© ООО «Издательство АСТ», 2024

Жаль, что большинство читателей не поверят в правдивость этой истории. Сюжет ее невероятен, а атмосфера неестественна. Заверения в том, что описанные события действительно происходили, лишь усугубят недоверие. Всем известно, что жизненные факты в художественном произведении невозможны: перо автора только и делает, что приукрашивает правду, а любой вымысел идет во вред материалу. Истинный художник отказался бы от скользкой темы или, на худой конец, сохранил ее с одной-единственной целью: подразнить ближайших друзей. И все же низменный инстинкт толкает вперед, приказывая использовать то, что само идет в руки. Так вот, эту историю поведал один очень старый человек. Целых сорок девять лет он владел заведением под названием «Кромлех армз». Столь архаичное имя носила единственная гостиница в маленькой деревушке, прилепившейся к скалам северовосточного побережья Корнуолла. В наши дни гостиница называется «Кромлех-отель» и находится в других руках. Летом сюда ежедневно приезжают не меньше четырех дилижансов с туристами, и многочисленные гости непременно усаживаются за общий стол в старинной гостиной с низким потолком. Но я говорю о том далеком времени, когда деревня еще была тихим рыбацким местечком, неведомым даже самым подробным путеводителям.

Теплым летним вечером мы с хозяином сидели на скамейке возле стены – как раз под решетчатыми окнами – и с удовольствием потягивали из глиняных кружек слабое пиво. Он рассказывал, я слушал. Во время долгих пауз, когда старик замолкал, чтобы в очередной раз лениво затянуться трубкой, а потом набрать в грудь побольше воздуха, до слуха доносилось бормотание океана. Порой сквозь высокопарный слог далеких мощных валов пробивался смех небольшой юркой волны – казалось, любопытная проказница подкралась специально, чтобы послушать неторопливое повествование.

Первой ошибкой, которую совершили Чарлз Сибон, младший партнер действующей в Лондоне и Ньюкасле фирмы «Сибон и сын, гражданские инженеры», и Миванвей Эванс, дочка преподобного Томаса Эванса, пастора пресвитерианской церкви из Бристоля, стала чересчур ранняя женитьба. Когда молодые люди впервые встретились на скалах в двух милях от «Кромлех армз», Чарлзу было двадцать, а Миванвей едва исполнилось семнадцать. Молодой мистер Сибон пришел в деревню пешком и решил провести день-другой, исследуя живописный каменистый берег, а отец Миванвей снял на лето расположенный неподалеку сельский дом.

Рано утром (как известно, в двадцать лет мы полны энергии и спешим основательно размяться еще до завтрака) Чарлз лежал на скале и смотрел вниз – туда, где белые волны мерно накатывали на гладкие черные валуны. Внезапно из воды возникло некое очертание. Значительное расстояние не позволило рассмотреть видение во всех подробностях, однако одеяние подсказывало, что фигура принадлежит особе женского пола. Поэтически настроенный ум тут же преподнес образ Венеры – или Афродиты, как предпочитал называть богиню джентльмен с тонким вкусом. Он увидел, как античная статуя исчезла за мысом, но все-таки решил подождать. Минут через десять – пятнадцать незнакомка появилась снова, уже одетая по моде шестидесятых годов нашего века, и направилась в его сторону. Спрятавшись за камнями, Чарлз наблюдал, как девушка поднималась по крутому склону – чрезвычайно стройная и хорошенькая даже на взгляд человека более требовательного, чем неискушенный двадцатилетний юноша. Морская вода – если ошибаюсь, пусть меня поправят – вряд ли способна заменить щипцы для завивки волос, однако локонам младшей мисс Эванс соленые брызги придали особую восхитительную упругость. Природа щедро и со вкусом наложила на личико розовые, жемчужные и сливочные тона, а большие детские глаза смотрели на мир так, словно искали повод наполнить смехом очаровательный пухлый ротик. Застывшее в изумленном восхищении лицо Чарлза оказалось весьма приятной и подходящей находкой. Из слегка приоткрытых губ вырвался изумленный возглас. Удивление сменилось веселым смехом, потом на лице появился густой румянец. И вот наконец мисс Эванс внезапно рассердилась, как будто конфуз случился по вине незнакомца, – позиция, весьма характерная для женщин. И под суровым негодующим взглядом Чарлз действительно почувствовал себя неловко, неуклюже поднялся и начал робко извиняться, сам не понимая, по какому поводу: то ли потому, что вообще пришел на скалы, то ли потому, что рано встал.

Младшая мисс Эванс милостиво кивнула, показывая, что извинения приняты, и проследовала своим путем, а Чарлз продолжал ошеломленно смотреть ей вслед до тех пор, пока долина не приняла нимфу в свои объятия и не укрыла зеленым пологом деревьев.

С этого все и началось. Я говорю о Вселенной, с точки зрения Чарлза и Миванвей.

Спустя полгода они стали мужем и женой, а если говорить точнее, очень молодым мужем и совсем юной женой. Сибон-старший советовал не спешить со свадьбой, однако отступил под нетерпеливым напором младшего партнера. Преподобный мистер Эванс, как это обычно случается с богословами, располагал щедрым набором незамужних дочерей и скромным доходом. Лично он не видел необходимости откладывать бракосочетание.

Медовый месяц было решено провести в Нью-Форесте, что оказалось следующей серьезной ошибкой. В феврале Нью-Форест навевает тоску, а молодожены к тому же выбрали самое уединенное место, какое только можно было придумать. Две недели в Париже или Риме принесли бы куда больше пользы. Пока еще мистеру и миссис Сибон не о чем было говорить, кроме любви, а эту тему они всю зиму упорно обсуждали и устно, и письменно. На десятый день медового месяца Чарлз зевнул, и из-за этой ужасной оплошности Миванвей целых полчаса тихо проплакала в своей комнате. Вечером шестнадцатого дня Миванвей неожиданно для себя почувствовала странное раздражение (как будто пятнадцать холодных промозглых дней в Нью-Форесте не могли сами по себе вызвать недовольство) и попросила супруга не портить ей прическу. От изумления Чарлз утратил дар речи, удалился в сад и поклялся перед звездами, что больше никогда в жизни не прикоснется к волосам жены.

Еще до начала медового месяца пара совершила третью невероятную глупость. Подобно многим молодым и безумно влюбленным людям, Чарлз попросил избранницу назначить ему испытание. Душа требовала великих, благородных деяний, способных в полной мере продемонстрировать безусловную преданность. Конечно же, он имел в виду победу над страшными драконами, хотя, возможно, и сам этого не понимал. Миванвей тоже первым делом вспомнила о драконах, но, к несчастью, запасы этих полезных существ давно истощились, а потому Чарлзу было приказано бросить курить. Миванвей посоветовалась с любимой сестрой, и ничего лучше девушки придумать не смогли. Младший мистер Сибон побледнел от ужаса и попросил назначить подвиг, более достойный Геракла, потребовать жертвы более кровавой. Но Миванвей сохранила непреклонность и заявила, что даже если новая задача и возникнет, данное испытание все равно сохранит силу, после чего закрыла тему с очаровательным высокомерием, достойным самой Марии Антуанетты.

С этого дня табак, добрый ангел всех мужчин, больше не приходил на помощь, чтобы преподать Чарлзу урок терпения и благожелательности, и постепенно беззащитной душой завладели дурные склонности: вспыльчивость и эгоизм.

Молодожены поселились в пригороде Ньюкасла, что также оказалось неудачным выбором: отныне круг общения ограничивался немногочисленными семейными парами средних лет, и супругам пришлось рассчитывать исключительно на собственные возможности. Они мало знали жизнь, еще меньше знали друг друга и совсем не знали самих себя. Конечно, часто случались размолвки, а каждая ссора все больше углубляла незаживающую рану. К сожалению, рядом не оказалось доброго опытного друга, способного снисходительно посмеяться над наивностью обоих. Миванвей прилежно записывала невзгоды в толстый дневник и оттого чувствовала себя еще хуже. Страдания становились столь нестерпимыми, что уже через десять минут хорошенькая глупая головка падала на пухлую ладошку, и тетрадь, самым подходящим местом для которой был, конечно, камин, насквозь промокала от слез. А Чарлз, закончив работу и распустив по домам клерков, медлил в темной унылой конторе и раздувал пустяки до размеров серьезных неприятностей.

Конец пришел однажды вечером, после обеда, когда в пылу нелепой ссоры Чарлз ударил Миванвей. Как и следовало ожидать, он тут же горько пожалел о постыдном, недостойном джентльмена поведении. Единственным оправданием греховной несдержанности может служить то обстоятельство, что хорошенькие девушки, которых с детства баловали окружающие, порой ведут себя весьма раздражающим образом. Миванвей бросилась в свою комнату и заперлась. Чарлз поспешил следом, чтобы извиниться, однако опоздал: дверь захлопнулась как раз перед его носом.

На самом деле прикосновение было совсем легким: мускулы парня опередили мысли. Но эмоциональная Миванвей восприняла происшествие как нападение, удар. Так вот до чего дошло! Вот чем заканчивается любовь мужчины!

Добрую половину ночи она провела в беседе со своим драгоценным дневником и в результате утром спустилась вниз в еще более плачевном состоянии. Чарлз всю ночь мерил шагами улицы Ньюкасла, что тоже пользы не принесло. Жену он встретил извинениями пополам с оправданиями – тактика ошибочная. Миванвей, разумеется, уцепилась за оправдания, и ссора возобновилась. Она заявила, что ненавидит его. Он заметил, что она никогда его не любила, а она ответила, что он никогда не любил ее. Если бы в доме оказался кто-нибудь, способный стукнуть обоих лбами и предложить сытный завтрак, скандал бы немедленно угас, однако сочетание бессонной ночи с пустыми желудками возымело катастрофическое действие. Умы порождали ядовитые слова, и каждый верил всему, что говорит. Днем Чарлз отплыл из Гулля на корабле, отправлявшемся в Кейптаун, а Миванвей тем же вечером вышла из дилижанса в Бристоле и явилась в отчий дом с двумя чемоданами и кратким известием о том, что навсегда рассталась с супругом. На следующее утро каждый из глупцов был готов произнести самые нежные из существующих на свете слов, однако следующее утро опоздало примерно на сутки.

Спустя еще восемь дней у побережья Португалии корабль Чарлза наткнулся в тумане на скалу, и, по сообщениям, все пассажиры погибли. Миванвей прочитала в скорбном списке имя мужа. Ребенок, который уже рос под сердцем, умер, а она поняла, что любила глубоко и больше никогда полюбить не сможет.

Судьба, однако, проявила милосердие: Чарлза и еще одного счастливчика подобрало небольшое торговое судно. Спасенные оказались в Алжире. Там молодой человек узнал о своей гибели и решил оставить известие без опровержения. С одной стороны, такое положение устраняло угнетавшую душу материальную проблему. Он не сомневался, что отец передаст невестке небольшой капитал сына – не исключено даже, что с некоторой прибавкой, – и при желании Миванвей сможет снова выйти замуж. Обиженный супруг считал, что жена не испытывает к нему теплых чувств, а известие о трагическом кораблекрушении восприняла с чувством облегчения. Что ж, раз так, он начнет новую жизнь и постарается забыть о прошлом.

Чарлз продолжил путь в Кейптаун, где вскоре сумел достичь убедительных успехов и занял превосходное положение. Колония активно развивалась, толковые инженеры требовались повсюду, а наш герой знал свое дело. Жизнь с каждым днем становилась все интереснее и полнее. Суровая, опасная работа во внутренних районах страны вполне его устраивала, и время летело быстро.

Однако, рассчитывая забыть Миванвей, он не принял во внимание собственный характер, в основе которого лежало благородство истинного английского джентльмена. Расхаживая по пустынным вельдам, Чарлз мечтал о далекой возлюбленной. Воспоминания о хорошеньком личике и звонком смехе не стирались и упорно преследовали днем и ночью. Порой он ругал строптивую девчонку, но это случалось лишь от глубокой тоски, а по-настоящему проклинал только себя и собственную глупость. Расстояние превратило вспыльчивость и непокорность жены в достоинства, а если считать женщин не ангелами, а живыми существами, то следует признать, что одинокий странник потерял исключительно милую, заслуживающую любви подругу. Ах, если бы она была рядом – сейчас, когда он повзрослел и из неразумного самолюбивого мальчишки превратился в мужчину, способного в полной мере оценить радости семейной жизни. Эта мысль часто посещала Чарлза, когда он курил, сидя возле палатки, и сожалел, что видит не те звезды, которые смотрят на любимую с небес далекой Англии. Молодежь не сознает, что с годами мы становимся более сентиментальными – во всяком случае, некоторые из нас, причем не самые глупые.

Однажды ему приснилось, что она подошла и протянула руку. Чарлз сжал ладонь, и супруги попрощались. Оба стояли на той самой скале, где встретились впервые, и кому-то предстоял долгий путь, вот только Чарлз не понял, кому именно.

В городах люди привыкли смеяться над сновидениями, но вдали от цивилизации мы внимательнее прислушиваемся к тем странным сказкам, которые нашептывает нам природа. Утром Чарлз вспомнил о сне.

– Она умирает, – сказал он себе, – и хочет проститься.

Он решил немедленно вернуться в Англию; может быть, если поторопиться, еще удастся ее поцеловать. Однако в тот же день уехать не удалось, потому что предстояло закончить работу, а Сибон, профессионал своего дела, понимал, что дело бросать нельзя, даже если сердце разрывается. Поэтому он задержался на пару дней, а в третью ночь снова увидел возлюбленную: теперь Миванвей лежала в той самой маленькой часовне в Бристоле, где они так часто вместе бывали по воскресеньям. Он слышал, как отец-священник читал над дочерью погребальную молитву, а любимая сестра сидела рядом и тихо плакала. Стало ясно, что спешить уже незачем, и Чарлз остался, чтобы основательно и добросовестно закончить работу, а потом со спокойной совестью вернуться в Англию. Очень хотелось снова оказаться в Корнуолле, в маленькой деревушке, и постоять на том утесе, где впервые увидел любимую.

Прошло несколько месяцев, и Чарлз Сибон, или Чарлз Деннинг, как он теперь себя называл, обветренный, загорелый и почти не похожий на себя прежнего, явился в «Кромлех армз», как и шесть лет назад, с рюкзаком за плечами и попросил комнату, пояснив, что задержится в деревне на несколько дней.

Вечером он отправился на берег и в сумерках добрался до живописного нагромождения камней, которое склонные к фантазиям жители Корнуолла окрестили «Ведьминым котлом». Именно с этого места он когда-то увидел выходящую из воды Миванвей.

Чарлз вытащил изо рта трубку, прислонился спиной к скале, похожей на лицо старого друга, и посмотрел на узкую, едва различимую в тусклом свете тропинку. Трудно сказать, сколько времени прошло, прежде чем внизу, у самой воды, показалась фигура Миванвей: она поднялась и остановилась перед ним.

Чарлз не испугался. Он почти ждал этой встречи. Появление возлюбленной венчало бесчисленные сны. Сейчас она выглядела старше и полнее, чем в воспоминаниях, но от этого еще прекраснее.

Он надеялся, что супруга заговорит, но она лишь подняла печальный взор и скрылась в сумерках. Чарлз стоял в тени скал без движения и смотрел вслед.

Если бы, вернувшись в гостиницу, он дал себе труд обсудить происшествие с хозяином или хотя бы проявил готовность слушать – старик любил посплетничать, – то непременно узнал бы немало интересного. Оказывается, не так давно в эти края приехала молодая вдова по имени миссис Сибон в сопровождении незамужней старшей сестры. Дамы сняли небольшой дом в долине, примерно в миле от деревни. Каждый вечер миссис Сибон непременно совершала одинокую прогулку к морю и обратно – всегда по одной и той же крутой тропинке, мимо «Ведьминого котла».

А если бы Чарлз последовал за фигурой Миванвей в долину, то увидел бы, что, едва миновав «Ведьмин котел», та бросилась бежать и бежала до самого дома, а у порога, едва дыша, почти упала на руки другой фигуры, поспешно вышедшей навстречу.

– Дорогая, – забеспокоилась старшая из сестер, – ты дрожишь как осиновый лист! Что случилось?

– Я его видела, – с трудом вымолвила Миванвей.

– Кого?

– Чарлза.

– Чарлза! – повторила сестра и взглянула почти с испугом, как на сумасшедшую.

– То есть его призрак, – пояснила миссис Сибон с благоговейным ужасом. – Он стоял в тени скалы, в том самом месте, где мы впервые встретились. Выглядел постаревшим и усталым, а смотрел – о, Маргарет! – смотрел с такой горькой укоризной…

– Милая, – заговорила мисс Эванс, уводя сестру в комнату, – ты переутомилась. Не надо было возвращаться в этот дом.

– О, я совсем не испугалась! – воскликнула Миванвей. – Каждый вечер ждала встречи и рада, что он наконец пришел. Может быть, появится еще раз, и тогда я обязательно попрошу прощения.

На следующий день, едва спустились сумерки, вопреки настойчивым просьбам сестры остаться дома и отдохнуть Миванвей снова отправилась на свою обычную прогулку, а Чарлз в тот же вечерний час вышел из гостиницы.

И опять Миванвей увидела его стоящим в тени скалы. Джентльмен твердо решил, что, как только видение появится, обязательно заговорит, но стоило молчаливой фигуре остановиться рядом и взглянуть печальными глазами, самообладание тут же его покинуло.

Он ни на миг не усомнился, что стоит лицом к лицу с материализованным образом любимой жены. Мы привыкли смеяться над чужими призраками, считая их фантазиями больного воображения, но свои узнаем мгновенно и безошибочно. К тому же на протяжении целых пяти лет Чарлз Сибон общался с людьми, твердо верившими, что мертвые живут рядом. Однажды, собравшись с духом, он почти заговорил, но в тот же миг фигура возлюбленной отпрянула, и с пересохших губ слетел лишь слабый вздох. Как и в прошлый раз, видение спустилось в долину и скрылось из виду.

Однако в третий вечер оба явились на место встречи, вооруженные непоколебимой решимостью.

Чарлз заговорил первым. Как только печальный призрак приблизился и окинул его грустным взглядом, он вышел из тени и остановился на тропинке.

– Миванвей!

– Чарлз! – отозвался призрак.

Оба говорили подобающим случаю шепотом и с тоской смотрели друг на друга.

– Ты счастлив? – спросила Миванвей.

Вопрос может показаться достойным дурного фарса, однако не стоит забывать о том, что молодая леди выросла в семье священника старой закалки и с детства впитала убеждения, которые в те времена еще не считались устаревшими.

– Настолько, насколько заслуживаю.

Печальный ответ отозвался в сердце Миванвей новой болью: ведь она поняла слова по-своему.

– Как можно быть счастливым, потеряв тебя? – продолжал Чарлз.

Подобный ход мысли обнадеживал прежде всего потому, что освобождал от мучительной тревоги за будущее любимого. Пусть сейчас он и переживал острые страдания, но впереди брезжила надежда. К тому же слова звучали весьма приятно, а я вовсе не убежден, что легкий флирт с призраком мужа пугал молодую вдову.

– Сможешь ли ты простить меня? – спросила Миванвей.

– Простить тебя?! – изумленно воскликнул Чарлз. – Нет, это я должен молить о прощении! Вел себя, как последний глупец, как чудовище, недостойное твоей любви.

Призрак оказался истинным джентльменом, и Миванвей окончательно забыла о страхе.

– Виноваты оба, – возразила она, и в этот раз голос прозвучал более уверенно. – Но я особенно. Обижалась, словно капризный ребенок, и не понимала, насколько глубоко любила.

– Ты меня любила! – повторил призрак Чарлза таким тоном, как будто слова приносили умиротворение.

– А разве ты сомневался? – спросил призрак Миванвей. – Никогда не переставала любить и буду любить вечно.

Призрак Чарлза бросился навстречу, чтобы заключить призрак Миванвей в объятия, однако тут же остановился.

– Благослови, прежде чем уйдешь. – Сняв шляпу, мистер Сибон опустился на колени. Миванвей грациозно склонилась, собираясь исполнить просьбу, и в этот миг заметила на траве посторонний предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался не чем иным, как яркой пенковой трубкой. Ошибки быть не могло даже при обманчивом вечернем освещении: трубка лежала на том самом месте, куда Чарлз уронил ее, падая на колени.

Чарлз проследил за взглядом любимой и сразу вспомнил о давнем запрете на курение.

Не задумываясь о тщетности действия, а тем более о неизбежном откровенном признании, он инстинктивно схватил трубку и сунул на место, в карман. В это мгновение Миванвей оказалась во власти множества противоречивых чувств: понимание и растерянность, страх и радость одновременно атаковали ослабевший разум. Она смутно ощущала, что должна что-то сделать – то ли засмеяться, то ли заплакать, то ли закричать. Первым пришел смех. Раскаты неудержимого хохота сотрясали скалы, и Чарлз успел вскочить как раз вовремя, чтобы поймать возлюбленную в тот момент, когда она без чувств упала в его объятия.

Прошло десять минут. Мисс Эванс услышала тяжелые шаги, подошла к двери, увидела, как призрак Чарлза Сибона не без труда несет к порогу бездыханное тело сестры, и, что вполне естественно, чрезвычайно встревожилась. Впрочем, напоминание о стаканчике бренди прозвучало вполне по-человечески, а необходимость немедленно заняться здоровьем Миванвей не позволила сосредоточиться на вопросах, угрожавших целостности рассудка.

Чарлз отнес супругу в спальню и положил на кровать.

– Оставлю ее на ваше попечение, – шепнул он мисс Эванс. – Будет лучше, если бедняжка не увидит меня до полного выздоровления. Шок оказался слишком сильным.

Мистер Сибон сидел в темной гостиной нестерпимо долго – во всяком случае, так ему показалось. Наконец мисс Эванс вернулась.

– Все в порядке, – послышались долгожданные слова.

– Пойду к ней! – вскочил Чарлз.

– Но сестра лежит в постели! – возмущенно воскликнула мисс Эванс.

Чарлз рассмеялся, и леди слегка смутилась:

– Ох, ах… да, конечно. Пожалуйста.

Оставшись в одиночестве, мисс Эванс опустилась в кресло и попыталась убедить себя, что все происходящее – реальность, а не причудливый сон.

Мы с Ричардом Данкерманом считали себя старыми школьными приятелями. Правда, с одной серьезной оговоркой: если джентльмен из шестого класса, который каждое утро являлся в цилиндре и перчатках, и «позор четвертого класса» в шотландской кепке вообще могут каким-то образом рассматриваться как единое целое. Надо честно признаться, что в те далекие годы между нами существовала определенная холодность. Причиной послужила песенка, которую я сочинил в память некоего печального события, связанного с празднованием начала каникул:

Адресат ответил автору достойными произведения тумаками, что, разумеется, отнюдь не способствовало сближению. И все же жизнь распорядилась так, что нам довелось лучше узнать друг друга. Я посвятил себя журналистике, в то время как Ричард долгие годы безуспешно занимался адвокатурой и драматургией, пока однажды весной, к всеобщему изумлению друзей и знакомых, не сочинил лучшую пьесу сезона – абсолютно неправдоподобную комедию, полную живого чувства и веры в доброту. А спустя примерно пару месяцев после премьеры он познакомил меня с Пирамидом, эсквайром.

В те дни я был в очередной раз влюблен. Молодую леди звали, если не ошибаюсь, Наоми, и мне очень хотелось с кем-нибудь о ней поговорить. Дик имел репутацию джентльмена, проявляющего разумный интерес к чужим сердечным делам. Он позволял влюбленному битый час изливать душу, а сам тем временем что-то записывал в толстую тетрадь с красной обложкой, на которой значилось: «Книга банальностей». Конечно, все рассказчики понимали, что их используют в качестве сырья для драматических произведений, но, пока хозяин позволял беспрепятственно говорить и внимательно слушал, мы возражений не имели. А потому я надел шляпу и отправился к мистеру Данкерману.

С четверть часа мы болтали о мелочах, после чего я приступил к изложению основной темы. Должным образом воспев красоту и безупречность любимой, перешел к собственным переживаниям: поведал, что считать любовью прежние поверхностные увлечения мог только наивный безумец, пылко заверил, что больше никогда в жизни не смогу никого полюбить, и, наконец, высказал желание умереть с заветным именем на устах. В этот момент слушатель пошевелился. Я решил, что Дик встал, чтобы, как всегда, взять с полки «Книгу банальностей», и замолчал в ожидании, однако он подошел к двери и впустил в комнату самого большого и красивого из всех черных котов, которых мне довелось повстречать в жизни. С тихим урчанием кот прыгнул к хозяину на колени, сел прямо и посмотрел мне в глаза. Я продолжил рассказ.

Через несколько минут Дик перебил вопросом:

– Кажется, ты говорил, что ее зовут Наоми?

– Да, – подтвердил я. – А что?

– О, ничего особенного. Просто сейчас почему-то прозвучало совсем другое имя.

– Какое же? – изумленно воскликнул я.

– Инид.

Оговорка показалась удивительной, потому что Инид я не встречал уже несколько лет и совсем забыл о ее существовании. Тем не менее блестящий монолог как-то сразу потускнел. После очередной дюжины фраз Дик снова остановил:

– Кто такая Джулия?

Я начал злиться. Джулия служила кассиршей в муниципальной столовой и почти заманила меня, тогда еще совсем неопытного юнца, в свои сети. Внезапно бросило в жар от воспоминаний о тех безумных признаниях, которые я хрипло изливал в напудренное ухо, одновременно сжимая на прилавке влажную руку.

– Я действительно сказал «Джулия»? Не шутишь?

– Не шучу. Ты только что произнес это имя. Не переживай, называй как хочешь, я отлично понимаю, кого ты имеешь в виду.

Но пламя в душе окончательно погасло. Я упорно пытался высечь искру, но всякий раз, едва доводилось встретить зеленый взгляд неподвижного черного зверя, жалкий огненный язычок тут же задыхался. Представил волнение, которое постигло меня в тот момент, когда в зимнем саду рука Наоми случайно коснулась моей руки, и спросил себя, не таился ли в движении холодный расчет. Вспомнил, как терпеливо она обращалась с глупой неряшливой старухой, которую представила как свою мать, и усомнился, настоящая ли это мать или нанятая по случаю. Вообразил корону золотисто-каштановых волос в ту минуту, когда непослушные волны целовало солнце, и почему-то захотел удостовериться, что вся эта роскошь – настоящая.

Однажды удалось схватить разлетающиеся мысли с достаточной твердостью, и я сказал, что, по моему глубокому убеждению, хорошая женщина ценнее алмаза. Но тут же прозвучала банальная оговорка – причем слова выскочили как-то сами собой, без участия мысли, – что, к сожалению, найти такую нелегко.

После этого я замолчал и попытался вспомнить, что говорил своей юной леди накануне и не связал ли себя случайно какими-нибудь серьезными обязательствами.

Из неприятной задумчивости вывел голос Дика.

– Нет, – произнес он. – Ничего не получится. Я так и думал, что не сможешь. Никто не может.

– Кто не может? И что не может? Откуда эта дурацкая манера изъясняться загадками? – возмутился я и почему-то жутко разозлился на Дика Данкермана, на черного кота, на самого себя и на весь мир.

– Какой смысл говорить о любви и о чувствах вообще в присутствии старика Пирамида? – в свою очередь, спросил Дик, поглаживая круглую голову. Кот встал и выгнул спину.

– При чем здесь твой чертов кот? – вспылил я.

– К сожалению, не могу сказать, потому что и сам не знаю. Но факт налицо. На днях забежал старик Леман и, как обычно, начал в своем духе распинаться об Ибсене, судьбах человечества, социалистической идее и тому подобной ерунде – ты знаешь, как его заносит. Пирамид неподвижно сидел на краю стола и смотрел на него точно так же, как несколько минут назад смотрел на тебя. Не прошло и получаса, как Леман пришел к выводу, что без идеалов общество будет чувствовать себя гораздо лучше, а судьбы человечества не что иное, как тлен. Он убрал со лба свои длинные волосы и заговорил так, словно его подменили.

«Мы рассуждаем о мире высокомерно, словно являемся венцом творения, – заключил он. – Иногда, слушая собственные монологи, начинаю уставать. Да-да! Ведь всем известно, что рано или поздно человечество может окончательно вымереть, и на его место придут другие насекомые – точно так же, как когда-то мы сами вытеснили тех, кто существовал до нас. А что, если земля перейдет во владение племени муравьев? Они живут сообществом и обладают особыми умениями, недоступными людям. Если в процессе эволюции муравьям удастся увеличиться в размерах и отточить ум, то не исключено, что они составят мощную конкуренцию».

Странно слышать такие слова от старины Лемана, правда?

– А почему ты назвал кота Пирамидом? – поинтересовался я.

– Не знаю, – пожал плечами Дик. – Наверное, потому, что он выглядел таким старым. Имя пришло само собой.

Я склонился и заглянул в огромные зеленые глаза. Пирамид, ни разу не моргнув, неподвижно смотрел на меня. Вскоре в душе родилось жуткое ощущение: бездонные колодцы времени неумолимо затягивали в неведомую глубину. Казалось, перед этими бесстрастными глазами прошла панорама столетий, вместившая любовь, надежды и желания человечества; все вечные истины, отвергнутые как фальшь; все непогрешимые верования, считавшиеся спасительными до тех пор, пока не обнаруживалось их греховное начало. Странное черное существо росло и росло, постепенно заполняя всю комнату, а мы с Диком превратились в парящие по воздуху тени.

Я заставил себя рассмеяться, хотя смех лишь частично развеял чары, и спросил Дика, где он раздобыл своего приятеля.

– Нигде. Пирамид сам меня нашел, – пожал плечами Данкерман. – Явился полгода назад, поздним вечером. В то время удача от меня отвернулась. Две пьесы, на которые я возлагал надежды, одна за другой с треском провалились – ты, наверное, помнишь, – и сама мысль о том, что какой-нибудь театр снова примет мое сочинение, казалась абсурдной. Старый Уолкотт заявил, что в данных обстоятельствах я не имею права связывать Лиззи обязательствами, а потому должен уйти и дать ей шанс меня забыть. Я с ним согласился и остался в мире совсем один, с кучей долгов. Жизнь представлялась сплошным мраком. Не боюсь признаться, что в тот самый вечер я твердо решил покончить с неприятностями раз и навсегда. Зарядил револьвер и положил на стол. Рука уже потянулась к холодному металлу, когда послышался странный звук: казалось, в коридоре кто-то скребется. Поначалу я не придал этому значения, однако «кто-то» проявил настойчивость, и, чтобы прекратить раздражающий шум, я встал и открыл дверь. Он вошел.

Запрыгнул на стол, уселся возле заряженного револьвера и уставился на меня. Я отодвинул стул, тоже сел и начал смотреть на него. Спустя несколько минут пришло письмо, сообщавшее, что в Мельбурне корова насмерть забодала человека, чьего имени я даже ни разу не слышал. По его завещанию три тысячи фунтов отходили к моему дальнему родственнику, который мирно скончался восемнадцать месяцев назад, оставив меня своим единственным представителем на этом свете и наследником. Я убрал револьвер в нижний ящик.

– Как по-твоему, Пирамид не согласится погостить у меня хотя бы недельку? – неуверенно поинтересовался я и погладил кота, который добродушно мурлыкал у Дика на коленях.

– Возможно, когда-нибудь попозже, – ответил приятель, но к этому моменту, сам не знаю почему, я уже успел пожалеть о неосторожной шутке.

– Я привык разговаривать с ним, как с человеком, – признался Дик. – Нередко мы даже обсуждаем самые серьезные вопросы. Больше того, последнюю пьесу считаю результатом сотрудничества: она в большей степени его, чем моя.

Слова Данкермана могли бы показаться странными, даже болезненными, если бы всего несколько минут назад кот не сидел напротив, пристально глядя мне в глаза. Это обстоятельство заставило слушать с обостренным интересом.

– Поначалу пьеса получилась довольно циничной, – продолжал Данкерман. – Правдивое изображение определенной части общества, какой я ее знал и понимал. С художественной точки зрения вышло неплохо, а вот коммерческий успех вызывал серьезные сомнения. В третий вечер после явления Пирамида я вытащил сочинение из ящика письменного стола и принялся перечитывать; кот сидел на ручке кресла и внимательно смотрел на страницы.

Ничего лучше мне до сих пор написать не удавалось. В каждой строчке сквозило глубокое понимание жизни, и я с искренним восторгом перечитал пьесу еще раз. И вдруг рядом раздался голос: «Очень, очень умно, друг мой. Невероятно проницательно. Твое произведение вполне достойно сцены. Дело за малым. Необходимо всего лишь вывернуть сюжет наизнанку, превратить все эти горькие правдивые речи в изъявление благородных чувств, убить в последнем акте помощника министра иностранных дел (он никогда не пользовался популярностью), а парня из Йоркшира оставить жить. Ну а еще было бы неплохо позволить падшей женщине преобразиться из-за любви к герою, уехать в далекие края и, надев черное платье, помогать бедным».

Я с негодованием обернулся, чтобы посмотреть, кто говорит. Мнение подозрительно напоминало брюзжание директора театра. Но в комнате никого не оказалось, кроме нас с котом. Получалось, что я разговаривал сам с собой, вот только голос звучал как-то странно.

«Преобразиться из-за любви к герою! – воскликнул я презрительно, поскольку отказывался верить, что спорю сам с собой. – Но ведь безумная страсть к этой особе и губит его жизнь!»

«А заодно погубит и пьесу, – ответил голос. – Британский драматический герой не имеет права на страсть. Единственное, что ему доступно, – это чистое и почтительное преклонение перед честной, искренней английской девушкой (произносится как «дыэвошка»). Берешься писать, а до сих пор не знаешь канонов своего искусства».

«К тому же, – настаивал я, игнорируя мнение оппонента, – женщины, рожденные и воспитанные в пороке, за тридцать лет жизни глубоко впитавшие атмосферу греха, в принципе не способны измениться».

«Но эта изменилась, вот и все! – последовал резкий ответ. – Отправь ее слушать орган».

«Но как художник…» – запротестовал я.

«Навсегда останешься неудачником! – перебил неизвестный. – Дорогой мой, твои пьесы, окажись они высокохудожественными или малохудожественными, все равно через несколько лет будут забыты. Дай миру то, что он хочет, и взамен получишь то, чего хочешь ты. Пожалуйста, если намерен жить дальше, прислушайся к совету».

Вот так, под неослабным надзором Пирамида, я изо дня в день переворачивал наизнанку уже готовую пьесу. Старательно записал все, что казалось особенно нелепым и фальшивым. Вложил в уста картонных героев самые неестественные речи, заставил их проявлять самые пошлые чувства. Пирамид мирно мурлыкал, а я следил за тем, чтобы каждая из марионеток делала именно то, что считала необходимым дама с лорнетом во втором ряду бельэтажа. В итоге старик Хьюсон заявил, что пьеса продержится пятьсот вечеров, не меньше.

Но хуже всего то, – вздохнул Дик, – что мне совсем не стыдно. Напротив, я даже доволен.

– Так что же это за зверь? – спросил я со смехом. – Злой дух?

Существо удалилось в соседнюю комнату и через открытое окно проследовало на улицу. Зеленые глаза больше не гипнотизировали, и разум начал постепенно светлеть.

– Не иронизируй. Ты не прожил с ним рядом целых полгода, – невозмутимо ответил Данкерман, – и все это время не ощущал на себе неподвижный таинственный взгляд. Причем я не один такой. Знаешь Кэнона Уичерли, великого проповедника?

– К сожалению, не могу похвастаться обширными познаниями в истории современной церкви, – ответил я. – Но имя, конечно, знакомое. Так что же он?

– Служил в Ист-Энде, – пояснил Дик. – Десять лет кряду трудился, бедный и неведомый, и вел ту благородную, героическую жизнь, которая даже в наши дни выпадает на долю некоторых священнослужителей. Теперь же пророчествует в современной, модной христианской церкви Южного Кенсингтона, ездит на службу в экипаже, запряженном парой чистокровных арабских лошадей, и разгуливает в жилете, изящные линии которого кричат о процветании. На днях приходил ко мне от имени княгини Н.: они собираются поставить одну из моих пьес в интересах Фонда помощи нуждающимся викариям.

– И что же, Пирамид его разубедил? – уточнил я с едва заметной усмешкой.

– Нет, – возразил Дик. – Насколько могу судить, он одобрил план. Дело в том, что стоило Уичерли появиться в комнате, как кот тут же подошел и принялся нежно тереться о ноги. А святой отец все время его поглаживал. К тебе зверь отнесся так же? – добавил приятель с легкой улыбкой.

Я отлично понял смысл последних слов.

На некоторое время Дик Данкерман исчез из поля зрения, хотя известия о нем доносились постоянно: парень быстро и уверенно продвигался к положению самого успешного драматурга современности. О Пирамиде я совсем забыл. Но однажды, не так давно, по-приятельски зашел к одному художнику, который недавно выбрался из тьмы голодной неизвестности и сейчас купался в теплых лучах популярности. Из дальнего угла студии на меня неподвижно смотрели знакомые зеленые глаза.

– Не может быть! – воскликнул я и поспешил пристальнее рассмотреть их хозяина. – Неужели у тебя поселился кот Дика Данкермана?

Художник на миг отвлекся от мольберта и кивнул.

– Да, – ответил он. – Нельзя жить одними идеалами.

Я все вспомнил и поспешил сменить тему.

С тех пор мне довелось встречать Пирамида в жилищах многих друзей. Каждый давал черному коту новое имя, но я уверен: зверь один и тот же. Зеленые глаза спутать невозможно. Он неизменно приносит удачу, вот только хозяева после этого уже не очень похожи на самих себя.

Порой сижу и прислушиваюсь: не скребется ли кто-нибудь в дверь?

Признаюсь честно: мне ни разу не довелось лично встретиться с духом, проживавшим в доме адвоката Уибли. Однако самого Уибли я знал хорошо, а потому и о его ближайшем соседе слышал немало интересного.

Дух был исключительно предан Уибли, а Уибли чрезвычайно любил духа. Сам я потусторонними явлениями никогда не интересовался, и ни одно привидение, в свою очередь, не проявляло интереса к моей скромной персоне. Но у меня есть друзья, которым они покровительствуют, а потому сознание мое открыто и готово к обсуждению темы. О духе Уибли хочется говорить со всем возможным уважением. Следует признать, что создание отличалось трудолюбием и добросовестностью, так что жить с ним рядом было, должно быть, очень приятно. Единственное, что можно поставить ему в укор, – это очевидное отсутствие здравого смысла.

Дух появился в доме вместе с резным секретером, который Уибли купил на Уордур-стрит, приняв за дубовый. На деле же мебель оказалась сделанной из каштана, причем в Германии. Поначалу обитатель вел себя вполне прилично и не произносил ничего, кроме «да» и «нет», да и то исключительно в тех случаях, когда к нему обращались.

По вечерам Уибли нередко забавлялся, задавая разнообразные вопросы, причем темы для обсуждения выбирал относительно простые. Например, спрашивал:

– Ты здесь?

Собеседник отвечал по-разному: иногда подтверждал свое присутствие, а иногда опровергал.

– Ты меня слышишь? Ты счастлив?

И так далее, не углубляясь в сложные рассуждения.

Дух заставлял секретер скрипеть. Три скрипа означали «да», а два соответственно «нет». Порой на один вопрос поступали сразу оба взаимоисключающих ответа, и подобный подход Уибли трактовал как излишнюю скрупулезность. Когда к духу никто не обращался, тот начинал разговаривать сам с собой, снова и снова повторяя по очереди «да» и «нет» – так беспорядочно и уныло, что в душе рождалась жалость к несчастному одинокому созданию.

Спустя некоторое время Уибли купил стол и начал вовлекать привидение в более активные диалоги. Чтобы доставить приятелю удовольствие, я ассистировал на первых сеансах, однако в моем присутствии собеседник ограничивался скупыми замечаниями и упорно сохранял замкнутость, больше похожую на тупость. Уибли пояснил, что дух считает мое к себе отношение предвзятым, а потому недолюбливает и воздерживается от общения. Обвинение было напрасным: я вовсе не испытывал преступного недоверия, во всяком случае, на первых порах. Приходил специально для того, чтобы послушать, как дух разговаривает, и искренне хотел услышать его речь. Готов был слушать час подряд. Утомляла нерешительность в начале беседы и глупость в использовании длинных слов, в которых собеседник делал массу ошибок. Помню, как-то раз Уибли, Джобсток (партнер Уибли по адвокатскому бизнесу) и я сидели битых два часа кряду, пытаясь понять, что означает некое странное, напоминавшее шипение сочетание звуков. Пауз собеседник не признавал и даже никогда не намекал, где заканчивается одно предложение и начинается другое. Не предупреждал и об использовании личных имен. Его понятие о вечерней беседе ограничивалось беспорядочной цепочкой из сотни гласных и согласных, а нам предстояло самим решить, что могло бы означать туманное высказывание.

Поначалу мы предположили, что дух говорит о какой-то особе по имени Эстер (правда, произнесенные звуки не совсем соответствовали общепринятому написанию), и попытались расшифровать предложение, исходя из данной гипотезы. Получилось что-то вроде «Эстер враги боятся». У Уибли как раз была племянница по имени Эстер, и мы решили, что предупреждение относится к данной персоне. Но то ли она была нашим врагом и нам следовало ее бояться, то ли надо было бояться ее врагов (в таком случае кем они были?), мы не знали. Возможно, впрочем, речь шла о наших врагах, которых пугала Эстер, или о ее личных неприятелях, или о недоброжелателях в целом. В любом случае высказывание оставалось почти неразрешимой загадкой. Мы спросили у стола, имел ли он в виду первое из многочисленных предположений, и стол ответил «нет». Спросили, что вообще он хотел сказать, и стол произнес «да».

Невразумительный ответ крайне меня раздосадовал, но Уибли объяснил, что дух рассердился на нас за глупость (довольно странно, не правда ли, и добавил, что в плохом настроении он всегда сначала говорит «нет», а потом «да». Мы с Джобстоком вспомнили, что дух целиком и полностью принадлежит Уибли, а мы находимся в его доме. Пришлось взять себя в руки и начать эксперимент заново.

На этот раз было решено отказаться от теории с кодовым названием «Эстер». Джобсток предложил в качестве первого слово «честно», хотя и признал, что гипотеза основана не на написании, а исключительно на фонетическом образе слова. Он представил высказывание следующим образом: «Честно! Вы здесь, мисс Ферт!»

Уибли саркастически попросил пояснить, что именно означает фраза.

По-моему, Джобсток начал терять терпение. Мы весь вечер просидели скрючившись вокруг какого-то дурацкого одноногого стола и в итоге не смогли услышать ничего толкового, кроме этой сомнительной сплетни. Дополнительным оправданием может служить и тот факт, что Уибли выключил свет, а огонь в камине погас сам собой. Короче говоря, Джобсток ответил, что трудно понять, о чем рассуждает мебель, если речь звучит до абсурда невнятно.

– Во-первых, твой дух постоянно делает ошибки, – ворчал он, – а во-вторых, он угрюм и необщителен. Если бы это был мой дух, то я непременно нанял бы еще одного, чтобы прогнать самозванца из дома.

В обычной жизни Уибли оставался милым, добродушным и тихим человеком, однако любой выпад в адрес дорогого, хотя и эфемерного создания мгновенно пробуждал в нем зверя, и я всерьез испугался, что за неосторожным высказыванием Джобстока последует нешуточная ссора. К счастью, мне удалось вернуть мысли хозяина к размышлению о загадочном изречении, и дело ограничилось несколькими невнятными замечаниями о смехе глупцов и полном отсутствии почтения к священным объектам – верном признаке ограниченного ума.

Мы рассмотрели еще несколько вариантов, а именно: «Цветы летят по ветру», «Центр большой вселенной», «Страшен этот Эстри».

В последнем случае долго гадали, кем может оказаться неведомый, но опасный Эстри. Трижды история повторялась с самого начала, для чего стол пришлось наклонить в общей сложности шестьсот шесть раз. И вот наконец меня осенило: смутное бормотание означало не что иное, как «Восточное полушарие».

Уибли спросил у стола, не имеет ли тот какой-нибудь информации относительно дядюшки его супруги, от которого уже несколько месяцев не поступало известий: ведь высказывание весьма напоминало некое подобие адреса.

Спустя некоторое время слава проживавшего вместе с Уибли духа перешагнула границы его квартиры, и вскоре Уибли получил неограниченное количество добровольных помощников, а нас с Джобстоком уволил. Но мы не держали зла.

В благоприятных условиях дух почувствовал себя гораздо увереннее и начал проявлять поразительное, а порой и весьма утомительное красноречие. Впрочем, приятного компаньона из него так и не получилось, потому что монологи ограничивались суровыми предупреждениями и неблагоприятными предсказаниями. Примерно раз в две недели Уибли навещал меня, чтобы предупредить о грозящей опасности. Например, сообщал о необходимости избегать встреч с человеком, проживающим на улице, название которой начинается с буквы «С». Или с тревогой в голосе оповещал, что если отправлюсь на побережье, в город трех церквей, то встречу того, кто нанесет мне непоправимый вред. То обстоятельство, что я не бросался сломя голову к морю на поиски сомнительного города, рассматривалось исключительно как следствие благотворного влияния провидения.

В своем бесконечном стремлении совать нос в чужие дела дух Уибли напоминал моего вполне земного приятеля по фамилии Поплтон. Больше всего на свете оба любили, когда к ним обращались за помощью или советом. Сам же Уибли стал настоящим рабом своего протеже. Теперь он был готов день и ночь метаться по округе в поисках оказавшихся на распутье людей, а потом тащил свои жертвы на собеседование со скрипучим всезнайкой.

Дух направлял разочарованных дам, нуждавшихся в основании для развода, в третий от угла дом на пятой улице, мимо такой-то церкви или общественного здания (дело в том, что конкретного адреса он никогда не давал) и рекомендовал дважды нажать вторую снизу кнопку. Дамы горячо благодарили и утром, не откладывая, бросались на поиски пятой, если считать от церкви, улицы, подходили к третьему от угла дому и два раза звонили предписанным способом. Выходил человек в домашней одежде и спрашивал, что им угодно.

Объяснить, что им угодно, они не могли, потому что и сами не знали. Человек произносил несколько неучтивых слов и нелюбезно захлопывал дверь. Дамы решали, что, возможно, дух говорил о пятой улице в противоположном направлении или же о третьем доме от соседнего угла, и предпринимали новую попытку. Однако результат оказывался еще более неприятным.

В июле я поехал в Эдинбург и неожиданно встретил Уибли – он печально брел по Принсес-стрит.

– Привет! – воскликнул я. – Что ты здесь делаешь? Мне казалось, дело о школьном совете захватило тебя целиком.

– Да, – ответил он. – Вообще-то я должен быть в Лондоне, но, видишь ли, здесь ожидается одно важное событие.

– О! – удивился я. – И что же именно произойдет?

– Ну, – неуверенно произнес он, как будто не хотел говорить на эту тему, – пока еще и сам не знаю.

– Приехал из Лондона в Эдинбург и сам не знаешь зачем? – не поверил я.

– Понимаешь, – начал он оправдываться, как мне показалось, еще более неохотно, – идея принадлежит Марии. Она считает…

– Мария? – негодующе перебил я. – Кто такая Мария? – Жену его звали Эмили Джорджина Энн.

– Ах, совсем забыл, – объяснил он. – Она никогда не называла тебе свое имя, так ведь? Понимаешь, Мария – это дух.

– Вот оно в чем дело! – с некоторым облегчением отозвался я. – Значит, это она прислала тебя сюда? А зачем, не сообщила?

– Нет, – пожал он плечами. – Вот это обстоятельство меня и волнует. Сказала совсем коротко: «Поезжай в Эдинбург, что-то случится».

– И сколько же ты намерен здесь торчать? – осведомился я.

– Понятия не имею. – Он снова пожал плечами. – Жду уже целую неделю, а Джобсток шлет сердитые письма. Если бы Мария не настаивала, ни за что бы не приехал. Но она три вечера подряд повторяла одно и то же.

Я не знал, что делать. Бедняга говорил так серьезно, что спорить не имело смысла.

– А ты уверен, – немного подумав, уточнил я, – что эта Мария – хороший дух? Поговаривают, что бывают всякие. Не может случиться так, что тебя водит за нос какая-нибудь давно скончавшаяся мошенница?

– Я и сам об этом думал, – признался он. – Конечно, возможность обмана не исключена. Если в ближайшее время ничего не произойдет, то скорее всего так оно и есть.

– На твоем месте, прежде чем продолжать доверять неизвестно кому, я непременно навел бы справки, – заключил я и пошел по своим делам.

Примерно через месяц я наткнулся на Уибли у входа в Дом правосудия.

– В добрых намерениях Марии можно не сомневаться, – сообщил он. – Во время моего пребывания в Эдинбурге действительно кое-что случилось. В то самое утро, когда мы с тобой встретились, в Куинсферри, всего лишь в нескольких милях от города, умер один из моих самых пожилых клиентов.

– Рад слышать, – отозвался я. – То есть, конечно, рад слышать о честности Марии. Выходит, ты правильно сделал, что последовал совету и поехал в Шотландию.

– Не совсем, – покачал головой Уибли. – Во всяком случае, с житейской точки зрения. Покойный оставил дела в чрезвычайном беспорядке, и старший сын помчался в Лондон, чтобы посоветоваться со мной, но не застал. А поскольку дело требовало немедленного рассмотрения, обратился в конкурирующую фирму, к Кебблу. Вернувшись в контору, я узнал о неудаче и страшно расстроился.

– Да уж, – вздохнул я. – Получается, что Мария все-таки ошиблась.

– Нет, – возразил он. – Совет оказался правильным. Ведь что-то действительно случилось.

После этого события доверие Уибли к «Марии» заметно укрепилось, а ее привязанность к Уибли отныне вызывала еще больше вопросов. Она отказалась от стола и, презирая любые формы посредничества, разговаривала с хозяином напрямую. К тому же теперь она повсюду за ним следовала. Трудно было придумать что-нибудь более нелепое. Она даже заходила к нему в спальню и по ночам вела долгие беседы. Жена, естественно, возражала и говорила, что подобное поведение неприлично, но Мария доводам не внимала.

Она являлась вместе с Уибли на пикники и рождественские вечеринки. Голоса ее никто не слышал, однако ему почему-то непременно требовалось отвечать вслух. Он то и дело вскакивал из-за стола, чтобы побеседовать с пустым углом. Стоит ли удивляться, что все остальные чувствовали себя не в своей тарелке?

– Был бы рад, – как-то раз грустно признался Уибли, – если бы Мария иногда оставляла меня в покое. Конечно, она желает добра, но жить в постоянном напряжении тяжело. Да и окружающим такое общение не нравится. Все вокруг начинают заметно нервничать.

Однажды вечером Мария устроила в клубе настоящую сцену. Уибли играл в вист с майором. В конце партии тот перегнулся через стол и тоном ледяного спокойствия осведомился:

– Позвольте узнать, сэр, существует ли какая-нибудь веская причина (он особенно подчеркнул слово «веская») тому обстоятельству, что на мой ход бубнами вы ответили своим единственным козырем?

– Я… я… искренне сожалею, – извинился Уибли. – Так случилось. Просто каким-то образом почувствовал, что необходимо тотчас выложить эту даму.

– Почувствовали по собственной инициативе или кто-то посоветовал? – продолжал допрашивать майор, который, разумеется, уже многое слышал о Марии.

Уибли честно признался, что ход подсказан. Майор встал из-за стола.

– В таком случае, сэр, – провозгласил он с нескрываемым негодованием, – категорически отказываюсь продолжать партию. Живого глупца стерпеть еще как-то можно, но если чертов дух начнет совать нос…

– Не смейте так говорить! – горячо вскричал Уибли.

– Виноват, – высокомерно признал майор. – Назовем его благословенным духом. В любом случае отказываюсь играть в вист с обитателями потустороннего мира. А вам, сэр, позвольте дать совет: если собираетесь и впредь демонстрировать приверженность к некой леди, то для начала обучите ее основам игры.

С этими словами майор надел шляпу и покинул клуб, а я напоил беднягу бренди и на извозчике отправил домой вместе с «Марией».

В конце концов Уибли все-таки удалось избавиться от назойливой подруги. Свобода обошлась примерно в восемь тысяч фунтов, но родные в один голос признали, что игра стоила свеч.

Все началось с того, что один испанский граф снял меблированный дом неподалеку. Однажды их познакомили, после чего граф по-соседски зашел поболтать. Уибли рассказал о «Марии», и аристократ немедленно в нее влюбился. Уверял, что если бы имел возможность пользоваться советами и помощью подобного создания, то жизнь повернулась бы совсем иначе.

Испанец оказался первым, кто благосклонно отозвался о духе, и за это Уибли тотчас проникся к нему безграничным доверием и искренней симпатией. Ну а граф, казалось, и вообще не мог жить без нового знакомого, и с тех пор все трое – Уибли, сосед-аристократ и Мария – едва ли не каждый день засиживались до полуночи, не в силах прервать беседу.

Точных подробностей я не знаю – Уибли не любил распространяться на эту тему. То ли Мария действительно существовала и граф намеренно ввел ее в заблуждение (что при ее наивности вполне вероятно), то ли она представляла собой не что иное, как галлюцинацию Уибли, и испанец подверг беднягу гипнотическому внушению (кажется, это как-то так называется), сказать не могу. Наверняка знаю лишь одно: Мария убедила хозяина, что граф обнаружил в Перу тайный золотой рудник. Заверила, что отлично знакома с месторождением, и заставила хозяина попросить позволения вложить в разработку несколько тысяч фунтов. Как выяснилось, Мария знала графа еще мальчиком и могла поручиться, что испанец – самый честный и благородный человек во всей Южной Америке (не исключено, что именно так и было).

Когда выяснилось, что Уибли знает о месторождении все или почти все, граф несказанно изумился. Для начала работ требовалось восемь тысяч фунтов, однако он никому об этом не говорил, так как хотел сохранить тайну и оставить все золото себе. Деньги же надеялся получить за счет собственных поместий в Португалии. Но исключительно ради Марии все-таки позволил Уибли вложить в дело восемь тысяч фунтов. Уибли вложил – наличными, – и с тех пор графа никто не видел.

В результате вера в «Марию» поколебалась, а один умный доктор пригрозил адвокату Уибли, что если тот еще хотя бы раз сведет знакомство с духами, то продолжит свои дни в стенах психиатрической лечебницы. Предупреждение возымело немедленный и блестящий эффект.

– О! Старина, я хочу, чтобы вы написали в рождественский номер трогательную историю. Вы не против? – сказал мне редактор еженедельного журнала, когда я несколько лет назад, солнечным июльским утром просунул голову в его берлогу. – Томас рвется написать юмористическую заметку – говорит, подслушал на прошлой неделе неплохую шутку и может состряпать из нее историю. Видимо, рассказ о счастливой любви придется писать мне. Что-нибудь про человека, которого все считали умершим, а он возьми да и объявись в сочельник, чтобы жениться на своей девушке. Я надеялся, что в этот раз мне удастся отвертеться, но боюсь, что не выйдет. Миггс пусть пишет благотворительное воззвание, у него в этом опыта больше, чем у всех нас, вместе взятых. А Кегля займется колонкой циника – про рождественские счета и несварение желудка: у него всегда здорово получаются язвительные статьи, он умеет привнести в них самый верный оттенок, вроде как не понимает, о чем идет речь.

Пожалуй, следует отметить, что Кегля – это прозвище, данное у нас в редакции единственному по-настоящему чувствительному, но при этом серьезному сотруднику, настоящее имя которого было Бейерхенд.

К Рождеству Кегля становился особенно сентиментальным. Целую неделю перед этим священным праздником его просто распирало от доброты и любви к человечеству. Он приветствовал почти незнакомых людей таким взрывом восторга, какого другому не удалось бы изобразить даже в случае встречи с богатым родственником, и осыпал их добрыми пожеланиями (кои, впрочем, всегда дешевы и изобильны в это время года) с такой убежденностью в их исполнении, что люди отходили от него со смутным ощущением, будто они ему чем-то обязаны.

Встреча со старым другом в эти дни была для него почти что опасна. Кеглю так захлестывали чувства, что он не мог произнести ни слова, и вы боялись, что сейчас он лопнет.

Обычно на само Рождество он уже лежал в лежку, потому что провозглашал слишком много сентиментальных тостов в его канун. В жизни не встречал человека, столь любящего произносить чувствительные тосты. Кегля пил за «старое доброе Рождество» и за «старую добрую Англию», а потом пил за свою матушку, и за всех остальных родственников, и за «прелестную женщину», и за «старых друзей» или предлагал выпить за «дружбу вообще», и «пусть она никогда не охладеет в сердцах истинных британцев», и за «любовь – пусть она всегда сияет нам в глазах наших жен и возлюбленных», и даже за «солнце, что всегда светит за тучами, друзья, там, где мы его не видим и где от него нам мало пользы». Его просто распирало от чувств, этого Кеглю!

Но любимый тост, произнося который, он становился особенно красноречивым и печальным, был за «отсутствующих друзей». Похоже, этих отсутствующих друзей у него было исключительно много, и, к его чести надо заметить, он их никогда не забывал. Где бы и когда бы в его руках ни оказывалась рюмка со спиртным, «отсутствующим друзьям» Кегли непременно был обеспечен тост, а присутствующим друзьям, в случае если они не проявляли достаточного такта и твердости, – речь, повергавшая их в уныние на неделю.

Одно время поговаривали, что когда Кегля провозглашает этот тост, взгляд его обращается в сторону тюрьмы графства, но, убедившись, что Кегля поминает добрым словом не только своих, но и чужих отсутствующих друзей, от этого немилосердного предположения отказались.

И все же какими бы славными ни были эти «отсутствующие друзья», их оказалось слишком много. Кегля явно перестарался. Все мы высоко ценим своих друзей, когда их нет с нами, как правило, куда выше, чем когда они рядом, но нам не хотелось бы постоянно о них беспокоиться. На рождественском балу, на обеде в чью-нибудь честь или на собрании акционеров, где ты естественным образом чувствуешь себя хорошо, но печально, они вполне уместны, однако Кегля притаскивал их в самые неподходящие минуты. Никогда не забуду, как он однажды предложил выпить за них на свадьбе! Свадьба была очень веселой, все шло превосходно, и гости находились в наилучшем расположении духа. Свадебный завтрак уже закончился, все положенные тосты произнесли. Жених с невестой собирались уезжать, и мы уже подумывали, что пора искать рис и башмаки, чтобы благословить их напоследок, как вдруг Кегля поднялся со своего места с похоронным лицом и бокалом вина в руке.

Мгновенно догадавшись, что сейчас воспоследует, я попытался пнуть его под столом. Не то чтобы я хотел сбить его с ног, хотя подозреваю, что в данных обстоятельствах меня бы оправдали, но я не собирался заходить так далеко, просто хочу сказать, что я попытался его пнуть под столом.

К сожалению, у меня ничего не получилось. Точнее, кого-то я лягнул, но определенно не Кеглю, потому что тот не шелохнулся. Скорее всего я попал в невесту, сидевшую рядом с ним. Вторую попытку я делать не стал, и он беспрепятственно приступил к своей любимой теме.

– Друзья, – начал он дрожащим от чувств голосом, и в глазах у него блеснули слезы, – прежде чем мы расстанемся (возможно, некоторые из нас уже никогда не встретятся вновь в этом мире), прежде чем эта бесхитростная юная чета, взвалившая на себя сегодня бремя многочисленных испытаний и невзгод семейной жизни, покинет этот мирный приют, чтобы лицом к лицу встретиться с горькими печалями и разочарованиями нашей бренной жизни, мне хотелось бы провозгласить еще один, никем не произнесенный тост.

Тут он смахнул вышеупомянутую слезу, а гости приняли серьезный вид и постарались щелкать орехи бесшумно.

– Друзья, – продолжал Кегля, и голос его становился все выразительнее и печальнее, – среди нас есть те, кому довелось узнать, что значит потерять своего любимого, а может быть, двоих или троих.

Тут он подавил рыдание, а тетушка новобрачного, сидевшая в дальнем конце стола, тихонько заплакала, капая слезами в мороженое – ее сын недавно покинул страну на деньги родственников при условии, что никогда не вернется обратно.

– Очаровательная юная дева, что сидит рядом со мной, – продолжил Кегля, откашлявшись и ласково положив руку на плечо невесты, – как вам всем хорошо известно, несколько лет назад лишилась матери. Леди и джентльмены, что может быть печальнее смерти матери?

Разумеется, невеста начала всхлипывать. Жених, желая поправить дело, но, естественно, нервничая и волнуясь, что неудивительно в сложившихся обстоятельствах, попытался утешить ее и зашептал ей на ухо, что он уверен, все к лучшему и что никто, знавший старую леди, не пожелал бы и на минуту вернуть ее назад. В ответ на это новоиспеченная супруга негодующе воскликнула, что, если его так радует смерть ее матери, напрасно он не сказал этого раньше, она бы ни за что за него не вышла, после чего жених погрузился в задумчивое молчание.

Подняв глаза, от чего я до сих пор старательно воздерживался, я, к несчастью, столкнулся взглядом с собратом-журналистом, сидевшим напротив, и мы оба расхохотались, заработав себе репутацию людей бессердечных. Подозреваю, что она сохранилась за нами и по сей день.

Кегля, единственный человек за этим некогда веселым столом, кто не хотел провалиться сквозь землю, удовлетворенно продолжал бубнить.

– Друзья, – возвестил он, – разве можно забыть о дорогой матери на этом радостном празднике? Можно ли забыть покинувших нас мать, отца, брата, сестру, ребенка, друга? Нет, леди и джентльмены! Давайте даже в разгар веселья подумаем об этих ушедших от нас блуждающих душах. Давайте между бокалом вина и беспечной шуткой вспомним… отсутствующих друзей!

Бокалы осушили под аккомпанемент приглушенных рыданий и сдавленных стонов, гости встали из-за стола, чтобы умыть заплаканные лица и успокоиться. Невеста отказалась от помощи жениха, и к карете ее сопровождал отец. Она отбыла, полная дурных предчувствий о счастливом будущем в обществе такого бессердечного чудовища, каким оказался ее муж!

С этих пор Кегля и сам стал в этом доме «отсутствующим другом».

Но я никак не доберусь до своей трогательной истории.

– Смотрите не запаздывайте с ней, – напутствовал меня редактор. – Непременно сдайте мне ее к концу августа. На этот раз я намерен сделать рождественский номер пораньше. Если помните, в прошлом году мы управились только к октябрю. Не хочу, чтобы «Клиппер» снова нас опередил.

– Все будет в порядке, – беззаботно ответил я. – Напишу ее быстро, на этой неделе мне все равно почти нечего делать. Прямо сегодня и начну.

По пути домой я пытался настроиться на трогательные сюжеты в поисках подходящего, но ни одна трогательная мысль мне в голову не приходила. В мозгу роились одни только комические идеи, и скоро их стало так много, что я чуть с ума не сошел. Не успокой я себя последним номером «Панча», у меня бы, наверное, случился припадок.

– Должно быть, я пока не настроен на сентиментальность, – решил я. – Нечего и заставлять себя, у меня еще полно времени. Подожду, пока мне не взгрустнется.

Но дни шли, а мне становилось все веселее и веселее. К середине августа дело приняло серьезный оборот. Если я в течение следующих семидесяти дней не сумею тем или иным способом привести себя в меланхолическое настроение, в рождественском номере «Еженедельника» не окажется ничего, что могло бы довести до слез британскую публику, и его репутация первоклассного журнала для семейного чтения будет безвозвратно погублена!

В те дни я был добросовестным молодым человеком. Если я пообещал к концу августа написать трогательную историю на четыре с половиной колонки, то задание должно быть выполнено, невзирая на то, каких умственных или физических усилий это будет мне стоить.

Мне всегда казалось, что несварение желудка – отличный способ вызвать печальные мысли. Так что следующие пару дней я питался горячей отварной свининой, йоркширским пудингом и разнообразной выпечкой, а ужинал салатом из омаров. От такой диеты мне начали сниться комические кошмары – слоны, пытавшиеся залезть на дерево, и церковные старосты, пойманные в воскресенье за игрой в орлянку. Я просыпался, сотрясаясь от смеха!

Отказавшись от расстройства желудка, я принялся читать всю сентиментальную литературу, до какой только мог добраться, но и это не помогло. Маленькая девочка из поэмы Вордсворта «Нас семеро» только раздосадовала меня; мне хотелось ее отшлепать. Разочарованные корсары Байрона нагоняли на меня скуку. Когда героиня романа умирала, я радовался, а если автор говорил, что после этого герой больше никогда в жизни не улыбнется, я ему не верил.

Наконец я прибегнул к последнему средству – перечитал пару-другую вещичек из собственной стряпни. Они заставили меня устыдиться, но несчастным я себя не почувствовал, по крайней мере не настолько несчастным, как хотелось бы.

Тогда я скупил все образцовые произведения юмора, которые когда-либо издавались, и терпеливо прочитал почти все. Они довольно сильно подпортили мне настроение, но все равно недостаточно. Похоже, моя жизнерадостность могла устоять против чего угодно.

Субботним вечером я вышел на улицу и нанял человека, чтобы он пришел спеть мне сентиментальные баллады. Он честно отработал деньги (пять шиллингов). Он исполнил все до единой заунывные песни на английском, шотландском, ирландском и валлийском языках, а заодно и несколько переводов с немецкого. Примерно через полтора часа я поймал себя на том, что пытаюсь под эти мелодии плясать. Особенно хорошие па получались у меня под «Старого Робина Грея», с изящным взмахом левой ноги в конце каждого куплета.

В начале последней отпущенной недели я пошел к редактору и честно рассказал ему, что происходит.

– Как? Что с вами такое случилось? – воскликнул он. – Подобного рода вещи всегда получались у вас отменно! Вы думали насчет бедной девушки, полюбившей молодого человека, который уехал и не вернулся, а она все ждала и ждала и не выходила замуж, и никто не понял, что сердце ее разбито?

– Разумеется! – отрезал я весьма раздраженным тоном. – Не думаете же вы, что я не знаю азов своего ремесла?

– И что, – спросил он, – разве это не подойдет?

– Нет, – ответил я. – В наше время только и слышишь, что о неудачных браках, как же можно вызвать жалость к человеку, сумевшему избежать супружества?

– Гм, – произнес редактор. – А как насчет ребенка, который просит всех не плакать, а потом умирает?

– О, это только к лучшему, – сварливо отозвался я. – В мире и так слишком много детей. Только посмотрите, сколько от них шума и сколько на них уходит денег. Одни башмаки чего стоят!

Тут редактор согласился, что у меня явно неподходящее настроение, для того чтобы написать жалостливый рассказ о ребенке. Он поинтересовался, не думал ли я насчет старика, рыдающего над выцветшими любовными письмами в канун Рождества. Я ответил, что думал и что считаю такого старика круглым идиотом.

– Так может быть, собачью историю? – спросил редактор. – Что-нибудь об умершем песике, это всегда пользуется популярностью.

– Не очень-то это по-рождественски, – возразил я.

Он предложил обманутую девушку, но, подумав, мы отвергли и ее – слишком уж откровенная тема для страниц «Семейного собеседника», как звучит наш подзаголовок.

– Ну, поразмышляйте еще денек, – попросил редактор. – Не хочется отдавать это Дженксу. В нем чувствительности не больше, чем в уличной торговке рыбой, и нашим читательницам не всегда нравятся его выражения.

Я решил, что пойду и попрошу совета у одного своего друга – очень известного и очень популярного писателя, по сути одного из самых известных и популярных писателей наших дней. Я очень гордился нашей дружбой, потому что он и вправду великий человек: возможно, великий не в самом серьезном понимании этого слова, не так, как величайшие люди, даже не осознающие собственного величия, но тем не менее великий с точки зрения общепринятых стандартов.

Когда он выпускал новую книгу, сто тысяч экземпляров продавались в течение первой же недели; когда ставилась его пьеса, театр набивался до отказа пятьсот вечеров подряд. Про каждую его новую работу говорилось, что она еще умнее, и значительнее, и блистательнее, чем все, что он написал до этого.

Всюду, где говорили по-английски, его имя не сходило с уст. Куда бы он ни отправился, его чествовали, и приветствовали, и превозносили. Описания его очаровательного дома, очаровательных высказываний и поступков, его очаровательной особы не сходили со страниц газет.

Шекспир в свое время не был и вполовину так знаменит, как Н. в свое.

К счастью, он еще не уехал из города. Меня провели в его роскошно обставленный кабинет, и я увидел, что он сидит у окна и курит послеобеденную сигару. Он предложил мне сигару из того же ящика, ту, от которых не отказываются. Я знаю, что он платит по полкроны за штуку, а покупает их сотнями. Взяв одну, я раскурил ее, сел напротив и поведал о своем затруднении.

После того как я договорил, он ответил не сразу, и я уже начал думать, что он меня вовсе не слушал, как вдруг, глядя в окно, туда, где солнце за дымным городом, уходя, словно оставило врата в небеса открытыми, он вынул сигару изо рта и произнес:

– Хотите услышать по-настоящему трогательную историю? Могу рассказать. Она не очень длинная, но достаточно грустная.

Он говорил так серьезно, что любой ответ показался мне неуместным, и я промолчал.

– Это история о человеке, потерявшем себя, – продолжал он, все еще глядя на угасающий за окном свет, словно читал свой рассказ в нем, – о человеке, стоявшем у своего смертного ложа, наблюдавшем за собственной смертью и знавшем, что он мертв – навсегда. Когда-то давно жил да был на свете бедный мальчик. Он любил бродить сам по себе, размышляя и мечтая целыми днями. И дело не в том, что он был замкнутым ребенком или не любил своих товарищей, просто что-то в его душе нашептывало детскому сердцу, что ему нужно постичь куда более сложные уроки, чем его одноклассникам. И невидимая рука уводила его в уединенные места, где ничто не мешало ему обдумывать эти уроки. Даже среди уличного шума слышал он эти беззвучные, но сильные голоса, обращавшиеся к нему во время прогулок, рассказывавшие ему о труде для Господа, работе, которую ему однажды доверят, – такой, что доверяют лишь немногим. Он будет помогать Божьим детям на этой земле становиться сильнее, честнее и лучше. И, оказавшись где-нибудь в полутемном уголке, наедине с этими голосами, он воздевал свои детские ручонки к небу и благодарил Господа за этот великий, благородный, обещанный ему дар, и молился, чтобы оказаться достойным такого доверия, и, радуясь грядущей работе, не обращал внимания на мелкие житейские горести, скользившие мимо, как щепки по течению глубокой реки. По мере того как он рос, голоса говорили с ним все отчетливее, и наконец он ясно увидел ждущую его работу, как путник видит с вершины холма тропу, вьющуюся через долину.

Годы шли, он повзрослел и уже готов был начать трудиться.

Но тут появился подлый демон и начал искушать его – демон, погубивший многих людей куда лучших, чем мальчик, демон, который погубит еще многих великих людей, – демон суетного успеха. И он начал нашептывать мальчику на ухо пагубные слова, и тот – да простит его Бог! – слушал.

«Подумай, какая польза будет для тебя, если ты начнешь писать правду и высказывать благородные мысли? Чем отплатит тебе за это мир? Что получили в награду величайшие учителя и поэты, люди, отдавшие свои жизни во благо человечества, кроме презрения, насмешек и нищеты? Оглянись вокруг! Разве деньги, что получают немногие честные труженики за свою каждодневную работу, не нищенские гроши по сравнению с богатством, что сыплется на тех, кто пляшет джигу под дудку толпы? О да, настоящих певцов почитают после их смерти – тех, кого вспомнят, а мысли, порожденные их умами (не важно, помнят их самих или забыли), расходятся широкими кругами по океану человеческой жизни. Но что толку от этого для тех, кто умер голодной смертью? Ты талантлив, даже гениален. Богатство, роскошь и власть будут принадлежать тебе, а также мягкая постель и изысканные блюда. Ты сможешь стать великим, и величие это увидит мир; ты прославишься и своими ушами услышишь, как тебе поют хвалу. Работай на толпу, и толпа быстро заплатит тебе, а боги задерживают свою плату надолго.

И демон одержал над ним верх, и он пал».

И, вместо того чтобы стать слугой Божьим, он сделался рабом людей. И писал для толпы то, что она хочет услышать, и толпа рукоплескала, и бросала ему деньги, а он наклонялся, чтобы собрать их, и улыбался, и прикладывал руку к козырьку, и говорил толпе, до чего она щедра и благородна.

И вдохновение художника, что сродни вдохновению пророка, покинуло его, и он превратился в хитрого барышника, ловкого торгаша, чьим единственным желанием было узнавать вкусы публики и угождать им.

«Вы только скажите мне, что вам нравится, – кричал он в душе, – и я напишу это для вас, добрые люди! Желаете услышать старую ложь? Все еще любите старые, отжившие условности, потасканные житейские формулы, порочные мысли, что, как гниющие сорняки, портят воздух даже над цветами? Спеть ли вам снова ту нелепую чушь, что вы слышали уже миллион раз? Защитить для вас ложь и назвать ее правдой? Вонзить нож в спину истине или превознести ее для вас?

Как польстить вам сегодня, и завтра, и послезавтра? Только скажите, что вы хотите от меня услышать, чтобы я знал, что думать и говорить, добрые люди, и чтобы мог заслужить ваши пенсы и рукоплескания!»

И он стал богатым, знаменитым и великим, носил красивую одежду и ел изысканные кушанья, как обещал ему демон, и было у него множество слуг, были лошади и кареты, и он мог бы быть счастлив – настолько, насколько все эти вещи делают человека счастливым, но в нижнем ящике его стола лежала (а ему не хватало мужества ее уничтожить) тонкая стопка выцветших рукописей, написанных мальчишеской рукой, напоминавших ему о бедном парнишке, что бродил когда-то по истертым мостовым городских улиц и мечтал лишь об одном величии – стать одним из вестников Божьих на земле, но тот мальчик умер и был погребен навеки много лет назад.

Да, это была очень грустная история, но не совсем такая, какую ждет публика в рождественском номере журнала, так что в конце концов мне пришлось вернуться к девушке с разбитым сердцем.

Мне довелось провести исключительно интересный вечер. Я обедал с одним своим весьма «передовым» другом в «Национал-социалистическом клубе». Нам подали превосходный обед: фазан, начиненный трюфелями, – это просто поэма, а сказав, что шато-лафит сорок девятого года стоит уплаченных за него денег, я и добавить больше ничего не могу.

После обеда за сигарами (должен заметить, что в «Национал-социалистическом клубе» знают толк в хороших сигарах) у нас завязалась очень поучительная дискуссия о грядущем равенстве всех людей и национализации капитала.

Сам я в споре особого участия не принимал – еще мальчишкой был вынужден самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, так что мне не хватало ни времени, ни возможностей на изучение этих вопросов, но слушал очень внимательно, пока мои друзья объясняли, что мир, существовавший тысячелетия до их появления на свет, развивался неправильно, но что теперь они в ближайшие несколько лет собираются навести в нем порядок.

Равенство всех людей – вот что они провозгласили своим лозунгом. Полное равенство во всем – в имуществе, в положении, во влиянии и в обязанностях, и все это должно привести к равенству в счастье и довольстве.

Мир принадлежит всем одинаково и должен быть разделен между всеми поровну. Труд каждого человека – это собственность не его, а государства, которое его кормит и одевает, и должен применяться не к личному прославлению, а к обогащению нации.

Личное богатство (социальные цепи, которыми немногие связали многих; бандитский пистолет, угрожая которым, небольшая шайка грабителей лишила остальное общество плодов его труда) необходимо вырвать из бесстыжих рук тех, кто так долго его удерживал.

Социальные различия – преграду, которая до сих пор сдерживала вздымающуюся волну гуманизма, необходимо уничтожить. Человечество должно устремиться вперед к своей судьбе (какой бы она ни была), но не так, как сейчас, не разрозненной ордой, где каждый индивидуум сам по себе пробирается сквозь ухабы неравного рождения и положения, причем мягкая травка стелется под ногами изнеженных баловней судьбы, а острые камни достаются обреченным, а организованным войском, марширующим плечом к плечу по гладкой равнине справедливости и всеобщего равенства.

Мать-земля должна кормить всех своих детей одинаково, чтобы никто не остался голодным, но никто и не переедал. Сильный человек не должен хватать больше, чем слабый, умный не должен интриговать, чтобы получить больше, чем простак. Земля принадлежит всем, а следовательно, и ее богатства тоже, и нужно разделить их среди человечества в равных долях. По законам природы все люди равны, так должно быть и по человеческим законам.

Неравенство несет с собой нужду, преступления, грехи, эгоизм, невежество, лицемерие. В мире, где все люди равны, не будет соблазна поддаться злу, и заложенное в человеческой природе благородство расцветет пышным цветом.

Когда все люди будут равны, мир превратится в рай на земле, свободный от унизительного деспотизма Бога.

Мы подняли бокалы и выпили за Равенство, священное Равенство, а потом кликнули официанта и велели принести зеленого шартреза и еще сигар.

Я отправился домой, погрузившись в глубокую задумчивость, и долго не мог уснуть, лежал без сна и думал о картине нового мира, развернутой передо мной.

Каким прекрасным мог бы стать наш мир, если воплотить все то, что предлагают мои друзья-социалисты. Не будет больше вражды и борьбы за существование, не будет зависти, разочарования, боязни нищеты! Государство возьмет на себя все заботы о нас с момента нашего рождения и до самого смертного часа, обеспечит любые нужды от колыбели до гроба, и нам уже не придется обо всем этом беспокоиться. Не будет больше тяжелого труда (по нашим подсчетам, достаточно работать три часа в день, их государство и потребует от каждого взрослого гражданина, а трудиться сверх этого времени никому не позволят, и мне в том числе), не будет бедняков, внушающих жалость, и богачей, внушающих зависть, никто не будет ни на кого смотреть сверху вниз, и нам не на кого будет смотреть сверху вниз (если подумать, последнее не так уж и приятно), жизнь наша будет упорядочена и устроена, и не о чем будет думать, кроме как о блистательной судьбе (что бы это ни значило) для всего человечества!

Тут мои мысли смешались, спутались, и я заснул.

Однажды в Зандаме, что у Зейдер-Зее, жил нехороший человек по имени Николас Снайдерс. Он был жадный, и грубый, и жестокий, и во всем мире любил лишь одно – золото. И то не само золото. Он любил власть, которую давало ему золото, власть, позволяющую тиранить и подавлять, власть, позволяющую причинять страдания по своей собственной воле. Поговаривали, что у него нет души, но они заблуждались. Все люди владеют душой или, если говорить точнее, находятся во владении души. Душа Николаса Снайдерса была злой душой. Он жил на старой ветряной мельнице, которая до сих пор стоит на набережной, с одной только маленькой Кристиной, которая прислуживала ему и следила за домом. Кристина была сиротой, ее родители умерли в долгах. Николас, заработав вечную благодарность Кристины, вернул им доброе имя. Это стоило ему всего пару сотен флоринов в обмен на то, что Кристина согласилась работать на него без жалованья. Кристина составляла всю его семью, а единственным добровольным гостем, когда-либо омрачавшим своим визитом порог его дома, была вдова Тэласт. Дама Тэласт была богата и почти так же скупа, как сам Николас.

– Почему бы нам не пожениться? – однажды прокаркал Николас вдове Тэласт. – Вместе мы станем повелевать всем Зандамом.

Дама Тэласт ответила кудахтающим смехом, но Николасу спешить было некуда.

Как-то днем Николас Снайдерс сидел в одиночестве в центре огромной полукруглой комнаты, занимавшей половину первого этажа ветряной мельницы и служившей ему кабинетом, когда в дверь постучали.

– Входите! – крикнул Снайдерс.

Он произнес это тоном, весьма добродушным для Николаса Снайдерса. Он не сомневался, что это Йен стучит в дверь. Йен ван дер Вурт, молодой моряк, без пяти минут владелец собственного судна, пришел просить у него руки маленькой Кристины. Николас Снайдерс уже предвкушал, с каким удовольствием растопчет все мечты Йена, выслушает сначала его мольбы, потом ругань, увидит, как бледность заливает его красивое лицо в ответ на все угрозы Николаса. Во-первых, старую мать Йена выгонят из дома, а старого отца посадят в тюрьму за долги; во-вторых, самого Йена будут жестоко преследовать, а корабль перекупят у него за спиной, прежде чем он успеет совершить сделку. Этот разговор стал бы для Николаса Снайдерса приятным развлечением. Со вчерашнего дня, когда Йен вернулся, он с нетерпением ждал этого момента, поэтому, не сомневаясь, что это Йен, с готовностью прокричал «входите!».

Но это оказался не Йен. Этого человека Николас Снайдерс никогда раньше не видел. Да и после того единственного визита незнакомец никогда больше не попадался на глаза Николасу Снайдерсу. Свет уже тускнел, а Николас Снайдерс был не из тех, кто жжет свечи понапрасну, поэтому так и не смог внятно описать внешность гостя. Николас подумал, что это старый человек, однако движения его были проворны, в то время как глаза – единственное, что Николас видел в нем с некоторой отчетливостью, – казались удивительно яркими и проницательными.

– Кто вы? – с неприкрытым разочарованием спросил Николас Снайдерс.

– Я разносчик, – ответил незнакомец звонким, не лишенным мелодичности голосом.

– Мне ничего не нужно, – сухо ответил Николас Снайдерс. – Закройте дверь и смотрите под ноги, когда будете спускаться по лестнице.

Но вопреки его указаниям незнакомец взял стул и придвинул поближе, оставаясь в тени:

– Вы уверены, Николас Снайдерс? Вы точно уверены, что вам ничего не требуется? – Он усмехнулся, не сводя глаз с хозяина.

– Ничего, – прорычал Николас Снайдерс, – разве что увидеть вашу спину.

Незнакомец наклонился и длинной худой рукой игриво дотронулся до колена Николаса Снайдерса.

– Разве вам не нужна душа, Николас Снайдерс? Подумайте об этом, – продолжал странный разносчик, прежде чем Николас пришел в себя. – Сорок лет вы были скупым и жестоким. Вам не надоело, Николас Снайдерс? Разве вы не жаждете перемен? Подумайте об этом, Николас Снайдерс, о счастье быть любимым, слышать в свой адрес благословения вместо проклятий. Разве это было бы не весело, Николас Снайдерс, хотя бы для разнообразия? Если вам не понравится, вы сможете все вернуть и снова стать прежним.

Чего Николас Снайдерс никогда не мог понять, когда вспоминал о произошедшем впоследствии, так это почему он сидел и терпеливо слушал речи незнакомца. Ведь тогда это казалось лишь насмешкой бродячего шута. Но что-то в незнакомце останавливало его.

– Она у меня с собой, – продолжал странный разносчик. – А что касается цены… – Незнакомец сделал неопределенный жест. – Я получу вознаграждение, наблюдая за результатами эксперимента. Я философ или что-то в этом роде. Интересуюсь такими явлениями. Видите ли… – Незнакомец нагнулся, вытащил из котомки серебряную фляжку тончайшей работы и поставил на стол. – Вкус не самый неприятный, – объяснил незнакомец. – Немного горчит, но ведь и кубками ее не пьют. Достаточно лишь бокала, из которого принято вкушать старое токайское вино, в то время как оба участника думают об одном и том же: «Пусть моя душа перейдет к нему, пусть его душа перейдет ко мне!» Операция весьма проста – весь секрет в лекарстве. – Незнакомец погладил изящную фляжку, как будто это какая-то маленькая собачка. – Вы спросите, кто согласится поменяться душой с Николасом Снайдерсом? – Незнакомец, похоже, подготовил ответ на все вопросы. – Мой друг, вы богаты. Вам не нужно бояться. Это имущество люди ценят меньше всего из того, что имеют. Выберите себе душу и заключайте сделку. Оставляю это вам и даю лишь один совет: человек молодой уступит охотнее, чем старый, – человек молодой, которому мир обещает за золото все, что угодно. Выберите хорошую, прекрасную, свежую, юную душу, Николас Снайдерс, да поскорее. Ваши волосы уже тронула седина, мой друг. Вкусите, прежде чем умрете, радость жизни.

Странный разносчик засмеялся и, поднимаясь, закрыл котомку. Николас Снайдерс не шевелился и не говорил до тех пор, пока с тихим стуком массивной двери к нему не вернулись чувства, а потом, схватив фляжку, которую оставил незнакомец, вскочил со стула, намереваясь выкинуть ее вслед за ним на улицу. Но вспыхнувшее отражение огня из камина на отполированной поверхности остановило его руку.

– В конце концов, эта штука ценна сама по себе, – усмехнулся Николас и отложил фляжку. Затем зажег две высокие свечи и снова погрузился в свой гроссбух в зеленом переплете. И все же время от времени взгляд Николаса Снайдерса останавливался там, где лежала серебряная фляжка, наполовину зарытая среди пыльных бумаг. Вскоре опять раздался стук в дверь – на этот раз действительно вошел молодой Йен.

Он протянул свою большую руку через неряшливый стол.

– Мы расстались в гневе, Николас Снайдерс, по моей вине. Вы были правы. Я прошу у вас прощения. С моей стороны было эгоистично требовать, чтобы юная девушка делила со мной мою бедность. Но я больше не беден.

– Садитесь, – благосклонно ответил Николас. – Я слышал об этом. Итак, теперь вы капитан и владелец корабля, целиком и полностью вашего корабля.

– Целиком и полностью моего, но после еще одного плавания, – засмеялся Йен. – Мне дал обещание бургомистр Алларт.

– Обещание не есть поступок. Бургомистр Алларт – небогатый человек. Кто-то еще может стать владельцем вашего судна.

Йен лишь расхохотался.

– Что ж, так мог бы поступить только мой враг, которых, хвала Господу, у меня, кажется, нет.

– Счастливчик! – воскликнул Николас. – У не многих из нас нет врагов. А ваши родители, Йен, будут жить с вами?

– Мы хотели бы. И Кристина, и я. Но мать так слаба. Старая мельница корнями проросла в ее жизнь.

– Это можно понять, – согласился Николас. – Виноградная лоза, оторванная от старой стены, засыхает. А ваш отец, Йен? Пойдут сплетни. Мельница приносит прибыль?

Йен покачал головой.

– Она никогда больше не принесет лишних денег, и он по горло в долгах. Но все это, как я ему говорю, осталось в прошлом. Его кредиторы поверили мне и согласились подождать.

– Все? – засомневался Николас.

– Все, кого я смог обнаружить, – засмеялся Йен.

Николас Снайдерс отодвинул стул и взглянул на Йена с улыбкой, преобразившей морщинистое лицо.

– Так вы с Кристиной обо всем договорились?

– Если заручимся вашим согласием, сэр.

– И согласны ждать?

– Мы хотели бы получить ваше согласие, сэр.

Йен улыбался, а его слова ласкали слух Николасу Снайдерсу. Он больше всего любил бить собаку, которая огрызалась и показывала зубы.

– Лучше вам не ждать, – заявил Николас Снайдерс. – Возможно, ждать придется долго.

Йен встал, его лицо вспыхнуло от злости.

– Значит, ничто не изменит вас, Николас Снайдерс. Тогда поступайте по-своему.

– Вы женитесь на ней, несмотря на мое мнение?

– Несмотря на вас, и ваших друзей-извергов, и вашего повелителя дьявола! – выпалил Йен, ибо душа его, благородная, храбрая, нежная, была слишком вспыльчива. Даже у самой лучшей души есть свои недостатки.

– Жаль, – произнес старый Николас.

– Рад это слышать.

– Жаль вашу матушку, – пояснил Николас. – Бедная дама, к тому же в преклонном возрасте, останется без дома. Ипотека будет прекращена с лишением права выкупа закладной, Йен, в день вашей свадьбы. Еще мне жаль вашего отца, Йен. Он всегда страшился тюрьмы. Жаль даже вас, мой юный друг. Вам придется начать жизнь заново. Бургомистр Алларт полностью в моих руках. Я только слово скажу – и ваш корабль станет моим. Желаю вам счастья, мой юный друг. Вы должны любить невесту очень крепко, ведь вы заплатите за нее высокую цену.

Именно улыбка Николаса Снайдерса приводила Йена в бешенство. Он принялся шарить вокруг в поисках предмета, который мог бы заставить замолчать этот страшный рот, и случайно его рука наткнулась на серебряную фляжку разносчика. В ту же секунду рука Николаса Снайдерса тоже накрыла ее. Ухмылка улетучилась.

– Садитесь, – потребовал Николас Снайдерс. – Продолжим разговор. – И что-то в его голосе заставило молодого человека повиноваться.

– Вам интересно, Йен, почему я всегда источаю злобу и ненависть. Я сам иногда этому удивляюсь. Почему ко мне никогда не приходят благородные мысли, как к другим людям? Послушайте, Йен, я сегодня в особенном расположении духа. А что, если такое возможно? Продайте душу, Йен, продайте мне свою душу, чтобы я тоже мог вкусить любви и счастья, о которых все время слышу. Ненадолго, Йен, совсем ненадолго, и я дам вам все, что пожелаете.

Пожилой человек схватил перо и принялся писать.

– Послушайте, Йен, корабль станет вашим без всяких неприятностей, мельница освободится от бремени долгов, ваш отец сможет снова поднять голову. И все, о чем я прошу, Йен, – это выпить за меня, пожелав, чтобы ваша душа покинула вас и стала душой старого Николаса Снайдерса. Ненадолго, Йен, лишь на время.

Дрожащими руками старик вытащил пробку из фляги разносчика и разлил вино по одинаковым бокалам. Йену хотелось рассмеяться, но старик в своем рвении казался почти безумным. Конечно, он сумасшедший, но от этого бумага, которую он подписал, не теряла юридической силы. Человек искренний не шутит со своей душой, но лицо Кристины засияло перед глазами Йена из темноты.

– Вы этого желаете? – прошептал Николас Снайдерс.

– Пусть моя душа покинет меня и перейдет к Николасу Снайдерсу! – произнес Йен, поставив пустой бокал обратно на стол.

Мужчины постояли, глядя друг другу в глаза. А высокие свечи на неубранном столе вспыхнули и погасли, как будто чье-то дыхание задуло их – сначала одну, а потом другую.

– Мне пора, – раздался голос Йена из темноты. – Почему вы задули свечи?

– Можем снова зажечь их от огня, – ответил Николас. Он умолчал, что собирался задать тот же самый вопрос Йену. Сунул свечи меж светящихся поленьев – сначала одну, потом другую.

Когда тени вновь расползлись по своим углам, он спросил:

– Вы не хотите повидать Кристину?

– Не сегодня.

– Документ, который я подписал, – напомнил ему Николас, – у вас?

– Я забыл его.

Старик взял бумагу со стола и подал ему. Йен убрал ее в карман и вышел. Николас запер за ним дверь на засов, вернулся к столу и долго сидел, облокотившись на открытый гроссбух.

Наконец он оттолкнул гроссбух в сторону и засмеялся.

– Какая глупость! Как будто такое может произойти! Этот человек, должно быть, околдовал меня.

Николас подошел к камину и протянул руки к пламени.

– И все же я рад, что он собирается жениться на маленькой девчушке. Хороший паренек, хороший.

Должно быть, Николас заснул у огня. Когда он открыл глаза, пришло время встречать серый рассвет. Он озяб, проголодался и определенно разозлился. Почему Кристина не разбудила его к ужину? Неужели она подумала, что он намеревался провести ночь в деревянном кресле? Эта девочка слабоумная. Он пойдет наверх и скажет ей через дверь все, что думает.

Путь наверх лежал через кухню. К своему изумлению, Николас увидел перед потухшим очагом спящую Кристину.

Честное слово, люди в этом доме, похоже, не знают, для чего нужны кровати!

Но это была не Кристина, как сказал себе Николас. У Кристины был вид испуганного кролика – что всегда раздражало его, – а эта девушка даже во сне имела дерзкое выражение, восхитительно-дерзкое выражение. Кроме того, девушка была красива, необыкновенно красива – таких Николас никогда в жизни не видел. Почему девушки, когда он был молодым, казались совершенно другими? Вдруг Николаса охватила печаль, словно его давным-давно ограбили, а он об этом только что узнал.

Должно быть, дитя замерзло. Николас принес свою меховую накидку и укутал девушку.

Ему следовало сделать еще кое-что. Это пришло ему в голову, пока он укрывал накидкой ее плечи, боясь потревожить. Но что? Губы девушки были приоткрыты. Казалось, она говорит с ним, упрашивая о чем-то. Николас точно не знал, что именно. Полдюжины раз он уходил и полдюжины раз прокрадывался обратно туда, где она сидела и спала с этим восхитительно-дерзким выражением лица и полуоткрытым ртом. Но чего она хотела или чего хотел он, Николас понять не мог.

Вероятно, Кристина знает. Вероятно, Кристина знает, кто эта девушка и как сюда попала. Николас поднялся наверх, проклиная ступеньки за скрип.

Дверь Кристины была открыта. Оглядев пустую комнату и нетронутую постель, Николас спустился по скрипучей лестнице.

Девушка до сих пор спала. Могла ли это быть сама Кристина? Николас изучил каждую черточку ее прекрасного лица. Никогда раньше он не видел эту девушку, но ее шею (этого Николас не заметил раньше) обвивала цепь с медальоном, который поднимался и опускался на груди вместе с дыханием. Николас хорошо его знал: Кристина настояла на том, чтобы сохранить единственную вещицу, принадлежавшую ее матери. Лишь один раз она осмелилась поспорить с Николасом, не желая расстаться с этим медальоном. Наверное, это была Кристина. Но что произошло с ней?

Или с ним. Вдруг на него обрушились воспоминания. Странный разносчик. Сцена с Йеном. Ведь все это ему наверняка приснилось. Но на заваленном бумагами столе до сих пор стояли серебряная фляжка разносчика и два одинаковых бокала.

Николас пытался размышлять, но в его голове царила неразбериха. Луч солнца, пробившись сквозь окно, пронзил пыльную комнату. Николас не помнил, чтобы раньше видел солнце так, как сейчас. Невольно он протянул к нему руки и ощутил укол сожаления, когда оно исчезло, оставив лишь серый свет. Он отодвинул ржавые засовы, распахнул входную дверь. Странный мир раскинулся перед ним, новый мир из света и теней, которые влекли его своей красотой, мир тихих нежных голосов, взывавших к нему. И опять он ощутил горечь оттого, что его ограбили.

«Я мог быть таким счастливым все эти годы, – пробормотал старый Николас. – Этот маленький городок, который я мог бы любить, такой причудливый, такой спокойный, такой уютный. У меня могли бы быть друзья, старые приятели, собственные дети, вероятно…»

Видение спящей Кристины промелькнуло у него перед глазами. Она пришла к нему ребенком, испытывая лишь благодарность. Если бы он сумел разглядеть ее, все могло бы сложиться иначе.

Было ли слишком поздно? Он не так уж стар. Новая жизнь струится по его жилам. Кристина до сих пор любит Йена, но Йена прежнего. Теперь каждым словом и поступком Йена будет руководить коварная душа, принадлежавшая когда-то Николасу Снайдерсу. Разве может женщина любить нечто подобное, даже если оно скрывается за самой прекрасной на свете внешностью?

Должен ли он, как честный человек, сохранить душу, которую вырвал у Йена, в сущности, путем обмана? Да, сделка была справедливой, и Йен получил свою плату. Кроме того, нельзя сказать, что он сам сотворил свою собственную душу, такие явления случайны. Почему одному человеку дается золото, а другому сушеный горох? У него такие же права на душу Йена, как и у ее обладателя. Он мудрее и может совершить больше добрых дел. Именно душа Йена любила Кристину, так пусть душа Йена попробует завоевать девушку. А душа Йена не смогла ничего возразить на этот аргумент.

Кристина все еще спала, когда Николас вернулся на кухню. Он развел огонь в очаге и приготовил завтрак, а потом осторожно ее разбудил. Не осталось сомнений, что это Кристина. В тот момент, когда ее взгляд остановился на старом Николасе, она вновь приняла вид испуганного кролика, который всегда его раздражал. Но теперь Николас досадовал на самого себя.

– Вы спали так крепко, когда я вошла вчера вечером, – начала Кристина.

– И ты побоялась меня будить, – перебил ее Николас. – Подумала, что старый скряга рассердится. Послушай, Кристина. Вчера ты выплатила последний долг, который остался после твоего отца. Ни цента больше ты не должна, и от твоего жалованья осталась сотня флоринов. Можешь забрать ее в любое время.

Кристина не могла понять, что случилось, ни тогда, ни в последующие дни, да и старый Николас ничего не объяснял. Ибо душа Йена перешла к очень мудрому старому человеку, который знал, что лучший способ исправить прошлое – смело жить настоящим. Единственное, в чем Кристина могла быть уверена, – это в том, что старый Николас загадочным образом испарился и его место занял новый Николас, с добрыми глазами, открытыми и честными, внушающими доверие. Кристине вдруг пришло в голову, что она сама своим прекрасным примером, своим облагораживающим влиянием вызвала эту чудесную перемену. И такое объяснение уже не казалось невозможным.

Вид заваленного бумагами стола стал ненавистен Николасу. С раннего утра он исчезал на весь день и возвращался под вечер, усталый, но веселый, и приносил с собой цветы, над которыми Кристина смеялась, говоря, что это сорняки. Но какая разница, как они назывались? Николасу они казались красивыми. В Зандаме дети убегали от него, а собаки лаяли ему вслед, поэтому Николас, выбирая места побезлюднее, уходил далеко в деревню. Дети во всей округе познакомились со старым добрым человеком, который любил неторопливо бродить, опираясь на посох, наблюдая за их играми, слушая их смех и разрешая заглянуть в его широкие, никогда не пустовавшие карманы. Старшие, проходя мимо, шептали друг другу, что он как две капли воды похож на злого старого Ника, скрягу из Зандама, и недоумевали, откуда он взялся. Не только лица детей научили его улыбаться. Сначала его тревожил этот новый мир, полный восхитительно красивых девушек и женщин, весьма достойных любви. Он смущался до тех пор, пока не понял, что Кристина всегда оставалась для него самой красивой из всех, самой достойной любви. И тогда каждое красивое лицо стало его радовать, напоминая о Кристине.

Когда он вернулся на следующий день, Кристина встретила его с грустью в глазах. Приходил фермер Берштраатер, старый друг ее отца. Не застав дома Николаса, он потолковал с Кристиной. Жестокосердный кредитор выгонял его с фермы! Кристина притворилась, как будто не знает, что кредитор – сам Николас, зато удивилась, откуда берутся такие злые люди. Николас ничего не сказал, но на следующий день фермер Берштраатер появился снова, сияющий радостью и изумленной улыбкой.

– Но что с ним могло произойти? – снова и снова повторял фермер Берштраатер.

Кристина улыбалась и отвечала, что, наверное, милосердный Бог прикоснулся к его сердцу, но про себя думала, что так на него повлиял другой человек. Сказка распространилась. Кристину осадили со всех сторон, и, обнаружив, что ее попытки заступиться за просителя неизменно ожидает успех, с каждым днем она была довольна собой все больше и больше, а значит, все больше довольна Николасом Снайдерсом. Ведь Николас Снайдерс был хитрым старым джентльменом. Душа Йена в нем получала удовольствие, искупая зло, которое сотворила душа Николаса. Но мозг Николаса Снайдерса, оставшийся при нем, нашептывал: «Пусть девчушка думает, что все это ее рук дело».

Новости дошли до дамы Тэласт. Тем же вечером она сидела у камина напротив Николаса Снайдерса, который курил со скучающим видом.

– Вы выставляете себя дураком, Николас Снайдерс, – заявила дама. – Все над вами смеются.

– Пусть лучше смеются, чем проклинают, – проворчал Николас.

– Вы забыли обо всем, что произошло между нами? – поинтересовалась дама.

– Хотел бы.

– В вашем возрасте… – начала дама.

– Я чувствую себя моложе, чем когда-либо в своей жизни, – перебил ее Николас.

– Вы так не выглядите, – заметила дама.

– Какое значение имеет внешность? – возразил Николас. – Именно душа человека и есть отражение его реальной сущности.

– Внешность чего-то да стоит в этом мире, – пояснила дама. – Что ж, если бы я хотела последовать вашему примеру и выставить себя на посмешище, есть молодые люди, прекрасные молодые люди, привлекательные молодые люди…

– Позвольте вам в этом не мешать, – быстро перебил ее Николас. – Как вы говорите, я стар и у меня дьявольский характер. Должно быть, вокруг есть множество мужчин гораздо лучше меня.

– Я и не говорю, что их нет, – парировала дама. – Но нет никого более подходящего. Девушки для юношей, а старые женщины для старых мужчин. Я еще не выжила из ума, Николас Снайдерс, в отличие от вас. Когда снова станете собой…

Николас Снайдерс вскочил.

– Я и так я, – вскричал он, – и намереваюсь оставаться собой! Кто осмелится утверждать обратное?

– Я, – ответила дама ледяным тоном. – Николас Снайдерс изменяет себе, когда по просьбе хорошенькой куколки пригоршнями швыряет деньги из окна. Это какое-то заколдованное существо, и мне жаль его. Она будет дурачить вас в угоду своим друзьям, до тех пор пока у вас не останется ни гроша, и тогда она над вами посмеется. Когда станете собой, Николас Снайдерс, вы придете в ярость из-за собственных поступков, помните об этом.

И дама Тэласт вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь.

«Девушки для юношей, а старые женщины для старых мужчин» – эта фраза звенела в ушах у Снайдерса. До сих пор новообретенное счастье заполняло его жизнь, не оставляя места для мыслей, но слова старой дамы заронили семена сомнений.

Дурачила ли его Кристина? Эта мысль казалась невыносимой. Ни разу она не попросила ничего для себя или для Йена. Эта злая мысль была плодом злого ума дамы Тэласт. Кристина любила его. Ее лицо светилось радостью при его появлении. Ее страх перед ним улетучился, его заменила сладкая тирания. Но была ли это любовь, которой жаждал он? Душа Йена в старом теле Ника была молодой и горячей. Она желала Кристину не как дочь, а как жену. Могла ли она завоевать девушку, несмотря на старое тело Ника? Душа Йена была само нетерпение. Лучше знать правду, чем сомневаться.

– Не зажигай свечи, давай немного поговорим при свете огня в камине, – предложил Николас.

Кристина с улыбкой придвинула стул к пламени, но Николас остался в тени.

– Ты с каждым днем становишься красивее, Кристина, – начал Николас. – Нежнее и женственнее. Счастлив будет тот мужчина, кто назовет тебя женой.

Улыбка исчезла с лица Кристины.

– Я никогда не выйду замуж.

– «Никогда» слишком длинное слово, крошка.

– Настоящая женщина не выйдет замуж за мужчину, которого не любит.

– Но разве она не может выйти замуж за любимого? – улыбнулся Николас.

– Иногда не может.

– И в каком же это случае?

Кристина отвернулась.

– Если он разлюбил ее.

Душа в теле старого Ника запрыгала от радости.

– Он недостоин тебя, Кристина. Богатство изменило его. Разве это не так? Он думает лишь о деньгах. В него словно вселилась душа какого-то скупца. Он женился бы даже на даме Тэласт ради ее мешков с золотом, и обширных земель, и множества мельниц, если бы только она согласилась. Разве ты не можешь его забыть?

– Я никогда его не забуду, никогда не полюблю другого. Я пытаюсь это скрыть и часто с облегчением вижу, что в этом мире для меня есть масса других дел. Но сердце мое разрывается. – Она встала и, опустившись перед Снайдерсом на колени, обняла его. – Я рада, что вы позволили мне все рассказать. Если бы не вы, я бы этого не вынесла. Вы так добры ко мне.

Вместо ответа он погладил иссохшей рукой золотые волосы, в беспорядке упавшие на его тощие колени. Она подняла глаза, улыбаясь сквозь слезы.

– Ничего не понимаю. Иногда я думаю, что вы с ним, должно быть, поменялись душами. Он грубый, злой, жестокий, каким были раньше вы. – Она засмеялась и на мгновение обняла Снайдерса крепче. – А теперь вы добры, нежны, великодушны, каким был он. Словно милосердный Бог забрал у меня любимого, чтобы дать мне отца.

– Послушай, Кристина, – сказал Снайдерс. – Именно душа и есть суть человека, а не тело. Разве ты не можешь полюбить меня за мою новую душу?

– Но я люблю вас, – ответила Кристина, все так же улыбаясь.

– А могла бы полюбить как супруга?

Свет пламени осветил ее лицо. Николас, сжимая его своими высохшими ладонями, вглядывался в него долго и пристально, а затем снова прижал ее голову к груди и погладил высохшей рукой.

– Я пошутил, милая. Девушки для юношей, а старые женщины для старых мужчин. Значит, ты до сих пор любишь Йена?

– Люблю, – ответила Кристина, – и ничего не могу с этим поделать.

– И если бы он захотел, ты бы вышла за него замуж, несмотря ни на что?

– Я люблю его, – ответила Кристина. – Ничего не могу с этим поделать.

Хронисты, создающие историю этого плоского, продуваемого всеми ветрами побережья, утверждают, что в давние времена пенистые океанские волны хозяйничали дальше, на востоке. А там, где сейчас среди предательских песчаных рифов плещется холодное Северное море, когда-то простиралась суша. В те дни между монастырем и морским простором стоял город, окруженный стеной толщиной в двенадцать камней. Каждый, кто приближался к берегу, издалека видел семь высоких башен и четыре добротные церкви. Город славился богатством и неприступностью. Монахи любили смотреть со своей горы вниз и из монастырского сада с интересом наблюдали за мирской суетой. На узких улицах шла оживленная торговля, верфи и причалы гудели разноязыким говором, а яркие мачты кораблей качали тяжелыми головами над мансардами и причудливо раскрашенными дубовыми фронтонами зажиточных домов.

Город процветал до той поры, пока одной греховной ночью не принес зло Господу и людям. Время было суровое, и обитавшим на побережье саксам приходилось нелегко: датские морские пираты сновали возле устья каждой судоходной реки, издалека чуя наживу. Они нередко появлялись в водах Восточной Англии, но еще чаще разбойников видели зоркие часовые города семи башен. Когда-то город стоял на твердой земле, а теперь покоится под толщей воды, на глубине двадцати морских саженей. Не раз возле толстых каменных стен бушевали кровавые схватки. С хриплыми стонами умирающие мужчины, с отчаянными криками покалеченные женщины и безжалостно израненные дети по пути на небеса стучались в ворота монастыря и призывали смиренных монахов оставить постели и вознести молитвы за пролетавшие мимо души.

Но настало время, когда и на эту многострадальную землю снизошел покой. Датчане и саксы договорились мирно жить по соседству: Восточная Англия – обширный край, и места хватало всем. Люди возрадовались, ибо все давно устали от вражды, и мысли каждого обратились к уютному, теплому уголку у очага. Бородатые датчане засунули за пояс теперь уже безобидные топоры и отправились бродить по щедрой земле в поисках удобного, никем не занятого местечка, где можно было бы без помех построить дом. Так и случилось, что на закате Хаафагер вместе с сородичами подошел к городу семи башен, который в те далекие дни стоял на неширокой полосе суши между монастырем и морем.

Завидев датчан, жители города широко распахнули ворота и встретили пришельцев мудрыми речами:

– Когда-то мы воевали, но настало мирное время. Входите и разделите наше веселье, а завтра поутру продолжите путь.

Но Хаафагер ответил так:

– Я уже стар и надеюсь, что вы не подумаете дурного. Да, сейчас на этой земле тишина, и мы благодарны за приглашение, но мечи еще не остыли от крови. Позвольте расположиться на ночлег за вашими стенами. Позже, когда на измученных битвами полях снова вырастет трава, а дети забудут о сражениях, мы повеселимся вместе, как и надлежит добрым жителям одной земли.

И все же обитатели города продолжали уговаривать Хаафагера, называя соседями и его самого, и его товарищей. Испугавшись новой битвы, с горы торопливо спустился настоятель монастыря и присоединил к просьбам свой голос:

– Войдите, дети мои. Пусть между вами воцарится согласие. Божье благословение да осенит наш край. Да пребудет мир и с датчанами, и с саксами.

Мудрый аббат видел, что горожане с симпатией встречают пришельцев, и понимал, что совместное питие веселит и рождает в душах братскую любовь.

Хаафагер знал о святости старца, а потому изрек такие слова:

– Подними свой посох, отец мой, чтобы тот крест, которому поклоняются твои люди, мог осенить тропу нашу. Мы войдем в город и не нарушим мира; пусть у нас разные боги, но каждый алтарь творит доверие между людьми.

Аббат поднял над головами гостей посох с крестом на конце, так что тень креста осеняла путь, и под святым знамением датчане вошли в город семи башен. Было их вместе с женщинами и детьми почти две тысячи душ, и накрепко закрылись за ними городские ворота.

И вот те, кто недавно сражался лицом к лицу, теперь праздновали за одним столом и по обычаю вместе поднимали хмельные кубки. Товарищи Хаафагера поверили, что сидят среди друзей, и отложили оружие. А потом, устав после пира, крепко уснули.

В ночи над городом раздался злобный голос:

– Кто эти чужаки, пришедшие сюда, чтобы делить с нами нашу исконную землю? Разве камни мостовых не алеют от крови жен и детей наших, убитых безжалостными врагами? Разве пристало людям отпускать волка на свободу после того, как удалось заманить его в ловушку щедрым куском мяса? Так нападем же на супостатов сейчас, когда они отяжелели от еды и вина, чтобы ни один не смог ускользнуть. Только после этого ни они сами, ни дети их впредь не причинят нам вреда.

Этот призыв смутил слабые сердца, и жители города семи башен напали на беззащитных датчан, с которыми только что разделили трапезу. Не пожалели ни женщин, ни маленьких детей. Всю ночь кровь Хаафагера и его сородичей у ворот монастыря взывала к поруганной справедливости.

– Я поверил твоему слову. Преломил с тобой хлеб. Положился на тебя и Бога твоего. Прошел под тенью твоего креста и переступил твой порог, – звучал в ночи голос Хаафагера. – Так пусть же твой Бог даст ответ!

В монастыре царила тишина.

На рассвете аббат поднялся с колен и обратился к Богу:

– Ты слышал, о Господи! Ответь же!

И в этот миг во тьме морской послышался страшный рев, словно бездонные глубины обрели язык. Монахи в страхе пали на колени, а настоятель изрек:

– Это голос Бога говорит с нами из вод. Он отвечает.

Той зимой случился такой жестокий шторм, какого не помнил никто из живых. Море бросилось на сушу и вознеслось до вершины самой главной из семи башен города. Не выдержав напора волн, башня рухнула. Вода залила улицы. Жители города семи башен бросились прочь от стихии, но безжалостная десница настигла каждого – не спасся никто. Город семи башен, четырех церквей, множества улиц и набережных погрузился в пучину, а волны стремились дальше, пока не достигли холма, на котором стоял монастырь. Аббат вознес молитву и попросил Господа остановить кару. Бог услышал. Дальше море не пошло.

В том, что история правдива, а не сплетена хитроумными сочинителями, всякий, кто сомневается, может без труда убедиться в разговоре с рыбаками, которые и по сей день снуют на своих самодельных лодках между рифами и отмелями пустынного берега. Есть среди них те, кто, заглянув в глубину с кормы хлипкого суденышка, рассмотрел под килем город со странными улицами и причудливыми набережными. Но сам я только повторяю рассказы очевидцев, ведь таинственный город открывается взору лишь изредка, когда ветер дует с севера и не позволяет волнам отбрасывать тень. В солнечные дни я часто заплывал туда, где покоится город семи башен, но ни разу не подул северный ветер, ни разу не раздвинул таинственную завесу моря. Напрасно я напрягал зрение, пытаясь заметить хоть что-нибудь похожее на творение человеческих рук.

Но знаю, что древние камни монастыря, у подножия которого когда-то лежал город семи башен, сейчас венчают огромную скалу, о которую разбиваются самые грозные волны. Тот, кто осмелится забраться на вершину и посмотреть вдаль, увидит болотистые земли и покрытый рябью водный простор, услышит беспокойные крики чаек и усталые возгласы моря.

И о том, что гнев Господень не вечен и злоба когда-нибудь покинет человеческие сердца, каждый, кто сомневается, может услышать от рыбаков, издавна населяющих край болотистых земель. Рыбаки расскажут, как в бурные ночи из морских глубин доносится глухой голос, призывающий почивших монахов восстать из своих забытых могил и сотворить молитву за души жителей города семи башен. Одетые в длинные мерцающие саваны, монахи мерно ступают по заросшим аллеям монастырского сада, и музыка их молитв заглушает вой бури. Я и сам могу это подтвердить, поскольку собственными глазами видел, как движутся в разорванной вспышками молний тьме неясные белые фигуры, и собственными ушами слышал мелодичное печальное пение, различимое даже среди завываний ветра.

Уже много веков мертвые монахи молятся о прощении жителей города семи башен. И будут молиться еще долго – до тех пор, пока от некогда прекрасного монастыря не останется ни единого камня. Только тогда станет ясно, что гнев Бога рассеялся – море отступит, и город семи башен и четырех церквей вновь будет стоять на суше.

Знаю, найдутся среди моих читателей такие, кто скажет, что это всего лишь легенда; кто решит, что туманные тени, медленно бредущие темной штормовой ночью за разрушенными стенами, не что иное, как фосфоресцирующая пена морская, разбившаяся о серые скалы. Ну а нежные гармонии, баюкающие ночную бурю, не более чем эоловы напевы ветров.

И все же слепы те, кто зрит лишь глазами. Сам я отчетливо вижу монахов в белых саванах и ясно слышу их молитвы о душах грешных жителей города семи башен. Не случайно сказано, что когда зло свершилось, следом рождается мольба о прощении и улетает сквозь время в вечность. Мир наш, словно щитами, окружен благочестиво сложенными ладонями мертвых и живых. Так будет всегда, если стрелы Божьего гнева не истребят все сущее.

Твердо знаю, что смиренные монахи безымянного монастыря и по сей день молятся о прощении грехов каждого, кого любят.

Дай-то Бог, чтобы кто-нибудь помолился и о нас.

Помнится, впервые я увидел его на борту зловонного однотрубного пароходика, который в те времена курсировал между Лондонским мостом и Антверпеном. Этот человек расхаживал по палубе под руку с броско разодетой, но определенно привлекательной молодой дамой; оба громко болтали и смеялись. Обнаружив на пароходе такого попутчика, я удивился. Рейс продолжался восемнадцать часов, билет первого класса в оба конца стоил один фунт двенадцать шиллингов шесть пенсов – за эти деньги пассажиров три раза кормили на пути туда и три – на пути обратно, напитки же, как подробно объяснялось в соглашении, оплачивались особо. В то время я служил клерком в агентской конторе на Фенчерч-стрит и зарабатывал тридцать шиллингов в неделю. Мы получали свои комиссионные, приобретая товары по заказу клиентов из Индии, и я научился определять стоимость вещей на глаз. Пальто на бобриковой подкладке, которое носил этот пассажир – заканчивалось лето, и по вечерам уже было прохладно, – наверняка обошлось ему в пару сотен фунтов, а украшения, которыми он так беспечно щеголял, без труда можно было бы заложить в ломбард не меньше чем за тысячу.

Как я ни старался не глазеть на него, но все-таки глазел, и однажды, когда они со спутницей проходили мимо, он ответил на мой взгляд.

После ужина, когда я стоял, прислонившись спиной к планшири с правого борта, этот человек вышел из единственной отдельной каюты, какой похвалялся пароход, занял место напротив меня, расставил ноги, зажал пухлыми губами сигару и застыл, бесстрастно разглядывая и словно оценивая меня.

– Решили побаловать себя отдыхом на континенте? – спросил он.

Прежде я мог лишь предполагать, что он еврей, но теперь его выдала шепелявость, хоть и почти незаметная. Черты его лица были грубыми, почти топорными, но беспокойные глаза так блестели, лицо свидетельствовало о такой силе и своеобразии характера, что в целом он внушал восхищение, умеренное страхом. Он говорил тоном добродушного пренебрежения, тоном человека, настолько привыкшего видеть вокруг себя низших, что это открытие давно перестало льстить ему.

Я услышал в этом голосе властность, оспаривать которую мне и в голову не пришло.

– Да, – ответил я и добавил, что еще никогда не бывал за границей, но слышал, будто бы в Антверпене есть что посмотреть.

– Долго вы там пробудете?

– Две недели.

– Вы ведь хотели бы увидеть не только Антверпен, если бы могли себе это позволить? – продолжал он. – Очаровательная маленькая страна эта Голландия. За каких-нибудь две недели ее можно осмотреть всю. Я голландец, голландский еврей.

– По-английски вы говорите как англичанин, – заметил я. Мне почему-то захотелось угодить ему. Понятия не имею почему.

– И так же хорошо – еще на шести языках, – со смехом сообщил он. – В восемнадцать лет я покинул Амстердам палубным пассажиром на эмигрантском корабле и с тех пор там не бывал.

Он прикрыл дверь каюты, подошел ко мне и положил сильную руку на мое плечо.

– Вот что я вам предложу, – заговорил он. – Дело, которым я занимаюсь, не из тех, о которых можно забыть, пусть даже всего на несколько дней. Вдобавок есть причины… – он оглянулся на дверь каюты и коротко хохотнул, – по которым мне не захотелось брать с собой помощников. Если вы не прочь подзаработать, пожить за чужой счет в шикарном отеле да еще положить в карман десятифунтовую купюру, вам представится такая возможность – всего за два часа работы в день.

Видимо, согласие отразилось у меня на лице, потому что он не стал ждать, когда я отвечу.

– Только одно правило я потребую соблюдать неукоснительно – это не лезть не в свое дело и держать язык за зубами. Вы путешествуете один?

– Да, – кивнул я.

Он написал что-то в блокноте, вырвал лист и протянул его мне.

– Это адрес вашего отеля в Антверпене. Вы секретарь мистера Хорейшо Джонса. – Повторяя имя, которое явно не подходило ему, он хмыкнул. – Завтра утром, в девять, постучитесь ко мне в гостиную. Доброй ночи!

Он завершил разговор так же внезапно, как и начал, и удалился к себе в каюту.

На следующее утро я мельком увидел его выходящим из дирекции отеля. Он беседовал с управляющим по-французски и, видимо, давал распоряжения на мой счет, потому что вскоре передо мной возник подобострастный портье и провел в чудесный номер на втором этаже, а позднее в кофейной комнате мне предложили «английский завтрак» таких размеров и содержания, какими в те времена я радовал себя не часто. Мой спутник не обманул и в том, что касалось работы. Мне почти всегда хватало на нее двух утренних часов. Обязанности заключались главным образом в написании писем и отправке телеграмм. Письма он подписывал и отправлял сам, поэтому за две недели я так и не узнал его настоящего имени, но в остальном собрал достаточно сведений, чтобы понять: мой работодатель – человек с поразительно широкими деловыми интересами и связями по всему миру.

Он так и не познакомил меня с «миссис Хорейшо Джонс», а когда через несколько дней она ему наскучила, роль его компаньона во время дневных поездок начал играть я.

Не испытывать симпатии к этому человеку было невозможно. Сила неизменно вызывает у юности прилив обожания, а в нем чувствовалось нечто значительное и героическое. Он был дерзким, молниеносно принимал решения, был абсолютно чужд щепетильности, при необходимости становился безжалостным. Не составляло труда вообразить, как в древности он повелевал бы ордами дикарей, ввязывался в схватки ради возможности подраться, с яростной готовностью бросался преодолевать любые препятствия, пробивал себе дорогу вперед, безразличный к бедствиям и разрушениям, причиняемым этим прогрессом, ни на секунду не сводил глаз со своей цели, но вместе с тем имел представление о примитивной справедливости и не был лишен добросердечия, когда без опасений мог его себе позволить.

Однажды днем он взял меня с собой в еврейский квартал Амстердама и, уверенно прокладывая дорогу в лабиринте неприглядных трущоб, остановился перед узким трехэтажным домом, обращенным к какому-то затону со стоячей водой.

– Я родился вон в той комнате, – сообщил он. – С разбитым окном, на втором этаже. Стекло так и не вставили.

Я украдкой взглянул на него: на лице моего спутника не отражалось никаких сентиментальных чувств, ничего, кроме насмешки. Он предложил мне сигару, которую я с радостью принял, так как вонь сточных вод за нашей спиной невероятно раздражала. Некоторое время мы курили молча, он – с полузакрытыми глазами, как всегда, когда обдумывал деловые вопросы.

– Любопытно, что я сделал именно такой выбор, – наконец заметил он. – Подручный мясника – для моего отца, и чахлый метальщик петель – для матери. Видимо, я знал, на что гожусь. И как выяснилось, поступил правильно.

Я уставился на него, не зная, серьезно он говорит или демонстрирует пристрастие к черному юмору. Временами его реплики звучали странно. В нем таилась удивительная жила, которая время от времени выходила на поверхность, изумляя меня.

– Довольно рискованный шаг, – отозвался я. – В следующий раз лучше предпочесть что-нибудь более надежное.

Он внимательно посмотрел на меня, и поскольку определить, в каком он настроении, я не сумел, то придал своему лицу предельную серьезность.

– Пожалуй, вы правы, – согласился он со смехом. – Об этом мы еще поговорим когда-нибудь.

После визита на Гоортгассе он стал вести себя в моем присутствии менее сдержанно, часто заводил разговоры о предметах, об интересе к которым с его стороны я и не подозревал. В нем я нашел любопытную мешанину свойств. Сквозь маску проницательного и циничного дельца порой проглядывал мечтатель.

Мы расстались в Гааге. Он оплатил мне обратный билет до Лондона и дал еще фунт на дорожные расходы – вместе с обещанной десятифунтовой купюрой. «Миссис Хорейшо Джонс» он отослал несколькими днями ранее – полагаю, к облегчению обоих, – а сам собирался в Берлин. Я думал, что больше никогда не увижусь с ним, хотя в последующие несколько месяцев часто вспоминал о нем и даже пытался навести о нем справки в Сити. Но опереться в расспросах мне было почти не на что, и после того как Фенчерч-стрит осталась для меня в прошлом, а я занялся литературой, своего бывшего спутника я забыл.

Пока однажды не получил письмо, присланное на адрес моего издателя. На нем была швейцарская марка, и я, распечатав письмо и взглянув на подпись, поначалу не понял, кто такой «Хорейшо Джонс» и где мы с ним познакомились. А потом вспомнил.

Он лежал, весь изломанный и разбитый, в хижине дровосека на склоне Юнгфрау. Как он сам выражался, он заморочил самому себе голову, считая, что ему под силу заняться альпинизмом, невзирая на возраст. Как только представилась возможность, его перенесли в более безопасное место, в Лаутербруннен, но поговорить там по-прежнему было не с кем, если не считать сиделки и врача-швейцарца, раз в три дня совершающего восхождение на гору, чтобы проведать пациента. «Хорейшо Джонс» умолял меня, если я найду время, приехать и провести с ним недельку. Для оплаты расходов он приложил к письму чек на сотню фунтов, лишив меня возможности отговориться отсутствием средств. Он похвалил мою первую книгу, которую прочитал, и просил телеграфировать о своем решении, для чего указал свое настоящее имя – как я и подозревал, он оказался одной из наиболее известных фигур в финансовых кругах. Мое время теперь принадлежало мне, и я телеграммой сообщил ему, что прибуду в следующий понедельник.

Он лежал на солнце возле хижины, когда я прибыл туда ближе к вечеру, после трехчасового восхождения вместе с носильщиком, нагруженным моим немногочисленным багажом. «Хорейшо Джонс» не мог даже пошевелить рукой, но его удивительные блестящие глаза смотрели приветливо.

– Хорошо, что вы смогли приехать, – произнес он. – Близких родственников у меня нет, а мои, если так можно выразиться, друзья – до слез нудные дельцы. И потом, они не те люди, с которыми мне сейчас хотелось бы поговорить.

Он всецело примирился с приближением смерти. Бывали моменты, когда мне казалось, что он ждет ее с нетерпением и благоговейным любопытством. Стараясь подбодрить его, как принято, я заявил, что пробуду с ним, пока мы не вернемся в лоно цивилизации вместе, но он лишь рассмеялся.

– Я не вернусь, – возразил он. – По крайней мере этим путем. А что будет дальше с этими переломанными костями – не ваша и не моя забота. Места здесь подходящие, чтобы умирать. Здесь хорошо думается.

Непросто сочувствовать тому, кто совершенно равнодушен к собственной участи. Мир по-прежнему вызывал у него живой интерес – за пределами его привычной сферы: он дал мне понять, что вытеснил из головы всякие воспоминания о ней. Ему не терпелось поговорить о будущем с его проблемами, возможностями, новыми событиями и обстоятельствами. Он казался совсем молодым человеком, у которого вся жизнь впереди.

Однажды вечером, незадолго до его конца, мы остались вдвоем. Дровосек с женой отправились вниз, в долину, проведать детей, а сиделка ушла пройтись, оставив пациента под моим присмотром. Перед ее уходом мы вдвоем перенесли его на излюбленное место у боковой стены хижины, откуда открывался вид на возвышающуюся громаду Юнгфрау. Тени удлинялись, и казалось, что гора в мрачном молчании надвигается на нас.

Я не сразу заметил его пронзительный взгляд, устремленный на меня, а когда заметил, то ответил на него.

– Интересно, встретимся ли мы вновь, – произнес он, – и, что еще важнее, вспомним ли друг друга.

На миг я озадачился. Мы не раз обсуждали мировые религии, и всякий раз оказывалось, что к ортодоксальным верованиям он относится с насмешливым пренебрежением.

– За последние несколько дней мной завладело одно ощущение, – продолжал он. – Первый его проблеск я почувствовал, когда впервые увидел вас на пароходе. Мы были студентами-однокашниками, мы учились вместе. Не знаю, по какой причине, но мы очень сблизились. Там была женщина. Ее сжигали на костре. Была толпа, внезапная темнота и ваши глаза прямо перед моими.

Видимо, это был некий гипноз, потому что, пока он рассказывал, неотрывно глядя мне в глаза, мне вдруг привиделись узкие улочки, заполненные странной толпой, крашеные дома, каких я никогда не видывал, и неотступный страх, прячущийся в тени повсюду. Я встряхнулся, надеясь вырваться из плена наваждения, но тщетно.

– Так вот что вы имели в виду тем вечером на Гоортгассе, – откликнулся я. – Вы в это верите?

– Любопытный случай приключился со мной в детстве, – продолжал он. – В то время мне было от силы лет шесть. Мы с родителями ездили в Гент – кажется, в гости к кому-то из родных. Однажды мы побывали в замке. В то время он представлял собой руины, теперь его отреставрировали. Мы заглянули в помещение, где некогда был зал заседаний. Я улизнул в дальний конец огромного зала, неизвестно почему нажал какую-то пружину, замаскированную в кладке, и вдруг со скрежетом открылась потайная дверь. Помню, как я юркнул в нее, оглянулся: никто на меня не смотрел, – и скрылся за дверью, закрыв ее за собой. Куда идти, я чувствовал инстинктивно. Я сбежал по лестнице и двинулся по темным коридорам, где мне пришлось ощупывать стены, пока на повороте я не нашел узкую дверь. Мне была известна комната, находящаяся за ней. Ее фотографии опубликовали спустя много лет, когда потайную комнату обнаружили, и она оказалась точно такой, какой представилась мне, когда я потайным ходом проделал путь под городской стеной и вышел к домику на Ауссермаркт.

Открыть дверь я не смог: ее придавили с другой стороны какие-то камни. Боясь наказания, я бросился обратно в зал совета, а когда вернулся, там уже никого не было. Меня искали в других помещениях замка. О своем приключении я так никому и не рассказал.

В любое другое время я бы только посмеялся. Позднее, вспоминая, что он рассказывал тем вечером, я отверг эту историю целиком как вымысел, плод детского воображения, но в тот момент удивительные блестящие глаза словно заворожили меня. Их взгляд оставался неподвижным, под этим взглядом я сидел на низких перилах веранды, глядя на его бледное лицо, которое уже начинала красить в свои цвета смерть.

У меня создалось впечатление, что этими рассказами он пытается втиснуть в мою память воспоминания о нем. Они казались средоточием его самого, его душой. Нечто бесформенное, но, тем не менее, отчетливое, материализовалось передо мной. Я испытал почти физическое облегчение, когда спазм боли вынудил моего собеседника отвести от меня взгляд.

– Когда меня не станет, вы найдете письмо, – после минутного молчания продолжал он. – Я подумал, что вы можете задержаться в пути или что мне не хватит сил все вам рассказать. Мне казалось, из всех моих знакомых, не принадлежащих к деловым, только вы не отмахнетесь от моих слов, не сочтете их абсурдом. А я рад, что умираю в здравом уме и твердой памяти, и прошу вас это запомнить. Всю жизнь я боялся старости и постепенного умственного упадка. В то же время мне всегда казалось, что я умру более или менее внезапно, продолжая владеть собой. И я всегда благодарил за это Бога.

Он закрыл глаза, но я сомневался, что он засыпает; немного погодя вернулась сиделка, мы перенесли его в дом. Больше разговоров мы не вели, хотя по его желанию следующие два дня я продолжал читать ему. На третий день он умер.

Я нашел письмо, о котором он говорил, – он сам объяснил, где его искать. К нему была приложена пачка купюр, которые он оставил мне, и совет потратить их как можно быстрее.

«Если бы я не любил Вас, – говорилось далее в письме, – то оставил бы Вам доход и Вы благословляли бы меня, вместо того чтобы проклинать как человека, который испортил Вам жизнь».

Он считал наш мир школой, в которой создаются люди, а силу – неотъемлемым качеством человека. В этих убеждениях можно усмотреть глубокую религиозность. Несомненно, в те времена его могли счесть теософом, однако свои убеждения он выработал сам и приспособил к своему кипучему, воинственному нраву. Люди нужны Богу, чтобы служить и помогать ему. Поэтому посредством многочисленных перемен на протяжении веков Бог дарует людям жизнь, чтобы в соперничестве и борьбе они неуклонно наращивали силу, чтобы тот, кто оказался самым достойным, сталкивался с более суровыми испытаниями, скромным стартом, значительными препятствиями. Венец добродетели – непрерывная череда побед. Видимо, он убедил себя в том, что он один из избранных, предназначенных для великих свершений. Во времена фараонов он был рабом, в Вавилоне – жрецом, он взбирался по веревочным лестницам при разграблении Рима, пробивал себе путь в советы правителей, когда Европа представляла собой поле боя для враждующих племен, рвался к власти в эпоху Борджиа.

Думаю, почти у каждого из нас порой возникают навязчивые мысли о неожиданно знакомых, хоть и далеких вещах; в такие минуты все мы гадаем, воспоминания это или видения. Взрослея, мы отмахиваемся от них: их вытесняет настоящее с его обилием насущных интересов, – но в молодости наши видения гораздо настойчивее. А у «Хорейшо Джонса» они сохранились, проросли в реальность. Его недавнее существование, завершившееся под белой простыней в хижине дровосека, под мое чтение, было лишь одной из глав его истории, а он уже с нетерпением ждал следующей.

В письме он задавался вопросом, есть ли у него право голоса при выборе. В любом случае результат вызывал у него острое любопытство. Втайне он предвкушал новые возможности и более обширный опыт. В какой форме явится ему и то и другое?

Письмо заканчивалось неожиданной просьбой: по возвращении в Англию мне следовало думать о нем – не об умершем человеке, которого я знал, еврейском банкире со знакомым мне голосом, манерой речи и поведения, со всеми присущими ему чертами, кроме стиля в одежде, а как о живом существе, душе, которая будет стремиться ко мне и, возможно, преуспеет в своем стремлении.

Письмо дополнял постскриптум, которому в то время я не придал значения. «Хорейшо Джонс» купил хижину, в которой умер. После его похорон хижина должна была опустеть.

Я свернул письмо, положил его к другим бумагам и зашел в хижину, чтобы еще раз взглянуть на тяжелое, грубо вылепленное лицо. Оно могло бы послужить скульптору моделью олицетворения силы. Казалось, этот человек победил смерть и просто уснул.

Я сделал все, о чем он просил. Сказать по правде, я не смог бы не выполнить эту просьбу – думал о нем постоянно. Возможно, этим все и объясняется.

Путешествуя на велосипеде по Норфолку, однажды днем, спасаясь от надвигающейся грозы, я вынужден был постучать в дверь одинокого коттеджа у края выгона. Меня впустила хозяйка, добродушная и суетливая; извинившись, она удалилась в другую комнату, где продолжала гладить белье. Считая, что, кроме меня, в комнате никого нет, я стоял у окна и смотрел, как хлещет ливень. Спустя некоторое время я неизвестно почему обернулся и увидел в темном углу комнаты ребенка, сидящего на высоком стульчике у стола. Перед ребенком лежала раскрытая книга с картинками, но смотрел он на меня. Из другой комнаты доносились шаги хозяйки и шорох белья. За окном размеренно шумел дождь. Ребенок смотрел на меня большими круглыми глазами, полными трагизма. Я заметил, что его маленькое тело искалечено. Он не шевелился и не издавал ни звука, но мне казалось, что своим необыкновенно тоскливым взглядом он что-то пытается сказать. Передо мной возникло нечто невидимое моим глазам, но определенно присутствующее рядом, в этой комнате. Это был человек, которого прежде я видел умирающим в хижине под склонами Юнгфрау, но с ним что-то произошло. Движимый интуицией, я подошел к ребенку и взял его на руки; он всхлипнул, худые морщинистые ручонки обвили мою шею, и прильнул ко мне с плачем – жалобным, тихим, горестным плачем.

Услышав его, пришла хозяйка – привлекательная, здоровая и крепкая с виду женщина, – взяла из моих рук ребенка и успокоила.

– Иной раз он уж так себя жалеет, – объяснила она, – то есть мне так чудится. Сами видите, ему ни с другими ребятишками побегать, ни заняться чем-нибудь – все больно.

– Несчастный случай? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Таких крепких мужчин, как его отец, во всей округе не сыщешь. Говорят, Божья кара. А за что, не ведаю. Мальчонки послушнее свет не видывал, он смышленый, понятливый, когда его не мучают боли. И рисует отлично.

Гроза закончилась. На руках ребенок притих, а когда я пообещал приехать опять и привезти ему новую книжку с картинками, осунувшееся личико осветила благодарная улыбка. Однако он так и не заговорил.

Я продолжал поддерживать связь с этой семьей из чистейшего любопытства. С годами малыш выправлялся, постепенно ощущение, возникшее у меня при нашей первой встрече, отступало на второй план. Иногда я говорил с ребенком языком писем умершего человека в надежде случайно пробудить в нем воспоминания, и раз или два в его кротких, трогательных глазах появлялось выражение, которое я видел раньше, однако оно быстро пропадало, и, в сущности, с трудом верилось, что этот маленький курьез в человеческом обличье, с его беспомощностью, внушающей жалость, как-то связан с сильным, порывистым, воинственным духом, который на моих глазах покинул тело в хижине, окруженной безмолвными горами.

Ребенку доставляло радость только рисование. Невольно думалось, что, будь у него здоровье, он мог бы прославиться. Его рисунки всегда были талантливы и оригинальны, но при этом оставались рисунками инвалида.

– Мне никогда не стать великим, – однажды сказал он мне. – Я вижу удивительные сны, а когда хочу нарисовать их, что-то мешает. Как будто в последний момент чья-то рука дотягивается и хватает за ногу. У меня есть желание, но нет сил. Это ужасно – очутиться в одном ряду со слабаками.

Последнее слово врезалось в мою память. Его мог выбрать человек, знающий, что он слаб; парадокс, но надо быть по-настоящему сильным, чтобы признать свою слабость. Размышляя об этом, а также о его терпеливости и кротости, я вдруг вспомнил постскриптум из письма, значения которого прежде не понимал.

В то время моему подопечному было двадцать три или двадцать четыре года. Его отец умер, сам он жил в убогом пансионе в Южном Лондоне и обеспечивал себя и мать напряженной работой, за которую платили гроши.

– Я хочу, чтобы вы на несколько дней съездили со мной отдохнуть, – сказал я ему.

Уговорить его принять от меня помощь было непросто, так как он, несмотря на всю свою ранимость и чувство вины, обладал гордостью. Но в конце концов я добился своего, убедив его, что поездка поможет ему в работе. Физически она обошлась ему недешево, так как любое движение причиняло ему боль, но все мучения возместила перемена обстановки, новые пейзажи и незнакомые города, а когда однажды утром я разбудил его пораньше и он впервые увидел далекие горы на фоне рассветного неба, его глаза заблестели по-новому.

Хижины мы достигли к концу дня. Я заранее позаботился о том, чтобы мы могли остаться в ней вдвоем. Наши потребности были просты, за время своих странствий я научился обходиться без посторонней помощи. Я не объяснял спутнику, зачем привез его сюда, отговаривался только красотой здешних мест и тишиной. В хижине я намеренно оставлял его одного как можно чаще – оправданием мне служили продолжительные прогулки, – и хотя он неизменно радовался моему возвращению, я чувствовал, что в нем нарастает жажда одиночества.

Однажды вечером я забрел дальше, чем рассчитывал, и сбился с пути. В таком окружении исследовать незнакомые тропы в темноте было небезопасно, но, к счастью, я нашел заброшенный сарай, где и выспался в куче соломы.

Вернувшись, я застал моего спутника сидящим возле хижины, и он приветствовал меня с таким видом, словно ждал моего прихода только сейчас, а не накануне вечером. Он просто догадался, что случилось, объяснил он, и не встревожился. Днем я заметил, что он исподтишка наблюдает за мной, а вечером, когда мы сидели на его излюбленном месте возле хижины, он повернулся ко мне:

– Думаете, это правда? И мы с вами много лет назад действительно сидели здесь и беседовали?

– Не могу сказать, – ответил я. – Знаю только, что он умер здесь, если смерть вообще существует, и что с тех пор здесь никто не жил. По-моему, до нашего приезда эту дверь ни разу не открывали.

– Они всегда были со мной, эти сны и видения. Но я отгонял их. Они казались такими нелепыми. Всякий раз они сулили мне богатство, власть, победу. Жизнь становилась такой легкой.

Он накрыл узкой ладонью мою руку. В его глазах появилось новое выражение, полное надежды, почти радости.

– Знаете, что мне кажется? – сказал он. – Вы, наверное, будете смеяться, но здесь мне в голову пришла мысль: Бог нашел мне прекрасное применение. Успех делал меня слабым. Вот он и даровал мне слабость и неудачи, чтобы я научился силе. Быть сильным – великое дело.

Лично я не верю в эту историю. Шесть человек верят в ее правдивость, и все шестеро надеются убедить себя в том, что это была галлюцинация. Сложность в том, что их шестеро. Каждый в отдельности ясно чувствует, что такого быть не могло. К несчастью, они близкие друзья и не могут отделаться друг от друга. А когда они встречаются и смотрят друг другу в глаза, все снова обретает форму.

Тем, кто посвятил меня в тайну и тут же об этом пожалел, был Армитидж. Он рассказал мне эту историю как-то вечером, когда мы с ним сидели вдвоем в курительной комнате клуба. По его словам, он поделился со мной в сиюминутном порыве. Мысли об этом весь день довлели над ним с необычным постоянством. И когда я вошел в комнату, ему подумалось, что здоровый скептицизм, с которым отнесется к делу такой человек, как я, наверняка поможет ему самому взглянуть на этот инцидент с несколько другой стороны. Я склонен думать, что так и случилось. Он поблагодарил меня за то, что я назвал весь его рассказ бредом замутненного сознания, и умолял не упоминать об этом деле ни одной живой душе. Я дал слово. Пожалуй, стоит заметить, что я считаю, что сдержал обещание, ведь Армитидж не настоящая фамилия моего знакомого, она даже не начинается с буквы «А». Вы можете прочитать этот рассказ, на следующий день встретиться с его героем за ужином и не понять, что это он.

К тому же я, разумеется, не считал, что не имею права осторожно поговорить об этом с миссис Армитидж, очаровательной женщиной. Я знал ее еще в девичестве, под именем Элис Блэтчли. Она разразилась слезами, как только я упомянул об этом. Потребовалось применить все средства, чтобы успокоить ее. Она заявила, что чувствует себя счастливой, только когда не думает обо всем этом. Они с Армитиджем никогда об этом не говорили, и она считала, что им все же удастся освободиться от воспоминаний. Жалела, что они были так приветливы с Эвереттами. Мистеру и миссис Эверетт привиделся один и тот же сон, если предполагать, что это был сон. Мистер Эверетт не из тех людей, с которым обязательно общаться священнику. Но, как всегда возражал Армитидж, для проповедующего христианство прекращать дружбу с человеком потому, что этот человек в некотором роде грешник, было бы непоследовательно. Скорее ему следовало бы оставаться его другом и пытаться повлиять на него. Они регулярно ужинали с Эвереттами по вторникам, и было невозможно смириться с тем фактом, что все четверо в одно и то же время и одним и тем же образом пали жертвами одной и той же иллюзии. Я думаю, мне удалось обнадежить миссис Армитидж. Она признала, что вся история, если посмотреть на нее с точки зрения здравого смысла, в самом деле звучит нелепо, и пригрозила, что если я о ней кому-то хоть словом обмолвлюсь, она никогда больше не будет со мной разговаривать. Миссис Армитидж очаровательная женщина, о чем я, наверное, уже упоминал.

По любопытному совпадению я в то время как раз работал одним из руководителей в фирме Эверетта, которую он учредил с целью освоения и развития каботажной торговли[11] в районе Большого Соленого озера. Я собирался пообедать с Эвереттом в следующую субботу. Он интересный собеседник, и, подстегиваемый любопытством узнать, как столь проницательный человек может объяснить свое отношение к такому безумству, к такой неслыханной фантазии, я намекнул на то, что слышал историю. Поведение его самого и его жены резко изменилось. Они желали знать, кто мне все рассказал. Я отказался раскрыть правду, поскольку было очевидно, что они придут в ярость. Эверетт предполагал, что кому-то из них это приснилось, вероятно Кэмелфорду, который гипнотическим внушением передал остальным ощущение, что они видели такой же сон. По словам Эверетта, если бы не один мелкий инцидент, он бы с самого начала высмеял попытки доказать, что это все-таки не сон. Но в чем состоял инцидент, он рассказывать не хотел, объясняя это желанием поскорее забыть его. Кроме того, он дружески посоветовал мне не болтать о произошедшем, чтобы не возникли проблемы с получением моей заработной платы на должности руководителя. Иногда он высказывается довольно резко.

Именно у Эвереттов мне позже довелось познакомиться с миссис Кэмелфорд – одной из самых привлекательных женщин, когда-либо виденных мною. К сожалению, у меня плохая память на имена. Забыв, что мистер и миссис Кэмелфорд тоже имеют отношение к делу, я выдал эту историю за одну любопытную сказку, которую прочел много лет назад в старом альманахе. Рассчитывал, что это поможет мне подвести дело к дискуссии о платонической дружбе. Миссис Кэмелфорд вскочила со стула и посмотрела на меня. Тогда я все вспомнил и чуть не прикусил язык. Далеко не сразу мне удалось вымолить прощение, но в конце концов миссис Кэмелфорд сменила гнев на милость, согласившись списать мою ошибку на простую глупость. Она сама, по ее словам, была убеждена, что произошедшее всего лишь плод воображения. Только в компании других участников ее посещали сомнения в правильности этой мысли. Лично она считала, что если все договорятся никогда больше не упоминать об этом случае, то в итоге все о нем забудут. Она полагала, что именно ее супруг посвятил меня в их тайну: он был именно таким ослом. Она произнесла это без особого раздражения. Когда десять лет назад они поженились, мало кто раздражал ее больше, чем Кэмелфорд, но с тех пор она видела много других мужчин и зауважала его. Мне нравится, когда женщины хорошо отзываются о супругах. Это исключение, которое, по моему мнению, заслуживает большего одобрения, чем принято в обществе. Я заверил ее, что Кэмелфорд ни в чем не виноват, и при условии, что я могу приходить к ней – не слишком часто – по четвергам, согласился, что лучше для меня будет выкинуть эту тему из головы и вместо этого заняться вопросами, которые касаются меня лично.

Прежде я не много общался с Кэмелфордом, хотя часто видел его в клубе. Об этом странном человеке ходит много историй. Он зарабатывает на жизнь журналистикой и пишет стихи, которые публикует за собственный счет, очевидно, для развлечения. По-видимому, его теория в любом случае окажется интересной, но сначала он вообще откажется говорить, притворится, будто понятия не имеет об истории, назвав ее бесполезной чепухой. Я уже почти отчаялся вытянуть из него что-нибудь, когда как-то вечером он сам спросил, не думаю ли я, что миссис Армитидж, с которой, как он знал, я находился в дружеских отношениях, до сих пор придает этому делу слишком большое значение. Когда я выразил мнение, что из всей группы миссис Армитидж волнуется больше всего, он разозлился. Еще он настоятельно попросил меня оставить других в покое, используя по возможности весь здравый смысл, который у меня имелся, и убедить ее, в частности, что все случившееся было не более чем вымыслом. Лично для него это до сих пор оставалось загадкой. Кэмелфорд легко мог бы счесть это химерой, если бы не один маленький инцидент. Он долго не говорил какой, но существует такая черта, как настойчивость, и в конце концов я вытянул из него правду. Вот что он рассказал.

«Случайно мы оказались одни в оранжерее в тот вечер, когда проводился бал, вшестером. Большинство гостей уже разъехались. Играли последнее произведение на бис, и до нас доносились лишь слабые отголоски музыки. Нагнувшись поднять веер Джессики, который она уронила, я вдруг заметил, как что-то сверкнуло на мозаичном полу под пальмами. Мы ни словом не перемолвились, ведь познакомились только этим вечером, то есть если верить, что произошедшее нам только приснилось. Я поднял эту вещь. Остальные собрались вокруг, и, переглянувшись, мы поняли: это разбитый бокал для вина, необычный кубок из баварского стекла. Это был тот самый кубок, из которого мы все пили во сне».

Я записал историю так, как, на мой взгляд, все должно было произойти. Все изложенные события, во всяком случае, являются фактами. С тех пор столько всего произошло, и это позволяет мне надеяться, что участники происшествия никогда не прочитают эти строки. Всякий инцидент является фактом. Мне вообще не следовало бы утруждать себя этим рассказом, если бы не мораль, которую из него можно извлечь.

Шесть человек сидели вокруг массивного дубового стола в обшитой деревянными панелями Speisesaal[12] уютной гостиницы «Кнайпер Хоф» в Кенигсберге. Стояла глубокая ночь. При любых других обстоятельствах все уже давно спали бы, но, приехав на последнем поезде из Данцига и отведав на ужин немецкой еды, решили, что будет благоразумнее поговорить еще некоторое время. В доме стояла странная тишина. Тучный хозяин, расставив для гостей свечи рядком на буфете, пожелал им Gute Nacht[13] еще час назад. Дух этого древнего здания окутал их своими крыльями. Здесь, в этой самой комнате, если верить слухам, неоднократно сидел и рассуждал сам Иммануил Кант. Стены, в которых более сорока лет размышлял и работал маленький изможденный человечек, высились, посеребренные лунным светом, по обе стороны узкого коридора; три высоких окна Speisesaal выходили на башню старого собора, под которой он покоился теперь. Философия – любопытный феномен, увлекающий человека, тяга к испытаниям, свобода от ограничений, накладываемых общепринятыми нормами на всякое размышление, – витала в дымном воздухе.

– Не грядущие события, – заметил преподобный Натаниел Армитидж, – их нам лучше не видеть. Но, думаю, в будущее нас самих – нашего темперамента, нашего характера – нам позволено заглянуть. В двадцать лет ты одна личность, в сорок – совершенно другая, с другими взглядами, с другими интересами, с отличным отношением к жизни, которую привлекают совсем другие черты характера и отталкивают качества, привлекавшие когда-то. Это в высшей степени затруднительно для всех нас.

– Я рад, что это сказал кто-то еще, – произнесла миссис Эверетт своим нежным, полным сочувствия голосом. – Я так часто думала об этом. Иногда винила саму себя, но ничего не поделаешь: то, что казалось важным, становится безразличным. Новые голоса взывают к нам. Идолы, которым мы когда-то поклонялись, оказываются колоссами на глиняных ногах.

– Если под предводителем идолов ты имеешь в виду меня, – засмеялся веселый мистер Эверетт, – можешь без колебания так и сказать. – Это был грузный краснолицый джентльмен с маленькими сверкающими глазками и ртом, одновременно волевым и чувственным. – Не я лепил ноги своим. Я никогда не просил никого относиться ко мне как к святому на витраже в церкви. Это не я изменился.

– Я знаю, дорогой, изменилась я, – ответила его худощавая жена с кроткой улыбкой. – Я была красивой, и в этом не было сомнений, когда ты на мне женился.

– Да, была, моя дорогая, – согласился ее супруг. – И мало кто из девушек мог с тобой сравниться.

– Единственным, что ты во мне ценил, была моя красота, – продолжала жена. – А она мимолетна. Иногда я чувствую себя так, как будто обманула тебя.

– Но есть красота ума, души, – заметил преподобный Натаниел Армитидж, – которая привлекает иных гораздо больше, чем одно лишь физическое совершенство.

В смиренном взгляде увядшей леди на мгновение загорелся свет радости.

– Боюсь, Дик не из их числа, – вздохнула она.

– Что делать, – добродушно ответил ее супруг, – я не сам себя сделал. Я всегда был рабом красоты и всегда им буду. В кругу друзей нет смысла притворяться, как будто ты не потеряла свою прелесть, старушка. – Он с добрыми намерениями положил изнеженную руку на ее костлявое плечо. – Но не стоит мучить себя переживаниями, словно ты сделала это нарочно. Никто, кроме человека влюбленного, не воображает, что женщина становится красивее с годами.

– Похоже, некоторые женщины считают так же, – ответила его жена.

Невольно она бросила взгляд туда, где сидела миссис Кэмелфорд, положив локти на стол, и невольно взгляд маленьких сверкающих глаз ее мужа устремился в том же направлении.

Есть тип женщин, которые достигают расцвета в среднем возрасте. Миссис Кэмелфорд, урожденная Джессика Дирвуд, в двадцать была созданием странного вида, и большинству мужчин в ней могли понравиться только ее великолепные глаза, но даже они больше отпугивали, чем очаровывали. В сорок миссис Кэмелфорд могла бы позировать ни много ни мало для статуи Юноны.

– Да, время – хитрый старый плут, – еле слышно пробормотал мистер Эверетт.

– Правильнее было бы, – заявила миссис Армитидж, ловкими пальцами скручивая для себя сигарету, – если бы ты женился на Нелли.

Бледное лицо миссис Эверетт залилось ярко-красным румянцем.

– Моя дорогая! – воскликнул пораженный Натаниел Армитидж, вспыхнув точно так же.

– О, почему нельзя хоть иногда говорить правду? – раздраженно ответила его жена. – Мы с тобой совсем друг другу не подходим, все это видят. В девятнадцать мне казалось прекрасной и возвышенной сама мысль стать женой священника и бок о бок с ним сражаться со злом. Кроме того, ты сам изменился с тех пор. Ты был обычным человеком, мой дорогой Нат, в те дни и лучшим танцором из всех, кого я встречала. Вполне вероятно, что именно твое умение танцевать и привлекало меня больше всего, хоть я и сама об этом не догадывалась. Как можно понимать себя в девятнадцать лет?

– Мы любили друг друга, – напомнил ей преподобный Армитидж.

– Знаю, что любили, и страстно. Тогда. Но не любим теперь. – Она с горечью усмехнулась. – Бедный Нат! Я лишь очередное испытание в твоем длинном списке. Твои убеждения, твои идеалы ничего не значат для меня. Это лишь установленные догмы, подавленные мысли. Нелли была предназначена тебе в жены самой природой, как только она потеряла свою красоту и вместе с ней все мирские мысли. Судьба взрастила ее для тебя. Что касается меня, то мне нужно было выйти замуж за художника или поэта. – Невольно взгляд ее вечно беспокойных глаз метнулся поверх стола, туда, где сидел Горацио Кэмелфорд, выпуская облака дыма из огромной черной пенковой трубки. – Богемия – вот моя страна. Ее бедность, борьба за жизнь приносили бы мне радость. Вдыхая этот свободный воздух, чувствуешь, что живешь не зря.

Горацио Кэмелфорд откинулся на спинку кресла, уставившись в дубовый потолок.

– Было бы ошибкой, – произнес Горацио Кэмелфорд, – художнику жениться в принципе.

Миловидная миссис Кэмелфорд доброжелательно рассмеялась.

– Художник, – заметила миссис Кэмелфорд, – насколько я знаю, не в состоянии отличить изнанку рубашки от лицевой стороны, если бы его жена не оказалась рядом, не достала рубашку из ящика и не натянула ему через голову.

– Если бы он надел ее наизнанку, в мире ничего не изменилось бы, – возразил ее супруг. – А вот если ему приходится жертвовать искусством в угоду необходимости содержать жену и семью, то как раз наоборот.

– Что ж, во всяком случае, непохоже, чтобы вы многим пожертвовали, мой мальчик, – послышался беззаботный голос Дика Эверетта. – Весь мир повторяет ваше имя.

– Да, когда мне сорок один и все лучшие годы моей жизни остались позади, – ответил поэт. – Как мужчине, мне не о чем жалеть. Лучшей жены и пожелать нельзя, мои дети очаровательны. Я влачил благополучное существование успешного гражданина. Если бы я действительно придерживался своей веры, мне следовало бы отправиться в пустыню – единственную обитель, пригодную для учителя, пророка. Художник – жених Искусства. Брак для него аморален. Если бы я мог повернуть время вспять, мне следовало бы остаться холостяком.

– Время берет реванш, как видите, – засмеялась миссис Кэмелфорд. – В двадцать этот бедолага грозился покончить с собой, если я откажусь выйти за него замуж, и хотя он на самом деле мне не нравился, я согласилась. Теперь, по прошествии двадцати лет, когда я только начинаю к нему привыкать, он спокойно поворачивается и заявляет, что без меня ему было бы лучше.

– Я все время слышу что-то подобное, – произнесла миссис Армитидж. – Вы сильно любили кого-то другого, не правда ли?

– Не принимает ли эта беседа весьма опасный поворот? – усмехнулась миссис Кэмелфорд.

– Мне то же самое пришло на ум, – согласилась миссис Эверетт. – Можно подумать, неведомая сила довлеет над нами и заставляет произносить мысли вслух.

– Боюсь, именно я во всем виноват, – признал преподобный Натаниел. – Эта комната начинает угнетать. Не лучше ли нам лечь спать?

Древняя лампа, лишившись своего дымного от сажи луча, всхлипнула со слабым булькающим звуком и зашипела. Тень башни старого собора проползла внутрь и растянулась по комнате, которую теперь освещали только редкие проблески луны за занавесью из облаков. На другом конце стола сидел маленький джентльмен с изможденным лицом, чисто выбритый, в алонжевом[14] парике.

– Прошу прощения, – сказал маленький джентльмен по-английски с сильным немецким акцентом. – Но мне кажется, перед нами тот случай, где две стороны могли бы услужить друг другу.

Шестеро друзей-путешественников вокруг стола переглянулись, но никто не заговорил. Каждому из них пришло в голову, как они объяснили друг другу позже, что, не помня этого, они взяли свечи и отправились спать. Это точно был сон.

– Вы могли бы оказать огромную помощь, – продолжал маленький джентльмен с изможденным лицом, – в экспериментах, которые я провожу в отношении феномена склонностей человека, если позволите вернуть вас на двадцать лет назад.

Никто из шестерых друзей так и не ответил. Им казалось, что маленький старый джентльмен, должно быть, сидел там среди них все время незамеченный.

– Судя по вашему недавнему разговору, – продолжал маленький джентльмен с изможденным лицом, – вы должны с радостью принять мое предложение. Вы все кажетесь мне людьми незаурядного ума. Осознаёте ошибки, которые совершили, понимаете их причины. Будущее казалось туманным, и мы не могли сами себе помочь. Я предлагаю вернуть вас назад ровно на двадцать лет. Вы снова станете юношами и девушками с той лишь разницей, что знание будущего в той мере, в которой оно касается вас, останется с вами. Ну же, – настаивал старый джентльмен, – это совсем просто выполнить. Как… как ясно доказал некий философ, Вселенная – всего лишь результат нашего собственного восприятия. Тем, что, возможно, покажется вам волшебством, а на деле будет всего лишь химической операцией, я сотру из вашей памяти события последних двадцати лет за исключением того, что непосредственно касается ваших личностей. Вы сохраните все знания об изменениях, как физических, так и духовных, которые вас ждут, остальное же исчезнет из вашего мироощущения.

Маленький старый джентльмен вытащил из кармана жилетки крошечный пузырек и, наполнив один из массивных бокалов для вина из графина, отсчитал около полудюжины капель и вылил туда. Затем поставил бокал в центре стола.

– Молодость – вот время, куда стоит вернуться, – с улыбкой произнес маленький джентльмен с изможденным лицом. – Двадцать лет назад в этот вечер как раз проводился бал охотников. Помните его?

Именно Эверетт выпил первым и, вперив жадный взгляд своих маленьких сверкающих глаз в гордое красивое лицо миссис Кэмелфорд, передал бокал жене. Вероятно, именно она выпила жидкость охотнее всех. Ее жизнь с Эвереттом с того дня, как она поднялась с постели после болезни, лишившись всей своей красоты, стала сплошным мучением. Она пила с тайной надеждой, что все происходящее, возможно, и не сон, и разволновалась от прикосновения мужчины, которого любила, когда, потянувшись через стол, он принял бокал из ее рук. Миссис Армитидж пила четвертой. Она взяла бокал супруга, выпила с тихой улыбкой и передала его Кэмелфорду. Тот выпил, не глядя ни на кого, и поставил бокал на стол.

– Давайте же, – обратился маленький старый джентльмен к миссис Кэмелфорд. – Остались только вы. Без вас эксперимент будет неполным.

– У меня нет желания пить, – заявила миссис Кэмелфорд, и попыталась поймать взгляд супруга, но он не смотрел на нее.

– Пейте, – снова попросила Фигура.

И тогда Кэмелфорд посмотрел на нее и сухо засмеялся:

– Лучше тебе выпить. Это всего лишь сон.

– Раз уж тебе так этого хочется. – И из его рук она взяла бокал.

Именно на рассказе, который Армитидж поведал мне о той ночи, когда мы сидели в курительной комнате клуба, я и строю свое повествование. Ему показалось, что все медленно потянулось наверх, а он остался неподвижным, но ощутил сильную боль, словно от него что-то отрывают изнутри; чувство сродни тому, которое возникает, когда спускаешься в лифте, как он описал. И он погрузился в тишину и темноту, которую ничто не нарушало. Некоторое время спустя – возможно, через минуты, а возможно, и годы – перед ним возник слабый свет. Он становился все ярче, и в воздух, который теперь обдувал его щеки, прокрался звук музыки, игравшей вдалеке. И свет, и музыка нарастали, и одно за другим к нему возвращалось каждое чувство. Он оказался на низкой скамье с подушками под группой пальм. Рядом с ним сидела молодая девушка, лица ее он не видел.

– Я не расслышал, как вас зовут, – сказал он. – Не будете ли так добры повторить?

Она повернулась к нему. У нее было самое одухотворенное и прекрасное лицо, которое он когда-либо видел.

– У меня та же трудность, – рассмеялась она. – Лучше вам написать ваше имя на моей программке, а я напишу мое на вашей.

Они написали имена на своих программках и обменялись. Он прочел на своей: «Элис Блэтчли».

Он никогда раньше ее не видел, насколько мог помнить, и все же в глубине рассудка теплилось твердое осознание, что он ее знает. Много лет назад они где-то встречались и разговаривали. Медленно, так, как вспоминается сон, перед ним возникла картина. В какой-то другой жизни, расплывчатой, смутной, он был женат на этой женщине. Первые несколько лет они любили друг дуга. Потом между ними разверзлась пропасть, которая все росла. Суровые сильные голоса взывали к нему, требуя отказаться от своих эгоистичных мечтаний, от мальчишеских амбиций, взвалить на свои плечи бремя великого долга. Когда ему потребовались сочувствие и помощь, эта женщина покинула его. Его идеалы раздражали ее. Ценой ежедневных мучений ему удавалось противостоять ее попыткам сбить его с его пути. Лицо женщины с кроткими глазами, исполненными желания помочь, сияло через дымку его сна, – лицо женщины, которая однажды придет из будущего, протянув к нему руки, которые он с радостью сожмет.

– Разве мы не будем танцевать? – раздался голос рядом. – Мне совсем не хочется пропускать вальс.

Они поспешили в бальный зал. Он обвил рукой ее талию, ее изумительные глаза изредка робко искали его взгляда, потом снова прятались под опущенными ресницами. И ум, рассудок, сама душа молодого человека не повиновались ему. Она выражала свое восхищение им своим обворожительным поведением, в котором восхитительно сочетались снисходительность и застенчивость.

– Вы великолепно танцуете, – сказала она ему. – Можете пригласить меня еще на один танец попозже.

Из навязчивого туманного будущего прозвучали сердитые слова: «Вполне вероятно, что именно твое умение танцевать и привлекало меня больше всего, но разве я об этом догадывалась?»

Весь тот вечер и еще многие месяцы настоящее и будущее сражались в его душе. И существование Натаниела Армитиджа, студента богословия, было подобно существованию Элис Блэтчли, которая полюбила его с первого взгляда, найдя, что он самый великолепный танцор из тех, с кем ей когда-либо приходилось кружиться под чувственные звуки вальса; существованию Горацио Кэмелфорда, журналиста и второсортного поэта, статьи которого приносили ему скудный доход, а второсортная поэзия – лишь улыбки критиков; Джессики Дирвуд с ее сияющими глазами, тусклым цветом лица и безнадежной страстью к крупному привлекательному, рыжебородому Дику Эверетту, который, зная об этом, только посмеивался над ней добродушно и напыщенно, с жестокой откровенностью говоря, что некрасивая женщина лишена призвания в жизни; самого Эверетта, тогда еще сметавшего все на своем пути молодого джентльмена, который в двадцать пять лет уже оставил след в Сити, проницательного, хладнокровного, хитрого как лиса за исключением случаев, когда дело касалось красивого лица и изящной ладони или лодыжки; Нелли Фэншоу, тогда еще в расцвете своей удивительной красоты, которая не любила никого, кроме себя, и молилась богам на глиняных ногах в виде драгоценностей, красивых платьев и роскошных празднеств, зависти других женщин и восхищения всей мужской части человечества.

В тот бальный вечер каждый цеплялся за надежду, что это воспоминание о будущем всего лишь сон. Их представили друг другу. Впервые услышав имена друг друга, они вздрогнули, потому что узнали их. Они старались не смотреть друг другу в глаза, спешили завести бессмысленный разговор, до тех пор пока молодой Кэмелфорд не наклонился поднять упавший веер Джессики и не обнаружил осколки рейнского бокала для вина. И тогда стало ясно, что от подозрений так просто не избавиться, что знание будущего, к сожалению, придется учитывать.

Они не могли предвидеть одного: знание будущего никоим образом не повлияет на их чувства в настоящем. Натаниел Армитидж день за днем все безнадежнее влюблялся в обворожительную Элис Блэтчли. От одной только мысли, что она может выйти замуж за другого, например, за длинноволосого самодовольного Кэмелфорда, у него кровь закипала в жилах. Более того, милая Элис, обняв его за шею, признавалась, что жизнь без него превратится для нее в сплошное страдание, и от одной только мысли, что он может стать мужем другой женщины, в частности Нелли Фэншоу, она сходила с ума. Вероятно, если учесть, что именно они знали, им было бы разумнее расстаться. Она принесет в его жизнь печаль. Но неужели было бы лучше отвергнуть ее, чтобы она умерла с разбитым сердцем, как случилось бы, по ее твердому убеждению? Как мог он, нежный влюбленный, причинить ей такие страдания? Конечно, ему следовало жениться на Нелли Фэншоу, но он терпеть не мог эту девушку. Разве не было бы верхом абсурда жениться на той, к кому испытывал сильную неприязнь, только потому, что двадцать лет спустя она, возможно, подойдет ему больше, чем женщина, которую он любит сейчас и которая любит его?

Так же и Нелли Фэншоу не могла заставить себя без смеха обсуждать предложение выйти замуж за викария, получавшего сто пятьдесят фунтов в год, которого она терпеть не могла. Наступят времена, когда богатство перестанет иметь для нее значение, когда ее возвышенная душа не будет жаждать ничего, кроме удовлетворения страсти к самопожертвованию. Но это время еще не пришло. Чувства, которые оно принесет с собой, в настоящем положении она не могла даже вообразить. Все ее настоящее страстно желало вещей земных, вещей, доступных ее пониманию. Требовать от нее забыть о них теперь, потому что позже ей не будет до них дела, все равно что просить школьника не ходить в буфет, потому что, когда он повзрослеет, сама мысль о тянучках будет вызывать у него тошноту. Если уж не суждено долго радоваться жизни, тем более стоит насладиться ею быстро.

Элис Блэтчли в отсутствие возлюбленного до головной боли пыталась осмыслить происходящее логически. Разве не глупо было торопиться замуж за ненаглядного Ната? В сорок она пожалеет, что не вышла за другого. Но многие женщины в сорок – насколько она могла судить по разговорам, которые слышала, – жалели, что не вышли замуж за другого. Если бы каждая девушка в двадцать прислушалась к себе сорокалетней, институт брака исчез бы. В сорок она станет совсем другим человеком. Эта другая почтенная личность не интересовала ее. Просить молодую девушку портить себе жизнь исключительно ради заинтересованного в этом лица среднего возраста казалось неправильным. Кроме того, за кого еще ей выходить замуж? Кэмелфорд не взял бы ее в жены, она была ему не нужна, да и в сорок лет он вряд ли заинтересовался бы ею. В матримониальных целях Кэмелфорда можно было даже не рассматривать. Она могла бы выйти замуж за совершенно незнакомого человека и зажить еще хуже. Могла бы остаться старой девой, но само словосочетание «старая дева» было ей ненавистно. Женщина-журналист с заляпанными чернилами пальцами – вот кем она могла бы стать, если бы все пошло хорошо, однако эта мысль ей не нравилась. Ведет ли она себя как эгоистка? Должна ли она в интересах дорогого Ната отказаться от брака с ним? Нелли, эта маленькая кошечка, которая подойдет ему в сорок, и не думала связывать с ним свою жизнь. Если уж он собирается жениться на ком угодно, кроме Нелли, то он мог бы с таким же успехом жениться на ней, Элис. Священник-холостяк! Это звучало почти неприлично. Да и Нат был не таким человеком. Если бы она бросила его, он попал бы в руки какой-нибудь коварной кокетки. Что же ей оставалось делать?

В сорок лет Кэмелфорд под влиянием благоприятной критики с радостью убеждал себя, что он пророк, ниспосланный свыше, долженствующий прожить всю жизнь красиво и во имя спасения человечества. В двадцать он просто хотел жить. Странного вида Джессика с ее изумительными глазами, скрывавшими какую-то тайну, была для него важнее, чем все остальные особи, вместе взятые. Знание будущего в его случае только пришпоривало желание. Смуглая кожа лица станет белой и розовой, худые члены – гибкими и сильными, горящие сейчас презрением глаза однажды начнут лучиться любовью при его приближении. Именно на это он когда-то надеялся: именно это он знал сейчас. В сорок лет художник сильнее, чем мужчина; в двадцать мужчина сильнее, чем художник.

Поразительное создание – так многие люди описали бы Джессику Дирвуд. Мало кто представлял, что она превратится в добродушную беззаботную миссис Кэмелфорд в зрелые годы. Животное начало, столь сильное в ней в двадцать лет, в тридцать уже истощило себя. В восемнадцать, безумно, слепо влюбленная в рыжебородого сладкоголосого Дика Эверетта, она с благодарностью бросилась бы к его ногам, если бы он только свистнул. И это несмотря на знание того, какую жалкую жизнь он, несомненно, устроил бы ей, до тех пор пока ее медленно крепнущая красота не позволила бы ей одержать над ним верх. Но к тому времени она начала бы уже презирать его. К счастью, как она говорила себе, можно было не опасаться, что он так поступит, невзирая на известное будущее. Красота Нелли Фэншоу словно заковала его в железные кандалы, и Нелли не собиралась упускать из рук столь ценный подарок судьбы. Ее собственный возлюбленный, по правде говоря, раздражал ее больше, чем любой другой мужчина, которого она когда-либо встречала. Но он по крайней мере мог спасти ее от нищеты. Джессику Дирвуд, сироту, воспитала дальняя родственница. Джессика не знала, что такое купаться в любви. Молчаливая, задумчивая по натуре, она каждую безрассудную грубость воспринимала как оскорбление, несправедливость. Согласие на ухаживания молодого Кэмелфорда казалось ей единственно возможным избавлением от жизни, которая стала для нее пыткой. В сорок лет один он пожалеет, что не остался холостяком, но в тридцать восемь ее не будет это беспокоить. Она знала, что он будет намного состоятельнее, чем сейчас. А пока ей придется полюбить его и научиться уважать. Он станет известным, и она будет им гордиться. Рыдая в подушку (от этого она отказаться не могла) из-за любви к представительному Дику, она все равно утешалась, думая, что Нелли Фэншоу зорко следит за ней как за своей соперницей.

Дик то и дело бормотал себе, что должен жениться на Джессике. В тридцать восемь она станет его идеалом. Он смотрел на нее в восемнадцать и содрогался. В тридцать Нелли будет бесцветной и неинтересной. Но разве размышления о будущем могли остановить страсть? Разве влюбленный хоть раз замешкался, думая о завтрашнем дне? Если красота Нелли быстро увянет, не эта ли причина еще больше толкает его на то, чтобы завладеть ею, пока она в самом расцвете?

В сорок Нелли Фэншоу станет святой. Эта перспектива ее не радовала: она ненавидела святых. Она полюбит скучного мрачного Натаниела, но какой прок ей от этого сейчас? Он не пылал страстью к ней, он любил Элис, а Элис любила его. Какой смысл, даже если они все договорятся, им троим в молодости становиться несчастными, чтобы получить удовлетворение в старости? Пусть старость позаботится о себе сама, а молодость повинуется собственным инстинктам. Пусть страдают почтенные святые – это их métier[15], а молодые пьют чашу жизни. Жаль, Дик был единственной «крупной рыбой» поблизости, зато отличался молодостью и красотой. Другим девушкам приходилось соглашаться на шестидесятилетнего старика с подагрой в придачу.

Еще один момент, очень серьезный момент, оставался без внимания. Все, что виделось им в этом туманном будущем, хранившем образы прошлого, случилось с ними в их браках. К какой судьбе могли привести другие пути, они понятия не имели. К сорока годам Нелли Фэншоу превратилась в милую особу. Разве трудная жизнь, которую она вела вместе с супругом, жизнь, требовавшая неустанного самопожертвования, самообладания, не способствовала такому исходу? Вряд ли такая же метаморфоза ждала жену бедного викария с высокими моральными принципами. Лихорадка, лишившая ее красоты и обратившая ее мысли к внутреннему миру, явилась результатом сидения на балконе «Гранд-опера» с итальянским графом по случаю маскарада. Будь Нелли женой священника из Ист-Энда, вполне вероятно, она смогла бы избежать этой лихорадки и ее очистительного эффекта. Разве не опасно оказаться в таком положении: удивительно красивая молодая женщина, практичная, жаждущая удовольствия, осужденная на жизнь в бедности с мужчиной, к которому не испытывает никаких чувств? В те первые годы, когда формировался характер Натаниела Армитиджа, общество Элис шло ему только на пользу. Мог ли он знать наверняка, что не деградирует, женившись на Нелли?

Если бы Элис Блэтчли вышла замуж за художника, могла ли она быть уверена, что в сорок ее еще будут трогать идеалы искусства? Разве ее желания даже в детстве хоть когда-нибудь шли вразрез с предпочтениями ее няни? Разве не чтение консервативных журналов заставляло ее постоянно склоняться к радикализму, а беспрестанные радикалистские разговоры за столом мужа – постоянно искать аргументы в поддержку феодальной системы? Не могло ли именно растущее пуританство ее мужа привести к жажде богемного образа жизни? Предположим, в зрелые годы она, являясь женой безумного художника, вдруг ударилась в религию, как говорится. Такое положение было бы хуже первого.

Тщедушный Кэмелфорд, будучи рассеянным холостяком, которому никто не накроет стол и не высушит одежду, вряд ли дотянул бы до сорока. Мог ли он быть уверен, что семейная жизнь не дала его искусству больше, чем отняла?

Джессика Дирвуд – натура импульсивная и страстная. Выбрав себе плохого супруга, она могла бы в сорок позировать для скульптуры одной из фурий. Ведь до тех пор, пока она не зажила спокойной жизнью, ее миловидность никак не проявлялась. Такой тип красоты, как у нее, развивается в безмятежности.

Дик Эверетт не тешил себя иллюзиями в отношении себя самого. Он знал, что жениться на Джессике и десять лет оставаться верным мужем исключительно некрасивой жены для него совершенно невозможно. Но Джессика отнюдь не походила на терпеливую Гризельду[16]. Вероятнее всего, если бы он женился на ней в двадцать ради ее красоты в тридцатилетнем возрасте, в двадцать девять – самое позднее – она развелась бы с ним.

Эверетт был человеком практичным. Именно он стал заправлять делами. Поставщик напитков признался, что загадочные бокалы из немецкого стекла периодически проникают в их ассортимент. Один из официантов, понимая, что ни при каких обстоятельствах его не заставят платить, признался, что разбил не один бокал для вина в тот вечер, поэтому Эверетт решил, что не так уж удивительно с его стороны было бы попытаться спрятать осколки под ближайшей пальмой. Все произошедшее явно было сном. Такое решение в тот момент приняла молодость, и три свадьбы состоялись в течение трех месяцев одна за другой.

Лишь десять лет спустя Армитидж поведал мне эту историю однажды вечером в курительной комнате клуба. Миссис Эверетт только что оправилась от страшного приступа ревматической лихорадки, которую подхватила прошлой весной в Париже. Миссис Кэмелфорд, которую я прежде не встречал, разумеется, казалась мне одной из красивейших женщин. Миссис Армитидж – я знал ее с тех пор, когда она была еще Элис Блэтчли – я находил более очаровательной в замужестве, чем в девичестве. Что она нашла в Армитидже, я так и не мог понять. Кэмелфорд добился признания через десять лет: бедняга, он не долго прожил, наслаждаясь своим успехом. Дику Эверетту предстоит трудиться еще шесть лет, но он хорошо себя ведет, и ходят разговоры о том, что его отпустят на заслуженный отдых раньше.

В целом должен признать, что это любопытная история. Как я упомянул вначале, я сам в нее не верю.

В ноябре к четырем часам дня окрестности Блумсбери-сквер пустеют, словно пытаясь защититься от чужих любопытных взглядов. Посыльный Тибба, во все горло кричавший, что она его медовое солнышко, резко остановился и наступил на ногу молодой говорливой леди, которая катила коляску, причем явно остался глух к, мягко говоря, нелицеприятным замечаниям, последовавшим от молодой говорливой леди. И лишь дойдя до поворота, посыльный Тибба вновь задумался о своих личных делах настолько, чтобы объявить скорее самому себе, чем на всю улицу, что он ее пчелка. Молодая говорливая леди, шедшая на полдюжины ярдов позади, забыла о своей обиде, увлекшись разглядыванием спины незнакомца. Ведь спина незнакомца имела одну особенность: там, где спина должна быть прямой, виднелась явная выпуклость.

– Это не горб, да и на скривляние[18] позвоночника не похоже, – заметила молодая говорливая леди, обращаясь к самой себе. – Провалиться мне на этом месте, если он не тащит домой на себе грязную посуду!

Констебль, который с притворно-скучающим видом стоял на углу, наблюдал за приближением незнакомца. «Странная у вас походка, – подумал констебль. – Надо идти осторожнее, а то еще упадете и покатитесь кувырком».

– Да это молодой человек! – пробормотал констебль, когда незнакомец миновал его. – У него совсем юное лицо.

Смеркалось. Незнакомец, обнаружив, что не может разобрать название улицы на доме на углу, повернул обратно.

– Так это действительно молодой человек, – продолжал бубнить констебль. – Почти мальчик.

– Извините, – произнес незнакомец, – вы не подскажете, как пройти на Блумсбери-сквер?

– Это и есть Блумсбери-сквер, – объяснил констебль. – По крайней мере все, что за углом. А какой дом вам нужен?

Незнакомец вытащил из внутреннего кармана наглухо застегнутого пальто клочок бумаги, развернул и прочитал вслух:

– Миссис Пенничерри. Дом сорок восемь.

– За углом налево, – сообщил констебль. – Четвертый дом. Вас туда рекомендовали?

– Один… один мой друг, – ответил незнакомец. – Большое вам спасибо.

– Ах, – пробормотал констебль себе под нос, – наверное, вы перестанете называть его таковым к концу недели, юный… Забавно, – добавил он, глядя вслед удаляющемуся незнакомцу. – Мне доводилось видеть множество представительниц противоположного пола, молодых со спины и старых спереди. А этот парень кажется молодым спереди и старым сзади. Думаю, он постареет со всех сторон, если надолго задержится у мамаши Пенничерри, этой жадной старой курицы.

У констеблей, патрулировавших Блумсбери-сквер, имелись причины не любить миссис Пенничерри. Вряд ли нашелся бы человек, симпатизирующий этой остроносой леди. Вероятно, содержание второсортных пансионов в окрестностях Блумсбери не сопутствует развитию таких добродетелей, как великодушие и благожелательность.

Тем временем незнакомец продолжил свой путь и вскоре позвонил в дверь дома номер сорок восемь. Миссис Пенничерри подглядывала снизу и, мельком увидев над перилами привлекательное, хоть и несколько изнеженное мужское лицо, поспешила поправить вдовий чепец перед зеркалом и велела Мэри Джейн проводить незнакомца – вдруг он окажется сомнительным постояльцем – в гостиную и зажечь газовую горелку.

– И не умолкай, однако не вздумай отвечать на его вопросы. Скажи, я буду через минуту, – продолжала давать указания миссис Пенничерри. – Да не показывай руки.

– Что это ты ухмыляешься? – потребовала ответа миссис Пенничерри от неряшливой Мэри Джейн через пару минут.

– Я не ухмылялась, – кротко пояснила Мэри Джейн. – Просто улыбалась сама себе.

– С какой стати?

– Не знаю. – Мэри Джейн все еще продолжала улыбаться.

– Ну и какой он? – пожелала знать миссис Пенничерри.

– Не такой, какие приходят обычно.

– Слава Богу! – воскликнула миссис Пенничерри.

– Говорит, его рекомендовал какой-то друг.

– Кто именно?

– Друг. Он не назвал имени.

Миссис Пенничерри задумалась.

– Он ведь не из тех, что со странностями?

Совсем не из тех. В этом Мэри Джейн была уверена.

Миссис Пенничерри поднялась по лестнице, все еще размышляя. Когда она вошла в комнату, незнакомец поднялся и кивнул. Ничто не могло быть обыденнее, чем кивок незнакомца, и все же при виде его миссис Пенничерри испытала давно забытые ощущения. На мгновение миссис Пенничерри показалась себе приветливой леди с хорошими манерами, вдовой солиситора, к которой пришел посетитель. Это была лишь мимолетная фантазия. В следующую секунду к ней вернулась реальность. Миссис Пенничерри, хозяйка пансиона, существование которой зависело от ежедневного выполнения рутинных и не самых приятных дел, приготовилась к разговору с потенциальным жильцом, который, к счастью, выглядел как неопытный юный джентльмен.

– Меня вам рекомендовали, – начала миссис Пенничерри. – Могу я узнать кто?

Незнакомец словно не слышал вопроса.

– Возможно, вы его не помните, – улыбнулся он. – Он решил, что мне нужно хорошо устроиться на пару месяцев, которые у меня впереди… которые я должен прожить здесь, в Лондоне. Вы сможете меня принять?

Миссис Пенничерри подумала, что сможет принять незнакомца.

– Нужна комната для ночлега, – объяснил незнакомец. – Сойдет любая. А также еда и питье в достаточном для человека количестве – вот все, о чем я прошу.

– На завтрак, – начала миссис Пенничерри, – я всегда подаю…

– Простую и полезную пищу, я в этом убежден, – перебил незнакомец. – Пожалуйста, не утруждайте себя подробным рассказом, миссис Пенничерри. Как бы там ни было, я останусь доволен.

Озадаченная миссис Пенничерри окинула незнакомца быстрым взглядом, но его лицо, несмотря на улыбку в кротких глазах, оставалось открытым и серьезным.

– Во всяком случае, вам надо посмотреть комнату, – предложила миссис Пенничерри, – прежде чем мы обсудим условия.

– Разумеется, – согласился незнакомец. – Я немного устал и буду рад отдохнуть там.

Миссис Пенничерри провела его наверх, на лестничной площадке четвертого этажа помедлила, потом открыла дверь задней спальни.

– Здесь очень удобно, – заметил незнакомец.

– За эту комнату, – заявила миссис Пенничерри, – с полным пансионом, состоящим из…

– …из всего необходимого – это не подлежит сомнению, – снова вставил незнакомец со своей скромной глубокомысленной улыбкой.

– Как правило, я брала за нее, – продолжала миссис Пенничерри, – по четыре фунта в неделю. Для вас же… – И вдруг неожиданно для себя миссис Пенничерри сказала: – Учитывая ваши рекомендации, я назначу цену в три фунта десять шиллингов.

– Уважаемая леди, – произнес незнакомец, – вы так добры. Как вы догадались, я небогатый человек. Если это не сильно вас обременит, я приму вашу уступку в цене с благодарностью.

И снова миссис Пенничерри, много повидавшая на своем веку, метнула подозрительный взгляд на незнакомца, но ни одна складочка не исказила это приятное гладкое лицо, которое лишь на мгновение, быть может, приняло насмешливое выражение. Он явно был так же прост, как казался.

– За газ, разумеется, взимается дополнительная плата.

– Разумеется, – согласился незнакомец.

– Уголь…

– Не будем ссориться, – в третий раз перебил ее незнакомец. – Вы и так проявили удивительную заботу. Я чувствую, миссис Пенничерри, что могу полностью отдаться в ваши руки.

Незнакомцу явно хотелось поскорее остаться одному. Затопив камин, хозяйка пансиона повернулась уйти. И именно в этот момент миссис Пенничерри, до сих пор имевшая репутацию человека исключительно благоразумного, совершила поступок, который пять минут назад сочла бы совершенно невозможным в своей деловой карьере. И в это не поверила бы ни одна живая душа, знавшая миссис Пенничерри, даже если бы та клятвенно уверяла, что говорит правду.

– Я сказала, три фунта десять шиллингов? – требовательно спросила миссис Пенничерри у незнакомца, схватившись за дверную ручку. Она говорила сердито. Она и была сердита на незнакомца и на саму себя, особенно на саму себя.

– Вы были так добры, чтобы снизить цену до этой суммы, – ответил незнакомец. – Но если вы подумали и обнаружили, что не можете…

– Я ошиблась, – заявила миссис Пенничерри. – Я должна была сказать «два фунта десять шиллингов».

– Я не могу… Я не приму такой жертвы! – воскликнул незнакомец. – Я вполне могу позволить себе три фунта десять шиллингов.

– Два фунта десять шиллингов – вот мои условия! – рявкнула миссис Пенничерри. – Если вы жаждете платить больше, отправляйтесь в другое место. Вы найдете множество людей, готовых сделать вам одолжение.

Ее неистовый пыл, должно быть, поразил незнакомца.

– Не будем спорить, – улыбнулся он. – Я просто боялся, что в глубине вашей доброй души…

– Не такая уж она добрая, – проворчала миссис Пенничерри.

– В этом я не так уверен, – парировал незнакомец. – У меня есть на ваш счет некоторые подозрения. Но, полагаю, решительная женщина должна добиваться своего.

Незнакомец протянул руку, и в тот момент миссис Пенничерри показалось, будто естественнее всего будет просто пожать ее, словно руку старого друга, и закончить разговор приятным смехом, хотя миссис Пенничерри никак нельзя было назвать смешливой.

Когда миссис Пенничерри вернулась на кухню, Мэри Джейн стояла у окна, скрестив руки на груди. В окне виднелись деревья на Блумсбери-сквер, а среди голых ветвей проглядывало небо.

– Еще полчаса у нас не будет никаких дел, пока не вернется кухарка. Я присмотрю за дверью, если ты хочешь прогуляться, – предложила миссис Пенничерри.

– Было бы замечательно, – согласилась девушка, как только к ней вернулся дар речи. – Это время дня мне особенно нравится.

– Но не больше получаса, – добавила миссис Пенничерри.

Весь дом сорок восемь по Блумсбери-сквер собрался после ужина в гостиной и приступил к обмену мнениями по поводу незнакомца со свободой и откровенностью, присущей дому сорок восемь по Блумсбери-сквер при обсуждении человека в его отсутствие.

– Вряд ли его можно назвать умным молодым человеком, – высказался Огастес Лонгкорд, который занимался чем-то в Сити.

– Фто кафается меня, – прокомментировал его компаньон Исидор, – скафу, фто из умного молодого феловека толку не выйдет. Их и так флифком много.

– Должно быть, он очень умен, если вы сочли его слишком умным, – усмехнулся Лонгкорд. Этот остроумный ответ был в ходу в доме сорок восемь по Блумсбери-сквер: он отличался простотой конструкции и понятностью для собеседника.

– Ну а мне было просто приятно на него смотреть, – заявила мисс Кайт, покраснев. – Полагаю, все дело в одежде. Глядя на нее, я вспомнила о Ное с его ковчегом и обо всем остальном.

– Вас только одежда и может навести на какие-то мысли, – протянула апатичная мисс Девайн. Она была высокой привлекательной девушкой, которая в данный момент тщетно пыталась элегантно и в то же время удобно расположиться на диване, набитом конским волосом. Мисс Кайт, занявшая единственное кресло, не пользовалась в тот вечер популярностью, так что ремарка мисс Девайн получила, вероятно, большее одобрение аудитории, чем заслуживала.

– Вы намеревались сделать умное замечание, дорогая, или просто сказать грубость? – поинтересовалась мисс Кайт, чтобы не остаться в долгу.

– И то и другое, – заявила мисс Девайн.

– Лично я должен признаться, – вскричал высокий отец молодой леди, которого обычно называли полковником, – что нахожу его глупцом.

– Мне показалось, вы прекрасно поладили, – проворковала его жена, пухленькая улыбчивая леди.

– Возможно, это и так, – возразил полковник. – Судьба научила меня жить среди глупцов.

– Вам двоим разве не обидно ссориться сразу после ужина? – спросила их заботливая дочь с дивана. – Вам же нечем будет себя развлекать остаток вечера.

– Он не производит впечатления человека, умеющего поддержать разговор, – заметила леди, которая приходилась кузиной какому-то баронету. – Но он передал мне овощи, прежде чем положил себе. Подобные мелочи говорят о хорошем воспитании.

– Или о том, что он плохо вас знает, поскольку решил, будто вы оставите ему хоть пол-ложки, – рассмеялся остряк Огастес.

– Чего я в нем не понимаю… – выкрикнул полковник.

Вошел незнакомец.

Полковник укрылся за вечерней газетой. Зардевшаяся мисс Кайт достала с каминной полки бумажный веер и стыдливо раскрыла его перед лицом. Мисс Девайн выпрямилась на диване, набитом конским волосом, и принялась расправлять юбки.

– Можете ответить на один вопрос? – спросил Огастес у незнакомца, нарушив наступившую тишину.

Незнакомец явно его не понял. Остряку Огастесу пришлось еще глубже нырнуть в эту странную тишину.

– Кто выиграет скачки «Линкольн гандикап»[19]? Скажите, и я пойду и тут же поставлю на эту лошадь мою рубашку.

– Думаю, в таком случае вы поступите неблагоразумно, – улыбнулся незнакомец. – Я не специалист в этой области.

– Нет?! И почему мне только сказали, что вы капитан-шпион из газеты «Спортинг лайф» под прикрытием!

Большего провала для шутки нельзя было и представить. Никто не засмеялся, и мистер Огастес Лонгкорд не мог понять почему. Наверное, никто из слушателей не сумел бы этого объяснить, ибо в доме сорок восемь по Блумсбери-сквер мистер Огастес Лонгкорд считался юмористом. Сам незнакомец, похоже, не понимал, что над ним потешаются.

– Вас ввели в заблуждение.

– Прошу прощения, – произнес мистер Огастес Лонгкорд.

– Ничего страшного, – отозвался незнакомец приятным негромким голосом и прошел вперед.

– Тогда как насчет театрального представления? – обратился мистер Лонгкорд к своему другу и компаньону. – Вы хотите пойти или нет? – Мистер Лонгкорд явно терял терпение.

– У меня ефть билет, могу и пойти, – произнес Исидор.

– Ужасно глупая постановка, как мне говорили.

– Больфинфтво иф них глупые, в той или иной фтепени. Но жаль билет терять, – возразил Исидор, и оба вышли из комнаты.

– Вы надолго в Лондоне? – поинтересовалась мисс Кайт, вперив в незнакомца свой тщательно выверенный взгляд.

– Да нет, – ответил незнакомец. – Во всяком случае, пока не знаю. Смотря по обстоятельствам.

Необычная тишина вторглась в гостиную дома сорок восемь по Блумсбери-сквер, которую в этот час обычно наполнял гомон скрипучих голосов. Полковник не мог оторваться от газеты. Миссис Девайн сидела, сложив пухленькие белые ручки на коленях, так что нельзя было сказать наверняка, спит она или нет. Леди, приходившаяся кузиной некоему баронету, переставила стул под газовую люстру и занялась своим вечным вязанием крючком. Апатичная мисс Девайн перебралась к пианино, где и села, осторожно перебирая клавиши с немелодичным звуком, спиной к холодной, скудно меблированной комнате.

– Садитесь, – скомандовала мисс Кайт, указав веером на свободное место рядом с собой. – Расскажите о себе. Вы меня заинтересовали.

Мисс Кайт принимала весьма властный вид в общении со всеми юными на вид представителями противоположного пола. Такое выражение лица гармонировало с ее персиковой кожей и золотистыми волосами и прекрасно подходило ко всему облику.

– Весьма рад, – ответил незнакомец, занимая предложенный стул. – Мне так хочется вас заинтересовать.

– А вы дерзкий мальчик. – Мисс Кайт бросила поверх веера лукавый взгляд, впервые встретившись глазами с незнакомцем. И тогда она испытала точно такое же любопытное чувство, от которого час назад или около того пришла в волнение миссис Пенничерри. Мисс Кайт показалось, что она больше не та мисс Кайт, которую она увидела бы в засиженном мухами зеркале над мраморной каминной полкой, а совсем другая мисс Кайт – веселая леди с сияющими глазами, приближавшаяся к среднему возрасту, но все еще миловидная, несмотря на тускнеющий цвет лица и жидковатые каштановые кудри. Мисс Кайт ощутила боль от внезапного укола ревности, ведь другая мисс Кайт средних лет в общем представлялась более привлекательной леди. В ней чувствовалась некая целостность, широта взглядов, благодаря чему люди инстинктивно тянулись к ней. Не стесненная в отличие от самой мисс Кайт необходимостью вести себя как девица в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, эта другая мисс Кайт умела говорить разумно и даже блестяще. Весьма приятной женщиной оказалась эта другая мисс Кайт, и настоящая мисс Кайт, несмотря на зависть, должна была это признать. Мисс Кайт искренне сожалела, что вообще увидела эту женщину. Знакомство с ней оставило неприятный осадок.

– Я не мальчик, – сказал незнакомец. – И совсем не хотел показаться дерзким.

– Вижу, – ответила мисс Кайт. – Это было глупое замечание. Представить не могу, что заставило меня его сделать. Видимо, просто глупею на старости лет.

Незнакомец рассмеялся.

– Вы уж точно не старая.

– Мне тридцать девять, – выпалила мисс Кайт. – Ведь в таком возрасте не назовешь человека молодым?

– По-моему, это прекрасный возраст, – настаивал незнакомец. – Человек достаточно молод, чтобы не утратить веселье юности, и достаточно взрослый, чтобы научиться сочувствию.

– Надо же, – возразила мисс Кайт. – Скажите еще, что каждый возраст прекрасен по-своему. Я иду спать.

Мисс Кайт поднялась. Бумажный веер почему-то сломался, и она бросила обрывки в огонь.

– Еще рано, – возразил незнакомец. – Я предвкушал разговор с вами.

– Что ж, у вас есть возможность и дальше его предвкушать, – возразила мисс Кайт. – Спокойной ночи.

На самом деле мисс Кайт не терпелось взглянуть на себя в зеркало в собственной комнате, с плотно закрытой дверью. Образ этой другой мисс Кайт – опрятной леди с бледным лицом и каштановыми волосами – был таким ярким, что мисс Кайт недоумевала, не посетила ли ее временная забывчивость, пока она одевалась к ужину в тот вечер.

Предоставленный сам себе незнакомец прошел к столу для игры в мушку в поисках чего-нибудь почитать.

– Кажется, вы спугнули мисс Кайт, – заметила леди, приходившаяся кузиной некоему баронету.

– Похоже, что так, – признал незнакомец.

– Мой кузен, сэр Уильям Босстер, – заметила занятая вязанием леди, – который женился на племяннице старого лорда Игема… Вы никогда не встречали Игемов?

– Пока, – ответил незнакомец, – не имел такой чести.

– Очаровательная семья. Не может понять… То есть мой кузен сэр Уильям не может понять, почему я продолжаю жить здесь. «Моя дорогая Эмили, – повторяет он каждый раз, когда меня видит, – моя дорогая Эмили, как можете вы существовать среди людей такого сорта, обитателей пансионов?» Но меня они забавляют.

Чувство юмора, согласился незнакомец, всегда является преимуществом.

– Наша семья со стороны матери, – продолжала кузина сэра Уильяма своим монотонным голосом, – связана с Теттон-Джонсами, которые, когда король Георг Четвертый… – Кузине сэра Уильяма понадобилась очередная катушка ниток, она подняла глаза и встретилась взглядом с незнакомцем. – Сама толком не знаю, почему я все это вам рассказываю, – произнесла она недовольным голосом. – Вряд ли это вас заинтересует.

– Все, что связано с вами, меня интересует, – серьезно заверил ее незнакомец.

– С вашей стороны очень мило так говорить, – вздохнула кузина сэра Уильяма, но без должной уверенности. – Вероятно, иногда я докучаю людям.

Вежливый незнакомец спорить не стал.

– Понимаете, – продолжала бедная леди, – я действительно из хорошей семьи.

– Уважаемая леди, – произнес незнакомец, – ваше благородное лицо, благородный голос, благородная осанка – все свидетельствует об этом.

Она не отрываясь смотрела незнакомцу в глаза, и постепенно улыбка прогоняла прочь тоску с ее лица.

– Как глупо с моей стороны. – Она говорила скорее с собой, чем с незнакомцем. – Что ж, конечно, люди… люди, мнение которых имеет значение, судят тебя по тому, кто ты есть, а не по тому, что ты говоришь о себе.

Незнакомец все молчал.

– Я вдова провинциального доктора с доходом лишь в двести тридцать фунтов в год. Разумнее всего смириться с этим и беспокоиться о моих сильных и могущественных родственниках не больше, чем они когда-либо беспокоились обо мне.

Казалось, незнакомец не мог найти подходящих слов.

– У меня есть еще родственники, – вспомнила кузина сэра Уильяма, – близкие моего бедного супруга, для которых вместо «бедной родственницы» я могла бы стать сказочной крестной мамочкой. Вот моя семья, или такой она могла бы быть, – с сарказмом добавила кузина сэра Уильяма, – не будь я вульгарным снобом.

При этих словах она вспыхнула и поспешно поднялась.

– Похоже, я прогнал и вас, – вздохнул незнакомец.

– Когда тебя называют вульгарным снобом, – с жаром выпалила леди, – самое время уходить.

– Это были ваши слова, – напомнил незнакомец.

– О чем только я думала! – заметила дама с негодованием. – Ни одна леди, по крайней мере в присутствии совершенно незнакомого человека, не назвала бы себя… – Она сконфузилась. – Сегодня вечером со мной что-то происходит. – Кажется, я просто не в состоянии удержаться, чтобы не оскорблять себя.

Все еще в полном смятении, она пожелала незнакомцу доброй ночи, надеясь, что при следующей встрече будет чувствовать себя как обычно. Незнакомец, надеясь на то же самое, открыл перед ней дверь и снова закрыл.

– Скажите, – засмеялась мисс Девайн, которая исключительно благодаря силе таланта ухитрялась извлекать гармоничные звуки из сопротивлявшегося пианино, – как вам это удалось? Хотела бы я знать.

– Что вы имеете в виду? – спросил незнакомец.

– Так быстро избавиться от этих двух старых развалин?

– Как хорошо вы играете! – воскликнул незнакомец. – Я понял, что у вас исключительный музыкальный дар, в тот самый момент, когда увидел вас.

– Откуда вы узнали?

– Это написано у вас на лице.

Девушка рассмеялась от удовольствия.

– Похоже, вы времени не теряли, разглядывая мое лицо.

– Это красивое и интересное лицо, – заметил незнакомец.

Она резко повернулась на табурете, и их глаза встретились.

– Вы умеете читать по лицу?

– Да.

– Скажите, что еще вы видите в моем?

– Откровенность, смелость…

– Ах да, все добродетели. Возможно. Это мы примем как должное. – Девушка на удивление быстро стала серьезной. – Расскажите лучше об обратной стороне.

– Не вижу здесь обратной стороны, – ответил незнакомец. – Вижу только прекрасную девушку на пороге превращения в достойную женщину.

– И ничего больше? Не видите следов алчности, тщеславия, убожества и… – Злой смешок сорвался с ее губ. – И вы умеете читать по лицу!

– Читать по лицу. – Незнакомец улыбнулся. – Знаете, что сейчас написано на вашем? Любовь к правде, почти неистовая, неприятие лжи, лицемерия, желание всего чистого, презрение ко всему презренному, особенно к тому, что презренно в женщине. Скажите, разве я читаю неверно?

«Интересно, – подумала девушка, – не потому ли две другие дамы так поспешно покинули гостиную? Все ли стыдятся собственного ничтожества под взглядом ваших чистых доверчивых глаз?»

Тут ей на ум пришла одна мысль.

– Мне показалось, папа многое успел рассказать вам за ужином. О чем вы разговаривали?

– Это военного вида джентльмен справа от меня? Главным образом мы говорили о вашей матери.

– Жаль, – ответила девушка, теперь уже жалея, что задала этот вопрос. – Я надеялась, что для первого вечера он выберет другую тему!

– Он и пытался предложить пару других, – сознался незнакомец, – но я так мало путешествовал по свету, что обрадовался, когда он принялся рассказывать о себе. Надеюсь, мы подружимся. К тому же он так хорошо говорил о миссис Девайн.

– В самом деле?

– По его словам, он женат уже двадцать лет и никогда не жалел об этом за исключением одного раза!

Ее черные глаза сверкнули, но когда они встретились взглядами, всякое подозрение с ее стороны улетучилось. Она отвернулась, пряча улыбку.

– Так значит, он пожалел. Один раз.

– Лишь раз, – объяснил незнакомец, – пребывая в переменчивом раздражительном настроении. Он поступил честно, когда признал это. Поделился со мной. Думаю, я ему понравился. Действительно, он почти дал мне это понять. Сказал, что не часто выпадает возможность поговорить с таким человеком, как я. Рассказал, что, когда они с вашей матерью путешествуют, их всегда принимают за молодоженов. Некоторые из историй, которые он поведал, оказались весьма забавными. – Незнакомец засмеялся. – И даже здесь их в основном называют «Дарби и Джоан»[20].

– Да, – подтвердила девушка, – это так. Мистер Лонгкорд придумал им это прозвище на второй вечер после нашего приезда. Все решили, будто это умно, хотя, по мне, вполне очевидно.

– Мне кажется, нет ничего прекраснее любви, которая выдержала жизненные невзгоды. Сладкий нежный цветок, который распускается в сердцах молодых, в таких сердцах, как ваше, тоже прекрасен. Любовь молодых к молодым – это начало жизни. Но любовь пожилых к пожилым – это начало чего-то более долгого.

– Похоже, вам все кажется прекрасным, – проворчала девушка.

– А разве не все прекрасно? – поинтересовался незнакомец.

Полковник закончил читать газету.

– Вы оба поглощены весьма увлекательным разговором, – заметил он.

– Мы обсуждали всяких Дарби и Джоан, – объяснила его дочь. – И как прекрасно, когда любовь выдерживает жизненные невзгоды!

– Ах, – улыбнулся полковник, – вряд ли это справедливо. Мой друг все повторяет циничной молодежи признания пылкого супруга своей даме средних лет, и в некотором роде… – В игривом настроении полковник положил руку на плечо незнакомцу и заглянул в глаза. И вдруг неуклюже выпрямился и залился румянцем.

Кое-кто называл полковника невежей. И не просто называл, а вполне четко объяснял свою точку зрения, так что полковник и сам понимал, почему был невежей.

«А вы с женой живете как кошка с собакой, в позоре для вас обоих! По крайней мере, быть может, у вас хватит такта попытаться скрыть это от общества, а не подшучивать над своим постыдным положением с каждым встречным. Вы просто невежа, сэр, невежа!»

Кто осмелился произнести эти слова? Не незнакомец – его губы не шевельнулись. Кроме того, голос принадлежал не ему. В самом деле, голос был больше похож на голос самого полковника. Полковник переводил взгляд с незнакомца на свою дочь, с дочери на незнакомца. Они явно не слышали этого голоса, это была чистой воды галлюцинация. Полковник снова вздохнул.

И все же от неприятного осадка было не так-то легко избавиться. Несомненно, шутки с незнакомцем на такую тему свидетельствовали о дурном вкусе. Ни один джентльмен не поступил бы так.

Да и потом, ни один джентльмен не допустил бы такой остроты. Ни один джентльмен не позволил бы себе постоянно пререкаться с женой, и уж точно никогда во всеуслышание. Как бы ни раздражала его женщина, джентльмен сохранил бы самообладание.

Миссис Девайн, поднявшись, медленно шла по комнате. Страх охватил полковника. Она собиралась сделать ему возмутительное замечание (он видел это по ее глазам), которое раздосадовало бы его и заставило грубо огрызнуться. Даже этот полный идиот – незнакомец – смог бы понять, почему остряки пансиона окрестили их «Дарби и Джоан», осознать тот факт, что галантный полковник забавлялся, в беседе с соседом по столу осмеивая собственную жену.

– Моя дорогая, – вскричал полковник, поспешив заговорить первым, – тебе не кажется, что в комнате холодно? Я принесу тебе шаль.

Все было бесполезно – полковник это чувствовал. Они давно привыкли предварять любезностями самые ужасные оскорбления в адрес друг друга. Она шла дальше, размышляя над подходящим ответом, подходящим с ее точки зрения, разумеется. Еще мгновение, и все узнают правду. Дикая, фантастическая мысль мелькнула в голове у полковника: если уж такое случилось с ним, то почему не с ней?

– Летиция! – вскричал полковник, и его тон удивил ее настолько, что она онемела. – Я хочу, чтобы ты внимательно взглянула на нашего друга. Он никого тебе не напоминает?

Миссис Девайн, услышав такую просьбу, окинула незнакомца долгим пристальным взглядом.

– Да, – пробормотала она, повернувшись к супругу, – напоминает. Кто он?

– Не могу понять, – ответил полковник. – Может быть, ты вспомнишь.

– Через некоторое время – да, – задумчиво произнесла миссис Девайн. – Это некто из далекого прошлого, когда я еще была незамужней девушкой в Девоншире. Спасибо за предложение, если тебя это не сильно затруднит, Гарри. Я оставила шаль в гостиной.

Как объяснял мистер Огастес Лонгкорд своему компаньону Исидору, именно беспредельная глупость незнакомца и являлась причиной всех проблем.

– Дайте мне человека, который может позаботиться о себе или думает, что может, – заявлял Огастес Лонгкорд, – вот уж я развернусь! Но когда беспомощный младенец отказывается даже смотреть на твои вычисления, говорит, что одного твоего слова ему достаточно, и передает тебе свою чековую книжку, чтобы ты сам ее заполнил, – это не по правилам игры.

– Огафтеф, – последовала лаконичная реплика от его компаньона. – Вы болван.

– Ладно, мой мальчик, теперь ваша попытка, – предложил Огастес.

– Как раф это я и фобирался фделать.

– Ну и?.. – поинтересовался Огастес следующим вечером, когда встретил Исидора, поднимавшегося по лестнице после долгого разговора с незнакомцем в гостиной за закрытой дверью.

– О, и не фпрафивайте меня. Глупый он, вот и вфе.

– Что он сказал?

– Фто он фказал! Говорил о евреях и о том, какая великая это нация, и как неправильно о них фудят люди, и неф подобную фепуху. Будто некоторые из фамых дофтойных людей, которых он когда-либо вфтрефал, были евреями. Думал, я один из них!

– Что ж, вам удалось что-то из него вытянуть?

– Фто-то из него вытянуть! Конефно, нет. Как оказалось, он не может целую нацию отлифить, о фем тут говорить. Это того не фтоит.

В доме сорок восемь по Блумсбери-сквер постепенно пришли к выводу, что много чего делать не стоит: выхватывать соусник с подливой, без очереди набрасываться на овощи и накладывать себе бо́льшую, чем положено, порцию, ловкими маневрами пробираться к креслу, сидеть на вечерней газете, утверждая, что не видели ее, и совершать прочие подобные поступки. Ведь о таких мелочах не стоило и беспокоиться. Постоянное ворчание из-за еды – постоянное ворчание почти из-за всего; оскорбление миссис Пенничерри у нее за спиной; оскорбление других постояльцев от скуки; ссоры с другими постояльцами без видимых причин; высмеивание других постояльцев; злословие насчет других постояльцев; подтрунивание над другими постояльцами; бахвальство собственной значимостью, при том что ни один другому не верил, и прочие подобные вульгарности. В других пансионах, возможно, этому потакали, но дому сорок восемь по Блумсбери-сквер хватало достоинства, чтобы над этим задуматься.

Правда была в том, что дом сорок восемь по Блумсбери-сквер пришел к очень высокому мнению о себе, возникшему не столько по вине Блумсбери-сквер, сколько незнакомца. Незнакомец прибыл в дом сорок восемь по Блумсбери-сквер с предубеждением (бог знает откуда взятым), как будто его с виду пошлые, посредственные, толстокожие обитатели на самом деле леди и джентльмены чистой воды, а время и наблюдение, очевидно, лишь укрепили эту абсурдную идею. Естественно, вследствие этого дом сорок восемь по Блумсбери-сквер постепенно сошелся в мнениях с незнакомцем по поводу себя самого.

Миссис Пенничерри незнакомец упорно считал леди до мозга костей, вынужденной под давлением обстоятельств, ей неподвластных, занимать лидирующее положение в обществе представителей среднего класса. Она была кем-то вроде приемной матери, которая заслуживала похвалы и благодарностей ее разношерстной семьи, и за этот образ миссис Пенничерри теперь крепко уцепилась. Ему сопутствовали и неудобства, но к ним миссис Пенничерри, похоже, была готова. Леди до мозга костей не станет брать с других леди и джентльменов плату за уголь и свечи, которые они никогда не использовали. Приемная мать не станет подсовывать своим детям новозеландскую баранину, выдавая ее за саутдаунскую[21]. Обычная хозяйка пансиона может позволить себе устраивать такие фокусы и складывать в карман барыши, но леди – никогда: миссис Пенничерри чувствовала, что больше не может так поступать.

Незнакомцу мисс Кайт представлялась остроумной и очаровательной собеседницей с исключительно приятной личностью. У мисс Кайт был единственный недостаток – нехватка тщеславия. Она не подозревала о своей изящной и утонченной красоте. Если бы только мисс Кайт могла увидеть себя глазами незнакомца, ложная скромность, не дававшая ей поверить в свое природное обаяние, покинула бы ее. Незнакомец так сильно на этом настаивал, что мисс Кайт твердо решила проверить сей факт. Как-то вечером, за час до ужина, в гостиную, где сидел только незнакомец и еще не зажгли газовую горелку, вошла миловидная, привлекательная леди, немного бледная, с аккуратно уложенными каштановыми волосами, и спросила у незнакомца, знает ли он ее. Она вся трепетала, а голос прерывался. Но когда незнакомец, глядя ей прямо в глаза, признался, что из-за схожести чуть было не принял мисс Кайт за ее младшую сестру, только намного красивее, у нее вырвался смех. В тот вечер золотоволосая мисс Кайт исчезла и никогда больше не показывала своего ярко накрашенного лица. Однако в благоговейный трепет прежних обитателей дома сорок восемь по Блумсбери-сквер, вероятно, привел бы тот факт, что ни один человек в пансионе не задал ни единого вопроса на ее счет.

Кузину сэра Уильяма незнакомец считал сокровищем для любого пансиона. Леди из высшего общества! Казалось, ничто в ее наружности не говорило, что она принадлежит к высшему обществу. Она сама, разумеется, не упоминала об этом, но любому это было ясно без слов. Сама того не сознавая, она разговаривала благовоспитанным тоном, создавала атмосферу учтивости. Не то чтобы незнакомец так много ей об этом говорил. Кузина сэра Уильяма поняла, что он так думает, и всей душой разделяла его мнение.

К мистеру Лонгкорду и его компаньону как к представителям избранного круга деловых людей незнакомец испытывал огромное уважение. Насколько он сам не имел у них успеха, уже известно. Любопытно, что их фирма, похоже, была удовлетворена ценой, которую пришлось заплатить за хорошее мнение незнакомца; даже ходили слухи, будто они взяли себе за правило добиваться уважения честных людей. И в будущем это могло обойтись им весьма дорого. Но у всех нас есть свои прихоти.

И полковник, и миссис Девайн сначала сильно страдали от обрушившейся на них необходимости менять образ жизни в столь почтенном возрасте. Наедине в собственной комнате они сочувствовали друг другу.

– Что за чепуха, – ворчал полковник. – Мы с тобой начинаем ворковать и миловаться в наши годы!

– Больше всего мне не нравится ощущение, – вторила ему миссис Девайн, – будто меня каким-то образом заставляют это делать.

– Подумать только, муж и жена не могут пошутить друг над другом, беспокоясь, что о них подумают какие-то нахальные выскочки! Несусветная глупость! – бушевал полковник.

– Даже когда его нет, – произнесла миссис Девайн, – я так и чувствую на себе этот неприятный взгляд. Этот человек для меня в самом деле как наваждение.

– Я где-то его видел, – задумчиво протянул полковник. – Клянусь, где-то видел. О Боже, скорее бы он уехал.

Сто замечаний за день хотел сделать полковник миссис Девайн, сто претензий за день хотела предъявить миссис Девайн полковнику. К тому времени как им предоставлялась возможность осуществить эти свои желания без свидетелей, весь интерес к разговору уже пропадал.

«Женщины останутся женщинами, – успокаивал себя полковник. – Мужчина должен проявлять терпение. Ему никогда нельзя забывать, что он джентльмен».

«Ну и ладно, полагаю, здесь нет никакой разницы, – смеялась миссис Девайн наедине с собой, пребывая на той стадии отчаяния, когда спасение можно найти лишь в веселье. – Какой смысл выпускать пар? Это не приносит никакой пользы, а только коробит людей».

Ощущение, что ты с героической покорностью терпишь вопиющую глупость других, приносит некоторое удовольствие. Полковник и миссис Девайн научились ценить роскошь одобрительного отношения к самому себе.

Но человеком, которого всерьез возмущала глубокая вера незнакомца во врожденную добродетель каждого, кто встречается на его пути, была апатичная и красивая мисс Девайн. Незнакомец утверждал, что мисс Девайн женщина с благородной душой и высокими идеалами, нечто среднее между Флорой Макдоналд[22] и Жанной д’Арк. Мисс Девайн, напротив, представляла себя холеным, любящим роскошь существом, готовым продаться покупателю за самую модную одежду, самую изысканную еду, самое роскошное окружение. Такой покупатель уже имелся в лице ушедшего на покой букмекера, скользкого старого джентльмена, однако чрезвычайно богатого и, несомненно, питавшего к ней слабость.

Мисс Девайн, решив, что нужно совершить этот поступок, хотела сделать это как можно скорее. И поэтому нелепое мнение о ней незнакомца не только раздражало, но и беспокоило ее. Под взглядом человека, каким бы глупым он ни был, убежденного в том, что ты наделена величайшими достоинствами, присущими представительницам того же пола, трудно вести себя так, будто ты руководствуешься лишь низменными мотивами. Дюжину раз мисс Девайн собиралась положить этому конец, официально приняв большую дряблую руку своего пожилого поклонника. И дюжину раз перед мисс Девайн возникал образ незнакомца с его серьезным доверчивым взглядом, который мешал дать определенный ответ. Когда-нибудь он должен был уехать. И по его же собственным словам, что он не кто иной, как просто путешественник. Когда он исчезнет, станет легче – так она думала в то время.

Однажды во второй половине дня незнакомец вошел в комнату, когда она стояла у окна, глядя на голые ветви деревьев Блумсбери-сквер. Уже впоследствии она вспомнила, что тот день выдался таким же туманным, как и день приезда незнакомца три месяца назад. Больше в комнате никого не было. Незнакомец закрыл дверь и подошел к ней своей немного странной подпрыгивающей походкой. Его длинное пальто было наглухо застегнуто, а в руках он держал старую фетровую шляпу и массивную узловатую палку, выглядевшую почти как посох.

– Я пришел попрощаться. Ухожу.

– Я больше вас не увижу? – спросила девушка.

– Трудно сказать, – ответил незнакомец. – Но вы будете думать обо мне?

– Да, – с улыбкой ответила мисс Девайн. – Это я вам обещаю.

– А я всегда буду вас помнить. И желаю вам всех радостей жизни – радости любви, радости в счастливом браке.

Девушка вздрогнула.

– Любовь и брак не всегда одно и то же.

– Не всегда, – согласился незнакомец. – Но в вашем случае они сольются воедино.

Она посмотрела на него.

– Думаете, я не заметил? – улыбнулся незнакомец. – Красивый обходительный парень, и умный. Вы любите его, а он любит вас. Я не смог бы уйти, если бы не знал, что у вас все будет хорошо.

Она отвела глаза.

– Ах да, я люблю его, – дерзко ответила она. – Вы хорошо видите, когда захотите. Но одной любви в этом мире недостаточно. Я скажу, за кого выйду замуж, если уж вам интересно. – Она продолжала разглядывать неясные очертания деревьев, туман за окном и вдруг заговорила быстро и яростно: – За человека, который может дать мне все, чего душа пожелает: деньги и вещи, которые можно купить за эти деньги. Думаете, я женщина? Я всего лишь животное! Он весь потный, дышит как морская свинка, на уме у него одна хитрость, а его тело – один сплошной живот. Но он мне вполне подходит.

Она надеялась привести незнакомца в замешательство – тогда он, вероятно, уйдет, – и рассердилась, услышав, что он лишь рассмеялся.

– Нет, вы не выйдете за него замуж.

– Что же мне помешает? – в запальчивости крикнула она.

– Ваша лучшая сторона.

В его голосе звучала странная повелительность, заставившая ее повернуться и посмотреть ему в глаза. Та фантазия, которая преследовала ее с самого начала, оказалась правдой. Она встречала его, говорила с ним на тихих деревенских дорогах, на многолюдных городских улицах – где это было? И всегда при разговоре с ним возвышалась духовно и была такой, какой он всегда ее представлял.

– Есть те, – продолжал незнакомец, и впервые она заметила, что его кроткие, как у ребенка, глаза могут и приказывать, – кто уничтожил в себе лучшую сторону своими руками, так что она их больше не беспокоит. Ваша же, дитя мое, окрепла настолько, что всегда будет повелевать вами. Вы должны слушаться. Сбежите от нее – она будет следовать за вами. Вы не сможете от нее скрыться. Оскорбите ее – она будет наказывать вас жгучим стыдом, мучительным самобичеванием изо дня в день. – Суровость покинула красивое благородное лицо, и оно вновь засветилось нежностью. Он положил руку на плечо юной девушки. – Вы выйдете замуж за любимого. С ним вы пройдете путь, на котором вам встретится и солнечный свет, и тьма.

И девушка, взглянув в это сильное спокойное лицо, поверила, что так и будет, что способность сопротивляться своей лучшей стороне покинула ее навсегда.

– Теперь, – сказал незнакомец, – пойдемте со мной к выходу. Прощание не что иное, как бесполезные переживания. Позвольте мне уйти незаметно. Тихо закройте за мной дверь.

Она подумала, что, возможно, он еще раз повернется к ней лицом, но не увидела ничего, кроме необычной округлости на его спине под наглухо застегнутым пальто, прежде чем он растворился в сгущавшемся тумане.

Потом она тихо закрыла дверь.

Есть два вида часов. Одни всегда врут, и знают, что врут, и гордятся этим, а другие всегда показывают точное время, за исключением тех случаев, когда вы на них полагаетесь, а уж тогда они врут так, как, на ваш взгляд, часы в цивилизованной стране врать не могут.

Я помню, как одни часы такого типа, висевшие у нас в доме, когда я был ребенком, подняли всех нас однажды зимой в три утра. Без десяти четыре мы закончили завтракать, а в самом начале шестого я пришел в школу, сел на крыльцо и заплакал, решив, что наступил конец света, – все вокруг словно вымерло!

Человек, способный жить в одном доме с такими часами и хотя бы раз в месяц не рисковать при этом своей надеждой попасть в рай, высказывая часам все, что он о них думает, – это либо опасный соперник Иову, либо он просто не знает достаточного количества ругательств, чтобы вообще стоило начинать браниться.

Самая великая мечта всей их жизни – убедить вас попробовать успеть по ним на поезд. Долгими неделями они будут показывать самое точное время, и, если возникнет хоть какая-то разница между ними и солнцем, вы решите, что ошиблось солнце, а не часы. Вам кажется, что если эти часы вдруг на четверть секунды уйдут вперед или на восьмую секунды отстанут, это разорвет им сердце, и они погибнут.

И вот с такой детской верой в их точность вы однажды утром собираете в коридоре всю свою семью, целуете детей, после чего вытираете липкий от варенья рот, обещаете не забыть заказать уголь, в последний раз машете на прощание зонтиком и отправляетесь на вокзал.

Я никогда не мог решить, что раздражает сильнее – пробежать во весь дух две мили, а на вокзале обнаружить, что ты явился на три четверти часа раньше, чем следует, или пройтись не спеша, замешкаться у билетной кассы, беседуя с каким-нибудь местным идиотом, беспечно выйти на платформу и увидеть, как поезд трогается с места!

Что до второго типа часов – самых обычных, тех, что постоянно врут, они довольно безобидны. Вы заводите их через положенные промежутки времени и один-два раза в неделю подводите стрелки, чтобы, как у вас это называется, «отрегулировать» их (с таким же успехом можно попробовать «отрегулировать» передвижения лондонского бродячего кота). Но вы делаете все это не из эгоистичных мотивов, а исключительно из чувства долга по отношению к часам. Вам нужно знать: что бы ни случилось, вы все делали правильно и упрекнуть вас не в чем.

Вы никогда и не надеялись на какую-то благодарность с их стороны, а поэтому и разочарования не испытываете. На ваш вопрос, сколько времени, служанка отвечает:

– Ну, часы в гостиной показывают четверть третьего.

Но вас этим не обманешь. Вы знаете, что сейчас между девятью и десятью вечера, и, вспомнив, как забавный факт, что четыре часа назад часы спешили всего на сорок минут, лишь мельком удивляетесь их изобретательности и энергии и гадаете, как им это удается.

У меня у самого есть часы, которые по своей замысловатости, нежеланию считаться с условностями и беспечной независимости могут, как мне кажется, дать немало очков вперед любому ныне существующему прибору для измерения времени. Просто как часы они оставляют желать лучшего, но если рассматривать их как отдельную самостоятельную головоломку, они полны интереса и разнообразия.

Я слышал о человеке, у которого имелись часы, бывшие совершенно бесполезными для всех, кроме него самого, потому что только он их понимал. Он говорил, что это превосходные часы, такие, на которые можно полностью положиться, только сперва нужно их понять – изучить систему. Постороннего человека они легко могут сбить с толку.

– К примеру, – говорил он, – когда они бьют пятнадцать раз, а показывают двадцать минут двенадцатого, я знаю, что сейчас без четверти восемь.

Его знакомство с этими часами, безусловно, давало ему огромное преимущество перед случайным наблюдателем!

Главное очарование моих часов – это их безотказная неопределенность. Они ходят без всякого метода и руководствуются исключительно эмоциями. В один день на них нападает игривое настроение, и за утро они как ни в чем не бывало убегают на три часа. На следующий день они хотят только умереть, и едва в состоянии двигаться, и за каждые четыре часа отстают на два, а после обеда и вовсе останавливаются; но ближе к вечеру настроение у них вновь улучшается, и они опять идут себе, как им заблагорассудится.

Я не люблю много говорить об этих часах, потому что, когда рассказываю чистую правду, люди считают, что я преувеличиваю.

Когда ты изо всех сил стараешься говорить только правду, очень расхолаживает, если тебе не верят и полагают, что ты преувеличиваешь. Уже хочется преувеличивать нарочно, просто чтобы показать, в чем разница. Я и сам не раз чувствовал, что впадаю в это искушение, и меня спасало только полученное в детстве воспитание.

Нужно быть очень осторожным и не поддаваться желанию преувеличивать, иначе это становится привычкой.

А привычка эта вульгарная. В прежние времена, когда преувеличивали только поэты и торговцы мануфактурой, было что-то остроумное и изысканное в «тенденции скорее пере-, чем недооценивать простые голые факты». Но в наши дни преувеличивают все. Искусство преувеличения больше не считается «излишним» в современном обучении – оно стало важным требованием, необходимым для битвы жизни.

Преувеличивает весь мир. Преувеличивают все, от числа ежегодных продаж велосипедов до количества ежегодно обращенных (в надежде на спасение и дармовое виски) язычников. Преувеличение стало основой нашей торговли, искусства и литературы, фундаментом нашей общественной жизни и политического существования. Школьниками мы преувеличиваем наши драки, наши отметки и долги наших отцов. Став взрослыми, мы преувеличиваем наше жалованье, наши чувства и наши доходы, за исключением бесед с налоговым инспектором, тут мы преувеличиваем наши расходы. Мы преувеличиваем наши добродетели, преувеличиваем даже наши пороки и, будучи в действительности людьми необыкновенно кроткими, притворяемся дьявольски бесшабашными негодяями.

Мы пали так низко, что даже пытаемся вести себя соответственно нашим преувеличениям и жить согласно собственной лжи. Мы называем это «соблюдать приличия», и, пожалуй, не придумана еще фраза более горькая, чтобы описать нашу ребяческую глупость.

Имея сто фунтов годового дохода, разве не говорим мы, что имеем двести? Наша кладовая пуста, и очаг давно остыл, но мы счастливы, если «общество» (шестеро знакомых и везде сующий свой нос сосед) верит в сто пятьдесят. А когда у нас есть пятьсот фунтов, мы говорим о тысяче, и столь горячо любимое нами «общество» (уже шестнадцать приятелей, причем двое из них имеют собственный экипаж!) признает, что мы, должно быть, и вправду тратим семьсот фунтов в год – или хотя бы имеем на эту сумму долгов. Только мясник и булочник, выяснившие все у нашей прислуги, знают правду.

Спустя некоторое время, научившись этому фокусу, мы пускаемся во все тяжкие и сорим деньгами, как индийский раджа, точнее, делаем вид, что сорим, потому что к этому времени уже умеем покупать кажущееся на кажущееся и знаем, как приобретать видимость богатства на видимость наличных. А старое доброе общество (да благословит его Вельзевул, ибо это, вне всяких сомнений, его собственное детище! Ошибиться в сходстве невозможно, у него все те же самые забавные повадки) собирается вокруг нас, и рукоплещет, и смеется нашей лжи, и лжет само, и тайно злорадствует, представляя себе удар, который рано или поздно обрушится на нас, как молот Тора – молот Истины.

И все веселятся, как на шабаше ведьм, пока не забрезжит серый рассвет.

Правда и факты старомодны и несовременны, друзья мои, и годятся только для людей скучных и вульгарных. Видимость, а не реальность – вот во что вцепляется умный пес в эти умные дни. Мы с презрением отвергаем скучную бурую твердую землю; мы строим свою жизнь и свои дома в прекрасной на вид радужной стране призраков и химер.

Мы, засыпая и просыпаясь там, под радугой, не видим красоты этого дома, только сырой холодный туман в каждой комнате, а над ним навязчивый страх: мы боимся того часа, когда позолоченные облака растают и мы упадем, больно ударившись, на твердую землю реального мира.

Но полно! Что такое наши невзгоды, наш ужас? Чужаку наш дом кажется ярким и прекрасным. Труженики на полях смотрят снизу вверх и завидуют нашей обители славы и очарования! Если они думают, что наш дом прекрасен, мы должны быть довольны. Разве не учили нас жить для других, а не для себя и разве не ведем мы себя так отважно согласно этому учению самым тщательным образом?

О да, мы достаточно самоотверженны и достаточно верны в нашей преданности этому новому королю, детищу принца Обмана и принцессы Притворства. Никогда раньше не поклонялись так слепо ни одному деспоту! Никогда раньше не имел ни один земной монарх такой всемирной власти!

Человек, чтобы жить, должен кому-то поклоняться. Он осматривается вокруг и перед тем, что кажется ему самым лучшим и великим, падает ниц и благоговеет. Ему, чьи глаза впервые открылись в девятнадцатом веке, какой образ во вселенной может показаться более благородным, чем фигура Фальши в украденных одеждах? Она пронырлива, и бесстыдна, и бездушна, и отвечает идеалам его души, и он падает ниц, и целует ей ноги, и цепляется за ее костлявые колени, клянясь в вечной верности!

Ах, он могущественный монарх, этот раздувшийся, как пузырь, король Притворщик! Давайте построим храмы, где такие темные тени, что под ними можно поклоняться ему, укрывшись от света. Давайте поднимем его высоко на фальшивых щитах. Да здравствует наш трусливый вероломный вождь! Подходящий предводитель для таких солдат, как мы! Да здравствует Владыка Лжи, помазанник Божий! Да здравствует несчастный король Видимость, перед кем преклоняет колена все человечество!

Но мы должны возносить его очень старательно, о братья мои воины! Его необходимо «поддерживать». У него нет ни костей, ни жил, и он такой непрочный, бедняга. Стоит нам убрать руки, и он упадет кучей старых лохмотьев, и сердитый ветер унесет его прочь, оставив нас покинутыми. О, давайте проведем всю нашу жизнь, поддерживая его, и служа ему, и возвеличивая его, то есть надувая воздухом и пустотой, пока он не лопнет, и мы вместе с ним!

Однажды он должен лопнуть, как лопаются все мыльные пузыри, в особенности когда они слишком надуваются. А пока он все еще царит над нами, а мир все больше и больше превращается в мир фальши, преувеличений и лжи, и тот, кто преувеличивает и лжет успешнее всех, считается среди нас самым великим.

Мир – это дешевая ярмарка, где все мы стоим перед своими балаганами, и указываем на ярко раскрашенные картинки, и бьем в большие барабаны, и бахвалимся. Хвались! Хвались! Жизнь – это сплошная похвальба!

– Покупайте мое мыло, люди добрые, и вы никогда не покажетесь старыми, и на лысинах снова вырастут волосы, и вы больше не будете бедными и несчастными. Только у меня настоящее мыло, остерегайтесь подделок!

– Покупайте мою микстуру, вы, кто страдает от боли в голове, или в животе, или в ногах, или те, у кого сломаны руки, или разбиты сердца, или у кого гадкие свекрови; выпивайте по бутылке в день, и все ваши беды закончатся!

– Придите в мою церковь, вы, кто хочет попасть в рай, и покупайте мои еженедельные советы всего за пенни, и платите мне за место, и, умоляю, не обращайтесь к моему заблуждающемуся собрату вон там, через дорогу. Путь к спасению только у меня!

– О, голосуйте за меня, мои благородные и умные избиратели, и приведите нашу партию к власти, и мир станет, как новенький, и в нем больше не будет места грехам и печалям! И каждый свободный и независимый избиратель получит новенькую, с иголочки, Утопию, созданную для него одного, согласно его собственным идеалам, с прилагающимся к ней большим, сверхнеприятным чистилищем, куда он сможет отправить всех, кто ему не нравится. О! Не упустите свой шанс!

– О! Прислушайтесь к моей философии, она наилучшая и наиглубочайшая. О! Слушайте мои песни, они сладчайшие в мире. О! Покупайте мои картины, только они и есть настоящее искусство. О! Читайте мои книги, они самые лучшие.

– О! Я величайший сыровар, я величайший солдат, я величайший политик, я величайший поэт, я величайший циркач, я величайший фигляр, я величайший редактор, а я величайший патриот. Мы величайшая нация! Мы единственный хороший народ! Только наша религия истинна! Ба! Как мы все здорово орем!

Как мы все бахвалимся, и подпрыгиваем, и бьем в барабаны, и кричим; и никто не верит ни единому нашему слову, а люди спрашивают друг друга:

– Как можно понять, кто самый великий и самый умный среди всех этих вопящих хвастунов?

И отвечают:

– Нет среди них ни умных, ни великих. Умные и великие люди не здесь; им нет места в этом вавилонском столпотворении шарлатанов и невежд. Они всего лишь горластые петухи, и тот, кто горланит громче и дольше остальных, тот, должно быть, и считает себя самым великим и наилучшим. Это единственное мерило их достоинств.

Так что же нам еще остается, как не горланить? И тот, кто горланит громче и дольше остальных, и есть самый лучший и самый из нас великий на этой навозной куче, которую мы называем своим миром!

Но вообще-то я собирался рассказать вам о часах.

Начать с того, что их захотела моя жена. Мы обедали у Багглзов, а Багглз только что купил часы – «подцепил их в Эссексе», как он выразился. Багглз вечно что-то «подцепляет». Он может встать перед старинной деревянной резной кроватью весом около трех тонн и сказать:

– Да, славная вещица! Я подцепил ее в Голландии. – Будто нашел ее на обочине и засунул в зонтик, когда никто не видел.

Багглз ни о чем не мог говорить, кроме этих часов. Это были хорошие старомодные напольные часы высотой восемь футов, в резном дубовом футляре, с глубоким, звучным, торжественным тиканьем, ставшим приятным аккомпанементом к нашей послеобеденной беседе и словно наполнявшим комнату каким-то уютным достоинством.

Мы поговорили о часах, и Багглз рассказывал, как ему нравится их медленное, серьезное тиканье и как он сидит наедине с часами, когда в доме тихо, и ему кажется, будто с ним беседует старый мудрый друг, рассказывая о прежних днях, и прежних мыслях, и прежней жизни, и прежних людях.

На мою жену часы произвели огромное впечатление. Всю дорогу домой она была задумчива, а когда мы поднимались по лестнице в нашу квартиру, спросила: «А почему бы и нам не завести такие часы?» Это все равно, что в доме будет жить старый друг и заботиться обо всех нас – она уже представляет, как он присматривает за младенцем!

У меня в Нортгемптоншире есть человек, у которого я иногда покупаю старую мебель. К нему я и обратился. Ответной почтой он сообщил, что у него есть как раз то, что мне требуется. (Он всегда так отвечает. В этом смысле мне очень везет.) Самые лучшие и старомоднейшие часы, какие ему давно не попадались. Он приложил фотографию и полное описание. Присылать?

Судя по фотографии и описанию, это было, как он и сказал, именно то, что нужно, и я написал: «Да, присылайте тотчас же.

Три дня спустя в дверь постучались. Разумеется, к нам и до этого стучались, но сейчас я рассказываю только про часы. Служанка сказала, что меня спрашивают двое мужчин, и я к ним вышел.

Оказалось, что это носильщики от Пикфорда. Глянув в накладную, я убедился, что они привезли мои часы, и беззаботно воскликнул:

– О да, вы попали по адресу! Заносите их наверх!

Они ответили, что им очень неловко, но как раз в этом и трудность. Они не могут отнести часы наверх.

Я спустился вместе с ними и обнаружил на площадке второго этажа клином втиснутый туда ящик – на первый взгляд тот самый, в котором привезли Иглу Клеопатры.

Носильщики сказали, что это и есть мои часы.

Я принес топор и ломик, мы послали служанку на поиски, она привела к нам двоих крепких бродяг, и мы впятером трудились минут тридцать, но часы из ящика извлекли, после чего движение вверх и вниз по лестнице возобновилось, к великому удовольствию остальных жильцов.

Затем мы отнесли часы наверх, собрали, и я поставил их в угол столовой.

Сначала они проявили сильное желание опрокидываться и падать на людей, но я не пожалел гвоздей, шурупов и дощечек, и жизнь с ними в одной комнате сделалась возможной, а я, измучившись, перевязал свои раны и лег спать.

Посреди ночи жена разбудила меня в сильной тревоге и сообщила, что часы пробили тринадцать раз – кто, по моему мнению, должен умереть?

Я ответил, что не знаю, но надеюсь, что это соседская собака.

Жена заявила, что у нее предчувствие и что это будет младенец. Я никак не мог ее успокоить; она плакала, пока не уснула.

Все утро я убеждал ее, что она, должно быть, ошиблась, и жена даже снова заулыбалась, но после обеда часы снова пробили тринадцать раз.

Все ее страхи вернулись с новой силой. Теперь она не сомневалась, что и младенец, и я обречены и что она останется бездетной вдовой. Я попытался перевести все в шутку, но стало только хуже. Жена сказала, что теперь она видит – на самом деле я чувствую то же, что и она, и только прикидываюсь беспечным ради ее спокойствия, но она постарается принять все мужественно.

Больше всего она винила Багглза.

Ночью часы выдали нам очередное предостережение, моя жена решила, что на этот раз дело касается ее тети Марии, и отнеслась к нему безропотно. Однако она жалела, что я купил эти часы, и спрашивала, когда я наконец излечусь от своей нелепой страсти заполнять дом всяким хламом.

На следующий день часы пробили тринадцать раз четырежды, и жена вдруг подбодрилась. Она сказала, что если умереть суждено нам всем, это уже не имеет большого значения. Скорее всего нас ждет лихорадка или чума, но зато всех нас заберут на тот свет одновременно.

После этого часы окончательно распоясались и начали убивать всех наших друзей и родственников, а потом переключились на соседей.

Они несколько месяцев подряд целыми днями били тринадцать раз. В конце концов нам надоела эта резня, а вокруг на целые мили не осталось ни одного живого существа.

Тогда часы перевернули страницу, решив начать с чистого листа, и перестали умертвлять окружающих. Вместо этого они принялись бить более безобидно, то тридцать девять раз, то сорок один. Теперь их любимое число тридцать два, но раз в день они бьют сорок девять раз. Больше сорока девяти они не бьют никогда. Не знаю почему и никогда не мог этого понять, но не бьют.

Причем бьют они не с регулярными промежутками, а когда им захочется и когда они считают это наиболее подходящим. Иногда могут пробить три и даже четыре раза за час, а то молчат по полдня.

Право же, странные часы!

Время от времени я подумываю, не отдать ли их в починку, чтобы они стали наконец часами респектабельными и научились соблюдать верное время, но мне кажется, что я их уже полюбил за то, что они так дерзко насмехаются над Временем.

Определенно они не испытывают к нему должного уважения. Похоже, просто из кожи вон лезут, чтобы оскорбить его в открытую. К примеру, в половине третьего заявляют, что сейчас тридцать восемь часов, а через двадцать минут сообщают, что только час!

Неужели они и вправду прониклись презрением к своему хозяину и стремятся это продемонстрировать? Говорят, нет героя для его лакея. Может быть, тусклому взгляду старого слуги даже каменный лик Времени кажется лицом всего лишь жалкого смертного с его короткой жизнью, чуть более великого, чем все мы? Неужто они, всё тикая и тикая все эти долгие годы, научились наконец понимать ничтожность Времени, которое кажется нашему благоговеющему человеческому взору таким великим и грозным?

Неужто они, угрюмо посмеиваясь и отбивая то тридцать пять, то сорок раз, говорят:

– Ба! Я знаю тебя, Время, хоть ты и кажешься богоподобным и наводящим ужас. Что ты, как не призрак – сон, как и все мы здесь? И даже меньше того, потому что ты пройдешь, и тебя больше нет. Не бойтесь его, бессмертные люди. Время – всего лишь тень мира на фоне Вечности!

Самый мой странный в жизни сон – это когда мне приснилось, будто прихожу я в театр, а гардеробщик останавливает меня в вестибюле и настаивает, чтобы я оставил в гардеробе ноги.

Я не удивился – зная театральных гарпий, я даже наяву не удивился бы подобному требованию, но, должен признаться честно, оно меня сильно раздосадовало. И дело не в том, что пришлось бы заплатить гардеробщику – я ему это сразу предложил. Я возражал против расставания с ногами.

Я сказал, что до сих пор ни в одном респектабельном театре не пытались установить такое правило и что оно кажется мне исключительно нелепым и огорчительным. И добавил, что придется написать об этом в «Таймс».

Гардеробщик ответил, что сожалеет, но таковы данные ему распоряжения. Зрители жалуются на то, что не могут с удобством пройти к своему месту или покинуть его, потому что им мешают чужие ноги. Поэтому принято решение – в дальнейшем все должны оставлять ноги при входе в театр.

Мне показалось, что, устанавливая такой порядок, театральная дирекция превысила свои полномочия, и в обычных обстоятельствах я бы его оспорил. Но, поскольку был там скорее гостем, чем завсегдатаем, решил не устраивать беспорядков, сел и покорно приготовился выполнить требование.

До тех пор я понятия не имел, что человеческую ногу можно отвинтить. Думал, они неотделимы от тела. Но гардеробщик показал, как это делается, и оказалось, что это очень просто.

Открытие удивило меня не больше, чем само требование оставить ноги в гардеробе. Во сне нас ничто не может удивить.

Однажды мне приснилось, что меня должны повесить, но я и этому ничуть не удивился. Не удивился никто. Мои родственники пришли со мной попрощаться и пожелать всего хорошего. Они явились все до единого и вели себя очень мило, но не проявили ни малейших признаков удивления – ни один из них. Казалось, что все расценивали грядущую трагедию как самое естественное дело на свете.

Они отнеслись к этому несчастью с таким стоицизмом, что могли бы посрамить даже спартанцев. Никакой суматохи, никаких сцен, напротив, преобладала атмосфера кроткой веселости.

Они были очень добры. Кто-то, кажется дядюшка, принес мне пакет сандвичей и немного чего-то во фляжке, на случай, как он выразился, если я проголодаюсь на эшафоте.

Нас учат удивляться «те близнецы-тюремщики бесстрашных»[25], Знание и Опыт. Мы удивляемся и не верим, когда встречаем в романах и пьесах порядочных мужчин и женщин, потому что Знание и Опыт научили нас, сколь редко и сомнительно существование таких людей. В реальной жизни мои родственники и друзья наверняка удивились бы, услышав, что я совершил убийство и за это меня должны повесить, потому что Знание и Опыт научили их: в стране, где сильный закон, а полиция не дремлет, гражданин-христианин обычно успешно противостоит голосу искушения, подталкивающего его совершить преступление.

Но в страну грез Знанию и Опыту хода нет. Они остаются снаружи вместе со скучным мертвым телом, частью которого являются, а свободное сознание, избавившись от их сковывающей опеки, легко проскальзывает сквозь темные врата, чтобы радостно резвиться по своей воле среди запутанных тропинок в саду Персефоны.

И ничто встреченное им в этой вечной стране не удивляет его, потому что не стесненное глупыми условностями бодрствующего ума, уверенного, что во вселенной не может существовать ничего за пределами его представлений, сознание наше знает – все возможно и даже вероятно. Во сне мы летаем и не изумляемся этому, разве только отмечаем, что раньше летать не умели. Мы разгуливаем нагишом и не стыдимся этого, разве только слегка недоумеваем, почему полиция нас не останавливает. Мы беседуем с умершими и думаем только, что нехорошо с их стороны так долго к нам не приходить. Во сне случается такое, о чем не расскажешь обычным человеческим языком. Во сне мы видим «свет, что не на море и не на земле»[26], слышим звуки, которые никогда не услышит бодрствующее ухо.

И только во сне пробуждается наше истинное воображение. Проснувшись, мы никогда ничего не воображаем, мы просто меняем, разнообразим и перемещаем. Снова поворачиваем калейдоскоп окружающего и получаем новый рисунок, но ни один из нас ни разу не добавил даже самого крохотного стеклышка в эту игрушку.

Джонатан Свифт видит одну людскую расу ростом меньше, а другую – больше, чем людская раса, что живет на наших улицах. И еще он видит страну, где лошади заменили людей. А действие одного из романов Бульвер-Литтона происходит внутри земного шара, а не снаружи. Райдер Хаггард представляет нас даме, которая уже несколько лет назад перешагнула тот крайний возраст, который обычная женщина может назвать в ответ на вопрос «Сколько вам лет?», и описывает крабов, которые намного крупнее, чем монета в шиллинг или восемнадцать пенсов. Число так называемых писателей с воображением, посещающих луну, приближается к легиону, но ради новизны, которую они там обнаруживают, вполне можно ездить в Путни, будет все то же самое. Другие то и дело описывают нам свое представление о мире, каким он станет через сто или тысячу лет. В этом мире всегда отсутствуют люди, что очень подавляет, до такой степени, что читаешь и утешаешься мыслью – как хорошо, что мы все к этому времени умрем и будем благополучно похоронены. В этих предсказанных утопиях все мучительно хорошо, чисто, все до болезненности счастливы, и вся работа выполняется электричеством.

На мой вкус, в этих грядущих мирах слишком много электричества. Это напоминает столь часто встречающиеся нынче иллюстрированные рекламные объявления, где все члены большого семейства представлены собравшимися в одной комнате, в которой красят эмалевыми красками все, до чего могут дотянуться. Старый глава семьи стоит на стремянке, пачкая стены и потолок эмалью цвета «зеленого кукушечьего яйца», а горничная и кухарка ползают на коленях, размалевывая пол эмалью цвета «красной восковой печати». Пожилая леди раскрашивает оконные рамы «терракотой». Старшая дочь и ее кавалер тайком любезничают в углу над горшком, полным «изысканного желтого», которым, как только перестанут понапрасну тратить время, начнут разукрашивать фортепьяно. Младшие братья и сестры заняты тем, что освежают стулья и столы «розовым оттенка клубничного джема» и «юбилейным пурпурным». Каждый благословенный предмет в этой комнате, от дивана до каминных щипцов, от буфета до больших напольных часов, что заводятся раз в восемь дней, покрыт несколькими слоями эмалевой краски. Если хоть сколько-нибудь эмали останется, ее используют, чтобы покрасить семейную Библию и канарейку.

Про это новое изобретение утверждают, что не только взрослый, но даже маленький ребенок ничего этими красками не испачкает, поэтому на картинках изображают за работой всех детей семейства – они красят эмалью те немногие предметы мебели и домашнего хозяйства, которые успевают вырвать из жадных рук эгоистичных взрослых. Один малыш раскрашивает вилку для гренков в «молочно-голубой» цвет, а другой в это время придает эстетическую ценность голландской жаровне с помощью нового оттенка «художественного зеленого». Приспособление для снятия сапог обновляют цветом «старое золото», а младенец сидит на полу, покрывая собственную колыбельку «персиковым оттенком румянец-на-щеках-у-юной-девы».

И возникает чувство, что все это как-то чересчур. Что семейство, не пройдет и месяца, пополнит ряды ярых противников эмалевых красок, созданных нынешним веком. Эмалевые краски разрушат этот некогда счастливый дом. У эмалевых красок слишком холодный, безжизненный, циничный вид. Примерно через неделю повсеместное присутствие эмалевых красок начнет раздражать пожилого главу семейства. Он будет называть их «эта проклятая липкая дрянь» и скажет жене, что удивлен, почему она не выкрасила ими саму себя и детей заодно. Жена невыносимо спокойным тоном ответит, что ей эти краски нравятся. Возможно, далее он скажет, что она могла бы предостеречь его заранее и что он выставлял себя полным болваном, когда уродовал весь свой дом этой дурацкой прихотью. Каждый из них будет доказывать, что не он первым предложил совершить эту глупость, и они каждую ночь будут сидеть в постели и ругаться из-за красок.

Дети войдут во вкус раскрашивания всего вокруг и, когда в доме не останется ни одной нетронутой вещи, примутся размалевывать кота, что закончится кровью, разбитыми окнами, исцарапанными руками и ногами, криками и слезами. От запаха краски все разболеются, а слуги потребуют расчета. Рассыльные будут прислоняться к еще не высохшим участкам, пачкать одежду эмалью и требовать компенсации. А младенец насосется краски с колыбельки, и у него начнутся припадки.

Но больше всех, конечно, пострадает кавалер старшей дочери. Кавалеру старшей дочери вечно не везет. Он всегда хочет как лучше и очень для этого старается. Больше всего на свете ему хочется, чтобы семья его полюбила. Но судьба всегда против, и он добивается только того, что его начинают презирать. Того, что он приударяет за Эмили, вполне достаточно, чтобы превратить его в идиота в глазах ее братьев и сестер. Отец находит его чересчур медлительным и думает, что девушка могла бы выбрать кого и получше, а будущая теща (его единственная сторонница) только и может о нем сказать, что он «кажется надежным».

Семья терпит его по одной причине – все они надеются, что в конце концов он увезет от них Эмили, только ради этого они и мирятся с его присутствием.

Так вот кавалер старшей дочери (в этом вы можете не сомневаться) выберет именно тот момент, когда жизнь младенца висит на волоске, а кухарка, уложив вещи в сундук, стоит в холле и ждет окончательного расчета, а разносчик угля вместе с полицейским стоит у парадной двери и скандалит, требуя возмещения ущерба за испорченные штаны, чтобы явиться в дом с улыбкой и образчиком какого-нибудь нового высокохудожественного оттенка эмалевой краски, например цвета «раздавленного помидора», и предложит испытать его на трубке главы семейства.

Тут Эмили забьется в истерике, а родитель Эмили решительно и спокойно отведет этого невезучего, хотя и преданного молодого человека ко входу в общественный парк, и на этом помолвка завершится.

Слишком много чего-то – это всегда ошибка, как сказал один муж своей супруге, когда она подарила ему сразу четверых новеньких здоровых младенцев. Умеренность во всем! Чуть-чуть эмалевой краски вреда не принесет, скажем, покрасить дом изнутри и снаружи, но оставить в покое мебель. Или покрасить мебель, но не трогать дом. Но целиком и полностью эмалированный дом, такой, какие любят изображать на своих рекламных объявлениях мануфактурщики эмалевой краски; такой, в котором взор тщетно силится отыскать хотя бы один квадратный дюйм, не тронутый краской, – это, убежден я, ошибка. Может быть, он превратится в дом, который, если верить рекомендациям, очень легко мыть. Может быть, это будет «художественный» дом. Но обычный человек пока еще недостаточно образован, чтобы оценить это. Обычный человек не интересуется высоким искусством, а в какой-то миг обычного человека начинает от высокого искусства тошнить.

Да, так во всех этих грядущих утопиях, где нашим несчастливым правнукам придется влачить свое бесцветное существование, слишком много электричества. Они будут ненавидеть электричество.

Электричество станет делать для человека все: освещать, согревать, ухаживать, лечить, а в случае необходимости даже казнить. Электричество будет выкармливать младенцев, укачивать их в колыбели, шлепать, воспитывать, будет контролировать, руководить и хоронить. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что электричество будет их даже высиживать, как цыплят.

В новом мире наших прогрессивных учителей электричество – это настоящая движущая сила. Мужчины и женщины станут просто марионетками, а водить их будет электричество.

Обратившись к этим фантастическим произведениям, я не собирался рассуждать об электричестве, а хотел поговорить об их оригинальности. Так вот, никакой оригинальности в них нет. Человеческая мысль не способна на оригинальность. Еще ни один человек никогда не придумал ничего нового, а все только переделывают и слегка изменяют старое.

Один матрос, которого спросили, как бы он поступил, свались на него богатство, тут же ответил:

– Скупил бы весь ром и табачок на свете.

– А потом?

– А?

– Что бы вы купили потом, скупив весь ром и табак на свете?

– Потом? О! Гм. – Долгое молчание. – О! – воодушевленно. – Ну как же, купил бы еще табачку!

Ром и табак – это то, что он знает, поэтому может себе вообразить. Другая роскошь ему неизвестна, поэтому он больше ни о чем не думает.

И если спросить одного из этих мечтающих об утопии господ, что они могут придумать для счастья человечества, после того как обеспечат мир всем электричеством, что имеется во вселенной, после того как все в их идеальном раю будет делаться, говориться и думаться при помощи электричества, они скорее всего поразмышляют немного и ответят:

– Еще больше электричества.

Они знают электричество. Они видели электрическое освещение, слышали про электрические суда и омнибусы. Возможно, они за пенни испытали на себе электрический удар на железнодорожном вокзале.

И теперь, зная, что электричество может выполнять три эти действия, они готовы шагнуть дальше и вообразить, как электричество выполняет три сотни действий, а самые великие из них в состоянии вообразить три тысячи действий, но ни они и никто другой не в состоянии придумать новую силу, никак не связанную ни с чем, уже известным в природе, полностью от всего отличающуюся.

Человеческая мысль – это не фейерверк, что пылает, принимая самые разнообразные формы и очертания. Это дерево, растущее очень медленно – можно долго наблюдать за ним, но не уловить ни малейшего движения, – совершенно беззвучно, незаметно. Много тысяч лет назад оно было посажено в землю крохотным слабым росточком. Люди охраняли его и ухаживали за ним, жертвовали жизнью и славой, лишь бы оно росло. В знойные дни юности они приходили к воротам сада и стучались, умоляя впустить их и принять в ряды садовников. А их товарищи, оставшиеся снаружи, звали их обратно, предлагали играть в мужские игры с копьем и луком, и срывать сладкие улыбки с розовых уст, и занять место на пиршестве, и танцевать, не поддаваясь нахмуренным лбам, а не заниматься работой для слабых неженок. Но те оставались на месте, и дерево подрастало, а они умирали забытыми.

И дерево росло и крепло. Бури невежества трепали его, но не причиняли вреда. Вокруг него пылали свирепые костры суеверий, но люди прыгали прямо в пламя и, погибая, сбивали его, и дерево росло. По́том, стекавшим со лба, они поили его зеленые листья. Слезами увлажняли землю. Кровью кормили корни.

Времена года наступали и проходили, и дерево выросло и расцвело. Ветви его раскинулись широко и высоко, и пробиваются уже новые ростки, и новые листья разворачиваются навстречу свету. Но все это – часть одного дерева, того, что было посажено в день рождения человечества. Новые стволы вырастают из искривленного древнего ствола, бывшего нежным и зеленым, когда седовласое Время само было младенцем; сок, питающий их, добывают корни, что перекрутились и переплелись с костями умерших из давно ушедших веков.

Человеческий ум может произвести на свет самобытную мысль не более чем дерево породить чуждый для его породы плод. Ожидать самобытной идеи от человеческого мозга все равно что просить сыграть несуществующую музыкальную ноту.

Хотелось бы, чтобы наши друзья-критики поняли одну простую истину и перестали требовать невозможного и приходить в ужас, потому что не могут этого добиться. Когда появляется новая книга, первоклассный критик открывает ее со смутной надеждой, смешанной с твердой уверенностью, что его ждет разочарование. Он перелистывает страницы, и чело его омрачается целомудренным негодованием, а губы кривятся богоподобным презрением, какое особенно знаменитый критик всегда испытывает ко всем тем, кто еще не успел умереть. Движимый трогательным, но совершенно ложным убеждением, что выполняет общественный долг и что общество, затаив дыхание, ждет его мнения об этом произведении, прежде чем составить о нем собственное суждение, он с трудом продирается сквозь треть книги, но тут его страдающая душа бунтует, и он с воплем отчаяния отшвыривает ее прочь.

– Здесь нет ни капли оригинальности, – говорит он. – Книга целиком списана с Ветхого Завета. Это же всем известная история Адама и Евы. Герой – обычный человек, с двумя руками, двумя ногами и головой (так называемой!). Это всего лишь моисеевский Адам, только под другим именем! А героиня – всего лишь женщина! И представлена нам красавицей с длинными волосами. Автор может называть ее Анджелиной или каким угодно другим именем, но, безусловно, он (сознательно или бессознательно) списал ее прямо с Евы. Оба персонажа – бесстыдный плагиат с Книги Бытия. О, где же найти оригинального автора!

Как-то весной я гулял за городом. Стояла дивная весна, не такая, какую нам предлагают в наши жалкие времена при этом бессовестном правительстве – помесь восточного ветра, пурги, снега, дождя, слякоти, тумана, мороза, града, гололеда и гроз, – а солнечная, чудесная весна с голубым небом, в точности такая, какие регулярно случались в бытность мою юношей, и все вокруг было по-другому.

Такая весна считалась бы чудесной даже и в те золотые дни, и когда я брел по пробуждающейся земле, и видел, как повсюду проклевывается зелень, и любовался румянцем на живой изгороди из боярышника, становившимся все ярче под поцелуями солнца; и смотрел вверх, на гордые старые деревья-матери, укачивающие мириады детишек-почек на своих сильных любящих руках, поднимающие их высоко вверх, чтобы пролетающий западный ветер, смеясь, приласкал их; и замечал желтые примулы, пробивающиеся сквозь плотный ковер старой листвы, устилающий землю в лесу; и видел новый расцвет полей, и видел новый свет на холмах, и слышал радостное пение птиц, и слышал из рощ, лугов и с ферм робкий зов только что появившихся на свет существ – как они удивлялись, что живут! – и вдыхал свежий запах земли, и чуял обещание в воздухе, и ощущал сильную руку ветра, и дух мой поднимался. Весна пришла и ко мне, пробудила во мне странную новую жизнь, наполнила странной новой надеждой, и я тоже стал частью природы, и все это была весна! В сердце моем распускались нежные листочки, яркие цветы жизни и благодарности раскрывались у его корней. Все мои члены наполнились новой силой. Новая кровь струилась по моим жилам, а в голове рождались благородные мысли и благородные стремления.

И я шел, а Природа шла рядом и говорила со мной, и показывала мне весь мир и себя саму, и пути Господни становились для меня яснее.

И мне стало так жаль, что все эти прекрасные, драгоценные мысли и идеи, заполнявшие меня, останутся неизвестными для остального человечества, что я разбил палатку у небольшого коттеджа и приступил к работе, чтобы записывать их по мере того, как они ко мне приходят.

– Мне пеняли, – сказал я себе, – что я не пишу настоящей, первоклассной литературы, что мои произведения нельзя назвать по-настоящему художественными. Больше этих упреков не будет. Я напишу очерк, который станет классикой. До сих пор я работал для обычного, повседневного читателя. Чистая правда, мне давно пора сделать что-нибудь для усовершенствования литературы моей любимой страны.

И я написал великолепный очерк (вроде бы мне нехорошо это говорить, но, с другой стороны, почему бы и нет?) о весне, о том, какие мысли и чувства она пробуждает в человеке. Он был полон возвышенных мыслей, первоклассных идей и изысканного остроумия. В моем очерке имелся лишь один недостаток: он был слишком хорош. Мне бы даже хотелось поместить в него какую-нибудь банальность, чтобы он не измучил рядового читателя; слишком много мудрости может и утомить.

Жаль, что теперь я не могу вспомнить ни одного блестящего места из того очерка и предъявить их здесь, чтобы вы сами на них взглянули, – это намного проще, чем объяснять, до чего это было прекрасно. К сожалению, сейчас ни одна строчка мне в голову не приходит.

Я очень гордился этим очерком и, вернувшись в город, нанес визит одному своему старшему другу, критику. Я бы ни за что не решился показать ему свою обычную работу, потому что он и в самом деле превосходил всех своих коллег, и чтение моих рядовых произведений доставило бы ему немалое огорчение. Но этот очерк, думалось мне, ему должен понравиться.

– Ну, что вы об этом думаете? – спросил я, дочитав.

– Превосходно, – ответил он. – Составлено просто отменно. Я и не знал, что вы так хорошо знакомы с трудами прежних писателей. Право же, кажется, нет ни одного классического произведения, которого вы здесь не процитировали. Но откуда… откуда, – задумчиво добавил он, – вы почерпнули вашу последнюю идею? Я никак не могу ее припомнить. Уж не ваша ли она собственная?

Он посоветовал мне вычеркнуть ее. Не то чтобы она совсем плоха, но современная мысль, вставленная в такое уникальное собрание отрывков из древних авторов, портит всю задумку.

И он перечислил мне множество мертвых-и-погребенных джентльменов, из чьих произведений я, по его мнению, составил свой очерк.

– Но, – возразил я, оправившись от изумления настолько, что смог заговорить, – это вовсе не собрание отрывков. Я сам записал все эти мысли, когда они пришли ко мне. И никогда не читал никого из упомянутых вами авторов, кроме Шекспира.

Разумеется, Шекспир был просто обязан оказаться среди остальных. Я уже готов возненавидеть этого человека. Его вечно выставляют перед нами, молодыми авторами, как образец, а я образцы просто терпеть не могу. Помню, учился у нас в школе один образцовый мальчик, Генри Саммерс, так вот нам его все время ставили в пример. Вечно одно и то же: «Посмотрите на Генри Саммерса! Он никогда не ставит предлог перед глаголом и не делает ошибок в написании слов». Или: «Почему вы не можете писать, как Генри Саммерс? Он не заливает чернилами всю свою тетрадь, да еще и самого себя в придачу!» Очень скоро нам до смерти надоело бесконечное «Посмотрите на Генри Саммерса!», и как-то раз после уроков по пути домой мы заманили Генри Саммерса в укромный дворик, а когда он оттуда вышел, смотреть на него уже не стоило.

А теперь слышишь то и дело: «Посмотрите на Шекспира!», «Почему вы не пишете, как Шекспир?», «Шекспир никогда бы не позволил себе такую шутку. Почему вы не шутите, как Шекспир?»

А уж если ты драматург, то еще хуже. «Почему вы не пишете пьесы, как у Шекспира?» – с негодованием спрашивают тебя. «Шекспир никогда не выбрал бы в комические персонажи безденежного капитана парохода!», «Шекспир ни за что бы не допустил, чтобы его герой назвал девушку «душка». Почему вы не подражаете Шекспиру?» Но, если начнешь подражать Шекспиру, тебе непременно скажут, что только болван может пытаться копировать Шекспира.

Хорошо бы увидеть Шекспира на улице и как следует отколотить его!

Но вернемся к предыдущему вопросу.

– Ничего не могу поделать, – произнес мой приятель-критик. – Основа каждой мысли и идеи в этом вашем очерке взята у названных мной авторов. Если вы сомневаетесь, я сейчас принесу книги и покажу вам эти места.

Но я отклонил предложение. Сказал, что полагаюсь на его слово и не хочу видеть указанных отрывков.

– Если, – сказал я, – все эти писатели – эти Платоны, и Сократы, и Цицероны, и Софоклы, и Аристофаны, и Аристотели, и все прочие – воспользовались моим отсутствием и решили испортить мне все дело, я о них и слышать не желаю.

Я надел шляпу и ушел, и с тех пор даже и не пытался написать что-нибудь оригинальное.

Однажды во сне мне пригрезилось видение. (Это такая вещь, которая может присниться человеку. Я понимаю, что ничего другого нам присниться не может, но фраза звучит поэтично и по-библейски, так что я ее оставлю.) Мне пригрезилось, что я оказался в странной стране, можно сказать, в невероятной стране. Ею управляли исключительно критики.

Люди в этой странной стране были очень высокого мнения о критиках (почти такого же высокого, как сами критики о себе, хотя, разумеется, не совершенно такого же, это просто невозможно), и они согласились, чтобы критики во всем ими руководили. Я прожил в этой стране несколько лет, но во сне понимал, что это не самое веселое место для жизни.

Прежде всего в этой стране жили авторы, и они писали книги. Но критики не могли найти в их книгах ничего оригинального и очень жалели, что люди, которые могли бы с пользой для дела пропалывать картошку, понапрасну тратят свое время и время критиков, что куда важнее, чем собирать под одной обложкой коллекцию банальностей, известных каждому школьнику, а также подают к столу старые интриги и истории, столько раз приготовленные для публики, что она ими давно пресытилась.

А писатели читают то, что написали критики, и вздыхают, и перестают сочинять книги, и идут пропалывать картофель, как им посоветовали. У них нет опыта в прополке картофеля, и делают они это очень плохо, а люди, чей картофель они пропалывают, очень настойчиво рекомендуют им оставить это занятие и снова начать сочинять книги. Но невозможно следовать советам всех и каждого.

Еще в этом странном мире жили художники, они рисовали картины, а критики приходили и рассматривали их в лорнеты.

– Нет ничего оригинального в этих картинах, – говорили критики. – Все те же старые краски, старая перспектива, старый закат, старое море, и суша, и небо, и фигуры. Зачем эти несчастные тратят попусту свое время и рисуют картины, если они могут с бо́льшим успехом залезать на стремянки и красить дома?

Кстати, вы, вероятно, обратили внимание – ничто не волнует критика сильнее, чем мысль о том, что художник понапрасну тратит время. Такая трата времени возмущает критика, он полон возвышенных идей о ценности чужого времени. «Боже, Боже! – говорит он сам себе. – За то время, что этот человек потратил на рисование картины или сочинение книги, он мог бы почистить пятнадцать тысяч пар сапог или поднять вверх по стремянке пятнадцать тысяч ведерок с известковым раствором! Вот так человечество и теряет время».

И ему даже в голову не приходит, что если бы не картина или книга, художник, вероятнее всего, слонялся бы по улицам с трубкой во рту и напрашивался на неприятности.

Это напоминает мне о том, как обращались со мной, когда я еще был мальчишкой. Сижу я, к примеру (золото, а не ребенок), и читаю «Логово пирата», и тут какой-нибудь образованный родственник заглянет мне через плечо и воскликнет: «Ба! Зачем ты тратишь время на такую чепуху? Почему бы тебе не пойти и не сделать что-нибудь полезное?» – и отнимет книгу.

Мне приходилось вставать и идти «делать что-нибудь полезное», а через час я возвращался домой, как после сражения, потому что провалился сквозь крышу оранжереи фермера Бэйта и раздавил его кактус, но объяснить, как я попал на крышу оранжереи фермера Бэйта, я решительно не мог. Лучше бы меня оставили в покое и дали дочитать «Логово пирата».

Художники той страны, что мне приснилась, услышав, что говорят критики, бросали рисование, покупали стремянки и шли красить дома.

Потому что, понимаете ли, приснившаяся мне страна не была одной из тех вульгарных обыкновенных стран, которые существуют наяву и где люди позволяют критикам болтать, сколько тем угодно, но никто не обращает на их слова ни малейшего внимания. Там, в той странной стране, критиков принимали всерьез и следовали их советам.

Что до поэтов и скульпторов, им тоже быстро заткнули рты. Мысль о том, что образованному человеку захочется почитать современную поэзию, когда существует Гомер, или захочется взглянуть на какую-нибудь статую, помимо Венеры Медицейской, была просто смехотворной. Поэты и скульпторы попусту тратили свое время.

Не помню уже, какое новое занятие им порекомендовали, но, разумеется, что-то такое, в чем они совершенно не разбирались и к чему оказались совершенно негодными.

Музыканты какое-то время продержались, но и от них тоже не было никакой пользы. «Всего лишь повторение одних и тех же нот в разных сочетаниях, – сказали критики. – К чему людям тратить время, сочиняя неоригинальную музыку, когда они могут подметать перекрестки?»

Один человек написал пьесу. Я поинтересовался, что сказали о нем критики, и мне показали его гробницу.

Когда в стране не осталось ни художников, ни литераторов, ни драматургов, ни музыкантов, население этой просвещенной страны сказало: «А почему бы нашим дорогим критикам не покритиковать нас? Критика полезна человеку. Разве нам этого не говорили так часто? Посмотрите, какой полезной она оказалась для художников и писателей – спасла этих бедняг и не дала им попусту тратить время. Почему бы нам тоже не получить от критики пользу?»

Они предложили это критикам, и те нашли мысль превосходной и сказали, что с удовольствием возьмутся за это дело. Надо заметить, что критики никогда не уклоняются от работы. Если нужно, они готовы сидеть и критиковать по восемнадцать часов в день, и даже если это совершенно не нужно, тоже. Невозможно перегрузить их поводами для критики. Они готовы критиковать всех и вся в этом мире, и в загробном тоже. Полагаю, бедняге Плутону приходится с ними нелегко.

Так что стоило человеку построить дом или курице снести яйцо, как критиков приглашали высказать свое мнение. Выяснялось, что не построено ни одного оригинального дома. Коридоры на каждом этаже – это просто копии коридоров из других домов, и построены все дома по одному и тому же затасканному плану: внизу подвалы, первый этаж на одном уровне с улицей, наверху чердаки. Ни у кого ни капли оригинальности!

То же самое происходило и с яйцами. Каждое снесенное яйцо напоминало все остальные.

Тяжелая у них была работа.

Критики критиковали всё. Когда юная парочка влюблялась, она не спешила жениться, а спрашивала совета критиков.

Нечего и говорить, что в результате ни один брак не состоялся.

– Моя дорогая юная леди, – говорил критик, проведя свою инспекцию. – Я не нашел ровным счетом ничего нового в вашем молодом человеке. Выйдя за него замуж, вы попусту потеряете время.

А молодому человеку сообщалось следующее:

– О Боже, нет! В этой девушке нет ничего привлекательного. Кто, ради всего святого, вам вбил в голову такую мысль? Всего лишь прелестное личико и фигура, ангельский нрав, блестящий ум, преданное сердце и благородный характер. Со дня сотворения мира на свет родилось не меньше дюжины таких девушек. Продолжая ее любить, вы попусту потратите время.

Они критиковали птиц за избитую манеру петь, цветы за избитые ароматы и оттенки. Жаловались на погоду и говорили, что она лишена оригинальности (верно – им же не доводилось пожить в Англии весной), и винили солнце за единообразие его поведения.

Они критиковали младенцев. Едва в доме появлялся новорожденный, критик наносил визит, чтобы высказать свое суждение о нем, и молодая мать приносила ребенка на обозрение.

– Разве вам когда-нибудь доводилось видеть подобное дитя? – спрашивала она, протягивая к ним малыша. – Разве он не чудесен? Я уверена, вы никогда не видели у ребенка таких очаровательных ножек. Няня говорит, что это самый необыкновенный младенец из всех, кого она нянчила, благослови его Бог.

Но критики ничего подобного не думали.

– Фу ты, – отвечали они, – нет в этом младенце ничего необыкновенного. Никакой оригинальности. В точности как и все остальные младенцы – лысая голова, красное лицо, большой рот и курносый нос. Да он всего лишь слабое подобие младенца в соседнем доме. Это плагиат, вот что это такое. Вы попусту тратите время, мадам. И если вы не можете произвести на свет ничего более оригинального, чем этот младенец, мы вынуждены посоветовать вам вообще прекратить этим заниматься.

Тут и наступил конец критике в той странной стране.

– Вот что, мы сыты по горло вами и вашей критикой, – заявили им люди. – А если хорошенько подумать, то вы совершенно неоригинальны, и критика ваша неоригинальна. Вы говорите одно и то же со времен Соломона. Мы намерены утопить вас и обрести наконец покой.

– Как, утопить критиков! – возопили критики. – В жизни не слышали ничего более чудовищного!

– Да, мы льстим себя надеждой, что это оригинальная идея, – жестоко ответила публика. – Она должна вас очаровать. А теперь шагом марш к реке!

И они вытащили критиков из дома и утопили их, а потом приняли короткий указ, объявив критику величайшим оскорблением.

После этого искусство и литература в стране развивались по методам довольно необычной и любопытной школы, но тем не менее жить там стало значительно веселее.

Но я не закончил рассказывать вам сон, в котором мне в театре приказали оставить ноги в гардеробной.

Мне приснилось, что гардеробщик выдал мне за мои ноги билет под номером девятнадцать, и я все представление тревожился, что ими завладеет номер шестьдесят один, а мне оставит свои. У меня прекрасная пара ног, и должен сознаться, я немного горжусь ими, в любом случае я предпочитаю их всем прочим. Кроме того, у номера шестьдесят один вполне могли быть ноги костлявые, которые мне не подойдут.

И это беспокойство испортило мне весь вечер.

В еще одном необычном сне я увидел, что обручен и должен жениться на своей тетушке Джейн. Но не это явилось необычной частью сна, людям часто снится подобное. Я знавал человека, которому однажды приснилось, что он женился на собственной теще! Он рассказывал мне, что в жизни не радовался так звону будильника и никогда не испытывал к нему такой глубочайшей и благодарной нежности, как в то утро. Сон едва не примирил его с тем, что он женат на своей супруге. После того сна они несколько дней прожили по-настоящему счастливо.

Нет, необычным в том сне было другое – я сознавал, что это сон. «Что, черт возьми, скажет про эту помолвку дядя? – думал я во сне. – Ведь наверняка случится скандал! Дядя нам еще устроит кучу неприятностей, уж я не сомневаюсь». И эта мысль сильно беспокоила меня до тех пор, пока не пришло радостное озарение: «О, так ведь это же просто сон!»

И я тут же решил, что нужно проснуться, пока дядя не узнал про помолвку, и пусть они с тетей Джейн ссорятся из-за этого без меня.

Когда сны становятся беспокойными и тревожными, большое утешение сознавать, что это всего лишь сон, что ты скоро проснешься и ничего плохого не случится. После таких дурацких кошмаров хорошо просыпаться с улыбкой.

Порой сон нашей жизни становится до странности тревожным и запутанным, и, когда охватывает подобное смятение, храбрее всех тот, кто чувствует, что это мучительное представление не более чем сон, короткий, неспокойный сон длиной в шесть-семь десятков лет или около того, после которого вскоре наступит пробуждение, по крайней мере так ему видится.

Какой скучной, какой невозможной стала бы жизнь без снов, я имею в виду снов наяву, тех, что мы называем «воздушными замками», что строят для нас добрые руки Надежды! Если бы не миражи оазисов, ведущие его вперед, изможденный путник лег бы на песок пустыни и умер. Именно миражи отдаленного успеха, миражи счастья (так ослу, у которого под носом привязана морковка, кажется, что если бежать чуть быстрее, то непременно до нее дотянешься) заставляют нас с таким рвением мчаться по дороге жизни.

Провидение, как отец усталого ребенка, сказками и обещаниями заманивает нас все дальше по этой дороге, и там, в конце ее, у завершающих нахмуренных врат, мы, испуганные, пытаемся отступить назад. Но провидение склоняется над нами и нашептывает нам на ухо, обещая еще более сладкую награду, и робко, неуверенно, пытаясь скрыть свой страх, мы собираем то, что осталось от наших надежд, и испуганно, но доверчиво нащупывая путь, ступаем во тьму.

Боюсь, настроение у меня сегодня прескверное. Мне всегда была близка меланхолическая сторона жизни и природы. Люблю холодные октябрьские дни, когда бурые листья лежат под ногами толстым и набухшим от воды слоем, и тихие, сдавленные стенания, которые доносятся из сырых лесов, и вечера поздней осени, когда туман крадется по полям и возникает ощущение, что древняя земля, почувствовав пронизывающий до костей ночной холод, иссохшими руками натягивает на себя белое одеяло. Люблю сумерки на длинной серой улице, грустящей под далекие, пронзительные крики продавца горячих сдобных булочек. Легко представить себе, как он, в необычной митре, с позвякивающим колокольчиком, бредет в сумраке, прямо-таки верховный жрец призрачного бога чревоугодия, призывая верующих подойти к нему и принять участие в ритуале. Я нахожу сладость в унылой мрачности второй половины воскресного дня в богатых пригородах, во враждебной пустынности берегов реки, когда желтый туман ползет на сушу через болота и грязь, а черные волны мягко плещутся у изъеденных червями стоек пирсов. Люблю унылую вересковую равнину, по которой вьется узкая дорога, белая-белая на темнеющей земле, когда над головой одинокая птица мечется под облаками и что-то сердито кричит – должно быть, ругает себя за то, что слишком уж здесь задержалась. Люблю одинокое свинцовое озеро, затерянное среди спокойствия гор. Полагаю, воспоминания детства заложили во мне любовь ко всей этой мрачности. Одно из самых первых – полоса вязкой, болотистой земли, тянущаяся вдоль моря. Днем вода стояла там широкими мелкими озерами. Но на закате казалось, что озера эти заполнены кровью.

Я говорю о дикой, пустынной части побережья. Однажды вечером я очутился там совершенно один – забыл, как так вышло, – и каким же маленьким я чувствовал себя среди этих дюн! Я бежал, и бежал, и бежал, но, казалось, не двигался с места. Тогда стал кричать, все громче и громче, а кружащие над головой чайки насмешливо откликались, еще больше нагоняя страх.

В далекие дни строительства мира океан создал длинную высокую каменную гряду, отделив болотистую травяную равнину от песка. В здешних краях эти камни принято называть валунами. Одни размером с человека, другие – не меньше дома, и когда океан злится (около этого берега он очень сердитый и вспыльчивый: частенько я видел, как он засыпал со счастливой улыбкой, чтобы проснуться в ярости еще до восхода солнца), он подхватывает пригоршни этих валунов и бросает из стороны в сторону, так что грохот от перекатывания и ударов друг о друга разносится далеко.

Старина Ник играет сегодня в камушки, говорили друг другу мужчины, останавливаясь, чтобы послушать, а женщины плотно закрывали двери, стараясь не слышать.

Далеко в море, напротив широкого мутного устья реки, с берега видна тонкая белая полоска прибоя, и под этими пенными волнами проживало нечто страшное, именуемое Валом. Я рос, боясь и ненавидя этот таинственный Вал (как позже выяснилось, нанос песка), потому что о нем всегда говорили с отвращением, и я знал, сколько страданий он причинял рыбакам. Иной раз они днями и ночами плакали от боли или сидели с застывшими лицами, покачиваясь из стороны в сторону.

Однажды, когда я играл в дюнах, мимо проходила высокая седая женщина с вязанкой хвороста. Остановившись рядом со мной, лицом к океану, она посмотрела на прибой над Валом. «Как же я ненавижу твои белые зубы», – пробормотала она, отвернулась и ушла. А как-то утром, гуляя по деревне, я услышал громкий плач, доносившийся из одного дома. Чуть дальше стояли женщины, разговаривали. «Да, мне вчера вечером показалось, что Вал выглядит голодным», – услышал я слова одной.

Поэтому, сопоставив первое и второе, я пришел к выводу, что Вал – великан, о каких я читал в сказках. Он живет в коралловом замке глубоко под водой напротив устья реки и кормится рыбаками, выходящими в море.

Лунными ночами из окна моей спальни я видел серебристую пену, показывающую место, где прятался великан, и вставал на цыпочки, всматривался в даль и в конце концов убеждал себя, что вижу этого отвратительного монстра, плавающего у самой поверхности. Потом, когда суденышки с белыми парусами, дрожа, проплывали мимо, я тоже начинал дрожать, боясь, что он раскроет свои жуткие челюсти и утащит их на дно. Когда же они все благополучно добирались до темной спокойной воды за Валом, я возвращался в кровать и молился, просил Бога сделать Вал хорошим, чтобы он перестал пожирать бедных рыбаков.

Еще один эпизод, связанный с жизнью на побережье, не выходит у меня из головы. Произошло все утром после очень сильного шторма – даже для этой части побережья, где сильные шторма не в диковинку. На берег еще набегали тяжелые волны, отголоски ночной ярости океана. Старина Ник разбросал валуны на многие ярды, так что в каменной стене образовались новые бреши, которых раньше не было. Некоторые огромные валуны отлетели на сотни ярдов, и там и тут волны вырыли в песке ямы глубиной в человеческий рост, а то и больше.

Вокруг одной ямы и собралась небольшая толпа. Какой-то мужчина, спустившись вниз, откидывал оставшиеся камни с чего-то такого, что лежало на дне. Я проскользнул между ног высокого рыбака и заглянул вниз. Луч солнечного света упал в яму, и на дне блеснуло что-то белое. Распластавшись среди черных камней, оно напоминало огромного паука. Один за другим мужчина выбрасывал из ямы камни, а когда не осталось ни одного, стоявшие вокруг ямы начали испуганно переглядываться, и многие содрогнулись.

– Интересно, как он туда попал? – спросила какая-то женщина. – Видать, кто-то ему помог.

– Какой-то чужак, это точно, – уверенно заявил мужчина, выбрасывавший из ямы камни. – Океан вынес его на берег и сразу похоронил.

– На шесть футов ниже уровня земли да еще завалил камнями? – спросил кто-то.

– Это не чужак! – выкрикнула высокая старуха, протискиваясь вперед. – Что это там рядом?

Кто-то спрыгнул вниз, взял с камня что-то блестящее, протянул старухе, и она сжала эту вещицу в костлявой руке. Золотую серьгу, которые иногда носили рыбаки. Эта была довольно большая и необычной формы.

– Молодой Эйбрам Парсон. Говорю я вам: там лежит он! – выкрикнула старуха. – Я знаю, потому что подарила ему эти сережки сорок лет назад.

Возможно, это всего лишь моя идея, рожденная после размышлений над увиденным. Я склонен думать, что так оно и есть, потому что никто этого вроде бы и не заметил, а среди присутствующих я был единственным ребенком. Но как только старуха замолчала, еще одна женщина медленно впилась глазами в опиравшегося на палку древнего старика, и какие-то мгновения эти двое стояли, глядя друг на друга.

От этих пропахших морем эпизодов память моя уходит на изнуренную сушу, где разбросаны пепелища и царит чернота – вокруг все черно. Черные реки текут меж черных берегов, черные чахлые деревья растут на черных полях. Черные цветы вянут среди черной травы. Черные дороги ведут из черноты мимо черноты в черноту, и по ним бредут черные одичавшие мужчины и женщины; рядом с ними черные, похожие на маленьких старичков, дети играют в мрачные, недетские игры.

Когда солнце светит в этой черной земле, оно сверкает черным блеском, а когда идет дождь, к небу поднимается черный туман, как безысходная молитва потерявшей надежду души.

К вечеру все не так уж мрачно, небо окрашивается в огненный цвет, в темноте вспыхивает пламя, и высоко поднимаются его языки – демоническое семя этой проклятой земли.

Гости, приходившие в наш дом, рассказывали жуткие истории об этой черной земле, и я готов поверить, что некоторые из них – чистая правда. По словам одного мужчины, он видел бульдога, подбежавшего к мальчику и вцепившегося тому в горло. Мальчишка прыгал и вертелся, пытаясь скинуть пса. Из дома выскочил отец, схватил сына, крепко сжал его плечо.

– Стой смирно! – сердито закричал он. – Или не понимаешь? Пусть попробует крови!

В другой раз я услышал рассказ женщины о том, как она заглянула в какой-то дом во время стачки. Младенец вместе с другими детьми умирал от голода.

– Малыш, милый малыш! – Она взяла исхудавшее тельце из рук матери. – Но я только вчера принесла вам кварту молока. Разве младенцу не дали?

– Вы очень добры, премного вам благодарны, – ответил отец семейства, – но, видите ли, молока хватило только щенкам.

Мы жили в большом доме в конце широкой улицы. Как-то вечером, когда я с неохотой собирался залезть в постель, у ворот зазвонил звонок, потом послышался пронзительный крик, и кто-то принялся трясти железные прутья.

В доме раздались торопливые шаги, двери мягко открывались и закрывались. Я торопливо надел бриджи и выбежал из комнаты. Женщины собрались на лестнице, а мой отец стоял в прихожей, пытаясь их утихомирить. Ворота по-прежнему трясли, стоял яростный перезвон, все перекрывал громкий хриплый крик.

Мой отец открыл дверь и вышел. Прижавшись друг к другу, мы слушали, как он идет по усыпанной гравием дорожке, и ждали.

Прошла, наверное, вечность, прежде чем до нас донесся скрип отодвигаемых засовов, потом их быстро задвинули и под ногами вновь захрустел гравий. Дверь открылась, вошел отец, а за ним скрюченная фигура, слепо ощупывающая перед собой воздух. Незнакомец выпрямился во весь рост на середине прихожей и вытер глаза грязной тряпкой, которую держал в руке. После этого отжал тряпку над стойкой для зонтов, как прачки отжимают белье, и темные капли упали на поднос с глухим и тяжелым стуком.

Отец прошептал что-то матери, и она ушла в глубь дома. Через какое-то время послышалось сердитое ржание лошади, которой в бока неожиданно вонзили шпоры, и топот копыт, вскоре затихший вдали.

Мать вернулась и сказала что-то успокаивающее слугам. Отец, заперев дверь и погасив все лампы, кроме одной или двух, прошел в маленькую комнату по правую сторону прихожей. Скрюченная фигура, все еще вытирая глаза, последовала за ним. Мы слышали, как они там тихо разговаривали. Отец спрашивал – незнакомый грубый голос отвечал короткими фразами. Мы сидели на лестнице, сбившись в кучку в темноте, и я почувствовал, как рука матери обвила меня и прижала к себе, чтобы я не боялся. Потом мы ждали, а тени вокруг наших испуганных шепотков сгущались и придавливали нас к земле.

Вскоре вдали послышался легкий рокот. Приближаясь, он набирал силу, как волна, накатывающая на каменистый берег, пока не превратился в громкие, сердитые крики у наших ворот. Вскоре крики стихли, уступая место яростному стуку, который вновь сменился криками, требующими открыть ворота.

Женщины расплакались. Мой отец вышел в прихожую, затворив за собой дверь в маленькую комнату, и приказал им замолчать, да так строго, что мгновенно воцарилась тишина. Опять звенел звонок, ворота трясли, к требованиям открыть их присоединились угрозы. Мать сильнее прижала меня к себе, и я слышал, как колотится ее сердце.

Крики у ворот сменились бормотанием. Скоро стихло и оно, воцарилась тишина.

Отец зажег лампу в прихожей и застыл, прислушиваясь.

Внезапно из глубины дома донесся шум, треск, за которым последовали ругательства и дикий смех.

Мой отец бросился к коридору, но его оттеснили назад, и прихожая тут же заполнилась мрачными, злобными лицами. Отец, чуть дрожа (может, это дрожала его тень в мерцающем свете лампы), сжав губы, противостоял им, тогда как мы, женщины и дети, слишком испуганные, чтобы плакать, подались назад, вверх по лестнице.

Потом в памяти произошла какая-то путаница, я отчетливо помню лишь высокий, твердый голос отца, убеждающий, спорящий, приказывающий. Перед моим мысленным взором возникает самое жестокое из всех лиц этих незваных гостей, и низкий голос, рокочущий бас, заглушает все прочие голоса:

– Довольно болтать, хозяин. Ты отдаешь нам этого человека, или мы сами обыщем дом.

Огонь, вспыхнувший в глазах отца, зажег что-то и во мне, потому что страх пропал. Я попытался вырваться из-под руки матери, чтобы броситься на эти мрачные лица и молотить их кулаками. Отец же, метнувшись через прихожую, сорвал со стены древнюю булаву, боевой трофей давних времен, прижался спиной к двери, в которую они хотели войти, и крикнул:

– Что ж, черт вас побери, он в этой комнате! Подойдите и возьмите его!

Я очень хорошо помню его слова. Они меня поразили даже тогда, несмотря на волнение и тревогу. Мне всегда втолковывали, что только плохие, низкие люди говорят «черт побери».

Незваные гости попятились, зашептались между собой. Оружие выглядело грозно, утыканное заостренными железными шипами. Цепь отец намотал на руку, и выглядел он тоже грозно, что-то изменилось в его лице, и теперь оно не отличалось от лиц тех, кто ворвался в наш дом.

Моя мать побледнела, руки стали холодными, она шептала и шептала: «Они никогда не приедут… Они никогда не приедут…» – и тут где-то в доме затрещал сверчок.

А потом, без единого слова, мать сбежала по лестнице, проскользнула сквозь толпу к парадной двери. Как она это сделала, я так и не понял, но оба тяжелых засова отодвинулись в одно мгновение, дверь распахнулась, хлынул холодный воздух, принесший с собой гул голосов.

Моя мать всегда отличалась отменным слухом.

Выслеживание северного оленя – крайне волнующее занятие, как можно предположить, слушая рассказы бывалых охотников на веранде какого-нибудь норвежского отеля. Следуя указаниям своего проводника, юноши с мечтательными и грустными глазами обитателя долин, вы покидаете фермерскую усадьбу ранним утром, чтобы уже в сумерки прибыть в заброшенную бревенчатую хижину, которой и предстоит стать вашим унылым жильем на время пребывания в горах.

На рассвете вы поднимаетесь и, позавтракав вяленой рыбой и кофе, вскидываете на плечо «ремингтон» и выходите в холодный туман. Проводник закрывает дверь за вашей спиной, ключ со скрипом поворачивается в ржавом замке.

Час за часом вы топаете по сонной, каменистой земле или петляете между соснами, разговаривая шепотом, чтобы ваш голос не долетел до чутких ушей вашей будущей добычи, которая всегда держит нос по ветру. Здесь и там в низинах вы видите широкие снежные поля, по которым идти нужно с предельной осторожностью, прислушиваясь к шуму потока, бурлящего где-то под вашими ногами, и гадать, выдержит ли ледовый мостик над ним вес вашего тела. Время от времени, когда цепочкой по одному вы продвигаетесь по какому-то скалистому гребню, вам удается разглядеть зеленый мир, находящийся в трех тысячах футах ниже, но долго смотреть на него вы не можете, потому что ваше внимание приковано к следам вашего проводника, потому что шаг вправо или влево может привести к тому, что вы вернетесь в долину, точнее – вас там найдут.

Все, что вы делаете, очень полезно для здоровья по части физических упражнений и бодрит. Но северного оленя вы не видите, и если только, сокрушив предубеждения вашей совести британца, не выстрелите по вдруг попавшейся на глаза лисе, то карабин могли бы оставить и в хижине – принес бы не меньше пользы. При этом ваш проводник продолжает пребывать в прекрасном расположении духа и на ломаном английском, помогая жестами, рассказывает об ужасной бойне, учиненной другими охотниками, которых он вывел на оленей, и об огромных стадах, обычно пасущихся в этих местах. А когда вы уже теряете надежду встретиться с оленями, он начинает что-то бормотать о медведях.

В какой-то момент вы действительно наткнетесь на след и долгие часы будете идти по нему, пока он не приведет к отвесной пропасти. Как это объяснить – самоубийством или склонностью местных животных подшучивать над охотниками, – решать вам. Но в этом месте, с учетом многих миль, отделяющих вас от заброшенной хижины, где предстоит ночевать, преследование вы прекращаете.

Я рассказываю исключительно о личных впечатлениях.

Весь день мы шагали под безжалостным дождем, остановившись лишь на час в полдень, чтобы поесть вяленого мяса и выкурить трубку под защитой нависающего над нами утеса. Вскоре после этого Майкл из своей двустволки подстрелил белую куропатку (птицу, которой лень уступать вам дорогу). Первая добыча нас подбодрила, а вскоре настроение еще поднялось, потому что мы нашли очень свежие оленьи следы. По ним мы и пошли, забыв в охотничьем азарте об увеличивающемся расстоянии до хижины, близком вечере и сгущающемся тумане. След уводил нас все выше и выше, все дальше и дальше в горы, пока резко не оборвался на берегу быстрой горной речушки. Пока мы стояли, переглядываясь, пошел снег.

Если бы в ближайшие полчаса нам не удалось найти пристанище, то ночь мы бы провели под открытым небом. Мы с Майклом повернулись к проводнику, и хотя он с присущей норвежцам стойкостью был полон оптимизма, мы смогли разглядеть в сгущающихся сумерках, что он, как и мы, не знает, куда идти. Не теряя времени на слова, мы начали спуск, прекрасно понимая, что любое человеческое поселение расположено гораздо ниже.

Спускались, не обращая внимания на порванную одежду и поцарапанные руки, а темнота все плотнее окутывала нас. И внезапно стало черно – черно как в шахте. Мы уже не видели друг друга. Еще один шаг мог означать гибель. Мы вытянули руки и нащупали друг друга. Почему говорили шепотом, я не знаю – наверное, боялись собственных голосов. Решили, что предпринять ничего не можем, кроме как оставаться здесь до утра, держась за короткую траву, поэтому легли бок о бок и пролежали то ли пять минут, то ли час. Потом, пытаясь повернуться, я не сумел вновь ухватиться за траву и покатился. Пытался, конечно, задержать или остановить падение, цепляясь за землю, но склон был слишком крутым. Сколько я падал, сказать не могу, но в конце концов что-то остановило меня. Я осторожно поддал ногой препятствие, затем, изогнувшись, коснулся его рукой. Препятствие крепко вбили в землю. Я повел рукой направо, потом налево и закричал от радости, потому что оказался у изгороди.

Поднявшись и передвигаясь на ощупь, я нашел в ней проход и побрел, вытянув перед собой руки, пока не наткнулся на бревенчатую стену. Двинулся дальше, пока не нащупал дверь. Постучал. Не получив ответа, постучал громче, потом толкнул, и тяжелая деревянная дверь со стоном распахнулась. Но внутри было еще темнее, чем снаружи. Остальным удалось ползком спуститься вниз и присоединиться ко мне. Майкл зажег восковую спичку и поднял над головой. Медленно из темноты выступила комната и окружила нас.

Потом произошло нечто удивительное. Оглядевшись, наш проводник громко вскрикнул и бросился прочь. Мы последовали за ним к двери, позвали, но из темноты до нас долетели только его выкрики: «Saetervroven! Saetervroven!» («Женщина с саэтера!»)

– Полагаю, какое-то глупое суеверие, связанное с этим местом, – пожал плечами Майкл. – В этой глуши люди согласны и на компанию призраков. Давай разожжем огонь. Возможно, увидев в окнах свет, он решит, что еда и крыша над головой все-таки лучше.

На маленьком дворе мы насобирали хвороста, чтобы разжечь огонь в открытой плите в углу комнаты. К счастью, в рюкзаках у нас оставалось вяленое мясо и хлеб. Этим мы и поужинали, добавив жареную куропатку и содержимое наших фляжек. Насытившись, провели беглый осмотр странного орлиного гнезда, куда попали.

Это оказалась старая бревенчатая пастушья хижина. Некоторые из этих хижин, затерянных высоко в горах, такие же древние, как каменные руины в других странах. На почерневших балках мы увидели вырезанных ножом странных животных и демонов, а на двери обнаружили надпись руническими буквами: «Хунд построил меня в дни Хорфагера»[29]. Дом состоял из двух больших частей. Несомненно, первоначально эти две хижины стояли раздельно, но потом их соединили длинной низкой галереей. Большая часть мебели древностью не уступала стенам, но кое-что добавили гораздо позже. Теперь, разумеется, все медленно, но верно догнивало.

Создавалось ощущение, что последние обитатели этого жилища покидали его в страшной спешке. Кухонная утварь осталась там, где ее бросили, заржавевшая и грязная. Открытая книга, влажная и заплесневелая, лежала на столе переплетом кверху, другие валялись в обеих комнатах. Хватало и листов бумаги, исписанных выцветшими чернилами. Занавески на окнах порваны в клочья, на гвозде за дверью висело женское платье, каких давно уже не носили. В дубовом сундуке мы нашли перевязанную пачку пожелтевших писем с разными датами, охватывающими период в четыре месяца. Там же лежал большой конверт, в котором их, вероятно, намеревались отправить по лондонскому адресу, давно уже не существующему.

Неуемное любопытство легко одержало верх над слабыми угрызениями совести, и мы прочли письма при слабом свете горящего хвороста, а когда дочитали последнее, откуда-то снаружи донесся протяжный крик, и всю ночь он то слышался, то замолкал. Одному Богу известно, был ли он рожден нашим воображением.

Вот они, эти письма, чуть подправленные и сокращенные…

Отрывок из первого письма:

© Перевод. И. Бернштейн, 2023.

© Перевод. Т. Осина, 2023.

© Перевод. Т. Осина, 2023.

© Перевод. Т. Осина, 2023.

© Перевод. Е. Максимова, 2023.

© Перевод. Е. Максимова, 2023.

© Перевод. Е. Филиппова, 2023.

© Перевод. Т. Осина, 2023.

© Перевод. У. Сапцина, 2023.

© Перевод. Е. Филиппова, 2023.

Прибрежная морская торговля, производимая при посредстве каботажных судов, приспособленных к плаванию вдоль берегов, но не выходящих в открытое море. – Здесь и далее примеч. пер.

Столовая (нем.).

Спокойной ночи (нем.).

Большой парик с кудрями до плеч.

Профессия, ремесло (фр.).

Героиня последней новеллы Боккаччо, которую муж подвергает тяжким испытаниям, чтобы проверить ее характер, а она выносит их со смирением и покорностью любящей жены.

© Перевод. Е. Филиппова, 2023.

Ранее сборник издавался под названием «Жилец с третьего этажа», однако в связи с тем, что в британском английском нумерация этажей начинается с так называемого ground floor, которым обозначают самый нижний этаж, а второй именуется first floor (досл. – «первый этаж»), вся нумерация в переводе должна сдвигаться на одну цифру. Таким образом, название данного рассказа и всего сборника правильнее переводить как «Жилец с четвертого этажа».

Автор намеренно использует неправильное написание слова, подчеркивая безграмотность женщины.

Скачки и бега, в которых участвуют лошади различных возрастов и достоинств, причем более слабым противникам в целях уравнивания их шансов на успех предоставляется фора (определенное преимущество в условиях).

Так часто называют неразлучных пожилых супругов в честь героев баллады Г. Вудфолла.

Саутдаунская порода овец является одной из древнейших в Великобритании, разводится на возвышенности Саут-Даунс.

Национальная шотландская героиня, которая спасла последнего претендента на шотландский престол.

© Перевод. Е. Максимова, 2023.

© Перевод. Е. Максимова, 2023.

Цитата из пьесы Эдварда Бульвер-Литтона «Леди из Лиона».

Строчка из стихотворения Джона Фримана.

© Перевод. В. Вебер, 2023.

© Перевод. В. Вебер, 2023.

Хорфагер – норвежский правитель (890–940), впервые объединивший страну.

© Перевод. У. Сапцина, 2023.

Женщины-призраки, появление которых часто ассоциируется с определенным местом, где произошла трагедия, или с отдельными семействами. Во многих странах дам в белом считают душами женщин, преданных женихом или мужем.

Добрые маленькие существа в фольклоре юго-западной Англии; в пикси воплощаются души младенцев, умерших до крещения.

Пак – мифологический персонаж, домашний дух в фольклоре фризов, саксов и скандинавов.

Доисторическая меловая фигура длиной 110 м.

Политическая социал-реформистская организация английской интеллигенции; основана в Лондоне в 1884 г.