Социалистическая традиция в литературе США. На первый взгляд выдвижение такой темы может показаться неправомерным или надуманным. Ведь речь идет о стране с глубоко укоренившимися буржуазными традициями и устоями, стране, о которой еще в 1890 г. Ф. Энгельс писал: «…Америка в общественном отношении… является оплотом того, что филистер называет «индивидуализмом»^{1}.

И тем не менее подобная постановка проблемы не только возможна, но и необходима. Она диктуется спецификой исторического пути, пройденного США, отмечающими двухсотлетие существования. Диктуется особенностями ее духовной жизни, культуры и искусства. И здесь широкий исторический аспект позволяет проследить две тенденции, две традиции, во многом полярные, нашедшие свое отражение в литературе.

Одна из них питалась верой в «американскую исключительность», в особый характер американского пути, в то, что в условиях буржуазной демократии могут быть реализованы высокие, вдохновленные просветительством идеалы «отцов-основателей», зафиксированные в конституции, Декларации независимости и Билле о правах, идеалы свободы, равенства и счастья. Эта вера, при всей своей устойчивости и притягательности, была в конце концов буржуазной иллюзией, великим американским мифом, как ее стали позднее называть.

Другая традиция была связана с поисками иного, некапиталистического, пути для Америки, пути, обеспечивающего создание общества подлинной, а не мнимой социальной справедливости.

Эти две традиции, две тенденции формировались в конкретно-исторических условиях.

Когда первые переселенцы из Европы, спасаясь от религиозных гонений, приплывали в Америку, они вдохновлялись заманчивой картиной «земли обетованной». Америка была Новым Светом, континентом щедрых, неосвоенных богатств, неким Эдемом, «страной свободных и смелых», счастливо избавленной от феодальных пережитков Старого Света. Война за независимость, принесшая свободу колониям, казалось, открыла перед Америкой самые радужные перспективы.

Эти оптимистические надежды были особенно сильны в первые десятилетия XIX в.: Джефферсон уповал на содружество небогатых фермеров на свободных землях, Линкольн воплощал героику аболиционистской эпохи. Правда, в Америке сохранялось рабство, а капиталистический прогресс сопровождался безжалостным истреблением коренного населения континента — индейцев. Но иллюзии относительно американской исключительности были еще живучими.

Именно в это время возник термин «американская мечта». Он достаточно широк, весьма расплывчат в своих границах, но прочно вошел в критическую, философскую и историческую литературу. Джеймс Траслоу Адамс в книге «Американский эпос» (1931) так, например, объясняет этот термин: «…американская мечта — это мечта о стране, в которой перед каждым человеком открываются возможности, соответствующие его способностям и заслугам»^{2}. В этом обществе якобы достигается полное равенство и стираются социальные градации, каждый свободнорожденный американец может заработать миллионы и стать президентом. «Американская мечта» — это символ высших возможностей, которые дает личности буржуазно-демократическая система.

Что же касается «массового» американца, не склонного к философской абстракции, то для него «американская мечта» просто явилась синонимом престижности, богатства, материального преуспеяния, того, что в США именуют словом «успех». Апологетика бизнеса, предприимчивости, деловой инициативы проникла в литературу, вызвав к жизни специфический для Америки жанр — деловую повесть. «Никакая другая страна не могла бы произвести на свет Хорейшио Олджера», — пишет прогрессивный публицист Гилберт Грин^{3}, имея в виду популярнейшего в конце XIX в. автора, одного из первых поставщиков «массового чтива», буквально заворожившего миллионы своих соотечественников, особенно юных, сентиментальными сюжетами о бедном подростке, обычно рассыльном или чистильщике сапог, который в силу врожденной добродетели и трудолюбия становился богатым. Уже тогда массовая беллетристика начала специализироваться на «житиях» миллионеров, воротил бизнеса, предлагая читателям их идеализированные имиджи. Восхождение к вершинам успеха, удачливость, «сладкая жизнь» этих людей призваны были иллюстрировать американские возможности.

Однако по мере исторического развития американского общества выходили на поверхность и углублялись присущие ему противоречия, заложенные в самой природе частнособственнических отношений. А вместе с этим процессом блекла, утрачивала свою притягательную силу, превращалась в иллюзию и «американская мечта».

Это стало особенно очевидным после гражданской войны (1861–1865). Наступил «позолоченный век», рай для нуворишей и спекулянтов. Рожденная «пионерской» эпохой идея свободного развития личности в обществе свободной конкуренции оказалась несостоятельной в условиях стремительного роста трестов и монополий. В конце века стало ясно, что власть в стране забирает плутократия. Государство выполняет волю не народа, а сильных мира. Испано-американская война 1898 г., захватническая по своей сущности, означала вступление страны в империалистическую стадию. Война нанесла удар по «последним могиканам буржуазной демократии».

Наиболее дальновидные американцы ощущали: со страной случилось что-то непоправимое. Уильям Дин Хоуэллс писал о перерождении республики в плутократию, Марк Твен — о «новой монархии» денежных королей и баронов, Джек Лондон — о террористической «железной пяте» монополий.

А «американская мечта»? По мере того как принципы джефферсоновско-линкольновской демократии подвергались искажению, она все в большей мере приспосабливалась для целей идеологического камуфляжа. Аккумулированные в ней высокие лозунги и принципы становились расхожей, но лишенной подлинного смысла политической фразеологией, украшением очередной буржуазно-реформистской программы. В кризисные полосы американской истории выдвигалась броская, спасительная формула: Вильсон возвещал «новую свободу», Рузвельт — «новый курс», Кеннеди — «новые рубежи». Джонсон в разгар вьетнамской войны обещал построить «великое общество».

Достижения Америки в научно-технической области не исключали, а порой и подчеркивали остроту вставших перед ней в XX в. проблем, классовых, социальных, национальных, таких, как безработица, расизм, угнетение меньшинств, скандальные разоблачения коррупции верхов.

Именно в XX в. в устах буржуазных идеологов все настойчивей звучит горькое признание: «американская мечта» превратилась в американский миф. В 1931 г., когда США пребывали в состоянии глубокой депрессии, критик Эдмунд Уилсон писал: «Старый американский идеал или легенда о бедном юноше, становящемся миллионером (он сменил бедного юношу, становящегося президентом), утратили сегодня свой притягательный блеск… Эта романтическая легенда была отражением романтической эпохи, которая провозгласила равные возможности, открыв талантам дорогу. Но реальностью общества миллионеров стали уродства капитализма»^{4}. С горечью констатируя процесс потери «американской мечты», потонувшей в какофонии страха, умиротворенности и компромисса, Уильям Фолкнер уже в середине 50-х годов писал о «громких и пустых словах», лишенных какого бы то ни было смысла, таких словах, как свобода, демократия, патриотизм: «произнося их, мы, наконец-то разбуженные, отчаянно пытаемся скрыть потерю от самих себя»^{5}.

Именно эта девальвация идеалов — а если быть точным, то даже опошление, вырождение буржуазно-демократических идеалов — привела к тому, что в 60-е годы в США был создан специальный «Комитет по реализации американской мечты». Вышел сборник, красноречиво озаглавленный «Американские мечты, американские кошмары» (1971). В нем весьма недвусмысленно прозвучала мысль о том, что мечта обернулась обманом, стала кошмаром. Радикальный критик Максуэлл Гайсмар прямо назвал ее «господствующим мифом», культивируемым средствами массовой информации. Как не вспомнить здесь проницательного сатирика Синклера Льюиса, изобразившего в романе «Гидеон Плениш» деятельность некоей Комиссии по определению значения слова «демократия» для целей пропаганды.

Но двухсотлетняя история США свидетельствует не только об упрямой живучести буржуазных иллюзий, чья бесплодность особенно явственно обнаруживается в пору острейших национальных кризисов. У американского народа есть и другая, имеющая глубокие корни традиция классовой, антимонополистической борьбы за социалистическую перспективу. История США знает немало замечательных страниц (порой утаенных или сознательно недооцененных буржуазными исследователями) этой героической борьбы: выступления рабочих против рабства и создание в 80-е годы организации «Рыцари Труда», Хеймаркетское дело (1887) и Пульмановская забастовка (1894), бурный взлет социалистического движения в начале века и классовые бои, возглавленные организацией Индустриальные рабочие мира (ИРМ), рождение Компартии США, мужественная работа коммунистов в пору «красных тридцатых», их стойкость в разгар маккартизма.

Об этой традиции писал В. И. Ленин в «Письме к американским рабочим» (1918): «В американском народе есть революционная традиция, которую восприняли лучшие представители американского пролетариата, неоднократно выражавшие свое полное сочувствие нам, большевикам»^{6}. В новой программе Компартии США прямо говорится об «источниках и традициях американского коммунизма», определяемых национально-историческими условиями: «Мы наследники долгой и славной традиции. И если единомышленники у нас есть во всем мире, корни нашего движения уходят в американскую почву»^{7}.

Эти истоки относятся еще к 30–40-м годам прошлого столетия, когда утописты-социалисты в Америке, увидев первые горькие итоги буржуазного прогресса, стали задумываться о возможности некапиталистического пути. Позднее свою приверженность к идеалу братства людей, социалистическому в своей сущности, выразил Уолт Уитмен. Процветающую Америку, в которой восторжествовали справедливость и равенство, нарисовал Беллами в знаменитом романе «Взгляд назад». У. Д. Хоуэллс не только прямо писал об иллюзорности «политической демократии», которой он противопоставлял «экономическую демократию», но и называл себя социалистом. В XX в. многие ведущие писатели Америки, в разной мере конечно, не всегда последовательно устремляют свои взоры к социализму: в их числе Д. Лондон и К. Сэндберг, Т. Драйзер и Ш. Андерсон, С. Льюис и Э. Синклер, Л. Стеффенс и У. Дюбуа, Д. Рид и А. Р. Вильямс. Для них буржуазно-демократическая система, частнособственнические отношения уже не являются незыблемыми и вечными; их мысль устремляется к новым социалистическим горизонтам.

История рабочего движения и антимонополистической борьбы масс в США, находившая свое отражение в литературе, служит опровержением тех буржуазных идеологов (Д. Аарон, Д. Белл и др.), которые утверждают, будто социалистические идеи никогда не могли привиться на американской почве, будучи иностранными, привнесенными извне, а потому несовместимыми с традиционно американским индивидуализмом. Еще более определенно высказываются известные буржуазные историки Чарлз и Мери Берд в своем труде «Американский дух» (1942): для них путь Америки особый, исключительный, свободный от острых социальных противоречий, присущих Европе, а потому марксизм — это всего лишь «иностранная доктрина», чуждая национальной традиции. Что же касается таких антикоммунистически настроенных идеологов, как Б. Вулф, К. Росситер, Д. Шеннон и им подобные, то они, дабы дискредитировать революционное движение в Америке, выдвинули лживый тезис о «советском генезисе американского коммунизма»^{8}.

Эта точка зрения оспаривается не только марксистами. Так, Эптон Синклер писал: «Даже в пору расцвета индивидуализма наших пионеров находились американцы, которые мечтали о разумно организованном обществе, основанном на справедливости. У нас были наш Брук Фарм и множество других колоний почти сто лет назад. У нас есть наше американское социалистическое движение с такими лидерами, как Альберт Брисбейн и Горэс Грили, Уэнделл Филиппе, Френсис Уиллард и Эдуард Беллами — и так вплоть до Джина Дебса и Джека Лондона. Они были истинными американцами, обращавшимися к своим соотечественникам на их родном языке»^{9}.

Джозеф Норт, критик-коммунист, в своей автобиографической книге «Нет чужих среди людей» пишет: «…идея социализма пустила корни во всех странах, в том числе и в моей, и нигде в мире нельзя на нее поставить иностранное клеймо»^{10}. «Социалистическое движение в Америке существовало за сто лет до русской революции», — подчеркивает Майкл Голд в статье «Писатель в Америке»^{11}. Даже такой далекий от марксизма литературовед, как Фей Блейк, признает: «Интерес к социализму имеет глубокую традицию в среде американских интеллектуалов начиная с сороковых годов прошлого века, с ранних социалистических коммун, подобных Новой Гармонии и Брук Фарм»^{12}.

В чем же проявилось воздействие социалистических идей на писателей США? Каковы формы и сферы такого влияния в специфически американских условиях? Прежде чем перейти к непосредственному анализу творчества писателей, стоит хотя бы в сжатом виде остановиться на самой проблеме в ее общетеоретическом значении, тем более что она практически обойдена буржуазным литературоведением^{13}.

Одной из специфических особенностей литературного развития в США было то, что в творчестве выдающихся национальных художников слова социальная критика пороков частнособственнического общества отличалась особой остротой и силой. Во многом это объяснялось тем, что в США беды и язвы капиталистического развития обнаруживались с исключительной резкостью и глубиной. Не случайно именно в Америке появляется такая специфическая жанровая разновидность, как роман протеста. Некоторые исследователи пишут о правомерности выделения целой линии художественного развития, которую называют литературой протеста.

Посвятив этой проблеме антологию критических статей, озаглавленную «Социальный бунтарь в американской литературе» (1968), ее составители Р. Вудворд и Д. Кларк утверждают: «Существенно, что в основной своей массе серьезная литература в Америке несла дух критики, недовольства, бунта… Тема социального возмущения одна из главных, наверно, даже самая важная для американской литературы»^{14}. Правда, признавая это, буржуазные исследователи пытаются представить дело так, будто подобная критика носит у писателей США (исключая крайне левых) исключительно реформистский характер, направлена против отдельных пороков, имеет своей целью усовершенствование, улучшение господствующей системы как единственно возможной, не затрагивая ее существа.

Конечно, литература протеста была всегда неоднородной в идейно-художественном плане. Но наиболее дальновидные писатели США, связанные с рабочим и социалистическим движением, уже стремились выйти за пределы буржуазно-собственнического мира. Наличие у них социалистической перспективы не только углубляло их социальную критику, придавая ей решительность и бескомпромиссность. Неверно видеть в их творчестве лишь пафос отрицания. Социалистическая альтернатива капиталистическому миропорядку позволяла им давать художественное воплощение тем живым, революционным силам американского общества, которые выступали за его коренную перестройку.

Воздействие социалистических идей на писателей было сложным и многообразным процессом, охватившим как идейно-тематические, так и эстетические сферы их творчества.

Рабочее и социалистическое движение, антимонополистические выступления масс, переживавшие на отдельных этапах подъемы и временные спады, тем не менее оставались важнейшим фактором исторического развития США. Они не только стимулировали обращение писателей к новым для них сферам действительности — к изображению жизни трудящихся, противоборства труда и капитала, героя бунтаря, революционера, но и позволяли им в новом свете увидеть, казалось бы, традиционные темы и проблемы. Сама новая действительность, новые общественные отношения, оказавшиеся в поле зрения художников слова, требовали и новых эстетических средств для своего воплощения. Социалистические идеи играли и играют свою действенную роль как в идейном, так и в эстетическом обогащении литературы.

Было бы неверно представлять социалистическую традицию в виде слабого ручейка на фоне широкого потока американской литературы, т. е. рассматривать ее как явление узкое, ограниченное, включающее в себя лишь писателей типа Джона Рида, Джо Хилла, Майкла Голда, открыто и прямо выражающих свои революционные убеждения. Необходимо учитывать всю ту широкую художественную сферу, на которой сказывалось воздействие социалистических идей (в частности, творчество больших писателей-реалистов), воздействие, порой сложное, опосредованное, но тем не менее ощутимое.

В то же время не следует упрощать ту связь, которая существует между мировоззрением и художественным методом. Необходимо не только исследовать то, как усвоение социалистической идеологии, хотя бы частичное, определяло сдвиги в мировоззренческой позиции писателей, не только систематизировать их прямые высказывания общественно-политического характера. Важно проследить, как это воздействие сказалось на их художественной практике, на жанрово-эстетической сфере их творчества.

Реальный опыт литературного развития в США, да и не только в США, постоянно напоминает нам о тех объективных трудностях, которые нередко возникают в процессе эстетического воплощения таких сфер действительности, как труд, производство, классовая борьба, в процессе художественного создания, во всей его подлинности, нового героя, революционера, носителя нравственного идеала, положительного примера. Эти трудности не миновали и больших мастеров слова. Действительно, «Железная пята» Джека Лондона уступает в изобразительной силе его «Мартину Идену», роман Шервуда Андерсона «По ту сторону желания» несет следы неслаженности и схематизма, а Эрнита из одноименной повести Драйзера не столь психологически полнокровна, как другие его героини — Керри Мибер, Дженни Герхардт, Роберта Олден.

И это придает особую значительность тому обстоятельству, что в пору «красных тридцатых» американские писатели, испытавшие воздействие коммунистического, рабочего и антифашистского движения, добились не только значительных идейных, но и художественных достижений. Эстетическим новаторством отмечены лучшие произведения десятилетия — эпически монументальные «Гроздья гнева» Стейнбека, «лирический эпос» Хемингуэя «По ком звонит колокол», экспериментальная по своей структуре трилогия Дос Пассоса «США», пьесы Одетса с их поэтичностью и музыкальностью, «Сын Америки» Ричарда Райта с его острым драматизмом и психологизмом, автобиографический цикл Томаса Вулфа с его мощной лирико-эмоциональной стихией, а также лучшие образцы пролетарского романа.

В последнее время в США в противовес эпохе «холодной войны» и маккартизма, когда прогрессивное литературное наследие подвергалось замалчиванию или откровенной фальсификации, дает себя знать новая, позитивная тенденция. Критики и историки литературы проявляют возросший интерес к творчеству писателей социалистической, радикальной ориентации. В этом по-своему сказалось общее изменение духовного климата в США 60-х — начала 70-х годов под влиянием антивоенного и негритянского движения, разрядки напряженности в мире^{15}.

Советские исследователи (А. А. Беляев, В. Н. Богословский, А. А. Елистратова, Я. Н. Засурский, М. О. Мендельсон, Н. И. Самохвалов, А. И. Старцев и др.) внесли ощутимый вклад в изучение данной проблемы. Однако во всем своем объеме она еще освещена явно недостаточно.

В рамках настоящей работы невозможно, естественно, проследить все этапы в развитии социалистической традиции в американской литературе, начиная от романтической эпохи и до современности. Некоторые вопросы (творчество Д. Лондона, Т. Драйзера, К. Сэндберга, окружение Д. Рида, социалистическая литература начала века и др.), хотя и важные для характеристики проблемы, но весьма полно разработанные, не рассматриваются. Изложение некоторых вопросов дается суммарно, со ссылкой на имеющиеся публикации.

Книга строится как серия портретов отдельных писателей (Уитмена, Беллами, Хоуэллса, Борна, Рида, Стеффенса, Э. Синклера), сочетающихся с разделами обзорного характера. Все это звенья единой цепи, вехи той социалистической традиции, которая вот уже более столетия составляет живой и действенный элемент литературного развития в Америке.

…30–40-е годы XIX в. в Америке — эпоха Купера и Мелвилла, Готорна и Торо, время расцвета романтизма. Эпоха, получившая в критике название «американский ренессанс».

Художественный взлет, принесший столь щедрые плоды, по-своему отражал то неуемное кипение сил, ту бурлящую энергию, которые обнаружило молодое государство, еще недавно вступившее на путь независимого развития. Фронтир (граница) отодвигался на Запад, шло интенсивное освоение еще не занятых, свободных земель, все, казалось, открывало благодатное поле деятельности для людей энергичных и предприимчивых. Молодое буржуазное общество пребывало в состоянии роста, становления.

Но противоречия капиталистического прогресса уже вышли на поверхность. В конце 30-х годов разразился первый серьезный экономический кризис. Рост промышленного производства обнажил контраст между трудом и капиталом. Демократия обернулась беспринципным соперничеством политических клик. Язвы рабства стали не переносимыми, что вызвало протесты аболиционистов, которые приобретали все большую настойчивость.

Постепенно надежды сменялись разочарованием. В среде художественной интеллигенции стали распространяться различные проекты и планы, связанные с поисками иного, более разумного и правильного пути для Америки. Эта атмосфера оказалась особенно благоприятной для распространения идей утопического социализма, прежде всего Роберта Оуэна (1771–1858) и Шарля Фурье (1772–1837).

Их роль как предшественников научного социализма велика. По словам Энгельса, теоретический социализм «стоит на плечах Сен-Симона, Фурье и Оуэна — трех мыслителей, которые, несмотря на всю фантастичность и весь утопизм их учений, принадлежат к величайшим умам всех времен и которые гениально предвосхитили бесчисленное множество таких истин, правильность которых мы доказываем теперь научно»^{16}. Проницательно, с огромной силой убеждения они показали несправедливость и антигуманность капиталистического строя, который стремились заменить новой системой, справедливой и гармоничной, обеспечивающей подлинное равенство людей, всестороннее развитие каждой отдельной личности. Достижение такого общества было для них не итогом политической, классовой борьбы, а результатом целенаправленной пропаганды их идей. Особая роль в реализации этих идей отводилась деятельности утопических коммун и общин.

Утопический социализм нашел многообразное отражение в западноевропейском романтизме. Жорж Санд, разделявшая взгляды Пьера Леру, ученика Сен-Симона, ратовала за союз людей из народа и просвещенных дворян, которые усвоили дух гуманности и милосердия («Грех господина Антуана», «Мельник из Анжибо»). Беранже воздал хвалу творцам утопического социализма в знаменитом стихотворении «Безумцы». Сенсимонизм вдохновлял Гюго в «Отверженных», где его Жан Вальжан, превратившись в фабриканта Мадлена, осуществлял свои благодеяния по отношению к рабочим. Романтическая греза о наступлении «золотого века» на земле, навеянная Годвином, воплотилась в «Освобожденном Прометее» Шелли.

Идеи утопического социализма нашли в Америке ревностных сторонников среди писателей и публицистов, составлявших левое крыло литературно-философского течения, известного под именем трансцендентализма. Романтическая критика капиталистической цивилизации сочеталась у них с призывом к духовно-нравственному освобождению личности от вульгарно-деляческой буржуазной практики, к пересозданию самой человеческой природы на началах братства.

Американские последователи европейских утопистов стремились не столько к дальнейшему развитию их теорий, сколько к их практической проверке. Америка в этом смысле была удобным экспериментальным, опытным полем. На североамериканском континенте оставалась еще сравнительно дешевая, свободная земля, на которой можно было организовывать коммуны, а в самой среде американцев была устойчива та общинно-коммунальная традиция, которая сохранилась от эпохи первых пуританских поселений. Наконец был чрезвычайно силен дух пионерства, предпринимательства.

«Истоки и традиции американского коммунизма, — читаем мы в новой программе Компартии США, — уходят своими корнями в первые годы существования нашей страны, в утопические колонии начала XIX в., в коммунистические клубы, основанные на нашей земле перед гражданской войной под влиянием марксистских идей»^{17}.

Еще в 1824 г. в Америке возникла просуществовавшая два года первая оуэнистская колония — «Новая гармония», а сам Роберт Оуэн трижды посещал Соединенные Штаты и выступал на заседании конгресса с изложением своей программы преобразования мира^{18}.

Особенно сильный резонанс имели две его речи в американском конгрессе — 25 февраля и 3 марта 1825 г. Обращаясь к конгрессменам и самому президенту, Оуэн призвал их сделать выбор между «нищетой и невежеством», с одной стороны, и «изобилием, добрыми чувствами и самой полной искренностью во всех вещах» — с другой.

Целью Оуэна было «изменить условия человеческого существования и обеспечить непрерывный рост благосостояния всех штатов, равно как и гарантировать счастливую жизнь каждому гражданину в отдельности». Много сделал по практической реализации планов Оуэна в Америке его сын Роберт Дейл Оуэн (1801–1877), организовавший несколько оуэнистских колоний.

Уже тогда, в 20-е годы, последователь Оуэна публицист Томас Скидмор, этот, по словам У. 3. Фостера, «самый знаменитый среди радикалов своего времени», в своей книге «Права людей на собственность» (1828) развивал теории своего учителя, рисуя картину кооперативного общества, в котором люди трудятся сообща, осуществляя принцип «кто не работает, тот не ест»^{19}.

Острый экономический кризис, обрушившийся на Америку в конце 30-х годов и заметно ухудшивший положение масс, оказался новым стимулом для реформаторов. В 40-е годы призывы к переустройству общества на разумных и справедливых началах и различные реформистско-утопические проекты нашли сочувственный отклик в среде художественной интеллигенции.

Так, Орестес Браунсон (1803–1876), священник, разочаровавшийся в своей деятельности и ставший публицистом, поборником социальной справедливости и последователем Р. Оуэна, предсказывал неизбежность социальной революции. В 1840 г. в журнале «Бостон Куотерли» он поместил статью «Эссе о трудящихся классах», в которой привлек внимание общественности к жестокой эксплуатации девушек-работниц на текстильных фабриках Новой Англии. Он призывал разрушить «власть трестов над правительством» и подчинить его трудящимся.

В 1844 г. О. Браунсон писал уже об индустриальной системе, превратившей бывшего крепостного в наемного рабочего и расчистившей путь для «современного феодализма». Это прозорливое сопоставление капиталистических и феодальных порядков станет весьма ходовым в Америке несколько позднее, в 80–90-е годы XIX в., в частности у Беллами, Хоуэллса и Твена.

40-е годы XIX в. иногда называют фурьеристским периодом в истории социализма в США^{20}. На это время падает расцвет деятельности Альберта Брисбейна (1809–1890), этого, по словам В. Л. Паррингтона, апостола фурьеризма. Выходец из богатой семьи, Брисбейн учился в Берлине, потом увлекся утопическим социализмом, сначала Сен-Симоном, а затем Фурье, у которого брал уроки во время пребывания в Париже (1832–1834). Впоследствии в «Автобиографии» он так писал о произведенном на него впечатлении: «Я познал идею, неведомую мне прежде, идею о том, сколь достоин и привлекателен ручной труд людей». В 1839 г. Брисбейн выпустил свою книгу «Социальное назначение человека». Познакомив с ней Горэса Грили, радикального журналиста, редактора газеты «Нью-Йорк трибюн», Брисбейн обратил его в фурьеристскую веру. С 1842 г. Грили ввел в своей газете постоянную рубрику, названную «Ассоциация или принципы истинной организации общества»; в ней систематически освещалась деятельность американских фурьеристов, ратовавших за то, чтобы «исключить нищету и все ее последствия из жизни человечества»^{21}.

Особенно активным автором этой колонки был сам Брисбейн, горячо защищавший права людей труда; его выступления и речи имели общеамериканский резонанс. Как и многие другие американские фурьеристы, Брисбейн был убежден, что люди труда, созидатели всех материальных богатств, имеют право владеть этими богатствами. Он утверждал, что труд, который обычно считается монотонным, на самом деле благороден и достоин уважения. Вместе с тем Брисбейн делал упор на мирный, эволюционный путь, на «союз, гармонию и примирение всех интересов».

Что же касается Грили, то он однажды заявил: «Если я недостаточно озабочен рабством в Чарльстоне или Новом Орлеане, то это потому, что я вижу, сколь развито оно в Нью-Йорке»^{22}. Неутомимо пропагандировавший ассоциацию (так называли систему Фурье), Грили не только привлек к сотрудничеству в своей газете видных писателей — Джорджа Рипли (1802–1880), Чарлза Дана (1819–1898), Маргарет Фуллер (1810–1850), но и принимал личное участие в организации фурьеристских фаланг, которые стали повсеместно создаваться в Америке. Ч. Дана, один из редакторов журнала «Гарбинджер», опубликовал около 250 статей в защиту фурьеризма. Вслед за Грили к движению ассоциаторов примыкает Парк Годвин (1816–1904), автор фурьеристского памфлета «Конструктивная и мирная демократия», один из первых американских социалистов, прозорливо писавший о том, что «слепая конкуренция» чревата появлением гигантских монополий. По словам историка Ч. Сазерана, в 1840-е годы «большая часть лучших американских писателей сражалась своими перьями на стороне социализма»^{23}.

Неутомимым сторонником идей Фурье был соратник Ч. Дана критик и музыковед Джон Дуайт (1813–1893). Уильям Эллери Чанпинг-старший (1780–1842), унитарианский священник, незадолго до смерти обратил свои взоры к утопическому социализму. Их статьи и выступления содержали острую критику частнособственнической системы, осуждение наемного труда, эксплуатации женщин и детей, равно как и убеждение, что «народу следует полагаться только на себя в деле защиты своих прав».

Одним из крупнейших начинаний ассоциаторов стала колония Брук Фарм (1841–1847); в числе колонистов были Теодор Паркер, У. Э. Чаннинг-младший, О. Браунсон, Ричард Дана и др. Все они были коренными американцами, излагавшими свои взгляды на родном языке, в то время как в некоторых других колониях преобладали еще не успевшие ассимилироваться в Новом Свете выходцы из Европы. Целью Брук Фарм, как явствовало из устава колонии, было «способствовать великим задачам человеческой культуры». В 1845 г. в Брук Фарм было перенесено издание журнала «Фаланга», основанного Брисбейном двумя годами раньше. Вскоре он стал выходить под названием «Гарбинджер» (1845–1849), в числе его редакторов были Ч. Дана и Джордж Рипли. Тираж журнала достигал 1000 экземпляров, на его страницах обсуждались проблемы социальных наук, литературы, искусства, в той или иной мере связанные с социальными реформами.

Колонисты Брук Фарм были, пожалуй, первые интеллектуалы-отшельники в истории американской литературы. Душой Брук Фарм был Джордж Рипли. Вот как описывал Ван Вик Брукс с присущим ему живописным даром быт колонии: «В широком вестибюле жилого здания Рипли разместил свою библиотеку; со временем, однако, колония потребовала новых вложений, и книги были проданы Теодору Паркеру. Рипли, сей мудрый кормчий, твердой рукой направлял свой утлый челн. Он вставал до рассвета, надевал синий комбинезон и грубые сапоги, доил коров, выгребал навоз, чистил башмаки колонистам, уходящим в город, отправлял на рынок телеги с овощами, руководил полевыми работами, составлял деловые письма, выступал по воскресеньям с лекциями о Канте и Спинозе или собирал в ясный зимний вечер колонистов и, держа их на морозе, разглагольствовал о созвездиях и туманностях. Ему энергично помогала жена, София Рипли… Каждый день часов по десять она шила, стирала, скребла полы, вызывая бурное негодование всей родни. Школа в колонии была организована превосходно. Математику и философию преподавал Рипли. Миссис Рипли вела уроки истории и читала по-итальянски Данте. Чарлз Дана руководил занятиями греческим и немецким. Уроки музыки давал застенчивый, обаятельный Дуайт… Геология и ботаника преподавались на открытом воздухе. Каждый волен был выбирать себе предметы, которые хотел бы изучать, «руководствуясь при этом своими склонностями». Молодежь носила блузы из сурового полотна или охотничьи рубашки с застежкой на поясе и берет с кисточкой; дамы одевались в муслиновые платья, украшенные лентами и цветами»^{24}. Художественная и педагогическая практика этих людей была весьма плодотворна, а сам Брук Фарм остался как памятный эпизод в истории американской культуры.

Фурьеристские колонии, которые в отличие от оуэнистских являлись не микромоделями, а уже готовыми элементами будущего общества, были столь же многочисленными, сколь и недолговечными; одновременно ассоциаторы подвергались острым нападкам, а то и травле со стороны консервативной прессы.

Начавшееся столь бурно движение почти иссякло к концу 40-х годов. Как отмечал У. З. Фостер, утопические колонии и движения, появлявшиеся в канун гражданской войны, были обречены на гибель, поскольку представляли собой «искусственные создания посреди широкого капиталистического моря»^{25}.

По-разному сложились судьбы его участников. Альберт Брисбейн, проживший долгую жизнь, провел последние десятилетия полузабытым, время от времени выступая со статьями в пользу фурьеризма, но оставаясь равнодушным к новому подъему социалистического движения. Горэс Грили стал в дальнейшем одной из ведущих фигур аболиционизма. Для Ч. Даны и П. Годвина фурьеристская эпоха оказалась наиболее плодотворной; в дальнейшем они занялись журналистикой — Дана в качестве редактора «Нью-Йорк сан», Парк Годвин как сотрудник «Нью-Йорк ивнинг пост».

И все же время утопических надежд и самый пример первых американских социалистов надолго остались в памяти соотечественников. Р. У. Эмерсон, выдающийся философ и писатель, писал о своем глубоком уважении к благородным идеям социалистов, которые были для него новым классом людей, одушевленных, с чисто пуританской страстностью, идеалом общественного процветания^{26}. Историк Джон Нойес выражал убеждение, что «изменяется душа народа, пережившего увлечение социализмом», что «дух социализма остается в жизни нации»^{27}.

Впрочем, тяга американцев к этим своеобразным «робинзонадам», как формам внебуржуазного существования, никогда не иссякала. Еще в 1906 г. Эптон Синклер организовал коммуну Геликон-Холл, недолго просуществовавшую. В ней жили писатели, художники, в том числе Синклер Льюис. Но особенно знаменательны тенденции новейшего времени. Налицо стремление радикальной молодежи вырваться за пределы истеблишмента, бросить вызов идеалам. Своеобразным островком «богемного» протеста был долгое время Гринвич-Вилледж — квартал художественной интеллигенции, находившийся рядом с фешенебельной Пятой авеню. Но эти формы протеста обнаруживали свою иллюзорность, а некоторые внешние проявления бунтарства, например экстравагантные одежды, становились модой и интегрировались буржуазным истеблишментом.

Осознание молодежью бесперспективности подобного анархического бунта стимулирует ее растущий интерес к подлинно научной идеологии — марксизму, в котором она ищет устойчивых положительных ценностей.

Что же касается утопического движения 30–40-х годов XIX в., то оно не могло не найти отзвука у целой плеяды писателей-романтиков, таких, как Купер, Готорн, Мелвилл и Торо. Правда, все они стояли несколько в стороне от фурьеристского движения. Но именно оно позволило им, очень разным художникам, углубить свою критику капиталистического прогресса, побуждало задумываться над возможными формами подлинно справедливого общественного устройства.

Утопические искания 40-х годов не прошли мимо внимания Фенимора Купера (1789–1851); в поздние годы у писателя нарастало ощущение огромной пропасти между ним и его страной. Горькие размышления Купера о путях развития американского общества весьма полно отразились в его весьма сложном по замыслу романе «Кратер» (1847). Его позиция была противоречивой: осмеивая погоню за долларами, захватившую его соотечественников, продажность вульгарных демагогов, опошливших высокое понятие «народовластия», негодуя на то, что он назвал в «Моникинах» «великим моральным затмением», Купер оставался в рамках буржуазно-демократических понятий, питая недоверие, а то и просто неприязнь к утопическим, «уравнительским» теориям и экспериментам.

В «Кратере», романе синтетической жанровой структуры, оригинально соединились увлекательная «морская история», робинзоновская утопия и аллегория, прямо обращенная к современной Америке. Жизнь главного героя Марка Вулстона, история основанной им на необитаемом острове колонии, едва не ставшей «современным Эдемом», — все это содержало прозрачные намеки на исторический путь, пройденный американским обществом. Однако развитие колонии, почти достигшей гармонии «как в сфере общественных, так и личных интересов», оказалось подорванным изнутри вторжением духа наживы, «обожествлением идола коммерции»^{28}. В манере наиболее острых социально-критических произведений, романа «Моникины» и книги «Американский демократ», Купер, рисуя фигуры законника, журналиста и священника, прибывших на остров, осуждает столь ненавистную ему буржуазную прессу и господствующие в «политике нравы.

Герой Марк Вулстон, ставший жертвой интриг со стороны демагогов, выражает близкие самому Куперу мысли о том, что народ «просто дает немногим ловким управляющим ту самую власть, которую он, исполненный тщеславия, приписывает себе». В. Л. Паррингтон писал: «Купер питал недоверие не к народу, а к тем, кто, стремясь к собственной выгоде, старался встать во главе народа»^{29}.

В то же время гибель колонии в финале в результате извержения вулкана воспринималась как символический горький прогноз писателя относительно перспектив, ожидающих его страну. «Кратер» явился своего рода антиутопией, отразившей пессимистическое миросозерцание позднего Купера. Оспаривая представления об Америке как о «земле обетованной», утратив веру в ее особый, исключительный путь, Купер одновременно отрицательно относился к теориям американских фурьеристов, в которых ему виделись призывы к уравниловке, опасность того, что «индивидуальные особенности окажутся подогнанными под одну мерку»^{30}.

Наиболее интересным непосредственным художественным откликом на эпоху фурьеристских экспериментов стал «Роман о Блайтдейле» Натаниэля Готорна (1854). Он был написан писателем уже в пору зрелости, в свете приобретенного жизненного опыта. Готорн трезво оценивал увлечения юности, в частности пору своего кратковременного пребывания в колонии Брук Фарм. Это было для него, рафинированного интеллигента, жившего чисто книжными интеллектуальными интересами, полезным приобщением к «материальному миру» и «трудовому братству». Несмотря на скорое разочарование Готорна в фурьеризме, брукфармский опыт наложил отпечаток на его последующие идейные и нравственные искания.

Обстоятельства его кратковременного пребывания в среде колонистов подвергаются художественной трансформации в романе Готорна, произведении типично романтическом, в котором реальное причудливым образом сплетается с иллюзорным, фантастическим.

В романе встречаются картины и описания, хорошо знакомые колонистам: старая ферма, леса, поля и луга, ее окружающие. За главными персонажами романа легко угадываются возможные прототипы: в Зенобии узнают Маргарет Фуллер, выдающуюся трансценденталистку, поборницу женского равноправия, натуру необычайно одаренную, яркую и независимую; в Присцилле усматривают сходство с женой Готорна, Софией Пибоди. Холлингсворт с его фанатической одержимостью идеей исправления преступников вызывает в памяти священника Теодора Паркера, одного из членов кружка Эмерсона.

В центре произведения — история интеллигента Ковердейла, фигуры в известной мере автобиографической, который, отправляясь на ферму Блайтдейл, стремится «показать человечеству пример жизни, основанной на принципах лучших, чем те лживые и жестокие принципы, которые во все времена управляли жизнью человечества». При этом действие разворачивается в двух планах — реально-бытовом и аллегорико-символическом. Главные герои, Холлингсворт и две женщины, влюбленные в него, Зенобия и Присцилла, кажутся то живыми людьми, то носителями вечпых нравственно-этических начал.

В романе с его иносказательным подтекстом, насыщенном сложными драматическими коллизиями, констатируется неудача эксперимента, предпринятого в Блайтдейле. Ковердейл вспоминает о нем с очевидной иронией, как о незрелой попытке «обновления мира»^{31}. Ведь герои романа предстают как жертвы своих собственных страстей, нередко эгоистических и разрушительных по отношению к ближним; они явно не созрели нравственно для построения идеального коллективистского общества. Наблюдая своих коллег, предчувствуя недолговечность их предприятия, Ковердейл размышляет о том, что «люди с яркой индивидуальностью похожи на сучья, а потому их нелегко связать в одну вязанку»^{32}. В «Романе о Блайтдейле» экспериментаторов-фурьеристов критикуют не за их цели, благородные и высокие, а за утопизм, наивность, непрактичность их методов и проектов перестройки самой природы человека, проектов, игнорирующих многообразие и противоречивость жизни.

Другой великий романтик, Герман Мелвилл (1819–1891), также держался в стороне от движения трансценденталистов, а буйная, смелая фантазия уносила его, казалось, бесконечно далеко от политической злободневности в мир романтико-мистических грез и аллегорий. И все-таки споры и дискуссии, сопутствовавшие фурьеристскому движению, находили своеобразный отзвук в его книгах. Заманчивая руссоистская идиллия, изображенная в ранних повестях Мелвилла «Тайпи» (1846) и «Ому» (1847), образы «естественных людей», беспечных и счастливых, живущих на лоне щедрой природы тихоокеанских островов, — все это приобретало у него характер общественного идеала, остро противопоставленного «цивилизованному варварству» и современному ему колониализму^{33}.

Писатель-демократ Мелвилл имел в виду конкретные преступления белых колонизаторов, англичан и французов, грабивших туземцев, принесших им болезни, разорявших их посевы, и особенно ненавистных ему миссионеров, сеятелей «невежества, лицемерия и ненависти ко всем другим вероисповеданиям». Мелвилл, например, прямо писал о моральном превосходстве тайпийцев над своими соотечественниками, погрязшими в пороках, жестокостях, извращениях, которые «пышным цветом расцветают в болезненной атмосфере нашей цивилизации»^{34}.

Правда, для писателя было очевидно, что уклад тайпи со всем его патриархальным очарованием уже безнадежно принадлежит прошлому. И все же мечта Мелвилла о внеклассовом обществе оказалась созвучной настроениям его соотечественников в те годы. Повестью заинтересовались колонисты Брук Фарм, например Джордж Рипли, которого привлекло описание уклада жизни у тайпийцев. У некоторых из его единомышленников даже возникли планы перенесения фурьеристских колоний на острова Тихого океана, столь красочно описанные Мелвиллом.

Еще отчетливей связь с современностью, в частности отклики на революцию 1848 г. в Европе, находим мы в его повести «Марди» (1849), произведении сложном, стилистически многослойном и неровном. Если первые главы «Марди» представляют собой реалистический путевой дневник героя-рассказчика Таджи, то в дальнейшем преобладают аллегории, а порой пышная, но туманная символика. Сам Мелвилл в письме к издателю объяснил свой переход к новой художественной манере тем, что он был «стеснен необходимостью брести вслед за скучной действительностью»^{35}.

В фантастических сценах «путешествия без карты» главного героя по островам сказочного архипелага Марди Мелвилл использует прием фантастико-сатирического обозрения в духе Лукиана, Рабле и Свифта, чтобы обрушиться на пороки современной ему Америки и Европы. Изображение отдельных островов дает возможность осудить конкретные социальные явления: религиозный фанатизм (Марамма), крепостничество (Медия), милитаризм прусского типа (Диранда), угнетение ирландцев (Одо). Путешественники посещают Порфиру (Европу), Колумбу (Южную Америку), Ориенду (Азию) и Хамору (Африку), и всюду они наблюдают социальное зло: в Доминоре (Англия) их поражает народная нищета, Вивенце (Америка) — рабство. Что касается общественного идеала писателя, то он просвечивает в описании сказочного острова Серении, живущего по законам Амы (Христа) и приверженного идеалу всеобщего братства в духе христианского социализма. Однако для Мелвилла он скорее отвлеченный теоретический пример, чем достижимая практическая цель.

«Революцией одного человека» назвал как-то Синклер Льюис уолденский эксперимент Генри Торо (1817–1862). И хотя Торо занимал упрямую позицию сторонника одиночных действий, его было бы неверно расценивать как анархиствующего индивидуалиста, чудака, не принимавшего любые государственные институты, технический прогресс, равно как и безусловного апологета примитивных «руссоистских» форм жизни. Взгляды Торо, высказанные и в его прославленном «Уолдене», этом своеобразном памятнике утопических исканий 1840-х годов, и в его статьях и очерках, убеждают в том, что их автор, безусловно, заглядывал за пределы частнособственнического миропорядка. Правда, Торо никогда не употреблял слова «социализм» и вряд ли был знаком с социалистической литературой. Завороженные эксцентричностью отдельных поступков уолденского отшельника, исследователи порой недооценивают того, что писатель в сущности мечтал о подлинной свободе и равноправии для всех людей, о раскрепощении человеческой личности, освободившейся от антигуманных общественных и экономических условий капиталистического мира. Не разделявший коллективистских принципов и методов вдохновителей Брук Фарм, он высказывал свои утопические представления о путях достижения этого идеала. Как и другие романтики, например Эмерсон, он ставил во главу угла нравственное совершенствование каждой отдельной личности; это он считал отправным пунктом для последующей широкой социальной реформы. Избрав жизнь в лесу, добровольное отшельничество, уклоняясь» от всяких коллективных действий, Торо хотел показать своим соотечественникам лишь пример «справедливой, хорошей жизни», но отнюдь не сделать ее неким всеобщим образцом для подражания.

Предвосхищая У. Морриса, замечательного английского писателя-социалиста, а отчасти и своего соотечественника У. Д. Хоуэллса, автора утопических романов, Торо высказывал убеждение, что подлинное творческое наслаждение может принести лишь созидательный труд, свободный от погони за долларами. Его нападки на современные технические достижения, будь то железная дорога пли телеграф, не были реакцией ретрограда; они диктовались его симпатиями к труженикам, страдающим от капиталистического гнета. «Думали ли вы когда-нибудь о том, что за шпалы уложены на железнодорожных путях?» — спрашивал он в «Уолдене». Его ответ невольно вызывает в памяти «Железную дорогу» Некрасова: «Каждая шпала — это человек, ирландец или янки. Рельсы проложили по людским телам, засыпали их песком и пустили по ним вагоны»^{36}. Любопытно, что к той же теме уже много лет спустя, в 30-е годы, вернулся Арчибальд Маклиш в стихотворении «Кладбище у шпал». Это монолог мертвых, тех, что «проложили сталь в самую толщу гор»; теперь их могилы отмечены телеграфными столбами.

Торо восставал не против технического прогресса как такового, а против той цены, которую приходится за него платить. Поэтому для него наилучшим правительством было то, которое «меньше всего правит», а наилучшим законом тот, который гарантирует наибольшую свободу гражданам. Отметим при этом, что общественные воззрения Торо эволюционировали: в последние годы жизни, когда в стране усилилось аболиционистское движение, он стал пересматривать свою непротивленческую концепцию. Приветствуя подвиг Джона Брауна, он склонялся к необходимости активного противодействия социальному злу — рабству.

Как можно заметить, всех четырех писателей-романтиков сближает активное неприятие капиталистического прогресса, закрепляющего противоположность бедности и роскоши, возвышение одних за счет других. Мелвилл, Торо, Готорн, а также Купер (в цикле романов о Кожаном Чулке) стремятся противопоставить существующим антигуманным отношениям не столько конкретную общественную форму или организацию, сколько нравственно-этический идеал, систему духовных ценностей, в основе которых лежат принципы свободы личности, равноправия людей, их материального и духовного процветания.

Не остался глухим к спорам о социальном преобразовании мира и уже упоминавшийся Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882), философ, эссеист, один из лидеров трансцендентализма, сыгравший выдающуюся роль в культурной жизни Америки. Страстный почитатель Платона, он словно бы бежал от реального, практического мира, уносясь в сферы чистых философских спекуляций. Современники огорчали его своей приземленностью, увлеченностью сиюминутными заботами; как гуманист, он ратовал за духовное возрождение человека, ибо верил в равенство людей, в их общую духовную природу. Его не покидало горькое сознание, что человек в современном мире, в котором господствует дух практицизма, деградировал, превратился в «машину, добывающую деньги», в «придаток к имуществу» (статья «Американский ученый»). Он чувствовал, что в воздухе носятся новые идеи, а в обществе зреют надежды на лучший порядок вещей. Как и для молодого Уитмена, Америка была для Эмерсона «страной будущего, страной начинаний, проектов, планов, ожиданий».

Вместе с тем, будучи лично знаком с многими реформаторами, он с неодобрением воспринимал их проекты: утопические колонии оказались не только искусственными, доказавшими свою неэффективность созданиями (здесь он был близок к взглядам Уитмена); они представлялись ему попытками навязать людям некую новую форму регламентации и «узды» (здесь он солидаризировался с точкой зрения Торо). Эмерсон не был намерен «перебираться из нынешней тюрьмы в другую, более обширную». В этом сказались индивидуализм Эмерсона, неодобрение им коллективных действий и усилий. Но вместе с тем гуманист и аболиционист Эмерсон воздавал должное личному благородству первых социалистов, величию их целей. В статье «Богатство» Эмерсон роняет многозначительное замечание о том, что социализм «сослужил добрую службу», поскольку показал возможность для всех людей «пользоваться плодами наук и искусств»^{37}. В статье «Молодой американец» есть слова о «благодетельном социализме»: Эмерсон называет его «добрым признаком», значительнейшим идейным движением 1840-х годов. Свидетельством новых веяний было для Эмерсона и появление утопических коммун в Америке. Но, оставаясь на идеалистических позициях, Эмерсон делал акцент на духовном освобождении личности, на моральном возрождении американцев в рамках сохранившихся неизменными социально-экономических отношений.

Романтики оказали решительное воздействие на весь последующий путь американской литературы. В ней получили дальнейшее развитие такие излюбленные ими мотивы, как неприятие капиталистической цивилизации, бунт одинокой личности против сковывающих норм частнособственнического общества, поиски различных форм внебуржуазного существования. Сама поэтика романтизма обогащала словесное искусство нового, XX в. У Хемингуэя и Фолкнера, Томаса Вулфа и Фицджералда, Апдайка и Сэлинджера, конечно же очень разных художников, многие излюбленные романтиками приемы и формы получили творческое преломление: здесь ирония и гротеск, символика и аллегория, культ природы и пронизывающее повествование субъективное, лирическое начало. Все это способствовало формированию идейно-стилевого течения, которое можно условно назвать романтической разновидностью реализма; другое, контрастное к нему течение, — социологическая разновидность реализма — с особой наглядностью представлено творчеством Синклера Льюиса, Дос Пассоса, Эптона Синклера.

Судьба романтического наследия убеждает в преемственности традиций, нерасторжимой связи времен. Так, прочные нити протянулись от Эмерсона к Уитмену. Его поэзию «конкордский мудрец» назвал «самым самобытным из всего, что доселе создавала Америка»,

В 1855 г. в Нью-Йорке появилась необычная книга: тоненький сборник стихов, отпечатанный на грубой бумаге. Имя автора отсутствовало на титульном листе, а называлась книга «Листья травы». Странное на первый взгляд производили впечатление и стихи: лишенные заголовков, без рифм, они больше походили на прозу. Тут же воспроизводился портрет автора — молодого человека с открытым лицом, в шляпе и белой рубашке. У него была какая-то ординарная, даже типическая внешность — средний, рядовой американец.

Книгу встретили дружной бранью и издевательствами. Ее расценили как вызов хорошему тону и благопристойности. Эмерсон был в числе немногих, кто почувствовал ее революционный, пророческий смысл. Настоящее признание пришло к Уолту Уитмену уже на склоне лет, после того как за океаном (судьба, характерная для американских писателей XIX в., вспомним Купера, Эдгара По, Мелвилла) им увлеченно зачитывались.

Сегодня автор «Листьев травы» — классик, признанный и неоспоримый. Его изучают, почти канонизируют, на родине о нем накоплена богатейшая критическая литература. И все же одна проблема, существенно важная для понимания природы его творчества, мало освещается американскими уитменоведами: это отношение великого поэта к социалистическим идеям своего времени.

В 1840-е годы, когда в США ширилось движение фурьеристов, Уолт Уитмен был молодым журналистом, сотрудником «Бруклин игл». Он не мог, конечно, не знать об утопическом социализме, но к методам фурьеристов относится с недоверием, считая их эфемерными и непрактичными; он говорил, что фурьеристы «лучше проповедуют высшую доктрину человеческого равенства, нежели реализуют ее на практике»^{38}. Позднее, в 50–70-е годы, Уитмен фактически прошел мимо получившего распространение в США марксизма^{39}. Сложным было его отношение к рабочему движению. Выходец из трудовой среды, Уитмен не мог не принять близко к сердцу надежды и чаяния тружеников. Ощущал он и ту силу, которую несут с собой пролетарии и фермеры, о чем говорит его ранняя статья «Американские рабочие против рабства» (1847). Сочувствуя трудящимся и их целям, поэт высказывался отрицательно по отношению к революционному насилию, будь то стачки или создание профсоюзов. Видимо, свою антипатию к буржуазному политиканству он распространял и на деятельность рабочих организаций.

Из его бесед с другом и душеприказчиком социалистом Горэсом Траубелом явствовало, что, не одобряя социалистической доктрины классовой борьбы, Уитмен вместе с тем солидарен с высшими, конечными идеалами социалистов. «Я внутренне убежден, — говорил он, — что социализм — это следующий этап, который нас ожидает. Иногда он меня отпугивает, и в то же время он кажется мне нашей единственной надеждой». Отметая упреки в известной ограниченности своих воззрений, Уитмен неизменно называл себя радикалом: «…изымите радикализм из «Листьев травы», и вы думаете, в них останется что-либо стоющее?»^{40} Свою гуманистическую программу, устремленную к всечеловеческому, бесклассовому, гармоническому обществу, Уитмен считал более широкой, чем конкретные программы отдельных партий и сект^{41}.

Ему, поэту, был особенно близок английский социалист Уильям Моррис (1834–1896), автор знаменитого романа «Вести ниоткуда» с его социалистическим идеалом человека гармонического, освободившегося от порабощающей власти вещей, познавшего радость свободного труда на лоне природы. «Разве все мы в конце концов не социалисты?» — говорил как-то Уитмен Траубелу. Называя себя порой «социалистом», Уитмен имел в виду, конечно, не приверженность к конкретной политической партии и ее программе; это понятие отождествлялось у него с верой в светлое будущее, с тем чувством братской любви ко всем людям мира, которые отличали его миросозерцание.

Впрочем, Уитмен не был теоретиком, политиком и экономистом; его жизненная философия отчетливей всего присутствует в его стихах. А как поэт он тяготел к общечеловеческому, «космическому»; в этом состоял внутренний пафос его творчества. Самый могучий поэтический голос аболиционистской эпохи, Уитмен дал в «Листьях травы» художественное выражение чаяниям, надеждам, а отчасти и иллюзиям широких трудовых масс, которые в канун войны Севера и Юга верили в близкое торжество демократии, в реализацию высоких принципов Декларации независимости и Билля о правах.

Да, Уитмен — певец «американской мечты» как веры в воплощение демократического идеала. Но его «Листья травы», если оценивать их исторически, как провидение будущего, утверждают те нравственно-этические и общественные нормы, которые, мы знаем, достижимы лишь за пределами буржуазного мира. Прав советский исследователь А. Старцев, подчеркивающий, что, «втискивая свой идеал в исторические рамки развития буржуазной демократии» в США, Уитмен его обескрыливал и что в своем стремлении к общественному идеалу поэт в сущности «апеллирует к иному, бесклассовому обществу, к социалистическому порядку»^{42}. «Огромной пророческой фигурой при входе в новый мир» называет его Луначарский^{43}.

Как гуманист Уитмен не принимал господствующую философию индивидуализма с ее культом борьбы за существование, во имя успеха, возвышения одних за счет других. Не принимал, хотя проскальзывают в его стихах и полемически заостренное самовозвеличивание, и эгоцентрические крайности. Его «Листья травы» — это прежде всего апофеоз счастливого труда многих людей, гимн в честь раскрепощенной личности, сливающейся с природой и становящейся ее хозяином. Стихи Уитмена устремлены к будущему, которое окутано у него романтической поэтической дымкой.

Лирический герой Уитмена — простой, массовый американец. Возможно, он излишне всеобщий, недостаточно индивидуализировал, а в самой любви поэта к человечеству, ко всем без исключения людям есть некоторая отвлеченность, всеядность (на что справедливо указывал в свое время К. Чуковский). Но среди множества американцев всех возрастов и профессий, живущих в стихах поэта, ему особенно дорог человек труда. Он опора и основа подлинной демократии.

В упоминавшейся ранней статье Уитмена «Американские рабочие против рабства» голос поэта слит с устремлениями широких масс трудящихся — миллионов рабочих, фермеров и ремесленников своей страны; он восстает не только против невольничества, но и других форм классового господства одних людей над другими. «Пророческое» начало в творчестве Уитмена не только светлая, оптимистическая устремленность в завтрашний день; он был поэтом-провозвестником также и потому, что провидел те новые темы, мотивы, самые художественные формы, освобожденные, раскованные, которые возобладали в поэзии XX в. Он по-своему запечатлел, как посреди девственной «куперовской» Америки прерий и лесов растет другая, индустриальная Америка заводов, технических чудес и современных городов.

Ее контуры уже просвечивали в литературе. В 1840-е годы, в пору расцвета фурьеризма, город как средоточие социальных контрастов становится объектом изображения, сначала в ранних, еще незрелых романах о рабочем классе — «Фабричная девушка» (1847) Ариэля Иверса Каммингса, «Свет и тени рабочего поселка. Рассказ о Лоуэлле» (1849) Аргуса и другие, затем в более цельных произведениях Сильвестра Джадда, Джорджа Липпарда и Ребекки Хардинг Дэвис, автора известной повести «Жизнь на литейных заводах». В целом же в трактовке рабочей темы в те годы был силен сентиментально-религиозный элемент, а сами труженики представали как жертвы нищеты, вызывающие сострадание и жалость. Но все же это была еще «периферия» большой литературы.

Только у Уитмена тема труда прозвучала по-настоящему весомо и достойно. Он сделал работу, созидание предметом огромного эстетического интереса («Поэма о топоре»). Он заявил о себе как поэт города, техники, созидательной человеческой деятельности и сделал это с вызывающей решительностью. В своих стихах он поэтизировал повседневное, будничное, то, что считалось неэстетичным, чего чуралась поэзия. «Поклон и почет» поэта были обращены к «позитивным наукам, точному знанию», математику и геологу («Песня о себе»). Под его пером возникал образ Америки строящейся, набирающей силы:

Этот короткий поэтический отрывок не только содержит сугубо прозаические реалии; в нем передана сама технология трудового процесса. Характерны и герои его стихов: мостовщик с трамбовкой, репортер с блокнотом, маляр с кистью, мальчик-бурлак, гуртовщик, разносчик под тяжестью короба.

С большой убежденностью тема труда, созидания звучит в его «Песне о выставке». В предисловии к новому изданию поэмы, приуроченной к выставке в Филадельфии (она посвящалась 100-летию США), Уитмен писал, что видит в ней триумф американского рабочего класса. Не без полемической заостренности он предлагает музе оставить Элладу, Ионию, мир эстетизированной красоты, ибо «новое царство вольнее, бурливее, шире» ожидает ее:

Но вряд ли справедливо видеть в поэзии Уитмена лишь сладкогласные песнопения техническому прогрессу. От него не ускользнули внутренние противоречия, обнажавшиеся в обществе, разделенном на богатых и бедных. Его тревожил поднимающийся «дракон наживы», «маниакальная жажда богатства», распространявшаяся в США. В широком плане Уитмен указывал дорогу поэтам-урбанистам XX в., например Верхарну, для которого знаменательной приметой времени стало рождение могучих «городов-спрутов», не только как средоточие заводов, бирж, магазинов, зрелищ. Мы помним, что в верхарновских урбанистических фресках прочерчивался конфликт труда и капитала, например, в таких знаменитых стихах, как «Трибун» и «Восстание». А потом эта тема города зазвучит у Сэндберга (в «Стихах о Чикаго»), и у Брюсова, автора знаменитого «Каменщика», давшего также оригинальные образцы «научной поэзии» («Мир электрона»), и, конечно же, у Маяковского; последний не только воздавал в «Бруклинском мосту» хвалу техническому гению человека, он помнил о том, что с него «в Гудзон безработные бросались вниз головой».

В произведениях Уитмена, воспевающих труд, вплетен мотив слияния человека а природой. К нему часто обращались романтики. Но у них герой зачастую вступал в противоборство с природой, он покорял девственные леса, сражался с морской стихией. У Уитмена не было этой конфликтности; его лирический герой выступает и как хозяин земных недр, повелитель природных сил, и как частица, элемент мироздания, широко открытый всему земному, живому. Он порой достигает космических размеров, охватывая другие миры и системы.

В таких стихах ощутим мистико-пантеистический налет. Но в основе их — здоровая идея, стихийный историзм (без всяких оговорок принимает поэт реальность с большой буквы), ибо весь он «пропитан материализмом».

Жизнеутверждающее начало в его поэзии вдохновлялось верой в грядущее торжество всех великих возможностей, заложенных в человеке. В будущем виделся ему апофеоз всечеловеческого братства.

Заветнейшей мечтой Уитмена была мечта о равенстве всех людей. Такой представлял он демократию с большой буквы; очевидно, ее содержание не умещалось в понятии демократии буржуазной.

В этой лучшей Америке, хотел верить поэт, пробудится «новое чувство, глубокая симпатия к людям, и особенно к бедным»; отсюда проистекало его убеждение, что социализм — «наша единственная надежда»^{45}. Но это не было прекраснодушное сочувствие к обездоленным; поэт стремился внушить каждому «великую гордость человека за самого себя». «Кто бы ты ни был, я руку тебе на плечо возлагаю, чтобы ты стал моей песней», — вдохновенно восклицал Уитмен. Упрямо, как рефрен, повторяются в стихотворении «Тебе» эти слова «Кто бы ты ни был»!

Уважение к любому человеку, признание ценности каждой человеческой жизни, хотя и несколько абстрактное, соединялось у Уитмена с редким талантом — быть сопричастным к людским страданиям и бедам. Уитмену присуще перевоплощение: он становится то загнанным собаками беглым рабом, то бедной вдовой, не спящей по ночам, то женщиной, ждущей любовника, то раздавленным пожарным, лежащим с переломанными ребрами («Песня 0 тебе»). Своеобразные нити тянутся от Уитмена к великому гуманисту XX в. Альберту Швейцеру, отстаивавшему в чем-то сходный этический принцип: «Уважение к жизни».

Утверждал человеческое равноправие, Уитмен выходит за рамки трансценденталистской доктрины «равных перед богом» людей с ее религиозной отвлеченностью. Поэт был певцом вселенского товарищества. Слова «товарищ» и «солидарность» являлись для него поистине священными. Его знаменитое стихотворение «Для тебя, демократия» — это восхваление дружбы и братства людей, «сплоченных любовью товарищей, дерзновенной любовью товарищей».

Если у Шелли, поэта, во многом созвучного Уитмену своим лучезарным оптимизмом, светлое завтра воплощаюсь в поистине ликующих картинах «золотого века» человечества (например, в «Освобожденном Прометее»), то для Уитмена «выход» в будущее, в мир активного, счастливого творческого созидания, был запечатлен в поэтической грезе о «Городе Друзей», воспетом в знаменитом стихотворении «Приснился мне город», ставшем его символом веры:

Он возвращается к этому образу «города друзей самых верных» в «Песне о топоре»; его сердце переполняется любовью ко всему миру, он счастлив от сознания своей слиянности с «первым встречным». В поэме «Рожденный на Поманоке» есть такие строчки:

«Камерадо, я даю тебе руку!» — восклицал он в «Песне большой дороги». В известном «Письме к русскому» он выразил свою мечту о том, чтобы «поэзия и поэты стали интернациональны и объединяли все страны, какие есть на земле, теснее и крепче, чем любые договоры и дипломатия»^{47}.

Не эти ли и подобные им строки были особенно созвучны настроению Толстого, с интересом воспринявшего поэзию Уитмена? Толстого, который в «Войне и мире» в известной сцене обмена приветствиями между Петей Ростовым и незнакомым ему немцем выразил свою заветную мысль о братском союзе всех людей. «И да здравствует весь свет» — эти слова приветствия так прокомментированы в романе: «…оба человека эти с счастливым восторгом и братской любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и, улыбаясь, разошлись…»^{48}

Конечно, как уже говорилось, автору «Листьев травы» было свойственно порой индивидуалистическое «ячество». «Я славлю себя и воспеваю себя», — восклицал он в одном из стихотворений. «Я божество и внутри и снаружи», — читаем мы совсем уж, казалось, нескромные строки. И одновременно, словно бы опровергая себя, Уитмен слагал поэтические апофеозы массам, миллионам людей, соединенным в братском порыве. Американские уитменоведы склонны видеть в этом неразрешимое противоречие. Но гиперболическое самоутверждение, культ личности во всех ее духовных и плотских проявлениях, отражали веру Уитмена в то, что идеальная демократия даст невиданный простор человеку. Лирический герой поэта, на наш взгляд, обретал свою силу, осознавал свою значимость и достоинство не в индивидуалистическом противостоянии себе подобным, а через причастность к судьбе других людей и растворенность в их делах и боли. Как поэт Уитмен стихийно провидел ту гармонию личного и коллективного, индивидуального и общего, которая станет моральной нормой человеческих отношений в социалистическом мире.

Маяковский, которого в пору молодости привлекали гиперболиэм и эксцентризм стилистики Уитмена, был прежде всего близок к автору «Листьев травы» своим пафосом коллективизма. И в то же время поэтическое мышление Маяковского, певца социалистической революции, лишено надклассово-гуманистических черт, его коллективизм носит отчетливо революционный, классовый характер. «Я счастлив, что я этой силы частица», — восклицает поэт» «причащаясь» к «великому чувству по имени класс». Там, где у Уитмена — «всеядная» сопричастность ко всем без исключения людям, у Маяковского — обретающая пролетарско-интернационалистский характер мечта о том, «чтоб вся на первый крик «товарищ» оборачивалась земля».

Новаторское содержание и поэтика Уитмена, его пророческие прорывы в будущее, «космизм», обращенность Ко всем народам земли и едва ли не ко всему мирозданию, черты, недопонятые и недооцененные в полной мере его современниками, как раз и определили могучую силу его воздействия на поэзию XX в., когда космическое мироощущение становится не романтической грезой, а реальностью. Уитмен, как уже говорилось, — предтеча многих поэтов нашего столетия; в этом еще предстоит разобраться исследователям. Он стал для многих примеров художника-новатора, стимулируя тот процесс бурно-го обновления поэтических форм, который охватил европейскую и американскую поэзию на переломе двух столетий — и Верхарна, и французских символистов, и латиноамериканских поэтов во главе с Рубеном Дарио, и зачинателей американского «поэтического ренессанса».

Уитмен воспринимался как поэт революционный, не только потому, что бросал вызов традиционной поэтике, но и потому, что его стихи несли могучий заряд бунтарства. Поэтому он давал и продолжает давать мощные импульсы передовой, левой американской поэзии XX в.: они ощутимы и у ранних социалистических поэтов 900-х годов, в том числе у поэтов, связанные организацией Индустриальные рабочие мира (ИРМ), и в неоконченной поэме Джона Рида «Америка 1918». К образу Уитмена обращались поэты и публицисты из малоизвестного, по интересного радикального журнала «Севен артс» (1916–1917), яркого выразителя антимилитаристских настроений в США в пору первой мировой войны. Горячим поклонником Уитмена был критик социалистических убеждений Рэндольф Борн (о котором пойдет речь в специальном разделе книги). Желанным автором на страницах прогрессивного журнала «Мэссис» (1911–1917) был Горэс Траубел, социалист, биограф и друг Уитмена; он словно бы передавал эстафету его идей новому поколению американских писателей левых убеждений. Знаменитый рабочий лидер Элла Рив Блур (1862–1940), большая поклонница поэта, видевшая его в детстве в Кемдене, вспоминает: «Мое самое любимое стихотворение Уитмена — «Таинственный трубач» — всегда казалось мне пророчеством о наступлении нового мира, о котором столь многие из нас всегда мечтали, для которого работали и который стал реальностью вместе с победой русской революции»^{49}.

Уитмеповская тема солидарности сильно прозвучала и в «Новой песне» Ленгстона Хьюза, и в ставшем хрестоматийным стихотворение Арчибальда Маклиша «Слово к тем, кто говорит товарищ», и особенно в пронизанной духом пролетарского интернационализма поэзии Майкла Голда. С особой отчетливостью действенность уитменовской традиции видна в творчестве Карла Сэндберга. Два имени, Уитмен и Маяковский, как свидетельствует Джозеф Норт, поистине витали над поэзией «красных тридцатых». Здесь связь времен особенно ясно ощутима.

В уитменовском ключе пишет прогрессивный поэт Фред Филд, автор сборника «Предтечи». Ему близка широкая гуманистическая интонация автора «Листьев травы». Он посвящает одно из стихотворений Горэсу Траубелу, кумиру своей юности. В то же время светлый, оптимистический пафос поэзии Филда, вера в грядущее братство людей основаны на убеждении в неизбежном торжестве того исторического пути, начало которому положил Октябрь.

И сегодня традиция Уитмена не иссякла в Америке, об этом говорит творчество замечательного прогрессивного поэта Уолтера Лоуэнфелса (о нем пойдет речь ниже), которому не только близка поэтика Уитмена, его широкая ораторская интонация, но, и это главное, его мироощущение, оптимистические, коллективистские, интернационалистские черты «доброго седого поэта».

Знаменательно, что именно социалистическая устремленность Уитмена была тем первостепенным идейным факторов который определил успех его поэзии в нашей стране. С интересом принятый в России в конце XIX в. Тургеневым и Толстым, а позднее поэтами-символистами (прежде всего Бальмонтом), Уитмен обрел исключительную популярность в первые годы после Октябрьской революции. Тот стихийный порыв к социалистическому завтра, к грядущему братству всех людей, пронизывающий «Листья травы», оказался удивительно созвучным настроениям тех, кто воочию увидел рождение нового мира. Некоторые стихи Уитмена, такие, как «Европа», переделывались в духе революционных событий и инсценировались; одна из таких инсценировок с успехом шла на сцене Дворца пролетарской культуры в Петрограде. О сильном впечатлении, которое произвели на него тогда «огненные бунтарские песни» Уитмена, вспоминает А. С. Новиков-Прибой.

В 1918 г. одной из первых книг, изданных в молодой Советской республике в руководимом М. Горьким издательстве «Парус», был томик стихов Уитмена в переводах Корнея Чуковского. С него в сущности начинается история советской уитменианы. В предисловии к следующему Изданию Луначарский писал: «Мощь и грандиозная красота уитменизма заключается… в коммунизме, в коллективизме…»^{50}

Эту мысль Луначарский развивал в ряде своих статей и выступлений в 20-е — начале 30-х годов, называя автора «Листьев травы» «по духу родоначальником пролетарской поэзии». Он считал, что Уитмену «очень сильно подражают некоторые наши пролетарские писатели»^{51}. Это влияние заметно, на наш взгляд, например, у А. Гастева, С. Обрадовича и других представителей литературной группы «Кузница»; оно проявляется и в их увлечении свободном стихом и в своеобразном «космизме», «планетарности» и в романтическом пафосе, и в расширении индивидуального «я» до размеров класса и народа.

Когда в 1932 г. была переиздана очередная книга стихов Уитмена Луначарский к своему цитированному уже предисловию добавил несколько строк, и в частности следующее: «Своеобразным путем, но в том же направлении шел в лучших своих вещах и В. В. Маяковский. Здесь большая дорога эпоса и лирики пролетарских поэтов»^{52}.

Впрочем, традиций Уитмена оказалась близка и некоторым другим советским поэтам, например Андрею Вознесенскому и особенно Эдуарду Межелайтису. «Ниагаре межелайтевской лирики», по определению критика Александра Макарова, свойственна и известная космичность, и философская монументальность, характерные для автора «Листьев травы», о котором литовский поэт писал в одном из стихотворений: «И родился на земле Уитмен, как начало будущих начал». Итогом поездки Межелайтиса по США в начале 60-х годов явилось, в частности, его стихотворение «Ниагарский водопад, или прогулка с Уолтом Уитменом», где он спорит с теми, кто хочет загнать стихи в «прокрустово ложе», уподобляя поэзию ритму водопада. Его заключительные строки перекликаются со стихотворением Уитмена «Одного я пою».

Вот строки Уитмена:

Изучение истории американской литературы позволяет обнаружить интересную закономерность: время от времени, в какие-то наиболее драматические моменты национальной истории, в периоды обострения социальной борьбы, выходили книги, потребность в которых настойчиво ощущалась и которые словно бы аккумулировали в себе смутное недовольство и жажду перемен. Это не был обычный успех модного бестселлера. Выход таких книг, как «Хижина дяди Тома» Бичер Стоу, «Джунгли» Эптона Синклера, «Американская трагедия» Драйзера, «У нас это невозможно» Синклера Льюиса, становился событием не только литературной, но и общественной жизни. В этом ряду должен быть назван и утопический роман Беллами «Взгляд назад». С момента его триумфального появления зимой 1888 г. он перепечатывается с завидной частотой, о нем не утихают споры, затрагивающие весьма актуальные литературные и идеологические проблемы^{53}.

Когда в 1935 г. Колумбийский университет обратился к трем видным деятелям — философу Джону Дьюи, президенту Американской исторической ассоциации Чарлзу Берду и редактору старейшего литературного ежемесячника «Атлантик» Эдуарду Уиксу — с предложением составить список из 25 книг, оказавших наибольшее влияние на умонастроения и дела людей во всем мире за истекшие полвека, то все трое единодушно поставили на первое место «Капитал» Маркса, а на второе — роман Беллами «Взгляд назад».

Его автор Эдуард Беллами (1850–1898), сын священника, получил юридическое образование в университетах Европы, но отказался от карьеры адвоката. Как и многие писатели США, он пришел в литературу из газеты: в течение более 10 лет занимался журналистикой в маленьком провинциальном городке Спрингфилде, писал статьи ярко выраженного радикального содержания.

Еще в возрасте 22 лет на выпускном вечере в колледже Чикопи фоллс Беллами произнес обличительную речь против социального неравенства и «подчинения бедняков господствующим классам». Назвав социализм «еще не открытой страной», он добавил: «Но человечество уверено в ее существовании, и мы должны ее найти»^{54}. Уже первые выступления молодого журналиста в газете «Спрингфилд юниен» свидетельствовали, о его критическом отношении к Америке «позолоченного века»; в это время он пишет о «феодализме новейшего времени», о новоявленных «королях» индустрии и коммерции, об ужасах детского труда в США, о том, наконец, что американская демократия формальна и иллюзорна. В конце 70-х годов он вводит в своей газете специальную рубрику «Стачки». «Мечта социалистов, — читаем мы в одной из статей молодого Беллами, — как раз состоит в том, чтобы распространить демократию на сферу экономики»^{55}.

В это же время складывается морально-этический идеал Беллами, нашедший отражение в его романе, идеал коллективизма и взаимопомощи; у него сложилась определенная система взглядов, которую он назвал «религией солидарности». Его растущий интерес к социальным проблемам отразился в историческом романе «Герцог Стокбриджский. Роман из времен восстания Шейса» (1879): в нем изображалось известное фермерское восстание в 1786 г. Это произведение, по словам В. Л. Парингтона, «отличало сочувствие к фермерам, которые поднялись на борьбу в силу материальной нужды»^{56}.

Роман «Взгляд назад», сделавший Беллами знаменитостью, отразил грозовую атмосферу 80-х годов, времени, когда Америку сотрясали классовые бои. Хеймаркетская трагедия, казнь рабочих лидеров в Чикаго в 1887 г. произвели сильнейшее впечатление на американскую общественность. Противоречия между трудом и капиталом в Америке обнажились с неожиданной остротой.

Это было время, когда ощущение того, что «американская мечта» об «особом пути» страны стала горькой иллюзией, вызывало жажду всеобщих перемен. Английский социалист Эдуард Эвелинг и его жена Элеонора, дочь Карла Маркса, совершившие в 1886 г. поездку в США, где выступали с лекциями, были поражены распространением «подсознательного социализма». Они писали о том, что «американский народ ждет того часа, когда он сможет наконец услышать на своем родном языке, что такое социализм», и высказывали надежду, что книга, посвященная этой проблеме, новая «Хижина дяди Тома» капитализма «увидит свет»^{57}.

Утопический роман Беллами, представивший миллионам его соотечественников общество, социалистическое в своих основах, явился такой книгой. Вместе с тем, будучи произведением национально-американским, книга Беллами вписывается в мировую традицию литературной утопии.

Ее развитие убеждает, например, в том, что у писателей-утопистов конструирование «второй действительности» нередко связано с острой критикой современного состояния общества, а само появление утопий зачастую совпадает с полосами социально-исторических кризисов и переломов. В процессе своего развития утопическая литература, уходящая корнями в фольклор, выработала целый ряд устойчивых сюжетных «ходов» (сны, видения, посещение не известных ранее островов, земель, даже других планет, обнаружение затерянных манускриптов, встречи с пришельцами из иных миров и т. д.), причем главным художественным приемом был контраст существующего с конструируемым идеальным обществом. Широко использовался и метод диалога между героем-современником и «чичероне», проводником по новому миру. Утопическому сознанию, особенно до XIX в., были присущи известный антиисторизм, склонность к созданию универсальных схем, решающих все проблемы, в силу чего общество будущего, являясь как бы венцом исторического процесса, представало в некоей застывшей форме. Иллюстративность, «заданность», ориентация на то, чтобы показать в наглядной форме социально-политический идеал, определили и специфику и те трудности, которые коренились в утопическом жанре. Очерчивая идеальное общественное устройство, писатель отрывался от действительности, переносясь зачастую в мир умозрительных и статичных схем, действующие лица превращались в бледные силуэты людей, а публицистико-политический элемент преобладал над художественно-изобразительным^{58}.

У истоков утопии стоит Платон, автор книг «Государство», «Законы», диалогов «Тимей» и «Критий», но поистине классический образец этого жанра дал Томас Мор, автор «Утопии». Он, а также и другие утописты XVI–XVII вв., создатели классических Произведений в этом жанре, Кампанелла («Город Солнца»), Бэкон («Новая Атлантида»), Сирано де Бержерак («Государства Луны»), Дени Верас («История севарамбов») были не только художниками, но и предлагали новые социально-политические идеи. Позднее, в XVIII–XIX вв., социально-утопические искания выделяются в особую область политической мысли, а собственно утопический роман XIX–XX вв. (У. Д. Хоуэллс, А. Франс, Г. Уэллс и др.) выполняет функцию художественной пропаганды.

Что же касается Беллами, то он был и художником, и социальным реформатором, а форма романа нужна ему была для того, чтобы возможно нагляднее представить свой план как своеобразное руководство к действию.

В этом он был истинным американцем. «Взгляд назад» был знаменитейшим, но не единственным утопическим романом в США. Предшественники Беллами в этом жанре Дж. Тэкер («Путешествие на луну», 1836), М. Гриффит («Каупертаун», 1836), А. Д. Кридж («Утопия, или история исчезнувшей планеты», 1884) в разных вариантах пропагандировали такое социальное устройство, которое основано на общенациональной собственности, кооперации и принципах взаимопомощи. В отличие от ранних утопий, в которых будущее представало в виде прекраснодушной грезы, роман Беллами был пронизан ощущением того, что общество справедливости близко, не за горами: и это было знамением времени, кануна XX в., когда стало особенно очевидно, что капиталистический миропорядок изживает себя, что ему на смену должен прийти социализм. У Беллами отчетливо проявилась специфическая черта многих американских утопий: практичность, деловитость, конкретность. Его соотечественники не часто открывали новые земли, переселялись в сказочные страны и на другие планеты: по большей части они конструировали свои проекты на американской почве. Все это определило своеобразие сюжета и образного строя в романе Беллами^{59}.

Писатель использовал мотив летаргического сна. Его главный герой Джулиэн Уэст, молодой человек из состоятельной семьи, житель Бостона, заснув в устроенных им подземных хоромах в 1887 г., просыпался в 2000 г. в обстановке «новой цивилизации человеческого братства», в гостеприимном доме доктора Лити. Доктор Лити играл роль чичероне, проводника по Новому Миру; художественный эффект достигался с помощью излюбленного писателями-утопистами приема контраста. Прошлое, которое «репрезентировал» Уэст, представало во всей своей абсурдности; будущее, Новый Мир, напротив, обнаруживало свои неоспоримые преимущества.

Устами своих героев писатель изобличал пороки капитализма, порождающего нищету, кризисы, унижение трудящегося человека. В Новом Мире, основанном на экономическом равенстве и осуществившем принцип «от каждого по труду, всем поровну», эти пороки навсегда искоренялись. Все средства производства переходили в руки государства, превратившегося в общенациональный трест. Техника достигала сказочно высокого уровня, истощающую конкурентную борьбу сменяли отношения братства и взаимопомощи. В Новом Мире преодолевалась противоположность между физическим и умственным трудом, устанавливалось равноправие между мужчиной и женщиной, вводилось всеобщее образование и т. д.

Что же питало социально-экономическую мысль Беллами? Хотя, по-видимому, Беллами не изучал Маркса специально, однако идеи основоположника научного коммунизма могли до него дойти и через «вторые руки». Беллами штудировал сочинения немецких социалистов, был знаком с членами «Лиги эмансипации», основанной Вейтлингом, а ознакомившись с работой Чарлза Нордхоффа «Коммунистические общества в Соединенных Штатах» (1875), охарактеризовал ее как «один из самых цепных вкладов в американскую литературу».

Наконец, Беллами внимательно прочел книгу американского социалиста Лоуренса Гронлунда (1846–1899) «Кооперативная республика» (1884). Ее автор, используя труды Маркса, доказывал, отдав, правда, дань реформистским иллюзиям, несправедливость существующего порядка вещей, прежде всего системы наемного труда, и призывал к национализации крупной собственности. Конечно, Беллами, питавший типично американскую «нелюбовь к теории», не был научно мыслящим социалистом, отзываясь на различные, в том числе на пришедшие из Англии фабианские, реформистские теории, каких было немало в те годы^{60}.

Вообще картина будущего в романе Беллами при многих проницательных прозрениях была в чем-то наивна. Ужо современникам бросались в глаза и отдающая некоторым мещанством фетишизация технических удобств и усовершенствований, и удручающее однообразие людей, живущих в Новом Мире, и скучноватая бесконфликтность их бытия. Для Беллами, как и некоторых других утопистов, жизнь в будущем, достигнув идеала, словно бы остановилась. Подчеркнутое внимание Беллами к аксессуарам комфорта вызывало упреки в том, что писатель угождает мещанским вкусам. Его утилитаризм заметен и в той весьма незавидной роли, которая уготована в обществе будущего литературе и искусству. Поскольку в 2000 г. наступает абсолютная гармония, исчезают драмы и конфликты, писателям остается создавать легкие, развлекательные, оживляющие досуг произведения.

Воспитание нового человека, гармонично физически и духовно развитого, т. е. проблема, волновавшая поколения мыслителей, представлялось Беллами, стоявшему на позициях прямолинейного детерминизма, довольно нехитрым делом. Игнорируя сложность человеческой природы, Беллами считал, что достаточно людей поместить в разумную, здоровую социальную среду, как они превратятся в некие эталоны совершенства, и все проблемы, нравственно-этические, психологические, разрешатся сами собой. Даже «странности любви», если верить Беллами, неумолимо подчинялись логике экономических отношений, происходила некая естественная селекция, гармонический подбор людей по парам, наиболее соответствующим друг другу в духовном и физическом смысле^{61}.

Наконец, подобно просветителям, Беллами уповал на силу убеждения, обращенного как к высшим, так и низшим классам, верил в возможность безболезненной эволюции. Здесь всего очевиднее сказывались либерально-реформистские иллюзии Беллами. От доктора Лити Джулиэн Уэст узнавал, что переход к новому строю был мирным и что «последователи красного флага» «не только не способствовали его установлению, а лишь мешали этому»^{62}.

Роман был написан рукой журналиста, обладающего несомненным даром популяризатора. Четкость и доступность заключенной в книге главной идеи, обстоятельные тезисы доктора Лити, опровергавшего «прописные истины», бытовавшие в капиталистической Америке, сами его доводы в пользу преимуществ новой системы не могли не импонировать читателям. Писатель доходчиво разъяснял экономические категории, не утомляя, однако, читателя теорией, отвлекаясь вовремя в сторону, чтобы напомнить о быте или переживаниях своего героя.

Контрастное сравнение двух миров оказывалось своеобразной двигательной пружиной в разговорах доктора Лити и Джулиэна Уэста. Этот контраст достигал необычайной резкости в финале романа, когда Уэст, заснув, переносился обратно в Бостон 1887 г. На этот раз, проводя героя по улицам Бостона XIX в., Беллами заставлял его с особой остротой почувствовать те пороки и зло, ту пропасть между богатством и бедностью, которые прежде ускользали от его самодовольного взора.

Придя в дом своей невесты Эдит, он бросает в лицо респектабельному бостонскому обществу слова: «Я был на Голгофе, я видел человечество, распятое на кресте»^{63}. Его не хотят слушать и с возмущением изгоняют. Теперь, увидев современную Америку с позиций обретенного социального идеала, он открывает для себя истину, такую простую и неопровержимую: «Человеческая глупость, а не человеческое жестокосердие — главная причина всемирной нищеты»^{64}. Пробуждение Уэста возвращает его к светлой реальности Нового Мира, где он обретает и личное счастье в любви дочери доктора Лити Эдит, которая оказывалась внучкой его невесты Эдит Бартлетт. Так повествование оживлялось любовной историей, выдержанной, правда, в сентиментально-слащавом духе. Наконец, остроумные притчи (о розе, о дилижансе), включенные в повествование, придавали наглядность теоретическим идеям книги.

Появление романа вызвало широкие отклики. Если критики из консервативного лагеря и нашли его «глубоко разочаровывающим», то господствующими были голоса одобрения и восторга.

Описывая впечатление, произведенное книгой «Взгляд назад», публицист Линн Бойд Портер прибег к такой красочной метафоре: он нарисовал картину темницы с заключенными, в которую проник «благословенный луч»: «Один из заключенных поднялся на ноги со вздохом радости. Чья-то благородная душа проникла сквозь эти стены, отодвинув огромный камень. Я не видел этого человека, но кто-то произнес его имя: «Беллами»… Новый свет позволил мне увидеть много. Я узнал, что в тюрьме есть двери, чьи запоры, хотя и заржавевшие, можно все-таки сдвинуть»^{65}.

В 1890-х годах в США даже возникло политическое движение — партия национализаторов, целью которой было претворение в жизнь планов Беллами по передаче всех средств производства в руки государства. Но при этом Беллами не был обычным буржуазным реформатором, что видно из его речи, произнесенной в декабре 1889 г. и обращенной к элите бостонского общества. В ней он подчеркивал, что, поскольку богатство — это и есть «власть в ее наиболее концентрированной форме», в обществе социального неравенства «обусловленные конституцией равные права граждан, политические и перед законом, представляются смехотворными».

Роман Беллами дал неожиданный стимул к разного рода футурологическим изысканиям. Каково будущее Америки? Эта тема стала оживленно дискутироваться в литературе. В конце 80-х — начале 90-х годов появилось несколько десятков утопических романов, часть из которых развивала идеи Беллами (С. X. Стоун, С. Шиндлер, «альтрурийские» романы У. Д. Хоуэллса). Одновременно некоторые литераторы консервативного толка (А. Додд, К. Вильбрандт, Р. Михаэлис и др.) выступили с антихудожественными пасквилями, пытаясь оклеветать социалистическое будущее. Например, в сатирической утопии Анны Бауман Додд «Республика будущего» (1891) предметом осмеяния был своеобразный культ техники у Беллами: писательница показывала, как люди передвигаются с помощью пневматических кнопок, регистрируются в отелях механическими клерками-роботами, вместо посещения ресторанов получают капсулы с готовой пищей. Общество будущего представало у Додд как царство скучного и плоского однообразия — что было следствием доведенной до абсурда уравниловки. У Дж. Робертса, автора другого романа, «Взгляд внутрь» (1893), люди 2000 г. фигурировали в нарочито карикатурном виде: они трудятся без энтузиазма, предаваясь лепи и пьянству, их инициатива умерщвлена отсутствием поощрения, что ставит на одну доску активных и нерадивых. Эти и им подобные сочинения по-своему предвосхитили более поздние антисоциалистические утопии О. Хакслп, Д. Оруэлла, Е. Замятина.

Почти одновременно с книгой Беллами в литературе США появилась такая разновидность утопии, как роман-предупреждение, заостренный против опасных тенденций общественно-политического развития.

Джоакин Миллер в романе «Разрушение Вавилона» (1886), написанном в романтической манере и не без примеси цветистой риторики и мелодраматизма, повествовал о Нью-Йорке, новоявленном Вавилоне, средоточии вызывающих пороков, в котором посреди «умирания духа и тела» царят «возбуждение, безумие, слепая, дьявольская жажда власти, наслаждений и золота». В конце концов упрямая неуступчивость верхов приводит к возмездию: народ-творец, но не хозяин материальных ценностей разрушает построенный им же город. Финалом романа становится грозная, окрашенная в апокалиптические тона сцена всеиспепеляющего пожара, означающего «конец Вавилона».

Прямым полемическим откликом на роман Беллами с его идеей мирного перехода к социалистическому обществу стал роман Игнатиуса Донелли «Колонна Цезаря» (1890), действие которого происходит в Америке 1988 г. Как и Беллами, он констатирует в ней грандиозный расцвет техники, однако социальный итог подобного развития печален, поляризация богатства и нищеты достигает остроты, чреватой взрывом грозной силы. Донелли открыто предупреждает власть имущих о том, сколь пагубно равнодушие к «страданиям их ближних». В итоге те, кого впоследствии Джек Лондон увековечит под именем «людей бездны», создают подпольное Братство Разрушения. Явно сгущая краски, Донелли изображает народное восстание как «кровавый и ужасный урок», поскольку олигархия не только ввергла людей в фактическое рабство, но и ожесточила их, «сумела извратить их честные и добрые души».

В обоих этих произведениях просвечивал идеал в духе социалистической утопии. Один из героев Миллера мечтал о построении города, в котором «все станут трудиться для блага ближнего»^{66}. Донелли изображал мирную и процветающую африканскую страну Уганду, в которой реализовались некоторые принципы популизма, «добродетель навсегда восторжествовала, а порок окончательно изобличен и сокрушен»^{67}.

Эту линию романа-предупреждения мы находим не только у Джека Лондона («Железная пята») и Синклера Льюиса («У нас это невозможно»). Современный американский политический роман также нередко строится по данной схеме. Отталкиваясь от реальных фактов, их авторы переносят действие в недалекое будущее. Здесь мы находим «предупреждение» об опасности военно-фашистского переворота (Ф. Нибел и Ч. Бейли «Семь дней в мае», 1963), о появлении в качестве представителя «третьей силы» фашистского демагога (Ш. Маркмен «Выборы», 1970), о столкновении между СССР и США в результате технической ошибки (Ю. Бердик и X. Уилер «У роковой черты», 1962), об ужасах термоядерной войны (Н. Шуте «На берегу», 1957) и др.

Интересной художественной полемикой с Боллами стал роман «Вести ниоткуда» (1891) Уильяма Морриса (1834–1896), знаменитого английского писателя-социалиста. Моррис был творческим антиподом Беллами, он критиковал его не без полемического запала. Поэтичность и романтизм Уильяма Морриса, этого, по словам Энгельса, «социалиста чувства», контрастировали с рационализмом и практицизмом его американского коллеги. В мире будущего, нарисованном Беллами, Моррису пришлись не по душе черты уравниловки, элементы дегуманизированного техницизма, равно как и излишне строгая регламентация и дисциплина общественной жизни. Если в романе американского писателя перед нами высокоорганизованное, насыщенное техникой, разумно функционирующее общество, то будущее в романе Морриса «Вести ниоткуда» романтичней, живописней и красочней.

Вообще же дискуссии и споры вокруг романа Беллами были столь остры^{68}, что писатель выпустил специальную книгу, беллетризировапный трактат «Равенство» (1897); он был сюжетно связан с предшествующим романом. В нем действовали уже знакомые читателям герои — Джулиэн Уэст, его жена Эдит, доктор Лити; события развертывались в 2000 г. в Новом Мире. Писатель, отвечая своим оппонентам, уточнял, конкретизировал картину социалистического общества. В книге «Равенство» Беллами полемизировал с теми, кто утверждал, что социализм противопоказан Америке и ее традициям.

В сентябре 1888 г. в Бостоне возник клуб Боллами, начавший издавать газету «Национализатор». Вскоре аналогичные клубы появились и в других крупных городах. Клубы стали центрами национализаторов, развернули агитацию среди «культурного и консервативпого класса» в пользу мирной перестройки общества. В начале 90-х годов национализаторы выросли численно и представляли уже влиятельную политическую силу в общеамериканском масштабе. Выдвинув задачу создания подлинно демократического, народного государства, национализаторы предлагали осуществлять процесс обобществления постепенно, мирным путем по отдельным отраслям промышленности и хозяйства. Однако к моменту выхода трактата Беллами «Равенство» движение национализаторов шло уже на убыль; это произведение не имело такого успеха, как его роман.

И если сам Беллами называл национализаторство американским социализмом, а свой роман «Взгляд назад» считал пригодным для внутреннего употребления, то огромный успех этого произведения за пределами США^{69}объясняется в конце концов интернационалистским характером тех социалистических идеалов, которые он при всех своих противоречиях выражал.

Роман Беллами пользовался огромным успехом во всем мире, в частности в Германии. Клара Цеткин, сделавшая перевод книги в 1914 г., писала, что она «дает много трудящимся массам». В Англии идеи Беллами находили сочувственный отклик у Шоу, Уэллса, супругов Веббов. В Канаде даже возникла Кооперативная республиканская партия, базировавшая свою программу на теориях Беллами. Ассоциация Беллами, созданная в Нидерландах в 1932 г., продолжает свою деятельность и поныне.

Был популярен Беллами и в России. Лев Толстой, прочитав это произведение, записал в дневнике: «Очень замечательная вещь» — и содействовал его переводу^{70}. В рабочих революционных кружках книгой Беллами зачитывались так же, как романом Чернышевского «Что делать?», «Оводом» Войничи «Спартаком» Джованьоли. Знаменитая «Притча о бочке» — фрагмент из книги Беллами «Равенство», одно из самых наглядных и веских доказательств неразумности частнособственнического строя — была издана в виде отдельной брошюры в Петрограде в 1918 г. В самих Соединенных Штатах роман не утратил своей притягательности и в XX в.; по свидетельству Филиппа Фонера, историка-марксиста, при всех своих недостатках он «долгое время был для многих американцев первым учебником социализма»^{71}.

В своей статье «Рабочее движение в Америке» (1887) Ф. Энгельс характеризует тот «переворот», который произошел в обществе в США в 80-е годы: развитие классовой борьбы поколебало представление о том, что «социализм — растение, ввезенное извне и не способное пустить корпи на американской почве». Это время, по словам Ф. Энгельса, стало началом движения «рабочего класса в национальном масштабе»^{72}. В 1887 г. произошло Хеймаркетское дело: казнены ложно обвиненные в «терроризме» шесть рабочих лидеров. Впервые в истории страны буржуазия открыто выступила как террористическая сила против своих политических противников.

В 1890-е годы Америка была взбудоражена мощными фермерскими выступлениями. Как и Хеймаркетское дело, испано-американская война 1898 г., обозначившая вступление США в империалистическую стадию развития, произвела глубочайшее впечатление на общественность. В конце 90-х годов большая группа писателей (М. Твен, У. Д. Хоуэллс, Ф. Норрис, К. Сэндберг и др.) вступает в Антиимпериалистическую Лигу. Социалистические идеи в это время поистине оказались тем ферментом, который животворил, обогащал принципы реалистического анализа. Это сказалось прежде всего в эволюции двух жанрово-тематических линий.

Беллами стимулировал развитие жанра социально-утопического, фантастического романа, в частности у Твена («Янки при дворе короля Артура»), У. Д. Хоуэллса («альтрурийская» дилогия), Д. Лондона («Железная пята»), Э. Синклера (утопические элементы в «Джунглях»). Однако в начале века эта утопическая тенденция уже иссякает. Не грезы о будущем, а реальная борьба за социалистическое преобразование мира становится предметом художественного отражения. Эта тенденция дает себя знать в том, что на первый план выдвигается реалистический роман, нередко включающий в себя публицистические, социологические элементы, прямо и смело отзывающийся на противоречия и язвы современного общества.

Общественное брожение, которое переживала Америка в 1880-е годы, не могло оставить равнодушным Марка Твена, безусловно центральную литературную фигуру конца века. И он отдал дань увлечению социальными прогнозами, выпустив небольшой очерк-утопию «Удивительная республика Гондур» (1875), отразившую политическую позицию писателя в 70-е годы. Но если в это время мы находим у него отдельные «охранительные» высказывания в пользу «собственности» и «порядка», тревогу в связи с забастовками и выступлениями масс, то в 80-е годы происходит заметная радикализация его взглядов.

22 марта 1886 г. Твен произнес свою знаменитую речь: «Рыцари Труда — Новая Династия», которая стала замечательной вехой в истории американской литературы. Отзываясь на деятельность влиятельной в ту пору рабочей организации — «Благородною Ордена Рыцарей Труда», защищавшей интересы трудящихся, Марк Твен страстно и горячо обрушился на господствующую в Америке социальную несправедливость, высказав убеждение, что «фальшивая знать уберется прочь, а законный владелец вступит во владение своим домом»^{73}. Правда, Твен уповал лишь на силу демократической процедуры, на победу рабочего класса, этого «нового короля», с помощью всеобщего избирательного права. Кроме того, в этом смелом выступлении Твена имелись некоторые ошибочные суждения относительно «социалистов, коммунистов и анархистов».

Грозовая атмосфера 1880-х годов по-своему отразилась в его романе-сказке «Янки при дворе короля Артура» (1889). Обращенный к далекой истории, роман был пронизан живым дыханием современности: сатира Твена метила не только в титулованную знать давно минувших времен, но и в новоявленных «королей нефти, индустрии, денежного мешка», в тех, кто олицетворял «новый феодализм» (выражение, весьма популярное в эти годы). Твен провозглашал право народа на революцию, защищая в качестве политического идеала широкую концепцию народовластия.

Одно из первых изданий романа было снабжено иллюстрациями художника Чарлза Берда, содержавшими весьма прозрачные намеки. Так, лицу одного из феодальных крепостников было придано сходство с Джеем Гулдом, архимиллионером, известным своей жестокостью. Отрывки из романа Твена читались на рабочих митингах и собраниях; особой популярностью пользовалась глава 36 «Политическая экономия шестого века», в которой шла речь о цепах, зарплате, тяжелом положении трудящихся^{74}.

И все же исполненный негодования против долларовой капиталистической цивилизации Марк Твен не выходил за рамки общедемократических представлений. В первое десятилетие нового века, совпавшее с последним периодом его творчества, Твен буквально обрушивает на Америку сатирические удары огромной силы. Но будущее представляется ему мрачным, господствующее зло — почти извечным, космическим в своих масштабах (трактат «Что такое человек?», повесть «Таинственный незнакомец»). Подъем социалистического движения, оказавшего в эти годы столь мощное воздействие на таких его собратьев по перу, писателей следующего поколения, как Джек Лондон, Карл Сэндберг и Эптон Синклер, фактически оставил его равнодушным. Сущность его позиции определялась известными словами В. И. Ленина о последних могиканах буржуазной демократии^{75}.

Знаменательно, что именно в год Хеймаркетской трагедии появился рассказ Октава Тане (1850–1934, псевдоним Элис Френч) «Жена коммуниста» (1887), в котором впервые в американской литературе был дан образ революционера, непримиримого противника существующего порядка. Графиня Арно и Вильям Бейли олицетворяют в рассказе два мира, противостоящих друг другу; и хотя писательница явно устраняется от выражения своего отношения к героям рассказа, фигура рабочего вожака отличается несомненной выразительностью.

Привлекает его внешний облик («высокий человек, с удивительной легкостью носивший свое крупное тело», «упрямый подбородок», «кроткие голубые глаза»), не может оставить равнодушным его моральное мужество, бескомпромиссность, служение высокой цели — «отнять власть у раздувшегося капитала и передать ее народу»^{76}. Пожалуй, есть в образе Вильяма Бойли известный налет фанатизма. И в то же время писательница оттеняет в характере революционера исключительное личное бескорыстие. Бейли — прообраз тех рабочих-вожаков, коммунистов, которые станут героями американской литературы «красных тридцатых».

Но, пожалуй, с особой наглядностью наступление новой эпохи в литературной жизни США отразилось в творчестве Уильяма Дина Хоуэллса (1837–1920).

«…4 ноября 1887 г. в американской литературе произошла революция», — пишет критик Джордж Бекер^{77}. В этот день Уильям Дин Хоуэллс, уважаемый литератор кабинетного типа, человек, чуравшийся всего грубого и резкого, отправил протестующее письмо в редакцию «Нью-Йорк трибюн» по поводу казни рабочих лидеров в Хеймаркете: оно по праву ассоциируется со знаменитым «Я обвиняю» Э. Золя.

К этому времени он был автором популярных семейно-бытовых романов («Их свадебное путешествие», 1872; «Случайное знакомство», 1873; «Предвзятое заключение», 1875; и др.); в его произведениях царил спокойный, ровный свет, неторопливо развертывались не столь уж значительные, по преимуществу любовные коллизии в среде состоятельных американцев, коротающих досуг на курортах или в заокеанских вояжах, под теплым небом Италии. Правда, уже роман «Возвышение Сайласа Лафэма» (1884), герой которого — честный делец, не способный соперничать с нуворишами новой формации, показал, что Хоуэллс начинает ощущать царящее в Америке неблагополучие.

Что же касается выступления Хоуэллса в защиту жертв Хеймаркета, то оно прозвучало резким диссонансом в обстановке мещанской истерии, направленной против «анархии и террора», и знаменовало начавшийся отход писателя от «ничтожных литературных фетишей прошлого». В своем раннем творчестве Хоуэллс был связан с так называемой традицией утонченности, с группой буржуазных писателей, ориентировавшихся на английские образы, считавших неэстетичным изображение темных, мрачных сторон жизни, использование простонародного языка. Эти писатели (Э. К. Стедман, Т. Б. Олдрич, Р. Г. Стоддард и др.), многие из которых преподавали в университетах Новой Англии, получили прозвище «браминов», или «бостонцев».

Событие в Хеймаркете не только потрясло Хоуэллса, «по способствовало развитию критических воззрений писателя на Америку и отходу от «бостонских» канонов. «Историческая действительность такова, — заявлял он с горечью, — что свободная республика убила пять человек за их убеждения»^{78}. Начиная с этого момента Хоуэллса не покидает тревожная мысль о том, что демократия в США неумолимо перерождается в плутократию.

В 80–90-е годы он, правда несколько эклектически, начинает усваивать социалистические идеи. Этому способствовали дружба с Беллами и участие в движении национализаторов. Рецензируя роман «Взгляд назад», Хоуэллс охарактеризовал его как «дозу социализма в чистом виде», подчеркнув наглядность и действенность художественного метода Беллами. Прочитав книгу американского социалиста Лоуренса Гронлунда «Кооперативная республика», Хоуэллс писал, что она является «выражением надежд и чаяний интеллектуальной прослойки».

С конца 80-х годов он знакомится с идеями фабианцев, ратовавших за мирный, постепенный переход к социализму, а также со знаменитым романом «Вести ниоткуда» (1891) Уильяма Морриса и его эстетическими работами, в частности с трактатом «Об искусстве и социализме». Ему была близка вера Морриса в грядущее торжество красоты и свободного творческого труда в обществе социальной справедливости. По словам американского литературоведа Уэйна Моргана, Хоуэллс «никогда не смотрел на социализм как на иностранную теорию»^{79}.

Начиная с 70-х годов сперва в «Атлантик мансли», затем в регулярной колонке «Из кабинета редактора» в «Харперс мегезин» Хоуэллс начинает формулировать свою теорию реализма, направленную против традиции утонченности и писателей, эпигонов романтизма. Важную роль сыграло для Хоуэллса усвоение опыта современных ему европейских писателей-реалистов — Золя, Ибсена, а также русских мастеров, прежде всего Льва Толстого^{80}. Первый пропагандист творчества Толстого в США, посвятивший ему до тридцати статей, обзоров, рецензий, Хоуэллс в предисловии к «Севастопольским рассказам» писал: «Он помог мне познать самого себя…» Толстой был для него примером реалиста, правдоискателя, который убедил его в том. что «настоящее искусство сегодня то. которое служит человечеству»^{81}.

Хотя Хоуэллс и испытывал весьма разнородные влияния таких художников и мыслителей, как Беллами и Гронлунд, Моррис и Толстой, его общественный идеал нес явно социалистическую окраску. Главным для Хоуэллса был принцип равенства всех людей, носивший не только «просветительскую» окраску. Прогресс означал для него освобождение от материальной нужды, а потому ему отчетливо виделась недостаточность формальных буржуазных политических свобод. В статье «Природа свободы» (1895) он высказывал убеждение, что свобода личности немыслима без достижения ею экономической независимости; поэтому официально провозглашенные свободы слова, печати, вероисповеданий оказываются иллюзорными, поскольку над одним человеком «тяготеет страх, что другой человек может лишить его средств к существованию»^{82}.

Но, конечно же, не одни теоретические идеи питали Хоуэллса. Его разочарование в американской демократии усиливалось не только под влиянием прочитанной радикальной литературы; важной вехой в его жизни стал переезд в конце 80-х годов в Нью-Йорк, где он мог воочию увидеть картины народной нужды, безработицы. Это привело его к формулированию нового эстетического кредо: «Искусство поистине начинает осознавать, что, если оно не подружится с нуждой, его подстерегает гибель»^{83}.

В серии так называемых нью-йоркских романов, написанных в конце 80-х — начале 90-х годов и определивших наиболее плодотворную полосу его творчества, в таких, как «Энни Килберн» (1888), «Превратности погони за богатством» (1890), «В мире случайностей» (1893), появляются новые идейно-художественные элементы. Эти произведения знаменуют отход Хоуэллса от камерной, семейной проблематики, расширение социального кругозора писателя, раскрывающего в ряде случаев коренной для Америки конфликт богатства и нищеты.

В «Энни Килберн» впервые у Хоуэллса пока еще, правда, не развернуто, по уже дано противопоставление двух Америк. «Я думаю, в воздухе, в атмосфере носится что-то такое, что не позволяет нам жить по-старому, если в пас есть хоть капля совести и гуманности»^{84}, — говорит героиня, начинающая помогать беднякам. Эту невозможность жить по-старому олицетворяет в романе священник Джулиус Пек, в сущности первый хоуэллсовский герой, решительно не приемлющий господствующий порядок вещей.

Еще определеннее социальные мотивы звучат в романе «Превратности погони за богатством» (1890), отмеченном, по словам одного из американских критиков, «толстовской панорамностью». Когда спустя 20 лет Хоуэллс написал предисловие к этому произведению, то отметил, что «начал нащупывать путь к вопросам более значительным и достойным, нежели превратности любви, о которых писалось во всяком романе тех лет»^{85}. И действительно, Хоуэллс существенно обогатил и расширил привычный для себя тип романического повествования, показав в конфликтах и борьбе старую американскую аристократию и социалиста Линдау, представителей художественной интеллигенции и воротил большого бизнеса, нуворишей, богачей и бедняков Ист-Сайда.

В центре романа (его фоном служит Нью-Йорк, быстро растущий город, исполненный контрастов) — история создания журнала «Неделя за неделей», руководимого ловким дельцом Фулкерсоном, к редактированию которого привлечен бостонский журналист Бэзил Мэрч. Журнал существует на средства миллионера Дрейфуса, типичного выскочки, фермера, разбогатевшего в результате открытия на его земле месторождения газа. Дрейфус пытается направить по стезе бизнеса и своего сына Конрада, который сближается с радикальными кругами. Когда Мэрч приглашает в качестве сотрудника журнала социалиста Линдау, это вызывает резкое противодействие Дрейфуса, требующего увольнения человека, являющегося убежденным противником капитала.

Одним из кульминационных моментов романа становится забастовка трамвайщиков; во время ее разгона полицейский дубинкой избивает старика Линдау; Конрад бросается ему на помощь и гибнет от пули блюстителя порядка. Тяжелораненый калека Линдау умирает; Дрейфус, потрясенный происшедшим, примиряется со своим врагом перед его кончиной.

Знаменательно, что в предисловии к своему роману Хоуэллс прямо пишет о том, что введение в книгу темы стачки, в основе которой было реальное событие, позволило ему поставить проблемы, «более серьезные и благородные», чем это можно было сделать в рамках «привычных любовных сюжетов».

Прежде Всего Хоуэллс обличает власть имущих, ту силу золота, которую олицетворяет вульгарный и бесчувственный Дрейфус. Деляческая практика определяет весь склад и образ мыслей этого человека, погоня за долларами делает его рабом собственной страсти. Правда, Хоуэллс хотел избежать того, чтобы его герой превратился лишь в однолинейное воплощение зла. Под влиянием пережитого — смерти сына — он спешит к постели умирающего Линдау, затем вместе с семьей уезжает в Европу, отказавшись от владения журналом; однако это «перерождение» Дрейфуса показано слишком прямолинейно.

Свидетельством прямого воздействия социалистических идей на писателя явилось и появление фигуры Линдау, главного антагониста Дрейфуса. Уже не священник, а социалист, участник революции 1848 г. в Германии, потерявший руку в гражданской войне между Севером и Югом, стал одним из главных положительных героев романа. С непривычной для Хоуэллса силой и бескомпромиссностью звучат грозные обвинения, вложенные писателем в уста Линдау: «Вы думаете, что я пожертвовал своей рукой для того, чтобы спасти эту олигархию торгашей и обманщиков, эту аристократию железнодорожных магнатов и игроков на бирже, погонщиков рабов в шахтах и собственников рабов на заводах»^{86}. Его формулы очень точны, порой афористичны, когда он говорит о миллионах, пахнущих слезами и кровью, о «дьявольском духе конкуренции, втягивающем нас в непрерывную борьбу интересов, разжигая в нас самые низкие страсти»^{87}.

Подобно Беллами, Хоуэллс ощутил разрыв между высокими принципами Декларации независимости и истинной сущностью американской демократии. Недаром Линдау с горечью констатирует, что свободный народ превратился в «раба капиталиста, раба монополии, раба корпорации». Известная изолированность Линдау — не результат просчетов Хоуэллса, а отражение слабостей социалистического движения в США в 80–90-е годы XIX в.

Характерно, что в «нью-йоркских», или «экономических», романах Хоуэллса появляются образы представителей состоятельных слоев, задумывающихся над положением бедняков, социальным неравенством и «выламывающихся» из своего класса. Таковы Энни Килберн, которая после знакомства со священником Пеком обращается в новую веру; журналист Бэзил Мэрч, фигура в чем-то автобиографическая, под воздействием Линдау проникшийся симпатией к обездоленным; наконец, Копрад, сын Дрейфуса, который отказывается разделять торгашескую философию своего отца, выступает в защиту забастовщиков и гибнет.

Они предваряют ту тему морального прозрения, перехода на позиции трудящихся, которая получит развитие у Лондона (образ Морхауза в «Железной пяте»), у Элтона Синклера, а позднее, в литературе «красных тридцатых», станет особенно острой и весомой (у Ш. Андерсона, У Фрэнка, К. Одетса и др.).

Идущая от Беллами «утопическая» линия продолжена Хоуэллсом в его «альтрурийской» дилогии, двух внутренне и сюжетно связанных романах, «Путешественник из Альтрурии» (1894) и «Через игольное ушко» (1907), в которых социалистические воззрения писателя сказались с большей отчетливостью.

В первом из них искусно соединяются утопия и топкая социально-философская сатира. При этом центр тяжести у Хоуэллса перенесен не на изображение будущего, а на критику современности, на разоблачение всей идеологической надстройки капитализма, обнаружившей свою несостоятельность в сопоставлении с гуманными и справедливыми отношениями в Альтрурии. Этот тезис реализуется с помощью несложного сюжетного хода: мистер Хомос, выходец из Альтрурии, страны, где осуществлена социальная справедливость, появляется в летнем фешенебельном отеле, этом микрокосмосе американского буржуазного общества. Он поражает его обитателей своим демократическим поведением и непривычным образом мыслей: помогает слугам и лакеям, делает вместе с ними «грязную» физическую работу, вместо официантки берет поднос и т. п., вызывая недоумение окружающих.

Повествование, лишенное внешнего драматизма, насыщено столкновениями различных точек зрения, строится как цепь эпизодов, по преимуществу споров мистера Хомоса, чем-то напоминающего наивного «естественного человека» просветительской эпохи, с обитателями отеля. Все они: банкир, дама-благотворительница, «общественница» мисс Мейкли, профессор политической экономии, наконец, писатель — это люди, мыслящие исключительно в духе господствующей идеологии и готовые ревностно защищать сложившийся порядок. И хотя в их обрисовке заметно сатирическое заострение, все они отнюдь не кажутся самонадеянными глупцами. Напротив, они типичные представители своей среды.

Банкир с наибольшей откровенностью излагает философию делячества, называя Америку «страной бизнесменов», американцев «коммерческим народом», а деньги «американским фетишем». Для филантропки мисс Мейкли, в которой невежество сочетается с крайней самоуверенностью, разделение общества на богатых и бедных есть отражение некоего непреложного и разумного миропорядка. Писатель Туэлмаут — явный апологет «традиции утонченности», поставщик «розоватой», романтизированной беллетристики на потребу «культурным классам», которые не желают встречать бедняков не только в жизни, по и на страницах услаждающих их сочинений.

В роман, правда, не столь решительно, но уже входит тема другой, трудовой Америки, той, которую откровенно третируют богатые бездельники типа мисс Мейкли. Как противовес этим людям в книге выведено семейство фермеров Кемпов, жилище которых посещают обитатели отеля, дабы удостовериться в трогательной гармонии между бедняками и власть имущими. В ответ на льстивые уверения мисс Мейкли молодой Кемп бросает ей слова, исполненные неодолимой правды: «Я не верю, что мы живем в одной и той же стране. Для нас Америка — одно, для вас — совершенно другое»^{88}.

Действие романа направляется самой логикой идейных споров между Хомосом, альтрурийцем, и его оппонентами. Шаг за шагом читателя подводят к убеждению, насколько несправедливы порядки в Америке по сравнению с теми, что господствуют в Альтрурии. С особой наглядностью альтрурийские принципы суммируются в пространной заключительной речи мистера Хомоса (глава XI), своеобразной идейной кульминации романа.

Рассказ мистера Хомоса о том, как осуществился переход к этому справедливому общественному строю, напоминает о том, что Хоуэллс, конечно же, внимательно прочитал роман Беллами: здесь немало общего. Альтрурия прошла стадию средневековья, знала разрушительные войны, процесс накопления богатств в руках немногих, получивший название «аккумуляции», рост монополий, пришедших на смену свободной конкуренции. И когда Хомос описывает прошлое Альтрурии, его слушателям, беднякам из соседних мест, кажется, что речь идет о сегодняшней Америке!

Но в то самое время, когда противоречия между богатством и бедностью достигают в Альтрурии особой остроты, а тираническая власть монополий становится невыносимой, сказываются целительные возможности всеобщего избирательного права.

Достижение идеального общества мирным путем, без насилия и пролития крови, рассматривается писателем как одно из значительнейших достижений альтрурийцев, которые даже учредили особый праздник — День эволюции.

Если у Беллами весьма подробно описаны социально-политические и экономические формы в его Новом Мире, то Хоуэллс прежде всего художник, а не социальный реформатор, предлагающий не столько конкретный план, сколько нравственно-этический идеал. Альтрурия — это воплощенный «золотой век», пора гармонического расцвета природы и человека. Даже климат изменен в интересах общества. Труд превратился из обязанности, из «делания денег» в радость, в счастливое, творческое созидание. Как и у Беллами, в Альтрурии, осуществившей чаяния великих утопистов — Томаса Мора, Фрэнсиса Бэкона, Кампанеллы, произошел переход к высшему принципу всеобщего экономического равенства. В отличие от Беллами, рисовавшего высокоорганизованное, урбанистическое общество, насыщенное громоздкими техническими усовершенствованиями, Хоуэллса, как и Уильяма Морриса, влечет своеобразная сельская утопия.

Образ Альтрурии конкретизируется во втором художественно бледном утопическом романе «Через игольное ушко» (1907), сюжетно связанном с «Путешественником из Альтрурии». В нем центр тяжести переносится не на критику американской действительности (хотя она и здесь присутствовала), а на обстоятельное описание Альтрурии, данной как непосредственная реальность.

В первой части романа, насыщенной скучноватыми подробностями светской жизни, повествовалось о пребывании в Америке мистера Хомоса, который знакомится с богатой вдовой, аристократкой Эвелет Стрейндж, и увозит ее в Альтрурию. Содержание второй части составляли письма Эвелет, которые она отправляет из Альтрурии на родину.

В Альтрурии — и в этом главная мысль романа — неукоснительно осуществляется принцип, важнейший в этической системе Хоуэллса: кто не работает, тот не ест. Труд носит всеобщий характер, хотя он легок и непродолжителен; при этом отсутствие паразитических прослоек позволяет накопить необходимое количество материальных благ. Население, покинув большие города, живет в поселках, занимается земледелием и садоводством; люди ощущают себя членами единой большой семьи. Здесь Хоуэллс близок к Моррису.

Когда моряки американского корабля, приплывшего в Альтрурию, пораженные порядками в этой стране, отказываются вернуться на родину, вместе с ними на альтрурийской земле оказывается группа богатых людей из Америки, семейство Троллов.

В самом имени этих людей заключался, на наш взгляд, намек на троллей, неприятных сказочных существ из драмы Ибсена «Пер Гюнт», живущих по принципу: «будь самим собой доволен». Самодовольные Троллы из романа Хоуэллса убеждены, что их деньги и богатство всесильны, а потому желают вести прежнее паразитическое существование. Однако альтрурийцы после долгих усилий заставляют их подчиниться законам своей страны. Все они переживают благотворный процесс «альтруризации»: мисс Тролл, утонченная аристократка, с увлечением занимается домашним хозяйством, ее муж работает в саду, а лорд Мур — на строительстве дороги. Испытав облагораживающее воздействие труда, эти люди решают обосноваться в Альтрурии, а мистер Тролл намеревается отдать оставшееся в Америке богатство на общественные нужды.

Обе книги иллюстрировали излюбленный тезис Хоуэллса (и в этом он был солидарен с Беллами), что в человеческих пороках повинна не испорченная природа людей, а обстоятельства. В Альтрурии Хоуэллс видел решение моральной проблемы, глубоко его волновавшей, — преодоления эгоизма, индивидуализма и эгоцентризма. В 1912 г. в предисловии к переизданию своей дилогии об Альтрурии Хоуэллс высказывал убеждение в том, что «решение экономических проблем на нашей многострадальной земле возможно с помощью соревнования, а не конкуренции»^{89}.

Хоуэллс не избежал некоторых общих слабостей, присущих утопическому роману: его идеальные люди, обитатели Альтрурии, несли печать какой-то удручающей одинаковости. Хоуэллса сближало с Беллами и, напротив, отличало от Морриса и отрицание революционного пути, убеждение в якобы неограниченных возможностях всеобщего избирательного права.

Однако реформизм Хоуэллса был не столько политической программой, сколько выражением широкой веры в исторический прогресс, который должен привести к неизбежной замене капитализма социализмом. В 1898 г. в журнале «Литерери дайджест» появилась без подписи статья «Хоуэллс-социалист». В ней, в частности, приводились некоторые высказывания писателя, данные редактору газеты «Америкен фэбиен ньюс». Упоминая о сильнейшем влиянии на него этики и философии Толстого, Хоуэллс считал ее далеко не всегда практичной. Он говорил о себе: «Идея насилия меня отталкивает. Я против использования его в тех случаях, когда этого можно избежать». Однако Хоуэллс считал, что абсолютизировать «непротивление» не следует и что в «крайних случаях слабые должны быть защищены сильными»^{90}.

Хотя в позднем творчестве Хоуэллса заметен спад социально-критических мотивов (романы «Их свадебное путешествие», 1899; «Сын Ройяла Лэнгбрита», 1904; мемуары «Годы моей юности», 1916; и др.), в своей публицистике писатель не устает отстаивать передовые идеалы. В начале 90-х годов он в центре борьбы против засилия трестов, расовой дискриминации, будучи вместе с Марком Твеном энергичным участником Лиги антиимпериалистов, осуждает политику «большой дубинки» на Кубе, в Мексике; эта антивоенная линия творчества Хоуэллса отчетливо видна в блестящей антимилитаристской сатире — рассказе «Эдита». До конца дней не покидало писателя глубокое недовольство положением дел у себя на родине. За несколько недель до кончины, в апреле 1920 г., на страницах своего журнала «Харперс мегезин» он опубликовал очерк, осуждавший прокатившуюся по США волну репрессий против «красных».

Хоуэллс был первым американским писателем, открыто — а это требовало мужества — называвшим себя социалистом; Беллами, например, по тактическим соображениям отмежевывался от «сторонников красного флага». Хоуэллс же высказывал убеждение, что «постепенно рабочие сумеют оказать столь сильное давление, что политикам придется ввести социалистические требования в свою программу». Знакомство с идеями социализма позволило Хоуэллсу сделать предметом критики не частные, отдельные пороки, а зло частнособственнического общества как системы.

В то же время замечание Хоуэллса, как-то назвавшего себя «социалистом в теории и аристократом на практике», не раз служило поводом к несправедливому отождествлению его с «салонными социалистами», каковых немало подвизалось в буржуазных гостиных. На самом деле этими словами, которые не следует понимать буквально, Хоуэллс лишь самокритично объяснил заметный разрыв между радикализмом своих общественных воззрений и ограниченностью своего художественного метода, а также, возможно, и недостаточностью жизненной практики.

Его книги, по словам критика С. Коммаджера, «содержали в себе критическое, но не воспламеняющее начало»^{91}. Это явственно видно, если сопоставить описание забастовки у Хоуэллса в «Превратностях погони за богатством» и у Драйзера в «Сестре Керри». В сущности Хоуэллс не сумел зримо передать драматизма события, а Драйзер заставил читателя сопереживать происходящее вместе со своим героем Герствудом. Это тонко подметил критик Ф. О. Матиссен: «Хоуэллс, подобно своему Марчу, намеренно наблюдал забастовку со стороны. Драйзер по сути дела пропустил ее через себя»^{92}.

И все же Хоуэллс предварил новый этап в развитии американского реализма. Авторитетнейший критик, он приветствовал первые шаги в литературе таких своих младших современников, как Крейн, Норрис, Драйзер. Во многом они пошли уже дальше Хоуэллса, обладая смелым, «воспламеняющим темпераментом».

У. Д. Хоуэллс как бы связал социалистическую традицию на переломе веков. В начале XX в. социализм перестал быть лишь темой теоретических дискуссий, он стал уже практическим лозунгом классовых выступлений трудящихся. Социальная критика в литературе обрела большую глубину и масштабность. То зло, о котором по большей части спорили и рассуждали в уютных гостиных респектабельные герои Беллами и Хоуэллса, предстало уже как живая и трагическая реальность, запечатленная в книгах того нового поколения художников, которые пришли им на смену.

XX век открыл перед писателями новые горизонты. В стране набирало силы массовое антимонополистическое, антитрестовское движение. С каждыми президентскими выборами социалистическая партия увеличивала число своих сторонников.

Общественный подъем в эти годы оказал решительное воздействие и на развитие американской литературы. Мягкие, пастельные тона, «безопасная» тематика писателей, сторонников «традиции благопристойности», — все это стало анахронизмом. Не салоны бостонских аристократов, а индустриальная Америка с ее суровыми контрастами властно притягивала к себе художников слова. Новые эстетические принципы жизненной правды, документальности, фактографической достоверности стали поистине знамением времени. Успех писателей-натуралистов был своеобразной реакцией на «бостонские» каноны. Хэмлин Гарленд, например, сделал объектом своего внимания тяжелую жизнь и труд фермеров (сборник новелл «Главные проезжие дороги»). Стивен Крейн вторгся в такую запретную с точки зрения «респектабельности» сферу, как «дно» жизни и падение женщины («Мегги — девушка с улицы»), Фрэнк Норрис, явивший, по словам Ван Вик Брукса, «образец социального мышления», создал в «Спруте» новое для американской литературы эпическое полотно, запечатлев схватку фермеров со всесильным железнодорожным трестом.

Но поистине пионерскую роль в литературе сыграл в это время Драйзер. Его знаменитая «Сестра Керри» (1900) стала вызовом не только воинствующему пуританизму и ханжеству. Это был удар по официальному оптимизму, культивирующему веру в успех, за который, однако, приходилось расплачиваться моральными уступками. Позднее, в «Финансисте» и «Титане», он бесстрашно вступил в джунгли каупервудовской Америки, создав классическую фигуру дельца, символизирующую мир большого бизнеса.

И вместе с тем тогда, в первые десятилетия XX в., в творчестве Драйзера уже намечалась тема другой Америки: об этом свидетельствовали и сцена забастовки трамвайщиков в «Сестре Керри», и ранний рассказ «Рурк и его избиратели», и пьеса «Девушка в гробу», в центре которой образ народного вожака Фергюсона, и наконец те сцены «Титана», в которых народные массы Чикаго выступают против Каупервуда.

Показательно и другое. В начале 1910-х годов Драйзер по совету своих друзей-социалистов стал готовить к печати сборник «Идиллии бедных», а социалистическая газета «Нью-Йорк колл» перепечатала его очерк «Люди во мраке», посвященный нью-йоркским обитателям ночлежек, изгоям общества. Сближение Драйзера с рабочей Америкой произойдет позднее, в 30-е годы. Но тогда, в начале века, социалистическое движение привлекло к себе Эптона Синклера, Джека Лондона, Карла Сэндберга, Эрнеста Пула. Позднее в рядах социалистической партии состоял молодой Синклер Льюис. Социалистами называли себя Юджин О’Нийл, Шервуд Андерсон, Флойд Делл.

В отличие от Беллами и Хоуэллса, писателей кабинетного склада, литераторы драйзеровской школы черпали свой материал из самой гущи американской жизни. Нередко они обращались к оружию публицистики и социологии, многие работали в газетах, писали репортажи. В начале века выступили «разгребатели грязи» во главе с Линкольном Стеффенсом, либеральные публицисты, журналисты, социологи.

Джек Лондон пришел в литературу, пройдя суровую, трудовую школу. Прочитанные им работы Маркса и некоторых радикальных социологов помогли ему сформулировать те выводы, к которым был уже подведен всем своим опытом рабочего человека. Об этом он написал в очерке «Как я стал социалистом». Вообще при всей своей жадности к чтению, Джек Лондон не наблюдал жизнь со стороны, а познавал изнутри. В героях его произведений, волевых, сильных, отразилась личность их создателя.

Уже знаменитые «Люди бездны» (1903), этот насыщенный цифровыми выкладками и фактами репортаж об ужасающем положении обитателей лондонского Ист-Сайда, предварили ту «социологическую разведку» больших тем, которая станет привычной для Э. Синклера и Т. Драйзера, Ш. Андерсона и Д. Стейнбека. Развенчание неукротимого ницшеанца Вулфа Ларсона в «Морском волке» (1904) делало закономерным переход Лондона к революционной публицистике (сборники «Революция» и «Борьба классов»), хотя писатель так до конца и не изжил ложные концепции социального дарвинизма и биологизма.

«Железная пята» (1907) — произведение сложной жанровой структуры — стала решительным выражением социалистических убеждений Лондона. Утопическая линия, идущая от Беллами и Донелли, соединилась в нем с социально-критической; в итоге получился роман-предупреждение о будущем Америки и одновременно взволнованное повествование о современности. Его главный герой Эрнест Эвергард — довольно типичная для лондонской характерологии фигура, сильный человек, несший в себе и новые черты. Борец, несгибаемый народный вожак, он нарисован широкими, романтическими мазками. При известном схематизме, даже плакатности ему нельзя отказать в монументальности; Эвергард стал важным звеном на пути создания образа революционера в литературе США.

Правда, утопизм романа предопределил известную условность, приблизительность нарисованных в нем картин. Панорама народного восстания выписана не во всем удачно; перед нами — взрыв доведенных до отчаяния «людей бездны». Пройдет десятилетие, и соотечественник Лондона Джон Рид, побывавший в Петрограде осенью 1917 г., запечатлеет в «Десяти днях, которые потрясли мир» революцию народа во всей ее конкретности.

Как и Джек Лондон, поэт Карл Сэндберг пришел в литературу, пройдя суровые жизненные университеты, был шахтером, разнорабочим, солдатом? Вступив в социалистическую партию, он стал ее функционером, занимался повседневной организационной партийной работой, выступал на страницах социалистической прессы. В его публицистических выступлениях настойчиво звучит мысль, что для социалиста классовая борьба «не книжное понятие», а подлинная реальность человеческих страстей, пота и слез.

В двух своих сборниках «Стихи о Чикаго» (1914) и «Молотильщики» (1918) Сэндберг не только предоставил слово новому герою поэзии — человеку труда, дорожному рабочему, горняку, лесорубу, продавцу рыбы. Продолжатель Уитмена Сэндберг выразил новую тему в органичной для нее форме свободного стиха, грубоватого, порой нарочито шероховатого.

«Большой индустриальный поэт Америки», как назвал его Маяковский, он был певцом растущего современного города, его заводов и скотобоен и, конечно, тех, кто там трудится («Землекопы», «Идлинойскии фермер» и др.). Его герой обретал черты бунтаря, борца («Динамитчик», «Памяти достойного»). В годы войны поэт был среди тех, кто клеймил милитаризм («Убийцы», «Флажки»), в знаменитом «Троесловии» Сэндберг приветствовал Октябрь, принесший надежду измученным народам.

На гребне рабочего движения в начале века появляются десятки романов, запечатлевших классовую борьбу пролетариата (Л. Скотта, Э. Бренхольца, Д. Кука, С. Гласпелл и др.). Лучшим из них был «Гавань» (1915) Эрнеста Пула, удостоенный Пулитцеровской премии; в романе была изображена стачка нью-йоркских рабочих.

В советской критике получила достаточно обстоятельное освещение литература, связанная с социалистическим движением в начале века, в частности творчество Джека Лондона, Карла Сэндберга, социалистический роман и массовая поэзия^{93}. Менее известна и изучена фигура замечательного критика Рэндольфа Борна (1886–1918)^{94}.

«…В 1913 или 1914 году появился критик, чрезвычайно меня заинтересовавший. В его проницательных статьях был слышен живой голос. Он широко смотрел на вещи, его способность проникать в сущность явлений, казалось, была обострена и прояснена жизненным опытом. Это была яркая, оптимистическая, чуткая к прекрасному критика, местами даже поэтическая по своему стилю»^{95}. Так писал Драйзер о Рэндольфе Борне.

Верно, что стиль — это человек. Борн был необыкновенной, яркой личностью. Судьба немилостиво обошлась с ним. Драйзер вспоминает о встрече с Борном, «устрашающего вида карликом», у него «искривленное туловище, тонкие ножки, широкая грудь, длинные руки, глубоко ушедшая в костлявые плечи голова». Но когда он начал говорить, Драйзер словно забыл о его внешности: «…Засверкал чуткий и обезоруживающий разум, изведавший страдания, окрыленный ими. Я пережил поистине незабываемый час…»^{96} Его ум неутомимо генерировал идеи. Те, кто были его друзьями, Ван Вик Брукс, Уолдо Фрэнк, Льюис Мамфорд, единодушно пишут о его огромном личном обаянии, бескорыстии, пытливом, ищущем уме. О его неприязни ко всем формам социальной несправедливости.

Борн родился в интеллигентной семье, в его роду были священники и юристы; с ранних лет он пристрастился к чтению, но, пожалуй, девятая святых» оставалась для него музыка, находившая отзвук в его тонком внутреннем мире. Впрочем, интересы у него были самые широкие. И это проявилось уже в пору учебы в Колумбийском университете, который он называл своим «духовным домом».

Деятельность Борна совпала с общим подъемом демократической социалистической критики в США, которая стремилась поддержать все живое и оригинальное, что рождалось в горниле острых художественных споров. А тем временем консервативная университетская наука и критика, устремленная в прошлое, к образцам классическим и апробированным, упрямо отгораживалась от современности.

В 1901 г. на страницах социалистического журнала «Кэмрид» формулировалась следующая задача, стоящая перед художниками слова: «Запечатлеть социалистическую мысль, так как она отражается в литературе и искусстве… развить эстетический импульс в социалистическом движении»^{97}.

Какие же проблемы волновали критиков-социалистов? Особым вниманием пользовались произведения Джека Лондона, Эптона Синклера, Карла Сэндберга и других писателей, последовательно антикапиталистической тенденции. Уолт Уитмен, и это знаменательно, рассматривался как один из предтеч социалистической литературы. Шли споры вокруг творчества Л. Н. Толстого: его социальный критицизм и реализм приветствовали, но философия непротивления не находила поддержки в радикально настроенных литературных кругах. Приезд Горького в США явился мощным стимулом, способствовавшим углублению интереса к его произведениям^{98}.

Рецензируя «Фому Гордеева» Горького, «Спрута» Норриса, «Джунгли» Э. Синклера, Джек Лондон с большой проницательностью усмотрел в этих произведениях принципиально новый дух в искусстве. А поэт Эдвин Маркхэм, автор знаменитого стихотворения «Человек с мотыгой», выражал убеждение: «…мы стоим на пороге расцвета литературы не только у нас в стране, но и в других странах. У нее будет более широкая основа, чем у литературы прошлого, она даст более глубокую концепцию жизни»^{99}. Правда, на многих ранних выступлениях радикальных критиков лежала печать прямолинейности, известного схематизма и социологизма, проистекавших из упрощенного понимания связи между литературой и экономической структурой общества.

Новый этап был ознаменован появлением радикального журнала «Мэссис» (1911–1917), который стал центром всего подлинно активного и живого, что было в американской культуре. Вокруг редакции сформировался широкий авторский актив писателей — от Джона Рида, Арта Янга, Рэндольфа Борна до Шервуда Андерсона, Юджина О'Нийла, Карла Сэндберга. Журнал провозглашал своей задачей «непрекращающуюся атаку на устарелые системы, мораль, предрассудки, на тот обветшалый духовный груз, защищаемый мертвецами, который должен быть заменен новыми ценностями»^{100}. Критика намеревалась «поражать цель острой рапирой, а не грубым топором». Поэт Артуро Джиованитти назвал журнал «Мэссис» «хроникером нарастающей революции». В статье «Молодые голоса Америки» (1917), написанной в пору вступления США в войну, Ромен Роллан высоко оцепил антимилитаристскую позицию журнала, деятельность «горсточки независимых умов», смелых выразителей «оппозиции». Он особо выделил такие ее черты, как «свободу, ясность мышления, мужество, юмор»^{101}.

Наиболее видным критиком «Мэссис», а затем сменившего его «Либерейтора» был Флойд Делл (р. 1887), который, еще в юности сблизившись с рабочим движением, вспоминал: «Мне кажется, что, приобщившись к социализму, я обрел сильнейший интеллектуальный стимул. Он дал мне направляющую идею, которая объяснила мое отношение к миру и к обществу»^{102}. На страницах «Мэссис» Делл отстаивал искусство жизненной правды, он, в частности, поддерживал Драйзера, автора «Сестры Керри», «поразительной книги», открывшей новый этап художественного развития в Америке. С большой энергией защищал он роман «Гений», когда на него ополчилась буржуазная критика, обвиняя писателя в аморальности. Делл также поддержал литературный дебют Шервуда Андерсона и его роман «Марширующие люди», одним из первых он обратил внимание на художественный талант молодого Джона Рида. Позднее, в 1928 г., Делл издал антологию рассказов Джона Рида «Дочь революции», к которой написал предисловие.

Перу Делла принадлежит и первая американская монография об Эптоне Синклере. В книге «Интеллектуальное путешествие. Апология интеллигенции» (1926) он характеризовал те духовные истоки, которые сформировало современное ему поколение писателей-радикалов; он, в частности, обратил внимание на ту роль, которую сыграл в этом плане роман Беллами «Взгляд назад».

Среди своих собратьев, критиков и журналистов Борн выделялся ярким и самобытным талантом, проницательным умом.

Еще в пору учебы в Колумбийском университете он сближается с социалистически настроенными студентами и преподавателями, принимает участие в работе Социалистического общества колледжей. Он с жадностью поглощает новейшую философскую, историческую, социологическую литературу. Его мысль устремляется за пределы «ужасной капиталистической системы». По словам его биографа Л. Филлера, как раз в это время происходит его «интеллектуальное и духовное обращение в социализм», а в переписке Борна этих лет появляются упоминания о приверженности к «религии социализма», т. е. теории, «целью которой является наиболее совершенное общество на земле».

В ранней книге «Юность и жизнь» (1913) он характеризует социализм как «философию, дающую глубокую интерпретацию современности, освещающую будущее и предлагающую четкий план действий». В это время он уже знаком с тремя «коренными положениями» Маркса — «экономической интерпретацией истории, классовой борьбой, эксплуатацией рабочих капиталистами». В его статьях звучит мысль о необходимости преодоления узости «политической демократии» и установления «промышленной демократии», т. е. общества социалистического в своих основах. Вспомним, что к этому убеждению приходили уже на исходе века наиболее дальновидные американские писатели, например Уильям Дин Хоуэллс.

Это был канул первой мировой войны, время бурного взлета радикального движения. Одним из его центров был Гринвпч-Вилледж, знаменитое в ту пору средоточие нью-йоркской художественной богемы, по преимуществу бунтарей-интеллектуалов. Появлялись на свет новые журналы, клубы, театральные объединения, колонии художников. Казалось, в самой атмосфере носилось ощущение грядущих перемен.

Борн (как и молодой Рид, также вращавшийся в кругах Гринвич-Вилледжа) явился одним из самых ярких выразителей этих оптимистических надежд. Он был убежден, что молодежь, сверстники — это люди свободной мысли, не отягощенные грузом буржуазных предрассудков, на плечи которых должна быть возложена задача не частных реформ, а глубокой перестройки всей системы.

В книге «Молодежь и жизнь» он высказывал надежду на «изменение социального порядка», «преодоление отживших философий и экономических норм». Он задался знаменитым толстовским вопросом: «Так что же нам делать?» и отвечал на него в духе великого русского писателя: «Облегчать тяжелую ношу, которую несет ближний». Для интеллектуала наиболее полезным было бы обращение к радикальной журналистике. Она позволила бы сделать свои идеалы достоянием широкого круга людей, «находиться в самом пекле сражения, на передовой линии огня»^{103}.

Однако Борн никогда не был, конечно, научно мыслящим марксистом. Его, как и некоторых его коллег, справедливо можно было бы назвать «социалистами чувства». При этом он не претендовал на роль политического борца, признавая «плохое знание жизни рабочих». Да и себя он чаще называл радикалом, чем социалистом. Многое в его воззрениях питалось идеями, почерпнутыми у Шоу, Уэллса. Веблена, чрезвычайно популярных в Америке в те годы.

Натура активная, Борн не мог замыкаться в мире книг. Его влекла жизнь. Он жаждал дела, действенных контактов с людьми. В это время он все острее ощущал неудовлетворенность университетской наукой с ее академизмом.

В 1913–1914 гг. Борн совершил поездку в Европу, побывал во Франции. Англии, Германии, встречался с писателями, критиками, философами. Интересовало его и рабочее движение; при этом реформистско-либеральная политика некоторых лидеров европейской социал-демократии, уповавших лишь на парламентские средства борьбы, вызывала у него откровенную неприязнь: «Фабианцы сделали социализм слишком респектабельным, — писал он из Англии, — …но лично я гораздо решительней, чем они, и приветствую любую действенную акцию, когда речь идет о спасении общества…»^{104} На берегах Альбиона его поразили и резкий контраст между богатством и бедностью, и либеральное словоблудие иных интеллектуалов, прятавшихся от острых вопросов в тенетах бесконечных дискуссий. Все это, по его же словам, лишь «способствовало укреплению его радикализма».

В это время Борн начинает интересоваться борьбой рабочих. Забастовки служат для него свидетельством «социальной солидарности пролетариев». С вниманием следит он за знаменитой стачкой текстильщиков в Патерсоне (1913), репортаж о которой пишет Джон Рид. Потрясением становится для него известие о расстреле бастующих горняков на принадлежащих Рокфеллеру шахтах в Колорадо весной 1914 г. Критик Карл Ван Дорен вспоминает об одном из заседаний литературного общества при Колумбийском университете, на котором Борн читал написанную в «уитменовской манере» поэму «Саботаж». В ней он отождествлял себя с «рабами», подавленными капиталистической машиной. Он также сочувствовал ИРМ. Биограф Борна Луис Филлер свидетельствует: «Его симпатии к борьбе рабочих не угасли, они окрашивали его мировоззрение вплоть до последних дней жизни»^{105}. А когда разразилась война и лидеры европейской социал-демократии поспешили выразить свои верноподданнические и «патриотические» чувства перед лицом «общего врага», их предательство явилось тяжелым ударом для Борна.

В эти годы Борна увлекла новая идея — обновления духовной жизни Америки. Ключ к этому виделся ему в широкой реформе образования. Свои надежды он возлагал на молодежь, горячую, динамичную, способную сокрушить закостеневшие общественные институты. Недаром его называли «пророком молодого поколения». Главным врагом Борна был «интеллектуальный склероз», тот самый, с которым позднее так неутомимо воевал Линкольн Стеффенс. В своих статьях Борн доказывал необходимость перестройки системы образования в университетах^{106}.

Но, конечно, самой острой проблемой в эти годы оставалась для Борна война; постепенно раскрывался перед ним ее классовый характер. В этом отражался общий процесс «полевения» Борна. В пору своих педагогических увлечений он истово поклонялся Джону Дьюи как деятелю в области образования, так и философу-прагматисту. Но когда в годы войны Дьюи поддержал шовинистическую истерию, Борн порвал с ним. Дело выходило за пределы личных отношений: Борн подверг развернутому, критическому анализу философию Дьюи в своей статье «Сумерки идолов». В прагматизме видел он оправдание политического конформизма и оппортунизма.

После вступления США в войну в апреле 1917 г. положение Борна и его единомышленников становится особенно тяжелым. Требовалось гражданское мужество, чтобы выдержать демагогические обвинения в антипатриотизме, в том, что они чуть ли не пособничают «бошам». Некоторые журналы, ранее публиковавшие его статьи, например «Нью рипаблик», теперь возвращали Борну рукописи.

В своей книге «1919» Дос Пассос, рисуя портрет Рэндольфа Борна, так передает сущность потрясения, пережитого американскими радикалами: «Вместо новой свободы — всеобщая воинская повинность, вместо демократии — война до победного конца, вместо реформы — выручайте моргановы займы». О самом Борне в это время он так писал: «Друзья избегали показываться с Борном, отец молил его не позорить семьи. Радужная будущность реформированной демократии лопнула как проколотый мыльный пузырь»^{107}.

В 1916 г. Борн опубликовал под своей редакцией сборник статей, посвященных проблемам мирного урегулирования конфликта, начав как пацифист, Борн переходит на антимилитаристские позиции.

В 1916–1917 гг. Борн — автор и сотрудник журнала «Севен артс» («Семь искусств»), который явился в ту пору средоточием литераторов, стоявших на антивоенных и демократических позициях. Там печатались Джон Рид, Уолдо Фрэнк, Шервуд Андерсон, Джеймс Оппенгейм, Ван Вик Брукс, Поль Розенфелд. Это было интересное, смелое издание, просуществовавшее, однако, около года: его закрыли, в основном за публикацию антивоенных статей Борна. В манифесте нового издания говорилось: «Наш символ веры заключается в том, что мы живем в начале периода возрождения… В такие эпохи искусство перестает быть частным делом… Оно не только выражает национальную жизнь, но и способствует ее развитию… «Севен артс» не только предоставляет свои страницы мастерам искусств, он стремится, чтобы они воздействовали на общество»^{108}.

Журнал сразу же заметили в Европе. Ромен Роллан возлагал на него большие надежды. В статье «Писателям Америки» (1916) он призывал его «защищать свободу, политическую и интеллектуальную», следуя гуманистическим заветам Уитмена^{109}. И действительно, образ автора «Листьев травы» незримо присутствовал во всех выступлениях журнала, ему посвящались статьи, стихи. В то время как мир был ввергнут в катастрофу братоубийственной бойни, Уитмен воплощал дух интернационализма и гуманизма.

Борн успел опубликовать в «Севен артс» одну из главных своих статей — «Война и интеллигенция». В ней он открыто выразил свою ненависть к империалистической бойне, к конформизму, осудил тех интеллектуалов, которые безропотно служат преступному правительству. За двадцать лет до брехтовской драмы «Матушка Кураж и ее дети» он предостерегал о губительных последствиях капитуляции перед злом мира. Антимилитаристским духом были пронизаны и другие его статьи в «Севен артс» — «Крах американской стратегии», «Военный дневник», «Сумерки идолов». Ван Вик Брукс называл его «неутомимым бойцом, появлявшимся всюду, где шла битва за социальную революцию».

После кончины Борна в его бумагах осталась неопубликованная рукопись, озаглавленная «Государство». Это горячее и страстное выступление, заставляющее вспомнить Торо, автора «Гражданского неповиновения», — свидетельство углубившегося социального критицизма Борна. Буржуазное государство предстает у Борна как инструмент классового господства, как террористическая сила, обретающая зловещие контуры «железной пяты». Оно преследует пацифистов, социалистов, всех «еретиков» и недовольных, требуя всеобщего единомыслия и повиновения. В этих условиях «революционный пролетариат все в большей мере оказывает сопротивление этой унификации… Его авангард, Индустриальные рабочие мира, беспощадно подавляется, несмотря на то что его деятельность — это симптом, а отнюдь по причина конфликта. Эти преследования лишь усиливают враждебность рабочих и усугубляют раскол вместо того, чтобы его смягчить»^{110}. В то же время, как это явствует из письма Борна к Бруксу, его тревожил разброд в рабочем движении, а также отсутствие единства в рядах социалистов по вопросу о воине; ведь часть из них встала на позиции поддержки правительства. И если Торо уповал в свое время на стойкость независимого противостоящего обществу индивидуума, то Борн возлагает надежды на интеллектуалов, на людей радикального образа мыслей.

Он нащупывает контакты и с рабочими организациями. По словам Брукса, у Борна зрела идея «наступательного и оборонительного союза между молодой интеллигенцией и пробудившимися представителями рабочих групп». В последний период жизни у него заметно нарастало разочарование в буржуазно-демократических идеалах и он обращал свои взоры к новым горизонтам. Для него становится все более очевидным: «политической демократии плутократической Америки» противостоят теперь «освободительные идеи социалистической России», вызывающей у него все большую симпатию^{111}. По свидетельству Брукса, Борн «понимал тот естественный эмоциональный, позитивный призыв, который исходил от революционной России»^{112}. К осени 1917 г. относятся его контакты с американскими левыми социалистами, которых он называет «большевиками». «Журналы, для которых я пишу, закрыты насильственным образом, — сообщает он в одном из писем. — Мои мысли явно не предназначены для печати»^{113}. В это время за Борном устанавливается полицейская слежка. Как свидетельствует его биограф Моро, «Борн симпатизировал русской революции, а также красным в развернувшейся гражданской войне. Те же чувства испытывал он к борющейся Ирландии»^{114}.

Демократические, социалистические убеждения Борна во многом определяли и его эстетические позиции. Эта связь, ясно им осознанная, прослежена в автобиографической заметке «История литературного радикала», где Рэндольф Борн прозрачно скрыт под именем молодого человека Миро. Долгие поиски подводят его к убеждению, что «литературная пропаганда» может и должна стать «на службу радикальным идеям». Формулой веры для Борна, по словам его биографа Л. Филлера, были «реализм, симпатия к угнетенным, антивикторианизм». Он был чужд прямолинейному детерминизму некоторых радикальных критиков. Но зависимость литературы от социально-экономической структуры общества ясно им осознавалась.

Борн ратовал за новую, свободную литературу, способную стимулировать прогрессивное развитие общества и оздоровить его духовную жизнь. В январе 1916 г. Борн писал на страницах журнала «Нью рипаблик»: «Рабочее движение в нашей стране нуждается в философии, литературе, конструктивном социалистическом анализе и критике отношений между трудом и капиталом…»^{115} Мысль о большой литературе, отвечающей потребностям времени, никогда не оставляла Борна: она пронизывает его высказывания по конкретным литературным вопросам, оценки писателей и произведений.

Человек ищущий, чуткий ко всему новому, он был врагом затхлости и бескрылого академизма. С первых же шагов Борн вступил в спор с официальной университетской наукой, подымавшей на щит «бостонцев» и других эпигонов европейской литературы. За два десятилетия до Драйзера, Синклера Льюиса и других он выступил против консервативной группы так называемого неогуманизма, возглавленного Ирвингом Бэббитом (статья «Самоубийство критики», 1911).

Принципиальную значимость имеют выступления Борна в защиту всего того ценного, живого, что было создано американскими писателями XIX в. Важно помнить, что в те годы недооценка национальной культуры, ориентация на европейские образцы были обычными явлениями в среде академической, университетской науки. С ней Борн полемизировал в статье, названной «Наше культурное смирение». В «смирении перед европейскими цивилизациями» видел Борн «главную препону, мешающую создать истинную, подлинно национальную культуру»^{116}. Солидаризируясь с Ван Вик Бруксом, он писал о необходимости всемерного изучения «полезного прошлого», т. е. широкой национальной гуманистической традиции. Пока еще в общем виде Борн уже предвосхищал ту проблематику, которая позднее привлечет Ван Вик Брукса, Паррингтона, Матиссена.

Главным врагом американской литературы Борн считал отнюдь не «натурализм» (на который ополчились консервативные критики, ведя в сущности атаку против искусства жизненной правды, а «традицию благопристойности». Поэтому он выдвигал в качестве центральных фигур литературного процесса в XIX в. Уитмена, Эмерсона, Торо и Твена, которые «выражали дух подлинной Америки, ее идеалы и национальные особенности», воплощая «неодолимую традицию жизненности и моральной свободы, которая помогает созидать будущее».

Позднейшие исследования показали, что эта традиция была шире и сильнее, чем это представлял тогда Борн. Литературные явления прошлого в свете истории, в результате работ исследователей обрели новую значимость. Открывались новые имена, переосмыслялось наследие некоторых мастеров. В 20-е годы американцы впервые осознали величие Мелвилла, в 30-е — силу антикапиталистического протеста у Хоуэллса, Лондона, Рида. Потребовалось немало времени, чтобы за Твеном, который рассматривался по преимуществу как юморист, закрепилась репутация сурового сатирика. Важно помнить, что именно Борн прочертил ту магистральную линию, которая определила высшие достижения национальной литературы.

В своих статьях и рецензиях Борн воевал с консерватизмом и мертвой книжностью. Новые, живые явления в литературе находили в нем не только проницательного интерпретатора, по и неутомимого защитника. Викторианская робость, мелкотравчатость, следование стерильным догмам «хорошего топа» — все это таило в себе препятствия для развития реалистической литературы (статья «Ловушки для неосторожных»).

Как и многие деятели американской культуры, например Хоуэллс и Генри Джеймс, Борн с надеждой обращался к опыту русской классической литературы, к Льву Толстому, Тургеневу, Чехову. В статье «Вечный смысл Достоевского» им уловлена динамика художественного развития, отразившаяся в эволюции читательских вкусов у его соотечественников. Когда-то американцам импонировал Диккенс с его несколько статичной концепцией личности. Достоевский, по мысли Борна, знаменовал шаг вперед, он открыл неведомые прежде тайники души, обнажил внутренний мир человека во всей его сложности и поразительной противоречивости. И Борн был убежден, что Достоевский, верно и серьезно понятый, может стать «могучим стимулом развития творческого сознания в Америке». Рост авторитета русской литературы в США явился для него свидетельством «расширения и углубления американского воображения». «Наша высокая оценка Достоевского и других современных русских писателей, — резюмировал Борн, — свидетельство того, как далеко мы ушли в своем духовном развитии»^{117}.

Художником национального масштаба, сумевшим запечатлеть Америку в процессе становления и роста, был для Борна Драйзер. От проницательного взгляда Борна не ускользнула известная философская противоречивость автора «Каникул уроженца Индианы». Но Драйзер притягивал его своей смелостью и честностью. Вторгаясь в сферу интимного, Драйзер бросал вызов тем пуританским канонам, которые довлели над поколениями американских писателей, когда речь шла об изображении человеческой природы. Ему претили ханжество и лицемерие собственников, которые под флагом защиты «нравственности» налагали узду на творческую свободу художника, подавляли его критическую мысль (статья «Пуританин рвется к власти»). Он вступил в спор с известным консервативным критиком Стюартом Шерманом, который в печально известной статье «Варварский натурализм Драйзера» повел настоящую атаку на автора «Гения» (статья «Культ общепризнанного»). Статью Борна «Искусство Теодора Драйзера» отличала убежденность критика в том, что писатель несет своими книгами долгожданное обновление литературы.

Как критик Борн не замыкался в национальных рамках. Оп приветствовал новые социально-критические, революционные тенденции, которые нарастали в мировой литературе в 1910-е годы. И здесь он не был одинок. В 1914 г. Синклер Льюис опубликовал статью «Отношение романа к социальным противоречиям наших дней. Закат капитализма», широкий критический обзор; в поле зрения автора попала важнейшая тенденция современной англо-американской литературы, она отражалась в романах Лондона и Синклера, Уэллса и Голсуорси и многих других писателей.

В сходном направлении развивалась мысль Борна. Рецензируя роман английского пролетарского писателя Р. Трессела «Филантропы в рваных штанах» (1914), Борн особо отметил художественную смелость автора, вторгшегося в малоизученную сферу — жизнь рабочих; при этом он опирался на личный опыт. Сожалея, что автобиографический жанр не получил пока достойного развития в Америке, Борн был, однако, уверен, что у него есть будущее. И он не ошибся. В 30-е годы, в пору взлета пролетарского романа, появился целый ряд произведений, в которых отразился жизненный путь их авторов, выходцев из рабочей среды: «Еврейская беднота» М. Голда, «Обездоленные» Д. Конроя, «Дочь земли» А. Смедли, «Некто в сапогах» Н. Олгрена и др.

Новая тематика, мир классового конфликта, запечатленные в литературе, способствовали ее жанровому обогащению. Она приобретала отчетливо документальную окраску, вбирая в себя публицистические, очерковые приемы. Это новое качество художественного развития было уловлено Борном в статье «Социологическая литература». «Король Уголь» Эптона Синклера был решительной приметой «социологического романа», ставшего, по убеждению Борна, знамением времени. Он отзывался на больные вопросы общества и обладал отчетливой пропагандистской установкой; само изображение «промышленного рабства» у Синклера отличалось несомненной убедительностью и силой. Но книги этих писателей страдали схематизмом, материал иллюстрировал заранее данный тезис, а психологический мир их героев оказывался явно обедненным. Уже тогда Борн был озабочен вопросом, столь актуальным для передовой литературы, — художественным воплощением новой, революционной темы, предвосхищая те критические споры, которые разгорелись в пору «красного десятилетия».

Тем отрадней был для критика успех Мартина Андерсена-Нексе, автора «Пелле-завоевателя». В этом романе его привлекла не только «беспристрастно-безжалостная оценка жизни», но и лиризм, окрашивающий повествование. Ярким представителем новой литературы был для Борна Горький. В рецензии «В мире Максима Горького» он рассматривал две первые части его автобиографической трилогии — «Детство» и «В людях», отмечая силу писательского реализма и отчетливо выраженную симпатию к своим героям.

И здесь обращает на себя внимание одна замечательная тенденция. Писатели, одушевленные социалистическими идеями, оставляли глубокий след в развитии национальной культуры, сохранялись в памяти поколений, Так было с первыми поборниками утопического социализма в Америке — с Уолтом Уитменом, Эдуардом Беллами, Джеком Лондоном, а позднее с Джо Хиллом, Джоном Ридом, Теодором Драйзером. Так было и с Рэндольфом Борном. Он умер 32 лет, в самом начале пути, многое не успел сделать, но многое успел предвосхитить.

Так воспринимали его современники. Поэт Джеймс Оппенгейм в стихотворении его памяти пишет о Борпе как о человеке, заглянувшем в будущее. Дос Пассос так отозвался о нем: «Еслвг правда, что у человека есть дух, то дух Борна остался на земле». Уолдо Фрэнк называл его «атлетом духа». В 1930 г. Льюис Мамфорд призывал осознать «подлинное величие Рэндольфа Борна как живого человека и как символа», продолжить начатое им дело.

Но он притягивает не только как личность. Борн был одним из предтеч прогрессивной критики 30-х годов. Он одним из первых использовал термин «пролетарская литература», о котором столь остро спорили в пору «красных тридцатых». Именно тогда, в 30-е годы, Лига американских писателей учредила медаль его имени. И позднее, в 60-е годы, в пору широкого антивоенного движения, особенно в среде студенчества и молодежи, пример Борна, непримиримого антимилитариста, приобрел новую значимость.

В одной из последних книг Эптона Синклера, его «Автобиографии (1962), воспроизведена оригинальная фотография: 84-летний писатель, бодрый, худощавый старик в клетчатой рубашке, стоит рядом с превышающей его собственный рост пирамидой, сложенной из томов, им написанных.

За семьдесят лет своей творческой жизни, необычайно активной и насыщенной, он обращался ко всем сферам американской жизни, выступал практически во всех жанрах: писал романы, драмы, повести, памфлеты, газетные статьи, пропагандистские трактаты, социологические эссе, биографии и автобиографии, киносценарии, составлял антологии. Его произведения были переведены почти на 60 языков. Это был одип из наиболее читаемых в мире авторов. В его архиве — более полумиллиона страниц рукописей; его эпистолярное наследие с трудом поддается учету: можно говорить о десятках тысяч писем. Среди адресатов, с которыми он переписывался, до 1300 известных деятелей политики и литературы, науки и искусства. В их числе Франклин Делано Рузвельт и Уинстон Черчилль, Альберт Эйнштейн и Ромен Роллан, Анри Барбюс и Сергей Эйзенштейн, Бернард Шоу и Герберт Уэллс и множество других.

Эптон Синклер (1878–1968) словно бы держал руку на пульсе мировых событий и проблем: это был не писатель кабинетного типа, подолгу вынашивающий свои замыслы, а нетерпеливый хроникер, спешащий по горячим следам творящихся в мире событий. Стали уже хрестоматийными слова Шоу из его письма к автору «Джунглей»: «Когда меня спрашивают, что случилось в течение моей долгой жизни, я ссылаюсь не на комплекты газет и не на авторитеты, а на романы Эптона Синклера»^{118}.

Парадоксально, однако, что известность Синклера в кругах читательских разительно контрастировала с пренебрежительным отношением к нему серьезной академической критики. Для нее он был социологом, журналистом, вторгшимся в мир изящной словесности, к тому же безжалостно принесшим эстетические критерии в жертву прямолинейной пропагандистской установке. Когда в 1930 г. группа литературных и общественных деятелей (в нее входили Бернард Шоу, Джон Дьюи, Альберт Эйнштейн и др.) выдвинула кандидатуру Синклера на Нобелевскую премию, против решительно выступил известный литературовед консервативного толка Артур Куин. Для А. Куина и его коллег Эптон Синклер был плоским проповедником скучно-пуританского будущего (как считал Уолтер Липпман), поставщиком популярной «беллетризованной социологии», равнодушным к прекрасному.

Синклер во многом отличался от привычного типа литератора. Ван Вик Брукс относил его к особой категории писателей-публицистов. Важно понять специфику его творчества, определяемую во многом открытой тенденциозностью его книг, их пропагандистской установкой. Бернард Шоу считал, что Синклер — «писатель-борец, с социальным подходом», для которого перо — оружие, а «литературные приемы интересны не сами по себе, но как средство донести до читателя свои идеи»^{119}. Поясняя свою мысль, Шоу пишет: Сппклер «не Генри Джеймс, а скорее всего Даниэль Дефо».

Эптон Синклер — представитель той повой тенденции, которая явственно обозначилась в литературе на переломе веков. XX столетие, эпоха революционных потрясений и социальных кризисов поставили перед мастерами слова новые задачи. Возрастает общественная активность писателей, которые уже не ограничиваются чисто художественной деятельностью. Как результат прямого, непосредственного отклика литературы на острейшие общественные вопросы, убыстряется процесс активного вторжения в нее философии, социологии, политики.

В драматургии линию интеллектуального театра, остро идейного, дискуссивного, просветительского, представляет Бернард Шоу. В близком к нему идейно-эстетическом плане творит Бертольд Брехт, «социалистический просветитель». Герберт Уэллс наряду с бытоппсательскими романами развивает жанр романа публицистического, напоминающего порой беллетризованный трактат, в котором пропагандирует свои теории переустройства мира. Высокой интеллектуально-философской насыщенностью отличается творчество Анатоля Франса, Томаса Манна. Идеи экзистенциализма находят свое художественное выражение у Камю, Сартра. Современная литература вообще оказывается весьма восприимчивой к модным морально-философским теориям: это видно и в театре «абсурда», и в различных формах романа-притчи. Но особенно близок Э. Синклер к Шоу и Уэллсу. У них действительно много общего: необычайная плодовитость, общественная активность, вера в силу социальных реформ и выступления на стороне прогресса. Но главное — это, конечно, их приверженность к социалистическому идеалу.

В своем творчестве Э. Синклер отразил тот широкий, общий для XX в. процесс, когда чистая беллетристика «врастала» в смежные области общественной мысли, а писатели стремились не только воздействовать на чувства, по и на умы своих читателей. Литература явно обретала «просветительское» качество, хотя, конечно, далеко не всегда защищаемые в ней концепции отличались истинностью.

На этом фоне Эптон Синклер выделялся своей приверженностью не столько к отвлеченной философии, сколько к социологии, экономике. Это был писатель специфически американский, деловитый, практичный.

В его работах о литературе, и это существенно, мало говорится о специфике писательского труда в плане эстетическом. Он делает заметный акцент именно на идейно-воспитательной функции словесного искусства. Он призывает к действию, к осуществлению конкретных социальных реформ. Его несомненная сила — в изобличении общественных пороков. Его критика базируется на умело подобранных фактах. Но он еще и реформатор, предлагающий позитивную программу. Здесь он значительно менее убедителен.

«Литература протеста» — это характернейшее для Америки художественное и общественное явление — имеет в лице Эптона Синклера типического представителя. Но Синклер занимает в ней и особое место. Социальная критика обретает в его произведениях такую решительность и силу, ибо Синклер преодолевает столь свойственное многим его соотечественникам ощущение некоей извечности царящего в мире зла, неизменяемости его социальных основ. Существующему порядку вещей, или системе, как любили говорить в пору макрейкерства, он противопоставляет, пусть не всегда решительно и четко, социалистическую альтернативу.

Эптон Синклер пришел в литературу в начале века, в пору, отмеченную подъемом рабочего, социалистического и антитрестовского движения, широкими выступлениями в пользу реформ. Фей М. Блейк, автор книги «Стачка в американском романе», писал: «В период, предшествовавший первой мировой войне, социалистические идеи получили свежий импульс, их влияние возросло… Художник, выражавший свое неприятие капиталистических ценностей, обращал взоры к социализму как возможному выходу»^{120}.

Когда увидели свет «Джунгли» (1906), Эптон Синклер был уже автором множества легковесных произведений, которые он «продуцировал» в пору юности, борясь с нуждой, а также нескольких серьезных романов: «Король Мидас», «Дневник Артура Стирлинга», «Манасса». В «Джунглях» уже проявилась свойственная ему особенность— стремление показать социальное зло в его наиболее резких, драматичных формах. В романе шла речь о судьбе приехавших в США литовцев, иммигрантов, т. е. той части рабочего класса, которая была объектом наиболее откровенной эксплуатации. Позднее, в «Короле Угле» Синклер обратился к горькой участи шахтеров.

Романы Эптона Синклера весьма интересны с познавательной точки зрения. И если его герои и кажутся упрощенными как психологически очерченные индивидуальности, то зато весьма разработана характеристика общественно-экономических условий, их окружающих. В «Джунглях» сделан акцент на производственной «технологии», на той сфере, которой обычно как «неэстетической» неохотно касалась литература. Этот сугубо прозаическо-деловитый рассказ Синклера по-настоящему увлекает читателя.

И здесь Синклер показывает себя истинным американцем. Ведь и его соотечественников, собратьев по перу (Уитмена, Лондона, Драйзера, С. Льюиса), притягивала деловая, практическая сторона жизни. Заслугой Эптона Синклера стало его смелое вторжение в мир промышленного производства; об этом свидетельствовали описания труда шахтеров в «Короле Угле» и добычи «черного золота» в «Нефти».

Сердцевина «Джунглей» — это знаменитое, хрестоматийное описание чикагских боен. Бойни у Синклера — это символ, концентрированное воплощение той системы «промышленного рабства», которую писатель заклеймил с помощью метко найденной метафоры — джунгли. В них господствуют волчьи законы, которые приводят к гибели семью Юргпса. Перед ним, а затем и перед другими синклеровскими героями, нелегко постигающими социальную правду, в конце концов, открывается светлая перспектива. Придя на митинг социалистов, слушая пламенную речь оратора, он обретает в социализме новую жизненную веру. Однако самый духовный перелом героя слабо мотивирован, он декларируется, а не раскрывается во всей сложности именно как процесс рождения нового сознания. Новый Юргис весьма бесплотен. Этот недостаток станет для Синклера характерным.

Конечно, за многие годы, прошедшие с момента выхода «Джунглей», условия труда и быт рабочих, описанные Синклером, во многом изменились. Но его роман не устарел. Нельзя не согласиться с Харвеем Суодосом, который в 1961 г. писал на страницах журнала «Атлантик», сопоставляя «Джунгли» с другой выдающейся книгой, «Жерминаль» Золя: «Оба произведения были плодом творчества писателей, которые, вооружившись записными книжками, отправились исследовать новую территорию. Они возвратились к письменному столу, но не умиротворенные, а, напротив, исполненные возбуждения, гнева и надежды, узнавшие цену, заплаченную бесчисленными тысячами людей, созидавшими то, что мы называем цивилизацией. Загрубевшие шахтеры Северной Франции у Золя и иммигранты в мясном городке Чикаго у Синклера никогда не сотрутся в нашей памяти. Они занимают свое место в истории…»^{121} И в иных исторических условиях книга Синклера, по убеждению Суодоса, обладает непреходящей значимостью: «Джунгли» должны с «новой силой завладеть воображением совершенно нового поколения читателей».

Джек Лондон назвал «Джунгли» «Хижиной дяди Тома» рабов наемного капитала. С «Хижиной дяди Тома» сравнивали и «Взгляд назад» Беллами. Позднее — «Гроздья гнева» Стейнбека.

«Джунгли» и последовавшие за ним произведения Э. Синклера, написанные в той же манере, с наглядностью явили сильные и слабые стороны «социологического романа», базировавшегося на некоторых определенных идейно-художественных принципах. Созданию книги предшествовала социологическая «разведка», писатель превращался в репортера, «разгребателя», собирателя фактов, бьющих в выбранную цель. Правда, иногда эти пласты по-репортерски поданного фактического материала буквально загромождали повествование, а герой отодвигался на второй план, выполняя функцию связующего этот материал элемента (например, Аллен Монтегю в «Столице» и в «Менялах»). Как заметил советский критик Сергей Динамов, порой Эптон Синклер «в обличительном рвении нарушал пропорции реального»^{122}.

Как борец за справедливость, он был нетерпелив, порывист. Подобно чуткому сейсмографу, он отзывался на первые толчки общественных потрясений. Его симпатии и антипатии выявлялись обычно решительно и открыто; есть, однако, в его книгах и сентиментальность, и мотив мученичества (в образах Юргиса, Джимми Хиггенса, Поля Аткинса в «Нефти», Сакко и Ванцетти в «Бостоне»), и вера в светлый завтрашний день; он как-то справедливо отозвался о своих романах, увидев в них «содержание Шелли, выраженное в форме, присущей Золя».

Как правило, главные герои в романах Синклера, вокруг которых развертывается действие, показаны в движении, в процессе идейно-нравственного развития, освобождения от иллюзий и обретения нового миропонимания. Такова главная типология синклеровских персонажей: Аллан Монтегю, Юргис, Тирсис, Сэмюэль, Сильвия, Хал Уорнер, Джимми Хиггинс, Бенни Росс, Руди Мессер и многие другие. Правда, писатель обычно фиксирует лишь первую стадию — их переход на сторону трудящихся, в то время как дальнейший путь остается вне поля зрения романиста.

При этом в трактовке характеров Синклер исходил из несколько прямолинейно интерпретируемого им принципа детерминизма: его герои прямо «репрезентировали» определенные социальные силы, «иллюстрировали» действие экономических законов; это приводило к известной схематизации образов, к преобладанию в них данных крупным планом социально-классовых черт и к нивелировке индивидуально-личного.

Эптон Синклер представлял ту линию в литературе (к ней могут быть отнесены также Дос Пассос, Синклер Льюис), которая показывала «экономического человека». На другом полюсе оказывались писатели психологической школы, рассматривающие личность, нередко словно бы выключенную из социально-общественных связей.

Этот социологический уклон в книгах Синклера, однако, компенсировался несомненным искусством писателя построить увлекательный сюжет. Его книги были динамичны, полны жизни, движения, а потому любимы читателями. Правда, в весьма заурядном, неотшлифованном стиле Синклера (прибегавшего порой к помощи стенографисток) заметно то, что Ван Вик Брукс назвал как-то «фатальной бойкостью пера».

В сущности «социологический роман» Эптона Синклера можно считать одной из разновидностей того «социалистического тенденциозного романа», о котором Энгельс писал еще в 80-е годы прошлого века. Он, по словам Энгельса, выполняет свое назначение, «правдиво изображая реальные отношения, разрушая господствующие иллюзии о природе этих отношений, расшатывая оптимизм буржуазного мира, вселяя сомнения по поводу неизменности существующего»^{123}.

Знаменательно, что наряду с социологическим романом в творчестве Синклера, которому отнюдь не чужды проблемы искусства, любви, брака, получил развитие и другой тип романа, выдержанного в романтическом духе, с уклоном в семейно-моральную проблематику: «Дневник Артура Стирлинга» (1903), «Сэмюэль Искатель» (1910), «Испытания любви» (1911), «Сильвия» (1913), «Замужество Сильвии» (1914). В них, однако, несмотря на увлекательный сюжет, Синклер не был столь оригинален, как в «Джунглях» и «Короле Угле». Намечается в его творчестве и публицистическая линия; при этом на первых порах он выступает как реформатор, предлагавший наивные, в духе либерализма и христианского социализма, проекты перестройки общества (например, в трактате «Индустриальная республика», 1907, посвященном Уэллсу).

Но всего убедительней был Эптон Синклер там, где он переходил из мира романтики и отвлеченно-умозрительных конструкций на почву реальности и выступал как обличитель. В романах «Столица» (1907) и «Менялы» (1908), произведениях художественно бледных, объектом разоблачения стали безумная роскошь, паразитизм и расточительство нью-йоркских верхов.

Эту линию продолжает роман «Король Уголь» (1917), в котором реальные исторические события, забастовка в Колорадо весной 1914 г. художественно переосмысляются; это произведение также вызывает ассоциации с «Жерминалем» Золя. Как и в «Джунглях», Синклер точен в воспроизведении производственных процессов, на этот раз шахтерского труда, а его симпатии отданы рабочим, жертвам «наемного рабства».

Своеобразие романа в том, что события во многом даны через восприятие главного героя, фигуры для Синклера новой: это не ищущий интеллигент и не страдающий пролетарий, а богач, который «отслаивается», пусть временно, от своего класса, проникается сочувствием к трудящимся. И его Хал Уорнер — жизненней, реальней своих предшественников, таких, как Аллан Монтегю из «Столицы» и «Менял».

Знаменательно, что в «Короле Угле» пролетарии предстают уже не как жертвы, подавленные нуждой, а как люди, отстаивающие свои права. Среди них выделяются несколько рельефных, выразительных фигур: это Майк Секориа, старик Джон Эдстром, профсоюзный вожак Олсен. На фоне суровых, безрадостных будней шахтерского поселка развертывается любовная история Хала и Мэри Барк, «красной Мэри», работницы ирландки, пылкой, мужественной девушки, с чутким отзывчивым сердцем, которую знаменитый датский критик Георг Брандес, считая заметной художественной удачей Синклера, назвал «Валькирией рабочего класса»^{124}.

Заметно, что в «Короле Угле» писатель не верит в одни лишь призывы к милосердию, обращенные к сильным мира. Изображенная в нем острая коллизия классовой борьбы, стачка, напомнила о той новой теме, которая все настойчивей захватывала не только «периферию» литературного процесса, как это представляют себе критики консервативного толка, по и «большую» литературу.

Изображение классовой борьбы не обедняло, а, напротив, обогащало возможности литературы, позволяло раскрывать судьбу личности в широких социальных связях, расширяло те привычные рамки романа, которые сложились в XIX в. Нищета и страдания масс, промышленное производство стали такими же полноправными темами, заслуживающими внимания, как любовь, путешествия, приключения, издавна привлекавшие писателей. Рабочий обрел права гражданства в качестве литературного героя наряду с представителями среднего класса, наступила, по словам С. Льюиса, «эпоха простого человека». Менялась и сама трактовка пролетария в искусстве. На смену бедняку, униженному, вызывающему лишь сострадание, приходил бунтарь, борец, хотя на первых порах он изображался схематично и однолинейно. Обратившись к конфликту труда и капитала, Эптон Синклер выразил ту новую тенденцию в литературе, которая приобретала все большее значение уже в канун первой мировой войны. Синклер Лыоис в статье «Отношение романа к социальным противоречиям наших дней. Закат капитализма» (1914) писал, что «каждый мыслящий писатель наших дней за индивидуальной драмой своих героев видит фон обостряющейся борьбы, которая угрожает самому существованию общественной системы, именуемой капитализмом»^{125}. В числе этих писателей наряду с Э. Синклером он называет Лондона и Драйзера, Норриса и Херрика, Голсуорси и Уэллса и многих других.

Правда, именно в эти годы обнаружилось, сколь нечетки позиции Эптона Синклера: он вышел из социалистической партии, поддержал на первых порах войну против «кайзеровского деспотизма»; в дальнейшем он признал это ошибочным. Надо помнить, однако, что его взгляды всегда отличались эклектизмом, что он не был научно мыслящим марксистом, а в его сознании «сосуществовали» теории Беллами, эволюционизм Спенсера, известный идеализм, проистекавший из убеждений во всемогуществе эмоционального призыва. Позднее, в послеоктябрьские годы, стала заметна недооценка Э. Синклером партии нового типа, классовой, революционной активности трудящихся.

Природа внутренних противоречий, присущих Э. Синклеру, художнику и идеологу, была верно уловлена В. И. Лениным в его статье «Английский пацифизм и английская нелюбовь к теории». Анализируя брошюру Э. Синклера «Социализм и война» и ответ на нее правого социалиста Блэчфорда, В. И. Ленин применил емкую формулу, назвав Синклера социалистом чувства, без теоретического образования^{126}.

В этом смысле значение Эптона Синклера проясняется в свете исторической перспективы. Отвечая тем, кто упрямо доказывал, что социалистические идеи «противопоказаны» американцам, что они, будучи занесенными извне, якобы вступают в неразрешимый конфликт с традиционно-национальным духом индивидуализма, враждебного коллективизму, Эптоп Синклер, как уже подчеркивалось во введении, писал об американском социалистическом движении, выдвинувшем целую плеяду национальных лидеров от Альберта Брисбейна и Горэса Грили до Дебса и Лондона^{127}.

И сам Эптон Синклер был фигурой, характерной для Америки. Он напоминал пионеров американского социализма, фурьеристов, устроителей первых общин и колоний, своей жаждой социальной справедливости, пылом реформатора. И вместе с тем Синклер знаменовал новый этап в развитии социалистической традиции. Это верно подметил еще Джек Лондон в своем известном отзыве о романе «Джунгли», сопоставивший его с романом «Взгляд назад». У Беллами он увидел прекрасные теории, у Синклера — «пот, и кровь, и стоны, и слезы»^{128}.

Десятилетие, последовавшее за окончанием первой мировой войны, оказалось весьма плодотворным для Синклера как художника. В это время он сблизился с левыми, радикальными кругами. События в России, где в 1917 г. произошла социалистическая революция, привлекли его пристальное внимание.

Его знаменитый роман «Джимми Хиггинс» (1919) был первым в литературе США художественным откликом на русскую революцию. В целом писатель убедительней, чем в «Джунглях», проследил рост, развитие героической личности, показав историю рядового американского рабочего, функционера социалистической партии. Узнав о победе большевиков в России, он видит в этом событии воплощение своих давних чаяний: «Джимми был на седьмом небе, — читаем мы у Синклера. — Он просто ног под собой не чуял от счастья. Наконец-то впервые в истории создано пролетарское государство…»^{129}

Исполнены драматизма заключительные главы романа. Ставший солдатом, Хиггинс склонен верить в то, что, сражаясь с кайзером, спасает демократию и помогает государству Советов. Сначала он воюет с немцами во Франции. Потом его посылают с экспедиционными войсками в Советскую Россию. Там на фронте под Архангельском под влиянием революционной агитации большевика Калинкина Хиггинс прозревает; арестованный американской контрразведкой, под пытками, он ощущает себя солидарным с борющимся и страдающим человечеством. Правда, и в обрисовке Хиггинса сказывается старая болезнь Синклера — склонность к подмене публицистикой живого наглядного изображения (в том числе и в финале романа), равно как и очевидная акцентировка мотива мученичества.

В целом же роман Э. Синклера, получивший восторженные оценки Дебса, Роллана, Брандеса и других, запечатлевший рост революционного сознания простого, рядового американца, был созвучен произведениям Барбюса, Нексе, его соотечественника Джона Рида. Позднее, в автобиографической книге «Записки из жизни рабочего» У. З. Фостер вспоминает, что фигурой главного героя писатель «обессмертил живой и значительный тип, знакомый любому участнику профсоюзного и революционного движения»^{130}.

Свидетельством расширения социальных горизонтов писателя явились поиски им новой художественной формы, оперативной и действенной. Так рождаются его публицистико-социологические памфлеты^{131}. Они выстраиваются в целую серию — «Мертвая рука», которая свидетельствует о том, насколько Синклер пошел дальше «макрейкеров».

В этих памфлетах Синклер атакует общественное зло широким фронтом: обличает зависимость церкви от финансовых интересов («Выгоды религии», 1918) и подкуп «свободной» прессы («Медная марка», 1920), деградацию писателей в результате подчинения доллару («Искусство Маммоны», 1922) и опошление искусства, превращение его в коммерческую псевдокультуру («Деньги пишут», 1927). Не оставляет он без внимания и такую сферу национальной жизни, как образование («Гусята», 1922; «Гусиный шаг», 1923).

Своими памфлетами Эптон Синклер не только будоражил читателей, он прокладывал пути художественно-документальной, очерковой литературе, дал первые образцы нового жанра, представляющего сплав социологии и публицистики. Этот жанр получил особое развитие в 30-е годы, в пору резкого «взрыва документализма», — у Драйзера, Колдуэлла, Андерсона, Фрэнка и др.

Работа над памфлетами обострила социологическое чутье Синклера, понимание им экономических пружин американского общества. И в серии романов, написанных Синклером в послевоенное десятилетие, заметен рост его писательского мастерства. В них индивидуальные судьбы героев развертываются на широком общественном фоне, в то время как каждый из романов Синклера — и в этом он отчасти напоминал Золя — становится своеобразным путешествием в какой-то особый мир, будь то полиция и тайная антирабочая агентура («100 %»), индустрия «черного золота» («Нефть»), механизм судопроизводства («Бостон»). Показательно появление в «Нефти» революционера Поля Аткинса, который словно бы принимает эстафету у Джимми Хиггинса. Однако как художественный образ он явно бледен; Синклеру вообще больше удавались образы жертв, вызывающих сострадание, чем борцов. Но важно и другое: Поль Аткинс, как и Эрнита в одноименной повести Драйзера, был одной из первых попыток создать фигуру коммуниста в литературе США.

В «Бостоне» (1928) заметен уже переход социологического романа в новую жанровую разновидность, которая становится в последний период творчества Синклера доминирующей, — в современный исторический роман. И это для писателя было новым творческим поворотом; ведь в прежних произведениях Синклера не было подлинно исторических личностей, а реальные обстоятельства лишь просвечивали, представали в несколько завуалированном виде: в «Короле Угле» — забастовка в Колорадо в 1914 г., в «100 %» — дело Тома Муни, в «Нефти» — аферы с «черным золотом» в президентство Гардинга. В «Бостоне» давалась богатая социальная панорама американского общества, вовлеченного в борьбу вокруг процесса над Сакко и Ванцетти. Весь этот материал цементировался с помощью фигуры, характерной для синклеровской типологии, представителя власть имущих, который отходит от своего класса (вдова умершего главы богатейшего рода Торнуэллов — Корнелия).

В 20-е годы Эптон Синклер становится самым читаемым в Советской России американским писателем; и это имело глубокие основания. Прочные нити связывали его с русской литературой, которая привлекала его своим гуманистическим пафосом и силой обличения. Он хорошо знал Гоголя, Тургенева, Достоевского, но особенно дорог был ему Лев Толстой; вскоре после выхода «Джунглей» он послал книгу в Ясную Поляну с дарственной надписью. Прочитав роман, Толстой сделал в дневнике такую запись: «Удивительная книга. Автор — знаток жизни рабочих. Выставляет недостатки всей этой американской жизни. Не знаешь, где лучше». И добавлял: «Следовало бы его издать по-русски…»^{132}

В 1960 г., когда весь мир отмечал 50-летие со дня смерти автора «Войны и мира», Эптон Синклер отправил в газету «Правда» статью, в которой взволнованно писал о том, как много значил для него пример Толстого, писателя и гражданина, правдоискателя^{133}. Тяготение к Толстому-обличителю во многом объясняет саму природу творчества Синклера. Это ощутил и Ромен Роллан, другой горячий поклонник русского гепия, который в своем отзыве о «Джимми Хиггинсе» писал: «Нет романа, более близкого искусству и душе Толстого».

В 1912 г. завязалась переписка Синклера с Горьким; двух писателей связывали дружеские отношения. В 1923 г. Горький, активно способствовавший публикациям Синклера в России, сообщал ему: «100 %» издано «Всемирной литературой», как и «Джимми». «Джимми» — прекрасная вещь и очень хорошо читается в России. Вы пишете все лучше — поздравляю Вас от души»^{134}. Луначарский называл Синклера «одним из наибольших любимцев нашей публики». И заявлял: «Произведения его расходятся у нас в несметном количестве экземпляров»^{135}.

Осенью 1920 г. в интервью, данном Луизе Брайант, вдове Джона Рида, Н. К. Крупская высоко отозвалась о романе Синклера «Джимми Хиггинс», который вскоре выслал ей ряд своих произведений. В личной библиотеке В. И. Ленина в Кремле хранятся экземпляры шести романов Синклера с дарственными надписями автора. В письме к В. И. Ленину от 5 января 1921 г. А. Луначарский выразил убеждение, что Ленин прочтет роман «Джимми Хиггинс» с удовольствием^{136}. Известно, что В. И. Ленин и Н. К. Крупская познакомились с «Хиггинсом» в английском оригинале. Перевод же был сделан по инициативе Луначарского. Сценарий, написанный по роману «Джимми Хиггинс» известным советским писателем И. Бабелем, экранизировался на Одесской киностудии в 1929 г. А спектакль по произведению с успехом шел на сцепе украинского театра «Березиль»; заглавную роль блестяще исполнил выдающийся украинский актер Амвросий Бучма^{137}.

В свою очередь Эптон Синклер с симпатией следил за развитием литературы, кино, театра в новой России.

В письме в Москву к А. Б. Халатову, директору Госиздата, в апреле 1932 г. Эптон Синклер сообщал: «Вот уже пятнадцать лет я обдумываю роман, рисующий деятельность американцев в русской революции. Я хорошо знал Джона Рида, а также Альберта Риса Вильямса, Хэла Вэра и других моих старых друзей. Я не мог бы написать о русских, но могу показать американцев в России. Я думаю, это важная тема и надеюсь однажды послать вам эту книгу»^{138}. Э. Синклеру, однако, не удалось реализовать этого замысла. Позднее, в 1931 г., когда знаменитый советский кинорежиссер Сергей Эйзенштейн (он приобрел всемирную известность после триумфального успеха его «Броненосца «Потемкина») прибыл в Голливуд, Эптон Синклер вступил с ним в контакт и содействовал экспедиции советских киноработников в Мексику.

Последующий путь Эптона Синклера, «социалиста чувства», подтвердил точность и емкость ленинской характеристики. Противоречивость, неровность творческой эволюции, колебания проявились у Синклера в последние десятилетия его жизни с особой силой. Кризис, потрясший Америку в 1929 г., а затем полоса длительной депрессии вызвали у писателя явное замешательство. Его романы, написанные в эти годы («Маунтен сити», 1930; «Римские каникулы», 1931), явно уступают в художественной силе прежним книгам; они бледны, маловыразительны. Обнаружили свою наивность и рецепты Синклера по мирному преобразованию американского общества, сказавшиеся в известном плане ЭПИК (1934). А защита иллюзорной идеи классового сотрудничества в романе «Кооперация» (1936) привела к появлению произведения откровенно слабого. Впрочем, как это уже не раз бывало в прошлом, общественный подъем середины 30-х годов стимулировал творческое возрождение писателя. Лучшие книги позднего Эптона Синклера вдохновлялись его действенной ненавистью к фашизму.

Конечно, в повести «Они не пройдут» (1937), этом раннем отклике на испанские события, заметны и скоропись, и лежащая на поверхности заданность, и явная наивность батальных сцен. Но повесть была удивительно своевременна, она горячо пропагандировала идею единого антифашистского фронта. Не без схематичной прямолинейности, но верно по существу Эптон Синклер показал те сдвиги в умонастроении американцев, которые вызывала нарастающая «коричневая» угроза.

Бурные социальные потрясения 30-х годов все настойчивей убеждали писателя в том, сколь неотрывна судьба людей от широкого исторического потока. Он уже не ограничивается «площадкой Америки», в его творчество входит широкая европейская панорама. Знаменитая эпопея о Ланни Бэдде становится своеобразной хроникой века.

Это огромное полотно, в котором вымысел сплавлен с реальными фактами, становится для Синклера новым опытом «современного исторического романа», образцы которого явили «Бостон» и «Автомобильный король». В серии о Ланни Бэдде отчетливо проявилось то тяготение к эпической широте и размаху, к циклизации романов, которые отличают американскую литературу XX в. (вспомним Драйзера и Дос Пассоса, Синклера Льюиса и Фолкнера, Вулфа и Фарелла).

Безусловно, первые части эпопеи Синклера, пронизанные антифашистским духом, представляют интерес с познавательной точки зрения. На страницах серии действуют Рузвельт, Трумэн, Гопкинс, главари «третьего рейха», министры и генералы, дипломаты и писатели, развертываются в живых сценах важнейшие мировые события, например конференции в Версале и Генуе, фашистский переворот в Италии, кризис 1929 г., приход Гитлера к власти в 1933 г., жизнь нацистского государства в 30-е годы, увиденная «изнутри», и др. При этом сам Ланни Бэдд как художественный образ маловыразителен и отчасти стереотипен: его подвиги разведчика, его успех у женщин, его удачливость и «голубизна» выдают в нем того образцового героя, идеального американца, в обрисовке которого заметны порой шаблоны Голливуда и массовой литературы. Ланни Бэдд не «красный», а «розовый», хотя и считает себя социалистом. Его антифашизм тоже весьма умеренный: он жертвует деньги, заработанные в качестве эксперта-посредника по продаже картин, на борьбу с фашизмом.

К сожалению, в заключительных двух частях эпопеи Эптон Синклер отдает дань «холодной войне». В последней части эпопеи «Возвращение Ланни Бэдда» имеются выпады против СССР и коммунизма. В Итоге Ланни Бэдд превращается в ревностного поборника западных идеалов, в защитника Америки, «прекрасной страны свободы», от «подрывного» идеологического наступления «красных»^{139}.

Заметное на рубеже 40–50-х годов движение Синклера «от бунта к конформизму», если употребить это ставшее крылатым выражение критика Максуэлла Гайсмара, нанесло ему как художнику очевидный ущерб (в таких книгах, как «Чаша ярости», «Что случилось с Дидимусом», и др.).

И все же престарелый писатель не отрекся от своего прошлого. В 1959 г. он заявляет: «Я сегодня такой же социалист, каким был всегда…» Для него остается неприемлемой система, основанная на крупной частной собственности, на прибылях; не будучи, конечно, марксистом, он ратует за социализм в его «демократическом варианте». За две недели до кончины в последнем интервью, данном журналисту-коммунисту Джозефу Норту, писатель просил передать советским людям: «…продолжайте делать то, что вы делаете. Вам будет благодарно за это все человечество. Ваша работа грандиозна»^{140}.

Эптон Синклер был художником, сыгравшим определенную роль в генезисе социалистического реализма в литературе США. Обратившись к положению рабочих, показав их труд во всей конкретности, обнажив саму механику капиталистической эксплуатации (в «Джунглях», «Короле Угле», «Нефти» и др.), он прокладывал дорогу пролетарскому роману 30-х годов. И вместе с тем заметно, что писатели «красного десятилетия» пошли дальше Синклера.

Синклер, как уже говорилось, фиксировал, как правило, первый этап духовного и идейного роста своего героя, его обращение в новую социалистическую веру. Его дальнейший путь, революционная деятельность оставались, как правило, за пределами писательского внимания.

В этом смысле уместно сопоставить два романа — «Автомобильный король» Э. Синклера и «Глубинный источник» А. Мальца, действие в которых развертывается в Детройте, на заводах Форда. Эптон Синклер явно в своей стихии, разоблачая Форда, обнажая его социальную демагогию. Когда же он касается деятельности представителя нового поколения — Тома Шатта, рабочего активиста, то говорит о ней совсем бегло, конспективно. Заметно, что она ему мало знакома. Альберт Мальц ставит в центр романа фигуру коммуниста Принси; он показывает его широко, многогранно, проникает в его внутренний мир. Рабочие у Синклера по преимуществу бедняки, жертвы эксплуатации, вызывающие сочувствие, сострадание; в литературе «красных тридцатых» уже появляется во весь рост фигура пролетария-борца, человека, исполненного чувства собственного достоинства.

И все же его пионерская роль в разработке рабочей темы очевидна. Он не только сделал предметом изображения обширные сферы действительности, считавшиеся неэстетическими, неинтересными, — промышленное производство, труд пролетариев, их быт, конфликт рабочих и предпринимателей. Вместе с Синклером Льюисом, Джоном Дос Пассосом он представлял особую «социологическую» разновидность реализма. Он внес свой вклад в становление и развитие «литературы факта» и такого его важнейшего жанра, как роман документальный, публицистический. Он по-своему выразил внутреннюю тенденцию современной прозы, тяготеющей к максимальной правдивости, достоверности, — взаимопроникновение в ткань произведения документально-публицистических и беллетристических элементов. Эти процессы, выраженные, наверное, более топко, органично, мы наблюдаем у американских писателей публицистического склада (Т. Капоте, Н. Мейлера, Дж. Болдуина и др.). Да и не только американских.

Наследие Эптона Синклера не некая литературная периферия. Его общественная деятельность писателя-правдоискателя, дух и смысл его книг — все это делает его фигуру классической для литературы США.

Летом 1918 г. Джон Рид прибыл в качестве корреспондента прогрессивного журнала «Либерейтор» в Чикаго, где в федеральном суде начался процесс почти над сотней членов Индустриальных Рабочих Мира, самой боевой в ту пору организацией американских трудящихся. Вместе с Ридом находился Арт Янг, известный радикальный художник, также сотрудник «Либерейтора». По ходу процесса он делал зарисовки судей, подсудимых, адвокатов. Эти иллюстрации удачно дополнили текст очерка, который писал Рид. Он назвал его «Социальная революция перед судом».

Те, кого судили в Чикаго, кого служители Фемиды именовали немецкими агентами, «угрозой обществу и порядку», кого намеревались сгноить в тюрьмах, воплощали честь и совесть трудового народа Америки. У этих людей, как писал Рид, были лица солдат и борцов, они несли на себе «рубцы-следы, которые оставляет тяжелая работа и ненависть общества». С гордостью носили они красные, членские карточки ИРМ, «единственной организации, которая поет». В песнях ирмовцев жил дух их певца Джо Хилла, казненного в 1915 г.

«В ИРМ любят и почитают своих певцов, — писал Рид. — По всей стране рабочие распевают песни Джо Хилла… Я встречал людей, которые несли у себя на сердце, в кармане рабочей одежды маленький пузырек с горсточкой пепла Джо Хилла… Я не знаю другого такого объединения американцев, которое бы так чтило своих певцов…»^{141}Позднее, в конце 30-х годов, когда ИРМ почти прекратила свое существование, ее официальный орган «Уан биг юниен мансли» писал: «Рабочее движение обязано ИРМ тем, что благодаря ему осознало роль пески в борьбе за освобождение»^{142}. Да, среди многих жанров американской литературы — один из наиболее интересных и малоисследованных — политическая песня протеста. Сама история Америки, ее наиболее драматические и яркие эпизоды запечатлены в народной песне.

Джон Стейнбек как-то очень верно сказал: «Песни трудящихся всегда были ярчайшим выражением их стремлений, той формой, которую нельзя было уничтожить. Можно сжигать книги, подкупать газеты, запрещать петиции и памфлеты, но нельзя запретить людям петь»^{143}. Каждая значительная фаза социальной борьбы масс находила и осознавала себя в песне. Свои песни были у рабочей организации «Рыцари труда» и участников Пульмановской забастовки 1894 г., у сторонников единого налога Генри Джорджа и Народной партии, активной в последнее десятилетие XIX в. Позднее почти каждая крупная стачка или острая схватка между трудом и капиталом находила отзвук в песне.

Целая эпоха в истории политической песни связана с деятельностью ИРМ. Организация эта была создана в 1905 г. на конгрессе в Чикаго и противостояла гомперсовской АФТ, представлявшей квалифицированных, высокооплачиваемых рабочих, «белых аристократов труда». Несмотря на анархо-синдикалистские ошибки, программа ИРМ была действенной, революционной. Ирмовцы, или «уоббли», как их называли, ратовали за создание Единого большого союза пролетариев посредством прямых насильственных действий (их чаще пропагандировали, нежели практиковали на деле). В канун и период первой мировой войны ИРМ была застрельщиком крупнейших стачек в Лоуренсе (1912) и Патерсоне (1913). Голос ее агитаторов и вожаков раздавался всюду, где развертывалась борьба против бесчеловечных условий труда, нищенской заработной платы и бесчинств охранников. Позиции ИРМ были особенно прочны на Западе, в среде неквалифицированных рабочих, иммигрантов, лесорубов, горняков и портовиков.

Но не только с политической борьбой была связана деятельность ИРМ. В ее недрах зарождалось новое революционное искусство. На знамени организации были начертаны слова: освобождение, образование, организация. Как и литература чартистов в Англии, революционеров 1848 г. Германии, коммунаров во Франции, поэзия ИРМ стала значительным этапом в развитии рабочей революционной политической лирики на Западе. Начиная с 1909 г. ИРМ ежегодно выпускает «Маленький красный песенник»; с 1912 г. в нем начинают появляться стихи Джо Хилла. Материалы песенника носили ярко выраженный агитационный, пропагандистский характер.

Один из лидеров ИРМ, знаменитый рабочий вожак Билл Хейвуд, говоря о новом пролетарском искусстве, заметил: «…я думаю, что оно будет вызвано к жизни революцией. Я думаю, что оно будет туманней, чем искусство буржуазное. В нем будет присутствовать социальный дух… Высшим идеалом художника станет создание песни, которую запоют рабочие, создание драмы, которую массы пролетариев смогут исполнять непосредственно на улицах»^{144}. Песни стали неизменными боевыми спутниками американских пролетариев в их классовых выступлениях в эти годы. Известный журналист Рэй Станнард Бэйкер так писал о знаменитой стачке в Лоуренсе в 1912 г.: «Это движение в Лоуренсе было необычным, поющим движением. Впервые мне довелось видеть стачку, которая пела! Я не скоро забуду тот поразительный подъем и энтузиазм, который охватывал людей различных национальностей на митингах забастовщиков, когда они переходили на общепонятный язык песни»^{145}.

А в 1913 г. произошло событие, которого не знала американская драма. На сцене Медисон Сквер-гардена, крупнейшего нью-йоркского зала, состоялось драматическое представление, режиссером которого был Джон Рид. Оно воспроизводило события забастовки на ткацких фабриках в Патерсоне, причем роли исполняли сами участники этой стачки^{146}. Позднее, в первые годы Октябрьской революции, на площадях многих русских городов, под открытым небом родились новые формы революционного искусства — массовые, многотысячные представления, нередко воспроизводившие эпизоды классовой борьбы.

ИРМ издавало более шестидесяти периодических изданий: газет, журналов, альманахов, выходивших на русском, шведском, испанском, итальянском, еврейском, литовском и других языках, на которых говорили их читатели^{147}.

У ИРМ были свои художники, карикатуристы, графики. Нередко популярные стихи и песни печатались в виде листовок, снабженных броскими иллюстрациями или карикатурами. Особой популярностью пользовались плакаты, выражавшие в образах, наглядных, четких, перед-ко сатирически заостренных, основные идеи, политическую философию ирмовского движения, они призывали к пролетарскому единству, обличали своекорыстие капитала, ненасытную алчность профита и т. д.

В литературе ИРМ прежде всего в поэзии отразились главные этапы и события этого движения: крупнейшие стачки в Лоуренсе и Патерсоне, т. е. «битва за свободу слова» в начале 10-х годов, антимилитаристские выступления в годы войны, кампания в защиту арестованных и томящихся в тюрьмах ирмовцев, солидарность с Октябрьской революцией.

Конечно, массовая поэзия ИРМ была неоднородным явлением. Появлялось немало стихов декларативных, художественно слабых. Большинство поэтов ИРМ не было профессионалами, они не имели необходимого образования, писали стихи в свободное время после тяжелого рабочего дня. Показательно, что ирмовцы почти не создавали прозаических произведений: для этого у них просто не было необходимых условий, времени.

И все же глубоко значителен этот взлет художественной, творческой активности масс в той живительной атмосфере, с которой был связан расцвет ИРМ накануне первой мировой войны. Бытовало множество песен, написанных анонимными авторами из рабочей среды. Некоторые популярные песни перерабатывались. Вся литературная, т. е. в сущности, песенная продукция ирмовцев имела фольклорные истоки, была одной из форм народного творчества. И хотя политическая тема, бесспорно, главенствовала в поэзии ИРМ, неверно видеть в ней лишь некую иллюстрацию к текущим лозунгам. Не была она и однотонной, а ее жанровый диапазон отличался широтой: ирмовцы любили и призывную патетику, и насмешку, и юмор, и пародию, и лирическую интонацию.

Так, популярностью пользовалось стихотворение ирландского социалиста Джеймса Конелла «Красный флаг», написанное им во время стачки лондонских докеров 1889 г. В Америке ирмовцы пели его на мелодию «Мериленд, мой Мериленд». «Гимном американского рабочего движения», по словам одного из критиков, стала песня видного поэта-«уоббли» Ральфа Чаплина «Солидарность навсегда». В широких и торжественных строфах гимна поэтически формулировались основные требования рабочих. Для Ральфа Чаплина (1887–1961) время пребывания в рядах ИРМ связано с наибольшей творческой активностью; он выпустил два значительных поэтических сборника «Когда падают листья» (1917) и «Решетки и тени» (1922), писал очерки, выступал в качестве художника и был редактором одного из ведущих ирмовских изданий газеты «Солидерити». Другой поэт ИРМ, Чарлз Эшли, печатал свои стихи и очерки в радикальных журналах 10-х годов, в частности в «Мэссис» и «Либерейторе»; в дальнейшем он вступил в ряды компартии.

Талантливым поэтом ИРМ был Артуро Джиованитти (1884–1959), итальянец по происхождению, активный участник классовых битв; во время знаменитой стачки в Лоуренсе он был арестован и брошен в тюрьму. Там он написал свою знаменитую поэму «Шаги», которую критики сравнивают с уайльдовской «Балладой Редингской тюрьмы». Луис Антермейер, радикальный поэт и критик, находивший в творчестве Джиованитти «удачную соразмерность между пропагандой и искусством», писал о «Шагах»: «Это поразительная вещь, которой может гордиться наша литература»^{148}. Поэт выразил чувства своего лирического героя с помощью оригинального ритмического рисунка. В широких, набегающих, подобно волнам, строфах поэмы передан ее эмоциональный накал, безысходность и отчаяние, охватывающие узника одиночной камеры:

В 1914 г. Джиованитти обнародовал сборник «Стрелы в воздухе», пронизанный революционными настроениями и оптимизмом. В нем он сумел соединить столь свойственную ему романтическую приподнятость и патетику с бытовой достоверностью в том, что касается рабочих. Постоянный автор «Мэссис», а затем «Либерейтора», Джиованитти был одним из первых американских поэтов, приветствовавших Октябрь.

Буржуазные критики обычно «не замечают» поэзии ИРМ, ей нет места в академических и учебных курсах истории американской литературы. Если о ней и идет речь в специальных работах, то как о некоем экзотическом явлении, не связанном с основным художественным течением в США. А между тем многие песни ирмовцев стали фольклором, а сама борьба «уоббли» оставила заметный след в американской литературе, например в романах Эптона Синклера и Дос Пассоса. Из рядов ИРМ вышла драйзеровская Эрнита, героиня одноименной повести. Колоритная фигура несгибаемого бунтаря против капитала, «уоббли» Янка в пьесе Юджина О’Нийла «Косматая обезьяна» — свидетельство симпатий драматурга к ирмовскому движению.

Джо Хилл был не только талантливейшим поэтом-самородком, вышедшим из рядов ИРМ. Он стал символом самого движения. Его скромное наследие, всего около двух десятков песен, имело общеамериканское звучание. И одна из причин этого в том, что Хилл был выразителем настроений и чувств многих своих соотечественников. И сама его поэзия во многом вырастала из народного творчества. Это определяло ее долговечность.

Джо Хилл (настоящее имя Джоэль Хегглунд) родился в Швецип в 1879 г. в многодетной семье бедного железнодорожного кондуктора, в которой господствовали религиозные, весьма консервативные воззрения. Отец, музыкант-самоучка, играл на самодельном органе, и любовь к музыке передалась сыну. Позднее он писал, что она «была у него в крови»; также самостоятельно он научился играть на аккордеоне, гитаре и скрипке, своем любимом инструменте. Тогда в детстве, по свидетельству его сестры Эстер, Хилл стал сочинять песни-дразнилки. После смерти отца 10-летнему Хиллу пришлось пойти работать; он трудился на канатной фабрике, потом кочегаром, пока в 1902 г. не покинул родину и уехал в Соединенные Штаты. Там он в полной мере вкусил нелегкую долю иммигрантов, прибывших в поисках счастья из Старого Света.

Сначала он жил в Нью-Йорке, в его беднейшем квартале Бауэри: служил в салуне, был уборщиком, очищавшим плевательницы, а порой развлекал посетителей, бренча на расстроенном рояле. Потом подался на Запад. Началась полоса скитаний: был и сельскохозяйственным рабочим на уборке пшеницы, и докером, и горняком.

Пробовал даже организовать коммуну, а в свободные часы сочинял стихи и песни. В это время он изменил свое имя и превратился в Джозефа Хиллстрома. В кругу близких и друзей его звали просто Джо Хилл.

Известность пришла к нему вместе с созданием знаменитой песни о Кэйси Джонсе, скэбе, рабочем, изменившем своему классу. Образ Кейси Джонса не был выдумай Хиллом: он бытовал в рабочем песенном фольклоре. Но Хилл придал знакомой фигуре рельефность, остроту. Непосредственным толчком к созданию песни послужили события на Тихоокеанской железной дороге, где в 1912 г. началась забастовка и администрация прибегла к услугам штрейкбрехеров. Их и заклеймил Хилл в своей песне. Слова как-то удивительно легко соединились с мелодией, ныне всемирно известной. Текст песни печатался в виде отдельных листовок, которые раздавали стачечникам; она помогла им сплотить ряды. Листовки эти попали к морякам в Сан-Франциско и Лос-Анжелес, и благодаря им песня пошла гулять по свету. И задорная, запоминающаяся музыка о машинисте Кэйси Джонсе, которому пет места на небе из-за его штрейкбрехерства, вдруг начинала звучать на шумных улицах Сингапура или в портах далекой Австралии:

К этому времени Джо Хилл был уже членом ИРМ, он вступил в нее в 1910 г. в Сан-Педро в Калифорнии. Нередко Джо Хилл брал уже готовый сюжет из бытовавшего в песенном фольклоре произведения, как это было в «Кейси Джонсе», и его переиначивал. На известный мотив английской военной песни «Долог путь до Типперери» он создал песню «Долог путь до миски супа». Песпя «Бродяга» была написана на мотив популярной в годы гражданской войны 1861–1865 гг. песни «Шагай, шагай, ребята маршируют», а песня «Аллилуйя, босяк опять» — это переработка стихов, распространенных в среде «хобо», как называли бродячих рабочих. Сама форма стихов Джо Хилла была незатейлива, доходчива и истинно народна. Пользовался он характерными для фольклора приемами параллелизма, «зачинами», любил интонацию, непринужденную, ироничную. Зачастую Хилл «проверял» действие своих стихов на массовой рабочей аудитории, которая становилась его соавтором. Взобравшись на импровизированный помост где-нибудь на уличном перекрестке, он начинал исполнять новую песню, прислушиваясь к реакции рабочей толпы, которая иногда по ходу корректировала своего певца или давала ему советы.

Хилл был свободен от «планетарности», декларативности, от того «восклицательного топа» (если употребить меткое выражение Н. Г. Чернышевского), которыми грешили иные образцы ранней массовой рабочей поэзии. Не менее популярной, чем рассказ о скэбе Кейси Джонсе, была песня «Проповедник и раб», пародия на один из гимнов Армии спасения, зло иронизирующая над теми, кто потчует голодных рабочих сказками о счастливой жизни.

Лирический герой стихов Джо Хилл автобиографичен. Рабочая жизнь была поэту знакома. Он не раз стоял в цепях пикетчиков. Отбыл тридцать дней в тюрьме по обвинению в бродяжничестве. Сражался с полицейскими. В начале 10-х годов включился в «фри спич файт», т. е. в борьбу за свободу слова. Это была общенародная кампания, возглавленная ИРМ. Обычно оратор поднимался на трибуну (как правило, трибуной служили ящики из-под мыла) и начинал речь. Полиция стаскивала его. Тогда место арестованного «уоббли» занимал новый пропагандист, который начинал с того места, на котором прервали его товарища. В конце митинга набиралась целая партия транспортируемых в полицейский участок уличных ораторов.

Неверно, однако, видеть в Джо Хилле лишь пропагандиста, зарифмовывавшего лозунги классовой борьбы. Когда один из функционеров ИРМ заявил, что каждая песня должна «представлять собой лекцию» и тем самым заменять специальную экономическую литературу, Хилл возражал против подобного упрощенного, утилитарного подхода к искусству. В письме редактору журнала «Солидерити» он в следующих словах выразил свое эстетическое кредо: «Памфлет, как бы он ни был хорош, никогда не будет прочитан более одного раза; песню же чувствуют сердцем, ее многократно исполняют. Но я считаю, что если поэт способен выразить в песне несколько ясных, здравых истин, дать факты в юмористическом ключе, лишив их сухости, то он сумеет увлечь большое число рабочих, которые недостаточно образованны или просто индифферентны, для того чтобы прочесть памфлет или передовицу на экономическую тему»^{151}.

«Одним из самых великих пропагандистов посредством песни» назвал В. «И. Ленин Эжена Потье, автора «Интернационала»^{152}. Такими «пропагандистами посредством песни» были и лучшие поэты-песенники ИРМ.

С каждым годом песни Хилла приобретали все более широкую известность. Бэрри Стэвис, много сделавший для изучения биографии Хилла и его времени, пишет: «К осени 1913 года едва ли можно было найти среди рабочих мужчину, женщину или ребенка, которые не знали бы песен Джо Хилла. Их пели в пикетах. Их пели безработные в самые мрачные дни кризиса. Многие не знали имени автора, но песни Джо Хилла прочно вошли в их жизнь»^{153}. Известны слова одного из биографов Беранже о том, что этот поэт, родившийся после изобретения книгопечатания, вполне мог бы без него обойтись. Это замечание применимо также и к Джо Хиллу.

Стихи Джо Хилла, включавшиеся в «Маленький красный песенник», не столько знакомили с новым, сколько помогали запомнить уже известное. Джо Хилл был не просто популярен, он был любим. В его стихах, лишенных однотонности, не только призывная патетика, но и шутка, ироническая интонация, крепкое жаргонное словечко, гротеск, а главное обилие живых деталей из рабочего быта. Хилл почувствовал и отлично передал (например, в «Мистере Блоке», «Сиссоре Билле», «Джоне Голдене») ту истинно национальную, сатирическую, юмористическую стихию, которая всегда животворила американскую литературу.

Родившись в песне, встают и обретают нарицательную значимость образы большой обличительной силы. Вот Джон Голден, многоопытный стряпчий, мастер переговоров, могущий «сладить со стачкой». Вот «тощий» Билл, бедняк, перекати-поле, люмпен, безнадежно обработанный расистской пропагандой. Фигура эта была достаточно характерной для Америки; Джон Рид увековечил, например, его в рассказе «Мак-американец». Вот, наконец, «Мистер Блок», еще один тип рабочего, оглупленного гомперсовскими россказнями о классовом мире:

Имена Блока и «тощего» Билла приобрели нарицательный смысл: их образы оживали в многочисленных карикатурах, нередко образующих серии, которые создавались художниками ИРМ. А среди них было немало талантливых мастеров рисунка, например Роберт Майнор, Райан Уокер; позднее они сотрудничали в коммунистической прессе.

Путь Джо Хилла был оборван в самом начале: он пал жертвой реакции, использовавшей против поэта испытанный полицейский прием — ложное обвинение в уголовном преступлении. В январе 1914 г. в городе Солт-Лейк-Сити в штате Юта неизвестные лица, по всей вероятности гангстеры, ворвались в лавку торговца Моррисона, известного своими связями с полицией, и убили его вместе с сыном. Оставшийся в живых младший сын Моррисона не мог опознать убийц, одетых в маски. По обвинению в убийстве был арестован Джо Хилл; против него не было никаких прямых улик, но он принадлежал к боевой революционной организации рабочего класса, которая давно уже вызывала злобу местной реакции. Пребывание Джо Хилла в рядах ИРМ и было его главной «виной». Более двадцати месяцев Хилл томился в тюрьме. Следствие и процесс велись в нарушении многих юридических норм; адвокаты, от услуг которых Хилл быстро отказался, откровенно подыгрывали обвинению^{155}.

А между тем в стране развертывалась интенсивная кампания в защиту поэта. В нее включились ИРМ, АФТ, многие рабочие организации не только в США, но и в Европе. Когда Хилл был приговорен к смерти, поднялась буря протестов. В дело вмешался шведский посол Экенгрен. Сам президент Вудро Вильсон, учитывая настроение общественности, дважды обращался к губернатору штата Юта Спраю с просьбой пересмотреть дело Хилла, но безрезультатно.

В январе 1915 г. Джо Хилла посетила в тюрьме Элизабет Гарли Флинн, 25-летняя активистка рабочего движения, вдохновившая в свое время Драйзера на создание очерка «Жанна д’Арк из Ист-Сайда». Всего час говорили они в присутствии надзирателя, но встреча эта оставила неизгладимый след в душе Хилла. Вскоре после этого свидания поэт записал знаменитое стихотворение «Мятежница девушка». Все оно построено на противопоставлении, на контрасте двух миров: бриллианты и роскошь женщин света бледнеют перед высшим богатством, золотым сердцем революционерки:

Между Флинн и Хиллом завязалась переписка. Это была большая, серьезная дружба двух товарищей по классовой борьбе. Флинн много сделала, чтобы мобилизовать общественное мнение на спасение поэта. В газете «Солидерити» она писала о посещении в тюрьме Хилла: «Еще не было движения, которое оставило бы свой отпечаток на всемирной истории без песни, никогда не было побеждающего движения без песни… Хозяева считают своих рабочих «бессловесной подгоняемой кнутом скотиной», инстинктивно чувствуют опасность со стороны забастовщиков, которые объединяются не в безмолвной апатии, а смеясь и распевая… Они ненавидят песню, они боятся ее, они с радостью раздавили бы ее! Вот почему они упрятали нашего Джо Хилла в тюрьму… Я призываю вас — помогите Джо Хиллу «раздувать пламя недовольства», «бороться и петь немного дольше»^{157}. Поэт послал последнее «прощай» Флинн за несколько часов до казни.

Перед лицом смерти раскрылось все благородство Джо Хилла. Он просил, чтобы средства, собранные на его защиту, шли на общее рабочее дело. В тюрьме поэт воочию ощутил великую силу рабочего единства, ту, что он славил в своих стихах. Как известно, Джек Лондон подписывался в письмах: «Ваш во имя революции». В конце многих писем Хилла стоит: «Ваш во имя Единого большого союза». Адвокат Хилтон, отстаивавший интересы Хилла на заключительной фазе процесса, писал ему: «…я восхищен Вашей мужественной, отважной позицией, ибо по-настоящему храбрых людей немного». Встречая смерть, Хилл телеграфировал друзьям, «уоббли»: «Не плачьте обо мне. Организуйтесь». Этой убежденностью пронизаны его жизнь и его творчество. Лейтмотив стихотворения «Встань, рабочий!» в его рефрене:

Так проходит через американскую литературу идея солидарности. Уитмен славит всечеловеческое братство. Беллами и Хоуэллса вдохновляют в обществе будущего взаимопомощь и альтруизм, противостоящие разобщенности и конкурентной борьбе, порожденным частнособственнической системой. Поэзию Джо Хилла и всю литературу ИРМ одушевляет пафос содружества людей в его революционно-классовом, интернационалистском выражении. С большой силой зазвучит он у многих писателей в пору «красных тридцатых».

19 ноября 1915 г. ранним утром Джо Хилл был выведен на тюремный двор и посажен на крашеный табурет. Он просил не завязывать ему глаза. Перед ним выстроили пять наемных стрелков. В винтовки было вложено пять патронов, четыре боевых и один холостой. Каждый из стрелявших мог втайне надеяться, что холостой достанется именно ему. Врач прикрепил к груди Хилла вырезанное из бумаги сердце. Его и поразили четыре пули.

На траурной церемонии, состоявшейся в Чикаго, звучали песни поэта, говорили о бессмертии Джо Хилла, было прочитано «Завещание», которое Хилл написал перед казнью и в которой он просил:

Со смертью Хилла начинается вторая жизнь этого человека, ставшего легендой.

Историк Вернер Иепсен пишет: «То обстоятельство, что подобная легенда могла родиться и обрести такую жизнестойкость, является грустным комментарием к нашей практике взаимоотношений в промышленности. Эта легенда питается чувством отчаяния и разочарования рабочих»^{160}.

И это справедливо. Почти за традцать лет до гибели Хилла Хеймаркетское дело потрясло американцев. Позднее вся страна была — взбудоражена процессом Сакко и Ванцетти. В десятках произведепий, романах, стихах, пьесах, не говоря о множестве специальных историко-социологических исследованиях, увековечена судьба двух итальянцев, ставших жертвами классового предвзятого суда. Кампания в защиту рабочего лидера Тома Муни, эта «американская дрейфусиада», приковала внимание многих мастеров культуры. Даже такой далекий от левого движения человек, как либеральный критик Генри Менкен, горячо выступал в защиту Муни; для него процесс над рабочим лидером был выражением глубокой порочности, разъедающий американскую систему. В 50-е годы, в разгар «холодной войны», казнь Розенбергов вызвала не только протесты во всем мире. Появились десятки художественных откликов на это событие.

Легенда о Джо Хилле обладает поистине удивительной силой. Американские трудящиеся хранят память о нем, потому что Джо Хилл воплощает их стремления, идеалы — непокорство, дух бунта, социальный протест, свойственные лучшей части рабочего класса.

Жизнь Джо Хилла, поэта, пролетария, становится действенным образцом. И здесь вспоминаются слова В. И. Ленина о воспитательном воздействии, которым обладает героический пример. Живой, непосредственный рассказ о таких революционерах, как Бабушкин, писал он, «будет лучшим чтением для молодых рабочих, которые будут учиться… как надо жить и действовать всякому сознательному рабочему»^{161}.

В самом начале 20-х годов Ральф Чаплин выпустил краткий биографический очерк о Джо Хилле. Эптон Синклер включил тексты ирмовских песен в свою пьесу «Поющие тюремпые соловушки», написанную в защиту «уоббли», томящихся в тюрьмах. Ее герой Ред Адамс, воспевающий братство пролетариев, имеет своим прототипом Джо Хилла. Эта пьеса ставилась в 20-с годы в Гринвич-Вилледж.

В фольклорном сборнике Карла Сэндберга «Мешок американских песен» (1927) Джо Хилл был назван «крупнейшим поэтом-песенником и единственным художником, песни которого в наши дни исполняются боевыми отрядами американского пролетарского движения»^{162}.

В 1925 г. молодой поэт Альфред Хейз написал стихотворение «Джо Хилла видел я во сне». Несколько лет спустя Эрл Робинсон положил его слова на музыку. Так родилась знаменитая песня о Джо Хилле. Своего лучшего исполнителя она нашла в лице Поля Робсона. Песня сыграла особую роль в увековечении памяти Джо Хилла, она как-то органически воплотилась в неповторимом голосе певца. Когда в Лондоне Робсон пел ее перед безработными уэльскими шахтерами, то аудитория, как свидетельствует очевидец, «была ошеломлена силой и красотой робсоновского исполнения». Ныне ее знают во всем мире.

Наступили «красные тридцатые». В это время общественного подъема и недовольства песни Хилла обрели новую значимость. Песня «Пирог в небе», высмеивающая Армию спасения, стала особенно популярной в среде безработных. Само выражение «пирог в небе» не только выражало настроения людей в эпоху депрессии, голодных, разоренных кризисом; оно стало речением и, по мнению одного из исследователей, оказалось «самым ценным вкладом, внесенным «уоббли» в американский словарь».

Появился ряд исследований, посвященных Хиллу и поэзии ИРМ. Образ Хилла привлек внимание еще одного поэта — Кеннета Петчена, автора знаменитого стихотворения «Джо Хилл слушает молитву» (1935): это поэтический рассказ о последних минутах «менестреля рабочего класса», который под дулами винтовок вспоминает всю свою жизнь. Образы Джо Хилла, как, впрочем, и других героев ИРМ — Билла Хейвуда и Уэсли Эвереста, возникают на страницах созданной в 30-е годы трилогии Джона Дос Пассоса «США».

В послевоенные годы во времена маккартизма вокруг имени Джо Хилла разгорелась острая полемика. Уоллес Стегнер напечатал в 1948 г. в «Нью рипаблик» статью, в которой «обосновывал вину» Хилла за якобы совершенное им убийство и попутно обвинял ИРМ в том, что оно намеренно превратило его в мученика и использовало в своих целях. Статья вызвала резкую отповедь левых кругов. Группа «уоббли» в знак протеста пикетировала редакцию журнала, напечатавшего клеветническую статью. Был создан комитет «Друзья Джо Хилла». Тогда Уоллес Стегнер выпустил роман «Проповедник и раб», содержащий художественную версию своего домысла. В ответ появилась пьеса Барри Стэвиса «Человек, который никогда не умирал» (1951); в пей изображался заговор против поэта, инспирированный магнатами медной промышленности. В финале пьесы друг Хилла Эд Роуэн произносил пророческие слова: «Они убили тебя, Джо, по твой голос никогда не будет заглушен. Джо Хилл никогда не умрет, ибо нельзя уничтожить рабочий класс»^{163}. Время подтверждает справедливость этих слов.

О той роли, которую сыграл Джо Хилл в его жизни, рассказывает солдат Джек Мэллой из романа Дж. Джонса «Отсюда в вечность» (1951). Школу ИРМ проходит Эдди Спаас, один из героев романа Александра Сакстона «Большая Среднезападная»: он горячий поклонник песен Джо Хилла.

Известный историк-марксист Филипп Фонер, обратившись к материалам процесса над поэтом, пишет свое исследование «Дело Джо Хилла» (1964). Год спустя он издает сборник писем Хилла со своими комментариями.

Резко возрос интерес к поэту у него на родине, в Швеции, где было создано «Общество Джо Хилла», вышло несколько сборников его стихов, был снят о нем художественный фильм. А в 60-е годы, в пору подъема негритянского и антивоенного движения в США, поэты-«фолкпики» (Пит Сигер, Джоан Баэз, Дин Рид) словно бы приняли эстафету из рук Хилла.

Дух и идеи народного поэта, говорит Гиббс Смит, автор нового, богатого по материалу исследования о Джо Хилле (1969), и сегодня вдохновляют забастовщиков и пикетчиков в Америке.

В книге Смита воспроизведен снимок, сделанный во время демонстрации борющихся за свои права сельскохозяйственных рабочих в Калифорнии. На одном из плакатов слова поэта: «Не плачьте обо мне, организуйтесь!..»

24 января 1918 г. Таврический дворец в Петрограде. III Всероссийский съезд Советов. Только что выступил с докладом Председатель Совнаркома В. И. Ленин. Он напомнил делегатам, что Советская власть существует 2 месяца 15 дней, на пять дней дольше Парижской Коммуны. Сделаны первые шаги, осуществлены первые мероприятия.

В конце заседания председательствующий объявляет, что слово имеет американский товарищ Джон Рид, который присутствует на съезде вместе с друзьями — социалистом Борисом Рейнштейном и прогрессивным журналистом Альбертом Рисом Вильямсом.

И вот Джон Рпд на трибуне. Он взволнован, на пиджаке алеет красный бант. Когда в зале стихает овация, Рид произносит свою первую фразу по-русски, с акцентом: «Товарищи, я пришел сюда дать клятву великой русской революции…» После нового взрыва аплодисментов переходит на английский язык. Он говорит о счастье от сознания того, что в России рухнул буржуазный миропорядок и пролетариат взял власть в свои руки. Последние слова его речи вновь звучат по-русски: «Сейчас я отправлюсь в страну закоренелой реакции, в страну капитала. И я обещаю вам, что расскажу американскому пролетариату правду обо всем, что происходит в революционной России».

И Рид исполнил свою клятву. Он запечатлел увиденное и пережитое в своих статьях, очерках и знаменитой книге «Десять дней, который потрясли мир». В предисловии к ней В. И. Ленин писал: «Эту книгу я желал бы видеть распространенной в миллионах экземпляров и переведенной на все языки, так как она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий, столь важных для понимания того, что такое пролетарская революция, что такое диктатура пролетариата»^{164}.

Пожелание Ленина осуществилось. Книгу Рида читали рабочие Парижа и сицилийские крестьяне, датские рыбаки и ткачи Лодзи, берлинские студенты и рикши Токио. Книга, рассказавшая о пробуждении революционных масс России, сама будила мысль миллионов своих читателей^{165}.

Ее автор — писатель нового типа. В нем, сыне бурного революционного XX в., органично слились мысль и действие^{166}.

Сквозь всю историю литературы начиная с «Одиссеи» и «Энеиды» проходит тема путешествий, скитаний, человек стремится познать мир, открыть для себя его тайны. Долгое время разные страны и народы, разделенные огромными пространствами, кажутся изолированными друг от друга. XX век не только «сократил любые расстояния». Он с особой отчетливостью обнажил ход исторического процесса и его направление, сделал явственной взаимосвязь социальных потрясений в разных концах планеты, неодолимый ход мирового революционного процесса. Новые, массовые средства информации сблизили народы. В литературе стала отходить на второй план, тускнеть некогда традиционная фигура путешественника. Родился новый герой, журналист, глазами которого показана жизнь.

В XX в. заметно возрастает гражданская, общественная активность писателя. Происходят многообразные процессы сближения чистой беллетристики с журналистикой, с документально-публицистическими жанрами. Появляется новый, по выражению Михаила Кольцова, тип «газетного писателя», для которого политика и искусство нераздельны.

История революционной литературы нашего столетия дает многочисленные примеры формирования писателя нового типа, писателя-борца. В годы гражданской войны происходит становление Фурманова и Фадеева. Революционная Россия становится важнейшей школой для Ярослава Гашека, творца бессмертного Швейка. На международных конгрессах звучит страстный голос Барбюса. За штурвалом самолета гибнут Сент-Экзюпери и Нурдаль Григ. Колесит по миру «неистовый репортер» Эгон Эрвин Киш. Под Мадридом на передовой линии огня в качестве военных журналистов находятся Михаил Кольцов и Эрнест Хемингуэй, а в рядах интербригадовцев воюют Ральф Фокс, Джон Корнфорд, Людвиг Ренн, генерал Лукач — Матэ Залка. Не померкнет массовый подвиг советских писателей в годы Отечественной войны.

Джон Рид, этот поистине журналист на баррикадах, воплощает лучшие традиции революционной литературы. На его долю выпало идти магистральными дорогами эпохи, чувствовать пульс истории. И потому, наверное, зоркий, острый наблюдатель происходившего, он был писателем, все глубже и органичнее вторгавшимся в жизнь. В его лучших произведениях — «Восставшей Мексике» и «Десяти днях, которые потрясли мир» — лирический герой-повествователь — это человек, находящийся в гуще событий, активно сопереживающий со своими героями, отдающий свои симпатии революционным массам.

Творчество Рида и автобиографично, и социально насыщенно. Он пишет «о времени и о себе». Поэтому в его книгах, его репортажах и публицистике неизменно ощущаешь дыхание истории.

Внешняя канва жизни Джона Рида, если охватить пору его юности, мало чем отличается от обычного пути, которым шли его сверстники, американцы из состоятельных семей. Человек, похороненный в Москве на Красной площади в октябре 1920 г., родился в 1887 г. в Портленде на берегу Тихого океана в красивом большом доме судебного исполнителя, известного своей честностью и прямотой; учился в привилегированной подготовительной школе в Мористауне, затем четыре года (1906–1910) провел в Гарварде, считавшемся университетом для состоятельной, аристократической молодежи.

Он вступал в самостоятельную жизнь с ясно выраженной целью — познавать мир и писать об увиденном и пережитом. После кратковременного дебюта в журнале «Америкен мегезин», куда его направил знаменитый Линкольн Стеффенс, в те годы наставник и духовный отец юного поэта, перед Ридом гостеприимно раскрылись двери ведущих нью-йоркских редакций. Его стихи и очерки, отмеченные свежестью взгляда и юношеским темпераментом, обратили на себя внимание. Но Рид не стал бы Ридом, если бы не дал уберечь себя от услужливых соблазнов и той золотой клетки, в которую не раз манили его дельцы газетно-журнального мира.

Талантливый литератор, он обладал живым воображением, чувством слова, умел писать «запоем», мог просиживать ночи за пишущей машинкой. Человек земной, жизнелюбивый, он мечтал о славе, о любви. Личность творческая, он неизменно находился в поиске. Но, наверное, главной внутренней потребностью его натуры была потребность в правде. Он не хотел принимать на веру господствующие догмы, отвлеченные теории вызывали у него неприязнь. С жадностью вбирал он жизненный опыт, осмысляя его с решительной самокритичностью. Поразительно, что в нем, казалось бы баловне судьбы, с юных лет проявилось чувство сострадания к жертвам общественной несправедливости, нетерпимость ко всем формам социального зла и официальной лжи.

Юность Рида была связана с Гринвич-Вилле джем. Это был квартал литераторов, артистов, художников, мятежной нью-йоркской богемы. В канун первой мировой войны Гринвич-Вилледж переживал расцвет: его обитатели жили в атмосфере бурных споров и ожидания перемен. Они решительно сокрушали привычные верования, негодовали на засилье доллара и тиранию трестов, предсказывали неотвратимое обновление всего уклада жизни. В Гринвич-Вилледже формировался радикализм молодого Рида, там, по его же словам, «осмеливались вслух рассуждать на темы, запретные для всего мира», спорили о новых формах искусства, модных философских теориях вроде фрейдизма и интуитивизма Бергсона, о свободной любви, феминизме. Но главной проблемой было переустройство общества на началах справедливости.

Особой популярностью пользовался литературный салон Мейбел Додж. Среди его завсегдатаев были Билл Хейвуд, Джон Рид, литераторы, политики. Там, в кружке, по словам Ван Вик Брукса, родилась идея «союза между рабочим классом и писателями нового поколения».

Джон Рид был в числе тех, кто ратовал за объединение усилий радикально, критически настроенных журналистов с «приходящими на смену более решительными сторонниками социализма»^{167}.

И все-таки не споры гринвич-вилледжских бунтарей, а жизнь формировала Рида. Он как-то, быть может и не формулируя этого серьезно, высказал Линкольну Стеффенсу свое писательское кредо: «Я должен увидеть все сам, своими глазами». За окнами его холостяцкой квартирки сверкал и шумел Нью-Йорк, удивительный, манящий город, который захватил его воображение и посвятил в свой тайны. В Нью-Йорке он «впервые написал о том, что видел, испытав буйную радость творчества»^{168}.

Воздавая должное Риду, политическому борцу, революционеру, иногда упускают из виду вклад, который он внес в развитие художественно-документальной литературы.

А между тем Рид пробовал свои силы в разных жанрах: писал стихи, поэмы, одноактные пьесы, рассказы, статьи, очерки, книги репортажей. Но высшие достижения Рида лежат в сфере литературы факта, которая завоевывает все более прочные позиции в искусстве XX в. и которую в США называют «фэкшн» (faction). Он особенно много сделал в наиболее оперативном жанре — очерки, даже в его крупных произведениях заметна рука репортера, очеркиста. Они бессюжетны, кажутся смонтированными из более мелких элементов — отдельных сцеп, очерков, коротких новелл. Себя он считал поэтом, видел в поэзии свое главное призвание. Значит ли это, что журналистика, политика мешала поэзии, как на этом настаивают некоторые американские исследователи? Думается, что это мнимое противоречие, ибо и в статьях, и в очерках он оставался художником, мыслил образами.

Новеллы, которыми он дебютировал, «Капиталист», «Куда влечет сердце», «Еще один случай неблагодарности» и другие, посвящены Нью-Йорку, городу трущоб и ночлежек, людям «дна». Они вырастают из частного факта, эпизода, которые Рид словно бы выхватывает из потока городских будней. В этих новеллах, однотипных по структуре, построенных как беллетристически обрамленное интервью Рида со своими героями, чувствуются журналистские приемы.

Рид не только стремится наблюдать своих героев со стороны, но вступает с ними в живой контакт. Скупая, лаконичная деталь, характерная речь героя, полное отсутствие комментирующего голоса автора — все это придает его новеллам характер весьма точного, объективного снимка действительности. Но Рид умеет выделить из потока фактов главные, типические. Внешне жесткая, холодноватая проза Рида уже несет в себе заряд социального критицизма. Его новеллы обнажают изнанку американского благополучия, они вводят читателя в мир изгоев и жертв общества. О развитии его критических воззрений на буржуазное общество свидетельствуют такие его зрелые новеллы, как «Мак-американец», «Дочь революции», а также ряд новелл, написанных в годы мировой войны и пронизанных антимилитаристской направленностью («Глава рода», «Так принято» и др.).

Знаменитая стачка текстильщиков в Патерсоне в 1913 г., очевидцем которой становится Джон Рид, открывает для него новый мир, новую тему. Он приобщается к классовой борьбе пролетариев, отдает им свои симпатии. Его очерк «Война в Патерсоне» (1913), посвященный этому событию, выделяется на фоне ранних произведений Рида: в нем уже ощутимы та раскованность, преодоление объективизма, та атмосфера борьбы, драматического накала, которая лучше всего отвечала «взрывчатому» темпераменту Рида. А самый рассказчик предстает не просто как повествователь, но и как активный участник событий.

Но, может быть, в судьбе Рида заключен важный урок: революционными писателями не рождаются, ими становятся. Патерсон еще не означал, что Рид принял участие в борьбе рабочего класса, хотя он уже сделал первый и решающий шаг в этом направлении.

Важной вехой в становлении Рида-революционера стала Мексика. Если кто-нибудь из американских писателей был рожден для того, чтобы написать о мексиканской революции, то им был Рид. Четыре месяца провел он с армией крестьянского вожака Панчо Вильи. Подружился с веселыми и вспыльчивыми «компанерос». Делил с ними ночлег и стол. Танцевал искрометную «Кукаречу». Участвовал в штурме Торреона. Рисковал жизнью^{169}.

Не один Джон Рид в качестве корреспондента отправился в эту страну, охваченную пламенем крестьянского восстания. Там было немало других американских журналистов. Но только его репортажи, собранные впоследствии в книге «Восставшая Мексика» (1914), увлекательной, красочной, словно бы напоенной южным солнцем, — не потускнели от времени, вошли в историю американской литературы.

В «Восставшей Мексике» проза Рида, прежде жесткая, скупая, неожиданно засветилась целой радугой романтических красок. Синева неба, белизна глинобитных хижин, раскаленная желтизна пустыни, пестрые плащи пеонов, южная, щедрая красота мексиканского пейзажа — эти образы придают книге особый цветовой фон.

В не меньшей мере поразили читателя своей подлинностью батальные сцены книги. Редьярд Киплинг, признанный мастер изображения войны, прочитав корреспонденции Рида, присланные с полей сражения в Мексике, заявил: «С Джона Рида начинается репортаж». В книге Рида война ощущалась непосредственно, во всей грозной реальности, с кровью, страданиями раненых, визгом шрапнели, смертельной усталостью — без той ложноромантической псевдогероики, которая была характерна для корреспонденций его коллег. Рид словно бы переносил читателя в эпицентр событий, заставлял его слышать гром боя, видеть происходящее глазами солдат. Это отчетливо заметно в сцене штурма Торреона, ставшего сердцевиной книги.

«Восставшая Мексика» стала решительной вехой на пути Рида к «Десяти дням». Особое искусство Рид проявил в создании массовых сцен, исполненных динамики и движения, в которых действует его новый герой — революционный народ. Это солдаты, идущие в поход, и их жены и дети, следующие за армией со своим нехитрым скарбом в товарных вагонах, или это пеоны, встречающие их в пути, пестрый, но монолитный человеческий поток, текущий, подобно реке, в своей неодолимости. Эти люди показаны на привале и в атаке, в бою и в часы отдыха.

Так возникал в книге собирательный образ мексиканского народа, поднявшегося на революционную борьбу. Он складывался из многообразных эпизодов и сцен, из отдельных, словно бы случайно выхваченных «людей из толпы». Но этот на первый взгляд пестрый, хаотичный материал не подавляет: он выразителен и характерен. В книге сказалось присущее Риду искусство отбора типических явлений из разнородного потока фактов, что явилось результатом его верной социальной, классовой оценки событий. Как типичны, многозначительны эти безымянные «люди из толпы», нередко с такой проницательностью выражающие народную точку зрения на происходящее. Ночуя в асьенде, он слышит выразительный разговор бедняков пеонов о церкви: «У попов пет ни стыда, ни совести, раз они при нашей бедности берут десятую часть всего, что мы имеем»^{170}. Безымянный, изможденный от голода старик рассуждает: «Революция — это хорошо! Когда она победит, мы с божьей помощью никогда, никогда не будем голодать»^{171}. Этот важнейший ридовский прием получит свое дальнейшее развитие в «Десяти днях, которые потрясли мир».

Рельефен образ народного вожака Панчо Вильи, обрисованный многогранно. Рид делает экскурс в его прошлое, показывает Вилью в бою, в момент смертельной опасности, и на привале, в общении с компанерос, мы узнаем о его заветной мечте — сделать Мексику счастливой и убеждаемся в том, как любят его солдаты. Рид не идеализирует своего героя: Вилья неграмотен, грубоват, по-крестьянски угловат, простодушен. Но этот пеон, поднятый на гребень истории, вобрал в себя здравый смысл и талантливость народа. Образ Вильи, вождя крестьянско-демократического крыла революции, оттеняется у Рида очерченной с сатирическим нажимом фигурой Каррансы, лидера либеральных кругов, самовлюбленного человека, склонного к позерству. Позднее, в книге об Октябре, Рид даст столь же острые, язвительные портреты русских меньшевиков.

Рид был непохож на своих коллег, буржуазных журналистов, ловцов сенсации, охотящихся за выигрышным броским материалом. Его проза не только подкупала своей взволнованностью, искренностью. Взгляд на события «изнутри», солидарность с восставшими массами дали ему верное понимание смысла и значения крестьянской революции. Есть немало общего в изображении народной войны у Рида и Серафимовича («Железный поток»), Вс. Иванова («Партизанские повести») и Бабеля («Конармия»): это сходство имеет типологический характер, объясняется известной общностью исторических условий. В целом же в «Восставшей Мексике» были видны зерна того революционного эпоса, каким стали его «Десять дней»^{172}.

В Патерсоне перед Ридом был лишь один эпизод классовой борьбы. В Мексике на его глазах развертывалось народное восстание против угнетателей. А когда по возвращении в США он узнал о трагедии в Ладлоу, в Колорадо, расстреле бастовавших угольщиков наемными охранниками, уничтожившими зимний лагерь из палаток, в которых ютились забастовщики со своими семьями, он поспешил на место событий. Как следователь, он собирал документы и факты, которые затем легли в основу его очерка «Война в Колорадо» (1914). Это было решительное обвинение, брошенное в адрес «железной пяты» монополий. Все явственней открывалась перед Ридом глубокая пропасть, разделявшая две Америки. И сам писатель все больше отходил от того класса, к которому принадлежал по рождению.

Четыре месяца спустя после событий в Ладлоу в Европе разразилась мировая война. Тогда в обстановке всеобщей растерянности Рид выступил со статьей спокойной и трезвой: «Война торговцев». В это время он уже называл себя социалистом. Патерсон, Мексика, Ладлоу дали ему неоценимый опыт социального анализа. Он не позволил себя оглушить шовинистической пропаганде; уже в первых очерках он обнажил империалистическую, милитаристскую подоплеку чудовищной бойни. В этом убедила его поездка в Европу осенью 1914 г. Он побывал в Англии, Франции, Германии, столицах воюющих государств и в прифронтовой полосе. И больше, чем зрелище братских могил и разрушений, поразило его другое: покорная безропотность, с которой обманутые люди шли на убой, в то время как социал-демократы, вчера еще шумно декларировавшие свои антивоенные принципы, послушно превратились в социал-патриотов. Тем притягательней был для него пример тех, кто нашел в себе гражданское мужество пойти против течения. В их числе были Карл Либкнехт, Ромен Роллан.

Весной 1915 г. Рид вторично отправился в Европу: побывал в Греции, Сербии, России, Болгарии, Турции. Итогом этой поездки стала книга «Война на Восточном фронте» (1916), построенная как серия путевых очерков, исполненных горечи и боли. Рид-романтик, каким он был в «Восставшей Мексике», уступил место хладнокровно-суровому наблюдателю, запечатлевшему безысходную трагедию «убиваемых пародов». Правда, в этой книге, несколько фрагментарной и рыхловатой, не было той крепкой цементированности, внутренней цельности, которые отличали полотно о мексиканской революции. Это был как бы монтаж страшных «путевых картин», открывшихся Риду: он писал о беженцах, согнанных с насиженных мест, об умирающих в госпиталях, разрушенных городах, о страшном трупном запахе, висящем над полями сражений.

В книге был заметен недостаток обобщений. Казалось, пороховой дым, стлавшийся по полям Европы, зрелище страданий и бедствий заслонили от Рида перспективу.

Рид вернулся в Америку убежденным антимилитаристом. А когда в апреле 1917 г. США вступили в войну, это означало для него не только крушение надежд на «миролюбие» Вильсона, но и веры в американскую демократию. Отныне Джон Рид клеймит «вильсоновско-уолл-стритовскую войну», агитирует против воинской повинности. В ответ «патриоты» подвергают травле «антипатриота» Рида. Двери крупных журналов, некогда печатавших талантливого писателя, теперь наглухо для него закрыты.

Он печатается на страницах единственно прогрессивного в ту пору, антимилитаристского журнала «Мэссис», в том самом, где был опубликован его очерк «Война в Патерсоне».

Это было время нелегких, порой мучительных раздумий для Рида, о которых свидетельствует его оставшаяся неоконченной, исповедальная автобиография «Накануне тридцатилетия». В ней он подводил итоги прожитому и увиденному и вглядывался в «неясные очертания будущего». Сочувствуя трудящимся «всем сердцем», Рид не скрывал тревоги относительно перспектив революционной борьбы. Видя разобщенность рабочего класса Америки и Европы, предательство социал-демократии, он сомневается в способности пролетариата «осуществить мирную или какую-нибудь иную революцию». И все же пока еще смутное предчувствие грядущих перемен не покидало Рида, он писал о том, что из «демократии родится новый мир, который будет богаче, лучше, будет прекраснее существующего».

Тем большей радостью было для Рида известие о падении царизма в России. И уже тогда, весной 1917 г., в своих статьях он прозорливо расценил это событие лишь как первую фазу революции, которая должна привести к более глубоким социальным преобразованиям. Летом 1917 г. в качестве корреспондента «Мэссис» он отправляется в Петроград. Он прибыл туда вскоре после разгрома корниловского мятежа.

Россия открыла самый плодотворный этап в его биографии.

В Петрограде он сделал решающий в жизни выбор — открыто принял сторону большевиков. II уже не как наблюдатель, сочувствующий, а участник русской революции.

Он едет в окопы 12-й армии под Ригу. Присутствует на рабочих митингах и конференциях в канун Октября. Бывает в большевистском штабе — Смольном. Вслед за первыми цепями красногвардейцев входит в Зимний вскоре после его падения. Слушает Ленина, провозглашающего с трибуны II съезда Советов декреты о мире, о земле, о власти. Затем сотрудничает с большевиками, работая в качестве переводчика в Бюро революционной пропаганды при Наркоминделе.

Его жизнь после возвращения в Америку весной 1918 г. стала вдохновенным исполнением клятвы, данной им на III съезде Советов. Смысл происходящих в России событий он определил словами: «Я видел рождение нового мира».

И здесь он не был одинок. Тогда, в ночь с 7-го на 8-е ноября 1917 г., вслед за цепями красногвардейцев, ворвавшимися в Зимний дворец, резиденцию Временного правительства, прошли четыре американских корреспондента: Джон Рид, Альберт Рис Вильямс, Луиза Брайант, Бесси Битти.

Они были первыми, кто рассказал своим соотечественникам правду об Октябре, Ленине, Советах^{173}. Их оружием был очерк, публицистический, социологический, документальный, боевая газетная статья. Очерки образовывали циклы, из них вырастали книги. С их деятельностью связан взлет художественно-документальной литературы.

Эти люди действовали в духе лучших национальных традиций. Они прорывали «блокаду правды», как назвала одна из западных газет тот своеобразный идеологический карантин, которому подверглась молодая Советская республика с первых же недель существования. Среднему бэббитообразному американскому обывателю внушали чувство страха, ему прививали «антибольшевистский комплекс», связанный с понятиями «большевики», «красные», «революция»… Пресса монополий методично фабриковала стандартные шаблоны «антибольшевистской мифологии».

Джону Риду, А. Р. Вильямсу, Луизе Брайант, Бесси Битти и другим друзьям повой России было нелегко. Их штрафовали, им угрожали. Их вызывали в разные комиссии вроде комиссии сенатора Овермена, которая в феврале 1919 г. вела свои расследования, вылившиеся в нелепое судилище над Октябрем и его идеями. И они выступали на митингах и собраниях, с церковных и университетских кафедр, они писали везде, где осмеливались печатать правду о России, — от самых левых изданий типа «Революшнери эйдж» до умеренно-либеральных типа «Нейшн» и «Нью рипаблик».

В эти годы тема Октября занимает важное место в прогрессивной американской литературе.

В книге «Ленин. Человек и его дело» (1919) Альберт Рис Вильямс (1883–1962) первым в Америке рисует многогранный образ вождя Октября. Ленин для Вильямса (и об этом будут писать и Брайант, и Майнор, и Стеффенс) прежде всего величайший реалист, гибкий и решительный, непреклонный и дальновидный, способный безошибочно оценить самую запутанную ситуацию, отыскать верный путь в самом трудном положении.

В 1921 г. выходит новая книга Вильямса «Через русскую революцию», которая по праву стоит рядом с «Десятью днями» Джона Рида; эти очень близкие по духу произведения по-своему дополняют друг друга. Если Рид дает «сгусток истории», драматическую кульминацию октябрьских событий в Петрограде, «сердце восстания», то Вильямс, проделавший путь в 12 тыс. километров от Москвы до Владивостока, показывает размах революции, захватившей самые глухие утолки страны. Художественная манера Вильямса внешне проста, деловита, но отнюдь не бесстрастна. Он располагает события в исторической последовательности, разъясняет смысл отдельных фактов и образов авторскими комментариями, но делает это ненавязчиво.

Победа большевиков рассмотрена Вильямсом в широкой исторической перспективе. Через всю жизнь пронес Вильямс любовь к нашей стране, многолетнее пребывание в СССР сделало его выдающимся знатоком «советского образа жизни».

«Шесть месяцев в Красной России» (1918) — так назвала свою книгу Луиза Брайант (1890–1936), прогрессивная журналистка, жена и единомышленник Джона Рида, находившаяся вместе с ним в революционной России. Драматизированные сцепы — взятие Зимнего, уличные бои в городе, похороны жертв революции на Красной площади в Москве — перемежаются у нее с историко-публицистическими экскурсами и зарисовками деятелей революции. Предмет ее особого интереса — это русские женщины-революционерки, особенно Коллонтай. С симпатией пишет Брайант о руководителях Октябрьского восстания — Подвойском, Антонове-Овсеенко, Дыбенко.

Итогом ее второй поездки по России (1920–1921) становится книга «Зеркала Москвы» (1923), состоящая из серии портретов деятелей революции (Луначарского, Калинина, Дзержинского и др.). В нее вошел очерк о Лепине, основанный на личных впечатлениях; Брайант с волнением писала о простоте, доступности, ясном уме, поразивших ее в вожде Октября.

Бесси Битти (1886–1947), журналистка и публицист, также из «группы Рида», приехавшая в Петроград ранней весной 1917 г., была свидетелем первых шагов Советской власти. Ее книга «Красное сердце России» (1919) — рассказ о пребывании автора в революционном Петрограде, отмеченный симпатией к нашей стране. Многое в России вызывало восхищение Битти: героизм красногвардейцев, гуманность революции, забота новой власти о детях, рождение новых отношений товарищества между людьми. «Мне довелось пережить знаменательный час, — суммировала она свои наблюдения. — И я знала, что он был великим…»^{174}

Пребывание в России в пору революции, встречи с В. И. Лениным оставили глубокий след в жизни Реймонда Робинса (1873–1954), руководителя американской миссии Красного Креста в России в 1917–1918 гг.; об этом рассказывается в книге журналиста Уильяма Харда «Подлинная история Реймонда Робинса» (1920). Богач, бизнесмен, он, человек трезвого, проницательного ума, отрешившийся от предвзятости, увидел, что русская революция совершена не кучкой заговорщиков, а массами, руководимыми большевиками, выражающими их волю. «Миллионер, который любил Ленина», как прозвали Робинса в США, конечно, не стал ни большевиком, ни марксистом. Но то, что он наблюдал в России, тот политический опыт, который он оттуда вынес, позволили ему по-новому взглянуть на «американскую систему», «чреватую безжалостным ужасом безработицы и нужды», и стать поборником ее реформы в духе «альтруизма и свободной кооперации»^{175}. До конца своих дней Робинс ратовал в пользу сотрудничества между пародами двух стран.

В 1918–1920 гг. в США появляются книги, содержащие достаточно объективную картину того, что происходит в России. Это книги Э. Пула (1880–1950), автора известного романа «Гавань», «Темный народ» (1918) и «Деревня» (1918), построенные как серии очерков о русском крестьянстве в пору революции. В 1917 г. Пул находился в России и мог убедиться, что страна становится «центром революционной бури». В иной публицистической манере были написаны книги профессором Э. Россом «Россия на подъеме» (1919) и «Русская большевистская республика» (1921), в которых также воссоздавалась панорама массовой народной революции, сломавшей старую прогнившую систему. Другом нашей страны становится публицист Пакстон Гиббен (1880–1927), автор книги «Реконструкция в России» (1925), которого в США даже привлекали к суду за «пробольшевистские симпатии». В ряде статей и выступлений писатель и общественный деятель Джером Дэвис (р. 1891) подчеркивал «гуманистическую» деятельность большевиков. Среди друзей Советской России и противников интервенции была и Элен Келлер (1880–1968), известная общественная деятельница.

Октябрь, Ленин оказали решающее воздействие на настроения целой группы левых рабочих лидеров, революционных публицистов, например на Эллу Рив Блур, Уильяма З. Фостера и Роберта Майнора. Прогрессивный художник и журналист, сотрудник «Мэссис» Р. Майнор (1884–1952) прибыл в Россию в 1918 г.; встречи с Лениным помогли ему самокритично пересмотреть некоторые заблуждения анархистского толка, а позднее стать сознательным революционером, одним из руководителей американской коммунистической партии и ее главного органа — газеты «Дейли уоркер».

Таково было окружение Рида. Роль, которую он сыграл в эти годы, трудно переоценить. Своим творчеством, личной судьбой он олицетворяет ту новую эпоху мировой литературы, начало которой было положено Октябрем.

Вернувшись в США в мае 1918 г., Джон Рид ездит по стране, читает лекции, выступает на митингах, терпеливо разъясняя сущность «большевистского эксперимента». Его выступления в прессе в 1918–1919 гг. не были чисто пропагандистскими. Это был своеобразный пролог к знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир».

Это новаторское произведение часто рассматривают как ценнейший исторический, иллюстративный документ. Это справедливо, конечно. Но не менее важно увидеть в этом «сгустке истории», книге, не укладывающейся в привычные жанровые рамки, художественное мастерство Рида, провидевшего важнейшие идейно-эстетические искания XX в. История, творимая массами, была героем его произведения. Темперамент, страсть, способность видеть мир в образах позволили ему дать живой художественный образ великого исторического перелома. Интерес к познанию социального смысла происходящих событий, трезво исследовательский склад ума и романтический, мятежный характер Рида, поистине «лед и пламень», составлявшие натуру автора «Десяти дней», — все это счастливо воплотилось в его удивительной книге.

Сама тема диктовала смелую, новаторскую художественную форму. Рид хотел, чтобы читатель увидел происшедшее, поверил в него, опираясь на документы, понял его смысл. Это и определило наличие в «Десяти днях» трех планов — изобразительного, публицистического и документального. Произведение занимает «пограничную зону» между литературой художественной и публицистической: это оригинальный, новаторский сплав. В «Десяти днях» во весь рост встал Рид-художник. Под его пером вновь ожили и обрели силу образы русской революции: Петроград в канун штурма Зимнего; Смольный, штаб восстания, «центр бури»; вечерний Невский, запруженный людьми; колонны красногвардейцев, растекающиеся по коридорам Зимнего дворца; женщины и дети, идущие на защиту своего красного Питера от банд Керенского; навсегда врезающаяся в память сцена похорон на Красной площади. Точными, экономными, вдохновенными словами выписан незабываемый образ: Ленин на трибуне II съезда, «необыкновенный народный вождь, вождь исключительно благодаря своему интеллекту»^{176}. Неоценим вклад Рида в мировую Лениниану.

Как и в «Восставшей Мексике», мимолетные сцены, образы «людей из толпы», словно бы случайные разговоры, выражающие на самом деле народный глас, народную точку зрения на события, — весь этот пестрый материал на самом деле расположен целесообразно, внутренне упорядочен. Как правило, он подчинен принципу контраста, столь характерному для манеры Рида в «Десяти днях», и помогает художественно оттенить столкновение двух миров, двух классов. Контрастирование пронизывает образную систему книги: Ленину противопоставлен Керенский, колеблющийся, утративший контроль над событиями, впадающий в откровенную истерику; Смольному, «излучающему энергию как заряженная током динамомашина», — Зимний; Военно-революционному комитету — Комитет спасения, прибежище контрреволюционеров^{177}.

Огромная заслуга Рида в том, что он показывает сложный процесс созревания новых идей, захвативших массы. Такова одна из сильнейших сцен книги, митинг солдат бронедивизиона в Михайловском манеже. Один за другим поднимаются ораторы, большевики и меньшевики, стремясь склонить солдат на свою сторону: «Мне никогда не приходилось видеть людей, с таким упорством старающихся понять и решить. Совершенно неподвижно стояли они, слушая ораторов с каким-то ужасным, бесконечно напряженным вниманием, хмуря брови от умственного усилия. На их лицах выступал пот»^{178}. Понять и решить, сделать выбор — это были новые идейные задачи, которые поставила революция едва ли не перед каждым человеком. И здесь восторжествовала правда большевиков.

Этот процесс иллюстрируется на многих эпизодах. Один из них стал поистине хрестоматийным. Безымянный солдат спорит со студентом-меньшевиком. Солдат малограмотен, он говорит трудно, противопоставляя изощренной «аргументации» своего оппонента всего одну фразу, которую он повторяет с непоколебимым упрямством: «Есть два класса: буржуазия и пролетариат». Его ответы наивны, он усвоил пока азы революционной теории. Но он уже сделал свой выбор, как и другой солдат, у Казанского собора, который кричит: «К черту Керенского! Не хотим его! Хотим Ленина!..»^{179}

Наряду с изобразительным планом в книге присутствует план документальный: это вмонтированные в повествование тексты речей, призывов, декретов, объявлений, сухие социологические выкладки. Наконец, в стиле книги есть и публицистический элемент, голос очевидца: это прямые высказывания самого автора, оценивающего происходящее, помогающего читателю от частного факта, события прийти к верным выводам, заключениям. В «Десяти днях» сказался многогранный талант Рида-очеркиста, публициста, документалиста, драматурга и, конечно же, поэта, автора уитменовского по духу, по размаху поэмы «Америка 1918». И пусть в «Десяти днях» нет стихов: здесь клокочет поэтический темперамент Рида!

Стиль книги, словно бы написанной на одном дыхании, пронизан метафорами, метко выражающими сущность социальных процессов. Так возникает образ России, которая «корчилась в муках, вынашивая новый мир», и «поглощала печатный материал с такой же ненасытностью, с какой сухой песок впитывает воду»; Смольный «сверкает огнями и жужжит, как улей»; армия «бурлила, как морской прилив». О делегатах II съезда сказано, что они несли по России «пылающие факелы революции». Как лейтмотив проходит сквозь книгу тема народного восстания, которое сравнивается с «подземным огнем», с лавой, «рвущейся на поверхность». «Неистовый репортер» Эгон Эрвин Киш сказал об этой книге: «Правда, преломленная через революционный темперамент»^{180}.

После выхода «Десяти дней» Рид много сил отдает революционной работе, становится членом редколлегии левого еженедельника «Коммунист», организует левое крыло, отколовшееся от социалистической партии, зараженной реформизмом. Осенью 1919 г. Рид становится одним из организаторов Коммунистической партии США.

Знаменитый писатель, он жил жизнью профессионального революционера: нуждался, скрывался от полиции под чужим именем. Осенью 1919 г., после путешествия, драматичного и отчаянно рискованного, Рид тайно пробрался в Россию, чтобы работать в Коминтерне и писать новую книгу. Он хотел посвятить ее России 1920 г. Она должна была стать частью большого эпического замысла о русской революции, одной из частей которого были «Десять дней». «Он на себе познал, что значат недоедание, стужа, тифозные теплушки; он ездил по стране, добирался до самых глухих углов, собирая материал для так и оставшейся ненаписанной книги, он полюбил народ, с которым «вдвоем голодал».

Рид не раз встречался в Москве с Лениным, которому нравился этот прямой, мужественный американец, работал в комиссиях II конгресса Коминтерна, был на съезде народов Востока в Баку. Творческие планы переполняли его, он стоял на пороге больших начинаний, когда смерть от тифа сразила его на боевом посту. Он умер в октябре 1920 г., не дожив пяти дней до своего тридцатитрехлетия.

Американские критики консервативного толка вроде Б. Вулфа, Д. Уолкера и Р. О’Коннора, авторов тенденциозной книги «Потерянный революционер» (1967), пытаются представить Рида одинокой, не типичной для США фигурой, прекраснодушным романтиком, «завороженным» революцией, который, не умри он молодым, неизбежно бы в ней «разочаровался».

Факты решительно опровергают эти «тезисы». Автор «Десяти дней» вырос на американской почве, нашел себя в русской революции, с его именем связано важнейшее звено в развитии социалистической традиции в литературе США. Художник-новатор, основоположник социалистического реализма в литературе США, Джон Рид провидел важные художественные тенденции XX в. Сам предложенный им принцип сплава «чистого» документа, а также публицистического комментария с художественным повествованием получил широкое развитие у целого ряда американских писателей, особенно в 30-е годы, например у Стейнбека в «Гроздьях гнева», у Дос Пассоса в трилогии «США», в некоторых образцах пролетарского романа и др.

Рид многого не успел сделать, но само направление его художественных поисков глубоко значительно^{181}. Поэт, драматург, очеркист, историк, он стремился найти новую синтетическую форму, в которой ярко, органично воплотилась революционная эпоха.

Плодотворен художественный опыт Рида, ставшего главой целой школы художественной документалистики в США (М. Голд, А. Р. Вильямс, М. Куин, Д. Норт). Притягательной силой обладает и самый его пример писателя, гражданина и бойца. Проживший короткую жизнь, Рид явил пророческий пример для мастеров культуры Запада. Он стал коммунистом, и по его пути пошли потом Линкольн Стеффенс, Теодор Драйзер, Уильям Дюбуа. Не иссякло «ридовское направление» в литературе США, с особой силой заявившее о себе в пору «красных тридцатых». Тогда, в первые послекризисные годы, в США были созданы клубы Джона Рида, объединявшие революционно настроенных литераторов.

В принципиальном споре о том, каково назначение писателя, как соотносится художественность и идейность, «пропаганда» и «искусство», Джон Рид высказался самой своей жизнью. У него будут учиться не только мастерству репортажа, очерка, публицистики. Его судьба всегда будет напоминать, что писатель должен быть гражданином, правдоискателем и сыном своего времени.

2 апреля 1919 г. в одном из залов американского конгресса собралась на очередное заседание сенатская комиссия по иностранным делам. На повестке дня стоял один вопрос: обсуждение выводов специальной миссии, возглавленной Уильямом Буллитом, которая только что вернулась из России. Миссия была секретной. Она была послана в Москву, чтобы разведать истинные намерения большевиков, выяснить, желают ли они и на каких условиях мира с Западом, а также установить, насколько прочен новый режим. В Москве члены миссии были приняты В. И. Лениным, позднее они имели встречи с Г. В. Чичериным и М. М. Литвиновым.

Среди членов миссии наряду с кадровыми дипломатами находился Линкольн Стеффенс (1866–1936), «американский журналист номер один», опытнейший политический публицист, личный друг самого президента Вильсона, человек проницательного ума и безупречной честности^{182}. И хотя в своих статьях он не раз изобличал глубокие язвы Америки, и прежде всего коррупцию государственного аппарата, за ним закрепилась репутация либерала, верящего в силу реформ господствующей системы как единственно возможной.

Стеффенс не раз бывал за границей — в Мексике, Европе. Встречался с выдающимися политическими деятелями своего времени. Но этой поездке в Россию, беседе с В. И. Лениным суждено было сыграть поворотную роль в его судьбе.

Многоопытный журналист, наблюдательный и трезвый, он за те несколько педель, которые провел в Москве холодной блокадной зимой 1919 г. в составе миссии Буллита, сумел увидеть и понять многое. Во время заседания комиссии, отвечая на вопросы сенаторов, он заявил: «Разрушительная фаза революции в России завершилась. Началась созидательная»^{183}. И далее: «Советское правительство отразило привычки, психологию и условия жизни русского народа. Народ един со своим правительством и оказывает ему поддержку»^{184}. Подобные взгляды, конечно же, шли вразрез с господствовавшими в Америке представлениями о большевистской России как о стране, раздираемой «агонией разрушения» и «анархии». Бесспорно, влияние Стеффенса сказалось на общих выводах комиссии. В ее отчете, в частности, говорилось: «…в настоящий момент в России только социалистическое правительство сможет утвердиться, не обращаясь к иностранным штыкам… Никакой действительный мир не может быть установлен в Европе и во всем мире, пока не будет заключен мир с революцией. Это предложение Советского правительства представляет возможность заключить мир с революцией на справедливых и разумных основаниях и, быть может, единственную возможность»^{185}.

С огромным уважением говорил Стеффенс сенаторам о Ленине. Для него он был «человек идей, ученый и суровый реалист»^{186}.

Элла Уинтер, жена Стеффенса, вспоминает: «…в 1919 году в Париже, когда я впервые встретила Стеффенса, он рассказал мне о своей беседе с Лепиным. Стеффенс как раз вернулся из Москвы, куда ездил с миссией Буллита… В то время мало кто знал об этих «ужасных», делающих революцию большевиках. Линкольн Стеффенс был проницательным наблюдателем. Он с большим интересом отнесся к своей первой встрече с Владимиром Ильичем. По возвращении в Париж он сказал — и с тех пор эти слова стали крылатыми: «Я был в будущем, и оно прокладывает себе путь»^{187}.

В это время Стеффенсу было 52 года. За плечами был большой путь журналиста. Путь исканий.

Выходец из состоятельной семьи, Стеффенс получил отличное образование: учился сначала в университете в Беркли (Калифорния), потом слушал различные гуманитарные курсы (философию, этику, психологию) в университетах Берлина, Гейдельберга, Сорбонны. Вернувшись на родину в 1892 г., стал журналистом. Около десяти лет он работал в газетах Нью-Йорка, писал репортажи о делах на Уолл-стритс.

В 1901 г. он переходит в журнал «Мак Клюр мегезин». А через год имя Стеффенса становится известным всей Америке. Начинается исключительно плодотворный период в его деятельности, который совпал с наступлением новой эпохи в истории американской журналистики. Вместе с «Мак Клюр мегезин» на арену выходит целая серия «массовых» журналов: «Кольерс», «Космополитен», «Эврибодис», «Арена». Вместо прежних, несколько академичных, специальных изданий, рассчитанных на узкий круг интеллектуалов, появились журналы, дешевые, броско оформленные, насыщенные литературным, политическим, социологическим материалом. Их тиражи резко возросли. Активно влиявшие на читательские умы, они были первыми предвестниками того, что сегодня называют массовыми средствами информации^{188}.

Их расцвет был связан с движением «разгребателей грязи».

Самый термин «макрейкеры» ввел в обиход президент Рузвельт. В апреле 1906 г., выступая перед группой политиков, он обрушился на журналистов, авторов разоблачительных статей, окрестив их «макрейкерами», т. е. «разгребателями грязи». Он имел в виду одного из героев аллегорической поэмы «Путь паломника» Джона Беньяна, английского писателя XVII в.: тот проводит время, копаясь в грязи, в поисках драгоценных камней и ничего не замечает вокруг себя, не хочет видеть в жизни ничего светлого. Термин вошел в обиход; его с видимым удовольствием подхватила консервативная пресса.

Правда, отношение Т. Рузвельта к «макрейкерам» не было однозначным. Ловкий политик, он порой заигрывал с «разгребателями», учитывая настроения широкой общественности, но вместе с тем чутко следил за реакцией большого бизнеса, с которым ни в коей мере не желал вступать в прямой конфликт.

И действительно, в начале 90-х годов Америка была ошеломлена выступлениями целой плеяды журналистов, прославившихся своими разоблачениями коррупции, продажности, злоупотреблений, гнили во всех звеньях государственного и общественного аппарата. Своеобразным прологом «макрейкерского» движения стали статьи Джосайи Флинта Уилларда, писателя у нас малоизвестного. Выходец из состоятельной среды, Уиллард отказался от респектабельной карьеры, захваченный жаждой приключений, исколесил чуть ли не полмира, но всего более влекла его жизнь «дна» общества, бытописателем которого он сделался. В своих очерках он доказал нерасторжимую связь между преступным миром и блюстителями порядка. С легкой руки Уилларда самый термин «графт» — подкуп — стал широко использоваться в американском политическом словаре.

Как подчеркивает в своем исследовании «Макрейкеры» (1972) критик Фред Кук, «разгребатели грязи» в первое десятилетие XX в. представляли весьма влиятельную силу и сыграли заметную роль в осуществлении ряда прогрессивных реформ. В. Л. Паррингтон так характеризовал их деятельность: «Ум и совесть Америки были взбудоражены так сильно, что в стороне не остались даже самые низкие, инертные слои общества… Наступило время тщательной уборки, когда снимают старую паутину и начинают убирать пыль, толстым слоем лежащую на старинной мебели»^{189}.

«Разгребатели» ввели в практику такую жанровую разновидность, как разоблачительный очерк, конкретный и строго документальный, который с той поры стал играть заметную роль в истории прогрессивной американской журналистики. Главным для «макрейкеров» были точно описанные факты, сколь неприглядными бы они ни были: иногда небольшой статье или очерку предшествовали месяцы «расследовательской» работы.

Каждый из «разгребателей» облюбовал себе свою сферу. Айда Тарбелл, автор книги «История Стандарт Ойл» (1904), выросшей из серии статей, предала гласности тайные махинации, послужившие основой несметных богатств этой нефтяной империи. Рэй Станнард Бэкер сделал достоянием общественности нечестные дела тех продажных рабочих «вождей», которые, вступив в сговор с хозяевами, превратили политику в выгодный бизнес. В серии статей Дэвида Грехема Филлипса «Предательство сената» приводились неопровержимые факты, из которых явствовало, что «народные избранники» находятся на содержании у большого бизнеса. Впечатление от этих откровений сравнивали с землетрясением 1906 г., уничтожившим Сан-Франциско. В «шоковое» состояние поверг своих читателей Сэмюел Хопкинс Адамс, когда в цикле статей «Великий американский обман» поведал о преступных фальсификациях при изготовлении лекарств. От «макрейкеров» не ускользнули такие явления, как торговля «живым товаром» и изнурительный труд детей на фабриках, продажа в наем заключенных в тюрьмах частным лицам и компаниям, спекуляции на бирже, жертвой которых стали тысячи держателей акций.

Признанным лидером «макрейкеров» был Линкольн Стеффенс. Оп был не только самым крупным, талантливым журналистом среди «разгребателей», но и указал на одну из самых опасных язв американского общества — продажность государственного и муниципального аппарата.

Именно статья Стеффенса «Дни Твида в Сен-Луи» (1902), напечатанная в «Мак Клюр мегезин», считается началом макрейкерства. Твид, один из боссов демократической партии в Нью-Йорке, вошел в историю как взяточник, его имя стало нарицательным как символ коррупции. Стеффенс показал, что Твид — фигура типическая, многоликая, что его близнецы заправляют делами во всей Америке. Статьи, посвященные выявлению коррупции в Сен-Луи, Миннеаполисе, Чикаго и других центрах, составили знаменитую книгу Стеффенса «Позор городов» (1904).

Статьи эти, внутренне связанные, строятся по определенной схеме, напоминающей слегка беллетризированное обвинительное заключение. Сначала формулировался обвинительный тезис, затем следовала емкая характеристика «подсудимого», в роли которого выступал тот или иной город, пораженный коррупцией. Далее в спокойной, неторопливой, доказательной манере излагалась суть преступления. Приводились цифры, факты, показания свидетелей и очевидцев. Это позволяло Стеффенсу установить связь политической машины не только с организованным преступным миром, по и с респектабельными бизнесменами и другими «столпами общества». Продажность, приходил к выводу Стеффенс, поразила все американское общество, законы купли-продажи распространились и на политическую сферу. Делец, выколачивающий прибыль, и «народный избранник» следуют одинаковым нормам поведения: ведь «политика — это тот же бизнес».

Постепенно крепло в нем убеждение, что зло не в отдельных «плохих» людях, а в «системе» с большой буквы: «Всякий раз, когда я стремился докопаться до источников политической коррупции городской верхушки, — суммировал он свои выводы, — потоки грязи разливались в самых неожиданных направлениях и проникали в сплетения вен и артерий так глубоко, что не было такой части политического тела, которая оставалась бы незаряженной»^{190}. Источником этой грязи был большой бизнес: он диктовал свою волю всем звеньям аппарата — от мелких муниципальных чиновников до сенаторов в Вашингтоне.

Однако увлеченный вместе со своими единомышленниками расчисткой «авгиевых конюшен» американского капитализма, Стеффенс сохранял еще в ту пору либеральные иллюзии. Свои надежды он связывал с искоренением «моральной слабости», с созданием «честного» самоуправления и укреплением гражданского чувства своих соотечественников. Следующая книга Стеффенса «Борьба за самоуправление» (1906) отразила новый «разгребательский» опыт писателя и развитие его критических взглядов на американскую демократию, его тревогу по поводу того, что она подвергается неумолимому перерождению.

И Стеффепс констатирует: республика превращается в плутократию. Ее представительные органы выражают не волю народа, а служат интересам денежного мешка. Эта книга Стеффенса знакомила с драматическими перипетиями нелегкой борьбы честных реформаторов-судей, либеральных журналистов, политиков с многоликой «Системой». Писатель фиксировал различные эпизоды этого драматического единоборства. В следующей книге Стеффенса «Строители» (1909) перед читателями проходили те его современники, которые проявили немалое гражданское мужество в борьбе с боссами, подкупленными политиками, с давлением большого бизнеса. Это честный мэр Марк Фаган, не поддавшийся на подкуп, судья Бен Линдсей, занявшийся перевоспитанием малолетних преступников, судья Урен, поборник народного референдума. Но они предстают как донкихотствующие одиночки.

Естественно, что сама логика идейных исканий не могла не подвести Стеффенса к размышлениям о возможной альтернативе капиталистическому пути. Подъем социалистического движения в Америке не мог пройти мимо его внимания. Однако отношение к нему было в ту пору у Стеффенса противоречивым.

«Что касается социализма, — писал он сестре, — то я социалистически мыслящий человек, но все еще не социалист»^{191}. Социалисты были для него «героями-альтруистами». С особым уважением относился он к Юджину Дебсу, выдающемуся лидеру рабочего и социалистического движения в США, неоднократно баллотировавшемуся на пост президента. Преданность делу трудящихся, бескорыстие, безупречные личные качества завоевали ему огромное уважение в радикальной писательской среде, а его образ нашел отражение в американской литературе^{192}.

В свою очередь Дебс высоко ценил деятельность Стеффенса, в письме к которому писал: «Все созданное вами вдохновлялось разумом, сердцам и совестью общественно мыслящего человека. И если уж вы не социалист, то я не знаю, кто им является»^{193}. Бесспорно, что сами идеалы социалистов, идеалы общества, в котором люди равны, уничтожена противоположность между богатством и бедностью, установлено подлинное народовластие, были близки Стеффенсу. Но идея революционной борьбы его отпугивала. Тогда, в канун первой мировой войны, он все еще считал, что тех же целей можно добиться с помощью эволюции, реформ, в рамках обычной демократической процедуры, «легальным» способом, при поддержке всего общества.

Именно эта вера побуждала Стеффенса на осуществление ряда реформистских экспериментов. Сначала в 1908 г. он пытается создать «образцовое правительство» в Бостоне, потом в 1911 г. вмешивается в процесс рабочих лидеров братьев Мак-Намара, обвиненных в терроризме, предложив свой утопический план «классового примирения». Оба этих эксперимента кончаются неудачей.

В конце первого десятилетия XX в. движение «разгребателей», многие из которых подверглись атакам желтой прессы, пошло на спад. Ряд «макрейкеров», утратив былое критическое рвение, превратился в апологетов статус-кво. Лишь Стеффенс й’ошел вперед. Для него «проход» через «макрейкерство» явился важнейшим звеном в его идейных исканиях. В канун мировой войны Стеффенс был уже глубоко озабочен неэффективностью реформизма, на котором покоилась вся его общественно-политическая либеральная концепция. Со всей решительностью встает перед ним вопрос, в какой мере правомерен, эффективен революционный путь переустройства общества.

Он хочет уяснить для себя законы и «механику» революционного процесса, для этого едет сначала в охваченную крестьянским восстанием Мексику в 1916 г., а затем, весной 1917 г., в Россию, только что сбросившую царизм.

Эта первая поездка в Россию позволила ему сделать вывод об антинародном характере политики Керенского, показала размах массового движения за мир и истинную демократию, раскрыла силу такой подлинно народной формы политической власти, как Советы. Тогда, в апреле 1917 г. Стеффенс впервые увидел Ленина, произносившего речь с балкона дворца Кшесинской.

В Петрограде Стеффенс смог убедиться в том, что «надежды всего народа связывались с Советом». Описывая Петроградский Совет, Стеффенс подчеркивал благородство масс, их высокие устремления; он видел, что там «рождается русский суверенитет». Эта же мысль звучит в очерке Стеффенса «Полночь в России», который он напечатал после возвращения из России в «Мак Клюр мегезин» в мае 1918 г. Действие в этом очерке, мало у нас известном, развертывается в одной из петроградских гостиниц. Всю ночь по улицам идут толпы, протестующие против войны. В номер к Стеффенсу приходит революционный солдат, который на вопрос журналиста о настроениях отвечает: «…да, задавленные, невежественные, они услышали шепот, тайные слова, сказанные пропагандистами: скоро революция… И представьте себе, однажды в окопах, в грязных, холодных, мокрых окопах, мрачных и безнадежных, они увидели свет, они услышали радостный клич этой революции»^{194}. Не «стадо», не «толпа», как ее презрительно называли некоторые коллеги Стеффенса, а пробудившийся народ заполнил в ту весеннюю ночь улицы Петрограда, чтобы протестовать против тайных договоров, против «войны до победного конца». Эти люди, по словам Стеффенса, воплощали «такое благородство, справедливость, честность и великодушие, которые я никогда не встречал».

Вернувшись в Америку, Стеффенс воспринял сообщения об Октябрьской революции как «добрую весть». Позднее, летом 1918 г., он осудил развязанную американцами антисоветскую интервенцию. Постепенно испарялись его вера в «миролюбие» Вильсона и надежды на справедливое послевоенное устройство.

Когда в феврале-марте 1919 г. уже в составе миссии Буллита Стеффенс вторично приехал в Россию, его одолевали трудные вопросы. После левоэсеровского мятежа в июле 1918 г., покушения на В. И. Ленипа, развязанного белогвардейцами террора, революция вынуждена была принять ответные меры для своей защиты. Как и многих западных интеллигентов, Стеффенса волновала в ту пору проблема революционного насилия, и он со всей прямотой высказал свои сомнения на этот счет В. И. Ленину. Их разговор носил острый характер.

Позднее, в «Автобиографии», описана эта встреча в Кремле, приведена аргументация Ленина, который, отвечая Стеффенсу, подчеркивал, что суровые меры, предпринятые большевиками, были вынужденными, явились ответом на насилия, чинимые их врагами. Ленин говорил, что исторический путь к коммунистическому обществу полной свободы сложен и нелегок. Необходимо, говорил Ленин, иметь в виду генеральную линию, главный курс, от которого возможны временные отклонения в сторону, диктуемые исторической необходимостью^{195}. Эта диалектика Ленина, стратега и тактика революции, произвела на Стеффенса глубочайшее впечатление. Не раз мысленно возвращаясь к словам Ленина, размышляя над ними, он убеждался в их правоте.

Главным, что вынес Стеффенс из беседы с В. И. Лениным, было то, что факты, события необходимо оценивать в их движении, развитии, с точки зрения исторической перспективы. Вот почему тогда, оказавшись в Петрограде и Москве, в условиях страшной блокадной зимы, Стеффенс увидел не только трудности, голод и разруху, но и рождение нового миропорядка. Слова Стеффенса о «путешествии в будущее», сказанные по возвращении из России, многим казались тогда парадоксальными, а время подтвердило их правоту.

Нужны были и проницательность, и мужество, чтобы сделать такой вывод. «Испытание революционной Россией», по словам Стеффенса, определяло два лагеря в рядах радикальной западной интеллигенции^{196}. Ведь было немало и таких визитеров в новую Россию, которые, увидев трудности, сетовали на «разруху» и «хаос», спешили объявить о своем «разочаровании» в революции.

Для Стеффенса происходящее было свидетельством того, что «мир идет вперед под воздействием сил, открытых Марксом». Успех русского «эксперимента» не был случаен, он определялся тем, что «Ленин создал правительство, наиболее соответствующее социальным условиям России»^{197}. В действиях большевиков Стеффенса, привыкшего наблюдать хаотичность частнособственнического производства, поразила неукротимая, целенаправленная энергия. И вместе с тем Стеффенс, этот убежденный реформатор в прошлом, ясно видел теперь, что новое рождается не безболезненно, а в неизбежном противоборстве со старым.

Осенью 1923 г. он отправляется в свою третью, шестинедельную поездку по России. Тяжелая блокадная пора военного коммунизма, с которой он столкнулся четыре года назад, отошла в прошлое. В письме Стеффенса из Москвы своему другу калифорнийскому журналисту Фремонту Олдеру от 5 октября 1923 г. мы читаем: «У большевиков достаточно средств, чтобы приводить в порядок, украшать, планировать, строить… Москва гудит. Россия начинает жить смело, с улыбкой»^{198}. С пристальным вниманием вглядывался Стеффенс в новое поколение, свободное от привычек и морали старого мира. Россия становится для него «оазисом надежды в мире отчаяния».

В малоизвестном у нас очерке «Нэпманы» (1923), написанном после возвращения из России, Стеффенс вкладывает в уста жены одного из новоявленных частников горькие сетования по поводу того, что в новой России у собственника, торговца нет будущего. «Коммунисты ждут, когда подрастет новое поколение, — жалуется она, — и похоронят нас и вместе с нами наши привычки, обычаи, идеи, идеалы…»^{199}

К середине 20-х годов Стеффенс убежден, что «рождается новый порядок»^{200}. И добавляет: «Старый либерализм умер. Его убила война. Ленин указал путь»^{201}.

Уроки Октября, освещенные ленинской мыслью, впервые художественно осмысляются Стеффенсом в малоизвестной у нас книге «Красный Моисей» (1925): в библейской легенде увидел Стеффенс прозрачное иносказание, иллюстрирующее ход исторического процесса. Особенно значительно теоретическое введение в книге, в котором писатель вновь возвращается к памятному разговору в Кремле с Лениным зимой 1919 г.: «Ленин, — читаем мы у Стеффенса, — оказался значительно более глубоким историком, чем европейские либералы, и более дальновидным революционером, чем те революционеры, которые, уверовав в конечную цель революции — демократию и свободу, ожидали их скорого и безболезненного осуществления, а потому отшатывались от революции. Ведь она начиналась, как и все революции, чтобы пройти через нормальные стадии и формы революционного процесса»^{202}.

В начале 20-х годов Стеффенс пишет свои небольшие притчи, представляющие переработки отдельных эпизодов библии. Отмеченные то юмором, то горьким сарказмом, они пронизаны размышлениями о жизни, о смысле и характере исторического процесса. В них Стеффенс предстает как противник консерватизма и конформизма, окостенелых догм. В притче «Путь дьявола» звучит мысль о поступательном движении человечества, о народных восстаниях как движущей силе прогресса.

Книга «Красный Моисей» и притчи предварили выход «Автобиографии» (1931) Стеффенса, главного его произведения, носившего во многом итоговый, исповедальный характер. Почти шесть лет труда, «сомнений, страданий, отчаяния» вложил он в эту книгу. Работая над ней, он любил повторять, что «люди дела» обязаны, состарившись, сформулировать, выразить те жизненные выводы, к которым они пришли. Он стремился показать со всей откровенностью, сколь устойчивы были в нем представления и предрассудки той среды, в которой он рос и воспитывался, как нелегко было от них отрешиться. Важнейшим рубежом в своей жизни он считал поездку в Россию в 1919 г., ставшую для него «психологической революцией», потребовавшую такой же перестройки мировоззрения, как и теория относительности Эйнштейна. «Автобиография» писалась им «в свете русского эксперимента».

Жанр мемуаров всегда имел богатые традиции в американской литературе^{203}, которая дала несколько классических образцов автобиографического повествования, на которые Стеффенс мог опираться. Это автобиографии Франклина, Марка Твена и Генри Адамса.

Знаменитая «Автобиография» Б. Франклина (1706–1790) была простым, непритязательным рассказом о том, как юноша-бедняк шаг за шагом шел по пути к успеху, овладевал знаниями, наукой, содействовал делу прогресса и просвещения, находя признание у благодарных сограждан. В ней был отчетливо выражен дидактический элемент. Пытливый, требовательный и самокритичный, Франклин рассматривал свой жизненный опыт, адресованный молодежи, как образец самоусовершенствования и неуклонного следования выработанным нравственным принципам. Духовные порывы, сомнения, эмоции, внутренняя борьба — все эти стороны личной жизни Франклина, человека редкой самодисциплины, полностью исключены из его рассказа; надо всем господствует холодный разум, практицизм, культ буржуазных добродетелей — бережливости, расчета, трудолюбия. Франклин, явивший собой классический образец «селф мейд мен», был достойным сыном рационалистического XVIII столетия. Но, конечно же, «Автобиография», с ее демократизмом, пафосом труда, неутомимого искания, несла в себе и другое начало. Она свидетельствовала о неограниченных возможностях простых людей, создавших новое общество на развалинах феодального мира.

«Автобиография» Твена писалась в нарушение привычных приемов мемуаристики: хронологическая последовательность действия не соблюдалась, вместо обычного повествования перед нами развертывалась причудливая цепь зарисовок, очерков, забавных или грустных историй, эпизодов или портретов отдельных лиц, встретившихся на пути писателя. В «Автобиографии» Твен выступает во всеоружии своего универсального таланта и очеркиста-памфлетиста, мастера бытового анекдота и желчного сатирика.

В мемуарах Твена видны два пласта материала, две сферы жизни: прошлое и настоящее. С видимым удовольствием и мягким юмором повествует Твен о годах своей юности в Ганнибале, первых шагах на стезе провинциальной журналистики, о хороших, добрых людях, которые встречались тогда на его пути. Напротив, когда речь шла о современности, о новоявленных рыцарях наживы, мошенниках-плутократах и политиках-демагогах, всех этих гулдах, кларках, карнеги, Твен становился насмешливым и злым.

В «Автобиографии» определенно отразилось миросозерцание позднего Твена: острейшее, нарастающее недовольство современной Америкой, ощущение краха былых надежд. Франклин и Твен запечатлели две полярные эпохи национальной истории: радужную зарю буржуазного развития и начало его кризиса. Как просветитель Франклин верит в гармоническое развитие человека, в единство личных и общественных интересов. Взгляд позднего Твена на мир исполнен горечи, Америка, которую он наблюдает, вызывает в нем глубокий пессимизм.

Своеобразны по форме мемуары Генри Адамса (1838–1918), писателя, философа и дипломата, принадлежащего к старинной аристократической семье. Они названы «Воспитание Генри Адамса» (1906), причем герой-повествователь (рассказ даже ведется от третьего ища) выступает не как активный участник событий, а как комментатор, размышляющий над происходящим. Интеллектуал, аристократ духа, Генри Адамс отворачивался от Америки «позолоченного века» с ее вульгарным практицизмом и скорбел об утрате культурных ценностей, приносимых в жертву стяжательским интересам. Противоречия капитализма он связывал с кризисом цивилизации вообще. Технический прогресс представлялся ему проявлением господствующего в мире хаоса, когда машины подчинили себе человека, способствуя лишь распаду духовных ценностей.

Неверно, однако, представлять Адамса неким старомодным джентльменом, противопоставлявшим пугающей его «машинной цивилизации» некие вечные духовные ценности, которые олицетворялись для него в средневековой готике. Он интересовался и новыми идейными веяниями и, по свидетельству его биографа Дж. Левенсона, знакомясь с трудами Маркса, пришел к выводу, что «не обязательно любить социализм, чтобы увидеть логическую необходимость для общества развиваться в данном направлении»^{204}.

В «Автобиографии» Стеффенс не повторял своих предшественников. Он шел новыми путями и по характеру материала, и по его подаче. Это определялось прежде всего личностью самого героя-повествователя, эпохой, им запечатленной. Активный участник важнейших исторических событий первой трети XX в., Стеффенс по-своему отозвался на знаменитую герценовскую формулу: «отражение истории в человеке». Правда, рассказывая о «времени и о себе», он выдвигал на первый план «время», социально-культурную среду, общественную, «внешнюю» сторону своей деятельности, крайне сдержанно касаясь всего интимного, личного, бытового. Как человек Стеффенс значительно ярче предстает в своей двухтомной переписке (1938).

В «Автобиографии», написанной в строгой манере, оживляемой то юмором, то иронией, Стеффевс демонстрирует весь свой талант беллетриста и философа, публициста и историка, что объясняет многослойную структуру книги. В ней живые сцены, сюжетные эпизоды чередуются с портретами государственных и политических деятелей, с историческими экскурсами. Все это сопровождается авторскими комментариями, наблюдениями, морально-философскими сентенциями, фиксирующими упорную аналитическую работу Стеффенса, стремящегося подчинить поток фактов обобщающей «генерализующей» идее.

В «Автобиографии», состоящей из пяти частей, описаны юные годы Стеффенса в Калифорнии и его журналистский дебют в Нью-Йорке, эпоха «макрейкерства» и реформистских экспериментов, дело рабочего лидера МакНамары и первая мировая война, Мексика и Россия, Версаль, миссия Буллита и панорама послевоенной Европы.

Весь этот обширный, разнообразный материал строго организован, подчинен внутренней теме — истории исканий и идейного роста Стеффенса, который, сталкиваясь с жизнью, «переучивается» и освобождается от иллюзий. Эта тема определяет саму структуру книги: субъективный элемент, всего полнее присутствующий в наиболее «личной» первой части — «Мальчик на лошади», описании детства и юности, постепенно ослабевает. По мере того как раздвигается социальная панорама, все больший удельный вес обретает политическая публицистика и философия.

В четвертой части «Автобиографии» — «Революция», посвященной Мексике, России, Версальской конференции, Стеффенс, отвлекаясь от всего эмпирического и частного, приходит к решающим наблюдениям и выводам, утверждая справедливость революционного пути. Здесь впервые входит в его книгу тема народа (в описании Петрограда весной 1917 г.), обретает законченность искусство создания портрета (фигуры Каррансы, Керенского, Вильсона). При этом Стеффенс делает акцент на их политических взглядах, а решающим критерием их оценки становится то, насколько глубоко понимают они происходящие события. Слабость их как буржуазно-либеральных идеологов вырисовывается из сопоставления этих деятелей с политическим вождем нового типа — В. И. Лениным. Если Вильсон, например, в период Версаля проявляет нерешительность, колебания, сбивается с пути, Ленин действует согласно дальновидному и верному плану. Вождь Октября для Стеффенса — это «социалист высшего типа, который считал, что социализм — это не только вера, но и программа действий».

Осознание писателем краха либерализма, тот факт, что он явился свидетелем великого исторического перелома, делает в четвертой части особенно рельефным контраст двух миров, двух систем, двух типов политиков, подлинных революционеров и либералов. Отношение последних к революции сравнивается с реакцией пассажиров, которые ожидали дачного поезда, в то время как мимо них промчался экспресс дальнего следования.

В «Автобиографии» Стеффенс показал процесс нравственного перелома, характерный для многих представителей западной интеллигенции после первой мировой войны. Сколько было их, по меткому выражению Ромена Роллана, «очарованных душ», переживших затем «прощание с прошлым»! Художественная литература запечатлела все сложное многообразие этого нравственно-психологического процесса. Здесь и жесточайшее разочарование, приводившее к отчаянию героев литературы «потерянного поколения», героев Ремарка, Хемингуэя, Олдингтона, Фолкнера, и обретение «ясности» у барбюсовского Симона Полена, и открытый переход в лагерь революционеров у нового поколения в «Очарованной душе» Роллана.

«Автобиография» — классическое произведение американской литературы. В ней проявилось мастерство Стеффенса-стилиста; работая над книгой, он стремился к тому, чтобы его проза «пелась». Повествование пронизывали меткие формулы и сентенции: «мораль есть предмет купли-продажи, зависящий от профессии»; «реформа — ненормальная вещь»; «одно чувство, когда видишь, другое, когда веришь» и т. д.

Появившись в разгар депрессии, она имела сильный общественный резонанс, став, по свидетельству даже такого враждебного коммунизму идеолога, как Д. Аарон, «учебником революции, способствовавшим переходу многих писателей и интеллигентов на прокоммунистические и просоветские позиции»^{205}. Переизданная в 1969 г., она, по словам рецензента Дж. Кеплена, оказалась созвучной проблемам сегодняшней Америки, «отвергающей былую либеральную успокоенность, не приемлющей традиционные формы»^{206}.

«Автобиография» Стеффенса — важное звено в той традиции революционной мемуаристики, которая получила столь энергичное развитие в XX в. Тогда появился целый ряд книг, в которых повествуется о судьбах разных людей, пришедших к коммунизму. Среди произведений такого рода заслуживает внимания «Книга Билла Хейвуда» (1929), написанная У. Хейвудом. Созвучным по духу книге Хейвуда было и автобиографическое повествование «Страницы из жизни рабочего» (1939) Уильяма 3. Фостера, в которой живо и впечатляюще показан путь героя в революцию. Для него, как и для Стеффенса и Хейвуда, Октябрь, поездка в Россию в 1921 г. и участие в работе III конгресса Коминтерна явились решающими обстоятельствами, способствовавшими превращению бунтаря в марксиста.

Свидетельством животворности социалистических идей является и автобиография ветерана американского рабочего движения Эллы Рив Блур «Нас много» (1940). Усвоив с юных лет основы социалистической теории, она стала поборницей женского равноправия, а затем членом ИРМ, вожаком знаменитых стачек в Калумете и Ладлоу, в 1921 г. встретилась на III конгрессе Коминтерна с В. И. Лениным, позднее, в 30-е годы, стала в ряды антифашистов.

Эта традиция в автобиографическом жанре не иссякла и в послевоенные годы. Об этом напоминают книги «Своими словами. Жизнь бунтарки» (1955) и «В Олдерсоновской тюрьме» (1962) Элизабет Гарли Флинн, ветерана рабочего движения; это ее на заре века Драйзер назвал «Жанной д’Арк из Ист-Сайда». Темпераментно написанное жизнеописание Джозефа Норта «Нет чужих среди людей» (1958) переносит читателя в саму атмосферу «красных тридцатых». Норта сближает со Стеффенсом способ подачи материала: и здесь в центре — рассказ о событиях, пережитых Нортом, о людях, с которыми он встречался. Но это не бесстрастно-протокольное произведение; его автор — человек, прямо причастный к судьбам своих героев, на что указывает название книги.

Путь к передовому миропониманию запечатлен в мемуарах художника Рокуэлла Кента «Это я, о господа», в «Автобиографии» у У. Э. Б. Дюбуа, виднейшего негритянского писателя, педагога, национального лидера.

Что касается «Автобиографии» Стеффенса, то он не считал свое жизнеописание завершенным. Он не успел написать задуманный им эпилог к своим мемуарам, в котором, опираясь на весь опыт послевоенного десятилетия, хотел обстоятельнее рассказать о том, как он обрел новое миропонимание.

Этим эпилогом стала его публицистика 30-х годов.

Экономический кризис в США в 1929–1933 гг., потрясший капитализм, и успехи первых пятилеток в СССР — все это довершило крушение реформизма Стеффенса. Честный человек, презиравший «интеллектуальный склероз», обладавший редкой способностью к бескомпромиссной самокритике, Стеффенс в 1932 г. в журнале «Нью рипаблик» напечатал статью, озаглавленную «Обанкротившийся либерализм». В ней он прямо писал о том, что путь большевиков «настоящий», что либеральное кредо, на самом деле, «противоестественно, ненаучно и непрактично»^{207}.

Вдумываясь в сущность тех процессов, которые происходили в далекой России, Стеффенс обнаруживал трезвость и проницательность. Он пришел к признанию иллюзорности западной «политической демократии» и отдал свои симпатии «более важной экономической демократии, которую основывают и которой овладевают в Советской России…»^{208}

Вообще убеждение в том, что «капитализм рушится», что дети вырастут уже в «новом лучшем мире», а светлое будущее не за горами, озаряет последние годы писателя. Он встречается со студентами, читает лекции в школах и колледжах. В своей автобиографической книге «Нет чужих среди людей» Джозеф Норт вспоминает, как в начале 30-х годов Стеффенс, придя в редакцию левого журнала «Нью Мэссис», говорил, обращаясь к молодым писателям: «Нет, разгребать грязь — этого теперь недостаточно… Вы счастливее меня. У вас есть компас. У меня его не было. Репортер должен уметь направить, указать цель»^{209}.

В последние годы, уже тяжелобольной, Стеффенс словно бы переживает вторую молодость. Он не только продолжает активно писать, но и ведет практическую работу, завязывает контакты с рабочим движением в Калифорнии. В глазах буржуазных газетчиков он «красный», Стеффенса почти перестают печатать буржуазные издания.

Его позиция гуманиста и антифашиста находит отражение в целом ряде выступлений. Он возвышает голос протеста против суда над негритянскими юношами в Скоттсборо, одним из первых налаживает сотрудничество с американским антифашистским комитетом, призывает своих соотечественников к бдительности по отношению к «коричневой» опасности. Он пишет о коммунистах как о самых решительных противниках нацизма.

Свое политическое кредо он формулирует в письме, адресованном митингу в Калифорнии, организованному компартией осенью 1934 г. В нем он заявляет о своем намерении «указать всем нашим соотечественникам американцам единственное научное средство искоренения всех наших зол». Далее следует пояснение: «Это — коммунизм. Коммунизм для Соединенных Штатов, поскольку только он способен искоренить продажность, невежество, нищету и перепроизводство, порок и угрозу войны»^{210}.

Он обретает нового героя. Это уже не либерал-ре-форматор «макрейкерской» эпохи. Это революционер, соединивший «мысль и действие», подобный Джону Риду. Это неподкупный рабочий лидер, подобный Гарри Бриджесу.

В 1935 г. Стеффенс стал коммунистом. Когда летом 1936 г. его посетили в Кармеле (Калифорния) Ильф и Петров, путешествовавшие в ту пору по Соединенным Штатам, Стеффенс был тяжело болен. Он говорил о своем желании снова посетить Москву, чтобы перед смертью увидеть новый мир. Стеффенс даже обсуждал с Ильфом и Петровым детали своего путешествия^{211}.

Он умер в августе 1936 г., работая над статьей, в которой обращался к американцам с призывом бороться с фашизмом, только что развязавшим военную интервенцию и мятеж в Испании. Вся жизнь Стеффенса, честного мыслителя, была неуклонным поиском истины. Одна из самых последних записей, им сделанных, явилась своеобразным подведением итога: «Я выбираю путь низших классов, то есть путь Ленина, большевиков, России»^{212}.

Знаменитый фильм Чарли Чаплина «Огни большого города», вышедший на экраны в 1931 г., в разгар депрессии, поразившей Америку, начинается ставшей уже хрестоматийной сценой: происходит открытие нелепо-помпезного монумента, названного Процветание и Прогресс. Когда спадает покрывало, глазам зрителей предстает зрелище, исполненное иронико-символического смысла: между двумя фигурами Силы и Закона, у подножья статуи Процветания спит жалкий бродяжка Чарли. Это была прозрачная и многозначительная аллегория: в Америке наступили «новые времена».

Кризис 1929 г. поразил до основания здание капитализма. «Самодовольная Америка», как ее назвал Синклер Льюис, была ошеломлена. Она становилась недовольной. Миллионы людей, лишившись работы, были выброшены на улицу. Страну сотрясали стачки, проходили «голодные походы» трудящихся. Провозглашенный Рузвельтом «новый курс» по-своему отразил жажду всеобщих перемен^{213}.

Прогрессивный публицист Гилберт Грин пишет о «великих сдвигах в народе», который «поднялся против действительного врага — монополий»^{214}. В послекризисное десятилетие рабочее движение, вступив в новый этап, стало более зрелым и боевым. Укрепился авторитет компартии не только в среде трудящихся, но и у творческой интеллигенции.

30-е годы часто называют «голодными», «злыми», «грозовыми», но, пожалуй, чаще и справедливей всего «красными тридцатыми». И действительно, это драматическое время словно бы окрашено в красный цвет революции.

В истории каждой национальной литературы есть эпохи удивительно яркие и плодотворные. Для литературы США такой неповторимой эпохой были 30-е годы^{215}.

В это время впервые в национальной истории миллионы американцев, в том числе и многие мастера культуры, обратились к научному социализму, видя в нем ключ к познанию мира, природы бурных социально-экономических потрясений. По словам Малькольма Каули, марксизм «давал писателям единую цель в годы депрессии»^{216},он, как свидетельствует отнюдь не радикальный литературовед Честер Эйзингер, «носился в воздухе», «вдохновлял и привлекал, потому что он давал альтернативу культуре, рассыпавшейся в прах»^{217}.

Эти высказывания по-настоящему весомы, ибо речь идет о цитадели капитализма, о стране с укоренившейся традицией «нелюбви к теории».

Еще в 1929 г. писатель-коммунист Майкл Голд обратился к своим молодым коллегам по перу с крылатым призывом: «Идите влево!» И литература «левела». Острота антикапиталистической критики усиливалась устремленностью писателей к социалистическому идеалу. Это было время резкого взлета социального романа и драмы. Заметных успехов добилась левая поэзия. Резко возрос престиж марксистской критики.

Конечно, не следует забывать, что революционное движение 30-х годов привлекло в свои ряды целый ряд писателей, оказавшихся попутчиками (Д. Фаррел, Г. Хикс, Д. Фримен, Д. Дос Пассос и др.). Некоторые их громкие политические декларации были лишь эмоциональным откликом на кризис, на картины безработицы и страданий масс. Те трудности исторического развития, которые обнаружились в конце десятилетия, привели иных литераторов, лишенных четкого мировоззрения, в замешательство.

Нельзя, однако, согласиться с теми критиками консервативного толка, которые пытаются представить дело так, что финал десятилетия — это «крах иллюзий», «драма разочарований» и т. д. А между тем в конце 30-х годов проявляется иная, позитивная тенденция: как выражение всего того ценного, что было накоплено за это время, наблюдается взлет литературы критико-реалистической направленности. В это время увидели свет «Гроздья гнева» (1939) Стейнбека и «По ком звонит колокол» (1940) Хемингуэя, «Деревушка» (1940) Фолкнера и «Лисички» (1939) Хеллман, «Глубинный источник» (1940) Мальца, «Сын Америки» (1940) Райта и «Джонни получил винтовку» (1940) Трамбо.

Вряд ли найдется другой такой период в истории американской литературы, вокруг которого велась бы столь острая борьба, как вокруг наследия «красных тридцатых», борьба, отражающая, и весьма наглядно, идеологические тенденции в жизни послевоенной Америки. Долгое время, особенно в пору «холодной войны» и маккартизма, тон задавала консервативная критика, стремившаяся дискредитировать эту эпоху, отмеченную якобы массовым «грехопадением» писателей^{218}.

Вместе с тем с середины 60-х годов в условиях общественного подъема в стране стала пробиваться новая тенденция, связанная с пересмотром наследия «красных тридцатых»: многие критики либеральной и радикальной ориентации, отнюдь не сочувствующие марксизму, находят в литературе 30-х годов тот критический пафос, который созвучен сегодняшней протестующей, взбудораженной Америке^{219}.

Принципиальную позицию занимает передовая марксистская критика США. Джозеф Норт, Джон Говард Лоусон, Филипп Боноски много делают для того, чтобы воспитать добрую память о «бурных тридцатых»^{220}.

Серьезным вкладом в идейную борьбу вокруг прогрессивного наследия стал выход выпущенной под редакцией Джозефа Норта книги «Нью Мэссис. Антология бунтарских тридцатых» (1969). В предисловии к ней известный критик Максуэлл Гайсмар ведет доказательную полемику с теми консервативными исследователями, которые стремятся «полностью исключить тридцатые годы из национального сознания», представляя эту эпоху как «время обмана и разочарований, неудач и крушений надежд, политического заговора и агитпропа»^{221}.

Растущий интерес к 30-м годам выражается не только в появлении все новых критических работ, по и в переизданиях произведений этой эпохи^{222}.

Каждая литературная эпоха имеет свое лицо. Творчество писателей в эти годы оказалось особенно тесно, непосредственно, прямо связано с общественно-политической жизнью страны. Укрепились контакты литераторов с действительностью. Это стимулировало настойчивые поиски ими новых средств и форм выражения, обновление традиционных жанров.

Знакомство с марксизмом, пример Советского Союза и его культуры и, конечно же, сам реальный опыт, накопленный писателями в 30-е годы, давший им, как писал Майкл Голд, «новую жизненную философию, новый угол зрения на материал», — все это способствовало расширению их горизонтов, углублению социального критицизма. А это в свою очередь сказалось в повой концепции человека. Недаром некоторые критики писали, что в 30-е годы по сравнению с 20-ми произошло смещение писательского интереса «от Фрейда к Марксу».

В 20-е годы, отмеченные увлечением психоанализом, внимание многих мастеров слова концентрировалось на изображении внутреннего мира личности, которая нередко выключалась из широких, общественных, социальных связей. Литература 30-х годов в целом делала акцент на социальной психологии, на профессиональных классовых чертах героя, ее притягивал человек в сфере трудовой деятельности, общественной активности, находящийся в процессе духовного, нравственного роста. Правда, и это особенно заметно на ранних образцах пролетарского романа, зависимость человека от социальной среды понималась некоторыми писателями слишком прямолинейно, что вело к упрощенной трактовке психологических проблем личности. В этом проявлялся свойственный американской радикальной мысли экономический детерминизм. Некоторые критики даже писали, что в 30-е годы в литературе действовал «экономический человек:». Однако эти недостатки постепенно преодолевались. В то же время в литературе «грозовой декады» заявил о себе новый герой — рабочий вожак, коммунист, буржуа, порывающий со своим классом, аполитичный интеллигент, становящийся антифашистом, представитель «черной Америки», защищающий свое достоинство.

Обретают большую масштабность тематические и географические горизонты литературы. Писатели, по словам Майкла Голда, совершают «второе открытие Америки». Целые сферы действительности, считавшиеся неэстетическими, малоинтересными для художника, — жизнь и труд фермеров, рабочих, судьба безработных, «людей дна», конфликт между трудом и капиталом, массовые народные выступления — все это впервые стало объектом писательского внимания.

Наряду с «другой Америкой» в литературу входит и образ «другой Европы». В 30-е годы проблема «чужой революции» приобретает исключительную актуальность.

Отсюда проистекал интерес к социалистическому строительству в СССР (у Т. Драйзера, А. Р. Вильямса, Э. Уилсона, Л. Хьюза, У. Фрэнка и др.), к антифашистской борьбе в Германии (вспомним об образах немцев-антифашистов в пьесах Л. Хеллман «Стража на Рейне», Э. Хемингуэя «Пятая колонна», К. Одетса «Пока я жив»), к революции в Испании.

«Красные тридцатые» — важнейшая веха в развитии социалистической традиции в литературе США. Именно эта эпоха с особой отчетливостью позволяет увидеть, что процесс воздействия социалистических идей на литературу охватывал чрезвычайно широкий спектр явлений. Он сказывался не только в творчестве писателей отчетливо революционной ориентации, но и у тех реалистов, которые в разной мере, не всегда последовательно отзывались на общественно-политические проблемы ^грозового десятилетия».

И этот общий поворот «влево» выразился прежде всего в возросшей гражданской активности писателей, в их тяготении к совместным, коллективным действиям. Значительность этого процесса становится очевидной, если вспомнить, что вся история американской культуры дает немало примеров того, как трагически складывались судьбы писателей, поэтов, художников, ощущавших свое одиночество, неприкаянность в мире торжествующих бэббитов.

Но история Америки знала и другую тенденцию: в периоды общественного подъема, в часы национальных кризисов американские мастера культуры, настойчиво осознавая свою гражданскую ответственность, стремятся действовать сообща. Об этом напоминают выступления писателей-аболиционистов против рабства, участие Твена, Хоуэллса и других в рядах Антиимпериалистической лиги, антимилитаристская позиция группы писателей на страницах журнала «Севен Артс» в 1916–1917 гг., борьба Джона Рида и его единомышленников против «блокады правды», наконец, развернутая многими мастерами культуры общенациональная кампания за спасение Сакко и Ванцетти.

XX век, до предела обнаживший социальные конфликты, позволил увидеть, сколь нерасторжима связь художника и общества.

Английский критик Дэвид Дейчис назвал 30-е годы «политическим десятилетием». Уже в 1929 г. в Нью-Йорке возник по инициативе коммунистов первый клуб Джона Рида; вскоре они стали появляться в других городах, их общее число достигло 35. Клубы объединяли революционно настроенных писателей и рабочих, занимающихся художественной деятельностью.

Позднее уже на значительно более широкой, общедемократической основе была создана Лига американских писателей. Ее первый конгресс в апреле 1935 г. широко обсуждал пути развитая революционной литературы. Председателем Лиги стал Уолдо Фрэнк. В центре второго конгресса летом 1937 г. находились задачи антифашистской борьбы.

На конгрессе Хемингуэй, вернувшийся из Испании, произнес свою единственную политическую речь — «Писатель и война».

Общеамериканский резонанс приобрели писательские выступления в защиту политических заключенных, жертв антинегритянского процесса в Скоттсборо, а также в поддержку коммунистических кандидатов Фостера и Форда на президентских выборах 1932 г. Когда в 1932 г. на страницах левого журнала «Нью Мэссис» был организован симпозиум «Как мы пришли к коммунизму», в нем наряду с коммунистом Майклом Голдом приняли участие такие видные писатели, как Уолдо Фрэнк и Шервуд Андерсон, а также известный критик Эдмунд Уилсон. Но писатели уже не ограничиваются заявлениями и декларациями. Знаменательно их стремление войти в самую гущу жизни, познать «другую Америку» изнутри.

В 1931 г. группа литераторов во главе с Драйзером посетила Харлан в штате Кентукки, место стачки шахтеров, и провела детальное обследование их жизненных условий. Итогом этой поездки стала документальная книга «Говорят горняки Харлана» (1932). События в Испании многие американские писатели восприняли как непосредственно их касающиеся: они сражаются в рядах интербригад (А. Бесси, Э. Рольф, С. Нельсон, Дж. Ларднер и др.), работают военными корреспондентами (Э. Хемингуэй, Л. Хьюз, Д. Норт), приезжают в Испанию, чтобы воочию увидеть происходящее (Т. Драйзер, Д. Паркер, М. Каули и др.).

Новый герой литературы отразил тот особый психологический климат, который отличал эпоху «красных тридцатых». Об этом хорошо писал критик Малькольм Каули. «В это время говорили не «я», а «мы», не «мое», а «наше»^{223}. Пафос солидарности, коллективных действий одушевлял не только писателей, но и героев их произведений.

Сегодня на Западе философы и социологи много пишут о «некоммуникабельности» людей, их одиночестве, «непроницаемости» их внутреннего мира. И это, конечно, не только модная схема, но выводы из развивающегося процесса отчуждения личности в условиях капитализма. С пионерской эпохи американец воспитывался на своеобразном культе частной инициативы, предприимчивости. Индивидуализм, центробежные тенденции — характерные черты американизма. В США литература оказалась особенно восприимчивой к экзистенциалистским теориям. Одинокий герой, «посторонний», будь то волевой каупервудовский хищник, яростно сражающийся за место под солнцем, или, напротив, человек-одиночка, лишенный корней, обрубивший связи с обществом, — излюбленная писателями литературная фигура. Сколько раз художники слова показывали, как этого одинокого героя размалывала «система», какой ценой моральных издержек расплачивался он за свое эфемерное преуспеяние! Таковы лондоновский Мартин Иден, изуверившийся во всем, драйзеровский Клайд Гриффитс, которого жажда богатства приводит на электрический стул, наконец, хемингуэевский Гарри Морган, выражающий свое прозрение в ставших уже хрестоматийными словах: «Человек один не может ни черта».

Тема человеческой солидарности, восходящая к Уитмену, Беллами, Хоуэллсу, обретает в 30-е годы исключительно сильное звучание. И она вдохновляется самой эпохой, открывшей историческую силу массовых выступлений. Настроение многих писателей было выражено поэтом Арчибальдом Маклишем в стихотворении, которому дан крылатый заголовок: «Слово к тем, кто говорит: товарищ». Маклиш славит «братство не только по крови», потому что «голод и гнет — зародыши братства»:

Хемингуэй взял в качестве эпиграфа к роману «По ком звонит колокол» слова из Джона Донна, английского поэта XVII в. Эпиграф начинается словами: «Нет человека, который был бы, как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши…» И далее: «…смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством…»^{225} В этом ощущении причастности очень многих героев литературы «красных тридцатых» к судьбам других людей отразилась эта драматическая и грозовая эпоха.

В 30-е годы социалистический реализм становится направлением в американской литературе. А между тем некоторые консервативные критики в США, например Морган Химмелстайн, всерьез рассуждают о том, что новый метод, «будучи изобретен в Москве», был якобы «навязан» левым критикам, которые стали его «практиковать» на американской почве. Оспаривая эту точку зрения, необходимо исследовать генезис и становление нового метода в американской литературе, исходя из специфических особенностей историко-литературного развития в США.

Острейшие противоречия империализма в США определили силу социального пафоса лучших произведений критического реализма. В то же время немногие писатели поднимались до революционных выводов, в их числе были Рид, Стеффенс, Драйзер, Кент, Дюбуа.

Исключительная сила давления буржуазной идеологии на мастеров культуры, равно как и отмеченная еще Марксом и Энгельсом англо-американская «нелюбовь к теории», во многом объясняют неровность творческой эволюции, необычайно широкую амплитуду их идейно-художественных колебаний. Эпоха «красных тридцатых», в частности, дает немало примеров того, как писатели сближаются с прогрессивным движением (Р. Райт, К. Одетс, У. Фрэнк, Д. Стейнбек и др.), создают отдельные значительные произведения, в которых по-своему отражаются особенности нового метода, однако не могут в дальнейшем удержаться на завоеванных позициях.

Проблему нового метода в литературах капиталистических стран, прежде всего в Америке, необходимо решать во всей ее сложности, избегая неправомерного обеднения, сужения материала.

Становление нового метода в США определялось развитием в литературе темы антимонополистической борьбы масс, первыми попытками, начиная с середины XIX в., запечатлеть фигуры американских пролетариев. Этапом, принципиально важным для генезиса социалистического реализма, становится начало XX столетия, отмеченное взлетом литературы, вызванной к жизни рабочим и социалистическим движением (творчество Д. Лондона, Э. Синклера, К. Сэндберга, Д. Хилла, массовая рабочая поэзия ИРМ).

Новаторский характер социалистического реализма обнаруживается в творчестве Джона Рида, автора «Десяти дней, которые потрясли мир». Черты нового метода складывались и в той художественно-документальной литературе (А. Р. Вильямс, Р. Майнор и др.), в которой Октябрь осмыслялся как качественно новая эпоха всемирной истории. В 20-е годы «ридовское направление» не получило в США широкого развития; в основном оно связано с Майклом Голдом, отразившим некоторые особенности раннего этапа развития нового метода.

В 30-е годы социалистический реализм, ставший уже направлением, представлен в творчестве целой группы писателей, стоящих на новой идейно-эстетической платформе (Драйзер, Стеффенс, Мальц, Голд, Лоусон, Майк Куин и др.). Прав был американский критик Гейлорд Лерой, который в своей книге «Марксизм и современная литература» (1967) писал: «Хотя достижения социалистического реализма в нашей стране не столь уж значительны, и у нас есть известные результаты в этой области. Что бы ни говорили о пролетарской литературе 30-х годов, одно бесспорно: ее художественная значимость больше, нежели это представляют себе критики 50 — 60-х годов… Поскольку у нас продолжается борьба за социализм, у нас есть основа для литературы социалистического реализма»^{226}. Вместе с тем идейно-эстетические принципы нового метода оказывали в это десятилетие свое воздействие и на мастеров критического реализма.

В 20-е — начале 30-х годов, т. е. до того, как появился самый термин социалистический реализм, левые критики США пользуются такими понятиями, как пролетарская литература, пролетарский роман, имея в виду искусство, одушевленное революционными идеями. Большую роль в этом смысле сыграла дискуссия на первом конгрессе Лиги американских писателей (1935), на котором большинство ораторов поддержало Уолдо Фрэнка, возражавшего против вульгарно-социологического, утилитарного подхода к революционному искусству.

Хотя в эти годы и появлялись книги поверхностные, схематичные, отражавшие неопытность их авторов, нередко выходцев из рабочей среды, в целом пролетарский роман отличался широтой тематики; в нем отчетливо проявлялось документальное начало, связь с социальной историей. Например, шесть романов было посвящено событию, взбудоражившему всю Америку, — забастовке текстильщиков в Гастонии в 1929 г. На нее, в частности, откликнулся Шервуд Андерсон своим романом «По ту сторону желания».

Процесс «второго открытия Америки», в котором активную роль играли пролетарские писатели, был связан с постепенным преодолением схематизма, «лобовой» тенденциозности и прямолинейной плакатности. Углубление психологического анализа, все более органическое, художественное осмысление материала наблюдается в лучших образцах пролетарского романа 30-х годов, о котором обычно с пренебрежением пишет консервативная критика. Наряду с документальностью его отличал автобиографизм, как выражение личного опыта писателей, многие из которых были выходцами из рабочей среды, знакомой им «изнутри».

Таковы «Дочь земли» (1929) Агнес Смедли, «Еврейская беднота» (1930) Майкла Голда, «Обездоленные» (1933) Джека Конроя, книги, запечатлевшие искания молодого пролетария, нащупывающего путь к социальной правде.

Майкл Голд (1894–1967), стоящий у истоков пролетарского романа «красного десятилетия», сыграл здесь выдающуюся роль. История становления юного Майки, с детских лет познающего нелегкие истины, рассказана Голдом с подкупающей искренностью: роман, лишенный однотонности, строится как цепь новелл, эпизодов, сцен, окрашенных то грустью и лиризмом, то юмором.

Заметным событием в литературе «красного десятилетия» стал выход романа Джека Конроя «Обездоленные» (1933), произведения автобиографического звучания, герой которого Ларри Доновэн — простой рабочий, обрисованный писателем без ложной идеализации; на его долю выпадают скитания и тяжелый труд (кстати, показанный с увлекательной конкретностью), он нелегко, но неумолимо продвигается к революционной правде. Художественные просчеты Конроя — членение повествования на фрагментарные сцены, увлечение фактами — все это отражало также и трудности роста пролетарской литературы, и не только в Америке. Не случайно Горький призывал молодых писателей, рисующих «интеллектуальный рост рабочих и крестьян», показывать «эмоциональный процесс этих превращений»^{227}.

И все же, вторгаясь в сферу производства, классового конфликта, будучи разведчиками новых тем, пролетарские писатели нередко добивались ощутимых художественных результатов. Интересным опытом так называемого коллективного романа, героем которого были рабочие на заводе, стала «Земля изобилия» (1934) Р. Кентуэлла; в романе использовался популярный в эти годы прием симультанного действия. А. Халпер в романе «Словолитня» (1934) увлекательно и живо запечатлел работу типографии; при этом интерес к технологии производства не помешал ему нарисовать запоминающиеся, колоритные образы хозяев и рабочих. Джозефина Джонсон, автор повести «Однажды осенью» (1934), сумела рассказать о трудной жизни фермеров в тонкой, лиричной манере.

Важной темой пролетарского романа стала стачка, прямой конфликт труда и капитала. При этом включение героя в социальную борьбу позволяло показать его в многообразных общественных связях, в отношении к коренным общественно-политическим проблемам.

Важным событием в художественной жизни страны стал выход антологии «Пролетарская литература в Соединенных Штатах» (1935). Она подвела итог целому этапу идейно-теоретической борьбы, в частности против вульгарно-упрощенческих взглядов на природу литературного творчества. Антология показала, как писали ее составители М. Голд, Д. Норт, П. Питерс и другие, что революционные писатели — что «не некая секта», что они представляют «живой, деятельный элемент американской литературы». В антологии было представлено более 60 авторов, прозаиков, поэтов, драматургов, критиков.

Конечно, создание художественно полнокровного характера, носителя нравственного примера, борца, коммуниста было сложной идейно-эстетической задачей: порой такие образы превращались — не только у пролетарских писателей, нередко неопытных, но и у больших мастеров слова — в «рупоры идей», схематические фигуры (у С. Льюиса в романе «У нас это невозможно», Дж. Стейнбека в «Битве с сомнительным исходом», Э. Райса в «Между двух миров», Л. Хеллман в «Настанет день»), выступали как героические одиночки (Дин Фер в «Стачке» М. X. Ворса, Том Мур в «Зарабатывать свой хлеб» Г. Лампкин). Тем значительней эстетические достижения в решении этой задачи (у А. Мальца, Л. Хеллман, Р. Райта и др.). И если в литературе начала века трудящиеся представали нередко как «люди бездны», как вызывающие сострадание жертвы эксплуатации (у У. Д Хоуэллса, Э. Синклера), то в 30-е годы (у Р. Кентуэлла, А. Мальца, в «Гроздьях гнева» Дж. Стейнбека и др.) появляется фигура пролетария, исполненного чувства собственного достоинства, бросающего вызов несправедливому порядку вещей.

Наиболее удачные образцы пролетарского романа, появившиеся к концу 30-х годов, опровергают мнение консервативной критики о том, что эта литература якобы неизбежно суха, «социологична», «глуха» к психологическим проблемам личности. Опровергая эту точку зрения, Майкл Голд писал в связи со спорами вокруг «Сына Америки» (1940) Ричарда Райта: «В большом доме труда, конечно, есть место для всех категории искусства и литературы — от агитационной листовки до книги в плане Достоевского, и не только место, но и потребность»^{228}.

Роман Райта, «свидетельство зрелости пролетарской литературы» (М. Голд), продемонстрировал принципиальность и смелость писателя, избежавшего шаблонного решения негритянской темы. Он выбрал в качестве героя «плохого» негра, преступника и с редкой психологической глубиной показал влияние на него, пария и изгоя общества, порочной социальной среды. Фигура Биггера Томаса, показанная во всей сложности, противоречивости и внутренней борьбе, несколько заслонила от внимания критиков образ адвоката-коммуниста Бориса Макса. А ведь этот усталый седой человек, сражающийся на суде с предвзятостью и ненавистью, — первое живое лицо, в котором Бпггер ощутил и участие, и желание понять его. Во многом благодаря Борису Максу Бпггер, этот патологический индивидуалист, начинает прозревать, пробиваться сквозь пелену страха и недоверия, его парализовавших. Именно тогда, в 30-е годы, в пору своей близости к рабочему движению, оказавшуюся самой плодотворной в его творчестве, Райт видел и негров-борцов, подобных Сэгу и Джонни, коммунистам, сыновьям старой негритянки Сью из новеллы «Утренняя звезда».

В ряду с лучшими антивоенными книгами (А. Барбюса, Р. Олдингтона, Э. Хемингуэя, Э.-М. Ремарка и др.) занял свое место роман Дальтона Трамбо «Джонни получил винтовку» (1940), произведение огромного внутреннего накала, страстного антимилитаристского звучания. В этой художественно оригинальной книге предмет изображения — не батальные сцены, не война как таковая, а ее страшный итог, ее жертва. «Монологический» роман, лишенный авторских комментариев, он представляет волнующую исповедь несчастного, искалеченного в бою Джо Бопхэма, его внутренний голос. Но Трамбо не только сострадает своему герою, превратившемуся в «думающую вещь»: в финале ослабевает некоторый присущий роману налет пацифизма и выдвигается принципиально важная для передовой литературы «красного десятилетия» барбюсовская тема духовного прозрения, роста человека, осознающего кто виновники его трагедии.

Одной из коренных нравственных проблем литературы этой эпохи стала проблема выбора пути, определения своего места в великом конфликте противоборствующих сил эпохи. Необходимость выбирать, решать, по какую сторону баррикад находиться, встает перед героями Альберта Мальца, начиная с его ранних пьес. Уже в сборнике новелл «Такова жизнь» (1938), вводящем читателя в мир «другой Америки», действуют не только жертвы социальной несправедливости, но и те, в ком рождается протест.

Новелла, давшая сборнику название, — это уже преддверие романа «Глубинный источник» (1940). В нем и последующих произведениях Мальца (романы «Крест и стрела», «Путешествие Саймона Маккивера», «Длинный день в короткой жизни», повесть «Однажды в январе») обнаруживается «драматургическая» природа его метода. Мальц, как правило, ставит своих героев перед лицом решающего нравственного, морального испытания, причем непосредственное действие охватывает довольно краткий срок. С помощью ретроспективных экскурсов писатель восстанавливает прошлое своих героев, их пути до того момента, когда им приходится принимать важнейшее решение. Сквозь книги Мальца проходит «глубинный» для него мотив нравственной стойкости, несгибаемости человека, умеющего не поступиться своей совестью. Эту стойкость несет главный герой романа «Глубинный источник» коммунист Принси: нет в нем ни схематизма, ни плакатности, он по-человечески глубок и психологически достоверен.

Новизна трактовки человеческого характера ощутима в 30-е годы и у мастеров критического реализма. В этом отражалась общественно-политическая атмосфера «грозового десятилетия». Прав Джон Говард Лоусон, который пишет: «Идеи Ленина оказывали воздействие на искусство и жизнь 30-х годов сложным, еще не до конца изученным образом. Наверно, его главная заслуга состояла в том, что он вернул нам чувство истории. Интерес к истории в 30-е годы — отнюдь не удел одних лишь исследователей. Он характерен для всех видов искусств»^{229}. Говоря о «чувстве истории», Лоусон называет таких писателей, как Дж. Стейнбек, Д. Дос Пассос, Ф. Скотт Фицджералд, Т. Вулф, У. Фолкнер. К этому перечню можно было бы добавить и некоторые другие имена: Э. Хемингуэй, Э. Синклер, У. Фрэнк, С. Льюис, Ш. Андерсон, Э. Колдуэлл. Разные, сложные художники, они шли своими дорогами. Но каждый из них не мог не отозваться, по-своему конечно, на идеи «красного десятилетия».

В процессе эстетического освоения новых для них сфер жизни, что было сложным, противоречивым процессом, социальный роман 30-х годов (у Хемингуэя, Стейнбека, Дос Пассоса, Фрэнка и др.) обрел новые по сравнению с предшествующим десятилетием идейно-художественные черты, большую широту, масштабность.

Углубившийся историзм в творчестве ряда критических реалистов связан с настойчивым осознанием ими неразрывности «судьбы человеческой и судьбы народной». Человек предстает не как изолированный атом, он включен в поток исторических событий. Это определяет, например, обращение к приему так называемого симультанного действия (у Дос Пассоса, Кентуэлла, Райса). Конечно, воздействие социалистических идей сказывалось на творчестве этих больших художников не всегда прямо, порой в сложных, опосредствованных формах.

Показательно, что Уильям Фолкнер (1897–1962), намеренно сторонившийся политических споров «красных тридцатых» (лишь однажды он заявил о поддержке республиканской Испании), именно в эти годы активно работал над своим главным произведением — трилогией о Сноупсах. Симптоматично введение в трилогию, в ее заключительный том — «Особняк», образа коммунистки Линды. Фолкнер не случайно сделал Линду глухой, это символическая деталь, говорящая о противоречивом отношении писателя к революционерам. Но именно Линда — главный антагонист Сноупса и сноупсовщины. Для Фолкнера светлая, драматическая фигура Линды — это своеобразный выход из, казалось бы, замкнутой Йокнепатофы в большой мир социальной борьбы, что придает всему повествованию историческую перспективу.

Показательна и позиция такого «неполитического» писателя, как Скотт Фицджералд (1896–1940), который в своих лучших романах 20-х годов не только показывал бесшабашный угар «золотой молодежи», но и ощущал внутреннюю фальшь их гедонистических идеалов. В 30-е годы он проявляет интерес к марксизму. Видимо, знакомством с марксистской литературой, дающей представление об обществе как об экономическом организме, можно объяснить включение острого, публицистического комментария по поводу «сладкой жизни» Николь в романе «Ночь нежна» (1934), равно как и углубившийся критицизм по отношению к «очень богатым людям»^{230}. Наконец, не лишена символики заключительная сцена в неоконченном романе «Последний магнат» (1940) — коммунист Бриммер, профсоюзный вожак, наносит «нокаутирующий» удар киномагнату, миллионеру Монро Стару.

Не был глух к общественным интересам и Томас Вулф (1900–1938); его движение «влево» особенно заметно в последние годы жизни (1935–1938), когда он заявляет об осуждении фашизма и его расовой доктрины, солидаризируется с борьбой испанских республиканцев, сотрудничает в «Нью Мэссис». В это время он говорит о своих симпатиях к социализму, к трудовому народу, относит себя к «революционерам», сторонникам изменения господствующей системы, хотя и мирными средствами.

Это расширение горизонта Вулфа сказывается в той самой эволюции, которую проделывают Юджин Гант и Джордж Уэббер, герои его романов. Развитие писателя особенно заметно в заключительном томе «Домой возврата нет», в котором уже вырисовывается богатая панорама Америки. Знаменитое письмо Уэббера Фоксу Эдвардсу становится декларацией гуманистической веры писателя, убежденного в том, что «величайшие враги человечества» — «страх, ненависть, жестокость, бедность, нищета» — могут быть побеждены в результате «полной перестройки ныне существующего общества»^{231}.

Эрскин Колдуэлл (р. 1903), связанный в эти годы с левыми силами, сотрудничавший в «Нью Мэссис» и «Дейли уоркер», не только рисовал глухое южное захолустье с его невежеством, разгулом линчевателей, нищетой негров и белых бедняков. Его позиция не была бесстрастной, как это подтверждают его очерковые книги, посвященные Югу («Некоторые американцы», «Вы видели их лица»). В них прямо осуждаются господствующие на Юге условия. Вместе с тем у Колдуэлла уже появляются образы негров, которые не желают мириться с унижением и гнетом. Таков Клем из рассказа «Перед восходом солнца», не покоряющийся своему хозяину, расисту Арчу Гуннарду, и гибнущий от рук линчевателей. Таков Кристи Тэкер («Конец Кристи Тэкера»), защищающий ценой собственной жизни свое достоинство. Нова трактовка Кэнди Бичема из одноименной новеллы, молодого, сильного, длинноногого, кажущегося каким-то фольклорным героем, что подчеркивав гея и сказовой интонацией повествования.

Образы негров-борцов — принципиально новая особенность литературы «красной декады». Таковы Лонни, рабочий вожак из пьесы Дж. Скляра и П. Питерса «Грузчик» (1934), герои сборника Ричарда Райта «Дети дяди Тома», лирический герой поэзии Хьюза, гордо заявляющий: «Я тоже Америка», — а также Берт Норвуд, сын белого и негритянки, из его новеллы «Мулат», человек новой формации, образованный, с высоким чувством собственного достоинства, который, будучи не в силах мириться с вызывающим деспотизмом отца, полковника Норвуда, убивает его.

Общий для многих писателей 30-х годов поворот к общественно-политической проблематике явственно заметен у Синклера Льюиса. Если в романе «Энн Виккерс» (1933) внутренняя тема — бесплодие буржуазного реформизма, то роман «У нас это невозможно» (1935), соединивший политический памфлет с утопией, привлекал внимание американцев к опасности фашизма в его «отечественном варианте». Эволюция его героя — Дормэса Джессэпа, интеллигента, журналиста, вырастающего в активного борца против нацизма, отразила тему, принципиально важную для антифашистской литературы 30-х годов. В этих романах Льюиса появляются и образы коммунистов (Перл Маккег, Джесси Ван Тайль, Карл Паскаль), хотя в их трактовке есть неверные акценты.

30-е годы — время интересных художественных поисков и экспериментов, свидетельством чему является трилогия Джона Дос Пассоёа (1896–1970) «США», созданная в пору сближения писателя с левыми кругами. Опираясь на опыт Рида, высоко им ценимого, используя некоторые приемы кинематографа, в частности фильмы Эйзенштейна, Дос Пассос стремится включить своих героев в широкий поток событий, в «контекст» истории США первой трети XX в. Этот замысел реализуется с помощью введения двух стилистико-изобразительных планов: беллетристического (в котором одновременно развертываются события жизни 12 главных образов трилогии) и документально-публицистического (состоящего из «киноглаза», «экрана новостей» и «портретов»). При этом симпатии Дос Пассоса отданы противникам капиталистического мира (образ Бена Комптона, портреты Джона Рида, Пакстона Гиббена, Билла Хейвуда и др.). Однако и в этом лучшем произведении Дос Пассоса имеются недостатки: фатализм, увлечение фактографией, слабое раскрытие внутренней жизни героев, обычно пассивных жертв обстоятельств. Пример Дос Пассоса, перешедшего в конце 30-х годов на реакционные позиции, — наглядно показывает, как политическое ренегатство влечет за собой полный крах художника, что признают даже консервативные критики.

Горячие симпатии, проявленные в начале 30-х годов Шервудом Андерсоном (1876–1941) к «другой Америке», его живые контакты с трудящимися, нашли отражение в романе «По ту сторону желания» (1932), художественном отклике на забастовку в Гастонии. В центре этого произведения, во многом противоречивого, неровного, пронизанного фрейдистскими мотивами, обращают на себя внимание во многом новые для писателя акценты в образе интеллигента Реда Оливера. Он стремится вырваться из тюрьмы одиночества, тянется, правда, импульсивно к борющимся рабочим.

Уолдо Фрэнк (1889–1967), крупный художник с философско-социологическим уклоном, отозвался на проблемы «грозовой декады» своим романом «Смерть и рождение Дэвида Маркенда» (1934). В нем писатель выразил, по его словам, «обновленное чувство Америки», обратившись к столь важной для литературы 30-х годов теме буржуа, «отслаивающегося» от своей среды и ищущего дорогу к народу. Герой этого произведения — крупный делец, порывающий со своим «делом», семьей, мучительно ищущий смысла жизни, социальной правды. Дэвид Маркенд не только индивидуум, но и олицетворение своего класса. Его жизненная и нравственная одиссея символизирует «смерть» буржуазного сознания и «рождение» нового человека через приобщение его к живым силам борющегося пролетариата. Произведение несло фаустовскую тему поисков смысла жизни, однако оно не было до конца цельным, осложнялось туманными аллегориями и фрейдистскими мотивами.

Если вторжение Джона Стейнбека (1902–1968) в мир классовой борьбы в романе «Битва с сомнительным исходом» (1936) не было во всем удачным, то в «Гроздьях гнева» (1939), выросших из личных впечатлений Стейнбека, проделавшего тернистый путь вместе с оклахомскими «оки», писатель в полной мере раскрылся как художник, горячий, смелый. Среди характерной стейнбековской типологии в этом произведении выделяются две фигуры, для писателя во многом новые, Матери и Тома Джоуда. С образом Ма Джоуд связана горьковская тема материнства, столь громко прозвучавшая как в прогрессивной литературе Запада XX в. (у Роллана, Нексе, Чапека, Брехта и др.), так и у передовых писателей США 30-х годов, например у Голда, Конроя, Райта. Если Ма поначалу озабочена лишь сохранением единства своей семьи, то постепенно она приходит к мысли о необходимости протянуть руку другим беднякам: «Помогать надо, такая уж у людей потребность», — говорит она, и эти слова становятся как бы формулой ее поведения. И Том Джоуд движется к пониманию того, что он «частица души общей», и, прощаясь с матерью, провозглашает: «Поднимутся голодные на борьбу, я буду с ними. Где полисмен замахнется дубинкой, там я буду»^{232}.

Идея солидарности, перехода от «я» к «мы», не провозглашается риторически, декларативно, чем грешили иные книги 30-х годов. Слова Тома Джоуда — «Человеку в одиночку жить не годится» — находят опору в самой образной системе, в сюжетных коллизиях романа. Уилсоны помогают Джоудам в трудное время болезни и смерти деда. Кейси, выручая Тома, идет в тюрьму. Сообща переносят тяжелый дождливый сезон Джоуды и Уэйнрайты. Роза Сарона дает грудь умирающему от голода бедняку.

Своеобразной кульминацией литературы «красных тридцатых» стала испанская эпопея. Особенно ярко воздействие антифашистской борьбы сказалось на творчестве Э. Хемингуэя (1899–1961). В эти годы не только расширились идейные горизонты писателя, он вырос, обогатился как художник. В его творчество приходит новый герой, борец, антифашист, человек, жертвующий личными во имя общих интересов. Таковы Филипп Ролингс из «Пятой колонны», герои очерков «Американский боец», «Испанские шоферы», сценария «Испанская земля», волнующей эпитафии «Американцам, павшим за Испанию». Хемингуэй воздает мужеству коммунистов («Ночь перед боем»), революционеров («Никто никогда не умирает»). Прежде питавший антипатию к политике, он теперь не скрывает своего сочувствия этим людям: в ряде новелл и очерков испанского периода — и это новое в манере Хемингуэя — начинает звучать «комментирующий» голос автора. И вместе с тем писатель безукоризненной правдивости, Хемингуэй видел не только героизм антифашистов, но и будничную сторону войны, помнил, что и республиканцы отнюдь не застрахованы от промахов и ошибок («Мотылек и танк», «Все храбрые»).

Роберт Джордан из романа «По ком звонит колокол» (1940) характерен для того, кого мы называем «хемингуэевский герой»: та же мужественность, достоинство, немногословие, подкупающая сдержанность в выражении своих чувств. Однако есть в нем и качественно новые черты. В отличие от своих предшественников (Джейка Барнса, лейтенанта Генри), у которых позиция трагического стоицизма заметно сковала их внутреннюю, духовную жизнь, Джордан глубже, богаче и интеллектуально и эмоционально. Джордан и Мария нашли друг друга в драматические часы их жизни, их чувства обострены и усилены смертельной опасностью и близостью разлуки. Для Джордана любовь к Марии не отдушина среди ужасов войны, она органично связана с его мироощущением.

При всем неповторимо хемингуэевском своеобразии «Колокола» в романе обнаруживаются черты, сближающие его с передовой литературой «красного десятилетия». В «Колоколе» Хемингуэй яснее, отчетливее, чем прежде, осознает, сколь сопряжена судьба героя с грозными потрясениями века. Это объясняет наличие в романе своеобразного историко-идеологического плана, сосредоточенного в размышлениях и Внутренних монологах Джордана. В широком смысле он вызывает ассоциации с публицистическими главами романа Стейнбека «Гроздья гнева».

Джордан — и это тоже новая особенность в творчестве Хемингуэя — человек растущий, ищущий. Демократ по убеждениям, ненавидящий фашизм, он пробивается к более зрелому революционному миропониманию. Правда, он колеблется, ему присуще некое «гамлетовское» начало, так до конца и не преодоленные сомнения относительно права революции на самозащиту и беспощадность к врагам. У Джордана и коммунистов, дисциплину которых он принял, общий враг — фашизм, но пока еще разные конечные цели. Гражданская война предстает в романе во всем своем трагизме; при этом Джордана, как и самого Хемингуэя, тревожит то, что в ходе войны допускаются ошибки, просчеты, акты ненужной жестокости (сцена убийства фашистов анархистами).

И Хемингуэй, с неприязнью относившийся к политике, отождествляемой в его представлении с буржуазным политиканством, вкладывает в уста Джордана такие слова: «…ты дрался за всех обездоленных мира, против всех угнетателей, за все, во что веришь ты, и за новый мир, который раскрыли перед тобой»^{233}. Знаменательно, что Хемингуэй, неизменно защищавший индивидуалистические концепции мира, пишет о своем герое, что он был исполнен «братской близости» со своими товарищами по борьбе, радостного чувства «долга, принятого на себя перед всеми угнетенными мира»^{234}.

Если образы партизан из отряда Пабло удивительно рельефны, а партизанский вожак Эль Сордо кажется скульптурно вылепленным, в то время как все они, специфически национальные характеры, представляют обобщенно испанский народ, то образы коммунистов в романе, а также советских людей не во всем точны, даны как бы со стороны. Соотнося роман с историческими событиями, указывая на отдельные неточности, надо помнить, что перед нами художественное произведение. Именно это упускали из виду некоторые участники разгоревшегося по выходе книги в 1940 г. острого спора.

Найдя эстетическое выражение своей философии стоицизма, Хемингуэй создал свой неповторимый стиль, который можно было бы определить: мужественная простота. За внешней сдержанностью выражения угадывается накал человеческих страстей и чувств. Однако самый хемингуэевский метод «айсберга» несколько трансформируется, психологический мир героев становится более видимым за счет увеличения роли внутренних монологов и размышлений, а также усиления авторского вмешательства в повествование. Обратившись в «Колоколе» к революционным событиям, позволившим ему поставить вечные проблемы любви, смерти, смысла жизни, Хемингуэй обогатил свою поэтику, отрешился от известной нарочитой скованности и бесстрастности, свойственных некоторым его ранним произведениям, обрел более свободную манеру.

Книги об Испании, написанные Хемингуэем, а также писателями, сражавшимися в рядах интербригад, А. Бесси, Э. Рольфом, С. Нельсоном, исполнены трагического оптимизма и интернационалистского пафоса. Они и сегодня — одна из самых ярких вех литературы «красного десятилетия».

Уже первые послевоенные годы показали, что сама общественная атмосфера в Америке крайне неблагоприятна для художественного развития: появились мрачные признаки «холодной войны», поднимал голову маккартизм, усилился антикоммунизм. В литературе распространялись настроения пессимизма, упадка, конформистские веяния. Если 30-е годы называли «красными», то 50-е годы вошли в историю под именем «запуганных»^{235}.

В этих нелегких условиях, как утверждают американские критики консервативного толка (Д. Аарон, Д. Браун и др.), традиции «грозового десятилетия» якобы безнадежно иссякли. Сами 30-е годы стали объектом яростных нападок. И все же даже в 50-е годы, как справедливо писал Сидни Финкельстайн, не прекратилась живая связь времен: «Литература «пролетарских красных тридцатых», так часто рассматриваемая как временное отклонение от магистрального пути, была особенно сильным и значительным компонентом того течения, которое никогда не прерывалось»^{236}.

И в послевоенный период писатели социалистической ориентации (Л. Лоренс, А. Бесси, Д. Норт, Д. Г. Лоусон, М. Голд, У. Э. Б. Дюбуа, У. Лоуэнфелс и др.), несмотря на все трудности, продолжают идти избранным путем.

В эти годы приобрела особенно актуальное звучание тема нравственной стойкости, выбора достойного пути. Опа проходит сквозь лучшие послевоенные книги Альберта Мальца. Вилли Вегнер, герой его романа «Крест и стрела» (1944), «стопроцентный ариец», медленно и очень нелегко прозревает, шаг за шагом, на личном опыте после гибели близких осознает бесчеловечность «нового порядка» и свою причастность к его преступлениям. И эта пробудившаяся совесть, внутреннее несогласие с тем, что творится вокруг, толкают его на отчаянный «страшный шаг», на тот самоубийственный вызов, который он бросает «коричневому» режиму. То же чувство совести заставляет рабочего Томаса Макника из романа «Длинный день в короткой жизни» (1957), человека, случайно попавшего в тюрьму, принять нелегкое решение: он отказывается от сговора с полицейскими, предлагающими ему свободу, и остается в тюрьме, чтобы в качестве свидетеля помочь негритянскому юноше Уилсону, против которого сфабриковано ложное обвинение. В повести А. Мальца «Однажды в январе» (1966) шесть беглецов из страшного концлагеря Освенцим, люди разных национальностей, образующие своеобразное интернациональное братство, только что вырвавшиеся из когтей смерти, задают себе мучительный вопрос, правильно ли они поступили, избрав дорогу антифашизма, могли бы они повторить все сначала. И все они, кроме одного, отвечают: да, это был единственно достойный путь.

Не иссякла и традиция так называемого стачечного романа, хотя некоторые буржуазные критики поспешили объявить, что тема противоборства труда и капитала, актуальная для 30-х годов, якобы сошла на нет в послевоенный период. Однако это не так. Борьба рабочего класса — в центре романов Филиппа Боноски «Долина в огне» (1952) и «Волшебный папоротник» (1959), Александра Сакстона «Большая среднезападная» (1948) и «Паутина, светящаяся во тьме» (1957), трилогии Ларса Лоренса «Семена», ставшей вехой в развитии социалистического реализма в литературе США. Обратившись к остродраматическому эпизоду классовой борьбы 30-х годов, Ларс Лоренс показал события в маленьком городке углекопов Реата в штате Нью-Мексико, где во время забастовки происходит случайное убийство шерифа и начинается судебный процесс, проходящий в обстановке анти коммунистической истерии. Более двухсот действующих лиц романа, представителей всех слоев (среди них выделяются фигуры вожаков стачки, коммунистов Рамона Арсе, Хэма Тернера, руководителя совета безработных мексиканцев Транквилино де Вака), образуют в совокупности микромодель всего американского общества.

Опровергая тезисы консервативных критиков о том, что схематизм, прямолинейность и плоская фотография якобы неизбежные спутники «рабочего романа», Ларс Лоренс еще раз доказал, что жизнь, борьба трудящихся, показанные во всей сложности, могут быть благодарным материалом для художника. «Семена» — произведение многослойной, богатой стилевой структуры: в нем и объективное повествование «от автора», и внутренний монолог, и «поток сознания», и интроспекции, философские и лирические отступления; Лоренс вводит элементы детектива, судебной хроники, стилизует повествование «под документ».

Тема верности своим убеждениям, духу «красных тридцатых» — ведущая в творчестве Альвы Бесси, бывшего интербригадовца в Испании: в 1947 г. он был в числе десяти деятелей Голливуда, ставших жертвой судебного произвола маккартистов. Испанская и антимаккартистская тема органически сплелись в его романе «Антиамериканцы» (1957). Параллельно и контрастно развертываются в нем во многом типичные для американского общества судьбы двух главных героев: процветающего буржуазного писателя и радиокомментатора Фрэнсиса Лэнга и журналиста, коммуниста Бена Блау. Действие развертывается в двух исторических плоскостях, в 1938–1945 гг. и в 1947–1948 гг. во время антикоммунистического процесса.

«Грехопадение» Лэнга перед судилищем маккартистов внутренне мотивировано: на короткое время сблизился он в 30-е годы с левым движением, побывал в Испании, в 1939 г. вышел из компартии, не разобравшись в сложных событиях того времени. Человек неустойчивый и слабый, он отрекается от своего прошлого, свидетельствует против своего бывшего друга Блау. Бен Блау — характер, полярный Лэнгу: выходец пэ буржуазной среды, он порвал с ней, вступил в компартию, в годы войны сражался как мужественный солдат-антифашист. Брошенный в тюрьму маккартистами, он не изменяет своим убеждениям; в его судьбе заметны автобиографические черты.

Те же мотивы и в книге Бесси «Инквизиция в раю» (1964), этом остроумно облеченном в сценарную форму рассказе о работе Бесси в Голливуде, о позорном суде над ним и его товарищами. Тогда на процессе, отвечая новоявленным инквизиторам, преследовавшим бывших участников антифашистской борьбы в Испании, Бесси заявил: «…я хочу, чтобы занесли в протокол, что не только поддерживаю Испанскую республику, но и считаю, что мне повезло и я удостоился величайшей чести сражаться добровольцем в рядах Интернациональной бригады в 1938 г.»^{237}.

Все это отнюдь не значит, что писателей революционного мировоззрения привлекает лишь сфера социально-политической, классовой борьбы. В современных условиях одна из актуальных задач, стоящих перед прогрессивными писателями, — защита подлинно человеческих ценностей в «массовом» обществе. Об этом напоминает роман Альвы Бесси «Символ», (1966).

Если политические мотивы не выражены в «Символе» так прямо, как в прежних книгах Бесси, то в этом произведении писатель демонстрирует свое возросшее мастерство психолога. Роман — о возвышении и нравственной гибели актрисы Ванды Оливер; ее жизнь во многом напоминает историю Мерилин Монро. Излюбленные приемы Бесси, дробящего повествование на отдельные кадры, сцены, развивающиеся в разных временных плоскостях, здесь обогащаются. В «Символе» три структурно-стилевых плана: это «Эпизоды», в которых от лица автора повествуется об основных этапах жизни героини; «Монологи», — ее достаточно откровенные исповеди; «Диалоги» — разговоры между героиней и ее лечащим врачом-психиатром, выясняющим причины ее нарастающей депрессии и внутреннего разлада.

История героини, брошенной родителями, воспитанной в приюте, ставшей знаменитой модельершей, а затем и звездой экрана, идолом масс, иллюстрирует моральную цену успеха в Америке. На судьбе Эммелины Смит, превратившейся в Ванду Оливер, Бесси показывает механизм «массовой культуры», формирование тех стереотипов и «имиджей», которые навязываются миллионам потребителей. Волею дельцов от кинодела за Вандой прочно закрепляется этот «имидж» — легкомысленной, веселой, разбитной девчонки, ставшей эталоном женской привлекательности и вызывающего секса. Ей уготована одна роль, варьируемая во всех ее героинях, — роль секс-бомбы.

Актриса, которой поклоняется вся Америка, оказывается внутренне несвободной, стремится к серьезной актерской работе, а вынуждена выполнять волю своих хозяев. В глазах могущественных продюсеров она лишь «собственность фирмы», «товар», приносящий прибыль. Ощущение одиночества, личные неурядицы толкают Ванду на отчаянный шаг — самоубийство.

Важное место занимает в послевоенной литературе тема национально-освободительной борьбы негритянского парода. Среди писателей, подходящих к ее освещению с марксистских позиций, первое место, бесспорно, принадлежит У. Э. Б. Дюбуа (1868–1963), выдающемуся политическому и общественному деятелю, педагогу, ученому, писателю. Последний период его долгой, «прометеевской», по выражению одного из критиков, жизни оказался особенно плодотворным. В это время он завершил свое главное художественное произведение — трилогию «Черное пламя». Являясь своеобразным «подведением итогов», она состоит из романов «Испытание Мансарта» (1957), «Мансарт строит школу» (1959) и «Цветные миры» (1961), воссоздающих широкое полотно национально-освободительного движения негритянского народа начиная с эпохи Реконструкции (т. е. с 70-х годов XIX в.) до середины 50-х годов XX в. Сам Дюбуа определил смысл своего повествования таким образом: «Вся трилогия представляет собой изложение в художественной форме истории американских негров за восемьдесят лет…»^{238}

В этой формуле Дюбуа: «История в художественной форме» — объяснение своеобразия произведения. В нем сказались универсальные интересы автора, не только беллетриста, но и публициста, ученого, социолога и историка. В текст вводится материал социально-исторического, политического характера; характеристика героев несколько прямолинейная, без полутонов, однако Дюбуа нельзя отказать в искусстве увлекательного рассказа.

Весь этот многослойный социально-политический материал по-своему «цементировался» фигурой, во многом автобиографической, главного героя Мануэля Мансарта, негритянского просветителя и общественного деятеля, прожившего жизнь поучительную и многотрудную.

Сам Дюбуа явно «левее» своего героя, склонного защищать путь постепенных, осторожных реформ. В чем-то Дюбуа близок к доктору Бургхардту, лидеру «Ниагарского движения», редактору радикального негритянского журнала «Крайсис».

В жизненной истории Мансарта отражаются те нелегкие пути, которыми, порой заблуждаясь, ошибаясь, шла к обретению истины передовая негритянская интеллигенция. В ранние годы Мансарт (как и сам автор) поддерживал утопические проекты создания негритянской организации мелких фермеров. В дальнейшем уповал на «всепобеждающую силу науки и знания», на воспитание «цветной» интеллектуальной элиты. Лишь в пору кризиса 1929–1933 гг. Мансарт впервые приблизился к негритянской проблеме с экономической точки зрения; стал штудировать труды Маркса. Все настойчивей начинает он связывать решение негритянской проблемы с общей борьбой угнетенных и с классовыми выступлениями пролетариата.

Эта фаза в эволюции героя запечатлена в финальной части трилогии «Цветные миры»; в ней охвачен важнейший период с 1936 до середины 50-х годов. Уже в старости, известным ученым и педагогом, ректором колледжа, Мансарт отправляется в поездку по Европе и Азии. Она расширяет его кругозор и позволяет по-новому взглянуть на проблемы, стоящие перед его народом. Мансарт включается в движение сторонников мира, ему открывается тщета его былых либерально-просветительских иллюзий. «Он сам постепенно втягивался в более важные и широкие движения — в борьбу за мир, за социализм, за уяснение подлинного смысла жизни. Если он и его народ являются частью более широкого мира, то имеет ли он право выключать из этого мира и себя и свой народ»^{239}. В сферу его интересов теперь включены пробуждающаяся Африка и Азия, страны социализма. Он заявляет о своей солидарности с Россией, «страной, которая первой осуществила подлинное равенство рас». Его кончина в окружении съехавшихся детей, внуков и родственников носит символический смысл: с Мансартом уходит в прошлое целая эпоха в истории негритянского народа. «Наша задача, — говорит один из его близких, — продолжить начатое им дело и добиться того, чтобы оно послужило будущему — и не только будущему нашего цветного народа здесь в Америке, но также и будущему всего человечества»^{240}.

Нельзя, конечно, ставить знак равенства между Мансартом и автором романа; он продолжает путь от той черты, на которой остановился Мансарт. Как и Драйзер, он определяет свой приход в ряды компартии осенью 1961 г.: «Логика моей жизни». Первым ее произнес в 1944 г., став коммунистом, Пабло Пикассо.

Но, может быть, с особой силой жизненность социалистической традиции проявилась в послевоенные годы в творчестве замечательного прогрессивного поэта Америки— Уолтера Лоуэнфелса (р. 1897). Один из критиков назвал его «Уитмен нашего времени». Он самый значительный, талантливый продолжатель уитменовской традиции в современной поэзии. Лоуэнфелс немолод, перешагнул за седьмой десяток, но его поэзия с большой силой выразила то чувство надежды, с которой связана новая веха в истории американской литературы.

Опа началась на рубеже 60-х годов. Страну потрясали бурные негритянские выступления. Приобрело невиданный размах студенческое, молодежное движение. Широчайшие слои американского общества оказались вовлеченными в кампанию протеста против войны во Вьетнаме. В ответ оживились крайне правые силы — ультра, берчисты и т. д.

Путь Лоуэнфелса драматичен и поучителен. Сын торговца, он начал с того, что помогал отцу в его молочной. В начале 20-х годов уехал в Париж, примкнул к американским экспатриантам — художникам, литераторам. В их числе были молодые Хемингуэй, Дос Пассос, Фицджеральд, Малькольм Каули, Генри Миллер. В Париже Лоуэнфелс стал поэтом, начал печататься в журналах авангардистского толка. В его стихах преобладали модные мотивы — сумерек, заката, смерти. В 1934 г. он вернулся на родину. Это стало поворотом в его судьбе.

Америка эпохи «депрессии» поразила его. Как и многие его коллеги, Лоуэнфелс начал изучать марксистскую теорию. Он чувствовал: нельзя жить по-прежнему, писать по-старому.

В 1937 г. он выпустил сборник стихов «Сталь» — о гражданской войне в Испании и классовых боях в сталелитейной промышленности. После этого на многие годы расстался с поэзией, стал редактором коммунистической газеты «Дейли уоркер» в штате угольщиков и сталелитейщиков Пенсильвании. 18 лет работал он на этом посту.

Позднее консервативные критики выдвинули версию, согласно которой «политика «убила» в Лоуэнфелсе поэта. Вернувшись к стихам в середине 50-х годов, Лоуэнфелс так отвечал своим оппонентам: «…я поэт— не вопреки моим политическим убеждениям. Мои политические убеждения — та первооснова, из которой вырастает моя поэзия»^{241}.

Пора, когда Лоуэнфелс трудился в качестве партийного журналиста, оказалась внутренней подготовкой последующего нового поэтического взлета. Газетчик, репортер, он, казалось, вливал свой поэтический жар в боевую, оперативную публицистику. Но он не только писал: посещал шахты и заводы, на которых варят сталь, стоял в пикетах бастующих, подписывал бесчисленные петиции в пользу жертв полицейского произвола. Уговаривал, организовывал, боролся.

Герои его очерков, люди труда, были для него «надеждой демократии». И неизменно живыми, человеческими существами. Политические лозунги никогда не заслоняли от него конкретной реальности. «Это была непрестанная борьба с самим собой и с другими, — вспоминал Лоуэнфелс. — Я стремился показать в рабочей, политической газете человеческий аспект классовой борьбы»^{242}. Однажды он услышал упрек: «Как может наша газета показывать шахтеров, танцующих в разгар стачки?» Но Уильям 3. Фостер поддержал его: «Конечно же, люди продолжают жить, даже женятся и во время забастовки»^{243}.

Свою автобиографию Лоуэнфелс назвал «Несколько жизней». Сначала была жизнь типичного парижского «экспатрианта», затем, партийного журналиста. С середины 50-х годов он вернулся к стихам. На пороге шестидесятилетия.

В 1954 г. в его дом нагрянули агенты ФБР, он был арестован вместе с другими лидерами компартии на основании закона Смита. Был разгар маккартизма и «охоты за ведьмами»; ему инкриминировались «подрывные мысли» и пропаганда «насильственного свержения» правительства. Позднее высшая судебная инстанция признала нелепость таких обвинений.

В тюрьме Лоуэнфелс создал свои известные «Сонеты любви и свободы». Так началась третья жизнь Лоуэнфелса — большого поэта Америки. Лоуэнфелс избрал стихотворную форму, мастером которой был Петрарка; в начальных строках, писал он позднее, «формулировалась проблема, выводы содержались в заключительных стихах». В сборнике звучало жизнеутверждение и вера «в радость завтрашнего дня». Это было любимое выражение Лоуэнфелса:

Тогда же вышла и его небольшая книжка «Заключенные»; это были стихи, обращенные к его друзьям по маккартистскому застенку Юджину Деннису, Элизабет Гарли Флинн, Бену Девису, Стиву Нельсону; особый цикл составляли исполненные нежной любви стихи, посвященные жене — Лилиан. Эпиграфом к одному из стихотворений взял он слова Гёте: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Другому было предпослано высказывание Денниса: «Лично мне, конечно же, дорога моя индивидуальная свобода. Но еще дороже мне свобода всего американского народа». Эту маленькую книжку горячо приветствовал Луи Арагон.

С той поры Лоуэнфелс много работает, выпуская книгу за книгой. Это стихи, разнообразные по настроению, философско-медитативные, острополитические, пейзажные. Поражает и богатство поэтических форм, которыми он пользуется: здесь классический рифмованный стих, сонеты, «верлибр» в манере Уитмена, даже ритмизированная проза.

В сборнике «Многие смерти» (1964) (отдельные стихотворения, в него вошедшие, создавались еще в парижский период) преобладают сумеречные настроения, мотивы гибели. В его стихах возникают образы Рембо, Апполинера, Харта Крейна, в горькой судьбе которых повинно общество. Но есть в этом сборнике и иная, утверждающая нота. Она связана с образами тех, кто погиб не напрасно: его подлинные герои — это Роза Люксембург, это Джордано Бруно, повторяющий на смертном костре:

Сборник «Воображаемой дочери» (1964) написан ритмизированной прозой. И это характерно для эстетической позиции Лоуэнфелса, у которого особенно в последних сборниках стихи как-то незаметно «переливаются» в прозу. Он не устает повторять: поэт — это не только искусный версификатор; это прежде всего художник, проникающий в самую сердцевину своей эпохи.

Перед нами своеобразный поэтический дневник. В нем поэт, умудренный годами, доверительно делится с читателем своим жизненным опытом, который выливается в афористические формулы. И не случайно его называют сегодня «поэтом молодости и оптимизма». Он поистине не подвластен тому, что Маяковский назвал как-то «самой страшной из амортизаций — амортизации сердца и души». И это не легковесное бодрячество, а тот единственно верный взгляд на жизнь, который, наверно, достигается опытом: «Мне кажется, что нет ничего безумнее слов «все кончено», когда каждому известно, что это только начало новой страницы».

Уитменианство Лоуэнфелса не только в том, что он близок автору «Листьев травы» своим ритмико-стилистическим строем; главное сходство — в их общем, оптимистическом поэтическом мироощущении. Ему близки ораторская интонация Уитмена, его обращение к широчайшей аудитории, оптимизм, интернационализм «доброго седого поэта», его коллективизм. Близок Лоуэнфелс Уитмену и своим космизмом, планетарностью; он поэт эпохи великих научных свершений, когда человек вышел в космос. Для Лоуэнфелса любовь к человечеству — внутренняя пружина поэзии, а «единственная смерть — это быть одному». Он верит, что «старый уитменизм» трансформируется, проникнется идеей «новой солидарности», которая «сплотит людей в результате исчезновения капиталистического принципа отчуждения и разобщенности». Еще в 1960 г. Лоуэнфелс выпустил антологию произведений Уитмена, посвященных гражданской войне, — стихов, дневниковых записей, отрывков из писем.

Сохранение мира, жизни, борьба против атомной смерти — один из глубинных мотивов его поэзии. Он пронизывает многие его стихи, в том числе сборник «Не убий», тепло встреченный в США, особенно молодежью. А другой, не менее известный его сборник «Песня о мире», были собраны антивоенные, антимилитаристские стихи почти 90 поэтов, представляющих цвет американской поэзии, в их числе Лоуэлл, Левертов, Гинсберг, Макграт, Блай и другие, маститые, молодые, социально активные и те, кто вчера еще хотел быть «над схваткой». снабженный прекрасными иллюстрациями Антона Рефрежье, включает в себя переведенные Лоуэнфелсом стихи Элюара, Гильена, Мистраль, Незвала. Не случайно именно он был инициатором и вдохновителем антологии «Где Вьетнам? Отвечают американские поэты» (1967). Там были собраны антивоенные, антимилитаристские стихи почти 90 поэтов, представляющих цвет американской поэзии, в их числе Лоуэлл, Левертов, Гинсберг, Макграт, Блай и другие, маститые, молодые, социально активные и те, кто вчера еще хотел быть «над схваткой».

В последние годы открылась еще одна важнейшая грань в творческой деятельности Лоуэнфелса. Он становится притягательным центром всех живых, прогрессивных сил американской поэзии, выступая в качестве редактора и составителя многочисленных антологий. Среди них «Поэты сегодняшнего дня» (1964), «Надписи на стене» (1969), «Время революции. Поэты третьего мира» (1969), уже упоминавшаяся антология «Где Вьетнам?» (1967). В этих антологиях, находящих дорогу к широкому читателю, в одном ряду стоят поэты негры и белые, индейцы и пуэрториканцы (например, в сборнике «Из пасти акулы»), среди которых немало «забытых» буржуазной критикой. Впечатляюща его антология «Грозное предостережение. Американская поэзия протеста» (1969); она, как и некоторые другие, напоминает, что радикальная традиция американских поэтов никогда не прерывалась. В 1970 г. к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина Лоуэнфелс составил сборник «Кто такой Ленин? Отвечают американцы». Перед нами широкая панорама художественных и публицистических свидетельств: здесь очерки о Ленине (Д. Рида, А. Р. Вильямса, Л. Стеффенса), высказывания о Ленине (Ю. Дебса, Э. Келлер и др.), стихи, ему посвященные, среди которых и несколько присланных специально для данного сборника.

Лоуэнфелс — убежденный поборник социалистических идеалов. Он поэт ярко выраженной политической ориентации. При этом, однако, он отклоняет «левые», плоско утилитарные представления о назначении поэзии как орудия «лобовой» пропаганды: «Я пишу книги не для того, чтобы организовывать людей. Я пишу книги для того, чтобы помочь людям идейно дорасти до сознания того, что организация необходима»^{246}.

Его последняя книга «Революция во имя человека» (1973), это собрание фрагментов, написанных ритмизированной прозой, представляет широкую идейно-эстетическую программу. Политическая убежденность, по мысли Лоуэнфелса, должна быть для художника глубоко органической, должна стать внутренним содержанием его произведения, а не неким искусственным элементом. «Если вы художник такого уровня, как Брехт, то ваши политические убеждения подобны отметкам тактов на нотах Моцарта: никто не замечает тактов, когда слушает музыку. И люди говорят: «Вы называете его политиком, а ведь он настоящий поэт!»^{247}

Политика для поэта — это не риторические декларации, а широкая философская концепция мира, вера в неодолимость прогресса, в вечное движение и обновление жизни. Он приветствует «поющее завтра» и «радость завтрашнего дня». Поэт тот, кто обладает «перископическим зрением», кто в сегодняшнем различает грядущее. Кто умерщвляет в себе «вчерашнее» во имя будущего. Время, эпоха движут его пером. Язык поэта — «инструмент борьбы». Своим творчеством он помогает провидеть «новое общество», новые формы человеческих отношений. Те, что принесет с собой «поющее завтра».

Социализм — это «передовое движение в процессе всемирного созидания». А отсюда проистекает главный вывод: «Социалистическая перспектива дает художнику наилучшую возможность выразить свое время»^{248}.

Поэзию Лоуэнфелса отличает исторический оптимизм. Она вся дышит предчувствием светлого завтрашнего дня. И эта перспективность, ей присущая, отнюдь не прекраснодушная поэтическая греза. Мы убеждены, что в самой действительности поэт провидит тенденции, дающие основания для оптимизма и надежды.

Для литературного развития в Америке, вступившей в 70-е годы, характерен сдвиг от изображения широкой социальной панорамы к анализу нравственно-этических проблем отдельной личности, порой словно бы выключенной из широких общественных связей и рассмотренной сквозь призму фрейдистско-экзистенциалистских схем. Литературная панорама, отмеченная переплетением и противоборством реалистических и модернистских тенденций, достаточно пестра и противоречива. В плане художественном заметно обращение многих писателей к мифологии и символике, к нарочито усложненной стилистике. На этом фоне примечательны обнадеживающие признаки: это в первую очередь поворот целого ряда крупнейших писателей (Н. Мейлер, Т. Капоте, Д. Болдуин, Д. Чивер и др.) к важной общественной, социально-критической проблематике.

Не иссякло и то глубинное течение в американской литературе, которое одушевлено передовыми идеями.

Об остром конфликте мексиканцев, сборщиков фруктов и овощей в Калифорнии, с местными плантаторами повествует роман Дэвида Чандлера «Стачка в зеленой долине» (1970). Тот же калифорнийский материал положен в основу романа Энн Фейрберн «Этот человек Картрайт» (1970), в центре которого — местный журналист, проникающийся сочувствием к борьбе сельскохозяйственных рабочих. Моральные проблемы, стоящие перед одним из вожаков стачки на машиностроительном заводе, раскрываются в романе Тома Дьюлека «Выгодная позиция» (1970). В мрачные шахты Кентукки, к шахтерам, сражающимся с хозяевами, переносит нас роман Джеймса Ли Берка «Навстречу яркому солнцу» (1970).

Как писала недавно влиятельная буржуазная газета «Интернешенел геральд трибюн» (7 февраля 1973 г.), в США сейчас наблюдается подлинный подъем «литературы чикано». Движение «чикано», американцев мексиканского происхождения, возмущенных дискриминацией, стало в США вторым по мощности и размаху после движения негров выступлением национальных меньшинств. Проявляясь нередко в активных формах протеста, забастовках, демонстрациях, бунтах, оно вызвало подъем национального самосознания, культуры и литературы. В настоящее время на Юго-Западе США, особенно в Калифорнии, появляются газеты, журналы и небольшие издательства «чикано», из их среды выходят писатели, социологи (их ныне около 130), в произведениях которых отражаются жизнь, труд и культурно-исторические традиции их народа. В их книгах, в частности, опровергаются лживые шаблоны буржуазных литераторов, которые изображают «чикано» как людей «ленивых», безынициативных, «лишенных жизненной цели» и т. д. Так, прозаик доктор Моралес выпустил книгу «Я истекаю кровью» (о борьбе мексиканцев американского происхождения с полицией). Ее последовательно отклоняли 18 буржуазных издателей, пока Моралес не создал собственное издательство, где и опубликовал свое произведение. Интересен поэт Алустрия, который видит в поэзии оружие, способное пробудить дух «чикано» во имя «полной реорганизации общества на основе уважения ко всем расам, классам и национальным культурам». Примечательна и книга активиста движения «чикано» Оскара Зеты Акосты «Бунт униженных» (1973), герой которой, адвокат и журналист, фигура во многом автобиографическая, мужественно сражается с буржуазным «правосудием» за права своего народа. Действие в книге, близкой по форме к дневнику, иногда судебной хронике, имеющей конкретную документально-историческую основу, развертывается в населенном «чикано» квартале Лос-Анжелеса в 1968–1972 гг. Написанная еще неопытной рукой, книга вместе с тем примечательна своим' национальным колоритом, изображением жизни «чикано»; вся она дышит духом протеста и возмущения.

Сохраняют свою жизненность и традиции прогрессивной драмы 30-х годов. Один из активных участников театрального движения той эпохи Джордж Скляр в публицистической драме «А кругом люди…» (1967) обращается к антирасистской теме. Барри Стэвис, тяготеющий к историческому материалу (он автор пьес об интербригадовцах в Испании, о Джо Хилле), в драме «Харпере Ферри» (1967) воскрешает образ мужественного аболициониста Джона Брауна. Традицию мемуаров, принадлежащих перу революционеров, участников рабочего движения (вспомним о книгах Стеффенса, Хейвуда, Флинн, Норта и др.), продолжил Чарлз Рубин, автор книги «Курс моряка Рубина» (1973). Рубин — видный деятель профсоюзного движения, один из лидеров моряков и портовых грузчиков Восточного побережья.

Значительна роль марксистской критики, представленной работами Джона Говарда Лоусона, Майкла Голда, Сидни Финкельстайна, автора ряда интересных исследований, направленных против модных эстетико-философских буржуазных школ («Реализм в искусстве», «Экзистенциализм и проблема отчуждения в американской литературе»), обнажающих буржуазно-апологетическую сущность концепции «массовой культуры» («Смысл и бессмыслица Маклюэна»). Ряд богатых по материалу книг, во многом базирующихся на архивных материалах, написал историк-марксист Филипп Фонер. Интересно работает в последние годы критик Максуэлл Гайсмар. По-прежнему активен публицист Джозеф Норт.

Новая тенденция, наметившаяся в американской литературе 70-х годов, — интерес к рабочей теме, к повседневной жизни трудящегося человека, Об этом свидетельствуют и роман Джона Гарднера «Никелевая гора» о суровых буднях людей, работающих на американском севере, и повесть Джеймса Болдуина «Если бы Билл-стрит могла говорить», исполненная лиризма в изображении быта «цветного» предместья, поэтизирующая чистые чувства двух любящих сердец и дух коллективизма, наконец, книга С. Теркела «Работа», представляющая по форме 130 интервью с рабочими: перед нами как бы коллективный портрет рабочего класса. Герои Теркела не страдают от материальной нужды, как это было в 30-е годы; многие из них выражают недовольство отупляющим автоматическим трудом, потогонной системой, они стремятся к иной, более осмысленной, полнокровной жизни.

Важно учитывать и некоторые общие процессы, характерные для духовного климата Америки в последние годы, о которых писал в своем известном философско-социологическом исследовании «Зеленая поросль Америки» (1970) Чарлз Рейч^{249}. По мысли Рейча, послевоенное поколение принесло с собой дух протеста против господствующей философии индивидуализма, «корпоративно-государственной системы», отмеченной чертами «дегуманизации» и «отчуждения», против конформистских идеалов истеблишмента. Настроения бунта и недовольства нашли свое выражение в самых разных сферах, будь то художественные пристрастия, манера одеваться, образ жизни. Правда, видимо не без влияния Маркузе, Рейч связывает свои надежды на обновление Америки исключительно со студенчеством, молодежью, в то время как рабочий класс представляется ему убаюканным временным «просперити».

В книге Рейча не получила должного отражения новая тенденция — духовный, идейный рост молодежи рабочей, студенческой. Она все больше разочаровывается в «битническом» бунтарстве, испытывает тягу к марксистской философии. Даже буржуазные социологи говорят о «ренессансе Маркса», «втором пришествии Маркса».

Историк Герберт Аптекер, директор Нью-йоркского центра марксистских исследований, свидетельствует: «Никогда за последние 20 лет не было столь серьезного и широкого интереса к марксизму, социализму, который проявляется сейчас в американских колледжах и университетах, научных учреждениях и среди лиц свободных профессий»^{250}.

Проделанный нами исторический экскурс от Брук Фарм до Лоуэнфелса, конечно же неполный и краткий, убеждает в том, что социалистические идеи, сначала в утопическом варианте, потом в научном, марксистском выражения, играли свою неоспоримую роль на всех этапах развития американской литературы. Социалистические идеи способствовали не только идейно-тематическому, но и эстетическому обогащению литературы. В поле зрения писателей оказывались новые сферы действительности, жизнь «другой Америки», они стремились к художественному воплощению образа героя, носителя нравственного примера. А параллельно шел процесс рождения новых жанровых, художественных форм.

Уолт Уитмен, «певец солидарности», стихийно устремленный к социалистическому идеалу всечеловеческого товарищества, был великим новатором стиха. Беллами явился основоположником социальной утопии в американской литературе. Обратившись к теме двух Америк, Хоуэллс выходил за рамки узкого семейно-нравоописательного романа, стимулируя становление жанра романа социального. Эптон Синклер, обычно недооцениваемый как художник, утверждал новый жанр «социологического романа», способствуя сближению и взаимопроникновению художественной прозы и социологии, журналистики. Он же дал первые образцы так называемого современного исторического романа.

Джо Хилл, «трубадур пролетариата», сделал агитационную, призывную песню фактом большого искусства. Рэндольф Борн поднял на качественно новую ступень престиж и роль художественной критики. Известна пионерская роль Драйзера, пришедшего на склоне лет к признанию правды коммунизма, в становлении искусства жизненной правды в США. Джон Рид, писатель нового типа, соединивший в себе художника и борца, создал новаторский революционный эпос — «Десять дней, которые потрясли мир». Линкольн Стеффенс обогатил автобиографический жанр. Лучшие книги, выросшие на гребне общественного подъема «красных тридцатых», такие, как трилогия Дос Пассоса «США», романы Томаса Вулфа, драмы Одетса, «Гроздья гнева» Стейнбека, «По ком звонит колокол» Хемингуэя, отмечены выдающимися художественными достоинствами. Свое лицо у таких писателей социалистической ориентации, активно работавших в послевоенный период, как Уильям Дюбуа, Альва Бесси, Ларс Лоренс, Уолтер Лоуэнфелс.

Прав был критик Ф. О. Маттисен, писавший: «Марксистские принципы лежат в основе многих наиболее глубоких социальных идей нашего века и направлений в его культуре. Ни один образованный американец не может позволить себе быть с ними незнакомым»^{251}. Эти процессы требуют всестороннего исследования.

Буржуазные идеологи пытаются противопоставить как нечто взаимоисключающее демократическую и социалистическую традиции американской культуры. На самом деле, и об этом хорошо пишет Филипп Боноски^{252}, они тесно между собой связаны. И когда они сливаются, дополняя и обогащая друг друга, подобный союз дает прекрасные плоды, как это было в пору «красных тридцатых».

Как бы ни были сложны повороты истории, как бы ни был многообразен литературный процесс в его конкретном выражении, мы вооружены пониманием их общей перспективы. Пройденный путь и революционный опыт нашего века убеждают в том, что реальное воплощение народной мечты о свободе и счастье возможно лишь на путях социалистического развития.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 37, стр. 373.

J. Т. Adams, The Epic of America. Boston, 1931, p. 404.

Г. Грин. Забытый враг. M., 1958, стр. 48.

Edmund Wilson. The Shores of Light. N. Y., 1952, p. 526.

Писатели США о литературе. М., 1974, стр. 302.

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 37, стр. 58.

США. Экономика, политика, идеология, 1971, № 2, стр. 99.

Оценивая эти и им подобные труды, прогрессивный американский историк Джеймс Вайнстейн подчеркивает, что они «нагнетают, а отнюдь не рассеивают тот идеологический туман, которым окутано американское социалистическое прошлое. По большей части это результат присущей нашим историкам предвзятости, их стремления преуменьшить ранние социалистические движения, отрицать существование значительной и серьезной антикапиталистической традиции! (Studies on the Left, 1963, vol. 3, N 4, p. 108). Следует отметить особый вклад советских историков-американистов в изучение вопросов, связанных с рабочим и социалистическим движением в США. Он нашел свое воплощение в коллективном труде «История рабочего движения в США в новейшее время» (т. 1–2. М., 1970–1971), удостоенном в 1974 г. Государственной премии.

U. Sinclair. Anthology. N. Y., 1947, р. 280.

Д. Норт. Нет чужих среди людей. М., 1959, стр. 104.

Прогрессивные деятели США в борьбе за передовую идеологию. М., 1955, стр. 309.

Fay М. Blake. The Strike in American Novel. Metuhen. N. Y., 1972, p. 90.

В трудах консервативных критиков и историков (Д. Аарон, Л. Триллинг, Т. Дрейпер и др.) легко обнаружить тенденциозные искажения, обусловленные их общей антикоммунистической установкой. Представители «академического», университетского литературоведения (У. П. Трент, К. Ван Дорен, Р. Спиллер, У. Торп и др.) либо игнорируют, либо бегло касаются интересующей нас проблемы, считая ее «периферийной», малосущественной. В работах критиков демократической ориентации (В. В. Брукс, В. Л. Паррингтон, Ф. О. Маттисен и др.) вопросы социалистической традиции хотя и не остаются без внимания, но решаются на отдельных, частных примерах.

The Social Rebel in American Literature. Ed. by R. H. Woodward and James Clark. N. Y., 1968, p. VII.

Особый интерес исследователей вызывает эпоха «красных тридцатых». Ей посвящены критические сборники (под ред. Д. Меддеыа), антологии (Д. Норта, Г. Суодоса и др.), а также ряд монографий о ведущих писателях этого десятилетия (К. Одетсе, Л. Хеллман, Дж. Фарреле, Дос Пассосе и др.). Показательно появление нового биографического труда о Джоне Риде, написанного Барбарой Гелб (1973), а также биографии Л. Стеффенса (1974), принадлежащей перу Дж. Кеплена. Опубликован ряд интересных работ о Джо Хилле (Ф. Фонера), литературе ИРМ (Дж. Корнблу), «макрейкерах» (Дж. Кука). Богатый, во многом новый фактический материал собран в монографии Ф. Блейка «Стачка в американском романе» (1972). Видный критик Максуэлл Гайсмар призывает «исследовать преемственность между различными поколениями американского радикализма» (American Dialog, Summer, 1966, р. 6). Активно выступают в защиту социалистической традиции критики-марксисты: С. Финкелстайн, М. Голд, Дж. Норт, Ф. Боноски, Дж. Г. Лоусон.

К. Маркс иФ. Энгельс. Сочинения, т. 18, стр. 498–499.

США. Экономика, политика, идеология, 1971, № 2, стр. 99. «Со времен гражданской войны и даже за десять лет до нее, — пишет У. 3. Фостер, — марксисты открыто и активно распространяли социалистическое учение, и их речи тепло воспринимались рабочими» (Прогрессивные деятели США в борьбе за передовую идеологию. М., 1955, стр. 115).

Новые факты о деятельности американских оуэнистов содержатся в кн.: J. Н. С. Harrison, Robert Owen and the Owenites in Britain and America. L., 1969. Марксистская точка зрения на этот вопрос содержится в труде прогрессивного историка Оукли Джонсона (Oakley Johnson. Robert Owen in the United States. N.Y., 1969).

См.: C. Nordhoff. The Communist Societies of the United States. N. Y., 1955.

«…Фурьеризм американцев, — пишет советский исследователь И. И. Зильберфарб, — был неким универсальным, социально-реформистским учением, переплетавшимся с туманными социально-христианскими произведениями религиозных сект» (И. И. Зильберфарб, Социальная философия Фурье. М., 1964, стр. 320).

Цит. по кн.: W. Н. Hale. Horace Greeley. Voice of the people. N. Y., 1950, p. 92.

Ibid., p. 103.

C. Sotheran. Horace Greeley and other pioneers of American Socialism. N. Y., 1915, p. XII.

В. В. Брукс. Писатель и американская жизнь, т. 1. М., 1967, стр. 186–187.

W. Z. Foster. History of the Communist Party of the USA. N. Y., 1952, p. 23.

The Complete Writings of Ralph Waldo Emerson, vol. II. N. Y., 1929, p. 1050.

J. Noyes. History of American Socialism. Philadelphia, 1870, p. 24.

J. Cooper. The Crater of Vulcan’s Peak. — J. Cooper. Works, vol. 20, p. 424.

В. Л. Паррингтон. Основные течения американской мысли, т. 2. M., 1962, стр. 274.

Цит. по ст.: J. McCloskey. Cooper's Political Views in the «Crater». — Modern Philology, 1955, vol. 53, N 2, p. 116.

N. Hawthorne. The Blithdale Romance. N. Y., 1962, p. 41.

Ibid, p. 89.

Показательно, что газета американских коммунистов «Дейли уоркер» не раз публиковала на своих страницах отрывки из «Тайпи» Мелвилла, носившие антиколониалистский характер и оказавшиеся созвучными нашей современности.

Н. Melville. Турее. London, 1944, р. 51.

Н. Melville. The Letters. New Haven, 1960, p. 300.

Г. Д. Торо. Уолден, или Жизнь в лесу. М, 1962, стр. 61.

R. W. Emerson. Essays and Journals. N.Y, 1968, p. 407.

Цит. по кн.: N. Arvin. Whitman. N. Y, 1938, p. 238.

См. И. И. Черкасов. Из истории распространения марксизма в США (1848–1865). — «Новая и новейшая история», 1958, № 3. Знал ли Уитмен о Карле Марксе, неизвестно. Но имя основоположника научного коммунизма было знакомо многим американцам. В 1848 г. его посетили фурьерист Альберт Брисбейн и радикальный журналист Чарлз Дана. В 50-е годы по приглашению Горэса Грили Маркс сотрудничает в «Нью-йоркской трибуне». Соратник Маркса Джозеф Ведермейер, его литературный агент в Америке, играл активную роль в президентской кампании 1860 г. в пользу республиканского кандидата Авраама Линкольна. С пристальным вниманием следил Маркс за деятельностью Джона Суинтона.

Цит. по кн.: N. Arvin. Whitman, р. 248.

А. Старцев. От Уитмена до Хемингуэя. М, 1972, стр. 35.

А. В. Луначарский. Собрание сочинений, т. 4. М, 1964, стр. 327.

У. Уитмен. Избранные произведения. М, 1970, стр. 154–155. Далее стихотворения У. Уитмена приводятся по этому изданию.

Н. Traubel. With Walt Whitman in Camden. N. Y, 1915, p. 115.

К. Чуковский. Мой Уитмен. M, 1966, стр. 89.

Там же, стр. 205.

Л. Н. Толстой. Война и мир, т. 1. М, 1941, стр. 203.

Е. R. Bloor. We аге many. N. Y, 1940, р. 23.

К. Чуковский. Мой Уитмен, стр. 257.

А. В. Луначарский. Собрание сочинений, т. 4, стр. 327.

Там же, т. 5, стр. 388.

Цит. по кн.: А. Макаров. Эдуардас Межелайтис. М., 1966, стр. 166.

Из работ последнего времени см.: A. Morgan. Edward Bellamy. N. Y, 1944; S. E. Bowman. The year 2000. N. Y, 1958; S. E. Bowman. Edward Bellamy abroad. N.Y, 1962. Много писали о Беллами в России в дореволюционные годы. См. также: Б. А. Гиленсон. Роман Э. Беллами «Взгляд назад» и его роль в литературной и общественной борьбе в США. — «Американский ежегодник, 1972». М., 1972.

Цит. по кн.: A. Morgan. Edward Bellamy, р. 371.

Ibid., р. 108.

В. Л. Паррингтон. Основные течения американской мысли, т. III. М., 1963, стр. 377.

Цит. по кн.: S. Е. Bowman. The year 2000, р. 95.

Эти трудности жанра справедливо отметил Э. Золя, приступая к работе над серией утопических романов — «Четвероевангелие»: «Опасности наскучить публике, создать искусственное, мертвое произведение — поскольку я выхожу за пределы реальной жизни, подлинной правды» (Э. Золя. Собрание сочинений, т. 20. М., 1966, стр. 714).

Любопытно, что поначалу Беллами намеревался написать «сказку о социальном процветании», действие которой происходило в Швейцарии в 3000 г. Затем он приблизил время на целых тысячу лет, перенеся действие в Америку, максимально привязав повествование к реальности.

См.: V. Н. Bhodes. Utopia in American Political Thought. Tucson, 1967.

В статье «По Беллами» (1931) Н. К. Крупская писала о романе: «Насчет техники там очень много говорилось, но бедна была до крайности жизнь того будущего общества, которое там изображалось, — не было там борьбы, не было коллектива» (Н. К. Крупская. Педагогические сочинения в десяти томах, т. IV. М., 1959, стр. 410).

Е. Bellamy. Looking Backward. N. Y., 1942, p. 206.

Ibid., p. 267.

Ibid., p. 270.

Цит. по кн.: W. Taylor. The Economic Novel in America. N. Y., 1942, p. 206.

J. Miller. The Destruction of Gotham. N. Y., 1886, p. 186.

J. Donelly. Caesar’s Column. N. Y., 1960, p. 310.

См. Б. А. Гиленсон. Литературно-общественная борьба в США вокруг романа Беллами «Взгляд назад». — В кн.: Литература и общество. Петрозаводск, 1972.

Большой фактический материал о мировой известности Беллами собран в кн.: S. Е. Bowman. Edward Bellamy abroad. N. Y., 1962.

См. H. H. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, т. 1. М., 1958, стр. 728.

Ф. Фонер. История рабочего движения в США, т. 2. М., 1958, стр. 52.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Собрание сочинений, т. 21, стр. 345, 346.

М. Твен. Собрание сочинений в 12 томах, т. 10, стр. 684.

Ряд новых данных о злободневности романа приводит американский твеновед Г. Н. Смит (см. Н. N. Smith. Twain’s Fable of Progress. 1966). Радикальный журналист Сильвестр Вакстер, сторонник Белламп. писал о том, что Твен «исполнен симпатии к правам простых людей, ненависти и негодования к угнетению бедняков, забитых и слабых богатыми, могущественными и гордыми». Еще более определенно высказывался У. Д. Хоуэлле, близкий друг Твена, который уподоблял Хэнка Моргана, вставшего на защиту крепостных артуровских времен, Джону Брауну. Он считал, что «фантастическая история артуровских времен слишком напоминает нашу печальную современность».

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 27, стр. 409.

Американская новелла XIX в., т. 1. М., 1958, стр. 554.

G. W. Becker. Howells. The Awakening of Conscience. — «College English», 1958, N 7, p. 203. В советской американистике (T. Мотылева, Н. Самохвалов, Я. Засурский) пересмотрено бытовавшее долгое время несправедливое, одностороннее представление о Хоуэллсе как о «нежном реалисте». Особого внимания заслуживает работа А. А. Елистратовой «Вильям Дин Гоуэллс и Генри Джеймс» (в кн.: Проблемы литературы США. ИМЛИ, М., 1964). См. также: Б. Гиленсон. У. Д. Хоуэлле и социалистическое движение. — Уч. зап. Уральского ун-та (серия филол., вып. 15. Свердловск, 1970).

College English, 1958, April, р. 203.

Н. W. Morgan. American Writers in Rebellion. N. Y., 1965.

См.: Б. А. Гиленсон. У. Д. Гоуэлс и Л. Н. Толстой. — В кн.: Л. Н. Толстой. Горький, 1963.

Harper’s Magazine, vol. LXXVIII, Dec. 1888 — May 1889, p. 136.

Цит. по кн.: H. W. Morgan. American Writers in Rebellion, p. 67.

Цит. по кн.: R. L. Hough. The Quiet Rebel. 1959, p. 57.

W. D. Howells. Annie Kilburn. N. Y., 1889, p. 269.

Цит. по кн.: Ф. О. Маттисен. Ответственность критика. M., 1972, стр. 347.

W. D. Howells. A Hazard of New Fortunes, vol. I. N. Y., 1891, p. 255–256.

Ibid., vol. II, p. 91.

W. D. Howells. Traveller from Altruria. N. Y., 1894, p. 133.

Цит. no: College English, 1958, April, p. 290.

W. D. Howells. A Century of Criticism. N. Y., 1962, p. 64.

Ibid, p. 234.

Ф. О. Маттисен. Ответственность критика, стр. 348.

См. работы В. Н. Богословского, В. М. Быкова, Р. Д. Орловой о Джеке Лондоне; Я. Н. Засурского о Теодоре Драйзере; И. А. Кашкина, А. М. Зверева, О. Ф. Мироновой о Карле Сэндберге; И. К. Журавлева о социалистическом романе и массовой поэзии начала XX в. Мы рассмотрим лишь творчество таких писателей, как Джо Хилл, Р. Борн и Эптон Синклер.

О Рэндольфе Борне также писали Я. Н. Засурский (см. раздел в его кн.: «Американская литература XX века». М, 1966) и И. К. Журавлев «Рэндольф Борн — литературный критик» (сб. Вопросы зарубежной литературы и филологии, вып. 1. Алма-Ата, 1971).

Цит. по кн.: В. В. Брукс. Писатель и американская жизнь. М, 1971, стр. 173.

Там же, стр. 174.

American Writers’ Congress. N. Y, 1935, p. 54.

См. В. Журавлев. Творчество М. Горького в оценке социалистической критики США (1901–1917). — «Русская литература», 1968, № 2.

The Comrade, 1901, October, р. 14.

Echoes of Revolt. The Masses, 1911–1917. Ed. by W. L. O’Neill. Chicago, 1966, p. 6.

P. Роллан. Собрание сочинений, т. 14. М., 1958, стр. 387.

F. Dell. Homecoming. N. Y., 1933, р. 147.

Цит. по кн.: The Social Rebel in American Literature. N. Y., 1968, p. 27.

Цит. по кн.: L. Filler. Randolph Bourne. Washington, 1943, p. 45.

Ibid., p. 51.

P. Борн много писал по вопросам воспитания и педагогики, поддержал начинание Уильяма Уирта, создавшего в Гари в штате Иллинойс школу нового типа.

Д. Дос Пассос. 1919. Л., 1933, стр. 82.

The World of Randolph Bourne, p. XXV.

P. Роллан. Собрание сочинений, т. 14, стр. 310.

The World of Randolph Bourne, p. 257.

R. Bourne. The History of literary radical. N. Y., 1956, p. 248.

R. Bourne. History of a literary radical and other papers. With Introduction by V. W. Brooks. N. Y., 1920, p. XXIX.

The World of Randolph Bourne, p. 313.

J. Moreau. Randolph Bourne. Legend and Reality. Washington, 1966, p. 161.

The World of Randolph Bourne, p. XXIX.

R. Bourne. History of a literary radical and other papers, p. 39.

Ibid., p. 190.

Цит. по кн.: Э. Синклер. Крушение мира. М., 1947. Предисловие Б. Иванова, стр. 6. Свой вклад в изучение творчества Э. Синклера внесли В. А. Богословский, С. С. Динамов, И. К. Журавлев, Я. Н. Засурский и др. Основные факты биографии Э. Синклера содержатся в книге Ф. Делла (F. Dell. Upton Sinclair. A Study in Social Protest. N. Y., 1928). Однако наилучшим источником остаются сами произведения писателя — его автобиография (1962), избранные письма (1961), публицистические произведения. Библиография литературного наследия писателя содержится в недавно изданной в США работе «The Literary Manuscripts of Upton Sinclair», by R. Gottesman & C. L. P. Silet. Ohio, 1972.

U. Sinclair. My Lifetime in Letters. N. Y., 1961, p. 61.

Fay M. Blake. The Strike in American Novel. Metuchen. N. Y., 1972, p. 90.

Atlantic, 1961, December, p. 100.

Печать и революция, 1928, № 5, стр. 134.

К. Маркс и Ф. Энгельс о литературе. М., 1958, стр. 70.

U. Sinclair. King Coal. N. Y., 1925, p. XI.

С. Льюис. Собрание сочинений, т. 6. М., 1965, стр. 417.

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 26, стр. 270.

Высказывания Э. Синклера о социализме см. специальный раздел в кн.: Upton Sinclair Anthology. N. Y., 1947.

U. Sinclair. Му Lifetime in Letters. N. Y., 1961, p. 20–21.

Синклер. Джимми Хиггинс. М., 1957, стр. 160.

W. Z. Foster. Pages From Workerss Life. N. Y., 1939, p. 280.

В это время в американской литературе происходит своеобразный «взрыв документализма». В 1919 г. Драйзер выпускает книгу публицистики «Бей, барабан», выходит коллективный сборник статей социологического характера «Цивилизация в Соединенных Штатах» (1922) под редакцией Гарольда Стирнса. С философско-эссеистскими книгами, посвященными судьбам культуры в США, выступает Уолдо Фрэнк («Наша Америка», 1919; «Новое открытие Америки», 1929).

Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, т. II. М., 1960, стр. 573.

«Правда», 21.XI 1960 г.

Переписка Горького с зарубежными литераторами. — Архив Горького, т. VIII. М., 1960, стр. 307.

А. В. Луначарский. Неизданные материалы. — Литературное наследство, т. 82. М., 1970, стр. 325.

См. Ленин и Луначарский. — Литературное наследство, т. 80. М., 1971, стр. 293.

См. Б. А. Львов-Анохин. А. М. Бучма. М., 1959, стр. 24–27.

Harry Geduld & Ronald Gottesman. Ed. Sergei Eisenstein & Upton Sinclair. The Making & Unmaking of Que Viva Mexico. Bloomington, 1971, p. 313. В этой книге имеются новые материалы о взаимоотношениях Э. Синклера и С. Эйзенштейна.

U. Sinclair. The Return of Lanny Budd. N. Y., 1953, p. 554.

Daily World, 7.XI 1968, p. 6.

Д. Puд. Восставшая Мексика. Рассказы и очерки. М., 1959, стр. 488.

Цит. по кн.: Р. S. Foner. The Case of Joe Hill. N. Y., 1965, p. 9.

Цит. по кн.: J. Greenway. American Folk Songs of Protest. N. Y., 1953, p. VII.

Цит. по кн.: Proletarian Writers of the Thirties. 1968, p. 244.

Б. Стэвис. Человек, который никогда не умирал. М., 1964, стр. 17–18.

Об этом событии вспоминают в своих автобиографических книгах Б. Хейвуд («Книга о Билле Хейвуде»), Э. Г. Флинн («Своими словами»).

Литература ИРМ исследована далеко еще не в полной мере. Ценную подборку материалов по данной теме представляет антология: Rebel Voices. An J. W. W. Anthology. Ed. with introduction by Joyce L. Kombluh. Ann Arbor. Univ. Michigan Press, 1964.

Louis Untermeyer. American Poetry since 1900. N. Y., 1923, p. 279.

Поэты Америки. XX век. M., 1939, стр. 221.

Песни Джо Хилла. М., 1966. стр. 32.

The Letters of Joe Hill. N. Y., 1965, p. 16.

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 22, стр. 274.

Б. Стэвис. Человек, который никогда не умирал, стр. 29.

Песни Джо Хилла, стр. 15.

См. Ф. Фонер. Дело Джо Хилла. М., 1970.

Песни Джо Хилла, стр. 90.

Б. Стэвис. Человек, который никогда не умирал, стр. 62–64.

Песни Джо Хилла, стр. 79.

Там же, стр. 92–93.

Цит. по кн.: М. Gibbs Smith. Joe Hill. Sault Lake City. Univ, of Utah Press, 1970, p. 291.

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 20, стр. 83.

С. Sandburg. The American Songbag. N. Y., 1927, p. 222. В этом сборнике собран ряд народных песен, переработанных Джо Хиллом.

Б. Стэвис. Человек, который никогда не умирал, стр. 157.

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 40, стр. 48.

Со второй половины 50-х годов начинается новая волна изданий книги Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». В 1958 г. в ГДР шла инсценировка по книге Рида, а в 1965 г. она была успешно осуществлена в Московском театре драмы на Таганке, а позднее в Брно в ЧССР. В 1968 г. театрализованное представление по мотивам книги Рида было осуществлено в Уругвае. В 1972 г. пражский национальный театр осуществил постановку оперы украинского композитора М. Корминского «Десять дней, которые потрясли мир». До того это произведение с успехом шло на сцене Донецкого театра оперы и балета.

О Джоне Риде накоплена обширная литература. За последние годы вышло несколько книг историко-литературного и биографического характера (Т. Гладкова, И. Киреевой, И. Крамова, Е. Драбкиной, С. Дангулова. Б. Гиленсона. А. Старцева). Подробнее см.: Джон Рид. Биобибл. указ. М., ВГБИЛ, 1967. Знаменательно, что за последнее время наметился интерес к Риду на его родине. В 1973 г. вышла биографическая книга Барбары Гелб «Столь краткое время. Джон Рид и Луиза Брайант». В 1975 г. увидела свет обстоятельная биография Джона Рида, написанная Робертом Розенстоуном.

В. В. Брукс. Писатель и американская жизнь, т. II. М., 1971, стр. 128.

J. Reed. Аn Anthology. М., 1966, р. 189.

Позднее Рид вспоминал: «…я поладил с этим яростно сражавшимися людьми и с самим собой. Я жил полной жизнью и открыл себя заново. Я писал так. как мне уже. никогда не писать».

Д. Рид. Восставшая Мексика. Рассказы и очерки. М., 1959, стр. 46.

Там же, стр. 47.

В фильме Бена Хекта «Вива, Вилья!» (1934), сделанном на основе книги Рида, поезд олицетворяет революционный ураган. Во многих мексиканских романах о революции 1910–1917 гг. этот образ занимает важное место (см. В. Н. Кутейщикова. Мексиканский роман. М., 1971, стр. 167–170). В 1972 г. режиссер Поль Ледюк поставил мексиканский фильм «Джон Рид. Восставшая Мексика», основанный на книге. В центре ого — образ самого американского писателя, человека мужественного, исполненного симпатии к восставшим. Фильм получил высокую оценку в прогрессивной печати.

Деятельность соратников Джона Рида освещается в ряде работ С. А. Дангулова, Е. Я. Драбкиной, И. В. Киреевой, а также в книге Б. А. Гиленсона «Октябрь в литературе США. 4917–1920 гг.» (1968) и ряде его статей. Поэтому мы ограничиваемся суммарным изложением материала.

В. Beatty. The Red Heart of Russia. N. Y., 1919, p. 324.

Ravmond Robins Impressions as Told by William Hard. N. Y., 1920, p. 233.

Д. Рид. Десять дней, которые потрясли мир. М., 1958, стр. 116.

Обратим внимание на типологическое сходство в разных произведениях, отражающих Октябрьскую революцию. В поэмах «Двенадцать» Блока и «Хорошо!» Маяковского огромную роль играет принцип контраста.

Д. Рид. Десять дней, которые потрясли мир, стр. 141.

Там же, стр. 169.

Э. Э. Киш. Репортажи. М., 1964, стр. 17.

Даже такой консервативный историк, как Джордж Кеннан, вынужден признать: «Репортажи Рида о событиях его времени превосходят все другие свидетельства с точки зрения художественной силы, проникновения в материал, богатства деталей. О них будут помнить даже тогда, когда все другие произведения окажутся забытыми» (G. Р. Kennan. Russia Leaves the War. Princeton, 1956, p. 68–69).

Американская критика редко обращается к наследию Л. Стеффенса. Лишь в 1974 г. появилась первая крупная работа о нем, биография, написанная Джустином Кепленом. Несколько ранее вдова писателя, прогрессивная журналистка Элла Уинтер, выпустила антологию «Мир Линкольна Стеффенса» (1962); в Мюнхене вышла монография о нем В. Брандеса (1967), использовавшего некоторые материалы из американских архивов. В СССР о Стеффенсе писали А. И. Старцев, Р. Д. Орлова, И. В. Киреева, А. Ф. Головенченко. Б. А. Гиленсон.

Bullit Mission to Russia. N. Y., 1919, p. 114.

Ibid., p. 113–114.

Ibid., p. 54.

Ibid., p. 118.

Цит. по кн.: С. Дангулов. Двенадцать дорог на Эгль. М., 1970, стр. 194.

Интересный материал об этой эпохе в истории американской журналистики содержится в ряде монографий: Р. L. Mott. American Journalism. N. Y., 1950; W. Davenport, J. Dereteux. Ladies, Gentlemen and Editors. N. Y., 1960: F. L. Mott. A History of American Magazines. 1885–1905, vol. IV. Harvard, 1957.

В. Л. Паррингтон. Основные течения американской мысли, т. 3. М., 1963, стр. 482.

L. Steffens. The Struggle for Self-Goverment. N. Y., 1906, p. 3.

L. Steffens. Letters, vol. 1. N. Y., 1938. n. 202.

Джек Лондон посвятил ему рассказ «Мечта Дебса», Джоя Рид — очерк «С Джином Дебсом в день Четвертого июля». Синклер Льюис встречался с Дебсом в 20-е годы, намеревался сделать его героем романа, посвященного рабочему движению. Под именем Кандидата он выведен в романе Э. Синклера «Джимми Хиггинс».

L. Steffens. Letters, voL 1, р. 202.

The World of Lincoln Steffens. N. Y., 1962, p. 46.

L. Steffens. The Autobiography. N. Y., 1931, p. 797–798.

L. Steffens. Letters, vol. II, p. 536.

Ibid., p. 626–627.

Ibid., p. 632.

The World of Lincoln Steffens. N. Y.. 1962, p. 169.

L. Steffens. The Letters, vol. II, p. 628.

Ibid., p. 681.

The World of Lincoln Steffens, p. 87.

Как известно, к мемуарной литературе относятся книги весьма широкого художественного диапазона — от чисто беллетристических повестей вроде автобиографических трилогий Льва Толстого или М. Горького, «исповедальных» книг, исполненных глубокой психологической наполненности, таких, как «Исповедь» Руссо, до сочинений, входящих в сферу исторической прозы («Мемуары» Сен-Симона). Грани между документалистикой и «чистой» беллетристикой оказываются весьма подвижными, что было замечено еще В. Г. Белинским, который писал: «…мемуары, совершенно чуждые всякого вымысла, ценимые по мере верной и точной передачи ими действительных событий, самые мемуары, если они мастерски написаны, составляют как бы последнюю грань в области романа, замыкая ее собою» (В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, т. 10. М., 1956, стр. 316). Интересные соображения о мемуарной литературе в связи с развитием психологического анализа в прозе мы находим у Л. Я. Гинзбург в книге «О психологической прозе» (Л., 1971, стр. 137–282).

J. Levenson. The Mind and Art of Henrv Adams. N. Y., 1957, p. 392.

D. Aaron. Writers on the Left. N. Y.. 1961. р. 127.

New York Times Book Beview, 31. VIII 1969, p. 1.

New Republic, 17. IV 1932, p. 15.

Lincoln Steffens Speaking. N. Y.. 1937, p. 254.

Д. Норт. Нет чужих среди людей. М., 1958, стр. 138.

L. Steffens. Letters, vol. II, р. 1051.

См. И. Ильф и Е. Петров. Одноэтажная Америка. М., 1937, стр. 248.

Lincoln Steffens Speaking. N. Y., 1937, p. 173.

Советские историки, проявляющие большое внимание к этой эпохе (В. Мальков, Д. Наджафов, Н. Сивачев, Г. Севостьянов и др.), раскрыли значение «нового курса» Рузвельта, показали огромную роль народных масс в социально-политической борьбе. См., например: В. Л. Мальков. «Новый курс» в США. М., 1973.

Гилберт Грин. Забытый враг. М., 1958, стр. 43.

Подробнее см.: В. А. Гиленсон. Американская литература 30 х голов в XX в. М., 1974. а также ряд публикаций по данной теме. Поэтому мы рассматриваем весь обширный и разнообразный материал лишь с одной точки зрения — становления нового героя.

М. Cowley. Think Back On Us. A contemporary chronicle of the 1930-s. London — Amsterdam, 1967, p. 391.

Proletarian Writers of the Thirties. Ed. by D. Madden. Southern Illinois Univ. Press, 1968, p. 182.

Так, А. Кейзин («На родной почве», 1942) сурово выговаривал прогрессивным писателям за то, что они, став «орудиями» в руках коммунистов, превратились в «дешевых пропагандистов»; Лео Гурко («Злое десятилетие», 1947), гипертрофируя недостатки левых писателей, приписывал им следование «пролетарским формулам» и «религиозный догматизм», а Ф. Хоффман («Современный американский роман», 1956) подвергал атакам тех критических реалистов (С. Льюиса, Э. Хемингуэя, Д. Стейнбека и др.), которые обратились к социальной проблематике.

Налицо попытки значительно более объективной оценки литературы «грозового десятилетия», в частности ее художественных достоинств. Об этом свидетельствуют статьи Г. Хикса «Тридцатые годы. Переоценка» (1963), М. Каули «30-е годы были временем надежды» (1964), антология Г. Суодоса «Великая депрессия и американские писатели» (1966), сборник статей М. Каули «Вспоминая о нас. Современная хроника 1930-х годов» (1967), книга статей «Пролетарские писатели 30-х годов» (1968) под редакцией Д. Меддена, монографии Дж. Рабкина «Драма и политика в американском театре 30-х годов» (1964), У. Френча «Социальный роман в конце эры» (1966) и др.

Political Affairs, 1959, May, р. 7.

New Masses. An Anthology of the Rebel Thirties. Ed. with a Prologue by Joseph North. N. Y., 1969, p. 5.

В 60-е годы в США вновь увидели свет некоторые популярные в 30-е годы романы («Обездоленные» Д. Конроя. «Еврейская беднота» М. Голда, трилогия о Стадсе Лонигане Д. Фаррела, «Автобиография» Л. Стеффенса и др.). Отметим также интерес к революционным тенденциям в литературе США, особенно 30-х годов, со стороны американистов ГДР (К. Вирцбергер, Э. Брюнинг, К. Шонфельдер); ценный материал собран в монографии Э. Брюнинга «Американская драма тридцатых годов» (1966).

N. Y. Times Book Review, 13.XII 1964, р. 4.

Пер. И. Кашкина. Цит. по кн.: Слышу, поет Америка. М., 1959, стр. 112–113.

Э. Хемингуэй. Собрание сочинений, т. 3. М., 1968, стр. 107.

Gaylord Le Roy. Marxism and Modem Literature. Temple Univ. Press, 1967, p. 37. Термин «пролетарская литература», «пролетарский роман» в США бытовал до середины 30-х годов, т. е. до того времени, когда компартия в свете решений VII конгресса Коминтерна, преодолев некоторые сектантские ошибки, выступила за создание единого фронта на широкой антифашистской основе и за объединение всех прогрессивных демократических сил в литературе.

М. Горький. Собрание сочинений, т. 27. М., 1954, стр. 322.

Daily Worker, N. Y.. 17.IV 1940, р. 7.

New World Review, 1970, Winter, p. 216.

См. Ф. Скотт Фицджеральд. Ночь нежна. М., 1971, стр. 87.

Т. Wolfe. You Can’t Go Home Again. N. Y., 1942, p. 741.

Д. Стейнбек. Гроздья гнева. M., 1940, стр. 461.

Э. Хемингуэй. Собрание сочинений, т. 3. М., 1968, стр. 359–360.

Там же, стр. 361.

Эти вопросы освещаются в книгах и статьях И. И. Анисимова, Т. Н. Денисовой, А. А. Елистратовой, Я. Н. Засурского, Д. В. Затонского, Г. П. Злобина, А. М. Зверева, И. М. Левидовой, Ю. Я. Лидского, М. О. Мендельсона, Р. Д. Орловой, А. И. Старцева, М. П. Тугушевой и др. См. также: Основные тенденции развития современной литературы США. М., 1973.

С. Финкельстайн. Экзистенциализм в американской литературе. М., 1967, стр. 306.

А. Бесси. Инквизиция в раю. М., 1968, стр. 179.

У. Дюбуа. Испытание Мансарта. М., 1960, стр. 5.

У. Дюбуа. Цветные миры. М., 1964, стр. 449.

Там же, стр. 454.

Political Affairs, 1970, January, р. 62.

The Portable Walter. Ed. by R. Gover. N. Y., 1967, p. 43.

Ibid., p. 22.

Иностранная литература, 1955, № 3, стр. 166. Пер. М. Зенкевича.

The Portable Walter, р. 71.

Mainstream, 1963, May, p. 51.

W. Lowenfels. The Revolution Is to be Human? N. Y., 1973, p. 27.

Political Affairs, 1970, January, p. 65.

C. Reich. The Greening of America. N. Y., 1970.

Проблемы мира и социализма, 1966, № 10, стр. 31.

F. О. Matthiessen. The Responsibilities of the Critic. N. Y., 1952, p. 11.

См. Political affairs, 1972, September, p. 36.