«Бранкалеоне» есть история самая занятная — назову его и я тем словом, каким сочинителю было угодно его назвать: потому, возможно, что в этой басне взору представляются несметные наставления, выбранные из лучших историков. На первый взгляд кажется, что это, подлинно, сочинение, призванное вызывать у нас смех, если рассматривать внешним образом его предмет, образ рассуждений и прочее, что там выведено; но если остротою разума проникнем в тайны, которые под всем сим скрываются, то найдем, словно мед под корой, такую сладость учения, что уму будет весьма вкусно и столь же прибыльно[20]. Здесь есть среди прочего три вещи, правдиво и с тонким искусством описанные: собрание совета, посольство, учреждение королевства. Во-первых, представлено, каковы должны быть качества советников, как вносить предложения, как запрашивать мнение, как выносить решение, клонящееся к общему благу и пользе. Во-вторых, легко можно постичь, какие качества требуются в посланнике, каким образом надлежит его выбирать, как надобно в самом посольстве вести себя в рассуждении того, о чем просить, что советовать, чего избегать. В-третьих, ясно показано, как можно сохранять державу или республику; на кого должна лечь главная забота об управлении; какие достоинства необходимы в короле, какие в министрах, какие в подданных. Из всего этого тем явственней выступает благороднейший разум сочинителя, что он — если воспользоваться его собственным кончетто — сквозь самое убогое платье заставляет блистать драгоценнейшие украшения. Оттого я и пожелал поднести сии последние Вашей Милости, как свидетельство преданности, которой я Вам обязан, и как доказательство почтения, которое я к Вам питаю, уверенный, что не ошибся в выборе. Ибо Ваша Милость, которая в самом прекрасном цвете своей юности обращает все усилия, с великою для себя похвалою, на изящную словесность, увидев красоту этого плода — латинянина по рождению, переодетого учтивым умом в наше наречие, — получит от него величайшее удовольствие и не презрит чувств того, кто Вам его посвящает. И я, уверенный в этом, буду также вполне утешен тем, что таким способом доставлю немалую пользу многим живым умам, которые будут читать этот труд тем охотнее, что увидят, что он отмечен именем Вашей Милости, коего достаточно, дабы наделить доверием и доброй славой все выдающееся, что может выйти из рук людей искусных.

На сем заканчивая, почтительно целую руки Вашей Милости и прошу для Вас у нашего Господа непрестанного умножения самых желанных отрад.

Пока я приводил в порядок и расставлял разные писания моего монсиньора, в руки мне попалась эта занятная история, которую я отложил в сторону и прочел потом с величайшей отрадой. Принимая во внимание богатую назидательность, в ней заключенную, я рассудил, что хорошо было бы издать ее в свет на общую пользу, тем более что сам сочинитель во вступлении, исполненном обширной учености, утверждает, что написал сию историю с этой целью, так что я настоятельно просил о том монсиньора, который сказал мне, чтобы я поступил с нею, как мне угодно, затем что он мне ее дарит, и прибавил, что, хотя предмет, который в ней трактуется, кажется пустым, все же она будет весьма полезна тому, кто ее прочтет и внимательно обдумает, и для того ее и написал этот Латробио, католик и человек набожный, чему свидетелями многие другие особы, доныне живые.

Сего ради, благосклонные читатели, по великой любви, которую я питаю к ближнему, я решил выпустить эту историю в свет и призываю вас ее прочесть, уверяя, что, помимо удовольствия, которое вы вкусите за этим чтением, вы извлечете из нее такую пользу, что останетесь весьма довольны. Читайте ее, и особливо вступление вместе с двадцать пятой главой. Да будет Бог к вам милостив.

Нет никакого сомнения, что люди, лишенные благоразумия, не только несведущи и дурны, но и могут называться мертвыми[22], ибо благоразумность есть жизнь человека, которая им движет и подает ему духа, чтобы ступать и действовать, как подобает человеку. Поэтому мы видим, что благоразумные люди умеют весьма хорошо управлять и самими собой, и другими, с великой осмотрительностью оберегаться преград, ловушек и помех сего злосчастного мира и весьма хорошо защищать и охранять себя среди штормов и скал сего бурливого моря; этого не видно в неблагоразумных, коих, словно смрадные трупы, непрестанно клюет всякий оголодавший стервятник, ищущий чем наесться. Хотя все подтвердят, что слова мои — сущая правда, однако весьма немного таких, кто потрудился бы стяжать столь драгоценное и необходимое свойство, как благоразумие, и кто подлинно бы сделался благоразумным. Это происходит с большой частью людей оттого, что они, если только едят, пьют и веселятся, ни о чем другом не заботятся; с другой же частью оттого, что им не по нраву трудиться; а с иными оттого, что, родившись с золотой шерстью[23], думают, что они на вершине совершенства и без того знают больше, чем нужно. Есть еще иные, которые, оттого что шатались по миру и оставляли деньги в харчевнях, мнят себя способными на любое великое начинание. Скажу еще, что находятся такие, которые, читая книги политических писателей, как то: «Республику» Патрицио[24], Тулузца[25] и им подобных, думают, что выучились настолько, что заслужили зваться великими разумниками, и что им можно доверить любое важное дело по какой угодно части; они находят пустоголовыми королей, князей и тех, кто правит миром, а послушать их рассуждения — считают себя великими Ликургами, Солонами и Прометеями[26].

Этим-то дымом[27] помрачился однажды мозг философа Формиона[28], которого, конечно, можно было числить среди мудрецов, однако он имел дерзость держать речь с кафедры в присутствии Ганнибала карфагенянина и трактовать о военном искусстве, давая наставления, как строить войско, как нападать, как защищаться, как разбивать лагерь и занимать крепости. От этого рассмеялся разумный и доблестный полководец; когда же царь Антиох[29] спросил его, как ему кажется Формион, он отвечал, что знавал много помешанных, но никогда — помешанного так сильно, чтобы осмелиться трактовать подобный предмет в присутствии Ганнибала карфагенянина. Этим он хотел сказать, что Формион мог считаться человеком, смыслящим в военном деле, при ком-нибудь другом, но никак не при нем, бывавшем в столь великих делах, затем что практика весьма отлична от теории и что разумный солдат — не тот, что по книгам только учился воинскому ремеслу, но скорее тот, что сражался в разных битвах. Я же хочу сказать этим примером, что для того, чтобы стяжать благоразумие и быть человеком, нужно нечто иное, чем читать книги политических писателей, — как, например, чтобы быть хорошим архитектором, требуется нечто иное, чем чтение книг об архитектуре, из коих, как можно видеть, многие нынешние научаются делать какие-то свои модели, которые в конце концов оказываются вроде рецептов ярмарочного шарлатана[30], на практике никогда не действующих. Благоразумие людское (не говорим о том, которое внушаемо и даруемо Богом) порождается, как пишут философы, собственными его отцом и матерью, то есть навыком и памятью[31], когда эти двое сочетаются на ложе здравого суждения. Под навыком понимается житейская опытность, то есть умение вести дела и, как говорится, сунуть руки в тесто. Под памятью понимается знание былых событий[32], многочисленных и разных примеров, исходов дел, веденных ранее другими, и умение извлекать из сего плоды. Навык, который мы назовем теперь опытностью, имеет великую важность в обретении благоразумия; поэтому Цицерон в первой книге «Об ораторе» говорит, что эта опытность имеет величайшее достоинство и превосходит предписания и мнения всех лучших наставников и мудрецов[33]. Кроме того, Плиний в двадцать шестой книге «Естественной истории» ясно говорит, что это наставница во всех делах[34], а в разделе семнадцатом — что ей следует доверять предпочтительно[35]. От нее многое ставит в зависимость и Аристотель в последней главе десятой книги «Этики», говоря, что всякому, кто желает быть мудрым и понимающим, необходима опытность[36], имея в виду, что без нее человек не сделает ничего доброго. И тот же Цицерон в первой книге «Обязанностей» прямо сказал, что ни врачи, ни полководцы, ни ораторы, хотя бы сполна постигли предписания своей науки, не совершат ничего достойного без навыка и упражнения[37], то есть без опытности.

Память, матерь благоразумия, то есть знание былых событий, имеет не меньшую важность, чем навык[38], и тому, кто хочет ее найти, следует знать, что она живет в покоях, столь богатых и пышных, какие только можно вообразить: проще говоря, в истории. Кто примется за изучение истории, сполна известится о приключившемся с другими, благодаря чему люди отменно выучиваются управлению и собой, и другими, как уже сказано. Цицерон в речи «В защиту поэта Архия» говорит, что мы должны быть весьма признательны истории, ибо, если б не она, лежали бы во мраке все примеры[39], из которых мы столь многому научаемся и без которых мы не давали бы нашим действиям подобающего направления. Поэтому он же во второй книге «Об ораторе» говорит, что история есть свет истины и наставница жизни[40]. Плутарх в «Жизни Тимолеонта» оставил нам сочинение прекрасной учености и назидательности, где сказал, что мы должны глядеть в чужую доблесть, словно в яснейшее зеркало, и научаться из нее украшать себя и устраивать или приводить в порядок нашу жизнь[41]. И Тит Ливий в первой книге своей истории оставил нам то же увещевание, говоря, что мы должны глядеть в деяния и примеры других, ибо из них можем отменным образом усвоить наставления и поучения и для наших частных нужд, и для нужд республики; равным образом, что в них увидим худого, того не должно ни исполнять, нижé пробовать[42]. И если чужие приключения и примеры столь нам нужны, дабы стяжать благоразумие, надлежит о них памятовать, а с этой целью надобно непрестанно читать истории. Таково было одно из полезнейших наставлений, поданных добрым и мудрым императором Василием сыну его Льву, который потом наследовал ему на престоле и получил прозвание Философа[43]. Эти наставления, или увещевания (как он их озаглавил), разделены на 66 глав, и в 56-й он говорит так:

«Изучай и читай истории древних, ибо там без труда найдешь то, что другие собрали долгим трудом, почерпнешь и познаешь и доблести добрых людей, и пороки дурных, различные перемены сей человеческой жизни, неустойчивость этого мира и стремительные падения империй, и чтобы сказать одним словом, — узришь наказания дурных дел и воздаяния добрым, остерегаясь первых, чтобы не впасть тебе в руки Божественного правосудия, и держась последних, дабы получить заслуженное воздаяние»[44].

Так написал этот прославленный император, увещевая своего сына читать истории и показывая ему цель и образ действий, какого должно держаться, чтобы извлечь плоды. Вот каковы отец и мать благоразумия, которые, как я сказал, порождают оное, сойдясь на ложе здравого суждения: я понимаю под этим, что они производят истинное и совершенное благоразумие, когда объединяются в сердце человека рассудительного, который, умея судить о добре и зле и различать между добрым и дурным действием, умеет весьма хорошо извлекать плоды и наставления как из опытности, так и из истории и благодаря этому делаться весьма благоразумным. Дайте прочесть все истории мира человеку, не имеющему рассудительности, и заставьте его улаживать какое угодно дело: он во всем будет таков, каким родился. Тому, кто хочет стяжать благоразумие, необходимо иметь хоть какой-то рассудок, хотя бы еще не совершенный, ибо он усовершенствует его, применяя к делу.

Хотя я сказал, что для стяжания мудрости необходимы опытность и история в их сопряжении, однако не намеревался отнять собственное достоинство и плодотворность у истории, которая и одна может служить обретению этой добродетели. То правда, что если одна с другой соединяется, они рождают совершенное благоразумие; но правда и то, что с помощью одной истории можно сделаться достаточно благоразумным хотя бы для собственных потребностей. Подобное мы видим на примере курицы: если потопчет ее петух, она снесет отменное яйцо, но если нет у ней петуха в распоряжении, она со всем тем не прекращает нести яйца в достаточном количестве и весьма питательные, лишь бы была сыта. Так и история, если ее сопровождает навык, производит совершенное благоразумие, но и в отсутствие этого спутника не теряет своей плодотворности для того, кто будет читать ее часто и сумеет рассудительно взирать на события, в ней отмеченные.

Поэтому многие мудро предпочитают ее навыку и вследствие сего призывают всех к ее чтению. По этой причине и отец нынешних политических писателей, Корнелий Тацит, в четвертой книге «Анналов» прямо говорит, что история полезней, потому что большинство учится на чужих примерах и приключениях[45]. Если бы без навыка нельзя было приобрести благоразумие, благоразумны были бы весьма немногие: я докажу это двумя неопровержимыми доводами. Первый: навык не оказывает положительного действия иначе как с возрастом. Поэтому говорит Овидий в шестой книге «Метаморфоз»: Seris venit usus ab annis[46]. Я хочу сказать, много надобно времени тому, кто хочет получить пользу от навыка, ибо надлежит долго заниматься разными делами. Поэтому и говорит пословица, что благоразумие живет только со стариками: так, мы видим, что врачи (от которых требуется много практики вкупе с ученостью) хороши, когда состарятся, ибо опыты у них были разнообразные и несметные. В согласии с этой истиной тот, кому удастся достичь крайних пределов длительного навыка, сможет считать себя счастливцем, но добираются до сих пределов весьма немногие, особенно сейчас, когда люди живут столь беспорядочно. Поэтому мудрый Солон, как сообщает Лаэрций в его жизнеописании, говорил, что старится в усердном учении[47], желая показать, что, будучи наконец способен пользоваться плодами трудов, посвященных учению, он уже недалеко от смерти; итак, от навыка немногие могут добиться помощи.

Второй довод: навык живет с весьма немногими; я хочу сказать, лишь весьма немногие имеют случай употребить себя в делах и испытать себя в мирских занятиях, как это явственно видно, так что лишь немногие могут извлечь благоразумие из навыка и опытности. О, сколь много отменных дарований, остающихся в пренебрежении и без употребления, проводят годы, живя на шарлеманер[48], как говорит пословица, а будь они употреблены в делах теми, кому надлежит вести оные, были бы и они в числе людей благоразумных, и у государей, возможно, их предприятия шли бы лучше. Но терпение — так все идет в свете и будет идти до его скончания.

Помню, читал я об одном знатном господине, жившем в Германии, который, хотя и был благородного духа, за всем тем избегал волнений больше, чем следовало, ибо некие честолюбивые и своекорыстные льстецы внушили, что лучше ему заботиться о телесном здоровье: по этой причине он уступил другим управлять не только его подданными, но и им самим (нельзя вообразить в государе ничего более неподобающего и губительного для его репутации и влияния). У этого господина был конюх родом из другой области, к которому он по добродушию своему питал большую приязнь, хотя подобный человек и не заслуживал такой великой милости. Тот, видя, что ему так благоволят, решил и хозяйские дела кругло обделывать, и себя не обидеть, и если мог куда запустить руки, то уж не пренебрегал. Среди прочего он наполнил конюшни господина чужеземными лошадьми, много худшими, чем его собственной породы кони, лучшие в Германии, и им одним давал объездку, так что этот государь другими лошадьми и не пользовался; и так как их обильно кормили, усердно чистили скребницей и холили, они выглядели лучшими в свете и казались таковыми тем более, что слуга с лукавым намерением допускал на конюшню несколько лошадей местной породы, но из самых немощных и тощих, которые в сравнении с его лошадьми выглядели сущими ослами. Добрый господин был в высшей степени доволен, полагая, что его любимец весьма ему предан и в службе усерден; а если иной раз эти его кони (чистопородность коих заключалась в добром корме), стоило на них сесть, падали или по меньшей мере упрямились, конюх тотчас их оправдывал, говоря, что это вышло из-за скверной узды, или по вине кузнеца, или по иной причине. И государь, весьма его любивший, верил ему во всем, ибо не входил в дела, как следовало бы.

Случилось однажды, что император по причине одной свадьбы созвал всех князей Германии ко двору; собрался туда и этот господин, а с собою повел коней самых вышколенных и отборных, какие были у его конюха, надеясь получить награду на предстоящих турнирах. Вышло, однако, наоборот, ибо на каждом турнире он неизменно оказывался побежденным и обесславленным. Тогда-то он догадался, хоть и поздно, что в его любимце больше корысти, чем верности, и решил приискать другого на эту должность. Когда же он сетовал на свое несчастие в беседе с другим князем, своим другом и родичем, тот сказал ему следующее:

— Воистину, я был изумлен, видя, что ваше превосходительство появляется на турнирах с подобными конями, пренебрегая лошадьми вашей породы, как-никак лучшими в Германии, и именно подумал, что это плутня вашего конюха. Синьор, если вы велите хорошо кормить ваших коней и упражнять в манеже, будьте уверены, что они вам отменно послужат.

Нет никакого сомнения, что ваши кони, пренебрегаемые и неупотребляемые в дело, казались вам хуже этих чужеземных, но, если впредь вы станете ими пользоваться, они окажутся несравненно прекрасны и много лучше этих. Напомню вам, синьор, что как при выборе поверенных и слуг не следует полагаться на чужой вкус, но только на ваш собственный, ибо им предстоит зависеть от вас, а не от кого другого, так надлежит вам выбирать и коней для вашей конюшни. И как, если вы хотите хороших поверенных и слуг, вам следует упражнять их и употреблять в делах, так надлежит упражнять и коней. Если же сделаете, как я говорю, впредь не будете сносить таких попреков при этом дворе, где порицали вас все эти князья и сам император. И хотя все понимали, что эта великая неудача выпала вам на турнирах по вине лошадей, однако никто не мог оправдать вас в том, как мало рассудительности вы показали, употребляя подобных коней.

Князь послушался дружеского совета и, отставив своекорыстного конюха, подыскал себе другого, верного и хорошего, который держал вышколенных коней местной породы, так что впредь на турнирах и на войне князь неизменно пожинал величайшие почести.

Эта история, хотя несколько отклонила нас от нашего рассуждения, со всем тем может послужить примером и принести пользу многим, кто, может статься, схож с этим князем. Итак, поскольку из приведенных доводов следует, что немногие могут стяжать благоразумие из навыка, так как немногие заняты в делах, уместно будет привлечь историю, столь богатую и плодоносную.

Не хочу умолчать здесь о том, что рассказывает Антонио Палермец[49] в книге о речах и делах мудрого Альфонсо, короля Неаполитанского. Этот государь говаривал, что исторические книги суть лучшие советники, каких можно обрести; и он был прав, ибо они показывают события в нагой истине и прямодушно, без всякой лести[50], каковой порок столь свойствен советникам государя. Поэтому каждый должен постоянно читать сочинения историков, и если он государь, особливо читать истории самых знаменитых и благополучных государей, а если частный человек — те истории, из которых он может извлечь пользу для себя самого, и так надлежит поступать в каждом занятии, гражданском ли, военном ли или домашнем. Видя эту потребность в истории, даже необходимость ее, я всегда желал по человеколюбию подать некую помощь ближнему в этом отношении. И хотя почти никакой не остается мне возможности, ибо дарования более счастливые сполна удовлетворили эту потребность, я все-таки рассудил за лучшее и самому что-нибудь сделать. Итак, когда стал мне известен правдивый и достоверный рассказ о жизни одного животного, способный подать пример и наставление многим, я решил, навив основу и выткав ткань, написать прекрасную историю, в надежде, что она когда-нибудь да окажется издана в свет неким благожелателем на общую пользу и что все, или большинство, прочтут ее с охотою, привлеченные удовольствием, получаемым от ее чтения. Я не хочу сам издавать ее в свет по двум причинам: во-первых, так как следует дать ей время созреть, во-вторых, чтобы мне не получать раны от ядовитых языков, которые бы облаивали меня и без всякой причины.

Мом[51], судья и критик дел, свершаемых богами, видя, что не может ничем попрекнуть Венеру по безупречной ее красоте, решил по крайности придраться к чему-нибудь в ее сандалиях или туфлях. О, сколько и в наши времена находится Момов, желающих во что бы то ни стало критиковать чужие дела, будь те хороши или плохи: им хоть бы как-то уязвить, тогда они вполне утешены. Я знаю, иные мне скажут, что я сумасшедший, коли хочу писать и тратить труды на такой низкий лад. Таким я скажу, что лучшие писатели мира не гнушались обращать перо на предметы и более низкие. Гомер как-никак писал о битве мух, Вергилий восхвалял пчел и осу, Фаворин, славный философ, славил четырехдневную лихорадку, Лукиан превозносил ремесло парасита, Плутарх написал диалог о Грилле, Апулей с важностью вел речь об осле[52], и несметное множество искусных мужей занималось подобными предметами, так что вздумай я перечислить всех, это затянулось бы слишком надолго.

Другие осудят во мне безумие еще большее, ибо я верю, что смогу убедить иных, что животные имеют дар речи и беседуют меж собой: этих я сам осужу как невежд, ибо они не знают, что природа дала всем животным свой инстинкт и свою речь, необходимую для сохранения их бытия. Что они беседуют друг с другом, не значит, что они образуют слова, подобно людям, хотя наш Бердинарно Менадичи[53] пишет, что как среди людей находятся такие, кто говорит по-звериному, так и среди зверей могут обретаться такие, что говорят по-человечески, как мы наблюдаем в сороках, попугаях и тому подобных. У зверей говорить — значит извещать доступным им способом, изъясняя свои понятия различными телодвижениями и звуками[54]. Отделенные разумения[55], каковы, например, демоны, хотя и не могут образовывать слова за неимением языка, тем не менее понимают друг друга и изъясняют свои понятия, и если бы мы захотели описать их совет или разговор, по необходимости обратились бы к человеческим словам, так что, если в нижеследующей истории выведены звери, разговаривающие как люди, это не оттого, что они в самом деле так разговаривают, но ради того, чтобы изложить их понятия.

Я ничуть не сомневаюсь, что найдутся и еще другие — к несчастью, взыскательные, — которые станут поносить меня за то, что я-де пожелал поставить зверей в пример людям, словно у нас нет несметных книг, полных примерами славнейших особ, из которых можно выбрать превосходные наставления. Таким я отвечу, что в этом ничуть не погрешил, ибо даже мудрейший Соломон в своих «Притчах» ставит в пример муравья (как написано в главе шестой), говоря так: «Пойди к муравью, о нерадивый и никчемный, и хорошо рассмотри пути его», то есть его образ действия, «и научись от него мудрости»[56]. А в последней главе он ставит в пример других крохотных животных, говоря, что хотя они малейшие на земле, но мудрее мудрых, и перечисляет муравья, зайца, саранчу и тарантула. К этим он прибавляет еще трех, что ходят благопоспешно, и называет льва, петуха и барана[57].

Многие сетуют, что люди в сем свете подвержены множеству опасностей от разных зверей, обыкновенно им вредящих; таким я скажу, что сетованья их неосновательны. Прежде всего, они должны знать, что таким образом пожелал Господь Бог напомнить нам о гнусности греха, из-за которого человек приходит в такое состояние, что против него ополчаются даже звери, чего не случилось бы, не будь допущен грех. Далее, пусть примут в рассуждение, что звери могут приносить им больше пользы, чем вреда, ибо могут служить для них примером многочисленных достоинств (если только те захотят ему внять). Разве не научаемся мы мудрости от змеи[58], животного столь вредоносного и ядовитого? Надо уметь извлекать пользу из вещей и знать несомнительно, что все животные сотворены на службу человеку, так или иначе, для тела или души. Думаю, достаточно сказано этим Момам в ответ, если только он нужен.

Пусть же, если эта история когда-нибудь выйдет в свет, никто не уклоняется прочесть ее, хотя она и кажется басней, ибо даже из басен научаются доброй жизни, и первые мудрецы учили философии, в особенности нравственной, под покровом басни. Многие сделались бы счастливы, читай они скорее Эзопа, чем некоторые книги. Кроме того, предупредим их, чтобы читали эту историю внимательно, примечая мораль, в ней заключенную, а не занимались ею для препровождения времени, как делают многие, впустую тратя время и труды. Как врачи, желая исцелить недуг, изучают книги древних, откуда почерпают способы его лечения, так и тот, кто желает исцелить недуг души, должен изучать истории и почерпать в них лекарства, сообразные его нуждам. И с тем же расположением духа он должен читать эту историю, в которой, несомненно, обретет много важных наставлений.

Сардиния — остров с титулом королевства, расположенный в Средиземном море в том заливе, что зовется Львиным морем[59]; она прилегает к Италии против Тосканы и не очень далеко от Африки; имеет 570 миль в окружности и заключает в себе многие города, замки и виллы; по праву наследования она, как и Сицилия, находится под властью могущественнейшего короля Испании. У южной ее части, напротив Кастелло Арагонезе[60] и Вилла ди Кьеза[61], где пизанцы, покуда были там господами[62], разрабатывали богатые серебряные рудники, лежит островок, в древности звавшийся Дибутой, а теперь называющийся Ослиным[63], из-за породы ослов, которая здесь встречается: эти ослы — лучшие в мире, как по крепости, так и по послушности.

Эти животные роста среднего, хорошо сложены, и многие из них обнаруживают благороднейшую красоту, имея масть, похожую на черный бархат, с волосом довольно длинным, тонким и вьющимся, что придает им великую прелесть. И хотя ослы вообще по душевной природе трусливы, смирны и грубы, что происходит оттого, что сердце у них большое и толстое, а желчи нет[64], эти, однако же, храбры и сообразительны, что происходит как от свойства воздуха, сохраняющего тепло, так и оттого, что они кормятся травой, что зовется лютик, для человека ядовитой: кто ее поест, умирает смеясь. Отсюда выражение risus sardonicus[65], употребляемое, когда хотят указать на смех притворный. Но ослам лютик ничуть не вредит и даже, нагревая кровь, рождает в них благородный дух, так что они весьма резвы и смышлены и кажутся наделёнными разумом. Потому сих ослов, ввиду такой доброй породы, подыскивают и развозят едва не по всему свету, и являются в эти края разные купцы, прикладывающие величайшее усердие, чтобы их добыть.

Прибыл на Сардинию по своим делам один флорентинский купец, имевший поручение от приятеля, знатной особы зрелого возраста и мирного нрава, купить одного из местных ослов, какой покрасивее, для службы по его надобностям, ибо тому приходилось часто ездить на свою виллу. Купец прибыл на островок выбрать одного на свой вкус; он выказал в этом должное усердие и, много торговавшись, наконец уговорился с одним посредником, который обещал потрафить, да еще и за небольшую цену, если прибавит ему от своих щедрот, а без сего не достичь ему желанной цели. Этот человек пошел к своему знакомцу, у которого был осел, хороший и красивый, хотя еще не вошедший в возраст, и убеждал его продать осла флорентинцу; тот согласился, и они пошли на выгон поглядеть на осла; купец был весьма им доволен и согласился в цене, с тем чтобы заутра тот привел ему осла в Кастелло Арагонезе.

Когда они условились, продавец пошел на выгон и привел осленка в дом, где почистил его пучком соломы и дал ему немного отрубей на ужин, чтобы назавтра он глядел красавцем. Мать его приметила эту необычную ласковость и догадалась, что предстоит ей разлучиться с любимым сыном: это причинило ей немалую горесть, как обыкновенно случается с нежно любящими, и в особенности с ослами. Однако, принимая в рассуждение, что избежать этого нет никакого средства и что, возможно, для сына ее готовится некая добрая участь, она утешалась сколько могла. Уняв горестный плач, она предупредила его о сей жестокой разлуке, уверив, что поутру сведут его на рынок для заключения сделки. Удрученный дурной вестью, он досадовал, от негодования не хотел кончить ужин и принялся сетовать, ревя вполголоса. Тогда мать выбранила его, говоря, что от этого будет только хуже и что он ума лишился, коли хочет потерять нынешнее благо от страха перед грядущим злом, и прибавляя, чтобы живо отужинал — он-де выгадает от этих отрубей, ибо будет лучше выглядеть перед покупателем, который, видя его пригожество, выше его оценит.

— По этой причине, — сказала она, — я хочу, сын мой, оказать тебе любезность, которая тебе полюбится.

В ту пору она вскармливала ослицу, свою дочь, и была полна молока. Потому она приложилась ртом к своим сосцам и потянула из них, а потом, прыснув молоком на сына, несколько раз смочила ему все тело и принялась его всего вылизывать, так что он залоснился, как ясное зеркало. Таково свойство ослиного молока, которое очищает и красит тело, как ничто другое; поэтому Поппея, столь любезная Нерону, обыкновенно принимала ванны из этого молока, так как не нашла ничего другого, что придавало бы такую нежность и красу ее плоти[66].

Дочь ее, сосунок, узрела такую забаву, и та совсем не пришлась ей по нраву, ибо у нее на глазах убывала обычная ее пища. Посему она принялась безудержно плакать, безмерно пеняя матери и называя ее жестокой и даже безумной, затем что она распускала молоко подобным образом, мать же унимала ее, говоря так:

— Дочь моя, не сердись, ибо я поступаю так во благо твоему брату, которому я по природе обязана пособлять в его нуждах даже во вред тебе. Это я творю не от безумия, но оттого, что предстоит ему отправиться на рынок за своей судьбою, вот я и решила его приукрасить на такой лад, дабы он приглянулся какому-нибудь купцу, который, видя, как он чистенек и мил, им бы пленился, купил его и содержал с любовью; ибо весьма часто люди, а тем паче важные, смотрят больше на красоту животных, которые должны им служить, чем на их добрые свойства. Потому, так как это последняя ласка, какую я окажу твоему брату и моему сыну, я хочу проделать это с отменным тщанием, а ты должна быть сим довольна, ибо требует этого честь нашего дома.

Затем, оборотясь к сыну, она сказала, что недовольна сделанным, ибо этого мало, но хочет еще дать ему кое-какие наставления для его блага, и просила слушать внимательно.

— Милый мой сын, печаль, которую я чувствую из-за предстоящей нам разлуки, происходит не только оттого, что я лишусь любезного твоего присутствия, но преимущественно от моего великого опасения, как бы тебе, покидающему родной дом таким юным, без учености и без всякой опытности в мирских делах, не выпала какая-нибудь злая доля. Будь я уверена, что ты окажешься удачлив, нимало бы не огорчалась, ибо мы, ослиная порода, не для того вскармливаем сыновей, чтоб держать их при себе, твердо зная, что рождаем их на службу людям. Поэтому материнская любовь обязывает меня дать тебе, прежде чем отправишься в путь, некоторые наставления для твоего благополучия: с ними ты сумеешь вести себя так, чтобы это приносило тебе пользу, а твоему роду — честь, так что прошу, выслушай меня внимательно и накрепко запечатлей в скудном твоем мозгу все, что я скажу.

Первым делом увещеваю тебя с великой осмотрительностью и тщанием блюсти и лелеять телесное здравие и крепость, без которых ты худо будешь выглядеть и сделаешься вскоре снедью для воронов, к величайшему бесчестью для нашего рода. Животные, а особенно ослы, судьбою определенные к службе, настолько ценятся, насколько они здоровы, крепки и способны к работе: посему их кормят и держат в дому хозяева, которые бы в ином случае их ободрали и бросили на жертву стервятникам. Поэтому, сын мой, будь в этом отношении весьма прилежен. Знай, что мы, ослы, будучи сложения весьма холодного[67], сильно страдаем от холода, отчего делаемся вялы, и доходит даже до обильного истечения слизи. Поэтому, если выведут тебя пастись, всегда выбирай места посветлее, где пригревает солнышко, а если будешь в хлеву, довольствуйся местом, какое тебе отведут, ибо оно обыкновенно там, куда сгребают навоз другого скота. Хоть оно и кажется бесчестным, однако ж в том нет важности, зато это место всего теплее; где дело идет о телесном здоровье, нужды нет щепетильничать насчет чести, ибо это — прямое мулово тупоумие. Так вышло с одним мулом, нашим родственником, который важничал, говоря, что происходит от конской породы, и никак не желал носить ослиного седлеца, боясь бесчестья. Потому он неистово лягался, отчего хозяин однажды так отделал его палкой, что совсем искалечил, и тот впредь уж не был мулом ни под седло, ни под вьюк. Лучше бы ему быть здоровым ослом, чем запаленным конем. Когда придет зима с ее холодами, будь доволен тем, что хозяин много тобой пользуется, дабы упражнение тебя согревало, а коли не употребят тебя ни в которой службе, не забывай упражняться, бегая, скача и часто кувыркаясь, если же будешь привязан к яслям, не прекращай двигаться, лягая воздух. Мы, ослы, подвержены ослиному недугу, именно ветру, что пучит нам брюхо и навлекает на нашу жизнь величайшую опасность. Поэтому попекись изгонять и выметывать его частым пердежом, и чем дольше и обширнее он будет, тем для тебя лучше; и не оглядывайся в этом ни на кого, ибо было бы великим безрассудством рисковать жизнью, лишь бы не доставить кому-нибудь неудовольствия. И знай за верное, что, пуская голубей или нет, ты всегда будешь считаться ослом, так что занимайся своим делом, не печалясь о других.

По этому поводу я хочу тебе объявить, что сказывал мой отец, который был отменный осел и повидал свет, прежде чем был приведен сюда, чтобы произвести прекрасное потомство. Он говорил, что был когда-то у него хозяин, кормивший его ячменем, чтобы у него были крепкие бока и много силы носить тяжести. А как эта пища весьма холодная, она порождала в нем обильные ветры, так что ему часто приходилось пускать пердень больше головы. Его хозяина это веселило: мой отец, однажды застав его беседу с другом, слышал слова хозяина, что у него не было доныне осла лучше этого, в доказательство чему тот представлял, что ослиный пердеж есть лучший признак добрых его качеств, затем что пердеть — свойство природное, а какие животные ведут себя сообразно своей природе, те отменно хороши. Посему не бойся, что кто-нибудь тебя попрекнет, когда будешь поступать в согласии со своей природой.

Кроме того, мы подвержены еще одной тяжелейшей немощи, именно: мозг наш весьма холоден, каплет почти непрестанно некая вязкая и холодная влага, которая спускается главным образом в суставы, производя отеки, весьма тягостные, особенно в ногах, и портит копыта, так что мы слабеем и ходим с трудом, а если она делается обильной, скапливается поверх легких[68] и душит нас, приводя внезапную смерть. Чтобы уберечься от такого недуга, надобно быть умеренну, воздерживаться от тучного корма и питаться сушью, какова солома, жнивьё, верхушки хвороста, а особенно тополевые веточки, весьма вкусные. И хотя бы какие-нибудь вороны из тех, что каркают по всякому поводу, насмехались над твоим обычаем кормиться, почитая тебя невежественной и подлой скотиной, оттого что, располагая пищей нежнее и сочнее, ты ухватываешься за такую, — оставь им каркать сколько угодно, не уважая спесивого их нрава, и знай береги свое здоровье.

Не поступай, как тот бестолковый козел, который, когда пригласили его на пышный пир, где было полно всякой снеди из большого птичника, обокраденного одной лукавой лисой, не ел ничего, кроме зелени: из-за этого над ним смеялись другие звери, его сотрапезники, говоря, что хотя у него прекрасная борода и вид внушительный, однако пища его ясно показывает в нем подлого горца. От этих насмешек он так осерчал и разгневался, что хотя для таких изысканных яств не имел ни зубов, ни вкуса, однако же захотел их отведать, дабы показать, что столь же знатен, сколь рогат. Дело зашло так далеко, что он твердо решился впредь выказывать свою благородную природу, питаясь мясом, рыбой и другими тонкими яствами, отчего в самое короткое время исхудал, исчах и плачевным образом скончался, ибо пожелал перечить своей природе, позволив жалкому дыму себя ослепить к столь великому ущербу для здоровья и жизни.

Далее, мы, ослиная порода, обычно страдаем от болезни, которая у наших врачей зовется предсердной немочью; что она такое, я не умею тебе удовлетворительно сказать, а того довольно, что от нее иной раз падают без чувств, а многие и умирают внезапно. Лекарство от нее — известные сердечные злаки, каковы чертополох, ежевика, крапива и репейник; поэтому у ослов в обыкновении, когда они на пастбище, употреблять их как салат на закуску и даже, словно как запеканку, — на заедки. Я тебя и прежде учила этим сердечным снадобьям, так что не забывай вести себя в сем случае, как подобает ослу, сколько бы ни потешалась над тобой какая-нибудь сорока: знай помогай себе, и если хочешь сохранять силу, согревай в себе дух и кровь, не ленись набивать рот травою, которую мы в этом краю вкушаем на великую себе утеху.

Заметь еще, что в нашей шкуре — она ведь нежнее, чем другим кажется, — почти непрестанно заводится что-то такое, от чего донимает нас назойливый зуд. Лекарство от великого сего неудобства — то же, которым люди пользуются для сбережения меховых накидок, чтобы червь не точил меха и не было проплешин, именно почаще выколачивать палкой. А чтобы наши хозяева применяли к нам это лекарство, надобно быть строптивым и не повиноваться их воле, ибо в этом случае они обращаются к палкам и подают нам величайшее облегчение. Многие думают, что мы злонравны, когда иной раз заупрямимся, но это не так, ибо тут прямая необходимость: мы ведь не знаем иных способов известить хозяина о нашей нужде. Кроме того, знай, что у ослов есть льгота часто кататься по земле, особенно когда натрет им холку. Еще одно у них преимущество — не носить узды во рту, чтобы можно было на пути получать какое-никакое облегчение, запустив зубы во что-нибудь вкусное; потому не позволяй себя взнуздать, шуми вовсю — тогда хозяева удовольствуются одним недоуздком. Следи же за тем, чтобы не потерять этих льгот.

— Сынок, всего, что я сказала тебе до этой минуты, мало, хотя тебе, возможно, и кажется, что слишком много, затем что молодежь неохотно слушает советы и наставления старших; наберись терпения, ибо мне остается сказать тебе самое главное, что всего важней для твоего благополучия. Будь у меня больше времени, я бы без остатка его потратила, чтобы помочь тебе в этом. Я не как те слишком сердобольные матери, что воспитывают сыновей распущенными и привычными к злу; мне мало видеть в тебе телесное здоровье и крепость, я хочу, чтобы ты прежде всего был благовоспитан, так как без доброго воспитания телесное здоровье не так ценится, более того, многие его ни во что не поставят. А как материнская любовь понуждает меня давать тебе добрые уроки и советы для твоего блага, будь любезен слушать внимательно и сохранить в сердце все, что я скажу.

Прежде всего увещеваю тебя разуметь, что ты осел, и неотступно с этим сообразоваться; остерегайся возгордиться от какой-нибудь сумасбродной и тщеславной мысли, уверившись, что ты не таков, каким природа тебя сотворила, ибо непременно наделаешь беды и рухнешь туда, откуда выхода не сыщешь. Так приключилось с одним ослом, нашим родственником, о чьем несчастье мой отец часто говаривал со слезами на глазах, ибо был его двоюродным братом и любил его сердечно.

Тот служил доброму селянину, отправлявшему его пастись в обществе прочей своей скотинки вместе с храбрым сторожевым псом, что сражался не раз против голодного волка и выходил из сражения со славной победой. Однажды, покамест осел отдыхал под древесной сенью для лучшего пищеварения, начала будоражить его мозги некая дымная причуда, и он повел сам с собою такие рассуждения. Он говорил: «Если пес, не такой рослый, как я, и не такой сильный, чтобы носить и четверть того веса, какой я обыкновенно ношу, сражается с волком и одолевает, отчего не предположить, что и я его одолею и убью? Воистину, я низко ценю свои силы; не хочу, чтобы и впредь было так. И тело, и силы мои больше, чем у пса, так что, воротись волк, я ему покажу, кто я таков и что теперь ему иметь дело уж не с собаками». И, поднявшись с этой суетной мыслью, принялся пердеть и реветь, будто уже убил волка. А тот, будучи неподалеку, заслышал его рев и потихоньку приближался к тому месту, где обретался осел, с намерением промыслить себе добрый ужин. Мышь, оказавшаяся поблизости, увидала, как волк направляет-ся к ослу, и, движимая состраданием, видя, что тот один (селянин был дома, с овцами и псом), известила его, что волк идет: пусть убирается, коли хочет спастись. «Как! — отвечал он, — мне бежать — мне, готовому выйти и против тех, кто поболее его? Так пусть приходит: найдется мясо для его зубов». «Я уверена, — возразила мышь, — что слова твои правдивы, хоть и не в твоем смысле: уж верно, он найдет мясо по своим зубам и прекрасно отужинает». Вскоре явился перед ним волк и приветствовал его с великой веселостью, показав свои острые зубы. «Да ты думаешь, — отвечал осел на его приветствие, — задобрить меня своим учтивством? Не бывать по-твоему». С этими словами он крепко пернул полдюжины раз и четырежды скакнул, а потом ринулся прямо на волка, который, лопаясь со смеху, запустил в него острые зубы, в два счета уложил его наземь и начал рвать. На счастье осла, выбежал на шум селянин с собакой, и волк, едва их завидев, тотчас пустился прочь.

Но впредь с ним обходились так дурно, как отродясь не доставалось вьючному ослу; он вечно ходил побитым и умер жалким образом. Вот до чего довело его сумасбродство, а знай он себя и поступай, как подобает ослу, не стряслось бы этой беды. Он прав в том, что у пса нет ни такого тела, ни такой силы, чтобы носить вьюки, затем что природа не к тому его создавала. Ему, однако же, дана большая крепость духа и сердца, так что он может одолеть волка; этим природа не наделила осла, хотя дала ему тело крупнее и выносливее, чтобы таскать вьюки, для каковой службы он и сотворен. Посему не найдется звания более значительного, чтобы почтить нашу знатность, чем звание вьючного животного, ибо оно точно нам подходит[69].

Потому помни всегда, что ты осленок, и не мысли о себе высоко. Может случиться и так, что ласковый хозяин, которому ты будешь назначен в службу, удостоит тебя некоей особой почести, именно велит носить седло для верховой езды или взденет на тебя разукрашенное вьючное седлецо и не будет тебя употреблять в носке кулей и бочонков. Если тебе такое выпадет, берегись, как бы дым честолюбия не ослепил тебя, мешая познавать самого себя и внушая мысль, что ты не осел, хотя бы ты и видел, что другие из твоей породы дурно наряжены и сносят обращение, приличное ослам, и хотя бы сами они, видя, как высоко ты вознесся, оказывали тебе почтение. Потому что если не будешь считать себя тем, что ты есть, то станешь вытворять всякие дерзости и тем раздражишь хозяина, так что он сыграет над тобой какую-нибудь шутку, которая придется тебе не по нраву.

Хочу, кстати, привести тебе пример, который я слышала от доброго старца, моего отца, воистину бывшего одним из мудрейших ослов в свете. О, как бы мне хотелось, чтобы он был жив и поныне! Я уверена, он дал бы тебе много полезных наставлений, как управлять самим собою. Сказывал он, как в древние времена, пока еще звери добивались ученых степеней, одного осла как-то раз навьючили статуей Юпитера, чтобы отвезти ее в некий город[70]. Проходили они первой сельской округой, какая им встретилась, и все тамошние жители при виде изваяния преклоняли колени с величайшим почтением. Осел, видя это коленопреклонение, подумал, что оно воздается его величию; потому, из кожи выпрыгивая от радости, он остановился и не желал идти дальше, воображая себя богом этих людей. Тогда его погонщик, видя таковую его наглость, схватился за суковатую палку и принялся не шутя выколачивать из него пыль, да так ему задал, что едва не сокрушил костей, приговаривая: «Пошла, одурелая скотина, ты ведь не бог, хоть его и тащишь, и почесть эта — не тебе, но тому, кого ты несешь». Тогда этот несчастный понял, что мечта его пошла прахом, он не почесть снискал, а стяжал беду и насмешки, ибо все свистели ему вослед из-за великого его помешательства.

Из сего примера научись, сын мой, не заноситься ни от одной привилегии, какую получишь от хозяина, ибо ты всегда будешь, как все остальные, ослом по природе, хотя бы по счастливому жребию ты лучше наряжался и наслаждался лучшим обращением. Увещеваю тебя еще охотно выслушивать внушения, наставления, предостережения и увещевания и даже попреки от других, в особенности от друзей. Знай, что природа дала нам, ослам, большие уши, чтобы слушать исправно и охотно, и таким образом позаботилась о наших изъянах. Мы ведь изрядно глупы и худо приспособлены рассуждать и находить решения в наших обстоятельствах, а потому должны слушать других и у них научаться.

Говорил мой дядя, зрелый летами и разумом, что животное, которое само знает все, что ему надобно, — наилучшее; которое, само не зная, склоняет слух к чужим наставлениям, — хорошее; но то, которое и не знает, и не желает научиться от других, — дурное животное[71]. Поэтому, сын мой, довольствуйся тем, чтобы слушать других, и знай, что природа оказала нашей немощи отменную милость, именно: среди животных мы самые послушные и легче всего понимаем людей. Поэтому, когда окажешься или на дороге, или в других обстоятельствах при их беседе, навостри уши и слушай прилежно, ибо научишься многим прекрасным вещам, которые тебе потом весьма пригодятся, и узнаешь, как с их помощью управлять самим собой.

Всячески остерегайся также быть прожорой и лакомкой, ибо это — порок, который делает животных ленивыми и ничего не стоящими в работе; более того, он подвергает их жизнь явной опасности, а особенно нашу, ослиную, из-за недуга, к которому мы наклонны, как ты уже усвоил; оттого они еще и делаются всему свету ненавистны, и каждый старается учинить над ними какую-нибудь шутку; наконец, это верное средство погубить и их качества, и почести, и самое жизнь. В этом могут тебе служить примером мыши, которые, будучи лакомками, то так, то этак попадаются в мышеловки; вот послушай о них историю.

— Мыши в древности довольствовались плодами земли, как доныне поступают другие животные, оттого люди и кошки позволяли им жить в мире и покое; когда же, побежденные пороком чревоугодия, они взялись за яства жирные и богатые, тут их и начали гнать и убивать.

Однажды нескольких из них республика отрядила лазутчиками по свету; очутившись в неких богатых кладовых, они забавы ради смазали себе горло кусочком шпика. Это показалось им много лучше плодов земли, и, думая, что глупы же они были до сего часа, они рассудили впредь питаться шпиком, сыром и всяким жирным и масленым, так что вернулись в поля в отменном здравии и раздобревшие. По приходе домой, созвав всеобщий собор мышей для публичного оглашения своего отчета, они имели вид, много отличный от того, в каком уходили. Другие заметили их цветущий облик, и не без великой зависти, а потому прежде всего прочего спросили, где и как им удалось так богато столоваться. Те с готовностью представили весь ход дела, как рассказано. Когда одно животное впадает в заблуждение, оно не довольствуется одиночеством, но усильно тянет за собой остальных: так и они постарались склонить других мышей к тому же, говоря между прочим, что нет безумия вящего, чем упускать великое благо из-за намерения оставаться в природных пределах и идти стезею предков, коим не должно подражать, если имеешь немного проницательности.

Их увещевания почти всякому проникли в сердце; посчитали голоса и приняли нерушимый закон, чтобы всем мышам вкушать также хлеб, политый маслом, и подобную снедь. При подсчете голосов обнаружилась среди мышей одна, и разумом и шкурой седая, которая стала возражать против этого закона, говоря, что хотя добывать масленую снедь, по опыту, который виден в нынешних докладчиках, и кажется лучше, однако следует принять в соображение, что этим нельзя промышлять, не подвергая свою жизнь величайшей опасности. Ибо приходится или красть эту снедь у людей из кладовых, или же принимать у них из рук по доброй их воле. Что до первого решения, тут угроза неминуема, затем что люди, раздраженные этими кражами, возьмутся за кары самые суровые, не щадя их жизни. А что до второго, не видно, как добиться такого успеха, ибо нет таких безумных, чтобы соглашались вышвырнуть приготовленное для себя; а если кто и согласился бы, то сделал это для своей выгоды, именно чтобы таким манером получить удовольствие, играя с мышью шутки, дающие ему от души посмеяться. В подтверждение этому она рассказала такую историю[72].

Был у одного селянина верный сторожевой пес; хозяин жил, как по его состоянию полагалось, так что у пса было не слишком много способов сытно кормиться; он довольствовался теми кусками черствого черного хлеба, какие ему давали, а впрочем, его много ласкали, и он знать не знал, что такое растолстеть. Часто наведывался в деревню господин этого селянина, привозя с собой комнатного пса, из тех, чья должность — вылизывать тарелки и хорошенько умащать себе глотку, о большем не думая. Этот пес ревностно отправлял свою службу и весьма раздобрел, так что все видели в нем любимца семьи, он же этим упивался и мнил себя средь собачества первым разумником, почитая других за ничто. И вот однажды худой пес, видя, в какой тот пребывает холе, ему позавидовал, а потому спросил, где сыскал он такой благой жребий, с мыслью выбиться самому и сделаться ему сотоварищем, если получится.

«Братец мой, — отвечал тот, — мое усердие, мои прекрасные глаза и умение снискать благосклонность привели меня к тому положению, которое ты видишь. Знай, что мой хозяин меж всеми собаками, коих он держит дома для охоты, избрал меня одного, дабы излить свое благоволение. И не один он меня любит, но и все прочие в доме наперебой ласкают меня и дарят лакомым куском. О, если б ты знал, в каком величии я обретаюсь и каково мое благоденствие, ты бы дивился, примись я за сухой хлеб, пусть и белый. Гляди! Уверяю тебя, участь моя такова, что я в силах делать добро другим: коли хочешь проверить, приходи как-нибудь со мной в дом, я разделю с тобой мое благополучие».

«Я буду тебе признателен, — отвечал худой, — прошу, исполни это».

Уговорились: тот взял его в сотоварищи и ввел в дом, и так как он был псом селянина, его впустили, хотя не без затруднений. Это доставило ему случай погрызть кости; но с течением времени он видел, что новый его товарищ непрестанно подвергается разным шуткам, чрез меру тягостным, от которых тамошний люд получал величайшее удовольствие. То привешивали ему на хвост надутый пузырь, полный гороха, отчего он бегал в такой тревоге и страхе, какие только можно вообразить; то надевали на шею шутихи, от великого треска которых бедняк будто память терял; то засовывали голову в мешок, от чего он мало что не ошалевал, натыкаясь на стены. Бросали его в воду, а иной раз чуть не ошпаривали кипятком или опаляли головнею. Словом, играли над ним такие шутки и такие творили обиды, что удивительно, как он жив оставался. А вместо утешения в этих бедствиях, когда спускали охотничьих псов со сворки, тотчас все кидались вслед ему, облаивая, а бывало, что и кусая, ибо не могли снести, что их одноплеменник доведен до такого презрительного состояния по вине чревоугодия.

Когда худой пес увидал эти резвости, тотчас убрался из дома и, рассуждая сам с собою, молвил: «Я дивился людскому безрассудству, что по доброй воле они кидают свою еду этому бездельному и никчемному псу. Теперь я уверен, что они так поступают для своей выгоды и ради повода посмеяться. Со мной такому не бывать, ибо мне честь отрадней глотки и вкуснее хлеб черный и черствый, но в мире и покое, чем политый маслом, но средь такого глумления и огорчения. Пускай его толстеет, сколько ему угодно, я же рад быть худым, но чтоб уважал меня и хозяин, и другие собаки».

Таков был рассказ мудрой мыши, к которому она присовокупила, что надлежит хорошенько размыслить обо всем сказанном и не натворить никаких безрассудств ради чревоугодия — словом, довольствоваться жизнью, какую вели их предки. Весьма немногие стали на ее сторону; ответ ей был таков, что они все-таки намерены следовать первому решению, а не второму и что ничуть не страшатся людского преследования и ловушек, затем что с их проворством и умением укрываться в щелях останутся в безопасности. Недолго, однако же, это им помогало, так как люди изобрели способ ловить их и уничтожать, да и сами они своей ненасытимой жадностью навлекли на себя враждебность кошек, что произошло по такой причине.

Вначале не было вражды между кошками и мышами, как не было ее вообще между зверьми, ведь каждый довольствовался своим и жил сообразно природе, которая снабжает всех сполна. Но когда они перестали довольствоваться своим и один пожелал утянуть у другого, тогда погиб мир между ними, и родились раздоры, и укоренилась вражда, которой конца не будет; так вышло меж кошками и мышами. Кошки, рожденные и вскормленные в людских домах, питались едой, подаваемой людьми, а потому, видя, что мыши норовят завладеть тем, что отведено им, кошкам, ополчились на них, с неизменным усердием преследуя и убивая, как и доныне делают; а не будь мыши лакомками, оставались бы с ними в вечном мире. И люди тоже, видя, что мыши у них воруют и портят, взялись их гонять, в чем иначе бы не стали упражняться, и, хотя те долго спасались проворством и умением спрятаться, наконец сыскался нетрудный способ их ловить, показанный устрицей[73].

Один моряк увидел с корабля, как на морском берегу мышь и краб ведут важный разговор, и насколько мог расслышать, уразумел, что они похваляют устричное мясо: ибо, покамест они беседовали, подплыла устрица и отворилась, чтобы немного развеяться. Тут мышь, уступая своей жадности, без всякого рассуждения и не выспросив у краба, как ее извлечь (в чем он обыкновенно действовал хитростью, ухватив камешек и вставляя его меж краями створок, так что она хотела их сомкнуть и не могла), подбежала к устрице, а как ринулась в нее с открытым ртом, та вмиг захлопнула створки и защемила мыши голову, так что пришел ей плачевный конец. Моряк наблюдал это игрище и, научась из него, смастерил подобную ловушку, со шпиком, сыром или чем-то таким внутри, чтобы мыши, вбегая за ним, оказывались в плену. И как обычно случается, что к изобретенным вещам легко прибавляются улучшения, со временем возникли разные виды этих ловушек. Видя, что мыши такие лакомки, придумали отравлять им еду и так убивать; и это легко удается. Вот так прожорливые мыши, оттого что были лакомливы, распрекрасно нажили на свою голову преследования и от людей, и от котов.

Поэтому, мой осленок, возьми себе это в пример, всячески оберегайся порока чревоугодия, чтобы не ввергнуться ни в какую пагубу, и довольствуйся той едой, какая тебе полагается.

— Позаботься пребывать со всеми в мире, ибо в сем свете нет блага большего, чем мир, и заводи как можно больше друзей, ибо они могут быть полезны, как недруги могут быть вредны; но берегись ложных друзей, ибо они худшие звери на свете. Отнюдь не доверяйся мулам, ибо хотя они наши родственники, однако же дурной природы, и среди них вовек ни одного не обреталось без порока. Когда животное порочно и корыстно, ему нет дела ни до родства, ни до дружеских уз. Пусть не взойдет тебе на ум заводить дружбу с волком; какие бы он ни являл тебе знаки приязни, не доверяйся ему ни в чем, ибо наше племя им всего ненавистнее. Хотя бы какое-то время они выставляли себя друзьями, но представься случай, и они тебе покажут, что они такое; между природными врагами вовек не бывало доброго дружества — держи это наставление на уме среди прочих. Если окажешься в хлеву или на выпасе в обществе лошадей, не забывай оказывать им уважение, в частности уступать пастбище получше и оставлять бóльшую часть корма, ибо они с их честолюбием не потерпят, чтоб ты был им равен, а при их силе дурно с тобой обойдутся. Так приключилось с одним ослом, простосердечным и поступавшим бесхитростно.

Собрались как-то раз лев, осел и лиса и отправились на охоту[74]. Попалась знатная добыча; унесли ее под древесную тень, чтобы условиться на ее счет, ведь вкусы разные, одному по нраву жареное, другому вареное. Лев, как сильнейший, мог распоряжаться остальными и велел ослу делить, а тот, со своим разумением не идя далеко, по-дурацки разделил все на равные части, думая, что так и следует. Лев, притязавший если не на все, то на немногим меньшее, разгневался и, обнажив зубы, объявил такой дележ несправедливым, ибо не подобает ослу равняться со львом. И хотя этот бедняк оправдывался и уступал ему свою долю, это ему не помогло, ибо лев его убил, по-новому распорядившись им самим. Потом он обратился к лисе, веля ей делить; та, уразумев намек и научившись за чужой счет, отдала ему почти все, себе оставив всего ничего, за что лев весьма ее похвалял.

Вот как этот невезучий, рожденный на свет, без сомнения, каким-то олухом, был неосмотрителен, как в желании водить компанию со львом, который намного его выше положением и при котором он не мог высказывать свое мнение, так и в желании обращаться с ним, как с равным. Поэтому, сын мой, уступай тому, кто в любых обстоятельствах может больше твоего.

Увещеваю тебя также не только знать, что ты осел, и вести себя сообразно этому, но и не важничать, кичась и возносясь из-за вещей, тебе не принадлежащих: нет ничего, что делало бы скотину предметом большей ненависти, ибо этим ты показываешь, что почитаешь всех прочих невеждами и дурнями. Пусть это тебе удастся разок, а все же в конце концов кто-нибудь злонамеренный обличит тебя, представит никчемной скотиной, и тебе не остаться в живых. Так вышло с одним ослом, который чрез меру бахвалился.

Как-то раз этот осел, проходя пастбищем, наткнулся на львиную шкуру, оброненную по случайности купцом[75]. Размышляя, как извлечь из этого выгоду, и рассуждая о конце, ожидающем животных, сколь бы велики и сильны они ни были, он извлек из сего скорее большой вред, ибо увлекся неосмотрительной и причудливой мыслью укрыться этой шкурой и явиться среди зверей, прикинувшись львом, что он тотчас же исполнил. Попадались ему всякие маленькие зверьки: он наводил на них великий страх и обращал в бегство; напоследок увидал лису и, думая то же самое учинить с нею, припустил к ней бегом, громко ревя и думая, что заставит ее бежать. Но сия плутовка, признав его голос и повадку, вдруг сдернула личину и навела на осла страх, поделом над ним насмехаясь. Сбежались на эту забаву другие звери и при виде мнимой зверины — вообрази, с каким криком, свистом и прочим шумом не только срамили его, но и заставили ума лишиться, да и, думаю, помереть от досады.

Добрая мать хотела продолжать свои наставления, но осленок, скучая этою рацеей, сказал так:

— Любезная моя матушка, благодарю вас за доброжелательность, какую вы мне выказываете, но знайте, что я не могу больше слушать, ибо дрема меня долит, и потом, вы поведали мне столько всего, что и половины было слишком, и я уже забыл бóльшую часть. Четыре дня назад я пасся с вашим братом и слышал от него, что всякое животное рождается со своим жребием, добрым или злым, который им правит, а потому нет нужды в таком множестве наставлений для благополучия одного осла; засим дайте мне поспать остаток ночи, ибо я в этом весьма нуждаюсь.

И он улегся на скудной постилке чистой соломы, приготовленной для него хозяином.

Рано поутру продавец вывел осленка из хлева, к великой скорби бедной ослиной братии, и отвел на взморье, чтобы переправить в Кастелло Арагонезе, много труда приложив, чтобы загнать его в лодку, ибо ему, никогда не пускавшемуся в плавание, отнюдь не нравилась эта затея. И хозяин, стращая его и охаживая палкой, вынудил оставить там, на островке, весь тот пердеж, что заключался в его теле, возможно думая таким образом разгрузить судно, в чем очень обманулся, ибо тело тем меньше весит, чем больше в нем воздуха. Наконец, накинув ему на глаза тряпье, заставил его подняться на борт — и подлинно, нет лучшего средства склонить кого-нибудь к делу, которого он иначе бы не сделал, чем ослепить его. Посему, когда допустишь промашку, не находишь иного оправдания, кроме как: «Дьявол — или страсть — меня ослепили».

Он привел осленка флорентинскому купцу, а тот, заплатив условленную цену, отвез его на свою родину и вручил приятелю, который остался сим весьма доволен. Покамест он не велел вздевать на него ни седла, ни вьюка, ибо осел был еще молод, и отправил его в свою усадьбу, вверив попечению огородника, которому поручил держать его в чистоте и помаленьку приучать носить груз с полмешка весом, но без вьючного седла, и даже ездить на нем понемногу, но без сбруи, чтоб не натерло ему холку.

Этот вертоградарь питал великую нежность к ослам, возможно, из-за некоего меж ними сходства, ибо похожее всегда стремится к похожему[76], так что он принял осленка с большим доброжелательством и оказывал ему великую ласку, каждый день задавая хорошего корма, а когда ездил на нем, был к нему внимателен и оставался весьма доволен его шагом. Из-за этих изъявлений благосклонности осленок питал к нему великое уважение, не кусал его и не лягал, и даже был ему во всем послушен и следовал за ним всюду, словно комнатная собачка, наслаждаясь тем, как треплет его эта не слишком обходительная рука. Увеличивали их дружбу разные знаки любезности; огородник питал к нему особливую приязнь, оттого что, идя в сад, видел, как осленок выдирает зубами крапиву и ежевику, и думал, что он старается облегчить его труды, хотя осел усердствовал не ради этого, а чтобы сими сердечными злаками предохранить себя, по материнскому наставлению, от предсердной немочи. Так удачно случается иной раз, что услуга кому-нибудь делается ненамеренно и даже к собственной выгоде.

У огородника было в обыкновении приводить работников для ухода за садом; однажды были у него в работах двое, которые под платьем смиренным и простым скрывали дух надменный и притворчивый. Как-то раз он принес им полдник; они вместе трапезничали в тени высокой розовой изгороди, а когда подкрепили плоть, огородник их пригласил потешить душу веселым разговором, который они могли вести свободно, затем что хозяина, который бы понукал их работать, там не было. Отсюда явствует, сколь важно хозяину присутствовать при его делах, если он хочет, чтобы ему хорошо служили, и сколь тщетна доверенность, которую многие оказывают своим факторам: а те и пользы дела не сознают, и о хозяйском ущербе не тревожатся.

Они приняли любезное приглашение без возражений, чтоб их не сочли невежами. А пока они болтали, осленок стоял по другую сторону изгороди, греясь на солнышке и вспоминая материнское наставление слушать и примечать людские беседы и рассуждения; он удобно расположился, подняв уши, и внимательно следил за их речами.

Один из работников начал так:

— Братцы мои, не знаю, какой разговор предложить для нашего развлечения, потому что я сильно угнетен одной вещью, что неотступно гложет мне сердце и не дает подумать о самом крохотном удовольствии. О, сколь несносна горчайшая моя участь, от которой я еще недовольней, когда взираю на благоденствие дворян и богачей, которые день напролет прогуливаются и питаются нашим бедняцким трудом и потом и, того хуже, ничуть не питают к нам сострадания. Почему я должен непрестанно бедствовать, чтобы доставлять другим благоденствие? Мне несносно, что, если я захочу хоть как-то себе помочь в избавлении от толиких бедствий, богачи употребят против меня свое могущество и, имея к своим услугам друзей, свидетелей и судей, зададут мне жару, ибо возможность наказать какого-нибудь несчастливца — великое для них удовольствие. Я, со своей стороны, объявляю и говорю правду, что ввек их не полюблю, и кабы мог жить на свои, не служил бы им никакой службы.

— Ты судишь об этом слишком сурово и сетуешь напрасно, — отвечал другой работник, более лукавый. — Не хочу сказать, что ты неправильно поступаешь, объявляя себя врагом тех богачей, которые вовсе не считаются с бедняками, ибо, делай ты иначе, поступал бы вопреки своей природе. Помню, слышал я однажды речь одного мудреца, у которого я нес службу[77]: он говорил, что между равными может быть некая дружба (хотя и та весьма редка из-за людской гордыни, вследствие которой один хочет возвыситься над другим, да еще из-за собственных интересов каждого), но между неравными по положению — никогда. Причина этого очевидна: дружество основано на пользе, так что любят постольку, поскольку польза прочна, а иссякни она — тотчас дружбе конец; кроме того, так как польза толкает к любви, любят кого-то не от добродушия, а оттого, что не могут без него обойтись. Итак, богатый постольку любит бедного, поскольку имеет в нем нужду, и если оказывает ему какие ласки, то для того, чтобы поощрить и подбодрить в той службе, которая от него требуется. И бедный, платя той же монетой, выказывает богатому доброжелательность не потому, что любит его от сердца, но скорее потому, что не может обойтись без его помощи.

Так говорил тот мудрец, который хвалился иметь больше двадцати кадок[78] книг; думаю, он говорил справедливо, ибо то же самое познаю на опыте. Что до меня, я не могу любить ни того, кто меня не любит, ни того, кто добивается, чтобы я был ему признателен за его красивые глаза; так и тебе следовало бы поступать, да не тужи из-за этого: ты можешь позаботиться о своих делах без всяких жалоб. Прежде всего, тебе надобно набраться терпения в сем свете, довольствуясь своим жребием и положением, в какое поставил тебя Создатель мира; если же ты не находишь этого терпения (оно ведь как девясил[79], которого не сыщешь, когда он нужен, разве что с большим трудом), помоги себе как-нибудь. Не соглашайся на работу за малую плату; кроме того, коли увидишь удобный случай — дай рукам порезвиться[80]. Разве мы не видим, что, когда один государь питает враждебность к другому, он норовит отнять его владения? Следственно, если богатые — наши враги, что нам делать, как не пытаться отнять у них столько богатства, сколько удастся? Как ты думаешь, что богатые делали, чтобы скопить свое имение? О, если хорошенько рассмотреть основу, там, несомненно, обнаружатся скверные вещи: лихоимство, воровство, убийства, утеснения бедных и тому подобное. Говорит пословица, что многие богатые или сами отправляются в дом дьявола, или же угодили туда их предки. Пословицы попусту не возникают, а эта означает, что нельзя скопить себе добро иначе как в ущерб ближнему. Братец мой, если будешь олухом — тебе же убыток.

Товарищ его отвечал на это так:

— Кто хочет идти в дом дьявола, пускай идет, я же предпочитаю сетовать на этом свете, а не на том. Огради меня Господь от кражи чужого, не то напоследок мне придется скверно; я лучше буду работником бедным и честным, чем богатым вором. И потом, я уверен, что мой духовник ни за что не отпустит мне греха, если не возмещу убытка; и я не хотел бы подражать тому злонравному ростовщику, что часто исповедался, однако же упорствовал в ростовщичестве; вот послушайте.

Этот человек начал ссужать деньги под проценты и так наживал понемногу; он исповедался, но не находил священника, который бы пожелал отпустить ему грехи, если не возместит неправедно взятое и не оставит своего промысла. Покамест он подумывал возместить убытки, вспомнился ему один знакомец, который много лет был ростовщиком, и хотя исповедался, однако упорствовал в ростовщичестве; итак, он пошел навестить этого знакомца и сказал: «Братец, я не нахожу священника, согласного отпустить мне грехи, оттого что я промышляю лихоимством. Я знаю, что ты занимаешься тем же и часто исповедаешься; пожалуй, скажи мне, кто твой духовник, ибо я хочу пойти к нему за отпущением». Тот, наделенный воровским злонравием, приметил откровенность, с какою его гость изъяснялся, а потому первым делом спросил, говорит ли он, пришед к духовнику, что промышляет ростовщичеством. «Неужели ты думаешь, — отвечал тот, — что я не объявляю всех моих грехов?» «О, ты не найдешь такого, — сказал ростовщик, — кто даст тебе отпущение, если ты в этом признаешься; я это утаиваю от моего духовника, потому он мне и отпускает». «Не дойду я до такого кощунства, — молвил тот, — чтобы не исповедать всех моих грехов; я предпочту лишиться всего добра, сколько есть его в свете, чем терпеть ущерб для моей души».

Так вот и я говорю: я ничуть не намерен подражать этому гнусному ростовщику. Посему, будучи уверен, что духовник не отпустит мне воровства, я намерен довольствоваться бедностью, хотя вовек не угнездится в моем сердце любовь к богатым.

В беседу вмешался огородник и сказал:

— Братцы мои, я не хотел бы, чтобы мы сейчас заводили такие споры, но чтобы рассуждали о чем-нибудь приятном, затем что у нас есть для того досуг, и рассказали какую-нибудь повесть, вместе остроумную и полезную, то есть подающую вместе с наставлением и удовольствие. И с вашего позволения я буду первый; вот послушайте-ка.

Мой отец, будучи в тех летах, когда человек в особенности наклонен праздномыслить, пожелал пуститься по свету, пока не опутали его заботы о жене и детях. Слыша, что в Ломбардии всякого богатства в избытке, отчего все чужеземные народы спешат в эти края, дабы хорошенько наполнить утробу, позволил и он своему желанию увлечь его туда. Прибыв в ту страну, он скоро раскаялся, ибо увидел, что опоздал к трапезе, так как солдаты живо опустошили горшки и блюда. Итак, находя себя в стесненном положении и видя, что вздохи ему не помогают[81], он положил намеренье пристать к какому-нибудь хозяину и, долго покружив думами, выбрал одного, не вовсе ощипанного солдатской прожорливостью. Тот охотно принял моего отца в дом, потому что знал его за человека речистого (он тешился тосканским наречием), а еще потому, что отец был уроженцем нашего края, где люди живут в воздержности: ведь хозяева неохотно берут в дом слуг, которым на еду и питье истратится больше, чем бы им хотелось, поэтому, если попадаются им слуги воздержного нрава, почитают это за большую удачу.

Этот дворянин часто ездил ко двору государя того города, где он жительствовал, а этот государь, видя любезнейшие его услуги, употреблял его в разных делах, так что он сновал туда-сюда без устали, а с ним и отец мой не знал покоя. Дворянин то и дело жаловался, что у него дел чрез меру, отчего мой отец однажды сказал ему:

«Мессер, вы жалуетесь напрасно, ибо можете уладить ваши дела, когда и как захотите, а если не можете отделаться от государя откровенно, подберите какой-нибудь выдуманный предлог. Помнится мне, был во Флоренции один знатный человек, по прозванью Сварливец (имя, прежде принадлежавшее одному доблестному военачальнику[82]), ибо он искал свар и приключений, чтобы казаться особой влиятельной и весьма отважной, из тех, что держат мир на раменах[83]. В доме его было несколько слуг, коим он непрестанно задавал работу, а среди них — письмоводитель или секретарь, с прекраснейшим почерком, а потому его донимали больше всех, так что он вынужден был распрощаться с этим домом. Оставшись без него, хозяин помыслил передать эту должность другому домочадцу, умевшему писать, но тому, видевшему чужой пример, эта забава пришлась не по нраву. Он, однако, не хотел прямо отказываться, но рассчитывал добиться своего без неприятностей, а потому начал писать письма так небрежно, выводя буквы навроде немецких, так что хозяин не пожелал больше такой службы и позволил ему вернуться к прежней должности.

Так можете поступить и вы: покажите несколько раз свое нерадение или пустите самотеком какое-нибудь из дел, на вас возложенных, и тогда, несомненно, господин отпустит вас отдохнуть. Но если хотите усердствовать, будьте уверены, что никогда с этим не покончите. А если этот способ вам не нравится, притворитесь иной раз больным и под предлогом побыть на свежем воздухе удалитесь в вашу усадьбу, чтобы государь, вас не видя, о вас позабыл. В самом деле, напрасно вы не уедете и не насладитесь сладостным покоем: коли вкусите его, поверьте мне, будете ценить его превыше милости любого государя».

«Ты даешь хороший совет, — отвечал дворянин, — я думаю последовать второму предложению, ибо первого никак не принял бы ради моей чести. Я хочу, чтобы мы удалились в нашу усадьбу, такую очаровательную и далекую от суеты и дурных людей, что обретаются в городах, а в особенности, если не ошибаюсь, при дворах, где всякий печется возвыситься, низвергнув другого».

Он твердо на это решился, и они удалились в сказанную усадьбу, где моему отцу мнилось, что он очутился в стране изобилия[84]. Она соседствовала с другим селением, весьма обширным, куда хозяин часто посылал моего отца по разным делам; он узнал, что тамошний народ в том, что не касается до его интереса, не очень смышлен, и наблюдал разные смехотворные приключения, о которых потом сказывал мне, а я навсегда сохранил их в памяти. Теперь я хочу поведать вам из них несколько, если будете меня слушать, хотя я не приведу точных слов этих людей, как умел выговаривать их мой отец, с таким изяществом и подражая столь прекрасно, что, помимо изумления, вызывал во всех безудержный смех — до того они были потешны. Я не мог им научиться, и если б мой отец не объяснял, я бы их не понял; не знаю, французские они или немецкие.

— У этих людей посреди большой площади была поместительная цистерна с водой, а близ нее рос тополь, который, сказывали, был там посажен воронами в то время, как они еще не начали говорить и не процветала их республика. Это дерево, не в силах будучи сносить тяжкую и великую ношу несметных лет, намерилось покончить с нею и оставить сей свет, дав тому несомненное свидетельство смертною сухостью макушки. Но тамошний народ того не понял, сочтя это признаком большой жажды, и немало сострадал дереву, затем что все сильно его любили ради получаемой от него пользы. По этой причине созвали совет, с целью решить, какие меры надобно взять против таковой напасти, а когда все собрались, поднялся один, который, несколько зная грамоте, был избран головою общины; в нем было больше от галки[85], чем от человека. Он начал такую речь:

«Любезные граждане, вы сюда созваны не ради полдника, который у вас иной раз бывает в этом месте, но чтобы приискать способ напоить наш тополь, который, по-видимому, терпит величайшую жажду. Бедняк стоит на скорбной грани, как видно всякому, ибо того гляди испустит дух. Мы ему обязаны, как вы знаете, ибо он дал нам широкую возможность водвориться в его тени, как мы делали, с щебетом об общих делах, раз запрещено нам заниматься этим на кладбище и пред церковными дверьми, как в других местах ведется. Таким образом, каждый может невозбранно щебетать, как, когда и с кем угодно. Кроме того, этот тополь, поднявшийся вровень с нашей колокольней, делает нашу общину самой уважаемой в окрестностях, ибо подобного ему нет. Мы, повторяю, обязаны ему помочь, чтобы показать, что благодарны и не забыли оказанных им благодеяний. От наших отцов предано, что он посажен республикой ворон, когда они дали этой общине законы и установления, кои доныне у нас соблюдаются со всем почтением. Много еще я мог бы сказать, чтобы подвигнуть вас к помощи, но, видя, что все и так весьма к тому наклонны, больше говорить не стану. Остается только нам вместе посоветоваться de modo tenendo[86]; пусть каждый предложит какое-нибудь решение».

Так молвил этот голова, прозывавшийся мессер Дзенобио Дзуккабуза[87], а когда он умолк, каждый сказал свое. И так как свойство невежды — самоуверенность, каждый был уверен, что знает больше прочих, и хотел, чтобы его выдумка оказалась лучшей, так что они долгонько препирались, прежде чем вынести решение. Наконец из многих и различных мнений остались на выбор два, о которых они решали голосованием, используя белые и черные бобы, как, говорят, делалось в древние времена. Первое из двух мнений состояло в том, чтобы отправиться в город, где выдувают стекло, и заказать водосточный желоб такой длины, как тополь: один конец погрузить в воду поблизости, а другой поднять и утвердить на верхушке дерева, чтобы тополь впитывал воду, сколько его жажде потребно. Второе мнение было таково, чтобы каким ни есть манером нагнуть макушку тополя, пока не досягнет до воды, а там, окунувшись, пускай пьет, сколько ему угодно.

За второе было подано больше голосов как потому, что первое было немало опасно по хрупкости стекла и требовало больших расходов, так и потому, что это значило обречь бедное жаждущее дерево на труды, заставляя его тянуть воду издалека и с усилиями. Но когда, взявшись исполнять принятое решение, затеяли гнуть тополь, открылась немалая трудность, ибо все считали, что не пристало накидывать ему веревку на шею: могло показаться, что вздумали обойтись с ним поносным образом, как поступают с ворами, когда хотят повесить. И пока они пребывали в растерянности, поднялся один человек, по его рассказам, видавший свет, и объявил, что хочет указать способ вполне почетный. Он сообщил, что видел где-то, как несколько человек, умеющих играть в мавританскую игру, взбирались один на другого и поднимались так высоко, что дотягивались до любого окна, образуя прекрасную и длинную вереницу навроде веревки. Итак, надлежит им в подражание этим людям выстроить череду, отрядив кого-нибудь вверх на тополь, чтобы ухватился руками за макушку, а за ноги этому ухватился бы другой и так поочередно прочие, пока не достигнут земли; и чтобы потом все тянули вниз, покамест макушка дерева не дойдет до воды, и так добьются своего.

Этот способ был всеми одобрен, и вот они приступили к этой затее, которая прекрасно им удавалась вплоть до того, как образовали связку, свисавшую до земли. Но самый первый из них устал так долго цепляться руками и, прежде чем начали тянуть вниз, захотел поплевать на ладони, как обыкновенно делается, чтобы хватка была крепче. Не взяв в соображение очевидную опасность, он оторвался от дерева, а как другой опоры не было, вся вереница рухнула в воду: их было много, они нагромоздились горой, спутавшись так, что, ошеломленные ударом и страхом, не умели разобрать меж собою собственные члены, а потому не могли распутаться[88]. Того ради им понадобилось, чтобы какие-то люди из соседней деревни, оказавшиеся при этом зрелище, взяли жерди в руки и начали бить, кому по рукам, кому по ногам. Каждый, чувствуя боль от удара, говорил: «О! моя нога!», «О! моя рука!». А бившие говорили: «Коли это твоя рука» — или «коли твоя нога» — «так тащи ее к себе». Таким образом они распутались, и каждый ушел домой побитым.

Назавтра собрались другие люди из этой общины и, рассудив, что падение и вся неурядица вызваны тополем, насмехавшимся над ними, приняли решение его выкорчевать и приговорить к огню, как ведьму гнусную и достойную всякого несчастья. И так по ярости народной он был искоренен, разрублен на тысячу кусков и сожжен.

А теперь вы расскажите своё.

— Был, говорят, во флорентинских землях приходской священник по имени Арлотто[89]; средь изречений, оставленных им вместо завещания, было такое: «Хитря и надувая, проживу до мая, а надувая и хитря — проживу до января»[90]. Отец мой, человек, которому нравилось чужое, научил меня этому и заставил хорошенько запомнить, говоря, что тот, кто не умеет пользоваться хитростью и надувательством, не защитится от нищеты. Поэтому в течение моей жизни, вплоть до сего времени, я никогда не любопытствовал знать других примеров, кроме тех, что до этого предмета касаются, но всегда был усерднейшим наблюдателем всего, способного наставить меня в хитрости и надувательстве, так что вам не дождаться от меня иной повести, кроме как о подобных вещах, и поведать их я могу немало. Послушайте же историю, которая не заставит вас скучать, и узнайте, как премудрый плут умел отменно помочь себе и позаботиться о своей нужде.

В былые времена жил один мошенник, из тех, что ведут жизнь самую приятную, клянча милостыню под видом отставного солдата, или беглого раба, или полукалеки, а ввечеру собираются всей ватагой за трапезой, игрой и тому подобным. Он проиграл все, что нажил за месяц, вызывая жалость то в одном, то в другом своими плутнями в нищенском обличье, — а нажил он немало: так что, если он хотел остаться в деле и славе у товарищей, надобно было прибегнуть к обману другого разбора. Посему он положил намерение взяться за искусство тайного утаскиванья и учинить какую-нибудь ловкую проделку. Он приметил, что богатый торговец шерстью (в чью лавку он захаживал, прося милостыни) каждый день получает много денег и складывает в небольшой ларчик, который держит в задней комнатке лавки, где хранятся бухгалтерские книги; приметил он еще, что купец ведет переписку с одним ювелиром из Венеции, который ему иногда посылает разные драгоценности на продажу златокузнецам и любому желающему. Кроме того, он заметил, что в сказанной задней комнатке есть очаг, где в холодную пору торговец обыкновенно разводит огонь; и через этот очаг, как он увидел, легко спуститься в комнату по открытому дымоходу, ибо колпак у него был медный, высоко поднятый и покоился на четырех железных подпорках. Словом, воры за всем приглядывают.

Увидев однажды в руках торговца много денег и драгоценностей, он уверился, что знатно наживется. Была пора карнавала, когда творятся пиры и праздники; торговец, с которым друзья, уведя его из лавки, вместе отправились на праздник, забыл наказать своему фактору снести на почту некие письма, им написанные и оставленные на столике в упомянутой задней комнате. Воротившись домой около трех часов ночи, он вспомнил о письмах и, позвав слугу, у которого отваги было не больше, чем у рыбки в Арно, а ума меньше, чем у сверчка (хоть он и почитался человеком отменной верности), велел взять ключи от лавки, пойти за помянутыми письмами и снести их на почту. Пошел этот несчастный и явился в то самое время, как плут, спустившись через очаг, уносил ларец: заслышав, что лавку отворяют, он постарался спрятаться и мигом влез под прилавок, стоявший вдоль комнаты, на котором измеряли продаваемое сукно. На свою беду, он не смог спрятаться настолько, чтобы частью не выдаваться. Слуга, войдя, задел его ногами: чувствуя помеху, он струхнул и сказал: «Это что такое?» Пройдоха, видя, что обнаружен, мигом прибегнул к плутне из опасения, как бы там не оказалось несколько человек (этот один не был ему страшен), и сказал: «Я — рулон плюша». «Как это, — отвечал слуга, — ткань разговаривает?» «По нынешним временам без этого никак, коли кругом такая тьма воров: они меня тут спрятали, чтобы украсть у хозяина. Подите-ка домой и донесите об этом, да поживей». Дурень так напугался этой новости, что, обомлевший и огорошенный, вышел вон из лавки, не зная, куда направить стопы, и дал вору случай сбежать, сохранив жизнь и унеся с собою украденный ларец.

По случайности проходили мимо два друга торговца, ушедшие с праздника, и узнали слугу: спросили его об этой диковине, и он поведал обо всем, что сказано. Тогда они вошли в лавку и, заглянув под прилавок, не нашли там ничего, так что подумали, что он пьян или, скорее, какой-то воображаемый страх или призрак его напугал, как бывает с боязливыми людьми ночью. Поэтому, заперев лавку, они проводили его до дома и заставили сызнова завести обо всем приключившемся рассказ, мнившийся околесицей. Но так как надобно же было послать за письмами, торговец поручил это другому слуге, а тот, войдя в заднюю комнату, нашел письма, но не ларец, так что мигом догадался о краже и о воровской уловке.

Из сего примера торговец на собственном опыте научился, сколь худо доверять вещи слугам, не менее бестолковым, чем преданным, и что преданность слуг без рассудка и сметливости — мишень для негодяев и мошенников, а равным образом и я научился, что если недостает нам сил в наших нуждах, надлежит прибегнуть к хитроумию и воспользоваться плутней, если хотим избегнуть из рук злополучья.

Теперь очередь моего товарища: пусть и он своё расскажет.

— Никогда не нравился мне никакой обман, и я не старался учиться на чужих примерах этим лукавствам; а так как я нахожусь в таком положении, что мне скорее нужна наука защищаться от обманов и силков, какие обычно расставляются противу бедности, я скорее примечаю всякий пример, касающийся до меня, усваивая всякое предостережение и наставление по этой части. О том, что сведал, я вам и расскажу.

В одной деревеньке неподалеку от Инчизы, что в Валь-д’Арно, жил селянин, довольно богатый, по имени Чеколино[91], у которого была жена и дети, да порядочная отара овец, из молока которых он делал самый вкусный в том краю сыр марцолино и возил его в город на продажу; из заработанных денег он кое-что пускал в оборот. Случилось однажды, в неделю карнавала, уйти ему по делам в город, а там пришлось остаться на ночь, так что он пошел на ночлег в остерию — дело для него непривычное, затем что он не любил тратиться. Там он нашел добрую компанию иноземцев, в которых было больше плутовства, чем чего другого, и которые разными играми и забавами много его потешили. Уразумев, что это один из тех добряков, у которых никогда не было желания обидеть жену и которые думают, что другие столь же добродушны, они решили получить от него удовольствие, а заодно и кой-какую пользу.

Еще до ужина они нашутились за игрой в свечку[92], которой едва не сожгли ему пальцы, и за другими играми, вымазав ему лицо, так что он глядел чудищем, и заставив его много раз упасть, так что тот на разный лад тяжело ушибался. Потом, сидя за столом, не давали ему съесть ни куска, не испорченного вкусом плевел. Если бы дело тем кончилось, оно бы и ничего; однако ж устроили и что похуже. За первым стаканом вина, доброго и душистого, все согласились сказать, что вино испорчено, горько пеняя хозяину, что он так дурно с ними обходится, так что бедняк Чеколино, побежденный свидетельством толпы, сам поверил, что вино дурное, и, может даже, пенял больше прочих. Тогда эти пройдохи, видя, сколь это благодатная почва для обработки, сделали вид, что принесено вино другого сорта (а на деле то же самое), пустились расхваливать его как лучшее в свете; и при сем новом свидетельстве протянули бедняку стакан воды, растворенной какою-то пылью, от которой она казалась вином, — а он, пивший, как говорится, скорее ушами[93], признал в ней доброе питье. И кто отважился бы перечить свидетельству такой оравы?

Отужинав, они отправились в постель; самый большой пройдоха составил компанию Чеколино. Покуда желудок трудился над перевариванием, вода с пылью оказала свое действие, наполнив его ветрами, так что несчастного поразила сильнейшая резь в животе, от которой он мучился безмерно. Тогда плут с видом сострадания поднялся и сказал, что из человеколюбия пойдет за лекарством, если он его пошлет, и призвал селянина не умирать. Этот невезучий просил его о таковом человеколюбии, побуждая не жалеть денег, лишь бы нашлась помощь. Плут сделал вид, что отправляется к врачу или аптекарю, однако пошел в общее место, где люди испражняются, и, приличное время отсутствовав, вернулся с ломбардской перепелкой[94], взятой с пылу, которую он развел и посыпал песком: из нее он сделал пластырь на желудок, примолвив, чтобы Чеколино набрался терпения и сносил эту великую вонь (подлинно несносную), если хочет исцелиться. Дурень, который ради исцеления снес бы и что похуже, много его благодарил, спрашивая, сколько он потратил, на что тот отвечал, что, как было поручено, приискал лучшее средство, хотя пришлось издержаться: он-де дал врачу полскудо, ибо тот не желал, чтобы его беспокоили ночью, и скудо аптекарю, и это разумная цена. Дурень поверил этой басне и, запустив руку в мошну, расплатился сполна, да еще дал ему какую-то монету в награду.

А так как пыль была не смертоносная, скоро перестало его пучить и ветры обильно разрешились пахучим пердежом. Добрый Чеколино был весьма признателен плуту, сказавшему еще, что врач предписал наложить пластырь и не снимать весь следующий день, дабы рези не вернулись. Кроме того, он прибавил, что врач указал ему аптекаря, у которого есть порошок, отменно удобный предохранить его от резей, и если Чеколино хочет, он за ним сходит. Олух поверил всему, и было от него вонько долгонько, так что все его избегали или изгоняли; и он поручил этому приятелю принести помянутого порошку, что тот и исполнил на следующее утро. Это был порошок из шпанских мушек, действие которого было и потешно и опасно[95]. Чеколино взял его с великой отрадой и, хотя цена порошку была грош, заплатил за него полскудо, так что плут вытянул из его мошны два скудо и еще монету, да в придачу насмеялся над ним.

Потом этот несчастный отправился домой и рассказал жене свое злоключение и великую услужливость того милостивца, что с ним спал. И таков был страх, внушенный ему этими резями, что он не захотел тянуть с употреблением врачевательного порошка и принял его тем же вечером.

Когда же в должную пору улегся он в постель с женой, этот порошок возбудил в нем любовные желания, так что он проскакал больше восьми почтовых станций и хотел ехать дальше, но женщина спрыгнула с кровати, утомленная и ошеломленная такой диковинкой. Наконец дошло до того, что бедняк, в котором желание не утихало, начал мочиться кровью и думал, что умирает, а как жажда сильно его мучила, нашел, сам не зная того, подходящее лекарство, выпив изрядно молочной сыворотки, что стояла там в горшке. Это средство так было полезно, что тотчас прекратился великий его недуг, хотя он еще много дней оставался чрез меру удручен. К этому несчастью прибавилось другое, много тягостнее, именно: жена его, размыслив над этим приключением, уверилась, что он подхватил французскую хворь (которая после Неаполитанской войны расползалась по Италии)[96], то и дело попрекала его этим в самых жестоких выражениях и не хотела даже допустить его до зачатия детей, пока не вылечится, чем он и вынужден был заниматься с величайшим для себя ущербом.

Вот в каком положении мы, бедные люди, иной раз оказываемся. Из сего примера я научаюсь не верить никому, покуда тысячью опытов не удостоверюсь, что это человек добрый.

Они вдоволь посмеялись над простодушием Чеколино, в особенности потому, что он принужден был лечиться от французской хвори, хотя и был от нее чист.

— Подлинно, — сказал первый работник, — нас, работающих на земле, горожане почитают знатными тетерями, потому постоянно замышляют поймать нас в ловушку, а когда удается, без меры веселятся. Послушайте серьезную историю, которую можно было бы вписать в приходорасходные книги.

Два селянина отправились в город, ведя с собою один лошадь, другой — пару молодых волов пятнадцати лет[97], чтобы продать мяснику. Тот, что с лошадью, привязал ее на рыночной площади, а покамест он, отойдя недалеко, беседует о важных вещах с одним своим знакомцем — вот уже какой-то плут отвязывает ее и уводит. Это был один из тех предусмотрительных людей, которые предвидят все, что может приключиться, а потому не хотел держать лошадь при себе долго, чтобы его не поймали: он тотчас повел ее туда, где рассчитывал продать без промедления: мигом уговорившись с покупщиком, он положил в карман изрядную сумму, а лошадь поставил ему на конюшню. Потом он как можно быстрее вернулся на рынок, где застал бедного селянина, который у всех справлялся о лошади, тщетно плачась о своем несчастии. Являя ему великое сострадание, плут спросил о беде, услышав которую сказал так:

«Добрый человек, если ты меня наградишь, я тебе покажу, где стоит лошадь — сдается мне, твоя, ибо недавно продал ее один вор, и, судя по приметам, какие ты объявляешь, я уверен, что это та самая».

Несчастный обрадовался доброй новости и на радостях подарил ему два скудо, а тот привел его туда, где была лошадь, говоря: «Поди в конюшню, там ее найдешь, я видел ее совсем недавно». Селянин вошел и обнаружил, что так оно и есть: он прибегнул к осмотрительной учтивости, доказал свою правоту, и пришлось покупщику смириться, а селянин отделался двумя скудо.

Тот, что с волами, получил за них несколько скудо от мясника: это заметил другой плут, помышлявший, как бы их украсть. Когда селянин пошел на рынок сыскать своего товарища, плут увязался за ним и наконец подошел, выказал отменную обходительность и завязал дружбу с намерением, если повезет, облапошить его в харчевне, но вышло верней и удачней. Проходили они площадью, где как раз выламывался один шарлатан, и по сему случаю плут предложил селянину поглядеть, расписывая, какие тот дивные вещи выделывает. Селянин согласился, а когда они подошли, плут сказал:

«Друг, предупреждаю тебя, что в этих кружках всегда много воров, самых сноровистых в свете, с которыми эти проходимцы в сговоре, поэтому, если у тебя есть при себе деньги, береги их хорошенько — как бы не утянули».

«Конечно есть, — отвечал тот, — спасибо, что остерег; ничего, не отнимут».

С этими словами он вынул деньги из кошеля и сунул себе в рот.

Тогда тот отошел в сторону и, найдя двух своих товарищей, сказал им, что завлек в невод добрую и толстую рыбу, и уговорился с ними обо всем, что вы сейчас услышите.

Один из них приблизился к селянину, вскоре сделал такое движение, будто тянется за деньгами, чтобы купить мазь у шарлатана, и, притворившись, что у него много украдено, принялся жаловаться, говоря: «Кто украл — сделай милость, верни, я ведь твой бедный товарищ». Окружающие сбегались на эти сетования, а селянин сказал сам себе: «Кабы ты сделал, как я, их бы у тебя не умыкнули». Выступил вперед другой их приятель и, будто не знал его, принялся поносить, как же это он, раззява, не почуял вора, а потом объявил прямо, что вор был селянин, стоявший подле него, который, проворно украв деньги, сунул их в рот, и что он это видел собственными глазами; пусть-де посмотрят, чтобы убедиться в его правоте.

Тотчас ропот толпы окружил бедняка; заглянули ему в рот и нашли много монет; посему, обличая его как искуснейшего вора, не только отобрали деньги, но и отвели его в тюрьму. Потом тот первый плут, что сделался или прикинулся его другом, зашел к мяснику, поведал ему о несчастье селянина и привел его в суд, где мясник засвидетельствовал истину, и того выпустили из тюрьмы; вышед оттуда, он благодарил плута за добрую услугу, хотя эти воры и утянули его деньги. В награду он просил мясника дать тому денег за его счет, что и было исполнено.

Словом, очень хорошо сказал мой сотоварищ, что никому не следует доверяться; этот несчастный селянин доверился человеку, который его провел с величайшею в свете изворотливостью.

— Воистину, это были два несравненных плута, — сказал огородник, — не знаю, кто бы мог сравниться с ними в плутовском ремесле, не то что превзойти, за исключением одного, обретавшегося в Риме в прежние времена, когда я служил в винограднике у кардинала Сальвиати[98]; тот настолько превосходил этих двух, насколько прекрасней была его проделка, учиненная не над бедными селянами, а над человеком изворотливым и вором, может, не ниже его самого.

Надобно вам знать, что в Риме есть разные лавки старьевщиков, которые дают напрокат всякое платье и одежду приезжим, в огромном числе являющимся в этот город не чтобы тут задержаться, но из благочестия или для каких дел. Не имея возможности возить с собою надобное платье и не собираясь покупать новое, чтобы потом бросить его при отъезде, они идут в эти лавки, где находят любой товар, какого им надобно, на все то время, что проводят при римском дворе.

Пришел как-то в такую лавку один из тех плутов, что выстоят под ударом молота, и, притворяясь дворецким бедного епископа из Неаполитанского королевства, просил у старьевщика разных вещей взаймы, давая ему в залог кольцо — по его уверениям, очень дорогое (на деле, возможно, оно было стеклянное) — и показывая его; среди прочего он просил облачений для мессы, подобающих епископу. Лавочник поверил, что так и есть, и вынес на стол разные вещи, равно прекрасные: среди прочего он выложил для показа орнат золотого шитья, с крестом, вышитым гранатами и жемчугом, меж коими было несколько крупных: этот орнат незадолго до того был продан вместе с платьем одного умершего прелата, а новый такой стоил больше двухсот скудо. Плут сделал вид, что выбрал кое-какие вещи, и отложил их в сторону, а что до сего богатого орната, сказал, что его не хочет, затем что он слишком дорогой — как бы, мол, не стянули с него жемчуг, — а потому он взял бы другой (и показал который), если тот достаточно длинен и будет епископу впору; и чтобы в том удостовериться, просил старьевщика облачиться в орнат, ибо он-де одного роста с монсиньором.

Этот олух не замедлил натянуть его и показать, что облачение достаточно длинное; тогда воришка, схватив богатый орнат и другие вещи, выскочил из лавки. При виде этого старьевщик выскочил за ним, крича: «Держи вора, держи вора!» — и пустился вдогон. А тот, оборачиваясь, кричал: «Держи шалого, держи шалого!» Многие сбегались на это зрелище и, видя старьевщика, одетого в ризу для мессы, думали, что это помешанный; освистывая его и колотя с прибавкою многих оскорбительных слов, они почти сумели свести его с ума по-настоящему; ему пришлось вернуться домой и укрыться, вор же получил прекрасную возможность идти куда вздумается. Вот отменная плутня! О ней говорили по всему Риму, и придворные вывихнули себе челюсть со смеху.

По всему свету много воров и плутов, хотя я думаю, что жулики нашего края могли бы похвалиться изворотливостью. Мой отец говорил мне, что в Ломбардии они тоже есть, но не такие хитроумные, если только не выучились кое-чему от иноземцев, которые стекаются туда, потому что находят эту землю весьма плодоносной и тучной. «В этих ворах, — говорил он, — много нечестия, и они не знают иного удовольствия, кроме хорошей плутни». Помню, рассказывал он историю, что приключилась с человеком, родившимся и выросшим в том самом месте, где был тополь; вот послушайте.

Был там один, считавший себя потомком знаменитого полководца Скандерлека[99]; он без дальних размышлений решил жениться — не весть, себе ли на пользу или другим[100]. Словом, он женился, и попалась ему вдовица, разогретая сверх всякой меры, которая, будучи женщиной опытной и рассудительной, влюбилась в его прекрасный нос[101], говоря, что как в комнате самая видная вещь — очаг, так на лице у человека — нос. Поэтому некоторые предусмотрительные и опытные женщины, выходя замуж, первым делом обращают внимание на это, а потом уже — на запах, источаемый мужем, а именно: козлиный он, или бараний, или еще какой, затем что весьма важно уметь управить в пространнейшем море ладью супружества, у коей в парусах — этот запах вместо ветра.

Этот тетеря, введя женщину в свой дом, усердно расточал ей всяческие ласки, хотя не давал полного удовлетворения ее нужде; поэтому она, под видом добродушия и кротости, пособила себе так. Однажды вечером, стоя у огня, она начала такие речи:

«Любезный супруг, я рассчитываю оставаться счастливой в этом браке, хотя у меня был выбор и получше; ибо, как вам известно, мое приданое, моя особа и мои достоинства заслуживают дарований поболее ваших (так всегда похваляются жены). А так как, будучи вдовой, я опытнее вас в том, что происходит и может происходить между мужем и женой, я чувствую свою обязанность подать вам некоторые остережения и наставления. Не думайте, что я вышла замуж ради плотского удовольствия, ибо сыта этим по горло, и мне не по нраву хлопоты с детьми. Я сделала это скорее ради того, чтобы иметь опору, ибо мы, бедные женщины, без мужа — как неухоженные лозы без дерева или тычины, которая их поддержит. Мне делал предложение человек, несомненно, весьма мне подходящий — и богатый, и скромный, и порядочный, но этот бедняк был оскоплен, так что в нем недоставало средства к примирению, когда мы рассоримся. Знайте, любезный супруг (это я хочу сказать в остережение), что демон, не в силах будучи сносить супружеское согласие, непрестанно старается посеять раздор между мужем и женой, и нет недостатка в средствах, коими он располагает, так что надобно супругам усердствовать в сохранении сего согласия; и нет к тому способа удобней и действенней, чем супружеское соитие. Поэтому если трудами демона мы разругаемся (что будет случаться нередко), не ждите, что кто-нибудь другой позаботится о примирении, но немедленно применяйте это средство, и так мы заживем мирно; иначе, если раздор пустит корни, нам никогда не найти покоя, и мы будем жить словно в преисподней».

Олух внял этому рассуждению и, будучи великим врагом раздоров, благодарил за совет и обещал быть наготове. Дело шло так, что женщина часто затевала ссору, причем из-за мелочей, чтобы дать мужу случай примириться, и получала желаемое.

Случилось ему отправиться в город, чтобы получить деньги от одного должника, и там застал его за пересчитыванием кучи золотых скудо один вор, недовольный жалкою своею добычею. Он решил его обокрасть и, заметив, что тот уложил деньги в платок, а платок сунул в гульфик, принялся придумывать, как бы обделать эту кражу. Наконец, не найдя иного способа, подошел к нему, словно с намерением поговорить, и пока тот его слушал, взял в руку бритву и, ухватясь за гульфик, отрезал его. К несчастью, удар был таким проникновенным, что снес ему детородный орган, утянув его вместе с деньгами. Бедняк принялся вопить так громко, что сбежалась большая толпа; нашлись люди сострадательные, которые, пустившись за мошенником, в конце концов его нагнали и отобрали у него деньги, но не гульфик, который он вышвырнул.

Его отвели в тюрьму, чтобы судья учинил над ним суд; явился туда раненый, когда сделали ему перевязку, изложил дело, и напоследок ему вернули все его деньги. Но, тем недовольный, он жаловался пред судьей, говоря, что хочет полной справедливости; тот отвечал, что он получил свои деньги и должен сим довольствоваться. «Нет, мне этого не довольно, — возражал тот, — я хочу и все остальное, оно для меня важнее». «Остальное — это что?» — спросил судья. «Я хочу мою пахоту[102], которую он унес, ибо без нее я не осмелюсь появиться перед женой, а если мне ее не вернут, знайте, что жить мне с женою в непрестанном раздоре».

Услышав эту причуду, судья со смехом постарался утешить его сколько мог и отправил домой с письмом для жены (тот добивался хотя бы этого), которой обещал попечься о том, чтобы все ему вернуть, коли у него что пропало спереди.

Тот ушел, не весьма довольный, в сомнении, что жена удовольствуется одним письмом, и по дороге домой встретил на улице одного остолопа, который пошел с ним вместе. Он жаловался спутнику на свое несчастье, а тот увещевал его держаться бодрей, ведь выпал ему самый желанный жребий — он теперь может узнать, наставляет ли жена ему рога. К этому спутник его прибавил, сказывая о самом себе, что его жена не довольствуется им одним, а он желал обезопаситься, потому оскопил себя, чтобы, если родятся в доме дети, знать, что они не от него, и таким образом известиться о всех жениных проделках. И верно, он обнаружил, что это первейшее средство, ибо, проведав о том, женщина уж не могла изменять ему со спокойной душой из опасения произвести ублюдка. Вот и собеседник его будет таким образом огражден, стало быть, поводов для недовольства у него нет. Это наставление сделалось для бедняка величайшим утешением в злосчастье.

Воистину, не менее нечестив был тот вор, чем этот человек глуп и простодушен.

Все безудержно расхохотались, слыша о его несчастье. Наконец огородник принялся усовещивать работников, что-де тратят время за хозяйский счет, и заставлял их трудиться. Однако он им обещал продолжить рассказы, с таким условием, что когда выдастся возможность посмеяться, они оставят землю в покое, чтобы не пылило им в глотку, и тогда у них будет повод выпить вдвое больше. Он начал так:

— Сказывал отец мой, что тамошние жители чувствовали сильную обиду от солнца, ибо когда шли в город, оно било лучами в глаза, а когда выходили под вечер из города, возвращаясь домой, на обратном пути терпели то же самое. Казалось им весьма странно, что солнце, сотворенное Господом Богом на благо людям, столь им враждебно, что вот так досаждает; сетованьям их не было меры. Того ради они собрались на совет для обсуждения, каким способом защититься от этой обиды. Собравшимся, по обычному для них беспорядку, пришлось кричать вовсю, ибо сколько было пришедших, столько и мнений, и изобретенных способов. Иные говорили, что солнце желает поступать по своему усмотрению и нет средства переменить это по их прихоти, а надобно изобрести защиту, например носить круглый щит, коим отражать его удары. Другим эта забава пришлась не по нраву, и они говорили, что, попадись они потом служителям правосудия, их отведут в тюрьму, затем что при них — боевой доспех, следственно, улика, что они мятежники. Посему лучше укрыть глаза повязкой и так предохранить от повреждения. Иные, порицая этот способ как слишком опасный, ибо они, как слепые, могут ввалиться в канаву, предлагали лучше носить с собой сулею, полную розовой воды, и ею часто освежать удрученные глаза; но и это средство не было всеми принято, так что они сильно препирались насчет решения. Наконец поднялся голова и сказал:

«Любезные граждане, с нашим разумом мы ничего не добьемся, потому как хотя все объявляем себя мудрецами, однако же не имеем столь великой мудрости, чтобы противиться солнцу; потому, я думаю, будет лучше, если мы пойдем в университет, где такое множество ученых, да лучших в мире, и с ними потолкуем о пригодном средстве».

Всем понравилось это предложение; они избрали из своего числа двоих, чтобы отправились туда с сумкой, полной денег. По прибытии они справились о лучшем ученом, которого отыскали и рассказали ему о своем несчастии, усердно моля им пособить. Из их речей и сути дела он ясно понял, что это люди скорее забавные, чем мудрые, и уразумел, что они, не учитывая ни расположения своего места (которое было на запад от города), ни времени, когда совершают свой путь, приписывают несчастью или обиде, наносимой солнцем, то, что происходит по случайности. Поэтому вздумалось ему над ними потешиться. Итак, преувеличивая трудность этого дела как весьма важного, он взял два дня на ответ, ибо надобно ему хорошенько изучить свои книги, и прибавил, что не может читать без очков, то есть хотел бы освежать взор золотыми дукатами.

«Мессер, — отвечали они, — мы к этому готовы», — и, запустив руку в объемистую суму, вынули десять золотых скудо, которые отдали ему, прося приложить всяческое усердие им на помощь. В назначенный срок они вернулись и услышали от ученого, что в этом деле обнаружилась величайшая трудность и надобно ему приложить вящие усилия, которые, по его замечанию, заслуживают и вящей награды. Он прекрасным образом добыл из их сумы еще двадцать пять скудо и назначил другой срок, по истечении которого они явились снова. Тут он сказал им прямо: он-де обнаружил возможную причину их несчастия в том, что солнце на них прогневалось из-за какой-то обиды; итак, пусть согласятся сказать правду, обидели ли его и чем, ибо, конечно, найдется противу этого прекрасное средство. Они не знали, как сразу ответить, и взяли сроку вернуться домой и справиться у общины; засим отбыли, оставив доктору еще десять скудо ради доброго его расположения. Добравшись до дома, они созвали совет, на котором изложили свое поручение.

Они совещались об этом деле усердно, но не знали, что ответить, ибо не разумели, чем солнце обижено. Напоследок, когда послы изложили слова ученого, что солнце, несомненно, каким-то манером оскорблено и потому гневится, поднялся один из старейшин и молвил так:

«Возможно ли, что вы так дубоваты, чтобы никто из вас не замечал величайших обид, которые ежедневно наносятся солнцу? Разве вы не знаете (мне стыдно об этом говорить), что нет среди нас никого, кто, собираясь выпустить ветры, не выходил бы на свежий воздух? О, великая это ему обида, ибо приносится ему аромат самый неприятный, не говоря уж о том, что мы заставляем его постоянно заниматься просушкой таких перепелок или, лучше сказать, такой яичницы[104]».

Все заключили, что в том и состояла обида, и с этим решением вновь отрядили послов, заново снабдив их деньгами. Известили о том ученого, и он сказал, чтобы воротились через два дня, а потом — что он отпускает их с прекрасным средством поправить дело, и вот каким: пусть впредь не опорожняются под открытым небом, но у какого-нибудь стожка, или у корней виноградной лозы, или в другом каком месте, не открытом солнцу. Далее, пусть примут твердое и непреложное решение: если хотят идти в город, надобно выходить из дому, когда солнце клонится к вечеру, если же хотят оставить город, чтобы вернуться домой, выходить надлежит поутру, как солнце поднимается. Коли будут так делать, оно всегда будет у них за плечами, а не в лицо; если же возьмутся за прежнее, вновь попадут в немилость. К этому он прибавил, что, если желают сохранить мир с солнцем, первейшее средство — оказывать почести и ласки его челяди, то есть тем мерцающим червячкам, что зовутся светляками (в тех краях они именуются гнилушками, сверкунами или турчелками). С этим он их отпустил, получив от них в общей сложности сто золотых скудо, с которыми вдоволь развлекся за счет этих олухов.

Воротившись домой, они снова созвали совет и передали заключение ученого, написанное и подписанное им своеручно; его приняли и прочли с общим величайшим удовольствием и радостью, а потом вынесли нерушимое постановление, чтобы всякий под страхом тяжелейших кар исполнял все, что в оном заключении содержится. Затем принялись совещаться о том, какого рода ласки надлежит оказывать светлякам (ибо как раз стоял месяц май, когда они появляются). После долгих пререканий, как обычно у них бывает при принятии подобных решений, постановлено было следующим вечером учинить им пышную трапезу. Рассудили, что лучшее, что можно им предложить, — по блюду лазаньи с каждого; одному было поручено распорядиться о стряпне, а другому — позаботиться о достаточном числе блюд.

В назначенный час они уложили большое число приготовленных блюд в два мешка и навьючили ими осла. Лазаньи же, с пылу с жару, уложили в еще один большой мешок, которым нагрузили другого осла, но без вьючного седла, потому что эта поклажа была поменьше, и направились в поле, где виделось великое множество этих червячков. Осел с мисками, или блюдами, тяжело нагруженный, упал и по несчастью свалился в яму, так что вся скудельная утварь побилась.

Второй осел, чувствуя, как припекает ему поясницу жарким и проникновенным соком лазаньи, скакал и ревел небывалым образом, не в силах сносить такую муку. Видя в сем доброе знаменье, эти люди говорили: «Вот как радуется ослик, вот как празднует наше пиршество», не замечая, что его движения вызваны страданием. Добравшись до назначенного места, разгрузили лазанью и обнаружили, что осел вконец ошпарен и шкура с него слезла, отчего он вскоре простился с жизнью. Нашед все блюда побитыми, они так были раздосадованы, не зная, как подавать лазанью, что убили второго осла; таким образом, эта комедия кончилась смертью двух ослов, ни в чем не виноватых.

Осел флорентинца, который, как сказано, был за изгородью, отдыхая и слушая, когда услышал о злосчастье тех двух ослов, весьма огорчился. Не в силах удерживать охватившую его скорбь, он порывисто вскочил и, трижды пернув, принялся реветь так громко, что внезапный шум испугал и ошеломил этих людей. Потом, ободрившись, работники спросили огородника об этой неожиданности, он же отвечал, что это осел, купленный его хозяином и отданный ему в науку, ибо хозяин, возобновляя старинное обыкновение, желает использовать осла для верховой езды. На вопрос, чем, по его мнению, вызван этот внезапный рев:

— Не могу сказать ничего другого, — отвечал тот, — кроме того, что, слушая наши беседы, он уразумел несчастье ослов, о котором я повествовал, и оттого наполнился скорбью и обнаружил ее.

Нет сомнения, что осел вытворял все это от скорби, весьма сострадая тем двум ослам с их плачевным концом. В этом он выказал отменно добрую природу, а вовсе не жестокую, в отличие от многих людей, которые, видя несчастье ближнего, нимало ему не сострадают и даже, кажется, иной раз чувствуют удовольствие: это недостойно человека, который зовется так потому, что от природы склонен к человечности и милосердию.

Осел хорошо расслышал и приметил все рассказы, разговоры и наставления огородника и работников, усваивая, к великому своему удовольствию, некоторые суждения на пользу своей особе. Во-первых, там, где недостает собственных сил, надобно восполнить хитроумием и плутней, особливо если дело идет о вещах жизненно важных. Во-вторых, чтобы тебя не слишком употребляли в службе, надобно прикинуться несмыслящим. В-третьих, великие не питают прямой любви к малым, а если иной раз им ласкают, то делают это в собственных видах, а не из добродушия. В-четвертых, кто хочет быть у хозяина в уважении, тот служи ему исправно. В-пятых, доверяться можно лишь тем, в ком признаешь настоящих друзей. В-шестых, над тем, кто известен чрезмерным простодушием, творят тысячу шуток. Словом, он приметил все, что можно было к его выгоде, и в течение жизни показал на деле, что был хорошим наблюдателем.

Так как он достиг возраста, годного к верховой езде, и был приучен огородником носить подобающий груз, хозяин распорядился привести его в город и там снабдить хорошей сбруей, чтобы мог нести службу порядочным образом; приказ был исполнен, и на него приладили хорошее седло со стременем, поводьями и проч., так что он выглядел уже не ослом, а чем-то другим.

Видя себя так прекрасно снаряженным, он чувствовал высочайшее удовольствие (которое обычно достается всякому, но кому больше, кому меньше, соразмерно честолюбию и желанию быть в уважении у кого-нибудь в сем свете). Видя, кроме того, что ездит на нем знатный флорентинец, он выступал весело, неся его весьма покойно в деревню; из этого явствовало, что ласки и почести, оказываемые хозяином, — самое действенное средство заставить слуг служить исправно и добросовестно. Он, однако, видел себя в таком почете, что от этого забыл полезное материнское наставление: не возноситься от почести, коли она тебе достанется. Тут нечему было дивиться, ибо всего дальше уносит за поставленные тебе пределы зрелище того, что ты взыскан почестями, а особливо происходит это с животными, которым свойственно безрассудство и неразумие.

Он совершил две или три поездки при великом удовольствии хозяина, который вследствие сего осыпал его ласками: а те вкупе с помянутыми почестями — он ведь был осел — заставили его сильно занестись, так что он не уважал других ослов, а некоторых из них, встречая на дороге, кусал и лягал, понуждая держаться поодаль, как недостойных его присутствия. Это досаждало хозяину, который хотел от него кротости, хотя терпел его, потому что тот хорошо возил. Так и следует поступать: приходится сносить некоторые изъяны осла или коня, а также слуги, когда в главном они ведут себя прилично, ибо, как рыбы без чешуи, так не сыщешь ни мужчины, ни женщины, ни животного без своих недостатков — у кого больше, у кого меньше.

Случилось, что, труся однажды какими-то лугами, он увидел траву лютик, весьма целебную и благую для ослов, как сказано в самом начале книги, и вспомнил материнские наставления, а потому намерился запустить в нее зубы и позавтракать — но не умел, ибо хозяин держал его в поводу, и хотя он сильно гнул голову вниз, однако же не мог набить рот, затем что узда ему мешала, и был сильно раздосадован. И хотя на тот раз он стерпел, однако, когда вдругорядь понадобилось ехать, а следственно, надевать узду, уперся изо всех ослиных сил и не думал открыть рот, если же открывал, то кусал слугу, памятуя слова матери, что ослы пользуются привилегией не носить узды. При виде такой строптивости слуга пустил в дело палку, но своего не добился, напротив, осел получал удовольствие от побоев, хорошо вычищавших шкуру, в чем он нуждался, так что удалось ему исполнить материнское наставление. Наконец, покамест слуга выбивался из сил, пытаясь его взнуздать, пришел хозяин, которому, весьма этим удивленному, слуга его, огородник, сказал так:

— Мессер, мы не добьемся толку, ибо эта скотина упряма, как осел. Надобно вам знать, что этому роду вьючного скота не пристала узда, затем что они слишком терпеливы; достаточно деревянного грызла, чтобы направлять его, куда вам угодно, а оно ничуть не помешает, если ему захочется набить рот травой.

— Как, — возразил хозяин, — ты хочешь, чтобы я разъезжал, как мужик? Моя репутация этого не позволяет.

— Если ваша репутация, — отвечал огородник, — вам позволяет ездить на осле, отчего бы ей не позволить вам употреблять ослов, как это заведено? Пословица говорит, что из осла не сделаешь боевого скакуна. Сказать по правде, мне величайшим безумием кажется желание измерять все на свете людским мнением и склонность делать удобное неудобным ради репутации. Неужели вы не знаете, что тщеславие и польза вместе не ходят? Не хотите же вы, ей-богу, мучиться ни за что ни про что.

Так хорошо он говорил, что флорентинец удовольствовался тем, что сменил железную узду на деревянное грызло, которое служило точно как сказано. Осел остался этим много доволен, примечая, как хитроумие, искусность и упрямство ему пособили.

В нескольких поездках этот осел служил самым исправным образом, ибо шел иноходью, подобно английскому пони, так что флорентинец был весьма доволен.

Но так как люди не считают себя благополучными и довольными, если не разделяют с другими своего добра и удовольствий, то и этот человек расписывал всем достоинства своего осла, отчего многие просили его взаймы, и хозяин не мог им отказать. А так как нрав у людей разный, иной раз ехал на нем сумасброд, шпоривший его, чтобы несся вскачь, — дело, противное ослиной природе; а иной раз — человек, чрез меру взыскательный, не желавший, чтобы он менял шаг, резвился с другими ослами, ему встречавшимися, и даже отмахивался от мух, и потому коловший его шпорами, что сильно его мучило. Иной раз его ссужали людям, которые не ограничивались ездою, но еще нагружали его всяким скарбом. Иной же раз отдавали его таким, которые, когда сами ели, о скотине своей нисколько не заботились и не питали к ней ни малейшего сострадания.

По всем этим причинам он впал в отчаяние, а так как ничто сильней отчаяния не понукает решимости, твердо постановил быть скорее ослом, чем иноходцем. И, памятуя слышанное от огородника в беседах его с работниками, именно о человеке, взявшемся служить кое-как, чтобы не быть секретарем своему хозяину, он принял решение всегда идти рысью и кое-как, чтобы пресечь обычай одалживать его то одному, то другому и чтобы вернуться к ослиному жребью, нося вьючное седло и пребывая с огородником в деревне, где можно приятнейшим образом проводить время.

Посему в первой поездке, которую совершил его хозяин по принятии сего решения, он шел так отвратительно, что бедный флорентинец добрался до дома более разбитым, чем если бы вытерпел три виски на дыбе. Жене его было чем заняться: надлежало растираниями и другими средствами приводить мужа в порядок. Со всем тем флорентинец не преминул вновь на нем выехать, когда понадобилось ему в деревню, и снес путешествие хуже первого, ибо осел упорствовал в строптивом своем намерении, так что по прибытии хозяин принужден был улечься в постель, горько жалуясь огороднику на это мучение; и оно не осталось единственным, ибо огородник приложил еще от себя, как оно заведено, по пословице, что к беде прибавляются насмешки.

— Не бывает у людей такой беды, — сказал он, — чтоб они не заслуживали еще и худшей, ибо сами покупают ее за наличные[105]. Какое безрассудство заставляет вас, мессер, одалживать эту скотинку каждому, кто попросит? Разве вы не знаете, что нет вернее способа загубить скотину, чем ссужать ее направо и налево? Так что жалуйтесь лишь на себя самого, если этот осел служил вам в двух поездках так дурно.

— Я не мог отвергнуть их просьбы, — возразил хозяин, — ибо того требуют законы дружества. Как мне отказать в услуге другу?

— То правда, — отвечал огородник, — что друзьям следует услужать; более того, слыхал я, что меж друзьями все должно быть общее, кроме жены. Но правда и то, что не всякий, кто почитается другом, таков и есть, и это именно относится до тех, кому вы одолжили осла, а они его вам испортили. Подлинные и добрые друзья, когда заимствуются чем-нибудь, обращаются с этою вещью, словно со своей собственной: из сего и узнается, что они друзья подлинно. Пословица говорит: кто позволяет жене ходить на каждый праздник, а коню — пить из каждого источника, вскоре получит клячу и шлюху: это значит, что не следует всякому одалживать скотину, на которой ездишь сам, ибо она скоро обратится в ничто. Эта пословица сбывается на вас и к вашему ущербу.

— На ошибках учатся, — сказал хозяин.

— Да солоно получится, — отвечал слуга, — мне жаль, что вы учились за свой счет. А теперь, так как вы цените учение, научитесь и тому, что я выучил в Риме.

Один могущественный вельможа говорил своему другу: «У тебя прекрасная жена? — тебе в убыток. У тебя прекрасный виноградник? — тебе в убыток. Прекрасный конь? — тебе в убыток». Он хотел сказать, что прекрасные жены — предмет зависти, а потому их обхаживают; что прекрасные виноградники и прекрасных коней одалживают, и от всего этого происходят огромные протори для владельца. Так вышло у вас с ослом, затем что он красив и хорош.

— Ну, полно, — отвечал хозяин, — хотя ты и правду говоришь, однако же твои речи мне докучают. Поди займись делом: посмотри, можно ли чем пособить этой скотине, чтобы вернуть ее в прежнее состояние.

— Не знаю, что тут еще сделать, кроме как одолжиться вьючным седлецом с двумя сумками и нагружать его что ни день, так чтобы он, ходя с ношею и тихонько, унялся и начал ступать по-прежнему; итак, потерпите дней восемь, ибо я рассчитываю вполне его укротить.

И это было исполнено без упущений.

Когда осел увидел, что на него вздели старое седло, да еще с двумя не слишком благоухающими сумками, он немало негодовал от мысли, что вновь причтен к числу прочих ослов, и готов был сбросить ношу наземь. Однако, размыслив получше, он успокоился и, отринув гордость, рассудил, что достиг искомого успеха и что больше не придется ему исправлять должность иноходца; будучи теперь в меньшем уважении, он находил отраду в лучшем обращении, тем более что знал по опыту, что ослиная репутация стоит мало или вовсе ничего. Огородник, испытав его с вьюками и без, остался доволен и сказал хозяину, что тот может спокойно ехать на осле, когда захочет вернуться в город; осла он убрал обычной сбруей, чтоб его использовать.

Увидев, что он вновь в своем убранстве и возвращен в службу, которую почитал благородной, осел начал пердеть, упиваясь безмерным ликованием, и пошел плавно. Но потом, когда отступила эта кипучесть, вызванная горделивым жаром, и мозг его прочистился, он вспомнил принятое решение и, пеняя на себя самого, готов был броситься наземь. И хотя он немного прошел сдержанным ходом, тут, однако же, пустился рысить, прыгать, лягаться и, словом, шел кое-как, так что хозяин готов был его убить, да стыд останавливал, а того больше — мысль об убытке.

Добравшись до дома, он жаловался жене на свое злосчастье, а та жестоко его бранила, что не позаботился о себе самом и не решился продать эту скотину, чтобы потом промыслить себе скакуна получше. Она наговорила ему столько всего, что наконец склонила к решению продать осла. Того ради он велел призвать огородника, чтобы свел осла на рынок и выручил за него так много, как сможет.

Огородник пришел в город и, услышав намерение и приказ хозяина, сказал ему, что подчинится насчет продажи осла, но ему это кажется безрассудством, ибо им потом не сыскать другого подобного. Он принялся изъяснять хозяину добрые качества осла и среди прочего сказал, что приметил в нем некую рассудительность: мнится, в нем есть разум. По мнению огородника, тот принялся вести себя как осел и отказывался исправно возить во избежание того, чтобы его одалживали направо и налево. Это ведь навлекало на него великий ущерб: в частности, он получил две язвы на брюхе от постоянных уколов шпорою, совершенно непривычных для ослов; огородник полагал, что осел научился этой стратагеме из примера, который он сам до него довел, беседуя с работниками.

— Как, — сказал хозяин, — ты допускаешь, что животные понимают людскую речь? Ба! да ты сам прослывешь животным, если будешь в это верить.

— Мессер, не судите так решительно. Я говорю, что так думаю: почем мы знаем, что скрыто в животных? Как бы там ни было, а я замечал, и особливо в ослах, что они отлично понимают не только наши слова, но и знаки, когда мы хотим или подгонять их, или придерживать, или повернуть в сторону; нет животного разумней. Могу вам сказать, что он всегда был весьма внимателен при наших разговорах, а когда я повествовал о несчастии двух ослов, он внезапно исполнился уныния, показав, что отменно все понял.

— Так ты знаешь истории и примеры? — спросил хозяин.

— Мессер, — отвечал тот, — у меня на памяти их такая пропасть, что, умей я писать, составил бы прекрасную книгу, которую все читали бы с великой охотой.

— Если ты знаешь столько хорошего, — молвил хозяин, — отчего не поделился со мной? Ты виноват; следовало тебе по меньшей мере, как увидишь, что я удручен печальными думами, утешить меня хорошим рассказом.

— Хозяин, я не раз дивился вашему, знатных людей, злосчастью: вы ведь по доброй воле подвергаетесь самой жестокой и неправедной тирании света и, мнится, находите в этом удовольствие, ибо всеми способами отказываетесь от свободы, которая в ваших руках. А знаете, каков этот тиран? Некая фантазия, или мнение, как называл его один великий проповедник в Риме: оно так захватило вас и придавило, что ни в чем вы не можете поступить на свой лад; если вам хочется поесть, или одеться, или распоряжать домашними делами, или другим чем заняться, вы вынуждены ни на йоту не преступать его законов. Проповедник ссылался по этому поводу на суждение великого древнего мудреца (если правильно помню, он называл его Сенекой): тот говаривал, что жить в согласии с законами природы легко и приятно, а жить в согласии с законами мнения — тяжело и трудней всего в мире, ибо у мнения нет границ и оно никогда не бывает довольно[106]. Пример тому он показывал во всяком людском деянии.

Если знатным людям хочется поужинать умеренно, мнение им запрещает, говоря, что умеренность им не пристала: им надлежит уставлять стол разными блюдами, да чтоб они были дорогие; это вынуждает их тратить то, чего не имеют. Если для защиты от холода довольно платья из обычного сукна, мнение велит им употреблять плюш, раш, даже шелк, так что они, иной раз теряя меру, вынуждены влезать в долги, делаться ворами или по малой мере обманывать всякого. И так вы впадаете в излишества во всем, ибо там, где природа довольствуется малым, мнение желает того, чего иметь нельзя, и добивается того, что человек не может оставаться в пределах своего жребия. О, скольких семейств упадок, говорил тот добрый монах, произведен сим проклятым тираном! Он также причиною, что вы, господа, часто лишаетесь многих удовольствий, какие могли бы вам доставить слуги, затем что мнение велит вам с ними не водиться. Вот причина, что я никогда не осмеливался доставить вам приличную забаву повестями и примерами, которые держу в памяти; я всегда опасался, что это мнение прикажет вам заградить мне уста и даже дать мне пинка. Но теперь, видя расположение вашего духа, я избавлюсь от такой опаски, хотя даже сделай вы мне суровый выговор, я не премину отужинать, как обычно, затем что до этого тирана мне дела нет.

Знайте, мессер, что мой отец одно время жил в Ломбардии с хозяином, который на него полагался и часто отправлял его по делам в некую деревню, так что он видел и слышал много деяний тамошних добрых людей, которые, несомненно, достойны того, чтобы о них услышать, и о которых вкупе с другими он мне сказывал впоследствии, когда уж был стариком. Я всегда хранил их в памяти. Я был также в Риме и в иных местах и примечал много другого, так что мой мозг сделался как бы прекрасной и богатой гардеробной, откуда я теперь извлеку какую-нибудь добрую повесть для вашего развлечения. Первая будет такая[107].

В помянутой деревне жил человек, который по простодушию был как осленок, а по всему остальному — как овцы, что идут туда, куда и все прочие. С одной стороны, он был набожен, с другой — чрезмерно сребролюбив, так что набожность тянула его в церковь помолиться, а сребролюбие толкало копить добро, даже обманывая других и отягощая собственную жизнь. Он принял твердое решение жить бедным, чтобы умереть богатым, и так проводил жизнь, не зная ни часа отдохновения.

Случилось ему отправиться ради торговли в некие края, где надобно было пройти водою около двадцати пяти миль, пересекая весьма опасное и открытое неистовству ветров озеро. Когда возвращался он домой, налетела жесточайшая буря, явственно угрожавшая жизни. Как говорит пословица, кто хочет выучиться молитвам, тот садись на корабль[108]: все корабельщики, там бывшие, творили обеты. Взяв с них добрый пример, он тоже принес свой обет: коли выберется из этой бури, принесет по зажженной свече всем изображениям святых, что были в главной церкви его отчизны. Он уцелел и, вернувшись домой, решил поскорее исполнить свое обещание как следует. Того ради купил он кучу свечек и, сперва хорошенько очистив совесть, взялся их зажигать. Начавши с одного бока церкви, он добрался до изображения святого Бернарда[109], у ног которого обреталась опутанная цепями уродливая тварь. И, движимый ослиным невежеством или невниманием, он, зажегши свечу у образа святого, поставил этой твари еще одну, вскоре убранную сторожем за чрезвычайной ее неуместностью.

Тем же вечером, славно отужинав с женой и детьми и съев по своей прихоти большое количество чесноку, он отправился в постель и спал, как сурок. Когда уже светало, приснился ему сон. Ему виделся демон, обратившийся к нему с такими речами:

«Друг мой, сегодня я принял от тебя почесть, какой ни один христианин мне не оказывал, ибо ты зажег пред моим образом свечу, как пред изображеньями святых. Поэтому, чтобы не навлекать на себя упреков в неблагодарности, я пришел к тебе, дабы отблагодарить: проси же, чего хочешь, я готов исполнить».

Добрый человек отвечал так:

«Я поставил тебе свечу по ошибке, а не то чтобы подошел к тебе, как к святому, ибо отлично знаю, что ты — дьявол, приговоренный к преисподней, и не желаю от тебя ничего, затем что я христианин».

«Как тебе угодно, — возразила тварь, — но я принял от тебя почесть, а потому хотел бы выказать благодарность, а если ты от меня ничего не желаешь, я пойду своей дорогой. Но ты, мнится мне, помешан, коли отвергаешь добро, которое я предлагаю, а если не желаешь добра, получишь зло, затем что я стану преследовать тебя, где ни встречу, и покажу тебе, сколь я силен».

«Простите меня, синьор дьявол, — отвечал тот, — и, пожалуйста, не доставляйте мне огорчений; а если желаете сделать мне добро, я объявлю вам мое намерение и желание. У меня жена, дети и немалое число домочадцев; мне надобно их кормить, да еще и снабдить девиц приданым. Поэтому я бы хотел быстро разбогатеть и не пребывать в такой нужде».

«Я намерен тебя удовольствовать, — молвил демон. — Если бы ты мог стать важным чиновником и человеком, способным управлять другими, я бы научил тебя способу мгновенно разбогатеть. Так как, однако, ты купец, я могу сказать тебе лишь одно: если ты хочешь копить добро, тебе надлежит давать деньги в рост, плутовать в торговле, с мерами и весами, помногу лгать, нарушать слово — коротко сказать, действовать обманом везде, где можно».

«Все это, — отвечал тот, — я и сам хорошо умею, но этого не так уж достаточно в накоплении добра, как ты говоришь, ибо обнаруживается много преград: или те, с кем ведешь дела, держат глаза открытыми, не верят словам и не дают себя надуть, или в конце концов оказываешься в руках правосудия, которое разом лишает тебя всего барыша. Кроме того, есть же попечители душ, а они не хотят отпускать грехи тому, кто действует таким способом, слишком неподобающим и далеким и от человеколюбия, и от нашей веры. Посему я хотел бы, чтоб ты мне указал какой-нибудь другой способ, если знаешь такой».

«Не тревожься, — сказал враг, — я намерен сделать тебя богачом без всех этих затруднений. Я отведу тебя в место, где ты обнаружишь столько золота, столько драгоценностей и столько сокровищ, что сделаешься богаче императора, ибо заберешь все, что тебе понравится, так что сможешь в полной мере поддерживать своих домочадцев и с почестью выдать дочерей замуж».

«О, это мне понравится; пожалуйста, снеси меня в то место, не теряя времени».

Тут привиделось ему, что несут его по воздуху, что он промчался над многими очаровательными краями, а потом очутился на цветущем лугу, посреди которого был выстроен прекрасный и пышный дворец, в который, виделось ему, входили люди, нагруженные драгоценностями и золотом, а другие выходили оттуда, нагруженные тем же манером и весьма богатые.

«Ну вот, — сказал демон, — там внутри хранятся несметные сокровища, которые, как видишь, постоянно туда приносят, а многие забирают их и уходят столь богатыми, сколько им угодно. Итак, войди туда и ты, забери, что тебе понравится, а потом я верну тебя домой и пособлю нести взятые богатства».

Тот обрадовался так сильно, как только можно вообразить, и направился к воротам, чтобы войти: тут припала ему охота облегчить желудок (чеснок начинал уже действовать); того ради он отошел в сторонку, чтобы никто его не увидел, и, спустив штаны, справил нужду.

Вышло так, что в действительности он тогда лежал, поворотясь задницей к лону мирно спавшей жены, которая, почуяв, что он вывалил близ нее столько лайна и такого пахучего, сопровождаемого трескучим пердежом, проснулась и, рассердясь, пихнула сонливца, погруженного в сновидение, и, честя его за такое свинство, разбудила и заставила опамятоваться. Несчастный пустился сетовать и проклинать жену, говоря: «Для чего ты не дала мне закончить опорожняться? По твоей милости я остался без великих богатств, которые я тот же час приобрел бы, когда, справив нужду, вошел бы в тот богатейший дворец».

От проклятий он перешел к побоям, так что сбежались не только дети, но и соседи, пред которыми он горько жаловался на свою неудачу, говоря, что эта тварь, жена его, вырвала у него из рук все, что он только мог пожелать, и поведал им все приключение. Обратясь потом особо к дочерям, он сказал, чтобы пеняли на свою мать, ибо по ее дурости остались без отличного приданого.

Немало смеялся флорентинец, глядя на простодушие этого человека, поверившего, что сон был действительностью, и жаловавшегося, что не смог добыть все то, на что рассчитывал, виня в том разбудившую его жену. Но вящее удовольствие получил он, когда услышал, как этому неудачнику наложили на живот пластырь, чтобы пособить его пищеварению. Флорентинец сказал огороднику, что это отменная фацеция, а если она правдива, то заслуживает занесения в книгу историй.

— Мне рассказал ее мой отец, — отвечал тот, — как самую что ни есть правдивую, говоря, что нетрудно в это поверить, затем что люди из той деревни вообще такого нрава. А после ужина я вам расскажу другие истории, что случились со всем обществом, а не с одним человеком, как предыдущая.

И он изложил ему две, рассказанные выше, одну о тополе, другую о солнце, доставившие огромное удовольствие флорентинцу, который, дивясь, что есть в свете подобный род людей, велел огороднику на следующий день рассказать ему еще, что тот и исполнил с радостью. Таким образом, флорентинец, позвав огородника, когда ему было угодно, приклонил благосклонный слух к следующей повести.

— Мессер, — начал тот, — эти селяне выстроили колокольню, соревнуясь с другой деревней, их соседями: те и другие наперебой старались вытянуть свою повыше[110]. А так как соседи были много богаче, то и достигли большей высоты, что погрузило тех в глубочайшую печаль, тем более что им недоставало денег и была величайшая нужда в извести и камне. Посему они собрались на обычный совет, дабы рассудить, как довести постройку до завершения, чтоб не остаться ниже соседей; кто говорил одно, кто другое, и после долгих препирательств дело свелось к трем мнениям. Первое было таково: надобно, как сделали в случае с солнцем, послать к ученым за еще одним советом и принести от них подходящее средство. Это решение не было принято, ибо иные говорили, что у ученых в книгах ни словом не упоминается об их колокольне, так как ни Бартоло, ни Бальдо[111] не имели о ней никакого сведения, не то что о солнце.

Второе мнение было таково: отнять у выстроенной части четвероугольную форму (колокольня была выстроена четырехугольной) и сделать здание круглым. Из сего произойдут две вещи: во-первых, здание будет лучше смотреться, чем соседское; во-вторых, из материала, который они отсекут, можно будет вывести колокольню весьма высокую. И это решение не было принято (хотя привлекло многих) за незнанием, где взять острый железный инструмент для такой работы. Третье мнение было такое: как накладывают навоз под корни деревьев для того, чтобы те росли, так можно накласть и под колокольню, заставив ее расти, сколько им угодно.

Никто не выступил против сего изобретения, всем оно пришлось по душе, как потому, что исполнить это было весьма легко и средство казалось весьма надежно, так и потому, что не требовало входить в большие расходы.

Итак, решившись на это, они тотчас взялись за дело и натащили к основанию колокольни такую уйму навоза, что он занимал больше шести локтей в ширину и в высоту. Каждый день они ходили проведать, как продвигается дело, а ввиду того, что навоз, как всякий догадается, беспрестанно оседал, оставляя колокольню замаранной, они думали, что это не навоз оседает, а колокольня так резво подымается; в сей пустой уверенности они провели несколько месяцев, неизменно наблюдая все тот же успех. Вследствие сего они сделались довольней всех на свете и, думая, что колокольня выросла, как затевалось, водрузили на ней шпиль, кичась, что доискались такого прекрасного изобретения.

Хозяин выслушал эту повесть с большим удовольствием и сказал, что, если справедливо, что сферическая форма — самая совершенная, еще справедливей, что эти люди наделены совершенным разумом, ибо он у них скорее круглый, чем острый.

— Это так, — отвечал огородник, — и послушайте еще одну историю.

Они не только вообразили, что колокольня может вырасти от такого удобрения, но что и с железом это может выйти. Посовещались в обычном своем совете, вынесли решение завести торговлю железными колышками, какими обыкновенно пользуются крестьяне и многие ремесленники, и надумали наготовить их огромную груду, не тратясь сильно и не добывая железа из рудников. Итак, отрядили одного, из числа самых мудрых, в город купить несколько тысяч иголок (в том краю они зовутся швайками), а потом, вспахав поле, посеяли их, будто зерно, в уверенности, что в хорошо возделанной и удобренной почве те дорастут до размера помянутых железных колышков[112].

Когда пришла пора жатвы, они, не нашед никакого плода, остались мало довольны и немало изумлены. Одни говорили: «Как может быть, что колокольня так вымахала на навозе, а эти иголки нимало не отросли?» Другие отвечали им, что между камнем и железом есть огромное различие. И — так как случается, что невзгоды изощряют разум, — все предались поиску причины. Наконец один из самых совершенных, по вашему выражению, пошел в поле и вырыл одну из посеянных иголок. Он увидел, что она — из тех, что снабжены ушком для шитья, а вырыв еще несколько, приметил, что все они этого рода. С сим открытием он пошел и созвал совет, на котором объявил, что нашел изъян: как зерно, сказал он, коли повреждено, не прорастает и не дает плода, так и эти иголки по той же причине оказались с пороком. Оттого необходимо снова отрядить кого-нибудь в город и купить таких иголок, что не продырявлены. Это было всеми одобрено и исполнено, и в должный срок иголки были вновь высеяны. Но и с новым урожаем они так же обманулись, а отыскивая причину, увидели, что все иголки были заржавелые, и сему приписали вину их бесплодности.

Некий плут, прослышав об их скудоумии, пришел в деревню с объявлением, что приметил, как враждебные их соседи, с которыми они соревновались, выходили все, и мужчины и женщины, ночью, из зависти, мочиться на полях, засеянных иголками, чтобы те заржавели и не выросли. Селяне этому поверили и помышляли отомстить, прекратив, однако, уже решенный новый сев во избежание подобных столкновений. Вот какой рассудительностью наделены эти люди! Но послушайте еще чуть-чуть, а потом закончим.

Явился в ту деревню один ярмарочный шарлатан, который, чтобы лучше продавался его товар, расхваливал себя, говоря, что творит чудеса. Он сказал, будто хочет открыть им секрет, как скорейшим образом разбогатеть, если щедро его наградят. Обещали ему за это больше ста скудо и отложили оные. Тогда он взял мелкую монету и положил ее в сосуд с чистой водой, так что монета показалась вчетверо больше размером.

Они увидели эту новинку и, не ведая секрета, подумали, что таково свойство воды, которая, как он им говорил, заставляет расти металлы. Он прибавил, что чем больше воды и дольше срок, на который оставят в ней монеты, тем сильней те вырастут в величине, толщине и весе. С этими словами, забрав плату, обещанную ему и заранее отложенную, он удалился скорым шагом без оглядки, смеясь над легковерием этого люда. Итак, все думали разбогатеть. Того ради каждый взял все деньги, что были у него в ларе, и швырнул в свой колодезь, рассчитывая назавтра выудить их потолще и потяжелее, так что они будут стоить вчетверо больше прежнего.

Но как иголки не сделались железными колышками, так и деньги все пропали, ибо выловить их не удалось, сколько ни осушали они колодцы трудами искусников отводить воду. И кошелек их остался столь же пуст, как мозг.

Огородник исполнил приказ хозяина, твердо решившего не держать больше в доме эту скотину, и отвел осла на рынок, но без седла и прочей сбруи.

Многим нравился этот прекрасный осел, а потому огородник заламывал цену и превозносил его свойства и достоинства; из-за этого, хотя и обнаруживалось несметное число желающих купить животное, никто в итоге не покупал, ибо в споре между охотою и нежеланием или невозможностью тратиться сия охота почти всегда остается побежденною, — так что он долго простоял на рыночной площади, утомившись отвечать всякому, кто спросит.

Наконец объявился один из тех, что не бывают на рынке первыми, дабы не иметь помехи в покупках: видя, что осла никто не берет, он подошел к продавцу, спросил о цене (которая уже снизилась), тщательно осмотрел, и они уговорились. Огородник попросил вознаграждения, утверждая, что заслуживает этого, ибо задешево продал осла, не имеющего равных в мире. Он без обиняков поведал покупателю, как осел обнаруживает, что наделен разумом, и понимает всякую людскую речь.

— О, да ты шутишь, — отвечал покупщик. — Ты, чего доброго, думаешь убедить меня в этих небылицах и таким образом вытянуть у меня деньги из рук? Я не из тех, кто покупает небылицы, — ты не на того напал.

— Я не намереваюсь продавать вам небылицы, — возразил тот, — но покажу, как обстоит дело. Знайте, что я сказывал работникам одну историю, а осел меж тем стоял в неослабном внимании, а как услышал, что я говорю о злосчастии двух ослят, был поражен и выказал, что прекрасно все разумеет. Посему, если вы изволите немного потерпеть, я дам тому доказательство еще раз, и вы узнаете, что я говорю правду.

— Давай свое доказательство, — сказал тот.

— Слушайте меня, — отвечал огородник, — и внимательно примечайте движения осла.

Есть в Ломбардии деревня, где люди не меняют своих мнений и суждений, то есть какими родились, такими и живут, всегда с одним разумением, и с ним же и умирают. Так как виноградникам их много вредила гусеница (в том краю она зовется гусенью и листоедом), они учинили совет, как сладить с такой напастью, и после разных предложений решили дать ей бой. Вооружились кто арбалетом, кто копьем, кто шпагой, кто пищалью, и давай гвоздить по виноградникам эту живность сказанным наступательным оружием, но с невеликим успехом, ибо из тысячи убивали три-четыре штуки, так что еще больше на нее негодовали. На руку одному, в ком больше было тетери, чем человека, угодила гусеница, и он, робея, не осмелился снять ее рукою, как следовало поступить, но, подав знак ближайшему арбалетчику, просил выстрелить в нее из арбалета. Тот не промедлил и, прицелившись, сделал отменный выстрел, которым пронзил руку и скинул гусеницу[113].

Они совсем отчаялись. Потому учинен был новый совет, на котором решили послать четверых в город, чтобы те, сыскав самых престарелых оружейников, вызнали у них, можно ли найти такое оружие, чтобы без труда изрубить в куски этих тварей, столь досадных и вредных.

Добравшись до города, посланцы попали в мастерскую одного оружейного мастера, столь же искушенного, сколь и старого, который, услышав их желание и по запаху чуя, что тянет бараном[114], ободрил их в таковом затруднении, объявляя, что им повезло сюда попасть, ибо у него найдется желанная помощь. Были у него в углу мастерской разные старые железки, между которыми обретался двуручный меч, изъеденный обильной ржавчиной. Он вытянул меч и показал им, примолвив, что это оружие принадлежало Бово д’Антона[115], знаменитому военачальнику, который с его помощью совершил разные славные деяния и среди прочего умертвил миллионы гусениц, досаждавших Англии, так что этот меч в их нужде придется весьма кстати. И хотя у них столько денег нет, чтобы за него заплатить, а он думал сохранить этот меч для славы своей мастерской, однако согласен отдать им его не как продажный товар, но как подарок, в уверенности, что они щедрым вознаграждением выкажут признательность за столь великую услугу.

Обрадовались они безмерно, думая, что нашли свою удачу, так что без долгих слов дали ему пятьдесят дукатов с обещанием еще большей награды и пустились обратно на родину в великом веселии. Когда удалились от города на много миль, один из них сказал, что они сглупили, не узнав у оружейника, сечет ли этот меч; потому хорошо бы вернуться, чтобы удостовериться в этом. Они колебались, возвращаться или нет, но другой сказал, что в этом ничего хорошего, ибо оружейник может пожалеть, что отдал его, и отобрать, полюбовно или насильно; потому лучше испытать меч на дереве, сечет или нет. Другие одобрили это мнение, но сказали, что не след учинять такую проверку на дереве, затем что оно слишком твердое, и должно сечь мечом не древесину, а мясо живого существа, испытав оружие на одном из них. Порешили, и один, по-видимому самый мудрый, стал на колени, а тот, что нес меч, ударил ему по шее. По счастливой случайности удар пришелся плашмя, так что он получил только широкую рану, а голова осталась на месте, хотя он повалился наземь замертво. Видя рану и хлынувшую кровь, они удостоверились, что сечет хорошо, и очень обрадовались. Потом, взвалив раненого на плечи, понесли домой, где близкие принялись его лечить, и он впоследок поправился.

Созван был совет; пришедшие поведали о своем усердии и удачливости и показали оружие. Их благодарили, однако же и попрекали, зачем они не узнали способ его употреблять, из-за чего поднялась между ними величайшая распря. Кто говорил, что нужны четыре человека, чтобы им орудовать, кто говорил одно, кто другое. Наконец предложено было послать в соседнюю усадьбу, где был один рослый малый, добрый солдат, который умел управляться с мечом; исполнили это немедля. Тот явился; ему посулили немалую сумму, если сразится с назойливыми гусеницами; он согласился.

Хитрец, всегда желавший отомстить жителям этой деревни, от коих терпел много обид, увидев в своем распоряжении такой прекрасный случай, горел нетерпением и тотчас взялся за дело: размахивая оружием со всей силы, он подсек почти все лозы в окрестных виноградниках, отчего на них в один прекрасный день засохли листья. Гусеницы, оставшись без еды, откланялись, а эти люди наполнились такой радостью, какую только можно вообразить, и были признательны и солдату, и оружейнику.

Эта история дошла до соседей, так что поглядеть на неприятности этих неудачников приходили многие; меж ними был один, что называется, записной мошенник, который, примечая таковое слабоумие, замыслил и сам извлечь из него пользу. Того ради он объявил, что должен сообщить кое-что, касающееся до блага этой общины, а потому пусть решат, с кем ему надлежит говорить. Они тотчас созвали совет, без чего у них и самое мелочное решение не принималось, ввели туда этого человека, и он начал так:

«Любезные граждане, я извещу вас кое о чем, что причиняет вам величайший урон, дабы вы могли взять меры и избавиться от него. Но сперва я хочу, чтобы вы подарили мне по малой мере пятьдесят скудо; передайте их в надежные руки, чтоб я мог их забрать, если заслужу».

Все ему обещали и в самом деле передали деньги. После этого он сказал, что такое множество гусениц, им докучавших, произошло от колдовства, учиняемого враждебными их соседями (он сказывал и толковал, утверждая, что видел это собственными глазами), которые, как он знает несомнительно, хотят снова взяться за дело; а что это правда, так он сам отведет их в назначенное место и даст им самим засвидетельствовать такое злодейство. Засим он распрощался.

Следующей ночью с двумя другими мошенниками он отправился в один виноградник, взяв с собою двух украденных ослов, которых они связали вместе за хвост, а на головы им приладили какие-то фейерверки[116]. Потом этот мошенник в предрассветный час пошел в деревню и привел людей к тому месту; при их появлении те два пройдохи пустились в бегство, заставив думать, что это в самом деле кто-то из враждебных соседей, и увериться во всем рассказанном; ошеломленные двумя ослами, снаряженными описанным образом, они не отваживались приблизиться, но плут, ими предводительствовавший, ободрил их и подступил первым.

Ослов захватили, а потом учинили совет, что делать, и заключили, что следует сжечь их живыми; это было исполнено под горестный рев несчастных животных, совершенно ни в чем не виновных. А так как общее негодование было весьма велико, каждый наперегонки с другими нес из своего дома столько дров, сколько мог, и нагромоздили огромнейшую груду; костер был так велик, что огонь перекинулся на соседние дома; повеял ветерок, и пламя так расползлось, что заполыхала почти вся деревня; из-за этого ее потом прозвали Погорелой.

Пока сказывал огородник, осел усердно внимал, а как дошло до сожжения ослов, исполнившись глубокой скорби, принялся реветь так зычно, что перепугал всех окружающих. Покупщик принужден был поверить всему, что говорил огородник, но при этом раскаялся в сделке и сказал так:

— Друг мой, мне надобен осел, поэтому я пришел на рынок, думая купить осла, а не другую какую скотину. Поэтому я против нашей сделки, ибо никак не хочу иметь эту скотину в доме. Почем знать, что со мной может приключиться? Я примечаю, что он — много большее, чем просто осел, а этого мне не нужно: он, чего доброго, удерет со мной какую-нибудь штуку, и я буду вечно жалеть, что его купил.

Помню, недавно один дворянин, мой знакомый, нуждался в домашнем слуге, и был ему предложен такой, который, будучи в доме, выказывал, что весьма ловок и годен даже князю услужать, а так как сознавал редкие свои качества, гнушался низких работ по дому и, коротко сказать, желал скорее приказывать, чем служить. Оттого хозяин в недовольстве уволил его из дому. Тогда этот нахал, словно прогневленный, сказал, что не ждал такой награды за свою службу, ибо при его качествах скорее заслуживает, чтоб его ласкали и удерживали силой, чем увольняли; и он-де почитает своего хозяина невеждою. «Что поделаешь, — молвил хозяин, — мне нужен всего только человек, который заботится о моих делах, а потому подыщи себе другого хозяина». Так говорю и я: мне не надобен осел вроде этого, поэтому забирай его себе, а я заберу свои деньги.

Огородник был ошеломлен его решением, а также весьма огорчен, как потому, что видел великую ценность этой скотины пренебреженною, так и потому, что близился час закрытия рынка, а другого покупщика не оказывалось. И пока он, удрученный, рассуждал сам с собою о великом разнообразии людских обычаев и желаний, подошел к нему крестьянин неказистого вида: тот прилежно рассматривал ослиные стати, и казалось ему, что этот осел прекрасней всех, им виденных, так что он решил купить его и начал торговаться. Огородник сказал ему, что привел сюда осла на продажу и что многие богачи торговали у него эту скотину, но без успеха, ибо слишком она дорогая. Потому он, огородник, такого мнения, что эта скотина не по нему (он считал крестьянина бедняком), так пускай не тратит время зря.

— Друг, — отвечал тот, — хоть я и крестьянин и по худому моему платью кажусь тебе человеком низкого состояния и безденежным, однако же ты ошибаешься, ибо и того и другого найдешь у меня сколько нужно. Свойство невежды — судить вот так о человеке по внешности и бедной одежде: ведь и золото обретается дурно одетым, ибо покрыто землею, однако почитается великой ценностью. Люди разумные и основательные рассматривают не то, что снаружи, как поступают женщины, но скорее то, что внутри. Итак, коли захочешь вести со мною дело, узнаешь, что я совсем не то, что тебе кажется, а я говорю тебе, что никто не постиг достоинств и качеств этого осла, коли он остался непроданным. Я же вполне постиг оные и говорю, что он стоит столько-то, и столько я намерен тебе дать.

С этими словами он запустил руку в кошель, полный денег.

Огородник, видя такую большую сумму и понимая, что предлагают ему плату, до какой никто не доходил, не пошел на попятную и тотчас дал согласие. Взяв деньги, он передал ему осла и вернулся домой рассказывать хозяину обо всем происшедшем; тот раскаялся, что продал осла, и едва не отправил огородника обратно, чтобы его выкупить. Но жена ему перечила, напоминая о былых невзгодах.

Привел покупщик осла к себе домой, обласкал и поставил в стойло, где был еще один престарелый осел и пять-шесть голов рогатого скота. Осел немало негодовал, видя, что водворен в таком подлом месте и среди незнатной скотины, и почитал себя далеко падшим из первоначального своего состояния, так что не по вкусу ему пришлись ни ласки крестьянина, ни предложенная снедь, добрая и обильная. Из-за этого он кипятил себе мозг, как поступают недовольные честолюбцы, не находящие удовлетворения своим честолюбивым желаниям.

Посреди ночи старый осел поднялся помочиться, как это присуще старикам, заметил, что новый товарищ не спит, но то и дело вздыхает, и, думая, что он чем-то болен, пожалел его. Он приветствовал его и справился о здоровье, советуя, если какая телесная боль ему досаждает, громко зареветь: тогда-де хозяин, услышав, придет посмотреть на него и даст подобающие лекарства.

Тот благодарил за доброжелательство и поданный совет и сказал, что его болезнь не нуждается в телесном врачевании, ибо не телесная немощь, но глубочайшая печаль его снедает.

— Может быть, — возразил старый осел, — тебе необычною кажется перемена жилья и хозяина? Так бывает с каждым на первых порах, но это дело маловажное; ободрись, ибо ты оказался в хороших для осла условиях: у тебя в достатке будет тучной травы, и хороших отрубей, и другой отменной снеди. А что до трудов, так как мы будем вместе, они будут не столь велики и тяжелы, чтобы не снести их с легкостью. Коротко сказать, знай, что наш хозяин внимателен к своей скотине, я тебе в том ручаюсь.

— Твои слова, — отвечал тот, — немного прояснили мой хмурый дух, и так как я вижу в тебе такую любовь, то хочу объявить тебе о моем положении и участи, а также о моей печали, а вместе и получить от тебя какой-нибудь совет.

И он изложил все течение своей жизни до сего часа, в том виде, как это выше описано. К этому он присовокупил:

— Теперь знай, мой дорогой отец (я буду так тебя называть, и по твоим летам, и по твоей доброте), что я весьма удручен, видя себя столь униженным: от служения знатной особе я взят и поставлен служить незнатной, от коей не могу ожидать ничего, кроме обращения низкого, сурового и далекого от всякой сладостной учтивости. И хотя ты уверяешь меня, что это добрый хозяин и что он хорошо обращается со своей скотиной, ты так говоришь оттого, возможно, что не видал другой участи, а познай ты перемену, подобную моей, ты бы так не говорил.

— Ты заблуждаешься, — возразил тот, — я тоже был с юности в службе у знатной особы, употреблявшей меня в различных надобностях. Правду сказать, я не видывал службы тяжелее; знай, чем могущественнее люди, тем больше презирают они того, кто им служит. Нужды нет, что ты осел добрый и способный, ибо для них достаточно видеть свое величие и низость ослиной природы и участи. И хотя не требуется приводить тебе на этот счет доводы и примеры, так как ты сам это испытал, однако к вящему твоему утешению я хочу кое-что сказать. Знатные люди держат в доме ослов не из нужды в них, но по некоей сумасбродной прихоти (им ведь определены служить лошади, причем самые красивые), так что те не видят от них никакой любви. Они у себя донимают ослов на разный лад, а коли те околеют в своем убожестве, это не причинит хозяевам ни малейшего огорчения. Оттого их власти надлежит бежать, как несчастья, а не желать ее. Но, может, лошадям у них живется лучше? Нет, их труды несносны, а если бедняги не потрафят причудам хозяев, те кричат: «Ну, будет с меня!» — и тотчас гонят их из дому, нимало не помня об их былой службе.

Помню, служил у моего хозяина добрый конь (питавший ко мне великую любовь), который никогда не упрямился и неизменно служил ему к великому его удовольствию. Этот несчастливец — когда однажды хозяин ехал на нем, да еще посадил на круп своего друга и направил коня весьма крутой и каменистой дорогой — поневоле преклонил колени, целуя общую мать[117], так что друг свалился с крупа. Прогневленный хозяин спешился и, выхватив кинжал, неистово колол коня в бока, покуда не убил. И толку не было, что конюх напоминал ему о добрых качествах коня, о верной его и надежной службе, какую тот нес неизменно. Вот как ценится служба у знатных людей, которые всегда, попользовавшись конем, покуда он в силах трудиться, вместо награды за службу и пособия в старости продают его какому-нибудь лодочнику или еще кому, а тот обрекает его мучиться хуже прежнего.

Не так бывает с тем, кто служит хозяину низкого положения, ибо тот являет ему величайшую любовь, сам за ним ухаживает, чистит собственными руками и, словом, много о нем думает, как ты сам теперь убедишься. Поэтому ободрись и не давай дымным мыслям затянуть твой мозг, да не брезгай обществом другой скотины: чем подлее ты ее мнишь, тем доброжелательней и приятней в обхождении она для тебя окажется, ибо они все по природе добрее некуда. И так как они нам ровня и не знатнее нас, меж нами будет подлинная и самая прочная дружба, и будь уверен, что от них не будет тебе никакой обиды. Знай, что хотя общение с великими и знатными зверями, по-видимому, ведет за собою нечто выгодное для репутации, однако же содержит больше опасности, нежели чего-нибудь другого. Ибо репутация, будучи всего лишь дымом, не поможет ни в чем и не сделает так, чтобы другие звери не причиняли тебе неудовольствий, когда им захочется, без всякого к тебе уважения. На этот счет я приведу тебе современный пример, именно одного осла, бывшего моим другом.

Он жил у хозяина, имевшего много коней в стойлах; дня не проходило, чтобы они его не кусали или не лягали, так что на нем всегда где-нибудь видно было рану. В конце концов они его убили — таков был плод, пожатый им от почтенной компании и общества, которыми он кичился, почитая нас презренными ослами. Посему я снова говорю тебе: ободрись и благодари удачу, которая исторгла тебя из непереносимых мучений и привела туда, где ты найдешь покой, сообразный твоей природе.

— Скажу тебе, — возразил сардинец, — что меня скорее мучит охватившее меня опасение, что я угодил в руки хозяину, который заставит меня работать сверх должного, и опасение небеспричинное. Когда он вел меня домой, говорил обо мне со своим другом, который шел с ним вместе: тот дивился, что он так сильно потратился, меня покупая. Хозяин же отвечал, что он не выкинул деньги, ибо наживет на мне много больше. Так что я жду трудов и усилий без передышки.

— Если ты думаешь, — отвечал старый, — что прибыл развлекаться, то очень ошибаешься, ибо хозяин купил тебя, чтобы служить ему в его надобностях, а не для того, чтобы ты забавлялся за его счет. Он не полоумный, чтобы разбрасываться своим. Но я хочу тебя предостеречь, что было бы порчею для твоей природы, если бы ты бездельничал и не работал; кроме того, ты скоро кончил бы свои дни, ибо нам, ослам, рожденным носить грузы, ничто не сокращает годы так сильно, как отсутствие трудов усердных, но умеренных. Я замечаю, что ты еще не осведомлен как следует о природе и положении ослов, ибо, знай ты о том, не печалился бы так. И так как ты юн и тебе еще долго оставаться в сем свете, надобно тебе о том узнать, чтобы ты мог хорошо управлять собой в разных обстоятельствах, иначе ввергнешься в пагубу. Я сильно удивлен, что твой отец или твоя мать о том тебе не поведали, как обыкновенно делают все прочие отцы и матери для своих детей, прежде чем отпустить от себя.

— Конечно, — отвечал тот, — моя мать дала мне много наставлений перед разлукой. Но об этом она мне не говорила; а может, и сказала что, да у меня не было терпения слушать.

— Если тогда у тебя не было терпения, наберись его сейчас и послушай меня.

— В древние времена, когда звери не были все на один пошиб, а наша порода была много плодовитей теперешнего, так что ослов видать было повсюду, вследствие чего они были употребляемы больше другой скотины, ярмарки, или рынки, где торговали скотиной, учинялись чаще, чем в нынешние времена, а всего паче — ослиные рынки. А так как лучшая их порода обреталась в провинции, соседствующей с этими краями, что зовется Марка, там устраивалась главная ярмарка, откуда их сбывали по всему свету.

Как-то раз собрались на одной из таких ярмарок тысячи ослов, а как ярмарка тянулась долго, у них было время не только приветствовать друг друга, но и побеседовать, тем более что отведены им были весьма обширные и пространные пастбища, где они расположились с удобством. И так как всегда есть много недовольных, то слышались разные жалобы, пени и различные рассказы о злоключениях. Кто жаловался, что у него ни часа отдыху не бывает, кто хулил свою неудачу, кто проклинал хозяина, кто выказывал печаль, кто — удрученность, а все вместе — отчаяние, ибо не видели ни убежища, ни средства от своих несчастий; а что хуже, их еще и почитали средь всех животных подонками. В сем великом множестве ослов были иные, обнаруживавшие небольшое знание грамоты, и телом они были куда крупнее, так что их почитали начальниками этого общества. А среди них был один, который хвалился, что странствовал по свету, и так как он побывал в разных приключениях и сказывал о дивных вещах, им увиденных, всякий его слушался, так что, окажись они пред необходимостью поставить себе короля, несомненно, избрали бы его. К нему-то явились однажды четыре осла, возможно настрадавшиеся сильней прочих, и обратили к нему такие речи:

«Мессер, мы почитаем себя большими удачниками, оттого что знакомы с вашим величием, и думаем, что и вы должны почитать себя весьма счастливым и довольным, видя, что все ослиное племя вас чтит и находит великим ослом, достойным быть общим главою. Знайте же, что все вас слушаются, все ожидают великих дел от вашего совета и помощи, а мы в особенности питаем ту твердую надежду, что, будучи наделены от природы столь редкими качествами, вы сумеете и сможете найти какое-нибудь средство противу несчастий — говорим не о наших особливо, но о всей нашей породе. Посему мы просим вас помочь вашею мудростью многим и многим (которые ведь тоже ослы, как и вы), словно бы преданным на жертву неудаче; а помощь, которой мы у вас просим, состоит в том, чтобы найти средство освободиться от тяжкого рабства, в каком все мы пребываем».

Немало возгордился осел, слыша, как его хвалят и величают. И как ничто не внушает большей самонадеянности, нежели дым подобных курений, и ничто не отравляет и не умерщвляет благоразумия вернее, чем самонадеянность, он столь высоко занесся, что достиг в самомнении совершенства; полный сего негодного духа, он отвечал им, чтобы ободрились, ибо узнают ему цену: он найдет такое средство противу общих злосчастий, что всех их паче меры удовольствует. Но так как дело это великой важности, то требует времени и зрелого решения, а потому надобно будет ему размыслить о «как», «когда» и прочем.

Он не спал всю ночь, сколько от радости, видя себя в таком почете, столько и оттого, что одолевали его глубокие раздумья о способе исполнить обещания. Наконец, долго вращав их в мозгу, он не нашел иного средства, кроме как посоветоваться со своими друзьями и наперсниками. По наступлении дня он пошел к неким ослам, искушенным и прошедшим через множество опасностей, и поведал им об этом деле и о своих посулах.

Один из них удивился, как это он, будучи скотиною, столь много почитаемою всеми прочими, так легко вдается в обещания вещей, которыми не располагает, да еще и не знает, где их сыскать, и сказал ему прямо, что он рискует потерять репутацию и упасть ниже всякого осла. Другой отвечал ему так:

«Братец, наш друг сейчас не нуждается в твоих попреках и не для этого пришел тебя повидать, и нет ослоумия худшего, чем попрекать того, кто просит помощи и совета в своем заблуждении, так что скорее ты заслуживаешь порицания, чем он. Ну, надобно дать ему совет и помощь». И, обратясь к нему самому, сказал, что в деле такой важности хорошо бы созвать на собрание других ослов, поднаторелых в мирских делах, и с ними хорошенько посоветоваться, ибо чего не знает один, знает другой, а с предложением различных мнений открываются очи разумения и двери к хорошему решению.

«Мне нравится, — прибавил третий осел, — что предлагает наш товарищ; так и подобает поступить в любом случае. Но было бы также хорошо сперва нам меж собою принять некие решения, чтобы предложить их на сходке к обсуждению, затем что иначе выйдет беспорядок; а если желаете, чтоб я внес предложение первым, я готов». Другие его о том просили и, насторожив уши, приготовились слушать.

«Братья мои, — начал тот, — помню, когда однажды изнуряла меня некая сокрытая немощь, против которой не действовали обычные лекарства, мой хозяин позвал врача по ослиной части, которому изложил все, что тщетно предпринимал для моего исцеления. Мои собственные уши слышали, как тот сказал, что не должно давать лекарства, не узнав сперва болезни и ее причины, ибо рискуешь дать вредоносное снадобье. Я тогда выучил это предостережение и всегда хранил его в памяти, а теперь предлагаю оное вашему вниманию; я хочу сказать, что в этом деле надобно прежде всего исследовать причины наших великих невзгод и злосчастий, если мы хотим сыскать против них лекарство, иначе ничего путного нам не добиться. Что до меня, то я думаю, что наше несчастье берет начало от двух корней: первый — природа, которая дала нам жить в этом жребии, маяться и быть в такой угнетенности, какую мы видим; вторая — жестокость людей, угнетающих нас чрезмерно, а с нею сочетается наше простодушие и слишком большое терпение, из-за которых мы не умеем возмутиться и воспротивиться. К устранению первой причины я не знаю другого средства, кроме как молить Юпитера, создателя природы, чтобы удостоил выказать сострадание и переменить нашу природу и жребий. Против второй причины я не нахожу иного средства, кроме как избавиться от рабства у людей, уговориться всем вместе (что мы легко сможем сделать в нашем сборище) и покинуть их. Такие два решения приходят мне на ум: о них я многажды думал, особенно когда и сам бывал сильно измучен нашими бедствиями; сии решения можно предложить на рассмотрение нашему собору, предоставив потом возможность другим высказать мнения, какие их остроумие им подскажет».

Понравилась всем его речь, и таким образом было постановлено назавтра учинить собрание, созвав лучших ослов.

— Когда собрались призванные ослы — что учинено было на месте, несколько возвышенном и удаленном от толпы, — осел, отправлявший начальственную должность, изложил причину сего собрания, придавая своей речи пылкость и страсть, чтобы верней взволновать всем души. По окончании этих прекрасных речей он предложил два решения, названные его другом, прося каждого откровенно высказать свое мнение, дабы можно было вынести доброе и полезное решение о деле такой важности.

Большинство собравшихся, видя, что они избраны из великого множества тех, кто обретался в том краю, для обсуждения столь важного предмета на благо всей ослиной республики, немало чванились. На их несчастье, ветер не обдувал этот холм понизу, но поднимался к мозгу, застилая ту малость или полное отсутствие разума, которым ослы располагали, так что они без всякого рассмотрения, льстя внесшему предложение (который, по-видимому, столько им благосклонствовал), одобрили оба решения, или средства от ослиных несчастий, полагаясь на благоразумнейший суд предложившего оные. Другие же, в ком разум не был поврежден подобным ветром, пожелали высказать свое мнение, и один из них, обратившись к начальствующему ослу, начал такую речь:

«Наши братья, находя ваше суждение лучшим, положились на него, и в этом я их не упрекну. Но не могу не порицать их в том, что они пожелали сказать так мало, не уважая вашего доброго желания, подвигнувшего вас созвать это собрание не для того, чтобы с такою поспешностью одобрить предложенные решения (ибо это было бы одною тщетою и заслуживало зваться скорее собранием льстецов, чем советников), но для того, чтобы их обсудить. Поэтому, поступая так, как я обязан поступить ввиду вашего желания и своих собственных мнений, я распространюсь в речах и выскажусь свободно. И прежде всего я обращусь ко второму предложенному решению, которое я не одобряю никоим образом как потому, что оно слишком вредно для всей ослиной породы, так и потому, что в нем заключено нечто невозможное. Как мы можем избавиться от владычества людей? Я не вижу к тому ни способа, ни пути, так как люди могущественнее нас, и где бы мы ни обретались, схватят с величайшею легкостью, свяжут и будут поступать с нами, как всегда поступали, если только не начнут обращаться хуже, как приличествует с мятежниками. И потом, каковы наши силы, что мы считаем себя способными сопротивляться? На эту подробность надлежит обратить особое внимание, ибо мы обнаружим, что мы не более чем ослы и много ниже людей. Ну хорошо, допустим, что для нас возможно взбунтоваться и вернуться к свободе, что потом с нами станется? Захотим ли мы стать дикими ослами? Как сможем мы защищаться от множества зверей, нам враждебных? Если б не люди, которые дают нам еду и защищают нас от преследования стольких свирепых зверей, думаю, наша порода уже бы дотла истребилась. Поэтому я снова говорю, что не одобряю этого решения, и заключаю тем, что лучше нам оставаться под властью людей, как велось от начала доныне, так чтобы не было нужды ввергаться в эту опасность, и надлежит нам всем довольствоваться жизнью домашних ослов в покое, а не диких — с явной опасностью постоянной войны и риском для самой жизни».

Речь его озадачила все умы, а внесшему предложение внушила величайшее беспокойство; оттого он принялся пердеть сверх меры и, обратясь к изобретателю этих мер, проревел вполголоса, прося у него помощи, чтобы не выставить себя дураком. Тот поднялся и, чтобы не раздражать державшего речь, ибо его суждения весьма страшился, телодвижениями и словами выказывая ему величайшее уважение, молвил так:

«Конечно, доводы нашего брата весьма прочны и, как хорошо видно, произведены обширнейшим разумением; посему я не имею оснований их порицать. Мне остается только предложить средство самое сильное и самое действенное, чтобы уберечься от дурных следствий желанной свободы, им предвещаемых. О сем средстве он не подумал, оттого что ему не было времени о том подумать; оно вот какое. Пословица говорит: чего не может один, могут двое, а чего не могут двое, могут трое. Эта пословица должна показать и открыть всякому, что если один не имеет довольно сил, чтобы противиться сильнейшему врагу, пусть позаботится вступить в союз с другим или с несколькими, ибо так он умножит свои силы и будет способен не только отбиваться от врага, но и одолеть его. То же сможем сделать и мы в том случае, если увидим, что не можем противостоять могуществу людей, когда против них взбунтуемся; мы сможем, повторяю, заключить союз с другими животными, враждебными людям, каковы почти все они, и, укрепившись таким способом, защищаться от преследований. Итак, ввиду того что это решение не так вредоносно и опасно, нижé невозможно, я думаю, наш брат теперь его одобрит».

«Благодарю тебя, — отвечал тот, — за похвалы моему разумению, которые, надо думать, происходят от доброго расположения. Однако я чувствую, что обязан с величайшею искренностью сказать кое-что о предложенном тобою средстве: оно кажется мне одним из тех, которые, будучи применены, приносят скорее ущерб, чем пользу. Таково было решение одного нашего друга, который, чтобы избавиться от досаждавших ему слепней, коих иные называют паутами, бросился в ближайшую реку, думая уморить их и освободиться, но утонул сам, не в силах бороться с напором волн, и вышло много хуже, чем было. Каковы будут те животные, с которыми мы сможем войти в союз, чтобы сопротивляться людскому могуществу? Я никого такого не знаю; более того, мне ведомо, что все, кто мог бы подать помощь, не менее нам враждебны, а может, и больше, чем люди. Нам скорее следует их страшиться, так как под видом союза они бы истребляли нас и мы дошли бы до положения еще худшего, ибо люди, в конце концов, ничего от нас не хотят, кроме службы, а враждебные звери захотят нашего мяса. Брат мой, будь уверен, что даже союзы с друзьями и родичами не бывают прочны и надежны, а тем более — с врагами. Причина этого в том, что каждый наблюдает свою корысть и, видя отличную возможность, не желает от нее отказываться. И если враги, особливо природные, объединятся, одному не по нраву будет выгода другого. Ты, может, думаешь, что звери захотят принять такой союз против людей для защиты нашей свободы? О, ты глубоко заблуждаешься; будь уверен, не найдется никого, кто пошевелится нам помочь, если не увидит в том большой выгоды. Я хочу рассказать тебе два примера, из которых ты ясно поймешь, что я говорю сущую правду и что предложенное тобою средство было бы, как я сказал, скорее вредно, чем выгодно.

Располагалась на неких приятных пастбищах республика зайцев; они пользовались там всеми удобствами и всякою отрадою, какой только могли желать. Но как бывает в сем свете, что удовольствия смешаны с разными неприятностями, то эти пугливые бедняжки были тревожимы злобою лис, которые, не зная ни покоя, ни довольства своим добром, явились в тот край и, увидев такой прекрасный урожай, устраивали тысячу ловушек этим несчастным, чиня меж ними величайшую резню. Взирая на свой жестокий жребий и видя, что надобно им что-то кроме быстроты ног, они посовещались и приняли решение просить помощи у других зверей, враждебных лисам; выслушав различные предложения, они выбрали союз с косулями, к которым ради этого отрядили послов.

Те приняли посольство радушно, но ввиду того, что дело было великой важности, просили дать им время для ответа и учинили совещание. Одни говорили, что, пожелав помочь зайцам против лис, они не добьются ничего, кроме еще худшей вражды с лисами, без всякой пользы, и более того, поступив таким образом, подвергнут себя самым очевидным опасностям; посему они считали это невместным. Наконец после долгого обсуждения одна из них сказала, что не должно отказывать этой просьбе, ибо возможно, что, вдавшись в эту затею, они нашли бы прекрасную жизнь там, в том краю; итак, надобно отослать послов с обещанием, а с ними отправить кое-кого из своих, под предлогом вести переговоры и составлять статьи соглашения, чтобы эти посланцы прилежно разведали край и вникли, какие выгоды там можно найти.

Приняв это решение, они дали послам ответ и отрядили с ними четырех из своих, самых опытных и смышленых, которые отправились, и увидели свойства того края, и узнали тучность тех пастбищ. С этим знанием они вернулись домой и обо всем донесли. Слыша это, общество косуль постановило, чтобы большинство их оставило свои дикие и бесплодные горы и отправилось воспользоваться таким прекрасным случаем. Того ради они собрали многочисленное войско и пришли в те края к великой радости несчастных зайцев, оказывавших им все возможные любезности. Косули изголодались, а потому без всякой сдержанности пустились на нежную травку, так что, не позволяя бедным зайцам кормиться от своего добра, в короткое время ощипали пастбища и подъели все, и эти горемыки начали умирать от голода; а что еще хуже, кончив жатву, косули ушли восвояси, оставив союзников на жертву лисам, от которых те даже не могли спастись бегством, ибо уже не имели силы бегать. Вот какой плод произвело средство, не отличающееся от предложенного нашим братом. Второй пример, который я вам расскажу, много больше откроет нам глаза и покажет величайшую опасность, в какой оказываются те, кто ищет помощи у других, чтобы сражаться со своим врагом.

В те времена, когда лошади жили на воле и еще не были укрощены людьми, на одном пастбище, весьма обильном, паслись конь и олень, которые по прирожденной ненависти не могли найти согласие и жить в мире; каждый из них хотел быть один и не хотел никакого сотоварища, из-за чего меж ними часто бывали сражения[118]. Конь пользовался копытами и зубами, олень же отвечал рогами, отменно длинными, так что в большинстве случаев выходил победителем. Видя, что не может сопротивляться столь сильному врагу, конь прибегнул к тому же средству, что предложено нашим братом, и просил помощи у человека в уверенности, что, если они станут союзниками, олень непременно вынужден будет уступить и покинуть пастбище, оставив за ним непререкаемое господство.

Человек принял приглашение в уверенности, что пришло время, когда он легко сможет загнать и убить оленя, найдя выгоду в его вкусном мясе и целебных его рогах, и, расточая коню щедрые обещания, сказал, что нисколько не сомневается, что, если они вступят в союз и объединятся, не придется им прогонять этого зверя, который столь несправедливо желает того, что принадлежит коню; но нужно, чтобы один из них пустил в дело ноги, а другой — руки.

„Я, — сказал он, — возьму в руки оружие и убью его, лишь бы мне к нему приблизиться, а для этого послужат мне твои ноги; посему надобно, чтобы ты скакал подо мною, а я вложу тебе удила в рот, чтобы направлять тебя, куда найду нужным, ибо если я захочу двинуться в одну сторону, а ты в другую, у нас толка не выйдет“.

Согласилось безрассудное животное на все, что предложил человек, и позволило ему наложить на себя и удила, и седло, и вскочить на себя, и, словом, позволило себя укротить и забрать в рабство. И хотя им удалось и одолеть, и убить оленя, но эта победа не была коню полезна, ибо он навсегда остался в подчинении у человека, который разом укротил коня, и победил оленя, и сделался господином этого пастбища. Вот к каким прекрасным следствиям привел сей союз и средство, изобретенное конем! Лучше бы он смирил свой гордый нрав и позаботился о мире с оленем. Теперь вы можете видеть, братья мои, что в предложенном средстве будет больше вреда, чем пользы; поэтому я твердо стою во мнении, что не должно испытывать этого решения. О первом же предложении я теперь не говорю, чтобы дать возможность высказаться другим собравшимся».

Эти примеры и приведенные доводы произвели сильное впечатление в душах едва не большинства, так что отвергнуто было и средство, и решение. Один из них поднялся и смело молвил так:

«Не пожелали бы другого волки, только бы увидеть, как ослы восстали и воюют против людей, ибо без труда обрели бы возможность наесться, так как едва не повсюду находили бы мертвых ослов. Это я говорю не без причины, а почерпнута она из чужого примера; вот послушайте.

Жили неподалеку один от другого баран и козел, оба большие, толстые и с отменными рогами; ввек не возникало между ними несогласия, жили они в глубоком мире и дружбе, часто приглашая друг друга отобедать на своих пастбищах. Так продолжалось, пока злонравная лиса, движимая завистью к этому согласию, не посеяла в их сердцах горчайшие плевелы и не ввергла их в величайшую распрю. Она жаждала их крови, но видела, что нет к этому способа, кроме одного: принудить их сразиться друг с другом. Коли так сделать, либо один убьет другого, а ей потом достанется мясо погибшего, либо по малой мере от их острых и твердых рогов прольется много крови. Замыслив это гнусное дело, она принялась беседовать то с одним, то с другим, внушая сильнейшие подозрения одному против другого, и сообщала такое, о чем ни один ни другой не помышляли; наконец довела до того, что они сшиблись. А как оба были весьма смелы и крепки, то бодались беспощадно, так что отовсюду у них струилась кровь, обильно орошая землю, а сия шельма подлизывала ее и лакала в изрядных количествах, к величайшему своему удовольствию. Повоевав некоторое время, несчастные разошлись перевести дух. Козел, видя, как празднует лиса, понял их ошибку и объявил о том барану, молвив так:

„Мы бьемся и не ведаем почему, а наш бой — великое для нее удовольствие и лакомство: видишь, она явственно показывает, что от нашего раздора и кровопролития получает величайшую выгоду. Разве в этом не великое наше безумство? Прекратим же распрю, вернемся в былое дружество и мир и выгоним ее отсюда“.

После таких речей баран протянул ему руку верности[119] в знак мира, а потом они оборотились к врагине лисе, побили ее хорошенько и обратили в бегство. Я хочу этим сказать, братья мои, что лучше будет для нас оставаться в мире с людьми и не браться с ними воевать, ибо ничего мы не выгадаем, только подадим удовольствие и выгоду волкам и прочим зверям, кои нам враждебны».

«Прав наш брат, — сказал другой осел, с пердежом поднявшийся, — к чьей речи я хочу присовокупить еще один пример, из которого вы поймете, сколь опасно призывать на помощь других, вступая с ними в союз.

Один кролик вырыл яму в прелестном холме, на котором с удобством кормился различными душистыми и вкусными травами, но сие благоденство помрачаемо было хищною птицею, которая за лучшей частью его трапезы устрашающе налетала на него, заставляя спешно укрываться в норе. Бедняк, видя себя в таком положении, помыслил, что хорошо будет позвать на помощь других, и, зная, что неподалеку живет колючий еж, пошел его навестить. Поведав о своем бедствии, он просил его перебраться на свой прелестный холм, где для него найдется много хорошего, а живя вдвоем и в единодушии, они оборонятся от докучливой птицы или по малой мере один будет на страже, пока другой кормится. Пошел этот зверек куда звали и заключил союз с кроликом, но как пришлось им жить в одной норе, кролик ощутил неприятные следствия их союза, затем что ежовые иглы его кололи и чрезмерно досаждали. И хотя он жаловался на это соседство, но не нашел другого средства, кроме как раскаяться в том, что позвал ежа на помощь, и податься в другую сторону, чтобы промыслить себе еду и жилье, ибо еж не захотел уходить оттуда, сказав: „Кто не может оставаться, тот и уходи“.

Я решил, братья мои, рассказать вам этот пример, чтобы дать понять, что лучше будет не изменять положения под тем предлогом, что могут нам помочь союзники. Как бедный кролик чувствовал тяготу, доставшуюся ему от ежиного общества, и не мог ее вынести, так и мы могли бы заключить союз со зверьми, чьего общества потом не снесли бы».

Все согласились во мнении, что не должно испытывать сего решения ни при каком условии, а что до первого, казалось, что все или большинство рассудили за нужное его исполнить. И когда они собирались заканчивать собрание, поднялся один осел малого роста, просивший всех задержаться ненадолго и позволить ему сказать два слова. Он молвил так:

«Хотя все мы — ослы, однако некоторые уважаемы больше других, а иные почитаются за ничто; к таким, возможно, причислите вы и меня, по малому моему росту, в котором, по-видимому, не может заключаться большая доблесть. Это, однако, ошибка, что можно ясно видеть в пчелах, которые малы, однако обладают духом более великим, чем любой осел. Но, как бы то ни было, во мне достаточно духа, чтобы не желать считаться одним из тех, кто созван на совет скорее ради численности, — тех, в ком обнаруживается разве что одна мысль — ни в чем не перечить избравшему их советниками, — и от кого исходит лишь одно бестолковое слово: idem[120]. Между ними и прочими из народа нет другого различия, кроме того, что они первыми узнают все постановленное в совете. Посему, будучи тоже призван сюда как советник, я хочу принять участие и свободно высказать мое мнение. Что до обсуждаемого решения, я не скажу ничего другого, ибо о нем уже высказано общее суждение. Что же до первого, мне было бы что сказать, но я вижу, что говорил бы тщетно, ибо все вы наклонны его исполнить. Поэтому я скажу лишь, что следует, прежде чем исполнять, предложить его в общем собрании всего ослиного племени, как потому, что, может, явится кто-то, кто представит довод, способный отвратить вас от осуществления этой затеи, так и потому, что, если надобно прибегнуть к Юпитеру от имени всей нашей республики, следует известить об этом всех и посланники для такого дела должны быть избраны всеми. Иначе Юпитер может отринуть того, кто попытается вести с ним беседы, не имея на то полномочий от всего ослиного рода».

Не было никого, кто умел бы возразить этому увещанию, а потому единогласно постановили назавтра созвать общий совет из всех ослов, там обретавшихся, как было сказано, в огромном множестве. На этом собрание было распущено.

— Тот осел, что брал вид мудреца и почитался меж всеми самым достойным того, чтобы сделаться главою республики ослов, раскаивался в своих щедрых обещаниях четырем ослам насчет средства от всеобщих невзгод, ибо в сем собрании услышал о множестве открывающихся трудностей и весьма опасался, что в общем собрании указаны будут много серьезнейшие и что из-за этого их дело пойдет прахом. Поэтому он втайне отправился искать того друга, что предложил два решения, поведал ему о своих волнениях, а также об охватившем его опасении и просил совета, что должно и можно делать.

«Подлинно, — сказал тот, — ты оказался в великой опасности; было бы лучше, чтобы твой хозяин увел тебя домой или продал, дабы ты мог удалиться отсюда и не был вынужден созывать совещание, в котором, как и я опасаюсь, тебе придется потерять репутацию, а за ней тебе надобно в особенности приглядывать. Ибо, если ты ее потеряешь, все будут лягать тебя и кусать, и вообще всячески являть тебе презрение, как самому большому невежде и глупцу, какого только сыщешь. А если ты все-таки вынужден будешь созвать совет, надобно тебе изложить дело таким образом, чтобы все были разволнованы и оттого решительно намерены отыскать такое средство, ибо от этой решительности, если она будет общей, зависит всё, а несогласные вынуждены будут ухватиться за какое-нибудь средство, хорошо ли оно будет или дурно».

«Доброе ты даешь наставление, — отвечал осел, — и у меня есть кое-кто, способный внушить такое волнение и так повлиять на умы, что все поневоле примут решение, согласное с нашим желанием. Есть у меня здесь один особливый друг, который, можно подумать, учился в университете, так он умеет отменно преподносить свои доводы; а кроме того, величайшие тяготы, им претерпенные, так изощрили его разум, что он сделался весьма дальновиден. Я намерен найти его немедленно и просить исполнить эту службу, первым взяв слово на совете после того, как я оглашу принятое решение».

С этими словами он удалился и, сыскав помянутого осла, известил его о своей нужде и велел ему исполнить эту службу. Когда созван был совет и все собрались в удобном месте, кто стоя на ногах, кто усевшись, и все — навострив уши и в великом внимании, его степенство осел начал так:

«Дорогие мои братья, много почтенные меж всеми зверьми! Великое дело, одно из важнейших и полезнейших для нашего племени, подвигло меня созвать всех вас на этот совет. Посему, как вы все собрались здесь по доброй воле, то и должны со всяческою готовностью и усердием не только склонить ко мне слух, но и принять предложение, которое я вам сделаю, а потом исполнить его без всяких противоречий. Так как приступали ко мне с настояниями могущественные особы из вашей среды, которые, обратясь к помощи и мнению самых мудрых и проницательных ослов, захотели отыскать средство противу общих для всех нас бедствий, я неустанно кипятил себе мозг, поднося огонь самой пылкой любви, какую неизменно питаю ко всем вам, чтобы добиться продуманного решения об этом предмете. И наконец в одном собрании (ибо сие важнейшее дело обсуждалось меж самыми искушенными) решено было прибегнуть к Юпитеру и, изложив наши нужды и различные наши печали, бедствия и лишения, просить его, чтобы изволил нас утешить, изменив или хотя бы облегчив наше тягостное состояние и наше прескверное положение. А так как эта мольба должна совершаться от имени республики, рассудилось нам за уместное созвать вас на совет, дабы все единогласно избрали посланников к Юпитеру, которые бы говорили и умоляли от общего лица. И так как это дело столь важное, а особа, с которой надлежит вести дело, столь достойная, я увещеваю вас выбрать из тех, кто имеет вид представительный и способен убедительно преподнести наши доводы».

Когда было сделано это предложение, послышались в собрании разные перешептывания и один заглядывал в глаза другому, как бывает, когда услышится невообразимая новость. Тогда тот осел, что приготовился держать речь, не дожидаясь, что другие начнут реветь и пердеть раньше его, и производя такие телодвижения, словно воскрес из мертвых и получил лучшее известие на свете, начал так:

«Теперь я уповаю увидеть конец столь многих и жестоких наших бедствий, ибо вижу, что удача уже обращает к нам свой лик, приятный и любезный, и изъявляет склонность облегчить нам жребий. Возможно ли, чтобы невежество ослов царило доныне? И чтобы никто и не подумал воспользоваться этим средством? Я бесконечно благодарю вас, господин осел, и того, кто это вам присоветовал, затем что с такою мудростью и любвеобилием вы искали и обрели это действеннейшее средство; и я радуюсь и веселюсь со всеми вами, братья мои, ибо в наши времена узрится сия дивная и вожделенная помощь и все мы насладимся толь великим благодеянием, что никогда не было даровано нашим предкам. Не думаю, что среди всей ослиной породы найдется хоть кто-то, способный похвалиться, что когда-нибудь благоденствовал хоть два часа кряду, и не верю, что найдется меж нами кто-нибудь, кто не сносил, и не сносит поныне, самых суровых и жестоких мучений в свете, конца им не видя. Я, недалеко переваливший за половину моих лет, переменял разных хозяев и неизменно оказывался в положении еще горшем, а теперь привели меня сюда на рынок, где я пребываю в величайшей тревоге, ожидая, что продадут меня тому, кто станет со мной обращаться еще хуже. Я хочу рассказать вам, какие выпали мне тяготы, чтобы вы постигли, что у меня есть повод радоваться, что нашлось для нас это облегчение.

Я был продан одному хозяину той порой, как начиналась зима, поля стояли засохшие, и не найти было и скудной стерни, не то что мягкой травки[121]. А как он был весьма алчен, то был и очень жесток, ибо жестокость — дочь алчности[122], так что каждодневно заставлял меня работать, не давая подкрепиться хоть малостью отрубей или другого доброго корма; а когда сам во мне не нуждался, давал меня внаем другим, чтобы нажиться на моей горести. А поскольку, как всем вам ведомо, зимней порой не занимаются ни возделыванием земли, ни подрезкой лозы, ни другим подобным делом, все нанимались доставлять товары в город, чтобы заработать каких денег и позаботиться о своих потребах. Однажды нагрузили меня тяжким вьюком и повели в город, а потом отвели обратно домой, — это был груз и разные пожитки человека, мною пользовавшегося; те, кто меня взял внаем, нимало не печалясь о моей жизни — я ведь не был их имуществом, — оставляли меня умирать с голоду, так что остались от меня лишь кожа да кости. Я часто проклинал мое несчастье и, наверное, умер бы от этих тягот, когда бы не удерживала меня в живых одна надежда: пройдет же эта суровая пора, придет весна, когда мой хозяин и другие, занятые своими трудами, дадут мне передохнуть и я даже поем свежей и нежной травки, какую производит земля. В этой надежде и ожидании я продержался до лучшей поры. Тщетною, однако, оказалась надежда, ибо хотя мой хозяин возделывал свой виноградник, но занимал меня работой и сверх меры нагружал навозом, чтобы удобрять лозы. А когда у него не было во мне нужды, то, движимый отвратительной алчностью, он давал меня внаем горшечнику, делавшему корчаги и разного рода посуду и утварь, а тот постоянно заставлял меня таскать глину для его потреб. А как жалел он тратиться на наем, то и принуждал меня работать в день столько, сколько следует в два и сколько полагается двум ослам, и не давал мне и часу провести на зеленом пастбище, так что я был на пороге смерти и среди такой жестокости и стольких трудов не имел иного утешения, кроме новой надежды увидеть близкую летнюю пору, когда я мог бы получить-таки передышку. Но с наступлением этой вожделенной поры я снова оказался обманут, так как хозяин что ни день навьючивал меня снопами пшеницы, ячменя и всякого прочего, часто одалживал меня всякому, кто ни попросит, и в сильнейшую жару не давал подкрепиться ничем, кроме самой сухой стерни. Даже под сим жесточайшим гнетом давала мне некое облегчение надежда достичь близкой осени, равно оказавшаяся пустейшею, ибо не выпадало мне ни часа отдыху, затем что я непрестанно был навьючен то виноградом, то мустом, то яблоками и другими плодами, то дровами, заготавливаемыми для близящейся зимы. Увидев себя в таком положении, я впал в полное отчаяние и, подвернись мне случай, бросился бы с какого-нибудь обрыва, чтобы раз навсегда покончить с великими моими невзгодами. Часто я сетовал сам с собою, говоря: „Итак, от моих лишений нет никакого средства? Итак, я должен буду всегда жить столь бедственно и никто не явит мне ни малейшего сострадания? О злосчастные ослы, сколь скупа была к вам на свои дары природа, которая оказывается для вас воистину жесточайшей мачехой! Я вижу в доме моего хозяина овец, которых хорошо кормят и лелеют; вижу любимчиков-псов, не знающих ни малейшей заботы; вижу свиней, животных нечистых и ни к какому делу не способных, с коими обращаются отменно ласково и дают им еды вдвое, да еще и весьма тучной. Только мне выказывают величайшую в свете жестокость, никак мною не заслуженную, ибо я усердно служу хозяину. Если же я хочу рассмотреть состояние и положение всех прочих животных, то вижу, что у всех есть удовольствия, все наслаждаются любезнейшей свободой. А если взгляну в особенности на коня, который все-таки мало отличается от нашей породы, то он, хотя и подчинен людской власти, находит благородное обращение, добрую сбрую и добрый корм, употребляют его мало, и то в делах почтенных. Одни ослы терпят дурное обращение, почти всегда в язвах, а что еще хуже, всеми зверьми презираемы и гонимы, даже до того, что вороны, кормящиеся падалью, увязываются за ними, чтобы клюнуть. О злополучные ослы, сколь велико ваше убожество!“»

С такими речами он обращался к набольшему ослу и просил его от общего имени не откладывать долее отправку посольства к Юпитеру, дабы стяжать вожделенное облегчение.

— Слова его произвели столь сильное впечатление на умы, что не было там никого, кто не ревел и не пердел бы от сочувствия, и так были все взволнованы, что без всякого рассмотрения начали поименно называть избираемых в посольство, чтобы поскорее избавиться от своих бедствий.

Но пока они предлагали одного и другого, случилось так, что один старый осел высказал свое мнение. Он был не из числа приведенных на ярмарку, но обитатель тех краев, вышедший на пастбище вместе с другими; и так как он был весьма стар, то занимался своим делом, не вступая особенно в беседы с теми чужеземцами, которые по большей части — даже можно сказать, все — были юны или среднего возраста, а потому не очень ему подходили для разговоров. Услыхав предложение, он начал мотать головой, отлично понимая тщетность такой затеи. Поэтому, будучи должен высказаться, он хотел прямо ее осудить, стремясь выгнать сии сумасбродные намерения у всех из ума: их легкомыслие вызывало у него больше жалости, чем их бедствия, а потому он молвил так:

«Подобает, братья мои, даровать моим седым летам право держать в сем собрании речь, и долгую, хотя бы я и говорил невпопад. Я уверен, что вы меня в сем удовольствуете, а потому смело прошу вашего внимания и полагаю, что моя речь не заставит вас о том пожалеть, ибо, как вы знаете, со временем и с летами созревает рассудок. Думаю, вы мне поверите в том, что повествование нашего брата о его невзгодах и мучениях причинило мне немало скорби. Я был бы камнем, если б не был тронут состраданием, только созерцая, а тем более выслушивая, такое великое злосчастье — и его, и всех вообще ослов; а паче того — вспоминая обо всем, что я и мои сверстники пережили в сем свете. Но я хотел бы, чтобы вы знали также, что вящею скорбью и унынием наполнился я, замечая, с какою легкостью принято сделанное предложение, и видя, что вы хотите оное исполнить без всякого рассмотрения. Ах, любезные братья, не стремились бы вы присовокупить к вашим злосчастьям еще и это: быть легкомысленными и неосмотрительными и стараться нажить себе крайнюю беду и удручение! Вы, может, думаете, что Юпитер готов тотчас переменить свой указ, незыблемый с той поры, когда сотворил он ослов и зверей? Если вы так думаете, то глубоко заблуждаетесь. Когда творил он все вещи, каждой давал ее нерушимый устав; ослиную же породу создал с таким уставом, что надлежит ей подчиняться людям и служить им, таская ношу: для сего он дал им силу и сноровку. Он не переменит, поверьте мне, и не захочет упразднить свой устав, более того — прогневается на вас, если услышит, как вы обращаете к нему мольбы и отряжаете для того посольства. И у него будут причины гневаться, затем что ему покажется, что мы думаем его попрекнуть либо жестокостью, либо неведением, будто он дурно сделал, наложив на нас этот устав. И будьте уверены, братья мои, если вы его прогневите, наше безрассудство познает самую суровую кару. Ну, чтоб не тратить лишних слов, я хочу рассказать вам один пример, который вас тронет сильнее моих речей.

Не так давно один мой знакомец служил у алчного и жестокого огородника[123], обходившегося с ним весьма дурно, отчего он, побежденный нетерпением, часто обращал к небесам самый скорбный и жалостный рев, какой когда-либо раздавался. Не в силах сдерживаться, он надумал то самое средство, какое вы предложили, и, никому о том не объявив, отправился к Юпитеру и просил облегчить столь великие лишения, уравняв его с другими зверями, что наслаждаются любезнейшей свободой. Посмеялся Юпитер над его простодушием и дружелюбно попрекнул, осведомив, что его природе приличествует служить и носить вьюки, пользуясь купно с прочими ослами привилегией нарицаться вьючным животным по преимуществу. На это Юпитерово дружелюбие отвечал несчастный, что, коли нельзя сделать что другое по части свободы, пусть по крайности удостоит дать ему нового хозяина (такова была ненависть, какую он питал к своему). Юпитер внял и дал ему одного из тех, что выделывают горшки, миски, сковороды и тому подобное. А тот ремесленник, смотря на него как на осла, непрестанно нагружал его тяжелой ношей без всякой умеренности, отчего почти всегда мучила его какая-нибудь натертая рана. Сетуя из-за этой перемены еще больше, он снова прибегнул к Юпитеру за помощью и облегчением, — тот же, порядком прогневленный, сказал ему так:

„Ты нетерпелив и не довольствуешься своим положением, а потому заслуживаешь величайшей кары“. Тот не отступил пред такой угрозой, но пенял и упорствовал в мольбе, так что Юпитер молвил: „Ну что ж, и на сей раз я намерен тебе внять, но коли вновь воротишься, знай, я так с тобой разочтусь, что навек раскаешься в таких покушениях“. И с этими словами отослал его, дав ему в хозяева одного из тех, кто дубил звериные шкуры, выделывая кожи на людскую потребу. Когда осел очутился в его доме и увидел столь жестокое зрелище, как свежуют быков, лошадей, мулов и ослов, то готов был умереть от скорби, догадываясь, что в конце и с ним самим сыграют подобную игру; и, уразумев, что надобно ему непрестанно таскать останки своих друзей, родичей и братьев, готов был впасть в отчаяние. Тогда-то он понял, сколько зла натворил от желания добыть такое средство противу своих невзгод, которые должен был сносить терпеливо, будучи рожден для терпения, и решил позволить времени течь, как течет, и довольствоваться своим положением.

Я полагаю, братья мои, этого примера будет довольно, чтобы отвратить вас от глупого и бедственного замысла, ибо вы можете ясно из него увидеть, каково расположение к ослам у Юпитера, желающего, чтобы всякий довольствовался своим положением, иначе он придет в такое негодование, что всякий о том пожалеет».

«Я должен бы кончить мои рассуждения, но величайшая любовь, которую я питаю к нашему несчастному брату, более того — ко всем вам (на которых, как вижу, моя повесть произвела сильнейшее впечатление), принуждает меня говорить далее, чтобы подать всем некое утешение и ободрение, которое успокоит ваши ожесточенные и измученные души.

Наш брат, повествуя о своих невзгодах, хотел показать, сколь основательная причина к отчаянию — видеть, что наши злосчастья никогда не кончаются, и тем произвел во всех величайшее волнение. Знайте, любезные братья, что души, охваченные чрезмерной страстью, не принимая во внимание того, что заключается в них самих, чрезмерно себя удручают, лишаются самой действенной защиты, именно терпения, и напоследок предают себя в жертву отчаянию. Если этот свет полон трудов и лишений, отчего мы намерены пребывать в нем, не ощущая оных? Если ослы рождены работать и таскать ношу непрестанно, отчего мы полагаем, что можно отменить или изменить условия нашей участи? О, в каком великом заблуждении мы окажемся, если начнем исполнять эти дурные замыслы! Безумцы мы будем, если, имея такое действенное средство противу наших тягот, каково терпение, отринем его и не пожелаем им пользоваться. Надобно иметь терпение и быть уверену, что свет устроен на такой лад, что так было всегда, так и будет до его скончания. Не хочу в сем случае обойти молчанием один прекрасный и полезный пример; послушайте, пожалуйста.

Одна ослица родила, и сестра ее, добрая и скромная, решила, как того требует любовь, послать навестить ее с кое-какой необходимой помощью; позвав сына своего, осленка, нагрузила его некими травами, другими надобными вещами и отправила к ней. Он послушно пошел. Приходилось перебираться через бурную речку: подойдя к ней, он испугался быстрых волн и, не имея духу перебрести, повернул назад, сочинил какую-то небылицу и тем оправдался перед матерью; а назавтра она отправила его сызнова.

Вновь подступившись к речке, он охвачен был прежним страхом и, думая, что должны же эти воды стихнуть, улегся на берегу. Пока он пребывал в задумчивости, выскочила из воды лягушка, чтобы немножко погреться на солнце, и, видя лежащего осленка, в удивлении спросила, что он тут делает и чего ждет. Тот охотно ей отвечал, что надобно ему перебраться через реку и что он ждет, когда прекратит бежать вода, чтобы перейти посуху[124].

„Ох и дурень же ты, — отвечала лягушка, — коли этого дожидаешься, всю жизнь тут простоишь. Вот уже одиннадцать лет, что я живу в этой реке, и предки мои всегда здесь жили, и всегда я вижу воду так вот бегущею, и из отеческого предания знаю, что она всегда так бежала. С тех пор как сотворен мир, бе-жит эта река, и будет так бежать до его скончания, а потому велико же твое безрассудство, если ты думаешь, что эти волны прекратятся. Если ты хочешь перебраться на ту сторону и пойти своей дорогой, тебе придется войти в воду и замочить ноги, иначе не выйдет. Мир и эта река созданы на такой лад, поэтому наберись терпения, ибо намокнуть придется — меньшим не отделаешься“. Услышав это, он собрался с духом, перешел, а потом перешел и еще раз, когда возвращался домой.

Я решил рассказать эту историю, чтобы показать вам, что мир подобен той бегущей реке: он всегда был, всегда и будет полон невзгодами и трудами, а паче всего — для нас, ослов. Посему не следует жаловаться, что бедствия наши бесконечны, но скорее надобно в добром терпении сносить все и держаться, как держались наши предки. Что же до сравнений, которые приводил наш брат, скажу, что они не очень удачны. С овцами, говорит он, лучше обращаются. Кажется так, но на деле иначе: они тоже в величайшей тягости, ибо видят, что шерсть их стригут, молоко выдаивают, детей их отнимают от сосцов, чтобы вести на убой, а их самих обдирают, чтобы из шкур делать разные вещи, потребные людям, ласковым с овцами не для чего иного, как для величайшей пользы, какую они из овец извлекают. О, не будь у них величайшего терпения (какое хотел бы я видеть и во всех ослах), мы, несомненно, слышали бы непрестанные их сетованья и уразумели бы, что с ними обходятся хуже, чем с ослами. И собаки страдают не меньше, ибо их держат и кормят, чтобы они бились с волками и другими дикими зверьми, которые, помимо того, что заставляют их непрестанно бодрствовать, часто подвергают их жизнь величайшей опасности и оставляют на них отметины своих зубов. Но, может, они находятся в такой милости у хозяев, что могут терпеть неудачи без наказания? Нет, конечно: ведь за малейшую ошибку, какую допустят, их припекут палочным боем. О, будь у них возможность жить без этой должности, я уверен, они оставили бы занятие, в котором почитают себя несчастнейшими.

Затем, то, что он говорит об участи свиней, — пустое: не найдешь никого несчастней[125]. Мне пришла та же мысль однажды при виде того, как в доме моего хозяина хорошо обращаются со свиньею. Но когда я увидел, что она, изрядно откормленная тем самым хозяином, что так ее лелеял, была убита с величайшею жестокостью, какую можно вообразить, и изрублена в куски, как самая злосчастная скотина в свете, — считайте, что я переменил мнение, и покинула меня вся зависть, какую я питал к оказываемым ей ласкам.

Далее, что скажем об удовольствиях коней? О, сколь много ошибаются ослы, считая их удачниками, потому что с ними хорошо обращаются и прекрасно убирают такой богатой и разнообразной сбруей. Помню, один из этих зверей кичился подобною суетою и презирал меня, мою худую сбрую и еще худшее со мною обхождение. Но что же? Вскоре он приведен был домой, охромелый и негодный носить всадника, так что хозяин велел его убить и, ободрав, отдать в корысть собакам. Неужели вы не знаете, что кони калечатся на войне или же, состарившись, отданы бывают крестьянам или лодочникам, а те вместо зерна задают им крепкую взбучку? Но много сильнее угнетает их печаль при воспоминании, как их ласкали и как хорошо с ними обращались, ибо нет несчастья горшего, чем пребывать в благополучии, а потом из него низвергнуться[126].

И пусть не говорит мне этот наш брат о свободе диких зверей, ибо эта свобода слишком пагубная и много хуже нашего рабства. Разве вы не видите великие гонения, какие у них учиняет один на другого? Разве не знаете, что звери посильней поедают слабых и что они убивают друг друга? Я бы вдался в слишком длинную речь, если бы затеял рассказ обо всех их несчастьях и мученьях. Довольно того, что они в положении, много худшем нашего, и мы, ослы, ничуть не должны им завидовать.

Посему, заканчивая свои рассуждения, я говорю вам, братья мои любезные, что великим помешательством будет, если мы замыслим жить в сем свете без трудов и удручений. Уверяю вас, мы ввергнемся в величайшую опасность, если захотим молить Юпитера (как вы постановили), чтобы удостоил перевернуть ослиную природу».

— Речь первого осла воспламенила сердца всех собравшихся в совете, так что все тотчас вспыхнули желанием спешно отправить посольство к Юпитеру, но речь доброго старика, подобно воде, щедро вылитой на небольшой огонь, угасила это желание и так всех расхолодила, что они переменили мнение. Вместо того чтобы заниматься выдвижением или избранием, как было предложено, они переглядывались друг с другом и, бросая косые взгляды, выказывали смущение.

Приметив это, внесший предложение был мало что не убит печалью; он понимал, что ему спутали карты, и намерился, чтобы не опозориться, оставить покамест это дело недоконченным. Посему, поднявшись, он сказал, что вынужден удалиться, оттого что накопившееся дерьмо нестерпимо его прижимает и ему надобно опорожниться, а потому приходится отложить обсуждение до завтрашнего дня, когда он призывает всех собраться вновь, чтобы вынести решение, за или против.

Той ночью он не спал, но учинил тайный совет со своими сторонниками о способе избегнуть позора. Ибо если решено будет не отправлять посольства, а жить по-прежнему, все будут почитать его невеждой и помешанным, так как он брался за нелепую затею, и он потеряет в республике ослов всю репутацию, которую почитал приобретенной или притязал приобрести. Не найдя подходящего средства, они решили позвать мулишку, приходившегося одному из них двоюродным братом и обретавшегося в ту пору на тамошних пастбищах: от него ждали большой помощи в сем случае, зная, что меж породою мулов он один из самых изворотливых и хитроумных. Он охотно покинул свое ложе, хотя еще и не мочился на ночь, и, слыша, какая важность придается его особе, был весьма доволен. Соединившись с прочими и узнав об их нужде, он пришел в прекрасное расположение духа и молвил так:

«Хотя я происхожу от славного племени благородных коней, однако не гнушаюсь с вами знаться и любить вас как моих родственников. Я не из таких, кто, почитая себя выше прочих, презирает и единокровных, но дружен со всеми, всем являю уважение, со всеми отменно ласков и неизменно готов подать помощь всякому, кто ее у меня ищет. Это узнаете ныне и вы на своем опыте; будьте уверены, что, благорасположенный к вам, я искренне скажу всю правду и дам самый добрый совет. И это будет не первый плод моего разумения, ибо совет мой и прежде бывал многим полезен. Несомненно, вы в весьма затруднительном положении, и если не прибегнете к ухищрениям, то всерьез обделаетесь.

Два способа остаются вам спастись из той бури, что вот-вот потопит вас в море бесславия, а лучше сказать — поношения. Один — избрать некоторых из ваших сторонников, которые вам подлинно друзья; подробно изъясните им ваше намерение и желание и подговорите противоречить вам, когда вы соберетесь все вместе и будете обсуждать дело: пусть представляют свои доводы, которые будут выглядеть основательно, но в конце концов рухнут перед вашими, как более сильными. Таким способом вы покажете рассудительным ослам, что у вас в этом деле больше понимания, чем у всех прочих. А потом выйдет так, что те, кто не столь учен, примут ваши доводы, признают ваше ослоумие как обладающее огромнейшим авторитетом, непременно присоединятся к вашему мнению и сделают все, что вам будет угодно. Если этого средства не будет достаточно, перейдите ко второму, которое безошибочно добудет вам победу. Предложите, во избежание беспорядка при таком множестве голосов, выбрать нескольких, которым даны будут все полномочия завершить дело, и прибавьте, что ради свободы в высказываниях пусть подают голос тайно, говоря вам на ухо. Ибо много раз замечалось, что один, остерегаясь другого, не осмеливается молвить свободно то, что у него на сердце. Таким образом, когда вы, господин верховный осел, выслушаете всех, то сможете сказать, что общее мнение было таково, как вам угодно, так как, если один не знает, что говорит другой, никто не будет знать, каково решение, и так вы исполните свое намерение».

Совет этого изворотливого мулишки был весьма полезен бедному ослу, видевшему, что ему грозит потеря всей его репутации. Назавтра созвав совет, он поступил во всем сообразно наставлению мулишки, и дело вышло точно так, как замышлялось. Ибо доводы тех, кто ему противоречил, казались много слабее доводов внесшего предложение, так как они ему уступили, а он, выслушав мнение каждого тайно, вынес решение по своему вкусу, каково бы оно ни было, верное или ошибочное.

Итак, принялись называть поименно посланников, меж коими первым оказался сам ослиный глава, а сотоварищами ему — несколько сторонников его предложения.

— Пустились в путь ослиные послы, но недолго шли, так как вступили в соседний лесок, где, много ревя и пердя, изложили Юпитеру свое поручение. Их глава, держа речь от общего лица, молвил так:

«Синьор Юпитер! Хотя ослы должны признавать, что они вам обязаны, так как вы дали им не просто бытие, но весьма благородное и наделенное многими добрыми качествами, однако они не очень довольны вашим деянием, затем что вы сделали их самыми несчастными и измученными зверями в свете. Что за причуда вам припала — решить, когда вы водворяли нас в сем свете, чтобы мы подвергались столь великим несчастиям и людской жестокости? Воистину, мы можем сказать, что вы тогда были чем-то возмущены и сильно разгневаны. Поэтому мы все ныне просим, чтобы вы изволили приникнуть на наши несчастья и облегчить оные из сострадания, сделав так, чтобы мы не были в положении, худшем, чем у других, и чтобы другие звери не говорили, что вы нас почитаете за ублюдков».

Когда Юпитер услышал эту посольскую речь, глупую и заносчивую, то немало разгневался и раздумывал, не грянуть ли в них молнией с неба, тем более что они его почти удушили смрадом своего пердежа. Но, учитывая и понимая ослиное простодушие, он умирился и, ограничиваясь только суровым выговором, отвечал так:

«Итак, ослы осмелились отрядить ко мне подобное посольство? Вы столь самонадеянны, что не удержались явиться предо мной таким манером? Вы, несомненно, заслуживали бы, чтобы я поразил молнией с небес и вас, и все ослиное племя, ибо оно избрало вас, несчастные, и без всякой оглядки! Однако покамест я от этого удержусь; того ради ступайте и объявите тем, кто вас отправил, чтобы не трогали этих струн, да скажите им, что они сделали величайшую ошибку».

Услышав это, послы обделались от страха и, дрожа, преклонили колена, являя величайшую печаль и раскаяние. Один из них после долгого и горестного рева начал такую речь:

«О синьор хозяин, пожалуйста, не извольте гневаться на нас, несчастных, но лучше явите сострадание к невзгодам и бесконечным мучениям, которые, как вы можете видеть из нашего поступка, огромны и превышают всякую меру. Ибо они на нас сказались совсем противно тому, как надлежало бы: обычно ведь говорится, что мучения придают ума тем, кто их терпит, у нас же они его скорее отняли; потому мы и впали в это тяжкое заблуждение. И так как мы доведены до такого положения, то просим вас вновь сжалиться над нами и подать какую-никакую помощь и облегчение».

Когда Юпитер увидел, что они смиренны, полны страха и обнаруживают готовность воспринять подобающие наставления и увещевания, то пожелал довести до них, что они в величайшем заблуждении, изъяснив им это откровенно, чтобы уразумели, что ни он, ни природа нимало не погрешили, устанавливая их участь и положение, и молвил так:

«Я хотел бы, чтобы вы приняли в соображение, что я — Юпитер, а вы — ослы, и поняли из сего, что я не могу ошибаться, а вы — невежды и, следственно, вы заслуживаете исправления, а не я. Если бы вы это сообразили, то, несомненно, поняли бы, что жалуетесь без всякой причины и не знаете, о чем просите, чего хотите, что вам будет полезней. Если б я сказал вам: „Я согласен переменить ваше положение“, вы не знали бы, какое положение вам избрать. А если б я сказал: „Взгляните на участь и положение других зверей и выберите из них одно“, вы не знали бы, на что решиться. Ибо в каждом положении вы нашли бы много такого, что вам не пришлось бы по нраву и чего вы бы никак не пожелали.

Когда при создании зверей устанавливались и разделялись положения и участи, не принимались во внимание частные нужды каждого, ибо это породило бы величайший беспорядок, но учитывалось преимущественно общее благо и совершенство вселенной, которого было бы не достичь, будь животные образованы все на один лад и с одинаким жребьем. Итак, надобно было создать им разные жребии, как, вы видите, и было сделано: чтобы одни повелевали, другие служили, одни на одну потребу, другие на другую и так далее. И каждый был обеспечен всей подобающей и необходимой помощью как ради них самих, так и ради той потребности, для которой они сотворены. Псу, которому приходится грызть кости, даны зубы крепкие и острые. Коню, которому должно служить на войне, дана крепость, быстрота бега и смелый дух с благородным сердцем. Быку, которому приходится носить ярмо и тянуть плуг, дана отменно крепкая шея. Наконец, вам, ослам, назначенным носить вьюки, дана крепкая спина. И так как может случиться, что зверь будет негодовать и ожесточится в несчастии, то каждый снабжается добрым терпением, благодаря которому они утешаются и не позволяют угнетать себя невзгодам; этого-то терпения, в частности, вам дано щедрою мерою. Итак, вы должны обращаться к нему во всех случаях, затем что оно — единственное средство, которое вы можете сыскать против ваших воображаемых несчастий, — говорю воображаемых, потому что не были бы так тяжелы ваши обстоятельства, когда бы воображение не представляло вам их таковыми. Посему возвращайтесь к тем, кто вас отправил, и скажите, что вам будет лучше, если вы исправите сами себя, а не будете стремиться исправлять природу, ни в чем не погрешившую, и удовольствуетесь жить так, как прожили ваши предки, которые довольны были своим положением и пользовались терпением, когда в нем была надобность».

Услышав такой ответ, глава всех ослов был опечален паче всякого зверя в свете и хотел бы лучше умереть, чем воротиться с сим ответом, ибо все изодрали бы его зубами и копытами, вернись он без всякого лечебного средства, хуже того — с такими угрозами. Поэтому он принялся реветь со всяческими телодвижениями и ужимками, дабы разбудить жалость, как говорится, и снова завел речь:

«Простите меня, синьор Юпитер, любезнейший хозяин, если я отваживаюсь отвечать на все вами сказанное, ибо нужда заставляет меня делать то, чего не следовало бы. Знайте, синьор, если мы вернемся к тем, кто нас послал, не принеся с собою никакой целительной меры, все сочтут, что мы виною этой неисправности, ибо не умели повести дело, и, несомненно, побьют нас камнями. Посему снизойдите к нам и не дайте уйти от вас без всякой милости и целительной меры, а также без облегчения в наших несчастьях».

Засмеялся Юпитер, слыша такие речи, но, будучи весьма благодушен, не хотел отпустить его совсем без удовлетворения, а потому отвечал так:

«Ну что же, из сострадания я не хочу препятствовать разнузданному вашему желанию и готов оказать вам милость. Знайте, однако, что вам надлежит ее заслужить и показать, что вы ее достойны, ибо не подобает, чтобы я даровал мои милости тому, кто не покажет себя достойным и заслуживающим; а чтобы ее снискать, надобно исполнить дело, в котором есть нечто значительное и героическое. Посему, если вам хватит духу произвести на лице земли текущую реку из вашей мочи, я дарую вам такую милость, что вы навек останетесь ею довольны». На этом он умолк и отпустил их.

Главе ослов показалось, что он воскрес от смерти к жизни, ибо возвращался из посольства с добрым решением. Когда же они воротились туда, откуда ушли, и учинен был всеобщий ослиный совет, глава сделал доклад и сказал, что, как хорошо видно, их дела обстоят не так, как говорил тот брат, затем что Юпитер им внял и обещал даровать милость, хотя на одном условии, весьма справедливом, ибо не подобает его великости даровать подобные милости тому, кто не покажет себя достойным, совершив что-нибудь героическое. Когда тот добрый осел выслушал такой ответ, он засмеялся, будто над отличной сказкой, и, оборотясь к нескольким друзьям, молвил:

«Неужели вы не замечаете, что это насмешка? Что Юпитер выдвинул неисполнимое условие, чтобы потешиться над бестолковыми посланцами и всем ослиным родом вместе? Что до меня, то я отнюдь не намерен участвовать в создании такой реки».

Склонились к тому же мнению многие ослы и занялись своими делами, примирившись с ослиным жребием. Но большинство возликовало, а так как легко поверить в то, чего желаешь, сочли, что добьются успеха, и взялись за это предприятие, которое, хотя пошло прахом, за всем тем не убавило их надежд. Потому-то эти глупцы, наткнувшись на место, где помочился осел, мочатся и сами, думая напрудить реку. И сие помешательство не кончилось с ними, но продлилось в их потомстве: доныне видишь много усердствующих в той же затее.

Вот, братец, история ослов, из которой ты можешь понять, что устав нашей природы нерушим и таков, что надлежит нам носить вьюки, сносить бесконечные лишения и страдания и, коротко говоря, быть ослами. И нет иного средства противу наших несчастий, кроме терпения, дающего довольствоваться нашим положением и участью. Посему не унывай и не отчаивайся оттого, что с тобой будут дурно обращаться, ибо тебе надлежит быть ослом: ободрись и постарайся нести службу с весельем, ибо ты будешь жить с нами, вкушая великий мир и покой, а эти быки и коровы составят нам доброе общество.

Из этой истории, хоть она и кажется небылицей, читатель, однако же, сможет извлечь разнообразные и весьма полезные наставления и предостережения: я решил их здесь изложить, хотя это и будет некоторым отступлением от нашего рассказа.

Тот осел, что пожелал важничать и главенствовать над ослиной республикой и вздумал обещать вещи неисполнимые, показывает, что дым честолюбия ослепляет очи разума, так что уже не различишь между истиной и ложью, между добром и злом, и что в конце концов это проклятое помешательство заставляет человека свергнуться в бездну дьявольского упрямства, откуда можно выбраться разве что с величайшими затруднениями и едва не чудом. Ибо, как говорит пословица, достанет одного помешанного, чтобы кинуть валун в колодезь, но ста мудрецов недостанет, чтобы его оттуда вытащить; это означает, что честолюбец упорствует в своем мнении, почитая его лучшим, и ни множество мудрецов, ни любой довод, каким бы прекрасным он ни был, не в силах вывести его из этого заблуждения, ибо, перемени он мнение, ему покажется, что все почитают его дураком и все его поносят.

Хитроумный мулишка, подавший совет, как достичь в собрании желанного успеха, как оно на деле и вышло, показывает, что в тех республиках, где главенствуют особы испорченного нрава, в большинстве случаев злонравие торжествует над мудростью, или подлинным благоразумием, и часто рождаются решения, весьма пагубные для республики. Да будет угодно Господу, чтобы нечасто мы видели такие злосчастнейшие примеры! Решение, принятое из уважения к большинству голосовавших, показывает, что, когда в совещаниях больше берется в расчет число мнений, чем их основательность, дела не могут идти хорошо и принимаются постановления, противные разуму.

Те многочисленные ослы, которые, выслушав повествовавшего о своих бедствиях, поспешно постановили принять предложение, а выслушав потом противную речь другого осла, остыли и тотчас переменили мнение, показывают, что легкомыслие и непостоянство свойственны народному множеству, которое необдуманно дает себя увлечь туда, где ему укажут на что-то полезное, и с той же необдуманностью стережется и бежит всякого кажущегося зла, какое ему повидится. Старый осел, который не обинуясь изложил свое мнение, прекрасными и мудрыми доводами и примерами дав понять, что истина противоположна всему сказанному другим ослом, показывает, что благоразумие живет в стариках и что подлинно благоразумные и мудрые свободны в выражении своих мнений, принимая в соображение лишь одну цель — общее благо.

Из первого примера, им рассказанного, именно об осле, который, от своих тягот придя в отчаяние, молил Юпитера и добился от него возможности переменять хозяев, вследствие чего неизменно оказывался в худшем положении, можно постичь, что в величайшем заблуждении находятся те, кто нетерпеливо ищет переменить свое положение, ибо они не знают, что их мучения происходят преимущественно от их нетерпеливости. Посему Господь Бог, видя, что они не желают удовольствоваться положением, в какое были поставлены Божественным провидением, допустил им идти от дурного к худшему — тому каждодневно видишь разные примеры.

Из второго примера, именно о том осленке, что не желал перебираться через реку, дожидаясь, что пресечется течение вод, и от лягушки известился о своем заблуждении, можно постичь безумие думающих, что свет должен рано или поздно улучшиться, ибо и по опыту, и по преданию наших предков и историков известно, что свет всегда был полон злосчастий и угнетений. Так что не следует стоять праздно, глядя на течение своих обстоятельств, но надобно идти вперед и замочить ноги, то есть трудиться и сносить удары непрестанных мучений, не питая страха. Из ответов, которые осел дал тому несчастному насчет зверей, что кажутся счастливыми в сем мире, можно видеть, что люди сильно обманываются относительно положения и участи других, а следственно, пребывает в величайшем заблуждении тот, кто поносит свое положение и восхваляет чужое, ибо в каждом положении довольно трудностей, и часто видишь, что те, кто кажется счастливым, на деле самые несчастные. Кроме того, пословица говорит, что в шерстяной ткани снаружи — прекрасный ворс, а под ним — грубая изнанка и что в игральной кости под шестеркой стоит единица: это означает, что там, где видится величайшее благополучие, скрывается вящее несчастье, хотя тому, кто не суется в чужие дома, его не видно.

Но вернемся немного назад и рассмотрим наставления, подаваемые рассказом осла, державшего речь в узком собрании перед всеобщим советом, когда он отверг решения, предложенные другим, насчет восстания и освобождения от людского владычества. Прежде всего здесь видно, сколь дурно поступают те народы, которые, получив от Божественного провидения доброго господина, управляющего ими должным образом и обороняющего их от неприятелей, стремятся восстать и обрести свободу, в которой не могут удержаться надолго и вследствие сего приходят в упадок. Поэтому, сколько бы тягот ни выпадало, они все же должны удовольствоваться тем, что угодно Господу Богу.

Из тех примеров, которые он привел потом насчет заключения союзов, можно вынести полезнейшие наставления. Тот осел, что утопился в реке, чтобы умертвить слепней, или паутов, которые ему досаждали, научает нас, что, если мы желаем избавиться от вражеских нападений, не следует делать того, что подвергает опасности нашу жизнь, а того паче — душу, ибо это было бы величайшим помешательством и даже скотской тупостью.

Из примера зайцев, которые, чтобы избавиться от досаждений и урона, чинимого лисами, вступили в союз с косулями, которые ощипали их пастбища и, исчерпав эту выгоду, удалились, оставив зайцев без помощи, можно постичь, что союзы заключаются лишь по одной причине — для собственной корысти и пользы, так что с их прекращением кончается и заключенный союз. И когда республика или государь для защиты своих владений заключают договоры и призывают на подмогу союзников, они добиваются лишь того, что позволяют разорять своих подданных своим друзьям, которые впоследок, когда нечго больше грабить, поворачивают знамена вспять. Потому хорошо сказал советник, призывавший своего короля к миру, что его подданные терпят больше вреда от друзей, чем от недругов[128]. Несметное множество таких несчастных последствий обнаруживается в историях, а кроме того, их постоянно видишь своими глазами. Из второго примера, о коне, который позвал на помощь человека, чтобы сразиться с оленем и одолеть его, и оказался подданным и рабом этого человека, можно видеть, что, даже если терпишь некий урон, великим злом и пагубой будет желание сражаться, а еще хуже — призывать с этой целью другого, от кого можно ждать зла, ибо не наживешь ничего доброго, только окажешься в рабстве и навлечешь на себя тираническую власть другого, — тому читаются бесчисленные примеры. Достаточно указать на Венгрию, которая в наши дни перешла под власть Турка из-за раздора между теми, кто на нее притязал[129].

Из другого примера, о баране и козле, сражавшихся друг с другом и проливавших кровь, которою насыщалась враждебная лиса, доведшая их до раздора, можно постичь, что некоторые злонамеренные люди поддерживают раздор между иными государями не для чего иного, как только для того, чтобы нажить кое-что своим посредничеством, будучи врагами и одному, и другому. Поэтому, как те два рогача, видя урон себе и выгоду лисе, примирились и, объединившись, побили лису и обратили ее в бегство, так должны поступать и ссорящиеся государи, то есть примириться, объединиться и вооружиться против тех, кто под видом дружбы старается поддерживать между ними раздор, или по малой мере должны позаботиться о своем благе и выгоде.

Так поступили в недавние времена синьоры Колонна и Орсини, побужденные одной лисой-притворой воевать друг с другом, ибо она рассчитывала таким образом увидеть их истощенными, вследствие чего исполнить некие свои замыслы и обогатиться. Они примирились сами, сведав помыслы этой выжиги[130].

Но завершим наконец это отступление, почерпнув другое наставление из гордого и бестолкового посольства, которое ослы отрядили к Юпитеру и возбудили его гнев; оно вот каково. Весьма велико прегрешение тех, кто, не довольствуясь своим жребием, жалуется на Господа Бога, что-де Он с людьми был несправедлив, сделав их великими и низкими, богатыми и бедными, ибо это не что иное, как хула на Божью благость и провидение. Затея несносной гордыни — просить у Его Божественного величества перемены вещам, уже утвержденным Его неизреченной и вечной премудростью, ради славы Его и ради блага вселенной, в которой надлежит быть сему разнообразию состояний. Его Божественное величество могло сделать, чтобы бедный стал богатым, а богатый — бедным, но не сделало ради блага вселенной и самого этого человека. И кто осмелится сказать, что это сделано нехорошо?

Необходимо смиряться и исправлять наши дурные помыслы, а не деяния Бога, Который ошибиться не может. И каждый должен довольствоваться своим положением, благодаря Божественную Его благость за средства и помощь, поданные ею, чтобы он мог в сем положении оставаться.

Рассуждение этого доброго осла, рассказанная история и дружеское его увещание оставили наилучшее впечатление в измученном сердце сардинского осла, так что он, довольствуясь своим положением и сим добрым обществом, приноровился честно служить новому хозяину. Примечая, что чем лучше он служит, тем лучше тот с ним обращается, он усердствовал и старался служить безупречно, нося и вьюки, и сумки, и любой груз прилежно и надежно. Оттого хозяин дорожил им и часто на нем ездил, а тот служил ему лучше английского пони, и так шло некоторое время. Этот крестьянин обрабатывал земельный надел одного знатного флорентинца, а потому ему надобно было часто наведываться в город, чтобы вести дела с хозяином, или отвезти ему каких-нибудь плодов, или еще зачем.

Случилось так, что, когда он пошел однажды в город, хозяин задержал его несколько дольше обычного, чтобы потом отправить обратно с неким поручением; крестьянину не по нраву было это промедление, и он просил его отпустить, говоря между прочим, что, если быстро не отправится, вымокнет по дороге, так как в скором времени будет дождь. Хотя хозяин посмеялся над этой диковинкой, видя, что небо ясное, однако же отпустил его.

Тот со своим ослом удалился, а когда был недалеко от города, хлынул с неба дождь такой частый и сильный, что промочил его насквозь; не меньше поливало и в самом городе, отчего дворянин весьма изумился и мало что не счел крестьянина колдуном, затем что он предрек дождь, хотя ни намека на него не было. Посему, когда крестьянин воротился в город, он спросил его о таковой диковинке, восхваляя его как звездочета, лучшего всех альманашников[132], не умеющих предсказать дождь, и понукал его сказать, какое знание и какие секреты есть у него в этой области. Тот усмехнулся, видя, что хозяин почитает его искушенным в ремесле звездочета, и отвечал ему так:

— Синьор, я не обладаю знанием, которое вы мне приписываете, и едва могу читать мои приходные и расходные книги, а потому вам не след считать меня звездочетом лучше тех, что пишут альманахи и прогностики, хотя и умею высчитывать епакту, как они. Скажу даже, что у них разума меньше, чем у меня, ибо они воображают, что знают вещи, весьма от них далекие, и придумывают хитросплетения, отменно далекие от истины. Лучше бы им, конечно, взяться за какие-нибудь затеи, полезные для души и тела. Мы, крестьяне, смыслим больше, чем они, по части перемен погоды, ибо научены этому долгим наблюдением происшествий и изменений — и в нашем теле, и в животных, да и в воздухе, воде и самой земле. Например, когда мы видим вечером, что небо краснеет, то знаем, что назавтра будет ясно, а когда то же самое видим поутру, знаем, что будет ветер или дождь. Но с вящею точностью дают нам судить о том животные, особливо гуси, утки и ослы. Когда гуси бегут, никем не гонимы, хлопая крыльями, — это примета к ветру; когда утки утыкаются клювом в задний проход — это к снегу; когда ослы задирают голову к небу, обнажая зубы, будто смеются, а потом ревут вполголоса — это к хорошей погоде; когда же они склонят голову к земле и свесят уши — это к скорому дождю. А что вы скажете, синьор, о наших телах? От них тоже получаем мы самые ясные знаки перемен в погоде, урожая и недорода. Когда в мае месяце нам, селянам (о людях знатных не умею сказать), докучает жестокий зуд в области шептунов, или пердежа, — это к урожаю; когда он докучает хозяйкам в области костреца, то есть ляжки, — к недороду. Когда ятра так опускаются, что оторвутся того и гляди от брюха, — это к дождю, а когда слишком сморщатся — к ветру. Но слишком долго было бы рассказывать обо всем по отдельности. Умей я сочинять, составил бы из этого прекрасную и обширную книгу. Поэтому в ответ на ваш вопрос я говорю, синьор, что сведал о скором дожде от моего осла, который не мог ни голову держать высоко, ни поднять уши: знайте, что это предсказание непогрешимое. Того ради я не побоюсь верстаться со всеми звездочетами, сколько их есть в свете, по части предсказания и понимания погодных перемен, покуда со мною будет этот осел, который, кажется, много в чем смекает.

Когда хозяин услыхал такие похвалы ослу, ему немедленно припало желание (как это бывает с большими людьми) получить его и держать при себе. Он не хотел медлить с удовлетворением этой прихоти, а потому тотчас заплатил за него сколько следовало и отправил селянина обратно в усадьбу без осла, которого взял в дом в качестве звездочета, и тот исправно служил ему в разных случаях. Он почитал себя самым счастливым меж всем ослиным племенем, видя, что служит особе благородной и именитой, и не вьючным скотом, но звездочетом, то есть в должности весьма важной и почетной.

Он не вспоминал о наставлениях, данных ему матерью и другими, а тем паче обо всем, что с ним приключилось, от склонности спесивиться. Оттого, видя, что снова превознесся, он снова зачванился и, ослепленный дымом тщеславия, начал почитать себя не ослом, но первенствующей в этом доме особой, а вследствие сего — поступать нахально.

Он не был ни первым, ни последним животным, которое, видя себя превознесенным, полнится спесью в помыслах, словах и делах. Он не желал, чтобы какой-нибудь конь к нему приближался, даже и для неких любезностей, почитая себя важнее, а потому лягал их и показывал им зубы, хотя часто получал от них удары, и весьма болезненные. Кроме того, часто поднимался ему в мозг некий дым, из-за которого он иной раз не хотел, чтобы трогали его конюхи, они же по этой причине изливали на него тысячу шуток и издевательств. Не проходило и дня, чтобы не щелкали его по носу[133], что повергало его в отчаяние, тем более что он помнил, что отправляет в доме должность звездочета и хозяин много им доволен. Еще возрастали эти муки при виде того, что пса, не несшего службы в доме и ни к чему не годного, много ласкали и хозяин, и все прочие. И с крайней горечью жаловался он на своего хозяина, почему тот не заставляет являть ему уважение, как делает для коней и в особенности для пса. Поэтому, когда хозяин приказывал вывести его для предсказаний, он открывал рот, чтобы все ему объявить, но не выходило ничего, кроме громкого рева[134], так что, к вящему его огорчению, хозяин ничего не понимал.

Однажды, когда стоял он в стойле, одолеваемый печальными думами, в глубоком унынии и скорби, пришел туда помянутый пес, как делал иной раз, когда припадала ему охота, и, приметив его выражение, меланхолическое и тоскливое, приветствовал осла и молвил так:

— Добрый день, синьор астролог (так звали его все), куда унесся ваш мозг? Может, странствует в области астрологии? Пожалуйста, коли есть у вас что новое, поделитесь со мной.

Тот приободрился от такого приветствия и, зная этого пса за животное весьма дружелюбное, захотел обнаружить пред ним свое уныние, дав выход скорби, снедавшей ему утробу. В самом деле, для измученного нет лучшего лекарства, чем излить сокрытую печаль, поделившись ею с другом. Потому он отвечал так:

— Друг мой, я знаю, что ты один в этом доме мне дружествен, а потому хочу открыть тебе тайны моего сердца. Знай, что не астрология увлекла мой мозг, как ты полагаешь, но другие помыслы его тревожат и едва не вытягивают у меня из головы. Как это возможно, что я сделался предметом неприязни в доме, где вместе с богатством должна бы царить благосклонность? — я, повторяю, исполняющий столь знатную должность и служащий хозяину в таких делах, в которых никто другой услужить ему не может! Мало того что не сыщешь ни единого, кто выказывал бы мне уважение, но все мне враждебны, непрестанно шутят надо мной и издеваются, как тебе известно. А что меня больше всего угнетает, так это зрелище того, что хозяин не беспокоится, как мог и должен бы, об этих тягостях, — более того, кажется, что мои муки доставляют ему удовольствие. Не знаю, что он такое, какие мысли имеет на мой счет и чего я могу от него ждать, ибо он не обращает на меня ни малейшего внимания, а я, как-никак, животное порядочное и отправляю мою должность безукоризненно. Когда, братец (прости, если скажу что-нибудь для тебя обидное), я наблюдаю такое доброе с тобой обращение и вижу, что нет у тебя никакой службы в доме, я изумляюсь и огорчаюсь одновременно — не оттого, что завидую твоему благополучию, но оттого, что вижу, что моей ценности, службе и заслугам не отдают должного. Будь проклята скудная ласка, какую хозяин оказывал мне сверх обычного попечения! Скажи мне, откуда, по-твоему, это берется? Какой способ ты сыскал, чтобы привлечь к себе благосклонность? Помоги мне, прошу, и советом, и каким-нибудь средством, чтобы я ободрился в таковой печали.

Пес немало сочувствовал мессеру астрологу, которого почитал другом, а так как тот с такою доверенностью открыл пред ним свои тайны и просил у него помощи, он захотел утешить его, а вместе и подать ему совет. Того ради он отвечал ему следующим образом:

— Любезный брат мой, благодарю тебя за любовь, которую ты ко мне питаешь и которою, воистину, ты хорошо распорядился, ибо питаю к тебе любовь не меньшую, о чем, полагаю, ты знаешь несомнительно, затем что от меня ввек не видел ни малейшего оскорбления. Мне очень горько видеть тебя таким измученным, так же как всегдашнею горечью было видеть, что над тобою все насмехаются и глумятся. Знай: будет удачею в большом доме снискать любовь хозяина вкупе с прочими — и не будет там злосчастья большего, чем общая нелюбовь, чтобы не сказать ненависть. Обычно так бывает, когда нелюбимая особа хороша, а все прочие дурны, или, наоборот, ввиду того, что между добром и злом никогда не бывало и быть не может любви и согласия. Если к тебе дурно относятся, потому что ты животное порядочное, утешься, затем что это обычный закон: добрых ненавидят и преследуют дурные; так продолжается некоторое время, но не вечно. В конце концов благость побеждает злобу, так что наберись терпения, ибо после долгих твоих мучений хозяин наконец оценит тебя по достоинству, придет облегчение, и дела твои пойдут хорошо. Но если тебя не любят из-за какого-нибудь изъяна или порока, исправься, братец, чтобы тебя полюбили. Того ради исследуй свою совесть, чтобы точно узнать, откуда происходит твое злосчастье.

И так как ты почитаешь меня истинным другом — а я и есмь таков — я хочу прямо высказать тебе мое мнение и дать добрый совет, как надлежит поступать истинному другу, который, видя в любезной особе некий изъян, коего та не может увидеть или познать, должен указать ей на оный, подать совет и подобающее исцеление. Часто случается так, что кто-то не замечает своих изъянов оттого, что слишком тесно связан с самим собою: как, например, наши глаза не могут видеть зрачок, их покрывающий, и мы не можем сами узреть недуги, присущие сим самым глазам и замечаемые потом другими. Это и приключилось с тобою, ибо ты не способен ни увидеть, ни уразуметь свои изъяны, так что я, как верный твой друг, обязан предупредить тебя о них, ты же обязан с охотою принять предупреждение.

Во-первых, ты должен знать, что есть в тебе некие природные изъяны, делающие тебя нелюбимым, между которыми главный тот, что ты — осел, животное, не весьма любезное по смешным своим чертам, каковы, в частности, твои уши, огромные и несоразмерные. Чтобы быть любезным и любимым, весьма важно иметь благородную природу и изящную внешность, а если этого всего кому-нибудь недостает, тогда можно видеть, что его не любят и не ценят, если только он не восполняет этих недостатков добродушием и другим каким-нибудь похвальным качеством. Затем, к этим изъянам прибавляется твой частый и вонючий пердеж, который много вредит учтивости и оскорбляет нос и уши присутствующих. Не менее досаден твой рев, столь хриплый и зычный, из-за которого ты воистину выглядишь ослом под вьюк[135], и хотя вы, ослы, высокого о себе мнения, оттого что зовут вас мельничными певцами, однако знайте, что это прозванье бесславное, данное вам людьми в насмешку и поношение. Знай, из-за этих изъянов, любезный брат мой, и из-за некоторых других, которые ты можешь себе представить, ты не вызываешь любви; потому не удивляйся, если хозяин и домочадцы тебя не ласкают. Но есть кое-что и похуже, ибо, имея возможность одолеть эту трудность и использовать кой-какие способы привлечь к себе благосклонность, ты не только сего не исполняешь, но и ведешь себя так, что делаешься еще ненавистнее, чем был по природе. Сказать тебе правду, ты заносчив со всеми; кажется, ты почитаешь других за ничто. Ни с кем ты не водишь дружбы, а если кто-нибудь любезно расположенный в знак доброжелательности захочет выказать приязнь или поиграть с тобою, ты, как деревенский осел, показываешь ему зубы и поворачиваешься к нему задними копытами, а это всякому несносно.

Однажды пришел я сюда в конюшню и услышал, как один из коней молвил своему соседу: «Что он о себе думает? Он ведь всего лишь осел». Тот отвечал: «Не удивляйся его нахальству; не знаешь разве, как говорит пословица? Когда навоз воссядет на престоле, то вони много, а зла и поболе. Когда видишь, что кто-нибудь заносится и вследствие сего делается спесивым и поступает нахально, выказывая презрительность, он, несомненно, подлого состояния и ничтожней навоза. Хотя он и астролог господина, однако осел его крестьянина, а с этой манерой вести себя делается еще ничтожней».

Так говорили эти благороднейшие животные, отмечая в тебе величайший изъян. Я также слышал много раз разговоры других из этого дома, что надо играть с тобою шутки, чтобы сбить с тебя спесь. Так что, любезный осел, пеняй лишь на себя, если тебя так не любят. В качестве лекарства от твоей немощи я советую тебе переменить мысли, а с ними и поведение. Хотя господин держит тебя в доме как астролога, однако признает и почитает тебя ослом, каков ты и есть на деле, и интересуется тобою лишь ради невеликой службы, которую от тебя получает. Будь уверен, что хозяева держат в домах слуг или животных не для чего иного, как для пользы, от них получаемой, так что следят лишь за их занятьем, а в остальном не переменяют положения дел. Потому-то, видя изъян в требуемой службе, они кричат, ругаются, задают палок и тому подобное. И неважно, что ты такое и в каком пребываешь почтении, ибо они на это и не посмотрят. Итак, хотя в этом доме ты исправляешь должность астролога, не считай себя чем-то большим осла. Эта мысль заставит тебя переменить твое скверное обхождение, порожденное чрезмерной важностью, которую ты себе придаешь, так что ты сделаешься смиренным, скромным, дружелюбным и любезным со всеми. Тогда все тебя полюбят и охотно примут. А как ты привел в пример мои обстоятельства, вызывающие в тебе немалую досаду оттого, что ты видишь, что я не несу никакой службы в доме, однако же меня любят и много ласкают, я советую тебе дать сему примеру правильное истолкование и в хорошем свете, а не превратное, как ты делаешь. Знаешь, отчего так любит меня господин? Не оттого, что он пристрастен, как ты думаешь, но оттого, что я им восторгаюсь и ласкаюсь к нему непрестанно; пусть он и побьет меня, это не помешает мне выказать ему больше любви, чем когда-либо. Словом, я не упускаю возможности уверить хозяина, что люблю его от всего сердца. Это верный способ, какого должны держаться слуги, если хотят добиться милости от своих господ.

Как со зверьми, особливо с дикими, каковы львы и подобные, прибегают к ласке, чтобы укротить их и сделать незлобными, так следует поступать и с людьми, а наипаче с могущественными, природа коих весьма далека от того, чтобы сживаться с низким людом. Этому я научился из разных разговоров, которые слышал здесь, в доме. Слыхал я как-то речи одного человека, слывшего мудрецом: он утверждал, что есть такие господа, которые ничуть не отличаются от диких зверей и столь надменны, что, имея с ними дело, никак нельзя их задевать и перечить им в чем бы то ни было. Ибо, как звери, если взъерошить им шерсть, обнажают зубы и сильно озлобляются, так и те показывают свою господскую неукротимость. Кто хочет от них милости, должен им льстить и ласкать, как делают со зверьми, когда хотят их приручить. Все эти уроки я применяю на деле с отменным успехом, снискав сим образом милость моего господина, так что хоть я и бесполезен, однако более всех любим и обласкан в доме, и хотя допускаю промахи, меня из-за этого не гонят взашей. Одно время меня ненавидела вся челядь, завидуя моему счастью, отчего едва не всякий на меня кричал и потчевал палками. В конце концов все переменились, искренне или притворно, ибо я со всеми был ласков. И хотя дали мне прозванье льстеца, для людей позорное, мне до того дела нет, ибо я, как бы там ни было, животное, а не человек: лишь бы я был любим хозяином и жил благополучно, о прочем мне нет заботы. Хочу рассказать тебе прекрасную повесть.

Однажды я, замарав чем-то лапы, захотел, как обычно, приласкаться к вошедшему в дом хозяину и запачкал ему новый и отменно красивый плащ. И хотя он прогневался и грозил мне, однако ж не удержался потом погладить меня и выказать обычную ласку, отчего в великое изумление пришли все слуги, а один в разговоре с другими молвил: «Гляди, какое везенье этому псу: он досадил хозяину, а тот с ним нежничает; а досади я ему в чем-нибудь менее важном, он меня уж наверное выгнал бы из дому». Того ради, брат мой осел, в заключение всего этого — если хочешь, чтоб тебя любили, оставь обычное твое обхождение и бери пример с меня.

Мессер осел с великим вниманьем выслушал речи пса, весьма для него утешительные, отвечал, что весьма доволен, и бесконечно его благодарил.

Измученный осел некоторое время жевал в уме речи и доводы пса, сетуя на себя, почему он о том никогда не думал. И так как он был тоже животным, то почел за правду все сказанное псом и принял за правило, что нельзя снискать милость могущественных людей и своего господина иначе как лестью; в этом он, вообще говоря, ошибался. Ибо хотя есть такие, кто любит одних льстецов, находятся и иные, не такого дурного и несмысленного нрава, а особливо особы смиренные и благоразумные, которые имеют в предмете лишь истину и достоинства людей; ввиду того, что смирение и благоразумие не могут терпеть лести, они крайне гнушаются ею, как самым пагубным пороком, и накрепко привязаны к истине.

Итак, он принял решение снискать хозяйскую милость, подражая советчику своему псу, и, будучи однажды приведен пред очи господина, чтобы, как обычно, дать ему желанные знаки погодных перемен, не упустил случая и встретил его радостно, как делывал сей самый пес, взбрыкивая, испуская пахучий пердеж и ревя так громко, что оглушил всех. А чтобы подражать без упущений, он поднялся на дыбы и положил ноги на шею господину, силясь его облобызать. Хозяин был такою новостью совершенно ошеломлен и, не в силах сносить эти ослиные ласки, завопил, приказывая его убить[136]. Но по воле случая ни у кого из окружающих не было оружия под рукою, так что нельзя было исполнить распоряжение хозяина, а тот удалился в свою комнату и некоторое время чувствовал себя дурно. Придя в себя, он сказал, что, по его мнению, в осла вселился дьявольский дух: по сей причине он пророчил, и этот дух понудил его вытворять такие штуковины; того ради он, хозяин, не хочет, чтобы этот осел оставался у него в доме. Он распорядился как можно скорее вернуть его крестьянину, забрав у того выплаченные при покупке деньги.

Пришел в город крестьянин, и хозяин рассказал ему о таковой наглости, изложил свое понимание дела и спросил, примечал ли он когда за этим ослом такие вещи, как действия злого духа. Тот отвечал, что никогда ему такая нелепица не всходила на ум; что он не думает, чтобы осел был одержим, но усмотрел в нем некий рассудок и полагает, что осел хотел приласкаться и радостным приветствием почтить хозяина; должно допустить в нем доброе намерение, хотя способ, каким оно выражалось, был крайне неуместный.

— Мне не нравится, — возразил господин, — когда доброе намерение у людей приводит к подобным следствиям, а у ослов — и того меньше. Весьма безрассудно желание оправдывать ошибку добрым намерением, а потому не представляй мне извинений, которых я не приму. Забери своего осла домой и верни мои деньги, ибо я не хочу твоих животных у себя в доме.

— Не сердитесь, синьор, я сделаю все, как вы велите. Вы знаете, что я в этом ничуть не виноват, ибо не предлагал вам моего осла, но вы его у меня попросили. И, правду сказать, я отдал его вам неохотно, ибо лишился лучшей скотины во всей округе, и немало дивился, как это вы, знатная особа, пожелали держать в доме осла.

— Чего ж ты дивился? Разве мне не позволено держать в доме скотину любого рода?

— Да, синьор, вам позволено делать все, что вам заблагорассудится. Но я хочу сказать, что благородным людям пристало пользоваться благородными вещами, неблагородные же оставить нам, крестьянам; так, для вас созданы кони, а чтобы служить нам, сотворены ослы, ибо мы не такой нежной природы, чтобы не стерпеть ослиных несовершенств, которые людям знатным кажутся несносны. Ну, отведу его домой, а завтра принесу вам деньги.

Когда осел вернулся в усадьбу, не меньше радовались его возвращению животные — его сотоварищи, чем он печалился, видя, что снова оказался меж подлой скотины. Все же он утешился, вспоминая оскорбления, полученные в знатном доме, и ожидая лучшего обращения от крестьянина. Друзья расспрашивали его обо всем, что приключилось с ним до сего дня. Он отвечал, что поставлен был на важную должность, именно, был астрологом, но хоть и подавал в ней величайшее удовлетворение господину, за всем тем был вечно нелюбим и терпел дурное обхождение от всех живущих в доме, а наконец, когда захотел некими ласками явить хозяину доброе свое расположение и великую приязнь, не только не добился желаемого, но и жизнь свою подверг опасности; и что хозяин уволил его от должности не по какой иной причине, как потому, что он, осел, захотел открыть ему свое сердце и снискать его благосклонность.

Это показалось быкам великим злосчастьем, и они ему соболезновали. Но старый осел ничуть не удивлялся и сказал ему вспомнить, что закон ослов состоит в том, что они в сем свете ничтожны и что они сотворены не для того, чтобы быть звездочетами, а чтобы таскать вьюки, да быть уверену, что, когда преступаются границы сих законов, неизменно возникает множество трудностей и мучений. Итак, пусть утешится, ибо он возвращен в первоначальное состояние, не поплатившись шкурой, и пусть довольствуется быть ослом и вьючным животным у крестьянина; и, обретя покой, старается служить хорошо, дабы не терпеть недостатка ни в чем, согласном с его ослиными нуждами. Тому очень понравилось это дружеское напоминание — сообразуясь с ним, он изгнал из сердца всякую скорбь и всякий честолюбивый помысел и служил крестьянину с великим спокойствием, исправляя свою должность весьма прилежно. И хотя умер престарелый его товарищ, утрата коего была для него немалым страданьем, он не перестал из-за этого быть довольным своею службой.

Через несколько лет, проведенных таким образом, случилось Тоскане подвергнуться тяжким военным треволнениям[137]. Но так как этот предмет описан историками, я не скажу о том ни слова, но продолжу нынешнюю историю.

Поведаю о том, что случилось тогда с сардинским ослом: пасясь однажды на каких-то лужках в прекрасном обществе коров, бычков и полевых[138] телят, частью принадлежащих одному с ним хозяину, частью соседских, он услышал, что гудит неподалеку военная труба, и, навострив уши, услышал сильный конский топот[139]. Из сего он уразумел, что идут здешними краями конные полки. Чутко прислушиваясь, он услышал также гул барабана, из чего понял, что идет и пехота, а потому предупредил сотоварищей. Те, перепугавшись, начали помышлять о том, чтобы бежать и укрыться в каких-нибудь зарослях ради спасения от хищности этого дурного племени, и сообщили свой замысел ослу, побуждая его идти с ними, прося не покидать их и уверяя, что, если не убежит, сам сделается корыстью для алчных солдат. Он благодарил их за предостережение и любезное приглашение, прибавив, что, будь он способен защитить их от этих хищных рук, сделал бы это весьма охотно, даже с ущербом для собственной жизни, ибо того требуют законы дружества. Но так как он сознает, что ничего в этом отношении не может, ибо сил у него недостаточно, чтобы сопротивляться хитроумию и отваге многочисленных солдат, необходимо набраться терпения. Что до бегства с ними, он сказал, что не намерен бежать, ибо для него ничего не значит сделаться корыстью солдат, так как он уверен, что его, осла, ни к чему другому не определят, кроме как таскать вьюки, и что для него не больше мороки служить тому господину, чем другому; более того, положение его может и улучшиться, случись ему попасть в руки хозяину, который бы употреблял его редко, а кормил хорошо. К этому он присовокупил, что, так как их природа и положение лучше, чем его, они правильно поступают, ища спасения, чтобы не сделаться добычею тем, кто их сожрет. Того ради он призывал их бежать и укрыться в каких-нибудь зарослях неподалеку, где солдаты, возможно, не станут их искать.

Из поведения этого осла и его доводов можно хорошо понять, что народ не только не тревожится переменой владычества, но и в большинстве случаев желает оной, ибо ему нечего терять, а оттого неважно, служить ли тому господину или другому, и он всегда питает надежду улучшить свою участь; так не бывает с людьми знатными и богатыми, которые неохотно переменяют господина, ибо всегда опасаются попасть в дурное положение и оказаться в услужении у того, кто пожрет их имение. Поэтому благоразумные государи принимают во внимание и стараются снискать благорасположение и верность богатых и знатных и придают мало или вовсе никакой важности простонародью, весьма легко поворачивающему знамя, как говорит пословица.

Сперва прошел лужком конный отряд: эти солдаты не позарились на осла, ибо искали не ослов, а кое-что другое, так что оставили его в покое, и он, нимало не пошевелясь, продолжал обедать. Они приметили следы, оставленные бычками, и догадались, что в этой округе должно их быть некоторое количество. Того ради, пустившись по следам, усердно искали и нашли тех, кто составлял общество ослу, и были этою корыстью много довольны. Гонимые связанными, точно на бойню, те прошли мимо своего сотоварища, которого приветствовали жалобным мычаньем. Он отвечал скорбным ревом, давая понять, что печалится об их злосчастье.

Он в самом деле чувствовал немалую печаль от потери столь любезной компании, но, принимая в соображение свой счастливый жребий, утешился. И если он никогда не был доволен тем, что сотворен ослом, нынешние происшествия дали ему понять, что подлое состояние спасло ему жизнь, а добрая природа его сотоварищей сделалась причиною их несчастья.

Потом пришла рота пехотинцев-испанцев, и хотя они тоже предпочли бы найти бычков, однако же один из них прихватил себе осла, рассудив, что сможет его продать и выручить денег или по малой мере использовать для езды или перевозки пожитков. Итак, испанец навязал на него бечевку от аркебузы и повел к своему жилью. А так как осел очень ему понравился, он не захотел его продавать и придерживал, чтобы использовать для своих надобностей, когда водворится в одном из селений или замков с гарнизоном, где надобно будет ему оставаться.

Осел ему понравился, как я сказал, ибо был добрых статей и шел хорошо и покойно. И хотя ради своей репутации солдат предпочел бы иметь боевого коня, но, в своей бедности применяясь к обстоятельствам, довольствовался ослом, не имея другой возможности. Он решил, однако, исправить осла так, чтобы получить нечто получше осла и чтобы не терпела урона его испанская спесь: итак, он разубрал его с отменным изяществом яркою сбруей, к которой были привешены, в особенности к наголовнику, прелестные плетеные подвески разных цветов. На шею он привесил ему ожерелье, или нагрудник, из гремушек, как в обычае у мавров, и рассудил еще его бертонировать[140], окорнав длинные его уши, дабы не так легко узнавался в нем осел. Словом, так он его подправил, что тот, будучи сардинской скотинкой с неплохою шерстью и облика весьма красивого, с первого взгляда ослом не казался. Таким образом, не имея возможности сделать богато, как говорится, он сделал на новый покрой[141] и дорожил ослом, ездя на нем при надобности.

Хотя обрезка ушей немало удручала осла, он снес ее терпеливо, принимая в соображение, что это зло меньшее, чем погибнуть на скотобойне, что, по его мысли, приключилось с его сотоварищами. Да, действенный способ стяжать терпение в бедах — принимать в рассуждение, что у других дела обстоят много хуже. Это мученье, после того как боль утихла и уши зажили, обратилось большим удовольствием, ибо он понимал, что его считают не ослом, хотя бы с первого взгляда (впрочем, другие ослы потешались над ним, видя, как искажены в нем ослиные черты), но скорее французским бертоне. Выступая в гремучем ожерелье, он упивался радостью при виде того, как все сбегаются на него поглядеть. Так бывает с честолюбцами, которые стерпят любое зло, лишь бы верить, что благодаря этому все будут о них высокого мнения.

В скором времени испанцу понадобилось по службе отправиться в одну деревушку в горах; ехал он лесом, где было много высоких каштанов, под сенью которых на влажной земле поднималась нежная травка; осел увидел ее, в нем разыгрался аппетит, и он подал знак хозяину, клоня голову и ревя вполголоса. Тот это приметил, а так как он для своего осла был весьма щедр на вещи, ничего ему не стоившие, то спешился и пустил его пастись. Тот занялся этим без труда, ибо никакой узды у него во рту не было, только наголовник с двойными поводьями, чтобы можно было направлять его то туда, то сюда.

Пока осел наслаждался лакомой трапезой, испанец, чтобы не терять времени, позаботился запастись каштанами, на ту пору поспевшими. А пока он бродил и собирал, припала ему охота опорожнить утробу. Того ради, сбросив штаны под одним из деревьев, он принялся делать свое дело на вольном воздухе; и в тот миг, как он, отделавшись от докучного груза, наслаждался наступившей легкостью, вдруг упал каштан в колючей скорлупе и уязвил его в голые ягодицы. Заслышав это внезапное падение, а того более — пронзительные уколы, он со страху опустился ягодицами на землю, прямо в наваленные нечистоты, так что весь измарался, а оттого совсем смутился, огорчившись и не зная, как бы толком подчиститься, затем что испоганился напрочь. В этих печалях он увидел неподалеку ручеек и надумал подмыться. Он подошел и, чтоб не тратить много времени, погрузился в ручей измаранными местами; но пиявка, там плававшая, набросилась на его детородные части и пустилась сосать кровь со всем неистовством. Почуяв столь жестокие укусы, он принялся вопить, приговаривая на своем испанском наречии: «Che diable es esto?»[142] Услышали его два горца, что невдалеке собирали упавшие каштаны: приметив, что он говорит по-испански, тотчас подбежали и, видя его запутавшегося с этой пиявкой, расхохотались; а в конце концов, так как рассудок уступил стремлению сотворить зло, нежданно накинулись на него с тыла с великою жестокостью и сучковатыми своими дубинами убили его самым подлым образом, а потом ободрали.

Осел, в нескольких шагах оттуда кормившийся нежной травой, при виде сего ужасного приключения принял доброе для себя решение и пустился в бегство, а те за ним не гнались. Пройдя лесами и кущами, он наконец очутился на очаровательном и солнечном лугу; передохнув и приметив плодородность этого места, как и его удаленность от хуторов и деревень, так что некому было нарушить его покой, он рассудил за лучшее остановиться здесь, наслаждаясь сладостною свободою и обильными благами, какие, как он видел, приготовила ему удача. Рассудив, что он не будет больше носить ни сумок, ни вьюков, что у него не будет недостатка в тучном корме, он счел себя самым счастливым ослом в свете. И так он был обласкан счастливым случаем, что почитался потом меж тамошних зверей как великий государь.

А чтобы лучше уразуметь, как это приключилось, надлежит отступить немного от нашей стези и сообщить, как и когда звери в тех горах поставили себе царя.

Великий Лоренцо де’ Медичи, заслуженно снискавший два славных титула, умиротворителя Италии и отца образованных людей, был всеми почитаем и любим даже заальпийскими государями, и отовсюду отправлялись к нему частые посольства и дары. Среди прочих весьма чтил его король Швеции[144], однажды в знак благодарности отправивший к нему некую доверенную особу с различными дарами, меж коими были молодой ручной лев и две кошки-маммоны[145] (этот вид кошки называется греческим словом керкопитек, что значит «хвостатая обезьяна», так как внешность у них обезьянья, а хвост — как у кошки).

Этому королю доставляло удовольствие иметь необычных и неизвестных в его стране животных; он был из государей, полагающих свое величие в том, чтобы иметь при дворе разное зверье, а не в том, чтобы лелеять образованных и одаренных людей, будто бы они подлее скота. Поэтому, думая послать Лоренцо что-то отменно приятное, король отправил этих зверей, которые были ручными.

Случилось так, что помянутая доверенная особа вместе со своими слугами была недалеко от Флоренции убита и ограблена изгнанниками, которые, унесши с собою все прочие дары, отпустили зверей, как оттого, что те были им ни к чему, так и оттого, что немало устрашились грозного львиного вида. Оказавшись на свободе, звери принялись исследовать лес. Все трое воспитаны были вместе и поклялись никогда не расставаться. Признавая природное превосходство льва, кошки состояли при нем в качестве слуг, хотя он к ним относился как к любезным сотоварищам.

Увидел их один лис, из тех, за которыми тянется длиннейший хвост пороков: он был столько же смущен, сколько изумлен при виде таких зверей в тамошнем лесу; и кошки показались ему великой диковинкой. И хотя от страху он прятался, однако же шел за ними от куста к кусту, чтобы поглядеть, чем дело кончится. В скором времени он увидел, как они столкнулись с медведем, да из самых диких; лев сразился с ним, одолел и убил весьма легко, а потом сожрал бóльшую его часть[146]; от этого изумление и страх в лисе еще возросли. Принимая в рассуждение храбрость и прожорливость этого грозного зверя, он почитал себя погибшим вместе со всеми зверьми этого края, если не сыщется средства к спасению. В коварном своем уме он вопрошал, как бы отыскать подобное средство, и говорил себе: «Ну же, лис, что ты теперь учинишь с твоей злокозненностью? Если она тебе не пособит, пойди и бросься с высоты, ибо ты не заслуживаешь оставаться в сем свете; пришла тебе пора не о том думать, как обчистить курятник. Он явился сюда с мыслью перерезать нас всех, и мы не можем противиться ему силою, так что нужно тебе взяться за ложь и обманы, не то всему конец». Так размышлял он сам с собою.

Долго вращая это в думах, он наконец рассудил за лучшее явиться ко льву, всеми способами постараться завести с ним дружбу, из его уст сведать о его намерениях и помыслах и, если будет в этом польза, пригрозить ему и навести на него страх. С этим решением он вышел из куста, в котором прятался, и направился ко льву в ту пору, как тот отдыхал, наполнив желудок: лис счел, что это время — самое подходящее и удобное для разговоров, ибо звери, когда наедятся хорошенько, в большой мере оставляют свою лютость, и голод не толкает их злодействовать. Одна из кошек несла дозор на дереве и, завидев лиса, мигом дала знать своей товарке, а та, в свою очередь, известила льва, заставив его настороженно подняться, словно на бой.

Не испугался этого притворщик, но, приняв любезный вид, показал, что идет с миром, и, подступивши ко льву, низко ему поклонился и дважды или трижды добросердечно приветствовал, сопроводив это самыми возвышенными титулами, какими только можно было его наделить. Посему лев отложил решимость и намерение сражаться и вредить; более того, это побудило его протянуть десную лапу в знак мира.

Так и надлежало поступить, как поступил этот лис, ибо смирение и почтение суть действеннейшие способы снискать благосклонность; наоборот, желание вести себя независимо и нежелание унижаться, особенно пред людьми могущественными, возбуждает в них недоброжелательство. А как прехитрая бестия обо всем этом знала, то и умела правильно поступать в таких обстоятельствах.

Одна из кошек, не меньше лиса притворчивая и злокозненная, не поверила так легко в добросердечие, им выказываемое, и захотела испытать оное, зная, что, легко доверяясь тому, кого не знаешь, еще легче остаешься в дураках. Она прыгнула и вскочила ему на спину, словно для верховой езды, ухватилась руками за оба уха и потянула. Лис ошеломлен был этой новостью, не ведая дотоле, чтобы какой-нибудь зверь умел скакать верхом, как водится у людей; ему не слишком пришлась по нраву эта забава, и он не знал, как с этим покончить. Не в силах угадать, добрые ли намерения питает этот зверек или дурные, он показал, что истолковывает все это в добрую сторону и принимает происходящее за шутку. Итак, он тоже принялся резвиться, прыгая и выписывая фигуры, подобно скакуну, да с таким изяществом, что лев и кошки пришли в немалое изумление и уверились, что это зверь не зловредный, но любезный, пришедший заключить неложную дружбу; кошка спешилась, и они усадили лиса поудобнее, чтобы лучше было его слушать. Он же начал такую речь:

— Величественность вашего вида, синьор зверь (простите, что не называю вас по имени, так как его не знаю), не только дает мне понять, что вы важная особа и достойны всеобщей любви и почтения, но и нежною силой влечет меня к вашему царственному присутствию, внушая намерение оказывать вам почести и предложить себя к вашим услугам, жить и умереть с вами, в обществе этих прелестных зверьков, которые и в телесных чертах обнаруживают большое отличие от других зверей, и, думаю, обходительней и добросердечней всякого другого: я уже испытал добросердечие одного из них, которому изволилось оказать мне ласки, забавляясь со мною так любезно, как он это проделал. Так как, возможно, вам покажется необходимым обращаться со мною осторожно и сдержанно, затем что вы меня не знаете, я хочу вас уверить и известить, кто я таков, чтобы вы свободно и без всякого подозрения признали меня своим. Я уроженец этого леса, и среди здешних зверей не из последних: не скажу из первых, как сделал бы какой-нибудь тщеславный бахвал. Достаточно указать, что зубы мои остры и крепки и что я умею кусаться, как всякий другой, ноги у меня, как у других, а мой хвост, такой великолепный, создан не впустую. Далее, в совете и суждении всякий мне уступает, более того — все приходят ко мне советоваться о своих нуждах. Я никому не досаждаю, никогда не раскидываю другим сетей обмана, и не найдется никого, кто обвинил бы меня в том, что я кормлюсь чужим, ибо я довольствуюсь плодами общей матери земли. То правда — не могу отрицать — что иной раз я увлекаюсь и пятнаю себя кровью петуха или курицы, однако делаю это из чревоугодия, а не из жестокости, а скорее из-за величайшей ненависти, какую питаю к этому племени, слишком дружественному людям, главнейшим нашим врагам. Кроме того, это животные, что выглядят птицами, но на деле не таковы, затем что не умеют летать, а мне чрезвычайно неприятны те, кто на деле не таков, каким кажется. Вот все, что я могу вам сейчас сказать о моем положении и участи, из чего вы можете понять и быть уверены, что получите в свое распоряжение приличного зверя. Далее, если вы намереваетесь остановиться в этих краях, у вас будет огромная во мне нужда, как потому, что я смогу представить вам полную и исчерпывающую ведомость о сем крае и его жителях, обо всем добром и худом, с чем вы здесь можете столкнуться, так и потому, что я позабочусь, чтобы все прочие звери вам не досаждали, пребывали с вами в мире и сделались вашими друзьями. Знайте, что здесь вам встретятся звери самые ужасные, которые заставят вас попотеть. Здесь множество вепрей, а это звери беспощадные и воистину зверские; клыки у них длинные и острые, которыми они и дерево рассекут, не то что тело животного, каким бы защищенным и крупным оно ни было. Здесь большое число оленей, против чьих рогов ни один зверь не постоит. Живут здесь и несметные волки, замечательные мощью и отвагой, которые способны завалить любого большого зверя. О медведях я вам не говорю, так как, возможно, вы не склонны их уважать, затем что убили одного недавно; но знайте, что они свирепейшие и силы непомерной, и хотя вы с легкостью убили того, но это от его старости и немощности. Поверьте мне, если вы с этими зверьми не заключите мира, вам придется несладко, ибо хотя в поединке вы, может, и сильней (я так думаю, видя, как блистательно вы управились), однако стоит им объединиться, и тогда не знаю, как вам спастись. Посему я вновь говорю, что, коли останетесь в этих краях, будете весьма во мне нуждаться, я же по великой любви, какую к вам питаю, буду отменно вам верен; на этот счет вы можете нимало не сомневаться, ибо я пришел повидаться с вами, хотя мог идти своей дорогой. Я ведь не отправился искать других, чтобы объединиться с ними и ополчиться против вас (что легко сделают медведи, стоит им сведать о смерти своего брата), напротив — любезно предупредил обо всем, что может случиться. Прошу, объявите мне ваше имя и кто вы такой, дабы я знал, как мне поступать, и в обхождении с вами не промахнулся.

Так молвил притворчивый лис, думая таким манером свить веревку, с помощью которой можно было бы втянуть льва в ловушку и лишить его жизни. Ибо нет легче способа обмануть кого-нибудь, чем представиться ему другом, дабы он доверился и от этой тщетной доверенности угодил в западню.

О, сколь многие нашли свою погибель, вверившись притворной дружбе!

Пока этот кознотворец держал речь, лев и маммоны самым внимательным образом слушали, и им было весьма приятно видеть, что его слова сопровождаются самыми смиренными и любезными жестами, так что, думая, что он говорит с сердечною откровенностию, весьма легко ему поверили. Лев в особенности выказал ему расположение, когда услышал, что тот — враг петухов (тварей, весьма ему ненавистных) и временами учиняет среди них резню. А приняв в соображение то, что лис сказал о здешних зверях, он пришел в немалый страх, ибо был один против множества грозных врагов и не знал, в какую сторону пуститься. Потому он рассудил за нужное принять предложение лиса и счел его удачей, хотя решил показать, что принимает оное больше из учтивости, чем по необходимости, и отвечал ему так:

— Мне весьма приятно видеть тебя и свести с тобою знакомство; воистину, ты правильно поступил, представившись мне с такою свободою и добросердечием, ибо в этом будет для тебя величайшая польза и слава. Так как ты желаешь знать мое имя и кто я таков, я скажу тебе о том, хотя, возможно, должен был бы молчать. Я — лев, великое животное, от природы поставленное законным владыкой и царем всех прочих животных. Намереваюсь ли я остановиться в этих краях, о том тебе сейчас не подобает знать, как не подобает великим государям объявлять всякому свои тайны; но твердо обещаю, что ты будешь первым, кто о том сведает. А так как ты кажешься мне приличным зверем, приятным и любезным, я принимаю твое предложение, включаю тебя в число моих приближенных и уверяю тебя, что ради выказанной тобою любви буду другом всех твоих сторонников и друзей; и чем больше верности я в тебе найду, тем большую явлю тебе милость, и равным образом ты попадешь у меня в опалу, если окажешься притворщиком.

Так молвив, он разверз свою пространную и ненасытную пещеру, показывая острейшие зубы, выпустил из лап все когти и, словом, принял вид, дышавший величайшею гордостью и грозою. Так сделал он, чтобы лис не злоупотребил его любезностью и не вздумал отказать ему в почтении, но исполнился величайшего страха пред его величием и властью. Это свойственно самым гордым тварям, которые любят видеть в других скорее страх, чем любовь к себе. Услышав, что это лев, бедный лис ощутил в сердце неописуемый ужас, ибо не раз слышал, как его нарицали царем земных зверей и самым грозным и храбрым животным, какое обретается во всем зверином племени. Увидев же устрашающий его лик, он подумал уже, что погиб, и едва не лишился чувств. Но, собравшись с духом, отвечал ему, упорствуя в намерении завести его в ловушку:

— Теперь могу сказать, что я счастлив и доволен, оттого что мне дарована милость узреть царственное присутствие столь великого государя и оттого что мне первому в этом краю привелось выразить вам почтение; кроме того, я был принят с толикою приязнью в вашу доверенность и службу. Добро пожаловать, господин мой лев. Думаю, наша удача привела вас в эти края, дабы наша республика получила прекрасное управление. Посему я хочу донести эту добрую весть до всего общества и позаботиться о том, чтобы все приняли вас как нашего царя и господина. Так что дайте мне отпуск, ибо я намерен удалиться, отыскать всех начальствующих над зверьми и привести их к вашему царственному присутствию, дабы они признали вас и изъявили покорность. Прошу вас не покидать сего места, чтобы мы могли незамедлительно вас найти и повести вас отсюда к царскому дворцу. О, сколь довольно будет ваше светлейшее зверинство[147] сим владычеством, в котором насладится величайшим благополучием! И ваши сотоварищи, или служители, тоже получат свою долю удовольствия и будут уважены и почтены, как подобает благороднейшему их положению, а к тому же ваше величество сможет возвысить их, сколько пожелает, дав им те должности в царстве, какие ему будет угодно.

Кто не поверил бы этой поддельной радости и притворной речи? Неудивительно поэтому, что лев согласился, несмотря на то что мог спросить мнения маммон, не менее притворчивых, которые хотя не были чужды некоторого подозрения, однако, будучи тоже зверьми, и весьма честолюбивыми, легко поверили всему тому, что сулило им честолюбие: легко верится в то, чего желается.

В то время как лев и кошки уже почитали себя достигшими величия, доверившись лживым посулам, лис был противного мнения, ибо хотел совокупить некоторое число медведей, вепрей и волков, из самых свирепых, и под тем предлогом, что должно признать льва царем и препроводить во дворец, отвести его к пропасти, им примеченной в тех горах, силою этих животных сринуть его и так избавиться от страха пред грозным зверем, который, останься он в том краю, обрек бы их республику на падение. В гибели же кошек он был более чем уверен, зная, что у них недостанет силы противиться медведю, даже и самому маленькому. С этим коварным замыслом он покинул льва, который, несомнительно полагаясь на его верность, обещал ждать его в том месте.

Он пошел и по дороге принялся рассматривать свой замысел, обдумывая снова и снова все обстоятельства дела, все случайности, какие могут представиться, и взошло ему на мысль, что лучше было бы переменить намерение и при сем случае стяжать себе величие и выгоду среди всех здешних зверей, то есть постараться, чтобы лев в самом деле был принят всеми как царь: тогда он, лис, станет после него первым, ибо будет посредником в достижении львом сего величия. И хотя с этой мыслью спорила другая, именно не лишать свободы зверей, пользовавшихся республиканским правлением, однако победила первая, так как лис больше пекся о собственной выгоде, чем об общем благе. Это обычное дело и у людей — у тех, впрочем, кто имеет разум скудный или вовсе никакого: они, ограничиваясь заботой о себе самих, ничуть не пекутся ни об общем благе, ни о своей отчизне.

Приняв новое решение, мессер лис отправился искать кое-кого из начальствующих над зверьми, с которыми вместе постановил созвать зверей на совет, да поскорее, дабы трактовать о важнейшем деле, от которого зависит спасение или гибель всей республики; это было исполнено немедленно. Когда собрались все, кому надлежало собраться, он начал такую речь:

— Любезнейшие мои братья (я называю вас этим сладостным именем, хотя вы заслуживаете большего, ибо люблю вас всех братской и искренней любовью), я принес вам новость, для всех вас нежданную и негаданную: она может стать доброй или худой, в зависимости от нашего желания; я хочу сказать, что она будет доброй, если мы ее сделаем доброй, и будет худой, если мы ее сделаем таковою. Это в наших руках. Что до меня, то я нахожу ее прекраснейшей. Знайте, что явился в наши края свирепейший лев, сопутствуемый двумя зверьми, которых, не будь у них хвоста, я бы назвал дикими людьми, ибо они имеют человеческие черты и так подвижны, что прыгают по деревьям, как если бы были птицами и порхали. Эта зверина, изволите видеть, пришла сюда не для развлечения, но по своим делам, а доблесть и мощь его таковы, что нет силы, способной ему противостоять, и я видел своими глазами, как он убил одного из самых крепких медведей в этом краю, да с такою легкостью, будто прихлопнул муху, а что еще хуже — тотчас сожрал его почти целиком; вообразите же, что это за зверь. Принимая все это в соображение, я уразумел, что он явился к нам разбоя ради, и подумал, что хорошо бы его умиротворить, постаравшись, чтобы его жестокая свирепость не заходила дальше. (Тут он поведал обо всем, что произошло между ними.) Поэтому, если мы хотим остаться независимыми и не признавать его тем, что он есть, принесенная мною новость — для нас хуже некуда, ибо все мы пропали. Если же, думая о нашей выгоде и благе, мы сделаем, как говорится, из нужды добродетель, эта новость окажется лучше некуда: выслушайте меня, и я дам вам в этом убедиться. То правда, что жить свободно — вещь прекрасная, но правда и то, что иногда еще прекраснее жить в зависимости: разумею не ту зависимость, в которой состоит простой слуга от своего хозяина, но понимаю под этим выражением жизнь под управой доброго и мудрого господина, который умеет и может править хорошо. Мы многажды испытали на опыте, и к великому нашему ущербу, как между нами, зверьми, принадлежащими к разным состояниям, восстают распри, порождающие потом жесточайшие убийства, и не по какой иной причине, как потому, что мы не имеем главы, умеющего и могущего властительно позаботиться о том, чтобы один не отнимал добра у другого, чтобы один не чинил обиды другому и так далее. Все вы знаете, что если мы иной раз решали поставить себе главу, то наталкивались на трудности и препоны, не умея согласиться в выборе, затем что тот хотел одного, а этот другого. А когда мы все же избирали кого-нибудь, то неизменно уступали худшему, ибо избрание зависело от хлопот, ведшихся меж нами, с выклянчиваньем и покупкою голосов, а не от общего разумения и свободной воли всех, так что правление отдавалось самому честолюбивому и тому, кто добывал голоса предосудительными способами. Если же мы, чтобы устранить начинающиеся затруднения, решали установить некий порядок или закон, вы знаете, каков был итог: принимали в расчет не лучшие голоса, но более многочисленные, и во власти восьми-десяти невежд было выносить решения вопреки влиянию более мудрых. Если бы нам сейчас нужно было вести войну с каким-нибудь чужеземным народом, кто командовал бы войском полномочно и благоразумно? Может быть, и нашелся бы между нами подходящий военачальник, но не знаю, как совершилось бы его избрание, ввиду того что зависть, питаемая многими к чужой доблести, не позволила бы его избрать. А будь он все же избран, я не вижу во всех того послушания, которое требуется от солдат в отношении военачальника. Ибо в республиках каждый блюдет выгоды своего дома и своего разряда и не только не желает уступить другому ни в чем, но и не может терпеть никого над собою. Поэтому, братья мои, так как наша разноголосая республика пребывает в том же положении, хорошо бы нам позаботиться о главе, который обладал бы авторитетом, умел нами править и при необходимости мог исправлять должность храброго полководца. А кто сможет быть лучше льва, в чьей особе совокупились все добрые качества настоящего царя и господина? Сама удача, благосклонная к нашим нуждам, послала его, не обрекая нас на поиски. Сказать вам правду, при виде великих бедствий, восстающих между нами оттого, что мы не имеем над собою правителя, я не раз приходил к мысли, что нам надлежало бы отрядить наших послов туда, где у львов их главное царство, и просить из них одного нам в цари; ныне он здесь у нас — не упустим же, братья мои, счастливого случая. О, какой блеск принесет он в эти края, осенив их именем царства, много славнейшим, чем имя республики! О, сколь довольны мы все будем, когда сможем сказать, что у нас есть царь, который нами правит, ибо от него произойдет наша добрая слава. Знайте также, что лев, будучи царем по природе, окажет нрав подлинно властительный и будет обращаться с нами царственно, а не как те звери, которые, будучи по природе подобны прочим, когда получат владычество над другими, делаются заносчивы и неприступны, так как не ведают того, что надлежит властительству и царству. Ну же, братья мои, вынесем решение принять его как нашего владыку, не будем медлить и совещаться о деле, столь почетном и выгодном для всех нас. Изберем четверых или шестерых, кто отправится вместе со мной к его присутствию, дабы молить его, чтобы согласился приять скипетр и венец над нами.

Такой пылкой и рассудительной была речь злокозненного лиса, что хотя некоторые из собравшихся ему прекословили, однако большинство склонилось к мнению, что надлежит исполнить все, о чем он говорил. Тотчас избраны были четыре посла — олень, волк, кабан и сам лис — которые от имени всех здешних зверей образовали посольство в согласии с принятым постановлением. Они немедленно отправились и явились пред царственные очи льва, к которому лис обратился с речью от общего имени. Лев принял предложение, хотя показал, и во внешности, и в словах, что не печется о таком сане, будто бы сопровождаемом непрестанно величайшими тяготами. Потом он обещал быть не царем, но всеобщим отцом. Итак, его взяли оттуда и препроводили к большой пещере, в которой собирались обыкновенно все здешние звери на совет и которая была ему назначена царскими палатами.

Там он несколько дней занимался тем, что принимал визиты всех зверей, приходивших признать его и изъявить свою покорность; всем он выказывал отличную приязнь, давая самые добродушные и любезные ответы и делая самые щедрые и царственные обещания, благодаря которым снискал общее расположение.

Воистину, главное, о чем должен позаботиться государь, — расположение к нему подданных. Это прочная и даже нерасторжимая связь, сопрягающая голову с телом, так что благодаря сему расположению, подобно тому как сходят жизненные духи из головы в члены, государь правит и распоряжает подобающим образом и с великою легкостью своими членами, то есть его подданными; благодаря ему же члены, помимо покорности, неизменно готовы подать помощь и защиту своей главе. Там, где отсутствует эта связь, обнаруживается величайшее смятение и поднимаются нестерпимые беспорядки; там же, где она есть, все наслаждается глубочайшим спокойствием, все происходит упорядоченно и благополучно, к величайшему для всех удовольствию.

Несколько дней потом занимался он тем, что создавал свой двор, подбирая служителей и чиновников короны, и все делал по совету и желанию лиса. А тот, хотя поначалу притворно показывал, что предпочитает быть как все, говоря, что в нем нет тех достоинств, какие, возможно, ему приписывают, и что быть столь близким к государю — значит лишь навлекать на себя общую зависть, однако, не желая ничего другого, облюбовал роль доверенного лица, ограничившись объявлением льву и прочим, что не честолюбив и желает служить из чистой приязни. Кошкам даны были две первейшие должности: одной — мажордома, другой — государева камергера. Избраны были двадцать пять кабанов алебардщиками, назначенными в личную стражу царя, и назначен был волк юстициарием. Коротко сказать, всем даны были степени и саны, а сам лис сделался великим канцлером державы и первою особой после государя, так что удалось ему все замышленное.

Он умел весьма хорошо управляться и с царем, и с подданными. С первым он действовал увертками, не противореча ему открыто и приноровляясь к его желанию во всем. Лишь бы привлечь воду на свою мельницу, а там ему неважно, поступает лев хорошо или дурно, ибо он любил себя самого и собственную выгоду больше, чем его выгоды; в общем, будучи притворщиком и лицемером, он был совершеннейший льстец. И чтобы какой-нибудь плут не раскрыл царю его обманов и дурной природы, он посоветовал царю, под предлогом убедить его блюсти царское достоинство, чтобы беседовал с немногими и не слишком легко давал аудиенции. Сим способом он поставил царя в такое положение, что тот узнавал лишь то, что было угодно лису. Для той же цели он подобрал челядь на свой лад, то есть из зверей, которые от него зависели, так что она состояла по большей части из лис, лисичек и лисят.

Что до ведения дел, лис убедил льва не утруждаться в них, но ради своего здоровья предаваться охоте, забавам и утехам, оставив бремя тому, кто, яко вернейший, исполнит все нужное. Сим способом он так поставил правление, что царь ни во что не входил, а все дела улаживал канцлер; это удалось ему весьма легко, так как лев и его подданные все были звери скудного соображения и разумения. С подданными этот кознотворец вел себя весьма благоразумно, ибо хотя угадывал почти во всех великую зависть к его величию, однако делал вид, что сего не примечает, и всем являл несравненную благосклонность: давал любезнейшие аудиенции и добрые ответы, в обхождении выказывал притворную приятность и смирение, при необходимости всем благотворил. Сим поведением он того добился, что, с одной стороны, зависть не порождала ни гонений, ни иных дурных для него следствий; с другой — что все усердствовали задарить его, сколько было можно, чтобы получить все, на что притязали. Таким образом, он, благодаря богатым пребендам, которые давал ему царь, и обильным подаркам подданных, раздобрел, как домашняя свинья, и зарос слоем сала.

Так несколько лет прожило это царство, управляемое описанным образом, во флорентинских горах, куда угодил, как сказано, сардинский осел, бежавший, когда горцы убили злосчастного испанца.

Придя на тот лужок, как было сказано, сардинский осел подкрепился немного нежной и вкусной травкой, а потом улегся в тени платана, выросшего близ большого камня, и, поспав немного, проснулся. Видя себя на свободе, да еще в таком месте, где у него не будет недостатка в съестном, он счел себя самым благополучным ослом в свете. Потому, весьма обрадованный, он пустился ликовать, отплясывая, скача и бегая по лугу. А как на шее было у него гремучее ожерелье, он производил на бегу много треску, так что услыхал его заяц, отдыхавший меж кустов. Поднявшись и чутко вслушиваясь, заяц увидел и уразумел, что этот неслыханный гам производится ослом, и был ошеломлен видом такого зверя, в столь богатых оторочках и украшеньях (между зверьми непривычно было такое зрелище) и несшего с собою штуку, разливавшую такой трескучий звук: он убоялся какого-нибудь большого зла для всего того края, а потому, исправляя свою должность скорохода, опрометью кинулся ко двору царя-льва, чтобы известить его о сей новости, и, застав его вместе с великим канцлером за прогулкой перед дворцом, запыхавшись и дрожа, молвил так:

— Государь, мы все пропали! Знайте, что обнаружился в вашем царстве зверь, доселе невиданный, облеченный самыми богатыми облачениями, какие когда-нибудь являлись взору, и носящий на шее что-то такое шумливое, что нет зверя, чье сердце не содрогнулось бы, его заслышав. Кроме того, он бегает и скачет с великим проворством, так что, по моему мнению, это зверь, которому нет равного в свете и который так доблестен, что никакая сила против него не постоит; в общем, я думаю, конец пришел нашему краю.

Как это донесение смутило сердце льва, каждый может представить. И хотя он знал, что силы его велики, однако нежданная новость его обескуражила и заставила поджать хвост; потеряв присутствие духа, он стал глядеть на лиса. А тот, примечая великий его страх, хотя и сам не был от него свободен, ободрил льва, говоря, что не должно прислушиваться ко всем словам этого робкого гонца, который хотя не дерзнул бы лгать, однако, побежденный страхом, который не дает различить истину и заставляет вещи выглядеть иначе, уверился, что видит нечто больше того, что там на деле было.

— Я не знаю, что такое я видел, — отвечал заяц, — довольно того, что вы, пойдя туда сами, увидите эту штуку, которая заставит вас обомлеть и перепугаться разом.

Царь-лев решил созвать совет зверей и совещаться de modo tenendo. Но лис, не желавший, чтобы другие давали льву советы, сказал:

— Синьор, не подобает по всякому ничтожному поводу сзывать совет, словно вы лишены разумения и не смыслите править по обстоятельствам. Тут дело идет и о моем добром имени — будто у меня недостаточно разума, чтобы подать вам совет, когда у вас есть в том нужда. Далее, мне не кажется уместным сообщать эту новость другим: как бы не вызвать восстания среди зверей, которые, случись им приметить в вас малейший страх, будут вас поносить, уже не уважая того величия, которое признавали за вами прежде и которое воистину вам принадлежит. Лучше будет нам пойти туда, но скрытно, чтобы посмотреть, что это за зверь и верно ли все, возвещенное нашим гонцом. Потом мы сможем вынести решение, сообразное увиденному, и уладим все сами либо в согласии с мнением совета.

Лев, позволявший лису управлять собою во всяком деле, и в сем случае поступил по его словам. Итак, они одни направились к ослу, взяв в проводники зайца, который возвращался туда без всякой охоты. Шли они от кустов к кустам и так приблизились к лужку, где увидели пасущегося осла: от его вида они пришли в великое удивление и уразумели, что заяц объявил правду. С первого взгляда показалось лису, что это осел, но потом, приняв в соображение, что уши у него не как у ослов (они, как сказано, были обрезаны), он не мог этого сказать с уверенностью и даже решил, что это зверь другого какого-то рода, тем более что видел на нем столь пышную сбрую, какой на ослах не видано. Показалось ему, что это зверь покладистый и любезный, как ослы, так что он сказал льву, что хорошо бы подойти ближе, приветствовать его и узнать, кто он таков. Неохотно тот соглашался, но, лис его ободрял, и они вышли на луг, открывшись взору. Увидев их, осел немало смутился и, думая, что пропал, принялся ужасно пердеть от страха (что сильно напугало льва, не привыкшего слышать такие землетрясения). Вспомнив все, чему он выучился, а именно: где сил недостает, там должно восполнить их хитроумием, — осел начал измышлять хитрость для своей защиты. Он не хотел открывать рот для рева, чтобы его не узнали, и не двигался с места, показывая, что из-за них не тревожится. Это было весьма важно, ибо, по пословице, кто показывает страх врагу, погиб уже больше чем наполовину, и напротив — показать, что не придаешь врагу важности, значит напугать его и ужаснуть.

Вследствие сего льва и лиса охватил немалый страх; если б они могли ретироваться с честью и благополучно, так бы и сделали. Но они выдвинулись так далеко вперед, что не знали, как поступить; некоторое время они стояли в сомнении, приблизиться им или нет, и дожидались какого-нибудь его движения. Видя, однако, что он занимается своими делами, они двинулись вперед, и лис с великим почтением его приветствовал, молвив так:

— Приветствую ваше превосходительное зверинство, синьор зверь несравненный и величественный видом. Знайте, что здешние звери получили величайшее удовольствие от вашего появления в сих местах. Поэтому они отправили нас двоих изъявить вам почтение и пригласить в покои, вам приготовленные, дабы вы прияли от них те ласки и почести, какие они смогут вам учинить, и хотя оные не отвечают вашему достоинству, однако не будут вам неприятны, ибо вы узнаете, что происходят они от искренности сердечной. И чтобы мы остались более довольны вами, а вы — нами, мы просим вас назвать ваше имя, кто вы и откуда идете.

Осел, исполнившись смелости от этой смиреннейшей речи, подумал, что хорошо будет изобразить сановитого зверя, каким, по-видимому, его воображают. Поэтому он, подняв голову, отвечал с великой степенностью и в весьма скупых словах. Он сказал, что хотя должен выказать им некоторое недовольство, затем что они дерзновенно подступили к его особе и дерзнули спросить о его имени, однако, полагая, что это следствие великого их простодушия, он не только прощает им таковую дерзость и столь малое уважение к его величию, но и желает их удовольствовать, тем более что они сделали ему приглашение столь приязненное. К этому он прибавил, что сообразно своему величию он носит свое имя начертанным на правой ноге, так что, если хотят его знать, пусть подойдут и прочтут; и тотчас поднял заднюю ногу.

Он был подкован, и на подкове, казалось, выведены были буквы, действительно наделенные смыслом, потому они поверили его словам. Лев, не считавший благоразумным подступаться к ноге, подкованной и защищенной, сказал, что отродясь не был в школе и читать не учен, так что этих букв не поймет. Но лис, чья хитрость была в этот миг помрачена честолюбием, выставляя свою образованность, сказал, что читать — его дело, затем что он великий канцлер, и приблизился, чтобы взяться за чтение. Тогда осел, видя, что все вышло в точности как ему хотелось, со всей силы лягнул его парою копыт, угодив ему в нос около глаз, а если ударить в это место, будешь совершенно оглушен, так что лис без чувств повалился наземь. Видя это, осел еще шесть раз ударил его со всей силы, какая в нем была, нанося удары в голову, так что лис был сокрушен дотла, а потом принялся топтать его с великой яростью, пустив в ход еще и зубы, и так усердствовал, что убил его.

Когда лев увидел эту забаву, немедля кинулся вспять, ударился в бег, убрался и оказался в безопасности; а злокозненный и честолюбивый лис вместе с жизнью утратил величие, нажитое плутнями. И стало ясно, что его грамотность безмерно его вознесла, чтобы низвергнуть в смертельном падении.

Подлинно, мало значит грамотность в особе злокозненной и честолюбивой, ибо не сочетается в ней с доброй и подлинной рассудительностью и с той добродетелью, которую называют in agibilibus[149], а без сих достоинств ученость скорее вредоносна. Это происшествие дает также увидеть, сколько ущерба государям в том, чтобы оставлять управление особам, которые хотят ведать все сами, а потому отвергают чужой совет. Этот пример должен стать наукою для тех, кто хочет быть доверенным лицом при государе, ибо в конце концов честолюбие их низвергает и они терпят позорную неудачу, если не желают, чтобы другие участвовали в делах.

Если бы лис позволил созвать совет, как желал лев, их предприятие было бы обсуждено получше, они пошли бы к ослу с большей компанией или помощью, а может, отправили какого-нибудь другого зверя, чтобы узнать правду, и дело не кончилось бы так прискорбно.

Хотя лев и лис отправились туда тайком, их заметила кошка-камергер, а потому последовала за ними, но тоже тайком, так что присутствовала при этой трагедии, оставаясь, однако же, на дереве несколько вдали, чтоб ее не приметили. Увидев, что ее государь пустился в бегство, она не промедлила двинуться той же дорогой, когда же увидела, что он останавливается, остановилась сама и, приблизившись, осведомилась, как тот себя чувствует. Слыша, что он сильно удручен, она отвела его в вертеп поблизости, где, постелив травы, дала ему улечься; сделала растирания, заставив отхлынувшую кровь вернуться на место, и уговорила его отдохнуть немного, сама же вышла из вертепа и забралась на высоту, чтобы нести стражу.

Заяц, едва увидев, как осел задрал ноги, чтобы зашибить лиса, поспешно пустился назад к царской пещере, дабы возвестить остальным об этом злосчастии, и первым, на кого он натолкнулся, был капитан стражи алебардщиков, который, слыша эту дурную весть, без промедления созвал всех своих солдат и помчался туда, дабы исполнить свои обязанности. Побежала и кошка-мажордом с несколькими лисами из челяди, побежали и другие; всех их увидела дозорная кошка, и, созванные в вертеп, где пребывал лев, они услышали обо всем происшедшем. И хотя, с одной стороны, их опечалила дурная новость, с другой — они немало обрадовались, услышав о смерти лиса, ибо смертельно его ненавидели, завидуя его могуществу и будучи не в силах сносить, что царь делал лишь то, что желал и говорил лис: «Теперь-то наш государь узнает, хорошо ли отдаваться на жертву одному-единственному».

Помянутый заяц отправился прямо к волку-юстициарию и застал его за пыткою мыши, которую тот вздергивал на дыбе, чтобы вынудить у ней признание, что это она обгрызла курицу, преподнесенную в подарок великому канцлеру. Поведав волку обо всем случившемся, он заставил его бросить это занятие, тем более что лис умер, и повел его к месту столкновения, думая найти там льва, чтобы пособить ему хоть советом; на пути они тоже были замечены и окликнуты дозорною. Они нашли царя с большой частью его двора; держали совет de modo tenendo, и решено было вернуться на луг, но так скрытно, как только можно, а когда подберутся и смогут видеть сего великого зверя, каждый пусть внимательно его изучит, а еще и помыслит, как можно на него наброситься, чтобы взять в плен; так и было сделано.

Когда дошли до луга, все устрашились, ибо никогда не видали такого зверя, за исключением волка, который хорошо понял, в том числе по запаху, что это осел, но безухий, и расхохотался, говоря:

— Теперь-то я на славу пообедаю, коли он пришел мне в руки; не защитят его все эти украшения от моих зубов. Знайте, синьор лев, это моя еда, и я ее немало съел; нет здесь животного ничтожней его, а потому пойдемте вперед без тревоги, ибо я представлю вам отменную забаву.

— Потише, — отвечал лев, — я не поверю тебе так легко: хоть ты и волк, но можешь обманываться, как обманулся наш покойный канцлер, бывший, как сам ты говоришь, самым мудрым зверем в свете. Он думал, что это животное любезное, с этой мыслью приблизился к нему и простился с жизнью; поверь мне, он не таков, как ты думаешь.

— Вы знаете, синьор, — возразил волк, — как говорит пословица, что и у мудрых часто сваливаются штаны. Потому неудивительно, что свалились они у лиса, который не был так мудр, как считалось, хотя вашему величеству казался таковым, затем что вы не испробовали благоразумие и доблесть других. И хотя в сходках, учинявшихся для какого-нибудь обсуждения, его голос или мнение были лучше всех, так как решение всегда принималось в согласии с ним, но на деле было не так. Ибо советники, которые не могли ничего добиться от вашего величества иначе как через него, не осмеливались молвить ничего поперек, чтобы не нажить в нем врага. Кроме того, известно, что почти все советники — его сторонники и ставленники, и он никогда не желал ни назначить, ни предложить вашему величеству никого, кто знал бы столько, сколько он, чтобы потом выставлять себя самым мудрым. Поверьте мне, будь он мудр, не простился бы с жизнью, подвергая такой опасности вашу репутацию. Но как бы там ни было, это — доподлинно осел, и пойдемте же вперед без всякой тревоги.

— Я уверен, что ты обманываешься, — сказал лев, — почем знать, что те приметы, которые заставляют тебя считать его ослом, не обнаруживаются и в других зверях? Лис тоже поначалу думал, что это осел, а потом обнаружил, что это нечто иное. Знай, когда мы себя перед ним обнаружили, он не выказал ни малейшего страха и даже грозил нам; будь это осел, он был бы напуган. Потом, он говорил с такой степенностью и таким здравомыслием, что ясно показал себя зверем мудрым и важным, а не ослом, несуразным и несмысленным.

Слыша эту речь, волк засомневался, не обманывается ли он, и ощутил немалый страх, хоть того и не показывал.

— Ну, — сказал он, — как бы там ни было, я почитаю его ослом, и если он таковым окажется, дела мои хороши, если же окажется чем другим, нам не следует бояться, ибо нас много, а он один. Пойдем же нападем на него, и я вам обещаю не покидать вас и сражаться храбро, если понадобится; то же, я уверен, сделают и другие, особливо алебардщики.

Тогда лев ободрился немного, но, зная, что каждому дорога его шкура, не вовсе доверился уговорам волка не бояться, что его бросят, а особенно сам волк, в вящей опасности. Потому он отвечал так:

— Я хочу, чтобы мы двинулись вперед, но вместе с тем хочу быть уверен, что ты, волк, в особенности не оставишь меня одного: дело известное, когда обстоятельства очевидным образом худы, каждый старается спастись бегством, не заботясь о товарище. Поэтому хорошо бы мой мажордом с его сотоварищем сделали своими руками, отменно к этому пригодными, жгут из прутьев, дабы с его помощью сцепить нас, привязав каждому к ноге.

Выдумка льва была хороша, ибо союзы весьма легко распадаются, когда союзники заботятся лишь о собственной выгоде.

Волк не умел возразить, хотя не очень ему нравилось это изобретение, и маммоны живо исполнили царский приказ, связав их и крепко сцепив друг с другом. Таким манером они двинулись вперед и предстали пред взором осла. А тот, увидев вернувшегося льва с такой большой дружиной, помыслил о том, чему надлежало произойти, и счел себя вконец пропавшим и погибшим; того ради он обратился в бегство, дабы спастись, если получится, а на бегу вздумал поднять громкий шум, чтобы внушить им страх и, может, заставить отступить. Итак, он начал громко реветь и пердеть немилосердно, прыгать и безостановочно брыкаться, и этот грохот, сопровождаемый трескучим и необычным звуком его гремушек, внушил всем немалый страх и боязнь; посему они остановились. Приметив это, осел принялся лягать большой камень, там лежавший, как сказано выше: из сего произошло следствие, им непредвиденное, но ставшее для него спасительным. Копыта его, как сказано, были подкованы; ударяя в камень, он высекал тучу искр, которые, когда увидел их лев, ввели его в такой ужас, что он готов был умереть от боязни, и никак не меньший трепет объял волка.

Эти звери, как и большинство диких зверей, испытывают величайший страх пред огнем, не могут сносить его вида и бегут от него, как от смерти[151]. Поэтому, увидев, как искрится камень, они пришли в смятение и немедля пустились в бегство. А так как они были связаны друг с другом, лев, более быстрый и крепкий, потащил за собой волка, не могшего противиться его силе.

Другие животные, видя бегство своего царя, тоже не мешкая пустились бегом, а непроворные кабаны пришли в отчаяние и хрюкали с такой тоской, что рассмешили осла, который при виде этого бегства пустился вдогонку, чтобы перепугать их еще сильнее. Все спаслись, кроме льва: отягощенный волком, он не мог уйти так далеко, чтобы осел его не настиг. Увидев его вблизи, лев устрашился за свою жизнь, а потому со смиренным видом молил его остановиться и выслушать несколько слов. Он сказал, что пришел не для того, чтобы в чем-нибудь ему навредить, хотя вот этот волк имел дурные намерения на его счет; потому пусть он не гневается, но умирится и согласится вступить с ним, львом, в дружество, чего сам он в высшей степени желает, видя в нем зверя властительного и достойного всеобщей любви и почтения. Ослу немало понравилась эта речь, и, слыша о дурных намерениях волка, природного своего врага, он отвечал, что всегда был царственного духа и наклонен к миру и дружбе, особливо со зверьми могущественными. Поэтому он принимает его дружбу, с тем, однако, условием, чтобы сей же час убил волка, зверя подлого, злонравного и недостойного жить на земле. Немного требовалось увещеваний, чтобы подвигнуть льва на такое убийство, ибо он был разозлен на волка из-за того, что тот сделал, так что без дальнейших возражений умертвил его двумя ударами.

Таков был конец двух злонравных животных, лиса и волка, злонравие которых не смогло предохранить их от смерти. Лев, привязанный к трупу, жаловался, не в силах отвязаться. Но скоро пришла ему помощь, ибо маммоны, по присущей им верности, пребывали недалеко от царской особы, сидя на соседнем дереве, чтобы увидеть, чем кончится эта забава. Увидев, что заключен мир меж двумя могущественными зверьми, они слезли, распутали жгуты и освободили льва. Осел спросил о его намерениях, и лев отвечал, как сказано выше; на вопрос, кто он и как его имя, отвечал, что он лев.

— В таком случае, — молвил осел, — я хочу объявить тебе, кто я. Если ты — лев, я — Бранкалеоне и монарх всех зверей, и летучих и земных, и я пришел в твое царство, чтобы учинить ему осмотр. Украшения, которые ты на мне видишь, — не царский убор: тот куда богаче, а это я надел, чтобы меня не узнавали. Будет с твоей стороны любезно отпустить твоих клевретов и пойти моим спутником по этому лесу: я покажу тебе великие дела, в каких течет моя жизнь, и ты останешься весьма доволен.

Он пригласил его, так как опасался наткнуться на еще какое-нибудь препятствие, а в обществе льва мог обезопасить себя при всяком столкновении. Льву это приглашение было весьма приятно; он счел большой удачей сделаться другом и сотоварищем монарха. Поэтому, отпустив кошек с некоторыми частными распоряжениями, он пошел вслед за ослом, прося его, однако, о двух вещах: во-первых, чтобы больше не показывал ему огонь; во-вторых, чтобы прекратил грохот (под этим понимался пердеж), устрашавший его, подобно землетрясению.

Нет сомнений, что осел (которого мы впредь будем звать Бранкалеоне) возгордился, видя, что царь животных боится его, чтит и считает монархом зверей; от этого он получал величайшее удовольствие, хотя не без страха потерять обретенную репутацию. Поэтому он беспрестанно кипятил себе мозг, думая, как бы ее уберечь. Он не считал разумным оставаться долее в этом краю, чтобы не нашли его там звери из той же компании, которых он опасался; потому он сказал льву, и они ушли оттуда, двинувшись к долине, чтобы перейти ее и водвориться на другой стороне. По дороге Бранкалеоне превозносил свои дела, выхваляя себя как зверя столь великой мудрости и власти, какая только бывала в свете, лев легко тому верил, так как не узнавал его, но видел недавние его дела, которые мнились ему величественными и произведенными кем-то больше зверя. Среди прочего осел объявил ему, что обладает властью над всеми стихиями, которую уже удостоверил в рассуждении огня, и желает показать ему, что это правда и в рассуждении воды. Он знал и предчувствовал, что скоро пойдет дождь, а потому сказал:

— Ты видишь — небо ясное. Теперь узришь, как я заставлю его почернеть и пролиться обильной водой, а потому давай-ка поищем пещеру, чтобы в ней укрыться, затем что скоро ты увидишь перемену погоды.

Они приметили неподалеку пещеру и вошли. Вскоре поднялся ветер, за ним последовал сильный дождь, продолжавшийся более часа; а потом, так как час был уже поздний, они решили расположиться там на ночь. Лев был в великом изумлении, почитая за верное, что ливень произведен властью его спутника; поэтому он преисполнился уважения к нему и утвердился в том мнении, какое о нем составил. Поняв это, осел упивался, как говорят в Венеции, безмерным удовольствием. Потом, пожелав отдохнуть, он велел сотоварищу расположиться пред устьем пещеры и нести стражу, чтобы никакой зверь его не разбудил. Наутро они вышли в должный час и, пройдя изрядный путь, захотели есть, потолковали о том, и лев вызвался пойти на охоту и добыть снеди для них обоих.

Бранкалеоне отвечал, что достаточно будет ему добыть еды для себя, так как сам он не имеет привычки питаться мясом животных. К этому он прибавил, что слишком противно доброте государя стремление насыщаться плотью и жизнью своих подданных, которым он должен скорее уделять от своего имения, ибо ему подобает любить всех, как истинному отцу. Того ради, будучи всеобщим владыкой, он не желает питаться ничьим мясом, но, обладая полным господством и над землею, обыкновенно берет от нее все, что желает, для своих нужд без урона для нее самой, так что он найдет пропитание здесь. Засим он сказал льву, чтобы отправлялся на ловитву, а потом возвращался к нему. Лев покраснел, слыша речь Бранкалеоне, ибо его пищею всегда было мясо его подданных: если б он привык питаться плодами земли, то воздержался бы от плотоядства, но вынужден был держаться дурного обыкновения.

Это показывает нам, что государи, привыкшие поступать дурно, никогда в своем правлении не преуспевают в том, что касается интереса их подданных, ибо во всем предпочитают ему собственные выгоды.

Лев удалился и в полчаса поймал двух зайцев, составивших ему легкий завтрак. Потом он вернулся к сотоварищу, которого нашел на соседнем току, где он наполнял брюхо изрядным количеством кукурузы, по какой-то причине забытой и оставленной крестьянами. Они отдохнули немного, чтобы пища лучше переварилась, а потом поднялись и пошли спускаться в долину, на дне которой струилась речушка; видя, что с другой стороны поднимается холм, весьма миловидный и солнечный, они решили направиться туда. Когда, однако, спустились к воде, чтобы через нее перебраться, Бранкалеоне передумал и не захотел переходить, ибо ослам по природе ненавистно забираться в воду; выдумав причину, дабы скрыть этот изъян, он велел льву пойти посмотреть, нет ли там какого моста, чтобы с удобством перейти на другую сторону. Лев пошел и неподалеку обнаружил мост, сделанный из простой балочки, довольно узкой; он известил товарища, и тот, обрадованный, направился к мосту. А как в нем было немало злокозненности, он прибегнул к той пословице, что в дурном проходе уважь товарищей, то есть пропусти вперед, дабы, идя первыми, испытали, каков этот проход. Итак, он сказал льву, чтобы переходил первым, но тот, полагая, что это делается из учтивости, отказался; потом, однако, подчинился и перешел спокойно, хотя мост был узкий и скользкий, ибо запустил когти в дерево и держался прочно. Злокозненность Бранкалеоне на сей раз не простерлась так далеко, как следовало, ибо он не учел всех обстоятельств, именно в каком состоянии был мост, каковы были лапы льва и его ловкость, также и то, что у него самого ноги не таковы, да еще и подкованы, так что он не мог крепко ухватиться за скользкое дерево. Поэтому, посчитав, что, если лев перешел, удастся и ему, он пустился в путь и, дойдя до середины моста, поскользнулся и свалился. Но благосклонный случай распорядился так, что осел пришелся на мост брюхом, половиной тела по одну сторону, другой половиной — по другую, расположившись, будто весы.

Из сего явствует, как легко впадают в заблуждение невежды, которые, соблазняясь примером могущественного человека, пускаются в такие же предприятия, что и он, не принимая в рассуждение, равны ли доблести, силы, обстоятельства, а потому иной раз срываются туда, откуда не могут потом выбраться. Недостаточно думать и говорить: «Если такой-то сделал так-то, смогу и я». Необходимо принимать в соображение, таковы ли твои качества, как у этого такого-то, есть ли между вами различие или нет, а особенно по части обстоятельств.

Видя своего сотоварища в таком положении, лев тотчас подлетел и, ухватясь когтями за его седлецо, усильно потянул его на себя и избавил от таковой опасности. Когда осел оказался на твердой земле, он, хотя хорошо понимал свою ошибку, как и то, что лучше бы ему было замочить ноги на надежном пути, а вместе понимал и великое благодеяние, оказанное ему львом, был, однако, в величайшей тревоге из-за этой помощи, опасаясь потерять репутацию. Поэтому он решил объявить льву, что упал не по недостатку мужества или опытности, но оказался в таком положении по собственной воле, и молвил так:

— Любезный мой товарищ, взирая на твою добрую волю и стремление подать мне помощь, я должен благодарить тебя за все, тобою совершенное. Но, сказать тебе правду, ты не вполне понял происходящее, так как помешал мне в деянии, которое счастливый случай позволял совершить. Надлежит тебе знать, что государи утверждены в своем сане не ради собственного могущества или удобства, но для блага и пользы подданных, так что не должно им помышлять ни о чем, кроме умения править подобающим образом, вперяя взоры преимущественно в общее благо, которое блюдется с помощью справедливости и милосердия, или сострадания, совокупленных одно с другим; посему государь должен быть не только справедливым, но еще и сострадательным. Эти добродетели должны сочетаться так, чтобы одна не подрывала другой, так что государь должен быть справедлив и сострадателен в согласии с требованиями общего блага. И чтобы не склоняться больше на одну сторону, чем на другую, надобно часто сосредоточиваться в себе самом, взвешивая две сии добродетели на весах исследования своих деяний, дабы познать, как они в тебе живут. Это я и хотел исполнить теперь в себе самом. Поэтому я и расположился таким образом на мосту, для справедливого взвешивания передней части, где пребывает милосердие, и задней, где восседает справедливость, дабы узнать, равны ли они во мне, поставленном править такими звериными толпищами. Так как, однако, ты отнял у меня такой прекрасный случай, ничего уже не поделаешь…

Лев в пространных речах просил прощения, и больше о том не говорили, так что осел уберег приобретенную репутацию.

Так как у Бранкалеоне не было ни лап, ни ступней, чтобы взобраться на кручи, обнаружившиеся на той стороне реки, они свернули на ровную дорогу вдоль берега. А как близился час отобедать, а потом расположиться на отдых, Бранкалеоне поворотил к ближайшему лужку, дабы насытиться нежной травкой, которую там завидел. Лев же пустился по рощицам на ловитву, а как не хотел далеко отходить от товарища, то вернулся голодный, не нашед никакого пособия в своей нужде. Сотоварищ его, немало тому сострадая, молвил так:

— Вот до чего доводит жестокость вас, государей, алчущих крови ваших подданных: не привыкши к плодам земным, вы вынуждены оставаться с пустым желудком, когда под рукою у вас нет подданных. Ну, я промыслю тебе пособие; только останься на сем месте и спрячься в кустах, да не выходи, пока не увидишь добычу, которую я веду тебе живою.

Он услыхал неподалеку лай пса, шедшего по лесу, а потому отправился отыскать его и попасться ему на глаза. А как у псов в обычае, когда увидят таких зверей, гнаться за ними с лаем, то и этот, увидев Бранкалеоне, пустился в такую же забаву, а тот потихоньку увлек его за собою прямо к назначенному месту. Тут лев, выйдя из засады, не стал терять времени и случая и, прянув, ухватил несчастного, а как он был довольно толст, то составил льву неплохую трапезу; засим лев благодарил сотоварища, дивясь великой его власти, которой приписывал эту проделку, произведенную на деле хитростью. Думая, что все звери ему повинуются, лев зауважал его еще больше. Отобедав, они пошли вперед и наконец нашли пещеру, где укрылись для ночного отдыха, а лев поставлен был сторожить при входе.

Наутро они поднялись с ложа, когда им заблагорассудилось, принялись за упражнения, чтобы нагулять аппетит, и шли, пока не достигли приятной равнины, на которой увидели возделанные поля. Вдруг они натолкнулись на двух косуль, резвившихся вместе: одна сделалась добычею льва, второй посчастливилось ускользнуть. Несчастная, умирая, сетовала в таких словах:

— Итак, наш владыка, ты хочешь сожрать меня без всякой жалости и без оглядки на мою верность тебе?

— Вы, подданные, — отвечал лев, — обязаны поддерживать мою жизнь.

— Но вы ведь не должны, — возразила косуля, — отнимать у меня всю плоть и жизнь разом.

— Прости, — сказал лев, — на сей раз я тебя не слышу, затем что у моей глотки нет ушей[152]. — И вмиг ее пожрал.

Из сего видно, что пред прожорливостью алчных и жестоких государей не имеют цены ни доводы, ни мольбы, так как она не имеет ушей выслушивать оные.

Бранкалеоне принялся глодать ежевику, чтобы очистить желудок и мозг[153], а пока ощипывал ее, увидел ворона, пролетавшего над каштаном с куском хлеба в клюве (он, верно, украл его у какого-то крестьянина, отложившего эту краюху, чтобы ею пополдничать). Обратясь к сотоварищу, осел молвил:

— Я хочу, чтобы ты знал, что этот ворон, увидев меня в здешнем краю, принес мне нежной еды, но не дерзает приблизиться, ибо видит твою особу, ему неизвестную; спрячься и смотри, как он мне его отдаст: таким образом узнаешь, что я действительно властвую и над птицами.

С этими словами он направился к ворону и, ласково его приветствовав, принялся его хвалить, вознося превыше меры редкостные его качества. После этого блестящего энкомия он просил ворона, чтобы дал ему услышать сладостный его голос и удостовериться, что он совершенен во всем. Тот, слыша такие себе похвалы, счел себя первым из всех созданий; веря, что в нем есть все, упомянутое плутом, решил спеть в угоду ему и, разинув рот, выронил хлеб, который Бранкалеоне мигом подхватил и отошел, оставив ворону заметку на память: остерегаться того, кто хвалит без причины, ибо он стремится обмануть похваляемого.

Осел сказал ему:

— Теперь, когда хлеб у меня, я скажу, что мозга в тебе меньше, чем телесного безобразия. — И, вернувшись к товарищу, весьма изумленному, съел хлеб с большим удовольствием.

Затем они ушли в кусты, чтобы отдохнуть в безопасном укрытии, ибо замечали, что оказались в людном краю. Отдохнув немного за беседой о разных вещах, которые Бранкалеоне о себе выдумывал, чтобы сохранить репутацию, они направились к лесу, где лев рассчитывал промыслить себе пышный ужин; на пути они услышали голос петуха из соседней деревушки, отчего лев помертвел и двинулся вспять, готовясь к бегству. У льва от природы такой изъян, что петушиное кукареканье его ужасает[154], и, услышав его, он убегает со всех ног; так он и хотел поступить. Приметив это, спутник спросил о причине такого поведения, и лев поведал все без утайки, хотя не без стыдливого румянца.

— Как бы там ни было, — возразил Бранкалеоне, — а пока ты со мной, тебе нечего бояться: чтобы ты узнал, что я люблю тебя сердечно, я намерен принести тебе этого зверя убитым. Останься здесь и жди: я сей же час ворочусь к тебе с ним вместе.

Он направился к той деревушке, а как в этот час все заняты были сбором каштанов, его никто не увидел, так что он пошел и улегся на току, где бродили и клевали куры. А так как он уже переварил кукурузу, съеденную накануне, то опорожнился, и осталось много целых зерен, вмешанных в навоз, часть которого на выходе застыла между срамной дырой и корнем хвоста. Осел протянулся по земле, притворяясь мертвым, так что петух и одна курица, особая его любимица, приблизились к нему без всякого опасения. Видя кукурузные зерна, они намерились их склевать; но когда тюкнули, Бранкалеоне тюкнул и того лучше, ибо, подтянув хвост к его корню, поймал их, словно в петлю, и придушил. Потом, поднявшись на ноги, прикончил их и, прихватив зубами, отнес льву со словами:

— Вот тебе мертвым твой враг, от которого тебе было столько страху; я убил не только петуха, но и его жену, чтоб не рождаться больше твоим врагам. Теперь съешь их: будет тебе добрый ужин, а я между тем подкреплюсь немного травой, а потом пойдем отыщем себе приют.

Лев не только достиг высшей степени удивления, но и был так признателен и предан Бранкалеоне, что поклялся жизнь свою положить за него, когда понадобится, и не оставлять его, куда бы он ни пошел.

Они удалились от этой равнины, полной людьми, свернув к местам более диким, и расположились, как обычно, в найденной ими пещере, а наутро пустились в дорогу; пройдя изрядно, они подошли к болоту, населенному несметным множеством лягушек. В ту пору те провожали невесту к жениху, чего ради устроили величайший праздник, с пеньем, плясками и всем прочим, подняв много шуму.

Бранкалеоне и его спутник были в сомнениях, не разумея, отчего этот гам, и лев настаивал на отступлении; но Бранкалеоне, весьма дорожившему своей репутацией, это казалось неподобающим, а потому он двинулся вперед, но потихоньку, чтобы никто его не услышал. Вскоре увидел он лягушку, стоявшую на страже, и из этого понял, что тут вся их ватага, а потому, припустив во весь опор, произвел такой треск своими гремушками, что эти зверьки, перепугавшись, в поисках спасения забились на дно болота. Лев, следовавший за ним в большом страхе, был весьма изумлен, а Бранкалеоне по небрежности проскакал так далеко вперед, что угодил в болото и почти уже утонул. Увидев это, его спутник немедля прыгнул туда и выволок его; а как он был зверь, то не умел ухватить его так бережно, чтобы не поранить кое-где длинными и острыми зубами. С одной стороны, Бранкалеоне был весьма доволен, видя, что избавлен от опасности; с другой стороны, был весьма раздражен, как оттого, что эти раны причиняли ему немалую боль, так и подозрения, что он потерял репутацию. Поэтому, оказавшись в безопасности, он молвил так:

— Если ты, мой сотоварищ, чего доброго, думаешь, что я едва не утонул, то сильно заблуждаешься. Я хотел опуститься на дно болота, чтобы сыскать этих наглецов и наказать их, затем что они оказали мне так мало уважения; но ты мне помешал, так что они должны быть тебе признательны. Опасаюсь, что ты с ними стакнулся, ибо не только помешал, но и поранил меня своими когтями, как бы вымещая негодование, так что я намерен наказанием объяснить тебе твою ошибку. — И, молвив это, выпустил пердень с великим треском.

Лев, слыша это и опасаясь за свою жизнь, упал на колени и принялся просить прощения за все, им совершенное, заверяя, что у него не было ни мысли, ни сговора, коих тот опасался; лев думал, что таким образом умиротворил его. Бранкалеоне же удалился на возвышенное место и вышел на солнце, чтобы высушить промокшую сбрую; а когда он улегся, мигом слетелись ему на спину тучи тех мух, что называются слепнями, ища напиться крови, вытекавшей из ран, и много ему досаждали. Лев, видя это, стал их бранить и отгонять хвостом, отчего одна из них, заносчивей прочих, сказала ему:

— Ты кем себя считаешь и как ценишь нас? Знай, хоть ты большой и дебелый, а я такая маленькая, однако же не уступлю тебе ни в чем — более того, я покажу, что доблестней, и научу тебя уважению, несмысленный зверь[155].

Слыша, что поносит его с таким нахальством ничтожнейшая муха, лев так разъярился, что готов был на всякое злодейство. Бранкалеоне, наслаждаясь всем этим, сказал спутнику, что он обязан пройти испытание, сойдясь с мухой в поединке; это показалось льву неприличным и неподобающим его могуществу, но он не умел возразить.

Разделили поле, осел проревел своей хриплой трубой[156], подавая знак к сражению, и лев тотчас двинулся, чтобы наброситься на муху. Но та, подлетев кверху, накинулась на его нос и так его кусала и жалила, что он почуял нестерпимую боль. Разъярившись еще более, он тщился убить ее когтями, но в том не успел, только исцарапал себе всю морду, потерпев больше обиды от себя самого, и пришел в такое неистовство, что готов был умереть. Видя его в столь отчаянном положении, Бранкалеоне решил ему помочь, но хотел также выместить на нем негодование из-за полученных ран. Поэтому, поднявшись на ноги, он приказал мухе отстать и тотчас хлыснул хвостом, не только убив ее разом, но и щелкнув по носу своему сотоварищу, ощутившему немалую боль. Избавившись от такой тяготы, он благодарил Бранкалеоне, который отвечал ему так:

— Ты был не прав, когда отгонял этих насекомых, явившихся вычистить мои раны, сося выступившую кровь, дабы потом их залечить. Знай, брат мой, что, хотя ты зверь великий и доблестный, ты не должен никого обижать, напротив, должен был оказывать уважение всякому зверю, каким бы ничтожным он ни был, ибо всякий, как бы мал ни был, имеет способы обороняться, и много раз, где, казалось бы, недостает силы, там обнаруживаются вещи невероятные, затем что остроумие превосходит телесные силы. Ты думал, эта муха не может тебе противиться, и вот она так круто с тобой обошлась, что, не приди я тебе на помощь, ты бы не только был побежден, но и вовсе бы пропал.

Лев был в большом смущении и не знал, как ответить; повесив голову от стыда, он пустился вслед за Бранкалеоне, который ушел оттуда, идя, куда поведет случай. По дороге он принялся рассуждать сам с собою о дружестве и общении с этим страшным зверем и пришел к выводу, что тот слишком опасен, ибо несравненно сильней его, и если какая причуда начнет зудеть у него в мозгу, тогда он, Бранкалеоне, рискует проститься с жизнью. Поэтому он решил искусно с ним расстаться. И покамест он обдумывал способ, послышался ему собачий лай, из чего он понял, что невдалеке деревушка, а идя далее вперед, увидел на лужке играющих мальчиков. Тут пришло ему на ум уговорить льва, чтобы убил одного из них и съел, вследствие чего сбегутся тамошние крестьяне и убьют его в отместку.

Так часто случается, что один подобьет другого на какую-то затею, кажущуюся почетной и выгодной, не потому, что желает, чтобы тот стяжал пользу и почесть, но потому именно, что предвидит, что затея кончится крахом, который-то ему и желанен: потому не все советы и наущения хороши, как не все люди — искренние друзья и наперсники. Составив этот замысел, Бранкалеоне оборотился к спутнику и сказал так:

— Видишь вон там мальчишек? Это сыновья людей, наших смертельных врагов. Теперь самое время для нашей мести, а потому ты хорошо сделаешь, если не упустишь случая: ступай и убей их, и знай, что, если их съешь, отведаешь лучшей снеди в мире.

Не требовалось долгих речей, чтобы подтолкнуть льва к человекоубийству, затем что его уже нудила природная ненависть к людям, а с нею и величайший голод, сильно его мучивший. Того ради он накинулся на них с тыла с великой яростью и растерзал одного, остальные же побежали в дом, подняв крик до небес; выскочили крестьяне и, видя, что один из их детей сделался пищею льва, схватились за пищали и самострелы, украдкой двинулись к зверю, выстрелили в него и убили.

Осел, укрывавшийся в кустах, видя, что спутник его убит, безмерно обрадовался тому, что сбылся его замысел. Полный ликования, он пошевелился и был замечен крестьянами, которые, думая, что прячется там сотоварищ убитого льва, выстрелили в ту сторону из пищалей и самострелов и умертвили его самым жалким образом, так что он попался в те силки, которые расставил верному своему товарищу.

Таков был конец Бранкалеоне, который с помощью великой злокозненности в короткое время взошел к такому могуществу, что подчинился ему царь зверей. Из сего случая можно вывести, сколь справедливо суждение, что все, производимое насилием, недолговечно[157].