Knife Edge

by Malorie Blackman

Published by arrangement with Random House Children’s Publishers UK, a division of The Random House Group Limited

© А. Бродоцкая, перевод на русский язык, 2023

© Popcorn Books, издание на русском языке, оформление, 2024

Copyright © Oneta Malorie Blackman, 2004

Иллюстрация на обложке © Christin Engelberth

* * * * * *

— Слушай, Джуд, ну хватит уже. У меня ноги затекли, — простонал Морган.

— Соберись! — прикрикнул я, лежа на одной из двух кроватей в нашем гостиничном номере. — И смотри в окно. Нам сюрпризы не нужны.

— Я уже битых три часа гляжу на машины.

— И остался еще час, так что заткнись и не ной, — приказал я.

Он мне уже все нервы вымотал.

Морган вздохнул и чуть-чуть отодвинул темно-коричневую занавеску, чтобы и дальше смотреть за окно на улицу внизу. Отпил из банки с пивом, которое, наверное, давно нагрелось — он держал банку в руке уже час, не меньше. Я ощерился ему в спину, после чего вернулся к пульту в руке и телику на стене. Пощелкав минут пять, я не нашел ничего, что стоило бы посмотреть. Ну и ладно. Раз уж ничего годного по ящику не давали, я остановился на каком-то тупом сериале, за сюжетом которого можно было следить, почти не напрягая мозги. Вот и хорошо, потому что мозги у меня, как всегда, были заняты совсем другим.

Вот, например, Эндрю Дорн.

Он сейчас моя главная цель. Дорн — правая рука самого Генерала, но, если информация, которую мы получили, верна — а с каждым часом я все больше убеждаюсь, что так и есть, — он тоже предатель. Это ему надо сказать спасибо за то, что мы так высокохудожественно провалили похищение Сеффи Хэдли. Это ему надо сказать спасибо за то, что он предал нас, и в итоге все члены вверенной мне ячейки Освободительного Ополчения теперь или в тюрьме, или в могиле — все, кроме нас с Морганом. Генерал этого не знает, но Эндрю Дорн тесно сотрудничает с Крестовыми властями, особенно с Камалем Хэдли, а этот Крест, член правительства, ненавидит нас, нулей, и все, что нам дорого. Потому-то мы и решили похитить его дочку Сеффи. Не в качестве политического заявления, а чтобы ударить Камаля Хэдли в больное место. Но вся операция полетела к чертям собачьим.

Спасибо Эндрю Дорну.

Вот только я не знаю, где он и как до него добраться. Мысль, что такой человек, как он, поднялся настолько высоко в иерархии Освободительного Ополчения, — ух, от этого у меня все внутри узлом завязывается. Скольких еще он предал? Сколько еще достойных людей угодили на виселицу — и всё из-за него! Как же хочется добраться до него! Много времени мне не нужно. Три секунды наедине с мистером Дорном — более чем достаточно для того, что я задумал. Нам в Освободительном Ополчении надо что-то делать, все что угодно, лишь бы снова вдохнуть жизнь в нашу организацию. С тех пор как повесили моего брата Каллума, все у нас идет наперекосяк. Полиция шерстит нас почем зря и предлагает щедрую награду за любые сведения, которые помогут поймать и осудить кого-то из нас. В газетах и по телевизору нас называют безжалостными террористами. А мы не такие. Мы боремся за правое дело. Если ты родился нулем, перед тобой сразу захлопываются миллиарды дверей, не успеешь ты сделать первый вздох, а ведь так нельзя. Нельзя, чтобы, если ты нуль, это автоматически делало тебя гражданином второго сорта. Что такого в нашей светлой коже, отчего темные Кресты настолько нас боятся? Вот мы и боремся за правое дело. Но власти видят всё иначе. Открыли сезон охоты на Освободительное Ополчение. Рады любому предательству, даже по мелочи, а если вдобавок удастся нас вздернуть, наверняка за это полагается славный маленький бонус.

Мы, члены Освободительного Ополчения, для них дичь, но при этом и сами пытаемся понемногу охотиться. Однако стоящие у власти Кресты совершили большую ошибку, когда повесили моего брата Каллума. Теперь Каллум стал мучеником, а мученики гораздо опаснее. Множество нулей потребовало отомстить Крестам за то, что те сделали с Каллумом, и не только члены Освободительного Ополчения. Правда, меня чужое мнение не заботит. Каждый вечер перед сном и каждое утро, едва открыв глаза, я обещаю брату: я добьюсь, чтобы те, кто в ответе за его смерть, как следует настрадались. Все до одного.

Но теперь, когда все ячейки Освободительного Ополчения развеяло по ветру и нам осталось только отчаянно бороться за жизнь, я просто не успеваю прийти в себя настолько, чтобы придумать хоть какую-нибудь долгосрочную стратегию. Какие тут долгосрочные планы — выжить бы здесь и сейчас. Вот, скажем, эта история с так называемым террористом-нулем, которого застрелили на вокзале. Прекрасный пример, как полиция теперь давит нас всеми силами. У нашего бойца из ОО не было ни единого шанса. Видимо, у полиции теперь новый подход — сначала стрелять, а потом уже чаи гонять. Вот так и получилось, что мы — то есть я и Морган — торчим и ждем у моря погоды в дешевом четырехэтажном отельчике в сомнительном районе. Зато в этом районе у нас хотя бы друзья есть.

Морган помешал растворимую лапшу в пластиковой миске, по-прежнему вполголоса ругаясь. Я сделал вид, будто не слышу. Иногда с ним сложно. Не раз и не два после нашей неудачи с похищением Персефоны Хэдли мне приходилось напоминать себе, что мы с Морганом вообще-то друзья. Правда, такая жизнь — по заштатным отелям, вечно в дороге, вечно в бегах — кому угодно испортит характер.

Но вот наконец мы получили новое задание. После нескольких месяцев почти полной тишины нас снова подпустили к делу. И дали вот такой приказ — сидеть в номере четырнадцать и ждать. Потому мы и торчим тут уже два дня — и так пока ничего и не дождались.

Я повернулся взять газету с тумбочки, хотя уже прочитал там все.

— У нас гости, — сказал Морган со своего поста у окна.

Я не заставил повторять.

— Сколько?

— Две… нет, три машины.

Если к парадному входу в отельчик подогнали целых три полицейские машины, сзади наверняка тоже есть, и не одна.

— Как они узнали, что мы здесь? — спросил Морган и кинулся за сумкой.

— Об этом подумаем, когда выберемся, — ответил я.

Если выберемся… Я схватил рюкзак с кровати и двинулся следом за Морганом.

Мы пробежали по коридору к запасному выходу. Когда я останавливаюсь в гостиницах и мотелях, всегда стараюсь снять номер неподалеку от запасного выхода — именно по этой причине. Хотя нам сказали, какой номер занять, к счастью, это была всего четвертая дверь от пожарного выхода. Нас что, подставили? Если да, почему не приказали сидеть в номере дальше по коридору, откуда труднее сбежать? И зачем было дожидаться, пока мы проторчим в отеле два дня, и только потом доносить в полицию? Разве что надеялись, что мы расслабимся и утратим бдительность. Опять делишки Эндрю Дорна? Морган распахнул дверь запасного выхода и перескочил первый пролет бетонной лестницы, я не отставал.

Схватив его за рубашку, я прижал палец к губам. Морган застыл. Снизу отчетливо послышались шаги — и не одной пары ног. Кто-то быстро шагал нам навстречу. Все было предусмотрено. Я получил ответ на один из своих вопросов и показал наверх. Мы с Морганом повернулись и побежали по черной лестнице вверх, быстро, но бесшумно. Поднялись на третий этаж.

Что теперь? Морган отвечал за то, чтобы у нас был план отступления отовсюду, куда бы мы ни попали, с учетом всех неожиданностей. Пора проверить, способен ли он придумать что-нибудь стоящее.

— За мной, — прошептал Морган.

Других планов на вечер у меня все равно не было, поэтому я двинул следом. Мы промчались по коридору. Морган остановился перед номером двадцать пять и стал колотить в дверь, а я тем временем посмотрел в оба конца коридора, держа руку на пушке в кармане. Она была как ледяная у меня под пальцами, холодная, твердая. И надежная. Что бы ни произошло, петля виселицы не поцелует меня в шею.

Почти сразу дверь открыли. Морган рванул внутрь, я отстал только на полсекунды, захлопнул дверь и тут же встал рядом с ней, спиной к стене. Полиция славится тем, что открывает пальбу по ни в чем не повинной двери без предупреждения, а если ты окажешься прямо за ней, что ж, не повезло. Посреди номера стоял мускулистый Крест средних лет с усами и стрижкой бобриком и смотрел на нас. У него хватило мозгов отойти с дороги, когда Морган ворвался в номер. Я прижался ухом к двери и прислушался. Не слышно, чтобы сюда кто-то бежал или даже шел, но я прекрасно понимал, что расслабляться рано.

— Они у нас в номере, ниже этажом, — прошептал я Моргану.

Он кивнул, но я с удивлением увидел, что он даже не достал пушку. Крест по-прежнему глядел на нас безо всякого испуга. Его лицо даже до встревоженного не дотягивало.

— Нам надо выбраться отсюда, — сказал я.

— Шофер и секретарь? — спросил Крест.

— Шеф, тебе как, нормально? — спросил меня Морган.

Я пристально оглядел Креста, оказавшегося с нами в одном номере, и кивнул. Вот оно как: выходит, этот Крест будет нам помогать. Я не знал его имени, да и не хотел знать — хватит и того, что Морган придумал запасной план. Шофер и секретарь — стандартный прием. Беда только в том, что отель окружен полицией, а в такой обстановке прием вряд ли сработает.

— Меня зовут Дилан Хойл, — сказал Крест. Протянул руку. Я ее не пожал. Морган было дернулся, но я глянул на него исподлобья, и он уронил руку. Дилан посмотрел сначала на Моргана, потом на меня, пожал плечами. — Я думал… — начал он.

— Ты ошибался, — оборвал его я.

— Ладно. — Дилан снова пожал плечами. — Вы работали у меня последние полтора года. Ваши фальшивые документы у меня в кармане пиджака. — Он достал корочки и раздал нам. — Поживее. У нас меньше пяти минут, потом они начнут прочесывать все номера в отеле. Постарайтесь выглядеть как можно более похожими на фотографии в фальшивых удостоверениях.

— Нас сразу поймают, — сказал Морган.

— Будете делать, как я скажу, — не поймают. — Тут Дилан повернулся ко мне и добавил: — В точности как я скажу. В шкафу одежда. Одевайтесь. Очки и парики в ванной.

Мы с Морганом сдались на милость Кресту. Не то чтобы я горел таким желанием, но выбора не было. Дилан Хойл Крест. Я ему не доверяю, как не доверяю никому из них. И если он хоть дернется не туда, второго шанса я ему не дам.

Я держала тебя на руках и ждала, когда что-то почувствую. Все равно что. Ждала. И ждала. И ничего ко мне не приходило. Ни наслаждения. Ни боли. Ни радости. Ни тоски. Ни любви. Ни ненависти. Ничего. Я смотрела сверху вниз в твои темно-синие глаза, синие, как вечерний океан, и твои глаза поглощали меня, словно ты ждала, когда же я… узнаю тебя. Я не могу объяснить это иначе. Но я тебя не знала. Я смотрела на тебя — и ты была мне чужой. И я чувствовала себя ужасно виноватой, потому что продолжала относиться к тебе так же, как и тогда, когда ты была внутри меня. Я и сейчас отдала бы все свои завтра с тобой за крупицу вчера с Каллумом. А мне полагается чувствовать совсем другое. И вот из чего я сейчас состою. Из сожалений и чистого, незамутненного чувства вины.

— Ну что ж, попробуйте покормить ее, — улыбнулась сестра Фашода.

У меня не было никакого желания пробовать, но она на меня смотрела. А я не хотела, чтобы она догадалась, чтó я чувствую на самом деле. Молодым матерям полагается что-то чувствовать — что-то, а не ничего.

— Может, у вас тут найдется молочная смесь… — неуверенно проговорила я.

— В нашей больнице это не приветствуется. Мы не даем детям смесь без веских медицинских показаний, и даже тогда нужно назначение врача, — сообщила сестра Фашода и добавила с ноткой презрения: — Смесь — это для богатых, чтобы они могли отдать ребенка няньке, не успеет он и покакать в первый раз.

При этих словах медсестра многозначительно смотрела на меня. Ну все именно так и есть, не считая той части, где говорится про женщин и про богатство. Мне восемнадцать, и я совсем не чувствую себя женщиной. Наоборот. Я испуганная девочка, бегущая босиком на острие ножа.

— Хорошо. Как ее кормить? — спросила я.

— Используйте то, чем женщины кормили детей задолго до изобретения смесей. — И сестра Фашода показала на мою грудь.

Она говорила серьезно. Я снова взглянула в твои глаза, Калли, а ты по-прежнему смотрела на меня. Я не понимала, почему ты не плачешь. Ведь маленькие дети все время плачут, разве нет? Тогда почему ты не плачешь? Я глубоко вздохнула, спустила с плеча ночнушку, слишком усталая, чтобы стесняться сестры Фашоды, и слишком унылая, чтобы вообще об этом думать. Попыталась приподнять тебя на руках, чтобы ты была на нужном уровне и могла сосать. Но ты не взяла грудь. Я попыталась повернуть твою голову к соску.

— Сеффи, вы не лампочку вкручиваете, — предостерегла меня сестра Фашода. — Не крутите ей голову. Она же не пластиковая кукла. Поворачивайте нежно.

— Если у меня так плохо получается, делайте сами! — воинственно ответила я.

— Не могу, это так не работает, — ответила медсестра.

И тут я поглядела на нее и поняла, сколько всего я не знаю о тебе, Калли, и вообще о детях. Ты была не чем-то абстрактным, безликим и безымянным. Ты была не романтическим идеалом и не палкой, чтобы отлупить моего отца. Ты была живым человеком. Который во всем зависел от меня. Боже мой, мне в жизни не было так страшно.

Я снова посмотрела на тебя, и тут меня накрыло. С головой. И не отпускало. Словно навылет пронзило сердце. Калли-Роуз. Ты… ты моя дочь. Моя плоть и кровь. Наполовину я, наполовину Каллум, на сто процентов ты. Не кукла, не символ, не идея, а живой новый человек с новой жизнью.

И целиком и полностью моя ответственность.

По щекам у меня потекли слезы. Я украдкой улыбнулась тебе, и, хотя видела я нечетко, я готова поклясться, что ты улыбнулась мне. Едва-едва, но большего мне и не требовалось. Я снова попробовала приложить тебя к груди, осторожно повернув так, чтобы твое лицо оказалось у соска. На этот раз ты взяла грудь и стала сосать. Хорошо, что ты знала, что делать: я-то не имела ни малейшего представления. Потом я смотрела на тебя и не могла отвести взгляд. Смотрела, как ты сосешь, закрыв глаза, а один кулачок лежит у меня на груди. Я чувствовала твой запах — наш запах. Я чувствовала, что ты берешь у меня не только молоко. И с каждым нашим общим вздохом последние девять месяцев скрывались в тумане, становились далеким давним прошлым. Но ты сосала совсем недолго. Минуты две, и всё.

— Попробуйте приложить ко второй груди, — посоветовала сестра Фашода.

Я послушалась, развернув тебя неловко, словно ты была из тонкого фарфора. Но ты больше не хотела есть. Ты лежала у меня на груди, по-прежнему закрыв глаза, и словно бы уснула. И я тоже закрыла глаза, откинулась на подушки за спиной и попыталась последовать твоему примеру. Скорее почувствовала, чем увидела, как сестра Фашода попыталась тебя забрать. Глаза у меня тут же открылись, руки инстинктивно обхватили тебя.

— Что вы делаете?

— Хочу положить ребенка в кроватку в ногах вашей койки. Роды были затяжные, вам пора отдохнуть. Если вы вымотаетесь, то не сможете как следует ухаживать за дочерью, — ответила сестра Фашода.

— А нельзя, чтобы она спала у меня на груди?

— Наши койки слишком узкие. Она может свалиться на пол, — сказала сестра Фашода. — Вот будете дома, в своей трехспальной кровати, — тогда можно.

Я пристально посмотрела на сестру Фашоду, не понимая, откуда столько враждебности в ее голосе.

— Я не хотела вас обидеть, — сказала я.

— Посмотрите вокруг, — сказала сестра Фашода. — Это государственная больница, она для всех, но у нас здесь нет и половины того оборудования и персонала, что в больницах для Крестов. В Больницу Милосердия Кресты не особенно рвутся.

— Но я-то уже здесь.

— Да, но вы единственная из Крестов во всем родильном отделении. А когда выйдете отсюда, вернетесь в свой шикарный дом в шикарном районе, понежитесь как следует под горячим душем и забудете нас, как страшный сон.

Ну вот, меня уже оценили и осудили. Сестра Фашода не знала обо мне ничегошеньки, но стоило ей посмотреть мне в лицо, и она решила, будто знает всю мою биографию, все, что было раньше, и все, что будет. Я не стала говорить ей, что кровать в моей квартирке даже у́же той, на которой я сейчас лежу. Не стала объяснять, что спальня, ванная и кухня у меня, вместе взятые, меньше родильной палаты, где я сейчас нахожусь. Что бы я тут ни говорила, сестра Фашода меня не услышит. Она слышит только то, что хочет, то, что уже «знает» и считает истиной. К тому же я очень устала, и мне было не до споров с ней. Я смотрела, как она устраивает тебя в кроватке, и, как только тебя укрыли белым хлопковым одеяльцем, я закрыла глаза. Однако в тот миг, когда сестра Фашода вышла, глаза сами открылись. Я с трудом встала на колени, чтобы посмотреть на тебя. Прикоснулась к твоей щеке. Погладила короткие темные волосы. Я не могла отвести от тебя глаз. Я не могла отвести от тебя глаз, даже когда их застилали слезы.

Мой парик был светлый и длинный, гораздо ниже плеч. Морган был в очках в черной оправе. Я взял солнечные и надел, затем поднял на лоб — потом опущу, когда и если понадобятся. Мы сняли обычную униформу — джинсы и рубашки, — и теперь на мне был дешевый, но приличный темно-синий костюм. Морган надел темно-серые брюки, темно-синюю рубашку и длинный плащ. Наша старая одежда была сложена в один из двух среднего размера чемоданов у двери. Проверять, что в другом чемодане, мне было некогда.

— Свяжи волосы в хвост, — велел мне Дилан и вручил резинку.

Я прикусил язык и послушался.

— Пожалуй, я лучше заберу ваши удостоверения, — сказал Дилан.

Морган сразу вернул свое, а я не спешил.

— Возьмите по чемодану и идите за мной. Никто ничего не говорит, пока не посмотрит на меня и я не разрешу. Понятно? — спросил Дилан.

Морган кивнул — он уже во всем подчинялся Дилану. Мне такая покорность давалась труднее. Я привык отдавать приказы, а не исполнять. А уж слушаться какого-то трефа мне было и вовсе поперек горла.

— Хочешь жить — будешь делать как я скажу. — Дилан посмотрел прямо на меня. — Ты упускаешь из виду, что я здесь, чтобы помочь вам, и все мы уже почти покойники.

— Ладно, договорились, — процедил я. — За дело. Но вот что, Дилан: предашь нас — не успеешь даже пожалеть, сразу станешь трупом.

— С какой стати мне предавать вас? — спросил Дилан.

Я не ответил.

— А, ясно. Если уж я могу пойти против своих, значит, мне вообще нельзя доверять, так, что ли?

Второе правило Джуда: никогда не доверяй Кресту. Ни за что.

— По-видимому, тебе в голову не приходит, что и я, как и ты, считаю систему несправедливой, — продолжал Дилан.

— Да неужели? — съязвил я. — Система немножко нечестная, да? И ты, значит, тоже это видишь? И как тебе вид с твоего теплого уютного местечка изнутри?

— Не хотелось бы прерывать ваш философский диспут, но, может, уже сделаем ноги подобру-поздорову, а? — прошипел Морган.

Мы с Диланом злобно поглядели друг на друга. Но оба сдержались — пока. Дилан критически смерил нас взглядом.

— Морган, бери вот этот чемодан. Джуд, бери второй. У нас всего одна попытка, не облажайтесь.

Дилан подошел к двери первым. Набрал побольше воздуху, выдохнул и открыл ее. Небрежной походкой вышел из номера и направился к единственному лифту посередине коридора, а мы с Морганом двинулись следом, отставая на шаг-другой. Он нажал кнопку вызова и начал что-то немелодично насвистывать. К его чести надо сказать, что беззаботность он изображал мастерски. Лифт приехал через несколько секунд. Мы вошли. Дилан нажал кнопку подвального этажа, откуда был выход прямо на маленькую парковку позади отеля.

Лифт поехал вниз, и сердце у меня забилось чуть громче, чуть быстрее. Свободная рука сама скользнула в карман куртки, чтобы ощутить успокоительный холод автоматического пистолета. В магазине у моей пушки четырнадцать патронов и еще один в патроннике, и при мне четыре полные обоймы — по одной в каждом носке, одна в другом кармане куртки и одна заткнута за ремень сзади. Среди детей Мэгги Макгрегор дураков не было, только жутко невезучие.

— Вынь руки из карманов, — велел мне Дилан, не поворачивая головы.

Я неохотно послушался. Лифт открылся. Мы прошли через гостиничную подсобку. С одной стороны от нас стояли металлические и деревянные ящики, поодиночке и штабелями. С другой — бельевые баки, набитые грязным постельным бельем и полотенцами, и деревянные стеллажи, на которых стояли упаковки яиц и ряды коробок с сосисками, затянутых поверху целлофаном. В нос ударил целый фейерверк запахов, в основном противных. Мы прошли через подсобку к двустворчатым дверям в противоположной стене. Дилан толкнул дверь, за ней оказалась парковка. Мы вышли следом за Диланом, не представляя себе, во что ввязываемся. Меня охватило знакомое мерзкое чувство. Чувство подавленной паники и неуместного восторга. Адреналин явно зашкаливал. Я решил, что сейчас самое время надеть пижонские очки. Сдвинул их с макушки, чтобы спрятать глаза.

— Извините, сэр.

К нам мигом подбежал вооруженный полицейский-треф. Еще один остался стоять всего в нескольких метрах позади, уже с пушкой наизготовку.

Мне потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы не позволить руке вскинуться к карману куртки.

— Да, офицер? — Дилан шагнул вперед, чтобы мы с Морганом оказались у него за спиной. — Чем могу быть полезен?

— Мы ищем двоих террористов-нулей, которые, как мы предполагаем, остановились в этом отеле, — ответил полицейский. — Вы не видели внутри никого подозрительного?

— Боже милостивый! Нет! — потрясенно ответил Дилан.

Актерище! За такое впору присудить награду Королевской академии.

Офицер шагнул в сторону, чтобы приглядеться к нам с Морганом, потом сверился с листом бумаги, который держал в руке. Мне даже отсюда было видно, что там наши с Морганом фото. Вся наша маскировка тут же показалась какой-то мелкотравчатой. Никаких сомнений, нас с Морганом подставили. А я-то решил, нас пустили обратно в Освободительное Ополчение. Размечтался. Это просто Эндрю Дорн позволяет Крестовым властям делать за него всю грязную работу.

Дилан испуганно огляделся по сторонам:

— Вы думаете, террористы спрятались где-то здесь, на парковке, да?..

— Нет, сэр, по крайней мере… — Офицер вгляделся в нас так, словно мы только что переехали его собачку, не меньше. — Ваша фамилия? — прямо спросил он меня.

Я вспомнил свою роль и сначала посмотрел на Дилана — за разрешением.

— Это Бен, мой шофер, а это Джон Холлиуэлл, мой секретарь, — ответил Дилан. — За них я могу поручиться.

— Ясно, — сказал офицер и снова повернулся ко мне. — Ваше удостоверение личности, пожалуйста. И ваше, — сказал он Моргану.

— Офицер, когда они со мной, я держу их документы при себе, — вмешался Дилан.

— Почему? — спросил полицейский с любопытством на грани подозрительности.

Я затаил дыхание.

— Опыт научил меня, что у кого в руках удостоверение пустышки, у того и его сердце и разум, — ухмыльнулся Дилан. — Не хочу рисковать, вдруг кто-нибудь из нулей, которые у меня служат, решит угнать мою машину или стащить важные документы. Вы же меня понимаете?

— Ясно.

Офицер ответил Дилану улыбкой, а тот полез в карман за нашими удостоверениями. Протянул их полицейскому, тот изучил их и вернул.

— Все в порядке, офицер? — спросил Дилан.

— Да. Последний вопрос. Почему у вас два чемодана?

Въедливый, сволочь! Если не отстанет, поймет, что любопытному на днях прищемили нос в дверях.

— Я только что из деловой поездки, по крайней мере, жена так считает. — Дилан подмигнул.

— Ясно. А если я попрошу разрешения заглянуть в ваши чемоданы, вы не будете возражать?

— Конечно нет! Если вас и правда настолько интересует мое грязное белье. Джон, откройте мой чемодан, пожалуйста.

Морган расстегнул молнию на чемодане и откинул крышку, не произнеся ни единого слова. Там оказалось полным-полно носков, рубашек, брюк и трусов. В одном углу — свернутые журналы по финансам, в другом — толстый детективный роман.

— Бен, откройте второй чемодан.

Я нагнулся и медленно расстегнул молнию. В этом чемодане лежали наши с Морганом шмотки.

— Все в порядке, сэр, — сказал полицейский. — Можете идти.

Я закрыл чемодан — так же медленно. Никакой спешки, никаких резких движений, ничего подозрительного.

— Значит, домой возвращаетесь, сэр? — спросил полицейский.

— Да, офицер. Если вернусь без секретаря и шофера, не сносить мне головы. А эти пустышки умеют держать язык за зубами.

— Какая редкость.

Дилан посмеялся над смешной-смешной шуткой, полицейский-треф — тоже.

— Спасибо, офицер. — Дилан улыбнулся. Крест с Крестом всегда найдет общий язык. Полное взаимопонимание — и, разумеется, на куда более тонком уровне, чем доступно нам, простым пустышкам.

Дилан не спеша подошел к роскошной черной машине средних размеров, стоявшей у самого выезда. Достал ключи, нажал кнопку на брелоке, открыл центральный замок. Потом бросил ключ мне и многозначительно посмотрел на меня.

«Чего это он на меня так пялится?» — не понял я.

Тут до меня дошло. Я изо всех сил затолкал поглубже лютую враждебность и распахнул перед ним заднюю дверцу машины. Он скользнул туда, словно не было ничего естественнее. Я забрал у Моргана чемодан и убрал оба чемодана в багажник. Мне понадобилось все самообладание, чтобы не обернуться и не посмотреть на полицейских за спиной. Что они делают? Наблюдают за мной? Может, чуют адреналин, разлившийся по всему телу? Слышат, как прыгает мое сердце, словно разогретый боксер перед боем? Или уже ушли помогать коллегам обыскивать отель? Я сел за руль. Морган уже сидел рядом. Я завел машину, и мы покатили прочь.

— Да чтоб тебя! Поезжай так, будто тебя нигде не ждут, — прошипел мне Дилан.

Я так и сделал. Меня ведь и правда нигде никто не ждал.

Дорогая Калли!

Мы с тобой вместе уже несколько часов. Меня перевели из родильной палаты в обычную, и сейчас примерно обед первого дня оставшейся тебе жизни. Ты лежишь в прозрачной пластиковой кроватке в ногах моей койки, и я все время украдкой смотрю на тебя, потому что мне до сих пор не верится, что ты моя. Я пишу это в перерывах между наблюдением, как к другим мамам из палаты приходят родные: мужья, бойфренды, старшие дети, родители. У каждой койки сидит хотя бы один посетитель — у каждой, кроме моей.

Я все думаю о Каллуме, твоем папе, и жалею, что его здесь нет и он не видит нас, не может быть с нами. Зато у меня есть ты, Калли. Мы с тобой против всего света, да? Что я чувствую? Сама не знаю. Как будто разум мой оцепенел — а может, его просто заклинило на нейтрали.

Но вот я снова смотрю на тебя и говорю себе, что мы еще здесь. Мы живы. Мы вместе. Наверное, Каллум хотел именно этого. Я так думаю. Я надеюсь.

Мы с тобой против всего света, мое солнышко. Мы с тобой против всего света.

Мы проехали мимо череды полицейских машин по обе стороны от нас. Я не сводил глаз с дороги впереди. Вот уж чего бы не хотелось — так это перехватить взгляд какого-нибудь полицейского-трефа. В конце дороги я свернул налево, в сторону города. Ехал прямо минут пять, не меньше, и тут Дилан подал голос.

— На следующем повороте налево, — приказал он.

Я свернул, как было велено, и поехал дальше — ровно, спокойно, с запасом соблюдая скоростные ограничения.

Потом Дилан принялся командовать — говорил, где и куда свернуть, пока мы минут через пятнадцать не оказались на парковке у гипермаркета. Парковка была полупустая. Большинство машин стояли поближе ко входу в магазин. Я вырулил на самый свободный участок парковки, дальше всего от дверей. Там и сям у всех на виду стояли брошенные тележки — никто не взял на себя труд вернуть их на место.

— Здесь мы расстаемся, — сказал Дилан, как только я остановил машину.

— Спасибо, Дилан, — искренне сказал Морган. — Я перед тобой в долгу.

— Еще в каком, — отозвался Дилан и посмотрел на меня.

Я демонстративно промолчал.

— Заберите из багажника чемодан со своими шмотками, — велел Дилан. — А парики и очки, если можно, верните. Они мне еще понадобятся.

— Ты мне опять приказываешь? — уточнил я.

— Нет. Просто предлагаю, — ответил Дилан.

Мы сняли маскировку и вылезли из машины. Предвечернее солнце сияло мягко и приветливо, но мне стало так жарко, что просто невмоготу. Я списал все на нервы. С тех пор как нас выставили из Освободительного Ополчения, я весь какой-то дерганый. Нервный. Я огляделся. Не хватало еще, чтобы из засады за машинами выскочили полицейские и скрутили меня. Морган и Дилан обменялись рукопожатием.

— До скорого, — сказал Морган.

— До скорого, — серьезно ответил Дилан. Кивнул в мою сторону.

Я сделал вид, что не заметил. Корешиться с трефом? Еще чего.

Дилан сел обратно в машину, на этот раз за руль, а я достал тот чемодан, где были наши вещи. И едва успел захлопнуть багажник, как машина укатила, чуть-чуть забуксовав на щебенке задними колесами. Я повернулся к Моргану.

— С каких это пор у тебя появились дружки-Кресты? — спросил я.

— Ты меня в чем-то обвиняешь, Джуд? — мягко поинтересовался Морган.

— Нет. А надо?

Морган помотал головой:

— Дилан — мой контакт, я знаю его несколько лет, мы познакомились, когда тебя еще не было в ОО. Ты поручил мне составить план отступления, я это сделал. Привлек его и других Крестов дежурить во всех сомнительных гостиницах, где мы жили в последние несколько месяцев, так, на всякий случай.

— Понятно, — ответил я.

Мне и правда стало понятно. Я предоставил все планы отступления Моргану, понадеялся, что он обеспечит, чтобы у нас всегда был выход из положения, если в дверь постучат полицейские. И до сих пор никогда не задавал ему вопросов о его планах и приемах. Что он делал и как — это все было на его усмотрение. И в глубине души я вынужден был признать, что, если бы не этот треф, нам было бы куда как сложнее унести ноги из отеля. Но от этой мысли у меня все внутри жгло, будто кислотой.

— Мне не нравится, что приходится полагаться на трефов, — признался я. — Никому из них никогда нельзя доверять.

— Джуд, иногда нужно сотрудничать с Крестами, которые нам сочувствуют, — сказал Морган.

— Слова «сочувствуют» и «Кресты» взаимоисключающие. Они столетиями были у власти. И не собираются поступаться ей сейчас. Тем более делиться с нами: у нас слишком светлая кожа.

— Освободительное Ополчение не требует, чтобы Кресты поделились властью. Не знаю, за что борешься ты, а я в ОО для того, чтобы бороться за равенство. Все, что нам нужно, — это одинаковые правила игры для всех.

— Проснись, дружок, попей кофейку! — оскалился я. — Одинаковые правила игры — хрен тебе с маслом! Вот что я тебе скажу. Тут не до правил. Нас вообще в игру не взяли.

— Почему же? Мы в нее играем. Благодаря таким, как Дилан, — возразил Морган. — А твой негативизм мешает прогрессу.

Я ехидно хмыкнул, а Морган продолжал:

— Мне уже приходилось сотрудничать и с Диланом, и с другими Крестами.

— И что, тебя все устраивает? — спросил я.

— Меня устраивает все, что идет на пользу нашему делу.

— И тебе все равно, с кем ради этого придется переспать?!

— Я не… не настолько зашоренный, чтобы считать, что все Кресты на планете против нас. Нет, — сказал Морган.

— Совсем дурачок. — Я хмыкнул.

Морган пристально посмотрел на меня:

— Джуд, ты бы поосторожнее.

— Это в каком еще смысле?

— Я вступил в ОО, чтобы бороться за равные права для нулей, — сказал Морган. — А ты зачем?

— Затем же. — Я пожал плечами.

— Точно? Или для тебя ОО — только способ отомстить каждому Кресту, который встретится на твоем пути? Видишь ли, с моей точки зрения это выглядит именно так.

— Ну так посмотри повнимательнее или встань на другую точку зрения, — огрызнулся я.

— Так что же, Джуд? Что для тебя главнее всего? Наше дело или месть? — спросил Морган.

Да как он смеет задавать мне такие вопросы?

— Я на это даже отвечать не буду, — ответил я со всем презрением, на какое только был сейчас способен. — У нас есть более важные темы для обсуждения. Например, кто настучал в полицию, что мы будем в отеле.

Пауза. Потом Морган кивнул — согласился с моим наглым предложением сменить тему.

— Да. Я об этом тоже думал. Это наверняка работа Эндрю. Похоже, он теряет терпение.

— Что делает его еще опаснее, — подчеркнул я.

— Да, понимаю.

— Полиция знает, что мы вместе, поэтому надо разделиться, — с неохотой сказал я. — Будем пользоваться мобильными телефонами для связи и встречаться не реже раза в месяц. Так мы сможем координировать усилия по разоблачению Эндрю Дорна.

— Я не смогу спать спокойно, пока он не заплатит за все, что сделал с нами, — с каменным лицом проговорил Морган. — С нами всеми. Пит погиб, Лейла гниет в тюрьме, а твоего брата повесили — и всё из-за него…

— В смерти Каллума Дорн не виноват — по крайней мере, это не только его вина. Мой брат погиб из-за Персефоны Хэдли! — выпалил я.

— Сюда я соваться не стану, — отрезал Морган, явно не желая ничего обсуждать. — Мы оба много потеряли, оставим все как есть.

Мы постояли молча. Оба думали именно об этом — обо всем, что отняли у каждого из нас. Морган лишился стабильности и чувства принадлежности к самому сердцу ОО. Я потерял все это и многое другое. Морган этого не понимает — да и где ему? Никто даже не догадывается, какие бездны ненависти к Сеффи Хэдли и всем трефам на свете таятся в моей душе. В основном к Сеффи Хэдли. Все началось с нее и моего брата. И вот чем это кончится. Каллума нет. Сеффи за это поплатится. Уничтожить ее станет делом всей моей жизни. Моей наиглавнейшей, наиважнейшей задачей.

— Ну что, договорились? Заляжем на дно, пока не сможем добраться до Эндрю Дорна? — спросил Морган. Я кивнул. — И будем на связи?

— Да, — резким тоном ответил я. — У тебя все будет нормально?

Морган кивнул:

— Где встретимся?

— Второго числа в «Джо-Джо» в торговом центре «Дандейл», — решил я. — Звонить друг другу не будем, только в крайнем случае. Если полицейские засекут наши сим-карты, они смогут следить за нами и даже прослушивать звонки.

— А надо по-прежнему регулярно менять телефоны?

— По месту решим, хорошо? Но связь терять нельзя, что бы ни случилось.

— Ладно. — Морган кивнул. — Ну что ж, до нашей следующей встречи держись тише воды ниже травы.

— И ты.

С этими словами я повернулся и двинулся прочь, хрустя щебенкой под ногами.

И я не обернулся, как ни хотел. Я чувствовал, что Морган смотрит мне в спину, но не обернулся. Пятое правило Джуда: никогда не привязывайся ни к кому и ни к чему настолько, что не сможешь развернуться и уйти, как только понадобится.

Как только понадобится.

Милая Калли!

Мне столько всего хочется сказать тебе. Столько всего надо объяснить. Стольким хочется поделиться. Даже страшно, как сильно я к тебе привязываюсь. Тебе всего два дня от роду, а я чувствую себя так, словно… словно мое сердце прямо переплетено с твоим. Глупости, правда? А может, и нет. Когда ты это прочитаешь, то, наверное, решишь, что мама городит напыщенную чушь. Слова о личном, слова, которые раскрывают правду, — их так трудно выговорить. Если бы я использовала слова, которые вообще ничего для меня не значат, у меня не было бы чувства, что я с болью вкладываю в них частички себя, когда их пишу. Я где-то читала, что пчела, когда жалит, разрывает себе тело, пытаясь оторваться от жертвы. Вот что сделала правда с моей жизнью.

А вот еще немного правды.

Калли, я хочу быть с тобой честной, всегда-всегда, но говорить такое трудно. Когда я была беременна и ты была внутри меня, я тебя ненавидела. Ты была жива, а Каллум, твой папа, нет. За это я ненавидела и тебя, и себя, и весь мир. Но теперь, когда ты здесь, у моего сердца, я чувствую, что меня охватывает умиротворение. Словно так и должно было быть. Как странно, что я чувствую такое странное спокойствие. Может, это как «глаз бури» — там тоже спокойно. Вообще-то меня вот-вот выставят из квартиры, деньги на исходе, я бедна как церковная крыса. Надо бы паниковать. А я не паникую. Все у нас будет хорошо. Я так думаю. Надеюсь. Молюсь.

Я сижу на больничной койке, держу тебя на руках и смотрю на тебя. Просто смотрю и впитываю каждую черточку, каждую ямочку твоего лица. Глаза у тебя папины — тот же разрез, то же пытливое выражение, — но они темные, темно-синие, а у него были серые, как туча. Нос у тебя мой, крепкий, гордый. Лоб папин, широкий, умный, а уши мои, и все равно ты не похожа ни на кого из нас. Ты новая, неповторимая, уникальная. Кожа у тебя коричневая, но светлее моей. Гораздо светлее. Но ты не Нуль, не белая, как папа. Ты — первопроходец. У тебя свой собственный свет, свое собственное лицо. Может быть, ты сулишь надежду на будущее. Что-то новое, особенное, иное. Что-то, что будет жить, когда все мы вымрем, а наши невежество и ненависть будут забыты. Мы будем как динозавры — возьмем и исчезнем. Давно пора. И все же мне беспокойно. Тебе придется жить в мире, который делится на Нулей и Крестов. В мире, где ты биологически будешь принадлежать к обоим лагерям, а социально — ни к тому, ни к другому. Смешанная раса. Двойственная наследственность. Ярлыки, которые на тебя будут навешивать. Стереотипы, которые придется развенчивать. Не позволяй миру ставить на тебя клейма и штампы и прочую ерунду. Ищи себя. Надеюсь и молюсь, что ты найдешь свое место, пространство и время.

И все же мне тревожно.

Я смотрю на тебя — и слезы неудержимо катятся по моему лицу. Но я не хочу, чтобы ты видела, как я плачу. Не хочу, чтобы в твоей жизни было что-то плохое, враждебное. Я хочу окружить тебя любовью, теплом и пониманием. Хочу возместить тебе то, что ты никогда не узнаешь своего отца. Его звали Каллум Райан Макгрегор. У него были прямые каштановые волосы, серьезные серые глаза, суховатое чувство юмора и колоссальное чувство справедливости. Он был ни на кого не похож. Я буду рассказывать тебе о нем каждый день. Каждый-каждый день. Я буду сажать тебя к себе на колени и рассказывать, как собирались морщинки в углах его глаз, когда он смеялся. Как дергалась жилка на челюсти, когда он сердился. Как он смешил меня — никто на свете не смешил меня так. Как я плакала из-за него, как не плакала ни из-за кого. Я так его любила. И люблю. И всегда буду любить. Его больше здесь нет. Зато есть ты. Я хочу прижать тебя к себе и никогда не отпускать. Не допущу, чтобы тебя кто-то обидел, не допущу, чтобы тебе было больно. Никогда. Честное слово.

Странно, но раньше, когда тебя у меня не было, я всегда считала себя пацифисткой, человеком, который не способен нарочно причинить другому физический вред. Но вот я смотрю на тебя и вижу, что мои чувства уже так сильно изменились, что становится страшно. За тебя я готова умереть. А еще я готова убить за тебя — и это пугает гораздо сильнее. Убить не задумываясь. Я знаю это точно, как знаю, как меня зовут. Я никому не дам тебя в обиду.

Никому.

Мои чувства приводят меня в ужас. Любовь к тебе приводит меня в ужас. До сих пор я любила только одного человека так же, как тебя, и это был Каллум. И моя любовь не принесла ему ничего, кроме несчастья. Любовь — это к несчастью. По крайней мере моя. И вот я валяюсь здесь и жалею себя, потому что Каллума нет со мной. И я знаю, что ты здесь, со мной, Калли-Роуз, но я так скучаю по твоему отцу.

Я так по нему скучаю.

Сам не знаю, сколько я просидел напротив ее дома в свежеприобретенной машине — просто смотрел и ждал. Хотя, если бы меня спросили, на что я смотрю и чего жду, я не смог бы ответить. Увидеть ее. Одним глазком — просто убедиться, что у нее все нормально. Этой машине, моей нынешней, было лет пять — черный четырехдверный седан. Я пришел на какую-то парковку на другом конце города, взломал замок и накоротко замкнул зажигание. Новые машины я никогда не угоняю, слишком заметные. А пятилетняя машина особого внимания не привлечет. Мне нужно было слиться с фоном, особенно когда я возле ее дома. Знает ли она, как я по ней тоскую? Чувствует ли, что я смотрю на ее дверь? Я откинулся на сиденье, не сводя глаз с маминого дома, пытаясь силой воли заставить ее выглянуть в окно или открыть дверь и увидеть меня. Дикая сложилась ситуация. В последние месяцы я все чаще об этом задумываюсь. Я словно лодка без паруса — плыву, куда понесет течением. Я даже соскучился по постоянному присутствию Моргана. Но нам обоим так лучше. У меня ни дома, ни друзей, я больше не чувствую себя под защитой Освободительного Ополчения — ведь теперь Эндрю Дорн стал правой рукой Генерала. Раньше мне иногда казалось, что жизнь у меня какая-то ненастоящая, нереальная, а теперь она вообще по ту сторону реальности и нереальности. По крайней мере, в последнее время это так ощущается. Почти постоянно. Но потом я вспоминаю это зрелище — как мой брат болтается на виселице, — и мучительная реальность набрасывается на меня с такой силой, что едва не сшибает с ног.

Каллум Макгрегор, мой брат. Каллум, который был как мое отражение, только хорошее. Это он в нашей семье должен был выйти в люди. Выделиться. Выбиться. Вырваться. Но не получилось. А если у него не получилось, на что можем надеяться мы, все остальные? Если можно одновременно всей душой ненавидеть и любить человека, то именно это я чувствую к брату. У него было все.

И это его погубило.

Мама, я по-прежнему здесь. Я тебя не бросил. Надеюсь, ты как-то можешь почувствовать мои мысли, почувствовать, что я думаю о тебе. Получаешь ли ты деньги от меня? Я посылаю их не каждую неделю, и сумма бывает разная, смотря сколько я могу себе позволить, но хотя бы стараюсь. Мама, как я хочу, чтобы можно было выйти из тени и постучать в твою дверь, как все нормальные люди, — но я не могу. Меня ищут, и ищут меня не те. Государство, полиция и еще кое-кто в Освободительном Ополчении. Но я по-прежнему здесь, мама. Я по-прежнему думаю о тебе, вопреки четвертому правилу Джуда — любовь равна беззащитности. Никогда не показывай ни того, ни другого. Но ты, мама, последнее, что у меня осталось на всем белом свете. И это для меня что-то да значит. Я и сам не рад, но уж как есть. Именно поэтому вот он я — сижу в угнанной машине у тебя перед домом, смотрю, жду и жалею, что наша жизнь не повернулась иначе.

Наверное, я лучше поеду, а то еще заметят. Не удивлюсь, если за твоим домом до сих пор наблюдают, надеются, что я объявлюсь. Ты там держись, мама. И не волнуйся. У меня осталось только одно желание, только одна задача. Я заставлю их всех помучиться.

Заставлю их всех поплатиться.

Постойте. Дверь открывается. Она выходит с мешком мусора.

Господи Боже мой! Как она постарела. Когда она успела так постареть? Голова опущена, плечи ссутулены, шаркает как старуха. Но прошло всего несколько месяцев. Несколько лет. Вся жизнь. Посмотри, что они сделали с тобой, мама. Посмотри, до чего довели. Она поднимает голову и смотрит прямо на меня. Видит ли она меня? Конечно, да. О чем я только думаю? Надо уезжать. Да и вообще приезжать сюда было безумием.

Она зовет меня по имени. Ради бога, мама, не надо. Ты не знаешь, кто смотрит и слушает. О чем я только думал? Она бросила мешок и бежит ко мне.

Заводи машину, Джуд. СКОРЕЕ!

Уезжай.

Беги.

Мама, не плачь. Не плачь, пожалуйста.

Прости меня.

Зря я так.

Никогда себе не прощу.

Я нарушил первое и главное правило Джуда.

Никогда не позволяй себе ничего чувствовать. Чувства убивают.

Милая Калли!

Пока ты спала:

Я подумала о Каллуме.

Я позвонила в три престижные газеты и разместила в них объявление о твоем рождении. Оплатила кредитной картой. Если отец думает, что я теперь исчезну с горизонта — теперь, когда у меня есть ты, — его ждет большой сюрприз. Как же я его ненавижу.

Но я подумала о Каллуме.

И поцеловала тебя в лоб. И вдохнула твой аромат. И подумала о Каллуме.

Поболтала с Миной с соседней койки. У нее тоже девочка, она собирается назвать ее Джорджа. Славное имя, правда? Джорджа.

Подумала о Каллуме.

Наскоро помылась в душе — не хотела оставлять тебя надолго. Не то чтобы я могла там понежиться, даже если бы захотела. Очередь в душевые тут всегда километровая, поэтому нужно быть шустрой и проворной и успеть скользнуть внутрь и выскочить, пока какая-нибудь разъяренная женщина не примется колотить в дверцу кабинки и ругаться, потому что горячая вода может кончиться.

И я подумала о Каллуме.

Вот в таком порядке.

Я сидел в баре «Золотой глаз» на задворках Хай-стрит и потягивал пиво. В такие места я стараюсь заглядывать пореже — на мой взгляд, слишком уж гламурные и много о себе воображают, — зато этот бар был далеко от тех мест, где я обычно околачиваюсь, а мне надо было выпить и посидеть подумать час-другой. «Золотой глаз» был почти на три четверти полон гуляк, решивших пропустить стаканчик после работы. В основном нули, но довольно много и трефов. Одно из тех местечек, куда трефы могут заглянуть на часок в неделю, чтобы потом уговаривать себя, будто они прямо до того либеральные-либеральные и свободные от предрассудков, что даже пить ходят туда, где нули тоже выпивают, а не только обслуживают. Я отхлебнул еще пива и огляделся. Да, в этом баре и правда людно. Зато я несколько месяцев не пил такого отличного пива, как здесь.

Вообще, стоило назвать его «Деревянный глаз». Все толпились на деревянном полу, заляпанном пивом, опирались на деревянную стойку, заляпанную вином, сидели на деревянных скамейках, стульях и табуретах с протертой обивкой. И я был одним из них. Я сидел за столом напротив воркующей парочки влюбленных нулей, которые ничего вокруг не замечали. Для них я был бы невидимкой, даже если бы вдруг отрастил себе вторую голову. Так что я сидел и пил, пил и сидел. Но я устал от бездействия. Устал бегать, прятаться, жить сегодняшним днем. Я стукнул бутылкой пива по столу перед собой и решил, что хватит уже сидеть на попе ровно. Пора вернуть себе ощущение цели и смысла жизни. На поддержку ОО рассчитывать не приходится, особенно сейчас, когда на меня кто-то охотится, вероятно Эндрю Дорн. А мама ничего не может для меня сделать. Я могу полагаться только на одного человека — на самого себя.

Прежде всего нужно раздобыть денег. Много и побыстрее. И если вдобавок получится при этом обобрать Крестов, тем лучше. На свете полным-полно банков, строительных кооперативов и ювелирных магазинов, которым нужен кто-то вроде меня, чтобы удерживать прибыль в пределах разумного. Так что я еще окажу услугу обществу. Я улыбнулся, представив себе такую линию защиты в суде. А что? Если меня поймают, попробую.

— Эй! Место! Место! Полцарства за место! Тут занято?

Я поднял голову и оскалился: передо мной стояла трефа. Волосы заплетены в множество косичек и завязаны оранжевой лентой. Шелковая блузка тоже ярко-оранжевая, а юбка с запáхом темная, то ли черная, то ли синяя — поди разбери при таком освещении. Неужели ей больше некуда сесть? Я огляделся: похоже, и правда все занято. Зараза! Я не хотел, чтобы кто-то из них сидел рядом со мной. Но тут я краем глаза заметил, что в бар входят двое полицейских: один — нуль, другой — Крест.

— Ну, если ты против, я пошла. — Трефа пожала плечами. И уже собралась уходить.

— Нет! Нет, садись, конечно. Пожалуйста, — выпалил я. И даже сумел изобразить улыбку.

Трефа снова пристально оглядела меня, потом решила, что я все-таки не маньяк с топором.

— Спасибо, — с улыбкой сказала она и села. — Меня зовут Кара.

Тьфу, пропасть! С чего она решила, что, если я разрешил ей подсесть ко мне, это значит, будто мне охота с ней поболтать? Но полицейские всё ошивались в баре, а рисковать я не мог.

— Стив, — ответил я глазом не моргнув.

— Рада познакомиться, Стив, — не унималась трефа Кара. — Сегодня тут не протолкнуться. Обычно в будни не так людно.

— Я здесь не очень часто бываю, — сказал я.

— Кажется, я тебя тут раньше не видела.

Да завали уже хлебало, а?! Не хочу я с тобой разговаривать. И сидеть рядом не хочу. Не хочу иметь с тобой ничего общего. Но я улыбнулся и постарался, чтобы мои чувства не читались на лице. Это я умею. Годы тренировки среди Крестов. Уже сбился со счета, сколько раз разные трефы выкладывали мне, что думают обо мне и «таких, как я», за чем обычно следовало: «Я, конечно, не имею в виду тебя лично! Ты-то нормальный!» И что я делал, когда трефы городили такую чушь? Улыбался и молчал. По крайней мере, раньше, когда был моложе. Уже давно никто не пытается разговаривать со мной так. Просто я решил не слишком стараться скрывать свои чувства, и иногда это, наверное, видно.

— Вот разнежились. — Кара кивнула на парочку напротив — те всё целовались, будто до конца света осталась всего минута.

— Как ты думаешь, если я заору: «Пожар!», они отвлекутся? — с усмешкой спросил я.

— Вряд ли услышат. А что, ты живешь где-то поблизости? — спросила Кара Любопытная Трефа.

— Нет. Я к сестре погостить приехал. Она живет отсюда в двух кварталах.

— А как ее зовут?

— А тебе зачем?

— Может, я ее знаю, если она часто сюда заходит, — ответила Кара.

— Линетт, — ответил я не задумываясь. — Мою сестру зовут Линетт.

Кара нахмурилась:

— Нет, не припоминаю.

Я пожал плечами. Кара улыбнулась. Я оглядел зал. Полицейские держали в руках по два листка бумаги и внимательно осматривали всех.

— А ты, Кара? Ты что, где-то тут работаешь? — Я придвинулся к ней поближе.

— Ага, в «Салоне Делани» — парикмахерская за углом, — ответила Кара.

— А Делани — это кто? — спросил я.

— Просто такое название, — объяснила Кара. — Так звали прежнюю владелицу салона, но она смотала удочки сто лет назад. С тех пор сменилось два владельца, а может, и три.

— А теперь кто владелец?

— Я, — сообщила Кара. — По правде сказать, у меня целая сеть «Салонов Делани» по всей стране.

— Сколько? — небрежно спросил я.

Кара отпила из своего бокала и посмотрела на меня чуть ли не с извиняющимся видом:

— Уже семь. Пока немного, но я планирую расширяться.

Кого она обманывает этой ложной скромностью? Точно не меня, это уж как два пальца об асфальт. Но она владеет салонами красоты. Ведет дела. Хочет зарабатывать деньги. Это может быть полезно.

— Прикольный у тебя кулон. — Я показал на ее ожерелье.

Полицейские всё приближались.

— Достался от мамы, — сказала Кара.

Это были два пересекающихся круга, вписанных в овал, на тонкой цепочке, то ли серебряной, то ли платиновой.

— Это что-нибудь значит? — спросил я.

— Мир и любовь, — ответила Кара. — Они перетекают друг в друга и обновляют друг друга. Короче, такая идея.

— Как-то слишком глубоко, — скептически заметил я.

Кара улыбнулась:

— Да нет. Мир и любовь — и всё.

— Я над этим подумаю, — сказал я и поднял бутылку с пивом.

Полицейские были уже за два-три столика от нас. Показывали всем фотографии. А вдруг это фото нас с Морганом, которые показывали те полицейские на парковке?

— Какая же ты красивая, — шепнул я Каре.

И поцеловал ее, хотя меня наизнанку выворачивало. Полицейские протопали мимо. У меня ушли все силы до капли, чтобы не оттолкнуть ее, как только полицейские окончательно повернулись спиной к моему столику.

На том конце зала кто-то заорал:

— Эй, чего расселись! А ну подвиньтесь! Тут еще есть место, даже два!

Я медленно отстранился. Девчонкам так нравится. Им кажется, что тебе не хотелось отрываться от них.

— Ну что, теперь я получу по морде? — спросил я.

— Не знаю. Объясни мне, что все это значит, и тогда я решу. — Брови Кары были приподняты, но на губах играла ехидная улыбка.

— Не сдержался, — ответил я. — Надеюсь, ты не против.

— Надо бы, но нет, — ответила Кара и театрально добавила: — Я просто сказала себе, что меня в очередной раз сочли неотразимой!

Я улыбнулся — и отпил пива, чтобы смыть вкус ее губ.

— Можно угостить тебя?

— Хорошо, — кивнула Кара. — Мне то же самое, что у тебя.

Да если бы у тебя было то же самое, что у меня, ты бы и пяти секунд не продержалась, зло подумал я. Но снова улыбнулся и встал. Я знал, что она болтает со мной просто по-дружески, но все же она дала мне поцеловать себя. Могла отстраниться, могла оттолкнуть меня, но не стала. Тупая трефовая шлюха. Я повернулся и направился к бару. Повернувшись спиной к Каре, я украдкой вытер рот тыльной стороной ладони. Попросил еще две бутылки лагера, расплатился и двинулся обратно к столику.

— Спасибо. — Кара протянула руку за бутылкой.

— На здоровье, — ответил я. — Хочешь, пойдем куда-нибудь, когда допьем?

— Это вряд ли…

— Ничего-ничего. Я просто предложил.

Мы отпили из бутылок.

— А куда мы можем пойти? — спросила наконец Кара.

— Куда хочешь, — ответил я. — В кино, просто погулять, а можешь показать мне свой салон — сама решай.

Кара пристально оглядела меня. Коротко, но подробно.

— Ладно, — сказала она, подумав.

— Что из вышеперечисленного тебе больше нравится?

— Всё! — рассмеялась Кара.

Я снова отхлебнул. Кара допила пиво ускоренными темпами.

— Готов? — спросила она.

— На всё и ко всему, — ответил я и встал.

Конечно, Кара — тупая трефовая шлюха, но она сама упала мне в руки. А я не из тех, кто упускает случай. Мне нужны деньги, и быстро, и Кара мне их обеспечит — добровольно или принудительно.

Милая Калли!

Пожалуйста, пожалуйста, не покидай меня. Я не знаю, что буду делать, если и тебя потеряю. Тебя забрали у меня и отправили в детскую реанимацию. Мне так страшно. Но у тебя что-то не то с легкими, ты слишком быстро теряешь в весе, поэтому тебя положили в кувез. Я сижу на стуле рядом с кувезом и внушаю тебе, что надо поправиться. Чтобы потрогать тебя и погладить, нужно просовывать руки в два круглых окошка в стенке кувеза. Я пытаюсь направить на тебя через кончики пальцев столько любви и надежды, сколько могу наскрести, чтобы этот поток непрерывно омывал твою кожу и тек вокруг тебя и сквозь тебя. Нельзя даже взять тебя на руки, и это невыносимо.

Мне тут очень тяжко, я даже не думала, что будет так худо. В Больнице Милосердия только четыре кувеза. Всего четыре. Но у меня нет денег, чтобы тебя перевезли в частную больницу, где больше ресурсов и лучше условия. Огромные деньги, которые оставила мне бабушка, я получу, только когда мне стукнет двадцать один, а когда я съехала из дома после казни Каллума, отец перестал давать мне деньги. Я не могу попросить о помощи отца и не хочу просить мать.

Я эгоистка, да?

Калли, я не стану класть тебя на алтарь своей гордыни. Я подожду еще несколько часов, и, если тебе не станет лучше, если покажется, что тебе даже хуже, я сделаю всё, что должна, чтобы ты выжила. Даже отцу позвоню, если потребуется.

Если иначе будет никак.

Я чувствую себя совсем беспомощной — точь-в-точь как в тот день, когда убили Каллума. Нет, сейчас даже хуже, потому что, хотя я не могу удержаться и не надеяться на лучшее, я опасаюсь худшего.

Это все я виновата. После всех моих душевных терзаний я попыталась использовать тебя, чтобы отомстить своей семейке, своим так называемым друзьям, всем тем, кто дал твоему папе умереть — и даже слова не сказал, даже пальцем о палец не ударил. Никто даже не позвонил мне, чтобы показать, что ему все это интересно. Вот я и поместила объявление о твоем рождении во всех важных газетах — потому что ты для меня самое важное, понимаешь? Я думала, что к тому времени, когда объявление напечатают, мы с тобой вернемся в мою квартирку, но потом тебе стало хуже, и мы еще в больнице. Сестра Фашода сказала, что в больницу непрерывно названивают и обвиняют и меня, и саму больницу во всем подряд. Она с большим удовольствием сообщила мне, что нашлись и такие, кто считает, что Каллум еще легко отделался, что его повесили. Они думают, что его нужно было сварить в кипящем масле или сначала пытать на дыбе. А кое-кто считает Каллума предателем за то, что он связался со мной, «своей притеснительницей». Когда это мы с Каллумом успели стать символами и эмблемами, что за ерунда творится?! Когда мы перестали быть людьми — просто живыми людьми? Все эти небезразличные граждане, названивающие в больницу, полные яда, полные ненависти, — и Нули, и Кресты вперемешку. Я их и людьми-то называть не хочу. Буду называть их «перевертыши» — те, кто придерживается диаметрально противоположных взглядов, а по сути несет одну и ту же злобную чушь. Нулям и Крестам нельзя смешиваться. Нулям следует убираться туда, откуда пришли, — неважно, что это и где это.

Сама не знаю, чего я добивалась этими объявлениями. Наверное, просто хотела, чтобы они стали крепкой пощечиной отцу. А все обернулось наоборот. Даже если отец уже знает о тебе, какое ему дело до нас? Это он в ответе за смерть твоего папы, а я для него теперь пустое место. И хватило же мне глупости решить, будто его это как-то тронет!

Неужели все это происходит с тобой, Калли, потому что я поместила объявление в газетах? Не могу вынести мысли, что такое может быть. Неужели я хотела воспользоваться тобой, чтобы покрепче насолить отцу? Нет, не только это, честное слово. Я хотела, чтобы весь белый свет знал о тебе и о том, как любил тебя Каллум, — да, у меня было на это множество причин. А не только чтобы отомстить отцу.

Поправляйся, Калли.

Поправляйся — и я даю тебе честное слово, что больше никогда не воспользуюсь так ни тобой, ни фактом твоего рождения.

Только поправляйся.

Если я потеряю и тебя, и Каллума, я этого не переживу. Если ты умрешь, ты заберешь меня с собой. Не умирай, прошу тебя, прошу тебя!

Ох, Каллум, как жаль, что тебя здесь нет. Ты так мне нужен.

По дороге в кино мы проходим мимо сквера с детской площадкой. Кара улыбается, глядя, как детишки носятся и заливаются хохотом. Сбоку площадки стоят ярко раскрашенные лазалки. Одна — в виде огромной звезды, сплетенной из толстых канатов на стальной раме, другая — в виде сине-желтого вертолета, третья — в виде красной ракеты. Три качели, карусель, тарзанка. Четыре малыша пытались разделиться на команды, чтобы наперегонки пройти полосу препятствий по лазалкам. Один, точнее, одна была нуль, остальные трое — Кресты. Они хотели разбиться на пары, но никак не могли решить, кто с кем.

— А я знаю, — сказала девочка-нуль. — Вышел нолик из тумана, вынул ножик из кармана, будет резать, будет бить, все равно тебе водить! Ты со мной, Майкл. Ну, на старт, внимание, марш!

Девочка и Майкл взялись за руки и побежали к лазалкам вместе, вторая пара — за ними. Я смотрел, как все они карабкаются на самый верх звезды и слезают вниз, причем каждая пара держится за руки. А девочкина считалка гремела у меня в ушах. Что она чувствовала, когда произносила ее? Понимала ли, что говорит? Я посмотрел на Кару. Она глядела на детей, и лицо у нее было странное. Потом повернулась ко мне и робко улыбнулась. Я не ответил.

— Ладно, пойдем, — сказала Кара. — А то на сеанс опоздаем.

Кара выбрала какую-то сопливую мелодраму. У меня весь фильм глаза слипались, но в последние десять минут Кара разбудила меня своими вздохами и всхлипываниями. Кошмар, да и только. Парень и девушка весь фильм охали, ахали, тосковали и страдали, но в конце концов, что неизбежно, поняли, что судьба им быть вместе, и жили долго и счастливо. Дайте хоть продохнуть! Кара пыталась скрыть, что плачет, но получилось у нее так себе. Я думал про ее семь салонов по всей стране. Думал о деньгах, которых у меня нет, но которые скоро могут появиться, если я сумею сблизиться с ней, и неохотно обнял ее одной рукой. Она тут же положила голову мне на плечо. Все не должно было быть так просто, вот честное слово, но, похоже, обчистить Кару до пенни будет как отнять конфетку у младенца. По пути обратно она все трещала про Дэли Мерсера, восходящую звезду крестового кино, которого она обожала.

— Он во всех фильмах, которые я видела, просто чудо. — Кара вздохнула. — И такой красавец, правда?

— Ну, я к нему как-то спокойно, — честно сказал я.

Она засмеялась:

— Было бы обидно, если бы ты на него запал!

— Скоро вроде бы выходит новый фильм с ним.

— «Опустошение», — сообщила Кара. — На той неделе премьера. Жду не дождусь.

— А там про что?

— Исторический фильм про призраков. Дэли играет богатого землевладельца в восемнадцатом веке, и у него есть тайна, которая может его погубить. И тут к нему в особняк приезжает богатая наследница, ее играет Десси Черада, и…

На этом месте я отключился. Даже хуже, чем эти розовые сопли, в которых мы только что чуть не потонули. Кара излагала мне сюжет несколько минут.

— Похоже, билеты расхватывают как горячие пирожки, так что нескоро я его посмотрю, — вздохнула она.

Лично я скорее дал бы вырвать себе ногти, чем стал смотреть эту трефовую тягомотину. Очередная киношка, в которой в кадре нет ни одного нуля, разве что в ролях рабов. Именно поэтому я особенно не люблю исторические фильмы. Но даже в так называемых современных фильмах нули встречаются редко и поодиночке.

Потом мы поели — ягненок карри и рис с кокосовой стружкой. Кара хотела заплатить, но я наотрез отказался. В итоге мы согласились разделить счет пополам. Когда я провожал ее домой, мне было понятно, что она хочет увидеться снова. Она не пригласила меня к себе, но было видно, что она борется с собой, стоит или нет. Я решил за нее, пожелав ей спокойной ночи.

— Может, еще как-нибудь встретимся, выпьем, то-се? — спросила Кара Робкая Трефа.

— С удовольствием, — ответил я.

Мы молча стояли у ее средних размеров домика со средних размеров садиком и средних размеров машинкой на подъездной дорожке — машинка была то ли серая, то ли серебристая, не различить в свете фонарей.

— Я тебе запишу свой телефон, — сдалась наконец Кара.

— И это тоже с удовольствием, — улыбнулся я.

Ура! Она дает мне телефон. Даже просить не пришлось. Если я хочу вытрясти из нее хотя бы пенни, надо, чтобы она сама рулила нашими отношениями. Я смотрел, как она роется в карманах куртки, достает из одного ручку, из другого салфетку. Она наспех написала имя и номер, ни разу не взглянув на меня. Я прямо чувствовал, как от нее исходят волны смущения. Она протянула салфетку мне и практически побежала к двери.

— Кара, — окликнул я ее.

Она замедлила шаг и остановилась. Медленно повернулась и посмотрела прямо на меня — впервые с тех пор, как мы подошли к ее дому.

— До скорой встречи, — сказал я.

Она кивнула — и, честное слово, я прочитал на ее лице надежду, и не только. Я посмотрел, как она скрылась в доме, и только потом повернулся и пошел той же дорогой, откуда пришел. Заметил лицо в окне соседнего дома. Притворившись, будто не подозреваю, что на меня смотрят, я продолжил идти, не спеша и глядя чуть в сторону, чтобы не перехватить взгляд не в меру любопытного соседа. Надо вести себя осторожно. Только непонятно, почему Кару вообще не смущает, что ее видят со мной. В смысле, я ж чувствовал, как на нас таращатся, даже когда покупал билеты в кино. Но я посмотрел на Кару — а она просияла в ответ так, словно в этот конкретный момент ничего на свете не имело значения, кроме меня. Поэтому я затолкал подальше неловкость и ответил ей улыбкой, ведь Кара Богатенькая Трефа поможет мне вернуться к вершинам. Надо только правильно разыграть карты. Но тут я не волновался.

С детства обожаю карточные игры, ага-ага.

И, как гласит шестое правило Джуда: делай другим то, что они сделали бы тебе, только успевай первым.

Милая Калли!

Врачи говорят, ты держишься молодцом. Пытаются намекнуть, что я сама себе враг, потому что совсем не сплю и почти не ем, но я их не слушаю.

Ты пробыла в кувезе почти три дня. Утром я сидела рядом с тобой, просунув руки в окошки кувеза. От усталости я задремала на стуле. Тут меня кто-то осторожно потряс за плечо и разбудил.

— Мисс Хэдли, мисс Хэдли! — пробился ко мне наконец мягкий, но настойчивый голос.

Я открыла глаза и поглядела на медбрата и двух женщин-врачей, одна — Нуль, другая — Крест. И мгновенно проснулась.

— Что? Что случилось?

— Все в порядке, мисс Хэдли, — сказала доктор Элденер, та, которая Крест. Она явно хотела успокоить меня улыбкой, но от этого у меня только возникло чувство, будто она что-то скрывает. — У нас хорошие новости. Ваша дочка набралась сил. Сегодня мы еще подержим ее в кувезе, и, если она и дальше сможет дышать самостоятельно и не возникнет никаких осложнений, она сможет вернуться к вам в палату — или сегодня вечером, или уже завтра.

Во мне вспыхнул фейерверк надежды, но он быстро угас, сменившись сомнениями.

— Может быть, Калли лучше попробовать подышать самостоятельно дольше суток и только потом переезжать ко мне? — спросила я.

Неужели они и правда думают, что ты достаточно окрепла и можешь вернуться ко мне, Калли, или просто хотят перевести тебя в палату при первых признаках улучшения, чтобы освободить кувез для другого ребенка?

— Мы не станем переводить ее, пока не убедимся, что это абсолютно безопасно, — успокоила меня вторая женщина-врач. — Но все мы считаем, что худшее позади.

— Точно? — Мне и правда стало спокойнее, но до конца тревога не отступила.

— Безусловно, — улыбается доктор-Нуль.

Да, я была эгоисткой, но я не собиралась позволить им вынимать тебя из кувеза, пока ты совсем не поправишься. Поэтому я смотрела и ждала. В основном ждала. Весь день и до поздней ночи. Ты дышала сама, без этой жуткой трубки в носу, но все-таки немного сипела и гнусавила. Я кормила тебя каждый раз, когда ты просыпалась, прижимала к сердцу, прикладывала палец к твоей ладони, и твои пальчики обхватывали его, словно спасательный трос. Мне разрешили покормить тебя в первый раз с тех пор, как тебя поместили в кувез.

Я твержу себе, что, раз мне разрешили брать тебя на руки и самой кормить, это, конечно, хороший знак. Скоро мы уедем отсюда, Калли. Я уже все спланировала. Мы вернемся ко мне домой, и я устрою так, что у нас с тобой будет прекрасная жизнь, клянусь. У меня нет денег, но я найду работу и буду трудиться изо всех сил. Образование подождет несколько лет. Мне всего восемнадцать. У меня вся жизнь впереди, я еще успею вернуться в школу, а потом пойду в университет, наверное, на юридический. Хочется приносить пользу, как Келани Адамс, — она адвокат, она защищала и Каллума, и его папу Райана, когда их судили по ложным обвинениям. Я до сих пор живу в надежде, что когда-нибудь тоже стану адвокатом, как она, а может, научусь давать юридические консультации всем, кому они потребуются. Когда-нибудь — обязательно. Так что не бойся, Калли. У нас полно времени — вагон и маленькая тележка. Но прежде всего — ты. Поэтому я найду работу, Калли, и мы с тобой будем очень-очень счастливы, вот увидишь.

Я уже все спланировала.

Ночью мне было не заснуть. Давно перевалило за три часа — а у меня сна не было ни в одном глазу. И в комнате было так холодно и тихо. Во всем моем мире сейчас холодно и тихо. Куда ушло мое детство? Что произошло со всем, что я хотел сделать, кем я хотел стать? Я даже не помню. Я не знаю другой жизни, кроме нынешней.

Но прошлая ночь была из плохих.

Иногда я засыпаю, едва коснусь головой подушки. Иногда мы со сном не дружим. В такие ночи я не могу выгнать брата из головы. Может, Каре это удастся. Чтобы я да замутил с трефой — кто мог такое представить себе? Однако она только средство достижения цели. И разве мы все не делаем все возможное, чтобы выжить? Не понимаю, Каллум, почему я все еще здесь, а у тебя не получилось. Может, никогда не пойму. Ты всегда был настолько ярче и смелее меня. Но думать о тебе всю ночь не приносит мне ни радости, ни утешения. Все тело напряжено. Кулаки сжаты. Глаза прожигают тьму вокруг меня. Не только тело — вся душа охвачена яростью. Этой ярости хватит, чтобы поглотить весь мир. Когда я просто думаю о тебе, Каллум, вся ненависть во мне взбухает и взрывается, будто напалм. Это такое сильное чувство, что я даже сам себя боюсь. Вот почему я вчера и лежал в постели и таращился в темноту, строил планы и интриги — и в конце концов обессилел и заснул.

В комнате было холодно.

Но в сердце — еще холоднее.

Вечером я позвонил Джине, своей девушке. Похоже, ей было не то чтобы приятно получить от меня весточку. А может, точнее было бы сказать, что она была не слишком рада получить от меня весточку. Голос ее звучал не холодно и не безразлично — но и не радостно. Сам не знаю, чего я ждал от нее. Наши отношения то разгорались, то затухали — и в последний раз затухли уже довольно давно. Но мне было одиноко, мне хотелось с кем-то поговорить, и я решил, что она сгодится.

— Джуд, мне сейчас некогда, — сказала она меньше чем через две минуты с начала разговора.

Я слышал, что на заднем плане играет музыка. Песня про любовь. Никаких сомнений — с того самого диска Гибсона Делла, который Джина всегда ставила, когда мы были вместе.

— Давно не виделись, Джина. Думал, поболтаем, — заметил я.

— Честно, у меня сейчас совсем нет времени, — снова сказала Джина — тон ее стал резче, голос тоньше. Ей явно не по себе. Я позвонил ей домой. Очевидно, она не одна.

— Кто там у тебя? — медовым голосом спросил я.

— Никто, — быстро ответила Джина. Слишком быстро. Значит, я прав.

— Кто там у тебя? — повторил я.

— Джуд, я тебе не хозяйка, и ты мне точно не хозяин. Я тебя не видела и не слышала несколько месяцев. Я не машина, которая включается только тогда, когда ты берешь на себя труд оторваться от дивана и набрать меня.

Ну все, Джину прорвало, слова так и сыпались, налетая друг на дружку. И тон становился визгливым. У нее кто-то был, и ей стало совестно.

— Я думал, мы вместе, мы пара, — сказал я ей. — Я ошибался.

— Да как ты смеешь? — заорала она на меня. — Как ты смеешь меня обвинять? Ты со мной неделями не разговаривал, а на свиданиях у меня такое чувство, что ты предпочел бы быть где-нибудь подальше.

Слова Джины меня не обидели, и, признаться, я с некоторым удивлением обнаружил, что совершенно не расстроен, что она встречается с кем-то другим. Но такой неадекватный взрыв подсказал мне, что тут что-то непросто. И тут до меня дошло. Пришлось поломать голову секунды две, но было поздно и я устал.

— Дай трубку Моргану, — велел я.

Настала мертвая тишина, сказавшая мне больше тысячи слов.

— Джина, позови Моргана к телефону, — приказал я.

Я чувствовал, что стоит проявить хоть каплю неуверенности, и она только наорет на меня и будет все отрицать. За глазами тупо заныло. Я закрыл их и внутренне застонал. Это предвещало лютую мигрень.

— Привет, Джуд.

Я ожидал услышать его голос — и все равно вздрогнул. Подозрения, даже очень сильные, — совсем не то, что подтверждение твоих подозрений.

— Привет, дружище, — с нажимом проговорил я.

— У тебя пропал интерес, а у меня появился, — тут же сказал Морган.

В его голосе не было ни извинений, ни сожалений. Только задиристость и воинственность.

Я слишком устал и в голове слишком гудело, так что мне было все равно.

— Забирай ее, Морган, только, поверь мне на слово, ты мог бы найти и получше.

— Это все, что ты хотел мне сказать? — ледяным тоном спросил Морган.

— Нет, но сейчас я не могу с тобой разговаривать. Завтра поговорим. Позвони мне на мобильный из телефонной будки.

И я бросил трубку.

Опять я один.

Естественно.

Я рухнул обратно в кровать и застонал — мигрень мстительно прибавила оборотов.

Милая Калли!

Ты это сделала! Ты всё преодолела! Мы с тобой пережили последние несколько дней. Я ни за что не соглашусь пройти через такое еще раз. Но тебя перевели из реанимации ко мне в палату, ты нормально дышишь, вес больше не падает. Меня отсюда не выпустят, пока ты не будешь весить по крайней мере на десять процентов больше, чем при рождении, — так, на всякий случай. Я не возражаю. Честно говоря, я не особенно рвусь в свою квартирку. Я не вернулась домой после смерти Каллума. И никогда не вернусь. Это моя старая жизнь. А ты — моя новая, мое будущее. Но Каллум — мое вечное настоящее. Такое чувство, что стоит вспомнить о нем, и время останавливается. И я не могу себе представить, что когда-нибудь буду чувствовать себя иначе.

Я твержу себе, что нужно пройти все этапы скорби и оставить ее в прошлом, но с каждым вздохом лишь сильнее цепляюсь за него. Не хочу оставлять его в прошлом. Он был больше я, чем я сама. Я понимаю, это бессмысленно, но вот такое у меня чувство.

Зато ты в безопасности, ты поправляешься, вот это теперь и будет для меня самое главное.

Я стоял у окна, сбоку, и смотрел, как течет мимо жизнь. Небо было как серое ватное одеяло, сплошные облака цвета бетона и ни намека на синеву над ними. Воздух тяжелый, неподвижный — он даже гасит шум машин за окном.

Утро понедельника.

Подо мной прошли мужчина и женщина, держась за руки. Мужчина вдруг остановился, с улыбкой повернулся к спутнице. Что-то ей сказал. Я не видел ее лица — она стояла спиной ко мне, — зато видел его. А он не сводил глаз с женщины перед собой. Улыбнулся ей, потом взял за подбородок и поцеловал ее. Я смотрел, текли секунды, но воздуха ни одному из них не требовалось. Я хотел открыть окно и закричать на них, но не стал. Хотел отойти от окна, и пусть делают что хотят, но не мог. Смотрел, как они теснее прижались друг к другу. Смотрел, как мужчина наконец неохотно оторвался от женщины — и погладил ее по щеке, а потом взял за руку. И они пошли дальше. Я смотрел на эту парочку и мечтал, чтобы они поглядели на мое окно, — хотел заставить их силой воли. Но они не поглядели. Эта женщина наверняка была какая-нибудь потаскуха. Кто еще станет так гулять с Крестом? Она даже не пыталась скрыть, что они вместе. Но я-то знал, кто она. Все женщины-нули, которые гуляют с трефами, — потаскухи.

Тут перед глазами у меня нежданно-негаданно всплыло лицо Сеффи. Сеффи и мой брат Каллум. Как это было, когда они были вместе? Ну тут ничего сложного. Каллуму… она заморочила голову — и это мягко сказано. А она? Она стала его погибелью в красивой обертке из богатства и притворной дружбы. Я смотрел, как женщина-нуль с мужчиной-трефом свернули за угол, играя в любовь в мире, где никакой любви нет.

Пора и мне немного поиграть.

Милая Калли!

Угадай, кто навестил меня сегодня! Моя сестра Минерва. Я читала газету и даже не заметила, что она пришла, пока ее тень не упала на мою койку. Понимаешь, с тех пор как ты родилась, меня никто не навещал. Правда, я никого и не ждала. Никто мне не нужен. Но вот она — моя сестра, стоит надо мной, и лицо у нее серьезное, будто барельеф в церкви.

— Привет, Сеффи.

— Привет, Минерва.

Я отложила газету.

Прошло несколько секунд. Мы смотрели друг на друга.

— Как рука? — спросила я наконец.

Ну да, ты ведь не знаешь: твоей тете Минерве прострелили руку, когда я была тобой беременна на седьмом месяце. Надо ли объяснять, кто это сделал? Думаю, к тому времени, когда я буду готова отдать тебе этот дневник, а ты станешь такая взрослая, что поймешь, что в нем написано, ты будешь достаточно взрослая, чтобы все узнать, так что вот: в нее стрелял твой дядя Джуд. Джуд — брат твоего папы, и он ненавидит всю нашу семью, но меня — особенно. Сидеть в больнице и ждать новостей после того, как мою сестру ранили, было ужасно. Я не знала, чем все кончится, — вдруг она больше не сможет шевелить рукой, потеряет ее или вообще умрет. Воспоминание из тех, которые хочется подавить, загнать поглубже да еще сесть сверху, чтобы не показывались, будто на мягкую пухлую подушку. Но оно не желает прятаться, оно пружинит и спихивает тебя. Когда Минерва очнулась, я уговорила ее не сообщать о Джуде в полицию. Попросила сказать, что какой-то неизвестный в капюшоне, скрывающем лицо, ворвался в мою квартиру, а когда я отказалась отдавать ему деньги, выстрелил в Минерву и убежал. Минерва так не хотела. Она хотела, чтобы Джуд заплатил за то, что сделал. Я тоже.

Только я понимала, что ничего из этого не выйдет.

Я была эгоисткой, да, согласна. Но мне отчаянно не хотелось снова баламутить эту историю про Макгрегоров и Хэдли. Я не хотела, чтобы журналисты толпились у меня под дверью и пытались поймать меня для интервью, стоит мне высунуть нос из дома. Не хотела, чтобы меня днем и ночью слепили вспышки фотоаппаратов. Не хотела бередить раны — ни мамы Джуда, ни свои. Но в основном свои. Я была эгоисткой просто до истерики. Я упрашивала и умоляла Минерву и в конце концов уломала, и она пообещала мне, что сделает как я прошу. Но после этого отношения у нас снова испортились — и, думаю, навсегда.

Калли, держись от Джуда подальше. Он ни перед чем не остановится и использует кого угодно, лишь бы получить то, что хочет. А хочет он больше всего на свете мое сердце на блюде и мою голову на копье. Я его ни капельки не боюсь. Если бы дело было только в нем и во мне, я бы встала перед ним и сказала: «Ну, давай!» Пусть делает самое худшее, на что способен. Но все будет иначе. Джуд кто угодно, только не дурак. Он хочет, чтобы я страдала. И знает, что единственный способ этого добиться — через тебя.

— Рука уже нормально. — Минерва сжала и разжала кулак, чтобы показать мне. — Ноет иногда к дождю, зато слушается не хуже, чем раньше.

— Минерва, прости меня за… за то, что с тобой случилось, — проговорила я, наверное, в тысячный раз.

— Пожалуйста, прекрати извиняться, — устало ответила Минерва. — И прекрати называть меня Минерва.

— А как мне тебя называть? Ты же терпеть не можешь, когда я зову тебя Минни.

— Мне нравится Минни.

— Ты годами твердила мне обратное, — напомнила я.

— Да, но моя сестра называет меня Минни, — с нажимом сказала Минерва.

Я понимала, чтó она имеет в виду, но она больше не была Минни и, скорее всего, никогда уже не будет. К тому же сложно было закрыть глаза на то обстоятельство, что из-за меня моей сестре прострелили руку.

— Можно мне сесть? — спросила наконец Минерва.

Я махнула рукой на стул для посетителей у койки. Обивка выцвела до унылого блекло-голубого в пятнах, сиденье было неровное и комковатое. Минерва села, и ее попа утонула в промятом сиденье, словно у малыша на горшке. Она поерзала и устроилась на краешке стула, где было тверже.

Я ждала едкого замечания или противного нытья, но ни того, ни другого не последовало. Минерва оглядела палату. Я тоже. Быстрый взгляд подсказал мне, что на нас уставились почти все глаза — и пациенток, и посетителей. Все, наверное, гадали, почему я не стала рожать тебя в частной больнице, Калли, но дело в том, что я хотела, чтобы ты родилась в Больнице Милосердия. Это было важно для меня. Я думаю, Каллум бы так хотел. Но я прекрасно понимала, что, кроме меня, в послеродовом отделении только еще одна женщина-Крест, и я тут самая… ну, скажем, известная. Известная — это если из вежливости. Печально знаменитая — вот ближе к истине. Вторая пациентка-Крест, которую привезли вчера по скорой, лежала на койке прямо напротив меня. Она тоже на нас смотрела. Сама она оказалась здесь, о чем не замедлила мне сообщить во всех подробностях, только потому, что у ее ребенка оказалось тазовое предлежание, когда у нее начались схватки, а Больница Милосердия была ближайшей к дому. Теперь, когда ребенок уже родился, ее собирались перевести в Центральную больницу графства, сегодня вечером или, самое позднее, завтра с утра. Я повернулась к сестре.

— Как ты меня нашла? — не удержалась я от вопроса, а потом сообразила: — По объявлению в газете.

Минерва кивнула:

— Мы его видели. Мы все.

— Вообще-то это не было приглашением меня навещать, — сказала я ей. — Я оплатила объявление и попросила напечатать, когда, по моим расчетам, нас уже должны были выписать, но Калли заболела. Если бы я знала, что мы так долго пробудем в больнице, я бы попросила придержать объявление до тех пор, пока мы не выйдем отсюда.

— Ну что ж, сама виновата, — бесстрастно заметила Минерва.

На это я только поджала губы. Ну вот, она опять за свое — язвить, — но, с другой стороны, я первая начала.

— Извини. Я не хотела тебя подкалывать и пришла сюда не ссориться. — Минерва вздохнула. — Тебе что-нибудь нужно? Что-нибудь принести?

— Нет — на оба вопроса, — ответила я. И стала ждать.

— Тогда можно мне посмотреть на племянницу?

— Вот она, в кроватке.

Я показала на прозрачную пластиковую кроватку в ногах койки.

Минерва встала и пошла на тебя посмотреть. Глядела и не говорила ни слова. Молчала и не шевелилась. Потом наконец медленно погладила тебя пальцем по щеке.

— Ты правда назовешь ее Калли?

— Калли-Роуз, — ответила я. — Как сказано в объявлении.

— Привет, малышка, — проговорила Минерва.

— У нее есть имя. Зачем ты пришла, Минерва?

— Хотела повидаться.

Я пропустила это мимо ушей.

— Значит, ты давно здесь? — спросила сестра.

— Скоро две недели.

— А что так долго?

— У Калли проблемы с дыханием. Ее только вчера перевели сюда из реанимации.

— Ой, надо же. А сейчас она как?

Я изо всех сил взяла себя в руки и ответила:

— Все хорошо, но она еще плохо набирает вес, поэтому ее подержат здесь, пока она не начнет прибавлять как следует.

Минерва пристально поглядела на меня:

— У тебя усталый вид, Сеффи.

— Я и правда устала, — ответила я. — Только что родила.

Минерва кивнула с таким видом, будто понимала, что это значит.

— А кто ее кормит?

Я нахмурилась:

— Я.

— Не боишься, что грудь обвиснет?

Я наградила ее таким взглядом, что, наверное, в нем читалось все, что я хочу сказать, потому что Минерва улыбнулась и сказала:

— Тебе на самом деле наплевать с высокой вишни, да?

— Ну, если бы ты упомянула место, куда солнце не светит, было бы еще точнее, — добавила я.

— Вот и отлично. — Минерва посмеялась, но ее улыбка быстро погасла. — Все-таки больше не Минни, да?

— Я думаю, мы обе это переросли, — сказала я, помолчав.

Минерва пристально поглядела на меня, но я смотрела ей за плечо, и она опустила глаза. Прошли те времена, когда она могла запугать меня одним взглядом.

— Зачем ты пришла? — снова спросила я. — Точнее, почему именно сейчас?

— Хотела тебя повидать, — сказала Минерва обиженно.

— Ты это уже говорила. Но ты не хотела со мной видеться после ранения. Что изменилось?

— Я злилась и считала, что это ты виновата в том, что со мной произошло, особенно после того как ты уговорила меня не заявлять на Джуда, — объяснила Минерва. — И я очень об этом жалею. Это было несправедливо.

— Я тебя понимала. — Я пожала плечами.

— Когда я вышла из больницы, я очень хотела увидеться с тобой, — продолжала Минерва. — Это ты тогда исчезла. Переехала из той квартиры, и никто не знал, где ты. Словно растворилась в воздухе.

— Я была неподалеку.

— Где?

Я снова пожала плечами — мне не хотелось рассказывать подробнее. Да и что говорить? «Помнишь, Минерва, ты думала, та моя квартира была так себе? Так вот, это ты еще новую не видела»? Теперь я живу в убогой, тесной и холодной студии, где даже отдельной спальни нет. Двухконфорочная плитка, диван-кровать и крошечная, как холодильник, ванная.

И совсем не смешно, что деньги так быстро улетают, когда надо платить по счетам и за аренду и покупать все самое необходимое вроде еды, переноски для новорожденного, подгузников, коляски и всего прочего, что нужно детям. Денег у меня осталось примерно на месяц, после чего я окончательно вылечу в трубу.

— Почему ты не вернулась домой после… после того, что случилось с Джудом? — спросила Минерва.

— Это больше не мой дом, — объяснила я.

— Конечно твой. Мы все хотим, чтобы ты вернулась.

— Минерва, после того как тебя ранили, мы с тобой даже не разговаривали ни разу, так что не притворяйся, будто зазывала меня домой с распростертыми объятиями.

— Я же говорю — я злилась, но быстро это преодолела.

А я — нет.

— Мы с мамой по тебе скучаем, — продолжала Минерва.

На это мне было в общем и целом нечего сказать, поэтому я промолчала.

— Честное слово, — серьезно сказала Минерва.

— Как там мама? — спросила я.

— Хорошо. По крайней мере, делает вид.

— Пьет?

— Нет, — удивила меня Минерва. — Когда папа собрал вещи и уехал навсегда, я, мягко говоря, боялась, что она снова начнет. Но сомневаюсь, что она скучает по нему. Слишком уж она поглощена муками совести из-за всего, что у вас с ней не заладилось.

— Ой, вряд ли.

— Честно-честно.

— А ты еще живешь дома?

— Да. Не хочу бросать маму совсем одну, но, если я и съеду, она не сильно огорчится. Ты всегда была ее любимицей, — ровным тоном сказала Минерва.

Я прищурилась:

— Да ну, ерунда. Мама всю жизнь только и твердила, что хочет, чтобы я была больше похожа на тебя.

— Это только разговоры, — отмахнулась Минерва. — Ты с ней спорила. Ты никогда не слушалась. Маме это безумно нравилось. Я была скучная и послушная. А ты воплощала дух свободы.

— Чушь все это! — вскипела я. У меня своих тараканов хватает, а Минерва еще подселяет виноватых.

— Сеффи, я еще с младших классов уговаривала маму отпустить меня в Чиверс. В Хиткрофте мне ничего не светило.

— А тебе не приходило в голову, что мама была только рада сплавить меня с глаз долой?

— А тебе не приходило в голову, что мама просто не могла тебе ни в чем отказать? Ты ее за несколько недель уломала. А я не смогла даже за пять лет.

Нет уж, она меня не заставит играть в эти игры, у кого детство было тяжелее. Я опустила глаза. Минерва снова вздохнула, потом улыбнулась:

— Почему это у нас с тобой все всегда кончается спорами?

— Думаю, нам просто повезло!

Минерва опять засмеялась — и опять ее хватило ненадолго. Я так хотела, чтобы она снова стала Минни, — всей душой хотела. Моя сестра посмотрела на часы.

— Ну, мне пора, — сказала она. — Сеффи, а ничего… ничего, если мама зайдет навестить тебя?

Ну вот, приехали.

— И, предупреждая твой вопрос: нет, я приходила не для того, чтобы спросить, можно ли маме тебя навестить, — поспешила сообщить Минерва. — Я хотела повидать тебя и познакомиться с племянницей.

— Ладно. Хорошо. — Я пожала плечами.

— Так что, можно?

Я снова пожала плечами:

— Если она хочет прийти, я не могу ей помешать.

— Она не придет, если это тебя огорчит.

— Передай ей, чтобы она не говорила о Каллуме ни одного дурного слова, и тогда я не огорчусь, — сказала я сестре.

— Отлично.

Минерва опять посмотрела на часы.

— Куда ты так бежишь? — спросила я.

— Собеседование на работу, — ответила Минерва.

— А где?

— В Daily Shouter.

— Что ты там будешь делать?

— Писать статьи. Хочу стать знаменитой журналисткой.

— Ого, ничего себе! Обалдеть! — Я не стала скрывать, что это произвело на меня впечатление.

— Меня еще не взяли, — подчеркнула Минерва. — Но если не получится в Daily Shouter, попробую попасть в другие центральные газеты. Рано или поздно все получится. У меня большие планы.

— Я и не знала, что тебя такое интересует.

— Я два года была редактором новостной рассылки Хиткрофта — ты забыла?

— Да. — Я понурилась. — И правда забыла.

— Все потому, что тогда ты только и думала что о Каллуме. Если он в чем-то не участвовал, тебе тоже было неинтересно.

Это было обидно. Однако справедливо, не поспоришь.

— Так ты правда решила быть журналисткой? — спросила я.

— Да, в последнее время я все чаще и чаще об этом задумывалась, — ответила Минерва.

— Пиши только правду или гори в аду?

— Вообще-то говорят: «Пиши только правду и гори в аду», — поправила меня Минерва.

— Но все-таки у правды есть шансы?

— Типичный афоризм Сеффи, — сказала Минерва.

— Прости. Зря я ехидничаю.

— Да, зря. — Минерва улыбнулась. — Но я тебя подкалываю, ты в ответ ехидничаешь, и так будет всегда.

Я не стала отрицать, но теперь, в такой ее формулировке, это уже не казалось непереносимо ужасным. Просто вот так мы общаемся. Но я ее все равно люблю.

И, несмотря ни на что, думаю, она любит меня.

— Ладно, удачи тебе на собеседовании, — робко сказала я.

— Спасибо.

Минерва двинулась к выходу из палаты, но через два-три шага остановилась.

— Кстати, Сеффи, дочь у тебя красавица, — сказала она.

— Я в курсе, — ответила я.

Я хотел ей позвонить, но передумал. Принял душ, намазался тем лосьоном после бритья, что подороже, надел чистые черные джинсы, такую же черную футболку-поло и черную кожаную куртку и вышел за дверь. Снаружи было уже не просто тепло, а жарко. Еще часа два — и совсем припечет. Я посмотрел в синее небо и вздохнул. Наверное, стоило бы вернуться и оставить дома кожаную куртку, но лень. И к тому же я знал, что она мне идет.

Через полчаса я стоял под дверью салона Кары. Был еще даже не полдень, а в зале уже полно народу. Там была целая куча женщин, которые пришли постричься, покраситься, заплестись, завить волосы, распрямить волосы — не знаю, что там делают женщинам с волосами в таких местах. Над клиентками, щебеча и улыбаясь, хлопотали три женщины и один мужчина. Женщины-парикмахеры были Кресты, а мужчина — нуль, что меня просто огорошило. Я смотрел сквозь стекло, как они работают.

А вот и Кара — улыбается в настенное зеркало одной из клиенток. Клиентка была нуль, и ее светлые волосы заплетали в мелкие косички. Кара, похоже, смешно пошутила, потому что клиентка вся сморщилась от смеха. Я стоял и не знал, входить или нет. Но мне нужны были деньги. А может, и ночлег. А Кара может обеспечить и то и другое. Я вошел в салон.

— Что для вас, сэр? — набросилась на меня девушка за стойкой, не успел я даже дверь закрыть.

— Я к Каре, — ответил я.

— Вы по записи?

— Нет.

— К сожалению, у нас сегодня совсем нет свободных мест, — пустилась извиняться девушка. — Она не сможет…

— Все в порядке, это мой друг Стив.

Кара уже спешила ко мне, улыбаясь от уха до уха. Когда она улыбалась, то словно светилась изнутри. Не просто изгибала губы, как некоторые мои знакомые женщины, а вскидывала голову и улыбалась и глазами, и щеками, и губами. Ну конечно, о чем ей грустить. Она Крест, у нее не жизнь, а сахар.

— Привет!

— Привет, — ответил я. — Вот, зашел. Я же не помешаю?

— Нет, конечно. Рада тебя видеть, — сказала Кара.

Похоже, она действительно была рада. Я ее вообще не понимал. Нас бомбардировали любопытными взглядами. Я сделал шаг вперед, а также глубокий вдох, прежде чем сказать что-нибудь еще. Обращаться к трефе с просьбой вообще трудно, а тем более приглашать на свидание.

— Мне удалось достать два билета на «Опустошение», тот фильм с Дэли Мерсером, который ты хотела посмотреть. Вот, хотел спросить: не сходишь со мной?

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Ой, я бы с удовольствием, но мы сегодня работаем допоздна, — огорчилась Кара. — Во сколько сеанс?

Я огляделся. Мы были звездами танцпола. К нам были прикованы все глаза. Я подошел к Каре поближе, чтобы никто не слышал, что я говорю. И без того стыда не оберешься.

— Не рано, в восемь пятнадцать.

— Я освобожусь только в девять, — уныло сказала Кара. — Должна запереть салон, когда все разойдутся.

— Ничего страшного. Я так, просто подумал, — ответил я.

Ладно, что поделаешь. Похоже, напрасно я рассчитывал, что все будет просто.

— Знаешь что? Давай я что-нибудь приготовлю и поужинаем у меня, чтобы было не так обидно! — предложила Кара. — Только предупреждаю, готовлю я неважно.

— А я — вполне прилично, — ответил я, и это была чистая правда. — С тебя продукты, с меня готовка.

— Договорились. — Кара улыбнулась, полная энтузиазма. — Ну что, встретимся у меня?

— Нет. Я приду сюда к девяти, — решил я. — Провожу тебя домой.

— Спасибо, Стив. Тогда до вечера. Жаль, что так вышло с кино.

— Ерунда, — отмахнулся я. — До вечера.

И я двинулся к двери. Не забыл на пороге повернуться и помахать ей напоследок. Девчонки такое любят. А мне совсем не сложно. Вот ведь курица! Другом меня назвала, но мало ли что она говорит — слова не реальность. Не знает обо мне ничегошеньки, а уже домой позвала. Сегодня она останется закрывать лавочку. Мы с ней наедине. Жду не дождусь. Я стану ей учителем.

А Каре предстоит выучить урок: не надо быть такой доверчивой.

Моя самая-самая дорогая Калли!

Сегодня я разговорилась с соседкой по палате. Она поступила только вчера. Она прелесть. Ее зовут Рокси, и я бы сказала, что ей под тридцать, — правда, я совсем не умею определять, сколько людям лет. Она родила сына часа два назад и завтра выписывается. Везет же некоторым! Как же мне хочется поскорее выбраться отсюда. Но потом я думаю, что меня ждет — жуткая квартира с видом на кирпичную стену из единственного окна, — и сама не понимаю, куда я так тороплюсь. Я не хочу тащить тебя туда, Калли, но у меня нет выхода. Но я даю тебе честное слово: это временно. Как только снова встану на ноги, я найду тебе достойное жилье.

Я думала, Рокси, как я, одиночка. Но я сильно ошибалась.

Было семь вечера, я только что покормила тебя. Положила обратно в кроватку — и тут Рокси перехватила мой взгляд и улыбнулась.

— Какая у тебя красивая дочка, — сказала она.

— Я тоже так думаю, — ответила я. — Но я необъективна.

Тут в коридоре послышались голоса целой толпы.

— Это к тебе? — спросила я.

— Вряд ли. Мой парень работает в Шили, это на севере, так что приехать сможет только завтра днем.

— А кем он работает?

— Кладет рельсы на Национальной железной дороге, поэтому постоянно в разъездах, смотря куда назначат, — ответила Рокси. — А брат и сестры могут заглянуть.

— Сколько у тебя сестер?

— Три. — Рокси улыбнулась. — И один брат, Джексон. А вот и он.

Я повернулась к двери и увидела, как по проходу шагает высокий светловолосый парень с волосами до плеч и гитарой за спиной — да так решительно шагает, будто он здесь хозяин. Он был на вид не старше меня. А когда он приблизился, я увидела, что и брови у него светлые, а самое странное — белые ресницы, отчего сразу хотелось заглянуть ему в глаза. Они у него льдисто-синие и до жути гипнотические, будто у змеи. Кажется, от их взгляда ничего не скроется — ни снаружи, ни внутри, — потому-то он и был такой заметный.

— Привет, сеструха. — Джексон нагнулся поцеловать сестру в щеку, а потом взял у нее из рук племянника и поднял.

— Джексон, это Сеффи. Сеффи, это Джексон Роббинс, мой брат.

— Рада познакомиться, Джексон.

Я улыбнулась, а он даже не покосился на меня — смотрел только на своих.

— Как решила назвать спиногрыза?

— Моего сына зовут Сэм, — надменно ответила Рокси и бросила на меня взгляд, говорящий: «Только посмотри, что приходится терпеть от родного брата». — Он не спиногрыз.

— Спиногрыз? — удивилась я.

— Он же короед, мелюзга, поросюшка…

— Спасибо, Джексон. Думаю, Сеффи уловила общую идею, — перебила его Рокси.

— Не слышала, чтобы детей так называли, — улыбнулась я.

— А это у нулей так принято. Не всё в нашей жизни диктуют Кресты. У нас, нулей, свой язык, знаешь ли. Нам нужно хоть что-то свое. — Джексон впервые посмотрел в упор.

— Да, конечно, — сказала я после паузы.

— Правда? Ты серьезно так думаешь? — с вызовом поинтересовался Джексон. — У нас свои слова, свои выражения, свой акцент, а нам твердят, что мы не умеем нормально говорить, что мы неграмотные и косноязычные!

— Я так никогда не говорю, — сказала я.

— Но тебе наверняка не по себе. Слова-то похожие, а значение совсем другое, — продолжал Джексон. — Наш язык — это то, что вы, Кресты, не понимаете и не контролируете.

— Джексон, отстань от нее! — напустилась на него Рокси. — Сеффи, прости, пожалуйста, мне за него стыдно.

— Ничего-ничего. — Я пожала плечами. — И вообще я люблю, когда словами через рот. Тогда не остается никаких недомолвок.

Я пересела поближе к кроватке, потому что услышала, как ты кряхтишь — вот-вот заплачешь.

— Все хорошо, мама здесь. — Я прижала тебя к груди, чтобы успокоить.

Краем глаза я увидела, как Рокси шепчет что-то брату, а он слушает и смотрит на меня не отрываясь. Я решила не обращать на тебя внимания и проверила твой подгузник — полон доверху! Тогда я помыла тебя и стала переодевать, и тут Джексон подошел ко мне.

— Слушай, если хочешь влепить мне по роже грязным памперсом, валяй, имеешь право, — сказал он.

— С какой радости? — Я засмеялась.

— Рокси мне рассказала, кто ты, — признался Джексон. — Я тебя не узнал. Не сообразил, что ты из наших.

Моя улыбка мгновенно погасла.

Наши и чужие. Мы и они. Одно и то же. Вечно одно и то же.

Джексон посмотрел на мою дочку и опешил — как и все, когда видят ее впервые. Для Креста она слишком светлая, а для Нуля слишком темная.

— Как ее зовут?

— Калли-Роуз.

— Красивое имя. Ей идет, — сказал он.

Я только улыбнулась:

— Она дитя радуги, как в песне.

— Что ты имеешь в виду? — Джексон нагнулся посмотреть поближе.

— То, что она раскрашивает жизнь во все цвета радуги, а не то, какого цвета она сама.

— А, понятно.

— А где ты играешь? — Я кивнула на гитару.

— Ты про нее? — Джексон подтянул гитару так, что она легла ему под руку. — Всегда и везде. Где придется.

Я посмотрела вдоль прохода и сказала:

— Может, сыграешь, чтобы нас повеселить?

Я просто шутила, но Джексон тут же ухватился за идею:

— Только, чур, ты споешь!

— А если мне медведь на ухо наступил? — спросила я.

— Даже лучше! — Джексон ухмыльнулся.

Рокси замотала головой:

— Сеффи, прошу тебя, не подначивай его, он же и правда сыграет!

Я посмотрела на Джексона, который весь сиял, и решила, что Рокси права. Джексон явно из тех, кто сто процентов времени мчится вперед на всех парах.

— Ну что, струсила, да?

— Что споем? — спросила я, уложив уже задремавшую Калли обратно в кроватку. Наверное, она не проголодалась, просто ей было неудобно.

— Вы спятили. — Рокси была в ужасе.

— Что споем? — снова спросила я, ерзая от нетерпения.

— Предлагай, — сказал Джексон.

— «Дитя радуги»? В честь всех новорожденных в палате.

— Погнали, — сказал Джексон и забренчал по струнам. И запел, с вызовом глядя на меня.

Я глубоко вздохнула и после первых двух строчек вступила, сначала тихо, потом все громче с каждым словом. И поймала на себе удивленный взгляд Джексона, когда запела. Наверняка он думал, что мне храбрости не хватит. Но потом он улыбнулся — и мы запели в унисон, всё увереннее и увереннее.

У Джексона был неплохой голос. А у меня? Сначала меня заботило только как бы попасть в ритм и не забыть слова. Но потом я словно поймала волну. И к концу второго куплета мне даже понравилось. Я совсем не смущалась. Исполнение у нас вышло не суматошное, а просто… прочувствованное. Естественно, стоило нам с Джексоном запеть, как мы завладели вниманием всей палаты. И знаешь, Калли, не так-то плохо у нас выходило. Честно говоря, я сама не ожидала, что спою так чисто! В школе я пела в хоре, но меня никогда не выбирали в солистки на школьных концертах или постановках. Я всегда была одной из хора, и меня это вполне устраивало. Но вот я пою в дуэте, и вроде никого не тошнит. Все в палате даже улыбались и хлопали в такт. А Джексон, продолжая петь, буравил меня взглядом, и лицо у него было какое-то странное. Но тут в палату ворвалась сестра Соломон.

— Петь в отделении запрещено! — Она пыталась перекрыть наши голоса. Мы не обратили на нее ни малейшего внимания. И вообще запели громче.

— ПЕТЬ В ОТДЕЛЕНИИ ЗАПРЕЩЕНО! — Сестра Соломон уже не кричала, а визжала.

Мы просто хотели чуть-чуть позабавиться, развлечься. Но сестра Соломон рассвирепела не на шутку. И в конце концов схватила гитару Джексона. Зря это она. Он сразу переменился — будто кнопку нажали.

— Эй ты, трефа недоделанная, чтобы ты больше пальцем не тронула мою гитару, ясно тебе? — процедил Джексон тихим страшным голосом.

Сестра Соломон явно поняла все с первого раза. Отдернула руку, будто обожглась, после чего повернулась и многозначительно на меня посмотрела. В палате стало тихо-тихо, только скулил чей-то ребенок. Сестра Соломон ушла обратно на сестринский пост. Слова Джексона были мне как пощечина. И тут у меня всплыло воспоминание — нежданное и нежеланное. Первый день Каллума в Хиткрофте, моей старой школе. У крыльца собралась целая толпа, протестовавшая против того, чтобы Нулей пустили учиться вместе с Крестами. И я вспомнила, что я кричала, когда пыталась защитить Нулей, помочь им попасть в школу целыми и невредимыми, вспомнила, как обвиняла своих друзей, что они ведут себя как звери. Хуже зверей — как пустышки. Я никогда в жизни не забуду, какое у Каллума стало лицо, когда я это сказала. В тот день я была близка к тому, чтобы потерять его. Он взял с меня слово, что я никогда в жизни больше не произнесу это. Каллум правду говорил, слова могут ранить. Вот как сейчас. Мне было так же больно, как сестре Соломон; хуже того, я чувствовала, что именно я стала причиной этой словесной атаки. Я покосилась на Джексона и пересела в изножье койки проверить, как ты там.

— Прости меня, Сеффи, — с небрежной ухмылкой сказал Джексон. — Зря она схватила мою гитару. Я не тебя имел в виду.

— Нет, меня. Я тоже Крест, — сказала я.

— Мои слова относились к медсестре, — пояснил Джексон.

— Да, но ко мне они тоже относятся, — ответила я.

— Нет. Они…

Я подняла руку, словно отражая все, что он скажет:

— Джексон, ко мне они тоже относятся. А теперь, если не возражаешь…

Я взяла тебя на руки, Калли, и встала перед ним, ожидая, когда он отойдет, чтобы я могла вернуться в постель и покормить тебя. Тебя не надо было кормить, ты вообще почти спала. Но мне надо было что-то сделать, чтобы скрыть унижение.

Джексон вернулся к койке сестры. Я перестала обращать на него внимание и устроилась с тобой, Калли. Но не обратить внимания на его слова я не могла.

Ты из наших.

Из них.

Из наших.

Из них.

В этом был ритм, похожий на стук колес поезда, едущего по кругу — бесконечному, но абсолютно никуда не ведущему.

Я остановился у темного салона и посмотрел на часы. Пять минут десятого. Вгляделся в витрину — внутри никого. Пусто. Эта сучонка меня провела. Наверняка вообще не собиралась со мной гулять. Конечно — небось, стоило мне уйти, она всласть посмеялась со всеми подружками, представляя себе, как я буду торчать под дверью салона, будто побитый щенок, а она в это время выпьет с друзьями и от души повеселится надо мной. Руки сами собой медленно сжались в кулаки.

— Стив! СТИВ!

Я повернулся и увидел, что Кара бежит ко мне через дорогу.

— Уф, обошлось. Я боялась, мы разминемся, — пропыхтела она, когда добежала.

Я изобразил улыбку и сказал:

— Я думал, ты еще работаешь.

— Последняя клиентка ушла минут двадцать назад, вот я и сбегала в круглосуточное отделение банка положить на счет дневную выручку. Не люблю оставлять деньги в салоне, — объяснила Кара.

— Мы могли бы зайти туда по дороге к тебе, — сказал я как бы между прочим.

— Само собой, просто я живу в другой стороне, — ответила Кара. — Не хотела тебя таскать туда-сюда.

Я пожал плечами. Обсуждать тут было нечего, хотя я был очень раздосадован. Прощай план раздобыть легких денежек без особых трудов. Ладно, придется еще немного потерпеть.

— Ну, что я сегодня буду готовить для нас? — спросил я.

— Если ты только не расхотел готовить. У меня дома есть паста. И даже, кажется, фарш. И рыба.

— А какая рыба?

Кара нахмурилась, припоминая:

— Пикша и вроде бы еще сибас, у которого завтра истекает срок годности.

— Ну, значит, сибас, — улыбнулся я. — Пошли.

Я предоставил ей болтать, пока вел ее домой. Спросил, как прошел день в салоне, а потом позволил нести всякую околесицу про клиенток и коллег. По ее словам, «Делани» был одним из немногих парикмахерских салонов, где обслуживали и нулей, и Крестов. По ее словам, видеть в одной парикмахерской и клиенток-нулей, и клиенток-Крестов — такая же редкость, как единорожьи какашки. А у Кары была мечта — и та-та-та, и бу-бу-бу. Секунд через сорок я отключился, только иногда вставлял: «Да что ты говоришь?», «Ну и дела» и «Надо же, а я и не знал, что так бывает!», когда в ее монологе возникали подходящие паузы.

— Господи, я трещу как сорока, наверное, замучила тебя до смерти! — воскликнула Кара, когда мы подошли к ее дому.

Да, замучила, и еще как.

— Нет, конечно, — ответил я. — Ты любишь свою работу, это заметно. В этом нет ничего плохого.

— Стив, ты такой славный, — благодарно улыбнулась Кара. — У большинства мужчин глаза давно стали бы стеклянные.

И от тепла ее улыбки мне вдруг стало… неловко. Этого я не ожидал. И оттого, что не ожидал, мне стало еще хуже. Кара открыла дверь, и мы вошли. Что мне теперь делать? Можно, конечно, избавиться от нее, а толку? Денежки-то тю-тю. Остаться в ее доме я не смогу — скоро набегут ее подружки и начнут трезвонить в дверь и задавать вопросы. Тогда зачем? Буду готовить и терпеть общество этой трефы, пока не получу что хочу, а там будь что будет. Надо просто тянуть время.

— Послушай, я же даже не знаю, как тебя зовут, — заявила Кара.

— Стив, — не понял я.

— Да нет, фамилию.

— Виннер. Стивен Виннер, — сказал я ей.

— Позвольте вашу куртку, Стивен Виннер, — сказала Кара, как только за нами закрылась входная дверь.

Я снял куртку и отдал ей безо всяких возражений. Мы минуту постояли в неловком молчании. Мы остались одни у нее дома. Молчание затянулось, и мне пришло в голову, что она, наверное, уже сообразила, что к чему, и жалеет, что пригласила меня. Я оглядел прихожую. Канареечно-желтые стены с постерами. Кленовый паркет на полу. На столике справа от меня стояли телефон и плошка с ароматической смесью, от которой по всей прихожей разило лавандой. Эти Кресты просто сами не свои до ароматических смесей.

— Красиво тут у тебя, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

Тут меня осенило. Меня впервые с самого детства пригласили в трефовый дом. Странное ощущение. Я не мог избавиться от чувства, что мне здесь быть не полагается. Это как-то неправильно. Как будто мне тут небезопасно.

— Кухня вон там. — Кара повела меня в дом.

Я следом за ней прошел в небольшую, но грамотно обставленную кухню с кремовыми стенами и дубовыми шкафчиками. Пол был из светлого камня.

— Классный у тебя дом, — сказал я. — Наверное, дела в парикмахерских идут прекрасно.

— Да, неплохо. — Кара пожала плечами. — Хотя, должна признаться, этот дом я купила на деньги, которые мне достались по наследству.

— Богатый дядюшка? — Я усмехнулся, чтобы скрыть яд в голосе.

— Нет. У меня папа умер от инфаркта четыре года назад. Я купила дом на деньги, которые получила по страховке.

— А, понятно. Грустно.

Кара хмыкнула с деланой небрежностью:

— Он до этого довольно долго болел.

— Все равно, наверное, тяжело.

Я вспомнил собственного отца. Не то чтобы я его вспоминаю каждый день, но, когда вспоминаю, по-прежнему горько. Очень.

Кара открыла холодильник и достала бутылку вина.

— Ни в чем себе не отказывай, — сказала она, придержав передо мной дверцу.

Я заглянул в один из самых отменно набитых холодильников, какие только видел, и так и сказал.

— Должна признаться, в обеденный перерыв я обчистила супермаркет, чтобы тебе было из чего готовить, — сообщила Кара.

Я обернулся и посмотрел на нее, не понимая, зачем ей было трудиться. Она так смутилась, улыбнувшись мне, что я невольно улыбнулся в ответ. И тут я вспомнил, зачем пришел — и кто она такая. И хотя снаружи продолжал улыбаться, внутри улыбка погасла.

Я взял двух сибасов, отрубил им головы, помыл, натер пряностями и отправил в духовку.

— А зачем головы отрубать? — поинтересовалась Кара.

— Не могу есть рыбу с головой, — честно ответил я. — Они на меня так смотрят, будто говорят: «Как ты мог?!»

Кара посмеялась и встряхнула головой:

— Какой ты странный, однако!

И я в ответ тоже посмеялся — совершенно искренне. Но отвернулся первым. Бросил несколько молодых картофелин в кастрюлю с кипящей водой, пока Кара нарезала салат. Мы оба прихлебывали пино-гриджио из бокалов. Кара включила музыку — рок, один из моих любимых исполнителей. Это нулёвая музыка в мою честь или Каре и в самом деле нравится?

— Тебе правда нравятся «Шершни»? — не сдержался я.

— Да, очень. Обожаю рок и уайт-метал.

— А я думал, ты больше по джазу, этно, классике и всему такому, — сказал я.

Кара склонила голову к плечу и пристально поглядела на меня:

— В смысле, Крестовая музыка как противоположность нулёвой?

— Ну да, примерно.

— Неужели ты из тех, кто считает, что Крестовую музыку могут оценить только Кресты, а нулёвую должны слушать только Нули?

— Нет-нет, — ответил я. — Просто я думаю, что это нечестно, когда нуль записывает крутой сингл, а какой-нибудь Крест делает на него кавер и потом именно Крестовую версию включают в хит-парады и гоняют по радио.

— Согласна, — тут же кивнула Кара. — Раскручивать нужно лучшую версию, кто бы ее ни спел.

— А в жизни получается иначе, правда? — Я чувствовал, что сейчас оседлаю любимого конька. — Возьми, к примеру, уайт-метал. Этот музыкальный жанр создан и исполняется нулями. А кто у нас самый знаменитый — и богатый — исполнитель уайт-метала? Де-Коста Бейфенве, Крест.

Кара снова кивнула:

— Тут ты прав. И да, у меня есть диск Де-Косты Бейфенве. Но «Шершней» у меня целых три диска.

— Ну и хорошо. — Я выдавил улыбку. Отпил несколько глотков белого вина, покатав каждый на языке, прежде чем проглотить.

— Как тебе вино? — спросила Кара.

— Неплохо, — ответил я.

Я взял из ящика с приборами маленький, но очень острый нож для овощей и потыкал картошку, сварилась ли. На втором или третьем тычке шестое чувство подсказало мне, что на меня смотрят. Я развернулся и обнаружил, что Кара буравит меня взглядом. Но на сей раз она не отвела глаза, когда я поймал ее за этим занятием.

— Что случилось? — спросил я.

— Да так, думаю о тебе, — призналась Кара.

— О чем именно?

— Правильно ли я тебя понимаю, — ответила Кара.

— В каком смысле?

— Ну что тебе так же одиноко, как и мне, — проговорила наконец Кара.

Я весь оцепенел. Пальцы так сильно стиснули рукоятку ножа, что костяшки заныли. Но я ничего не ответил. Кара посмотрела на меня в упор:

— Вот я и подумала, что мы поладим. Волки-одиночки и все такое.

Волки-одиночки…

Да, я один, но не настолько, чтобы встречаться с трефой, горько подумал я. И тем не менее вот он я, торчу у трефы дома и слушаю, как она пытается устраивать мне психоанализ. Лучше положить нож, чтобы не наделать глупостей. Я аккуратно опустил его на столешницу. И так и не ответил.

— Мы подошли к тому месту, где ты говоришь мне, что у тебя жена и двое детей? — неуверенно улыбнулась Кара.

Я мотнул головой.

— Я правильно догадалась? — допытывалась Кара. — То есть, если нет, прошу прощения.

Молчание.

— Да, ты правильно догадалась, — сказал я наконец. — У меня никого нет.

И это был первый раз, когда я произнес такое вслух. И кто первый это слышит? Трефа. Тьфу ты, гадость. Я сам себе был гадок. Кое-что нельзя говорить. Когда это говоришь, оно становится еще реальнее, еще правдивее. Я закрыл глаза и отвернулся. Не хватало еще, чтобы она сейчас видела, как же я ненавижу ее за то, что она заставила меня признаться, насколько я одинок.

И за это она тоже поплатится, дайте только срок.

Но тут она сделала такое, чего я вообще не ожидал. Она подошла ко мне и поцеловала в щеку. Я вздрогнул, повернулся к ней, вытаращился на нее. Она с улыбкой вернулась к салату. Я так и стоял, и меня одолевала непонятная тоска. Стоял и тонул в унынии и жалости к себе.

Не все ли равно, в чем тонуть, раз уж тонешь.

Некоторое время мы продолжали свои занятия. Кажется, оба страшно смутились. По крайней мере я.

— На десерт будет фруктовый салат с ванильным мороженым — годится? — спросила Кара.

Я кивнул — говорить я еще не решался.

— Хорошо. Поможешь нарезать?

Мы работали в уютном молчании — мыли и резали клубнику, виноград, два манго, персики, личи и прочие всевозможные фрукты, которые нашлись у нее дома. Музыка наконец затихла — на диске доиграла последняя песня.

— Пойду поставлю еще что-нибудь. — Кара двинулась в гостиную.

Я смотрел ей вслед с недоумением. Куда это она? Музыку из гостиной мы здесь не услышим, если не вывернуть громкость на полную. А Кара что-то не похожа на тех девчонок, которые любят, чтобы музыка у них грохотала. Неожиданно кухню заполнила нежная задушевная мелодия, лившаяся откуда-то сверху. Я поглядел наверх и увидел под потолком две колонки, которых раньше не замечал. Мог бы и догадаться.

Когда Кара вернулась в кухню, я спросил:

— Куда еще у тебя проведена музыка?

— Сюда, в гостиную, в столовую, в ванную и в мою спальню.

— А… здорово, — сказал я, просто чтобы что-нибудь сказать. — А что это сейчас играет?

Еще не кончился проигрыш, поэтому я не сразу узнал исполнителя. Кара открыла рот, чтобы ответить, но не успела ничего сказать — вступил фронтмен «Черного янтаря». Этот фальцет я узнаю с первой ноты.

— А, загадка разгадана.

— Тебе нравится «Черный янтарь»? — спросила Кара.

— Ничего такая группа. — Я старался не слушать тошнотворно-сладкий голос, заполнивший все углы.

— Ты их не любишь, да? — уточнила Кара. — Давай выключу, если ты хочешь послушать что-нибудь другое.

Господи Боже мой! Я подошел к Каре и протянул руку. Хотя Кара смотрела на меня вопросительно, она все равно без сомнений вложила свою руку в мою, я пододвинулся поближе и приобнял ее за талию. Кара посмотрела на меня снизу вверх и просияла, и мы стали танцевать. Я это делал только потому, что девчонки такое любят. Кара обвила меня руками, положила голову мне на плечо. Я посмотрел на нее и увидел, что она закрыла глаза. Мы раскачивались под романтическую песню, а я глядел куда-то в пустоту.

У нее есть деньги. Тебе нужны деньги, твердил я себе.

«Черный янтарь» вообще не в моем вкусе. Но как легко было бы забыть все, что я считал истиной. Как легко было бы просто закрыть глаза.

— Ладно тебе, Стив. Будь честен. Ты терпеть не можешь «Черный янтарь»!

Я и не замечал, что Кара смотрит на меня, пока она не подала голос.

— Да, вынужден признать, — сказал я, — что, по-моему, голос у их фронтмена такой, будто его краб за причиндалы держит.

Кара прыснула со смеху. Я слегка удивился, что она находит такое смешным, потом тоже ухмыльнулся.

— Ты просто не разбираешься в музыке, — заявила Кара.

— Дурное воспитание, что поделаешь.

— Стив, ты умеешь меня насмешить, — сказала Кара. — Наверное, поэтому ты мне так и нравишься.

Она говорила серьезно. И я сам удивился, почувствовав, что благодарен ей за это. А может, и не только за это.

Милая Калли!

Эта неделя у меня, похоже, гостевая. Знаешь, кто объявился сегодня с утра? Мама. Я глядела, как она шествует по проходу, не глядя ни вправо, ни влево, ни дать ни взять императрица. И вот что я тебе скажу — как ни странно, я была рада ее видеть. Она приблизилась к моей койке без улыбки, глаза ясные, выражение лица собранное. Я поняла, что она совсем не пьяна и вообще ни в одной из фаз жизни пьяницы — ни похмелья, ни того голодного, одержимого, предвкушающего блеска в глазах, какой бывает, когда она планирует снова выпить, ничего такого. Она была трезвая. Я видела ее один раз в больнице, когда Минерва была ранена. Она со мной поздоровалась. Я прошла мимо без единого слова. Тогда я не хотела с ней разговаривать. И сомневалась, что хочу сейчас.

— Здравствуй, Персефона.

— Здравствуй… мама.

Мама направилась прямо к твоей кроватке. И едва она увидела тебя, Калли, как застыла на месте. Губы ее расплылись в медленной улыбке, все лицо осветилось изнутри. Я никогда не видела у нее такого выражения, ни до, ни после. Выражение всепоглощающей безответной любви. Она нагнулась взять тебя, и рука у меня сама собой дернулась помешать — но тут же упала обратно. Мама подняла тебя повыше, не сводя с тебя глаз, и стала баюкать.

— Здравствуй, Калли-Роуз, добро пожаловать, — прошептала мама.

На это у меня по щеке поползла слезинка. Но прятать лицо мне было ни к чему. Мама не сводила глаз с внучки.

— Сеффи, какая она красивая, — проговорила мама чуть ли не благоговейно.

— Да. Очень похожа на папу, — тихо отозвалась я.

Мама посмотрела на меня, потом снова на тебя, Калли. Я поймала себя на том, что задержала дыхание и жду, что она теперь скажет. Я думала, она положит тебя обратно и сменит тему — как минимум.

Но нет.

— Да, и правда, — согласилась мама, помолчав. — Должно быть, ты назвала ее Калли в честь Каллума.

— Не смогла придумать более близкого женского имени.

— Калли-Роуз… Красиво, — проговорила мама. — Ей идет.

Мне захотелось завизжать, лишь бы она замолчала. Осуждение и презрение я бы вынесла. Но такая доброта ко мне, одобрение и любовь в ее голосе, когда она смотрела на тебя, проскользнули под все мои доспехи и больно ранили. Очень больно. Бороться с безразличием значительно проще, чем с пониманием.

— Ма, ты зачем пришла? — спросила я, нарочно назвав ее «ма», потому что знала, что ей так не нравится и она предпочитает «мама».

Но она не поддалась на провокацию. Только улыбнулась.

— Хотела увидеть тебя и внучку, — ответила она. — А если бы знала, где ты живешь, пришла бы проведать тебя гораздо раньше.

— Ты видела объявление в газете?

— Я же тебя знаю. Это было нарочно, — заметила мама.

— Как я сказала Минерве, мы с Калли должны были уже выписаться к тому времени, как его напечатали.

— Тогда благодарю провидение, что вы не выписались, — снова улыбнулась мама.

Тут я посмотрела на нее — по-настоящему посмотрела.

— Если так, почему ты до сих пор не приходила?

— Не была уверена, что мне будут рады. Но Минерва, похоже, считает, что ты не выбросила меня на свалку истории, — сказала мама.

— Я бы так никогда не поступила, — сказала я.

— Я бы тебя не осудила. — Мама пожала плечами. — Когда тебя отпустят?

— Должны были сегодня, но оставили еще на ночь.

— Какие у тебя планы? — спросила мама.

— Жить сегодняшним днем, минуту за минутой. Других планов нет, — ответила я.

С некоторых пор.

— По минуте с маленьким ребенком не получится. Ты должна всё спланировать ради дочери.

— А в каком возрасте можно перестать заботиться о ней, как ты? — ядовито отозвалась я.

— Сеффи, я знаю, меня не было рядом, когда я была тебе особенно нужна, но теперь я хочу загладить вину, если ты мне позволишь.

Я не ответила.

Мама вздохнула:

— Сеффи, я была женой политика. Обязанности перед обществом нередко становились важнее всего остального, в том числе вас с Минервой. И в том числе моих собственных желаний и потребностей. На меньшее ваш отец не соглашался.

Я развела руками. Мама не сказала мне ничего такого, чего я сама не знала бы.

Молчание.

— Ты все еще считаешь, что я виновата в смерти Каллума? — спросила мама.

При этих ее словах я отвернулась. Она вздохнула еще раз, и я поняла, что она считает, будто это был ответ. Но на самом деле ответ был… Ответ был «нет».

— Сеффи, прошлого не вернешь, нам всем пора перестать цепляться за него. Теперь главное для нас — сделать так, как хорошо для твоего ребенка, — сказала мама.

Для нас…

— То есть? — Я напряглась, ожидая услышать, что она скажет, будто надо отдать мою дочь на усыновление, в приют, в деревню — первому, кто захочет ее взять.

— Я считаю, что для тебя и Калли-Роуз будет лучше всего, если вы вернетесь домой, ко мне, — осторожно проговорила мама.

Я засмеялась — не смогла сдержаться:

— Мама, да ты шутишь.

— А что? — тихо спросила она.

— Мы же не можем повернуть время вспять. Мы слишком много наговорили друг другу, слишком много пережили…

— Я вовсе не говорю, что надо повернуть время вспять, — сказала мама. — Я хочу, чтобы мы втроем с этого момента начали жить дальше.

— Взяли и начали жить дальше?

— Взяли и начали, — подтвердила мама.

— Думаешь, это так просто?

— Это так, как ты распорядишься. Сеффи, ты у нас никогда не искала легких путей. А это просто, — сказала мама. — Возвращайся домой. Там и тебе, и Калли-Роуз будут более чем рады.

— Да ладно!

— Правда-правда. Я хочу, чтобы ты вернулась домой, хочу, чтобы мы жили вместе, больше всего на свете. Хочу, чтобы мы снова стали друзьями. И хочу помогать с Калли.

Я попыталась вставить слово, но мама затараторила:

— Я не буду командовать, я со всем уважением отношусь к тому, что ты — мать Калли, а я — нет. Но я хочу снова участвовать в твоей жизни, Сеффи. И хочу участвовать в жизни внучки.

Мы с мамой уставились друг на друга. Как же я хотела, чтобы мне где-то были рады, неважно где. И я видела, что мама говорит совершенно серьезно. Мы обе за последние месяцы наговорили друг другу много горьких слов, полных ненависти, но я ужасно устала. Неужели я так устала, что больше не в состоянии ненавидеть ее? Каллум, что мне делать? Переехать к маме было бы легко. И нам с Калли в мамином доме ничего не грозит. Джуд не сможет к нам подобраться. Но главное — мне не придется остаться один на один с новорожденным ребенком. Мне не придется справляться самой, мама будет рядом и всегда поможет. Провести черту, оставить прошлое позади и жить дальше… Как же мне хотелось так и поступить! Может, переезд к маме станет первым шагом? Я вздрогнула, обнаружив, что уже уговариваю себя.

— Я по-прежнему постоянно думаю о Каллуме, — предупредила я.

— Было бы странно, если бы было иначе, — ответила мама. — Он твоя первая любовь и отец твоего ребенка. Это дорогого стоит.

— Очень жаль, что ты не понимала этого несколько месяцев назад, когда пыталась заставить меня сделать аборт. — Я не могла скрыть старой обиды в голосе.

— Да, жаль, — мрачно согласилась мама, чего я никак не ожидала. — И я буду раскаиваться в этом до гробовой доски. Но, пожалуйста, позволь мне загладить вину перед тобой — перед вами.

Столько всего нужно простить и забыть… Может быть, слишком многое?

— Можно я подумаю? — спросила я наконец.

— Значит, нет, — понурилась мама.

— Нет-нет. Это значит, что я хочу, чтобы мы снова стали друзьями, но в последнее время мне пришлось из-за спешки и под давлением принять слишком много неверных решений, поэтому мне просто нужно еще немного над этим подумать, — сказала я.

— Сеффи, твоей дочери нужна стабильная спокойная домашняя жизнь.

Ну вот, мама решила использовать мою дочь против меня.

— Ты пьешь? Хотя бы немного? — спросила я.

При этом вопросе мама напряглась, но я ни за что не доверю ей дочь, если она по-прежнему пьет.

— Я не пила ничего крепче апельсинового сока с того дня, когда Каллума… убили, — сообщила мне мама.

— Как так вышло?

Сначала я думала, мама не ответит, но она, помолчав, сказала:

— Потому что в тот день я потеряла не просто сына одной из ближайших моих подруг. Я потеряла еще и дочь.

Ничего не отрицает. Ни с чем не спорит. Ни одного лишнего слова.

— Сеффи, вернись домой. Пожалуйста, — мягко добавила мама. — Честное слово, теперь все будет иначе.

— Ладно, — кивнула я.

— Чего?!

Впервые на моей памяти мама забыла о хороших манерах! Ни тебе «Что, прости?», ни «Извини, я не расслышала» — просто «Чего?!».

Я рассмеялась.

— Я говорю, ладно! — повторила я. — Я вернусь домой с тобой.

— Правда? — Мама просияла, словно маяк.

Она была счастлива. Рада и счастлива. А всё я. Когда я увидела, как она счастлива, у меня на душе тоже полегчало. Я бы соврала, если бы сказала, что полностью уверена в мудрости своего решения. Может, я просто решила пойти по пути наименьшего сопротивления? А как же все мои разглагольствования про самостоятельную жизнь, про то, что я больше никогда ни о чем не попрошу никого из родственников? Однако теперь мне надо было учитывать не только себя. И я наконец приняла решение — к добру ли, к худу ли. Я приняла решение. Может быть, будущее не обязательно окажется таким уж мрачным.

— Тогда я поеду домой и подготовлю твою комнату. А в кабинете надо устроить детскую. Ты, наверное, хочешь, чтобы Калли-Роуз первое время спала с тобой в одной комнате? Вообще-то я не против брать ее к себе на ночь, я бы могла вставать к ней, если ты захочешь выспаться… Боже мой, столько всего надо сделать!

— Мама, не спеши, — сказала я. — Не хочу никакой суеты. И, пожалуйста, не делай ничего с кабинетом. Калли будет спать в моей комнате еще очень долго, а к тому времени мы можем обставить для нее какую-нибудь гостевую спальню.

— Да, конечно. Кажется, я немного опережаю события. — Мама засмеялась.

— Есть немного, — кивнула я.

Мама очень бережно положила тебя в мои протянутые руки.

— Сеффи, я так рада, что ты вернешься домой.

Мама поцеловала меня в щеку — первый раз за много лет.

— И я рада, что вернусь домой, мама, — ответила я.

Но в глубине души еще теплились сомнения. Верное ли это решение? Или очередное неверное и поспешное?

Ладно, скоро узнаю.

Утром я лежал в постели и раз за разом прокручивал в памяти события вчерашнего вечера с Карой. Я все пытался понять, что произошло. То есть, в сущности, ничего не произошло. Мы ели, слушали музыку, болтали. И смеялись. И снова болтали. А больше ничего. И все это время я пытался не смотреть ей в глаза слишком долго. Не смеяться слишком сильно на ее дурацкие шутки. Не слишком расслабляться, не слишком долго улыбаться под приятную музыку. И не прикасаться к Каре больше, чем нужно.

И ничего у меня не вышло.

Мы ели и болтали, и я говорил себе, что через полчаса извинюсь и уйду. Почти через три часа Кара проводила меня до порога, и мы застыли в неловком молчании — она ждала, что я сделаю следующий ход.

Предложить еще раз встретиться? Поцеловать ее? Что делать?

Я повернулся к ней и сказал:

— Спасибо за чудесный вечер. Мне было очень хорошо с тобой.

— Мне тоже, — сказала Кара.

Пауза.

— Надеюсь, когда-нибудь повторим, — продолжила Кара.

— Я тоже надеюсь, — ответил я. — Ну, я пойду.

Я открыл входную дверь и вышел в темноту.

Честно говоря, мне не терпелось унести оттуда ноги. Весь этот вечер был сплошной позор — потому что мне слишком уж понравилось. Хорош, нечего сказать: ем, смеюсь и болтаю с какой-то трефой. Когда я двинулся прочь от ее дома, мне пришлось напомнить себе, ради чего я, собственно, с ней связался. Я твердил себе, что цель оправдывает средства. Если потребуется переспать с трефой, чтобы получить деньги, которые мне нужны ради нашего дела, значит, придется стиснуть зубы и сделать все в лучшем виде. Она просто трефа, а трефы всегда получают по заслугам. Я заполучу ее деньги и все остальное, что смогу, а потом обрублю концы. Только не надо с этим затягивать.

До чего же горько и обидно, что мой вечер с Карой оказался лучшим за долгое-долгое время. Он был такой расслабляющий, такой приятный — и лишний раз напомнил обо всем, чего мне не хватало не то что месяцами, а годами. Кара излучала покой, который и мне позволил успокоиться. Умиротворение, которое заставило меня расслабиться. Но мне нельзя терять бдительности. Ни с Карой, ни с кем угодно.

Это будет для меня смерть. Не столько физическая, сколько моральная, а это, пожалуй, даже хуже.

И к этому случаю применимы все правила Джуда с первого по шестое, но особенно — первое.

Никогда не позволяй себе ничего чувствовать. Чувства убивают.

Милая Калли!

Мы едем домой. Завтра утром. Наконец-то точно назначено время. Вчера говорили, что выпишут меня сегодня, но сегодня такое впечатление, что завтра уж точно. Мы едем домой. Наконец-то вырвемся отсюда. И хотя я мечтаю выбраться из больницы, в глубине души я ужасно боюсь напортачить. Я понимаю, мама будет рядом, но в итоге все упирается в меня. Моя дочь — моя ответственность. Я смотрю на тебя, Калли, как ты спишь у меня на руках, и все равно не могу поверить, что ты моя.

Моя дочь.

Я еще совсем молодая, а у меня уже есть дочь. Я смотрю на тебя — и меня пугает, как мало я знаю. Обо всем. Я медленно поднимаю руки, чтобы лучше уловить твой аромат. Он такой свежий, новенький. Он мне никогда не надоест, твой аромат. Я глажу тебя по щеке, она нежная, как шепоток. Вот так я и провела сегодняшний день, Калли. Глядела на тебя бесконечными минутами, упивалась тобой… И вдруг почувствовала на себе взгляд. Подняла голову — и вздрогнула, когда увидела, кто стоит в ногах моей койки.

Мэгги Макгрегор. Мама Каллума.

Если бы она подошла прямиком ко мне и влепила мне по физиономии мороженой камбалой, я была бы не так огорошена. Челюсть у меня отвисла, я глядела на нее не мигая.

— Привет, Сеффи, — тихо сказала Мэгги.

— Привет… миссис Макгрегор, — пролепетала я.

Раньше я звала ее Мэгги, но это было до того, как я поняла, что у меня на это нет ни малейшего права.

— Как дела?

— Нормально.

Что она здесь делает? Я не видела ее со дня смерти Каллума. Чего она хочет? Наверное, пришла плюнуть мне в глаза за гибель сына. Если она ненавидит меня, как Джуд, я могу ее понять. Чертово объявление. Очередная моя так называемая гениальная идея, которая отрастила зубы и укусила меня за задницу. А у меня тыльная часть и без того вся в кровище из-за так называемых гениальных идей, которые выходят мне боком. Если Мегги пришла отомстить мне или моему ребенку, успею ли я закричать и позвать на помощь? Успеют ли медсестры прибежать и спасти меня? Я покрепче прижала к себе Калли. Никто никогда и пальцем не тронет мою дочь, ни Мэгги, ни Джуд, ни мой отец.

— Можно я сяду? — спросила Мэгги.

Я настороженно кивнула. Мэгги села на стул у койки.

— Дашь мне подержать ее? — Мэгги улыбнулась моему ребенку.

Я растерянно уставилась на нее:

— Миссис Макгрегор, мне…

— Меня зовут Мэгги. А это моя внучка, — сказала Мэгги. — И я ее уже люблю.

Я по-прежнему сомневалась, но что-то в выражении ее глаз заставило меня поверить ей. Я медленно протянула Мэгги ребенка. Она взяла Калли на руки, устроила поудобнее, и глаза ее засияли. Я узнала этот свет. Такой же, какой был у моей мамы, когда она впервые взяла внучку на руки. И тут я поняла, что Мэгги говорит правду. Она и в самом деле уже любит Калли. И еще как.

— У нее голубые глаза. — Мэгги, кажется, удивилась.

— У всех детей сначала голубые глаза, — напомнила я ей.

— Но я думала, у Крестов глаза становятся карими или черными в первые же часы или дни. А ты ведь уже давно в больнице, — сказала Мэгги.

Я хмыкнула.

— Она очень красивая. — Мэгги сияла, не сводя глаз с внучки.

— Кажется, да, — сказала я.

Только тут Мэгги посмотрела на меня:

— Спасибо, что назвала ее Калли.

Я снова хмыкнула, вспомнив, что Каллум этого не хотел. Он предложил Роуз. А Калли придумала я.

— Калли-Роуз ей идет, — улыбнулась Мэгги.

Мы говорили ни о чем — обе слишком боялись сказать, что на самом деле думали. Я перевела дух, набралась храбрости и начала первой.

— Миссис… Мэгги, вы вините меня в смерти Каллума? — спросила я.

Мэгги поглядела на меня и помотала головой:

— Нет, я никогда и не думала, что ты виновата в том, что произошло с моим сыном.

— Почему? Джуд считает, что всё из-за меня.

— Джуд до сих пор все ищет, ищет, да не находит, — заметила Мэгги.

— А что он ищет?

— Сомневаюсь, что даже Джуд это знает. Но пока он не поймет, как распорядиться собственной жизнью, он будет винить тебя и всех остальных Крестов во всем, что в ней не заладилось.

— А вы — нет?

— Нет.

Как было бы чудесно поверить в это хоть на миг… Я со вздохом откинулась на подушки.

— Кроме того, я думаю, что ты винишь себя с такой силой, что хватит на нас двоих, — продолжала Мэгги.

— Вы так хорошо меня знаете, — сказала я без тени иронии.

— Еще бы, мисс Сеффи, ведь я вас вырастила, верно?

И это была истинная правда, ни больше, ни меньше.

— Пожалуйста, не называйте меня мисс Сеффи, — попросила я. — Просто Сеффи, ладно?

Мисс Сеффи… интересно, ей настолько же противно называть меня так, насколько мне противно это слышать? Как будто мама или сестра вдруг назвали меня мисс Сеффи. Вот удивительно: когда я думаю о раннем детстве, мне помнится, что няня Мэгги была со мной гораздо чаще, чем родная мать. Мэгги и Каллум были моими ближайшими друзьями — до того дня, когда Мэгги покинула наш дом вместе с Каллумом и обратно ее не позвали. После этого остались только мы с Каллумом. Мэгги с мамой были лучшими подругами, но потом это в один момент изменилось. Просто поразительно, насколько все в жизни зависит от таких моментов, от простых решений.

— Как ты думаешь, когда тебя отпустят домой? — спросила Мэгги.

— Говорят, завтра утром уже точно выпишут, — ответила я.

Она посмотрела на меня:

— Ты снимаешь все ту же квартиру?

— Да. — Я нахмурилась. — Откуда вы знаете?

— Друзья рассказали.

Какие еще друзья? Джуд?

— Нет, не Джуд. — Мэгги словно прочитала мои мысли. — Я его не видела… не говорила с ним уже давно, с тех пор когда Каллум был еще жив.

Можно ли ей верить? Причин сомневаться в ней у меня не было.

— Есть предложение, — сказала Мэгги.

— Какое?

— Переезжай ко мне.

— Что, простите? — Я решила, что ослышалась.

— Если тебе не нравится мысль, что ты будешь одна на съемной квартире, я подумала, ты можешь переехать ко мне, — сказала Мэгги. — Я бы помогала тебе с Калли-Роуз. Я не собираюсь командовать тобой, просто готова помочь.

— Ой… понимаете, мама уже…

— Ни для кого не секрет, как твоя мать относится к тебе и Калли-Роуз, но со мной-то все иначе, — перебила меня Мэгги. — Выслушай меня. Я много думала обо всем этом, и, поскольку мы с тобой обе остались совсем одни, я решила, что это был бы наилучший выход из положения.

Сердце у меня больно заколотилось — громко-громко забухало, отвечая на каждый вздох.

— А как же ваша сестра? Вы ведь теперь у нее живете? Вряд ли она захочет, чтобы мы с ребенком путались у нее под ногами, — проговорила я.

Скажи ей. Ты возвращаешься домой, к маме. Скажи ей.

— Я теперь живу одна, сама себе хозяйка, — сказала Мэгги. — Дом у меня не большой и не роскошный, но дом есть дом. И я буду рада, если ты со мной его разделишь.

— Почему… почему вы так хотите? — спросила я в полном недоумении.

— Вы с Калли — моя единственная родня, — ответила Мэгги.

Всего несколько слов, но в них прозвучало столько тоски и одиночества, что у меня сразу защипало в глазах. Я смотрела то на Калли, то на Мэгги.

— И я уверена, что Каллум хотел бы этого. — Мэгги зашла с козырей. — Чтобы мы жили вместе, как одна семья.

У меня возникло такое чувство, будто все лицо сейчас пойдет трещинами. Но что мне делать? Я хотела домой к маме. Уже настроилась.

Но мы нужны Мэгги. И маме тоже нужны.

Я внутренне застонала. Что бы я ни решила, обязательно кого-нибудь обижу.

Моя единственная родня…

Правда в том, что мы с Калли нужны Мэгги больше, чем маме. И я перед ней в долгу.

— Прошу тебя, Сеффи!

— Вы уверены, что хотите, чтобы орущий ребенок не давал вам спать по ночам, а в доме воняло грязными подгузниками?

— Я всей душой за! — разулыбалась Мэгги.

— Тогда, похоже, у вас две квартирантки, — ответила я. — Но только при одном условии.

— Каком?

— Вы разрешите мне платить за квартиру и оплачивать половину коммунальных услуг.

Мэгги, похоже, сначала хотела возразить, но поглядела на меня и передумала.

— Хорошо. Тогда договорились. — Она вернула мне Калли. — Спасибо тебе, Сеффи. Завтра утром я за тобой приеду. — Мэгги просияла. — Если вы с внучкой будете жить у меня, я снова пойму, зачем вылезать из постели по утрам.

И с этими словами она зашагала к выходу. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за двойными дверями, и даже после этого не могла отвести взгляд. Боже мой, что я натворила?!

— Я понимаю, не мое дело, — подала голос Рокси с соседней койки, — но я все равно все слышала, ничего не попишешь. Я думала, ты завтра возвращаешься домой к матери?

— Кажется, нет, — нетвердым голосом ответила я.

— А кто была эта женщина? — уточнила Рокси.

— Мэгги Макгрегор, бабушка Калли.

— Почему ты сказала, что поедешь к ней?

— Я нужна ей.

— А тебе самой что нужно? — спросила Рокси.

Ответа у меня не было.

Мы с Карой встречаемся уже недели две. Я решил проявить терпение. Теперь моя цель — гораздо больше, чем дневная выручка местной парикмахерской. Я приметил рыбку покрупнее, вроде денег всей сети салонов «Делани» с банковского счета. Там, наверное, сотни тысяч фунтов. Я видел, что у Кары нет отбоя от клиентов, поэтому она, должно быть, купается в деньгах. Наложить руку на все ее сбережения будет не слишком сложно.

По одной простой причине: Кара на меня запала. Еще как.

Я проверял ее. Иногда по два дня ей не звоню. На третий, как часы, она звонит мне на мобильный и зовет потусить. А я при каждой встрече дарю ей цветы, шоколад или дешевые цацки, и она всему рада-радешенька.

И уже начались вопросы.

«А сколько у тебя братьев и сестер?»

«Стив, а расскажи про маму с папой?»

«Стив, а кем ты работаешь?»

«Кем ты хотел стать, когда окончил школу?»

«Кем ты себя видишь через пять лет?»

Все эти искательные женские вопросы, которые девушки задают, когда решают, заводить ли с тобой серьезные отношения.

А что самое смешное — я ничегошеньки не делаю, чтобы ее поощрить. Определенно никакого секса, всего несколько поцелуев, даже за руки держаться особенно не позволяю.

Но одного у Кары не отнимешь — она умная. Знает, как вести разговор, в отличие от Джины. И у нее на все свое мнение. Джина всегда спрашивала меня, что я думаю, прежде чем высказать собственное мнение, неизменно совпадавшее с моим. Кара не боится спорить со мной. Мне уже давным-давно не приходилось вот так сидеть и разговаривать про политику, религию, кино и жизнь с кем-то вне Освободительного Ополчения. И уж точно я никогда не обсуждал ничего такого с Крестом.

— А к тебе в салон нули часто ходят? — спросил я как-то вечером за ужином.

— Нет, не очень, — ответила Кара. — Гораздо реже, чем мне хотелось бы.

— Наверняка твои клиенты из Крестов недовольны, что ты стрижешь нулей в том же зале, — заметил я.

— Тогда пусть идут в другие салоны, их никто силком не держит, — тут же ответила Кара. — Не выношу людей с таким образом мыслей. И не желаю тратить на них время.

— Так что, если я попрошу тебя заплести мне кафрокосички, ты сделаешь?

— Прямо здесь, в ресторане? Ни за что! — сухо ответила Кара. — Но в салоне или у меня дома — да, конечно. А почему нет?

— Тебе не кажется, что мы, нули, слишком стараемся подражать стилю Крестов? — Я постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Стиль Крестов? А в чем это выражается в обычной жизни? — Кара подалась вперед, чтобы лучше расслышать мой вопрос, взгляд у нее был внимательный.

— Ну всякое ваше и не наше, — ответил я.

— Ну например?

— Зайди в любой магазин одежды для Крестов — и там продают женские трусы с накладной попой, чтобы женщины-нули могли выглядеть попышнее, как женщины-Кресты. Все в нашей жизни, стиль нашей одежды, все вплоть до еды — все на свете диктуется Крестовой эстетикой, тем, как Кресты видят мир. Богатые женщины-нули чувствуют себя как голые без коллагеновых имплантов, чтобы губы были пухлее, и меланина в таблетках или дорогих соляриев, чтобы кожа была темнее. А что ты скажешь про Хартли Дюран? — Меня несло.

— А что она?

— Она единственная женщина-нуль, попавшая в этом году в список ста самых красивых женщин планеты. А знаешь почему? Потому что похожа на Креста.

— Да нет же, — возразила Кара.

— Нет, похожа!

— А тебе как кажется, она симпатичная? — спросила Кара.

— Да, она просто роскошная, но дело не в этом, — с жаром ответил я.

— А ты не думаешь, что все это внешнее, а не внутреннее?

— В каком смысле?

— В том смысле, что слишком многие, и Нули, и Кресты, ловятся на то, что яйца выеденного не стоит, — ну, на то, как человек выглядит и сколько у него денег. Какая разница?

— А что тогда важно? — спросил я.

— То, какой человек внутри, — сказала Кара.

Какой же наивной сказочной чушью набита ее голова, кисло подумал я. Ей-то легко говорить.

— Да, я понимаю, мне-то легко говорить, — улыбнулась Кара, прочитав мои мысли. — Я внутри всего этого. Я часть большинства — и знаю это. Почти на всех журнальных обложках — Кресты, а не Нули. Почти все кинозвезды — Кресты, почти все телесериалы — про Крестов. Я все это знаю. Я внутри — но это не означает, что я не вижу, что происходит снаружи. И это не означает, что я одобряю положение вещей.

— Почему? Тебе-то какое дело? — не удержался я от вопроса.

— Потому что мама с папой приучили меня считать, что все люди разные, но равные. И что я должна обращаться со всеми с тем же уважением, какого ожидаю к себе, кто бы это ни был, — ответила Кара.

— Значит, ты со мной, чтобы показать, что можешь применить родительскую философию на практике?

Ох, напрасно я не прикусил язык вовремя.

— Стив, ты правда так думаешь? — серьезно спросила Кара.

Я отхлебнул вина. И без того уже достаточно наговорил.

— Правда? — не отставала Кара.

— Не знаю. — Я посмотрел ей прямо в глаза.

К моему удивлению, она улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

— Спасибо за честность. Буду так же честна. Я с тобой, потому что ты мне нравишься, очень сильно. И это начало, середина и конец всего этого.

Но ты же меня не знаешь, невольно подумал я. И от этой мысли мне стало приятно — как и должно было быть.

Иногда, когда мы болтаем и смеемся вместе, я даже забываю, что она Крест. Но только иногда. И когда такое происходит, я заставляю себя посмотреть на нее и сосредоточиться на цвете ее кожи — и больше ни на чем. Обычно помогает. Я сосредотачиваюсь на том, что у нее совсем не такое, как у нас. Меня удивляет другое — что иногда я и в самом деле забываю об этих различиях. Ненадолго, но это происходит. А такого быть не должно. Я собираюсь вскоре сделать свой ход. Это мне здесь грозит опасность. Потому что я начал задумываться не о том, что у нас разного, а о том, что у нас общего. Пора все это свернуть — получить от нее все, что смогу, и сбежать.

Мама не поняла моего решения. Где уж ей, раз я сама толком не понимаю!

— Ты же сказала, ты вернешься домой, ко мне, — напомнила мама.

— У меня изменились планы. Мама Каллума сказала, что я могу жить у нее, если так решу… И я так решила.

— Почему? — тихо спросила мама. — Чтобы наказать меня?

— Конечно нет! — возмутилась я.

— Сеффи, ты правда хочешь жить у мамы Каллума?

— У нее больше никого нет, — ответила я.

— Это не ответ на мой вопрос, — сказала мама.

Она заметила.

Я, как последняя трусиха, позвонила маме утром, когда меня выписали из больницы. И хотя я не видела ее, я слышала обиду в ее голосе. В каком-то смысле это было даже хуже, потому что воображение заполнило пробелы. Мозг дорисовал картину недоумения у нее на лице и огорчения, затуманившего глаза.

— Мама, прости меня, — начала я снова.

— Я думала, ты серьезно отнеслась к тому, что мы с тобой оставим прошлое позади и начнем всё с чистого листа…

— Я отнеслась серьезно. И отношусь.

Но мама уже не слушала меня. И ее можно было понять.

— То есть ты предпочтешь жить в какой-то нулёвской лачуге, лишь бы не возвращаться домой ко мне? — спросила она.

— Я предпочту жить там, где не буду слышать подобных реплик, — ответила я. — И вообще вы с Мэгги вроде бы дружили.

— Я не это имела в виду, — тут же сказала мама. — Я просто не понимаю тебя, Персефона.

— Ты никогда и не пыталась, а теперь уже немножко поздно! — взвилась я.

Молчание.

— Ясно, — сказала мама наконец.

— Мама, я не хочу ссориться с тобой. Я очень устала. Я приеду к тебе в гости, как только устроюсь, — пообещала я.

— До свидания, Персефона, — сказала мама.

— Пока, мама.

Мама первой положила трубку, но я успела услышать, как она шмыгнула носом, и уловить надлом в ее голосе. Она плакала. От этого мне тоже захотелось плакать. Мама плакала.

Из-за меня.

Вот, Калли, так я поселилась у Мэгги. Я здесь уже почти месяц. Она живет в крошечном домике, две комнатки наверху, две — внизу, но здесь тепло, чисто и лучше, чем было у меня в квартире, так что жаловаться не на что. Мэгги спит в маленькой спальне наверху. Мне она отдала ту, что побольше. Мы спорили об этом, пока Мэгги не топнула ногой и не сказала, что нас двое, а она только одна, поэтому логично, чтобы мы поселились в комнате побольше. Ванная напротив моей двери, это удобно. Внизу — кухня и гостиная с бордовым диваном и светло-бежевым креслом, которые не сочетаются между собой, но кому какое дело. В одном углу скромно жмется телевизор. В другом — допотопная радиола. У Мэгги есть садик. Он меньше гостиной, но там хватает места, чтобы сушить белье — стиральная машина у нее есть, а сушильной нет. Так что вполне приличный дом. А вот район, увы, так себе.

Когда я позвонила Минерве спросить про новую работу в Daily Shouter и узнать, как там мама, она пришла в ужас, услышав, где я буду жить.

— Там же просто опасно, — сказала она.

— Не опаснее, чем везде, — ответила я.

— Смеешься?! — Минерва фыркнула. — Мое первое задание было взять интервью у одной женщины в двух кварталах от твоего нынешнего жилья. По дороге в редакцию на меня напали.

— Как это? — испугалась я. — Ты цела? Все обошлось?

— Да. Какой-то белый урод прижал меня к стене и велел отдать всё что есть, — с омерзением сказала Минерва.

— И что было?

— Забрал сумку и мобильник и убежал, — сказала Минерва. — Скотина! Но могло быть хуже.

— Ну не повезло тебе… — начала я.

— Сеффи, большинство убийств и изнасилований в нашей стране совершают нули. Не забывай, — с нажимом проговорила Минерва.

— Это упрощенческий довод, и ты сама это знаешь! — выпалила я в ответ.

— Это правда.

— Правда, основанная на играх со статистикой? Кроме того, даже если это правда — а я ни на секунду в это не верю, — из нее не следует, что все Нули обязательно преступники.

— У тех, которые преступники, на лбу ничего не написано, — заметила Минерва.

— Ты хочешь сказать, что мне вообще нельзя доверять Нулям?

— Я хочу сказать, что тебе надо быть осторожнее, — сказала Минерва.

— Я предпочитаю доверять людям, кем бы они ни были, пока они не дадут мне повода для обратного, именно в этом порядке, — ответила я.

— И это тебе постоянно выходит боком, — заявила Минерва.

На это мне нечего было возразить, сколько ни думай. Я решила сменить тему, пока мы опять не начали орать друг на дружку по телефону.

— Поздравляю с новой работой.

— У меня полгода испытательного срока, — сказала Минерва. — Больших сюжетов мне еще долго не поручат. Как я уже говорила, пока я журналистка-стажерка.

— Ты все выдержишь с блеском, — сказала я.

— Надеюсь. Пока что я напечатала две заметки о разбойных нападениях нулей и одну о пожаре на складе, а еще про котенка на дереве и про то, как затопило местную кондитерскую.

— Два разбойных нападения? Что-то тебя сразу бросают на передовую.

— Да нет. Оба раза нули подрались с нулями безо всякого участия Крестов, так что просто заметки из раздела мелких происшествий, — легкомысленно ответила Минерва.

— Для Нулей они не мелкие, — возразила я.

Минерва сама-то слышит, что говорит? Точь-в-точь как отец!

Минерва вздохнула:

— Я неудачно выразилась.

Ладно.

Мы еще немного поболтали, после чего я узнала, что мама в жуткой депрессии, но не пьет.

Что ж, спасибо и на том.

У нас с Мэгги пока не получилось наладить режим жизни. Честно говоря, с ней у меня постоянное ощущение, что я брожу по минному полю. А ты, Калли, — ты все время плачешь. Я тебя кормлю, меняю пеленки, слежу, чтобы ты не зябла и не перегревалась, а ты все равно плачешь. А когда я слушаю твой плач часами напролет, у меня остается одно желание — завизжать на тебя, лишь бы ты замолчала. Не знаю, чего ты хочешь. Не знаю, что я делаю не так, и чувствую себя полной неумехой. Я беру тебя на руки, прижимаю к себе, и это обычно успокаивает тебя — рано или поздно. Но стоит мне попытаться положить тебя в кроватку, и ты снова плачешь.

— Не приучай ее к рукам, — посоветовала мне Мэгги. — Она потому и плачет, как только ты отходишь. Положи ее и оставь в покое, и она поплачет день-другой, а потом поймет, что ее не всегда держат на руках.

— Я ни за что не брошу Калли плакать в кроватке, — возразила я.

— Это помогает, — не отставала Мэгги. — Каллум в детстве был точно такой же, и…

Мэгги осеклась. Что она хотела сказать? Что это ему не навредило, а даже пошло на пользу? Сделало самостоятельным? Независимым?

— Прости, пожалуйста, — вдруг сказала Мэгги. — Я обещала, что так не буду, а сама-то… Делай как считаешь нужным.

Я дождалась, когда Мэгги уйдет из комнаты, а потом подняла тебя на руки, Калли. Ходила кругами по комнате, шептала тебе на ухо успокаивающие слова и молилась, чтобы ты поскорее устала и заснула. У меня было такое чувство, что я сейчас рухну. И не только из-за того, что ночью постоянно приходится вставать. Сильнее всего выматывало гложущее чувство вины, которое терзало меня ежесекундно, сутками напролет. Я кругом виновата. И то, что я даже не могу успокоить ребенка, только усугубляло ощущение собственной никчемности.

Совсем как в тот раз, когда я впервые купала тебя, Калли. Мне было безумно страшно. Мэгги предлагала помочь, но я отказалась наотрез. Не хотела, чтобы она догадалась, что я понятия не имею, как это делается. Я налила в ванну воды, проверила температуру, пока ты лежала в переноске на линолеумном полу ванной. Сделала все как положено. Проверила воду пальцами, тыльной стороной ладони, локтем. Еще раз проверила. Раздела тебя и осторожно опустила в воду. И тут все пошло наперекосяк. Я пыталась держать тебя за руку, положив твою голову себе на сгиб локтя, но ты запищала, и я поняла, что сжимаю тебя слишком сильно. Я ослабила хватку и повернулась, чтобы свободной рукой взять мыло с бортика ванны, но тут твоя голова соскользнула с моей руки, и ты начала сползать в воду. Я в панике поддернула тебя, но получилось слишком резко, и ты возмутилась. Завопила. Я достала тебя из ванны, вода с твоего мокрого тельца потекла мне на футболку — и я разревелась. Я не могу даже выкупать собственную дочку. Жалкое зрелище! Вошла Мэгги — и в наносекунду поняла, что я на грани истерики.

— Давай вместе ее выкупаем, хочешь?

Я кивнула, глотая слезы. Мэгги опустилась на колени рядом со мной и стала смотреть, как я делаю вторую попытку выкупать тебя, Калли. И на этот раз все получилось.

Я и не думала, что это настолько изнурительно — ухаживать за ребенком. Не понимала, что у меня не будет никаких перерывов на отдых, что нужно быть на посту круглые сутки и без выходных. И младенцу не скажешь: «Дай мне пять минут» или «Не сейчас, я устала».

Пока ты спишь, Калли, я пытаюсь делать что-то по дому — стираю, глажу, — но от усталости двигаюсь как черепаха. Не знаю, что бы я делала без Мэгги, которая помогает мне и отправляет поспать, пока спит ребенок. Хорошо все-таки, что мне не пришлось жить с тобой в той студии. Даже представить себе не могу, как бы я справлялась, если бы была одна.

А потом я думаю про Каллума, о том, чего нам всем не хватает просто потому, что мы не вместе. Насколько полнее была бы жизнь, если бы Каллум был рядом и мог разделить все это со мной. С нами. Тогда все мои беды сжались бы до размера многоточия. И это хуже всего, Калли, когда я держу тебя на руках и думаю о твоем папе. Или когда я лежу в постели и вижу его во сне.

Калли, ну почему все обязательно так сложно? Я так хотела, чтобы у тебя была папина фамилия — Макгрегор. Казалось бы, я имею право заявить, что тебя зовут Калли-Роуз Макгрегор, и вписать это имя в свидетельство о рождении — и дело с концом. Оказывается, нет. Оказывается, раз мы с Каллумом не были женаты, мне нужно разрешение Каллума на использование его фамилии. Я объяснила женщине, оформлявшей документы, что Каллум никак не может дать разрешение, но она и слушать меня не стала.

— Тогда обращайтесь к юристу, — заявила она. — Но сразу предупреждаю, это длительный и сложный процесс.

Теперь я жду, когда станет полегче, а потом собираюсь пойти к юристу узнать, как официально поменять тебе фамилию. Но сколько же танцев с бубнами вокруг бумажки, сделать которую должно быть легко и просто!

Я перестала расхаживать и посмотрела на тебя. Ты не спала, но хотя бы не плакала. Стоило мне сделать всего шажок к твоей переноске, как раздался звонок в дверь, и я вздрогнула. И ты тут же расплакалась снова. Я выругалась. К Мэгги редко кто-то приходит, ко мне — вообще никто. Ну почему кому-то приспичило трезвонить в дверь как раз сейчас? Я стала снова ходить кругами по комнате, умоляя:

— Калли, пожалуйста, не плачь!

Ты словно бы услышала меня и начала затихать. Для разнообразия.

— Сеффи, это к тебе! — крикнула Мэгги снизу.

Я нахмурилась и понесла Калли вниз. Неужели мама наконец решила приехать и увидеться со мной лично в попытке заставить меня одуматься? Но это оказалась совсем не мама. Это был Джексон, парень с гитарой, с которым я познакомилась в больнице.

— Привет! — Глаза у меня стали круглые.

— Спорим, ты не ожидала меня увидеть? — Джексон смотрел на меня снизу вверх и ухмылялся.

— Ты пришел меня навестить?

— А то, — кивнул Джексон.

— Что-то случилось с Рокси? — испугалась я.

Должно быть, это Рокси прислала брата ко мне. Она была славная, но мы не общались с тех пор, как одновременно выписались из больницы.

— Нет. У нее все хорошо, даже отлично. — Джексон огляделся. — А можно куда-нибудь сесть?

— Извини. Проходи вон туда. — Я показала налево, в гостиную.

— Чаю хотите? — крикнула Мэгги из кухни.

— Нет, спасибо, — ответила я.

— А я бы с удовольствием! — крикнул в ответ Джексон.

Он уселся на край бордового дивана. Я подумала, что он, наверное, хочет, чтобы я села рядом с ним, но выбрала кресло. Он изучающе рассматривал меня. Я наклонила голову поцеловать Калли в лоб, в основном для того, чтобы Джексон не увидел смятения в моих глазах. Что ему нужно? Я заставила себя посмотреть прямо на него. Он улыбнулся мне. Я не стала улыбаться в ответ и ждала, что он скажет.

— Ну я тогда сразу к делу, — начал Джексон.

— Слушаю.

— У тебя красивый голос.

— Что, прости?

— У тебя хороший певческий голос. Я тебе больше скажу: у тебя классный певческий голос, — пояснил Джексон. — А у меня подобралась группа, но нам нужна солистка. Все заработанные деньги делим на четверых. Поровну.

— Постой, ты зовешь меня в свою группу? — оторопела я.

— Ну да.

Правда, он еще ни о чем меня не попросил.

Я откинулась в кресле — все это не вызвало у меня особого восторга.

Джексон молча поглядел на меня, потом вздохнул:

— Ладно. Давай я лучше еще раз начну.

— Да, пожалуй.

— Я играю на гитаре в группе. Мой дружбан Носорог — ударник, а Сонни — клавишник и бас-гитарист. — Наконец-то Джексон заговорил со мной по-человечески. Я стала слушать. — Нам говорили, что нас будут чаще звать выступать, если у нас будет певица. Когда ты пела со мной в больнице, у тебя здорово получалось.

Ага, до тех пор, пока Джексон не обругал несчастную медсестру-Креста, которая просто исполняла свои обязанности.

— Я поговорил с Носорогом и Сонни, мы все хотим, чтобы ты выступала с нами, — продолжал Джексон. — Как я сказал, все заработанные деньги делятся поровну на четверых.

— Где вы играете?

— В клубах, в пабах, на свадьбах, на вечеринках — везде, где платят, — ответил Джексон.

— А в каком стиле?

— Я же говорю — все что угодно, лишь бы платили, — сказал Джексон.

— То есть вы не пишете песни сами? — удивилась я.

— Пишем, только их никто не хочет слушать. — В голосе Джексона послышалась горечь.

— А почему? Не понимаю.

— Мы поем сплошные каверы. Администраторы клубов любят старые стандарты. Стараемся к концу программы всунуть две-три оригинальные песни, но не всегда получается.

— А почему я? — спросила я.

— Ты умеешь петь…

— Куча девушек умеет петь. Почему я?

— Честно?

— Естественно.

— Нас будут чаще приглашать в Крестовые клубы, если солисткой у нас станешь ты, — ответил Джексон.

Я просила честно — и, безусловно, получила. Короче говоря, Джексон хочет меня использовать. Ну что ж, ничего страшного, поскольку я тоже буду использовать и его самого, и его группу, чтобы самостоятельно заработать денег. И правда, соблазнительно. Я буду как-то себя обеспечивать, и для этого не нужно будет уходить куда-то каждый день, поэтому не придется оставлять Калли дольше чем на несколько часов. И тогда я смогу сдержать слово, которое дала Мэгги, и хоть как-то участвовать в оплате счетов.

— У вас запланировано ближайшее выступление? — спросила я.

— В эту субботу — слишком скоро? — Джексон усмехнулся.

— В субботу? В ту субботу, которая через четыре дня? — запищала я.

— Ага!

— Я же не знаю ни ваших песен, ни аранжировок! — Я была в ужасе. — А вдруг у меня на ваши мелодии диапазона не хватит и я пущу петуха?! А вдруг…

Вошла Мэгги с чашкой чая и протянула ее Джексону.

— Спасибо! — просиял Джексон.

— Все нормально? — спросила меня Мэгги.

— Джексон тут кое-что затевает, — ответила я.

— Что затевает? — напряглась Мэгги.

— Зову ее в группе петь, — вставил Джексон.

— А, петь? — Было видно, как Мэгги расслабилась.

— Да-да, — сказала я.

— Значит, ты согласна? — спросил Джексон.

Я задумалась. Я буду зарабатывать деньги, это плюс, но для этого придется петь перед зрителями. И еще придется петь в компании Джексона, у которого характер что твой действующий вулкан, а на всех Крестов на свете зуб размером с бивень мамонта. Стоит ли игра свеч?

— Да нет, наверное, — проговорила я.

— А почему?

— У меня тут на руках, знаешь ли, не кукла. Мне надо за ребенком ухаживать, — огрызнулась я.

— Я посижу с Калли, если нужно! — мигом вызвалась Мэгги.

Я испугалась:

— Нет! Ей еще даже двух месяцев нет. Как же она без меня?…

— У нас только репетиции раз-два в неделю по вечерам, после работы, и выступления в пятницу или субботу вечером, — пустился уговаривать Джексон. — Я ведь не слишком многого прошу, верно? А деньги мы сможем зарабатывать вполне серьезные.

— Мне надо ухаживать за ребенком, — повторила я.

— Сеффи, тебе очень полезно выходить из дома, — сказала Мэгги. — После больницы ты носа наружу не высовывала.

Я что, вдруг заговорила по-марсиански? Не хочу я никуда выходить из дома. Не хочу высовывать нос наружу. И уж точно не хочу стоять и петь перед толпой незнакомых людей. О чем они оба говорят? Неужели мое общество уже настолько надоело Мэгги?

— Не думай, я тебя никуда не гоню. Наоборот. Мне очень приятно, что вы с Калли тут живете, — сказала мне Мэгги. — Просто мне тревожно за тебя, Сеффи. Ты никуда не хочешь ходить, ничем не хочешь заниматься.

Ладно. Спорить с ней при Джексоне я уж точно не собираюсь.

— Джексон, спасибо за предложение, но нет, — твердо сказала я.

Он поджал губы и встал.

— Слушай, если передумаешь, вот мои адрес и телефон. — Он протянул мне визитную карточку из тех, которые можно напечатать в любом книжном магазине в автомате, куда вбиваешь данные и получаешь кучу визиток за сущие гроши. Я взяла ее, даже не взглянув. Я не собиралась петь в его группе и вообще нигде, и мы оба это знали.

Я дождалась, когда Мэгги проводит его, а сама прижимала тебя, Калли, к груди и терлась носом о твою макушку.

— Что я тебе сегодня расскажу про папу? — спросила я.

Ты посмотрела на меня так, словно была готова впитать каждое слово.

— Любимое блюдо Каллума — жареная ягнятина. Он считал, что астрология — ерунда на постном масле. Не верил, что звезды и планеты определяют чью-то судьбу. Говорил, что самый глупый вопрос, который девочка может задать мальчику, — это «Кто ты по гороскопу?». Честно говоря, я и сама в подобное не верю, но Каллум страшно злился, когда речь заходила о таких вещах. Любил рисовать. В основном зверей в прыжке. И деревья. Всегда одинокие деревья на фоне унылого пейзажа. Мне они не очень нравились…

Я умолкла, обнаружив, что не одна. Мэгги вернулась в комнату и смотрела на меня.

— Почему ты так резко обошлась с этим беднягой? — спросила Мэгги.

— Я не заметила, что обошлась с ним резко, — отозвалась я. — Но петь с ним я не хочу и не люблю, когда мной манипулируют.

— Сеффи, тебе надо выходить в люди. Ты даже не возила Калли к своей маме. И тебе надо решать, как жить дальше, — сказала Мэгги. — Чем ты собираешься зарабатывать?

— А, вот в чем дело, — обиделась я. — Вы боитесь, что я не смогу платить свою долю?

— Нет, что ты. — Мэгги мотнула головой. — Просто кажется, что ты замыкаешься в себе. Ты выстраиваешь жизнь так, что все вращается вокруг Калли, а это нездорово.

— Подожду, когда она подрастет, тогда и подумаю, что делать дальше, — сказала я.

— Сколько будешь ждать? — уточнила Мэгги. — Еще месяц, еще год? Десять лет? Пятьдесят? Сколько?

— Мэгги, прекратите давить на меня! — завопила я. — Оставьте меня в покое!

Как видно, я напугала тебя, Калли: ты заплакала.

— Вот видите, что вы наделали? — напустилась я на Мэгги.

И, не дав ей ничего ответить, выбежала из комнаты с тобой на руках. Как она не понимает?! Если бы я могла прийти на могилу Каллума и заползти туда к нему с тобой на руках, я бы так и поступила.

Почему никто этого не понимает?

Кара позвонила мне на мобильный и попросила встретиться с ней у метро «Чамбер-лейн» в семь вечера. Мне не очень хотелось слишком часто ходить в город. Там повсюду натыканы камеры видеонаблюдения и никогда не знаешь, кто на тебя смотрит, но Кара уж очень уламывала меня. И я не смог отказать.

В конце концов, как она истолкует мое нежелание? Не говорить же ей, что я до сих пор в розыске за участие в похищении Персефоны Хэдли. Так что я сделал, как просила Кара. Обмундированием на тот день стали обычные джинсы, обычная футболка, обычная куртка и бейсболка, низко надвинутая на лоб. Я держал глаза опущенными, когда поднимался по эскалатору со станции. При этом я нутром чуял, что это какая-то безумная затея. Если меня когда-нибудь схватят, то именно в таком месте, в городе, где кругом полно народу, меня легко окружить, а найти укрытие будет трудно. Что же я тут делаю? До сих пор не понял — кроме того, что меня попросила Кара.

Кара уже ждала меня. Я сунул билет в турникет, отошел к стеночке, чтобы толпой не снесло, и стал смотреть, как она вертит головой в поисках меня. На ней были темно-зеленые облегающие брючки и белая майка. Руки у нее были такие изящные и мускулистые, словно их вырезал из темного дерева какой-то скульптор. Сегодня она не стала завязывать косички на затылке, и они свободно падали на плечи и обрамляли ее профиль, когда она поворачивалась.

А я стоял и смотрел. И смотрел.

Но тут она заметила меня.

— Стив! Привет, Стив!

Ну вот, опять. Эта ее улыбка — она ярче и теплее летнего солнца.

— Привет, Кара. — Я двинулся ей навстречу.

— Как я рада, что ты смог выбраться. У меня для тебя сюрприз.

— Не люблю сюрпризов.

— Этот тебе понравится.

Мы пошли рядом, и минуты через две Кара неожиданно продела руку мне под локоть. На мой смущенный взгляд она только улыбнулась и потащила меня дальше. В конце концов мы остановились перед огромным кинотеатром — едва ли не самым модным в городе, не говоря уже о том, какой он был роскошный.

— Мы что, идем сюда? — Я нахмурился.

— Я купила нам билеты на «Чужие времена, чужие племена»! — Кара просияла.

— Он же только что вышел, дня три назад.

— Ну да.

— И ты терпеть не можешь фантастику, — с подозрением продолжил я.

— Зато ты любишь, — ответила Кара. — Это для тебя.

У меня сжалось сердце. А потом мелькнула — только мелькнула — мысль, что это ловушка. Что, возможно, за нами наблюдает полиция и ждет удобного момента. Но стоило мне взглянуть Каре в лицо — и я понял, что нет. Не может быть. Лицо у Кары было как открытая книга с картинками. Я совершенно искренне растерялся и не знал, что сказать. А от довольной улыбки на ее лице ощущение пустоты внутри только усилилось.

— Тебе же будет скучно, — промямлил я наконец.

— С тобой — нет, — сказала Кара. — Понимаешь?

Я кивнул. Когда мы вошли, сердце у меня снова сжалось. Мы пришли на полчаса раньше, так что нужно было подождать в баре. Я купил нам выпить, мы сели.

— После нашего позавчерашнего разговора про этот фильм я боялась, ты догадаешься, что я затеяла, — призналась Кара, отпив своей минералки.

Я помотал головой:

— Вообще ни сном ни духом.

— Вот и славно.

— Кара…

Кара выжидательно посмотрела на меня. Я огляделся — рядом никого, ближайшая компания у стойки аж в нескольких метрах от нас. Вообще-то я собирался спросить Кару, как прошел день, о друзьях, родителях, хобби, как она провела праздники — обо всем на свете, кроме того, что само сорвалось с языка.

— Почему ты со мной?

Кара словно бы не поняла меня:

— Потому что ты хотел посмотреть этот фильм, а я решила, что потом мы можем сходить поесть или прогуляться по парку…

Я имел в виду другое.

— Почему тебя не смущает, что все видят тебя в обществе нуля?

Кара откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с непонятным выражением. Кажется, этим вопросом я перечеркнул все свои достижения. В том смысле, что, если она прикидывается, будто не различает цвета, почему я не могу?

— А тебя беспокоит, что на нас смотрят? — спросила Кара наконец.

— Иногда.

— Стив, когда ты смотришь на человека, что ты замечаешь в первую очередь, за что цепляется взгляд?

Я пожал плечами, не зная, что ответить. Она сказала:

— Я первым делом замечаю глаза. Не только цвет, но и разрез, и мысли и чувства, которые прячутся за ними. Как ты думаешь, это имеет смысл?

Я кивнул.

— А потом я сосредотачиваюсь на губах — часто они улыбаются или нет, — продолжала Кара. — Я люблю такие губы, которые умеют улыбаться. Ты умеешь, просто редко это делаешь.

К чему она клонит? В кино стали подтягиваться зрители, кто-то сел неподалеку от нас. Мне стало неловко, и я пожалел, что вообще поднял эту тему.

— Потом я смотрю, есть ли человеку что сказать, варит ли у него котелок, — продолжала Кара. — А остальное не имеет значения.

— Разумно, — сказал я. — Уже пускают в зал.

Кара склонила голову к плечу:

— Стив, может быть, ты хочешь, чтобы мы ушли?

— Нет. Нет, конечно.

— Я не хочу заставлять тебя делать что-то, что тебе неудобно, — серьезно сказала Кара.

— С тобой мне всегда удобно, — ответил я.

— Честное слово?

— Честное слово.

— К твоему сведению, — продолжала Кара так же серьезно, — я с тобой, потому что мне нравится быть с тобой.

— Это потому что у тебя отличный вкус, — пошутил я, чтобы разрядить не только обстановку, но и собственное напряжение.

— Рада, что ты его одобряешь. — Кара с улыбкой встала. — Пойдем?

Я допил пиво и присоединился к ней.

— Пойдем.

И мы пошли в зал, чтобы посмотреть фильм.

Правда, сегодня чудесный день, Калли? Вот эти белые штуки — это облака. А голубое над ними — это небо. А зеленое вокруг нас — трава. Мы сидим на скамейке в парке и просто наслаждаемся погодой. Тебе нравится, когда я щекочу тебе животик, правда? Нравится! Как ты думаешь, Калли, я трусиха? Как ты считаешь, мне стоило принять предложение Джексона? Честно говоря, хотелось. Но петь в группе перед публикой — я раньше никогда таким не занималась. Сейчас я делаю много такого, о чем раньше и не помыслить не могла. Мне нет еще и двадцати, а у меня уже дочка. Иногда я просыпаюсь среди ночи сама по себе и на долю секунды воображаю, будто и не было последних лет. Я просыпаюсь в мире, где Каллум еще жив, а я дома у мамы и моя жизнь снова проста до невозможности. Но только на долю секунды.

Зря я накричала на Мэгги. Она искренне хотела помочь. И она любит тебя, Калли-Роуз. Еще как. Скоро мы с тобой съездим повидаем мою маму. Она тоже очень-очень тебя любит. Держись за это, Калли. Любовь — это главное. Поверь мне на слово, уж я-то знаю.

В тот день я решил сделать Каре сюрприз и объявился незваный в ее салоне с корзиной для пикника. Кара была просто красавица. На ней была короткая темно-синяя маечка, открывавшая живот, и такая же, в тон, пышная юбка в тонкую вертикальную золотую полоску. Длинные тонкие золотые сережки подчеркивали шею, и вся она была такая веселая, такая живая. Я только увидел ее — и невольно улыбнулся.

— Стив, идея замечательная, но я не могу просто взять и уйти! — запротестовала Кара.

— Да ладно! — ответил я. — Тут что, все развалится, если тебя не будет полдня?

— У меня на три записана миссис Берджесс и еще клиентка на без четверти четыре…

— Пусть их кто-нибудь другой обкорнает или пусть придут в другой раз, — сказал я.

Не ломайся, Кара, раздраженно подумал я. Не хватало еще упрашивать тебя.

Кара посмотрела на меня — и вдруг засияла:

— Эй, ребята, я пошла!

И взяла меня под руку. Мы вышли, даже не обернувшись. И в этот момент я понял, что она моя с потрохами. Я получу все ее деньги до последнего пенни — и это вопрос нескольких часов, самое большее — дней.

Мы пришли в парк и сели на скамейки для пикника возле детской площадки, поболтали, поели, еще поболтали.

— Когда ты наконец расскажешь мне хоть что-то о себе? — спросила Кара и надкусила яблоко.

— А что ты хочешь узнать?

— Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Сейчас я ищу работу, — ответил я. — Но всего несколько месяцев, а до этого работал… на стройке.

— Ты строитель?

— Да.

— Каменщик, маляр, штукатур? Кто? — уточнила Кара.

— Маляр-штукатур по большей части, — ответил я. — Но что мы всё обо мне да обо мне…

— Как странно — ты всегда так говоришь после двух вопросов, — заметила Кара. — Буду называть тебя «мой человек-загадка».

— Нет во мне ничего загадочного, — возразил я. — Моя жизнь — открытая книга.

— Открытая книга на непонятном языке, — тут же парировала Кара, и я засмеялся.

После пикника мы прошлись по парку, потом сходили в местный кинотеатр и отправились домой к Каре ужинать. Час спустя мы оба сели за стол поесть спагетти с цыпленком и распить бутылку скромного, но приличного красного вина.

— Стив, я тебе нравлюсь? — без предупреждения спросила Кара.

Я внутренне застонал. Ну почему девчонкам вечно нужны эти разговоры про чувства и отношения? Почему нельзя просто провести вечер без всего этого дурацкого самокопания?

— Конечно нравишься, — сказал я.

— Тогда почему ты никогда не претендуешь на большее, чем просто поцеловать меня? — спросила Кара, не в силах смотреть мне в глаза.

Голова ее была опущена, ей было явно неловко. Я положил вилку — аппетит пропал начисто. Ну вот что прикажете на это ответить?

— Понимаешь, в последнее время мне много всякого пришлось обдумывать. — Я вздохнул. — Ну я ищу работу, надо платить за квартиру, в общем, сейчас у меня все складывается не лучшим образом.

— Тогда, прошу тебя, позволь мне помочь! — взмолилась Кара.

— Нет, я же говорил тебе…

— Стив, это просто деньги!

Кара вскочила и бросилась к столику в углу гостиной. Она сняла цепочку с шеи и висевшим на ней ключиком отперла ящик. Это был единственный запертый ящик в столе, я уже успел это выяснить. Я смотрел, как она достает чековую книжку и идет обратно ко мне.

— Сколько тебе надо?

Она уже подписывала чек, даже не успев указать сумму.

— Я твои деньги не возьму, — тихо сказал я.

— Стив, прошу тебя. Я этого хочу. Хочу помочь тебе, — сказала Кара.

Но я ее уже не слышал. Бросил салфетку на стол и поднялся.

— Я, наверное, пойду.

— Стив…

Кара прикоснулась теплой ладонью к моей щеке. И посмотрела на меня так, словно я ей и вправду нравился или что-то в этом духе. Словно я занимал в ее жизни особое место, хотя познакомились мы всего несколько мимолетных недель назад. Кара поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Я закрыл глаза и обнаружил, что целую ее так же страстно, как она меня. Уже давно никто не хотел меня так сильно. Я обхватил ее руками, не открывая глаз, и стал целовать так, словно это был последний миг в моей жизни, всё, что у меня осталось.

А потом я открыл глаза. Кара еще не оторвалась от меня, глаза у нее были открыты, но при виде нее все во мне застыло. Я отпрянул и уставился на нее.

— Что случилось? — спросила Кара.

— Ничего, — выговорил я. — Просто мне пора идти, честно.

— Стив, у тебя внутри что-то болит. Пожалуйста, скажи мне, в чем дело?

— Ты про что?

— Я думаю… я думаю, ты боишься близких отношений. И иногда ты смотришь на меня, как будто…

— Как будто что? — выдавил я, когда она умолкла.

— Как будто ты смотришь на меня, а видишь кого-то другого. Как будто смотришь сквозь меня.

У меня возникло совершенно непонятное ощущение — словно вся кровь забулькала, что ли. Неужели я и правда настолько утратил бдительность?

— Ты знаешь, что мой папа умер от инфаркта. Почему ты не хочешь сказать мне, кого потерял ты? — спросила Кара.

Я открыл рот, но слова не шли с языка.

— Мы с папой были очень близки, — продолжала Кара. — Так просто это не пережить.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — Я мог только шептать, и этот еле слышный шепот был полон боли.

— Ты потерял кого-то?

— Брата. У меня брат погиб… его убили.

Кара кивнула. Она была такая понимающая, и это было хуже всего, потому что я видел, что она понимает меня — полностью. Она была словно моя половинка, только спокойная и разумная.

— Какой ужас, Стив.

Я не мог ничего ответить.

— Иногда в тебе столько одиночества. Столько боли, — мягко произнесла Кара. — Ты напоминаешь мне меня.

И тут кровь с ревом понеслась у меня по жилам, все быстрее, все жарче. Я хотел, чтобы Кара замолчала. Перестала говорить. Перестала меня понимать. У меня защипало в горле. Защипало в глазах.

Замолчи. Замолчи. ЗАМОЛЧИ…

— Стив… — робко произнесла Кара.

Я глядел на нее, не отваживаясь даже моргать. Ее пальцы снова потянулись к моей щеке. Ее прикосновение было мягким и теплым.

— Мы с тобой так похожи. — Она печально улыбнулась. — Наверное, потому нас и тянет друг к другу. Родственные души.

Мне надо было заставить ее замолчать. Надо было. Я поцеловал ее — с ощущением, будто невидимый кулак неумолимо сжимает мне сердце. Кара обхватила меня руками и поцеловала с тем же отчаянием одиночки. Она все понимала правильно. Я был одинок. Я был одинок всю жизнь, даже до того, как моя семья раскололась на миллион осколков. Что же во мне такого, что мне так трудно с кем-то сблизиться? Что во мне такого, что я не могу ни найти, ни удержать друзей? Что во мне такого, что позволяет мне целовать трефу и уже не хотеть отстраниться и вытереть рот? Что во мне такого, что заставило меня влюбиться в ту, кого я должен презирать?

Рука сама собой скользнула от ее талии вверх, под майку. Ее обнаженная кожа была мягкая, как шепоток, и гладкая, как дорогой бархат. Никогда не встречал такой гладкой кожи. Чем больше я прикасался к ней, тем сильнее мне хотелось еще. Я притянул Кару к себе, рука скользнула к ее груди. Кровь у меня кипела, билась, мчалась по жилам. Я не мог дышать, я в жизни так не заводился. Я хотел не просто секса. Я хотел любви, хотел раствориться в Каре.

Но тут я открыл глаза…

Я выпрямился и заставил себя сосредоточиться на цвете ее кожи. Впитать его. Утонуть в нем. Но я больше не видел, какого она цвета. Только глаза, теплые и густо-карие, которые улыбались мне с пониманием. С любовью.

С любовью.

Кара улыбалась мне. Полное доверие, любовь и преданность. Это было слишком. Я умирал от этого. Я стиснул кулаки и ударил ее. Она повалилась навзничь. Уставилась на меня, потрясенная настолько, что не могла даже закричать. Ее глаза, такие теплые и глубокие, что мне хотелось погрузиться в них, были полны боли и изумления. Но любовь в них осталась. Я рухнул на колени и ударил ее снова.

А потом уже не мог остановиться.

Я бил ее и бил, пока не вскочил на ноги. И даже после этого не смог оставить ее в покое. Я бил ее ногами, выплескивая на нее всю бурлившую внутри ярость. Кара не имела права делать так, чтобы я полюбил ее. Я покажу нам обоим, что она для меня ничего не значит. Я все бил ее и бил, хотя она кричала и умоляла остановиться.

И даже когда она перестала кричать.

Я прекратил избивать ее руками и ногами, только когда физически вымотался настолько, что руки и ноги перестали слушаться. Кулаки у меня были в крови. Я вытер тыльные стороны ладоней о штаны. Потом подобрал с пола забытую чековую книжку. Прошел к ящику, который она обычно запирала, и забрал оттуда все деньги, чековые и банковские книжки и все, что только мог. Только после этого я ушел — и следил за собой, чтобы ни разу не взглянуть на Кару. Ни разу. Даже одним глазком. С каждым шагом, который отделял меня от нее, я остывал — и так и должно было быть. У меня есть деньги и чеки, которые я обналичу завтра прямо с утра, а потом исчезну. В этом я мастер. Я прошел всего несколько шагов и обнаружил, что щеки у меня все мокрые. Я посмотрел в небо. Когда успел пойти дождь? Ночное небо сияло россыпями звезд, теплый ветерок обдувал мне лицо.

В небе не было ни единого облачка.

После той стычки вчера днем мы с Мэгги почти не разговаривали. Теперь мы ходили друг вокруг друга на цыпочках, будто по пакетам с чипсами. Но все равно она не имеет права диктовать мне, как жить.

Я лежала в постели, положив тебя, Калли, на грудь, и читала тебе вслух. Я хотела, чтобы ты любила книги, как мы с Каллумом.

Тут позвонили в дверь. Я решила, что предоставлю Мэгги открывать.

— Сеффи, это к тебе! — крикнула Мэгги снизу.

Два гостя за два дня. Просто конец света. Я положила книгу и, прижимая тебя к себе, встала. Мы спустились вниз. Там был какой-то незнакомый мне человек. Крест, средних лет, с седеющими висками и аккуратными, тоненькими, как карандашик, усами, которые придавали его лицу солидности. Довольно красивый для своих лет. Мама от таких без ума. Я спускалась, а он смотрел на меня. Если это очередной журналист, скоро у меня умчится по дороге с такой скоростью, что до послезавтра остановиться не сможет.

— Да? — холодно спросила я. — Чем могу быть полезна?

— Персефона Хэдли?

— Да, это я.

— Меня зовут Джек. Джек Лабинджа.

Я ждала, что он скажет дальше. Мэгги маячила в сторонке, чему я была рада. Она тоже была уже сыта по горло журналистами под дверью.

— Я тюремный надзиратель, — продолжал Джек. — Я был с Каллумом в его последний день.

Кровь у меня в жилах превратилась в жидкий азот и заморозила меня всю до последней клеточки. Я не могла дышать. Стоит вздохнуть — и все тело рассыплется на кусочки.

— Вы были с Каллумом… — Когда голос вернулся ко мне, он был не громче шепота.

Джек кивнул:

— Извините, что побеспокоил, но я все это время искал вас и только сейчас нашел. Признаться, я сумел найти ваш след лишь благодаря объявлению, которое вы дали в газете.

— Зачем вам было искать меня? — спросила я.

— Каллум написал вам письмо. Он взял с меня слово доставить его, — медленно проговорил Джек. — Он написал вам не только это письмо, но все остальные решил не передавать. Он их выбросил. А это попросил передать — только его.

И вот у Джека в руке появился конверт с моим именем — Сеффи, — надписанным уверенным почерком Каллума с сильным наклоном. Моя рука сама дернулась за ним. В тот миг, когда я к нему прикоснулась, возникло такое ощущение, будто Каллум здесь, стоит рядом со мной, смотрит мне через плечо. Нет, гораздо живее. Сильнее. Как будто Каллум двигался вокруг меня и сквозь меня, я чувствовала его, ощущала его запах, слышала, как его голос что-то шепчет мне на ухо. Ноги у меня словно растаяли. Мэгги бросилась вперед, но Джек успел шагнуть ко мне и поддержать под локоть. Мэгги забрала Калли из моих обмякших рук. Я села на ступеньку и уставилась на Джека.

— Вы были с моим сыном? В его последний день? Вы были с ним? — спросила Мэгги.

— Я был с ним каждый день до самого конца. Мы подружились, — ответил Джек.

— Что он говорил? Что он делал? Какой он был? Он говорил что-нибудь обо мне? — Вопросы так и посыпались, а их теснили сотни и сотни следующих.

— Он ни о чем другом не говорил, только о вас. — Джек улыбнулся мне, но, когда он посмотрел на конверт у меня в руке, улыбка его погасла.

Я онемела. В тот момент я не могла бы выговорить ни слова даже под дулом пистолета. Этот человек провел рядом с Каллумом его последние дни. У него было то, о чем я могла только мечтать. Я так старалась повидаться с Каллумом, пока он был в тюрьме, но так и не пробралась дальше тюремных ворот.

— Скажите, почему меня не пустили к Каллуму. Скажите, прошу вас! — взмолилась я.

Джек покачал было головой, но я не пожелала мириться с таким ответом.

— Вы наверняка знаете. Вы были с ним. Вы работали в этом ужасном месте. Почему я не могла его увидеть? — Я едва не плакала.

— Мы получили распоряжение с самого верха, что вас нельзя ни при каких обстоятельствах пускать на свидание к Каллуму, — проговорил наконец Джек.

— Кто отдал это распоряжение? Начальник тюрьмы? — резко спросила Мэгги.

— Выше, — тихо ответил Джек, глядя на меня в упор.

— Это был мой отец, да?

Фраза прозвучала как вопрос, но это был не вопрос. Я знала.

— Пойдемте в гостиную, — сказала Мэгги. — Там можно нормально поговорить.

— Не могу, — помотал головой Джек. — Если обнаружат, что я здесь был, я могу потерять работу. Как я уже говорил, я бы и не пришел, если бы Каллум не взял с меня слово. Я не хотел доставлять это письмо.

— Почему? — удивилась Мэгги.

Джек не ответил.

— Вы его прочитали, да? — спросила Мэгги.

— Да, — ответил Джек, явно не собираясь извиняться. — У меня такая работа, осторожность никогда не повредит. Мне нужно было узнать, во что я ввязываюсь.

— Ясно, — ледяным тоном проронила Мэгги.

— И я жалею, что согласился участвовать. Я бы скорее отрезал себе руку, чем принес такое письмо, но…

— Но вы дали слово, — договорила за него Мэгги. Это стало уже заезженной пластинкой. — О чем говорится в письме?

Джек снова покачал головой. Я так и держала письмо Каллума — нет, я не забыла о нем, но оно подождет. Джек был с моим Каллумом. Сейчас это было гораздо важнее.

— Каллум знал, что я хотела с ним увидеться? — спросила я.

— Да, я ему говорил, — ответил Джек.

— А он… он знал, как я…

Я помотала головой. Я хотела спросить, знал ли Каллум, как сильно я его люблю. Но что Джек на это ответит? Джек не знает меня. А я не знаю его.

— Одно могу сказать: Каллум говорил о вас не переставая. Вы были главным человеком в его жизни. Помните об этом, пожалуйста, — с нажимом произнес Джек.

— Сеффи, — сказала Мэгги, — отдай-ка мне письмо.

Я отдернула руку, прижала письмо Каллума к себе.

— НЕТ! Оно мое. Это последнее, что у меня осталось от Каллума. Я буду хранить его, не выпущу из рук, и никто его у меня не отнимет. Оно мое.

— Мне пора идти. — Джек уже шагнул к двери.

А потом, открыв ее, снова повернулся ко мне:

— Мисс Хэдли… Простите меня.

И он исчез. Я не понимала, за что он извиняется. Неужели он не видит, какую драгоценность мне преподнес? Я держала в руках то, о чем и не мечтала. Письмо от Каллума. Последнее письмо, которое он написал, и оно адресовано мне.

Я вся дрожала, когда открывала конверт. Он был не запечатан, клапан был просто заткнут внутрь. Я вытащила письмо и начала читать, впитывая каждое слово, поглощая каждый слог. Читала я быстро и сначала жадно — но потом все медленнее и медленнее, потому что каждое слово пронзало мне плоть, словно акулий зуб. Когда я дочитала до конца, письмо выпало у меня из рук. Я медленно повернулась к Мэгги, посмотрела на Калли-Роуз, которая ерзала у нее на руках.

Наша дочь.

Моя дочь.

Я протянула руки, чтобы взять Калли у Мэгги. Она отдала ее мне без единого слова. Я сидела на третьей ступеньке и смотрела на дочь. Тем временем Мэгги подобрала письмо Каллума.

— Не читайте… — прошептала я.

Мэгги ничего не ответила — и стала читать письмо вслух. Я этого не хотела, но голос у меня окончательно пропал. И все мысли. И кожа — и вместо нее наросло то, что на мне сейчас, сплошные иголки, булавки и колючки — и все вовнутрь.

Голос Мэгги задрожал, но она стала читать дальше.

Найти дом Джексона было несложно. Оказалось, что до него от дома Мэгги всего двадцать минут пешком. Правда, путь был неблизкий — не в смысле расстояния, а в смысле того, как на меня смотрели. Кое-где — злобные гримасы, иногда — заигрывающие ухмылки, но в основном — долгие любопытные взгляды. В этом медвежьем углу, где жила Мэгги, Крестовые лица встречались нечасто. И я уже скучала по Роуз, просто ужасно. По крайней мере тут Каллум был прав: имя Роуз подходит ей гораздо лучше.

Каллум…

Не думай о нем, Сеффи. Больше никогда не думай. Он умер и забыт.

У меня есть моя дочь Роуз. А больше я никого не хочу, и мне никто не нужен.

Особенно Каллум. Да, особенно Каллум.

Я успела выхватить письмо у Мэгги из рук, когда она хотела порвать его. Нет, я не дам его уничтожить. Я хочу сохранить его и перечитывать каждый раз, когда сердце снова решит взять верх над мозгами. Оно будет помогать мне понять, какой дурой я была. Я поехала в пансион Чиверс, а Каллум исчез бог знает куда, чтобы заниматься бог знает чем. Я была дурой, дурой, дурой, раз вбила себе в голову, что его чувства ко мне могут остаться прежними два с половиной года спустя. Люди могут измениться за две с половиной минуты. За это время Каллум превратился в террориста, а то и в кого похуже. Неудивительно, что он со своей ячейкой из Освободительного Ополчения выбрали именно меня, чтобы похитить и мучить. Более легкой мишени и не придумаешь.

И все же… Не стану отрицать: в глубине души, честно говоря, я еще цеплялась за надежду, что это была какая-то дурная шутка или ошибка. Поверила ли я тому, что он сказал? В том, что Каллум написал это письмо, сомнений не было. Я слишком хорошо знала его почерк. Но он ни за что не написал бы мне такое.

Только вот взял и написал. И я убрала письмо под заднюю обложку дневника, чтобы у меня было доказательство.

Он и правда так думал?

Он ненавидел меня?

Он это хотел сказать?

Или он все-таки любил меня?

Зачем он это написал?

Он и правда так думал?

Неужели все время, которое мы провели в том доме, он смеялся над тем, как меня использует?

Он это хотел сказать?

И так по кругу, по кругу, по кругу. Почему я не могу забыть это письмо? Оно, словно отрава, просочилось во все мои воспоминания о Каллуме, во все сохранившиеся образы и извратило их так, что я сама не понимала, где правда, а где просто девичьи мечты. Но в конце концов мне пришлось признать один непреложный факт: Каллум по какой-то причине написал это письмо.

А это само по себе что-то да значит.

Ведь сама я ни за что на свете не смогла бы написать такое письмо ему, если бы мы поменялись ролями. Каждый вечер я твердила себе, что надо смять эту бумажку и выбросить в мусор. Или сжечь. Или, на худой конец, просто не читать. Но каждый вечер письмо Каллума каким-то образом пробиралось ко мне в руки. И каждый раз, читая его, я чувствовала себя рыбой, которую потрошат заживо.

Но это меня не останавливало.

Поэтому я решила больше об этом не думать. Никогда. Надо строить свою жизнь, а не верить в тупое вранье. Каллум меня не любил, не хотел, я не была ему нужна. Он просто использовал меня, чтобы отомстить разным людям, в особенности моему отцу. Он был даже безжалостнее своего брата Джуда. Я считаю, хватит уже меня использовать.

И хватит уже делать мне больно.

Больше никто никогда так со мной не поступит. Никогда. Пора запереть разум на замок и выбросить ключ.

Она по-прежнему в больнице. Она по-прежнему без сознания. Кара Имега. Она думала обо мне. Она думала обо всем, что я говорил, и обо всем, чего я не говорил. Она думала обо всем, что я показывал, и обо всем, что прятал в глубине. Какая сильная штука — условное наклонение. Если бы она была нулем, если бы я был Крестом… если бы мы жили в другом мире… если бы я не так сильно ненавидел Крестов…

Я сохранил ее фото, которое напечатали в газетах на следующий день после того, как ее нашли. Так, на память. Оно ничего для меня не значит. Я могу выбросить его в любой момент, если захочу. Просто я не видел раньше этой ее фотографии. У нее на ней такой вид, словно она молится. Интересно, о чем она думала, когда ее снимали. Хороший получился портрет, похожий. Она и правда была такая.

Спокойная.

Тихая.

Я обналичил ее чеки в разных банках по всему городу. Все в один день, прежде чем ее банк заблокирует ее счет. Часть денег сразу взял наличными, часть положил на депозитный счет и, как только перевод был подтвержден, снял деньги. Она попала в больницу, но не умерла, поэтому у банков не было причин отклонять переводы. А я предусмотрительно датировал все чеки задним числом. Один чек она подписала, так что мне было нетрудно подделать ее подпись на остальных. Да и в этом ее ящике было полно денег. К концу недели я разбогател на несколько тысяч фунтов.

У меня нет поводов унывать. Только дождь все не прекращается.

Особенно по ночам, когда я снова остаюсь один, когда я снова одинок, а на небе ни облачка.

И в глубине души у меня такое ощущение, что я больше никогда не увижу солнца.

— Сеффи, когда мы об этом поговорим?

— О чем? — спросила я Мэгги.

Она хмуро посмотрела на меня:

— Сеффи, в этом письме сплошное вранье. Каллум тебя любил. Да ты и без меня это знаешь.

— Так что, это не Каллум написал?

— Почерк и правда похож на его, — неохотно согласилась Мэгги. — Но если это действительно писал он, значит, его заставили или у него была какая-то другая причина, просто мы еще не понимаем какая.

Я посмотрела на Мэгги, склонив голову к плечу. Она сама-то верит во всю эту ерунду? Заставили?! Еще чего.

— Сеффи, Каллум любил тебя. Ты должна в это поверить, даже если не веришь больше ни во что на свете, — не сдавалась Мэгги.

Но я ее едва слушала. Теперь, когда она знает, что между нами с Каллумом ничего не было, кроме сплошного вранья, может, она иначе относится к тому, что мы живем у нее.

— Вы, наверное, хотите, чтобы мы с Роуз от вас съехали. Я могу перебраться к маме, — добавила я, чтобы у Мэгги не складывалось впечатления, будто она выставляет нас на улицу.

— Нет, конечно, — сказала Мэгги. — Это твой дом, живи здесь сколько хочешь.

Я пожала плечами, уговаривая себя, что вообще-то мне все равно.

— Сеффи, ты любила моего сына?

— Конечно любила. Иначе я не позволила бы ему прикоснуться ко мне.

Эти слова вырвались у меня не из головы, а из сердца, и едва я их произнесла, как выругалась про себя. Щеки у меня полыхали. Я отвернулась от Мэгги — не хотела смотреть на нее, выдав такую тайну.

— Тогда почему ты так рвешься поверить, что он и правда думал так, как написал в письме? — спросила Мэгги.

Рвусь поверить? Все, что я знала, все, что жило в моей душе, вынуждало меня молиться, чтобы оказалось, что он этого не писал, — но молитва не помогала.

— Потому что Каллум его написал, — ответила я, совершенно измученная. Как же она не понимает? — Каллум написал это оскорбительное, полное ненависти письмо и сделал это нарочно. Неужели вы можете честно, положа руку на сердце, сказать, что он имел в виду что-то другое?

Мэгги открыла рот, чтобы возразить.

— Вы не знаете, о чем он думал, когда это писал, — перебила ее я. — Он был в тюрьме, ждал казни. Естественно, что он винил во всем меня. Вот и возненавидел.

— Каллум никогда бы так не поступил, — сказала Мэгги. — Ты привыкла сама себя винить во всем, что произошло с моим сыном, и поэтому не можешь поверить, что все остальные так не считают.

— Иногда… иногда я думаю, что поняла письмо неправильно. Что Каллум и правда… любил меня. А потом перечитываю письмо…

— Тогда прекрати перечитывать, порви треклятую бумажку, — пустилась уговаривать меня Мэгги. — Или дай мне, я сама порву.

Бессмысленный получался разговор.

— Мне пора кормить Роуз, — сказала я и встала.

Я и правда не хотела больше ничего слышать. И не собиралась спорить с Мэгги. Да и вообще надо было беречь голос перед вечерним выступлением. Шагая наверх, я силой воли заставляла себя сосредоточиться на выступлении и больше ни на чем. А это, признаться, не лучшее средство поднять настроение. До выступления оставалось всего часа два, а я так разнервничалась, что меня уже физически тошнило. Все, теперь не отвертишься. Придется стоять и петь в клубе, битком набитом незнакомыми людьми. Конечно, никто из них меня не знает, так что, если я облажаюсь, мне больше никогда не придется с ними встречаться. Странно, но, если бы у меня был выбор — петь перед толпой враждебных незнакомцев или в очередной раз перечитывать письмо Каллума, — я знаю, что бы я предпочла. Я успела пробыть в своей комнате меньше минуты, когда Мэгги постучала в дверь. Я со вздохом открыла.

— Давай я приготовлю тебе что-нибудь поесть перед выходом, — предложила Мэгги.

Я мотнула головой. Мы обе понимали, что она постучалась не поэтому.

— Сеффи, пожалуйста, отдай мне письмо, — попросила Мэгги. — Чем дольше ты держишь его у себя, тем больше от него вреда. Еще решишь, что там правда напи- сана…

— Мэгги, я уже считаю, что там написана правда, — угрюмо ответила я. — Глупо с моей стороны было считать, будто правда какая-то другая.

— Неужели ты совсем не веришь в моего сына? — спросила Мэгги.

Я подумала.

— Я много во что верила. В семью. В то, что Бог не допустит смерти Каллума. В то, что Каллум меня любит. В любовь. Теперь я стала умнее. Я знаю, что верить ни во что нельзя.

Мы с Мэгги уставились друг на друга. Потом Мэгги развела руками и ушла.

Я закрыла за ней дверь.

— Скучаешь?

Я поднял голову от кружки пива, над которой сидел уже битый час. Мне улыбалась девица — светло-русые косички до плеч, блекло-голубые глаза. На ней была темно-синяя футболка с белыми отпечатками двух ладоней на груди и джинсы. Шлюха? Похоже, но мало ли.

— Чего?

— Скучаешь?

Я машинально помотал головой — а потом кивнул.

— У тебя такой вид, будто на тебя обрушились горести всего мира, — сказала девица и села напротив.

Я пожал плечами, не понимая, зачем согласился, чтобы она подсела ко мне, когда хотел только одного — чтобы меня оставили в покое. Отхлебнул еще пива.

— Меня зовут Ева, — сообщила она.

— А меня… Джуд, — ответил я.

От того, что я не сразу назвался, она с сомнением усмехнулась.

— Очень приятно… Джуд, — официальным тоном произнесла она. По голосу я понял, что она ни на секунду не поверила, что меня правда так зовут. Обхохочешься. — Ну, кем работаешь… Джуд?

Она уже начала действовать мне на нервы.

— Маляр-декоратор.

— Да что ты! А ты на стройке работаешь или сам? Или как?

— Где будет заказ, там и работаю. — Я снова пожал плечами. — А ты?

— Я медсестра, — сказала Ева.

Тут я посмотрел на нее. Свежим взглядом. Не похожа на медсестру. Вообще ни на кого не похожа, если подумать.

— Слушай, может, хочешь куда-нибудь пойти? — спросил я.

— Прошу прощения?

— Уйти отсюда хочешь? Пойти еще куда-нибудь? Заняться чем-нибудь другим? — спросил я.

Откуда это у меня? Внезапный порыв выбраться из собственного тела, выбраться из собственной головы…

Пауза.

— Ладно, — сказала Ева, наскоро взвесив все за и против.

Я поставил теплое пиво и поднялся. Ева тоже поднялась. Я протянул ей руку. Примет? Вообще-то не обязана. Ева смотрела прямо на меня, шли секунды. Потом она взяла меня за руку.

— Знаешь какое-нибудь местечко, куда мы можем пойти? — спросил я.

Я знал, что мне нужно, и Ева годилась для этого так же, как любая другая женщина.

— Эй, придержи коней! — сказала Ева.

— Я хочу провести с тобой эту ночь, — сказал я. — Если тебе это не нравится, скажи сразу.

— А повежливее спросить не мог? — Ева надулась.

— У меня нет настроения в игры играть, — сказал я.

— Но ведь ты обо мне ничего не знаешь, — заявила Ева очень по-девичьи.

— А хотел бы узнать, — соврал я. — И мне сегодня очень нужно не быть одному.

— С подружкой поругался? Или что? — спросила Ева.

— Или что, — подтвердил я.

Ева посмотрела на меня долгим и пристальным взглядом. Сейчас я либо получу по морде, либо добьюсь своего.

— Покажи руки, — потребовала Ева.

Я нахмурился, но руки протянул. Она повернула их ладонями вверх и внимательно вгляделась.

— Ты что делаешь? — спросил я.

— Глаза и слова могут обмануть, а руки — никогда. Я умею гадать, — объяснила Ева.

Я едва не взвыл. Гороскопы, хиромантия, руны, вот это вот все — меня эта чушь не забирает совершенно. Обычно, если девушка начинает гнать эту пургу, я удираю куда глаза глядят. Одна из немногих общих черт, какие были у нас с Каллумом. Вот это поворот! Но потом я посмотрел на Еву и решил, что нечего привередничать.

— У тебя очень выраженная линия любви. Ты все чувствуешь очень глубоко. И любовь, и ненависть у тебя навсегда. Хорошие у тебя руки, сильные, — сообщила мне Ева.

Перед глазами мелькнул непрошеный, нежеланный образ Кары — как она закрывается от моих рук.

— Знаешь какое-нибудь местечко, куда мы можем пойти?

Мне приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы в голосе не проскользнуло раздражение. Идиотский разговор. У нас с Карой хотя бы случались настоящие диспуты, а не вот такая вот ерунда.

— Можем пойти ко мне, — прошептала Ева.

По морде я не получил. Добился своего.

Мы двинулись к ней, держась за руки.

— Жалко, что у тебя нет тачки, — сказала Ева. — У меня в этих туфлях ноги отваливаются.

— Зачем ты тогда их носишь? — спросил я.

— Красивые, — пояснила Ева.

Нет, ну как можно быть такой дурой?! Кара ни за что не стала бы носить неудобные туфли только потому, что они красивые! Правда, Кара была поумнее. Кара… Мои мысли приняли такое направление, что я вздрогнул.

— Ты чего? — спросила Ева.

— Ничего, — отмахнулся я. — Просто кто-то прошел по моей могиле, вот и все.

Ева засмеялась. Я — нет.

— А у тебя есть братья или сестры? — спросила Ева.

— Нет, я единственный ребенок.

— Ты где-то тут живешь?

— Примерно в часе езды.

Я украдкой вздохнул. С чего она решила, будто сумеет узнать меня получше, если задаст кучу вопросов? Куча вопросов — и она сможет сказать себе, что у нас были какие-то там отношения до того, как мы вместе забрались в постель. Какая чепуха! Всю дорогу она задавала мне вопросы, а я отбивался так называемыми ответами. Улыбался ей в лицо, смеялся ее шуткам, а когда она стискивала мне руку, я стискивал ее руку. Когда Ева наконец замолкла, я понял, что мы приближаемся к ее дому и она начинает сомневаться в мудрости своего решения. Я прямо чувствовал, что она вот-вот сорвется с крючка. Пора пустить в ход все свое обаяние.

— Ты такая красивая, — шепнул я ей. — Я сразу так подумал, как только тебя увидел.

И я наклонился и поцеловал ее. Ее руки медленно обвились вокруг моей шеи. Я обхватил ее за пояс. Не слишком крепко, но и не вяло. Чтобы она решила, что я не хочу случайно раздавить ее, но и отпускать не спешу. Девчонки такое любят, на них это всегда действует. Двенадцатое правило Джуда: путь к сердцу девчонки лежит через ее тщеславие.

Только с Карой все было иначе.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, чтобы отдышаться, Ева просияла, глядя на меня, — теперь она все решила.

— Мы пришли, — объявила она почти сразу.

Мы стояли возле обшарпанной, запущенной многоэтажки. На размеченных местах для парковки вокруг нас виднелись два-три драндулета. Большинство окон светилось. Я знал, что, если где-то горит свет, это не значит, что в квартире живут. Неосвещенные окна — приглашение для грабителя, сигнал, что хозяина нет дома.

— Вон мои окна, — сказала Ева. — Я живу на четвертом этаже.

Она двинулась к дверям. Я смотрел ей в спину и думал, какая муха меня укусила. Теперь настала моя очередь сомневаться. Но тут все было просто: мне требовалось общество. Я последовал за ней в вестибюль. Мы свернули за угол, поднялись по лестнице. Стены были все изрисованы, воняло мочой. Но нельзя сказать, что я к такому не привык.

— Вызывать лифт нет смысла. — Ева пожала плечами. — Вечно сломан. А когда не сломан, там всегда все заблевано или еще того хуже.

— Я не против идти пешком, — отозвался я.

На четвертом этаже мы прошли по галерейке: с одной стороны перила по пояс, с другой — череда дверей на равном расстоянии друг от друга. Остановились у темно-зеленой двери, над которой горела единственная лампочка без абажура.

— Ну вот, тут я живу.

Ева стала неловко запихивать ключ в замочную скважину. Мне было особенно нечего сказать, я и не пытался. Она открыла дверь, мы вошли. За дверью был коридорчик с дверями по правую сторону. Ева провела меня в первую комнату — гостиную. Стены были выкрашены кремовой краской, а чтобы закрыть трещины и пятна сырости, поверх висели два-три дешевых постера. Почти весь пол занимал серый с красным вытертый ковер, совсем не подходящий к стенам.

— Хочешь выпить чего-нибудь? — Ева не могла скрыть нервозность в голосе.

— Нет. — Я шагнул к ней и снова поцеловал.

Отчасти мне хотелось заняться с ней сексом, но при этом я жалел, что пришел сюда, в ее квартиру. Мне захотелось поскорее с этим покончить. Я стал целовать ее, будто утопающий, который хватается за спасательный круг.

Вот что странно: она ответила на мой поцелуй точно так же. С тем же паническим отчаянием. Я начал раздевать ее, хотел стянуть футболку через голову.

— Пойдем в спальню. — Ева перешла на шепот.

— А почему нельзя прямо здесь? — Я многозначительно поглядел на диван.

— В спальню, — настойчиво повторила Ева.

Я позволил ей взять меня за руку и вывести из комнаты обратно в коридор. Мы миновали две закрытые двери, потом открытую, за которой была маленькая ванная, и дошли до последней двери. Ева скользнула туда первой, дождалась меня и плотно закрыла дверь за мной. Спальня была меньше, чем гостиная. Три четверти площади занимала двуспальная кровать. Стены были бледно-голубые, но недостаточно светлые. Деревянный пол — матово-белый, крашеный. Тесная и будто всегда промозглая комнатушка. У стены стояла металлическая вешалка с одеждой. Ева подошла к окну и задвинула синие шторы. С улыбкой вернулась ко мне, и мы снова принялись целоваться.

Меньше чем через пять минут мы уже лежали на кровати голые. Я закрыл глаза. Я целовал ее, ласкал, гладил и не мог остановиться. Меня так и жгло желание. Я целовал ее плечи, шею, уши, шептал всякую бессмыслицу, которую девчонкам нравится слушать. И вдруг Ева застыла рядом со мной.

— Что случилось? — Чтобы спросить, я открыл глаза.

— Что ты сейчас сказал? — Она смотрела на меня, сдвинув брови.

А я откуда знаю?! Ничего важного. Обычная болтовня перед сексом, больше ничего. Из-за чего Ева так взъелась на меня?

— А что не так? — нахмурился я.

— Ты назвал меня Кара, — сообщила Ева.

Со мной всякое бывало в жизни, но чтобы возбуждение пропадало так быстро — это в первый раз. Я отстранился.

— Да не может такого быть.

— Да, назвал, — уперлась Ева. — Ты назвал меня Кара.

— Тебе показалось.

Ева не стала спорить, но по лицу было видно все.

— Я, наверно, пойду. — Я стал натягивать трусы. Сейчас я не смог бы заняться сексом даже под страхом смерти.

— Тебе не обязательно уходить, — сказала Ева.

— Не, все-таки пойду. — Я надел брюки.

— Кара — это твоя бывшая?

— Я не называл тебя Кара, — сказал я с нажимом, повернувшись к ней. — Не знаю никакой Кары.

— Ладно, не знаешь так не знаешь.

— Не знаю.

Я надел рубашку и двинулся к двери.

— Тебе не обязательно уходить! — сказала Ева мне вслед. — Я не хочу, чтобы ты уходил!

Я вышел за дверь. И побежал со всех ног.

И вот я стою под дверью «Росинки» и нервничаю так, что впору упасть в обморок. Право слово, это же просто клуб! Не какой-нибудь Королевский концертный зал — чего я такая взвинченная? И хотя на то, чтобы как следует нарядиться и накраситься, у меня ушло больше часа, это меня ни капли не успокаивало. Сначала я примерила любимое кремовое платье, потом — бежевые джинсы с черной рубашкой, но все было что-то не то. В конце концов я остановилась на черных джинсах и просторным топе из серебряных пайеток. Решила, что слишком обтягивать грудь, пожалуй, не стоит.

Я сделала шаг назад, чтобы как следует рассмотреть фасад «Росинки». По крайней мере, так я это себе объяснила. Мне понадобились все запасы силы воли, чтобы не начать пятиться, пока не станет можно повернуться и удрать. Место, впрочем, было неплохое: клуб напротив пустыря, а по обе стороны — пустующие магазины, закрытые и заколоченные. Значит, жителей тут немного и никто не будет жаловаться на шум.

Джексон с остальными пытались найти безопасное место, чтобы припарковать фургон, поскольку там лежало все оборудование. Сонни притащил свой портативный синтезатор, а Джексон — гитару. Барабаны в клубе были свои, но Носорог, оказывается, везде ходил со своими палочками. Я спросила почему, и он снисходительно ответил: «Я профессионал. Палочки — продолжение моих рук. Вот я и ношу их с собой, куда я, туда и они».

Спасибо, кэп, думала я, глядя ему вслед. Носорог меня явно недолюбливал. Но рыдать по этому поводу я не собиралась.

Я потребовала, чтобы меня выпустили подышать воздухом и размять ноги. На самом деле мне нужно было передохнуть от ребят с их болтовней про выступления в прошлом, настоящем и будущем. Похоже, они не понимали, что от каждого слова я только сильнее пани- кую.

Уже собиралась очередь, и я решила встать в нее, чтобы занять место для ребят. Прошло пять минут, ребята так не появились, а очередь уже подходила. У двери стояли два свирепых мускулистых вышибалы-Креста в черных костюмах и с потайными переговорными устройствами и решали, кому можно войти, кому нельзя. На одном из вышибал была фиолетовая рубашка, а на другом — темно-синяя, так что с виду они были очень похожи. Может, это такая униформа для вышибал? Оглядевшись по сторонам, я невольно отметила, что очередь состоит исключительно из Крестов, и только иногда попадаются девушки-Нули.

— Ты одна, красавица? Заходи, — с улыбкой показал мне на вход Фиолетовый.

Я в отчаянии заозиралась. Нельзя же мне внутрь без Джексона с ребятами. Я абсолютно не понимала, куда мне идти потом и вообще что полагается делать.

— Ты идешь или нет? — нетерпеливо спросил Синий. — Не задерживай очередь.

Тут я увидела ребят — они бежали ко мне.

— Где вы поставили фургон? — спросила я. — На другом конце страны?

— Найти тут парковку — это тебе не фунт изюму, — отозвался Джексон.

Мы двинулись ко входу вместе. Вышибалы тут же преградили нам путь.

— Все нормально, они со мной, — сказала я им.

— Им нельзя, — сказал мне Фиолетовый.

— Что, простите?

Фиолетовый посмотрел на меня с нескрываемым презрением:

— Им нельзя. Тебе можно. Им — нет.

— Почему?

— Правила клуба, — сказал Синий и добавил ради моего же блага: — По-моему, тебе стоит тщательнее выби- рать… друзей.

— Слушай, ты, громила, нас наняли выступать здесь сегодня, — сказал Джексон. — Мы — развлекательная программа.

Вышибалы переглянулись.

— Вам надо через служебный вход.

— Значит, петь нам здесь можно, а пить и танцевать нет? Нас даже через парадный вход не пускают. Так? — рассвирепел Джексон.

— Правила клуба, — повторил Синий.

Я уже хотела сказать, как ему следует поступить с правилами клуба, но тут он добавил:

— А ты что, тоже в группе?

— Да, — выдавила я сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, можешь войти здесь. Но остальные пусть зайдут сзади, — сказал Синий.

Я уставилась на него, онемев от возмущения.

— Пошли, Джексон. — В голосе Носорога слышалась холодная твердая решимость. — Нам нужно это выступление, не забывай.

Сонни, Носорог и Джексон двинулись прочь, даже не взглянув на меня. Они восприняли как должное, что я сейчас войду через парадную дверь, а их брошу разыскивать служебный вход. Так что я вошла в парадную дверь. Но про себя подумала, что я этого так не оставлю. Не собираюсь мириться с подобным.

— Сегодня, кроме нас, будут другие группы? — спросила я вышибал уже с другой стороны порога.

— Да, еще одна. Они уже приехали, — сказал Фиолетовый. — Ждут в гримерке за сценой.

— Где я могу найти владельца клуба? — спросила я с улыбкой.

Синий смерил меня взглядом и, очевидно, решил, что я слишком щуплая, чтобы представлять реальную опасность.

— Мистер Косслик у себя в кабинете, над баром. Но он не любит, когда к нему приходят без договоренности.

— Ну что вы, не беспокойтесь. О моем визите он уж точно не пожалеет, — медовым голосом проговорила я.

Я вошла в клуб. По одну сторону коридора были туалеты, по другую — гардероб, где сидели гардеробщики-Нули. За двойными дверями прямо передо мной виднелась танцплощадка. По одну сторону от нее была сцена, а вдоль стен стояли столики и стулья. Сцену и танцплощадку заливали огни софитов. У дальней левой стены располагалась барная стойка, где уже вовсю отбивали расходы, если судить по количеству посетителей, ждавших, когда их обслужат. Насколько я видела, бармены, как и официанты и официантки, были в основном Нули. Я посмотрела на стену над баром. Там было два больших освещенных окна, которые глядели на людей внизу, словно глаза какого-то хищника. Но с того места, где я стояла, было трудно рассмотреть, что за ними, поскольку в кабинете висели жалюзи.

Я протолкалась к бару, по пути отметив, что лестница слева от бара, чуть позади. Дождалась, когда бармены отвлекутся, и побежала вверх по ступенькам, на которых не было ковра. Постучала в дверь, подождала. Через несколько секунд дверь открылась.

— Мистер Косслик?

— Да? — В дверях стоял Крест в строгом, но очень дорогом костюме.

— Меня зовут Ридан. — Я протянула руку.

Он пожал ее, хотя было ясно, что он понятия не имеет, кто я такая.

— Какой у вас уютный кабинетик. — Я проскочила внутрь, не дав ему возразить.

— Чем я могу помочь? — спросил он, закрыв за собой дверь.

Сердце у меня так и бухало, но я намеревалась довести дело до конца. Теперь ничто на свете не заставило бы меня отступить.

— Знаете, я надеюсь, что мы с вами будем друг другу полезны. — Я с улыбкой повернулась к нему.

— Слушаю вас.

Мне определенно удалось пробудить его любопытство. Он оглядел меня с головы до ног. Я позволила ему это сделать. Я знала, что выгляжу прекрасно. Фигура вернулась к параметрам, которые были у меня до беременности, кроме груди, которая по-прежнему была на два размера больше привычного, но едва ли это можно считать недостатком. На мне были черные джинсы и серебряный топ, и я тщательно накрасилась, чтобы источать уверенность в себе и ничего больше.

— Я выступаю с «Мошками», — объяснила я. Поскольку он посмотрел на меня с недоумением, я продолжила: — Это одна из групп, которые вы пригласили на сегодняшний вечер.

— А, да, — сказал мистер Косслик. — Насколько я понимаю, у вас в подтанцовке три пустышки.

Я постаралась, чтобы улыбка не померкла, и ответила:

— Да-да. Честно говоря, я здесь именно поэтому.

— Я весь внимание.

— Понимаете, мистер Косслик… — Я села на краешек его огромного стола и скрестила ноги. И выпятила грудь, отчаянно уповая на то, что прокладки для кормящих не выскочат из лифчика, пока я не договорю. — Я вот подумала, можно мне получить плату за выступление прямо сейчас, авансом?

— Почему? — Мистер Косслик больше не улыбался.

— Дайте честное слово, что не будете думать обо мне плохо, если я скажу, — кокетливо попросила я.

— Сомневаюсь, что это возможно, — сказал мистер Косслик, но по лицу было видно, что он насторожился.

— Понимаете, дело в том, что я хочу выступать соло. Но девушке надо с чего-то начинать, — залопотала я. — Вот я и решила, что, когда вы услышите, как я пою, и если вам понравится то, что вы услышите — и увидите, — может быть, вы сможете приглашать меня петь в вашем клубе на постоянной основе. Без остальных, если вы следите за моей мыслью.

— Что вы, я ее заметно опережаю, — улыбнулся мистер Косслик.

Ой, вряд ли, кисло подумала я, но продолжила кокетливо сиять.

— Однако это не объясняет, почему вы хотите получить плату вперед, — продолжил он. — Обычно я так дела не веду.

— Конечно, мистер Косслик, я вас понимаю, ведь вам приходится иметь дело… с пустышками. Но я Крест, мистер Косслик, и не собираюсь вас обманывать, — сказала я. — Я уверена, что, как только вы услышите, как я пою, вам захочется нанять меня, а поэтому, когда мы закончим выступление, собираюсь сказать ребятам, что ухожу от них. Думаю, если я смогу сразу же рассчитаться с ними, они не придут сюда и не побеспокоят вас.

Мистер Косслик открыл рот и хотел возразить, но я ему не дала.

— Не сомневаюсь, вы способны постоять за себя, а у входа у вас стоят мускулистые обаяшки-вышибалы, но я не хочу, чтобы у вас были лишние неприятности. А то вдруг вы передумаете брать меня…

— Ясно.

— Прошу вас, мистер Косслик. Честное слово, вы не пожалеете. — Я постаралась сделать лицо поглупее. — Я прослежу, чтобы ребята получили свои денежки, и они уйдут через служебный вход, словно кроткие ягнятки. Договорились?

— Сомневаюсь…

— Я умею петь, честно, — продолжала я. — Хотите, докажу прямо здесь и сейчас? Я могу.

— Давайте.

Мистер Косслик сел обратно в кресло. Душа у меня ушла в пятки. Я боялась, что он это скажет.

— Вы хотите, чтобы я спела вам что-то конкретное? — Я пыталась набраться храбрости, а она, похоже, решила покинуть меня через все до единой поры на коже.

Мистер Косслик немного подумал.

— «Фантазию».

Такого я совсем не планировала, но отступать было некуда. Не обращая внимания на то, что в груди бухал отбойный молоток, я сделала глубокий вдох и начала. Спела первый куплет и припев — и лишь тогда обнаружила, что мистер Косслик только сильнее нахмурился. Я умолкла, сердце заколотилось еще сильнее.

— Что случилось? — спросила я.

— Это ночной клуб, а не проигрыватель, — сказал мистер Косслик.

— Извините, не понимаю.

— Голос у вас есть, а остальное? Вам полагается двигаться, танцевать, что-то делать, чтобы смотреться на сцене, — пояснил мистер Косслик. — Иначе с тем же успехом можно послушать песню по радио.

— Ясно, — сказала я. Мне правда было ясно. — Можно попробовать еще раз?

— Давайте.

Теперь было видно, что никакого восторга я у мистера Косслика не вызываю.

Я снова глубоко вздохнула, улыбнулась ему и запела. Но на сей раз я двигалась вместе с музыкой. Раскачивалась, пританцовывала под собственное пение, будто настоящая поп-звезда перед толпой фанатов. И на удивление быстро поняла, как это делается. Правда, я вообще хорошая актриса. С детства. На этот раз я допела до конца. И к этому времени мистер Косслик уже улыбался вовсю.

— Так-то лучше. После выступления зайдите ко мне, обсудим контракт.

— Так что же, я смогу петь у вас постоянно? — Изображать изумление мне не пришлось.

— Естественно. У вас прекрасный голос, — ответил он. — Вам придется основательно потрудиться над сценическим движением, но с этим я помогу. Когда подпишем договор, нам предстоит серьезная работа. В вас явно что-то есть… Я отправлю вас на уроки вокала и танцев и научу всему, что вам положено знать. А с ними вы ничему хорошему не научитесь, с этими пустышками.

— Спасибо, мистер Косслик! Я вас не подведу.

Он открыл ящик и сунул мне простой коричневый конверт, на котором было кое-как накарябано: «Мошки».

— Благодарю вас! — снова просияла я.

— И вот немножко сверху лично для вас. — Мистер Косслик полез в карман и достал еще две банкноты. — А когда вы подпишете со мной контракт, имейте в виду, для вас найдется еще гораздо больше.

— Я вас не разочарую, мистер Косслик. — Я взмахнула ресницами.

Держа конверт в одной руке, а свою премию в другой, я вышла из кабинета и сбежала по лестнице, прекрасно зная, что мистер Косслик следит за каждым моим шагом. За сценой я заглянула в конверт проверить, что там лежит все до последнего пенни, что нам обещали. Да, так и есть. Я зашла в единственную гримерку, которой вынуждены были пользоваться все музыканты. Она была большая, и на трех из четырех стен висели зеркала. Один уголок был отгорожен складной ширмой. Я поняла, что ширма нужна, потому что в гримерке собрались и мужчины, и женщины, и за ширмой можно уединиться, чтобы переодеться. Комната была обставлена просто, но не без удобства.

Вторая группа была уже здесь — пятеро Нулей в одинаковых темно-синих кожаных сценических костюмах. Джексон сказал, что нам нужно одеться красиво, но не роскошно, иначе покажется, будто мы слишком стараемся произвести впечатление. Эти ребята, похоже, так не счи- тали.

— Привет, меня зовут Ридан. Моя группа тоже собиралась играть здесь сегодня, но мы решили удрать с корабля.

— Почему? — резко обернулся ко мне самый высокий Нуль.

— А вы что, не знаете?! — поразилась я. — Мистера Косслика предупредили, что сюда сегодня нагрянет Освободительное Ополчение. Потому-то на входе и поставили столько охраны. Но ОО спит и видит, как бы устроить заварушку, а я не хочу оказаться поблизости, когда полетят пули. Удачи.

— Ты что, серьезно? — спросил другой Нуль.

— Такими вещами не шутят, — ответила я. — Счастливо.

И направилась к задней двери.

— Марти, я не собираюсь играть там, куда вот-вот нагрянет ОО. Бро, у меня жена и ребенок, — сказал один из Нулей.

Не прошло и минуты, как они запихали обычную одежду в сумки, похватали инструменты под мышки и выскочили в заднюю дверь. Я как раз смотрела им вслед, когда появились Джексон, Носорог и Сонни.

— Куда это они? — насторожился Джексон.

— Более выгодное предложение, — ответила я.

Я взяла сумочку, чтобы поправить макияж. И притворилась, будто не вижу и не чувствую, что остальные наблюдают за мной с разной степенью презрения.

Я промчался по галерейке, то ли спрыгнул, то ли свалился с лестницы, перепрыгивая по три-четыре ступеньки. И побежал. Подальше от Евы с ее блекло-голубыми глазами. Я бежал, пока не согнулся пополам — у меня адски закололо в боку. Чтобы унять сердцебиение, я изо всех сил втягивал в легкие прохладный ночной воздух.

Что со мной творится? Пойти сюда с Евой было большой ошибкой. То, что должно было обеспечить забвение на полчаса, обеспечило что угодно, кроме забвения. Как будто я не разрешал себе дышать, пока не удрал от Евы, из ее убогой квартирки. Вот насколько все плохо. Я не хотел даже дышать с ней одним воздухом. И побрел сам не зная куда, чувствуя, что на этой планете мне не место. Вытащил мобильник, набрал справочную, чтобы узнать телефон. Оператор продиктовал мне его, а потом спросил, надо ли соединить. Я чуть не сказал «да». Из чего понятно, в каком я был раздрае. Но я отказался и записал номер на тыльной стороне ладони. У меня ушло минут десять на поиски работающего телефона-автомата.

Я позвонил в больницу.

— Соедините, пожалуйста, с реанимацией, — попросил я.

— Минуту, — ответила телефонистка скучающим тоном.

Через несколько секунд послышался другой голос, мужской:

— Реанимация. Слушаю вас.

— Каково состояние Кары Имега? — спросил я.

— Вы ее ближайший родственник? — спросил голос.

— Да, я Джошуа Имега, ее дядя. Только сейчас узнал о случившемся, — ответил я, даже не покраснев. — Я еду в больницу навестить ее, но хотел сначала узнать, как она.

Молчание.

— Алло!

— Она в тяжелом состоянии. — В мужском голосе слышалось сочувствие, казалось, он извиняется за что-то. — К сожалению, мы не можем передавать медицинскую информацию по телефону, но на вашем месте я бы постарался приехать как можно скорее.

— Понятно, — сказал я.

И положил трубку.

— А можно мы споем первым номером «Дурную башку»? — спросила я Джексона.

— Это гвоздь программы, — напомнил Сонни, глядя на меня так, словно я гусеница и ползу у него прямо по верхней губе.

— Я помню. Но я не просто так спрашиваю.

— Не знаю, что ты там думаешь… — начал Джексон.

— Пусть наша госпожа получит что желает, она же Крест, — перебил его Сонни.

Значит, вот как все теперь будет. В гримерке я подправляла помаду, пока ребята переодевали рубашки в ледяной всеобъемлющей тишине. Остальные всеми силами старались показать, что полностью меня игнорируют. Я такого не ожидала, и было обидно. Я посмотрела на Носорога за ударной установкой. Он на меня даже не взглянул.

— Носорог, начинай, а? Мне надо разогреть толпу, — сказала я ему.

Он посмотрел на меня с такой злобой, что я поежилась. И начал барабанить. Медленно, ровно. Я повернулась и прошла к микрофону. С одной стороны от меня стоял Джексон с гитарой. С другой — Сонни за клавишами. Исходившее от них отвращение жгло меня по всем трем измерениям.

— Ну, как настроение? — закричала я.

Толпа у сцены загалдела.

— Как настроение, говорю?!

На этот раз толпа загалдела еще громче.

А ритмы Носорога становились все быстрее. Я кивнула Джексону, он ударил по струнам. Через такт вступил Сонни. «Дурная башка» была сладкой попсой — зато очень популярной сладкой попсой. Я смотрела на толпу, уже взвинченную, — музыка заводила ее все сильнее и сильнее. И вот безмолвная ярость, таившаяся внутри, укоренилась и разрослась, заполонила все тело. Я презирала всех в зале, и Нулей, и Крестов, без разбору. Меня тошнило от того, какие они мелочные, узколобые, зашоренные. Почему ненависть дается так легко?

В эти выходные я не делал абсолютно ничего. Просто торчал у себя в квартире, смотрел ящик, ел и строил планы. Теперь первым пунктом в списке моих приоритетов снова значился Эндрю Дорн, предатель в ОО. Деньги у меня есть. Осталось сообразить, как до него добраться. У меня еще есть друзья в некоторых ячейках ОО. Друзья, которые ради меня рискнут чем угодно. И еще кое-кто, кто готов рискнуть, если хорошо заплатить. Я хочу подобраться к Эндрю Дорну как можно ближе. Я хочу быть тем, кто заставит его заплатить за все.

Хочу и стану.

Начинаются новости. Неужели уже так поздно? Но я не хочу больше смотреть новости. Вечно одно и то же, одно и то же. Кроме одной, последней новости, о которой сообщили только сегодня. Новости о розыске убийцы Кары Имега.

Кара умерла утром в больнице.

Ну и выходные выдались! Вчерашний вечер не сулил ничего хорошего, но сегодня днем Джексон позвонил и сказал, что нас пригласили выступить в другой клуб — «Расселс» — в воскресенье через две недели.

— Но ведь «Расселс» — клуб для Нулей, — сказала я.

— Деньги у них такие же, — ледяным тоном ответил Джексон.

— Я не это имею в виду, и ты это знаешь, — терпеливо отозвалась я. — В клубе для Нулей не захотят иметь дела со мной.

— Как только ты запоешь, всем будет наплевать, — сказал Джексон.

— Круто! Типа это должно меня успокоить, да?

— Не волнуйся из-за ерунды. — Джексон легкомысленно хмыкнул.

После этого я поняла, что спорить с ним бесполезно. «Расселс» был очень популярный клуб, Нули ходили туда постоянно. И это был один из немногих клубов в городе, у которого и владелица — Нуль. Вот и все, что я о нем знала.

— Между прочим, нас пригласили туда уже почти месяц назад, — продолжал Джексон. — Получается, то, что было в «Росинке», нам не навредило.

— А что, там об этом знают?! — Я ужаснулась.

— Шутишь? — Джексон расхохотался. — Слухами земля полнится.

— Они что, знают, кто я такая? — Меня охватила паника.

— Нет, конечно. Все считают, что ты Ридан, наша вокалистка. Просто «Расселс» — главный в округе конкурент «Росинке», и Элис любит лишний раз дернуть их за нос.

— Элис — это кто?

— Хозяйка «Расселс», — сообщил мне Джексон.

В голове тут же завыли сирены.

— Кроме того, ты уже не можешь отказаться. Нам нужны деньги, — добавил Джексон.

Не поспоришь. Денег из «Росинки» вряд ли хватит надолго. Но я не могла заглушить эти тревожные сирены. Мы с Джексоном обсудили даты репетиций, так что со следующим выступлением было решено. Теперь надо было что-то решать со всей остальной жизнью.

Я поняла, что придется отлучить Роуз от груди. Я кормила ее уже несколько недель. По-моему, достаточно.

— Я думала, ты будешь кормить Калли до года, а не пару недель, — возмутилась Мэгги, когда я ей сказала.

— Чем быстрее она перейдет на смесь, тем лучше, — возразила я. — Тогда вы сможете кормить ее, пока я работаю.

— Сеффи, я ей не мать, — сказала Мэгги.

— То есть?

— То есть кормить ее и ухаживать за ней — твоя работа, а не моя, — пояснила Мэгги. — Я предложила помочь, а не заменить тебя полностью.

— Роуз — ваша внучка! — ледяным тоном напомнила я. — Драгоценное дитя Каллума. Но если вы не хотите с ней сидеть, так и скажите.

— Я такого никогда не говорила. И она твое драгоценное дитя тоже, разве нет? — язвительно добавила Мэгги.

— В каком смысле? — нахмурилась я.

— В таком, что Калли совсем крошка и ей нужна мать.

— Но я же здесь! — закричала я. — Раза два уходила репетировать и один раз, в субботу, выступать — а все остальное время я с ней!

Мэгги помолчала.

— Сеффи, тебе явно нужно с кем-то поругаться, но это буду не я.

— Я бы не стала ссориться с вами, Мэгги. В конце концов, тогда у вас появится повод выставить меня вон — как у Каллума.

Мэгги вручила мне Роуз и холодно процедила:

— Мне надо в магазин.

Наша первая крупная ссора.

Мэгги не было несколько часов, а когда она наконец вернулась, то разложила покупки и снова ушла. Я весь день была одна с Роуз. Я положила ее в обшарпанную коляску, которую купила на барахолке, и пошла гулять. На этот раз я внимательно присматривалась к окружению. В детстве я сто раз была в гостях у Каллума в Медоувью, но тогда мир был прекрасен, как и всё и вся в нем. Тогда я видела только плакатно-синее небо, солнечных зайчиков на зеленой листве и улыбку на каждом лице.

Но теперь я стала старше.

А Медоувью перестал быть прекрасным. Плитки на тротуаре были битые, неровные, растрескавшиеся. Везти по ним коляску с Роуз было словно маневрировать по полосе препятствий. Я вышла гулять в туфлях на четырехсантиметровых каблуках. Все Нули в нашем районе носили кроссовки. Теперь я понимала почему. Тротуар был сплошь усеян высохшей жвачкой, местами такой древней, что она была совсем втоптана в мостовую. Пяти минут не проходило, чтобы мимо не мелькали с мигалками то полиция, то скорая помощь. Деревья попадались редко, и вокруг корней у них были не земля или трава, а бетон или стальные решетки. Вид у всех прохожих был смертельно усталый.

И никто не улыбался.

Я катила Роуз в ее коляске и невольно замечала, какие взгляды на нас бросают. Некоторые Нули при виде нас оборачивались. Одна высокая женщина-Нуль лет, наверное, тридцати пяти, с черными волосами и темными глазами, даже повернулась и пошла за мной. Я нутром чуяла, что она у меня за спиной. Какое-то шестое чувство, вроде внутреннего радара, било меня по нервам. Когда я сосредоточилась на том, что происходит снаружи, а не внутри, меня окружил пузырь неподвижности. Словно весь мир замедлился, чтобы дать мне возможность все подробно рассмотреть. За две-три машины от меня раздался гудок. Кто-то перебежал дорогу, едва увернулся от машины, потом остановился и пропустил еще одну, прежде чем попытать удачи и добраться до противоположной стороны улицы. Где-то вдали неумолчно жужжала пневматическая дрель.

А та женщина все преследовала меня. И приближалась. Я глубоко вздохнула и повернулась лицом к ней, встала между ней и своим ребенком, сжимая одной рукой ручку коляски, и спросила воинственно:

— Чем могу быть полезна?

— Извините, вы… вы случайно не Персефона Хэндли?

Хэдли, угрюмо поправила я про себя, но мне хватило ума промолчать.

— Это ведь вы, да? — Она пристально смотрела на меня. Шагнула ближе. Я попятилась.

Опять начинается, подумала я, похолодев.

Почему, ну почему все думают, что, раз про меня написали в газетах, они имеют право останавливать меня на улице и оскорблять? Когда я была беременна, одна женщина даже влепила мне пощечину, назвала изменницей и заявила, что я «все это заслужила» — что бы это ни значило. Но эта незнакомка широко улыбнулась, решив, будто молчание — знак согласия.

— Можно вам кое-что сказать?

— Ну если иначе никак… — Я приготовилась к худшему.

— Я просто хотела сказать: вы молодчина!

— Что, простите?

— Вы молодчина, — повторила она.

И тут все ее лицо залилось краской. Она повернулась и едва не упала — от смущения ей не терпелось удрать. Я в полном изумлении глядела в ее быстро удалявшуюся спину. Ее слова дошли до меня не сразу. Я хотела окликнуть ее, но она была уже далеко, не докричаться. Тогда я улыбнулась и прошептала себе под нос: «Спасибо». А потом двинулась себе дальше, по-прежнему недоумевая — не только из-за того, что она сказала, но и из-за того, что я изначально предположила, будто это она себя накручивает, чтобы сказать мне какую-нибудь гадость. Когда я успела научиться настолько не доверять людям? Поравнявшись со следующей прохожей, я улыбнулась ей. А она посмотрела сначала на Роуз, потом на меня — и наградила меня таким гнусным взглядом, каких я не ловила, наверное, с самого… утра. Я украдкой вздохнула. Нет, не стоит больше улыбаться. Не стоит перехватывать взгляды. Надо мне быть самой по себе, вот в чем дело. Когда говорят, что человек взрослеет, это просто интеллигентный способ сказать, что он стал более замкнутым и циничным.

Минут через сорок мы двинулись домой. И едва я вставила ключ в замок, Роуз решила, что сейчас самое время заорать как резаная. Я покормила ее, переодела, положила в кроватку, но она все орала не переставая. Мэгги говорила, что можно оставлять ее поплакать в кроватке, но через полчаса я поняла, что больше не могу слушать ее вопли. Я взяла ее на руки, погладила по спинке.

Это не помогло, и я пошептала ей на ухо.

А потом посмотрела на нее. Посмотрела как следует, наверное, впервые с тех пор, как прочитала письмо ее отца. И только когда я взглянула ей в глаза, чтобы она могла ответить мне таким же прямым взглядом, она перестала плакать. Только тогда.

Я сидела и держала ее на руках еще долго после того, как она уснула. Глаза у нее до сих пор были глубокого темно-синего цвета. А я и не замечала. Волосы уже успели отрасти с рождения, и она стала плотненькая и толстенькая, как и положено. Вон сколько веса набрала и росла словно бы на глазах.

Кому об этом рассказать?

Мне было ужасно одиноко. Словно бы одиночество текло у меня по жилам вместо крови. В конце концов я положила Роуз в кроватку. Когда я смотрела на нее, а она на меня, было легко забыть обо всем. Но теперь, когда мы были порознь, стало так же легко всё вспомнить. Мне надо было подумать — вдали от Роуз, вдали от всего, что отвлекало меня. Я решила принять ванну, чтобы успокоиться и все взвесить. Мне нужно было много чего передумать. Мэгги вернулась домой и пошла прямиком к себе в комнату, так что я осталась одна.

Я лежала в глубокой теплой ванне, благоухавшей лавандой, и знала, что мне никто не помешает. Мэгги еще злилась на меня, это было очевидно. Ладно, дело ее. Мне надо было подумать, что теперь делать. Но я впервые за долгое время так расслабилась, что было трудно думать о чем бы то ни было. Я мягко покачала бедрами, чтобы вода прокатилась волной по груди и животу. Это так успокаивало. Я закрыла глаза, откинула голову. И все двигала бедрами туда-сюда, мягко, медленно, чтобы вода лизала тело. Мысленно я унеслась на золотые пляжи, усеянные гладким плавником, в весенний Праздничный парк, где в воздухе разливался аромат свежевскопанной земли и многочисленных полевых цветов, в те полные блаженного неведения воскресные утра в детстве, когда лежишь, свернувшись под одеялом, с интересной книжкой. Я все опускалась в теплую воду, собирая все хорошие воспоминания, какие только могла. И вот я уже очутилась в холодном доме где-то посреди темного безымянного леса.

С Каллумом.

И он целовал меня.

Ласкал меня.

Вот он уже на мне.

Вот он во мне.

«Я люблю тебя, Сеффи», — шепчет он, прикасаясь губами к моим губам.

Мне не хватает дыхания, я слишком охвачена эмоциями, чтобы ответить. Я вцепляюсь в него, стискиваю в объятиях, я так его люблю, что вот-вот умру от этого. Слышит ли он мои обрывочные мысли? Или просто читает в глазах, что я думаю? Один его взгляд — и я растворяюсь. Одно его прикосновение — и я пропадаю в нем. Унеси меня прочь. Твои руки такие горячие — каждая ласка обжигает. Только не переставай ласкать меня. Не переставай любить.

Ох, Каллум, я так тебя люблю. Что же ты со мной делаешь… Кровь моя полыхает. Каждый поцелуй, каждое касание отнимают у меня кусочек сердца, клочок души. Больше нет ни меня, ни тебя. Только мы — едины. Я возвращаю твой поцелуй, наши губы прижимаются друг к другу все плотнее, плотнее, и вот нам уже нечем дышать, и я уже не знаю, где кончаюсь я и где начинаешься ты. Мы растворились в мечте, мы возносимся все выше и выше — и вот касаемся неба. Стучим в небесные врата.

Каллум, я люблю тебя… Каллум, я люблю…

Каллум, любовь моя.

Я открыла глаза и поняла, что я наполовину в настоящем, наполовину в прошлом. Руки вынырнули из остывшей воды и схватились за бортики ванны.

Ох, Каллум, любовь моя…

Мое тело трепетало от наслаждения — я каждой клеткой вспомнила Каллума, вспомнила его всего. И с каждым содроганием прошлое меркло, а настоящее заявляло свои права на меня. Когда трепет кончился и началась дрожь, я села и спрятала лицо в ладони — по щекам ручьями текли слезы, и их было не остановить. Реальный мир завалил меня обломками, и я снова вспомнила, насколько отчаянно я одинока. Это одиночество сведет меня с ума, если не убьет еще раньше.

Я выбралась из прохладной воды, натянула халат. Не знаю, сколько просидела на краешке ванны, глядя в линолеум. Встала, только когда закололо в затекших ногах. Выдернула пробку, помыла ванну и вернулась в комнату. Она была освещена единственной лампой на столике у кровати. Заглянула в кроватку Роуз, посмотрела, как она спит, запретила себе брать ее на руки или гладить по щеке, как ни велик был соблазн. Вытерлась, надела хлопковую пижаму и забралась под одеяло.

Я чувствовала, что не засну, хотя очень устала. Мысли в голове так и метались. Я поймала себя на том, как жалею, что нет такого лекарства или снадобья, которое заставит меня забыть об отце Роуз хотя бы на время, чтобы немного отдохнуть. Потом я сдалась, села и стала думать, что теперь делать. Хотела немного почитать, но была не в том настроении. Я не знала, куда себя девать. Мозг словно тонул в патоке. Я хотела с кем-нибудь поговорить, а было не с кем. Мэгги была у себя, наверное, спала. А звонить так поздно Минерве или маме я не могла. Но мне надо было с кем-то поговорить. С кем угодно. Я в отчаянии схватила с пола записную книжку и зашарила вокруг в поисках ручки или карандаша. Нашла ручку в кармане куртки в шкафу и вернулась в постель. А теперь что? Я хотела что-нибудь написать, но не представляла себе, что именно. Какую-нибудь чистую фантазию. Что-нибудь, что отвлечет меня от того, что написано в письме Каллума. Что-нибудь, что заставит меня перестать мечтать о том, чтобы в мире не осталось больше слов.

Не думай, сказала я себе. Бери и пиши.

Так я и поступила. Я написала: «Нет слов» — и подчеркнула двойной чертой. А потом стала писать сердцем, не давая голове подвергать меня цензуре. Позволила словам течь вольно и свободно. Чистая фантазия.

Я отложила записную книжку и выключила свет. Уставилась в чернильную темноту комнаты.

— Ты видишь меня, Каллум? — прошептала я. — Видишь, как ты разрушил мою жизнь? Интересно, чего тебе сейчас хочется — смеяться или плакать?

Дни наши полны взаимной вежливости и предупредительности. Мы разговариваем, но почти ничего друг другу не говорим. Вечера, как правило, проходят в молчании. Вот, например, вчера. Мы снова сидели рядышком и смотрели телевизор. Сеффи — в кресле, которое теперь присвоила. Я — на диване. Калли спала в кроватке в комнате Сеффи — золотая девочка. Так начался наш вечер в уютной домашней обстановке. Прошел час, но Сеффи почти ничего не сказала. Да и вообще она в последнее время почти ничего не говорит. А когда она только переехала ко мне, мы много разговаривали. Обсуждали телепередачи, кто что слышал, кто что видел, что сказали в новостях. А теперь мы только молчим. В конце концов я не выдержала.

— Сеффи, не надо верить в то, что было в письме…

— Я вам уже все сказала, — перебила Сеффи, даже не посмотрев на меня. — Не хочу об этом говорить.

— Я просто хотела…

Сеффи встала и направилась к двери.

— Ладно. Как хочешь. Я больше ни слова не скажу.

Сеффи посмотрела на меня, пытаясь оценить, сдержу ли я обещание. Видимо, решила, что сдержу, поскольку снова села. Так мы и сидели молча. И я не посмела сказать больше ни слова. Потому что боялась, что Сеффи выйдет не просто из комнаты, а из дома — и заберет с собой мою внучку. Я изо всех сил стараюсь не вмешиваться, не делать замечаний, но это сложно. Я не хочу выжить Сеффи из дома постоянными упреками, но иногда я смотрю на нее и готова поклясться, что мы обе чувствуем одно и то же, проходим через одно и то же, но ни у той, ни у другой не хватает храбрости прямо сказать об этом. Иногда я вижу, как глаза Сеффи затуманиваются. На миг, на несколько секунд — но этого достаточно. Я знаю, что она пытается примирить память о Каллуме со словами в его письме.

В этом треклятом письме.

Я ни на грош не верю, что Каллум написал все эти оскорбительные слова, полные ненависти, ни на грош. Каллум любил Сеффи. Вообще-то я не семи пядей во лбу, но это знаю точно. Он любил Сеффи точно так же, как мой муж Райан любил меня. Как Линетт любила Джеда. Так может любить и Джуд, только ему сначала надо очиститься ото всей ненависти, которая таится в нем. Наверное, это у нас, Макгрегоров, в крови — любить до конца и ненавидеть до конца. Никаких полутонов.

Кто бы что ни говорил, вроде моей сестры Шарлотты, нашей семье хотя бы в одном повезло. Мы очень любили друг друга, и этого у меня никто не отнимет. Мой муж Райан был готов на все ради детей. На все. Когда я думаю о своей семье, это заставляет меня понять, что в жизни очень мало постоянного. И неизменным в нашей жизни было только одно — любовь друг к другу. Когда воспоминания захлестывают меня и грозят потопить, я цепляюсь за эту мысль, чтобы остаться в живых и не сойти с ума.

Иногда я ловлю на себе взгляд Сеффи и вижу, какое озадаченное у нее лицо. Она отводит глаза, когда понимает, что я ее застукала, но это выражение у нее на лице бывало столько раз, что и не сосчитать. По-моему, ее бросает из крайности в крайность: она не до конца верит, что я ее не ненавижу, и никак не может понять, почему же я ее не ненавижу, если это не так? Надеюсь, она согласилась пожить у меня не ради покаяния и не в качестве срока в чистилище за какой-то воображаемый грех. Сеффи никак не может понять, сколько она для меня значит. Она дорога мне почти как родная дочь, почти как Линетт. Но я не могу ей сказать об этом. Она мне ни за что не поверит. Иногда я смотрю на нее, когда она ест или читает или когда клюет носом на диване, и перебираю в голове все то, что хотела бы ей сказать.

Например, как я люблю ее и как восхищаюсь ей за то, что она сделала в день, когда моего сына повесили. И как я люблю ее и как дорожу ею за то, что она родила мою внучку Калли-Роуз. Я понимаю, что она могла бы сделать аборт. Готова ручаться, что именно этого хотел ее мерзавец-отец. А могла отдать ребенка на усыновление. Но она этого не сделала. Интересно, она сама-то понимает, какая она сильная? Надеюсь, понимает — правда, надеюсь.

А что касается Калли-Роуз — каждый раз, когда я смотрю на нее, я вижу Каллума. Те же глаза, те же рожицы, тот же наклон головы, когда ей что-то непонятно. Гляжу на Калли — и хочу прямо зацеловать ее, крепко-крепко обнять и не отпускать, завернуть в одеяльце, положить к себе в сердце и никогда не выпускать оттуда. Отчаянно хочу уберечь ее от всего, защитить любовью. Я ведь понимаю, что легкой жизни у нее не будет. Она не нуль и не Крест. А в мире, где всем только и надо, что всех разложить по категориям, рассортировать, загнать в рамки, ее, скорее всего, силой заставят принять ту или иную сторону.

А на самом деле она и то и другое. А на самом деле она ни то ни другое.

Она новенькая, ни на кого не похожая, неповторимая, уникальная, сама по себе. Может быть, нам всем это нужно — чтобы нас перемешали, взболтали, взбили до однородной пены, чтобы «нули» и «Кресты» как ярлыки утратили смысл. Но то, чего я хочу, и то, что есть, бесконечно далеко друг от друга.

Сеффи меня тревожит. Она изменилась. И изменило ее письмо Каллума. Трудно объяснить это словами, но в ней будто что-то угасло. Раньше она была готова голову мне оторвать, когда я намекала, что с Калли не случится ничего плохого, если иногда оставлять ее в кроватке поплакать. Но это было до письма Каллума. Теперь Сеффи следует моему совету даже, пожалуй, слишком часто. Иногда я сижу в гостиной с Сеффи, а Калли плачет в кроватке в комнате Сеффи, и мне приходится прикусывать язык, чтобы ничего не сказать. А хочется мне заорать на Сеффи, чтобы встала и подошла к своему ребенку. Сто раз я была к этому очень близка. Но в такие моменты Сеффи с тяжелым вздохом отрывает чем сидят от кресла и тащится в комнату. До письма Каллума Калли успевала проплакать самое большее пять секунд, и Сеффи уже оказывалась рядом.

Но это было до письма Каллума. А то, что сейчас, определенно после.

Вот, скажем, вчера днем. Сеффи была в кухне, делала себе бутерброд, а я — в гостиной, смотрела ток-шоу, и тут Калли-Роуз захныкала. Я украдкой поглядела на часы. Пора было ее кормить. Прошло меньше минуты, и хныканье перешло в полномасштабный рев во всю глотку. Калли не понравилось, что на нее не обращают внимания, и кто я, чтобы ее винить. Я встала, не понимая, когда Сеффи собирается заняться дочерью и собирается ли вообще. Калли продолжала плакать. Я села обратно. В конце концов, раз я слышу Калли, Сеффи тоже слышит. Но Калли все плакала. И плакала. И плакала. Я больше не могла этого выносить. Встала и пошла наверх покачать ее. Очевидно, Сеффи решила, что бутерброд ей важнее дочери.

Но я ошибалась.

Сеффи была в комнате с Калли. Она стояла в ногах кроватки и глядела на дочь. Я смотрела на Сеффи, не понимая, что она собирается сделать, чтобы как-то унять плачущую Калли. А Сеффи так и глядела на Калли, и лицо у нее было такое, что у меня кровь застыла в жилах. Никакое было лицо. Ни любви. Ни нежности. Ни ненависти. Пустота.

— Сеффи, у тебя все нормально? — спросила я.

Она повернулась ко мне — словно ставни захлопнулись.

Улыбнулась одним ртом, не глазами, и кивнула:

— Да, Мэгги. Все в порядке.

И только после этого все-таки взяла Калли-Роуз на руки. Я попятилась, меня пробил озноб, и это не имело отношения к температуре в комнате. Я теряю Сеффи, это письмо отнимает ее у меня. Но, что еще хуже, Калли тоже ее теряет.

А я даже под страхом смерти не смогла бы придумать, что со всем этим делать.

Я еще никогда не бывала в клубах для Нулей, и «Расселс» был первым. Мы вошли — в парадную дверь, — и нас поприветствовала такая могучая и плечистая женщина, каких я в жизни не видела. Она была не полная, нет, просто мощная, что твой танк. Волосы у нее были крашеные, рыжие, а макияж она, похоже, накладывала лопатой, таким толстым вышел слой.

— Здравствуйте, рада познакомиться. — Я протянула ей руку.

— Ух, какие церемонии! — Женщина засмеялась. — Здравствуй и ты, если не шутишь. Меня зовут Элис.

И она от души обняла меня — так, что ребра захрустели и вообще было довольно-таки больно. Я вымучила улыбку — открывать рот было боязно, а то вдруг ляпну еще что-нибудь и дам ей повод для смеха.

— Должна вас предупредить, толпа сегодня на взводе, — сказала Элис ребятам. — У нас тут два дня рождения плюс девичник.

— Девичник?! Вот засада! — застонал Джексон.

Увидев мое недоумение, Элис объяснила:

— Нет ничего хуже девичников. Когда мужики слетают с катушек, я могу с ними справиться, но с женщинами — никак. Приходится звать вышибал. — Она повернулась к Джексону с ребятами: — Считайте, что вам и за это заплачено.

На долю секунды я понадеялась, что она шутит. Но лица ребят говорили об обратном.

— Ну офигеть теперь, — прорычал Сонни.

— Эй! — одернула его Элис. — Вы за это большие бабки получаете!

Сонни только фыркнул.

Нас повели через клуб в гримерку. Пахло здесь не так, как в «Росинке». В «Расселс» отовсюду несло сладковатым запахом пива и резкими нотами сигаретного дыма и других, менее легальных веществ. Я оглядела зал, уже заполненный на три четверти, хотя клуб открылся всего полчаса назад, и сердце у меня екнуло. Я была здесь единственным Крестом и бросалась в глаза за километр. В «Росинке» были Нули среди обслуги, поэтому Джексон, Носорог и Сонни не чувствовали себя совсем уж бельмом на глазу. Конечно, Нули там разносили еду и стояли за барной стойкой, но все-таки присутствовали. А здесь ощущение было такое, словно все взгляды прикованы ко мне, и мне с каждой секундой становилось все жарче и неприятнее.

— Что она тут делает?

— Это еще что за трефа?

Я успела услышать кое-какие замечания в мой адрес. Одному небу известно, что говорили так, чтобы я не слышала.

— Вы что, стриптизеры? — громко спросила одна женщина, когда мы проходили мимо.

— Размечталась! — бросил в ответ Джексон.

— У тебя такой вид, будто ты что-то прячешь. — Мужчина-Нуль оглядел меня с ног до головы, когда я прошла мимо. — Давай-ка я тебя остановлю и обыщу.

Вслед нам свистели и улюлюкали. Я уже затосковала по креслу Мэгги перед телевизором. Нас провели в комнатушку с табличкой «Служебное помещение» на двери. Она была между мужским и женским туалетом, откуда уже основательно воняло. Элис вошла в комнатушку первой, мы последовали за ней. Я огляделась в поисках хотя бы ширмы, где можно переодеться. Ничего. Шесть стульев, настенное зеркало, линолеумный пол, свисающая с потолка лампочка и коробка салфеток на узком подзеркальнике — вот и все. Нет даже обогревателя, чтобы одолеть сырость, даже абажура на лампочке. Пусть это послужит мне уроком. Надо было заранее надеть то, в чем я собиралась выйти на сцену, но я почему-то решила, что с точки зрения удобств здесь будет не хуже, чем в «Росинке». Даже близко не угадала.

— Вы сегодня на разогреве, поэтому выходите через пять минут. А ты, — обратилась Элис прямо ко мне, — уж постарайся.

Я и раньше нервничала, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как меня теперь затошнило. Каждый мой нерв звенел и скрежетал, будто настраивался скверный оркестрик. В «Росинке» мне было страшно, но, когда нас не пустили через главный вход, злость взяла верх и помогла пропеть ту единственную песню. Однако теперь все было иначе. Глядя вслед уходящей Элис, я отчасти хотела, чтобы она повернулась и сказала мне какую-нибудь гадость. По крайней мере, у меня появилось бы на чем сосредоточиться, кроме этой паники. Но она просто вышла за дверь, даже не оглянувшись. В тот момент, когда она скрылась из виду, я повернулась к Джексону, Сонни и Носорогу:

— Где мне переодеваться?

— Дома? — подсказал Сонни.

Я испепелила его взглядом:

— Перед следующим выступлением я это учту, а сейчас мне что делать?

— Прямо тут, вместе с нами, — нетерпеливо ответил Джексон.

— Не собираюсь демонстрировать вам все подряд! — возразила я.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Сонни.

Я хотела было попросить, чтобы они отвернулись или, например, подождали за дверью, но живо представила себе, что из этого получится.

— Пойду переоденусь в туалете, — вздохнула я.

Взяла свою небольшую спортивную сумку и вышла из гримерки. Мне очень хотелось сказать Сонни, Носорогу и Джексону, что это они должны были выйти, а не я. Но скорее рак на горе свистнет, чем они на такое согласятся. Я побрела в женский туалет, погруженная в свои невеселые мысли. И не заметила, что не одна, пока мне в лопатку не ткнулся костлявый палец. Я развернулась.

Это была Эми, вокалистка, которая пела с группой до моего появления. Она выследила меня. И, судя по выражению ее лица, жаждала крови. Моей.

— Думаешь, ты тут самая крутая, да? — процедила Эми.

Я не ответила. Интуиция подсказывала помалкивать.

— Думаешь, ты нравишься Джексону? Да он тебя использует, чтобы группа могла играть в Крестовых клубах. Ты для него просто талончик на обед.

Ну это я и без нее знала. Если она думает, что я сейчас полезу в бутылку из-за этого факта, ее ждет большое разочарование.

— А еще он считает, что тебя проще простого затащить в койку, — продолжала Эми, поскольку я по-прежнему молчала. — Ты уже побывала в койке с одним нулем, так что какая разница, если будет еще один? Похоже, тебе нравится непрожаренное мясо — так он и сказал.

Это была такая чушь, что я чуть не расхохоталась в голос. Мне было абсолютно все равно, действительно ли Джексон так сказал или Эми все сочинила, но мне не понравилось, какое у Эми стало лицо, когда она увидела, что меня таким не проймешь. Я быстро огляделась. Мы с Эми были одни — вот ведь не повезло. Напомню, что в таком месте мне не приходилось рассчитывать на множество союзников. Я была уверена, что Эми не единственная из Нулей в клубе готова устроить мне хорошую взбучку.

— Тошнит меня от вас всех. — Эми придвинулась так, что в лицо мне полетели брызги слюны. — Это наш клуб, это наша музыка, а вы тут как тут и норовите всё у нас отнять. Это я должна была петь с группой, а не ты.

Я хотела посоветовать ей обсудить все с Джексоном. Хотела потребовать, чтобы она убралась восвояси и оставила меня в покое. Но я так ничего и не сказала, поскольку чувствовала, что ей нужно облегчить душу. Вот только почему она выбрала для выяснения отношений меня, а не Джексона? Может, я для нее легкая мишень. Может, она думает, что меня все это сильнее задевает и что она сможет меня оскорбить.

Или просто сорвать на мне злость.

— Меня от вас не просто тошнит, меня… — повторила она.

— Слушай, это Джексон пригласил меня петь с группой, а не наоборот.

— Ты могла отказаться. И должна была! — выпалила Эми. — Тебе здесь не место. И уж точно не место в группе. Не понимаю, что Джексон в тебе увидел?

Я нахмурилась: мне не нравилось, что она постоянно намекает, будто у нас с Джексоном что-то большее, чем деловые отношения.

— Джексону нравится, как я пою. Вот и все. Точка. Пока-пока. До скорого, — сказала я ей.

— Ага, щас, — осклабилась Эми. — Мы же понимаем, что в конце концов ты окажешься в его постели, это вопрос времени. Насколько я слышала, ты не прочь перепихнуться. Ты же спала с тем террористом, с Каллумом Макгрегором, да? Даже я не легла бы в койку с человеком из Освободительного Ополчения.

Всему есть предел.

— Если у тебя все, я бы переоделась, — сказала я.

Она уставилась на меня исподлобья — воплощенная ненависть, — и тут я догадалась, что она собирается делать, опередив ее на долю секунды. Она прыгнула на меня. Иначе не скажешь. Прыгнула, готовая начисто выцарапать мне глаза.

Но не тут-то было.

Я подняла правый локоть, блокировала ее руки и отпихнула в сторону. Несколько лет назад девчонки в школе подкараулили меня в туалете и избили до полусмерти. После этого я дала себе слово, что больше никто со мной такого не сделает. Никогда. И сдержала его. Эми врезалась в стенку, развернулась — и ей хватило глупости повторить атаку. Я встала к ней боком — чтобы по мне труднее было попасть — и направила кулак вниз и в сторону. Угодила ей в живот, и она полетела навзничь. И осталась лежать на полу, оглушенная, раскинув руки и ноги.

— На твоем месте я бы сейчас убралась подобру-поздорову, — тихо сказала я ей. — Я не позволю тебе и пальцем ко мне прикоснуться. И не мечтай.

— Ты… ты пожалеешь. — Эми откашлялась. — Ты у меня пожалеешь, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни!

Я украдкой вздохнула. Неужели, когда выступаешь где-то, кто-то обязательно должен тебе угрожать, или я когда-нибудь обойдусь без этого? Пока не получается. Эми встала на ноги и заковыляла из туалета, как раз когда вошли две другие женщины-Нули. Они смерили меня взглядами, после чего разошлись по кабинкам.

Я стянула футболку, расстегнула сумку и вытащила блузку в рекордно короткое время, пока больше никто не помешал. И как раз застегивала пуговицы, когда одна из Нулей вышла из кабинки. Вместо того чтобы вымыть руки, она прислонилась к раковине — их было две — и стала смотреть на меня.

Я продолжала застегивать блузку. Другая женщина спустила воду и вышла из своей кабинки. Эта вымыла руки, глядя на подругу и мотая головой. Я подхватила сумку и вышла за дверь, стараясь не показать, что я спешу, и вообще выглядеть безмятежно, хотя внутри все сжималось.

Едва я положила руку на ручку двери с надписью «Служебное помещение», как остальные цепочкой вышли оттуда.

— За дело, — сказал Джексон.

— Неужели пять минут уже кончились? — простонала я. Мне бы хоть минутку собраться с мыслями.

— Ты как, нормально? — спросил Сонни.

— А что?

— Ты будто… запыхалась, — сказал Сонни.

Услышав это, Джексон испуганно вгляделся в меня.

— Все хорошо, — сказала я ему.

— Еще бы. Ведь пора на сцену, — сказал мне Джексон с бессмысленной улыбкой акулы шоу-бизнеса.

Я посмотрела на Сонни снизу вверх. Он глядел на меня, чуть-чуть опустив уголки губ. Я, наоборот, подняла уголки губ, чтобы получилось похоже на улыбку. Он ничего не сказал, но я чувствовала, что мне не удалось его убедить. Я зашвырнула сумку в угол и пошла за ребятами. Они, похоже, были более или менее спокойны. Но им-то что. Ведь это не на них глазеют, не на них напали в туалете еще до того, как прозвучала хотя бы одна-единственная нота. Меня ждал целый зал, полный злобы. Что-то мне подсказывало, что это будет не лучший вечер в моей жизни.

Сеффи нет дома, она пошла петь в «Расселс», и я, честно говоря, только рада. В последние две недели все стало не просто плохо, а ужасно. Сеффи меняет Калли подгузники, кормит ее, купает, но совсем не берет на руки. Все эти телячьи нежности остались в прошлом. И Калли в последнее время плачет гораздо больше. Порочный круг: Сеффи не хочет брать Калли на руки, поэтому Калли плачет все громче, все дольше и все чаще, потому что хочет на руки. Я в последние две недели брала Калли из кроватки чаще, чем Сеффи. Сеффи пропадает на репетициях с этим ее Джексоном Роббинсом, которому я бы и засморканного платка не доверила, и придумывает разные другие предлоги уйти из дома. Говорит, что ей надо погулять, что-то купить, увидеться с подругой, но, по сути дела, это неважно, главное — Сеффи нет дома. А ее дочка есть. Так что я приняла решение. У меня не было выбора, но я понимала, что Сеффи отнесется к этому иначе.

Я набрала номер и прижала трубку к уху. Сердце у меня так трепыхалось, что я была не уверена, смогу ли выдавить хоть полслова. Трубку взяли почти сразу, после второго гудка.

— Добрый вечер. Резиденция Хэдли.

Душа у меня ушла в пятки, мысли в голове завертелись волчком — это был голос Сары Пайк. Значит, она до сих пор работает у Джасмин! Наверное, просто ловчее меня навострилась держаться тише воды ниже травы и оставаться на светлой стороне Джасмин. А я нажглась на том, что решила, будто мы с Джасмин дружим. Одна ошибка, одна промашка — и меня выставили взашей.

— Алло? — поторопила меня Сара.

Я с трудом сглотнула и заставила себя заговорить:

— Могу ли я услышать миссис Хэдли?

— Как вас представить? — вежливо спросила Сара.

Очевидно, она не узнала меня по голосу — да и не должна была.

— Э-э… это… Мэгги. Мэгги Макгрегор, — негромко ответила я.

Я услышала, как Сара ахнула, хотя она тут же постаралась это загладить и разразилась монологом:

— Ой, Мэгги! Я сейчас… Ой, привет. Я сейчас схожу посмотрю, может ли миссис Хэдли ответить.

И она уронила трубку на стол с таким стуком, что у меня зазвенело в ушах.

И тебе привет, кисло подумала я. Хоть бы поинтересовалась, как дела, по старой памяти. Похоже, Сара все та же запуганная серая мышка. Я живо представляла себе, какой разговор происходит сейчас между ней и Джасмин. Зря я все это затеяла. Глупая идея. Но я хотя бы попыталась. Может, лучше просто положить трубку и не ждать, когда Сара даст мне от ворот поворот под каким-нибудь надуманным предлогом.

— Здравствуйте, Мэгги.

От голоса Джасмин я вздрогнула и на миг онемела.

— Мэгги, вы меня слышите?

— Здравствуйте, миссис Хэдли.

— Прошу вас, зовите меня Джасмин. У моей дочери все в порядке? Ничего не случилось?

— Нет, у нее все хорошо. Я звоню не поэтому. И у Сеффи, и у Калли все хорошо. У всех все хорошо, — промямлила я.

— Тогда я теряюсь, — сказала миссис Хэдли. Я даже мысленно не могла называть ее иначе, как миссис Хэдли.

— Я волнуюсь за Сеффи, но это не тот вопрос, который стоит обсуждать по телефону. Может быть, мы встретимся? — предложила я.

— Персефона больна? О чем вы не хотите мне говорить? — тут же спросила миссис Хэдли.

— Честное слово, Сеффи ничем не болеет, и вообще ничего подобного не происходит. — Я перевела дух, чтобы собраться с силами и продолжать: — Меня… тревожит ее поведение, и я хотела бы обсудить его с вами лично.

— Можно я зайду к вам завтра?

Ее слова изумили меня настолько, что я чуть не ответила: «Да». Той Джасмин Хэдли, которую я знала, и в страшном сне не приснилось бы, что она забрела в район, где большинство жителей — нули.

— Э-э… не стоит. Может быть, встретимся в кафе?

Пауза.

— Тогда не могли бы вы зайти ко мне? Выпьем кофе здесь. Вы себе не представляете, как я буду рада вас видеть.

— Нет! Вряд ли получится, — выпалила я.

Прошло слишком много времени и слишком много воды утекло, чтобы я вернулась в ее дом. Слишком много дурных воспоминаний таится там по углам.

— Хорошо, тогда «Ява-Экспресс». Кофейня на главной улице возле книжного магазина «Маркманс», — предложила миссис Хэдли.

— В десять?

— В десять — отлично. До встречи. И, Мэгги…

— Да?

— Спасибо, что позвонили.

Даже после того как я положила трубку, я сомневалась, разумно ли поступаю. Сеффи меня за это возненавидит.

Но что еще я могу сделать?

Мне нужно думать о Калли-Роуз. Калли на первом месте. Никаких «но», никаких «если» и «еще». И так будет всегда.

Я вышла на сцену под ледяное молчание зала. Все глаза впились в меня. Я подошла к микрофону — и тут у меня внезапно и больно забухало, запульсировало в голове: понятно, от чистых нервов. Перед сценой стояла целая толпа Нулей, мужчин и женщин, и я их вообще не чувствовала. Ни ожидания, ни предвкушения, ни гостеприимства — ничего. Джексон шагнул ко мне.

— У нас все получится, — шепнул он мне в ухо, отвернувшись от микрофона. — Взорви им мозг, как в «Росинке». Начинаем с баллады — «Непрошеная».

Джексон вернулся к своему микрофону. А я осталась один на один с толпой. Ни передо мной, ни вокруг никого не было, не за кого было прятаться. Джексон стоял в метре левее, Сонни — в метре правее, а Носорог — в метре у нас за спиной. С тем же успехом могли разбежаться на сто километров. Я глядела в зал и чувствовала себя куском окровавленного мяса в логове голодных львов: каждый дожидался, когда кто-нибудь набросится на меня первым, чтобы присоединиться.

Джексон, Носорог и Сонни заиграли «Непрошеную». Клавиши Сонни зазвучали насыщенно и нежно. Палочки Носорога перешептывались, скользя по коже барабана. От гитарных аккордов Джексона разрывалось сердце. Но у меня в голове стало пусто. Мне вот-вот пора вступать, а я не могу вспомнить ни слова из песни. Я взмокла, словно крышка кастрюли, открыла рот, надеясь, что слова сами сорвутся с языка в нужный момент, — и ничего.

— Бу-у-у-у!

Публика тут же завопила — а первой начала Эми, которая стояла перед сценой со злобной улыбкой во все свое кошачье личико. Музыка стихла. Я уставилась в толпу — кто-то перешептывался, кто-то глумливо глядел на меня.

А я снова стала той девочкой на похоронах Линетт, сестры Каллума, — той девочкой, которой велели уйти.

Я снова стала той девочкой, которую выволокли из школьной столовой за то, что села за стол Каллума.

Я снова стала той девочкой, которую избили в школьном туалете за то, что не стала скрывать, что Каллум — мой друг.

А самое страшное было в том, что я не изменилась. В глубине души я осталась той же растерянной маленькой девочкой.

— Ты что, спятила? — зашипел на меня Джексон. — Бога ради, пой уже, иначе нас тут в клочки разорвут!

Мальчики переглянулись и снова заиграли вступление. Но я их не слышала — крики становились всё громче, свист все пронзительнее, усмешки всё злее.

— Убирайся, откуда пришла!

— Вон отсюда!

— Только треф нам тут не хватало!

— Сука трефовая, вали со сцены!

И тут я снова проворонила свой такт. Кто-то бросил в меня чем-то маленьким и твердым, и оно попало мне в лоб. Монетка. Я отшатнулась, рука сама собой дернулась к виску. Кровь. Кто-то в зале засмеялся. Я глядела на кровь на пальцах, красную, яркую. Музыка снова смолкла. Джексон подошел ко мне и оттащил от микрофона.

— Уходим, — сказал он, уже сняв с плеча гитарный ремень.

Я на него не смотрела. Я видела, как через зал к нам идет Элис, но даже ей было трудно пробиться сквозь толпу.

— Вот видишь! Тебе здесь не рады! — заорала мне Эми. — Вали домой, сука трефовая!

По щеке у меня текла кровь. Я вытерла ее пальцами, а потом, немного подумав, медленно размазала по щекам. Я сама не знала зачем. Но мне показалось, так надо. Подняла руку, показала толпе окровавленные пальцы. Толпа жаждала моей крови — вот она. Гвалт в передних рядах мгновенно смолк — а я смотрела на них, старалась перехватить как можно больше взглядов, задержаться на каждом по очереди. И шагнула к микрофону.

— Ладно, вы победили. Я уйду со сцены, — объявила я. — Но только после этого. — Я повернулась к Джексону и сказала: — Хочу спеть «Дурную башку».

Джексон подошел ко мне, бдительно косясь на наших так называемых слушателей.

— Ты с ума сошла? Нельзя это петь. Они же решат, что ты поешь про них. — Эти слова предназначались только для моих ушей.

— В «Росинке» мы отлично завели публику этой песней, помнишь? А что сгодилось там, сойдет и здесь.

— Это так не работает! — запротестовал Джексон.

— «Дурная башка» — или я ухожу, — отрезала я.

Джексон смерил меня долгим суровым взглядом:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Он покачал головой, а потом отошел к Носорогу и Сонни сообщить, каким будет наш первый номер.

Миг спустя они заиграли. Я встала перед микрофоном, упершись ногами в пол, и дождалась нужного такта. Теперь я его не пропущу.

Гвалт начался уже на уровне второго куплета, так что к концу песни я уже не слышала музыки из-за воплей и свиста. Вообще-то эту песню не я написала. Я внутренне улыбнулась — но юмора в этой улыбке было мало. Да, я нарочно хотела спровоцировать публику и получила в точности то, к чему стремилась. Зал, полный ненависти, которая накатывала на меня, накрывала с головой. А я смотрела в него исподлобья, возвращая все в десятикратном размере.

И тут я подумала про Роуз. Вот она улыбается во сне — и эта картинка предстала передо мной незваной, нежеланной. И все остальные мои чувства начали отступать. Что-то ударило меня в плечо. Замелькали новые снаряды. Я еще стояла на ногах, но едва-едва. И крики стали громче. Эми говорила правду, мне здесь не рады. Мне вообще-то нигде не рады, никто не рад, кроме Роуз. Одной только Роуз. Я все-таки не настолько дура, чтобы поверить, будто Мэгги хочет видеть меня рядом. Ее интересует только внучка. Моя дочка Роуз. Вот то единственное, то единственное на свете, что сейчас имеет значение. Единственное, что дает смысл. В этот миг я продала бы душу, лишь бы очутиться у Мэгги, в моей спальне, и прижать Роуз к себе. Роуз была моим настоящим и будущим. А ее отец — моим прошлым. Смогу ли я удержаться за эту мысль? Или Каллум вечно будет стоять между мной и дочерью? У меня есть выбор. Похоронить себя в прошлом — с ним. Или уцепиться за Роуз и отпустить все остальное. Но это так трудно! И я не знала, что делать. Я так запуталась — и, ох, так устала…

— У меня для вас есть еще одна песня, — сказала я в микрофон, правда, сомневаюсь, что меня кто-то слышал. — «Дитя радуги», в честь моей дочери Роуз.

И я не стала ждать, когда остальные заиграют у меня за спиной. Закрыла глаза и запела. Где-то к середине песни вступили со своими инструментами Джексон и остальные, но я их даже не слышала. Я была больше не в клубе «Расселс». Я была с моей крошкой, я прижимала ее к себе и кружилась, кружилась — или это мы с ней стояли на месте, а остальной мир вертелся вокруг нас?

Песня закончилась — а я по-прежнему была с дочкой и прижимала ее к себе так сильно, что ей было трудно дышать. Я прижимала ее к себе так сильно, потому что боялась, во что превращусь без нее. Без нее у меня не было никакой жизни. А вокруг меня настала страшная тишина. Потусторонняя. Но сердце у меня билось ровно, и голова прошла. Где-то вдали кто-то засвистел. Эми, наверное. А может, и нет. Свистели недолго. А потом послышались хлопки — тоже приглушенные и далекие. Элис стояла на сцене и хлопала. Джексон подошел ко мне и гладил меня по спине. Он что-то говорил, но я не разбирала слов. Рот открывался и закрывался, губы двигались, но ничего не было слышно. Ну хоть вид у него был довольный, и то хорошо.

Потом я оставила попытки понять, что он мне втолковывает.

Сеффи, отойди на шаг.

Я очутилась вне себя, за пределами тела, и смотрела на все со стороны. Как будто это не имело ко мне отношения. Я хотела одного — попасть домой. Мне было отчаянно нужно увидеть, обнять, приласкать, поцеловать свою дочь, уловить ее запах. Мне было отчаянно нужно обхватить ее руками и не отпускать. Я посмотрела сверху вниз на Эми, которая оскалилась на меня. А почти все остальные в толпе хлопали. Почему они до сих пор хлопают? Я повернулась к Джексону — и ноги у меня подкосились и свет померк.

В дверь позвонили. Я знала, кто это, но все равно у меня возникло ощущение, будто изнутри меня терзает когтями орел. Держа на руках спящую Калли, я пошла открыть.

— Здравствуйте, миссис Хэдли.

— Здравствуйте, Мэгги. Здравствуй, Калли, ласточка. — Миссис Хэдли погладила Калли по щеке, потом поцеловала.

Все это время я не сводила с нее глаз. Как все-таки давно это было. Одно дело было слышать голос по телефону, и совсем другое — увидеть маму Сеффи во плоти. Миссис Хэдли, как всегда, была одета безупречно, но даже ее искусный макияж не мог скрыть того, что передо мной женщина несчастная. Причем несчастная уже давно. Морщины у губ стали глубже, сеточки вокруг глаз — заметнее. Волосы, как всегда, были заплетены в идеальные косички, но серебряные нити в них от этого только сильнее бросались в глаза. На ней были бордовый брючный костюм, туфли-лодочки в тон и золотой шарфик на шее.

— Можно войти?

— Конечно. — Я отошла в сторону, пропуская ее.

Пока я закрывала дверь, миссис Хэдли задержалась в прихожей. Обернувшись, я увидела, что она смотрит на меня.

— Мэгги, я правда очень рада вас видеть. Вы себе не представляете, сколько раз за последние годы я хотела прийти сюда и повидаться с вами.

Я не понимала, что на это сказать. Тут миссис Хэдли совершенно неожиданно обняла меня. Я от изумления застыла на месте, обе руки у меня были заняты Калли, поэтому миссис Хэдли вскоре разжала объятия. Откуда что взялось?! Я смущенно отвела глаза и ждала, когда мои красные щеки остынут.

— Как там моя дочь? — спросила миссис Хэдли.

— Ничего. Мы с Сеффи считаем, что она просто упала в обморок, а не то чтобы ее чем-то стукнули по голове или что-то вроде этого, — ответила я. — Джексон привез ее домой, и с тех пор она лежит в постели. Вот поэтому я и позвонила вам и попросила встретиться здесь, а не в кафе. Не хотела оставлять ее одну.

— Это просто переутомление. — Миссис Хэдли вздохнула. — В конце концов, она совсем недавно родила.

— Я пыталась ей сказать, но она меня не слушает, — отозвалась я. — В последнее время Сеффи вообще ничего не слушает.

— Можно ее увидеть?

— Она спит наверху. Я думала, может быть, мы лучше сначала поговорим.

Она кивнула:

— Так что же происходит?

— Пойдемте сядем. — Я жестом пригласила ее в гостиную и вошла следом.

Она огляделась, и я вздернула подбородок и посмотрела на нее в упор. Коричневый ковер знавал лучшие времена, а бóльшая часть мебели достались нам через вторые и третьи руки. Но это мой дом. Пусть только попробует что-нибудь ляпнуть. Миссис Хэдли села на диван и снова огляделась.

— Какая чудесная комната. — Она улыбнулась. — Такая уютная, гостеприимная.

Я кивнула, не зная, что ответить. Решила продолжить светскую беседу:

— Хотите чашечку кофе или чаю, миссис Хэдли?

— Почему вы не называете меня Джасмин?

— Это было бы… неуместно, — ответила я.

— Очень хорошо, миссис Макгрегор. Значит, мы не станем звать друг друга по имени, — сказала миссис Хэдли.

Мне не понравилось, когда она назвала меня миссис Макгрегор. Меня так никто не называет. Даже Рене с почты, а мы с ней едва знакомы.

Я улыбнулась:

— Хотите чашечку кофе или чаю, Джасмин?

Она улыбнулась в ответ:

— Нет, спасибо, Мэгги, но мне бы очень хотелось подержать внучку на руках.

Я передала ей Калли и стала смотреть, как миссис Хэдли над ней воркует. В мыслях у меня она навсегда останется миссис Хэдли. Вдруг она взглянула на меня, словно почувствовала, что я думаю о ней.

— Расскажите, что происходит с Сеффи, — попросила она.

Я и рассказала. Все как есть. В том числе и то, что было в письме, которое, по-видимому, написал Каллум. Она ни разу меня не перебила.

— Ясно, — сказала она наконец.

Я смотрела, как она глядит на Калли, и на лице ее не было ни тени улыбки.

— Сеффи очень остро все чувствует. Иногда слишком остро, что бы ни говорила.

Я поняла, что это еще не все, поэтому промолчала. После долгой паузы миссис Хэдли подняла глаза на меня.

— Персефона росла практически как трава в поле. Это я виновата. Я выстроила свою жизнь сначала вокруг мужа, а потом вокруг бутылки с вином. К тому времени, когда я снова встала на ноги, оказалось, что я совсем не знаю своих детей, особенно Сеффи. А она больше похожа на меня, чем предпочитает думать. Она выстроила свою жизнь вокруг Каллума. Он был причиной почти всех ее поступков, поэтому его письмо… — Миссис Хэдли покачала головой. — Должно быть, сейчас она совсем утратила опору в жизни.

— Это письмо написал не Каллум, — перебила ее я.

— Вы уверены?

— Почерк вроде бы его, но Каллум ни за что не стал бы такое писать! — с жаром воскликнула я. — Он не поступил бы так с Сеффи, он слишком сильно любил ее.

— Едва ли сейчас важно, написал он его или нет, — заметила миссис Хэдли. — Важно другое: Сеффи думает, что написал.

— Что же нам делать? — спросила я.

— Худшее, что мы можем сделать, это приставать с советами, — сказала миссис Хэдли. — Поверьте мне на слово, в ее случае это не помогает. Сеффи только упрется и будет все делать назло.

— Нельзя же сидеть сложа руки. Калли заслуживает лучшего, что мы только можем ей дать, а «мы» — это значит и Сеффи тоже, — сказала я.

— А вы не считаете, что она получает все лучшее?

— Сейчас — нет, — призналась я.

Миссис Хэдли покачала головой:

— Сеффи и сама еще ребенок. И уже столько пережи- ла. Растить ребенка одной ей не по силам, это несо- мненно.

— Согласна. И меня тревожит, как она обращается с Калли, — призналась я.

— Почему? — резко спросила миссис Хэдли. — Что она делает?

— Да, Мэгги, что я делаю? — зазвенел у меня за спиной ледяной голос Сеффи.

Я в смятении развернулась на стуле. Сеффи устремила на нас такой взгляд, что от него раскрошился бы бетон.

— Сеффи, я не имела в виду…

— Да как вы смеете сидеть тут и критиковать и обвинять меня? — с тихой яростью процедила Сеффи. — Вы представления не имеете, что мне пришлось пережить за последний год. Мэгги, вы вот всё твердите, что это письмо будто бы написал не Каллум. Так вот, у меня для вас новости. Я знаю его почерк лучше своего собственного. Более того, в глубине души я уверена, что вы знаете, что он его написал. Вы хотите представить все так, будто я вру или брежу, если считаю, что письмо и правда от него, но на самом деле бредите вы. А ты, мама, сидишь тут с Роуз на руках и твердишь направо и налево, что готова на все ради нее. Так вот, со мной и с Минервой ты облажалась, мама. И Роуз не станет для тебя второй попыткой.

— Сеффи, мы совсем не собирались…

— Сеффи, ты к нам несправедлива…

Мы с миссис Хэдли разом попытались возразить, но Сеффи не желала нас слушать. Ее прорвало.

— Как бы я хотела, чтобы вы все просто отстали от меня! — Голос Сеффи становился все громче и тоньше. — Такое чувство, что, как бы я ни изворачивалась, все равно никому не могу угодить. Знаете что? А к дьяволу вас всех. Буду сама себе угождать. А вы проваливайте к чертям собачьим!

Сеффи выскочила из комнаты и хлопнула дверью с такой силой, что та отскочила и снова распахнулась. Я повернулась к миссис Хэдли, и мы переглянулись — подозреваю, что выражение лиц у нас было совершенно одинаковое, как в зеркале. Еще несколько секунд — и входная дверь открылась и тоже захлопнулась, да так, что стекла в ней задребезжали. А мы остались, и атмосфера в комнате стала такая, какой я еще никогда не ощущала. Холодная, унылая и зловещая.

Будто что-то вокруг нас изменилось к худшему, и у меня появилось нехорошее предчувствие, что вряд ли это можно исправить.

Я пою с «Мошками» вот уже больше месяца. Пока что у нас было ровно четыре выступления, что, очевидно, совсем неплохо. Мы играли в двух Крестовых клубах, в одном Нулёвом и на дне рождения. И когда мы играем в любом клубе, всегда входим со служебного входа — «Расселс» был не правилом, а исключением хотя бы в этом. В клубах требуют, чтобы «артисты» заходили со служебного входа, кто бы они ни были. Вообще-то мне все равно. Я репетирую, выступаю, потом жду следующего выступления. Все, что произошло в «Расселс», никто не обсуждает, и меня это устраивает. Я изо всех сил пытаюсь выкинуть эту историю из головы — навсегда. Но что-то плохо у меня получается забывать и оставлять в прошлом всякое разное. А жаль. На той неделе мы играли на Крестовом дне рождения. Детском. Лютый кошмар!

Я готова была придушить кое-кого из этих мелких гаденышей, но пришлось прикусить язык и улыбаться, а при этом мне хотелось одного — дать кое-кому из детишек, как говорит Мэгги, «вразумляющий шлепок»! День рождения был, безусловно, худшим нашим выступлением. Это был день рождения одной девочки, ей исполнялось десять. Звали ее, по-моему, Ромейн. Но она была такая противная, что я попыталась начисто вымарать ее из памяти. Поскольку стоял прекрасный солнечный денек, родители Ромейн спросили, не будем ли мы против петь у них во дворе. Ну двор у них, положим, размером с футбольное поле, поэтому тут никаких сложностей не возникло. Нам нужно было держаться поближе к дому, чтобы было куда подключить оборудование, но все это прекрасно продумали заранее. У нас был даже помост, чтобы выступать. Все было бы великолепно, если бы не сама Ромейн. Все время, пока я пела, она стояла прямо передо мной и визжала как резаная:

— Я хотела, чтобы у меня на празднике пели «Алые буквы», а не вот эти вот! Никто никогда не слышал про этих «Мошек»! Я хотела «Алые буквы»! Я хотела «Алые буквы»!!!

Обалдеть насмерть! Можно подумать, сверхпопулярные группы вроде «Алых букв» спят и видят, как бы выступить на детском дне рождения.

— Солнышко, мама с папой объяснили тебе, что «Алые буквы» не могли приехать, — пыталась втолковать ей мама. — «Мошки» — отличная группа.

— А вот и нет! Тошнилово! — уперлась Ромейн, имея в виду лично меня. — Я хотела, чтобы пел парень, а не девчонка! Она тошнотная!

В этот момент я пожалела, что у меня нет расстройства желудка. Эта Ромейн стояла от меня как раз на нужном расстоянии. Тогда я бы показала ей, что такое настоящее тошнилово. Мама Ромейн улыбалась с извиняющимся видом, но к этому времени у меня уже пропало настроение улыбаться в ответ. Поэтому я продолжала петь, а ребята — играть, хотя дети не обращали на нас ни малейшего внимания. Они носились по безупречной лужайке, играли в свои игры и совершенно не интересовались нами. Между песнями я окончательно разозлилась и подошла к Джексону.

— Это твоя гениальная идея? — спросила я. — Наша музыка для этих детей — скука смертная, и я их, честно говоря, понимаю.

— Песни выбирал не я, а мама Ромейн, — ответил Джексон.

— Наш репертуар состоит из любимых песен моей мамочки! — заметила я.

— Все вопросы к миссис Дебела, а не ко мне, — отрезал Джексон. — А впрочем, лучше не надо. Я хочу произвести впечатление на ее мужа.

— Зачем?

— Он музыкальный продюсер высокого полета, — сообщил мне Сонни. — Иначе зачем Джексон взял этот заказ, как ты думаешь? В норме он лучше умрет, чем будет петь на таком мероприятии. Это ниже его достоинства.

Коротко оглядевшись, Джексон показал Сонни на пальцах, куда идти.

— Если хочешь произвести на кого-то впечатление, давай споем какую-нибудь песню «Алых букв». Например, «Дорогой дневник», который сейчас во всех хит-парадах, — предложила я.

— Его нет в списке миссис Дебела.

— Да к чертям ее дурацкий список! А не то я либо убьюсь об стену, либо что-нибудь сотворю с этими деточками.

— Ей это не понравится. — Джексон вздохнул.

Но он достаточно хорошо знал меня, чтобы понимать, что, раз уж я что-то решила, меня так просто не отговорить. Ребята заиграли, я вышла к микрофону. Наконец-то нормальная песня! Я вступила, Джексон подошел ко мне, чтобы мы пели в один микрофон: это был дуэт. Когда мы добрались до припева, нам удалось добиться, чтобы все эти спиногрызы столпились вокруг и пустились в пляс. А когда мы допели, миссис Дебела поднялась к нам на сцену и очень вежливо попросила больше не исполнять «неуместных» песен.

— Что же в ней неуместного, миссис Дебела? — спросила я.

Она подошла поближе и понизила голос:

— Я не хочу, чтобы моя Ромейн слушала нулёвые песни с неприличными словами.

— Что, простите?! — Я вытаращилась на нее.

— Такое чувство, что у нулей все песни про эс-е-ка-эс, если вы понимаете, о чем я, — сообщила она так, чтобы, кроме меня, никто не слышал.

Я понятия не имела, о чем она. «Дорогой дневник», песня «Алых букв», была о любви, а не о сексе. Да если бы и о сексе, что тут такого?

— Ромейн еще слишком мала, чтобы слушать песни о такого рода чувствах, — тонко намекнула миссис Дебела. — Так что прошу придерживаться того списка, который я вам дала.

Мы с Джексоном переглянулись, но выхода не было, пришлось послушаться: мы же хотели, чтобы нам заплатили. Не успели мы сыграть и четырех тактов следующей песни, а детей уже как корова языком слизнула. Когда Джексон объявил, что мы сейчас немного передохнем, но скоро вернемся, некому было ни хлопать, ни свистеть, ни улюлюкать. Я пошла в дом, чтобы отыскать туалет. В уборной внизу рвало кого-то из детей, и я отправилась наверх. В таких домах обычно три-четыре ванных, не меньше, так что я не беспокоилась. И правда, за первой же дверью на лестничной площадке, справа от лестницы, оказался туалет. Стены примерно мне до пояса были облицованы черной плиткой под мрамор с золотым бордюром в завитках, а выше выкрашены золотисто-желтой краской. Помимо белой ванны с джакузи, здесь была еще и душевая кабина, такая просторная, что в ней поместились бы четыре-пять человек. Раковина была белая, краны — золотые, пол — черный с золотом. На мой вкус, слишком претенциозно, но эти Дебела, похоже, буквально купались в деньгах. Честно говоря, раньше я не слышала о мистере Дебела, но, впрочем, я была в шоу-бизнесе совсем недавно. Закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной. Наконец-то тишина и покой. Если бы мне дали еще и стакан лимонада и два шоколадных печенья, я бы, пожалуй, согласилась остаться здесь до ночи. Но об этом и мечтать нечего. Правда, и спешить никуда не нужно.

Через десять минут, моя руки, я в сотый раз задумалась, что я, собственно, делаю. Наверняка есть более простые способы заработать денег. Я вышла из ванной — и столкнулась с мистером Дебела. Буквально.

— Ой, простите, — пролепетала я. — Я и не знала, что здесь очередь.

— Ничего-ничего, — улыбнулся мистер Дебела.

Я хотела пройти мимо, но он преградил мне путь.

— Куда торопимся? — медовым голосом спросил он.

Всё, приехали. В голове завыли тревожные сирены.

— Голос у тебя отличный. Весь день за тобой наблюдал. — Он провел потной ладонью по моей руке до плеча.

— Прошу прощения! — Я нахмурилась и отстранилась.

— Я продюсер в компании звукозаписи, думаю, мы могли бы поработать с тобой. Между прочим, я могу многое для тебя сделать.

— Благодарю вас, — холодно ответила я. — Но об этом нужно разговаривать с Джексоном. Он ведет все наши деловые переговоры.

— Мое предложение касается не всей группы. Таким музыкантам, как у тебя, грош цена в базарный день. А вот твой певческий голос просто находка, — сказал мистер Дебела.

Я не ответила, и он негромко добавил:

— Звездой тебя сделаю.

Может, и да, но явно потребует предоплаты.

— Нет, спасибо. — Я снова попыталась обойти его.

— Не отказывайся сразу от моего предложения. Вот моя визитка. — Мистер Дебела сунул визитную карточку в карман моих джинсов и не спешил убрать руку. — Подумай. Поспрашивай. Меня хорошо знают в этой индустрии.

— С какой стороны? — уточнила я, но моя ирония осталась неоцененной.

— Я один из лучших продюсеров в отрасли. И такой шанс представляется раз в жизни, Персефона.

— Персефона? Кто это? Меня зовут Ридан, — сказала я.

Он тихо засмеялся:

— Ридан? Это ты сама придумала? Интересно, твои нулёвые умники в группе сообразили, что это «надир» наоборот? Неужели, Персефона, ты так к себе относишься? Думаешь, ниже уже некуда, раз ты поешь с нулями? Видишь ли, я могу быстро это исправить.

Я решила все отрицать:

— Меня просто так зовут — Ридан. Это ничего не значит.

— А я вот не думаю, что тебя можно описать словом «надир», — мягко заметил мистер Дебела. — Ты очень красивая.

И он нагнулся поцеловать меня. Я отшатнулась и влепила ему пощечину примерно через наносекунду. После чего он заговорил совсем иначе.

— В чем дело? Ты даешь только нулям, да? — процедил он.

— Еще раз ко мне прикоснетесь — и будете петь сопрано на собственном си-ди! — Я пылала от ярости. — Прочь с дороги!

Он свирепо поглядел на меня, я поглядела на него в ответ — пусть знает, что я не шучу.

— Значит, ты и правда у нас по нулям. — Он пожал плечами. — Все знают, что ты спишь со своим гитаристом. Получается, ты не слишком привередлива. Но я действительно всерьез предлагаю сотрудничество. Я могу сделать тебя звездой, Персефона.

— Пропустите меня, будьте любезны, — велела я.

Он отошел в сторону. Я прошла примерно треть пути вниз, кипя от сдерживаемого гнева, и тут обнаружила, что внизу, в передней, стоит Сонни. Очевидно, он слышал каждое слово. Я повернулась посмотреть на мистера Дебела, который буравил Сонни таким взглядом, словно запрещал подавать голос. Когда я поравнялась с Сонни, он молча повернулся и проводил меня обратно в сад.

— Ты ходил в дом искать меня? — спросила я.

— Нет, в туалет захотел, как и ты. И случайно подслушал, как мистер Дебела к тебе пристает.

— Вот сволочь, — прошипела я.

— Вообще-то он не то чтобы дурил тебе голову, — сказал Сонни с невозмутимостью, к которой я у него уже привыкла. — Он человек в музыкальной индустрии очень известный, и, если он говорит, что может сделать тебя звездой, наверное, и правда может. У него такое положение в обществе, что он вполне способен тебе все это обеспечить.

— Нет, неинтересно, — отмахнулась я. — И даже если бы было интересно, меня не слишком привлекает мысль въехать в шоу-бизнес, лежа на спине, а это единственная позиция, в которой я интересую эту жабу.

— Кое-кто сказал бы, что дело того стоит. Цель оправдывает средства и вообще, — заметил Сонни.

— Может быть, но я не кое-кто.

— Значит, ты не рвешься стать богатой и знаменитой?

— У меня и мама такая, и папа, — ответила я. — И обоим это не принесло заоблачного счастья.

— А чего же ты хочешь, Сеффи? — спросил Сонни. — Мы уже давно выступаем вместе, а я этого до сих пор не понимаю.

— Жаль, — мрачно улыбнулась я. — Я надеялась, ты мне скажешь.

— Я серьезно, — сказал Сонни.

Он не понимал, что я тоже серьезно.

— Чего я хочу? — Я задумалась. Тут надо было поломать голову. Как следует. — Наверное, больше всего на свете я хочу душевного спокойствия. Не больше и не меньше.

— И что ты будешь делать ради него?

— Когда придумаю, обязательно тебе расскажу, — ответила я.

Мы двинулись дальше к остальным, и тут Сонни вдруг спросил:

— Как там твоя дочка? Роуз, да?

Щеки у меня запылали.

— Нормально.

— Ты редко про нее рассказываешь, — заметил Сонни.

Я вытаращилась на него:

— Ты бы предпочел, чтобы я сообщала тебе каждый раз, когда меняю ей подгузник?

— Нет, спасибо, — не задумываясь ответил Сонни. — Но ты не из тех клуш, которые так одурели от любви к младенцу, что достают фотоальбом, стоит кому-то упомянуть имя их ребенка, правда?

— Если тебе в организме не хватает фоток, могу принести, — парировала я.

— Не закрывайся ото всех, — сказал Сонни.

— Хорошо, не буду, — бросила я.

— Дома все в порядке?

— А почему ты спрашиваешь?

— Ты ничего об этом не рассказываешь.

— Не хочу вешать на вас эту нудятину, — сказала я. — А в чем дело? Откуда столько внезапного интереса к моей семейной жизни?

— Просто сую нос не в свое дело, — ответил Сонни. — А парень у тебя есть?

— Смеешься?! — Я фыркнула. — Я же только что родила, какое там!

— Ну, каждый раз, когда мы выступаем, к тебе обязательно кто-нибудь подкатывает, — сказал Сонни.

— Романтические отношения меня вообще не интересуют.

— Жизнь продолжается, Сеффи, — сказал Сонни. — Если ты ей разрешаешь. Оставь прошлое в прошлом, живи дальше.

— Думаешь, я не живу?

— Думаю, ты не хочешь.

— Что это значит? — нахмурилась я.

— Это значит… — Сонни резко закрыл рот. — Это значит, что мне пора заняться своими делами.

— Сонни, я изо всех сил стараюсь жить дальше, честное слово. Но мне, мягко говоря, очень рано даже задумываться о том, чтобы начать с кем-то встречаться. А кроме того, я же с прицепом, не забывай. Мужчины в таком обычно не заинтересованы.

— А я знаю кое-кого, кто заинтересован, — сказал Сонни.

— Да ладно! — Я хмыкнула. — И кто это?

Сонни многозначительно поглядел на меня и улыбнулся, увидев, как я опешила, когда до меня наконец дошло, что он пытается сказать.

— Ты серьезно?! — Я не верила своим ушам.

Сонни посмотрел на меня в упор, и лицо у него стало прямо-таки торжественное, но глаза были полны чувства, которого я очень давно не видела.

— Не самый худший вариант для тебя, — сказал он тихо.

— И не самый лучший для тебя, — тут же парировала я. — Знаешь, Сонни…

— Ничего-ничего. Можешь не говорить. Если ты не хочешь…

— Дело не в этом, — уныло сказала я. — Просто сейчас я не готова вообще ни к каким отношениям.

— Почему?

Ну что мне на это ответить? Потому что сама себе не доверяю. Потому что все это приносит слишком много боли. Потому что я только что родила ребенка от человека, который меня ненавидел. Потому что во мне что-то отключилось, и я не знаю, как включить обратно. Потому что все, что я чувствую, закопано так глубоко, что не может вырваться наружу. Потому что с тех пор, как я получила письмо Каллума, я ни разу не плакала. Потому что до меня теперь не достучаться никому, даже собственной дочке. Какого ответа ему бы хотелось?

— Потому что я просто не готова, — повторила я после паузы.

— Тогда не забывай, что, когда будешь готова, я тут, — сказал мне Сонни.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

— Эй, что вы там застряли? — окликнул нас Джексон.

— А как твои песни? Ты еще что-нибудь написала? — спросил Сонни, когда мы подошли к остальным.

Я огорошенно посмотрела на него. Резкая смена темы выбила меня из колеи, но потом я поняла, что Сонни хочет оставить все сказанное между нами. Для нас двоих. Когда мы вышли на помост, я обнаружила, что до боли искусала губы. Сонни мне нравился, но встречаться с ним я точно не хотела. А если я верно поняла то, что увидела в его глазах, я ему сильно небезразлична. Любовь снова заявила о себе, когда ее никто не звал. Мне оставалось только надеяться, что, если я не буду поощрять Сонни, он утратит интерес ко мне и станет искать в других местах. Отношения с кем бы то ни было, с Нулем или с Крестом, — не тот путь, по которому мне не терпится снова пройти.

— Хорошо, Мэгги. Что вы об этом думаете? — спросила Сеффи.

Она прокашлялась, и я подавила улыбку. Наконец-то между нами воцарился хрупкий мир, и я не хотела ставить его под угрозу неосторожными поступками. Сеффи снова разговаривает со мной. Мы разговариваем друг с другом. Не такое уж достижение, но от чего-то надо отталкиваться.

Она начала читать:

— Постой… А что это значит? — перебила я ее, поскольку все эти розовые сопли перестали помещаться мне в уши.

Такого вопроса Сеффи явно не ожидала. Я увидела, как она озадаченно смотрит на клочок бумаги в руке. Молчание. На этот раз мне пришлось прикусить язык, чтобы не расхохотаться в голос. Как мне это сказать? Какая формулировка будет самой тактичной? Первая попытка Сеффи написать песню нуждалась в основательной доработке.

— Это… это о мечтах.

— Правда? — спросила я. — Честно говоря, я сама бы не догадалась, если бы ты не объяснила.

— А вы что подумали, о чем она? — спросила Сеффи.

— Даже и не знаю. Но я уверена, что цель музыкального произведения или песни — донести до слушателя какую-то мысль или чувство, верно?

— Ну да, а что?

— Как ты думаешь, что твое стихотворение — или песня — хочет мне сказать? — спросила я.

Сеффи снова уставилась в бумажку.

— Оно хочет вам сказать, что я напыщенная дура, — вздохнула она и смяла бумажку в руке.

— Сеффи, все не так плохо… — сказала я.

— Еще как плохо. И даже хуже. Я попробую еще раз.

Сеффи подобрала ручку с пола, взяла записную книжку с колен и принялась писать. Я смотрела на нее с улыбкой. Сеффи в своем репертуаре. Никогда не сдается. Улыбка моя погасла. Сеффи никогда в жизни не сдавалась, не опускала рук, кроме одного случая — истории с моим сыном Каллумом. Ни дня не проходило, чтобы я не думала об этом отвратительном письме, которое он якобы написал. Но я до гробовой доски буду знать без тени сомнения, что Каллум любил Сеффи больше любой логики, здравого смысла и самой жизни. Если бы я только могла ее в этом убедить!

Сеффи подняла голову и перехватила мою улыбку. И робко улыбнулась в ответ, словно вдруг засмущалась.

— Что?

— Я… я написала еще несколько стихотворений, — начала Сеффи чуть ли не через силу. — Очень личных. Про нас… с Каллумом.

Я словно пыталась покормить пугливую птичку или лань. Одно неудачное слово с моей стороны — и она умчится прочь и закроется, как зонтик-автомат. Я держала рот на замке.

— Я их никому не показывала, даже Джексону, — продолжала Сеффи.

— Хочешь показать?

— И да, и нет. Я бы хотела, но… мне немного страшно.

— Ну что ж, Сеффи, тогда тебе придется принять решение. Либо ты их показываешь, и тогда пусть весь мир идет к черту, или ты держишь при себе, но тогда ты не получишь никакой обратной связи и не сможешь ни с кем поделиться.

— Все не так просто. — Сеффи вздохнула.

— А вот и нет. Все просто, и именно так. Тебе, Сеффи, придется решить, как ты хочешь поступить, и так и поступить. Или какай, или вон с горшка!

Сеффи засмеялась. Секунду спустя я к ней присоединилась.

— Иногда вы как скажете, Мэгги. Вечно меня смешите.

— Сколько нулей нужно, чтобы поменять лампочку? Одного хватит, зато лампочек потребуется целый вагон!

Все зрители в студии дружно расхохотались. Я повернулась посмотреть на экран телевизора. Сеффи тоже. Так называемый комик Вилли Вонти (ну и имечко! Кто ему такое придумал?!) стоял и нежился в лучах зрительских симпатий, как последний болван. Этот тупица-нуль даже не понимал, что аудитория смеется над ним, а не вместе с ним. Я только головой покачала, когда он расплылся перед камерой в улыбке, будто слабоумный.

— А знаете, ко мне вчера зашел хороший друг — что-то он совсем приуныл. «Что с тобой стряслось?» — спрашиваю. «Да в семье нелады, — говорит он. — Жена ушла к женщине, папа выжил из ума, младший сын в тюрьме, дочка родила полукровку, а старший сын избрался в парламент. Как мне пережить такой позор?!» Вот я ему и посоветовал говорить всем, что старший сын у него грабит банки.

— Зачем вы смотрите эту белиберду? — Сеффи исподлобья поглядела сначала на меня, потом на экран. — И я не приветствую, когда рождение у меня дочери приравнивают к тюрьме или маразму. Что это за шутка юмора такая?

— Я ему тексты не пишу, Сеффи, — напомнила я. — Мне этот придурок кажется таким же козлом, как и тебе.

— Вряд ли, — скривилась Сеффи.

— Гарантирую, — твердо возразила я. — Слышать такие шуточки от Креста — это одно. А когда нуль так шутит, это воспринимается совсем по-другому. Он делает так, что кажется, будто потешаться над нами — нормально. А это ненормально.

— Тогда давайте выключим, — попросила Сеффи. — У меня от этого обалдуя с души воротит.

Я нажала кнопку на пульте, переключила канал. Шли новости. И тут у меня земля ушла из-под ног.

— Сегодня утром полиция объявила, что достигнут значительный прогресс в розысках убийцы Кары Имега, владелицы салона красоты. Для содействия в расследовании разыскивается Джуд Макгрегор. Просим телезрителей помочь в розыске этого человека. Если вы видели подозреваемого, просим вас немедленно сообщить в полицию. Полиция предупреждает: ни при каких обстоятельствах не приближайтесь к преступнику, он опасен и, вероятно, вооружен.

Фото Джуда в восемнадцать лет словно прожгло телеэкран и ринулось прямо на меня.

— Господи боже мой… — выдохнула Сеффи.

Я не могла произнести ни слова. Джуд. Мой сын. Разыскивается за убийство. Это не может быть правдой. Джуд — борец за свободу, а не хладнокровный убийца. Он никогда бы так не поступил. Забить бедняжку до смерти… Никто в здравом уме не смог бы так поступить. Джуд этого не делал. Точно? Точно?!..

Сеффи смотрит на меня. Ну и пусть смотрит. Мой мальчик наломал много дров, и я им не горжусь. Я знаю, что он не святой. Он состоит в Освободительном Ополчении и называет себя борцом за свободу. Свобода прежде всего, вот их девиз. И, как член ОО, он наверняка занимался разным… совершал ужасные поступки. Но это было и есть потому, что он считает свое дело правым. Я понимаю, это ничего не оправдывает, и знаю, что от этого преступление не перестает быть преступлением, но он борется за то, во что верит. А убить эту девочку — просто так, хладнокровно… Да еще и парикмахершу! Человека, который нанимает нулей и Крестов на равных правах! Он не сделал бы этого. Но они думают, что сделал. И не остановятся, пока не поймают его, не запрут и… о Господи… не повесят.

Я не могу потерять последнего ребенка.

Господи, пожалуйста, не дай мне потерять последнего ребенка.

Господи Боже, прошу Тебя, прошу Тебя, не дай мне потерять последнего ребенка!

Господи, пожалуйста, не дай мне потерять последнего ребенка…

Прошу Тебя, Господи…

Ночной воздух был неожиданно холодным. Прощай, лето. Оно прошло мимо меня. Я застегнул молнию на куртке, а свободную руку засунул поглубже в карман.

— Повиси секунду, Морган, — сказал я в мобильник.

Я огляделся, дерганый, как заяц в лисьей норе, но здесь мне ничего не грозило. Центр города был практически пуст, а те немногие, кто еще слонялся поблизости, не собирались задерживаться из-за прохлады.

— Так это ты сделал? — повторил вопрос Морган. — Ты убил ту девушку, как говорят в новостях?

— Сколько раз повторять «нет», чтобы ты мне поверил? — рявкнул я.

— С тебя станется, Джуд, — сказал Морган.

— Спасибо.

— Я серьезно. Иногда ты меня пугаешь, и я тебя знаю. Не удивлюсь, если она два раза поглядела в твою сторону как-то не так, и ты ее порешил.

Услышав такое, я остановился и убрал телефон от уха. Если бы сейчас Морган стоял передо мной, я бы сбил его с ног ударом кулака.

— Как славно знать, кто твои друзья, — сказал я наконец с нажимом.

Я не забыл, что Морган теперь путается с моей девушкой, с Джиной. На нее саму мне, в общем-то, наплевать, зато не наплевать на то, что он со мной так поступил. Так с друзьями не поступают. Что лишь доказывает восьмое правило Джуда: друзей не существует в природе. Только знакомые, которые тебя еще не сдали. Может, еще и с капелькой третьего правила для ровного счета: никого не оставляй у себя в тылу.

— Я твой друг, Джуд. Не веришь — не верь, но это так.

— Точно? А как там Джина поживает?

Морган вздохнул:

— Если тебе так неприятно, что мы с ней вместе, я ее брошу. Только скажи.

Похоже, он не шутил.

— Сам решай, чего хочешь, — ответил я.

Чего я точно не собирался делать, так это успокаивать его больную совесть за него. У меня самого было что успокаивать, не до других.

— Так и сделаю, — сказал Морган. — Слушай, ты знал Кару Имега?

— Может, да, а может, нет, — ответил я.

— Ты знаешь, кто ее убил?

Я не ответил.

— Ладно, в любом случае лучше держись ниже плинтуса в ближайшие несколько месяцев, — сказал Морган.

— А то я сам не знаю, — раздраженно отозвался я. — И, Морган, чисто для сведения: я этого не делал.

С этими словами я дал отбой. Я все твердил себе, что поступил правильно. Я — борец за свободу. Иногда нам надо делать что требуется, любыми средствами. Но каждый раз, когда я пытался себя в этом убедить, слова звенели гулко и оглушительно, будто набат, который все не смолкал. Я снова огляделся. С тех пор как полиция сделала мой фоторобот и объявила миру, как меня на самом деле зовут, я был словно кот, пляшущий на горящих угольях. Я знал, что рано или поздно отпечатки пальцев из дома Кары сравнят с отпечатками из моего дела, это только вопрос времени. Но из-за того, что о моем знакомстве с Карой сообщили не сразу, я, как дурак, стал на что-то надеяться. Поверил, что мне это сойдет с рук. Надо было понимать, что к чему. А теперь придется держаться не только ниже плинтуса, но еще и постоянно настороже. Бояться яркого света. Бояться любого взгляда. Я засел в дешевой гостинице и жил там будто какой-то упырь — вылезал только по ночам, прятался в тени и в подворотнях, где моего лица никто не видел.

Что меня вполне устраивало.

Кара — это было вчера. А мне надо разобраться, что будет сегодня и завтра. Сколько бы я ни планировал, какие бы многоходовки ни строил, мне не удалось ни на шаг приблизиться к тому, чтобы разоблачить Эндрю Дорна, этого шпиона-пустышку. Я даже не придумал, как к этому подступиться. Нельзя, чтобы меня сейчас поймали. Мне еще очень многое нужно сделать. Я затолкал мобильник поглубже в карман куртки и потер руки. Странно, но в последние дни мне что-то никак не согреться. Хотя еще конец лета, должно быть довольно тепло, руки и ноги у меня постоянно ледяные, и это неприятно.

— Привет, Джуд.

При звуке собственного имени я развернулся на пятках и тут же внутренне застонал, когда понял, что попался на детскую уловку. Рука скользнула в карман куртки, но было уже поздно. Изо всех дверей, из-за всех машин выскочили полицейские-трефы, человек восемь, не меньше, и я был окружен.

— Руки вверх! Быстро!

Я застыл, соображая, скольких успею достать, пока мне не прострелят голову. У меня в кармане куртки пушка — но она внутри, а руки у меня снаружи. Получится ли? Стоит ли пытаться достать ее?

— На землю! Ложись! Немедленно!

Может, удастся завалить тех троих, которые прямо передо мной, а если повезет, еще того, что слева?.. Я внутренне вздохнул и решил, что едва ли успею даже вытащить пистолет. И неохотно опустился на колени на землю.

— Руки вверх! Ложись! Повторять не будем!

Я медленно поднял руки примерно до плеч. Лег, просто упав носом вниз, но все-таки ладони коснулись земли первыми. Тут же эти трефы напрыгнули на меня, человека четыре разом, заломили руки за спину и надели наручники. Кто-то на всякий случай еще пнул в бок. И меня принялись обшаривать — залезли в карманы, ощупали ноги снизу доверху, забрали и пушку, и нож, который я хранил в ножнах в левом носке. Наручники были тугие. Руки мне заломили назад так сильно, что я испугался, как бы не вывихнуть оба плеча. Меня рывком поставили на ноги и затолкали на заднее сиденье полицейской машины, а по обе стороны от меня уселись трефы-полицейские.

— Тебя за это вздернут, Макгрегор, — сказал полицейский слева. — Как твоего брата, насильника и убийцу. У вас, наверное, дурная кровь.

— Иди ты в жопу, — прошипел я.

Он врезал мне по зубам и поморщился чуть ли не так же, как я. Я почувствовал кровь во рту — он разбил мне губу. И с удовольствием заметил, что ему пришлось потом потереть руку. Ради такого стоило потерпеть боль в губе.

— Тебе было больнее, чем мне, — сказал он. После чего нагнул меня и ударил в бок — в тот самый бок, в который минуту назад меня пнул кто-то из его коллег. Я охнул — к большому его удовлетворению.

— Хватит, Пауэлл, — сказал треф по другую сторону от меня.

— Он заслужил.

— Это суду решать, а не тебе, — сказал второй треф.

— Какой ты у нас сердобольный, — с отвращением процедил Пауэлл.

Второй треф отвернулся и уставился в окно. Я откинулся на сиденье, понимая, что все кончено. Меня поймали, и я все равно что труп.

Роуз спала в переноске у моих ног, а я сидела в кресле, которое начала считать своим, и пришивала пуговицу к любимой рубашке. Мэгги была в прихожей — пять минут назад ей кто-то позвонил. Потом она вернулась в гостиную и села на диван. Взяла пульт, нажала кнопку, телевизор замигал и затрещал, а потом стал показывать передачу про жизненный цикл летучей лисицы. Я продолжала неумело шить и думала, что Мэгги сейчас выключит ящик, но она не стала. Я покосилась на нее. Она даже не смотрела на экран — глядела в пустоту не мигая. Я нахмурилась в экран. Наверняка можно было найти что-то поинтереснее, но я не распоряжаюсь этим телевизором. Когда накоплю денег и расплачусь со всеми счетами и долгами, первым делом побалую себя переносным телевизором. Тогда смогу сидеть у себя в комнате и смотреть что захочу. Но в одном я не сомневаюсь: на летучих лисиц я даже не взгляну. Даже голос ведущего навевал тоску. Монотонный, усыпляющий. В конце концов я не выдержала:

— Мэгги…

— Сеффи, ты съездишь со мной повидаться с Джудом?

— Ой! — Я сунула палец в рот: укололась иголкой. И недоуменно уставилась на Мэгги. У меня, наверное, пробки в ушах, надо к доктору. — Что, простите?

— Джуд звонил, он в полицейском участке в Бейлинне. Его арестовали за убийство той девушки, Кары Имега. Послезавтра его переведут в тюрьму Белвью. Съездишь со мной повидаться с ним?

Я тщательно сложила рубашку — надо было собраться с мыслями, а то в голове все плыло.

— Я последний человек на Земле, которого Джуд хочет видеть, я уверена, — сказала я Мэгги.

— Тебе не нужно разговаривать с ним. Просто подождешь меня снаружи или еще где-нибудь. Понимаешь, я не хочу идти в полицию одна.

— А ваша сестра…

— Не желает иметь с этим ничего общего, — резко ответила Мэгги. — Ладно, не надо. Не стоило тебя просить…

— Конечно, я съезжу с вами. — Я попыталась улыбнуться, но ощущение было такое, будто сердце у меня упало и потянуло за собой уголки губ. Я не хотела никуда ехать. Не хотела приближаться к Джуду. А вдруг он это сделал? А вдруг нет? Вся эта ситуация — да от такого надо бежать сломя голову, а не рваться в гущу событий. Я понимала сестру Мэгги. И тоже не желала иметь с Джудом ничего общего.

Но я была нужна Мэгги.

— Сеффи, я не просила бы тебя, но… — Она не договорила — не было нужды.

— Конечно, я схожу с вами, — сказала я. — А как же Роуз? Мне бы не хотелось тащить ее в Бейлинн.

— Попрошу соседку, миссис Стражински, она не откажется посидеть с Роуз час-другой, — сказала Мэгги.

Мысль, что придется оставить Роуз с соседкой, которую она не очень хорошо знала, меня совсем не грела, хотя миссис Стражински была одной из немногих в округе, кто улыбался мне и здоровался при встрече.

— Хорошо, тогда сходите попросите ее, а я пока соберу вещи Роуз, — вздохнула я.

— Ой, Сеффи, спасибо тебе! — благодарно улыбнулась Мэгги. — Для меня это очень важно.

Она уже бежала к двери, чтобы договориться с соседкой, поэтому не видела, что я не смогла улыбнуться в ответ.

— Вам объяснили ваши права? Вы всё поняли? — спросила детектив Георгиу.

Три. Четыре. Раз.

— Да, — ответил я.

Я был в допросной в полиции, а напротив меня за столом сидели два детектива-трефа. Говорила только детектив Георгиу. Второй треф, детектив Шот, пока не произнес ни слова. Допросная была побольше моей камеры, но не сильно. Прямоугольный стол с двумя стульями по обе стороны от него. Одна короткая сторона стола привинчена к стене — думаю, чтобы нельзя было его перевернуть. В стену вделаны несколько кнопок, чтобы записывать допросы. А в углу прямо над дверью притаилась камера видеонаблюдения, будто скромный элемент декора. Стены были выкрашены в цвет присохшей овсянки. Ни плакатов, ни картин, ни фотографий, ни надписей. Ничего, что отвлекало бы внимание. На полу — тонкий суперизносостойкий ковер, который, наверное, протянет дольше, чем все остальное здание. Я посмотрел прямо в камеру видеонаблюдения, которая была нацелена туда, где я сидел. Значит ли это, что из меня точно не будут выбивать признание? Почему-то я сомневался. Захотят — придумают что-нибудь. Я медленно провел правой ногой вперед-назад по ковру под столом. На четыре счета вперед, на четыре счета назад. Нас этому учили в Освободительном Ополчении. Способ сконцентрироваться, сосредоточиться на том, чтобы отвечать только на те вопросы, на которые сам захочешь.

На четыре счета вперед.

На четыре счета назад.

Легко и просто. Сосредоточься на счете. Отвечай на каждый вопрос, сосчитав до четырех, просто чтобы дать себе время подумать. Все должно быть просто. Ответы короткие и вежливые. Я даже не могу сказать, что вспомнил все, чему меня учили, потому что и не забывал.

На четыре счета вперед.

На четыре счета назад.

— Вас зовут Джуд Александер Макгрегор?

Два. Три. Четыре. Раз.

— Да.

— Вы хотите, чтобы при допросе присутствовал адвокат?

Раз.

— Нет.

— Подозреваемому было предложено пригласить адвоката. Получен отказ, — сказала детектив Георгиу в микрофон для записи допроса.

Допрос одновременно записывали и на видео, и на магнитофон. Должно быть, что-то новенькое. Но, думаю, в последнее время слишком часто обжалуют обвинения из-за того, что люди доказывают, что оговорили себя из-за жестокости полиции.

— Когда вы познакомились с Карой Имега? — спросила детектив Георгиу.

Я не ответил.

— Давно ли вы ее знали? — Детектив перефразировала вопрос, будто я с первого раза ее не понял.

Я не ответил.

Вопросы бомбардировали меня всё быстрее и быстрее.

— Мы нашли ваши отпечатки в доме Кары Имега. Почему вы не хотите признаться и облегчить свою участь?

Размечтались!

— Где вы с ней познакомились?

— Мы знаем, что вы убили ее. Скажите, за что.

— Вы вломились к ней в дом, чтобы ограбить, и она вас застала? Это так произошло?

Так у нас продолжалось битый час, и с тех пор, как я подтвердил, как меня зовут, и отказался от адвоката, я не произнес ни слова.

Этому меня тоже научили инструкторы в ОО.

— Мы знаем, что это были вы, — подал наконец голос детектив Шот. — И то, что вы притворяетесь глухонемым, не помешает нам обвинить вас в убийстве Кары Имега и повесить.

Я откинулся на стуле. Любопытно было наблюдать, как эти трефовые полицейские всё больше и больше теряют терпение. Не очень профессионально, но все равно забавно. Пока мне задавали новые вопросы, я думал про маму. Я не хотел ей звонить, но потом передумал, а теперь начинал об этом жалеть. Нехорошо с моей стороны было заставлять ее тащиться ко мне в такую даль, да я этого и не ждал.

— Допрос завершен в… — Детектив Георгиу посмотрела на наручные часы и сказала время.

Детектив Шот нажал несколько кнопок. Красный огонек диодной лампочки над объективом видеонаблюдения погас. Из стены донесся тихий щелчок — магнитофонная запись остановлена. Детективы встали. Я тоже.

— Возвращайтесь в камеру, Макгрегор, — сказал детектив Шот.

Я победоносно улыбнулся ему:

— А что, вас правда Шот зовут? Не повезло, чего уж.

И получил удар в живот, от которого согнулся пополам и закашлялся.

— Моя фамилия тебя еще смешит? — спросил треф, не разжимая кулаков.

Я медленно разогнулся.

Раз. Два. Три. Четыре. А поделом мне — не надо было развязывать язык. Но они так злились, что я зазнался. Больше такого не повторится.

— А вы так и будете стоять и смотреть, как он меня избивает? — спросил я детектива Георгиу.

— Не понимаю, о чем вы, — холодно ответила она. — Вы споткнулись и ударились о спинку стула.

— А если бы он выбросил меня в окно? — ехидно уточнил я.

— Вы споткнулись, хотели сбежать, предприняли попытку самоубийства, — сказала мне детектив Георгиу. — Мало ли что взбредет в голову хладнокровному убийце.

— Буду счастлив, если ты предпримешь эту попытку прямо сейчас, — заявил Шот. — Валяй. Порадуй старика.

Мы постояли молча — детективы смотрели на меня, и по их лицам было ясно, что они только и ждут, когда я дернусь. Но миссис Макгрегор дураков не воспитывала.

— В камеру, Макгрегор, — скомандовал наконец Шот.

А я ответил:

— Да, сэр.

— Чем могу помочь? — дружески улыбнулся мне полицейский за столом дежурного.

— Мы, э-э… мы хотели бы увидеть Джуда Макгрегора. Если можно.

Его улыбка погасла — словно свечку окунули в воду.

— Представьтесь.

Я не хотела говорить, кто я. Что я тут вообще забыла?

— Меня зовут Сеффи. А это Мэгги Макгрегор, мать Джуда.

— Ясно. Сеффи, а дальше? — Лицо у полицейского было такое, словно он хочет пригвоздить меня к дальней стене. — Мне нужна ваша фамилия для записи в книге посетителей.

— Персефона Мира Хэдли. — Я вздернула подбородок.

Мэгги пододвинулась поближе ко мне:

— Можно ли нам увидеться с моим сыном?

— Посидите тут, я посмотрю, что можно сделать, — сказал полицейский.

Мы сели на одну из двух жестких скамеек в приемной и стали ждать, а он тем временем с демонстративной тщательностью записывал нас в книгу посетителей. Закончив писать, полицейский за столом дежурного не вставал с места еще по меньшей мере полчаса. Потом исчез, но не прошло и двух минут, как он вернулся за стол. Мы с Мэгги смотрели, как он отвечает на вопросы других посетителей, помогает им, дает справки. А мы все ждали. И ждали.

Часа через два ожидания я была готова оторвать кому-нибудь голову. Я уже проходила всю эту мороку, когда Каллум был в тюрьме. Меня тогда тоже заставляли часами сушить весла в призрачной надежде, что мне удастся увидеть его, — после чего отправляли домой, целый день без толку продержав под воротами тюрьмы. Я решительно шагнула к столу дежурного.

— Вы пустите нас повидаться с Джудом Макгрегором или нет? — спросила я.

— У нас есть определенная процедура, — ответил полицейский.

Мэгги подошла сзади и предостерегающе положила мне руку на локоть. Я улыбнулась ей:

— Ничего-ничего, Мэгги, посидите. Я просто спросить.

Она вернулась и села обратно на жесткую, как камень, скамейку.

— Мы бы хотели увидеть Джуда Макгрегора, причем сейчас. Я думаю, вы продержали нас в приемной достаточно долго, — тихо сказала я.

— Джуд Макгрегор — плесень, — заявил полицейский, а потом добавил, понизив голос: — А Кресты, приходящие к нему со светским визитом, еще хуже.

— Послушайте меня, сержант. — Я вгляделась в циферки на его эполетах, постаравшись, чтобы он это заметил. — Сержант номер двадцать девять восемьдесят пять…

— Сержант Дювон, мэм. Дэ, ю, вэ, о, эн, — предупредительно сообщил он мне.

— Если вы не позволите нам увидеться с Джудом Макгрегором прямо сейчас, даю вам честное слово, что лишу вас работы, а у меня для этого есть родственные связи. Так что прекратите нас мариновать и пропустите.

Сержант Дювон поднялся на ноги, расправил плечи, вскинул голову и испепелил меня взглядом. Но я не дрогнула. Если он думает, что я блефую, его ждет большая неожиданность.

— Следуйте за мной, пожалуйста. — Голос у него был твердый и скрипучий, словно снежный наст.

— Мэгги, нас сейчас проведут к Джуду! — Я изобразила улыбку и повернулась к ней.

Мэгги подошла ко мне и тронула за плечо. Сержант Дювон открыл дверь служебного входа и впустил, потом провел по коридору.

— Подождите здесь, пожалуйста. — Он жестом показал на допросную.

Я сощурилась.

— Джуд Макгрегор в камере, — сказал Дювон. — Его должны сопроводить сюда, и все время свидания в комнате будет присутствовать полицейский.

— Хорошо, конечно, — смиренно ответила Мэгги, не успела я возразить.

Когда сержант Дювон вышел, я сказала:

— Мэгги, я подожду вас в приемной, ладно?

Мэгги кивнула. Я вышла из комнаты и прошла обратно той же дорогой. Снаружи я шла, а внутри бежала. Руки у меня прямо тряслись. Я не ожидала, что мне будет так страшно снова увидеть Джуда.

Я этого не ожидала — и испугалась того, как мне страшно.

— Привет, Джуд.

Когда мне сказали, что у меня посетитель, я в глубине души понадеялся, что это мама. Но хотя я, конечно, был рад увидеть ее, гораздо сильнее было желание, чтобы она не приходила. Если она придет ко мне, ее карта станет крапленой. С этого момента, если в радиусе двухсот километров от мамы произойдет что-то, в чем можно будет с любой натяжкой заподозрить ОО, полиция нагрянет к ней на порог. Я ее предупреждал, когда звонил, но она сказала, это неважно.

Может быть, она не поняла? Или ей просто наплевать? Я оглядел допросную — в основном для того, чтобы оттянуть тот момент, когда придется посмотреть маме в глаза. У меня это была уже вторая допросная за день. Я изучил все четыре угла, пока больше нечего стало изучать. И у меня не осталось выбора — пришлось повернуться и посмотреть на маму. Я все что угодно могу вынести, но не боль в маминых глазах, когда она смотрела на меня. Боль и ощущение дежавю. Сколько раз ей уже приходилось бывать в такой ситуации?

— Ты как? С тобой хорошо обращаются?

— Нормально, мама. У меня все нормально.

Я обернулся. Детектив Шот стоял у двери и впитывал каждое слово. Вот урод любопытный!

— Тебе что-нибудь привезти?

— Нет, мама.

— Я могу что-то сделать для тебя?

— Нет, мама.

— Может, нанять адвоката? Или тебе уже дали?

— Собираюсь попросить, — ответил я с натянутой улыбкой.

Мама опустила глаза, посмотрела на стол между нами. Когда она подняла голову, в глазах появился влажный блеск. Я отвернулся, чтобы не видеть ее слез. Сейчас они меня не спасут.

— Та девушка, Кара Имега, — ты знал ее?

Я пожал плечами, а потом понизил голос:

— Да, мама. Знал.

— Ты сделал все то, о чем они говорят?

Что на это ответишь?

Что именно я сделал, по их словам?

Почему «всё», а не только одно?

Что именно они говорят?

Кто — они?

— Мама, я никого не убивал.

При этих словах я посмотрел маме прямо в глаза. На свете остался один-единственный человек, в чьем сознании еще сохранился уголок, открытый для мысли, что я могу быть и невиновен. По крайней мере, мама об этом спрашивает. Больше никто не спрашивал. Как же мне лишить ее последней надежды?

— Я не делал этого, мама.

Я повернулся поглядеть на полицейского у двери. Он одарил меня глумливой ухмылкой. По его лицу было ясно, что все это он уже сто раз слышал. Если бы мы были только вдвоем, я не стал бы отводить взгляд так быстро. Но у меня были сейчас более важные соображения. Когда я снова повернулся к маме, она устало вздохнула, попыталась улыбнуться, но не получилось — губы задергались, словно она старалась не заплакать.

— Мама, все обойдется.

— Я не знаю, что делать. — Голос у мамы задрожал. — Мне надо вытащить тебя отсюда.

— Мама, не из-за чего волноваться. У меня все схвачено, — соврал я. — Один мой друг ищет мне адвоката. Меня оправдают, потому что я этого не делал.

— А почему тогда все считают, что делал?

— Не знаю. — Я мотнул головой. — Мама, мне же ничего не рассказывают. Твердят, что у них куча улик против меня, но не говорят, что именно.

Мама подалась вперед и взяла меня за обе руки. Ладони у нее были прохладные, сухие и шершавые одновременно. Я сжал ее пальцы.

— Прикасаться запрещено, — тут же встрял Шот. Шагнул вперед, осмотрел наши руки, чтобы убедиться, что мы с мамой ничего не передали друг другу украдкой.

Я свирепо уставился на него, и он отошел и прислонился к стене у двери.

— Я узнаю, что именно они хотят тебе предъявить, — сказала мама.

— Как?

— Неважно. Узнаю, и все. Ты мне веришь?

— Верю. — Я улыбнулся.

— Время! — вклинился Шот. — В камеру, Макгрегор.

И не надоело ему повторять?

Я встал:

— Не волнуйся, мама. Меня за это не посадят. Я ничего не делал.

Мама расплакалась. Быстро вытерла глаза, попыталась подавить рыдания — без толку. Я хотел вернуться к ней, как-то утешить, но Шот схватил меня за руку и поволок вон, да так, словно хотел вывихнуть. Я попытался в последний раз улыбнуться маме, а потом повернулся и дал вытащить себя из допросной. И только после этого улыбку у меня как ветром сдуло.

Прости меня, мама.

А что еще мне сказать? Что еще сделать? Ты нужна мне, как и твоя вера во все хорошее во мне. Иногда мне снится тот вечер — и ощущение такое, будто я смотрю на все со стороны, а с Карой в комнате кто-то другой. Будто я стою в отдалении, застывший до немоты и неподвижности, и только и могу, что смотреть. Сначала я смотрю, как Кара заслоняется руками. Как ей страшно. И запрещаю себе смотреть на нее. У меня уходят все силы до последней капли на то, чтобы отвести взгляд. И этот взгляд всегда устремляется на того, кто бьет ее. Этот кто-то — всегда я. И потом я будто уже не смотрю со стороны, а попадаю обратно в собственное тело. Я уже не наблюдатель — я преступник. Как бы я ни старался, я не могу перестать бить. Наотмашь. Насмерть. Только теперь я бью не Кару. Я бью себя самого.

Как ни удивительно, мама, я все вспоминаю одну сказку, которую ты рассказывала нам с Каллумом и Линетт несколько жизней назад. Сказку о человеке, который попал в ад, и дьявол объяснил ему, что оттуда есть только один выход. Одна попытка. Ровно одна. Так вот, мама, ты мой единственный выход. Понимаешь, я не смогу выбраться из ада, если не останется никого, кто будет молиться за меня, — даже тебя.

Я сидела на жесткой скамейке в приемной полицейского участка, не обращая внимания на презрительные взгляды, которые бросал на меня дежурный сержант. Просьбы увидеться с Джудом для него оказалось достаточно, чтобы решить, что я тоже преступница. Виновна по ассоциации. Я смотрела под ноги, на ковер, изучала плакаты по стенам, наблюдала, как бежит по потолку паук, пока он не забрался в свою паутину в углу. Взгляд нацеливался куда угодно, только не в сторону дежурного сержанта. Я смотрела, как в двери участка входят и выходят люди. Вошла плачущая женщина, держа за руку маленького сына, и вытерла слезы, прежде чем подойти к дежурному. Вошел мужчина, прижимая ко лбу окровавленный платок. Вошла пожилая женщина-Нуль, прямиком зашагала к столу дежурного и заколотила по нему кулаком, даже не начав говорить, чтобы уж точно завладеть вниманием сержанта. Все это время я сидела и смотрела, но мысли блуждали где-то далеко. Что Джуд сейчас рассказывает Мэгги там, в допросной? Во всем признается? Нечего и мечтать. Джуд скажет что угодно, сделает что угодно, пойдет на что угодно, лишь бы удовлетворить свое ненасытное стремление отомстить всем Крестам на свете. Мог ли он убить Кару Имега? Я ни секунды не сомневалась, что он на это способен. Он стрелял в мою сестру и был более чем готов попытаться убить меня.

И возможно, если бы я позволила Минерве рассказать полиции, кто на самом деле стрелял в нее, Кара Имега была бы сегодня жива. Возможно. Мне не понравилось, какое направление приобретают мои мысли, поэтому я заставила себя переключиться на что-нибудь другое. Скорее бы вернуться домой и взять на руки дочку…

Наконец Мэгги вышла. Я встала с улыбкой, которая погасла, едва я посмотрела Мэгги в лицо.

— Сеффи, мне нужна твоя помощь, — начала Мэгги. Ее заметно трясло.

— А что? Что случилось?

— Мне надо узнать, что у них есть на Джуда, по их мнению.

Я замотала головой:

— Мне полиция вряд ли что-то скажет…

— Но ты знаешь нужных людей. Ты не могла бы поспрашивать? Извини, мне бы и самой не хотелось просить тебя, но я не знаю, к кому еще обратиться, — сказала Мэгги.

— Но почему? Джуд считает, что дело против него сфабриковано?

Мэгги покачала головой:

— Дело не столько в этом. Джуд говорит, он не виноват.

— И вы ему верите? — спросила я.

— Я верю в него, — ответила Мэгги.

Это не дало ответа на мой вопрос. Мы вышли из участка и молча двинулись по улице в сторону автобусной остановки. Джуд — человек злобный и мстительный, но Мэгги не может или не хочет этого признать.

— Как вы думаете, это Джуд убил Кару Имега? — снова спросила я.

— Клянется, что не он…

— И вы ему верите? — Я не удержалась и повторила вопрос.

Мэгги мотнула головой, потом посмотрела мне прямо в глаза:

— Он не стал бы лгать мне.

Я промолчала.

— Ты поможешь мне? Пожалуйста, — попросила Мэгги.

Я вздохнула:

— Сделаю, что смогу, но ничего не обещаю.

— Ты узнаешь правду. — Каждое слово Мэгги сочилось надеждой. — Я уверена.

Я посмотрела на нее и невольно подумала, чья правда ей нужна — Джуда, моя или своя собственная?

— Вас зовут Джуд Александер Макгрегор?

— Да.

— Адрес?

— Сейчас у меня нет постоянного адреса.

— Где вы живете в настоящий момент?

— В отеле «Картман» в Бриджпорте, номер четырнадцать.

— Вы обвиняетесь в том, что ночью семнадцатого июля вы преднамеренно нанесли Каре Имега тяжкие телесные повреждения, которые в дальнейшем стали причиной ее смерти. Таким образом, вы обвиняетесь в убийстве Кары Имега. Вы понимаете смысл зачитанных вам обвинений?

Я кивнул.

— Ответьте вслух: ведется аудиозапись заседания, — приказал судья.

Я подавил в себе сильнейшее желание посоветовать ему, куда можно засунуть аудиозапись заседания, и сказал:

— Да, я понимаю, в чем меня обвиняют.

— Ваша честь, сейчас мой клиент хотел бы обратиться с просьбой о залоге, — пропищало мое жалкое подобие адвоката.

— В залоге отказано, — тут же объявил судья. — Джуд Макгрегор, вы останетесь под стражей до суда. Следующий!

Я сидела в «Анаде» — знаменитом рыбном ресторане — и ждала. Я была здесь впервые. Такие места мне не по карману. Стены солнечно-желтые, так что глаза слепит, ковер на полу — насыщенного цвета морской волны. Ресторан из тех, где столы застелены скатертями, а серебряные приборы начищены до блеска. А под потолком натянуты рыбачьи сети с ракушками, морскими звездами, водорослями и прочими морскими штуковинами. Но вот что удивительно: декораторы добились, чего хотели. Все это помогало ресторану выглядеть не окончательно претенциозно. Я изучала меню и ждала, когда придет моя сестра Минерва. Я позвонила ей и попросила встретиться, а она, к моему удивлению, пришла в восторг и предложила вот этот ресторан.

Мне нужна была ее помощь. И я сомневалась, что она готова помочь мне, поэтому собиралась прибегнуть к некоторым ухищрениям. Но мысль, что придется обмануть сестру, плохо уживалась с совестью. Поэтому я заставила себя сосредоточиться на меню, а не на предстоящей встрече. Моей любимой частью меню всегда были десерты, и я первым делом заглянула туда. И с ужасом обнаружила, что тут предлагают какой-то «Поцелуй пустышки»: «Легкий, как воздух, мусс из белого шоколада с коньяком, подается со взбитыми сливками или крем-фреш». Какая прелесть! Я оглядела ресторан. Ни одного Нуля за столиками и только один — среди официантов. Вот интересно, каково ему приходится, когда кто-то заказывает «Поцелуй пустышки»?

Все очарование места разом пропало. Я переключилась на раздел основных блюд. Очень зря. Меню было красиво оформлено, и названия блюд звучали аппетитно. Но нигде не были указаны цены. Я коротко огляделась, схватила сумочку и украдкой открыла кошелек. Любопытно, чтó я могу себе позволить в таком заведении на свои скудные сбережения. Наверное, половинку мятной карамельки, которые дают на выходе, да и то если повезет. Можно попробовать расплатиться картой, но я сомневалась, что банк не откажет мне в кредите, я и так потратила все что можно. Я решила сказать, что сыта, и попросить стакан минералки с газом. Наверное, стоит сказать, что предпочитаю воду без льда и не нужно класть ломтик лимона или лайма — тогда я смогу за нее заплатить. Ресторан предложила сестра, и я могла бы догадаться, что она выберет место, где нужно брать ипотеку, чтобы расплатиться за еду.

— Привет, Сеффи. Ну как ты?

Я подняла голову, потом вскочила на ноги:

— Привет, Минерва! Спасибо, что согласилась встретиться.

Минерва пожала плечами:

— Еще бы я не согласилась. А как я, по-твоему, могла поступить?

Ни объятий, ни поцелуев. Мы обе сели.

— Как у тебя дела? Как Калли-Роуз?

— Роуз нормально, — ответила я. — Она сейчас с Мэгги.

— Мэгги не будет против, если я как-нибудь заеду повидать Калли-Роуз?

— Нет, конечно.

Странный вопрос.

— А ты не будешь против? — спросила меня Минерва.

— Нет. С какой стати?

Минерва снова пожала плечами, на лице читалось сомнение. Похоже, у нее какие-то странные представления обо мне. Что она обо мне думает? Что я, едва завидев ее, дам ей хорошего пинка? Вообще-то мы с Роуз живем у Мэгги уже давно. Странно, что Минерва только собирается начать нас навещать. Она критически оглядела меня, слегка надув губы:

— Сеффи, ты что, похудела?

— Немного.

Минерва всмотрелась еще пристальнее, потом жестом подозвала официанта, который вот только что был в дальнем конце зала, а секунду спустя уже стоял возле нашего столика. Прямо-таки молнию оседлал, чтобы до нас добраться. Это был не официант-Нуль — тот скрылся в кухне.

— Ты не против, если я тебя угощу? — спросила Минерва.

— Ну, честно говоря, я хотела просто выпить минералки… — начала я.

— Ерунда. — Минерва повернулась к официанту. — Нам, пожалуйста, для начала копченой пикши и суп из морского черта. Мне без шафрана. И по стейку из рыбы-меч.

— Разумеется. Позволю себе заметить, прекрасный выбор, — подобострастно промурлыкал официант.

Ничего себе подлиза! В жизни не видела такого гнусного раболепия. Он уже хотел ускользнуть, когда я спросила:

— Вам не кажется, что писать в меню «Поцелуй пустышки» — несколько оскорбительно?

Официант поднял бровь:

— Меню составляет шеф-повар.

— Это не меняет сути дела, — возразила я.

— «Поцелуй пустышки» — рецепт, которому несколько сотен лет.

— Пожалуй, самое время изменить название, вам не кажется? — ровным голосом проговорила я.

— Гм… Мне нужно передать ваш заказ. — Официант хотел всеми силами избежать конфронтации.

— Зачем ты так? — спросила Минерва. — Моя газета приводит в этот ресторан много клиентов. Редактор меня по головке не погладит, если мы устроим тут скандал.

— Как стажерка может себе позволить такое место? — хмуро поинтересовалась я.

— Я работаю в Daily Shouter, забыла? — Минерва улыбнулась, в голосе прозвучала гордость. — И я, конечно, только стажерка, но собираюсь строить карьеру.

— Так что, с работой все неплохо?

— Пока что да. — Минерва посмотрела мне прямо в глаза. — Сеффи, я мечу высоко. Очень высоко.

— Молодец. — Я улыбнулась в ответ. Она отвела глаза. — Так что же, я устроила тебе неприятности, когда пожаловалась на название десерта?

— Вряд ли. Да если бы и устроила, я умею выживать, — ответила сестра.

— Ты не думаешь, что этому заведению, как и всем нам, нужно как-то привыкать к реалиям двадцать первого века? Может, напишешь об этом?

— Редактор такого не опубликует, — спокойно ответила Минерва. — Это не новости.

Я могла бы и сама догадаться. Стабильность — это не новости, новости — только то, что ей угрожает.

— И вообще, Сеффи, наберись терпения. Никто ничего не может изменить в мгновение ока, даже ты.

— Ничего себе мгновение ока! — возразила я. — На то, чтобы изменить настроения в обществе, у нас были десятки, сотни лет, но становится не лучше, а только хуже. Ты знаешь, два дня назад я взяла Роуз в город за покупками, и меня три разных человека спросили, чей она ребенок. А когда я сказала, что мой, у одного дядьки хватило наглости сообщить мне, что лучше было бы отдать Роуз на усыновление в семью пустышек — это он так выразился, не я.

— А ты ему что сказала? — спросила Минерва.

— Лучше не повторять, а то нас из ресторана выгонят.

Минерва засмеялась:

— Умница. Умеешь постоять за себя. Но те, кто кричит громче всех, далеко не всегда отражают мнение большинства.

— Правда? Большинство предпочтет перейти на другую сторону и не вмешиваться. Этот дядька преградил мне дорогу, орал на меня, оскорблял, и хоть бы кто вступился. Все просто обходили нас, когда этот козел стоял и поучал меня, что надо было сделать аборт и вообще не гулять с нулями. Он заявил, что Роуз лучше было умереть — так прямо и сказал!

— Но ты же посоветовала ему, куда идти, правда?

Я вздохнула и попыталась успокоиться:

— Конечно. Но сильнее всего меня разозлил даже не он. А все те, кто шел себе мимо или переходил на другую сторону и допускал такое. Вот на них я действительно зла.

— Выкинь их из головы, — посоветовала Минерва. — Не повод терять сон и аппетит.

— Тебе легко говорить.

Я хотела еще поспорить, но вздохнула и замолчала. Не надо портить Минерве обед своими жалобами.

Минерва сказала:

— Я ведь не обидела тебя, когда сама заказала еду? Здесь все очень вкусное, но за суп и рыбу-меч я ручаюсь.

— Наверняка вкусно, но я хотела просто выпить воды, честное слово, — сказала я.

— Я плачу кредиткой компании, так что мы можем ни в чем себе не отказывать, — сказала Минерва. — А если в газете будут возражать, заплачу из своих.

— А что, Daily Shouter настолько хорошо тебе платит? — удивилась я.

— Смеешься? Голодные стажеры идут по десятку за пенни. — Минерва скривилась. — Не знаю, как бы я свела концы с концами, если бы папа не подбрасывал мне денег каждый месяц.

Меня вдруг пронзила жгучая боль. Дело было не столько в деньгах, хотя и они были бы чудо как кстати, а в том факте, что отцу оказалось так просто забыть, что у него две дочери, а не одна. Несмотря на все случившееся, на все, что мы оба сказали и сделали, в глубине души я скучала по папе. И соврала бы, если бы стала это отрицать.

— Значит, папа по-прежнему помогает тебе, да?

Глаза Минервы округлились:

— Ой, Сеффи… Прости, пожалуйста! Я не подумала…

Я отмахнулась:

— Ничего. Если ты платишь за еду, я оттянусь по полной.

И я откинулась в кресле, стараясь расслабиться.

— Ты слышала, что Джуда Макгрегора арестовали? — Минерва разгладила салфетку на коленях.

— Конечно. Я же не с Луны свалилась.

Надо же. Я и сама хотела поговорить о Джуде. Какое совпадение.

— Что скажешь? — спросила Минерва.

— Про Джуда?

— Ага.

— Это что, интервью, Минерва?

Минерва вдруг страшно увлеклась узором на скатерти. Прямо глаз отвести не могла.

— Все-таки интервью. — Я вздохнула. — Ты поэтому согласилась встретиться со мной в ресторане?

— Это не единственная причина, — ответила Минерва.

— Но она на одном из первых мест в списке, правда?

— Сеффи, это моя профессия.

— Использовать сестру в качестве сюжета?

— Все не так, — запротестовала Минерва.

— А как тогда?

— Сеффи, мне нужна твоя помощь.

Я снова откинулась в кресле и стала ждать, когда Минерва наберется храбрости перейти к делу.

— Я хочу кое-что спросить у тебя и прошу просто выслушать, договорились? — сказала она.

Я не ответила. Сердце трепыхалось так, что меня уже мутило. По одному этому я догадывалась, что сейчас Минерва обрушит на меня что-то крайне неприятное. Но продолжить она не успела: к нашему столу стремительно шагал человек в переднике и белоснежной футболке, и лицо у него было чернее тучи.

— Это вы та женщина, которая пожаловалась на мое меню? — прямо спросил он.

— Мистер Сьюэлл, моя сестра не жаловалась на ваше меню как таковое. — Минерва попыталась успокоить его оскорбленные чувства. — Она, как и я, убеждена, что готовите вы непревзойденно.

Я уставилась на Идриса Сьюэлла. Я и не знала, что он здесь шеф-повар. Вообще-то он был знаменитый кулинар, регулярно выступавший по телевизору. В жизни он оказался гораздо выше, чем на экране. И — по крайней мере, сейчас — гораздо страшнее.

— Вы раскритиковали мое меню, — с вызовом сказал он мне, как будто Минервы рядом не было.

Я набрала побольше воздуху:

— У вас в меню есть блюдо под названием «Поцелуй пустышки», и я считаю, что это оскорбительное название.

— Рецепт «Поцелуя пустышки» передала мне бабушка, а она научилась у своей матери! — сообщил мне Идрис. — Что вам в нем не нравится?

— Я уверена, это очень вкусно! — вмешалась Минерва.

— Да, просто у него оскорбительное название. — Я оседлала любимого конька.

— Сеффи! — взмолилась Минерва.

Я пожала плечами:

— Мистера Сьюэлла интересует мое мнение, вот я и рассказываю.

Должна признаться, что стычка с поваром доставляла мне удовольствие. Мне хотелось наорать и на него, и на всех остальных в ресторане. Я хотела наорать на весь мир за то, что он вот так, между делом, поливает презрением меня и делает вид, будто моей дочери не существует.

— Это просто название, — воинственно сообщил мне Идрис Сьюэлл. — Пустышки упоминаются везде — и в детских стишках, и в песнях, и в рекламе по телику их показывают. Что в этом плохого?

— Может, там и упоминаются «пустышки», но их нельзя так называть, — холодно ответила я. — Они Нули, а не пустышки.

— Радоваться надо, когда в твою честь называют десерт. К нам сюда приходили нули, белые, как молоко, и не жаловались! — с каменным лицом процедил Идрис. — А если они не жаловались, вам-то что?

— Я могу говорить только за себя, а не за кого-то другого, и мне это название кажется оскорбительным.

— Если мое меню оскорбляет вас, идите есть в другое место, — посоветовал Идрис.

Я огляделась. Большинство посетителей прислушивались к нам, даже если не смотрели.

— Вы от меня так просто не отделаетесь, — заявила я. — Я пришла поесть, если вы не против обслужить женщину, чья дочь наполовину Нуль, наполовину Крест.

— Да по мне, хоть утенка родите, лишь бы заплатили по счету в конце обеда, — заявил Идрис. — Но я не приветствую, когда критикуют мои блюда.

— Я критикую не ваши блюда, а только ваше меню.

Но шеф-повар уже умчался назад в кухню.

— Ну вот, — вздохнула Минерва. — Теперь у него свернется соус беарнез или еще что-нибудь, а виновата будешь ты. — Впрочем, последние слова она произнесла с лукавой улыбкой.

— Жалеешь, что пригласила меня сюда? — спросила я.

— Нет. Давно уже не проводила время за обедом так увлекательно.

— Тебе, может, и увлекательно, Минерва, но это моя жизнь. Я не могу вот так вот взять и посмотреть на нее со стороны, и моя дочь тоже.

— Конечно. — Улыбка Минервы погасла. — Я не хотела быть бестактной.

Ладно, проехали. Я пожала плечами — ничего, мол.

— Думаешь, повар плюнет нам в суп? — усмехнулась я, чтобы снять напряжение.

Минерва засмеялась:

— Ни за что. Это ниже его достоинства. Кроме того, я обязательно донесу до его сведения, что работаю в Daily Shouter. Он не станет рисковать плохим отзывом.

Вот оно, могущество прессы.

— Как тебе работа в Daily Shouter? Все так, как ты ожидала?

— Даже лучше. У меня еще осталось месяца два от полугодового испытательного срока. Но мне дают шанс, — взвешенно ответила Минерва.

— Как тебе удалось получить эту работу?

Daily Shouter — самый популярный таблоид в стране. Там могут позволить себе придирчиво отбирать кадры.

— Включи мозги, Сеффи. Папа — заместитель премьер-министра. Мама — Джасмин Адейбе-Хэдли. У меня связи, — сказала Минерва. — Признаться, меньше, чем я намекала на собеседовании, но все равно больше, чем у многих других стажеров.

— Ясно, — сказала я. Мне и правда было ясно.

— Как я уже упомянула, у меня большие планы. — Минерва посмотрела на меня с вызовом.

Я опустила глаза. Мало ли как она собирается распорядиться своей жизнью; кто я, чтобы спорить? У нее хотя бы есть цель, есть смысл жизни, не строящийся на ком-то другом.

— Ну, о чем ты хотела спросить?

— Ты первая, — сказала Минерва после краткой, но отчетливой паузы. И улыбнулась. — Зачем ты хотела встретиться со мной? Или только из-за радости общения с сестрицей?

— Еще я хотела поговорить с тобой про Джуда, — призналась я.

— Ого! Ну что ж, это все упрощает, — сказала Минерва.

— Это он ее убил? — Я перешла прямо к сути.

— Похоже, все улики указывают на него.

— Какие именно улики?

Минерва пристально посмотрела на меня — пыталась решить, делиться ли со мной сведениями.

— Я не собираюсь распространять всё, что ты мне скажешь, — постаралась я успокоить ее. — Но я не просто так спрашиваю.

— Послушай, это все конфиденциально, — серьезно ответила Минерва. — Я не должна никому рассказывать, так что тебе нельзя никому это передавать. Даже Мэгги, понимаешь?

Я кивнула.

— Если в газете решат, что я разболтала то, что узнала в редакции, меня мигом вышвырнут.

— Минерва, я это понимаю, — терпеливо проговорила я.

— Ну, все, что я знаю, — это что в доме Кары Имега полным-полно отпечатков Джуда Макгрегора. Он назвался Каре вымышленным именем, но полиция знает, что это он. Когда они встречались, он называл себя Стив Виннер…

Что она такое говорит?!

— Джуд встречался с Карой?

— Ну да. Очевидно, у них был роман.

— Не может быть. Джуд в жизни не стал бы встречаться с девушкой из Крестов. Ни за что на свете.

Мне хотелось донести это до нее раз и навсегда.

— Честно говоря, я тоже так подумала, когда услышала. Но главный редактор знает точно — от своего друга, полицейского, который ведет дело. Говорит, о том, что Джуд — бойфренд Кары, сообщили несколько свидетелей из салона красоты «Делани». Дали официальные показания. А после смерти Кары в банках по всему городу было обналичено много ее чеков.

— И это был Джуд?

Минерва развела руками:

— Тут данных недостаточно, но полиция намерена на этом настаивать. На записях с камер видеонаблюдения из банков виден мужчина-нуль, который обналичивает чеки, но он всегда был в кепке с козырьком и солнечных очках и держал голову опущенной. Однако рост и сложение совпадают.

— Но полностью лица нигде на записях не видно?

— Вроде бы нет, но я не уверена, — сказала Минерва после очередной заметной паузы.

— А нашли какую-нибудь окровавленную одежду? Образцы ДНК?

— Одежду не нашли, но ему бы хватило времени избавиться от того, что на нем было. Он не дурак. Злодей — да, дурак — нет, — сказала Минерва. — Что касается ДНК, тут он не наследил, но криминалисты над этим работают.

Я откинулась в кресле.

— А почему ты спрашиваешь? — отважилась наконец Минерва.

Принесли суп — в тарелочках размером с чайную чашку. Выглядело и пахло божественно, но особого аппетита у меня не было.

— По-твоему, хватит улик, чтобы обвинить его? — спросила я.

— Судя по тому, что я видела, да, — сказала Минерва. — И поделом ему.

— А разве все это не косвенные улики — кроме отпечатков? — спросила я. — Да и те доказывают только, что он в какой-то момент был в доме Кары. Они не доказывают, что он ее убил.

— Верно. Но все остальные улики, в том числе показания свидетелей, похоже, указывают, что убил. И в полиции уверены, что рано или поздно криминалисты найдут новые доказательства.

— А что говорит сам Джуд? — спросила я.

— Откуда я знаю? — ответила Минерва. — Я не его адвокат.

— Понятно. — Я не смогла скрыть нотки волнения в голосе. — Но ты, наверное, слышала журналистские сплетни.

— Последнее, что я слышала, — что Джуд будто язык проглотил. Подтверждает, что знал Кару, и на этом все. По-моему, у Джуда нет шансов защититься, разве что его адвокат неожиданно для всех предоставит алиби или что-то в этом духе.

— А если его признают виновным, его повесят?

Молчание.

— Почти наверняка.

— Ясно.

Я проглотила ложку супа, не ощущая вкуса — для меня он был как жеваный картон.

— А почему тебя так беспокоит Джуд? — спросила Минерва. — Этот козел стрелял в меня и угрожал тебе и твоему ребенку. Ты что, забыла? И он не шутил. Он опасен.

— Я знаю.

Минерва посмотрела на меня пронизывающим взглядом:

— Ну а теперь ты ответишь на мой вопрос?

Я изобразила недоумение, и Минерва усмехнулась:

— Попытка засчитана, Сеффи. Но я снова спрошу: почему тебя все это интересует?

Полуправда или правда? Я решила, что слишком устала, чтобы наводить тень на плетень.

— Я просто хотела узнать ради Мэгги. Ей-то никто не рассказывает, что происходит, поэтому я сказала ей, что попробую выяснить.

— Сеффи, не лезь ты во все это, — посоветовала Минерва. — К тебе это никакого отношения не имеет, а Джуду палец в рот не клади — всю руку откусит и утащит тебя на дно вместе с собой. И ради всего святого, пожалуйста, не передавай дальше то, что я тебе рассказала. Да и Мэгги не полегчает, если она что-то узнает.

— Я просто хочу ей помочь. Она уже столько потеряла. А с тех пор как Джуда арестовали, она почти не выходит из дома и ни с кем не говорит, кроме своей внучки Роуз. Мне за нее тревожно.

— Джуд должен сам отвечать за свои действия, Мэгги тут ни при чем.

— Ее дочь Линетт погибла в аварии. Ее муж Райан погиб от удара электрическим током, когда пытался бежать из тюрьмы, а… а ее младшего сына повесили. Я думаю, если погибнет еще и Джуд, это ее доконает. Ты не видела, что с ней стало, когда в новостях сказали, что Джуда разыскивают в связи с убийством Кары Имега. У нее словно внутри что-то сломалось.

— Прости, конечно, но если Джуд виновен…

— Ее второй сын был невиновен, и это ему ничем не помогло! — грубо перебила я.

Минерва со звоном уронила ложку в опустевшую тарелку из-под супа. И задумчиво поглядела на меня. Я не дрогнула под ее взглядом.

— Сеффи, не совершай ошибки, не путай братьев.

— Что?!

— Джуд не Каллум. Даже не начинай выискивать в нем что-то хорошее — ослепнешь, пока будешь искать. Он пытался нас убить, помнишь?

— Вряд ли забуду.

— Надеюсь — ради твоего же блага. У Каллума были свои недостатки, но…

— Я здесь не для того, чтобы говорить о… нем, — отмахнулась я.

Минерва по-прежнему изучала меня.

— Почему тебе так трудно даже назвать Каллума по имени?

— Вообще не трудно, — замотала я головой.

— Ну так скажи: Каллум.

— Зачем? С какой стати? Потому что ты велела?

— Нет, потому что, если ты сможешь раскрыться и сказать кому-то, что ты чувствуешь к Каллуму и что ты чувствуешь из-за… его смерти, ты, возможно, сможешь жить дальше, и Мэгги тоже. Тогда у вас обеих появится будущее.

— Никто из нас не хочет жить воспоминаниями, — заметила я. — Мэгги считает, что мы обе должны жить дальше.

— Если вы обе не сможете совершенно открыто поговорить о том, что произошло с Райаном и Каллумом, и оставить это в прошлом, вы будете тащить за собой это прошлое везде, куда бы ни двинулись. И оно будет становиться все тяжелее, — серьезно сказала Минерва.

— Да ты, никак, изучаешь психологию в свободное время! — Я перешла в контратаку.

— Нет. Но это очевидно. Никто не просит тебя забыть прошлое. Я лишь говорю, что и тебе, и Мэгги нужно жить дальше.

«А как, интересно?» — подумала я. Принцип «С глаз долой, из сердца вон» явно не помогал. Особенно теперь, когда каждый раз, когда я смотрю на свою дочь, я не вижу ничего, кроме Каллума. Иногда мне даже приходит в голову, что душа Каллума возродилась в теле Роуз. Но потом я напоминаю себе, что нечего фантазировать. А затем снова думаю: а что такого? Душа Каллума могла войти в тело Роуз. Это возможно. В конце концов, Роуз смеется совсем как Каллум, с каждым днем становится все больше похожа на него, а ее глаза… Смотреть в них — все равно что смотреть в глаза Каллума, настолько, что это пугает меня. Глаза у Роуз другого цвета, но это неважно. Все остальное такое же: разрез, ресницы и этот задумчивый взгляд, устремленный на меня.

— Вы с Мэгги дружите? — спросила Минерва.

— Вроде да. — Я пожала плечами.

— Тогда я рада, что ты будешь рядом с ней, — сурово проговорила Минерва. — Потому что Джуда повесят, в этом можешь не сомневаться.

Принесли горячее. Мы молча ковыряли рыбу. Я думала только об одном: если я ничего не сделаю, Мэгги потеряет последнего оставшегося у нее ребенка. Надо хотя бы попытаться.

— Теперь твоя очередь. Ты так и не сказала мне, почему хотела увидеться, — сказала я с нажимом.

Минерва поглубже вздохнула:

— Я хочу взять у Мэгги интервью.

— Что, прости?!

— Я бы хотела взять у Мэгги интервью для моей газеты, — повторила Минерва. — Можешь устроить?

Я вытаращилась на нее:

— Ты что, выпила лишнего?! Я не собираюсь просить Мэгги дать тебе интервью. За кого ты меня принимаешь?

— Сеффи, мне очень нужно взять это интервью. Если Мэгги согласится, мое будущее в Daily Shouter обеспечено.

— Ни за что!

— Сеффи, мне нужна эта работа.

— Это не мои проблемы, — ответила я. — И я не хочу, чтобы они стали проблемами Мэгги. Ты хоть слово слышала из того, что я только что сказала? У Мэгги сейчас творится адский ад — в очередной раз. Как ты можешь меня о таком просить?

— Я обязательно подам ее в выгодном свете.

— Минерва, я сказала «НЕТ», что тебе непонятно — Н, Е или Т?

— Ты просто спроси, — не сдавалась Минерва. — Пусть Мэгги сама решит.

Я хотела снова помотать головой.

— Сеффи, пожалуйста. Ради меня. Просто спроси ее, это все, о чем я прошу.

Я внимательно посмотрела на сестру, не пытаясь стереть с лица презрительную гримасу.

— Сеффи, это моя работа, — сказала Минерва. — Она значит для меня очень много. Пожалуйста.

— Нет, я не могу.

— Из-за тебя в меня стреляли, — тихо проговорила Минерва. — Сделай это для меня, и будем квиты.

При этих ее словах у меня в голове и в сердце стало тихо-тихо. Как будто что-то во мне попятилось от нее, свернулось в клубок и спряталось.

Из-за тебя в меня стреляли…

— Понятно, — выдавила я наконец.

— Ладно, беру свои слова обратно. — Минерва встряхнула головой. — Я даже не знаю, откуда они взялись. Я ничего такого не имела в виду.

Я промолчала.

— Сеффи, я правда жалею, что это сказала. Ты простишь меня?

Я поморщилась:

— Все нормально, Минерва. Я сделаю что ты хочешь. Спрошу Мэгги, но больше ничего делать не буду. Пусть сама решает.

— Отлично. Спасибо тебе огромное! — Минерва просияла.

— Сразу предупреждаю, Мэгги откажется, — сказала я.

— Ты сумеешь ее уговорить, я уверена! — Минерва так и лучилась восторгом.

Я даже отвечать не стала. Бессмысленно. Минерва убеждена, что стоит ей чуть-чуть подождать, а мне — немножко надавить, и она получит свое эксклюзивное интервью с Мэгги. Несколько продуманных слов с ее стороны — и она добилась от меня, чего хотела. Работа для нее — главное в жизни. Каждому свое. Кроме того, я не сомневаюсь, что, как только Минерва поймет, кáк я собираюсь поступить со сведениями о Джуде, которые она мне только что сообщила, она раз и навсегда заречется о чем-нибудь меня просить.

Если кого-то используешь, будь готов, что могут использовать и тебя.

— Мистер Макгрегор, я на вашей стороне, поверьте, — сказал мистер Клуни.

— Я не обязан верить ни единому вашему слову, — холодно процедил я.

Боже милостивый, где они только нарыли это ископаемое? Адвокат, сидевший передо мной, давно разменял седьмой десяток и теперь считал дни до пенсии. И не мог сложить два и два. Косолапый старый пердун-Крест с короткой серебристо-седой стрижкой и тоненькими усиками цвета соли с перцем. Мы были в одной из трех отдельных комнат для свиданий в тюрьме, где заключенные могли только беседовать с адвокатами, видеться с супругами и узнавать дурные вести.

— Я пытаюсь сделать так, чтобы вы могли в полной мере воспользоваться моим опытом, — сказал треф, с трудом сдерживаясь. — Вам выдвинуто серьезное обвинение.

— Нечего учить меня жить, — ответил я. — Сам знаю, что обвинение серьезное. Это мне грозит петля, не вам.

— Тогда позвольте дать вам несколько советов.

— Хотелось бы их выслушать.

Я откинулся в кресле, не ожидая особых чудес. И не ошибся.

— Я считаю, вы должны признать себя виновным и положиться на милосердие суда, — заявил этот безмозглый кретин.

— Это все, на что вы способны? — презрительно спросил я.

— Для вас это единственный шанс избежать смертного приговора. Если вы будете отрицать вину, а потом докажут, что вы виновны, вы автоматически будете приговорены к смерти, — сказал мистер Клуни.

А то я без него не в курсе.

— А если признаю вину?

— Получите двадцать пять — тридцать лет, зато у вас будет хоть какая-то жизнь.

Двадцать пять — тридцать лет? Он сам-то себя слышит? С тем же успехом мог бы сказать двадцать пять — тридцать веков. Я не собираюсь так стареть — гнить в тюрьме и медленно, но верно превращаться в тех, кого я здесь навидался. Да лучше пусть повесят.

— А если соглашусь с вами?

Лицо у Клуни засияло, словно елка на Крестовство.

— Тогда я подам ваше новое прошение на рассмотрение суда, и мы сумеем все решить в пределах двух недель.

— А если откажусь?

Улыбка Клуни погасла.

— Тогда процесс, вероятно, затянется на несколько месяцев, а вас все равно рано или поздно признают виновным.

— Ваша вера в меня трогает до слез. — Я едва не сплюнул. — Сейчас разрыдаюсь!

Второе правило Джуда гремело в голове — но в нем звучали нотки и девятого правила Джуда: полагаться можно только на себя.

— Я пытаюсь мыслить реалистично, — сообщил мне Клуни.

— Вы пытаетесь довести меня до белого каления, вот что вы делаете, — ответил я. — И если вы — лучшее, что мне могут предложить, я в глубокой жопе.

— Я на вашей стороне… — начал было Клуни.

— Уже нет. Вы уволены.

— Прошу прощения?

— Дедуля, прибавь звук в слуховом аппарате! Ты уволен. Твои услуги больше не требуются. Топай отсюда.

— Вам нужен защитник, — сказал Клуни.

— Сам разберусь, — ответил я.

— Я бы вам не советовал, честное слово.

— А мне плевать с высокой вишни, что ты там советуешь, — оборвал его я. — Проваливай.

Клуни поднялся на ноги, собрал бумажки, сложил в папку.

— Вы совершаете большую ошибку, — заявил он.

— Возможно, но это моя ошибка, а не твоя, — ответил я.

Клуни посмотрел на меня сверху вниз и покачал головой. Я встал.

— Знаете, что я сейчас вижу перед собой? — тихо спросил Клуни.

— Нет. Что?

— Ходячий труп.

И если бы охранник в этот момент не сделал шаг вперед, я бы прихлопнул этого Клуни как муху. Самовлюбленный козел. Одно очевидно: если я сам буду себя защищать, хуже уже не будет.

Сеффи, подумай как следует, что собираешься сделать. Кому, как не тебе, знать, что представляет собой Джуд Макгрегор. Если бы ты упала с обрыва и твоя ладонь была приклеена к его ладони, он скорее отрубил бы себе руку, чем вытащил тебя. И он стрелял в твою сестру. Он и в тебя бы выстрелил, если бы не решил, что есть гораздо более удачный способ достать тебя. Не делай этого, Сеффи. Не надо.

Но как же Мэгги? Я перед ней в долгу.

Сеффи, слезай с Креста. Пригодится на дрова кому-нибудь. Ты ничего не должна ни Мэгги, ни кому бы то ни было на свете. Прекрати взваливать на себя беды целого мира.

Если бы не я, Каллум был бы жив. По крайней мере в этом Джуд прав. И я должна помогать Мэгги. Ей и так тяжело пришлось.

Даже если для этого придется спасти твоего злейшего врага?

Это же ради Мэгги…

Точно? А может быть, скорее ради тебя самой?..

Нет, конечно. Чем это мне-то поможет, в самом деле?

А это точно не способ начать лучше относиться к себе?

Я нормально к себе отношусь, спасибо.

Посмотри на себя в зеркало и повтори.

Ты забываешь одну важную деталь. Не исключено, что Джуд на самом деле невиновен.

Посмотри в зеркало и повтори и это тоже. Сеффи, когда ты наконец простишь себя? Когда дашь себе передышку?

Хватит! Пожалуйста, хватит!..

— К тебе посетитель, — сказал мне охранник-треф.

— Никого не желаю видеть, — прошипел я в ответ.

Я даже не стал смотреть на него. Лежал на своей койке в камере и считал, сколько на потолке еще осталось чешуек краски. Суд должен начаться через несколько дней. Сделано все, чтобы процесс пошел полным ходом. Я хотел еще раз попытаться выйти под залог, но шансы на это были минимальные. Скорее всего, я останусь под стражей до конца процесса. Так всегда поступают с нулями вроде меня. Тюрьма будет моим домом до самой смерти, которой теперь недолго ждать.

Я повернул голову. Охранник смотрел на меня.

— Что? — рявкнул я.

— Посетительница говорит, что ее послал твой брат, — сказал треф.

Тут я невольно дернулся. Мама… Я не хотел снова с ней говорить, особенно после прошлого раза. Не хотел видеть боль на ее лице, когда она смотрит на меня. Я уже одной ногой в могиле. Всем будет лучше, если мама просто уйдет. Но как раз когда я открыл рот сказать, что не хочу ее видеть, слова застряли на языке. Я попробовал еще раз. То же самое. А как же четвертое правило Джуда — любовь равна беззащитности. Никогда не показывай ни того ни другого? Я украдкой вздохнул.

— Ладно, я с ней поговорю, — неохотно проговорил я, сел на койке и свесил ноги.

Чутье подсказывало, что я совершаю большую ошибку, но, кроме мамы, у меня не осталось родных, а это что-то да значит. Я встал и направился к двери камеры. Замок щелкнул, лязгнул, и дверь открылась.

— Мне надо опять надевать на тебя наручники? — спросил треф.

Я мотнул головой. Не хватало еще, чтобы мама видела меня в наручниках.

— Будешь нормально себя вести?

— Я же сказал — буду! — прорычал я.

Если этот треф не перестанет ко мне прикапываться, он пожалеет. Я, может, и лечу под откос, но еще успею прихватить с собой кое-кого из этих ублюдков.

Словно из ниоткуда возник другой охранник-треф, они отконвоировали меня по коридору и первыми вошли в зал для свиданий. Для таких закоренелых преступников, как я, разговоры один на один исключались. Более того, посетителей от заключенных отделяла перегородка из пуленепробиваемого стекла от пола до потолка. Перегородка разделялась на открытые кабинки, так что создавалась иллюзия приватности, но охранники постоянно расхаживали из стороны в сторону, смотрели и слушали. Я прошел мимо нескольких других заключенных, прежде чем один из охранников указал мне на стул. Я еще не успел сесть, когда поднял голову и увидел наконец, кто ко мне пришел. Это была не мама.

Это была Персефона Хэдли.

А она что тут забыла?! От неожиданности я опустился на стул медленно, не сводя с нее взгляда. На миг я подумал, что это зрение откалывает со мной всякие фортели. Мы оба сели и уставились друг на друга. Во мне вскипела ярость. Теперь, когда меня ждала смерть, я страшно жалел, что не пристрелил Сеффи, когда была возможность. Единственное, в чем я мог себя упрекнуть, — это что я сорвался на Каре, а не на Сеффи. Вот была бы радость.

— Привет, Джуд, — тихо сказала Сеффи.

— Покуражиться надо мной пришла?

— Нет. Я пришла спасти тебе жизнь.

Вот уж чего я не ожидал. Сеффи не смеялась — но я засмеялся, и еще как.

— Смешная шутка! — сказал я, когда сумел подавить хохот. — Спасибо, хоть поржал.

— Я серьезно, — мрачно сказала Сеффи.

— Ты собираешься спасти мне жизнь? И как, интересно? — спросил я.

Она наклонилась вперед, и я едва-едва расслышал ее шепот:

— Я обеспечу тебе алиби.

И тут все сразу перестало быть смешным. Я сдвинул брови и посмотрел на Сеффи: неужели она и правда говорит серьезно? После чего заставил себя поверить, что да — хотя бы на секунду.

— Ты… это ты убил Кару Имега? — спросила Сеффи. И тут же добавила, так быстро и тихо, что я едва разбирал слова: — Нет, не надо. Не отвечай. Я не хочу знать.

Я промолчал. Сеффи покосилась по сторонам. Слева женщина-нуль пыталась успокоить плачущего ребенка, справа и заключенный, и посетитель были поглощены своими секретными разговорами и наклонились друг к другу так близко, что соприкоснулись бы лбами, если бы не перегородка в кабинке.

— Сколько времени ты пробыл в доме Кары? — спросила Сеффи, понизив голос.

Я внимательно смотрел на Сеффи и пытался по выражению ее лица, по позе, по одежде — вплоть до длинных висячих серебряных серег, которые выделялись на темной коже, — определить, насколько серьезно она говорит. Сеффи сидела молча и ждала, что я отвечу. Ну ладно. Подыграю ей — пока.

— Ты к чему клонишь? — спросил я.

Сеффи ответила не сразу — подождала, пока пройдет охранник. Когда он дошел до дальнего конца цепочки кабинок, она снова подалась вперед и спросила:

— Если я обеспечу тебе алиби, ты подтвердишь мои слова или скажешь, что я вру?

Я не ответил.

— Мне надо знать, — сказала Сеффи.

— Зачем ты это делаешь?

— Ради Мэгги.

— А что — Мэгги? — резко спросил я.

— Если ты умрешь, то потащишь ее за собой. — Сеффи встряхнула головой. — Я не могу этого допустить.

— А что? Она для тебя никто, — отмахнулся я. — А я никто для нее.

— Ты ни за что не согласишься признать, что был неправ хоть в чем-то, да? — сказала Сеффи. — Ты давным-давно запер собственную голову на замок, а ключ выбросил и теперь не откроешь, даже если захочешь. Пе- чально.

— Не нужна мне твоя жалость. Засунь ее себе знаешь куда? Ты что, пришла сюда учить меня жить? Если да…

— Успокойся, — тихо проговорила Сеффи.

Я ощерился на нее, но моя ярость была направлена на себя самого. Как только я допустил, чтобы она задела меня? Больше этот номер не пройдет. Нет.

— Скажи-ка, — начал я, — мой брат по-прежнему тебе снится?

Сеффи не ответила, но вся напряглась, а взгляд стал настороженный.

— Он для тебя был такая эротика-экзотика, да? — Я улыбнулся. — Наверное, много перепробовала нас, нулей, с тех пор как Каллума не стало? Как говорится, «Если с белым переспишь, то увидишь белый свет».

— Там есть продолжение: «Если с черным переспишь, то назад дороги нет», — сказала на это Сеффи. — Раз уж мы решили обменяться стереотипами.

— Ты не ответила на мой вопрос. Каллум тебе еще снится?

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твоего брата, — ровным голосом сказала Сеффи. Стрельнула глазами в стороны, проверила, что охранник далеко и не слышит ее. — Я считаю, нам надо вот как поступить. Ты не можешь отрицать, что был дома у Кары, потому что там везде твои отпечатки, поэтому мы скажем, что ты там был, но потом пришла я и ты ушел со мной. Тогда я смогу подтвердить, что Кара была жива, когда мы уходили. С чеками все просто, никто не докажет, что она не дала тебе их сама.

— И что, ты ради меня выйдешь на свидетельскую трибуну и дашь ложные показания ради меня? Ради меня рискнешь тюрьмой, если тебя разоблачат?

— До суда дело не дойдет, — возразила Сеффи. — Нам нужно посеять обоснованные сомнения еще до суда, чтобы суда не было.

— Никто никогда не поверит, что мы с тобой вместе ушли от Кары, — сказал я. — Все знают, что мы друг друга ненавидим. Я вообще-то стрелял в твою сестру.

— Последнее известно только нам с тобой и Минерве. А она ничего не скажет, иначе возникнет вопрос, почему, собственно, она до сих пор молчала. А что касается взаимной ненависти, мы можем всем сказать, что именно поэтому договорились о встрече в тот вечер. — Сеффи наклонилась ближе и заговорила быстрее: — Мы скажем, что решили забыть о разногласиях и объединиться ради того, чтобы восстановить доброе имя твоего брата. Мы скажем, что договорились, что я зайду за тобой к Каре. Ты представил нас друг другу, но мы с тобой почти сразу же ушли.

— Полиция не согласится так просто отпускать меня, если не сможет обвинить кого-то другого, — сказал я.

— Конечно, но…

И тут меня осенило. Я откинулся на спинку стула. Можно ли доверять Сеффи? Если мой план сработает, мне придется полагаться на нее, быть уверенным, что она сыграет свою роль, а вот этого-то мне как раз и не хотелось ни за что на свете.

Но другого выхода не оставалось.

— Как ты собираешься это провернуть? — осторожно начал я. — Пойдешь в полицию с этим так называемым алиби?

— Нет. Полиция может утаить улики. Я обращусь в газеты. Тогда, когда тебя привезут на заседание, повсюду будет полно телекамер и репортеров и все будут спрашивать тебя, как вся эта история выглядит с твоей стороны. Вот тогда-то ты и сможешь рассказать о своем алиби и подтвердить мои слова.

Похоже, Сеффи все продумала.

Но у меня и у самого в запасе было два-три плана.

— Ну что? Разрешишь мне помочь тебе? — спросила Сеффи.

— А откуда я знаю, можно ли тебе доверять? — парировал я.

— Ниоткуда, — тут же ответила она. — Но выбора у тебя нет. И, как я уже сказала, я не ради тебя стараюсь. Я и правда ненавижу тебя, Джуд, по крайней мере в этом ты не ошибаешься. Меня от тебя тошнит — хуже, чем от непрожаренной курятины. Поэтому раз и навсегда выкинь из головы мысль, что я хочу помочь тебе. Я делаю это ради Мэгги.

— Ясно.

— Надеюсь, что и правда ясно. Потому что если я сделаю это ради тебя, то потребую дать слово, что ты оставишь в покое меня и мою дочь.

— Ага! Значит, не столько ради благополучия моей мамы, сколько ради своего собственного. — Я позволил себе полуулыбку. У Сеффи не все козыри на руках. Большинство, но не все.

— Думай как хочешь, дело твое.

— И что, предполагается, что потом, когда все закончится, я буду перед тобой в долгу? Если выгорит? — Я подался вперед. — Знаешь, какие у меня соображения на этот счет?

— Мне абсолютно все равно, что происходит в твоем мерзком маленьком мозгу, — перебила меня Сеффи. — Дай честное слово, что оставишь Роуз в покое, и надеюсь, что после этого мне больше никогда не придется видеть тебя, слышать о тебе и даже думать о тебе.

— Ты и к моему брату теперь так относишься? Я заметил, что ты ни разу не назвала его по имени, с тех пор как пришла, — сказал я.

— Что ты мелешь? — Сеффи скривилась. — Твой брат тут ни при чем.

— Еще как при чем. Если бы не Каллум, тебя бы здесь не было.

— Так мы договорились или нет? — спросила Сеффи, теряя терпение.

Время посещения подходило к концу, охранники двинулись вдоль ряда кабинок, напоминая всем, что через минуту пора уходить.

— А ты что с этого поимеешь? — спросил я.

— Душевный покой.

Нет уж, ни за что. Я подался вперед и тихо-тихо прошептал:

— Даже если будешь знать, что на самом деле я убил эту трефовую сучонку?

Сеффи впервые отвела глаза, не в состоянии выдержать мой взгляд. Я улыбнулся. Я снова все контролировал.

— Душевный покой не для меня, — негромко ответила Сеффи.

— Тогда договорились. — Я улыбнулся еще шире.

Живой или мертвый, так или иначе я отомщу тебе, Сеффи Хэдли. Даже если придется вернуться из преисподней, чтобы достать тебя. Обещаю.

В дверь позвонили. Коротко, резко, потом еще раз.

— Я открою! — крикнула я вниз.

Можно было не опасаться, что кто-то меня опередит. Мэгги была у себя и вообще больше не открывала дверь сама. С этим было покончено — слишком много фотографов слепили ее вспышками, слишком много объективов совали ей прямо в лицо. Я глубоко вздохнула и открыла дверь.

Там стояла Минерва.

— Что ты тут делаешь? — оторопела я.

— Я тоже рада тебя видеть! — Минерва подняла брови. — Впустишь меня?

Я отступила в сторону. Минерва лебедем вплыла в дом и подождала, когда я закрою дверь.

— Кто там, Сеффи? — окликнула сверху Мэгги.

— Минерва, моя сестра.

— О. — Мэгги показалась на лестнице — совсем старая и до ужаса усталая. — Привет, Минерва.

— Привет, Мэгги, — улыбнулась ей Минерва. — Как у вас дела?

— Нормально. — Мэгги покивала. — Хочешь чаю или кофе, может быть, апельсинового сока?

— Мэгги, я вполне способна угостить сестру чаем. Полежите, отдохните.

— Я бы выпила кофе, если это вас не затруднит, — сказала Минерва, обращаясь прямо к Мэгги.

— Сеффи, а тебе чего налить?

— Ничего, Мэгги, спасибо.

Я хмуро покосилась на Минерву: у меня появилось неприятное подозрение. Мэгги побрела в кухню сделать кофе, а я тем временем потащила Минерву в гостиную и закрыла за нами дверь.

— Минерва, честное слово, если ты пришла взять у Мэгги интервью, я дам тебе такого пинка под зад, что у тебя полупопия на уши наденутся, — свирепо прошипела я.

— Какая прелесть! — Минерва хмыкнула. — Похоже, ты слишком долго прожила среди нулей.

— А шла бы ты, Минерва. Чего тебе надо?

Дверная ручка повернулась. Я шагнула открыть. Вошла Мэгги с подносом, на котором стояли три кружки, сахарница и молочник с молоком.

— Я подумала, Сеффи, ты не откажешься от чашечки зеленого чая с жасмином. — Мэгги улыбнулась мне.

— Большое спасибо. — Я взяла у нее поднос и протянула его Минерве, продолжая буравить ее сердитым взглядом.

У любого другого гостя Мэгги просто спросила бы, класть ли в кофе сахар и наливать ли молоко, и сделала бы это сама. Но к нам пришла девица из семейства Хэдли.

— Кофе в желтой кружке, — сказала Мэгги.

Минерва налила в кофе молока, взяла чашку и села в кресло.

— Посидите с нами, Мэгги?

Мэгги взяла с подноса синюю чашку и села на диван. Я забрала с подноса оставшуюся чашку и устроилась рядом с Мэгги. Минерва смотрела то на меня, то на нее и вся сияла.

— Я была тут по соседству и решила забежать узнать, как дела у моей племянницы.

— Она спит наверху, — сообщила я.

— Жаль, не удастся ее увидеть, — сказала Минерва.

Ага, конечно. Ни единой просьбы взглянуть на нее одним глазком. Ни одного вопроса — сколько весит, как растет, на кого похожа. Ничего. С минуту мы посидели в неловком молчании. Я не хотела заговаривать первой.

— Мэгги, я слышала, что… случилось с Джудом. Я вам очень сочувствую, — заявила Минерва, безупречно изобразив искренность.

— Спасибо. — Мэгги отпила кофе, хотя он был еще слишком горячий.

— Как он… Как Джуд, не падает духом?

— Думаю, не падает. Надеюсь на это, — ответила Мэгги. — Правда на его стороне.

— Минерва… — предостерегающе проговорила я, но она меня словно не слышала.

— Должно быть, трудно. Как соседи, помогают? — спросила моя сестрица.

— Смеешься?! — Мэгги фыркнула.

Соседи, в том числе миссис Стражински, в последнее время перестали с нами здороваться. Как мне пришлось узнать еще после ареста Каллума, так называемые друзья всегда считают, что невезение и дурная слава за- разны.

— На что же вы надеетесь, Мэгги? — спросила Ми- нерва.

— На правосудие.

Нет, это уже перебор. Минерву пора притормозить. Она, конечно, упертая, но и я тоже.

— Надеюсь, скоро все уладится и будет так, как вы хотите, — улыбнулась Минерва.

— Я тоже надеюсь, — сказала Мэгги. — Хорошо хоть у меня есть Сеффи, она на моей стороне. Не знаю, что бы я делала без твоей сестры.

— Правда? — Минерва так и подскочила. — А чем ты помогаешь, Сеффи?

— Делаю что могу, — ровным голосом ответила я.

Минерва оценивающе поглядела на меня:

— Так что же, Джуд невиновен?

— Он сказал мне, что не делал этого, — сказала Мэгги. — Мой мальчик не стал бы мне лгать.

Но Мэгги ошиблась. Вопрос Минервы был адресован мне, а не ей.

— А вы уже навещали Джуда? — спросила Минерва у Мэгги с большим интересом.

— Да, мы ходили к нему на той неделе, когда он был еще в полицейском участке, — ответила Мэгги.

— Вдвоем? — тут же уточнила Минерва.

— Сеффи пошла обеспечить мне моральную поддержку. — Мэгги улыбнулась мне. — А дня два назад она сама навестила его в тюрьме. Такая чудесная…

— Сеффи…

— А как твоя работа в Daily Shouter, Минерва? — перебила ее я. — Наверное, трудно работать стажеркой и пробиваться к вершинам журналистской навозной кучи!

Рот у Минервы захлопнулся, словно капкан. Наконец-то. Она уставилась на меня и слегка поджала губы.

— Кажется, ты не слишком высокого мнения о моей профессии, — процедила она.

— Пожалуй, да. Не забывай, я видела вас в деле. Про меня насочиняли массу историй, полных всяческой полуправды, передергивания и злопыхательства, и теперь я не то чтобы прыгаю от радости при виде журналистов, — сказала я. — Но все равно желаю тебе удачи, если ты и в самом деле хочешь этим заниматься.

— Минерва, я не знала, что ты журналистка в Daily Shouter, — тихо проговорила Мэгги.

— Да, Минерва получила это место несколько месяцев назад, — сказала я Мэгги.

— Ты мне не говорила. — Мэгги проницательно поглядела на меня.

И я не сразу поняла, что означает этот взгляд. Она не понимала, почему я ей не сказала. Правда не понимала.

Отойди на шаг, Сеффи. Отойди на шаг от них от всех.

— Тебе, наверное, пора, — сказала я сестре.

— Ну что ты… — начала Минерва. И тут она увидела мое лицо. — Да-да, у меня скоро деловая встреча.

— Я передам Роуз, что ты о ней спрашивала. — Я поднялась.

Мэгги тоже хотела встать.

— Не надо, Мэгги. Посидите, — сказала я ей. — Я сама провожу Минерву.

Мэгги опустилась обратно. Я зашагала к выходу, даже не взяв на себя труд обернуться и проверить, идет ли Минерва следом. Я и так знала, что идет. Она наконец-то поняла намек.

— Спасибо, Сеффи, ты мне очень помогла, — прошипела Минерва, когда я открыла ей дверь.

— Я предупреждала, что тебе нельзя брать у Мэгги интервью. Ты не имела права приходить сюда, если у тебя не было других причин, — бестрепетно отвечала я.

— Могла бы дать мне возможность задать еще несколько вопросов, — сказала Минерва. — И не обязательно было сообщать Мэгги, что я журналистка.

— Тебе же не нужно знать, чтó мы говорим на самом деле. Поступай как вы все — сочиняй.

— Я думала, кровь не водица! — обиженно заявила Минерва.

— Я тоже, — ответила я. — Но ты попыталась шантажировать меня, чтобы заполучить Мэгги для интервью, и я поняла, что ошибалась.

— Я же попросила прощения. Какая ты злопамятная!

Я посмотрела на Минерву и поняла, что ей все как об стенку горох. Она просто не понимает, что плохого в ее поступках. Я могу разоряться перед ней до хрипоты, а она так и не поймет. Чего ради напрягаться?

— Пока, Минерва, — сказала я. — Будешь выходить — придержи дверь, чтобы не пришибло.

Минерва прошагала мимо меня без единого слова. Я захлопнула дверь за ней. И как говорится, дело с концом. Повернулась и обнаружила, что на пороге гостиной стоит Мэгги. Интересно, давно ли она там стоит?

Ладно, неважно. Наверху заплакала Роуз.

— Хочешь, я подойду к ней? — предложила Мэгги.

— Нет, спасибо. — Я уже прошла мимо нее и стала подниматься. На полпути обернулась. Мэгги смотрела мне вслед. — Мэгги, вы мне доверяете? — не удержалась я.

Она помедлила с ответом — чуть-чуть.

— Да.

Но на самом деле нет. Я кивнула, повернулась и побежала дальше по лестнице.

Может быть, Мэгги — она как я: ждет подвоха со всех сторон. Всегда надеется на лучшее, но ожидает худшего. Может быть, она как я: слишком сильно побита и потрепана жизнью, чтобы верить в кого-то или во что-то.

Чем она там занимается? Обращается ли в газеты? На телеканалы? Почему я до сих пор ничего не слышал? А вдруг она передумала? Если она будет все отрицать, мой план не сработает. Придется действовать наобум. Какой парадокс. Моя жизнь, мое будущее балансируют на лезвии ножа, все в руках Креста — причем не просто Креста, а Персефоны Хэдли. Достаточно ей назвать меня лжецом, и я окажусь на виселице.

Но на меня работают два факта. Ее совесть.

И ее страх.

Кара стоила сотни таких, как Сеффи. Однако, честно говоря, я уже почти не вспоминаю Кару. Загнал ее образ поглубже и похоронил. Я забыл ее улыбку, забыл, как она смотрела на меня, как говорила, забыл ее смех — все забыл. Только поздно-поздно ночью, когда мне наконец удается заснуть — тогда она так или иначе мелькает в каждом сне. И я просыпаюсь весь в поту. И потом не сплю и трясусь.

Но потею я только потому, что в камере жарко. А трясусь — потому что холодно.

Как бишь это называется? Когда одновременно, в одном и том же месте и пространстве происходит что-то противоположное. Не помню. Поэтому заставляю себя засмеяться.

Ведь во сне я всегда стою над Карой — и плачу.

Вот почему я смеюсь и смеюсь, пока не перестану плакать.

Прости меня, Минерва. Я все кручу и кручу эти слова в голове. Прости меня, Минерва. Я нарушила слово. Я использовала тебя. Но разве у меня был выбор? Я в долгу перед Мэгги.

У меня не было выбора.

Но думать одно и то же снова и снова — гиблое дело. Из-за меня Джуд может выйти на свободу. Из-за меня…

Прекрати! Хватит об этом думать. Подумай о чем-нибудь другом.

А что мне поделать? Я невольно всхлипнула. Хотела подавить плач, хотя была одна, но от того, что я сделала, разрывалось сердце. До меня только сейчас стало доходить, к каким колоссальным последствиям приведет то, что я задумала. И если раньше мне было одиноко, это не шло ни в какое сравнение с тем, что я чувствовала теперь. Я уже обратилась в три разные газеты — правда, не в Daily Shouter, — но в двух со мной отказались разговаривать, а в третьей ничего не напечатали, хотя интервью взяли. Я звонила на местную радиостанцию. Меня проинтервьюировали по телефону, но в эфир не выпустили. Чему я, положа руку на сердце, только рада. С каждым часом реальный смысл того, что я пытаюсь сделать, давил на меня все жестче, все настойчивее. И теперь я хочу взять и забыть все это, повернуть время вспять. Что я только задумала? Остается только отчаянно молиться, чтобы Джуд держал язык на привязи, чтобы не стал болтать с прессой о своем так называемом алиби. Если он скажет, что мы с ним вместе провели вечер, когда убили Кару, что мне тогда делать? Подтверждать его слова, зная, что я помогаю бессердечному убийце уйти от ответственности? Или отрицать его историю и принести Мэгги в жертву? Я не могу так поступить с ней, не могу, и все. Тем более что я уже в ответе за гибель одного из ее сыновей. Я между молотом и наковальней, и меня так или иначе раздавит насмерть.

Я сидела в гостиной с блокнотом на коленях и ручкой в руке, глухо бубнил телевизор. Роуз крепко спала в нашей комнате. Как я ей завидовала. Спать безо всех этих снов, которые одолевали меня в последнее время, было бы блаженством. Я ужасно устала и понимала, что в голове у меня мутится. Еще бы — ведь я собиралась обеспечить Джуду билет на свободу из тюрьмы, а значит, в голове у меня точно помутилось. Джуд получил от меня именно то, что хотел. А сказать мне, что это он убил Кару Имега, было просто блестящим ходом.

Прекрати! Подумай о чем-нибудь другом.

Но я не могла. Джуд и его слова как яд пропитали все мое существо. Одно его выражение крутилось у меня в голове, словно ненавистная песня, которую было никак не забыть.

Эротика-экзотика.

Значит, вот почему Каллум настроился против меня и в конце концов возненавидел? Потому что думал, что я так к нему отношусь? Не мог же он настолько ошибаться. Может быть, так мы с ним выглядели в глазах всех вокруг? Эротика-экзотика.

Я открыла в блокноте следующую чистую страницу и всю ее исписала этими словами. Эротика-экзотика. И вверх ногами, и боком, и с наклоном, и с подчеркиванием, и заглавными буквами — снова и снова.

Эротика-экзотика…

И тут слова сами хлынули с кончика пера — я даже не успевала их подумать.

Но тут все, что я хотела написать дальше, разом забылось: мое внимание переключилось на то, что показывали по телевизору. Там был Джуд — его вывели за тюремные ворота, и тут же вокруг собралась целая толпа журналистов. Я вздрогнула. Прибавила звук и стала ждать, что скажет Джуд. К нему сбежалось столько репортеров, что конвоирам по обе стороны от него было трудно провести его к бронированному фургону, чтобы доставить в суд. Даже сейчас я не могла унять дрожь, глядя, как осаждают Джуда репортеры: вот-вот затопчут. На лице у него не читалось ничего, кроме чистого зла, и это было так страшно даже на телеэкране, что я поежилась. После всего, что он наговорил мне в тюрьме, у меня было ощущение, что мне больше никогда не очиститься. Он пугал меня. Хуже того — я цепенела при одном взгляде на него.

— Джуд, как вы себя чувствуете?

— Джуд, вы виновны?

— Джуд, вы готовы сделать заявление?

Он отстранился от охранника, пытавшегося протолкнуть его вперед, и повернулся к ораве журналистов, которые совали ему в лицо телекамеры и микро- фоны.

— Это пойдет в прямой эфир? — спросил он.

— Да.

Сердце у меня больно заколотилось в груди. Вот сейчас все решится. Как поступит Джуд?

— Я хочу сказать всего одно, — начал Джуд. — Я не убивал Кару Имега. Бог свидетель, я совершенно невиновен. Да, я ее знал, она была мне добрым другом, но Персефона Хэдли, дочь Камаля Хэдли, знает, что я не убивал Кару. Да, я был у Кары дома в тот вечер, но потом за мной зашли Сеффи с приятелем, и я ушел от Кары. Мы с Сеффи провели вместе всю ночь до самого утра, поэтому я не мог этого сделать.

Джуд отвернулся от журналистов — а потом прямо посмотрел в телекамеру. Как будто он смотрел на меня в упор, и разделяло нас только стекло телеэкрана.

— Сеффи, пожалуйста, скажи свое слово, сообщи властям, как все было на самом деле. Неужели ты допустишь, чтобы меня повесили за то, чего я не совершал?

Мне стало тошно — по-настоящему тошно. Какое актерство! Джуд врал до того убедительно, как раз с нужной долей злости и недоумения, что все, кто это видел, наверняка решили, что он говорит сущую правду. А кто, интересно, тот воображаемый друг, с которым я якобы заходила за ним? Зачем кого-то изобретать, чтобы еще сильнее все запутать?

— Что вы с Сеффи делали, когда ушли из дома Кары Имега?

Джуд вздохнул:

— Гуляли, разговаривали, в основном о моем брате Каллуме. Мы решили забыть о прошлом и бороться за то, чтобы посмертно восстановить его доброе имя. Его повесили по ошибке. Вы, Кресты, похоже, решили истребить всю мою семью.

— Джуд, Персефона Хэдли — ваше алиби?

Один из конвоиров тащил Джуда вперед, а он тем временем говорил в батарею микрофонов:

— Да, пожалуй, так и есть. Жаль, конечно, ведь она так и не выступила в мою защиту. Но Сеффи знает, что я этого не делал. Я не мог бы убить человека.

— Как вы думаете, почему она не выступила?

Джуд снова тяжело вздохнул. Вздохи он отработал замечательно.

— Честное слово, не знаю. Мне приходит в голову только одно — она прикрывает своего приятеля, которого мы оставили у Кары, когда ушли. Но она, конечно, не допустит, чтобы меня повесили за то, чего я не делал, такого просто не может быть.

Ощущение было такое, что в голове у меня все схлопывается и отключается. Я видела, слышала, дышала, но не более того. Конвоир потащил Джуда вперед, на этот раз еще настойчивее.

— Джуд, вам известно, кто убил Кару?

Джуд снова отстранился от конвоира и обернулся лицом к журналистам:

— Да, известно. Это был тот, кого Сеффи привела к Каре. Его зовут Эндрю Дорн. Он остался у Кары, когда мы с Сеффи ушли. Попросил у Кары разрешения позвонить, потому что у него сел мобильник. Кара охотно впустила его и разрешила воспользоваться телефоном, поэтому мы с Сеффи оставили его и ушли. Это Эндрю Дорн должен сидеть в тюрьме, а не я.

— Вы убеждены, что это был он?

— Я знаю, что это был он. Сеффи уже говорила мне, что Эндрю Дорн работает на ее отца, Камаля Хэдли, под прикрытием, но я только недавно узнал, что Эндрю Дорн не просто член Освободительного Ополчения, но и один из его лидеров. Очевидно, он какой-то двойной агент, но я не представляю себе, зачем он убил Кару. Может быть, она случайно услышала что-то из его разговора по телефону, что не предназначалось для ее ушей? Знаю только одно: ее убил он, а не я.

Я ахнула — и не я одна. Вспышки зачастили, словно фейерверк. Я чувствовала себя так, словно меня только что переехала фура. Откуда Джуд знает, что Эндрю Дорн работает на моего отца? Тут до меня дошло откуда, и я застонала. Я сама сказала Каллуму после того… после того как убежала от него и прочих из ОО, когда меня похитили. Должно быть, Каллум сказал об этом брату перед смертью. И Джуд одним ловким движением подписал Эндрю Дорну смертный приговор. Теперь Эндрю негде спрятаться. Он все равно что труп. Секретной службе от него после такого никакой пользы, одни крупные неприятности. А Освободительное Ополчение казнит его за предательство, тут нечего и сомневаться. Джуд не только умудрился соскочить с крючка и насадить на него Эндрю, но и устроил все так, что я сама выгляжу трусихой и предательницей. До чего же скользкий тип — хуже оливкового масла на льду. Подставил и Эндрю, и меня — и даже ухом не повел.

— С какой стороны ни взгляни, Эндрю Дорн — предатель и убийца, — продолжал Джуд. — То ли он работает на ОО и предает государство, то ли наоборот — не знаю. Зато знаю, что это он убил Кару. Власти наверняка знают, что это он ее убил, и покрывают его, потому что он их шпион в ОО. Но я не позволю, чтобы меня повесили за то, чего я не делал. Я без боя не сдамся…

Тут Джуда затолкали в фургон и крепко захлопнули дверцы. Тележурналистка обернулась к камере с микрофоном в руке, вид у нее был потрясенный.

— Ну вот, вы все слышали, — начала она. — Сенсационное заявление Джуда Макгрегора по поводу смерти Кары Имега. Он категорически отрицает, что виновен в убийстве, и в доказательство своей невиновности приводит нам имя предполагаемого убийцы. Несомненно, полиция постарается как можно скорее найти этого человека, Эндрю Дорна. Это ошеломляющее…

Я нажала кнопку на пульте и выключила телевизор. Села и стала слушать ревущую тишину, а сердце так и бушевало в груди. Грохот моего страха оглушал. Рот наполнился холодной жидкой желчью. Я вскочила и бросилась в туалет — и едва успела, как меня вырвало, наверное, всем, что я съела за неделю. Пока я мыла рот и руки, в голове мелькали и с треском сталкивались мириады мыслей. Я буду это отрицать. Я буду все отрицать. Но потом я подумала про три газеты и радиостанцию, куда обратилась. У них сохранились записи моих слов и моего голоса, где я говорю примерно то же самое, что сейчас Джуд, хотя никто из них не дал сюжету ход.

Но теперь, несомненно, все изменится.

С моей помощью убийство Кары Имега останется безнаказанным.

С моей помощью убийце Кары Имега все сойдет с рук.

С моей помощью Мэгги Макгрегор не потеряет сына.

С моей помощью Эндрю Дорн оказался у всех на прицеле. Теперь ему всю жизнь придется оглядываться через плечо.

Я сполна рассчиталась с Мэгги. Из-за меня погиб Каллум. Из-за меня Джуд останется жить. Я посмотрела на свои руки — ладонями вверх, пальцы растопырены.

Но с них стекала не вода. Мои руки были омыты кровью.

Снова настали счастливые деньки! Меня больше не обвиняют в смерти… той женщины из Крестов. Дело против меня размякло, будто бумажный платок от соплей. Крестовство в этом году настало рано. А Люк, мой сокамерник, тоже из Освободительного Ополчения, сказал мне, что ОО ждет меня обратно с распростертыми объятиями.

У меня такое чувство, будто меня ждут дома. И это здорово. Но из тюрьмы пока не выпускают. Правда, и накопать достаточно улик, чтобы обвинить в похищении Сеффи, тоже не могут, но не сдаются. Теперь вот обвиняют в принадлежности к ОО, за что автоматически полагается два года за решеткой. Не сомневаюсь, что здесь меня признают виновным. Очень уж им хочется хоть за что-то меня привлечь. Но если буду хорошо себя вести, отбуду всего шесть-восемь месяцев. Даже перспектива провести в тюрьме еще несколько месяцев не мешает мне улыбаться. Утром я купил Daily Shouter и от заголовка на первой полосе весь день так сиял, что губы заныли.

Эндрю Дорн убит.

Все получилось просто лучше некуда. Один готов, на очереди Сеффи с дочкой. И единственная дохлая муха в моей картофельной похлебке с луком — то обстоятельство, что Сеффи живет у моей мамы. До сих пор не могу в это поверить. Я и не знал, пока не увидел Сеффи с мамой по ящику. Но вся эта шумиха вокруг нее наверняка заставит ее съехать. После такого у нее не останется друзей — ни с той, ни с другой стороны. Приятели-Кресты обвинят ее в том, что она обеспечила алиби нулю, обвиненному в убийстве Креста. Они все скажут, что она предала своих. А нули возненавидят ее за то, что она не сразу обеспечила мне алиби, хотя могла. На самом деле я сомневаюсь, что она дала бы делу ход, если бы не изложила свою версию в интервью одной газете и на радио еще до того, как я выступил с заявлением. Думаю, она бы все отрицала, если бы могла, просто опоздала. Слава богу. Я смотрел по ящику в тюрьме, как у мамы на пороге толпятся журналисты из газет и с телекамерами — так и рвутся взять у нее интервью после моих откровений, — но Сеффи не сказала ни слова. Она не стала ни сотрудничать со мной, ни отрицать мою версию. Но от нее этого и не требовалось. За нее все сделали прежние интервью. И хотя она ни разу не упомянула Эндрю Дорна в тех интервью, которые давала до того, как обнародовали мою душераздирающую историю о несправедливом обвинении, это уже неважно. Журналисты постоянно расспрашивали ее об Эндрю Дорне. Насколько они могли судить, как и все остальные, Сеффи была с ним знакома, оставила его в доме Кары, а потом, после смерти Кары, помалкивала, чтобы все замять. Она была виновна в пособничестве. Правда, никому из журналистов не удалось ничего из нее вытянуть. Все адресованные ей вопросы натыкались на гробовое молчание. Красноречивое молчание, лучше всяких обвинений.

От этого молчания на губах у меня играла улыбка и сердце пело. Я поймал тебя, Сеффи. И это только начало. Я тебя поймал.

Надеюсь, ты гордишься мной, Каллум.

Я сделал все это ради тебя.

Эндрю Дорн поплатился за то, что предал нас. И куда бы Сеффи сейчас ни подалась, она останется одна и все встречные и поперечные будут ее презирать. А главное — я еще поквитаюсь с ней, как только выйду на волю. Лучшего результата и не придумаешь.

Правда, мне и этого мало. Зато ждать осталось недолго.

— Нравится, Роуз?

— Янь-янь! — ответила мне Роуз.

— Согласна. — Я с улыбкой повесила оранжевый комбинезончик обратно на вешалку. Оранжевый не ее цвет. Он ей не идет — зато идут все остальные.

Мы пошли купить Роуз новой одежды, потому что она росла как бешеная. Мы с Роуз впервые за долгое время отправились куда-то вместе только для того, чтобы порадоваться обществу друг друга. А после всего, что случилось в последнее время, я не хотела видеться больше ни с кем. Да и права на это не имела. Вернусь в большой мир, когда перед глазами перестанет плясать фотография Кары Имега из газет. Когда воспоминания о том, как я помогла ее убийце остаться безнаказанным, перестанут терзать разум и приходить в страшных снах — тогда и только тогда я буду готова воссоединиться с родом человеческим. А пока надо как-то держаться ради Роуз. Денег у меня было в обрез, но кое на что должно хватить. Раньше, когда у меня были деньги, я не обращала внимания на цены. А теперь я старательно прицениваюсь ко всему. И не помню, когда в последний раз покупала одежду себе. Не то чтобы я любила подобные развлечения, но было бы приятно, если бы финансы оставляли свободу выбора. Я поцеловала Роуз в лоб и пристроила обратно в переноску, пристегнутую к животу, так, чтобы она смотрела вперед и могла высказывать свое мнение об одежде, которую я ей выбираю. Я проверила, что все лямки и ремешки на переноске надежно застегнуты, а Роуз удобно устроилась, и взяла другой комбинезончик, который мне приглянулся. Поцеловала Роуз в макушку. Не удержалась. Может, я еще войду во вкус материнства. Может. Когда перестану чувствовать себя такой никчемной и сломанной.

— А как тебе эти, Роуз? Очаровательные, тебе не кажется?

Наборчик был просто прелесть. Ярко-красный комбинезон в синий цветочек, желтый в красный цветочек и темно-синий — в желтый.

— Янгягя! — забулькала Роуз.

— У тебя отличный вкус, ласточка, — сказала я ей.

— Ты Персефона Хэдли, да?

Услышав собственное имя, я резко обернулась и тут же пожалела об этом.

— Это ты, да? — спросила женщина средних лет у меня за спиной.

И если бы взглядом можно было убить, я бы уже остывала на полу с меловым контуром вокруг тела.

— Из-за тебя этому убийце, Джуду Макгрегору, сойдет с рук убийство одной из нас! — зашипела на меня женщина. — А тебе все равно! Пустышкина подстилка!

Я повесила комбинезончики на место и хотела уйти, но женщина схватила меня за руку и развернула к себе. Вокруг начали собираться другие покупатели. Мои портреты в последние несколько дней печатали во всех газетах, но я, честно говоря, не ожидала, что меня будут узнавать. Краем глаза я видела, что меня стали замечать и другие. Одной рукой я обхватила Роуз, чтобы защитить. И ни слова не сказала. Что тут скажешь?

— Это она!

— Та самая!

— Дочка Камаля Хэдли!

— А это ребенок Каллума Макгрегора, да? Ну, того террориста, которого повесили?..

И еще. И даже хуже. И опять, и снова…

— У меня муж полицейский, — сообщила женщина, которая все начала. — Он говорит, все знают, что ту девушку убил Джуд Макгрегор. А теперь из-за того, что ты тут воду мутишь, никто не сможет добиться, чтобы его признали виновным!

Все улики были косвенные, иначе мы с Джудом уже давно предстали бы перед судом. У полиции не было никаких убедительных улик, ни крови, ни ДНК, одни отпечатки пальцев. Но это я только подумала. И не сказала.

— Неужели ты и правда так сильно ненавидишь всех своих? — спросили меня парень-Крест и его подруга-Крест.

— Малышку жалко. — Еще какая-то девушка показала на Роуз. — С такой матерью, как ты, ей ничего в жизни не светит.

И еще. И даже хуже. И опять, и снова…

Я двинулась прочь, но прямого безопасного прохода не было.

Меня окружили со всех сторон.

— Простите, пожалуйста. — Я попыталась обойти жену полицейского, но она меня не пропустила.

Если бы со мной не было дочки, я бы заставила ее подвинуться. Правда, если бы со мной не было дочки, мне могли сделать больно не только едкими словами. Я протиснулась мимо женщины, и на этот раз она с неохотой дала мне пройти.

— Пустышкина подстилка!

— Шлюха!

— Потаскуха!

— Шалава!

Роуз заплакала.

— Ничего-ничего, крошка, — шепнула я ей на ухо. — Все нормально.

Но на самом деле все было ненормально. И мои слезы, капавшие ей на лоб, наверное, говорили ей об этом яснее всего прочего, что я могла сказать или сделать. Да, так и есть. Я никудышная мать. Роуз было бы лучше без меня. Роуз достойна счастья. А со мной она счастлива не будет. Разве можно быть счастливой со мной?

Надо сделать так, чтобы она была счастлива.

Во всем остальном я потерпела позорную неудачу.

Но хотя бы в этом у меня все получится.

— Послушай меня, Сеффи. Все это не должно заставить тебя опустить руки. Я понимаю, мне легко говорить, но тебе не нужно так корить себя.

— Да, мама.

И вот он опять — этот невыразительный, мертвый голос. Под стать выражению глаз. Я хотела схватить ее, встряхнуть, обнять — что угодно, лишь бы вернуть мою прежнюю Сеффи. Вместо сидевшей передо мной скорбящей, страдающей девочки.

— Как там Калли? — спросила я.

— Нормально. Извини, что не зашла к тебе на этой неделе…

— Сеффи, я прекрасно понимаю, что у тебя было много других забот. И хотя я ценю, что ты навещаешь меня каждую неделю, это не значит, что я не могу в любой момент сама приехать повидать тебя.

Сеффи пожала плечами:

— Я думала, тебе неудобно ехать в наши края.

Я покачала головой. У Сеффи обо мне в чем-то странные представления. Неужели она правда думает, что я какой-то нежный цветок и за порогом своего дома тут же завяну? Неужели она не понимает, что я поеду на край света, чтобы быть рядом с ней, если я ей нужна?

— Сеффи, ты не хочешь ненадолго перебраться ко мне?

Сеффи начала качать головой, и я поспешила добавить:

— Не навсегда. Я знаю, ты предпочитаешь жить у Мэгги. Просто на некоторое время. Я смогу защитить тебя от репортеров и телекамер. Моя охрана их не пропустит.

— Мама, ты не сможешь защитить меня от того, что думают обо мне люди и как ко мне относятся, — печально возразила Сеффи. — Большинство считает, что он это сделал, а благодаря мне ушел от наказания. А те, кто искренне верит, что он невиновен, презирают меня за то, что я не выступила по собственному почину и не сказала полиции, что он был со мной в тот вечер, когда убили Кару Имега.

— На других мне плевать, — сказала я. — Меня интересуешь только ты и Калли-Роуз.

Сеффи посмотрела на меня, и на ее губах появился легчайший намек на улыбку:

— Спасибо.

— Персефона, я серьезно. Мой дом открыт для тебя в любое время дня и ночи. Тебе не надо даже просить.

Сеффи кивнула, склонив голову. Потом снова подняла глаза:

— Как ты думаешь, Джуд это сделал?

— Я знаю слишком мало деталей дела, чтобы выносить обоснованные суждения в ту или иную сторону, — осторожно ответила я. Хотя бы здесь горький опыт чему-то меня научил.

Сеффи снова кивнула, но не ответила.

— Сеффи, солнышко, мне за тебя тревожно. У тебя все хорошо?

Она помотала головой:

— Сейчас нет, но будет.

Я посмотрела на нее и сильно засомневалась. Сеффи всегда была готова встретить жизненные трудности лицом к лицу и ринуться в драку, но сейчас было видно, что она совершенно истощена и вымотана. Искорка в ней погасла.

— Как там Минерва?

Я невольно отвела взгляд. И сразу поняла, что не стоило. Надо было смотреть Сеффи прямо в глаза.

— Она меня ненавидит?

— Она несколько сердита, — осторожно ответила я. — Но ничего, остынет.

— Сомневаюсь. — Сеффи вздохнула. — Она тебе рассказывала, за что злится на меня?

— Без подробностей, — призналась я. — Она говорит, что сказала тебе что-то по секрету, а ты этим воспользовалась. Против нее?

— Я ничем не пользовалась против нее, — возразила Сеффи. — Против себя — возможно, но против нее — нет. У нее из-за меня были неприятности?

— С работы ее не выгнали, хотя к тому шло, если ты это имеешь в виду, — сказала я. — Она считает, что никто, кроме нее, не знает точно, откуда у тебя эта информация. Однако начальник задавал ей кое-какие вопросы. Минни боится, что в ближайшее время ей еще одну передовицу не поручат.

— Если бы она меня возненавидела, я бы ее поняла, — проговорила Сеффи.

Что я могла на это ответить? Ничего.

— Можно я тебе кое-что скажу? — спросила Сеффи после долгой паузы.

— Я слушаю.

— Я… я люблю тебя, мама. Ты же это знаешь, правда? — неожиданно сказала Сеффи.

На глаза мне тут же навернулись слезы. Я отвернулась и ущипнула себя за переносицу — я всегда так делаю, когда начинается мигрень, — но не помогло. Слезы грозили вот-вот хлынуть. Я достала салфетку, высморкалась и пробормотала:

— От этой пыльцы я с ума сойду.

Когда глаза высохли, я увидела, что Сеффи улыбается мне. Она смотрела на меня так, словно впитывала в первый и последний раз. Не знаю, как еще это описать. Вид у нее был такой, будто она со мной прощается.

— Сеффи, ласточка, пожалуйста, позволь мне помочь тебе! — взмолилась я.

— Нет, мама. Сейчас ты ничего не сможешь для меня сделать, — тихо произнесла Сеффи. — И никто не сможет.

Я ужасно волнуюсь за Сеффи. После той истории в торговом центре она почти перестала разговаривать. Сидит у себя или в гостиной и держит Калли на руках так, словно боится выпустить. И выражение ее лица меня пугает. Такое печальное, что сердце разрывается. Такое неподвижное, что я сама каменею, когда смотрю на нее.

Горе словно заперто в ней, и ему никак не выйти наружу. И каждая неудача, каждое слово лишь толкают Сеффи все вниз, вниз, туда, где до нее еще труднее достучаться. Я позвонила своему врачу, он пришел по моей просьбе осмотреть Сеффи. Сеффи не упрекнула меня ни словом. Позволила врачу осмотреть себя, ответила на его вопросы, но не накричала на меня за то, что лезу не в свое дело, а я думала — накричит. Не напустилась на меня за вмешательство в ее жизнь. Не разбушевалась, не закатила скандал — а я так этого хотела, так на это надеялась.

Сеффи не сказала ни слова.

Доктор Моссоп сказал нам, что у нее послеродовая депрессия, и посоветовал свежий воздух, физические упражнения, клубы для мам и детей и легкие транквилизаторы. Сеффи от всего этого отказалась. Она кивнула и сказала: «Да, доктор», как положено, но стоило ему выйти за дверь, как его рекомендации и рецепты полетели в мусор. Я вытащила их оттуда и отоварила в ближайшей аптеке, а потом положила лекарства на кровать Сеффи, чтобы она их точно увидела. Через час я обнаружила нераспечатанные пузырьки в мусоре. Тогда я сдалась. Не стану же я заталкивать их силой ей в горло — и, честно говоря, я не убеждена, что они ей нужны. Транквилизаторы и антидепрессанты многим помогают пережить день, когда у них нет больше ничего, но у Сеффи есть красавица-дочь и все, ради чего стоит жить. Жаль, что я не знаю, как донести это до нее.

Вчера днем заходил Джексон с Сонни и Носорогом. Не успела я открыть дверь, как поняла, что они принесли плохие новости.

— Сеффи дома? — спросил Джексон.

Поскольку Сеффи с Калли на руках спускалась по лестнице у меня за спиной, вопрос оказался ненужным.

— Сеффи, можно с тобой поговорить? — спросил Сонни.

Она жестом показала на дверь в гостиную и ушла туда следом за ребятами. Я нервно помялась на месте, не зная, надо ли оставить их одних или проявить настырность и тоже пойти в гостиную. После всего произошедшего я склонилась ко второму варианту.

Когда я вошла, оказалось, что Сеффи стоит поодаль, у окна. Она все так же держала Калли на руках, и дневное солнце, лившееся в окна, окружало Сеффи и Калли золотым ореолом. В этот миг Сеффи была ошеломляюще прекрасна, словно Мадонна с младенцем с картины великого мастера Возрождения. Сонни, Джексон и Носорог стояли в моей гостиной и переглядывались. Носорог, который, насколько я знала по рассказам Сеффи, почти никогда не подавал голоса, подошел и положил руку ей на плечо. Она удивленно поглядела на него.

— Сеффи, я хочу, чтобы ты знала: я был против, — тихо сказал он.

Тогда Сеффи повернулась лицом к Джексону и Сонни. Я стояла у двери, всеми забытая.

— Джексон, ты хочешь что-то мне сказать? — спросила Сеффи.

— Сеффи, мы не можем больше выступать с тобой, по крайней мере пока. Нас никто не пригласит, если ты будешь у нас вокалисткой.

Сеффи промолчала.

— Это не навсегда, — сказал Сонни. — Подождем, пока шум не уляжется.

Носорог с отвращением покосился на Джексона и Сонни, а потом обратился к Сеффи:

— Они боятся, что нас всех линчуют, если мы выйдем на сцену вместе с тобой. Думают, ты сейчас вне закона, и боятся, что ты и их за собой утащишь.

— А ты сам что думаешь, Носорог? — спросила Сеффи.

— Думаю, они ведут себя как говнюки, но они победили меня большинством голосов.

Сеффи нежно погладила Носорога по щеке, едва касаясь кончиками пальцев.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась, когда его лицо залилось густо-алой краской.

Вроде бы Сеффи говорила мне, что Носорог относится к ней хуже всех в группе. Она совершенно точно говорила, что за все это время он и пяти фраз ей не сказал. Должно быть, я что-то неправильно поняла.

— Сонни, ты согласен с Джексоном? — спросила Сеффи, глядя на него в упор.

К моему удивлению, Сонни тут же весь побагровел. Его взгляд метнулся прочь от Сеффи, он лихорадочно придумывал, что сказать.

— Это же ненадолго, — промямлил он. — Ты, наверное, сможешь продолжать репетировать с нами…

— Ясно, — только и сказала Сеффи.

— У нас нет причин больше не видеться! — взмолился Сонни. — У нас всех. Мы… я по-прежнему хочу, чтобы ты… была с нами.

— Но не настолько, чтобы встать на мою сторону, — ровным голосом проговорила Сеффи.

— Ничего личного… — встрял Джексон.

— Еще бы. — Сеффи пожала плечами. — Не беспокойся, я все понимаю.

— Когда вся эта ерунда уляжется, мы с радостью примем тебя обратно. — В голосе Джексона звучало отчаяние.

— Уйдите, пожалуйста, — сказала Сеффи. — Я очень устала.

Она повернулась и снова уставилась в окно. Я тут же шагнула вперед, чтобы выпроводить этих слизняков из моего дома.

— Она даже не дала нам ничего объяснить, — пожаловался Джексон в прихожей.

— Мы с Сеффи все прекрасно поняли, — ответила я, когда они остановились у двери. — Хорошо, что Сеффи теперь знает, что у нее за друзья.

— Войдите в наше положение, — сказал Сонни.

— Ни за что. У вас даже не хватило вежливости спросить у Сеффи, действительно ли она сделала все то, в чем ее обвиняют, — с отвращением парировала я.

У Сонни сохранились крохи благородства — вид у него стал пристыженный. А Джексон только надулся и выпятил челюсть, словно обиженный школьник. Этому мальчишке требовался вразумляющий шлепок по одному месту, и руки у меня так и чесались ему это обеспечить.

Я повернулась к другому парню.

— Это ведь ты Сонни? — спросила я на всякий случай, чтобы не устроить взбучку не тому.

Он кивнул.

— Я думала, вы с Сеффи в этой вашей группе дружите больше всех, — заметила я.

— Так и есть. Точнее, мы были… — начал Сонни.

— И ты вот так это показываешь? Чуть припекло — и ты бежишь, как заяц, да?

— Нет, вы ошибаетесь, это только пока все не уляжется… — Вялые протесты Сонни тут же сдулись.

— Настанет день, когда кто-нибудь ударит тебя ножом в спину точно так же, как ты сейчас обошелся с Сеффи, — сказала я ему без обиняков. — Только в твоем случае много усилий не потребуется — ты совсем бесхребетный, и нож пройдет насквозь.

Джексон посмотрел на меня исподлобья. Носорог буравил взглядом Джексона и Сонни. А Сонни поглядел мне прямо в глаза — и было видно, что он не собирается оправдываться. Должна воздать ему должное — он проглотил то, что я ему сказала.

— А теперь все вон отсюда. И не возвращайтесь.

Они молча потянулись за порог. Я захлопнула за ними дверь. Все газетные заметки, все журнальные статьи поливали бедную Сеффи позором. Приходила ее мать, уговаривала Сеффи не ломаться под ударами судьбы. По-моему, Сеффи это по крайней мере услышала. Но она не хочет обсуждать, что она думает и что чувствует. И постоянно моет руки. И перед едой, и после. И даже перед тем, как взять Роуз.

Утром я спросила:

— Сеффи, когда мы с тобой сядем и поговорим про Джуда?

— Вашего сына не повесят за убийство Кары Имега. О чем тут еще говорить? — спросила Сеффи.

После чего снова замолчала. Посмотрела на Калли, которую держала на руках, — все тем же странным, немигающим, ничего не выражающим взглядом.

Мне за нее тревожно.

Не просто тревожно. Страшно.

Я чувствую себя полной неудачницей. Сеффи так отчаянно страдает, а я не знаю, что ей сказать. Не знаю, как достучаться до нее. И мне страшно. Минерва всегда была самой сильной из моих дочерей, той, что всегда приземляется на обе ноги. Но Сеффи… Сеффи слушается сердца, а не разума. Я отпустила ее в пансион Чиверс, потому что думала, что жизнь вне дома поможет ей стать крепче. Ей придется полагаться на себя и больше ни на кого. Я думала, она лучше узнает жизнь и людей, если вырвется из тесного кружка своих приятелей из Хиткрофта. И так и получилось.

Пока тот мальчишка не объявился снова. Пока не заманил ее якобы на свидание, а сам похитил — вместе со своими дружками из Освободительного Ополчения. До сих пор не могу понять, как Каллум мог так поступить. Он ведь, похоже, любил мою дочь — и все равно так обошелся с ней. Похитил, унизил, добился от нее секса. Сеффи утверждала, что Каллум не заставлял ее, но дело не в этом. Она была беззащитна, он это знал — и все равно воспользовался ситуацией.

И это называется любовь?

И во что превратилась Сеффи?

Опозоренная, осмеянная, она не может даже из дома выйти, чтобы какой-нибудь идиот не плюнул ей в душу. А все спасибо этому мальчишке, Каллуму. Я очень люблю свою внучку, она мне очень дорога — но и родная дочь тоже. И при этом я вижу, что глаза Сеффи, когда я говорю с ней, постоянно затуманены болью, вижу, что плечи у нее ссутулены, а голова опущена, и ровным счетом ничего не могу сделать, чтобы это изменить. Я бы жизнь отдала, если бы это помогло Сеффи обрести хоть капельку покоя, но ведь не получится. Сеффи движется прямиком к нервному срыву — по крайней мере, мы с Мэгги обе так считаем. Но никто не станет помогать Сеффи, и к тому же теперь у нее такая дурная слава, что она боится и шагу ступить за порог дома Мэгги.

Взять бы Джуда Макгрегора и свернуть ему тощую шею за то, что он сделал с Сеффи и собственной племянницей! Я уверена: все, что он говорил о Сеффи, — ложь. Я не понимаю другого: почему она сама этого не сказала? Почему не стала защищаться? Какую власть он над ней забрал?

Я пыталась звонить Камалю по поводу Сеффи, но он очень занят и ему неинтересно. У него теперь новая жена, новая семья. Мы уже неактуальны. Меня это не особенно задевает, я тоже хочу оставить его в прошлом. Однако меня заботит благополучие дочери. А Сеффи раньше была близка с отцом. Да как он может взять и бросить ее?! Она сейчас словно корабль без руля. Пытается сделать все сама, в одиночку, и ей это не по силам.

Если в ближайшем будущем ей не помочь, я боюсь даже думать, что с ней станется. А я могу лишь напоминать ей, что для нее я всегда рядом.

Как жаль, что я не смогла донести это до нее раньше.

Ты такая прелестная, Роуз. Такая прелестная, что весь этот фиолетовый сумрак вокруг недостоин тебя. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь большего. Я нарядила тебя в мое самое любимое платьице. Оно из кремового атласа, с шелковыми лентами на лифе и длинными пышными рукавами. Это платьице купила тебе бабушка Джасмин. У мамы всегда был хороший вкус. Платье так красиво оттеняет твою бежевую кожу. Ты такая красивая. Я гляжу на тебя, тону в твоих сине-карих глазах и до сих пор не могу поверить, что создала такую драгоценность. Мэгги ушла за покупками, мы с тобой в доме одни. И я рада временному одиночеству. Я улыбаюсь, глядя, как ты жуешь кулачок беззубыми деснами. Обслюнявила всю руку и всю меня. А я только улыбаюсь — не сдержаться.

— Я люблю тебя, Роуз. Я хочу, чтобы ты была счастлива, — шепчу я. — Ты этого заслуживаешь.

И ты могла бы стать счастливой — мы обе могли бы стать счастливыми, если бы нас просто оставили в покое. Но этому не бывать.

Теперь я знаю точно.

Этот мир не предназначен для такого прекрасного создания, как мой ребенок. Я беру тебя на руки и несу вниз, в гостиную. Ты хнычешь. Я целую тебя в лоб, в нос, в губы.

— Тише, крошка. Мама очень тебя любит. Больше самой жизни, — шепчу я тебе в ухо. — Сегодня у меня день рождения, Роуз. И я хочу отметить этот день. Этот день будет только для тебя.

На заднем плане по радио будто по заказу начинает звучать «Дитя радуги». Я улыбаюсь тебе, а ты улыбаешься мне. Я прижимаю тебя к себе, обнимаю так крепко, что ты утыкаешься в меня лицом — в самое сердце, теснее уже никак. Ты начинаешь скулить. Я прижимаю тебя слишком сильно. Прости, милая. Но я не могу отпустить тебя. Я не знаю как. И начинаю подпевать радио — тихо-тихо.

К тому времени, как я умолкаю, ты перестаешь хныкать. Ты такая тихая, Роуз. Тихая-тихая. В комнату входит Мэгги, в руках у нее по пакету с покупками. Я едва различаю ее сквозь пелену слез. Хочу встать, но ноги не слушаются. Смотрю на тебя. Ты такая тихая. Спокойная. Именно этого я и желаю тебе.

Покоя.

— Мэгги, — шепчу я. — Что мне делать? Роуз не дышит.

Я бросаюсь к Калли и выхватываю ее из безвольных рук Сеффи. Калли теплая, но вялая, как тряпичная кукла. Господи боже мой! Я не могу говорить. Слова куда-то испарились, и мой рассудок вот-вот испарится следом. От потрясения у меня все онемело. Но только на миг — на миг, продлившийся целую вечность. Теперь меня, чего доброго, захлестнет паника. Калли!.. Я заставляю себя думать. Думать.

Думать. Надо как-то заставить Калли снова дышать.

Господи, прошу Тебя!

Я знаю, Ты меня слышишь.

Я надеюсь, Ты меня слышишь.

Если Ты есть на небесах…

Я прижимаюсь губами к носу и открытому рту Калли и выдыхаю — заставляю себя действовать мягко, не налегать слишком сильно. У нее же нежные детские легкие. Как бы мне не навредить ей вместо того, чтобы помочь. Я не знаю, что делать. Ужас подкатывает к горлу, словно рвота. Я загоняю его обратно. Но он не желает там оставаться. Меня трясет. Колотит. Отворачиваюсь, чтобы втянуть побольше воздуха, потом снова накрываю губами нос и рот Калли. Выдох. Медленно, плавно.

Кладу два пальца на ее грудь и надавливаю — медленно, ритмично. Нажатие на счет три. Выдох на счет три. Нажатие на счет три. Выдох на счет три. Так правильно? Я делаю все правильно? Я даже не знаю. Может, надо нажимать на счет четыре? А дышать на счет пять? Не знаю. Должна знать. У меня было трое детей — я должна знать. Но не знаю.

Вызвать скорую? Поздно.

Время у Калли на исходе. У всех нас.

Господи, прошу Тебя…

Калли, солнышко, ну давай, у тебя все получится! Дыши, милая! Пожалуйста, дыши!

— Она поправится? — шепчет Сеффи.

Я поворачиваюсь к ней и визжу:

— Сеффи, что ты наделала? Что ты наделала?!

Сеффи смотрит на меня, и все лицо у нее сморщивается. Но мне наплевать. Мне наплевать на нее. Я отворачиваюсь от ее лица, залитого слезами. Если я посмотрю на нее, я ее убью. Сию же секунду. Вот прямо сейчас.

— Она поправится? — кричит Сеффи во весь голос. — Моя малышка поправится?

Я продолжаю выдыхать, силой заталкиваю воздух в Калли, вгоняю в нее жизнь.

Калли-Роуз, солнышко, дыши ради меня!..

Сеффи рядом издает непонятный звук — какое-то резкое бульканье. И в нем звучит странная нота, будто что-то с треском сломалось. Я гляжу на нее. Она смотрит на дочь, и на лице ее такая печаль, какой я в жизни не видела. Что это был за звук — у нее разбилось сердце? Надеюсь.

— Иди вызови скорую! — велю я Сеффи.

Она меня не слышит. Смотрит на Калли и молчит — даже не мигает. Но тихие слезы катятся у нее по щекам и всё прибывают.

Ну давай же, Калли! Вдыхай! Не сдавайся!

Каллум, если ты смотришь на нас, если ты когда-то любил Сеффи, если ты любишь дочку — верни ее нам. Верни ее, пожалуйста, верни!

— Сеффи, что ты наделала?

Калли-Роуз, дыши, ласточка, ради меня! Дыши!

Дыши!!!

Дыши…

Пер. М. Советова.