«Первую пчелу, которая вздумает зажужжать об украденном из сотов меде, — прихлопнут. И немедленно», — так полагал профессор Пер Бьернсен.

Мысль выглядела новой и казалась игривой, но рождением своим обязана была событиям ужасающим. Профессор провел длинными, тонкими пальцами по до срока поседевшим волосам. Взгляд его странных, навыкате глаз — горящих, жутковатых — устремлялся в окно кабинета, выходившее на запруженную автомобилями стокгольмскую улицу Хеторгет.

«А первую же корову, восставшую против доения, — тотчас отправят на бойню», — заключил профессор. Стокгольм гудел и ревел, и не подозревал о нависшей угрозе. Профессор безмолвно застыл, погрузился в мрачные раздумья. Внезапно взгляд его оживился, зрачки расширились — распознали знакомое. Медленно, с неохотой отошел он от окна.

Он двигался так, будто лишь усилием воли заставлял себя пятиться от чего-то страшного, незримо влекущего, манящего.

Вскинув руки, профессор тщетно пытался оттолкнуть пустоту. В неестественно выпученных глазах, — по-прежнему холодных, неподвижных, сверкало что-то неподвластное страху. Словно зачарованные, следили они за бесформенным, бесцветным, ползущим от окна к потолку. С нечеловеческим усилием повернулся профессор — и бросился бежать.

И не добежал до двери, и судорожно вздохнул, и споткнулся. И упал, стаскивая со стола календарь, роняя его на ковер. Всхлипнул, прижал руку к сердцу, затих. Искра жизни угасла. Верхний листок календаря затрепетал от неведомого, Бог весть откуда прилетевшего ветерка. На листке стояла дата:

Бьернсен был мертв уже часов пять, когда полиция обнаружила его. Медицинский эксперт невозмутимо определил смерть от сердечного приступа, и на том успокоился. Тщательно осматривая помещение, полицейский лейтенант Бекер обнаружил, однако, на письменном столе профессора записку — весть с того света.

— И что же мы должны? — спросил Бекер. Но голос, который мог бы дать ему зловещий ответ, умолк навеки. Бекер выслушал доклад эксперта, потом сжег записку. «Профессор, как и множество ему подобных, стал чудаковат на старости лет. И не удивительно: бремя ученой премудрости часто оказывается не по силам. Официальный диагноз — сердечный приступ. Какие могут быть сомнения?»

Никаких новостей в управлении не оказалось. Дактилоскописты, вернувшиеся из лаборатории Майо и офиса Уэбба, успели проявить пленку и отпечатать снимки. Отпечатков оказалась тьма-тьмущая: одни четкие, другие смазанные. Чтобы получить их, применяли, в основном, алюминиевую пудру; несколько следов, оставленных на волокнистой поверхности, пришлось обработать парами йода. Подавляющее большинство отпечатков принадлежало самим ученым. Остальные в полицейских картотеках не значились.

Со всей дотошностью следователи обыскали помещения, где были найдены трупы, однако ни единой мелочи, способной возбудить подозрения либо подтвердить сомнения Грэхема, не обнаружили. О чем и доложили с едва заметным раздражением людей, вынужденных попусту тратить время ради чужой прихоти.

— Одна надежда — на вскрытие, — заявил наконец Воль. — Если Уэбб действительно баловался наркотиками, все яснее ясного: умер, пытаясь прикончить бредовый плод собственного воображения.

— А Майо, что же — прыгнул в призрачный бассейн? — поддел его Грэхем.

— Как-как? — недоуменно переспросил Воль.

— Пускай на вскрытие отправят обоих, если, разумеется, останки Майо вообще подлежат вскрытию. — Грэхем взял шляпу. Его темно-серые глаза пристально взглянули в голубые глаза Воля. — Позвоните Сангстеру и доложите ему о результатах. — Он стремительно вышел, энергичный и решительный, как всегда.

На углу улиц Пайн и Нассау громоздилась груда искореженного металла. Грэхем бросил взгляд поверх клокочущей толпы и увидел два разбитых гиромобиля, столкнувшихся, наверное, лоб в лоб. Толпа быстро разрасталась. Люди вставали на цыпочки, напирали, возбужденно гомонили. Проходя мимо, Грэхем кожей ощутил источаемый сборищем психопатический трепет, пересек незримое поле мысленной сладострастной дрожи. Ух и стадо!

«Толпа слетается к несчастью — как мухи к меду», — подумалось ему.

Войдя под громадные, тяжеловесные своды Манхэттенского Банка, он поднялся на пневматическом лифте на двадцать четвертый этаж. Толкнул дверь с позолоченной надписью, поздоровался с рыжеватой блондинкой Хетти, сидевшей за коммутатором, и направился к следующей двери с табличкой «Г-н Сангстер». Постучался и вошел.

Сангстер молча выслушал подробный отчет.

— Вот и все, — заключил Грэхем. — Единственное, чем мы располагаем, — это мои сомнения касательно Майо да необъяснимые выстрелы Уэбба.

— Есть еще и неизвестный Бьернсен, — тотчас напомнил Сангстер.

— Да. Полиции пока не удалось с ним связаться. Скорее всего, просто не хватило времени.

— А нет ли Уэббу на почте каких-либо писем от этого Бьернсена?

— Нет. Мы уже подумали об этом. Лейтенант Воль позвонил туда и спросил. Ни почтальон, ни сортировщики не припоминают писем, приходивших от человека по имени Бьернсен. Конечно, этот неизвестный, кем бы он ни был, мог и не посылать писем. Или посылать, не указывая на конверте свою фамилию. Вся корреспонденция Уэбба — десяток ничем не примечательных писем от ученых, с которыми он сохранил дружбу еще со студенческой скамьи. Большинство ученых, впрочем, ведут обширную, хотя довольно нерегулярную переписку с коллегами — особенно с экспериментаторами, исследующими схожие проблемы.

— Не исключено, что Бьернсен — один из них, — подсказал Сангстер.

— А ведь, пожалуй! — Грэхем задумался на мгновение, потом снял трубку. Набрал номер, рассеянно утопил кнопку усилителя, и сморщился от неожиданности, когда трубка рявкнула прямо ему в ухо. Положив трубку на стол, Грэхем произнес в микрофон:

— Смитсоновский институт? Мне нужен мистер Гарриман.

На экране появилось лицо Гарримана. Его темные глаза смотрели прямо на них.

— Здравствуй, Грэхем. Чем могу служить?

— Уолтер Майо умер, — сказал Грэхем. — А заодно — Ирвин Уэбб. Скончались утром, один за другим.

Лицо Гарримана стало печальным. Вкратце поведав о случившемся, Грэхем спросил:

— Вы, часом, не знаете ученого по имени Бьернсен?

— Как не знать! Он умер семнадцатого.

— Умер?! — Грэхем и Сангстер так и подскочили. — А не было в его смерти ничего странного? — мрачно осведомился Грэхем.

— Насколько можно судить — нет. Бьернсен был уже стар и давно пережил отпущенный ему век. А в чем дело?

— Да так, просто… Что еще вы о нем знаете?

— Швед, специалист-оптик, — ответил явно заинтригованный Гарриман. — Его карьера пошла на убыль лет эдак двенадцать назад. Некоторые полагают, будто Бьернсен впал в детство. Когда он умер, несколько шведских газет напечатали некрологи, но в наших я не встречал никаких упоминаний.

— Еще что-нибудь? — допытывался Грэхем.

— Ничего из ряда вон выходящего. Не такой уж он был знаменитостью. И, ежели память мне не изменяет, сам ускорил свой закат, выставясь на посмешище. Прочитал доклад международному научному съезду в Бергене, в 2003 году. Молол несусветную чушь о пределах зрительного восприятия, городил ересь, круто замешанную на джиннах и привидениях. Ганс Лютер тогда тоже навлек на себя всеобщее недовольство — единственный из более или менее известных ученых, кто принял Бьернсена всерьез.

— А Ганс Лютер?..

— Немецкий ученый, светлая голова. И тоже умер — вслед за Бьернсеном.

— Как, еще один?!! — разом завопили Сангстер и Грэхем.

— А что тут, собственно, необычного? Разве ученые вечны? Они умирают подобно всем остальным, правда?

— Когда ученые умирают подобно всем остальным, мы приносим соболезнования и не питаем ни малейших подозрений, — отрезал Грэхем. — Сделайте одолжение, Гарриман, составьте мне список всемирно известных ученых, которые умерли после первого мая, а к нему приложите все достоверные сведения, какие сумеете раскопать.

Гарриман удивленно заморгал.

— Хорошо, позвоню, как только управлюсь, — пообещал он, и исчез с экрана, дабы немедленно возникнув опять: — Забыл рассказать насчет Лютера. Говорят, он умер в своей дортмундской лаборатории, бормоча какой-то неимоверный вздор редактору местной газеты. С ним приключился сердечный приступ. Причиной смерти определили старческое слабоумие и сердечное истощение. И то, и другое вызвано переутомлением.

Не в силах сдержать любопытство, Гарриман явно тянул время, ожидая, что скажут собеседники. Потом не выдержал, повторил: — Позвоню, как только управлюсь, — и повесил трубку.

— Дальше в лес — больше дров, — заметил Сангстер. Он плюхнулся на стул, откинулся, балансируя на двух задних ножках, недовольно нахмурился. — Если Уэбб и Майо умерли не от естественных причин, то уж во всяком случае не от сверхъестественных. Остается предположить — исключительно и единственно — обычное и откровенное убийство.

— А повод? — осведомился Грэхем.

— То-то и оно! Где, спрашивается, повод? Его просто нет! Я допускаю, что полдюжины стран сочли бы обширное уничтожение лучших умов Америки удачной прелюдией к войне. Но коль скоро выясняемся, что в дело втянуты шведские и немецкие ученые, — не исключаю, к тому же, что в списке, над которым сейчас трудится Гарриман, окажутся представители еще десятка народов, — то положение запутывается до степени почти невообразимой. — Он поднял машинописную копию записей, сделанных Уэббом, и с недовольным видом помахал бумагой в воздухе. — А возьмите эту галиматью! — Он задумчиво глядел на погрузившегося в невеселые мысли Грэхема. — Ведь именно ваши подозрения побудили нас пуститься в погоню, а за кем или чем гонимся — одному Богу известно. Хоть как-то вы свои подозрения обоснуете?

— Нет, — признался Грэхем, — никак. Из обнаруженного до сих пор никакой мало-мальски правдоподобной версии не выстроишь. Попробую копать усерднее.

— Где же?

— Я намерен повидать Фосетта, упомянутого в записях Уэбба. И от него наверняка узнаю немало интересного.

— Вы знакомы с Фосеттом?

— Даже не слыхал о нем. Но доктор Кэртис — сводная сестра Уэбба — сможет устроить нам встречу. Я хорошо знаком с доктором Кэртис.

Тяжелые черты Сангстера медленно расплылись в усмешке:

— И насколько хорошо?

— Не настолько, насколько хотелось бы, — ухмыльнулся Грэхем в ответ.

— Понятно! Сочетаете приятное с полезным? — Сангстер небрежно махнул рукой. — Что ж, удачи. А едва лишь откопаете нечто посущественнее голых подозрений — немедленно подключим к делу Федеральное Бюро Расследований.

— Поживем — увидим. — Грэхем уже подошел к двери, но раздался телефонный звонок. Одной рукою Грэхем придержал дверь, а другой — снял трубку, положил на стол, включил усилитель.

На экране обозначилось лицо Воля. Он не видел Грэхема, недосягаемого для объектива, и потому обратился к Сангстеру:

— Похоже, Уэбб страдал чесоткой.

— Чесоткой? — недоуменно переспросил Сангстер. — Откуда вы это взяли?

— Вся левая рука расписана йодом — от локтя до плеча.

— А на кой ляд? — Сангстер умоляюще поглядел в сторону безмолвствующего Грэхема.

— Понятия не имею. Рука, по внешности, в полном порядке. Я так полагаю: у него либо чесотка была, либо склонность к живописи. — Хмурое лицо Воля искривилось ухмылкой. — Вскрытие пока не закончено, да только я не утерпел и решил озадачить вас самую малость. Ежели сдаетесь, могу и другую задачку изложить — не менее дурацкую…

— Прекрати! — оборвал его Сангстер.

— У Майо тоже была чесотка.

— Хочешь сказать, он тоже изукрасил себе руку?

— Так точно, йодом, — не без ехидства подтвердил Воль. — Левую — от локтя и до плеча.

Ошалело глядя на экран, Сангстер глубоко и протяжно вздохнул.

— Благодарю. — Он повесил трубку и с тоскою посмотрел на Грэхема.

— Я пойду, — сказал тот.

Квартиру Дейкина обыскали со всей дотошностью, однако не обнаружили ни душераздирающей предсмертной записки, ни спрятанных в тайнике бумаг — словом, ничего хоть сколько-нибудь необычного.

Эта попытка решить головоломку привела в тупик.

Правда, Воль наткнулся на грубую модель верньера, собранную самим изобретателем, и теперь развлекался, проецируя на маленький экран стандартный стереоскопический куб. Поворачивая микрометрический винт, он то сжимал геометрический каркас, делая его почти плоским, то растягивал в виде нескончаемого тоннеля.

— Ловко! — приговаривал он.

Грэхем вышел из дальней комнаты, неся полупустой пузырек йода.

— Разыскал по чистому наитию. Полюбуйся: стоял в аптечке рядышком с целой кучей снадобий от всех мыслимых болезней и недугов. Хватило бы на добрый лазарет. Дейкин всегда был порядочным ипохондриком. — Он водрузил пузырек на стол и мрачно уставился на него. — Так что склянка эта ровным счетом ничего не доказывает. — Грэхем окинул помещение угрюмым взглядом. — Здесь мы только время теряем. Я хочу повидаться с доктором Фосеттом из Государственной Психиатрической Лечебницы. Подвезешь?

— Сначала звякну. — Воль вызвал управление, положил трубку и сказал: — Дейкина вскрывать не стали — вскрывать, по сути, нечего. — Он убрал верньер на место, засунул пузырек в карман и открыл дверь. — Едем! Поглядим на твою психушку. При такой жизни в один прекрасный день она, того и гляди, станет нашим родным теплым домом.

Как и следовало ожидать, почти все очевидцы, наблюдавшие гибель Стивена Рида, исчезли бесследно. Кто-то сразу вызвал полицейского, тот связался со своим участком, а дежуривший там репортер передал новость в «Нью-Йорк Сан».

Потребовалось битых два часа, чтобы отыскать троих свидетелей.

Первым оказался толстяк с потной физиономией.

— Иду я себе, стало быть, мимо, изредка поглядывая по сторонам, — сказал он Грэхему. — И без того забот по горло, знаете ли. А этот малахольный взял и заорал, как резаный, а потом заплясал, как бешеный, — и кинулся машинам наперерез…

— И потом?

— А что потом? Я понял, чем дело пахнет, и отвернулся поскорее.

Второй появилась пышная блондинка. Она явно нервничала, комкала в руке малюсенький платочек, а отвечая, то и дело покусывала его уголок.

— Он так напугал меня! Можно было подумать, за ним привидение гонится. Я решила даже — действительно встретился с призраком. Потом закричал, замахал руками и, как безумный, ринулся через дорогу.

— А что именно закричал Рид — вы не расслышали?

Она снова запустила зубы в платочек. Испуг промелькнул в светло-голубых глазах.

— Я совершенно растерялась, ничего не смогла понять. Выкрикивал хрипло и громко, во весь голос. Кажется, «Нет, нет, Бога ради, нет!» — а потом начался бессвязный бред.

— Вы не заметили причины для столь странного поведения?

— В том-то и дело, нет. — Прикусив платочек, блондинка повела глазами, словно силилась увидеть нечто незримое.

«Наверняка, еще до конца недели побежит за советом к гадалке», — подумал Воль.

Третий свидетель, холеный мужчина с вкрадчивыми манерами и хорошо поставленным голосом, сообщил:

— Я заметил мистера Рида, шедшего мне навстречу. Взгляд у него был весьма необычный: глаза сверкали, будто в них белладонной капнули.

— Что-что? — насторожился Воль.

— Белладонной. Настоем красавки. Мы в театре иногда так делаем.

— Ага, — Воль успокоился.

— Он испуганно оглядывался, посматривал то вверх, то вниз — казалось, чего-то опасался. Мне подумалось: ищет, а найти отнюдь не жаждет.

— Продолжайте, — подбодрил Грэхем.

— Он приблизился — и вдруг лицо его побледнело, как от панического ужаса. Начал неловко отмахиваться, словно старался отразить роковой удар; потом выкрикнул что-то нечленораздельное, рванулся на проезжую часть… — Свидетель беспомощно пожал плечами, — …и тут его сбил двадцатитонный грузовик. Смерть — ни минуты не сомневаюсь — наступила мгновенно.

— Вы не разобрали, что он кричал?

— Увы, нет.

— И не приметили ничего, что могло его так напугать?

— Нет, ничего, — с уверенностью сказал мужчина. — Я был настолько потрясен, что немедленно стал озираться, искать причину… И не смог найти. Думается, его убило что-то незримое, — мозговое кровоизлияние, например.

— Мы очень вам обязаны. — Покуда Воль набирал номер городского морга, Грэхем провожал взглядом удалявшегося свидетеля и предавался невеселым размышлениям.

Скоростной стратоплан Нью-Йорк — Бойз — Сиэттл вынырнул из верхних слоев атмосферы, прекратил подачу кислорода в герметизированный салон, пробил клубящиеся облака и под громовые раскаты ракетных двигателей устремился вверх, по горизонтали.

Внизу промелькнули река Гуз Крик и прилепившееся на ее берегу местечко Окли. По левому борту, чуть позади, засверкала северная оконечность Большого Соленого Озера в штате Юта. Озеро и стратоплан разделяли полторы сотни миль — каких-нибудь десять минут летного времени.

Сигарета, которую Грэхем закурил над Окли, сгорела всего наполовину, когда стратоплан, пройдя над поречьем Снэйка, заложил вираж и устремился курсом на Бойз. Теперь слева возник Сильвер Сити, отлично видный сквозь сухой прозрачный воздух. Белые и кремовые здания сияли в золотых лучах солнца. Резервуары завода, принадлежащего Национальной Фотографической Компании, отчетливо выделялись на фоне города высоченные башни, смахивающие очертаниями на исполинские катушки.

Уперевшись ногами в специальные подставки, чтобы не слететь с места при быстром торможении, Грэхем затянулся раз-другой сигаретой и снова посмотрел на городскую панораму, — ясную, отчетливую. В следующее мгновение она исчезла, потонула в громадных клубах вздымающегося пара.

Дрогнувшими пальцами Грэхем смял сигарету, привстал и, глазам своим не веря, впился взглядом в открывшееся с высоты зрелище. Чудовищно вспухая, облако продолжало возноситься с первобытной силой надвигающегося смерча. Оно раздувалось, росло, исступленно клубилось, набирая высоту. Мелкие темные точки вылетали из него, зависали на миг, потом опять ныряли в кипящий хаос.

— Господи Иисусе! — выдохнул Грэхем и даже прищурился, не веря своим глазам. Если эти смутные точки различимы с такого расстояния, каковы же они в действительности? Каждая никак не меньше огромного дома! Неумолимо тикала секундная стрелка часов. Грэхему почудилось, будто он сидит, созерцая взрыв небывало мощной атомной бомбы, а расположившиеся за спиной пассажиры старательно следят за показаниями сейсмографов, — рабочая группа, укрытая в безопасном отдалении от эпицентра.

Стратоплан стал заходить на посадку, и хвостовые рули заслонили от Грэхема бушующую внизу трагедию. Пилот, понятия не имея о том, что происходит немыслимое, уверенно направил корабль по пологой кривой; Сильвер Сити скрылся из виду за отрогами Скалистых Гор. Плавно приземлившись, огромная машина помчалась по бетонной полосе. Реактивные сопла изрыгали пляшущее, ревущее пламя. Сделав окончательный разворот, стратоплан застыл рядом с увенчанным башнею зданием. На фасаде белела надпись: БОЙЗ.

Грэхем выскочил первым и с такой быстротой скатился по едва успевшему придвинуться к кораблю трапу, что ошеломил весь наблюдавший за высадкой персонал. Спрыгнул на бетонное покрытие, ринулся бегом, торопясь обогнуть хвост корабля, — и остановился как вкопанный.

В зоне прибытия находилось никак не меньше сотни человек — служащих и встречающих, — но ни один даже не подумал поспешить навстречу приземлившемуся кораблю. Все они застыли на месте. Все обратили взоры на юг, щурясь, пытаясь различить что-то вдали.

Там, на расстоянии шестидесяти миль, высоко над отвесными уступами Скалистых Гор, возносилось облако. В отличие от грибовидных радиоактивных пугал, оно не имело определенных очертаний. Темное, взвихренное, облако непрерывно разрасталось. Казалось, оно уже достигает преддверия небесных сфер, стремится прорваться сквозь них, точно гигантский газовый нарост, порожденный глубочайшими провалами преисподней, — призрачное нагромождение бьющихся клубов, напитанных безмерными людскими страданиями и горем.

А грохот! Грохот, разносившийся от этого далекого страшилища, — даже ослабленный расстоянием вселял непреодолимый ужас. Звук терзаемого, раздираемого воздуха — словно какой-то беснующийся, ненасытный титан бешено проносился над землей, злобно круша и увеча все, до чего дотягивались его косматые лапы, — разгулявшийся демон!

Бледные, растерявшиеся люди увидели, как этот вздымающийся столб вонзился, подобно сабельному клинку, в небесное лоно, — и тут из бездны грянул неописуемо страшный гром, раскатился эхом, сатанинским хохотом отозвался в недрах. И облако распалось.

Газообразная вершина продолжала парить в высях, а более плотное основание обрушилось, исчезло из виду с той ужасающей внезапностью, с какою висельник проваливается в люк. Адского призрака не стало, но спесиво раздувшаяся душа его плыла к востоку, подымалась еще и еще выше. Громовые раскаты доносились несколько долгих секунд, а затем медленно угасли.

Завороженные зрители неуверенно, робко зашевелились, точно пробуждаясь. Пятеро служащих стратопорта механически двинулись по направлению к застывшему лайнеру — медленно, еще не опомнившись после страшного зрелища. Пилот спортивной машины, стоявшей у бетонной кромки, повернулся и зашагал к своему самолету. Грэхем догнал его:

— Скорее! Мне срочно нужно попасть в Сильвер Сити — дело государственной важности!

— Что? — летчик озадаченно уставился на Грэхема.

— В Сильвер Сити! — Грэхем схватил пилота за плечо и затряс, подкрепляя слово действием. — Как можно быстрее доставьте меня в Сильвер Сити!

— С какой стати?!

— Черт бы тебя побрал! — разъяренно рявкнул Грэхем. — Упираться решил? В такое-то время? Решай, сукин сын: или полетишь, куда велено, или прощайся с машиной! Отберу!!

Натиск возымел действие. Летчик опешил и торопливо произнес:

— Я беру вас! — Он даже не спросил, кто Грэхем таков и зачем ему понадобилось лететь в Сильвер Сити. Поспешно забравшись в кабину двухместного реактивного самолета, он подождал попутчика. Пламя рванулось из хвостовых сопел, машина побежала по бетонной полосе, взмыла, под острым углом ушла в синеву.

Цель их полета скрывалась за плотной завесой пыли, которая медленно, постепенно, почти неохотно, оседала. В то мгновение, когда машина закружила над самым городом, налетевший порыв ветра прогнал пелену сухого праха и представил взору место, еще недавно звавшееся Сильвер Сити.

Пилот сдавленно вскрикнул — вопль заглушило воем кормовых двигателей — и вцепился в рычаги управления, выскользнувшие было из ослабевших от изумления пальцев. Добела раскаленные дюзы хлестали языками пара и пламени; машина с гулом сделала крутую «свечку». Грэхем увидел такое, что все внутри него похолодело и сжалось.

Сильвер Сити не существовал более. Город исчез с лица земли. Место, где он только что находился, превратилось в огромный шрам на лице штата Айдахо, в рану шириною пять миль, по которой среди развалин с трудом передвигались — хромая, падая, ползя, — немногие из уцелевших.

Так и не опомнившийся летчик начал неуверенно заходить на посадку. Он выбрал ровную песчаную полоску на северной кромке шрама и бросил машину вниз. Самолет коснулся почвы, подпрыгнул, снова опустился, кренясь; чиркнул по песку правым крылом, зарылся, описал полукруг. Крыло оторвалось. Машина повалилась на правый борт, нелепо задирая к небу уцелевшую плоскость. Ни Грэхем, ни пилот не пострадали. Оба выбрались наружу и стояли рядом, безмолвно оглядываясь по сторонам.

Менее часа назад здесь находился оживленный городок, чистенький, уютный, населенный тридцатью пятью тысячами душ. Теперь это была равнина, поднятая из преисподней бездны, — изрытая кратерами пустыня, однообразие которой нарушали только невысокие груды кирпича и хитросплетения искореженных балок. Белесый дым змеился и покачивался, точно танцевал под звуки отдаленных стенаний. Там и сям рушились каменные глыбы, с грохотом отрываясь от соседних, да со звоном лопались металлические прутья.

Было и кое-что другое, от чего хотелось отвести глаза, — да услужливая память и при беглом взгляде отпечатывала увиденное с фотографической точностью. Пунцовые клочья мяса, кровавые сгустки, облепленные лохмотьями ткани. Бесформенный комок в изодранных джинсах. Вареная голова, источающая жаркий пар. Кисть руки, намертво прикипевшая к железной балке, растопырившая пальцы, — словно отчаянно взывающая о помощи к запредельному.

— Да это пострашнее, чем извержение Кракатау! — сдавленно вымолвил Грэхем. — Хуже катастрофы в Монпелье!

— Ну и рвануло! Ну и рвануло! — возбужденно размахивая руками, приговаривал пилот. — Не иначе, атомная! Вы знаете, что с нами будет?

— Догадываюсь.

— Каждый дюйм здешней почвы излучает смерть. И каждую секунду полученная нами доза возрастает!

— Н-да, не повезло, — Грэхем кивнул в сторону бесполезного самолета. — Может, попробуете выбраться отсюда, а? — Он старался говорить как можно мягче. — Мы покуда не знаем, есть ли тут радиация, но если убедимся, что есть, — уже будет поздно.

Неподалеку из-за пирамиды искореженных балок возник человек, медленно, с трудом, прихрамывая, начал обходить воронки, одолевать чудовищные завалы, и наконец, пошатываясь, приблизился к застывшей в ожидании паре.

Это был мужчина. Драные лохмотья облепляли его израненные ноги. Когда он подковылял, обозначилась кровавая, грязная маска, из которой взирали полубезумные глаза.

— Никого не осталось! — выкрикнул пришелец, махнув дрожащей рукой в сторону, от которой двигался. — Никого! — Он хихикнул. — Никого, только я! И еще жалкая горстка угодных Всевышнему. — Скорчившись на земле, он поднял воспаленные глаза к небу и забормотал так тихо, что невозможно было разобрать ни слова. Сквозь лохмотья на левом бедре сочилась кровь.

— Внемлите! — воззвал он внезапно, и приложил к уху дрожащую руку. — Гавриил вострубил в трубу, и даже певчие птахи умолкли. — Он опять хихикнул. — Ни единой не слыхать. Все низверглись наземь из поднебесья! Дождем падали! — Раскачиваясь взад-вперед, он продолжал бормотать уже нечленораздельно.

Летчик отправился к своей машине и возвратился с фляжкой. Мужчина взял ее и принялся глотать крепкое бренди словно воду. Задыхался — и пил опять. Опорожнив флягу, он вернул ее владельцу и возобновил монотонное покачивание. Однако в глазах его понемногу затеплился проблеск разума.

С усилием поднявшись на ноги, мужчина посмотрел на собеседников и молвил почти обычным голосом:

— У меня была жена и двое ребятишек. Отличная жена, и ребятишки тоже — дай Бог каждому! И где они теперь? — Глаза его снова помутнели, вопрошающий взгляд метался от Грэхема к летчику, словно моля ответить, но ответа не последовало.

— Не отчаивайтесь, — попытался утешить незнакомца Грэхем. — Сперва нужно все разузнать.

— Расскажите, что случилось, — попросил пилот.

— Я работал на Авеню Бора, закреплял на трубе защитный колпак. И только потянулся за куском проволоки — все вокруг полетело в тартарары. Сорвало меня с места, понесло по воздуху, оземь швырнуло. Поднимаюсь — а город будто корова языком слизала. — Он закрыл глаза ладонями и на время застыл. — Ни улиц, ни зданий. И моего дома нету — ни жены, ни детишек… И только мертвые птицы падают с неба!

— Что могло случиться? — спросил Грэхем.

— Что? — яростно выкрикнул мужчина. — Да Национальная же Фотографическая, будь она трижды проклята! Все выгадывали свои лишние десять центов! Выгадают — а дальше хоть трава не расти! Будь они прокляты, вместе и врозь, душой и телом, отныне и вовеки!

— Хотите сказать, взорвалось что-то на территории завода? — осторожно прервал Грэхем его неистовую тираду.

— Ну конечно! Рвануло резервуары! Их целая батареища стояла — и в каждом по миллиону галлонов — нитрат серебра! Взорвались разом — и всех отправили прямехонько в преисподнюю. Кто позволил хранить эту пакость посреди города? По какому праву? Кто за все ответит? Да вздернуть их — и то мало будет. Разве только вздернуть повыше, чем город взлетел! — Он зло сплюнул, вытер вспухшие губы. Лицо кривилось жаждой убийства: — Подумайте! Мирные дома, счастливые семьи — все погубили, все, проклятые, стерли напрочь!

— Но… нитрат серебра в растворе не взрывается так страшно.

— Ах, не взрывается, господин хороший? — с нескрываемой издевкой переспросил страдалец. — Тогда оглянитесь, оглянитесь-ка! — Он широко повел рукой.

Слушатели оглянулись. Крыть было нечем.

По шоссе из Бойза приближались первые машины. За ними последуют еще, и еще, целую неделю будут сновать взад и вперед нескончаемые автомобильные колонны. Загудел самолет, и еще один, и еще… В полумиле от города опускался автожир. За ним торопились приземлиться два вертолета скорой помощи.

Тысячи ног уже вышагивали по огромному полю смерти, тысячи голов забыли думать о возможных причинах трагедии, тысячи сердец бросали вызов опасности. Тысячи рук осторожно и проворно разбирали завалы, откапывая изувеченных, но пока живых. Спеша спасти еле теплящиеся, кричащие о помощи людские жизни, пришельцы не думали о том, что, возможно, взбесившиеся атомы сеют вокруг невидимую смерть, а лютая радиация пронзает каждое тело незримыми убийственными иглами.

Экипажи скорой помощи прибывали отовсюду — мчались на колесах и на крыльях, в машинах специальных и оборудованных на скорую руку; прибывали — и уносились прочь, чтобы возвратиться снова и снова. Добровольцы с носилками протоптали широкую тропу, на месте которой много времени спустя пролегла улица Милосердия. В нескольких сотнях футов над землей на спешно нанятых геликоптерах сновали и кружили журналисты. Их телевизионные камеры созерцали творившийся внизу кошмар, их бойкие языки сопровождали передачу потоками высокопарных эпитетов, не могших передать и десятой части той неприкрашенной правды, что являлась миру со ста миллионов экранов.

Грэхем и пилот работали как проклятые наравне с остальными, работали долгое время после наступления сумерек, когда ночь укрыла черным саваном всех ненайденных мертвецов. Ущербная луна всплыла на небосвод и коснулась бледными лучами изуродованной земли. Распластанная на железной балке ладонь тянулась навстречу лунному серпу.

Тропинка, испятнанная лунным светом, взбиралась выше и выше, петляла, извивалась, будто перепуганная змея.

Всего несколько часов прошло с тех пор, как начальник полиции Корбетт разбился в лепешку, а Грэхему казалось, минул целый год. Отогнав воспоминание, он укрылся в тени утеса, похожего на обелиск, поставленный природой на обочине. Унылая луна обливала тусклым сиянием угрюмые скалы и безмолвные сосны, придавая гористому пейзажу бледный, потусторонний вид.

Затаившийся путник обшарил взглядом густые тени, перечеркивавшие только что пройденный путь. Напрягая слух, силился уловить среди шелеста листвы, скрипа ветвей, журчания невидимого ручья другие звуки — звуки, которые могло бы издать нечто, в обычных обстоятельствах неслышимое. Невольно пытаясь успокоить свою чрезмерную бдительность, он старался услыхать неслышимое, разглядеть незримое, упредить возможное появление того, что никому не оставляло при встрече возможности опомниться.

Так он простоял целых пять минут. Нервы взвинчены, мышцы напряжены, тело и разум устремлены навстречу опасности, грозящей вырваться из мрака и безмолвия. Ничего не случилось — вокруг по-прежнему громоздились суровые скалы, тянувшиеся рваными вершинами к таким же рваным облакам, да сосны, как часовые, стояли на страже ночного покоя.

Грэхем уже не раз останавливался, озирая пройденный путь, — и всякий раз опасения оказывались напрасны, тропа оставалась пустой.

Таинственные преследователи, крадущиеся по пятам во мраке, были порождены усталым, разыгравшимся воображением. Грэхем достаточно владел собою, чтобы не сознавать этого, однако сдержаться не мог, и опять выбирал наблюдательный пункт, и снова вперял усталые глаза в темень, пытаясь различить скользящее по пятам страшилище.

Он постоял, удостоверился, что все спокойно, вышел из густой тени, отбрасываемой утесом, и двинулся вверх по тропе. Проваливаясь в глубокие расщелины, спотыкаясь о разбросанные там и сям валуны, едва заметные в обманчивом сете луны, он торопился дальше.

Причудливо извиваясь, тропа огибала гору и заканчивалась в маленькой долине, обрамленной с трех сторон отвесными скалами. Дом, стоявший в конце долины, казалось, припал к земле и затаился. Это была не какая-то хижина, а мощное сооружение из бетона и дикого камня — мрачное, приземистое, зловещее в своем одиночестве.

У входа в долину расположился ветхий старинный указатель. На выцветшей табличке были коряво начертаны слова:

Прищурившись, путник всмотрелся в надпись, потом оглянулся назад, на тропу. Ничего подозрительного.

Крадучись, он принялся пробираться по долине. Угольно-черные тени громоздившихся окрест утесов поглотили его собственную. Наконец он добрался до безмолвно застывшего дома и обвел взглядом холодные, бесстрастно поблескивающие окна. Ни в одном из них не мелькнул приветливый огонек, ни звука не донеслось из-за мрачных стен. Все было тихо, лишь потревоженный камень шумно скатился по тропе вдалеке. Этот слабый гул заставил Грэхема прижаться к стене и сунуть руку в карман. Добрых пятнадцать минут наблюдал он за освещенным луною входом в долину.

Успокоившись, Грэхем сильно постучал в бронированную дверь, потом подергал за ручку — заперто. Еще раз постучал — уже булыжником. Никакого ответа. Повернувшись спиною к двери, вперив налитые кровью глаза в белеющий под луной указатель, он заколотил по броне кованым башмаком — да так, что по всей долине прокатилось эхо.

Грэхем яростно сражался с дверью, а сердце его холодело от ужаса. Что, если другие — не стучавшиеся и даже не открывавшие дверей, — уже проникли в дом — коварно и беззвучно? Другие, в которых бесполезно стрелять и убежать от которых невозможно?

Справившись с паникой, он нанес последний сокрушительный удар. Если через минуту никто не откроет, нужно отыскать камень побольше и разломать железную решетку на окне. Войти, войти любой ценой — даже если потребуется разнести весь дом. Прижав ухо к двери, Грэхем напряженно вслушивался — и уловил слабое гудение, перераставшее в низкий вой.

Вой оборвался. Лицо сыщика прояснилось. Раздался металлический лязг, потом послышались медленные осторожные шаги. Звякнула цепочка, заскрежетали отодвигаемые засовы, щелкнул замок — и дверь приотворилась дюймов на шесть.

— Кто там? — раздался из темноты низкий глуховатый голос.

Грэхем назвался и спросил:

— Профессор Бич?

Дверь распахнулась настежь, и хозяин, неразличимый во мраке, царившем внутри, отрывисто произнес:

— Входите, Грэхем. Когда-то мы встречались. Я не узнал вас в этой кромешной тьме.

Грэхем перешагнул порог, дверь захлопнулась, загремели засовы. Его взяли за руку и в полной темноте провели через прихожую. Прямо перед носом раздался скрежет металла, и пол начал уходить из-под ног, опускаться. Надо же! Лифт — в таком-то месте!

Осветительный плафон возник и проплыл мимо. Площадка лифта замерла. Перед Грэхемом предстало лицо профессора. Он оставался все тем же — высоким, темноволосым, с тонкими чертами лица. Бремя прожитых лет мало на нем отразилось. Грэхем не видел Бича несколько лет, но, однако, не заметил никаких перемен. Впрочем, нет, — одна перемена произошла, притом поразительная: глаза!

Холодные, суровые, разделенные тонким ястребиным носом, они сверкали неземным светом. Что-то подавляющее сквозило в этом сверхъестественном блеске, что-то завораживающее таилось в остром, настороженном, проницательном взгляде.

— Почему наверху так темно? — спросил Грэхем, не в силах оторваться от этих невероятных очей.

— Свет приманивает ночных тварей, — уклончиво ответил Бич, — а они способны причинять неудобства. — Он разглядывал гостя. — Кто надоумил вас искать меня здесь?

— Редактор газеты, издающейся в Бойзе. Ему известно, что вы любите уединяться в своем доме. Утром заявится репортер — разузнать, вы живы, или нет. А я решил опередить.

Бич вздохнул:

— Так и знал: после случившегося примчится целая свора ищеек. Ну, да ладно! — Он повел Грэхема в небольшую комнату, сплошь уставленную книгами, придвинул гостю стул. Осторожно притворил дверь, уселся напротив. Переплел длинные, тонкие пальцы и устремил на собеседника странный взгляд. — Искренне сожалею, что довелось увидеться при столь прискорбных обстоятельствах. Полагаю, ваш приход связан с катастрофой в Сильвер Сити?

— Да.

— Но ведь Ведомство Целевого Финансирования здесь, полагаю, ни при чем. Это не по его части. — Темные, тонко очерченные брови поднялись.

— Вы правы, — согласился Грэхем. Сняв с руки перстень, он передал его Бичу. — Вы, может быть, слыхали о таких вещах, даже если не видели сами? На внутреннюю поверхность нанесена микроскопическая надпись, удостоверяющая, что я — сотрудник Разведывательной Службы США. Если угодно, посмотрите под микроскопом.

— О, разведка? — Наморщив лоб, профессор задумчиво повертел перстень в пальцах и вернул владельцу, даже не пытаясь толком рассмотреть. — Верю на слово. — Он еще сильнее насупился. — Если интересуетесь, отчего взорвался нитрат серебра — ничем помочь не смогу, не знаю сам. Еще несколько недель меня будут истязать полицейские, заводские инспекторы, химики-технологи, репортеры. И потратят время совершенно впустую, ибо я не в силах объяснить причину аварии.

— Лжете, — без обиняков брякнул Грэхем.

Покорно вздохнув, ученый поднялся и медленно двинулся к двери. Отыскал полку с крючком на конце, зацепил ею большой экран, утопленный в щели наверху, потянул, убедился, что экран полностью закрывает дверь, и вернулся на место.

— С какой стати вы считаете, будто я лгу?

— Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно: раствор в емкостях непонятным образом заставило взорваться то самое таинственное явление, которое вы пытались фотографировать, — ответил Грэхем, чувствуя, как волосы на затылке начинают подыматься. — Ибо кому-то из ваших сотрудников удалось, наконец, получить запретное изображение. В качестве ответа Сильвер Сити смели с лица земли.

Судорога сдавила горло Грэхему. Он отчетливо понял, что подписал себе смертный приговор, и с удивлением отметил: я все еще жив! Поглядел на Бича, желая увидеть, какое действие возымели последние слова; но ученый только крепче сжал скрещенные на груди руки, да в горящих глазах его блеснула едва различимая искра.

— Город пал жертвой того же явления, что погубило невесть сколько лучших ученых мира, — перешел в наступление Грэхем. — Выясняя обстоятельства их гибели, шаг за шагом я добрался до вас!

Он вытащил бумажник, извлек из него телеграмму и передал Бичу. Тот негромко прочел:

— Речь идет о тех, кто умер в прошлом месяце. — Обвиняющим жестом Грэхем устремил на профессора указательный палец. — Но ведь и вы числились другом Бьернсена.

— Совершенно верно, — согласился Бич и начал задумчиво изучать собственные руки. — Мы с Бьернсеном дружили издавна. Таких, как я, уцелело совсем немного. — Он поднял глаза и посмотрел на собеседника в упор: — И еще должен признаться, у меня действительно много сведений, которые я намерен сохранить в строгой тайне. И что же вы собираетесь делать со мною, а?

Столь явный вызов мог бы смутить человека менее настойчивого, но Грэхем так легко не сдавался. Уперев локти в колени, он подался вперед и постарался изобразить куда большую осведомленность, чем высказал только что; блефовать, выманить профессора на откровенность.

— Правду сказать, — начал он, — Ирвин Уэбб оставил тайное послание, которое нам удалось расшифровать. В послании говорилось предостаточно. Доктор советовал показать эту картину всему миру — если только зрелище не приведет к бойне.

— К бойне! — хрипло вырвалось у Бича. — К бойне! Да неужто мало Сильвер Сити? Картину видит один-единственный человек — смотрит, думает о ней — и мгновение спустя тридцать тысяч ему подобных расплачиваются жизнями, а быть может, и бессмертными душами! Ведь и сейчас опаснейший ваш враг — собственные мысли! Знаете крошечную малость, рассуждаете о ней — и сами подставляете себя под удар, обрекаете на гибель. Вас предает непроизвольная деятельность рассудка. — Взгляд Бича метнулся к двери: — Если этот люминесцентный экран внезапно засветится, — ни я, ни объединенные усилия всего цивилизованного мира не уберегут вас от немедленной смерти.

— Знаю, — невозмутимо отозвался Грэхем. — Но, право же, я рискую не больше вашего; допустим, опасность возрастет, если я прибавлю к уже накопленным сведениям данные, которыми располагаете вы, — и что же? Знание умножится, а двум смертям так и так не бывать.

Стараясь не глядеть на экран, он уставился в сверкающие глаза собеседника. Если начнется непоправимое, взгляд Бича скажет об этом…

— Бойня уже состоялась, хоть истины, по сути, никто не узнал; едва ли положение ухудшится, если истина выйдет наружу!

— Ваше предположение, — Бич саркастически усмехнулся, — основывается на ошибочной предпосылке: дескать, плохое не может обернуться худшим! — Он не сводил взора с экрана. — Не было ничего страшнее мощного лука и тяжелой стрелы — появился порох. Не стало ничего страшнее «сатанинской селитры» — пришли отравляющие газы. Потом бомбардировщики дальнего действия. Потом сверхзвуковые ракеты. Следом — атомные бомбы. Теперь — бактерии, вирусы-мутанты. А завтра — еще что-нибудь. — Бич отрывисто и язвительно засмеялся. — Ценою страданий и слез мы начинаем понимать: усовершенствования — и немалые! — возможны всегда.

— Охотно поспорил бы с вами, да сперва следует узнать все факты, — парировал Грэхем.

— В эти факты невозможно поверить.

— Но вы-то сами верите?

— Справедливый вопрос, — признал Бич. — Только в моем случае о вере либо неверии говорить не приходится. Какая, скажите на милость, вера, если сведения добыты эмпирическим путем? Нет, Грэхем, я в них не верю — я их знаю! — Он раздумчиво погладил подбородок. — Для сведущих людей собранные неопровержимые доказательства — более чем достаточны.

— Что же это за доказательства? — не отступал Грэхем, изо всех сил пытаясь вызвать ученого к разговору начистоту. — Что развеяло по ветру Сильвер Сити? Что прервало эксперименты целой группы исследователей — да еще и прикончило их таким образом, чтобы подозрений не возникло? Что не далее как сегодня погубило начальника полиции Корбетта?

— Корбетта? И его тоже? — Бич погрузился в длительное размышление, вперясь через плечо собеседника в занавешенную дверь. Повисла тишина — лишь настольные часы отщелкивали секунды, так или иначе приближавшие смертный час. Один лихорадочно думал, другой — сурово и неумолимо ждал. Наконец, Бич поднялся и выключил свет.

— За экраном лучше наблюдать в темноте, — пояснил он. — Сядьте со мною рядом и не спускайте с него глаз. Если засветится — немедленно принимайтесь думать о чем-то постороннем, иначе — помоги вам Бог!

Придвинувшись поближе к ученому, Грэхем устремил взгляд во тьму. Он понимал: дело вот-вот сдвинется с мертвой точки, — но безжалостно терзался угрызениями совести.

«Ты обязан выполнить приказ! — не умолкал внутренний голос. — Твой долг — связаться с Лимингтоном, как было приказано! Если Бичу и тебе придет конец, мир ничего не узнает — кроме того, что ты, как и все прочие, потерпел неудачу. И лишь по служебному небрежению!»

— Грэхем, — раздался в темноте хрипловатый голос Бича, положив конец покаянным раздумьям, — мир получил научное открытие, сопоставимое по величине и важности с изобретением телескопа и микроскопа.

— Что же это?

— Способ расширить видимую часть спектра далеко за пределы инфракрасного порога.

— Ах, вот как!

— Средство обнаружил Бьернсен, — продолжал Бич. — Как бывало не раз, великое открытие сделали случайно, походя, занимаясь другими вещами. Но Бьернсен осознал значение своей находки, и получил практические результаты. Подобно телескопу и микроскопу, она раскрыла новый, неведомый мир, о котором никто и не подозревал.

— Новый угол зрения, позволяющий обнаружить нечто, незримо присутствовавшее и раньше? — подсказал Грэхем.

— Вот именно! Когда Галилей глядел в телескоп и, глазам не веря, обнаруживал то, что испокон веков оставалось незримым для несведущих миллионов, общепринятая и широко известная геоцентрическая система оказалась окончательно опрокинута.

— Великолепное открытие, — согласился Грэхем.

— Но сравнение с микроскопом будет удобнее. Левенгук обнаружил то, что с первого дня творения было у каждого, говоря буквально, под носом, и о чем, тем не менее, ни один человек и помыслить не мог. Оказалось, мы всю свою жизнь соседствуем с неисчислимыми живыми тварями, обретающимися вне видимости благодаря ничтожно малым размерам. Только подумайте, — настаивал Бич, и голос его звучал все громче. — Юркие живые твари, кишащие вокруг нас — под ногами, над головою, даже внутри наших собственных тел! Они борются, размножаются, гибнут в нашей кровеносной системе — и никто о них знать не знал, покуда микроскоп не прибавил человеческому зрению остроты!

— Тоже великое открытие, — подтвердил Грэхем. Невзирая на любопытство, нервы оставались натянутыми до предела: он так и вздрогнул, ощутив случайное прикосновение собеседника.

— Все это веками ускользало от нас — одно таилось в непостижимо далеком, другое — в неимоверно малом. Точно так же ускользало и третье, — затаившись в абсолютно бесцветном.

Глуховатый голос Бича задрожал от волнения.

— Шкала электромагнитных колебаний охватывает более шестидесяти октав, из которых человеческий глаз воспринимает лишь одну. Вот за этим зловещим барьером, — барьером, который воздвигло наше слабое, ограниченное, беспомощное зрение, — и таятся жестокие, всесильные господа, помыкающие каждым из нас от колыбели до могилы, невидимо и безжалостно паразитирующие на нас — истинные хозяева Земли.

— Кто же они, черт возьми? Перестаньте ходить вокруг да около, говорите, Бога ради! — На лбу Грэхема проступила холодная испарина, глаза не отрывались от сигнального экрана. Он с облегчением отметил, что ни единый проблеск света не озарял окружающую тьму.

— Глазу, наделенному новой зрительной способностью, они предстают в обличье парящих сфер, сияющих бледно-голубым светом, — сообщил Бич. — За сходство с шарами живого света Бьернсен окрестил их витонами. Они не только существуют — они еще и мыслят! Они — властелины земли, а мы — просто пасущийся на лугах скот. Они — свирепые, беспощадные повелители невидимого мира, мы же — мычащие, потеющие тупоумные рабы — до того тупоумные, что только сейчас осознали свое рабство.

— А вы можете видеть их?

— Могу! Но временами готов молить Всевышнего, чтобы никогда более не довелось увидеть! — Дыхание ученого отчетливо было слышно в тесной комнате. — Все, кто повторил последний эксперимент Бьернсена, преодолели упомянутый мною зрительный барьер. А увидевшие витонов уже не могут существовать спокойно, принимаются постоянно размышлять о них — и вступают под смертную сень. С определенного расстояния витоны читают человеческие мысли с той же легкостью, с какой мы читаем открытую книгу. Разумеется, они тотчас пресекают любую попытку распространить сведения, способные, в конечном итоге, поставить под угрозу их многовековое господство. Отстаивают свое владычество с тем же хладнокровием, с каким мы сами отстаиваем собственную власть над животным миром, — а именно: уничтожают наиболее опасных. Взбесившихся, так сказать! Последовавший примеру Бьернсена и не сумевший скрыть полученного знания в глубочайших тайниках рассудка — либо сокрывший и невольно обнаруживший свое «бешенство» во сне, когда мозг беззащитен, — уже никому никогда ничего не поведает. — Помолчав, Бич добавил:

— Не исключаю, что и нам уготована та же участь. — Снова повисло молчание, нарушаемое равномерным тиканьем часов. — И вам, Грэхем, отныне предстоит эта же пытка, ибо во многом знании — многая печаль… Закаленный разум еще может спастись, непрерывно — ежеминутно, ежесекундно! — контролируя мысли во время бодрствования. Но кто способен уследить за своими сновидениями? Самая лютая опасность — сон. Ложишься в постель, и не знаешь, встанешь ли утром.

— Я подозревал нечто подобное.

— Да неужто? — Бич явно удивился.

— С самого начала бывали странные, необъяснимые мгновения, когда я кожей ощущал: необходимо дать мыслям иной ход — и тотчас. Я повиновался бессмысленному, но властному наитию — занимал себя чем-либо посторонним, полагая, зная, веря, что так безопаснее.

— Только тем и спаслись, — подтвердил Бич. — Иначе вас давно бы прикончили.

— Неужели я владею собой лучше, чем гораздо более образованные, талантливые Бьернсен, Лютер, Майо, Уэбб?

— Дело не в этом. Просто вам было легче. То, что приходилось обуздывать, не выходило за рамки смутных подозрений. В отличие от прочих, вы не подавляли мыслей, содержавших ужасную истину во всей полноте. Настоящая проверка лишь начинается — поглядим, долго ли устоите теперь, — добавил Бич.

— И все же, хвала Всевышнему, даровавшему мне такие подозрения! — пробормотал Грэхем.

— Похоже, вас посещали не просто подозрения, — сказал Бич. — Если ощущения, несмотря на смутность и расплывчатость, оказались достаточно сильны, чтобы заставить рассудок повиноваться, у вас, вероятнее всего, необычайно развито экстрасенсорное — сверхчувственное — восприятие.

— Никогда ни о чем подобном не задумывался, — сознался Грэхем. — Недоставало времени копаться в себе.

— Не слишком частое свойство — сверхчувственное восприятие, — однако и не столь уж редкое.

Бич поднялся, включил свет и выдвинул ящик большого каталожного шкафа. Порылся в ворохе газетных вырезок, извлек одну из пачек, начал перебирать.

— Здесь у меня собраны сведения о подобных случаях за сто пятьдесят лет. Вот… Мишель Лефевр из Сент-Эйва, — это во Франции, неподалеку от Ванна, — ее не раз обследовали французские ученые. Сверхчувственное восприятие Лефевр превосходило обычные показатели человеческого зрения на шестьдесят процентов. Хуан Эгерола из Севильи — на семьдесят пять процентов… Вилли Осипенко из Познани — на девяносто процентов… — Он извлек из пачки очередную вырезку: — А вот самый смак! Взято из английской газеты «Титбитс» — «Смесь» — от 19 марта 1938 года. Илга Кирпс, латышская пастушка, из окрестностей Риги, молоденькая девушка с весьма заурядным интеллектом, — и в то же время сенсация чистейшей воды. Комиссия ведущих европейских ученых подвергла ее самой дотошной проверке и установила: девица обладает сверхчувственным восприятием такой силы, что оно многократно превосходит возможности обычного зрения.

— Н-да, посильнее, чем мое, — заметил Грэхем.

Профессор сложил вырезки в ящик, погасил свет и вернулся на свое место.

— Сила бывает различной. Илга Кирпс — витоновский гибрид. А сверхчувственное восприятие — чисто витоновское качество.

— Что?!! — Грэхем напрягся, пальцы его впились в ручки кресла.

— Чисто витоновское свойство, — невозмутимо повторил Бич. — Илга Кирпс — плод весьма удачного эксперимента, поставленного витонами. Ваш случай менее впечатляет — возможно, потому, что операцию провели внутриутробно.

— Внутриутробно? Да вы что, действительно, думаете..?

— Я давным-давно вышел из возраста, в котором говорят не то, что думают, — заверил его Бич. — И говоря «внутриутробно», имею в виду именно это. А еще прибавлю: не будь этих «сатанинских солнышек», мы понятия не имели бы о многочисленных осложнениях при беременности и родах. Неудачные роды — вовсе не простой несчастный случай, как полагают!.. Я допускаю даже, что временами беспомощные, бесчувственные, ни о чем не подозревающие жертвы подвергались и подвергаются искусственному оплодотворению. Витоны постоянно вмешиваются в нашу жизнь, ставят на нас — космических подопытных животных — тончайшие хирургические эксперименты.

— Но зачем, зачем?

— Чтобы выяснить, можно ли привить человеку витоновские качества. — Мгновение помолчав, Бич добавил: — А зачем люди обучают тюленя — жонглировать, попугая — ругаться, обезьяну — курить папиросы и кататься на велосипеде? Зачем пытаются выводить на арену говорящих собак и заставляют слонов проделывать дурацкие фокусы?

— Понимаю, — угрюмо согласился Грэхем.

— Здесь еще тысячи вырезок, повествующих о людях, наделенных нечеловеческими способностями, страдавших неестественными или прямо-таки сверхъестественными отклонениями от нормы, о жутких уродах, которых либо тотчас умерщвляли, либо скрывали подальше от посторонних глаз. И о многих других… Помните случай с Дэниэлом Данглассом Хоумом — тем самым, вылетевшим, словно птица, из окна второго этажа, на глазах у остолбеневшей публики? Это документально подтвержденный случай левитации — а ведь именно так передвигаются витоны! Прочитайте «Триумф чародея» — там как раз говорится о Хоуме. Он обладал и другими загадочными способностями, не присущими человеку. Да только ни человеком, ни чародеем не был. А был витоночеловеком!

— Силы небесные!

— Каспар Хаузер, человек ниоткуда, — как ни в чем не бывало продолжал Бич. — Но из ничего возникает лишь ничто, — значит, Хаузер, как и все прочие, где-то родился. Надо полагать, в витоновской лаборатории… А вот происшествие обратного свойства… Бенджамен Бэтхерст, чрезвычайный посол Великобритании в Вене. 25 ноября 1809 года обошел упряжку лошадей, скрылся из виду — и пропал бесследно.

— Связи не вижу, — возразил Грэхем. — Какого дьявола эти сверхчудовища заставляют людей исчезать?

Даже в темноте он почувствовал: Бич усмехается — холодно и злобно.

— А какого дьявола студенты-медики заставляют исчезать бездомных кошек? Из каких ни о чем не подозревающих болот исчезают лягушки, которых потом препарируют? Зачем в моргах вываривают трупы неопознанных бродяг, делают их лакированными скелетами, наглядными пособиями?

— Бр-р-р! — поежился Грэхем.

— Исчезновение — помилуйте! — да это же обыденная история. Что, например, приключилось с экипажем «Марии Целесты»? Или с командой «Розали»? Быть может, они оказались подходящими лягушками в недальнем болоте? А что произошло с «Уаратой»? И человек, передумавший в последнюю минуту плыть на «Уарате» — не был ли наделен сверхчувственным восприятием? Или получил неслышное предупреждение, поскольку лягушкой оказался неподходящей? Что делает одного подходящим, а другого — нет? Почему первый ходит всю жизнь, сам того не сознавая, под дамокловым мечом, а второй мог бы невозбранно наслаждаться покоем? Неужели существует неуловимое различие, означающее: этот обречен, а тот останется невредимым?

— Время покажет.

— Время! — презрительно фыркнул Бич. — Быть может, уже миллион лет мы таскаем дьявола на горбу, и только сейчас начинаем понимать, в чем дело. Гомо сапиенс! — человек попираемый! — Он что-то пробормотал и продолжил: — Сегодня утром я изучал один случай, разгадать который не могут вот уже восемьдесят лет. Подробности напечатаны в лондонской «Ивнинг Стандард» за 16 мая 1938 года и в «Дейли Телеграф» — несколькими днями позднее. Судно Англо-Австралийской Линии водоизмещением 5.466 регистровых тонн исчезло в один миг. Современный, надежный корабль, спокойное море. И вдруг — ни корабля, ни тридцати восьми человек экипажа. Испарились посреди Атлантики, в пятидесяти милях от других судов; а незадолго до этого отбили радиограмму, подтверждавшую: все в полном и совершенном порядке. Куда они, спрашивается, подевались? И где сейчас большинство из тех тысяч, которых годами не может обнаружить Бюро Розыска Пропавших Без Вести?

— Спросите что-нибудь полегче. — Грэхем томительно всматривался в сторону скрытого тьмою экрана. Там, на расстоянии нескольких футов, он охраняет их, точно безмолвный часовой, — но способен лишь молниеносно предупредить о вторжении. Обороняться нужно будет самим.

— Я тоже не знаю, признался Бич. — И никто не знает. Единственное, что можно сказать, их захватили силы, присутствие которых мы лишь понемногу начинаем замечать, — силы неведомые, но ни в коем случае не сверхъестественные. А зачем захватили — остается лишь гадать. Люди исчезали с незапамятных времен, исчезают ныне, будут исчезать и впредь. Возвращались единицы — те, кого потом распинали, жгли на кострах, расстреливали серебряными пулями, закапывали, хорошенько посыпав чесноком, — а в новейшие, менее варварские времена, прятали в сумасшедших домах.

— Может быть, — скептически заметил Грэхем. — Всякое бывает.

— Всего месяц назад стратоплан Нью-Йорк — Рио-де-Жанейро скрылся в облаках над Порт-оф-Спейном, что на острове Тринидад, — и пропал. Тысячи глаз наблюдали его, секунда — и никакого следа. А девять месяцев назад точно так же исчез новый лайнер, летевший из Москвы во Владивосток. Тоже никаких сведений. Долгая череда подобных происшествий началась еще на заре аэронавтики.

Припоминаю некоторые.

— Что случилось с Амелией Эрхард и Фредом Нунаном, с лейтенантом Оскаром Омдалом, с Брайсом Голдсборо и миссис Ф. У. Грейсон, с капитаном Теренсом Талли и лейтенантом Джеймсом Меткалфом, с Нангессером и Коули? Возможно, кто-то из них и потерпел крушение, но остальные — ни в коем случае. Их похитили, как похищают уже давно: поодиночке, группами — оптом, так сказать.

— Нужно предупредить человечество, — торжественно изрек Грэхем. — Открыть людям глаза.

— Полагаете, кому-то удастся предупредить, открыть миру глаза — и уцелеть? — язвительно спросил Бич. — Знаете, сколько таких несостоявшихся благодетелей уже сомкнули уста и улеглись в могилу? И скольких еще витоны столь же успешно утихомирят навеки? Чтобы сказать — надо сперва подумать, подумать — значит выдать себя, выдать себя — значит погибнуть, ничего не сказав. Даже здесь, в укромном убежище, бродячий невидимка может нас обнаружить, подслушать и покарать за то, что чересчур много знаем. Это — плата за неумение таиться. Витоны безжалостны, совершенно беспощадны — судите хотя бы по тому, как они взорвали к чертовой матери целый Сильвер Сити, лишь проведав, что нам удалось запечатлеть их на фото.

— И все равно, человечество следует предупредить, — упрямо твердил Грэхем. — Может быть, во многой мудрости многая печаль, но зато знание — сила. Человечество должно знать своих угнетателей, чтобы сбросить иго!

— Прекрасно сказано! — отозвался профессор с насмешкой. — Восхищен силой вашего духа, да только сила духа — еще не все. Вы слишком мало знаете сами! Поймите же, то, что вы предлагаете, — невыполнимо!

— Я для этого сюда и явился, — возразил Грэхем, — побольше понять. И если уйду, не постигнув источника мудрости, вина ляжет исключительно и единственно на вас. Откройте мне все, что можете, все, что известно вам самому, — о большем и просить не стану.

— А потом?

— Всю ответственность и весь риск я беру на себя.

Мрак и тишина. Двое застыли, уставясь в направлении двери, завешенной хранящим экраном: один — сгорая от нетерпения, другой — погрузившись в тоскливые раздумья. Казалось, противоречивые мысли, будто летучие мыши, снуют в тишине, дробимой на равные доли неторопливым тиканьем часов. Судьба всего мира дрожала на весах, чашами которых служили два человеческих разума.

— Идемте, — внезапно произнес Бич. Он зажег свет, открыл дверь в стороне от по-прежнему спокойного экрана и включил лампы в небольшой, но хорошо оборудованной лаборатории, где в образцовом порядке выстроились всевозможные приборы.

Погасив свет в только что покинутой ими комнате, Бич затворил дверь и указал на встроенный в лабораторную стену звонок:

— Если там, за дверью, засветится экран, то возбудится фотоэлемент, и звонок затрещит. И если только это случится, немедленно смешайте свои мысли — или готовьтесь предстать перед Всевышним.

— Понятно.

— Садитесь, — велел Бич. Он протер пальцы эфиром и взял со стола склянку. — Реакция Бьернсена — синергетическая. Вам известно это слово?

— Угу. Мы слабы врозь, могучи вместе…

— Именно! Вы объяснили образно и весьма удачно. Синергетическая реакция порождается совместным действием препаратов, каждый из которых по отдельности не смог бы вызвать ничего подобного. Можете себе представить, что это значит — проверять взаимодействие нескольких составляющих во всевозможных сочетаниях. Требуется астрономическое число экспериментов. Синергетикой будут заниматься еще долгие годы. И на эффект Бьернсена могли не натолкнуться еще лет пятьдесят — если вообще натолкнулись бы. И если бы у самого Бьернсена не достало ума распознать проблеск удачи, все мы… — он замолчал и, склоняя склянку над мензуркой, принялся тщательно отсчитывать капли.

— Что вы делаете? — полюбопытствовал наблюдавший Грэхем.

— Собираюсь обработать вас по формуле Бьернсена. Не пугайтесь: на несколько минут вы лишитесь зрения — покуда палочки и колбочки на глазном дне перестроятся. А пока они перестраиваются, я подробно расскажу обо всем, что знаю сам.

— Воздействие препарата будет временным или постоянным?

— Оно кажется постоянным, однако я поостерегся бы говорить наверняка. Никто еще не прожил достаточно долго, чтобы делать окончательные выводы.

Поставив склянку, он приблизился к Грэхему с пузырьком йода в одной руке и клочком ваты — в другой.

— Ну-с, начнем. Слушайте внимательно и запоминайте все, что я вам расскажу. Как знать, может быть, повторять уже не доведется…

Сам того не ведая, профессор Бич оказался пророком.

Бледные изодранные облака проносились по диску заходящей луны. Густая, почти осязаемая тьма окутывала долину. Ночной мрак надежно укрывал затаившееся в ее глубине приземистое строение, — спрятал и неясную тень, которая выскользнула из бронированной двери, метнулась под полог шумящих сосен.

Тень опять возникла на мгновение у обшарпанного указателя, облитого тускнеющим лунным светом, превратилась на мгновение в силуэт мужчины, потом растаяла, слилась с темными деревьями. По тропе прокатился камешек, захрустела ветка — и остался только шелест неугомонной листвы да стон ветвей, колеблемых ночным ветром.

Росшая в конце тропы рябина укрывала ветвями узкий, стремительный, отливающий металлом корпус. Тень мелькнула у ствола, прильнула к машине. Тихо щелкнул смазанный замок, раздался негромкий, но мощный гул. Тревожно вскрикнула ночная птица. Металлический цилиндр вырвался на дорогу и ринулся по ней, держа курс на перевал.

Рассветало, когда цилиндр оказался у стратопорта Бойз. На одном краю небосклона мигали в постепенно бледнеющей мгле неяркие звезды, на другом уже возносились розовые лучи занимающегося дня. Утренняя дымка полупрозрачной пеленой висела над отрогами Скалистых Гор.

Зевнув, Грэхем сказал полицейскому лейтенанту Келлерхэру:

— Профессор Бич и я отправляемся в разное время и летим разными путями. Тому есть особые причины. Совершенно необходимо, чтобы хоть один из нас добрался до Вашингтона. Вы лично отвечаете за то, что через час Бича встретят и в полной сохранности проводят на борт «Олимпийца».

— Не волнуйтесь, будет сделано в наилучшем виде, — заверил его Келлерхэр.

— Вы ответственны лично, — повторил Грэхем, широко зевнул и, не обращая внимания на завороженный взгляд лейтенанта, прикованный к его глазам, забрался на заднее сиденье скоростного армейского самолета, уже готового сняться и помчать на восток.

Согнувшись над рычагами, пилот запустил двигатель. Сопла хлестнули длинными струями пара и языками пламени, отразившимися в зеркальной поверхности крыльев. Исступленно ревя, машина вонзилась в рассветное небо и, потянув за собою быстро тающий перистый шлейф, понеслась над горами, тревожа их покой раскатами громового эха.

Набрав высоту над зубчатыми гребнями Скалистых Гор, летчик выровнял машину. Грэхем, судорожно зевая, глядел в иллюминатор. Глаза его, несмотря на усталость, сохраняли все тот же непреходящий блеск.

Двигатели мерно вибрировали, заставляя самолет опережать собственный рев на полмили. Постепенно Грэхем склонился подбородком на грудь, сомкнул затрепетавшие, отяжелевшие веки, стал похрапывать, убаюканный монотонной дрожью и покачиванием.

Толчок и стремительный перестук колес по плитам посадочной полосы разбудили его. Вот и Вашингтон! Легонько толкнув пассажира в бок, пилот усмехнулся и кивнул на часы.

— Прибыли чок-в-чок!

Грэхем вышел, к нему торопливо приблизились четверо. Двоих он узнал: полковник Лимингтон и лейтенант Воль. Двое были незнакомыми — высокие, крепкие, властные.

— Получил вашу телеграмму, Грэхем, — сообщил полковник. Его проницательные глаза так и горели от нетерпения. Лимингтон извлек из кармана бланк и прочитал вслух: — «Дело проясняется зпт исхода зависит судьба человечества тчк необходимо доложить президенту тчк встречайте армейским самолетом зпт прибываю два сорок». — Он встопорщил усы. — Насколько понимаю, сообщение ваше — страшного содержания?

— Так точно! — Устремляя в небо холодные, сверкающие глаза, Грэхем, казалось, выискивал там что-то незримое. — Придется принять строжайшие предосторожности, иначе — мне конец, а вы так ничего и не узнаете. Необходимо подыскать хорошо защищенное подземное убежище — скажем, подвальный этаж правительственного здания. И обеспечьте магнитофонную запись: мало ли что? — а вдруг, несмотря на все предосторожности и везение, мой рассказ оборвут?

— Оборвут? — Лимингтон нахмурился и недоуменно воззрился на Грэхема.

— Именно, оборвут. Как обрывали уже многих — в разное время, в разных местах, и безо всякого предупреждения. А поскольку мне теперь известно все, меня отправят на тот свет с еще большим проворством. Присмотрите место понадежнее и понезаметнее.

— Что ж, это можно устроить, — согласился Лимингтон.

Оставляя без внимания любопытство, от которого сгорали трое остальных, Грэхем продолжал:

— Еще поручите кому-нибудь встретить доктора Бича в Питтсбурге. Он прилетит вечером на «Олимпийце». Доставьте его сюда; он подтвердит мои слова — или договорит за меня.

— Договорит?..

— Да, — если я не успею.

— Странные вещи вы произносите, Грэхем, — буркнул Лимингтон, подходя к ожидавшему гиромобилю.

— Естественные. Как смерть. — Грэхем забрался в машину, остальные последовали за ним. — Еще немного — и услышите обо всем в доступном и простом изложении. И, наверное, пожалеете, что услышали.

Наступило девятое июня две тысячи пятнадцатого года, и времени было на циферблате — три часа утра. Редко упоминаемый, однако в высочайшей степени действенный и надежный Отдел Пропаганды трудился не покладая рук. Его огромные помещения занимали в Министерстве Внутренних Дел полные два этажа, но сейчас оставались темными и безлюдными. Работа кипела чуть поодаль — в двух милях, в дюжине комнат, укрытых под землей. Там собрался весь наличный штат отдела, усиленный восемью десятками добровольных помощников.

Одним подземным этажом выше застыли, покоясь на мощных железобетонных перекрытиях, старинные тяжеловесные типографские станки. Они простояли много лет — чистые, смазанные, блестящие — простояли, дожидаясь, покуда настанет их час, покуда общенациональная система телеинформации не выйдет из строя, покуда старое, надежное, безотказное вновь не призовут послужить. Они терпеливо ждали своего часа — и дождались.

На тысячу футов над ними возносилась громада полуправительственной «Вашингтон Пост» — тяжеловесная, и все же изящная.

Четыреста взмыленных людей, давно скинувших пиджаки, принимали на руки стекавшиеся со всего земного шара новости. Телевидение, радио, релейная связь, кабельная сеть, стратпочта, — даже полевая связь вооруженных сил, — все было отдано в их полное и всецелое распоряжение.

На земной поверхности эта бешеная деятельность никак себя не обнаруживала. Здание «Пост» пребывало безлюдным, в бесконечных рядах неосвещенных окон дробилась тысячью отражении бледная луна.

По тротуару одиноко брел патрульный полицейский — шагал, устремляя взгляд на светящиеся уличные часы, ничего не подозревая о кипевшей под ногами лихорадочной работе. Все мысли его сосредоточивались на чашке кофе, ждавшей в конце обхода. Кошка метнулась ему наперерез и шмыгнула в тень.

А внизу, под высящимися бетонными громадами, неведомая миллионам ни о чем не подозревающих, мирно спящих горожан, кипела самоотверженная работа четырехсот человек, готовивших на грядущее утро ужасную новость.

Телеграфные ключи и скоростные печатающие аппараты отбивали сообщения — то короткие и краткие, то длинные и подробные, но и те, и другие — одинаково зловещие. Бешено грохотали телетайпы. Надрывались телефоны, из которых квакали чьи-то металлические голоса. Могучий многоканальный коротковолновый передатчик посылал на весь мир тревожные импульсы через высотную антенну.

Прибывающие отовсюду новости сравнивали, взвешивали, классифицировали. Бликкер завершил опыт. Докладывает о двух шарах, парящих над Делавар Авеню. Отлично! — передайте Бликкеру, чтобы немедленно позабыл о них — если сможет. Весточка от Уильямса. Провел опыт и воочию видит светящиеся шары. Поблагодарите и велите ему скрыться куда-нибудь — да попроворнее. Толлертон вызывает. Наблюдает вереницу голубых шаров, пересекающих на большой высоте Потомак. Пускай спустится в укрытие и вздремнет.

— Алло! Толлертон? Спасибо за сообщение. Простите, нам не разрешается говорить об итогах других опытов. Как почему? Да ради вашей же безопасности! Немедленно выкидывайте все из головы — слышите? — и ступайте баиньки.

Шумная, но упорядоченная катавасия царила вокруг. Каждый звонок прорывался сквозь параллельные вызовы, каждый далекий абонент стремился опередить прочих. Кто-то отчаянно стиснул трубку, пытаясь связаться со станцией ВРТС в Колорадо. Отчаявшись, запросил полицейское управление Денвера. В другом углу терпеливый радист монотонно твердил: «Вызываю авианосец «Аризона». Вызываю авианосец «Аризона».

Ровно в четыре посреди этой суматохи возникли двое. Они вышли из туннеля, по которому вот уже добрых десять лет вывозили на поверхность несчетные тысячи влажных еще газет, чтобы срочно доставить их на железнодорожную станцию.

Первый из вошедших почтительно придержал дверь, пропуская вперед спутника — высокого плотного мужчину со стального цвета шевелюрой и светло-серыми глазами, спокойно и непреклонно глядевшими с сурового лица.

Он остановился и окинул помещение наметанным, цепким взглядом.

— Господа, перед вами Президент.

Последовала тишина. Все поднялись, вглядываясь в хорошо и давно знакомые черты. Глава государства жестом призвал их продолжать работу и проследовал в отдельную кабину. Там надел очки, взял в руки несколько машинописных листков и придвинулся к микрофону.

Вспыхнула сигнальная лампочка. Президент заговорил. Голос звучал уверенно и спокойно, с убедительной силой. Сверхчувствительная аппаратура, укрытая в другом подземелье, на расстоянии двух кварталов, принимала этот голос и множила двумя тысячами копий.

Президент закончил говорить, поднялся и вышел. После его отъезда две тысячи катушек магнитофонной пленки разобрали, разложили по герметическим контейнерам и увезли.

Стратоплан Нью-Йорк — Сан-Франциско, вылетевший в пять часов, уносил на борту две дюжины этих катушек, упрятанных среди прочего груза. Три он успел оставить в промежуточных пунктах посадки, а затем летчик перестал властвовать собственными мыслями, и стратоплан исчез навеки.

Специальным рейсом на Лондон в четыре тридцать отправились еще десять копий. Они благополучно пересекли Атлантику и прибыли по назначению. Экипаж уцелел только потому, что полагал, будто в запечатанных контейнерах находятся микрофильмы. Те, кто внимательно и безошибочно читали мысли обоих пилотов, обманулись, и спасли стратоплан.

Примерно три четверти копий попали по назначению в нужный срок. Несколько задержались в пути по естественным и непредвиденным причинам, прочие стали первыми потерями в объявленной и начавшейся беспощадной войне. Президент, разумеется, мог бы и сам произнести свою речь по всем программам одновременно. Только в этом случае речь могла прерваться на первой же фразе, и Президента не стало бы. Теперь же целых полторы тысячи американских президентов ждали с речью наготове у полутора тысяч микрофонов, разбросанных по всему земному шару: в посольствах и консульствах, на дальних островах, затерянных посреди Тихого океана; на боевых кораблях — вдалеке от людей и витонов. Десятеро президентов расположились в безлюдных арктических просторах, где о витонах не напоминало ничто, кроме безопасных вспышек северного сияния.

В восточных штатах было семь утра, в Великобритании наступил полдень, циферблаты показывали урочное время в прочих точках земного шара; где-то еще стояла ночь, а где-то день клонился к закату, когда ошеломляющая новость выплеснулась на первые полосы газет, вспыхнула на теле- и стереоэкранах, загремела из громкоговорителей и приемников, зазвучала везде и повсюду.

Человечество испустило вопль ужаса и недоверия, вое возраставший по мере того, как укреплялась вера и истинность происходящего, — все возраставший и перешедший, наконец, в истерический вопль.

Каждая раса, каждый народ давали выход смятению сообразно своему эмоциональному складу, каждая нация — соответственно своим убеждениям, каждый человек — согласно своему темпераменту. В Нью-Йорке обезумевшая толпа до отказа забила Таймс Сквер. Люди толкались, орали, грозили кулаками хмурым небесам, стервенели, словно загнанные в угол крысы. В Центральном Парке иная, более благопристойная толпа молилась, распевала гимны, взывала к Иисусу, оглашая воздух то ропотом, то рыданиями.

По другую сторону океана лондонская Пикадилли обагрилась кровью четырех десятков самоубийц. На Трафальгарской площади яблоку было негде упасть. Знаменитые каменные львы скрылись под наплывом Обезумевших людских скопищ. Кто-то требовал августейшего присутствия Георга Восьмого, кто-то, окончательно ополоумев, громогласно отдавал распоряжения Всевышнему. И когда львы, казалось, припали к земле еще ниже, — испуганные, смущенные, — когда исступленные ораторы вовсю вещали о смерти, грядущей как расплата за содеянные грехи, колонна Нельсона треснула у основания, застыла на один миг, показавшийся вечностью, накренилась и низверглась, обрушилась, хороня под собою триста человек. Фонтан мучений и страданий взвился до предела — питательный фонтан, источник, утоляющий жажду незримых легионов.

Мусульмане принимали христианство, христиане предавались пьянству. Люди метались меж церковью и публичным домом, сплошь и рядом оказываясь в доме желтом. Грешники спешили окропить себя святой водой, праведники — забыться в пороке. Каждый сходил с ума на собственный лад. Каждый становился дойной витоновской коровой, отдававшей из набухшего вымени живительные соки.

И все-таки новость вышла на свет Божий, невзирая на свирепое противодействие. Не все газеты подчинились распоряжениям правительств отдать сообщению первые полосы. Многие, ратуя за свободу печати, а на деле утоляя тупое упорство своих владельцев, отредактировали поступившие копии — добавили юморка, нагнали страху — сообразно вкусам, царившим тут или там — и сохранили веками освященное право на глупость, зубоскальство, искажения, невесть почему именуемое свободой печати. Несколько газет наотрез отказались напечатать столь вопиющую галиматью. Некоторые упомянули новость в подвальных статьях, отозвавшись о ней, как о предвыборном трюке, на который разумному человеку клевать зазорно. Были и такие, кто честно постарался сделать должное — да не удалось.

«Нью-Йорк Таймс» вышла с опозданием, известив читателей о внезапных потерях в штате. Десять сотрудников погибли, готовя утренний выпуск.

«Канзас Сити Стар», напротив, появилась вовремя, и громогласно потребовала ответить на вопрос: что за очередную утку состряпали на сей раз вашингтонские мудрецы, рассчитывая выкачать из налогоплательщика побольше денег? В этой газете никто не пострадал.

В Эльмире главный редактор местной «Газетт» сидел мертвый за своим столом, стискивая окоченевшими пальцами полученную по телетайпу копию президентской речи. Его помощник, пытавшийся взять листок из руки умирающего начальника, упал на ковре. Третий — торопившийся на помощь репортер — погиб у входной двери, отважно и безрассудно пытаясь выполнить долг честного и добросовестного газетчика.

Армейская радиостанция взлетела на воздух, когда микрофоны включились и оператор уже готовился произнести вступление к президентской речи.

Итоги недели оказались малоутешительны: шестьдесят четыре радиостанции на всей планете — семнадцать из них были североамериканскими — загадочным образом вышли из строя; персонал оказался уничтожен сверхъестественными силами, воспрепятствовавшими трансляции нежелательных сведений. Пресса понесла потери не менее тяжкие. Редакционные здания рушились, разнесенные на части непонятными взрывами, самые осведомленные сотрудники падали один за другим, убитые наповал.

И все же миру сообщили. Земля получила тщательно подготовленную весть. Невидимки оказались могучи, но не вездесущи.

Новость прорвались наружу. Несколько избранных почувствовали себя в безопасности. Всех остальных объял ужас.

Больница Самаритэн одиноко возвышалась среди развалин. Нью-Йорк жестоко пострадал от азиатского нашествия. Пусковые установки неприятеля продолжали со всех концов обрушивать на город дальнобойные ракеты. Однако по счастливой случайности больница устояла.

Грэхем остановил свой помятый гиромобиль в трехстах ярдах от главного входа, вылез и оглядел горы обломков, загромоздившие всю улицу.

— Витоны! — предупредил Воль, который тоже выбрался из машины и стоял, тревожно осматривая хмурое небо.

Грэхем угрюмо кивнул: он также приметил скопление призрачных шаров, повисших над истерзанным городом. Земля то и дело содрогалась. Казалось, простертый в глубине великан корчился под каменным покрывалом, изрыгал фонтаны камней, кирпича, а потом оглушительно ревел от боли. Дюжины шаров, застывших в ожидании, ныряли вниз, торопясь поглотить его отрыжку. Пища, сваренная в адском пламени, была приправлена на славу. Витоны пировали на муках и боли обескровленного человечества.

Голубых вурдалаков совершенно не тревожила новообретенная способность жертв различать своего врага. Знал человек о существовании витонов или не знал, все равно противиться алчному призраку было невозможно, тот падал, набрасывался, впускал в трепещущее тело энергетические жгуты и жадно отсасывал нервные токи.

Многие сходили с ума, если рыщущий в поисках пищи светящийся шар избирал для себя именно их. Многие сами спешили навстречу смерти-избавительнице, при первом удобном случае кончая самоубийством. Остальные, отчаянно цепляясь за остатки разума, крадучись бродили по улицам, жались в тени домов, постоянно боясь ощутить за спиною близящийся холодок жадных щупалец. Дни, когда человек именовал себя вершиной миропорядка, безвозвратно канули в прошлое. Каждый стал дойной коровой.

Внезапная знобкая дрожь, быстро пробегающая от копчика к затылку, была одним из самых неприятных ощущений задолго до того, как о витонах вообще узнали, — настолько мерзким, что почуявшему необъяснимый озноб зачастую говорили шутливо: «Кто-то переступил через место, где тебя похоронят».

С омерзением, застывшим на подвижном худощавом лице, Грэхем поспешно взбирался на груду битого камня и стекла. Ноги срывались и скользили, комья земли катились вниз, ботинки покрыло слоем известковой пыли. Грэхем продолжал подыматься, морщась от едкого запаха разлагающейся, перемолотой с мусором и битым кирпичом человеческой плоти. Он достиг верха, огляделся и скачками ринулся вниз. Воль помчался по пятам, вздымая пыльные облака.

Они пулей пересекли изрытый воронками тротуар и влетели в зияющий на месте ворот пролом. Едва свернув на усыпанную гравием дорогу, ведущую к больничному подъезду, Грэхем услыхал приглушенный возглас, вырвавшийся у спутника:

— Силы небесные! Две твари гонятся за нами, Билл!

Быстро обернувшись, Грэхем увидал два зловеще сверкающих, пикирующих шара. До них оставалось ярдов триста, но витоны приближались, неуклонно и быстро ускоряя полет. Безмолвная атака вселяла ужас.

Воль промчался мимо, сдавленно заорав: — Скорее, Билл! — Ноги его мелькали со скоростью прямо-таки нечеловеческой.

Грэхем бросился следом, ощущая, как сердце бешено колотится о ребра.

Если преследователи настигнут кого-либо из них и прочитают мысли жертвы, — предводителям сопротивления конец. До сих пор спасало только витоновское неумение или нежелание различать людей. Ведь и от ковбоев, пасущих скот на огромном ранчо — скажем, размерами с Кинг-Клебер, — трудно ожидать, что они узнают каждое из десятков тысяч животных. Только поэтому и удавалось покуда ускользать от дьявольских пастухов. Но именно покуда…

Грэхем несся как угорелый, отлично сознавая: убегать бесполезно, здесь, в больнице, нет никакой надежды на спасение, никакой защиты, никакого прибежища от во всех отношениях превосходящего противника. И все же ноги сами несли вперед. Воль опережал на корпус, а стремительно догоняющие витоны отставали ярдов на двенадцать. Сохраняя все то же взаимное расположение, люди влетели в парадную дверь, почти не заметив ее, и вихрем промчались через вестибюль. Испуганная сиделка уставилась на них, вытаращив глаза, потом прикрыла рот ладонью и завизжала.

Совершенно беззвучно, с леденящей душу неотвратимостью витоны миновали девушку, нырнули за угол и устремились по коридору, куда только что свернули их жертвы.

Краем глаза Грэхем увидел приближающееся свечение и отчаянно ринулся в следующий проход. Расстояние сократилось до семи ярдов и быстро убывало. Он уклонился от практиканта в белом халате, перемахнул низкую длинную каталку на толстых шинах, выезжавшую из ближайшей палаты, — распугал бешеным прыжком целую стайку сестер милосердия.

Блестящий паркет обошелся с друзьями предательски. Форменные ботинки Воля скользнули на гладком полу, лейтенант попытался устоять, но не смог, и покатился с грохотом, от которого стены содрогнулись. Грэхем налетел на него, споткнулся, покатился по скользкой поверхности и врезался в дверь. Та заскрипела, застонала, распахнулась настежь.

Грэхем резко обернулся, ожидая неизбежного. Плечи свело от напряжения — и внезапно горящие глаза изумленно раскрылись. Он помог Волю подняться и указал на противоположный конец коридора.

— Черт! — выдохнул он. — Вот черт!

— Что стряслось?

— Они свернули за угол и остановились, будто громом пораженные. Мгновение повисели, слегка потемнели и рванулись обратно, словно за ними гнался дьявол с мухобойкой.

— Ну и повезло же нам, — отдуваясь, проговорил Воль.

— Только почему же они дали деру? — недоумевал Грэхем. — Никогда не слыхал, чтобы витоны наметили себе жертву, начали погоню и пошли на попятный. Что стряслось?

— Спроси кого-нибудь другого. — Лейтенант отряхивался, даже на пытаясь скрывать своего неописуемого облегчения. — Может быть, решили, что без перца и соли мы окажемся противны на вкус — и полетели искать лакомое блюдо. Я не столь глубокий кладезь премудрости, Билл.

— Они часто отступают, и в спешке, — произнес у них за спиной ровный, спокойный голос. — Такое случалось уже не раз.

Грэхем повернулся на каблуках и увидел девушку в проеме двери, которую только что распахнул собственным падающим телом. Свет, лившийся из комнаты, золотым сиянием окутывал ее темные волосы. Безмятежные глаза глядели прямо на Грэхема.

— А вот и прелестнейший на свете хирург, — с напускной веселостью обратился он к Волю.

— Не могу спорить, — ответствовал тот, оценивающе оглядев девушку с ног до головы.

Та вспыхнула и взялась за дверную ручку.

— Когда вздумаете нанести официальный визит, мистер Грэхем, потрудитесь являться пристойно, а не вваливаться, будто слон в посудную лавку. — Она одарила его ледяным взглядом: — Здесь не джунгли.

— А в джунглях имеются посудные лавки? — отпарировал Грэхем. — Нет, нет, пожалуйста, не захлопывайте двери. Нам тоже сюда. — Грэхем переступил порог, Воль последовал за ним. Оба старались не замечать веявшего от нее ледяного безразличия.

Лейтенант и Грэхем уселись за стол. Воль оглядел стоявшую на нем фотокарточку.

— «Милой Гармонии — от папы», — прочитал он. — Гармония? Любопытное имя. Ваш папа — музыкант?

Доктор Кэртис немного оттаяла. Подвинув себе стул, она улыбнулась и сказала:

— Нет. Я думаю, имя это ему нравилось.

— И мне нравится! Очень! — заявил Грэхем, исподтишка наблюдая за девушкой. — Надеюсь, в один прекрасный день мы тоже предпочтем его прочим.

— Мы? Предпочтем? — ее тонкие брови чуть приподнялись.

— Да, — дерзко ответствовал Грэхем. — В один прекрасный день.

Температура в комнате сразу снизилась градусов на пять. Гармония Кэртис убрала обтянутые шелковыми чулками ноги под стул, подальше от жадных взглядов Билла Грэхема. Внезапно здание содрогнулось, послышался отдаленный гул. Все трое сразу помрачнели.

Подождав, пока далекие раскаты стихли, Грэхем заговорил:

— Послушайте, Гармония… Ведь вы не станете возражать, если я начну звать вас Гармонией? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вы что-то сказали насчет витонов, часто пускающихся наутек?

— История очень загадочная, — подтвердила доктор Кэртис. — Не знаю, как объяснить, да, по правде, и времени разобраться не было. Одно скажу: едва персонал больницы получил способность видеть витонов, оказалось, что они часто и помногу наведываются сюда. Пробираются в палаты, паразитируют на пациентах, мучающихся от сильной боли. От больных и раненых это, разумеется, тщательно скрывают.

— Понимаю.

— А персонал почему-то не трогают. — Она вопросительно посмотрела на гостей. — Но почему — понятия не имею.

— Потому что маловпечатлительные, хладнокровные люди для витонов — что рыба вяленая, — сказал Грэхем, — особенно если вокруг полно вкусной, сочной, аппетитной ветчины. Ваши палаты — настоящие рестораны!

На милом овальном личике доктора мелькнуло отвращение, вызванное столь отвратительно грубой метафорой.

— Иногда все шары, находящиеся в здании, задают деру, и какое-то время не появляются, — продолжала она. — Так бывает по три-четыре раза на дню. Сейчас приключилось именно это.

— И спасло нам жизнь.

— Возможно, — согласилась она с подчеркнутым безразличием, которое, однако, никого не обмануло.

— Скажите, доктор… виноват! — Гармония, — Грэхем грозно поглядел на Воля, расплывшегося в ухмылке, — а не совпадало ли каждое бегство с какой-либо особой переменой в больничном распорядке? Быть может, пациентам давали особые лекарства, или включались рентгеновские аппараты, или откупоривались бутылки с химикатами?

Она ненадолго задумалась и, казалось, позабыла о пристальном взгляде собеседника. Встала, порылась в картотеке, позвонила по телефону кому-то, находившемуся в дальней части здания. А окончив разговор, взглянула на Грэхема с довольным видом.

— Весьма глупо с моей стороны, однако признаю: сама до этого не додумалась.

— Что же это? — нетерпеливо спросил Грэхем.

— Аппарат УВЧ-терапии.

— Вот это да! — Грэхем хлопнул себя по колену и торжествующе посмотрел в сторону заинтригованного Воля. — Установка для прогреваний! Она что же, не экранирована?

— Заэкранировать как следует не удалось. Мы пытались, потому что на экранах местных телевизоров пляшут помехи, похожие на сетку. Но аппарат настолько мощный, что излучение проникает повсюду. Наши усилия пошли прахом и, насколько могу судить, недовольным зрителям оставалось заэкранировать собственные приемники.

— А длина волн? — допытывался Грэхем.

— Один и двадцать пять сотых метра.

— Эврика! — Грэхем вскочил на ноги, готовый ринуться в бой. — Наконец-то мы обзавелись оружием!

— О каком оружии речь? — Воль не слишком-то разделял восторг приятеля.

— Витонам это не по вкусу — вы же сами видели! Одному небу известно, как ультравысокие частоты влияют на витоновское самочувствие. Быть может, шары чувствуют, невыносимый жар или им кажется, будто в помещении брызгают слезоточивым газом? Как бы там ни было, голубчики спешат убраться подобру-поздорову. А все, побуждающее витона проворно смыться, становится оружием в людских руках.

— Не знаю, хотя склонен думать, ты попал в яблочко! — изрек Воль.

— Но если это действенное или просто потенциальное оружие, — недоверчиво заметила доктор Кэртис, — почему витоны его не уничтожили? Ведь они без малейших колебаний уничтожают все, что находят нужным уничтожить! И вдруг — не тронули такой несомненной угрозы для своего благополучия. Конечно, если угроза наличествует…

— Дабы наибыстрейшим образом привлечь внимание и мысли отчаявшегося человечества к физиотерапевтическим кабинетам, только и надобно приняться их крушить.

— Теперь понимаю, — в больших темных глазах доктора читалось раздумье. — Хитрость этих существ поистине невероятна. Все время опережают на несколько ходов.

— Опережали, — поправил Грэхем. — Зачем жить прошлым, если есть будущее? — Он снял телефонную трубку: — Необходимо срочно известить Лимингтона. Думается, новость наша — настоящая бомба. Возможно, она именно то, на что мы так надеялись — и спаси нас Бог, если я ошибаюсь. К тому же техникам Лимингтона, возможно, удастся соорудить такое приспособление и обеспечить защиту участникам сегодняшней встречи.

На маленьком экране возникло измученное, усталое лицо Лимингтона. Выслушав торопливый отчет Грэхема, он несколько приободрился.

— Сегодня в девять вечера, — сказал Грэхем доктору Кэртис, окончив разговаривать с полковником, — в подвальном этаже Национальной Страховой Кампании на Уолтер-стрит состоится научная встреча. Я хотел бы пригласить вас.

— К половине девятого буду готова, — пообещала она.

В небольшой, прекрасно оборудованной лаборатории, принадлежащей радиокорпорации «Электра», царила стерильная чистота, все стояло и лежало на местах, ничто на нарушало безупречного порядка — исключая застывший на полу, под раскачивающейся телефонной трубкой, труп.

Толстяк-полицейский сказал:

— Так он и лежал, когда мы пришли. Сделали стереоскопические снимки, а больше ничего не трогали.

Билл Грэхем кивнул сержанту, наклонился над телом и перевернул его. Голубая сияющая смерть запечатлела на лице жертвы почти нечеловеческое выражение ужаса. Грэхем сноровисто обыскал покойника» вытряхнул содержимое карманов на стоящий рядом стол и с кропотливым вниманием изучил.

— Никакого толку! — недовольно произнес он, закончив осмотр. — Ничего путного отсюда не выжмешь.

Грэхем перевел взгляд на маленького франтоватого человечка, беспокойно переминавшегося за спиной у сержанта.

— Значит, вы ассистировали Трелливану? Что вы можете рассказать?

— Бобу позвонил Падилья, — пробормотал коротышка. Взгляд его испуганно прыгал от Грэхема к простертому телу и назад. Он беспрестанно перебирал тщательно подстриженные усики выхоленными пальцами.

— Это уже известно. Кто такой Падилья?

— Ценный деловой партнер и личный друг Боба. — Человечек расстегнул пиджак, снова застегнул, опять занялся усами. Казалось он отрастил пару-другую новых рук, и ума не приложит, куда их девать. — Падилья владеет патентом на термостатический усилитель — самоохлаждающуюся радиолампу, которую мы производим по его лицензии.

— Продолжайте, — ободряюще сказал Грэхем.

— После этого звонка Боб очень разволновался, сказал — появилась новость. Сказал, необходимо ее распространить, чтобы никто не успел помешать и пресечь. Какую новость не знаю; только Боб явно счел ее сенсационной.

— А дальше?

— Он побежал в лабораторию кому-то звонить. Через пять минут в здание ворвалась целая шайка светящихся шаров. Они уже несколько дней околачивались поблизости, похоже — следили за нами. Все бросились наутек, за исключением трех сотрудников на последнем этаже.

— А те почему не убежали?

— Еще не прошли обработку. Ничего не увидели, ничего не поняли.

— Понятно.

— Потом шары убрались, мы вернулись на места, и нашли Боба рядом с телефоном — мертвого. — Он снова потеребил усы, поежился и перевел взгляд с Грэхема на труп.

— Вы сказали, витоны целыми днями околачивались неподалеку, — вмешался Воль. — Они за это время напали на кого-либо из сотрудников, пытались выкачать мысли?

— Четырежды! — человечек еще больше расстроился. — В последние несколько дней твари набросились на четверых. Мы все пришли в ужас. Ведь никто не знал, кого изберут следующей жертвой. Днем люди не могли спокойно работать, ночью терзала бессонница. — Он метнул на Воля страдальческий взгляд. — Последний раз это приключилось вчера: человек сошел с ума, а шары бросили его за воротами — превратили в бессвязно лепечущего идиота.

— Когда мы приехали, поблизости никого из них не было, — удовлетворенно заметил Воль.

— Возможно, удовлетворились достигнутым: ведь благодаря нанесенному контрудару завод перестал угрожать их благополучию и безопасности — по меньшей мере, в ближайшее время. — Грэхем не смог сдержать улыбку: больно уж различествовали пугливость маленького человечка и носорожья невозмутимость лейтенанта. — Не извольте беспокоиться, еще вернутся!

Он отпустил свидетеля и остальных работников радиозавода, ожидавших своей очереди. Вместе с Волем обыскал лабораторию, стремясь обнаружить хоть какую-нибудь записку, блокнот, никчемный с виду клочок бумаги, способный дать ключ к загадке, — как это бывало в предыдущих случаях.

Все усилия оказались тщетны. Одно было несомненно: Боб Трелливан мертв совершенно, решительно и бесповоротно.

— Экая дьявольщина! — застонал Воль в отчаянии. — Никаких зацепок! Ни единой, крошечной, паршивой зацепки! Везет нам с тобой, как утопленникам.

— А где твое воображение? — осведомился Грэхем.

— Хочешь сказать, что-то обнаружилось? — Тараща глаза, Воль изумленно оглядел лабораторию, пытаясь найти упущенное из виду.

— Нет, — Билл Грэхем взялся за шляпу. — В этом безумном деле никто не доживает до возможности снабдить нас действительно ценными сведениями. Остается изобретать эти сведения самостоятельно. Идем, пора возвращаться.

Когда они проносились через Стэнфорд, Воль оторвал задумчивый взор от дороги, посмотрел на спутника и произнес:

— Ты скрываешь фамильную тайну, или как?

— Просто раздумываю. Во-первых, у нас мало данных о Падилье. Нужно раскопать побольше — что-нибудь да пригодится. Еще. Трелливан, получается, провел у телефона целых пять минут, покуда его не настигли. С Сангстером он говорил от силы тридцать секунд, и это был последний звонок, сделанный Бобом Трелливаном в нашем грешном мире. Если только ему не понадобилось четыре с половиной минуты, чтобы дозвониться до Сангстера — что почти невероятно, — можно предположить, что поначалу он позвонил кому-то другому. Вот и выясним — звонил он кому-нибудь или нет, а если да — то кому?

— Ты форменный гений, а я куда больший тупица, чем думал сам! — воскликнул Воль.

Грэхем смущенно ухмыльнулся и продолжил:

— Имеется, наконец, неустановленное количество любительских радиостанций, работающих меж Буэнос-Айресом, Барранкильей и Бриджпортом. Одна-другая вполне могла, рыская в эфире, поймать передачу по коммерческому каналу. Если кто-то поймал и понял разговор Падильи с Трелливаном, то добираться до него предстоит наперегонки: витоны и мы. А человек этот нужен нам до зарезу, надо срочно искать его, пока не поздно.

— И надежда вечно бьется в человеческой груди! — продекламировал Воль. Взгляд его случайно упал на зеркало заднего обзора и застыл.

— Но не в моей, — сдавленно закончил он.

Повернувшись на сиденье, Грэхем высунулся в заднее окно машины.

— Витоны! Витоны гонятся за нами!

Взгляд его скользнул вперед, метнулся по сторонам, запоминая местность с фотографической точностью.

— Гони! — палец Грэхема нашарил кнопку экстренной подачи питания, надавил. Воль утопил акселератор до отказа. Включился чрезвычайный запас дополнительных батарей, и под натужный вой динамо гиромобиль ринулся вперед.

— Бесполезно! Считай, мы попались, — выдохнул Воль, бросая машину в крутой вираж. Трижды заносило их и трижды умудрялся лейтенант выйти из гибельных заносов. Дорога широкой лентой неслась под бешено крутящиеся колеса. — Не уйдем! Скорости мало! И вдвое против этой — не спасло бы!

— Впереди мост! — поражаясь собственному спокойствию, крикнул Грэхем. — Берем в сторону и ныряем в реку! Это единственный шанс!

Мост вырастал и приближался с каждой новой долей секунды.

— Ну и шанс! — заскрежетал зубами Воль.

Грэхем обернулся, не отвечая, и увидел преследователей, сиявших зловещим светом всего в двух сотнях ярдов. Витоны быстро наверстывали расстояние; их было десять. Растягиваясь цепочкой, чтобы взять жертву в кольцо, они мчались по воздуху без малейших видимых усилий, с той стремительностью, которая всегда отличала полет витонов.

Мост приближался. Призрачная свора выиграла еще пятьдесят ярдов. Грэхем пытался уследить за происходящим и спереди и сзади. Он знал: до гибели — четверть шага. Одно мгновение могло подарить им единственный шанс выжить — или отобрать его.

— Делай так! — заорал он, перекрывая рев мотора: рухнем в воду — выбирайся, плыви по течению, пока духу достанет. Сделай короткий вдох — и снова ныряй. Ныряй, пока не уберутся, — хоть неделю ныряй! Уж лучше это…

— Но… — Воль попытался возражать; не успел, не смог — машина подлетала к мосту.

— Ну же! — рявкнул Грэхем. Не дожидаясь, пока Воль соберется с силами, железной хваткой вцепился в баранку, резко повернул.

От подобного насилия гироскоп недовольно завизжал, стройная машина во весь опор промчалась по берегу, взлетела по гранитному откосу и впечатляюще взвилась в воздух, едва не зацепив при этом бетонную арку моста. Чудовищным двадцатифутовым снарядом гиромобиль ударился о воду. Фонтаны брызг поднялись высоко над дорогой, засияли маленькой радугой.

Машина быстро погружалась посреди кипящего облака пузырьков. Скоро на потревоженной водной поверхности осталась лишь тонкая переливающаяся пленка, над которой разочарованно толклись десяток озадаченных шаров.

«Слава Богу, я догадался приоткрыть дверцу за миг до падения, — подумал Грэхем. — Иначе давление воды задержало бы нас на несколько лишних секунд». Извиваясь всем своим сильным, мускулистым телом, он выбрался из кабины и оттолкнулся ногами как раз тогда, когда гиромобиль, накренившись, ударился о речное дно.

Быстрыми мощными гребками Грэхем устремился вниз по течению со всею мыслимой скоростью. Грудь разрывалась, глаза искали просвета в жидкой мгле. Он знал — Воль тоже выбрался; он почувствовал толчок, с которым лейтенант покидал машину. Однако разглядеть Воля не удавалось — чересчур уж мутной была вода.

Изо рта у Грэхема рвались пузыри, воздух в легких был на исходе. Он попытался грести побыстрее, но почувствовал, как сердце выскакивает из груди, а глаза — из орбит. Волнообразным движением Грэхем послал тело вверх. Поднял лицо над водою, сделал выдох, наполнил легкие свежим воздухом. Снова нырнул и быстро поплыл дальше.

Четырежды выскакивал он на поверхность с проворством заглатывающей муху форели, набирал полные легкие воздуха — и опять уходил в глубь.

Наконец, Грэхем выбрался к отмели, царапнул ботинками о каменистое дно. Осторожно поднял глаза над водой.

Сверкающая десятка взлетала по другую сторону моста. Грэхем затаился и внимательно следил за их подъемом, провожая их взглядом до тех пор, пока витоны не превратились в десять блестящих точек, похожих на повисшие под облачным пологом булавочные головки. Лишь когда голубые призраки поменяли направление полета и быстро двинулись к востоку, решился он выбраться на берег. Вода лилась с одежды ручьями.

Спокойно и бесшумно бежала перед ним река. Грэхем, одинокий наблюдатель, вглядывался в гладкую поверхность с беспокойством, быстро переросшим в откровенную тревогу. Он ринулся вверх по течению, оставляя мокрые следы на бетонной береговой облицовке. Он торопился увидеть — что же там, за мостом? — И боялся увидеть.

Когда Грэхем подбежал поближе, сквозь бетонную арку стало видно распростертое тело Воля. Оно казалось безжизненным. Противно чавкая башмаками, Грэхем рванулся под арку.

Поспешно откинув со лба прилипшие волосы, он склонился над Волем, схватил его за холодные, обмякшие ноги. Потом выпрямился; мышцы вздулись от натуги.

Рывком приподняв тело, Грэхем уставился на мотающуюся внизу голову. Из разинутого лейтенантского рта на башмаки Грэхема хлынула вода. Встряхивая утопленника, Грэхем напряженно ждал. Когда вода прекратила вытекать, опустил Воля на спину, уселся верхом на него, сжал сильными ладонями неподвижную грудь лейтенанта и стал равномерно надавливать на ребра.

Он трудился долго, выбился из сил, однако не сдавался. Тело внезапно дернулось. Булькающий звук вырвался из глотки. Еще полчаса спустя Грэхем восседал на заднем сиденьи гиромобиля, который удалось остановить, и поддерживал ослабевшего друга.

— Билл, у меня башка просто на части раскалывается! — пожаловался Воль. Он закашлялся, вздохнул и уронил голову на плечо Грэхема. — Обо что-то стукнулся в самом начале — должно быть, о дверцу. Ее толкнуло течением навстречу — и вот… Я тонул, выплывал, снова тонул. Воды нахлебался — будь здоров. — В легких у него тихонько булькало. — Ощущение — как у грудного младенца, решившего поплавать.

— Все пройдет, — успокоил Грэхем.

— Я уж решил — каюк настанет. Так и сказал себе. Конец — не из величественных: болтаться на дне среди всякого хлама, качаться туда-сюда, туда-сюда среди тины и пузырей — до скончания века. — Воль подался вперед, вода стекала с него на сиденье и пол. Грэхем снова потянул его назад. — Я рвался на поверхность будто одержимый. В легких одна вода. Выскакиваю наверх… Тут сволочной витон меня и цапает…

— Что? — вскрикнул Грэхем.

— Меня схватил витон, — тупо повторил Воль. — Я ощутил… его поганые щупальца закопошились в мозгу… вынюхивали, выпытывали. — Он хрипло закашлялся: — Больше ничего не помню.

— Сдается, это они и вытащили тебя на берег, — взволнованно проговорил Грэхем. — Но… если мысли твои прочитали, то знают обо всех намеченных нами планах!

— Копошились… у меня в мозгу, — пробубнил Воль. Глаза его закрылись, и из груди вырвались судорожные всхлипы.

Сомнений не оставалось — профессор Фармилоу был мертв. Грэхем понял это, лишь только открыл дверь. Он быстро пересек погруженную во мрак комнату, осветил окно фонариком, удостоверился: светонепроницаемые шторы не пропускают ни единого лучика. Удовлетворившись осмотром, Грэхем нашарил на стене выключатель и зажег лампу под потолком.

Двухсотваттный поток света устремился вниз — на неподвижное тело ученого, заиграл насмешливыми бликами на седой голове, обхваченной застывшими руками. Фармилоу сидел на стуле и казалось, дремал, уронив усталое чело на запястья. Но сон этот не прервется с рассветом, такому сну равно чужды и сновидения, и пробуждение поутру.

Грэхем осторожно просунул руку за ворот профессорской рубашки, приложил ладонь к остывшей груди. Заглянул в доброе старческое лицо — и не увидел ужасной гримасы, неизменно искажавшей лица прочих жертв!

Фармилоу был стар, очень стар. Возможно, умер он своей смертью. Быть может, в часах его жизни ослабела пружина, и витоны к этой трагедии никакого отношения не имеют? На первый взгляд, они, и правда, ни при чем: лицо мирное, а на смену убийствам уже пришли похищения. И, что самое плохое, если вскрытие установит смерть от сердечного приступа, это не будет означать ровным счетом ничего.

Жадно подрагивающие щупальца способны высосать квазиэлектрические нервные токи с такой силой и быстротой, что сердце остановится. Но люди, особенно старики, умирают от подобной напасти сплошь и рядом, безо всякого вмешательства голубой нечисти. Что же все-таки случилось с Фармилоу: вышел жизненный срок или мудрый многоопытный ум взлелеял мысль, способную перерасти в настоящую угрозу для светящихся тварей?

Печально глядя на мертвое тело, Грэхем ругал себя последними словами. «Или вы, как всегда, прибудете слишком поздно?» На этот раз она словно в воду глядела! Старый добрый Джонни! Опоздай-ка… Почему, черт возьми, я не бросился к старику сразу, как только узнал обо всем? — Он сокрушенно потер лоб. — Кажется, никогда не научусь торопиться… — Грэхем оглядел комнату. — Так берись же за дело, олух!»

С лихорадочной быстротой обыскал он помещение. Это была не лаборатория — скорее, совмещенная с кабинетом библиотека. Без особого стеснения Грэхем переворачивал все вверх дном, твердо решив отыскать хоть что-нибудь стоящее.

И не нашел ничего. Ни единой вещи, от которой можно было бы протянуть ниточку — сколь угодно тонкую. Множество книг, документов, записей содержали, казалось, не более смысла, нежели речь политического деятеля. Безнадежность омрачила худощавое лицо Грэхема; он прекратил поиски и намерился уходить.

От бушевавшей в библиотеке возни тело ученого постепенно утратило равновесие и сползло вперед: руки раскинулись на блестящей поверхности стола. Грэхем подхватил Фармилоу под мышки, поднял холодное тело и перенес на диван. Что-то упало на пол и с металлическим позвякиванием покатилось. Уложив профессора, Грэхем прикрыл его лицо, а мертвые старческие руки с набухшими венами постарался скрестить на груди покойного. Потом отыскал упавший предмет.

Это был автоматический карандаш — колпачок серебрился у самой ножки стола. Грэхем наклонился и подобрал. Очевидно, карандаш выпал из окоченевших пальцев Фармилоу на колени, а он, Грэхем, уронил его на пол, перетаскивая мертвеца.

Находка внезапно придала Грэхему боевого пыла. Он вспомнил предсмертные каракули прочих, и карандаш показался многообещающей весточкой. Ведь профессора вполне могли вырвать из этой жизни, бросить в следующую, как раз когда его мозг уже оформлял мысль, а рука готовилась записать. Вовсе не в духе витонов — давать жертве опомниться. Они убивают без предупреждений, без колебаний — окончательно и бесповоротно.

И тут Грэхема осенила догадка: витоны не умеют читать! Как же столь очевидная мысль не возникла ни у кого раньше? Ведь у витонов нет органов зрения — лишь сверхчувственное восприятие. Это значит, смертный приговор выносят имеющему опасные замыслы, но вовсе не обязательно — записывающему! Напечатанные или написанные от руки знаки могут вообще ничего не говорить неприятельскому сознанию: витоны читают мысли, а не буквы! Они — владыки неуловимого, но иди знай, властвуют ли над осязаемым и вещественным…

Следовательно, если Фармилоу воспользовался карандашом, записка, скорее всего, сохранилась, не подверглась уничтожению — так же, как и прочие послания. Грэхем снова обшарил ящики стола в поисках памятных книжек, записок, любых каракулей, способных сообщить посвященному что-либо важное. Внимательно исследовав затем крышку и удостоверившись в девственной чистоте блокнота и промокашки, он окончил тем, что от корки до корки перелистал два научных трактата.

Ничего. Оставалась лишь «Сан» — последний вечерний выпуск покоился, свернутый, посередине стола, словно Фармилоу собирался прочесть газету, а потом внезапно утратил всякий интерес к творящемуся в мире. Устремив глаза на страницу, разведчик со свистом втянул воздух: карандашная пометка!

Жирное, наспех очерченное кольцо, небрежный кружок — такой можно изобразить в минуту спешки или на пороге смерти.

«Если до Фармилоу добрались, — размышлял Грэхем, — он, очевидно, рисовал кольцо уже будучи схвачен. Ведь смерть не наступает одновременно с остановкой сердца, мозг еще несколько секунд продолжает работать. Однажды я видел парня, бежавшего шагов десять, пока не понял, что уже умер».

Облизнув пересохшие губы, он пытался разгадать послание с того света. Кое-как нацарапанное кольцо было последним усилием Фармилоу — упрямым стремлением гаснущего разума оставить после себя какой ни на есть ключ — пускай неясный, несовершенный, поспешный. Трогательный жест — посмертный вклад профессора в копилку человеческого ума и находчивости. Только уж больно странным он оказался, трудно и представить что-либо несуразнее: в кружке красовался медведь!

Рисунок размещался в колонке объявлений. Зверюга стоял на задних лапах возле айсберга, правую переднюю призывно вытягивал, а на морду напустил наглое, самодовольное выражение процветающего торгаша. Он хвастался огромным нарядным грузовиком-рефрижератором. Ниже было начертано: «Лучший в мире движущийся холодильник — на его дверце вы увидите меня!»

— Этот барышник от скромности не сдохнет, — процедил Грэхем, и снова бросил на рисунок сокрушенный взгляд. — Надо поспать, — решил он. — Если хоть немного не сосну, окончу в сумасшедшем доме.

Осторожно вырвав объявление, он сложил листок и спрятал в бумажник. Затем выключил свет и вышел.

По дороге домой, отыскав на станции метро телефонную будку, Грэхем позвонил в полицейское управление, сообщил о Фармилоу и, перемежая слова зевками, отдал распоряжения. Зевки были долгими, распоряжения — краткими. Боро 8-19638 не отвечал. Грэхем сонно подивился, отчего бы это офису Разведывательного Управления не откликнуться, но слишком устал для подозрений, тревоги, бесплодных размышлений. Не отвечают, и черт с ними!

Добравшись до дома, Грэхем рухнул в постель и с наслаждением сомкнул воспаленные от усталости веки. В миле от него застыли обезлюдевшие зенитная батарея, радар оповещения и командный пункт. Расчеты исчезли, и отнюдь не по собственной воле. Не зная этого, Грэхем беспокойно ворочался в постели, обуреваемый дикими сновидениями: брошенный офис поглощали голубые волны живого светящегося моря, а гигантский медведь шагал прямо через прибой.

Бронзовая табличка гласила:

Минут пять пришлось Грэхему уламывать несговорчивого секретаря, прежде чем тот согласился, наконец, допустить его к дубовой двери, на которой золотыми буквами сияло имя директора.

Значилось на двери «Турлоу», а обладатель сей фамилии смахивал на ходячую мумию. Похоже, директор высох от постоянной и неотступной погони за прибылью.

— Ничем не могу помочь, — объявил Турлоу, когда Грэхем изложил ему цель своего прихода. Голос шелестел, словно ветхий папирус. — Мы не смогли бы предоставить фургон-рефрижератор даже занзибарскому султану, предложи он за машину столько золота, сколько весит она сама. С самого начала войны завод выполняет лишь правительственные заказы, и ни единого холодильника мы не продали.

— Не играет роли, — возразил Грэхем. — Рефрижератор нужен университету. В университете его разберут по винтику. Дайте список ваших местных клиентов.

— Дудки! — костлявой рукой Турлоу потер желтоватую плешь. — Когда-нибудь положение поправится. Придет и мой час. Каким же идиотом буду я выглядеть, если список постоянных покупателей попадет в лапы конкурентам!

— Если пытаетесь меня оскорблять… — угрожающе начал Грэхем.

— Не пытаюсь, — махнул рукой Турлоу. — Да только откуда мне знать, что вы — тот самый, за кого себя выдаете? Колечко ваше для меня — пустой звук. Что там внутри выбито — без микроскопа все одно не прочтешь. Лучше посоветуйте начальству снабжать вас микроскопами! — Он разразился замогильным хихиканьем: — Хе-хе-хе!

Еле сдерживаясь, Грэхем спросил:

— А если я принесу письменное подтверждение — дадите список?

— Дам — если принесенное меня удовлетворит, — Турлоу перестал хихикать и хитро прищурился. — Оно должно быть вполне убедительным. Ни одному ловкачу не удастся выманить у меня список лишь потому, что торговля дышит на ладан.

— Не извольте беспокоиться, — Грэхем встал. — Все будет чин чином — иначе полиция потянет меня в суд. — Задержавшись у двери, он задал еще один вопрос: — Вы давно изображаете на торговой марке медведя?

— С самого начала. Больше тридцати лет. — Турлоу просиял от гордости. — Для покупателя стоя́щий медведь означает продукцию, не знающую равных, продукцию, которая хоть это и говорю я сам, ценится везде и всю…

— Спасибо, — перебил Грэхем хвастливую тираду и вышел.

Строптивец, карауливший при входе, проводил его до дверей и спросил:

— И что же, согласился?

— Нет.

— Я так и знал.

— Почему?

Секретарь немного смутился.

— Не следовало бы об этом говорить, но если честно, у Турлоу зимою снега не выпросишь.

Пристально поглядев на собеседника, Грэхем хлопнул его по плечу.

— Вам-то какая печаль? Время работает на вас. Лишь только Турлоу сыграет в ящик — тут же сядете на его место.

— Если уцелею до тех пор, — мрачно изрек секретарь.

— А вот это уже моя забота, — сказал Грэхем. — До встречи!

Лаборатория Фарадеевской Электротехнической Компании по праву считалась на всем американском континенте крупнейшей. Если судить по размерам, следовало предположить, что там собирают воздушные суда, а не кинескопы, стереоэкраны и новейшие радиолампы.

В одном конце громадного, с ангар величиною цеха высилась батарея гигантских дизель-генераторов, рядом располагались мощные преобразующие установки. Главный распределительный щит легко мог бы обслуживать электростанцию крупного города.

Вдоль одной стены выстроились в ряд высокие сложные трубки всех мыслимых разновидностей — одни уже почти законченные, другие — завершенные вполне, однако испытаний не прошедшие. К противоположной стене прислонились причудливые сооружения из стержней, брусьев и кольцевых обмоток — опытные образцы ультракоротковолновых антенн.

Сборочных линий в цехе не было. Он служил просто площадкой для творческих забав, коим предавались самые изощренные в изобретательстве умы Фарадеевской Электротехнической. На столах площадью с добрую комнату в беспорядке громоздились целые горы камер, фоточувствительных элементов, полусобранных стереоэкранов, радиодеталей, перепутанных проволочных мотков и схематических, испещренных закорючками диаграмм.

Компания могла безо всякого для себя ущерба вложить миллионы в самый невероятный проект. А кто умудрился уже после того, как началась война, выставить на рынок роскошный шестицветный стереоскопический телевизор? Компания Фарадея!

Задумчиво оглядев груду отданных в распоряжение маленькой ученой команды приборов и деталей, Дункан Лори задумчиво сказал Грэхему:

— Плоскую поляризацию тоже не следует со счетов сбрасывать! Надо испытать и ее — вдруг Фармилоу слегка ошибся?

— Уже учтено, — заверил его Грэхем. — Мы стремимся не упустить ни единой возможности, какой бы маловероятной та ни выглядела. Одна группа отправилась на запад, проверять сообщение, что витоны уклоняются от радуг, будто люди от раскаленных предметов.

— Ну и ну! — воскликнул Лори.

— Вся работа согласована должным образом. Ваша задача — сосредоточиться на гиперболической поляризации.

— Хорошо. — Лори задумчиво теребил мочку уха. — Витоны, похоже, отражают волны в диапазоне от трех до пяти миллионов ангстрем. Подвергнуть летящий шар спектроскопическому анализу чертовски трудно, ибо не удается держать эту дрянь на прицеле достаточно долго. Одно очевидно: витоны — уравновешенные сгустки энергии. Инерции лишены совершенно.

— А рыбы? — полюбопытствовал Грэхем. — Рыбы тоже лишены инерции?

— Рыбы? — Лори был в полном недоумении.

Грэхем указал в окно на залитый солнцем небосвод.

— Пора забывать привычные догмы, следует глядеть на вещи под новым углом. Там, наверху, — воздушный океан, среда обитания витонов. Он полон голубых сверкающих рыб, плавающих благодаря неким движителям, которых мы, обреченные ползать по дну, лишены.

— Да ведь энергия…

— Обычный свет — разновидность энергии — обладает весом! — продолжал Грэхем. Произнося эти слова, он различал стрекот полицейского телетайпа. — Я полагаю, витоны, состоящие из первичных сил — волн или чего-то подобного, — обладают некоей плотностью, хотя и не суть материальны в обычном понимании. Перед нами четвертое, доселе неизвестное состояние материи.

Оно обладает весом — пускай, с нашей точки зрения, ничтожно малым. Следовательно, обладает инерцией, — и витоны вынуждены прилагать энергию, чтобы инерцию свою преодолеть. Вот почему они обсасывают нас, как леденцы, — ведь им тоже требуется обновлять свои клетки. — Грэхем улыбнулся Лори: — Только учтите, это мое личное мнение.

— Возможно, вы и правы, — признал Лори, бросая за окно взгляд, исполненный отвращения.

— Сведения, собранные с тех пор, как обнаружили отпугивающее воздействие УВЧ-излучателей, показывают: витоны чувствительны к радиоволнам в диапазоне от двух сантиметров до полутора метров. Гибнуть не гибнут, зато удирают как ошпаренные.

— Предполагаю, что подобные импульсы замедляют вращение электронов на шаровидной поверхности, — заметил Лори. — Однако внутрь не проникают.

— То-то и оно! А мы должны добиться проникновения — причем не после дождичка в четверг, а до шести вечера в понедельник! По витонам уже, так сказать, двинули топориком — и на славу двинули, только щепки нам в глаза брызнули. Если с поляризацией повезет — прорубимся и в сердцевину, в самую утробу их ненасытную. Если потерпим неудачу, можно уже сейчас учиться мычать — снова станем тем, чем были всегда, — жалким коровьим стадом! — Он в упор посмотрел на Лори. — В вашем распоряжении пятьдесят часов. Начинайте с двух сантиметров и продвигайтесь!

— Начинаем! — выпалил Лори, отдал помощникам несколько отрывистых распоряжений, и маленькая группа, казавшаяся еще меньше в этом огромном зале, лихорадочно принялась работать.

Потрогав повязку на голове, Грэхем взглянул на маячившую вдали громаду Манхэттенского Банка и повернулся к спутникам:

— Как вы умудрились вырваться из этого ада? Что произошло?

— Мы с напарником урезонили пятерку, болтавшуюся в вестибюле, — ответил Воль, потирая ушибленное колено и морщась от боли. — Потом услыхали, как началось побоище наверху. Тогда шестеро наших поспешили тебе на подмогу. В лифтовых шахтах эхо грохотало — не приведи господи. Вскоре двое вырвались оттуда, словно черти из пекла, и приволокли тебя. Бесчувствен был, аки скот зарезанный! — Воль снова погладил колено и тихонько выругался. — Говорят, вы ускользнули прямо из-под носа у витонов.

— А Хетти?

— Вон там, — Воль протянул ему полевой бинокль. — Отправилась за профессором Майо.

— Выбросилась из окна?

Воль утвердительно кивнул. Грэхем погрузился в раздумье.

Выходит, ее несчастный, искореженный ум обременяла тройная задача. Исполнив приказанное, Хетти должна была покончить с собой.

Он печально поглядел на кучку окровавленного тряпья, застывшую у тротуарной бровки. Скоро ее подберут, подобающе похоронят…

А пока им повезло: успели ускользнуть вовремя и быстро, поди отличи преследуемых среди многомиллионной толпы усталых, прячущихся по углам, по крысиным норам нью-йоркцев!

Их можно опознать лишь по счастливой случайности или с помощью витоновских прихвостней, но с таким же успехом пришлось бы отыскивать иглу в стоге сена или пчелу в огромном рое. Неплохое сравнение — пчелиный мятеж! Та же неприметность защитила бы от пасечника нескольких сметливых насекомых, вздумай те помозговать и напитать свои жала ядом каракурта. Не поздоровилось бы хозяину от подобных пчелок!

— Постой, ты говоришь, меня вынесли двое? Только двое? — Грэхем вопросительно оглядел всю четверку измочаленных боем офицеров; двое неловко переминались с ноги на ногу. — А… остальные четверо?

— Двое погибли в схватке. — Один из разведчиков махнул рукой в сторону Манхэттенского Банка. — А Батхерст и Крэйг задержались…

— Почему?

— Большинство безумцев, были убиты или ранены. Тогда в дело вмешались витоны. Появились как раз тогда, когда мы пытались вынести вас с этажа. Батхерст и Крэйг велели нам убираться вместе с вами, потом развернулись и встретили эту сволочь. Ну и… — офицер умолк.

— И прикрыли отступление, зная, что остаются на верную смерть? — подсказал Грэхем.

Собеседник молча кивнул.

Итак, двое остались отвлечь и задержать заведомо неодолимого, к тому же разгоряченного схваткой врага; остались беспомощно метаться, кричать и умереть или присоединиться к тошнотворным безумцам. Они устремились назад, понимая, что обречены, что спасения нет, но понимая: пока с ними совладают и высосут непокорный разум, остальные успеют уйти, затеряться, слиться с неисчислимыми людскими толпами и окажутся в безопасности.

Ради них эти двое пожертвовали жизнью. Грэхем промолчал: сейчас любые слова звучали бы невыносимой фальшью; он понимал — никто не ждет и не требует от него никаких слов. Разведчики просто исполнили свой долг — сообразно пониманию долга, прививаемому служебной традицией, вот и все.

Он приподнял тонкую повязку на пульсирующей, ноющей левой руке. Пустяковая царапина.

— Рада Бora, извлеки урок! — произнес Воль. — Не суйся туда, куда не всякий ангел решился бы ступить! Ведь погляди, что вышло — сплошное горе и несчастье!

— Не совсем так. Надеюсь, мы немного заработали на пропуск в рай, — отрезал Грэхем и, не обращая внимания на озадаченный вид приятеля, повернулся к остальным. — Вы, двое, поспешите в Йонкерс. Прямиком туда не попасть, по дороге наткнетесь на радиационное заражение. Добираться надо кружным путем, но добраться следует любой ценой.

— Будьте спокойны, мы не подведем, — заверил один из офицеров.

— Вот и отлично. Передайте Стиву Кенигу: пускай срочно займется волной ноль целых пять десятых сантиметра! Это, как говорят газетчики, горячая новость. Вам лучше разделиться и, по возможности, выбрать разные пути, тогда шансы на успех возрастут вдвое. Ноль пять десятых — это все, что нужно знать Кенигу.

— Теперь слушайте вы. Компания Маркони разместила свой завод в подземном городе неподалеку от Куинса. Там орудуют на собственный страх и риск, не дожидаясь указаний из Вашингтона, однако наши сведения пригодятся даже им. Скорее в путь и передайте Дикону: имеются убедительные основания полагать, что волна длиною пять десятых сантиметра — именно то, что нам требуется.

— Будет сделано, мистер Грэхем.

Под конец он сказал, обращаясь ко всем сразу:

— Еще передайте: если кто-либо добьется успеха, пусть не зевает, не то успеху долго не протянуть, да и лабораториям тоже. Первая собранная установка должна защищать сами цеха и станции, которые питают их электричеством. Только после этого, и ни мигом раньше! можно приниматься за выполнение правительственного заказа. Скажите, пускай не слушают никаких высокопоставленных олухов, не подчиняются ни единому распоряжению, покуда не обеспечат защиту себе, своим установкам и электростанциям. Ясно?

— Так точно, мистер Грэхем. — Они быстро и неслышно удалились.

Лицо Грэхема было застывшей маской решимости.

— Если только удастся получить действенное оружие, нельзя допустить, чтобы его уничтожили в зародыше или на корню, — сказал он Волю.

— Совершенно справедливо, — согласился тот, вскидывая на приятеля вопросительный взгляд: — А ты, никак, опять что-то измыслил, Билл?

— Да, я успел узнать у Хетти одну подробность, связанную именно с тем, что ей было поручено выпытать у меня самого. Не сомневаюсь: витоны сразу высосали бы из сознания девушки требуемую информацию и немедленно приняли соответствующие меры. — Он вынул из кармана опустевшую фляжку, с сожалением встряхнул и отбросил ее. — Хетти должна была выяснить местоположение любой группы, экспериментирующей с волнами длиной пять десятых сантиметра или около того. Узнай она это — группы разгромили бы в мгновение ока. А заодно, пожалуй, уничтожили бы и прочие команды, только ради того, чтобы запутать нас. И не осталось бы никакого ключа к нужной длине волны, а уж ту, единственную, обезвредили бы навеки.

— Ну, дьяволы! — в голосе Воля возмущение смешивалось с восторгом. — Выходит, за этим ты и сунул голову прямо им в пасть? Ай да мы! Значит, витоны сами открыли нам свой секрет?

— Сами открыли, — кратко ответствовал Грэхем. — Любезно поведали устами своей пособницы. Обходительная публика, чтоб им пусто было! — Он поглядел на часы: — Отсчет начинается прямо с этих секунд. Еще несколько часов, и ответ будет ясен. Поляризация — запутанная штука; ведь мы имеем дело не с обычными волнами света!

— Ну и что? — флегматично осведомился Воль. — До сих пор ты отлично управлялся.

— Я… Ты хотел сказать «мы». Как насчет правильной расстановки местоимений?

— Нет, именно ты, — настаивал Воль. — Ты прекрасно справляешься. Все обойдется. И сам знаешь: нет худа без добра… Золотой ты наш, серебряный!

— Поскорей бы уж хоть немного добра увидать! Иначе… — Он умолк, потрогал раненую руку и поглядел на приятеля: — Погоди… Фотоны, отражаясь от полированного серебра, изменяют траекторию с двойной восьмерки на чистую спираль…

— Ну и что? После десятой рюмки виски я выписываю двойную восьмерку, а после пятнадцатой — спираль. Вполне естественно.

— Серебро! — закричал Грэхем, оставляя шутку приятеля без внимания. — Ведь главная задача — добиться преломления, а не отражения, и серебро — именно то, что нам необходимо. Короткая волна может пойти по спирали, если воспользоваться серебряной пластиной, отразить от нее луч! А если еще пристроить к делу электромагнитный ускоритель Бергстрома и придать серебру требуемую твердость и прочность, поглощение исключается начисто!

— Убей меня, коль скоро я что-нибудь уразумел, — осклабился Воль. — Но убежден, получится в точности, как ты сказал. Я вижу это сверхчувственным восприятием!

— Один шанс из тысячи, — бормотал Грэхем. — Стоит попробовать, если Дункан Лори не изобрел ничего получше. — Кончив исследовать свою рану, Грэхем внезапно оживился: — Шевелись, Арт, мы возвращаемся к Лори.

Сотня опытных рабочих не покладая рук трудились в огромном цехе Фарадеевской Компании, командированные туда местными радиозаводами. Каждый знал свое дело настолько хорошо, что Лори с немногочисленными товарищами без помех могли сосредоточить силы на своей многотрудной задаче.

После многих часов безостановочной работы на свет явился небольшой, но сложный прибор, сверкавший стеклом и металлом посреди захламленного ангара. Прибор сверкал узкими длинными трубками, сиял ажурными переплетениями, смонтированными на поворотном круге, отсвечивал цилиндрическими экранами и установлен был на целой дюжине колес. Оператор, располагавшийся перед небольшой панелью управления, мог перемещать всю установку на манер подъемного крана или зенитного пулемета; питание подводилось по кабелям, выползавшим из терминалов и змеившимся по бетонному полу.

Один из рабочих склоняется над безукоризненно отполированным пералюминиевым диском, покрывает его тончайшим слоем серебра. Электрическая дуга сеет дождем мельчайших капель. Другой, стоя рядом, наносит пленку гранулированного серебра, подносит пламя экзоацетиленовой горелки, напыляет покрытие на уже раскаленную поверхность. Любой способ годится — были бы люди, способные работать с точностью и сноровкой ювелиров, с безукоризненной слаженностью боевого расчета.

Третий из рабочих шлифует готовый диск на Бог знает где раздобытом круге, то и дело проверяя себя микрометром. У него за спиной один из верных помощников Лори заканчивает собирать полусферическую решетку излучателя. Еще двое ученых суетятся около тяжелой цилиндрической трубы, устанавливают переднюю и заднюю рамки прицелов, регулируют сложнейший ускоритель.

Остается всего два часа!

Грэхем вошел, неся старую газету, давно вышедшую из-под печатного станка. Пристроился на поворотной плите агрегата, начал читать первую полосу. В Айове не на жизнь, а на смерть обороняют границу с Омахой. Танки азиатов катятся по Люксембургу. Мадрид сметен с лица земли ядерным взрывом. Последний редут цивилизации — Скандинавия. Новые атомные ракеты уничтожают Британию. Господи помилуй! Приблизился профессор Лори. Падение Франции не за горами. В карман газету, в карман!

— Новости скверные?

— Скверней не придумаешь. А вот на закуску — сегодня утром почти готовый аппарат Вейтча взорвался и разлетелся чуть ли не на молекулы. Сообщено из Филадельфии по любительской радиосвязи.

— Да неужто? — Лори свел густые, мохнатые брови к переносице. — Значит, Вейтч пошел по верной дороге. А если так — выходит, мы движемся не в ту сторону.

— Отнюдь не обязательно. В группе Вейтча был один безумец. Вейтча предупредили, а он отвечал, что постарается сбить парня с панталыку. Не захотел избавиться, не пожелал никем заменить. Говорил: дьявол, которого я знаю, лучше дьявола вовсе незнакомого.

— Так это — дело рук безумца?

— Да. И сам, негодяй, взлетел в воздух, совершил, так сказать, великий подвиг камикадзе. Имеются двое раненых. — Грэхем задумался. — Я бы позвонил Вейтчу и сам, да только все их каналы работают исключительно на передачу. А ведь он, вероятнее всего, опередил остальных: из Флориды перебросили в Филадельфию целые тонны оборудования, оставалось только смонтировать.

— Вот оно что! Еще новости есть?

— Сангстер объявился. Я уже полагал его погибшим, но отыскался: в подземной больнице. Шел по Уильям-стрит, когда обрушился участок «воздушки». Бедняге уже лучше.

Расставшись с Лори, Билл Грэхем вышел на открытую площадку перед цехом. Здесь, посреди расчищенной площадки, лежала громадная бухта медных проводов, которые оставалось присоединить к батарее конденсаторов, служивших для заземления передающей установки.

Голубые точки, выглядевшие издали совсем крохотными, цепью летели к западу где-то над Лонг-Айлендом. У Грэхема руки зачесались при одном взгляде на них. «Отличная мишень, — подумал он, забывая, что сам представляет собой мишень, еще более соблазнительную. — Армия усердных бортников шарит по дуплам, где обитают мириады диких пчел. И туда можно поспеть, и сюда, и это дерево срубить, и то сжечь, да только везде сразу не поспеешь!»

Он опять уставился на медные провода заземления. Сможет ли даже такая хранящая махина принять на себя чудовищный удар мстительного врага и уцелеть? Даже вдесятеро более крупному устройству было бы не выдержать адской ярости, обрушившейся на Сильвер Сити.

Позади площадки, отведенной под излучатель, виднелась узкая яма. Стены ее, покрытые шестидюймовым слоем быстросохнущего бетона, уходили глубоко в землю. Посередине торчал гладкий шест.

Излучателем будет управлять один человек. В случае успеха, за которым наверняка последует сокрушающее нападение, он попытается спастись, ускользнув по шесту в спасительную черную глубину. Сомнительное укрытие, но ничего лучшего изобрести на ходу не удалось.

Грэхем вернулся в ангар и спросил у Лори:

— Сколько остается?

— Пятнадцать минут! — Профессор вытер нахмуренный, вспотевший лоб. — Еще пятнадцать минут, и мы готовы. Если выиграем, немедля приступим к сборке еще десяти излучателей. — Он указал на суетящихся рабочих. — И, если нас тот час же не прикончат, слепим всю батарею за час-другой!

— Отнюдь нет! — отрезал Грэхем голосом, исключавшим любые возражения. — Вы сию же минуту перебросите заготовки в безопасное место, прочь отсюда. Ведь если витоны взбесятся, все взлетит на воздух. Уберите все прочь — от греха подальше! — Он взял микрофон и торопливо стал отдавать распоряжения.

Три минуты спустя у входа выстроилась колонна грузовиков. Каждый принимал свой груз и немедленно отъезжал. Притихшие, задумчивые рабочие тоже уехали; помещение опустело — только посредине, поблескивая, высился излучатель поляризованных волн. Четверка экспериментаторов лихорадочно заканчивала последние приготовления.

Облокотясь на поворотный круг, Грэхем наблюдал за ними с невероятным, самого удивлявшим спокойствием. Время решающего испытания, роковой схватки близилось, но после многодневной, изнурительной гонки он совершенно внезапно обрел спокойствие и бесстрастие каменного изваяния: так ощущает себя человек, после тягостного ожидания оказавшийся, наконец, в зубоврачебном кресле. Взгляд его задержался на одном из четверых ученых, тщедушном коротышке с венчиком волос вокруг сверкающей лысины.

Тот закончил работу, а Грэхем внятно и намеренно резко произнес:

— И кого же вы пытаетесь надуть, присоединяя кабель питания к выключателю ускорения?

Услыхав ядовитый вопрос, окружающие вздрогнули. Человечек повернул сморщенное мартышечье личико, ошарашенно выпучил водянистые глаза. Упустив конец провода, он потянулся в карман, будто собирался достать кусачки.

Мощная пуля, выпущенная Грэхемом в упор, опрокинула коротышку и отшвырнула далеко назад. Побледневший Лори с товарищами так и замерли. Воль, как ни в чем не бывало, шагнул вперед и вынул из кармана убитого небольшой яйцеобразный предмет.

— Прошу любить и жаловать — бомбочка! Дьявол! Эта штуковина разнесла бы нас в окрошку!

— Бог не без милости, пронесло. Забери и выбрось в пруд — там, позади цеха. — Он обратился к Лори: — Отключите питание, Дункан, проверьте всю цепь. Удостоверьтесь, что все в порядке. Если да — выкатывайте установку, пора подключать систему заземления.

Минуту спустя Лори объявил:

— Вое готово. Ничего не улучшить. Лишь бы получилось!

— Будем надеяться!

Поляризатор выкатили, заземление подсоединили. Лори с тремя спутниками удалились; рядом с Грэхемом остался только Воль.

Грэхем забрался в сиденье. Подача тока, ускоритель, рукоятки наведения — все было под рукой. Над головой тяжко нависало хмурое небо. Далеко на юге клубился дым ракетного залпа. Оставалось выпроводить Воля.

— Беги, Арт, — приказал Грэхем. — Витоны приближаются. — Он указал на стаю шаров, подлетающую с северо-востока. — Сидеть и спорить некогда. Догоняй Дункана и его ребят. Полминуты даю! Исчезни!

— Да ведь… — пытался возразить Воль.

— Убирайся, тебе сказано! — заревел Грэхем.

Воль с несчастным видом затрусил прочь. Грэхем дождался, покуда он скроется за углом цеха. Поводил из стороны в сторону цилиндрической трубой, походившей на дуло огромной пушки. До приближающихся шаров оставалось не больше мили.

Давая приятелю время отойти на безопасное расстояние, Грэхем зорким взглядом обшаривал небо. «Так никогда и не узнаем, откуда взялись витоны, — думал он. — Их происхождение останется такой же загадкой, как возникновение крокодилов, пуделей и пневмококков, да и всех прочих творений природы».

Судьбоносный час пробил, решающий миг настал. Грэхем разогнал гигантскую трубу, целясь ею в налетающие шары. Огромный ствол передвигался легко и плавно вместе с поворотным кругом. В цехе ровно гудели генераторы. Девяносто минут отделяли Европу от гибели. Грэхем нажал на выключатель и подал в установку ток.

Миновало несколько секунд, и трубки нагрелись. Где-то наверху, на высоте десяти-двенадцати этажей, застыли на постах наблюдатели; бинокли слегка подрагивали в их руках.

И вот направленный поляризованный луч, имевший длину волны ровно пять миллиметров, хлынул в отверстие ствола и вырвался из жерла излучателя. Ось вихрящихся импульсов шла параллельно прицелу, наведенному на свору витонов.

Эта частота — пять миллиметров, выходила за пределы зрительного диапазона, открытого Бьернсеном, и луч оставался невидимым. Зато воздействие луча оказалось более нежели наглядно. Вожак стаи, состоявшей из десяти шаров, застыл в воздухе, словно о незримую преграду стукнулся. Ярко-голубой цвет его сгустился, стал темно-фиолетовым, почти мгновенно сменился ослепительно-оранжевым, и внезапно витон лопнул!

Он исчез, испарился, растворился в воздухе столь неожиданно, что затаившиеся наблюдатели не сразу опомнились.

Девятка ведомых шаров засуетилась. Еще один из них уподобился летучему хамелеону, быстро сменил цвета от голубого до оранжевого, взорвался, растаял, и тут вся свора кинулась наутек. Шары с умопомрачительной быстротой взвились и пропали за облаками.

Кто-то из наблюдавших за этим скоротечным боем заревел от восторга, когда Грэхем успел расстрелять вдогонку третьего витона, кто-то отпустил дурацкую шутку: будем теперь, мол, стендовой стрельбой баловаться.

Краем глаза Грэхем приметил, что над Бродвеем взвился огромный столб ослепительно белого пламени. Накатил гул, потом ударная волна едва не выбила оператора из сиденья. Раздался незнакомый дикий вопль. Грэхем стиснул зубы. Странный звук затих. Только тут Грэхем осознал, что это он орал как оглашенный.

Шестым чувством — быть может, знаменитым сверхчувственным восприятием, он понял, — надо развернуть установку. И вовремя! С юга нападала новая вереница шаров. Грэхем опять завопил, когда вожак стал наливаться фиолетовым. Остальные витоны в панике пытались остановиться и не могли: слишком велика была скорость их атаки. Вся стая буквально врезалась в предводителя, именно в это мгновение принявшего апельсиновый оттенок.

— Вот вам за Майо! — ревел Грэхем, не отрываясь от прицела. — Вот вам за Уэбба! А теперь — за Бича, гады, сволочи, пиявки вонючие! А вот — за Фармилоу! Вот! Вот! А тебе, тварь поганая, — за Бьернсена!

Устав ругаться, он продолжал бой молча. Собственно, продолжать уже не пришлось. На один миг бешено крутящийся в небесах слипшийся клубок энергии принял чудовищно разбухшую шаровидную форму. А потом с оглушительным грохотом взорвался.

Грэхему почудилось, будто у него лопнули барабанные перепонки. Порывом тугого ветра его едва не снесло с шаткого насеста. Установка застонала, срываемая с креплений, но те выдержали удар. Обезумевшие жесткие излучения низвергались из поднебесья, обрушивались как тропическое солнце, так что Грэхему пришлось прикрыть глаза, чтобы уберечь роговицу.

Но оставаться с закрытыми глазами было невозможно, да и не хотелось. Настал звездный час, пришел конец погоне, — такое выдается лишь однажды. Грянул миг возмездия! Грэхем завизжал, точно ирокез, углядевший противника, развернул излучатель на девяносто градусов и обратил в ничто двух пикировавших налетчиков.

Становилось ясно, как подорвали резервуары в злополучном Сильвер Сити. Дюжина витонов, а возможно, две, три, может быть, полсотни, пошли на самоубийство: таранили хранилища, сталкиваясь при ударе еще и друг с другом. Природное равновесие сгустков при этом нарушалось, масса резко возрастала, все вместе вызывало чудовищную детонацию. Проклятый род издавна владел секретом, который лишь недавно стал известен их рабам, — людям: секретом бурного распада, когда сгусток энергии — радиоактивной или витоновской — превысит критическую массу.

Резервуары с нитратом серебра приняли на себя самый сокрушительный удар за всю историю человечества — удар столь чудовищный, что даже атомная бомба с ним рядом показалась бы детской хлопушкой. А огромный дымный перст, указывавший, куда вознеслись души обитателей Сильвер Сити, был ни чем иным как столбом обезумевших атомов, летевших ввысь искать новых связей.

Снова развернув излучатель, он расстрелял очередную шестерку разъяренных адских призраков и с наслаждением увидел, как витоны выплеснули свою энергию видимыми частотами, отправляясь к праотцам, ежели были праотцы у такой нечисти. Они могут сколько угодно плевать на лучи, падающие по траектории Лиссажу, природа сделала их неуязвимыми для солнечного света, они просто купаются в таких лучах, и, может быть, не без удовольствия… Искупайтесь теперь в лучах, направленных по гиперболе!

На севере, над самым горизонтом, уже выстраивалось несчетное полчище витонов. Грэхем попытался дотянуться до них лучом, убедился, что не получается, отметил: радиус поражения ограничен. На востоке опять зарокотали рукотворные вулканы. Тянуло озоном, горелой резиной, мокрым цементом. Раздавались крики, но слов, за дальностью расстояния, Грэхем разобрать не мог.

Он подумал о прикованной к земле американской авиации — десять тысяч великолепных боевых машин не смеют взлететь, ибо существуют витоны, против которых бессилен самый отважный и умелый летчик; витоны, грозящие поработить мозг пилота и натравить его на собственных братьев. Но скоро — теперь уже совсем скоро! — этому конец. Крылатые воители взовьются в небеса, а внизу будут радостно твердить сладчайшее в любой войне слово: наши!

До сих пор Грэхем уничтожал только беспечных и безрассудных, но враг уже опомнился и вполне осознал грозящую опасность. Готовился массированный налет, ковровый удар, призванный раз и навсегда вселить страх, показать, на что способны витоны, сплотившиеся воедино. Против него пойдут эскадрильи, полки, армады — в таком числе, что уже не отбиться. Его сотрут с лица земли, которую считают вотчиной, а вместе с ним уничтожат и поляризатор. Да, конец близок, но путь к нему был воистину славен.

Эскадрилья азиатских стратопланов промчалась к востоку в полной уверенности, что находится под особым покровительством Всевышнего. Вокруг нее то и дело рвались бризантные снаряды, сыпля осколками, рассеивая искры. «Интересно, видел хоть один фанатик, какая участь постигла тех, кого они титулуют предками — духами предков?» — подумал Грэхем и пришел к выводу, что нет.

А ведь новость уже должна бы облететь весь мир — Новый Свет, во всяком случае. И до Европы подробности, пожалуй, дошли. Теперь, зная, что победа — вопрос времени, что с американского континента спешит помощь, Европа должна собрать остаток сил и выстоять. Может быть, и в других группах кто-нибудь да добился успеха. Впрочем, какая разница?

Торжество Фарадеевской Компании было общечеловеческим триумфом.

Грэхем прервал размышления, ибо далекая армада взмыла ввысь. Ее окружало фантастическое зарево, и трудно было поверить, что для обычного зрения, не прошедшего обработку, витоны совершенно невидимы. Несметное полчище голубых светил надвигалось, заслоняя сверкающей стеной весь северный небосклон, — наводящее ужас летучее воинство, отверженное раем и не желающее ввергаться обратно в ад. Витоны близились так стремительно, что глаз отказывался верить.

Грэхем еще только готовился принимать бой, а участок голубизны в середине вражеского строя уже налился фиолетовым, перешел в оранжевый и пропал начисто. На какой-то миг Грэхем опешил, а потом вспомнил — Йонкерс!

— Стив, старина! — взревел он. — Добился-таки своего! Круши, Стив!

Включив предельную мощность, он прошил наступавшую орду. Голубизна вспыхивала фиолетовым, оранжевым, исчезала; одно из уцелевших крыльев летучего полчища уклонилось и обрушилось на Йонкерс, но, пикируя, все же то и дело меняло цвета.

Другое крыло мстительно устремлялось прямо на Грэхема. Он знал, что произойдет сейчас, чувствовал по тому, как сплачивались ряды атакующих, как еще более убыстрялся полет. И до последнего мига продолжал вести незримый огонь, поливая витонов исступленной руганью и поляризованными лучами. Как только шары столкнулись, образуя убийственный комок, он в четыре тигриных прыжка достиг ямы, обхватил шест и ринулся вниз.

Скользя по шесту с умопомрачительной скоростью, Грэхем увидел, как жуткая сверкающая голубизна сгустилась и нависла над устьем шахты. Свинцовое небо словно чудом обратилось в лазурный сверкающий купол. И взорвалось невыносимым блеском. И без того пострадавшие барабанные перепонки Грэхема ударило так, будто вселенная трескалась пополам. Шест заплясал, человека стряхнуло с него, словно муху, скинуло в содрогающуюся глубину. Шахта ходуном ходила сверху донизу, стены крошились, обрушивая сокрушающий ливень бетонных осколков, земли, камней. Что-то большое и черное тяжко низверглось прямо на тело Грэхема.

Тот сдавленно застонал. Сознание отлетело, словно черная погребальная ладья, плывущая в туманные морские дали.

Постель была удобной — такой удобной, что и просыпаться не хотелось. Повернув голову, Грэхем почувствовал, как ее пронзила острая боль, окончательно пришел в себя и разомкнул веки.

А ведь и правда — он в постели. Грэхем шевельнул пальцами, потом поднял руку, погладил простыню. Определенно, это постель. Грэхем с удивлением оглядел окно, изучил картину, висевшую на противоположной стене. «Загнанный олень». Грэхем показал ему язык.

Рядом скрипнул стул. Скривившись от боли, Грэхем повернул голову и обнаружил рядом с собою широкоплечую фигуру Воля.

— Добрый вечер, Рип ван Винкль, — радушно приветствовал его лейтенант. — Докладываю: сейчас десять вечера. Четверг. Целых три дня ты был безмолвен, глух, туп и недвижим — словом, оставался самим собою.

— Хм, — фыркнул Грэхем, но далеко не столь гневно, сколь фыркнул бы при других обстоятельствах. Потом обратил взгляд в сторону картины. — Уж не ты ли водрузил мне на обозрение эту дрянь? Если ты, не вижу здесь ничего смешного.

Воль уставился на полотно, пытаясь понять, чем оно не угодило приятелю, наконец сообразил и загоготал.

С трудом приподнявшись, Грэхем оперся на локоть, не обращая внимания на бьющуюся в голове боль.

— Ну-ка тащи сюда мои пожитки, безмозглый толстяк, — мне пора по делам.

— Ничегошеньки не выйдет. — Широкая ладонь Воля мягко и осторожно опрокинула его назад. — Нынче тот единственный и неповторимый случай, когда я командую, а ты повинуешься. — Он вымолвил это с неприкрытым злорадством, а потом добавил: — Витоны сровняли с землей все в радиусе мили; прикончили множество наблюдателей. Двенадцать часов потребовалось, чтобы обнаружить твою нору и откопать кусок фарша, в который тебе благоугодно было превратиться. Вот и полеживай себе смирнехонько, а дядюшка Арт расскажет сказочку на сон грядущий.

Он достал газету, развернул и торжественным голосом прочитал краткий обзор событий:

— Мэр Салливэн утверждает: город надежно защищен. «Электра» довела производство излучателей до тысячи в день. Еще две эскадрильи азиатских стратопланов приземлились в Бэттэри Парк и сдались на милость победителя. — Взглянув на приятеля, он добавил от себя: — Это всего лишь местная хроника. Сплетенки-с. А во всем мире столько случилось, покуда ты храпел, яко боров объевшийся!

Грэхем сердито хмыкнул:

— Как дела у Кёнига?

— Двое операторов погибли, пока Йонкерс принимал на себя удар этой мрази. Много наблюдателей, расположившихся поблизости, тоже отправились на тот свет. А в остальном — все в порядке. — Воль снова уткнулся в газету. — Вот еще послушай: в Небраске выровняли фронт. Наши танки теснят обескровленного противника. В рядах азиатов — разброд, недовольство и мятежи — по мере того как наши излучатели продвигаются к переднему краю и лупят витонов прямо у них над головой. Азиатские пацифисты захватили короля Чуна и начали производить антивитоновские установки. Европейские вооруженные силы полным ходом гонят противника на восток. Вашингтон ждет, пока азиаты предложат перемирие и содействие в истреблении витонов. — Он сложил газету и осторожно засунул Грэхему под подушку. — Война, можно сказать, близится к концу, а все благодаря тебе!

— Черта с два! — кисло произнес Грэхем и вновь приподнялся. — Верни одежду. В отличие от некоторых полицейских прохиндеев, я не могу без зазрения совести красть казенные одеяла.

Воль встал и с притворным ужасом воззрился на друга.

— Но, Билл, Богом клянусь, вид у тебя просто жуткий. Краше в гроб кладут. Сдается, тебе срочно требуется врач. — Он направился к двери.

— Не валяй дурака! — закричал Грэхем, Он быстро сел, охнул, ухватился за голову, стиснул и не отпустил, пока не удостоверился, что та еще не рассыпалась на части. — Тащи сюда мои штаны, а не то поднимусь и отделаю, как Бог черепаху. Я уношу ноги из этого лазарета.

— Ты не знаешь, что тебе нужно, — упрекнул Воль. — А между прочим, лежишь в новой подземной больнице, Бывшая Самаритэн…

— Что-что?

— Бывшая Самаритэн, — повторил Воль и негромко хихикнул.

Грэхем охнул, поспешно улегся и громко застонал.

— О-о! Худо мне, Арт! Умираю, должно быть. Позови-ка врача.

— Будет сделано! — воскликнул Воль, отставил зад, поднял очи вверх и натянул воображаемый лук. — Ну-ка, оцени. Вылитый Купидон!

И вышел.

Вскоре появилась она, присела рядышком с постелью и непринужденным профессиональным тоном осведомилась:

— И как мы себя чувствуем?

— Как всегда, когда я рядом с вами. — Грэхем схватил ее ладонь.

Доктор Кэртис с достоинством отняла руку:

— Здесь не место для подобных выходок.

— В других местах вы говорили то же самое.

Не отвечая, она рассеянно созерцала «Затравленного оленя».

— Вот гадость-то! — сказал Грэхем.

— Простите?!

— Я об этой мазне, — он кивнул в сторону картины. — Просто с души воротит.

— Глупости, — ответила девушка. — Но если вам не по вкусу, я велю снять.

— Сделайте одолжение. А то морда у этого зверя — точь-в-точь, как у меня. Впрочем, как и у всех остальных.

— Вы полагаете? Но почему?

— Потому что он загнан. И все мы со времен незапамятных были загнаны. Сначала — сами того не ведая, потом — постигнув правду до конца. Приятно думать, что все уже позади. Теперь-то, наконец, и повеселиться можно на славу. Вы раньше мне помогали — не откажите и сейчас.

— Что-то не припоминаю особой помощи со своей стороны, — чопорно ответила она.

— А как же! О Биче кто рассказал? Вы. Об установках УВЧ? Вы. О профессоре Фармилоу? Опять же вы. Ежели б не вы — гоняться бы нам и по сей день за призраками. — Он сел и посмотрел ей в глаза. — Но больше я за призраками не гоняюсь.

Не отвечая, доктор Кэртис отвернулась и мечтательно уставилась в потолок. Грэхем так и впивал взглядом изгиб ее шеи, разлет бровей, зная — она чувствует его взгляд.

— Там, в запредельной вышине — звезды, — сказал он. — И знаете, Гармония, на них могут обитать люди, подобные нам с вами. Дружественные расы, которые, возможно, побывали на Земле еще до витоновского ига. Ганс Лютер полагал, что им посоветовали держаться подальше, и Земля оказалась, таким образом, заповедной планетой. — Он снова поглядел на девушку. — Желавшие посетить Землю держались подальше, а мы — ее жители — стали узниками. Нам было запрещено все, кроме того, что господа и владыки полагали выгодным для себя.

— Но теперь-то все по-другому! — пробормотала она.

— Да, теперь все по-другому. Теперь наши чувства принадлежат нам самим. Вдвоем хорошо, а третий — лишний, особенно ежели третий — витон. Вы понимаете, что лишь теперь можно остаться по-настоящему наедине?

— Да?

Она повернулась к Грэхему, брови изогнулись вопросительно.

— Возможно, вы правы. Возможно, здесь и впрямь не место, — сказал Грэхем. — Да уж больно случай славный и подходящий! — Он привлек девушку к себе и прильнул к ее губам.

Она сопротивлялась, однако не слишком упорно. А вскоре и вовсе перестала сопротивляться. Рука ее обвилась вокруг шеи Грэхема.

Он знал, что снова влез не в свое дело, но отступать было уже поздно. С ним и в детстве такое бывало: он мог принять вызов и тут же пожалеть об этом. Говорят, на ошибках учатся. Если б так и было, люди давно бы избавились от глупости. Жизнь уже многому пыталась научить его, но почти все уроки вскоре забывались. Итак, он снова попал в трудное положение; теперь все придется делать самому.

Он постучал в дверь еще раз, но не слишком настойчиво. За стеной скрипнуло кресло, и хриплый голос нетерпеливо ответил:

— Войдите!

Войдя в комнату, он стал по стойке «смирно» возле стола. Подбородок вздернут, руки вытянуты по швам, носки развернуты под сорок пять градусов.

«Как робот, — подумал он, — и впрямь как робот».

Адмирал флота Маркхэм скользнул по нему медленным взглядом из-под густых бровей.

— Ты кто?

— Офицер-разведчик Джон Лиминг, сэр.

— Ах, да, — взгляд Маркхэма на мгновение остановился.

— Немедленно застегнуть брюки, — последовал приказ.

Лиминг смущенно опустил глаза.

— Извините, сэр, молния сломалась.

— А ты не додумался зайти к портному? Именно для этого на базе существует мастерская. Или твоему командиру нравится, когда его подчиненные ходят в таком виде? Что это ты себе позволяешь?

— Прошу прощения, сэр. У меня не было времени. Это случилось минуту назад, — объяснил Лиминг.

— Правда? — адмирал нахмурясь откинулся в кресле. — Идет война между галактиками. Для того, чтобы добиться победы, мы должны полностью доверять своему космическому флоту. И никуда не годится, если флот идет в бой с расстегнутыми брюками.

Так как адмирал явно ждал ответа, Лиминг сказал:

— При всем уважении к вам, сэр, я не думаю, что это так уж важно. В бою человеку все равно, что у него с брюками. Главное — остаться в живых.

— Конечно, — кивнул Маркхэм. — Но меня волнует другое — ведь и более важные вещи могут не соответствовать уставу. Если наши добровольцы не избавятся от гражданских привычек в мелочах, они обязательно проиграют в главном. Такие ошибки могут стоить жизни.

— Да, сэр, — ответил Лиминг, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Возьмем, например, новый корабль, еще не прошедший испытания, — продолжал Маркхэм. — Если он ведет себя так, как и было задумано конструкторами, то все в порядке. А если нет… — Он не закончил фразу и, помолчав, добавил: — Мы объявили набор добровольцев в дальние патрули разведки. Ты пришел первым. Я хочу знать — почему?

— Если есть работа, которую нужно выполнить, то кто-то же должен это сделать, — уклончиво ответил Лиминг.

— Это ясно. Но я хочу понять: почему ты пошел добровольцем. — Он помолчал, а потом настойчиво потребовал: — Говори! Я не стану наказывать парня, идущего на такой риск, если он скажет мне правду — какой бы она ни была.

Увидев одобрение адмирала, Лиминг начал:

— Я люблю действовать. Люблю работать один. Ненавижу муштру на базе. Меня от нее тошнит. Смирно, вольно, грудь вперед, живот убрать, ботинки начистить, постричься, не смотри на меня как ненормальный, отставить разговоры… Я квалифицированный пилот-разведчик, а не манекен для словесных упражнений всяких ораторов в форме. Я хочу заниматься делом, которое мне нравится, вот и все.

Маркхэм не высказал недовольства. Напротив, он с пониманием кивнул.

— Большинство из нас тоже так думает. Земляне непоседливы. Ты думаешь, мне интересно быть здесь, за столом, когда разворачивается главное сражение? — Не дожидаясь ответа, он прибавил: — Я не хочу терять времени на тех, кто пошел добровольцем от несчастной любви или для того, чтобы потом хвастать направо и налево. Мне нужен опытный пилот, одиночка и непоседа.

— Да, сэр.

— Думаю, ты подходишь. У тебя пилотское удостоверение первого класса. Но дисциплинарная карточка никуда не годится.

Адмирал бросил ледяной взгляд на Лиминга.

— Два раза не выполнен приказ, два случая дерзкого поведения и неповиновения. Один раз ты стал в строй в фуражке, надетой задом наперед. Зачем тебе все это было нужно?

— Настроение было — хуже некуда, сэр, — объяснил Лиминг.

— Да? Но тогда ты — как камень на шее. Без тебя на базе все вздохнут спокойно.

— Так точно, сэр.

— Как ты знаешь, мы и наши союзники сражаемся с крупным космическим Сообществом, во главе которого стоят латиане. Масштабы вражеских сил нас не беспокоят. Там, где мы уступаем в количестве, мы превосходим их в умении и эффективности. У нас огромный и быстрорастущий боевой потенциал. В конце концов мы этих латиан разобьем в пух и прах.

Лимингу надоело поддакивать, и он воздержался от комментариев.

— У нас есть одна серьезная проблема, — продолжал Маркхэм. — У нас нет точной информации о тылах противника — я имею в виду тылы в глубоком космосе. Мы знаем, на какую ширину тянется Сообщество, но неизвестно, как далеко оно уходит в звездное пространство.

Хотя враг тоже не имеет о нас такой информации; но это уже не наше дело.

Лиминг снова не ответил.

— Длительность полета обычного боевого корабля не дает разведчику возможности глубоко проникнуть в тылы Сообщества. Мы справимся с этой проблемой, когда захватим две-три их базы на планетах, близких к фронту, — вместе с ремонтным и заправочным оборудованием. Но мы не можем ждать так долго. Нашей разведывательной службе нужны точные данные как можно скорее. Ясно?

— Так точно, сэр.

— Отлично! Итак, мы создали новый сверхскоростной корабль-разведчик. Я не имело права объяснять тебе все принципы его устройства, кроме одного: в нем нет цезиевых ионных двигателей. Его силовая установка строго засекречена. Поэтому он не должен попасть в руки врага. В крайнем случае пилот обязан уничтожить корабль, даже если это было бы равносильно его собственной смерти.

— Полностью уничтожить корабль, пусть даже небольшой, гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд, сэр.

— Только не этот, — возразил Маркхэм. — В его силовом отсеке заложен мощный заряд взрывчатки. Пилоту нужно только нажать кнопку — и двигатель разнесет на мелкие кусочки.

— Понятно, сэр.

— Заряд — это единственное взрывающееся вещество на борту. У корабля нет ни пушек, ни управляемых ракет, ни другого оборудования, Это очень легкая машина, в которой ради скорости пожертвовано всем лишним; его единственное спасение — быстро умчаться подобру-поздорову. А на это, уверяю тебя, корабль вполне способен. Включай все двадцать двигателей — и никто в нашей галактике не сможет за тобой угнаться.

— Неплохо звучит, сэр, — одобрительно заметил Лиминг, облизывая губы.

— Это отличный корабль. Он просто должен быть таким. Единственное, чего мы не знаем, — достаточно ли он хорош, чтобы вынести все трудности долгого, очень долгого полета. Самая ненадежная часть любого космического корабля — это дюзы. Рано или поздно они выгорают. Меня беспокоит именно это. На новом корабле дюзы защищены специальной внутренней обшивкой; теоретически они должны выдержать многие месяцы работы. Но на практике может и не получиться. Понимаешь, что я имею в виду?

— Ни ремонта, ни запчастей на территории врага и никакого способа вернуться обратно, — кивнул головой Лиминг.

— Правильно. Причем корабль должен быть уничтожен. И с этого момента пилот, если останется в живых, окажется один, совсем один в просторах вселенной. Шансов вновь увидеть человечество у него практически нет.

— Бывает и хуже. Я бы лучше остался живым неизвестно где, чем трупом здесь. Пока жив, всегда надеешься.

— Ты все еще готов рискнуть?

— Так точно, сэр.

— Тогда пеняй на себя, несчастный, — с мрачным юмором произнес Маркхэм. — Иди по коридору, седьмая дверь направо. Скажи полковнику Фармеру, что тебя прислал я.

— Есть, сэр.

— Но сначала попробуй все же застегнуть брюки. Прямо сейчас, при мне.

Лиминг покорно повторил попытку. Молния застегнулась, как по взмаху волшебной палочки. Он изумленно глядел на адмирала с выражением оскорбленной невинности.

— Вот так-то лучше, — многозначительно сказал Маркхэм. — Я ведь сам начинал с рядовых и еще не забыл такие проделки. Меня не проведешь!

Эскорт присоединился к нему в Сирианском секторе. Встреча произошла неожиданно, в то время, когда он спал, как убитый. Сигнал вызова включил сирену, пронзительный вой которой заставил его немедленно вскочить. Несколько секунд он в недоумении осматривал кабину: пол вибрировал под его ногами, в голове отдавалось мерное тиканье автопилота.

— Зен кайд вит? — проскрипел динамик. — Зен кайд вит?

Это был кодированный запрос о принадлежности его корабля.

Устроившись в уютном кресле, Лиминг повернул ручку передатчика, который выбросил в пространство короткую серию цифр. Затем он протер глаза и посмотрел на экран переднего обзора. Невооруженным глазом он смог увидеть только мириады звезд, мерцавших в темноте.

Лиминг включил инфракрасные датчики. Теперь по экрану параллельно курсу корабля полз ряд светящихся точек. Вторая группа кораблей, выстроившихся клином, виднелась далеко впереди. Конечно, он увидел не сами суда, а тепловое излучение, которое исходило от раскаленных добела дюз и шлейфов выхлопных газов.

— Кифа! — раздалось из динамика: это означало «все в порядке».

Лиминг снова залез в кровать, натянул на голову одеяло, предоставив автопилоту вести корабль. Минут через десять он уже начал дремать: ему пригрезилось, что он спит в открытом космосе, где до него уже никто не доберется. Вдруг из динамика раздалась назакодированная команда: «Сбавь ход, пока мы тебя не потеряли!» Лиминг подпрыгнул, как ужаленный, сел и недоуменно уставился на передатчик. Кто-то только что говорил с ним голосом, каким отдают команды на плацу. Или ему пригрезилось? Лиминг подождал немного, но ничего не произошло, и он снова прилег. Динамик тут же нетерпеливо прокричал: «Ты что, не слышишь? Сбавь скорость, пока мы тебя не потеряли!»

Раздраженный Лиминг вылез из-под одеяла, сел за пульт управления и неторопливо приступил к работе: из переднего тормозного двигателя выпустил две струи пара, которые тут же пролетели вдоль бортов корабля; у кормовых дюз уменьшил тягу. Он наблюдал за приборами до тех пор пока не убедился в том, что стрелка ушла далеко влево, а значит опасность катастрофы, к счастью, миновала. Тогда он вернулся в кровать и снова закутался в одеяло. Ему казалось, что он раскачивается в небесном гамаке и наслаждается волшебным покоем, но из передатчика снова донесся крик:

— Еще, еще убавь скорость!

Он сбросил одеяло, доплелся до пульта и убавил скорость еще раз. Затем, наклонившись к передатчику, произнес страстную речь. Местами она состояла из междометий, а также включала в себя обширный экскурс в основные функции человеческого организма. Насколько он знал, среди его изумленных слушателей должны были находиться два контрадмирала и с дюжину коммодоров. Если так, то он неплохо их просветил. В ответ Лиминг не услышал ни резких окриков, ни возмущенных начальственных голосов. За подобные упражнения в ораторском искусстве на большом боевом корабле ему бы дали сорок нарядов вне очереди и отправили бы под трибунал. Но в космическом флоте существовало негласное мнение, что разведчики, месяцами лишенные общества, на девяносто процентов становятся готовыми клиентами для психиатра. При исполнении служебных обязанностей они могли говорить все, что им вздумается, что, как правило, они и делали. Великолепно, когда тебя официально считают ненормальным.

На экранах его радаров светились две точки. Они были крупными, но определить, военные это корабли или торговые, Лиминг не мог. Суда шли строем, направляясь в те места, где он еще не был.

Применив свою безотказную тактику, Лиминг какое-то время просто летел за ними, чтобы выяснить, к какой звезде они направляются, а затем обогнал их. Он настолько вырвался вперед, что их сигналы уже пропали с экранов приборов, как вдруг одна из дюз выкинула свою внутреннюю обшивку миль на сорок назад. Он понял это, когда на пульте управления зазвенел сигнал тревоги, стрелка указателя мощности прыгнула вправо на полшкалы, а стрелка соответствующего термометра поползла к красной отметке, обозначающей температуру плавления.

Лиминг поспешно отключил подачу топлива к вышедшему из строя двигателю. Давление в нем немедленно упало до нуля; температура поднялась на несколько градусов, а потом начала медленно падать.

В хвостовой части корабля находилось двадцать огромных цилиндрических двигателей, окруженных восемью рулевыми, сравнительно небольшого диаметра. Отказ одного двигателя еще не был катастрофой. Это означало только пятипроцентное снижение скорости. На Земле ему говорили, что можно пожертвовать даже восемью двигателями, если они расположены симметрично: тогда его скорость снизится до уровня латианских эсминцев.

С точки зрения технического превосходства над врагом беспокоиться было пока не о чем. Он все еще двигался так быстро, что рядом с ним корабли противника казались космическими черепахами. Беспокоило то, что внезапная авария отражающей обшивки одного из основных двигателей являлась показателем общего состояния дюз. Он понимал, что следующий двигатель мог сгореть в любую минуту, а за ним вскоре и остальные.

В глубине души он чувствовал, что пора возвращаться домой, пока все еще не так плохо.

С другой стороны, Лиминг подозревал, что добраться до Земли он уже не сможет, так как он слишком долго жег двигатели и залетел чересчур далеко. Похоже, корабль скоро выйдет из строя — он был так уверен в этом, насколько вообще можно быть в чем-то уверенным.

Но гибель корабля необязательно означает гибель пилота, даже если ему придется, как заблудшей овечке, скитаться по враждебным мирам. Предчувствие, говорившее Лимингу о том, что кораблю недолго осталось существовать, уверяло его также в том, что самому пилоту ничто не грозит. Он прямо-таки сердцем чуял, что доживет еще до того дня, когда сможет взглянуть на полковника Фармера сверху вниз.

Итак, отказавшись от соблазна повернуть обратно и поспешить к Ригелю, он упрямо держал курс к восемьдесят второй планете, достиг ее, исследовал и передал информацию. Затем Лиминг отыскал оживленную трассу между этой планетой и соседней солнечной системой; он снова двинулся в путь в надежде отыскать планету номер восемьдесят три и прибавить ее к своему списку.

Второй двигатель потерял обшивку на пол пути к ней, а третий — перед самой целью.

Тем не менее, он облетел эту планету и направился в открытый космос, собираясь передать полученные данные, но до этого дело не дошло. Одновременно сгорели обшивки еще пяти двигателей, и ему пришлось немедленно снизить скорость, пока оставшиеся без термозащиты дюзы не расплавили весь хвост.

Судя по тому, как корабль упорно не желал лететь прямо, неисправные двигатели находились по одну сторону его продольной оси. Теперь Лиминг мог лететь только по дуге, которая со временем превратится в окружность, замыкающуюся вокруг планеты, оставшейся позади. Кроме того, судно начало медленно вращаться. От этого Лимингу казалось, что все звездное небо кружится у него перед глазами. В отчаянии он старался выправить курс при помощи рулевых двигателей, но это вызвало только сильную вибрацию, которая в сочетании с вращением чуть не свела Лиминга с ума. Теперь огненный выхлоп за кормой его судна напоминал вытянутую спираль.

Корабль продолжал двигаться по кривой, пока восемьдесят третья планета снова не появилась в бортовых иллюминаторах. Еще два двигателя выбросили назад длинные светящиеся облака раскаленной космической пыли. Планета стремительно надвигалась. Вышел из строя еще один двигатель.

Было ясно, что как средство передвижения корабль был приговорен, и лучшее, на что Лиминг мог рассчитывать, — это посадить его в целости и сохранности, чтобы спастись. Он собрал все силы, чтобы выполнить эту ответственную задачу. Хотя корабль был не в лучшем состоянии, им еще можно было управлять; рулевые двигатели работали отлично, а в исправности тормозных и носовых он не сомневался.

Когда планета заполнила экран переднего обзора и на ее поверхности стали видны горы, холмы и долины, Лиминг включил оставшиеся главные двигатели и, удерживая корабль с помощью рулевых на прямом курсе, стал понемногу убавлять скорость. Продольное вращение прекратилось, и темп спуска начал замедляться, но его руки, судорожно вцепившиеся в рычаги управления, покрылись каплями пота.

Было ясно, что приземлиться в нормальном положении, то есть на хвост, ему не удастся. Мощности двигателей явно не хватало, чтобы развернуть машину носом вверх и опуститься на огненном столбе регулируемого реактивного выхлопа. Корабль был в том ужасном состоянии, которое диспетчеры космопортов называли «слабый хвост», а это означало, что пилоту придется сажать корабль на живот — причем на той скорости, которая позволила бы до последней минуты сохранять управление.

Лиминг не отрываясь смотрел на экран, на котором холмы увеличивались, долины раздвигались, а туманные зеленые пятна превращались в хорошо различимые верхушки деревьев.

Планета разворачивалась перед ним, как под гигантским микроскопом. Стараясь выровнять машину перед посадкой, он включил четыре главных двигателя и нижние рулевые.

Нос корабля приподнялся: он проскочил над долиной и перепрыгнул через надвигавшийся холм на высоте нескольких сот футов. Через две минуты, пролетев пятимильную лесную полосу, Лиминг увидел шеренгу решетчатых мачт с радиоантеннами, большое селение у реки и еще один лес, за которым расстилалось огромное болото. Как раз то, что нужно! Прочитав короткую молитву и включив тормозные двигатели на полную мощность, он ввел машину в пологий вираж. Несмотря на этот ловкий маневр, первый удар о землю выбросил его из кресла и кинул прямо на металлическую стену кабины. Корабль со скрипом и кряхтеньем еще скользил вперед, а Лиминг был уже на ногах. Тело его было покрыто множеством синяков, но до более серьезных травм дело, к счастью, не дошло.

Пробравшись к пульту управления, он выключил тормозные двигатели и электропитание. Через несколько секунд корабль потерял скорость и остановился. Наступила полная тишина, о которой Лиминг за последние тревожные недели уже успел позабыть. Она буквально давила на барабанные перепонки: каждый вдох казался ему оглушительным свистом, каждый шаг сопровождался громким металлическим лязгом.

Убаюканный тишиной и усталостью, Лиминг проспал двенадцать часов. Но сон его был тревожным. Дважды он просыпался, чувствуя, что рядом, в темноте, кто-то подкрадывается. Лиминг лежал не шелохнувшись, сжимая пистолет и пристально вглядываясь в ночную тьму, пока вновь не засыпал. Проснувшись во второй раз, он увидел в небе пять лун, самая маленькая из которых с легким свистом быстро двигалась по небу. Зрелище было столь мимолетным и неправдоподобным, что он так до конца и не понял, то ли действительно видит его, то ли досматривает очередной сон.

Он хорошо выспался, но до рассвета было еще далеко. Чувствуя прилив бодрости, Лиминг сложил одеяла, взглянул на компас и продолжил путь на юг. Он шел вперед, иногда спотыкаясь о невидимые в темноте корни деревьев и проваливаясь по колено в неизвестно откуда взявшиеся ручьи. Пожалуй, при свете звезд и луны он бы еще смог идти по полю. Но не по лесу. Лиминг с сожалением остановился: не было смысла мучиться, пробираясь в полумраке по лесу, время от времени забредая на совершенно темные участки. Ему все же удалось найти еще одну поляну, и он остановился, нетерпеливо ожидая утра.

Когда на горизонте появились первые проблески зари, что-то прошуршало в кустах, ярдах в ста от него. Он нервно вскочил, держа перед собой пистолет, прислушиваясь к посторонним звукам. Кусты шуршали, опавшие листья шелестели, ветки трещали — где-то рядом пробирался невидимый зверь.

Судя по неторопливо удалявшемуся тяжелому топоту, животное было вялым и грузным. Ничего не видя в темноте, Лиминг не мог понять, проходит ли за кустами целое стадо или одно животное — страшное существо вроде огромного червя, предка анаконд и удавов. Но, к счастью, оно не захотело познакомиться с ним поближе, и мирно удалилось. Наконец, рассвело, и Лиминг мог продолжить путь на юг. Он шел до полудня, пока не достиг огромной каменистой впадины в скале, очень похожей на заброшенную каменоломню. По краям она заросла деревьями, а дно покрывали невысокие кусты, между которыми извивался прозрачный ручеек. Сверху нависли лианы; их яркая зелень выделялась на серой поверхности камня.

Лиминг насчитал в скале шесть расщелин, которые, наверное, вели в пещеры поменьше. Оглядевшись по сторонам, он решил, что отыскал прекрасное убежище. Конечно, он не собирался отсиживаться здесь до старости, справедливо полагая, что долгое нахождение в одном месте вряд ли пойдет ему на пользу. Однако здесь можно на время затаиться, переждать вызванную его появлением тревогу и подумать, что делать дальше.

Спуск по крутой, почти отвесной скале на дно впадины оказался вовсе не легким делом. Но Лиминг был доволен: то, что нелегко сделать ему, будет не менее трудно для других, и отпугнет любой патруль, который может появиться в этих местах. Правда, он не подумал, что поисковая группа может легко спуститься на дно на вертолете.

Что и говорить, побег дался ему нелегко. Во многом его положение даже ухудшилось. Раньше, тайком разгуливая по лесу, он мог спокойно поесть и выспаться. Теперь же весь этот мир знал, что сбежавший землянин на свободе. Глаз на затылке у него нет, так что наблюдать в полете за всем небом он не сможет. И даже они не спасли бы его, если бы сзади появилась какая-нибудь сверхскоростная машина, типа реактивного самолета. Если он сумеет незаметно приземлиться, то все равно придется бродить по лесу безоружным.

Он мысленно проклинал себя за то, что так поспешно выскочил из кабинета Клавиза. Судя по всему, стрелявший охранник упал прямо на пистолет и накрыл его своим телом. Но у него хватило бы времени оттащить лежащего и снова завладеть оружием. Да еще у двери валялись два ружья, любое из которых можно было захватить с собой. Конечно, Лиминг понимал, что тогда единственной его заботой было не сделать ни одного вздоха, пока не выберешься на свежий воздух. И все же он наградил себя Орденом Дурака.

Да, он мечтал об одном — уйти подальше от тошнотворного зловония, но даже при таком быстром отступлении не мешало бы забрать оружие с собой. С другой стороны, и в вертолете могло оказаться что-нибудь полезное. Летя на высоте две тысячи футов, он старался видеть все небо впереди, сзади, слева и справа над собой, но при этом еще поглядывал вниз. Так что исследовать содержимое кабины он пока не мог. С этим придется подождать до посадки.

Вот он уже летит над лесом, по которому недавно бродил. И тут он вспомнил: ведь когда его схватили и увезли, здесь оставалось еще два вертолета. Может, они уже улетели на свою неведомую базу. А может быть, все еще находятся здесь, готовые подняться по сигналу тревоги.

Удвоив внимание, он продолжал осматриваться по сторонам. Машина летела над лесом. Минут через двадцать у горизонта возникла крохотная точка. На таком расстоянии он не мог понять, что это: вертолет, реактивный самолет или еще что-нибудь. И надо же, именно в этот момент двигатель зачихал и выпустил тонкую струйку дыма. Лопасти винта, мгновение поколеблясь, снова закрутились.

Вспотев от волнения, Лиминг всматривался в далекую точку. Мотор вновь сбился с ритма и выпустил облако дыма. Точка немного выросла в размерах, но двигалась она под углом и, похоже, направлялась не в его сторону.

Тут мотор закашлял, винты стали вращаться медленнее и вертолет начал снижаться. Время от времени из-под обшивки вырывались клубы дыма, запах которого напоминал горелую рыбу. «Если пуля пробила маслопровод, — подумал Лиминг, — долго мне не протянуть». Пора снижаться, пока машина не потеряла управление.

Спускаясь, он с помощью хвостового винта пытался войти в вираж и найти в густом лесу подходящее для посадки место. Он снизился до тысячи, затем до пятисот футов, но просвета все еще не было. Оставалось только использовать верхушки деревьев как амортизаторы и надеяться на лучшее.

Переключив хвостовой винт на обратный ход, чтобы прекратить движение вперед, он упал на огромное дерево, которое, казалось, может выдержать целый дом. Однако внешность оказалась обманчивой. Огромные ветви, слишком хрупкие, чтобы выдержать вес машины, тут же обломились. Под их душераздирающий треск машина начала скачками проваливаться сквозь крону; при этом Лиминг чувствовал себя, как в бочке, громыхающей вниз по крутой лестнице.

Последний этап падения был самым долгим, и завершился в густых зарослях кустарника, которые и смягчили удар. Лиминг выбрался наружу весь в синяках, с разбитой скулой. Задетое пулей ухо кровоточило. Он посмотрел вверх. В растительности над его головой образовалась большая дыра, но он сомневался, что враг ее обнаружит — разве что с бреющего полета.

Вертолет лежал на боку. С поломанных винтов свисала кора деревьев и ветки кустарника. Он поспешно осмотрел кабину в поисках чего-нибудь нужного. Оружия он не нашел. Зато обнаружил двадцатидюймовый металлический гаечный ключ. Он захватил его с собой, решив, что это все-таки лучше, чем ничего. Под двумя задними креслами он нашел аккуратные емкости, наполненные местной едой, очень специфической и не очень аппетитной на вид. Но сейчас он был так голоден, что съел бы даже мертвого козла, облепленного мухами. Он попробовал круглый бутерброд из чего-то, видом и вкусом напоминавшего пресную лепешку, смазанную тонким слоем белого жира. Ему удалось проглотить этот шедевр местной кулинарии и удержать его в желудке. Теперь Лиминг почувствовал себя веселее. Насколько он мог судить, этот жир извлекли из беременных ящериц, но ему было уже все равно. Желудок требовал добавки, и он съел еще два бутерброда. В вертолете их было много, а еще Лиминг нашел довольно большой запас странных сине-зеленых кубиков. Скорее всего, это были прессованные овощи. Была еще банка опилок, запахом напоминающих молотый арахис, а вкусом — жуткую смесь говяжьего фарша и водорослей. И пластмассовая бутыль с какими-то белыми таблетками неизвестного назначения.

Решив на всякий случай не связываться с таблетками, Лиминг высыпал их в траву, но бутылку решил сохранить — для воды. Вторая банка тоже пригодится: прочная, удобная. Он будет ее использовать как кастрюлю. Теперь у него есть и еда, и какое-то оружие; не в чем только перенести. В карманы все не спрячешь.

Пока ломал голову над этой проблемой, в полумиле к востоку по небу протарахтел какой-то летательный аппарат. Когда его уже не было слышно, что-то с воем промчалось параллельно ему в полумиле к западу.

Преодолев искушение кинуться к месту, лучше укрытому от взгляда сверху, он достал из ящика с инструментами что-то вроде пилы и срезал им обшивку с кресла. Из нее получился хороший мешок, немного неуклюжий, без лямок и ручек, но подходящего размера. Наполнив его своими вещами, Лиминг в последний раз обыскал покалеченный вертолет и увидел, что циферблат альтиметра закрыт увеличительным стеклом. Ободок вокруг него был прочным и неподатливым, так что Лимингу пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить линзу.

Под кожухом двигателя он нашел канистру с жидкостью для очистки ветрового стекла. Это была легкая металлическая бутылка емкостью примерно с кварту. Открыв ее, он вылил содержимое и наполнил канистру горючим из бензобака. Это последнее приобретение поможет ему быстро развести огонь. Пусть Клавиз подавится зажигалкой и перечницей. Теперь у Лиминга было кое-что получше. Линза не изнашивается и не портится. Он так обрадовался этой находке, что даже не подумал, что ночью от линзы нет никакой пользы.

В миле от него снова завыли невидимые реактивные самолеты. Они по-прежнему летели параллельно друг другу, но теперь в обратном направлении. Судя по всему, облаву ведут методично. Другие машины, наверное, бороздят воздух где-то рядом. Не обнаружив поблизости пропавшую машину, патрули вскоре догадаются, что она где-то приземлилась, и начнут высматривать ее с небольшой высоты, то есть поведут тщательные розыски с бреющего полета.

Теперь, когда он готов к переходу, его мало беспокоило, что с воздуха вот-вот обнаружат дыру в листве, а с нею и упавший вертолет. Пока успеют высадить десант, он уже уйдет далеко и затеряется в чаще. Его волновало одно: не оказалось бы у противника специально обученных тварей, которые смогут его выследить. Ему совсем не хотелось встретиться с зангастанским сухопутным осьминогом или кем-нибудь вроде этого. Еще разыщет его по запаху и обовьет во сне скользкими щупальцами! Такая участь гораздо больше подошла бы кое-кому из оставшихся дома, на Земле. Эти крикуны наверняка бы онемели.

Но пора было уже приниматься за дело. Взвалив мешок на плечи, Лиминг двинулся в путь. К ночи он отошел от брошенного вертолета мили на четыре. Больше он не сумел бы пройти, даже если бы очень захотел. Света звезд и трех маленьких лун не хватало, чтобы разглядеть дорогу. Все это время оживление на небе продолжалось. Суматоха прекратилась только с наступлением ночи.

В пору было бы запрыгать от радости. Но Лиминг вдруг почувствовал тревогу и усталость. Осуществление побега казалось теперь совсем не таким простым делом, как он думал, — что-то обязательно сорвется.

Свернув на обочину, Лиминг затормозил и выключил свет. Затем изучил обстановку более внимательно. С такого расстояния корабли казались слишком крупными и допотопными для боевых судов. Скорее всего, это грузовики, которые используют на случайных рейсах.

Если допустить, что они в полной исправности и готовы к полету, тогда опытный и хладнокровный пилот вполне сумел бы поднять такой корабль в воздух даже в одиночку. А если бы там оказался автопилот, то можно было бы продержаться несколько дней, а может, и недель. Без помощи автоматики он наверняка свалится от усталости задолго до того, как доберется в какое-нибудь подходящее место. С разведчиком такой проблемы не было бы. Все одноместные корабли, как правило, начинены электроникой. Лиминг подумал, что команда такого сравнительно небольшого аппарата должна состоять не меньше чем из двенадцати, но не больше чем из двадцати человек.

К тому же, он видел, что один из кораблей только приземлился. Значит, по крайней мере один из них еще не заправлен и не готов к полету. И кто знает, какой именно… Но все равно корабль в руках стоит десяти в небе. При одном виде застывшего на старте корабля у пилота чешутся руки.

Ему не хотелось расставаться с грузовиком, да и вообще он любил рисковать. Все это вместе взятое привело Лиминга к мысли, что нет никаких причин подкрадываться к кораблю, пересекая пешком залитый светом космопорт. Гораздо лучше захватить врага врасплох — въехать в ворота, остановиться прямо у корабля и забраться по трапу, пока никто не сообразил, что происходит.

А уж внутри, закрыв шлюз, он окажется в относительной безопасности. Чтобы извлечь его оттуда, им понадобится куда больше времени, чем ему будет нужно для изучения незнакомой системы управления и подготовки к старту. Он засядет в этой металлической крепости, и первый же выхлоп из дюз расчистит вокруг площадку радиусом в пару десятков ярдов. Его можно остановить только одним способом — подтащить тяжелую артиллерию, продырявить или опрокинуть корабль. Но к тому времени, когда они подкатят большие пушки, он уже будет пересекать орбиту ближайшей луны.

Утешаясь такими мыслями, Лиминг вывел грузовик на дорогу и набрал скорость. Но в то же время в глубине души он прекрасно понимал все безумие своей затеи. Ведь он может напороться на пустую, незаправленную ракету, которая не сможет взлететь. Тогда обозленным зангам останется только сидеть вокруг и ждать, пока он сдастся или умрет от голода. Нечего и мечтать, что они окажутся тугодумами и дадут ему возможность перебраться на другой корабль.

Стрелой промчавшись по долине, грузовик сделал поворот и устремился к главным воротам космопорта. Они были почти закрыты, но между створками оставалось расстояние шириной в ярд. По одну сторону стоял вооруженный часовой, а за воротами виднелась сторожка охранников.

Когда часовой увидел грузовик, с ревом несущийся прямо на него, он в полном изумлении широко раскрыл глаза. И отреагировал, как типичная тыловая крыса. Вместо того, чтобы прицелиться из автомата, он выскочил на дорогу и изо всех сил принялся открывать ворота. Створка, в которую он упирался, распахнулась как раз вовремя, чтобы пропустить бешено мчавшийся грузовик. Тут часовой возмутился: почему водитель не сказал ему ни «привет», ни «прочь с дороги», ни что-нибудь столь же любезное. Охранник неуклюже исполнил боевой танец, сопровождая пляску злобными выкриками.

Сосредоточившись на ведении машины и больше ни на что не обращая внимания, Лиминг объехал космопорт по периметру, направляясь к месту стоянки кораблей. Кучка покрытых чешуей солдат, попавшихся ему на пути, бросилась врассыпную, пытаясь увернуться от колес.

Из ангара выехал низкий автокар, нагруженный топливными баками, и остановился посреди дороги. Водитель соскочил со своего места и попытался убежать подальше, когда грузовик, едва не перевернувшись, вильнул в сторону.

Выбрав самый крайний корабль, куда врагам пришлось бы дольше добираться, Лиминг затормозил у его кормы, выскочил из кабины и поднял голову. Где же трап? Обежав вокруг, он нашел его с противоположной стороны и, как перепуганная мартышка, стал карабкаться вверх. Это было сомнительное удовольствие — все равно, что взбираться по заводской трубе. На полпути он остановился, чтобы передохнуть и осмотреться. К кораблю бежала сотня фигурок, которые с такой высоты казались совсем крохотными. За ними ехали четыре машины и что-то похожее на бронетранспортер. Он полез дальше, стараясь карабкаться как можно быстрее и в то же время соблюдая осторожность. Он был уже так высоко, что каждое неловкое движение могло оказаться роковым.

По мере приближения к верхнему шлюзу его беспокойство нарастало. Еще несколько секунд — и он будет недосягаем для выстрелов. Но враг тоже не дремлет, и хоть сейчас может начать обстрел. При одной мысли, что в последний момент его может достать шальная пуля, сердце Лиминга сжалось, и он постарался лезть быстрее. Он быстро преодолел последнюю дюжину ступенек трапа, добрался до шлюза, и вдруг в него уперся какой-то металлический стержень. С удивлением глянув вверх, Лиминг увидел, что смотрит прямо в дуло ружья довольно большого калибра.

— Шатси, — приказал владелец ружья, указывая вниз. — Амаши!

На мгновение у Лиминга мелькнула безумная мысль — повиснуть на одной руке, а другой схватить противника за ногу. Он уже было приготовился к броску, однако, либо охранник оказался слишком нетерпелив, либо разгадал его замысел, тот больно ударил Лиминга по пальцам.

— Амаш! Шатси-амаш!

Медленно и неохотно Лиминг начал спускаться вниз. С каждой ступенькой его отчаяние росло. Одно дело, если бы его схватили в начале погони. Но теперь, когда все уже почти позади, когда успех так близок! Ведь ему почти удалось убежать — вот что обиднее всего!

На этот раз его упрячут как следует и удвоят охрану. И если даже ему удастся снова убежать, шансы покинуть планету теперь равны нулю. Если на каждом корабле окажется вооруженный охранник, то каждый раз, забравшись до шлюза, он будет вновь попадать в ловушку. Видно, он застрял на этой проклятой планете надолго, пока ее не захватит земной десант или пока не закончится война. Любого из этих событий можно дожидаться десятилетия или века.

Спустившись вниз, он шагнул на бетонную площадку и обернулся, ожидая удара в живот или в лицо. Но увидел вокруг сборище чешуйчатокожих солдат с совершенно непроницаемыми лицами. С ними был офицер, казавшийся скорее удивленным, чем озлобленным. Посмотрев на Лиминга немигающим взглядом, он выдал поток непостижимой тарабарщины, закончив его на вопросительной ноте. Лиминг развел руками и пожал плечами.

Офицер повторил попытку. Лиминг снова пожал плечами и изо всех сил постарался изобразить раскаяние. Сообразив, что установить контакт не удастся, офицер что-то крикнул в толпу. Тут же появились четыре вооруженных конвоира, втолкнули пленника в бронетранспортер, захлопнули дверь и повезли его неизвестно куда.

Только через неделю Лиминг смог вновь показаться во дворе. Доверие досталось ему тяжелой ценой — на его лицо все еще было страшно смотреть. Он побродил по толпе ригелиан: как прежде — без всякого успеха. Выбрал уютное местечко на солнце и присел отдохнуть.

Вскоре один из пленных устало расположился в нескольких метрах от него и, не спуская глаз с охранников, тихо, почти шепотом спросил:

— Ты откуда?

— С Земли.

— А как сюда попал?

Лиминг кратко рассказал свою историю.

— Как дела на фронте?

— Мы медленно, но уверенно тесним их, хотя до окончательной победы еще далеко.

— Ты думаешь, война еще долго протянется?

— Не знаю. Трудно сказать, — Лиминг с любопытством разглядывал собеседника. — А ваша команда как здесь оказалась?

— Мы не военные. Штатские колонисты. Наше правительство отправило передовые отряды из одних мужчин на четыре новые планеты, которые мы открыли. Полетело двенадцать тысяч ригелиан. — Он помолчал, внимательно осмотрелся, примечая, где находятся тюремщики. — Сообщество бросило на нас войска. Это произошло два года назад. Все закончилось очень быстро. Мы не ждали нападения, и были почти безоружны. Даже не знали, что идет война.

— И они захватили ваши четыре планеты?

— Да. И вволю поиздевались над нами.

Лиминг понимающе кивнул. Циничный и безжалостный захват — вот причина той войны, которая распространилась теперь на большую часть галактики. На одной из планет колонисты отчаянно сопротивлялись, и погибли все до одного. Возмущенные этой бойней союзники нанесли ответный удар и успешно оттеснили врагов.

— Ты сказал — двенадцать тысяч. Где же остальные?

— Разбросаны по тюрьмам, вроде этой. Ты, конечно, выбрал прекрасный курорт, чтобы пересидеть войну. Сообщество сделало эту планету своей главной тюрьмой. Она вдали от линии фронта, вряд ли ее вообще найдут. Местные жители мало пригодны для битвы, зато вполне хороши для охраны пленников. Они поспешно строят огромные тюрьмы по всей планете. Если война затянется, здесь будет полным-полно пленников.

— Так вы здесь загораете уже два года?

— Да, а кажется, что все десять.

— И вы что же, ничего не придумали, чтобы бежать?

— Почти ничего, — согласился ригелианин. — Но и этого хватило. Расстреляно сорок наших.

— Сочувствую, — искренне сказал Лиминг.

— Не бери в голову. Я прекрасно понимаю, каково тебе. Первые недели — самые тяжелые. Одна мысль, что тебя посадили навсегда, может свести с ума, если не научиться воспринимать ее философски. — Он оглянулся и заметил огромного охранника, стоявшего у дальней стены. — Пару дней назад этот лжец хвастал, что на планете уже двести тысяч заключенных. Еще через год их будет два миллиона. Надеюсь, он до этого не доживет.

— Я сбегу, — сказал Лиминг.

— Как?

— Еще не знаю. Но все равно сбегу. Не гнить же здесь заживо. — Он с надеждой ожидал чего-то от собеседника, например, что и другие чувствуют то же самое. Или, хотя бы, едва уловимого упоминания о грядущих переменах, намека, что и он сможет принять в них участие.

Поднимаясь, ригелианин пробормотал:

— Что ж, желаю удачи. Тебе понадобится много сил.

Так и не раскрыв Лимингу никакой тайны, он засеменил прочь.

Раздался свисток, охранники закричали:

— Миеро, фаплапы! Амаш!

На этом все закончилось.

Следующие четыре недели Лиминг часто беседовал с тем же ригелианином и двумя десятками других, получая от них кое-какие отрывочные сведения. Но все они становились очень скрытными, как только он затрагивал вопрос о побеге. Они были дружелюбны, даже сердечны, но неизменно держали рот на замке.

Однажды, беседуя с одним из них, Лиминг спросил:

— Почему вы разговариваете со мной украдкой и шепотом? Ведь охранники не обращают внимания, когда вы болтаете между собой?

— Тебя еще не вызывали на перекрестный допрос. Но если они заметят, что мы слишком много с тобой разговариваем, то постараются вытянуть из тебя все, что мы рассказали. И будут особенно интересоваться, не хочет ли кто-нибудь устроить побег.

Лиминг сразу же ухватился за это милое его сердцу слово.

— Да ведь именно ради побега и стоит жить. Если кто-то хочет попытаться, я, может быть, сумею помочь. Я опытный летчик, а это многое значит!

Но собеседник сразу охладил его пыл.

— Ничего не получится.

— Но почему?

— Мы уже давно здесь и поняли многое, чему тебе еще предстоит научиться.

— Например?

— Мы заплатили высокую цену, чтобы узнать о том, что попытка к бегству проваливается, когда о ней знают слишком многие. Кто-нибудь обязательно выдаст. Или найдется горе-руководитель, который все испортит, начав дело в неподходящий момент.

— Но ведь я-то не предатель и не дурак. Я еще не сошел с ума, чтобы самому себе отрезать путь к свободе.

— Так-то оно так, — согласился ригелианин. — Но заключение диктует свои условия. Вот одно твердое правило, которое мы здесь ввели: план побега — исключительная собственность тех, кто его задумал. Больше никто об этом не знает. Секретность — это тот защитный экран, который потенциальные беглецы должны поддерживать изо всех сил. И они никому не позволят заглянуть в их планы, даже землянину, даже опытному космолетчику.

— Значит, я сам по себе?

— Выходит, что так. Ты в любом случае сам по себе. Мы живем в общих бараках, по пятьдесят ригелиан в каждом. А ты один в своей камере, ты не сможешь нам помочь.

— Что ж, тогда я прекрасно помогу себе сам! — сердито бросил Лиминг.

На этот раз он ушел первым.

Топот бегущих ног. Глазок открылся. За дверью был все тот же Марсин.

— А, это ты, фаплап! — приветствовал его Лиминг. Он презрительно фыркнул. — Ты, конечно, уже проговорился. Наябедничал офицеру, чтобы выслужиться. — Он выпрямился во весь рост. — Что ж, мне тебя жаль. Я бы сто раз предпочел оказаться на своем месте, чем на твоем.

— Тебе жаль? Меня? — Марсин заволновался. — Это еще почему?

— Потому что тебе несдобровать.

— Мне?

— Кому же еще? Не сразу, если тебе от этого легче. Сначала подождешь, помучаешься. А уж затем получишь сполна. Можешь, конечно, мне не верить. Поживешь — увидишь.

— Я просто выполнил свой долг, — чуть ли не извиняясь, оправдывался Марсин.

— Это тебе зачтется, — утешил его Лиминг. — За все получишь по заслугам.

— Не понимаю, — заныл Марсин, предчувствуя беду.

— Поймешь — не обрадуешься. И те грязные фаплапы, которые лупили меня во дворе, — тоже. Можешь передать, что наказание для них уже определено.

— Я не должен с тобой разговаривать, — сказал Марсин, смутно понимая, что чем дольше он стоит возле глазка, тем сильнее к нему прилипает. — Мне пора идти.

— Иди. Только мне кое-что нужно.

— Что?

— Мне нужен мой бопамагилви. Это та штука, которую забрал офицер.

— Ты ее не получишь без разрешения коменданта. А его нет, и не будет до завтрашнего утра.

— А мне-то что. Мне он нужен сейчас.

— Сейчас нельзя.

— Ну и ладно. — Лиминг небрежно махнул рукой. — Сделаю еще один.

— Не положено, — крайне неуверенно напомнил Марсин.

— Ха-ха! — ответил Лиминг.

Когда совсем стемнело, он достал из-под скамьи проволоку и смастерил вторую штуковину — точную копию первой. Ему дважды мешали, но никто ничего не заподозрил.

Окончив работу, он приставил скамью к стенке и влез на нее. Вынув из кармана новый моток проволоки, Лиминг крепко привязал один конец к среднему пруту решетки, а сам моток подвесил за окном. Разведя слюной пыль, он тщательно замазал блестящую поверхность проволочного кольца. Теперь заметить его можно было только уткнувшись в решетку носом. Затем он спустился на пол и поставил скамью на место. Окошко находилось так высоко, что нижняя часть решетки не была видна снизу.

Подойдя к двери, Лиминг прислушался и, выбрав подходящий момент, спросил:

— Ты слышишь?

Когда появился свет и глазок открылся, он почувствовал, что за дверью собралась целая толпа охранников, а глаз в отверстии принадлежит вовсе не Марсину.

С головой уйдя в свое занятие, он начал медленно и осторожно поворачивать петлю, одновременно спрашивая:

— Ты меня слышишь? Слышишь?

Повернув устройство градусов на сорок, он остановился, придал голосу выражение нескрываемого восторга и воскликнул:

— Наконец-то, ты здесь! Лучше держись поблизости, чтобы можно было поговорить нормально, а не вызывать через спираль.

Потом замолчал, изобразив на лице внимание. Глаз в отверстии раскрылся шире, затем исчез и сменился другим.

— Договорились, — сказал Лиминг, устроившись поудобнее, словно для долгой болтовни. — При первой же возможности я тебе их покажу, а ты уж делай с ними все, что хочешь. Давай-ка перейдем на свой язык. А то вокруг слишком много любопытных.

Набрав побольше воздуха в легкие, он стремительно затараторил без остановки: отверзлась ткань, и в тот же миг растрескался зеркальный лик. Сбылось проклятье — взвился крик владычицы.

Открылась дверь, и в тот же миг два охранника чуть не рухнули в камеру головой вперед, стремясь поскорее завладеть добычей. Еще два маячили в коридоре. Между ними красовался офицер. На заднем плане боязливо пристроился Марсин.

С криком «Вот она!» охранник схватил спираль и выскочил обратно в коридор. Его спутник пулей вылетел за ним. Оба чуть не сошли с ума от восторга. Дверь закрылась только секунд через десять, и Лиминг не забыл воспользоваться их промахом. Сделав стражникам «козу», он потыкал в их сторону растопыренными пальцами. В детстве он называл это «чертовы рожки» — классический жест для насылания порчи.

— Видел? — спросил он с выражением, обращаясь к невидимому собеседнику. — Вот они, те самые, с чешуйчатой кожей, про которых я тебе говорил. Так и напрашиваются на неприятности. Любят их, обожают. Просто жить без них не могут! Ты уж с ними не церемонься.

Вся компания явно оробела. Потом дверь со зловещим стуком захлопнулась. Припав ухом к глазку, Лиминг услышал их удаляющиеся шаги и монотонное бармотание.

За десять минут он отломал кусок проволоки от висевшего за окном мотка и снова замаскировал разведенной в слюне пылью конец проволоки, привязанный к решетке. Через полчаса очередной безупречно выполненный бопамагилви был готов. Благодаря постоянной тренировке Лиминг становился специалистом по быстрому и точному изготовлению таких вещиц.

Деревяшек для подставок больше не было. Тогда с помощью выдернутого гвоздя он выкопал ямку в грязи, забившейся между каменными плитами пола. Вставив в нее концы спирали, он покрутил изделие в разные стороны, чтобы облегчить вращение. Потом яростно забарабанил в дверь.

Дождавшись подходящего момента, он лег на живот и, припав к спирали, принялся декламировать третий параграф статьи 27, раздел 9, подраздел В Космического Устава. Лиминг выбрал его как шедевр бюрократической мысли. Это было одно-единственное предложение длиной в тысячу слов, смысл которого одному Богу известен.

«В том случае, когда заправка производится в качестве аварийной меры на станции, не включенной в официальный перечень базовых станций и не определенной в качестве базовой станции для особых случаев в поправке А/5/В к разделу А/5/, вышеупомянутую станцию следует рассматривать так, как если бы она была определена в качестве базовой станции в поправке А/5/В к разделу А/5/, при условии, что авария попадает под утвержденный перечень технических неисправностей, приведенных в разделах /29-33/ с последующим приложением как соответствующая базовым станциям, если таковые…»

Глазок приоткрылся и снова закрылся. Кто-то удирал во весь дух. Через минуту коридор затрясся, словно по нему мчался отряд кавалерии. Снова открылся и закрылся глазок. Дверь распахнулась.

На этот раз Лиминга раздели, осмотрели одежду, обыскали всю камеру. Причем в поведении тюремщиков не было и намека на братскую любовь. Они перевернули скамью, стали ее простукивать, ковырять — разве что под лупой не осматривали.

Наблюдая за этой возней, Лиминг поощрил их труды злорадным хихиканьем. Раньше он ни за что не смог бы злорадно хихикнуть — даже один раз, даже на спор, суливший крупный выигрыш. Теперь же это у нега получалось без малейшего труда. Воистину нет предела человеческому совершенствованию!

Одарив его взглядом, полным неприкрытой злости, один из охранников вышел и вернулся, неся тяжелую лестницу. Приставив ее к стене, он тщательно исследовал окно. Но это ничего не дало, ведь он осматривал только целостность решетки. Каждый прут он хватал обеими руками и энергично тряс. Но проволочное колечко ускользнуло от его внимания. Закончив проверку, охранник с удовлетворенным видом спустился вниз и удалился вместе с лестницей.

За ним ушли и остальные. Лиминг оделся и прижал ухо к глазку. Слышалось только тихое сопение и иногда шуршание одежды. Он сел на скамью и стал ждать. Вскоре блеснул свет, и глазок открылся.

Закрыв отверстие рукой, Лиминг пожелал:

— Умри, фаплап!

Глазок захлопнулся. Послышались удаляющиеся шаги, только что-то уж слишком громкие. Он снова стал ждать. Полчаса мертвой тишины — и глаз появился вновь, получив за свое долготерпение еще одну «козу», сопровождаемую проклятием. Если это был все тот же глаз, то он прямо-таки напрашивался на наказание.

Игра продолжалась с перерывами часа в четыре, пока, наконец, обладателю глаза это не надоело. Тогда Лиминг смастерил новую спираль и закричал в нее что было сил, чем вызвал еще одну проверку. В этот раз его не раздевали и камеру не обыскивали, ограничившись конфискацией незнакомого предмета. Симптомы усталости были налицо.

Проволоки осталось всего на один ускоритель сердечного ритма. Он решил приберечь ее на будущее, а пока — подремать. Плохая пища и недосыпание грозили подорвать его силы.

Он лег на скамью, вздохнул и прикрыл воспаленные глаза. Через пару минут раздался такой храп, будто перепиливали решетку. В коридоре началась паника, за которой последовало очередное вторжение.

Проснувшись от шума, Лиминг призвал на головы тюремщиков все мыслимые и немыслимые напасти. Затем снова улегся. Он совершенно устал, правда, и они — не меньше.

Он спокойно проспал до полудня, сделав только перерыв для обычного жуткого завтрака. Потом настало время обычного жуткого обеда. На прогулку его не выпустили. Он колотил в дверь, требуя, чтобы ему объяснили, почему его лишают свежего воздуха, и угрожая всем и каждому принудительными лечениями от всевозможных существующих и несуществующих болезней. Но ничего не добился.

Тогда он сел на скамейку и задумался. Может быть, отмена единственного развлечения — это месть за то, что из-за него они всю ночь прыгали, как перепуганные блохи? Или они подозревают ригелиан и не хотят, чтобы он с ними общался?

Так или иначе, но он задал врагам перцу! И причем в одиночку! А это уже кое-что. То, что боец попал в плен, вовсе не означает, что он вышел из боя. Даже из-за этих толстых стен он сумеет насолить противнику, отнимая время и энергию, внеся сумятицу в его ряды, обезвредив хотя бы немногих из вражеской шайки.

«Теперь, — решил он, — самое время распространить и усилить заклятье». И сделать это как можно основательнее. Чем шире он его распространит и чем в более туманные слова облечет, тем успешнее сумеет приписать его действию любые несчастья, которые раньше или позже непременно случатся.

Так бывает с гаданиями цыганок. Люди склонны придавать особый смысл туманным изречениям, когда возникают обстоятельства, которые можно истолковать в свою пользу. Тут даже не нужно быть особенно легковерным. Заставьте человека чего-то ожидать, а потом, когда случится нечто подобное, он так и ахнет от удивления.

— Очень скоро на вашем пути встретится высокий брюнет.

После этого сообщения годится любой мужчина, ростом выше среднего и не альбинос. А под «очень скоро» подразумевается любой срок от пяти минут до пяти лет.

— Мамочка, вчера заходил страховой агент. Так вот, он мне улыбнулся! Ты ведь помнишь, что говорила цыганка?

Чтобы получилось что-то стоящее, нужно приспособиться к окружению. Если оно в корне отличается от обычного, то и приспосабливаться к нему придется совершенно по-особому. Насколько ему известно, он, Лиминг, — единственный замлянин в этой тюрьме. Мало того, он единственный узник, которого содержат в одиночной камере. Значит, его тактика не должна иметь ничего общего с планами ригелиан.

Ригелиане, несомненно, что-то затевают. Они не стали бы таиться просто так. Скорее всего, они роют подкоп. Может быть, и сейчас кто-то из них, сидя под землей, скребет и царапает землю голыми руками, пробиваясь через грунт и скалу, продвигаясь за ночь на мучительные два-три дюйма. Да еще постоянный риск быть пойманным на месте преступления и безжалостно убитым. Труд целого года может оказаться бесполезным от единственного окрика, одной автоматной очереди. А между тем, чтобы вырваться из неприступного каменного мешка, совсем необязательно совершать отчаянный побег. Имея достаточно терпения, изобретательности, красноречия и хитрости, можно убедить врага распахнуть двери и выпустить тебя на свободу.

Просто нужно хорошенько пораскинуть мозгами, которыми наградил тебя Бог.

По теории вероятности, в тюрьме и за ее стенами должны происходить разные события, в том числе и неприятные для врага. У кого-то из офицеров может заболеть живот. Или какому-нибудь охраннику повезет упасть с лестницы, ведущей на сторожевую вышку, и сломать ногу. Кто-то может потерять деньги, штаны или голову. Где-нибудь поблизости может рухнуть мост, или сойти с рельсов поезд, или разбиться при взлете корабль. Может произойти взрыв на фабрике боеприпасов. Какой-нибудь начальник может отдать Богу душу, если она у него, конечно, имеется. И тогда, если Лиминг сумеет доказать, что именно он — причина большинства этих бед, у него сразу появятся козыри. Главное — так все обставить, чтобы они не смогли его разоблачить и отомстить, бросив в камеру пыток.

Идеальная стратегия Лиминга — найти такой способ убедить врага в своих возможностях, чтобы он при этом уверился в собственном бессилии противостоять ему. Если это получится, что еще неизвестно, то неприятель должен прийти к логическому выводу о том, что единственный способ избавиться от постоянных неприятностей — это избавиться от самого Лиминга, причем отпустив его живым и невредимым.

Если бы он сумел — а это тоже вопрос — накрепко связать причину и следствие, то им, чтобы избавиться от следствия, пришлось бы устранить причину.

Задача, как именно достичь столь фантастического результата, — огромная проблема, которая, будь он дома, повергла бы его в полное смятение. Скорее всего, он просто объявил бы ее неразрешимой, несмотря на основную заповедь звездных войн, согласно которой неразрешимых ситуаций не бывает. Но у него было целых три месяца, чтобы придумать свой план, а суровая необходимость прекрасно стимулирует умственную деятельность. Очень хорошо, что у него была идея наготове — всего через десять минут ему пришлось ею воспользоваться.

Дверь распахнулась, на него мрачно смотрели трое охранников. Один из них объявил:

— Тебя срочно требует комендант. Амаш, фаплап.

Лиминг вышел со словами:

— Запомните раз и навсегда: я вам не фаплап. Ясно?

Охранник подтолкнул его вперед.

Комендант лениво развалился за письменным столом. С каждой стороны от него примостилось по офицеру. Глаза начальника, прикрытые роговыми наростами, были без век, что придавало ему холодный, неприступный вид.

Пока он изучал Лиминга, тот непринужденно расположился в удобном кресле, но офицер, сидевший справа, сразу же прикрикнул на него:

— Стоять смирно в присутствии коменданта!

Комендант махнул рукой, отменяя приказ, и устало сказал:

— Пусть сидит.

«Первая уступка», — начал счет Лиминг.

Он с любопытством покосился на стопку бумаг на столе. «Наверно, здесь полный список моих прегрешений, — подумал он. — Что ж, время покажет. Во всяком случае, у меня есть в запасе пара-другая уловок, которые можно пустить в ход против врага. Было бы обидно не воспользоваться их неведением. Союзники ничего не знают о зангах. Но и занги также ничего или почти ничего не знают о некоторых народах, в том числе и о землянах. Разговаривая с ними, они общаются с незнакомой величиной».

А теперь эта величина удваивается, так как к ней добавлен X.

— Мне стало известно, что вы уже освоили наш язык, — начал комендант.

— Не стану отрицать, — признался Лиминг.

— Вот и отлично. Теперь расскажите нам все о себе.

— Я уже все рассказывал в беседе с майором Клавизом.

— Меня это не касается. Отвечайте на мои вопросы. И я вам советую говорить правду.

Разложив на столе официальный бланк, он взял перо.

— Название родной планеты?

— Земля.

Комендант записал транслитерацию на своем родном языке и продолжил допрос:

— Название расы?

— Землянин.

— Название вида?

— Homo nostpaca,[1] — сказал Лиминг, сохраняя на лице серьезное выражение.

Записав название, комендант с сомнением поинтересовался:

— А что это значит?

— Странствующий в космосе, — ответил Лиминг.

— Г-м, — ответ произвел на собеседника впечатление. — Ваше имя?

— Джон Лиминг.

— Джон Лиминг, — повторил комендант, записывая.

— И еще Юстас Фенакертибан, — без заминки отбарабанил Лиминг.

Этот ответ тоже был записан, хотя комендант с некоторым трудом подыскал подходящие крючки и закорючки, чтобы передать имя Фенакертибан. Он дважды попросил Лиминга повторить странную фамилию. Тот с достоинством сделал такое одолжение. Изучая результат, напоминавший китайский рецепт приготовления супа из тухлых яиц, комендант спросил:

— Значит, у вас принято иметь два имени и две фамилии?

— Да, — подтвердил Лиминг. — А как же иначе: ведь нас двое.

Вздернув несуществующие брови, собеседник изобразил некоторое удивление.

— Вы хотите сказать, что всегда рождаетесь по два. Каждый раз — по две одинаковые особи мужского или женского пола?

— Нет, не так. — Лиминг напустил на себя вид человека, вынужденного объяснять очевидную истину. — Когда землянин рождается, у него сразу же появляется Юстас.

— Юстас?

— Да.

Комендант нахмурился, поковырял в зубах и посмотрел на других офицеров. Если он надеялся встретить у них хоть искорку понимания, то ему не повезло. На их лицах читалась смертельная скука, как у людей, пришедших единственно для того, чтобы поддержать компанию.

— А что это за Юстас? — спросил комендант после долгого молчания.

Глядя на него с притворным удивлением, Лиминг спросил:

— Как, вы не знаете?

— Здесь вопросы задаю я. А вы отвечаете. Что это еще за Юстас?

— Невидимая часть человеческого существа, — бодро ответил ему Лиминг.

Чешуйчатое лицо коменданта озарилось проблеском понимания.

— Так вы имеете в виду душу? Вы даете своим душам отдельные имена?

— Вовсе нет. У меня своя душа, а у Юстаса — своя. — Продумав, он добавил: — Во всяком случае, я думаю, что у нас обоих есть души.

Откинувшись в кресле, комендант уставился на Лиминга. Наступила долгая тишина, и все это время офицеры продолжали сидеть по обе стороны от коменданта с отсутствующими лицами.

Наконец, комендант не выдержал.

— Не понимаю.

— В таком случае, ясно, — с наглым торжеством заявил Лиминг, — что у вас самих нет ничего похожего на Юстаса. Вы — каждый сам по себе, в одиночку. Что ж, вам не повезло.

Хлопнув ладонью по столу, комендант придал голосу командные нотки:

— Отвечайте конкретно: что такое Юстас? Объясните как можно подробнее.

— Я не в том положении, чтобы скрывать от вас информацию, — с притворной неохотой уступил Лиминг. — К тому же это не так важно. Даже если вы хорошенько во всем разберетесь, все равно ничего не сможете сделать.

— Это еще мы посмотрим, — воинственно заметил комендант. — Хватит ходить вокруг да около. Рассказывайте про ваших Юстасов все, что знаете.

— Каждый землянин от рождения до смерти ведет двойную жизнь, — начал Лиминг. — Он живет, поддерживая тесную мысленную связь с существом, которое всегда зовется Юстасом — таким-то или этаким. Мой, например, оказался Юстасом Фенакертибаном.

— И вы можете по-настоящему видеть это существо?

— Нет. Его невозможно ни увидеть, ни потрогать.

— Тогда откуда вы знаете, что оно — не заблуждение?

— Во-первых, потому, что у каждого землянина есть свой Юстас. Я могу подолгу беседовать со своим, если, конечно, он где-нибудь поблизости. В глубинах моего разума я слышу, как он ясно и логично высказывает свои мысли.

— А ушами его можно услышать?

— Нет, только мысленно. У нас телепатическая связь или, вернее, квазителепатическая.

— Так я и поверил, — с явным сарказмом заявил комендант. — Все слышали, как вы говорили вслух, да еще как громко. Это тоже телепатия, энк?

— Если нужно усилить мысли, чтобы послать их на большое расстояние, тогда лучше выражать их словами. Все люди так поступают, когда, решая какой-нибудь вопрос, разговаривают сами с собой. Разве вы никогда не обсуждали какой-нибудь вопрос сами с собой?

— Это вас не касается. Есть ли у вас доказательства, что ваш Юстас — не игра воображения?

Глубоко вздохнув, Лиминг решительно продолжал:

— Он может делать многое такое, после чего остаются видимые последствия. — Лиминг перевел взгляд на совсем отключившегося офицера слева от коменданта. — Скажем, если мой Юстас разозлится на этого офицера и скажет мне, что собирается устроить ему падение с лестницы, и если скоро ваш офицер действительно упадет и сломает себе шею…

— Это может оказаться простым совпадением, — насмешливо парировал комендант.

— Может, — согласился Лиминг. — Только таких совпадений может оказаться слишком много. Если Юстас пообещает, что сделает сорок или пятьдесят вещей, и все они произойдут, то это может означать следующее: или он выполнил обещание, или он пророк, каких еще не было. Ни одно живое существо, видимо оно или нет, неспособно так точно предвидеть будущее.

— Это похоже на правду.

— Вы признаете, что у вас есть отец и мать?

— Конечно, — согласился комендант.

— И не считаете это чем-то странным или необычным?

— Конечно, нет. Появиться на свет без участия родителей невозможно.

— Вот и мы точно так же признаем, что у нас есть Юстасы, и не мыслим жизни без них.

Комендант обдумал это заявление и сказал офицеру, сидевшему справа:

— Это напоминает взаимное паразитирование. Интересно знать, какую пользу они получают друг от друга?

— Бессмысленно спрашивать, зачем я нужен Юстасу, — вступил в разговор Лиминг. — Я не сумею объяснить, потому, что сам не знаю.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил? — спросил комендант, всем своим видом показывая: «Меня не проведешь». Он ухмыльнулся. — Вы же говорили, что можете с ним разговаривать. Почему же вы его не спросите?

— Нам, землянам, уже давным-давно надоело задавать этот вопрос. Пришлось закрыть тему и просто принять все как есть.

— Почему?

— Потому, что ответ всегда один и тот же. Юстасы охотно допускают, что мы им необходимы, но не могут объяснить, зачем. Именно потому, что нам этого не понять.

— А может, это только отговорка, уловка, продиктованная инстинктом самосохранения. Они не говорят вам потому, что не хотят, чтобы вы об этом знали.

— Ну и что же нам делать?

Уклонившись от ответа, комендант продолжал:

— А какая вам выгода от этого союза?

— Юстас обеспечивает общение, покой, новости, советы и…

— И что еще?

Упершись руками в колени и подавшись вперед, Лиминг выпалил коменданту прямо в лицо:

— А если понадобиться — то и месть!

Удар попал в самую точку. Комендант отпрянул со смешанным чувством досады и недоверия. Младшие офицеры незаметно поежились. Чтобы тебя прикончил какой-то призрак — это уже не война, а черт знает что!

Взяв себя в руки, комендант выжал кривую усмешку и заметил:

— Вы у нас в плену уже довольно долго. Что-то ваш Юстас не очень-то переживает по этому поводу.

— Пока нет, — охотно согласился Лиминг.

— Что значит «пока»?

— Ведь Юстас — существо свободное и передвигается по собственной воле. У него множество срочных дел, так что он пока занят по горло. Он уже кое-что сделал и еще много чего сотворит… в свое время и на свой лад.

— Неужели? И что же он такое сделает?

— Поживем — увидим, — многозначительно сказал Лиминг.

Офицеры не проявили никакого энтузиазма.

— Никому еще не удалось посадить землянина в тюрьму больше, чем на половину, — продолжал он. — На телесную, видимую, осязаемую половину. Зато другую часть вам никак не поймать. Она никому не дается в руки. Бродит себе по свету, узнавая военные тайны, устраивает мелкие пакости врагам — в общем, живет в свое удовольствие. Вы сами заварили кашу — вам и расхлебывать.

— Мы? Никто вас сюда не звал. Вы свалились на нашу голову без всякого приглашения.

— У меня не было другого выхода. Ведь я совершил аварийную посадку. Ваш мир мог оказаться дружественным. Но этого не случилось. Кого же теперь винить? Если вы уж воюете на стороне Сообщества, то сами теперь и расплачивайтесь, в том числе и за проделки Юстаса!

— А вот мы вас расстреляем, и все дела.

Лиминг надменно усмехнулся.

— И этим еще больше осложните свою участь.

— Как это?

— Юстас живет дольше своего двойника-землянина. Когда человек умирает, его Юстасу требуется семь-девять лет, чтобы уйти из жизни. У нас есть древняя песня, в которой говорится: старые Юстасы никогда не умирают — они просто исчезают. В нашем мире блуждают тысячи одиноких Юстасов, которые постоянно исчезают.

— Что из этого?

— Убейте меня — и вы обречете моего Юстаса на полное одиночество. Ведь рядом с ним не будет ни человека, ни другого Юстаса. Дни его сочтены, и он это знает. Терять ему нечего, потому что его уже больше не сдерживают соображения моей безопасности. Так как я ушел навеки, он снимет меня со счета и станет делать все, что захочет.

Он покосился на собеседника и добавил:

— Он обязательно впадет в ярость и учинит погром. Не забывайте: для него вы — враги. Он не сентиментален, и его не остановят угрызения совести.

Комендант молча соображал. Поверить в услышанное было слишком трудно, и он с усилием удержался от искушения сразу же отмести все эти выдумки. Но до начала звездных войн было так же трудно поверить и в более фантастические истории, которые теперь воспринимаются как что-то само собой разумеющееся. Он не решался отмахнуться от услышанного, как от простой выдумки. Давно прошли те времена, когда можно было позволить себе быть самоуверенным. Космические полеты дали лишь самые поверхностные сведения об одной-единственной галактике из невообразимого множества миров, из которых состоит вселенная. Кто знает, какие невероятные тайны еще не раскрыты. В том числе, быть может, и такие призрачные создания, как эти Юстасы.

Да, глупцы верят, потому что доверчивы, — или же они доверчивы оттого, что глупы. Умные люди ничего не принимают на веру, но и не отвергают все подряд, так как понимают всю ограниченность своих познаний. Сейчас комендант ясно понимал, что его знания о землянах близки к нулю. Может быть, они действительно двойные существа — наполовину Джо, наполовину Юстасы.

— Все это не то чтобы совсем невероятно, — глубокомысленно изрек он, — однако не внушает особого доверия. В Сообщество кроме нас входят еще около двадцати народов. Но я что-то не слышал, чтобы у кого-нибудь из них было что-то подобное.

— А как же латиане? — возразил Лиминг, назвав лидеров противников, главных зачинщиков войны.

Комендант был очень удивлен.

— Вы хотите сказать, что у них тоже есть Юстасы?

— Не совсем. Но у них есть нечто похожее, хотя попроще. Каждым латианином на подсознательном уровне руководит существо, которое называет себя Придурком. Сами латиане, конечно, об этом даже не подозревают. Мы бы тоже не знали, если бы нам не подсказали наши Юстасы.

— А они откуда знают?

— Как вам известно, до сих пор самые жестокие бои велись в латианском секторе. И обе стороны взяли пленных. Так вот, наши Юстасы рассказали, что у каждого пленного латианина есть Придурок, который им руководит. Только сами латиане об этом понятия не имеют. — Он с усмешкой добавил: — Юстасы не скрывают, что они этих Придурков ни в грош не ставят. Скорее всего, Придурки — довольно примитивная форма совместной жизни.

Комендант нахмурился и сказал:

— Это уже что-то конкретное. Факт, который можно проверить. Только как, если даже сами латиане не в курсе дела?

— Нет ничего проще, — успокоил его Лиминг. — У них в плену много землян, пусть кто-нибудь спросит этих пленных, каждого в отдельности, есть ли у латиан Придурки.

— Вот что мы сделаем, — решительно сказал комендант и с видом человека, выводящего мошенника на чистую воду, повернулся к офицеру, сидевшему от него по правую руку. — Баджащим, вызовите нашего старшего офицера связи при латианском штабе и прикажите ему допросить пленных землян.

— Если уж на то пошло, то вы можете для полной уверенности сделать двойную проверку, — перебил его Лиминг. — Мы называем всех тех, кто связал свою жизнь с невидимым существом, Шизиками. Спросите у пленных, считают ли они всех латиан Шизиками.

— Возьмите на заметку — пусть тоже спросит, — приказал комендант.

Потом снова обратился к Лимингу:

— Вы не могли предвидеть вынужденной посадки и плена, а здесь вас содержали в полной изоляции, значит, вы не могли сговорится с землянами, которые находятся в плену у латиан.

— Совершенно верно.

— Таким образом, я буду судить о ваших показаниях в зависимости от тех ответов, которые мы получим. — Он в упор посмотрел на собеседника. — И если эти ответы не подтвердят ваши слова, то я буду знать, что вы — бессовестный лгун. Учтите, у нас есть весьма эффективные методы обращения с лгунами.

— Этого следовало ожидать. Но если ответы подтвердят мою правоту, тогда вы поверите?

— Нет, — отрубил комендант.

Теперь пришел черед удивиться Лимингу.

— Как же так?

— Как я сказал, вы вряд ли могли установить прямую связь с пленными землянами. Но это еще ничего не значит. Ваш Юстас мог сговориться с их Юстасами…

Откинувшись в кресле, он рывком выдвинул ящик и спрятал в него «надуватель Лиминга». Затем еще один, и еще. Целую кучу «надувателей».

— Ну, — со зловещим торжеством спросил он, — что вы на это скажете?

Лиминг был близок к отчаянию. Он понимал, что имеет в виду собеседник. Ведь он мог общаться со своим Юстасом, а тот, в свою очередь, с другими Юстасами.

Надо скорее выбираться из этой западни!

Обычно он соображал очень быстро, но после трех месяцев полуголодного существования ум его, казалось, стал терять остроту. Сказывалось отсутствие приличной еды. Как Лиминг ни старался подстегнуть мысли, они еле-еле ворочались.

Троица за столом так и застыла в ожидании. Они ловили выражение его лица, считая секунды, которые понадобятся для ответа. Чем дольше он будет думать, тем менее убедительно прозвучит ответ. И наоборот, чем быстрее он придумает что-нибудь подходящее, тем правдоподобнее оно будет. На их лицах начало проступать злорадство. Лиминг совсем было пал духом, как вдруг нашел зацепку и ухватился за нее.

— Вы ошибаетесь сразу по двум причинам.

— Назовите их.

— Во-первых, Юстасы не могут общаться через такие огромные расстояния. Их мысленные сигналы не распространяются так далеко. Для того, чтобы беседовать с другими мирами, Юстасу необходима помощь землянина, у которого, в свою очередь, должна быть аппаратура.

— Это все только слова, — заметил комендант. — Если Юстас действительно может общаться через любые расстояния, то вам есть прямая выгода это скрыть. Было бы совершенно глупо признаться.

— У меня нет ничего, кроме слов. Неважно — верите вы им или нет.

— Не верю, во всяком случае, пока.

— Но ведь ни один отряд землян не бросился мне на помощь. А это обязательно случилось бы, если бы Юстас сообщил им о моей беде.

— Ха! — воскликнул комендант. — Чтобы сюда добраться, у них ушло бы куда больше времени, чем то, которое вы здесь сидите. Может быть, вдвое больше. И то при условии, что им каким-то чудом удалось бы прорваться через линию фронта. Отсутствие спасителей еще ничего не значит, — он подождал и, так как ответа не последовало, закончил:

— Так что, если у вас есть еще что-нибудь, постарайтесь все же убедить меня.

— Есть, есть, — заверил его Лиминг. — И тут уже дело не в моих словах, а в ваших.

— Что за чушь! Я ничего не говорил о ваших Юстасах.

— Напротив, вы говорили, что они могут сговориться.

— Ну и что же?

— А то, что сговориться они могут только в том случае, если существуют на самом деле. Если же я солгал, то Юстасов нет. А несуществующие создания никак не могут сговориться.

Комендант сидел не двигаясь, по его лицу разливался слабый румянец. Он выглядел, да и чувствовал себя как охотник, попавший в свой же капкан. Было видно, что офицер слева от него с трудом сдерживается от непочтительного смеха.

— Если вы не верите в Юстасов, — вдохновенно продолжал плести сети лжи Лиминг, — то по законам логики вы не можете верить и в сговор между ними. С другой стороны, если вы верите в возможность сговора, то вам придется поверить и в Юстасов. Конечно, если вы в здравом уме и, к тому же, в брюках с лампасами.

— Стража! — взревел комендант, злобно указывая пальцем на Лиминга. — Отвести его обратно в камеру!

Охранники с готовностью погнали пленника к двери, но комендант внезапно передумал.

— Стойте! — крикнул он. Схватив изобретение Лиминга, он помахал им перед его лицом. — А где вы взяли материал вот для этого?

— Юстас принес. Кто же еще?

— Убирайтесь!

— Мерс, фаплап! — стали подгонять его охранники, подталкивая прикладами. — Амаш! Амаш!

Западня была расставлена ловко и основана на знании того факта, что ответы на вопросы, касающиеся реальных, знакомых повседневных вещей, должны даваться автоматически, почти без раздумий. Обманщику же для поиска спасительной лжи всегда нужно какое-то время, чтобы найти правдоподобный ответ. По их расчетам, Лиминг должен был попасться. И если этого не случилось, то вовсе не из-за его особой сообразительности.

Мысли его все еще беспорядочно кружились, а рот уже открылся, и из него сами собой вылетали слова:

— Да ничего особенного.

На какой-то безумный миг он даже подумал, уж не сам ли Юстас пожаловал сюда, чтобы разделить их компанию?

— Почему же?

Воодушевленный тем, что быстро нашел нужный ответ, Лиминг предоставил ему полную свободу.

— Я уже говорил вам и повторяю еще раз: никто из Юстасов не обратит внимания на воображаемую обиду. У землянина, виновного в преступлении, нет никакого повода для жалоб. Он сам навлек на себя месть, и только сам может себя спасти. Если он не любитель неприятностей, тогда ему нужно понять это и исправить то зло, которое он кому-то причинил.

— А его Юстас будет принуждать или подталкивать своего двойника к совершению поступка, необходимого для того, чтобы отвести наказание?

— Я сам никогда не был в роли преступника, — с глубочайшим достоинством ответил Лиминг, — и не могу сказать по этому поводу ничего определенного. Думаю, не очень погрешу против истины, если скажу, что земляне потому ведут себя в рамках правил, что их вынуждают к этому Юстасы. У них просто нет выбора.

— А если подойти с другой стороны, — могут ли земляне заставить Юстасов вести себя в рамках правил?

— Тут не нужно никакого принуждения. Юстас всегда прислушивается к доводам партнера. И действует в рамках общепринятых понятий о справедливости.

— Я ведь уже говорил, — сказал Паллам в сторону, обращаясь к коменданту, — что этот землянин — подчиненный. — И он снова обратился к пленнику: — Все то, что вы нам рассказали, вполне приемлемо, так как соответствует действительности — до определенной степени.

— Что значит «до определенной степени»?

— Дайте мне закончить, — попросил Паллам. — Я не вижу никакой видимой причины, по которой Юстас преступника позволит, чтобы его двойника довели до самоубийства. Поскольку они — существа, независимые от окружающих, и, наоборот, тесно связаны друг с другом, бездеятельность Юстаса противоречит основному закону самосохранения.

— Никто не заканчивает жизнь самоубийством, пока не сдвинется.

— Пока что?

— Пока не сойдет с ума, — пояснил Лиминг. — Ведь сумасшедший ни на что не годен. Для Юстаса он все равно, что умер. Нет смысла его оберегать или мстить за него. Юстасы имеют дело только с нормальными.

Паллам ухватился за это и взволнованно спросил:

— Так значит, та польза, которую они извлекают из двойников, таится в умах землян? Может быть, они берут от вас необходимую для себя умственную энергию?

— Вот уж не знаю.

— А бывает, что вы устаете от своего Юстаса? Чувствуете изнеможение, может быть, даже, некоторое отупение?

— Да! — восторженно подхватил Лиминг. — Вы совершенно правы!

Сейчас он с огромным удовольствием придушил бы этого Юстаса.

— Я бы изучал этот феномен месяцами, — обратился Паллам к коменданту. — Невероятно интересная тема! У нас нет никаких данных о симбиотической связи у живых организмов, кроме растений и шести видов низших злаков. И вдруг — обнаружить ее у высших позвоночных, причем разумных, да еще один из двойников невидимый! Замечательно, поистине замечательно!

На лице коменданта застыло воодушевление, хотя он понятия не имел, что вызвало у собеседника такой восторг.

— Дайте ему прочитать рапорт, — напомнил Паллам.

— Из латианского сектора получено сообщение от нашего офицера связи, полковника Шомута, — сообщил Лимингу комендант. — Шомут знает космоарго. Он допросил множество пленных землян без помощи латианского переводчика. Мы дали ему еще кое-какие дополнительные сведения, поэтому результат очень важен.

— А вы что ожидали? — небрежно бросил Лиминг, в душе сгорая от любопытства.

Не удостоив его вниманием, комендант продолжал:

— Он сообщил, что большинство пленных отказались отвечать на вопросы или давать какие бы то ни было объяснения. Они решительно молчали. И это вполне понятно. Они никак не могли поверить, что у них не пытаются выведать военную тайну. Никакие уговоры полковника Шомута не помогли — они так и не раскрыли рта. — Он вздохнул при мысли о таком упрямстве. — Но кое-кто все же заговорил.

— Любители поболтать везде найдутся, — заметил Лиминг.

— Некоторые офицеры заговорили, и среди них капитан крейсера Томпас… Томпус…

— Томас?

— Да-да, именно так. — Повернувшись в кресле, комендант нажал кнопку в стене. — Вот запись беседы с ним, которую мы получили по радио.

Из перфорированной решетки, вмонтированной в стену, послышалось хриплое шипение. Оно стало громче, потом стихло, превращаясь в отдаленный шум. Раздались голоса.

Шомут: Капитан Томас, я получил приказ проверить кое-какие сведения. Вы ничего не потеряете, ответив на мои вопросы, и ничего не выиграете, если откажетесь отвечать. Здесь нет латиан, только я и вы. Можете говорить совершенно свободно. Все, что вы скажете, мы сохраним в полной тайне.

Томас: Ну и ловко же вы это — про латиан! Только меня ваши фокусы не одурачат. Враг всегда остается врагом, независимо от внешности и названия. Идите по своим делам, все равно я вам ничего не скажу.

Шомут, терпеливо: Капитан Томас, я предлагаю вам сначала выслушать и обдумать вопросы, а потом уже решать — отвечать на них или нет.

Томас, недовольно: Ну, ладно. Что там у вас?

Шомут: Правда ли, что ваши союзники латиане — Придурки?

Томас, после долгого молчания: Вы хотите знать всю правду?

Шомут: Вот именно.

Томас, с оттенком злорадства: Терпеть не могу говорить о ком-то плохо за глаза, даже если это презренный латианин, но бывают моменты, когда приходится признать: грех есть грех, грязь есть грязь, а латианин — тот, кто он есть, ясно?

Шомут: Прошу вас ответить на вопрос.

Томас: Латиане — Придурки.

Шомут: И у них есть Сопляки?

Томас: Послушайте, где вы раздобыли такие сведения?

Шомут: Это наша тайна. Будьте любезны отвечать.

Томас, с вызовом: Мало того, что у латиан есть Придурки, их появится еще очень-очень много, пока мы здесь разговариваем.

Шомут, в недоумении: Как нам стало известно, каждым латианином на подсознательном уровне руководит Придурок. Значит, численность Придурков должна быть ограничена. Она не может возрастать, разве что при рождении новых латиан.

Томас, поспешно: Вы меня не так поняли. Вот, что я имел в виду: по мере увеличения потерь латиан количество непристроенных Придурков будет увеличиваться. Ясно, что даже самый распрекрасный Придурок не может руководить трупом, правда же? Поэтому слоняющихся без дела Придурков будет гораздо больше, чем живых латиан.

Шомут: Теперь я вижу, что вы имеете в виду. Это создает серьезную психологическую проблему (пауза). Скажите, капитан Томас, не думаете ли вы, что такое множество одиноких Придурков может подчинить себе каких-нибудь живых существ, кроме латиан?

Томас, голосом настолько зловещим, что хоть орден вручай: Я бы нисколько не удивился.

Шомут: Вы не уверены?

Томас: Нет.

Шомут: А правда, что истинная природа латиан знакома вам только потому, что вам о ней рассказал Юстас?

Томас, удивленно: Что-что?

Шомут: Ваш Юстас. Почему это вас так удивляет?

Томас, придя в себя настолько стремительно, что мог бы заработать к ордену еще и ленту: Мне послышалось, что вы сказали «Юность». Как это глупо с моей стороны. Ну, конечно же, мой Юстас. Вы совершенно правы.

Шомут, понизив голос: Здесь находится более четырехсот пленных землян. Это значит, что по планете свободно разгуливают более четырехсот Юстасов. Правильно?

Томас: Не могу отрицать.

Шомут: Тяжелый латианский крейсер «Ведер» разбился вдребезги при посадке. Латиане приписали аварию ошибке команды. Но это случилось как раз через три дня после того, как сюда доставили землян. Вы считаете, что это просто совпадение?

Томас, обрадованно: Разбирайтесь сами.

Шомут: Вы понимаете, что в данной ситуации ваш отказ от ответа — сам по себе ответ?

Томас: Думайте, что хотите. Я не выдам военной тайны Земли.

Шомут: Ладно, давайте попробуем еще что-нибудь. В нескольких градусах к югу отсюда находится самый крупный топливный склад в этой части галактики. Неделю назад он взлетел на воздух — весь, до последнего кирпичика. Ущерб очень большой. Флот Сообщества парализован надолго.

Томас, с восторгом: УРА!!!

Шомут: Латианские специалисты решили, что искра статического электричества вызвала взрыв бака, в котором была течь, а от него уже стало загораться все остальное. У специалиста всегда наготове какие-нибудь правдоподобные объяснения.

Томас: Ну и что же тут не так?

Шомут: Склад работал больше четырех лет. И все это время не было никаких искр.

Томас: К чему вы клоните?

Шомут, с ударением: Вы сами признали, что в этом районе разгуливают более четырехсот Юстасов, которые могут сделать все, что угодно.

Томас, тоном неподкупного патриота: Я ничего не признавал, и вообще больше вы от меня ничего не услышите.

Шомут: Этот ответ подсказал вам ваш Юстас?

Молчание.

Шомут: Если ваш Юстас здесь, можно ли с вашей помощью его допросить?

Ответа не последовало.

Выключив запись, комендант сказал:

— Вот такие дела. Восемь других офицеров-землян сказали примерно то же самое. Остальные попытались скрыть факты, но, как вы уже слышали, у них ничего не вышло. Сам Зангаста прослушал запись, он всерьез озабочен сложившейся обстановкой.

— Пусть не берет себе в голову, — посоветовал Лиминг.

— Почему?

— Потому что это все подстроено. Мой Юстас подговорил их Юстасов, вот и все.

Лицо коменданта так и вытянулось.

— Когда мы с вами виделись в прошлый раз, вы уверяли, что без помощи Юстасов никакого сговора быть не может… Но теперь уже все равно.

— Я рад, что вы, наконец, разобрались, что к чему.

— Не будем зря терять времени, — нетерпеливо вмешался Паллам. — Все это не имеет никакого значения. Доказательства, которые подтверждают ваши слова, достаточно убедительны — как бы мы к ним не относились.

Получив подсказку, комендант продолжал:

— Я сам провел кое-какое расследование. В течение двух лет у нас бывали мелкие неприятности с ригелианами, но ни одной действительно серьезной. И вот, после того, как вы появились, произошел массовый побег. Вероятно, он был запланирован задолго до вашего появления. Но тем не менее, случился вскоре после него, да еще при обстоятельствах, наводящих на мысль о посторонней помощи. Спрашивается, откуда пришла поддержка?

— Понятия не имею, — многозначительно сказал Лиминг.

— Восемь моих охранников, постоянно оскорбляя вас, вызвали враждебное к себе отношение. Из них четверо лежат в госпитале с тяжелыми ранениями и еще двух отправляют на передовую. Думаю, что рано или поздно двое остальных тоже попадут в беду — это только вопрос времени.

— Эти двое взялись за ум и заслужили прощения. С ними ничего не случится.

— Неужели? — Комендант был явно удивлен.

Но Лиминг продолжал:

— Я не могу дать таких же гарантий тем, кто убил беглецов, их офицеру или начальнику, приказавшему расстрелять беззащитных пленников.

— Мы всегда расстреливаем сбежавших заключенных. Это давнее правило, необходимая мера устрашения.

— А мы всегда расправляемся с палачами, — отпарировал Лиминг. — Это тоже давно установленное правило и мера устрашения.

— Говоря «мы» — вы имеете в виду себя и вашего Юстаса? — спросил Паллам.

— Да.

— А какое вашему Юстасу до этого дело? Ведь жертвы-то не земляне. Просто горстка буйных ригелиан.

— Ригелиане — наши союзники. А союзники — значит, друзья. Я не могу спокойно наблюдать, как их хладнокровно и бессмысленно уничтожают. А Юстас очень чутко реагирует на мое настроение.

— Но не всегда ему повинуется?

— Нет.

— На самом деле, — продолжал Паллам, решив все выяснить раз и навсегда, — если рассмотреть вопрос о том, кто кому подчиняется, то именно вы служите ему.

— Во всяком случае, бывает, — согласился Лиминг, скривившись, как будто у него только что вырвали больной зуб.

— Видите, вы сами лишний раз подтверждаете то, что говорили раньше, — коварно усмехнулся Паллам. — Вот в чем основная разница между латианами и жителями Земли: вы знаете, что вами управляют, а латиане даже об этом не подозревают.

— Да никто нами не руководит. Ни на сознательном, ни на подсознательном уровне, — упирался Лиминг. — Наша жизнь построена на основе взаимного партнерства, ну, как у вас с женой. Иногда она вам уступает, иногда — вы ей. И никому не приходит в голову считать, кто уступает чаще, скажем, за месяц, или требовать, чтобы уступки делались точно поровну. Так ведь всегда бывает. И никто не в обиде.

— Мне трудно судить. Я никогда не был женат, — возразил Паллам и обратился к коменданту:

— Продолжайте

— Как вы, наверное, уже знаете, наша планета является главной тюрьмой Сообщества, — сказал комендант. — На сегодняшний день у нас скопилось много пленных, в основном — ригелиан.

— Ну и что?

— Скоро должны прибыть новые партии. На следующей неделе ожидаем две тысячи центаврийцев и шестьсот тетиан, которых мы разместим в новой тюрьме. Сообщество станет посылать нам все новых и новых пленников, как только мы будем готовы их принять, и появятся свободные корабли для перевозки. — Он задумчиво посмотрел на собеседника. — Пройдет какое-то время, и они завалят нас землянами.

— А что вам в этом не нравится?

— Зангаста решил отказаться от приема землян.

— Это его дело, — с вежливым безразличием заметил Лиминг.

— Зангаста умен, — в порыве патриотического восторга, сказал комендант. — Он считает, что собрать на одной планете целую армию пленников различного происхождения, да еще добавить к ним несколько тысяч землян — значило бы создать взрывоопасную смесь, заварить такую кашу, что потом не расхлебаешь! Ведь так можно совсем утратить власть на планете, которая, к тому же, находится в тылу Сообщества, и стать мишенью для яростных атак своих же союзников.

— Очень даже может быть, — согласился Лиминг. — Я бы сказал, что скорее всего так и будет. Точнее, это практически неизбежно. Только это не единственная тревога Зангасты. Просто он счел возможным о ней рассказать. Но у него есть и другой интерес.

— Какой же?

— Ведь это сам Зангаста приказал расстрелять беглецов. Конечно, он, иначе никто бы не осмелился этого сделать. А теперь Зангаста боится: кто знает, может, Юстас ночами уже сидит у его изголовья и посмеивается. Вот он и подумал, что если бы здесь оказалось несколько тысяч Юстасов, угроза для него возросла бы пропорционально. Только он ошибается.

— Почему?

— Потому, что причин для страха нет только у раскаявшегося, а еще и у трупа! Пусть на планете будет хоть пятьдесят миллионов Юстасов — мертвецу уже все равно. Я советую Зангасте отменить приказ о расстреле, если, конечно, он не хочет расстаться с жизнью.

— Я передам ему ваш совет. Только отмена приказа может и не понадобиться. Ведь я вам уже говорил, что он умен. Он разработал тонкую стратегию, в результате которой все ваши показания пройдут последнюю решающую проверку. В то же время, она поможет решить его личные проблемы.

Почувствовав смутную тревогу, Лиминг спросил:

— А что он собирается делать?

— Мы получили распоряжение поставить вас в известность. Он уже приступил к делу. — Для большего эффекта комендант сделал паузу и сказал: — Он послал Сообществу радиограмму с предложением об обмене пленными.

Лиминг заерзал на стуле. Вот ужас! Ну и наломал же он дров своими угрозами мести! Ведь с самого начала он добивался только одного: всеми правдами и неправдами выбраться из тюрьмы и попасть туда, откуда можно было бы стартовать на Землю. Ох и наболтал же он! И вот теперь они берут его небылицы и устраивают звон по всей галактике! Вот уж точно: задумал сеть обмана прясть, рискуешь сам в нее попасть…

— Больше того, — продолжал комендант, — Сообщество заявило о своем согласии, при условии, что обмен пройдет чин на чин, то есть капитана на капитана, навигатора на навигатора и так далее.

— Правильно.

— Зангаста, в свою очередь, — сказал комендант, скалясь как голодный волк, — тоже дал согласие, но при условии, что первыми Сообщество заберет ваших соотечественников и обменяет их в соотношении два за одного. Сейчас он как раз ждет ответа.

— Два за одного? — широко раскрыв глаза, переспросил Лиминг. — Вы хотите сказать, что он требует двоих ваших за каждого землянина?

— Ну, что вы, конечно, нет! — Комендант усмехнулся еще шире, так, что обнажились десны. — Нам должны вернуть двух солдат Сообщества за каждого землянина и его Юстаса. Два за два — ведь это справедливо, правда же?

— Не мне судить, — Лиминг чуть не упал со стула. — Решать будет Сообщество.

— А пока не придет ответ и обоюдное согласие не будет достигнуто, Зангаста хотел бы улучшить условия вашего содержания. Вас переведут в офицерские казармы, которые находятся за пределами тюрьмы. Вы получите офицерский паек и разрешение на загородные прогулки. С вами будут временно обходиться, как с гражданским лицом. В общем, создадут все условия. От вас требуется одно — обещайте, что не попытаетесь сбежать.

Вот напасть! Все выдумки Лиминга были нацелены на побег. Не отказываться же от него теперь. И все же он не хотел давать слова чести, чтобы тут же бесстыдно нарушить его.

— Никаких обещаний, — отрезал он.

Комендант не верил своим ушам.

— Вы, наверное, шутите?

— И не думаю. Просто у меня нет выбора. Военный закон Земли не позволяет военнопленным давать какие-либо обещания.

— Но почему?

— Да потому, что ни один землянин не может нести ответственность за своего Юстаса. Как я могу поклясться, что не убегу, если за другой моей половиной уследить невозможно? Разве может один близнец дать клятву за другого?

— Стража! — взревел комендант, но вид у него был явно разочарованный.

Целых двенадцать дней Лиминг слонялся по камере, ночами время от времени разговаривая с Юстасом — в расчете на подслушивающих под дверью. Ну и попал же он в переделку! Но отступать уже поздно: или пан или пропал…

Кормили по-прежнему вдоволь, хотя качество было не очень. Охрана толком не знала, как с ним обращаться. Так всегда бывает, если пленнику удается договориться с начальством. Поймали еще четверых ригелиан, но пока не расстреляли. Судя по всему, он держит врага в руках.

Хотя Лиминг никому ничего не говорил, остальные заключенные откуда-то узнали, что именно он каким-то образом связан с ослаблением режима содержания. Во время прогулки они обращались с ним уважительно, как с человеком, которому удалось совершить невозможное. Порой их любопытство прорывалось наружу.

— Ты знаешь, что последних четверых беглецов не расстреляли?

— Да, — ответил Лиминг.

— Говорят, что это твоя заслуга.

— Кто говорит?

— Да так, ходят слухи.

— Интересно, а почему первых пойманных расстреляли, а следующих нет? Должна же быть какая-то причина.

— Может быть, зангов совесть замучила. Пусть даже с опозданием, — сказал Лиминг.

— Нет, тут что-то другое.

— Ну, и что же?

— Кто-то их напугал.

— Кто же?

— Не знаю, но ходят упорные слухи, что ты совсем приручил коменданта.

— Похоже на правду, не так ли? — поддразнивал собеседника Лиминг.

— Я так не думаю. Но с землянами нужно быть начеку. — Немного подумав, он спросил: — А что ты делаешь с той проволокой, что я тебе принес?

— Хочу связать из нее пару носков. Нет ничего прочнее и удобнее, чем проволочные носки.

Так он отделывался от любопытных и помалкивал, не желая будить напрасные надежды. В душе у него росло беспокойство. Ведь ни союзники, ни Земля ничего не знают о Юстасах. Если неприятель предложит обменять двоих пленных на одного, то согласия не получит. Категорический отказ может обернуться неприятными для Лиминга вопросами, на которые он не сумеет ответить.

Тогда противник рано или поздно поймет, что ему попался первейший в мире лжец. И Лимингу устроят какую-нибудь хитроумную проверку. Он провалится, тут-то все и начнется. Он совсем не переоценивал свою заслугу в том, что ему так долго удавалось водить противника за нос. Из тех немногих книг, которые он прочитал, Лиминг знал, что религия зангов основана на почитании духов предков. К тому же им знаком полтергейст. Почва была подготовлена задолго до него. Он только вспахал ее и засеял. Если занги уже верят в двух невидимых существ, то их не так уж трудно заставить поверить и третье.

Но когда союзники передадут Асте-Зангасте недвусмысленное предложение катиться подальше, третий призрак скорее всего будет с яростью отвергнут. Если только не удастся ценой очередной убедительной выдумки добавить этому призраку некоторой реальности. Но как?

Лиминг уже в который раз бился над этим вопросом, когда за ним снова явилась стража. Комендант был у себя, но Паллама с ним не оказалось. Вместо него на Лиминга глядела целая дюжина штатских. Всего, значит, тринадцать, как раз подходящая компания, чтобы подписать ему приговор.

Он сел, чувствуя себя в центре всеобщего внимания, совсем как шестихвостая мускусная крыса в зоопарке. Четверо штатских тут же принялись по очереди его атаковать. Их интересовал один-единственный вопрос: бопомагилви. Похоже, они часами развлекались с ним, и в результате только дошли до легкого обалдения, что их вовсе не устраивало.

— Какой принцип устройства этого аппарата? Он что, концентрирует телепатический сигнал в узкий пучок большого диапазона? На каком расстоянии ваш Юстас выходит из зоны прямой связи, и его приходится вызывать с помощью бопомагилви? Почему для получения ответа нужно сначала провести направленный поиск? И откуда вы знаете, как делать спиральную петлю?

— Я не могу это объяснить. Откуда птица знает, как вить гнездо? Это инстинкт. Я всегда, знал как вызывать Юстаса с тех самых пор, как сумел согнуть кусок проволоки.

— А не мог Юстас вложить вам в голову эти знания?

— Правду сказать, я об этом не задумывался. Хотя очень может быть.

— Любая ли проволока подойдет?

— Да, если не содержит железа.

— Все ли спирали одинаковой конструкции и размера?

— Нет, все зависит от владельца.

— Мы тщательно обыскали землян, которые находятся в латианском плену. Но ни у кого из них ничего подобного не оказалось. Как вы это объясните?

— Они им просто не нужны.

— Почему?

— Потому что их в плену больше четырехсот и они могут рассчитывать, что несколько Юстасов всегда будут неподалеку.

Когда Лимингу кое-как удалось от них отбиться, у него просто ум за разум зашел, а душа ушла в пятки. Потом настала очередь коменданта.

— Союзники наотрез отказались забирать пленных землян первыми или обменивать их два к одному, и вообще, дальше обсуждать этот вопрос. Что вы на это скажите?

Собрав остатки воли, Лиминг ответил:

— Подумайте сами, на вашей стороне сражаются более двадцати разных народов. Самые могущественные из них, конечно, латиане и зебы. Неужели вы думаете, что Сообщество согласилось бы с предложением союзников дать преимущество при обмене какой-нибудь определенной расе? Окажись такими счастливчиками, к примеру, танзиты, что ж, по-вашему, латиане и зебы так и проголосуют за то, чтобы они вернулись домой первыми?

Тут вмешался высокий, похожий на начальника, субъект в штатском:

— Я — Даверд, личный помощник Зангасты. Он тоже считает, что землян просто забаллотировали. Поэтому я должен задать вам один вопрос:

— Какой?

— Ваши союзники знают о Юстасах?

— Нет.

— Вам удалось скрыть их существование?

— Никому и в голову не приходило что-то скрывать. Просто Юстасы эффективны только в борьбе с врагами, тогда их уже ни от кого не скроешь.

— Прекрасно. — Даверд подошел поближе и напустил на себя вид заговорщика. — Латиане развязали войну, а зебы поддержали их. Всех остальных, в том числе и нас, втянули в нее по разным причинам. Латиане сильны и заносчивы, но мы знаем, что они не отвечают за свои действия.

— А мне-то какое до этого дело?

— Мы, более слабые народы, не можем противостоять латианам и зебам в одиночку. Но объединившись, мы будем достаточно сильны, чтобы выйти из войны и занять нейтральную позицию. Поэтому Зангаста связался с остальными.

Господи, ну и дела! Вот чего можно добиться, имея всего-навсего моток медной проволоки!

— Сегодня он получил ответ, — продолжал Даверд, — они готовы объединиться во имя мира. При условии, что союзники признают их нейтралитет и проведут обмен пленными.

— Такое трогательное единодушие среди мелкой рыбешки говорит о многом, — злорадно вставил Лиминг.

— О чем же?

— О том, что войска союзников недавно одержали победу. При этом кое-кому очень не поздоровилось.

Даверд не ответил.

— На этой планете вы — единственный землянин. И Зангаста считает, что вас можно прекрасно использовать.

— Каким образом?

— Он решил отослать вас на Землю. Вы должны убедить землян, чтобы они нас поддержали. Запомните: если вам это не удастся, сотни тысяч пленников пострадают.

— В таких случаях говорят: я умываю руки, и ни за что не отвечаю. Но вы тоже запомните: вздумаете сделать из пленников козлов отпущения, рано или поздно придется за это ответить.

— Союзники ничего не узнают, — парировал Даверд. — Ведь здесь не будет ни землян, ни Юстасов, так что некому будет тайком им сообщить. Таким образом, мы нейтрализуем землян. Так что, союзники не смогут использовать данные, которых у них не будет.

— Да уж, — согласился Лиминг, — тем, чего у тебя нет, никак не воспользуешься.

Они снарядили легкий эсминец с командой из десяти зангов. Сделав единственную посадку для заправки и смены дюз, он доставил их на базовую планету, находившуюся на передней линии фронта.

База была аванпостом латиан, но их ничуть не заинтересовали планы их младших партнеров. Им и в голову не пришло, что человекообразное существо в зангастанском корабле — настоящий землянин. Латианские техники быстро сменили обшивку дюз, готовя истребитель в обратный путь. Тем временем Лиминга пересадили в одноместный латианский корабль-разведчик, на котором не было никакого оружия. Перед отлетом все десять зангов отдали ему церемониальный салют.

С этой минуты Лимингу приходилось полагаться только на себя.

Взлет показался ему сущим адом. Пилотское кресло было велико для него и к тому же приспособлено под размеры латиан, так что все выпуклости и вогнутости находились не там, где надо. Корабль хоть и мощный, и быстроходный, но слушается руля не так, как земной. Лиминг и сам не понял, как ему удалось взлететь.

Потом его преследовали неотступные страхи, что корабль обнаружат локаторы союзников, и они разнесут его в клочья.

Он мчался среди звезд, положившись на судьбу и не прикасаясь к передатчику. Сигнал вызова на частоте врага мог мгновенно превратить его в удобную мишень. Лиминг направлялся прямо к Земле. Спал он тревожно и чутко. Не стоило доверять дюзам, хотя продолжительность полета была втрое меньше, чем когда он летел на своем корабле. Незнакомому автопилоту нельзя доверять хотя бы потому, что он вражеской конструкции. Самому кораблю нельзя довериться по той же причине. Союзным войскам не стоило доверять потому, что у них была привычка сначала давать залп, а потом уже задавать вопросы.

Скорее благодаря счастливому случаю, чем умелому управлению, он пересек линию фронта незамеченным. Такой же подвиг, имея достаточно наглости, мог бы совершить и противник, если бы у него хватило смелости. Ведь мало попасть на территорию противника — гораздо труднее оттуда выбраться.

Наконец, в один прекрасный момент Лиминг на полной скорости вынырнул над ночной стороной Земли и плюхнулся на поле в двух милях к западу от главного космопорта. Было бы явной глупостью рисковать, сажая латианский корабль посредине космопорта.

Кто-нибудь, задремавший у тяжелой пушки, мог вздрогнуть от неожиданности и выстрелить.

Луна уже ярко сияла, отражаясь в реке Цобаш, когда он пешком прошел к главным воротам. Раздался окрик часового:

— Стой, кто идет?

— Лейтенант Лиминг и Юстас Фенакертибан.

— Подойдите для опознания.

Он двинулся вперед, размышляя о том, что такой приказ — совершеннейшая глупость. Часовой видит его впервые в жизни, и не сумел бы отличить даже от Минни Мак Свини. Хотя, конечно — мысли пачкают мозги.

У ворот на него обрушилась целая лавина света. Из ближайшего здания выскочил какой-то парень с тремя нашивками на рукаве. Он тащил сканер, за которым волочился тонкий черный кабель. Он стал размахивать сканером перед Лимингом, обращая особое внимание на его лицо.

Из громкоговорителя последовал приказ:

— Отвести в штаб разведки!

Они уже отправились в путь, но тут часовой встревожился:

— А где же второй? — остановившись, спросил сержант, и стал оглядываться.

— А ну-ка, дыхни, — посоветовал Лиминг.

— Но ведь вы сами назвали два имени, — сгорая от злости, настаивал часовой.

— Попроси сержанта хорошенько — он тебе выдаст еще парочку, — сказал Лиминг, — правда, сержант?

— Ладно, идем, — проворчал сержант, проявляя какую-то болезненную раздражительность.

Они добрались до штаба разведки. Дежурил полковник Фармер. Он уставился на Лиминга и пролепетал:

— Вот это да!

Потом повторил это еще семь раз.

— А в чем дело? — без всякого вступления накинулся на него Лиминг. — Почему вы отказываетесь обменять пленных землян два к одному?

Казалось, Фармер с трудом приходил в себя от кошмарного сна.

— Так ты знаешь об этом?

— Стал бы я спрашивать, если бы не знал?

— Ладно. Но зачем нам принимать такое дурацкое предложение? Ведь мы еще не сошли с ума!

Лиминг наклонился над столом, опираясь на него руками, и сказал:

— Обязательно соглашайтесь, но с одним условием.

— Каким?

— Чтобы они заключили такой же договор в отношении латиан, два наших за одного латианина и одного Придурка.

— Кого-кого?

— Придурка. Они это проглотят и не подавятся. Раструбили по всему свету, что один латианин стоит двоих врагов. Слишком уж они самолюбивы, чтобы отказаться от такого предложения. Они сочтут это доказательством того, что их мощь известна даже противнику.

— Но как же… — начал Фармер, испытывая легкое головокружение.

— Среди их союзников начнется паника. Каждый поспешит согласиться первым. У них есть кое-какие мысли, до которых латиане дойдут, когда будет уже слишком поздно. Попробуйте хотя бы ради шутки. Два наших за одного латианина и его Придурка.

Фармер вскочил и заорал:

— Кто такой этот Придурок?

— Это узнать проще простого, — посоветовал Лиминг, — спросите у своего Юстаса.

Начиная заметно нервничать, Фармер сбавил тон до задушевного и продолжал со всей доступной ему мягкостью:

— Твое возвращение меня просто потрясло. Ведь уже много месяцев, как тебя объявили без вести пропавшим. Все думают, что ты погиб.

— Я совершил вынужденную посадку на краю света и попал в плен. Кучка чешуйчатокожих, которые называют себя зангами, упрятали меня в тюрьму.

— Ладно-ладно, — сказал полковник, успокаивающе помахивая руками. — Лучше расскажи, как ты сумел сбежать?

— Фармер, вам я не могу лгать. Я заморочил им голову своим бопамагилви.

— ???

— А потом стартовал на их корабле с десятью фаплапами на борту.

Не обращая внимания на собеседника, он изо всех сил пнул стол так, что дождь чернильных клякс обрушился на промокашку.

— А теперь вызовите кого-нибудь из контрразведки. Надеюсь, у них там не контрмозги? Отправьте радиограмму: двое наших за одного латианина и Придурка в придачу. — Он огляделся с безумным видом, — и еще найдите, где бы мне вздремнуть. Я просто с ног валюсь от усталости.

Сдерживаясь из последних сил, Фармер выдавил:

— Лейтенант, как вы разговариваете с полковником?

— Как умею, так и разговариваю. Майор Сморкун поставил пудинг в печь. Куда девался ваш зеленый кот?

Лиминг снова пнул ногой стол.

— Ну, скорее же, полковник! Дайте мне, наконец-то, отдохнуть!