В истории нашей художественной культуры, как и в истории других стран, не так уж мало писателей, владевших кистью живописца и карандашом художника-графика, и не мало мастеров изобразительного искусства, писавших стихи и художественную прозу. Вспомним беглые наброски А. С. Пушкина, путевые альбомы В. А. Жуковского, кавказские полотна и рисунки М. Ю. Лермонтова, театральные сценки Н. В. Гоголя, разностороннее наследие Т. Г. Шевченко, стихотворения и поэмы П. А. Федотова, великолепные автобиографические повести К. С. Петрова-Водкина, воспоминания А. Я. Головина, А. П. Остроумовой-Лебедевой, Е. С Кругликовой. К числу художников кисти и слова относится и Максимилиан Александрович Волошин. Следует отметить, что в свое время поэты признавали Волошина прежде всего как поэта, а художники — А. Н. Бенуа, А. Я. Головин, А. П. Остроумова-Лебедева, Е. С. Кругликова, К. Ф. Богаевский — видели в Волошине профессионального художника-акварелиста и утверждали, что он оставил заметный след в истории акварельного пейзажа.

Когда в 1924 году Волошин показал А. Я. Головину свои крымские пейзажи, безупречное мастерство этих акварелей поразило Головина. «Для меня, — писал он, — было открытием, что Волошин превратился в настоящего художника. Он и прежде занимался немного рисованием, теперь же увлекся акварельной живописью и достиг в этой области больших успехов… Мы (с Э. Ф. Голлербахом. — В. М.) рассматривали без конца эти пейзажи, представлявшие собой различные вариации природы Восточного Крыма и дивились их изяществу и тонкости. Несмотря на то, что в сущности все они исполнены как бы на одну тему, в них есть изумительное разнообразие оттенков»[1].

Волошин поэт, художник и критик — явления значительные и нерасторжимо связанные, выразившие и на века сохранившие мудрость и обаяние его личности. Это был истинно русский человек, доброжелательно открытый миру и людям, по-детски доверчивый и богатырски щедрый.

Изучение и понимание наследия Волошина начинается только теперь. Личность и творчество Волошина несомненно интересны и для историка искусства, и для психолога, и для многомиллионного читателя.

Первая книга стихотворений поэта вышла в 1910 году[2], единственная книга его художественной критики «Лики творчества»[3] в самом начале 1914 года, но мы недостаточно осознаем, что свой нелегкий путь он начал как журналист и критик. Имя Волошина было хорошо знакомо русскому читателю начала века. Его корреспонденции из Парижа, печатавшиеся в газете «Русь» и в журналах «Весы» и «Аполлон», а также в других периодических изданиях, альманахах и сборниках, знакомили с новыми изданиями, театральными постановками, выставками картин, с художественной жизнью России и Франции тех лет. Волошина всегда интересовала современность, он чутко следил за секундной стрелкой истории, отлично ориентировался в прошлом и прозорливо вглядывался в будущее. Теперь, когда в серии «Литературные памятники» выйдут многие его статьи, затерявшиеся в дореволюционных газетах и журналах, Волошин предстанет перед нами как один из самых оригинальных и глубоких критиков в области литературы, театра и изобразительных искусств. Ведь не случайно М. С. Сарьян в своих воспоминаниях решительно утверждал, что из всех авторов, когда-либо писавших о нем, самое верное и весомое слово было сказано Волошиным[4].

М. А. Волошин складывался как поэт и критик в годы, когда в западноевропейской и русской литературе одним из наиболее значительных направлений был символизм. Волошин неоднократно и не без оснований заявлял, особенно в 20-е годы, что не считает себя символистом, хотя в течение ряда лет был тесно связан с символистами.

Интерес к реальным и многообразным формам человеческого бытия, путешествия по разным странам, внимание к жизни народов, к истории древних и новых культур — все эго прочными нитями связало внутренний мир и поэзию Волошина с реальной исторической действительностью в ее ощутимых и конкретных явлениях.

Начало XX века — это пора странствий и напряженного учения, становление Волошина-мыслителя, художника и поэта. «В эти годы — я только впитывающая губка. Я — весь глаза, весь уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания, Балеары, Корсика, Сардиния, Андорра, Лувр, Прадо, Ватикан, Уфицци… Национальная библиотека. Кроме техники слова, овладеваю техникой кисти и карандаша», — писал он в автобиографии 1925 года.

Богатые жизненные впечатления с удивительной точностью воссоздавались не только в его карандашных набросках и акварельных рисунках, но и в стихах. Его письма и путевые альбомы полны поэтическими импровизациями, описаниями мест, портретными характеристиками, шуточными миниатюрами. В путешествиях, на коротких привалах и случайных ночлегах зарождались стихи, составившие цикл «Годы странствий»[5].

Значительное место в лирике молодого Волошина занимает тема Парижа. Единый и вечно меняющийся образ города привлекает внимание поэта в разное время года, в различные часы суток. Парижские стихотворения поражают своей пластичностью, зримостью, осязаемостью, унаследованными от русских и французских писателей XIX века, поэтов-парнасцев и совершенно нехарактерны для символистов.

Париж, с громоздкими сооружениями Всемирной выставки, вбирает в себя и мраморные статуи пригородных парков, и химеры собора Парижской богоматери, и сизую мглу Булонского леса. И на долгие годы Волошин формулирует для себя: «Учиться в Париже, работать в Коктебеле».

Как утверждал А. Белый, дом Волошина в Коктебеле был «одним из культурнейших центров не только России, но и Европы»[6]. Дом был задуман как тихое убежище для работы и как гостеприимная колония «для бродяг» — поэтов, художников, артистов, музыкантов, друзей, устремляющихся в летние месяцы на юг, к черноморскому солнцу.

Дом поэта построен как центр коктебельского пейзажа. Волошин всегда искал и отмечал соответствие архитектурных форм окружающему ландшафту. Многогранность и многоплановость окрестных гор, их резкие контуры перекликаются с многоплановостью и пересеченностью крыш, этажей, балконов, лестниц, гармонично сливаясь в одно целое — Дом поэта и художника, мыслителя и неутомимого работника.

Через Дом поэта за несколько десятилетий прошло много выдающихся людей, деятелей культуры. У Дома есть своя история, и думается, что найдется труженик, который расскажет о тех, кто пользовался гостеприимством хозяина, жил и творил под его надежным кровом.

С 1906 по 1914 год Волошин большую часть времени проводит в Петербурге и в Москве. Все летние месяцы он в Коктебеле, много странствует по горным тропам Восточного Крыма. В этих странствиях зародились стихи, вошедшие в цикл «Киммерийские сумерки» (1907—1909) и «Киммерийская весна» (1910—1914).

Волошин — непревзойденный певец Восточного Крыма, Киммерии, как он любил называть эту часть полуострова, лежащую между Керчью и Судаком. Край, представляющий исключительный интерес для геолога, археолога, историка, занимает Волошина — поэта и живописца. В его стихах и акварелях почти с документальной точностью отражены суровые солончаковые степи, выжженные южным солнцем предгорья, титанические нагромождения скал и отвесные обрывы Карадага, правильные полукружия бухт и бухточек. Но Волошину чуждо натуралистическое воспроизведение виденного: каждый пейзаж в слове и в цвете раскрыт через внутреннее состояние, освещен его пониманием окружающего мира. Волошин не только отражает виденное, но и выражает многообразие своего видения, далекого прошлого и настоящего Киммерии. Реалистически четко воспринимая ландшафт, радуясь краскам, звукам, Волошин славит неиссякаемость жизни. Волошинские акварели глубоко поэтичны. Его пейзажи, как и киммерийские стихи, исполнены трагической патетики, — в своем глубоком оптимизме, в своем утверждении торжества добра и сыновней преданности родной земле.

Если в ранних стихах Волошин не мог обойтись без расточительного изобилия эпитетов, драгоценных каменьев, шуршащих шелков и пышной парчи, то со временем его поэзия становится строже и точнее, эпитеты и метафоры не заслоняют конкретных предметов и явлений.

За две недели до начала первой мировой войны Волошин выехал из Коктебеля, через Одессу, Будапешт, Вену в Швейцарию, в Дорнах, где представители воюющих стран, объединившиеся вокруг Рудольфа Штейнера, начали постройку Иоаннова здания, или Гетеанума, храма, символизирующего объединение религий и наций. В этой работе, кроме Волошина, из русских писателей принимали участие Андрей Белый и Ольга Форш.

Идеалисты-пацифисты, объединившиеся в мистическом братстве, наблюдали по ночам с лесов строящегося Иоаннова здания далекие зарницы жесточайших боев на севере от Базеля по берегам Рейна и мучительно искали выхода из трагедии, охватившей Европу, но смогли только отгородиться от пылающего мира хрупкими стенами своего причудливого храма, только уйти в себя. В это время, в той же части Швейцарии В. И. Ленин пишет набросок статьи «Европейская война и международный социализм», работает над брошюрой «Европейская война и европейский социализм» и в манифесте ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия» обосновывает лозунг «превращения современной империалистической войны в гражданскую войну».

Не будем сближать пацифизм последователей Штейнера с четкой антивоенной программой циммервальдской левой, поддерживавшей Ленина. Политическая несостоятельность европейской художественной интеллигенции в решении труднейших вопросов международной жизни известна. Вспомним, что именно в эти месяцы здесь, в Швейцарии Ромен Роллан работает над статьями для сборника «Над схваткой» (1915). Позиция, возникшая в первый год войны, нашла выражение в книге антивоенных стихов Волошина «Anno mundi ardentis» («В год пылающего мира»), задуманной еще в Швейцарии и завершенной в Париже в 1915 году (вышла в свет в 1916 г.). Прошло два-три года — и позиция «над схваткой» определила многое в поведении Волошина в эпоху гражданской войны. Как и Роллан, Волошин с первых месяцев мировой войны негодует на бессмысленные и бесчисленные жертвы, возмущается варварским истреблением величайших ценностей культуры. Его стихи и письма этого времени, подобно дневнику Роллана военных лет, воссоздают «историю европейской души во время войны народов».

Мысли, слова, поступки Волошина всегда четко выражали его убеждения, и за правду своего ума и сердца он всегда был готов расплатиться жизнью. Его мужество и смелость сочетались с редкой добротой и великодушием. Он никогда не берег себя и не заботился о своем благополучии.

Как ратник ополчения второго разряда, весной 1916 года Волошин во время очередного призыва должен был вернуться в Россию. Он не захотел стать дезертиром и эмигрантом и кружным путем вернулся в Россию, чтобы уже никогда не покидать родину.

Сохранилось обращение Волошина к военному министру с отказом от военной службы и выражением готовности понести любое возмездие за верность своим убеждениям: «Один и тот же поступок может быть подвигом для одного и преступлением для другого. Я преклоняюсь перед святостью жертв, гибнущих на войне, и в то же время считаю, что для меня, от которого не скрыт ее космический моральный смысл, участие в ней было бы преступлением»[7].

В конце апреля 1916 г. Волошин возвращается в Коктебель, работает над монографией о В. И. Сурикове, переводит стихи Верхарна и пишет акварели. «Вернувшись… в Крым, — писал он в автобиографии, — я уже более не покидаю его: ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую. И все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой. Стих остается для меня единственной возможностью выражения мыслей о свершающемся. Но в [19]17 году я не мог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Октября и в 1918 году я заканчиваю книгу о Революции „Демоны глухонемые“ и поэму „Протопоп Аввакум“»[8].

Годы с 1917 по 1932 — были периодом творческой зрелости Волошина. В «коктебельском затворе» поэт размышляет об историческом прошлом родины, ощущая связь этого прошлого с настоящим и будущим. Тема России, тема истории родного народа становится в творчестве поэта основной. Все помыслы и раздумья Волошина отданы всколыхнувшемуся народному морю, революции, но совершающиеся великие перемены он воспринимает первоначально в образах из истории Руси и русского фольклора.

Новое содержание жизни не сразу выражалось в новых поэтических образах, не сразу укладывалось в новые художественные формы. В конкретно-историческом контексте времени, в пору, когда буржуазная интеллигенция выступала с озлобленными выпадами против советской республики, позиция Волошина была четко отграниченной. В его попытках понять происходящее, всмотреться в образ «святой Руси» (одноименное стихотворение), Руси «юродивой», «гулящей» звучит страстная вера в то, что через все социальные потрясения и испытания родной народ придет к великой правде, к светлому будущему (хотя эту правду, это будущее поэт понимал совсем не так, как строители новой революционной России). Стихотворение «Русь гулящая» (1923) Волошин заканчивает словами:

Этой же верой «в правоту верховных сил, расковавших древние стихии», убеждением, что «из недр обугленной России» выплавится новая правда «алмазного закала», проникнуты и многие другие стихотворения 1918—1920-х годов («Готовность», «Потомкам», «Посев», «Заклинание»), частично вошедшие в сборник «Демоны глухонемые».

Когда волны гражданской войны докатились до Крыма и на ожесточенный террор белых Советская власть вынуждена была отвечать арестами и расстрелами, когда зимой 1921/22 года начался голод, в поэзии Волошина романтические декларации сменились беспощадно точными зарисовками эпизодов тревожных дней («Молитва о городе», «Терминология», «Красная пасха», «На вокзале», «Северо-восток» и др.).

В русской поэзии стихи Волошина 1918—1924 гг. — своеобразная летопись, запечатлевшая трагизм гражданской войны.

В творчестве Брюсова, Блока, Есенина, Маяковского, Асеева, Светлова, Багрицкого нашел в полной мере свое выражение героический пафос революционной борьбы. В поэзии Волошина события гражданской войны отражены широко, реалистически-достоверно.

Не сравнивая масштабы наследия Льва Толстого и Максимилиана Волошина, вспомним только удивительные слова В. И. Ленина из его статьи «Лев Толстой, как зеркало русской революции» (1908): «Сопоставление имени великого художника с революцией, которой он явно не понял, от которой он явно отстранился, может показаться на первый взгляд странным и искусственным, не называть же зеркалом того, что очевидно не отражает явления правильно? Но наша революция — явление чрезвычайно сложное; среди массы ее непосредственных совершителей и участников есть много социальных элементов, которые тоже явно не понимали происходящего, тоже отстранялись от настоящих исторических задач, поставленных перед ними ходом событий. И если перед нами действительно великий художник, то некоторые хотя бы из существенных сторон революции он должен был отразить в своих произведениях»[9].

Для нас важен методологический принцип определения значительности художника, непосредственно вытекающий из ленинской теории отражения.

Некоторые критики и литературоведы, лишенные чувства историзма, склонны были видеть в Волошине чуть ли не «внутреннего эмигранта», — в Волошине, который в апреле 1919 года убеждал Алексея Толстого не уезжать из Одессы за границу. В 1925 году Волошин говорил: «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ожидал давно, и в формах еще более жестоких. Напротив, я почувствовал себя приспособленным к условиям революционного бытия и действия. Принципы политической экономики как нельзя лучше отвечали моему отвращению к заработной плате и к купле-продаже. 19-й год толкнул меня к общественной деятельности (…) Из самых глубоких кругов преисподней террора и голода я вынес свою веру в человека (подч. мной. — В. М.). Эти же годы являются наиболее плодотворными в моей поэзии как в смысле качества, так и количества написанного»[10].

Среди написанного Волошиным в последнее десятилетие жизни — стихотворный цикл «Путями Каина» — один из самых смелых опытов в истории разработки свободного стиха, вскоре получившего распространение в мировой поэзии.

Рене Гиль во Франции и Валерий Брюсов в России много думали и писали о научной поэзии будущего, о воплощении смелых достижений науки в художественных образах искусства слова. К одному из возможных решений этой сложной задачи подошел именно М. Волошин, на широком историческом материале поставивший вопрос о трагедии прогресса материальной культуры, об открытиях современных точных наук, грозящих самому существованию человека. Характеристика пути, пройденного от первобытного костра до веков пара, электричества и атомного взрыва, — одно из самых удивительных прозрений мировой поэзии нашего времени.

Как только в Крыму окончательно установилась Советская власть, Волошин принял деятельное участие в культурно-просветительной работе не только в Феодосии, но и в Симферополе. Центральная комиссия по улучшению быта ученых уполномочила Волошина распределять материальную помощь между крымскими учеными, писателями и художниками. По поручению Наркомпроса он вел работу по охране памятников археологии и архитектуры, спасал от гибели оставленные эмигрантами ценные библиотеки и собрания картин, сплачивал молодых художников и поэтов Крыма. Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский высоко ценил неутомимую деятельность Волошина. Среди многочисленных «охранных грамот» в архиве Дома поэта хранится и удостоверение, подписанное А. В. Луначарским 31 марта 1924 года: «Максимилиан Волошин с полного одобрения Наркомпроса РСФСР устроил в Коктебеле в принадлежащем ему доме бесплатный дом отдыха „для деятелей культуры“ и при нем литературно-художественную мастерскую». Считая это учреждение чрезвычайно полезным, Наркомпрос РСФСР просил «все военные и пограничные власти оказывать в этом деле М. Волошину полное содействие». В более раннем удостоверении, подписанном Луначарским 1 января 1924 года, было сказано: «писатель и художник М. А. Волошин находится под покровительством Правительства СССР. Его дом в Коктебеле, мастерская, библиотека и архив, как государственная ценность, не подлежат реквизиции…»[11].

Максимилиан Александрович Волошин умер от воспаления легких в Коктебеле 11 августа 1932 года в жаркий солнечный день. Незадолго до смерти он начал переговоры о безвозмездной передаче Оргкомитету Союза советских писателей своего дома. Вдова поэта Мария Степановна осуществила его волю, и на основе Дома поэта возник один из лучших Домов творчества Литфонда СССР.

Максимилиан Александрович похоронен на горе Кучук-Енишары, где в отроческие и юношеские годы так часто отдыхал на пути в свой любимый Коктебель. Теперь эта гора носит его имя.

В годы Великой Отечественной войны М. С. Волошина героически сохранила дом, библиотеку, архив и всю обстановку. В мемориальных комнатах Дома поэта все хранится в таком виде, как при жизни гостеприимного хозяина. В этом доме особенно значительно звучат мудрые и глубоко человечные стихи поэта:

В статье «Пророки и мстители» М. Волошин писал: «В жизни человека есть незыблемые моменты, неизменные жесты и слова, которые повторяются в каждой жизни с ненарушимым постоянством: смерть, любовь, самопожертвование. Именно в эти моменты никто не видит и не чувствует их повторяемости: для каждого, переживающего их, они кажутся совершенно новыми, единственными, доселе никогда не бывавшими на земле. Подобными моментами в жизни народов бывают Революции»[13]. Предчувствие неизбежно надвигающейся Революции — а это слово Волошин часто писал с большой буквы — появилось у поэта незадолго до трагических событий 9 января.

В самом начале 1905 года Волошин приехал в Москву. 7 января у Саввы Мамонтова он вел разговор о бунтах и «крестном ходе в Кремле». 9 января в 9 часов утра Волошин прибыл в Петербург, видел войска на Невском проспекте. Он оказался свидетелем расстрела тысяч безоружных людей. Свои впечатления Волошин отразил в статье «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге». Волошина прежде всего интересует психология толпы, ее реакция, ее поведение. «Странная и почти невероятная вещь: в толпу стреляли, а она оставалась совершенно спокойной. После залпа она отхлынет, потом снова возвращается, подбирает убитых и раненых и снова встает перед солдатами как бы с укором, но спокойная и безоружная»[14].

Это поведение Волошин определяет как «мятеж на коленях». Люди не верили, что солдаты осмелятся стрелять в них, но те стреляли прямо в упор, стреляли после того, как трубы заиграли сигнал: «в атаку!» Постепенно изумление сменялось гневом, спокойствие — возмущением. Вечером в понедельник на темных улицах уже стреляли по солдатам. Размышляя о событиях дня, Волошин делает вывод, что 9 января знаменовало собой крах самой идеи самодержавия. «Девиз русского правительства „Самодержавие, православие и народность“ повергли во прах. Правительство отринуло православие, потому что оно дало приказ стрелять по иконам, по религиозному шествию. Правительство объявило себя враждебным народу, потому что оно отдало приказ стрелять в народ, который искал защиты у царя. Эти дни были лишь мистическим прологом великой народной трагедии, которая еще не началась. Зритель, тише! Занавес поднимается…»[15].

Статья «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге» была опубликована на французском языке как рассказ очевидца о событиях в России. Однако существует более ранний отклик Волошина на события 9 января. Это запись в дневнике, озаглавленном «История моей души», которая сделана 10 января. Волошин приводит письмо Гапона, обращенное к народу, фиксирует беглые впечатления дня, рисует уличные сценки: «Сзади команда: „Шашки наголо!“ Бежит толпа. Звон разбитых стекол. Фонари гаснут. Улица пуста. Дальше к Невскому снова конные разъезды»[16]. Он замечает первое зарождение протеста, вспышки народного гнева, ироническое отношение рабочих к «доблестным» защитникам престола, стреляющим в народ: «Конные Порт-Артур обратно берут! Мы-то вас кормили! Артиллерия скачет карьером при свисте и хохоте толпы. „Ах вы, православные“»[17].

Война царизма с собственным народом произвела на Волошина неизгладимое впечатление. Обострилось пророческое предчувствие конца империи Романовых, укрепилась уверенность в том, что «прошли века терпенья». Тема неизбежно грядущего возмездия, народного гнева, сметающего с лица земли всех деспотов и тиранов, властно зазвучала в творчестве Волошина 1905—1906 годов («Предвестия», «Ангел мщения», «Голова madame de Lamballe»).

Считается, что революция 1905 года прошла мимо внимания Волошина, почти не оставив следа в его творчестве. Этому способствуют некоторые признания самого поэта. 24 октября 1905 года он писал А. М. Петровой: «Русская революция повергает меня в какое-то скучное безразличие. Я не могу ею захватиться, упрекаю себя и в то же время остаюсь совершенно равнодушен»[18]. Действительно, впечатления от пребывания в Петербурге вскоре были заслонены событиями личной жизни поэта.

В 1905 году Волошин переживал бурными роман с М. В. Сабашниковой. 29 июня 1905 года он записал в «Истории моей души»: «Все, что я написал за последние два года, было только обращением к Маргарите В<асильевне> и часто только ее словами». В этот период созданы стихотворения, принадлежащие к лучшим образцам русской любовной лирики: «Таиах», «Отрывки из посланий», «В зеленых сумерках», «Мы заблудились в этом свете», «В мастерской» и др. В марте 1906 года состоялась свадьба Волошина с М. В. Сабашниковой.

Напряженность и драматизм духовной жизни поэта в 1905—1906 гг. обострились благодаря его увлечению буддизмом, масонством, теософией, встрече в Париже с Рудольфом Штейнером, которому Волошин, по его словам, был обязан «познанием самого себя». Духовные искания этих лет впоследствии он сам определил как «блуждания духа». В 1905 году поэт проходит «мистерию готических соборов», отразившуюся в цикле «Руанский собор». Он читает Каббалу, масонскую литературу, «Эзотерический буддизм» Синнета, пытается дать собственное толкование «12 дзянам». Возникает цикл «Когда время останавливается», стихотворения «Зеркало», «Мир закутан плотно» и др.

20 июля 1905 года Волошин пишет М. В. Сабашниковой: «Я вчера в Трокадеро рассматривал гробницу герцога Бретонского Нантского собора. Помните, там женская фигура Магии-Знания? У нее зеркало в руке. Она смотрит в него отраженным взглядом. Ее глаза приподняты. Веки узкие — и детские, и старческие — очерчены тонкими линиями. Губы горькие и знающие. И поцелуй, как ледяной меч. Это дева-Полынь. А сзади у нее другая голова — грустная, старческая. Старец с большой бородой, унылым лицом. Я говорил себе, что это — моя дорога. Люди не должны встречаться со мной, и я должен избегать людей. И душа моя будет равнодушно радостна, если я не буду видеть человеческого пламенеющего сердца»[19].

«Познание самого себя» у Волошина оборачивалось порой желанием встать поодаль от человеческих бед и радостей, возвыситься до олимпийской «космической» точки зрения на жизнь. Его лирический герой — «прохожий, близкий всем, всему чужой». Но опрометчиво делать отсюда вывод, что Волошин был холодным эстетом, которого не трогало ничто, кроме бесконечной радости познания, кроме Магии-Знания. В то же самое время он писал М. В. Сабашниковой: «Мои планы: я буду читать по теософии и по революции. Я хочу написать целый ряд стихотворений о революции»[20].

24 июля 1905 года вечером Волошин уезжает в Руан, чтобы посетить знаменитый готический собор, а утром ходит по старому Парижу, останавливаясь на месте казни тамплиеров и Марии-Антуанетты. Возвращаясь из художественной мастерской Жюльена, где работала жившая в Париже Сабашникова, он идет читать о мадам де Ламбаль, казненной революционным народом в 1792 году. «История французской революции» Жюля Мишле, которую Волошин внимательно изучает, вызывает у него раздумья о русской революции и соответствующие ассоциации. Иными словами, мысль о неизбежности революции не покидает его.

Письма Волошина 1905 года к невесте полны откликов на события в России. Он сообщает ей о восстании на Черноморском флоте, о броненосце «Потемкин», пишет о своем свидании с В. Бурцевым, размышляет о безволии и инфантильности Николая II. Те же мысли в письмах к матери и к А. М. Петровой. 16(29) мая он пишет Е. О. Волошиной: «Безусловно, это начало революции. Именно только первое начало, а не продолжение 70-х годов, так как, вероятно, это движение пойдет совсем иным путем». А ниже: «Страшно даже как-то верить в то, что это „начало“: до такой степени это кажется неожиданным счастьем»[21].

Еще более смело — в письме к М. В. Сабашниковой 4 июля 1905 года: «В слабости, безволии, чувствительности и слепоте Николая II есть что-то, что ясно указывает на его обреченность». «Сознание священной неизбежности казни царя во мне теперь растет не переставая: это чувствовалось еще в январе в Петербурге, но неясно и смутно. И это — не месть, а искупление»[22].

Тема неизбежно грядущего возмездия с необычайной силой прозвучала в стихотворениях Волошина, опубликованных в парижском журнале «Красное знамя»: «Ангел мщения» и «Голова madame de Lamballe»[23]. Герой стихотворения «Ангел мщения» — по определению Волошина — «Ангел Справедливости и Отмщения, кровавый Ангел Тамплиеров, Ангел, у которого в руках меч, у которого глаза всегда завязаны, а одна чаша весов всегда опущена…»[24]. Он обращается к русскому народу с призывом пролить кровь за кровь. Тяжело падают пророческие слова, перевешивает та чаша весов, куда сложены преступления тирана:

Однако Волошина пугает льющаяся кровь, в словах Ангела мщения ему слышится не только призыв к отмщению, но и прославление жестокости, как таковой, упоение убийством. Верный библейской заповеди «Не убий!», Волошин предостерегает:

Христианский пацифизм, существенно ограничивая видение мира Волошина-художника, мешал правильному постижению исторических событий первой русской революции.

В стихотворении «Предвестия», навеянном Девятым января, Волошин сравнивает убийство Юлия Цезаря с событиями Кровавого Воскресенья. Поэт склонен видеть в них мистическое предвестие грядущих событий, пророческий жест богини возмездия Немезиды: «Умей читать условные черты». 9 января для него лишь начало революции:

Для Волошина необычайно характерно выражение «кто-то в темноте». Будучи мистиком-идеалистом, он не мог распознать истинные движущие силы русской революции, но почувствовал и выразил ее неизбежность. Рассказывая, как расправился французский народ с приближенной королевы Марии-Антуанетты, принцессой де Ламбаль, он как бы выступает от лица парижской черни. Картина хмельного кровавого пира, «священного безумья народа» дана в стремительном музыкальном ритме, круженье плавного бального танца нарушается торжеством вакханалии. Не случайно возникают строки:

Отрубленная голова мадам де Ламбаль, вздетая на пику, становится символом народной мести, революционного гнева:

В автобиографии Волошин писал: «Интерес к оккультному познанию был настолько велик, что совершенно отвлек меня от русских событий 1905 года и удержал меня вдали от России. Первую русскую революцию я увидел в том преображении, которое выразилось в моем стихотворении „Ангел мщения“…»[25]. Поэт воспринял события 1905 года сквозь призму собственного мироощущения. Нельзя сказать, что Волошин понял русскую революцию, но он принял ее. При этом в событиях 1905 года поэт почувствовал дыхание другой, пока еще отдаленной, но неизбежной грозы.

В статьях Волошина, написанных в этот период («Во времена революции», «Тайная доктрина средневекового искусства», «Разговор»), настойчиво звучит мысль о приближении «катастрофы психологической, которая все потрясения перенесет из внешнего мира в душу человека»[26]. Опаленная дыханием революции, душа Волошина обращается к мировой поэзии и шире — к историческому опыту человечества, пытаясь найти объяснение переживаемого момента.

Летом 1905 года он берется за переводы из Верхарна и сообщает М. В. Сабашниковой, что «думал о России и об Революции, переводя их. Это должно было сказаться»[27]. И далее в том же письме: «Мне было жутко переводить это, такой пророческой жестокостью веет от него»[28]. Стихотворение характерно риторической интонацией, многослойной символикой, сближающей его с «Предвестиями» и «Ангелом мщения». В «свитках пламени», «венце багряных терний» Волошин провидит кровавые зори будущего; «вечера, распятые над черными крестами» кажутся ему предвестием дня, пока еще неведомого:

Образ крови, сочащейся каплями «во тьму земного лона», приобретает убедительность грандиозного жуткого символа. Он же развивается в стихотворении «Голова», тема которого — казнь тирана.

Сложная символика этого стихотворения осталась неразгаданной. Критикуя два-три неудачных стилистических оборота и недоумевая, почему Волошин изменил заглавие, данное Верхарном, журнал «Весы» сурово оценил перевод: «Пусто и невразумительно»[29]. Между тем стихотворение является откликом на события первой русской революции. Не случайно оно было сразу же перепечатано в сборнике «Песни борьбы», вышедшем в 1906 году и запрещенном цензурой. Намек на казнь Людовика XVI, содержащийся в стихотворении, был переадресован Волошиным Николаю II в соответствии со злобой дня.

Посылая матери переводы из Верхарна, Волошин писал из Парижа: «„Казнь“ я мысленно посвящаю Николаю II»[30]. Пророчески звучит начало стихотворения: «Ты сложишь голову на каменном помосте», перекликаясь с известными строками Бальмонта из памфлета «Наш царь»:

Обреченность русского самодержавия как наиболее омерзительного проявления деспотизма была абсолютно ясна Волошину еще в 1905 году. Кошмар российской действительности в период подавления революции: жертвы 9 января, залитая кровью Москва, военно-полевые суды, карательные экспедиции, ежедневные казни, — все это отразилось в поэзии Волошина в сложной опосредованной форме. Библейские образы, мистические пророчества, космический гиперболизм скрывали мироощущение поэта, задыхающегося в кровавом бреду бытия. О том же свидетельствует неопубликованное стихотворение Волошина, сохранившееся в одной из его творческих тетрадей. Эпиграфом к нему служат слова профессора П. Минакова из статьи, опубликованной в «Русских ведомостях» (1905, № 244): «Казнимый может при известных условиях остаться живым…»

Волошин пишет:

Жестокая физиологичность образов сочетается здесь с предельной искренностью тона. Кажется, будто петля обвилась вокруг шеи самого поэта — так остро он ощущает смертную муку казнимой палачами России. И как противоречат эти строки расхожему утверждению, будто Волошин в 1905—1906 годах был всего лишь изощренным эстетом, странником по запредельным мирам, позером и холодным книжником[32].

В исследовании о творчестве Верхарна Волошин писал, что «поэт должен занять такую перспективную точку зрения, откуда он мог бы увидать всю современность сверху, целиком включенную в общее нарастание истории, как один из связных актов человеческой трагедии». Но, по его словам, «пророчественность подобна дальнозоркости: она различает только далекое и не видит близкого»[33]. Думается, что в этих словах поэт отразил существенные особенности собственного творческого метода.

Реальные события революции 1905—1907 годов запечатлелись в поэзии Волошина далеко не однозначно. Преображаясь в его сознании, обретая двойной и тройной тайный смысл, они безмерно выросли, включив в себя и опыт прошлых веков, и философские раздумья, и тайные прозрения. К тому же зеркало, в котором причудливо отразились эти события, было направлено прежде всего в глубь причудливого и сложного мира собственной души поэта.

Вместе с тем первая русская революция не прошла для Волошина бесследно. Она всколыхнула его сознание, проникла в самые сокровенные тайники творчества. Именно за эти годы сформировалось отношение Волошина к насилию, к террору, бунтарское свободолюбие, пророческая дальнозоркость и характерная для него социальная близорукость.

События 1905—1907 годов обострили национальное самосознание Волошина, пробудив мысли о роли русского народа в освобождении всего человечества. В 1919 г. поэт писал:

Марина Цветаева в воспоминаниях «Живое о живом» заметила, что Волошин «стал и останется русским поэтом. Этим мы обязаны русской революции»[34].

Максимилиан Александрович Волошин, один из известных представителей русской культуры начала XX века, поэт, художник, переводчик и критик, встретил Великую Октябрьскую социалистическую революцию в расцвете творческих сил. И в России и за рубежом его знали как автора стихотворных сборников и многочисленных статей и обзоров о литературе и живописи. Революция поставила перед Волошиным неизбежный, требующий определенного ответа вопрос: принимать или не принимать ее. Волошин оказался с теми, кто, говоря словами А. Блока, «услышал музыку революции».

«Поэзия и революция» — так назвал Волошин одну из самых значительных своих статей, большая часть которой посвящена поэме А. Блока «Двенадцать»[35].

Появление поэмы в печати сразу же повлекло за собой яростные споры и надолго оказалось в центре внимания русского читателя. С. Есенин вспоминал об этом времени:

До Волошина, находившегося в Крыму, поэма дошла с опозданием, но сразу же вызвала у него самый живой и глубокий интерес. В статье «Поэзия и революция» Волошин, обратившись к «Двенадцати» Блока, раскрыл и свое понимание происходящего. В отличие от тех, кто говорил об «измене» Блока себе, своему прошлому, Волошин увидел в поэме естественное, закономерное следствие всего предшествующего пути поэта: «Поэма „Двенадцать“, — писал он, — является одним из прекрасных художественных претворений революционной действительности. Не изменяя ни самому себе, ни своим приемам, ни формам, Блок написал глубоко реальную и — что удивительно — лирически объективную вещь. Этот Блок, уступивший свой голос большевикам-красногвардейцам, остается подлинным Блоком „Прекрасной Дамы“ и „Снежной Маски“» (с. 13). По мысли Волошина, «прекрасная лирическая поэма» Блока явилась «драгоценным вкладом в русскую поэзию» (с. 17).

Волошин отметил в поэме и то новое, что характерно для творческой манеры Блока — лирика этих лет. Большой интерес представляет наблюдение Волошина над жанровым своеобразием поэмы, соединившей лирически-субъективное и эпически-объективное начала. «С первых же строк…, — пишет Волошин, — уже чувствуется не голос самого поэта, а голоса и настроения тех двенадцати, которые сами выявятся из ветра и метели только во второй главе» (с. 14). Справедливо и замечание Волошина о ритмическом строе поэмы, о «музыкальной задаче Блока», которую автор статьи видит в том, что поэт сумел «из нарочито пошлых звуков создать утонченно благородную симфонию ритмов» (с. 13).

Опираясь на поэму Блока, Волошин высказывает и свое понимание поэзии и роли поэта. Поэт, с его точки зрения, не должен связывать себя с определенными политическими направлениями. Важны не принадлежность к тому или иному литературному или политическому лагерю, а реальный результат, способность художника увидеть и запечатлеть главное — в данном случае дать голос «глухонемым» вихрям истории. Величайшую заслугу Блока Волошин видит в том, что его поэма явилась «милосердной представительницей за темную и заблудшую душу русской разиновщины» (с. 17), еще не нашедшей своего голоса и потерявшей своего Христа.

В эпохи революционных потрясений, в частности в переживаемую Россией эпоху, творческое воображение поэта, по мысли Волошина, могут волновать лишь великие мировые силы, «расковавшие древние стихии», и судьба отдельной человеческой души, ввергнутой в водоворот исторических событий, страстей и заблуждений.

Для самого Волошина, начиная с 1918 года и до конца жизни, главными, сквозными оставались — постижение «духа истории», разворота космических мировых сил и вопрос о том, как сочетать непреклонную поступь истории, часто жестокую правду века, — с правом человека на жизнь, радость, творчество, счастье.

Поэтическое прозрение, уяснение логических звеньев истории, возможность увидеть «пересоздание» человека в огне и вихре мировых сил, с точки зрения Волошина, делается особенно наглядным, доступным в «космические» эпохи, в годы революционных потрясений. Поэтому Волошин-поэт принял революционные события 1917 года с радостным сознанием своего избранничества.

И самый пафос послеоктябрьской поэзии Волошина, ее значительность, торжественная серьезность определялись, в конечном счете, этим стремлением — не уронить высокого назначения, высокой чести, выпавших на долю поэта.

Страстный путешественник, «исследивший земные тропы» многих стран, мечтавший пройти «по всей земле горящими ступнями», поэт и художник, по «первоисточникам» изучивший культуру, искусство, быт народов Италии, Греции, Испании, несколько лет проведший в Париже, который он страстно любил и которому был обязан многим, Волошин отклоняет советы друзей и знакомых, покидающих родину, и навсегда остается в России. В автобиографии, датированной 1925 г., он пишет: «Вернувшись весной 1917 г. в Крым, я уже больше не покидаю его: ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую. И все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой»[37].

Гражданская война на горящей крымской земле дала смысл, содержание, нерв творчеству Волошина всех последующих лет. «Обширнейший и драгоценнейший революционный опыт»[38], — так определил сам поэт значение этого периода. Послереволюционные годы, по словам Волошина, являются наиболее плодотворными в его поэзии «как в смысле качества, так и количества написанного»[39].

Это же признавали и его современники. В. Брюсов в статье «Вчера, сегодня и завтра русской поэзии»[40] среди известных русских поэтов, после революции не только «удержавшихся на крайней высоте своего творчества», но в некотором отношении ушедших вперед, называет Волошина. Новые стихи поэта, по словам Брюсова, «имеют еще то достоинство, что часто касаются тем современности».

Точку зрения Брюсова разделял и Андрей Белый, который писал в 1924 г.: «Я не узнаю Максимилиана Александровича. За пять лет революции он удивительно изменился, много и серьезно пережил …, в точках любви к совр[еменной] России мы встречаемся, о чем свидетельствуют его изумительные стихи. Вот еще „старик“ от эпохи символизма, который оказался моложе многих „молодых“»[41].

Имеется ценное свидетельство И. Бунина, встретившего Волошина в 1919 г. в Одессе. «Одесса уже занята большевиками. Волошин принимает в этом самое горячее участие»[42]. С крайним неодобрением, неизбежным для человека, разрывающего связи с Родиной, отзывается Бунин о деятельности Волошина, стремившегося объединить интеллигенцию в профессиональные союзы-цеха, найти общий язык с молодыми литературными силами — В. Катаевым, Э. Багрицким, Ю. Олешей. Но и Бунин признает, что революционные события сделали Волошина более значительным, крупным поэтом, чем он был до 1917 г.: «Я даже дивился на него — так далеко шагнул он вперед и в писании стихов, и в чтении их, так силен и ловок стал и в том и в другом, но слушал его даже с некоторым негодованием: какое, что называется, „великолепное“, самоуспокоенное и по обстоятельствам места и времени, кощунственное словоизвержение!»[43].

Приобщение к революции изменяет всё — и предмет поэзии Волошина, и облик лирического героя, прежде более сосредоточенного на внутреннем мире, на «этапах блужданий» собственного духа, и стилевой строй произведений.

Мировая война и Октябрьская революция определили в поэзии Волошина пафос гражданственности, тягу к эпичности, монументальности, торжественности.

Патетичность, как элемент высокой проповеди, становится характерной для поэзии Волошина. Поэт, вырабатывающий определенную стилевую систему, обращается к памятникам древнерусской литературы, к библии и евангелию. Он нарочито ломает плавность стиха, но достигает большой свободы, «раскованности», поэтической речи. Часто поэт отказывается от рифмы, прибегая к белому стиху, но, как справедливо заметил еще в 1912 г. Брюсов, стихи Волошина «сделаны рукой настоящего мастера, любящего стих и слово, иногда их безжалостно ломающего, но именно так, как не знает к алмазу жалости гранящий его ювелир»[44].

Поэзию Волошина послеоктябрьских лет определяла возможность приобщиться к тем высоким, трудным, а подчас и трагическим событиям, свидетелем и участником которых он был. Именно в слиянии с происходящим в переломные «роковые» эпохи видел Волошин назначение поэта. Только это, по его убеждению, дает возможность сопрячь свой жизненный путь — с путем века, бегом времени.

          («Четверть века», 1929)

Образ Киммерии — «гомеровой страны», будучи одной из главных тем лирики М. Волошина, является той почвой, на которой осуществился творческий синтез его деятельности поэта и художника.

Этот достаточно хорошо известный факт раскрывается не только в материале волошинских стихов и акварелей, но и в признаниях самого поэта, для которого лирическое претворение суровой красоты восточнокрымских пейзажей в героический образ гомеровой Киммерии было одним из определяющих моментов творческой биографии. Именно поэтому в изучении художественного наследия Волошина существенно важно ответить на вопросы о том, откуда пришла к нему тема Киммерии и как она получила воплощение в его поэтическом созерцании восточнокрымской земли, на которой он провел большую часть своей жизни и которую преданно и страстно любил.

Исходными моментами явления киммерийской темы были: пустынное величие коктебельских берегов, поразившее поэта еще в юности, а также исторические и легендарные сведения о Крыме и его древнейших насельниках, содержащиеся в произведениях древнегреческих авторов.

Среди исторических свидетельств основными являются показания историка Геродота (V в. до н. э.) и географа Страбона (начало I в. н. э.). Геродот впервые сообщил о том, что припонтийские земли, занятые в его время скифами, ранее принадлежали киммерийцам. «И теперь еще есть в Скифии Киммерийские укрепления Κιμμερια τειχεα, есть Киммерийская переправа πορυμηια Κιμμερια, есть и область, именуемая Киммерией, есть и так называемый Киммерийский Боспор»[52]. Страбон, рассказывая о Киммерийском Боспоре (ныне Керченский пролив. — А. Д.) и прилегающих к нему землях, упоминает о том, что «некогда киммерийцы обладали могуществом на Боспоре, почему он и получил название Киммерийского Боспора». Киммерийцы, говорит он далее, «это племя, которое тревожило своими набегами жителей внутренней части страны на правой стороне Понта вплоть до Ионии. Однако скифы вытеснили их из этой области, а последних — греки, которые основали Пантикапей и прочие города на Боспоре»[53]. Характеризуя таврическое побережье как «каменистое, гористое и подверженное сильным бурям с севера», Страбон называет гору Трапезунт (соврем. Чатыр-Даг) и добавляет, что вблизи этой же гористой области есть и другая гора — Киммерий[54]. Есть предположение, что гора Киммерион — это гора, называемая Агирмиш-Даг (близ Старого Крыма)[55].

Уже для Геродота, а тем более для Страбона, факт существования на северных берегах Эвксинского Понта народа киммерийцев был достоянием относительно далекой давности. Но о реальности этого исторического факта говорят сохранявшиеся в эпоху Боспорского царства (с V в. до н. э.) названия: Киммерийский Боспор, Киммерийский вал. Имя Киммерикон носили боспорские города, один из которых лежал в 45 км. южнее Керчи (древний Пантикапей), у горы Опук, а другой — на противоположной стороне пролива, близ выхода в Азовское море[56].

К более раннему времени относится легендарное сообщение о Киммерии, вплетенное в героико-мифологический сюжет странствий Одиссея. Гомеровская Киммерия — это мрачная страна, лежащая у входа в Аид, куда для встречи с тенями умерших приплывает на своем корабле Одиссей.

          (Одиссея XI, 14—19, пер. В. А. Жуковского)[57]

В одном из вариантов автобиографии, составлявшемся в 1920-е годы, Волошин писал о поре своего духовного становления: «Доживался последний год постылого XIX века: 1900 год был годом „Трех разговоров“ Владимира Соловьева и его „письма о конце Всемирной Истории“, годом Боксерского восстания в Китае, годом, когда явственно стали прорастать побеги новой культурной эпохи, когда в разных концах России несколько русских мальчиков, ставших потом поэтами и носителями ее духа, явственно и конкретно переживали сдвиги времен. То же, что Блок в Шахматовских болотах, а Белый у стен Новодевичьего монастыря, я по-своему переживал в те же дни в степях и пустынях Туркестана, где водил караваны верблюдов»[135].

Вступление Андрея Белого и Волошина в литературу было почти одновременным, но особенно примечательной была их синхронность во внутреннем смысле, в сходстве первоначальных творческих импульсов. «Безбрежное ринулось в берега старой жизни; а вечное показало себя среди времени, — характеризовал Белый свои ощущения рубежа веков, — это вторжение вечного ощутили мы в 1898 и 1899 годах землетрясением жизни»[136]. Волошин и Андрей Белый — не только представители одного писательского круга, но и духовные спутники, «сочувственники» и «совопросники». Переживание нового века как новой эры, неопределенные ожидания кардинального переворота во всем жизненном устройстве, предчувствия обновленного, духовно преображенного мира и одновременно происходящая ломка художественных вкусов и пристрастий, попытки выразить «новое» мироощущение через «новое» искусство, раздвинуть пределы художественного видения, — все это роднит А. Блока, А. Белого, М. Волошина и других представителей того поколения, которое обычно определяется как вторая волна русского символизма. Примечательно, что, отвечая на анкету Е. Я. Архиппова (30 июня 1932 г.), и в частности на вопрос «Взаимоотношения (непосредственные и заочные) с какими поэтами и писателями Вы считаете для себя ценными (на протяжении всей жизни)», — Волошин назвал шесть имен, и среди них — А. Белого. В ответе на другой вопрос анкеты — «Любите ли прозу А. Белого?» — Волошин иронически отозвался о «Петербурге» и заметил, что «Серебряного голубя» «пытался перечитывать и не смог»[137]. Белый был близок Волошину прежде всего как личность, как ярчайший выразитель символистского миросозерцания, и отношения их, по-видимому, наиболее целесообразно рассматривать в историко-биографическом аспекте.

Первая встреча М. Волошина с А. Белым состоялась в 1903 г. Тогда Волошин, после длительного пребывания за границей, отправился на родину, «снабженный пачкой рекомендательных писем ко всем представителям тогдашней молодой литературы»[138]. «Податель сего письма, Макс Волошин, да внидет в дом Ваш приветствуемый и сопровождаемый моею тенью», — писал К. Д. Бальмонт в рекомендательном письме к В. Я. Брюсову[139]. 31 января 1903 г. Брюсов сообщал жене в Москву из Петербурга, где он встретился с Волошиным: «Видаю Макса Волошина, интересный господин: познакомься с ним во вторник — скиталец и поэт (познакомься через Бальмонта)»[140]. В доме Брюсова в один из февральских вечеров Волошин и познакомился с Андреем Белым. «<…> Когда я вошел, — вспоминал Белый о первой встрече с Волошиным, — нас представили; он подал мне руку, с приятным расплывом лица, — преширокого, розового, моложавого (он называл в эти годы себя „молодою душой“); умно меня выслушал; выслушавши, свое мнение высказал: с тактом. Понравился мне»[141].

«Просторы всех веков и стран» — одна из основных тем Волошина, сказавшего о себе: «Я странник и поэт, мечтатель и прохожий»[142]. Любовь к миру и безусловное его приятие всегда были связаны у Волошина со стремлением к постижению чужих культур, а тема странствий, — «по лицу земли» и по историческим эпохам — была одной из важнейших в его лирике. «Всемирная отзывчивость», широта знаний, тонкость проникновения в самые различные исторические и культурные сферы отличают ранние стихи Волошина, выразительные, изысканные, мастерски исполненные и в целом характерные для символистского поколения. В вечер встречи с Андреем Белым Волошин читал свое стихотворение «В вагоне» («Снова дорога. И с силой магической…»)[143], как бы суммирующее впечатления от его многолетних скитаний; стихотворение поразило ритмическими перебоями и пленило Белого.

В это время в Москве разворачивалась широкая борьба за самоопределение символистской поэзии. Волошин, по словам Белого, «всюду был вхож». «Волошин, „спец“ литературы французской, изъездил Европу, обегал музеи; он с первого взгляда пленял независимостью, широтой, большим вкусом», — позже передавал Белый свои первые впечатления от знакомства с Волошиным. Обаятельный собеседник, отзывчивый на все новые веяния в искусстве, умевший «блестяще открыть свой багаж впечатлений, с отчетливо в нем упакованными мелочами»[144], Волошин сразу стал своим в среде московских символистов. Весной 1903 г. Волошин появляется и в доме Андрея Белого, которому тогда же посвятил стихотворение «В цирке» («Клоун в огненном кольце…»)[145]. В мемуарах «Начало века» Белый дал блестящий литературный портрет Волошина той поры — утонченного русского парижанина, убежденного радикала, культурного «коммивояжера». И Волошин в рецензии на «Нечаянную радость» Блока (1907) мимоходом запечатлел выразительный облик Белого («Глаза его <…> неестественно и безумно сдвинуты к переносице. Нижние веки прищурены, а верхние широко открыты. На узком и высоком лбу тремя клоками дыбом стоят длинные волосы, образуя прическу „a la Antichristie“»)[146], а в статье «Голоса поэтов» — голос Белого — «срывающийся в экстатических взвизгах фальцет»[147].

Последующие встречи на протяжении десятилетия были эпизодическими и достаточно внешними: Волошин в это время для Белого, по его признанию, — не «субъект общенья», а только «объект разгляда»: «заезжий Волошин (с цилиндром)»[148]. Помимо чисто внешних обстоятельств здесь важно и то, что, при общности многих художественных представлений, в конкретных творческих симпатиях Белый и Волошин тяготели к различным культурным полюсам. «Он казался мне в эти годы весьма европейцем, весьма французом, — вспоминал Белый о Волошине. — Моя же культурная ориентация меня более связывала с философской, музыкальной и поэтической культурой Германии начала прошлого века. Но во всех согласиях и несогласиях меня пленяла в покойном широта интересов, пытливость ума, многосторонняя начитанность, умение выслушать собеседника и удивительно мягкий подход к человеку»[149]. Несколько раз Волошин виделся с Белым в Москве в 1907 г., к этому времени относится и стихотворение Белого к «Зима» («Снега синей, снега туманней…»)[150], посвященное Волошину. Тогда внутри символизма происходила борьба, порожденная полемикой вокруг так называемого «мистического анархизма» — попытки обновления философии и эстетики «нового» искусства. Она осложнила отношения писателей: Волошин во второй половине 1900-х гг. стоял гораздо ближе к «обновителям» символизма — петербургским литераторам во главе с Вячеславом Ивановым, — чем к московской, «брюсовской», «ортодоксальной» группе, деятельным участником которой был Андрей Белый. И хотя Волошин старался держаться в стороне от вспыхнувшей литературной полемики и быть беспристрастным, Белый обращал упреки и в его адрес. Но и в этой ситуации Белый отмечал поэтические достоинства стихов Волошина. Среди немногих произведений альманаха «Цветник Ор», возглавлявшегося Вяч. Ивановым, Белый положительно оценил стихотворения Волошина[151].

Важная для обоих писателей встреча произошла в 1914 г. А. Белый, глубоко увлеченный антропософским учением Рудольфа Штейнера, жил тогда в швейцарском селении Дорнахе и участвовал в строительстве «Гетеанума» (или «Johannes-bau») — «храма-театра», воздвигавшегося членами Антропософского общества. Волошин, знакомый со Штейнером и его трудами с 1904 г., прибыл в Дорнах 31 июля, накануне объявления войны. «<…> Какою-то бурею появился в Дорнахе Макс Волошин, заявивший, что он едва успел проскочить в Швейцарию через Австрию и теперь является последним нечистым животным, которое в дни европейского потопа должно быть принято на ковчег „Bau“; так он скоро зажил в нашей дорнахской группе; скоро его можно было видеть вооруженным молотком и идущим на работу: он стал членом Общества», — вспоминал Белый[152].

писал и сам Волошин[153]. В Дорнахе он прожил вплоть до 1915 г., постоянно общался с Белым и участвовал в постройке «Гетеанума», для которого подготовил эскиз занавеса, отделяющего сцену от зрительного зала. «Часто вижусь с Андреем Белым, — сообщал М. Волошин А. М. Петровой вскоре по приезде в Швейцарию. — Он совсем преображенный и пламенеющий. Он читает мне часто свои записи и много рассказывает. В его речах все преображается и одевается в подобающую одежду слов. Говоря с ним, совсем не чувствуешь той преграды суконных слов и обесцвеченных записей (даже стенографических), что так мучили прошлую зиму»[154].

И Белый, и Волошин восприняли начало войны как величайшую мировую катастрофу, чреватую неисчислимыми бедами для человечества. Занятая ими твердая антивоенная, пацифистская позиция резко контрастировала с шовинистическими настроениями, вспыхнувшими среди русских писателей самых различных ориентаций. «Война застала меня в Базеле, куда я приехал работать над постройкой Гетеанума, — писал Волошин в автобиографии 1925 г. — Эта работа бок о бок с представителями всех враждующих наций и в нескольких километрах от первых битв войны была трудной и прекрасной школой глубокого человеческого и беспристрастного отношения к войне <…>»[155]. Работу в Дорнахе, объединившую немцев и русских, австрийцев и англичан, и Андрей Белый осознавал как знак международной солидарности, противостоявшей национальной розни, которую разжигали правительства воюющих стран, как победу творческого духа над силами зла и уничтожения. Волошин воспринимал трагические события мировой войны сквозь призму апокалипсических пророчеств. Сборник «Anno mundi ardentis» включал посвященное Андрею Белому стихотворение «Пролог», в котором «начальный год Великой Брани» знаменует исполнение конечных земных судеб[156].

Однако и совместная жизнь в Дорнахе еще не дала Белому возможности постичь Волошина во всем его своеобразии и значительности. Цельный и неповторимый облик поэта по-настоящему открылся Белому в 1924 г. в Коктебеле. В марте этого года Волошин был в Москве и встречался с Белым; 1 июня Белый вместе со своей женой К. Н. Васильевой приехал в Коктебель и остановился в доме Волошина. В мастерской Волошина Белый в июне трижды выступал с чтением драмы «Петербург» — только что осуществленной им инсценировки одноименного романа, в июле — с лекцией «Философия конкретного знания», в августе — с чтением поэмы «Первое свидание» и рефератом о Блоке. В каждодневном бытовом общении, в постоянных беседах о стихах, о новой поэзии, о собственных творческих задачах давнее знакомство писателей перешло в прочную дружбу. «Жизнь в Коктебеле чудесная, — писал в начале июля Белый своему другу, литератору П. Н. Зайцеву. — И „Макс“ в этой жизни — неповторяем; я все более и более начинаю любить его и Марью Степановну, его жену»[157]. И несколькими днями спустя в письме к Иванову-Разумнику от 17 июля: «Я не узнаю Макс<имилиана> Алек<сандровича>. За пять лет революции он удивительно изменился, много и серьезно пережил: и теперь естественно перекликается в темах России со мною; с изумлением вижу, что „Макс“ Волошин стал „Максимилианом“; и хотя все еще элементы „латинской культуры искусств“ разделяют нас с ним, но в точках любви к совр<еменной> России мы встречаемся, о чем свидетельствуют его изумительные стихи. Вот еще „старик“ от эпохи символизма, который оказался моложе многих „молодых“»[158].

Примечательно, что Белый подчеркивает родство с Волошиным в переживании важнейшей для него темы — темы России. В миросозерцании Белого этой поры, оформившемся под определяющим воздействием событий мировой войны и революции, Россия — «жерло, через которое бьет свет заданий грядущего человечества»[159]. Приятие революционной России было обусловлено у Белого и тем, что он ощущал в событиях, совершающихся у него на глазах, предвестия духовного обновления и преображения мира, грядущей «революции духа». Сходным образом, хотя и более сложно и неоднозначно, отнесся к революции и Волошин. Он не мог оправдать революционного насилия, в событиях гражданской войны видел прежде всего разгул стихийных сил, воскресивший дух Разина и Пугачева, — впрочем, как и многие другие литераторы в те годы — от символистов до молодых советских писателей. Россия, какою она предстает в поэтическом сознании Волошина и его историософских построениях, объединяет в себе святость и святотатство, величие и низость, дурное наследие сотен лет «тупых и зверских пыток» — и стремление к идеалу, гармоническому мироустройству. В конечном счете путь революции, по убеждению Волошина, закономерен, неизбежен и необходим, только через современные потрясения возможно грядущее преображение России:

Осмысливая разворачивающиеся вокруг катастрофические события, Волошин действительно был убежден, что «в каждом Стеньке — Святой Серафим»[161], — за конкретными историческими действиями он узнавал провиденциальное действо, неотвратимый «замысел предвечный», и этой твердой позиции оставался верен в самых сложных и опасных политических условиях. «Те, кто знали его в эпоху гражданской войны, смены правительств, длившейся в Крыму три с лишком года, верно запомнили, как чужд он был метания, перепуга, кратковременных политических восторгов»[162], — вспоминала Е. К. Герцык, постоянно общавшаяся с Волошиным в то время. В стихах революционной поры Волошин провидел за жестокой реальностью гражданской войны, террора, разрухи возрождение новой, прекрасной России: «России нет — она себя сожгла, Но Славия воссветится из пепла!»; «Истлей, Россия, И царством духа расцвети!»[163]. Волошин мог познакомить Белого и с фрагментами своей поэмы «Россия», над которой он работал в 1923—1924 гг. В ней поэт прослеживает основные вехи русской истории, обнажает приметы многовекового российского деспотизма, пытается высказать

Три с половиной месяца в Коктебеле[165] были для Андрея Белого временем хорошего отдыха и плодотворного общения с писателями, учеными, деятелями искусства, жившими в доме Волошина. Известно множество колоритных эпизодов коктебельской жизни этого лета. Белый участвовал в различных литературных «играх», в стихотворных конкурсах: он возглавлял жюри, определявшее лучшее стихотворение из написанных на заданную тему, в конкурсах участвовали Волошин, Брюсов (за несколько месяцев до смерти гостивший в Коктебеле), Шервинский, Адалис и другие. 17 августа, в день именин Волошина, Белый и Брюсов устроили юмористическое представление — «кинематограф». В письме к Иванову-Разумнику от 8 дек. 1924 г. Белый писал о коктебельских досугах: «В общем жизнь была — напряженная, хотя и было нечто, на чем все отдыхали: купанье, игра в мяч и всякие дурачества (танцевали фокстрот, устраивали джаз-банд) — вплоть… до…: коллективного кинематографа (в день рождения Макса) с инсценировкой Шервинского, в которой Валерий Яковлевич (покойник) блистательно сыграл „капитэна“ Пистолэ-де-Флобера, начальника Африканской французской фортеции (в Сахаре); я играл роль полубомбиста, полумошенника Барабулли; и В. Я., исполняя роль наших жизненных отношений, с большим пафосом меня арестовал и посадил в тюрьму»[166].

Вдова Белого К. И. Бугаева вспоминала о его коктебельских играх вместе с Волошиным: «Б. Н. <Бугаев — Андрей Белый> с таким увлечением и мастерством играл в мяч, что на него приходили смотреть. Составилась даже особая партия: Б. Н. и М. А. Волошин. Контраст их фигур был так поразителен, так подчеркнуто живописен, что не только окружающие, но и сами они, как художники, живо чувствовали его, восхищаясь яркостью этого сопоставления, и любили играть свою „партию“, от души веселясь, точно дети. Кто-то так и зарисовал их на этой площадке, с перелетающим между ними мячом: широкий, неповоротливый, но по-своему ловкий Макс, как бы живое олицетворение массы и веса; и Б. Н., преувеличенно длиннорукий и длинноногий, — всякое отсутствие массы и веса»[167]. В Доме поэта сохранился набросок неизвестного художника, на котором шаржированно изображены Волошин и Белый, играющие в мяч.

Белый уехал из Коктебеля в Москву 12 сент. На прощание Волошин подарил ему и К. Н. Бугаевой (Васильевой) две акварели с видами Коктебеля. На одной из них, выполненной 16 июля 1924 г., он написал: «Дорогая Клодя, мне бы хотелось, чтобы это небо, запечатленное на коктебельском камне, вновь привело вас сюда. Макс. Коктебель. 10.IX.1924»; на другой: «Милый Боря, мне бы хотелось, чтобы эта моя земля стала и твоей землей. Вернись в Коктебель. Макс. 11.IX.1924. Коктебель» (дата окончания работы и дарительной подписи совпадают)[168]. Два месяца спустя, 15 нояб. 1924 г. Волошин писал Белому: «Коктебель рано опустел и наступила ранняя зима. В доме тихо, тепло, уютно. Отъединено от всего мира. Если тебе нужно полной тишины и уединение для большой работы, то приезжай. <…> К концу лета я чувствовал себя смертельно усталым от того непрерывного потока людей, который шел через меня с февраля месяца (моего отъезда на север), но теперь с глубоким чувством вспоминаю все, что было. Особенно наши вечерние беседы в самом начале лета, когда еще было не так людно»[169]. «Милый Боря, не забывай, что Коктебель тебя ждет всегда», — писал Волошин Белому полтора года спустя, 6 янв. 1926 г., на своей акварели[170].

Вновь попасть в Коктебель Белому удалось лишь в 1930 г. Лето этого года он вместе с женой проводил в Судаке. 25 июня, вскоре после приезда, он писал Волошину: «Сердечное спасибо за открытки и за добрый зов в Коктебель; извиняюсь, что только теперь отвечаю из Судака; у меня была бешеная работа (срочная): заканчивал 2 том „Москвы“, работал по 12 часов <…>. Мы живем недалеко от Тебя: в Судаке; этим летом у меня опять-таки срочная работа „ЗИФу“ (заказанный том, 2-й, воспоминаний: первый том „На рубеже“; второй — „Начало века“). Когда работаю, то живу отшельником-анахоретом. Поэтому мы с К. Н. не воспользовались Твоим добрым приглашением в Коктебель, который так нам говорит. У Тебя народ; а я на народе умею лишь балагурить, а когда работаю, то избегаю людей; да и: после 8-месячной упорной работы мне отдых — молчание у моря <…>. Очень хотелось бы повидаться: ведь прошло 6 лет со времени последней нашей встречи, вернее жизни вместе в Коктебеле»[171]. Волошин незамедлительно ответил: «Дорогой Боря, твоему письму и будущему приезду очень радуюсь. Чем раньше ты соберешься, тем лучше. Место для ночлега всегда будет: мой кабинет в мастерской. Но чем ближе к августу, тем больше народу и усталости, мне бы хотелось с тобой поговорить, не будучи утомленным людьми до полусмерти <…>. Страшно рвусь прочесть „На рубеже“, которую знаю лишь по отрывкам, напечатанным в „Новом мире“. Но книга никак не дается в руки. Маруся и я шлем тебе и Кл<авдии> Ник<олаевне> свой привет и ожидание. Желаю тебе тишины и плодотворной работы. Чем надольше приедешь, тем будет радостнее»[172]. Однако из-за всевозможных житейских неурядиц и необходимости срочного исполнения литературных обязательств Белый смог попасть в Коктебель лишь незадолго до отъезда из Крыма: он гостил у Волошина 9—11 сент. Это была последняя встреча писателей. В эти дни состоялся разговор о стихотворной технике, свидетелем которого оказался Всеволод Рождественский. Белый рассказывал Волошину о своих занятиях стихом Пушкина, о принципах вычисления «кривой» стихотворного ритма, изложенных им в исследовании «Ритм как диалектика и „Медный Всадник“». Волошин с недоверием отнесся к его изысканиям[173]. Шесть дней спустя после отъезда Белого из Коктебеля Вс. А. Рождественский писал: «Здесь несколько дней гостил Андрей Белый, поразивший меня огненной молодостью своего духа, необычайной внешней оживленностью, парадоксальностью суждений и голубым пламенем совершенно юношеских, немного раскосо поставленных глаз. Рассказывая о своем пребывании на Кавказе, спорил с М<аксимилианом> А<лександровичем> о своей книге „Ритм как диалектика“, делился отрывками воспоминаний. От всей его личности веет и безумием и гениальностью. Давно уже, со времен Блока, не встречал я человека с такой яркой, взвихренной костром, душой. Эпоха Великого Символизма в последний раз наяву прошла перед моими глазами, опалив своим дыханием мои легкие, уже привыкшие к воздуху низин»[174].

Волошин умер 11 авг. 1932 г. Летом 1933 г. Белый с женой были в Коктебеле и прожили там с 19 мая по 29 июля[175]. В лето после смерти Волошина Коктебель был очень немноголюден. «Из литераторов здесь кроме нас да Мандельштамов не было никого», — сообщал Белый 7 июня П. Н. Зайцеву[176]. О. Мандельштам читал Белому свой только что законченный «Разговор о Данте», Белый горячо откликнулся на это произведение и в ответ рассказывал Мандельштаму об исследовании «Мастерство Гоголя», которое он тогда подготовил к печати[177]. Белый навещал вдову Волошина Марию Степановну, знакомился с архивом поэта. В середине июля он заболел и последние две недели провел в так называемой «музыкальной комнате» — самой большой комнате волошинского дома, в которой ранее собирались шумные и веселые гости[178].

12—14 июля 1933 г. Белый написал по просьбе вдовы поэта небольшой мемуарный очерк «Дом-музей М. А. Волошина». Рассказывая о знакомстве с Волошиным, Белый особенно вдохновенно пишет о Коктебеле. Волошин и Коктебель в его представлении — нечленимы: они взаимообусловливают, взаимодополняют друг друга. Для Волошина любимая им «Киммерии печальная область» воплощает связь современности с античностью, ее горы, холмы, море дают почувствовать дыхание доисторической древности, являют собою символ мироздания. Для Андрея Белого «сам Волошин, как поэт, художник кисти, мудрец, вынувший стиль своей жизни из легких очерков коктебельских камушков, стоит <…> в воспоминании как воплощение идеи Коктебеля. И сама могила его, взлетевшая на вершину горы, есть как бы расширение в космос себя преображающей личности». И столь же целостным и гармоничным образом остается для Андрея Белого Дом поэта, превращенный в музей, — «целое единственной жизни»: «поэт Волошин, Волошин-художник, Волошин-парижанин, Волошин — коктебельский мудрец и краевед, — даны в Волошине, творце быта <…>. И дом Волошина — гипсовый слепок с его живого, прекрасного человеческого лица, вечная живая память о нем; ее не заменят монументы»[179].

Бесконечно многогранная, всемирно отзывчивая личность, поэт, художник и мыслитель, действительно открытый «навстречу всех дорог», Волошин глубоко значителен и интересен в общении с писателями, художниками, учеными своего времени. Справедливы слова М. Цветаевой, что подлинным призванием Волошина было «сводить людей, творить встречи и судьбы»[180]. Взаимоотношения эти были многообразными — от случайных, необязательных знакомств до глубинных духовных связей, оказавших большое воздействие на творческую судьбу Волошина и тех, с кем ему приходилось встречаться. И хотя Волошин и Ремизов не были связаны ни особенно длительным общением, ни близкой дружбой, их отношения все же образуют особый сюжет, проследив за которым, можно обнаружить немаловажные штрихи в писательском облике каждого из них.

Несходство творческих индивидуальностей Волошина и Ремизова особенно бросается в глаза, если вспомнить про обилие совпадений в их судьбах. Волошин и Ремизов — ровесники: первый родился 28 мая, второй — 6 июля 1877 года; их детская и юношеская биографии во многом параллельны, хотя знакомство писателей состоялось в годы, когда они достигли творческой зрелости. Ремизов — москвич, Волошин родился в Киеве, но в четырехлетнем возрасте был привезен в Москву. Детство писателей прошло на окраинных улицах Москвы. И Волошин, и Ремизов учились в московских гимназиях, но курса не кончили. Годы учения в Московском университете — время их активного участия в студенческом движении.

В 1895 г. Ремизов был зачислен на физико-математический факультет, но одновременно посещал лекции и на юридическом факультете, куда Волошин поступил в 1897 г. Встретиться в университете им не пришлось. 18 ноября 1896 г. Ремизов был арестован как «агитатор» за участие в социал-демократической демонстрации и выслан после полуторамесячного тюремного заключения на два года под гласный надзор полиции в Пензу, где он вел социалистическую пропаганду среди рабочих, печатал прокламации, за что вновь был арестован, судим и по этапу отправлен на север, в Усть-Сысольск, а через год переведен в Вологду. Лишь в феврале 1905 г. Ремизову удалось переехать в Петербург, где он стал заведующим конторой журнала «Вопросы жизни»[181].

Волошин также в пору учения в университете оказался среди «неблагонадежных». За участие в беспорядках, вызванных первой всероссийской студенческой забастовкой, в феврале 1899 г. он был исключен из университета и выслан в Феодосию. Попытка восстановиться в университете была перечеркнута: летом 1900 г. как член студенческого исполнительного комитета Московского университета Волошин был арестован. После двухнедельного тюремного заключения, не дожидаясь ссылки, Волошин уехал в Туркестан, а затем надолго поселился во Франции[182].

Творческое становление писателей, юношеские судьбы которых оказались столь родственными, было обусловлено, однако, резко отличающимися жизненными условиями и обстоятельствами. Политический ссыльный Ремизов сидел в тюрьмах, несколько тысяч верст прошел по этапу в кандалах, долго скитался по глухим провинциям и из собственного жизненного опыта вынес представление о самых отвратительных сторонах тогдашней русской жизни. Эти впечатления явились благодарным материалом для его ранних произведений, которые, как позднее подметит Волошин в статье о книге Ремизова «Посолонь», переполнены картинами «невыразимо мучительных издевательств над человеческой душой». Волошин, живший в те годы в Париже, обязан своим творческим становлением прежде всего французской «школе» — новейшей французской поэзии, художникам-импрессионистам. В русской литературной среде он воспринимался как «русский парижанин», информирующий читателя о французской литературной и художественной жизни.

Знакомство Волошина с Ремизовым произошло в октябре — декабре 1906 г., когда Волошин был в Петербурге, в январе — феврале 1907 г. началась переписка.

Начав печататься в 1900—1902 гг., Волошин и Ремизов к середине 1900-х годов уже составили себе определенное имя в литературе. В декабре 1906 г. Ремизов (успевший опубликовать в журналах и альманахах ряд произведений, сюжетом для которых послужила реальная российская действительность) выпустил в издательстве журнала «Золотое руно» свою первую книгу «Посолонь» — сборник стилизованных в фольклорном духе сказок и стихотворений в прозе, обративший на себя внимание в символистском писательском кругу. «Мне очень нравится „Посолонь“. Ваше творчество явно растет», — писал Брюсов Ремизову 20 нояб. 1906 г.[183]. «Мы очень счастливы иметь наконец в руках Вашу дивную „Посолонь“ и сердечно благодарим Вас, — сообщал Ремизову Вяч. Иванов 8 янв. 1907 г. по получении книги. — Для меня же „Посолонь“ — одна из светлых страниц жизни: такое значение придаю я Вам и Вашей книге /…/»[184]. Книга Ремизова привлекла и Волошина. В одном из писем 1907 г. к А. М. Петровой он писал: «/…/ как захватывающе интересна сейчас литературная жизнь в России — те, которые еще не дошли до публики: напр[имер] Кузмин, Городецкий, Ремизов»[185].

В самом конце 1906 г. Волошин работал над рецензией на «Посолонь». В письме от 1 янв. 1907 г. он сообщает Петровой о подготовке серии критических портретов: «Теперь я пишу о Ремизове, потом о Сологубе и Брюсове. /…/ Я хочу сделать потом общую книгу об современных поэтах» (ИРЛИ, ф. 562).

Статья Волошина о книге Ремизова была опубликована, в газете «Русь» 5 апреля 1907 г. (№ 95, с. 3). Волошин очень высоко оценил «Посолонь», и прежде всего языковое мастерство Ремизова-стилизатора: «„Посолонь“ — книга народных мифов и детских сказок. Главная драгоценность ее — это ее язык. Старинный ларец из резной кости, наполненный драгоценными камнями. Сокровища слов, собранных с глубокой любовью. /…/ В „Посолонь“ целыми пригоршнями кинуты эти животворящие семена слова, и они встают буйными степными травами и цветами, пряными, терпкими, смолистыми… Язык этой книги, как весенняя степь, как благоухание, птичий гомон и пение ручейков сливаются в один многочисленный оркестр»[186].

Как правило, во всех статьях, написанных в жанре «ликов творчества», Волошин изображает внешний облик анализируемого писателя, пытаясь провести аналогии между своими впечатлениями и его творчеством, дать одну определяющую черту. Личное знакомство с писателем обычно является для Волошина ключом к пониманию его произведений, непременным условием воссоздания цельного, «стереоскопического» писательского портрета. Так, в статьях Волошина 1906—1907 гг. С. Городецкий в его восприятии предстает «фавном», М. Кузмин — древним александрийцем, Вяч. Иванов — последователем Платона. Столь же выразителен и портрет автора «Посолони», возникающий по ходу анализа: «Сам Ремизов напоминает своей наружностью какого-то стихийного духа, сказочное существо, выползшее на свет из темной щели. Наружностью он похож на тех чертей, которые неожиданно выскакивают из игрушечных коробочек, приводя в ужас маленьких детей.

Нос, брови, волосы — все одним взмахом поднялось вверх и стало дыбом.

Он по самые уши закутан в дырявом вязаном платке.

Маленькая сутуловатая фигура, бледное лицо, выставленное из старого коричневого платка, круглые близорукие глаза, темные, точно дыры, брови вразлет и маленькая складка, мучительно-дрожащая над левой бровью, острая бородка, по-мефистофельски заканчивающая это круглое грустное лицо, огромный трагический рот и волосы, подымающиеся дыбом с затылка — все это парадоксальное сочетание линий придает его лицу нечто мучительное и притягательное, от чего нельзя избавиться, как от загадки, которую необходимо разрешить.

Когда он сидит задумавшись, то лицо его становится величественно, строго и прекрасно. Такое лицо бывало, вероятно, у „Человека, который смеется“, в те мгновения, когда он нечеловеческим усилием заставлял сократиться и застыть искалеченные мускулы своего лица.

/…/ Голос его обладает теми тайнами изгибов, которые делают чтение его нераздельным с сущностью его произведений. Только те могут вполне оценить их, кому приходилось их слышать в его собственном чтении. В печати это только мертвые знаки нот. О таких цветах, распускающихся в столетие раз, память хранит воспоминания более священные, чем о книгах, которые всегда можно перечесть снова»[187].

Волошин все время выходит за те рамки, в которых его статья могла бы восприниматься как обычная рецензия. В «Ликах творчества» он — и рассказчик, и репортер, и интервьюер, и мемуарист. Для создания синтетического портрета писателя он не ограничивается разбираемым текстом, ему необходимы и знакомые лишь в интимном общении биографические реалии, бытовые подробности. Едва ли не первым он говорит об излюбленной страсти Ремизова к старинному каллиграфическому письму: «Как Лев Николаевич Мышкин, Ремизов любит почерк. Он ценит, собирает и копирует старинные манускрипты и пишет рукописи свои полууставом, иллюминируя заглавные буквы, что придает внешности их не меньшую художественную ценность, чем их стилю». Такое письмо — поздравление с днем рождения — Ремизов направил 19 янв. 1907 г. М. В. Сабашниковой — жене Волошина (ИРЛИ, ф. 562).

Особое внимание Волошин уделяет ремизовским игрушкам, о которых говорит, имитируя стиль «Посолони»: «Его письменный стол и полки с книгами уставлены детскими игрушками: <…> Белая мышка-хвостатка <…>, белки-мохнатки <…>, глиняная курица с глупым и растерянным лицом <…>, Зайчик-Иваныч <…>.

А вот это Наташин медведь — Наташа-то уехала, он и голову опустил. А раньше он все с ней был и в ванне с ней вместе купался. Лапы-то у него передние и отмокли <…>.

У домашнего очага Ремизова эти грубо сделанные игрушки <…>, действительно, остаются богами, сохранившими свою древнюю власть над миром явлений, и от них возникают его художественные произведения <…>.

И сам Ремизов напоминает всем существом своим такого загнанного бога, ставшего детской игрушкой».

Любопытная подробность, дополнительно иллюстрирующая эту интимно-биографическую сторону статьи: игрушечного медведя дочери Ремизова Наташе подарил Волошин. 7 янв. 1907 г. Ремизов писал Волошину: «Недавно вернулись от Наташи <…>. Вашего медведя кормит окурками: положит туда, знаете, — и ждет, когда съест. И ей всегда кажется, что он съел» (ИРЛИ, ф. 562).

Представление о родстве сказок Ремизова с детскими игрушками, теплым уютом, человеческим очагом с его «домашними ларами и пенатами» оказалось устойчивым в сознании Волошина. В 1909 г., рецензируя «Сорочьи сказки» А. Н. Толстого, Волошин сопоставляет их тематику и стиль с опытами в этом жанре Сологуба и Ремизова, мир ремизовских сказок для него — это «мир и уютной, и беспокойной, и жуткой комнатной фантастики»[188].

Свою статью о «Посолони» Волошин заканчивает предсказанием писательской судьбы Ремизова, которому поразительным образом суждено было воплотиться в последующие десятилетия: «Призвание Ремизова быть сказочником-сказителем, ходить по домам, как делают это теперь уже многие сказочники в Англии и Америке, и, кутаясь в свой вязаный платок, рассказывать детям и взрослым своим таинственным, вкрадчивым голосом бесконечные фантастические истории про забытых и наивных человеческих богов. Его книги будут важны и ценны в русской литературе и без этого, но если он не станет настоящим бродячим сказителем своих историй, то он не последует своему истинному призванию».

В статье Волошина о «Посолони» ощутимо обилие впечатлений от личного общения с автором. Даже дарительная надпись Ремизова Волошину на этой книге, стилизованная в духе сказок «Посолони», вобрала в себя подробности их встреч: «Максимилиану Александровичу Волошину Медведю лесному и Царевне Капчушке Маргарите Васильевне Сабашниковой А. Ремизов, С.-Петербург, 16 генваря 1907 года у М. А. в новой его комнате перед обедом и сам он нелюдимый такой, страшно»[189]. Осенью 1906 г. и зимой 1906—1907 г. Волошин безвыездно жил в Петербурге. Как можно заключить из переписки и других источников, он часто встречался с Ремизовым в его доме, на «башне» Вяч. Иванова и в других литературных салонах, на поэтических вечерах и чтениях. Интенсивно общались они и в январе — мае 1908 г., когда Волошин снова оказался в Петербурге. Они ездили в Юрьев (Дерпт), где 14 февраля 1908 г. участвовали в «Вечере новой поэзии и музыки». В середине мая 1908 г. Волошин уехал в Париж, посоветовав затем Ремизову провести лето в Коктебеле, но эта поездка не осуществилась[190]. 12 июля 1908 г. Волошин писал Ремизову о встречах с Бальмонтом, о парижской жизни: «Теперь я у себя: устроил свою раковину. У меня мастерская светлая, большая. В углу Царевна Таиах стоит, ткани индусские и все мои книги и велосипед в углу. Во все окна зелень глядит. Сам себе обед готовлю. Никого не вижу. Сижу и работаю. А иногда езжу далеко за город. Иль де Франс — самая красивая страна: леса и хлебные поля, замки с парками, и старинные городки совсем пустынные, сплошь из камня сложенные и аллеи по дорогам. Весь воздух свежей лесной прелью проникнут»[191]. Ремизов в ответных письмах сообщал Волошину о петербургских новостях.

При всей доброжелательности и глубоком взаимном уважении отношения Волошина с Ремизовым не были творческим содружеством: слишком различны истоки их литературной деятельности, художественные пристрастия, характер писательской работы. Творческий диалог между Волошиным и Ремизовым состоялся лишь по поводу трактовки образа Иуды. Оба писателя искали его истолкование за пределами канонических церковных представлений.

В 1903 г. Ремизов написал поэму «Иуда», в которой пытался объяснить действия Иуды изнутри, вскрыть трагедию его неотвратимого предательства. Нетрадиционное понимание Иуды как «из верных верного», избранного среди учеников, чтобы «оклеветать виденье ясное, предать, любя», идущего на величайшее злодеяние во имя «победы горней», грозило преследованиями за «святотатство» со стороны духовной цензуры и осложнило печатную судьбу поэмы[192]. Волошин впервые подошел к этой теме в статье «Некто в сером» (1907), где анализировал нашумевшие произведения Леонида Андреева — «Жизнь Человека» и «Иуда Искариот и др.»[193].

«Иуда Искариот» расценивался подавляющим большинством как выдающееся художественное достижение Андреева. Мнение Волошина об этом произведении противоречило общепринятым оценкам. «Леонида Андреева никак нельзя отнести к художникам утонченным, — писал Волошин, — но в рассказе „Иуда“ его нетонкость перешла все дозволенные границы. <…> Мысль читателя, в которой строго запечатлена гармония евангельских величин, поминутно проваливается в какие-то пустоты, которые в сущности являются невинными, но неуместными изобретениями беллетристической фантазии автора. Кощунственность Иуды художественная, а не религиозная». При этом «кощунственность» предпринятого Андреевым тщательного психологического анализа акта прёдательства заключается не в разрушении общепринятых, церковных представлений, а в бесцеремонном, неуважительном, с точки зрения Волошина, отношении к первоисточнику, к символике евангельского текста, к его философским и моральным постулатам. Произвольное обращение недопустимо, ибо «каждый евангельский эпизод и каждый характер являются для нас как бы алгебраическими формулами, в которых все части так глубоко связаны между собой, что малейшее изменение в соотношении их в итоге равняется космическому перевороту». И Иуда Леонида Андреева неубедителен для Волошина, так как «внутреннее равновесие» Евангелия писателем нарушено и смысл образа утрачивается; это только писательское прозрение, но никак не разрешение поднятого вопроса.

Считая, что Андреев прошел мимо того круга проблем, с которыми связан этот евангельский образ, Волошин определил две традиции в толковании предательства Иуды. Иуда в ортодоксальном церковном понимании — «символ всего безобразного, подлого и преступного в человечестве»; и рядом с ним иной Иуда, сохраненный в еретических преданиях, — «образ человека, достигшего высшей чистоты и святости», поскольку «только самый посвященный из апостолов может принять на себя бремя заклания — предательства». Ко второму пониманию Иуды склонялся Волошин.

Такой Иуда глубоко занимал его сознание и осмыслялся в одном ряду с титанами человеческого духа — Прометеем и Фаустом[194].

В 1908 г. Волошин работал над статьей «Евангелие от Иуды», оставшейся незаконченной (ИРЛИ, ф. 562). Сохранился ее набросок-конспект, а также выписки из источников, указания литературы, пересказы апокрифических сказаний и средневековых легенд. В набросках к «Евангелию от Иуды» Волошин еще более резко отзывается о повести Андреева, чем в статье «Некто в сером»: «Недавно Леонид Андреев в своей повести „Иуда Искариот и др.“ бессознательным провидением тоже подошел к вопросу об Иуде, но исказил и изуродовал строгий образ самого сильного и посвященного из апостолов, созданный галлюцинирующей верой христианских еретиков». Волошин предполагал использовать раннехристианские еретические учения и апокрифические сказания об Иуде. В предварительных набросках к статье он дает обобщенное представление о них:

Опираясь на легендарные свидетельства о том, что в числе утраченных апокрифических евангелий было Евангелие от Иуды Искариота, Волошин создает свою реконструкцию повествования о Тайной Вечере как одной из ключевых глав Евангелия от Иуды. Волошин стремится соблюсти «внутреннее равновесие» с каноническим сводом и строго придерживается стиля и словесного строя Четвероевангелия. Текст этого повествования явился прообразом позднейшего стихотворения Волошина «Иуда Апостол» (1919), где также изображается Тайная Вечеря и Иуда предстает как «самый старший и верный ученик», который «на себя принял бремя всех грехов и позора мира»:

                 (ИРЛИ, ф. 562)

М. А. Волошин считал себя, прежде всего, поэтом — и, естественно, что предметом исследовательского внимания является его поэтическое творчество. При жизни Волошина вышло из печати шесть его поэтических сборников, вобравших в себя 210 стихотворений. В тридцатые годы писатель Л. Е. Остроумов подготовил по планам самого Волошина полное собрание стихов поэта. Получилось 700 страниц машинописи, вобравших 300 стихотворений (11 из них — переводы), 3 поэмы («Россия», «Протопоп Аввакум», «Святой Серафим»), 135 стихотворных надписей к его пейзажам и 163 стихотворных фрагмента.

Этот корпус стихов Волошина не вобрал в себя еще минимум 50 стихотворений. Думается, что полное собрание стихотворений поэта включит в свой состав и самое первое из опубликованных «Над могилой В. К. Виноградова» (1895), и «Камни Парижа», и семь шуточных «Сонетов о Коктебеле», и стихотворение «Сибирской 30-й дивизии» (1920), и стихотворения, написанные на поэтических конкурсах: «Портрет», «Соломон», «Не остывал аэролит…»; многие юношеские стихотворения. В процессе изучения будут, возможно, найдены и другие стихи, принадлежащие Волошину. Так, не обнаружено до сих пор стихотворение 1900 года «Предсказание», упоминаемое в бумагах царской охранки, конфисковавшей его как «тенденциозное».

Предстоит огромная текстологическая работа, работа по собиранию и подготовке полного свода стихотворений. Первостепенной задачей является точная датировка произведений. Стихи последних лет Волошин, как правило, датировал сам, а вот ранние — до 1913 года — очень редко. Позднее он датировал их, — но, полагаясь только на память, иногда ошибался. Черновые автографы, упоминания в письмах и дневниках позволяют с большой точностью определять время и место создания стихотворений. «Жизненный контекст» позволит сопоставить то или иное стихотворение с происходившими тогда событиями и с окружавшей поэта обстановкой. Исследователю о многом, например, говорит то, что стихотворение «Полынь» написано в Петербурге, а «Пустыня» — в Париже. В процессе работы над подготовкой полного собрания стихотворений возникает необходимость реального комментария к стихам. Каждое малоупотребительное слово, редкое географическое название, не слишком известное имя — должны будут разъясняться и истолковываться.

В журнале «Литературная Грузия» (1972, № 10) Л. Хаиндрава опубликовал стихотворение «Нет у меня ничего…», как оригинальное произведение Волошина. Между тем это перевод из Анри де Ренье, напечатанный в сборнике статей Волошина «Лики творчества»[203]. Недавно удалось установить, что стихотворение «Сидела царевна…», стоящее у Л. Е. Остроумова среди оригинальных стихов Волошина, — также переводное.

Не один раз вызывало путаницу существование у Волошина литературного однофамильца. Киевский поэт Михаил Цуккерман (ум. в 1914 г.) подписывал свои стихи и статьи псевдонимом «М. Волошин». И Максимилиан Александрович, зная о существовании «двойника», как правило, подписывал свои произведения «Максимилиан (иногда „Макс“. — В. К.) Волошин». Составители сборника «Стихотворная сатира первой русской революции» (1969 г.) приняли Михаила Волошина за Максимилиана; в 1971 году эту ошибку повторил Ф. Я. Прийма, приписавший Максимилиану Волошину статью Михаила Волошина о Некрасове из «Киевской газеты».

Сомнительна принадлежность М. А. Волошину трех стихотворений, хранящихся в Рукописном отделе Института мировой литературы в Москве: это скорее списки стихотворений. Не установлены авторы стихотворений «Тидальские тени» и «Колыбельная песенка», переведенных Волошиным. Нет исследований поэтики Волошина, техники его стихосложения.

Творчество Волошина-переводчика неразрывно от его оригинального творчества. В 1919 году вышла книжка волошинских переводов из Эмиля Верхарна, включившая 18 стихотворений. Волошин перевел 26 стихотворений из Анри де Ренье, 4 — из Виктора Гюго, поэму «Музы» Поля Клоделя; в юности переводил Ш. Бодлера, П. Верлена, Г. Гейне, О. Барбье, Д. Макая, Л. Уланда, Ф. Фрейлиграта. За пределами остроумовского собрания остались переводы трагедии Вилье де Лиль Адана «Аксель» (недавно частично опубликованной издательством «Наука») и драмы Поля Клоделя «Отдых седьмого дня». В полное собрание Волошина должны быть включены его прозаические переводы: «Боги и люди» Поль де Сен-Виктора, «Маркиз д'Амеркёр» Анри де Ренье, «Легенда о святом Юлиане Странноприимце» Г. Флобера, рассказ Октава Мирбо. Тема «Волошин-переводчик» лишь начинает разрабатываться.

Богатейшим материалом для изучения являются статьи Волошина о литературе, изобразительном искусстве, театре и танце. Часть этих статей вошла в его сборник «Лики творчества». В 1913 году он выпустил небольшую книжку «О Репине», в 1916 подготовил обстоятельную монографию о В. И. Сурикове (частично публиковавшуюся в «Огоньке», «Литературной России», в киевском журнале «Радуга»). К настоящему времени выявлено более 250 его статей, разбросанных по различным газетам, журналам, альманахам. В его архиве сохранилось 57 неопубликованных в печати и 11 незаконченных статей. Незавершенной осталась книга «Дух готики», над которой поэт работал в 1912—1913 гг. Отдельные статьи Волошина утрачены, — как, например, «Горная сказка» (1900), «Перламутровый ларец» (1907). Некоторые из статей Волошина написаны на злобу дня, однако, большая их часть сохраняет свой интерес и сейчас. Издательство «Наука» предполагает выпустить том избранных статей М. А. Волошина в серии «Литературные памятники».

Волошинское наследие многогранно. Волошин — художник, работавший маслом и пером, в технике офорта и темперой, известен сегодня прежде всего как мастер акварели. К настоящему времени учтено около трех тысяч его работ. В последние 6—7 лет жизни Волошин писал пейзажи ежедневно (иногда — по три-четыре в день) и дарил их каждому из своих гостей — и его акварели разбросаны чуть ли не по всей стране.

Перед исследователями стоит задача не только учесть это огромное наследие, но и датировать многие работы, проследить эволюцию живописной техники, оценить художественные достоинства его пейзажей.

Огромно эпистолярное наследие Волошина. Он умел писать письма — а при его дружелюбии, адресатов у него было множество. Волошинский архив сохранился на редкость полно. Значительную его часть составляют его собственные письма, дневники и записные книжки. Сохранились почти все письма Максимилиана Александровича к матери (с 1896 по 1922 г.), переписка с Александрой Михайловной Петровой, феодосийским другом поэта (более чем за 20 лет); некоторые черновые автографы и письма, почему-либо неотосланные. В 1917 году поэт приобрел пишущую машинку — и несколько лет печатал свои письма, оставляя в архиве копии. Часть писем удалось вернуть в Дом поэта Марии Степановне Волошиной, обращавшейся с этой просьбой ко многим бывшим корреспондентам своего мужа.

Значительная часть писем разбросана по архивам — государственным и частным; их надо выявлять, копировать, изучать. В 1976 году в печати появились две первые подборки писем М. А. Волошина — к матери и к Федору Сологубу. В архиве сохранились письма от тысячи двухсот корреспондентов. И среди них: А. А. Блок и В. Я. Брюсов, И. Ф. Анненский и А. Н. Толстой, И. А. Бунин и М. И. Цветаева, К. Ф. Богаевский и А. П. Остроумова-Лебедева. На очереди — каталог переписки Волошина.

Очень важен и неоднозначен вопрос оценки наследия Волошина. Начало XX века — сложный, переломный момент в истории нашей страны; в жизни и деятельности тогдашних деятелей русской культуры много противоречивого. И исследователь должен стремиться к объективности, видя не только достоинства своего героя, но и недостатки, просчеты, заблуждения.

Изучение творчества М. А. Волошина неразрывно связано с изучением его жизненного пути. Материалы для биографии содержатся и в его стихах и в статьях, но особенно много их в его письмах и дневниках. Большой интерес представляют дарственные надписи Волошина на книгах и акварелях. Собиратель А. Ф. Марков разыскал около сорока книжных автографов поэта. Среди них — дарственные Вяч. Иванову, В. Брюсову, А. Ремизову, А. Блоку, А. Белому, В. Татлину, М. Булгакову. Но ясно, что это лишь малая часть книг, которые щедро раздаривал Максимилиан Александрович.

Особый интерес представляет в этом смысле библиотека М. А. Волошина, хранящаяся в его коктебельском Доме. Более девяти тысяч различных изданий разместилось на стеллажах волошинской мастерской: книги и журналы, альбомы и оттиски статей…

Что читал Волошин, чем он особенно интересовался, от кого получал книги? Все это немаловажно для его биографов. Показательно, например, что в библиотеке поэта, начинавшего свой путь с символистами, хранятся отдельные труды К. Маркса и Ф. Энгельса, Г. В. Плеханова и В. И. Ленина. Научное описание библиотеки, проводимое сотрудниками Дома-музея М. А. Волошина, даст большой и важный материал не только для волошиноведов.

Дарственные надписи авторов на книгах волошинской библиотеки подводят нас еще к одной проблеме: изучению окружения М. А. Волошина. В списке лично знавших поэта к настоящему времени около шести тысяч человек. Разумеется, список этот еще не полон, а степень близости различна. С одними Волошин был дружен многие годы, с другими — встретился лишь раз; одни — всемирно известны, другие — ничем себя не проявили. Исследователю предстоит собрать некоторый минимум сведений о каждом: имя и отчество, род занятий, даты жизни. Изучение жизни и творчества Волошина необходимо вести на фоне исторической реальности. Какие события волновали тогда живущих; на что они отозвались, мимо чего не могли пройти? О чем писали тогдашние газеты и как воспринимаются эти события ныне? Необходимо хорошо представлять себе бульвары Парижа и набережные Петербурга, ледники Швейцарии и пустынное коктебельское побережье.

Неоценимую помощь в этом отношении оказывает волошинский фотоархив: несколько сот фотоснимков самого Максимилиана Александровича, его друзей, виды Коктебеля, Парижа, Константинополя. Не всегда снимки Волошина попадали к нему. Целых 20 лет дружил Волошин с К. Бальмонтом, некоторое время они жили на одной квартире: вероятно, им приходилось фотографироваться вместе! А таких снимков пока не обнаружено. В 1975 году музею преподнесли 8 негативов на стекле, снятых в Коктебеле в 1909 году: среди них оказалось два, запечатлевших Волошина с молодым А. Н. Толстым. Три фотографии Волошина удалось обнаружить в букинистическом магазине в Москве, вложенными в одну из книг. Портретные изображения М. А. Волошина, его иконография — ценный биографический материал.

Интерес к личности и к жизни Волошина рос быстрее научного их изучения, что привело к возникновению различных слухов и «легенд». Этих легенд уже достаточно много, они проникают в печать — и некоторых из них следует коснуться. Становясь в ряд с реальными фактами биографии М. А. Волошина, «легенды» тормозят процесс изучения его биографии и мешают созданию верного представления о поэте. Волошин значителен сам по себе и не нуждается в приукрашивании.

Одна из наиболее ходких легенд связана с пребыванием в Коктебеле ряда знаменитых людей. Расхожей фразой стало: «В Доме поэта пел Шаляпин, танцевала Анна Павлова, играл Скрябин». Однако в перечне В. А. Рождественского (в книге «Страницы жизни»), не раз бывавшего в Доме Волошина и интересовавшегося окружением поэта, ни Шаляпин, ни А. Павлова, ни Скрябин не упомянуты. Да и трудно представить себе, чтобы Шаляпина мог привлечь лишенный комфорта дореволюционный Коктебель. В 1913 году после выступления М. А. Волошина с критикой картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван», знаменитый певец писал М. Горькому: «Прочитал сейчас в газетах о Волошине и Бурлюке, глодавших старые кости Репина. Сделалось очень больно и стыдно. Все больше и больше распоясывается хулиган — эко чертово отродье!» Думается, знай Ф. И. Шаляпин Волошина хоть немного, то не отозвался бы так о нем…

О том, что А. Н. Скрябин никогда не бывал в Доме поэта, узнаем из письма Волошина (1916) к А. Н. Брянчанинову. «Музыки А. Н. Скрябина я не знаю совершенно: те годы, когда ее чаще можно было услыхать на концертах, — я провел либо в Париже, либо сидел у себя в Коктебеле. Я слыхал только несколько коротких вещей, исполненных им самим в тот вечер в студии Е. И. Рабенек, когда встретился с ним впервые. Эта встреча была единственной».

Об А. Павловой в архиве Волошина — совершенно никаких упоминаний. Между тем балерина была столь знаменита, что окажись она в Коктебеле, об этом немедленно появились бы сообщения, — прежде всего, в феодосийских газетах. Отмечалось же там прибытие куда менее известных танцовщиц, — таких, как Эльза Виль, Инна Быстренина, Маргарита Кандаурова… Т. В. Шмелева, двоюродная племянница поэта, бывшая балерина, утверждает, что имя Павловой им никогда не называлось.

«В самом начале века в Коктебеле у Елены Оттобальдовны побывал Чехов», — утверждает легенда. Действительно, в «Острове Сахалине» А. П. Чехов упоминает «феодосийский Тохтебель», о котором напомнили ему берега Байкала. Но книга вышла в 1895 году, а писатель был в Коктебеле — проездом — и того раньше: в 1888 г. — за 5 лет до того, как там поселились Волошины. Нет данных о пребывании в Коктебеле И. А. Бунина. В воспоминаниях о Волошине сам Бунин назвал места их встреч: Москва и затем, в 1919 году, Одесса. Приезд академика И. А. Бунина в Коктебель был бы непременно отражен местной прессой. Биографы Бунина А. К. Бабореко и О. Н. Михайлов о путешествии Бунина в Коктебель никогда не слыхали.

Вряд ли соответствует истине утверждение, что М. А. Волошин «отбирал полотна французских импрессионистов» для щукинской коллекции, — якобы засвидетельствованное «сохранившимися в архиве Волошина письмами С. И. Щукина». Таких писем нет и, скорее всего, не было. Дело изображается так, что богатый и не слишком сведущий в искусстве купец Щукин опасливо приценивался к непонятным ему произведениям новейшей живописи, а Волошин терпеливо растолковывал ему их значение и ценность[204]. Достаточно сказать, что С. И. Щукин (бывший на 23 года старше Волошина), по мнению многих, обладал замечательным даром распознавания художественных ценностей и к 1901 году был уже опытным коллекционером. Первая картина Клода Моне появилась в Москве в 1897 году — и привез ее из Парижа именно С. И. Щукин. Волошин же, по его собственным словам, воспитался на живописи передвижников. Определенную роль в его «прозрении» на современную живопись сыграло именно знакомство с коллекцией С. И. Щукина (1903). Правда, признав «новое искусство», Волошин стал ревностным его адептом, — и, находясь подолгу в Париже, мог выполнять отдельные просьбы С. И. Щукина. Свидетельством такой возможности служит письмо Е. О. Волошиной к сыну от 7 февраля 1904 г. «Вчера получила твое письмо с запиской к Щукину и сегодня через час отправляюсь в его галерею… Он принимает по субботам от 8 ч[асов]». Это единственный документ, намекающий на какие-то деловые контакты поэта с собирателем. Сотрудники Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, где хранится щукинская коллекция и идет изучение биографии ее собирателя, также пока не обнаружили никаких дополнительных свидетельств.

Легенда о зарождении в Коктебеле планеризма утверждает, что Волошин «подсказал летчикам Узун-Сырт — планерную гору». Согласно легенде, Волошин, в ответ на рассказы К. К. Арцеулова, только что вернувшегося с состязаний планеристов из Германии, заметил: «Зачем же ездить в Германию, когда у нас есть превосходное место для планерных полетов!» Повел Арцеулова на Узун-Сырт, бросал с обрыва свою широкополую испанскую шляпу — и она не падала: парила в восходящем потоке… Все это становится не так убедительно, если вспомнить, что К. К. Арцеулов — уроженец Восточного Крыма, один из опытнейших русских летчиков, первый советский конструктор планеров, интересовался планеризмом как профессионал. Вот запись рассказа Арцеулова, сделанная мною в Москве 26 января 1972 г.: «Я еще мальчишкой мастерил в Отузах свои первые летные конструкции. В 1908 году я был там по болезни у матери и строил третий свой планер. Изучал окрестные горы, наблюдал полеты орлов. И, хотя в Отузах была подходящая гора, я выбрал Узун-Сырт — и в 1916 году предлагал его для планерных полетов. Весной 1923 года я приехал в Отузы, — перевезти больную мать в Москву. Когда я приехал, она была уже в больнице в Феодосии. По пути туда я зашел в Коктебель, к М. А. Волошину, и мы вместе пошли пешком в Феодосию. Я предложил пойти не напрямик, через Куру-Баш, а через Узун-Сырт. Волошин заинтересовался, как образуется восходящий поток, как можно летать без мотора. Когда мы поднялись на вершину, дул ровный бриз. Я бросил какую-то бумажку, она полетела. Ему это так понравилось, что он бросил свою шляпу — и она перелетела через наши головы…».

20 ноября 1923 года Волошин писал К. И. Чуковскому: «Под Коктебелем на Узун-Сырте в течение двух недель было всероссийское состязание „планеров“. Его организовал мой приятель Арцеулов (летчик и художник — внук Айвазовского). Мы с ним еще весной выбрали место». В 1925 году М. А. Волошин подарил Арцеулову свою акварель с видом Узун-Сырта и надписал ее: «Дорогому Константину Константиновичу, зачинателю Узун-Сырта (1923)».

Легенда о Таиах — скульптурном изображении древнеегипетской царицы, украшающей мастерскую Дома поэта, наиболее разработана. Однако есть основания предполагать, что это мистификация. Можно утверждать, что краеугольный камень этой легенды — утверждение о путешествии поэта в Египет — ошибочно. Не соответствуют истине рассказы о поездках Волошина-гимназиста в Константинополь, о его путешествиях «путями апостола Павла» и Дон-Кихота; преувеличено его участие в строительстве своего дома и в студенческих волнениях в Московском университете. Думается, что со временем возникшие о поэте легенды получат истинное освещение, вымысел удастся отделить от действительности и создать научную, сообразующуюся с фактами его жизни и творчества биографию.

Несколько слов об источниках, о методе работы и о целях исследователей жизни и творчества М. А. Волошина. Материалы поэта и о нем мы находим в государственных архивах. Подавляющая часть материалов Волошина хранится в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР в Ленинграде: сотни писем М. А. Волошина к ряду лиц и писем к нему, дневники и записные книжки поэта, альбомчики набросков, вырезки из газет. Эти поистине бесценные сокровища бережно сохраняла в течение сорока лет Мария Степановна Волошина, а затем передала их на государственное хранение. В настоящее время материалы фонда обрабатываются и уже служат исследователям.

Самостоятельные фонды М. А. Волошина образованы в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ), в рукописных отделах Института мировой литературы имени М. Горького (ИМЛИ), Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина и Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Отдельные материалы о М. А. Волошине имеются в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, в Институте Маркса — Энгельса — Ленина, в Государственном Русском музее, в Государственном музее музыкальной культуры, в Крымском областном архиве, в рукописных отделах Государственной Третьяковской галереи, Государственного Исторического музея, Феодосийской картинной галереи имени И. К. Айвазовского и других.

Частные собрания менее доступны исследователю, — но все же и в них волошиноведы почерпнут немало. Акварели и письма Волошина, его фотографии и книги хранятся в Москве и Ленинграде, Киеве и Одессе, Кисловодске и Алма-Ате, во Франции и Швейцарии. Современников М. А. Волошина остается все меньше, но эстафету любовного отношения к наследию поэта перенимают их дети и внуки, они берегут крупицы волошинской мысли, искусства и делятся ими с исследователями.

Существенным источником сведений о Волошине становится печать. Воспоминания о Максимилиане Александровиче появляются в журналах, газетах, в мемуарной литературе. Если в 50-е годы его имя упоминалось в советской печати один-два раза в год, то в 1972 году — 28, в 1973 — 38, в 1974 — 54, в 1976 — 86 раз.

Обилие материала диктует необходимость систематизации сведений о М. А. Волошине, — основным способом которой является каталогизация. В Доме-музее М. А. Волошина в настоящее время существует карточная опись его стихотворений, переводов, литературно-художественных статей. Составлены именной, географический, предметный указатели ко всему поэтическому, критическому и эпистолярному наследию поэта. Библиография о Волошине на русском языке насчитывает более двух тысяч названий. Подготовлена подробная «Летопись жизни и творчества М. А. Волошина». Начата работа над описанием произведений живописи М. А. Волошина и над каталогом его писем.

Хочется вспомнить одно начинание. В октябре 1936 года ленинградский поэт Н. Лебедев задумал подготовить десятитомное собрание сочинений М. А. Волошина. План его был таков: 1—2 тома — стихотворения, 3-й том — переводы, 4—6-й — статьи, 7-й — автобиографии, дневники, записки и заметки Волошина, 8—9-й — письма, 10-й — «Летопись жизни и творчества Волошина», библиографии трудов Волошина и о нем, воспоминания о Волошине. Этот план может быть принят и сегодня; структура и содержание этого издания намечены удивительно заманчиво…

Создание научных монографий о поэтическом и художественном творчестве М. А. Волошина и обстоятельной популярной его биографии — еще одна из перспективных задач волошиноведения. Все это поможет дать Максимилиана Волошина народу, сделать этого человека, по своему масштабу приближающегося к деятелям высокого Возрождения, достоянием многих и многих.

Библиотека Максимилиана Волошина — своего рода раритет эпохи русского символизма и первого послереволюционного десятилетия. Об ее «исключительной ценности» писал в 1935 году А. А. Сидоров: «Здесь я нахожу ряд книг, отсутствующих в лучших библиотеках Москвы; первоиздания французских поэтов и писателей конца XIX — начала XX вв., ряд ценнейших монографий по французскому искусству, комплекты научно-литературных журналов — все это подлинное богатство»[205]. В разные периоды жизни Волошин неизменно называл, как самые большие свои ценности, дом и библиотеку.

Собирать книги Волошин начал с гимназических лет, — тратя на покупку их пятачки, которые мать давала ему на завтрак. Постепенно библиотека росла — и, несомненно, пристройка к дому мастерской в 1913 году была вызвана необходимостью разместить книги. Особенно много их прибывало после каждой поездки Максимилиана Александровича в Париж. Он приобретал книги у издателей Леру, Ларусса, Кальман-Леви, Ашетт, Колена, Дорбо, — пока его постоянным «либрером» не стал Альфонс Пикар. Немало книг было приобретено в магазинах Ф. Ф. Павленкова, товарищества М. О. Вольф, получено от издательства Сабашниковых. В советское время Волошин выписывал издания Археографической комиссии и издательства «Academia», регулярно получал книги издательства «Никитинские субботники». Немало книг было подарено поэту авторами.

Щедрый во всем, избравший своим девизом: «Вы отдали, и этим вы богаты», — Волошин с большой неохотой расставался даже на время с полюбившейся ему книгой. М. И. Цветаева пишет об этой его «святой жадности»: «Сколько выпущенных из рук книг — столько побед над этой единственной из страстей собственничества, для меня священной: страстью к собственной книге»[206]. Свидетельством преодоления этой страсти остается в Доме поэта толстая тетрадь с записями выдававшихся книг. Но — как «выдававшихся»?.. Гости Волошина, взяв книги, обычно сами записывали их названия! В собственноручно написанном объявлении Максимилиан Александрович требовал: «Берущие книги: I. Сообщают мне о каждой выбранной. II. Сами записывают ее в тетрадь. III. Не берут на берег. Не перегибают. IV. Не передают друг другу».

Увы, далеко не все соблюдали эти элементарные правила: до сих пор в некоторых книгах обнаруживается песок с пляжа… А сколько было «зачитано»?.. В Доме поэта отсутствует целый ряд книг, которые, судя по разным упоминаниям, прежде у Волошина были: «Камень» О. Мандельштама, «Версты» М. Цветаевой, «Столп и утверждение истины» П. Флоренского и другие. Некоторые издания прямо выделялись на «съедение» гостям. В их числе книги «Универсальной библиотеки», библиотеки «Огонек», дубликаты. Многие из этих книг представляют сейчас большую редкость.

К сожалению, опись библиотеки была составлена только в 1940 году — и выявить ее утраты до этого времени почти невозможно. Между тем после смерти Волошина Дом был широко открыт для посетителей: в мастерской занимались все, кто проявлял какой-то интерес к творчеству поэта, — и это доверие порой наказывалось. Так, известно, что было украдено несколько книг А. Блока с дарственными надписями Волошину (об одной из них, находящейся в частном собрании, сообщил мне в 1975 году московский коллекционер А. Ф. Марков). Уже в 60-е годы исчезли некоторые работы Ф. Ницше, 3. Фрейда, роман А. Белого «Крещеный китаец» (с дарственной надписью автора), семитомное собрание сочинений А. Ремизова; в 1974 году пропал альманах «Гриф». И только в исключительных случаях удавалось находить отдельные из утраченных книг: В. А. Мануйлову посчастливилось приобрести в 1974 году «Восьмистишия» Татиды (Берлин, 1923) с дарственной надписью Волошину; Р. П. Хрулевой повезло с «Переводами» А. Ремизова (1909) и «Из двух книг» М. Цветаевой (1911).

Волошин свои книги никогда не пересчитывал и количество их называл приблизительно: 5—6—8 тысяч. В 1931 году, в дарственной записи Союзу советских писателей, он исчислил свою библиотеку в «8—9 тысяч томов (приблизительно), из коих большая часть на французском языке»[207]. Думается, что около тысячи можно было бы прибавить — ибо и сейчас мемориальная библиотека М. А. Волошина насчитывает 9200 названий — книг, журналов, газет, оттисков статей.

Состав библиотеки М. А. Волошина — яркое свидетельство эрудиции и разнообразия интересов поэта. Помимо художественной литературы, книг по литературоведению, истории, философии, искусству, отдельными книгами представлены астрономия, археология, физика, ботаника, геология. Мария Степановна внесла в библиотеку ряд книг по медицине, — для которых на волошинских полках также был выделен уголок.

В расстановке книг у Волошина, по-видимому, была определенная система. Кое-где на полках до сих пор сохраняются остатки бумажных наклеек с совершенно выцветшими надписями. На одной можно разобрать написанное рукой Максимилиана Александровича: «Собрание соч.». Требование ставить книги на закрепленное за ними место, без сомнения, выполнялось далеко не всеми. Усилия Марии Степановны сохранить порядок на полках незыблемым порою были напрасны. Отдельные тома в собраниях сочинений стоят иногда в разных местах. Но и сейчас можно проследить примерное размещение книг на стеллажах: над лестницей на хоры — беллетристика, поэзия, литературоведение, альманахи. На хорах — журналы, книги по философии, естествознанию, истории, искусству, путеводители. В летнем кабинете — книги на французском языке, словари, оттиски статей.

Состав библиотеки убеждает, что Волошин преувеличил число французских изданий: их не более одной третьей части. В небольшом количестве книги на немецком, итальянском, английском языках. Полиглотом Максимилиан Александрович не был. Основательно и всесторонне поэт знал, помимо русского, французский язык. Однако со словарем он читал и по-немецки, и по-английски, и по-итальянски. Словари этих языков (а также испанского, шведского, болгарского) стоят на полках его библиотеки. Собираясь в 1903 году на Дальний Восток, Волошин начал изучать японский язык, — памятью чего остается «Японско-русский словарь» И. Гошкевича 1857 г. По соседству — учебник древнееврейского языка, — который поэт одно время штудировал, задумав прочесть Библию в оригинале.

Волошин любил просто читать словари, — особенно «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля. В библиотеке словарь Даля представлен двумя изданиями: 1880 и 1903 годов. Следы чтения хранят выпуски «Материалов для словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского. Свидетельством интереса поэта к античности стоит «Гомеровский словарь» Вл. Краузе (Спб., 1880). Из справочников Волошин больше всего ценил тридцатитомную «La grand Encyclopedia» (изд. H. Lamiraudt) — неисчерпаемый источник сведений, особенно по гуманитарным отраслям знания. Настольной книгой Максимилиана Александровича был энциклопедический словарь «Petite Larousse». В последние годы жизни, по случаю, поэт приобрел «Энциклопедический словарь» Ф. Брокгауза и И. Ефрона.

Большое место на полках библиотеки занимают повременные издания, — прежде всего, журналы. Из русских это: «Вестник Европы», «Исторический вестник», «Вестник иностранной литературы», «Былое», «Мир искусства»; журналы, в которых Волошин сам принимал участие: «Новый путь», «Весы», «Перевал», «Золотое руно», «Аполлон», «Русская мысль». Значительно больше французских журналов: «Mercure de France», «Revue Bleue», «Revue des Idees», «La Revue Hebdomadaire», «La grand Revue», «L'Illustration», «L'Art et Les Articles», «L'Art Vivant» — и многие другие. Сохранились отдельные номера французских журналов с участием Волошина: «Ecrits poure e'Art» (1905) и «L'Elan» (1915).

Среди книг на русском языке на 1-м месте собрания сочинений классиков, в значительной части — в виде приложений к «Ниве». На 2-м месте — произведения писателей начала XX века, — в том числе, друзей и знакомых Максимилиана Александровича. Сохранилось 22 книги К. Бальмонта, 14 — В. Брюсова, 21 — Ф. Сологуба, по 14 — А. Белого и А. Н. Толстого, 8 — Г. Чулкова, 6 — А. Ремизова, 7 — А. Блока, по 5 — М. Цветаевой и М. Кузмина, 4 — Вяч. Иванова. Нельзя не заметить, что собрание это далеко от полноты. Многих книг перечисленных авторов недостает. В. Ходасевич, Н. Клюев, А. Ахматова представлены одной-двумя книгами; книги О. Мандельштама, В. Нарбута отсутствуют вовсе.

Довольно богат раздел философии — на русском и французском языках. Это — труды А. Бергсона, А. Шопенгауэра, Г. Спенсера, Д. Дидро, Н. А. Бердяева, В. С. Соловьева, В. В. Розанова, К. Н. Леонтьева; серия монографий по философии Куно Фишера и т. п. Несомненный интерес в библиотека Волошина представляет «Коммунистический манифест» К. Маркса и Ф. Энгельса (М.: Воля) и «Нищета философии» К. Маркса. Поэт особенно ценил работы Ф. Энгельса, — и в 1920 году выступил в Феодосии с чтением своего стихотворения в честь Энгельса[208]. В библиотеке Волошина сохранились работы В. И. Ленина «Как коммунисты-большевики относятся к среднему крестьянству» и «Государство и революция».

Всеобщая история представлена у Волошина сочинениями Г. Вебера, И. Иегера, Ф. К. Шлоссера; история древнего мира, интересовавшая поэта, — трудами Д. Г. Брестеда, М. С. Корелина, Г. Масперо, А. Морэ, З. А. Рагозиной, Э. Ренана, Г. Ферреро. Особый интерес вызывала у Волошина история Великой французской революции и связанные с ней сочинения П. Кропоткина, Г. Кунова, И. Тэна, А. Ламартина, Ж. Ленотра. Но, разумеется, больше всего книг — по истории России: от «Летописи по Ипатскому списку» до сборников «Падение царского режима» и периодики 20-х годов. Богато представлена мемуаристика, русская и французская.

Большое место занимают в библиотеке Волошина книги по искусству. Из общих трудов — это трехтомная «История искусств» Карла Вермана, «История живописи всех времен и народов» А. Н. Бенуа, 5 томов «Histoire de l'Art» Андре Мишеля (A. Colin), альбом «Le musee l'Art» (Larousse). В разделе искусства России — «История русского искусства» И. Грабаря и его же монография о В. А. Серове; «История гравюры» Э. Голлербаха, «Страницы художественной критики» С. Маковского, том «Словаря русских художников» И. Собко. Среди редкостей — альбом «Семь плюс три», выпущенный в Харькове в период гражданской войны тиражом 200 экземпляров; брошюры о живописи Давида Бурлюка; альбом «16 автолитографий» Б. Кустодиева, тираж 300 экземпляров. Редкими являются каталоги выставок «Бубнового валета», «Мишени», «Ослиного хвоста», «Союза молодежи».

Зарубежное искусство представлено книгами на французском языке; больше всего изданий по искусству Италии и Франции. Здесь можно отметить каталоги парижских салонов и выставок Эрмитажа; богато иллюстрированные монографии о Леонардо да Винчи А. Волынского (Киев, 1909), о Фелисьене Ропсе Э. Рамиро (Париж, 1905), о Рафаэле Э. Мунта и о Рубенсе Э. Мишле (обе — Париж, 1900). Среди редкостей — книжка В. Бабаджана «Сезанн» (Одесса, 1919); одна из первых книг о кубизме А. Глеза и Ж. Метценже (Париж, 1912), трехтомник о религиозном искусстве Франции Эмиля Маля (Париж, 1902, 1908, 1924), роскошный альбом Т. Кутлера «Грамматика японского орнамента и рисунка» (Лондон, 1880).

Страстный путешественник, Волошин любил «путешествия по карте» и путеводители. В его собрании — «бедекеры» по Испании, Греции, Германии, Италии, Швейцарии, Франции, Турции, где он бывал; по Палестине и Сирии, куда он собирался; путеводители по Дунаю, Луаре, по отдельным городам Европы. Житель Крыма, глубоко интересующийся его историей и природой[209], Волошин не собрал сколько-нибудь значительной «Таврики». Несколько путеводителей (1889, 1896, 1907, 1914, 1925), «Флора Крыма» В. Аггеенко (1890), ряд брошюр и оттисков статей, подаренных ему крымоведами (Н. С. Барсамовым, А. С. Башкировым, Л. П. Колли, А. И. Полкановым, Н. Л. Эрнстом), — и все.

«Редкостей» в библиотеке Волошина немного. Книг XVIII века — единицы; самым старым изданием является «Всеобщая история» М. Б. Боссюэ, изданная в Амстердаме и Лейпциге в 1708 году (J.—B. Bossuet. Histoire universelle. (Т. III). Amsterdam et Leipzig, 1708). Редки некоторые провинциальные издания: альманахи «Пьяные вишни» (Харьков — Одесса, 1920), «К искусству!» (Феодосия, 1919), «Ковчег», выпущенный тиражом 100 экз. (Феодосия, 1920). Примечательна книга «О трех рыцарях и рубахе» Жака де Безье (в пер. И. Эренбурга), рисунки и текст которой были выполнены худож. Иваном Лебедевым в технике гравюры на дереве (М., 1916), и сборник стихов Валентина Парнаха «Словодвиг» (Париж, 1920) с рисунками Н. Гончаровой и М. Ларионова. Самая редкая из русских книг волошинской библиотеки, по-видимому, «Что есть табак» А. Ремизова, изданная в 1908 году в 25-ти именных экземплярах.

О творческих связях Волошина говорят книги и оттиски статей с дарственными надписями их авторов. Среди дарителей И. Ф. Анненский, Ю. Г. Балтрушайтис, А. А. Биск, Ю. Н. Верховский, С. М. Городецкий, С. Я. Елпатьевский, М. А. Зенкевич, Л. Д. Зиновьева-Аннибал, Вяч. И. Иванов, А. А. Кипен, С. А. Клычков, А. А. Кондратьев, И. С. Кондурушкин, С. Кречетов, К. А. Липскеров, М. Л. Лозинский, С. К. Маковский, Н. И. Манасеина, Вас. И. Немирович-Данченко, И. А. Новиков, С. Я. Парнок, П. П. Потемкин, В. А. Пяст, А. М. Ремизов, С. Н. Сергеев-Ценский, П. С. Соловьева, Ф. К. Сологуб, Л. Н. Столица, А. Н. Толстой, М. И. Цветаева, Анаст. Чеботаревская, К. И. Чуковский, Г. И. Чулков, Эллис. В числе дарителей более поздних лет: П. Г. Антокольский, А. А. Антоновская, А. Б. Гатов, П. Н. Зайцев, С. С. Заяицкий, В. К. Звягинцева, В. М. Инбер, А. Кочетков, Е. А. Новская, Л. Е. Остроумов, Е. Г. Полонская, П. А. Радимов, В. А. Рождественский, М. А. Тарловский, С. 3. Федорченко, Н. К. Чуковский, Т. В. Чурилин, М. С. Шагинян, Г. А. Шенгели, И. Г. Эренбург. На книгах — автографы литературоведов (М. С. Альтман, Е. Я. Архиппов, А. И. Белецкий, Д. Д. Благой, Н. Л. Бродский, Б. А. Грифцов, Л. П. Гроссман, К. Л. Зелинский, В. Л. Комарович, Е. Ланн, М. Н. Розанов, А. А. Смирнов, А. А. Цинговатов, Б. И. Ярхо); искусствоведов (А. Г. Габричевский, Э. Ф. Голлербах, С. Н. Дурылин, А. П. Новицкий, М. А. Петровский, Т. И. Сорокин, С. С. Тройницкий); философов (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. В. Розанов, П. А. Флоренский, Г. Г. Шпет); художников (К. Е. Костенко, И. Лебедев, И. К. Пархоменко, В. В. Воинов, Б. М. Кустодиев, Н. И. Струнников). Среди книг этого ряда — труды инженера В. П. Ветчинкина, геологов. Ф. Ю. Левинсон-Лессинга и А. Ф. Слудского, зоолога И. И. Пузанова, лингвиста А. М. Пешковского, биологов В. И. Никитина и Е. Ф. Скворцова, экономиста И. X. Озерова, археолога Б. П. Денике, шахматиста А. Ф. Ильина-Женевского, юриста О. Б. Гольдовского, медиков К. А. Белиловского, В. М. Когана, К. И. Платонова, В. Д. Шервинского.

Волошину дарили свои книги Рене Аркос, Никола Бодуэн, Альбер де Берсокур, Альбер Кайе, Ричиото Канудо, Александр Мерсеро (Эшмер-Вальдор), Рене Гиль, Адольф Лакузон, Поль Ленуар, Виктор Литчфус, Виктор-Эмиль Мишле, Жорж Польти, Иванго Рамбоссон, Валентин де Сен-Пойн, Адриан ван-Бевер, Жан Варио, Альбер Вердо, Шарль Вильдрак.

Приведем некоторые из дарственных надписей Волошину. На книге «Горящие здания» (М., 1900) подпись-автограф: «Максу Волошину. …и меня поймут лишь души, что похожи на меня. Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня. 21 марта 1903. Москва. К. Бальмонт». «Дорогому Максимилиану Александровичу Волошину» подарил свой сборник «Зеркало теней. Стихи 1909—1912 гг.» (М., 1912) В. Я. Брюсов — «в знак неизменной дружбы» «в день выхода книги и моих именин 9 марта». Л. П. Гроссман, познакомившийся с Волошиным в Одессе, подарил ему свой «Портрет Манон Леско» (Одесса, 1919) в «знак признательности за его сближение Анри де Ренье с Тургеневым, давшее основной тон этому этюду. Л. Гроссман. 13/26.II.919». На исследовании «Сибирь в творчестве В. И. Сурикова» (М., 1930) надпись-автограф: «Милому Максу — с любовью — книжку, которой не было бы на свете, если б не было „Сурикова“ М. Волошина, посылает С. Н. Дурылин».

Многие надписи говорят о высокой оценке творчества Волошина более молодыми литераторами. Дарственная надпись к стихам «Вполголоса» (М., 1928): «Максимилиану Александровичу Волошину, высокому мастеру, к чьему голосу я прислушиваюсь с любовью. С. Парнок. 30.XI.1928. Москва». Сборник Литературного центра конструктивистов «Госплан литературы» (М.—Л., 1925) с подписями-автографами К. Зелинского, И. Сельвинского и В. Инбер под текстом: «Максимилиану Волошину — тому, кто в своем „Подмастерье“ сказал, что „стих создает безвыходность, необходимость, сжатость“, — дав, т[аким] о[бразом] первую формулу конструктивизма в поэзии. 25.V.27». Волошину-мастеру слова посвящены дарственные надписи Тихона Чурилина («Конец Кикапу». М., 1918) и Мариэтты Шагинян («Искусство сцены». — Ростов-на-Дону, 1919): «27.1.1921. Первая крепкая встреча. Единственному сотворчески поэту — передатчику французских мастеров слова и мастеру звукослова от Тихона Чурилина»; «Подмастерью, сумевшему стать мастером. Максимилиану Волошину от Мариэтты Шагинян. 1919, 30-е июня. Нахичевань н<а>/Д<ону>».

Роман «Барсуки» Л. М. Леонова (М., 1925) надписан: «Максимилиану Александровичу Волошину в знак уважения и любви от автора. 17 июня 1925. Коктебель». Книгу «Сполохи» (М., 1926) сопровождает надпись-автограф: «Максимилиану Александровичу Волошину, с глубокой благодарностью, уважением и любовью к его творчеству. В. Луговской, март 1927 г.». На книге «Февральский снег» (Харьков) надпись-автограф: «Максимилиану Волошину — одному из прекрасных, незабываемых учителей слова. Ал. Малышкин. Коктебель. 26/VII—1929 г.». «Золотое веретено» В. А. Рождественского (Пб., 1921) хранит такую надпись: «Дорогому Максу — эта юношеская книга, отмеченная влиянием и его поэтического гения. В. Р. 14/Х—29 г.». П. А. Павленко оставил в доме поэта сборник рассказов «Анатолия» (М., 1932) с автографом: «Максимилиану Александровичу Волошину — хозяину Киммерии — от нового подданного П. Павл[енко] 15.VI.32»…

Для Волошина книги были «постоянным орудием работы». Ему был чужд культ книжного знания, кабинетного затворничества: «Книги, природа и люди… Это три ступени моей души», — писал он в 1911 году[210]. Ценность книги в том, что она способствует рождению собственных мыслей: «Мне книга дает только тогда, когда глаза отрываются от нее и я вижу свое… Я люблю думать над книгой, как любят думать под музыку…». «Одиночество, книги и мысли», — записывает Волошин в дневнике (июнь 1905 г.)[211]. К сожалению, Волошин записывал из этих мыслей немногое. Чаще всего на полях книг ставились карандашом крестики, отчеркивались отдельные строки; в книгах французских надписывался перевод отдельных слов и выражений. На авантитуле сборника Николая Тихонова «Брага» (М.; Пб., 1922) Волошин выписал названия привлекших его внимание стихов: «Баллада о синем пакете», с. 60, «Баллада о гвоздях», с. 57, «Сами», с. 105. В книге Альфонса Сеше и Жюля Берто «L'Evolution du Theatre Contemporain» (Париж, 1908) Волошин делает примечание: «Смысл этого в том, что французс[кая] публика смотрит на пьесу не как на художественное произведение, а как на кусочек жизни. Жизни она выражает одобрение или неодобрение». Известный афоризм, приводимый в книге Д. Рескина «Искусство и действительность» (М., 1900): «Девушка может петь о своей утраченной любви, но скряга не может петь о потерянных деньгах», — вызвал возражение Волошина: «Почему? Разве Скупой Пушкина не поэт? А ведь он то же самое мог бы сказать, утратив свои деньги».

При чтении французских стихов поэт иногда записывал строки перевода. В книге Анри де Ренье «Portraits et Souvenirs» (Париж, 1913) на с. 338 читаем: «И вся пустынная страна Цветет святыми именами», — образ, сопоставимый с Киммерией, дорогой сердцу поэта. Много переведенных строк в книгах Э. Верхарна — одного из самых любимых поэтов Волошина. Книга стихов Жюля Лафорга вызвала стихотворную ее оценку:

Это четверостишие вошло затем в первую книжку стихотворений Волошина, с пометкой «На книге Лафорга».

Книга и воспринималась поэтом как часть человеческого бытия. В заметках по истории книгопечатания он записал: «Жилище человека — его раковина. Книга — его жемчужина: болезнь и драгоценность». В трудную минуту жизни книги были для поэта опорой, друзьями, которые не могут предать:

                    («Дом поэта»)

Глубокая эрудиция в естественнонаучных вопросах является значительной чертой поэтического облика Максимилиана Волошина. В этом качестве следует видеть не столько дань личным склонностям и увлечениям поэта и не столько проявление присущей его натуре многогранности, сколько важнейшую деталь всей его творческой концепции, усилие преодолеть то трагическое разделение путей искусства и науки, которое возникло, по словам Волошина, в эпоху, непосредственно следовавшую за Ренессансом.

Волошин — не ученый, а поэт, и он нигде не позволяет своему научному багажу играть самодовлеющую роль, никогда не переходит грань, отделяющую поэзию от дидактики. Естественнонаучные знания вовлекаются в поэтический мир Волошина в двояком качестве. С одной стороны, это источник сведения о материале творчества, материале не в смысле языка, а в смысле образного строя. Знание вещной, предметной стороны мира позволяет поэту обогатить арсенал изобразительных средств, ввести неожиданные и емкие аналогии, основанные на достижениях аналитического научного метода. Сюда относится вся поэтическая астрономия ранних циклов Волошина, именно этот аспект имеет в виду поэт и художник, когда сожалеет об отсутствии «художественной метеорологии» и «художественной геологии». Поэтическое опосредствование действительности, по Волошину, должно иметь под собой твердый фундамент знания. С другой стороны, само научное познание мира интересует поэта как исторический и духовный процесс. Какие взлеты и какие падения принесла человеческой душе неуемная жажда знания? Что получил и что потерял человек благодаря науке?

В дальнейшем я буду касаться только связи произведений Волошина с физикой и астрономией — фундаментальными науками, занимающимися наиболее общими вопросами физической картины мира.

Астрономические образы присутствуют во многих ранних стихах Волошина, и не перестаешь удивляться их точности. Вот, например, в киммерийском вечернем пейзаже появляется «…низко над холмом дрожащий серп Венеры / Как пламя воздухом колеблемой свечи». Утренняя и вечерняя звезда Венера на самом деле является планетой, меняющей свои фазы подобно Луне; правда, диск ее имеет столь малые видимые размеры, что увидеть серп Венеры без помощи оптических приборов могут только люди с чрезвычайно острым зрением.

Оба венка сонетов Волошина — «Corona Astralis» и «Lunaria», отнюдь не посвященные астрономической теме, целиком построены на астрономических образах, реализующих мысль автора. Это, например, развернутое сравнение пути особенной человеческой души, души поэта и скитальца, с путем кометы в упорядоченном мире других небесных тел.

Чтобы оценить точность сравнения, нужно представлять себе особенности движения комет. Большинство из них приходит непредсказуемо из периферийных частей солнечной системы, чтобы, во много раз увеличив свою яркость вблизи Солнца, несколько кратких месяцев просиять на небосводе, а затем навсегда удалиться, постепенно затухая, по разомкнутой («безвозвратной») кривой — параболе.

Очень большое место тема научного познания мира занимает в самом крупном поэтическом произведении Волошина — цикле «Путями Каина», в котором поэт, по его собственным словам, «формулировал „почти все“ свои „социальные идеи“». Волошин был свидетелем первых громких успехов того процесса, который мы теперь называем научно-технической революцией, но отнюдь не разделял безоглядного восторга многих современников по поводу достижений этого процесса. Нескрываемая ирония, часто переходящая в сарказм, сопровождает авторское описание завоеваний науки в разные эпохи, и особенно открытий гордого своим научным взлетом XX века:

Перебирая длинную цепь исследователей и преобразователей мира, Волошин обнаруживает во главе ее символическую фигуру первоубийцы Каина, который совершил не только первое насилие над человеком, но и первое насилие над природой. Путь Каина — это путь насилия, он может привести только к мрачному и жестокому бездуховному миру, к трагическим мировым катастрофам. И вместе с тем вникающий в природу и тем более преобразующий ее человек не может не вызвать в ней тяжелых нарушений, последствия которых неизбежно испытает на себе, поскольку Вселенная есть единый строй и организм.

Любопытно, что физика XX века также пришла к выводу о серьезной роли искажений, вносимых инструментом познания в изучаемую систему. Особенно ярко это отразилось в принципе неопределенности Гейзенберга, утверждающем принципиальную невозможность одновременного точного знания двух взаимосвязанных величин, описывающих состояние частицы: чем точнее известна одна, тем менее определенной становится другая.

Согласно Волошину, разум не воплощает творческую функцию человека, скорее наоборот:

               Разум

Научное познание по своей природе аналитично, склонно к разложению видимых реальностей на первоэлементы, в то время как задачей творчества является синтез, создание новых форм. Наука есть способ познания причинности и необходимости мира, притом познания, искаженного исторической перспективой, невозможностью выйти за пределы изучаемого процесса. А по Волошину именно мятеж против законов необходимости и естества является спасительным горением человеческой души. Он бессмыслен с точки зрения незыблемости законов природы, но преобразует внутренне самого человека.

«Научные» главы цикла «Путями Каина» поражают той же удивительной точностью, что и ранние стихи Волошина. Поэт непринужденно оперирует научно-историческими фактами, показывает солидное знание классических теорий и, что удивительнее всего, совершенно свободно обращается со сложными, зачастую чувственно непредставимыми понятиями современной ему физики, такими, например, как энтропия или кривизна пространства. При этом Волошин не просто вникает в эти понятия, а использует их в своих размышлениях о путях человечества.

Нужно сказать несколько слов об источниках научных знаний Волошина. Они очень солидны и авторитетны. На полках библиотеки поэта стоят испещренные его пометками книги Эйнштейна и Макса Борна, Иоффе и Анри Пуанкаре. Это не специальные научные труды, но популяризация науки на высочайшем уровне, авторское изложение самой сути физических теорий. Волошин пользуется этими источниками там, где речь заходит о современной науке, всегда, впрочем, оставляя за собой последнее слово и суждение. Приведу пример. В книге известнейшего английского астрофизика Эддингтона, вышедшей на русском языке в 1923 году, рукой поэта отмечены такие слова: «Мы сознаем искажение, вносимое в царство природы нашей узкой точкой зрения, с которой мы наблюдаем ее, и стараемся поместиться так, чтобы исключить это искажение — так, чтобы наблюдать то, что в самом деле есть. Но это тщетное стремление. Куда бы мы ни поставили нашу камеру, фотография необходимо оказывается двумерным изображением, искаженным соответственно законам перспективы; никогда нет точного сходства с самим предметом».

У Волошина в главе «Космос» цикла «Путями Каина»:

Здесь кончается изложение поэтически оформленной мысли Эддингтона. Далее — вывод:

Какое же, в конечном итоге, место занимает наука в мировоззрении и творчестве поэта Максимилиана Волошина? Как уживается гордость художника точностью своих произведений с уничтожительной характеристикой все разъедающего разума?

Вслушаемся в волошинские строки:

Самоотказ, самоограничение, самообуздание — вот чего требует от человека увеличение суммы знаний. Чем больше наша власть над природой, тем в более жесткие моральные рамки должен человек укладывать свое поведение. Не бездумное служение прихотям своего тела, не праздный интерес к механике мироздания — задача человеческой науки. Она является одним из поприщ любви — самой высокой и светлой способности человека.

Кажется, что Волошин пророчески предвидел наше время, когда человек реально вступил в конфликт с природой, которую теперь он зовет окружающей средой. Мы уже потеряли многие ценности — чистый воздух и чистую воду, прекрасные леса, удивительных животных. Сейчас мы пытаемся предпринять меры по охране и защите уцелевших природных богатств, но все эти меры будут тщетными, если в каждом из нас не будет звучать истинная любовь к природе, если каждый не будет готов во имя этой любви на самоограничение и на жертву.

По глубине охвата научной темы Волошину нет равных в поэзии XX века. Лишь в прошлом, в творениях гигантов типа Лукреция или Гёте мы находим подобный синтез науки, философии и поэзии. Но в их время наука была гораздо менее изощренной и расчлененной, чем в XX веке. Волошин шел по свежим следам сложнейшего научного процесса не только с пониманием, которое в его время само по себе было доступно немногим, но и с немедленной поэтической оценкой, с определением места этого процесса в общем ходе истории культуры. По Волошину путь познания и преобразования мира, путь «земного мятежа» представляет ценность не как средство к созданию удобств для современного человека как он есть, а как «первый шаг к пожарищам любви», как попытка «пересоздать себя», как способ

Аввакум, протопоп 31, 72

Аггеенко В. 118

Адалис (Эфрон) А. Е. 87

Айвазовский И. К. 111

Алексеев В. М. 54

Альтман М. С. 119

Амфитеатров А. В. 15

Андреев Л. Н. 15, 98—100

Андреев Ю. А. 93

Анненский И. Ф. 108, 119

Антокольский П. Г. 64, 119

Антоновская А. А. 119

Аракчеев А. А. 73

Аркос Р. 119

Архиппов Е. Я. 60, 80, 81, 89, 119

Арцеулов К. К. 111

Асеев Н. Н. 8

Асыка, вогульский князь 104

Ауслендер С. А. 90

Ахматова (Горенко) А. А. 32, 117

[Автобиография] (1911) 121

Автобиография (1925) 5, 7, 9, 16, 22, 30, 74, 84

[Автобиография] (вариант) 80

Акрополи в лучах вечерней славы… (1916) 46

Акрополь (1900) 63

Аксель (перевод, 1909) 106

Ангел мщения (1906) 13, 15, 16, 17, 62

Редактор Т. М. Макагонова

Технический редактор А. Н. Волобуева

Корректоры Т. Т. Ижикова, Г. Д. Фишкина

А11185. Подписано в печать 15.06.81. Формат 60х90 1/16

Бумага типографская № 3.Литературная гарн. Печать высокая. Объем 8,5 усл.-печ. л.   8,1 уч.-изд. л.

Тираж 990 экз. Заказ 1712. Цена 80 к.

Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина

Отдел микрофотокопирования

Москва, Центр, проспект Калинина, 3

Головин А. Я. Встречи и впечатления. — М.; Л., 1960, с. 140.

Максимилиан Волошин. Стихотворения. 1900—1910. — М., 1910.

Максимилиан Волошин. Лики творчества. Издание «Аполлона». — Спб., 1914. Книга первая.

Сарьян М. С. Из моей жизни. — М., 1970, с. 186—187.

Первый цикл «Стихотворений» 1910 года.

«Звезда», 1977, № 5, с. 189.

Неопубликованная копия в архиве Волошина, ИРЛИ, ф. 562.

ГБЛ, ф. 461, к. 1, ед. хр. 6, л. 3.

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — М., 1968, т. 17, с. 206.

ГБЛ, ф. 461, к. 1, ед. хр. 6; ср. кн. Куприянова И. Т. Судьба поэта, Киев, 1978, с. 180.

В настоящее время эти документы в составе личного архива Волошина хранятся в ИРЛИ, ф. 562.

Заключительные строки стихотворения М. Волошина «Дом поэта» (1926). Максимилиан Волошин. Стихотворения. — Л., 1977, с. 333.

Волошин М. Лики творчества. — Спб., 1914. Кн. 1, с. 349.

«European», 1905, февр.

«European», 1905, февр.

ИРЛИ, ф. 562.

Там же.

Там же.

ИРЛИ, ф. 562.

Там же.

ИРЛИ, ф. 562.

Там же.

Журнал издавался в Париже в 1906 году А. В. Амфитеатровым. В нем печатались М. Горький, Л. Андреев, А. Куприн, К. Бальмонт и др.

Волошин М. Лики творчества. — Спб., 1914, с. 376.

ЦГАЛИ, ф. 102, оп. 1, № 13.

Волошин М. А. Лики творчества, с. 346.

ИРЛИ, ф. 562. Речь идет о двух стихотворениях Верхарна — «Человечество» и «Голова» (последнее в переводе Волошина имело заглавие

«Казнь»).

Там же.

«Весы», 1905, № 8, с. 69—70.

ИРЛИ, ф. 562.

«Стихотворная сатира первой русской революции». — М., 1969, с. 120.

См., напр., статью В. Орлова «На рубеже двух эпох». — Вопр. лит., 1966, № 10.

Волошин М. Верхарн. Судьба. Творчество. Переводы. — М., 1919, с. 21.

Волошин-художник. — М., 1976, с. 217.

«Камена». Сборник 2.— Харьков, 1919, с. 10—28.

Есенин С. Собр. соч. В 5-ти т. — М., 1967, т. 3, с. 371.

ГБЛ, ф. 461, оп. 1, ед. хр. 6.

Там же.

Там же.

Печать и революция, 1922, № 7, с. 50.

Звезда, 1977, № 5, с. 199.

Бунин И. А. Собр. соч. В 9-ти т. — М, 1967, т. 9, с. 429.

Там же, с. 427.

Брюсов В. Далекие и близкие. — М., 1912, с. 173.

Блок А. Собр. соч. — М.; Л., 1962, т. 6, с. 9.

Однако поэт в ряде произведений, широко используя эти категории, признает, в конечном счете, их точность и жизненность.

Поэмы Волошина об Аввакуме и Епифании привлекли внимание современных исследователей — специалистов древней литературы: Мазунин А. Три стихотворные переложения «Жития» Аввакума. — Труды отдела древнерусской литературы ин-та рус. лит-ры АН СССР, 1958, т. 14, с. 408—412; Робинсон А. И. Неизданная поэма М. А. Волошина о «Епифании». — Труды отдела древнерусской литературы ин-та рус. лит-ры АН СССР, 1961, т. 17, с. 512—519. В этих статьях прослежена связь поэм с многими письменными источниками эпохи XVII века, отмечены и научная добросовестность и высокое мастерство поэтических переложений древних оригиналов, сделанных Волошиным; в то же время указано, как трансформируются в поэтическом сознании Волошина некоторые мотивы: воспевание стихии огня может быть объяснено и понятно лишь в общем контексте поэзии Волошина.

ИРЛИ, ф. 562.

В поэме «Путями Каина» критика буржуазного зла дана обобщенно, отражает самую суть явления и лишена определенности места и времени.

Цит. по кн.: История русской советской литературы. — М.: Наука, 1967, т. 1, с. 52.

См. в кн.: Волошин М. Стихотворения. — Л., 1977, с. 40.

Геродот. История, кн. 4, 12 (Herodoti historiae. — Berlin, 1884).

Страбон. География. — Л.: Наука, 1964, с. 469.

Там же, с. 283.

Там же, с. 881 (в индексе собственных имен и географических названий).

Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. — М.; Л., изд-во АН СССР, 1949, с. 30.

На основании археологических материалов, среди которых специальный интерес представляет статуэтка — идол доскифской поры, В. Ф. Гайдукевич полагает, что «территория горы Опук была использована уже в киммерийскую эпоху, и это обстоятельство послужило позднее для боспорцев основанием соответственно именовать город, вокруг которого многое еще, вероятно, напоминало более древних насельников Восточного Крыма» (там же, с. 187). Исследователь находит возможным отнести создание древних оборонных валов — Тиритакского и Киммерийского — также к киммерийской эпохе, то есть к началу I тысячелетия до н. э., идентифицируя их, таким образом, с киммерийскими укреплениями — Κιμμερια τειχεα, о которых упоминает Геродот (там же, с. 189).

По вопросу об этнической принадлежности киммерийцев в настоящее время существует большая научная литература. Предметом обсуждений и споров является вопрос о соотношении киммерийцев и других древних народов Северного Причерноморья — тавров, скифов, синдов.

Жуковский В. Сочинения, т. 8 — Спб., 1849, с. 378.

Homeri Odyssea, ed. Guil. Dindori. — Lipsiae, 1896, с. 169.

Страбон. География, с. 12.

Там же, с. 27.

Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — Спб., 1805, ч. 2, с. 129—130.

Путешествие по Тавриде. В 1820 годе. — Спб., 1823, с. 314.

Латышев В. В. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе. Т. 1—2. — Спб., 1893—1906.

ИРЛИ, фонд 562.

Посредине Коктебельской бухты прежде виднелась высокая скала белого цвета, похожая издалека на парус — вечный, неподвижный парус. Эта скала была разбита зимними бурями в год смерти Волошина (1932). В настоящее время от нее осталась груда камней, не сохранившая былой формы.

ИРЛИ, ф. 562.

ИРЛИ, фонд 562.

Интересное исключение составляет оборот «Доселе грезят берега мои Смоленые ахейские ладьи». См. прим. 13, с. 7.

ИРЛИ, фонд 562.

Достоевский Ф. М. Подросток. — Спб., 1895, с. 481—482.

Мережковский Д. С. Желтолицые позитивисты. — Полн. собр. соч. — М., 1914, т. 14, с. 40—60.

Марина Цветаева. Живое о живом. — В кн.: Максимилиан Волошин-художник. — М., 1976, с. 217.

Волошин М. А. О самом себе. — В кн.: Максимилиан Волошин-художник. — М., 1976, с. 43—48.

Волошин М. А. Указ. соч., с. 46.

Там же.

Указ. соч., с. 47.

Попова Р. И. Жизнь и творчество М. А. Волошина. — В кн.: Максимилиан Волошин-художник, с. 27.

Воронова Б. Г. Кацусика Хокусай. Графика. — М., 1975, с. 55.

Николаева Н. С. Художник, поэт, философ. — М., 1968, с. 63.

Головин А. Я. Встречи и впечатления. — М.; Л., 1960, с. 140.

Волошин М. А. О самом себе, с. 47.

См.: Завадская Е. В. Эстетические проблемы живописи старого Китая. — М., 1975, с. 25—31.

Максимилиан Волошин. О Репине. — М., 1913, с. 7—8.

См.: Завадская Е. В., указ. соч., с. 201—209.

Марина Цветаева. Живое о живом, с. 136.

О поэтике камня в китайском и японском искусстве см. «Книгу камней» в кн.: Слово о живописи из Сада с горчичное зерно / Пер. с кит. и коммент. Е. В. Завадской. — М., 1969, с. 45—70.

См.: Алексеев В. М. Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту. — Пг., 1916.

В статье Р. И. Поповой строки Су Ши приведены в другом, на мой взгляд, неточном переводе: «Стихотворение — говорящая картина, картина — немое стихотворение» — и представлены как древнее японское изречение. — См.: Попова Р. И., Указ. статья, с. 27.

Волошин М. А. О самом себе, с. 48.

См.: Завадская Е. В. Эстетика жизни художника — фэнлю (ветер и поток). — В кн.: Эстетические проблемы живописи старого Китая, с. 53—62.

См.: Завадская Е. В. Культура Востока в современном западном мире. — М., 1977.

Ланн Е. Писательская судьба Волошина. — М., 1962, с. 8. Орлов В. Перепутья. — М., 1976, с. 98.

Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома. 1973. — Л., 1976, с. 140.

Маркс и Энгельс об искусстве. — М., 1957, т. 1, с. 105.

Обстоятельную разработку этих проблем см. в исследовании: Бушмин А. С. Преемственность в развитии литературы. — Л., 1975.

Лепешинский П. Н. На повороте. — М., 1955, с. 112.

Бонч-Бруевич В. Ленин о художественной литературе. — Журн. Тридцать дней, 1934, № 1, с. 15 (цит. по кн.: Бухштаб Б. Русские поэты. — Л., 1970, с. 75).

Поэт объединил все произведения, созданные после 1914 г., в одну книгу — «Неопалимая купина». — См.: Волошин. Стихотворения, с. 379.

Аполлон, 1910, № 7, с. 38.

Ссылки на стихи М. Волошина по книге Волошин М. Стихотворения. — Л., 1977. Страницы указываются в скобках в тексте.

Озеров Л. Поэзия Тютчева. — М., 1975, с. 39.

Пигарев К. Жизнь и творчество Тютчева. — М., 1962, с. 232.

Тютчев Ф. Стихотворения. Письма. — М., 1962. В дальнейшем ссылки на это издание в тексте с указанием страниц в скобках.

Пигарев К., указ. соч., с. 233.

Волошин М. Стихотворения. 1900—1910. — М., 1910, с. 55.

Там же.

Пигарев К., указ. соч., с. 237.

Достаточно вчитаться в тон его писем к матери, в которых идет речь о разрыве с М. В. Сабашниковой, чтобы увидеть разницу между тем, что испытал Тютчев, потеряв любимого человека, и Волошин, расставшись с женой: «Она живет религиозным откровением, которое она находит в словах Штейнера. И поэтому, когда с ней говоришь и высказываешь ей свое, то чувствуешь, что она все сравнивает с тем, что она считает верным, незыблемым и единственным, и что без всяких колебаний отвергает все, что не ортодоксально. В этом, теперь особенно, когда я отошел от теософии, между нами глубокое разделение». Цитирую по книге: Куприянов И. Судьба поэта. Киев, 1978, с. 111.

Письмо военному министру Д. Шуваеву. ИРЛИ, ф. 562.

ИРЛИ, ф. 562.

ИРЛИ, ф. 562.

Золотое руно, 1906, № 10.

Борн Макс. Моя жизнь и взгляды. — М., 1973, с. 73.

Письмо от 10 сент. 1920 г. А. В. Гольштейн. — ИРЛИ, ф. 562.

Письмо от 18 окт. 1919 г. Я. А. Глотову. — ИРЛИ, ф. 562.

Пигарев К., указ. соч., с. 144—145.

ИРЛИ, ф. 562.

Недра. — М., 1923, кн. 2.

Озеров Л. Поэзия Тютчева. — М., 1975, с. 63.

Пигарев К., указ. соч., с. 207.

Бухштаб Б. Русские поэты. — Л., 1970, с. 58.

См.: Литературная энциклопедия. — М., 1939, т. 11, с. 470.

Ленин о культуре и искусстве. — М., 1956, с. 73.

В кн.: Тютчев Ф. И. Стихотворения. — М.; Л., 1969, с. 21.

Ежов И., Шамурин Е. Русская поэзия XX века. — М., 1925, с. 568.

Волошин М. Автобиография. ГБЛ, ф. 461.1.6.

Громов П. Блок и его предшественники. — Л., 1966, с. 136.

Ленин о культуре и искусстве. — М, 1956, с. 73.

Камена. — Харьков, 1919, кн. 2.

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения. — М., 1949, т. 1, с. 28.

Вопр. лит., 1979, № 1, с. 148.

См.: Черепнин Л. Исторические взгляды русских классиков. — М., 1968, с. 186.

В кн: Тютчев. Стихотворения — М., Л., 1969, с. 29—30.

Озеров Л. Поэзия Тютчева. — М., 1975, с. 39.

ИРЛИ, ф. 562, М. А. Волошин.

Андрей Белый. Воспоминания о Блоке. — Эпопея, № 1. М. — Берлин; Геликон, 1922, с. 134.

Вопросы Е. Я. Архиппова по литературе и ответы на них М. А. Волошина. — ЦГАЛИ, ф. 1458, оп. 1, ед. хр. 46, л. 6 об. — 7, 14 об. — 15.

Воспоминания Волошина о Брюсове. Цит. по статье: Мануйлов В. А. Валерий Брюсов и Максимилиан Волошин. — Брюсовские чтения 1971 года.— Ереван: Айастан, 1973, с. 440.

Письмо от 7 янв. 1903 г. (Париж). — ГБЛ, ф. 386, к. 76, ед. хр. 1.

ГБЛ, ф. 386, к. 69, ед. хр. 4. Ср.: Брюсов В. Дневники. 1891—1910. М.: изд-во М. и С. Сабашниковых, 1927, с. 130.

Андрей Белый. Начало века. — М.; Л.: ГИХЛ, 1933, с. 227—228.

Максимилиан Волошин. Иверни. (Избранные стихотворения). — М.: Творчество, 1918, с. 91.

Впервые опубликовано: Северные цветы. Альм. 3. — М.: Скорпион, 1903, с. 106—108.

Андрей Белый. Начало века, с. 205, 227.

Максимилиан Волошин. Стихотворения. 1900—1910. — М.: Гриф, 1910, с. 24—25.

Русь, 1907, № 101, 11 апр.

Речь, 1917, № 129, 4 июня.

Андрей Белый. Начало века, с. 409, 450.

Андрей Белый. Дом-музей М. А. Волошина. — Звезда, 1977, № 5, с. 189.

В мире искусств, 1907, № 11—12, с. 5. Вошло в сборник Белого «Урна» (М., 1909, с. 25—26).

См.: Весы, 1907, № 6, с. 67.

Андрей Белый. Материал к биографии (интимный), предназначенный для изучения только после смерти автора (1923). — ЦГАЛИ, ф. 53, оп. 2, ед. хр. 3, л. 93 об.

Максимилиан Волошин. Anno mundi ardentis. 1915. М.: Зерна, 1916, с. 13 (авторская датировка: август 1914 г. Дорнах).

ИРЛИ, ф. 562.

ИРЛИ, ф. 562. Ср. письмо Волошина к К. В. Кандаурову (Дорнах. 22 окт. 1914 г.): «Здесь весь день проходит в работе. Я работаю над резьбой по дереву (гигантские архитравы и капители) <…>. Отсюда видишь войну как бы изнутри и с точек зрения разных национальностей. Радуюсь, что я в это время здесь. Но на душе смутно, жутко и беспокойно» (ЦГАЛИ, ф. 769, оп. 1, ед. хр. 41).

Максимилиан Волошин. Anno mundi ardentis, с. 41—42.

ЦГАЛИ, ф. 1610, оп. 1, ед. хр. 16.

Там же, ф. 1782, оп. 1, ед. хр. 15.

Андрей Белый. Священная Россия. — Россия, 1918, № 1, 7 июня, с. 5.

Из стихотворения «Заклинание (от усобиц)» (Коктебель, 1920). — Максимилиан Волошин. Стихотворения. — Л.: Советский писатель, 1977, с. 270.

Из стихотворения «Неопалимая Купина» (Коктебель, 1919). — Там же, с. 257.

Евгения Герцык. Воспоминания. Paris: YMCA-Press, 1973, с. 91.

Максимилиан Волошин. Демоны глухонемые. Книгоиздательство писателей в Берлине, 1923, с. 39, 41.

«Недра», кн. 6. — М., 1925, с. 71.

Жизнь в доме Волошина в авг. 1924 г. подробно описана Л. П. Гроссманом в очерке «Последний отдых Брюсова» (Леонид Гроссман. Борьба за стиль. Опыты по критике и поэтике. — М.: Никитинские субботники, 1927, с. 286—296). См. также: Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. — М.: Изобразительное искусство, 1974, т. 3, с. 53—71; Мануйлов В. А. Указ. работа, с. 458—474. В очерке «Дом-музей М. А. Волошина» Белый определяет гостей, живших у Волошина летом 1924 г., как «единственное в своем роде сочетание людей»: К. Ф. Богаевский, Е. Г. Полонская, С. В. Лебедев, А. Е. Адалис, М. М. Шкапская, Г. А. Шенгели, С. В. Шервинский и многие другие (Звезда, 1977, № 5, с. 189—190). Среди гостей Белый упоминает и поэтессу Николаеву: это не Елена Александровна Николаева (Ранова), как нами ошибочно указано в примечаниях к публикации этого очерка (с. 190), а, по всей вероятности, Евгения Константиновна Николаева.

ЦГАЛИ, ф. 1782, оп. 1, ед. хр. 15.

«Cahiers du Monde russe et sovietique», vol. XV, 1974, N 1—2, p. 125-126.

Ныне акварели хранятся в собрании Петра Вегина (Москва).

ГБЛ, ф. 25, к. 13, ед. хр. 12.

Собрание Петра Вегина.

ИРЛИ, ф. 562. Второй том «Москвы» — роман «Маски» (М.: ГИХЛ, 1932).

Письмо к Андрею Белому от 3 июля 1930 г. — ЦГАЛИ, ф. 53, оп. 1, ед. хр. 166. Маруся — Мария Степановна Волошина (1887—1976), жена поэта. Книга воспоминаний Андрея Белого «На рубеже двух столетий» вышла в изд. «Земля и фабрика» в 1930 г.

См.: Всеволод Рождественский. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний. — М.; Л., 1962, с. 337. Книгу «Ритм как диалектика и „Медный Всадник“» (М.: Федерация, 1929) Белый подарил Волошину: дарительная надпись: «Дорогому и глубокоуважаемому Максимилиану Александровичу Волошину от автора. А. Белый. Кучино. [19]30 г. Апрель» (Библиотека Дома поэта в Коктебеле, № 179). Эта, сохранившаяся в библиотеке Волошина книга Белого, подарена владельцу автором. Остальные 11 книг Белого, принадлежавшие Волошину, дарительных надписей не имеют. В Доме поэта сохранились копии двух дарительных надписей Белого Волошину, снятые с книг: Андрей Белый. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности (М.: Духовное знание, 1917) — «Дорогому и многоуважаемому Максимилиану Александровичу Волошину в знак искренней приязни и любви. Андрей Белый» (б. д.); Андрей Белый. Крещеный китаец (М.: Никитинские субботники, 1928) — «Христос Воскресе! Дорогому Максимилиану Александровичу Волошину с любовью и уважением. Б. Бугаев. (А. Белый). Кучино. 17 апреля 30 года». (Сведения об этих надписях сообщены нам В. П. Купченко).

Письмо к Е. Я. Архиппову (Коктебель, 17 сент. 1930 г.). — ЦГАЛИ, ф. 1458, оп. 1, ед. хр. 74.

Андрей Белый. Передвижения / Хронологическая канва с 1921 по 1933 г./. — ГБЛ, ф. 25.

ЦГАЛИ, ф. 1610, оп. 1, ед. хр. 16.

Об этом свидетельствует Н. Я. Мандельштам. Белый, впрочем, тяготился необходимостью постоянного общения с Мандельштамами, не находя глубокой внутренней общности с ними. 17 июня 1933 г. он писал из Коктебеля Ф. В. Гладкову: «Из писательских братий кроме меня, Мандельштама с женой да Мариенгофа — никого; оба мне далеки; но с Мариенгофом относительно легко: он умеет быть любезно-далеким и легким. А вот с Мандельштамами — трудно; нам почему-то отвели отдельный столик; и 4 раза в день (за чаем, обедом, 5-часовым чаем и ужином) они пускаются в очень „умные“, нудные, витиеватые разговоры с подмигами <…> и приходится порою бороться за право молчать во время наших тягостных тэт-а-тэт'ов» (ЦГАЛИ, ф. 1052, оп. 5, ед. хр. 300).

О новостях коктебельской жизни Белый получал затем известия от Б. В. Томашевского: «В доме отдыха одни сменяются другими, но мы не сталкиваемся ни со старыми, ни с новыми приезжими. Посещаем иногда Марью Степановну. 11 авг. была годовщина смерти Волошина. Было чтение его стихов, кроме того Ауслендер делился воспоминаниями. Вероятно, завтра — 17 — снова будет нечто вроде поминального собрания» (ГПБ, ф. 60, ед. хр. 69).

Звезда, 1977, № 5, с. 188, 189.

Марина Цветаева. Живое о живом. — В кн.: Максимилиан Волошин — художник / Сб. материалов. — М.: Сов. худож., 1976, с. 163.

Подробнее об этой поре жизни Ремизова см.: Андреев Ю. Пути и перепутья Алексея Ремизова. — Вопр. лит., 1977, № 5, с. 217—224; Гречишкин С. С. Архив А. М. Ремизова. — Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. — Л.: Наука, 1977, с. 20—25.

Подробнее см.: Из студенческих лет М. А. Волошина. Публикация Р. П. Хрулевой. — Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1973 год. — Л.: Наука, 1976, с. 136—156.

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 38.

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 39.

ИРЛИ, ф. 562. Далее ссылки на материалы этого фонда даются в тексте статьи.

С мнением Волошина о языке «Посолони» перекликается отзыв Андрея Белого: «Здесь каждая фраза звучит чистотой необычайной, музыкой стихийной /…/. Каждая его миниатюра производит впечатление драгоценного камушка». — Критическое обозрение, 1907, № 1, с. 36.

Ср. запись А. А. Блока от 21 дек. 1906 г., в которой зафиксировано впечатление от чтения А. Ремизовым рассказа «Чертик» на вечере у М. Кузмина: «Ремизов расцветает совсем. Большое готовится время. „Чертик“ Ремизова великолепен, особенно если слушать его из его уст (даровитейший чтец)». — Александр Блок. Записные книжки. 1901—1920. — М.: Худож. лит., 1965, с. 85.

Аполлон, 1909, № 3, дек. отд. II, с. 23—24. Другую свою позднейшую статью — о выставке, художников-авангардистов группы «Ослиный хвост» — Волошин предваряет эпиграфом из сказки «Купальские огни», входящей в «Посолонь»: «…Криксы-Вараксы скакали из-за крутых гор, лезли к попу в огород, оттяпали хвост попову кобелю, затесались в малинник, там подпалили собачий хвост, играли с хвостом…». «Так все в точности и случилось, как подробно описано в наваждениях Купальской ночи у А. М. Ремизова», — начинает свою статью Волошин и далее проводит аналогии между описанными Ремизовым игрищами и скандальной славой выставки «Ослиного хвоста» (Рус. худож. летопись, 1912, № 7, апр., с. 105—106).

Библиотека Дома поэта в Коктебеле, № 215. Ср. надпись на кн. Ремизова «Чертов лог и Полунощное солнце. Рассказы и поэмы» (Спб.: Eos, 1908): «Болящему Максимилиану Александровичу Волошину от опухшего А. Ремизова и не знаю с чего. 1908 года, С.-Петербург» (там же, № 462). Волошину Ремизов подарил также свою шуточную книжку «Что есть табак. Гоносиева повесть» (Спб., 1908), изданную с иллюстрациями М. В. Добужинского тиражом 25 экз. (надпись сделана 11 марта 1908 г.) (там же, № 609). Дарительные надписи Волошину сохранились на книгах Ремизова: «[Переводы]. А. Штеенбух — Любовь. Рашильд — Продавец солнца. Андре Жид — Филоктет» (Спб., изд. журн. «Театр и Искусство», 1908) и «Рассказы» (Спб.: Прогресс, 1910) (там же, № 289, 463). В Доме поэта сохранились копии дарительных надписей Ремизова Волошину, снятые с ныне утраченных титульных листов 1-го и 2-го томов собрания сочинений писателя. За предоставление этих сведений выражаем признательность В. П. Купченко.

Письмо Ремизова к Волошину от 8 сент. 1908 г. — ИРЛИ, ф. 562.

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 40, л. 46—47 об.

Ремизов предлагал поэму для публикации в альм. «Северные цветы ассирийские» изд-ва «Скорпион», но Брюсов, редактировавший альманах, не рискнул включить в него «Иуду», опасаясь цензурных препятствий. Впервые поэма «Иуда» была опубл. в альм. «Воздетые руки. Книга поэзии и философии» (М.: Орифламма, 1908, с. 6—21). В библиотеке Волошина сохранилась книга с дарительной надписью Ремизова Волошину на этом сборнике: «Максимилиану Александровичу Волошину эту книгу поэзии и философии (ст<атья> 75 У<головного> у<ложения> 1903 г.) на Красную горку подношу. А. Ремизов» (Б. д.; в ст. 75 Уголовного уложения шла речь о преступных действиях, препятствующих «отправлению общественного христианского богослужения»). В том же 1908 г. поэма была напечатана в сборнике Ремизова «Чертов лог и Полунощное солнце». Впоследствии поэма (под заглавием «Иуда Предатель») печаталась как приложение к ремизовской «Трагедии о Иуде принце Искариотском».

Русь, 1907, № 157, 19 июня.

Исследуя круг проблем, связанных с образом Иуды, Волошин мог обратить внимание на книгу Анатоля Франса «Сад Эпикура» («Le jardin d'Epicure», 1894), в которой переоценка евангельского образа дана в характерном для Франса скептико-релятивистском духе: «Судьба Иуды Искариота повергает в изумление. Ведь в конце концов этот человек явился исполнить пророчества: надо было, чтобы он предал сына Божия за тридцать сребреников. И поцелуй предателя, так же как копье и досточтимые гвозди, явился одним из необходимых орудий страстей Господних. Без Иуды чудо воскресения не совершилось бы и род человеческий не был бы спасен» (Анатоль Франс. Собр. соч. В 8-ми т. — М.: Гослитиздат, 1958, т. 3, с. 286).

Золотое руно, 1909, № 11—12, с. 15—50; изд. 2-е: Алексей Ремизов. Соч., т. 8. Русальные действа. — Спб.: Сирин, 1910—1912, с. 92—181; изд. 3-е: Ремизов А. Трагедия о Иуде принце Искариотском. — Пг.; М.: изд. Наркомпроса, 1919. Ссылки на «трагедию» даются в тексте по этому изданию с указанием страницы.

Текст был опубликован несколько раз. См. библиографию в комментарии Ремизова к 3-му изд. «трагедии» (с. 57). «Сказание» было напечатано Ремизовым как приложение к первой публ. пьесы в «Золотом руне».

См. Мейерхольд В. Э. Статьи, письма, речи, беседы. — М.: Искусство, 1968, ч. 1, с. 188, 207. «Трагедия о Иуде принце Искариотском» подробно анализируется в статье: Horst Lampl. Aleksej Remisov's Beitrag zum russischen Theater. — Wiener Slawistischer Jahrbuch, 1972, Bd. 17, S. 136—183.

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 41, л. 37—38

В год создания «трагедии» (1908) Ремизов основал фантастическое общество — «Обезьянью Великую и Вольную палату» («Обезвелволпал») во главе с мифическим «царем Асыкой Первым». В «трагедии» «царь Асыка» упоминается печатно впервые. В этой изощренной умственной игре, в которой Ремизов по-своему выразил стремление к подлинно справедливым социальным отношениям, приняли участие крупнейшие деятели русской культуры (подробнее см.: Гречишкин С. С. Архив А. М. Ремизова, с. 32—34). Имя персонажа «трагедии» Ремизов заимствовал из житийной литературы: 19 авг. 1456 г. епископ пермский Питирим (позднее канонизированный) был убит вогульским князем Асыкой, который в 1450—1480-х гг. воевал с отрядами московского вел. кн. именно в тех севернорусских краях, где писатель отбывал ссылку в 1900—1903 гг. (см.: Голубинский Е. История канонизации святых в русской церкви. — М., 1903, с. 121; Полный православный богословский энциклопедический словарь. — Спб.: изд. П. П. Сойкина [б. г.], т. 1, стб. 1810; Соловьев С. М. История России с древнейших времен. — М., 1960, кн. 3, т. 5—6, с. 74; Архангелогородский летописец. — Древлехранилище ИРЛИ, он. 23, № 134, л. 117 и след.). См. также: Гречишкин С. С. Царь Асыка в «Обезьяньей Великой и Вольной палате» Ремизова. — Studia slavica (Budapest), 1980, t. 24, s. 173—176.

Кодрянская Н. Алексей Ремизов. — Париж, [1959], с. 113.

Алексей Ремизов. Мышкина дудочка. — Париж: Оплешник, 1953, с. 152.

Заглавие ремизовской книги перекликается с названием сборника стихов Волошина «Иверни» (М.: Творчество, 1918).

Ошибочно включено в подборку стихотворений Волошина стихотворение «Обожжет болото» Т. Мониной (публ. О. Сайкина) в журн. «Москва» (1977, № 5).

Голубков Д. Доброе солнце. — М., 1970, с. 67.

Дом-музей М. А. Волошина. Архив М. С. Волошиной.

Лит. Армения, 1968, № 6, с. 93.

ИРЛИ, ф. 562.

Красный Крым, 1920, 30 нояб.

Волошин был большим знатоком Крыма — и один из номеров журнала «Крым» (М., 1927, № 1) был преподнесен ему от редакции, как «почетному члену Общества по изучению Крыма».

Первые литературные шаги. Сборник. — М., 1911, с. 165.

ИРЛИ. Отдел рукописей, ф. 562.

Указатели составлены В. П. Купченко.