Наши дни

Слышу шаги над головой. От одного этого звука в груди у меня колотится, коленки трясутся, а в горле стучит сердце.

Это шаги тетеньки. Я догадалась, потому что она всегда ходит босиком, а дяденька — в обуви. Тетенька шагает легче, не топает так сильно, а у дяденьки шаги громкие и глухие, прямо как гром по ночам.

Дяденька сейчас тоже наверху, потому что слышно, как они разговаривают. Своим противным злым голосом тетенька говорит, что нам пора дать поесть. Она будто бы за что-то на нас сердится, хотя мы, по-моему, ничего такого не сделали.

Наверху щелкает замок. Дверь резко открывается и впускает полоску света, который режет мне глаза. Щурясь, я вижу тетеньку: в уродливом халате и уродливых тапочках, ноги тощие, с острыми коленками, в синяках, а волосы лохматые. Она хмурится, потому что ей надо кормить нас с Гусом.

Тетенька наклоняется и со звоном бросает что-то на пол. Если она видит, как я тут прячусь в темноте, то, значит, нарочно не глядит в мою сторону.

Место, где нас держат, похоже на коробку. Четыре стены да лестница вверх. Я это знаю, потому что голыми руками ощупала каждый дюйм[1] этих шершавых стен в поисках выхода, посчитала, сколько шагов от одного угла до другого. Примерно пятнадцать, смотря какая длина шагов и размер ноги, а он у меня точно стал больше — ведь ботинки, в которых я сюда попала, на меня больше не налезают. Они перестали налезать давным-давно, сейчас в них едва всовывается большой палец. Поэтому я хожу босиком. Одежда только та, что на мне; не знаю, откуда она, но попала я сюда в другой. Старая одежда стала мала, и тетенька где-то достала новую. Она тогда из-за этого сильно злилась, как сейчас злится, что нас с Гусом кормить надо.

Каждый день эту самую одежду я и ношу. Не знаю, какая она из себя, ведь тут темно; знаю, что это широкие штаны и футболка с короткими рукавами, потому что я постоянно тяну их вниз, когда делается холодно. Иногда тетенька унюхивает, что от меня очень уж сильно воняет, и заставляет меня голышом стоять на холоде прямо перед Гусом и ждать, пока она вымоет мои штаны с футболкой. Она тогда меня всяко обзывает, например «неблагодарная дрянь», ведь ей неприятно отмывать мою одежду.

Темнота тут кромешная. Такая, к какой даже глаза привыкнуть не могут. Я, бывает, нет-нет да и повожу рукой перед глазами — думаю, может, чего увижу… Однако никак. Можно было бы подумать, что у меня пропала рука — взяла вдруг да оторвалась от тела, — но тогда было бы больно и текла кровь. Я, конечно, саму кровь в темноте не увидала бы, зато почувствовала бы мокроту и боль, когда рука отрывалась.

Иногда мы с Гусом играем в «Кто первый забоится». Это игра, когда надо ходить от стены к стене, пока кто-то не струсит стукнуться лицом о стенку. Главное правило — руки надо держать по швам, а если ощупываешь ими, то это жульничество.

Сверху лестницы зовет тетенька, колючим таким, будто шипы на кустах с розами, голосом:

— Я тебе тут чего, официантка, что ль? Коли жрать хочешь, так поди сюда да возьми. — И захлопывает дверь. Замок щелкает, и шаги удаляются.

Тетенька нас и не кормила бы совсем, если б дяденька не заставлял, потому что ему, как он однажды сказал, «крови на руках не надо». Я долго пыталась не есть, но потом от голода голова кружилась и я была совсем слабая, да и живот так сильно разболелся, что поесть все-таки пришлось. Тогда я решила, что лучше уж как-то по-другому умереть, чем от голода, а то так слишком уж больно.

Но все это было еще до Гуса, потому что он как сюда попал, умирать мне перехотелось, ведь тогда он остался бы тут один. А мне не хотелось, чтобы Гус тут был совсем один-одинешенек.

Пол здесь жутко твердый и холодный, настолько твердый, что если долго сидеть на одном месте, зад сначала весь немеет, а потом его покалывает. Ноги у меня страшно устали, хотя такого и быть-то не должно, я ведь только и делаю, что сижу. Им не от чего устать, хотя, наверное, поэтому они и устали. Забыли совсем, как ходить да бегать.

Ступенька за ступенькой, я с трудом поднимаюсь наверх. Свет сюда никакой не попадает, ведь мы под землей. Нет ни окон, ни щелки между дверью и полом. Дяденька с тетенькой, которые живут наверху, светом со мной и Гусом не делятся.

Я столько раз поднималась по этой лестнице, что видеть ее мне и не надо. Просто иду и считаю ступеньки — их двенадцать. Они сделаны из грубого дерева, от которого в ногах иногда остаются занозы. Я их не вижу, просто чувствую, как они колются. Мама мне всегда вытаскивала занозы пинцетом. Сейчас их никто не достает, и я вот думаю — когда-нибудь они сами выпадут или останутся навсегда и сделают из меня маленького дикобраза?

Наверху лестницы нас с Гусом ждет собачья миска. Ее я тоже не вижу, но чувствую гладкие краешки. Когда-то в этом доме жил пес. Теперь его нет. Помню, лаял и цокал когтями по полу, и мне казалось, что однажды он придет да выпустит меня. Либо выпустит, либо сожрет живьем, потому что пес был огромный и злой, судя по лаю.

Тетеньке не нравилось, когда пес лаял. Она постоянно просила дяденьку его заткнуть — «или ты его заткнешь, или это сделаю я!», — и однажды лай с цоканьем прекратились, а пес исчез. Пса этого я ни разу не видела; наверное, выглядел он как тот пес Клиффорд из детских книжек — такой же большой и красный.

…В миске какая-то жижа навроде овсянки. Я беру миску вниз и сажусь на твердый холодный пол, спиной к бетонной стене. Предлагаю жижу Гусу; он отказывается, говорит, не голодный. Я стараюсь есть, но на вкус слишком уж гадко. Боюсь, что меня вот-вот вырвет, однако все равно ем, хотя глотать все труднее и труднее — приходится впихивать. Делаю я это, чтобы потом не болел живот, а то кто знает, когда теперь тетенька нас покормит. Во рту у меня много слюны, и это нехорошо — так делается прямо перед тем, как вырвет. Жижа срыгивается, и я ее снова глотаю. Уговариваю Гуса тоже хоть немного поесть, он ни в какую. Его можно понять. Порой лучше голодать, чем есть то, что готовит тетенька.

У нас с Гусом есть небольшой унитаз. Прямо тут, в темноте, мы делаем свои дела и молимся, чтобы дяденька или тетенька не зашли. Мы с Гусом договорились: когда надо в туалет ему, я ухожу в другой угол и мычу, чтобы ничего не слыхать, а когда надо мне — так делает он. Туалетной бумаги у нас нет, руки, как и остальное, помыть тоже негде. Мы ужас какие грязные — правда, это не важно, только если наш запах не выводит тетеньку из себя.

Ванну мы тоже не принимаем. Порой нам приносят ведро холодной мыльной воды, и тогда мы, раздевшись догола, моемся руками, а потом стоим и, замерзая, сохнем.

Тут очень сыро — холодная липкая влажность, будто пот, который никогда не пропадает. Когда на улице дождь, по стенам бегут струйки воды, возле меня на полу собираются лужицы, и я шлепаю по ним босиком.

Иногда я слышу, как в лужах кто-то барахтается. Слышу, как оно когтями скребет по полу и стенам. Хоть я ничего не вижу, у меня есть мысли, кто бы это мог быть, только до конца я не уверена.

Вот что я точно знаю: тут есть пауки и чешуйницы. Их я тоже не вижу, но иногда, когда получается уснуть, чувствую, как они по мне ходят. Я бы закричала, но что толку-то? Так и ползают. Им, поди, как и мне, не очень-то тут нравится.

После того как ко мне посадили Гуса, я хотя бы не одна. Все же легче, когда кто-то есть рядом и знает, что со мной творит тетенька. Обижает меня чаще именно она, потому что в ней нету ни капельки хорошего. Вот в дяденьке капелька, похоже, есть, потому что иногда, когда тетенька не дома, он приносит чего-нибудь вкусненького, например карамельку. Мы с Гусом всегда этому радуемся, однако внутри я удивляюсь и не понимаю, с чего бы ему вдруг быть таким добреньким.

Я не знаю, сколько мне лет. Не знаю, сколько уже меня тут держат.

Мне постоянно холодно. Тетеньке на это плевать. Я ей как-то сказала, что мне холодно, а она вдруг разозлилась и давай обзываться какими-то непонятными словами — «посредственная», «непризнательная»… Как только тетенька меня не обзывает! Можно подумать, что имя у меня не Дилайла, а Тупица или Идиотка.

«Вот тебе твой ужин, Идиотка».

«Кончай ныть, Тупица мелкая».

Дяденька тогда дал мне на ночь покрывало, а потом забрал, чтобы тетенька не узнала.

Я больше уж не понимаю, когда день, а когда ночь. Раньше было как: днем светло, ночью темно. Сейчас просто всегда темно. Я стараюсь больше спать, а то чем еще тут заниматься, кроме как с Гусом говорить да играть в «Кто первый забоится». А иногда даже и поговорить не получается, потому что тетенька злится, кричит на меня сверху, чтобы я кончала трындеть, а не то она меня заткнет с концами. Гус вообще всегда шепчет, потому что боится неприятностей. Такой трусишка!.. Я его понимаю. Гус — послушный. Это я плохая, это я всегда напрашиваюсь.

Я пробовала считать, сколько тут сижу, но не поймешь, день сейчас или ночь. Потому и бросила. Уже давно.

Лучше всего про время я понимаю по звукам сверху. Сейчас дяденька с тетенькой громко грызутся — по-доброму они друг с другом вообще не говорят. Мне больше нравится, когда они вот так шумят, потому что во время ссор забывают про нас с Гусом, а когда молчат, становится страшнее.

Я отставляю собачью миску. Больше не могу. Еще чуть-чуть, и меня вырвет. Я опять предлагаю Гусу поесть; он никак не хочет. Не знаю, как он так долго продержался, ведь не ест почти ничего. Из-за темноты у меня ни разу не получилось хорошенько разглядеть Гуса, но мне кажется, он одна кожа да кости. Когда дверь наверху открывалась и сюда на секундочку попадало чуток света, я мельком увидала Гуса. У него темные волосы, и он выше меня. Улыбка у него, наверное, милая; трудно сказать, потому что тут он, скорее всего, вообще не улыбается. Как и я.

Когда я отодвигаю миску, звякает ложка. Я беру ее. Почему-то вдруг вспоминаю, как тетенька иногда спускается сюда в самый низ, причем приходит она всегда страшно злая, только чтобы вылить на кого-нибудь свою злость.

Гус, видимо, услыхал, как ложка звякает, и спрашивает, зачем она мне. Я иногда думаю, он будто мысли мои читать умеет.

— Хочу себе оставить, — отвечаю я.

Тогда Гус говорит, что если я кого покалечить задумала — а как раз это-то я и задумала, — то круглой ложкой не выйдет.

— Тебе только лишний раз попадет, что ложку тетенькину припрятала.

Хоть лица Гуса и не видать, я догадываюсь, что он волнуется — чего это я там собралась делать. Гус вечно за все волнуется.

— Если я ложку эту как-нибудь сделаю острой, то можно будет и покалечить, — говорю я ему.

Надеюсь, тетенька настолько безмозглая, что совсем позабудет про ложку, когда за миской придет. Я выливаю остатки жижи в унитаз, чтобы тетенька не ругалась на нас, что не доедаем ее еду, и ставлю пустую миску на верхнюю ступеньку. Как бы мне сделать ложку острой, как копье?

Для плана моего тут ничего нет. Дяденька с тетенькой вещей нам никаких не дают. Одежды другой у нас нету, одеял и подушек тоже. Только стены с полом, мы сами да грязный унитаз в углу темной комнаты.

Сперва я пробую заточить ложку о стены и пол, а уж когда не выходит, перехожу к унитазу.

Об унитазах я знаю только, что на них делают свои дела, и то, что наш ни разу не чистили. Для унитаза темнота даже к лучшему, потому что я не хочу видеть, что там внутри, ведь мы столько времени уже в него ходим, и никто его не чистит. От одной только вони уже тошнит.

— Ты чего это делаешь? — спрашивает шепотом Гус, когда я с ложкой иду к унитазу.

Мы с Гусом так долго тут живем, что успели изучить друг друга и научились даже без света понимать, что сейчас делает другой.

— Потом узнаешь, — отвечаю я тоже шепотом.

Я почти уверена, что дяденьки с тетенькой сейчас нет дома, потому что недавно слыхала, как открываются и закрываются двери, как громко топают, а потом вдруг сделалось тихо. Наверху сейчас никто не говорит, не кричит, не смотрит телевизор.

Хотя точно не знаю. Если они все-таки дома, то я не хочу, чтобы они услыхали наш разговор и выяснили, что я тут делаю со стыренной ложкой. Меня тогда выпорют, а может, и чего похуже. Прежде я ни разу не пыталась сбежать или сделать оружие; наверняка наказание за такое уж точно пострашнее, чем за недоеденный ужин или за то, что жалуюсь на холод.

Сперва я щупаю унитаз сверху в поисках острого места, но там все гладко, как попка младенца. Нет на унитазе ничего, обо что можно было бы ложку заточить. Он весь единый, кроме крышки наверху, которую, оказывается, можно снять. Я ее поднимаю и почти роняю — не думала, что она такая тяжеленная.

— Что там случилось? — пугается Гус.

По-моему, Гус младше меня, ведь он такой трусишка, хоть и высокий. Правда, трусишкой можно быть в любом возрасте и с любым ростом.

— Ничего не случилось.

Не хочу и думать, что было бы, если б я все-таки уронила крышку. Я аккуратно кладу ее на пол вверх дном и говорю Гусу:

— Совсем ничегошеньки не случилось, не волнуйся. Хорошо все.

Гус настоящий паникер. Интересно, он всегда таким был или это дяденька с тетенькой виноваты? Каким он был до того, как попал сюда? Мальчишкой, который лазает по деревьям, ловит лягушек и играет в страшные игры — или который читает книжки и боится темноты? Мы об этом как-то раз заговорили, но мне стало грустно, и я сказала, что не хочу больше. Просто в моих-то самых ранних воспоминаниях, почти во всех, уже есть дяденька с тетенькой и те плохие вещи, которые они со мной творят.

Они сохранили газету с того времени, как я пропала. Тетенька мне читала оттуда вслух, рассказывала, что случилось с мамой, показывала фотографии плачущего папы возле нашего большого голубого дома. Рассказала, как меня искала полиция, а потом быстренько злорадно добавила, что больше меня не ищут, мол, я уже никому не интересна, и похищение чужого ребенка сошло им с рук.

— Красть детей, — сказала тетенька, — настоящая легкотня.

Я продолжаю изучать унитаз. В бачке полно мерзкой грязной воды, а я туда случайно руку засунула по самый локоть. Я морщусь, трясу рукой — не знаю, что там, моча или нет, — потом опускаюсь на пол и шарю по изнанке крышки.

Изнанка у нее совсем другая, не такая гладкая, как весь унитаз, — шершавая, грубая. Я провожу пальцем по неровному краешку — то, что надо.

Гус страшно переживает, что задумка моя добром не кончится. Я ему столько раз пыталась втолковать — если мы хотим отсюда выбраться, нам ничего другого не остается. Беда в том, что Гус скорее тут останется, чем рискнет попасться.

Я вожу ложкой туда-сюда по шершавому краю. То и дело задеваю его костяшками, обдираю их — жжет страшно. Ложка потихоньку стачивается. Пока она еще не острая, но если подольше посидеть — станет.

— Лучше не надо, — говорит Гус.

— Почему это? — спрашиваю я.

— Они тебя убьют.

Я провожу пальцем по слегка сточенному краю ложки, впервые за долгое время чувствуя внутри надежду, и отвечаю:

— Если я не убью их первая.

Я никогда и не думала никого обижать, а тем более убивать. Не по мне это. Внутри у меня нет жестокости… ну, или не было. Но когда человек сидит запертый в темноте, мысли у него портятся. Человек меняется, становится другим. Вот и я уже совсем не та девочка, которую дяденька с тетенькой когда-то украли.

Если б не Гус, я бы тут так долго не продержалась. Гус — самое лучшее, что со мной было.

Не знаю точно, когда он появился. Однажды я очень крепко заснула, а когда проснулась — из ниоткуда взялся Гус. Он сидел в углу и рыдал, еще больше несчастный, чем я.

Дяденька с тетенькой, говорил он, открыли дверь в подвал, впихнули его на лестницу и заперли. Гусу тогда было двенадцать. Кто знает, двенадцать ему до сих пор или нет…

Потом, когда Гус успокоился, он рассказал, что его заманили тем большим красным Клиффордом, будто рыбку на крючок поймали. А собак-то бедняжка Гус любит. Вот и не устоял, когда тетенька ласково ему улыбнулась и спросила, не хочет ли он погладить ее собаку, которая как раз сидела в машине, высунув из окна свою большую морду.

Гус в тот день играл в мяч на площадке. Никто не видел, что его увели. Мяч так и остался на площадке. Интересно, почему Гус играл один? У него что, совсем не было друзей? Я его никогда не спрашивала. Да и не важно это, ведь теперь у него есть я.

И днем и ночью я работаю над ложкой. Не знаю, сколько уже с ней вожусь, но сточить более-менее получилось. Пока еще не идеально, конечно, неровно, однако кончик ничего такой, острый. Когда тыкаю им в палец, делается больно. Я трушу ткнуть сильнее, чтобы до крови, но потом-то все равно придется. Надо будет проверить, работает ли мое оружие.

Сколько же я точу эту штуковину? Явно долго, рука устала страшно. Гус предложил помочь, но я не дала, потому что не хочу, чтобы ему влетело. На самом деле помогать ему не хочется, я точно знаю, он ведь до полусмерти боится моего плана и предложил просто из вежливости. Если кому и отвечать, так это мне.

Когда я ложку не точу, прячу ее в бачок унитаза и накрываю крышкой.

Сейчас я тружусь, хотя дяденька с тетенькой дома. Другого выхода нет, если мы собираемся отсюда выбраться. Тут я слышу, как тетенька говорит, что пошла нас кормить, и со всех ног бросаюсь с ложкой к унитазу. Дверь вдруг распахивается, и меня вновь ослепляет. На лестнице появляется тетенька.

— Забирай свой ужин! — говорит она, но я не иду, потому что обычно после этих слов она ставит миску на верхнюю ступеньку и уходит, а сегодня — нет. — Сколько раз повторять? Я тут не официантка в ресторане! Так что подымай зад, и чтоб через пять секунд миски тут не было, а не то пеняй на себя! Пять! — рявкает тетенька, начиная отсчет.

Я гляжу на Гуса — он со страху окаменел. Придется забирать мне, потому что Гус даже не шевелится.

— Четыре! — продолжает считать тетенька.

Не успеваю я опомниться, как она почти досчитывает до конца, а мне еще нужно спрятать ложку в унитаз, накрыть бачок крышкой и уставшими ногами забежать по лестнице.

Я не дурочка: что такое пять секунд, понимаю, и это не очень-то много. Я помню, как считать, и, когда до смерти скучно, решаю в уме примеры. Поэтому знаю, что до одного тетенька дойдет мигом.

— Три! — говорит она.

Мне точно не успеть. Руки и ноги дрожат, сердце громко колотится. Я бегу и успеваю глянуть боковым взглядом на Гуса. Он сидит на полу, ноги поджал к себе, весь перепуганный, вот-вот заплачет.

Как раз когда тетенька произносит «один!», я добегаю до нижней ступеньки. Тетенька сверху глядит на меня, а мне, чтобы тоже ее увидать, надо щуриться, потому что к свету глаза не привыкли. В руках у нее собачья миска с ужасной едой.

Тетенька заливается мерзким смехом — она рада, что перепугала меня.

— Не хочешь, значит, есть? — спрашивает она довольно, стоя наверху, будто самая умная. Ответа моего тетенька не ждет и сразу продолжает: — Думаешь, у меня уйма времени, чтобы сидеть весь день и ждать, пока ты заберешь еду?

— Нет, мэм, — говорю я, а губы у меня дрожат.

— Что «нет, мэм»? — сурово переспрашивает она.

— Нет, мэм, я не думаю, что у вас уйма времени, чтобы сидеть весь день и ждать, пока я заберу еду, — повторяю я.

— Так не хочешь есть-то? — спрашивает тетенька.

Я думаю, как правильно ответить. Есть я хочу. Просто не хочу еду, которую она готовит. Но если так прямо и сказать, тетенька рассердится, потому что она приложила усилия и сготовила для меня.

— Хочу, мэм.

Тогда тетенька говорит:

— Не помешало бы тебе хоть иногда выражать благодарность. Я ведь не обязана тебя кормить, верно? Могла бы просто бросить тут помирать с голоду.

— Простите, мэм… — говорю я, уставившись в пол, чтобы не видеть ее мерзкого лица.

— Ты чего это там делала, что так долго шла сюда? — спрашивает тетенька.

Мне не нравится, как она на меня глядит. В животе у меня нехорошо от мысли, что она знает про мои планы. Все тело напрягается. Но ложка спрятана в унитаз так, что ее никогда не найти. А пока ложка в безопасности, я тоже в безопасности.

— Я спала, — вру я.

— Чего-чего?! — внезапно рявкает тетенька, становясь еще злее, чем раньше. Лицо у нее делается краснющим.

Свою ошибку я понимаю слишком поздно.

— Я спала, мэм, — исправляюсь я.

В конце предложения мне всегда надо говорить «мэм» — из уважения и благодарности за все, что тетенька для меня делает, а не то накажут.

Какое-то время тетенька молча на меня глазеет. Мне не нравится молчание, потому что тогда я ее боюсь больше всего.

— Похоже, кое-кто сегодня все-таки останется без ужина, — говорит она, а потом бормочет себе под нос: — Неблагодарная дрянь…

Тетенька уходит, унося жижу с собой. Она хлопает дверью и запирает ее, а я с деревянной ступеньки тут же опускаюсь на бетонный пол. Если отобрать у нас с Гусом ужин — это и есть наказание, и сейчас я еще легко отделалась.

Но я не глупая — знаю, что все так хорошо быть не может.

Тетенька не кормит нас с того дня, как я забыла сказать «мэм», хотя не очень-то и хочется есть ее гадкую еду. Хотя в принципе я есть хочу и мне нужно есть. Не знаю, сколько уже прошло. Поди, несколько недель.

Сперва голодно было по-страшному, но потом голод куда-то ушел и пришло какое-то другое чувство, еще хуже. Первые дни я до того думала о еде, что мне стали мерещиться запахи и вкусы. Теперь я о ней думаю мало. Больше думаю о том, каково это будет — помереть с голоду. Просто умру во сне? Или у меня остановится дыхание, перестанет биться сердце и я буду хватать ртом воздух?

Попить нам тетенька тоже не дает, а хочется страшно. Мы с Гусом просидели без ничего так долго, что пришлось пить противную воду из бачка унитаза, потому что другой у нас нету. Пьем мы малюсенькими глоточками, а то неизвестно, когда она может кончиться, поэтому наши страдания никуда не уходят и пить хочется все так же сильно.

Гус тоже голодный. У него в животе урчит, но сам он не говорит вслух, что есть охота, хотя мы оба знаем, что это я во всем виновата.

Сейчас Гус спит. Я тоже хочу заснуть, но в голове у меня слишком много всего. Раз тетенька решила морить нас голодом, надо делать отсюда ноги, если не хотим помереть. Нужно использовать следующую же возможность, если она вообще будет. Я стала делать гимнастику, а когда не ешь, это очень сложно, ведь я слабая. Ноги у меня совсем никудышные, и если я хочу сбежать, надо их хорошенько подготовить. Я бегаю по комнате, делаю наклоны к полу, марширую по нашему подземелью вокруг Гуса, а он спрашивает, чего это я делаю, и умоляет прекратить. Гусу не нравится идея драпать, он до ужаса боится, что нас поймают.

Когда он такое сказал, я пожала плечами:

— Может, поймают, может, нет… Откуда знать, если не попробуем?

Еще говорила, чтобы, когда побежим, не волочил ноги и не отставал, а то лучше уж умереть, чем если нас поймают.

Теперь я сижу с ложкой на коленях. Как копье она не стала, да и не станет, поди, и все же кончик достаточно заострился, чтобы можно было им проткнуть, если не убить. Больше, чем проткнуть, вряд ли выйдет, но это лучше, чем ничего.

Вдруг раздается скрип двери. Я замираю. Пришла не тетенька, а дяденька — я по звуку шагов догадалась, хоть он и старается шагать тихо. Видать, тетенька тоже где-то там недалеко, но не знает, что он спустился к нам с Гусом.

Я крепко сжимаю ложку. Не хочется, конечно, поранить того, кто был ко мне добрым. Ну, или просто чуть добрее, потому что держать детей в подвале в общем-то не слишком доброе дело, даже если бьешь их не ты. Я готова, насколько это возможно. Уже миллион раз все прокрутила в голове. В мыслях я знаю, что делать, а сердце все равно колотится как бешеное. Руки-ноги трясутся, и надо как-то их успокоить, чтобы все прошло, как задумано. Глубоко вдыхаю, считаю до десяти и выдыхаю.

— Ты где? — шепчет дяденька в темноту.

Гус молчит.

— Тут, — говорю я, так крепко сжимая ложку, что даже больно.

Дяденька подходит, говорит, что принес мне батончик, и шуршит оберткой.

— Этой-то что — она и голодом тебя уморить готова. Ты не боись, уж я-то не позволю, чтобы с тобой чего плохое стряслось…

Он подлизывается, хочет загладить вину за то, что тетенька нас уже столько не кормит. Затем вкладывает мне батончик в руку и говорит:

— На вот. Ешь.

Дяденька не первый раз мне шоколадки приносит. Как-то даже принес кексик, потому что, как он сказал, у меня день рождения.

Я подношу батончик к губам. Шоколад очень вкусный, никогда такой не пробовала. Медленно откусываю. Тут есть орешки, а еще что-то тягучее, оно вытекает, перемазывает мне подбородок — так сладко и вкусно, что хоть плачь. В жизни не помню, чтобы ела что-то такое сладкое. Я растягиваю этот батончик, кусаю по чуть-чуть — не хочу, чтобы он кончался. Надо бы оставить немножко и Гусу, ему очень понравится. Да и ему нужнее, чем мне, он ведь совсем отощал. Правда, не хочется, чтобы дяденька подумал, будто я неблагодарная. У него все равно и для Гуса, наверное, батончик есть…

Я откусываю еще кусочек. Сахар расходится у меня по крови, и я даже издаю звук от удовольствия.

— Нравится? — спрашивает дяденька, стоя так близко, что до меня доносится его вонючее дыхание.

— Вкусно, — отвечаю я с куском батончика во рту. То самое тягучее липнет к зубам, будто клей.

Дяденька говорит мне всякие ласковые слова, подмазывается, и я не знаю, потому ли, что тетенька морит меня голодом и ему меня жалко, или потому, что он чего-то задумал.

— У меня таких еще много. Как захочешь, сразу дам — только попроси.

Дяденька стоит очень-очень близко. Где бы там сейчас ни была тетенька, она точно не знает, что он тут.

Другого такого шанса, наверное, не будет.

Я волнуюсь, потому что думаю обо всем, что может пойти не так, когда я попробую уколоть его ложкой. Страх почти побеждает, я почти передумываю.

А потом представляю, что Гусу придется всю жизнь просидеть в этом подвале, и понимаю, что должна это сделать ради него. Я должна вызволить Гуса, даже если для меня все кончится плохо.

Крепко обхватываю ложку пальцами. Есть только один шанс сделать все правильно. Целиться куда-то конкретно я не планирую, да и все равно темно слишком — куда попаду, туда попаду.

Как раз когда дяденька говорит, какая я красивая девочка, я глубоко вдыхаю и со всей дури вонзаю в него ложку. Судя по тому, где дяденька стоит, я, видимо, попадаю ему куда-то в шею. От моего удара заточенный кончик явно протыкает кожу, потому что нет сопротивления — получается не очень глубоко, и все-таки не просто царапина. Дяденька вскрикивает.

С ножом моя ложка, конечно, не сравнится — один прокол ничего не даст, поэтому я еще и еще раз тыкаю дяденьку. Не знаю, сильно ли я прокалываю; судя по крикам, дяденьке больно.

Он падает на землю, тянет за собой меня; мычит, зажимает раны, ругается. Я хочу встать, но дяденька хватает меня потными руками за волосы. Тогда я вырываюсь и, вскрикнув от того, что пучок волос остается у дяденьки в руке, продолжаю вставать.

Он дергает меня за ногу, чтобы не дать уйти, и в ответ я его пинаю. Обуви на мне нет, а голой ногой совсем не больно, и все-таки пинка моего хватает, чтобы сбросить руки дяденьки. Он все еще лежит на полу и издает такие звуки, что вряд ли успеет подняться и догнать меня.

— Скорей! — зову я Гуса, взбегая по ступенькам. Ложки при мне нет — видать, где-то обронила.

Добежав до верха, я берусь за ручку двери и поворачиваю ее. Позади испуганно шагает Гус, хотя надо уже вовсю бежать, и я подгоняю его, а у самой в голове стучит, в ушах звенит. Гус от страха плачет.

Дяденька на полу издает звуки — не крики, а больше стоны; интересно, далеко ли его слыхать. Донесется ли до тетеньки?

Выйдя из подвала, я теряюсь и не знаю, куда податься. Была я тут только раз — когда меня впервые сюда привели, а потом сразу же запихнули вниз и заперли. Ничегошеньки не помню. Тут тоже темно, но не так, как в подвале, — кое-где немножко виден свет.

Я прошу Гуса пошевеливаться. Бросив взгляд назад, вижу, что он немного отстал. Он до смерти перепуган, и я стараюсь убедить его, что все будет хорошо.

— Некогда нам бояться, Гус, — говорю я так, чтобы не слишком сурово, строго. — Надо спешить, ты должен бежать!

Я хватаю Гуса за холодную как лед руку и тяну за собой. Он ничего не говорит, только время от времени всхлипывает.

Вдруг откуда-то раздается полусонный голос тетеньки.

— Эдди? — зовет она удивленно. — Чего там такое, Эдди?

Дяденька тем временем подымается вслед за нами. Сумел как-то встать, хотя до сих пор стонет. Тут он, запыхавшись, со злостью кричит тетеньке в ответ:

— Эта мелкая дрянь вырвалась! Она убегает!

— Что?! Как так, Эдди? Как она смогла сбежать?

— Не знаю я как! — врет дяденька.

Потом он говорит, что нужно меня поймать, не дать нам уйти.

Тут мне кое-как удается разглядеть в тусклом ночном сиянии прямоугольный контур двери. Хватаюсь за ручку. Дверь заперта. Тогда я начинаю шарить вспотевшими ладошками по двери и наконец нащупываю замок.

Дяденька с тетенькой все ближе: кричат, решают, где именно нас с Гусом ловить. Обзывают друг друга тупыми, говорят друг другу врубить свет, а то ничего не видать. Их голоса уже на расстоянии вытянутой руки.

— Если отзовешься, мы тебе печенюшку дадим, — уговаривают они меня, будто дурочку. Ни за какие печенюшки я не останусь тут до конца своих дней.

Неожиданно от уговоров они переходят к злости и сразу после печенюшек опять обзывают меня дрянью.

— Как только найду, укокошу тебя на месте, мелкая тварь! Идиотина!

Они знают, что это моих рук дело и что Гус не такой хулиган, как я, и сам бы не задумал бежать.

Потными руками я отпираю дверь, и та, как по волшебству, открывается. Меня тут же обдает плотным потоком теплого влажного воздуха, и я замираю на месте, потому что за все это время ни разу не чувствовала его — свежего воздуха.

Внешний мир сперва ошарашивает, потом я беру себя в руки. Как только открылась дверь, тут же запиликала сигнализация. Если до этого дяденька с тетенькой еще не были уверены, где нас с Гусом искать, то теперь им известно точно.

Тетенька орет, что мы вот-вот уйдем.

Пересилив себя, я шагаю за порог и бегу. Рука Гуса до сих пор в моей, и я несусь, таща его за собой. Быть на свободе страшно не меньше, чем взаперти. Я очень давно не была на улице. Почти все позабыла.

Жар и темнота проглатывают меня, и я бегу как никогда. Рука Гуса случайно выскальзывает, и я молюсь, только бы он не отстал. Он-то гимнастику не делал, так что как знать, какой из него бегун. Хотя иногда со страху получается то, чего сам от себя не ожидаешь…

Сперва я бегу по мелким камушкам, а потом по траве. Камушки очень больно впиваются в босые ноги, ранят их. А вот трава, наоборот, мягкая и мокрая, щекочет. Но сейчас мне и не до нее, потому что я просто бегу и бегу.

В небе что-то ярко сияет. Луна… Звезды… А я и забыла, что они есть. Вокруг жужжат ночные жучки. Хочется постоять и послушать, да не могу. Пока нельзя.

— Не отставай, Гус! — кричу я назад, ведь нам надо убежать далеко-далеко отсюда, и только тогда можно будет расслабиться. Небось дяденька с тетенькой всего в двадцати шагах и догонят, как только остановимся перевести дух. Я то и дело спрашиваю Гуса, бежит ли он, не сильно ли устал, умоляю не отставать ни на секунду.

— Еще чуть-чуть, Гус, — говорю я. — Еще чуть-чуть, и мы свободны!

Дяденька с тетенькой зовут нас, но не очень громко, чтобы не поднимать переполох. Зато у них с собой фонарики, свет которых шарит сквозь деревья. Бывает, он упадет на Гуса или меня, и тогда я пригибаюсь, уворачиваюсь то в одну сторону, то в другую, и теперь путь к тому дому не смогу найти, даже если захочу.

Спустя время дяденьку с тетенькой больше не слыхать, отчего и облегчение, и ужас одновременно. Неужто мы оторвались? Или они спрятались среди деревьев и выжидают?

На улице ночь, пока еще темно. Дорогу разглядеть помогают луна и звезды, которые ее хоть чуть-чуть да освещают. После жизни в подвале наши глаза уже привыкли к темноте, и в этом дяденька с тетенькой нам уступают.

Понятия не имею, где мы. Улица, дома. Правда, домов не так уж и много, а какие есть — разрушены деревьями, а сами деревья большие, высокие, но не настолько, чтобы мы с Гусом могли за ними спрятаться. В домах темно, свет почти нигде не горит. Трава везде запущенная, до колен высотой, и в ней полным-полно колючих сорняков, которые царапают мне голени и ступни, колют, будто ножички, до крови.

Я бегу сломя голову и вдруг налетаю на ветку, да так, что искры из глаз сыплются. Колени сводит, и я застываю, пережидая боль.

— Что случилось? — спрашивает Гус.

Не успеваю я ответить, как где-то сзади хрустит ветка, и я понимаю, что, если мы хотим выжить, надо бежать дальше.

— Бежим! — говорю я, срываясь с места.

Гус тяжело дышит у меня за спиной, и вскоре мы замолкаем, потому что надо сохранить дыхание для бега.

Я запинаюсь об упавшее дерево и падаю на четвереньки. Больно, особенно коленкам, однако разлеживаться и ныть некогда, поэтому я встаю, отряхиваюсь и снова бегу.

— Тут дерево, осторожно, — шепчу я Гусу, зная, что он где-то в нескольких шагах позади, хотя его дыхание все труднее и труднее услыхать сквозь свое собственное.

Ноги устали, ступни тяжелые, как свинец. От страха и одышки бешено бьется сердце. Страшно до жути от мысли, что дяденька с тетенькой сделают с нами, если поймают. После того как наконец почувствовал свободу, умирать совсем не хочется.

Я несусь мимо домов, срезаю по дворам, бегу по дороге.

Через некоторое время ноги устают вконец. У нас с Гусом не так-то много вариантов: несколько домов тут рядом есть, но откроют ли нам посреди ночи? Наверное, не надо рисковать. Если не пустят, поймать нас будет проще простого.

Спрятаться, по-моему, будет лучше. Я оглядываюсь по сторонам в поисках укромного местечка. Бегу уже помедленнее. Я ж не глупая, ни за что не поверю, что дяденька с тетенькой просто сдались да пошли домой.

Во дворе у одного дома я замечаю под корявым деревом сарай.

— Пошли, Гус! — зову я, потому что больше спрятаться вряд ли где можно будет. — Вот сюда.

Тут я вижу на сарае замок; закрыт он, оказывается, ненадежно, так что зайти получится.

Я тихонечко снимаю замок и открываю дверь. Она жутко скрипит. Влезаю в узкую щелочку и даю место Гусу, но тот не идет. Видать, отстал сильнее, чем мне казалось, — надо дождаться.

Только уже в сарае я немножко расслабляюсь. С замиранием сердца жду, когда из ночной темноты появится Гус, а его все нет и нет.

Я гляжу кругом, тихонько зову его… Без толку.

Сюда идут. Листья под ногами приминаются и хрустят, будто чипсы. Кто-то тяжело дышит, пыхтит, и хотя я надеюсь, что это Гус, понимаю — не он, ведь точно так пыхтел дяденька, когда только-только погнался за мной.

Дверь в сарай я прикрыла не до конца, потому что как раз выглядывала Гуса, когда послышались шаги. Я тут же юркнула обратно — правда, видать, не слишком тихо, и дяденька услыхал шорох.

Он уже совсем рядом. Забиваюсь в угол сарая за старый мусорный бак. Тут, в сарае, места мало из-за всякого хламья, которое в темноте и не разберешь даже.

Я вся трясусь, да так сильно, что приходится прижать к себе колени и обнять. Где же Гус? Если дяденька тут, значит, он не у него. Хотя, может, он у тетеньки. А может, он себе тоже сарай нашел спрятаться, ведь Гус хоть и трусишка, а не дурачок — не пропадет…

Дяденька обходит сарай вокруг и останавливается у двери. От его тяжелого дыхания я сама начинаю дышать чаще и громче. Набрав воздуха, зажимаю рот рукой, чтобы вдохами-выдохами не сдать свое укрытие.

Сердце в шее стучит так быстро, что голова кружится. Я вся в холодном поту и, кажется, вот-вот описаюсь. Не могу больше сдерживать дыхание — быстренько и тихо хватаю глоточек воздуха и снова зажимаю рот.

За дверью сарая ярко горит луна, освещая дяденьку. Он будто сияет. Видно его силуэт, острый подбородок, лохматые волосы, огромный нос. Такой же уродливый, как тетенька, и не очень высокий, в отличие от папы, каким я его помню.

Дяденька поворачивается к двери и распахивает ее. Дверь взвизгивает, грустная от того, что дяденька заходит. При открытой двери в сарай врывается свет луны. Не сильно, конечно, но мне все равно делается страшно, ведь теперь я не такая уж и незаметная.

Я закрываю глаза и опускаю голову к коленям, чтобы стать маленькой.

На фонарике щелкает выключатель. Даже через закрытые веки я вижу, как свет шарит по сараю, отскакивает от стен. Никогда в жизни мне не было так страшно.

Мусорный бак побольше да пошире меня, но я все равно сижу как можно ниже, аж все тело болит. Свернулась в маленький клубочек, не дышу почти, только немного, чтобы совсем не поплохело. От того, что вдыхаю и выдыхаю не полностью, в груди болит и жжет. Я все-таки писаюсь, и штаны делаются мокрыми.

Свет от фонарика чуть отдаляется и становится тусклым, хотя насовсем не исчезает — просто дяденька обыскивает теперь другую часть сарая. Время тянется очень медленно. Глаза у меня по-прежнему закрыты; я и так чувствую, как дяденька исследует каждый угол, каждый закуток в поисках меня.

Я вдруг начинаю беспокоиться, а не виднеется ли моя нога, не торчит ли рукав или клок грязных волос. Что, если я, хоть и сижу за баком, все равно спрятана не целиком?

Тут дверь со скрипом раскрывается еще шире.

Тяжелые шаги.

Неожиданно дяденька уже со мной в сарае. Я слышу его пыхтение, чувствую вонючий дух.

Он говорит, мол, знает, что я тут.

— Давай-ка выходи-и-и, выходи-и-и, — зовет он меня, и если б не эти слова, я бы точно решила, что он меня уже заметил.

Но я совсем не тупая, что бы там ни говорила тетенька. Не идиотина. Если б дяденька знал, что я тут, уже давно схватил бы меня. Он все зовет меня и клянется, что не тронет:

— Выходи, девочка, я отведу тебя домой.

Я ему не верю. Хотя, может, и верю, но домой-то — это не ко мне домой. К папе моему он меня точно не отведет. Нет — дяденька отведет меня к себе домой и опять запрет в подземелье, а сначала проучит за то, что тыкаю в людей ложками.

Я еще больше сворачиваюсь в клубок, задерживаю дыхание, закусываю губу, зажмуриваю крепче глаза — ведь если не вижу, то все это как будто бы и не по-настоящему.

Вдруг что-то с грохотом рушится. От неожиданности я дергаюсь, едва не кричу. Что бы там сейчас ни упало, это сделал дяденька, нарочно, пытаясь меня напугать и выгнать из укромного места. Тут падает что-то еще и еще. Дяденька переворачивает все вверх дном. Я приоткрываю один глаз и вижу на деревянных половицах ящик, а рядом рассыпанные гвозди — острые, как кинжалы.

Я сразу же представляю ужасы, какие дяденька может сделать со мной этими гвоздями. В такой ярости, как сейчас, он передо мной впервые. Видать, озверел, когда я его ложкой пырнула.

Вдруг за стеной слышится шепот тетеньки. Она зовет дяденьку, велит не грохотать так, а то кто-нибудь услышит.

— Ну чего, нашел? — спрашивает тятенька.

Дяденька глубоко вздыхает и говорит:

— Не-а, ее тут нет.

Свет фонарика отступает от меня, шаги дяденьки удаляются, и в конце концов он выходит.

Стоя у сарая, они вполголоса прикидывают, как меня найти, и решают, что дяденька пойдет в одну сторону, а тетенька — в другую.

А у меня тоже есть план: я останусь тут.

— Дома всё в порядке? — спрашивает дяденька, и я понимаю, что он говорит про Гуса.

— В порядке, — отвечает тетенька.

Значит, она все-таки схватила Гуса и затащила назад. Теперь он заперт в подвале. Один. А может, его и в живых-то уже нет, ведь самое страшное наказание, какое только можно выдумать за мой поступок, — это покалечить или убить Гуса…

Хочется разреветься, но плач меня выдаст. Я, конечно, могла бы и правда выдать себя и вернуться к Гусу, но нельзя. Хоть один из нас должен пройти через эту пытку и рассказать всем, где мы были столько времени. Как раз ради Гуса я и должна выжить.

В щели между досками понемногу проникает золотистый свет. Я такого сто лет не видала. От солнечных лучей у меня наворачиваются слезы, но я не плачу, потому что пользы от этого не будет. Раз я собираюсь найти дорогу домой, голову терять нельзя.

Теперь при свете видно, что сарай совсем старый и хлипенький. Тут есть газонокосилка, лестница, несколько сломанных великов. Я встаю с пола; ноги затекли из-за того, что всю ночь просидела свернувшись клубочком. Глаз я так и не сомкнула — боялась, что дяденька вернется.

В какой-то момент ночью пошел дождь. Он стучал по крыше сарая, и время от времени мне на руки и на лицо падала капелька-другая. Я хотела собрать воду в ладошки и попить, однако капелек было слишком мало. В горле совсем пересохло. Я столько дней не пила… Губы тоже высохли, потрескались; я их облизывала и чувствовала вкус крови.

Когда дождь шел, я еле сдержалась, чтобы не выйти из сарая и не запрокинуть голову с открытым ртом. Правда, я до смерти боялась, что снаружи меня дожидается дяденька.

От бега теперь все тело болит. На руках и ногах засохшая кровь — это когда я о дерево запнулась да упала. Ступни тоже все в крови, в занозах и мелких камушках. Наступать очень больно. На свету я еще заметила у себя на руках шрамы, не понять от чего. Наверное, от того, что тетенька хлестала меня ремнем, или от того, что однажды облила какой-то жгучей водой, которая пахла бассейном. Потом то жутко больно было, то чесалось до полусмерти.

Я подхожу к дверям, выглядываю, осматриваюсь. Не знаю, где я, не знаю, есть ли тут кто еще, не следят ли за мной.

Вижу дом. Большой, белый, почти разрушенный. Стоит под наклоном, крыльцо перекошено, разбитое окно заделано красной лентой. Из трубы идет дым — значит, кто-то там живет.

Хоть дождь и стих, на улице все равно мокро. Солнце только начинает вставать, и по небу плывут пушистые розово-голубые облака. Я аж ахаю от восхищения — миллион лет не видела цвета. Приходится даже на секундочку задуматься, чтобы вспомнить названия. Под облаками виднеется желтое — это там, где небо касается земли, выглядывает солнце.

Мир вокруг огромный и пугающий. Я вдруг начинаю скучать по темноте закрытого подвала. Хоть это и худшее место на планете, там, взаперти, было как-то спокойно, безопасно. Только один вход, только один выход, и никто на тебя не смотрит; вообще никого посторонних. А тут опасности могут поджидать на каждом шагу. Солнце делается все ярче и ярче, я еле-еле могу открыть глаза. Кажется, что зло повсюду, где-то прячется, подстерегает…

Вот в сарае хорошо, прямо как в подвале. Я не прочь закрыться тут и сидеть. Немалых трудов мне стоит заставить себя выйти.

Делаю первый нерешительный шаг — ставлю босую ногу на влажную траву. Рядом лужа, грязная, теплая, но я все равно первым делом плюхаюсь на землю и жадно хлебаю эту мутную воду.

В дом, который тут стоит, я точно не пойду стучаться. Откуда мне знать, что за люди там живут, способны ли они схватить и оставить у себя чужого ребенка…

Я незаметно прошмыгиваю через двор и перехожу на другую сторону улицы. Тут совсем никого. Есть дома, правда все одинаковые: большие, белые и полуразрушенные. Стоят они не вплотную, между ними расстояние. Иду я не прямо по улице, а по канаве вдоль нее, и когда время от времени мимо пролетает машина, я, прячась, падаю в грязь.

Понятия не имею, где я и куда иду. Насколько помню, я тут никогда не была. Не знаю, где именно находится дом, в котором дяденька с тетенькой меня держали, не знаю, как он выглядит снаружи. Вчера, убегая, я заплутала, и теперь мне ни за что не найти дорогу обратно, а значит, дяденька с тетенькой могут оказаться в любом из этих домов, значит, Гус может оказаться в любом из них, и сарай, в котором я ночевала, тоже запросто может оказаться их.

Я переживаю за Гуса, но что делать, ума не приложу. Ясно, что сначала мне нужно спастись самой, а уже после спасти его. Правда, от этой мысли внутри все переворачивается. Совестно как-то бросать Гуса, хотя понимаю, что вернись я к дяденьке с тетенькой — нам с ним обоим крышка.

По пути я стараюсь запоминать то, что вокруг. Раз я собираюсь потом найти дорогу обратно, надо все хорошенько запомнить — коричневый заваливающийся забор по пояс высотой; вон те торчащие невдалеке дымовые трубы; старые дома с облупленными стенами. По одну сторону дороги — деревья, а вот по другую — поле с урожаем. Я подбегаю к нему и, сорвав початок кукурузы, приседаю. Не помню, когда последний раз ела, и тем более не помню, когда ела что-то кроме тетенькиной жижи. Кукуруза сырая, твердая, но плевать — я так сильно хочу есть, что съела бы и грязь, если б ничего другого не было.

Доев, я встаю. Усталость валит меня с ног, однако спать времени нет. Я тащусь вдоль края кукурузного поля, которое немножко меня скрывает. Передвигать ноги по мягкой после дождя земле очень нелегко, и вскоре они почти целиком перемазаны грязью.

Солнце поднимается все выше, подсушивая лужи. Оно согревает так, что становится уже не холодно, а жарко. Поле понемногу исчезает, то тут, то там появляются деревья, и вскоре я уже топаю по лесу. Деревья, как и кукурузные стебли, тоже меня хорошо прячут; правда, невдалеке слышно улицу, шум машин. В лесу натыкаюсь на ручеек и останавливаюсь попить. Брызгаю себе на лицо, чтобы охладиться, смываю засохшую кровь, тру водой руки. Приятно, только шрамы никакой водой не смыть.

Солнце делается совсем жарким, режет глаза, и я гляжу в землю, потому что поднимаю взгляд — и сразу очень больно. Глаза у меня к солнцу не привыкли.

Не замечаю, что по лесу ко мне идут женщина с девочкой и собакой. Первой меня видит собака, и на ее лай я резко оборачиваюсь с мыслью бежать. В ногах неожиданно появляются силы, и я почти срываюсь с места.

Но собачка маленькая, беленькая и не лает, а скорее тявкает. Язык набок, хвостик виляет так, будто она рада меня видеть больше всех на свете. Девочка говорит: «Привет!» Раз сто это слово повторяет, будто только его выучила и теперь испытывает на деле. Я немного успокаиваюсь и никуда не убегаю, ведь девочка с собачкой мне страшно рады.

Женщина, разинув рот, глядит на меня круглыми глазами, тянет за поводок собачку, чтобы та не рвалась. Вдруг поводок выскальзывает, и собачка несется ко мне. Я сперва вздрагиваю, ведь уже очень давно не видела собак, и тут она на меня прыгает, облизывает, писается…

— Это Коди, — говорит женщина добрым голосом. — Не бойся, он тебя не обидит. Просто Коди всегда очень радуется новым знакомым, — объясняет она и подходит к поводку, но не подбирает, потому что песик ласковый и я уже совсем его не боюсь.

Женщина глядит на меня каким-то странным взглядом. Понятия не имею, как я вообще выгляжу. Вижу руки, ноги, живот, волосы тоже, потому что длинные, но только те, что свисают, а как уж там на голове — не знаю. Волосы у меня, пока я была в доме дяденьки с тетенькой, почему-то клочками выпадали.

— Ты недавно сюда приехала? — спрашивает женщина, ведь раньше-то она меня тут не видела.

Я качаю головой. Женщина опускает взгляд на мои босые окровавленные ноги. По ним очень быстро бежит струйка крови, коленки на штанах тоже в крови, а сама я уже много недель не умывалась. Дыхание и подмышки у меня вонючие, так что я прижимаю к себе руки, чтобы женщина не почувствовала запах. Девочка тем временем все продолжает говорить «привет».

— Ты ранена? — спрашивает женщина и сама отвечает на свой вопрос, ведь и так все прекрасно видно: — Ну конечно ранена! Вон, вся в крови. — И показывает на мои ступни и колени. — Здесь и здесь… Сколько тебе лет? — Я не отвечаю, и тогда женщина начинает гадать: — Одиннадцать? Двенадцать? Четырнадцать?

Я киваю, потому что сама не представляю, сколько мне — может, четырнадцать.

И стоять, и шагать очень больно, потому что ступни все разодраны, ноги устали, живот ноет.

Женщина не сводит с меня глаз. У нее золотые, прямо как солнце, волосы. Она улыбается мне, хотя видно, что улыбка не настоящая, веселая, а тревожная. Женщина не знает, что и думать обо мне, разглядывает теперь не мое лицо, а руки, ладони, коленки, ступни.

— Ты потерялась, милая? — спрашивает она, снова глядя мне в глаза. Мне нравится ее голос — ласковый, добрый. Я ничего не говорю, и тогда она задает другой вопрос: — Ты живешь где-то неподалеку?

Я пожимаю плечами и открываю рот, чтобы ответить, но слова выдавить получается с трудом, приходится несколько раз начинать по новой.

— Не знаю, мэм, — произношу я наконец, ведь действительно не представляю, где я живу. Знаю только, что дом голубого цвета, но найти его в жизни бы не смогла.

— Милая, не нужно звать меня «мэм», — говорит женщина. — Зови меня просто Энни.

Так, конечно же, нельзя, ведь если не говорить «мэм», то либо побьют, либо будут морить голодом.

— Ты, похоже, и правда потерялась… Что с тобой случилось? — спрашивает женщина про шрамы у меня на руках.

Я просто стою и молча гляжу на нее, а в глазах уже собираются слезы.

— Давай я позвоню твоим родителям. Ты номер знаешь?

Я снова трясу головой. Я вообще ничего не знаю.

В глазах женщины беспокойство. Она все оглядывает меня сверху донизу, и мне от этого неловко, поэтому я опускаю взгляд на собственные руки. В ладошках застряли мелкие камушки, и я принимаюсь выковыривать их грязными ногтями, только бы не глядеть в глаза этой хорошей женщине.

— Как тебя зовут, милая? — спрашивает она. После моего молчания вздыхает и говорит: — Что ж, если не хочешь, можешь не говорить.

Мне жутко страшно. Зачем это ей мое имя? Правда, я все равно не знаю, что делать, да и женщина вроде бы добрая. Не похожа она на тех тетенек, которые хватают чужих детей и держат их в подвале.

— Дилайла, — говорю я дрожащим голосом.

Тут я вижу, как женщина сглатывает. Девочка тянет ее за руку и без конца выпытывает:

— Этя кто, мама? Этя кто?

Но женщина ей не отвечает.

— Дилайла?.. А фамилия?

Теперь она уже глядит мне не на руки или на ноги, а прямо в лицо. Глаза у нее сделались еще шире, а сама она вдруг побелела. Песик тявкает, требуя внимания, но женщина не реагирует.

— Дилайла Дики, — отвечаю я.

На это женщина ничего не говорит, а только, поднеся ко рту руку, ахает.

Одиннадцать лет назад Май

Кто-то стучится в дверь. Очень громко, настойчиво. На часах девять вечера, и за окном темно, луна и звезды скрыты грозовыми тучами. Улица становится видна, лишь когда, внезапно озаряя все вокруг, сверкает молния.

Рабочий день сегодня затянулся, домой я пришла совсем недавно. Откупорив бутылку вина, стою на кухне, жду, когда согреются в микроволновке остатки ужина — фаршированные макароны-ракушки, которые Беа приготовила несколько часов назад, — и тут этот неожиданный стук. Я поднимаю глаза от бокала в сторону двери, и у меня вмиг стынет кровь в жилах.

На ночь глядя, в грозу, просто так не приходят.

Беа сейчас в нашем отдельно стоящем гараже, оборудованном под студию звукозаписи, а ее телефон на столе рядом с моим бокалом. Выглядываю из окна на задний двор. Там темно и беспощадно хлещет ливень, сквозь который невозможно что-либо разглядеть. Дождь не прекращается уже несколько дней подряд. Не помню, чтобы такое когда-то было. Не одна я подумываю, не пора ли строить ковчег. Даже Беа не по себе, хотя из нас двоих она более уравновешенная. Говорят, ожидается сильное наводнение, ливни обещают на всю следующую неделю. Реки выходят из берегов и приносят беду. Парковка возле универмага превратилась в бассейн, на дорогах ни пройти ни проехать, а некоторые школы на время закрыли. Недавно в новостях показывали репортаж из городов неподалеку от нашего — там прямо посреди улиц люди плывут в каноэ.

Среди соседей ходят разговоры об апокалипсисе: зарождается тихая истерия, дескать, эти дожди предвещают конец света. В Судный день я не очень верю, однако в церковь исповедоваться все-таки сходила. На всякий случай.

Я пару раз мигаю фонарем на заднем дворе, чтобы привлечь внимание Беа. Кстати, за последние несколько дней еще и ветер разбушевался. Деревья за окном качаются, царапаясь ветками о стены. Звуки просто жуткие, из самых что ни на есть ночных кошмаров — ветки когтистыми лапами скребутся по деревянной обшивке, будто желая забраться в дом. Листья с деревьев срывает и уносит. В некоторых районах города из-за обрывов линий нет электричества. У нас, к счастью, есть, но кто знает, надолго ли. Мы заранее накупили свечей и батареек для фонаря. Теперь их в магазинах не найти.

К утру на дорогах тут и там лежали деревья, поваленные бурей. Все началось вчерашней ночью. Взвыли сирены, и мы с Беа и Зевсом спрятались в ванную комнату на первом этаже; тряслись от страха и ждали, пока ураган стихнет. Зевс терпеть не может ни ураганов, ни когда его держат на руках. Так что они у меня теперь все исцарапаны.

Я продолжаю то и дело мигать фонарем, а Беа все никак не замечает, потому что дверь в гараж закрыта. Единственное окно находится на чердаке, но там Беа не бывает.

Снова раздаются нетерпеливые удары по тяжелой деревянной двери. Невольно стискиваются зубы, напрягаются плечи. Спокойно, все хорошо. Беа гораздо смелее меня — будь она здесь, без лишних раздумий открыла бы. Увы, ее здесь нет, так что надо крепиться и идти открывать. В прихожей я вижу на нижней ступеньке лестницы Зевса. В дверь снова стучат, и наш нерадивый сторож-кот мигом скрывается на втором этаже.

По бокам от входной двери окна; включив на крыльце свет, я не спешу открывать и смотрю в них. Какой-то мужчина. Насквозь промокший. Сердце от страха замирает, но тут же успокаивается, когда я понимаю, что за дверью вовсе не посторонний, явившийся на ночь глядя без приглашения, а наш сосед.

Я тут же выдыхаю и расслабляю плечи. Это Джош, он живет в соседнем доме со своей женой Мередит и двумя детьми.

Я распахиваю дверь, и в дом врывается поток ветра. Ливень до нитки промочил Джоша и его сына Лео, который стоит теперь, весь мокрый, рядом с папой и дрожит. Волосы у них обмякли, по лбу и щекам стекают струйки, одежда висит бесформенным мешком. Над крыльцом широкая крыша, но Джоша с Лео это уже не спасет. Они шли сюда прямо под проливным дождем. Идти, конечно, недалеко, и все-таки для прогулки в такой вечер нужна весомая причина. Джош обнимает Лео, прижимает к себе.

Лео не плачет, но по его лицу видно, что слезы могут подступить в любой момент. Ему только что исполнилось четыре. В прошлом месяце мы праздновали его день рождения на вечеринке, которую Джош и Мередит устроили у себя на заднем дворе, выбрав темой цирк и пригласив клоуна с аниматором, который скручивал из воздушных шариков разных животных.

Джош здоровается, натужно улыбаясь, и мне становится ясно: его что-то тревожит. На нем до сих пор рабочая одежда, хотя к ужину он всегда уже давно дома. Когда не нужно обрабатывать в ресторане клиентов, Джош работает по сокращенному дню, так что сейчас ему как раз самое время отдыхать в пижаме перед телевизором.

— Что случилось? — Открывая дверь шире, я приглашаю их в дом, подальше от дождя.

Однако Джош, по-прежнему держа руку на плече Лео, не двигается с места. Он бросает взгляд в сторону своего дома, а потом переводит его обратно на меня.

— Кейт, ты видела Мередит? Не знаешь, где она?

За спиной у гостей вспыхивает молния, рассекая небо до самой земли. Ровно через секунду гремит гром. Лео жмется к отцу, крепко цепляясь за его штанину. Дождь барабанит по крыше над крыльцом и струями стекает по желобу в водосточную трубу, образуя на газоне под ней лужу.

Я качаю головой:

— Нет, не знаю. Сегодня мы не виделись, — стараюсь перекричать шум дождя. — А ты ее потерял? — спрашиваю, хоть и знаю, что бить тревогу вряд ли стоит. Графика у Мередит как такового нет. Она работает доулой[2] и нередко срывается к роженицам даже по ночам. Не раз бывало, что я или Беа — чаще, конечно, Беа, потому что она работает на дому — оставались с Лео и его сестрой, когда Мередит нужно было срочно ехать на роды, а Джоша дома не оказывалось. Так что ничего необычного.

Джош объясняет, что нигде не может найти Мередит и что от нее нет никаких вестей.

— Скорее всего, она на родах, — озвучиваю я свое предположение.

Джош в сомнениях.

— Возможно, — неуверенно отвечает он. — Только… Она позвонила бы, если б поехала на роды. Она всегда меня предупреждает. А тут еще и Дилайла…

— Где она? — спрашиваю я. Дилайла — это дочь Джоша и Мередит. Ей шесть.

— Не знаю, — Джош мотает головой. — В том-то и дело, что где Дилайла, я тоже не знаю. — Как и я, он повышает голос, перекрикивая дождь.

Я снова предлагаю им войти, но Джош медлит, то и дело поглядывая в сторону, и я понимаю, что он ждет Мередит, ждет, когда она пойдет домой.

Джош начинает рассказывать, как все было. Восстанавливает ход событий. Утром он ушел на работу. После работы, как обычно, сел на электричку и поехал к няне за Дилайлой и Лео. Из Чикаго электричка выехала в 17.46 и в 18.26 прибыла сюда, в наш пригород.

— К няне я пришел примерно без пятнадцати семь, — вспоминает Джош.

Няня живет по соседству, примерно в миле отсюда. У нас с Беа детей нет, но где находится дом этой женщины, мне известно.

— Когда я вошел, — продолжает Джош, — няня сказала, что Мередит оставила у нее только Лео. Мол, решила сегодня Дилайлу никуда не вести, потому что у нее поднялась температура. Мередит отпросила Дилайлу в школе и отменила свои занятия.

Мередит преподает у нас в городе йогу. Подрабатывает в дополнение к работе доулой. К слову, не из-за денег — Джош хорошо зарабатывает. Он работает в сфере управления частным капиталом и имеет дело с весьма состоятельными клиентами. У Мередит все непредсказуемо — иначе говоря, то густо, то пусто. Бывает, что роды идут буквально сплошной чередой, а потом на несколько недель резко наступает затишье. Она не раз жаловалась, что ей не хватает постоянства, дела, которому можно посвятить себя в те дни, когда нечем заняться. Так она и пришла к йоге.

— А ты ей звонил? — спрашиваю я.

— Раз десять.

— Когда вы с ней последний раз говорили?

Джош запускает пальцы в волосы.

— Вчера, перед сном.

Когда Джош утром встал, Мередит еще спала. Он не хотел ее будить и поэтому только поцеловал в лоб перед уходом. День на работе был насыщенный, и Джош даже не смог улучить момент, чтобы написать или позвонить Мередит. Впрочем, она и сама не звонила, не писала.

— Для нас с Мередит это в порядке вещей. Иногда мы за день чуть ли не каждой мелочью поделимся, а иногда нет времени и словом перекинуться. С Дилайлой я сегодня тоже не говорил, — горько вздыхает Джош. — Ушел на работу, пока она еще спала. Совершенно не помню, была ли она вчера квелой, хоть убей. Всю голову сломал, пытаясь вспомнить. — Джош на взводе. Он не плачет, но его глаза и нахмуренный лоб выдают, как сильно он беспокоится. — Это совсем не похоже на Мередит. Не позвонить спустя столько времени…

После этих слов мне становится не по себе: что-то явно случилось. И дело не просто в том, что Мередит и Дилайла не выходят на связь. А в том, что поводов для волнений, возможно, было бы меньше, если б не еще один случай. Я говорю о Шелби Тибоу. Десять дней назад девушка вышла на пробежку, но так и не вернулась домой.

— И какие у тебя мысли на этот счет, Джош? — В знак поддержки я кладу ему руку на плечо.

— Когда няня сказала, что Дилайла не у нее, я не встревожился. Поначалу, — признается Джош.

Все же ему показалось несколько странным, что Мередит не позвонила рассказать про жар у Дилайлы или хотя бы не предупредила, что ее не надо будет забирать у няни. Не в духе Мередит промолчать о таком.

— Просто Дилайла, — продолжает Джош, — болеет почти все время.

Школа — настоящий рассадник бактерий. Из-за частых простуд Дилайлу даже прозвали магнитом для микробов. Джош решил, что у Мередит не нашлось времени присесть и позвонить, ведь она была вся в заботах о дочке.

— Когда мы вышли от няни, я знал, что сейчас мы приедем домой и там нас будут ждать Мередит с Дилайлой. Даже не сомневался. Если честно, Кейт, у меня и мысли не было, что дома их может не оказаться. Еще до выхода от няни я набрал Мередит, чтобы спросить, нужно ли что-нибудь купить в аптеке. Какие лекарства или сок. Или фруктовый лед на палочке. Дилайла всегда просит фруктовый лед красного цвета, когда у нее высокая температура. Только его и ест в это время.

— А дальше что?

— Я попал на автоответчик.

Джош сразу рванул домой. Завернув на подъездную дорожку, он вышел из машины и открыл гараж. Тот был пуст, в доме темно. Солнце еще не село, но непогода навлекла полумрак, из-за которого точно захотелось бы включить свет, тем более что Дилайла боится темноты.

Тогда-то Джоша и охватило беспокойство. В доме их с Лео ждал только пес, чьи пустые миски недвусмысленно говорили о том, что он с утра не кормлен.

— А если «температура», как выразилась няня, слишком слабое слово? — опасается Джош. — Сезон гриппа уже прошел. Вдруг это менингит? Или аппендикс лопнул? Или сепсис?

— Или обычный отит, — предлагаю я чуть менее ужасающий вариант. Присаживаюсь перед Лео на корточки и ласково говорю: — Лео, зайка, не расскажешь, какая сегодня была Дилайла? Она хорошо себя чувствовала? Может, у нее что-то болело?

Лео в упор смотрит на меня, сжимая в руках любимое одеялко. Он очень застенчивый. С другой стороны, ему всего четыре — вряд ли он мог бы осознавать, что Дилайле нездоровится. Не стоит, кстати, забывать и про нашу погоду. Громы, молнии, ураганы, сильно поднялся уровень реки… Каждый день нас только и делают, что предупреждают об угрозе наводнения. Я слышала в новостях, что машины на улицах застревают в воде. А подтопленные дороги, сообщили корреспонденты, крайне опасны. Хватит и пары футов в глубину, чтобы машину унесло потоком. За несколько дней уже выпала месячная норма осадков. В Чикаго, на окраине которого мы живем, к людям в дома приносит канализационные отходы. Словом, кошмар.

Вдруг сзади слышатся какие-то шорохи. Я оборачиваюсь и вижу, что, минуя полукруглую арку, отделяющую кухню от прихожей, к нам идет Беа. Как всегда, босиком. Джинсы на ней промокли почти по колено.

— Я услышала ваши голоса! — весело восклицает она.

Мы не виделись с ней с самого утра. День на работе выдался тяжелый, я почти двенадцать часов простояла на ногах. Провела несколько операций, усыпление. А перед самым моим уходом привели собаку с выпадением прямой кишки. Я вполне могла перенаправить хозяев в круглосуточную ветклинику, но не стала. Вместо этого попросила нескольких фельдшеров остаться и помочь мне вправить выпавшую кишку, а затем наложить шов, тем самым сэкономив хозяевам несколько сотен долларов. Подобные клиники неотложной помощи дерут три шкуры — тем людям такое явно не по карману. Сомневаюсь, что они пошли бы туда. Представляю, как нелегко бедной собаке было бы ждать до утра…

Когда я вернулась домой, Беа работала у себя в студии. Я решила ее не беспокоить. Нам с ней так редко удается пересекаться, вот даже сегодня, когда Беа давно будет спать, я сяду заполнять журналы. «Оставь на утро», — постоянно говорит она мне в надежде, что мы ляжем одновременно. Но я если отложу на утро, то непременно забуду.

В дом врывается поток ледяного воздуха. Май почти на исходе. По прогнозам, в этом году Эль-Ниньо[3]обеспечит лето более холодное и промозглое, нежели обычно.

Беа зябко натягивает вниз рукава кофты, приобнимает меня за талию — рука у нее теплая, не в пример погоде — и целует в макушку.

Я поднимаю взгляд и ввожу ее в курс дела:

— Джош не может найти Мередит с Дилайлой. Ты их не видела сегодня?

Беа на мгновение задумывается.

— Мередит забегала утром… — Она переводит взгляд на Джоша. — У вас молоко закончилось, и она пришла немного попросить.

— Во сколько она приходила? — спрашивает Джош.

— Рано, часов в восемь, — отвечает Беа. — Дети хотели на завтрак хлопья. Подушечки с корицей, да, Лео? — обращается она к Лео с улыбкой, и тот стеснительно улыбается в ответ. — Мередит оставила их дома и прибежала к нам.

— А она не говорила, что Дилайле плохо? — спрашивает Джош.

Беа качает головой:

— Она заскочила только на минутку. Взяла молоко и сразу убежала. Дети были дома одни, она не хотела задерживаться. Перед уходом извинилась за беспокойство. Я ей сказала, что мы вам всегда рады. А что, Дилайла заболела? — встревоженно спрашивает Беа.

Я рассказываю ей про разговор с няней, про жар у Дилайлы.

— Ох, мне жаль, Джош… Нет, Мередит ни о чем таком не упомянула. Я уверена, все обойдется. Может, у нее просто телефон разрядился? — предполагает Беа.

— Так и есть, — соглашается Джош. — Но это не объяснение тому, что их до сих пор нет дома.

— То есть ты нашел телефон Мередит? — удивляюсь я, ведь мобильник она всегда держит при себе.

— Нет, — говорит Джош. — Мы оба установили приложение, которое помогает отслеживать друг друга. Его я в первую очередь и проверил. Там написано, что ее местоположение недоступно, значит, телефон, скорее всего, разряжен либо отключен. Мередит надо быть постоянно на связи с клиентками — она не стала бы выключать телефон.

Джош смотрит на часы. Дилайла, по его словам, ложится спать в полвосьмого, максимум в восемь. Сейчас уже полдесятого.

— В это время, — вздыхает Джош, — дети всегда спят, а мы с Мередит смотрим телевизор.

Он рассказывает, что за эти два часа пытался дозвониться до педиатра — хотел узнать, была ли сегодня на приеме Дилайла. К сожалению, все в клинике уже ушли домой, и удалось поговорить только со справочной службой, однако у той нет доступа к графику приема пациентов, а если б и был, ему все равно ничего не сказали бы. Еще Джош позвонил в местную больницу и в пару-тройку пунктов неотложной помощи. Он понимает, что связался не со всеми, но даже в тех, которые он обзвонил, отказались разглашать по телефону личную информацию пациентов.

И все-таки меня не покидает мысль о родах. Предположим, Мередит поехала к клиентке — стала бы она тогда брать с собой Дилайлу, не будь у нее другого выхода? Ведь роды порой бывают стремительными. Мне самой, конечно, знать неоткуда, но иногда, когда мы с Беа, Джошем и Мередит сидим за бокальчиком чего-нибудь на веранде, Мередит развлекает нас невероятными историями: о женщинах, которые отказываются тужиться, или о мужьях, которые лезут в бутылку, когда долгожданный сын вдруг оказывается дочерью. А пару раз Мередит даже пропускала роды, потому что раскрытие у женщины увеличивалось от двух до десяти сантиметров буквально вмиг. Может, сейчас как раз такой случай? Может, у Мередит не было времени звонить Джошу или вести Дилайлу к Беа, а пришлось выезжать сию секунду?

— Все равно не сходится, — Джош пожимает плечами. — Если роды были быстрые, почему она до сих пор не дома?

Беа смотрит на Лео. Какой же крошка! Стоит сверкнуть молнии или ударить грому, и он вздрагивает, еще крепче вцепляясь в ногу отца. А Джош настолько занят мыслями о Мередит и Дилайле, что даже не замечает этого…

— Дружок, а знаешь что? — обращается Беа к Лео. — Я испекла печенье с шоколадной крошкой. Ты любишь шоколад? — Тот нерешительно кивает. — Оно на кухне, на столе. Возьмешь сам, ладно? Помнишь, где кухня?

Малыш поднимает глаза на отца, ожидая разрешения. Джош через силу улыбается.

— Конечно иди. Только сначала сними обувь.

Лео робко входит в дом, послушно снимает ботиночки и в мокрых носках убегает навстречу печенью, волоча за собой голубое одеялко.

Теперь Беа спрашивает Джоша напрямую:

— В полицию звонил?

Джош качает головой. Даже не качает — трясет. Глаза у него ошалелые.

— Джош, — продолжает Беа, — могла ли Мередит из-за чего-то уйти от тебя? — Подбирать выражения она не привыкла. Вот и сейчас спрашивает в лоб: — Вы с ней ссорились?

— Нет, мы не ссорились, — отвечает Джош твердо. — Разве что по мелочам. Хотя в последнее время Мередит была сама не своя. Какая-то дерганая, неразговорчивая… Я спрашивал, что случилось, а она только и отвечала: «Все нормально».

— И когда это началось? — интересуюсь я.

— Недели две назад.

Как раз две недели назад я и видела Мередит. Хорошо помню тот вечер — мы отмечали день рождения Беа, ей исполнилось тридцать. Не сказала бы, что Мередит тогда была скрытна или чем-то озабочена. Впрочем, что уж говорить: все мы умеем, когда надо, притвориться.

— Думаю, Мередит не стала бы от тебя что-то скрывать, — заверяю я Джоша.

Отношениям Мередит и Джоша можно только позавидовать. Как-то раз они сами признались, что секрет их крепкого брака — открытость. Еще перед свадьбой они пообещали друг другу никогда не ложиться спать, не помирившись после ссоры. Многие пары об этом обещании забывают. Только не Джош с Мередит.

И все же время от времени я слышала, как кто-то из них нет-нет да огрызнется на другого. А летом, когда окна у всех открыты, из их дома доносились сердитые голоса. Да, семья есть семья. Не всегда в ней все безоблачно. Мы с Беа тоже порой ссоримся.

— Понимаете, Мередит из неполной семьи, — делится Джош. — Я сам тоже. Поэтому мы хотели, чтобы у нас с ней все было иначе. Но в последнее время я видел — что-то ее тяготит.

— И что же? — спрашиваю я.

— Не знаю. У меня даже была мысль, что у нее роман на стороне. Вдруг она меня разлюбила…

Он переводит взгляд то на меня, то на Беа, словно хочет, чтобы кто-то из нас подтвердил или опроверг его предположение. А я, если честно, и сама не знаю. Да и Беа тоже. Мы, конечно, общаемся с Джошем и Мередит, но не настолько близко, чтобы знать про возможную измену. И к тому же одинаково дружим с каждым из них. Не отдаем предпочтение кому-то одному. Если б Мередит завела любовника, вряд ли она рискнула бы рассказать нам об этом.

— Да нет, сомневаюсь, — говорю я, только чтобы успокоить Джоша, хотя у меня и правда никогда не было поводов сомневаться в глубоких чувствах Мередит к мужу.

— Даже если это так и, предположим — лишь только предположим, — Мередит ушла от тебя, то почему она забрала с собой только Дилайлу, а Лео оставила? — рассуждает Беа. — Не стала бы Мередит кого-то из них бросать. Она обожает своих детей, и ты это прекрасно знаешь.

Джош в полной растерянности.

— Думаешь, стоит позвонить в полицию? — спрашивает он. — Или пока рано? Может, подождать до утра, вдруг она еще придет? Вдруг я просто раздуваю из мухи слона?

— Если ты беспокоишься, — говорит Беа, — то лучше позвонить.

Я поддерживаю Беа. Учитывая жар у Дилайлы, плохую погоду и отключенный телефон Мередит, причин волноваться более чем достаточно. Да и то, что за короткое время пропали сразу несколько женщин, сильно меня настораживает. Никак не могу выкинуть из головы Шелби.

В конце концов мы убеждаем Джоша войти. Он нехотя соглашается, бросив напоследок еще один взгляд в сторону дома, садится на диван и, пока Беа уходит на кухню к Лео, набирает номер полиции, чтобы заявить об исчезновении жены и дочери.

Одиннадцать лет назад Март

Номер, с которого приходит сообщение, мне незнаком. Код региона 630 — выходит, номер местный. Я сейчас в ванной комнате, купаю Лео. На краю ванны у него выстроены в шеренгу игрушки; одна за другой они ныряют ласточкой в еле теплую воду, которая поначалу была даже чересчур горячей. У Лео тут и осьминог, и кит, и рыбка… Словом, счастью нет предела.

Сама не поняла, как потеряла счет времени. У моей клиентки начинаются роды, и мы без остановки переписываемся. Муж хочет уже сейчас везти ее в больницу, а она считает, что еще рано. Между схватками шесть с половиной минут, так что она совершенно права — пока действительно рано. В больнице ее просто-напросто не примут и отправят домой, а это лишние нервы, не говоря уже об огромном физическом дискомфорте. Да и вообще, зачем непременно рожать в больнице? В суете сборов молодые отцы обычно устраивают переполох, а женам от этого не легче. Когда я приезжаю в больницу, то чаще всего вижу, что более спокойна именно женщина, и в итоге успокаиваю и подбадриваю не ее, а нервничающего мужа. Хотя платят мне вовсе не за это.

Я обещаю Лео всего через минутку намылить ему волосы и быстрей строчу клиентке сообщение, чтобы она перекусила чем-нибудь, подкрепилась. Еще советую вздремнуть, если удастся. Ночка нас всех ожидает длинная. Роды — особенно если они у женщины первые — это марафон, а не спринт.

Джош тоже дома. Он прибирается на кухне после ужина, а Дилайла играет. Она пойдет купаться следом за Лео. Думаю, перед моим уходом дети уже будут в полной готовности ко сну. Как хорошо! А то мне всегда неловко оставлять на Джоша миллион дел.

Я дописываю сообщение и жму «Отправить». Ответ приходит тут же, заявляя о себе неизменным сигналом, который я регулярно слышу и днем и ночью.

Бросаю взгляд на экран с мыслью, что прочитаю сейчас какой-нибудь дежурный ответ вроде «Спасибо».

Однако там совсем другое:

Наши дни

Если честно, я думал, тебя никогда не найдут. Давно уже свыкся с этой мыслью. А если совсем честно, то мне даже немного жаль, что ты нашлась, потому что мы с папой прекрасно жили и без тебя. Ему и так понадобилось немало времени, чтобы смириться с твоим исчезновением. А сейчас ты вернулась и сыплешь ему соль на старую рану, заставляешь заново страдать по маме, будто она умерла только вчера…

Пока папины страдания по тебе наконец более или менее не утихли, он не слишком-то уделял мне внимание. А теперь ты опять дома, и на все остальное ему снова плевать.

Нет, я не говорю, что не думал о тебе. Когда ты пропала, я думал о тебе довольно часто, хотя за всю жизнь, наоборот, только и помнил, что твое отсутствие. Я понимал, что у меня есть старшая сестра, но рядом-то ее не было. А еще понимал, что из-за тебя всегда буду для папы на втором месте.

У нас в доме есть твоя комната. Там все розовое, и заходить мне туда нельзя — чего доброго, что-нибудь испорчу. Для меня это запретная зона, а для папы — священное неприкосновенное место, хотя на деле это просто старая пыльная комната.

Из-за тебя в школе считают, что с головой у меня не в порядке. По идее, все должны быть со мной ласковыми, ведь у меня умерла мама и пропала сестра. Только вот происходит все с точностью до наоборот. Меня держат за чудика.

Я не помню, каково это — иметь сестру. Поэтому не могу грустить о том, что у меня ее не было. Я хотел тебя вспомнить, правда. Очень старался вспомнить… Увы, детская память штука странная. Я уйму часов убил на чтение про сознательную и бессознательную память. Почему, например, не получается вспомнить, как мы с тобой играли в детстве или как мама пела колыбельную, зато от запаха бекона всегда будто стрелой пронзает?

Папа рассказывал, что ты часто качала меня на качелях у нас во дворе. Они, кстати, до сих пор там. Это не то чтобы качели — просто доска, привязанная к ветке двумя толстыми веревками. Ты, наверное, забыла, но когда мне было три, а тебе пять, ты так сильно меня раскачала, что я свалился лицом вниз. Я и сам забыл. Однако папа столько раз повторял эту историю, что мне стало казаться, будто я и правда все помню. Словно сам себя убедил, что припоминаю чувство, как отпускаю веревки и лечу вниз. У меня даже шрам над бровью остался. Шрам остался, а воспоминания — нет. И нельзя эти воспоминания назвать ложными, ведь на самом деле все так и было, просто они ложные для меня. В этом вся разница.

Зачем я это рассказываю? Тебе, наверное, все равно.

В моменты, когда мне хотелось почувствовать, что ты рядом, я гуглил твое имя. Да-да, в интернете о тебе полно статей. В основном про события накануне твоего исчезновения, про поиски, про то, что случилось с мамой, и про места, где тебя, возможно, видели. Правда, ни в одном из них тебя не оказалось. Одна тетка, например, уверяла, что видела тебя в блинной «Айхоп» в Джексонвилле, прямо напротив своей работы — салона, где торгуют подержанными тачками. Папа в тот же вечер купил билет и, бросив меня, улетел во Флориду. Разумеется, не нашел… Меньше чем через год какой-то мужик заявил, что ты бродила по супермаркету в Редвуд-Сити, в Калифорнии, а позже один дальнобойщик клялся, что видел тебя на «Крупнейшей в мире стоянке для грузовиков» в Айове. Папа всегда тут же срывался с места — и каждый раз возвращался один и глубоко подавленный.

Видишь ли, за информацию о тебе объявили вознаграждение. А люди на что только не пойдут ради денег, даже на вранье…

По интернету, кстати, поползли конспирологические теории. Моя любимая — из статьи, в которой клянутся, что девочка на заднем плане черно-белой фотографии с парада в честь Дня благодарения — это ты. Теперь это фото гуляет по всему интернету. Кто бы ни была та девочка, полиции так и не удалось выяснить, кто же она. Тем не менее люди наклепали кучу сайтов, посвященных этой самой фотке, например сайт под названием «Найти Дилайлу», который создал какой-то ненормальный в надежде тебя отыскать и срубить бабки.

За все эти годы вознаграждение выросло до десяти кусков. Женщина, которая тебя нашла, сорвала настоящий джекпот.

Только вот каким бы всевидящим ни казался интернет, кое-чего он все-таки не знает — девочка, которая вернулась, вовсе не та же, что когда-то пропала.

Одиннадцать лет назад Май

Полиция приезжает, когда Беа уже лежит в постели, — спустя целый час после звонка. Конечно, с такой погодой работы всем прибавилось. Полиция и «Скорая» только и делают, что спасают людей с затопленных дорог и из домов.

Полицейский автомобиль подъезжает без сирен и мигалок, почти незаметно заруливает на темную улицу и паркуется на обочине возле дома Джоша и Мередит.

Когда Джош заявил об исчезновении Мередит и Дилайлы, ему сказали, что патрульные выехали, и он сразу засобирался домой, чтобы успеть уложить Лео спать. Уже на выходе, уставший и весь перемазанный шоколадом, Лео спросил:

— А мама скоро придет?

Я накидываю на плечи одеяло и босиком выхожу на крытую веранду. Не хочу, чтобы меня заметили, поэтому решаю не включать свет, пусть от этого и неспокойно. Попробуй-ка не испугаться после всего, что вокруг происходит. Как знать, маньяк ли это выслеживает женщин в нашем районе, или же случаи с Шелби и Мередит никак не связаны между собой. Стоя на сыром крыльце, я вжимаюсь в угол веранды, чтобы никто не смог подкрасться ко мне со спины. Дождь потерял свою силу и теперь просто моросит. Я стою в темноте и пытаюсь разглядеть улицу сквозь загораживающие обзор деревья. К дому Джоша подходят двое полицейских, и, чтобы не разбудить Лео, он открывает дверь еще до того, как они постучат.

Слышу два голоса, мужской и женский, — это представляются полицейские. Джош здоровается и называет свое имя. Приглашает их в дом. Те входят, и Джош закрывает дверь. Шторы в доме не задернуты, так что я все вижу, но уже не слышу. Вскоре от ночного воздуха мне становится холодно. Я решаю постоять еще пять минут и, когда проходит пятнадцать, все-таки захожу в дом и наблюдаю через окно до тех пор, пока через сорок минут полицейские наконец не уходят.

Я все жду и жду, когда Джош позвонит или напишет. Думаю даже позвонить сама, но не хочу навязываться. Села бы заполнять журналы, да волнение никак не дает сосредоточиться. Мысли только о Мередит и Дилайле. Уже одиннадцать, на дворе ночь, а они до сих пор не вернулись. Столько времени о них ни слуху ни духу… Теперь в то, что ничего страшного не случилось, верится с трудом. Мне представляется, как машину Мередит уносит рекой, как Мередит и Дилайла повторяют судьбу Шелби. От этой мысли у меня подступает ком к горлу. «Нет-нет, неправда, — говорю я себе — то, что произошло с Шелби, не имеет ничего общего с Мередит и Дилайлой».

О случившемся мы с Беа узнали десять дней назад. Мы не были знакомы с Шелби, однако, когда она исчезла, новость запестрела по всем сетям, а позже в тот же день об этом заговорили в газетах и по телевизору: «В городе пропала женщина».

Мы наблюдали за тем, как полицейские прочесывали на патрульных автомобилях соседние кварталы, как допрашивали жителей, как в дом Тибоу заводили служебных собак, чтобы те взяли след Шелби. До того, как ту показали в новостях, я никогда о ней не слышала, никогда ее не видела. Пригород Чикаго, в котором мы живем, немаленький — больше ста тысяч человек, и знать в лицо всех просто невозможно.

По словам мужа Шелби, в тот вечер она вышла на пробежку. Исходя из того, что прочитали мы с Беа, было это после десяти. К этому времени уже темнеет, и мы тогда подумали об одном и том же: как-то поздновато для того, чтобы идти на пробежку одной. Правда, муж объяснил, что у них совсем недавно родился ребенок и Шелби целыми днями сидела с ним дома, пока сам он почти безвылазно работал. В тот вечер Джейсон, как обычно, пришел с работы поздно, они с Шелби поужинали, а потом она подождала, когда ребенок проголодается, чтобы перед самым выходом его покормить. Она уже не раз отправлялась бегать в такой час, потому что чаще всего только тогда и могла выкроить для себя хоть немного времени.

Домой Шелби, как известно, не вернулась.

Джейсон Тибоу, муж Шелби, сразу стал первым подозреваемым. Первым и единственным, насколько мы знаем. Он и сейчас под следствием. По милости журналистов и не без участия полиции вся подноготная личной жизни Шелби и Джейсона мигом оказалась выставлена на всеобщее обозрение. Приятели Джейсона заявляли, что Шелби — королева драмы и лгунья. Социальные сети все больше обрастали сплетнями. Отдел полиции опубликовал подробности исчезновения Шелби, и комментарии под этим постом были весьма жестокие. «Да у этой девки вата вместо мозгов!» — писал кто-то.

Защитники Шелби тоже молча не сидели — обвиняли друзей Джейсона в клевете. Шелби совсем не такая, уверяли они. Она добрая, заботливая, всегда думает о других, а вот Джейсон изменял ей с первого же дня, как родился ребенок, если не дольше.

Да уж, судя по всему, отцовство Джейсону было не по вкусу — собственно, как и моногамия. Зная все это, и вправду легко было предположить, что как раз Джейсон что-то с Шелби и сделал.

Теперь пропали еще и Мередит с Дилайлой, и во мне пустил корни страх. Что, если дело тут не в домашнем насилии? Что, если в городе завелся похититель?

Одиннадцать лет назад Март

К тому часу, как я собираюсь уезжать из больницы, машин на закрытой парковке практически не остается. Уже полчетвертого утра. Я провела со своей клиенткой почти семь часов, помогая ей родить замечательного мальчика, которого они с мужем назвали Зеппелин. Бедный ребенок… Он только на свет появился, а я уже вижу, как над ним будут издеваться в школе. Однако моего мнения, конечно, никто не спрашивал. Муж — просто Мэтт, между прочим, — любит играть на гитаре и улетает по року семидесятых, так что судьба мальчика была предрешена еще до его рождения.

Практически все время мой телефон молчал, пришло только одно сообщение от Джоша — он пожелал спокойной ночи, перед тем как пошел спать, и написал, что любит меня. Когда я на родах, он не спрашивает, как идут дела и скоро ли я приеду домой. Прекрасно понимает: я и сама не знаю. Рождение ребенка — вещь непредсказуемая.

Сегодня все прошло относительно быстро — для первых родов. От начала и до конца мои мысли занимали лишь мама и ее малыш. Так приятно было хоть ненадолго забыть обо всем остальном, особенно о тех ужасных сообщениях…

Правда, едва я оказываюсь на четвертом этаже парковки, как вновь подступает тревога. Моя машина стоит на противоположном конце, и я иду к ней быстро, торопливо, чуть ли не бегу. Парковка почти пустая. Часы посещения давно закончились, остались только машины пациентов и персонала. Здесь мрачно, грязно, тесно — как и на всех закрытых парковках. Стены не пускают с улицы свежий воздух, стоит тяжелый затхлый запах. Никаких сообщений и не надо, чтобы на парковке тебя охватил страх. Я словно в фильме ужасов. Мне и раньше тут было жутко, а сегодня особенно.

Я лезу в сумку. Где-то там должен быть перцовый баллончик — Джош еще давно заставил положить. Ему никогда не нравилось, что мне порой приходится идти ночью по улице или опустевшей парковке. Я постоянно его уверяла, что он себя накручивает, что ничего со мной не случится, — а сейчас благодарна за этот баллончик. Правда, ношу я его с собой уже вечность и он, наверное, выдохся. Хотя даже от того, что он просто будет у меня в руке, уверенности прибавится. Лучше, чем совсем ничего.

Я настороженно шагаю, внимательно смотрю вперед, по сторонам. Никого. Здесь только я. И все же свет проникает не везде — в углах, например, совсем темно. В каждом из них выход к лестничным пролетам, двери туда открыты, однако вижу я лишь черную пустоту. Кто-то, возможно, стоит там, в этой пустоте, в трех футах от двери, а я и не знаю… Даже о том, что за мной сейчас идут по пятам, я тоже могу не догадываться. Прислушиваюсь, есть ли шаги; правда, меня отвлекает какой-то гул, похоже вентиляция. Заглушает остальные звуки. Дважды я оборачиваюсь, но сзади по-прежнему никого.

Я опять роюсь в сумке. Нащупываю телефон. Джошу звонить не хочется, он ведь меня потом в покое не оставит. Если признаюсь, что страшно, он к следующим родам целый отряд снарядит и отправит вместе со мной, лишь бы я была в безопасности.

Позвонить Кейт или Кассандре? Или Беа? Сразу от сердца отлегло бы, услышь я чей-то голос в трубке. Впрочем, сейчас полчетвертого, неудобно будить людей.

Я ускоряю шаг. Пройдя половину пути, не выдерживаю и срываюсь на бег. Меня бросает в пот, дыхание перехватывает, в ушах стучит.

Наконец я у машины. Распахиваю дверцу, прыгаю на сиденье и тут же захлопываю ее. Жму кнопку, дверцы блокируются, однако легче не становится — я боюсь, что, если посмотрю в зеркало заднего вида, кого-нибудь в нем увижу. И ведь не я сама себе все придумала — виноваты злополучные сообщения…

Наши дни

Когда мы были еще маленькими, папа снимал нас на видео. Записей накопилось уйма. В те вечера, когда ему особенно тошно, он сажает меня смотреть их вместе с ним. Девчонка на этих видео непоседливая, веселая, много улыбается, хихикает без конца. Ты же, наоборот, угрюмая, шарахаешься, боишься. Ни капли не похожа на девчонку с видео. Совсем другой человек.

Пока я сижу на уроке в школе, папе звонят из полиции. Он приходит меня забрать. У нас в это время идет алгебра, которую многие терпеть не могут, но только не я, ведь мне она дается легко. У меня, видишь ли, способности к математике. Хотя какая тебе разница. Едва меня вызывают по громкоговорителю к директору, моим одноклассничкам сразу башню от радости срывает, ведь они-то думают, что сейчас мне за что-нибудь влетит. Хочешь правду? Меня все недолюбливают. Я — чудик, изгой, неудачник. Благодаря тебе, между прочим. А вообще меня наказывать не за что. Наказывают, только если кто-нибудь наплетет обо мне всякой ерунды.

Папа сидит в кабинете директора. Глаза у него красные и блестят, словно только что плакал. Стыдно до чертиков — твой отец рыдает на глазах у всей школы… Тут еще мимо как раз проходит Тодд Фелдинг, а значит, забыть этот позор мне дадут не скоро.

Мы приезжаем за тобой в полицию, там ты сидишь в кабинете вдвоем с детектившей. Ее имя я, конечно, знаю — детектив Роулингс, просто не нравится мне так ее называть. Зато папа чаще обращается к ней просто «Кармен». Как по мне, они явно спали, хотя на сто процентов не уверен. Детективша ведет дело с самого начала, и, выражаясь папиными словами, «ей не все равно», а он все никак не поймет, что она по нему сохнет. Думает, детективша всего лишь хочет раскрыть глухарь. Ага, как же! Залезть к нему в штаны — вот что она хочет, да и, наверное, у нее уже не раз получалось…

Тайком от папы я читал сообщения, которые шлет ему детективша. Приторные, розовые, миленькие. Тошнит от них. Она рассыпается в похвалах, говорит папе, какой он добрый, смелый, чуткий… «Я думала о тебе сегодня, — пишет. — Вы с Лео постоянно в моих мыслях».

Фу.

Перед тобой стоит тарелка с едой; правда, ты словно забыла, как надо есть, потому что делаешь все неправильно.

Ты очень худая, бледная, руки трясутся. Папа, нисколько не сомневаясь, что ты прежняя, кидается тебя обнимать. Ты застываешь и как будто вообще перестаешь дышать. Хочешь понемногу высвободиться, однако папа не дает, вцепился в тебя и стоит, плачет. Детективша трогает его за руку и просит пока не слишком на тебя наседать. Дико за него стыдно, даже щеки горят.

— Как ты похожа на свою маму… — говорит папа, прижимая ладонь к твоей щеке.

Судя по маминым фотографиям, вы и правда похожи. Обе рыжие, а это редкость, ведь в мире только у двух процентов людей рыжие волосы.

Подойти я не решаюсь и мнусь в дверях. Ты мне чужая.

Папа с детектившей долго беседуют. Что-то слишком уж близко они друг к другу стоят. В общем, между тобой и папой будут проводить ДНК-тест, хотя он и не нужен, ведь папа и так тебя прекрасно узнал. Еще детективша советует сходить к врачу, выяснить, подвергалась ли ты сексуальному насилию. На этих словах папе явно становится плохо.

— То есть… проверить на изнасилование? — переспрашивает он.

Детективша кивает и, коснувшись папиной руки, нежненько так говорит:

— Это всего лишь предосторожность, Джош; мы ведь не знаем точно, было ли насилие. Но если мы задержим преступника, так нам будет проще доказать его вину.

Она объясняет, что на тебе, возможно, остались следы ДНК, которые могут помочь в расследовании. Не нравится мне, когда она зовет папу Джошем. А еще не нравится, когда она трогает его при этом за руку.

Папа не знает, как быть. Ему хочется и следствию помочь, и тебя при этом не травмировать. А тут одно без другого вряд ли получится. В конце концов он соглашается, мы едем в больницу и садимся там в коридоре. Медсестра уводит тебя в кабинет. Папа порывается пойти с тобой, чтобы держать за руку — дикость какая! — однако детективша останавливает его тем же слащавым голоском:

— Лучше не надо, Джош.

Тебе ведь давно не шесть, но попробуй убеди в этом папу. Детективша продолжает упорно сидеть с нами.

— Я не брошу тебя одного, — говорит она папе, хотя он, между прочим, вовсе не один, у него есть я. А ей лучше уйти.

Как же долго мы сидим, целую вечность…

Твою одежду забирают и дают взамен другую. Результаты ДНК-теста будут готовы не сразу. На ночь тебя может забрать служба опеки — вернее, обязана забрать, — но из-за всего, что ты пережила, детективша идет против правил и разрешает нам отвезти тебя домой.

Когда она рассказывает папе, где ты была все это время, у него взрывается мозг:

— Такого быть не может!

Твоя история действительно странная. Ведь когда маму нашли мертвой, после того как она вонзила в себя нож, рядом с ней лежала записка:

Одиннадцать лет назад Март

Вскоре светает. Наутро после того, как вернешься с родов, всегда нелегко. Я просыпаюсь от поцелуя Джоша, которому уже вот-вот уходить на работу.

— Сколько времени? — спрашиваю я сквозь сон и прикрываю глаза ладонью от пробивающихся в щелку между шторами ярких лучей.

— Шесть утра, — отвечает Джош. — Я там тебе кофе на тумбочку возле кровати поставил. Во сколько пришла?

— Около четырех.

Когда я вернулась, уснуть получилось не сразу. Мне было не по себе. Что, если человек, отправивший сообщение, проследил за мной до самого дома? Поначалу я думала разбудить Джоша и все ему рассказать, но не хотелось волновать его понапрасну. Он и без того переживает. Джош не раз говорил, что не одобряет моих ночных поездок в одиночестве. У многих — если не у всех — больниц, в которых я работаю, довольно жутковатые паркинги. Некоторые больницы расположены в самом Чикаго, в довольно неспокойных районах, а до своей машины нужно еще прилично пройти. Прохожих после заката встречается мало. Хотя раньше мне и казались преувеличенными опасения Джоша, я тем не менее согласилась носить с собой перцовый баллончик и установить на телефон приложение, которое отслеживает мое местонахождение. После этого Джош немного успокоился. «Благодаря ему, — объяснял он, когда уговаривал установить приложение и принять заявку в друзья, — если ты вдруг потеряешься, я легко тебя найду». Он тогда это сказал в шутку, и мы дружно посмеялись. Зато теперь уже не так смешно. Приложение, кстати, работает в обе стороны, так что я тоже могу следить за Джошем; впрочем, ни разу этого не делала.

Джош предлагал мне отказаться от работы доулой и полностью посвятить себя урокам йоги, ведь ее по ночам не преподают, а график занятий всегда известен заранее, да и непосредственно работаешь в основном с женщинами. Поэтому я и не рассказываю Джошу про вчерашнее, не то он заведет ту же пластинку, а мне пока не хочется возвращаться к этой теме. Нет, против йоги я ничего не имею, просто она довольно однообразна. Я не смогу всю жизнь заниматься только ею. А быть доулой мне нравится, нравится присутствовать при чуде рождения.

— Кто родился? — спрашивает Джош.

— Мальчик. Зеппелин.

Джош смотрит на меня в недоумении.

— Как-как? Цеппелин? В честь дирижабля, что ли?

— Нет. Зеппелин, в честь рок-группы[6], — поправляю я его с улыбкой. Хотя даже не знаю, что комичнее.

— Разбудить детей? — спрашивает Джош.

Ответ уже не нужен, потому что из коридора доносится топот маленьких ножек.

Шаги все приближаются, и вскоре порог комнаты переступают растрепанные Дилайла с Лео. Одна прижимает к себе куклу, другой — свое любимое голубое одеялко, с которым никогда не расстается. Лео виснет на руке Дилайлы, и вот в шесть утра — не успел день начаться — она жалуется, что брат не дает ей покоя. Лео от Дилайлы без ума. Его бы воля, он от нее ни на минуту не отходил бы. Согласен делать что угодно, часами играть, лишь бы только вместе с ней. А Дилайле хотелось бы не брата, а сестру, и желательно старшую.

— Дети, не ссорьтесь! — говорит Джош, стоя перед зеркалом и завязывая узлом «полувиндзор»[7] галстук с узором «гусиная лапка».

На работу Джош обязательно ходит в галстуке, всегда ухожен, элегантен. Он уверен, что привлекательный внешний вид внушает клиентам уверенность и уважение. Что правда, то правда. Смотрю на отражение Джоша в зеркале и думаю: и как мне достался такой красавец?

Дети запрыгивают на кровать, и перед уходом Джош наказывает им меня слушаться. Дилайла берет пульт, включает телевизор, и мы сидим и дружно смотрим «Гуппи и пузырики»[8]. Она кладет голову мне на колени, а Лео уютно прижимается сбоку. Приобняв его, я мечтательно задумываюсь, как здорово было бы весь день провести вот так. С тех пор как Дилайла пошла в нулевой класс, время просто летит, и я невероятно скучаю по тем долгим, неспешным дням, которые мы проводили с детьми, пока они были совсем крохами. Теперь же… К девяти утра Дилайла будет уже в школе, Лео — у няни, а я — на работе.

Дотянувшись до кофе, который приготовил Джош, я делаю глоток. Час сна — это, конечно, совсем не дело, и от переутомления мне прямо-таки физически дурно.

Бросаю взгляд на телефон на прикроватной тумбочке. Звук, само собой, включен, ведь поставить на ночь беззвучный режим для меня непозволительная роскошь, потому что в любую минуту я могу понадобиться своей клиентке. Беру телефон с мыслью, что, возможно, все-таки неправильно прочитала сообщения. Открываю их, надеясь всей душой, но нет — черным по белому ровно те же страшные слова, что и вчера:

Одиннадцать лет назад Май

Проснувшись утром, я уже не застаю Беа. Легла я вчера примерно в час ночи. Поспала пять часов, да и то все время просыпалась в тревоге за Мередит и Дилайлу, но не оставляла надежды, что к утру будут хорошие новости, что они все-таки найдутся.

Спускаюсь по лестнице в кухню и по незапертой двери черного хода понимаю, что Беа ушла работать к себе в студию. Лестниц в нашем доме две: парадная и эта, узкая изогнутая лестница для слуг, скрытая от посторонних глаз и ведущая со второго этажа в кухню, — пережиток времен, когда прислуге полагалось быть незаметной. Именно за это я с первого взгляда и влюбилась в старинный дом — за его историю.

Завтрак Беа, видимо, взяла с собой, чтобы не отрываться от работы. Про меня она тоже не забыла и оставила на столе полную тарелку. Через открытую дверь в кухню вливается свежий утренний воздух.

Наш стоящий отдельно от дома гараж Беа превратила в студию звукозаписи сразу же, как съехалась со мной. Обустроила она его просто волшебно, хотя я там почти не бываю — как-никак, это рабочее место Беа, она ведь ко мне на работу не врывается. Здоровые границы в отношениях очень важны.

В студии Беа записывает собственную музыку. Иногда я тихонько подслушиваю, потому что у Беа невероятно пленительный голос. Грудной, с легкой хрипотцой. Можно было бы подумать, что ради такого голоса она выкуривает за день пачку сигарет, но нет. Правда, услышать я ее могу только в те редкие мгновения, когда она случайно оставляет дверь открытой.

С Беа мы познакомились шесть лет назад в городском баре, где она выступала. Тем летом я готовилась идти учиться на ветеринара и работала в том самом баре официанткой, чтобы подкопить на обучение. Через два месяца я поступила и уехала, но мы все так же продолжали общаться; Беа даже приезжала ко мне. А через несколько лет я выпустилась, вернулась, нашла работу, купила дом.

Когда Беа переехала ко мне, она не захотела докучать соседям своей музыкой, поэтому мы и звукоизолировали гараж. Беа решила, что соседи и без того будут не в восторге — рядом поселилась семья из двух женщин… Переезд в пригород был для Беа худшим кошмаром, но ради меня она все-таки на это пошла. Мне отсюда близко до работы, а Беа работать может где угодно.

Наш дом, построенный в 1904 году, расположен в историческом районе города. Дом очень романтичный, в итальянском стиле, с нежно-желтыми стенами и вымощенными кирпичом дорожками, а окружают его вековые деревья. Отсюда рукой подать до университетского кампуса, так что район скорее либеральный, нежели консервативный, но даже тут мы порой сталкиваемся с неприязнью. Просто потому, что настичь она может везде.

Беа больше не выступает в барах, и слышу я ее теперь, только когда она поет в ду́ше. Перед публикой Беа петь обожает, а вот персональных выступлений не приемлет.

Когда Беа пишет музыку, все остальное перестает для нее существовать. Она полностью отключается от внешнего мира. Когда ее нет особенно долго, я понимаю — музыка ее поглотила, и у меня на душе становится радостно. У Беа настоящий дар. Она много лет преподавала вокал и игру на гитаре, выступала в барах и ночных клубах, но для нее этого всегда было мало. Всю жизнь лишь преподавать и выступать по барам ей не хотелось, поэтому теперь она работает над собственным альбомом.

Со стороны может показаться, что Беа нахлебница, однако это не так. В вопросе финансов она независима. Ей уже удалось продать некоторые свои записи, а еще она когда-то получила приличное наследство от бабушки, которая при жизни была, очевидно, весьма обеспечена. К слову, по наследству от бабушки Беа получила не только деньги, но и имя — Беатриса, — из-за винтажности которого кто-нибудь другой на месте Беа мог бы страдать. Только не она! Беа обожала свою бабушку. На прикроватной тумбочке у нее стоит их совместное фото.

Беа входит и закрывает дверь. Я поворачиваюсь. Она до сих пор в пижаме — в шортах и футболке с Куртом Кобейном. По ее плечам ниспадают темные прямые волосы, которые на удивление никогда не путаются за время сна.

— Хочу заскочить в душ, пока никто не пришел, — говорит Беа, имея в виду рабочих, которые делают нам ремонт.

Дом у нас старый, и из-за серьезного ремонта в нем сейчас все вверх дном. Внутри полно различных старинных деталей, которые нам безумно нравятся: потолочные медальоны, необычные окна, библиотека с полками во всю стену, лестница для слуг… В них слышится дыхание прошлого. К слову, ванные комнаты и кухня выполнены уже на современный лад — семидесятых годов прошлого века — по милости предыдущего владельца, который безжалостно там все переделал. Поэтому в них не осталось того же шарма, как в остальных частях дома, и теперь мы всё скрупулезно восстанавливаем, чтобы вернуть дому изначальный облик и историю.

На входной двери у нас сейчас установлена сейф-ключница с кодовым замком, чтобы рабочие могли сами приходить и уходить в любое время. К работе они приступают в семь утра, и если мы не успеваем принять душ, нас застают в пижамах. Дом наш рабочие знают как свои пять пальцев, потому что они здесь даже тогда, когда нет нас с Беа. Раньше я об этом не задумывалась, а теперь, в свете событий последних двенадцати часов, начинаю беспокоиться.

Подрядчика нам посоветовал Джош, который нанимал рабочих для ремонта их с Мередит дома — постройки 1890-х годов, в стиле королевы Анны. Как оказалось, они настоящие профи в сохранении исторической целостности старинных домов. И все же Мередит, хоть и была довольна результатом, устала от постоянного присутствия в доме чужих людей. Она говорила, что дождаться не может, когда наконец закончится ремонт, и, когда он завершился, была счастлива убрать ключницу с двери и снова почувствовать себя полноправной хозяйкой. Я же теперь думаю, что нам потом стоит пойти еще дальше и вообще сменить замок. А то кто знает, вдруг рабочие сделали дубликат ключа? От одной мысли, что ключ от нашего дома может быть у кого-то еще, кроме нас с Беа, становится не по себе.

— Есть какие-нибудь новости от Джоша? — интересуюсь я, хотя и понимаю, что время раннее, вряд ли Беа с ним виделась.

Однако, оказывается, виделась, причем только что.

— Он выгуливает пса у себя во дворе.

— И что говорит? — спрашиваю я, попутно отмеряя кофе и насыпая в фильтр.

Так хочется услышать что-то обнадеживающее… Увы, радостного, как выясняется, мало.

— Мередит до сих пор не вернулась.

— И о ней совсем ничего не известно?

— Совсем ничего. Ближе к ночи приезжали полицейские.

— Знаю, я их видела. Что сказали? Как идут поиски?

— Джош считает, что недостаточно активно. Он хочет собрать собственный поисковый отряд, — рассказывает Беа. — Уже обзвонил сегодня утром родственников и друзей, просил откликнуться. Я пообещала, что мы тоже поможем.

— Разумеется!

У меня сегодня как раз выходной, но будь даже рабочий день, я все равно осталась бы и участвовала в поисках, ведь сейчас я нужна Мередит и Дилайле. Мы должны найти их во что бы то ни стало.

Наши дни

В твой первый вечер дома ты почти все время молчишь. Отвечаешь, только когда папа к тебе обращается. Голову не поднимаешь, на нас не смотришь, говоришь папе «сэр». Он просит тебя не называть его так, но ты все равно называешь, потому что иначе не можешь. Каждый раз при слове «сэр» у папы внутри все надрывается, по глазам видно.

Ты постоянно забиваешься в угол и сидишь там, испуганная до чертиков, не знаешь, что тебе с собой делать, куда девать руки, куда смотреть. Папа предлагает тебе сесть, потому что ему жаль твои ноги, которые, когда тебя нашла полиция, были все в осколках, колючках и мелких камешках. Врачам пришлось вытаскивать все это пинцетом, и пока они вытаскивали, ты даже не вздрогнула, потому что с тобой, видимо, случались вещи и похуже.

Когда папа просит тебя сесть, ты, недолго думая, плюхаешься на пол. Мы на кухне, тут целых шесть стульев, но нет — ты выбираешь пол. Папа делает вид, будто так и надо, — не хочет, чтобы ты чувствовала себя ущербно. Он готовит бутерброды с индейкой, и мы втроем как дураки едим на полу. Еда дается тебе с трудом, потому что два бутерброда в день — это калорий на пятьсот больше, чем ты ела все это время, и в тебя просто-напросто не влезает, хотя ты очень стараешься. Тебя уже, по-моему, вот-вот вырвет, но ты все равно впихиваешь в себя этот несчастный бутерброд.

— Не хочешь — не ешь, — подсказываю я.

Тебе, видимо, и в голову не приходит, что так можно.

Мы доедаем, и когда папа тянется забрать тарелку, ты резко отстраняешься и начинаешь поскуливать, будто тебя сейчас стукнут. Папа замирает. Мы, конечно, оба знаем, что там, где ты была, тебя обижали и ты теперь запугана. Это ясно как день. Но знать и видеть собственными глазами — разные вещи. Только представлю, как тебя бьют, и сразу сердце сжимается от жалости. Я и сам не раз получал в школе. Кто-кто, а я знаю, каково это. Правда, в школе за меня обычно заступаются учителя. В этом тоже есть свои минусы — ведь в итоге и за драку все равно накажут, и опять от одноклассников достанется за то, что «слабак». В общем, прилетает по двойному тарифу. Зато живой, и на том спасибо. А за тебя наверняка и постоять было некому…

Я без конца пялюсь, ничего не могу с собой поделать. Вживую я тебя не помню, видел только на фото и видео. Ты почти не изменилась, разве что выросла, да и то не сильно, а твои маленькие детские зубки теперь большие, желтые и кривые. Волосы выпали клочками. Папа старается эти залысины не замечать, хотя не заметить их трудно — дети ведь не должны быть лысыми.

Позже я спрашиваю папу, почему ты лысеешь, не думает ли он, что у тебя рак. Он тут же вскипает: «Конечно же нет!» — но так и не объясняет, что с тобой. Тогда я лезу в интернет. Пишут, что это может быть алопеция, однако, скорее всего, ты либо сама себе вырываешь волосы, либо они выпадают из-за стресса. Да уж, теперь мне стыдно, что я думал про рак… Больше не буду смотреть на залысины, чтобы не смущать тебя.

Разговариваешь ты как деревенщина, и это дико до чертиков, ведь в детстве ты жила в состоятельном районе. Впрочем, ты уже миллион лет не ходила в школу, а держал тебя, наверное, какой-нибудь реднек-наркоман, вот ты и заговорила как он.

Правда, ты все равно почти всегда молчишь, только и знаешь, что «да, сэр» и «нет, мэм».

Полицейские сегодня, сидя в машине, дежурят у нашего дома. Новостные бригады тоже сидят по своим машинам и мечтают раньше друг друга вызнать о тебе хоть что-нибудь.

Одиннадцать лет назад Март

Мы выходим на улицу. Погоду сегодня обещают на удивление теплую, почти шестнадцать градусов. Правда, утром все-таки еще холодно. Март, как-никак. На деревьях сидят дрозды, которые постепенно возвращаются домой с юга.

Мы опаздываем, спешим изо всех сил. Смотрю на время в телефоне: восемь тридцать. Сначала нужно отвести по разным местам детей, а потом к девяти мчаться на другой конец города в студию йоги. Мне ни за что не успеть.

Вдруг я вижу Кассандру с детьми — Пайпер и Арло. Школа отсюда всего в паре кварталов, поэтому школьный автобус за нами не заезжает, и приходится водить детей пешком. Конечно, я могу подвозить Дилайлу на машине, но на школьной парковке, где нужно высаживать детей, всегда такой затор, ни заехать, ни выехать, словом, кошмар. Поэтому иногда я туда не доезжаю, останавливаюсь чуть подальше, и остаток пути Дилайла проходит одна. Не люблю так делать, ей ведь всего шесть. Правда, рядом идут еще и другие мамы с детьми, а неподалеку стоит регулировщик. Когда вокруг столько народу, с ней точно ничего не случится. Дилайла девочка смышленая, она хорошо понимает, как нужно себя вести на улице, и знает, что нельзя разговаривать с незнакомыми, а тем более куда-то с ними идти, если они предлагают конфетку или посмотреть на котят.

Однако сегодня мы не на машине. Кассандра, Пайпер и Арло выходят из дома по ту сторону дороги от нас, и они словно семья из рекламы. Дружные, красивые, за ручки держатся, шагают сначала по каменной дорожке у дома, а потом по тротуару. Образцовая семья. Даже Арло топает наравне со всеми и не хнычет, хотя совсем еще малыш. И за руки держаться все рады, и никто никуда не вырывается.

Перевожу взгляд на своих детей. Дилайла сегодня в платье, причесанная, вплоть до того, что я уложила водой непослушные прядки. Сама же я успела принять душ, а Лео оделся без посторонней помощи, и даже брюки оказались не задом наперед. Хм, а что? Мы тоже вполне ничего. Дружные и красивые со стороны.

Только вот в душе у меня кавардак, приходится скрывать за улыбкой тревогу и беспокойство. Не понимаю, как я вообще держусь, ведь поспала сегодня только час…

— Кассандра, подожди! — кричу я и машу рукой. Мы ускоряемся и догоняем Кассандру с детьми. — Привет, Пайпер! Привет, Арло!

Дилайла расплывается в улыбке, глядя на Пайпер, и робко машет ей, поднимая ладошку не выше плеча. Она стесняется нас с Кассандрой. Если б мы, взрослые, не стояли рядом, Дилайлу было бы не удержать. Она у нас общительная, бойкая, не знаю, в кого. Видимо, в Джоша.

— Как хорошо, что я тебя встретила… Ты не против захватить с собой Дилайлу? А то мы опаздываем, — с уверенностью прошу я, потому что Кассандра никогда не отказывалась.

— Пожа-а-алуйста, мама! — упрашивает Пайпер.

— Конечно, не вопрос, — отвечает Кассандра.

Нисколько не сомневалась. А что отказываться? Идти все равно в одну сторону, так что еще один ребенок не помеха.

Дилайла тут же срывается с места и убегает, не попрощавшись.

— А ну-ка, вернитесь, юная леди! — останавливаю я ее притворно-суровым тоном.

Дилайла хихикает, бежит назад и обнимает меня. Я обнимаю ее в ответ и чувствую, как вкусно от нее пахнет сиропом и шампунем. Наказываю ей хорошо себя вести и слушаться тетю Кассандру.

— Хорошо, мамочка, — обещает дочка.

Они уходят, и я смотрю им вслед, уже скучая по Дилайле. Помню первый ее день у няни, помню, как у меня сосало под ложечкой из-за того, что оставляю своего ребенка с малознакомым человеком… С годами стало спокойнее, однако до конца волнение все равно не ушло. После рождения детей мне было непросто выйти обратно на работу, хоть я и понимала, что уйти с головой в быт не лучшая идея.

Дилайла нарушила стройный ряд, и теперь они с Пайпер вприпрыжку идут впереди и хохочут, а Кассандра и Арло шагают за ручку следом.

Мне, конечно, неловко загружать Кассандру Дилайлой. Выручить ее тем же я почти не могу. Хотя Кассандра и сама не привыкла полагаться на других. Ей по душе независимость. Она признавалась, что не любит просить о помощи, так что случай помочь Кассандре с детьми мне не выпадает.

Я отвожу Лео к Шарлотте и еду на работу. В пути снова раздается знакомый сигнал, и меня тут же бросает в холодный пот. Нехотя смотрю на экран телефона, ведь не посмотреть нельзя — вдруг рожает клиентка…

Это не клиентка. От ужаса я ахаю и роняю телефон. Там снова угроза.

Я знаю, что ты сделала. Тебе это с рук не сойдет, тварь.

Одиннадцать лет назад Май

Около восьми мы с Беа входим во двор Джоша. Хотя время раннее, на поиски уже собрались больше десяти человек, позже присоединятся остальные. Конечно, наших скромных усилий недостаточно. Мы становимся в круг и обсуждаем, где могут быть Мередит и Дилайла. Кто-то спрашивает, что именно вчера произошло, и Джош, потирая лоб, рассказывает. Он нервный, напряженный, а главное — страшно уставший. Глаза у него красные, движения дерганые. Вряд ли он вообще спал. Оглядываюсь по сторонам в поисках Лео, но нигде не вижу. Наверное, Джош отвел к няне, Шарлотте. К ней много детей из нашего района ходит, для родителей она настоящий клад. Шарлотте глубоко за пятьдесят, может, даже за шестьдесят. Живут они вдвоем с мужем.

Интересно, а Лео понимает, что случилось? Рассказал ли ему Джош о том, что Мередит и Дилайла пропали? Вряд ли такое можно объяснить четырехлетнему ребенку. Пропасть могут фломастеры, кусочки пазла, а мамы и сестры пропасть не могут. Что же Джош сказал Лео? Ведь с утра тот наверняка заметил, что Дилайлы нет рядом.

Среди собравшихся стоит и хозяйка студии, где Мередит преподает йогу. Подойдя к ней, Джош извиняется за то, что Мередит не было вчера на работе:

— Надеюсь, вам это не доставило слишком много хлопот.

Та отвечает, что не стоит беспокоиться и что они вместе с другим преподавателем разделили между собой часы Мередит — так же как на прошлой неделе, когда та болела, и как за неделю до этого.

Джоша, как и нас с Беа, ошеломляют ее слова. Мы с ним переглядываемся.

— Подождите, о чем это вы? — недоумевает Джош. Насколько мы все знаем, Мередит отпрашивалась с работы только раз — вчера.

Я бросаю взгляд на Джоша. Он высокий брюнет, а глаза у него голубые-голубые, и сейчас эти глаза словно еще больше наполняются синевой из-за выступающих слез. Тот же цвет от Джоша, кстати, достался и Лео.

Хозяйка студии сразу понимает, что сказала что-то не то. Лицо у нее краснеет, и она старается исправить свою оплошность:

— Просто за последние две недели Мередит три раза отпрашивалась… А вы не знали?

В ответ Джош качает головой.

— Мы уже начали волноваться, — рассказывает женщина. — Ведь до этого Мередит всегда была такая ответственная… Пропускать занятия — это совсем на нее не похоже. Мы предположили, что у нее какие-то серьезные проблемы со здоровьем, может, рак или что-то еще…

Как легко она произносит это слово — «рак»! Хотя кто знает, возможно, рак и не так страшен по сравнению с тем, что сейчас случилось с Мередит. В борьбе с болезнью у нее, по крайней мере, был бы шанс выжить, а есть ли он у нее сейчас — неизвестно.

Тут в разговор вступает другая женщина:

— Я тоже кое-что скажу, если позволите.

Представившись Джанетт, женщина рассказывает, что она акушерка и время от времени работает вместе с Мередит. По ее словам, буквально недавно Мередит решила сократить нагрузку, чтобы больше времени проводить с семьей. Примерно неделю назад она сказала Джанетт, что будет брать меньше клиенток, и попросила порекомендовать других доул, к которым она может перенаправлять часть потока.

По лицу Джоша я понимаю, что все это он слышит впервые. Печальный, почти отрешенный, он задумчиво проводит пальцами по усам и бороде. Джошу, как и Мередит, около тридцати пяти, они чуть старше нас с Беа. Помню, как мы с ними обсуждали, сорвутся ли они на свой сороковой юбилей в какое-нибудь необычное местечко. Конечно, строить планы было еще рано — ведь все это где-то там, в будущем, но в то же время не таком и далеком…

План действий предлагает Беа. В этом она вся — готова брать на себя инициативу и разрабатывать стратегию. Беа делит нас на группы и каждому объясняет, что делать. Она просит осматриваться в поисках автомобиля Мередит, спрашивать в кафе и магазинах, заходила ли туда на днях Мередит вместе с Дилайлой. Джош сообщает нам марку и модель автомобиля, а также номер. Ориентируясь на основные улицы в качестве границ, люди делят между собой участки города. Мы же с Беа останемся здесь и будем ходить по соседям, ведь мы тут живем и хорошо знаем район.

Перед тем как всем разойтись, Беа записывает номера телефонов. Она создает групповой чат, где мы сможем делиться новостями, и Джош сразу кидает в него фотографию Мередит, чтобы при случае показывать. У него даже дыхание перехватывает, когда он долистывает в телефоне до этого фото. Оно совсем недавнее, на нем Мередит вместе с Дилайлой и Лео. Какая все-таки Мередит красивая! Волосы на этой фотографии у нее собраны в небрежный пучок, кожа светлая, вся в веснушках, а глаза необыкновенного изумрудного цвета. У Мередит определенно есть ирландские корни, ведь на фоне ее огненно-красного платья с вышивкой горят такие же огненные волосы.

Мне вдруг становится невыносимо грустно из-за этого фото, из-за Мередит и крошечных Лео с Дилайлой. Я молюсь, чтобы не случилось ничего плохого ни с Мередит, ни с Дилайлой, которая, маленькая, почти беззубая, сидит на фотографии рядом с мамой и не сводит с нее влюбленных глаз, улыбаясь такой прелестной улыбкой, что даже в груди щемит.

У меня детей, возможно, никогда не будет. Мы с Беа обсуждали вариант использовать донорскую сперму, однако пока разговор дошел только до вопросов, кому из нас вынашивать ребенка — тут единогласно решили, что Беа, поскольку она крупнее и у нее больше развит материнский инстинкт, — и о том, хотим ли мы, чтобы донором был знакомый нам человек или лучше выбрать анонимного. Здесь мы разошлись: лично я за второе, а Беа такой подход кажется слишком формальным, бездушным. Она хочет, чтобы донором был кто-то из наших знакомых. Как по мне, это слишком странно — у Беа будет ребенок с нашим общим знакомым… На том разговор и замер.

Я перевожу взгляд на Беа. Наклоняясь через мое плечо, она тоже рассматривает фото. В глазах у нее, как и у меня, стоят слезы.

— Они вернутся, — говорит Беа, касаясь моей руки, и хотя тон у нее уверенный, я понимаю, что думает она все равно о том же — а вдруг нет? За долгие годы мы успели сродниться с Джошем и Мередит, с их детьми. — С ними все хорошо. Иначе и быть не может. — В голосе Беа слышится дрожь. Интересно, верит она в свои собственные слова или только хочет верить…

Точно ли с ними все хорошо? Чутье подсказывает, что нет.

Люди рассаживаются по машинам, трогаются с места и исчезают в разных направлениях. Мы с Беа, ступив на тротуар, тоже отправляемся в путь. Идем молча, погруженные в переживания. Просто невообразимо, чтобы с Мередит и Дилайлой случилось что-то страшное. Эта мысль то и дело приходит на ум, но я ее отгоняю. Унывать нельзя — ради Джоша, ради Беа, ради самой себя.

Тут Беа берет меня за руку, и от ее поддержки мне становится хорошо.

Подходим к первому дому. Стучусь. Открывает нам Роджер Теймз, и я спрашиваю, не видел ли он Мередит. Роджер заметно прихрамывает. Он объясняет, что на прошлой неделе сорвал спину, когда чинил автомобиль, и с того дня почти не встает с дивана. Мередит он не видел.

— А что с ней стряслось? — спрашивает Роджер без особых церемоний.

— Просто скажи Джошу или нам, если вдруг ее увидишь, ладно? — просит Беа.

Она всегда недолюбливала Роджера.

Мы спускаемся от дома по дорожке и, сворачивая на тротуар, продолжаем путь.

— Может, она на родах? — предполагает Гвен, соседка Мередит и Джоша, которая живет напротив них.

Гвен вдова, ее мужа не стало три года назад — умер от бокового амиотрофического склероза[9]. Помню, что он растаял буквально на глазах. Мне даже кажется, что некролог я прочитала раньше, нежели мне лично рассказали эту новость.

Я объясняю Гвен, что Мередит вряд ли на родах, поскольку Дилайла тоже пропала.

— Малышка Дилайла! — ахает Гвен в ужасе, вскинув руку ко рту.

— К сожалению, да, — печально подтверждает Беа.

Дилайла — невероятно жизнерадостная девочка, настоящий лучик света. Все соседи от нее без ума.

— Дилайла всегда оставляет для меня рисунки мелом на асфальте возле дома, собирает букетики одуванчиков и кладет на крыльцо. А в прошлом году, когда я сломала бедро, она каждый день приносила мне к двери почту. Такая душка… — дрогнувшим голосом произносит Гвен. — Увы, ни Дилайлу, ни ее маму я не видела уже несколько дней. Погода стояла дурная, и я сидела дома.

— Да уж, из-за такой погоды, наверное, многие сидели дома, — вздыхаю я.

Затяжной дождь продержал людей взаперти, и теперь никто не знает, что же все-таки произошло на улицах нашего города.

Беа делится с Гвен последними событиями, и у той выступают на глазах слезы.

— Вы уж расскажите мне, когда что-нибудь узнаете, ладно? — просит Гвен. Она и сама отправилась бы на поиски, но ей уже под восемьдесят — силы не те, что раньше.

— Непременно расскажем, обещаю, — отвечаю я.

Почти все наши ближайшие соседи знакомы с Мередит, и, хотя в последние дни никто из них с ней не виделся, многие хотят знать, что случилось. Каждый выходит на крыльцо и просит подробности. Все как один с тревогой интересуются: «Что с ней?» Как и Дилайлу, Мередит соседи любят. Ни для кого не секрет, что она всегда готова броситься на выручку. Например, когда муж Гвен был уже глубоко болен, Мередит, если у нее выдавалась возможность, возила его на прием к врачам. А когда у Тиммонсов сбежала собачка, Мередит, усадив Дилайлу и Лео в коляску, исходила в поисках нее полгорода и в итоге нашла.

Мы с Беа пересказываем соседям то немногое, что знаем сами, а те в ответ делятся очень странными наблюдениями. Ян Фляйшер, например, помнит, что машина Мередит была припаркована за домом, а Тим Смит видел, как она ехала по подъездной дорожке.

— А дети с ней были? — спрашиваю я Тима.

Этого он сказать не может. Из-за отблеска на стеклах он не видел, кто именно сидел в машине. Просто знает, что это машина Мередит.

— Во сколько примерно это было?

Тим пожимает плечами:

— Может, часов в восемь. Или девять… На одиннадцать у меня была назначена встреча, — начинает он вспоминать, — и из дома я вышел где-то в десять тридцать. К этому времени я Мередит уже видел, стало быть, не позже половины одиннадцатого, — заключает Тим и извиняется за то, что не может сказать точнее. Заметно, что ему неловко, ведь он, возможно, последний видел Мередит перед ее исчезновением.

Мы с Беа отправляемся к следующему дому. Небо плотно зашторено тучами, воздух пропитан влагой, с деревьев на нас падают оставленные вчерашним ливнем капли, и по одежде расплываются мокрые пятнышки. Зонты мы с собой прихватили; впрочем, пока в них нужды нет, хотя сырость уже успела распушить мне волосы.

На земле повсюду разбросаны ветки, которые дождь с ветром вчера беспощадно ломали и расшвыривали по сторонам. Тротуар весь в лужах, и нам с Беа то и дело приходится их обходить. Сейчас довольно прохладно, градусов шестнадцать, а из-за пасмурного неба, угрозы дождя и неугомонного ветра кажется, что все десять. Захватить с собой куртку я как-то не догадалась и теперь жалею об этом.

Мы переходим дорогу и направляемся к серому дому прямо напротив дома Джоша и Мередит. Здесь живут Ханака — молодая пара с детьми. Мы с ними почти незнакомы, потому что семьи, в которых есть дети, чаще всего сближаются с такими же семьями, а у нас с Беа детей нет. Так что с семьей Ханака я общалась лишь однажды.

А вот семья Дики с семьей Ханака дружит. Я не раз видела, как Дилайла и Лео гоняют вместе с их дочерью на велосипедах и как Мередит с Кассандрой — матерью девочки — что-то весело обсуждают на улице. Кассандра Мередит нравится. Когда мы вчетвером — я, Беа, Джош и Мередит — болтаем у них на веранде, Мередит часто вспоминает в разговоре Кассандру. Всегда какую-нибудь мелочь, конечно, тем не менее ее имя всплывает регулярно. «Кассандра говорит, в новой пекарне продают восхитительные булочки с корицей. Кассандра и Марти хотят следующим летом поехать с детьми в круиз по Аляске. Кассандра посоветовала соду и уксус, чтобы избавиться от противных мошек в сливе…»

Джош даже как-то раз подшутил над Мередит, мол, у них с Кассандрой «любовь-морковь», — а потом вдруг, бледный от ужаса, переметнул взгляд на нас с Беа и принялся извиняться, словно сказал что-то обидное.

О Кассандре и ее муже Марти я если что и знаю, то только со слов Мередит. Например, она рассказывала, что они переехали сюда из Чикаго, а еще — что их, как и Беа, не слишком приводила в восторг идея жить в пригороде. Однако, когда подошло время задуматься о том, в какую школу отдавать дочь, им пришлось выбирать между неподъемными по финансам частными, посредственными муниципальными и переездом в пригород. Так они и оказались здесь.

Мы с Беа поднимаемся по ступенькам и стучим в дверь. Открывает Кассандра. В доме у них тихо, никто не шумит.

— Надеюсь, мы не помешали? — спрашивает Беа.

— Нет-нет, что вы, — отвечает Кассандра, — нисколько. Я только что уложила младшего спать.

В ногах у Кассандры кошка — ходит вокруг, ластится. Подняв ее на руки, Кассандра приглашает нас войти.

— Вы, наверное, замерзли, давайте я вам сделаю кофе, — предлагает она.

Мы скидываем обувь и следуем за Кассандрой на кухню. Пока идем по коридору, я обращаю внимание, с каким вкусом у них все обустроено. Нежные пастельные тона и изысканность, даже слегка подозрительные для дома, где есть маленькие дети. А главное, всюду царит безупречный порядок. Кассандра и сама всегда выглядит безупречно.

Она опускает кошку на пол и переходит сразу к делу. Не спрашивает, а скорее утверждает:

— Вы пришли по поводу Мередит. — Потом берет из кофеварки стеклянный кофейник и наливает туда из-под крана воду.

Кассандра высокая, прямо как Беа. Ее лицо обрамляет светлое каре до плеч, уложенное на прямой пробор. Одета она сегодня в платье в пол — мне с моим ростом о таком только мечтать.

Выходит, Кассандра уже знает о Мередит. Хотя с чего бы ей не знать? Поняв, что Мередит нет уже слишком долго, Джош наверняка отправился прежде всего и к нам, и к ней.

— Просто ужас какой-то. — Кассандра возвращается к кофеварке и щедро насыпает молотый кофе в фильтр. — Поверить не могу, что Мередит и Дилайла вот так взяли и… — Она многозначительно замолкает, а потом договаривает: — Исчезли.

Открыв шкафчик, Кассандра достает три чашки из одного сервиза и ставит их на стол.

— Не виделась я с ней несколько дней, если вы это хотели узнать. Погода в последние дни… — вздыхает она, изящно опускаясь на деревянный стул напротив нас с Беа, — сущий кошмар. Мы почти никуда не выбирались. Пайпер то и дело упрашивает меня позвать к нам Дилайлу. Прямо жить без нее не может. Сегодня вот, например, спрашивала, можно ли Дилайле прийти к нам после школы. Пришлось соврать, что у Дилайлы с семьей свои планы и поэтому не получится. Я своим детям ни разу не врала, но что еще оставалось делать? Пайпер неугомонная, без конца допытывалась, что же они такое делают, раз Дилайле нельзя прийти поиграть. Я соврала, что им сегодня нужно к стоматологу, и она тут же спросила: «А что, у Дилайлы кариес?» Так неприятно врать ей! Если Дилайла вскоре не найдется, даже не представляю, как я объясню Пайпер, что с ее подружкой случилось что-то страшное.

Да уж, ребенку такое осознать будет непросто. Я и сама-то все никак не осознаю это, ведь в нашем районе очень низкая преступность, можно сказать, нулевая, если сравнивать с уровнем по стране в целом или хотя бы по соседним пригородам.

— Я ужасно за них волнуюсь, — признается Кассандра. — Джош там, наверное, места себе не находит.

— Он организовал поиски, призвал на помощь знакомых и родственников, — рассказываю я, но Кассандра и так уже об этом знает и тоже планирует присоединиться, как только проснется Арло.

Беа говорит, что Джош сейчас сводит воедино телефонные номера клиентов Мередит, родственников, друзей.

— Когда он закончит, список получится немаленький. Возможно, ты как раз могла бы всех понемногу обзванивать, пока сын спит, — предлагает Беа.

— Не вопрос! Рада буду помочь, чем только смогу. С ними же все будет хорошо, правда? — с надеждой спрашивает Кассандра.

Мы с Беа задумчиво молчим. А будет ли все хорошо? Неизвестно. Тем не менее Кассандра не сводит с нас глаз, искренне ожидая услышать ответ. По ее щеке стекает слеза, и это внезапное проявление чувств меня трогает.

Кассандра встает из-за стола и подходит к кофеварке. Разливает кофе по чашкам и, спросив, с чем мы его будем, придвигает поближе сахар и молоко. И вдруг, не поворачиваясь к нам, едва слышно произносит:

— Я кое-что видела…

Ее тихие слова звучат многозначительно. По спине у меня пробегает холодок, и становится невыносимо интересно, что же видела Кассандра. Неужели что-то связанное с исчезновением Мередит и Дилайлы?

По-прежнему стоя к нам спиной, она продолжает:

— Я совсем об этом забыла. Вспомнила только после того, как Джош пришел сказать, что они пропали.

— И что же ты видела? — спрашивает Беа.

Только теперь Кассандра поворачивается.

— Кто-то ходил возле их дома. Ночью, — отвечает она и берет со стола чашку.

— Когда? — удивляюсь я.

— Пару недель назад.

— А Джошу ты рассказала?

— Нет, — сознается Кассандра. — Пока нет. Я ведь об этом забыла… Вспомнила вчера, поздно вечером, и не решилась будить Джоша звонком.

А сегодня утром, по словам Кассандры, Пайпер все время крутилась рядом, и позвонить снова не вышло — зачем пугать ребенка. Когда Пайпер наконец ушла в школу, поиски уже вовсю развернулись, и Кассандре было неудобно отвлекать Джоша.

— Мой сын, Арло, — продолжает Кассандра, — ночами спокойно не спит. Конечно, мы стараемся приучить его, чтобы он сам засыпал, если вдруг проснется… В общем, в ту ночь он совсем не спал и ревел без остановки. Я была с ним, качала на руках, пытаясь усыпить, а окна в детской как раз выходят на улицу, — объясняет Кассандра, но еще до этих ее слов я успеваю догадаться, что из комнаты Арло участок Джоша и Мередит виден как на ладони. — Шторы мы никогда не закрываем. Еще со времен, когда жили в Чикаго. Сами понимаете — привычка.

— Да, вторая натура… — соглашаюсь я.

Рассказывает все это Кассандра нервным голосом. Похоже, увиденное тогда из окна здорово ее напугало.

— Что же именно ты видела? — нетерпеливо спрашивает Беа.

Мое сердце начинает бешено колотиться в ожидании ответа. Я обеими руками вцепляюсь в чашку с кофе.

— Ночь тогда была темная, — говорит Кассандра, — безлунная. Фонарь на улице не работал — перегорел уже месяц как или даже два. Мой муж, Марти, давно сообщил об этом в службу, однако фонарь так до сих пор и не починили. Починят они, как же, — после дождичка в четверг… В общем, свет падал только от тех домов, где на ночь не выключили фонари на крыльце. И все же, несмотря на темноту, я заметила во дворе Джоша и Мередит какое-то движение. Сначала подумала, что мне мерещится — мол, воображение разыгралось, с кем не бывает… Час ведь был поздний, и мне страшно хотелось спать. Но движение не прекращалось, и тогда я решила, что это, возможно, качаются на ветру деревья или забрел во двор олень. А может, койот… Стала всматриваться и разглядела человеческие силуэты. Все смотрела и смотрела — никак не смогла разобрать, что именно они там делают, сомневалась, звонить ли в полицию.

— И как, позвонила? — спрашивает Беа, заранее предвидя ответ.

— Лучше бы позвонила… — Кассандра горько вздыхает.

— А сколько всего было людей? — спрашиваю я.

— Двое. Залезать в дом они, видимо, не собирались, потому что бродили вдали от двери. Словом, как только я разобралась, что там люди, а не ветки или животные, я сама себя убедила, что это студенты возвращаются домой из бара. Было начало второго — время как раз сходится.

По будням бары у нас закрываются в час ночи, а студенческие общежития всего в паре кварталов от нашего дома, поэтому вполне возможно, что Кассандра действительно видела студентов, которые шли навеселе домой и вытворяли какие-нибудь безобидные глупости. Тогда действительно не стоило бы звонить в полицию. Лично я тоже вряд ли позвонила бы.

— Хоть немного ты их разглядела? Можешь описать?

Кассандра качает головой:

— Было слишком темно.

— А что они делали, разобрала? — не оставляю я надежды.

— Нет, так и не смогла. Так или иначе, возле дома они пробыли недолго.

— Примерно сколько?

— Точно не скажу, — отвечает Кассандра. — Я была занята Арло. Он никак не мог успокоиться, ничего не помогало. Я даже стала переживать, что он разбудит Пайпер и мне придется утешать уже двух ревущих детей. Была мысль приоткрыть окно — вдруг что-нибудь услышу, — но из-за плача Арло они, наоборот, тут же скрылись бы. И все-таки надо было вызвать полицию. Или хотя бы рассказать на следующий день обо всем Джошу или Мередит…

— Было бы о чем рассказывать, — утешает Кассандру Беа. — Подумаешь, парочка подпитых студентов! Наверняка просто в кустики заскочили облегчиться.

— А если это не студенты? — с тревогой спрашивает Кассандра.

— Послушай… — Беа в знак поддержки кладет на руку Кассандры свою. — Не вздумай корить себя. Сегодня к Дики приедут полицейские, и я с ними поговорю. Вдруг у кого-то в вашем квартале стоит видеонаблюдение, тогда можно будет просмотреть камеры.

— Отличная идея, Беа! — поддерживаю я.

Не знаю, есть ли у кого-то из наших соседей камеры. Если и есть, то какой у них объем памяти? Хранятся ли записи по несколько недель или же через день-два удаляются? Впрочем, попытка не пытка — как знать, возможно, это просто пьяная молодежь, а возможно, и нет…

Мы с Беа почти залпом проглатываем кофе — уже не терпится поскорей уйти и продолжить поиски. Кассандра провожает нас до крыльца и, пока мы шагаем через мокрую лужайку по каменной дорожке, смотрит нам вслед.

Мы продолжаем стучаться в дома в этом квартале и, когда обходим его весь, сворачиваем в другой. Многие дома здесь принадлежат университету. Часть из них — административные здания и дома профессоров; в остальных же, тех, что с диванчиками на крыльце и оставленными на виду у всех пивными бутылками, живут студенты. Выпускной был пару недель назад, а летняя сессия еще не началась, так что во многих домах сейчас пусто, все разъехались. Мы двигаемся дальше.

Во второй половине дня мы подходим к дому Шелби Тибоу, который находится в нескольких кварталах от нашего собственного, — ее дом показывали во всех новостях. Квартал этот не относится к исторической части города, и поэтому все старые дома здесь сменились новыми, за исключением некоторых, в том числе дома Шелби. Построенный в середине прошлого века, он выделяется на фоне современных дизайнерских зданий, в стоимости каждого из которых не меньше шести нолей. Вдоль улицы между деревьями протянута желтая лента, а на столбе висит спрятанная от дождя в прозрачный файл фотография Шелби, над которой крупными черными буквами написано: «Пропала женщина». Такие же объявления расклеены по городу буквально везде — от магазинных окон до дверей кафе. На дорожку перед домом Шелби кто-то положил цветы, и теперь это проявление чужого сочувствия служит мрачным напоминанием о том, что здесь случилось.

Я предлагаю Беа не стучаться к Тибоу; как-то не по-людски приходить в дом, где только что пропала женщина, и задавать вопросы о еще одной. Однако Беа категорична:

— Вот как раз потому, что оба случая так похожи, мы и обязаны туда пойти.

Разумом я, конечно, понимаю, что она права.

Джейсон Тибоу, судя по всему, довольно вспыльчив. Я видела по телевизору, как он вел себя на пресс-конференциях. Тем не менее Беа даже не думает бояться. Она смело шагает к дому, и я в очередной раз восхищаюсь ее уверенностью. Вести людей за собой у Беа в крови. Я нерешительно следую за ней, и, минуя дорожку, мы поднимаемся по единственной ступеньке ко входу. Беа стучит в прозрачную штормовую дверь. Стук выходит совсем глухой — такой точно никто не услышит. Тогда Беа жмет на звонок, и я вздрагиваю от звука шагов по ту сторону. Признаться, втайне я надеялась, что дома никого нет.

Внутренняя дверь распахивается, и перед нами предстает Джейсон Тибоу. На руках у него младенец, которого он кормит из бутылочки. Джейсон довольно коренастый. Ростом невысок, плечи широкие, руки мощные. Он подходит ближе к штормовой двери и смотрит на нас через нее, даже не думая открывать. В выражении его лица сразу читается: «Этих мне тут еще не хватало».

— Да чтоб вас!.. — раздраженно бормочет он себе под нос, и я невольно отступаю на шаг. Беа не двигается с места. Она его не боится.

— Вам чего? Читать разучились? — хмуро спрашивает Джейсон, тыча пальцем в знак на двери: «Ничего не предлагать и не просить».

Если честно, знак я не заметила; впрочем, Беа точно ни один знак не остановил бы. Джейсон окидывает нас сверху вниз оценивающим взглядом — кофты, джинсы, кроссовки.

— Извините, что беспокоим, — миролюбиво говорит Беа. — Вы ведь мистер Тибоу? — уточняет она, а затем представляет нас с ней.

Ребенка Джейсон держит скованно, неуклюже, не знает, как правильно с ним обращаться.

— Наша подруга, — объясняет Беа, — вчера утром куда-то пропала и до сих пор не вернулась. Мы ходим по соседям, спрашиваем, не видел ли ее кто-нибудь.

Мгновенно побелев, Джейсон судорожно сглатывает. Я опускаю глаза на его руки — каждая в обхвате сравнится с моим бедром, да и самого Джейсона легко принять за бодибилдера.

— Вы что, издеваетесь, черт подери?! — срывается он, вмиг оказываясь перед нами на крыльце. Штормовая дверь с силой за ним захлопывается, и от испуга ребенок начинает плакать. Бутылочка сместилась, и молоко теперь течет у него по щеке. Непонятно, девочка это или мальчик, потому что ползунки на ребенке белые. На них заметны пятна от отрыжки.

Думаю, каждый в нашем городе подозревает, что это Джейсон что-то сделал со своей женой. Его минимум два раза вызывали в участок на допрос, и время от времени приезжают полицейские, следят за ним. Джейсону кажется, что мы явились издеваться над ним, провоцировать.

— Вы не так нас поняли, мистер Тибоу, — вмешиваюсь я. — К вашей жене это не имеет никакого отношения. Вчера домой не вернулась наша соседка, подруга, и ее маленькая дочь. Муж очень переживает — их дочке, Дилайле, всего шесть лет. Вы, как никто, можете представить, каково ему сейчас. Мы помогаем их найти, уже обошли все дома в трех кварталах, стучались, спрашивали, не видел ли кто нашу подругу. Ее зовут Мередит Дики. — Я достаю телефон из заднего кармана джинсов и показываю фото. Впрочем, живем мы в целых трех кварталах отсюда, и Джейсон, скорее всего, незнаком с Мередит.

Однако в его глазах мгновенно отражается обратное. Он явно узнал Мередит. Делая шаг назад, Джейсон медленно поворачивается ко мне и спрашивает:

— Как-как вы сказали? Мередит?..

У меня перехватывает дыхание.

— Вы ее знаете?

Джейсон отвечает не сразу. Гнев его понемногу сходит на нет, и уже более спокойным, мирным голосом он произносит:

— Да. Знаю.

— А откуда?

— Она была доулой у Шелби.

От удивления я застываю на месте как вкопанная. Мне становится дурно.

— Вы серьезно?

От осознания, что Шелби и Мередит были знакомы, во рту у меня пересыхает. Я насильно сглатываю слюну, но она встает поперек горла. Мередит и Шелби знали друг друга! А теперь обе пропали… Совпадение? Или мы не знаем чего-то важного?

— И давно они познакомились? — интересуется Беа.

Джейсон пожимает плечами:

— Да не очень. Пару месяцев назад.

— Наверное, и подружиться успели?

— Не сказал бы. Нет, разумеется, моей жене Мередит нравилась, — делится Джейсон. — И все же это были деловые отношения, не более. Шелби очень переживала перед родами. Рожала она впервые, а болевой порог у нее так себе.

— Поэтому вы наняли доулу? — уточняю я, и Джейсон кивает. — А почему выбрали именно Мередит?

Джейсон снова пожимает плечами. Он не знает — Шелби сама нашла Мередит.

— Сколько сейчас вашему ребенку? — интересуюсь я.

— Полтора месяца. Ее зовут Грейс. Такое было второе имя у Шелби — Шелби Грейс, — объясняет Джейсон, и я обращаю внимание на то, что о своей жене он говорит в прошедшем времени. — Нашу дочь зовут Грейс Элоиз.

— Очень красивое имя, — говорю я.

Беа спрашивает, общались ли Шелби с Мередит после того, как родилась Грейс, на что Джейсон отвечает:

— Немного.

Довольно часто бывало, что Мередит какое-то время поддерживала связь с клиентами даже после родов. Они могли позвонить ей со всевозможными проблемами, от кормления до опрелостей. Бескорыстная Мередит новоиспеченным мамам не отказывала, хотя по контракту была им уже совершенно ничем не обязана.

— А вы присутствовали на родах жены? — интересуется Беа.

— Да, — кивает Джейсон. — И это был чертов кошмар.

— Почему? — удивляюсь я.

— Да потому, — бросает он. — Не хочу об этом говорить.

Джейсон опускает глаза на дочь и только теперь замечает, что бутылочка не на месте, а малышка заливается плачем. Он возвращает бутылочку ей в рот; девочка тут же перестает плакать и беспокойно сучить ручками и ножками. Джейсон поднимает на нас глаза, в которых теперь блестят слезы.

— Сколько их уже нет? — спрашивает он, имея в виду Мередит и Дилайлу.

— Муж Мередит видел ее вчера утром, и на этом всё. С тех пор ее нет, — объясняет Беа.

— Сочувствую, — говорит Джейсон с неопределенной интонацией, и я не понимаю, искренне он это или нет. Задумчиво всматриваюсь в него. Мог ли он что-то сделать со своей женой? А с Дилайлой и Мередит? Зачем ему?

И вообще, кем надо быть, чтобы причинить зло ребенку?

В рассказе Джейсона о том вечере, когда исчезла Шелби, много неувязок. Друзья и соседи рассказывали, что они с Шелби постоянно ссорились и ее частенько видели с синяками на руках и ногах. Джейсон объяснял это тем, что Шелби принимала какие-то лекарства, из-за которых синяки у нее появлялись чуть ли не сами собой. А что касается ее поздних пробежек — так это просто Шелби наконец разрешили заниматься спортом после родов, и она хотела сбросить лишний вес. Мол, считала себя толстой, а бегать могла только после того, как малышка заснет. Правда, выражения Джейсон выбрал довольно уничижительные: «Я ведь просил ее не ходить. Разве моя вина, что она пропала?» Его послушать, так Шелби сама виновата в том, что с ней произошло. Позже, во время пресс-конференций, Джейсон пытался оправдаться — дескать, я совсем не это имел в виду, разумеется, я не обвиняю свою жену в ее же собственном исчезновении. Поздно — его слова уже пестрели на страницах газет. Общество сделало для себя выводы.

— И как, стало что-нибудь известно про Шелби? — интересуется Беа.

— Полицейские собаки взяли ее след, но через пару кварталов он оборвался. Полиция считает, там-то ее и похитили. С помощью люминола[10] на асфальте обнаружили следы крови; кто-то явно их старательно оттирал. А может, и просто дождем смыло…

— У них есть предположения, кто бы это мог быть? — спрашивает Беа.

— Пока нет, а вот у меня пара мыслишек имеется.

— Правда? — удивляюсь я.

— Недругов у Шелби не было, — говорит Джейсон, — зато был один кровный враг.

— И кто же он? — нетерпеливо спрашиваю я. Шелби мне совсем незнакома. Не знаю, что она за человек и способна ли нажить себе врагов.

С ответом Джейсон не спешит. Он озирается по сторонам, словно опасаясь слежки, и наконец со значением произносит:

— Доктор Файнголд.

— А кто это? — спрашиваю я.

Джейсон снова медлит. Похоже, он и так уже сказал больше, чем хотел, тем не менее после паузы отвечает:

— Ее акушер-гинеколог.

— Между ними был конфликт?

— Я не стану вам ничего говорить, — отрезает вдруг Джейсон и возвращается в дом, унося дочь от накрапывающего дождя.

В мгновение ока редкие капли сменяются сплошной стеной ливня. Джейсон с дочерью на руках неловко поворачивается у двери, понемногу толкает ее и входит в дом. Дверь снова с грохотом захлопывается, пугая и нас, и малышку. Та начинает плакать.

Что ж, разворачиваемся и уходим.

— Как думаешь, что он имел в виду? — шепотом спрашиваю я, когда мы выходим на тротуар. Беа задумчиво пожимает плечами.

Мы идем вперед: обходим новые дома, стучим в новые двери. Однако ни Мередит, ни Дилайлу никто не видел. Как бы мы ни старались, всё без толку.

Позднее в групповой чат приходит сообщение.

Найден труп.

Одиннадцать лет назад Март

Каким-то чудом я все-таки успеваю к девяти часам к уроку виньяса-флоу-йоги[11]. Для начала советую ученикам сесть на пол и найти удобное положение. Мы сосредотачиваемся на дыхании. Я прошу всех прислушаться к своему душевному и физическому состоянию. Сама тоже прислушиваюсь к себе, стараюсь отбросить страх, сковавший меня после очередного сообщения с угрозой. Как же непривычна неуправляемая тревога! Сообщения совсем выбили меня из колеи. Затем говорю ученикам вдыхать через нос, наполнять воздухом легкие, живот, потом как можно громче выдыхать. Дышу вместе с ними, изо всех сил стараясь успокоиться. Некому желать мне смерти. Я в жизни не сделала ничего плохого. Моя совесть чиста.

Мы недолго медитируем и переходим к асанам. Я наблюдаю за учениками, помогаю им найти баланс, тем временем отгоняя от себя ненужные мысли.

Свет в студии приглушен. В зале жара — на термостате выставлено тридцать два градуса. Работают увлажнители. Взмокли все до единого, включая меня.

В завершение мы говорим друг другу «намасте»[12] и расходимся.

На одиннадцать у меня назначена встреча с потенциальной клиенткой и ее мужем. В нашем деле всегда принято заранее пообщаться, чтобы понять, нравимся ли мы друг другу. Мы договорились встретиться в публичном месте, в кофейне, а то мало ли, вдруг они покажутся подозрительными. После всего, что наслушаешься про «Крейгслист»[13] — например, про то, как человек приходит по объявлению в чужой дом, а его там убивают, — хочется перестраховаться. В людном месте как-то спокойнее.

В этой кофейне я раньше не бывала. Деревянный пол здесь потерт, потолок отделан декоративной металлической плиткой, а столики миниатюрные. Войдя, свою возможную клиентку я замечаю сразу: нервная, словно бы неловко себя чувствующая девушка с животом размером с арбуз. Она сидит за столиком в одиночестве. Подойдя к ней, я с улыбкой протягиваю руку и представляюсь:

— Мередит Дики.

— Шелби Тибоу, — отвечает она, пожимая руку. — Кофе хотите?

Я соглашаюсь. Мне срочно нужна доза кофеина, от слабости уже едва держусь на ногах.

Мы подходим к стойке и заказываем кофе. Миссис Тибоу предлагает угостить меня, и я не отказываюсь. Спрашивает, буду ли я что-нибудь есть, и я беру булочку с корицей, потому что, помимо усталости, меня одолевает голод. Даже не помню, ела ли утром и вообще когда последний раз ела. Да, кормила детей, мыла посуду, а ела ли сама…

Себе миссис Тибоу из еды ничего не заказывает.

— А вы разве не будете? — спрашиваю я, с неловким чувством беря булочку, которую мне протягивает бариста.

Миссис Тибоу качает головой.

— Да вы взгляните на меня! — недовольно говорит она, выпячивая кругленький живот. — Я же толстая. Выпечки мне еще только не хватало…

— Вы не толстая, вы беременная, — мягко укоряю я.

Мы относим кофе к столику и садимся. Кофейня совсем небольшая, тут очень тихо, уютно. Посетителей немного, почти все сидят с ноутбуками и работают. Такие встречи, как сегодня, нужны, чтобы мы с возможными клиентками могли немного узнать друг друга, и если к концу встречи впечатление у обеих положительное, то остается лишь поставить подписи в договоре.

— Муж считает, что мне этот вес ни за что не сбросить. Я набрала целых тридцать фунтов, — жалуется миссис Тибоу. Из ее уст это звучит так, словно она набрала не тридцать фунтов — что в пределах нормы, между прочим, — а тонну. Я во время каждой своей беременности набирала не меньше.

— Кстати, о вашем муже — он скоро подойдет? — спрашиваю я и тут же задумываюсь о том, как сейчас, должно быть, выгляжу. Переодеваться после йоги времени не было, так что осталась в чем была, только сверху накинула свитер, а глаза так и закрываются, спать хочу невероятно.

Шелби беспокойно крутит на пальце обручальное кольцо и отвечает:

— Он не придет.

— Очень жаль… Занят, наверное, да?

Мужья частенько не приходят на такие встречи. Иногда из-за работы или командировки, а иногда им просто все равно. Что поделать… Чаще всего я как раз и нужна женщинам с равнодушными или бестолковыми мужьями.

Со стороны Шелби смотрится очень робкой. Она наконец оставляет кольцо в покое, пристраивается на стуле поудобнее и отпивает из чашки. У стойки я невольно услышала, что кофе она взяла обычный, с кофеином. Нет, я ни в коем случае ее не осуждаю — сама-то на время беременности от кофеина отказалась, но у всех все по-разному. Возможно, только капля кофеина и помогает Шелби хоть как-то прожить очередной день. Я много всякого повидала. И матерей-одиночек, и жертв изнасилования, которые решали оставить ребенка, и женщин, делавших аборт из-за результатов генетического скрининга. Поэтому мое главное правило — не суди, у каждого свои обстоятельства.

В ответ на мой вопрос Шелби качает головой. В ее дрожащих руках подрагивает и чашка, и рябь на поверхности кофе нарушает рисунок из пенки.

— Я не сказала ему, что встречусь с вами.

Остается только гадать, что именно ее так тревожит. Возможно, она сама по себе застенчивая или же слишком старается произвести на меня хорошее впечатление. Возможно, ей стыдно из-за того, что муж не пришел, а возможно, она просто-напросто боится родов.

— Вот как? — говорю я как можно более непосредственно, чтобы Шелби не чувствовала неловкость, и ободряюще похлопываю ее по руке. Исследования показали, что прикосновения влияют на душевное состояние человека, на его самочувствие и на то, как он взаимодействует с окружающими, поэтому тактильный контакт очень важен. — В этом нет ничего зазорного, Шелби. Вы не первая.

— Правда? — Она с надеждой поднимает взгляд.

— Конечно! Мужчинам порой очень трудно что-либо втолковать. Еще бы, рожать ведь не им! — улыбаюсь я. Шелби с явным облегчением выдыхает. — Сейчас мы всё обсудим, а вы дома побеседуете с мужем и решите. Какой у вас срок?

— Тридцать шесть недель.

С большинством моих клиенток я знакомлюсь еще в начале беременности. Редко кто приходит ко мне на таком большом сроке. Шелби объясняет, почему так вышло, — они с мужем только что переехали к нам в пригород. Там, где они жили, у Шелби был хороший врач, но теперь их разделяют две тысячи миль. Вдали осталась и семья, ее группа поддержки, так что, не считая мужа, у Шелби никого нет.

Я, в свою очередь, рассказываю, почему решила стать доулой, делюсь собственным опытом, как рожала Лео. Вниманием меня в день родов персонал больницы не слишком баловал. Джошу приходилось буквально упрашивать медсестер подойти. Мне казалось, я никому не нужна, чувствовала себя балластом. А когда все наконец закончилось, мне стало жаль, что рядом не было человека, который мог бы с трезвой головой за меня постоять, ведь Джош волновался не меньше моего.

С тех самых пор в родильных залах на моих глазах нередко творились ужасающие вещи. Сама я еще довольно-таки легко отделалась. Почему-то принято считать, что во время родов главное — ребенок, а о потребностях матери можно забыть. Женщины даже не знают, что у них есть право выбора. Либо же им в этом праве просто отказывают, а если и не отказывают, то времени и информации у женщины все равно слишком мало для того, чтобы принять осознанное решение. Его принимают за нее без ее же согласия. Очень многие женщины не хотят быть тем самым балластом, не хотят лишний раз сердить врачей, сестер и потому молча мирятся. Нередко под якобы медицинской помощью может скрываться халатное — а то и вовсе плохое — отношение к роженице.

Доктора порой делают нечто такое, что граничит чуть ли не с насилием. Слово «нет» в родильном зале не всегда воспринимают как «нет».

В большинстве случаев, разумеется, конец истории счастливый. Женщины забывают про все плохое, что им пришлось вытерпеть, ведь теперь они держат на руках самое важное и долгожданное — здорового малыша. И все же так неправильно. Стать доулой я решила в том числе и поэтому — чтобы защищать права женщины во время родов.

— Очень важно, чтобы во время родов кто-то постоянно был с тобой рядом. Только с тобой и только ради тебя.

Мы обсуждаем с Шелби предстоящие роды, я интересуюсь, чего она от них ожидает.

— Только одного — здорового ребенка, — отвечает она, кладя руку на живот.

Я продолжаю задавать вопросы и узнаю, что дома Шелби рожать не хочет — в больнице, и никак иначе.

— Все эти новомодные закидоны не по мне, — категорично заявляет она. — Ну, то есть эпидуралку я хочу, а кесарево не хочу. Если, конечно, будет необходимо, то пусть делают. Но съедать плаценту даже не предлагайте.

Я невольно смеюсь. Наверное, впервые за несколько дней.

Подтвержденных научных данных о пользе плаценты, насколько мне известно, нет. Впрочем, если моей клиентке захочется ее съесть, отговаривать не стану.

Мы продолжаем болтать, и я ловлю себя на мысли, что Шелби Тибоу мне нравится, даже очень — разумная, не надменная, открытая. Она еще очень молода, и это заметно. Когда-то и я тоже была молодой. Шелби уже распланировала наперед всю свою жизнь. Говорит, ей нравится быть полезной людям, хочется им помогать. Сейчас она, конечно, не работает, ведь они с мужем только переехали, но при первой же возможности она устроится на работу. Правда, муж не хочет, чтобы она работала, — ему больше нравится, когда Шелби сидит дома.

— Расскажите мне о своем муже, — прошу я, пользуясь тем, что наш разговор повернул в это русло.

— Что рассказать?

— Да что угодно. Как сами пожелаете.

Шелби рассказывает, что муж у нее работает страховым агентом. В колледже он играл в американский футбол, был лайнбекером[14] и даже хотел уйти в профессиональный спорт, но травма колена все испортила, с чем он так до сих пор и не смирился. Шелби младше мужа на три года. Встречаться они начали в старшей школе, когда она только перешла в нее из средней, а он был уже в выпускном классе. Как только Шелби исполнилось восемнадцать, они поженились. В колледж она не пошла. Шелби уверяет, что ее муж просто обожает детей и однажды станет прекрасным отцом. Только почему-то забывает, что «однажды» — это уже через четыре недели.

Потом Шелби переходит к главному. Она сомневается, будет ли муж во время родов с ней рядом — во всех смыслах. По ее словам, он довольно крут характером. Не знаю, что Шелби имеет в виду, но как раз поэтому она ко мне и обратилась.

Через два дня мы с ней снова встречаемся в той же кофейне. Теперь уже я предлагаю угостить ее, но она спешно отказывается, потому что ей некогда. Протягивает мне подписанный и ею, и мужем договор.

— Вы все-таки смогли убедить мужа! — Я улыбаюсь.

— С одной оговоркой, — серьезно говорит Шелби.

— В каком смысле?

Отвечает она не сразу.

— Он считает вас аферисткой, намеренной нас обобрать: просмотрел предложения других доул и спрашивает, почему вы так дорого берете. А вообще, изначально сказал, что я рехнулась — спустить столько денег на сиделку.

Что ж, с ее мужем все ясно: циничный бестактный скептик.

Мне далеко не раз задавали вопрос насчет моих расценок. Я работаю независимо от больниц и агентств, и поэтому они действительно несколько выше средних. Зато я предлагаю то, что могут предложить далеко не везде: когда у вас начнутся роды, к вам приедет не просто свободная в данный момент доула, а именно я и никто другой.

— Он нашел какую-то женщину, которая берет всего три сотни, — говорит Шелби. — А я сказала, что она мне не нужна. Мне нужны вы.

— И почему же? — интересуюсь я. Шелби совсем меня не знает — почему она так уверенно выбрала именно меня, а не кого-то другого?

— Вы мне по душе. — Она с улыбкой пожимает плечами. — Но Джейсон сказал, что неплохо бы уломать вас на тысячу…

— Уломать на тысячу?

— А еще лучше на восемь сотен. В общем-то, он отчасти прав. Для одного дня действительно дороговато.

Во мне тут же зарождается нехорошее предчувствие — не нравится мне этот разговор. Работа у меня вовсе не однодневная: во‐первых, я сопровождаю на прием к врачу, во‐вторых, встречаюсь с клиенткой, например как сегодня, в‐третьих, помогаю в день родов и проведываю сразу после них. А кроме всего этого, я еще и постоянно на связи. Фактически я ставлю свою жизнь на паузу ради клиентки. Тем не менее Шелби я свои мысли не озвучиваю.

— Простите, Шелби, но мои расценки обсуждению не подлежат, — говорю я твердо.

Та снова пожимает плечами, уже с более дерзкой улыбкой. По-моему, я заблуждалась насчет этой девушки. От ее

От ее недавней застенчивости не осталось и следа. Сегодня она смела, уверена в себе. Так какая же она на самом деле?

— Что ж, попытка не пытка, — говорит Шелби. — Хотя какая разница, если он уже и так согласился, правда?

Странно еще кое-что: день сегодня серый, пасмурный, а Шелби пришла в солнцезащитных очках, которые не сняла даже в кофейне.

Одиннадцать лет назад Май

Через наш город течет река, вдоль берегов которой извиваются живописные дорожки. Местечко это, известное как Риверуок, — жемчужина нашего города. По выходным сюда стекаются сотни людей. Они гуляют по мощеным дорожкам, бросают в фонтан монетки, фотографируются на крытых деревянных мостах, перекинутых через реку.

В самом центре города дорожки ярко освещаются, а вокруг — изобилие цветов, первозданная природа и ни единого сорняка. На улицах поблизости можно встретить множество элитных бутиков, а также баров и ресторанов, которых в городе около полусотни. Припарковаться здесь по выходным практически невозможно.

Чем дальше удаляешься от центра, тем лесистее становится берег. Широкие ухоженные дорожки сменяются тропинками, проложенными за долгие годы людскими ногами. Узкие полоски вытоптанной земли, рассекая травяной ковер, петляют между деревьями.

В это время года воздух здесь кишит комарами. Виной тому сильные ливни и наводнения: влажность для комаров — настоящий рай. Они откладывают яйца в стоячей воде, например в лужах, которые под густой кроной деревьев никогда не высыхают полностью, и потому земля тут постоянно влажная, покрытая мхом и усеянная гниющим валежником.

Здесь и был найден труп.

Наши поисковые группы возвращаются к дому Джоша и Мередит. Все говорят наперебой, спешат рассказать, кто что узнал, и от голосов в воздухе повисает гул.

Я высматриваю Джоша — его нигде нет. Зато полиция здесь. У дома припаркованы служебные автомобили, а у входной двери стоит на страже один из полицейских, пока остальные проводят в доме обыск.

— Кто-нибудь видел Джоша? — обращаюсь я ко всем.

— Он пошел к реке, — отвечает кто-то, — опознавать труп.

При слове «труп» сразу повисает тишина. В горле застревает ком — лишь бы только это были не Мередит или Дилайла.

Мы становимся в круг для обсуждения. Все на нервах, в отчаянии. С неба моросит мелкий дождь. Некоторые взяли зонты и теперь делятся ими с тем, кто поблизости.

— А кто и откуда вообще узнал о трупе? — спрашивает Беа.

— Мы с женой, — отвечает, шагнув вперед, мужчина.

— От кого?

— Мы ходили по набережной, спрашивали прохожих о Дилайле, показывали ее фото. Там была пара человек на пробежке, спросили и их. Дилайлу они не видели, но слышали, что полиция в паре миль отсюда вниз по реке обнаружила труп и пытается установить личность. «Надеемся, это не ваша девочка» — так нам сказали те люди.

— И тогда мы решили разузнать побольше, — подхватывает рассказ мужчины его жена. — Продолжили спрашивать прохожих, слышали они что-нибудь или нет.

Едва сдерживая слезы, она рассказывает, что какой-то мужчина обнаружил труп, когда выгуливал утром собаку. Тот виднелся лишь наполовину: голову с туловищем скрывал слой земли, а ноги были на виду. Возможно, изначально труп спрятали тщательнее, но вчерашний ливень смыл с него почву и листья. Тело нашла собака, почуяв издали жуткий смрад. Река в тех местах почти выходит из берегов — еще день-два, и труп бесследно исчез бы в потоке воды.

— А следы насилия есть? — спрашивает одна из собравшихся.

Муж с женой переглядываются. Им рассказали, что на трупе не было одежды. Толпа в ужасе вздыхает. Все, конечно, сразу подумали об одном и том же.

— Только не это… — произносит Беа, сжимая мою руку. Мы встречаемся взглядами и представляем, что могла испытать наша подруга — если это она — перед тем, как ее бросили там совсем одну. И думаем о малышке Дилайле. Лишь бы только это была не она! Если это все-таки Мередит, то где тогда Дилайла? Меньше всего желаешь, чтобы смерть настигла кого-то из твоих близких.

Поскольку наш с Беа дом совсем рядом, мы решаем пойти и собрать для всех еды — нас теперь уже около тридцати. Рабочие на полную катушку врубили в доме техно с мощными басами, даже стены пульсируют. Едва мы переступаем порог, работа замирает. Глаза рабочих устремляются на нас.

— Простите, что прервали, — извиняюсь я в своем же собственном доме. Достаю из холодильника клубнику и, пока ее мою, нарезаю, чувствую на себе взгляд. Действует на нервы. Беа хватает две пачки чипсов, набирает в руки бутылки воды, и мы уходим.

Однако от еды все вежливо отказываются. Никому кусок в горло не лезет. Всех одинаково мутит от печали и тревоги, от неизвестности о том, что сейчас творится там, у реки. Ни о чем другом думать не выходит. У меня в голове так и рисуется картина: полиция, криминалисты, репортеры, желтая лента… И тело, которое достают из кустов.

Вскоре Беа отводит в сторону акушерку. Спрятавшись от дождя на веранде Джоша, они о чем-то беседуют.

Я тем временем разговариваю с женщиной, которая сегодня утром вместе с мужем узнала о трупе. Они хотели посмотреть на тело — не Мередит ли это или Дилайла, — но их не подпустили, как и остальных, кто пришел поглазеть из любопытства. Почему-то у многих есть это нездоровое желание — посмотреть на мертвого.

Я прошу женщину меня простить, оставляю ее и иду к веранде. Протянув акушерке руку, представляюсь. На вид ей за пятьдесят. Ее глаза и улыбка светятся добротой, а длинные седые волосы заплетены в косу.

— Мы с Кейт живем вместе, — объясняет Беа.

— Да-да, я знаю, Мередит много о вас рассказывала. Хорошего, разумеется. Я — Джанетт, — пожимая мне руку, отвечает акушерка. — Нам с Мередит не раз доводилось вместе работать.

А работать Мередит доводилось в самых разных обстоятельствах. И на дому, нередко в паре с акушеркой, и в больницах. Где бы ни рожала клиентка, будь то дома в ванной или в больничном родзале, Мередит всегда беспрекословно отправлялась куда потребуется.

Разговор я прервала на том, что Беа рассказывала Джанетт о подробностях, которые нам удалось узнать от Джейсона Тибоу.

— Так вот, — возвращается она к рассказу, — оказывается, Мередит была у них доулой. Во время родов, судя по словам Джейсона, что-то пошло не так, но что именно — он не признался. Было лишь заметно его недовольство врачом-акушером.

— Доктор Файнголд… — задумчиво кивает Джанетт. — Его все недолюбливают.

— А почему? — спрашиваю я.

— Он не слишком-то деликатен с пациентами, а порой еще и чересчур принципиален. Ему не нравится, когда Мередит присутствует на родах и вдруг начинает ставить под сомнения его действия. А для Мередит клиентки всегда на первом месте, и ей не важно, кому и чем она не угодила в процессе работы.

Джанетт объясняет нам, зачем нужна доула, — поддержать женщину, придать ей уверенности и сделать все возможное, чтобы роды запомнились только хорошим.

— Мередит — прекрасная доула, — говорит Джанетт. — Ради клиентов она на все готова. Мы с ней постоянно обсуждаем работу, пациенток, не обязательно общих. Частенько роды отбирают у тебя последние силы. Работаешь долго, на грани душевных и физических возможностей и даже не знаешь, на сколько еще все затянется. Да, конечно, бывает и наоборот, когда ты уходишь полный сил, радости, энергии, но в основном это работа на износ. Мы с Мередит всегда делимся друг с другом своими переживаниями. Она замечательный друг.

— Что правда, то правда, — соглашаюсь я, вспоминая, сколько раз Мередит поддерживала меня в трудную минуту. Тут меня посещает вопрос: — Но зачем Шелби надо было выбирать доктора Файнголда, если он настолько неприятный?

— Шелби встала здесь на учет уже на большом сроке. За таких пациенток берутся далеко не многие врачи, ведь они не ведут их с самого начала беременности и не знают полной картины состояния здоровья. А доктор Файнголд один из немногих, кто берется. Правда, он также один из немногих, кто практикует с ограничениями, а уже одно это должно настораживать.

— Вы что-нибудь знаете о том, как прошли роды у Шелби? — спрашивает Беа.

— Знаю. — Джанетт делает глубокий вдох, сомневаясь, стоит ли нам рассказывать, и, медленно выдохнув, все-таки говорит: — С ребенком не всё в порядке.

Мы с Беа озадаченно переглядываемся. Малышку мы видели собственными глазами — ребенок как ребенок.

— Что вы имеете в виду? — уточняет Беа.

— Девочка получила при родах повреждение головного мозга. Тибоу подали на доктора Файнголда в суд за врачебную ошибку. Шелби была очень измучена, ей требовалось кесарево сечение, и Мередит не переставала твердить об этом Файнголду, но тот и слушать не хотел. Еще бы ему кто-то указывал! Он провел эпизиотомию и щипцами достал малышку, причем, не рассчитав силу, сдавил ей голову.

— Но ведь девочка поправится? — искренне беспокоюсь я за малышку Грейс.

Иск Тибоу против Файнголда заставляет меня задуматься. На врачей то и дело подают в суд, и поскольку я сама врач, боюсь той же участи как огня. И хотя нередко споры урегулируются еще до суда, а иски отклоняются, в результате все равно страдают и финансы, и репутация. Если о докторе Файнголде Джанетт рассказала сущую правду, то представляю, как он воспринял столь неприятную новость.

— Сейчас трудно сказать, — Джанетт пожимает плечами. — У некоторых детей с подобной травмой диагностируют церебральный паралич, у других развивается эпилепсия, у третьих возможна задержка в развитии… Мередит должна была давать показания на этой неделе.

От рассказа Джанетт у меня перехватывает дыхание. А что, если Файнголд решил, попросту говоря, заткнуть Мередит? Все сходится: сначала пропадает Шелби, теперь Мередит, и обе — свидетели его преступной небрежности…

Мы с Беа задумчиво замолкаем. Джанетт тем временем отходит от нас и, спрятавшись от дождя под дерево, разглядывает тучи.

— Не нравится мне все это, — нарушает тишину Беа.

Дождь усиливается, снова стихает; создается впечатление, будто уже закат. Позже становится совсем мрачно, в небе повисают тяжелые серые тучи. В прогнозе погоды на сегодня обещали неслабую грозу.

С наступлением вечера наконец возвращается Джош. Он паркуется перед домом, и все мы затаив дыхание ждем новостей. Неужели Мередит больше нет?..

Через лобовое стекло видно, что Джош сидит, склонившись над рулем, и медлит выходить. Плачет? Или просто собирается с духом? Может, подойти к машине и постучать? Хотя пускай отдохнет, его столько часов не было — сейчас уже около пяти. За это время подтянулись остальные, и почти в полном молчании мы все вместе его ждем. Несмотря на погоду, никто не ушел, да и не подумал бы уйти, не узнав, что же именно происходило у реки.

Джош выходит из машины. Ссутулившись, он ступает неверными шагами, шатается точно пьяный, запинается о бордюр. Голова у него опущена так низко, что кажется, подбородок вот-вот коснется груди. И все-таки Джош плакал. Слез уже не видно, но красные опухшие глаза говорят сами за себя. С сегодняшнего утра Джош постарел лет на десять. Он страшно вымотан, его ладони и брюки в области колен испачканы в грязи.

Он шагает нам навстречу, потом останавливается и тяжко прислоняется к дереву, пряча лицо в ладонях, словно сил идти больше нет. Вдруг Джош начинает содрогаться в рыданиях, его боль ощущается даже на расстоянии, и Беа приходится обхватить меня руками, чтобы я не упала в обморок.

Случилось худшее. Мередит больше нет…

Все стоят на месте, понимая, что Джошу нужно побыть один на один со своим горем. Многие и сами плачут. Боясь, как бы не вырвались наружу нахлынувшие чувства, я зажимаю рот ладонью и в конце концов сдерживаюсь — переключаю мысли на то, что делать дальше. Нужно продолжать поиски, искать еще быстрее, еще тщательнее. Нельзя просто стоять и скорбеть по Мередит, когда нужно еще найти Дилайлу.

Позади тихонько всхлипывает Беа. Кажется, мы поменялись ролями, ведь это меня обычно эмоции накрывают с головой; Беа же всегда рассуждает трезво, придумывая, что можно предпринять. Я все понимаю — они с Мередит были очень близки, да и с Дилайлой тоже.

Теперь придется думать о похоронах, всё организовывать… Мы с Беа, само собой, не бросим Джоша одного с этими хлопотами. Без Мередит он будет сам не свой.

Никак не могу поверить — Мередит больше нет. Какие странные слова… Разве им место в одном предложении?

Наконец Джош собирается с силами и, подойдя к нам, сдавленно произносит:

— Не она…

— Что значит «не она»? — срывается у кого-то.

— Труп, — объясняет Джош. — Это не Мередит. Это та пропавшая женщина — Тибоу.

У меня тут же подкашиваются ноги, вырываются слезы — какое облегчение, что это не Мередит!

По словам Джоша, мистер Тибоу опознал тело жены.

— Что с ней случилось? — спрашивают из толпы. — Как она умерла?

У всех на уме те же вопросы, но задать их решился только один.

— Станет ясно после вскрытия, — отвечает Джош.

Пока же, как он говорит, известно лишь то, что расследоваться будет убийство, поскольку налицо признаки насильственной смерти. По толпе прокатывается волна потрясенных вздохов, затем наступает молчание.

Ровно в ту же минуту из дома Джоша и Мередит выходит одна из полицейских в штатском, брюнетка с угловатыми чертами лица — острыми скулами и подбородком, худыми щеками, прямым носом. Губы у нее тонкие, глаза узкие. Впрочем, в улыбке она, наверное, симпатичная. На ней брючный костюм, и когда ветер раскрывает полы жакета, на поясе обнажается кобура. Женщина в сопровождении другого сотрудника направляется прямиком к Джошу. Я, наивная, думаю, что сейчас она скажет ему ободряющие слова, утешит, заверит, что в подобных расследованиях не всегда все бывает безнадежно…

На деле происходит иначе — ее голос звучит холодно, мрачно.

— Здравствуйте, мистер Дики, меня зовут детектив Роулингс. — Быстрым отточенным движением она показывает жетон. — Не могли бы вы пройти с нами на пару слов? — И делает жест в сторону дома.

Дом у Джоша с Мередит невероятно красивый — построен больше века назад в стиле королевы Анны. Он голубого цвета, большой и изысканный, а круглые башенки с конусообразными крышами делают его похожим на миниатюрный замок. Сколько мы здесь живем, столько и Джош с Мередит живут в этом доме.

Джош напряженно выпрямляется и смахивает остатки слез. Мы же, застыв, сосредоточенно слушаем. Джош окидывает всех взглядом и понимает: люди тоже хотят знать, что происходит. Каждый, будь то взрослый или ребенок, отложил все свои дела и пришел на поиски Мередит и Дилайлы.

— Если вы что-то узнали про мою жену, — говорит Джош, стараясь не потерять самообладание, — то говорите прямо здесь. Все собрались именно для того, чтобы ее найти.

— Информации о вашей жене у нас пока нет, сэр, — сухо отвечает детектив Роулингс, качая головой. — Нам необходимо задать вам несколько вопросов.

— Каких?

— Я все же настаиваю, чтобы мы поговорили в доме.

Тут на улицу заезжает фургон и останавливается прямо за автомобилем Джоша. Из фургона выходят мужчина с женщиной в защитных комбинезонах и направляются к дому. Я нервно сглатываю — они нашли какие-то улики.

— Мне нужно забрать сына. — Джош смотрит на часы. — Он у няни, я обещал быть у нее к пяти, уже и так опоздал… Нельзя ли чуть позже?

— А может ли кто-то другой забрать вашего сына? — спрашивает детектив Роулингс и уверяет, что времени у Джоша они много не отнимут. Не слишком-то она сострадательная… Вряд ли у нее самой есть дети.

Беа проявляет инициативу.

— Мы можем! Пока ты будешь занят, — обращается она к Джошу, — мы с Кейт за ним присмотрим. — И в знак поддержки кладет ему руку на плечо.

— Вы меня просто спасете, — говорит Джош. — Спасибо огромное, Беа.

С поникшей головой он входит в дом следом за детективом, и дверь за ними закрывается.

Наши дни

Папа говорит, что спать ты будешь у себя комнате. Она ведь твоя — где же еще тебе спать? Но все равно жуть как странно. Не помню, чтобы в этой комнате кто-то бывал.

Папа тебя провожает, потому что куда идти, ты не знаешь.

Как вскоре становится ясно, ты и моего имени не знаешь. Папа говорит тебе, что я — Лео.

— Ты же помнишь Лео? — спрашивает он, и ты мотаешь головой.

Неудивительно, я ведь самый обыкновенный — и запоминать особо нечего.

— Когда вы виделись в последний раз, он был намного младше, — объясняет папа.

Одежды у тебя нет, кроме той, что на тебе сейчас, из больницы, — люди жертвуют больницам ненужные старые шмотки. Разумеется, в шкафу в твоей комнате вся одежда на шестилетнего ребенка.

— Лео, пойди выбери сестре что-нибудь из своих вещей, — просит папа, потому что сам он высокий, в его одежде ты утонешь.

Для меня по-прежнему дико, что под словом «сестра» папа имеет в виду тебя и что вот она ты — стоишь прямо передо мной.

Я ухожу к себе в комнату, отыскиваю там какую-то футболку, которую больше не ношу, беру спортивные брюки и несу тебе.

— Вот. — Протягиваю вещи.

Ты их берешь и говоришь:

— Спасибо, сэр.

У меня даже язык не поворачивается высмеять это твое «сэр»; ведь то, что тебе кажется, будто меня, своего мелкого братца, ты должна называть «сэр», — это ужасно. Да уж, в голове у тебя полный бардак.

— Зови меня просто Лео. Я же не старикан какой, чтобы быть «сэром».

Ты стоишь в дверях, прижимая к себе брюки с футболкой. Мне хочется многое узнать, многое спросить, но я не решаюсь. Хочется спросить о маме. Легенду, которую состряпала полиция, я слышал. Хочу знать, так ли все было на самом деле.

Ты переодеваешься, и после этого папа спрашивает, уложить ли тебя спать. В глазах у него стоят слезы. Ему так хочется уложить тебя спать, снова, спустя одиннадцать лет…

В ответ ты просто смотришь и молчишь, и тогда папа меняет тему:

— Если что-то будет нужно, только скажи.

Папа тебе все равно что чужой. Было бы странно, если б он тебя укладывал. Да и большая ты уже для всех этих «баю-баюшки-баю». Меня укладывать спать папа перестал сразу, как ты пропала. Ему было не до меня — он каждую ночь лил слезы.

Перед тем как лечь, я запираю дверь к себе комнату, а то мало ли. По словам детективши, ты смогла убежать, потому что сделала заточку. Слово «заточка» она, конечно, не говорила, сказала «самодельное оружие». Ты им кого-то пырнула. Когда тебя нашли, на твоей одежде была кровь. Чужая, не твоя. Вдруг ты и меня пырнешь, откуда мне знать?

Я все пытаюсь заснуть, ворочаюсь без конца. Тут ни с того ни с сего раздается папин голос — зовет тебя. Смотрю на часы: два часа ночи. Видимо, я сам не заметил, как все-таки уснул.

Слезаю с кровати, отпираю дверь и плетусь к папе. Нахожу его в коридоре. Он там просто с ума сходит: тяжело дыша, нарезает круги, словно ты где-то у него под носом, а он все никак тебя не поймает.

Нащупываю выключатель и зажигаю свет. Становится так ярко, что глаза режет. Закрываясь от света ладонью, смотрю на папу — он весь в поту, держится за грудь, точно от боли. Может, у него вообще сердечный приступ.

— Ее нет… — говорит он, останавливаясь передо мной.

На нем пижама, а обычно он ее не носит, спит просто в боксерах; ради тебя ему пришлось накинуть что-то поприличнее. Только вот у рубашки рукава слишком длинные — из-за них он весь взмок.

— В смысле нет? — спрашиваю я.

Папа встряхивает меня, схватив за плечи, и говорит:

— Просто нет, и всё, Лео! Нигде нет. Она пропала. Дилайла пропала!

Ему, наверное, приснился кошмар, будто ты снова, как когда-то давно, исчезла. Было бы неудивительно… Я иду к тебе в комнату — и тут же убеждаюсь, что это не сон, тебя действительно нет. Кровать заправлена, словно в ней никого и не было, а на полу лежит моя одежда. Она тебе не по душе.

Сразу думаю об окне. Проверяю — закрыто. Если ты и сбежала, то как-то иначе. Но вдруг это твои похитители за тобой вернулись? «Чертовы журналюги», — бормочет папа, потому что любой, кто смотрел новости, знает теперь, в каком городе мы живем, какой у нас дом, знает, что ты нашлась. Да тебя любой четвероклассник разыщет, если у него есть велик и доступ в интернет.

Я иду проверить ванную комнату, а потом мы с папой сбегаем вниз по лестнице и обыскиваем первый этаж. Всё впустую. Тебя нигде нет. И парадная дверь, и дверь с черного хода закрыты на замок.

Папа набирает детектившу — ее номер сохранен у него в телефоне, — и плевать, что на дворе ночь. На улице дежурят полицейские, но нет, он предпочитает не их или 911, а детектившу. Та сразу берет трубку.

— Кармен, это я, Джош.

Так по-свойски он с ней говорит, что даже тошно.

Я отхожу в сторону, слоняюсь от окна к окну и думаю, куда ты могла подеваться. Обуви у тебя нет, так что, где бы ни была, ушла ты босиком. Хотя тебе не привыкать.

Все хожу и хожу туда-сюда. Окна закрыты. И не просто закрыты — заперты. Через окно ты точно не могла сбежать. Иду в кухню. По пути бросаю взгляд на дверь в подвал. Не знаю, почему я вдруг решаю туда войти — наверное, просто потому, что закончились другие идеи. Открываю дверь. Лестница ведет в кромешную тьму. Мама все хотела когда-нибудь доделать здесь ремонт, но так и не успела до того, как попыталась вскрыть себе вены. Именно попыталась — у нее ничего не вышло: порезы оказались недостаточно глубокими, чтобы она истекла кровью. Их было много, однако глубокие вены, вскрыв которые мама умерла бы, она достать не смогла. Статистика говорит, что у многих, кто пробует вскрыть себе вены, ничего не получается. Просто потому, что это больно.

Тогда-то мама и всадила себе в живот нож. Раз — и всё. Судмедэксперт написал, что она задела печень и умерла от потери крови. Еще у нее на макушке была огромная шишка из-за того, что она ударилась при падении.

Я жму на выключатель. Подвал заливается желтым светом. Спускаюсь и вижу — на бетонном полу лежишь ты. Мне тут же приходит мысль, что ты умерла, но потом понимаю — дышишь. Не умерла, просто спишь.

Ты оставила теплую мягкую постель и ушла спать на жестком ледяном полу в темном подвале — ведь все одиннадцать лет ты не знала другого…

Ничего дерьмовее и придумать нельзя.

Одиннадцать лет назад Март

Ночью раздается сигнал сообщения. Угрозы не приходили уже целых четыре дня, и мне удалось о них забыть. Я решила думать так: раз ничего со мной не случилось, значит, это был всего лишь глупый подростковый розыгрыш и какие-нибудь хулиганы, раздобыв мой номер и имя, решили таким образом развлечься.

Поэтому первая мысль вовсе не об очередной угрозе, а о том, что у одной из двух клиенток, которым на днях рожать, начались схватки. Еще ни разу я не ложилась спать в полной уверенности, что ехать на роды посреди ночи точно не придется и можно спать до самого утра. Ничего не поделаешь, издержки профессии.

От звука Джош, как всегда, начинает сквозь сон ворочаться — у него уже выработался рефлекс. Он переворачивается на другой бок и накрывается с головой одеялом.

Дотянувшись до телефона, я прочитываю на слепящем экране:

Наши дни

Детективша теперь не нужна — все разрешилось само собой, когда я обнаружил, что ты в подвале. Тем не менее папа ее не останавливает, и она приходит, несмотря на то что уже ночь. При ее появлении сразу оживают журналюги возле нашего дома. Его тут же освещают вспышки фотоаппаратов.

— Джош, — говорит детективша, пока папа торопливо закрывает за ней дверь.

— Кармен.

Детективша обхватывает его руками, и они очень долго стоят в обнимку. Стыд какой…

— Я выехала сразу после твоего звонка. Ты, наверное, места себе не находишь…

Папа чуть отстраняется. На ней сейчас не рабочий прикид — приоделась, хоть и только соскочила с постели. А надушилась так, что за полкомнаты несет.

— Мы ее нашли, — говорит папа. — Лео нашел.

Тут они оба поворачиваются в мою сторону, словно только сейчас вспомнили, что я тоже здесь.

— Слава богу! А где?

Папа рассказывает, как все было, и детективша, прижав руку к груди, восклицает:

— Какой ужас!

С тем, что ты будешь спать на полу в подвале, папа не мог смириться и разбудил тебя, попросил идти в комнату. Ты послушалась, хотя спросонья не сразу поняла, где находишься. Видимо, сначала решила, что ты в том, старом подвале, и дико перепугалась.

— Тише, тише, — сказал я, стараясь не напугать тебя прикосновениями, как папа. — Это мы — Лео и папа. Ты дома, в безопасности, помнишь?

Слово «безопасность» тебе вряд ли знакомо, тем не менее ты поднимаешься к себе в комнату и закрываешь дверь. Интересно, надолго ли тебя хватит…

— Какой ты молодец, Лео! — хвалит детективша.

— Не то чтобы ее было так сложно найти. — Я пожимаю плечами.

Папа оправдывается:

— Знаю, надо было позвонить, предупредить, чтобы ты не ехала, но все случилось буквально только что. Я не успел.

«Брехня», — шепчу я себе под нос. Папа отправил тебя наверх минут пятнадцать назад, времени было полно.

— Нет-нет, ничего страшного. Ты ведь знаешь, я всегда готова поддержать тебя, Джош.

Детективша смотрит на папу, не сводя глаз. Они с ним до сих пор держатся за руки. Гадость. Я разворачиваюсь и молча ухожу спать, хотя заснуть точно не смогу.

На полпути в комнату все-таки решаю задержаться и сажусь на верхнюю ступеньку — подслушать. Про детектившу я понял вот что: у нее два голоса. Первый — тот, которым она разговаривает в полицейском участке, мол, я такой суровый и крутой коп. А второй, наоборот, весь из себя миленький, ласковый. Сегодня она говорит им.

— Ну, рассказывай, как у вас живется Дилайле…

От испытанного ужаса папа немного отошел, однако до конца все равно не успокоился. Как только ты поднялась к себе в комнату, он открыл банку пива и за минуту ее опустошил.

— Не сказать, что прекрасно. Она не в порядке, Кармен.

— Конечно не в порядке.

— Она настрадалась.

— Само собой. Ты тоже.

О моих страданиях почему-то никто не заикается.

— Ее не было больше десяти лет. Она теперь уже не моя малышка. Пойми правильно — я невероятно рад, что она снова дома, поверить не могу своему счастью… Все время убеждаю сам себя, что Дилайла и правда вернулась, что это не очередной сон, которому не суждено стать явью и который снился мне сотни раз с того дня, как она пропала… Ну ничего, главное, Дилайла дома, и больше никто ее у меня не отнимет. Мы справимся, обязательно справимся, и все снова будет хорошо.

— Хорошо, но иначе — в точности как раньше, уже не будет.

— Это ведь все ты…

— Что я?

— Ты вернула мне мою девочку. Ты не сдавалась, обещала искать ее, пока не найдешь, и вот наконец нашла… Даже не знаю, как тебя благодарить, Кармен.

— Я всего лишь выполняла свой долг.

— Нет, ты сделала больше, гораздо. Да и сейчас делаешь, — говорит папа.

Наступает молчание. Слишком долгое. Мой извращенный мозг представляет, что они сосутся, хотя кроме тех приторных сообщений и редких объятий я ничего такого не видел. Но кто знает, чем они там занимаются без присмотра? В конце концов, оба взрослые, оба одинокие, а у мужчин есть потребности. Правда, уже от одной мысли об этом меня воротит…

Из твоей комнаты доносятся шорохи. Не знаю, чем ты занимаешься, но явно не спишь. Я поднимаюсь со ступеньки, иду к тебе, стучу; тут же спохватываюсь, что стук тебя, наверное, до чертиков напугает, и говорю:

— Это я, Лео.

За дверью становится тихо. Держу пари, стоишь и думаешь, впускать меня или нет. Ведь откуда тебе знать, что мне можно верить, что я не сделаю плохого? Я понимаю, ты боишься. Снова стучу. Дверь открывается, а за ней ты — смотришь на меня молча и настороженно.

— Чего не спишь? — спрашиваю я, не получая ответа. Ты до сих пор в больничной одежде — не знаю, чем тебе моя не угодила. — Что делаешь?

Я с любопытством оглядываюсь по сторонам, да только в темноте почти ничего не видно. Ты легонько встряхиваешь головой, и на глаза тебе падают волосы. Выглядят они, мягко говоря, так себе. От тебя идет запашок — не помешало бы помыться, но папа решил, что на сегодня с тебя хватит и душ подождет до завтра.

— Ничего, сэр, — говоришь ты.

— Я — Лео. — Твое «сэр» уже начинает раздражать. — Понимаешь? Ле-е-ео, — растягиваю я, а то вдруг ты не знаешь, как правильно произносится. Я мог бы надеть ради тебя бейджик с именем, но тогда получится, что я козел, который издевается над не умеющей читать девочкой. — Повторяй за мной — Ле-е-ео.

И ты повторяешь.

Я-то думал, что, произнеся мое имя, ты что-нибудь вспомнишь… Нет, ни малейшего воспоминания в твоих глазах.

— Вот видишь? Совсем не сложно, правда?

Ты не отвечаешь.

— Так почему не спала-то?

Опять ничего не говоришь.

— Не спится?

Молчишь.

Наверное, сложно уснуть в чужом месте, рядом с незнакомыми людьми. В подвале-то ты спала, пока папа не разбудил…

— Никуда не уходи. — Меня вдруг осеняет. — Я сейчас.

В моей комнате в дальний угол шкафа затолкано любимое детское одеяло — голубое, с шелковыми краями, порядком поистрепавшимися. Понятия не имею, зачем храню это старье. В детстве я с этим одеялом не расставался, плакал без него. Папа рассказывал, мол, маме приходилось хитростью его у меня выманивать, чтобы постирать. Однажды одеяло забыли в магазинной тележке, и мой мир чуть не рухнул.

Может, тебе оно сейчас нужнее…

Не удивлюсь, если сейчас подойду, а дверь в твою комнату заперта. Нет, открыта — надо же…

— Вот, держи, — сую я тебе одеяло.

— Что это? — изучая его, спрашиваешь ты. Его столько раз стирали, что мягким теперь не назовешь. Да и тонкое оно совсем — для тепла явно не годится.

— Мое бывшее одеялко. То есть, я хотел сказать, одеяло. У многих в детстве было любимое, у тебя, наверное, тоже… Я без своего никогда спать не ложился.

Ты снова молчишь. С одеялом в руках переводишь взгляд то на меня, то на него, ведь смотреть кому-то в глаза дольше пары секунд для тебя пытка.

— Я подумал, тебе с ним будет легче, ну, заснуть. Когда я маленький лежал с простудой или грустил, только оно и спасало.

На этом я собираюсь было уходить, как вдруг до меня долетает звук твоего голоса:

— А тебе оно разве не нужно? — Ты делаешь паузу и потом договариваешь: — Лео.

От того, как нерешительно ты произносишь мое имя, словно не до конца уверена — а можно ли, я невольно улыбаюсь. Правда, ты этого уже не видишь.

— Тебе нужнее, — отвечаю я и выхожу из комнаты.

Одиннадцать лет назад Май

Мы с Беа, как и обещали, приезжаем забрать Лео от няни. Оставив машину около дома, шагаем к нему под одним на двоих зонтом и у самой двери слышим — внутри стоит настоящий рев. Я тактично стучу в дверь костяшками, но толку ноль. Тогда барабаню. Нам открывает Шарлотта, няня, и мой взгляд тут же падает на хаос позади нее. Телевизор орет, однако никто его не смотрит, потому что одни играют в «Саймон говорит»[15], а другие — в салочки. Дети нарезают круги по гостиной и то и дело прыгают на мебель, уворачиваясь от водящего. Играть в салочки дома, конечно, та еще затея; впрочем, на улице идет дождь. А если б и не шел, то все равно — лужи и сырая земля не лучшие условия для игр.

Я пробую сосчитать, сколько тут детей, но они так быстро мелькают, что ничего не выходит. Около двенадцати, наверное, включая малыша, который вцепился в ногу Шарлотты. Все радостно визжат и сходят с ума.

Лео я замечаю не сразу — он сидит совсем один за столиком в углу комнаты, собирает пазл. Вокруг столика носятся дети, и вдруг одна девочка в него врезается. Не нарочно, разумеется, но в ней видна небрежность, беспечность. Девочка, на целую голову выше Лео, даже не думает перед ним извиниться, хотя, скорее всего, понимает, что сделала. Она весело убегает дальше, а пазлы разлетаются во все стороны, и, кроме меня, этого больше никто не видит. Лео расстраивается, тем не менее не плачет. Какой же он маленький по сравнению с остальными! Тихонько сползает со стульчика и начинает, стоя на коленях, собирать с пола детальки.

— Я вас слушаю, — говорит через москитную сетку Шарлотта, и я с грустью перевожу взгляд с Лео на нее.

Волосы у Шарлотты седые, глаза серые, а вокруг рта залегли глубокие морщины, которые при улыбке стали еще заметнее. Зато улыбка у нее очень добрая.

— Мы пришли за Лео, — говорю я и вдогонку уточняю: — Лео Дики. — А то мало ли сколько Лео затерялось в этой суматохе…

— Ах да, конечно! Джош позвонил насчет вас. Ну и погодка! — сетует Шарлотта, наклоняясь ближе к нам, чтобы ее было слышно сквозь крики. — Обычно дети играют внизу, но насос — будь он неладен! — вчера сломался, и подвал затопило.

— Ничего себе! — восклицаю я. — Кошмар какой.

— Насос-то мы заменили, но вот подвал еще не успел просохнуть. Расставили там вентиляторы. Правда, когда высохнет, надо будет еще все привести в порядок до того, как детей впускать. В четырех стенах они просто шалеют. — Шарлотта оборачивается и окидывает всех взглядом. — Им нужно на улице резвиться, а то энергия не растрачивается.

Она зовет Лео — тот все еще на коленках подбирает пазлы. Услышав голос Шарлотты, малыш поднимает голову и, увидев нас с Беа, медленно расплывается в улыбке. Беа приветственно машет, и Лео, как хорошо воспитанный мальчик, сначала убирает пазл и потом идет к нам.

Шарлотта обнимает его на прощание и признается:

— Лео — мой любимчик. Всем бы детям быть такими послушными!

Интересно, многим ли еще она это говорит…

Шарлотта открывает дверь, выпуская Лео, и мы спешим к машине. Малыш, как всегда, молчалив, не спрашивает ни про Джоша, ни про Мередит с Дилайлой. Беа очень туманно, без подробностей, объясняет, почему мы поедем не к ним домой.

— А Дилайла болеет, — выдает ни с того ни с сего Лео.

— Да, дружок, все верно, — отвечает ему Беа. — Дилайла болеет.

Как же стыдно врать ребенку…

Дома Беа берется готовить ужин, и Лео говорит, что хочет помочь. Вместе они делают пасту, которую мне Беа подает с вином, а для Лео ставит стакан молока. Она оставляет порцию и на Джоша, но есть он вряд ли станет.

За ужином Беа пытается разговорить Лео, узнать, как прошел день. Тот не слишком-то хочет делиться, однако стоит Беа спросить, нравится ли ему у Шарлотты, как глаза у него тут же становятся мокрыми. Как по мне, довольно красноречивый ответ.

Я допиваю вино, и Беа наливает мне еще бокал. Она решает сменить тему на более приятную, и они с Лео начинают оживленно спорить, кто из супергероев самый крутой. В разговор я не вслушиваюсь, потому что в моих мыслях непрерывно крутятся три вопроса. Что сейчас происходит в доме Джоша и Мередит? Кого же все-таки видела тогда Кассандра у них во дворе? И как бы мне самой встретиться с доктором Файнголдом?

После ужина мы играем в гостиной в шарады, и тут наконец приходит Джош. По включенному без звука телевизору уже около часа бегущей строкой предупреждают об опасности грозы, и, открыв дверь, я убеждаюсь: грядет что-то страшное. С полицией Джош пробыл так долго, что успело стемнеть.

Я впускаю его и с трудом закрываю дверь, которая сопротивляется под порывами ветра. Джош подбегает к Лео, хватает его в охапку, расспрашивает, как прошел день.

— А где мама? — тут же задает вопрос Лео.

Джош теряется — понимаю, нелегко вот так сразу придумать, что ответить. Услышать правду для ребенка сейчас будет нелегко, особенно когда эту самую правду — где же все-таки Мередит — не знаем даже мы, взрослые.

— Мама на работе, — отвечает в итоге Джош.

— А когда она придет? — спрашивает Лео — тихонько, словно тайком от нас с Беа.

— Ты и сам понимаешь, — говорит Джош, — иногда мы не знаем точно, когда мама вернется с работы. Но я обещаю, что она постарается приехать как можно быстрее.

Мы усаживаем Лео смотреть мультики и, как только они целиком завладевают его вниманием, выскальзываем на кухню, чтобы переговорить втроем.

— Что там у вас было? — интересуюсь я и, открыв холодильник, предлагаю Джошу пиво.

Беа тем временем разогревает ужин и ставит тарелку на стол. Джош, как я и предполагала, есть отказывается. Вид у него измученный, растрепанный, понурый. На его лице щетина — уже два дня он не брился, вряд ли ходил в душ или спал.

— Они нашли у Мередит таблетки, — через силу отвечает Джош.

Все ясно — полиция обвиняет саму Мередит. Как же несправедливо!

— Разве у них был ордер на обыск? — возмущаюсь я.

Джош с сожалением качает головой:

— А он им не понадобился, Кейт. Я сам разрешил все осмотреть — думал, нам нечего скрывать… Вернее, так оно и есть — нам абсолютно нечего скрывать.

Я прекрасно понимаю Джоша. Конечно, он с готовностью позволил полицейским делать и осматривать что угодно, лишь бы только им удалось найти хоть какую-то зацепку, которая помогла бы отыскать Мередит и Дилайлу. Он никак не мог ожидать, что полиция, найдя в медицинском шкафчике таблетки Мередит, сделает превратные выводы. Когда Лео появился на свет, у Мередит началась послеродовая депрессия. Она этого не стыдилась и не скрывала — скорее, наоборот, ценила, что ее собственный опыт пригодился в работе. Какое-то время Мередит ходила к психотерапевту, и тот выписал ей антидепрессанты. Благодаря им Мередит стало значительно легче, поэтому она решила не спешить и не отказываться от них сразу же — зачем, если помогают?

— А дальше? — спрашиваю я. Не понимаю, что такого страшного в антидепрессантах.

— Стали засыпать вопросами: как у Мередит дела с психикой, пыталась ли она когда-либо что-то сделать с собой или детьми…

— Ужас! — восклицает Беа, вскинув руку к груди.

СМИ совершенно извратили представление о послеродовой депрессии. Создается впечатление, будто женщины, у кого она есть, способны зарезать собственных детей. Чушь. Послеродовой психоз — это совсем другое. Он встречается очень редко, и даже среди женщин, которые им страдают, совсем немногие причиняют кому-либо вред. Все это мне объяснила Мередит. Она как-то поделилась, что мечтает создать блог о различных случаях из жизни женщин, в том числе и о послеродовом психозе. Эта тема ее всегда увлекала и печалила одновременно.

— И что ты ответил?

— «Конечно же нет». Более уравновешенного человека, чем Мередит, еще поискать. Любого, говорю, спросите.

Так и есть. Мало того что Мередит сама по себе оптимистка, она еще и преподает йогу, медитирует. О других никогда слова плохого не скажет. Она хорошая и ни за что в жизни не обидела бы своих детей.

— Если, по мнению полицейских, Мередит что-то сделала с Дилайлой, они сильно ошибаются! — Я начинаю закипать. Еще и вино язык развязало. Но ведь с такой версией полиция только впустую потратит время!

Джош делает большой глоток пива.

— Это еще не всё, — произносит он напряженно, почти шепотом. Затем откидывается на спинку стула, снова жадно отпивает и медленно ставит бутылку на стол. — Они нашли кровь. — Тут он наконец поднимает на нас с Беа свои голубые глаза.

Во мне резко все опускается. Я отодвигаю бокал, пить мне больше не хочется. Кровь… Это слово мгновенно меня отрезвило.

— Где?.. — спрашиваю я.

Беа с интересом подается вперед.

— В гараже.

— А сам ты до этого не замечал? — удивляюсь я.

Джош качает головой:

— Там полумрак — одна из лампочек перегорела, руки все никак не доходят поменять. Ты, наверное, представила целую лужу крови, Кейт? Нет. Когда полиция ткнула в пятнышко, я его еле разглядел.

— И все же кровь есть кровь… — произношу я угасающим голосом.

— И какие у полиции версии? — интересуется Беа, опираясь на спинку стула во главе стола.

Мы с Джошем сидим рядом. Я сочувственно касаюсь его руки, в ответ он берет мою ладонь в свою, и мы оба молчим. Не представляю, каково ему сейчас — рука дрожит. С утра у него, наверное, и крошки во рту не было, а от пива на голодный желудок хорошего не жди. Я высвобождаю руку и придвигаю тарелку с пастой, настаивая, чтобы Джош все-таки поел. Он цепляет макаронину-другую, только чтобы мне угодить, и откладывает вилку.

— Теперь полиция проверяет, совпадет ли кровь в гараже с кровью Мередит или Дилайлы. Скоро должны сказать результаты.

Интересно, что это даст? Если уж на то пошло, вдобавок к Мередит еще и Джош предстанет в неблагоприятном свете. Обвинят второго невинного человека.

Джош, словно прочитав мои мысли, признается:

— Они спросили, где я был вчера и может ли кто-то подтвердить, что я работал.

— Алиби потребовали? — недоумевает Беа, и Джош кивает. — То есть они считают, это ты что-то сделал с Мередит?

— Не знаю, что именно они считают, — говорит Джош, — просто делают свою работу.

Тактичность Джоша меня восхищает. На его месте вполне можно было потерять спокойствие — я бы точно потеряла, уже метала бы громы и молнии.

— К слову, алиби у меня есть, — сообщает Джош, но как-то неохотно, словно занимался он чем-то плохим.

В груди у меня сжимается. Неужели Джош с кем-то виделся? Неужели он изменяет Мередит?

— И где же ты был? — нерешительно интересуется Беа, очевидно думая о том же, о чем и я.

— Теперь это кажется такой глупостью… — уклончиво отвечает Джош.

Тогда Беа спрашивает с нажимом:

— Где ты был, Джош?

Тот глубоко вдыхает и на выдохе произносит:

— Играл в теннис.

Джош все рассказывает, и ему явно стыдно, что, пока с Мередит и Дилайлой творилось нечто ужасное, он был в элитном клубе на парной игре с важным клиентом. Значит, он вовсе не изменял!

— Я, кстати, выиграл, хотя какая теперь разница… — Джош нервно сглатывает, сдерживая слезы. Он не может дать им волю, когда в соседней комнате Лео — ради него нужно крепиться.

— Главное, не вини себя, — успокаивает Беа. У нас с ней гора с плеч упала — Джош не был с другой женщиной, по крайней мере в постели. — Ты ведь не знал.

— Конечно! Откуда тебе было знать? — подхватываю я.

Тут Беа решает сменить тему и вспоминает про труп, который нашли у реки, — труп Шелби. Джош признается, что никогда не сможет забыть эту картину, она всю жизнь будет его мучить. Вскрытия еще не было, но, скорее всего, Шелби умерла пару дней назад. Мне доводилось видеть животных, которые пролежали мертвыми несколько дней, — как страшно, наверное, Джошу было смотреть на вздутое, разлагающееся тело Шелби… Слава богу, что не на Мередит.

— Не думает ли полиция, что ее убил муж? — спрашиваю я.

— Не в курсе.

— Нам сказали, она была голой.

— Вообще-то да, — подтверждает Джош, — но сверху прикрыта одеялом.

— Одеялом?.. — недоуменно переспрашивает Беа.

Ну и ну! И вправду удивительно. Разве безжалостный убийца станет проявлять такую заботу? Другое дело, конечно, если он знал жертву, если она была ему небезразлична… В таком случае, возможно, и появится желание укрыть ее одеялом.

Я вспоминаю наш разговор с Джейсоном Тибоу, с акушеркой, все, что мы узнали о докторе Файнголде, и спрашиваю Джоша:

— Многое ли Мередит тебе рассказывает о своих клиентках?

— В смысле?

— Ты знал, что Шелби была одной из них?

По выражению лица Джоша все становится предельно ясно — он не знал.

— Мередит никогда не называла имен, чужие тайны для нее святое. Бывало, она говорила о том, каким придурком оказался чей-нибудь муж, или о том, что ребенок родился с какой-нибудь патологией, но при этом имен не раскрывала.

— Тогда ты, наверное, не в курсе, что Тибоу подали в суд на их акушера из-за врачебной ошибки и Мередит должна была давать против него показания, — объясняю я.

Джош мгновенно бледнеет.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает он, и я рассказываю все как было. Джош с недоверием переводит взгляд то на Беа, то на меня. — Значит, вы говорили с Джейсоном Тибоу? Неосторожно вы как-то… А если именно он убил Шелби? Вдруг он и вас убил бы?

Мы с Беа не находим, что ответить. Джош нервно проводит рукой по волосам — его не на шутку пугает мысль, что Мередит оказалась замешана в какую-то опасную историю. В глазах Джоша читается отрицание, тревога: а ведь когда-то Мередит от него ничего не скрывала… Пусть, как и всегда, не называя имен, но должна же она была хотя бы упомянуть, что ей придется давать показания против врача.

— И что же, — нарушает тишину Джош, — вы серьезно думаете, что и с Мередит, и даже с Дилайлой что-то сделал тот самый доктор?

— Мы просто рассказали тебе всё, что знаем. — Я стараюсь говорить как можно мягче, ведь прекрасно понимаю, что Джошу страшно, что он весь извелся, места себе не находит… Мне и самой страшно.

Джош делает глубокий вздох.

— А возможно, — рассуждает он вслух, — это Джейсон Тибоу хочет, чтобы вы так думали. Возможно, он просто соврал.

Согласна, и такое возможно. Я Джейсона не знаю — мне не с чего ему верить. Как по мне — что он, что доктор Файнголд, оба не без греха. Однако слова Джейсона подтверждает рассказ акушерки. Ей-то зачем врать?

— Мы сами не знаем, что думать, Джош, — говорит Беа. — Но верим, что Мередит с Дилайлой в целости и сохранности.

— И все же… — вклиниваюсь я. Не хочется быть паникершей, но кое-что все-таки не стоит оставлять без внимания. — Шелби и Мередит знали друг друга. Разве это не странно?

Джош с Беа молча смотрят на меня, хотя очевидно, что это больше, чем странно, — это страшно. Раз Шелби убита, Мередит и Дилайле грозит серьезная опасность. Нужно скорее их найти — если, конечно, еще не поздно.

Одиннадцать лет назад Март

— Доброе утро! — весело говорит Джош, входя на кухню в темно-сером полуприлегающем костюме. Его лицо светится улыбкой и уверенностью.

Уже успев принять душ и одеться, я стою у плиты, жарю блинчики и бекон. Джош подходит ко мне сзади и заключает в объятья, обдавая вкусными ароматами крема для бритья и одеколона.

— Как спалось? — спрашивает он.

— Нормально, — лукавлю я.

Спалось так себе, а вставать пришлось рано, к тому же теперь я переживаю, как там Шелби. То и дело проверяю телефон; с трех часов ночи новых сообщений так и не приходило.

— А тебе? — поворачиваюсь я к Джошу.

— Спал как младенец, — говорит он и тянется меня поцеловать. Его поцелуй совсем не похож на тот чмок, на который, как правило, нам только и хватает времени, пока не прибежали дети. На этот раз Джош целует меня нежно, неспешно, и я понимаю, как сильно соскучилась по такой простой вещи, как целовать собственного мужа. Все остальное вдруг уходит на второй план, и даже моя накопленная за несколько дней тревога на мгновение исчезает.

Тут сверху из туалета доносится шум сливаемой воды — в доме закипела жизнь, и с минуты на минуту спустится Дилайла или Лео, смотря кто из них проснулся. Джош, улыбаясь, отстраняется.

— Ну что, какие на сегодня планы? — интересуюсь я.

— Завершаем сделку с важным клиентом. Надеюсь.

Над этой сделкой Джош вместе с командой трудятся уже давно — для его карьеры она невероятно важна.

— Во сколько встреча?

— В одиннадцать.

— Что ж, удачи! — подбадриваю я. — Хотя ты и без нее справишься.

В своем деле Джош настоящий профессионал. По карьерной лестнице он взлетел гораздо быстрее многих.

— Спасибо. У тебя кто-то рожает?

— Нет, а что?

— Ночью слышал, как пришло сообщение.

— Правда? — Конечно же, он слышал: сразу отвернулся и накрылся с головой одеялом. — Да нет, ложные схватки.

Я вру — мол, клиентка думала, что рожает, но оказалось, что нет. Женщины, у которых первые роды, не всегда могут разобраться сами: в отличие от настоящих, ложные схватки не такие сильные, у них нет четкого ритма и со временем они не нарастают. Мне частенько приходится объяснять будущим мамам, что роды еще не начались.

Впрочем, не важно, я ведь соврала. Ненавижу обманывать Джоша! Стараюсь так не делать. Я никогда и не обманывала — до того дня, как его стала беспокоить моя работа. Все началось полгода назад из-за одной истории с угоном у нас в городе. Около полуночи молодая женщина остановилась на красный свет. Днем на том перекрестке очень оживленно — рядом продуктовый, тренажерный зал, аптека, — но в такой поздний час уже все закрылось, кругом было пусто. Вдруг к автомобилю подошли двое в масках и, угрожая пистолетом, заставили ее выйти. Сначала они ее изнасиловали, а потом угнали машину, в которой остались телефон, сумочка и документы. Без телефона женщина не могла никому позвонить, и ей пришлось идти домой по темноте целых три мили. Преступников так и не нашли. С тех пор Джош за меня боится. Можно даже сказать, сверх меры, потому что теперь ему хочется, чтобы я, подобно Кассандре, сидела дома с детьми. «Денег нам и так хватает!» — вот его извечный аргумент. Я понимаю, он меня любит и не хочет, чтобы со мной что-то случилось. За это я и сама люблю его еще больше. Только вот и работу свою тоже люблю.

— И как она себя чувствует? — спрашивает Джош, имея в виду клиентку с ложными схватками.

— Хорошо, — отвечаю я. — Неизвестность всегда пугает. Ничего, она уже на сороковой неделе, скоро родит.

— Долго с ней переписывались? — Джош всматривается в мои полусонные глаза. Я выпила уже две чашки кофе — пью третью.

— Да нет, не очень.

— Ты у меня такая добрая, — ласково говорит Джош и уходит на работу. Как же грустно, что мы вечно разбегаемся каждый по своим делам…

Мне до сих пор стыдно, что я соврала. Правда, моя маленькая ложь безвредна. Я всего лишь оберегаю Джоша, Шелби, свою карьеру.

Дилайла видит в окно, что в школу уже шагают Кассандра, Пайпер и Арло, и расстраивается. Она хочет к ним, хочет пойти вместе с Пайпер, а я все никак не могу отыскать второй ботиночек Лео.

— Помоги-ка мне, — прошу я дочку.

Вскоре она находит ботиночек за кухонной занавеской. Я пытаюсь надеть его на Лео, но тот без конца ерзает на стуле. К тому времени, как мы наконец выходим из дома, Кассандра с детьми уже скрылись из виду — нам их не догнать, даже если побежим.

— Не грусти. В школе встретитесь, — говорю я надувшейся Дилайле.

Через пару кварталов мы приближаемся к углу, где остаются родители; дальше к кирпичному зданию школы через дорогу детей переводит регулировщик.

Дилайла торопит нас, чтобы поймать Пайпер до пешеходного перехода — ей очень хочется войти в школу именно с ней вместе. Подойдя ближе, мы видим, что Пайпер уже перешла дорогу. Мало того, она шагает за ручку с другой девочкой, их одноклассницей Лили Моррис.

Дилайла тут же мрачнеет — придется ждать, пока регулировщик позволит идти, а он еще и автомобили решил пропустить. Мне жаль, что она видела, как девочки уходят вместе, — теперь она чувствует себя брошенной. Непростая это штука — дружба. Я наклоняюсь к Дилайле и участливо шепчу ей:

— Ничего, увидитесь в классе. Все будет отлично, солнышко, честное слово.

Кассандра с Арло тоже стоят на углу. Я бы подошла поздороваться, но Кассандра разговаривает с мамой Лили Моррис, Эмбер, а Эмбер мне нравится не больше, чем Лили — Дилайле. Лили, по словам моей дочери, не слишком-то добрая девочка. С Дилайлой играть отказывается, других детей высмеивает, обзывает «дураками» и «тупицами»…

Я смотрю вслед Пайпер с Лили, и когда те входят в школу, их матери разворачиваются и шагают мимо меня. Вдруг я слышу слова «встретиться поиграть» и в возмущении застываю — Пайпер и Лили будут играть без Дилайлы! Не хочется устраивать разборки, но Дилайла огорчится, если останется за бортом. Она моя дочь, и я сделаю все, лишь бы она была счастлива.

— Кассандра, привет! — говорю я и машинально тянусь к руке Кассандры.

Та поворачивается.

— Ой, Мередит… Прости, не заметила.

Вот уж не верю, родителей тут всего человек десять. Однако и теперь Кассандра, ни на минуту не останавливаясь, продолжает идти с мамой Лили. Обидно, даже немного ревную. Ведь обычно как раз об Эмбер мы с Кассандрой сплетничали за чашкой кофе. О том, какая она суперактивистка в родительском комитете, о том, как считает школьные ярмарки главным делом жизни, о ее обостренном чувстве собственной значимости…

А теперь, смотри-ка, все наоборот. Наверняка меня обсуждают… Что ж, постараюсь не заморачиваться. Друзей у меня предостаточно — обойдусь без Кассандры, хоть она мне и нравится, причем очень. Грустно потерять такую подругу.

Не знаю, из-за чего еще Кассандра могла обидеться, кроме как из-за того, что я не раз отменяла наши встречи. Это все моя работа — дети по графику не рождаются. Кассандра всегда относилась к этому с пониманием, но, вероятно, просто устала. Вряд ли она догадалась про нас с ее мужем, Марти. Если, конечно, Марти сам не рассказал, а он точно не стал бы. Мы договорились держать всё в секрете — ради блага Кассандры и Джоша.

Мы с Лео провожаем Дилайлу взглядом, а потом отправляемся к машине. Я везу Лео к няне и решаю на время забыть о Кассандре.

Приехав на место, я паркуюсь. Лео оставляет в машине одеяло, хотя расставаться с ним не любит. Соглашается он только после того, как я обещаю ответственно присматривать за его одеялком, пока он будет у няни. Мы подходим к двери, и когда Шарлотта открывает, Лео закатывает истерику. С ним это стало происходить относительно недавно, причем порой он идет к няне спокойно, но чаще никак не хочет оставаться, хочет быть со мной.

— Маме нужно на работу, — ласково говорю я, отцепляя от себя Лео и легонько подталкивая его в распростертые руки Шарлотты. Как же больно отстранять своего рыдающего ребенка! На руках у Шарлотты Лео еще сильнее заходится в плаче — сердце у меня еле выдерживает — и норовит вырваться ко мне. Я с трудом сдерживаю слезы и выдавливаю дрогнувшим голосом:

— Тебе будет весело, поиграешь с другими ребятами. Потом не успеешь оглянуться, как уже и папа за тобой придет, а уходить не захочется.

Не так давно Лео почему-то стало трудно находиться рядом с незнакомыми. Шарлотту, конечно, незнакомой не назовешь, ведь Лео ходит к ней уже не один месяц, и все же в последнее время ему хочется быть только со мной либо с Джошем. Мы посоветовались с педиатром, и та заверила, что нужно подождать: эта стадия, как и многие другие в жизни детей, пройдет.

— Не переживай, — ободряет Шарлотта, — стоит тебе уйти, и он сразу успокаивается.

То же самое сказала и врач — сложнее всего именно прощаться. Утешаясь этой мыслью, я стою на крыльце и смотрю вслед Шарлотте, которая уносит плачущего Лео. Даже через закрытую дверь я слышу, как он надрывается.

К Шарлотте водить детей мы стали, когда Дилайла пошла в нулевой класс. Раньше мы водили их в другое место, но мне оно не нравилось, неуютное какое-то. Да и с началом учебы все стало непросто; мне понадобилась помощь няни, которая забирала бы Дилайлу после занятий и присматривала за ней, пока Джош не придет с работы. Шарлотта как раз и есть такая няня — школьный автобус в наш район не ходит, и поэтому она вместе со всеми воспитанниками, усадив самых маленьких в специальную детскую тележку, пешком отправляется в школу за старшими. До недавних пор дети с радостью оставались у Шарлотты. Не знаю, наверное, педиатр права: нужно просто подождать, и все пройдет.

От Шарлотты я отправляюсь к Шелби — хочу убедиться, что после тех сообщений с ней ничего плохого не произошло. Подъехав к ее дому, ставлю машину рядом с красным седаном, подхожу к двери и осторожно стучу.

Дверь медленно приоткрывается, и из-за нее выглядывает Шелби, кажется, в пижаме. Я внимательно смотрю на ее лицо — синяков нет, вид довольно уставший. Макияжа никакого, хотя в кофейню Шелби приходила накрашенная. А сейчас впечатление такое, словно она только-только встала с постели. Какое счастье, что она вроде бы цела и невредима… Фух. Никогда бы себя не простила, если бы с Шелби что-то случилось.

— Зачем вы пришли? — с нескрываемым удивлением, практически шепотом спрашивает Шелби. Увидеть меня на пороге своего дома она явно не ожидала.

Огромное облегчение, конечно, что синяков нет, и все же я слышала, что домашние тираны способны умело скрывать следы своих гнусных делишек. Возможно, синяков мне попросту не видно или же муж издевается над Шелби не кулаками, а словами.

Беспокоюсь я не только о ней, но и о малыше. Всего один удар в живот, и ребенок может запросто умереть. Я поискала в интернете фотографии мистера Тибоу — мужчина он довольно крупный, выглядит грозно.

— Ты не отвечаешь на сообщения, Шелби, — объясняю я. — Мне стало за тебя тревожно.

Шелби смотрит на меня пустым взглядом — либо не знает, что сказать, либо в принципе не понимает, о чем я. Волосы, корни которых заметно темнее остальной длины, собраны у нее в небрежный хвост.

Она оставляет мои слова без ответа и задает очередной вопрос:

— Откуда вы узнали, где я живу?

Это прозвучало скорее как обвинение. Словно я перешла все границы, словно слежу за ней.

— Адрес написан в договоре, Шелби. — Я начинаю понемногу терять терпение. — Ты сама лично его указала.

— Да?

— Да.

— Точно, я и забыла, — отвечает Шелби. — Не ожидала, что вы явитесь ко мне домой.

— Раньше я ни разу так не делала, однако твои сообщения меня встревожили, — повторяюсь я. — Решила посмотреть, все ли у тебя хорошо.

Вдруг из дома доносится мужской голос. От неожиданности я вздрагиваю, внутри все сжимается. Вверху над лестницей нависает тень, и я судорожно сглатываю. Это он, ее муж, Джейсон!

— Шел! Принеси-ка чего-нибудь выпить! — резко, но не сказать чтобы грубо зовет голос.

То ли специально, то ли машинально Шелби начинает прикрывать дверь.

— Поднимусь через минуту! — кричит она наверх и нервно бросает в мою сторону: — Мне пора.

Тут она явно хочет захлопнуть дверь, но я успеваю выставить в проем ногу — сама не знаю, как так вышло.

— Вы что делаете? — глядя вниз, недоуменно шипит Шелби. Она не хочет, чтобы муж узнал о моем присутствии.

— Ты так и не сказала, все ли с тобой хорошо, — невозмутимо произношу я.

— А с чего вы взяли, что нет? — несдержанно отвечает она, словно раздраженный подросток. Шелби немногим за двадцать — в ее возрасте мне казалось, что я уже совсем взрослая. Сейчас, больше десяти лет спустя, понимаю, что в свои двадцать три я ничегошеньки толком не соображала. Только много позже более-менее подросла и разобралась в жизни.

— Из твоих сообщений, Шелби. Ты сама написала, что боишься мужа.

— Ах, это!.. Зря я вам написала. — Шелби стягивает резинку с волос, и те рассыпаются по плечам. Она слегка ими встряхивает. — Мы просто поругались, вот я сгоряча и настрочила дурацкое сообщение. Так что забудьте.

— Но почему все-таки ты так написала? — настаиваю я, не до конца веря словам Шелби.

— Потому что злилась.

— Ты сказала, что боишься.

— Он орал на меня.

— За что? — спрашиваю я, понимая, что вряд ли услышу ответ.

— Да из-за ерунды, — отвечает Шелби, и я молча жду, станет ли она продолжать. После паузы Шелби все-таки рассказывает: — Я, мол, транжирю деньги. Назвал меня безмозглой после того, как я купила пару новых футболок и сходила на массаж для беременных. Сказал, что мы на мели, а я трачусь на всякую ерунду. Только сам-то не представляет, каково это — ходить все время с животом! И на то, что я уже ни в одну из своих вещей не влезаю, ему тоже начхать.

— Шелби, он тебя бил?

— Злился он не на шутку.

Я повторяю тот же вопрос:

— Он бил тебя?

— А по мне похоже, что бил?

Не похоже, в том-то и дело. Не знаю, что и думать. Может, бил, а может, и нет.

— Шел, ну ты идешь или нет? — снова раздается голос, на этот раз более резко, нетерпеливо. — Весь день тебя ждать?

— Мне приятно, что вы пришли меня проведать, Мередит, — говорит Шелби и быстро-быстро добавляет, обрушивая на меня торопливый поток слов: — Для меня редко кто делает что-то подобное.

Я наклоняюсь ближе и шепчу:

— Он тебя бил? Скажи правду, и я помогу.

Честно признаться, не знаю, что можно предпринять. Пойти в полицию? И все-таки если нужно, я пойду, но Шелби молчит.

— Расскажи как есть, — шепотом прошу я и, убрав ногу, тянусь к руке Шелби. Она ледяная. — Я не брошу тебя одну.

Лицо Шелби растягивается в улыбке.

— Вы такая милая, Мередит… Невероятно милая. Как хорошо, что я вас нашла, — говорит она и, высвободив руку, собирается закрыть дверь. Вопрос, все ли хорошо, так и повис без ответа.

Помешать я не успеваю, и дверь захлопывается прямо у меня перед носом.

Наши дни

Папа отправляется с тобой к психиатру. Так посоветовала детективша, потому что раньше она уже работала с жертвами психической травмы.

Я тоже иду — в одиночку довести тебя до машины будет непросто, ведь журналисты не дремлют, а до гаража идти прилично.

Едва мы ступаем за порог, как нас тут же окружают. Мы бежим, пытаемся улизнуть, но журналисты налетают, как стервятники, набрасываются с вопросами.

— Свобода слова и печати не дает вам права топтаться у нас на газоне! — возмущается папа.

Он дико злой, однако старается не сорваться, не то репорты быстренько все заснимут и покажут по телику. И все же он грозится подать в суд за вторжение на частную собственность. Наконец из полицейских машин вылезают два толстых копа и заставляют журналистов убраться с газона.

Мы ведем тебя под руки. Ты трясешься, потому что не привыкла ни к толкотне, ни к яркому свету, ни к шуму. Папа на тебя надел свою парку с капюшоном, и в ней ты напоминаешь перепуганную Красную Шапочку, которую вот-вот съест волк. В руках ты держишь мое одеяло, и внутри у меня от этого бушуют какие-то незнакомые чувства, но я молчу, чтобы тебя не смущать. К тому же я не привык выставлять душу напоказ, так что делаю вид, будто одеяла не замечаю.

Когда мы приезжаем к психиатру, нам с папой, к его большому огорчению, велят ждать в приемной. Отсюда не слышно, о чем вы говорите и говорите ли вообще — психиатр специально поставила на пол генератор белого шума. Папа в упор на него смотрит. Наверняка хочет выключить из розетки, но все никак не выключает.

Полиции ты рассказала, что тебя держали в подвале какие-то мужик с женщиной, и теперь их будут искать. Ты не помнишь ни как попала к ним, ни как жила до этого — мозг стер большинство воспоминаний, хотя ты все же смутно припоминаешь наш дом, папино лицо и то, что мамы нет. Папа надеется, что психиатр сможет вытянуть из тебя все остальное, особенно про последние минуты с мамой. Он хочет раз и навсегда понять, что же все-таки тогда случилось, и ради этого согласен на все: от врачей до гипноза.

После психиатра мы снова едем в полицию. Там нас дожидается детективша.

— Джош, давай отойдем на пару слов, — говорит она и уводит папу в сторону.

Я остаюсь с тобой. Кто-нибудь другой на моем месте, наверное, завязал бы разговор, а я стою и молчу как придурок, потому что не знаю, что сказать. Надо бы подбодрить тебя, только как? Мало ли, вдруг глупость ляпну. Вот и молчу. Папа с детектившей разговаривают в дальнем углу кабинета: у нее в руках папка с какими-то бумагами, но она их не достает и просто объясняет что-то на словах, а папа в ответ кивает.

— О чем она говорила? — спрашиваю я, когда папа возвращается.

— О ДНК-тесте.

— И что там?

— Подтвердилось. Это Дилайла.

Ну, мы вроде уже и так это знали, нет?

Сегодня при разговоре с детектившей ты вспоминаешь имена людей, которые тебя держали, — Эдди и Марта. Детективша просит их описать, но максимум, что ты можешь назвать, это «темные волосы» и «пухлое лицо». Тогда она приводит к тебе художника, чтобы тот нарисовал портрет, а затем, подойдя к папе, спрашивает, были ли у мамы знакомые по имени Эдди или Марта. Папа таких не припоминает. Детективша считает, тут могут быть замешаны деньги — возможно, мама одолжила у кого-то круглую сумму и тебя забрали в счет долга. Дальше идут вопросы, не влезала ли мама в долги, не подсаживалась ли на азартные игры, наркотики, не продавала ли их. Есть одна тема среди некоторых мамаш в пригороде: чтобы хоть как-то свести концы с концами, они продают лекарства, которые можно достать только по рецепту, например «Викодин»[16] или «Аддералл»[17], прописанный их детям. В новостях слышал.

Папа в растерянности. Несмотря на все, что мама сделала — забрала тебя, наложила на себя руки, — для него она по-прежнему на пьедестале. Лично я на нее даже немного злюсь, а он, наоборот, ее боготворит.

— Мередит ничем таким не занималась!

— Джош, я понимаю, ты в это веришь, но такую возможность нельзя сбрасывать со счетов.

Перед смертью мама была сама не своя, видимо, что-то заставило ее покончить с собой. Знать бы, что именно.

Папа вслух рассуждает, мог ли во всей этой истории участвовать кто-то еще. Вдруг мама спрятала тебя в безопасное место, а тот человек тебя выдал? Иначе как еще ты оказалась бы у Эдди и Марты? Папа сразу же твердо решает, что именно так все и произошло.

Расследования, что случилось с мамой, можно сказать, не было. Когда она пропала, в ее исчезновении подозревали нескольких человек, в том числе и папу, однако как только выяснилось, что она сама покончила с жизнью, все тут же сделались невиновными. Одна мама осталась виноватой, хотя, между прочим, в деле были нестыковки, на которые полиция просто закрыла глаза. Едва судмедэксперт сказал «суицид», все внимание сразу переключилось на поиски ребенка, то есть тебя. Правда, из-за записки — «Вам никогда ее не найти, даже не пытайтесь» — полицейские решили, что ты у кого-то из маминых знакомых, у тех, кому она доверяла. Они опросили всех, кого знала мама, но всё впустую.

Тогда никто и думать не думал, что тебя могли украсть. Папа утешался верой в то, что ты в безопасности, хоть и мечтал вернуть тебя домой. Всю жизнь он только и твердил мне и остальным, что моя старшая сестренка, Дилайла, у хороших людей, ведь мама никогда не сделала бы ей ничего плохого.

Сейчас мне начинает казаться, что все было совсем иначе…

Одиннадцать лет назад Март

Из-за того, что днем были занятия по йоге, с ужином я сегодня припозднилась. Он еще только в духовке, а Джош с Дилайлой и Лео уже заходят домой.

— Как там дети? — спрашиваю я, хотя думаю прежде всего про Лео.

За Дилайлу я не беспокоюсь, та без нас не страдает: веселая, открытая, легко заводит друзей. Мне интереснее, как сегодня были дела у Лео. Перестал ли он плакать, когда я ушла? Ну конечно перестал, иначе Шарлотта позвонила бы, и я бы за ним вернулась — разве можно вынести мысль, что твой ребенок весь день проплачет?

— Дети прекрасно, — беззаботно отвечает Джош.

Ну еще бы — это ведь мне, а не ему, приходится утром бросать Лео, видеть, как он обливается слезами, толкать его в руки к чужой женщине… Джошу достается самое радостное — забирать Лео домой.

— Чем они занимались, когда ты пришел? — интересуюсь я.

— На улице играли.

На этой неделе погода по-настоящему весенняя: тепло, солнечно. Зима наконец отступила, хотя, возможно, еще вернется.

— Когда ужинать будем? — спрашивает Джош.

— Примерно через полчаса. Как прошла встреча?

— Отлично! — Он расплывается в самодовольной ухмылке.

Значит, удалось-таки заполучить клиента.

— Прости, что не позвонил. Все как-то не было времени — мы отмечали.

Откупорили, наверное, бутылочку шампанского сразу после подписания бумаг. Какое у Джоша счастливое лицо!.. А если он счастлив, то и я тоже.

— Ничего страшного. — И почему я не приготовила что-нибудь особенное? Ведь знала же, когда Джош утром уходил, что сделка у них почти в кармане. Надо было приготовить его любимое блюдо или предупредить няню и заказать столик на двоих в стейк-хаусе… Вместо этого я просто-напросто запекаю курицу — слишком обыденно для такой замечательной новости. — Безумно рада за тебя.

— Рада за нас, — поправляет Джош с той же довольной улыбочкой на губах.

— Что ж, тогда откроем за ужином шампанское.

— Прекрасно! — поддерживает идею Джош и уходит наверх переодеться.

Я решаю, пока курица стоит в духовке, набрать ванну. Первой мыться идет Дилайла, и она явно не в духе.

— Достала меня эта Лили Моррис! Ненавижу ее! — сердится дочка и со злостью плюхается в воду, да так, что брызги на пол летят.

— Что случилось?

— Лили хочет украсть мою подружку. Она воровка, мама! Она ворует друзей!

— Бедная ты моя, — сочувственно произношу я.

Знала бы Дилайла, что лет этак через пять-десять ее сегодняшнее горе покажется не таким уж и серьезным, что в шестнадцать она о нем даже не вспомнит… Тем не менее я не хочу обесценивать ее переживания, да и к тому же такие слова шестилетнего ребенка точно не утешат.

— Мне жаль, что Лили тебя расстроила. Быть другом порой очень непросто. Может, вам дружить втроем? — предлагаю я.

— Лили меня не любит… — жалуется Дилайла.

— Это потому, что она тебя плохо знает. А когда узнает — будет без ума! Разве можешь ты кому-то не понравиться? — Я улыбаюсь. — Давай позовем Пайпер и Лили к нам в гости. Испечем вместе печенье, займемся рукоделием…

Не знаю, правда, где на все это найти время, зато Дилайла идеей загорается. Она успокаивается, ведь ей теперь есть чего ждать. Ничего — найдем время, выкроим.

Следующим принимать ванну идет Лео. Когда он уже раздет, я замечаю на его ягодице синяк, причем немаленький, размером примерно с бейсбольный мяч.

— Откуда это? — восклицаю я, тыкая в ушиб, и Лео морщится от боли.

Вокруг ушиба припухлость, а сам синяк бордовый — совсем свежий, еще не начал отцветать. Значит, посадил его Лео сегодня.

— Ты обо что-то ударился? — выпытываю я. Лео молча на меня смотрит. То ли забыл, то ли не хочет рассказывать. — Ты помнишь, откуда у тебя синяк? — спрашиваю я снова.

В ответ Лео качает головой и просит подать игрушки. На этот раз выстроенные на краю ванны кит с рыбкой вовсе не грациозно ныряют в воду, как обычно, а сталкивают в нее друг друга грубыми пинками. Большой голубой кит ударяет своим мощным плавником беззащитную красную рыбку. Та летит в воду, ненадолго идет ко дну, а потом всплывает на поверхность. Лео хватает рыбку, кладет ее на край ванны, и все повторяется снова.

— Лео, — говорю я твердо. — Кто-то с тобой сделал то же самое? — Тут я опять показываю на синяк.

Тогда Лео подносит к губам палец и произносит:

— Тсс…

Сердце у меня замирает. Неужели кто-то его обидел и пригрозил молчать?

Я поднимаю Лео из ванны и отправляюсь звонить Шарлотте. Если с Лео что-то случилось, она наверняка должна была сказать Джошу, когда тот пришел за детьми. Спрашиваю его — нет, ничего не сказала. Джош уходит посмотреть синяк.

Звоню. После третьего гудка Шарлотта поднимает трубку.

— Здравствуй, Мередит! — нараспев отвечает она.

Шарлотта гораздо старше меня. Когда-то она работала учителем в специальной школе. Детей, которых хотели выгнать из обычной школы, не исключали, а переводили в эту, специальную. Душевные силы такая работа отнимала нещадно. Долго Шарлотта не продержалась и в итоге решила стать няней.

Я рассказываю про синяк и спрашиваю:

— Лео, случайно, не падал у тебя дома? Не ударялся? Может, видела?

— Дай-ка подумать…

Шарлотта присматривает за детьми самого разного возраста — от полутора до двенадцати лет. Те, что постарше, как Дилайла, например, полдня проводят в школе, а в три часа Шарлотта с малышами идут их забирать. И тогда работа удваивается. Всякий раз, когда я прихожу к Шарлотте, у нее в доме царит «творческий» беспорядок.

— Нет, — отвечает Шарлотта после небольшой паузы. — Ничего такого не было — по крайней мере, у меня на глазах. А сам Лео не упоминал, что ушибся. — Тут она опять ненадолго замолкает. — Это он так сказал, Мередит? О том, что упал у меня…

— Нет, такого он не говорил. Просто весь день Лео провел вне дома, а утром синяка еще не было, вот я и думаю, откуда он мог взяться, — объясняю я без всякого намерения обвинить.

— Что ж, Лео стоило рассказать мне, если он ушибся. Мы приложили бы лед.

Слова Шарлотты задевают меня за живое — она винит Лео. Если не в случившемся, то хотя бы в том, что он к ней не подошел после.

Впрочем, ругаться я не хочу — дети все время ударяются и зарабатывают себе синяки. К тому же Лео такой скромник, что точно не пошел бы к Шарлотте жаловаться.

Почти все наши соседи, у которых есть дети, советовали в качестве няни именно Шарлотту. Она терпеливая, заботливая — словом, истинная бабушка, хотя своих детей и внуков у нее нет. Наши знакомые называют ее чудом, ангелом, лучшей на свете. Разве можно желать большего?

— Конечно, Шарлотта. Поговорю с Лео, скажу, чтобы он не стеснялся подойти, если снова стукнется у тебя дома.

После разговора с Лео я немного успокаиваюсь, однако страх, что с моими детьми может случиться нечто плохое, пока меня нет рядом, все же не отпускает.

Одиннадцать лет назад Май

Следующим утром Беа застает меня в спальне за телефонным разговором. Я думала, она у себя в студии, и поэтому даже не догадалась говорить тише. Не хотелось все-таки раскрывать свои планы — знаю ведь, что Беа тут же станет меня отговаривать.

— Я не ослышалась? — раздается позади меня голос.

От неожиданности я резко оборачиваюсь и вижу разочарованную Беа. Она уже при полном параде, а я до сих пор с мокрыми волосами и в полотенце — тороплюсь одеться, пока не пришли рабочие и не застали меня в таком виде.

— Ты и правда записалась на прием к доктору Файнголду? — недоумевает Беа.

Я подхожу к комоду и начинаю перебирать вещи в поисках, что надеть. Не могу придумать ответ. Мы с Беа не привыкли обманывать друг друга. Да и к тому же она сама все слышала.

Запрыгнув в белье, а потом в джинсы, я наконец отвечаю притворно-веселым голосом:

— А ты разве не знала? Сюрпри-и-из! Я беременна!

— Но, Кейт!.. — Беа обеспокоенно трясет головой — ведь я, конечно же, не беременна. — Что ты скажешь, когда он обследует тебя и выяснит обратное?

Ответ у меня уже есть, я заранее все продумала.

— Скажу, что мой тест на беременность, похоже, соврал. Они, конечно, довольно точные, но бывает всякое.

Ночью мне не спалось. Как спать, когда вокруг творится такое? Я думала о Мередит и Дилайле, о том, где они сейчас. Пока я сплю в своей кровати, где спят они? И спят ли вообще? Вот Шелби теперь уснула навсегда… Мне представилось, какие ужасы она, наверное, испытала перед смертью. Как же все-таки ее убили? Ударили ножом? Застрелили? Задушили? Никто не говорит. Вспомнилась кровь, найденная в гараже Мередит и Джоша. Чья она? Мередит? Или Дилайлы? И вообще, откуда она там? Потом я задумалась о докторе Файнголде, об иске против него, о двух незнакомцах, которых пару недель назад видела ночью Кассандра во дворе Дики. Может, среди них был доктор Файнголд? Может, это он что-то сделал с Мередит и Дилайлой? Я лежала, думала — и вдруг твердо решила встретиться с этим человеком. Хочу взглянуть на него и понять, способен ли он кого-то убить.

— Я иду с тобой, — решительно заявляет Беа.

— Нет, нельзя.

— С чего бы это? — злится она, поскольку волнуется за меня.

— С того, что две женщины без посторонней помощи зачать не смогли бы.

У доктора Файнголда возникнет закономерный вопрос — почему мы пришли к нему, а не к своему репродуктологу.

— Не обязательно говорить, что мы пара. Скажем, я твоя подруга, а ребенок от случайной мимолетной связи. Одну я тебя точно не пущу. Вдруг он опасен, Кейт? Мы ведь не знаем. Значит, так: либо мы идем вместе, — ставит ультиматум Беа, — либо вообще никто не идет.

Уговаривать Беа бесполезно, остается покориться. Одевшись, я спускаюсь вместе с ней на первый этаж и сажусь за кухонный стол читать на ноутбуке о признаках беременности. Про тошноту врать не придется — из-за исчезновения Дилайлы и Мередит мне и вправду постоянно нехорошо. Так и мутит все время.

Одиннадцать лет назад Апрель

Мне нужно срочно ехать на роды. Обычно по субботам Джош дома, однако именно сегодня он пошел с клиентами на бейсбол — играют «Чикаго Кабс»[18]. Ни ветер, ни холод им не помеха: в их распоряжении будет закрытая VIP-ложа и неограниченный доступ к пиву и еде. Джошу очень хотелось пойти, и когда он спрашивал, не против ли я, то смотрел на меня глазами счастливого ребенка в канун Рождества. Ну как ему было отказать?

Меня до последнего не покидала надежда, что роды все-таки начнутся не сегодня — как раз когда я останусь с детьми дома одна. Теперь придется куда-то их пристраивать. Что ж, беру детей и отправляюсь к Кассандре. Погода стоит отвратительная: дождя нет, но с неба зловеще смотрят тучи и нещадно треплет волосы ветер. Идти невозможно — словно в стену упираешься. Мы с детьми, крепко держась за руки, переходим дорогу. Конечно, можно было и просто позвонить, но вживую отказать сложнее, чем по телефону.

Дверь открывает Марти. Его глаза полны удивления — он явно не ожидал меня увидеть.

— Мередит! — произносит он, бросает взгляд на замерзших детей и снова поднимает глаза на меня. — Какими судьбами?

Джош и Кассандра оба знают, что мы с Марти ходили в один и тот же университет в Индиане. Только вот они не знают кое-чего другого — того, что мы были друзьями и на первом курсе жили в одном общежитии. А еще того, что какое-то время мы встречались и пережили довольно бурный роман. После университета наши пути разошлись. Марти родом из Индианы, поэтому он остался там и поступил в магистратуру, а я уехала. С тех пор мы не общались, и я никак не подозревала, что однажды наши пути снова пересекутся. Если честно, я о Марти вообще не думала, только если вдруг сами не приходили на ум случайные мысли — например, то, что я потеряла с ним девственность. О Марти я вспоминала в основном тогда, когда задумывалась о Дилайле, о том, что однажды она тоже пойдет в университет и повстречает там какого-нибудь обольстительного красавчика — такого, как Марти Ханака, — которому не сможет сказать «нет».

Для Дилайлы я все-таки хотела бы другого — чтобы рядом с ней был мужчина, похожий на Джоша: сильный, честный, надежный.

Когда десять месяцев назад Кассандра и Марти въехали в дом напротив, я не поверила своим глазам. Соцсети Марти не жалует, так что в друзьях в «Фейсбуке»[19] у меня его нет, да его и вообще нет в «Фейсбуке». Исчезни он хоть с лица земли, мне неоткуда было бы об этом узнать.

Правда, это уже не тот двадцатидвухлетний Марти. Теперь ему тридцать шесть, у него диплом магистра, работа в сфере маркетинга в центре Чикаго, жена и двое детей.

— Прости, что беспокою… — начинаю я.

— Вовсе нет! — улыбается Марти. Умеет он раскрепостить — все такой же обворожительный красавчик… Порой мне кажется, будто и не было этих четырнадцати лет. — Какими судьбами?

— Кассандра дома? — спрашиваю я, бросая взгляд внутрь в надежде ее увидеть. Откуда-то из дальних комнат доносится шум, слышно движение.

— Она в магазине, — отвечает Марти, — хотя, по-моему, только что вернулась через черный ход. Подожди… — говорит он, но уйти не успевает.

— Мередит! — удивленно восклицает Кассандра, вдруг появившись из кухни. На ней куртка, однако от холода щеки все равно красные. Пасмурность при пяти градусах, конечно, более привычна для этого времени года, нежели теплая погода, которая у нас недавно стояла, и все-таки похолодание застало врасплох: только-только потеплело — и опять. Все уже устали от нескончаемой зимы.

Кассандра смотрит на детей и сразу понимает, зачем мы пришли.

— Не знала, что вы зайдете… А я тут бегаю по делам — вот, заскочила на минутку домой, забыла вещи, которые надо вернуть… — Она подходит к шкафу и достает оттуда пакет.

Марти, очевидно, не ожидал такого услышать.

— И опять уйдешь? — Он смотрит на часы. — Я думал, ты уже все, мне ведь пора в зал!

Довольно неловко наблюдать чужую ссору. Мы с детьми так и стоим на улице, войти нас не приглашают.

— Да, уйду, — отвечает Кассандра. — Нужно еще в пару мест сходить. А когда еще мне это делать? В будни тебя вечно нет дома.

В общем, Кассандра ловко увернулась от моей еще не озвученной просьбы. Не попрошу же я ее, в самом деле, отложить свои дела. Она прекрасно понимает, что мне не хватит наглости.

Понимает Кассандра также и то, что я не оставлю детей с Марти — они практически не знают друг друга. Она думает, я и с Марти-то едва знакома и встречались мы только на редких барбекю и ужинах, которые устраиваем с соседями, когда, переходя от дома к дому, пробуешь за один вечер разные блюда. Тут она ошибается.

Скрывать прошлое от Джоша с Кассандрой я вовсе не планировала — так само получилось из-за того, что они оказались рядом, когда мы с Марти впервые увидели друг друга спустя столько лет. А произошла эта встреча прошлым летом на барбекю, которое устраивали одни наши соседи. Первым с Кассандрой и Марти познакомился Джош, а затем они все вместе подошли ко мне. Марти протянул руку и представился, словно впервые меня видел, и я почему-то поддержала этот спектакль. Не знаю, зачем мы его разыграли, но потом отступать было уже поздно.

— Чем Джош занимается? — спрашивает Кассандра.

— Он сегодня на бейсболе.

— Неплохо. А вы почему не с ним?

— У него деловая встреча, по работе, — объясняю я.

— Не помешало бы ему и вас с детьми брать с собой на развлечения.

— Ну, развлекаться времени вряд ли хватает, — лукавлю я. На самом деле Джош обожает подобные мероприятия, хотя на них всегда полно сплетничающих клиентов. Детям, по крайней мере, там точно не место. — Он старается лучше узнать перспективных клиентов. — А если точнее, старается лучше убедить перспективных клиентов доверить ему свои миллионы.

— Да-да, разумеется, — кивает Кассандра. — Кстати, ты не сказала, зачем вы заскочили.

— Ах да…

Как неловко — после их с Марти небольшой размолвки у меня язык не повернется озвучить просьбу. Они со своими-то детьми сегодня не горят желанием сидеть — обоим хочется развеяться, а тут еще и мои будут. К тому же с недавних пор между нами с Кассандрой неожиданно возникло какое-то непонятное мне охлаждение.

— Мы хотели спросить насчет Пайпер, — выкручиваюсь я.

— А что такое?

Дилайла, услышав имя подружки, тут же поднимает наверх глаза.

— Дилайла думала позвать ее на неделе к нам в гости. Мы собираемся пригласить еще и Лили Моррис.

— Что ж, конечно, — отвечает Кассандра, — с удовольствием.

— Вот и отлично. Тогда позвоню Эмбер, и определимся с днем.

Мы уходим, направляясь к дому Беа и Кейт. Кассандра говорила довольно резко, но я стараюсь не накручивать ситуацию — вдруг дело вовсе не во мне. Может, у них разлад с Марти. Если б я чуть лучше умела дружить, то уже пришла бы к Кассандре с домашней выпечкой, расспросила обо всем… Вот освобожусь немного и так и сделаю.

Я звоню в дверь, и вскоре нам открывает Беа. Она очень красивая женщина, высокая, прямо как Джош, и на первый взгляд кажется неприступной, но это совсем не так. У нее бесчисленное количество татуировок — например, птица в клетке или женское имя, написанное готическим шрифтом. Каждая что-то означает, и стоит Беа пропустить пару бокальчиков, как она начинает рассказывать о скрытых смыслах. Кстати, моя первая догадка про женское имя была ошибочной — так зовут ее сестру с особыми потребностями.

При виде Лео и Дилайлы глаза Беа загораются радостью.

— Как поживают мои любимчики?

Одевается Беа в стиле этакого непринужденного гранжа[20] — я бы такой точно не потянула. На мне, в отличие от Беа, рваные джинсы, ботинки «Док Мартенс» и «кепка газетчика» смотрелись бы просто нелепо.

Дилайла сразу оживает и, захлебываясь хихиканьем, произносит: «Хорошо». Лео застенчиво молчит, при этом во весь рот улыбаясь, — он рад видеть Беа.

Та снова поднимает на меня взгляд и спрашивает:

— Что стряслось?

— Мне очень неудобно просить… — начинаю я объяснять с тяжелым вздохом.

Беа понимает с полуслова:

— Клиентка, да?

— У нее только что воды отошли, а это ее третий…

Тут Беа меня останавливает, беря, как обычно, все в свои руки. Какое облегчение! Не устаю восхищаться ее энтузиазмом — она всегда готова решить любые проблемы. Беа опускает взгляд и обращается к детям:

— Я уже целый час мечтаю о пицце, но одной мне с ней не управиться, а тетя Кейт на работе. — Она умоляюще смотрит на Дилайлу и Лео: — Поможете?

Что и говорить, пиццу мои дети обожают. Дилайла радостно кричит: «Да-а-а!» — а Лео энергично кивает.

— Ох, Беа! — Я кладу на ее руку свою. — Ты моя спасительница! Не знаю, как и благодарить.

— Брось, ты для меня сделала бы то же самое.

Все вместе мы идем к нашему дому, чтобы Дилайла и Лео взяли с собой кое-какие вещички. Я собираюсь проводить их обратно, но Беа и слышать не хочет.

— Даже не вздумай, я справлюсь, а ты поезжай скорее, — говорит она, и я не спорю.

Телефон у меня в кармане почти ежеминутно пищит. Клиентку везет на машине муж, и она постоянно сообщает, где они сейчас.

Одиннадцать лет назад Май

Приемная доктора Файнголда находится на третьем этаже соседствующего с больницей медицинского центра. Здание центра очень современное — много стекла и естественного освещения. Войдя в вестибюль, мы с Беа решаем не стоять в длинной очереди к лифту, а пойти по лестнице. Идем практически молча, сберегая силы для крутых ступенек, но даже без слов ясно: Беа хочет, чтобы я передумала.

Однако меня не переубедить. Решено — я обязана с ним увидеться.

Мы поднимаемся на третий этаж, проходим по коридору, и когда до кабинета остается совсем немного, Беа не выдерживает.

— Вот на что ты надеешься? — сердится она и останавливает меня за руку, чтобы взглянуть в глаза.

Я никак не могу подобрать нужные слова, поэтому не отвечаю.

Тогда Беа прерывает мое молчание:

— Думаешь, он вдруг возьмет и во всем сознается?

— Нет, конечно, — я качаю головой. — Не думаю.

— Тогда сама спросишь? — не унимается Беа.

— Ну конечно нет, — повторяю я и пытаюсь объяснить, что вовсе не намерена вытягивать из доктора Файнголда признание. Скорее надеюсь на некое предчувствие, на интуицию, которая в случае чего подскажет: да, это он что-то сделал с нашей Мередит.

Приемная возле кабинета не очень большая, но довольно уютная. Девушка-регистратор спрашивает мое имя, подает бумаги и просит пока сесть и немного подождать — медсестра скоро подойдет. Я сажусь и начинаю заполнять формы, вписываю имя, адрес. Тут Беа бросает взгляд на документ и резко толкает меня в бок.

— Ты с ума сошла?! — шепчет она, видя, что я написала свои настоящие данные.

Беа редко на меня злится, а сейчас это и не злость вовсе — у нее в глазах страх. Она боится, что я ввяжусь во что-то, во что не следует, так же как и Мередит. По моему мнению, выдумывать имя и адрес необязательно, вряд ли кто-то здесь будет вдаваться в такие подробности. Очевидно, Беа считает иначе.

— Сходи за новой анкетой! — просит Беа.

Поздно — ровно через секунду открывается дверь и меня вызывает медсестра.

— Вот, — вставая, подаю я документы.

Медсестра приветливо улыбается Беа, видимо полагая, что та останется ждать в приемной. Однако Беа, неожиданно для медсестры, поднимается со стула вслед за мной.

— Что ж, конечно! — говорит девушка. — Вашей подруге тоже можно.

— Спасибо, — говорю я, — а то отец ребенка не смог со мной пойти.

Изо всех сил пытаюсь сохранить спокойствие. Вдох-выдох, вдох-выдох. Пусть мне и кажется, будто все вокруг догадываются, зачем я здесь, ни у доктора Файнголда, ни у кого из его сотрудников все-таки нет причин сомневаться, что я действительно пришла на прием. В их глазах я просто-напросто счастливая будущая мама. Поэтому натягиваю блаженную улыбочку, следую за медсестрой в смотровую и принимаюсь там болтать о беременности, о ребенке, о том, как жду его появления на свет, сыплю вопросами: мол, в семье у нас часто рождаются двойняшки — могут ли и у меня быть? Когда станет ясно?

— Могут, — любезно отвечает медсестра, а затем спрашивает, у кого именно в семье двойня и обрадуемся ли мы с мужем такой новости.

— А как же иначе? — восклицаю я. — Это ведь такое счастье! Всегда хотела большую семью.

— Поверьте, далеко не все бывают рады двойне.

На слове «муж» медсестра бросает взгляд на мою руку. Да, обручального кольца на ней нет, ведь мы с Беа не женаты. Пока. Мы очень надеемся, что однажды у нас в штате все-таки узаконят однополые браки. Нас, конечно, посещала идея пожениться в другом месте — например, в Массачусетсе, — но было бы странно потом вернуться домой и жить с мыслью, что здесь наш брак все равно не признан. Зато я ношу другое кольцо — помолвочное. Оно аккуратное, утонченное: серебряная полоска с изящным узелком. Внимательный глаз заметит, что у Беа точно такое же. Мы выбирали их вместе и пообещали друг другу пожениться сразу, как только появится возможность.

— Возможно, срок у вас еще маленький, чтобы УЗИ показало, многоплодная ли беременность, — объясняет медсестра. — Доктор Файнголд — настоящий профессионал, он разберется.

Она измеряет мне температуру, пульс, давление, задает вопросы, например когда была последняя менструация, — ответ я подготовила заранее, так как знала, что меня об этом спросят. Я называю выдуманную дату, такую, чтобы срок получался совсем небольшой, недель пять-шесть. Затем медсестра просит меня пройти в уборную и подготовить образец мочи.

Вернувшись в кабинет, медсестру я уже не застаю, но замечаю оставленную для меня одноразовую рубашку и переодеваюсь. Теперь остается ждать, когда придет доктор.

— Еще не поздно, — говорит Беа, пока я пристраиваюсь на кресле, глядя на подставки для ног и чувствуя подступающую тошноту.

Я не знаю, как все будет, не знаю, чего ожидать, да и вряд ли мои ожидания имеют значение. Того и гляди медсестра получит результаты анализа, выяснит, что я не беременна, и тогда прием будет окончен, едва начавшись: доктор озвучит грустную новость, я изображу на лице печаль, и мы с Беа уйдем. Тем не менее я успею хотя бы взглянуть на Файнголда, а это уже что-то.

— Мы можем уйти, — продолжает Беа. — Можем отказаться от этой затеи.

— И что скажем? — Будет странно, если мы вдруг возьмем и уйдем.

— Соврем про семейные обстоятельства.

Я не хочу уходить, пока не взгляну на него, не поговорю с ним. Мы так близко к цели.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и отвечаю:

— Мы уйдем уже через несколько минут. Ничего плохого, поверь мне, не случится. Для него я просто очередная беременная женщина. Главное, веди себя естественно, и всё. — Показываю на журналы на столике. — Возьми, сделай вид, что читаешь.

Вдруг раздается два коротких грубоватых стука, и дверь распахивается. А вот моя гинеколог перед тем, как войти, всегда сначала немного приоткрывает дверь и спрашивает, одета ли я. В отличие от доктора Файнголда, который входит сразу же. Он высокий, суровый на вид, а на его лице та неискренняя улыбка, когда улыбаются одни только губы, но не глаза. На нем серые брюки и белый халат, из-под которого выглядывает воротник рубашки. Возраста он примерно такого, как я себе и представляла. Когда Джанетт поведала, что доктор Файнголд чересчур принципиален, я сразу предположила, что он немолод, этакий врач старой закалки, который немало повидал и прочно укоренился в своих убеждениях. Ему около шестидесяти пяти, и он наверняка мечтает поскорее уйти на пенсию, махнуть куда-нибудь в теплые края — и вовсе не хочет, чтобы вишенкой на торте его многолетней карьеры стала судебная тяжба с Тибоу.

Волосы у доктора Файнголда седые, тонкие, да и сам он довольно худой.

— Меня зовут доктор Файнголд, — представляется он и обращается ко мне: — А вы у нас кто?

Мне тут же становится неприятно, что он не знает, как меня зовут, что даже не удосужился заглянуть в бумаги перед тем, как прийти. Он холодный, циничный, в то время как моя гинеколог очень душевная. Не уверена на сто процентов, что она действительно меня помнит, однако поводов сомневаться в этом она ни разу не давала. Всякий раз, когда я прихожу на прием, она сначала немножко разговаривает со мной, спрашивает, как у меня дела, как поживает семья — словно мы давние друзья. Да что говорить — даже я, как ветеринар, сначала даю собакам себя понюхать. Так мы поближе знакомимся друг с другом, и уже только потом я их осматриваю.

— Я — Кейт, а это моя подруга Беа.

Та сидит на стуле, и я прекрасно вижу, что ей не по себе. Впрочем, вряд ли это замечает доктор Файнголд, ведь он и не смотрит в ее сторону. Она держит руки на коленях, сжимая их в замке так крепко, что костяшки белеют. Беа терпеть не может, когда она не владеет ситуацией.

— Говорите, вы беременны? — обращается ко мне доктор Файнголд.

Для него беременность пациенток всего лишь ежедневная рутина, а для женщины, которая узнает, что впервые станет мамой, это чудо. Поэтому я стараюсь не забываться и выглядеть радостной, а не встревоженной.

— Да, — расплываюсь я в улыбке и воодушевленно рассказываю: — Целых три теста сделала.

Любая женщина на моем месте, увидев в сумме шесть полосок, нисколько не засомневалась бы, что беременна.

— И?.. — ждет продолжения доктор Файнголд.

— Положительные, — отвечаю я и с довольной ухмылкой кладу руку на живот.

Доктор Файнголд, взглянув на меня со скептическим прищуром, переспрашивает:

— Все три?

— Все три, сэр, — говорю я, сбавляя энтузиазм и теряя улыбку. — А что? Что-то не так? — Изображаю беспокойство, поскольку мне только что дали причину волноваться.

— Результат анализа, который мы провели, отрицательный.

После этих слов в комнате повисает тишина. Ни «мне очень жаль», ни «увы, у меня для вас не очень хорошая новость» — ничего такого. Доктор Файнголд никак меня не подготовил — и теперь просто стоит и ждет моего ответа.

— Ничего не понимаю, — в замешательстве произношу я после паузы. От искреннего страха, который с самого начала меня не отпускает, голос у меня дрожит, и это приходится очень кстати. — Я сделала тесты, и… — Тут я на полуслове замолкаю в ожидании, что скажет доктор Файнголд.

Он начинает равнодушно объяснять:

— Возможно, у вас была так называемая биохимическая беременность, то есть ранний выкидыш на стадии имплантации, который женщины очень часто принимают за начало критических дней.

«Критических дней»? Как это древне и к тому же уничижительно… В старшей школе — еще до того, как разобраться в себе, — я встречалась с парнем. Так вот, каждый раз, когда я была не в настроении, он донимал меня тем, что, мол, «это просто у тебя критические дни». Как-то раз после ссоры притащил мне пачку тампонов. «Я же пошутил, Кейт! — оправдывался он, когда я с ним тут же порвала. — Ты что, шуток не понимаешь?»

— Поэтому женщина может и не знать о своей беременности, — продолжает доктор Файнголд. — Вполне вероятно, что как раз по этой причине ваши тесты дали положительный результат.

Затем он спрашивает, наблюдалось ли у меня после тестов кровотечение, возможно мажущее. В ответ я энергично трясу головой.

— Для большей уверенности сделаем еще анализ крови, — говорит доктор Файнголд, объясняя, что тот покажет мой уровень ХГЧ, который вырабатывается только у беременных. — Нет ХГЧ — нет ребенка, — безучастно бросает он, словно мы обсуждаем тут какие-то пустяки, а не человеческую жизнь.

И не важно, что моего ребенка нет и не было. Доктора Файнголда это не оправдывает — ведь вместо меня могла сидеть другая женщина, та, для которой в данную минуту все рухнуло бы.

— Не расстраивайтесь раньше времени, — говорит доктор Файнголд, и хотя слова, казалось бы, сочувственные и должны меня успокоить, в том, как именно он их произносит, нет ни капли сострадания: ровно, бесстрастно, без ободряющей улыбки, даже притворной. Хочет, наверное, чтобы я попридержала свои слезы до дома, ведь здесь они ему не нужны. — Анализ будет проводить лаборатория, поэтому результат узнаем через пару дней. Как закончу осмотр, позову медсестру — она возьмет у вас кровь. А пока давайте-ка взглянем, — говорит он и делает жест, чтобы я откинулась на кресло.

У меня перехватывает дыхание и бросает в пот. Для меня не новость, что на первом приеме беременных осматривают и берут мазок, — читала, когда готовилась. Просто я не ожидала, что до этого дойдет. Раз беременность у меня практически исключили, какой смысл доктору Файнголду проводить осмотр до результатов анализа, до того как станет известно точно, беременна я или нет? От одной мысли о прикосновении этого человека, о его пальцах внутри мне становится тошно. Я вдруг представляю, как умирала Шелби, как кто-то тащил ее голое тело и в конце концов бросил у реки.

Доктор Файнголд?..

— А разве не нужно сначала сделать анализ крови? — спрашиваю я.

На его лице наконец появляется хищная, надменная улыбка.

— Если вы хотите у меня наблюдаться, — говорит он, — то вам лучше мне доверять. Договорились, Кейти?

Я лишаюсь дара речи и машинально киваю, не в силах его поправить — я не Кейти и не Кэтрин. Мое имя — Кейт, и никак иначе. Так меня назвали родители, и это полная форма, не краткая.

— Во время беременности с маткой происходят изменения, и при осмотре их иногда можно обнаружить, — объясняет доктор Файнголд заученной фразой.

И хотя у меня он эти изменения, естественно, не почувствует, любая будущая мама на моем месте наверняка согласилась бы на все, лишь бы услышать подтверждение, что беременность все-таки есть.

Поэтому ничего не поделаешь — ложусь. Так, стоп. Снова приподнимаюсь на локтях. Мне нужно задать подготовленные вопросы, причем сию минуту, ведь когда доктор Файнголд закончит осмотр и вынесет вердикт — не беременна, — в них автоматически отпадет необходимость. Нет ребенка — незачем и врач-акушер.

— Одна моя подруга… — торопливо говорю я, вся во власти своих переживаний. — Другая подруга, не эта, — уточняю я, чтобы доктор не подумал на Беа, — недавно родила. Ужас что было! Роды длились долго, за это время успело прийти и уйти три смены медсестер и побывать три разных доктора. Подруга совсем не так мечтала родить первенца. Уже после родов она задумалась, что ей стоило нанять доулу, и тогда рядом был бы человек, который непрерывно ее поддерживал бы. А вы что думаете? — решаюсь-таки я спросить. — Насчет доул.

Доктор Файнголд уходит к стене и достает из коробки на полке одноразовые перчатки, затем возвращается и, стоя передо мной, натягивает их на руки. Из доктора в перчатках он резко превращается в моем воображении в убийцу, скрывающего отпечатки. Сердце у меня стучит так, что вот-вот выпрыгнет из груди.

— Здесь я единственный доктор, поэтому опыт подруги вы не повторите, — убеждает доктор Файнголд. — Если вы беременны, роды у вас принимать буду именно я, будьте уверены. А вообще я считаю, что с хорошим доктором никакая доула не нужна.

— Понятно… — бормочу я, стараясь пересилить дрожь в голосе.

На этом можно было остановиться, не продолжать, но я не могу.

— И все же странно, потому что я искала информацию о доулах на случай, если все-таки беременна, читала блоги, отзывы и все такое — и многие женщины просто в восторге от поддержки и помощи, которую они получили от своих доул.

— Доула может обойтись вам в кругленькую сумму, — предупреждает доктор Файнголд.

— А я приценилась, посчитала и решила, что потяну.

Доктор Файнголд в ответ на мои слова лишь молча улыбается. Тогда я прошу Беа подать мне сумку, и та нехотя слушается. Она и не подозревает, что там у меня.

Я достаю из сумки листок бумаги, на котором написаны имена, и подаю доктору Файнголду. Тот берет его и принимается изучать.

— Пока я читала в интернете информацию, мне то и дело попадались имена вот этих местных доул, — объясняю я.

На листке три имени: Хлоя Норд, Кристин Фрэнк и Мередит Дики. Все три живут у нас в городе, обо всех трех очень хорошо отзываются в группах местных мам в «Фейсбуке», поэтому логично, что беременная женщина, то бишь я, ими заинтересуется.

В сторону Беа я даже не смотрю, потому что представляю, как она, наверное, сейчас негодует. Потом обязательно упрекнет за то, что я так рисковала, за то, что слишком далеко зашла, упомянув Мередит.

Но остановиться на полпути я не могу и потому спрашиваю:

— Если я все-таки решу рожать с доулой, кого из них вы посоветуете?

Доктор Файнголд задумчиво молчит. Он внимательно смотрит на список, размышляет, хотя, как мне кажется, вовсе не из благих побуждений, а просто осторожничает, продумывает ответ, чтобы случайно не сказать лишнего.

— Если все-таки решите, — наконец говорит он, делая упор на слове «если», — то спокойно выбирайте любую из первых двух. А вот Мередит Дики… — Доктор Файнголд стучит по листку, и я жду, что сейчас он станет поливать Мередит грязью. — Ее я не знаю. — Он возвращает листок и собирается приступить к осмотру.

Лжец! Врет прямо в лицо — Мередит ему знакома, причем очень хорошо.

Доктор Файнголд снова просит меня лечь, на этот раз более сурово. Я неосознанно запахиваю рубашку плотнее, внезапно ощущая у себя во рту металлический привкус, откидываюсь на спинку и оборонительно свожу вместе колени.

Беа невольно подается на стуле вперед. Заметив это, доктор Файнголд говорит:

— Если хотите, ваша подруга может выйти.

Будь мы с Беа всего лишь друзьями, мне и вправду не захотелось бы показываться перед ней без одежды. Было бы очень странно: меня осматривают, а моя подруга сидит рядом… Впрочем, это и сейчас странно, но при мысли, что я останусь голая наедине с доктором Файнголдом и он станет толкать в меня свои пальцы, внутри все переворачивается. Нет, пусть лучше Беа останется.

— Вы знаете, у меня такая память дырявая, — говорю я и нервно сглатываю. Дрожь в голосе уже не получается унять. — Я сама попросила подругу сходить со мной, а то еще забуду спросить что-нибудь важное… В беременности она кое-что понимает — у нее трое детей. А у меня первый… — договариваю я поникшим тоном женщины, которая, возможно, потеряла ребенка.

Тут Беа разворачивается вместе со стулом и больше на нас не смотрит.

Доктор Файнголд жестом просит меня придвинуться на край кресла, поставить ноги на подставки, и я оказываюсь перед ним полностью раскрытой. Жестко сжав мне колени, доктор Файнголд разводит мои ноги еще шире и опускается, так что теперь, лежа на спине, я его не вижу. Закрываю глаза и стараюсь перенестись куда-то далеко-далеко отсюда. Гинеколог, к которой я всегда хожу, обязательно разговаривает во время осмотра. «Сейчас ты почувствуешь небольшое давление, — предупреждает она. — Постарайся расслабиться, Кейт. А теперь послышится щелк…»

Доктор Файнголд, наоборот, все делает молча. Не успеваю я понять, что происходит, как он вставляет зеркало, фиксирует створки, и от неожиданности и боли я ахаю. Холодный металл двигается во мне быстро, неаккуратно, так что даже глаза невольно распахиваются и я закусываю до крови губу.

Едва начиная приходить в себя, я чувствую, как зеркало уже сменяется пальцами доктора Файнголда, как он внутри ощупывает ими, шарит, а другой рукой давит мне на живот. Для него в этих движениях нет ничего необычного, но для меня они мучительны, невыносимы. От осознания, что эти самые руки совершили убийство, сердце у меня колотится как бешеное. В голову снова приходят мысли о трупе Шелби, пролежавшем несколько дней на берегу реки. Возможно, прямо передо мной тот, кто отнял у человека жизнь, тот, кто оставил беззащитного младенца без матери…

В ушах вдруг возникает звон, перед глазами темнеет, словно я вот-вот потеряю сознание. Ноги сами собой сводятся, и доктор Файнголд грубо просит их снова развести, добавляя — будто четырехлетке на приеме у стоматолога, — что чем спокойнее я сижу, тем быстрее мы закончим.

— Все нормально, Кейт? — интересуется Беа.

В ответ, борясь со слезами, я выдавливаю короткое «угу». Пусть Беа мне отсюда и не видно, по ее голосу все равно понятно, что она испытывает не меньший страх и отвращение.

Завершив осмотр, доктор Файнголд резко убирает руку и просит сесть.

— После результатов анализа, — сухо заключает он, — станет более ясно.

— То есть как? — удивляюсь я, выкарабкиваясь из кресла и дрожащими руками запахивая рубашку.

— Возможно, срок еще слишком мал, и потому изменения в матке пока незаметны.

— Значит, изменений нет? Я не беременна? Думаете, это выкидыш? Или просто тесты соврали? — Меня одолевают ужас, растерянность, омерзение — даже притворяться не надо.

— Скоро подойдет медсестра взять у вас кровь, — вместо ответа сообщает доктор Файнголд. — Строить догадки я не привык, предпочитаю говорить точно, поэтому давайте сначала узнаем результаты анализа, а там посмотрим. Кстати, с доулой на вашем месте я бы повременил, — произносит он уже в дверях.

Одиннадцать лет назад Апрель

Роды у Шелби Тибоу начинаются на две недели раньше срока. Новость я узнаю посреди ночи, когда с ее телефона мне звонит Джейсон. Интервалы между схватками стали короткими, и я велю ему немедленно везти Шелби в больницу — там и встретимся.

С Джейсоном я вижусь впервые. Выглядит он именно так, как я себе и представляла, — правда, голос, как сейчас понимаю, вовсе не тот, что я слышала, стоя на пороге их дома. Тот голос принадлежал совсем другому мужчине. Похоже, все, что я знаю о Шелби, теперь под сомнением.

В больнице Шелби сначала осматривает медсестра, чтобы выяснить, принимать ее или отправить домой. Услышав последнее, Джейсон тут же начинает возмущаться, злиться на медсестру, хотя на самом деле осмотр роженицы перед ее приемом — это стандартная процедура.

— Сэр, пожалуйста, держите себя в руках, — обращается к нему медсестра.

Пока она проводит осмотр, Джейсон стоит у нее над душой, и медсестра просит его отойти. Раскрытие у Шелби пять сантиметров, а интервалы между схватками всего четыре минуты — ее принимают. Она переодевается в больничную рубашку и ложится в палату.

Через некоторое время приходит доктор Файнголд. Мне еще не выпадало счастья с ним работать, и все же я слышала, что о нем говорят: самонадеянный и бескомпромиссный. Он пытается задвинуть меня в угол комнаты — не выйдет. Шелби не только его клиентка, но и моя.

Доктор Файнголд хочет проверить, как продвигаются дела, и намного грубее, нежели медсестра, проверяет раскрытие, отчего Шелби тут же вздрагивает. Сжимая колени, она отодвигается от доктора Файнголда.

— Лежите спокойно, — безучастно произносит он.

— Но мне больно… — жалуется Шелби.

Доктор Файнголд не придает ее словам значения.

— Вовсе нет, — говорит он, ни на секунду не прерывая осмотр.

Ему-то откуда знать? С ним ведь такое не делали.

Шелби извивается от боли, и доктор Файнголд опять велит лежать спокойно — мол, чем спокойнее она будет лежать, тем быстрее все закончится. Он недооценивает ее боль.

— Вот и всё, — говорит доктор, стягивая с руки перчатку. — Не так уж и страшно, правда?

Шелби не поднимает на него глаз.

Для прослушивания сердцебиения у ребенка вместо фетального монитора доктор Файнголд использует допплер. Так делают многие акушеры; если высоких рисков в родах для роженицы не ожидают, фетальный монитор необязателен. Однако прерывистая аускультация на то и прерывистая — при ней со стороны доктора Файнголда и медсестры нужен контроль. А в больнице сегодня большая нагрузка — поступило много рожениц, в том числе еще одна пациентка доктора Файнголда.

— Полнолуние, наверное, вот и рожают, — замечает медсестра.

На самом деле это всего лишь поверье. Роды может вызвать изменение атмосферного давления, но никак не полная луна. Скорее тогда уж гроза надвигается, а не полнолуние наступило.

Доктор Файнголд покидает палату, позвав меня выйти с ним, и с глазу на глаз заговорщически произносит:

— Досталась же вам морока! — А затем с ухмылкой добавляет: — Позерка, да?

От неожиданности я теряю дар речи и, разинув рот, смотрю на доктора Файнголда круглыми глазами.

— Мои клиентки, — наконец прихожу я в себя, — всегда просят меня посоветовать им хорошего врача-акушера. Так вот, вас я ни за что никому не порекомендую.

Если б мне в прошлом доводилось работать с доктором Файнголдом, я уже давно предупредила бы Шелби и велела бежать от него без оглядки. За годы практики у меня наработался список докторов и больниц, с которыми я принципиально не связываюсь, и только что этот список пополнился еще одним человеком. Доктор Файнголд считает, что раз он доктор, то ему все позволено. Ошибается.

Мы расходимся, и я возвращаюсь к Шелби.

— Терпеть его не могу, — признается она.

— Забудь о докторе Файнголде, — говорю я. — Думай о своем замечательном ребенке и о том, какая счастливая жизнь у вас впереди. Еще совсем немного, Шелби, — ты на финишной прямой.

Примерно через час приходит медсестра проверить раскрытие.

— Уже? — удивляюсь я, потому что для очередной проверки как-то рано.

— Доктор Файнголд распорядился, — объясняет медсестра. — Давайте-ка быстро взглянем, — обращается она к Шелби, жестом показывая, чтобы та согнула колени и развела ноги в стороны.

Шелби слушается. Она не знает, что имеет право сказать «нет», не знает того, что знаю я. Не существует однозначных исследований, которые подтверждали бы необходимость проверять в родах раскрытие. К тому же разные люди измерят по-разному, да и делать это каждый час совершенно точно необязательно.

— Шелби, ты не против? — спрашиваю я, рукой преграждая медсестре путь, чтобы та не прикасалась к моей клиентке без ее согласия. — Можно медсестре проверить у тебя раскрытие? Именно это и делал доктор Файнголд, когда недавно заходил, — объясняю я. Ведь всегда очень важно понимать, на что именно ты даешь согласие.

Шелби отодвигается и жалобно спрашивает:

— А будет так же больно?

— Возможно, — отвечаю я. — А возможно, и нет. Поэтому решай сама, Шелби. Если не хочешь, тебя не будут смотреть.

Медсестра делает сердитое лицо. Шелби задумывается и через некоторое время, подняв на меня взгляд, едва заметно качает головой.

— Не сейчас, — говорит она. — Потом, если можно.

— Прошло меньше часа, — обращаюсь я к медсестре. — Еще рано.

Медсестра, недовольная мной, уходит.

— А если она после этого не придет? — переживает Шелби.

Вот в этом и состоит проблема. Роженицы боятся разозлить персонал — ведь они от него зависят, и в результате ради удобства или якобы эффективности в родах с женщинами делают то, без чего вполне можно обойтись. Так что порой я выступаю еще и в роли телохранителя.

— Не волнуйся, придет, — обещаю я.

Болевой порог у Шелби низкий, и схватки она переносит тяжело. Я сижу с ней рядом, помогаю правильно дышать, но муки такие сильные, что ей не до дыхания. В конце концов Шелби просит эпидуральную анестезию — вот только анестезиолог сейчас занят, придется ждать.

— Да где его носит?! — негодует Джейсон, нервно шагая туда-сюда по палате.

Я прошу его успокоиться и шепотом говорю, что от его несдержанности легче никому не будет, в первую очередь Шелби.

Наконец приходит анестезиолог. Джейсона просят ненадолго выйти, отчего тот мгновенно вскипает, и тогда я выхожу из палаты вместе с ним. В коридоре объясняю Джейсону, что процедура должна проходить в стерильных условиях, что Шелби будут вводить в эпидуральное пространство позвоночника катетер. Кроме того, отцы, как известно, частенько падают в обморок при виде иглы. Мы ждем за дверью уже довольно долго, потому что Шелби никак не может оставаться неподвижной. Джейсон начинает рвать и метать. Я буквально силой удерживаю его, чтобы он не вломился в палату.

После анестезии быстрое до сего времени продвижение дел становится медленным. Зато облегчение наступает мгновенно — ниже пояса Шелби теперь практически ничего не чувствует. Я сижу с ней рядом на краю койки — убираю волосы с лица, предлагаю принести ледяную стружку, сделать массаж. Та от всего отказывается, предпочитает поспать. Сон — это хорошо, ей не помешает отдохнуть.

Пока Шелби спит, со мной разговаривает Джейсон. Он циничный, злобный, много ругается. Хотя, возможно, он и не такое чудовище, каким его нарисовало мое воображение. В нем есть и мягкость — его нежное отношение к Шелби подкупает. Заметно, как сильно он ее любит.

Джейсон пододвигается ближе к Шелби, смотрит на нее, гладит по голове, держит за руку и вдруг признается:

— Я рос без отца. Он ушел от нас, когда мне было пять. Снова женился, завел ребенка. Пару лет присылал мне подарки на Рождество и день рождения, а потом перестал. — В его глазах видна неподдельная грусть. — Своему ребенку я стану хорошим отцом, не таким, как он!

— Конечно хорошим, иначе и быть не может.

Джейсон кладет руку на живот Шелби.

— Для своего ребенка я все сделаю.

— Не сомневаюсь.

— Можно вам что-то сказать?

— Разумеется.

— Мне кажется, Шелби меня бросит. Возьмет ребенка и уйдет.

— Господи, почему? — спрашиваю я и сразу жалею. Вот зачем спросила? Это ведь не мое дело, не надо лезть в их отношения…

— Она мне изменяет, — говорит Джейсон. — Я точно знаю.

Я тоже это знаю. Наверное. Когда я приходила, у них в доме был другой мужчина — стоял наверху лестницы и звал Шелби, и та старалась от меня избавиться. Выходит, вовсе не для того, чтобы Джейсон не увидел и не рассердился, а для того, чтобы поскорей вернуться к тому мужчине… Внезапно Шелби представляется мне совершенно в другом свете. Видимо, их брак неидеален не только из-за одного Джейсона. Пожалуй, они оба небезгрешны. Слова и поступки Шелби заставили меня думать, что он ее бьет, но бывало ли такое на самом деле? Или же она просто готовила почву для развода? Если судья решит, что Джейсон проявлял агрессию, то получить опеку и алименты будет гораздо легче — обвинение в домашнем насилии определенно склонит чашу весов в пользу Шелби.

И все же это лишь предположения… Тут я, опять не удержавшись, спрашиваю:

— Знаете-то откуда? Она сама призналась?

— Ей и признаваться не надо. Просто знаю, и всё.

— А вы об этом разговаривали?

Джейсон качает головой и, подняв на меня глаза, одновременно печальные и озлобленные, угрюмо отвечает:

— Знаю я, как все будет. Ребенка при разводе всегда оставляют с матерью, но я не позволю Шелби отнять у меня ребенка.

— Вы ведь с ним по-прежнему будете видеться, — говорю я. Тут он, конечно, прав — дети и правда чаще остаются с матерью.

— Воскресным папой я быть не хочу.

— Не забегайте вперед, Джейсон, сначала поговорите. Вдруг вы ошиблись? Беременным приходится ой как нелегко! Может, вы всё не так поняли и Шелби от вас отдалилась из-за бушующих гормонов, а вовсе не потому, что у нее кто-то есть…

— Разве я похож на идиота?!

Я нервно сглатываю. Его вспыльчивость меня пугает, и я отодвигаюсь — хотя дальше словесных нападок при мне не заходило.

— Я совсем не это имела в виду…

— Изменяет, и точка, — резко отрезает Джейсон. — И если — или когда — она вдруг решит уйти, то ребенка ни за что не получит.

Шелби просыпается, приходит с осмотром медсестра. Раскрытие почти не изменилось, и шейка матки еще незрелая. Мы продолжаем ждать.

Когда становится ясно, что продвижения нет, доктор назначает для стимуляции питоцин. Вскоре Шелби начинает мучиться от боли, и Джейсон не находит себе места.

— Какого черта не работает обезболивание? Она же не должна ничего чувствовать!

— Даже с анестезией схватки, нарастая со временем, могут становиться болезненными.

— Позовите врача! Пусть сделает что-нибудь, — не унимается Джейсон.

— Сейчас Шелби как раз должна чувствовать схватки, чтобы потом у нее получилось тужиться, — объясняю я и отворачиваюсь. Моя задача поддерживать Шелби, а не отвлекаться на успокаивание Джейсона. Я снова пытаюсь учить ее правильному дыханию, но ей так плохо, что все мои слова проходят мимо.

Когда раскрытие достигает десяти сантиметров, медсестра велит Шелби немного полежать, перед тем как тужиться, в надежде на то, что сами схватки возьмут на себя часть работы. Однако они настолько мучительные, что ожидание для Шелби невыносимо.

Когда наконец приходит время для потуг, я подсказываю Шелби, как лучше дышать, тужиться, но та кричит, что у нее ничего не получается.

— Еще как получается, Шелби! Именно это ты сейчас и делаешь, — с улыбкой подбадриваю я.

Через некоторое время Джейсону становится дурно, и я советую ему выйти в коридор, прийти в себя. Тот не спорит. Однако пару минут спустя возвращается.

Во время каждой потуги я кормлю Шелби ледяной стружкой, чтобы она немного охладилась. Времени прошло немало; впрочем, тем, кто рожает в первый раз, притом с анестезией, тужиться приходится по меньшей мере часа три, а то и больше. Это нормально, если не наблюдается дистресс плода, а мать не устала настолько, что у нее попросту не осталось сил. Шелби же к приходу доктора Файнголда измучена страшно.

Пациенткам доктора Файнголда нравится то, что он работает в одиночку, а не в составе группы врачей. Так спокойнее, потому что при наступлении родов не возникает сюрпризов. В группах порой состоит до десяти врачей-акушеров, и когда у тебя начинаются роды, иногда их принимает врач, который тебе приятен, а иногда — нет. А иногда вообще приходит кто-то, кого ты видишь впервые. Многих женщин такая перспектива пугает, и потому они вынуждены связываться с холодным и жестким доктором Файнголдом.

Тот с ходу заявляет Шелби:

— Чем сильнее будешь тужиться, тем быстрее родишь.

Это не совсем правда, да еще и довольно надменно произнес… В том, что ребенок не продвигается, Шелби не виновата.

— Я не могу! — кричит она. Пот стекает у нее по лбу, по щекам.

Джейсон позади меня весь извелся.

Я отвожу доктора Файнголда в сторону и говорю, что Шелби вымотана и сама не справится. Несмотря на желание родить естественным путем, она была согласна на кесарево, если потребуется. Как по мне, учитывая, что она крайне измучена, что роды затянулись, что нет никакого прогресса, — можно делать кесарево. Вернее, даже нужно.

Моими словами доктор Файнголд пренебрегает.

— Врач здесь не вы, а я! — во всеуслышание ставит он меня на место, сверкая глазами. — Я практикую больше тридцати лет; предоставьте-ка мне решать, что и как делать. Если, конечно, у вас не припрятан где-то диплом о медицинском образовании.

На этом доктор Файнголд возвращается к Шелби.

— К тому же, — говорит он ей, словно разговор только что шел между ними, — после кесарева останется безобразный шрам. А кому такое надо?

Здоровый ребенок — единственное желание Шелби, которое она озвучила во время нашего обсуждения.

Вместо кесарева сечения доктор Файнголд выбирает щипцы. Сегодня очень немногие врачи их используют, в основном такие же консервативные, как сам доктор Файнголд. Щипцы влекут за собой риски, однако ни Шелби, ни Джейсону он их не озвучивает и говорит лишь то, что хочет слышать Шелби: сейчас он достанет из нее ребенка.

Но и это еще не всё. Доктор Файнголд, не ставя Шелби в известность, берет ножницы и рассекает ей промежность еще до появления разрыва, который, возможно, и не появился бы. В наши дни эпизиотомия должна быть скорее исключением, нежели правилом, а самое главное, перед тем как ее провести, нужно объяснить женщине возможные последствия, коих немало — от боли во время интимной близости до недержания стула. Я в ужасе от действий доктора Файнголда.

— Доктор! — хочу я вмешаться, но уже поздно.

Тот бросает на меня поверх Шелби злобный взгляд, пока я стою рядом с ней и стараюсь успокоить.

— Может, в коридоре подождете? — обращается ко мне доктор Файнголд.

Я не двигаюсь с места.

Потом, не глядя Шелби в глаза, он говорит:

— Сейчас я достану из тебя ребенка, идет?

С очередной потугой из Шелби вырывается крик, и доктор Файнголд, имея наглость обратить это в шутку, надменно произносит:

— Будем считать, что да.

Я возмущена! Отсутствие «нет» никогда не должно трактоваться как «да». Я изо всех сил стараюсь привить своим клиентам убеждение, что с ними ничего не должны делать без их согласия, особенно в таких обстоятельствах, как, например, сейчас — когда Шелби уязвима и беззащитна, а доктор Файнголд имеет над ней власть. Конечно, я понимаю, в родах может случиться что угодно, но женщина обязана знать о рисках. Ей нужно давать право выбора.

Доктор Файнголд вот-вот наложит щипцы, и промолчать я не могу.

— Щипцы могут навредить ребенку, Шелби, — тороплюсь предупредить я, наклонившись к ней и смотря прямо в глаза. Шелби в изнеможении, она страшно устала и готова на все, чтобы поскорее отмучиться. — Возможны повреждение мозга, травмы черепа, вплоть до смерти. Ты должна это знать, прежде чем…

Доктор Файнголд обрывает меня.

— У твоей доулы, — пренебрежительно ухмыляется он, — нет медицинской подготовки. Кого ты будешь слушать — ее или меня?

В очередную потугу Шелби не выдерживает.

— Просто вытащите из меня ребенка! — вопит она.

Для доктора Файнголда этого достаточно — он накладывает щипцы. От боли, несмотря на анестезию, Шелби издает нечеловеческий крик, словно ее рвут на части.

Появившись на свет, малышка не плачет, и первая моя мысль: девочка не выживет.

Одиннадцать лет назад Май

— Почему ты не сказала, что спросишь про Мередит? — кричит мне Беа по пути к машине.

На улице ливень — вся стоянка испещрена лужами, и мы бредем по ним, промачивая ноги. В попытках остаться хоть немного сухими, Беа держит у себя над головой куртку, а я — свою холщовую сумку, но сквозь редкое переплетение вода все равно просачивается, так что спастись от дождя у меня не выходит.

Медицинский центр расположен рядом с автострадой, и от бешеного движения кругом стоит гул, к которому присоединяется еще и дождь. Вдобавок кто-нибудь из водителей то и дело сигналит, поскольку в дождь с людьми случается что-то необъяснимое и по мокрым дорогам они начинают ездить безобразно.

— А зачем? — кричу я в ответ.

Уже у машины мы расходимся по разным сторонам, и, открыв дверцу, я сажусь за руль.

После осмотра у меня все внутри болит. Мне мерзко, тошно. Так и хочется поскорее приехать домой, заскочить в душ, переодеться — смыть с себя прикосновения доктора Файнголда.

Беа садится рядом со мной и захлопывает дверцу.

— Чтобы я тебя образумила!.. Кейт, ты ведь сказала, что просто хочешь на него посмотреть. Про Мередит даже не заикнулась. — Тут она делает паузу, переводя дыхание. — Он ведь нехороший.

Знаю. Даже если доктор Файнголд не убивал Шелби и невиновен в исчезновении Мередит, как человек, он все равно так себе — заносчивый, бестактный, грубый.

Завожу двигатель. В стекла неистово хлещет дождь, и «дворники» неустанно ходят туда-сюда, но все равно не успевают смахивать струйки воды. С трудом разбирая дорогу, я выезжаю с парковки на автостраду. Случайно подрезаю другой автомобиль. Водитель долго и сердито сигналит, чем еще больше выводит меня из себя. В любой другой день я тут же дала бы газу и оторвалась от него, но сейчас дорога слишком мокрая, поэтому сразу скорость не набрать.

— Полегче, Кейт! — отчитывает меня Беа. — Чуть не врезались.

Раздраженный водитель перестраивается и стремительно нас опережает, словно дождь для него не помеха.

Я расчищаю на запотевшем стекле небольшое окошко, чтобы хоть что-то видеть, а затем включаю подогрев — и ветрового, и заднего стекла.

— Потому и не сказала, — отвечаю я. — Знала, что именно так и будет.

— Так — это как? — Беа бросает на заднее сиденье мокрую куртку.

— Что станешь отговаривать.

— Еще бы! На этого типа в суд подали, а Мередит — свидетельница, которая должна была рассказать о нем всю подноготную. Даже если в том, что случилось с ней и с Шелби, Файнголд не виноват, думаешь, после твоего упоминания Мередит он ничего не заподозрит и не замыслит? Он знает наш адрес, Кейт! Ты его выдала — взяла и написала в анкете. Если Файнголд поймет, что Мередит наша соседка, однозначно решит, что мы с ней в сговоре.

— А ты видела, как он себя вел? — Я наклоняюсь, вглядываясь в дорогу через запотевшее стекло. Расчищенный мной кружок растет в диаметре, только слишком уж медленно. Может, остановиться и подождать? Хотя больше всего мне сейчас хочется домой, где хорошо и безопасно, скорее принять душ, одеться в сухое и чистое, потому что в машине холод, а я до нитки промокла. — Слышала, что он ответил про Мередит? Он соврал, Беа! Он сказал, что не знает ее. Зачем невиновному обманывать?

— Послушай… — Голос Беа смягчается, и я с трудом слышу его сквозь шум проливного дождя, перешедшего в град, будто кинжалы, градины звонко бьют по крыше автомобиля. — Давай уже перестанем играть в сыщиков, пускай во всем разбирается полиция. Мы и так влезли, куда не следовало.

Беа напугана?.. Такой я ее раньше никогда не видела. Ведь из нас двоих это она более сильная, это она всегда бесстрашно ведет меня за собой.

— Да, понимаю. — Мне становится совестно, что я заставила Беа волноваться. — Ты права, зря я спросила про Мередит. Не стоило так рисковать.

Хотя, если честно, я ни о чем не жалею — ведь от доктора Файнголда я вышла ровно с тем, на что рассчитывала: со стойким ощущением, что этот человек вполне способен причинить другому боль.

Заднее стекло начинает понемногу высыхать, и я замечаю в нем горящие вплотную к нам фары.

Не сказать, что меня это настораживает, но все же неплохо бы водителю слегка сбавить скорость. Улица мокрая, скользкая — моим вцепившимся в руль рукам передаются неуверенность и непредсказуемость, которые так и источает дорога, хотя еду я даже медленнее позволенного. «Дворники» за дождем не поспевают, разглядеть в стекло хоть что-то почти невозможно. Стараюсь держать полосу, ориентируясь на габаритные фонари машины впереди, но разметки не видно, поэтому не уверена, что не пересекаю ее и не залезаю на встречку. Каждый раз, как по ней мчится автомобиль, я, затаив дыхание, молюсь, чтобы тот в нас не влетел, потому что, честное слово, даже не представляю, как и где мы едем. С автомобилем же впереди я стараюсь выдерживать безопасную дистанцию — во‐первых, на случай если водитель внезапно затормозит, а во‐вторых, из-за летящей из-под колес воды… Водителю сзади, кстати, не помешало бы последовать моему примеру, не то он вот-вот меня стукнет. В дождь водители просто невыносимы!

Я жму на газ, чтобы оторваться; как ни странно, тип за рулем тоже увеличивает скорость. Никак не разгляжу его машину. Сквозь плотную завесу дождя увидеть получается только лишь свет от автомобильных фар и светофоров.

— Что такое? — спрашивает Беа, заметив мое беспокойство.

— Да вон тот придурок висит у нас на хвосте, — говорю я.

Беа бросает взгляд в боковое зеркало.

— Главное, не суетись, — советует она. — Объедет, если надо.

И продолжает говорить дальше. Скорее всего, о докторе Файнголде, правда, что именно, не знаю — невольно отключившись, я перестаю ее слушать. Все мысли теперь об автомобиле позади. Стараясь держать себя в руках, я лелею надежду, что водитель сделает именно так, как сказала Беа: перестроится и уедет. Я уже вся на нервах, места себе не нахожу, но ускоряться боюсь. Да и какой смысл? Он сразу прибавит скорость.

Приближаемся к перекрестку. Из-за дождя я совсем запуталась и никак не могу сообразить, где мы. Тут неожиданно понимаю, что как раз это и есть поворот к дому, недолго думая, дергаю руль и резко сворачиваю. Перекресток, похоже, уровнем ниже дороги, потому что из-за стоячей здесь воды машина вдруг теряет сцепление, и кажется, будто мы сейчас поплывем. Я сдерживаю порыв ударить по тормозам и жду, пока машину выровняет.

Беа по инерции заваливается в мою сторону.

— Ты с ума сошла? — испуганно восклицает она.

Машина теперь идет ровно. Беа вновь садится прямо и выглядывает в окно, соображая, где мы.

— Прости, — переводя дух, отвечаю я, сердце вот-вот выскочит. — Чуть поворот не пропустила.

— Ну и ладно, — говорит Беа, — ехала бы до следующего или где-нибудь на парковке развернулась бы… Убиться, что ли, хочешь?

Я молча смотрю на дорогу. Терпеть не могу ссориться с Беа. Конечно, злится она не только на меня, но и за меня — на доктора Файнголда. Пока он меня осматривал, ей пришлось сидеть рядом и наверняка страдать не меньше моего. Короче, мы обе натерпелись.

Беа и сама это понимает. Она кладет руку мне на плечо и по-доброму говорит:

— Хочешь, теперь я поведу? Тебе и так сегодня досталось, а тут еще и по такой мерзкой погоде ехать… Серьезно, Кейт, давай дальше я?

Поведя плечом, я сбрасываю ее руку.

— Да не надо, нормально. К тому же почти приехали.

Смотрю в зеркало заднего вида и снова вижу тот автомобиль. Стало быть, водитель, как и я, в последний момент развернулся на девяносто градусов. Подозрительно. Выходит, он за нами следит, не хочет потерять из виду, вот и едет вплотную, чтобы никто перед ним не влез. Изо всех сил стараюсь хоть немного разглядеть водителя и машину, но их очертания смазаны, размыты. Если б не свет фар, я вообще могла бы не знать, что за нами кто-то едет.

— По-моему, тот тип нас преследует, — говорю я Беа.

— Какой?

— Да вон сзади, все никак не отстанет…

Беа оборачивается.

— А кто это? — спрашивает она. — Не разглядела?

— Если бы! Из-за этого дождя ни черта не видно.

Из медицинского центра мы выходили вдвоем, да и в лифте больше никого не было. Хотя теоретически спуститься по лестнице и пойти за нами мог доктор Файнголд. Чтобы скорее укрыться от дождя, до машины мы чуть ли не бежали, притом еще и ссорились, так что ни на кого вокруг не обратили внимания. Даже если б Файнголд стоял на парковке в десяти футах от нас, все равно не заметили бы.

— Может, это машина, которую ты в самом начале подрезала? — предполагает Беа. — Водитель разозлился…

— Нет, он давно уехал.

До дома пока еще далеко, и я в растерянности. Не хочется выдавать, где мы живем. Впрочем, если это доктор Файнголд, то он и так уже знает, ведь я сама оставила адрес… Вот дура!

Продолжаю ехать — что еще остается? Кем бы ни был этот незнакомец, напугать он нас сумел. Нервы у меня теперь шалят так, что я и вовсе будто разучилась водить — еду еле-еле, вцепившись обеими руками в руль.

— Просто не думай о нем, — говорит Беа.

Легко сказать!

Она наклоняется к радио и включает музыку, от которой становится немного спокойнее. Дальше мы едем молча. Вскоре до дома неожиданно остается всего пара миль, а я до сих пор не знаю, как быть. Нельзя нам ехать домой, нельзя привести туда этого типа — мало ли что он сделает… Впервые меня греет мысль, что наш дом сейчас наверняка кишит рабочими, ведь на глазах у свидетелей нападать вряд ли кто решится.

По какой-то нелепой случайности нам немыслимо везет, и мы оказываемся рядом с полицейским участком. Я понимаю это только благодаря тому, что, пробивая завесу дождя светом мигалки, с парковки возле участка под завывание сирены срывается патрульный автомобиль. Надеюсь, преследователю хватит ума не ехать за мной хотя бы на полицейскую парковку, поэтому включаю поворотник и начинаю заворачивать. Водитель же перестраивается и проносится мимо, поднимая за собой волну брызг.

Мы с Беа спешим всмотреться в лицо водителя, прочитать номер, но всё без толку. В такой дождь видны лишь расплывчатые пятна.

Наши дни

На третий день ты упоминаешь какого-то Гуса, причем выходит все совершенно случайно. На улице кто-то играет с мячом, и дома у нас слышно, как тот стучит об асфальт.

— Там играют в баскетбол, — объясняет папа, заметив, что при звуке ударов ты побелела.

С тех пор как ты дома, папа только и делает, что проверяет, заперты ли двери, закрыты ли окна, задернуты ли шторы, — страхуется. Целыми ночами не спит, сидит в гостиной и читает, потому что пока он на страже, тебя никто не украдет.

— Гус тоже играет в баскетбол, — выдаешь вдруг ты.

Папа поднимает изумленный взгляд от тарелки с яичницей и спрашивает:

— Кто такой Гус?

Тут ты все и рассказываешь. Папа, теперь уже сам весь белый, берет телефон и говорит, что ему надо на минутку отойти.

Короче, в подвале ты была не одна. Кто-то жил вместе с тобой, и этот кто-то до сих пор там.

Мы едем в полицию. Детективша опять тебя допрашивает, сейчас более напористо, больше с тобой не нянчится. Чей-то ребенок до сих пор в беде, и поэтому, говорит она, нужно переходить к делу.

Детективша спрашивает, что ты знаешь про Гуса. Как выясняется, не очень много. Ни внешность его не можешь описать — за все время и лица-то его толком не разглядела, — ни возраст назвать, ни сказать, откуда он.

Тогда детективша проверяет имя по базам, и вместе с помощниками они находят приличное количество пропавших детей, которых кратко могут звать Гус — Аргус, Август, Густаво. Тебе показывают фотографии в надежде, что кто-то покажется знакомым. Ты опять не знаешь. Вон тот, говоришь, который из Куквилла в штате Теннесси, вроде похож, но не точно. В общем, стараешься не молчать, просто чтобы угодить детективше. Понимаю. Я и сам, наверное, так же делал бы на твоем месте.

Во время твоего отсутствия я излазил кучу сайтов с пропавшими детьми. Не ожидала? Так вот, прикинь, какая штука с этими сайтами: там не только фотки исчезнувших детей выкладывают, но и время от времени пишут про найденные в разных местах останки. До того, как выясняется, кому они принадлежат, всех таких детей для удобства называют Джейн и Джонами Доу. Их уйма, вся карта утыкана красными и синими точками. Останки таких детей — или их части — обычно в ужасном состоянии. Дикие все-таки вещи люди творят друг с другом.

Пока тебя не было, я частенько вот так сидел и думал, станешь ли ты одной из таких безымянных точек.

Когда я рассказал про этих детей папе, он отрубил мне на месяц интернет. Больше я о них не заикался. Нет, я не тупой и, естественно, не сказал прямо в лоб, что, мол, и от тебя теперь, возможно, одни останки, но после моих слов папе такая мысль сама пришла.

Детективша задает вопросы один за другим, ответить ты на них не можешь. Мы топчемся на месте.

Когда тебя нашли в том поселке, местный коп возил тебя по нему кругами в надежде, что ты вдруг узнаешь дом похитителей. Увы, кроме дымовых труб и забора, ты больше ничего не помнила. Я нашел тот поселок в интернете. Чтобы разглядеть его на карте, пришлось очень сильно увеличить масштаб. Называется он Майкл, живет в нем примерно сорок пять человек, и находится он в пяти часах езды от нас — недалеко от Миссисипи, где сплошь фермерские поля и леса. Каждый год этот поселок затапливает.

Судя по фоткам, местечко стремное. Заброшенные магазины с выбитыми и заколоченными окнами, ветхие фермерские лачуги, а кроме них, лишь дома-трейлеры…

И как вообще ты оказалась в этой дыре?

Папа все ищет способы пробудить твои воспоминания о маме, о Гусе — и предлагает попробовать гипноз. Детективша против. Говорит, ты сейчас не в том душевном состоянии.

В общем-то, она права — ты не в себе. Почти не спишь, а когда все-таки спишь, постоянно видишь кошмары и просыпаешься в поту и с криками, да и в принципе спать тебе удается только на полу в подвале. В глаза никому не смотришь, боишься включенной воды, а когда мимо проезжает школьный автобус, чуть ли не писаешься от страха.

— Чей-то ребенок, — говорит папа детективше, — до сих пор где-то там, а моя дочь — дома. Спокойно жить с этим я не смогу.

Одиннадцать лет назад Май

Малышка Тибоу рождается со следами от щипцов и синяками. Через пару минут ее крохотная головка опухает, а через пару часов у девочки начинаются судороги. УЗИ головного мозга обнаруживает внутричерепное кровоизлияние в результате сдавливания головы из-за неправильного применения щипцов.

К выписке девочке становится несколько лучше; тем не менее что с ней будет в дальнейшем, неизвестно.

Проходят дни, недели. За это время Тибоу посоветовались с адвокатом и теперь собираются подавать на доктора Файнголда в суд. Шелби звонит спросить, что я думаю на этот счет.

— Джейсон говорит, мы однозначно подаем иск, хочу я того или нет. Он просто рвет и мечет — доктор Файнголд серьезно облажался.

— Поступай так, как будет лучше для вашей семьи. — Такое решение принимать точно не мне.

Впрочем, дело у них в кармане — я была рядом и все видела собственными глазами. Доктор Файнголд проводил с Шелби крайне рискованные манипуляции без ее согласия.

Конечно, того, что случилось, суд уже не исправит. Ребенок, скорее всего, будет «с особыми потребностями», но, по крайней мере, можно будет добиться выплат на медицинскую помощь, которая потребуется девочке.

— Если я могу чем-то помочь вам с Джейсоном, то смело на меня рассчитывай.

Адвокат изучает медицинские карты Шелби и ребенка, совещается со специалистами и выносит вердикт: все основания, чтобы подать в суд, налицо.

Через неделю доктора Файнголда извещают об обвинении его во врачебной ошибке, и он тут же звонит мне:

— Эти двое — полные олухи! Сами они точно не додумались бы разбираться, правильно я все сделал или неправильно. Это ты их надоумила!

— Мне не стоит с вами разговаривать, — отвечаю я.

— Если ты и правда тут замешана, — угрожающим тоном произносит доктор Файнголд, — то я тебя уничтожу! Поняла?! Я. Тебя. Уничтожу.

Дрожа от страха, я бросаю трубку.

Проходит больше часа, а я все сижу на кухне в оцепенении и нервно размышляю: что значит «уничтожит»? Разрушит мою карьеру? Или в буквальном смысле меня прикончит?..

Наконец приходят Джош с детьми, и дом сразу наполняется радостным шумом. Дилайла с упоением рассказывает, что у них в классе теперь будут жить гусеницы, а когда гусеницы станут бабочками, они с одноклассниками выпустят их на улицу, и бросается обниматься. Как же Дилайла подросла! Легко теперь обхватывает меня за талию.

— А когда мы пригласим Пайпер и эту дуру Лили Моррис? — спрашивает она.

— Так нельзя, Дилайла, — делаю я замечание. — Обзываться нехорошо.

— Ну а что, если она дура…

— Дилайла! — строго предупреждаю я.

— Ладно… Так когда? И, может, все-таки не будем звать Лили? — упрашивает Дилайла, подбоченясь и перенеся вес на одно бедро. Всего шесть лет, а уже такой артистизм! Я невольно улыбаюсь — мне бы ее проблемы. Впрочем, конечно, я Дилайлу жалею. Сама знаю, как трудно вдруг остаться в стороне.

— Нет, будем, — настаиваю я. — Мы же не хотим, чтобы Лили расстроилась. Ведь не очень-то приятно, когда тебя бросают, правда?

Дети убегают, и я обращаюсь к Джошу:

— Как раз собиралась ужин готовить. — Хотя, если честно, еще и подумать о нем не успела.

Из соседней комнаты доносится звук включенного телевизора.

— А давай просто что-нибудь закажем? — предлагает Джош.

Я только за. Готовить совсем не хочется, да еще и в животе от нервов спазм.

Мы с Джошем смотрим друг на друга. Какой же он у меня красавчик! Причем всегда им был. Одет просто шикарно — в облегающий темно-синий костюм. Пока другие мужчины коллекционируют сигары и автомобильные номера, Джош коллекционирует костюмы. Какие-то из них шиты на заказ, какие-то куплены готовыми. Джош всегда старается произвести на других впечатление, и надо сказать, ему это удается — его обаяние и природный магнетизм притягивают людей. Легкий на подъем и настоящая душа компании, он нравится абсолютно всем.

Я давно могла бы рассказать ему про то, что случилось у Тибоу, про доктора Файнголда, про сообщения с угрозами, но не хочу его зря волновать. К тому же он сразу попросит объяснить, как я во все это впуталась, и захочет, чтобы впредь я работала иначе — избегая рисков и для карьеры, и для личной безопасности. Вот только мне нравится моя работа и то, как именно я ее выполняю.

Ладно, забуду пока о Тибоу и докторе Файнголде. Так или иначе, скоро все закончится.

Наши дни

Примерно тогда же, когда и ты, исчезла еще одна женщина. Ее потом нашли. Правда, уже мертвой.

Сначала копы думали, что тут есть какая-то связь, потом выяснилось, что нет, и теперь в тюрьме сидит муж той тетки. Сидеть ему пожизненно — если только через двадцать лет не выйдет досрочно, — потому что в мусорном баке возле его работы нашли шмотки его жены.

В тот вечер папе звонит детективша. Говорить он уходит в гостиную, чтобы ты не слышала, а мне потом по моей просьбе рассказывает. В общем, те придурки, которые тебя украли, додумались называть друг друга настоящими именами, поэтому в штате Иллинойс, в Майкле, действительно есть некие Эдди и Марта Каттер. Целых двенадцать лет они живут в одном и том же доме на Кэлхун-стрит. Детективша отправляет папе фотки. Домик, конечно, так себе. У жалюзи половины пластинок нет, белые стены все в плесени, деревья вокруг разрослись так, что дома почти не видно. Внутри еще хуже, настоящий свинарник: ковер в пятнах, стены почернели от грибка, на полу вода, а в раковине на кухне гора грязной посуды.

Одна только проблема: Эдди с Мартой из дома сбежали. Когда полицейские приехали, там уже было пусто.

— Детектив Роулингс ищет их родственников — возможно, они в курсе, где сейчас эти двое.

А что будет, если они заявятся к нам?

Фоток подвала нет. Детективша на словах описала папе, в каких условиях тебя держали, но пересказать мне он все никак не может — плачет не переставая.

Друга твоего, Гуса, не нашли, зато обнаружили в подвале кровь.

Короче, сама понимаешь.

Теперь нужно, чтобы ты как можно скорее все вспомнила. В открытую детективша не говорит, но идею с гипнозом она явно считает полным бредом. Папа же, поизучав немного эту тему, уверен: если во время гипноза тебя получится расслабить, то, возможно, всплывут какие-то воспоминания, которые мозг сейчас прячет.

В ночь перед гипнозом мы все расходимся спать — ты уже у себя, папа у себя, — как вдруг, идя по коридору, я слышу шорох из твоей комнаты. Что ты там делаешь, интересно? Из любопытства я стучусь. На этот раз ты смелее открываешь дверь — наверное, начинаешь понемногу привыкать к нам с папой.

— Чем занимаешься? — интересуюсь я, оглядывая комнату. Свет в ней выключен.

— Ничем, — стыдливо отвечаешь ты.

Понятно, не хочешь рассказывать.

— Но что-то же ты делала.

— А, так… глупость.

— Какую?

— Играла в игру одну.

— Как называется?

— Да там и названия-то нету.

— А как в нее играть?

Нехотя, после моих упрашиваний, ты наконец соглашаешься показать. Тебе кажется, я буду над тобой смеяться; нет, наоборот, я тоже хочу сыграть. Из коридора в комнату льется свет, поэтому ты закрываешь дверь, и мы остаемся один на один в темноте. И все же не кромешной, потому что за окном яркая луна.

— Когда совсем ничего не видать — лучше, — объясняешь ты.

— Почему?

— Просто лучше, и всё. Надо, чтобы совсем темно — придется глаза закрыть. — Затем ты велишь мне держать руки по швам и добавляешь: — Нельзя сперва щупать, а то это жульничество.

Мы оба становимся спиной к стене. Смысл, по твоим словам, в том, чтобы как можно ближе подойти к противоположной стене, при этом не врезаться в нее и никак не помогать себе руками.

Я пробую — и тут же проигрываю. Чувствую себя как рыба на суше — теряюсь, не могу даже по прямой пройти и, налетев на твердый край кровати, сдаюсь. Ерунда какая-то, а не игра. Вслух, правда, этого не говорю.

Я наблюдаю за тобой. Словно с помощью какого-то шестого чувства, ты останавливаешься буквально в сантиметре от стены.

— Как ты это сделала? — удивляюсь я.

Ты отвечаешь, что за столько лет привыкла жить во мраке.

— Там, где мы сидели, света не было, — говоришь ты. — Совсем никакого. А когда у тебя отбирают глаза, учишься обходиться всем остальным.

Так вот оно что — ты научилась жить за счет других четырех чувств и интуиции… Впечатляет.

— Хочешь, опять сыграем?

Если честно, не очень. Бедро до сих пор ноет там, где я им стукнулся о кровать, — синяк, наверное, вылезет. Получить еще один как-то не горю желанием. И все же пожимаю плечами:

— Почему бы и нет?

Ведь тебе явно хочется.

Одиннадцать лет назад Май

О Кассандре я вовсе не забыла, просто в последнее время много забот. То и дело о ней вспоминаю. Надо бы исправиться, а то вечно гружу проблемами, совсем не думая о том, чем живет сама Кассандра… Что-то ее однозначно тревожит, и я обязательно выясню, что именно.

В пятницу днем, пока Дилайла в школе, а Лео у Шарлотты, я заскакиваю в пекарню за кексом и отправляюсь к Кассандре. Стучу — та открывает с Арло на руках.

— Что хотела? — резко спрашивает она.

— Вот, — я показываю кекс. — Хотела посидеть с тобой, поговорить — вечность уже не болтали… Я соскучилась.

В ответ Кассандра фыркает, и я понимаю — она не на шутку на что-то обиделась.

— Заходи, — впускает она меня.

Я вхожу и сбрасываю обувь.

— Кофе будешь? — предлагает Кассандра, и я, согласившись, иду за ней в кухню.

На Кассандре, как всегда, платье. Пускай удобное — хлопковое и длинное, — но все же платье. Ей очень идет. Уже и не помню, когда я сама последний раз надевала платье.

— Молодец, что зашла, — говорит Кассандра.

Я сажусь и наблюдаю, как она ловко управляется одной рукой с кофейником, в то время пока другой держит Арло. Лично я на ее месте уже уронила бы или Арло, или кофейник.

— Давно собиралась, но все некогда было — то одно, то другое…

— Хочу тебе кое-что показать.

— Да? — удивляюсь я.

Наверное, что-нибудь связанное с детьми. С Дилайлой, Пайпер, Лили и их небольшой ссорой. Надеюсь, Дилайла ничего дурного не учудила.

Кассандра приносит фотоальбом. Надо же! Сейчас мало кто держит фотоальбомы как таковые, все теперь цифровое — разве что в качестве хобби делают собственные и красиво их оформляют. Смотрится мило, но у меня времени на подобное точно не хватит.

Альбом явно не новый: прозрачные кармашки местами погнуты, да и сами фотографии заметно старые, сняты на пленку. Пленочные фотоаппараты, как известно, тоже канули в Лету. Кассандра пролистывает до нужной страницы и кладет раскрытый альбом на стол. По обилию красного цвета я уже успеваю догадаться, что там за фото. На футболках и свитерах пестрит название моей альма-матер — во время учебы в университете мы почти не снимали красную форму.

Кассандра тыкает в фотографию: вот я, вот Марти. Лицо у меня тут же вспыхивает, в горле встает ком.

Дрожащим от злости и досады голосом Кассандра спрашивает:

— Раз вы с Марти не рассказали правду, значит, есть что скрывать? Я уже несколько недель назад о вас догадалась! — И продолжает, не дожидаясь ответа: — Думаешь, тебе это так просто сойдет с рук?

О том, что мы были близки, Кассандра не знает, однако фотография говорит сама за себя: мы с Марти стоим рядышком, а его рука непринужденно заброшена мне на плечо. Сразу видно — не первый день знакомы. Согласна, довольно некрасиво, что мы утаили прошлое и от нее, и от Джоша.

— Разве ты поверила бы, что нас с Марти ничего не связывает? — спрашиваю я.

— Могла хотя бы попытаться объяснить. Но вообще нет — не поверила бы.

Я смотрю Кассандре прямо в глаза. Та отводит взгляд и, посадив Арло в детский стульчик, отрезает ему кусочек кекса.

— Между нами ничего не было вот уже восемнадцать лет, — уверяю я.

Кассандра тут же поворачивается:

— Значит, когда-то все-таки было?

— Давным-давно, Кассандра. Ни Марти, ни я тогда еще тебя не знали.

— И все же вы встречались?

— По молодости. Юношеская любовь, только и всего.

От услышанного Кассандра приходит в ужас.

— Так ты… любила его?

Вот кто меня за язык тянул! Надо было как-то иначе сказать, без слова «любовь».

— Мне казалось, да. Когда тебе восемнадцать, чувства так и захлестывают, ослепляют… Сейчас-то я понимаю, что любовь — это совсем иначе. Вот у вас с Марти любовь, а у нас тогда было так, ерунда — наивное увлечение двух бестолковых детей.

— А с чего ради я вдруг должна тебе верить, — говорит Кассандра, — когда ты так долго врала?

— Я вовсе не врала, — поправляю я.

— Ты скрывала правду, держала меня в неведении.

Кассандра потрясающая женщина: элегантная, находчивая, умная, за словом в карман не полезет. С такой женой я и даром не сдалась бы Марти. Впрочем, для себя самого такое не всегда очевидно, вот Кассандре и кажется, что ее обманывают.

— Мы не хотели, чтобы вы беспокоились на пустом месте. И ты, и Джош.

Кассандра тут же приосанивается и спрашивает:

— Кстати, а Джош в курсе?

— Нет, — отвечаю я. — Никак не осмелилась ему рассказать. Хотя рассказывать-то нечего, ведь у нас с Марти нет никакого секрета… Клянусь, Кассандра. Собственной жизнью, да что там — жизнью моих детей клянусь: между нами ничего нет!

— Вы с ним спали?

— Кассандра, давай не будем…

— Спали или нет? — не унимается Кассандра.

Мы обе уже забыли и про кекс, и про кофе. Кекс стоит на столе — лишь один Арло увлеченно ест свой кусочек, — а кофе давно готов и ждет в кофейнике.

— Мне было восемнадцать, — говорю я.

Кассандру мой ответ не устраивает.

— То есть спали?

— Кассандра, прошу, не надо.

— Просто ответь на вопрос, Мередит! Спала ты с моим мужем или нет? — Кассандра переходит на крик, пугая маленького Арло, и, чтобы тот не расплакался, отрезает еще кекса. Взяв кекс в ручку, Арло жадно запихивает его в рот и теперь сидит весь перемазанный и в крошках.

— Спала… — шепотом признаюсь я, хотя женаты они тогда, на минуточку, еще не были. Но, пожалуй, не стоит раздражать Кассандру еще сильнее.

Дальше становится только хуже. Оказывается, Кассандра и так знала, что мы с Марти спали, потому что ни с того ни с сего вдруг достает сложенный пополам листок, который был спрятан между страницами альбома. Свою собственную записку многолетней давности я узнаю в ту же секунду, как Кассандра настойчиво протягивает ее мне в развернутом виде. Прочитать не хватает духу; впрочем, я и без того знаю, что там. Спустя несколько месяцев наших отношений с Марти я забеременела и твердо решила оставить ребенка, о чем и написала в записке. Мол, если хочешь быть отцом — пожалуйста, если же нет, заставлять ни в коем случае не стану.

Делать выбор Марти не пришлось, потому что ровно через два дня у меня случился выкидыш.

— И где же сейчас твой ребенок?

— Я потеряла его на двенадцатой неделе.

— Сочувствую, — безразлично бросает Кассандра.

Ее убивает мысль, что у Марти мог быть ребенок от другой женщины. Если б не выкидыш, мы, возможно, воспитывали бы его сейчас вместе, возможно, были бы женаты и той жизни, которой живет Кассандра сегодня, могло просто не существовать.

— Ты до сих пор спишь с моим мужем? — невозмутимо спрашивает она.

— Конечно нет! — опешиваю я.

— За дуру меня держишь? Я все знаю.

— Что знаешь? — искренне недоумеваю я.

— Чем вы там втайне занимаетесь. В десять вечера вдруг срывается в магазин — якобы мороженого захотелось… — Своим «якобы» Кассандра ясно дает понять, что ни на минуту не верит Марти. — И ведь представь себе, считает меня настолько недалекой, что порой возвращается с пустыми руками. Даже не удосуживается заскочить по пути домой за мороженым для достоверности. Просто уходит, трахает тебя, возвращается и ложится со мной в постель, забывая девять раз из десяти надеть обручальное кольцо…

Очень печально, что Марти обманом уходит из дома и изменяет Кассандре, хотя не сказать, что я удивлена. Не потому, что Кассандра в чем-то виновата, а потому, что в университете Марти пользовался у девушек успехом и любил за ними приударить. Наверное, он и не изменился вовсе.

Удивляет меня другое — Кассандра уверена, что я тоже смываюсь поздно вечером из дома, оставляю Джоша, детей и иду на встречу с Марти.

— Кассандра, если Марти и видится с кем-то, — говорю я, — то однозначно не со мной.

— Почему я должна тебе верить, Мередит? С какой стати мне верить хоть одному твоему слову?

— С того, что я ни разу в жизни тебе не врала.

— Чушь собачья! — срывается Кассандра, снова пугая Арло. Я никогда не видела ее рассерженной, не слышала, чтобы она так грубо выражалась при детях. Хотя вряд ли стоит винить Кассандру, особенно если она действительно думает, что Марти изменяет ей со мной. Тем не менее надо и меру знать. — Врала, Мередит! Врала с первого дня нашего знакомства!

— Скорее недоговаривала, нежели откровенно лгала. А это совсем не одно и то же.

— Да неужели?

В ответ я молчу. Кто знает — может, и одно и то же…

— И когда ты расскажешь Джошу? — не столько спрашивает, сколько требует Кассандра.

— Если ты так хочешь, то я поговорю с ним, — обещаю я. Раз уж Кассандра теперь все знает, можно больше не скрывать правду. Однако я сама решу, когда и как рассказывать Джошу — не от Кассандры он должен такое услышать. — Пожалуйста, ничего ему не говори, позволь мне самой.

— Я бы с тобой ни за что так не поступила, Мередит, — говорит Кассандра. — Я не такая.

Вот это плевок в душу! То есть она обидеть подругу не может, а я плохая, я могу?

Я поднимаюсь со стула и направляюсь к выходу. Кассандра идет следом. В дверях я оборачиваюсь, предпринимая еще одну отчаянную попытку извиниться.

— Прости, что не сказали, — говорю я. — Мы с Марти хотели как лучше.

— Мы с Марти! Мы с Марти! — злобно передразнивает меня Кассандра.

Лицо у нее побагровело, от самообладания не осталось и следа. Кассандра свято верит в то, что Марти изменяет ей именно со мной, что я и есть та самая женщина, к которой он ускользает из дома на полночные свидания. Но это неправда! Больше жизни мне дорога моя семья, дорог Джош, и я никогда бы так его не ранила — к слову, и Кассандру тоже. Я не такого сорта женщина.

Никакими словами Кассандру уже не убедить, поэтому лучше просто уйти.

Я шагаю за порог, и вдруг Кассандра выкрикивает вслед:

— Гори в аду, Мередит! Оба с ним горите!

Меня мгновенно осеняет: ее слова — точная копия угроз, которые мне приходили. Тут же вспоминаются все до единого сообщения: «Я знаю, что ты сделала. Надеюсь, ты сдохнешь. Тебе это с рук не сойдет, тварь. Гори в аду, Мередит».

Сообщения отправляла Кассандра!

Я резко оборачиваюсь.

— Так это была ты! — больше удивленно, чем укоризненно восклицаю я. Голос невольно начинает дрожать. — Это ты присылала те страшные сообщения! Это ты хотела запугать меня до смерти!

— Ну и как, получилось? — самодовольно спрашивает Кассандра, наслаждаясь триумфом.

— И следила за мной тоже ты? — в ужасе спрашиваю я, вспоминая, как один раз сообщение пришло ровно в то время, как я уезжала из больницы — словно тот, кто его отправил, прекрасно знал, что я в полном одиночестве сейчас еду домой.

— Если и следила, — говорит Кассандра, — разве это страшнее того, что сделала ты? И не просто сделала, а продолжаешь делать!

Что стоит за теми сообщениями? Просто ненависть и пустые угрозы или Кассандра действительно желает мне смерти? Стоит ли опасаться за собственную безопасность, за собственную жизнь?

— Я не сделала ровным счетом ничего плохого, — в сотый раз повторяю я в надежде оправдать наше с Марти молчание о прошлом. Мы оберегали и Кассандру, и Джоша и ни в коем случае не хотели никого ранить. Но едва я произношу эти слова, как дверь перед моим носом захлопывается и раздается щелчок засова.

Я не разрешаю Дилайле играть с Пайпер, и та упрашивает: «Ну, пожалуйста, мама, пожа-а-алуйста!» Допытывается, почему же именно нельзя.

Когда мне надоедает придумывать отговорки, я не выдерживаю:

— Потому что я так сказала!

Стыдно, конечно, срываться на Дилайлу, не в ней ведь дело, а во мне — это я не хочу встречаться с Кассандрой. Как бы там ни было, я теперь все равно не доверю ей своего ребенка.

На следующий день к ним приходит в гости Лили Моррис. Кассандра, видимо, специально отправляет девочек играть во дворе перед домом — назло Дилайле. Та сидит у окна, смотрит и горько плачет оттого, что ее не пригласили, хотя я в любом случае ее не отпустила бы. Пайпер и Лили хохочут, танцуют, держатся за руки. Не ожидала, что Кассандра опустится до того, чтобы из мести мне обидеть моего ребенка.

Вот уже несколько дней подряд Лео плачет каждый раз, как я оставляю его с Шарлоттой. Он не пускает меня, молит:

— Нет, мамочка, нет!

Как от сердца отрываю. Даже проскакивает мысль позвонить на работу — сказать, мол, простудилась — и остаться дома, но так я только окажу Лео медвежью услугу: когда ему все-таки придется пойти к Шарлотте, страданий будет еще больше.

Я пытаюсь договориться:

— Если всю неделю не будешь плакать, то на выходных займемся чем-нибудь интересным — вдвоем, только ты и я.

Обещаю Лео сводить его в музей или, если погода выдастся хорошая, в детскую зону при ботаническом саду — как сам пожелает.

Меня начинает понемногу грызть совесть. Все чаще подумываю бросить йогу, брать меньше клиенток, а то и вовсе не брать. Несмотря на то что работу доулой я люблю безумно, меня не перестают мучить дурные предчувствия с того самого дня, как у Тибоу родилась дочь. Я частенько думаю о Шелби, о Джейсоне. Связь с ними поддерживаю мало — нелегко это. Их малышке нанесли непоправимый вред бог знает каких масштабов, и теперь меня съедают сомнения, правильно ли я тогда действовала. Пожалуй, я сделала не все, что было в моих силах, для защиты Шелби. Следовало сделать гораздо больше, следовало просто-напросто встать между ней и доктором Файнголдом.

Звоню Джанетт, чтобы поделиться переживаниями.

Джанетт акушерка, и, кроме нее, я мало кого знаю из нашей сферы.

— Я растеряна, — рассуждаю я. — Может, пора в кои-то веки немного отойти от работы и посвятить себя семье?

Джанетт дает мне тот же совет, который я сама дала Шелби:

— Поступай так, как будет лучше для твоей семьи. Но поверь мне, Мередит, с доктором Файнголдом я на твоем месте держалась бы точно так же. Поэтому даже не вздумай сомневаться, хорошая ли ты доула, или корить себя, что слишком мало сделала для той женщины. Ты ведь тоже не всемогущая.

То и дело неосознанно поглядываю на дом Марти и Кассандры. Если Кассандре хватило коварства раздобыть «левый» номер, слать с него угрозы, преследовать, она наверняка может предпринять что-то и пострашнее. Так что же это было? Просто запугивание? Или мне стоит бояться за себя и свою семью?

Наши дни

На четвертый день после твоего возвращения домой я снова иду в школу. Путь выбираю тот, что длиннее, а то до сих пор не могу проходить мимо дома няни без приступа тошноты, хотя, насколько слышал, они с мужем оттуда съехали.

Папа просит не распространяться о тебе в школе. Если кто подлезет с вопросами, отвечать, мол, папа запретил рассказывать. Ну и, разумеется, за то, что не делюсь подробностями, на обеде у меня из рук выбивают поднос с едой.

Поднос падает, и мистер Кармайкл обвиняет меня, потому что Адам Белтнер к тому времени успевает смыться. Все вокруг смеются:

— Вот же лох!

Мистер Кармайкл заставляет все прибрать, и в итоге времени поесть не остается. Ухожу из столовой голодный.

Весь день меня только и делают, что пихают, забрасывают вопросами, в ответ на которые я молчу, кидаются чем попало, обзывают уродом, недоноском, показывают пальцем, ржут.

Козлы-репортеры успели нащелкать миллион твоих фотографий, и теперь они повсюду: в газетах, в «Снэпчате», в «Инстаграме». В школе все постят их у себя в историях, будто свою личную трагедию. Нет никого, кто бы эти фотки не видел. Они абсолютно одинаковые, просто сделаны с десятка разных ракурсов разными фотографами. Руки и лицо у тебя на этих снимках в красных пятнах, волдырях — врачи сказали, это ожоги от хлорки и, скорее всего, останутся шрамы. Одежда на тебе висит, а сама ты грязная, немытая целых одиннадцать лет — в общем, вид паршивый.

Слышу, один пацан из-за красноты называет тебя «помидором». Я тут же собираюсь пойти и врезать ему, но на пути встает Пайпер Ханака.

— Не обращай внимания, Лео, он тебя просто провоцирует. Не поддавайся.

Вы с Пайпер ровесники, а меня она старше на два года. Учится в выпускном классе и чуть ли не замуж собирается за парня, с которым встречается с девятого класса. Правда, поговаривают, они в следующем году идут в разные колледжи, поэтому решили порвать перед поступлением, чтобы не держать друг друга. Как-то раз я случайно услышал слова самой Пайпер: «Если это судьба, значит, все будет». И мудро, и дико глупо одновременно. Но важно другое: ровно через шесть месяцев Пайпер Ханака будет свободна. Только вряд ли она на меня посмотрит.

Помнишь Пайпер? Вы в детстве дружили. Сам я этого не помню — от нее узнал. Стоял однажды в коридоре у шкафчиков, а она вдруг появилась из ниоткуда и таинственно так сказала, что ты ей снилась. Я онемел. Не знал, что ответить. Тогда она сама продолжила:

— Хочешь, расскажу?

— Ну давай, — кивнул я.

Снилось ей, значит, как вы вдвоем спасаете от машин волосатых гусениц — подбираете с дороги и относите их к деревьям, кладете на листья и наблюдаете: гусеницы ползут по листикам, а потом, доползая до края, превращаются в мотыльков и взлетают. В том сне вам снова было по шесть.

Я тогда задумался — а что, если сон Пайпер вещий? Возможно, он что-то означает — мало ли, вдруг ты умерла и, превратившись в ангела, улетела на небо…

— Знаешь, я до сих пор о ней вспоминаю, — продолжала Пайпер. — О том, как мы играли в детстве. Интересно, если б она осталась, мы бы всё еще дружили?

«Осталась»… Можно подумать, у тебя был выбор. Впрочем, я не сержусь на Пайпер. Она единственная говорит о тебе со мной с пониманием, да и вообще одна из немногих, кто не идет за стадом и не высмеивает меня.

Раньше Пайпер жила напротив нас. Вы с ней гоняли на великах по тротуарам, делали колесо, играли в дом, по деревьям лазали. Все это я знаю только по рассказам папы.

После того что тогда случилось, семья Пайпер переехала. Я и не помню, чтобы они тут в принципе жили — их бывший дом всегда был для меня домом пожилого мистера Мерфи. Папа говорит, Ханака выставили его на продажу через пять дней после маминой смерти. Слишком далеко они не уехали, потому что Пайпер так до сих пор и ходит в нашу школу, — просто выбрали район подальше, тот, в котором не пришлось бы каждый раз, выглядывая в окно, вспоминать, что буквально каждый день с хорошими людьми случаются плохие вещи. Это ведь как в теории шести рукопожатий: все взаимосвязано, и трагедии к нам намного ближе, чем кажется.

Я упрашивал папу и наш дом продать. Хотелось сбежать отсюда, начать все сначала в каком-нибудь новом месте, там, где про вас с мамой никто не знает. Папа не согласился — а вдруг ты вернешься и не найдешь нас? Так что, пока тебя не было, о переезде не могло быть и речи. В ожидании время замерло.

Честно признаться, мы с Пайпер никакие не друзья, она для меня слишком крутая. На случай если вдруг еще не стало ясно: друзей у меня вообще нет.

И тем не менее Пайпер не хочет, чтобы я вылетел из школы из-за того, что дам по морде какому-то уроду. Она стоит между нами и ждет, и в конце концов я отступаю.

Одиннадцать лет назад Май

Домой мы с Беа едем настороже, не переставая высматривать ту машину. Хотя сейчас я начинаю сомневаться, было ли вообще преследование или же просто водитель, как и я сама, с трудом разбирал дорогу, а мы стали для него ориентиром. Остается только гадать.

Когда мы наконец подъезжаем к дому, дождь стихает, но вокруг по-прежнему серо и безлико. Деревья почти до самой земли склоняют намокшие, отяжелевшие ветки — самые слабенькие из них, не выдержав натиска дождя и ветра, все-таки сломались. Град продолжает падать и, едва касаясь газона, тут же тает.

Я медленно сворачиваю на подъездную дорожку к дому. В нашем районе такие дорожки есть у большинства домов, чтобы можно было парковаться у черного хода, ведь когда дорога не заставлена машинами, улица смотрится гораздо аккуратнее и симпатичнее. Дорожка узенькая, однако если здесь встретятся два автомобиля, они все же, пусть и с трудом, разъедутся.

Примерно в ста футах впереди нас — Джош, откуда-то вернулся. Подъехав, я паркуюсь, и мы с Беа выходим из машины ему навстречу. В гараж к ним сейчас никому нельзя, потому что там, возможно, совершилось преступление. Дверь оклеена желтой лентой; Беа невольно бросает туда взгляд и, не в силах смотреть, тут же отворачивает голову. Даже не верится, что здесь могло случиться нечто страшное.

— Ездил искать Мередит с Дилайлой, — предвосхищая наш вопрос, говорит Джош. Его рубашка наполовину выбилась из-под пояса джинсов, а сами джинсы, надетые без ремня, сползают, и Джош то и дело их подтягивает. Глаза у него заметно опухшие.

— А что, сегодня все снова собирались на поиски? — спрашиваю я, чувствуя неловкость за то, что мы с Беа никак не помогли. Причем завтра я опять занята по работе.

— Нет-нет, куда там, в такую-то погоду… Не сиделось дома, вот и поехал, — отвечает Джош.

Беа просит рассказать, где именно Джош искал, и он называет с полдесятка локаций, в основном парки и похожие местечки, куда Мередит любит водить детей. Правда, в дождь, ветер и холод вряд ли кому-то захочется гулять по парку.

— Глупо, да? — горько произносит Джош.

Своего пса Уайата он с собой не брал, и тот целый день просидел дома — не хотелось, чтобы поискам что-то помешало, а с собакой появиться можно далеко не везде. Весь взвинченный, Джош говорит, что ему нужно быстренько выгулять Уайата, а потом забрать Лео от няни.

— Ты уже объяснил ему про Мередит и Дилайлу? — спрашиваю я.

Джош закрывает глаза и отчаянно трясет головой, а потом говорит:

— Нет. Как такое объяснишь?

Тут он начинает сокрушаться о том, как же все утомительно, не хочется ни пса выгуливать, ни за Лео идти — лишь беспрерывно искать Мередит с Дилайлой… Сидеть дома сложа руки невыносимо — нужно что-то делать, в лепешку расшибаться, чтобы найти жену и дочь.

— Джош, не забывай, что ты и для Лео отец. Ему ты нужен не меньше, чем Мередит и Дилайле.

— Давай я выгуляю Уайата? — предлагает Беа. — Побудет у нас, пока ты забираешь Лео. А вы как раз не торопитесь, поговорите немного. Лео мальчик умный, смышленый — разумеется, видит, что Мередит и Дилайлы почему-то до сих пор нет… Он же от Дилайлы ни на шаг никогда не отходит!

Это точно, ведь если Мередит еще могла все это время якобы быть на работе — у нее как-то бывало, что роды шли сразу же одни за другими, — то отсутствие Дилайлы гораздо более подозрительно. Больше чем на пару часов, когда та в школе, они с Лео не разлучаются.

Беа с Джошем идут за Уайатом, а я тем временем захожу домой и прошмыгиваю мимо рабочих. От дела они не отрываются, однако искоса поглядывают в мою сторону, продолжая что-то говорить на незнакомом языке.

Я поднимаюсь наверх и по темному — солнечный свет сюда не попадает — коридору прохожу в спальню. Войдя, сразу же закрываю дверь и на всякий случай подпираю ее стулом. В любое другое время принимать душ, пока дома рабочие, я ни за что не стала бы, но сегодня, сейчас мне хочется поскорее смыть с себя этот день, и поэтому я спешу в ванную и сбрасываю одежду. Рабочих отсюда слышно прекрасно — они работают инструментами, шумят, восстанавливая ванну во второй ванной комнате дальше по коридору. Пока в той ванной ремонт, пользоваться можно только той, что в нашей с Беа комнате, а значит, когда нас нет дома, рабочие ходят сюда. Наша с Беа ванна больше не наша, потому что сиденье унитаза вечно не опущено, а полотенца висят мятые и мокрые.

Наконец я в душе, и горячая вода понемногу смывает с меня прикосновения доктора Файнголда. Я мылю мочалку, тру ею тело, потом щедро наливаю в руки шампунь и промываю волосы — несмотря на то, что их Файнголд не трогал, ощущение такое, будто его руки побывали везде.

К тому времени как я заканчиваю, рабочие уже собрались и уходят. Сквозь жалюзи я наблюдаю, как они загружают свои вещи в грузовики, а затем медленно трогаются.

За окном немыслимо мокро — огромные лужи теперь сменились настоящими потоками. Небо все больше мрачнеет; правда, сейчас уже сложно сказать, из-за погоды или приближающихся сумерек, ведь мы так давно не видели солнца. От одного этого можно впасть в уныние, а от мыслей о том, что случилось с Шелби, Мередит, Дилайлой, окончательно накрывает отчаяние.

А вот и Беа с Уайатом возвращаются с прогулки; вижу в окно, как они идут по дорожке, а затем поднимаются к двери. Тут хлопает дверь, и Беа зовет меня.

— Сейчас спущусь! — отзываюсь я, расчесывая мокрые волосы. Затем, вернувшись в ванную комнату, отжимаю кончики, делаю небрежный пучок и по пути захватываю в стирку полотенца. По лестнице спускаюсь очень осторожно, потому что по всему дому валяется строительный картон и пленка, а иногда попадаются и гвозди с мусором. Так что после рабочих каждый раз приходится убираться. Зевса нигде не видно — стало быть, прячется. Он, как и я, не слишком-то рад посторонним в доме.

Беа переодевается в сухую одежду и приносит мне на диван бокал вина. Уайат лежит у нас в ногах, и мы сидим, потягивая вино, в то время как сумерки постепенно погружают дом в темноту. Тогда мы с Беа встаем с дивана включить свет и вновь садимся.

— Я тут подумала… — начинает Беа.

Я делаю глоток вина.

— О чем?

— Доктор Файнголд, конечно, жуткий тип, — говорит Беа, — но это же не значит, что он убийца.

— К чему ты клонишь?

— Вдруг он соврал про Мередит не из-за того, что связан с ее исчезновением, а из-за иска? Сама посуди, Кейт. Если он и вправду поверил, что ты беременна и ищешь доулу, то явно не захотел бы терять тебя как пациентку из-за Мередит. После родов Шелби она много «хорошего» про него рассказала бы. И вот вам пожалуйста — прямая угроза карьере…

Что ж, в словах Беа есть резон.

— Наверное, ты права, — признаю я, хотя менее виновным в моих глазах он не стал и по-прежнему фигурирует в моем личном списке подозреваемых.

— Все-таки не стоит сбрасывать со счетов мужа, — рассуждает Беа. — У них с Шелби все было далеко не гладко. Он единственный знал, что она вышла тем вечером на пробежку, знал, как именно можно ее убить, а главное, имел мотив. Так что, возможно, Джош прав — возможно, муж Шелби рассказал о докторе Файнголде, только чтобы самому выйти сухим из воды.

— С другой стороны, его версию подтверждают слова акушерки.

— Нет, я не говорю, что он врет, — лишь предполагаю, что далеко не просто так рассказал о случившемся. Согласись, Кейт, ведь до того разговора мы были просто уверены, что именно он прикончил собственную жену. Теперь же сомневаемся, а все почему? А потому, что он посеял в нас зерно сомнения.

Что есть, то есть, Беа права. До вчерашнего дня в моем личном списке подозреваемых был лишь один человек, а сегодня их уже двое.

— Но ты же сама видела этого Файнголда! — настаиваю я, не в силах забыть, как грубо тот развел мне колени, как неаккуратно шарил внутри меня, словно тыкву вычищал. Нет, спустя пару часов я, конечно, убедила сама себя, что ничего идущего вразрез с врачебной этикой Файнголд не сделал, что странно и мерзко мне было лишь из-за его грубости и равнодушия. Еще и вдобавок растравила себя мыслями о смерти Шелби, представила, как он тащил ее голый холодный труп в глубь леса и бросил там, словно какой-то мусор… — Он подонок! Свинья!

— И тем не менее не обязательно убийца.

— Нужно позвонить в полицию, рассказать все, что знаем.

Беа соглашается и, взяв с журнального столика телефон, набирает номер отдела. В рамках расследования полиция уже тысячу раз вызывала на допрос Джейсона Тибоу, а теперь хочет досконально проверить телефон Мередит — правда, без самого телефона сделать это не так-то просто.

На другом конце берут трубку, и Беа говорит:

— У меня кое-какие новости о пропавших Мередит и Дилайле Дики.

Ее просят подождать. Я тем временем успеваю глотнуть вина, которое одновременно притупляет волнение и придает храбрости. Чтобы тоже слышать разговор, прошу Беа поставить телефон на громкую связь, и та, держа его перед собой, пододвигается ближе ко мне. В трубке раздается женский голос детектива.

— Мне сказали, у вас есть для меня информация?

— Да, есть, — вся переволновавшись, отвечаю я.

— Позвольте сначала узнать, с кем я сейчас разговариваю.

Беа называет наши имена.

— Что ж, Кейт и Беа, я вас внимательно слушаю.

Первой беру слово я и начинаю рассказ с Кассандры Ханака, нашей соседки через дорогу. Совесть, конечно, грызет, что мы были у нее вчера и так до сих пор ничего не сообщили полиции — просто позже нашли труп, и сложно было совладать с переживаниями, поэтому Кассандра на время забылась. Теперь же я выкладываю детективу все-все о той ночи, когда Кассандра не спала, укладывая сына, и заметила в окно людей во дворе Джоша и Мередит.

— Мы тут подумали — может, у кого-то из соседей стоят камеры наблюдения и те двое на них засветились…

Лично у нас с Беа камер нет. До сего момента всегда казалось, что они не нужны.

— К сожалению, — говорит детектив, — многие домашние системы наблюдения не ведут запись, а те, что ведут, хранят записанное максимум пару дней. Но мы все-таки проверим — вдруг повезет… С мистером Дики я тоже поговорю, узнаю, не заметил ли он ничего странного на следующий день после той ночи, о которой вы говорите. Когда миссис Ханака видела людей?

— Точно она не помнит, — отвечаю я. — Примерно неделю или две назад.

Дальше вступает Беа. Она рассказывает детективу об иске против доктора Файнголда, который подали Тибоу, — ведь теперь, кроме Джейсона, возможно, есть еще один подозреваемый. Про иск детектив уже, оказывается, знает, а вот про то, что Мередит была у Шелби доулой, — нет.

Мне неловко сознаваться детективу, что мы наведались к доктору Файнголду, поэтому я предоставляю это Беа, а сама сгораю от стыда. Выслушав, детектив просит впредь работу полиции оставлять полиции, затем обещает оставаться на связи, и на том разговор завершается.

Мы с Беа включаем телевизор. Я пью вино и стараюсь успокоиться, а за окном тем временем неистовствует гроза. Успокоиться не выходит, потому что я не перестаю думать о Мередит и Дилайле. Как они там в дождь? Насквозь промокли, наверное, дрожат от холода и страха… То и дело вспыхивает молния, гремит гром, причем так, что стены дрожат.

И тут гаснет свет. Из-за бури пропадает электричество.

От неожиданности я вскрикиваю, сердце начинает бешено колотиться. Вслед за светом так же внезапно прекращается гудение холодильника, выключается сушилка, вентилятор под потолком, телевизор. В доме становится непривычно тихо. На шум вентилятора я никогда не обращала внимания, зато тишина без него вдруг становится оглушительна.

Уайат в ногах поскуливает, и я чешу ему за ухом, приговаривая: «Ничего, все хорошо, все хорошо…» — хотя самой не по себе. Потом выхожу из комнаты, чтобы принести как можно больше свечей и фонариков.

До сего момента мы были одними из немногих везунчиков, у кого не отрубило электричество. Что ж, видимо, удача все-таки решила от нас отвернуться…

Сев рядом с Беа, я расставляю на журнальном столике свечи, зажигаю их и вручаю ей фонарик. Вторым же фонариком начинаю шарить по темным углам комнаты и поначалу пугаюсь, потому что в очертаниях мебели и тенях мне мерещатся чьи-то силуэты.

Буря за окном свирепствует — грохочет гром, завывает ветер, и мы сидим на диване с Уайатом, слушая сигнал сирены, который призывает как можно скорее прятаться.

Ветер терзает деревья с кустарниками, и те с жуткими звуками скребутся в стены дома, в окна. На втором этаже хлопает дверь, и мы с Беа враз вскрикиваем.

— Возможно, это Зевс… — говорю я, хотя кот весом в десять фунтов, конечно же, не закрыл бы дверь с такой силой.

— Или рабочие оставили окно открытым, — предлагает Беа более вероятное объяснение — правда, ни мне, ни ей, похоже, не слишком-то в него верится. — Вот дверь сквозняком и захлопнуло.

Однако нам обеим не хватает смелости пойти и проверить, несмотря на то что в комнату рано или поздно начнет хлестать дождь, если окно и вправду открыто. Вместо этого мы сдвигаемся еще ближе и вцепляемся друг в друга.

Мне страшно. Чувствую себя беззащитной, уязвимой. Терпеть не могу это ощущение. Я опять встаю и направляюсь к вешалке.

— Ты чего? — спрашивает Беа, провожая меня светом фонарика.

Мне нужна стоящая за вешалкой подставка с зонтами. Подойдя, я тянусь туда и выуживаю огромный зонт-трость — на случай если понадобится обороняться.

Затем мой взгляд поднимается от подставки к окну. Окна у нас в доме служат больше для красоты, чем для практических целей, поэтому даже в солнечные дни света проникает мало и в доме мрачновато. А сейчас они еще и занавешены дождем.

Но, даже несмотря на размер окон и дождь, я сразу же замечаю главное: свет в домах напротив, в отличие от нашего, по-прежнему горит. Горят фонари над крыльцом и над гаражами, ходят в свете ламп по гостиным и спальням люди. А вон и Марти, муж Кассандры, стоит в прихожей под каркасной люстрой, которая заливает его ослепительным желтым светом.

— Беа!.. — Слова встают у меня поперек пересохшего горла, и я давлюсь ими, а на глаза накатываются слезы.

Не во всем городе отключилось электричество — света нет только в нашем доме! Электрощиток у нас вмонтирован в боковую стену снаружи, а значит, кто-то по темноте подкрался к дому и специально нас отключил.

Единственный выход — выйти на улицу и снова включить. Однако найти щиток не так-то просто, потому что ради маскировки он покрашен в желтый, как и сам дом. Я и сама запомнила, где он находится, только благодаря рабочим, ведь им то и дело приходилось вырубать электричество, чтобы не получить удар током. Получается, чтобы найти щиток ночью кому-то постороннему, ему нужно было бы заранее при свете дня исследовать наш двор вдоль и поперек.

Я сразу же представляю худшее — ведь ключ от дома прямо на входной двери, в сейфе-ключнице. Любой, кто знает код, запросто их возьмет.

— В чем дело? — с тревогой подходит ко мне Беа и стучит по спине, помогая прокашляться.

— Смотри! — только и произношу я, показывая трясущейся рукой на дом Кассандры и Марти.

Беа не понимает, о чем я. Она внимательно всматривается в Марти — тот, очевидно, только что пришел домой, потому что снимает в прихожей куртку и вешает ее на крючок. Тут к нему подходит Кассандра, и между ними сразу же завязывается ссора. Кассандра что-то разгневанно кричит, а Марти с виноватым выражением лица ласково к ней тянется. Через мгновение ссору прерывает их сын, который бежит в прихожую, запинается и, упав, сразу же ударяется в слезы. Марти берет малыша на руки, и все трое уходят из прихожей — Кассандра в одну сторону, а Марти с сыном в другую.

— А на что именно смотреть? — недоумевает Беа.

Самого главного она никак не заметит — во всем квартале только у нас нет света, — и в конце концов приходится объяснить прямым текстом. Выражения ее лица в темноте не видно, зато ее спина заметно выпрямляется, как у испуганной кошки, и, наконец осознав, что же я пытаюсь донести, Беа вся натягивается как струна.

— О господи!.. — в ужасе восклицает она. — Как думаешь почему?

— Кто-то отрубил главный выключатель.

— Но зачем? Кому это надо?

— Не знаю, — отвечаю я шепотом — ведь если мой худший кошмар сбылся, то кто-то уже успел залезть в ключницу на двери и проник в дом. Одним и тем же ключом у нас открываются и парадная дверь, у которой мы сейчас стоим, и черная, к которой ведет подъездная дорожка, где мы всегда паркуемся. Рабочие об этом прекрасно знают, потому что черный ход шире и через него удобнее заносить листы гипсокартона, так что если за нами кто-то подглядывает, про ключ ему наверняка тоже известно.

Черный ход ведет в комнату для стирки, оттуда — через кухню к лестнице для слуг, а уже от нее можно без проблем попасть в любой угол дома.

Ни я, ни Беа не хотим в одиночку идти к щитку — впрочем, как и оставаться ждать в одиночку, — поэтому решаем пойти вместе. Едва я включаю фонарик, Беа тут же просит выключить, чтобы свет не привлек внимание — пробираться нужно как можно тише и незаметнее. В итоге фонарики оставляем дома.

Беа приобнимает меня, а я медленно приоткрываю дверь. Мы нерешительно ступаем на крыльцо. Я стараюсь сохранять максимальную бдительность, но это не так-то просто, когда ветер задувает на лицо волосы и норовит силой распахнуть дверь. Вокруг темно, ничего не разобрать — даже в своем собственном дворе я напрочь теряюсь и едва не падаю; Беа успевает меня придержать. Вдруг вспыхивает молния, и не вдали, а совсем рядом, прямо над нами.

Едва мы с Беа выходим на газон, утопая ногами в грязи, как с неба обрушивается ливень. Холодно, мы насквозь промокли, но все равно идем, лихорадочно высматривая, не бродит ли кто во дворе.

Район у нас старый, двор весь усажен деревьями, которые я сейчас то и дело принимаю за человеческие силуэты. Прижавшись друг к другу, мы с Беа шагаем и постоянно подглядываем по сторонам — она влево, я вправо; иногда оборачиваемся. Шея от напряжения каменеет, шестое чувство нашептывает, что за нами следят, ступают по пятам. Просто паранойя или так и есть? Не знаю. Я останавливаюсь, чтобы лучше осмотреться, но Беа дергает меня за руку, торопит — нужно скорее врубить выключатель, и тогда можно будет наконец вернуться домой.

На полпути к щитку меня охватывает сожаление, что я все-таки не взяла фонарь — не для света, а для самообороны. Или зонт. Защищаться в случае чего будет нечем.

Мы с Беа едва ли не бежим, однако дается это с трудом: потоки ветра сопротивляются, не пускают нас, приходится сквозь них пробиваться. То и дело на дороге встречаются упавшие ветки, мы спотыкаемся, грязь засасывает ноги, затекает в обувь — становится холодно, мокро, противно.

Наконец заворачиваем за угол дома. Беа тянет меня за собой, и, спасаясь от ветра, мы идем вдоль стены под косым дождем, который бьет прямо в лицо и мешает видеть.

И вдруг сзади слышатся шаги.

Тут кто-то есть!

Я резко оборачиваюсь и, различив совсем рядом, буквально в трех футах, белки чьих-то глаз, вскрикиваю от ужаса. Внезапно во мне просыпается какой-то инстинкт, сам собой сжимается кулак, и я с размаху даю незнакомцу прямо в живот, да с такой силой, что тот мгновенно сгибается от боли.

Незнакомец взвывает, и по голосу я тут же понимаю — это Джош!

— О господи, Джош! — бросаюсь я к нему.

Боль у него невероятная. Еще бы — я, можно сказать, дух из человека выбила. Согнувшись под проливным дождем, Джош все

Джош все стоит и не может продышаться. Я подскакиваю к нему и, придерживая, помогаю разогнуться.

— Джош, я не хотела! Прости, пожалуйста, я думала, это…

Я осекаюсь от внезапного осознания — а зачем Джош прятался в дождь за углом нашего дома, совсем рядом со щитком? Странно… Сразу вспоминается, как его допрашивали полицейские и требовали алиби; как они обнаружили в его гараже кровь.

Но Джош в Мередит души не чает! Он ни за что не причинил бы ей вреда!

Или?..

Я делаю шаг назад. Сердце колотится, голова идет кругом, ноги подкашиваются.

— Ты что, вырубил нам электричество? — спрашиваю я, но мои слова уносит ветер.

— Что? — тоже едва слышно переспрашивает Джош.

— Ты вырубил нам электричество? — повторяю я как можно громче.

— Не понимаю, о чем ты, — наконец полностью выпрямившись, говорит Джош.

— У нас света нет, кто-то электричество отключил. Это ты сделал?

— Кейт, — говорит Джош, не до конца отойдя от боли и все еще с трудом дыша, — зачем мне это? Взгляни — вся улица без света сидит.

— Нет, не вся, — я показываю на светящиеся окна домов напротив.

Тут Джош тянется положить мне руку на плечо, и я резко отстраняюсь.

— Кейт, электричества нет только на нашей линии, — успокаивающе объясняет он. — Напротив свет есть, а по эту сторону во всех до единого домах темно — видимо, подключены к разным сетям. Вот, посмотри, мы тоже без света. — Джош указывает на свой дом в двадцати футах от нашего собственного. — На провода упало дерево. Я зашел с телефона на сайт службы — они уже чинят. К утру должны сделать.

Дом Джоша, а также все дома дальше и правда стоят в полной темноте. Ну конечно! Из окон гостиной видны только дома напротив.

Выходит, Джош не отключал электричество. Его вообще никто не отключал — всему виной буря, а я сдуру решила, будто Джош задумал что-то с нами сделать… А ведь он не виноват, что мы испуганы, что нас, возможно, кто-то преследовал по пути домой, что я, глупая, раскрыла настоящее имя и адрес, да и в принципе пошла к доктору Файнголду на прием. Я сама же своими действиями напрашивалась на неприятности.

Меня накрывает волна облегчения, и из глаз вырываются слезы — все накопленные за это время переживания в конце концов выплескиваются наружу. Беа сочувственно поглаживает меня по спине, но по-настоящему утешить меня удается как раз Джошу. Заключив меня, промокшую и дрожащую, в объятья, он говорит:

— Происходящее меня убивает. Я жизни не представляю без Мередит и Дилайлы. Всем нам сейчас приходится непросто.

Беа передает Джошу поводок Уайата, ведь именно за этим, как оказалось, тот и шел — забрать пса. Затем мы вместе идем к дому Джоша, в котором уже спит Лео, и прячемся от дождя под крышу веранды, хотя все равно насквозь промокли и продрогли. Дрожа от холода, я обхватываю себя руками, чтобы хоть немного согреться.

— Примерно час назад звонила детектив Роулингс, — рассказывает Джош. — Кровь в гараже принадлежит не Мередит и не Дилайле.

Я бросаю на него удивленный взгляд.

— А кому тогда?

— Полиция не знает. Они проверили по базе, и совпадений не нашлось.

— А вдруг это старые следы? — предполагает Беа. — Ты сказал, кровь была почти незаметна — может, она там много лет, еще со времен предыдущего владельца…

Джош отрицательно качает головой.

— Криминалисты установили, что пятна совсем свежие, — объясняет он.

На этом мы замолкаем — слов нет.

Понять бы наконец, что именно случилось в гараже…

Одиннадцать лет назад Май

Не могу больше ничего скрывать от Джоша. Пора открыть ему правду, а то нервы понемногу начинают сдавать. События последних нескольких месяцев создали между нами стену, и мне хочется, чтобы все стало по-прежнему. Для этого нужно скорее рассказать о нас с Марти, потому что на обещанное Кассандрой молчание рассчитывать лучше не стоит. Если она опередит меня, то как именно преподнесет все Джошу? Она ведь считает, что мы с Марти до сих пор спим вместе.

Вечером в четверг я прошу девочку с нашей улицы посидеть с детьми. К тому времени как она приходит, те уже спят, так что и делать-то ничего не придется — всего лишь в буквальном смысле посидеть.

А все для того, чтобы позвать Джоша на ужин.

— Что за повод? — с хитрой улыбкой спрашивает он.

Мы давно не проводили время вдвоем. Когда вокруг постоянно крутятся дети, о своем, о взрослом, толком не поговоришь.

По-хорошему, нам бы на целые выходные куда-нибудь махнуть вдвоем. Как бы я хотела, чтобы родители Джоша приехали из Мичигана и пару дней посидели с детьми! Можно было бы забронировать номер в отеле «Фор сизонс» в центре и делать все, что душе угодно: ходить на представления, просыпаться позже семи утра… Можно было бы наконец вернуться к тем разговорам, на которые нам вечно не хватает времени или которые прерывают порой дети. Джошу обычно только и удается, что бросить пару-тройку предложений о работе, клиентах да о коллегах, причем его рассказ то и дело прерывается просьбами и жалобами: «Хочу еще молока!», «Он опять меня трогает!», «Ненавижу брокколи!».

— Просто так, без повода, — отвечаю я Джошу и подхожу к нему ближе. — Разве жена не может позвать на свидание собственного мужа?

Я веду мужа в дорогущий бар-ресторан. Готовят тут вкусно — особенно пользуются успехом их знаменитые бургеры, — хотя в основном, конечно, всех манит открывающийся вид на реку. Всего в баре два этажа, на втором из них — терраса, где мы как раз и сидим. Когда погода стоит прохладная — как, например, сегодня, — посетители могут в тепле наслаждаться видом благодаря раздвижной стеклянной крыше. Джош от такого гениального решения в восторге.

Сегодня в баре очень оживленно, потому что по четвергам здесь живая музыка и танцы. Держа меня за талию, Джош прокладывает путь сквозь толпу к нашему столику, отодвигает мне стул, ждет, пока я сяду, — волшебные романтические жесты, которые уходят на второй план, когда у вас дети.

Мы заказываем выпить. Внутри я вся трепещу от волнения, но внешне стараюсь сохранять спокойствие и договариваюсь сама с собой — вот когда принесут напитки, тогда все и расскажу. Начну с доктора Файнголда и иска против него, затем плавно перейду к Марти и объясню, что молчали мы только по одной причине — все это вчерашний день и никакого значения не имеет. Теперь я уже не повторю свою ошибку со словом «любовь», как в разговоре с Кассандрой. У Джоша в шкафу, наверное, тоже немало скелетов; если верить тому, что он сам говорил, до меня у него было с полдюжины женщин. У меня же мужчин до него было двое, включая Марти, — не так уж и много. А то, что Джош с одним из них знаком, всего лишь совпадение.

Наконец приносят напитки — водку и пиво. Первый же глоток не на шутку меня встряхивает. Джош, глотнув, тянется к моей руке. Наши пальцы переплетаются, между нами вспыхивает искра.

— Как же приятно, — довольно улыбается Джош.

От его прикосновения сердце у меня замирает. Со знакомым огоньком в глазах Джош поглаживает под столом мою ногу своей — знаю, что у него сейчас в мыслях. Я и сама хочу того же.

— Сто лет с тобой не ужинали вот так, вдвоем…

Мы не планировали останавливаться на двух детях; наоборот, всегда мечтали о большой, как у самого Джоша, семье — чтобы было четверо, пятеро, а то и шестеро детей. Точка еще не поставлена, и, может быть, сегодня как раз тот самый день… Еще один ребенок только сильнее сблизил бы нас, сплотил бы нашу семью. По телу у меня разливается тепло, щеки приятно горят — возможно, от алкоголя, а возможно, от всепоглощающего взгляда Джоша.

Не буду пока ничего говорить, не хочу портить мгновение. Позже скажу. А пока делаю долгий медленный глоток в надежде, что напиток усмирит мои разбушевавшиеся нервы.

— Вы уже определились с заказом? — раздается рядом голос официанта. Какой же молоденький! Впрочем, мне теперь все кругом кажутся молоденькими.

В меню мы и заглянуть-то не успели — никак не могли оторвать друг от друга взгляд. Но не страшно, мы здесь уже бывали и поэтому заказываем по памяти.

Официант уходит, и Джош, поднимая кружку с пивом, произносит:

— За нас! — И мы чокаемся.

— Как же мне с тобой повезло! — говорит Джош.

— Это мне с тобой повезло.

Познакомились мы, когда нам обоим было по двадцать пять. Как-то раз я ехала по автостраде, и вдруг меня слегка стукнул какой-то придурок. Мы оба гнали на немаленькой скорости, так что закончиться все могло настоящей катастрофой. Потеряв управление, я влетела в отбойник, как раз с водительской стороны, а тот козел даже не остановился. В автомобиле же, который ехал за мной, был Джош. Именно он позвонил в 911, именно он говорил со мной через разбитое окно, чтобы я не паниковала и не теряла сознание, до того самого момента, как приехали врачи со спасателями и достали меня из машины. Именно Джош сидел и ждал в больнице, когда я приду в себя, причем ему пришлось соврать медсестре, будто он мой брат — пускают ведь только родственников. Джош кого хочешь уговорит, с его-то обаянием…

В общем, если коротко — он спас мне жизнь. Еще до больницы я потеряла много крови, у меня открылось внутреннее кровотечение, начал развиваться травматический шок.

Поэтому я искренне считаю, что это мне с Джошем повезло, а не наоборот.

Тут на сцену поднимается музыкант. Пока он настраивает гитару, к нему подтягиваются остальные члены группы, и вот они начинают играть. Терраса сегодня переполнена — людей уже больше, чем столиков, а они все идут, желая насладиться видом и музыкой. Возле барной стойки тоже не протолкнуться — посетители заказывают выпить, однако это вовсе не студенческая толпа. Студенты обычно ходят по барам, где можно купить дешевые коктейли, попрыгать и потолкаться и где вечно танцует на столе кто-нибудь перебравший. А этот бар им не по карману.

— Потанцуем? — говорит Джош, вставая из-за стола и протягивая мне руку. Вокруг еще никто не танцует, и поэтому я медлю. — Кто-то ведь должен подать пример.

Отказа он точно не примет.

Я кладу руку в ладонь Джоша и встаю. Все вокруг слегка плывет — на крепкий алкоголь бармен явно не поскупился. Джош кружит меня в танце, вокруг хлопают, одобрительно присвистывают, и этот свист отдается у меня в голове эхом.

Потом Джош перестает меня кружить и прижимает к себе, обхватив за талию, так близко, что мы оба краснеем. Он не сводит с меня взгляда, полного желания, и я чувствую, как в животе просыпаются бабочки.

Вдруг кто-то, проходя мимо, случайно задевает меня локтем и извиняется, но не успеваю я ответить, как Джош внезапно меня целует. Нежно, дразняще, так что внутри все трепещет.

— Я люблю тебя больше жизни… — шепчет мне на ухо Джош, и тут музыка набирает силу, и, кроме ее звуков, больше ничего не слышно. Я обнимаю Джоша за шею, склоняю голову ему на грудь, а его руки тем временем нежно скользят по моей талии. Мы неспешно покачиваемся в такт мелодии, и все, что мне так сильно хотелось рассказать, улетает куда-то далеко-далеко.

Вскоре начинается новая песня, более быстрая, попсовая. Теперь на танцполе мы не одни, к нам подтягиваются остальные, становится оживленно, тесно, а пол пульсирует басами. Обычно в этом баре не танцуют, но по четвергам делают исключение. Бодрая музыка для медленного танца уже не годится, и мы с Джошем отпускаем друг друга из объятий.

Неожиданно я оказываюсь в паре с каким-то незнакомцем. Он пожирает меня своими темными глазами и, сжав мне руку потной ладонью, хочет покружить меня так же, как Джош. К счастью, я почти сразу вновь оказываюсь в родных объятьях Джоша.

Вдруг через стеклянную крышу мы видим, как небо озаряется разветвленной молнией. Все разом ахают. Кажется, следом тут же хлынет дождь, однако не тут-то было. Ночь по-прежнему суха, только теперь заряжена электричеством.

Мы возвращаемся к нашему столику, а там нас уже ждут новые порции напитков. На лбу у Джоша поблескивает выступивший пот, а сам он смотрит на меня с довольной ухмылочкой, жадно глотая пиво.

— Ну что, попросим счет? — игриво спрашивает Джош.

— Нам даже еще еду не принесли!

— Если хочешь есть, можем в любой момент заказать фастфуд.

Поехать домой — там будут няня, собака, да и из-за детей придется вести себя тихо… Впрочем, можно поехать и куда-нибудь в другое место.

С такой же хитрой улыбочкой я отвечаю:

— Что ж, давай.

Как же мне хочется оказаться сейчас с Джошем наедине!

Джош оглядывается по сторонам, высматривая официанта.

— Ну привет, соседи! — вдруг раздается голос. Мы переводим взгляд в его сторону и видим улыбающуюся во весь рот Кейт. Их с Беа только что посадили за соседний столик.

— Вот это совпадение, да? — говорит Беа, беря в руки меню.

В ту же минуту официант приносит наш заказ и аккуратно расставляет тарелки рядом с приборами и бокалами. Мы с Джошем обмениваемся разочарованными взглядами — теперь уйти уже не получится.

По его предложению мы сдвигаем наши столики, чтобы сделать один большой на четверых. Страсть, конечно, сразу утихла, но не пропала, и томление, которое я испытываю, за какой-нибудь час никуда не денется.

Девочкам приносят напитки, и Кейт предлагает тост:

— За Беа!

У Беа сегодня день рождения — тридцать лет, — вот они и пришли отпраздновать. Мы дружно чокаемся, кто-то не рассчитывает силу, и липкий алкоголь проливается нам на руки. Все дружно хохочут, а Кейт, извиняясь, торопливо хватает салфетки.

— Интересно, а у вас что за событие в будний день? — спрашивает Беа.

Джош бросает на меня многозначительный взгляд и отвечает:

— А разве жена не может позвать на свидание собственного мужа просто так, без повода?

Еды у нас в изобилии — порции щедрые. Я съедаю свою целиком, а то после алкоголя очень хотелось есть. Для Кейт и Беа приносят их блюда, а мы с Джошем заказываем еще всем по порции выпивки в честь именинницы. Кто-то из гостей, видимо, услышал, что у Беа сегодня праздник, и теперь все хором — правда, вразнобой и мимо нот — распевают: «С дне-е-ем рожде-е-енья те-е-ебя-я-я!» Беа смущенно прячется за меню, но Кейт его отбирает. На самом деле Беа вовсе не стесняется, а делает вид, ради кокетства, — по-настоящему смутить ее не так-то просто.

Кейт и Беа совсем не похожи. В отличие от Кейт, Беа выделяется на фоне остальных, приковывает взгляды. На нее хочется смотреть, ее хочется слушать. Никто и ничто не способно пошатнуть ее уверенность в себе. Она одета в короткие шорты поверх черных колготок, леопардовый жакет из искусственного меха и ботинки «Док Мартенс». Далеко не каждой пошел бы такой образ.

Позже все мы идем танцевать. Сначала я танцую с Джошем, потом с Кейт и Беа. Под стеклянной крышей завораживающе мерцают гирлянды. Я теряю ощущение времени и пространства, пол под ногами становится неустойчивым, как песчаный морской берег, когда на него накатываются волны.

Мы вроде бы танцуем с Джошем медленный танец, а уже через мгновение он вдруг куда-то пропадает и его место занимает Кейт. Вскоре кто-то стучит мне по плечу — это вернулся Джош, и, судя по выражению его лица, он чем-то озабочен.

— Что случилось? — спрашиваю я.

У столика мы стоим все вчетвером. Кейт допивает напиток, а Беа покачивает бедрами в такт музыке.

Перекрикивая шум, Джош говорит, что звонила девочка, которая сидит с детьми: Дилайла проснулась от страшного сна и никак не может успокоиться. От его слов я тут же трезвею. Мне весело, уезжать совсем не хочется, однако Джош продолжает:

— Я пообещал, что мы скоро приедем.

Кейт наклоняется к Беа и говорит:

— Нам, пожалуй, тоже надо закругляться.

Что ж, вот вечер и подошел к концу.

Беа уходить тоже не хочет и умоляюще тянет Кейт на танцпол.

— Давай останемся еще на одну песню! Всего на одну! И выпьем еще по коктейлю. Ну пожа-а-алуйста, Кейт!

— Уже поздно, — говорит Кейт. — Мне утром на работу.

— У меня ведь день рождения… — обиженно куксится Беа.

Зачарованная музыкой, она стоит рядом и с закрытыми глазами танцует, подняв наверх руки. Смотреть на нее одно удовольствие.

Кейт разрывается: и домой действительно пора, и Беа расстраивать не хочется. Она объясняет нам с Джошем, что с самого утра у нее завтра операции, а она и так сегодня весь день провела на ногах, да еще и усыпление проводила, поэтому сил ни физических, ни душевных уже нет.

Мне, в отличие от остальных, завтра никуда не надо, и я предлагаю Джошу:

— Давай ты подбросишь Кейт до дома, посмотришь, как там Дилайла, спать уложишь, а я останусь выпить с Беа еще по коктейльчику.

— Ты серьезно? — радостно спрашивает Кейт.

— Абсолютно, — говорю я и получаю в ответ благодарное объятие.

Джош наклоняется ко мне и шепчет на ухо слова, от которых по всему телу тут же пробегают мурашки:

— Разбуди, когда будешь дома, — если понимаешь, о чем я… — Он отстраняется, не сводя с меня страстного взгляда, а потом целует, и я чувствую на его губах вкус пива.

Пробираясь сквозь толпу, они с Кейт уходят, а Беа тем временем берет меня за руку и тянет танцевать.

Музыка в паре с алкоголем совсем меня опьянили — водки сегодня бармен не жалел.

— Спасибо, что осталась со мной!

— А как же иначе? Не каждый день исполняется тридцать!

Слова вязнут во рту, голову кружит эйфория.

Мы продолжаем танцевать. Рядом появляется какой-то шатен, хочет потанцевать со мной, Беа его отшивает, и мы с ней сгибаемся от смеха — я хохочу так, что животу больно.

Когда мы возвращаемся к столику, официант приносит еще выпивки. Вскоре мы просим счет и расплачиваемся.

Идем на парковку к машине. В таком состоянии, конечно, нам обеим не стоило бы садиться за руль, но Джоша я не могу попросить за нами приехать, потому что тогда ему придется будить детей, а Беа не может позвонить Кейт, потому что той рано вставать.

— Гляди-ка! — восклицает вдруг она, показывая вверх — улицы города, словно звездами, испещрены миллионами белых огоньков.

Ночной воздух наполнен прохладой, и Беа зябко прижимается ко мне.

Мы поднимаемся на лифте — едет медленно, еще и скрипит, в углу валяются жестяные банки из-под газировки, а пол весь липкий. Наконец двери открываются, мы выходим и ищем глазами автомобиль Беа. Его нигде не видно.

Вдруг она начинает хохотать.

— Ты чего? — не понимаю я.

Оказывается, не тот этаж. Почему-то нам становится от этого до слез смешно, и мы снова покатываемся со смеху, а затем, вернувшись в лифт, спускаемся. Двери открываются, выходим — а вот и машина.

Садимся. Беа заводит машину, включает радио, и мы поем. Меня переполняет веселье и приятное чувство опьянения. Беа по спирали выезжает на улицу.

Говорят, большинство аварий происходит в пяти милях от дома.

Не думала, что подобное может случиться и с нами.

Одиннадцать лет назад Май

За несколько дней происходит три события. Во-первых, благодаря тесту на отцовство, который с разрешения Джейсона запросила полиция, выясняется, что тот вовсе не отец малышки Грейс. Как оказалось, супружеской верностью что Джейсон, что Шелби не блистали.

Днем позже звонит медсестра от доктора Файнголда: пришли результаты моих анализов.

— Мне очень жаль, дорогая, — говорит она, — но у меня печальная новость. Вы не беременны.

— Спасибо, что сообщили… — якобы поникшим голосом бормочу я в ответ и кладу трубку.

Поиски Мередит и Дилайлы упираются в тупик. Знакомые и родственники, призванные Джошем на помощь, понемногу теряют надежду и в конце концов сдаются — ведь для них, в отличие от Джоша, Дилайлы и Мередит, жизнь продолжается. Полицейские усиливают поиски с собаками и водолазами, прочесывают лес, дно реки, а позже к местной полиции подключается еще и полиция штата. Вскоре Мередит с Дилайлой уже показывают по федеральным новостям, однако найти их по-прежнему никто не может. Ужасная погода только еще больше все осложняет — поиски то и дело отменяются из-за угрозы сильных ливней и паводков.

И вдруг одним утром меня будит уведомление на телефоне — в групповой чат присылают приближенную фотографию заднего автомобильного бампера, где видно номер.

Спросонья я не сразу понимаю, в чем дело, но спустя мгновение до меня доходит: это автомобиль Мередит, ее номер!

Я соскакиваю с постели и кричу Беа, но та сейчас в студии и явно не услышит. За несколько секунд чат начинает буквально разрываться сообщениями. Машину Мередит обнаружил один из участников нашего чата на парковке возле мотеля в одном из близлежащих городов. В полицию уже сообщили.

Тоже прочитав сообщение, в спальню вбегает Беа. Махнув рукой на душ и кофе, мы решаем везти к мотелю Джоша, потому что сидеть и ждать новостей от детектива он категорически не хочет, хотя та именно об этом его и просила. Он весь на взводе и сам сесть за руль, конечно же, не в состоянии. По пути мы заскакиваем к няне, и пока Джош отводит к ней Лео, я звоню на работу и прошу перенести моих пациентов, записанных на утренний прием. Прямо сейчас я нужна прежде всего Джошу, Мередит и Дилайле.

Доезжаем мы, наверное, минут за двадцать. В машине полная тишина — каждый сидит, погруженный в мрачные мысли.

Мотель находится рядом с двухполосным шоссе, а вокруг только несколько промышленных зданий и затопленный пустырь под продажу. К тому времени как мы подъезжаем, полиция у мотеля уже развернула деятельность. Автомобиль Мередит мы сначала не видим — и понимаем, где он, лишь по окружившим его полицейским.

Джош, распахнув дверцу, прямо на ходу выпрыгивает из машины и бросается к автомобилю, который, открыв дверцы и багажник, осматривают полицейские.

Самой Мередит и Дилайлы нигде нет. Кругом только полицейские и зеваки.

Найдя на небольшой парковке свободное место, я ставлю машину, и мы с Беа отправляемся к Джошу. Правда, почти сразу нас останавливают полицейские — футов за тридцать от, как они выразились, «места преступления». От этих слов в горле у меня резко пересыхает, и на ум приходит догадка: в машине Мередит что-то нашли. Возможно, труп или опять следы крови. Беа тут же берет меня за руку, и мы как вкопанные застываем на месте, оставаясь в тревоге ждать Джоша.

Сам мотель выглядит довольно непрезентабельно: ветхое одноэтажное здание с рядом дверей, каждая из которых ведет в номер. На парковке ярко горит неоновый знак «Свободные комнаты!», предлагающий остановиться здесь всего за каких-то пятьдесят долларов в сутки либо за двести в неделю. Скорее всего, большинство постояльцев мотеля бездомные, которые просто-напросто тут живут. Вряд ли Мередит отправилась бы в подобное местечко.

— Ну как, нашли что-нибудь? — спрашивает Беа Джоша, когда тот наконец возвращается.

— В машине… — отвечает он, запыхавшись, — пусто… Ни Мередит, ни Дилайлы, но со стороны водительского места все в грязи, а на пассажирском — кровь. Один из полицейских заходил в мотель, говорил с администратором и узнал, что Мередит заселилась как раз в день исчезновения. Приехала, попросила номер на месяц, заплатила наличными и отказалась при этом от ежедневной уборки. Полиция будет сейчас обыскивать этот номер. — Усталый и одновременно взбудораженный, Джош делает паузу, запуская пальцы в волосы. — Мне сказали сидеть и ждать, но… — Он замолкает, на его лице отражаются сразу два чувства: надежда и отчаяние.

Беа берет и Джоша за руку тоже, и, вот так, держась втроем за руки, мы замираем в ожидании вестей.

Полицейские входят в номер и закрывают за собой дверь. Идет время, их все нет. С каждой минутой мое волнение возрастает, от нервов мне сложно стоять спокойно, но ради Джоша я держусь изо всех сил. Сам же он то и дело спрашивает:

— Как думаете, почему так долго?

К счастью, Беа находит убедительные объяснения, которые хоть немного его успокаивают:

— Если Мередит там, то им наверняка нужно с ней поговорить, задать вопросы…

Мне кажется, что, будь Мередит с Дилайлой и в самом деле там, полицейские дали бы знать сразу — однако этого не случилось. Мы все стоим и ожидающе смотрим из-за оградительной ленты на закрытую дверь.

Несколько полицейских, оставшихся на улице, чтобы приглядывать за нами, переговариваются с остальными по рациям, но о чем именно, никак не разобрать, потому что говорят они приглушенными, низкими голосами. Вдруг двое из них оставляют нас и спешат к номеру. Дверь открывается, впускает их и снова закрывается. Толку от единственного окна комнаты мало — шторы задернуты.

— Что там происходит? — кричит Джош.

Никто не отзывается.

Зевак теперь стало раза в два больше. Проезжающие мимо по шоссе автомобили сбавляют скорость и тоже с любопытством наблюдают за нами.

Наконец из номера выходит первый полицейский, и я судорожно сглатываю. Хотя день сегодня пасмурный, дождя нет — ни капли не упало. Из-за плотных облаков старается пробиться солнце, и поначалу я даже решила, что это добрый знак.

Со шляпой в руках полицейский пересекает парковку и с низко опущенной головой направляется к нам. В трех шагах позади него идет женщина-детектив.

Беа крепко сжимает мою руку. Мы стоим не дыша.

Подойдя, детектив просит Джоша отойти с ней на пару слов. Тот спешно заступает за оградительную ленту и отправляется за ней. Они отходят вдаль, чтобы их не было слышно, но тем не менее остаются в поле нашего зрения. Разговор у них длится недолго.

На глазах у десятка наблюдателей Джош падает на колени посреди парковки и разражается рыданиями. Его горестный плач слышен даже на расстоянии, и это долгое, скорбное «Не-е-е-ет!» мне не забыть никогда. В отчаянии Джош неистово колотит руками по гравию и взывает к небу:

— За что-о-о?!

Одиннадцать лет назад Май

С закрытыми глазами я во весь голос распеваю припев песни. Слов не знаю, придумываю их на ходу, и, по моим ощущениям, ложатся они идеально. В состоянии радостного головокружения, эйфории мы с Беа хохочем, несясь на такой бешеной скорости, что машина словно отрывается от земли и парит.

Центр города остается позади, а вместе с ним и огни, без которых улица утопает в полумраке.

Беа, видимо, успевает что-то заметить, потому что за мгновение до удара она едва слышно вздыхает. Правда, слышу я этот вздох как будто уже после.

Звук раздается очень отчетливо: глухой тяжелый стук, а потом — тишина.

От неожиданности я вся выпрямляюсь. Беа бьет по тормозам, но из-за большой скорости машину проносит вперед еще на пару футов, и она на чем-то подпрыгивает. Беа снова и снова жмет на тормоз, и наконец мы останавливаемся. Ремень безопасности с моей стороны блокируется, приковывая меня к сиденью. Беа сдает назад, и машина подпрыгивает снова.

Я мгновенно замолкаю. Через лобовое стекло во мраке не видно ровным счетом ничего, кроме звезд.

— Черт! Черт! Черт! — без остановки восклицает Беа.

— Что это было? — ничего не соображая, спрашиваю я.

Ночами в поисках еды по городу то и дело рыскают лисы — да и койоты тоже, — причем немало. Соседи всегда просят быть начеку тех, у кого маленькие собачки или кошки, которые спокойно выходят на улицу гулять.

Будто не слыша меня, Беа не перестает твердить: «Черт! черт!» — и отчаянно стучит по рулю.

Наше приподнятое настроение внезапно пропадает — наступает мертвая тишина.

Беа выходит из машины. Ее движения какие-то механически-неестественные. Не захлопывая дверцу, она подходит к переднему бамперу. Я же, до сих пор приклеенная к сиденью ремнем безопасности, недвижно за ней наблюдаю. В ярком сиянии фар Беа похожа на ангела.

Из-за алкоголя в крови происходящее я вижу в замедленном действии. Ощущение пространства потеряно, я словно оторвана от мира; в то же время ощущение реальности покидает не до конца, потому что понемногу я начинаю трезветь.

У Беа и Кейт есть кот, а еще они берут животных на передержку, так что намеренно Беа ни за что не обидела бы ни одно живое создание. Она с ума сходит от вины: сгибается пополам и, зажав рот ладонью, плачет.

Однако длится это недолго — плаксой Беа не назовешь. Она резко выпрямляется, утирает слезы и стремительно возвращается на водительское сиденье. Теперь ее лицо пугающе невозмутимо — у нее явно созрел план.

Сначала Беа захлопывает дверцу, а затем выключает фары. Машина тут же погружается во мрак. Сама улица тоже мрачнеет — освещают ее простые фонари, и свет от них идет тусклый.

— Что ты задумала? — спрашиваю я.

Если животное погибло, то ему уже ничем не помочь, а если еще нет, можно позвонить Кейт, она наверняка сумеет помочь.

Беа поворачивается ко мне и крепко хватает за руку, до боли впившись в нее ногтями.

— Не вздумай никому рассказывать! Слышишь, Мередит? Пообещай мне, что никому не расскажешь!

Я мгновенно трезвею — Беа меня пугает. На дороге животных сбивают постоянно, что ж поделать… Я не бесчувственная, просто всякое в жизни случается.

— Успокойся, Беа, — шепчу я. — Не ты первая сбила животное — не надо так паниковать. Оно еще живо?

Я пытаюсь высвободиться, однако Беа не ослабляет хватку, а, наоборот, еще крепче сжимает мне руку. Освещение в машине тусклое, и саму Беа толком не разглядеть.

— Пообещай! — требует она. Голос ее тверд, глаза горят какой-то безумной искрой.

Повинуясь приказу, я говорю:

— Обещаю, Беа, что не скажу никому ни слова.

Потом принимаюсь убеждать ее: мол, зверь выскочил неожиданно, и она просто не успела сориентироваться, так что нет смысла себя корить, ведь она ни в чем не виновата.

— Когда мне было шестнадцать, я переехала несколько детенышей енотов — совсем малышей…

На тот момент я только получила права, ехала куда-то ночью и даже не заметила бедных крошек. Потом несколько месяцев меня мучила совесть — я ужасно себя винила.

— Да не енот это, Мередит! — в ярости кричит Беа.

Впервые в жизни вижу, чтобы она выходила из себя. Никогда ее такой не видела. Она ведь всегда непробиваемая, железная, а тут — совсем другая, несдержанная.

В машине повисает молчание. Сквозь упавшие на глаза волосы Беа смотрит на меня круглыми глазами.

Своего собственного взволнованного дыхания я не слышу, но чувствую, как грудь поднимается и опускается — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.

— Беа… — едва слышно спрашиваю я. — Что там такое? Кого ты сбила?

От ее молчания мне становится не по себе. Откинувшись на сиденье, она устремляет взгляд в никуда.

Я открываю дверцу и неверной походкой иду к переднему бамперу — придется посмотреть самой.

Мысленно я готовлюсь к худшему, потому что задавленные животные — всегда зрелище не из приятных. Возможно, бедняге оторвало лапу или голову. Понятно одно: случилось явно нечто страшное, нечто, что повергло Беа в такой сильный шок.

И тут в тусклом ночном свете я вижу: это не животное.

Меня мгновенно охватывает ужас. Сердце начинает бешено колотиться, ноги становятся ватными, руки потеют. Я ошеломленно застываю, зажав потной ладонью рот, чтобы не закричать.

Там человек. Женщина, судя по длинным волосам и фигуре. Она лежит лицом вниз, а под ней расплывается едва различимая во мраке черная лужица. Руки женщины вытянуты вверх над головой — когда-то, еще в младенчестве, так спала Дилайла, — а волосы разметаны по асфальту. Ноги женщины скрыты под машиной.

Беа подходит ко мне.

— Ей надо было надеть что-нибудь светоотражающее! Фонарь на лоб нацепить! Да и вообще, какого черта она была не на тротуаре?!

В конце концов ноги у меня подкашиваются, и я против воли падаю на колени. Мелкий гравий больно впивается в кожу. Я тянусь к женщине, но Беа останавливает меня:

— Не трогай!

Ее слова звучат так резко, что я вздрагиваю.

— Почему? — встревоженно спрашиваю я, глядя через плечо назад. — Мы должны ей помочь. Нельзя же ее просто бросить здесь.

— Ну, само собой, здесь мы ее не бросим! Помоги-ка, — опускаясь, просит Беа.

На руках у нее вдруг появились перчатки — наверное, остались в машине с зимы. Мне же Беа велит натянуть на ладони рукава, чтобы не прикасаться голыми руками. Мне даже в голову не приходит спросить почему — я просто делаю, как говорит Беа.

Мы пробуем перевернуть женщину. Весит она не очень много, но обмякшее, безвольное тело поднять нам не удается, поэтому придется перевернуть ее на спину. Вообще, не стоило бы этого делать, ведь когда у человека травмы, перемещать его нельзя. Нужно оставить ее как есть и вызвать помощь. Однако словами моя мысль так и не становится, и я продолжаю выполнять указания Беа. Действую на автомате — скорее всего, от огромного потрясения. Все это неправда, не со мной. Я отделила себя от происходящего, и, хотя одна часть меня, физическая, стоит сейчас на коленях и переворачивает сбитую женщину, другая тем временем наблюдает за всем со стороны.

Только когда женщина наконец оказывается на спине, мне удается хорошо ее разглядеть. Алкоголь из желудка внезапно подступает к горлу, и в приступе тошноты я убегаю в ближайшие кусты, где меня начинает громко, со стонами рвать. Беа тут же ко мне подскакивает.

— Заткнись, Мередит! — скорее испуганно, нежели злобно говорит она. — Не хватало еще всю улицу разбудить! — И зажимает мне ладонью рот.

Становится нечем дышать, и я силой освобождаюсь от рук Беа. Знаю, она в ужасе, в панике. Я тоже.

Там, на дороге, лежит Шелби.

Я отпихиваю Беа в сторону и бегу к машине. Роюсь в сумке в поисках телефона, но, как только нахожу, Беа тут же его выхватывает.

— Отдай! — говорю я.

— Ты что задумала? Куда звонить собралась?

Отобрать телефон не удается — Беа выше и сильнее.

— Я ее знаю, — говорю я и рассказываю все как есть. От услышанного лицо Беа вытягивается, но для нее мой рассказ ничего не меняет. — Надо звонить в «девять-один-один», — настаиваю я, — вызвать «Скорую». Шелби нужна помощь.

— Мы в стельку, Мередит, а она мертва. Мертва, понимаешь? Я проверила — пульса нет. Ей уже ничем не помочь, зато если хоть кто-нибудь обо всем узнает, меня посадят.

— И что тогда? — недоумеваю я. — Предлагаешь просто уехать?

Это немыслимо! Бросить Шелби посреди дороги, дескать, пускай ее обнаружит кто-то другой…

— Конечно нет, Мередит, — Беа качает головой. — Нельзя ее тут оставлять.

На этих словах я на секунду испытываю облегчение, ведь поначалу решаю, что Беа все-таки одумалась. Однако дальше она говорит:

— Надо от нее избавиться.

Сердце у меня останавливается.

— В каком смысле?.. — в ужасе спрашиваю я.

— Нужно отнести ее куда-нибудь подальше, чтобы не сразу нашли, а может, и совсем не нашли.

— Нет! — говорю я, отчаянно тряся головой. — Нет, Беа. Зачем нам ее куда-то нести? Ты с ума сошла!

— Послушай меня, — спокойно говорит Беа, взяв меня за лицо, чтобы я смотрела ей прямо в глаза. — Просто послушай. Ты расстроена, Мередит, и это понятно. Я тоже расстроена. Но ты подумай — просто успокойся на минутку и подумай! — эта женщина умерла, ей уже не помочь. Если б она была еще жива, Мередит, я позвонила бы в «Скорую» или сама увезла бы ее в больницу. Но она умерла. Умерла! И ее не оживить. Зато если мы сдадимся полиции — нам крышка. Мне крышка! Спасти ее мы уже не сможем, а вот спастись самим есть шанс.

— Значит, оставляем ее здесь, — решительно говорю я. — Оставляем и анонимно звоним в полицию.

Если единственный альтернативный вариант — это спрятать Шелби, то лучше уж тогда оставить ее тут.

— Нельзя, — говорит Беа.

— Почему? Не все ли равно, где бросить: здесь или где-то еще?

Беа, уже все просчитав, в отличие от меня, тут же находит ответ:

— Если мы оставим ее здесь, уже с утра, а то и раньше, полиция начнет искать скрывшегося водителя. А если мы избавимся от тела — копы будут искать пропавшего человека. Разница огромная. Понимаешь, Мередит? Наверняка на теле остались отпечатки шин, краска на одежде… а это всё улики, которые приведут ко мне. У нас просто нет другого выхода, — заключает Беа. — Я понимаю, это нелегко, но все же придется от нее избавиться.

Я трясу головой, беззвучно роняя слезы.

— Я не могу! Не могу в этом участвовать… — бормочу я и берусь за ручку дверцы. Может, убежать? Но куда я пойду? Что буду делать?

Беа успевает схватить меня. Я пробую вырваться, однако сил не хватает, и я просто поворачиваюсь к ней спиной.

— Не надо, Беа! Отпусти, я не хочу в этом участвовать, не хочу мучиться совестью! Мы должны вызвать в полицию! Тебе нужно сдаться!

— Кончай истерить! — восклицает Беа и дает мне пощечину.

От неожиданности я замолкаю. Щеку страшно жжет, и, подавляя всхлипы, я прижимаю к ней ладонь.

— Да как до тебя еще не дошло? — Беа не теряет хладнокровия и потому говорит тихо. — Думаешь, ты невинный свидетель? Вот и нет, ты тоже вляпалась. А что муж твой скажет, если вдруг узнает о том, как мы тут налетели на человека? Думаешь, после всего этого он будет относиться к тебе так же, как и раньше?

Меня охватывает стыд и ужас. А правда — что сделает Джош, если вдруг узнает? Да, с Шелби все вышло случайно, но вот осудит ли он меня за то, что я в принципе села в машину с Беа, которая была очевидно пьяна?

— Не знаю, — я лихорадочно трясу головой, — не знаю, что он сделает.

— Выходи, Мередит. Сейчас же! Одной мне ее не поднять.

Голос Беа тверд. Теперь мы уже не на равных — она берет все в свои руки.

Выйдя из машины, мы возвращаемся к Шелби. Беа подхватывает ее под руки и, подняв ее корпус, оттаскивает из-под машины, чтобы я могла взяться за ноги. Меня тем временем не отпускают непроизвольные всхлипывания, тело содрогается. Беа велит мне молчать и пошевеливаться — рано или поздно кто-нибудь наверняка тут появится.

Я механически делаю все, что приказывает Беа. Нет, это все неправда, не по-настоящему. Вот-вот я проснусь, ведь это только сон, страшный ночной кошмар…

Однако я так и не просыпаюсь.

Мы притаскиваем Шелби к багажнику. Словно тряпичная кукла, она безвольно висит в наших руках, а на голове у нее кровоточит рана от удара об асфальт. Изо рта тоже идет кровь. Умерла она не от поверхностных ран, а явно от чего похуже: травма головы, отказ внутренних органов, внутреннее кровотечение…

Беа одной рукой перехватывает тело и неловко открывает багажник. Голова Шелби откидывается назад, шея чуть ли не переламывается. Из багажника наружу проливается приглушенный свет, но посреди темной улицы он все равно что яркий луч.

— Скорее! — в панике говорит Беа, практически швыряя тело в багажник рядом с проводами для прикуривания и упаковкой наполнителя для кошачьего туалета.

Голова Шелби глухо ударяется о дно багажника, и от этого звука мне становится жутко. Не хочу точно так же кидать, поэтому бережно опускаю ноги Шелби в багажник и укладываю ее поудобнее.

Беа приходится не по душе моя неторопливость.

— Шевелись, Мередит! Запихни уже, и всё!

Она окидывает взглядом улицу. Вокруг дома, и почти во всех погашен свет, почти везде уже спят, а там, где он еще горит, в окнах никого не видно.

Я отхожу от багажника, и когда Беа его закрывает, могу поклясться, Шелби издает стон. У меня мгновенно стынет кровь в жилах, ведь пульс у Шелби проверила только Беа!

— Что это было? — в тревоге спрашиваю я. — Открой багажник!

Беа в ответ стоит и лишь смотрит на меня.

— Нам пора, Мередит, — говорит она и разворачивается.

— Она застонала, я точно слышала! — не успокаиваюсь я. — Нужно проверить.

Вдруг Беа ошиблась и Шелби все еще жива?

— Я ничего не слышала, — отвечает Беа.

— Умоляю! Открой, пожалуйста, багажник, я хочу посмотреть…

— Садись давай в машину! — отрезает Беа и садится на водительское сиденье.

Я иду следом, но только потому, что она обещает мне проверить, жива ли Шелби, когда мы доберемся до места. Не включая фары, Беа заводит автомобиль.

— Если она жива, то мы отвезем ее больницу, — настаиваю я. — Пообещай мне, Беа. Пообещай, что отвезем ее, если она жива.

— Она не жива.

— Но я слышала!..

— Тебе показалось.

Беа трогается с места. Не знаю, куда мы направляемся и сколько туда ехать. Если Шелби все-таки и вправду жива, то лишь бы ей хоть на какое-то время хватило кислорода. Правда, совсем рядом с багажником выхлопная труба. Может ли туда просочиться углекислый газ? А если у Шелби внутреннее кровотечение, долго ли она протянет?

Проехав квартал, Беа наконец включает фары.

— Если ты что и слышала, — говорит она, — то лишь потому, что тело издает звуки, когда человек умирает.

В мою сторону она не поворачивается и неотрывно смотрит на дорогу.

На лобовое стекло начинают плюхаться крупные дождевые капли. Если прогнозы не врут, то грядет целая череда дождей.

— Давай все-таки проверим? — спрашиваю я в нескольких милях от дома.

Тут неподалеку больница, и если Шелби жива, то можно ее отвезти.

— Заткнись, Мередит! Просто заткни, наконец, пасть! — срывается Беа.

Я замолкаю и снова возвращаюсь мыслями к Шелби в багажнике. Что же мы наделали? У нее дома муж и дочка. А меня саму дома ждет в постели Джош…

Мы в пути уже не одну милю, проезжаем через весь город, едем и едем без остановки дальше. Дорога уходит в лес, проходит через пойму реки. Домов встречается все меньше, путь становится узким, каменистым, а деревья смыкают ряды, царапая ветками по капоту автомобиля.

Именно тут — посреди безлюдной, усыпанной гравием дороги — Беа и останавливается.

— Нельзя так поступать, я этого не хочу, Беа! — взываю я к ней, когда мы выходим из машины.

— Садиться в тюрьму я не намерена, — жестко отрезает та.

Такой Беа я прежде никогда не видела. Не знаю, что за женщина сейчас передо мной, но она определенно напугана не меньше моего, даже если ее страх выражается в злобе и властности. Беа не какая-нибудь там психопатка, она хорошая, просто загнана в угол и пытается спастись. А спастись можно только так.

Беа открывает багажник, и я собираюсь с духом, ведь неизвестно, жива ли все-таки Шелби или уже нет.

Пульс не прощупывается, и уже заметно трупное окоченение: лицо застыло в ужасающей маске, а кожа изменила цвет. Шелби умерла.

И все же теперь она лежит немного иначе, чем положили ее мы. Подозрительно… Выходит, она была жива и пошевелилась в попытке выбраться? Или же ее просто сдвинуло во время поездки? Никак не могу выкинуть все это из головы.

Впрочем, ничего уже не изменишь, разве что совесть немного успокоится.

Счет времени я давно потеряла, не пойму, когда все произошло и сколько вообще мы ехали.

Дождь не прекращается ни на минуту. Пока мы несем Шелби в глубь леса, она то и дело выскальзывает. В моих мокрых руках ее лодыжки словно сардины, очень сложно их удержать. Земля рыхлая, влажная, и мы идем по ней, запинаясь о корни деревьев и утопая ногами в грязи.

Вести себя тише в таком дальнем углу уже не обязательно.

Мы проходим еще пару сотен футов, все дальше в глушь. Неподалеку слышится бурный шум воды, и первое предположение, которое приходит мне в голову, — мы бросим Шелби в реку. Однако Беа останавливается неподалеку от берега и, небрежно выпустив тело на землю, принимается прямо в перчатках рыть мягкую землю.

— Так и будешь там стоять? — обращается она ко мне.

Я аккуратно опускаю ноги Шелби на землю, встаю на колени и тоже начинаю разрывать почву ладонями, на которые так до сих пор и натянуты рукава. Шелби лежит рядом, наблюдает. Шевелю руками я неосознанно, автоматически, просто потому, что нет другого выхода. Сбежать не выйдет — ключи у Беа. Ситуацией управляет она. Так что я копаю и, содрогаясь всем телом, рыдаю. Взять себя в руки никак не получается, слишком много чувств во мне сейчас бурлит — потрясение, ужас, вина, страх…

Времени, чтобы вырыть яму подходящего размера, нужна куча. Ни ширины, ни глубины пока еще недостаточно. Лопаты у нас нет, но в какой-то момент Беа вспоминает про скребок ото льда для стекла, и мы по очереди копаем то им, то найденными ветками.

Перед тем как закапывать Шелби, Беа ее раздевает: срывает футболку, стаскивает брюки, спускает до колен трусы. После родов Шелби очевидно еще не успела сбросить вес, из-за которого так переживала. Ее большая грудь вываливается из бюстгальтера, когда Беа его стягивает.

Теперь она снимает с Шелби обувь. Как же это стыдно и оскорбительно — быть найденной вот так, голой… Последнее финальное унижение. Нет, не могу смотреть, лучше отвернусь.

— Зачем, Беа?.. — спрашиваю я.

— Полиция решит: раз голая, значит, кто-то насиловал, — и будет искать мужчину.

Мы стаскиваем Шелби в яму и забрасываем вырытой землей. Потом осматриваемся в поисках листвы, палок, чтобы прикрыть ими сверху. Со стороны в этом месте заметен холмик, правда, совсем небольшой, так что, надеюсь, никто не заметит.

Пока мы едем домой, дождь прекращается.

Не доехав до наших домов совсем немного, Беа сворачивает к краю дороги и паркуется.

— А теперь что? — спрашиваю я.

Беа глушит мотор.

— Теперь за мной.

Оставив машину, мы, перепачканные, выходим на тротуар. В грязи у меня абсолютно все — одежда, руки, обувь, даже волосы.

Беа спрашивает, есть ли у меня отбеливатель. Есть. Кровь Шелби на дороге дождь уже успел смыть, поэтому о ней никто не узнает, а вот следы у Беа в багажнике остались — нужно их убрать.

— Где он? — спрашивает Беа, ускорив шаг.

Ноги у нее длиннее моих, поэтому, чтобы поспеть за ней, мне приходится почти бежать.

— В гараже.

Там мы с Джошем храним всю бытовую химию, чтобы дети или Уайат случайно ни на что не наткнулись.

Подходим к дому. Как это странно — стоять за его дверями в такой поздний час… Даже собственный двор не узнаю.

— Сходи возьми, — командует Беа. — Я тут постою.

Во дворе у нас много деревьев — району уже несколько сотен лет, и многие из них росли здесь еще до того, как выстроились дома. Густая листва — неплохое укрытие, так что нас наверняка никто не заметит.

Свет дома не горит, фонари над крыльцом — тоже. Наверное, Джош просто забыл их для меня включить. Как обычно. Сейчас далеко за полночь. Если б Джош вдруг проснулся, точно стал бы переживать, но спит он крепко. Гораздо вероятнее, что соскочить и искать меня может кто-нибудь из детей.

Интересно, как там сейчас Джейсон. Тоже спит? Или не смыкает глаз, волнуется, думает, почему Шелби до сих пор не вернулась с пробежки?

Тайком, не зажигая свет, я проскальзываю в гараж, привычным движением достаю отбеливатель и возвращаюсь к Беа. На улице, оказывается, очень холодно, а заметила я это только сейчас, когда адреналин понемногу стал отпускать. Меня начинает пробирать дрожь, а вскоре — буквально трясти.

Взяв отбеливатель, Беа говорит:

— Дальше я сама, а ты иди прими душ и ложись спать. И не забудь — никому ни слова, ясно? Никому.

Я предлагаю Беа помочь оттереть следы. Та отказывается и перед уходом велит мне снять одежду.

— Зачем? — недоумеваю я.

— Так надо.

И вот, стоя у себя во дворе, я без тени стеснения из-за сильного шока раздеваюсь до нижнего белья и отдаю свои испачканные грязью и кровью вещи Беа.

— Куда ты их денешь?

— Избавлюсь, потому что это улика, — отвечает Беа. — Иди домой, Мередит, к мужу и детям. Иди и забудь про сегодня.

Тут она поворачивается, и я едва успеваю поймать ее за руку.

— А если не смогу? — спрашиваю я. Ведь как забыть о сегодняшнем вечере?

— Придется, — высвобождая руку, бросает Беа и уходит.

Наши дни

На гипноз вместе с вами я не иду — папа отправляет в школу. Переживает, что начну отставать из-за недавних пропусков.

День проходит отстойно — собственно, как и все дни в школе. Когда я наконец захожу домой, то вижу вас на кухне — в этот момент ты за что-то просишь у папы прощения. Я останавливаюсь в дверях и с любопытством наблюдаю. Интересно, за что извинения? Вся такая маленькая, ты с опущенным взглядом ковыряешь оторванные и надкусанные заусенцы на пальцах.

Папа купил тебе новую одежду, и хотя размерчик подходит, толку от этого мало, ведь сегодня девочки твоего возраста такое не носят. Все потому, что папе пришлось искать вещи в отделе для детей, а не для подростков. На футболке у тебя панда с двумя радугами вместо ушей — Пайпер Ханака в подобном виде на публике точно не появилась бы.

— Простите, сэр… — повторяешь ты.

Папа отвечает:

— Не за что извиняться, ты ведь и сама не знала. Откуда тебе было знать?

В папином голосе слышится дрожь. Я его уже выучил: еле сдерживается, чтобы не заплакать. Он тянется к тебе, вроде как с желанием приобнять, но ты отпрыгиваешь и врезаешься в стол. Папа понимающе опускает руку: сейчас ты больше жертва насилия, чем его дочь, и прежней, возможно, никогда не будешь.

С тех пор как ты нашлась, папа сидит дома. Он взял на работе так называемые «дни без содержания», поэтому деньги ему пока не платят, хотя, по правде, у нас их и так достаточно. Папа — трудоголик. Когда вы с мамой исчезли, он предпочитал пропадать все время на работе, нежели сидеть дома со мной. Мы ни разу никуда не выбирались на каникулы, да и в принципе никак не развлекались. Он думает, что не имеет права чему-либо радоваться. Его «Пассату» с пробегом в сотни тысяч миль уже двенадцать лет, хотя он легко мог бы ездить на таком же «Мерседесе», какой только что купили соседи.

— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает папа.

Я захлопываю дверь, специально с грохотом скидываю на пол рюкзак, чтобы вы услышали, что я дома, и прохожу в кухню.

— Ну и как? — спрашиваю и, взяв яблоко, вгрызаюсь в него.

В ответ молчание.

— Гипноз то есть, — чавкая, поясняю я, раз вы оба не отвечаете. — Как все прошло?

— Хорошо, — говорит папа и тут же принимается делать ужин: достает из холодильника фарш, а из шкафчика — сковороду и аккуратно, лишь бы не напугать тебя громким звуком, ставит. — Было полезно, мы многое узнали. Не зря сходили.

Да уж, подробный ответ, ничего не скажешь.

Я перевожу взгляд на тебя — стоишь, плечи опущены, голова повисла. Снова откусив яблоко, я задаю уже более конкретный вопрос:

— И что именно узнали?

Поначалу вы оба молчите, не хотите рассказывать, но в конце концов тишина прерывается.

— Гуса не существует, — говоришь ты, шаркая ногой и смотря на нее сквозь свисающие на лицо волосы.

От шока у меня отвисает челюсть.

— В смысле — не существует?

Вся покраснев, ты объясняешь:

— Он не настоящий. Я его выдумала.

Ну, уж это совсем ни в какие ворота! После всего, что папа сделал для тебя, взять и выкинуть такую дичь! Поставить на уши и папу, и полицию из-за пацана, которого и в помине не было…

— Зачем ты так поступила? — недоумеваю я.

— Я не хотела…

— Как это «не хотела»? — злюсь я. Нельзя вдруг нечаянно выдумать человека — ты специально это сделала, хотела привлечь к себе внимание.

— Перестань, Лео, — твердо говорит папа, нахмурив брови.

Но перестать я уже не могу.

— Она врунья, папа!

На ваших лицах появляется такой ужас, словно я тебя только что стукнул.

— Не смей обзывать свою сестру!

— Но она врунья!

— Нет.

— А кто она тогда? Шизик?

Слово само собой срывается с губ. Я и не думал специально вести себя как придурок, но, выходит, повел. Просто я вне себя! Я-то думал, мы с тобой сближаемся, думал, ты начинаешь мне доверять… Выходит, ошибался.

— Лео, черт подери! Заткнись сейчас же! Ты сам не знаешь, о чем говоришь.

За всю жизнь папа ни разу не приказывал мне заткнуться. От его крика ты до смерти пугаешься и, вся трясясь, начинаешь плакать. Хотя, может, и боишься ты тоже не по-настоящему. Может, просто дурачишь нас.

Папа уговаривает тебя присесть, дает воды и таблетку, которую прописала психиатр.

Вот когда вру я, папа на месяц отбирает у меня интернет, а стоило соврать тебе — и он вокруг тебя прыгает.

Когда ты наконец перестаешь сходить с ума от страха, папа возвращается к плите. Я же просто стою и смотрю на все происходящее, а потом молча ухожу.

То, как прошел день у меня, никому не интересно.

Одиннадцать лет назад Май

Наутро я просыпаюсь разбитой, все тело ноет. Будит меня Джош, дразняще целуя в губы. Открываю глаза — а он навис надо мной и ехидно произносит:

— Вообще-то ты должна была меня разбудить, когда пришла домой. У нас вроде как было рандеву назначено…

— Прости, — извиняюсь я. В горле все пересохло, глотаю с трудом.

— Забыла, что ли?

— Я заглажу свою вину.

Кое-как приподнимаюсь на кровати. Комната кружится. Голова раскалывается — боль поднимается сзади от самой шеи.

Джош, посмеиваясь, наблюдает за мной.

— У-у-у, похоже, вы с Беа вчера неплохо повеселились после нашего ухода…

К щекам у меня тут же приливает кровь. Джош и представить не может, что вчера было. Он-то думает, когда они с Кейт ушли, мы просто остались в баре и еще выпили. В его глазах у меня сейчас всего лишь похмелье.

— Во сколько пришла? Я не сразу уснул, хотел дождаться, — говорит Джош, и я отвечаю, мол, не знаю, потеряли счет времени.

— Беа не хотелось уходить, — добавляю.

Все бы на свете отдала, лишь бы вернуться обратно во вчерашний вечер и уйти домой с Джошем!

Встаю с кровати. Джош, наверное, смотрит сейчас и видит меня другой, не такой, как прежде. Вчера, когда вошла, я сразу отправилась в душ на первом этаже. Не рискнула идти в ванную комнату на втором, чтобы не разбудить Джоша или детей. Спать легла с мокрыми волосами. Было это всего лишь часа четыре или пять назад. Если присмотреться, видно, что они до сих пор влажные.

— Кофе будешь? — предлагает Джош, поправляя перед зеркалом галстук.

Я соглашаюсь, хотя не уверена, что меня тут же после этого не стошнит.

— Тогда подожди немного, приготовлю.

Едва я встаю с постели, как приходится скорее бежать мимо Джоша к унитазу. Добежав, падаю на колени и обхватываю его потными руками. Тошнит меня вовсе не от трех или четырех вчерашних напитков — меня отравляет то, что было после.

— Да уж! — восклицает Джош, подойдя к дверям ванной комнаты и ехидно улыбаясь, пока я вытираю рот рукой. — Отпраздновали так отпраздновали! Беа вчера явно не соскучилась — повезло ей с тобой…

Душой компании меня точно не назвать, даже наоборот — если дело касается гулянок, я скорее обламываю всем веселье. Домой первой тоже всегда прошусь именно я. Так что «зажигалка» — это не обо мне. Потому-то Джоша и забавляет мысль, что у меня похмелье, ведь явление это редкое.

Джош берет с тумбочки полотенце, смачивает холодной водой и подает мне. Потянувшись, я замечаю остатки грязи у себя под ногтями, хотя вчера отчаянно их вычищала. Быстро прячу руки и чувствую, как сердце начинает предательски колотиться.

Об исчезновении Шелби в городе становится известно в тот же день. Начинается с соцсети. Как и многие мои клиентки, Шелби у меня в друзьях, поэтому я увидела, как кто-то из ее знакомых написал пост о ее пропаже.

Уже вечером Шелби показывают по местным новостям. Время десять, дети уже спят, и мы смотрим телевизор вдвоем с Джошем. Когда ведущий вдруг произносит имя Шелби, я в ужасе застываю, дыхание перехватывает. Надо сказать Джошу, что я ее знаю, что это моя клиентка…

Но я трушу, не решаюсь, потому что актерские способности у меня так себе. Вдруг мои слова прозвучат чересчур неестественно и выдадут правду?

А теперь момент упущен, ведь тогда Джош спросит, почему я сразу не сказала. Один в один повторяется ситуация с Марти. Дни идут, а я не могу признаться ни про него, ни про иск против доктора Файнголда, потому что сложится впечатление, будто все это время я таилась и врала…

Скорее всего, придет полиция, спросит, знакома ли я с Шелби. Врать или нет? Если решу соврать, у меня точно не выйдет, а если скажу правду, то она потом дойдет и до Джоша, и тогда он узнает, что я ему недоговаривала. Положение безвыходное, как ни крути.

На следующий день приходит Беа. Дома в этот момент только я.

— Разве можно, чтобы нас видели вместе? — спрашиваю я, впустив ее в дом.

— А из-за чего вдруг нельзя, Мередит? — удивляется та.

— Из-за того, что мы сделали… — шепчу я в ответ.

— А что мы сделали? Сходили в бар и хорошо оттянулись?

После этого Беа добавляет, мол, чтобы быть вне подозрений, нужно вести себя как обычно.

— А я и веду себя как обычно! — возражаю я.

Хотя кого я обманываю?

— Вот скажи, что бы ты сделала, если б твоя клиентка вдруг пропала?

— Не знаю… — говорю я, сдерживая внезапно подступившие слезы. Высокая, с невозмутимым выражением лица, Беа стоит в прихожей и грозно нависает надо мной. Зонт она не прихватила, и на входной коврик с нее капает дождевая вода. — Такого никогда не случалось…

— Не будь дурой, Мередит, — бесстрастно говорит Беа. Обидно. — Что бы ты сделала гипотетически?

Я нервно сглатываю.

— Позвонила бы мужу клиентки, посочувствовала. Возможно, предложила бы какую-то помощь.

— Значит, так и сделай, — приказывает Беа. — Сегодня же.

Потом она уходит, и я наблюдаю из окна — хочу убедиться, что она точно ушла.

Темно-серый мир за окном занавешен пеленой. Видно отсюда только дома напротив, а все, что дальше, скрыто клубами густого тумана.

В последующие дни наш район наводняют полицейские. К нам с вопросами никто не приходит, но я все равно не перестаю думать, что же говорить, если — или когда — все-таки придут.

Узнаём мы что бы то ни было только по сарафанному радио и из новостей. Джош не находит себе места.

— Как может взрослая женщина просто взять и бесследно исчезнуть? — удивляется он, в тревоге шагая по дому туда-сюда. И запрещает мне выходить поздно на улицу до тех пор, пока не найдут виновного.

— Значит, возить меня на роды и забирать будешь ты? — с вызовом спрашиваю я. — Будить посреди ночи детей и усаживать их с собой в машину?

Джош, ненадолго задумавшись, находит ответ:

— Будешь брать такси. Водитель может высаживать и забирать тебя у самого входа в больницу.

— Не смеши меня, — отпираюсь я, едва сдерживая в голосе дрожь. — Ты же слышал, что они сказали? Про мужа, я имею в виду. Говорят, это он ее убил. Не думаю, что мне грозит опасность, только если, конечно, ты тоже не задумал меня убить, — отшучиваюсь я и сбегаю из комнаты. Кажется, спорю я чуть более рьяно, чем стоило бы.

Чувство вины накрывает с головой. Не только из-за смерти Шелби, но теперь еще и из-за Джейсона, который может понести наказание.

— Ты что, злишься? — спрашивает Джош, найдя меня позже в ванной, где я умываюсь перед сном. — Я тебя чем-то расстроил? — Он подходит ко мне сзади, нежно обнимает за талию, сцепляя руки, и кладет подбородок мне на плечо. — Просто я жизни без тебя не представляю.

Я не заслуживаю его после всего, что натворила. Он такой хороший!.. Не выдерживая, я почти сразу же высвобождаюсь из его объятий.

— Что с тобой, Мередит? — недоумевает Джош.

— Ничего, — резко отвечаю я. — Нормально все.

— Не похоже, что нормально.

— А я говорю, нормально.

С головой погрузившись в интернет, я ищу на его просторах ответы. Как именно человек умирает, если его сбивает автомобиль? Пишут, что чаще всего смерть наступает из-за травмы головы, а также поражения органов, внутреннего кровотечения, повреждения крупных артерий. Обилие информации засасывает меня, как черная дыра. Из-за силы удара — согласно законам Ньютона — Шелби должно было отбросить от машины, а она лежала прямо перед ней. Напрашивается вывод, что Шелби не стояла и не шла, а зачем-то наклонилась — например, шнурок завязать. Разве можно вообразить себе, что тебя вдруг убьют, пока ты всего-навсего завязываешь шнурок?

Ищу я ответ и на другой вопрос: может ли труп издавать звуки? Оказывается, да. Когда человека после смерти двигают, из него иногда вырывается воздух, и получается как будто бы хрип или стон.

Не перестаю прокручивать в голове те минуты. Что же именно я слышала, когда мы укладывали Шелби в багажник? Действительно ли просто воздух вышел из трахеи? Или она была жива? Отлетела ли Шелби от машины, а затем приземлилась перед ней или просто упала, как костяшка домино?

Впрочем, теперь не важно, как именно все было. Главное, что Шелби больше нет.

Как-то утром стою перед шкафом, выбираю, что надеть. Мозг кричит: «Да выбери уже хоть что-нибудь!» Нерешительность меня парализует. И так постоянно, причем не только с одеждой, а с каждым из миллиона мелких решений, которые нужно принимать ежедневно. У ног крутятся дети, ссорятся, но у меня нет сил их разнимать. Их голоса звучат невнятно, словно я под водой, а они на поверхности. Просто застываю и слепо гляжу в бездну собственного шкафа.

Наконец я все-таки выбираю, во что одеться. Сажусь в машину, развожу детей, хоть Лео и плачет в очередной раз, не желая оставаться у Шарлотты. Не могу больше жить и думать только о том, что мы с Беа натворили. До сих пор помню, как автомобиль врезается в Шелби, и то отвратительное ощущение, когда спустя пару мгновений наезжает на ее тело — и не один, а целых два раза.

Меня без конца мучают всевозможные «а что, если». А что, если бы я уехала тогда домой с Джошем? Что, если бы мы с Беа не стали пить еще один, последний, коктейль? Что, если бы я сама села за руль? Что, если бы Шелби шла по тротуару? Что, если бы у нее не развязался шнурок и она не наклонилась его завязать — если, конечно, все было именно так?

Чувство вины — очень тяжкий груз. Я под ним сгибаюсь.

Еду в магазин. Водить машину больше не доставляет мне радости. Я стала чересчур бдительной. Еду на скорости ниже положенной. Стоит заметить боковым зрением даже малейшее движение, и я тут же давлю на тормоз. Сердце при этом каждый раз начинает бешено колотиться. Боюсь не сама пострадать, а того, что кто-то пострадает. Потные руки скользят на кожаном руле, никак не могу схватиться покрепче. Автомобили вокруг то и дело сигналят мне. Из-за излишней осторожности я сама стала угрозой.

В магазине я покупаю одеяло — шерстяное, в клетку — и в одиночку везу его туда, где последний раз видела Шелби. Приходится какое-то время побродить, потому что не узнаю́ пока ни деревья, ни берег; впрочем, с того дня еще и река поднялась.

Погода стоит ужасная, ветер, дождь и ни лучика солнца.

Наконец я нахожу Шелби. С ее смерти прошло несколько дней, и от увиденного мне становится дурно. Тело в основном все еще под землей, однако дождь немного смыл с нее покров из листьев и земли, и Шелби стала частично видна. Вздутая нога на грязной листве… пряди осветленных волос…

В перчатках я достаю из упаковки одеяло и, подойдя к Шелби, накрываю им оголившиеся участки тела. Смотреть не хочу, но отвести взгляд не получается. То, что я вижу, чудовищно. Там, где кровь под действием силы тяжести осела, Шелби стала синюшно-фиолетовой. Ее ноги — один сплошной синяк. На нее слетелись мухи: жужжат вокруг, облепляют… Пытаюсь отогнать их, но те не боятся — улетают и тут же прилетают снова.

Присмотревшись, я замечаю на теле Шелби личинок.

Единственное, о чем я не подумала, так это о собственных следах на земле. Только уже на обратном пути обращаю на них внимание. Детективных передач я пересмотрела немало, а потому знаю, что именно на этом преступников и ловят. На долю секунды меня посещает мысль оставить следы. Тогда все будет отдано на волю судьбе, и если полиции суждено меня поймать, значит, так тому и быть. Наверное, в глубине души именно этого я и хочу — чтобы меня поймали.

И все же так я не могу. Снимаю обувь и возвращаюсь. Упав на колени, ползу спиной вперед и затираю руками следы от подошв. Под конец я вся перепачкана грязью. Дождь частично ее смывает, а остальное уносится на мне в машину.

На полпути к дому сворачиваю к краю дороги из-за приступа рвоты.

Шелби по-прежнему одна, зато теперь ей хотя бы не холодно. Только эта мысль помогает мне пережить ночь.

Наши дни

Перед сном ко мне в комнату приходит папа. Я в это время сижу за алгеброй. Из всех предметов практически только она одна мне и нравится, потому что есть либо правильный ответ, либо неправильный. Никакой неопределенности, в отличие от жизни. Жизнь — сплошная неопределенность.

— Можно войти? — спрашивает папа.

— Твой дом — ты и хозяин, — я пожимаю плечами.

— Не надо так, Лео.

— А как надо?

Обычно я не такой упертый.

Папа входит и садится на край кровати. Я отворачиваюсь.

— Я тебе кое-что скажу, главное, выслушай. Ты с ней слишком суров.

Я поворачиваюсь обратно и смотрю ему в глаза. Захочу — в любой момент развернусь на стуле снова.

— Слушаю, — раздраженно говорю я. Всю жизнь стараюсь вести себя по-взрослому, поэтому приятно хоть разок почувствовать себя ребенком.

С каждым днем папа все больше стареет. Сразу после маминой смерти он постарел лет на десять, а когда нашлась ты — еще на десять. Седые волосы, живот, круги под глазами от недосыпания. Нормальную еду почти не ест, зато заедает свою депрессию чипсами и пивом. Отсюда и живот.

А когда-то папа был спортсменом. Я сначала не поверил, когда он рассказал, что еще до моего рождения бегал марафон. Так прямо и заявил ему: мол, не втирай. Тогда папа в доказательство показал медаль. При мне же он бегал только тогда, когда где-то появлялась весточка о тебе.

Сам я не помню, каким папа был раньше. На фотках и на видео он просто мачо какой-то — мышцы, густые темные волосы. Тогда они еще не были, как сейчас, жидкими и седыми, да и улыбка была искренней, не натянутой. А сейчас папа совсем себя запустил.

— Психиатр мне объяснила, — начинает он, — что, находясь столько лет в темном замкнутом пространстве, человек рано или поздно оказывается на грани безумия. У него нарушается восприятие времени, сон. К тому же из-за невозможности видеть возникает сенсорная депривация, то есть когда на один из органов чувств прекращается внешнее воздействие. Это охренеть как уничтожает людей, Лео.

От неожиданности я застываю. Так грубо папа никогда не выражался.

— Друг Дилайлы был просто-напросто галлюцинацией, но для нее самой он был реальнее реального. Там, где жила твоя сестра, поговорить ей было не с кем и стояла кромешная тьма. Именно поэтому, Лео, без каких-либо раздражителей ее мозг, продолжая работать, в конце концов выдумал Гуса, который был для твоей сестры столь же реален, как ты для меня. Она не врала, а сама на все сто десять процентов верила, что Гус настоящий. Возможно, только он и помог ей пережить весь ужас.

Какой же я кретин! Обозвал тебя вруньей и шизиком…

И хотя извиняться папа не заставляет, я все-таки решаю попросить у тебя прощения.

Потом прошу папу принести наши семейные видеозаписи, мы с ним садимся смотреть, и хотя бы ненадолго, хотя бы на видео, ты — снова ты, а мама по-прежнему жива.

Одиннадцать лет назад Май

Я так больше не могу. Джош чувствует, что со мной не всё в порядке, и постоянно расспрашивает. Бывает, подойдет сзади, пока я стою у плиты или раковины, начнет массировать плечи, а я вся сразу напрягусь. Не потому, что мне неприятны прикосновения Джоша, — с ним это никак не связано. Просто в моих мыслях одна только Шелби. Я с ней просыпаюсь, с ней засыпаю, если вообще удается заснуть. При воспоминании о том, как она, голая, лежит среди листьев, у меня мороз по коже. А рано или поздно до нее еще и животные доберутся… Если уже не добрались.

Джош то и дело задает вопросы вроде: «Милая, с тобой все хорошо?» или «О чем призадумалась?» — ведь прекрасно видит, что меня что-то беспокоит. Я скидываю его руки, отпираюсь, мол, все нормально. В ответ он говорит, что ему начинает надоедать это слово — «нормально». Напряжение между нами нарастает.

Беа приходит почти каждый день. Она тайком прокрадывается в те моменты, когда дома, кроме меня, никого, — хочет быть в курсе, куда и когда я хожу, следит за моей машиной на подъездной дорожке.

— Куда ты дела мою одежду? А одежду Шелби? — засыпаю я Беа вопросами. Паника не оставляет меня ни на минуту, дышать полной грудью невозможно — не хватает воздуха. Еще тяжелее от того, что приходится скрывать свое состояние от Джоша и остальных. Отпустить себя я могу только рядом с Беа.

Та, в отличие от меня, наоборот, всегда спокойна, говорит, что волноваться не о чем.

— Я все уладила, — пространно отвечает она насчет одежды.

Как именно уладила?

— Тебя не было сегодня на работе, — с осуждением произносит Беа. — У тебя на девять утра стояло занятие, я на сайте видела. Почему не пошла?

— Плохо себя чувствую.

И это даже не отговорка. Вина уничтожает не только морально, но и физически: голова болит, спина ноет, желудок в спазме, еще и мучают запоры. Сосредоточиться во время занятия совсем не получается, не говоря уже о том, чтобы обойтись без внезапно накрывающего приступа тошноты или желания разрыдаться. Круглыми сутками я размышляю о той ночи, сомневаюсь, верный ли выбор сделали мы с Беа, верный ли выбор сделала я. Я одержима всеми этими мыслями. Они роятся у меня в голове и не дают думать ни о чем, кроме как о той ночи. Я не сплю и почти не ем.

— Тебе нужно вести себя как обычно, Мередит. Как обычно, понимаешь?

Глубоко религиозным человеком меня назвать, наверное, сложно. На Пасху и Рождество мы с Джошем и детьми ходим в церковь, не более того. И тем не менее со вчерашнего вечера у меня в голове не перестают крутиться слова из Библии: «И истина сделает вас свободными». Так просто!.. Правда, зря я решаю поделиться своей мыслью с Беа.

— Мы убедим полицейских, что это была всего лишь случайность, что ты не специально сбила Шелби, — говорю я. — Столкновения было просто не избежать. Они поймут.

Беа округляет от изумления глаза.

— Ты совсем чокнулась, что ли? — взрывается она. — «Они поймут»?! Я ведь не жука раздавила, Мередит, а человека сбила! Мы сбили!

— Умоляю, Беа! Я не могу так больше жить!

— Другого выхода нет. Учись. — Тут она делает шаг ко мне. — Я была пьяна, Мередит. А ты дала мне сесть за руль, так что виновата не меньше меня. Если нас раскроют, ты, знаешь ли, тоже сядешь. Что, интересно, станет с Джошем и детьми, пока ты годами будешь гнить за решеткой?

Над этим я тоже успела поразмышлять, поэтому ответ у меня есть:

— В алкотестер дышать нас уже не заставят. Теперь ничего не докажешь, а если ты была трезвая, то и преступление считается менее тяжким.

За моими словами следует недолгое молчание, после которого Беа говорит:

— Ты действительно настолько тупая или притворяешься? С каких пор ты у нас заделалась юристом?

Похоже, совесть не грызет ее так сильно, как меня. Беа, которую я всегда знала, не жестокая, а наоборот, пусть и прямолинейная, но сострадательная, добрая. А та Беа, что стоит сейчас передо мной, просто очень напугана.

— Здесь ведь не просто непреднамеренное убийство, — говорит она. — Мы отнесли ее в лес и спрятали, а это уже сокрытие преступления. — Для большего эффекта делает паузу. — Так что засунь свою совесть куда подальше и подумай о своих детях.

Как только Беа уходит, я бессильно падаю в кресло и сижу так часов шесть, пока домой наконец не возвращается Джош с детьми. С улицы доносятся их голоса, и я скорее нахожу себе занятие, чтобы казалось, будто всё в порядке вещей.

Наши дни

В школе ко мне подходит Пайпер Ханака.

— Привет, Лео. Можно тебе кое-что показать?

Я тем временем в третий раз пытаюсь открыть свой шкафчик, потому что Адам Белтнер уже дважды его наглухо захлопывал, и оба раза я молча это стерпел, из-за чего Адам обозвал меня трусом. Дать сдачи, конечно, можно, но тогда он просто сотрет меня в порошок. Тут что ни делай, все равно останешься в проигрыше.

Тебе повезло не знать, что такое старшая школа. Это та еще дичь.

— Ну да, почему нет.

Сегодня игра, поэтому девочки из группы поддержки одеты в юбки. Настолько короткие, что пятая точка у Пайпер едва прикрыта, и перед глазами у тебя одни ее ноги. На собственном горьком опыте я усвоил, что смотреть на них нельзя, иначе обзывают извращенцем. Поэтому я вообще не смотрю на Пайпер, делая вид, будто что-то ищу в шкафчике.

— Я видела в газете фото Дилайлы.

— Я тоже.

— Все это так грустно…

— Да, есть такое.

— Хотя вроде бы и радоваться надо, она же вернулась…

Что ответить, я не знаю, поэтому перехожу ближе к делу:

— Ты что-то хотела показать.

За всю жизнь я ни разу ни с кем не встречался. Да что там, я и не нравился никому. В девятом классе мне на физре сказали, что я нравлюсь девчонке по имени Молли. Ужас, до сих пор все это вижу в кошмарах. Так вот, через три дня, кое-как собравшись с духом, я пригласил ее на вечер встречи выпускников. Оказалось, меня надули. Когда Молли мне отказала, все так и покатились со смеху. Ее, оказывается, уже пригласил одиннадцатиклассник из футбольной команды.

— Когда Дилайла пропала, мама заставила меня избавиться от всех вещей, которые с ней связаны, — говорит Пайпер. — Посчитала, что хранить их не слишком нормально… Полный отстой. У меня, например, была одна из подвесок «Лучшие подруги», которые мы с Дилайлой носили. Так вот мама заставила ее выкинуть — мол, без второй подвески она не имеет смысла. Я так сильно плакала, что она купила мне новую пару подвесок и сказала: «Подари, кому пожелаешь». Знаешь, пусть мне и было всего шесть, просто взять и вдруг забыть свою лучшую подружку я не могла.

— И кому ты подарила новую подвеску?

— Лили Моррис. Помнишь ее? Она больше не живет здесь — переехала в Северную Каролину, когда нам было по двенадцать.

Я качаю головой — нет, не помню.

— Да и не важно. Лили была так себе подругой. В четвертом классе она пустила слух, будто я опи́салась, когда смеялась.

Интересно, правда ли это? Если да, то даже мило.

— Так вот, одну фотографию Дилайлы мама все-таки разрешила оставить.

— Здорово, — говорю я, хотя на самом деле со стороны миссис Ханака было довольно подло заставлять Пайпер выкинуть вещи, которые напоминали о тебе. Папа, наоборот, сохранил абсолютно всё. Твои радужные ботинки с блестками так и простояли у входа одиннадцать лет. Видела, наверное.

Пайпер показывает мне фото. На нем крупным планом вы с Пайпер — прижимаетесь друг к другу щеками. Ты тут совсем еще ребенок. Полубеззубая улыбка, рыжие волосы, веснушки — та же счастливая девчонка, что танцевала на папиных видео, а не запуганная, как сейчас…

— Короче, я тут шарилась в интернете, искала, может ли ямочка на подбородке со временем пропасть. И знаешь что? Не может.

Несмотря на то что болтают про меня всякие Адамы Белтнеры и прочие, я не идиот и понимаю, к чему клонит Пайпер. Только не понимаю, что об этом думать.

Пайпер вырезала из свежей газеты твою фотографию. Ханака, наверное, единственные, кто в наш век до сих пор покупает обычные бумажные газеты. Обе фотографии — газетную, которую какой-то козел-репортер сделал вчера, и ту, где тебе шесть, — она ставит рядом. В основном они практически одинаковые: рыжие волосы, зеленые глаза, за исключением как раз ямочки на подбородке. Я раньше в принципе никогда не обращал на нее внимания, потому что в глаза не бросалась. Такие вещи обычно замечаешь, только когда тебе на них указывают. Зато сейчас, когда я о ямочке знаю, одну ее и вижу. Но самое главное, что на вчерашней фотографии никакой ямочки нет. Вообще. Гладко.

Тут раздается звонок. Я оглядываюсь по сторонам, а в коридоре уже пусто — мы опоздали на урок.

Пайпер начинает пятиться.

— Не злись на меня, Лео, — прижав к себе учебники, произносит она и убегает.

Одиннадцать лет назад Май

— Я должна признаться, — мрачным голосом произносит на том конце провода Шарлотта.

Уже вечер. Джош с детьми вернулись домой несколько часов назад и теперь сидят в соседней комнате, смотрят на диване телевизор. У Джоша на коленях раскрытая книга, но смотрит он, посмеиваясь, все равно в экран. Как трогательно, что мужчина тридцати шести лет способен радоваться дошкольным передачам.

— Кое-что случилось, — продолжает Шарлотта, и у меня создается впечатление, будто она знает про нас с Беа.

Внутри нарастает паника, земля уходит из-под ног. Я сейчас на кухне: только что вымыла посуду и протерла стол. На словах Шарлотты я оседаю на стул.

— Что такое? — спрашиваю. Воздуха не хватает, сердце в груди колотится.

— Над Лео издевались, — сознается Шарлотта, после чего не выдерживает и дрогнувшим голосом восклицает: — О господи, Мередит! Прости меня, я так виновата… Должна же была догадаться!

— А как бы ты догадалась? — спрашиваю я, туго соображая из-за неожиданности новостей.

— Это ведь моя работа! К тому же ты тогда звонила и говорила про синяк. Мне стоило после этого насторожиться, серьезнее отнестись к твоим словам, а я решила, мол, бывает, дети иногда стукаются, что с них взять… Прости, Мередит. Если б я только раньше поняла, что над ним издеваются!

— Как именно издеваются? — Дыхание схватило, не могу продышаться. — А главное, кто?

— Броди Паркер.

Хм, не припоминаю такого.

— И что этот мальчик сделал с Лео?

— Ну… — медлит Шарлотта. — Стыдно признаваться, Мередит. Надеюсь, ты сможешь меня простить, но сегодня Броди запер Лео в сундуке с игрушками во дворе.

Я сразу вспоминаю наш собственный пластиковый сундук — в длину около трех футов, а в высоту и глубину примерно по два[21]. Когда мы недавно измеряли рост Лео, он был почти тридцать восемь дюймов[22]. Если сундук Шарлотты размерами примерно как наш, то, значит, Лео не смог даже полностью вытянуть в нем свои ножки и ему пришлось их согнуть. Но разве ему хватило бы ширины ящика? А там еще и игрушки! Неужели он так и лежал на них или этот Броди Паркер хотя бы удосужился их вытащить? Мыслей в голове сразу тысячи, однако вслух почему-то решаю сказать именно эту:

— Шарлотта, на улице дождь. Неужели дети играли на улице?

— Броди спросил, можно ли сходить до ящика и принести в дом бластеры. Я разрешила, потому что из-за этого бесконечного дождя нам практически нечем было заняться. Тогда Броди захотел взять с собой Лео, чтобы тот помог ему занести игрушки, — я и это разрешила. А тут как раз одна из малышек описалась, я засуетилась, стала ее переодевать, стирать одежду и не заметила, что в дом Лео так и не вернулся. Броди учится в начальной школе, — объясняет Шарлотта. — Мы пешком забираем его так же, как Дилайлу, и сегодня нас не было дома до половины четвертого, а потом дети захотели перекусить перед игрой… — Шарлотта замолкает, явно не желая что-то говорить.

— К чему вы клоните, Шарлотта?

— Лео просидел в ящике чуть меньше часа.

Я ахаю при мысли, что почти час Лео сидел совсем один в темном холодном ящике с игрушками.

— В каком классе учится Броди? — Мне почему-то представляется, что он, как и Дилайла, в нулевом.

— В пятом, — сознается Шарлотта.

Значит, ему сейчас примерно десять-одиннадцать. Кем же надо быть, чтобы в десять лет издеваться над четырехлетним малышом? Интересно, как все было — он заманил Лео в этот ящик или, может, взял на слабо? Или же этот малолетний хулиган силой посадил Лео внутрь?

— А почему Лео не вылез? — спрашиваю я, потому что Лео хоть и скромный мальчик, но смышленый. Он мог просто выкарабкаться.

— На ящике замок.

— О боже!..

Я сразу начинаю думать, были ли там отверстия, хватало ли кислорода. Тут же — поскольку я никак не могу перестать об этом думать — мои мысли возвращаются к Шелби в багажнике автомобиля. Все-таки умерла она до того, как мы засунули ее туда, или уже после?

— Когда пришло время складывать игрушки, — продолжает Шарлотта, — я поняла, что Лео нигде нет, а наводить порядок он всегда берется самый первый. Такой послушный мальчик, Мередит! И вдруг я увидела, что пазл, который собирал Лео, так и лежит неубранный — тут-то и заподозрила неладное. Но ты знай: матери Броди я уже позвонила и попросила больше его ко мне не приводить.

Наши дни

За ужином я в упор тебя разглядываю и размышляю, может ли ямочка появляться на подбородке время от времени. Сколько ни смотрю, она так ни разу и не появилась. Ее нет.

В тот же вечер лезу в интернет и читаю там ровно то же, что читала Пайпер. Единственный способ избавиться от ямочки — это операция, и стоит она примерно две-три тысячи долларов. Сомневаюсь, что те торчки выложили бы несколько кусков за имплант для тебя. Да и вряд ли в Майкле есть пластический хирург, который бы такую операцию провел.

Передо мной лежат обе фотографии, и я их внимательно сравниваю. Сходств гораздо больше, чем различий, которые к тому же можно списать на взросление. Например, нос у тебя стал шире, а лицо вытянулось. Мы ведь растем, так что неудивительно. Волосы сейчас тоже немного темнее. Светлеют они на солнце, а там, где ты жила, солнца не было.

И опять эта злополучная ямочка. В интернете пишут, что связана она с так называемым «симфизом нижней челюсти» и с недоразвитием тканей, присоединяющих кожу к кости. Встречается ямочка редко и передается по наследству, но главное — ее у тебя больше нет.

Правда, значит это вовсе не то, что она пропала. Это значит, что ты не моя сестра.

Не знаю, как теперь быть. Сказать папе и разбить ему сердце? Или пускай дальше верит в то, что несбыточная мечта все-таки сбылась? Шансы, что когда-нибудь домой вернется моя настоящая сестра, практически равны нулю. Пока же папа считает, что ты — это она, он счастлив. Сможет наконец-то жить дальше, закрыть гештальт… А ты — кем бы ты ни была — после одиннадцати лет в подвале обретешь покой и семью. Папа окружит тебя заботой, и ты ни в чем не будешь нуждаться.

Правда, у тебя, скорее всего, где-то есть родители. Возможно, и младший брат. Они, наверное, скучают…

Лишь через два дня я решаюсь показать папе фотографии. Сначала он вскипает от злости, прежде всего на меня — мол, выдумываю тут всякое… Но потом чем дольше смотрит, тем больше задумывается.

— Лео, ДНК-тест все доказал, — наконец говорит папа, — подтвердил, что Дилайла твоя сестра. ДНК-тест соврать не может.

А вот здесь как раз вопрос, потому что они не врут почти всегда, однако случаются редкие ошибки из-за качества материала, из-за обращения с ним или из-за того, как истолковывают результаты.

Мы приезжаем в полицейский участок. Посадив тебя в другом кабинете, папа в лоб спрашивает детектившу и ее помощника, показывает фотографии. Детективша поначалу не придает папиным словам большого значения:

— Не будет же она сейчас выглядеть точно так же, как в шесть лет! Люди меняются, Джош, растут. Детская пухлость спадает, и черты лица проявляются более четко. Вот и всё.

Она считает, что в папиных страхах виноват посттравматический стресс, что после стольких лет без Дилайлы он боится снова ее потерять.

Но на этом далеко не все: я распечатал из интернета статьи, в которых написано, что ямочка на подбородке просто так не исчезает и остается на всю жизнь. Прочитав статьи, детективша белеет.

— Вдруг ДНК-тест ошибся? — предполагает папа.

— Эти тесты считаются крайне надежными — точность почти сто процентов.

— Я бы хотел взглянуть на результаты, — просит папа, думая, что облажалась лаборатория. Иногда бывает ложноположительный результат или случайное совпадение.

Детективша застывает в молчании.

— Кармен? — обращается к ней папа. — Покажи, пожалуйста, результаты.

Зачем они ему сдались? Можно подумать, специалист по инвестициям хоть что-то разберет в результатах теста ДНК.

— Я могу принести, — предлагает помощник.

— Нет! — тут же отказывается детективша. — Я сама. — И уходит.

Папа смотрит ей вслед. Для своего возраста она, в общем-то, неплохо выглядит. Ей, скорее всего, как и папе, под полтинник, но ухаживает она за собой явно лучше. Наверняка тренируется, правильно ест и все такое. Может, у нее и мускулы под одеждой прячутся…

Вскоре детективша возвращается с пустыми руками и качает головой.

— Их нет, — заявляет она.

— В каком смысле, мэм? — переспрашивает помощник.

— Результатов в папке нет, — вяло отвечает детективша и не моргая смотрит сначала на помощника, потом на папу.

— Может быть, вы их пропустили — бумаги то и дело прилипают друг к другу… Я могу перепроверить, мэм, если хотите.

— Ничего я не пропустила! Их нет! — Теперь детективша злится. Во-первых, из-за того, что пропали результаты, а во‐вторых, из-за того, что в ней усомнились прямо на глазах у нас с папой.

— Понял, мэм, — говорит помощник и тут же предлагает поискать в компьютере.

— Я сама поищу.

Мы проходим вместе с детектившей к ее столу, она садится и принимается стучать по клавишам. Ни мне, ни папе не видно, что там на экране, потому что сидим мы напротив.

Вдруг пальцы детективши зависают над клавиатурой.

— Что такое? — спрашивает папа.

— Просто… — Она мнется. — Просто я забыла свой пароль. Одну минуту.

Минута проходит, но пароль к своей полицейской программке детективша так и не вспоминает.

— Давайте мой введем, — тянется через детектившу к клавиатуре помощник.

— Нет! Не надо, — громко останавливает она его, да так, что все вокруг оборачиваются, а один полицейский даже подходит и спрашивает, все ли нормально.

Детектив Роулингс всегда очень сдержанная. На своей работе она чего только не повидала и поэтому прекрасно держит себя в руках. Тем не менее сейчас ее броня дает заметную трещину. Детективша поднимает на папу глаза и говорит:

— Мы с тобой идем бок о бок с самого начала этого дела, Джош. Через столько прошли вместе… На моих глазах ты пытался справиться с потерей жены и дочери. На моих глазах в тебе разгоралась надежда всякий раз, когда появлялись возможные зацепки к местонахождению Дилайлы. Ты никогда не ставил на ней крест. — Тут в голосе детективши появляется дрожь. — Ты был твердо настроен найти Дилайлу, и я еще давным-давно решила, что не отступлю. Раз не сдаешься ты — то и я не имею права. За все эти годы я очень к тебе привязалась, Джош, и больше всего на свете мечтала вернуть тебе твою девочку. Для меня это стало не просто очередным делом, а личной историей. Непрофессионально с моей стороны, знаю. Нельзя переступать черту, давая в расследовании волю чувствам. Я же эту черту переступила.

И вдруг однажды раздался звонок, которого мы ждали одиннадцать лет. Джош, я ни на секунду не сомневалась, что это она. Совпадало буквально все: и внешность похожа, и имя она свое назвала. В отличие от всех предыдущих самозванцев она на сто процентов была настоящей. Я нутром чуяла: у нас получилось, мы нашли Дилайлу! В твоих глазах было облегчение и несказанное счастье. Ты был на седьмом небе.

А потом пришли результаты ДНК-теста. Отрицательные. Я глазам своим не поверила. Немыслимо, невозможно! Потом стала думать, как рассказать тебе, какие слова подобрать, репетировала наш разговор в уме, а когда подошло время — не смогла. Просто не смогла… Снова ее у тебя забрать? Прости меня, Джош. По какой-то непонятной глупой причине мне казалось, что я поступлю правильно — и для тебя, и для нее. Мне казалось, раз правду никто не узнает, то и вреда не будет…

Папа в открытую плачет. Не могу сейчас его винить, у меня и у самого внутри образовалась огромная черная дыра.

Единственный вопрос, который теперь остался без ответа, — почему ты-то считала папу своим папой, если это не так?

Мы направляемся в кабинет, где ждешь ты, и этот путь словно долгая и мучительная дорога к камере смертников. Я сажусь на стул рядом с тобой, а папа — напротив. Он никак не может собраться с силами и взглянуть на тебя. Детективши с нами нет. После признания ее с низко опущенной головой куда-то увели. Она не только соврала, но и подделала полицейские документы.

Вместо детективши вопросы теперь задает другой полицейский. Он не садится и сразу спрашивает в лоб:

— Почему ты считала, что этот человек — твой отец?

— А разве нет?.. — с дрожью в голосе произносишь ты.

— Нет. Он тебе не отец.

В ответ ты принимаешься часто моргать, словно в глаз попала ресничка, и, прижав к себе ноги, начинаешь молча качаться на стуле. Больно смотреть. Слезы переполняют твои глаза и катятся вниз по щекам, и я убеждаюсь, что ты не врешь. Ты всем сердцем веришь, что перед тобой твой папа.

— Но ты мой папа… Мой папочка…

Тут даже я не выдерживаю.

Одиннадцать лет назад Май

Посреди ночи меня зовет Дилайла. Спросонья слышу ее сдавленный крик, а потом она начинает хныкать и давиться слезами. Я тут же соскакиваю, бегу в детскую и вижу, что Дилайла сидит в кроватке с широко распахнутыми глазами. При первом же прикосновении мне становится ясно: у Дилайлы жар. Она вся мокрая, несмотря на то что страшно дрожит.

— Бедная моя крошка, — говорю я и глажу Дилайлу по влажным волосам. От пота пижама у нее липнет к телу.

Взгляд Дилайлы сосредоточен на чем-то в углу комнаты, но там ничего и нет, кроме детского торшера с тремя акриловыми плафонами в форме воздушных шаров. Дилайла вытаскивает ручку из-под влажного покрывала и показывает в угол.

— Что такое, милая? — спрашиваю я, садясь на край кровати. — Что там?

— Там кто-то есть, — охрипшим голосом отвечает Дилайла. Я снова бросаю взгляд в угол комнаты и чувствую, что сердце забилось чаще, хотя там, разумеется, никого нет — это все жар, и один из плафонов-шариков Дилайла приняла за голову, а длинную подставку — за тело.

— Там никого, — заверяю я. — Это всего лишь торшер. Хочешь, включу свет и покажу? — Дилайла как-то странно смотрит на меня, и поэтому, не дожидаясь ответа, я встаю с кровати. В этот момент Дилайла заходится лающим кашлем, какой бывает при крупе[23], — он у нее уже когда-то был.

Я включаю торшер, и фиолетовую комнату заливает желтый свет. Я осматриваюсь по сторонам, заглядываю под кровать, в шкаф.

— Видишь? Никого, только мы с тобой.

— Он уже ушел, мамочка, — с уверенностью отвечает Дилайла.

Я прекрасно понимаю, что такого быть не может, но, подыгрывая Дилайле, все-таки спрашиваю:

— И кто же там был?

Дочка смотрит на меня пустым стеклянным взглядом и молчит. Ее рыжие волосы, потемневшие у корней от пота, висят как сосульки. Никого здесь не было и быть не могло, поэтому я не продолжаю тему и выключаю торшер.

Из ванной комнаты детей приношу градусник, а с первого этажа — «Тайленол». Сначала измеряю температуру — почти тридцать девять, — а потом, проверив по инструкции дозировку, даю Дилайле жаропонижающее. Прошу ее встать с кровати и быстро заменяю мокрые простыни, после чего она снова в нее забирается, а я ложусь рядом.

Только когда Дилайла засыпает, я возвращаюсь к себе и тихонько ложусь возле Джоша, который спит как ни в чем не бывало. У него удивительная способность проспать что угодно. Будить его нет смысла, потому что болеет Дилайла постоянно — настоящий магнит для микробов. Стоит у них в классе кому-то заболеть, Дилайла непременно заболевает тоже. Так что температура для нас не новость, расскажу все утром.

Окно в спальне, оказывается, открыто. Джошу вечно жарко. Даже зимой он любит открывать на ночь окно, иначе страдает от духоты. В комнату проникает прохладный весенний ветерок, колыхая тонкие занавески. Мягко шумит дождь, и, если б не мучительные мысли о Шелби, на душе от него стало бы легко. Но я лежу и думаю о том, что у малышки Грейс Тибоу никогда не будет матери, которая утешит ее посреди ночи. Это я во всем виновата. Как ужасно знать, что сама я лежу сейчас в теплой и мягкой постели, в нежных объятиях мужа, а Шелби лежит совсем одна в лесной глуши, облепленная личинками и мухами…

Сил моих больше нет. Невозможно жить дальше с таким грузом. Нужно пойти в полицию, рассказать обо всем, что мы натворили, и понести наказание. Я его заслуживаю.

Дело не только в том, что меня терзает чувство вины, но и в Джейсоне. Он имеет право знать, что произошло с Шелби. Все это время я смотрела по новостям, как продвигается расследование, и складывается все далеко не в пользу Джейсона. Все зацепки ведут к нему. Ходят слухи, что у Джейсона была связь на стороне, — ему они совсем не на руку. Если Джейсона осудят за убийство, что будет с ребенком? Кто будет ее растить? Кто позаботится о ее особых потребностях? Вдруг ее вообще поместят в спецучреждение для таких детей?

В какой-то момент я, видимо, все-таки задремала, потому что открываю глаза, а Джоша нет. На тумбочке рядом со мной остывший кофе, в комнате витает аромат одеколона.

Я встаю и спускаюсь, но Джоша не застаю — он уже ушел на работу. Дети наверху еще спят, хотя Лео начинает понемногу ворочаться. Дилайлу в школу сегодня точно не поведу, а вот насчет Лео пока не знаю. С одной стороны, зачем вести его к Шарлотте, если мы с Дилайлой остаемся дома? С другой — ему в последнее время приходилось у Шарлотты несладко. Если сегодня Лео останется дома, то завтра слез будет вдвое больше. К тому же Шарлотта пообещала, что Броди больше не придет, а значит, Лео должно стать спокойнее. Да и незачем ему цеплять бактерии Дилайлы.

Я иду в комнату к Лео. Он уже проснулся и сидит на полу, играет. Сев рядом, я беру его к себе на колени.

— Привет, малыш, — говорю, целуя Лео в макушку. Волосы у него взъерошены, а сам он все еще пахнет сном.

Мы немного играем в пожарную станцию: он — пожарный, а я — его верный помощник далматинец. В другой стороне комнаты разгорелся огонь, и пожарный со своим четвероногим напарником запрыгивают в автомобиль и спешат тушить пожар.

— Вчера звонила тетя Шарлотта, — говорю я спустя какое-то время, — сказала, что у тебя были неприятности с одним мальчиком у нее дома. — Тут делаю паузу, чтобы посмотреть, как Лео отреагирует на мои слова. — С мальчиком по имени Броди. — При упоминании этого имени Лео весь мгновенно напрягается, краснеет, а в глазах у него появляются слезы. Я сразу же обнимаю его. — Ах, Лео, если б я только знала, что этот мальчик тебя обижает! Непременно защитила бы тебя. — Я вовсе не хочу обвинить Лео в том, что он промолчал, просто хочу, чтобы он не боялся делиться со мной всем на свете. — Тетя Шарлотта сказала, что больше не пустит Броди к себе домой, там теперь будешь только ты и остальные ребята. Ну как, хорошо?

Лео отвечает застенчивой улыбкой.

Тут просыпается Дилайла. Жар вернулся. Она хрипит и держится за горло, которое, видимо, болит. Измеряю температуру — снова тридцать девять. Даю еще лекарства. Потом мы спускаемся на первый этаж, где я укладываю Дилайлу на диван и приношу попить. Есть она совсем не хочет и просто смотрит мультики, а я тем временем собираю Лео.

Когда мы подъезжаем к няне, Дилайла ждет в машине, а я объясняю Шарлотте, что дочка заболела и в школу не пойдет.

— Так что сегодня только Лео, — говорю я.

Сын подходит к дверям и впервые за все время не плачет.

По возвращении Дилайла сразу ложится. Даже короткая поездка до няни ее вымотала — жар забрал все силы. Я сижу немного, положив голову Дилайлы себе на колени, а потом встаю взять телефон, чтобы написать Джошу. Кругами хожу по дому, но что-то никак его не найду. Наверное, в машине оставила, вместе с сумкой. Я оборачиваюсь на Дилайлу — та мирно уснула — и отправляюсь за телефоном в гараж.

Расположен тот футах в пятидесяти от дома. День сегодня сырой, и вот я, шагнув за порог, попадаю в эту мокроту. Не хочется оставлять Дилайлу одну, но ведь я быстро, только туда и обратно — максимум полминутки. Бегу под дождем, шлепая по лужам; придется потом переодеваться в сухое. Более низинные участки двора уже начинает затапливать.

Я вхожу в гараж — не через подъемную дверь, а через боковую — и спешу к машине. Распахиваю дверь, вижу сумочку, в спешке хватаю ее за дно, и все содержимое вываливается на коврик.

— Черт! — восклицаю я и принимаюсь собирать рассыпавшиеся вещи. Помада закатилась под сиденье, так что приходится наклониться еще ниже.

— Доброе утро, Мередит! — раздается голос позади.

Я подскакиваю и, развернувшись, вижу ее.

— Беа! — говорю я, схватившись за сердце. — Ты меня напугала!

— Паршиво выглядишь, — говорит Беа, войдя в гараж.

Душ я утром не приняла, волосы закрутила в небрежный пучок, а перед тем, как отвезти Лео к Шарлотте, надела обычные спортивные штаны. Если б ехать никуда не надо было, вообще до сих пор оставалась бы в пижаме. Завтракать — тоже не завтракала, только глотнула кофе, который сделал Джош. Так что рядом с Беа чувствую себя жалкой. Сердце от испуга колотится — так громко, что голова кружится. Беа наверняка слышно этот отчаянный стук.

— Ты как? — спрашивает она.

— Стоит мне закрыть глаза, и вижу ее, — признаюсь я. — Не могу так больше жить…

— Держи себя в руках, — предостерегает Беа. — Уже вот-вот, и опасность нас обойдет.

— Я устала, — бессильно произношу я. — Тяжело скрывать…

— Общество уже сделало вывод, что виноват муж. Скоро его арестуют, и наша жизнь вернется в привычное русло. Наконец все станет как прежде.

— Как прежде?.. — ошеломленно бормочу я. Каким образом? Лично я прежней уже никогда не буду. — Его не смогут арестовать, пока не нашли труп.

— Тебе-то откуда знать, Мередит? — с упреком говорит Беа.

— Если тело не нашли, откуда им вообще знать, что Шелби нет в живых?

Тут Беа принимается доказывать, что я не права.

— Сколько раз бывало, что людей сажали за убийство даже без трупа… Для того чтобы убедить суд в ее смерти, достаточно и косвенных доказательств.

— Косвенных доказательств? — удивляюсь я. — Это каких, например?

Детали расследования держатся под большим секретом, так что знаем мы совсем немного. Тело Шелби искали собаки, но так и не нашли, иначе об этом стало бы известно.

— Ее окровавленной одежды, — отвечает Беа.

— Что ты сделала с ее одеждой?..

Сразу вспоминаю, как Беа в ту ночь срывала с Шелби одежду.

— Так ты хочешь подставить Джейсона? С помощью одежды Шелби?! — Я в ужасе прижимаю руку ко рту.

— С каких это пор вы зовете друг друга просто по имени?

— А ты не забыла, что Шелби была моей клиенткой? Я знакома с Джейсоном, и довольно хорошо. У него есть ребенок, Беа. Маленькая дочка, которая только что потеряла мать. Нельзя допустить, чтобы она лишилась еще и отца. Я не позволю тебе так с ним поступить! — говорю я впервые в полной решимости. Убить Шелби — это одно, а подставить Джейсона — совсем другое. Тут уже не трагическая случайность, а заранее продуманный план. Представить себе не могу, чтобы малышка Грейс выросла и без материнской, и без отцовской любви. — Я звоню в полицию.

Мой голос звучит настолько твердо и уверенно, что Беа мгновенно меняется в лице.

— Прошу, не надо! — умоляет она. Ее голос внезапно потерял командный тон, стал отчаянным. Беа делается слабой, и впервые со смерти Шелби я вижу брешь в ее суровой непробиваемой оболочке. — Пожалуйста, Мередит! Мне нельзя в тюрьму, я там не выживу! Я не такая сильная, как ты.

— Да, не такая, — соглашаюсь я. — Ты сильнее.

Беа качает головой:

— Если я сяду, Кейт меня бросит и начнет новую жизнь. Когда мы выйдем, у нас с тобой ничего не останется в этом мире. Ничего и никого.

Я закрываю глаза и мысленно переношусь на десять-двенадцать лет вперед, когда мы с Беа наконец-то выйдем на свободу. Дилайла и Лео уже будут подростками в старшей школе. Я не увижу, как они растут. Скорее всего, они меня возненавидят, им будет обидно, неприятно, стыдно. Станет ли Джош приводить их ко мне? Захочу ли я сама, чтобы они видели меня за решеткой? Джош, наверное, найдет и полюбит другую… Больно даже думать обо всем этом.

— У Джоша среди клиентов есть адвокаты. Найдем хорошего, того, кто нам поможет. Учти, Беа, на нашем с тобой счету нет никаких обвинений, в том числе за вождение в нетрезвом виде. Мы вполне можем заключить сделку.

— И что это даст? — раздраженно спрашивает Беа. — Пять лет вместо десяти? Ты вообще понимаешь, черт побери, что такое пять лет в тюрьме? Да мы и пяти минут там не продержимся!

Не важно, какие ждут последствия, — терзаться чувством вины за смерть Шелби я больше не могу. Не хочу так жить. Шелби никогда не увидит, как вырастет ее дочь, так за что же мне такое право?

— Прости, Беа, я должна.

В мгновение ока Беа вновь меняется — становится жесткой.

— Черта с два! — восклицает она. Внезапно я стала для нее помехой, единственным препятствием, которое стоит перед ней на пути к свободной жизни.

Беа преграждает дорогу к выходу, и я оказываюсь зажатой между стеной и дверцей машины.

— А если сказать, что за рулем в ту ночь была я? Скажу, что перебрала и предложила повести. Мол, это я сбила Шелби, а потом спрятала ее в лесу… Ты же все это время якобы была в отключке на заднем сиденье.

— Тебе никто не поверит, — холодно отвечает Беа и делает шаг вперед.

Освещение в гараже выключено, и только тусклый свет, несмотря на пасмурный день, все же просачивается снаружи.

— Почему?

Врать я и правда не очень умею, но у полицейских нет никаких доказательств, что все случилось как-то иначе.

— Да потому, что без меня ты бы все это не провернула. В тебе фунтов сто, Мередит, и то если промокнешь до нитки. Ты не смогла бы протащить ее сама, не смогла бы похоронить ее в одиночку.

— Но ведь я смогла, — возражаю я. — В ту ночь я тоже ее несла.

— Не одна, а на пару со мной. Мы все равно сядем.

— Мы убили человека, Беа. Отняли жизнь.

Тут мой взгляд падает на телефон, который так до сих пор и лежит на автомобильном коврике. Я скорее наклоняюсь за ним, замечаю, что батарея показывает красный, но Беа тут же пытается его отобрать, чтобы я не позвонила в полицию.

Мы боремся за телефон. Беа хочет вырвать его, я отстраняюсь, отпихиваю ее — не специально, так само выходит, — и та, потеряв равновесие, налетает на стену гаража, из которой торчат гвозди. Мы с Джошем то и дело обсуждаем, что эти гвозди опасны, боимся, как бы дети не поранились, а то еще хуже — как бы столбняк никто не подхватил, и Джош уже подумывал расправиться с ними болторезом, но руки так и не дошли.

И вот Беа, отлетев к стене, ранит об эти гвозди руку. У нее течет кровь, и я решаю воспользоваться моментом и бежать. Заскочу в дом, запрусь изнутри и позвоню в полицию. Расскажу все, в чем виновна, а Беа пускай сама решает, в чем ей признаваться, а в чем нет, когда полиция за ней приедет.

Однако едва я добегаю до другой стороны машины, как Беа хватает меня за руку.

— Дай сюда! — рявкает она, до боли сжимая мне руку. — Живо дай сюда телефон, Мередит!

Я тщетно пытаюсь вырваться и поворачиваюсь лицом к Беа, глаза которой горят злостью. Хочу сказать ей, что телефон не отдам, но слова застревают в горле. Вдруг в руке Беа я замечаю молоток Джоша — наверное, успела схватить по пути с верстака.

— Что ты задумала? — ужасаюсь я.

— Отдай телефон, и я уберу молоток, — говорит Беа.

Знаю, она не хочет причинять мне боль. До происшествия с Шелби она была сама доброжелательность. Но та Беа, что стоит сейчас передо мной, загнана в угол, и я понятия не имею, насколько далеко она способна пойти, защищая себя и свою свободу.

Беа протягивает руку.

— Дай сюда телефон, черт тебя побери!

— Нет!

Телефон я не отдам; наоборот, опустив на него взгляд, открываю клавиатуру. Тогда Беа поднимает над головой молоток с криком:

— Не испытывай меня!

— Или что? — смелею я. — Что ты сделаешь?

Беа молчит. Блефует, не иначе. Мы знакомы много лет, мы давние друзья. Я не Шелби, которую она знать не знала и с которой не была близка.

Я отворачиваюсь от Беа и собираюсь идти домой. Как только зайду, сразу звоню в полицию.

И вдруг я вижу в дверях гаража Дилайлу. В руках у нее пульт от телевизора. Волосы свисают на лицо, глаза ошалелые от жара и страха.

— Мамочка… — дрожащим голоском произносит Дилайла, увидев, что мы с Беа ссоримся и что та идет за мной с молотком.

Дальше все происходит в одно мгновение.

Глаза Дилайлы наполняются слезами.

— Мамочка, пульт не работает, — говорит она, и я тут же ощущаю оглушительный удар молотком сзади по голове.

Сражает меня скорее шок, нежели боль. Я открываю рот, чтобы крикнуть Дилайле «беги!», ноги подкашиваются, гараж начинает кружиться, и я падаю. Меня ловит холодный пол, а потом — темнота…

Наши дни

Полицейские привезли тебя к нам домой собрать вещи. Ты поднимаешься за ними наверх, а мы остаемся ждать внизу.

Все мы напрасно решили, что ты беспомощна. Забыли, что ты — девчонка, которая сумела прожить в какой-то дыре целых одиннадцать лет, сделала себе оружие, ранила им человека и вырвалась на свободу. Не каждый бы так смог. Ты сильнее, чем нам кажется. Сильнее, чем кажется тебе самой.

Вот к какому предположению пришли в участке: ложные воспоминания. Мозг способен себя обманывать; а еще его можно заставить якобы помнить то, чего на самом деле не было. Можно управлять памятью человека, вселять ему в голову какие-то идеи, мысли. В полиции считают, именно так с тобой и случилось.

Пока полицейские всё выспрашивали, ты вспомнила, что тебе читали газету, показывали фото папы и мамы, перед тем как посадили во мрак. Полицейские нашли в интернете ту старую газету, и фотка в ней точно такая, как ты описала: папа на фоне нашего голубого дома. В самом тексте же было еще одно фото — мамино — и заголовок: «Местная мать совершила самоубийство». Статья разошлась практически по всем газетам.

Эдди и Марта зачем-то достали эту статью и убедили тебя в том, что ты — Дилайла, а люди на фотографиях — твои родители. Понять зачем можно будет, только когда их поймают. Вообще полиция считает, что Эдди с Мартой помешались на громком исчезновении Дилайлы; или же они преступники-подражатели. Они либо искренне верили, либо просто притворялись, что ты — та самая таинственная пропавшая девочка, которая мгновенно прославилась и о которой говорили все; то есть моя сестра.

Хотя вещи ты собираешь довольно долго, торопить тебя никто не хочет, ведь тебе сейчас и без того нелегко — нужно немножко побыть наедине. Так что мы терпеливо сидим на кухне, и, пока ждем, папа наливает всем воды.

Хорошая новость в том, что твоя ДНК есть в базе детей, которых ищут. Зовут тебя Карли Бёрд, и тебе шестнадцать. Тебя похитили примерно через неделю после исчезновения моей сестры, из местечка неподалеку от Сент-Луиса, — схватили прямо посреди улицы, где ты живешь. Странно, что историю моей сестры посчитали достойной новостей, а твою — нет.

Спустя полчаса папа поднимается спросить, не нужна ли тебе помощь, и почти сразу же сверху раздается крик:

— Ее нет! Она исчезла!

Перескакивая через ступеньки, я вбегаю в комнату и вижу, что тебя нигде нет, что одежда, которую покупал папа, так и лежит в комоде, а окно открыто. Ты сбежала. Спальня моей сестры хоть и на втором этаже, но окно из нее ведет на крышу первого, под которой — вертикальная решетка. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. А ты — само отчаяние.

Одиннадцать лет назад Май

Первым ко мне возвращается слух, но не полностью. Слышу урывками какие-то неясные слова, шум ветра в тоннеле, стук палочек по барабану. Ничего не понимаю. От переизбытка ощущений зажмуриваю глаза. В голове стучит — пульсирует в ушах, висках, глазницах. Кто-то рядом напевает.

Не знаю, где я сейчас и почему. Наверное, все это просто сон.

Через силу открываю глаза и вижу, как мимо проносится мир. В глазах то проясняется, то снова мутнеет. С неба падает дождь, обволакивая все вокруг серой пеленой. Мне до дрожи холодно.

Постепенно вещи начинают приобретать форму, и мир снова предстает передо мной в фокусе. Вижу детскую картонную книжку, собачий поводок. Детское сиденье, сброшенное на пол, а на нем — мои ноги. В подставке для кружки — серо-красная с розовым бутылка для воды. Это бутылка Дилайлы! И ее сиденье! На спинках передних сидений — прозрачные накладки для защиты ткани от маленьких ножек.

Выходит, я на заднем сиденье собственной машины.

Медленно, сквозь боль в теле, приподнимаюсь. Все это время я лежала на детском кресле Лео, чьи выступающие детали врезались в кожу и оставили отпечатки.

Я сажусь и начинаю лихорадочно оглядываться по сторонам. Где Лео? Где Дилайла? Почему я в машине, которая на большой скорости куда-то мчится?

Голова идет кругом, и приходится схватиться за что-нибудь, лишь бы не упасть.

На водительском сиденье — Беа. Окно возле нее немного приоткрыто, ветер раздувает ей волосы. Дождевые капли, как ни странно, в машину не залетают. Под работающее радио Беа что-то взволнованно бурчит себе под нос.

Тут-то я все и вспоминаю. Как мы с Беа спорим, как она держит молоток, как в дверях гаража появляется Дилайла, а после этого не помню уже ничего… Темнота.

Первый вопрос, который срывается у меня с губ, это:

— Где она?

Слова получаются невнятными — губы вялые, слушаются плохо. В голове, когда говорю, начинает стучать еще больше, и я прижимаю к ней руки.

— Что ты с ней сделала? — повторяю я свой вопрос, и на этот раз слова звучат четко.

— А, ты проснулась, — говорит Беа, бросив на меня через плечо взгляд. В этот момент она невольно дергает руль, и машину чуть заносит. Кто-то на дороге сигналит.

— Что ты сделала с Дилайлой? — не унимаюсь я.

Молчание Беа приводит в меня в исступление. Я должна знать, где моя дочь! Должна знать, что Беа сделала с моим ребенком!

Я хватаюсь за ручку на дверце с мыслью распахнуть ее, выпрыгнуть прямо на ходу и сбежать, однако дверца не поддается — заблокирована. Не представляю, сколько я была без сознания. Очевидно, достаточно, чтобы Беа успела что-то сделать с Дилайлой, затолкать меня в машину и тронуться. Я выглядываю в окно, соображая, где мы, — не очень далеко, всего в паре кварталов от дома. Только бы выбраться из машины, и тогда я вернусь к Дилайле, узнаю, все ли с ней хорошо.

— Ты с ней что-то сделала? — спрашиваю я в ужасе от одной мысли, что Беа как-то навредила Дилайле, ведь та видела, как Беа ударила меня молотком.

Дилайла видела слишком много. Беа ни за что ее просто так не отпустила бы.

Пододвигаюсь к другой дверце, пробую открыть ее, но и тут ничего не получается. Тогда пытаюсь опустить стекло… Впустую — Беа обо всем позаботилась.

Отчаявшись, я начинаю стучать в стекло в надежде, что кто-то нас заметит, заметит меня, запертую в собственной машине.

— Завязывай, Мередит! — прикрикивает Беа. — Какого черта ты вытворяешь?

— Выпусти меня! — молю я, чувствуя себя животным, заточенным в клетку. — Зачем ты так со мной…

Броситься вперед и отобрать у Беа руль?.. Прилив адреналина заглушает боль в теле и голове, и я не думая ныряю между спинками передних сидений.

И тут на переднем пассажирском сиденье замечаю нож.

Беа тут же его хватает. Я застываю.

— Зачем тебе нож? — в ужасе спрашиваю я. Неужели она расправилась с Дилайлой?..

— Просто делай, как скажу, и никто не пострадает, — спокойно говорит Беа.

Я послушно откидываюсь на заднее сиденье. Пытаюсь придумать, как выпутаться, но не могу и прихожу в отчаяние. Что Беа намерена со мной сделать? Что она сделала с Дилайлой?

Беа проезжает улицу за улицей, сворачивает направо, потом налево, затем снова направо, явно не бесцельно — она что-то придумала. И вот наш город остается позади, за ним — еще один, и мы попадаем в третий, менее населенный, в котором промышленных зданий больше, чем жилых.

— Отвези меня домой, — упрашиваю я Беа. — Умоляю тебя, отвези! Мы обо всем забудем, клянусь. Я обещаю не идти в полицию. То, что случилось с Шелби, останется между нами.

— Заткнись, Мередит. Просто заткни свою пасть, будь добра, — резко и холодно произносит Беа.

Останавливаемся на парковке какого-то захудалого придорожного мотеля. Возле одноэтажного грязно-оранжевого здания стоят столики, автомат с напитками, мусорный бак. Подняв с коврика мою сумку, Беа говорит, что мне делать:

— Сейчас ты пойдешь туда и попросишь номер. На месяц. Заплатишь наличкой. — Она роется в моем кошельке, в своем, собирая деньги, а затем поворачивается назад и сует их мне в руку. — Зарегистрируешься, возьмешь ключ.

— А если не пойду? — спрашиваю я, хотя сама прекрасно видела, что Беа сделала с Шелби. Собственными глазами наблюдала, как она заметает следы, как лжет. В крайних обстоятельствах Беа способна на все что угодно.

— Ну ты же не хочешь, чтобы Дилайла пострадала?

Во мне тут же просыпается хрупкая надежда: Дилайла жива.

Если, конечно, Беа не врет.

Она выходит из машины. Засунув нож в задний карман джинсов и спрятав его под полу рубашки, открывает дверцу с моей стороны.

Встать получается не сразу — немного пошатывает, и в голове до сих пор стучит.

— Смотри не выкини какую-нибудь глупость, Мередит, я за тобой слежу. И не забывай: только я знаю, где Дилайла.

Я нервно сглатываю. Куда Беа спрятала Дилайлу? Так или иначе, если она жива, я просто обязана к ней вернуться. Надо делать все, как приказывает Беа, быть послушной — ради блага дочери.

Беа провожает меня на ресепшен, а сама встает подальше, чтобы камеры — если они тут есть — ее не засекли. Администратор берет у меня деньги и подает ключ. Ее беглого взгляда не хватает, чтобы заметить: мне нехорошо.

Мы с Беа входим в номер. Она требует запереть дверь, и я дрожащими руками ее запираю, потом велит включить свет и закрыть шторы. Сама почему-то ничего не трогает.

— Что ты хочешь со мной сделать, Беа?

Молчит.

Номер очень запущенный: ковровое покрытие в пятнах, штукатурка на стенах облупливается.

— Дилайла заболела, — начинаю я умоляюще, — ей нужны лекарства. Температура вот-вот опять поднимется, нужно будет дать жаропонижающее.

Никак не реагируя на мои слова, Беа приказывает:

— Возьми где-нибудь бумагу с ручкой.

Я без лишних вопросов начинаю шарить по ящикам, хотя в таких местечках, как этот мотель, вряд ли может где-то заваляться что бумага, что ручка. Тем не менее я нахожу старый телефонный справочник и вырываю оттуда страницу. Ручку дает Беа, предварительно вытерев ее о рукав.

— Пиши, — говорит Беа. — «С Дилайлой все хорошо, она в безопасности».

Я поднимаю на нее недоуменный взгляд.

— Пиши-пиши! «С Дилайлой все хорошо, она в безопасности».

Я медлю. Зачем такое писать? Тогда Беа достает из кармана нож и грозит им:

— Я не шучу, Мередит! Пиши, что тебе говорят. Если сделаешь все как надо, я привезу сюда Дилайлу. Но сначала напиши.

— Ладно, — нехотя соглашаюсь я и записываю под диктовку слова Беа — во‐первых, из-за обещания вернуть Дилайлу, а во‐вторых, из-за ножа, приставленного к горлу. Ничего другого мне не остается. Наверное, Беа планирует оставить нас на месяц в этом жалком мотеле. Джош решит, что мы сбежали, и таким образом Беа выиграет время, чтобы придумать, как быть дальше. Не самый плохой план. Месяц тут я вполне продержусь.

Единственное, чего никак не пойму, это почему Беа не привезла нас сюда сразу вместе с Дилайлой. Наверняка есть какая-то причина. Хотя, возможно, с нами обеими просто было бы сложнее управиться.

Дописав, я протягиваю листок Беа.

— Положи на комод, — говорит она, и я кладу. — Все должно выглядеть как самоубийство.

Осмыслить эти слова, так же как и что-либо сделать, я не успеваю, потому что уже через мгновение мои запястья обжигает невыносимая боль от полоснувшего по ним ножа. Я вскрикиваю и отстраняюсь.

— Уж извини, что я так прямо, — говорит Беа. — Ты сама виновата. Если б только ты держала рот на замке! Я предупреждала тебя, просила забыть о той ночи… Ты не захотела. Я никогда в жизни и пальцем не тронула бы ни тебя, ни Дилайлу. Но ты загнала меня в тупик. Я миллион раз повторяла, что в тюрьму не собираюсь. Что еще мне, по-твоему, оставалось делать?

Тут по моему запястью вновь проезжается лезвие. Льется кровь, и в попытках ее остановить я зажимаю кисть другой рукой и стараюсь увернуться от Беа, но комнатка совсем небольшая. Не выпуская нож, Беа преграждает мне путь к двери. Положение безвыходное. В мотеле сейчас никого, на парковке пусто. Даже если закричу, все равно никто не услышит. Никто не придет на помощь.

Так вот, значит, каков ее план… Заставить всех поверить, будто я вскрыла себе вены. Будто я отчаявшаяся суицидница.

Я прячу руки за спиной с мыслью, что таким образом выиграю немного времени, однако не беру в расчет, что у Беа может быть еще и план «Б». В ту же секунду мне в живот вонзается нож. В ужасе я наблюдаю, как Беа резко его вытаскивает. Дыхание тут же перехватывает. Из меня струится кровь, и я зажимаю рану руками. Беа делает шаг назад, смотрит на мои муки.

— Я этого не хотела! Ты была мне подругой! — кричит она сквозь слезы. — Ну почему ты вовремя не успокоилась?!

На смену боли приходит шок. Ноги слабеют, и я, шатаясь, тянусь к Беа.

— Прости, Мередит, — плачет она. — Прости меня, черт побери…

Беа отворачивается, не в силах смотреть на то, как я умираю. Зажимает уши, чтобы не слышать.

Я падаю на пол. Какое же это облегчение — прилечь. Я так устала…

Наши дни

В дверь раздается звонок. Мы с Беа в это время на кухне: я только что пришла с работы и рассказываю, как прошел день, а она готовит на ужин энчилады с курицей. Беа нарезает перец, на сковороде подрумянивается курица, и у меня уже текут слюнки. На работе, как всегда, некогда было даже присесть и пообедать, поэтому удавалось только перехватывать между приемами пациентов.

День выдался сложный. Пришлось все-таки усыплять собаку, которую я довольно долго лечила. Сколько раз ни делай это, проще не становится. Усыплять животных мне приходится почти ежедневно, но еще труднее выносить, когда меня поливают грязью клиенты. Животных я обожаю, а вот их хозяева — уже другая история.

— Ты кого-то ждешь? — удивленно спрашиваю я при звуке звонка.

— Вроде нет, — говорит Беа, выключая плиту.

Я прихватываю бокал с вином, и мы с ней идем к двери.

Беа открывает, и на пороге мы видим Джоша и Лео, а за ними — полицейских, которые тоже поднимаются на крыльцо. Выражение лиц у всех озабоченное. В глазах Джоша с Лео и вовсе слезы. Я мгновенно лишаюсь дара речи при мысли, насколько же все это напоминает тот поздний вечер одиннадцатилетней давности: стоит Джош, ногу его в страхе обхватывает маленький Лео, а позади свирепствует гроза — тот самый вечер, когда начался их кошмар…

Спустя одиннадцать лет этот кошмар так и не прекратился.

— Что такое? — спрашивает Беа. — Что случилось?

Я ставлю бокал на журнальный столик.

— Она пропала, — говорит Джош. — Сбежала.

И снова все настолько напоминает тот вечер, когда Дилайла с Мередит исчезли, что я открываю рот от удивления и неожиданности. Джош сам на себя не похож. В последние годы мы видимся значительно реже, а когда видимся, очень тщательно подбираем слова и темы, чтобы не упоминать ни Мередит, ни Дилайлу.

Замечательную новость о том, что Дилайла спустя столько лет наконец вернулась домой, мы узнали примерно неделю назад. Я уже и не надеялась, что это когда-нибудь случится. Несмотря на огромное желание поскорее увидеть Дилайлу, мне все-таки не хотелось лишний раз беспокоить Джоша. Поэтому мы с Беа решили подождать, пока уляжется шумиха и успокоятся СМИ, и уже тогда поприветствовать Дилайлу.

А теперь Джош приходит и говорит, что Дилайла сбежала, и я только и могу, что стоять разинув рот, пока Беа участвует в разговоре. Сердце кровью обливается за Джоша. Неужели опять?

— Дилайла сбежала? — недоумевает Беа.

— Да. То есть нет. Вернее, да — сбежала. В общем, длинная история… Просто скажите: вы ее видели? Девочку.

Тут я понимаю, что всю неделю у Джоша и Лео, видимо, жила вовсе не Дилайла. И снова надежды Джоша оказались разбиты. Выглядит он совсем подавленным.

— Карли… — растерянно шепчет Лео, а потом добавляет уже громче: — Ее зовут Карли.

Один из полицейских делает шаг вперед.

— Мы ищем пропавшего ребенка. Можно осмотреть вашу собственность?

— Конечно! — отвечает Беа. — Пожалуйста.

Мы с ней обуваемся и идем вслед за полицейским. Репортеры на улице в полном восторге. На наш двор они не заходят, но стоят вплотную и, приготовив фотоаппараты, ждут, когда произойдет что-нибудь сенсационное. А оно, собственно, уже и происходит.

Я догоняю Джоша и беру его за руку. Не представляю, каково ему сейчас — спустя долгие годы поисков наконец найти свою дочь, а потом вновь ее лишиться. Все одиннадцать лет Джош с Лео жили очень уединенно. К сожалению, я была ему в это время не слишком хорошим другом. Поначалу мы с Беа пытались что-то делать, но достучаться до Джоша через стену его горя было трудно. Он от нас отгородился. В итоге мы просто сдались и на свадьбу не пригласили именно поэтому — чтобы не лезть со своим счастьем.

И все-таки не следовало опускать руки.

У дома Джоша припаркованы полицейские автомобили. С полдюжины полицейских, разделившись, обыскивают наш двор в поисках пропавшей девочки.

Двор у нас не очень большой, зато здесь много деревьев, низко свешивающих ветки, и живая изгородь, где при желании вполне можно спрятаться. Полицейские проверяют и там, но девочки нигде нет. Тогда мы поворачиваем за угол дома и по бетонной дорожке попадаем на задний двор. Пока один из полицейских осматривает кусты, другой спрашивает:

— Вы не против, если мы обыщем гараж? — И шагает к нему, разглядывая снаружи музыкальную студию Беа.

Ее студия — практически точная копия нашего дома, только меньше, конечно же: одноэтажная постройка с чердаком, которым мы за ненадобностью не пользуемся. Разве что Беа хранит там старое оборудование. Если честно, у нас на двоих не так много вещей, а все, что есть, легко помещается во второй спальне.

Подойдя к студии, Беа дергает дверную ручку. Я стою рядом и задумчиво смотрю: ростом Беа на дюйм или два выше полицейского, одета в черную футболку, джинсы с кроссовками, а на лице у нее какая-то озабоченность. Как и Джош, Беа сильно изменилась после исчезновения Мередит и Дилайлы. Все мы, наверное, изменились. Беа перестала быть, как прежде, расслабленной, беззаботной. Стала все больше времени проводить в одиночестве, работая над музыкой, хотя песен записывала не то чтобы много. Потеряла желание заводить ребенка.

— Заперто, — говорит Беа полицейскому.

Дверь она запирает всегда — внутри дорогое оборудование, а вокруг почти все до единого знают, для чего Беа использует гараж. Поэтому неудивительно, если б кому-то пришла мысль что-нибудь из него стащить, пока никто не видит.

— В таком случае не могли бы вы, пожалуйста, открыть?

— Гараж был закрыт весь день, так что зайти туда никто не смог бы.

Ответ Беа внушает мне какое-то тягостное чувство. Она, конечно, права, не спорю: без дара проходить сквозь стены попасть в гараж через запертую дверь было бы задачкой не из простых. Окно хоть и есть, оно всего одно, да и то на самом верху — подняться до него можно, разве что карабкаясь по обшивке.

И все же на месте Беа я просто открыла бы гараж и дала полицейскому убедиться, что там никого нет.

— То есть открывать вы отказываетесь? — сурово уточняет полицейский.

Джош тем временем отпускает мою руку и подходит к ним ближе.

— Нет, я хочу сказать другое — не представляю, как как-то мог оказаться внутри… Я лишь боюсь, что вы напрасно тратите время.

Так, значит, Беа не противится, а, наоборот, хочет помочь, избавив полицейских от бессмысленного поиска.

— Беа, — вступает в разговор Джош, — мы не знаем точно, когда именно девочка сбежала и…

— Карли, — поправляет Лео. — Ее зовут Карли.

Джош нервно сглатывает.

— Мы не знаем точно, когда Карли сбежала, — говорит он, сделав акцент на слове «Карли», — и насколько далеко отсюда она уже может сейчас быть. Прошу, Беа, открой, чтобы мы скорее посмотрели и вернулись к поискам.

— Конечно-конечно, — со смущенной улыбкой отвечает Беа, хотя смутить ее не так-то просто. — Если нужно, я, само собой, открою — только сначала схожу за ключами, — говорит она и, пройдя мимо нас, заворачивает по дорожке к парадной двери, которую мы оставили незапертой.

Мы молча ждем. День сегодня жаркий, пот так и льется со всех ручьями, хотя мы просто стоим. Тень от деревьев не помогает, потому что ветерка совсем не чувствуется — словом, настоящая духота, бабье лето. Привлекаемые нашим потом, вокруг пищат комары, жужжат пчелы.

Беа тем временем все не идет, и Джош с полицейскими начинают нервничать.

— Почему так долго? — требуют они с меня ответ, хотя я точно так же, как и все, стою здесь в неведении.

— Может, куда-то не туда положила? Ищет, — предполагаю я. Ключ мы всегда вешаем на латунные крючки на зеркале у входа, и долго искать явно не пришлось бы; значит, скорее всего, они не на месте. — Пойду посмотрю, что там у нее.

Подойдя к двери, я замечаю, что она на пару дюймов приоткрыта, как будто Беа хотела захлопнуть ее за собой, но та не послушалась. Я осторожно толкаю дверь и, войдя, снова закрываю. С этими репортерами чувствуешь себя как рыба в аквариуме.

— Беа! — зову я.

Молчание. Тогда я кричу снова:

— Беа!

В ответ тишина.

Бросаю взгляд на зеркало у входа — на крючке там только мои ключи.

Я снимаю обувь и босиком вбегаю на второй этаж. Захожу в спальню — никого, зато ящик из комода Беа лежит на полу пустой и перевернутый. Она явно что-то искала. Проверяю ванную, вторую спальню… Беа нигде нет.

По пути вниз я поскальзываюсь на деревянных ступеньках и падаю. Копчик прошивает жуткая боль. Чтоб тебя, Беа! Не знаю, что ты там творишь, но явно что-то безрассудное и опрометчивое, да еще и меня ставишь в неловкое положение…

Я просто вне себя! Страшно и непонятно одновременно.

Кое-как встаю со ступенек и, потирая спину, плетусь на кухню, где остался недоготовленным ужин. Через стеклянную дверь видно Джоша и полицейских на заднем дворе, которые все стоят и ждут возле студии Беа.

На столе лежит мой телефон. Хватаю его и звоню Беа. Она не отвечает.

Через пару секунд, как я кладу трубку, приходит сообщение: