В одной из кубанских станиц жил плотник, Иван Андреевич Журбин. У него была жена Анна и малолетний сын Васька.

Жили они бедно.

В то время станицы Кубани управлялись атаманами, которых выбирали исключительно из богатых казаков. Те, кто хотели пройти в атаманы или в их помощники, спаивали водкой или вином других зажиточных казаков, за что последних и выбирали их на эти должности.

Некоренные жители, так называемые, „иногородние" т.е. переселившиеся на Кубань из центральных губерний и не носившие звания казака, в атаманы не выбирались и сами выбирать не имели права, так как в большинстве случаев не имели земли, а занимались ремеслами сапожничали, шорничали, плотничали или были каменщиками, штукатурами, малярами, кровельщиками и т.п..

Таким образом власть в станице находилась всегда в руках богатых, а беднота не только иногородняя, но и казачья терпела всякие невзгоды и лишения.

Когда началась война с немцами (в 1914 году), Ивана Андреевича взяли в солдаты и послали на фронт. Сыну его, Ваське, тогда было всего семь лет.

Оставшись без мужа, Анна стала жить совсем бедно. Пришлось ей поступить в услужение к местному попу, отцу Евлампию, где ее заставляли работать с утра до ночи, а платили такие гроши, что на них она не могла не только одеть и обуть, но и накормить, как следует, своего сына. Поп требовал, чтобы Анна всегда имела чистое платье, белые фартуки и обувь.

— Ко мне хорошие люди ходят,—говорил он ей,—а ты своими рваными башмаками только срамишь меня. Хочешь служить, так ходи опрятно, а не хочешь — я тебя не держу, иди на все четыре стороны.

А платил поп три рубля в месяц. На эти деньги надо было и мужу теплого белья и табаку на фронт послать, и Ваську обуть, одеть да накормить, и самой одеться.

Тяжело было Анне. Сына пришлось отдать бабушке. Поп не позволил иметь ребенка при себе.

Привела как то бабушка Ваську к матери, к попу на кухню, Анна в это время блинчики жарила. Увидел Васька блинчики и тянется:

— Мамочка, дай блинчика!

И у попа дети были. Его девочка, лет шести, тоже в кухне крутилась.

Разрывается сердце у Анны: жаль ей Ваську, хочется дать ему блинчика, да знает, что поповская девчонка непременно отцу донесет.

— Нельзя, нельзя, Вася,- говорит она, а у самой слезы нa глазах.

А Васька не унимается:

— Мамка, дай блинчика!

Не вытерпела Анна, дала.

— Ты как смеешь!—затопала ножкой поповская девочка,—вот я папе скажу!

Побежала и донесла отцу:

— Папочка, Анна своего сопливого Ваську нашими блинчиками кормит.

Вошел поп в кухню.

— Ты бы, Анна, того.., свое чадо сюда-б не таскала. Один блинчик, конечно, не жалко, но если сегодня блинчик да завтра блинчик, так, пожалуй, будет и накладно. А потом у меня дети чистые, воспитанные, а у тебя чадушко-то, ишь, какое грязное. Звереныш он у тебя. А с чадушкой то и бабушка, а кухня у меня не собрание. Придет воскресенье, коль не будет гостей, отпущу тебя па часок домой, а сюда водить народ не за чем.

Унесла бабушка Ваську. Молчит Анна. Прогонит поп—куда денешься?

Так и шли дни за днями, год за годом.

Васька рос у бабушки. Два раза в неделю, когда из города приходила почта, ходил он с бабушкой на базар, где видел всегда одну и ту же картину: возле потребиловки на опрокинутой бочке стоял почтальон с пачкой писем в руках, а вокруг него толпились старики, старухи и молодые женщины, жадно ожидавшие услышать свою фамилию.

— Дарья Охрименко, Анастасия Мороз, Агафья Тищенко!-кричал почтальон и те, кого он называл, поспешно протискивались через толпу, тянули руки за письмом от мужа- или от сына из далекой чужой страны, из холодных и опасных околов.

Большинство женщин были неграмотны. Получившая письмо спешила домой, где какой-нибудь грамотей прочитывал его в кругу столпившихся родных и родственников, а не получившие расходились с поникшей головой, с чувством грусти и зависти.

Редко письма приносили радостную весть.

Помнит Васька, как однажды соседка Марина принесла с базара домой письмо и как весь день и всю ночь толпились у Марины женщины и раздавался плач. Письмо было от незнакомого солдата, сообщившего о смерти мужа Марины.

Изредка приходили письма и от Васькиного отца. Тогда, несмотря ни на какие запреты, бабушка с Васькой отправлялись к Анне. Анна дрожащей рукой разрывала конверт, поправляла ня себе фартук и шла в комнаты просить батюшку к матушку прочитать ей письмо.

Когда поп был в хорошем настроении, он читал письмо сам. Надевал очки и усаживался в удобное кресло. Анна стояла у дверей, позади ее бабушка, а из-за бабушки, насупившись, выглядывал Васька. Он терпеть не мог поповские комнаты и всю его семью, т.к. поповские дети всегда делали ему гримасы и дразнили его, называя отрепой.

Поп нарочно долго вертел н руках письмо. Ему нравилось наблюдать волнение Анны.

— Ну, посмотрим, что пишет твой солдат.

— Здоров-ли хоть? — спрашивала в волнении Анна.

За царя и за веру живот свой положить должен каждый, -отвечал поп. Крест свой нести нужно, Анна; роптать грех. Все под богом ходим.

Анна молчала и совсем не слушала, что говорит поп, ей только хотелось поскорее узнать, что пишет муж. здоров ли, скоро ли приедет домой в отпуск. Вот уже более двух лет не видала она его. А муж писал: "Анна, жди хороших вестей, скоро войне конец и я приеду домой".

— Фантазию твой муж разводит, говорил поп, войне будет конец, когда ни одного врага на нашей православной земли не останется. Малодушествует твои мужик-то, плохой он солдат, Анна.

Радостно билось сердце у Анни: муж жив, здоров, домой собирается, может быть и войне этой проклятой скоро конец. А на поповские слова она не обращала внимания. Сын-то поповский, Алексей Евлампиевич, что теперь офицером, небось, не на фронте, а в ближайшем же городе при каком-то военном учреждении устроился, и сам поп об этом все время хлопотал. Слышала Анна, как разговаривал поп с матушкой.

— Не дай бог, матушка, если нашего Алешу на фронт возьмут.

— Ты бы съездил, отец, в город, похлопотал бы.— отвечала матушка.

И поп ездил, хлопотал. Несколько сот рублей это попу стало, а все-таки добился он своего —сын в городе остался. Новый мундир ему поп сшил — брюки-галифе, сапоги лакированные, погончики золотые.

Все это видела и знала Анна и когда поп говорил ей о вере, царе и отечестве, хотелось ей ему в глаза плюнуть.

— Ишь, как сладко поет, длинногривый,- говорила она матери,—а своего-то Алешечку, небось, бережет. Все они одним миром мазаны, что попы, что офицеры, что наши станичные атаманы.

А Васька все это себе мотал на ус и еще больше ненавидел поповских детей.

Ваське было уже около девяти лет, когда в станицу пришла неожиданная весть:

— Царя прогнали!

Засуетилась станица.

У Васьки был приятель Павлушка Стрельцов.

Прибегает однажды Павлушка к Ваське и говорит:

— А к нам отец приехал!

Павлушкин отец был солдатом Волынского полка, который стоял в то время в Ленинграде, или, как он тогда назывался, Петрограде*.

В конце лета у Васьки умерла бабушка. После долгих просьб поп разрешил-таки Анне взять Ваську к себе.

— Вот что. Анна,— сказал он ей: не гоже мальчишке зря чужой хлеб есть и без дела шататься. Коли хочешь, чтобы жил при тебе, пусть коров да свиней моих пасет.

— Батюшка, да ведь Ваське годочков-то совсем еще немного!

— Ничего. Не хрустальный он, Васька твой, не разобьется. А ты думала как, задарма он, хлеб-то, дается?

— Да я хлеба вашего сама даром не хочу.

Потужила Анна, —жаль Ваську. Куда ему, малышу, с утра до вечера за скотиной ходить?

Однако делать нечего, пришлось согласиться.

Перебрался Васька к матери.

— Ты чего, отрепа, к нам приперся?— сказала ему Райка, поповская дочка. Ты думаешь я с тобой буду играть? Мама сказала, что ты—кухаркин сын, и чтобы я с тобой не играла.

— А на что ты мне сдалась?- отвечал Васька и показал ей язык.

Рая расплакалась и побежала жаловаться матери.

— И поделом тебе,— сказала ей матушка,—не подходи к этому грязному мальчишке, его мать прислуга и он тебе не пара..

Стал Васька гонять в поле поповских коров.

Однажды под вечер гнал он их домой и встретил своего приятеля Павлушку.

— Ты куда, Павлушка, идешь?—спросил он.

— На мельницу.

— Зачем?

— Мать послала. Хочешь, идем вместе.

Добравшись до дому, Васька осторожно постучался в окно.

— Что ты так рано?— спросила его Анна,— еще до рассвета часа три осталось.

— Мамка, а что этой ночью-то было! Ты знаешь, Павлушку с матерью арестовали. Ночью пришли, помощник атамана с казаками и их забрали, а я спрятался и насилу убежал.

— За что-ж их арестовали?

Васька хотел было рассказать, за что они арестованы, да вдруг вспомнил данное им Павлушке обещание молчать.

— Как же быть,— думал Васька,— и мать обманывать нехорошо и обещание не сдержать нехорошо. А, ведь, я Павлушке во-как клялся!

Васька решил Павлушкиного секрета не открывать.

— Не знаю,— сказал он матери.

— Да ты расскажи толком, как это было.

Васька шопотом передал матери все, что он видел.

— Да что-ж казаки-то, по крайней мере, ей говорили? — допытывалась Анна.

Васька мялся.

— Не знаю. Пришли, забрали их да и увели.

Легли спать. Не спится Анне, не спится Ваське. Перед рассветом Васька было забылся, да мать разбудила.

— Вставай, мальчик, вставай Васенька, пора коров выгонять.

Вскочил Васька, протер глаза и вдруг вспомнил вчерашнюю ночь. И опять у него в голове одна мысль: как спасти Павлушку с матерью. Умывшись наскоро, наскоро позавтракав (мать с вечера кружку молока ему приберегла), взяв котомку с хлебом, погнал Васька-в поле коров.

Вот и последняя хата, дорога, мосток и железнодорожное полотно. Отсюда Васька обычно поворачивал вправо на луг, но на этот раз он вдруг, задумавшись, остановился.

Вдали виднелась железнодорожная будка.

У Васьки мелькнула мысль:

— Там Павлушкин отец. Надо ему все рассказать.

Повернув влево, он погнал коров вдоль железнодорожного полотна и, проходя мимо будки, заметил какого-то пожилого человека.

— Трофим это или не Трофим? - думал Васька. Остановился и задумался.

— Ты чего стал тут? Гони коров дальше,—сказал ему человек.

— Дяденька, как тебя зовут? — спросил Васька.

— Федотом меня зовут. А тебя как?

— Меня Васькой.

— Ну, и хорошо; а коров своих гони дальше. Ты чей?

— У попа служу,— в пастухах.

Васька снова погнал коров.

— Как же быть,—думал он,— как же мне Трофима повидать? Пустив коров пастись, он сел на железнодорожной насыпи

и задумался.

Вдруг он увидел двух мальчиков.

Широко расставив руки и напряженно глядя в одну точку, они медленно шли по рельсам, один по одной стороне, другой по другой.

Васька заинтересовался. Ему тоже захотелось испытать свою ловкость. Став против одного из мальчиков, он пошел им навстречу.

Первые пять-шесть шагов прошли благополучно, но вот Васька поднял глаза, чтобы посмотреть на идущего ему навстречу, покачнулся и потерял равновесие. Смешно махая в воздухе руками, он все же удержался на рельсе.

— Ишь ты, как это трудно,— подумал Васька и уже осторожно двинулся дальше.

Через несколько минут Васька и незнакомый мальчик стояли лицом к лицу.

— Пусти с дороги.— сказал тот. — Сам пусти,— ответил Васька.

— Я раньше шел. - Ну, так что-ж?

— Моя рельса!

— Нет, моя!

Третий мальчик подошел к ним, заинтересовался, чем это кончится —чья возьмет.

— Пусти, тебе говорят!—крикнул его приятель.

— Не пущу,—упорствовал Васька.

— Смотри, а то...

— А ну, тронь!

— И трону!

Мальчишка поднял было ногу, чтобы толкнуть ею Ваську, но, потеряв равновесие, спрыгнул с рельсы.

— Ага,— торжествовал Васька,— так тебе и надо! Вот и получил свое.

— На-ж тебе, чорт!—И мальчишка со всего размаху столкнул Ваську на землю.

— А, ты так!? Ну. ладно же.—запрыгал Васька, бросаясь на врага, но тот, отбежав от него шагов на двадцать, показал ему издали дулю.

— Что, съел?

Его приятель прыгал на одной ноге и тоже показывал Ваське дулю.

— Смотрите мне!—сказал сердито Васька, но те не унимались и продолжали его дразнить.

Делая страшные рожи, они горланили:

Пастух — хвастух,

Пастух — хвастух,

Коровий гоняло,

Что-б тебя размяло!

Васька поднял с земли камешек. Мальчишки отбежали дальше и продолжали гримасничать—

Коровий гоняло,

Что-б тебя размяло!

Пастух - хвастух.

Пастух — хвастух!

Васька рассердился. Собрав с земли еще несколько камней, он побежал за врагами.

Он бросил в них несколько камней, но неудачно. .

Мальчишки, отступив к железнодорожной будке, не унимались и еще пуще дразнили Ваську—

Пастух— хвастух,

Коровий гоняло...

Васька бросил в них камнем.

Мальчишки пригнулись, камень, пролетев над ними, ударился об угол железнодорожной будки.

— Коровий гоняло!

Васька бросил второй камень.

— Что-б тебя размяло! — не унимались враги.

Третьим камнем Васька угодил прямо в окно железнодорожной будки.

Тррах! и стекла разлетелись со звоном.

Мальчишки злорадствуя, еще пуще принялись дразнить Ваську.

Пастух—хвастух,

Разбил окно!

Тю-лю-лю. тю-лю-лю!

Разбил окно! Разбил окно!

Из будки выбежала женщина и набросилась на мальчиков.

— Вы, что тут, паршивцы, делаете, а? Да я вас! Да я вам голову снесу! Ах, вы. негодяи!

Тетенька, да это не мы. Это вон тот пастух, указали мальчики на Ваську.

Женщина набросилась на него:

— Ах, ты, разбойник, ах, ты, бродяга!

Васька отступил.

Зная, что Ваську ей не догнать, женщина крикнула мужу:

— Трофим, иди сюда!

На пороге показался мужчина, назвавший себя Федотом.

— Догони-ка ты его, Трофим, отлупи его, идола, чтобы помнил, как окна бить.

Васька разинул рот—

— Как же это так? Федот и вдруг он же Трофим!?

Мужик шел к нему —

— Ты что. подлец, окна бить, а?

Васька не трогался с места. Он стоял, мучительно думая.

— Подпущу мужика к себе:—будет бить —убегу, — ничего не узнаю. А может быть это и впрямь Трофим?

Мужик был от него уже в трех шагах.

Васька попятился назад и тихо прошептал:

— Дядя Трофим, не бей. я нечаянно. Я тебе что-то расскажу про Павлушкиного отца.

— Какого Павлушкиного отца?

Васька оглянулся и, убедившись, что их никто не слышит, прошептал:

— Павлушкин отец... солдат Стрельцов, у тебя... дело к нему есть.

Мужик с удивлением и испугом посмотрел на него.

Дяденька, ты не бойся, я свой... Прогони только мальчишек, а то они услышат.

— Тебя кто прислал?

— Никто. Сам пришел.

— Хорошо, подожди здесь. А вы, обратился он к другим мальчикам,—чего тут остановились?

— Да мы ничего... мы себе шли, а он нас камнями.

— Ну, и ладно, идите отсюда, а то я вас за уши!

Мальчики снова забрались на насыпь и пошли своей дорогой. Когда они скрылись из виду, Трофим позвал Ваську:

— А ну, или сюда.

Войдя с Трофимом в комнату, Васька увидел Павлушкиного отца.

— Ну, говори, в чем дело? -спросил его тот.

Васька подробно рассказал ему обо всем.

— Тебя, дяденька, всюду ищут, -закончил он свой рассказ. Если найдут, то и тебя, и тетеньку, твою жену, убьют, а не найдут,—так тетеньку с Павлушкой выпустят. Ты уходи куда-нибудь подальше.

— А где-ж они меня ищут? -спросил Стрельцов.

— Да я-ж говорю везде. И в станице, и за станицей. Мужики переглянулись.

— Как же быть?—спросил Трофима Стрельцов.

Ясное дело, что тебе здесь долго оставаться нельзя. Ночью надо уходить,

Как бы до ночи сюда не нагрянули,— сказала Трофимова жена. Мало ли тут народа всякого ходит.

— Да,— подтвердил Стрельцов, до ночи, пожалуй, сидеть тут опасно, а днем тоже выйти нельзя.

— Поймают меня здесь, так и вам из-за меня достанется, -сказал Стрельцов.- Нельзя мне здесь оставаться, нельзя чтобы вы из-за меня свою голову подставляли. Мне бы как-нибудь до гор дойти, а там уже не поймают. В горах свои люди найдутся. Не один я с фронта ушел.

— Куда-ж ты пойдешь? —возразил Трофим, До ночи никуда тебя не пущу, а поймают—что за беда? Общее дело, вместе и отвечать будем.

— Нет, нет, —замахал руками Стрельцов,—ты еше тут пригодишься, может быть еше не одному солдату дашь у себя схорониться от этих шакалов. Нет, я пойду.

— Если-б тебе на поезд да в город... В городе легче спрятаться,- сказал Трофим.

— На поезд—надо на станцию итти, а тут меня кругом все знают. Вот если-б тут, на ходу, на поезд вскочить, вот это было бы дело.

— Знаешь, что? - вскочил вдруг Трофим,— давай как-нибудь поезд задержим.

— Как же это ты его задержишь?

— Дяденьки, а я знаю как, - сказал Васька.

Все с удивлением на него посмотрели.

— Ей-ей знаю,—подтвердил Васька как будет поезд итти, так я на рельсы поповских коров выгоню.

— Что ты, что ты!—возмутилась жена Трофима,—да этак ты скотину погубишь!

— А что мне поповскую корову жалко?

— Правильно мальчишка говорит,— сказал Трофим,— а коровы целы останутся. Машинист будет свистки давать, Васька будет делать вид, что коров с пути сгоняет, а на самом деле он их будет по полотну гонять. Машинист тормозить начнет, а уж тут ты, товарищ Стрельцов, не зевай, вскакивай на поезд, а там в вагон под лавку. Да смотри в вагоне-то на какого-нибудь урядника не нарвись.

— Да уж как-нибудь спрячусь, до города проскочу.

Через час должен был пройти поезд.

Васька погнал коров. За полверсты от будки, где насыпь была почти в уровень с полем, он остановился. По другую сторону насыпи рос низкий кустарник, куда осторожно пробрался Стрельцов.

Васька следил за коровами, чтобы они не отходили далеко от полотна и то и дело ощупывал шапку, в которую ему зашили письмо от Стрельцова к Глушину, работнику на мельнице.

Время от времени оглядываясь, нет-ли постороннего глаза, прикладывался он ухом к рельсам (так научил его Трофим) и слушал не идет ли поезд.

Ваську брало нетерпение.

— Может быть, поезд уже близко, да я ничего не слышу,— подумал он, и чтоб не сделать оплошности, загнал коров на полотно железной дороги. Вдруг он увидел, что навстречу ему идет какой-то человек.

— Ты что, ошалел? Что тебе другого места нет? Марш отсюда!—крикнул он на Ваську и стал гнать коров с полотна.

— Геть! Геть!—кричал он на них. Коровы шарахнулись в сторону, сбежали с полотна в поле.

Васька растерялся.

Сейчас поезд пойдет, а он здесь барином разгуливает, прохвост. Пошел отсюда!-продолжал его ругать незнакомый человек. (Это был сторож соседней будки).

Васька стоял, как вкопанный.

Тогда незнакомый человек взял его за шиворот, потряс и крикнул ему над самым ухом:

— Ты что, глухонемой, что ли?

— Нет,- растерянно ответил Васька.

— Ну, так пошел отсюда! - и он дал ему пинка.

Васька сбежал с полотна. Коровы его были уже далеко. Человек еще раз погрозил ему пальцем и пошел своей дорогой.

— Чтоб тебя черти взяли,— думал Васька,— и откуда его, сатану, принесло?

Человек оглянулся. Удостоверившись, что на полотне никого нет, он прошел еще немного вперед и свернул в сторону на проездную дорогу.

Минут через десять вдали показался дымок паровоза. Васька бросился собирать свое стадо и стал загонять его на полотно.

Поезд приближался. Раздались тревожные гудки.

Коровы шарахнулись в сторону и стали сбегать с полотна. Васька снова загнал, было, их на насыпь, но раздался такой сильный гудок, что перепуганные животные, задрав хвосты, быстро бросились в поле.

Видя, что с коровами не совладать, Васька растерялся.

А огромный паровоз надвигался все ближе и ближе.

Тогда, стоя меж рельс, Васька вмиг сорвал с себя рубаху, поднял на хворостине и стал неистово ею махать, крича!

— Стой! Стой! Стой!

Поезд стал замедлять ход. Громадный паровоз был уже близко от Васьки и глядел на него своими огромными глазищами фонарями. С паровоза люди что-то кричали, но что Васька разобрать не мог.

Вдруг стало так страшно, что он бросил свою хворостину и опрометью помчался в поле. Отбежав на большое расстояние, он оглянулся и увидел, что возле остановившегося паровоза стоял Трофим, объяснял что-то машинисту и грозил ему, Ваське, кулаками. Потом раздался свисток и поезд медленно тронулся в путь. Трофим, продолжая грозить Ваське, пошел к себе. Переждав, Васька побежал к тому месту, где сидел солдат Стрельцов.

Там никого уже не было.

Тогда он направился к будке. Шагов за пятьдесят от нее он увидел в окне Трофима, который делал ему одобрительные знаки, но в то же время близко подходить не велел.

Васька понял, что план удался, что Стрельцов уже в поезде.

Ощупав еще раз свою шапку, он побежал к коровам и погнал их на обычное место пастбища, а вечером, пригнав скотину домой, не говоря ни слова матери, отправился на мельницу к рабочему Глушину.

— Дяденька,— обратился он к толстому краснощекому мужику.—где здесь работник Глушии?

— А ты кто такой, кто тебя послал?

— Я пастух.

— А зачем тебе Глушин?

— Дело есть.

— Какое такое дело?

Васька не знал что отвечать.

— Иди отсюда.—крикнул на него мужик (это был хозяин мельницы), Глушин твой за решеткой сидит, в город его в тюрьму отправили.

— Как за решеткой?—удивился Васька.

— А вот так, очень просто. Все вы там, голытьба паршивая, будете. Иди, пока я тебе шею не накостылял.

Васька повернул обратно.

— Как же теперь быть?—думал он,—как же я теперь Глушину письмо передам?

Придя домой, Васька попросил у матери есть.

— Где тебя носит, Васька? - обратилась к нему мать.— Смотри, на тебе лица нет. Простудился ты, что-ли?

Она заботливо пощупала ему рукою лоб.

— Голова горячая.-Бегаешь по вечерам, паршивец, сидел бы дома.

Напоив Ваську горячим молоком, мать уложила его спать.

— А Павлушку выпустили? -спросил он у матери.

А ты не тревожься, выпустят твоего Павлушку.

Васька захворал. Всю ночь он бредил, вскакивал. Мать не знала, что делать.

Утром, когда он забылся. Анна сказала попу:

— Уж вы, батюшка, извините - коров нынче не выгоняли: Васька то совсем расхворался.

— Нежный он у тебя больно, ответил поп, ну, да ничего, бог милостив, отойдет твое чадушко-то. Ты-б его поменьше молочком поила да поменьше баловала. Не в князья, чаи, готовишь его, а в работники.

— Да уж, конечно, не в князья—промолвила, нахмурившись, Анна.

К обеду Васька встал с кровати.

— Куда ты встаешь, пострел?—спросила мать:—Лежишь и лежи.

— А как же с коровами?

— Сама накормлю.

— Чего сама. Я пойду,

— Я вот тебе так пойду, что ты у меня будешь всю жизнь помнить Чтоб ты мне не смел из хаты выходить. Захвораешь совсем, а потом возись с тобой.

Васька задумался. Ему нужно было во что бы го ни стало уйти из хаты. У него уже сложился определенный план, как поскорее освободить Павлушку.

— Ничего у меня не болит,—сказал он матери, я пойду на двор играть.

— Я тебе пойду! Сиди смирно в хате!

— Мамка, я пойду.

Анна рассердилась не на шутку.

— Смотри мне, Васька, если ты без спросу выйдешь из дому,— хоть не била тебя никогда,— а на этот раз выдеру.

Под вечер Анну куда-то послали по делу.

— Смотри-ж, Васенька, ты же, деточка, не выходи из дому. Не уйдешь?

— Не уйду, — буркнул под нос Васька.

Анна ушла.

Переждав минут двадцать, Васька надел шапку и вышел во двор. Знал, что мать будет бранить, да ничего не поделаешь— дело было уж очень важное.

На дворе играла Райка. Увидав Ваську, она крикнула ему:

— Обжора, молока обожрался!

Васька ничего не понимал.

— Какого молока я обожрался?

— А папа сказал, что Анна тебе много нашего молока дает. Ага, а я знаю! Обжора, обжора!

В другое время Васька дал бы Райке за такую клевету потасовку, но ему было не до того.

— Вонючая бочка — поповская дочка! -крикнул он ей и побежал на улицу.

— Я папе скажу, -завопила Райка,- вот он тебе задаст! Нищий, отрепа! Обжора! Наше молоко поел!

Но Васька был уже далеко.

То, что ему еще так недавно казалось простым и ясным, теперь стало пугать его. Как пойти к атаману? Как сказать ему все? А если не пустят к нему? А где он сейчас, когда уже вечер?

Васька подошел к станичному правлению. В окнах горел свет. На крыльце сидел казак с винтовкой.

Васька пошел на крыльцо.

— Ты куда прешься? -спросил казак.

— К атаману.

Казак с удивлением посмотрел на него.

— Кто тебя послал?

Но в это время несколько пожилых казаков вышли из правления, остановились на крыльце и стали закуривать. Васька незаметно прошмыгнул между ними. Дверь в комнату атамана была открыта. Атаман сидел за столом, возле него стояло еще несколько человек.

Васька вошел.

— Тебе чего тут надо?—спросил атаман.

Настала решительная минута, но у Васьки прилип язык. Люди перед ним были, как в тумане.

Казаки рассмеялись.

— Чего тебе тут надо? —повторил атаман.

Васька продолжал молчать. Он не находил слов. Насмешливые и злые лица окружающих пугали его.

Один из казаков взял его за локоть и повел к двери.

— Иди, сопляк, ты не туда попал.

Васька уперся.

— Не трогай!—сказал он и вдруг, неожиданно для самого себя, крикнул:

— Чего Павлушку держите? Пустите Павлушку!

— Какого Павлушку? - рассмеялся атаман.

— Павлушку Стрельцова с матерью. Все равно отца их нету, он уехал.

Все заинтересовались.

— Смотрите, какой гусь явился, — рассмеялся помощник атамана, тот что арестовал Павлушкину мать.— Да тебя кто это подучил?

— Никто. Я сам знаю. Я вам все расскажу, если Павлушку отпустите.

Атаман встал.

— А ну-ка, иди сюда. Что ты там мелешь? Говори все. Говори, кто тебя научил.

— Вот, лопни мои глаза, если меня кто учил. Я сам. Мать и та не знает.

— А кто твоя мать?

— У попа кухарка.

— Ну, рассказывай в чем дело.

— Как Павлушку с матерью взяли, так я на другой лень коров в поле погнал. Иду, а Павлушкин отец за железной дорогой в кустах прячется. Позвал он меня и говорит: как будет поезд итти, так ты рубаху на палку одень и маши. Пойдет поезд тише, так я в вагон вскочу, а тогда иди к атаману и скажи, что я уехал.

— Ну? -заинтересовался атаман.

— Ну вот, я так и сделал. Махал рубахой, пока поезд стал, а Павлушкин отец на тот поезд вскочил да и поехал. Теперь его не поймаете.

— Ах, ты, сукин сын!—подскочил к Ваське помощник атамана и ударил его по лицу.- Да ты как смел это делать, а? Да ты знаешь, что тебе за это будет?

Он хотел еще раз ударить Ваську, но атаман его удержал.

— Погоди,—сказал он и, обратясь к Ваське, спросил:

— Что тебе еще говорил Стрельцов?

Васька еле сдерживал слезы и молчал.

— Мать твоя дома?

— Не знаю. Должно быть дома.

— Пошлите за ней,— распорядился атаман.

Васька бросился к нему:

— Дяденька, матери не говори ничего, она ничего не знает.

Анна только что вернулась домой, как ее позвали в правление.

- Твой мальчишка? спросил ее атаман.

— Мой.

— Это ты его научила?

Анна ничего не понимала.

— Да что тут такое? В чем дело?

— А, ну-ка отведите-ка их в каталажку,— приказал атаман. Анну с Васькой посадили под замок вместе с Павлушкой и его матерью.

На другой день атаман вызвал к себе Трофима.

— Ты кто?

— Сторож.

— Что у тебя вчера на пути было?

— Да что было... поезд какой-то мальчишка остановил. Я было за ним погнался, да он убежал. Разве его поймаешь.

— А мальчишку этого знаешь?

— Нет, не знаю.

— Куда поезд шел?

— В Екатеринодар,— соврал Трофим, указав противоположное направление.

— А ты где-ж, прохвост, был? Так-то ты за путями следишь?

— Да это-ж версты за полторы от будки было,— опять солгал Трофим.

— Все вы здесь большевистским духом пропитаны, мало вас, чертей, пороли. Пошел вон!

Трофим помялся и вышел.

— Кто-ж бы это донес?—думал он.

— Выпустите всех,— приказал атаман.—Тут сам чорт ничего не разберет.

Женщин и Павлушку выпустили, а Ваську, прежде чем отпустить, сильно избили плетью.

Анна рвалась, ломала руки:

— Не смеете ребенка бить,—кричала она,—изверги, мучители проклятые! Нет на вас пропасти.

- Смотри, баба, чтоб и тебе не влетело. Небось сама подучила мальчишку поезда останавливать. Пошла вон, ведьма!— и казак толкнул ее прикладом ружья.

Васька вырвался от мучителей и бледный, с окровавленной щекой, весь в слезах, бросился бежать домой. За ним погнался было бивший его казак, но тут случилось неожиданное: Павлушка, схватив с земли кирпич и со всего размаху запустив его в голову палачу, также пустился со всех ног домой.

Собрался народ. Казак ругался, вытирая окровавленный лоб, и бросился было с плетью на Павлушкину мать, но нашлись добрые люди, заступились.

На другой день, узнав обо всем случившемся, поп рассчитал Анну.

— Не к лицу мне, Аннушка,— сказал он,— держать у себя большевистское зелье. Я тебя поил, кормил, а ты с сыночком крамолу одну разводишь. Грех. Иди, живи, как хочешь, а у меня хорошие люди бывают, срам мне тебя под своею кровлей держать. Иди, покайся. Большевизм, Анна, грех, ох, какой это великий грех!

Анна вышла из себя:

— Наплевать мне на все грехи, -сказала она попу.- А вы, батюшка, запомните мое мужицкое слово: кому-кому, а вам, попам, больше всех влетит. Отольются вам, дармоедам, наши слезки.

— Ты что, грозишь? А хочешь, я за атаманом пошлю?

— Посылай, ничего я теперь не боюсь. Не я, так сын мои, Васька, вырастет, отплатит он вам всем за наши муки.

Быстро собрав свои жалкие пожитки, Анна кликнула Ваську и ушла с ним от попа.

Поселились они в маленькой, покосившейся хатке.

В тот же вечер Васька слег и на этот раз захворал серьезно.

Не одну ночь просидела над ним Анна, сторожа его тревожный сон.

Метался Васька во сне и бредил.

— Стой! Стой! Стой?—кричал он, размахивая руками.

— Все поезд останавливает голубчик,— грустно улыбалась мать.

Васька проболел до весны.

Когда он встал с кровати и мог уже ходить по хате, подошли новые события, события, перед которыми все Васькины приключения казались уже детскими и забавными.

Та страшная война, о которой слышал Васька и которая рисовалась ему где-то там, в недосягаемой дали, надвинулась близко. Так близко, что Васька уже различал вдали глухие непонятные орудийные выстрелы, похожие на отдаленный гром.

Этот странный гром в ясную весеннюю погоду, когда на голубом небе не было ни одной тучки, стал повторяться все чаще и чаще, все больше и больше.

— Большевики идут, большевики,—осторожно и радостно передавали друг другу все, кто, кроме лишений и слез, ничего не видели хорошего в жизни.

Васькина и Павлушкина матери радовались больше всех.

— Придут наши заступники, кончатся наши слезы, говорили они, жадно прислушиваясь к приближающимся звукам пушечной пальбы.

— Знаешь, Павлушка—говорил Васька,—мой отец с большевиками придет. Матери письмо такое было. Только ты никому—ни-гу-гу.

— И мой опять придет, я знаю. Моя мать тоже письмо получила. Ты тоже помалкивай.

- Слышишь, как пушки бьют?

— Здорово слышно!

— А далеко это?

— Люди говорят, что недалеко.

— А как примерно?

— Да, видно, недалеко.

— Хоть бы уж скорей!..

Ганька Хрущев, десятилетний сын рыбака, проживавшего на одной из приморских улиц города Темрюка, стащил у матери полпуда муки и запрятал в сарай.

В доме недоумевали.

— Шла я на базар,—рассказывала соседям Ганькина мать,— мука была в чулане, сама утром видела. Я ее еще на кирпичи положила, чтобы мыши мешок не прогрызли. Прихожу с базара — муки нет. Сказать бы, что никого дома не было, так нет же, муж из хаты не выходил и Ганька все время во дворе играл. Прямо навождение сатанинское да и только.

— А может быть сама куда-нибудь засунула да забыла? — интересовались соседи.

— Да нет-же. Вот, как сейчас помню, мука в чулане стояла...

— Чудеса...

— Может, быть ты, Михайло, шутки строишь?—обратилась она к мужу,— может быть подурить меня хочешь?

— Да иди ты от меня. Не трогал я твою муку!

— Ну, что ты скажешь! Как сквозь землю провалилась. Ганька!—крикнула она сына,—говори бесенок, может, ты муку стащил?

Ганька и глазом не моргнул.

— А на что она мне сдалась, ваша мука?

— Нельзя на вас дом оставить, черти. Этак у вас и хату из-под носа унесут. Ворон ловите, дурьи головы.

— Ну и публика.— разводил руками Михайло.—Ловко обстряпали. А я, мать, ни скрипу, ни стуку не слышал. Удивительно!

Когда стемнело, Ганька перетащил мешок с мукою в сад, а оттуда чужим двором к кузнецу Демьяну.

Демьян развязал меток, отсыпал муки на ладонь и подошел к лампочке.

— Что-то темноватая...

— Чего там темноватая. Мука хорошая, я знаю.

— Ну, уж ладно, шут с тобой, бери.

Кузнец порылся среди железного хлама и достал старый револьвер.

— На, держи.

На другой день Ганька побежал к Алешке.

— Слышь, Алешка, а меня брат с собой не берет.

— А оружие есть?

— Есть револьвер.

— Патронов много?

— Два...- Да я разживусь еше. А ты идешь?

— И меня брат не берет. Я от него винтовку еле схоронил.

В целом ряде станиц Кубани, в том числе и и станице, где жил Васька Журбин, все больше и больше распространялись слухи о надвигающихся большевиках.

Много разного говорили о них.

Беднота и все. кто жил своим трудом, ждали их с нетерпением. Они знали, что большевики это те, кто стоит за трудящихся и защищает их интересы. Атаманы, духовенство, купцы, богатые казаки и помещики, которые заставляли на себя работать бедных батраков и платили им за это ничтожные гроши,—словом, все, кто пользовался для своего благополучия чужим трудом и жил обманом, распускали о большевиках самые лживые слухи и приписывали им такие зверства, что даже подумать страшно.

— Не верьте большевикам.— говорил всем и каждому поп Евлампий,— большевики безбожники, злодеи, они убивают детей и стариков, поджигают церкви, всех грабят и бесчинствуют.

— Да, да, да,— поддакивали попу лавочники, богатеи, атаман и его друзья,— большевики — это не люди, а звери.

— И откуда они взялись?—тревожно спрашивала попадья.

— За грехи, мать, за грехи наши посылает нам господь сие испытание. Посты не соблюдаем, церковь посещаем плохо, начальство не почитаем.

Встревожились все, кому сладко жилось да мягко спалось.

— Идут, идут большевики,—ободряла бедноту Васькина мать,- идут наши заступнички, наши соколики. Поживем и мы теперь, как люди, довольно на нас поездили.

— А куда-ж та власть девалась, что царя сбросила?— спросила Анну Павлушкина мать.

— Как куда? Туда-ж девалась, куда и царь.

— Ничего я не разберу, Анна. Как же это так выходит, что солдаты помогали правительству царя с трона прогнать, а потом на это же правительство со штыками пошли? И рабочие тоже, и крестьянство тоже. Как это оно так все вышло?

— Да уж так вышло. Рассказала-б тебе, да сама толком во всем не разберусь, а есть один человек, который все разъяснить нам может...

— Кто-ж такой.

— Ильюшка.

— Какой Ильюшка?

Анна осторожно осмотрелась кругом, нет ли лишнего уха, и тихонько прошептала собеседнице:

— Ильюшка Глушин... Тут он...

Над оврагом, пересекавшим станицу, тянулся огород казака Мироненко. За огородом шел кривой узенький переулочек, в конце которого стояла покосившаяся хатка вдовы Фоминой.

Старик Мироненко потерял на войне трех сыновей, продал половину своего плана и перебрался в маленькую хатку на своем огороде.

И за що я синив своих сгубив? —говорил он каждому.—Дурень я.

— А чем же ты, дедушка, виноват?—спрашивали его.

— А як же? Було-б мини, старому олуху, не пускать их на войну. Сынов убили, а що мини за то далы? И за кого они голову сложили? За панив? Тьфу! Щоб воны, ти паны, повыздыхалы! Як бы я был молодым, я б усим панам головы посшибал, хай им лихо, щоб воны сказылись, бисови души’ Мало того, что сынов потерял, да ще мать старуха с горя померла. И я теперь, як сыч, один. Що мини осталось? Одна утиха: проклинать всих панив, царив, генералив, попив и всю черну хмару.

— А ты, дед, не большевик?—с язвительной улыбочкой спрашивали его лавочники и кулаки.

— Ничого я не знаю, що це за большевики, а як воны таки-ж, як я, то, мабудь и я большевик.

— Моли бога, что старый, а то тебя за эти слова, дедуся, па вишалку.

— Чхал я на вашу вишалку. Вишайте, хоть сейчас. Никого я не боюсь—ни бога, ни чорта, ни вас.

Вот каков был дед Мироненко.

Вдова Фомина, или, как ее называли, Фомичиха, тоже жила одинокой. Ходила она на поденную работу, кому хату помазать, кому белье постирать. Дед Мироненко давал ей из своего огорода картофель, капусту, бураки, а Фомичиха за то деду обед готовила, рубахи ветхие латала и обстирывала.

Хорошо они жили, по-соседски. Помогали друг другу. Да и горе было общее: у Фомичихи тоже единственного сына убили.

Не на войне убили, нет. Убили его по приказанию военного суда за побег с фронта.

Сын Фомичихи, как и Павлушкин отец, не хотел немецких солдат убивать и за богатых помещиков и заводчиков сражаться. Приговорили его за это к смертной казни и расстреляли.

Фомичиха приходилась дальней родственницей Илье Глушину. У ней-то Глушин и нашел приют, убежав из тюрьмы.

Иногда, когда была ночка потемней, перебирался он на огород к деду Мироненко и сидел у него в шалаше.

Замечательный это был шалаш. Пробьет на колокольне двенадцать, и ползут, ползут по огороду еле заметные тени. Ползут тихо, осторожно... Постучит дед колотушкой условно, тени подают свои знаки, бросая тихонечко в шалаш мягким комком земли.

— Ну, значит, свои.

И так чуть ли не каждую ночь.

Тихо беседует Глушин с ночными гостями, дает им топотом приказания, собирает от них нужные сведения, а дед в это время по огороду ходит и колотушечкой постукивает.

— Тук, тут, тук. пожалуйте, милые гости.

А когда народу приходило столько, что в шалаше поместиться было негде, перебирались все к деду в хату. Лампы не зажигали, сидели в потемках, а дед на посту стоял с колотушкой.

Если же деду покажется что-нибудь подозрительным, так он такую мелкую дробь отбивать начнет, что через несколько минут хата пустая станет. Как приплыли, так и уплыли незаметные тени.

Вот, в одну из таких-то ночей Анна и Павлушкина мать отправились к Глушину.

Па этот раз собралось человек восемь.

Расположились в хате.

— Вот что, товарищи,—сказал Глушин,— наши уже близко. Из Темрюка отряд вышел, из Варениковской другой. Дня через три, надо думать, здесь будут. Уже ряд станиц заняли наши. Готовьтесь. Все ли у вас в исправности?

— Все, товарищ,— ответил кто-то баском. Подашь знак — шестьдесят человек, как один, явятся.

— Послали ли людей для связи с большевиками?

— Вчера ночью двое вышли.

— Что говорят в станице?

— Приезжал из города генерал Филимонов *. Митинг собрал. Старики да кто побогаче его руку держали. Они, анафемы, знают,что наши идут сюда. Орали:

— „Не пустим в станицу; окопы пороем, фронт устроим, биться будем, а не пустим".

— Вот как!?

— Да. А молодежь, фронтовики да вся наша братва, беднота. иные песни поют:

— „Сражайтесь, говорят, сами, а нам большевики не враги. Они только панам да генералам враги. Встретим их с хлебом с солью. Неужто с своими братьями сражаться будем?"

— Ну, ну, дальше!—заинтересовался Глушин.

Ганька с Алешкой подходили к какой-то незнакомой станице.

— А что, Алешка, наши тут или дальше пошли?

— Должно быть тут.

— Ну, что-ж, объявляться будем?

— Будем.

— А не наладят нас домой?

— Чорта лысого!

— Понимаешь, Алешка, если-б мне сейчас сказали, что неприятель идет,- „стройся полки в атаку, ура!" — я-б ни капельки не испугался, впереди-б всех бежал. Бежал бы, бежал, а как подскочил бы к кадетам, так бомбой их трах! — трах! — трах! и вся недолга... а вот как, вспомню, что перед братом объявляться надо, так по спине мурашки ползают. Ох, и будет нам!

— А что брат бить будет?

— А кто его знает. Ты, скажет, чего из дому убег, а? А, что я ему скажу?

— А меня брат непременно бить будет.

Мальчики задумались.

— Знаешь что, Алешка?

— Чего?

— Нехай бьют. Здорово бить не будут, солдаты вступятся.

— Ну?

— А потом и останемся. Скажем братьям, что куда, мол, мы теперь пойдем. Дороги, мол, назад не найдем.

— Ага, не найдем! А сюда, небось, нашли. Так нам и поверят.

— Э, была не была, идем!

— Ну, идем.

— Кому теперь бомбу нести?

— Мне.

— Как бы не так, ты сейчас нес.

— Ну, ладно, неси ты.

Наши воины тронулись в путь.

За полверсты от станицы их остановил патруль.

— Эй, стой, что за чучела?

— Какие тебе чучела? Сам чучело. Нс видишь что ли— свои,—важно пробасил Ганька.

Их окружили.

— Ты, чертенок, где это бомбу взял?

— Где взял, там и взял. Где ты брал, там и я.

Большевики расхохотались.

— Гляди, ребята,—сказал другой, указывая на Алешку,— а винтовка-то больше его вдвое. Ты что, малец, на ней верхом ехал, что ли?

— Может ты ехал, а я не ехал,—огрызнулся Алешка.

— Вы, собственно, кто будете? Командиры что ли?—сказал третий серьезно, еле-еле сдерживая улыбку.

Все покатились со смеху.

— Ну, вот что,— сказал старший, обращаясь к Алешке,— давай-ка сюда твою винтовку.

— Не давай, Алешка,—крикнул Ганька,—не имеют права, потому как мы—свои.

Алешка отскочил, поднял винтовку и грозно крикнул:

— А ну, тронь!

В это время один из большевиков подкрался сзади и, схватив Алешку за руки, стал отнимать у него оружие. Увидя это, Ганька замахнулся на него бомбой.

Все обомлели.

— Да ты что, распроклятая твоя душа, рехнулся что ли!? бросился на Ганьку старший, но Ганька отскочил еще шаг назад и крикнул:

— Вот только тронь, ей-богу, бомбой садану!

Алешка, воспользовавшись этим моментом, вырвался и подскочил к Ганьке.

— Крой, Ганька, если что! Это, должно быть, кадеты.

Часовые переглянулись.

— А, ведь, молодцы ребята,—сказал один из них.—Что вы думаете, а? Вот таких бы нам на фронт, так мы-б в два счета советскую власть тут установили. Ну вот что,—обратился он к мальчикам, —мы вас трогать не будем, а раз вы — красные, значит, надо вам в наш штаб итти. Идемте за мной, оружие можете при себе держать.

— Идем, Ганька?—спросил Алешка.

— Идем. А вы не кадеты?—поинтересовался Ганька.

— Ну, и ребята! пришли в неподдельный восторг солдаты.

— А вы-б сразу сказали, а то ишь- оружие отнимать, -буркнул Ганька.

— Да вы откуда, идолы?

— Из Темрюка. Наши братья здесь.

— Кто-ж ваши братья?

Ганька и Алешка назвали свои фамилии.

— Да ты не рыбака Михайлы Хрущева сын?

— Он самый,— ответил Ганька.

— Чего-ж вы сюда пришли?

— На войну идем.

Как ни старались часовые сдерживать улыбки, но не выдержали, опять покатились со смеху.

Ганька расплакался.

— Чего вы дразнитесь? Что я вас трогал!?

— Вот я брату скажу,—буркнул, насупившись, Алешка.

— Ну, ладно, не обижайтесь, мы-ж пошутили.

— Ага, теперь небось пошутили,— сказал Ганька, размазывая по щекам слезы.

— Ну, идем ребята в штаб.

— Идем,—согласились мальчики.

Патруль остался, а одни из часовых с мальчиками тронулся в путь.

— Кадетов уже били?—спросил Ганька,

— Нет, не били,— улыбнулся в ответ часовой.— Станица сама к нам навстречу с хлебом и солью вышла.

Пришли в станицу. На площади ребят снова окружили.

— Это что за войско?—спрашивали красные бойцы конвоировавшего их часового.—Глядите, глядите, ребята, а этот-то, с бомбой! Ха-ха-ха!

— Чего зубы скалите?—сказал серьезно конвоир, а сам одним глазом лукаво подмигивал товарищам,— видите свои, боевики идут.

— С фронта что-ли?—не унимались те.

— Конечно, с фронта. Всех кадетов разбили.

Вдруг из толпы выделился Виктор. Увидев Ганьку, он остолбенел.

— Стой!—крикнул он часовому,—да это-ж мой брат.

Все с любопытством их окружили.

Ганька стоял ни жив, ни мертв.

— Ты откуда взялся, Ганька?—спросил его брат.

Ганька молчал, опустив голову.

Тут только Виктор разглядел его воинственный вид: за поясом большой ржавый револьвер, с другой стороны— бомба, лицо измазанное, рубаха порваная.

— Ты что. сукин сын, из дому удрал, а?

— Ну, что-ж, ну и удрал. Ты. небось, пошел, а мне нельзя?

— И Алешка с тобой?

— И Алешка со мной.

— Ах вы, распроклятые души, да что-ж я теперь с вами делать буду!?

Тут и Алешкин брат подошел.

— Гляди,- указал ему Виктор на мальчишек,— увязались таки за нами, а!

Алешкин брат глазам не верил. Толпа увеличивалась, кругом стоял хохот.

— Что такое?—спрашивали стоявшие сзади и не понимавшие в чем дело.

— Новый начальник дивизии приехал, острила молодежь. Комиссаров из Москвы прислали, шутили другие.

— Стройся, ребята, сейчас смотр будет,—хохотали третьи.

— Товарищ комиссар, какие ваши распоряжения будут?— подскочил к Ганьке подвыпивший солдат.

— Ну, будет, будет вам,—вступились старшие за братишек.—Чего, как гуси, гогочете? Чего тут смешного?

— Да что-ж мы с ними делать будем?—спросил Виктор Алешкина брата.

Тот пожал плечами.

— Да нехай остаются. Что ты с ними сделаешь? В обозе или при кухне помогать будут.

— Не буду в обозе,— запротестовал Ганька,— что я для того сюда шел, чтобы в обозе сидеть? Я на фронт хочу.

— Конечно, на фронт, важно поддакнул Алешка.—У меня винтовка есть.

— Вот как нашлепаю вам зады,—рассердился Виктор,— так будет вам фронт.

Тут выступил вперед конвоир.

— А ну, расступитесь,— сказал он,— не трожьте моих товарищей. Я их к делу определю живо. Идите за мной, ребята, обратился он к мальчикам.

— Идем, Ганька,- сказал Алешка.

— Идем.

— Куда ты их ведешь, Федька?— обратился к часовому Виктор.

— В роту, со мной будут.

— Ладно, веди, а мы сейчас с Виктором тоже придем,— сказал Алешкин брат.—Есть им дай чего-нибудь.

Толпа расходилась. Кое-где раздавались еще шуточки вслед уходящим с Федором ребятам, а Виктор с Алешкиным братом, почесывая затылки, пошли в штаб.

— Надо хоть командиру объявить—сказал Виктор.

— Домой надо сообщить,— сказал Алешкин брат,— а то родители небось голову потеряли.

— Чего это ребята кучнуются*? спросил как-то раз Васька Павлушку.

— А кто их знает. Я к ним подошел, а они мне говорят: „иди к чорту, большевик".

— Давай смотреть, что они делать будут.

— Знаешь, Васька, они ночью кудо-то собираются. Тишка Леньке сказал: „как только стемнеет —соберемся", я слышал.

— А где они собираться будут?

— Не знаю.

— Вон они пошли, видишь? Сюда идут.

— Что-ж будем делать?

— Пойдем другой улицей.

Тишка, сын атамана и его компания, проходя мимо Васьки и Павлушки, остановились.

— Красная голытьба!.—крикнул им Тишка.

— Кадеты — в погоны одеты!—ответил Васька.

— Вот будет вам скоро.

— Кому будет, еще посмотрим.

— А мы что-то знаем,- многозначительно сказал Тишка.

Утром в станице поднялся переполох.

— Большевики, большевики подошли!—раздавалось со всех сторон.

Люди метались.

Одни поспешно собирались возле станичного правления и вооруженные винтовками, бомбами, саблями и револьверами строились в ряды и отправлялись за станицу на фронт. Другие хватали первые попавшиеся подводы, усаживали в них насильно взятых людей и, сунув им в руки лопаты, гнали рыть окопы. Третьи без толку метались по двору станичного правления, о чем-то кричали, шумели, распоряжались и вносили еще большую бестолковщину и, наконец, четвертые вытаскивали из-под застрех, выкопывали из земли винтовки, подвязывали к поясу сумки с патронами и закутками да садочками пробирались к глухому кладбищу, на окраину станины.

Время от времени доносились орудийные выстрелы и ружейный треск.

— Пора,— сказал Глушин собравшемуся на кладбище отряду. Идите за мной!

Около сорока вооруженных людей двинулись в путь по глухим окраинным уличкам, прилегавшим к стороне, противоположной бою.

Через плетни глядели недоумевающие лица.

— Оце большевикам в обход пишлы,— говорили между собой казачки.

— Глядит-ка, да оце-ж все городовики,* —недоумевали другие.

Кто-то подогадливей донес атаману:

— Господин атаман, як же оно так, шо у самой станицы городовицкий отряд?

— Какой такой отряд?

Бросились конные в погоню, но Глушин обошел уже станицу и шел в тыл окопам. Впрочем окопы были уже пусты. Под натиском наступавших большевиков, люди, сидевшие в них, бросали оружие, и мчались, как угорелые, либо на станцию,

* Иногородние, граждане неказачьего сословия.

где стоял на парах готовый к отступлению поезд, либо в станицу, поспешно выбрасывая из карманов патроны, чтобы не оставалось никаких улик в вооруженном сопротивлении.

С высокой вышки станичного правления сбежал атаман и, быстро вскочив на лошадь, помчался вон из станицы.

— Ишь как утекает, проклятый,—смеялась Анна, подталкивая в бок Павлушкину мать.

— Довольно уже, поатаманствовали,—радовалась та.

Не прошло и часа, как бой стих.

Станица замерла.

Отец Евлампий, весь дрожа, прильнул к оконному стеклу и наблюдал, что будет дальше.

Изредка, то тут, то там раздавались единичные выстрелы.

Вот из-за угла появилась страшная для отца Евлампия фигура человека в серой шинели, верхом на коне, с винтовкой наизготовке и с алым бантом на груди. Человек зорко оглядывался по сторонам и медленно двигался вперед, все ближе и ближе к поповскому дому.

— Пресвятая богородица, заступница, владычица,— молился поп,—пронеси мимо сие исчадие адово...

Но вот еще и еще такие же серые фигуры, кто с винтовкой, а кто с громадным страшным револьвером в приподнятой руке.

А вот и группа всадников с красным знаменем впереди. Церковная площадь постепенно наполнялась большевиками. Вдруг произошло смятение: на взмыленной лошади пригнувшись к седлу, мчался во весь дух казачий офицер, отстреливаясь из револьвера. За ним во весь опор, приподнявшись на стременах, перегнувшись всем корпусом вперед, летел большевик, целясь из винтовки.

— Тах-тах-тах! — раздались несколько выстрелов.

— Держи, держи его, чортова кадета!

— Тьфу! Удрал!—смеялся, возвратясь, преследовавший офицера всадник,—Ну, и лошадь же у собаки, прямо орел! Разве такого идола догонишь?

— Ничего, далеко не уйдет. В свое время догоним.

Тем временем на площадь высыпал народ. Все с любопытством рассматривали „страшных" большевиков.

— Чего глаза вытаращили?— смеялись те, думаете большевики— так это звери, что-ли?

Беднота окружила красных воинов.

— Здравствуйте, товарищи, наконец-то вас дождались!

— Соколики, голубчики, заступники наши пришли,— причитали бабы.

Анна с хлебом, с солью вышла вперед.

— Где ваш командир? Принимайте хлеб-соль от наших большевиков и большевичек.

— Командира! Где командир? — понеслось по рядам.

На прекрасной вороной лошади, покрытой попоной, выкроенной из блестящего поповского облачения, на седле, украшенном золотыми кистями и ярко-красными бантами, сидел командир.

Анна подошла к нему.

— Здравствуйте, товарищ, спасибо за освобождение от атаманского ига. Давно мы ждали вас, большевиков, давно ждали мы Советскую власть. Прими хлеб-соль.

— Ура! —гаркнули дружно кругом.

Командир слез с лошади, взял хлеб-соль и протянул Анне руку.

— Спасибо. Всю бедноту освободим, всю Кубань освободим,—и влезши снова на коня, он приподнялся на стременах и крикнул:

— Да здравствует Советская власть! Да здравствуют большевики!

— Ура! разнеслось по площади.

Командир поехал к станичному правлению.

— Снимайте вывеску, приказал он,—довольно атаманства и кадетства, теперь здесь будет ревком.

Местные большевики сейчас же торжественно сняли вывеску и под общий хохот отнесли ее в сарай. Там маляр Гришка, совершенно замазал ее белой известью, и вывел поверх ее:

— Рифком.*

Васька с Павлушкой, прицепив на шапку громадные красные банты, носились, как угорелые. Вдруг они встретили Тишку.

— Ну, что, Тишка, чья взяла?

Тишка молчал. Ребята подошли к нему ближе.

— Сдаешься?

Тишка опустил голову.

— Наатаманствовался? Где твой отец?

— Убежал...

Васька с Павлушкой переглянулись. Тишка отступил шаг назад.

— Чего пятишься?—спросил Васька.

— Бить будете.

— Бить? Да ты что, очумел? Чего мы тебя бить будем?

— А за прежнее.

— На что ты нам сдался? Это, брат, тебе не атаманщина.— чтобы бить. Ходи себе, пальцем не тронем. Мы — большевики.

— Ей-богу, не тронете?

— Как сам не будешь лезть, так не тронем.

Помолчали.

Васька полез в карман и достал орех.

— Хочешь ореха?

Тишка мялся.

— На, мне не жалко.

Павлушка тоже достал орех.

— На и от меня. Бери ради праздника.

Вдруг в толпе произошло необыкновенное оживление. Люди бросились к переулку, началась давка, каждый лез вперед.

— Что такое? —что такое? — спрашивали все друг у друга:—Пропустите, а ну дайте глянуть. В чем дело?

— Глядите, глядите!

— Да где?

— Да вон же! Нe видите что ли!

— Батюшки-светы, да что же это такое? Да может это нарочно?

* Ревком — революционный комитет.

Бросились в толпу и наши ребята.

Из переулка входил на площадь новый отряд большевиков. На этот раз шла пехота. Впереди всех ехал верхом командир, за мим рослый здоровый парень нес развевающееся красное знамя, с надписью: „Вся власть советам!"

За знаменоносцем, широко шагая, чтобы следующий ряд не наступал им на пятки, двигались чумазые, с ружьями на плечах, лихо заломленными шапками, Ганька и Алешка.

Несмотря на усталость и на только что вынесенный бой, люди шли бодро, твердо, с веселыми улыбками и прибаутками.

Ганька осклабился во весь рот. Его зубы на измазанном грязью лице выделялись яркой белизной, за исключением верхнего переднего зуба, который вовсе отсутствовал.

— Стой!—скомандовал командир.

Люди стали.

Васька уставился жадными глазами на Ганьку и Алешку.

— Вот так ребята!—толкнул он в бок Павлушку.—Вот бы нам так, а?

Павлушка только вздохнул.

— А может их ружья не стреляют, а только так?

— Ну, да, не стреляют. Как это так не стреляют? Конечно стреляют.

— Смотри, и сумки с патронами.

— Давай спросим...

— Ты спрашивай.

— Нет, ты.

Ганька, заметив, что ребята с любопытством рассматривают его, принял непринужденный вид и нарочито грубым голосом спросил:

— Чего уставились?

— Что солдат не видали, что-ли?—добавил Алешка.

Васька замялся. Потоптавшись на одном месте, он вдруг решился и спросил:

— А вы тоже дрались?

Ганька сплюнул через зубы и ответил:

— Нет, гуляли, дурья голова твоя.

Васька сконфузился. Тогда выступил Павлушка.

— И стреляли?—спросил он.

— А то что-ж, конечно, стреляли.

— Неужто убили кого?

— Зачем убили? Так стреляли.

— А нам можно в солдаты?

— А ружья у вас есть?

— А вы где ружья взяли?

— У нас казенные.

— Дай подержать ружье.

— Нельзя. Не полагается.

Тут их разговор прервали. Ударил церковный колокол, людей сзывали на митинг.

Со всех сторон повалил народ. Одни шли радостно, другие из любопытства, третьи с затаенной злобой и из желания подсмотреть, подслушать.

Пошли на митинг и солдаты, и наши ребята.

— Товарищи,—кричал оратор,- да здравствует Советская власть! Да здравствует освобождение всех трудящихся от помещиков, генералов и прочих кадетов! Вся Россия большевистская, да здравствует наш вождь Ленин и Советы! Земля вся будет крестьянам, фабрики и заводы рабочим. Никакой чтобы, значит, теперь розни. Что казак, что мужик псе братья. Все бедные, все. кто кровь и пот проливает за кусок хлеба,—все братья, все пролетарии. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Опять же которые помещики и генералы, что нашу кровь пили и на германский, австрийский и турецкий фронт посылали, а сами вино пили да в золоте и всяком благополучии купались, которые кадеты, Бардижи* и временное правительство, и которые всем нам, рабочим и крестьянам, могилу копают — всех их долой, и чтоб их не было! Да здравствует свобода, Советская власть!

— Да здравствует Советская власть!—разнеслось по площади.

— Ура! Наша взяла! —орал, надрываясь, Васька.

Наступили новые дни. Над бывшим станичным правлением развевался красный флаг, а над дверями атаманского кабинета маляр Гришка вывел красною краской: „Да здравствует Советская власть". Тут же пониже, он прицепил дощечку с надписью: „Председатель комитета И. Глушин".

Васька с Павлушкой ходили козырем. Еще бы, им было чему радоваться. Павлушкин отец возвратился домой, а Васька тоже поджидал со дня на день своего батьку.

Глушин говорил на митинге, что при Советской власти школы не только для барчуков, не только для тех, у кого карман потолще. Теперь даже наоборот — в первую очередь кто победней, тому в школе и место. Вообще же при Советской власти неграмотных не полагается, и безграмотность срам и позор.

— Эй, беднота, тащи детей в школу—и ребят, и девчат,— закончил- так свою речь Глушин,— а учение объявляется всем бесплатное.

После митинга Глушин встретил как-то Ваську.

— Ну что, Василий, в школу, значит, а?

Васька расплылся в улыбку.

— Прилежно будешь учиться?

— А то что-ж. Конечно,учиться буду. Да я уже буквы знаю.

В станице появился новый человек, Герасим Пушкарев. Приехал он из города Екатеринодара, несколько недель тому назад взятого большевиками.

О Пушкареве сейчас же заговорили в станице.

Говорили разное.

Все, сочувствовавшие Советской власти, очень его уважали, прислушивались к его голосу, советам и указаниям.

— Ишь, как ловко он все объясняет.

Несшие гарнизонную службу красные бойцы говорили о Пушкареве так:

— Вот это да! Вот это бывалый парень. С этим, брат, хоть в огонь, хоть в воду — не пропадешь, потому голова! Сразу видать-из рабочих. Одно слово большевик.

Ну, а тем, кому Советская власть не нравилась, те по уголкам шептались:

— Понимаешь,—говорил приятелю лавочник харчевни,— как приехал, так прежде всего из хаты икону вынес. Позвал хозяйку и говорит: „возьмите эту дощечку, у меня есть получше картины“,—да и поразвесил какие-то портреты. Хозяйка обиделась да и спрашивает, что это, мол, за люди на твоих картинах понарисованы, а он отвечает:—вожди, мамаша, вожди наши революционные. Вот это говорит, Ленин, а это... вот даже забыл, как он его назвал, Кармас какой-то.

— Як, як?

— Да Кармас, говорю, или Карлас,— не упомню.

— Может Карл Маркс?—поправил присутствовавший при их разговоре инспектор гимназии.

— А может и Карла Марс, кто его знает.

— Так-с... Ну-с?

— Ну, так вот. Что же это за человек, раз он вместо, икон немца на стенку повесил?

— Большевик,— ясно. И Россию-то они Германии продали, да немцы-ж к нам и Ленина прислали*.

— Говорят, что в городе большевики все церкви спалили и всех попов повесили.

— И я оце чув.

— А кто в церковь ходит, так пулеметом расстреливают.

— А шо-ж, так воно и есть.

— А вы ничего не чулы, правда це, аль брехня?—обратился один из собеседников к инспектору гимназии.

— Не слышал, но возможно, что и правда,—ответил тот, поглаживая то место на петличке, где еще так недавно у него красовались царский герб и звездочки, означавшие его чин.

* Ленин прибыл из за границы (Швейцарии) в Россию вскоре после февральской революции и сейчас же приступил к организации борьбы с временным правительством Керенского. Враги коммунистической партии стали распространить нелепые слухи, будто Ленин приехал их Германии в запломбированном (запечатанном) вагоне для работы в пользу германского императора Вильгельма.

Да и не то еще говорили враги Советской власти.

Пушкарев — рабочий каменноугольных шахт, тайком пробравшийся на Кубань по поручению партийного комитета. С ним приехал и его 12-летний сын Филька.

Не хотел его брать с собою отец, да не на кого было оставить. Раньше Филька работал с отцом в шахтах.

Мать свою Филька не помнит. Ему еще не было года, когда она умерла от тифа.

Филька быстро сдружился с Васькой и Павлушкой. Часто они собирались за сараем, выходившим глухою стеною в сад. Тут они построили себе из камыша просторный шалаш, устроили из ящика стол, перетащили сюда свои пожитки, словом зажили на славу. Филька — парень бывалый, и много интересного рассказывал товарищам.

Как-то ребята возвращались с прогулки в станицу и, проходя мимо кузницы, затеяли ссору с работавшими там мальчиками. Чтобы напугать врагов, один из мальчишек схватил щипцами из горна кусок раскаленного каменного угля и стал им грозить. Филька ловко выбил у него из рук щипцы и накостылял ему шею.

Кузнецы отступили. Тем временем упавший на землю кусок каменного угля Васька погнал по улице палкой.

— Да ты его в воду, он враз остынет,—посоветовал Павлушка.

Васька окунул уголь в первую попавшуюся лужу, потом обмыл его и положил за пазуху.

— На чорта ты его берешь?—удивился Филька,—подумаешь какое добро. У нас на шахтах этого угля ни счесть, ни перечесть. Я его сам добывал.

— А где-ж его добывают?

— Где! Конечно, в земле. Не знаешь что-ли?

— А как же его добывают?

Филька был очень удивлен, что его товарищи не знают такой простой вещи. Ему, работавшему на шахтах, казалось, что все должны знать, как и где добывается каменный уголь.

Когда ребята пришли в свой шалаш, Филька презрительно покрутил в руках кусок перегоревшего угля и начал свой рассказ.

— Ну, вот, слушайте, ребятежь, что я вам расскажу,— начал важно Филька:— Каменный уголь лежит глубоко-глубоко в земле, —сажен на сто-двести, а то бывает и более.

— Врешь,— рассмеялся Павлушка,— как же это человек под землю влезет?

— Дура ты, Павлушка,—презрительно отозвался Филька,— а что-ж ты...

— Да ты не перебивай,—одернул Павлушку Васька.— Рассказывай, Филька.

— Под землю люди через шахту попадают. Выроют колодезь глубокий, глубокий, такой, что если в него глянуть, так дна сроду не увидишь, а над таким колодезем высокую башню строят. Рядом с башней тоже большой кирпичный дом ставят, а в нем машины разные. В башне такой вал устроен, на который канат наматывается, а на этом канате в шахту, в колодезь-то этот, рабочих в большой такой клетке спускают.

— А кто-ж этот вал крутит?

— А вал крутит машина, что в большом доме стоит. Эта-ж машина из шахты по трубам дурной воздух, газ ядовитый, выкачивает, чтобы рабочим дышать внизу легче было.

— А страшно в шахту спускаться?

— Как привыкнешь то ничего, а с непривычки, ребята, страшно. Клетка вниз летит —ух, аж дух захватывает.

— Ну, что-ж, в том колодце и роют уголь? — спросил Васька.

— Не в колодце, голова твоя садовая, а вот как: в стенках колодезя есть отверстия, вроде как большие двери или ворота. Подъедет клетка к этому отверстию и станет. Вот как в это отверстие войдешь,— тут перед тобой и начинается такой длинный, длинный коридор. Идешь, идешь и конца ему как будто нет. А в коридоре тьма, хоть глаз выколи. Такие коридоры штреками называются. От штреков вправо да влево в разные стороны еще штреки тянутся.

— А как же те шпреки не обваливаются?

— Да не шпреки, дурова ты голова, а штреки.

Штреки, штреки, перештреки,—запел Васька, чтобы не забыть этого слова.

Филька улыбнулся:

— Эх, вы, деревня!

— Ага, деревня,—огрызнулся Павлушка,—а хлеб-то, небось, в шахтах из деревни едите!

— А вы в город на поезде ездите, — поезд-то, паровоз-то, каким углем топите? В степи он у вас растет, что ли?

Ребята рассмеялись.

— Друг дружке, значит, пособляем,—решил Васька.

— Непременно,— сказал Филька.—Вот отец-то и говорит, что рабочему без крестьянина, крестьянину без рабочего никак нельзя. Поэтому они вместе заодно и действуют против буржуев да кадетов.

— Так,—сказал Васька, — ну, а как же все-таки эти штреки-то не обваливаются?

— А они подперты бревнами с боков да и сверху. Местами вроде, как деревянные стены; вот они и держат штрек, чтобы он не обвалился. По штрекам рельсы бегут, вроде как на железной дороге, только поуже да поменьше, а по тем рельсам открытые вагончики бегают. В вагончики уголь грузят. Нагрузят это их, посцепляют друг с дружкой, а лошадь везет. На вагончиках-то я и работал, лошадью правил. Погонщиком я назывался.

— Да неужто там и лошади есть?

— Ага. Смирные да тихие. Как попала в шахту лошадка, так значит и до свиданья: пока издохнет, в шахте остается. Обвяжут это лошадь, чтоб ни ногой, ни головой не дергала и спустят в шахту. Не только человек, а и лошадь страшно боится туда спускаться. Помню, раз у нас спустили в шахту коня, а он по дороге со страху взял да и околел.

— Да ну?

— Ей-право. А ты думаешь, что? Ну-ка тебя с непривычки спустить в шахту, так тоже, небось, штанишки-то мокрые будут.

— Ну, да, задаешься ты, Филька.

— Спросите отца, он вам не то еще расскажет. Раз один парень, здоровый, уже лет пятнадцать ему было, впервые в шахту полез. Так понимаете, ребята, доехал он донизу, ему говорят —вставай, а он как сидел в клетке на корточках, так сидит. Ему опять—вставай, а он, хоть бы что, сидит и молчит-Глянули, а он почти не дышит. Насилу в себя привели. Вроде как полоумный стал. Хотели его назад наверх тащить, а он боится к клетке подойти. Насилу уговорили.

— Ну что-ж, он потом больше так и не спускался в шахту?—спросил Павлушка.

— Чего не спускался? Спускался, привык. Жрать захочешь, так не только в шахту, куда хочешь полезешь, раз заработать на харчи надо.

— Тяжело работать в шахтах?

— А вы думали легко? Это вам не сено косить. Ну, слушайте дальше. Где штрек кончается, тут перед тобой стена каменноугольная. В шахте духота, жарища. Наши рабочие рубахи с себя скидают, а то бывает—так и вовсе нагишом работают. Штрек низкий, в нем часто и не встанешь. Забойщики лежа работают, либо сидя.

— Что за забойщики?— удивились ребята.

— Рабочие, что киркой уголь отбивают. Они и называются у нас забойщики. Лежит такой забойщик на боку, или на спине и отбивает куски угля, а над ним глыба висит. А бывает так, что висит, висит, да и грохнет! Тут забойщику к конец. Был — и нет человека.

— Да ну, как же это так?

— Да уж так. Мало ли у нас таких случаев было. Да и не то еще бывает. Вон отец говорит, что попы людей адом стращают, а нехай бы поп в шахте поработал, тогда б он знал, что такое ад. Ох, и не любит мой отец попов, ох и не любит брехунов!

— А у нас, попы водолазами называются,— засмеялся Васька.

— А у нас, ребята, как увидят что поп дорогу перешел, так плюются три раза.

— Да ну?

— Ага. Тьфу, тьфу—говорят,— чтоб ты сдох, длинногривый.

— Да,—продолжал Филька, а есть такие места, что лошади не пройти, низко очень. Тут вместо лошади человека запрягают.

Васька с Павлушкой разинули рты.

— Не верите?—спросил Филька.

— Конечно, врешь. Что-ж это из человека лошадь делают, что ли?

— Спросите отца, коль не верите. Катальщик —такой человек называется. Где лошади не пройти, там он на четвереньках ползет, а к нему тележка подвязана, а в тележке той каменный уголь. Вот он его и везет. Вот она какая штука — уголь. Думаете, дешево рабочему дается? Это хозяину дешево, он на а втомобиле (так в оригинальном тексте) катается, а рабочий на четвереньках в шахте ползает.

— Вот, Павлушка, а мы-ж ничего этого не знаем,—сказал Васька.

Павлуша молчал. Он не сводил глаз с Фильки. Филька теперь ему представлялся совсем необыкновенным мальчиком.

— А то у нас еще инженер был,— продолжал Филька.— Квартира у него в шесть комнат, и автомобиль, и повар, и кухарка, и губернатка. А губернатка та за ручку Сашку водила, а у Сашки, инженерского-то сына, штаны бархатные до коленок, а рубашка голубая с белым бантом. Каждый день с губернаткой на автомобиле Сашка катался. Раз в воскресенье садится Сашка в автомобиль, наши ребята подходят к нему и говорят: „покатай нас, Сашка", а он нос задрал и отвечает:

— „Сначала умойтесь, а потом на автомобиль лезьте".

— Ну, а наши ребята ходят, конечно, черные. Шесть дней в шахте пробудешь, так не очень-то отмоешься. Вот они ему, Сашке-то, и говорят:

— „Сволочь ты, Сашка, когда такое дело",—плюнули ему в рожу и пошли. Тут губернатка вскочила:

— „Дикари вы,— говорит,— чумазые".

Был у нас парнишка, чудак такой, Колька Зуев. Набрал он каменноугольной пыли, возьми да и обсыпь губернатку. Было на ней платье белое, а то вдруг сразу стало черное. Тут, братцы, смеху было! Так и не поехала,—домой чиститься пошла, а Сашка кричит:

„Полицию папа позовет".

Колька Зуев к нему:

— „Хочешь обсыплю?"

Тут Сашка как заревет:

— „Папочка!"

Со смеху было животы порвали.

— Что-ж его Колька обсыпал?

— Какой там обсыпал. Сашка, как дернул с автомобиля, так только пятки засверкали.

— Слушай, Филька,—обратился к нему Павлушка, очень увлекшийся его рассказом,—а как это шахтеры в темноте работают?

— Зачем в темноте?— возразил Филька:—У шахтеров есть такие особые лампы. Шахтер лампу к себе прицепляет, либо где-нибудь к стенке привешивает. Теперь новые лампы безопасные, а то вот старики рассказывают, что раньше лампы плохие были и от них много несчастий случалось. В шахте газ такой есть, рудничный газ называется. От него может быть такой взрыв, что штрек обрушится и люди все погибнут. От плохой лампы легко может взрыв случиться. Теперь на лампочках такая сетка устроена, что, если в шахте рудничный газ на огонь попадет, то он в лампочке под сеткой вспыхнет да там и сгорит. Дым через сетку выйдет, а пламя не выйдет. Вот и не опасно.

— Был такой у нас случай: один шахтер закурить трубку захотел. Взял да и поднял сеточку, а тут как раз газ рудничный скопился. Как ахнет! Что тут было! Словно гром по всей шахте пошел. Штрек весь исковеркало. Прибежали на взрыв люди, а шахтер, что трубку закуривал, под стенкой с пробитой головой, с переломанными ногами мертвый лежит. Хорошо хоть близко людей не было, а то всех поубивало бы. Опасное наше-дело, ребята. А то вот еще — вода. Под землей-то тоже всякие ручейки бывают. Где со стен течет, а где прямо по штреку ручеек бежит. В иных местах чуть не по колено в воде ходишь. Ручейки эти сводят в одно место, а оттуда по трубам воду наверх выкачивают. Наверху машины стоят,—разные такие насосы есть,—вот этими насосами машина воду-то и качает. Да разве за ней, за чортом, уследишь? Раз в одном штреке обвал случился. Ручейку-то, значит, течь некуда. Скопилась вода, а потом, как надавила, да как хлынет по другому штреку! А тут еще плотину, что воду держит, прорвало. Что тут было, братцы! Вагоны и лошадей враз смыло и понесло. Люди за выступы цепляются, кричат. Было в том штреке человек тридцать. Пока вода по колено была -держались, а потом и людей понесло Донесло их до шахты, где клеть ходит, да вместе с водой в эту пропасть и ахнуло. Ни одного в живых не осталось. А то еще вот, братцы, это при мне было. Работали три забойщика. Вдруг, что такое? Шум, треск, грохот! Шахтеры вскочили, переглядываются. Я стою ни жив, ни мертв. Потом стихло.

— Ну, не иначе, как обвал,— сказал отец.

— Бросились наши по штреку. Я за ними. Бежим. Вдруг что такое? Был штрек, нет штрека. Обвалился, дальше дороги нет.

Нам-то до подъемной шахты можно назад, путь свободный, а тем, кто за обвалом остался, ни туда ни сюда хода нет. Отрезало их. Что тут делать? Послал отец одного шахтера наверх, в контору доложить, а сам по обвалившейся глыбе давай киркой стучать. Постучит, постучит и слушает — не отзовется ли кто. Раз этак пять постучал и вдруг слышит — стучат по ту сторону. Ответ, значит, подают. Из конторы сейчас же рабочих дали. Прибежало шахтеров человек двадцать.

— Что делать? —спрашивают.

— Пробивать обвал, — говорят, надо.

Стали пробивать, а обвалилось столько, что в пять дней не пробьешь. Ну, шахтеры, конечно, принялись за работу без передышки. У нас уж так: как товарищей спасать, так уж сил своих никто не жалеет.

Рыли день—ни черта, рыли два далеко уж ход пробили, а все конца нет. С той стороны, где забойщики остались, все сигналы подают. Сначало часто сигнал стуком давали, а потом все реже и реже.

— Вот бедняги,—вздохнул Васька.

— Еще бы. Без еды, без воды да без воздуху разве проживешь?

— Тут мой отец говорит:

— Вот что —этак еще три дня пробивать будем, а до тех пор люди там умрут. Один выход взрывать стену надо.

— Взорвать-то недолго, - говорят другие, а как бы мы взрывом тем забойщикам не повредили.

Что тут делать? И ломать долго, и взрывать опасно. Судили, рядили и решили взрывать. Пробили в стенке узкую глубокую дыру, заложили туда динамиту, пристроили фитиль, снова забили.

— Ну, расходитесь,—крикнул отец,—сейчас, фитиль подожгу.

— Отбежали мы все подальше, завернули в боковой штрек и ждем. Только отец до нас добежал, а тут, как грохнет!

— После взрыва шахтеры снова к обвалу побежали. Здорово стенку разворочало. Забойщики-то взрыв слышат, соображают, что это их вызволяют, снова сигнал подают. Ну, тут от сердца отлегло, живы еще, значит. Дело пошло скорей. К вечеру пробили стену. Влезли туда, к забойщикам, а они и жизни не подают. Вытащили их в клеть, да скорей наверх. Двое живы остались, а один так в себя и не пришел, помер.

Филька кончил свой рассказ. Ребята молчали. Васька вертел в руках кусок каменного угля.

— Вот это так уголь,— сказал он.

— Вот это так шахтеры!—добавил Павлушка.

— Васька, где ты там? Иди сюда с ребятами,— позвала мальчиков Анна.

— Чего?

— Да иди-ж, говорят.

— Да чего вам?

— Идите, чаю со свежей булкой дам.

— Идем, ребята?—позвал Васька товарищей.

— Идем, есть здорово хочется,— быстро согласились те.

— Ну-ну, тише,— смеялась Анна, глядя на усевшихся за стол ребятишек.—Куда спешите? Ешьте спокойно, волчата голодные.

— Эх, мамка, если-б ты знала про шахты! Вот, мамка, интересно!

Вернемся немного назад, к тому моменту, когда мы оставили наших вояк Ганьку и Алешку.

Постояв несколько дней в станице, отряд большевиков двинулся дальше, по направлению к Екатеринодару.

Федор, добровольно взявший на себя роль дядьки, тщательно оберегал воинственных ребят.

Федор был добрый и ловкий парень. Если ниоткуда не угрожало опасностью, он всячески поощрял мальчиков к боевым действиям; учил их стрелять из винтовки, помогать у пулемета, подавать флажками сигналы, проводить телефон и прочим военным наукам. Но коль скоро наступала действительная опасность, он придумывал всякие способы заманить ребят в обоз или вообще в самое безопасное место, сам же бился в первых рядах.

Но однажды вышла беда.

Как-то отряд наткнулся на неприятеля. Оставив обоз за высокой железнодорожной насыпью, командир красных двинул свои силы вперед и занял край леса по другую сторону полотна. После непродолжительной перестрелки, большевики бросились на неприятеля и погнали его.

Ганька с Алешкой осторожно вылезли на насыпь. Вдали за лесом раздавалась беспорядочная, удалявшаяся оружейная пальба.

— Наши кадетов погнали,—ликовал Ганька.

— Так им, чертям, и надо.

— Жалко, что ничего отсюда не видно.

— Давай пройдем по полотну. С того поворота видно будет. Бери винтовку и айда.

Пройдя с полверсты, ребята увидели быстро отступающих кадетов и гнавших их большевиков.

— Ох, ловко-ж гонят. Гляди, гляди — вот пятки насаливают, так насаливают!—кричал Алешка.

— Эх, нам бы туда!

Не успел Ганька выразить своего пожелания, как вдруг увидел двух ползущих к полотну казаков со стороны, противоположной бою. Ганька кубарем скатился с насыпи и увлек за собой Алешку.

— Что ты, ополоумел, чорт!?—выругался Алешка.

— Молчи... Там, брат, кто-то крадется.

— Где?

— За кустами. Тсс...

— Да то, наверное, свои.

— Чего-ж свои будут на брюхах ползти?

— Давай глянем.

— Давай. Только осторожно.

— А как же они нас не видели?

— Да мы-ж за кустами. Нам сверху видно, а им снизу нет.

Мальчики осторожно выглянули на насыпь.

Минут через десять, в двадцати саженях на противоположной стороне насыпи показалась голова казака, за ним другая. Быстро оглядевшись, они поползли по полотну и остановившись, стали что-то поспешно делать.

— Гляди, рельсу свинчивают,— шепнул Алешка.

— Вот чорт! Что-ж делать?

— Давай стрелять.

— Погоди стрелять. Стрелок тоже нашелся. А если их там не двое? Если еще за кустами сидят? Тогда что?

— Так что-ж? Нехай, значит, рельсу крутят? Так, что ли?

- - Ну, и пусть крутят. Тебе что?

— Да, дурак, наш же поезд пойдет с красными. Тогда как?

— Наш поезд? Фу, ты, чорт! Тогда заряжай скорей!

— Готово.

— Без меня не пали. Цель левого, а я правого.

— Готово?

— Готово.

— Пли!

Разом грянуло два выстрела. Казаки прижались к земле и замерли. Минуту спустя, один из них осторожно, еле заметным движением, поднял голову.

— Гляди, живой!—шепнул Алешка.

— Тсс...

Поднял голову и другой казак и вдруг они оба быстро, как змеи, скользнули с полотна и скрылись в кусты.

— Эх ты, ворона, промазал!—выругал Ганька Алешку.

— А ты, не ворона?—ответил тот.

— Теперь, брат, оглядывайся, а то и они стрелять начнут.

— Давай.за насыпью к обозу бежать.

— Давай.

Мальчишки быстро спустились и побежали вдоль насыпи по полю. Вдруг им дорогу пересек ручеек, текший из каменной трубы, проходившей под полотном.

— Прыгай!—скомандовал Ганька.

Только что ребята собирались перепрыгнуть ручей, как увидели на насыпи своих врагов. Недолго думая, Алешка юркнул в трубу, а Ганька забежал за росшую над ручьем вербу.

Сверху выстрелили. Пуля над Ганькиной головой отбила у дерева кусок коры.

Ганька глянул в трубу. Алешкин и след простыл. На полотне тоже уже никого не было.

— Выходить или не выходить?—рассуждал Ганька, не сводя глаз с полотна. Пристально вглядываясь, он заметил за каменным столбиком, дуло винтовки.

Пригнувшись за деревом, Ганька замер.

В это время из-за леса показалась группа большевиков; Ганька стал махать им шапкой, предостерегая от опасности, но те ничего не замечали и шли в сторону обоза.

Ганька крикнул:

— Товарищи!

Те в недоумении оглянулись, отыскивая глазами кричащего.

Вдруг грянул выстрел. Не успел Ганька разобрать в чем дело, как с насыпи в ручей упал человек, а вслед за ним по откосу скользила винтовка. Через секунду снова грянул выстрел и все стихло.

Шедшие по полю большевики со штыками на-перевес бросились на полотно. Ганька выскочил из засады и присоединился к ним. Взбежав на откос, он увидел лежавшего навзничь Алешку и бросился к нему.

— Что с тобой, Алешка?

Алешка тихо стонал.

Вот что произошло: пока Ганька сидел за вербой. Алешка через трубу выбежал на другую сторону полотна и осторожно полез на насыпь. Там он снова увидел своих врагов. Они залегли за каменные столбики, стоявшие вдоль полотна дороги и в кого-то целились.

Алешка щелкнул затвором винтовки. Казаки быстро вскочили на ноги. Алешка выстрелил и одни из них грохнулся с насыпи в ручей. Другой казак в то же время выстрелил в Алешку и бросился бежать.

Алешку подняли. Правая рука, немного выше локтя, оказалась простреленной насквозь. Раненому сделали перевязку и отнесли в обоз.

Ранение, к счастью, оказалось не очень серьезным,— кость осталась цела.

Ганька сидел возле Алешки и говорил:

— Как же это ты маху дал, а?

— Как увидел я, что они в тебя целят, так я их и бабахнул. Вот тебе и „маху дал".

— Да они бы в меня все равно не попали. Я за деревом сидел.

— А я знал, где ты там сидел? Вижу, куда-то целят, ну, я и того... Хотел другого, да не поспел.

После этого случая, на другой же день, Ганьку с Алешкой отправили в Темрюк домой.

Ганька было заупрямился, но ему было приказано „конвоировать товарища".

— Ничего Ганька,— говорил, утешая его, Федор,— это ты тоже военное дело делаешь. Должен же кто-нибудь раненых сопровождать. Это, брат, тоже важное дело. А потом—раз начальник приказал, так подчиняйся, товарищ. Что-ж это за солдат, да еще большевик, коли дисциплину не признает? А Екатеринодар, что ж поделаешь, как-нибудь уж и без тебя возьмем...

Как ни рвался Ганька вперед, но пришлось подчиниться.

Поехал он с Алешкой в Темрюк.

Их обоз, состоявший еще из двух раненых бойцов, сопровождал отряд из четырех конных большевиков.

Путь в Темрюк лежал через Васькину станицу.

Однажды Васька вбежал, запыхавшись, к Павлушке.

— Павлушка! Идем, те приехали.

— Какие „те"? Кто такие?— удивился Павлушка.

— Да мальчишки. Помнишь,—те большевики, мальцы, что с ружьями, что с солдатами на войну пошли?

— Да ну? Где же они?

— Возле больницы. Тот, что побольше, чумазый, ранен. Белой тряпкой рука обвязана, а сам бледный-бледный, как полотно, и все стонет.

— А другой?

— А другой ничего. За ним, за товарищем, ухаживает. Доктор вышел, смотрел. Пойдем к ним.

— Идем.

Ребята побежали к больнице.

У Алешки с рукой получилось осложнение. Осмотрев больного, доктор настоял на том, чтобы его на время оставили в больнице.

— Товарищ доктор, а где-ж мне быть? —спросил Ганька.

Доктор удивился.

— Да, ведь, ты здоров. Зачем тебе оставаться?

— Так что-ж, что здоров. А что-ж я товарища брошу, а сам уеду?

Доктор не знал, что посоветовать Ганьке.

— Товарищ, а товарищ! — обратился к Ганьке Павлушка.

Каждый вечер мальчики навещали Алешку, здоровье которого понемногу поправлялось.

Стояли тихие летние вечера.

Большевики давно уже взяли Екатеринодар и продвигались дальше. В станице шла глухая борьба между большевиками и врагами Советской власти, однако, последние не решались выступать открыто и организовывались втихомолку. Многие из тех, кто не сочувствовал большевикам, а по возрасту подлежал мобилизации, убегали в плавни и скрывались там в камышах. Порядок в станице охранял гарнизон человек в сорок.

Тот, кто видел эти гарнизоны, тот их никогда не забудет. Люди были одеты в самые разнообразные костюмы. Кто в сапогах, кто в чувяках, а кто и босиком. На головах шапки, картузы, соломенные шляпы к даже фетровые котелки, сбитые, очевидно, с голов станичных франтов и дьяконов. О штанах и рубахах говорить нечего—рвань на рванье. Все это была самая отборная беднота, но зато и самые стойкие и непоколебимые защитники Советской власти.

Иногда гарнизон в полном составе, под командою Павлушкиного отца, шагал по главной улице с красным знаменем впереди. Толстобрюхие станичные богатеи выглядывали из своих калиток и ядовито улыбались.

— Ишь ты, вояки,—говорили они, презрительно глядя вслед доходившему отряду, — одна рвань, одна голытьба. Тьфу!

Не снилось им тогда, что эта рвань да голытьба освободит всех трудящихся от тех, кто жил и богател их трудами, не снилось им тогда, что эта рвань да голытьба создаст великий Союз Советских Социалистических Республик, которым будут управлять сами рабочие и бедняки-крестьяне.

С гарнизоном важно шагал и Ганька, который скоро стал в нем общим любимцем. Не отставали от Г'аньки и Васька с Павлушкой, да вся беда была в том, что ружей-то у них настоящих не было.

По вечерам же ребята собирались в больнице у Алешки. Доктор разрешил ему выхолить в больничный сад, где была раскинута большая полотняная палатка.

Наконец, Алешка поправился окончательно.

— Ну, мальчики, сказал доктор Алешке и Ганьке,— едет завтра наш фельдшер по делам в Темрюк, с ним и вы отправитесь. Поняли?

Ребята молчали.

— Чего-ж молчите?

— Не хочу, — сказал Алешка,— здесь так хорошо.

— Мало ли, что хорошо? А, ведь, отец с матерью, небось, ждут вас и не дождутся.

— А и впрямь,— сказал Ганька,— пора, Алешка, и до дому, Васька с Павлушкой тоже очень огорчились этой вестью: уж очень они сдружились с Алешкой и Ганькой. Но делать было нечего, приходилось расставаться.

Прощаясь с товарищами, Ганька с Алешкой подарили им по два винтовочных патрона.

— Берите, — сказал Алешка,— может когда и винтовку себе достанете, так и патроны у вас будут.

— А я в Темрюке у одного кузнеца револьвер достану,— сказал Ганька,— и пришлю вам. Есть у меня знакомый кузнец, у него за муку можно револьвер выменять.

Уехали ребята.

— Теперь, Павлушка, что будем делать?

— Что делать? Вдвоем будем.

Кое-где уже желтела листва. Чувствовалось приближение осени.

Филька Пушкарев, уехавший с отцом в город еще до прибытия в станицу раненого Алешки, снова появился с целой группой вооруженных большевиков, которыми командовал его отец.

Встретив Ваську и Павлушку, он отвел их в сторону и сообщил по секрету:

— Плохи дела, ребята, казаки восстают.

— Где? Неужто у нас?—-спросил Васька.

— У нас пока ничего. По другим станицам восстания идут.

— Откуда знаешь? Может вранье?

— Кабы вранье, а то правда. Отец говорил.

— А наши знают?

— А ты помалкивай, держи язык за зубами.

Но рост восстаний на Кубани ни для кого уже не был секретом. Всюду из уст в уста переходила эта весть. Кто передавал ее с тревогой, кто с недоумением кто с затаенной злобной радостью.

Большевики насторожились.

У Павлушкиного отца собралось совещание.

— Как быть? Обороняться? Отступать?

— Подождите, — сказал Павлушкин отец,— на днях будет здесь Епифан Ковтюх*, он даст все распоряжения, а пока усильте ночные патрули и зорко глядите кругом.

Гарнизон перешел на боевое положение. Ночью станицу охраняли патрули.

* Епифан Ковтюх один ил витых героев Красной Таманской Армии, совершивший знаменитые Таманский поход и имеющий не мало других военных заслуг в революционной борьбе пролетариата с буржуазией. Жив и сейчас и занимает одни из ответственных военных постов.

Заклятый враг Васьки, Тишка, опять поднял голову и холил по станице козырем.

— Что, Тишка, весел? — спрашивал его Васька.

— Так... Ничего,— отвечал тот с затаенной улыбкой.— А чего мне плакать?

— Своих что ли ждешь?

— А разве будут? —еще язвительней переспрашивал Тишка.

В ту же ночь на краю станицы зарезали слесаря Антонова, одного из самых деятельных большевиков, работавшего в ревкоме. Вместе с ним убили его жену и двух дочерей, из которых старшей было не более 13 лет.

Усилили охрану. Чуть смеркалось, на улицах не оставалось ни души. Патрули останавливали прохожих.

Ночью невидимые тени скользили из двора в двор, ползли змеей, прижавшись к земле; минуя немногочисленные патрули, выскальзывали вон из станицы и скрывались во мгле, уходя на хутора и в плавни, где собирались готовившиеся к восстанию казаки.

Тишина и жуть охватила станицу. Изредка то тут, то там раздавались тревожные выстрелы и опять все смолкало.

В одну из таких ночей Филька с Павлушкой сидели у Васьки в сарае. Переговорив обо всем, что видели и слышали днем, ребята легли спать.

Среди ночи Филька проснулся — ему понадобилось кой-куда. Накинув на плечи куртку, он выпил из сарая и пройдя шагов десять, он вдруг услышал хруст плетня в садике. Сначала он на это не обратил внимания, но когда плетень затрещал вторично и кто-то еле слышно свистнул, Филька насторожился. Прождав минуты три, он бесшумно прошел в сарай и разбудил товарищей.

— В саду какая-то сволочь бродит, ребята.

Наскоро одевшись, мальчики один за другим выползли из сарая и стали слушать. Кругом была мертвая тишина.

— Поползем в сад,— предложил Филька, вытаскивая из кармана большой складной нож.

— Ладно, только тихо, чтоб ни-ни...

Поползли гуськом, на четвереньках. Впереди Филька с ножом в зубах, за ним Васька и Павлушка. Осторожно, ощупывая каждую кочку, каждую веточку на земле, чтоб ничто не хрустнуло, ничто их не выдало, мальчики подвигались вперед. Время от времени Филька останавливался и прислушивался. Доползли до плетня. Все тихо, вокруг ни души. Вдруг в соседнем саду под амбаром вспыхнул и сейчас-же потух огонек. Видимо, кто-то закурил папиросу.

Филька подал знак молчания, а сам, припав к плетню и пристально разглядывая тьму, увидел несколько человеческих фигур, наклонившихся над землею.

Подползли к плетню и Васька с Павлушкой.

Освоившись с темнотой, ребята стали различать окружающие предметы. Теперь они ясно видели, что люди под амбаром рыли яму. Два человека усиленно работали лопатами, а третий, видимо, был на страже.

— Есть, вдруг сказал один из работавших и, положив на землю лопату, засунул в вырытую яму руку. Через минуту он вытащил какой-то длинный предмет, потом другой, потом третий.

— Все? — спросил тихо его товарищ.

— Тсс... сейчас. Помоги.

Общими усилиями они вытащили еще какой-то ящик.

— Скорей! — торопил их часовой.

Теперь они все трое принялись поспешно зарывать выкопанную яму и утаптывать ее ногами. Затем они подняли выкопанные из земли предметы и понесли их в сторону плетня,, за которым сидели ребята. Шагах в двух они остановились.

— Зароем, у Журбина в саду,—сказал один из них.—Здесь сам чорт не догадается. Кто будет у большевика оружие искать? Чортовы большевистские патрули по казачьим дворам оружие ищут. Сенька на их сторону перешел, а он, кажется,, знает, что наши винтовки здесь зарыты. Еще выдаст, собака. А как понадобится, так мы их из Журбинского сада враз выкопаем. Глубоко зарывать не будем. Землей притрусим и ладно.

Поняв всю опасность своего положения, мальчики незаметно и бесшумно отползли от плетня в чащу кустарника и залегли в нем, затаив дыхание.

Казаки тихо перелезли в Васькин сад.

Васька лежал рядом с Филькой и многозначительно толкал его локтем в бок. Вот, дескать, открытие, так открытие!

Через полчаса казаки, закончив свое дело, ушли.

— Вылезай!— попробовал было скомандовать Павлушка, но Филька так здорово ткнул ему в бок кулаком, что тот сразу прикусил язык.

Минут через десять, удостоверившись, что вокруг никого нет, Филька осторожно дал знать товарищам, чтобы они ползли за ним.

— Куда ж ты? —удивился Васька.

— В сарай.

— А за ружьями?

— Вот, как дам по морде! Хочешь все дело испортить?

Ребята решили слушаться Фильку и беспрекословно поползли за ним.

В сарае Филька спросил:

— Лопата есть?

— Есть,— ответил Васька.

— Ройте яму!

Васька вытащил из угла сарая лопату и пошел к выходу.

— Куда, чорт, пошел?

— Копать винтовки.

— Балда дурацкая, ничего сообразить не можешь. Давай сюда лопату!

Отобрав лопату, Филька принялся рыть яму в сарае.— Готово, теперь за мной.

Соблюдая все предосторожности, мальчики снова пробрались в сад, выкопали зарытые казаками винтовки и небольшой ящик с патронами, снова засыпали яму, придав ей прежний вид и перенесли свою добычу в сарай.

— Закапывай.— скомандывал Филька.

— Чего закапывать? — попробывали было протестовать Павлушка и Васька,— возьмем винтовки себе и все.

— Закапывайте, идолы! Вам говорят или нет?

— Да ты что за командир тут? Что ты, Филька, задаешься?

— Тьфу, - плюнул Филька с досады, — да что у вас головы или кизяки на плечах? Кто-ж это вам даст винтовки? Да старшие ребята в два счета их у нас отберут. Они и так у казаков по хатам оружие ищут. Вон у Петки одна сабля и больше ничего нет, у Гаврилы штык, а у Мишки охотничья одностволка. Что-ж они нам винтовки оставят?

— А, ведь, верно,— согласился Павлушка.-—Если отступать придется, вот у нас и оружие будет. Зарывай ребята!

Павлушка достал из кармана два патрона, подаренные ему Ганькой и Алешкой.

— Слышь, Васька, давай и свои патроны сюда же сховаем. Целей будут.

— Верно,— согласился Васька.

Покончив с делом, ребята выглянули еще раз во двор, прислушались, нет ли какого шума, и, убедившись, что кругом все спокойно и тихо, снова завалились спать.

— А ты стрелять умеешь? —спросил Васька Фильку.

— Умею. А ты?

— Ни разу не стрелял.

— Большое дело,— сказал Павлушка,— нажал курок, а она и ба-бах!

— Да ты-то когда стрелял?

— Чего-ж тут мудреного?

— Да вот мудреное или нет, а сам-то, небось, не стрелял.

— Большая штука, подумаешь. Чего тут такого...

— Да куда она заряжается?

— Куда!? В середку.

— Ну?

— Ну, и ба-бах!

Наконец-таки Васька дождался отца, от которого Анна последнее время долго не получала писем. С германского фронта Ивана Журбина перевели с полком в Турцию, где его и застала Октябрьская революция. По примеру многих солдат Иван Журбин также бросил фронт, но прежде чем добраться до Новороссийска, ему много пришлось пережить и испытать. Всюду встречались отряды кадетов, которые пытались обезоруживать возвращающихся с фронта, но те без борьбы не сдавали оружие, чувствуя, что им еще не раз придется столкнуться с кадетами не на жизнь, а на смерть.

В Новороссийске Иван вздохнул свободнее. Правда, там революционный комитет существовал из смешанных партий, т.е. не из одних только большевиков, но во всяком случае там не было кадетского разгула.

В Новороссийске Журбин задержался, так как заболел тифом. Выздоровев, он отправился домой.

— Мамка! мамка!—кричал Васька, увидев идущего по двору отца.—Мамка, отец приехал! —и что есть духу помчался он навстречу долгожданному гостю. Подбежав к отцу, Васька остановился перед ним, как вкопанный, и от волнения мог произнести только одно слово:

— Папаня!

Журбин, бросив на землю поклажу и винтовку, наклонился и обнял Ваську. Хотел по старой привычке поднять его на руки, да заметил, что мальчишка за это время совсем уже вырос.

— Василек, да неужто ты уже такой большой?

Через несколько дней Павлушка прибежал к Ваське и,запыхавшись, сообщил:

— Васька, наши отступают!

На другой день, 14-го августа, пришла жуткая весть: Екатеринодар пал. Екатеринодар в руках восставшего казачества и контр-революционного белого офицерства. Целый ряд крупных станиц и станция Тихорецкая также находятся в руках врагов. Отряды большевиков на Таманском полуострове и в части станиц, расположенных вдоль Кубано-Черноморской железной дороги, оказались отрезанными от главных военных сил Советской Республики.

Враг надвигался со всех сторон.

Прибывший в станицу Полтавскую Епифан Ковтюх принял командование отрядом.

Из станицы потянулись сотни фур с семьями и скарбом большевиков. Многие до последней минуты не верили, что придется покидать насиженные родные места. Встревоженные люди бегали из хаты в хату и спрашивали:

— Вы что, уезжаете?

— Уезжаем, голубчики вы мои! Страсти-то, ужасы-то какие! По станицам, где казаки власть захватили, жен и матерей большевиков шомполами до смерти засекают. А вы как? Неужели останетесь?

— Нет уж, и мы, раз такое дело. Куда же нам оставаться? Убьют.

И хата за хатой поспешно грузились. Сундуки, узлы, ящики, всякий скарб, все увозилось. Мебель же, кадушки, домашняя птица, свиньи и даже коровы—бросались на произвол судьбы.

Фура за фурой, подымая пыль, длинной вереницей тянулись по широкой дороге. Старики, дети и женщины сопровождали обоз. Взрослые мужчины и молодежь, все, кто способен был носить оружие, - отбивались от наседавших, кадетов.

Станица замерла. Изредка гремела запоздавшая фура с жалким домашним скарбом, охраняемая одним или двумя вооруженными людьми, с опаской пробирающимися вперед, так как из казачьих дворов, из за-густых ветвей предательской акации иногда раздавались по отступавшим выстрелы. Это какой-нибудь казак пробовал залежавшуюся под стрехой винтовку, упражняясь по движущейся мишени —покидающей родное гнездо большевицкой семье.

Павлушка с Васькой встретились у поворота широкой улицы, где их фуры остановились,- ввиду преграждения пути небольшим отрядом конницы, возвращавшейся из разведки.

— А где-ж Филька?—спросил Васька.

— А кто его знает. Я его ждал, ждал, а он, чорт, запропастился.

— А винтовку он свою взял?

— А я разве знаю? Как ты пришел за своей винтовкой, я и Филькину вытащил было, а потом снова в солому зарыл. Мать силком на фуру усадила и мы поехали. Так там винтовка и осталась. Филька, наверно, взял.

По пути отступления количество беженцев все увеличивалось и увеличивалось.

Беспрерывной вереницей тянулись сотни фур с семьями отступающих большевиков, которых со всех сторон теснили казаки и белоофицерские отряды.

Кольцо врагов становилось все плотнее и плотнее. Единственный путь для отступления оставался на Новороссийск.

По мере того, как враги получали все больше и больше подкрепления — и боевыми припасами, и снаряжением, и фуражем,—положение большевиков становилось отчаянней: артиллерийские снаряды и другие боевые припасы таяли с каждым днем. Приходилось беречь буквально каждый патрон. Чуть ли не на третий день отступления Ковтюху у станицы Троицкой пришлось отбиваться от наседающего врага одними штыками.

Надо было видеть, как отчаянно дрались большевики. Надо было видеть этих железных, непоколебимых людей, бросавшихся со штыком на-перевес в гущу хорошо вооруженного и многочисленного противника. Надо было видеть, как, окруженный несколькими конными казаками, красный боец, истекавший кровью, бросался от одного врага к другому, нанося страшные удары прикладом ружья. Надо было видеть, как красный пехотинец сбрасывал с седла своего врага и овладевал его лошадью. Надо было видеть, как стойко умирали большевики под своим красным знаменем, чтобы понять, как крепко верили они в правоту своего дела.

Для Васьки, Павлушки и Фильки наступили тяжелые дни.

Но мальчики не унывали. Общая обстановка военных действий захватывала их. Усидеть в обозе было им не под силу. Они рвались туда, где их отцы ожесточенно дрались с врагами.

Слезы матерей и грозные оклики отцов, прогонявших их с передовых позиций, повторялись все реже и реже. Наши юные герои-большевики как-то незаметно стали неизбежными участниками и крупных сражений, и мелких перестрелок. Правда, в самых страшных кровопролитных рукопашных боях они не участвовали.

— А что, ребята,— говорил товарищам Филька,—а вдруг в рукопашную придется?

— Так что-ж?

Путь до Новороссийска лежал через горы. Несмотря на все лишения и опасности, связанные с боевой обстановкой, мальчики были в восторге от окружавшей их природы.

— Глядите, ребята, какая горища — говорил Ганька,— вот-бы на верхушку забраться!

— Давайте вон по той горе полезем - предложил Павлушка, указывая на поднимавшуюся слева невысокую гору.

— Айда, ребята — крикнул Васька.—Глядите —вот и тропинка есть.

Мальчики свернули с дороги и стали подниматься по склону горы.

Минут через двадцать они достигли вершины небольшого холма, откуда как на ладони, увидели широкую долину расположенную между гор. По долине шла проезжая дорога, а по ней бесконечной вереницей тянулись обозы беженцев. С обозами тянулась и большевистская армия. А там, вдали, за холмами, грохотали пушки невидимого неприятеля, и эхо разносило по горам орудийный грохот.

— Поднимемся выше — предложил Ганька.

— Смотрите, ребята, как бы нам от своих не отстать — предупредил Филька.

— Ничего! Догоним. С горы в два счета сбежим.

Дальше горная тропинка шла лесом. Мальчики тронулись в путь.

Через полверсты тропинка привела их к вершине следующего склона, откуда она круто обрывалась в глубокое ущелье. Высокий и густой лес закрывал окружающее пространство.

— Здесь, ребята, хоть и выше, но из-за леса мы ничего не видим —сказал Алешка,—вернемся обратно.

— А если на дерево влезть? — предложил кто-то.

— А ведь правда,— ухватился за эту мысль Филька,— ну-ка ты, Васька, лезь на дерево, да живо.

Васька сейчас же исполнил приказание своего командира. — Ну что, видишь что-нибудь? — спросили его товарищи. — Лес, братцы, кругом да горы — ни черта не видно.

— А большую дорогу внизу видно?

— Немного видно. Наши обозы все идут.

— А белых чертей не видать?

— Не видать ничего.

— Ну, ладно, слезай.

— Постойте, ребята,— крикнул Васька.

— Что такое?

Васька не отвечал. Он уставился в одну точку и не спускал с нее глаз.

— Ну что ты там видишь?

Васька не отвечал и полез еще выше — на самую верхушку дерева, а через несколько минут быстро стал спускаться вниз.

— Ну что, что ты там видел?—окружили его ребята.

— А чорт его знает что: сам не знаю. Внизу по ущелью тоже дорога идет. Не такая, по которой наши отступают, а уже — две фуры с трудом разъедутся. И речка там по дну ущелья бежит.

— Ну так что-ж?

— Ну, так по той дороге конница идет.

— Чья? Наша? Белых?

— Да разве разглядишь? Похоже, что не наша. Ни одного красного знамени не видно. Должно быть белые.

— А много их?

— С полсотни. Должно быть разведка, или в обход зайти хотят.

— Далеко отсюда?—спросил Филька.

— Если от нас прямо вниз в ущелье спуститься—то до конницы версты две с половиной останется.

— Давайте выследим,— предложил Павлушка.

— Эх, кабы их отсюда пулеметом!..

— Вот что, товарищи,—сказал Филька, — пусть Алешка с Ганькой бегут к нашим, предупредят, а мы втроем в ущелье спустимся — следить будем.

— Ладно,— ответил Алешка, — а вы по своему пути знаки разные делайте, чтобы мы вас найти могли. Свежие ветки по тропинке бросайте.

— Хорошо. Бегите скорей, сколько хватит духу, а то как бы нам не пропустить белых.

Алешка с Ганькой быстро скрылись в лесу.

— За мной!—скомандовал Филька и стал спускаться с ребятами в ущелье.

Пройдя густые заросли, мальчики вышли на небольшую ровную площадку, круто обрывавшуюся над ущельем.

— Отсюда, товарищи, все видно,—сказал Павлушка.

— Да ты не стой, как кол,— рассердился Филька,—ложись!

По обожженой солнцем траве юные разведчики поползли к краю обрыва.

— Отсюда следить будем, — сказал Филька.

— А не наврал ты нам, Васька?—спросил Павлушка.— Где-ж твоя конница? Смотри — на дороге не видать ни души.

— А она там за горой. Видишь, дорога за гору заворачивает. Отсюда ничего не разберешь, а с горы, если влезть на дерево, далеко дорогу видно.

— Вот — товарищи, если-б отсюда да пулеметом шарахнуть! Эх, не успеют наши... Пока пулемет притянут, так от белых и след простынет.

— А ежели вперед с пулеметом зайти, на ту гору? — Васька указал рукой на уступ скалы, поднимавшейся над дорогой, версты за две впереди от них.

— А сколько это время надо пока туда доберешься! Думаешь на такую гору легко с пулеметом лезть?

— Как же быть, ребята? Ведь, наши и сюда-то не успеют пулемет притащить.

— Задержать бы белых как-нибудь...

— Как же ты их задержишь? Веревочкой что ли привяжешь?

Мальчики задумались. Вдруг услышали они тихий и нежный звон.

— Что такое?—удивился Павлушка.

— А кто его знает.

— Глядите,— указал Васька на покатый склон горы, спускающийся к дороге, с противоположной стороны,—стадо идет. А вон и пастух с ними.

— Быки-то какие лохматые, глядите-ка!

— Голова дурная. Да разве это быки? Это буйволы.

— А зачем они?

— Как зачем? На них ездят, пашут на них. Молоко буйволиное вкусное. Буйвол сильный. Где два быка нс вытянут, там один буйвол тянет. В горах дороги узкие—два быка рядом не пройдут, а один буйвол в узкую арбу запрягается и тянет огромные тяжести. Это у них, у буйволов и колокольчики привязаны, чтобы в лесу не затерялись, чтобы по звону найти их можно было.

— А едят их, буйволов-то?

— Кажется не едят. Нехорошее мясо у них.

— А что, ребята, — вдруг вскочил Васька, — а, что ежели...

— Чего ты?

Васька задумался. В голове у него складывался план.

— Ежели белых хитростью задержать?

— Как же это ты сделаешь?

— Стойте, ребята! А что если пастуха перехватить да в его одежду нарядиться, а как белые подойдут—начать им голову морочить? Там, мол, впереди большевики стоят, да то, да се. Пока они расчухаются да разведают, а тут и наши с пулеметом подоспеют. А? как, товарищи?

— А, ведь, верно. Такую бы штуку проделать—ловко бы вышло. Давайте попробуем. Как бы это только пастуха перехватить? Пока вниз до дороги спустишься, да до пастуха доберешься— много времени пройдет, а тем временем и белые покажутся. — Ведь, они вот-вот появятся.

— А может успеем?

— Не успеем — назад вернемся.

— Ладно,—согласился Филька, —Ты, Павлушка, оставайся здесь — наших ожидать будешь, а мы с Васькой вниз спустимся. Следи за дорогой. Если белые покажутся—дашь знать.

— А как же я дам знать?

— Стреляй, — посоветовал Васька.

— Я вот, как стрельну тебе по морде — так будешь знать,— возмутился Филька. — Разве можно стрелять? Белые сразу почуют, что им засада готовится. Ты вот что, —обратился он к Павлушке.—если что — вот эту глыбу вниз сталкивай. Мы следить будем. Как увидим, что по горе каменюка катится, так и будем знать, что белые появились.

Чуть заметными тропинками, держась за уступы, ветви и кусты, Филька с Васькой осторожно стали спускаться в ущелье. Время от времени они останавливались и чутко прислушивались, не загромыхает ли сброшенная сверху глыба.

Перебравшись через узкий горный ручей, мальчики перебежали дорогу и скрылись на опушке леса, где паслось буйволиное стадо.

Пастух, парень лет пятнадцати, тихо брел за стадом. Мальчики его окликнули:

— Эй, товарищ!

Увидев двух вооруженных ребят, пастух опешил. Он молча уставился на них и не произносил ни одного слова.

— Иди сюда; чего боишься!

— Ну, откликнулся пастух.

— Ты за кого —за белых или за красных?

— А вы кто?

— Ишь ты какой. Какое тебе дело? Ты-то за кого?

Пастух видимо растерялся. Сам-то он прекрасно знал, что стоит за красных, да как это скажешь? А вдруг перед ним белые.

—- Я так... я пастух... ничего не знаю.

— Боишься что ли?

Пастух молчал...

— Ну вот что,—сказал Филька,—нам надо белых захватить. Поможешь?

— А вы сами не белые?

— Дурной ты и больше ничего. Какие такие мы белые? На чорта нам нужно быть белыми? Да ты не бойся, мы красные.

— А где белые?

— А вот скоро на дорогу выйдут. Давай нам твое платье, мы им голову дурить будем. Понимаешь?

— Понимаю.

Пастух согласился.

Поменявшись одежей, Филька отдал пастуху свою винтовку и патроны.

— А как же я потом свое стадо найду?— спросил пастух.

— Найдешь. Не пропадет твое стало. Ну, айда, ребята!

Когда Васька с пастухом перешли дорогу, ручей и стали карабкаться на гору, Филька сломил длинную ветвь и вышел на дорогу. Постояв и почесав затылок, он пошел к стаду.

— Ну, вы, идолы кудлатые! Цоб! Цобе!

Буйволы мирно бродили по поляне и не обращали на Фильку никакого внимания.

Вдруг вдали послышался топот и говор и вся Филькина храбрость моментально исчезла. Тут только Филька понял, на какое рискованное предприятие он пустился.

— А вдруг среди белых одностаничники окажутся,— мелькнула у него мысль,—тогда что? Разорвет, ведь, на куски. И сам погибну и весь план пропадет.

Но отступать было поздно. Взяв себя в руки, Филька стал лупить веткой буйвола и кричать:

— Ну, дьявол! Куда залез? а! Цоб, что-б тебя черти взяли. Цоб на дорогу!

На дороге показался отряд. Филька делал вид, что никого не замечает.

— Цоб! Цоб, анафема! Ух ты, чорт окаянный!

— Эй, хлопец, что ты тут делаешь? — крикнул ему один из подъехавших всадников. Филька сделал радостное лицо и побежал им навстречу.

— Да вот то... (Филька чуть-чуть не назвал их товарищами, да во время удержался) вот того... чуть стадо не отняли красные. Насилу от них в ущелье угнал.

— А где красные?

— Да там впереди, версты за три. Шесть буйволов отняли. Сам насилу жив остался. Приставили наган ко лбу и кричат:

— Говори, где казаки?

— Ну, а ты что?

— А я почем знаю, где казаки? Да хоть-бы и знал, не сказал. Чего мне казаки плохого сделали? Пока у казаков пастухом был, так хоть кормили, а как эти красные пришли — так житья нс стало.

— А ты чей?

— Один. Сирота. Общество кормит.

— А много их там красных?

— Человек триста.

— Конные?

Пехота и обоз. Обоз застрял. Шесть буйволов у меня отняли, сукины дети. А теперь, что мне хозяин скажет?

— А станица тут далеко?

Филька опешил. Он совсем не знал местности и не находил ответа.

— Я с хутора,— ответил он уклончиво.

— С какого?

— Чего с какого? С нашего хутора. Версты четыре будет отсюда,— махнул он наугад.

— А как хутор-то называется?

— Хутор?

— Да ты что, дурачек что ли?

Филька мучительно думал, как ему извернуться.

— Может и впрямь дураком прикинуться,—осенила его мысль, но тут ему снова задали вопрос:

— Тебя как зовут?

— Антон, —выпалил, не задумываясь, мальчик.

— В какой стороне хутор?

Филька сделал неопределенный жест рукой.

— Да ты толком говори, бнсова душа, справа хутор от дороги или слева?

— Справа.

Тут выступил вперед другой казак:

— Як ты кажешь, хлопец, скилько верстов будет до хутори?

— Четыре или пять...

— По яку руку кажешь, по правую?

— По правую.

— А як тебе звать?

— Антон.

— Антон? Гм... А ты сам с того хутора? А когда-ж ты с того хутора вышел—утром, або с вечора?

— С... утра.

— Так... С утра, кажешь?.— усмехнулся казак.— А ну, хлопцы,—обратился он к окружавшим, — обыщите его. Шо це за хлопец такий, что с хутора, якого здесь зроду не було. Слава богу, оцю местность знаю, як свои пять пальцев.—А може ты не Антон, а який-небудь Иван, або Степан?—зло и насмешливо спросил он Фильку.

— Чего там не Антон, когда Антон...

Казаки стали обыскивать Фильку. В одном из карманов они нашли бумажку, на которой было написано: „Предъявитель сего пастух станины такой-то, Григорий Охотченко, 15 лет" и т. д..

— Шо це за бумажка,— спросил казак Фильку,—чье це удостоверение? Хиба тебе 15 лет?

— Это моего брата...

— А як твое хфамилие?

Филька опешил.

— Фамилия?... Петров!

— Як, як? Петров? А брат Охотченко? А?

— То двоюродный брат-

Казак покачал головой.

— Мал, мал, а брехать здоров.— Отправьте-ка его в штаб, може там разберуть, що це за пастух,— сказал он спокойно и вдруг неожиданно со всего размаху ударил Фильку плетью.

— Говори, бисов сын, що це все значит?

Филька вскрикнул от неожиданности и от боли.

— Що? Горячо?!—крикнул свирепо казак и снова замахнулся плетью.

— Говори, а то всю душу вытрясу!

Филька рванулся, но чьи-то крепкие руки схватили его за плечи.

— Э, нет, браток, не утечешь.

— Пусти!— крикнул Филька и, вырвавшись, побежал к лесу.

— Держить его, хлопцы, держить!

Филька мчался, что есть духу. Вот уж и лес близок, и гора крутая, конный по ней не поскачет.

— Стой, дьявол!—крикнул кто-то сзади, — стрелять буду!

Задыхаясь, цепляясь за острые иглы кустарника, ничего не видя пред собой, Филька продолжал бежать. Вдруг он споткнулся и упал. Сзади грянули один за другим два выстрела. Не успел Филька подняться, как его снова схватили. Дальнейшую мысль о побеге пришлось оставить.

— Говори: чей ты, откуда, а то тут же на месте в капусту изрублю,— набросился на него поймавший его казак.— Где красные?

— А я же сказал: там, впереди...

— Брешешь!

— Вот лопни мои глаза, не брешу.

— А ты сам откуда?

Филька молчал.

— Молчишь? Молчишь? Нагайки хочешь? Говори: от красных отбился?

Вдруг Фильку охватило отчаяние и злость.

— Ну, и отбился, а тебе что? Чего ты до меня прицепился?

— Ага, заговорил. Где-ж ты отбился?

— С беженцами шел, отстал, заблудился.

— Откуда ты?

— С Крымской станицы, соврал опять Филька.

— Кто твой отец?

— Отца нет, убили.

— Брешешь ты все, собачий сын. Ну, ладно, там в штабе с тобой разберутся.

Фильку под конвоем отправили в штаб, а разъезд повернул обратно.

— Может и на самом деле впереди красные,—сказал офицер.—Подождем, пока подойдут наши сотни. А за мальчишкой следите, чтоб не убежал. Мы этого прыща заставим развязать язык.

Наблюдавшие сверху мальчики видели всю эту картину и не знали, что делать. Стрелять - только погубишь Фильку, а своих с пулеметом все нет и нет.

— Что делать? — сказал Васька.

— Надо скорей своим дать знать—предложил Павлушка.— Где-ж это наши застряли, а?

— Я побегу на большую дорогу, узнаю, в чем дело.

Только что Васька собрался бежать, как из лесу выбежал Ганька.

— Ребята!—крикнул он,— наши с пулеметом вперед версты за три зашли, в ущелье сидят. Нехай казаки едут, отсюда их не трогайте. Идем скорей обратно к своим, а то совсем отстанем, белые совсем на нас наседают.

Мальчики опешили.

— Как? А как же с Филькой? Ведь Фильку казаки с собой захватили.

— Как, Фильку захватили?—удивился Ганька.

Васька быстро рассказал ему, в чем дело.

— Что-ж теперь делать будем?

— Глядите, глядите,— крикнул пастух,— еще казаки появились!

Действительно, из-за горы показались еще две сотни казаков.

— Вот это так история,— шепнул Васька, хватаясь за винтовку.— Ох, обойдут они наших!

А Филька-то, Филька... Как же Фильку вызволишь?

— Каюк Фильке... Разве теперь к нему пробьешься?

— Смотрите, и пулеметы у них.

— Вот собаки! Давайте в них стрелять отсюда.

— Отомстим за Фильку!

— Ложись, ребята!

Васька, Ганька, Павлушка и пастух залегли за камни.

— Ишь, чорт золотопогонцый, я-ж тебя уложу,— бурчал под нос пастух, целясь в офицера.— Теперь, ребята, я останусь с вами, теперь мне домой все-равно лучше не являться.

— А как же стадо?

— А, чорт с ним, оно наших толстопузых богачей. Нехай сами пасут!

— Пастух, теперь ты у нас за старшего будешь. Ладно?

— Ладно. Тише, Нехай ближе подъедут.

Казаки шли мелкой рысцой. Подпустив поближе первую колонну, пастух скомандовал:

— Цель по офицерам... Тсс... Пли!

Раскатистый залп понесся по ущелью. Два офицера грохнулись с лошадей на землю. Остальные два заряда ребята промазали. А может быть кого-нибудь легко ранили — трудно было разобрать.

— Два готово! — стиснув зубы, крикнул Павлушка.

— Эго я,—сказал пастух.

— Ну да, ты... Это я,—не соглашался Васька.

— Целься, ребята, еще... Пли!

В рядах казаков произошло смятение. Оглядывая вершину скалы, они искали врагов, но их, конечно, не было видно. Раздалась внизу команда и вдруг дождь пуль загудел над головами ребят.

— Прижимайся, прижимайся к земле, командовал пастух.—Бей по золотым погонам — пли!

— Ага! — вскрикнул Ганька, когда с лошади упал еще один офицер.— Подсадил кабана.

И в восторге он чуть не вскочил на ноги.

— Да ты что, сбесился, что ли! —испугался Васька.— Куда ты голову высовываешь?

— Пли! — не унимался пастух.

Вдруг внизу часть казаков спешилась и стала карабкаться по утесу.

— Эге, ребята, дело хужей. Тикайте! Да ползком, ползком! Куда вы, черти, поднимаетесь!

Ползком, от дерева к дереву, от скалы к скале, мальчики оставили позицию.

— Ну, теперь к своим. Бегом!

Выбежав на большую дорогу, ребята увидели, что она была пуста.

— Глядите, наши уже давно прошли.

— Теперь по дороге итти опасно. Идем лесом.

Версты через три мальчики наткнулись на свою заставу.

— Стой! Кто идет?

— Свои. Партизаны.

Присоединившись к своим, мальчики разузнали, где находится Алешка, побежали к нему и рассказали обо всем происшедшем в его отсутствие.

— Надо бы Филькиному отцу сообщить,— сказал он.

— Филькин отец ушел далеко вперед, с первой колонной.

— Эх, Филька, Филька! Вот хороший был товарищ!

— Да, такого, как Филька, не скоро сыщешь.

— Неужто убьют его?

— Чего там убьют? Кабы он был с оружием, а то так, пастух. Чего они пастуха убивать будут?

— Да, с них все статься может. Если еще к рядовым казакам попадет—ничего, а к офицерам—измываться будут, собаки.

Когда Фильку доставили в штаб, он, бедняга, совсем запутался в ответах. Конечно, трудно ему было выворачиваться, когда с одной стороны его ловили всякими хитростями на словах, а, во-вторых, били, не жалея сил. На одном Филька стоял твердо —не говорил, кто отступает, сколько их, кто командиры, сколько пушек, какие запасы снарядов и пр. Сам-то он всего этого хорошо не знал, но если бы и знал, все равно поклялся он отвечать на все такие вопросы двумя словами: „не знаю".

В остальном Филька признался: и кто он, и откуда, и зачем пастухом нарядился.

— Ну, я таких мальчишек еще не видел,—говорил белогвардейский полковник.—Упорный, дьяволенок, как скала. Если там все большевики такие, гак не скоро мы с ними сладим.

— Что-ж делать с этим мальчишкой, господин полковник?—спрашивал есаул, ведь он разведчик, шпион. Я бы его расстрелял.

— Куда его, такого прыща, расстреливать?

— Но, ведь, мы должны же у него узнать правду, а, во-вторых. неужели мы не сумеем заставить его говорить? Ведь, он, этот змееныш, под обстрел подвел нашу разведку.

— Очевидно, не сумеете, господин есаул,— ответил полковник.—Набрал этот прыщ в рот воды и хоть ты что!

Есаула это задело за живое.

— Ну ладно, посмотрим,—сказал он многозначительно и приказал посадить Фильку под замок.

Фильку втолкнули в какой-то темный подвал и заперли.

Не прошло и получаса, как явился есаул.

— Вот что,— обратился он к Фильке,-если ты мне не скажешь всего, я тебя ночью сегодня зарублю. Понял? Ты думаешь, я шучу? Я тебя, мерзавца, на мелкую окрошку изрежу. Подумай. Вечером я приду, и если ты не откроешь свой рот,— вот! —и есаул, обнажив шашку, погрозил ею Фильке.

Не ожидая ответа, он вышел, и дверь за ним сейчас же захлопнулась. За дверью Филька услышал голоса. Подбежав ближе и прислонившись ухом, он расслышал жуткие слова. Есаул говорил кому-то:

— Приготовь угли и железо. Раскаленным железом буду прижигать пятки, пока не скажет всего. Я докажу-таки полковнику, что сумею выудить у этого щенка все, что мне надо.

Филька замер.

— Неужели, неужели такие муки?—подумал он. И вдруг такая злоба и ярость обуяла его, что он, стиснув зубы, поклялся скорее умереть, чем проронить хоть одно слово. Но пережитый день окончательно отнял у него силы. Опустился Филька на колени, забился в угол и вскорости от усталости заснул.

Проснулся он когда уже село солнце. Сквозь небольшое решетчатое окно глядел тусклый серый вечер. Накрапывал дождь. Филька встал и подошел к двери. Прислушавшись к окружающей тишине, он постучал в дверь. На стук раздался оклик:

— Чего надо?

— Пусти.

Дверь тихо отворилась.

— Филька, ты?

Филька удивился. Кто мог звать его по имени? Но тьма не позволяла разглядеть вошедшего.

Филька молчал. Часовой вошел

в подвал, захлопнул за собой дверь и зажег спичку. Филька попятился назад. Перед ним стоял Семен, старший сын домохозяина, у которого жил в станице Филькин отец.

— Семен...--тихо сказал Филька.

— Тсс... Молчи... Ох, хлопец, хлопец, что-ж с тобой будет? Ведь этот гадюка палить тебе мясо станет. Ты думаешь, он только пугал? Знаю я его. Гляди...

Казак чуть приоткрыл дверь. За дверью стояла жаровня с раскаленными углями, на которых лежал нагретый до-красна кусок железа.

— Сейчас водки нажрется и придет. Это, брат, не человек, а зверь. Лучше ты ему все скажи. Не упирайся.

— Не скажу, не скажу ничего! - затопал ногами Филька.— Сдохну, а не скажу. Пусть пытает! — и, опустившись на пол, Филька заплакал.

— Ох, и дурный же ты хлопец. Да ты скажи все, он тебя тогда не тронет. Говори все, все равно твои далеко ушли, все равно их не догонят.

— Степан, неужто железом жечь будут?

— Будут. Говорю тебе--будут. Не держи язык, а то тут тебе и конец. Бачь — идет, идет!

Казак быстро выскочил из подвала и захлопнул за собой дверь. Вошел есаул. Он был сильно пьян и еле стоял на ногах.

— Ну, что, большевистский змееныш, надумал что-нибудь?

Филька в ужасе попятился к стене.

— Будешь говорить?

Филька молчал.

— Будешь говорить, я тебя спрашиваю?

Филька хотел что-то сказать, но от волнения не мог произнести ни слова. Тяжело дыша, он вдруг сжал кулаки и крикнул:

— Не буду говорить, не буду! Кадет! Сволочь! Ни слова не скажу!

Есаул, широко расставив пьяные ноги мрачно посмотрел на мальчика и кликнул казака:

— Давай огонь!

Казак вздрогнул...

— Ваше высокобла...

Есаул выхватил наган и крикнул казаку:

— Разговаривать? Разговаривать, каналья?

Казак, опустив голову, пошел и принес жаровню.

Есаул стал искать тряпку, которой он мог бы взять раскаленную с одного конца полоску железа. Не найдя, он крикнул Фильке:

— Снимай рубаху!

Филька бросился к дверям. Казак загородил ему дорогу. Есаул рассмеялся.

— Бежать? Нет, брат, не убежишь. Рубаху давай — мерзавец!

Весь дрожа, Филька снял рубаху. Обернув ею руку, есаул взял раскаленную с одного конца полоску железа и пошел к Фильке.

— Будешь говорить, змееныш паршивый?

— Не буду!

Схватив левой рукой Фильку за горло, есаул стал медленно подносить к его лицу страшный огненный кусок железа.

—- Будешь говорит?..

И вдруг...

И вдруг случилось то, чего никто из троих не ожидал. В руках казака, как молния блеснула сабля. Есаул выронил орудие пытки и, тихо вскрикнув, упал на пол с глубоко рассеченной головой. Казак страшным взором глядел на него, сжимал в руках окровавленную саблю и тяжело дышал.

— Ну як? Спытал? Дитя... железом?.. Сдыхай же, бисов сын, шакал!..

— Степан, Степан!—стонал Филька.

— Нычого... Не бойся... Доки я жив и ты будешь жить. Спокойно... Нехай еще трохи стемние... Вместе уйдем... До твоих, до красных пидемо. Ворог я теперь усим билым. Ворог, лютый ворог. Тихо... Теперь я, Филька, бачу, что твой батька правильно казав, що били звири.

Страшная, жуткая тишина.

В жаровне потускнели угли. В темноте еле можно было различить труп есаула.

— Идем... Идем за мной,—сказал казак.

Филька доверчиво прижался к нему.

— Степан, вместе уйдем, да? К нашим, да?

— Вместе, вместе, браток. Идем, держись ровно, не бойся. Смело иди, щоб люди ничего не заметили.

Выбравшись на улицу, Филька пошел за казаком.

— Стой, кто?— окликнули часовые.

— Это ты, дядько Петро?— спокойно сказал казак.— Оце я, Степан, хлопца до штаба веду.

— А, Степан? Ну проходи, проходи.

Так Степан с Филькой пробрались на окраину станицы.

— Теперь тихо, щоб ни якого шуму, ни якого шороха,— сказал Степан на ухо Фильке,—ложись, на брюхах поползем, бо застава тут, а там лисом, горами, ущельями до Новороссийску, а в Новороссийске может до красных пристанем...

— Ты, Степан, будешь с нашими? Большевиком будешь?

— Тсс... Ложись...

Тьма, свинцовые тучи, дождь и ветер в эту ночь были лучшими друзьями беглецов.

Благополучно минуя сторожевые посты, Степан и Филька добрались до лесу и скрылись в горах...

После отступления большевиков Тишка стал страшно важничать. Теперь он командовал всеми мальчишками и сводил кое с кем старые счеты. Правда, самые заклятые его враги. — Васька и Павлушка, ушли, но в станице все же остался кое-кто из ребят, державших Васькину руку.

На другой же день, как ушли большевики, Тишка решил посчитаться с Дашкой.

— Ага, попалась большевичка,— накинулся он на Дашку, встретив ее возле огорода, деда Мироненко.

Дашка не двигалась с места.

— Что стала, как пень? Хочешь в морду дам?

— Пусти, Тишка.

— Ага, теперь, небось, „пусти Тишка"! Ну, проходи, паршивая!

Дашка пошла своей дорогой. Дав ей отойти несколько шагов, Тишка запустил в нее кирпичем. Дашка от страшной боли вскрикнула, скорчилась и села, заливаясь слезами. На крик выбежали из дворов женшины.

— Кто это тебя, девочка?

— Тишка. Я его не трогала, а он меня кирпичем. — плакала Дашка...

Ночью Тишка пробрался к Васькиной хате. На дворе он наткнулся на какие-то темные фигуры, таскавшие из сарая солому.

Тишка узнал местного урядника и его племянника, скрывавшегося последнее время в камышах.

— Это я, Тишка,— сказал он.

— Чего тебе тут надо?

Тишка улыбнулся.

— Да тут же большевик Журбин жил.

— Ну так что ж?

— Спалить бы хату...

Урядник похлопал Тишку по плечу.

— Молодец! Добрый из тебя большевистский враг выйдет. Помогай таскать солому.

— А вы разве тоже?

Старшие рассмеялись и многозначительно переглянулись.

— Ну, ну—живей!

В безмолвии темной ночи под стрехой убогой покосившейся хаты, в которой еще недавно жил Васька с своими родителями, вспыхнули огненные языки, а через полчаса набатный колокол жутко звонил, сзывая станичников на пожар. Кое кто из сочувствовавших отступившим большевикам бросился было на помошь, но их живо прогнали.

— Нехай горит большевицке гниздо!

А тем временем поджигали уже Павлушкину хату.

Страшна была эта ночь.

Ненавидевшие большевиков озверелые люди выламывали двери и окна в покинутых отступившими хатах и растаскивали жалкий, брошенный на произвол судьбы, скарб.

В ту же ночь озарился красивым заревом пожара станичный овражек. Это пылала хата деда Мироненко.

Молча стоял дед на своем огороде, смотрев на догоравшую хату и тихо покачивал седой головой.

— Дедушка, может ведро с водой принесть?—хихикнул из-за плетня Тишка...

А на другой стороне станицы по глухому переулку разносился страшный, душу раздирающий крик:

— Ой, ратуйте, ратуйте* меня! Режут! Убивают!

Это кричала больная Федосья, муж которой ушел с большевиками.

* Ратуйте - спасите.

— Ой, люди добр...

И все стихло...

Темная, озлобленная фигура вытирала об Федосьин фартук окровавленный кинжал...

Настало серое, туманное утро.

В станицу вошел казачий разъезд. С винтовкою на-готове, с белой широкой повязкой на папахе, конные разведчики рассыпались по улицам и стуча в ворота звали всех на площадь.

Поп Евлампий в церковном облачении и с крестом в руках стоял на крыльце станичного храма, окруженный старыми казаками, державшими в руках хоругви, а тут же, напротив, у станичного правления быстро сооружали виселицу.

Собрался народ.

— А ты чего здесь, дед?—обратился один из вооруженных казаков к семидесятилетнему старику бондарю.—Чего тебе туг надо?

— Да вот, пришел послухать, чего тут говорить будут.

— Дай ему по лысой голове, крикнул кто-то.— Подслушивать должно быть пришел. Бей его, большевика?

Старик ничего не понимал да к тому же на одно ухо был глух.

— Как? Чего?—спросил он.

Кто-то подобрей сказал:

— Иди, дедушка, отсюда, а то как бы беды тебе не нажить.

Дед заковылял.

— Стой!- подбежал к нему вооруженный казак и выхватил шашку.— Голову сшибу, старая сволочь!

Дед остановился и развел руками.

— Чего ты, сынок, в чем дело?

— А в том дело, что убирайся отсюда к чорту, большевистская сатана.

— Да какой же я большевик? Мне уж в могилу пора. Я и так в толк не возьму из-за чего народ волнуется. Пришел поглядеть.

Казак стал было вкладывать саблю в ножны, как вдруг подскочил другой казак, тоже старый дед, лет семидесяти и, став за спиной полуглухого, начал делать знаки вооруженному, чтобы тот рубил бондаря.

Бондарь упал на колени.

— Неужели меня, старика?..

Сверкнула шашка и звонко ударилась о лысый череп старца. Потоки крови залили несчастному лицо, а поп, благословляя в эту минуту толпу и поднимая высоко крест, гнусавил:

— Постоим за веру и нашу Христову церковь!

Со двора станичного правления неслись душу раздирающие крики. Это секли шомполами жен, матерей и сестер ушедших в поход большевиков.

— Так ее, так!—подбадривала озверевшая толпа палачей.— Дай ей еще пару горячих!

А когда стих колокольный звон и стоны избиваемых, толпа ринулась к виселице, на которой качалось уже три большевика, три борца за волю рабочих и крестьян.

Тишка, на что был жестокий мальчик, и тот, взглянув на повешенных, попятился назад и, побледнев, прошептал:

— Что-ж они, чортовы души, делают? Хуже зверей!..¹¹

Но вернемся к нашим героям.

Теснимые сильным противником, обремененные семьями и домашним скарбом, большевики не были в состоянии задержаться в Новороссийске и двинулись вдоль побережья Черного моря на Геленджик, Туапсе и дальше.

Узкая полоса шоссе, по которому приходилось им двигаться, не давала возможности развернуть боевые силы. Всех вооруженных людей было около 20 тысяч и такое же количество беженцев. На десятки верст растянулось это необычайное шествие. Впереди — вооруженные, сзади — обозы и семьи бойцов.

Чтоб не дать возможности неприятелю настигать с тыла, каждый мост, по которому проходили эти тысячи людей, взрывался или сжигался.

С левой стороны шоссе поднимались высокие горы, с правой— оно обрывалось крутыми склонами к морю. Это давало неприятелю возможность обстреливать отступавших с моря и устраивать на каждом шагу засаду в лощинах и ущельях гор. Но отступавшим грозила смерть не только сзади и с боков, путь впереди также им был перерезан.

Однако, замкнутые в кольцо, большевики сметали на своем пути все препятствия. Босые, голодные, плохо вооруженные, они бросались в бой, сотнями гибли с красными знаменами в руках, но неудержимо стремились вперед.

Первым пролагал им путь неустрашимый Епифан Ковтюх.

Ганька, Алешка, Васька, и новый их друг пастух попрежнему держались вместе.

Как-то ночью, когда был отдан приказ готовиться к наступлению, мальчики сбились в кучу и вели между собой беседу:

— Эх, Фильки нет с нами!—вздохнул Ганька.

— Да, где-то он теперь, Филька?—тихо прошептал Васька.

— И Павлушки нет... Неужели погибли они?

Никто не ответил. Каждый думал свою думу.

— Неужели Павлушка в Новороссийске остался?

— Мать у него заболела. С матерью должно быть и остался.

— А отец-то его каков? Отец-то знал, что они остаются?

— Конечно знал. Павлушкина мать просила его остаться, а он сказал: „Оставайся ты, может быть как-нибудь перебьешься, а я не могу, должен я за революцию итти до конца". Павлушка с отцом просился, да отец никак не позволил, да и мать оставлять Павлушке уж очень жалко было.

— Да... А ребята-то какие были славные — что Филька, что Павлушка...

— А я так думаю, товарищи, что Филька вырвется. Башковитый он парень, башковитый!

— Да уж хоть бы, хоть бы ему целым остаться.

Так — в часы ли отдыха, в часы ли грозных бурь, наши юные герои ни на минуту не забывали своих друзей.

Впрочем, отдыхать им приходилось редко. Неприятель не давал передышки ни на минуту. Кончился бой — начинался новый, а лишения, голод, болезни—все эти ужасы становились страшней с каждым днем, с каждым часом.

Описать все подвиги доблестной Красной Таманской армии, как стала она называться с Геленджика, в этой книге нет возможности. Но об одном моменте мы рассказать должны.

Под высоким старым дубом, в дремучем лесу на склоне высокой горы, где бежит говорливый, неистощимый ручеек, насыпан маленький холм...

Быть может его уж нет... За десятки верст от человеческого жилья, лишенный заботливых рук, которые его берегли-б, холили, украшали венками из диких лесных цветов,—засыпанный осенней листвой, разметанный зимними вьюгами — быть может стерт тот холм с лица земли... Только старый дуб,— он один знает и помнит эту могилу, он один сторожит ее.

Таманская армия подходила к Михайловскому перевалу¹².

Здесь шоссе, отошедшее от моря, извиваясь змеей, круто поднималась в гору и огибало глубокие овраги и щели. Для неприятеля, занявшего вершину перевала, все изгибы-шоссе были, как на ладони.

Таманцам двинуться вперед не представлялось никакой возможности, т. к. все повороты шоссе находились под перекрестным огнем неприятельской артиллерии.

Или взять перевал, или всем погибнуть — вот все, что оставалось большевикам.

Ковтюх остановил свои войска. Пытливый взгляд командира сразу определил положение.

— Товарищ Ковтюх, перевал занят неприятелем.¹² Там с белыми и грузины.

— Знаю, — ответил Ковтюх.

— Пройти перевал невозможно.

Ковтюх улыбнулся. Разве есть что-нибудь невозможное для красного таманца?

— Нельзя' пройти прямо,—сказал он, так обойдем врага в тыл. Были-б охотники. По горе лесом зайти надо.

Вызвали охотников.

За охотниками, конечно, остановки не стало. Сотни закаленных бойцов на перебой выразили желание итти по указанию любимого командира.

— За Ковтюхом в огонь и в воду!

— Раз товарищ Ковтюх говорит, значит наша возьмет.

— Ого! Чтобы Ковтюх да не сшиб белых? Так дадим жару, что век не забудут!

За охотниками увязались и наши ребята. Первым вскочил пастух.

— Идем, ребятки, в обход по горам, а?

— Идем, идем,—согласились остальные.

— А вы куда, шпана малорослая?— шутили над мальчиками таманцы.

— Ну, ну,— огрызались те.- Не хуже вашего стрелять умеем. Дадим белым чосу!

Втыкая штыки в расщелины скал, карабкаясь по острым уступам,хватаясь за корни деревьев, изрезывая в кровь колени и руки, охотники стали взбираться по отвесным скалам на вершину горы, поросшую густым лесом.

— Фу!-пыхтел Алешка,-вот, товарищи, тяжело, так тяжело.

— А тебя, чертенок,приглашали лазить по горам, что ли? — сказал ему сосед таманец, запыхавшийся не меньше Алешки,— шел бы назад.

— Иди сам, когда хочешь, а я назад не пойду.

— Ну-ну, давай руку,подсоблю, не серчай.

— А ты не лезь ко мне!

— Да я-ж по любви. Давай руку-то, поддержу.

— Сам влезу. Свои силы береги, пригодятся.

Ганька опередил всех и, ожидая товарищей, присел отдохнуть.

— Эй, таманцы, не отставать! — кричал он.

— А ты не ори. Неровен час, какой шпион услышит,— сказал ему внушительно старый таманец бородач.

— А я его штыком в брюхо!

Забравшись на вершину, охотники стали тихо продвигаться вперед, обходя с тылу неприятеля.

Наступила решительная минута.

Внизу ждали.

Ковтюх на своем боевом коне подъехал к кавалерии.

— Ну как, таманцы?

— Ждем твоего слова, товарищ командир. Кони не стоят, скорей уж пускай нас,—разнесем белых. Пятно от них мокрое останется и больше ничего.

Ковтюх потрепал по шее коня и ответил:

— Повремените малость... Скоро... Ждите команды.

Тем временем артиллерия открыла огонь по вершине перевала, где стояли неприятельские орудия.

А охотники подходили все ближе и ближе...

Пастух шепнул на ухо товарищам:

— Держись за мной, не отставать...

Подкравшись еще ближе, охотники вдруг открыли неожиданную стрельбу и с громким криком „ура“ обрушились на врага.

Удар был так неожидан, так ошеломляющ, что белые сразу растерялись и дрогнули. В то же время стоявший у подножия перевала Ковтюх глянул на свою конницу и —

— Вперед!

Как вихрь помчалась по шоссе красная кавалерия и не успели белые прийти в себя, как она уже проскакала недоступные полчаса тому назад участки и мчалась на врагов, сверкая острыми саблями.

— Урра! Смерть врагам Советской власти!

За конницей двинулась несокрушимая Таманская пехота. Неприятель, еще так недавно державший грозную позицию в своих руках, обратился в бегство. В особенности же без удержу мчались грузинские войска, „кукурузники“, как прозвали их таманцы.

Ребята ликовали.

— Урра! Наша взяла!—и бежали вместе с другими за отступавшим врагом.

Вдруг пастух остановил товарищей и указал им на склон горы.

— Глядите, вон за большой скалой, чуть видно, белые пулемет бросили. Побежим захватим его.

— Да где ты его видишь?

— Да вон чернеет за скалой. Не видите, что ли?

Захватить такой трофей, как пулемет, было слишком заманчиво.

— Айда, айда, ребята!

Мальчики вскарабкались на гору и подошли к оставленному белыми пулемету.

— Как же мы его с горы спустим?

— А чорт его знает как! Веревки надо.

— Дадим знать нашим, пусть придут на подмогу. Так и придется сделать.

— Вы идите,—сказал пастух,—а я пока здесь пулемет покараулю.

Ганька, Алёшка и Васька снова спустились с горы и побежали за товарищами таманцами.

Пастух сел у пулемета и стал внимательно его осматривать.

— Надо бы из этой штуки стрелять научиться,— подумал он. Где-ж тут пули проходят? А эта часть для чего?

Увлекшись осмотром пулемета, он не видел как позади него, с ловкостью дикой кошки, кралась какая-то фигура. Когда пастух встал, он вдруг увидел перед собой озлобленное лицо офицера. Это было так неожиданно, что в первый момент пастух даже забыл, что у него в руках винтовка. Не успел он опомниться, как офицер схватил его двумя руками за горло и повалил навзничь. Падая, пастух сильно ударился спиной об пулемет, хотел крикнуть, но чужие железные руки слишком крепко сжимали его горло. Собрав все силы, он согнул колени и уперся ими в грудь врага, но тот с глазами, налитыми кровью, еще плотней схватил его шею и продолжал душить.

Когда офицер встал, пастух остался лежать неподвижно...

Юный герой был мертв.

Схватив пулемет, офицер покатил его к краю высокой отвесной скалы. Под скалою, меж острых камней, узкой змейкою вился горный ручей. Оглянувшись по сторонам,— он с разбегу столкнул пулемет в пропасть и скрылся в лесу.

Когда Ганька с товарищами, в сопровождении трех таманцев, пришли на то место, где оставили пулемет, и увидели мертвого пастуха, их охватила тоска и ярость. Сжимая винтовки в трясущихся от злобы руках, они осмотрели кругом все скалы, щели и кусты, но врага, конечно, уже не нашли.

Молча стояли они над трупом дорогого товарища. Первым нарушил молчание Алешка.

— Тут же, под этим высоким дубом и похороним его. Пусть этот старый дуб стережет товарища. Когда-нибудь мы вернемся сюда и поставим ему хороший памятник.

Выкопав могилу, мальчики и бывшие с ними таманцы уложили в нее пастуха, засыпали землей и сделали над могилой маленький холм. На стволе дуба Васька штыком выцарапал день, месяц и год.

— Ну, ребята, воздадим же товарищу воинскую честь,— сказал пожилой таманец.— Стройся!

Все стали в шеренгу.

— Взвод, пли!

Один за одним, несколько залпов, грохочущим эхо, разнеслись по горным ущельям...

— Спи, дорогой товарищ, мы не забудем тебя никогда! Ганька взял в руки винтовку пастуха, долго и молча смотрел на нее..-.

— Филькина, ведь, винтовка...

— Да, еще одного из нас не стало,— вздохнул Алешка.

— Ну, голову выше, товарищи!—крикнул пожилой таманец.— Чего носы повесили? Разве вы не таманцы? Стройся, надо своих догонять. Ну! Шагом марш!

Все тронулись в путь.

— Идите, идите, я вас сейчас догоню, сказал тот же таманец. Когда все ушли, он долго еще стоял у могилы.

— И хлопца-то этого я вовсе не знал. — думал он,— что-ж это со мной такое делается?

Смахнув слезу, он сурово окинул взглядом дремучий лес и решительно зашагал, догоняя своих.

— Эх, ведь, не уходят же эти жизни напрасно!

Так с беспрерывными боями Красная Таманская Армия продвигалась вперед, стремясь соединиться с главными военными силами большевиков.

В бою под Армавиром убили Васькиного отца. Сам Васька заболел тифом и при отступлении таманцев из Ставрополя остался в городе. В калмыцких степях от голода и страшной цынги погиб Алешка.

Ганька остался один. Он сильно изменился. Родная мать и та не узнала бы его. Он вырос, почернел, страшно исхудал и вся тяжесть боевой обстановки наложила на него какой-то особый отпечаток. Никто бы не сказал, что ему двенадцать лет, он казался много старше.

Таманская армия таяла с каждым днем. Немногие пробились к Астрахани, но среди пробившихся был и Ганька.

Прошло семь лет.

Ясный весенний день стоял над станицей. По улице шагали два парня,—одному из них было лет шестнадцать, другой казался немного моложе.

Они несли целые кипы книг и газет.

— Ну, Васька,—сказал старший,— теперь наш Ленинский уголок будет одним из лучших в районе. Книг у нас достаточно и плакаты есть. Остается только достать бюст Ильича да материи красной, чтоб покрасивее убрать уголок наш. Где-б это нам денег разжиться?

— Сельсовет даст. Я уж там говорил. Обещали. А ты вот что, Павло, сегодня с докладом-то приготовься получше.

— Да я и так два дня с ними вожусь. Доклад будет часа на полтора.

— Ну, этак ты нас в могилу загонишь. Сократи малость.

— Да уж я хочу подробно расписать все, всю то-есть историю нашей станичной молодежи. Прямо, брат, с 1914 года начинаю, с империалистической войны. И как наших отцов на войну гоняли, и как наши матери без куска хлеба тут жили, и в каком положении вся наша бедняцкая детвора оставалась. Пионеры будут, пусть послушают. Мы тогда про красные галстучки-то ничего не знали и помощи нам ни откуда не было. Собственными руками все завоевывали. А вот теперь, понимаешь ли, когда гляжу на пионера, так сердце радуется. Как ни как, а галстучки-то эти, ведь, мы для них завоевывали. Недаром, значит, все это переносили.

— Да,— вздохнул Васька, -там в горах, под старым дубом пастух лежит. Если бы он мог хоть на минутку встать и глянуть на наш пионерский отряд, на наших ребят, когда они стройными рядами, с знаменем да с веселыми песнями идут— вот бы обрадовался пастух!

— Да, и пастух, и Алешка!.. .

— А ловкая у нас была компания. И отчаянные-ж мы были ребята. Теперь, как вспомню, так и самому не верится. И откуда храбрости столько бралось? На рожон лезли, ни черта не боялись.

— А Фильку помнишь?

— Ну, еще бы Фильку не помнить! Где-то он?

— Да... Занятный был парень Филька. И надо же было нам тогда такую глупость упороть, в пастухи наряжаться!

— А Ганька? Где-то я, брат, читал, что под Воронежем в стычке с Мамонтовым*, мальчишка лет четырнадцати, Геннадий Хрущев, неприятельский броневик под откос пустил. Неужто этот малец наш Ганька? А за подвиг он боевым орденом Красного Знамени награжден.

— А что-ж, возможно, что и Ганька.

— Ну, ты иди в ячейку, а я на минутку в сельсовет забегу. Может быть денег разживусь.

В сельсовете Васька встретился с Ильей Глушиным.

— Ты что, Васька?

— Дела, дядька, дела.

— Погоди, куда спешишь? У меня к тебе тоже дело есть.. Что-ж вы, ребята, в книги закопались, а жизни под носом не видите. Наш Рабземлес спит, как медведь в берлоге, батраки без договора у хозяев работают, а хозяева им шиш с маслом платят, а вам дела до этого нет, что ли?

Васька разинул рот.

— Да ну? Серьезно?

— А что-ж я с тобой шутить буду? Вот Сотниченко всю прошлую осень у Харченко работал, а тот ему два пуда ячменя дал и со двора прогнал, а нынче с весны опять его взял без договора.

— Ну, значит, сам Сотниченко дурак, что в кабалу лезет.

— Дурак-то, дурак, а твой комсомол для чего? Что-ж ты за секретарь? Кто-ж ему, Сотниченко-то, его выгоды растолкует да из кулацких лап вырвет? Не твое ли это дело, товарищ секретарь комсомола, а?

* Белогвардейский генерал, отличавшийся необычайной жестокостью по отношению к большевикам.

Васька сконфузился.

— Конечно, оно того... Верно ты говоришь. Проглядели малость. Сегодня-ж этого толстопузого Харченко за жабры возьму.

— Да,—продолжал Глушин, надо ему хороший урок дать. Затем, вот что, Васька, ты бы помог мне на счет одного дела.

— Какого?..

— Да, понимаешь, книжку я читаю одну, так не все там разберу. Приходи, вместе почитаем. Может быть вдвоем скорее разберемся.

— Ну что-ж, приду. Я еще и сам на многие книжки слабоват, настоящего понятия о многом еще не имею, ну, да уж доучимся как-нибудь. Председатель-то тут?

— Да, у себя.

— Занята?

— Нет, кажись, одна.

Васька вошел в кабинет предсельсовета.

— Вот что, мамка, денег бы нам для Ленинского уголка.

Анна строго посмотрела на сына.

— Слушай, Васька, дома я тебе мамка, а здесь председатель. Тут, голубчик, никакого родства не полагается.

Васька почесал затылок.

— Ну, ладно, так вот насчет денег бы.

— Сейчас пет. Весенняя пахота начинается, инвентарь чинить надо, общественную кузницу ставить надо.

— Так что-ж? А наш уголок игрушка что ли?

- Никто этого не говорит. Идите всей ячейкой на ремонт кузницы, там дела-то пустяк —на один субботник всем вам хватит —вот и заработаете себе на уголок. А то вам все подай, да подай.

— Ну что-ж, мы пойдем. А сколько заплатишь?

— А сколько вам на уголок нужно?

— Да рублей восемь.

— Ну вот и получите. Согласны?

— Да я-то согласен, не знаю как ребята.

— Так иди и поговори с ними.

— А затем вам что: беспорядок у тебя здесь, мать, наблюдается. В школе забор повалился, с соседнего двора свиньи ходят, школьные грядки порыли. Разве это дело?

— Да я-ж велела починить забор.

— Мало велеть. Надо самой пойти проверить.

— Ну, ты меня не учи.

Васька лукаво улыбнулся.

— Как это не учи? Это я тебе дома сын, а здесь секретарь комсомола. А потом с учителями политику неправильную ведешь. Что на учительском съезде Луначарский говорил, читала?

— Читала.

— Ну так вот. Мы в субботу твой доклад на ячейковом собрании ставим - о работе сельсовета. Будешь доклад делать?

— В субботу? Ну ладно, в субботу могу.

— Ну так смотри не забудь. Прощай.

Васька вышел.

Анна позвонила. Вошел секретарь сельсовета.

— Распорядись-ка, товарищ Мартынов, чтобы немедленно в школе забор исправили. Что мне нм десять раз напоминать? Комсомольцы уж на сельсовет пальцем тычут. Неловко.

Зал окружного съезда РЛКСМ гудел сотнями молодых голосов.

На сцене, убранной портретами вождей, среди которых центральное место занимал большой, во весь рост, портрет Владимира Ильича, стоял длинный, покрытый красным ковром, стол. Сбоку высокая кафедра, украшенная серпом и молотом.

Бодрая, говорливая молодежь входила и выходила из залы.

Коридоры и лестница, залитые ярким электрическим светом, утопали в клубах табачного дыма.

Комсомолия чадила во всю.

— Фу, аж дышать нечем, ворчала маленькая комсомолка Волошина,— да бросьте вы, товарищи, курить. Смотрите — потолка за дымом не видно.

— Не ворчи, Дашка,— сказал стоявший с ней рядом Васька.— Есть у нашей комсомолии такая болезнь: выкурить в день полсотни папирос, а под вечер проповедывать пионерам о вреде табака. Ну, да ничего. Пионеры нас сменят, тогда комсомол некурящий будет. А покуда терпи, плавай в нашем тумане и не ворчи. Понятно?

— Понятно-то понятно, да дышать уже нечем.

— А куда Павлушка девался?

— Да кто его знает, только что тут был. Да вон он стоит с кем-то.

— Где?

— Да вон, в углу, под плакатом.

— Да где? Не вижу я.

— Фу, ослеп ты что ли? Да вон, видишь, парень в красноармейской шинели, с буденовкой на голове. Ну вот с ним Павлушка и разговаривает.

Павлушка в это время тоже стал крутить во все стороны головой, кого-то отыскивая. Увидев Дашку и Ваську, он схватил за руку своего собеседника и потащил его к ним.

Молодой, стройный парень в новенькой шинели с огромной красной звездой на буденовке и с орденом Красного Знамени на груди шел, улыбаясь. Белые зубы, смуглое лицо и веселые карие глаза делали его удивительно красивым.

Шага за три он протянул вперед руки и весело, смеясь, крикнул:

— Васька, чорт, сатана, да неужели не узнаешь?

— Ганька! — бросился к нему Васька,—да ты ли это? Ганька, голубчик, идол ты мой полосатый, анафема ты моя ненаглядная!

Товарищи крепко обнялись.

Дашка взяла под козырек и отрапортовала.

— Имею честь представиться, не могу ли вам понравиться? Хотя вы меня и не узнаете, но рубашки я вам когда-то стирала.

Ганька с удивлением посмотрел на девушку.

— Э, память-то у вас какая, товарищ красноармеец. А как друг-то ваш Алеша в больнице лежал, а вы у Васьки жили, а со мной, с девченкой, играть не хотели, запамятовали?

— Да неужели это ты, Даша?

— Как видите, она самая. Ну чего же смотрите? Ваську целовать можно, а я что же, хуже Васьки?

Ганька крепко пожал ей руку, а потом, заломив на затылок свою буденовку, обнял ее и расцеловал.

— Эх, и времени-то сколько утекло, ребятки!

Усевшись в уголку, молодежь отдалась воспоминаниям детства. Наперебой вспоминали каждую мелочь.

— Эх, Ганька, не было тогда тебя в нашей станице, как Дашка ночью к деду Мироненко на огород пробиралась предупредить наших большевиков, что их выследили казаки. Молодец была девченка.

— Да я и сейчас молодец, —смеялась Дашка,— хотите любого из вас на лопатки положу?

— Ой ли? —посмотрел на нее Ганька.

— Приезжай к нам в станицу, поборемся.

— Да вот, еду в Темрюк, станицы не миновать. Я не знал, что вас здесь встречу, для того и думал в станицу к вам нагрянуть, чтобы повидаться с вами.

— А теперь что же, уж не заедешь?

— Конечно заеду, да не надолго. Надо-ж родителей повидать. Мать-то. пишут, совсем плоха. Как брата убили, так с тех пор слегла и не встает. И отец-то наверное уж совсем старенький. Надо старикам помочь.

Раздался звонок.

— Ну, товарищи, на заседание. А после пойдем куда-нибудь в сад, сядем где-нибудь на лавочке и опять вспоминать прежние годы будем.

Из коридора, буфета и с лестницы шумной толпой комсомольцы двинулись в зал.

— Товарищи, прошу занять места и соблюдать тишину. Товарищи, разрешите окружной съезд РЛКСМ считать открытым.

После оглашения повестки дня и выборов президиума, выступило несколько ораторов с приветствиями.

— Слово для приветствия от нашего подшефного доблестного Красного флота представляется краснофлотцу товарищу Филиппу Пушкареву, — крикнул председатель.

На трибуне появился молодой моряк.

Смелым взглядом окинув сидящих в зале, он начал:

— От имени...

— Сядь, товарищ,— сказал поднявшемуся с места Ганьке сидевший позади него комсомолец.

Ганька обернулся.

— Виноват, сейчас...

Сел, но через минуту снова поднялся и толкнул в бок Ваську.

— Васька, гляди — да ведь, это же наш Филька. Неужели не узнаешь?

— Да что ты! Да нет, не может быть.

— Да чего там не может быть. Да ты всмотрись хорошенько.

Когда оратор сделал шаг вперед и висящая вверху лампочка ярко осветила, до малейшей подробности, все черты его лица, Васька рванулся с места и невольно крикнул.

— Он!! Ребята, он!

Председатель строго глянул в зал, позвонил и сделал знак рукой соблюдать тишину.

Осторожно на цыпочках Васька, Ганька, Даша и Павлушка вышли из залы. Глядя из за кулис на оратора, Васька не сводил с него глаз и нетерпеливо мял шапку. Павлушка и Ганька с таким же нетерпением переминались с ноги на ногу.

Вдруг Дашка ударила себя ладонью по лбу и сказала:

— Давайте ему фокус устроим.

— Какой фокус?—удивились ребята.

— Идем, идем сюда.

Затащив товарищей в комнату, где гримируются артисты, Даша сказала им:

— Сидите тут. Я его сюда притащу. Как только он сюда войдет, вы на него бросайтесь и кричите: „руки вверх“!

— Ага, давайте так сделаем. Вот смеху-то будет!

Когда Филька, сопровождаемый бурными овациями, сошел с. трибуны, когда затих последний аккорд Интернационала, Дашка бросила в президиум записочку:

„Просят выйти за кулисы по важному делу представителя флота, тов. Пушкарева“.

Пушкареву передали записку.

За кулисами к нему подошла Даша.

— Вас просят в эту комнату к телефону...

Филька с удивлением посмотрел на смеющиеся глаза девушки и пошел в комнату, где сидели наши ребята. Не успел он переступить порог, как дверь за ним быстро захлопнулась и трое юношей с лицами, закрытыми носовыми платками, крикнули ему:

— Руки вверх!

Филька по привычке потянулся за револьвером, но револьвера с ним не оказалось. Быстро окинув взглядом „врагов“, он заметил, что они также не вооружены, а у одного из них в руках вместо револьвера коробка от папирос.

Что было бы дальше-трудно сказать, потому что Васька не выдержал роли, сбросил с себя „маску“ и повис на шее своего друга, в засос целуя его в обе теки.

— Филька, анафема ты моя разлюбезная, шахтер ты мой ненаглядный!

Остальные ребята так же быстро сорвали с себя платки и бросились обнимать товарища.

Сколько было тут радости — рассказать невозможно. Пусть уж читатель представит себе это сам.

А Дашка просунула голову в дверь и ее хорошие добрые глаза, и улыбались, и плакали от радости,...