтами и предупреждавшими других дайверскими флагами на бортах. Мысли в голове Коннера лихорадочно сменяли друг друга. Ему не хотелось торопить сестру, но, когда она вернулась с носа, где проверяла, не перетерлись ли тросы, он наконец не выдержал и спросил:

— Так кто был тот парень? Кто-то из твоих знакомых?

— Друг, — ответила Вик, забирая у него румпель. — В свое время близко общался с Марко. Часть парней из Легиона не так давно ушли, присоединившись к другой группе. Думаю, некоторые потом передумали, может, сказали какую-нибудь хрень, которую не стоило говорить. Дэмиену не повезло это услышать. — Она покачала головой. — Он никогда не умел хранить тайны.

— После того, что они с ним сделали… — Коннер пытался осознать, с какими подонками им приходится иметь дело. Он не мог поверить, что кто-то готов был убить столь многих, даже среди своих, — и ради чего? Какой в том смысл, если ничего не останется? — Что ты у него забрала? Его завещание?

Вик кивнула. Коннер знал об этой традиции, как и о том, что не стоит спрашивать дайверов о содержимом их карманов на животе. И тут он почувствовал себя полным идиотом, вспомнив про записку, которую мать велела передать Вик. Он больше не видел Вик в тот вечер, проведя это время с Глоралай, и совсем забыл. Время казалось неподходящим, но он боялся, что забудет снова.

— У меня кое-что для тебя есть. — Он полез в карман. Вик попыталась отмахнуться, явно о чем-то задумавшись, но Коннер взял у нее румпель и сунул письмо ей в руку. — Мне это вчера вечером дала мама. Велела передать тебе. Я совсем забыл.

Вик собралась было убрать письмо вместе с другим, но поколебалась. Пока Коннер держал румпель, она развернула письмо и положила на колени так, чтобы ветер не вырвал его из рук. Коннер поправил платок и сосредоточился на управлении сарфером.

— От кого это? — спросила она, перекрикивая шум ветра и шипение песка под полозьями.

— От мамы, — ответил Коннер.

Наклонившись, Вик прочла письмо, перевернула его, взглянула на обратную сторону, потом снова на лицевую и стала перечитывать во второй раз. Коннер то и дело переводил взгляд с носа сарфера на сестру, наблюдая, как она скользит глазами по строчкам. Наконец она повернулась и взглянула на брата. О чем бы она сейчас ни думала, мысли ее скрывались за очками.

— Это писал папа, — сказала она.

Рука Коннера едва не соскользнула с румпеля.

— Что? — Ему показалось, что он ослышался.

— Что это за хрень? — спросила Вик. — Откуда она взялась?

Сунув письмо под себя, она приспустила главный парус и отпустила кливер. Скорость упала, и разговаривать стало легче. Вытащив письмо, она показала его Коннеру.

— Тут подпись папы, — сказала она. — Потому ты и говорил, что нам нужно уходить на запад? Из-за этого письма?

— Я его не читал, — ответил Коннер. Отдав румпель сестре, он взял письмо и прочел. Это была та самая потерявшаяся записка, о которой упоминала Лилия. Он повернулся к Вик. — Мне кое-что рассказала Лилия. Она прочитала часть письма, когда папа его писал, но сказала, что потеряла записку. Наверное, мама ее нашла. Понятия не имею. Но — угу, именно это мы и пытались тебе сказать. Отказаться от мысли отстроиться заново. Папа хочет, чтобы мы уходили дальше.

— Но Палм говорил, что не верит в эту историю…

— Палм пока плохо соображает. Он говорил, будто у этой девочки акцент, как у кого-то другого. Это ничего не значит.

— Девочки, которая наша сестра?

— Да.

Сарфер продолжал рассекать песок. Вик слегка зарифила парус.

— И какая она из себя, эта наша якобы сестра?

Коннер рассмеялся.

— Решительности ей не занимать. Послушать ее — можно подумать, что она намного старше. Да и прочих не самых лучших наших черт у нее хватает.

Вик рассмеялась в ответ:

— Такая же чокнутая, как и все мы? Похоже, мама была права насчет того, откуда все это берется.

— Угу, наверное. Она тебе понравится. И она тоже дайвер. Папа ее научил. Но она странно говорит…

Вик замерла и, уставившись на Коннера, сняла очки и повесила на шею. Глаза ее расширились.

— Что, если Палмер прав?

— Вик, я же тебе говорю…

— Нет — что, если эта девочка оттуда же, откуда и Брок?

— Вряд ли… — Внезапно Коннер понял, к чему она клонит. Что ее вывод противоположен выводам Палмера. — Черт, — проговорил он. — Угу. Господи… угу.

— Зачем кому-то хотеть сравнять с землей Спрингстон? — спросила Вик. — Зачем им хотеть сравнять с землей Лоу-Пэб? Палмер говорил, что эти люди нашли Данвар, но, похоже, им неинтересно было что-то оттуда добывать, они просто использовали его, чтобы точно определить на некоей карте местоположение этой их бомбы…

— Им было плевать на то, что тут осталось, — сказал Коннер, — потому что Брок не отсюда. — Он кивнул, вспомнив кое-что еще. — Лилия говорила, что в их лагере появлялось все больше и больше наших, что мы начали становиться для них помехой, будто крысы…

— Потому что все больше людей перепрыгивали через расселину, — кивнула Вик.

— И как им было прекратить этот поток?

— Вместо того чтобы сделать так, чтобы мы захотели остаться здесь, — сказала Вик, играя желваками на скулах, — они предпочли от нас избавиться.

— Сколько их, как думаешь? Тот парень, твой друг — он тоже?..

— Нет, — ответила Вик. — Он вырос в Лоу-Пэбе. Я знала его с детства. Я многое знаю о тех, кто водился с этой компанией, и они не возникли ниоткуда. Их вербовали.

— Но зачем кому-то из наших помогать им в чем-то подобном?

Вик ответила не сразу. Она подтянула кливер, и сарфер снова набрал скорость. Наконец она повернулась к Коннеру.

— Для этого достаточно одного сумасшедшего подонка, — сказала она. — Одного сумасшедшего с полными карманами денег, который умеет говорить правильные вещи. Больше ничего не требуется. Он смог найти достаточно тех, кто готов убивать ради удовольствия, ради некоей гребаной цели, ради хлеба и воды, ради монет и шанса взорвать все к чертям. — Она хлопнула рукой по румпелю и покачала головой. — Гребаный Марко, — проговорила она. Похоже, ей попал в глаза песок, поскольку ей пришлось снова надеть очки.

Коннер сгорбился на сиденье, пытаясь осознать саму возможность всего, о чем они сейчас думали. Он подозревал, что они с сестрой со всеми их бредовыми рассуждениями еще более чокнутые, чем Палмер. Казалось сомнительным, что хоть какое-то из их предположений может быть правдой. Но что было вероятнее? Что полумертвая девочка, приползшая к его палатке, была каннибалом с севера? Или что обезумевшие подонки, сравнявшие с землей Спрингстон, работали на кого-то, кто навлек свое проклятие с другого края Ничейной земли?

— Что думаешь? — спросила Вик, пристально глядя на брата.

— Думаю, что ты чокнутая, черт бы тебя побрал, — ответил Коннер. — И еще я думаю, что, скорее всего, ты права.

Они припарковали сарфер на северной окраине Лоу-Пэба. Приближаясь к городу, брат с сестрой обсуждали, с чего начать. В Лоу-Пэбе не было никаких очевидных целей, в отличие от Спрингстона с его большой стеной. Они пока не решили, как действовать, но когда спускали главный парус, треск полотна на ветру сменился треском далеких выстрелов. Оба повернулись в сторону города. Похоже, найти источник проблем было не столь сложно, как они опасались. И к небу не поднимались столбы дыма, свидетельствуя о том, что они опоздали. Сидя на корпусе сарфера, они натянули полностью заряженные дайверские костюмы. Вик предложила пойти без баллонов, чтобы проще было двигаться.

— Если можешь кого-то закопать — действуй не раздумывая, — сказала она. — Отправляй их прямо вниз.

Коннер кивнул. Подобные слова об использовании костюма против других считались среди дайверов опасной ересью. Но они имели дело с людьми, которые убивали точно таким же способом других. Он не стал бы раздумывать. Вчера он спасал жизни. Сегодня он настроился на более страшную задачу — отбирать их. Надев оголовье, он последовал за сестрой в город. Оба шли пригнувшись. Лоу-Пэб выглядел вымершим, будто все исчезли или заперлись в своих домах. Недавно миновал полдень, по городу свистели ветер и песок. Стрельба прекратилась, и им оставалось лишь двигаться в ту сторону, откуда, как им казалось, они ее слышали. Повернувшись, Вик показала на песок. Кивнув, Коннер опустил маску. Его сестра скрылась под песком, и он, включив костюм и натянув на рот платок, последовал за ней.

Они перемещались под городом, где нырять было запрещено. Над их головами простирался пурпурный свод открытого воздуха, тут и там виднелись следы погребенных отбросов и мусора, железные клетки вокруг фундаментов, возведенные параноиками, но они не могли видеть, что происходит над дюнами. Двигаться таким образом было безопасно и быстро, но они не знали, куда именно движутся и есть ли кто-то наверху. Коннер лишь доверял сестре, держась рядом с ее ботинками. Он заметил, что она все время разглядывает множество голубых и пурпурных пятен над головой, будто в них содержалась некая информация.

Замедлив движение, она начала подниматься. Коннер последовал за ней. Увидев вокруг гущу песка, он понял, что они находятся внутри нанесенной ветром дюны. Вик пробила ее вершину, высунув голову, и то же самое сделал Коннер. Они подняли маски. Перемещая вокруг себя песок, Вик скользнула вперед — Коннер видел лишь ее голову, двигавшуюся по поверхности дюны, будто футбольный мяч. Его сестра могла перемещать песок множеством способов, о которых он никогда даже не думал, и ему приходилось учиться на лету, подражая ей. Он с трудом удерживался на том же уровне, отталкивая песок себе за спину. Глубоко вдыхая воздух сквозь платок, он снова напомнил себе, что не смог бы оставаться на глубине столь же долго, как она.

Подняв из песка руку, она показала на середину большой площади, окруженной импровизированными ларьками, — рынок в центре Лоу-Пэба. В ларьках висели товары, от прилавков с едой поднимался дым, пахло горелым мясом, но никто ничего не покупал и не обслуживал прилавки. По рынку были разбросаны около десятка окровавленных тел. Их застрелили, а все остальные сбежали в укрытие. Стало ясно, почему было так тихо. Коннер заметил в центре рынка небольшую группу мужчин. Кто-то где-то мучительно кричал. Не все, в кого стреляли, были мертвы. Пока.

— Подожди здесь, — сказала Вик. Опустив маску, она скользнула под песок.

— Ну уж нет, черт возьми, — бросил в пустоту Коннер и, опустив маску, нырнул следом за сестрой, уже превратившейся в удаляющийся зеленый силуэт. Она двинулась вдоль дюны в сторону широкого открытого пространства, где находилась рыночная площадь. Напрягая силы, Коннер нагнал Вик, когда та, замедлив скорость, скользила под землей на спине, глядя на пурпурные волны в поисках ботинок людей наверху — вероятно, намереваясь утащить их в песок, обездвижить, задушить.

Коннер почувствовал, что ему необходимо вздохнуть, и подумал, не стоит ли ему вернуться назад. Он не мог задерживать дыхание так, как Вик. Ему требовалось всплыть. Следовало остаться и наблюдать с дюны, как она и говорила. Он слишком поддался порыву.

Когда она увидела, что он следует за ней, он понял, что те же мысли пришли в голову и ей, почти почувствовал злость, исходившую от ее оранжево-красного силуэта, от повернутого в его сторону ярко-желтого пятна маски. Он поднял руки, давая понять, что возвращается, когда песок вокруг перестал течь.

Сперва он подумал, что это Вик толкает его назад, но она вдруг резко взмыла вверх. Мгновение спустя Коннер ощутил тошнотворный рывок, и его выбросило туда же. Взлетев на несколько футов в воздух, он со стоном рухнул наземь.

Он попытался разрыхлить под собой песок, но тот превратился в плотный пескамень. Рядом раздался выстрел, и Коннер услышал, как вскрикнула сестра. Что-то прижалось к его спине. Оголовье и маску сорвали с его головы, ослепительный мир пурпура сменился оранжевым песком и ярким солнечным светом. Кто-то грубо похлопал по его телу, две пары рук пробежались вдоль его костюма. Ему велели сесть, а затем ощупали грудь, подмышки и руки.

— Оружия нет, — сказал кто-то.

— Она чистая, — сказал другой.

Моргнув, Коннер огляделся. Его окружали ноги и ботинки тех самых мужчин с центра площади. Его сестра лежала на земле, тоже без маски. Кто-то целил из пистолета в воздух. Коннер попытался понять, ранена ли Вик. Возможно, ее ударили, или она вскрикнула от страха. К ней подошел пожилой мужчина с бородой. На нем был странный лоскутный дайверский костюм из сшитых вместе полос разной ткани, снаружи болтались спутанные провода. Слышалось негромкое позвякивание.

— Что, черт побери, ты тут делаешь? — спросил мужчина. Вик попыталась встать, но он сжал кулак, и нога ее провалилась в тут же стиснувший ее песок. Она вскрикнула. — Пыталась подкрасться ко мне? — В его вопросе слышалось больше недоверия, чем злости.

Вик поморщилась, но перестала сражаться с песком.

— Не делай этого, Егери. Это вовсе ни к чему.

Позади мужчины Коннер увидел торчавший из поверхности пустыни сплошной столб из песка, на верху которого блестела на солнце гладкая металлическая сфера. Туда же был устремлен и взгляд Вик.

— Еще как сделаю. — Егери присел рядом с ней. Ладонь стоявшего возле Коннера мужчины все так же лежала на плече юноши. В руке он держал пистолет. Коннер почти не сомневался, что сумеет воспользоваться оружием, если удастся его выхватить. — Все дело в том, — продолжал Егери, — что нам постоянно врали. Нам велели жрать песок и радоваться. Но есть и другой мир, который намного больше и лучше, и мне обещали его часть. Нужно лишь научиться жить без всего этого. — Он обвел рукой рынок и встал. — Мы все время копали в поисках лучшего. Я копал всю свою жизнь. Твой отец копал всю свою жизнь. А потом он поумнел. Он понял, где искать.

— У меня от него записка, — сказала Вик. — Хочешь прочитать? Он говорит, что там настоящий ад!

— Угу, потому что он не на той стороне.

Несколько мужчин рассмеялись. Коннер подобрал под себя ноги, и ему тут же велели не шевелиться.

— Сядь на руки, — приказал стоявший над ним.

«С радостью», — подумал Коннер, подсовывая под себя ладони и ботинки. Его сестра напряглась, пытаясь преодолеть хватку пескамня.

— Что это за штука? — спросила она, глядя на странный столб.

— Это атомная бомба. — Егери подошел к столбу. — Не спрашивай меня, как она работает. Все, что я знаю, — как привести ее в действие. Не сложнее, чем сделать стеклянный шарик.

Он уставился на столб, и песок, поднявшись в воздух, окружил сферу.

Коннер почувствовал, как гудит песок под ним. Наполовину вытащив ногу из ботинка, он щелкнул выключателем, который подсоединил туда Роб, и, взявшись за оголовье, медленно потянул его наружу. Мужчина с пистолетом не сводил взгляда с продолжавшего говорить Егери.

— А теперь, если позволите, мы все нацепим баллоны и погрузимся на безопасную глубину. Что касается тебя и твоего дружка — можете проверить, как далеко вам удастся убежать, прежде чем она взорвется. Должен, однако, предупредить, что, если все пойдет так, как мне говорили, далеко вы не убежите. И мне в самом деле крайне не хочется так с тобой поступать, Вик. Ты мне нравишься. Но тут уж ничего не поделаешь. — Егери взглянул на остальных. — Надевайте баллоны. И заберите с собой их маски.

— Уходим на две сотни? — спросил кто-то, закидывая баллон за спину.

— На две сотни, — кивнул Егери. Их явно больше не беспокоила судьба Вик, все еще зажатой пескамнем, и Коннера, у которого не было ни маски, ни пистолета.

Но у него были отцовские ботинки. Он провел в них достаточно времени, чтобы освоиться, понять, на что они способны, на что способен он сам. Сжимая в потной ладони сделанное Робом оголовье, он вспомнил, как говорил брату тогда, в подвале, что нельзя закорачивать провода. Он ослабил державшие тканевую ленту и провод пальцы. Времени оставалось мало. Мужчины проверяли издававшие шипение редукторы, вытряхивали песок из загубников, подкручивали вентили и подтягивали ремни. Еще немного, и они исчезнут под песком, а Коннеру и Вик придется бежать со всех ног — но только если они освободят его сестру. Только если он сумеет ее освободить с помощью своих ботинок. Или утащить ее под песок, пока будет взрываться бомба. Но что потом? Отпустят ли их после этого на свободу? Их главный сказал, что дело не в нем и в его сестре. Похоже, они не особо злились. Но они собирались взорвать площадь. Коннер не знал, что делать, готовясь включить оголовье. Но делать что-то было нужно. Необходимо было их остановить.

— Где Брок? — спросила Вик у старого дайв-мастера. — Почему он не может сам сделать свое грязное дело?

Она тянула время, но также привлекала к себе их внимание, чего Коннеру не хотелось. Егери вынул загубник изо рта и подошел к ней:

— Если бы он мог сделать это сам, зачем ему был бы нужен я? Ты дайвер. Сама знаешь, что не каждый способен на то же, что и мы. Хорошо, что я ему нужен, иначе я сейчас оказался бы в том же положении, что и ты.

— А что будет, когда он перестанет в тебе нуждаться?

Егери поколебался, но в конце концов улыбнулся:

— Он постоянно во мне нуждается. Я учу секретам дайвинга его людей. Какой бы магией они ни владели там, у себя, выясняется, что кое-какие тонкости известны только нам. Так что за меня не беспокойся.

— Думаю, он тебя предаст, — сказала Вик.

— Посмотрим, — ответил Егери. Уставившись на Вик, он шевельнул ладонью, и девушка медленно поднялась на поверхность, освободившись от пескамня и разминая руки. — Возможно, тебе захочется убежать.

Он потянулся к ее маске, и Коннер понял, что пора. Держа оголовье возле тела, он переместил руки на колени, затем к груди, пытаясь заранее представить, как должен вести себя песок, — как учила его сестра перед тем, как нырять в дюны.

— Уверен, что стоит их тут оставлять? — спросил один из мужчин. — Мне кажется, следовало бы их пристрелить. Просто для надежности.

Вик повернулась к Коннеру. Он сжимал обеими руками оголовье, убеждаясь, что верно его расположил. Были видны тянувшиеся из ботинка провода, но с этим он поделать ничего не мог.

— Нет. Не стреляй, — сказал Егери. — Не моя вина, что они явились сюда. Их смерть — на их совести, а не на моей. — Он взглянул на все еще сидевшую на песке Вик. — Считай это любезностью от имени твоего отца. Подарком. — Он опустил маску и улыбнулся.

— У меня уже есть подарок от отца, — заявил Коннер. Мужчины повернулись в его сторону. На его лбу было надето оголовье, он ощущал, как гудит под ним песок, словно излучая некую жуткую мощь. — Вот он.

Мир вокруг него взорвался. На мгновение Коннеру показалось, что это сработала бомба, что Егери привел ее своим оголовьем в действие, что именно так выглядит смерть от взрыва: грохот на долю секунды, резкая боль и яркая вспышка. Он уже сообщил песку, чего он хочет, создал в уме картину, представив его как сжатую, готовую распрямиться пружину. Но прежде, чем установилась связь, он увидел поднятый пистолет, вспышку света и грохот. Успев подумать, до чего же глупо все вышло, он рухнул навзничь, ощутив мучительную боль в груди, — но мысленно сжатый им песок вырвался наружу, обретая форму, которую представил себе Коннер, вдохновленный образом того столба с бомбой на вершине.

Песчаный столб с бомбой внутри обрушился. Серебристый шар покатился по окровавленному песку в сторону Вик. Вверх выстрелили пять других столбов с заостренными концами, пронзив насквозь каждого из мужчин. Один из них несколько мгновений кричал и корчился, но все быстро испустили дух.

Коннер застонал и, ругаясь, схватился за грудь. Песок под ним скользил и кружился — связь с отцовскими ботинками потерялась. Он сорвал оголовье, и мир вокруг замер. Лишь пульсировала кровь в висках и мучительно болела рана.

— Спокойно, — сказала Вик, разрывая дайверский костюм по шву, чтобы осмотреть рану.

— Кажется, я сейчас сдохну, — проскулил Коннер.

Вик откинула волосы с его лба.

— Не сдохнешь, — ответила она. — Все не так уж плохо.

Коннер страдальчески ударил ногой по песку.

— До чего ж хреново, твою мать, — проговорил он, глядя, как сестра разглядывает устроенную ее братом кровавую баню.

— Я видала и похуже, — сказала она.

Бандиты все еще пятнали песок собственной кровью, когда на рынке, осмелев, начали появляться жители Лоу-Пэба. Вскоре Вик оказалась уже не единственной, кто стоял на коленях над телами родных. Какая-то мать, рыдая, обнимала то, что, вероятно, осталось от ее сына. Кто-то позвал Вик по имени — молодой парень с короткими дредами и татуировками на темной коже. Коннер пытался не закричать, пока они вдвоем обрабатывали его рану. Каждый раз, когда он жаловался на боль в груди, Вик заверяла его, что задето лишь плечо и что все будет хорошо. Он не чувствовал собственную руку, но сестра говорила, что все будет хорошо.

С него срезали ножом дайверский костюм, из ткани торчали обрывки проводов. Этот костюм уже никогда не смог бы перемещать песок. Вик встала и побежала к металлической сфере, крича, чтобы никто ее не трогал. Не осмеливалась до нее дотронуться и сама Вик. Обыскав одного из пронзенных, она нашла свою маску и оголовье. Коннер увидел, как она разрыхляет песок и отправляет трупы под поверхность площади. Бомбу она тоже погребла в песке, чтобы никто к ней не прикоснулся.

— Спасибо, — проговорил Коннер, когда парень с дредами закончил перевязывать его грудь и руку разорванной на полосы футболкой. Коннер сумел пошевелить пальцами, что несколько его успокоило, но ему все еще казалось, будто его лягнул козел. Все тело болело с одной стороны. Ощутив тепло в ногах, он понял, что ботинки все еще включены. Сбросив их, он потянулся к выключателю и поймал взгляд Вик. — Роб, — сказал он, как будто это все объясняло.

Он вспомнил, как кричал на брата за то, что тот развлекался с ботинками отца. Обувь, в течение многих лет служившая лишь воспоминанием о прошлом, которая всегда стояла в углу или под кроватью, уже несколько раз спасла Коннеру жизнь. Вместо того чтобы кричать на брата, следовало его поблагодарить. Он решил, что обязательно поблагодарит Роба. И попросит его подсоединить выключатель там, где до него легче добраться.

Вик хлопнула своего приятеля по руке. Тот оторвал зубами еще несколько полос ткани, затем окинул взглядом рынок, ища других нуждавшихся в помощи.

— Можешь встать? — спросила Вик.

Коннер кивнул, хотя и сомневался. Он снова надел ботинки, и Вик помогла ему подняться. Он пошатнулся, чувствуя тошноту при виде собственной крови на песке. Внезапно он вспомнил о Глоралай, и его охватила паника при мысли, что еще немного, и он никогда бы ее больше не увидел. А затем на него нахлынуло чувство вины из-за того, что он подумал о своей однокласснице прежде, чем о матери и семье.

— И что теперь? — спросил он. — Как я понимаю, того, кого мы искали, среди них нет?

— Полагаю, его давно тут нет, — ответила Вик. — Те, кто отдает приказы, никогда не рискуют своей жизнью. Они подобны боссам, которые сидят в своих башнях, или бандитам, которые сидят в своих палатках, пока других разрывает в клочья.

— И это в самом деле была бомба? — Он кивнул на то место в песке, где ее похоронила сестра. Вик повела его туда, позволяя на нее опереться и обняв рукой за талию. — Как скоро она взорвется?

— Вряд ли она взорвется, — ответила Вик. — Дэмиен говорил, что для этого ее надо сжать. Как для того, чтобы сделать стеклянный шарик.

Коннер подумал про некоторых дайверов, умевших сжимать песок столь быстро, что получалась крошечная идеальная стеклянная сфера.

— Довольно-таки странный способ взорвать бомбу, — сказал он.

— Угу, — согласилась Вик.

— Мы не можем просто оставить ее тут.

— Да, — кивнула она. — Нужно забрать ее с собой.

— И похоронить как можно глубже, — предложил Коннер.

Сестра покачала головой, глядя на людей, которые выходили из своих лавок и домов, чтобы посмотреть, из-за чего столько шума. Повернувшись, она прищурилась против ветра, глядя на восток.

— Нужно с ней что-то сделать, — проговорила Вик. — Нужно что-то сделать.

Тяжелая сфера лежала в углублении, продавленном в соединявшей два носа сарфера большой сетке, к которой Вик привязала ее веревками. Коннер, сидя у руля, не сводил глаз с бомбы. Он держал раненую руку на коленях, чувствуя, как пульсирует кровь в плече и как мягко покачивается из стороны в сторону его тело, когда порывы ветра проносились между дюнами на востоке.

Он понял, что есть истины, которые познаются слишком дорогой ценой. Лишь после того, как его тела коснулась серьезная опасность, оно научилось тому, что такое страх. Коннер подумал о всех нетронутых уголках своей души, которым еще предстояло чему-то его научить. Все незапятнанные части его души ждали, когда по ним полоснет лезвие истины.

Сыновья шлюх существовали и до него. Таков был факт — просто сам он никогда с этим не жил, и потому у него не болела душа за других. Но лишь до тех пор, пока его собственная мать не стала приходить домой с синяками под макияжем. Пока его собственной матерью не начали похваляться отцы его друзей. Подобные ему были и раньше — он просто никогда о них не думал.

То же было верно и в отношении уничтоженного города. Лишь после того, как Коннер увидел разрушенный Спрингстон, для него стала реальной опасность, угрожавшая Лоу-Пэбу. Чтобы чего-то бояться, нужно сперва почувствовать это на себе. Примерно как младенец тянется к раскаленной кочерге — какая она красная и яркая!

Та серебристая сфера, покоившаяся в сетке, могла показаться ему вполне безвредной, если бы не Спрингстон. А слова Вик, после того как она привязала бомбу, о том, что она намерена вернуть Броку его собственный подарок, могли бы выглядеть обычной шуткой, если бы отец Коннера не исчез за Бычьей раной много лет назад.

— А как же мама? — спросил Коннер. Оторвав взгляд от бомбы, он посмотрел на запад, в сторону высоких вершин и заходящего солнца.

— А что с ней? — пожала плечами Вик. — Думаешь, она сильно расстроится, если я исчезну? Знаешь, сколько лет мы с ней не разговаривали?

Коннер полагал, что знает. Но он также видел теперь мать в ином свете. Видел, как она ухаживала за Лилией, как спасала жизнь Робу. Ее облик вовсе не определялся тем, чем ей приходилось заниматься, чтобы выжить. Как и для всех них.

— Это вообще гребаное чудо, — сказала Вик, — что я не ушла много лет назад.

Коннер повернулся к сестре. Об его очки шуршал песок. Он поправил платок, чтобы песок не попадал в рот.

— В каком это смысле? — спросил он.

Сестра долго молча смотрела вперед. Когда ее платок шевельнул ветер, Коннер заметил, что она кусает губы.

— Хочешь знать, почему я не хожу с вами в походы? — спросила она.

Ему еще как хотелось, черт побери.

— Почему?

— Потому что стоит мне сделать шаг в ту сторону, и я не вернусь. — Выражение ее лица невозможно было понять под темными очками и платком. — Я чувствую то же, что наверняка чувствовал папа. Там другой огромный мир. Либо там лучше, чем здесь, либо там меня ждет смерть. И меня устраивают оба варианта.

— Если ты уйдешь, я уйду с тобой.

— Нет, — рассмеялась Вик. — Никуда ты не уйдешь.

— Чушь. — Коннер почувствовал, как к глазам подступают злые слезы. — Тебе можно нырять, но мне нельзя. Ты можешь перебраться в Лоу-Пэб, но для меня это слишком опасно. Ты можешь водиться с кем пожелаешь, но Палмер — идиот, раз связался с Хэпом. — Коннер показал здоровой рукой на мачту. — Ты носишься по дюнам под красными парусами и с легионером и при этом говоришь мне, чего мне нельзя, потому что это слишком опасно? Но для тебя ведь это нормально? Сплошное лицемерие, Вик, черт бы тебя побрал!

Сестра подняла руку, будто защищаясь, и Коннер успокоился. Повернувшись к нему, Вик опустила платок, чтобы ей не приходилось кричать.

— Я вовсе не лицемерю, — ответила она. — О лицемерии можно было бы говорить, если бы меня столь же заботила собственная судьба, как заботит твоя. Но это не так. Думаю, родители прекрасно это понимают. И старшие брат с сестрой тоже.

Коннер почесал зудевшую под бинтами шею, вспоминая, как говорил Робу то, за что сейчас разозлился бы на себя самого.

— Я просто не хочу, чтобы ты ушла, — сказал он. Сарфер взлетел на пологую дюну и снова опустился, отчего Коннера сильнее затошнило. — Можешь сколько угодно говорить, что вернешься, но мы оба знаем, что этого не будет. Никто еще не возвращался.

— Никто?

Она снова натянула платок на переносицу. Они молча миновали очередную дюну. Слышался лишь похожий на издевательское змеиное шипение шорох песка о красные паруса.

— Я тогда соврал, что она ночью пришла к нам в лагерь, — сказал Коннер. — Лилия не добралась до нашей палатки. Я был там.

Вик, поправлявшая трос, замерла и уставилась на него.

— Где — там? — спросила она.

— За расселиной. С тремя фляжками и рюкзаком с припасами.

— Чушь.

Но ему стало ясно, что она ему поверила. Что она поняла. Коннер вновь сосредоточился на серебристой сфере.

— Палмер так и не появился, и я собирался оставить Роба там одного. Я в самом деле оставил там Роба. Я тайком ускользнул посреди ночи, перепрыгнул через расселину и через сто шагов наткнулся на Лилию. — Повернувшись, он опустил платок, не заботясь о попадавшей в рот песчаной крошке. — Так что, когда будешь говорить мне, или Палмеру, или Робу, что собираешься пойти туда и устроить им ад, или вернуть папу, или вернуться вместе с ним, просто знай, что я точно так же, как и ты, принял тогда решение и мне известно, каково это — лгать самому себе, зная, что я никогда не вернусь. — (Вик отвернулась и, подняв очки, утерла глаза.) — Я знаю, ты думаешь, что только попытаешься, но так же думал и папа, — продолжал Коннер. — Если ты это сделаешь, ты покинешь нас навсегда. И тогда я тебя возненавижу.

Вик снова повернулась к нему, улыбаясь и плача одновременно.

— Но ты же смог бросить Роба в той палатке? Гребаный лицемер!

И как это часто бывает между братьями и сестрами, за жестокими словами последовал смех. Слезы высохли, сменившись улыбками. Пылающее солнце опустилось за холодные горы, и безобидная на вид серебристая сфера продолжала безмятежно покоиться на носу сарфера.

Они думали, что облегчают ей задачу, поддерживают ее, но оттого, что они сопровождали ее до расселины, стало только хуже — как и от вида палатки, которую поставила ее семья, все вместе, совсем как в старые добрые времена. Сколько бы еды, воды и припасов они ни притащили с собой, тая хрупкую надежду на ее возвращение, Коннер был прав. Вик могла лгать им всем, обещая, что вернется, но она знала, что это не так. Как знал ее отец. Как знали все, кто пересекал ту расселину.

Она распаковала и проверила рюкзак, убеждаясь, что у нее есть все необходимое. Вода и сушеное мясо. Две буханки хлеба. Запасной платок. Ее оголовье и маска. Переносной тент для сна днем. Большой нож, который дал ей Грэхем, когда она сообщила ему новость. Бинты и мазь. Три записки от братьев. Пять пар нижнего белья, которые напомнили ей о Марко, вызвав с трудом сдерживаемое желание то ли смеяться, то ли плакать. Дайверский костюм она собиралась носить под лоскутной рубахой, завязанной на талии. Тяжелая сфера лежала на дне рюкзака и, казалось, испускала тепло, хотя Вик держала ее подальше от солнца. Все было готово. Ее звал рокот и гром далеко на востоке.

— Знаешь, это ведь мне стоило бы туда отправиться, — сказал Палмер, глядя, как она переупаковывает рюкзак.

— Почему? — спросила она. — Из-за того, что ты старший сын?

Она лишь хотела пошутить, но никто из ее братьев, похоже, не проявил интереса к обмену колкостями.

— Нет, — ответил он. — Из-за того, что я в долгу перед этой сволочью. Из-за Хэпа. Из-за того, что с меня все это началось.

— Тем больше причин остаться здесь и довести дело до конца.

Вик достала из кармана на животе два сложенных листа бумаги и протянула их брату.

— К черту. — Палмер выставил перед собой руки. — Я не возьму твое завещание. Ты вернешься живой, чтоб тебя.

Вик схватила его за запястье и сунула бумаги в руку:

— Это не мое завещание, придурок. Это твоя карта.

Палмер взглянул на бумаги у себя в руке. Внимательно рассмотрев добытую в Данваре карту, он встряхнул другим листком:

— А это что за записка?

— Это все, что я знаю про глубокое погружение. Как нырять на тысячу метров.

— Чушь, — бросил Палмер.

Вик сжала его плечи, вынуждая посмотреть ей в глаза.

— Даже с правильным костюмом и маской такая глубина убьет тебя, не моргнув глазом. Там нельзя дышать, и, когда уйдешь ниже трех сотен, тебе будет казаться, будто твой костюм раздирает тебя на части. Но это возможно. Я отметила на твоей карте несколько своих любимых мест и ряд других, показавшихся мне многообещающими. Я составила ключ на обратной стороне, чтобы ты смог понять мои записки. Советую сразу же отправить туда дайверов, таких же тупых, как я. Сам не рискуй. Тебе нечего доказывать. — Она похлопала его по плечу. — Ты должен остаться жив. Ты уже выжил.

Палмер поднял очки и утер слезы, потом снова опустил очки, разглядывая карту и записки.

— И ты еще говоришь, что это не твое завещание? — спросил он, посмотрев на сестру. — Ты ведь не собираешься возвращаться?

Вик обняла брата, и Палмер ответил ей тем же.

— Береги себя, — сказала она.

— Я буду, — прошептал он.

— И Роба с Коннером.

— Я буду, — повторил он.

Отпустив его, она отвернулась, прежде чем поднять очки и утереть глаза. Из палатки выбежал Роб и врезался ей в ноги, обхватив их руками.

— Не надо, — попросил он. — Не уходи.

Вик присела и обняла младшего братишку.

— Я скоро вернусь, — сказала она. Роб нахмурился. Увидев на его губах песок, Вик поправила его обмотанный вокруг шеи платок, натянув платок на нос. Робу, как самому сообразительному, ей сложнее всего было лгать. — Позаботься о своей новой сестре.

Роб кивнул. К ней подошел Коннер, неся фляжки. Он поднял ее тяжелый рюкзак, держа его, как дайвер держит баллоны, помогая другому. Встав, она просунула руки в лямки рюкзака, затянула ремень на талии и взяла фляжки.

— Ну и тяжесть, черт побери, — сказал Коннер, имея в виду рюкзак, но, вероятно, подразумевая бомбу. Выпрямившись, он потер плечо. Они словно обменялись безмолвными репликами, как порой бывает под песком, когда горловой шепот одного становится мыслями другого. Они вместе ныряли, вместе спасали жизни и тем самым сохранили некую связь между собой.

Вик обняла брата. Он хлопнул по ее рюкзаку и прошептал какие-то тут же унесенные ветром слова. Повернувшись к расселине, Вик увидела ждавшую ее там мать — совсем как в ту ночь, когда исчез отец. Оставив братьев, Вик еще раз помахала в сторону палатки, где в одиночестве стояла Лилия, и направилась навстречу матери, больше всего боясь именно этого прощания.

— Вряд ли я смогу тебя отговорить, — сказала мать.

Вик рассмеялась, подумав о тех многих, кто пытался.

— Когда ты в последний раз от чего-то меня отговаривала? — спросила она, пытаясь обратить все в шутку и боясь, что прощание примет настолько серьезный оборот, что она не сможет уйти. Но больше всего ей хотелось пробудить у матери надежду, что она может вернуться.

— Я уже однажды тебя потеряла. И я не хочу снова потерять дочь.

Вик взглянула в сторону палатки.

— У тебя теперь новая дочь, за которой нужно присматривать, — ответила она. — Считай это равноценным обменом…

— Хватит нести чушь… — начала мать.

— Я вовсе не несу чушь, — сказала Вик, чувствуя, как холодеет кровь в жилах и становится не до шуток. — Я ничего никуда не несу, мама. Я забираю. Вот что я делаю. Я забираю у них отца. Я намерена забрать их город, заставив их поплатиться за тот, который мы потеряли. Зуб за зуб, мама. Они перед нами в долгу, и я потребую с них расплаты.

— Нет. Ты уйдешь за расселину и погибнешь зря.

Мать плакала. Именно это было всего тяжелее для Вик — видеть мать уязвимой, слабой и… человечной. Мать даже не утирала слезы, и в них собирался песок, принесенный ветром.

— Ты сделала для нас все, что могла, мама. Хотя путь твой не был устлан утоптанным песком, я знаю. Я бы и половины не смогла из того, что сумела ты.

С этими словами Вик взвалила на спину тяжелый рюкзак и направилась прочь от лагеря. То была высшая похвала с ее стороны. Она могла сказать матери, что любит ее, но никто из них обеих в это бы не поверил. Любовь нужно было заслужить, тяжко за нее сражаться и лелеять ее. Она вспомнила лицо Марко и грубое прикосновение его ладони к ее щеке. Семья не заслуживала любви лишь за то, что являлась таковой. Но ее мать сделала намного больше, имея на руках дерьмовый расклад и ведя более честную игру, чем любой шулер с тузом в рукаве. Вик поняла это, пересекая провал в пустынном песке, неровный водораздел между «тогда» и «сейчас» — будто некая пропасть между любимыми или родными, навеки портившая взаимоотношения рана, превращавшая ухаживания и страсть в обреченное сожительство, превращавшая дочь во врага, оставляя в лучшем случае надежду, что та станет другом.

Расселина осталась позади. Вик вытерла грязь со щек, ненавидя себя. Внезапно остановившись, она опустила тяжелый рюкзак на песок Ничейной земли, а затем подтянула платок вокруг шеи и побежала назад, будто вновь вернувшись в детство, плача, как маленькая девочка, которой ей никогда, никогда не хотелось быть. Мать встретила ее с широко раскрытыми объятиями, не задавая вопросов. Лишь слезы текли по ее лицу. Черта в песке ничего не значила; чтобы ее преодолеть, требовался лишь один широкий шаг.

— Спасибо, — пробормотала Вик, уткнувшись в шею матери. — Спасибо, мама. Спасибо.

То были не просто слова любви. И мысль эта поддерживала ее, когда она вернулась к своему рюкзаку через трещину в песке, которую можно было пересекать туда и обратно, и направилась против ветра в сторону горизонта, слыша сопровождавшее ее на долгом пути эхо ответа матери, произнесенного шепотом на краю Ничейной земли, под надменное хлопанье той самой неукротимой палатки:

— Милая моя девочка. Моя милая Виктория.

Первым это заметил Коннер. На седьмую ночь, помешивая в костре металлическим стержнем, оставшимся от неправильно собранной палатки, он внезапно увидел на горизонте белое сияние — будто солнце, забыв о времени, вскочило с постели и запоздало помчалось на работу.

Коннер крикнул, зовя остальных. Из палатки выбрались его мать, Роб и Лилия. С другой стороны лагеря, застегивая штаны, появился Палмер, который сбегал отлить. Сияние наливалось красками, будто светящийся цветок, становилось столь ярким, что приходилось отворачиваться и смотреть на него искоса, будто на полуденное солнце.

— Господи, — прошептал Палмер.

Можно было не сомневаться — только что исчез с лица земли целый город. Коннер видел, как взрываются бомбы. Взрыв обычной бомбы с расстояния в две дюны стал чем-то вроде рутины. Но эта сработала за горизонтом.

— Вик, — всхлипнул Роб.

Мать положила руку ему на плечо.

— Ничего с ней не случится, — сказала она, но Коннер почувствовал ее неуверенный тон. Она не могла знать. Никто из них не мог знать.

А потом, словно после долгого раздумья, на них обрушился грохот, отдавшись в груди и костях. Низкий рокот земли, вой в небесах. Мгновение спустя ветер словно изменил направление, песок закружился в хаотичном вихре. Все ухватились друг за друга. Лилия сжала руку Коннера, и он понял, что его младшая сестренка — единственная, кто там побывал, единственная, кто имел хоть какое-то представление о масштабах случившегося бедствия. Коннер почти ощущал, как ей хочется со всех ног броситься туда и взглянуть самой.

— Теперь они знают про нас, — сказал Палмер.

— Они и раньше знали, — ответила мать. — Всегда знали. Знали про наши страдания. Пусть теперь жрут гребаное дерьмо.

Ответом на столь несвойственные ей слова стала тяжелая тишина. Коннеру потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что не так. Неизменный фоновый шум сделался за многие дни настолько привычным, что его почти не замечали. Но Коннер каким-то образом услышал наступившую тишину за горизонтом.

— Послушайте, — прошептал он. — Барабаны. Они перестали бить.