Минуту нянюшка смотрела на него, моргая выцветшими глазами, и вдруг из ее груди вырвался душераздирающий вопль. Вряд ли какие-либо слова могли ответить Барону более красноречиво. И, точно отзываясь на крик нянюшки, прозвучала жалоба тростниковой дудочки. Она шла из свертка на коленях Урселы.

— Что это у тебя? — спросил Барон, и голос его дрогнул. Старуха откинула тряпку, и все увидели маленького, слабенького мальчугана, чей жалобный голосок напоминал звук дудочки.

— Это твой сын, — сказала Урсела сквозь душившие ее рыдания. — Дорогая баронесса оставила его нам, когда ангелы пришли за ней. Она только и успела наречь его именем Отто и благословить.

Аббат Отто стоял у стола, когда барон Конрад появился на пороге его комнаты с высокими сводами. Свет из окна позади старого человека падал на него так, что голова с редкими седыми волосами казалась окруженной золотым нимбом. Руки аббата, белые, благородной формы, отдыхали на столе поверх листов пергамента, испещренного древнегреческими письменами, которые он трудолюбиво разбирал. С лязгом, исходящим от кованых сапог, барон Конрад прошел по каменным плитам через всю комнату и остановился против святого старца.

— Что привело тебя сюда? — спросил аббат.

— Я ищу убежище для своего сына и внука твоего брата, — ответил барон и, откинув складки плаща, показал лицо спящего младенца.

Минуту аббат молчал, задумчиво глядя на ребенка. Но затем снова обернулся к барону.

— А что скажет об этом его мать?

— Ничего не скажет. Она мертва. — Барон с трудом произнес эти слова. — Сейчас она, должно быть, в раю с Божьими ангелами.

Аббат внимательно взглянул на барона.

— О! — вздохнул он сокрушенно, а затем, заметив, какое белое и изможденное лицо у барона, спросил: — Ты и сам болен, как я погляжу?

— Да, я еле вырвался из лап смерти, но не об этом речь. Возьмешь ли ты моего ребенка под свое покровительство? Мой дом — неподходящее место для него. Он оказался слишком грешным и грубым даже для его матери.

Лицо барона снова передернулось от мучительных воспоминаний.

— Да, — ответил старец, — пусть он останется здесь.

Он протянул руки, взял ребенка и добавил:

— Было бы совсем неплохо, если бы все малые дети в эти жестокие времена оказались за стенами святых монастырей. Здесь они научились бы добру и принесли его в мир взамен грабежей и убийств.

Аббат постоял еще некоторое время молча, задумчиво рассматривая младенца на своих руках, потом снова обратился к барону Конраду.

— Скажи мне, не смягчилось ли твое сердце под ударами жестокой судьбы? Можно ли надеяться, что ты не вернешься больше к своим разбойничьим набегам?

— Я в самом деле решил не нападать больше на сытых свиней из города, — ответил барон, — потому что это была последняя просьба моей дорогой жены.

Лицо аббата осветилось улыбкой.

— Как я рад слышать, что твоя заблудшая душа наконец отвратилась от кровавых дел!

— Ты не понял меня, — прервал его барон, — я ничего не сказал о прекращении войны. Клянусь небом, я еще отомщу своим врагам!

Свои слова он сопроводил ударом кованого сапога об пол, руки сжал в кулаки, а зубы стиснул в свирепом оскале.

— Послушай, я расскажу тебе, из-за чего на меня обрушились все беды. Две недели назад я отправился в поход против жирных бюргеров из долины Грюнхоффена. Они во много раз превосходили нас числом, но городские свиньи не в состоянии устоять против таких воинов, как мы. Тем не менее, охранявшие караван стражники задержали нас в засаде, устроив её перед мостом. В это время остальные ухитрились увести нагруженных кладью лошадей подальше. Они успели отойти от моста мили на три или даже больше. Взяв мост, мы ринулись за ними, но до того как мы успели их настичь, к ним присоединился барон Фредерик, хозяин Замка Дерзкого Змеелова. Он получает плату от горожан за то, что вместе со своими людьми охраняет их от других воинствующих рыцарей.

Хотя эти собаки и дрались, как львы, мы сумели потеснить их и наверняка разбили бы, но тут моя лошадь споткнулась о скатившийся со склона камень и, упав, подмяла меня под себя. Пока я лежал поверженный и придавленный к земле, барон Фредерик налетел на меня и пронзил своим копьем. Рана от его подлого удара чуть не отправила меня на тот свет. Все же мои воины сумели вытащить меня и дать такую взбучку Змеелову с его собаками, что у них не хватило сил преследовать нас. Вместе со мной мои люди благополучно вернулись домой.

Но тут эти дураки сплоховали. Они внесли меня, когда я лежал без памяти на носилках, в покои моей жены. Она увидела меня на пороге смерти и приняла за мертвого. Ее нежная душа не перенесла горя. Но она успела родить мне сына, благословить нашего новорожденного мальчика и наречь его Отто в честь своего дяди, то есть в честь тебя, святой старец.

Клянусь Небом, я отплачу потомкам мерзкого рода Родербургов из Замка Змеелова. Их предки в давние времена построили свой замок для посрамления нашего рода Вульфов. Их дед убил деда моего отца, барон Николас убил двоих членов нашего рода, а теперь барон Фредерик нанес мне рану, которая волею жестокой судьбы оказалась смертельной для моей любимой жены.

На этом месте барон Конрад замер на мгновение, а затем, потрясая кулаком над головой, закричал:

— Я призываю в свидетели всех святых: если красный петух не прокричит на крыше Змеелова, он прокричит в моем доме. Если мне не удастся уничтожить Змеелова, он подстроит западню мне, Отважному Змею. Но этого я не допущу!

Барон выдохся и замер, вперив бешеный взгляд в аббата:

— Ты слышишь, ты понимаешь меня?

И неожиданно разразился диким, раскатистым хохотом. Аббат Отто тяжело вздохнул, но не стал больше переубеждать своего гостя.

— Ты ранен, — сказал он барону кротким голосом. — Останься здесь, пока твоя рана не заживет, и ты не окрепнешь.

— Нет, — сказал, как отрезал, барон, — пообещай, что ты позаботишься о моем сыне, и я не стану больше медлить ни минуты.

— Я обещаю, но прошу тебя снять оружие и отдохнуть.

— Нет, — настаивал барон, — я возвращаюсь сегодня же.

Аббат вскричал в изумлении:

— Неужели тебе не ясно, что раненый человек не может пускаться в обратный путь, не отдохнув? Подумай! Ночь застигнет тебя в пути до того, как ты успеешь вернуться. В лесу полно волков.

Барон рассмеялся:

— Волков я не боюсь. Не уговаривай меня, мне надо вернуться сегодня же. Но, если ты хочешь явить свою доброту, дай мне с собой немного еды и монастырского вина. Флягу вашего золотого михаэльсбургского вина я возьму с удовольствием, а большей милости я ни у кого никогда не прошу, будь то священник или король.

— Конечно, я сейчас же распоряжусь, чтобы тебе дали все, что надо, — ответил аббат своим ровным, кротким голосом и вышел отдать необходимые распоряжения с маленьким Отто на руках.

Другим человеком, занимавшим особое место в жизни мальчика, был аббат Отто. Его глазам никогда не являлось ничего чудесного, и он не мог развлечь своего тезку такими удивительными рассказами. Зато в его силах было доставить мальчику особое удовольствие, никому больше в монастыре не ведомое.

Аббат Отто был большим любителем книг — у него под замком хранилось великое множество роскошных фолиантов в свиной коже и с позолотой, с переплетами, инкрустированными резной слоновой костью и драгоценными камнями.

И, подобно тому как душа скрывается в теле, под всеми этими великолепными переплетами находилось то, что было еще прекраснее. Это были раскрашенные яркими красками изображения святых, ангелов, Божьей матери, волхвов и маленького Христа, лежащего в яслях среди коров, глядящих на него добрыми глазами.

Иногда старый аббат открывал кованый сундук, где он держал свои сокровища, и, любовно стряхнув с них несколько пылинок, доставал одну-две книги. Он бережно клал их на стол у окна и открывал перед маленьким тезкой, разрешая тому самому перелистывать картинки. Мальчика особенно притягивала картина, изображающая Рождество Христово. Пока мальчик переводил восхищенные глаза с Богородицы на Святого Иосифа, а с него — на младенца, аббат сидел и наблюдал за Отто с грустной улыбкой на худом бледном лице.

Но всем этим мирным радостям монастырской жизни суждено было кончиться в один прекрасный день. К тому времени Отто почти исполнилось двенадцать лет.

Однажды около полудня Отто услышал звук колокольчика у ворот — динг-донг! Мальчик как раз зубрил урок в келье доброго брата Эммануэля. Путники редко оказывались у ворот монастыря — он лежал в стороне от всех дорог — поэтому появление всякого нового лица здесь было событием. Маленький Отто навострил уши и стал раздумывать про себя, кто бы это мог быть. Меж тем урок продолжался. Брат Эммануэль читал, неумолимо водя по строчкам ороговевшим старческим ногтем. Время тянулось мучительно медленно.

Вдруг снаружи, в коридоре, раздалось шлепанье сандалий, и в дверь осторожно постучали. На пороге показался брат Игнатий. Аббат послал его передать Отто, чтобы он шел в трапезную. Когда мальчик пересек двор, он увидел группу облаченных в броню рыцарей. Некоторые из них сидели на лошадях, некоторые спешились.

— Вот идет молодой барон, — сказал один из воинов. Все повернулись в сторону Отто и уставились на него. В трапезной добрый старый аббат беседовал с незнакомцем, а монахи готовили ему угощение, чтобы он мог подкрепиться с дороги. Незнакомец был высоким, широкоплечим воином, рядом с которым аббат казался совсем тщедушным. Одет он был в блестящую кольчугу, перепоясанную широким кожаным ремнем с ножнами для меча. В руке гость держал шлем, который только что снял с головы. Лицо его было обветренным и суровым, а нижняя губа и подбородок скрыты курчавой жесткой бородой. Когда-то она была огненно-рыжей, но теперь седина, как иней, припорошила ее. Брат Игнатий подтолкнул Отто через порог и закрыл за ним дверь. Пересекая трапезную навстречу таинственному гостю, мальчик не спускал с него глаз.

— Ты знаешь, кто я? — обратился к Отто закованный в броню рыцарь.

— Я думаю, ты — мой отец, — ответил мальчик.

— Правильно, — сказал барон Конрад, — я рад, что монахи способные, только взбивать масло и варить сыр, не скрыли от тебя, кто твой отец и кто ты сам.

— Это неверно. В нашем монастыре делают вино, а совсем не масло и сыр.

При этих словах барон Конрад разразился громким долгим смехом. Но на печальном задумчивом лице аббата они не вызвали даже тени улыбки.

— Конрад, послушай меня, не забирай отсюда мальчика. Его жизнь никогда не будет повторением твоей — он просто не годится для этого. И я думал, — аббат сделал небольшую паузу, — что ты хочешь посвятить сироту Богу, оставив его на попечении Матери-Церкви.

— Ты так думал? — изумился барон. — Ты ожидал, что я передам своего сына, последнего в роду Вульфов, в руки церкви? А ты подумал, что станет со славой нашего рода, если он кончится вместе с ним в монастыре? Нет, Замок Отважного Змея принадлежит Вульфам, и последний в нашем роду должен жить в своем доме, так же, как его предки, отстаивая свои права силой оружия.

Аббат посмотрел на мальчика, следившего широко открытыми глазами за разговором взрослых, и спросил барона:

— Ты полагаешь, что твой бедный сын способен отстаивать свои права с оружием в руках?

Взгляд барона устремился на маленького Отто. На несколько минут воцарилась тишина. В это время мальчик судорожно пытался понять, что происходит. Зачем его отец решил нарушить покой монастыря лязгом своего блестящего оружия? Почему он говорит о взбивании масла, когда всему свету известно, что монахи Санкт-Михаэльсбурга изготовляют вино?

Низкий голос барона Конрада прервал тишину.

— Если вы тут постарались сделать из моего сына постника и никчемного сыровара, то я надеюсь, у меня есть еще время переделать вашу работу и воспитать из него настоящего мужчину.

Аббат вздохнул.

— Ребенок твой, Конрад. А воля Всевышнего для нас священна. Может быть, если Отто будет жить в твоем замке, он поможет тебе стать лучше, а не ты ему стать хуже.

Прозрение наступило — маленький Отто понял наконец, о чем шел разговор и зачем пожаловал его отец. Выходит, ему надлежит покинуть счастливую солнечную тишину родного Белого Креста и отправиться в бескрайний мир, который он так любил рассматривать, взобравшись на колокольню.

Большие деревянные ворота Белого Креста закрылись за ними, зато перед ними открылась бесконечная тропа. Извиваясь по горному склону, она вела в мир заманчивый и загадочный, о котором Отто имел лишь самые смутные представления.

— Научили тебя хотя бы держаться в седле? — спросил барон, когда всадники спустились на равнину.

— Нет, — сказал Отто, — у нас не было лошадей, чтобы ездить верхом. Мы пользовались ими только, чтобы привезти урожай с дальних полей или виноградников.

— Ну и ну, — откликнулся барон, — а я-то надеялся, что в жилах аббата осталась хоть капля прежней крови, и он научит тебя тому, что требуется знать рыцарю. Тебе не страшно?

— Нет, — сказал Отто, улыбаясь, — мне не страшно.

— Смотри-ка, ты отвечаешь, как наследник рода Вульфов, — мрачно хмыкнул барон Конрад.

Но скорее всего, даже слово «страх» барон и его сын понимали по-разному. К вечеру всадники добрались наконец до Замка Отважного Змея. По крутому склону они проскакали к подвесному мостику, соединяющему дорогу с воротами. Стены, башни и бастионы замка в сумерках выглядели особенно устрашающе, и Отто рассматривал свой новый дом с нескрываемым ужасом. Но вот мостик опустился, и они уже проскакали под мрачными сводами крепости в ее внутренний двор. Отто остановился и огляделся.

Вокруг него было много людей — все они высыпали посмотреть на молодого барона. Лица, окружившие мальчика, сильно отличались от тех, к которым он привык в стенах монастыря. Все они были суровыми, грубыми, обветренными. Особенно больно поразило мальчика то, что среди них не было ни одного знакомого.

Отто уже поднимался по ступеням замка, когда старая Урсела спустилась, чтобы встретить его. Она обняла его высохшими старческими руками и крепко прижала к груди. «Мой маленький мальчик!» — причитала старая Урсела сквозь рыдания, которые, казалось, грозят разорвать ее сердце.

— Значит, кто-то здесь все-таки знает меня, — с облегчением отметил Отто.

Новый дом показался Отто очень загадочным и интересным. Оружие, трофеи, флаги, длинные галереи, соединяющие комнаты, большой зал внизу со сводчатой крышей и очагом в причудливо вырубленной каменной нише, да и все обитатели замка с их заботами — все это было так необычно! А как увлекательно было исследовать все загадочные закоулки темного старого замка, которые, казалось, до Отто никто не посещал!

Однажды, гуляя по длинному темному переходу, он толкнул обшитую железом дубовую дверь и оказался в очень странном месте. Серый свет, едва проникавший через ряд узких высоких окон, падал на безмолвные каменные фигуры. Тут были рыцари в доспехах и дамы в диковинных одеждах. Каждая фигура лежала на своем каменном надгробии со сложенными руками, с неподвижным взором каменных глаз, устремленным к высокому своду над головой. Здесь лежали в торжественном ряду все члены рода Вульфов, жившие в замке со времени его основания. Это была домашняя часовня, давно заброшенная и служившая лишь местом захоронения.

В другой раз Отто взобрался на чердак под самым коньком крыши, куда были свалены многочисленные, никому не нужные вещи, покрытые толстым слоем многолетней пыли. Когда Отто толкнул дверь, вверх с шумом взмыло семейство голубей, устроившее себе на чердаке уютное гнездо. Здесь, роясь среди забытого хлама, Отто — о радость! — в древнем как мир сундуке нашел изъеденные червями книги, которые когда-то давно принадлежали капеллану, одному из рода Вульфов. Они не были так великолепны, как те, что настоятель монастыря показывал ему, но и в них были красивые картинки. И на них тоже изображались великомученики, святые и ангелы.

А однажды, гуляя по двору замка, Отто нашел дверь, ведущую в Серебряную башню. Она была гостеприимно открыта, потому что Хильда, жена Карла Чёрного, спустилась вниз по какой-то надобности и не закрыла ее. Недолго думая, мальчик устремился по ветхим деревянным ступеням наверх. С монастырской колокольни ему не раз приходилось видеть удивительные сторожевые башни, устремленные высоко в небо, и всегда хотелось узнать, что они собой представляют. Все выше лез Отто по крутой винтовой лесенке, пока голова у него не пошла кругом. Стоя на маленькой площадке, Отто заглянул вниз и ужаснулся тому, как высоко он оказался. Мостовая еле поблескивала где-то далеко внизу. Мальчик невольно вцепился в шаткие перила и выглянул в окошко, прорубленное в толстой каменной стене по другую сторону лестницы.

Далеко-далеко внизу, в туманной мгле, он увидел серый склон, а на нем черную свинью, казавшуюся не больше муравья. Вершины деревьев двигались, точно зеленые волны. Сквозь деревья просвечивали крыши убогих крестьянских домишек, а перед ними можно было разглядеть ребятишек, по величине не превосходивших веснушки на морщинистых руках Урселы.

Отто развернулся и стал медленно сползать по лестнице вниз. У дверей он столкнулся с матушкой Хильдой. Она отшатнулась в страхе, но потом, поняв кто перед ней, отвесила мальчику неуклюжий поклон, причем на некрасивом лице Хильды с глубоко посаженными глазами появилось подобие улыбки.

Среди обитателей замка, кроме старого барона, самым близким человеком для мальчика стала нянюшка Урсела. Отто любил сидеть рядом с ней и слушать истории, которые она была мастерица рассказывать. Все, что он от нее узнавал, очень мало походило на то, что он слышал и читал раньше, живя в монастыре. Но однажды старая Урсела поведала ему такое, что вызвало в его душе смятение и страх.

Яркий свет падал через окно на Урселу. Она сидела, тепло закутавшись, с прялкой в руке, а Отто лежал у ее ног на медвежьей шкуре и молча размышлял о старом придании, только что рассказанном Урселой. В нем говорилось о победе отважного рыцаря над страшным огнедышащим змеем. Победив его, основатель рода Вульфов украсил свой герб изображением дракона и взял себе имя Отважного Змея. С тех пор дом его называется Замком Отважного Змея.

Неожиданно Урсела наклонилась к мальчику и сказала:

— Удивительно, до чего ты похож на свою несчастную мать. Скажи, тебе известно, как она умерла?

— Нет, — отозвался Отто, — расскажи мне, пожалуйста, как это было.

И старая Урсела рассказала Отто, как умела, эту печальную повесть. Она поведала ему, как его мать умоляла барона не нападать на купцов, как барон не послушался и что из этого вышло. Мальчик слушал Урселу, глядя на нее широко раскрытыми глазами, точно первый раз видел ее. Он уже не лежал у ее ног, а сидел, сцепив руки. Когда она кончила, он ещё минуту пристально смотрел ей в лицо, а потом вскричал с негодованием:

— Неужели ты рассказала мне правду? Неужели мой отец грабит мирных жителей на дорогах?

Старая Урсела рассмеялась в ответ.

— Он грабил их и, поверь мне, не один раз! Но, увы, все его славные набеги отошли в далекое прошлое.

Тут нянюшка тяжело вздохнула.

— В те времена мы ни в чем не знали нужды. Мы наряжались, как подобает одеваться богатым господам, в шелк и бархат. Мы покупали дорогие вина и катались как сыр в масле. Наши кладовые ломились от всякого добра. А теперь мы кутаемся в грубую рогожу и едва сводим концы с концами. Даже кислое пиво стало лакомством в нашем доме. Единственное, что меня примиряет с нашим жалким существованием, это то, что наш дорогой Барон сполна отдал свой долг нашему соседу — гнусному Змеелову. Он рассчитался с ним не только за его последнее злодейство, но и за все, в чем провинился его род.

И старая Урсела поведала Отто ужасную историю про то, как барон Конрад поклялся перед аббатом Отто отомстить своему заклятому врагу и как он сдержал свою кровавую клятву. День за днем барон Конрад наблюдал за своим обидчиком, вынашивая планы мести. И вот однажды он выследил людей из Замка Змеелова во главе с самим бароном Фредериком.

Они оказались в узком ущелье позади Кайзенбурга. Урсела рассказала о яростной схватке, о том, как Роденберги обратились в бегство, оставив раненного барона Фредерика, который на коленях молил о пощаде барона Конрада. И о том, как тот ответил: «Ты получишь столько милости, сколько заслужил», а затем поднял свой обоюдоострый меч и одним ударом сразил поверженного врага.

Бедный маленький Отто и не подозревал, что на свете бывает такое коварство и такая жестокость. Он слушал старую женщину, не шевелясь от ужаса, до самого конца. Но когда та с довольной улыбкой поведала, как его отец своими руками убил заклятого врага, Отто не выдержал. Он с криком вскочил на ноги, как раз в то время, как дверь с шумом открылась, и в комнату вошел барон Конрад.

Отто повернул голову и, увидев, кто вошел, издал новый отчаянный крик, а затем подбежал к отцу и схватил его за руку.

— Отец, неужели правда, что ты убил человека своими руками?

— Да, — мрачно сказал барон, — это такая же правда, как и то, что своими руками мне пришлось убить не одного врага, а много больше. Но что с того, Отто? Тебе пора избавиться от глупостей, которые монахи вбили тебе в голову. Мир, в котором ты живешь, совсем не такой, к какому ты привык в монастыре. Здесь, если человек не убивает сам, убивают его.

Но бедный маленький Отто, спрятав лицо в складках отцовской одежды, рыдал так громко, что, казалось, его сердце не выдержит.

— О, — повторял он сквозь рыдания, — этого не может быть. Я не могу представить, что ты, такой добрый ко мне, своими руками убиваешь людей. Мне бы хотелось вернуться снова в монастырь. Мне страшно жить в мире, о котором ты говоришь. Может быть, кто-нибудь захочет убить меня тоже, ведь я только слабый ребенок и не смогу защитить свою жизнь от того, кто вздумает забрать ее.

Сдвинув брови, Барон сверху вниз смотрел на своего сына, пока тот изливал свое горе. Один раз рука Барона потянулась, чтобы погладить мальчика по голове, но он отдернул ее. Сердито повернувшись к старой нянюшке, он сказал:

— Урсела, не рассказывай ребенку больше подобных историй. Он еще не готов к этому. Вернись к сказкам, которые ты умеешь рассказывать, и которые он любит слушать. Предоставь мне заботу о том, чтобы из него вырос рыцарь, достойный рода Вульфов.

Этим вечером отец и сын сидели вместе в большом зале перед полыхающим огнем очага.

— Скажи мне, Отто, — сказал Барон, — ты ненавидишь меня теперь, когда узнал от Урселы о том, что я сделал?

Некоторое время Отто молча смотрел в глаза отца, и наконец тихим, слабым голосом ответил:

— Думаю, нет. Кажется, я тебя за это не возненавидел.

Глаза Барона сверкнули из-под сведенных бровей, и он, весело шлепнув себя по колену, разразился громким смехом.

— Свои люди помогут в случае чего отстоять мою честь, — думал барон, больше всего на свете боявшийся уронить свое достоинство. Итак, барон отправился к императорскому двору, взяв с собой сотню вооруженных людей. Увы, заботясь о себе, он упустил из виду, что в его замке осталось только восемь боеспособных мужчин. Они должны были охранять и каменную крепость и молодого барона — бедного мальчугана, не приспособленного к суровым условиям своей новой жизни. Это было большим просчетом Отважного Змея, и ему предстояло жестоко пожалеть о нем.

С тех пор, как барон покинул замок, прошло три дня. Наступила третья ночь. Луна остановилась, полная и сияющая, посередине темного неба. Только что перевалило за полночь. Горные склоны отбрасывали черную тень в глубоком овраге, по дну которого двигались разбойники. Примерно тридцать человек неуклонно приближались к Замку Отважного Змея. Банду возглавлял высокий стройный рыцарь. Его голова была покрыта стальным шлемом, а грудь — легкой кольчугой. Все разбойники, следовавшие за своим главарем, были одеты в кожаные куртки, и только один или двое позволили себе поддеть под них стальные кольчуги.

Наконец они достигли пещеры неподалеку от дороги и остановились, так как она и была местом их назначения. Бандой руководил барон Генри, который под покровом ночи направлялся к Замку Отважного Змея, и его визит не сулил обитателям замка ничего хорошего. Барон и его люди тихо переговаривались, то и дело поглядывая на каменную стену, возвышавшуюся над ними.

— Господин барон, — сказал один из бандитов, — я изучил эту стену, как свои пять пальцев. Поверьте, просто взобраться на нее у нас нет никаких шансов. Тут могут помочь только смекалка, правильный расчет и смелость.

Все снова посмотрели на серую стену, незыблемо стоявшую над ними в тишине ночи. Высоко над землей висела деревянная сторожевая башенка, прикрепленная к внешней стороне стены. Мощные стропила пронзали стену, и деревянная башенка покоилась на них. Средняя часть стропил отстояла от остальных на пять или шесть шагов, и ее конец крепился в районе головы дракона.

— Ладно, — сказал барон после некоторого раздумья, — посмотрим, насколько хорош расчет Ганса Шмидта, и стоит ли он награды в три марки, которую я ему пообещал. Где мешок?

Один из людей барона, стоявших рядом с ним, протянул ему кожаную торбу, открыв которую, барон достал сначала моток тонкой веревки, потом моток бечевки потолще, а следом за ним свернутый кольцом канат и нечто, в сложенном виде напоминавшее рыбачью сеть. На самом деле это была веревочная лестница.

Пока его люди подготавливали снаряжение, Ганс Шмидт, коренастый широкоплечий лучник, заботливо проверял тетиву и выбирал стрелы из своего колчана. Три стрелы он вонзил в землю, а веревку разложил тут же, аккуратными кольцами, чтобы она могла двигаться свободно, без шума. Конец веревки он туго привязал к одной из стрел, затем приладил стрелу к луку и оттянул тетиву к уху. Твэнк! И вот уж оперенный посланник несется со свистом по назначению — к сторожевой башне. С первой же стрелы лучнику повезло.

— Славно сработано, — сказал Ганс Шмидт своим грубым голосом, — три марки мои, господин барон.

Стрела перелетела через стропила между деревянной головой дракона, венчавшей замок, и сторожевой башенкой. Тонкая веревка, привязанная к стреле, теперь свесилась вниз и поблескивала в свете луны, как паутина. Дальнейшее уже не представляло большого труда. Сначала бечевку подтянули к перекладине при помощи тонкой веревки, затем канат был поднят при помощи бечевки и, наконец, уже с помощью каната веревочная лестница была перекинута через стропила.

— А сейчас, — спросил барон, — кто отправится первым, чтобы забраться в башню и заработать пятьдесят марок?

Люди барона не торопились выразить свою готовность.

— Неужели среди вас нет ни одного смельчака, готового на риск? — воскликнул барон после паузы. Крепкий молодой парень лет восемнадцати выступил вперед и, бросив кожаную шапку оземь, ответил:

— Я согласен рискнуть, мой господин.

— Отлично, — воспрял духом барон, — пятьдесят марок твои. А теперь послушай — если в сторожевой башне ты никого не встретишь, свистни, если же сторож будет на месте, покончи с ним до того, как подать нам сигнал. По твоему свистку остальные последуют за тобой. А теперь иди, и пусть удача будет с тобой.

Парень поплевал на ладони, схватился за веревку и стал медленно и осторожно подниматься по раскачивающейся веревочной лестнице. Его напарники внизу натягивали ее как могли, но парень все равно то раскачивался взад-вперед, то крутился вокруг своей оси. Один раз он остановился, чтобы ближе прижаться к веревочным перилам — казалось, он борется с головокружением от непрестанной болтанки, но затем снова устремился вверх. Снизу он походил на гигантского черного паука. Со временем он выбрался из тени, и тогда в свете луны стала видна его собственная тень, которая так же упорно и неуклонно двигалась вверх по серой стене.

Наконец он добрался до стропил и тогда снова остановился, прижимаясь к ним, а уже в следующий миг подтянулся к расположенному прямо над ним окошку сторожевой башни. Медленно нащупав точку опоры, он перевалился через подоконник и осторожно соскользнул внутрь. Те, кто следил за его движениями снизу, видели, как парень потянулся рукой к поясу и что-то достав, зажал между зубами. Это был нож. Через мгновение его уже не было видно. Несколько секунд царило полное молчание, а затем тишину прорезал пронзительный крик. Снова воцарилось молчание, на сей раз прерванное условным свистом.

— Ну, кто идет следующим? — спросил барон. Вперед выступил Ганс Шмидт, а за ним потянулись и другие. Последним был сам барон Генри, после чего от всей компании не осталось никаких следов, только веревочная лестница продолжала качаться на ветру.

Этот вечер Карл Шварц провел в приятном подпитии, потягивая отличное белое вино в компании со своим дружком, управляющим мастером Рудольфом. Мирно беседуя, эта парочка засиделась допоздна, в то время как остальные обитатели замка давно уже погрузились в сон. Наконец, нетвердо ступая, дозорный Карл Шварц отправился восвояси, в Серебряную башню. Он постоял немного в тени крыльца, разглядывая бледное небо с яркой луной, висевшей точно огромный пузырь над острыми коньками черных на фоне неба кровель.

Внезапно он насторожился и замер, затаив дыхание. Ему послышался крик со стороны сторожевой башни. Неподвижно прислушиваясь к тишине, он различал звуки капающей с водостока воды и отдаленный шум реки. Пробормотав: «Может, я ослышался», он готов был идти дальше, но тут его слуха достиг свист.

— Что бы это могло значить?

За тяжелой дубовой дверью у Карла хранились самострел, небольшая лебедка, с помощью которой тетива оттягивалась назад и связка арбалетных стрел. Карл Шварц отступил назад, в темноту, обшаривая стену, пока его пальцы не нащупали оружие. Он устроился понадежнее, закрепив ноги металлическими скобами, приладил толстую тетиву к выемке спускового крючка и тщательно укрепил в пазу тяжелую стрелу арбалета.

Время шло, а Карл все стоял с арбалетом в руке черной тенью позади двери, неподвижный, как каменное изваяние, напряженно всматриваясь в темноту. И наконец под аркой у входа в замок возникла фигура в кожаной одежде. Она прокралась бесшумно по мостовой и встала, прислушиваясь, склонив голову на бок. Карл Шварц прекрасно знал, что это не мог быть никто из обитателей замка. Поведение незнакомца со всей очевидностью выдавало его недобрые намерения.

У дозорного не было ни малейших сомнений в том, что незнакомец достоин смерти. Фигура в кожаном облачении, хорошо различимая в лунном свете, была отличной мишенью, и Карл, подняв смертоносное орудие к плечу, не торопясь прицелился. Тут незнакомец сунул палец в рот и пронзительно свистнул. Это был его последний свист. На этой земле ему уже ничего более не суждено было сделать. Сначала раздался шипящий звук стрелы, а затем глухой удар, когда она достигла цели. Человек издал истошный вопль, попятился и рухнул наземь.

Точно в ответ на этот вопль дюжина молодцов появилась из тех же ворот, откуда пришел незнакомец. Они стояли во дворе, неуверенно оглядываясь и не понимая, откуда пришла опасность. Но Карл Шварц не дал им времени на размышление. У него не было возможности снова воспользоваться своим самострелом.

— К оружию! — крикнул он громовым голосом и, бросившись к Серебряной башне, запер дверь изнутри на железный засов.

В следующую секунду люди Дерзкого Змеелова барабанили в дверь башни, но Карл Шварц уже несся вверх по ступеням. Тем временем остальные разбойники из банды барона Генри хлынули через ворота внутрь замка.

— По коням! — скомандовал барон, но тут в ночи зазвонил и загудел набат сторожевой башни. Динг-динг! Динг-донг! Карл Шварц был уже на своем посту.

Маленький барон Отто спал у себя в комнате. Он лежал в большой, грубо сделанной кровати и ему снилось, что он в монастыре Белый Крест вместе с бра том Джоном. Постепенно сквозь сон до него стали доходить удары набата. Очевидно, какие-то чужие люди ждут у ворот и даже сквозь толстые стены слышны их громкие голоса. Наконец сон покинул мальчика. Но как ни странно, хотя видение солнечного монастырского сада постепенно меркло перед его внутренним взором, гул колокола и голосов, наоборот, нарастал. Отто открыл глаза.

— Что за чудо?

Отсветы красных огней от факелов, с которыми люди бегали по двору, метались по стенам его комнаты. Хриплые мужские крики наполнили все вокруг, и внезапно к ним присоединился душераздирающий женский вопль. Под самым окном Отто лежал полураздетый человек, лицом вниз. В то время, как мальчик вглядывался в распростертую фигуру, под окном появился человек в кольчуге, который — Отто вскрикнул от ужаса — волочил по каменной мостовой бесчувственное тело женщины. Была ли она мертва или потеряла сознание, сказать было трудно.

Красное зарево, отражавшееся в окнах здания, с каждой минутой разгоралось ярче и ярче, а свет от горящих во дворе построек, которые Отто не мог видеть из своего окна, превращал темную ночь в сияющий день. Тут дверь в комнату внезапно распахнулась, и старая Урсела, обезумевшая от ужаса, бросилась к ногам Отто. Она обвила его колени руками и закричала: «Спаси меня, спаси меня, мой господин!», как будто слабый ребенок мог помочь ей в этот страшный час.

В переходах замка полыхали факелы, громкий топот ног делался все ближе, и неустанный громоподобный гул колокола сторожевой башни продолжал возвещать о смертельной опасности. Она не замедлила явиться на пороге в виде высокого худого человека, облаченного в сияющую кольчугу, с жестоким выражением лица и глубоко посаженными глазами.

Около восьми грубых, низколобых парней составляли его свиту. Все они уставились на мальчика, замершего у окна, и на старуху, цепляющуюся за него с мольбой о помощи.

— Мы раскололи орешек, и теперь видим ядрышко, — ухмыльнулся один из бандитов, и в ответ ему раздался радостный гогот остальных. Жестокое лицо вооруженного рыцаря при этом не изменилось — похоже, он никогда не улыбался. Рыцарь подошел к Отто и положил тяжелую руку ему на плечо.

— Скажи, ты и есть юный барон Отто?

— Да, — промолвил мальчик, — но не убивайте меня, пожалуйста.

Рыцарь не ответил ему, вместо этого он отдал распоряжение своим людям:

— Оттащите старую ведьму и принесите сюда веревку!

Двое бандитов разжали руки Урселы, вцепившиеся в своего молодого господина, а затем, под хохот и улюлюканье вытащили старуху за дверь, невзирая на ее крики и яростное сопротивление. Они заломили назад руки мальчику и крепко связали за спиной тетивой лука, а затем, нещадно толкая, повели его через темные переходы, ставшие светлыми и жаркими от полыхающего снаружи пламени. Они поволокли его по лестнице, и под их пинками Отто трижды спотыкался и падал, что только позабавило его мучителей.

Наконец вся компания вывалилась во двор. Представшее перед их глазами зрелище было поистине чудовищно, но Отто ничего не видел, потому что его глаза были устремлены вдаль, а губы шептали молитву, которой монахи научили его в монастыре. Мальчик был уверен, что бандиты собираются убить его.

Меж тем во дворе все постройки были охвачены пламенем. Несколько фигур неподвижно лежали на мостовой, безразличные к происходящему. Жар от пламени был таким нестерпимым, что бандиты поспешили под навес к воротам замка. Там уже толпились в немом смятении и ужасе женщины, охраняемые тремя разбойниками. Среди пленных можно было видеть только одного мужчину — дрожащего полуслепого управляющего мастера Рудольфа. Разбойники подожгли Серебряную башню, и теперь она походила на дышащую жаром топку. Наверху дым вырывался из окон и клубился черными облаками, но в огне и в дыму сторожевой колокол продолжал гудеть. Из-под крыши уже показалось пламя, а колокольный звон все продолжался. Но вот часть башни наклонилась и рухнула вниз, потонув в огненном море. Раздался страшный грохот, облако искр поднялось, казалось, к самым небесам, и колокол Серебряной башни замолчал навеки. Люди, смотревшие на башню снизу, дружно ахнули.

— Вперед! — скомандовал барон Генри, и бандиты устремились через ворота и навесной мост прочь из Замка Отважного Змея, оставив его освещать пламенем пожара предрассветные сумерки.

— Догадываешься, почему ты здесь? — спросил барон своим низким, хриплым голосом.

— Нет, — ответил Отто.

— Вот как? Тогда я тебе объясню, — сказал барон. — Три года назад мой дядя, барон Фредерик, ползал в ногах у твоего отца, моля о милости. Этой милостью был подлый удар мечом, который сразил его насмерть. Ты слышал эту историю?

— Да, — прошептал мальчик, дрожа, — я ее слышал.

— Тогда, наверно, ты догадываешься, зачем я пришел к тебе, — спросил барон.

— Нет, дорогой господин, я не знаю, зачем я тебе нужен, — проговорил несчастный Отто и заплакал.

Барон стоял, молча наблюдая за маленьким мальчиком, лицо которого стало совсем белым и мокрым от слез.

— Я скажу тебе, чтобы ты знал, — прервал барон Генри затянувшееся молчание, — я дал обет, что подброшу красного петуха в Замок Коварного Змея, и я сдержал свою клятву — от него остались одни обгорелые развалины. Но еще я поклялся, что ни один из Вульфов, попавших в мои руки, не сможет больше нанести такого удара, какой твой отец нанес бедному барону Фредерику, и теперь настало время выполнить обещанное. Гаспар, держи мальчишку хорошенько!

Человек в кольчуге шагнул в сторону Отто, и в тот же момент мальчик вскочил, обвив руками колени своего тюремщика.

— О, мой дорогой господин, — вскричал он, — не губи меня, ведь я всего лишь ребенок! Я никогда не причинил тебе никакого вреда!

— Делай свое дело, — скомандовал барон Генри слуге.

И парень, несмотря на крики и сопротивление мальчика оттащил его от барона и отнес на скамью. Здесь он стоял, крепко держа Отто, пока его хозяин делал свое злое дело. Затем оба мучителя вышли из темницы, тщательно заперев за собой дверь.

Дойдя до конца коридора, барон мрачно бросил через плечо:

— Пошли мальчишке лекаря, — и, отдав это распоряжение, ушел к себе.

— Да, да, — продолжала Катерина разговор, который давно уже вела с мужем, — хозяева замка, несомненно, плохие люди. Куда годится, что с маленьким сыном барона обращаются так жестоко. После того, что с ним сделал барон Генри, мальчик уж точно не может представлять никакой опасности. Я, по крайнем мере, не считаю, что бедный несмышленый ребенок должен оставаться в темнице в одиночестве до самой смерти.

В ответ свинопас Фриц крякнул, не поднимая глаз от горшка.

— Я тебя понимаю. Ты считаешь, что мне не следует совать нос не в свои дела. Но если бы ты только слышал, что эта славная девчушка, которая сегодня утром была здесь, рассказывала о бедном мальчугане! Надо иметь каменное сердце, чтобы не пожалеть его. Тебе следует дать знать рыжебородому, что его бедный сын смертельно болен и заключен в темницу. Ты ведь не откажешься от этого, Фриц?

Свинопас с шумом бросил деревянную ложку в котелок.

— Чертовщина! — вскричал он. — Да заруби себе на носу — не твоего ума это дело. Если наш разговор дойдет до ушей барона, он отрежет тебе язык и снесет с плеч мою голову. Неужели ты вообразила, что я дам себя втянуть в такую историю? Послушай, все эти бароны помыкают нами, как хотят, не считая нас за людей. Они выжимают из нас все соки, бьют и убивают, потому что наши жизни для них гроша ломанного не стоят. Эта черная свинья для них важнее нас. Почему же я должен болеть душой, когда они сводят счеты друг с другом? Чем меньше их будет, тем лучше для нас. Наша жизнь достаточно тяжела, чтобы ради них совать свою голову в петлю. Если барон Генри услышит о нашем предательстве, что, как ты думаешь, случится с нами?

— Да нет, — возразила Катерина, — речь не идет о предательстве. Тебе только следует передать Рыжебородому, в какой части замка заперт его сын.

— Ну и что тогда будет? — спросил Фриц.

— Не знаю, — сказала Катерина, — но я обещала малышке Паулине, что ты найдешь барона Конрада и передашь это ему.

— Ты пообещала кобылье яйцо, — сердито усмехнулся Фриц. — Как я могу найти барона Конрада и передать ему весточку, когда наш барон уже два дня рыщет по лесу в напрасных поисках.

— Но коли ты обнаружил Рыжебородого один раз, то сможешь найти его снова, — настаивала Катерина, — не похоже, чтобы он ушел далеко отсюда, когда его сын так нуждается в помощи.

— Я ничего этого знать не хочу, — возмутился Фриц и, решительно встав из-за стола, вышел из дома.

Но Катерину это не особенно огорчило. По своему опыту она знала, что, несмотря на решительный отказ, рано или поздно Фриц сделает то, о чем она просит.

Парой дней позже коренастый, очень крепкого вида одноглазый человек, одетый в кожаную куртку, с круглой кожаной шапкой на голове, показался на тропинке, ведущей к сторожке на задворках замка. Спина его сгибалась под тяжестью большого короба. Это был наш старый знакомый — Одноглазый Ганс, хотя даже родной брат не узнал бы его в таком обличие. Мало того, что он превратился в коробейника, к тому же он стал изрядным толстяком.

Тук, тук, тук, забарабанил Ганс в дверь узловатой корявой клюкой, служившей ему в дороге. Подождав немного, он застучал снова. В конце концов маленькое смотровое окошко приоткрылось, и сквозь железные прутья высунулось женское лицо. Одноглазый Ганс вежливо снял шляпу.

— Здравствуй, красотка. Не нужны ли тебе ленты, гребешки и украшения на любой вкус? Я проделал долгий путь из самого Грюнштадта с мешком, полным таких чудесных вещиц, каких свет еще не видывал. Тут и кольца, и браслеты и ожерелья из чистого серебра с гранатами и рубинами. Твой парень ахнет, увидев на тебе такую красоту. Причем отдаю я эти украшения так дешево, как тебе и не снилось. Стоит тебе только сказать: «Они мне нравятся», и считай, что они твои.

Испуганное лицо в окошке повернулось сначала направо, потом налево.

— Тсс! — сказала девушка, приложив палец к губам. — Тебе лучше убраться отсюда, и чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше для тебя. Если господин барон увидит чужака, ведущего какие-то переговоры с заднего крыльца сторожки, он спустит на тебя своих волкодавов.

— Вот еще, — усмехнулся Одноглазый Ганс. — Барон слишком крупная птица, чтобы обращать внимание на такое мелкое насекомое, как я. С волкодавами или без них, но я ни за что не уйду, не показав тебе чудесных вещиц, купленных мною в городе, даже если мне своей шкурой придется поплатиться за это.

Говоря это, Ганс спустил мешок с плеч и стал его развязывать. Круглое лицо девушки с глазами, расширенными от любопытства, высунулось сквозь железную решетку ему навстречу. Ганс достал ожерелье из голубых и белых бус, которое блестело на солнце, как жемчуг, украшенное к тому же филигранно сделанным крестом и снова принялся уговаривать девушку.

— Ну, признайся, видела ли ты когда-нибудь что-то подобное? А еще у меня есть гребень, сделанный из чистого серебра. Неужели ты не дашь мне войти, дорогуша? Наверняка у тебя есть подружки, и они охотно придут поторговаться с коробейником, который проделал немалый и нелегкий путь, чтобы доставить им удовольствие.

— Нет, — сказала девушка испуганным голосом, — я не могу тебя пустить. Мне и так страшно подумать, что может сделать со мной барон, узнай он, что я беседую с незнакомцем у черного крыльца.

И она приготовилась захлопнуть окошко перед носом Ганса. Но Ганс быстро просунул палку между прутьями решетки, чтобы помешать этому.

— Нет, нет, — энергично запротестовал Ганс, — не скрывайся от меня так скоро! А вот такое ожерелье ты видела?

— Ох, — сказала девушка, пожирая его голодными глазами, — и впрямь красота.

— Тогда послушай. Если ты меня пустишь, чтобы я мог распродать свой товар, это ожерелье я отдам, не взяв с тебя ни полушки.

Девушка явно колебалась. Искушение было слишком велико, так что через минуту дверь слегка приоткрылась и Одноглазый Ганс прошмыгнул в замок, вместе со всем своим добром.

— Давай ожерелье, — потребовала девушка, перейдя на шепот.

Ганс тотчас вручил его ей со словами:

— Оно твое, но теперь помоги мне сбыть оставшийся товар.

— Я могу позвать свою сестру, — ответила девушка и побежала прочь из привратницкой, предварительно заперев за собой дверь.

Дверь, которую заперла девушка, была единственной преградой, отделявшей привратницкую от замка. Одноглазый Ганс почувствовал себя, как мышь в мышеловке.

— Что за дурака я свалял, — пробормотал он себе под нос, — надо же было дать ей запереть за собой дверь! Кто бы мог такое ожидать! Оставаться здесь так же опасно, как сидеть снаружи. Мерзавка! Если бы она меня впустила в замок и оставила хотя бы на пару минут, уж я бы сумел где-нибудь спрятаться, а что мне прикажете делать теперь?

Ганс скинул короб на пол и растерянно огляделся по сторонам. Напротив него возвышалась высокая, узкая каменная печь. Минуту Ганс пристально изучал ее, затем в задумчивости потер свой щетинистый подбородок и двинулся к погасшему очагу. Здесь он изогнулся и стал высматривать трубу снизу. Над ним была кромешная темень — сажа, накопленная десятилетиями.

Ганс выпрямился, сдвинул кожаную кепку на сторону и стал чесать затылок. Издав тяжелый вздох, он решил примерно так: останавливаться на полпути глупо, особенно, когда прыгаешь через пропасть. Конечно, печь, как и вражеский замок, место грязное и опасное. Но обратного пути нет, поэтому необходимо скорее пробиваться вперед. И вот Ганс натянул кепочку поплотнее, растопырил руки и, согнувшись, с решительностью бойца рванулся внутрь дымохода.

Боевое крещение последовало немедленно, так как на беднягу сразу же обрушились комья сажи и потоки извести. Спустя короткое время снаружи послышались шаги, торопливый шепот и нервный смех. Дверь осторожно отворилась и девушка, впустившая Ганса, вошла в привратницкую. За ее расплывшейся фигурой толпились три другие, не менее грузные матроны. Несколько минут они изумленно осматривали комнату, потом тупо уставились друг на друга. В привратницкой никого не было. Вместо коробейника лежал его короб.

— Куда же мог деться сам торговец?

Ожидание на лицах четырех матрон сменилось тревожным недоумением.

— Куда все-таки подевался хозяин товаров? — первой воскликнула привратница.

— Может, — зловещим шепотом откликнулась ее подруга, — ты открыла дверь нечистому?

Ужас охватил женщин, и некоторое время они стояли молча.

— Да, — подавлено ответила привратница, — может, так оно и было. Сейчас я припоминаю, что он был одноглаз, как сам дьявол.

При этих словах женщины дружно осенили себя крестным знамением, и глаза их стали круглыми от страха. Вдруг из печной трубы с грохотом камнепада посыпалась известка, и четверо толстух с воплями бросились из комнаты со скоростью вспугнутых зайцев.

Когда стражник Джакоб, совершавший ежевечерний обход замка, вошел в привратницкую часом позже, он увидел на полу большой короб. Развязав его, Джакоб от изумления разинул рот. Перед ним лежала груда драгоценных безделушек.

— Как они сюда попали? — вскричал стражник и не дожидаясь ответа, благо отвечать было некому, взвалил мешок себе на плечи. Решив, что не пойман — не вор, он поспешил поскорее убраться со своей находкой подальше.

— Ничего себе, — подумал Ганс, наблюдавший за этой сценой, — не хотел бы я быть на месте бедняги.

— Чтобы я больше никогда не слышала от тебя дурацкой болтовни, — не унималась кухарка. — Ты должен делать то, что я тебе велю.

И, оглядевшись, добавила:

— Кстати, объясни мне, откуда взялась эта сажа?

— Откуда мне знать? — захныкал поваренок, — я, что ли, и в этом виноват?

— Нет, это моя вина, — прошептал себе под нос Ганс, — но что будет со мной, когда они разведут огонь в печи?

Тем временем кухарка отдавала свои последние распоряжения.

— Сейчас я иду делать пирожки и, если когда я вернусь, ты еще не разведешь огонь, то получишь от меня такую затрещину, что своих не узнаешь.

— Итак, — решил Ганс, — сейчас единственный шанс выбраться живым из трубы. Я не должен его упустить. Когда их на кухне снова будет двое, мне это будет еще труднее.

В следующее мгновение он услышал, как дверь за поварихой закрылась. Взглянув вниз, Ганс увидел, что мальчуган склонился над вязанкой хвороста и дует на головешку, чтобы разжечь огонь. Похоже, дело свое он знал, и не прошло и минуты, как огонь весело затрещал по сухим веткам.

— Сейчас или никогда, — сказал себе Ганс. Расставив локти так, чтобы они уперлись в стенки трубы, он выпрямил ноги, приготовившись к прыжку. От его движений лавина сажи посыпалась на хворост, который уже полыхал внизу. Мальчик в недоумении поднял голову. Но тут Ганс опустил руки и — хлоп! — удачно приземлился среди горящих вязанок.

Поваренок, сидевший на корточках у огня, опрокинулся на спину и замер на полу с лицом белее муки. Остекленевшими от страха глазами взирал он на черного как сажа детину, спокойно стоявшего в дыму и пламени. Затем страшная догадка осенила его: «Да ведь это сам дьявол!», и с диким воплем, откатившись от очага, поваренок опрометью вылетел за дверь. Не переводя дух, он промчался через переход, продолжая кричать и не смея обернуться назад от ужаса.

Тем временем Одноглазый Ганс стряхивал искры со своей одежды, которая, как и он сам, была чернее некуда. «Пока все идет неплохо, — подбодрил себя Ганс, — но если я останусь в сапогах, то оставлю следы, по которым меня найдет всякий дурак. Придется их снять и идти босым».

Стянув с себя остроконечные кожаные башмаки, Ганс бросил их поверх горящих дров, и они тут же сморщились, сжались и исчезли, проглоченные разгоревшимся пламенем. Между тем Ганс не терял времени даром. Ему предстояло немедленно найти укромное место, где бы он мог спрятаться. В углу кухни стоял большой ларь с крышкой для хлеба. Так как ничего лучшего не нашлось, Ганс подбежал к нему, стянув по дороге со стола краюху хлеба и начатую бутылку вина. Забравшись внутрь, Ганс свернулся на дне. Здесь было почти уютно. А так как Ганс с утра не держал во рту ни крошки, теперь он почувствовал себя, как мышь в амбаре.

Спустя короткое время у двери послышались шаги и шепот. Люди за дверью топтались и переговаривались тихими голосами.

Внезапно дверь распахнулась и в кухню решительно вошел высокий дородный парень с квадратной челюстью, одетый в домотканую дерюгу. Он остановился посреди комнаты с видом одновременно испуганным и вызывающим, а за ним сгрудились несколько женщин и дрожащий поваренок.

Храбрецом, не убоявшимся дьявола, был Длинный Яков, лучник. Но его вызов не был принят — на кухне не оказалось никого постороннего. От таинственного пришельца не осталось ни единого следа — ни нитки, ни волосинки. Только веселое пламя плясало в очаге, отбрасывая красные отсветы на стены комнаты, где уже начали сгущаться сумерки. Испуг у кухарки быстро сменился гневом.

— Ты сам — бесенок, и это — один из твоих фокусов, — потянулась она к поваренку, чтобы по-свойски расправится с ним. Но тот проворно спрятался за юбками других кумушек. А Длинный Яков, сморщив нос, сказал:

— Нет, сдается мне, мальчишка не все выдумал. Может, нечистая сила здесь и побывала, потому что я чую особый запах серы, которым всегда несет от нечистого.

Тут, как вы догадались, он слегка обознался. Запах остался от сгоревших кожаных сапог, которых не пожалел находчивый Ганс.

Но вот ночная тишина спустилась на замок Змеелова. Все замерло. Слышны были только мышиная возня за обшивкой стен, монотонное капание воды с карнизов, да порой завывание ветра на чердаке. Тем временем крышка кухонного ларя медленно поднялась и из нее показалась черная от сажи физиономия. Вслед за ней постепенно появилась и вся фигура Одноглазого Ганса. Он был черен с головы до пят, чесался как шелудивый пес и одновременно чувствовал, как онемели от неподвижного лежания все его члены.

«Похоже, я тут соснул, а проснулся задубевший, как новый кожаный жилет. Интересно, какие еще превращения мне предстоят? И будет ли госпожа удача и дальше милостива ко мне?» В переднюю часть замка вела галерея. Другим концом она выходила во двор и кончалась пролетом высоких каменных ступеней. По галерее в полном боевом облачении — в шлеме, кольчуге и с длинной пикой наперевес вышагивал стражник. Он то и дело останавливался, чтобы, и, перевесившись через перила, смотрел на звездное небо, а затем, лениво позевывая, продолжал свой дозор, вышагивая то взад, то вперед.

Темная фигура проскользнула под сводом арки из-под угла длинного строения посреди двора совсем неподалеку от галереи, но дозорный не заметил ее, так как в это время стоял к ней спиной. Так осторожно, как могла бы красться только кошка, человек медленно двигался в тени стены по направлению к галерее. Вы, наверное, догадались, что это был не кто иной, как Одноглазый, а теперь еще и босоногий Ганс.

Фут за футом крался он к своей цели, пока не добрался до галереи и замер, свернувшись калачиком на нижней ступени лестницы, в то время как часовой, дойдя до самого конца, остановился на ее верхней ступени. Здесь часовой встал, чтобы передохнуть, опираясь на копье. Если бы он посмотрел вниз, то непременно заметил бы незваного гостя. Но на счастье Ганса дозорный смотрел вдаль, на крыши лачуг, где ничего подозрительного видно не было.

Минута шла за минутой, а часовой не торопился. Он всматривался в ночь, а Ганс, чья жизнь висела на волоске, лежал, прижавшись к стене, у самых его ног. Наконец, устало зевнув, часовой повернулся и медленно направился к дальнему концу галереи. Неподвижная фигура тут же ожила и быстро скользнула наверх по ступеням. По обеим сторонам галереи стояли каменные колонны, и черный человек прокрался к одной из них, чтобы притаиться под ее прикрытием.

А дальше происходит вот что. Часовой идет по переходу и меч его лязгает о кольчугу при каждом шаге. Не доходя трех футов до неподвижной фигуры за колонной, он поворачивается, меняя направление своего маятникообразного движения. Тут черный человек отделяется от колонны и шаг в шаг бесшумно следует за часовым как его собственная тень. Они ступают вместе и раз и два, но затем…

Ганс нагибается и стремительно, как молния, бросается на свою жертву. Плотная тряпка наброшена на лицо часового, а сам он опрокинут и падает навзничь, издав короткий придушенный крик. Здесь, на каменном полу происходит яростная, хотя и беззвучная борьба в темноте.

И хотя стражник был крепким малым и искусным бойцом, он не мог тягаться с таким силачом, каким был Одноглазый Ганс. Тряпка, накинутая на голову дозорного, была крепко завязана, а затем, несмотря на все сопротивление, Ганс также крепко связал бечевкой его руки и ноги. Теперь, когда дело было сделано, он поднялся на ноги и отер пот со лба.

— Слушай, братец, — прошептал Ганс, приставив что-то холодное и твердое к шее своей жертвы, — тебе знакомо это ощущение? Это кинжал и, если ты развяжешь тряпку и издашь хоть единый звук, я проткну им твою глотку.

С этими словами он сунул кинжал в ножны, поднял связанного стражника и, перекинув его через плечо, как куль с картошкой, стал спускаться по лестнице. Он шел по ступеням так легко, точно его ноша ничего не весила. и затем свернул к месту под аркой, откуда недавно пришел. Опустив стражника на землю, Ганс сначала снял с него все оружие, а затем прислонил к косяку.

— Здесь, братец, нам будет удобнее потолковать с тобой. Честно признаюсь, что привело меня сюда. Мне надо найти молодого Барона Отто, которого тут держат в плену. Если ты мне скажешь, где он, мы мирно разойдемся, а если нет, мне придется перерезать тебе глотку и искать кого-нибудь другого, кто поможет мне. Скажи, ведь ты не откажешь мне в этой любезности?

Стражнику ничего не оставалось, как кивнуть головой, которой ему совсем не хотелось рисковать.

— Вот и славно! Тогда я развяжу тебя, но помни, про мой кинжал.

Ганс снял с бедняги путы, и тот медленно, с трудом поднялся на ноги. Вид у него был такой смущенный, будто он еще не совсем проснулся от кошмарного сна. Его правая рука скользнула к бедру, но не нащупала ничего, кроме пустых ножен.

— Поспеши, приятель, — сказал Ганс нетерпеливо, — время не ждет, упустишь — не догонишь. Покажи мне поскорее дорогу к юному барону Отто или… — и он выразительно провел лезвием ножа по своей твердой ладони.

Больше уговаривать бедолагу не пришлось. Повернувшись, он тронулся в путь, а Ганс двинулся за ним следом. Ночная тьма поглотила их, и вот уже в Замке Дерзкого Змеелова снова воцарилась сонная тишина.

Ганс не сказал ничего и только сжал зубы. Обвив веревку ногами и перехватывая ее то одной, то другой рукой попеременно, он начал медленно спускаться. Вниз, вниз, вниз… Бедному Отто, положившему голову на плечо Ганса, казалось, что этому спуску никогда не придет конец. Внезапно он услышал, как шумно вздохнул Ганс, и ощутил слабый толчок. Он открыл глаза и, — о радость! — они спустились. Ганс стоял на земле.

Человек, закутанный в темный плащ, вышел из тени, которую отбрасывала стена замка, и взял Отто на руки. Это был барон Конрад.

— Мой сын, мой малыш, — произнес он дрожащим голосом. Отто прижался лицом к его щеке и слезы хлынули из его глаз.

Внезапно барон издал крик, как от смертельной раны.

— Боже правый! Что они с тобой сделали? Бедный малыш!

Он бросился на землю и, закрыв лицо руками, зарыдал, задыхаясь одновременно от ярости и сердечной муки — у его сына, бедного маленького Отто, правая рука была отрублена.

— Не убивайся так, — прошептал мальчик. — Теперь мне уже не так больно.

Он снова прижался к отцу и поцеловал его.

— Вперед! — скомандовал барон Генри, но ни один человек не шевельнулся навстречу неподвижной фигуре на взмыленном коне.

— Как? — вскричал барон Генри. — Вы боитесь одного человека? За мной!

И он решительно пришпорил свою лошадь. Однако и после этих слов никто из его людей не тронулся с места, да и самому ему пришлось осадить ретивого скакуна.

Барон Генри развернулся лицом к своей свите и стал вглядываться в нерешительные лица, пока глаза его не налились яростью.

Наблюдая за этой сценой, барон Конрад разразился пренебрежительным смехом.

— Во всей вашей своре нет ни одного храброго воина. Никто из вас не смеет ко мне приблизиться. Узнаю тебя, барон Генри. У тебя хватило отваги и силы отсечь руку маленькому мальчику. Но где тебе взять мужество потягаться с его отцом?

Барон Генри заскрежетал зубами от бессильной злобы. Уничтожающим взглядом мерил он столпившихся у моста рыцарей. Но тут счастливая мысль осенила его.

— Карл Шпиглер! Удачно, что ты прихватил свой лук. Подстрели-ка мне эту собаку. Да нет же, я конечно имею в виду не седока — твоя стрела не сможет пробить его броню, — а лошадь под ним.

Барон Конрад, услышав эти слова, вскричал в негодовании:

— Трусливый негодяй, не стреляй в доброго коня! Я смогу покончить с тобой и спешившись с него.

С этими словами он соскочил с лошади и, развернув ее, легким шлепком отогнал от себя. Добрый конь перешел через мост и стал щипать траву поодаль.

— Ну а теперь, — вскричал барон Генри, — он нам не страшен! Сметайте его с пути! Вперед, нечего ждать!

Всадники, хоть и медленно, но послушно двинулись навстречу одинокой фигуре, заслонявшей проход. При их приближении барон Конрад поднял над головой свой обоюдоострый меч так, что острая сталь грозно вспыхнула на солнце.

Как только первый всадник выдвинулся вперед, барон Конрад с криком бросился на врага. Рыцарь вонзил в него копье, и барон, шатаясь, сделал несколько шагов назад, но неожиданно с новой силой рванулся навстречу противнику.

Огромный меч вспыхнул на солнце и, просвистев в воздухе, обрушился на свою жертву. Всадник выронил копье и с безумным воплем вцепился двумя руками в гриву лошади. Но меч просвистел снова, на этот раз обагрившись кровью, и несчастный, издав предсмертный вопль, свалился к ногам своего коня.

В следующее мгновение еще несколько всадников налетели на барона. Каждый старался подмять его или свалить копьем наземь. В этой жаркой схватке барону не хватало места, чтобы размахнуться мечом, но он схватил рукоятку обеими руками и орудовал им как копьем, пронзая всех, кого мог достать, и лошадей и седоков.

Сбившимся кучей на тесном пространстве рыцарям приходилось не только обороняться от разящих ударов, но и удерживать раненых лошадей, которые, обезумев от страха и боли, могли в любую минуту сорваться в воду, увлекая всадников за собой.

Среди ближайших к барону Конраду рыцарей началась паника и уже прозвучал призыв: «Назад!», когда из гущи тел раздался гневный рык барона Генри:

— Вперед! Не сметь отступать! — он раздавал удары своим сподвижникам, чтобы те не смели покидать место сражения. Однако стоявших позади все равно оттесняли те, кто отступал под натиском барона Конрада.

Мост снова опустел, не считая трех воинов, оставшихся лежать неподвижно. А барон Конрад с потускневшим и перепачканным кровью оружием прислонился к ограде моста, тяжело переводя дух, но с видом победителя.

Барон Генри пришел в полное неистовство. Стиснув зубы, он сначала немного отступил, а затем, развернувшись, пришпорил коня и с поднятым копьем обрушился на одиноко стоящего врага. Барон Конрад поднял меч и отпрянул в сторону, так что копье не задело его. От его ответного удара мечом железная часть копья отлетела от древка и покатилась по мосту.

— Дайте мне другое копье! — закричал барон Генри, дрожа от ярости. Он приблизился к врагу и, вонзив стальные шпоры в бока своей лошади, снова вихрем налетел на барона Конрада.

Ужасный меч барона просвистел в воздухе, но на этот раз не смог нанести удар по копью. В следующее мгновение лошадь налетела на него и подмяла под себя. Железные подковы проскакали по распростертому телу к концу моста. Крики радости раздались с противоположного края, где за битвой жадно следили рыцари барона Генри.

Но распростертая фигура неожиданно поднялась, и, шатаясь, прислонилась к каменной ограде моста. Барон Генри развернул лошадь, поднял копье и опять устремился на своего раненого противника. На этот раз копье Змеелова не дрогнуло, и все увидели, как оно пронзило нагрудник несчастного Змея, а железный наконечник с зазубринами с щелчком отделился от древка и остался в ране. Барон Конрад упал на колени, и барон Генри, свесившись с лошади, уже вынул из ножен меч, чтобы закончить свое кровавое дело.

Но тут произошло нечто невероятное. Поверженный враг вдруг вскочил на ноги и прежде, чем барон Генри успел нанести удар, с диким воплем прыгнул на него. Дерзкий Змеелов судорожно вцепился в гриву лошади, но прыжок был таким стремительным и могучим, что он не удержался в седле и со звоном рухнул на землю.

— Коварный Змеелов, сейчас Змей рассчитается с тобой! — вскричал барон Конрад, отчаянно вцепившись в своего врага. Он уже сумел подтащить его к краю моста, когда люди барона Генри пришли в себя от изумления и бросились на подмогу своему господину. Но помощь пришла слишком поздно.

На самом краю моста барону Генри удалось встать на ноги. Он очнулся от шока и теперь бешено сопротивлялся. На мгновение противники застыли на месте, раскачиваясь взад-вперед в объятиях друг друга, так что кровь из раны барона Конрада капала на грудь барона Генри. Но вот град камней посыпался из-под окованных железом сапог. Сошедшиеся насмерть враги качнулись последний раз и с жутким всплеском упали в реку. Свесившись через парапет, всадники увидели только пузыри, которые всплыли на поверхности всколыхнувшейся реки. Через мгновение она уже снова несла свои воды беззвучно и невозмутимо, как прежде.

Некоторое время на мосту царило гробовое молчание. Но потом кузен барона Генри, Вильям Родербург, воскликнул:

— Вперед, в погоню! Мальчишку не успели далеко увезти, мы скоро догоним этих мерзавцев!

Однако остальные преследователи ответили на это глухим ропотом и не тронулись с места. Более того, в ответ на повторный призыв Вильям Родербург услышал отчетливое «Нет!».

Воспротивиться господской воле решился немолодой уже человек со шрамом на лице и сединою в курчавых волосах.

— Наш барон мертв, — сказал он. — Вместе с ним кончилась и его вражда. Нас она больше не касается. Здесь в сражении полегли три наших товарища, а четвертый получил жестокие раны. С нас хватит. Зачем мы снова пустимся в погоню? Чтобы без всякого смысла подвергаться новым опасностям?

Стоявшие вокруг рыцари поддержали его одобрительными криками, и Вильям Родербург сдался. Он понял, что не в его силах заставить этих людей снова проливать кровь и жертвовать собой. По крайней мере на сегодня с них хватит.

Но вот великий момент в жизни Отто настал. Он оказался при дворе могущественного императора, правителя Германии и Австрии, Италии и Богемии, а также других, более мелких королевств и княжеств. Мальчику предстояло увидеть императора своими глазами, а возможно, и говорить с ним. Сердце Отто билось так сильно, что он потерял дар речи. А когда на пороге императорских покоев добрый аббат, все время державший его за руку, остановился, чтобы прошептать ему на ухо напутственные слова, бедный Отто ничего не расслышал.

Императорские покои представляли собой большой зал с каменными панелями. Пол устилали богатые ковры, а на стенах висели гобелены. Одни из них изображали рыцарей с дамами, гуляющих в зеленых дубравах, другие — королей с их воинством, атакующих неприятеля.

Из окон, расположенных над потолком длинными рядами, струились потоки света. В конце зала, где располагался очаг с полыхающими поленьями, сгрудилась группа придворных. Они были разодеты в шелк и бархат, золотые цепи украшали их грудь.

У самого огня Отто заметил отдельно стоящего человека. Одеяние на нем было самое простое, без всяких украшений. С кожаного ремня свисал меч в ножнах, у ног свернулась породистая охотничья собака. Когда аббат вместе с Отто приблизились, мужчина поднял голову и посмотрел на них. Его приятное немолодое лицо с морщинами на лбу и складками по краям рта вполне могло принадлежать человеку простого звания, например, купцу, озабоченному тем, как идет торговля.

— Кто бы это мог быть? — подумал Отто. — И что этот человек делает среди столь знатных вельмож?

Но аббат почему-то устремился именно к нему и встал перед ним на колени, так что мальчик, не переставая удивляться, последовал его примеру. Да и откуда он мог знать, что перед ним сам император Рудольф?

— Кто вы такие? — спросил император, рассматривая аббата и мальчика.

— Ваше Величество, — ответил аббат, — мы смиренно подали прошение от имени Вашего вассала, барона Конрада из рода Вульфов из Замка Отважного Змея. Он недавно побывал при дворе и принял присягу. Он просит Вашей справедливости и заступничества для своего сына, которого Вы видите перед собой. Юный барон лишился своих владений — его замок был сожжен, а сам он заперт в темнице и жестоко искалечен врагом своего отца — бароном Генри из рода Родербургов из Замка Змеелова.

Выслушав это, император нахмурился так, что его серые глаза почти скрылись за мохнатыми бровями.

— Я получил ваше прошение и уже рассмотрел его.

С этими словами он повернулся к вельможам.

— Только посмотрите на этого ребенка, ставшего жертвой бесчеловечности и жестокости! Клянусь небом, я положу конец грабежам и насилию, которые творят эти бесчинствующие негодяи. Я предам огню их замки, а их самих сотру с лица земли.

И затем, повернувшись к Отто, добавил:

— Бедный малыш, я восстановлю твои права и заставлю жестоких Родербургов заплатить тебе за все, что они у тебя отобрали. А пока они не выплатят тебе своего долга, я велю держать всю семью этого негодяя под стражей.

Маленький Отто вгляделся в склонившееся к нему доброе лицо и сказал слабым, дрожащим голосом:

— Нет, господин император, я бы не хотел причинять вред этим людям. Семья барона Генри — это его жена и маленькая дочь, на которой я обещал жениться, когда мы вырастем.

Император усмехнулся:

— Что ж, мне нравится твой план. Твои слова определенно не лишены мудрости. Всегда лучше решать дело мирным путем. Земля и имущество Родербургов отныне будут считаться за тобой, и ты вступишь во владение ими, когда войдешь в возраст. Девочку я возьму под свою опеку, а тебя, если ты согласен, сделаю своим вассалом.

— Да, — простодушно ответил Отто, — я согласен, потому что ты кажешься мне добрым человеком.

Вельможи, услышав эти слова, не могли не улыбнуться, а сам император громко рассмеялся:

— Благодарю тебя, господин барон. Такой чести мне не оказывал ни один из моих подданных.

Тут наша история подходит к концу. Но, может, вы хотите знать, как сложилась дальнейшая судьба маленького Отто? Должна же нить повествования иметь узелок на своем конце!

Итак, прошло восемь лет, и Отто занял достойное место при дворе короля Рудольфа. Прямота и доброта, которым Отто научился у монахов в монастыре, пригодились ему на службе при дворе, так что, когда он вырос и возмужал, к его мудрым советам частенько прислушивались не только вельможи, но даже сам император.

Правда, сам он никогда не держал меч или лук в своей руке — ведь его правая рука была сделана из серебра и твердые холодные пальцы не могли сжиматься. Люди прозвали его «Отто — Серебряная Рука» и уважали за то, что он стал правой рукой своего милостивого и справедливого господина.

Ну а теперь следует рассказать, как Отто исполнил обещание, данное Паулине. В один прекрасный день он остановился на пороге комнаты императорского замка с сильно бьющимся сердцем. С трудом преодолев волнение, он вошел в покои, где жила Паулина, которую он не видел с того дня, как покинул свою мрачную темницу в Замке Змеелова.

Паулина сидела на скамье под окошком, устремив навстречу Отто взгляд сияющих темных глаз. Юноша подошел ближе и в изумлении замер, так как увидел перед собой не свою маленькую знакомую, а прекрасную девушку в расцвете молодости. Но и ее удивление было не меньшим, ведь перед ней стоял стройный юноша с золотыми волосами, любимец императора, о котором она слышала столько хорошего.