Почти сутки за рулем. Курить хочется, руки ломит, а в ушах гул. Последняя сигарета была километров сто назад где-то там, в холодной степи. Я выскакиваю из теплой машины под грохот «Хайвэй ту хелл», хлопаю дверью, и гитарные запилы Ангуса Янга сменяются сипением поземки.

«Что там у тебя, Алик?»- нежно шепчет зима.

«Время у меня, много времени», — пытаюсь ответить и улыбнуться. Ни то, ни другое не получается.

Холодно. Пять затяжек с отрывающимся и суматошно улетающим в морозную темень пеплом. Снежная крупа течет по дороге, миллионы белых крупинок. Сажусь в машину, жена морщится — ей не нравится сигаретный запах.

— Сейчас выветрится, Уль.

— Обещал бросить… а я окно открыть не могу, снегом же набьется… И грохот этот выключи.

— Ладно тебе, — глажу ее по коленке, — я же усну так.

— Вадим звонил, спрашивал, где мы, — она накрывает мою руку своей. — Замерз?

— Чуть-чуть, — аккуратно съезжаю с обочины — Позвони, скажи на Ангарском уже. Через час — полтора будем.

Она послушно возится с телефоном. Тает в свете экрана. Улька — красивая. Девочка с фарфоровым личиком. Чуть уставшим. Мне кажется, она знает и боится. Боится времени. Как там говорили? Три, четыре месяца. А потом что? Что?

Отвожу глаза, мне трудно смотреть на нее. Впереди маячит троллейбус, заметаемый блестящей пылью. Сквозь сонные желтоватые стекла видны силуэты пассажиров. Обгоняю его по встречке, он подает чуть вправо, пропуская. Пару раз моргаю аварийкой- «удачи тебе, сохатый». Снег вьется в фарах как стая ополоумевших птиц. Через пару минут проезжаем перевал неожиданно яркий, с толстыми гайцами закутанными в тулупы, они мрачно разглядывают нас. В бетонном кармане, отсвечивая запотевшими окнами, дремлет их унылая корейка.

— Не повезло.

— Что?

Делаю музыку тише.

— Не повезло, говорю, ментам. Новый год, а они дежурят.

— Ага, — Юлька заинтересовано оглядывается. — Ух…752 метра высота…

— Сейчас будем спускаться, уши будет закладывать.

— Как в самолете?

— Нуу… Вроде. Только меньше, — мимо прерывисто мельтешит полосатый отбойник. Деревья стряхивают белую огненную пыльцу, она клубится, липнет к машине, закручивается, танцует в фарах. Время танцует нам.

— Есть хочешь? — жена хрустит яблоком, рассматривая мелькающие огоньки.

— Не… спасибо, сейчас уже приедем, — я думаю о виски, который выпью, как только брошу руль. Прямо по приезду. Виски мое лекарство от времени.

Интересно, знает Улька или нет? Я не смогу ей сказать. Я трус в своем роде. Не смогу увидеть, как изменится ее лицо. Не смогу услышать, что она скажет. Хотя, вру. Вру. Вру! Ничего Улька не скажет. Просто будет смотреть. И никаких вопросов. Никаких.

До морпорта еще километров двадцать, желтая Алушта подмигивает последними своими окнами, утопая в рваном горизонте.

— Напьешься, как приедешь?

— Обязательно, Ульхен, — я смеюсь. — ты прям телепат.

— Опять оздоравливаться будете с Валеркой? Как в прошлый раз? — Ей запомнились наши посиделки осенью.

Мадера, Херес и копченая мойва, море, туманно теряющееся вдали, округлый запах травы, камни с тонкой вязью непонятных писем. Тишина и стрекот мелкой живности. Пыль. Пыль везде. Выкопанные, выдолбленные в камне домики. Еще не штукатуренные. Выгнанные из переболевшего оспой песчаника. Бьющие в лоб неожиданные дороги. Они уходят в небо. Взлетают. Или падают, бегут из-под ног. Вниз, за поворот. Куда-то.

— Извините, а вы с чем обычно пьете Херес? — паясничает Валерка.

Окружающие нас потертые аборигены уважительно шепчутся. Молоденькая конопатая продавщица морщит эмбриональный лобик. Для нее семьдесят четыре гривны — это сумма. Для публики, переминающейся в очереди — недели нирваны, солнца, недостижимой валгаллы. Они существуют в своих параллельностях, находясь по разные стороны прилавка. В одной мыслят деньгами, в другой радостью.

— С шоколадкой.

— Пол килограмма мойвы и… шоколадку..

Слушатели вздыхают, и каждый тоскует о недостижимом.

— Ну, так здоровье мне надо поправить? Или ты против? — спрашиваю жену.

«Здоровье — сколько тебе его надо, Алик?», — бродит в голове, — «Много мне его надо. У меня есть Улька и планы. Улька рядом, а планы далеко. Но они есть. Ошибки тут быть не может. Ошибка может быть в трех- четырех месяцах. Вот где она может быть».

Успокаиваю себя, зачем-то. Зачем?

— Против, конечно, — Юлька в шутку надувается, — Опять, как катяхи будете…

— Да брось ты, — я смеюсь. Плохой смех, деревянный выходит. Жена, зачем-то сжимает мою руку. Знает? Я подношу ее сухую ладошку к губам и целую. Я не вижу, но понимаю — она улыбается. Холодные пальчики на моей щеке.

— Небритый.

— В следующем году, Уль, обещаю, — она хихикает. Три, четыре месяца. Слишком мало. Я боюсь ей об этом сказать. Представляю, как она обожжется и посмотрит на меня. Что будет в ее глазах? Обида, наверное. Печаль. Что-то тоскливое.

Не-от-вра-ти-мость.

Я пробую это слово на вкус. Оно горчит.

— Ой, смотри, море.

— Где? — Юлька вертится, но моря нет. Просто темный провал, на фоне которого проносятся белесые тени. — Не видно ничего.

— Сейчас спустимся, увидишь, — я выворачиваю на темную заснеженную дорогу и, нырнув под мост, качусь вниз…

Нас ждут…

Я двигаюсь вниз почти на холостых. Скоро Новый год. Через пять часов. Будет для меня этот новый год? Целый ли он будет? Все триста шестьдесят с лишним дней? Зима, весна, лето, осень из корицы? Или все — таки то, о чем говорил врач? Три — четыре месяца. Не операбельно. Рафинированная тоска в этом «неоперабельно». Смертная скука. Сосредоточенная в том, что живет внутри меня. Или умирает вместе со мной. Уже должно быть больно. Но я ничего не чувствую, это странно.

- Алик! Братуха! — Вадим обнимает меня, хлопает по спине, он смахивает на Хью Лори узким лицом и хитрыми чуть навыкате глазами, — Как доехали?

— Да ничего. Трасса скользкая правда, — я осоловело моргаю, спину ощутимо ломит.

— Вещей много? Сейчас перебросим все… Ой, Юлька! Приветы!

- Привет, Вадим! — жена, улыбаясь, машет ему, обходя потрескивающий капот, на него сыплет крупными невесомыми хлопьями, мгновенно исчезающими на синем лаке. — Что у вас здесь?

— Нормально, — Вадик хитро подмигивает мне и сует стакан, несмотря на темень, на донышке видно выштамповку «Ц.20к.», — За встречу?

Я улыбаюсь. Юлька толкает меня в бок и протягивает бутылку, мои привычки она знает. Лью себе. Снег порхает бестелесным пухом, украшая нас. Всюду этот снег, валит как из порванной перины. Юлька о чем-то щебечет, а я смотрю на шипящее в гальке море, оно таинственно и темно.

Алкоголь вязко тянется и ухает в желудок, пахнет жареным хлебом и кожей. Сорок три градуса — и все расплываются во мне без остатка. Далекая Ирландия мягко обнимает нервы. Мысли путаются в пестрый черно-белый клубок, который уже не распутать. Да я и не пытаюсь. Просто вдыхаю холод. Свое лекарство от времени.

«Гражданин Хар-о, находясь в состоянии алкогольного опьянения, нанес легкие телесные повреждения г-ну Нет-му. При первичном осмотре выявлены ушибы мягких тканей и гематомы в области лица…»

— Сань! Как писать: в области лица?

— Пиши: тела. — бурчит второй. С этим я согласен. Мне все равно, ведь я гражданин Хар-о и я нанес эти легкие телесные. Но патрульным весело. Они долго мусолят травмы, силясь втиснуть ситуацию в шершавые нормы протокола.

«Ударил подозреваемого…» — в опорке пахнет носками и железом. Как в казарме. К этому запаху я привык. Еще одна ночь на земле.

И два года назад.

И гражданка Фролова Ю.А., она же Улька, она же потерпевшая, клюет носом на стуле.

Уже два часа этой самой ночи, что везде на земле.

— Вы видели, как все произошло? — спрашивает второй.

— Тот у меня сумочку вырвал, а этот… - она показывает на меня и смотрит голубыми глазами. Фарфоровое личико. Неожиданно она мне улыбается. И я улыбаюсь, потому что пьян, и потому что гражданка Фролова Ю.А. мне нравится.

— Так что этот? — пытает второй.

— Он его догнал, и они подрались.

— Гнида, падла, меня сзади ударил, — воет задержанный из обезьянника.

— Матку вырву, — спокойно объявляет заполняющий протокол даже не обернувшись.

-Пиши: ударил задержанного тушкой мороженой пикши по голове, — говорит второй.

— Трески. — поправляю я.

— Что?

— Тушкой трески, гражданин милиционер.

— Не милиционер, а полицио..- он спотыкается. А обезьянник тут же исправляет ситуацию.

— Поллюционер, — гавкают оттуда.

— Матку вырву, — безмятежно обещает патрульный.

— Начальник, дай закурить.

Не отрываясь от протокола, сержант вытягивает из нагрудного кармана кривую примину и сует в решетку.

— Подпишите здесь, и здесь, — я подписываю. Его интересует перчатка с обрезанными пальцами на моей левой руке.

— Что одна то? Для красоты? — удивляется он. Молодой, лопоухий с потной шевелюрой. В его глазах усталость всего мира и желтый свет ламп опорки.

— Нет, ранение.

— Чечня, не? У меня там брат был.

Я киваю. Все мы когда-то где-то были.

— Все, все… Официальная часть закрыта. Сейчас перегружаемся. Вику заберем и в горы, — Вадим смотрит мне в глаза, потом отбирает стакан. — а то темно уже… И Валерка на перекрестке ждет. Звонил только.

Он все понимает и говорит, будто извиняется. Сам не пьет. Свое уже давно выпил. Отболел, выгорел полностью. Об алкоголе мы никогда не говорим. Просто обходим тему стороной, по обоюдному молчаливому согласию. Не то — выпусти наших тараканов на волю. Чего только не случится! Не буди лихо, пока тихо.

Я думаю про два года. Два года назад мы с Улькой познакомились. Девочка с фарфоровым личиком. Она приобнимает меня. Ей холодно. Я жмусь к ней и дышу, дышу холодом. Моим лекарством от времени.

Темно. Мы хрустим шипами по поблескивающему уезженному снегу. Впереди маячат льдистые ярко-красные габариты Валеркиной машины. Сидеть неудобно, все внутреннее пространство заполнено какими-то тюками и пакетами. Я устроен на связке одеял и упираюсь головой в потолок, из-за этого приходится наклоняться вбок. В машине запах еды с мандаринами. Юлька с Викой закопаны где-то на задних сидениях. Сквозь ворох накиданных вещей пробивается их вечное женское бормотание.

Внедорожник трясет и покачивает на колдобинах. Я держу пакет с китайскими ракетами с остренькими пластиковыми обтекателями и еще каким-то довольно серьезным подрывным скарбом. Края картонных коробок больно упираются в колени. Ракеты любопытно тыкаются в лицо. Обложенный всем этим как шахид, я мучительно разглядываю дорогу на предмет неровностей.

Вадим сигналит, медленно проходит заснеженный поворот и, чуть вытянув руку, касается бумажных иконок, приклеенных рядом с тахометром. Деревья укрыты белыми шапками, осыпающими нас кокаиновой пыльцой. Мы движемся в освещенном коконе с разбегающимися между грабами темными провалами. Вокруг туман. Или облака. Что-то мутное. Я представляю себе тоскливо бредущего в окрестной темени пьяного, по случаю праздника, Деда Мороза с закинутой на спину фальшивой бородой и мне становиться хорошо от мысли, что я здесь, в теплой машине. Он там, а я здесь. Все просто.

Ему одиноко, как мне кажется. И я хочу стать им, пьяным и тоскующим. Но у меня мало времени. Скоро Новый год и не операбельно. НЕ-О-ПЕ-РА-БЕЛЬ-НО.

Выезжаем из леса, оставляющего на обочинах темные скелеты редких деревьев, и неожиданно выныриваем под ледяное звездное небо. Сквозь сломанные зубцы скал проступает ровный электрический свет. Машина подпрыгивает объезжая наледь, и я нежно обнимаю свой груз. Ракеты по-щенячьи льнут ко мне. Я их кормящая мать, ласково удерживающая выводок щенков у груди. Они тыкаются слепыми пластиковыми носиками, но у меня нет молока. Все что у меня есть — это время. Четыре месяца, две тысячи восемьсот восемьдесят часов.

Справа замерла плотная группа озябших домиков с длинными худосочными трубами. Там копошатся люди, вспыхивают фейерверки, тянет полосами дыма, топчутся кони и грустный верблюд. Пространство перед ними уставлено машинами под невесомыми снежными шапками.

- Приехали, — комментирует Вадим, я смотрю на время, осталось всего два часа. Он хлопает меня по предплечью и улыбается. Он постоянно улыбается. Всегда. В роте его так и звали Гуинплен. Человек, который смеется. Пулеметчик- Гуинплен.

Камни в лицо.

Крошево из кирпича, штукатурки.

По лицу что-то стекает, я пытаюсь вытереть глаза, но это что-то постоянно их заливает. Пот, кровь, грязь. Все вперемешку. И не высунешься. Я лежу за грудой хлама у рухнувшей стены. Из нее торчат прутья, как руки богомольца. Черные руки на сером фоне. А сверху, с противоположной стороны улицы меня поливают. Основательно так поливают, как из душа. И ведь, не сообразишь ничего. Только хлопки, резкие удары.

Ууууфффф.

Что-то вздыхает и сверху сыплется земля. Я почти оглох и просто не понимаю. Страха практически нет. Да и какой страх на десятый день? Тупое безразличие. Чувствуешь себя выброшенным чайным пакетиком. Грязный, мокрый и пахнешь соответственно. В общем, от окружающего мусора отличаешься только душой, забившейся поглубже.

А что я больше всего хочу сейчас? Что? Пива хочется холодного, ну. Или воды. Той, что мотолыга возит. С душком резиновым от цистерны. Только много. Так, чтобы захлебываясь. Давясь. Не в то горло. Только воды. Опять что-то вздыхает. Как в немом кино — звуки поролоновые. Камни в лицо, но боли я не чувствую. Чувствую, что что-то стекает, смешиваясь с потом и грязью. Еще чувствую, почти на грани слышимости. Мат. Пинки. Кто-то меня тащит за ворот бушлата. Вадим тащит и улыбается. Я ему тоже улыбаюсь, блаженной такой улыбкой. Черным ртом на черном лице.

-Ах. та. мат про. бал с. ой, н. ьзя?

-Что!? Нет! — ору я и подтягиваю автомат к себе за ремень. Вадим суетливо машет рукой и бьет, бьет длинными шершавыми стрелами в оконным проем. ПКМ подпрыгивает при каждом выстреле и до меня доносится его удары. Как будто палкой по столешнице. Часто-часто.

— Уе. ваем! А. ик!

— УЕБЫ…М! — мы скачем как зайцы, через улицу, по разбитому асфальту, по битому кирпичу, в брешь, в чью-то выгоревшую квартиру. Материмся, орем. Вваливаемся в комнату, прижимаемся к стенам. Уууууфффф!!! Что-то вздыхает.

Вадим скалится и что-то кричит. Но я его не слышу.

— Что?!

-. егод. я вос. ес. нье!

— Ну!?

— аранки гну! Выходной! — и смеется во все горло счастливый от того, что сегодня воскресенье и мы еще живы. Смеется, вытирая сочащуюся из носа юшку грязной рукой с траурными ногтями, под которые въелся пороховой нагар.

Я улыбаюсь, упираясь затылком в щербатую стену. Напротив, на сломанном покосившемся столе стоит чудом сохранившаяся в этом аду фарфоровая чашка с синей балериной. Хрупкая вещица из прошлой жизни. Я смотрю на нее сквозь грязь и пот, а потом прикрываю глаза. Синяя балерина на белом фоне в сухом остатке. Все.

Чавканье двери отрезает от тепла машины и от загибающегося в агонии разбитого города. Вадим понимающе кивает мне. У него такого еще больше. И когда-нибудь это его сожрет. Сожрет изнутри, оставив пустую оболочку.

Вика говорит. Ну, не мне конечно. Ульке. Говорит, что он до сих пор воет по ночам. Лежит в бреду воет, скрипит зубами. Тоскливо и страшно. Почему? Прошло уже двадцать лет.

Кожа мгновенно стягивается, я вдыхаю морозный пахнущий жареным мясом и кислым порохом воздух. Толпа вертит, смеется, кидается снегом, курит, что-то обсуждает, хлопает шампанским. Стоящий у коновязи верблюд возносится в общем гаме и скрипит что — то свое, верблюжье.

Вадим выкапывает наших жен. Валерка, улыбаясь, мнет мою руку. Он совсем молодой, и работает с Вадимом. Если бы не он, то мне не с кем было бы пить. А так, вроде есть компания и повод. Весь этот маскарад по большей части для Ульки. Ленка, его подруга, уже тянет какие-то оранжевые кульки, они шелестят на морозе, от этого звука, почему-то делается холодно.

Почему все так, а не иначе? Думать лениво. Воспринимаешь все спокойно, без истерик. Без надрыва. Остается только Улька, Ульхен, синий цвет на белом фоне. Ей не объяснишь. Замолчит, на глазах слезы закипят и все. Никаких доводов, никаких аргументов. Что скажешь? Ну, что? Чушь все и бред, и не растолкуешь почему тебя завтра нет. То есть: сегодня ты есть, а завтра у тебя выходной. Воскресенье. И никаких шансов.

На коновязи хорошо сидеть, удобно устроив ноги на каком-то столбике. Вокруг только снег, самые отчаянные лепят из него стулья со столами. По мне и так хорошо. Стоит ли тратить время на такую ерунду? Две тысячи восемьсот восемьдесят часов. И два из них уже прошли. Вытекли туда, куда вытекает время. Полностью. И мне их почему-то не жалко. Совсем не жалко. Такой вот я добрый.

В руке у меня бутылка, временами я отхлебываю из горлышка тягучий холодный и от этого кажущийся сладким виски. Валерка с Вадимом копошатся чуть поодаль, моргает огонек зажигалки, они отбегают и в небо с шуршанием вырывается дымный стержень, расцветая яркими искрами. Ракеты взмывают в старом и хлопают уже в новом году, где-то проходит эта грань между этими событиями. Где-то совсем рядом. Они недолго живут, эти ракеты. Живут только в тонком необъяснимом промежутке между годами. Рождаются и гаснут в нигде.

Вокруг все гремит, шумит, свистит. Клубы дыма медленно плывут в дрожащем воздухе. Крики, гам, хохот. Мимо проносятся дети с бенгальскими огнями. Вика с Ленкой чокаются и кричат что- то Я закрываю глаза и втягиваю холод. Может он поможет? Даст еще месяц- другой? Я привыкаю к нему.

— Алик! — Юлька трется рядом, держа стаканчик с шампанским — Ведь хорошо, правда?

— Конечно, Юль, — я обнимаю ее сзади и целую в макушку, она пахнет францией. Синяя балерина на белом фарфоре. Гражданка Фролова. Я ей ничего не скажу. Никогда и ничего. Может быть.

— А дальше, тоже все будет хорошо?

— Конечно, — я улыбаюсь и дышу холодом. Три — четыре месяца. Две тысячи восемьсот восемьдесят часов. Не операбельно.

— С Новым Годом!

— Ура!

Кричат Валерка и грустный зайка Хью Лори. Я машу им и несу какую-то чушь. Сильно бахает, по небу плывут разноцветные фонарики. Лошади ржут, собаки лают. Верблюд выдает соло на горбу. Все будет хорошо. Если будет время.

Жизнь

Тринадцатого ноября в четыре часа пополудни на 3-ю областную психоневрологическую больницу упал метеорит. Я отложил в сторону ватник, к которому пришивал оторванные пьяным Прохором пуговицы, и направился изучать странное явление, прибывшее на ржавом «Пежо» с прогоревшим глушителем. Уж не знаю, как выглядела жизнь, занесенная на нашу планету давным-давно из космоса, но из прибывшей машины вылупился небольшой человечек совершенно обычного вида.

«Deus ex machina», — рассудил я, наблюдая гостя, бодро перебирающего конечностями. — «Осень темная пора, счастье жизни подарила. И кому такой гостинец сегодня?»

— Начальство на месте? — осведомился завернутый в брезентовый плащ и запах многодневного перегара марсианин. — Подполковник Коломытов, госпожнадзор. Плановая проверка!

— А какие подполковники в госпожнадзоре, дядя? — спросил я, привыкший ко всяким модификациям головной юдоли прибывающих.

— Настоящие! — заверил меня борец с огненной стихией и добавил. — Будешь комедию ломать, я тебе доставлю неприятности. Ты у меня под себя ходить будешь…. Неожиданно, как-нибудь! Как утка, предположим. Я в отставке, понял, едитя? С Кантемировской перевели, на усиление.

— Извините, — сообразил я, — вы к Марку Моисеевичу наверное?

— Он Фридман? Тут у меня написано: главврач Фридман, — уточнил подполковник, сверившись с неопрятной бумажкой, по чистой случайности избежавшей гибели в ближайшем нужнике. — Комплексная проверка: средства пожаротушения, наличие инструкций, добровольная огнеборческая дружина и так далее… На два дня рассчитано.

— Вот ты. Ты в дружине? — тут же начал проверку хитрый танкист в отставке.

— Э? Нет, — успокоил его я. — Я — сторож.

— Понятно. Сторож, значит. А где врач?

— Прямо по дорожке, белое здание, третий кабинет направо.

— Угум, — поблагодарил меня проверяющий, и двинулся меж темных сиреневых скелетов навстречу неизвестности.

И глядя в зеленую брезентовую спину похмельного отставника, я с теплой грустью подумал о милейшем Марке Моисеевиче, за предыдущий месяц сумевшем выгадать два дела: загнать шифер с крыши и, навязшие на губах как оскомина, «Цветные сны». Оказавшимися дамскими принадлежностями циклопических габаритов. Последние были реализованы двум азербайджанцам с восхищением, осматривающим образцы. Впечатленные размерами сыны гор быстро соорудили заказ еще на одну партию.

К счастью, так и не случившийся. Потому что, Юрка — наш основной поставщик бесполезностей, временно пребывал в ином измерении, а к телефону подходила его мама кислым голосом сообщающая, что Юрий уехал по делам.

А шифер с крыши Марк Моисеевич продал, под твердое обещание горздравотдела устелить новый. Через пару недель из одумавшегося учреждения пришло указание, из которого следовало, что шифер нам стелить не будут, а будут через три года повышены оклады медицинскому персоналу и выделены деньги на халаты больным. Перспектива прожить зиму с голой кровлей, через которую светило не знавшее печалей и забот бесхитростное солнце, заставила борца с реалиями, Фридмана Марка Моисеевича нагло обмануть судьбу в очередной раз. Жабивший потратить нажитое на приобретение нового шифера доктор, закупил где-то отходы винилискожи. Которую я вместе с ворчащим Прохором и похмельным Арнольдом приколотили к стропилам. При этом наш приют скорби приобрел совершенно фантасмагорический вид. Отчего посетители, приходившие к больным, надолго застывали с открытыми ртами, рассматривая пестрое творение больного разума.

И вот судьба ответила любезному эскулапу, исторгнув из зловонных глубин отставного бронеподполковника, жаждущего знаний о местных огнеборцах. Я покачал головой, и откусил нитку, пришив очередную пуговицу.

«Маленькая радость, порождает большое горе». — подумал я и принялся ладить последнюю. Горы рождают мышей, океаны инфузорий туфелек, и во всем этом круговороте приходится как-то существовать.

Осень бродила по битым асфальтовым дорожкам, а за дверью с кривоватой табличкой «Главный врач», шел оживленный разговор. Сказать, что наш фюрер был обрадован подарком фортуны, это не сказать ничего. Под его блестящей лысиной, всего в полусантиметре от реальности, происходил мощный мыслительный процесс, вспыхивающий в маленьких глазах за толстыми диоптриями.

— По плану, Марк Моисеевич у вас три стенда с наглядной агитацией и два пункта оказания первой медицинской помощи, — сообщил удобно расположившийся на смотровом стуле подполковник Коломытов. — Надо бы проверить техническое состояние! Наличие медикАментов и перевязочного материала. Стерилизующие средствА. Степень готовности к борьбе.

«Что бы тебе ноги оторвало», — ласково пожелал инспектору психиатр, но вслух выразил полнейшую и неколебимую решимость.

— Несомненно! Полная готовность! Это очень важно… Времена тяжелые. Денег на здравоохранение не хватает, — тут тихий эскулап картинно погрустил пару секунд. И продолжил. — Это вы правильно сказали Геннадий Кузьмич! Все-все проверить! Готовь сани зимой, а…

— Про стредствА не забывай, — закончил за него сочащийся вчерашним поздний подарок осени. — Вот у вас стредствА эти, не просрочены? Антипестики?

Таинственные средствА с антипестиками, усевшись где-то между гипоталамусом и гипофизом, лупили сложный мозг доктора Фридмана частым упоминанием и нелепостью. Не зная, как себя вести с героем воды и пара, он взял паузу и изобразил деятельное раскаяние.

— Ну, может, чуть-чуть просрочены. Но не сильно. За всем не уследишь, но мы будем работать. У нас замечательный коллектив.

— У вас там боец на КПП мне хамил, — наябедничал злопамятный бронетанкист. — Так что работать надо. И потом — «чуть-чуть» это уже не по форме. Как только «чуть-чуть» непременно надо уничтожить. Взял целеуказание, триангулировал два, раз! Все! Списал по акту и спокоен за будущее вверенного подразделения. Что бы все было чисто и по инструкции, как жопа комара, который пять дней не ел. Два литра надо списать, списываем два…и уничтожаем! — добавил проверяющий, подняв палец. — Три литра, списываем три… Все должно быть по нормам!

При упоминании мер объема в интеллигентных извилинах приунывшего Марка Моисеевича, размышляющего: не дать ли броневому командиру денег чтобы не думать больше о средствах, пожарах и прочих неприятностях, вспыхнула праздничная иллюминация, осветившая дальнейшее направление беседы.

— Может по пять капель? Тэкс сказать за начало проверки? Я вам как доктор рекомендую. В асептических целях.

— Ну, если только в асептических, — согласился просветлевший лицом собеседник. — Но потом — наглядная агитация! Сегодня по плану наглядная агитация, завтра — учения огнеборческой дружины. Вводная — возгорания в результате светового воздействия ядерного взрыва.

Милейший психиатр вздохнул и с тоской вспомнил благословенные дни фокусов с шифером и возни с дамским бельем. В воздухе возник явственный аромат сирени и заунывный голос, читающий Бальмонта. Что-то там про чужую сторону, да зверей вокруг. Упорный бронеподполковник опоганил ему еще на пару делений. И ровно через тридцать секунд, сдвинув в сторону папки с делами, на столе обнаружились два граненых стакана и газетка с аккуратно нарезанной вареной колбасой. А собеседники приступили к сближению и выяснению общих жизненных интересов.

Спирт ожег горло медика, превратив поверхность его в потрескавшуюся глиняную корку. Видимого же эффекта воздействия ста грамм девяностошестиградусной жидкости на Геннадия Кузьмича не наблюдалось вообще. Танкист жахнул стакан и оседлал музу. Если бы тишайший Марк Моисеевич свел с ним знакомство пару лет назад, то после следующего невинного вопроса Геннадия Кузьмича немедленно бы встал и вышел, не смотря ни на какие обстоятельства. Ибо следующий вопрос отставника имел ввиду два сценария развития событий: рассказ о штурме Буэнос-Айреса и что все сволочи и никому верить нельзя вообще. Но вот раньше…

— У тебя есть мечта, Моисеич? — на чистом глазу поинтересовался он. И, пока психиатр примеривался издать звук обожженным горлом, приступил. — Я вот хотел Буэнос-Айрес брать. Уже были оперативные разработки на случай войны, едитя. Два танковых полка прорывают оборону на узком участке фронта противника и развивают наступление, выходя на оперативный простор. Я, значит, справа должен был быть, а Матвеев со сто тридцать седьмого, слева. Ты вот знаешь, что это? Вот это вот?!

— Что? — выдавил доктор Фридман, рассматривая вздернутый кулак собеседника.

— Это рука бога, Марик! — заявил подполковник, походя перекрестив собеседника и пожевав колбасы кивнул на стакан. — Наливай чутка! Я тебе сейчас такого расскажу, поперхнешься. Мы ж в Союзе были на страже, понимаешь? Охраняли покой от империалистов этих всех. Два часа по полной боевой. От звонка и сразу в развертывание. Свищи нас потом лесами! Сокрушим, едическая сила магния! Разведроту вперед! У меня орлов то знаешь, сколько было? Почти тысяча душ! Одни узбеки. Вот где гемморой и гонорея! Их в город страшно пускать было, они ж потомки Чингисхана. А в танках? Представь? Загубники на прицелах все погрызенные. Со смотровых желтый дым клубами. Глаза красные, зубов нет. В люк сунуться страшно без КИПа. С пушек лупили, как в копейку! Что болванкой, что «ломом». И по-русски не бельмеса. Я с ними, когда на марш выходил, НАТО два авиаполка поднимало. Знааали, что Коломытов на марше. Трухали меня. Потому как, нам дай приказ, что там Лондоны те. Огорчим, едитя! Ты вот, был в ЛондОне?

— Нет, — честно ответил Марк Моисеевич, — У меня жена была бывшая. Она в Америку летела через Лондон.

— Вооот, Марик! И что людям там надо, а? В Америку летела. А что ей эта Америка? Что там — мед и красота? Империализм один и вранье. Души нету! Нету там души, Марик! Это же зараза, желтуха эта, Америка. Тьху, и растереть! За деньги все. Уважают тебя за деньги, любят тебя за деньги. Любят же?

— Я не знаю, я не пробовал, — невпопад заявил тишайший психиатр.

— А ты попробуй. Нету у тебя денег, — неожиданно заключил отставной бронекомандир. — А за зарплату твою психиатрическую, тебя никто любить не будет. Давай еще по чуть-чуть, едитя? По паре капель для профилактики?

Мрак Моисеевич не противился.

— У тебя какая зарплата, Марик?

— Сорок тысяч, — осторожно ответит тот. — И полставки зама. У меня зама нет.

— Тоска одна. Заместителя у тебя нет. Меня, когда кадрировали, тоже поговорить не с кем было, я да пара прапорщиков остались. Тридцать танков и три человека. Экипаж машины боевой, едитя. Благодарность за двадцать лет службы. Нету полка, один восторг остался. Сидишь целый день, как кот на сечке вроде и при деле. Бесполезный, как вторая задница, едическая сила магния. Смотришь в окно, ждешь чего-то. А чего ждать? — спросил Геннадий Кузьмич и не дожидаясь ответа продолжил. — Толи дело раньше. Я бы тебе этот Буэнос-Айрес с Вашингтоном подарил бы, — взбрыкнувшая муза понесла бронетанкиста все дальше в сияющие дали. — У меня диспозиция была на развитие наступления и удара с плацдарма. Всех в клещи! На траки намотали бы с моими узбеками. Два красных флажка! Осколочно-фугасными! Люки по-походному! Алга! Бикзур баратом! Хочешь Буэнос-Айрес?

— Не хочу.

— Ну и ладно. А я бы для тебя, его в лепеху раскатал бы. Тонюсенько. Потому что ты хороший человек, Моисеич. Есть у тебя понятие! Сидишь тут не за ради денег, душа у тебя тонкая, сразу видать. Наливай, и пойдем твою агитацию ип. иснпе… сч… — подполковника немного заело, но хитрый танкист выкрутился тем, что подмигнул помертвевшему Марку Моисеевичу, который надеялся, что триста грамм создадут временную амнезию в металлической голове военного. Эти хрустальные надежды разбились об опыт. Глянув в налитый граненик, Геннадий Кузьмич, зачем-то помешал ложкой его содержимое и, мерно двигая кадыком, перелил жидкость в себя. Наблюдая за этой обстоятельностью, добрый доктор совсем пожух, и в голове его заплясали огненные танки, из которых выскакивали монголы с красными флажками, далее маячил донос озаглавленный «Наглядная агитация отсутствует, средствА просрочены».

Помолчав пару секунд для лучшей усвояемости продукта, борец с огненной стихией крякнул и встал.

— Показывай, Марик. Где у тебя что, — пригласил он, и они вытекли в обшарпанный коридор.

Плакат, знаменующий наглядную агитацию, был нарисован в те времена, когда Марка Моисеевича обуревали бесы в виде новомодного лечения творчеством, подсмотренного в «Иллюстриерт Кранкенбух фюр Псикиатрист». Немецком иллюстрированном журнале, номер которого случайно попал к нему в руки.

Если болевших бытовым алкоголизмом переводная статья и капризы доктора Фридмана обязали красить забор больницы, то Веня Чуров, чей мозг освещали вспышки коротких замыканий, был сослан творить. Вооруженный детскими красками и листом ватмана этот пришелец из нейтронной дыры исчез на пару дней в палате, откуда появлялся только поесть. Плодом этого кратковременного романа с вдохновением стало эпическое полотно-загадка.

В первоначальном варианте изображавшее трех поросят стоящих у небольших схематически прописанных домиков. Две свиньи имели вид скорбный, последняя же напоминала бухого в дымину Прохора в состоянии мяу и знаменовала тот самый микромиг, когда экватор праздника уже наступил, а за ним неминуемо подоспеет похмелье. Интрига шедевра ретранслировалась пугающей черной надписью, мостившейся поверх рисунка, гласившей: «Угадай, кто из поросят не заплатил за газ?». Каковая, в одну из темных ночей, была исправлена, кем-то из остроумных энурезников на более злободневную: «Угадай, кто из поросят не заплатил?». В той редакции двум печальным пятачкам были добавлены сапоги, гимнастерки и два автомата системы ППШ, а веселому — гениталии нечеловеческих размеров.

В последствии этот вариант был отвергнут осторожным Марком Моисеевичем и заменен, на нейтральное: «не заплатил за воду?», автоматы были исправлены на брандспойты, гимнастерки на широкие плащи. После этого поистине универсальный экземпляр средства пропаганды обрел законченный вид и свое место у столовой, где находился под присмотром бдительного Прохора.

— А ведь хорошо! Экспрессия! — прокомментировал способное вызвать понос у Сатаны полотно Геннадий Кузьмич и немедленно загрустил. — Сразу видно, что у тебя тут все по-человечески, Моисеич. С душой у тебя все здесь. Помидоры-огурцы… Не хватает сейчас такого. Позабыли люди понятия, никому верить нельзя. Никто никому не нужен, даже если должен. Вот ты до демократии кем был?

— Ну… Врачом и был, я всю жизнь врач.

— Воот! А я был танкистом, понимаешь как времена поменялись-то? Дурачков твоих меньше не стало, а вот враги друзьями стали. И защищать вдруг стало некого и не отчего. Была страна — нет страны, были люди — и где все? А в сухом остатке, что? Пус-то-та, Марик. Странно, да? Всем сразу на все стало плевать. Сейчас на улице, поди упади.

— Зачем? — поинтересовался Марк Моисеевич, чей разум все более накрывал спирт. Тишайший эскулап постепенно терял связи с землей и казался сам себе легким завитком утреннего тумана, которого пинал проснувшийся ветер.

— Ну, поди упади, для эксперимента. Сердце прихватило, предположим. А кто к тебе подойдет?

— Кто?

— Да кто, не ошибешься. Твой клиент и подойдет. Один из десяти. Остальным никто не нужен. И неважно врач ты или музыкант с филармонии. А раньше? Вот я раньше всем нужен был. Даже полковнику Клюгенау, был такой. Я по диспозиции аккурат против его тевтонов стоял. И нужен ему был до рези в желудке, понимаешь, едическая сила магния! Потому как, нахрена тогда этот самый Клюгенау со своими «Леопардами» кому сдался? Без подполковника Коломытова? А я тебе отвечу, нихрена и никому. Раньше Марик, все кому-то были нужны. Враги нам, мы врагам. Равновесие! — трагичным голосом заключил посетитель и вновь принялся любоваться плакатом. — А художника ты поощри как-нибудь, Моисеевич. Нужное он дело для страны делает.

Мысли у больничного фюрера совсем спутались и он, почему-то заявил, что выпишет Вениамина весной.

— Выпиши, — согласился подполковник. — И объяви благодарность перед строем.

— Я еще ему грамоту дам, — предложил доктор Фридман, — За заслуги.

«Боже, что за чушь я несу!» — пронеслось в его мерцающем сознании. — «Какую грамоту? Что с ней Веня будет делать?»

— И то дело, — ответил посетитель. — Ему будет приятно. Ты к человеку с душой, и он тебе никогда не плюнет. У меня последний прИзыв уходил, когда, папаху мне справили. С Узбекистана выписали, понимаешь? Звание мое правильно произнести не могли, а на КПП честь отдавали. Дембеля, гражданские уже, а честь отдавали, едитя. Вот ушли они по своим кишлакам, ворота закрыли, и все… Никому уже никто не надобен. Не дует, не шумит и в боку не колет. Чисто смерть пришла. Как-то сразу…

Геннадий Кузьмич оказывал на Марка Моисеевича какое-то магическое действие. Ему неожиданно стало жалко мир, в котором бродил никому не нужный полковник Клюгенау и в котором никто не подошел бы к нему на улице.

«Надо бы Марине написать», — подумал он о бывшей жене. — «Черте как расстались».

Остаток разговора начисто выпал из его памяти. Милейший эскулап воспрял только после того, как вышедшая из палаты в полутемный коридор бабка Агаповна, бросилась на шею философствующему Геннадию Кузьмичу.

— Дитер Болен! — клич бабки подействовал на собеседников отрезвляюще. — Ты приехал!

Ошеломленный крепостью ее объятий отставник пыхтел и силился что-то возразить. Но спорить с ней было бесполезно.

— Шеви, шеви лейди, — бабка качалась на подполковнике как на трапеции. — Шеви, ван онореее!

— Дарья Агаповна, — сипел доктор Фридман, — Позвольте! Ну, что же вы. Вы мешаете, у нас тут проверка.

— Ты завтра тут будешь, пушистик? — поинтересовалась Агаповна, после минутной возни выпустив полузадушенного бронетанкиста из лапок. — А то у меня дела сейчас.

— Буду, — заверил ее Геннадий Кузьмич — Не сомневайтесь.

Успокоенная, она удалилась в сторону уборной. В ее душу стучали вечерний рассольник и макароны.

— Она в дружине у тебя? — глядя вслед пестрому халату, поинтересовался помятый военный.

— В дружине, — ляпнул, неизвестно от чего тоскующий, психиатр. — Доброволец и активист.

— Ну, завтра посмотрим, — прогудел Геннадий Кузьмич и подвел итог. — Все у тебя хорошо с агитацией, Моисеевич. Замечательная, прямо скажу агитация — намного лучше, чем у всех. Пункты оказания первой помощи, проверять не будем. Запишу, что на должном уровне. А так, завтра часиков в девять, готовьтесь к учениям.

Они попрощались как Кастор с Поллуксом, как кровные братья перед трудными делами. Геннадий Кузьмич сердечно обнял Марка Моисеевича и, не оборачиваясь, потопал к воротам. Наблюдая синусоидное движение бывшего танкиста, тихий доктор неожиданно захотел, чтобы ему вот так вот запросто, подарили папаху, а энурезники, толпами валящие из ворот с белыми билетами, отдавали ему честь. Потому как не имел он в своей жизни даже той маленькой толики нужности и уважения, о которой помнил его случайный гость.

Сострадание и печаль по чему-то потерянному и непознанному всем человечеством металась по темным зарослям. Бледная луна взирала на них с неба. Проходя мимо меня проверяющий, неожиданно остановился и потребовал:

— А ну-ка дыхни, боец.

Я дыхнул в предусмотрительно подставленное ухо, поросшее мохом седых волос.

— Показалось, едитя. Смотри у меня, — подполковник назидательно ткнул пальцем в пространство. — Бди! Что бы чего тут… Завтра учения!

Окончив на этом наставления, он погрузился в свой неземной аппарат и отбыл. Я еще долго стоял, вдыхая холодный ноябрьский воздух, и слушал хрип глушителя растворяющийся вдали. Как же все пестро и непредсказуемо, думал я, даже тут, на небольшом кусочке поверхности, где время остановилось. И еще никто не сказал, куда бежать в поисках абсолютного покоя. Развлекаясь этой мыслью, я запер ворота и вернулся в сторожку.

А Марк Моисеевич, сидя в кабинете, сочинял письмо бывшей жене.

«Здравствуй, дорогая Марина!» — начал он, и уснул, положив голову на белый лист бумаги. Припоздавшая со смертью ноябрьская муха ползала по огрызку вареной колбасы, оставшемуся от застолья. Мышь гоняла корку хлеба. Все было тихо, но завтра в этом мире недоделанных дел и недописанных писем, в котором никто никому не нужен, должны были состояться учения огнеборцев.

Смерть

Этим утром я вышел из сторожки, полагая позавтракать тем, что послали боги и щедрость круглой поварихи Анны Ивановны. Благословлены эти самые утра! В них вступаешь всем своим разумом с твердым намерением сделать что-нибудь хорошее. Принести кому-нибудь тихое счастье и радость. На крайний случай исполнить что-нибудь героическое: убить дракона, спасти девственницу, отжаться пятнадцать раз на трясущихся руках, похмелиться и бросить курить. И уж не самый большой секрет, что все эти планы не стоят даже тушки дохлого таракана, когда у твоих ворот стоит сияющий бронеинспектор Коломытов в неизменном брезентовом плаще. Оснащенный по последнему слову техники: секундомером, двумя канистрами с бензином и вчерашним перегаром.

— А ну-ка подмогни, боец, — попросил меня Геннадий Кузьмич. — Две канистрочки к входу отнеси.

И, помешав рукой стылый воздух, что, по его мнению, означало приветствие, отбыл в сторону кабинета доктора Фридмана. Попытавшись возразить, я не нашел что ответить, поэтому просто подхватил груз и побрел к зданию больницы. По дороге размышляя о справедливости и своем месте в жизни.

Поток моих малосвязанных размышлений был прерван Прохором, исторгнутым дверью, за которой лечили души. Пометавшись немного по крыльцу, солидный санитар припустил было в сторону так, как отбегает любознательный охотник, присевший по нужде на медвежью берлогу и обнаруживший, что хозяин вовсе не спит и у него свои планы на жизнь. По одному его виду было ясно, что неумолимый как время Геннадий Кузьмич успел добраться до кабинета главврача.

— Прохор! Любезнейший! — воззвал из приоткрытого окна помятый Марк Моисеевич. — Куда вы? Вы в дружине!

— Марк Моисеевич, — заблеял любезнейший Прохор, — у меня там матрасы не прибраны, боюсь, покрадут. На прошлой неделе, две штуки увели. Цыганча лазиет.

— Вернитесь, голубчик, — больным голосом приказал эскулап. — Позавтракаете и поможете на учениях. У нас недобор в дружине.

Я прошагал мимо поникшего Прохора и канистры, весело плещущие содержимым, показались на пару килограмм легче. Зрелища сегодня обещались быть.

— ……! — пожаловался миру огорченный санитар, на самом деле фраза была намного длиннее, а слова ее могли убить пару воробьев, я ее немного изменил. — Тебя тоже припахали чо?

— Проверяющий обещал каждому премию попросить у Марка, если поможем, — с чистыми глазами обманул его я. — Сейчас за противопожарную охрану, сторожам добавляют. По полторы тысячи на лицо выходит, если все нормально.

Прохор нахмурил брови производя несложные вычисления. Полторы тысячи измеряемые в мерзавчиках табуретовки выходили на пару недель не очень оглушительного запоя.

«Ватник, Проша, я тебя еще отрабатывать заставлю», — мстительно подумал я, припомнив оторванные пуговицы и грязь в сторожке, оставленные после его дня рождения. — " Ну все бы ничего, не такое видали, но нафига стол ломать-то?"

— Будет дело! — объявил санитар и поспешил примазаться. — мы им сейчас такие учения устроим, да?

— Ты в дружину поспеши, что там у вас я не знаю. А про сторожей слышал, — оборвал я и выставил груз на крыльцо больницы. Запах каши с какао заставил чувственно трепетать ноздри, в желудке урчало.

— На завтрак! На завтрак! — орала где-то в глубине Анна Ивановна. Грохот посуды, приглушенный стенами, усилился. Я вздохнул и нырнул в двери. Завтрак начался и закончился. После него отборные кадры Марка Моисеевича были делегированы во двор для учений.

— Бойцы! Огнеборцы! — с чувством начал Геннадий Кузьмич, осматривая выстроенные перед ним гвардейские потешные войска, неспешно переваривающие манку с пятью каплями молока на ведро воды. — В этот самый миг, когда мы с вами готовимся к проведению ответственного мероприятия. А именно…? — помолчав пару мгновений и не получив реакции от строя, напоминавшего челюсть пораженного цингой дистрофика, сам себе ответил, — А именно — учений огнеборческой дружины! В этот самый момент, где-нибудь в Сарапуле, полыхает! В дыму и пожарищах мечутся неподготовленные люди! Они дезорганизованы! Их рукава не перемотаны, а огнетушители не заправлены. На это упущение, не раз указывал в своем гениальном труде, посвященном борьбе, замечательный автор Альберт Суходольский, книгу которого мы обязательно будем читать как до, так и после учений. Вот, что он пишет об организации…

Подполковник прервался и принялся искать нужный абзац в потрепанной брошюре. В это время в рядах огнеборцев воцарились хаос и брожение.

— А когда он петь будет? — тихо поинтересовался Петя-Чемодан у бабки Агаповны. — Чета он не похож на этого Болена твоего. И по-нашему говорит, нате-пате. Акцент у него немецкий должен быть.

— Будет петь, — ответила та, — вчера обещал. Болен это, чо я врать буду? Марк-то возле него вишь как пляшет. Язык то выучить вся недолга. Я вона по-немецки чисто говорю. Шассе! Хвассе! Гитлер!

— Если это Дитер Болен, значит на обед будет студень, — авторитетно заявил гражданин Горошко, одетый в меньшую на два размера пижаму, являющеюся тонкой местью Прохора в ответ на две кляузы в прокуратуру и одну в горздравотдел. — В прошлый раз Путин пролетал, на обед были сосиски.

При воспоминании о великолепных зеленых просроченных сосисках, закупленных Марком Моисеевичем за три копейки где-то на рынке, общество заметно оживилось.

— А куда он летел? — поинтересовался Петя. Все что касалось воздухоплавания, полетов или хотя бы прыжков в высоту, вызывало его неподдельное любопытство. Так бывает, когда твой папа уже пятнадцать лет на орбите, а тоскующий сын ожидает приземления в палате номер четыре.

— Знамо куда, Родину защищать. Сейчас врагов этих знаешь, сколько у Родины? Много, а он один, тут понять надо. Я ему даже поздравление отправлял. Поздравляю, говорю, с победой. А он мне отвечает…

— Врешь… — недоверчиво оборвал сын космонавта.

— А он мне отвечает, — с нажимом произнес Герман Сергеевич, — ваш запрос будет рассмотрен в самые кратчайшие сроки. Вот, что он мне отвечает. Занятой человек, тут понимать надо. А Прохор наш, сволочь редкая. Он у меня двести рублей взял на книги и пропил. А мне книги нужны, понимаешь? Я без них задыхаюсь. У меня вот Гумилева нет, а Гумилев мне…

— Шассе! Хвассе! Гитлер! — влезла бабка Агаповна.

— Да погоди ты, Дарья Петровна, — отмахнулся Петя-Чемодан. — А вот, предположим, на чем он летел, Путин-то?

— На самолете, знамо дело, на чем еще?

— На «Яке», зуб дам, на «Яке», — определил сын космонавта. — Шестипушечная модель. Для президентов специально делают. По телевизору показывали.

— Тише, ироды, — шикнул на беседующих обстоятельный Прохор, боявшийся пропустить, когда будут говорить о премиях в полторы тысячи рублей. Дальновидный санитар загодя запасся двумя мерзавчиками, один он предусмотрительно влил в себя, второй бережно хранил в кармане ватника, на случай если учения затянутся.

Геннадий Кузьмич, уловивший паузу в бормотании толпы, возвысил голос и приступил к новому абзацу из труда Суходольского.

— Готовность к борьбе — есть организация, помноженная на эффективные методы, — объявил он гнусным голосом. — Только если человек готов к борьбе, он сможет пожинать плоды своих усилий….

— Что он говорит? — переспросила слабослышащая бабка Агаповна.

— Сказал, сейчас на ужин поведут, — перевел гражданин Горошко, ежась в короткой пижаме. Безжалостный ноябрь хватал его тело студеными лапами.

— Какой ужин? А петь он, когда будет?

Герман Сергеевич лишь пожал плечами. Ему было холодно.

— … И как сказал президент в своем последнем послании: Модернизация должна охватывать не только методы, но и цели существования гражданского общества и народа. — закончил лекцию подполковник Коломытов. — А теперь приступим непосредственно к практической части наших учений!

— Что он сказал?

— Сказал послан президентом, — наобум транслировал Герман Сергеевич.

— Куда?

— Куда-куда, в народ.

— Так он что, петь не собирается?

— Ну что ты пристала, Агаповна? Потом, стало быть, споет. Как будет настроение. Они все такие, творческие люди, проси их не проси. А вдруг каак запоют, хрен остановишь. Ты Магомеда помнишь из третьей? Он как начал петь «Черные глаза» при поступлении, так ни заткнуть не могли, ни выселить черта этого. Четыре дня не спали пока не выздоровел. А Прохор, сволочь, — рассудил ее собеседник и направился вместе со всеми к месту проведения учений. За ним вымучено потянулись прочие огнеборцы.

Выбранная Марком Моисеевичем зона будущего воздействия светового излучения ядерного взрыва повергла в печаль и горе двух человек. Меня, так как предметом будущего аутодафе служил мой собственный старинный нужник, стоящий в некотором удалении от сторожки, и рачительного Прохора успевшего надоить две трехлитровые банки бензина из оставленных без присмотра противопожарных канистр. Добычу хитрый санитар припрятал именно в этой потертой непогодой будочке.

Необходимость пользоваться общим туалетом в больнице для меня была большой тоской. Прохор же думал непечатно, с все усиливающейся тоской рассматривая приготовления. Лишь прикосновения к заначенному в кармане мерзавчику, временно мирили его с несправедливым миром.

— Ну вот, бойцы! — удовлетворенно произнес отставной борец с пожарами, щедро оросив темное дерево из канистр.

— Начинаем к практические занятия. Вспышка!!! — сказал он и чиркнул спичкой. Нужник бурно занялся, погуживая весело потрескивающим, раздуваемым ветром, пламенем.

— По команде три, приступаем к локализации и борьбе, — громко объявил Геннадий Кузьмич, начиная отсчитывать. — Раааз…. Двааа!..

На счет три, согласно древней русской традиции — Е…УЛО!!!

На тяге в две трехлитровые банки чистейшего бензина приют размышлений, разбрызгивая накопленные несколькими поколениями артефакты, немедленно вышел в верхние слои атмосферы, где развернулся и точно поразил пристройку к зданию нашего лепрозория, исполняющую функции столовой и актового зала одновременно. Судьба? Судьба, да. Такое стечение обстоятельств известно еще с Древнего Рима. Хлеба вам и зрелищ. Нате! Это как сравнивать корову с лаковым ботинком. И дело вовсе не в коже. Дело в том, что хорошо подготовленная и накормленная корова, любой породы, всегда может убить двух зайцев одним залпом. Если один оскверненный ботинок выглядит смешно, то два — это уже трагедия.

— Перррвое отделение! — приказал подполковник Коломытов, метая молнии одним глазом, другим оценивая масштабы произведенных разрушений. — Приступить!

Повинуясь посылу, первое отделение огнеборцев, во главе с санитаром Прохором, проломилось сквозь заросли сиреневых скелетов и выйдя на оперативный простор исчезло в окружающей действительности. Второе — состоявшее частично из пойманных доктором Фридманом уклоняющихся защитников родины, и, в какой-то степени, из бабки Агаповны, испарилось еще до драматического приземления реактивного нужника. Лишь плакат с поросятами, шевелимый любопытным ветром, остался на стылой ноябрьской земле.

— Кудааа, свиная морда?!! — четко и по-военному спросил броневой командир. — Назад! Утомлю, едическая сила магния! Сгною! Под себя ходить будете, идитя! Назад!

— Прохор! Петя! Ну, куда же вы? Сгорит же все! — как мог, помогал восстановить порядок тихий Марк Моисеевич. — Там Анна Ивановна на кухне. Продукты там, на неделю купленные.

— Что стоишь, боец?! — обратился ко мне полководец, потерявший войско. — Огнетушители тащи, быстро, быстро. Марик! Гидранты, где, ябисьоноконем? Воды давай Марик, воды!

Воды, Марик! Воды!!!

Борьба с пожаром заняла полтора часа. Мы метались вокруг пламени, плюющегося копотью и гарью. Бронеподполковник, совершенно мокрый от неумелых усилий Марка Моисеевича залить бушующий пожар сикающим престарелым рукавом, твердо руководил нами, не сходя с ранее занятой позиции.

— Наддай, боец! Еди его! Наддай, песи его в туннель! Марик, рожа ты свиная, куда ты льешь, опездолочь?! Куда ты льешь, баран ты рязанский? Ты на меня льешь, едическая сила магния. Внутрь лей, что ты стены обоссываешь? На кой ты стену обоссываешь, идитя тебя в хомут? Боец, пену давай. Пены давай! Тормоз ты чухонский, боец! Ватник, ватник горит. Марик, идитя, ливани на бойца нашего! Да не на меня, узбек ты криволапый, что ты ссышь, что ты ссышь?! А, ну вас…

В конце концов, все хорошее и плохое на чем-то заканчивается, и у нас все затихло под густым ржаво-желтым слоем пены.

— Фух, — удовлетворенно заявил повелитель хаоса Коломытов, осматривая мокрые руины. — Справились, идитя. Куришь, боец?

— Курю, — подтвердил я, перемазанный всеми этими сажей с пеплом, как шахтер. — Только нет ничего.

— Держи вот, — Геннадий Кузьмич протянул мне портсигар. — Да не стесняйся ты, бери прямо с ним. Подарок. Сам бросил, доктора года три назад запретили.

Я повертел в руках портсигар с танком на крышке и поблагодарил героического подполковника.

— За отвагу на пожаре тебе, — отмахнулся он. — Иди, мойся, а мы с Марком Моисеевичем подведем итоги учений. Поговорим, о том о сем, да, Марик?

Жухлый Марик, скорбевший о потере продуктов питания и неизвестной судьбе поварихи Анны Ивановны обреченно кивнул.

— Да, не расстраивайся ты, — посочувствовал ему Геннадий Кузьмич, — я тебе такой акт напишу. Тебе еще премию выпишут. Все будет джонгару гару нге. Хехе… Пойдем лучше вспрыснем победу над огненной стихией, а?

Марк Моисеевич не стал противиться здравой идее. И они направились к вареной колбасе и граненым стаканам, не остывающим второй день.

— Давай Моисеич, за победу логики над разумом! — предложил отставной Геннадий Кузьмич и выдул, наполненный прозрачной влагой, стакан. — Хорошо сегодня горело! Стояще! А огнеборцы у тебя — говно, одним словом. Только ты не расстраивайся. Сейчас у нас тут все говно, а мы пишем — хорошо. Хорошее у нас, стало быть, говно. Достойное обстоятельств. А то, если плохо, то мы не пишем. Показатели падают от этого. А все почему, так-то?

— Почему? — вопросил горюющий психиатр.

— Потому что Марик, гордиться нам нечем. Нечем гордиться абсолютно. Я вот отчего раньше доволен был? Отчего подполковник Коломытов тринадцатого полка Кантемировки был в хорошем расположении? Оттого, что каждый узбек, из любого кишлака нашей необъятной Родины, мог научиться управлять грозным Т-72, не говоря ни слова по-русски, всего за полгода. Хотел он этого или нет. Вот чем я гордился, Моисеич! Мы из говна, слабо понимающего политическую обстановку, людей делали, понимаешь, полон рот наоборот? А сейчас? Сейчас из человека делаем говно. И в отчетах пишем — хорошо. Врем сами себе — что пишем, то не думаем. И отчего это все?

— Так все поменялось-то, — неуверенно ответил доктор Фридман и, подняв стакан вверх, зачем-то посмотрел на мир сквозь наполняющий его спирт. Окружающее показалось ему еще гаже. — Реформы у нас тут, демократия. Программы федеральные. Модернизация идет. Проблемы всегда были.

— Говно эти проблемы, — заверил Геннадий Кузьмич, плотно усевшись на это определение действительности. — Потеряли мы что-то, Марик. Взяли и потеряли. Что-то важное. А кто-то поднял и продал, идитя. Впарил за тридцать копеек. Оно нам ненужное показалось, все дружно плюнули, дунули. Опездолы, одним словом. И настал п(запикано)ц, едическая сила магния. Предметов нет, одни понятия. Слова. А ими гордиться не будешь. Душу, мы потеряли, Родину потеряли, веру потеряли, врагов, нужность нашу. Все куплено и продано, а мы плывем себе, чисто катяхи по реке. Вроде как есть мы, а никому не нужны.

— Так, значит, все-таки продали жиды Россию? — сделал неожиданный вывод огорченный Марк Моисеевич Фридман. — Почему все так мерзко, Геннадий Кузьмич, а? Почему не воспрепятствовали? Есть же милиция, наконец! Прокуратура!

— Вот чего не знаю, того не знаю, Марик. Да и знал бы — не сказал. Потому что радость у всех общей может быть, а горе — каждому индивидуально отвешивается, песи его в трубу. В этом вся мудрость. Да и изменить то нельзя ничего. Так, одна тоска. Наливай, что ли? Помянем потери.

Тихий психиатр плеснул спирта в стаканы и поднял свой.

— Помянем, Геннадий Кузьмич, — скорбно произнес он и продолжил. — не чокаясь.

Подполковник Коломытов молча выпил, поморщился и безотлагательно умер. Смерть аккуратно закрыла ему глаза, он откинулся на спинку стула и обмяк. Крепко зажатый в его руке стакан так и не выпал, а остался на месте, истекая каплями медицинского спирта на грязный линолеум кабинета. Так почил героический Геннадий Кузьмич танковый карбонарий, имевший уважение и папаху, а также печаль и тоску, по словам, которые, перестали что-нибудь значить.

Не имеет смысла описывать дальнейшее. Все в мире глупо устроено и происходило минимум миллиарды раз. В смерти самой по себе таится безысходная банальщина вроде вызова скорой и милиции, реанимационных мероприятий над которыми вполне вероятно потешаются творцы судеб.

Тело Геннадия Кузьмича увезли ближе к вечеру, а вконец расстроенный происшедшими событиями Марк Моисеевич присел в своем кабинете. Вяло потерев остатки волос, тоскующий психиатр накатил себе основательную дозу и смахнув дохлую муху со стола принялся разбирать бумаги покойного, неопрятно лежавшие на столе. Среди груды актов и предписаний, в беспорядке рассыпанных по столешнице обнаружилось письмо отправителем которого значился: Фридрих Клюгенау полковник в отставке, Франкфурт, Германия.

Тихо вздохнув, доктор Фридман аккуратным образом распечатал его и, с трудом вспоминая школьный курс немецкого, принялся читать:

«Либе фхройнд!» — разобрал он. — Дас…

На этом моменте его прервал бесцеремонный гражданин Горошко, нежданно телепортировавшийся из темени коридора.

— Марк Моисеевич, — заявил Герман Сергеевич, — Отвечайте! Почему сегодня на ужин не было студня? Сегодня на ужин обязательно должен был быть студень! Мы все будем жаловаться в компетентные органы. Это непорядок!

— Вон!!! — крикнул Марк Моисеевич жалким фальцетом, — Вон отсюда, свиная морда!! Сгною! Ты у меня под себя ходить будешь!

Огорченный приемом недоумевающий Горошко сквозанул в темноту, из которой донеслись угрозы. Обширный список начинался с горздравотдела и заканчивался почему-то Ватиканом.

— Вам позвонят! И вы уже не отвертитесь! — заверил невидимый Герман Сергеевич и отбыл разрабатывать планы.

«Мерзавец», — подумал доктор Фридман и вернулся к письму, так и не заметив круглую повариху Анну Ивановну, совершенно позабытую в этой невеселой сумятице. Та семенила мимо окон прижатая к поверхности планеты двумя объемистыми сумками с недельным запасом еды отчего казалась французским гренадером, отступающим из Москвы. За окном царила осень.

— Епзац, — выдыхает Брониславыч.

Его голова выглядывает из люка, и он квохчет в изумлении.

— Дууура, то! — шлемофон бы ему на бестолковку, и, как есть, узбек на полигоне. Только не за фрикционами, а из кормы нашего героического буксира торчит, как глист из задницы.

— А че там с погодой, по пути? — вопрос в подпространство. Кто знает, что у реки на уме? Плеснет мутной зеленью воды, а сверху прижмет ветерком. Вот он — СЛУЧАЙ. Пиши бумаги каллиграфическим почерком. Объясняйся в управлении. Поломал, дескать, стройные показатели не по злому умыслу, а радея о пользе дела. Грудь шарообразно, глаза честные прозрачные, без мысли. Промоют внутрянку от содержимого, это как пить дать. Тут уж на месяц чеса и зажатия клапанов, чтобы не брызнуло. Потому что, случай — мотать его.

Бак или как это называется по-научному, прекрасен. Есть такие вещи, вроде как один почищенный ботинок из пары. Свежеокрашенный бирюзой, да с трафаретным белым «Сукден Кури». Хорошая вещь, сразу видно импортная. А к импорту у нас отношение особое. Нет, не трепетное, без поклонятельства, скорее любопытствующее, могут же, хари суконные! В дополнение к грузу идет француз. Настоящий. Взбитый в букли двухмесячным путешествием по стране строящегося социализма. С почти выветрившейся Францией в глазах. Он начинает все понимать и это понимание ему нравится. Он уже интернационален, этот француз, пропитан советским спокойствием и кумачом лозунгов. Полностью разобрался во всем, и машет совершенно незнакомым людям, люди машут в ответ. Руси хинди пхай-пхай — восторженно эманирует его организм. Вооружен лягушатник белой пластиковой канистрой, наполовину пустой, чемоданом и строгим серым товарищем.

— Жан, — представляется он мне, так как остальные заняты рассматриванием лазурного бегемота греющего бока на барже. — Привет!

— Привет. Я — Алик, — жму ему руку. Серый товарищ оказывается Сергеем Ивановичем и страдальчески смотрит на часы. Наив. Где же ты обитал до этого, дорогой товарищ? Это же флот, ехандэ! Тут даже женщин по шесть часов прогревают, что бы потом за десять секунд окуклить до чистоты сознания. Но ему неймется, ибо система. В системе для всего определенное время дано, даже для сранья. Человек системный жалок в своих куцых радостях. Ну, кому интересно жить в виде записей в таблице? Вверху — наименование в столбик, вдоль — вытянулись неотложные каждодневные нужды. Хочешь, не хочешь, а в восемь будь добр, оправится. Тужься сильнее, потому как график, и следующий пункт уже не за горами. Существуешь в паре миллиметров от прямоугольности. Вот только люди и французы с полканистрами приятно плещущейся темной жидкости — тут не предусмотрены. Они внесистемны и свободны, я начинаю радоваться этой мысли, когда меня обрывают.

- Потянем, Алик? — кэп постно скрещивает руки на объемном животе.

— Потянем, Анатоль Брониславович, — отвечаю я, он смущается, и я смущаюсь обстоятельствами. А не дотянем, что тогда? Вывернут на изнанку, осмотрят потроха, запихнут все небрежно назад в тушу, гуляй моряк по сухому. И пойдешь, погуживая одним местом, тифон то отберут. Француз вмешивается в наш немой диалог и тянет капитану руку.

— Жан…Привет! -

— Гутентаг, мусье, капитан я. — толстяк делает паузу и переводит для непонятливых — ка-пи-тан фейрштен?

— Капитэн, — понимает его слушатель. — Магнифик!

— Че он сказал? — Брониславович обращается к страдальцу с часами. Тот морщится.

— Не знаю. Можно вас на пару слов? — они удаляются на бак беседовать о чем — то секретном.

Мы рассматриваем Жана, тот лучится добродушием. Петрович с кряхтеньем выколупывается из машины, являя гостю смазанную тавотом руку. Санька любопытствует с видом посетителя зоопарка анализирующего свесившуюся с ветки мошонку плащеносного павиана. Ему все интересно.

— Рёка, — сообщает нам, молчаливым, иностранец и машет на спящую синюю громаду. — Колосаль! Данс ун моа. Фхранс.

— А вот, предположим, — встревает неожиданный как чих Сашка — Водка у вас во Франции, какая?

— Что пристал к человеку? — останавливает его Петрович. — В кубрик его сведи. Пусть отдохнет. Мож устал он.

Саня делает попытку вырвать у путешественника канистру, тот мертво держится за нее, вымучено улыбаясь мне и механику.

— Давай помогу, — хрипит Сашка. — Помогу, говорю, отдай.

— Муа мем… Похрте.

— Ну не хочешь, сам тащи… — заявляет тот после бесплодных усилий. — Кубрик вон там.

Француз волочет свое имущество вниз, я показываю дорогу. Мне слышен визг пускача и глухие хлопки просыпающихся дизелей. Над нами мечется Саня, обдирая руки о пеньку. От стенки всегда отходишь в броуновской суете. Если предстоит что-либо тянуть, сразу образуется много всяческих обязанностей, Принять швартовы, свернуть. Буксир готовить, лебедку на реверс под размотку, демпфера развертывать. Бессмысленная суматоха на сторонний взгляд. Сейчас я этим не забочусь. Сейчас я киваю гостю и показываю что мне надо наверх. Он заговорщицки мигает мне и похлопывает по канистре, я отвечаю универсальным, понятным даже алеутам жестом. Щелкаю пальцем по горлу.

— Коньяк?

— Ви, Кокас… Кадо дю дестин…Очень

— Вышли, бля. — радуется Брониславович. Он всегда радуется, когда мы отходим. Радость эта детская, чистая. Душевная такая, без примесей. Буксир отфыркивается брызгами. Мы таракан тянущий хлебную корку за холодильник. Или нет, скорее тянущий холодильник. Ветра нет и вода спокойна.

— Хули там, мусью наш?

— Сейчас поднимется. Вещи бросит только.

— Ты, что по ихнему мекаешь, Алик?

— Не…я в школе английский учил.

— Дела…. А я — немецкий, вишь как… Сергей Иваныч! — орет он насупленному владельцу часов, устроившемуся на кнехте. — Ты в школе какой язык учил?

Тот что-то бормочет. Слишком тихо, что бы разобрать слова. Чему их там учили? Все слишком секретно. Топ, блин, сикрет. Я и не прислушиваюсь, а кэп облокотившись на столик в ходовой ухмыляется.

Река несет нас, бурчащих дизелями, на себе. Как лошадь, бугрит мускулы — волны. Сегодня на удивление тихо и буксир с баржей теряются в зеркале воды как две капли мушиного помета. Петрович пластит на досточке сало с нежными розоватыми прожилками и темно- коричневой, почти черной коркой. Рядом на «Советской России» зеленый лук и картошка в мундирах. Я лущу вареное яйцо и ожидаю, пока кэп нальет Жану коньяку. Парадная водка «с винтом», заначеная как раз на такой случай, вышла в ноль. На дне двух бутылок слизисто подрагивающих от вибрации — сухо.

— По чуть- чуть, — нагло заявил Брониславович, покореженному сопровождающему, — в качестве солидарности между трудящимися Франции и советскими моряками.

Сейчас мы уже убраны по риску, и любая прибавка литража может политься из глаз. Сергей Иванович безобразно пьян и отдыхает с головой бережно уложенной на бухту каната. Его беспокоят секретные видения, и он время от времени взбрыкивает мутным взглядом по нам, мирно беседующим вытягивая на капитана обвиняющий палец. Тот ржет, и кидает обратку, указывая на павшего в неравной борьбе своим, железобетонным, похожим на полбатона копченого сервелата. Молчаливая дуэль, но один из соперников вооружен крупнокалиберным ДШК, а другой пытается утомить противника из воздушки.

- Вот у вас там, кто управляет? — спрашивает капитан, степенно жуя лук — Правительство у вас, какое?

— На здоровее, — француз непонимающе улыбается и накидывает коньяк.

— Регерунг какой у вас?…Алик, как по английски? Говермент!

— Ооо …Мареша Де Голь!

— Вот, — назидательно заявляет собеседник, — Мареша у вас какая — то. Говорит тебе что делать, как задницу вытирать, сморкаться. Бабе, поди, подол задираешь по инструкции. А у нас народ правит…По справедливости все… Вот смотри. Петрович. А кто такой Петрович (он поднимает монументальный палец и внимательно смотрит на француза) Петрович у нас — депутат, понимаешь?

Депутатский зад с размытым солидольным пятном выглядывает из люка, другая часть народного избранника укрыта палубой и занята поисками стульчика. Картина параноидальная, со стороны кажется, что механик таким невероятным способом угрожает инопланетным агрессорам.

— Депюте… фраппан! — заявляет француз и прибавляет, — пур ле Уньон Совиетик!

Мы выпиваем за это. А наш кораблик проходит Колотилово, знаменитое гипсовым Ильичом и патологической ненавистью к комсомольцу матросу Шипареву. У памятника фантазией скульптора, чуть согнуты ноги, и пальцы рук заложены за жилетку. Композиция четко представляет, как вождь мирового пролетариата исполнял идеологически чуждый нам танец «семь- сорок». На бережку в мирном мареве расположились отдыхающие: ловящие рыбу, ковыряющие в носу и слоняющиеся без дела колотиловцы. Саня (который и есть героический матрос Шипарев) подрывается с места и, не выпуская стакана, сопровождаемый криками бессильной злобы, являет уставшему за день, краснеющему солнцу свой белый зад.

— Капиталистен, — сурово объявляет он огорошенному Жану. — за восемь мешков яблок удавятся.

Становится ясно, истоки неприятия лежат глубоко в том факте, что если колотиловцы и не достигли ступени развития «человек разумный», то Саня уже глубоко перешагнул ее. А мы, с капитаном, Петровичем, Жаном, отдыхающим Сергей Ивановичем и еще многими миллиардами болтаемся посередке между этими группами существ.

Вот ведь сложная штука — жизнь, все выворачивает до изумления. Ну что значат восемь мешков яблок? Да ничего, даже для тощей городской интеллигенции, брезгливо отбирающей лучшие с ее точки зрения плоды на колхозном рынке. А уж человеку, почесывающему промежность под собственным деревом, так вообще растереть. Но есть — принцип! Ради принципа труженик села готов на любую войну. На атомную, молекулярную, с использованием рогаток и бумерангов. Ему все равно, он знает, что вернется к почесыванию и собственному дереву. А вот куда вернется Саня, сгноивший по великому запою восемь мешков отданных на продажу? Вот где загадка. Саню, похоже, мои теории волнуют меньше всего. Он усаживается на место и восклицает:

— За дружбу народов и взаимопомощь! — и выпивает содержимое стакана.

— Что, нравится? — капитан добродушно взирает на Жана с набитым салом и хлебом ртом — Такось… Не то, что у вас…. Милитаристы одни… Сало нормального, небось, не достать, а?

— Прфб — произносит тот, с усилием прожевывая продукт

— Вот, вот, — назидательно продолжает толстяк, — Еще вы там лягушек едите с голодухи… Я знаю.

— Куа? Куа? — улыбается Жан — Куа ву пахрле?

— Ква- ква — соглашается Брониславыч и запускает палец в ухо, почесывая зудящий мозг. — Только скажи я тебе их тонны три поймаю… Санька вон пошлем… Тут их знаешь сколько? У нас, их никто не ест. Брезгуют. Потому как народ правит. И для каждого найдется, что поесть и выпить. Фейрштен?

Мы рассматриваем готовящуюся ко сну реку и молчаливо соглашаемся, что Уньон Совьиетик — это сила, раз уж все брезгуют лягушками. И ничто не сможет поколебать наши убеждения, пока есть коньяк, река и сало с нежной розовой прослойкой.

Швартуемся мы уже затемно. Все опьянение Брониславыча выражается в чуть более сильной притирке. Меня же штормит не по-детски. Струйки шарящегося в капиллярах алкоголя смыли портовые буксиры и прощальный блеск бирюзы. Я сижу на световом люке над кубриком и наблюдаю, как несут торопливого Сергей Ивановича. Он вырывается из заботливых рук, выписывая сложные пространственные фигуры, и пытается уязвить глядящего на этот цирк хмельного капитана гневным пальцем. Тот гогочет и вытягивает руку, на сгиб которой устраивает другую. Жан, явившись снизу — сильно навеселе, а изрядно опустевшая канистра связана теперь с его чемоданчиком, и вся эта конструкция покоится на его плече. Заботливый Петрович довольно хмыкает и постукивает по ней пальцем.

— Не не…Не надо, — он отрицательно качает головой в ответ на попытку подарить остатки коньяка, — Тебе ж еще вона куда ехать, мил человек! На вот, держи…

Судя по темным пятнам, в газете завернут кусок сала и еще что-то из еды.

— Мехси. Гран мехси. Петховиич, — благодарит тот, — Адье, камарадес! Бон шанс! Бон шанс!

Он стучит по канистре на груди пальцами и машет нам рукой. Кэп, высунувшись на половину из ходовой, неожиданно затягивает:

— Аллес анфанс дю ла Патрие

Лю жур дю глои ес арривэ!

Контре ну дю ле тираниэ

Л’ этенда санглэ ес леве…

Над нами кружат миллиардолетние звезды и попискивают летучие мыши. В пятидесяти километрах ниже по течению засыпают горестные колотиловцы. Квакают лягушки. И плевать на то, что завтра похмелье и головная боль. Капитан пускает петуха. Жан поражен, и они вместе ревут припев.

— Ау арме ситуаен

Форме ву баталионс

Вокруг мелькают всполохи мушкетного огня и блеск байонетов. Ощутимо тянет запахом дымного пороха. Кэп надрывая горло, становится трехцветным, в руке его призрачно образуется выгвазданая треуголка. Я смотрю на них, и мне почему-то становится хорошо.

Обратного груза нет. И мы катимся налегке. Вообще- то такие рейсы невыгодны, но нам все равно. Я стою по правому борту и разглядываю плывущий пейзаж, поддернутый утренней дымкой. Кэп появившись из ходовой, закуривает рядом. Он растрепан и философичен.

— Глянь, что Жан подарил — вытягивает толстяк, колупая нечто бирюзовое лежащее на палубе.

Я с интересом рассматриваю предмет, движимый его ножищей. Вещь похожая на фланец с сверкающей сеткой с кольцом внутри, с отверстиями под тридцать второй болт. По периметру кольца выдавлено «Продуит дю Франс. Pt(30 %) — Re(15 %)»

— Хорошая вещь, правда? — гудит Брониславыч, любовно осматривая подарок.

— Ага, — соглашаюсь я.

— Капусту солить самое то, — продолжает он и добавляет, — тяжелый.

Где-то вдалеке похмельные портовые грузят синего левиафана. Он медленно плывет над землей Уньон Совьиетик, а внутри перекатываются болты на тридцать два. Жан угощает улыбающихся машинистов маневрового тепловозика коньяком и машет рукой: «Колосаль!». Он уже все понимает, и это понимание ему нравится.

В августе, когда все ставили вино, в деревню нагрянул человек из района. Примар Антип Кучару, греющий ноги в тазу с мятым виноградом, сонно обернулся на скрип калитки. Бродящий сок омывал ему ноги, было жарко.

— Здравствуй, Антип, — сурово поздоровался прибывший. — Как дела в деревне?

— Добрый день. — уважительно ответил примар и пошевелил пальцами в тазу. Целительные сведения, сообщенные год назад бабой Родикой, обещали полное избавление от натоптышей. А мезгу, рачительный Антип сваливал обратно, в чан с бродящим красным. Из — за чего, знающие люди вино его не пили и, при встрече, с ужасом разглядывали огромные ступни примара с желтыми загнутыми вверх ногтями. Избавление от болезней пока задерживалось.

— Ничего себе дела. — доложил Антип. — Хорошие. Винограду в этот год много. И Горана Бротяну посадили за этот…как его… вандализм. А баба Родика нашла восемьдесят лей на дороге. Чьи, непонятно. Завтра будем делить. А помидоры не очень. Жара стоит.

- А с настроением, что у народа? Поддерживают? — поинтересовался гость и, брезгливо поелозив ладонью по лавочке, присел рядом.

— Поддерживают, как не поддерживать? Вчера только собирал, толковал, поддерживаете? Все как один согласны. Дорел Мутяну даже пятьдесят лей пожертвовал на поддержку. — При мысли о пятидесяти леях припрятанных в пятом томе полного собрания сочинений Ленина, за каким-то бесом украденном Антипом из красного уголка при развале колхоза, он прищурился. «Вот ведь, глупость сморозил. Сейчас уцепятся. Сдавай, скажут в фонд Олимпийских игр. Тьху, дурень старый». Но посетитель на оплошность примара внимания не обратил.

— Тээкс, — протянул он, листая кожзамовую папочку с тиснением «Делегату» — Что тут у вас еще не выполненного? Про ногу деда Александра, что-нибудь ведется? Когда будут результаты?

— Ведется, э-кхе, — помялся примар. Заводная нога деда Александра, намертво повисшая на его шее, была предметом непостижимым. Похороненный пять лет назад старый хрыч оказавшийся на поверку «пособником» оставил в наследство большую беду.

Через полгода после похорон, чьим-то мудрым решением заводную ногубыло постановлено отобрать, а заместо нее вручить покойному обычную, деревянную. Та сейчас мирно возлежала в углу двора.

Вот только случая для обмена не подворачивалось абсолютно. Усопший дед безмятежно взирал с фотографии на бродящего вокруг его могилы Антипа, и вступать в переговоры не желал. Примар даже рассматривал вариант тайного хищения тысячи шестисот лей из школьной кассы для покупки фальшивой дедовой конечности. Но так и не решился. На каждом сходе подозрительные селяне заставляли доставать заветную коробочкуи прилюдно пересчитывать деньги. При этом Гугуцэ, как самый маленький, должен был громко объявлять номиналы купюр. Пустая коробочка вызвала бы неудовольствие. В этом деле было от чего почесать затылок.

— Когда будут результаты? Уже год валандаете. Разводите бюрократию. Отписки. Надо работать. Результаты нужны, понимаете? Инновации нужны. Модернизации, — веско сказал прибывший. — На носу что?

Антип внимательно вгляделся в волосы, торчащие из бугристого носа собеседника. Волосы шевелились.

— На носу выборы! — закончил тот.

— Выборы мы понимаем, э-кхе. Целиком и полностью понимаем и поддерживаем.

— Я тебе как на духу скажу Антип, завтра инспекция проедет. Министр, улавливаешь?

— Как не улавливать? Улавливаю и поддерживаю. — заявил примар и вновь пошевелил пальцами, мезга чвакнула. Министр — это хорошо. Министр — это означало праздник и прочее. Два года назад проезжало районное начальство, так были торжества, даже митинг и чествования.

Жаль, брат не успеет приехать. Геу уже вторую неделю возвращался с заработков в Португалии. В самолет его не пустили из-за полутора листов гипсокартона, выкруженных обманом.

«Что такое полтора листа? Мелочь!» — раздумывал Антип — «Весу в них три килограмма, от силы. Вон кукурузник с Александру — чел-Бун, тот полтонны абрикос берет и хоть бы хны. Все от жадности португальцев этих. Скряги они, э-кхе».

Впрочем, пешком выходило дешевле и это успокаивало.

— Тут нужно обмозговать, как принять. Понимаешь, Антип? — продолжило начальство, внимательно на него глядя. — Песни должны быть, какие-нибудь народные. Поддержка, должна быть. Что бы что?

— Что, что бы что? — уточнил примар и еще раз с сожалением подумал об отсутствии брата. Тот так пел «Алунелул», что все плакали, а глава района подарил управе «уазик» с наклеенными немецкими девками на панели и нацарапанным на капоте словом «х. й». В довесок к дарам шли плакаты «Молдаванин! Единяйся и поддерживай!» и «Искореним сатанизм!». Первый он подарил бабе Родике, как активисту. А второй забрал себе по большей части из-за изображенной на нем вооруженной мечом бабы в кожаных шортах.

— Что бы было единение. Выборы — это тебе не это.

— Все сделаем, господин начальник. Единение сделаем. Поддержку и праздники. Вина сколько выкатывать?

— На тридцать человек, — подумав, ответил тот — И хорошего какого-нибудь. Не сандыбуры.

— Хорошее это у тетки Йоланы. Диво, а не вино. — почесал за ухом примар.

Вино тетки Йоланы было чудом. Та делала его на таинственном желтом порошке, найденном в развалинах склада бывшего колхоза «Красный виноградарь». При добавлении порошка, виноградный сок вскипал серой пеной, издавая долго непреходящее зловоние. Зато конечный продукт выходил настолько прекрасным, что к ней, даже приезжали японцы, долго выпытывавшие секрет, обещая взамен новую кинокамеру и румынский спальный гарнитур.

Про волшебный порошок Йолана молчала, а попробовавшие продукт узкоглазые весь день на дурняка бродили по селу и, говорят, видели Гагарина. Что подтверждалось криками «Йоге Аматерасу, банзай!» и показаниями пастуха Добу, наблюдавшего, как из оврага к ним вылезла фигура в оранжевом скафандре. Кроме того, потребление вина тетки Йоланы имело еще один положительный эффект, в селе полностью искоренилась вишневая плодожорка и бабочки капустницы, а тыква вырастала неимоверных размеров и неимоверной же крепости.

— Ну, у нее и возьмешь, — согласился собеседник. — И песни не забудь. Поросенка зажарите. В машине у меня наглядная агитация. Что бы все было у тебя на уровне. Главное единение, что бы было. Министра с народом. Без него — никак, согласен?

— Ай-ле! — выдохнул примар и вновь подумал про брата Геу.

День проезда инспекции был изначально хмурым. С неба падал липкий дождик. Но ко времени визита облака благостно раздвинулись. Теплое солнце осветило селян в праздничных нарядах, и начинающего было отчаиваться из-за погоды примара. Все было готово давно. Но гости опаздывали на два часа. Время тянулось томительно и чтобы как-то развлечь собравшихся баба Родика начала читать новый номер «Ридерс дайджест».

Написано было про новую моду французов на слуг филиппинцев. В статье говорилось, что один непритязательный филиппинец заменял в быту пять французов.

— Так и есть: «Пять французов..»! — торжественно заявила баба Родика, подслеповато шарясь в лаковых страницах. Общество зашумело. Если один молдаванин был как два француза, то на круг выходило, что один филиппинец был вроде двух с половиной молдаван.

— А чем кормить? Кормить то их чем? Может, они только бананы едят? Где на них бананов напасешься? — сомневался Дорел Мутяну, вытирая проступавший под набирающим силу солнцем пот. Не смотря на эти сомнения, идея понравилась всем, и последующие месяцы почтальон Антоний таскал груды писем адресованных на Филиппины. Откликов не было. Лишь дядьке Димитру пришел ответ с просьбой выслать деньги на переезд подписанный

«Прысылай быстрей, я уже в пути. Гия Кварацхелия». Отправленные пятнадцать лей сгинули, где-то между Молдавией и Филиппинами. А непритязательный слуга, заменяющий два с половиной молдаванина, так и не прибыл.

— Едут! Едут! — закричал мчавшийся по улице быстроногий Гугуце, которого отправили на разведку. — Министр едут!

Пыль вздымалась тяжелыми клубами из-под босых ног.

— Смотри мальчик, не ошибись! — инструктировал его утром Антип — сначала посмотри кто там, в машине, чтоб не обмануться. А потом сразу беги на площадь. Мы на тебя надеемся.

Кто сидел в машинах Гугуце не рассмотрел, стекла были заклеены черным. И неслись они быстро. Но и так все было понятно.

— Единение! Поддержка! — грянул примар стоя в «уазике» со снятой крышей и все затянули «Алунелул». «Попрошу школу построить»- неожиданно подумал он, — «и стадион».

По площади пронеслись пять черных машин, и скрылись за поворотом. На этом инспекция была завершена. Целый блестящий мир, ворвавшись в сонное село с грохотом и музыкой пронесся мимо, мелькнув единением, поддержкой и прочими благостями.

— Модернизация! Инновации! — безнадежно крикнул вслед уносимому стадиону Антип Кучару. Пыль, поднятая проехавшими, смешалась с теплым воздухом, и оседать на землю не спешила, перекрашивая машину примара и его самого, грустного как Муссолини, в желтый.

— Решили не останавливаться, — констатировал Дорел Мутяну и подул в густые усы. — По важным делам спешат видимо.

— Спешат, э-кхе. — пробормотал примар. — Что с вином будем делать? С поросенком?

— Потребим? — предложил Дорел.

— Ай-ле, — согласилось все, потому что, единение единением, а до следующей инспекции поросенок мог бы пропасть, а вина и так хотелось уже два часа. Так начались праздник и чествования.

Старт дал сам Антип, спустившись на землю, он тряхнул пыльной головой и выдул целый наградной эмалированный ковшик с надписью «Ими гордитЬся район». Тот был полон вина тетки Йоланы. У стола мгновенно образовалась толпа. А Баба Родика взобралась на место примара и затянула веселую песню из журнала, слепо собирая слова со страниц:

Ридум, ридум ог рекур уфир сандин

Ренур сол а бак виз Арнарфелл

Хер а реики ер маргур охреинн андинн

Ур сви фер аз скиггия а йокулсвелл

В природе над селом летало нечто светлое и поддерживающее. Засыпающее солнце грело головы и души. А Гугуце хватив втихую красного, представлял себя едущим через село в черной непрозрачной машине и подтягивал бабе Родике:

Хей! Хей! Хей! Хаут а голти тоа!

Все шумели. Дорел Мутяну сварливо доказывал, что против молдаванина филиппинец это пшик.

— Говно — эти филиппинцы! Бананы они жрут, я тебе говорю! А где у нас бананы!?

С владельцем единственного в селе ларька соглашались. Но потихоньку спрашивали у почтальона Антония, сколько будет стоить отправить письмо на Филиппины. Пьянеющий Антоний, одетый по случаю проезда начальства в официальный мундир, заляпанный свиным жиром, важно дул губы и делал вид, что считает. На самом деле он разглядывал крепкий зад и ноги сестры Гугуце Аурики. Та дразнила его, называя — господин почтальон.

— Люди, гляньте Геу! Геу вернулся!

— Геу, привет!

— Ай-ле, Геу, как дела?!

Увлеченные праздником они пропустили триумфальное возвращение брата примара, появившегося из полутьмы, царившей на западе.

Полтора листа гипсокартона обернутого в цветастую пленку от утеплителя несли Геу как крылья — ангела. А сам странник устало шагал по дороге.

— Здравствуйте, люди! — в изнеможении поздоровался он и заплакал. Слезы бороздили небритые пыльные щеки блудного сына. Он вытирал их бейсболкой украденной в Пфальце у обедавших дальнобойщиков.

— Ай-ле!

— Геу!

— Не плачь, Геу!

— Ты в Молдавии, Геу! — утешало его общество.

Но путник плакал. Плакал и пил вино тетки Йоланы из наградного ковшика примара. Нектар наполнял его, растворяя грусть. Перед глазами плыл виноградный туман. Вокруг кружились люди и просили бабу Родику рассказать за Шарлемань. Гугуце сидел в уазике примара и жал педали попердывая губами. Он ехал в Александру- чел- Бун за абрикосами. Геу же пил холодное красное и грустил об оставленных в Португалии двух направляющих на двадцать семь. Его хлопали по плечу и кричали: «Ай-ле, Геу, спой Алунелул!». Он пел, и ему подтягивали. Сам Элвис Пресли выскочил из темнеющих вишен. Хлопнув вина у стола, он зажевал его куском поросенка.

— Ты в Молдавии, Геу! — весело произнес король рок-н-рола и растворился в желтом порошке тетки Йоланы.

— Алунелуул! — неслось над селом, над кладбищем в земле которого до сих пор тикала заводная нога деда Александра, над ангелами примеривающими полтора листа гипсокартона на спины, над грустным Муссолини- примаром, над всей Молдавией и миром. Из оврага за праздником грустно наблюдала фигура в оранжевом скафандре. Было тепло.

На реке хорошо. Вода игриво шлепает борт нашей лайбы. Звук от этого получается такой веселый, что в голову лезут всякие пакости. Я сижу, свесив ноги к воде, и, ухмыляясь сальным мыслям, ем абрикосы. Их у меня полведра. Огромных таких колеровок с нежными апельсиновыми боками. С мякотью пропитанной летом чуть кислящей ближе к кожуре. Свет! Свет летает надо мной. Слепящий и назойливый. Плотное марево висит у реки, и на этом сохлом берегу, и на том, на котором еле видно плещутся городские отдыхающие. Их хохот и крики медленно плывут сквозь световые годы, отделяющие нас, чтобы затем погаснуть у пристани.

Сколько там того человечества? Пара- тройка миллиардов? И эта цифра растет, я думаю. Потому что создатель не сидит на месте. Он трудится, смахивая пот. Ну, зачем, Господи? Зачем? Да затем что каждому необходим собеседник, мудро отвечает он, даже если человек того не хочет. А потом воздевает руки. Или что там у него вместо них?

Впрочем, неважно, мне-то собеседник не нужен совершенно, но стараниями творца всего сущего пара-тройка миллиардов уже топчется за моей спиной. Напирает друг на друга в задорном пионерском желании.

— Сынок, ты катер ждешь? — по дебаркадеру шоркается бабушка с табуреткой перевязанной изолентой и мешком. К ногам ее приросли громадные калоши. А на голове навернут ослепительный зеленый и теплый в эту жару платок. Такой теплый, с начесом синтетических нитей одуванчиковой порослью, торчащей в стороны. Так, на всякий случай, потому что к зиме никогда никто не готов. Она неожиданна эта зима, и хватает тебя за тестикулы именно в тот момент, когда ты этого не ожидаешь, в самую теплынь и негу, от которой плавится все, и обгорают плеши, стыдливо глядящие из-под редких волос.

— Не, бабуль… — я вежливо плюю косточкой в воду, стараясь разглядеть куда она упадет, но река бликует и мне ничего не видно.

— А на Краснополье, когда катер?

— В четыре вроде, там вон расписание, — киваю на прицепленную заржавелыми кнопками потрепанную картонку. На ней уже давно ничего не видно, но все знают, что веселый краснопольский кораблик отходит в четыре. А если он не отходит, то значит на дворе зима или ядерная война. Или капитан сел на сутки. И не дай бог, если все эти три обстоятельства соединятся воедино! То есть: зима, ядерная война и капитан на сутках. В этом случае краснопольцам не позавидуешь. Их вековой уклад разрушится, оставив унылые развалины, по которым будут бродить глубокомысленные археологи. А рынок — основное место обитания опустеет, сделав ведра колеровок с нежной кислящей ближе к кожуре мякотью недостижимым блаженством для всех.

— А сколько сейчас? — старушка старательно разрушает мое безделье. Ей скучно в этом пустом мире, безнадежно скучно. Она хочет обладать хотя бы толикой бесполезной информации. Потому что у нее табуретка и таинственный мешок, содержащий, судя по всему, килограммов пятнадцать семечек. Она благодарный слушатель и даже если бы я ответил на суахили, добавив пару абзацев из учебника по квантовой механике, она бы обрадовалась. Нет ничего проще разговоров со стариками. Но я отвечаю по-русски и скупо, потому что: во-первых, я свинья неблагодарная, а во-вторых — мне лень. — Без пятнадцати, бабуля.

На фоне неба моя собеседница выглядит темным силуэтом, смахивающим на самурая в нелепой обувке. Ее тысячелетняя голова, видевшая многое и много помнящая, например этого жирного, в сальном треухе из собачьей шкуры, как бишь, его? Мамая, да. Эта ее голова полная вопросов признательно кивает, как если бы я сообщил ей для чего мы все- таки имеемся под луной, для чего рождаемся, растем, совокупляемся, думаем, женимся, совершаем прочие глупости и, в конце концов, умираем. Весь этот высший смысл нашего существования сосредоточенный в моих словах.

— Гм, — старушка виснет, обдумывая, каким вопросом меня занять. Их миллиарды и выбрать соответствующий нелегко. Ее интересует многое: вечный диссонанс между покупкой мешка пшена и суповым набором из костей археоптерикса, энтропия, геморрой, вековой ревматизм и прочие обстоятельства, что существуют параллельно нам и этой вяло кипящей реке. Я беспечно кусаю абрикос, пока собеседница думает, сок течет по подбородку, делаясь неприятно липким.

Молчание, тяжкий крест всех тех, кому нечего сказать затягивается надолго. Утопая в слепящем свете и хлюпанье воды. И окончательно гибнет, когда дебаркадер под нами не начинает медленно покачиваться, потому что со стороны города подтягиваются громогласные и краснолицые по случаю жары и рюмочной «У Анжелы» краснопольцы. Каждый волочет что-нибудь, даже малые дети, и те нагружены мешками.

Они варвары, эти простые люди. Конаны, Аттилы и все остальное, что приходит на ум. Их незамысловатое мышление и мораль и есть та правда, ради которой хочется жить, Солнце светит, река течет, а ты существуешь. Так ведь? И не важно, что где-то в Намибии толпы недовольных негров. И не важно, что у них ржавые автоматы. Главное — идея! И счастье, везение, фарт. Все остальное краснопольцы берут у вселенной сами. И несут. Несут на трудовых натужных плечах туда, за сияющие горизонты, за речные повороты, мимо спящих усатых сомов.

Начинается галдеж, я подхватываю ведро и перебираюсь на буксир. Совершено разумное решение, ибо для любого жителя Краснополья буксир — священная корова. Как для индуса. Ступить на его палубу святотатство почище ведра картошки за десять рублей, когда все продают за пятнадцать. И оправдания, что сильно торопишься, не важны и не существенны, а вот получить за углом по бестолковой кастрюле, всегда пожалуйста. И можно, потому как участковый тоже из Краснополья. Их много, этих детей полей, они повсюду. Но это всего лишь маленькая часть того, что существует под палящим солнцем. И не самая фантастическая надо признать. Взять, предположим, того же матроса Саню, который рождается из толпы через пару минут.

— Алик! Алик, бля! — глаза пришельца светятся, и он улыбается особой улыбкой деревенского дурачка, которому за просто так подарили настоящий руль от велосипеда и кулек конфет. Его правая кисть крепко сжата, и он придерживает кулак левой рукой, как будто счастье вытекает из-под неплотно сжатых пальцев. Ну, откуда ты постоянно берешься Саня Шипарев? Где те пространственные разрывы, из которых телепортируется твой безалаберный и суетливый разум?

— Алик, глянь а! — на его ладони сиротливо примостился мятый косяк.

— Ну и что? У цыган такого добра… — осекаюсь я, замечая, что Саня уже конкретно накуренный и с каждой секундой его нахлобучивает все сильнее и сильнее. — Ты что, курил уже?

— Чуть-чуть… — синапсы его идут в разброс, от прилива чувств он размахивает руками. «Эгегей! Смотрите! Как может быть хорошо человеку! Да, не какому-нибудь бухгалтеру с папиросными тертыми стулом штанами, а простому советскому парню. С руками и ногами. А еще с головой. Ну не так что бы постоянно, а с такой, пунктирно проявляющейся в пространстве». Ведь именно в этом гуманизм и высшая справедливость! В том, чтобы всем было весело и хорошо.

— А че? Воскресенье же? — искренне не понимает он.

— Через плечо, блин … Мы же сейчас на Улючинск идем… В пятницу договаривались, не помнишь?

Саня хмыкает, сосредоточенно жует губу, изображая искреннее удивление.

— Нафига?

— Брониславыч корову брату повезет.

— Корову, — Санек гыгыкает

— Тупиздень ты, — назидательно говорю я, — сховайся уже где-нибудь… Не то тебе кэп уши узелком завяжет…

Он мучительно переваривает, морща лоб и продолжая улыбаться, а затем сквозит, куда-то за ходовую. Косяк невероятный пространственно-временной матрос Шипарев по-прежнему баюкает двумя руками. Со стороны Саня напоминает санитара, несущего только что обделавшегося ребенка. Но мать Тереза из него плохая, потому что он тут же спотыкается о бухту каната и растирает свое приобретение о палубу. Горе-горе! Вселенская скорбь и гибель планет, небеса разверзаются раскатами хохота. Завтра конец света — решает он, исчезая в люке под грузом печалей.

Летите ангелы! Летите! Порхайте, взмахивая марлевыми крылами. Здесь вам уже нечего делать. Нет тут былого счастья, но лишь горести и труды. А трубные гласы — шум. И пыль, думаю я, возвращаясь к своим абрикосам, временно примирившись с полным отсутствием мирового гуманизма. Он не выживает в нашем подлунном мире, этот рахитичный ребенок неизвестных родителей, вымирает повсеместно, кратковременно сверкнув никому не нужными утверждениями.

А планета подо мною продолжает кружиться. И вращает меня, постного Саню Шипарева, горюющего под палубой и веселую банду, оккупирующую поскрипывающий причал. Вертится, отмеривая секунды и часы. Старательно считая все эти мгновения, до того момента, пока не гукает краснопольский рейсовый катерок. Тот подходит, мощно осаждая реверсом, аккуратно приваливаясь к старой шине, изображающей кранец. Все ломятся на него, сминая проверяющих билеты.

Особенно усердна моя древняя собеседница, орудующая табуреткой. Она ветеран и видела Мамая. И заслуженный человек. А самое странное в этом то, что в суете никто не падает в воду.

— Толик! — искаженный дребезжанием голос спокойно перекрывает галдеж. Значит краснопольский капитан не на сутках, а ядерная война — далеко. А это и есть главная причина всеобщего равновесия и даже может быть счастья, от которого не скроешься. Делаю отрицательный жест и показываю на берег.

— Понял, понял, — слышен щелчок. Матросы со скрежетом втягивают сходни. Кораблик отваливает задним ходом и по широкой дуге уходит. На белом фоне темнеют силуэты пассажиров. Река безмятежна.

Солнце продолжает жарить, лишая тени. В небе свистят стрижи. Река и берега ее постепенно вымирают. Все вокруг наполняется тягучей тридцатиградусной тишиной.

Мои абрикосы почти подходят к концу, когда по вытоптанной траве в сторону нашего героического буксира выдвигается скорбное стадо. Возглавляет его огромных размеров пегая корова. А по бокам приобретенного актива катится чета Анатольброниславычей.

Шагающий толстяк тяжело отдувается, по нему видно, что покупку он успел обмыть. Брониславчиха стоически грустна и, временами, что-то гундит мужу, чья плешь покрыта потом, ворот рубашки расстегнут, а под мышками темнеют пятна. Капитан со всем соглашается, умильно посматривая на корову. Та тяжело ступает, помахивая набрякшим ведерным выменем.

И все это великолепие неторопливо приближается ко мне. За пару метров Брониславчиха наконец то замолкает, выдумывая новые аргументы и одновременно пополняя запасы раскаленного забортного воздуха. А капитан, двинув животное в бок, торжественно объявляет:

— Грузи, Алик.

Он испускает счастье всем организмом, довольный жизненными обстоятельствами — коровой, женой, пятьюстами граммами аристократического «Солнцедара» и оглушительной жарой. И хотя прочее малозначимо, но корова — это да! В качестве приветствия она кокетливо машет хвостом. Я киваю всем троим, лениво приступая к погрузке.

Приходится откинуть фальшборт, так как гостья наотрез отказывается перешагивать через него, затирая меня раздутым боком. И даже несколько негодует, обижено посапывая мокрыми ноздрями. После минутной возни она все же нехотя заходит и спокойно размешается на корме привязанная к кнехту. Где вздыхает и начинает философски жевать, вперив взор в речные просторы. Так, вероятно, смотрел Васка да Гамма перед отплытием в Мозамбик. Тепло и мечтательно. Ведь за всеми этими миражами — неведомое, названия которому нет. Но оно существует! Оно есть! И все что нужно, это до него доплыть. На этом этапе раздумий глаза ее полнятся поволокой и простецкой коровьей печалью.

И, пока наша пассажирка размышляет, на дебаркадере творится семейная драма.

— Толя, только туда и назад, — Брониславчиха надрывно всхлипывает. Ее Толя смахивает воображаемых бактерий с засаленного пуза и соглашательски сопит.

— Угум..- спокойно врет он.

— С Мишой то не засиживайся, скажи на следующей неделе, приедем.

Коню понятно, что с братцем кэп как раз-таки засидится. Эта теория не требует ровно никаких доказательств. Она незыблема как гранитная скала. Но Брониславчихе хочется верить в светлое.

— Угум… — повторяется капитан, — К восьми назад придем …

— Петрович где? Сашка? — он обращается ко мне, стараясь сгладить неприятный момент. И я выхожу вроде как его сообщником, потому что, старательно не замечая, медленно прозревающую Брониславчиху, безмятежно отвечаю.

— Петрович вон идет уже… Сашка на борту, — с пригорка, помахивая матерчатой синей сумкой, сбегает наш мех.

— На швартовы давай…Петрович пусть заводит. Галя, все, пойдем мы, — Брониславыч примирительно похлопывает жену и скрывается в ходовой. Та провожает его скорбным взглядом.

— Че, идем? — механик пожимает мне руку и косится на наш груз. Корова приветствует его хвостом.

— Кэп сказал заводи… — на это мех кивает и откидывает люк.

После пары минут возни взвизгивает пускач и над водой тяжело плывет выхлоп. Я вожусь со швартовами, перекидывая канаты на борт. Потом мы медленно отваливаем от стенки. Надрывная Брониславчиха машет нам. Механик, высунувшись наполовину из люка, взмахивает своей синей сумочкой, а корова, у которой ни рук, ни сумочек нет, хвостом. Все машут друг другу, устанавливая мир и покой. Выходим в створ облезлых бакенов, оставляя потревоженный дебаркадер и одинокую фигурку на нем.

Я курю, облокотившись на фальшборт, и смотрю на реку. По берегу пылит трактор, волочащий новенькую синюю бочку. Пыль взлетает за ним, повисая неопрятными бурыми клубами. На ходу подтягивает ветерком, разгоняя марево. И мне становится хорошо. Да так хорошо, что я, с сочувствием рассматриваю блуждающего за ходовой Саню с красным пожарным конусным ведром. Вид его безумен и жалок одновременно.

— Ты чего, Сань?

— Молочка попить.

— Сань бля, ты офигел…иди приляг где-нибудь, — я лениво пытаюсь его остановить, хотя что будет дальше мне интересно.

— Тсс, Алик, — он с таинственным видом шлепает к капитанскому имуществу и пытается пристроить ведро под выменем. Наш кораблик покачивает. Сашка, чтобы не потерять равновесия, хватается за коровий хвост. И тут же ловит подачу копытом, от которой уходит в астрал. Корова обижено резонирует адским ревом, задирает хвост и медленно приседает.

Не знаю, как это было во Вьетнаме, когда американские Б-52 откладывали сюрпризы дедушке Хо. Но у нас все происходит не менее драматически. И главное, что весь сбрасываемый балласт метко попадает в открытый по случаю жары люк машины. Из-под палубы доносятся удивленные матюки и глухие удары головой о разные части буксира, потрясенного Петровича. Ему, в сущности, некуда деться от шлепающих сверху подарков, так как все пространство занято обжигающими машинами, любовно вырезанной полочкой, на которой лежит осколок зеркала и пара болтиков, а также детским стульчиком с веселыми красными ягодками на спинке. Длится все недолго и, наконец, двигатели невнятно всхлипывают и замолкают.

Я протискиваюсь мимо коровы к безмолвному Сашке, тот зажимает рукой лицо, а из-под пальцев сочится юшка. Обеспокоенный установившейся тишиной, из ходовой выглядывает Брониславыч. Над палубой всплывает зелено-коричневая голова механика, на ней заметны только глаза. Он внимательно рассматривает пятнистый зад. Корова приветливо машет ему хвостом. Пахнет деревней и абрикосами.

— Да, начхать мне на район, — смело заявил примар в потрескивающую помехами трубку таксофона. — И на. ать.

Буквы «с» и «р», предусмотрительный Антип дипломатично проглотил, гневно глянув на Гугуце громко транслирующего беседу в полном объеме. В трубке ошеломлено молчали, а селяне, обступившие маленькую жаркую будочку, одобрительно зашумели:

— Ай-ле, Антип! Ай-ле!

Поводом для высоких переговоров служил мятый листик, доставленный почтальоном. Антония в селе особо не любили, справедливо подозревая, что все газеты и журналы, которые тот приносил, тощий дрыщ поначалу прочитывал сам, оставляя на пахнущей типографской краской бумаге жирные пятна. А что это за новая газета, если ее уже читали? — рассуждали подписчики. Но почтальона пока не били, потому что он носил еще и пенсию. А пенсию любили все.

— Скажи им, Антип! Скажи еще! — заявил владелец единственного ларька в селе Дорел Мутяну. Подзуживая примара, он изменил голос, полностью перейдя на петушиный фальцет. Мало ли, думал осмотрительный торговец, налог налогом, а ларек один. Да еще — единственный. Остальные несогласные тоже поддержали его, каждый на свой лад.

— И на кризис их, плевать мы хотели! — подул в сивые усы дядя Ион. Он еще больше поумнел после выхода из районной больницы, где залечивал раны, нанесенные танковой башней, упавшей на него по весне. — Не будем платить и все тут!

— Ай-ле, Ион, все правильно сказал! — заявила толпа. — Платить не будем и все тут!

— Не будем. — растеряно объявил примар в трубку, в которой плавали короткие гудки. На этом печальные обстоятельства, нависшие над селом, временно приутихли и налог на гусей все счастливо платить не стали. Да и стал бы каждый уважающий себя человек платить по пять лей с лапы? Нет, не стал бы. И дело даже не в этой ничтожной сумме, дело было в принципе. А принцип как говорится, есть принцип. Хоть он и влечет за собой неприятности, вроде тех, что образовались после вступления всего села в партию «Свободная любовь». Та партия, первичную ячейку которой по недомыслию возглавил сам примар, на поверку оказалась объединением геев и лесбиянок, а последующий после ее учредительного съезда скандал — был грандиозным. Таким грандиозным, что при любом упоминании слова «свобода» или «любовь» Антип мрачнел и пришелепывал, брызжа слюной.

— Фон отфюда! — задыхаясь, говорил он очередным гонцам из политического объединения «Свободный крестьянин» недоуменно топтавшихся у его порога в черных визитных костюмах и лакированных туфлях. — Убирайтеф!

Свободные крестьяне крутили чистым наманикюренным пальцем у виска, а за примаром прочно укрепилась слава опасного человека.

За давностью срока эти страсти почти остыли, изредка проявляясь в кривых ухмылках, а сейчас сверкающие летним солнцем небеса исторгли представительную делегацию, возглавляемую хмурым начальником — сиятельным Тудором Гимпу. Появившись следующим утром в сопровождении разных солидных людей, районный глава был очень недоволен.

— Мы тебя Антип, засудим. — заявил тот на сходе, поправив темный пиджак пуговицы которого в следующее мгновение грозили оторваться и исчезнуть в рыжей пыли.

— Э-кхе! — заявили селяне и заплевали семечками. Разговор обещался быть интересным, да и жара все равно стаяла такая, что в огороды никто не шел, предпочитая, расположившись в теньке у памятника партизанам, слушать, что скажет начальник.

— А за безналогового гуся, штраф выпишем каждому. По пятьсот лей. Так в законе указано! — торжественно продолжил Гимпу. И действительно, в мятой бумажке на этот счет содержались туманные рассуждения: «..в случае отсутствия присутствия налогодоказательной базы, объявленного к налогообложению объекта (гуся), на субъекта (или его налогового агента) может быть наложен штраф в размере, не превышающем тысячу лей, но не менее пятьсот лей, в случае присутствия в неуплате налога умысла субъекта (или его налогового агента)».

По поводу этих слов еще вчера спорили до хрипоты, сойдясь в одном, что если штраф и будет наложен, то только на деда Матея, ибо он был на селе единственным оставшимся агентом. Сам дед все отрицал, но был глух как селезень и большинство обращений к нему не слышал. А вместо этого посчитал, что штрафовать его может и не будут, так как сам он гусей не имел, а был всего лишь пособником. Ну, так пособником по нынешним временам быть было не зазорно. Вон дед Гугуце — Александр, всю жизнь прожил и ему еще за это заводную ногу дали.

Сейчас же перед удивленными селянами все поворачивалось с другой стороны. И согласно малопонятным бумажным рассуждениям вместо деда Матея платить штраф должны были все.

— Э-кхе! — заявили эти все и перестали плевать шелухой. Особенно беспокоилась баба Родика, которая гусей тоже не держала, но держала корову и поросят.

— А как же это, получается? — спросила она у Тудора Гимпу, потрясая свежим номером «Ридерс Дайджест», в котором, по ее мнению, содержались ответы на все вопросы. — Вот в Дании, таких налогов нету.

При упоминании о сказочной Дании, где коровы давали по десять литров молока из каждой сиськи, да и вообще жилось неплохо, сход зашумел. Не платит селянин в Дании налог на гусей! А гусей там много, факт!

— Вот так бабушка, кризис везде теперь. — перекрикивая людей пояснило начальство. — Каждый гражданин посильно… кх… а государство тебе пенсию. И газ еще у москалей покупать надо. Не нашего это ума дело. Тут повыше думают, — заключил Гимпу и ткнул пальцем в исходящее пеплом небо. — Заботятся! К селу лицом поворачиваются.

Забота государства оказалась самым неоспоримым аргументом, от которого самые ярые карбонарии и якобинцы притихли. Даже баба Родика обычно находившая что возразить, даже она промолчала. И уже через неделю веселый почтальон Антоний отправлял заполненные квитанции в район.

— Смотри сколько, — гордо заявил он водителю пропыленной почтовой машины, подсчитывающему листики по описи. — Все село! Гусей-то сколько у нас!

— Э-кхе, — ответил собеседник, взваливая тяжелую сумку на плечо, и съязвил, — В Александру-чел-Бун все одно больше!

На эту язву почтальон Антоний не ответил, потому что был занят Аурикой, сестрой Гугуце, неожиданно зашедшей на почту за марками. Та строила ему глазки, прохаживаясь по тесному помещению. Бедра, обтянутые серой выходной юбкой при этом, зазывно покачивались.

— Эта — кубинская, — предлагал почтальон, намеренно не глядя на рекламные бедра. — Полтора лея-с.

— Ой, какая симпатичная старушка, — кокетничала Аурика.

— Да-с, — мямлил собеседник, — Фидель Кастро-с.

— А тут голый человечек, гляньте, господин почтальон, человечек же?

— Да-с, — краснел Антоний, — это с вашего позволения, неодерталец. — подумав, он по привычке добавил, — с…

— Какой маленький, да, господин почтальон? — улыбалась гостья.

— Небольшой-с, — подтвердил неизвестно что почтальон Антоний, и потупился, совершенно упустив из виду пыльного коллегу, кинувшего на пороге перевязанный шпагатом пак свежих газет и отбывшего за горизонты.

На том, бедствия первого оборота власти к селу закончились и начались новые.

К сентябрю месяцу из района поступила свежая бумага, трагическое содержание которой быстроногий Гугуце тут же разнес по селу. «В целях модернизации сельского хозяйства и улучшения качества жизни»- нагло заявляла подлая бумага, — «Во избежание двойного налогообложения»- заверяла она, «И прочая, и прочая»- читалось между строк, начиная с герба. Как оказалось, кризис к сентябрю победить не удалось, а вместо этого удалось повысить какой-то налог, о котором никто ничего не слышал, и никто никогда не платил. С некоторого мизера до семидесяти пяти процентов. Временно, врал документ, до особых обстоятельств.

— Слушайте меня! Слушайте! — надрывался Антип, успокаивая напиравшую толпу, — Может тут еще не так все!

— Э-кхе! — заявили все и притиснули бледнеющего примара к таксофонной будочке.

— Э-кхе, — засвидетельствовал Дорел Мутяну прочитавший документ, вырванный из дрожащих пальцев Антипа. Сказав это, честный торговец упал в пыль и затих, что несколько остудило накаленную обстановку. Обступившие его люди приуныли, рассматривая испачканный пылью малиновый пиджак. Дорел лежал без движения, закатив глаза.

— Люди! Как хотите- отделяться надо! — торжественно объявил дядька Ион, скорбно оглядывая первую жертву пожирающего все и вся кризиса. — Куда-нибудь отделяться!

Предложение мудрого дядьки возымело незамедлительный эффект, потому что злобная бумажка имела еще и приложение. В котором, каждому жителю села, так, промежду прочим, предлагалось добровольно сообщить о средствах малой механизации, имеющихся у каждого. Средства эти имелись у Горана Бротяну, двоюродного дяди Гугуце, у самого Иона Густяну, да и баба Родика тоже имела дрель, купленную по случаю у бродячих торговцев. Вопрос этот в целом невинный будил черные подозрения.

— В Данию отделяться! — твердо объявила она и осенила ахающую от грандиозности перемен толпу, глянцевым журналом. — В Евросоюз.

— Подоходный там знаешь какой? — возразил примар, наслушавшийся рассказов своего брата Геу, бывшего в прошлом году в Португалии на заработках.

— Какой? — сварливо спросила бабка, в тайне надеясь, что собеседник не знает. Но тот, как не странно знал и более того совершенно точно определил сумму.

— Многие тысячи, баба Родика! Многие тысячи!

— Ай-ле, Антип! Ай-ле! — зашумели селяне и заплевали шелухой. Вопрос выходил непростым, и принимать решение с панталыку не желал никто. Не то могло выйти, как с дедом Гугуце, на похоронах которого гуляло все село, поминая тихого старика добрым словом. Тогда даже тетка Йолана при жизни спорившая с дедом Александром за межу, выкатила по такому случаю своего восхитительного вина, секрета изготовления которого, по-настоящему не знал никто. Хороший был человек дед! И это потом оказалось, что агент и пособник. Тут надо было подумать, не то жди неприятностей.

— Может в Америку? — неуверенно предложил Димитру у которого там были какие-то родственники. В Америку было бы хорошо, подумали многие, с другой стороны какой там подоходный? Может еще больше, чем в Дании? Да и лететь туда, как сообщил начитанный почтальон Антоний, десять часов. А откуда лететь? Ближайший аэродром располагался в Александру — чел- Бун. И командовал им зловредный Штефан Кирица, пускавший в самолет по своему усмотрению. И по этому случаю особо нелюбимый многими.

— С красным в самолет нельзя! — твердо объявлял начальник, ссылаясь на туманные воздушные правила. А куда его девать, если у каждого еще с пятого сезона запас? Особо упорные пытались возить на рейсовом автобусе, регулярно проходившем по трассе в тринадцати километрах от села. Но до нее не вытерпливал никто, выпивая вино с полдороги. И гусей возить было тоже наказуемо, если только не договоришься с пилотом, вихрастым и веселым Моку. Тот брал любые грузы, скалясь при разбеге самолета на провожающее «кукурузник» начальство. Ветер трепал короткие брючки Кирицы, из приоткрытых форточек летели гусиные перья, а веселый Моку еще и махал тому на прощанье. Но так что бы долететь до Америки, об этом не могло быть и речи.

— Э-кхе. — задумались все. А Гугуце, ради собственного развлечения взобравшийся на косую и ржавую будку таксофона подпер щеку рукой. Интересно было, куда решат отделяться шумевшие под ним люди. По его мнению, отделиться нужно было туда, где есть значки и каждому дают в личное пользование зеленый «уазик». Но из скромности своего мнения он не выразил, предпочитая слушать, что скажут другие. А те спорили под ним.

— Десять часов можно и потерпеть, — утверждал Димитру, которому очень хотелось повидать родственников.

— Ну, а если не стерпишь? — упорствовала баба Родика, все еще твердо стоящая на мнении про Данию. Мало ли, размышляла она, с пенсионеров все одно подоходный не берут этот.

— Ведро можно с собой, — неуверенно предположил оппонент.

— Э-кхе, ведро! — сомневались окружающие. Это сколько ведер надо на триста человек? Да на десять часов?

— А, по очереди! По очереди! — защищался Димитру.

Конец спорам положил замогильный голос восставшего Дорела Мутяну. Совсем позабытый за спорами, скромный торговец привстал из пыли и, отряхивая испачканный рукав пиджака, сказал:

— Отделяться надо не куда, а от чего!

— Э-кхе? — поинтересовались любопытные селяне и временно прекратили лузгать семечки.

— Отделяться от чего! — важно повторил воскресший, и уточнил, — От земли! Отделяться надо от земли! Потому что на земле справедливости нету, и взять ее не откуда. Отделиться и объявить войну!

— Ай-ле, Дорел! Ай-ле! Войну, да! — восхищенно протянула толпа. Такая простая мысль, по мнению всех, могла прийти только в светлую голову. Это же надо! Столько споров и нелепиц! А всего-то надо было подумать и решить. Взять и отделится от всех и навсегда. И счастье наступит такое. Такое большое наступит счастье, что не унести его будет. Глаза присутствующих до сего момента растерянные и пустые осветились новым чувством. Отделяться! Непременно отделяться и лучше до вечера, не то до вечера могли принести другую бумагу. А уж что в ней могло быть, не знал никто.

И если отделяться, то войну непременно, не то завистливые неотделенные могли скопом навалиться в село, испортив полное счастье. С этим вопросом вышло небольшое недоразумение, в будущую свободную армию записываться не хотел никто. Дядька Ион дул в усы, доказывая, что еще не совсем отошел от танковых ранений, а Горан Бротяну особого доверия не вызывал, так, как только что вышел из участка, где сидел на сутках за вандализм. У остальных были огороды.

— Кого писать? Писать кого? — допытывался Антип, колеблясь ручкой над чистым листом бумаги.

— Э-кхе. — отвечали все и отводили глаза, кивая друг на друга.

В конце концов, после двух потасовок и взаимных обвинений порешили: временно назначить охранять сельские границы и вести военные действия пастуха Добу, а в случае, если он пьян — то Гугуце. А так как пастух был пьян постоянно, то значок «Отличник» первой степени, привезенный из армии Димитру и желтый свисток участкового, достались запасному стражу рубежей. Этому обстоятельству сам Гугуце был несказанно рад. Он свистел в свисток, провожая солнце, спешившее по делам за горизонты, и ходил по дороге, весело ковыряя пыль палкой. И при этом зорко следил, не подкрадываются ли обделенные счастьем соседи. Тех пока не наблюдалось.

Вечер тонул в свете единственного фонаря, горевшего у памятника партизанам. А первый на Земле дуче отделенного от всех села примар Антип Кучару был искушаем бесами, прибывшими с вечерней почтой.

Бесы эти прыгающие между строк фантастической секретной бумаги обещали в ближайшем будущем существенное снижение скандального налога до мизерных семидесяти процентов. «В связи с непосильным налоговым бременем для отдельных категорий граждан», — милостиво сообщалось в документе. И именно над этими категориями и сидел потеющий примар, раз за разом, перечитывая мелкие строчки. Выходило, что со следующего года безногие владельцы велосипедов, имеющие на иждивении более двадцати детей матери одиночки и прочие льготники, могли практически ничего не платить.

«Стоило пороть горячку?» — размышлял осторожный Антип, чьи зубы ныли от беспокойства, — «Вот же пишут, не семьдесят пять теперь платить, а вовсе семьдесят. Опять же из района приедут, поругают. Они такие, за ними не заржавеет, а ты чешись теперь Антип. Война — это дело суетливое».

Припомнив остальные свои прегрешения, он приуныл. За такое могли и снять. Подумав еще немного, продажный сельский голова окончательно изменил мирно отдыхающим селянам, решив, договорится с главным врачом районной больницы, записав жену, возившуюся в данный момент с поросятами, безногой.

«А велосипед у Антония займу, не каждый день ему почту развозить. Только вот село назад присоединить надо и войну прекратить. Плохое это дело война», — удовлетворенно заключил он и вышел из дому, вспугнув целующуюся в кустах парочку.

— Доброго вечера-с, — промямлил смутный мужской силуэт и в панике исчез в темноте. А женщина, бывшая с ним и бисерно хохотавшая над трусливым ухажером, оказалась Аурикой.

— Вечер добрый, примар. — она весело помахала рукой.

— Вечер, — подтвердил предатель и отбыл, озабоченный поисками Гугуце, который, крепко сжимая в руках палку, стерег покой уже не отделенного от земли села.

— Мария! Мария!

Бабушка никак не могла угомониться. Ей было скучно на пороге, и она отчаянно дымила сигарой, словно серые клубы дыма, висящие в утреннем воздухе Ампурии, были способны исцелить от печалей и тоски.

— Мария! — крикнула она снова.

— Иду, бабушка! Иду уже! — растрепанная корзина с хлебом цеплялась за джутовый мешок, а в окне плыли грозовые облака сотворенные старушкой. Той не с кем было поговорить, потому что дед, наплевав на все запреты, еще затемно ушел в море. Сардина ждать не будет, ей эта война, да и дела людские неинтересны. Что с того, что фалангисты где-то под Барселоной, а разбитые под Таррагоной республиканцы с трудом удерживают подступы к ней? Да, ничего. Море всегда спокойно и подчиняется только своим прихотям.

— Опять разлетались, — задрав голову в бесконечное небо со слабым оранжевым привкусом солнца, изрекла бабушка. Как она все видит? Все эти маленькие мошки, посверкивающие искрами остекления фонарей. Их рой крутился над Бадалоной, время от времени черкая белым по синему. Как она их видит, если, разбирая крупу, уже через пару минут уходит на порог, заявляя, что зрение ее подвело?

— Летают и летают, — укоризненно добавила бабушка и плюнула в воздушную карусельнебольшим клубочком дыма. — Господа забыли нашего.

То, что забыли Господа, было одной из ее недавних обид. Она искренне опасалась, что техника, которая с еле слышным гулом и треском металась в вышине, что-то изменит в устройстве небес. Сломает тысячелетнюю последовательность и с небосклона на землю посыплются его обитатели. Сигары от такого беспокойства не спасали, и она каждый день бегала в храм за советами. А потом сидела на полированных камнях в тщетной надежде, что сегодня вылетов не будет. В миропорядке, наступит равновесие: небо останется ангелам, а человеку — война.

Мария в эту чепуху не верила, тем не менее, отставив корзину и прикрывшись ладонью от набирающего силу солнца, тоже всматривалась в небо. Где-то там, в одной из этих жужжащих точек обижает Господа Саша. Саша — Алехандро.

Хорхе говорит, что жить этому русскому осталось недолго. И делает страшные глаза. Такие глаза, где с ненависть и поволокой одновременно. Особенно, когда смотрит на Марию. Ну и что? Все знают, что Хорхе фалангист и верен каудильо. Его даже арестовывали, но потом отпустили, так и не разобравшись ни в чем. В эти смутные времена все неясно; кто за кого, так и вовсе не понять. Еще он ходил за хлебом к Марии, несмотря на то, что у него под боком была другая пекарня.

— Погуляем? — каждый раз предлагал он и косил в сторону, на полки, на мешки с мукой, как будто в них был какой-то интерес, во всей этой бессмысленности. Бабушка свято хранила беспорядок в лавке, визгливо ругаясь при каждой попытке его прибрать.

— Оставь, говорю! — грозно заявляла она, глядя из-под огромных полей соломенной шляпы- неизменного выходного головного убора. Отчаявшись, Мария бросала пыльную груду мешков, перевязанных веревкой на пол. Раз ей так удобно, то пусть так и будет. И хлам лежал месяцами, бабушка курила, усевшись на пороге, каждый раз, приветственно качая головой, если проходил кто-то знакомый. Хорхе приглашал прогуляться. Дни сменяли ночи. Серое небо Ампурии было неизменно.

— Есть же Господи! — удовлетворенно произнесла бабушка и ткнула тлеющей сигарой в одну из точек, за которой плыл сероватый и все более сгущающийся дым. Выпав из общей карусели, та тяжело уходила в сторону моря.

— Есть ты, Господи! — торжественно подтвердила она. На что, милосердный вседержитель оторвал нарушителю спокойствия крылья и, чуть погодя, взорвал топливо, смешав плоть летчика с перкалем и алюминием. А затем высыпал оставшиеся неопрятные куски на песок берега. Рой поблескивающих насекомых на этом распался, словно гибель одного из них и была целью всей этой свалки. Точки разлетелись в стороны, их жужжание постепенно стихло.

Рассматривая поднимавшуюся над черепичными тронутыми мхом крышами сизую мглу, бабушка выпустила праздничный клуб дыма. Молитвы, наконец, были услышаны тем, кому адресовались. Мария, чье сердце скреблось неустроенной кошкой, укоризненно попеняла ей:

— Человек погиб, бабушка!

— А ты не летай, — парировала старушка и, жалуясь на ломоту в спине, привстала с теплого камня, — И не гневи. Разлетались тут с утра. Ангелов беспокоят.

Закончив фразу, она вновь подняла голову и, в подтверждении своих слов, поискала в небе обеспокоенных ангелов. К ее сильному огорчению, тех не наблюдалось ни одного.

— Беспокоят! — решительно повторила она, пуская дым. То, что кого-то настигла кара, наполнило душу старой Терезы тихой радостью. Мир светлел, питаясь людскими росчерками, оставленными в небесах. Их робко трепал слабый морской ветер, пытаясь растворить в общей серости. И солнце, безразлично рассматривающее людскую суету, светило для нее по-другому. Удивляющее бабушку до сего момента терпение Господа, получило, в конце концов, простое объяснение. Имя ему было — милосердие. Тот, сбитый летчик, был, вероятно, самым закоренелым, из тех заблудших, что гневили святых. В силу чегобыл примерно пожертвован. «Бог милосерден!» — подумала Тереза.

С другой стороны этот улыбчивый рыжий, что заходил к ним, ей все же нравился, и зла она ему не желала. Как там его звали? Подумав над этим, бабушка сплюнула налипший на губу табак и направилась в лавку, оставив Марию переживать на улице. Старой Терезе было скучно. Так же скучно, как полированным камням мостовой помнившим ноги многих.

Покупатели все никак не шли, а может, что-то действительно сломалось в тысячелетнем укладе, хлеб просто перестал быть нужным во всей этой неопределенности под серым небом. К обеду, оставив лавку на попечение довольной бабушки, перекладывающей накопленный хлам, Мария направилась на берег. Ветер к этому моменту уже разогнал сонную хмарь и солнце, вступившее в полную силу, неистово светило, нагоняя упущенное за ночь. Тени от этого сделались резкие, тщательно обрезанные по контуру светом. Любопытные чайки истошно кружились над песком берега, заглядывая в лодку старого Бальо.

Дед довольный утренним уловом щурил глаза на птиц и пыхтел короткой носогрейкой. Тяжелая мокрая, с неопрятными лохмами водорослей сеть, понурилась справа на распорках. По песку к ней тянулся змеиный след, в котором поблескивала чешуя.

— У тебя кухтыль вместо головы, — авторитетно сообщил старик собеседнику, тощему перекупщику Жорди. — Сардина еще пару недель идти будет, а потом все. В море ходить незачем.

Торг был уже закончен, и пока старшие рассуждали о важных делах, Чичо племянник лавочника, крепил веревкой ящики с пересыпанной крупной солью рыбой на кривой тележке.

— Так ловят же? — уязвленный Жорди делал круглые глаза, глупо упорствуя в очевидных фактах. Ему казалось, что в том, что шестнадцать ящиков рыбы стоят таких баснословных денег и сосредоточена та высшая несправедливость и слепота богов. Хотя, с другой стороны, двойная цена на рынке несколько сглаживала потери.

— Блох тоже ловят, — философски сказал старый Бальо. Заметив приближавшуюся внучку, он приветственно махнул рукой. Здравствуй, Мария! Море, спокойно слушавшее разговоры, плеснуло волной, приподняв корму лодки, нос которой глубоко врезался в песок берега. Здравствуй, Мария! Даже солнце милостивоморгнуло и, тут же отвернувшись, занялось своими делами. На то оно было и солнце, чтобы заниматься проблемами небес, лишь изредка замечая мельтешение под ногами. Ведь не каждый день с небосклона падают самолеты, а дед привозит шестнадцать ящиков сардины, да?

Мария улыбнулась всем: деду собравшему темные морщины, и недовольному Жорди, и морю, и солнцу. И даже Чичо, малолетнему начинающему преступнику, которому рыжий Саша смастерил рогатку, бывшую предметом зависти остальных малолетних и начинающих. Те поделки, что от отчаяния производились в некоторых дворах Бадалоны, такому сокрушительному оружию в подметки не годились. Что говорить, если Чичо сбивал голубя с пятидесяти шагов, в то время когда прочие, вынуждены были подбегать настолько близко, что осторожные птицы, теряя перья, взмывали в небо? В этом и была сосредоточена самая большая печаль, когда-либо посещавшая головы десятилетних бадалонцев. Было в этой печали что — то невыносимо тоскливое, трогающее за душу, потому что предусмотрительный Чичо взял с русского слово больше никому рогаток не делать.

— Летали сегодня? — старый Бальо кивнул на серый дым, поднимавшийся над обломками. Суетливые люди, ворочавшие их и два грузовика, отсюда были еле видны.

— Летали, — согласилась Мария, на что дед подпер щеку рукой и определил:

— Дураки.

Старик искренне недоумевал над бедами, что творились в небе.

«Зачем человеку вся эта ересь?» — думал рыбак Бальо, — «ведь у него есть море?»

Море было большое и его хватило бы на всех, даже Жорди, побаивавшемуся воды и ему нашелся бы кусочек зеленой глади. И уж тем более, его хватило бы и фалангистам руководимым коротышкой каудильо и этим пришлым, что с воем, взлетали с ближайшего аэродрома. Что было делать человеку в небе, дед понять не мог.

— Я тебе поесть принесла, — сказала Мария, пропустив последнее замечание деда мимо ушей. Ведь рыжий Саша был вовсе не дурак. Хоть иногда она и не понимала, то, что он говорил. Коминтерн и интербригады, все это было так далеко от нее, как и силуэты итальянских эсминцев сереющих на горизонте. А еще русский обещал как-нибудь взять ее с собой в небо. В то небо, где сейчас плыли облака, и сияло бесхитростное солнце.

— До встречи, Бальо, — недовольный Жорди, зачмокал, понукая застоявшегося мула. Его племянник не сказал ничего, так как уже летел по песку кдымящимся и очень занятным обломкам сбитого самолета. Расстегнутая рубашка его вздувалась пузырем, полощась мятыми полками, а убойная русская рогатка была крепко зажата в правой руке.

Море лениво гладило берег, раздумывая о своем. Старый Бальо неторопливо жевал сыр со свежим хлебом, оставив Марии возиться с приловом. Сегодня тот состоял из пары некрупных макрелей и тунца. Мелочь дед выкинул еще в море, чему кружившие над лодкой чайки были очень довольны. Да что говорить, все почему-то были довольны сегодня: Жорди насвистывал, подсчитывая прибыль, сытые чайки прохаживались по песку, а дед разглядывал внучку, после гибели родителей оставшуюся единственной молодой Бальо и думал о внуках, которые, по его мнению, должны были появиться хотя бы через пару лет.

— Пожарю сегодня на ужин. — решила Мария разглядывая зубастую макрель. — И еще Велардо обещал привезти помидоров. Будешь пан аб томаке?

— И вина пусть Тереза достанет, — согласился дед, протянув внучке мятые деньги жадного Жорди. — Я к мэрии схожу, разузнаю чего.

Его походы к мэрии были ежедневным ничуть не меняющимся уже в течение пяти лет ритуалом. Что там узнавал старый Бальо, окруженный такими же, как и он, обитателями Бадалоны, оставалось загадкой. Тем не менее, каждый день, вернувшись с лова или отправившись после обеда из дому, он спешил туда. Бабушка его походы не любила и укоризненно качала головой, воздевая узловатый палец, призывая в свидетели всех тех незримых, что существовали вокруг.

— Глупый Бальо, — говорила она, — Глупее дурачка Велардо!

На что дед загадочно ухмылялся, цыкая на нее: уймись, женщина. И уходил вразвалочку. Уж он- то точно знал, что Велардо не дурак. Какой же из него дурак, из человека, возившего с одинаковым успехом похороны и свадьбы на одном и том же возке? А еще, умудрившимся отхватить городской подряд на вывоз мусора? Да никакой!

Велардо был человеком уважаемым и мудрым. Вот если бы только он мог принимать роды! Если бы он умел это делать! Тогда круг замкнулся, и цикл стал бы полным. Роды — свадьбы — мусор- похороны. И везде был бы Велардо со своим возком.

В сонной лавке пусто. Залежи сухих жуков десятилетиями, копившиеся у окон, оставались нетронутыми. А еле видные сероватые облачка паутины обвисли в недвижимом воздухе. Бабушкин беспорядок был немного разворошен, но, то было обычным его состоянием. Ведь на улице война и беспокойства. А в небе — кавардак, творимый неуемными людьми. Старая Тереза, по всей видимости, направилась в храм. Послеобеденное время, время советов, иначе никак — небеса могли упасть на землю и разбиться вдребезги. Какие уж тут сигары? Так, чепуха, которая совершенно не успокаивает.

Что успокаивало, так это обычные хлопоты. Потрошить макрель, устроившись на теплых ступенях порога, было легко. Мимо Марии неторопливо проходили знакомые. Тени неспешно таяли, а помидоры, привезенные хитрым Велардо, грелись на вечернем солнце. А единственным неудобством был склизкий остро наточенный дедом нож. Он был живой и существовал собственными понятиями, норовя выскользнуть из рук в самый неподходящий момент.

— Добрый день! — незаметно подошедший Хорхе улыбался. Сегодня на нем красовался лучший костюм. Такой, что нестыдно было одеть и на Пасху. В глазах франкиста светилась радость, от рубашки нестерпимо несло одеколоном.

— Привет, Хорхе, — ответила Мария, поправив предплечьем мешающие волосы. С ножа, которым она чистила рыбу, капала юшка. И ветер, словно услышав сигнал, рванул вдоль улицы, сметая многолетнюю пыль с гладких камней мостовой. Брюки Хорхезатрепетали, прилипнув к худым ногам. Видимо небеса недолюбливали фалангистов, а может, наоборот, любили, поглаживая каждую голову ветром. И единственной загадкой оставалось то, как их при этом отличали от общей массы смеющихся, любящих, страдающих, плачущих, несчастных, умирающих и живых. Впрочем, у небес свои секреты.

— Портится погода, — произнес Хорхе, бессвязно продолжив, — У Мальды сегодня танцы, может, прогуляемся?

Солнце моргнуло, отвлекшись от вечного танго в небе, с далекого аэродрома донесся гул греющего двигатель самолета.

— Хорхе! — позвал кто-то из проходивших собеседника Марии.

Но тот нетерпеливо махнув рукой за спину, опять обратился к ней.

— Ну, так как?

— Сходим, только ужин деду приготовлю, — пообещала она, и принялась оттирать руки тряпкой. Танцы были единственным развлечением после того, как бомба попала в кинотеатр. Кроме того, к Мальде часто ходили летчики с аэродрома, и, что вполне возможно, там можно было встретить Сашу. Добродушного и смеющегося своим непонятным русским шуткам. А еще летчик отлично играл в петанку, раз, за разом выбивая шары соперников.

— Секрет знает, — шептали вокруг. Самые предприимчивые пытались его напоить, в надежде обрести счастье в игре. Русский пил много, но на все вопросы таинственно обещал взять собеседника на аэродром, набивать пулеметные ленты. Со временем от него отстали, но когда он играл, результат всегда был заранее известен.

А если Саши и не будет, то у Мальды всегда можно было весело провести время, несмотря на войну, каудильо, интербригады, итальянские эсминцы и ангелов. У Мальды при любых обстоятельствах было хорошо, да и Хорхе не самый плохой кавалер, считала Мария.

Ее собеседник захлопал глазами, и, пообещав зайти в семь, испарился с кем-то из своих нетерпеливых приятелей. Проводив его взглядом, молодая Бальо, смахнув рыбьи потроха в миску для кошки подумала: хорошо бы еще зайти к тете Луизе за бусами, являвшимися предметом самой большой и самой глубокой зависти всех девиц на выданье в Бадалоне.

До семи еще было много времени и можно было успеть пожарить деду рыбу и хлеб и достать ту нарядную юбку, в которой она была на крестинах у маленького Миге. Но к Луизе она так и не зашла, потому что…

Бабушка погибла без пятнадцати семь. Маленький как рисовое зерно осколок пробил великолепную выходную шляпу старой Терезы. И заставил дымившую очередной сигарой старушку осесть у стены дома Бальо. Испуганные ангелы роями носились под хмурым небом, они взмывали ввысь уворачиваясь от снующих самолетов. Что-то лопнуло, с воем пролетев над крышами. Сигара, вылетевшая из узловатых темных пальцев, была унесена любопытным ветром. Время советов на этом закончилось, и дальше наступила темнота и безвременье.

Фалангисты, выбив республиканцев из пригородов, стремительно наступали, охватывая город с севера. Бомба, ударившая вверх по улице, разрушила дом хитрого Велардо, ранив кого-то. Сыпалась черепица. Воздух дрожал над древней Бадалоной. Небеса были полнывставшей над городом пылью. Старая Бальо строго смотрела на беспорядок потухшими глазами.

С неба моросило, мешанина из пепла, заклинаний, молитв, ругани, стонов и крошек известняка. Сашин самолет, разбрасывая вокруг брызги черного масла и горевшего бензина, задел крылом сосны и, теряя бесформенные куски, покатился по чахлой траве. Где замер грудой обломков и пламени, над которыми обелиском косилось сломанное крыло. Осколки фонаря порвали кожу на почерневшем лице русского, которое к этому моменту пылало чистым бензиновым пламенем. Сам он сидел молча, в муках наблюдая разливающийся багровый мрак. Кричать от боли в эти краткие мгновения сил уже не осталось.

Да и у кого они были эти силы, когда на окраинах трещали выстрелы, а по улицам метались отступающие республиканцы. Их били. Били в упор, уже сдавшихся, поднявших руки. Пули рвали тела. Хорхе, приветственно махавший руками, замер на мгновение, затем сложился тряпичной куклой. Запах одеколона мешался с запахом крови. Снаряды пели нестройно над черепичными крышами с проросшим мхом и бухали где-то там, куда не доставал взгляд. А в море, пачкая серым разлитое синее марево, стояли итальянские эсминцы, безразличные ко всему, что происходило в городе.

Уже после этого, когда все стихло, Мариядолго плакала. Небеса над нею были чисты и невинны, по ним не ползли тени в искорках остекления кабин. Все было спокойно в мире у ангелов, а тревожащие их люди ушли. Ушли совсем, прибрав радости и горе, словно это были нужные им в дороге предметы. И не было вокруг ни опасений, ни любви, ни смерти и боли, всего того, из чего создан человек. Спали праведники, Мария плакала и смотрела на расплывающееся перед глазами безмятежное море. Море вздыхало и гладило песок, как гладило тысячелетьями до, и будет гладить потом. Мария любила море, море любило ее.

Время постоянно. Тонким шорохом — звуком, песка в часах, обтекает оно нас, заставляя стареть. Сыпать перхотью и выпавшим волосом, чесаться, теряя чешуйки кожи, бродить газами в кишечнике. Оно незыблемо и туманно.

— Я, вот он я, — говорит оно. — Весь такой совершенный, из мяса и костей, с тонкой непонятной и неосязаемой субстанцией в черепе. Я — Человек, а не какой-нибудь слон на дрожащих паучьих ножках.

Леся тоже была человеком, со всеми этими часами, песком, временем, туманом. И двумя лишними позвонками. Некто, собирая Лесин скелет, отвлекся или наоборот слишком тщательно подошел к делу, но ошибся. Все ошибаются, даже великие, не так ли? Не туда, не так, не с тем и вообще. Вот так вышло с Лесей. Ноги получились несуразно маленькие, а тело длинное.

— Бедные мои ноженки, — думала она, жалея их, отделенных длинным туловищем, — Как вы там?

Но ноги молчали. И носили все — мясо, кости и непонятную и неосязаемую субстанцию в Лесиной голове по неровному асфальту.

Сквозь Мерефу проносились машины. А Леся размышляла, как же хорошо, сидеть на черной, а еще лучше коричневой коже, и ехать… ехать, ехать. Через Мерефу, Красноармейское, за поворот… не останавливаясь. Туда, куда-нибудь. Куда, она еще не придумала. И машины не имела. Зато имела подругу Людку, страшную как похмельная сухость. У каждой уважающей себя девушки, полагала Леся, должна быть подруга Людка и непременно страшная. И жених должен быть. А как ему не быть, если есть Людка, Мерефа, мясо, кости и непонятная субстанция в голове?

Костя вот. Жених. Только Людкин. А Леся не такая, у Леси была голова не занятая всякими Костями.

— Дура ты, Леська, ой дура, — авторитетно заявляла страшная Людка. — Сколько парней вокруг. Глянь, а?

— Ага, — соглашалась Леся, и глядела.

Кому библиотекаршу? Вам, молодой человек? Угостите даму пивом. Угощали, как не угостить? Людка скалилась и обнималась с золотозубым Костей.

И было все — лето, осень с зимою и весна.

«… твои глаза, два брильянта три карата…» — хрипло трубили Газели у автостанции. Дверью не хлопать — предупреждали они. Но все хлопали. Людка же прихлебывала спирт, присвоенный у государства водителем «скорой» Костей. И жевала бесплатную колбасу с раздачи в ресторане «Хутор», где обреталась сама. Если бы существовала всемировая справедливость, и проклятия пообедавших там транзитных пассажиров из скорбного эфира обратились в вещество, то на него давно должен был упасть метеорит. Он уничтожил бы повара — тетю Фросю, трех судомоек, директора Васю Тимофеева и пятьдесят миллионов таракан, цивилизованно обживших все помещение. Мир вне дымящейся воронки стал бы светлее, а лесополоса в пятнадцати минутах езды — чище.

Леся тоже прихлебывала спирт и мыслила о любви. Вот как случается, думала она, вроде есть любовь, как у Людки с Костей, а мне ее такой не надо. Мне нужно, чтобы, как у Джоанны Линдсей…что бы ах! Вот как мне нужно. Что бы Гектор был и машина с черным кожаным салоном. И еще она думала о букетике, встречающем ее под ручкой двери в библиотеку. Каждый день. Уже три месяца и много букетиков. Она вынимала их и ставила в банки с водой. Высохшие цветы мигрировали в мусор. Оставшиеся, жили свой срок.

Леся страдала от поллиноза. Стойко шмыгая носом и лупая красными глазами в библиотечной тишине. Кроме нее здесь не обитало ничего. Ничего и абсолютно. Библиотека была Луной в Лесином представлении, небольшой уютной луной. С одним лишь посетителем за два года — парализованной бабушкой попутавшей ее с собесом. Оставившей на память стойкие запахи тления и валерианы. А еще эта планета была украшена пыльными книгами. И китайскими часами над дверью. Изо дня в день показывающими девять и шесть часов. Время, на которое Леся обращала внимание. Остальное кружилось вне ее.

Если бы не записка и подтаявшая шоколадка. Если бы не эти два таинственных предмета. Они были не отсюда, эта мятая бумажка с конфетой, они были из другого измерения. Параноидально — одинокие, вот какие они были. С бессмысленным смыслом.

«Олеся! Я тибя люлю. Пайдем гулять. Веня Сторожкин»

— Люлю, гагага… — покатилась страшная Людка, в строжайшей тайне посвященная в текст.

— Лыцарь, ыыыы…Веня Сторожкин, аааа… — и последовательно выпила три рюмки со спиртом. — Веня! Гыгыгы… Дай-ка шоколадку закусить, а? кхы…

Леся заложила одну микроногу за другую и опечалилась. Веня это вовсе не Гектор из Джоанны Линдсей, Веня это много хуже. Он, это клетчатая рубашка в соплях, малиновые сланцы и дедушкины брюки на английской булавке в любую погоду.

— Дурак, — посчитала Леся нахмурившись. Веня стоял перед ней, пуча глаза.

— Гыр, гыр — сказал он смущено и упустил из носа. — Мене, текел, фарес…

Его черные пальцы, любопытствующие из сланцев, шевелились.

— Сопли подбери. Менетекел… — строго подумала Леся. В ее сознание ворвалась Венина изможденная мама и подхватила сына прочь.

— Летите, ангелы, — пронеслось в тонкой неосязаемости Леси.

Веня, конфузясь, похлопал ладонями по воздуху, а мама зло глянула на него. «Пойдем ирод!» Они испарились, смытые Людкиным смехом.

— Хыхы… Любовничек у тебя, Леська… хыхы … Платков теперь накупай, хыхы… и памперсов… Будете теперь втроем вокзальный сортир мыть… ыгыг… На семейный подряд.

Венина мама, на секунду мелькнув из нереальности, погрозила страшной Людке кулаком. «Блядища», — подумала мама. А Леся вздохнула. Все в этом мире не так. Даже букетики и шоколадки. Была бы я аптекарем, мечтала Леся, таким вот простым аптекарем. Как тетя Вера. А ОН бы ехал через Мерефу, ехал бы вот так…, в большой машине с черными кожаными сидениями. Или коричневыми? Не важно. Ехал бы и заболел. Чем-нибудь легким. Насморком предположим. При этом размышлении, Веня Сторожкин немедленно всплыл из темноты и запузырил носом. Страшная Людка загоготала и принялась тыкать в него пальцем.

— Дай шеколадку, красавчик! — орала она.

Веня сопел и лип глазами к Лесе.

— Вот прицепился, — загрустила та, — исчезни уже, Веня Сторожкин, не нужны мне твои букетики и шоколадки.

Он немедленно съежился, растворяясь в теплом воздухе. Последними исчезли тлеющие малиновые сланцы.

Времени никогда не жалко. Да и как его жалеть? Что жалеть? День, час, минуту… что? Пусть их. Хотя они все твои, пожалуй. Проносятся мимо. С тихим неслышимым шорохом. Деловито мнут тебя, теребят, лепят черти что. Морщины, брюшко, лысину и седину. Аккуратные мешочки под глазами. И артрит, и прочие радости. А в теле твоем тоскует о чем — то разум. Непонятная и неосязаемая субстанция. С носорожьими рогами, слонами на тонких паучьих ногах, кусками сыра, саранчой и прочими искушениями.

Почему я не аптекарь? Почему не брожу ненужный и не ищущий ничего? Почему не тоскую о неосознанном? Лесе тоже было скучно. Скучно с часами, показывающими девять и шесть часов, с запахом парализованной бабушки, с пыльными молчащими книгами. Все было постоянно. Миллионолетне. Глупо и скучно всей этой постоянностью.

А вот анализы это да! Амбулаторное обследование это цирк и клоуны. Лотерея с суперпризом, происходящая раз в два года. О тебе не помнят сейчас и никогда не помнили. А тут — вот. Как оказывается, ты не просто ноль и еноно, у тебя, где-то там, в стодесятитысячности, есть единица после запятой. Ты человек, не охваченный здоровьем. И тебя охватывают. И Лесю охватили.

— Интересно, — думала она, разворачивая заветный листик. — Ой, как интересно! И все в нем было хорошо, в этом кусочке бумаги. Прекрасно все было в нем. Замечательно и блестяще, вот как было! «Яйца глист, не обнаружены»- сообщал он. И было в этом что-то летящее, выпрыгивающее из рыб. Тигры, винтовки «манлихер» с примкнутыми штыками, разорванные гранаты. Башни, тени и сюртуки. Туман там был и песок.

— Яйца глист не обнаружены, — повторила Леся, обращаясь к своим маленьким ногам. Те молчали и несли ее по неровному асфальту. Им-то все равно, этим ногам. А Леся ликовала.

— Не обнаружены, — пело ее непонятное и неосязаемое. — Радость то, какая!

Счастье баюкало ее. Воздух горел и отдавал вишневым цветом. Даже Веня и тот забылся со всей своей любовью, букетиками и изможденной мамой. Исчез, растаял как сигаретный дым, где-то в сияющих далях вокзальной уборной. Хотя нет. Веня был. Он толкал Лесю в спину, сильно толкал. Потому как что-то ревело вокруг, стонало раненым носорогом. Неслось к ним. Огромнело. Счастливая Леся падала…вниз, в сторону, кувыркаясь… в кроличьи норы, мимо полок с вареньем… падала, слегка задетая бампером. Сквозь весь этот вишневый свет, видения и смятый колесом Венин букетик.

— Мене, текел, фарес. — догорало в небе.

— Яйца глист, не обнаружены, — сигналили облака. А Леся глядела на свои новые ноги. Они были длинны, эти ноги. И изящны. И неземны.

— Ого, какие. Откуда вы, ноги? — подумала она, и перегнулась через невидимый подоконник в новый ультрамариновый мир. Мир, где бродили слоны на тонких паучьих лапах, и чесал голову смешной очкастый толстяк. А над всем этим парил малиновосланцевый Веня с криво присобаченными крыльями.

— Летаешь, Сторожкин? — спросила Леся.

— Гыр, гыр, — смущено протянул тот, и высморкался кровью в правое крыло.

Утром в деревню Гугуцэ вошли танки. Ну не то, чтобы танки. Танк. Один. Серое сооружение в оспинах, с белым крестом на башне, из которой торчало нечто худосочное.

— Немцы! — ахнул владелец продуктового ларька Димитру и бросился продавать дело Дорелу Мутяну. А Гугуцэ, глянув вслед мелькающему пятками земляку, вернулся к рассматриванию лязгающей гусеницами железяки. Исторгнув из зада клуб черного дыма, та лихо подъехала к небольшой площади в центре деревни, где остановилась, покачиваясь.

— Вьетиле сфинци, фечоара Марйя! — воскликнула баба Родика, несшая помои из школьной столовой. — Алеманы!

Сказав это, она затрусила по дороге. Из ее ведер на волю плескалась жижа, украшавшая темными разводами желтую пыль. В ближайших домах за остановившейся машиной и забегом наблюдали многочисленные внимательные глаза. Не каждый день в деревню входили танки, да и время было обеденное, и на огородах никто не копался.

Быстрее всех сообразил, что происходит- тощий Дэриэл Бротяну, двоюродный дядя Гугуцэ, уже через пару минут он появился на улице перевязанный белым полотенцем, приданным старшей дочери. В руках храбрый молдаванин держал кувшин с вином и пару помидоров.

Люк в башне со скрипом откинулся и закачался на пружинах. Затем из железного чрева выползла долговязая фигура в коричневой потрепанной форме, на голове которой гнездилась заляпанная голубой краской монтажка.

— Романия маре! — хрипло воскликнул пришелец и вздернул сжатый, вымазанный черным кулак.

— Чего? — не понял Гугуцэ.

— Великая Румыния, — уточнил Бротяну, семенивший мимо с хлюпающим кувшином.

— Ай- ле, ай-ле — загомонила собирающаяся толпа. Из танка показались еще двое и в селе Гугуцэ начались большие перемены.

Танк, как пояснил Буреску — его командир, был лишь первой частью громадного румынского войска, намеренного восстановить справедливость. В былые времена Великая Румыния простиралась от Индийского океана на юге и до Северных морей где-то там далеко. Все вокруг было румынским — моря, долины, пустыни и леса.

— Великая Румыния, — вещал он, закатывая глаза, — вот идея, ради которой вы все обязаны жить! Как верные солдаты, мы должны быть рады стоять под ее знаменами в решающей битве, которую когда-нибудь знала человеческая история!

Из люка выдернули пару охапок красно- желто- синих флагов. Гугуцэ обрел один.

— Клянитесь! — страшным голосом потребовал Буреску.

— Клянемся! — одиноко кукарекнул Бротяну, остальные ошеломлено молчали.

— Клянитесь! — повторил Буреску и похлопал по стволу танковой пушечки.

— Э-кхе, — выдохнула толпа и взметнула флажки.

— То-то, — назидательно произнес танкист и, укусив помидор, присел на броню. Молдавское полотнище, скучавшее на флагштоке у управы, быстро испарилось. А солнце поменяло цвет.

Последующие два дня были посвящены выбору примара. Бывший примар Антип Кучару ходил по селу понурый и спрашивал у каждого встречного — «Разве я не румын? Разве я не поклялся?». Земляки отворачивались что-то бормоча. Власть она того, власть она меняется. Сегодня кланяешься одному, а завтра другому. Сегодня правишь, завтра почесываешь зад с отпечатком тапка. Равновесие! Что остается делать простому человеку? Только бормотать что-нибудь.

В довершении всех его бед, у Кучару отобрали старенький уазик, забытый в селе солдатами москалями. Машина теперь стояла у дома двоюродного дяди Гугуцэ, взявшего на себя обязанности временного старосты.

— Романия маре! — приветствовал тот сельчан, пыля по главной улице.

— Ай-ле, — выдыхали они и прятали гусей.

— Романия маре, мамалыга наре, — философски сообщил дядя Ион — большого ума человек. В позапрошлом году он клал плитку у профессора в Москве и смог обмануть того почти на двадцать квадратов. «Ай-ле!» — восхищались соседи, рассматривая уличный нужник дяди Иона. Тот был обложен красивой плиткой, а по периметру смердящего отверстия аккуратно тянулись рантики с выдавленными оранжевыми петухами. Такого не было ни у кого. И гордый хозяин никому не разрешал пользоваться творением своих рук, сам же засиживался в нем в редкие свободные дни. Там, около двери, хранились областные газеты и банка трубочного табаку.

Лишь зимой Ион Густяну берег свой кафельный храм и ходил по нужде к односельчанам. Конечно, если не лежал в районной больнице, залечивая неожиданные переломы. Зимой удержать равновесие на склизком, затянутым льдом полу было нелегко. Да и плитка, на стенах, укрепленная черными саморезами, позвякивала от порывов злого зимнего ветра, мешая читать газеты.

Несмотря на странности, Густяну был человеком добрым и однажды подарил Гугуцэ почти полный баллон монтажной пены.

— Румыния велика, а мамалыги все меньше — повторил дядька Ион и подул в сивые усы. Впрочем, его никто не услышал, потому что все были заняты набором в великую армию.

— Будешь полковником, хочешь быть полковником? — спрашивал очередного добровольца командир танка Буреску. Полковником хотел быть каждый. И уже к вечеру его армада состояла из двенадцати высших офицеров.

— Апостолы! — прочувствовано поведал танкист. — Мы все стоим где?

Удивленные полковники рассматривали дорожную пыль, один даже поковырял ее носком стоптанной чуни.

— Где мы стоим сейчас? — вопросил Буреску.

— На площади…

— У хаты бабы Родики…

Самым точным был полковник Бротяну сообщивший, что стоит около коровьей лепешки.

— Мы стоим на пороге перемен! — поправил воинство командир танка. — Великих перемен! Вскоре каждый из вас будет командовать полком… Дивизией… Армией! Мощным освободительным потоком пройдетесь вы по земле, попирая ее своими подкованными ботинками. Неся повсюду идею…Идею Романия маре, для всех рас и народностей… Борьба будет тяжела. Бой наш будет долог.

— Извините, а мы успеем до сентября? — поинтересовался один из апостолов, тот, кто ковырял землю. — Мне вино нужно ставить.

— А у меня корова стельная, на следующей неделе телиться будет.

— Ослы! — заключил Буреску, угрожающе наставив на них палец, — там у вас будет десятки коров…сотни… тысячи… Тучные румынские стада жующих румынскую траву коров.

— А где мы их возьмем? — поинтересовался владелец коровы.

— Сейчас они не наши, конечно. — рассудительно ответил командир — Сейчас они под гнетом москалей, индийцев и турок. Но мы до них доберемся! Это будет великая победа! Не все, конечно, доживут, многие из вас падут смертью храбрецов, восстанавливая границы Великой Румынии. Вот ты…, да ты… (он указал на одного из будущих освободителей, ковыряющегося в носу) Ты как хотел умереть?

Замерший с пальцем в ноздре тот глупо таращил на него глаза.

— Ты умрешь славной смертью, — пообещал Буреску и утолил жажду из кувшина — Тебя, может быть, взорвут или сожгут лазером. Сейчас уже есть всякие штуки. А на войне…На войне уууу… Все охотятся за офицерами… Как увидят офицера — как пить дать, взорвут или сожгут лазером.

Перспектива быть зажаренным подобной экзотикой привела собрание в волнение.

— Эй, Антоний, — окликнул кто-то проходящего мимо почтальона. — Хочешь в армию?

Почтальона в деревне недолюбливали, начиная с того случая, когда он принес дочке бабки Родики письмо от неизвестного адресата. В нем говорилось, что та выиграла квартиру в Лондоне и подписку на журнал «Ридерс дайджест». Как доказательство ее уникального везения к письму прилагался ключ. В тот же день дочка собрала вещи и уехала искать дверь, к которой он подходит. Потом еще поговаривали, что коварный Антоний подменил его, и Анна не вернется никогда. Доказательств на этот счет не было, но подозрения остались.

А вот журнал приходил бабке с завидным постоянством, в силу чего она слыла начитанным человеком. «Баба Родика!»- кричали сельчане под ее окнами — «Расскажи за Шарлемань!». Та выходила на крыльцо и, ероша заскорузлыми руками маленькую глянцевую книжечку, читала им про несуществующие страны и призрачные народы.

— Нет, спасибо, — ответил почтальон — у меня отпуск только в ноябре. А до него времени нету.

— Ничего, — обрадовал его командир танка — Запишем тебя в кадровый резерв. Грядет гроза! Скоро воссияет румынское солнце, согревая лучами павших на поле брани героев. Ты будешь героем? Будешь! Я тебе это могу твердо обещать. Такие как ты, Антоний, наша надежда.

Будущий павший герой, что-то пробормотав о служении почтовому долгу, прыснул вверх по улице.

— Завтра выборы, Антоний, — напутствовал земляка полковник Бротяну, — я на тебя надеюсь.

— Обязательно приду, — прокричал с безопасной дистанции тот, — без меня не начинайте!

Так закончился этот день перемен.

А на утро воссияло солнце новой жизни. Празднично одетые селяне тянулись к управе, у которой обещались быть выборы примара и праздник. У желтого домика с одиноким флагштоком уже вовсю агитировал потерявший все Антип Кучару. Он бродил среди плюющих семечки и, останавливаясь у каждой семьи, говорил загадочные слова:

— Район уже знает. Он обещал разобраться. Так не может быть, и не будет. Скоро все будет хорошо.

Собравшиеся, помнили о случае с заводной ногой деда Гугуцэ, где район тоже обещал разобраться. И разобрался, но только через пять лет, когда того уже похоронили. Тогда постановили: ногу отобрать как у пособника, а заместо нее вручить обычную, деревянную. Отобранное, было велено послать в район. Антип долго тогда мучался, сочиняя ответ. «Наличие отсутствия предмета и иные обстоятельства этого рода» раздумывал он, топчась у дедовой могилы. На этом дело и заглохло. А в активе сельской администрации теперь значилось — «Нога зав. б/у 1 шт.»

— Район знааает! — хитро подытожил Кучару и завистливо посмотрел на Гугуцэ, двоюродный дядя которого за день стал целым полковником.

— Сограждане! Румыны! — начал прения командир танка Буреску, сегодня он был с сильного похмелья и затягивать дела не хотел. — Мы все смотрим в лицо истории! Этот ослепительный миг обретения истинной неогороженной заборами свободы будет с нами всю жизнь! Мы принесем наши горящие души на алтарь освобождения всех принадлежащих нам по праву земель! А вы останетесь тут… (здесь оратор прервался и сделал солидный глоток красного)… Вы! Герои тяпки и подойников…Мозолистые руки великой нации… Руководимые мудрым и дальновидным примаром. Вы, рукоятка острого румынского меча, поражающего врагов. Крепкий румынский кожаный зад, неколебимо сидящий на троне народов! Предлагаю выбрать Дорела Мутяну.

Владелец ларька, одетый в праздничный брусничный пиджак, скромно воздел усыпанные золотыми печатками руки.

— Ай- ле, — воскликнул он. — Какая честь, какая честь!

— Э-кхе, — выдохнула толпа. — тут подумать надо. Это же демократия?

— Думайте, румыны! «Думайте! — скучающе произнес командир танка, — мы, армия в ваши думы не вмешиваемся». У нас высшая цель! И для нее нужна будет соль, много соли! Вы ее соберете. Чтобы ваши храбрые солдаты могли посолить себе мамалыгу и вспомнить вас добрым словом.

— Ай-ле, — философски буркнули селяне.

Все дружно проголосовали за Дорела, потому как у него теперь был единственный на деревне ларек, а идти тринадцать километров до трассы и ехать, потом сорок до района за солью не хотел никто.

— Сотрешься в пути, — здраво рассудили в толпе и принялись делить будущие румынские земли. Баба Родика, взобравшись на танк, начала читать о Дании. Выходило, что там самые замечательные в мире коровы, дающие по четыре подойника молока с каждой сиськи. За Данию подрались. Ввиду отсутствия абсолютного победителя было решено поделить ее позже.

Потом был праздник, и все плясали. Только Гугуцэ и расстроенный оборотом дела Антип Кучару не принимали участия в веселье. Антип бормотал свое неизменное: «Район знает». А Гугуцэ неожиданно решил стать красным партизаном. Ему было обидно, потому что в армию его не взяли по малолетству, а быть в резерве как презренный почтальон Антоний он не хотел. Даже обещания командира Буреску, подарить ему Дагестан, не грели душу. Зачем ему этот Дагестан? Вон, Антоний- Крым получил. Гугуце хотел значок, как у дядьки и уазик.

Разошлись уже затемно. Еще долго не стихали во дворах возгласы: «Романия маре! Виве, Мутяну!». Ночью Гугуцэ подошел к серому танку с храпящим экипажем и аккуратно запенил выхлопные трубы. Бросив рядом опустевший баллон с белой надписью «Макрофлекс», он побрел домой. Дагестан все никак не шел у него из головы.

«Есть ли там значки и уазики?» — думал он.

Звонкие петухи подняли жителей свободной румынской деревни рано. А на площади у управы уже были гости: милицейская машина и четыре «санитарки» с красными крестами. Дюжие молодцы тащили упирающегося командира танка размахивающего монтажкой.

— Романия маре! — орал еще не совсем проснувшийся Буреску.

— Э-кхе, — отвечали ему санитары.

«Район знал» — как оказалось. Гости, так ничего не сообщив молчавшим селянам пыльно развернувшись, уехали.

Танк разбирали долго. Почти четыре месяца. Гугуце досталась непонятная железяка с круглой гулей у основания. Оба внешних бака забрал себе Антип Кучару и хранил в них вино, отчего его красное никто не пил. Опорный каток подпер сарайную дверь бабки Родики. Всем что-нибудь да досталось. Башня же, обрела пристанище на великолепном нужнике дяди Иона, решив все проблемы с протекающей крышей. И оставалась там до осени, пока прохудившиеся стены не выдержали и не похоронили под собой самого дядьку, смелые замыслы по замене деревянных окон на пластиковые посредством какого- нибудь профессора, банку с трубочным табаком и районные газеты.

Когда Саня творил — это было нечто, на мой взгляд. Одухотворенное, возвышенное и гениальное. Вагнеровское. Во всем! В прикусе губы, в тумане, плавающем в круглых ленноновских очках. Дай ему вселенную, он бы ее разобрал и собрал новую. Или не собрал бы. Но уж разобрал — без всякого сомнения. На много невразумительных бесполезностей. У Сашки всегда несколько вариантов развития событий. Мой друг сама предусмотрительность в бесконечной степени. Чепуха и танцы- то, что у него получается лучше всего.

— Продам шифер б/у, — так уже не пишут, твердо заявил он, разбив мои коммерческие теории. — Ты его, где взял?

— У нас ремонт, Сань, — разъяснил я, затягиваясь сигаретой. Дым плыл, сворачиваясь кольцами, повисал в углах его захламленного луковой шелухой кабинета. — Крышу меняют. Мне Марк сказал, если продам — мои двадцать процентов. Сам он чего-то стесняется. Там со здравоохранения приехали, проверяют его вроде.

— Ну, то не важно. Мы ему сами двадцать процентов оторвем. А продадим — дороже. Разницу поделим, — он подмигнул и продолжил. — Главное, подход к маркетингу.

Загадочны все эти Санины подходы. Они порождают невероятное. Хаос и вихри. Я подозревал, что за тонкими слоями кожи и кое — как слепленных костей в его голове, жила микроскопическая черная дыра. Она всасывала окружающий эфир и выдавала его, исковерканным, с наспех приделанными на плечи ногами. Самое странное, что порожденный ей ментальный гомункул был в состоянии передвигаться. Причем тварь эта бегала довольно быстро, порой заводя нас в ситуации по- настоящему трагичные. Впрочем, я уже давно привык и к гомункулам, и к трагедиям. Ко всем этим пляскам.

— Станцуй мне фарандолу! — капризно требовала идея. И мы танцевали, забавно подпрыгивая на звенящих синкопах.

Кто видит этот мир? И на кого смотрит он? Может на нас? Я этого никогда по- настоящему не знал. И не хотел этого знания. Санины монстры вились вокруг, они сводили с ума.

— Мы его можем поменять на что-нибудь, — предложил он, и почесал нос. — Давай напишем, продам или поменяю? Поменяем на что-нибудь. А потом продадим. Двойной навар. Это во всех книгах пишут. И Кьелл Нордстрем и Филлип Марлоу. Сейчас покажу…

— Вот, смотри, — Сашка чихнул, сдувая пыль и сигаретный прах с толстого папируса, несущего печаль абсурдных знаний.

— Да, пофигу, Сань. Марку пятьдесят тысяч нужны. Хоть тройной навар, — я кинул окурок в банку от кофе. — Он же выжига, еха. Цены, небось, узнал уже.

Тот прищурился в отечное окно. Реальность за ним казалась желто — коричневой и постылой. Так, вероятно, сидел Маккиавели, а за стеклом, в скорбном ожидании, темнели коленопреклоненные монархи.

— Станцуй мне фарандолу! — и король Франции кружился с взятым в охапку худосочным священоримским императором. Империи гибли от взгляда в засиженную мухами действительность.

— Ерунда это все, — родил Сашка и принялся загибать пальцы, — поменяем… продадим… Марк деньги получит. Все делов-то? С шифера твоего пенки снимем, и с обмена наварец сольем. Песперктивняк!

Выходило неплохо. И логика была. Вроде. Как с «Цветными снами», проданными им нашему главврачу. А произнеси, кто-нибудь это простенькое словосочетание и Марк Моисеевич зло вытягивал шею. И стонал. Как стонут у стены плача. Безысходно. С надрывом и слезами. «Цветные сны» — это проклятие, всего рода докторов Фридманов, начиная с того самого: усталого, траченного пылью человека, бывшего правой рукой Иисуса Навина. Тогда галалеяне получили на орехи и надолго сгинули в пыльных пейзажах пасти коз и размышлять о бренности всего. Нет ничего более способствующего философии, чем меткий удар по кокосам. Но сейчас, Фридманы и короба с женским бельем неимоверных размеров — это планеты в стойком противовращении, между которыми плыл созидатель хаоса, простой безалаберный Леннон — Саня Акимов.

Первый палец был загнут во вторник.

— Они такие. Неплохие такие, знаете? Очень всем нравятся… Есть на батарейках…есть варианты на… — шепот потного человечка с горящими глазкамилично мне внушал омерзение. Санька же слушал с интересом. Обмен тысячи двухсот листов шифера б\у на двести с лишним пластиковых еще не пользованных дилдо, вполне укладывался в его невообразимый мир со спокойно разгуливающими монархами и горестным Маккиавели.

— Сорок пять и по рукам, — торговался он. Я молчал. А человечек блестел глазками и потным лбом.

— Сорок семь, меньше не могу, Александр. У меня себестоимость.

Сошлись на сорока шести с половиной. Я качал головой и чесал затылок. Себестоимость, тут еще есть себестоимость! Это открытие будоражило. Оно сбивало с ног. Мысли порхали в голове как стрекозы. Ни одну поймать не удавалось. А Сашка — действовал. Его маленькая нейтронная звезда источала идеи и странных существ, ноги в кедах благоухали. В общем, все было, как всегда. Танцы. Медленные… быстрые.

— Сейчас задвинем, емана. По пятьсот. Я тут человечков знаю. Моисеечу твоему, сорокет отдадим, себе остатки. Ты что купишь?

— Билет, Сань, — честно признался я, — билет. И уеду. Заскучал я что-то.

Он хмыкнул и промолчал. Что человеку нужно? Покой, ветер? Дом, женщина? Я еще не разобрался. Да и не собираюсь. Я видел многое и не видел ничего. Осколки и несобираемое. Это мои душа и разум. Словно в любви, когда тебя любит женщина. И что она любит? Тебя, всего такого целостного. До последней твоей клетки, до последней лямблии, возможно обитающей где-то в складках твоего кишечника. И не любит лобковые волосы, выпавшие в ванной. И волосы в решетке душа. Они отвратны и никак не соотносятся с тобой. Но они же — это ты? Они только что были тобой, всем таким любимым?

— Убирай за собой, — ворчит твоя нежная, кутаясь в Шанель и огненные волосы. — Вечно разводишь грязь и мусор.

И ты все тщательно моешь. Смываешь то, что было тобой. Бесповоротно в никуда. Смываешь самого себя. И застреваешь, размазываешься по трубам. Там и тут. Ощупываешь себя, а ты везде. Вот где загадка. И я не собираюсь ни в чем разбираться. Станцуй мне фарандолу!

Продажа всех наших меновых приобретений была ядерным безумием. КАК? Санины человечки громко смеялись, услышав про количество.

— Санек, да ты ах(запикано)л. Агага, — говоривший прикрыл глаза, — двести девяносто пять палок — полгода торговли. Мужикам то чо делать предлагаешь? У нас болящих тут не особо. Это так товарец, на любителя. Вот, если бы порнушка…

— А сколько возьмешь? — погрустнел Сашка и насупился на свежие царапины на руке. Молочная кислота омывала наши тела изнутри, а воспоминания о листе шифера уроненного на ногу санитара Прохора в ходе ночной погрузки, ныли как больные зубы.

— Тридцать штук, может быть. Но деньги, через неделю.

— А остальные куда?

Предложения были высказаны разнообразные. И я представил тишайшего нашего Марка Моисеевича, похожего на трехлетнее полоскаемое дождями объявление на столбе, сам текст уже испарился, но чистый листик со следами телефонов на отрывных бумажках, стойко цеплялся за реальность. Мне хотелось сорвать эту бумажную полоску набрать номер и сочувственно помолчать в трубку. Как ты там, землянин? Все ли у тебя хорошо? Количество коробок в подсобке Прохора вскорости обещало вырасти. И это многоцветное великолепие одалисок в нижнем белье, разбавленное радужными вибраторами, вызывало бы многочисленные обмороки у дальтоников. И массу вопросов. Откуда же ты явилась, пестрая непостижимая вселенная, ограненная серым?

— Сань, меня Марк съест. Что я ему скажу?

— А ты скажи так и так, шифер продать не удалось. Рынок падает, скажи ему. Маркет флексибл, скажи ему. Пришлось бартернуть. Вот вам, Марк Моисеевич. кхм…

— Х(запикано)й вам, Марк Моисеевич? Так что— ли? Или нет — вот вам, Марк Моисеевич триста замечательных неюзаных фаллоимитаторов, пользуйтесь на здоровье, светлый вы наш человек!

— Двести шестьдесят пять, тридцать я продал уже, — похоронным голосом сообщил Сашка, — и почему х(запикано)и? Там еще вещи, какие-то. И потом, двадцать процентов наши, ты же говорил.

Саня умел успокаивать. То, что часть этих приспособлений принадлежала нам по праву глупости, несомненно, успокаивало. И вообще глупость — необъяснимое явление. Она незаметна издалека. И бесформенна. Вроде капли мушки дрозофилы. В нее ступаешь легко, не заботясь о чистоте подошвы. Твоя глупость всегда мала. Родить сразу большую трудно, ты же не гений?

Но зато потом, приближаясь к итогам. Уменьшаясь в размерах, до величин почти что мизерных, начинаешь прозревать. Не такая уж это и безобидность. Она эфемерна, эта глупость, и не имеет постоянных габаритов. И обманчива. То, что поначалу кажется микроскопической точкой, с течением времени вырастает в добротной консистенции кучу помета пятидесяти слонов. А ты ходишь вокруг нее и насилуешь гипофиз. Основательно так насилуешь, до дыр.

Давай, гипофиз, — говоришь ты ему, — рожай, давай быстрей. У меня еще много дел.

Тот тужится и производит еще пару капель. Количество глупости, произведенной тобой, увеличилось. Они — твой запас эти точки. Скучно было бы жить в этом маленьком потешном мире, не имея в запасе пару — тройку глупостей. Над чем тогда крошить мозг? Над своим местом в жизни? Уныло. Вот глупость, это да! Мысли бегут весело и задорно, а тело потеет. Все у тебя при делах. Все шевелится. И ты живешь. Вот так — от глупости к глупости…От одной капли до другой…

И ее не обойти, она уже везде кругом тебя. Что остается делать, со всеми этими знаниями? Месить произведенное, вот что.

Второй палец никак не хотел загибаться. Он торчал, этот палец. Он указывал нам направления. Иллюзорные и необъяснимые. Пару дней мы парили в неизвестности, Саня ходил уверенный как Колумб. Он кружился в вакууме, восторгаясь полетом. Но на горизонте не возникала суша, солонина тухла, а на душе срали коты.

— Может по электричкам, рассуем? У меня есть человечки, — мы потребляли темную Молдавию. Негру де Пуркарь. Она окрашивала зубы в темно-фиолетовый. Каково было нашим пищеводам? Я не хотел об этом думать.

— Пять человек, по шестьдесят коробок каждому. За пару дней обернемся. — Сашка щерил синие молдавские зубы. А меня окружала пустота. Она пребывала вокруг и внутри. Уютно устроившись в моем организме, с презрением рассматривала мою убогую оболочку. — Говно эти чернила, ты портвейн помнишь? Южнобережный?

Тот восхитительный нектар я помнил, но в голове у меня почему- то стояли глаза. Глаза простых советско- российских людей (или как их по науке?), гуманные, светящиеся мудростью и покоем. С искорками усталости. Со светлыми думами о вечернем борще, апартеиде в ЮАР, который наконец-то сгинул. И негры, наконец, могут беспрепятственно мазать дома белых навозом фантастической коровы зебу. Это же успокаивает, не так ли? Будоражит чувство справедливости? С двумя десятками наволочек, зажуленных в заводском общежитии. С матерчатыми сумками, полными всякими нужностями. Всем этим важным и философским.

И эти глаза, думы и наволочки, попираемые бригадой из пяти человек возглавляемой демоном реальности Саней Акимовым.

— Сейчас, каждый встанет, — говорил Саня, оправляя черный китель. Серебряный череп на околыше подмигивал темным провалом. — И при-о-бре-тет себе дилдо. В проходах — не толпиться. Стоп-краны- не срывать. Так написано у Кьелла Нордстрема. А потом все вместе — танцуем фарандолу.

Глаза, глаза. Добрые и доверчивые. Вы видели, что там мелькает? Я — нет, потому что опасался этих теней. Но был уверен, эти светлые глаза продали бы Сашку компрачикосам.

— Не пойдет так, Сань, — сказал я. — Долго, и может не получиться. Марк меня теребит постоянно, денег хочет. Надо как-нибудь по-другому.

— Ну ладно, — потенциальный Гуимплен легко отказывался от гениальных находок. — Есть у меня еще один человечек. Завтра позвоню.

Завтра он загнул настырный палец. Вот так просто — взял и загнул. И все. Да. Мы живем в невероятном и бессвязном мире. Выйдя из дому в субботу за сигаретами, всегда есть вероятность вернуться в понедельник в трусах и майке, но без табака. Отсутствие логики, изумляет.

Один человечек долго рассматривал нашу коллекцию.

— Ого, — прокомментировал он пластиковую фантастических размеров кулакастую руку. Для чего она была, я боялся предположить. — Во вещь, да?

— Вещь, — подтвердил я.

— Силища, — сказал Саня и использовал тонкий маркетинговый ход. — Розовая!

— И сколько вы хотите? — один человечек продолжал рассматривать объект. Тот сотрясал реальность. Вот таким непонятно для чего предназначенным кулачищем, ухватив за тонкие подпорки, тряс мои убеждения и веру в человечество.

— За руку?

— Нет, хыхы. За весь товар.

— Пятьдесят, а руку отдадим бесплатно. — щедро пообещал гений.

— Дорого, Саша. — Объявил собеседник и погладил предмет. — сорок две.

Вот и все, подумал я и перестал следить за ходом торгов. Руку я тебе хрен отдам, дорогой товарищ, этой самой рукой я Сане, что-нибудь сделаю. Что — нибудь негуманное и бесчеловечное. Краснокхмерское.

Сорок две тысячи съедали вся нашу призрачную прибыль и выставляли меня еще на три перед Марком Моисеевичем. На мой взгляд, было бы разумным сбежать сразу, не ожидая благодарностей за услуги. Но Сашка не такой, не малахольный. Он кипучий и снабжен дыхальцем, как у синего кита. Через него он фонтанировал чем-то, на первый взгляд являющимся бессмысленным мусором. Но эта субстанция как-то замысловато взаимодействовала с реалиями. Очень хитро и непонятно. Если бы он был Моисеем и вел за собой людей, то государство Израиль уютно устроилось бы, где нибудь на Шпицбергене. А скаредный Марк Моисеевич щеголял бы в кухлянке и прелых унтах. И лечил тюленей от педикулеза. Терок с арабами не было бы, и все пребывали в неге и счастье. И, возможно, танцевали фарандолу. Ну, или что там танцуют в идеальном мире?

— Сорок семь, — настаивал Саня. — Первосортный товар. Гостовский. Электроникали тестед. Чистый импорт.

— Сорок четыре, — почти сдался покупатель. — Саня, ты меня грабишь на ровном месте. У меня логистика!

Они бормотали и сыпали чепухой. Маркетинг, апперпциации, стресс тесты, рекджебинг, лоу кост, аутсорсинг, дельта цены. Это был адский ад. Есть такая иезуитская пытка, я полагаю. Или нет? Сашка ее только что изобрел. На меня горестно смотрели Марк Моисеевич и санитар Прохор с отдавленной ногой, а в тиши над нами плыла огромная кулакастая рука неведомого предназначения. Мир менялся на глазах. Становился ли он лучше? Не знаю.

— Вот видишь! — заявил сияющий Саня вечером, — обул я его по полной. Геге. Держи, мы их честно заработали.

Мы их честно заработали, повторял он постоянно. И мы сидели на крыльце моей сторожки, и пили аристократическую водку, смывая чернильный угар подозрительной молдавии. Был вечер, и природа хохлилась, ожидая осень. А Саня сыпал галиматьей и был рад чему-то. Я молчал, изредка кивая ему. Наша смешная планета кружилась в недоразобраной им вселенной. А вокруг моего домика бродило время. Оно стучало мне в двери, только я не открывал. У меня были другие заботы — я танцевал фарандолу.

Охота к перемене мест! Серьезная болезнь. Она бессистемна, неизлечима и прихотливо поражает тебя, выдирая из грунта все эти якоря, ложноножки, крючочки, псевдоподии, чего еще там присутствует в комплекте. Алга! Стукают копыта по промерзшей степи. Растения, не успевшие сгинуть от холода, серебрятся инеем. Со временем, ты как монгол, начинаешь презирать теплую воду, унитаз со смывом, сипящий под чайником газ и стены в пятнистую обоину, более светлую там, где стояла мебель. Тебе достаточно пучка травы, костра и объятий солнца. Человек в себе. Вот кто ты есть. Твоя отдельная жилплощадь обретается у тебя в мозге. Там есть все — начиная теплыми комнатными тапочками, заканчивая кухонным окном с кормушкой для синиц.

Приятно было тосковать в закапанное окно пропахшего ментолом и копченой колбасой вагона. Там осень полоскала склизкие от павшей листвы окрестности. Неслись переезды со стоящими машинами. Оранжево-летние железнодорожные бабки ярко скучали со свернутыми флажками, все под навесами своих домиков.

Есть такие глупые состояния, когда куришь, наблюдая промокшую жизнь за окном тамбура, и думаешь, что для тебя время остановилось. Вглядываешься в змеистость мокрых рельсов. Несущиеся стоящие полувагоны с щебнем, цистерны с патокой, весь этот номерной подвижной состав, встречающий тебя на подъездах. Вот он город! Из бессмысленного присутствия «нигде» прямиком на замусоренные задворки «тут». Что удивительно, там, где тебя уже нет, продолжается степенная суета: работа, еда, половая жизнь, сон. Все эти действия не останавливаются ни на секунду! А ты не существуешь. Одновременность происходящего поражает.

— Двенадцать тысяч рублей и питание — вот он, весомый аргумент.

Я почесал за ухом. Не то, что бы там у меня чесалось, но это лучший способ взять паузу перед положительным ответом. Деньги труха, а вот питание — неплохо. Хоть и место работы с окнами занятыми раскоряченными решетками внушало уныние.

Приют печали — одноэтажное беленное прямо по кирпичу строение с заросшим сиренью парком. Пятнадцать старожилов и еще пятьдесят человек, довесок, состоявший из алкоголиков и набирающего моду движения энурезников. Партайгеноссе всего этого — главврач Марк Моисеич Фридман, отличался от подопечных наличием белого халата. И мыслей, сотрясающих основы логики Гегеля и Аристотеля. Это был борец за ИДЕЮ! За благосостояние! Бесстрашный и упорный в этой упоительной битве.

Взять хотя бы обмен денег. Ну, тех, которые фиолетовые, красные, желтые бумажки, единственным недостатком которых были портреты субъекта с бородкой. Суматоха была! Все друг друга ненавидели. Всеобщая испепеляющая ненависть к ближнему своему. Благое начинание академика Павлова, закончившееся мордобоем у сберкасс. Пару тысяч рублей в одно лицо. Что бы сделал обыватель? Да стал бы в очередь, проклиная неожиданную свободу в кошельке. И стоял бы, поливаемый серым осенним дождем, стоял бы до победного, до таблички: «Денег нет!».

А Марк Моисеич? Марк Моисеич — одинокий рыцарь, последний представитель ордена агасферов. Великолепный! Во главе пестрого народонаселения пристанища юдоли, построенного в «свинью». Великолепный, и этого у него было не отнять! В белом халате с развевающимися полами, с одухотворенным лицом. А вокруг кипело! Бурлило! Брало за грудки! Неорганизованная толпа, осаждающая вожделенное окошко с мордатой кассиршей, была рассеяна в момент.

— Мне бы деньги поменять, — вежливо произнес предводитель зулусов и принялся вытягивать из трех чемоданов пестрые пачки, перевязанные резинкой от трусов. Кассирша высокомерно пучила глаза.

— Денег нет! Тут очередь! Читайте объявления на стене! — Марк Моисеевич объявления читать не любил и связи между чтением мелкого машинописного текста, пресыщенного сослагательными оборотами и обменом денег не видел.

— Будьте любезны, — с нажимом произнес он, и его потное лицо в маленьком окошке сменила задумчивая голова Вити Чурова, который уже пять лет, как был Лениным. Ильич, умильно глянув внутрь таинственного отверстия, прикусил зубами малюсенькую полочку перед окошком. Так он и остался стоять, пуская пузыри и рассматривая служительницу Мамоны исподлобья. Горящий взгляд вождя обещал ей всяческие неудобства и внушал опасения за судьбу малолетних внуков и скромного огородика на окраине.

Все! Аллес капут! Мгновенное превращение бумаги в бумагу. Тайны коптских мудрецов. Огни святого Эльма. Все эти чудеса предстали, стоить заметить, за невеликую мзду в двадцать процентов. Вот оно истинное торжество дружбы народов, перекрестного опыления и единения жителей закавказских республик, торгующих всякой всячиной со скромным доктором, давшим клятву лечить людей. Возражавших, а это было проделано в пяти сберкассах, не было. Да и кому возражать? Пете — «Чемодану», у которого папа космонавт и уже тридцать лет на орбите? Не советую, особенно если у Пети под рукой спички.

Трудоустроен — никогда не любил шинельную канцелярщину. Но это так звучало. Я был трудоустроен и жил в сторожке в парке. Панцирная сетчатая кровать с непременным углублением для рюкзака. Трогательная забота о горбатых. Тумбочка из палаты и солидный шкафчик с рубильником на стене. Синяя краска по плечи и мажущаяся побелка. Хорошо хоть решеток на окнах не было. Скромный, но вполне достаточный интерьер.

Един в трех лицах, вот кто я — дворник, санитар и сторож при калитке. Раздва-, разтраиваешся встречая свою фамилию в зарплатных ведомостях. Шизофрения, как оказалось, обязательное приложение к работе в таких местах. Впрочем, за зарплату дворника и санитара я только расписывался. Убирали и, по всей видимости, ухаживали за собой сами граждане республики имени М.М.Фридмана.

Жизнь тут мерялась светом, темнотой, дождями, редкими машинами, которые я впускал на территорию — всем этим малозначащими вешками, мусором, который несет весенняя река. Вот бревно, а там тряпье, а это житель села Вышние Пены, неудачно сходивший на рыбалку. Все это плыло мимо меня, скучающего на берегу. Время стояло на месте. То время, которого много у всех и недостаточно для одного.

— У вас, Анатоль, очень изящный абрис, — Вера Павловна называла меня Анатоль. Зовут то меня по-другому, но я ее никогда не поправлял. Зачем спорить, когда вокруг бушует весна? И мысли путаются в солнечных лучах и ветре.

— Помните у Кости Бальмонта, — продолжила собеседница, — Позабыты своими друзьями, в стране. Где лишь варвары, звери, да ночь…?

— Помню, Вера Павловна, помню, — согласился я (Костя, свет, Бальмонт) и поднес ей огонь. Потребляла она выворачивающий наизнанку «Родопи», за которым приходилось постоянно бегать в ларек. (Анатоль, вы не купите мне табака?) Курила старушка исключительно через устрашающих размеров длинный дамский мундштук. Серый больничный халат не в пример прочим обитателям, был без единой складки и пятнышка. «Баронесса» — как- то само собой приклеилось к ней.

— Вы знаете, внучка написала мне письмо! — неожиданно сообщила она и выпустила длинную полоску дыма. — Пишет, что скоро приедет, Представьте, Анатоль!

Внучка и многие обстоятельства жизни Баронессы существовали, как я понимал, только у нее в голове. Приятно, наверное, носить весь свой жизненный хлам, прессованный в черепной коробке. Устраивая спонтанные ревизии. Ах, сколько там вмещается! Раз и выдумал что-нибудь приятное исключительно для себя. На душе светло и пахнет так, как хочется только тебе. А ведь никто не понимает, насколько это хорошо. И тогда ты открываешь шлюзы и поливаешь, поливаешь… Случайных слушателей, знакомых, контролеров в трамвае, соседей по столику в диетической столовой, постовых, околоточных, проблядушек на вокзале. Не верите? Чушь! Ну, я-то знаю! Моя рафинированная знакомая прошла весь этот путь.

— Прекрасная новость! — мы прогуливались меж цветущих сиреней. Я, от нечего делать, она, дымя своей проклятой родопиной. Курение было запрещено, зачем строго и неукоснительно следили санитары. Ментальные болящие застигнутые en loki crimen порскали от них как молодь рыбы от щук. А Вера Павловна, в ответ на все претензии, лишь поднимала бровь, отчего Прохор или Арнольд, местные прислужники культа, смущались и, бормоча несуразности, удалялись прочь. Такая собственно реакция была и на прочие бытовые привычки Баронессы, идущие в разрез с полезными правилами и распорядками нашего лепрозория.

«Странно все это»— раздумывал я первое время, пока не открыл два оберега Веры Павловны. Одиночество и трехкомнатную квартиру в центре небольшого городка, на которую, собственно, и затачивал зубы наш милейший Марк Моисеич. Было еще одно мутное обстоятельство, ходившее в виде устного творчества среди поварих и санитаров — старушка была архибогата и имела некие фамильные драгоценности, которые кто-то когда- то где-то видел.

— Да, да, Анатоль. Прекрасно. Вы любите фрукты? Я вас обязательно угощу фруктами. Есть такой — черимойя. Вы пробовали черимойю?

— Нет, — честно ответил я, в мире, было, есть и будет много вещей, которые я не пробовал.

— Внучка обещала привести, — заверила меня старушка. — Он очень вкусный. А растет он, представьте …

Где он растет, я так и не знаю до сих пор.

Что-то там говорил, по-моему, светлейший князь Александр Невский Ярославович псам рыцарям? Иду на вы? Не более чем легенда, уверяю вас. Лишние реверансы. Для настоящего праздника, достаточно начать и кончить покатушки на замерзшем озере и лишь потом заявить, что приветственные телеграммы затерялись. Россия — ничего не попишешь, климат и характеры суровы и шутки соответствующие. «Без обид если что, в следующий раз обязательно» — вот реалии, остальное миф. Наша страна одна сплошная неожиданность.

— Оп! — произнес Саня, с треском выпадая из извергающего сахар и патоку куста сирени.

— Приветы! — уточнил выпавший перемазанный цветочной пыльцой. Вера Павловна с интересом рассматривала его очочки и бачки.

— Вы любите чиримойю, юноша?

— Обожаю, медам, — бодро отрапортовал пришелец и повернулся ко мне, — очнись, ойхамбе, еле тебя нашел! У тебя деньги есть?

Деньги, ну, конечно же, деньги. Что еще. Вид моего приятеля, обязанного находится где-то в трехстах километрах западнее, был видом говорящей мыши. Худой, очкастой мыши исполняющей битловскую «Йеллоу сабмарин» на дне граненого стакана. Мы все ин да желтая подводная лодка, сообщал мучимый похмельем зверек.

Это когда заходишь в туалет, в каком-нибудь Номуро с целью отлить. Приступаешь к процессу и, рассматривая забавную клинопись на кафеле, оставленную местными пидарасами, замечаешь сосредоточенного приятеля, с которым когда-то учился, занятого тем же в соседний писсуар. Привет, еба! Как жизнь. Глупо? Глупо, естественно! А что делать в этом случае? Пожать руки, но они вроде заняты? Я долго думал над этим и не нашел ответа. Если случится подобное, придется действовать неподготовленным.

— Привет, Саня, — выдавил я, а Вера Павловна, как воспитанный человек, покинула нас, взвизгнув на прощанье королю всех больных, вылезавшему из «Волги»

— Марк Моисеевич! У-у! Добрый день!

— Вера Пална, подождите, мне нужно с вами переговорить, — главврач промокнул голову носовым платком и посмотрел под ноги на предмет оброненных кем-нибудь денег. — Мы не закончили разговор о квартире!

— Позже, позже… У меня солнечные ванны! — донеслось из-за кустов. И расстроенный доктор удалился в сторону входа в здание больницы.

— Короче тут такое дело, — начал Сашка, повернувшись спиной ко всему этому бьющему наотмашь солнцу, безумной сирени, санитару Прохору, пугающему мух открытым ртом, к Марку Моисеевичу, сосредоточено брякающему у кабинета трехгранником ключа, — Еле тебя нашел. Займи четыре тысячи, на пару недель. А то я за товар должен и его где-то похранить надо.

— Сань, блин, да ты вообще, откуда? — меня потихоньку попускало. — Ну, ты даешь!

— Да тут дельце подвернулось. Навар знаешь, какой? — он счастливо зажмурился. — На рубль — четыре выходит. Юрка приезжал с Ферганы.

Юрка с Ферганы — это позывные апокалипсиса. Этим именем должны были назвать вождя гуннов Алариха. Тогда бы был исправлен самый большой перекос в истории древнего мира, и мучимые учебниками дети честно прочли бы: «В 410 году нашей эры, Рим был взят и разграблен армией предводителя гуннов Юрки с Ферганы». Он бы органично вписался в историю, я считаю. Ведя дискретное существование, этот вождь краснокожих временами всплывал в наш бренный мир из страны ультрамариновых жирафов, с целью заняться маловразумительными делами с Сашкиной конторой под идиллическим названием «Свежесть».

— Сань, тебе самому не надоело? Ты струю носухи забыл?

— Да мне потом телефон оборвали, — хохотнул довольный Сашка- Не боись, сейчас все серьезно. Тема — бомба. Цветные сны, слыхал?

Вот и все, подумал я, теперь Саню закроют лет на семь, за наркоту. А Юрку вот не закроют, что печально. У них там, в Фергане, вообще все по собственным реальностям разбросаны. У каждого, собственный мир с фиолетовыми антилопами и летающими бегемотами.

Я даже представил оперов стучащих в светящуюся серебристым дверь Юрки, мозолистые кулаки с отбитыми костяшками вырывают из нее алые всполохи.

«Выходи, Юрка с Ферганы! Хо-хо» — восклицают люди в погонах. — «Ты арестован, ема!»

«А Юрки нет!» — поет дверь.

«А где же он?» — вопрошают носители фуражек и помигивают, перемещаясь из пространства в пространство.

«Он там!»- указывает преграда сразу по всем направлениям.

«Когда вернется, пусть перезвонит», — просят дверь, и она соглашается. Он всегда соглашается. Затем, все усаживаются на красных ишаков с мигающими ультрафиолетом глазами и вылетают сквозь приоткрытые форточки. Хвосты копытных яростно крутятся, на манер пропеллеров, а на упитанных крупах отсвечивает золотая татуировка — «Милицыонэры». Примерно так это происходит.

— В Пакистане делают. У меня сорок коробок, прикинь? — произнес Сашка, возвращая меня в сиреневые джунгли.

— Сань, тебе проблем мало? Это уже уголовка.

— Какая уголовка? Ты че? Это лифчики, еба. Женские такие штуки. Коробки красивучие. Давай я их у тебя похраню?

— А где их Юрка взял? — Таинственное «похранить» — вызывало у меня одновременно чесотку и зубную боль. — Украл?

— Ты че, блин? Ему с Афгана возят забугра. Я тебе говорю, классная вещь.

Малиновые ишаки в моих глазах сменились печальными декханами, торгующимися с серебряной дверью. Над лестничной клеткой плыл Юрка с Ферганы, восседающий на левитирующей черепахе.

— Пять афгани — один шапк, компренде? — торговался он, — две шапк. Десять афгани.

Опутанные таинственными «шапк», моджахеды потирали лбы и несогласно болботали.)

— Сань, да мне их хранить негде, я тут сам на птичьих правах, — опечалил его я — Денег у меня две с половиной, сейчас.

— Короче давай две, я сейчас по делам, вечером заскочу, — он принял у меня мятые сторублевки и растворился в сирени навсегда, оставив ощутимый в теплом воздухе смердящий след непременных кедов.

Человек с рождения получает бирку, ее заботливая нянечка цепляет еще в родильном отделении на руку. Обычный кусочек клеенчатой ткани с незамысловатой чернильной информацией: фамилией матери и весом в граммах. Это первый документ, подтверждающий твое существование. Глотнул воздух, выдал первую порцию мекония, будь добр, получи аусвайс. А уж далее становись в очередь за второй. Жди ее всю жизнь. И когда-нибудь, в свое время, получишь обрывок клеенки, но уже на большой палец левой ноги. И во всем этом видится некая симметрия — все эти руки — ноги, бирки с чернильным текстом. Но это у нормальных.

Другое — то, что существуют люди, у которых большие пальцы ног уже заняты. Они всю жизнь только и делают, что ходят вокруг этих бирок с открытой датой, цинковых столов с желобами для стока жидкостей, докторов, поедающих булки с вареной колбасой. Все их устремления, метания, телодвижения и мысли сосредоточены на одном — как можно быстрее получить окончательные каракули ни куске клеенки, привязанном к большому пальцу. Трах-бах, поступил такой-то и дата. «Помойте его» — бросит скучающий врач и вернется к розовой «Останкинской».

— Лучникова, есть здесь? — лицо спрашивающего типуса было чуть- чуть не доедено муравьями. Его брат-близнец крутил на пальце ключи с блестящим брелоком. — Лучникова нам нужна, сечешь?

— А кто это?

Он повертел в руках потрепанную бумажку и поморщившись от усилий прочел.

— Лучникова Вера Павловна, 1922 года рождения.

— Вера Павловна? В седьмой палате. Только к ней сейчас нельзя. Посещения с пяти часов.

В мой карман были втиснуты двести рублей:

— На, не отсвечивай. А то простудишься и заболеешь, поэл? Внук я ее. Сирота. А это, — он указал на собрата, держащего бумажную папочку, — тоже внук, усек? Седьмая значит?

— Седьмая, — кивнул я и глянул на его остроносые бьющие отраженным солнечным светом туфли, бирки на большом пальце было не видать.

— Пошли, Славик, — пригласила сирота брата. И они двинулись по дорожке к зданию больницы. Рассматривая их крепкие затылки над мятой кожей курток, я двинулся следом. Мало ли что. А Вера Павловна мне была симпатична. Знаете, так бывают симпатичны абсолютно беззлобные и неприспособленные к реалиям люди? С ними легко и им от вас ничего не нужно, впрочем, как и вам от них.

— Послушайте, послушайте, — будь ты трижды неладен Герман Сергеич, одетый в слишком короткую пижаму. Гражданин Горошко — так он подписывался под своими манифестами. — Сегодня, мне опять не доложили сахару в чай! Возмутительный случай! В столовой обкрадывают пациентов!

Меня он с самого начала считал кем-то тайным, засланным в нашу больничку с целью расследований и вскрытий фактов. И ловил везде, где только видел. Печалей и горестей за время нашего знакомства накопилось почти на десять страниц. И все пасквили, снабженные размытым обращением «В компетентные органы», были вручены мне лично, о чем я расписался в замурзанном блокноте. «Держите это на контроле» — доверительно советовал он. — «Здесь сплошные нарушения!». Режим конспирации, введенный им, был настолько силен, что, встречаясь со мной в столовой, он отводил взгляд, делая вид, что мы не знакомы.

— Не сейчас, Герман Сергеевич. Я занят.

Но это же клещ в полосатой пижаме, репей, прицепившийся к шнуркам. Пока мы препирались, внуки Веры Павловны уже проникли в дверь. Я отчаянно отбивался от гражданина Горошко бухтевшего разоблачения.

— Парамонов вчера вынес три «пиджака» и продал. Да- да! Я все видел. А Марк Моисеич…

— Что Марк Моисеич? — произнес неожиданный главврач. Все главврачи внезапны, они ходят мягко как фламинго, вытягивая шеи, с загадочным видом прислушиваясь к бурлящим толчкам, шелесту страниц в ординаторской, приглушенному мату санитара Арнольда, волокущего матрас очередного энурезника. Правдорубец Горошко мгновенно оставил нас, впитавшись в окружающую сирень. — Почему посторонние на территории? Чья это машина?

— Да вроде внуки приехали к Вере Павловне, — пояснил я.

— Какие внуки? Откуда внуки? Как к Вере Павловне? Где Прохор? — расподозревался милейший психиатр.

— Да у нее сидят, — крикнул я, целя в спину удалявшегося эскулапа. — Двое их.

Он досадливо отмахнулся, топая к дверям. У Веры Павловны должно было образоваться поистине великое собрание.

Пришельцы уютно расположились на кровати бабки Агаповны, бесцеремонно выставив ту в коридор. Бабка, уязвленная обращением, замерла у двери в позе индейца сиу, выслеживающего очередного француза отошедшего отлить. Серые старческие глаза тлели обидой. А за поколупанной многочисленными постояльцами дверью велись великосветские беседы.

— Мы вам со Славиком купим уютный домик, Вера Павловна, — вился внук. — Знаете такой, с абрикосовым садиком…

— Ну не знаю, не знаю, Женечка. Я уже запуталась. Домик, наверное, дорого стоит? — в ее серых глаза было разлито сострадание.

— Ничего, — заявил тот с интонацией Портоса. — Вера Павловна, голубушка, мы не постоим за затратами. Небольшая проблемка — это дарственная на квартиру. Мы бы, конечно, не возились с документами. Но уж очень хочется помочь. В этом мире так мало стоящих людей. Вам, наверное, самой трудно уже. Все эти разъезды. Рынки. А там у вас будут грядочки. Помидорчики, огурчики.

— Бха, — с этим звуком Женечкин брательник, мостящийся на девической постельке бабки Агаповны, провалился в вылежаное той за три года углубление.

— Капусточка, — протянула сирота, с кряхтением выбираясь из цепких сеточных объятий.

— Право, может быть, не стоит? — Вера Павловна была огорошена. — Меня внучка обещала забрать. Она замужем за иностранцем.

— Тогда берите деньги, Вера Павловна, берите их, — страстно заключил посетитель. — Много у нас нет, но можем дать тысяч тридцать пять — сорок. Будете жить у внучки, и покупать себе огурчики, помидорчики.

— Капусточку, — подтвердил второй родственник, опасливо косясь на коварное ложе.

— Деньги у нас при себе, вот только подпишите здесь и вот здесь, — услужливо продолжил Женечка. На этом моменте овощные переговоры были внезапно прерваны.

— Что здесь происходит? — неожиданно осведомился любезный голос Марка Моисеевича. Тот маячил в дверном проеме с найденным в кладовке не выспавшимся Прохором. Вера Павловна, сосредоточено пересчитывающая деньги замерла.

— Это по квартире, Марк Моисеевич. Ребята помогают мне ее продать.

— А как же наши договоренности, Вера Павловна? Мы же почти договорились?

— А ты кто, колобок? — вежливо поинтересовался внук Женечка. — Дверь прикрой. Посетители мерзнут.

— Прохор, — спокойно произнес эскулап, — вызывайте милицию и кликните Арнольда.

— Так, — грустно заключил один из кожаных сирот, принявшись собирать автографы Баронессы, — Нас здесь не ждут. Нам здесь не рады.

— Факт, Жека, — подтвердила жертва кровати, рассматривая насупленного Прохора с видом, каким мясник на рынке рассматривает карту разделки туши. — Негостеприимное место.

— Может хлорпромазину? — предложил широким жестом главврач, щурясь на листки, бережно вкладываемые в папочку. — Для поднятия настроения?

На этой фразе все хорошее закончилось и началось. Оно само по себе (хорошее) имеет циклический характер. Вроде припадков у эпилептика. Брык! — закончилось, бам! — началось. У него два положения на выключателе, без полутонов. Если уж включилось, то открой рот и хлебай во всю пропускную способность. Запасай запасец. Завтра или в следующую секунду такого уже не случится.

Как там перли немцы у Арденн? С «Лили Марлен» и губными гармошками. Рукава засучены, каски нахлобучены. Воняя выхлопом Майбахов и БМВ. Тигры, пантеры, элефанты — зоопарк, емана! Зрители разбегались по всем направлением, не разбирая дороги. Дранг нах. Азохен вэй и кегли в стороны. Марку Моисеичу прилетело под дых. Прохор с грохотом катился по линолеумному полу, сохраняя на лице серьезное выражение. Фиеста! Танцы! Только сегодня! Сергей Лемох и группа «Кармен». Обедню сиротам, прорывающимся на волю, чуть не испортила мстительная бабка Агаповна.

— Пушистик, — она приобняла Славика за трескающиеся ребра — Пряник хочешь?

Мысль о том, что он «Пушистик» видимо заткнула тот тонкий трубопровод, по которому у второго внука гражданки Лучниковой В.П. текли мысли, и он лишь беспомощно пискнул в ответ на заманчивое предложение.

— Говори, блядь! — неожиданно обиделась бабка. Заглянув в ее глаза тот, увидел в них себя с пряником во рту возлежащего в черном костюме и свежих тапках на деревенских дровнях, и это была ни в коем разе не свадьба. Оставив на память в цепких девичьих руках правый рукав, сироты резко эвакуировались из здания.

Интересны все — таки судьбы у людей, бывало, обижаешься на сущую ерунду. Пуговицу на ширинке, отскочившую на встрече с директором банка. Гнутый болтик, никак не влезающий в машинку ревущего сына. Голубя, пометившего белую рубашку. Да нет у этих вещей и явлений никакого желания навредить. Они просто случаются и даже не знают, что ты весь такой, при белой рубашке, ширинке и гнутом болте. Некоторые, правда, выше условностей. Им абсолютно наплевать. Как и вырвавшимся внукам. Ну что с того, что на капоте баклажанной семерки два углубления, а на лобовое нагажено? Это же жизнь, правда?

— Пойдем, поможешь, — кивнул мне Марк Моисеевич, подсвечивая окрестности гематомой под глазом, — машину разгрузишь, коробки в кладовую Прохору.

«Цветные сны» — прочитал я на сияющих боках, поддернутых арабской вязью — «Колор дримс». В воздухе чувствовался плотный аромат устрашающих Саниных кедов. Куда он пропал? — подумал я и повернулся к счастливому обладателю пакистанских поделок, намереваясь спросить об этом. Но тот прервал меня, совершенно поразительной новостью.

— А Вера Павловна сегодня выписалась, — с грустью сообщил он, — внучка за ней приехала.

— Да ну? — удивился я. — У нее же никого вроде?

— Так…Вот… Уехала, — бессвязно протянул доктор — Вы с ней дружили?

— Ну да, в принципе.

— Внучка у нее в горисполкоме работала. В жилищном отделе, — почему-то пояснил врач. — Ладно, неси последние…

Конечно, я уже рисовал себе пятьдесят рублей в благодарность за труды, но Марк Моисеевич, постно вздохнув, пошебаршил в нагрудном кармане, комично скосив один глаз, и ничего не вынул. Мера его благодарности никак не соотнеслась с номиналами хранимых там купюр. Гениально решив налившееся нарывом молчание простым кивком, он побрел к крыльцу. По дороге щедрый больничный фюрер подобрал огрызок проволоки и сосредоточено вертел его, изобретая применение.

— Фельдман! Эй! Стой, сука! — вот тебе бабушка и Юрьев день, сироты! — Фирман…как тебя там? Фридман!

Марк Моисеевич заинтересовано оглянулся. Бабушкины внуки припрыгивали по разбитому асфальту дорожки, они неслись галопом, спеша поделится эмоциями.

— Я сейчас кликну Прохора, — твердо предупредил любезный эскулап. — Он вам ноги выдернет, а я пришью…на спину.

— Ты мне тут не вякай, я тебя сейчас совсем больным сделаю, — пообещал старший Женечка и потряс какой — то бумагой — Где эта марамойка? Лучникова, сука, где?

— Выписалась сегодня, — сообщил доктор. — С внучкой уехала.

— Куда уехала? — взвился тот.

— По месту регистрации, — пояснил Марк Моисеевич- ул. Ленина дом три квартира двадцать семь…

— Как уехала? — утомительно продолжила неприкаянная сирота, протягивая ему бумажку — Вот это видел?

— Дарственная — заключил наш главврач — И что?

— Хуярственая, — транспонировал потерпевший, — Седьмая по порядку. Сорокет, сука! Твои проделки, эскулап? Огурчики, помидорчики!

— Капусточка, — продолжила до этого молчавшая вторая жертва.

Склеив в уме все части модели, и получив, наконец, самолет, обходительный доктор расплылся в улыбке и пожал плечами. На его круглом лице бродило счастье, и он рассматривал грустящих внуков с профессиональным интересом. Вот она — тишайшая, рафинированная Баронесса — Лучникова Вера Павловна! Семь дарственных на одну квартиру, этому можно было только позавидовать.

Видя радость на челе недруга, Женечка схватил его за лацканы халата — «Покалечу» — читалось в его глазах.

— Прохор! — кликнул главврач.

Дальше я смотреть не стал, мне стало скучно. Все драки похожи одна на другую, видел одну, считай, видел все. А уж если не намереваешься участвовать, то лучше удалится, что я и сделал.

Сирень пахла, подслащивая воздух. Шелестела листьями, забивая крики и треск. У баклажанной семерки бродил Петя «Чемодан». Сын космонавта долго осматривал понурую машину, а потом, кряхтя, взобрался на капот и скинул штаны. Я шел мимо него, глядящего поверх деревьев, и думал о Пакистане.

Георг Кроль и сыновья. Я рассматриваю неопрятную вывеску в оспинах. Краска на металлической пластине пошла трещинами, словно время, беспощадный палач, уже доедает труп. Медленно пережевывает то, что осталось.

У Георга никогда не было сыновей, вся эта бутафория для солидности. Мой бывший работодатель и сослуживец никогда не изменяет себе. Что тогда, под Верденом, что сейчас, когда в оттенках солидности черт ногу сломит. Я в этом ничего не понимаю, поэтому просто жую черную бразильскую сигару.

Я представляю, как выну из нагрудного кармана вторую и угощу своего товарища.

— Ефрейтор Бодмер! — бросит он, — сигара пересушена!

На что я посоветую ему идти к черту, и брать что дают, потому что жизнь тщательно подходит к солдатским радостям. И никогда не отмеряет что-нибудь до конца совершенное. Любой подарок, который она нам милосердно подает — изначально испорчен. Все абсолютно: мерзлая брюква, крупа с червями, кофе из цикория, окопные гниющие стопы. Рождество с консервной банкой над свечкой. Мы дрожа от холода сидим плотно прижавшись друг к другу, и кидаем в банку вшей. Агония рассвета перед газовой атакой. Девчонки.

Девчонки. Я затягиваюсь, сигара недовольно потрескивает и плюется крошечными искрами. Испорченные девчонки — единственное, что можно вынести не поморщившись. Единственный ценный подарок. Я кидаю взгляд через улицу, туда, где в окне должна показаться Лиза. Каждый день в девять утра. Она слишком хитра, чтобы ее увидел кто-то еще. Ни бывший унтер-офицер Кроль, ни ее муж, мясник Вацек. Никто из них. Обнаженная Лиза ходит по комнате, пока я курю сигару напротив. Весь этот спектакль только для меня. Каждый раз она ловит мой взгляд и показывает неприличный жест. У нас это вроде игры. Каждый раз изо дня в день. Родинка над розовой ареолой соска. Насмешливые серые глаза. Утром.

У меня всегда много времени именно утром, мертвецы не спешат умирать. Неторопливо собираются на тот свет. Всегда дожидаются удобного времени. Для них очень важно оставить утро живым.

— Людвиг! — позовет меня Кроль. И я дам ему вторую сигару. Он вынет из кармана серой куртки свой неизменный мундштук и закурит. Волшебный золотистый от смол мундштук из морской пенки с нелепо торчащей из него черной бразильской сигарой.

— Что сегодня? Фрау Шульце? Муж вроде вчера приходил, — это «вроде» мы вчера обсуждали. В местной забегаловке до часа ночи. Фрау Шульце тот самый подарок, который не до конца твой. Изначально испорченный ста семидесятью килограммами, которые не хотят влезать ни в один из имеющихся гробов. Из всего, что имеется у нас для того, чтобы проводить старуху в последний путь именно гроб не подходит. А на пятки наступает местный крематорий готовый решить любые проблемы с весом до удобного килограмма пепла в урне. За это мы называем их педерастами ничего не понимающими в похоронах. В долгу они не остаются, делая наши дела все хуже.

Проблема, которую просто так не решить. Как и наличие денег в кассе. Фрау Шульце это наш Верден, Георг Кроль багровеет. Тянет горький дым, огорчено смотрит на белый как снег пепел.

— Сделай ему скидку, — требует он, будто это что-то решит. Словно это все поменяет. Жест отчаяния, когда все летит в тартарары. Георг Кроль и его не рожденные сыновья. Я отрицательно покачиваю головой, это я уже пробовал.

— Отрежем ей что-нибудь? — предлагает он, имея в виду нашего мясника Вацека.

— Как ты себе это представляешь? — говорю я и делаю глоток коньяка. В ответ он пожимает плечами, смотрит в беспросветную темень за витриной кнайпе. Его круглая как бильярдный шар голова отражает мягкий свет электричества.

— На фронте ты бы об этом даже не задумался, ефрейтор!

— Так точно, герр фельдмаршал! — огрызаюсь я. Кельнер неодобрительно на нас посматривает, дует в густые пшеничные усы. Мы сидим над бутылкой самого дешевого пойла уже четыре часа и больше ничего не заказали по обычной для этого времени причине: чтобы получить порцию колбасы нам придется принести пару килограммов денег. Денег, которых нет. И не будет, если мы не похороним фрау Шульце.

Его неодобрение вызывает все: наша нищета, серые солдатские куртки с темными пятнами на месте петлиц, гладкая голова унтер-офицера, наши разговоры. Кельнер подсчитал нас, вывел остаток, который ему совсем не нравится. Единственно, что мы можем предложить ему сейчас — это дать по роже. Ему и всем горластым патриотам просидевших войну в тылу. Вроде нашего школьного учителя Кремера. Жаль, что тот не дожил до нашего возвращения.

За нами не заржавеет. Нами движет усталость и глупая жажда справедливости. В наших сердцах сигарный пепел, а в глазах черт знает что. Это пугает всех. Верден сделал нас всех больными, снаружи мы вроде бы люди, а внутри… Внутри мы никто.

— Возьмем Фердинанда и наколотим по кругу досок, — наконец предлагает Кроль. Фердинанд — самая большая ценность его похоронной конторы. Тщательно лелеемая. Красное дерево, медные блестящие ручки, грязный красный бархат. Все это торчит в пыльной витрине, привлекая покупателей.

— Положим ее на бок? — осведомляюсь я издевательским голосом полным надежды. Смех так и рвется наружу.

— Старуху? — зачем-то уточняет Георг и вытирает голову платком. От отчаяния он даже обдумывает мое нелепое предложение пару минут, а потом огорчено щелкает пальцами и затихает. Усатый кельнер смотрит на нас волком.

— Ее. Плашмя она не поместится, — замечаю я.

— Людвиг, ты придурок. И всегда был таким.

Я усмехаюсь. Траншеи меня никак не изменили, он это знает. Вацек за это меня недолюбливает. А может, знает про утренние упражнения жены. Как будто я виноват, что окна конторы Кроля расположены напротив его мясной лавки. Под Верденом он был другим. Серой, изможденной тенью самого себя. Все мы были тенями. Вацек, Кроль, Бодмер, заучка Геллер, Вайгль, прочие. Двадцать семь человек дрожащих от холода, страха, свистков офицеров, трещоток газовых атак.

— Когда мы вернемся, — говорит Вайгль. И шлепает по жидкой грязи в проход между проволочными. Прыгает под пулеметным огнем как заяц.

— Когда мы вернемся, — хрипит обожженными легкими Геллер.

Возвращаемся только мы трое. Два гробовщика и мясник. Два неприкаянных пьяницы и нацист.

— Бодмер, ты помнишь, что должен Геллеру пятьдесят марок? — Георг сильно пьян, он посматривает на кельнера, ему охота почесать кулаки. — Можем пропить их за упокой его души.

— Я ему сам отдам, при случае, — отвечаю я, мой товарищ хохочет. Другого ответа он не ожидал. Времена изменились, и пятидесяти марок нам не хватило бы ни на что. Даже на упокой Геллера. Хотя похороны того были бесплатны.

— Пойдем к Вацеку? — предлагает Кроль. Я неопределенно развожу руками, теперь его уже не успокоить. Мы заявимся к Вацеку и они сцепятся. За этим дело не станет, я в этом уверен. Пьяного Георга трудно остановить, тем более нацизм он на дух не переносит.

По дороге он жалуется на педерастов из крематория, на фрау Шульце, на то, что люди не хотят умирать. Хотя в этом он не прав.

Люди умирают часто, но нам это никак не помогает. Каждый мертвец каким-то невероятным образом умудряется оставить нам свои долги. Человек это бездна, в которой тонет все. В которую утекают все сбережения похоронной конторы Георга. Намного проще нам было на войне — она сама хоронила мертвых, опуская досадную случайность в виде гробов, венков и пустых речей над могилами.

Я рассматриваю облупившуюся вывеску, лежащую в груде хлама. Унтер-офицер Кроль меня теперь не слышит. И не услышит никогда. Перешагиваю кучку битого кирпича и иду вверх по разгромленной улице. Иду, не оборачиваясь на сгоревший дом мясника Вацека. Девять часов утра уже наступили, война позаботилась о своих мертвых.