Nina Lykke

FULL SPREDNING (NATURAL CAUSES)

Перевод был осуществлен при финансовой поддержке фонда Norla

Впервые опубликовано норвежским издательством Forlaget Oktober, 2019 г. Печатается с разрешения литературных агентств Oslo Literary Agency, Banke, Goumen and Smirnova Literary Agency.

© Nina Lykke, 2019

© А.В. Мариловцева, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Никому не известно о тайных помыслах общества больше, чем врачу общей практики. Все это я встречала не раз. Жизнь без глютена, без лактозы, без сахара – бесчисленные заголовки в газетах и Интернете заставляют вполне здоровых людей верить, что, если они не будут есть хлеб или сыр, все станет на свои места. Люди среднего возраста не понимают, почему они постоянно чувствуют усталость. Все от того, говорю я им, что вы начинаете стареть, но они думают, что старение их не касается, как не касается и смерть. Словно для них будет сделано исключение. Они считают, что тело само собой должно функционировать без сбоев, и удивляются, когда сбой вдруг происходит: они не могут испражниться, уснуть или заставить мышцы работать должным образом. «Но ведь сорок семь – это еще не старость», – говорит сорокасемилетний пациент. «И все же, – отвечаю я, – сорок семь – достаточный возраст, чтобы вы уже не ощущали себя как прежде». Но их это не устраивает. Они хотят, чтобы все было как раньше. И вот они покупают в Интернете какой-то особый сок или зеленый порошок или же требуют, чтобы у них нашли какую-то необычную аллергию или пищевую непереносимость, и тогда у них все будет по-прежнему, ведь стоит только начать пить сок, принимать порошок, исключить из диеты злосчастный продукт или держаться подальше от животных.

Они не желают меня слушать, когда я говорю, что им нужно успокоиться, радоваться жизни, питаться разнообразно и больше двигаться. Да, именно в таком порядке. Мне надоело произносить все это из раза в раз, а им надоело мне внимать, но, как ни крути, это правда, и она малоинтересна.

Утро пятницы, на часах без пяти восемь. Я сижу за письменным столом в своем кабинете в клинике, на третьем этаже старого дома на Солли-пласс. Через пять минут начнется. Зови врага, как говорит мой коллега. Даже спустя столько лет я совершенно не понимаю, почему люди, находящиеся за дверью, хотят ко мне прорваться. Они специально отпросились с работы, чтобы прийти сюда, но зачем? В голове пусто и тихо. На столе разложены какие-то бумаги, стоит монитор компьютера, рядом лежит стетоскоп, поодаль – какая-то большая машина на колесах, но что это, к чему все эти вещи и что вообще здесь происходит, чего ждать? Зачем я здесь? Справа окно, за спиной книжная полка с журналами и книгами, на стене напротив – плакаты с изображениями человеческих тел. Похоже на кабинет врача, но где же врач, ведь здесь, кроме меня, никого нет. Куда подевались взрослые, как я здесь очутилась? Должно быть, это недоразумение. А что, если я возьму и уйду? Притворюсь, что мне нужно в туалет, проскользну мимо ждущих в коридоре и просто исчезну.

Но вдруг появляется резкость, мир возвращается в фокус, я пересекаю кабинет, открываю дверь и вызываю первого пациента, ну, разумеется, я не могу не сделать этого, ведь я снова в потоке. И вот я уже натягиваю перчатку, наношу на пальцы смазку. На кушетке на боку лежит мужчина, штаны спущены до колен, белые ягодицы оголены, и, когда я их раздвигаю, я вижу и чувствую, что он толком не вытерся, да что там говорить, он вообще не вытирался после последнего похода в туалет, хотя прекрасно знал, что идет к врачу с жалобой на геморрой и зуд в заднем проходе. Я с профессиональной отстраненностью ощупываю геморроидальные узлы и осторожно ввожу в анальное отверстие один палец и пальпирую задний проход и простату, затем вынимаю палец, выбрасываю печатки, подхожу к раковине и тщательно, словно хирург в операционной, мою руки, и в довершение ко всему протираю их антибактериальным раствором.

– Надеюсь, вы не против, если я открою окно, – говорю я. – Нужно проветрить.

Тем временем он успел одеться и теперь сидит напротив меня – обычный, среднестатистический гражданин, чьи кроваво-красные геморроидальные узлы и немытый анус надежно спрятаны под черными брюками со стрелками.

– Прошу меня извинить. Уже некоторое время я не осмеливаюсь тщательно вытираться, боюсь, что там все полопается.

– Все в порядке.

«А вот и не в порядке», – вдруг произносит Туре.

Туре – пластиковый скелет в натуральную величину, он стоит в углу между дверью и раковиной. Он – единственный свидетель происходящего в кабинете. Когда я его только купила, то шутки ради надела ему на голову черную мужскую шляпу. В то время меня занимали такие темы, как роль юмора в отношениях между врачом и пациентом и целительная сила смеха. Тогда казалось, что мы способны изменить мир вместе с норвежской системой здравоохранения, увидеть пациента во всей его целостности и так далее и тому подобное. Мы верили, что мы особенные, исключение из правил, и что нашему медицинскому центру суждено стать чем-то из ряда вон выходящим. Возможно, именно эта вера в собственную исключительность по-прежнему заставляет нас подниматься каждое утро.

«Да, не в порядке, – продолжает Туре, – вовсе не в порядке. Он мог бы смочить туалетную бумагу и осторожно вытереться. Да мало ли существует способов. Он мог бы купить влажные салфетки в киоске на углу и воспользоваться ими до прихода в кабинет. Но не сделал ни того, ни другого. А если ему не стыдно сунуть свою задницу, перемазанную свежими испражнениями, в лицо незнакомому человеку, на что еще он способен? Что еще скрывает этот мужчина?»

Я вещаю что-то о моционе, потреблении жидкости и клетчатки и, слушая собственный голос, стараюсь вытеснить из своего сознания шипение Туре и резкий запах, который несколько минут назад наполнил кабинет и по-прежнему висит в воздухе.

Во время учебы я проходила практику в доме престарелых. Благодаря дополнительным сменам я быстро научилась фильтровать собственные ощущения и уже спустя неделю могла преспокойно сидеть в столовой и жевать бутерброд с колбасой, хотя еще пару минут назад отмывала от испражнений тела, стены и инвалидные коляски. Я возвела герметичные перегородки между «здесь» и «там», между «до» и «после» и, главное, между собой и пациентами.

Теперь же я не терплю ничего. Как будто с возрастом моя способность отделять вещи друг от друга стала неизбежно изнашиваться, и мне приходится прилагать огромные силы, чтобы достичь того, что еще пару лет назад получалось само собой.

Я машинально говорю, стараясь не обращать внимания на картинки, из ниоткуда появляющиеся на экране монитора. Произношу что-то о мази и суппозиториях, формирую рецепт на компьютере, но картинки продолжают маячить перед глазами, становятся все ужаснее, я вижу, как мои собственные зубы вгрызаются в геморроидальные узлы и в потолок бьет фонтан крови и экскрементов. Что стряслось? Раньше со мной такого не случалось. Мне доводилось видеть гораздо более неприятные вещи. Я вскрывала абсцессы, которые иной раз забрызгивали своим содержимым не только стоящих вокруг, но и потолок и стены. Я лечила раны, видела все жидкости, которые только есть в человеческом теле, ощущала все запахи, которые способен производить человек, так что вряд ли меня может смутить чуть-чуть испражнений. Но мои защитные перегородки прохудились, и содержимое отсеков только и ждет, чтобы перелиться через край. Я должна взять себя в руки, иначе разразится скандал, который совершенно точно приведет к тому, что мне больше не позволят здесь находиться. Куда мне тогда деться, ведь этот кабинет и эта униформа – последнее, что у меня осталось.

«Успокойся, – говорит Туре. – К тому же скандал уже произошел».

«Да, но здесь, – отвечаю я, – в этих стенах еще ничего не случилось».

Геморройщик уходит. Я обновляю журнал приема и вызываю следующего пациента. Сидящий за дверью мужчина с хвостиком и в очках отрицательно мотнул головой. Я прохожу по коридору, заглядываю в зал ожидания, называю имя пациента, но и там никто не отрывается от телефона. Только я собираюсь вернуться в кабинет, хвостатый бросает на меня вызывающий взгляд, в котором читается: «Ну теперь-то я могу войти, раз предыдущий пациент не явился?» – «Нет не можете, – молча отвечаю я. – Сейчас у меня заслуженная пауза».

Случись это пару лет назад, я бы пригласила его в кабинет. Раньше мне нравилось опережать график, контролировать ситуацию, делать пациентам приятно. Но в какой-то момент я поняла: как бы быстро я ни работала и сколько бы пациентов я ни принимала, их становится все больше, они льются нескончаемым потоком, словно из открытого крана.

Я сажусь за письменный стол и смотрю в никуда. «Все в порядке, – думаю я, – нужно просто сохранять спокойствие, когда выдается минутка, нужно просто…» Но тут вибрирует телефон, и я вспоминаю, что он уже вибрировал, когда я пальпировала анус геморройщика. На экране куча непрочитанных сообщений. Многие из них от Бьёрна. «Как дела? Почему ты молчишь?» На эти сообщения я не отвечаю, как не отвечала и на вчерашние. Я переключаюсь между приложениями и вижу, что он, оказывается, писал даже ночью в разные мессенджеры в три-четыре часа утра. Это моя новая тактика: не отвечать ни на сообщения, ни на звонки. Так я решила вчера после обеда. Мои большие пальцы замерли над экраном: что мне написать? Кто этот человек, ждущий ответа на том конце? Зачем все это?

«Пускай подождет», – подумала я и положила телефон на полку. Ведь Бьёрн все равно никуда не денется.

Я не отвечала, и с каждым часом мне становилось все легче. И почему мне потребовалось добрых полвека, чтобы наконец осознать, что лучшее средство – бездействие? Одна эта мысль приводит меня в бешенство.

«Но ты уже не можешь просто так выйти из игры», – говорит Туре, ведь он хочет, чтобы я продолжала битву: с Акселем, который занял наш дом в Гренде [1]; с Бьёрном, который вернулся к своей жене во Фредрикстаде [2]; с Гру, которая уже несколько раз общалась с Акселем, о чем она упомянула в нескольких сообщениях, на которые я тоже не ответила.

«Думаю, дела у него неважно, – написала она вчера в том же тоне, в котором обыкновенно обсуждала собственного бывшего мужа. – Ему очень нужно с кем-то поговорить». На протяжении миллионов лет женщины успешно применяют это логическое обоснование, чтобы оправдать что угодно: ему нужна я.

Могу себе представить, как Гру, моя бывшая соседка и собутыльница, томится одна на своей огромной вилле, а через дорогу сидит Аксель, такой же одинокий, в своем доме. Только теперь я отдаю себе отчет в том, что всякий раз, когда Аксель заходил на кухню, где мы с ней сидели, Гру расправляла плечи. Думаю, она делала это неосознанно, иначе она бы точно старалась это скрыть.

«И что ты собираешься с этим делать?» – спрашивает Туре.

Делать с чем?

«С тем, что, возможно, прямо сейчас Гру лежит рядом с Акселем в кровати, которую вы оплатили пополам и вместе затаскивали на второй этаж».

Я не знаю. У меня напрочь отсутствует соревновательный инстинкт. Если бы начался массовый голод, я бы погибла в числе первых.

«Ты должна что-то предпринять, прежде чем будет слишком поздно».

Что тут поделаешь? Мне остается идти своей дорогой. Если начать что-то предпринимать сейчас, станет только хуже. Я создам трение, которое только воспламенит отношения между ними.

«Погоди, ты дождешься. Вот они сидят по домам, покинутые своими супругами. Лучше не придумаешь. Как говорится, стол накрыт. Поверь, общество будет аплодировать им с тем же рвением, с каким обычно осуждает любые темные делишки, связанные с контрактами и недвижимостью».

Подумаешь.

«А как же Бьёрн?» – продолжает Туре, явно недовольным тем, что я не реагирую.

Бьёрн во Фредрикстаде, вернулся к Линде, своей повелительнице. Что свидетельствует о наивысшей степени зависимости. Самая сильная из всех зависимостей – тяга к подчинению, тяга к узам. После окончания Гражданской войны в Америке многие рабы отказывались покидать плантации, и в этом нет ничего удивительного. Зато удивительно то, что многие из них ступили на новый путь, ведущий в полную неизвестность.

Сообщения от Акселя: «Мне тошно смотреть на твою одежду в шкафу». Судя по всему, Аксель тоже встал рано. Приятно смотреть, как с каждым посланием он закипает все больше. «Мне тошно видеть твои вещи в доме. Я сложил их в мусорные пакеты и вынес в гараж. Можешь забрать их, когда хочешь, только не заходи в дом».

«Дом теперь его», – думаю я, но, как ни странно, эта мысль меня совершенно не тревожит. Сколько лет я ухаживала за этим домом, мыла его и ремонтировала, расширяла подвал и надстраивала чердак, а потом взяла и отдала его Акселю. Разумеется, при условии, что он полностью перейдет девочкам и что Аксель не может заложить ни единого гвоздя в доме без разрешения дочерей. И тем не менее.

Стоит человеку достаточно долго сохранять спокойствие и пассивность, все начинает происходить само собой. Вот и очередное сообщение от Акселя, хотя он, скорее всего, тоже сейчас на работе. Словно червь, выползающий из-под земли на свет, вдруг показывается затаившаяся угроза: «Вчера звонила Ида и спрашивала, поедем ли мы летом на Валер [3]».

В переводе на человеческий язык это означает: «Мы должны поговорить с девочками, рассказать им о том, что произошло. Если ты не возьмешь инициативу в свои руки, это сделаю я. И тогда они услышат мою версию первой».

Я по-прежнему не отвечаю. Давай, Аксель, не тяни, рассказывай свою версию. Как ни крути, виновна все равно я.

Тут вступает Туре:

«Рано или поздно тебе придется отвечать, говорить, действовать. А когда придет твой черед рассказывать о случившемся, какова будет твоя версия? Окончательная версия?»

Туре продолжает трещать в своей фирменной манере, предлагая одну подсказку за другой:

«Ты скажешь, что завела любовника, потому что Аксель тебя не замечал? Что ты изменила ему, потому что Аксель помешался на беговых лыжах? Или что ты ввязалась в отношения с Бьёрном, потому что видела в его взгляде отражение себя двадцатидвухлетней? Потому что боишься смерти, потому что нам дана лишь одна жизнь, и стоит ли ее тратить на…»

А ну, цыц.

«Или потому, что тебя просто все достало. Многим знакомо это чувство, однако ты считаешь, что у тебя особый случай. Я ничего не забыл?»

Я молчу, и Туре продолжает:

«Вам с Акселем было хорошо вместе, не так ли? Помнишь тот летний день, когда дети играли в саду и бегали по кварталу, а вы убирали на кухне, было тепло, на тебе лишь короткое платье, ты сняла белье и села на кухонный стол, одного вида твоих загорелых бедер для Акселя было тогда достаточно, и спустя мгновение он уже был в тебе. Вы стояли посреди кухни, за дверью были дети, соседи, кто угодно мог зайти в любой момент, а если кто-то бы и застукал вас на горячем, это лишь сделало бы вас еще более привлекательными в их глазах, ведь можно только позавидовать молодой паре, занимающейся сексом, стоя посреди кухни, пока дети играют на улице. Вы бросили немытую посуду и отправились в спальню, чтобы проделать это снова. Вспомни себя в своей прошлой жизни, когда ты все воспринимала как должное. Разве тогда ты была недовольна?»

Да, я была довольна. Но я ничего не воспринимала как должное, совсем наоборот. Как бы там ни было, я уже не удивляюсь тому, как оказалась здесь, зато не могу понять, как могла терпеть жизнь в Гренде так долго. Все, чего я когда-либо боялась, уже произошло, но я уверена: каждый вечер раскладывать кресло из Икеи в своем кабинете – единственно верный выбор для меня. Словно я всю жизнь шла именно к этому.

В первую ночь в моей новой системе координат я не могла уснуть. Я лежала на медицинской кушетке и слушала, как по Солли-пласс ходят трамваи. Последний трамвай прогремел примерно в половине второго ночи.

На следующий день, после работы, я села в автобус до Икеи. Там я купила раскладное кресло-кровать и большое мусорное ведро, в котором теперь прячу простыню, одеяло и подушку.

На третий вечер я поняла, что мне срочно нужно с кем-то поговорить – с кем угодно и о чем угодно. Пришла уборщица, и я решила пообщаться с ней. Начала расспрашивать ее о жизни, поинтересовалась, есть ли у нее дети. Я пила кофе, стоя, а она убирала и отвечала на мои вопросы: «Yes. Her name is Maria. She is five years old. She is living with her parents in Poland. Of course I miss her» [4].

«Не приставай к ней», – сказал Туре. В тот день я впервые услышала его голос. Меня это нисколько не удивило, ведь к тому моменту уже столько всего произошло. Что может быть естественнее, чем разговаривать со старым пластиковым скелетом, стоящим в углу? И я ответила ему, мысленно, разумеется, словно он был живым человеком: «Но мне любопытно, как живут эти поляки. Каково им, зачастую образованным людям, оказаться в Норвегии на самом дне – в качестве уборщиков, грузчиков, маляров, циклевщиков?»

«Мало того что ей приходится убирать твой кабинет, так ты еще и донимаешь ее расспросами».

Но она ведь отвечает.

«Она не смеет тебя проигнорировать. Она ведь уборщица».

И все же я заговорила с ней из добрых побуждений, тем более что мне надоело рассматривать под микроскопом саму себя. Если заниматься этим достаточно долго, вскоре ничего не остается. За одним слоем всегда кроется еще один, затем еще один, и так до бесконечности. Я живу здесь уже почти три недели. Раскладное кресло жесткое и неудобное, и каждую ночь я несколько раз просыпаюсь. Но позволяю себе вставать, самое ранее, в начале пятого, поскольку четыре часа – это еще ночь, а пять – уже утро. Если на часах четверть пятого, я заставляю себя дождаться, пока стрелки не покажут двадцать минут, ведь тогда до половины пятого остается всего десять минут. И вот наконец я разрешаю себе подняться, надеть униформу и прошмыгнуть в туалет в конце коридора. Случалось в этот ранний час сталкиваться с коллегами, так что мне приходилось притворяться, будто я тоже только что пришла, всего на пару минут раньше, чем они сами. Без каких-либо объяснений и отговорок. Нужно всего-то посмотреть друг на друга с усталым видом: мы, врачи общей практики, вынуждены работать сутки напролет!

– Вы нарушаете гармонию, – сказал мне как-то один врач. – Вечно вы здесь. Вы что, здесь поселились?

– Да, – отозвалась я как ни в чем не бывало. – Нам всем следовало бы смириться с действительностью и переехать сюда – чем раньше, тем лучше.

Мы посмеялись. Хе-хе.

Если вам есть что скрывать, лучше держаться истины. Сказать правду, а там будь что будет. Но ничего не произошло. Коллега просто кивнул и пошел дальше.

Случалось, что я мочилась в раковину в кабинете. Потом убирала постель и складывала кровать, и в углу кабинета снова появлялось обычное кресло. Пила воду, чистила зубы, открывала окно, чтобы выветрить запах, свидетельствующий о том, что здесь кто-то спал, затем тихонько шла в столовую за кофе. Не включала кофемашину, во всяком случае не каждый раз, а грела чайник, чтобы сделать растворимый кофе, черный. Раньше я пила кофе с молоком, но с некоторых пор решила, что молоко, как и мягкая кровать, – недопустимая роскошь. К тому же теперь я могу об этом не думать.

В столовой риск встретиться с кем-то выше, поскольку мы делим ее с медицинским центром, находящимся этажом ниже. Однажды я встретила у прилавка психиатра, специалиста по пищевым расстройствам.

– Вы прекрасно выглядите, – сказала она. – Вы сбросили вес?

– Возможно.

– Не поделитесь секретом успеха?

– Два пальца в горло после каждого приема пищи, – ответила я, и мы засмеялись.

«Юмор – это важно, – подумала я на обратном пути в кабинет. – Важно смеяться. Всякий раз, когда мы смеемся, происходит выброс…»

«Заткнись, – сказал Туре, когда я вошла в кабинет, – просто заткнись».

Каждое утро с пяти до восьми часов я пью кофе и занимаюсь бумажной работой. Просматриваю результаты анализов крови, эпикризы болезни и выписки из больниц. Я так устала, что голова моя клонится к клавиатуре, и все же это лучшее время дня. На Солли-пласс останавливается первый трамвай. Я пишу заключения для управления социальными пособиями и выплатами страховых компаний и заполняю всевозможные формы, которые становятся все более подробными и хитроумными день ото дня, под приглушенные звуки радио NRK [5]. Нервная система не терпит эмоций в столь ранний час, да и в течение всего дня, если на то пошло, – ничего шокирующего, никакой рекламы, никакой слишком старой или слишком новой музыки. Только отфильтрованный, авторизованный, финансируемый государством поток звуков.

«Все в порядке, – ненавязчиво сообщает нам радиоприемник, – все в порядке».

Раньше, завершив сложную консультацию, я всегда обращалась к Акселю, лично или в сообщении: «Как ты думаешь, все будет в порядке?» И даже если он стоял у операционного стола, он всегда отвечал: «Конечно, все будет в порядке».

Теперь я уже не могу задать ему этот вопрос. Если бы мне пришло в голову отправить ему такое сообщение, при нынешних обстоятельствах он бы воспринял это как объявление войны. Как будто я вовсе не отказалась от права быть заверенной в том, что все в порядке.

Мне то и дело хочется написать Акселю сообщение, рассказать ему что угодно: какую-нибудь новость о пациенте, о котором я говорила раньше, которая, я знаю, могла бы его заинтересовать. Я беру телефон и тут же вспоминаю, что уже не имею такой возможности, и в голове тревожно звенит: «Что ты наделала? Что ты наделала?» Я осматриваюсь, ищу помощи, пытаюсь собрать мысли в воспоминания, реплики и события, сумма которых могла бы подтвердить, что это должно было случиться неизбежно. Как я говорила моим пациентам, супружеской паре, потерявшей сына по причине не обнаруженного вовремя порока сердца: это должно было произойти неизбежно. В их случае это правда, в моем – нет.

Первые несколько дней я просыпалась от удушья, и мне приходилось некоторое время лежать в позе эмбриона, чтобы восстановить дыхание. Всякий раз я думала: ну все, это конец. На третий или четвертый день я позвонила Акселю и сказала, что он может забрать мою долю дома. То есть я написала ему сообщение, чтобы отрезать себе путь назад. Если на следующее утро снова случился бы приступ, я могла бы сразу успокоить себя: я отдала ему свою половину дома. С тех пор, как я переехала в клинику, Аксель не звонил и не отвечал на мои звонки, однако на этот раз он перезвонил мгновенно. Позже, в тот же день, мы сидели за кухонным столом в нашем доме в Гренде, и выражение его лица говорило о том, что он осознал, что теперь будет единоличным владельцем и что страдания того стоили. Адвокат прислал нам новый контракт, мы подписали его, но ничего не изменилось. И с чего бы чему-то меняться. По крайней мере, ради девочек будет сохранен их отчий дом. Один из аргументов Акселя состоял в том, что он был не в состоянии выкупить мою долю. Об этом он сразу же сказал. Снова его извечная озабоченность деньгами и недвижимостью. Всякий раз, когда я вспоминала об этой его слабости, удушье на некоторое время ослабляло свою хватку.

Приступы прекратились, однако, как только все заботы по взаимодействию с адвокатом и регистрации права собственности завершились, удушье вернулось.

«Таким образом, каждое утро без страха обошлось тебе в полмиллиона, – резюмирует Туре. – Или, если посмотреть на это иначе, за каждое совокупление с Бьёрном ты заплатила двести тысяч».

Я не отвечаю, и Туре продолжает:

«Это бездонный колодец, который невозможно наполнить, что бы ты ни делала и сколько бы ни отдавала. Когда ты наконец усвоишь это? Ты родилась с гипертрофированным чувством долга, и оно будет преследовать тебя до смертного одра. Тебе пора научиться жить с ним и при этом не совершать столько немыслимых поступков. Ты должна смириться с ним так же, как люди смиряются с горем. Шаг за шагом».

Я по-прежнему не отвечаю, и Туре пытается зайти с другого фланга:

«Поверить не могу, что ты добровольно отдала дом. Глупее ничего нельзя было придумать. Ты потеряла свой единственный козырь в переговорах».

Мне не нужен никакой козырь в переговорах. И я не хочу быть частью того мира, где используют подобные термины. Или рассуждают о восстановлении брака.

В последнее время приступы удушья стали случаться и посреди дня. Тогда я нагибаюсь вперед, кладу руки на колени и стараюсь наполнить легкие воздухом. Утешает то, что существует предел, до которого тело способно выносить подобные выходки, и на этот раз все проходит.

«Нужно собрать волю в кулак и выстоять», – говорю я, глядя в зеркало, ведь я знаю, что мозг можно запрограммировать. Мысли, чувства и любая мозговая активность способны со временем сформировать новые шаблоны. Это работает в обе стороны. Депрессия порой подкрадывается незаметно. Поначалу может показаться соблазнительным поддаться ей, однако стоит новому состоянию укорениться, как избавиться от него будет гораздо сложнее – сложнее, чем было бы отразить первый удар. Так я говорю своим пациентам.

Успокойтесь, получайте удовольствие от жизни, питайтесь разнообразно, больше двигайтесь. Я улыбаюсь сама себе так широко, что оголяются десны.

«Как ты думаешь, все будет в порядке?» – спрашиваю я Туре, но он не отвечает. Он просто осклабился своей надменной улыбкой от уха до уха, и я вспоминаю слова одного университетского профессора: «Внутри мы улыбаемся постоянно».

Аксель слишком много ходил на лыжах – это я могла заявить со всей прямотой. Но что, если никакого объяснения этому не существует, что, если не существует ни связного рассказа, ни героев, ни злодеев?

«Но вам ведь было довольно хорошо вместе, не правда ли?» – снова скрипит Туре.

Аксель способен пережить случившееся, мы способны пережить случившиеся. Многим парам удается оправиться от измены и даже укрепить свои отношения.

«А помнишь то интервью с семейным психологом, которое ты читала сегодня? На вопрос, могла бы она порекомендовать измену в качестве лекарства от охлаждения в сексуальных отношениях между супругами, она ответила: “С этой же вероятностью я могла бы порекомендовать онкологию”. А ты сидишь здесь, широко расставив ноги, и ждешь, что химиотерапия подействует».

Аксель не знает, что я поселилась здесь, в кабинете. Я не лгала ему – просто скрыла часть информации, как поступала на протяжении всего года. Поэтому он уверен, что я живу в квартире своей матери на Оскарс-гате [6], что было бы вполне логичным, поскольку мать переехала в дом престарелых и квартира свободна.

Каждый вечер я собираюсь перебраться туда. В отличие от кабинета в клинике, жить в квартире на Оскарс-гате – законно. К тому же там есть целых две спальни с удобными кроватями. Но всякий раз я остаюсь здесь. Есть что-то притягательное во всем временном, а главное – запретном. Я испытываю почти детский страх, пытаясь проскользнуть под датчиком движения, и иду на всевозможные хитрости, чтобы остаться незамеченной.

Толком выспаться ночью у меня не получается, зато, если выдается свободная минутка днем, я ложусь отдохнуть на медицинскую кушетку. Кладу ноги на опоры, которые используются во время гинекологического осмотра и, не обращая внимания на окружающий шум, засыпаю крепче, чем в любом другом месте, в любое другое время суток, так, что из уголка рта течет слюна.

Так почему бы не укладываться на кушетку и ночью? Нет, это никуда не годится, ведь если сон на кушетке с поднятыми ногами превратится в новую программу действий, которые я обязана выполнять по инструкции, мне не удастся заснуть. «Нет, я не могу так лежать здесь, – думаю я, – в коридоре ждут пациенты, которые так напирают на дверь, что она прогибается внутрь, я должна обновить журнал посещений, я должна…» На этом я обычно засыпаю.

Мне уже за пятьдесят, но я снова веду себя как ребенок, как будто подросток во мне долго прятался, а теперь проснулся и проглотил взрослую часть меня одним глотком.

Я не помню, как легла на кушетку, но, должно быть, я выключилась на ней, поскольку проснулась от стука в дверь.

– Секундочку! – кричу я и молнией подлетаю к раковине, умываю лицо холодной водой и смотрю на часы: прошло всего десять минут, а значит, все идет по графику, и спустя мгновение напротив меня уже сидит мужчина с хвостиком.

– Чем я могу вам помочь? – спрашиваю я и улыбаюсь. Я где-то читала, что, если мужчина и женщина ведут себя абсолютно одинаково, женщина воспринимается более враждебно, поэтому, чтобы производить такое же ровное впечатление, как мужчина, женщина вынуждена больше кивать и улыбаться. С другой стороны, женщины живут дольше. К тому же мы не лысеем. Если бы женщины лысели в тридцатилетнем возрасте, как этот сидящий передо мной мужчина, ведь, судя по всему, именно поэтому он завязал волосы в хвостик, – вот то было бы веселье.

Хвостатый не улыбается мне в ответ.

– Мне нужно направление к психологу, – говорит он и таращит на меня свои круглые глаза из-за линз очков.

– Так. Прежде чем я смогу дать вам направление, вам нужно более подробно рассказать мне, почему вы считаете, что вам необходима помощь психолога.

Смотри на них, слушай их – этому я училась долго. Однажды, много лет назад, я, по обыкновению, записывала на диктофон резюме прошедшей консультации. Я забыла выключить диктофон и невольно записала весь следующий прием. Когда я стала прослушивать пленку, то не сразу поняла, кому принадлежит визгливый голос. До того дня я пребывала в полной уверенности, что я умею слушать других, что я отношусь к числу трезвомыслящих врачей, вызывающих доверие. Моим идеалом был кондуктор в поезде норвежских железных дорог – предупредительный, но без преувеличенной дружелюбности. Теперь же я слышала себя со стороны: пронзительный, как у чайки, самодовольный голос. Звук его наполнял кабинет, я смеялась над собственными остротами, не давала пациенту и слова вставить, перебивала его на полуслове, и ему оставалось только сдаться.

Меня словно ударили молотком по голове. Какова же на самом деле эта пропасть между мной, какой я себя вижу, и мной, какой меня воспринимают другие?

С того дня я пыталась внимательно слушать пациентов, когда они говорили, и было удивительно и непривычно терпеливо ждать своей очереди сказать что-либо. Не прерывать их, не заканчивать за них предложения, а ждать, пока они полностью выскажутся. Поначалу от необходимости молчать у меня все зудело, сила воли и выдержка были на пределе, но в конце концов наступило облегчение, словно я выбралась из густого тумана.

Но Хвостатый не желает говорить.

– Потому что у меня депрессия.

Теперь я вспоминаю, что изначально он пытался заполучить направление, написав мне на электронную почту, поскольку, как и многие другие, он полагает, что терапевт – этой некий портал, ведущий к настоящим врачам, то есть узким специалистам, а направление, выдаваемое этим привратником или секретарем, – лишь формальность, которую вполне можно уладить по почте или эсэмэс. На самом деле это не так, поэтому я попросила его записаться на очный прием.

– Вы могли бы описать, как проявляется депрессия и что, на ваш взгляд, могло ее вызвать?

Кожа на его маленьких костяшках пальцев – бледная, поросшая черными волосками. Сам он худой, одежда поношенная, от него пахнет чем-то воскоподобным, возможно, немытой головой, а также чем-то едким, рыбным. Сардинами? Мое обоняние настолько обострилось за последние годы, что я места себе не нахожу. Ох уж это тело, эта беспомощная оболочка, сидя в которой, мы пытаемся разглядеть окружающий мир. Тело – это наша клетка, которую мы периодически, ни с того ни с сего, начинаем трясти, вцепившись в прутья. И вот теперь ему, оказывается, требуется психолог. Мантра нашего времени: «Иди лечиться, иди к психологу». Но почему бы для начала просто не начать мыть голову почаще и чистить зубы после сардин? Тут я замечаю еще один вид запаха (люди что, совсем мыться перестали?), который что-то мне напоминает, и я тут же понимаю что: такой запах появляется, когда Аксель забывает достать спортивную форму из стиральной машины. Смесь запаха плесени и гниения.

«Такой запах появлялся, когда Аксель забывал достать форму, – комментирует Туре. – Ты ведь больше не живешь в Гренде вместе с Акселем – ты живешь здесь».

Но мы по-прежнему в браке. Формально мы даже не живем раздельно. Никакие бумаги еще не подписаны.

«Конечно, нет. Разве что акт о передаче недвижимого имущества».

– Это еще зачем? Разве вы не можете просто выписать мне направление?

Хвостатый – учитель. Адвокаты, врачи и учителя – самая непростая категория пациентов. Учителя вечно пытаются взять вожжи в свои руки, что осложняет консультацию. Еще они любят дерзить. «Если мне будет позволено высказаться», – говорят они. «Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю», – заявила на прошлой неделе одна учительница, годящаяся мне в дочери. С адвокатами непросто работать, потому что они разбираются во всех тонкостях закона, с врачами – потому что им прекрасно известно, как мало может сделать врач и как мало он на самом деле знает. К счастью, большинство врачей никогда к своим коллегам не обращаются. Как, например, я.

– Боюсь, что не могу. Я просто обязана оценить ваше состояние, прежде чем смогу направить вас к другому специалисту. Сначала нужно разобраться в самых базовых вещах. Вы хорошо спите ночью? Как у вас с аппетитом? Вы регулярно моетесь?

Хвостатый закатывает глаза.

Куда подевалось почтение, с которым люди раньше относились к врачам? О, как мне его не хватает. Как я ненавижу наше время, поместившее в центр всего – индивида и потребителя, в каждое звено общества – качество и сервис. О, как я ненавижу этих сытых и избалованных мелких потребителей, которые сидят напротив, протягивают свои ожиревшие конечности и требуют от государства все новых благ. Как меня бесит, что каждый из них имеет право выбрать себе врача, больницу, план лечения, все к этому давно привыкли, но беда в том, что наш мозг не приспособлен к принятию подобных решений. Я ненавижу Интернет, эсэмэс и электронную почту, всю эту чертовщину, и, о, как я ненавижу людей, которые думают, что все знают, их раздутую самоуверенность. Закон Янте [7], говорите вы? Но беда в том, что его-то как раз и не хватает.

– Чтобы я могла направить вас к психологу, я должна знать причину, по которой вам требуется психологическая консультация. Я должна внести в вашу медкарту как само направление, так и основание для него. Именно поэтому я прошу вас рассказать немного о себе и проблеме, в связи с которой вам нужна помощь.

Хвостатый вздыхает, выпрямляется и начинает перебирать пальцами.

– Я плохо сплю, я не люблю свою работу, я одинок, у меня нет друзей, мне никто не нравится, я не могу заставить себя заниматься спортом, поскольку бегать по кварталу как идиот – ниже уровня моего достоинства, женщины на меня не смотрят, по крайне мере те, которых я бы выбрал сам. Я ненавижу учеников и всех соседей. Ненавижу собак, которые гадят на тротуаре. Их хозяев, которым невдомек, что псов нужно держать на поводке.

– Ясно. Значит, вы одиноки?

– Да. Женщины нынче совсем избаловались. У них наготове список требований, и если ты не подпадаешь хотя бы под один из пунктов, то все – до свидания.

Он говорит, впившись в меня взглядом. Его выпученные глаза неустанно вращаются за линзами очков и в итоге останавливаются на моей груди. Он таращится на меня так, будто это я вынуждаю его смотреть на меня. Словно происходящее, как и все остальное в его жизни, находится вне его власти. Мир ему задолжал, и он никак не может получить то, что ему причитается. Он – воплощение духа времени: каждый должен взыскать свой долг, каждый заслуживает сочувствия.

Хвостатый рассказывает моей груди, что он знакомится в Тиндере с одной женщиной за другой, но ни с одной ничего не выходит.

– Как вы думаете, в чем причина? – спрашиваю я и пытаюсь подавить в себе внезапное желание задрать халат, майку и бюстгальтер, потрогать себя за соски и одновременно облизать губы.

«Давай, сделай это», – подстрекает Туре.

Вместо этого я крепко берусь за край стола и слушаю рассказ Хвостатого о том, какими капризными нынче стали женщины, что им не следовало бы упускать такой замечательный шанс. Но, разумеется, речь не идет о старых, уродливых и толстых. Оказывается, с женским вниманием у этого парня проблем нет, например, его хочет одна коллега, но проблема в том, что он не хочет ее, ведь у него, Хвостатого, есть свои предпочтения, а вот молодым, стройным и красивым женщинам не мешало бы при выборе мужчины больше думать о генетике и интеллекте, а не о таких поверхностных качествах, как внешность, привлекательность или, скажем, профессия. Я слушаю его гнусавый, надменный голос, слушаю, как он растягивает слова, и представляю себе, как он выходит вечером в город, такой высокомерный, самодовольный, занудливый и вонючий, и пытаюсь понять, почему привлекательность, харизма и удача, как, впрочем, и невезение и страдания, столь неравномерно распределены среди людей. В числе моих пациентов есть семьи, на чью долю выпадает масса мучений – онкология, одиночество, психические расстройства, автомобильные аварии, наркотическая зависимость, самоубийство и генетические отклонения; а есть семьи, где кто-то иногда сломает руку или кого-то беспокоит легкая мигрень. Есть пациенты, которые мне симпатичны, а есть такие, как этот Хвостатый, – люди, не умеющие себя вести, царапающиеся о все проявления жизни.

Туре: «Этому типу не нужен никакой психолог. Что ему нужно, так это базовый курс хороших манер. А также тщательный душ, чистая одежда и нормальный уход за зубами. И, бога ради, остричь этот чертов хвост».

Зачастую самым нуждающимся достается меньше всего, отвечаю я Туре. Я заставляю себя вспомнить, что силы мои ограниченны, что я не должна закипать из-за каждой мелочи, и пытаюсь внушить себе сострадание к этому человеку, чтобы продержаться до конца консультации, и я вновь повторяю про себя: самым нуждающимся зачастую достается меньше всего. Но на меня это не действует. Я по-прежнему ощущаю сильное желание вскочить на ноги, зареветь, опрокинуть стол, вышвырнуть этого типа из кабинета, послать его куда подальше.

Я пробую применить другую уловку: притворяюсь, будто у него рак. Метастазы в костях. Бедняга! Ведь он так молод! Мне пришла в голову эта идея, когда я читала один хвалебный некролог, ведь большинство некрологов именно такие: какими, оказывается, замечательными качествами обладали при жизни умершие, какое удивительное облегчение сквозит меж строк, ведь все хвальбы произрастают именно из этого ликующего облегчения – облегчения от того, что этот человек бесповоротно сгинул и его больше никогда не будет среди нас. Смерть становится очищающим омовением, ведь смертельное заболевание заставляет нас увидеть в жизни главное. Так почему бы нам не применять эту хитрость, когда все живы-здоровы, а не только на пороге смерти или по факту утраты? Смерть окутана ореолом святости и возвышенности, словно черный лакированный гроб, обтянутый изнутри шелком. Похороны – мероприятие торжественное, а в такой момент никому не придет в голову думать о таких мелочах, как запах плесени и навязчивый взгляд.

После десятиминутной лекции о несправедливости существования в мире, который не оправдывает никаких надежд и не соответствует даже самым минимальным требованиям, я все-таки сдаю позиции и выписываю Хвостатому направление. Я протягиваю ему конверт, и Хвостатый, даже не глядя в мою сторону, выхватывает его у меня из рук, и я вдруг понимаю, что пациенты, которые мне неприятны, обычно получают то, за чем пришли, только потому, что я хочу поскорее от них избавиться.

Почему я здесь. Почему это снова происходит. Я осматриваю пожилого мужчину, который хочет получить новое водительское удостоверение. Я выписываю больничный старшекласснику. Я отмечаю необходимые показатели в направлении на анализ крови, вношу данные в медкарты, открываю дверь и одного за другим вызываю пациентов, но я не отвечаю ни на одно из сообщений, которые то и дело всплывают на экране.

Почему я раньше не догадалась, что это так просто: нужно лишь перестать отвечать. Никаких дискуссий, никаких последствий. Я храню молчание всего сутки, но чувство такое, будто я давным-давно свернула с шумной дороги и теперь шагаю в одиночестве по пока еще различимой лесной тропе.

Здесь, в тишине, и возникают вопросы.

Когда это все началось? Как я здесь оказалась? И, что важно, в какой момент я могла сделать иной выбор?

Женщина 1989 года рождения приходит на гинекологический осмотр. Она ведет себя вполне нормально. В большинстве своем люди вообще нормальные. Они стараются вести себя прилично. Не правда ли, Туре? Мы все стараемся изо всех сил.

«Конечно, ведь под солнцем теплее, чем в тени», – отвечает Туре и на какое-то время замолкает.

Вполне логично считать, что все началось в ту самую пятницу ровно год назад, хотя много указывает, что все началось гораздо раньше, и то, что было приведено в движение в тот вечер, – на самом деле лишь крошечный фрагмент обширной сети всевозможных нитей и пересечений. И тем не менее все началось вполне конкретно, в тот момент, когда я, лежа на диване, нажала на кнопку в мобильном телефоне, наивно полагая, что это всего-навсего обыкновенный день в обыкновенной жизни. Как врач общей практики с многолетним стажем, я могла бы и догадаться, что не существует никаких обыкновенных дней и обыкновенных жизней.

Господи, подумала я, когда увидела лицо Бьёрна на экране. Неужели он жив? Мы не общались почти тридцать лет. Под его фотографией была какая-то кнопка, и, держа телефон в одной руке и винный бокал в другой – я купила себе бокал размером с небольшой аквариум, чтобы лишний раз не врать пациентам, говоря им, что бокал вина в день идет на пользу, ведь я тоже так делаю, – я нажала на нее. Тогда я понятия не имела, что сама отправляю этому человеку запрос на добавление в друзья. Я так плохо ориентировалась в «Фейсбуке» и прочих социальных сетях, что пребывала в полной уверенности, будто это Бьёрн добавил меня в друзья. Только когда я получила уведомление «Бьёрн принял ваше приглашение», до меня дошло, что случилось, но было слишком поздно.

Затем появилась картинка, изображающая машущую руку, и сообщение: «Бьёрн только что помахал вам». Рука махала туда-сюда как настоящая, и, чтобы угомонить ее, я нажала на кнопку «помахать в ответ».

«Так, значит, это ты первая вышла на связь, – говорит Туре. – Это ты заварила всю кашу?»

Туре делает вид, будто он впервые слышит об этом. В его голосе звучит наигранное удивление. Поначалу я пыталась убедить себя, что Туре – дружелюбный, заботливый персонаж, этакий старый и мудрый священник, но с каждым разом я убеждаюсь, что он вовсе не желает мне добра.

Но я не собиралась ничего начинать. Это просто недоразумение.

«Ты вполне могла бы его проигнорировать, – говорит Туре. Ты могла бы проигнорировать машущую руку».

Зачем? Я ведь сама его добавила в друзья, так что было бы странно не помахать в ответ.

«Ты могла бы притвориться, что ничего не смыслишь в социальных сетях, тем более что это правда. Но тебе было любопытно. В глубине души тебе хотелось знать, как дела у Бьёрна, чем он живет, к тому же его молниеносный ответ, будто все эти тридцать лет он только и ждал от тебя сигнала, заставил тебя вообразить, что у него в жизни какие-то проблемы. И тебе вздумалось проверить, угадала ты или нет. Вывод: тебя обуяло тщеславие, ведь ты решила убедиться в своей правоте».

Но не помахать в ответ было бы невежливым. Мы оба – взрослые люди, которые тридцать лет назад встречались на протяжении целого года, вот и все. Тех, кем мы были, давно не существовало, поскольку, помимо прочего, клетки любого тела полностью обновляются каждые семь лет. И откуда мне было знать, к чему это приведет? У любого из нас есть свое слабое место, своя мертвая зона, зона вне радаров. Зона, о которой мы даже не подозреваем, пока не ступим на ее территорию, а когда ступим, пути назад нет.

Туре не отвечает.

Разумеется, мне стоило проигнорировать Бьёрна с самого начала, проигнорировать все сообщения и машущие руки, но это все равно что, попав в аварию по вине пьяного водителя и оставшись калекой на всю жизнь, говорить: «Если бы только я остался дома в тот день». Если так рассуждать, то лучше вообще не вставать с постели, опустить шторы, выдернуть все электроприборы из розеток и не открывать, когда звонят в дверь.

Туре по-прежнему не отвечает. Да ему и нечего утруждать себя, ведь он знает, что уже сейчас, когда я сижу с медицинским зеркалом в одной руке и с тампоном в другой, когда мое лицо находится в тридцати сантиметрах от влагалища женщины 1989 года рождения, а мой мозг судорожно ищет какие-то оправдания, когда мой пульс зашкаливает и мне явно нездоровится, в этот самый момент его цель уже достигнута.

Я нажала на кнопку «помахать в ответ», и через две секунды пришло сообщение от Бьёрна:

привет

Даже точку не поставил. Я взглянула на это коротенькое слово и почувствовала, будто у меня на плече вдруг почему-то оказалась тяжелая лапа.

Думаю, никто случайно таких бессмысленных сообщений не посылает. Они хотят показать, что они небрежно набрали сообщение, поскольку у них есть дела поважнее. Вот ведь как бывает: мы притворяемся, будто нам важно то, что на самом деле нам безразлично, и делаем вид, что нам безразлично то, что нам на самом деле важно.

Ну уж нет, Бьёрн, так дело не пойдет, подумала я и тут же написала в ответ:

Вот это да! Бьёрн, привет! Ты по-прежнему живешь во Фредрикстаде?

Полноценные предложения. С заглавными и строчными буквами, с запятой, восклицательным и вопросительным знаками. Вот как это делается.

Я отключила звук, отложила телефон на журнальный стол и тут же пожалела о содеянном. Зачем я вообще все это написала? Я спросила себя, откуда у меня это извечное ощущение того, что я в минусе? Не только в том, что касается денег, пациентов, Акселя, дочерей, но и во всей моей социальной бухгалтерии. Именно это ощущение только что заставило меня ответить на вялое и безразличное сообщение, ответить слишком многословно и с чрезмерным энтузиазмом. Следовало бы отправить в ответ столь же равнодушное привет. Но вместо этого мои пальцы сами собой застучали по клавиатуре.

Я сделала несколько больших глотков вина. Да кому какое дело до этих соцсетей, это же просто детский сад какой-то. Я вдруг вспомнила, как в начальных классах мы вели дневники и обменивались записками на уроках. Зарегистрироваться на «Фейсбуке» меня убедили дочери, но мне было не по себе от всех этих фотографий давнишних знакомых, которые, казалось бы, давно должны быть на том свете, ведь о людях из своего прошлого легче всего думать именно так. Поскольку последний раз ты их видел несколько десятилетий назад, невозможно представить, что они, так же как ты сам, живут своей жизнью в этом же городе. Когда некоторые особенно бестактные пациенты стали писать мне по поводу рецептов на лекарства и спрашивать совета, я и вовсе забросила соцсети. «Фейсбук» и «Инстаграм» находились за пределами моего горизонта; то был искусственный, неинтересный, зацикленный на себе мир.

Между пациентами я замечаю, что от Бьёрна пришло несколько сообщений. Я читаю только последнее. Если ты не прочтешь это до половины двенадцатого, лучше не отвечай. Вот он сидит в своем Фредрикстаде, на своей работе в сфере информационных технологий, и потеет, глядя на экран и гадая, почему я не отвечаю. Ведь до сих пор я всегда отвечала. Может, он думает, что я умерла.

Скоро он пойдет на обед с Линдой, по пятницам они всегда обедают вместе. Наверное, именно поэтому он не хочет, чтобы я отвечала после половины двенадцатого, поскольку, что касается социальных сетей, Линда – как это ни странно, ведь Бьёрн работает в сфере IT – гораздо более сведущая, и он не хочет, чтобы от меня приходили сообщения, когда они обедают, сидя друг напротив друга в его или ее столовой.

Вечером, как обычно по пятницам, у него по плану внуки, и сейчас мне не верится, что когда-то его жизнь могла меня чем-то заинтересовать. Я чувствую, что эта ненасытная жажда информации, жажда вопросов, ответов, криков и шума наконец оставляет меня. Прежде чем вызвать следующего пациента, женщину 1999 года рождения, чтобы не потерять почву под ногами, я все-таки читаю последнее сообщение от Бьёрна.

Я беспокоюсь. Подай хоть какой-нибудь знак, чтобы я знал, что ты в порядке.

Но ничего не в порядке. Жизнь давно не в порядке. Одни его формулировки чего стоят. Кто этот человек, ради которого я разрушила свою жизнь, который так извращенно выражает свои мысли? В одном из американских сериалов, которыми я когда-то увлекалась, герои без конца спрашивали друг друга: Are you ok? [8] Женщина стоит на пепелище своего дома, окруженная трупами родных, а кто-то ее спрашивает: Are you ok?

На такие вопросы не существует ответов. И я не отвечаю.

В ту пятницу, год назад, в нашем доме в Гренде оставались только мы с Акселем. Никаких детей и собак. Девочки разъехались по университетам изучать медицину: двумя годами раньше Ида перебралась в Тромсё, а еще за два года до нее Силье переехала в Берген.

Примерно тогда же, когда Ида покинула родительский дом, стало окончательно понятно, что моя мать представляет серьезную угрозу для себя и для окружающих. Ее перевезли в дом престарелых. Мне больше не нужно было ежедневно после работы заходить в квартиру на улице Оскарс-гате, чтобы убедиться, что мать не блуждает по подъезду в ночной сорочке или что она не забыла выключить плиту. Мне оставалось только навещать ее в доме престарелых по субботам, что я и делала – в основном для успокоения совести, поскольку мать редко узнавала меня и, стоило мне уйти, тут же забывала обо мне.

Другими словами, ничто не мешало нам с Акселем предаваться своим увлечениям: я пила вино и смотрела сериалы, а он бегал в лесу на лыжах или без них, в зависимости от сезона.

Если мы случайно оказывались дома одновременно, то подолгу разговаривали, обсуждали пациентов, коллег, дочерей. Мы много смеялись, и случалось, что я лежала на диване, положив голову на его плечо, а иногда он обнимал меня во сне. Однако мы оба в той или иной степени стали импотентами. Секс постепенно превратился в тяжелую работу, и, хотя мы могли запросто поддержать себя эстрогеном, «Виагрой» или чем-то подобным, гораздо проще оказалось просто ложиться спать, без всяких обиняков. Мы договорились об этом, решив, что обсуждать тут особо нечего. Но ведь нам было лишь немного за пятьдесят. Акселя в любой момент могла сцапать какая-нибудь коллега из государственной больницы, где он работал. Я не раз слышала подобные истории о сотрудниках разных больниц и поликлиник Осло и даже других городов, поскольку сплетни во врачебном мире вмиг разносятся по всей стране, и я поняла, что должна взять себя в руки, должна начать делать то, к чему регулярно призывала своих пациентов – заниматься силовыми тренировками, сбалансированно питаться, принимать эстроген и так далее. И явно нужно было завязывать с алкоголем, ведь в последнее время ситуация вышла из-под контроля.

Я начинала каждый новый день исполненная решимости. Я собиралась сделать одно, другое, третье, но главное – перестать пить или, по крайней мере, пить меньше. Но к концу рабочего дня голова разрывалась от вопросов пациентов и моих собственных ответов, а затем – от аргументов в пользу или против того, что я им наговорила. Выключить этот невыносимый шум могло только одно – вино и сериалы. Я перестала следить за новостями и читать книги. В какой-то момент я прекратила всю социальную активность, за исключением отдельных вечеров с Гру – на ее кухне или на моей.

После восьми-, а то и десятичасового рабочего дня действительно расслабиться мне позволяло только шабли, самое дорогое из того, что продается в картонных пакетах в местном винном магазине. По-настоящему я желала только одного – улечься на диване и с полуоткрытым ртом смотреть один за другим эпизод очередного сериала.

Многие серии казались мне знакомыми, и нередко меня посещало слабое, но абсолютно отчетливое чувство, что мне известно, что будет дальше. Я заранее знала, что скажут герои. И я воображала, что я настолько проницательна, что могу запросто раскусить замысел сценариста, – ровно до тех пор, пока вдруг не осознавала, что уже видела этот эпизод от начала до конца, хотя и с таким высоким содержанием алкоголя в крови, что приходилось щуриться, чтобы не двоилось в глазах.

Как-то раз я сказала Акселю:

– Я собираюсь бросить пить.

– Ты это уже говорила, – заметил он.

– Но на этот раз я действительно брошу.

– И это ты тоже говорила.

– Не смейся.

– Я не смеюсь.

– Ты выглядишь так, будто вот-вот засмеешься.

– Но ты все это говорила уже тысячу раз. К тому же ты не так много пьешь.

Продержаться мне удавалось максимум три дня. На четвертый вечер я снова оказывалась на диване, а на журнальном столе стоял бокал-аквариум, половину которого я, судя по всему, выпила в полусне – так почему бы теперь не допить его до конца? И все начиналось снова.

В основе любой зависимости лежит одна и та же механика, это мне было хорошо известно. Все мы, в том числе медработники – точнее, в особенности медработники, – склонны к лени и отговоркам, все мы жаждем отдыха, вознаграждения, острых ощущений и удовольствий. Я пыталась вколотить в себя эти слова – лень, удовольствие, страх боли, – но ничего не вышло. В конце рабочего дня, проводив последнего пациента и выполнив необходимую бумажную работу, я вдруг понимала, что ноги сами несут меня в винный магазин. И всякий раз, оказавшись у прилавка, я поражалась тому, что любой человек, не боясь полиции и ареста, вот так запросто, без рецепта, может зайти в учреждение, управляемое государством, и приобрести опасное для здоровья и вызывающее зависимость опьяняющее вещество, при этом его обслужат привлекательные и образованные люди, которые вместе со стройными рядами красивых бутылок образуют ту часть мира алкоголизма, в которой так приятно находиться и которая в той же мере благословлена властями, как Стортинг [9], королевская семья и государственное телевидение.

Я всегда выбирала самый дорогой картонный пакет, с выдавленным бронзовой фольгой названием производителя и изящным акварельным изображением замка под ним. Одна только упаковка была столь аппетитной, что, неся ее к кассе, я не могла не думать о том, как окружающий мир потворствует нашим зависимостям, будь то зависимость от еды, алкоголя, Интернета, азартных игр или денег: повсюду нас поджидает целая орда профессионалов, чья работа состоит в том, чтобы погонять нас, подталкивать все дальше, а если мы вдруг вздумаем остановиться, подбадривать и поддерживать, лишь бы мы не бросали пить, ведь бокал вина – это так приятно, вино украсит ваш ужин, позвольте себе насладиться игрой, шопингом, ведь нам дана только одна жизнь, важно периодически отключаться, в этом нет ничего страшного.

Вернувшись с работы, я наполняла свой первый бокал, даже не переодевшись. Второй бокал я выпивала за ужином перед телевизором (в четырех случаях из пяти мой ужин состоял из хлебцев с сыром и огурцом), а когда ужин был съеден, я наливала первый официальный бокал, поскольку к этому моменту на кухне обычно появлялся Аксель, садился рядом и принимался за овсянку. «Разве этот бокал не для красного вина?» – спрашивал он и кивал в сторону аквариума, который я, чтобы не облиться, подносила ко рту обеими руками.

Остаток вечера, пока Аксель переодевался в спортивную форму и собирался на пробежку, мазал лыжи или ремонтировал роликовые лыжи в своем чулане, ездил по магазинам за новым лыжным оборудованием, чтобы не упустить скидки, искал в Интернете какие-то лыжные палки, изготовленные по абсолютно новой, прорывной технологии, или же занимался чем-то другим, но в любом случае связанным с лыжами или бегом, – все это время я лежала на диване и пялилась в скопление мерцающих и двигающихся точек на экране.

Аксель был помешан на лыжах и, как ортопед, прекрасно понимал, что явно себя перегружает, поэтому он спокойно позволял мне пить дальше. Конечно, он мог открыть холодильник, достать пакет с вином, демонстративно потрясти его и спросить: «Разве ты не вчера его купила?», но делал он это по большей части шутки ради. Аксель понимал, что, если он начнет упрекать меня в алкоголизме, у меня будет полное право поднять вопрос о его лыжной мании, которая гораздо заметнее сказывалась как на семейном бюджете, так и на нашей совместной жизни. Я-то, по крайней мере, была дома, хоть и пьяная, а мое вино не стоило и десятой части его снаряжения и поездок.

В подвале Аксель устроил полноценную мастерскую, и если он не спал, не был на работе и не бегал по лесу, то найти его можно было именно там. Аксель мог часами стоять у станка, занимаясь своими лыжами под музыку «Металлики», и, если мне было от него что-нибудь нужно, я должна была спуститься в подвал, встать напротив него и жестами попросить его снять наушники. Зачастую мне было просто лень, поэтому мы так и существовали каждый в своем углу, поддерживая своего рода равновесие сил устрашения: я ни слова не скажу о твоей одержимости, если ты будешь молчать о моей.

В зимний сезон он уезжал на лыжные соревнования минимум раз в месяц. В начале декабря сезон открывался лыжным забегом в Альпах, название которого мне никогда не удавалось запомнить. В конце января проходил лыжный марафон «Марчалонга» [10], а в марте Акселю приходилось выбирать между гонками «Васалоппет» [11] и «Биркебейнерреннет» [12], поскольку у нас было что-то вроде уговора о максимум одной поездке в месяц. Если Аксель брался убеждать меня, что должен поехать на обе гонки в марте, поскольку в феврале никуда не ездил, я отвечала ему формулировкой, с помощью которой даю отпор пациентам, которые считают, что могут заполучить направление на дорогостоящее обследование, поскольку они давно не были у меня на приеме: оказание услуг не основано на системе квот.

В конце апреля Аксель ездил на лыжный марафон на Шпицбергене, а в начале мая – на очередную гонку в Исландии, если только за прошедший сезон он не зарабатывал себе боль в спине, растяжение ахиллова сухожилия или травму какого-нибудь сустава; если это случалось, он начинал лечить себя, а если не мог, на помощь всегда приходили коллеги.

Мне надоело его сдерживать. В конце концов, он был взрослым человеком, и в последние годы я стала думать: да почему бы просто не разрешить ему поехать на обе гонки в один месяц, почему бы не отпустить его на «Васалоппет», «Биркебейнерреннет», в Альпы и в Россию, почему бы просто не дать ему заниматься этим сколько угодно, раз только об этом он и мечтает?

Аксель и его лыжная мания напоминали мне о собаке, английском сеттере, которая когда-то у нас жила: все ее существование крутилось вокруг одной-единственной потребности – поглощать все, что попадалось на пути. С утра до вечера она повсюду вынюхивал еду. Несколько раз я всерьез собиралась купить пятьдесят килограммов мясного фарша и оставить в открытом доступе: пускай обожрется и сдохнет. Почему бы и нет, раз она мечтает об этом больше всего на свете?

Мне надоело без конца сдерживать Акселя, как в свое время надоело сдерживать собаку. Всякий раз, когда я ее выгуливала, она непременно тащила меня на другую сторону улицы, когда же мы переходили, ей тут же нужно было обратно. Туда-сюда, туда-сюда. Тяжело сопя, дрожа от напряжения, с высунутым наружу розовым языком, она что было мочи тянула поводок, и точно так же, как я подумывала позволить ей обожраться до смерти, я подумывала спустить ее с поводка, когда она начнет рваться на дорогу, прямо под колеса машинам. Бах!

Бывало, Аксель подсаживался ко мне, когда я лежала перед телевизором, и весь диван начинал трястись от его напряжения. Тогда я говорила ему: «Сходи пробегись». Аксель делал вид, будто ничего не происходит, однако дрожь давала о себе знать. Он сдерживал себя еще какое-то время, а потом откашливался и отвечал: «Хм, не думал об этом, но, пожалуй, стоит и пробежаться». Мгновение спустя он закрывал за собой дверь.

Я позволяла ему заниматься своим делом, он мне – своим. У каждого свои причуды, как сказала бы мать, которая все время говорила присказками. Никто не совершенен. «Мы всего лишь люди», – добавила я от себя и чокнулась бокалом с экраном. После долгого дня в обществе пациентов у меня устали челюсти, устал мозг, устала душа, внутри что-то царапало и зудело, будто меня населяли бесчисленные сущности, каждая со своим нравом и волей, и всю меня заполнял гул их голосов. И тем не менее я отчетливо ощущала сквозняк, гуляющий между электронами моего тела.

Мне нравилось смотреть телевизор и при этом не выбирать ни фильм, ни конкретную серию. Мне нравилось курсировать между диваном и холодильником и раз за разом наполнять мой аквариум, не боясь быть увиденной, не боясь комментариев со стороны. Мне с лихвой хватало собственных комментариев. Я пугала себя алкогольной деменцией. Циррозом печени. Никакого толку. Тогда я представляла себе своих пациентов, которые, я знала, злоупотребляли алкоголем – их одутловатые лица, повышенное давление, повышенный холестерин, диабет, дисфункция печени, – но и это на меня не действовало. Я окинула взглядом свое тело: немного плотновата в районе талии, но ноги по-прежнему стройные. Я взглянула в зеркало в коридоре при входе на кухню: все еще красива, по крайней мере для своего возраста. Я наполнила аквариум и осторожно донесла его обратно до дивана. Мне просто нужно легкое обезболивающее. Весь день я слушала людей и держала себя в руках. Теперь моя очередь расслабиться.

Так я и лежала в полудреме в ту судьбоносную пятницу год назад, укрывшись электрическим одеялом, с диванной подушкой под ногами, как обычно, пьяная – вдвойне пьяная, поскольку была пятница, и думать забыла о Бьёрне. Я смотрела сериал, который посоветовали девочки: действие происходит в 1945 году, женщина проходит сквозь камень и переносится на двести лет назад. В 1743 году она встречает шотландского дворянина, ну а дальше, разумеется, секс, насилие, любовь, пытки, война, новые путешествия во времени. Сначала мне показалось, что сюжет смехотворный, но уже полсерии спустя я смотрела взахлеб.

Телефон пролежал на журнальном столе пару добрых часов, прежде чем я вспомнила о нем. В то время мобильник был для меня более-менее отвлекающим элементом, но очень скоро мне предстояло уподобиться всем тем, кто ходит по улицам и магазинам, держа перед собой эту дурацкую штуковину. Уж не говоря о пациентах, которые сидят на скамье ожидания, опустив плечи, жадно сгорбившись над своими развлекательными устройствами. Порой они настолько поглощены экраном, что даже не реагируют, когда я выкрикиваю их фамилию. В скором времени мне было суждено стать такой же, как они, – зависимой, связанной воедино, словно то была моя рука или нога, с телефоном – телефоном, подаренным Акселем на Рождество, в замысловатых функциях которого я еще недавно ничего не смыслила и с которым девочки мне помогали всякий раз, когда приезжали домой. Но в тот момент я не подозревала, что все так повернется. Ведь в моей прошлой жизни, когда я лежала на диване, я была абсолютно чиста и невинна. Я не знала, что проживаю свой непорочный период, точно так же, как люди Античности не знали, что они живут в эпоху Античности.

Только когда я поднялась наверх, чтобы улечься в кровать, я заметила, что от Бьёрна пришло новое сообщение. На этот раз с заглавными буквами и знаками препинания.

Я очень рад тебя слышать, Элин! Я по-прежнему живу во Фредрикстаде, но часто бываю в Осло и с удовольствием выпил бы с тобой кофе, если у тебя есть время и желание. Вспомнить былое…

Сообщение пришло несколько часов назад. Кофе, ага, как бы не так, подумала я, направляясь в ванную. Вспомнить былое. Я не собиралась пить с Бьёрном никакой кофе. Что из этого могло выйти. И почему именно сейчас. Что за суета из-за того, что я всего лишь нажала на какую-то кнопку в этом тупом телефоне. Я всегда недолюбливала телефон, а теперь и вовсе ненавижу его. Он виноват во всем, что произошло. Он прикидывается даром современности и прогресса, но на самом деле он – от лукавого. Сатана вселился в эту штуковину и то и дело соблазняет нас зелеными и красными точками, которые внушают нам, будто наше существование и мнение имеют какое-то значение, но на самом деле неизбежно ведут нас к грехопадению и гибели. Но мы слепы и не видим этого. Мы порабощены, но не знаем этого. Нас поработил сам Сатана.

«Да ладно тебе, – вступает Туре, – тебя поработил вовсе не Сатана. И даже не телефон. Тебя захватили собственная похоть, собственная алчность, вожделение и страсть, и больше ничего. Вечно тебе чего-то не хватает. Несколько лет назад, когда девочки постепенно становились самостоятельными, ты затеяла ремонт. Вы расширили подвал, вы надстроили чердак, вы вмиг расплатились с новыми кредитами, а когда все дела были переделаны, ты принялась за выпивку и сериалы. И, как ни крути, ты вовсе не начала с одного бокала сухого белого вина за просмотром одной или максимум двух серий – нет, ты сразу начала поглощать вино целыми пакетами, а сериалы – сезонами. И делала ты это на полном серьезе, с той же трудовой дисциплиной, которую усвоила еще в детстве и которую взращивала в себе на работе и во время ремонта».

Я разговариваю сама с собой и с Туре, закипаю все больше и одновременно произношу слова, которые произносила уже столько раз, что знаю их наизусть. Например, что мужчине 1987 года рождения, жалующемуся на боли в спине, не нужно МРТ. Это первое, чего он потребовал, едва переступив порог кабинета. И немудрено, ведь нынче все хотят пройти МРТ – магнитно-резонансную терапию, то есть современное радиологическое исследование внутренних органов и тканей. До этого в моде был диабет, и все бежали мерить уровень сахара в крови. Наш медицинский центр превратился в подобие клуба по интересам, где собираются любители прислушиваться к сигналам своего тела, ведь это так современно, однако любой медицинский работник знает, что это увлечение – прямой путь к помешательству и страданиям и в конечном счете к коллапсу государственной системы здравоохранения.

Нет. Вам, мужчина 1987 года рождения, нужно не МРТ, а перестать сидеть по восемь часов в день, а остаток дня проводить дома на диване или за компьютерными играми. Вместо всего это вам, мужчина 1987 года рождения, следует много ходить по пересеченной местности.

– Но мне кажется, что у меня пролапс, – говорит мужчина 1987 года рождения. – К тому же компьютерные игры позволяют мне расслабиться. Я читал в газете, что на самом деле компьютерные игры не так вредны, как принято думать, там было написано, что…

И так далее, и тому подобное.

Последнее, о чем он попросил, словно ребенок, выклянчивающий конфету, – «хотя бы» МРТ колена. Я ощупала его колено и сказала, хорошо, но после рентгена на базе клиники. Я направляю его на рентген, продолжая параллельно препираться со стоящим в углу Туре.

«Может, и так, – отвечаю я, – зато я хотя бы перестала пить».

«У тебя это получилось лишь потому, что ты нашла себе новое увлечение. Ты с легкостью променяла вино на Бьёрна».

«Человеку удается противостоять своим страстям, только если эти страсти недостаточно сильны, – отвечаю я. – Если же страсти оказываются всесильными, у человека просто не остается выбора».

«Это чистой воды уход от ответственности, – громко отвечает Туре обвинительным тоном. Меня удивляет его формулировка и тон: это на него не похоже. Но тут до меня доходит, что произнес это вовсе не Туре. Эта фраза – обрывок воспоминаний о нашем первом годе в Гренде. В какой-то момент я сказала, что сомневаюсь, голосовать ли мне «за» и «против» вхождения Норвегии в Евросоюз, и кто-то из соседей на это сказал: «Это чистой воды уход от ответственности».

Уход от ответственности, беспринципность, нормативный, конвенциональный этноцентризм, культурный релятивизм – Туре вряд ли мог бы ввернуть какой-нибудь из этих терминов, тогда как в Гренде мы то и дело кидались друг в друга подобными словечками. Я тоже активно в этом участвовала, ведь в Гренде, по крайне мере раньше, полагалось иметь четкую позицию по любому вопросу, важному и не очень. Будь то плюсы и минусы тканевых и бумажных подгузников, за или против ЕС, ситуация на Ближнем Востоке, защита окружающей среды – год за годом мы сидели и кудахтали, словно наседки в курятнике, убивая время.

Сегодня все прекрасно знают, где находится Гренда и что за люди живут там. Однако в начале 90-х Гренда была всего лишь безымянной тупиковой дорогой на северо-западе Осло, вдоль которой выстроились в ряд сорок домиков, построенных после войны для нуждающегося населения. Благодаря низким ценам на недвижимость, а также тому факту, что прежнее население начало постепенно вымирать, всего за несколько лет Гренду заселило новое поколение семей с маленькими детьми, среди которых оказались и мы. Через дорогу стоял ряд огромных вилл, построенных купцами-оптовиками в конце позапрошлого столетия. Хозяева этих вилл, вместе с их парадными подъездами с подогреваемой плиткой, иностранными помощницами и нянями, автомобилями и гаражами, жили просто на другой планете. Мы были бедные, они – богатые. Никому из жителей Гренды не пришло бы в голову возить детей на своих огромных машинах в школу и бессовестно парковаться прямо у входа, как это делали домохозяйки из вилл. Мы, жители Гренды, возили детей в велосипедных тележках, а в теплое время года то и дело устраивали спонтанные вечеринки на свежем воздухе. Пока дети бегали по садам, заросшим одуванчиком и мхом, мы пили пиво и вино, сидя вокруг мангалов, которые мы собственноручно сделали из старых жестянок, найденных на какой-то стройке. Но несмотря на запущенность наших садов, на то, что мы покупали одежду в секонд-хендах, а мебель находили на блошиных рынках или вовсе в мусорных контейнерах, несмотря на расслабленное отношение к порядку и уборке и на то, что «мещанский» и «приличный» были самыми ходовыми словами в нашем лексиконе – несмотря на все это, жили мы в типично мещанской среде, где ничего так не ценилось, как приличия. В Гренде, как, впрочем, и среди купеческих вилл через дорогу, существовал длинный список того, что допустимо, а что нет, но, невзирая на это, постоянно говорилось, что Гренда свободна от правил и условностей. Все были равны, и, что немаловажно, между полами было установлено полное равноправие, однако в Гренде – как в любом месте, где собирается больше двух людей, – к одним прислушивались больше, чем к другим, кому-то давалось слово без необходимости бороться за право высказаться, тогда как других просто-напросто игнорировали. Здесь правила та же самая иерархия, что и в любом другом месте, разве что она успешно маскировалась под нищенку в лохмотьях.

Мне всегда нравилось поддерживать вокруг себя чистоту и порядок. У меня все стояло на своих местах даже в кладовке в подвале, а когда девочки были маленькие, я убирала их комнаты, когда они засыпали. Я сортировала по цвету крошечные пластиковые туфли кукол Барби, аккуратно складывала одежду, выбрасывала сломанные игрушки и расставляла книжки по размеру. Но когда в гости приходили соседи, я разбрасывала одежду по гостиной, ведь в Гренде полагалось быть толерантным, снисходительным, спонтанным и гибким. В Гренде ценилось расслабленное отношение ко всему, кроме самого правила о расслабленности – его следовало соблюдать неукоснительно. На практике это означало, что, если какие-то подростки на полную катушку включали техно на одной из веранд, на это можно было лишь пожать плечами. Так же следовало реагировать, когда цыганский табор останавливался в роще неподалеку – это происходило каждое лето, – и ветер приносил в сады Гренды использованную туалетную бумагу. Иной раз я могла собрать целый мешок бумаги только в нашем саду.

– Многим нелегко смириться с нарушением их личных границ, – заметил один сосед на очередном спонтанном сборище в саду. Известный комментатор в уважаемой газете, позже он подробно описал этот эпизод в статье о ксенофобии. – Но нам не следует забывать, что это – совсем иная культура, с отличными от наших взглядами на гигиену. Для них это разумный и совершенно адекватный способ существования. Безусловно, некоторым из нас непросто относиться к этому с пониманием, но нужно лишь оторвать взгляд от земли. И никто еще не умер от кусочка туалетной бумаги.

– По крайней мере, они пользуются туалетной бумагой, – сказал Аксель. – Это вселяет надежду.

Следом за мужчиной 1987 года рождения в кабинет заходит женщина 1998 года рождения. Она жалуется на мигрень, приступы страха и общее беспокойство. Мы мерим давление – оно как у космонавта, – я встаю, чтобы ощупать ее шею и плечи – девяносто пять процентов случаев головной боли связаны с напряжением в шее, – и невзначай спрашиваю ее о планах на лето.

Я напоминаю себе о необходимости поддерживать светский разговор, особенно после того, как я вопреки рассудку решила почитать в Интернете отзывы пациентов о себе как о специалисте, и негативные отзывы, которых, к счастью, довольно мало, засели занозой в моем сознании: Я чувствовал, что безразличен врачу. Врачу не было до меня дела. Я вышел из кабинета с неприятным осадком. Врач была явно в стрессовом состоянии. Врач была невежлива. У врача тряслись руки, когда она мерила мне давление. Врач торопилась. Врач, не отрываясь, смотрела в монитор. Когда ты пережил травму, то хочешь быть выслушанным, без морализаторства и пренебрежения.

– Я поеду во Францию с мамой и папой, – отвечает женщина 1998 года рождения. У нее дрожат губы, и вот она уже плачет.

Я жду, пока всхлипывание немного утихнет.

– Вас что-то беспокоит? Во Франции что-то произошло?

Вдруг она стала жертвой инцеста, вдруг у нее суицидальные наклонности, заранее о таком никогда не знаешь, а потом бывает слишком поздно, и никто не хочет оказаться тем врачом, который выкинул жертву инцеста или самоубийцу из кабинета только потому, что у него было мало времени.

– Но мы всегда ездим в эту квартиру в Ницце! Год за годом, понимаете? Почему мы не можем поехать в Таиланд или на Бали, ведь они могут себе это позволить, так почему мы должны каждое чертово лето ездить в этот сраный французский городишко, полный сраных пенсионеров?

Лучше бы я работала в клинике где-нибудь на востоке Осло. Там мне хотя бы не пришлось слушать подобных разговоров.

«На востоке у тебя были бы другие сложности», – замечает Туре.

На ресницах у нее блестят слезы, губы припухли, и это ей к лицу, ведь, когда молодые плачут, они становятся лишь прекраснее. Когда я изредка плачу, то выгляжу так, словно кто-то помыл моим лицом шершавый бетонный пол. Я смотрю на нее и думаю: как же вам везет, что вы такие молодые и красивые. Иначе мы бы отвезли вас к ветеринару и усыпили.

– К тому же мы там были на Пасху! На Пасху я бы лучше поехала покататься на лыжах в Хемседале [13], ведь именно этим следует заниматься на весенних каникулах, но нет – снова во Францию. Лучше я удавлюсь, чем еще раз окажусь на борту самолета до Ниццы вместе со всеми этими старперами! Я больше не могу!

Она снова начинает всхлипывать, а я сижу в кресле, смотрю на нее и осознаю, что боль, которую она сейчас ощущает, для нее совершенно реальна. Она вовсе не притворяется и не пытается себе ничего внушить. Самые настоящие слезы струятся по пухлым румяным щечкам, и если бы было возможным измерить эту абсолютно субъективную боль, переживаемую этой молодой женщиной, то она бы многократно превзошла реакцию онкологической больной, которая только что узнала, что ей осталось жить всего пять месяцев.

– Вы обсуждали это с родителями?

– Да, но они только говорят, что мне необязательно ехать, что я могу…

Снова всхлипывания. Я молчу и просто смотрю на нее взглядом, который, надеюсь, может быть воспринят как нейтральный.

– Они го-о-ворят, что я мо-о-гу остаться дома. И что они по-по-едут без меня.

Между словами она хватает ртом воздух, словно маленький ребенок во время рыданий.

– Мне страшно. Я по-очти не сплю. С тех пор, как я окончила школу, я как минимум дважды просыпалась посреди ночи и не могла уснуть.

Опять всхлипывания.

Наконец она успокаивается, я советую ей не брать мобильный телефон с собой в спальню, спать в темноте и прохладе, не пить кофе после трех часов дня, побольше гулять в светлое время суток, заниматься спортом и тому подобное. Вдобавок я рекомендую ей записаться к окулисту и проверить зрение.

Она уходит. Я сижу и смотрю в окно.

«Но она – не типичный случай, – раздается из угла. – Твоим дочерям бы никогда не пришло в голову вести себя так. К тому же у тебя по-прежнему есть твой кабинет, твоя форма, все это, и тебе здесь хорошо. Тебе здесь нравится. Тебе здесь комфортно. А вот все остальное для тебя было тяжело».

Если бы я не знала Туре так хорошо, то подумала бы, что он пытается меня утешить. Но единственное, что нужно Туре, – это чтобы я была в форме и полной боеготовности; он начинает нервничать, если видит, что я готова опустить руки. Так же как кошке неинтересно играть с мышкой, которая не двигается и не сопротивляется, Туре скучно стоять в углу и разговаривать с самим собой.

«Например, в Гренде зачастую было непросто, – замечает Туре. – Не забывай об этом».

Возможно, однако, хотя раньше я не могла понять, как оказалась здесь, а теперь не понимаю, как могла так долго терпеть жизнь там, меня никогда не тянуло никуда так сильно, как в Гренду. Всякий раз, подходя к дому, я говорила себе: «Как же мне повезло, что я живу именно здесь!» В Гренде все были молоды и здоровы, ни у кого не было проблем с законом и наркотиками, никто не бил своих детей. Все работали, все были экспертами в своей области или же вот-вот должны были ими стать. Когда мы только заселились, большинство соседей находились в начале своего профессионального пути, но спустя каких-нибудь десять лет Гренда кишела известными журналистами, писателями, редакторами, политиками и профессорами – людьми, имевшими вес в Стортинге, издательствах, газетах, на радио и телевидении. Если один из наших продуваемых сквозняками домиков вдруг выставлялся на продажу, цена за квадратный метр, по крайней мере начиная с 2000-х, была настолько высокой – иной раз выше, чем в виллах через дорогу, – что об этом писали в газетах.

Тем не менее продолжало бытовать мнение, что Гренда – малообеспеченный анклав посреди богатого, снобистского района, что Гренда – свободное от предрассудков место. Если кому-то по ошибке клали в почтовый ящик газету христианско-консервативного толка, он мог спокойно взять ее с собой на очередную спонтанную вечеринку, начать зачитывать вслух любую страницу и гарантированно вызвать дружный смех среди собравшихся за столом. Если же кто-то осмеливался выразить скептическое отношение к гомосексуалистам, иммигрантам, трансвеститам и прочим меньшинствам – неважно, касалось ли это всей группы или отдельных ее представителей, – то это было равносильно социальному самоубийству. Единственной разрешенной в Гренде мишенью для критики оставались гетеросексуальные этнические норвежцы, проживающие в большом городе. Иными словами, мы сами. При этом среди жителей Гренды не было ни иммигрантов, ни геев.

На одной из последних садовых вечеринок – это случилось много лет назад, так как со временем социальная жизнь Гренды сошла на нет, – известный газетный обозреватель объявил, что ему нравится бывать внутри Центрального вокзала Осло.

– Обожаю бродить по вокзалу и напитываться энергией, – сказал он, и все навострили уши, ведь этот человек считался своего рода хёвдингом Гренды, хотя никто, тем более он сам, ни за что бы не произнес это вслух. Всякий раз, когда в прессе обсуждался очередной острый вопрос и нужно было определиться, как же полагается относиться к проблеме истинному жителю Гренды, все ждали, пока выскажется этот человек, а уже потом занимали ту или иную сторону. Зачастую он придерживался вполне очевидных взглядов, однако иногда мог выразить и неожиданную позицию, из-за чего его все опасались. Его боялись и потому, что он использовал цитаты с вечеринок в Гренде в своих газетных колонках, в качестве доказательства предрассудков, скрытого расизма и общего безрассудства. Даже в свободной Гренде нельзя было полностью себя обезопасить – особенно когда в деле оказывался замешан алкоголь.

– А знаете почему? – спросил он, сверкая глазами.

Когда никто не отозвался, он наклонился над столом и прокричал:

– Многообразие! Там, внизу, потрясающее многообразие! Я никак не могу им насытиться!

И все усердно закивали: слово многообразие было в Гренде в особом почете, тогда как слово белый произносить было зазорно, ведь на протяжении многих лет население Гренды оставалось исключительно «белым». Единственными ненорвежцами, которые смогли себе позволить купить жилье в Гренде, была пара индийцев, работавших в сфере информационных технологий. Они продержались всего полгода, пока не переехали в район Холменколлосен, видимо недоумевая, почему в таком дорогом месте, как Гренда, такие запущенные сады и неухоженные люди. Дом индийской пары примыкал к нашему, и когда они съехали, дом купила пара геев среднего возраста, которых, равно как и индийцев, привечали подчеркнуто тепло и звали на все садовые вечеринки и ужины. Первым делом геи посадили живую изгородь между нашими садиками. Если бы это сделал кто-то другой, начался бы переполох, поскольку одним из многочисленных неписаных законов Гренды была свобода перемещения, которая ни в коем случае не могла быть ограничена подобными жалкими обозначениями границ. Один из геев часто работал в саду и как-то раз попросил нас почаще стричь у себя траву и полоть, иначе сорняки переползают от нас к ним, а потом добавил, что мох, заполонивший наш газон, довольно опасен. В другой раз он посоветовал нам на зиму накрывать садовую мебель брезентом. Оказалось, что обстановка в их доме была старомодной, мебель – тяжелой и слишком большой для столь маленьких комнат и низких потолков. На свое первое – и последнее – Рождество в Гренде, они пригласили всех соседей на глинтвейн с пирогом. Жители Гренды со своими длинноволосыми и шумными детьми ворвались в их ухоженный дом, который выглядел так, словно в нем проживали две почтенные пожилые дамы: на столе, покрытом кружевной скатертью, лежали расшитые вручную салфетки, серебряная лопатка для торта и абсолютно целый чайный сервиз. Когда один из гостей попытался откупорить принесенную с собой бутылку пива серебряным ножом, один из хозяев, тот, что ухаживал за садом, кинулся к гостю с открывашкой в руках. На обоих хозяевах были костюмные брюки, белые рубашки и галстуки с рождественским узором. На партнере того, который работал в саду, поверх брюк был повязан фартук; он испек целых семь сортов печенья, о чем поспешил поведать гостям. Хозяин в фартуке разглагольствовал о рецептах и ингредиентах, все его внимательно слушали, а тем временем гадали, будет ли что-то поинтереснее, ведь все ожидали чего-то более экзотичного, раз они – геи. Однако самым вызывающим жестом за вечер стал просмотр старой, 60-х годов, черно-белой передачи с телеканала NRK, некогда записанной Фартуком на видеокассету: пожилая женщина с химической завивкой, одетая в бюнад [14], зажигает свечи и рассказывает об Иисусе и Марии, о царе Ироде и о том, почему мы празднуем Рождество.

– Ах! Астрид Соммер! – воскликнул хозяин Фартук. – Никто не способен создать рождественское настроение так, как она. Я обожаю эту передачу.

Он промокнул глаза краем фартука и прильнул к Садовнику.

Я взглянула на остальных гостей, постоянных жителей Гренды, которые, как и мы сами, жили здесь все эти годы. Среди них была семейная пара – профессор и главный редактор, – которая на предновогоднем родительском собрании в ходе обсуждения музыкального репертуара праздника спросила, не может ли исполнение песен со словами «Бог», «Иисус» и «рай» быть расценено как пропаганда христианства и не было ли это запрещено учебным планом. Эти двое стояли, уставившись в экран телевизора, на котором одетый в национальный костюм человек из 60-х говорил в по-старомодному медленном темпе об Иисусе, Марии и Ироде. Но поскольку все это было организовано парой гомосексуалистов, они ничего не могли поделать или сказать.

Потихоньку гости стали украдкой поглядывать вокруг себя, словно пытаясь отыскать скрытые камеры, на случай если это было своего рода проверкой, и мы оказались невольными участниками социального эксперимента, целью которого было уличить нас в расизме и прочих предрассудках, показать, насколько мы ведомы; и тогда мы, жители Гренды, сделали бы все возможное, чтобы перехитрить зачинщиков этого эксперимента, поскольку считали себя выше этих категорий, как, впрочем, и всех категорий вообще.

– Пользуясь случаем, – вступил Садовник, когда телепередача закончилась, – я бы хотел предложить нам всем привести в порядок свои сады. Мы живем в живописном квартале, и мне жаль, что у нас все так запущено, тогда как сады через дорогу ухожены. Как насчет того, чтобы совместно заказать мусорный контейнер после Пасхи? И, возможно, имеет смысл обсудить, не избавиться ли нам от некоторых деревьев. Наши сады явно заросли, деревья создают слишком много тени.

Все смотрели на Садовника, никто не осмеливался посмотреть друг на друга. В воздухе повисли его слова: живописный квартал и нужно избавиться от деревьев. В Гренде существовало еще одно правило – не рубить деревьев, в частности, потому, что хозяева вилл через дорогу умудрились вырубить у себя почти все. Тем не менее все промолчали. Как молчали каждый раз, когда индийцы возили своих детей в школу, расположенную в трехстах метрах от дома, на машине и парковались прямо у входа. Раз в полгода мы получали электронные письма от директора и родительского комитета, призывающие не парковаться у школы, и все же ни у кого не поворачивался язык сделать индийцам замечание, равно как никто из нас не стал обсуждать тот факт, что на дверце холодильника у геев висел магнит «Голосуй за правых».

Весной Садовник заказал мусорный контейнер, и, хотя расходы за контейнер поделили на всех, все соседи игнорировали эту затею. Геи съехали в конце лета.

Когда мы были молоды, мы верили, что двадцать лет спустя – то есть сегодня – мы будем по-прежнему собираться вокруг самодельных мангалов, седые, постаревшие, но, словно герои рекламы, нацеленной на активных пенсионеров, загорелые и подтянутые, и все будет так же очаровательно неопрятным, все будет идти в том же темпе и направлении. Тогда мы не знали, что такого не бывает: никто не способен избежать непрерывного изменения, составляющего основу самой жизни, в том числе нашей собственной. Спонтанным садовым вечеринкам и какой бы то ни было общности в Гренде давно пришел конец. Теперь сады в Гренде так же ухожены, как на той стороне дороги, а самодельные мангалы уступили место большим блестящим газовым грилям. Во всех домах Гренды расширены подвалы и надстроены чердаки, а пока они строились, повзрослевшие дети один за другим разъехались, и теперь Гренда состоит так или иначе из опустевших дворцов. Старая садовая мебель давно свезена на помойку, на ее месте красуются добротные плетеные гарнитуры, которыми, впрочем, никто не пользуется. На мраморных кухонных столешницах стоит дорогая техника вместо плакатов, приколотых канцелярскими кнопками, на стенах развешано оригинальное искусство в рамах. И хотя большинство браков в Гренде сохранились, а в виллах – распались, хотя дети Гренды образумились и учатся в солидных университетах, тогда как многие дети, выросшие на виллах, до сих пор не могут покинуть родительское гнездо, – несмотря на это, до сих пор бытует мнение, что виллы – оплот буржуазии, а Гренда – форпост оппозиции и мятежников.

На часах десять, до обеденного перерыва еще два часа. На прием приходит женщина 1965 года рождения, которая хочет удалить родинку. Я рада возможности выйти из кабинета, оказаться в другом месте, поработать скальпелем, наложить шов. Я проверяю, свободна ли операционная, и зову пациентку с собой. Пока она раздевается, а я достаю необходимые инструменты, я пытаюсь вспомнить, о чем же думала в субботнее утро год назад, на следующий день после того, как добавила Бьёрна в друзья на «Фейсбуке». В одном я уверена: о Бьёрне я не думала точно. Скорее всего, опять зарекалась пить и, разумеется, на этот раз на полном серьезе. Потом, как обычно по субботам, я убирала дом.

Я делаю женщине местную анестезию и в этот момент меня осеняет, что в тот субботний день я была так довольна проделанной уборкой, что позволила себе выпить один-единственный бокал за ужином, и все началось по новой, а в воскресенье утром, чтобы избавиться от тревоги с похмелья, я пошла прогуляться по лесу. Время от времени я пыталась ходить на пробежки вместе с Акселем, но моя физическая подготовка в тот момент в подметки ему не годилась, поэтому толку от моих попыток было мало. Акселя хватало на то, чтобы поддерживать мой темп первые несколько минут, а потом он в два прыжка исчезал в зарослях вереска.

С прогулки я вернулась румяная, бодрая и полная сил, и решила, что один-единственный бокал за ужином не повредит, ведь завтра понедельник, а по понедельникам я не пью. А дальше все по кругу: грех – наказание, грех – наказание, одно неизменно следовало за другим, и так дни напролет. Всякий раз, когда я снова оказывалась в этом абсолютно прогнозируемом сценарии, с неизбежными взлетами и падениями, мне казалось, что все это происходит впервые.

В тот далекий субботний вечер, как и положено, дом сиял и благоухал свежестью, корзина для грязного белья была пуста, чистая одежда разложена по шкафам, обувь аккуратно расставлена в коридоре, унитаз и раковины сверкали белизной, зеркала натерты до блеска, а я стояла у кухонного стола и наполняла свой заслуженный бокал. Пока я пила вино, между делом взяла телефон, чтобы проверить, не писали ли девочки, и тут увидела сообщение от Бьёрна.

Нам вовсе необязательно встречаться. Это было просто наваждение. Не буду больше тебе надоедать:-)

Сообщение было отправлено после полуночи. Вино уже давало о себе знать, к тому же я была довольна собой и проделанной работой по дому и поэтому ответила:

Привет, Бьёрн! Рада тебя слышать. Буду рада выпить кофе сегодня:-)

К тому моменту я уже пребывала в гораздо более общительном и человеколюбивом состоянии, чем пару часов назад. Порой кажется, что в разное время суток в каждом из нас пробуждаются абсолютно разные личности, которые начинают бороться друг с другом за время. Так, моя модификация «суббота после уборки» взяла верх над версией «пятничный вечер». Каждая буква моего сообщения свидетельствовала о том, что я в очередной раз умудрилась во что-то впутаться. Тем не менее в тот момент все представлялось нормальным и предельно логичным: рад тебя слышать, да, очень приятно, давай выпьем кофе и вспомним былое, да, почему бы и нет. Несколько сообщений спустя мы договорились встретиться сразу после работы в понедельник, у Бьёрна в этот день как раз была назначена встреча в Осло. Что сделано, то сделано, подумала я.

«А тебе не кажется, что писать не буду больше тебе надоедать, при всей притворной застенчивости, – очень агрессивный ход? – спрашивает Туре, стоило мне войти в кабинет. – И что значит фраза необязательно встречаться? Уж если на то пошло, тебе было вовсе необязательно отвечать на это».

Жду встречи! – написал Бьёрн.

И я! – ответила я.

Я написала это вовсе не потому, что правда ждала встречи, ведь я уже раскаивалась. В глубине души свербело: после работы ты слишком устаешь, чтобы с кем-то встречаться, тебе не удастся отключиться и выбросить из головы весь вздор, который ты слышишь от пациентов в течение дня. Но, как обычно, пальцы сами застучали по экрану, ведь мне не терпелось поскорее выпутаться из этой затянувшейся переписки, всё, хватит, оставь меня в покое.

«Господи», – фыркает Туре.

«Но что же мне было отвечать? Раз все с первого же раза зашло так далеко?»

Сколько я себя помню, всю свою жизнь я руководствовалась чувством, будто я задолжала миру – внимание, деньги или вещи, – что существует некий бухгалтерский учет, согласно которому я всегда в минусе.

Раньше, когда я еще вела достаточно активную социальную жизнь, я то и дело воображала, что мне давно пора с кем-то связаться, а когда включала телефон, вдруг обнаруживала, что последней писала как раз я, и, мало того, второй человек, даже не удосужился ответить на мое последнее сообщение. Оказывается, то, в чем я себя винила – подвела, проигнорировала, – на самом деле проделали со мной. Помни об этом, говорила я себе, но вскоре снова воображала, что мне нужно увидеться и с тем, и с другим, хотя у меня не было ни малейшего желания встречаться ни с кем из них. Вообще говоря, мне хотелось только одного – как можно скорее прекратить все контакты, все встречи, всю СМС-переписку.

Тот, с кем я общалась, мог легко принять это за энтузиазм, поскольку нежелание поддерживать отношения я компенсировала наигранным рвением, которое произрастало из этой самой неохоты, из стремления побыстрее удрать, отделаться от всего, и поэтому я продолжала ввязываться в планы и договоренности, лишь бы поскорее положить общению конец. Разумеется, это позволяло лишь ненадолго оттянуть мучения, ведь в скором времени планы предстояло либо реализовать, либо отменить, причем оба исхода были одинаково утомительны.

Как только я написала Бьёрну, что тоже жду встречи, с пробежки вернулся Аксель. Он вошел в кухню и стал наполнять водой свою литровую флягу, из которой всегда пил, чтобы следить за объемом потребленной жидкости.

– Угадай, с кем я встречаюсь в понедельник? – спросила я.

Аксель, глотая воду, покачал головой. Его кадык так резко и отчетливо двигался под тонкой кожей, что мне захотелось отвести глаза.

– Я встречаюсь с Бьёрном.

Аксель оторвался от фляги.

– С каким еще Бьёрном?

– С Бьёрном, с которым я встречалась до тебя.

Аксель поставил пустую флягу на стол и обтер рот тыльной стороной ладони.

– А, с ним. С этим психом. И с чего бы вдруг?

– Вчера он добавил меня в друзья на Facebook, и мы договорились встретиться выпить кофе. Это, конечно, полное безумие. Я не видела его почти тридцать лет.

– Да уж, – ответил Аксель, который прекрасно знал о моих неврозах, о том, что всякий раз я встречалась с людьми в надежде, что, стоит мне только сделать то-то и то-то, сразу все закончится и мне не придется больше видеться с ними. Он знал, что для меня общение с людьми было повинностью, работой, с которой нужно расквитаться, прежде чем я смогу заняться тем, чем действительно хочу. То есть улечься на диван, и смотреть телевизор, и пить белое вино.

Аксель улыбнулся, покачал головой и пошел в душ. Ему бы никогда не пришло в голову согласиться пить кофе с бывшей подругой из прошлой жизни.

Аксель никогда не ревновал меня к Бьёрну. Аксель вообще никогда не ревновал. К тому же повода у него никогда и не было. А вот Бьёрн был тот еще ревнивец.

– Кто он такой? – спросил Бьёрн в тот единственный раз, когда я рискнула взять его с собой на вечеринку студентов-медиков. Он сразу же обратил внимание на Акселя. Точнее, он обратил внимание на мое поведение в присутствии последнего.

– В смысле? – ответила я. – Это Аксель, мы вместе учимся.

– Со мной ты так себя не ведешь, – сказал Бьёрн, а я в очередной раз притворилась, будто не понимаю, о чем он. Я назвала его истериком и ревнивцем, но Бьёрн словно в воду глядел: уже через пару недель он устроил мне грандиозный скандал в квартире на Оскарс-гате, и в результате я ушла от него к Акселю.

– Со мной ты так себя не ведешь! – кричал он снова и снова. – Никогда не видел, чтобы ты так лыбилась и лебезила, как перед ним! Со мной ты такой не бываешь!

Отношения с Акселем были похожи на глоток свежего воздуха, словно до этого меня долго держали в душной влажной комнате. Аксель не ревновал, не использовал иностранных слов, значения которых не понимал или не знал, как произнести. Он любил бегать и кататься на велосипеде – в те времена это нравилось и мне, – мы оба учились на врачей, у нас был общий круг друзей.

– Рыбак рыбака видит издалека, – сказала мать. Еще она говорила, что вовсе необязательно ходить в школу – можно просто заучивать наизусть пословицы и поговорки. Она верила, что все поговорки – чистая правда, а если кто-то с этим не согласен, то только потому, что он слишком молод. Запас поговорок – единственное, что не пострадало от ее деменции, и когда она произносит очередную из них, случается, что она точно попадает в тему разговора, и создается впечатление, что это проблеск интеллекта, который сохранился где-то в тайниках ее черепной коробки. Когда я поведала ей, что переехала в клинику и что мы с Акселем, вероятно, разведемся, она просто-напросто выдала:

– Счастье не палка, в руки не возьмешь.

Три дня спустя после того, как я добавила Бьёрна в друзья на «Фейсбуке», я шла вдоль улицы Фрогнервейен [15]. Был понедельник, первый теплый день мая, в теле ощущалась тяжесть похмелья, ведь в воскресенье я, как обычно, много пила вечером. Но сегодня я не собиралась пить: кофе с Бьёрном и сразу домой, смотреть шотландский сериал про путешествие во времени.

В течение рабочего дня, пока я принимала нескончаемый поток пациентов, я почти не замечала похмелья, но теперь меня мучили головная боль, дрожь в теле, беспокойство, когда это закончится, наконец. И зачем только назначать какие-то встречи, с кем-то общаться?

С другой стороны, думала я, пытаясь взбодриться, увидеть Бьёрна будет любопытно, и чем он вообще занимался все эти годы? Бьёрн, которого я бросила ради Акселя. Чем он сейчас живет?

Накануне вечером я лежала на диване и изучала жизнь Бьёрна. Его жена Линда из тех, кто выкладывает фотографии в соцсети каждый божий день, даже если выложить нечего, кроме фото с цветами в вазе или чашкой кофе и комментарием: Долгожданный отдых наедине с собой. На одной из фотографий были изображены две руки с переплетенными пальцами, поверх нее – красные сердечки и надпись розовым курсивом: 28 лет со дня свадьбы. Я листала фотографии и думала: это же полное безумие, что сейчас можно вот так запросто залезть в чью-то личную жизнь, со всеми ее интимными подробностями; одновременно мне захотелось протрезветь и сполна насладиться прогулкой по этой чужой жизни, которая протекала передо мной на экране. Выходит, Бьёрну в каком-то смысле повезло больше, чем мне, ведь его жизнь оказалась гораздо более пригодной для демонстрации внешнему миру. И Линда, и Бьёрн выглядели моложе, чем мы с Акселем, у них родились дети раньше, чем у нас, их большая семья выглядела гармоничной и счастливой, они казались эталоном, к которому нужно стремиться всем. На одной фотографии, к которой я то и дело возвращалась, Бьёрн, Линда и их четверо взрослых детей стояли на пляже. Линда стояла позади одного из сыновей и обнимала его за плечи – сын был копией Бьёрна в молодости, – все смеялись.

Между этими фотографиями и мной, лежащей на диване, зияла огромная пропасть. Куда подевалась наша семейная жизнь, наши друзья, путешествия, ужины с гостями? У нас тоже это все было когда-то: раньше в Гренде то и дело устраивали спонтанные вечеринки, дети бегали из сада в сад, а теперь мы сидим взаперти каждый в своем доме. Фотографии вызвали во мне давно забытое чувство: я стою снаружи и подглядываю за теми, кто внутри. Все эти годы я ощущала себя чужаком, пришельцем, обратившимся в местную веру, причем это касалось как жизни в Гренде, так и жизни в норвежской нуклеарной семье. Я переняла местные обычаи и строго следовала им, однако вместо непосредственности, свойственной тем, кто здесь родился и вырос, я постоянно ощущала, что смотрю на происходящее со стороны.

– Мне кажется, я не создана для того, чтобы жить в семье, – сказала я как-то раз Акселю, когда на кухне кормила грудью одну из дочерей.

– Что?

Я повторила, и Аксель засмеялся.

– Знаешь, я тоже.

Несмотря на все годы практики с пациентами – всеми теми, кто так или иначе ощущает себя сторонним наблюдателем собственной жизни, ведь, похоже, это единственная черта, присущая всем без исключения, – мне по-прежнему кажется, будто всем, кроме меня, выдали некий справочник, где подробно описан порядок действий в любой ситуации.

Когда я вошла в кофейню «Каффебеннериет», Бьёрн уже сидел за столиком. Он поднялся и двинулся мне навстречу, улыбнулся, протянул руки и прижал меня к себе. Я уже и забыла, какой он высокий. Объятие длилось слишком долго, и мне не терпелось высвободиться, оторваться от этой жаркой груди, но он держал меня крепко, и я снова прильнула к нему, и в этот момент он ослабил хватку. Все это продолжалось от силы секунды три-четыре.

– Господи, как же давно я не видел тебя.

– Да, действительно давно.

Мы одновременно подошли к столику и уселись. На столе стояла наполовину пустая чашка кофе. Я взглянула на нее, и он засмеялся.

– Я сижу здесь уже какое-то время. Встреча закончилась раньше, чем я рассчитывал.

– Я пойду возьму кофе.

– Хорошо.

Я подошла к прилавку и встала в очередь. Боковым зрением я видела, что Бьёрн сидит и смотрит на меня. Вспоминая фотографию Линды на пляже, я втянула живот и расправила плечи. Что, собственно, должно здесь произойти? Зачем мы встретились? И о чем нам говорить?

Может, стоило притвориться, что мне нужно в туалет, и тихонько улизнуть. Но я знала, что туалет находится в глубине кафе и в нем нет окон.

– Ты стала врачом, – сказал Бьёрн, когда я наконец села за стол с чашкой кофе. – Ты ведь действительно стала врачом.

– Э… ну да. Но я стала всего лишь врачом общей практики.

– Как это понять «всего лишь»? Ты ведь стала врачом, не так ли?

– Мать часто говорила, что врачами общей практики становятся те, у кого нет таланта в чем-то конкретном.

Бьёрн засмеялся, а я подумала: нельзя говорить так много. Лучше пускай он говорит, иначе это затянется.

– Меня невероятно впечатляет, что ты врач. Я никак не могу поверить в это. И ты нисколько не изменилась. Ты точно такая же, как прежде.

– Ты тоже.

Любые предметы в окружении Бьёрна кажутся меньше, чем на самом деле. Обручальное кольцо на его длинных узловатых пальцах выглядит слишком тонким. Длинные ноги едва помещаются под столом. Кофейная чашка исчезает в его руках. Руках пианиста. Он часто играл на старом расстроенном фортепиано у нас на Оскарс-гате, метрах в ста от того места, где мы сидели. Конечно, неправда, что он не изменился. Будь он моим пациентом, каким бы я увидела его? Что бы я подумала первым делом, зайди он в кабинете? Господи, подумала бы я и в очередной раз отметила бы тот факт, что большинство женщин, ну или хотя бы некоторые из них, могут позволить себе выбирать и отбраковывать мужчин, пока им, женщинам, двадцать-тридцать лет, тогда как спустя пару десятилетий это право переходит к мужчинам – по крайней мере, некоторым и, по крайней мере, таким, как Бьёрн. От неуклюжести и худобы, которыми отличаются быстро вытянувшиеся мальчики, не осталось и следа, и теперь его крупный нос, голубые глаза, выдающаяся вперед нижняя челюсть и волевой подбородок – все то, что в молодости придавало ему простодушный вид, – точнее всего назвать мужественным. Это слово я бы ни за что не произнесла в Гренде, поскольку в Гренде пол считается исключительно культурным конструктом, и тем не менее именно это слово приходит на ум при виде его плеч, рук, щетины на лице, седых волос, торчащих из-под ворота рубашки.

Я смотрю на его губы, давно знакомые мне губы, и улыбается он по-прежнему, как я сама, оголяя нижние зубы. Когда-то мы обсуждали это и гадали, как будут выглядеть наши дети. Бьёрн говорил: когда мы поженимся, когда у нас будут дети. Если, говорила я. Если.

Хотя передо мной прежний Бьёрн, с прежней улыбкой и взрывным, немного хихикающим смехом, и все в его внешности мне хорошо знакомо, я никак не могу поверить, что этот мужчина, сидящий напротив, имеющий не только детей, но и внуков, – тот же самый человек, что и ревнивый истеричный юнец, которого я знала в конце восьмидесятых.

Мы говорим о том, сколько у каждого из нас детей и чем они занимаются. Где мы живем и когда туда переехали. Бьёрн рассказывает о своей работе: он занят в крупной компании в сфере информационных технологий во Фредрикстаде. Офис компании находится рядом с Управлением социальными пособиями, где его жена Линда работает делопроизводителем. Они вместе ходят пешком до работы – один из плюсов жизни в маленьком городе, – а поскольку офисы расположены поблизости, они вместе обедают по пятницам. Я рассказываю о своей работе с пациентами, о дочерях, которые учатся на врачей. Бьёрн – о своих четверых детях и пятерых внуках, все они живут во Фредрикстаде, это ведь так удобно, а часто видеться с внуками очень приятно, хотя зачастую и утомительно, нам ведь уже не сорок лет, ха-ха. Я говорю, что работа с пациентами – интересная и благодарная, хотя взаимодействие с людьми отнимает много сил, а вообще люди нынче обращаются к врачу без всякого повода, зазря нагружая систему здравоохранения. Меня начинает утомлять этот разговор с бесконечным перечислением фактов, ведь с возрастом я совсем перестала терпеть пустую болтовню, и меня снова накрывает волна похмелья и бессилия.

Работа с людьми благодарная. Возможно, вначале так и было, но сейчас я настолько устала от людей, фактов, запахов и всей этой ерунды, что, если бы такое было возможно, я бы добровольно превратилась из человека во что-нибудь другое. К примеру, я могла бы сделать операцию по превращению себя в шимпанзе, тогда бы единственными моими словами стало бы у-уа-а, и мне бы больше никогда не пришлось сидеть за столиком в кафе и кому-то что-то объяснять.

Бьёрн рассказывает, что вообще Линда санитар, но потом она училась еще и получила дополнительную квалификацию, так что теперь работает в Управлении социальными пособиями, но что эту должность она получила, в частности, благодаря опыту в сфере здравоохранения, и, хотя ей нравится нынешняя работа, она скучает по непосредственному контакту с людьми. Линда долго была дома с детьми, но поскорее хотела вернуться в большой мир, а поскольку она очень целеустремленная, то быстро закончила колледж…

Голова гудит, и в какой-то момент я прошу меня извинить и отлучаюсь в туалет. Оказывается, прошло всего полчаса – невероятно, ведь такое ощущение, что я просидела за этим маленьким столиком целую неделю.

Я смотрю в зеркало: на лице явные следы усталости, пьянства накануне и длинного дня с пациентами. Я отчетливо помню, как шепнула сама себе: «Скоро это закончится. Скоро ты вернешься домой, спокойно выпьешь, хотя ты и пила вчера, а вообще сегодня понедельник, да, и не забывай, что осталось еще три серии шотландского сериала о путешествии во времени».

Тогда Бьёрн, равно как и мобильный телефон, был для меня всего-навсего помехой, и если бы в тот момент он сказал, что вскоре при виде его имени на экране меня будет бросать в дрожь и выбивать из колеи, что в моем немолодом теле побегут соки, которые, как мне казалось, давно пересохли, – я бы решила, что с такой же вероятностью я могу пройти сквозь скалу и оказаться в прошлом.

Я возвращаюсь за стол, и Бьёрн спрашивает меня об Акселе. Я слышу, как мой голос отвечает, что Аксель – ортопед в государственной больнице, что работой он очень доволен, но больше всего он любит ходить на лыжах зимой или же на роликовых лыжах летом. Тут я понимаю, в трезвом состоянии я этого просто не вынесу.

Я представляю себе пакет шабли в холодильнике дома, но это не помогает, и обрываю сама себя:

– А ты знаешь, я тут поняла, что ничего не ела с обеда, и я не могу заставить себя есть всухомятку эти булочки и бутерброды. Ты не против, если мы переберемся в место, где есть горячая еда?

– Да, конечно, если у тебя есть на это время. Но разве тебя не ждут к ужину дома?

– А разве тебе не нужно домой?

– Нет. Я сказал Линде, что у меня ужин с клиентами, и я приду поздно.

– Она не знает, что ты поехал в Осло, чтобы встретиться со мной?

– Конечно, нет, ты с ума сошла! Но я часто езжу в Осло на рабочие встречи и ужины, так что это не проблема.

Мне неловко, но я слишком устала или слишком хочу пить, чтобы пытаться побороть это чувство.

Туре: «Ты плясала под дудку алкоголя. Если бы тебе не хотелось выпить, ты бы могла спокойно вытерпеть болтовню в кафе, потом бы вежливо попрощалась и вернулась бы домой целой и невредимой. Ведь все началось именно в индийском ресторане».

«Не факт. Возможно, Бьёрн бы во всем сознался еще в кафе, если бы понимал, что это его единственный шанс».

Туре: «Да, но тогда ты бы была трезвой».

«Да, а если бы у королевы был член, она была бы королем».

Туре: «А разве это не ты хотела разобраться, в какой момент ты оступилась? Я всего лишь пытаюсь помочь тебе в этом».

«Как бы не так. Ты всего лишь хочешь, чтобы я попалась в расставленные тобой капканы, чтобы ты мог смеяться надо мной, пока я бьюсь в конвульсиях».

Я возьму как минимум два раза по пол-литра, я заслужила, думала я, пока мы с Бьёрном перебирались в близлежащий индийский ресторан.

Осознание того, что скоро я выпью пива, придало легкость моей походке и подняло мне настроение. Один пациент, парень-наркоман, рассказывал мне, что он ловит приход уже в метро, на пути к барыге. И он не исключение. Есть исследования, подтверждающие этот феномен: когда наш организм знает, что его ждет, он реагирует заранее. Вот и со мной по пути в ресторан, расположенный в двух шагах, происходит ровно то же самое: я вдруг становлюсь словоохотливой и начинаю разглагольствовать о многочисленных лыжных забегах и тренировках Акселя. Бьёрн почти на голову выше меня, и я не перестаю сравнивать его с Акселем, который со мной почти одного роста и на котором нет ни грамма лишнего жира.

По странной случайности индийский ресторан расположен на углу улицы Оскарс-гате, и прямо на пороге ресторана Бьёрн оглядывается и восклицает:

– Послушай, это же Оскарс-гате! Твоя мать все еще живет здесь?

Я говорю, что мать страдает деменцией, что она переехала в дом престарелых, а квартира пустует. Мы заходим внутрь и находим свободный столик, я объясняю, что вообще мы планируем сдавать квартиру, но во мне еще теплится надежда, что мать может в любой момент поправиться, я не могу заставить себя подготовить квартиру к сдаче, ведь только представь, вдруг она снова будет в своем уме, смеюсь я, подогреваемая мыслью о предстоящем пиве. Бьёрн кивает и улыбается, но вид у него отсутствующий. Мы садимся, официант приносит меню, и за минуту до того, как пиво появляется на столе, я успеваю сказать, что мы часто заказываем здесь еду навынос, что я могу порекомендовать блюдо с бараниной, в поисках которого начинаю листать меню.

– Да вот же оно, – объявляю я. – Ты хочешь его попробовать? Заказать его нам обоим?

Бьёрн молча кивает, а я гадаю, как буду запихивать в себя баранину, ведь я вообще не голодная, я просто хочу пить.

На столе появляются два пол-литровых бокала пива, мы чокаемся и делаем по глотку. Теперь я нисколько не сомневаюсь, что встретиться с Бьёрном было отличной идеей, и вообще нужно почаще общаться с людьми и выходить в свет, нужно возобновить контакты со старыми друзьями, ведь я давно ни с кем не виделась. Неожиданный прилив хорошего настроения заставляет меня вдруг сказать:

– Помнишь, как ты играл мне на пианино на Оскарс-гате, помнишь…

Но, прежде чем я успеваю продолжить, Бьёрн кладет руки на стол и смотрит мне в глаза.

– Так. Теперь я просто скажу все как есть. Не было никакой рабочей встречи. Я сказал это для отвода глаз. Я так обрадовался, когда ты вышла на связь, что сразу понял: куй железо, пока горячо.

– Что?

Я кручу в руках пивной бокал и думаю, как бы поскорее залить в себя оставшееся.

– Я приехал в Осло специально, чтобы встретиться с тобой.

– Так у тебя не было рабочей встречи?

Бьёрн опускает глаза.

– Нет. Я не мог больше ждать и поехал сразу после обеда. На работе сказал, что мне нездоровится, а Линде – что у меня встреча и вернусь поздно. Я приехал в Осло в половине второго и с того момента только и делал, что ходил кругами и ждал, пока часы пробьют пять.

– Ой.

Я допиваю пиво, а Бьёрн смотрит на меня, склонив голову набок, вероятно ожидая от меня реакции. Опустошив стакан, я говорю:

– Но почему ты не сказал ей, что встречаешься со мной? Она вообще знает, кто я такая?

– Знает ли она, кто ты такая! Первые несколько лет мне было вообще запрещено упоминать тебя.

– А мы с ней знакомы? Она была в твоей компании, когда мы встречались? Она бывала на вечеринках?

– Да. Она отлично тебя помнит, мягко говоря.

– Она так же ревнива, как и ты был когда-то?

– С ней я не такой, как был с тобой. И с другими, до тебя, я тоже таким не был. Мне стыдно вспоминать о своем поведении в тот раз, стыдно, что я все разрушил. Если бы я мог исправить три вещи в своей жизни, я бы исправил все, что случилось в тот вечер.

Я смотрю на него. Не представляю, что я здесь делаю и как здесь оказалась. В совершенно рядовой понедельник. Тут я подзываю официанта и заказываю еще пива. Я не спрашиваю Бьёрна, хочет ли он еще: он сделал только два глотка из своего стакана. На секунду я ловлю себя на том, что скучаю по Гру, которая пьет со мной в одном темпе, если не быстрее.

– Я должен поведать тебе еще кое о чем, о чем я думал с тех пор, как ты вышла на связь в пятницу. Не собирался говорить этого, но теперь возьму и скажу как есть. Знаешь… в конце девяностых я участвовал в одном корпоративном семинаре, что-то вроде тимбилдинга, они были популярны в то время, так вот одним из заданий было представить себя через десять лет. Где ты, чем занимаешься, чем интересуешься, о чем мечтаешь. Без оглядки на реальные обстоятельства. Нужно было дать волю фантазии, сконцентрироваться на своих желаниях и мечтах, а не думать о своих способностях и возможностях. Если ты хотел стать рок-звездой, известным киноактером, космонавтом – так и надо было написать.

Приносят мое пиво, я поднимаю бокал:

– За нас!

Бьёрн кивает, поднимает стакан, но тут же ставит его на стол, не пригубив.

– Я написал: Жить с Элин на Оскарс-гате, – продолжает он. – Не задумываясь ни на секунду. Просто взял и написал. Жить с Элин на Оскарс-гате. К тому моменту я был женат на Линде восемь-девять лет, и у нас только что родился четвертый ребенок. Написав это, я тут же изорвал бумажку в клочья.

– Вот как? – только и говорю я. Не знаю, что еще на это сказать. Мне нечем ответить ему, ведь я вовсе не думала о нем все эти годы, и в этот момент я очень об этом жалею, ведь было бы справедливым отплатить ему тем же. Я снова в этом чертовом минусе – от одной мысли об этом мне хочется пить еще и еще, без остановки, пить всю жизнь. Принесли еду, мы ковыряемся в своих тарелках, Бьёрн рассказывает, что с самого начала он следил за моей жизнью, что он знает, когда я вышла замуж, когда родила детей, когда мы переехали в Гренду, когда я получила лицензию врача, когда начала практику в нашем медицинском центре. Я сижу с полным ртом баранины и не могу вымолвить ни слова. Он знает, какое место Аксель занял в этом сезоне в гонке «Биркебейнерреннет», какое – в «Марчалонге», да и во всех остальных.

– Но я лишь узнавал то, что может узнать кто угодно, то есть то, что есть в Интернете.

Я пью уже третье пиво, а Бьёрн только первое. Я по-прежнему не представляю, что сказать. Бьёрн продолжает. У него есть коробка, где он хранит наши проездные билеты, билеты из кино, чеки, из мест, куда мы ходили вместе, и иногда он достает эту коробку и рассматривает все эти вещицы. Он вспоминает о нашем железнодорожном путешествии до Греции с проездным интеррейл.

– Помнишь, как мы всюду таскались с огромными рюкзаками и спали на привокзальной площади в Афинах вповалку с другими туристами? Такое я бы ни за что на свете не мог пережить с Линдой.

Наши руки лежат рядом. Мои меньше по размеру, но, не считая этого, они совершенно одинаковые – крупные, с длинными узловатыми пальцами.

Откровения Бьёрна вызывают у меня чувство нереальности, словно я перемещаюсь во времени, совсем как в том сериале, о котором я напрочь забыла, ведь здесь, в этом темном ресторане, начинается что-то новое. Именно здесь земля под ногами дала трещину, и то, что мне казалось бетоном и асфальтом, вдруг оказалось песчаным дном, состоявшим из миллиардов песчинок, ни одна из которых в отдельности не несет ответственности за уже начавшееся неуклонное движение тяжелой массы.

Но я все еще пребываю в уверенности, что я всего-навсего ужинаю вместе с бывшим возлюбленным, поскольку, судя по всему, переживаю кризис среднего возраста, а может, и кризис супружеских отношений, и мы с бывшим сидим и вспоминаем прошлое, как он и предположил в предшествующей встрече переписке. В отличие от Бьёрна, я ничего не скрыла от своего супруга, и скоро я поеду домой, и мы с Акселем посмеемся над всей этой историей. Мы будем стоять на кухне и смеяться, Аксель будет пить воду из литровой фляги, а я – вино из своего аквариума.

– Я не знаю, что сказать.

– Я тебя прекрасно понимаю. Я вовсе не собирался на тебя все это вываливать. Но… когда ты вышла на связь в пятницу, я невероятно обрадовался. «Что случилось?» – спросила Линда. «Элин добавила меня в друзья», – ответил я. Тогда Линда спросила, с чего бы тебе вдруг выходить на связь со мной, и сказала, что если я встречусь с тобой, то между нами все кончено. Но она угрожает мне разводом, даже если я просто забуду вынести мусор.

– Господи.

– Да-да. Вчера она пригрозила разводом, когда узнала, что я позволил себе выпить пива, хотя было воскресенье. «Может, ты и права, – ответил я, – может, нам правда стоит развестись». Такое ощущение, что одна лишь уверенность в том, что мы с тобой увидимся, придала мне сил, я ведь без конца думал о тебе с пятницы и теперь осмелился сказать ей то, что никогда не говорил – и она испугалась. Раньше она без конца кричала, что хочет развесить, а я ее успокаивал. «Что ты имеешь виду?» – спросила она. Я ответил: «Возможно, нам правда стоит развесить». – «Но развод – не решение», – сказала она. «Ты ведь сама предложила развестись, – ответил я. – У нас действительно проблемы». – «Это у тебя проблемы», – ответила она. «А у тебя разве нет? – спросил я. – Можно подумать, ты счастлива?» – «А что ты подразумеваешь под счастьем? Думаешь, можно вечно ходить как дурачок и радоваться всему?» – ответила она. «Но разве со мной ты счастлива? – спросил я ее. – Ты же даже не смотришь на меня». – «Ты считаешь, можно ходить и таращиться друг на друга тридцать лет кряду?» – ответила она. Ты знаешь, она вообще на меня не смотрит. Бывает, взглянет только, если я ее чем-то разозлю. Если допустил очередной промах, если раздражаю ее. Вот тогда смотрит, да. «Что ты имеешь в виду, развестись?» – снова спросила она. И так по кругу. В конце концов мы просто взяли и легли спать. Когда рядом есть кто-то – дети, внуки, родственники, друзья, приятели по клубу гурманов – или же мы сидим в саду и пьем кофе, и кто-то из соседей заводит разговор, – то есть когда мы так или иначе находимся в обществе, при взгляде со стороны никогда и не скажешь, что у нас что-то не так. Когда же мы одни, ей тут же нужно отыграться. Она может и слова не сказать за весь день, а потом пропесочить меня ни с того ни с сего за какую-нибудь мелочь.

Бьёрн берет приборы и начинает ковыряться в еде, но тут же отодвигает тарелку.

– Я никогда не мог бы поговорить с Линдой так, как с тобой. Я понял это в ту же секунду, когда ты вошла в кафе, и мне тут же захотелось поделиться с тобой всем, как раньше. Помнишь, как мы не спали ночами и болтали? Но ты наверняка думаешь, что я просто сумасшедший, раз сижу тут и распинаюсь перед тобой. Но я не сошел с ума. У меня никогда и ни с кем не было таких отношений, как с тобой. Следить за твоей жизнью, знать, что ты есть, – одно это меня утешало.

Я сглатываю и киваю. И снова сглатываю. И допиваю пиво.

– Я закажу еще пива. Ты будешь?

– Да, с удовольствием, – отвечает Бьёрн и наконец осушает свой стакан.

Официант приносит два пива, и мы чокаемся. Я пью четвертое пиво, Бьёрн – второе. Бьёрн со стуком ставит свой стакан.

– И уж коли я начал: сексом мы не занимаемся. То есть вообще. Мы не спали более пяти лет. Я четко помню, когда был последний раз – в Сочельник пять лет назад.

– Вообще никакого физического контакта?

– Нет. Максимум поцелуй в щеку, да и то нечасто. Ей секс больше не нужен, она считает, что для нас это пройденный этап. Зато сообщения пестрят нежными словами, поцелуйчиками и сердцами. И все эти фотографии, которые она без конца выкладывает. Порой я смотрю на ее фото и комментарии к ним, и во мне загорается искра надежды, и я думаю: кто эта женщина, что рассказывает нашу историю всему миру, неужели это на ней я женат, неужели это наша жизнь, такая потрясающая жизнь. Но когда мы вновь видимся, все возвращается на круги своя. Я очень тактильный человек, физический контакт мне жизненно необходим, но каждый вечер, уже в кровати, она лежит рядом со мной и либо сидит в «Инстаграме», либо переписывается с детьми. Только это ее интересует.

– Ты с кем-нибудь говорил об этом?

– Нет.

– Ни с друзьями, ни с коллегами, ни с кем?

– Нет. Я ни с кем этого не обсуждал, только сейчас с тобой.

Я нужна ему, думаю я в первый, но далеко не в последний раз. Никто не может помочь ему, кроме меня.

Теперь я знаю, что нужно быть крайне осторожной с этим тщеславным желанием помочь. Нужно опасаться любого проявления тщеславия. Если хочешь жить в ладах с собой, тщеславие – первое, от чего стоит избавиться. Человек, свободный от тщеславия, свободен от всего. Однако тщеславие умеет ловко маскироваться и прятаться. А иногда оно и вовсе не стесняется показать себя во всей красе.

Бьёрн сидит, склонив шею, смотрит в стакан и покачивает его из стороны в сторону.

– Но неужели у вас всегда было так? – спрашиваю я. – Когда-то ведь должно было быть хорошо.

– Нам было очень хорошо вначале, до рождения детей, и довольно неплохо еще пару лет после этого. Но в какой-то момент она начала придираться ко всему, что бы я ни делал. Когда дети разъехались, стало поспокойнее, но стоило появиться внукам, как все вернулось на круги своя. – Он вздыхает. – На днях мы собирались в кино. Но тут позвонил старший и сообщил, что они заболели. Меня задевает вовсе не то, что она в любой момент готова бросить все и кинуться к ним на помощь. Я тоже рад помочь детям. Что меня достает, так это то, что, стоит кому-то из детей позвонить или написать, она тут же преображается, начинает говорить с придыханием, полная энтузиазма. За секунду до этого я пытался вовлечь ее в разговор, но она сидела с кислой миной и зевала, не глядя на меня. Куда поедем в отпуск, давай сходим в ресторан, прокатимся на велосипедах в воскресенье. Но ей все безразлично. Единственное, что ее интересует, – это дети и все с ними связанное. И еще «Инстаграм». Но я тебе уже плешь проел своими рассказами. Скажи, если тебе нужно идти.

– Нет, все в порядке, – отвечаю я и ощущаю знакомое и приятное чувство сытости, как при просмотре сериалов. Удовольствие и глубокое удовлетворение накатывают волной. А может, я просто пьяна.

– Но как ты терпишь это столько лет? И почему до сих пор ни с кем не поговорил?

– Я не знаю, с чего начать. Все думают, что у нас все в порядке. Все, кроме детей, ведь они успели насмотреться. И мне всегда казалось, что вот-вот все наладится, стоит только чуть-чуть подождать. Стоит нам только родить еще одного ребенка, стоит только детям вырасти, стоит только закончить стройку, стоит только купить тот большой каменный дом, о котором Линда мечтала все эти годы и который наконец выставили на продажу, стоит только сделать ремонт, стоит только детям разъехаться. В какой-то момент я осознал, что ничего не изменится, чтобы мы ни делали, куда бы ни переезжали, какой бы ремонт ни делали, какие бы путешествия ни планировали, какие бы машины ни покупали. Затем я осознал, что, разрешая ей таким образом заправлять все эти годы, я делал только хуже. Нужно было давным-давно дать ей отпор. Если я изредка решаюсь настоять на своем и кричу на нее в ответ, она просто смеется. «Господи, как же ты глупо выглядишь, когда так вопишь», – говорит она, качает головой и уходит. Она меня ни во что не ставит. Я готов смириться с тем, что детям и внукам достается от нее гораздо больше любви и тепла, чем мне, но только не с этой чертовой кошкой… Иной раз она сидит у Линды на коленях и таращится на меня своими злющими желтыми глазищами.

Мы смеемся, и Бьёрн говорит:

– Да-да, я знаю. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Я решила проводить его на поезд. Мы молча дошли до Национального театра, затем по улице Карл-Юхан, мимо Стортинга и вниз к Вокзальной площади. Когда мы дошли до перрона, он обхватил мое лицо своими теплыми ладонями и через пару секунд скрылся из виду.

В метро на пути домой я села к окну. Да уж, думала я. Выпитые три литра пива плескались и булькали в животе, и я корила себя за то, что накачалась в понедельник. Я прикоснулась щекой к холодному стеклу и вспомнила давно забытое чувство: какое же иногда облегчение выбраться из душных объятий Бьёрна. Словно открыть окно и пустить свежий воздух в комнату, нагревшуюся за жаркий день. Я прикидываю, что еще успею посмотреть один эпизод сериала о путешествии во времени, а потом лягу спать.

В тот момент я все еще полагала, что все как обычно. Я считала произошедшее частью повседневности, житейской прозой. На самом же деле я обожглась, не заметив этого, как бывает, когда ошпаришь руку кипятком: красное пятнышко на тыльной стороне ладони выглядит совсем безобидным, и ты тут же забываешь о нем; однако, если не подержать руку под струей прохладной воды, позабытый ожог будет расти и на следующий день превратится в волдырь.

– Как прошла встреча с Бьёрном? – спросил Аксель, когда я вошла домой. Он только что вышел из душа в подвале, с мокрыми волосами и полотенцем, повязанным вокруг бедер. Его светло-розовая кожа выглядела туго натянутой поверх ребер. Казалось, он худел день ото дня.

– Они с женой состоят в клубе гурманов.

Мы похихикали над этим, и только я собралась рассказать все остальное, как Аксель уже направился вверх по лестнице.

«Послушай, – обращаюсь я к Туре, – я хотела поведать Акселю обо всем. Но он просто пошел спасть».

«Неужели ты правда думаешь, что, если бы ты ему все рассказала, все вышло бы иначе?» – отвечает Туре.

«Ну да. Потому что в тот же вечер я отправила Бьёрну сообщение: Спасибо за встречу, а рядом – улыбающееся солнышко, посылающее воздушный поцелуй. Я почти уверена, что не сделала бы этого, согласись Аксель выслушать меня».

«Еще как сделала бы. Твое сообщение – это ожог, который начал разрастаться. В тот момент ты думала, что пишешь исключительно из вежливости. К тому же ты не хотела, чтобы Бьёрн себя глупо чувствовал после своего признания. Старое доброе ощущение того, что ты в минусе. Именно оно заставило тебя написать, а вовсе не чувство одиночества в собственном доме или что-то еще, в чем ты пытаешься себя убедить весь год.

Ответа от Бьёрна не последовало, и я забеспокоилась. Я лежала на диване, телевизор был выключен, и от облегчения, которое я испытала в метро, не осталось и следа. Бьёрн еще ехал в поезде, так почему он не отвечает. Ему все равно нечем заняться.

Включай телевизор, сказала я себе. Осталось еще пара эпизодов шотландского сериала. Но я так и осталась лежать на диване и стала рыться в телефоне. За день Линда успела выложить новые фотографии: первая – с видом утреннего солнца над полем, сделанная по пути на работу, вторая – с тарелкой салата и бокалом белого вина. Вечеринка для себя любимой вечером в понедельник.

Как же этой женщине удается так демонстрировать свою жизнь, что хочется тут же окунуться в нее. Несмотря на все, что мне было теперь известно.

Через полчаса наконец пришел ответ: Это я должен тебя благодарить. Я не собирался грузить тебя своими проблемами. И сердечко. Следом еще одно сообщение: Было так приятно поговорить с тобой. Я бы с удовольствием повидался еще раз.

Я нужна ему. Он страдает, и я могу ему помочь. Теперь я могу выплатить хотя бы часть долга как всему человечеству, так и Бьёрну в отдельности – ведь в свое время я его бросила, а сейчас у него проблемы с женой, – оказав ему помощь, думаю я, расчувствовавшись от алкоголя.

Я пьяная и сентиментальная, сказала я себе. Этому нас учили еще в студенческие годы – проговаривать свои чувства во время переживаний. Сделай шаг в сторону и скажи себе: Я злюсь, чтобы не позволить гневу и раздражению поглотить себя. Ты пьяная и сентиментальная. Включай скорей телевизор. Возвращайся на рельсы. Но вместо этого я уставилась в телефон.

Я тоже, написала я и стала ждать ответа. Что это за ерунда? Зачем я это написала?

Мы можем встретиться в кафе, повспоминать былое, поговорить о его браке, в этом нет ничего страшного, сказала я себе. Я притворилась, будто только что вспомнила что-то.

– Да, к слову. Помнишь Бьёрна? Он сказал, что был очень рад меня видеть, и предлагает встретиться снова. У него проблемы с женой.

Аксель ничего не ответил, а я продолжила, не отрывая взгляда от экрана телевизора:

– Не уверена, что стоит играть в психотерапевта в свободное от работы время. Может, имеет смысл записать его на прием?

Аксель по-прежнему не отвечал, а когда я взглянула на него, он спал. Он полулежал в своем любимом кресле с выдвижной подставкой для ног (мой подарок на его пятидесятилетие); после тренировок он имел обыкновение усаживаться в это кресло с миской овсянки. Теперь он лежал в нем с открытым ртом, словно покойник, а в воздухе висел отзвук моего лживого голоса.

Еще целый час до обеда, а они все идут и идут, жалуются на экзему в ухе, боль в спине и мигрень. Боль отдает в ноги, вы можете дотянуться до пола, в какое время суток вы чувствуете себя хуже всего, вы потребляете достаточно воды, позвольте мне ощупать вашу шею, у вас много забот, хорошо ли вы спите? Порой я словно блуждаю в тумане. Порой субъективные жалобы пациентов никак не соотносятся с моими объективными выводами. Что же делать в таком случае? Демонстрировать понимание и сочувствие? Но сочувствие к чему? К их конкретным жалобам или к душевному состоянию, которое, вероятно, стало их причиной? Заболевание имеет соматическую или психическую природу? Можно подумать, что это разные вещи. «У меня кружится голова», – жалуется один пациент. И мы начинаем играть в загадки: я слушаю, стучу и тыкаю пациента, как будто мы сидим на холме в Африке тридцать тысяч лет назад. Я же мечтаю о супераппарате, который в одно касание измеряет и оценивает состояние всех внутренних органов. Об устройстве, способном анализировать и истолковывать состав крови, слюны, мочи, слез, фекалий, ушной серы; который может заглянуть в ухо, нос, горло, влагалище, мочевыводящие пути, мошонку, прямую кишку и в итоге, на основании миллионов эпикризов, поставить диагноз, на постановку которого в реальной жизни уходят годы.

Тело кричит, словно младенец, и никто не знает почему. Подгузник сухой, мама рядом, а ребенок все равно плачет. Так уж устроено тело: оно кричит, а мы его не понимаем, особенно когда стареем. У нас без причины болит голова, мы мечемся в постели и не можем уснуть, мы почти ничего не едим, но бока и живот никуда не деваются, мы занимаемся физкультурой, но кожа на ногах все равно неприглядно висит, наши мысли светлы, мы улыбаемся прохожим, но на лице у нас все равно недовольная гримаса.

Мне то и дело приходится напоминать себе, почему я стала врачом общей практики. Почему я, в отличие от Акселя, не работаю в больнице, где большая часть моих ежедневных усилий сводилась бы на нет.

Я вспоминаю о временах, когда проходила практику и мне доставались дежурные смены в разных отделениях разных больниц. Жесткая иерархия, борьба за должности, интриги, засилье мужчин-заведующих, которые выбирали в качестве своих протеже опять же мужчин, традиционная малочисленность женщин среди врачей вообще и тем более руководителей, неоднозначное отношение медицинских сестер к женщинам-врачам, чувство незащищенности, словно у иммигрантов, возникавшее у медперсонала женского пола, когда кому-то из их стаи удавалось прийти к власти. Вместо совершенно обыденного и само собой разумеющегося уважения, по крайней мере в то время, к женщинам-врачам предъявлялись завышенные, истерические требования: окружающим не терпелось возвести тебя на пьедестал, а если ты оказывалась недостойной пьедестала – к слову, очень немногие его достойны, и к полу это не имеет ни малейшего отношения, – им уже не терпелось свергнуть тебя в пропасть. То же самое происходит со всеми меньшинствами: за ними пристально наблюдают, все испытывают сентиментальную потребность выделять их из общей массы, пестовать их самобытность, а если меньшинства вдруг показывают, что не заслуживают оказываемой поддержки, это мгновенно воспринимается как доказательство и объяснение того факта, что меньшинство практически или вовсе не представлено в верхушке власти. Посудите сами: это им явно не по силам.

Некоторые пожилые пациентки, стоило мне представиться и начать готовиться к осмотру или процедуре, настойчиво задавали мне один и тот же вопрос:

– Когда придет врач?

Я улыбалась, чтобы не смущать их, и отвечала:

– Я врач.

Тогда они повторяли свой вопрос:

– Да-да, но когда придет врач?

Пациенты в нашей клинике знают, что врач – я. У меня есть собственный кабинет с дверью, которую можно закрыть на ключ. Пациенты представляют собой определенный срез населения, они постоянно меняются, и в зависимости от погоды и метеоусловий с ними более или менее сложно работать. Но, прежде всего, их много, они разные, и ни один из них, взятый в отдельности, не имеет никакой власти надо мной.

К тому же, как врач общей практики, я не обязана напрямую контактировать с коллегами. Я даже могу не обедать с ними. Я могу спокойно сидеть в кабинете и пить молочный коктейль Litago с клубничным вкусом, составляющим, к слову, основу моего дневного рациона, куда входят еще один апельсин и какой-то непонятный сок под названием Fruktfest, явно содержащий кучу искусственных подсластителей и прочей химии. Ешьте натуральную, свежую еду, говорю я пациентам. Такие слова приятно произносить. Расслабьтесь и наслаждайтесь жизнью. Эти слова будто греют изнутри. В фантазиях я следую собственным советам, но в действительности сижу в кабинете и пью какую-то дрянь. Мы способны вытерпеть больше, чем думаем. Среди моих пациентов есть экземпляры, которые потребляют свою дневную норму калорий исключительно за счет различных комбинаций жира, соли и алкоголя. По идее, это не должно работать, но тем не менее работает.

Взять, например, следующего пациента.

Толстяк, как он сам себя называет, вперевалку заходит в кабинет; на нем стоптанные, рваные ботинки. Он мой давнишний пациент. Сегодня жалуется на боль в колене. Мне так и хочется ответить ему, что странно не то, что у него болит колено, а то, что он вообще живой, ведь в свои шестьдесят лет Толстяк весит сто шестьдесят килограммов, к тому же через две секунды после того, как он вошел, весь кабинет наполняется запахами курева, перегара, человеческого тела. Он еле-еле ходит без посторонней помощи и, дойдя до стула, с грохотом плюхается на него. Он хочет рецепт на болеутоляющее, направление на анализ крови, МРТ, ЭКГ, рентген и операцию; у него сотни заболеваний, которые он лечит тысячей таблеток, которые, в свою очередь, наградили его миллионом побочных эффектов, избавиться от которых можно только при помощи миллиарда новых пилюль.

Он говорит, что ему нужна помощь, но на самом деле она ему не нужна. Что ему действительно нужно, так это дальше страдать своим безумием, этой странной, пылкой радостью или, возможно, местью; он хочет еще глубже погрузиться в пучину одиночества, стать еще более странным примером из медицинской практики, над которым еще больше врачей будут ломать голову.

Все эти годы, что он ко мне ходит, я не перестаю говорить, что он должен бросить курить, пить и переедать, должен начать двигаться и так далее и тому подобное, и всякий раз он серьезно кивает, будто слышит все это впервые. Он хочет, чтобы я напрягалась, пыхтела и потела, пытаясь сдвинуть хотя бы на миллиметр его огромное тело, а он будет притворяться, что помогает мне, но на самом деле обмякнет и будет упиваться моими усилиями, словно той любовью и вниманием, которых ему, возможно, не хватает в жизни, а возможно, и нет. Вообще Толстяк выглядит вполне довольным собственной долей. В этом многострадальном теле, как ни странно, обитает вполне жизнерадостный малый. Ни изношенные коленные суставы, ни цирроз печени, ни повышенный холестерин, ни астма, ни артроз, ни пролапс, ни тромбоз, ни инфаркт, ни большая злокачественная опухоль в толстой кишке не способны испортить ему настроение, и в какой-то момент он начинает так громко смеяться над собственными формулировками, что ему приходится доставать ингалятор от астмы.

Мы продолжаем нашу игру. Я делаю вид, что не понимаю его происков, а он притворяется, что внимательно слушает меня. Но мои мысли сейчас далеко: я думаю о Бьёрне, обо всем, что случилось за этот год. Наверное, я потеряла бдительность, и мой рот самовольно озвучил мои мысли, ведь я замечаю, что настроение в кабинете резко изменилось: Толстяк выпрямился и таращится на меня с открытым ртом.

Я пытаюсь перемотать пленку назад, прислушиваюсь к эху в комнате, чтобы припомнить свой ответ на его избитое обещание бросить курить, – он заявляет об этом с таким видом, словно все это происходит впервые, словно он не произносит одно и то же всякий раз, когда приходит, чтобы повеселить меня, вовлечь меня в свою игру; вдруг я припоминаю, что вместо своего дежурного ответа: «Это верное решение, я могу порекомендовать отличную программу по отказу от курения» – я отвечаю: «Важно себя иногда баловать. Важно давать себе иногда расслабиться».

В этих стенах непросто поддерживать веру в людей и напоминать себе, что любое развитие идет нам на пользу. В самые унылые дни я кажусь сама себе уборщиком, который худо-бедно прибирается в одном жалком углу лишь затем, чтобы с утра снова обнаружить там кучу мусора.

Только за последние полгода Толстяк прошел пятнадцать-двадцать различных процедур, обследований и операций в больнице. Мне не счесть всех направлений и прочих бумаг, выданных и подписанных мной ради этого человека. В глубине души я думаю: пускай продолжает в том же духе, ведь его все равно не остановить.

Упейся вусмерть, Толстяк, обожрись до смерти, обосрись и сдохни, сядь на толчке и тужься, пока тебя не разорвет, как Элвиса. Сделай одолжение своему измученному телу и окружающим и положи этим страданиям конец. С другой стороны, ты ведь по-прежнему живой. Это настоящее чудо. И доказательство того, что живешь ты правильно. Так что иди домой, расслабься, побалуй себя.

Сколько раз я делилась всем этим с Акселем на кухне в Гренде, но, разумеется, самому Толстяку я никогда ничего подобного не говорила. До сегодняшнего дня. Поскольку я множество раз произносила это в присутствии Акселя, слова были давно заготовлены и лежали передо мной на блюдечке с золотой каемочкой.

Я недавно прочла, что спирт помогает от болезни Альцгеймера, так что на вашем месте я бы употребляла больше спирта. Главное, не забывайте запивать его достаточным количеством пива, поскольку пиво, особенно бочковое, богато витамином В.

Что еще я ему наговорила? Я вслушиваюсь в эхо собственного голоса.

На пути домой заскочите в «Макдоналдс» и возьмите большой маккомбо с двойным бигмаком. Уверена, вам это сейчас нужно. Вы это заслужили.

Я встаю и протягиваю Толстяку руку. Что-то внутри меня свербит, не могу больше терпеть все это.

– Ну что ж, я желаю вам всего доброго. Удачи!

Я выпроваживаю его из кабинета. Он издает какие-то кудахтающие звуки. За последнюю минуту этот чрезвычайно разговорчивый человек не произнес ни слова.

«А как насчет клятвы Гиппократа? – оживляется Туре, когда дверь захлопывается. – Понеслось. Лавина сошла».

Когда-то я верила, что способна помочь людям. Не жалея сил, я старалась облегчить страдания тяжелобольных и хронических больных. Случалось, что я давала им свой личный номер телефона. В итоге телефон разрывался сутки напролет, а когда я не отвечала, некоторые являлись на порог моего дома и начинали колотить в дверь и кричать. «Почему они так поступают? – спрашивала я Акселя. – Ведь я уже потратила на них кучу времени». Аксель отвечал, что помогать людям не так просто, как кажется. «Что ты имеешь в виду?» – спрашивала я. Аксель говорил, что он сам не уверен, но точно знает, что от таких людей лучше держаться подальше. Есть такие люди, говорил он, которым стоит только предложить дополнительную помощь или заботу, как тут же разгорается пожар. Возможно, все дело в том, что полученная помощь и забота заставляет их вспомнить обо всей той помощи и заботе, которую они недополучили, так что, предлагая помощь, мы только подливаем масла в огонь и бередим их душевные раны.

На мой вопрос, как распознать таких людей, от которых лучше держаться подальше, Аксель ответить не смог.

Со временем я поняла, что таким экземплярам, как Толстяк, не нужна помощь, они не хотят идти на поправку, не хотят избавиться от боли и стать здоровыми. Они хотят, чтобы другие – в том числе я – пытались оказать им помощь снова и снова; они хотят так и болеть дальше, пока я буду чесать репу в поисках ответов, направлять их на все новые обследования и ко все новым специалистам, поскольку сложившаяся ситуация, со всеми волнениями, надеждами, заботой и верой в будущее, им приятна сама по себе. И им вовсе не хочется из нее выбираться.

Пациенты этого типа используют меня как теплушку, куда можно в любой момент зайти и отогреться. Они ничего не предпринимают, чтобы улучшить свое положение. Напротив, наши с ними беседы словно придают им сил, чтобы идти по накатанной. Они приходят сюда, скидывают с себя груз и подзаряжают свои батарейки, а потом продолжают в том же духе, что и раньше.

Зачастую я могу определить, что за пациент у меня только что побывал, судя по своему состоянию сразу после его ухода. Когда кабинет покидает тот же Толстяк, я чувствую себя совершенно выхолощенной и обескровленной. Но не сегодня. Сегодня мне хорошо и спокойно. Сегодня очередь Толстяка почувствовать себя обескровленным. Я сижу и гадаю, сколько времени должно пройти, прежде чем мне позвонят из регистратуры, где в этот самый момент Толстяк стоит и жалуется, в этом я уверена. Но они не поверят тебе, Толстяк, ведь чего стоит твое слово против моего, ведь ничего подобного никогда не происходило, я могу явственно представить лицо администратора за стойкой регистратуры: с таким выражением лица – вежливым и напряженным – обычно разговаривают с сумасшедшими.

Телефон вибрирует. На этот раз Гру.

Как ты поживаешь? Кстати, вчера я разговаривала с Акселем. Судя по всему, дела у него не очень.

Вдобавок к этому приходит еще одно сообщение от Бьёрна.

Что происходит? Ты вообще жива? Мне очень нужно поговорить с тобой. Мы можем поговорить сегодня вечером? Я буду один с 18 до 19.

Не только Толстяк, но и ты, Бьёрн, используешь меня как теплушку. Ты использовал наши ежедневные телефонные разговоры на протяжении всего года как греющую лампу, позволяющую тебе терпеть свою жизнь, к которой ты, как ни крути, решил вернуться.

Я не отвечаю ни Гру, ни Бьёрну.

Дружба с Гру завязалась пару лет назад, когда однажды вечером она постучала в дверь и попросила медицинский рецепт. Я давно привыкла к тому, что периодически объявлялись соседи из Гренды и требовали врачебной помощи. Было время, когда и дня не проходило без телефонного звонка от кого-нибудь, кому требовался ответ на вопрос или экспресс-диагностика. В основном удар принимала на себя я, и не столько потому, что я врач общей практики, сколько потому, что Аксель обладал уникальной способностью отталкивать людей, видимо распространяя какие-то особые флюиды. Я вытащила батарейку из дверного звонка, и тогда соседи начали стучать в дверь на веранде со стороны сада. Я спрашивала их, почему они не могут позвонить своему постоянному врачу на следующий день, а они отвечали, что у них горят все сроки на работе и нет времени вести ребенка в поликлинику. Какое-то время спустя дети стали приходить и звонить в дверь сами. Все неустанно взывали к чувству общественного долга и солидарности и то и дело намекали на уровень наших зарплат, ведь в Гренде даже десятилетний ребенок выдавал на-гора аргументы не хуже матерого политика.

Но Гру жила не в Гренде, а в одной из вилл напротив, и ее появление было чем-то новеньким. Единственное, что мне было о ней известно, это что ее муж-адвокат на родительском собрании заявил, что детям задают слишком мало уроков. Остальные родители, представители Гренды, переглянулись и захлопали глазами. А теперь она стояла на пороге моего дома, со своими ухоженными ногтями и платиновыми волосами, и рыдала навзрыд. Это было все равно что увидеть вблизи редкое животное.

– У моего мужа были отношения на стороне в течение нескольких месяцев. Он ушел от меня, и я не зна-а-ю, что делать. Я то-о-лько и делаю, что хожу кругами по дому. Мне ну-у-жно успокоительное. Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне.

Я была на целую голову выше ее и, скорее всего, вдвое тяжелее, и когда я подошла ближе и осторожно обхватила ее за плечи, то почувствовала себя мужчиной, очень крупным мужчиной. На мне были серые штаны от мужской пижамы и клетчатая мужская рубашка – последние годы я покупала себе одежду в основном в мужском отделе H&M, – а под ней спортивный бюстгальтер, который делал мою грудь такой же плоской, как живот Гру, тогда как мой живот выдавался вперед почти так же, как ее грудь.

– Я не могу дать вам рецепт, пока вы в таком состоянии, – сказала я. – Но у меня есть кое-что, чем я могу поделиться. И думаю, вам лучше остаться на ночь здесь.

Я повела ее на кухню. Я смотрела на виляющую передо мной маленькую попку, обтянутую узкими брюками, на ее субтильную фигурку, со всеми этими побрякушками. Сколько труда вложено во все это, а муж тем не менее ушел. Тем временем мой муж был при мне, хотя я расхаживала по дому в мужской одежде.

– Садитесь, – сказала я. Принесла снотворное и стакан воды.

– Я не знаю, что делать, – повторила она. Руки, держащие стакан, тряслись. – Не знаю, что делать.

Я села напротив и взяла ее за руку. Прошло какое-то время. Аромат ее духов заполнил всю кухню.

– Как у вас уютно, – заметила она. – Я никогда раньше не бывала ни в одном из этих домов. Скоро ли подействует таблетка?

– Минут через пятнадцать-двадцать.

– Но я часто наблюдала со стороны за вашими садовыми вечеринками. Кажется, у вас здесь очень свободно и расслабленно.

– Садовым вечеринкам давно настал конец.

– Почему же?

– Не знаю.

– Я ничего не понимаю, ведь на Рождество у нас все было прекрасно. А теперь он говорит, что все потому, что он тогда был влюблен. Что влюбленность сделала его снисходительным. Терпимым ко мне.

Я спросила себя, были ли у меня когда-нибудь по-настоящему близкие друзья. Кто-то, к кому я могла бы постучаться, уйди вдруг Аксель от меня. Никто не приходил в голову. То есть если бы я постучалась, они бы открыли и постарались мне помочь. Но я просто-напросто не сделала бы этого. Я бы не обратилась ни к кому. Скорее я бы спряталась, как зверек.

– Я налью себе воды, – сказала я и поднялась. Наконец я могла высвободить руки. – А что же его так раздражало? – спросила я, стоя у столешницы.

– Да все подряд. Что я слишком много трачу, слишком много занимаюсь спортом, слишком много разговариваю, когда приходят гости, что танцую и флиртую с другими, когда мы на вечеринке, да мало ли что. И посреди осени он вдруг стал таким довольным и благостным, ничего его не беспокоило. Я смеялась и плясала, как делаю на всех рождественских и новогодних вечеринках, а он смеялся вместе со мной, и я подумала, что худшее позади, что время лечит… а сегодня он пришел и… Не понимаю, как могла ничего не замечать.

Гру сидела, качая головой, а по ее щекам струились слезы.

– Ей даже тридцати еще не исполнилось. У вас нет вина?

– Не советую мешать снотворное с алкоголем.

Я подумала о картонном пакете с вином, который ждал меня в холодильнике. Мне хотелось одного: чтобы таблетка подействовала и я могла спокойно вернуться на диван.

Наконец у Гру начали слипаться глаза, и я отвела ее в спальню Иды. Когда я уходила на работу утром, она все еще спала. Аксель был на очередном лыжном забеге за границей. Вернувшись домой, я обнаружила, что Гру ушла.

На следующий день у входа стоял подарочный пакет с тремя бутылками вина и открыткой: Большое спасибо за помощь! Крепко обнимаю. Гру.

Никто из жителей Гренды ни разу не отплачивал нам за наши врачебные услуги. Аксель любил говорить, что к нам относятся как к высококвалифицированным ремесленникам, на что я отвечала, что это неправда, ведь никто в Гренде не осмелится попросить сантехника или электрика сделать что-либо бесплатно.

Мне захотелось поблагодарить Гру за вино. К тому же было любопытно, как у нее дела, поскольку она стала для меня кем-то вроде пациента. Я отправилась к ней в тот же вечер, и хотя я не собиралась переступать порог и хотела лишь коротко осведомиться о ее состоянии, вскоре я очутилась внутри одной из этих вилл, в прихожей, в которой мне доводилось бывать всего пару раз, да и то исключительно в связи с детскими днями рождения. Я уселась за пятиметровый кухонный стол, на который Гру поставила два бокала и бутылку вина, и вдруг оказалась втянутой в дружбу, завязавшуюся таким странным образом: одна личность взяла в захват другую. Каждый шаг, каждое слово, каждое действие, которые предшествовали этому, выглядят логичными и неизбежными, однако всякий раз, когда я попадаю в подобные ситуации, я спрашиваю себя: как я сюда угодила?

Однажды я ехала в поезде и решила помочь с багажом пожилой женщине, после чего мне пришлось в течение восьми часов сидеть и слушать ее трескотню о себе и ее семье, а также пить остывший кофе и без остановки жевать печенье.

– Скажешь, что я напрасно помогла ей с багажом? – спросила я, когда Аксель засмеялся в ответ на мой рассказ. – Эта старая карга тащила три огромных чемодана, так неужели мне нужно было сидеть сложа руки и наблюдать за ее потугами? Как бы ты поступил на моем месте?

– Разумеется, я бы помог ей с багажом, однако потом я бы достал книгу и наушники и делал бы вид, что ничего не слышу, всякий раз, когда она бы ко мне обращалась. А от кофе и печенья ты могла вежливо отказаться.

– Я и отказалась, но она продолжала трясти передо мной своим чертовым термосом, а пакет с печеньем и вовсе швырнула мне на колени. Если бы я могла предположить, что она будет так агрессивна, я бы отказалась более твердо, но, стоило мне взять из ее рук кофе и печенье, она словно сорвала некую волшебную печать, словно сам факт того, что я приняла ее угощение, дал ей право глушить меня россказнями о своих детях, муже, работе, болезнях, домах, автомобилях, путешествиях, собаках, в то время как другие пассажиры смущенно смотрели на нас. На их лицах было такое выражение, будто они стали свидетелями изнасилования, если только можно представить, что кто-то может спокойно сидеть и наблюдать подобную сцену; на их лицах читались сочувствие и одновременно любопытство, смешанные с легким презрением, ведь я сама позволила так издеваться над собой.

– Помни о Лансароте, – заметил Аксель, когда мы наконец перестали смеяться. – Не забывай о Лансароте.

Лансароте было нашим кодовым названием подобных ситуаций, в которые я то и дело влипала. Однажды мы летели на Канары, и по громкой связи на борту объявили, что срочно требуется врач. Мы с Акселем переглянулись, и он сказал: «Твоя очередь». Я встала и двинулась вдоль прохода между рядами, наслаждаясь видом благоговейных лиц, ведь все серьезно, идет врач. Однако ничего серьезного не случилось – какая-то женщина потеряла сознание из-за перенасыщения легких кислородом, которое, в свою очередь, было спровоцировано боязнью полетов. Я попросила стюардессу принести воду и плед, я села рядом с женщиной, где и оставалась вплоть до посадки. Стоило мне встать, чтобы вернуться на свое место, она вцеплялась мне в руку и начинала стонать. Вся ее семья была рядом с ней – муж и дети, – но нет, ей нужна была я.

– Не уходите, – умоляла она. – Если вы уйдете, я снова буду бояться.

Когда мы приземлились, она стала настоятельно приглашать нас на ужин, в знак благодарности. Ресторан, который она выбрала, оказался где-то на грязных задворках, и мы отравились тамошней едой, после чего всю семью рвало двое суток.

Теперь настал черед нервной дамы ухаживать за нами: она носила нам кока-колу и лекарства из аптеки, и если я никак не могла отделаться от нее до этого, то теперь это было и вовсе бесполезно.

– Что же мне было делать? – спросила я потом Акселя. – Она начинала стонать, стоило мне только шелохнуться. Что бы сделал ты?

– Для начала я бы отказался от приглашения на ужин.

– Но они ведь просто хотели отблагодарить нас за помощь. К тому же мы жили в одном отеле, и было бы непросто избегать их. Я решила, что, если мы отмучаемся на ужине, на этом все закончится.

– Так не бывает.

– Но я не виновата.

– Но именно ты не смогла вовремя сказать «нет». Именно ты сказал «да» от нас всех. И помнишь, что эта дамочка сказала за ужином? Она спросила: что мы будем делать завтра? Мы. Как будто мы вдруг стали сплоченной компанией давно знакомых людей, вместе вылетевших из Осло. В конце концов мне пришлось дать им понять, что мы хотим быть сами по себе, ты запротестовала, в итоге я настоял на своем, и я же оказался подлецом. Это бред.

– Но ведь она помогала нам, когда мы заболели.

– Так ведь в том, что мы заболели, были виноваты они! Кстати, а почему они сами не отравились?

После той поездки я старалась понять, что же заставляет людей инстинктивно обходить его стороной и выбирать в качестве своей жертвы меня. Я наблюдала за его действиями и словами, пыталась оценить свои собственные и распознать тот решающий момент, когда я могла бы ступить на иной путь, четко обозначив свои границы. Все это давалось Акселю без лишних усилий.

Наверное, я источала какие-то неправильные флюиды, поскольку всякий раз, когда меня приглашали на крестины, конфирмацию, юбилей или свадьбу, я оказывалась рядом с кем-то, кто легко взламывал мои личные границы и ни с того ни сего начинал показывать мне какой-нибудь шрам, а потом два часа кряду разглагольствовать о врачах, больницах, социальных пособиях и неправильном лечении, а я сидела загипнотизированная и, как заложник, не смела встать, чтобы сходить в туалет.

Каждый раз, когда такое случалось, мне казалось, что я ощущаю запах собственных кишок, зловонным дуновением доносящийся из глубин моего тела. Как я здесь оказалась? Что случилось? Но найти ответ мне так и не удавалось. Вместо этого я продолжала искать логические и рациональные причины того, почему я притягивала к себе подобные обстоятельства.

Что касается Гру, было вполне удобно в любой момент просто перейти дорогу и оказаться на ее кухне, где всегда находились вино и пиво. Особенно актуально это было в те дни, когда утром я в очередной раз убеждала себя, что бросаю пить, а вечером жалела о принятом решении, ведь ни вина, ни пива после восьми часов уже не достать. После того как я познакомилась с Гру, проблема решалась легко: нужно было всего лишь пересечь узкую дорогу и постучать в дверь.

Так же как я была зависима от алкоголя и телесериалов, а Аксель – от лыж, Гру была помешана на своем бывшем муже и его жизни с новой женой. Между мной и Гру быстро установилась негласная договоренность о том, что если я сидела на ее кухне и пила ее вино, то она могла спокойно разглагольствовать о бывшем муже. Она доставала мобильный телефон и показывала мне последние новости из соцсетей. «Смотри, – говорила она, – как он похудел и постарел. Я беспокоюсь за него. Думаю, у него не все ладно».

Если же Гру сидела на моей кухне и пила мое вино из картонного пакета, я позволяла себе сказать, что теперь это не должно ее заботить и что пора наконец оставить это в прошлом. Однако если я находилась на ее кухне и пила из бокала вино, налитое из настоящей стеклянной бутылки, которую Гру достала из винного холодильника, купленного в свое время бывшим мужем, мне оставалось только кивать и соглашаться с тем, что он действительно очень похудел и что, судя по всему, у него не все ладно.

Была бы моя воля, я бы преспокойно продолжала пить в одиночестве, поскольку это меня более чем устраивало, но у Гру гарантированно имелось в запасе вино, к тому же всем известно, что первый признак алкоголизма – желание пить в одиночестве, поэтому я продолжала ходить к ней и пускать ее к себе, лишь бы убедить себя в том, что я не алкоголик. Однако истинная причина того, что эта странная дружба продолжалась, состояла в том, что я, как обычно, вляпалась с историю, из которой никак не могла выпутаться.

Через три дня после первой встречи мы договорились увидеться снова. Встречу назначили в одном из заведений, находящемся в центре у Вокзальной площади и своими люстрами и темными деревянными столами напоминающем старое венское кафе.

За эти три дня мы успели обменяться двумя сотнями сообщений. Что вообще происходит, думала я. Всего пару дней назад этих отношений не существовало, а теперь они появились из ниоткуда и захватили все мое существование, так что я не могла понять, чем же я раньше занималась, когда мне не приходилось постоянно проверять телефон, читать и отправлять сообщения.

В течение дня я постаралась принять всех пациентов максимально быстро и отложила все дела, которые можно было отложить. Я вошла сквозь распашные двери венского кафе уже в половине пятого… Во рту пересохло, сердце колотилось. Как и тогда, Бьёрн уже был на месте. Он притянул меня к себе, и на этот раз я не пыталась вырваться. «Как я рад тебя видеть, – прошептал он мне на ухо. – Как я рад». Я почувствовала его теплую руку у себя на затылке и молча кивнула.

– Теперь твоя очередь, – сказал Бьёрн, когда мы уселись за стол. – В прошлый раз говорил только я. Теперь же я хочу узнать о тебе. Как у вас с Акселем дела?

– Да особо нечего рассказывать. Аксель и я добрые друзья. Мы почти не ссоримся.

– Он очень часто катается на лыжах?

– Да. Это его любимое занятие.

Мне совсем не хотелось жаловаться на это, потому что тогда мне пришлось бы рано или поздно, справедливости ради, признаться в своей зависимости от алкоголя и телесериалов. Я сказала:

– Хозяйством занимаюсь в основном я. Точнее, только я. И готовлю тоже.

– Почему? Вы ведь оба работаете на полную ставку?

– Не знаю. Так получилось. Я планирую все, что касается семьи. Он никогда ничего не предлагает по собственной инициативе, но всегда участвует в том, что придумала я. Но в последнее время я почти ничего не планирую.

Тоска полная. Типичный занудный разговор, когда заранее знаешь, что скажет собеседник, а потом и ты сам. Я могла предугадать каждую реплику, от первой до последней, и я с вожделением взглянула на выставленные в баре бутылки. Я не собиралась пить, нет, не сейчас, но, чтобы не напиться, мне нужно было заставить Бьёрна говорить больше о себе, Линде и их жизни во Фредрикстаде.

– А вы? Кто у вас выполняет работу по дому? Такое ощущение, что всегда кто-то один делает большую часть, а второй лишь помогает. Но, может, это и не так плохо, ведь у главного есть полная картина, – сказала я. Я не хотела жаловаться, что мне надоело быть капельмейстером, шеф-поваром, кастеляншей и тамадой в нашей с Акселем жизни, что надоело быть чертовым локомотивом, везущим полусонного пассажира в последнем вагоне. Что бы случилось, прекрати я стирать одежду, постельное белье и полотенца, делать уборку, если бы я перестала покупать и готовить еду, замораживать остатки ужина, а потом снова их разогревать. Всякий раз, когда Аксель видел меня за работой на кухне, он приговаривал: «Вот ты даешь, бегаешь как заводная!»

Конечно, я могла бы плюнуть на все, но мне было тошно спать в грязной постели, покрытой пятнами спермы трехнедельной давности, тошно вставать с утра и не обнаруживать чистых трусов, тошно ходить по усыпанному крошками кухонному полу, тошно приходить с работы домой и ощущать вонь от затхлого мусорного ведра и забытой в стиральной машине одежды. Я не могла терпеть всего этого с самого детства.

Если я начинала жаловаться, Аксель говорил, что я не даю ему ничего делать. Но каждый раз, когда я разрешала ему упаковать чемоданы дочерей, он забывал положить совершенно необходимые вещи, такие как купальник, полотенце, трусики, теплый свитер. Если мы ехали туда, где есть магазины, все не так страшно – хуже, если мы оказывались без нужных вещей на хуторе, и мало-помалу я прекратила эти эксперименты и стала сама собирать детские вещи. Так же получилось и со всем остальным.

Как и многие другие, я сдалась. Почти все домашние покупки я делала сама и лишь изредка вежливо просила Акселя купить хлеб, яйца или туалетную бумагу. Я отправляла ему сообщение: Ты не мог бы купить хлеб, яйца и туалетную бумагу? Спасибо. Целую. Он отвечал: ОК. На что я отвечала: Спасибо тебе.

Аксель уходил с лыжами, а затем возвращался весь потный, сдирал с себя мокрую одежду, кидал ее в корзину для грязного белья и шел в душ. Я шла вслед за ним и запускала стирку. Мне ведь все равно нужно постирать цветное белье, оправдывала я себя. После того как Аксель выходил из душа, я сметала за ним остатки воды в сток, вытирала насухо мраморную плитку на стене, чтобы на ней не оставалось пятен. Сколько бы раз я ни просила его вытирать после себя душ, он никогда этого не делал. Ты победил, Аксель, думала я, оттирая плитку, ведь я сама настояла на мраморе, хотя могла выбрать любую другую плитку. Так что сама виновата.

Мне встречались исследования, в которых утверждается, что сегодня мужчины выполняют столько же работы по дому, сколько и женщины, но поскольку эти выводы основаны на сведениях, самостоятельно предоставленных респондентами, я не очень-то им верю. В те редкие разы, когда Аксель покупал продукты по собственной инициативе, это событие приобретало для него такое колоссальное значение, что у него создавалась иллюзия, будто он – один из тех, кто постоянно покупает еду в дом по собственному желанию, и, отвечая на вопрос: «Как часто вы совершаете покупки для домашнего хозяйства?» – он наверняка бы поставил крестик напротив ответа: «Не менее одного раза в неделю», хотя в лучшем случае он делал это раз в две недели. Если бы мне пришлось ответить на этот же вопрос, я бы ответила так же – не менее одного раза в неделю, хотя фактически я, не задумываясь, ходила в магазин три-четыре раза в неделю, поскольку покупка еды была столь неотъемлемой частью моей жизни, что я могла делать это даже во сне. Иногда я приходила на кухню, обнаруживала на столешнице пакеты с продуктами и не могла вспомнить, когда я все это купила.

Если же дело касалось лыж, Аксель проявлял себя с совершенно новой стороны. Когда какой-нибудь лыжный магазин устраивал распродажу, Аксель мчался туда сразу после работы и торчал там часами, несмотря на то что терпеть не мог магазины и покупал одежду буквально из-под палки, конечно, если речь не шла о спортивной экипировке. Он заботился о своих лыжах и станке для их подготовки, словно мать о своем недоношенном младенце.

Иными словами, Аксель обладал способностью заботиться, ухаживать, держать важные вещи в памяти и выполнять необходимые действия, но лишь при одном условии – что это было ему интересно. Способность имелась – отсутствовала воля. В итоге Аксель занимался тем, что его интересовало, я же делала все остальное. Меня не особо интересовали туалетная бумага, чистые окна, горячий ужин, чистый пол и так далее, но я хотела избежать противоположного – грязи, пустого холодильника, перегоревших лампочек и вонючего мусорника, и именно поэтому я с самого начала взвалила на себя эту работу, и вскоре у нас укоренился тот же порядок, что и в свое время дома у нас с матерью.

Когда я подросла, я взяла на себя ответственность за наше с матерью хозяйство, а когда мы с Акселем съехались, мне лишь оставалось продолжать в том же духе. Так было проще: все лежало на своих местах. Поэтому на заре наших отношений мы с Акселем договорились, что стирка одежды, уборка дома, покупка продуктов и все домашние дела, не касающиеся автомобиля, крыши и нечастой стрижки газона, были чем-то исключительно интересным для меня, моими увлечениями, тогда как Аксель увлекался лыжами.

Ничего из этого я не поведала Бьёрну в тот вечер. Мне хватало собственных размышлений по этому поводу, от которых накатывало уныние, к тому же при каждой мысли об этом меня одолевало желание выпить, но нет, сегодня я не напьюсь, твердо решила я.

– Рассказывать о нас особо нечего. Как я говорила, мы почти не ссоримся, живем каждый своей жизнью. Он торчит в своей мастерской в подвале, а я… я смотрю телесериалы. – Я хихикнула с извиняющимся видом. – Расскажи лучше о вас с Линдой.

– Неужели тебе не надоело это слушать?

– Вовсе нет.

– Но что ты хочешь знать?

– Расскажи о вашей последней ссоре.

– Ладно. Итак. На днях я купил на заправке багет. Я был голоден, так как из-за бесконечных встреч не успел пообедать, так что, когда я заправлялся на пути домой, я почувствовал такой зверский голод, что махом проглотил багет, хотя понимал, что нарушаю правила.

– Какие еще правила?

– Линда решила, что мы не должны покупать никакой еды, кроме той, что можем приготовить и съесть дома. Она установила на наши телефоны приложение, куда мы должны вносить абсолютно все, что мы потребляем. Но я часто забываю вносить что нужно, и когда я приехал домой, понял, что забыл не только указать багет, но также вытереть майонез с верхней губы. Так что Линда сразу уличила меня в том, что я купил и съел багет, да вдобавок не учел покупку в приложении, то есть одним действием я нарушил целых три правила. У нее случился припадок ярости, и она не могла успокоиться вплоть до вечера следующего дня. И она снова угрожала разводом. «На этот раз я серьезно», – сказала она.

– Да уж.

– Ага.

– Но как покупка багета может стать причиной развода?

– Она считает, что багет лишь верхушка айсберга, свидетельство того, что я лгу и утаиваю от нее что-то.

– Ну а как же не скрывать, когда она придумала эти абсурдные правила?

– Ты абсолютно права. Именно поэтому я никому об этом не рассказывал. Мне стыдно, что она так заправляет мной все эти годы. Каждый день я надеюсь собраться с силами и дать ей отпор: сегодня она точно не сможет насесть на меня и все за меня решать. И вроде бы я продвигаюсь потихоньку, но затем бац! – и я снова в омуте с головой. А через минуту она ведет себя так, будто ничего не произошло.

Потом Бьёрн рассказал, что Линда считает, что он толстый, что он слишком много пьет, что у него нет цели в жизни. Как-то раз к ним пришел сантехник; закончив работу, он не убрал за собой и ушел, и Линда – эта удивительная личность, о которой мне хотелось узнавать все больше, – заставила Бьёрна позвонить сантехнику и сделать ему выговор, а потом она костерила его за то, что он разговаривал с сантехником недостаточно жестко, что он размазня, просто баба.

Как можно произносить такие слова, думала я. Разве это позволительно? Вот как, значит, люди ведут себя за закрытыми дверьми. Могла бы я себе позволить так обращаться с Акселем все эти годы?

– Отчего же она сама не позвонила сантехнику и не отчитала его?

– Хороший вопрос. Она ведь намного жестче, чем я. Когда она взрывается, люди ее боятся гораздо больше, чем меня. И собаки от нее шарахаются. У нее случаются такие чудовищные приступы ярости, что невозможно и представить. И единственное, что я пытаюсь сделать в этих случаях, – это успокоить ее. В ее обществе я могу чувствовать себя безопасно, только если мы в команде. Когда же ее охватывает ярость, я словно падаю в темный колодец.

– Ты живешь при террористическом режиме.

– Так и есть.

– Но тебя ведь постоянно унижают.

– Да, меня унижают.

– Как же ты выносишь такую жизнь?

– Это невыносимо. Но когда приходит кто-то из детей или собираются гости, она становится такой, какой я ее помню, – очаровательной, довольной жизнью и невероятно красивой. Когда мы идем в ресторан, я вижу, как другие мужчины смотрят на нее, и тогда я испытываю гордость. Она моя, думаю я.

Наши руки лежали на столе, рядом. В венском кафе, кроме нас и парочки японских туристов, никого не было. Я понятия не имела, который час и как долго мы там сидим.

– Смотри, как похожи наши руки, – заметил Бьёрн.

– Если я крашу ногти, то выгляжу как трансвестит, – сказала я, и Бьёрн засмеялся. О, как он смеялся. Благодаря ему мои старые шутки казались новыми.

– Могу я подержать тебя за руку?

В ответ я сама взяла его руку, так мы сидели и молчали. Рука Бьёрна была большой и теплой. Я подумала: ничего страшного нет в том, чтобы подержаться за руки. Ничего такого в этом нет.

Я не могла припомнить, когда мы с Акселем в последний раз держались за руки. Да что говорить, я вообще не помню, чтобы мы когда-нибудь это делали.

– Подумать только: мы сидим здесь вместе, – сказал Бьёрн, – мы снова общаемся. Не могу в это поверить. Все эти годы я думал: что бы на это сказала Элин, чем бы она сейчас занималась. Как бы выглядели наши дети. Я никогда не встречал таких, как ты, – ни до, ни после. Каким-то чудом ты справлялась со всем хозяйством на Оскарс-гате, тебе все было по плечу. И ты собиралась стать врачом. Целый год после твоего ухода я лелеял надежду, что ты вернешься. А потом появилась Линда, и со временем стало полегче. Но на протяжении всех этих лет, на каждом повороте и перекрестке, когда рождался очередной ребенок, когда мы переезжали на новое место, на меня снова и снова накатывали прежние мысли: каково было бы сейчас жить с тобой. Когда пару лет назад у нас родилась первая внучка и Линда в больнице держала на руках малышку, я вдруг увидел на ее месте тебя. Это произошло само собой, к тому моменту я давно не вспоминал о тебе, но вдруг ты явилась снова, как будто вовсе не исчезала. А теперь ты сидишь здесь передо мной. Я словно вернулся в свою колею, по которой должен был следовать все это время. Но я сошел с рельсов и оказался на тупиковом пути.

– Ты хочешь сказать, что тридцать лет брака, четверо детей и не помню уже сколько внуков – тупиковый путь? – спросила я и заметила, что жажда алкоголя отступила.

– Да, именно так. Разумеется, это вовсе не означает, что я не люблю своих детей. Или внуков.

Три часа спустя, как и в прошлый раз, мы стояли у входа на Центральный вокзал. Я собиралась быстро чмокнуть Бьёрна в щеку, но он повернул голову так, что я поцеловала его в губы. Уже в метро я написала:

Все зашло слишком далеко. Думаю, нам нужно успокоиться и не видеться какое-то время.

Он ответил:

Ты права. Но меня утешает уже сам факт твоего существования. Люблю тебя.

И я тебя, – написали мои пальцы прежде, чем я успела их остановить.

Туре гогочет в своем углу.

«А теперь ты делаешь вид, что не знаешь, где оступилась, – говорит он, – что твои пальцы каким-то образом отключились от мозга, что ты не контролировала ситуацию. Как бы не так. Ты могла прекратить все это в любой момент».

«Но в тот момент я сделала это исключительно из вежливости. Когда кто-то пишет, что любит тебя, нужно ответить тем же, это вроде как «с Новым годом» или «хороших выходных», на это нельзя ничего не сказать.

Туре: «Ты себя вообще слышишь?»

Я не делаю ничего дурного, думала я потом и проверяла телефон каждую минуту. Мы ведь просто обнялись. Это всего лишь временное увлечение, сказала я себе, а потом потеряла аппетит, похудела и посвежела лицом, чего не могли не заметить окружающие, в том числе Аксель. Я стала эффективнее работать с пациентами, я не переживала из-за них лишний раз, при этом мне удавалось их спокойно выслушивать, вероятно, благодаря тому, что в глубине души они были мне безразличны.

Спустя несколько недель я была вынуждена залезть на чердак в поисках подходящей по размеру одежды и достала вещи, которые носила до рождения детей. В отличие от меня, Бьёрн не потерял аппетит. Он сказал, что, к сожалению, ничего не способно отбить у него охоту хорошенько поесть. Он то и дело спрашивал, не голодная ли я, ведь он беспокоился обо мне, и это было так трогательно, как и все остальное, что он делал и говорил.

Меня интересовало все, что касалось Бьёрна, вплоть до самых мелочей. Что он ел на завтрак, как они накрывали стол на ужин, в котором часу приступали к еде, что готовил. Пришли мне фотографии, просила я. Чем ты занимаешься, зачем, как долго, сколько, когда, какой, почему, кто. Они по-прежнему выписывали местную газету, им нравилось сидеть и листать ее за завтраком, что они и делали ежедневно, хотя все главные новости уже давно были прочитаны с экрана телефона. «Какую именно газету выписываете?» – спрашивала я. «Фредрикстад Блад», – отвечал он. И мое воображение рисовало новые картины: двое сидят за кухонным столом, листают каждый свою половину газеты, пьют кофе из френч-пресса марки Bodum, о котором я знала, поскольку как-то раз попросила Бьёрна заснять весь дом на камеру телефона, и, пересмотрев этот видеоролик раз пятнадцать, я помнила все детали наизусть.

Я задавала вопросы, копала все глубже и жадно глотала все, что Бьёрн рассказывал о своей жизни. Бьёрн и его жизнь, супружеские отношения Бьёрна, работа Бьёрна в IT-компании, где по пятницам пьют пиво и устраивают винную лотерею. Какие у вас планы на выходные, что будете готовить на ужин. Получив очередной ответ, я требовала еще и еще, как моя ненасытная собака, которая шныряла по дому и повсюду вынюхивала что-нибудь съедобное. Как я в свое время спрашивала собаку, чего она, собственно, хочет, когда та тянула меня на другую сторону улицы, о том же сейчас я спрашивала себя. Но, как и собака, я не могла ничего на это ответить.

Мне нравилось сравнивать показания Бьёрна о ссорах, криках и угрозах с нарядными картинками, выложенными Линдой в «Инстаграм» в тот же день, и вскоре я пристрастилась к тому приливу адреналина, который у меня при этом возникал. От этой невероятной разницы между двумя версиями у меня кружилась голова и сосало под ложечкой – в этот момент я думала о том, как многое на деле оказывает не тем, чем кажется, – и вскоре я стала так же зависима от этих переживаний, как раньше была зависима от белого вина и телесериалов.

Теперь я понимаю, как много пережила и вынесла эта супружеская пара во Фредрикстаде, тогда как мой собственный брак треснул по швам при первом же нажиме.

Месяц спустя после начала отношений с Бьёрном я, как обычно, стояла у холодильника и собиралась наполнить свой бокал-аквариум. Однако я не ощутила старого доброго предвкушения. Я попыталась вызвать его в себе, но ничего не вышло. Мысль о ледяном шабли вовсе не прельщала меня, совсем наоборот. Вот ведь кислятина, подумала я, с чего мне ее вдруг пить?

Я посмотрела на бокал и держащие его усталые, старые руки. И наполнила бокал водой. Потом я сообщила Акселю, что бросаю пить, на что он, как всегда, ответил:

– Ты говоришь об этом постоянно. К тому же ты не так много пьешь.

– Я выпиваю как минимум в четыре раза больше, чем рекомендует министерство здравоохранения. За последний год я выпивала по полтора картонных пакета в неделю. Это шесть бутылок, то есть почти бутылка в день.

– Так много? Как же ты умудрялась скрывать это?

– А я и не скрывала. Каждый раз я ходила в один и тот же официальный винный магазин, покупала картонный пакет, приносила его домой, ставила в холодильник, ложилась на диван, смотрела телевизор и пила. И я не пыталась ничего утаить. Но теперь все кончено. Мой организм не готов больше это терпеть.

Лгунья, подумала я. Ты заменила одну зависимость на другую, вот и все.

Все мы когда-нибудь жалеем о том, чего еще не совершили, но что абсолютно неизбежно. Так почему бы не сделать этого прямо сейчас, думала я, идя впереди Бьёрна вверх по лестнице к квартире на Оскарс-гате через десять дней после встречи в венском кафе.

Официальным поводом нашего похода было желание Бьёрна воочию убедиться, что буквально все в квартире было таким же, как в тот вечер тридцать лет назад, – та же мебель, та же оранжевая, по моде семидесятых годов, кухня, те же картины на стенах.

– И желтый диван на месте?

– Да, и он тоже.

– И коричневая стиральная машина, обшитая под дерево, как было популярно в семидесятых?

Мы снова сидели в кафе «Каффебреннериет», снова был понедельник.

– Да-да. И все эти годы она работает как часы. Вся квартира – настоящее святилище 1975 года.

– Не верю ни единому твоему слову.

– Но это правда! Когда мы заехали в квартиру, мать пошла в самый дорогой мебельный магазин в Осло и, по мере того как появлялись деньги, потихоньку покупала один предмет мебели за другим. Так же она поступила и со стиральной машиной и всем остальным: она всегда выбирала все самое дорогое и надежное, чтобы ей больше никогда не пришлось заменять эти вещи на новые, поэтому все в квартире – лампы, ковры, стулья, тарелки – все в полной целости и сохранности, как в далеком 1975 году.

Бьёрн засмеялся.

– Все равно не верю. А пианино?

– Ну, разумеется. Стоит на своем месте.

– Такое же расстроенное?

– Ага. Хочешь сходить туда и убедиться сам? – спросила я. Дело было сделано.

Поднимаясь по лестнице, я разглядывала старый растрескавшийся кафель начала прошлого века, вдыхала знакомый влажный запах, исходящий от каменных стен, который пронизывает лестничные пролеты всех старых домов в районе Фрогнер. Я слышала, как позади меня тяжело дышит Бьёрн, и сама тяжело дышала, а когда мы оказались на лестничной площадке у окна с цветными свинцовыми стеклами, я вспомнила, как я всякий раз останавливалась здесь, чтобы выглянуть во двор, который казался то красным, то зеленым, то синим, в зависимости от того, через какой квадратик я смотрела, и я спросила себя, сколько же лет мне было, когда я перестала останавливаться здесь. Я погрузилась в воспоминания, чтобы спрятаться от очевидной мысли о том, что еще не поздно, еще можно повернуть назад, – и продолжила путь вверх по лестнице, по которой я поднималась бесчисленное количество раз. Это было несложно – сложным было бы как раз развернуться и пойти назад. Теперь я желала лишь одного: чтобы все это продолжалось, ведь я только что нашла что-то блестящее и сияющее, озаряющее все вокруг золотым светом.

– Господи, – произнес Бьёрн, когда я отперла дверь и мы вошли в квартиру. – Здесь пахнет точно так же, как тогда.

Я повернулась, чтобы повесить куртку на вешалку, но, прежде чем я успела сделать это, он обвил меня руками. Я стояла не шелохнувшись, ощущая его позади себя, его дыхание у меня над ухом.

– Ты пахнешь точно так же, как прежде, – сказал он и, откинув мои волосы, поцеловал меня в шею. – Помню, тебе это очень нравилось, – сказал он тихо.

– Да, – ответила я и наклонила голову, чтобы ему было удобнее. Я закрыла глаза и замерла. По всей голове побежали мурашки. Почему я никогда не говорила Акселю, что мне нравится, когда меня целуют в шею, что я просто с ума схожу от этого? И почему он сам этого не обнаружил? Почему все должна была делать я? Но вскоре я выбросила Акселя из мыслей. Я тянула шею и извивалась, как кошка.

Через мгновение Бьёрн повернул меня к себе.

– Ты хочешь сделать это прямо здесь?

– Нет, – сказал я и засунула руку ему под рубашку. – Вовсе нет. А ты?

Бьёрн сглотнул.

– Нет. Конечно, нет.

– Мы должны прекратить это сейчас же.

– Да, должны.

– Ты что, действительно живешь здесь совсем одна? – спросил меня Бьёрн, когда мы впервые оказались у меня дома тридцать лет назад. В то время мать работала в Директорате по оказанию помощи развивающимся странам и уже не первый год моталась по командировкам. Мои друзья давно покинули родительские гнезда, и они смеялись надо мной, потому что я все еще жила с матерью. Но, с моей точки зрения, это мать жила со мной: она периодически появлялась между своими длительными заграничными поездками, я же заправляла домом. Мы жили, как старосветская супружеская чета: мать, словно муж, выдавала мне, жене, деньги на хозяйство.

Одной весенней ночью, в первый год наших отношений, Бьёрн и я пролезли через дыру в заборе на территорию бассейна под открытым небом «Фрогнербадет». С собой у нас были бутылка красного вина и два бокала. Мы затащили одну из лавок прямо в бассейн и начали распивать вино, стоя на ней и стараясь не свалиться в воду. «Ты сумасшедшая, – смеялся Бьёрн. – Я никогда не встречал таких, как ты».

Когда я приезжала к нему в гости на остров Кракерёй [16], он, бывало, начинал передразнивать мой акцент, словно хотел заверить своих родителей, братьев и сестер, что, хотя он и связался с девушкой из Осло, он не потерял своей рассудительности. Но, несмотря на то что он критиковал мою речь, он все же брал меня с собой ко всем друзьям в округе, а когда мы были вместе с этими друзьями, я заранее знала: что бы я ни сделала и ни сказала, все это непременно станет поводом для шуток и издевок, стоит мне исчезнуть из виду. Порой они даже не удосуживались дождаться, пока мы уйдем. Однажды, когда мы перебирались с одной вечеринки на другую, мы проходили мимо открытого окна кухни, выходя с которой я только что попрощалась с оставшимися гостями, и я услышала, как они передразнивают меня и гогочут: «Спасибааа заа гааастеприимствааа! Дааа встречи!»

Все это было обоюдно. Когда я брала Бьёрна с собой на вечеринку у моих друзей в Осло, меня тут же начинали раздражать его диалект, юмор, манеры – так же, как его раздражал тот факт, что я из Осло и учусь на врача, из-за чего непомерно задаюсь. В то же время он гордился мной и с удовольствием демонстрировал меня всему острову, находящемуся всего в двух часах езды от Осло, и тем не менее в другой вселенной: там окна украшали кружевными занавесками и растениями в горшках, а к воскресному обеду запекали в духовке мясо. Большинство друзей Бьёрна на Кракерёе были женаты, а у некоторых даже были дети, хотя нам всем было едва за двадцать. Бьёрн был единственным, кто поступил в университет, остальные же, окончив техникум, стали ремесленниками и благодаря своей работе на полную ставку уже обзавелись большими домами с саунами, джакузи и баром в подвале. Свое жилище эти мужчины строили собственными руками, а их жены сидели дома или работали воспитателями в детском саду или парикмахерами. На вечеринках женщины собирались на кухне, а мужчины – в гостиной. Меня не покидало ощущение, что я среди детей, которые играют во взрослых, или в гостях у чьих-то бабушек и дедушек, или же в какой-нибудь дальней стране.

Одна подруга сказала мне после первого знакомства с Бьёрном: «Он очень симпатичный и милый, но подходит ли он тебе?» Ее слова не давали мне покоя, и всякий раз, когда Бьёрн приезжал в Осло и открывал рот в присутствии моих друзей, мне хотелось провалиться. И стыдилась я вовсе не того, что он был родом с Кракерёя или что никто в его семье не имел высшего образования – да, мне бывало стыдно за него так же, как и ему порой за меня, – я стыдилась того, что он пытался скрыть этот факт, играя роль и неверно произнося иностранные слова, значения которых не понимал. «Прекрати, наконец, этот цирк! – кричала я каждый раз, когда мы ссорились, придя домой после очередной вечеринки, а это происходило исключительно в Осло и никогда на Кракерёйе, поскольку там он вел себя абсолютно нормально, ведь он чувствовал себя в безопасности. – Веди себя так же, как со мной наедине, как на Кракерёе. Расслабься и не строй из себя ничего!»

На протяжении всех лет совместной жизни с Акселем я постоянно убеждала себя, что раз у него так много достоинств, то я могу спокойно смириться с недостатками. Когда мы с Акселем впервые переспали, я пролежала всю ночь, думая о том, что всегда приходится выбирать. Кому боб, кому кожура, как говорила мать. Ну да, с Акселем секс не такой яркий, как с Бьёрном, да вообще все с ним не такое яркое. Однако после целого года истерик и драм с Бьёрном – я никогда не знала, чем закончится поход на очередную вечеринку к моим друзьям – будет ли он снова биться в истерике и орать на меня на лестничной площадке, – после всего этого расслабленное отношение к жизни и чувство юмора у Акселя казались нормальными и естественными. Я снова была в своей тарелке. Акселя я могла брать с собой всюду и не стесняться. Брат и сестры Акселя не таращились на меня как на диковину и не хихикали над моими словами, как это делали браться и сестры Бьёрна, когда я приезжала в гости к его родителям на Кракерёй. И никто не передразнивал меня на вечеринках.

Вместе с Акселем, который вырос в районе Грефсен и окончил школу при Кафедральном соборе Осло, я могла расслабиться и не отвешивать презрительных комментариев о столичной жизни, чего от меня обыкновенно ожидали на Кракерёе и во Фредрикстаде, поскольку тамошние жители были твердо убеждены, что Осло – полнейшая дыра. Их уверенность в этом была настолько непоколебима, что они считали, что даже человек, выросший, как я, в Осло, обязан разделять их мнение. Интересно, как бы они отреагировали, если бы я заявила, что дырой были как раз Кракерёй и Фредрикстад. И все же я приняла эту предпосылку как верную: Осло – дыра, а Фредрикстад и, в особенности, Кракерёй – единственное место на свете, где можно жить.

О чем я думала, когда мы лежали в моей девичьей комнате в квартире на Оскарс-гате тридцать лет спустя? Ни о чем. Но когда Бьёрн пошел на кухню, сварил кофе и принес его в постель, я подумала: смотри, он варит кофе по собственной инициативе, чего Аксель не делает никогда. Он держит меня за руку, чего Аксель не делает никогда.

Наши тела узнали друг друга, словно мы не расставались. Лежать обнаженной рядом с Бьёрном было так же, как тридцать лет назад. Его открытое лицо, словно он не задумывался о том, как выглядит со стороны, непосредственность и серьезность, с которой он делал все, за что ни брался, тот факт, что он смотрел мне в глаза во время секса, – все это тридцать лет назад вызывало во мне желание спрятаться, выключить свет, задернуть шторы и засмеяться. Теперь я лежала в залитой светом комнате, на той самой кровати, и ума не могла приложить, как я могла добровольно отказаться от всего этого.

– Я для тебя всего лишь сон, иллюзия, – сказала я. – Ты не знаешь меня, я не знаю тебя. Мы начинаем стареть, а людям в нашем возрасте свойственно искать отношений со своими бывшими возлюбленными, с кем-то, кто знал их в молодости.

– Возможно, – ответил Бьёрн. Он лежал, закинув одну руку за голову, а второй придерживал стоящую на груди чашку кофе. – Но ты совсем не изменилась. Словно годы прошли мимо тебя. Ты будишь во мне абсолютно те же чувства, что и раньше. Как будто все прожитое мной было лишь запасным путем, а теперь я вернулся в свою колею.

– Но ты ведь знаешь, что из этого ничего не выйдет, правда? Я не могу так поступить с Акселем. Так нельзя. Не представляю, как я могу даже заикнуться дома о том, чем тут занимаюсь. У нас есть дом в Гренде, у вас – огромный каменный особняк во Фредрикстаде, вы не сможете его сохранить, ни один из вас не потянет его в одиночку. Вот мы лежим здесь и ставим на карту недвижимое имущество общей стоимостью более двадцати миллионов крон.

– Деньги ничего не значат.

– Так не может продолжаться.

– Но ведь продолжается. Мы же лежим здесь.

– Да, но так не может продолжаться. Ты хочешь разрушить всю свою жизнь? Теперь, когда мы уже стареем? А Линда? Представь, какой ад она тебе устроит. А дети, внуки, друзья. Клуб гурманов. Через неделю ты как миленький побежишь к Линде, в свою прежнюю жизнь, и, оглядываясь, вы будете смотреть на все это как на пережитый кризис.

Я лежала на боку и рассматривала его профиль: крупный нос, покрытая волосами грудь, которая вздымалась и опускалась. Спустя какое-то время он произнес:

– Я совершенно точно не сделаю этого.

Бьёрн отставил чашку на прикроватный столик и повернулся ко мне:

– Когда я живу своей жизнью во Фредрикстаде и думаю о тебе… Одно твое имя умиротворяет меня, дает мне опору. Элин, думаю я, и все вокруг успокаивается. Я просто знаю, что ты есть.

– Но я даже не могу вообразить, как начать разговор об этом с Акселем, – сказала я. – Я просто не могу себе этого представить. У нас с Акселем все в порядке.

– Почему же ты тогда лежишь сейчас рядом со мной?

– А как насчет Линды?

– Все эти годы я гадал, что случится, если я вдруг уйду. Беспокоило бы ее что-нибудь, кроме денег, содержания дома и прочих бытовых вопросов.

Бьёрн положил руку мне на бедро, и тепло от его ладони разлилось до самых пальцев ног.

– Она невыносимая зануда, – продолжал Бьёрн, – ее интересует то, что мне совершенно безразлично. Деньги, красивая одежда, дорогие рестораны, одним словом, фасад. Она никогда не смеется от души, животом, как ты. Когда она смеется, то выходит просто «ха-ха-ха», контролируемое, рафинированное, в унисон окружающим. Когда мы просто смотрим телевизор вдвоем, она почти никогда не смеется. Когда мы наедине друг с другом, она ведет себя так, будто я – пустое место. Но стоит мне допустить какую-нибудь оплошность, например, положить голубой мешок в тот отсек мусорного контейнера, где положено быть зеленому, как она мигом превращается в монстра. Иногда я даже плачу. Не оттого, что боюсь ее, а оттого, что мне грустно, что мы живем так. Я не плачу у нее на виду, это только еще больше разъярит ее, – я спускаюсь в тренажерный зал, сажусь напротив этой смехотворной махины, которую мы купили в магазине на диване еще в девяностых. А когда снова поднимаюсь наверх, она думает, что лицо у меня красное от того, что я занимался на тренажере. Тогда она добреет, но лишь до тех пор, пока не заметит, что садовый шланг не скручен или подушки для садовой мебели остались лежать на улице.

– Рассказывай дальше.

Бьёрн поднялся и сел на кровати.

– Когда мы в машине, я еду либо слишком быстро, либо слишком медленно, или не вовремя включаю поворотник, или торможу слишком резко, или не замечаю велосипедистов.

– Почему же она сама не сядет за руль?

– У нее что-то с глазами, плохо видит то ли в темноте, то ли на расстоянии, не помню. Она не водит машину уже много лет. За рулем всегда я.

– У нас тоже всегда водит Аксель. Даже не знаю почему. Просто так получилось.

– Наверное, дело в том, что мы, мужчины, ладим с машинами.

«Мы, мужчины» – такого от Акселя не услышишь. «Я очень тактильный человек» – такого Аксель бы тоже никогда не сказал. «Мы, мужчины», «вы, женщины» – так ни Аксель, ни любой другой житель Гренды никогда бы не выразился.

– Заботы, – ответил Бьёрн на мой вопрос, чего ему больше всего не хватает в Линде. – То, что мы больше не занимаемся сексом, это одно. Но больше всего мне не хватает дружелюбия, улыбки, банального признания. Хочется, чтобы иногда просто погладили по голове.

Бьёрн признался, что в магазине он всегда идет к той кассе, за которой сидит улыбчивая женщина. Она всего лишь вежливо улыбается, машинально здороваясь и спрашивая, нужен ли пакет или чек, но Бьёрну всегда кажется, что за этими дежурными словами скрываются искренняя доброта и забота.

– Вам, женщинам, не мешало бы помнить, что мы, мужчины, – довольно примитивные существа.

Я поднялась и села на кровати.

– Не уверена, что это действительно так. Разве существуют какие-то по-настоящему простые существа? Разве есть на свете люди – женщины или мужчины, – которые всегда говорят и действуют без задней мысли, которые никогда не лгут, не ловчат, не изводят себя мыслями? Думаю, таких нет.

– Неужели?

– Со стороны почти все люди выглядят нормальными и обычными. Простыми, невинными, без скрытых умыслов. Но стоит подойти поближе, как картина начинает меняться. До сих пор мне не довелось повстречать ни одного человека, которого можно было бы назвать сколько-нибудь простым. Заурядный человек, простое создание, рядовой обыватель, среднестатистическая личность – за двадцать лет работы врачом общей практики я не ни разу не видела подобных людей. У каждого за плечами своя собственная история, у каждого имеется абсолютно индивидуальная способность так или иначе усложнять свое существование. Простых созданий в этом мире нет.

Бьёрн склонил голову и улыбнулся, как малый ребенок. Я продолжала:

– Между тем, кто считает себя простым, и тем, кто считает себя сложным, есть лишь одно различие – идеологическое. Вопрос в том, каким человек хочет предстать в собственных глазах. К тому же многие склонны считать себя особо чувствительными. На самом деле никого нельзя назвать особо чувствительным – все мы чувствительные. Нас всех трясет и распирает от чувств круглые сутки. Все дело в способности контролировать и скрывать свои эмоции, вот и все.

– Как же я скучал по этому. По тому, как ты рассуждаешь. У тебя столько мыслей обо всем на свете. Ты всегда такой была. Ты совсем не изменилась.

О да, я изменилась, подумала я. Если я связно говорила с Акселем дольше, чем минуту, он поднимал руки и сообщал, что ему нужна пауза. Было так непривычно говорить не останавливаясь, глядя на Бьёрна, который не перебивал, а слушал, улыбался и кивал и лишь изредка вставлял какое-то замечание или поднимал чашку кофе со словами: «За это и выпьем!»

Бьёрн то и дело упоминал песни, которые для него были связаны со мной, но которых я никогда не слышала.

– Разве ты не слушала эту песню постоянно? – вдруг произносил он и брал пару аккордов на фортепиано на Оскарс-гате. – А эту? Эл Джерро? Она всегда напоминает мне о тебе.

Но ни одной из этих песен я не знала.

– Хммм… – отвечал на то Бьёрн. – Странно.

– Разве ты не понимаешь, у тебя масса иллюзий, не имеющих со мной ничего общего. Ты собрал все свои желания и надежды в некоем идеальном образе меня.

Тем не менее я замечала, отдавая себе в этом полный отчет, что мой обыденный, будничный образ вскоре уступил место этому загадочному существу, которое, судя по всему, все это время дремало в одном из моих укромных уголков и которое своим поведением перечеркивало все, во что я верила до сих пор.

Довольно скоро меня начали посещать такие мысли: что, если я возьму всю вновь обретенную энергию и радость, все, что пульсирует внутри во мне, что отбивает охоту выпивать по пять-шесть бокалов вина, смотреть запоем телесериалы и поглощать все остальное, что когда-то было способно утешить и успокоить меня, – что, если все это может вдохнуть жизнь в наши с Акселем отношения?

При помощи такой продуманной и контролируемой алхимии преступное могло стать законным, грязное – чистым, опасное – отрадным. Цель оправдывает средства. И мы могли бы продолжать наше путешествие по этому добродетельному, доброму, приятному и запретному пути вечно.

Время от времени Бьёрн пропадал с моих радаров. Первый раз это случилось в длинные июньские выходные, примерно через месяц после начала наших тайных отношений. Они арендовали на уик-энд дом в горах, куда отправилось все их семейство, включая четверых детей с их семьями. Уже вечером в среду Бьёрн писал мало и коротко. В четверг переписку инициировала исключительно я, он все еще отвечал, но только на конкретные вопросы и вместо сердечек он использовал дружеские иконки c поднятым вверх большим пальцем и смайлики. В пятницу в районе полудня он резко выпал из переписки, без всяких объяснений. В эфире воцарилась тишина. К вечеру пятницы я была убеждена: это конец.

В субботу вечером я думала о нем в среднем раз в три минуты.

К воскресному вечеру мог пройти целый час, прежде чем я вспоминала о нем, а проснувшись в понедельник утром и обнаружив безмолвный экран телефона, я заметила, что контуры образа Бьёрна стали расплываться. В понедельник вечером я решила: я свободна.

В тот же вечер пришло сообщение, написанное так же небрежно, как и самое первое сообщение когда-то. Оно состояло из одного-единственного слова, написанного со строчной буквы, без знаков препинания:

бессонница

Моя первая мысль была: не отвечай. Теперь, когда тебе так спокойно и хорошо. Не начинай заново.

Но внутри начало свербеть. Мы ведь не враги. Я хочу знать, что у них происходит. Хочу знать, как у него дела. В этом нет ничего дурного. Мы друг другу не безразличны. И мы друзья.

Я ответила, и все началось снова. Бьёрн объяснил свое молчание тем, что, когда собралось все его семейство, наши с ним отношения показались ему чем-то странным и, как он выразился, чужеродным. Странно то, что с каждым подобным раундом молчания, за которым неизменно следовало неожиданное сообщение, а затем – возобновление отношений, с каждым разом наша связь, вопреки всему, оказывалась неокрепшей, хотя всякий раз я себе говорила, что на этот раз точно конец, как мне надоела эта ерунда, с меня хватит, я взрослый человек и тому подобное.

Вскоре я поняла, что наши попытки все прекратить только заставляли нас сходиться снова.

Мы выдерживали максимум двое суток порознь. Нередко уже через несколько часов один из нас так или иначе начинал подавать признаки жизни; что бы мы ни говорили и ни делали, какие бы обещания ни давали, все это только подливало масла в огонь. Не только признания в любви и то, что происходило в моей старой кровати на Оскарс-гате, но и страх, нечистая совесть, скрытничанье и все мои бесконечные мысли о том, что я слишком стара, – все это жадно затягивалось в огромный мотор и перерабатывалось в топливо.

Я всегда отдавала себе отчет в том, что со мной творится. Я могла дать определение всем своим состояниям, всем химическим процессам, лежащим в основе всех моих движений, всех ожиданий и чаяний. Дофамин, серотонин, окситоцин – я цеплялась за эти термины в надежде дистанцироваться от происходящего, пытаясь навесить на каждую эмоцию ярлык и поместить их в собственных архив.

Если крыс посадить в клетку со специальным рычагом и крысы поймут, что стоит лишь нажать рычаг, и появится еда, то всякий раз при наступлении чувства голода они будут давить на рычаг. Если же еда перестанет появляться в ответ на нажатие, крысы вскоре потеряют интерес к рычагу. А если еда будет поступать бесперебойно, крысы будут давить и давить на рычаг, пока не сдохнут. Каждый раз, прикасаясь к экрану телефона, чтобы проверить, не написал ли Бьёрн, я думаю: система поощрения, заложенная в нашем мозге, просто-напросто водит нас за нос. Человек слаб. Мы ходячие скопления предсказуемых реакций и банальностей. Мы все по горло увязли в этом болоте, и никому не выбраться. Ты беспомощная крыса, движимая инстинктами. Ты пытаешься скрыть свои похоть и тщеславие, одев их в элегантные наряды. Но ты все равно остаешься животным, которое зачем-то обрядили в вечернее платье, притащили на званый ужин и усадили за стол, всучив в лапы столовое серебро. При этом ни благородное происхождение, ни высшее образование не способны помочь делу: напротив, весь этот арсенал годится только на то, чтобы еще нарядить животное в очередное платье.

Я говорила себе все это снова и снова, но совершенно без толку.

Люди, какие же они смешные, эти люди. Больше всего я смеюсь над самой собой. Смеюсь и думаю: я смеюсь над собой, потому что мое поведение смехотворно. Но только кто ведет себя смехотворно, а кто – смеется? Я могла смеяться сколько угодно, но та часть меня, что вела себя смехотворно, всегда оказывалась сильнее, за ней всегда оставалось последнее слово.

Порой подобные размышления засасывали меня настолько глубоко, что мне начинало казаться, будто за нами извне наблюдают некие существа. Существа, настолько превзошедшие нас в развитии, насколько мы сами превзошли планктон. Возможно, они имеют форму пылинки, витающей в воздухе, или капли морской воды. Возможно, они порхают вокруг и потешаются над нами, тогда как сами пребывают в состоянии невозмутимого равновесия.

И я нажимала и нажимала на экран телефона, чтобы проверить, в сети ли Бьёрн, горит ли рядом с его именем зеленый кружочек. Хотя на мне была светло-голубая медицинская форма и я знала о человеческом организме все, что полагается знать врачу общей практики, моя рука двигалась сама по себе – на мгновение мне показалось, что она покрылась шерстью, а пальцы превратились в желтые когти, – она самовольно тянулась к телефону и выполняла заученные движения: смахнуть – нажать – зеленого кружочка нет; смахнуть – нажать – ДА, ЗЕЛЕНЫЙ КРУЖОЧЕК ЕСТЬ.

В те дни, когда Бьёрн ничего не писал до самого обеда, так как был на рабочих встречах, я не могла ни на чем сосредоточиться. До тех пор, пока лежащий на письменном столе телефон не посылал мне вибрирующий сигнал, я не могла слушать пациентов внимательно. Только когда я наконец избавлялась от этой рассеянности и отстраненности, я могла перестать беспокоиться о телефоне. Единственным, что могло освободить меня от желания постоянно проверять телефон на наличие новых сообщений, было сообщение от Бьёрна. Но эта свобода была недолговечной, и вскоре я снова отправлялась на охоту за зеленым кружочком, даже если это происходило во время приема. Телефон лежал среди бумаг, так, чтобы со стороны выглядело, будто я ищу что-то имеющее отношение к консультации, а когда я видела, что пришло новое сообщение, пульс учащался, настроение повышалось, и я становилась подчеркнуто любезной с пациентом, из-за чего прием затягивался, что меня тут же начинало раздражать, и мне не терпелось поскорее выпроводить пациента. И так по кругу.

Порой Бьёрн оказывался в Осло в районе обеда. Я каким-то образом выкраивала лишние полчаса и шла на Оскарс-гате, где Бьёрн уже ждал меня, лежа на кровати.

После свидания мы, откровенно рискуя, шли вместе до Солли-пласс. Словно две светящиеся лампочки, мы бок о бок шагали по серой улице, а мимо нас торопились прохожие, не ведая о происходящем рядом с ним чудом.

Наверное, я спрашивала себя, о чем вообще думаю. Помню, я представляла, что нас вдруг обнаруживают, я начинаю плакать, жалеть о содеянном и тут же прекращаю все это. Я воображала, что спустя несколько недель криков и ссор мы Акселем выйдем на новый уровень отношений, и наш брак получит новую жизнь. До и после катастрофы, скажем мы в привычной юмористической манере. Если бы только я могла предугадать, какую ничтожную роль предстояло сыграть в этой драме силе воли. Я была явно не в себе, и той части меня, которая это осознавала, было не по силам тягаться с невменяемой частью, одержавшей окончательную победу.

Рано или поздно мы оказываемся в тупике, где больше не существует ответов. Сколько бы я ни размышляла и ни занималась самокопанием, всегда где-то в глубине остается что-то, что постоянно ускользает от меня.

Вернувшись в кабинет после свидания, оказавшись наедине с собой или с пациентами, я думала о руках Бьёрна. Его большие, теплые руки. И при мысли о его руках, о звуке его имени меня охватывали дрожь и ни с чем не сравнимая радость. Пробуждаясь, эта радость озаряет и наполняет каждую мою частичку светом. Пытаться урезонить себя в этот момент – все равно что пытаться урезонить кошку, и всякий раз, когда я заглядываю в себя и пытаюсь разглядеть сущность или силу, стоящую за всем этим, у меня возникает ощущение, что я смотрю в глаза кошке. Сначала она щурится, потом широко раскрывает глаза. Я смотрю на нее в ответ и пытаюсь понять, чего же она хочет. В моей голове роятся всевозможные объяснения, она как ни в чем не бывало начинает вылизывать себя. Затем она ложится на бок, моргает и через мгновение засыпает.

На часах полдень, время обеда, сегодня пятница, а значит, на раздаче в столовой горячее блюдо. Интересно, что они придумали на этот раз? Тако, паста, карри, а может, суши. Маленькие будничные радости важно ценить, поэтому я заставляю себя спуститься вниз. На самом деле мне хочется остаться в кабинете, есть неохота, лучше умереть с голоду, но я перебарываю себя, расправляю плечи и широко шагаю по направлению к столовой, ведь все в порядке, все в порядке. Все в самом деле хорошо.

Когда-то мы могли позволить себе говорить в столовой все что угодно. Например, предложить ввести дополнительный налог для участников марафонов, на основании многочисленных травм по причине переутомления, или по крайней мере десятикратно увеличить регистрационный сбор на все забеги и заплывы – с этим предложением были согласны все сотрудники нашей клиники, за исключением двух тощих и морщинистых марафонцев. Кто-то мог выступить с предложением выдавать страдающим ожирением специальное разрешение на владение автомобилем. Или ввести тюремное заключение в качестве наказания за уход от вакцинации и повысить размер штрафов за злоупотребление алкоголем и наркотиками. Но времена изменились: теперь мы настороже. Любое радикальное высказывание может быть записано на камеру или диктофон и тут же выложено в соцсети любым из сотрудников, сидящим за столом поодаль и ковыряющимся в телефоне, – а этим за обедом так или иначе занимаются почти все, – поэтому столовая перестала быть оплотом свободы слова, ведь здесь мы все на том же коротком поводке, как и в кабинете с пациентами. Теперь в нашей столовой обсуждаются те же темы, что и на любом другом рабочем месте в Норвегии: планы на отпуск, последние новости, сплетни. В одно ухо влетело – из другого вылетело. Но в последнее время обед в пятницу стал для меня единственной возможностью за всю неделю съесть что-нибудь горячее, поэтому я продолжаю сюда исправно ходить. К тому же каждый раз я напоминаю себе, почему не обедаю здесь в остальные дни.

Административный персонал занимает один стол, врачи – другой. Я усаживаюсь за стол врачей, на свободное место рядом с Бунтарем. Бунтарю за семьдесят, у него всклокоченная седая шевелюра и расстегнутый на груди халат. Он всегда готов вступить в жаркую дискуссию, чтобы наконец произнести свои любимые слова: опекунский совет, реакционер, расизм, сексизм; когда они вылетают из его рта, все его тело начинает дрожать от удовольствия. Будь Бунтарь на поколение моложе, он точно бы жил в Гренде или знал бы кого-то оттуда. Если у вас упадок сил или кружится голова, стоит только переступить порог кабинета Бунтаря, и у вас в кармане листок нетрудоспособности на неделю. Еще вы можете между делом признаться ему в метеозависимости, вам очень плохо из-за проливных дождей, которые не прекращаются уже неделю, тогда он непременно выпишет вам рецепт на какой-нибудь антидепрессант или таблетку счастья. Бунтарю нравится играть в Деда Мороза, щедро раздающего подарки из государственного мешка. Он убежден, что каждый должен всегда получать все, что просит. Вы имеете на это право – любимый аргумент Бунтаря. Так что если вы хотите заполучить что-то – разумеется, если речь идет о социальных благах, – вы можете ни на секунду не сомневаться, что вы это заслужили, что у вас есть полное право обладать этим, ведь вам это требуется. В этом состоит суть его бунта: мир, свобода и все бесплатно. Но не забывай, милый мой Бунтарь, что кто-то платит за все, что ты так щедро раздаешь, и рано или поздно касса опустеет, тебе не приходит это в голову? Но, наверное, к тому моменту Бунтарь отдаст концы, ведь ему уже за семьдесят.

По другую сторону от меня сидит Финансист. Он свежевыбрит и короткострижен. У него самое высокое во всей клинике разрешенное число пациентов в день. На столе перед ним разложена деловая газета «Дагенс Нэрингслив», он сверяется с курсом акций и вступает в разговор, только если речь заходит о деньгах.

Напротив меня сидит гинеколог, его кабинет находится этажом ниже, рядом с кабинетами других специалистов. Судя по всему, он ходит в солярий и не скупится на лосьон после бриться. Под медицинским халатом у него светло-розовая рубашка. Попасть к нему крайне сложно. Не потому, что он какой-то невероятный профессионал, а потому, что он делает своим пациенткам комплименты по поводу их половых органов и репродуктивной функции. Одна знакомая, побывавшая у него на консультации, поведала мне, что весь прием он рассуждал о том, как она выглядит между ног. Он говорил о «свежем цвете», «высоком лобке» и о том, что у нее, у пациентки, – ей на тот момент было сорок пять – масса яйцеклеток в яичниках и что она может родить еще несколько детей, если захочет. Большинство людей, особенно женщины, стыдятся своих половых органов, так что он грамотно выбрал нишу. Но он совершенно забыл взять у моей знакомой анализ на цитологию, ради которого она, собственно, пришла.

Бунтарь то и дело подсаживается за стол администраторов и пытается начать разговор. Администраторы улыбаются, смеются и что-то говорят в ответ. Он ведь один из их работодателей [17]. Бунтарь не осознает, что они не разговаривали бы с ним так вежливо и не смеялись бы так заливисто в ответ на его шуточки, будь он одним из них. Тот же случай, что и у меня с польской уборщицей, но подобные вещи лучше видно со стороны. Бунтарь радуется смеху администраторов как ребенок и то и дело поглядывает в нашу сторону: «Видите? Проще некуда». Легко потешаться над Бунтарем, однако у него хотя бы есть идеология и готовые ответы на все вопросы – кто, что, где. Что бы Бунтарь сказал Толстяку, что бы он сделал, думаю я и разглядываю его грудь в расстегнутом халате: он сидит, закинув ногу на ногу и выставив на всеобщее обозрение свои стоптанные ботинки.

Сегодня блюдо дня – лазанья с салатом. Тема дня – врач и медсестра, не первый год тайно крутившие роман. Хотя они оба состоят в браке, недавно они обнародовали свои отношения и вместе переехали в тесную квартирку. Сегодня ни одного из них нет на работе, поэтому мы можем посудачить о них.

Кто-то за столом стонет: ему пятьдесят три, трое детей от трех разных браков, ей тридцать шесть, детей нет. Кто-то говорит о статистической вероятности того, что долго они не продержатся.

В разговоре участвуют далеко не все – многие молчат. Я одна из тех, кто смотрит в тарелку, молча жует лазанью и салат, делая вид, что не понимает, о чем речь. Когда-то я могла бы себе позволить похихикать над этим вместе со всеми. Как же глупо и бессовестно всегда выглядят со стороны подобные истории, какими же неуравновешенными дураками кажутся их участники, но, лишь очутившись в их шкуре, ты начинаешь понимать, что у тебя нет того выбора, который мерещится всем со стороны. Тот, кто находится в самой гуще этой запретной грязи, всегда найдет себе оправдание, однако для верных и трезвых сторонних наблюдателей вся затея представляется абсурдной, жалкой и смехотворной. Судьи в недоумении качают головой: как же можно так по-дурацки разрушить свою жизнь.

Подобный отстраненный взгляд на происходящее позволяет благонравным наблюдателям поддерживать веру в необходимости благопристойности. Это чем-то напоминает публичные казни при диктатуре: в Тегеране и Эр-Рияде жители собираются на стадионах, чтобы воочию убедиться в том, что закон не следует нарушать. Обществу необходимо это напоминание о неизбежном наказании, равно как и коллективный акт, позволяющий исторгнуть чужеродный элемент. Нож гильотины поднимается, затем падает, тела содрогаются, головы катятся на мостовую. Сидящие вокруг стола склабятся, и, хотя никто ничего не говорит прямо, все, в том числе я, отчетливо слышат: «Подождите. Скоро наступит ад».

Первый пациент после обеда – Комик. В отличие от Толстяка, он мог бы проиллюстрировать собой статью под названием «Победители генетической лотереи». Комик – рослый мужчина сорока с небольшим лет, у него есть жена, сын, дочь, копна волос и море поклонников: он ведет собственное стендап-шоу, играет главную роль в телесериале и регулярно завоевывает всяческие награды. Он не курит, не пьет и не ест мясо. Зато у него случаются депрессии, и он несколько раз пытался покончить с собой. И свои депрессии, и даже попытки самоубийства он обыгрывает в своем стендап-шоу, отрывки из которого можно посмотреть в Интернете.

– Как поживаете? – спрашиваю я.

Комик смотрит в окно. Его нижняя челюсть дрожит. В кабинете душно. В воздухе по-прежнему витает запах Толстяка и звучит эхо его смеха, и когда Комик усаживается на стул, мои мысли невольно возвращаются к Толстяку, полному жизненной энергии, несмотря на инвалидность. Пожалуй, сумма разных по своему качеству характеристик любого человека всегда остается неизменной, и, хотя я знаю, что далеко не все подпадают под шаблон, я позволяю себе насладиться этой иллюзией упорядоченности мира.

Периодически я для виду направляю Комика на разные анализы крови, но большая часть отчетов о его посещениях попадают в мой архив с пометками «головная боль», «бессонница», «мышечные судороги» и тому подобное. Он не хочет к психологу, ему нравится здесь. Не знаю почему. Сначала мне польстило, что такая знаменитость хочет ходить именно ко мне, но вскоре я поняла, что на моем месте мог быть кто угодно. Ему не важно, что я говорю. Единственное, что ему нужно, – это возможность пообщаться с человеком в униформе, обязанным хранить профессиональную тайну.

– Вчера мне исполнилось сорок пять.

– Поздравляю.

– Спасибо. Радует то, что уже не так долго осталось.

– Хм. Исходя из чистой статистики, вы проживете еще лет сорок. А может, и больше, учитывая последние достижения реаниматологии, уж не говоря о всех исследованиях, ведущихся в области онкомедицины.

– Пожалуйста, не говорите так.

Он наклоняется вперед, опирается локтями о колени и трет лицо.

– Еще сорок лет в этом мешке с мясом и костями. Господи. Господи.

Он втягивает носом воздух и затем выдыхает со стоном.

– Вот бы у меня был рак. Но только так, чтобы я оказался одной ногой в могиле, ощутил ледяное дыхание смерти, а потом остался в живых и мог бы снова радоваться жизни, каждой мелочи.

– Так не бывает.

– Да, я знаю.

Он поднимает взгляд.

– Но я кое-что придумал. Я уже понял, что не могу жить без наркотиков. Остается только признать это. Когда младший ребенок ложится спать, я иду в гараж, чтобы выкурить косяк. Так продолжается уже не первый месяц. Я выхожу, сажусь на пригорок и закуриваю. Потом я возвращаюсь в гостиную, усаживаюсь на диван рядом с женой и смотрю телевизор. Без этого маленького ритуала я бы ни за что не высидел рядом с ней перед экраном, одно и то же изо дня в день, а теперь я радуюсь приходу каждого вечера. Ритуал превращает меня в обычного человека, такого же, как все. В детстве у меня все было хорошо, я рос в благополучной семье, никто из моих братьев и сестер не был таким, как я, – оторви и брось. Но стоит мне покурить, как все налаживается, я становлюсь нормальным. Но мне просто необходимо дунуть после каждого шоу, а на выходных я накуриваюсь посреди дня, после этого я могу спокойно стоять у живой изгороди и болтать с соседом, не мучаясь при этом от желания провалиться, понимаете?

– Да, я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, – отвечаю я. – Вплоть до прошлого лета у меня были точно такие же отношения с алкоголем. Но мой организм перестал справляться с нагрузкой, и я завязала.

Комик выпрямляется на стуле.

– Да ну? И что же вы делаете сейчас?

– Медитирую, – вру я, – и занимаюсь йогой.

Он снова опускает плечи.

– Господи, как же хочется умереть.

«Давай же, сделай это, наконец», – хочу я сказать, но вовремя останавливаю себя.

Следующий пациент – четырехлетняя девочка, ее сопровождает отец. Она жалуется на ушную боль. Я выглядываю в коридор, чтобы вызвать их, но в этот момент отец говорит, что ребенок пока не готов, им нужно время, и они были бы очень рады, если бы могли зайти чуть позже. Я смотрю на девочку: скрещенные на груди руки и устремленный вперед упрямый взгляд. Мои дочки тоже делали такое лицо, когда были маленькие.

– Она сегодня не в форме, у нее очень болит ухо, я не хочу на нее давить, – продолжает отец. – Ей просто нужно немного времени, чтобы собраться. Я хочу еще раз объяснить ей, что ее ждет в кабинете, чтобы она не так боялась.

Твоя дочь вовсе не боится. Похоже, она отлично умеет вить из своего отца веревки, и, похоже, она привыкла все получать по первому требованию.

– К сожалению, это невозможно. Если вы не войдете сейчас, вы потеряете место в очереди.

– Но разве вы не видите, что ей больно?

Я снова смотрю на девочку: ей не удается скрыть ухмылку, которая расползается по ее маленькому круглому личику.

Я держу дверь открытой.

– Тогда у вас тем более есть все причины, чтобы войти.

Я улыбаюсь девочке. Она уже не ухмыляется и сурово глядит в ответ.

– Пойдем, дружок, – говорит отец. – Будь так добра, заходи.

– Нет, – ревет она. – НЕ-Е-Е-Т, НЕ-Е-ЕТ, НЕ-Е-ЕТ.

Отец смотрит на меня и пожимает плечами. Его дочь, мягко говоря, не выглядит больной. Цвет лица нормальный, движения быстрые, да еще этот рев.

Я возвращаюсь к компьютеру и сверяюсь со списком записи, затем снова выхожу в коридор, чтобы вызвать следующего пациента, но я не успеваю и рта раскрыть, как отец хватает под мышки девочку и заносит ее в кабинет; все происходит так быстро, что она не успевает среагировать.

Только я закрываю за ними дверь, как девочка начинает вопить.

– Сникерс! – кричит отец. – Если будешь сидеть тихо, получишь сникерс.

Девочка вмиг успокаивается, я достаю отоскоп и показываю ей.

– Сейчас я загляну тебе в ушко, чтобы понять, что я могу сделать, чтобы ты выздоровела и ушко больше не болело. Договорились?

Девочка молча смотрит на меня. Я смотрю на отца.

– Вы могли бы придержать ее, чтобы она не двигалась, пока я осматриваю ухо?

Отец пытается обхватить руками дочь, но она извивается, словно уж. Он смотрит на меня.

– Ну… я же не могу ее заставить!

Затем он обращается к дочери:

– Дружок, доктор сейчас будет осматривать тебя, и очень важно сидеть тихонько. Если ты станешь крутиться, папе придется тебя держать. А ты этого не хочешь. Поэтому очень важно, чтобы ты сидела тихо-тихо, пока врач смотрит ушко. Понимаешь?

Девочка кивает.

Только я ввожу в ухо отоскоп, как девочка подскакивает и начинает рыдать от боли.

– Что вы делаете? – кричит отец.

– Вам нужно ее держать очень крепко, иначе осмотр будет причинять ей боль.

Отец трясет головой.

– Но… она терпеть не может, когда я крепко держу ее, она никогда этого не любила. У нее очень сильная воля. И я не могу применять к ней такие насильственные меры, поймите меня, я ведь должен проявлять к ней уважение.

– Если вы отказываетесь ее держать, я не смогу провести осмотр.

В конце концов он крепко обхватывает девочку, и я предпринимаю новую попытку.

Девочка тяжело дышит открытым ртом. Для своих лет она уже довольно полная, как и большинство современных детей. Несколько лет назад я стала отмечать у детей трех-четырех лет жировые складки и толстый живот, а у некоторых восьми-девятилеток бывают растяжки на боках, которые раньше мне доводилось видеть только у беременных, теперь же я встречаю их сплошь и рядом. Шутки ради я начала считать таких пациентов, и оказалось, что около семидесяти процентов детей, проходящих через меня за один месяц, в той или иной степени страдают ожирением. Когда я поняла, что перестала обращать на это внимание, поскольку детей, соответствующих норме, единицы, я принялась раздавать рекомендации по питанию. Я говорила о формировании здоровых привычек, о том, что нельзя использовать еду в качестве вознаграждения, и случалось, что некоторые родители закрывали в этот момент уши своим детям, поскольку считали, что мои слова могут стать причиной пищевых расстройств у них. И я перестала это как-либо комментировать, поскольку не хотела терять пациентов. Мы ведь еще не расплатились за кредит. Я то и дело заходила в онлайн-банк и проверяла, какую часть займа мы уже погасили, а сколько еще осталось; я могла заниматься этим часами, это было для меня своего рода хобби. Но теперь мы давно рассчитались с банком, и у меня даже нет задолженности на кредитной карте. В последнее время я трачу деньги исключительно на молочный коктейль Litago, апельсины и сок Fruktfest.

Я откидываюсь на спинку кресла и говорю:

– Никаких признаков воспаления. Но девочка довольно грузная. Как у вас дома обстоят дела с питанием?

– Что вы сказали?

– Как у вас дома обстоят дела с питанием?

– Нет, не это. Что вы сказали до этого? Вы могли бы повторить?

– Вы имеете в виду, что она довольно грузная?

– Какого черта! Вы не имеете права так говорить! – вскипает отец. – Есть всего лишь четыре года! Она всего лишь маленький ребенок! Вы хотите, чтобы у нее развилось пищевое расстройство?

Девочка сидит и молча смотрит на нас, переводя взгляд с одного на другого.

Как-то раз одна мама сказала мне, что она все перепробовала, но ее сын отказывается есть что-либо, кроме макарон со сливочным маслом и кетчупом, а пьет исключительно шоколадное молоко. «По крайней мере, он получает необходимое количество жиров, белков и углеводов, а это самое главное, – оправдывалась он. – Думаю, не стоит давить на детей по поводу еды, это лишь вызывает беспокойство и страх и в конечном итоге приводит к истерическому отношению к собственному телу. Я разрешаю ему есть то, что он хочет, думаю, со временем он это перерастет. Я верю, что ребенок способен к саморегуляции и он лучше других знает, что ему нужно».

Я обращаюсь к сидящему напротив меня отцу девочки:

– Насколько я могу судить, она уже страдает нарушением пищевого поведения. Будь ваша дочь собакой, ваши действия были бы безоговорочно оценены как жестокое обращение с животными. Вы позволяете ей заглатывать все, что она пожелает, и это в том возрасте, когда метаболизм и все химические цепочки организма находятся на стадии формирования.

– Вы сравниваете детей с собаками?

– Именно. Точнее, со щенками. Стоит им дать волю, и они будут есть все подряд, пока не умрут от обжорства, или же пока не угодят под колеса автомобиля.

Отец встает и поднимает на руки девочку.

– Нет, я отказываюсь это слушать. Вы не в себе.

Он останавливается у двери и говорит:

– Я подам на вас жалобу. Я позвоню в инспекцию по защите прав потребителей и на телевидение, сообщу о случившемся на «Фейсбук», «Твиттер» и в «Инстаграм», я напишу о вас повсюду.

Я киваю.

– Это ваше право.

– Я не соба-а-ака, – завывает девочка, и дверь за ними захлопывается.

К моему собственному удивлению, я абсолютно спокойна. Я надеюсь, что сейчас разразится скандал, чтобы у меня появился повод отвлечься от своих мыслей, чтобы я могла сидеть не только в своем кабинете, но и в студии ведущего телеканала, где буду разглагольствовать о том, какими одутловатыми и жадными стали современные дети и подростки, какими одутловатыми и жадными стали мы сами, что нам всем впору устыдиться себя и своего поведения. Да, пускай разразится скандал. В своих речах я буду говорить от первого лица единственного числа и первого лица множественного лица, поскольку я в полной мере причисляю себя к тем, кому должно быть стыдно, так я и скажу в микрофон. Нам всем пора взять себя в руки.

Звонок из регистратуры:

– У вас все в порядке? К нам пришел родитель, который…

– Да, конечно. Я всего лишь сказала ему, что нужно следить за рационом ребенка. Люди все воспринимают в штыки. Я больше не буду говорить.

Что-то явно вот-вот произойдет. Или вот-вот станет на свои места. И снова создается впечатление, что каждый мой шаг логичный и правильный. Я по-прежнему считаю, что поступила верно по отношению к девочке и ее отцу. Но вот мои слова Толстяку вызывают сомнения. Что же я сказала ему? Возможно, эхо, к которому я прислушивалась, было отзвуком голоса, постоянно звучащему в моей голове. Но ведь Толстяк рванул на выход. Однако из регистратуры не звонили. Хотя позвонили по поводу девочки и отца.

Да уж.

Коридор за дверью полон клиентов и потребителей, ожидающих своей квоты сервиса, качества и сочувствия; наше общество стало таким ранимым и чувствительным и одновременно – наглым и требовательным. Раньше люди предпочитали держаться подальше от врачей, ведь врач мог обнаружить, что вы больны. Сегодня это кажется нам смешным, но с каждый годом я все больше убеждаюсь в том, что этот подход, на фоне бесконечно растущего количества обращений к врачам, исключительно разумен. Сегодня врач обязан иметь в виду повышенную ранимость пациентов, а значит, поддерживать зрительный контакт, демонстрировать сострадание, быть всегда готовым утешить, следовательно, мы тратим на каждого пациента намного больше времени, чем раньше. Люди то и дело требуют заботы и сочувствия, и стоит только этой потребности пробудиться, как ее тут же нужно удовлетворить, иначе пациент чувствует себя обделенным и обиженным, и я подозреваю, что именно это ожидание помощи и поддержки от государства в различных областях стоит за так называемой нехваткой врачей общей практики. Утверждать, что нам требуется больше врачей, все равно что заявлять, что человек, страдающий болезненным ожирением и съевший все пирожные в пределах видимости, должен получить еще пирожных. С каждым днем общество чувствует себя все более вправе требовать от государства еще больше времени, еще больше понимания, еще больше заботы, и я убеждена, что эти ожидания вовсе не являются залогом улучшения качества жизни и медицинского обслуживания – скорее наоборот. Однако стоит завернуть что-нибудь в красивую упаковку, как уже не важно, что находится внутри. Стоит мне начать улыбаться и говорить доверительным и сочувственным тоном, как никому дела нет до того, что я делаю. Альтернативная медицина давно вовсю пользуется этим. Гомеопаты, мануальные терапевты, промыватели кишечника предстают перед своими клиентами в униформе пастельных оттенков, а их кабинеты увешаны «дипломами» с золотыми печатями и каллиграфическими надписями. Они умело пользуются всем арсеналом сценографии, а поскольку они берут по две тысячи крон за прием, то вполне могут позволить себе внимательно выслушивать все жалобы и лирические отступления своих пациентов.

Возникает вопрос: неужели задача врача общей практики – проявлять заботу и понимание? Разве эти понятия не относятся к частной жизни? Разве первостепенная задача врача – не лечение конкретных физических недугов?

И все же, большинство телесных болезней так или иначе связаны с ментальной сферой. Износ коленных и бедренных суставов зачастую происходит из-за ожирения или чрезмерных физических нагрузок, которые, в свою очередь, вызваны перееданием ради успокоения нервов или зависимостью от спортивных тренировок, за которыми, опять же, стоят самые разные личностные дефициты и неудовлетворенные желания.

А поскольку нам нравится думать, что даже на самые сложные вопросы существуют ответы и что для самых трудноразрешимых проблем можно найти решение, велик соблазн уместить все явления жизни в доступные для нашего понимания рамки, ведь нам хочется надеяться, что, стоит только удовлетворить именно эти потребности и желания, как всем страданиям придет конец.

Несмотря на то что объективные обстоятельства то и дело убеждают нас в несостоятельности этих объяснений и сводят на нет наши попытки найти решение, многие до сих пор считают, что мы совершаем дурные поступки из-за того, что нам постоянно чего-то не хватает, из-за того, что мы беспрестанно движемся куда-то, где нас якобы ждет лучшая доля. Стоит нам только сделать то-то и то-то, мы тут же получим окончательный, однозначный ответ. На эту удочку ловятся все люди во все времена.

Но что, если подобной закономерности просто не существует? Что, если в какой-то момент мы в любом случае должны упереться в стену? Что, если ответов просто-напросто не существует?

Некоторые пациенты ведут здоровый образ жизни, следуют всевозможным правилам, но все равно заболевают раком.

Мне хочется открыть дверь кабинета, выглянуть в кабинет и закричать: есть здесь кто-нибудь, кто не страдает импотенцией, кто не устал, у кого не болит ни голова, ни спина, кто не мучается бессонницей? Хватит ныть и жаловаться, заткнитесь уж, наконец. Одно и то же из года в год. Большая часть болезненных состояний и недугов проходят сами собой. Повторяю: большая часть болезненных состояний и недугов проходят сами собой. Вы отдаете себе отчет в том, как коротка жизнь и как мало мы можем воспринимать как должное? Ваши шансы выжить равны шансам сорвать джекпот в лотерее, то есть стремятся к нулю. Однако вы по-прежнему живы. Разве это не чудо из чудес? Разве ваше тело не удивительный механизм? Вам стоило бы упасть на колени и поблагодарить Бога и Вселенную за каждый день жизни, за то, что вы вообще способны дышать, ходить и есть без посторонней помощи. И почему бы вам не начать ценить то, что у вас есть, пока вы еще держите это в руках, – но я не успеваю закончить эту мысль, так как меня прерывает Туре: «Кому бы это говорить, как не тебе».

Но я разошлась и не обращаю на него внимания.

Идите домой и расслабьтесь, хочу я крикнуть всем, кто сидит в ожидании помощи. Я хочу открыть дверь и проорать всем этим грызунам c дрожащими усиками: ваши тела никогда не будут работать на сто процентов идеально. Если бы вы понизили свою планку ожиданий до уровня 1947 года, уж не говоря об уровне 1927 года, нам бы не понадобилось и половины тех врачей общей практики, которые нам якобы нужны сейчас, и все опросы населения говорили бы о том, что люди благодарны уже за возможность быть в живых, что они довольны своей жизнью хотя бы потому, что у них в кране есть холодная и горячая вода. С каждым днем я все больше сомневаюсь в том, что нас несет к гармонии и благоденствию, что мы охотимся прежде всего за счастьем, радостью и удовольствиями. Закрадывается подозрение, что мы ищем чего-то совсем иного, и это иное вовсе не обязательно должно быть приятным. Оно может доставить нам больше боли, чем радости. Это неудивительно, ведь мы приспособлены как к охоте на животных, находящихся на более низкой ступени развития, так и к бегству от них, и, возможно, мы наделены врожденной потребностью в противоречиях, трении и препятствиях. Нам нужно что-то, чего нам будет не хватать, к чему мы будем стремиться, чего мы будем страстно желать. Что-то, во что можно вонзить зубы, а потом сжать что есть мочи. Беспокойство, неврозы, болезни – не исключение. Если бы люди обладали естественной способностью жить гармонично здесь и сейчас, наших предков бы съели и истребили задолго до того, как они выбрались из океана на сушу. Мы живем на этом свете, потому что происходим от бесчисленных неугомонных невротиков, которые не сдавались и методом проб и ошибок, ценой бессонных ночей, научились размножаться и защищаться от диких зверей. Мы здесь, чтобы наслаждаться жизнью, а те, кто этого не понял, те, кто лишь сидел и болтал, вместо того чтобы быть настороже и быть готовым к любым неудачам и нападениям, – они погибли задолго до того, как их конечности окончательно развились. Мы здесь, так как наши предки умудрились полностью сформироваться до того, как они погибли от чьих-то зубов или с голоду, а это им удалось, потому что у них лучше получалось высматривать хищников в траве, чем любоваться красивыми цветами в той же траве. Именно от этих невротиков мы и происходим, и именно им мы обязаны своим существованием.

Но ничего из этого я не произношу. Мой рот закрыт на замок. Я просто сижу и смотрю в окно. Крышка на моей скороварке плотно завинчена. Ведь лишь за сегодняшней день я выдала годовую, а может, и жизненную норму безумия.

Следующий пациент – классический пример истинного ипохондрика, который всегда убежден, что ему осталось жить пару недель. Хотя он ходит ко мне всего лишь полгода, я знаю его довольно неплохо. Когда переступает порог, выражение его лица наводит меня на мысль о голодных посетителях ресторана, устремляющихся к шведскому столу. От нетерпения он потирает руки.

Пациенты, которые приходят в клинику редко, обычно считают, что мы зарабатываем на них деньги. Однако субсидию, которую мы ежегодно получаем от местных властей за обслуживание каждого пациента [18], хватает лишь на то, чтобы покрыть операционные расходы клиники. Зарабатываем же мы на таких пациентах, как этот товарищ: на здоровых людях, которые роются в Интернете в поисках симптомов и диагнозов, а затем бегут сдавать кровь, проводить гистологию папиллом и прочие мелкие анализы, которыми мы занимаемся. Таких пациентов мы зовем «январскими пташками», поскольку они умудряются лишь за неполный январь выплатить годовую норму собственных взносов за медицинское обслуживание и получить таким образом право на освобождение от дальнейших выплат до конца года [19]; именно они приносят клинике основной доход.

Ипохондрик усаживается на стул, достает список, где перечислены всевозможные симптомы и теории причинно-следственных связей (у «январских пташек» всегда имеется такой список), и пока он его зачитывает, на его лице сияет плохо скрываемая радость; когда же я начинаю измерять ему давление, его лицо искажает тягостное ожидание.

– Прекрасно! – объявляю я подчеркнуто задорно, чтобы его позлить. – У вас давление, как у восемнадцатилетнего молодца.

Ипохондрик тут же сникает.

С годами я поняла: лучшая тактика для этой группы пациентов – давать им ровно столько, сколько нужно, ни больше, ни меньше, иначе они тут же бегут менять врача и начинают все сызнова. Давать им столько, сколько нужно, – значит заставлять их ждать результатов анализов достаточно долго, чтобы общее количество их визитов за год сократилось на тридцать процентов. Поскольку их не устраивает мой расплывчатый комментарий «Результаты анализов в норме», спешно написанный синей шариковой ручкой, они заходят на какой-нибудь сайт, где можно ввести свои показатели и получить менее «консервативное» толкование. Эти сайты вечно продают что-нибудь – супердейственные витамины или зеленый порошок – и, конечно же, по итогам толкования анализов становится ясно, что именно этих витаминов или порошка не хватает в рационе пациента. Но что-то скрежещет в глубине души и не дает пациенту покоя, и он возвращается в этот кабинет, где надеется получить более объективную – оплаченную государством – оценку его состояния здоровья; разумеется, они ее получают, но она оказывается гораздо менее привлекательной и лестной, чем толкование, полученное в Интернете, так что он снова обращается к поисковикам, и все начинается сначала.

Между тем я сижу в своем кресле и думаю о том, что по-настоящему освободить их от этой мании способна только смерть, да они и сами знают, что обретут мир, только когда их неугомонное тело испустит дух.

Однако они не знают, что на самом деле им довольно неплохо здесь и сейчас, что эти навязчивые мысли и беспрестанный поиск наполняет их жизнь содержанием и смыслом.

Порой, глядя на пациентов, исполненных ожидания помощи, я им завидую. Я бы тоже хотела не быть врачом, чтобы самой пойти к врачу. Тогда я могла бы уверовать во весь этот театр, где главную роль на сцене играет врач, а пациенты сидят в зрительном зале. Публика желает знать, за что платит, ведь планка здесь, как и везде, нынче высока: сфера жизни, где люди ожидают помощи, расширяется день ото дня. Вера в то, что нам доступна безграничная помощь, – своего рода вирус, зараза, настоящая эпидемия. Уровень жизни вырос, а с ним и все ожидания, особенно ожидания по отношению к системе здравоохранения, и одной из задач врачей общей практики стал контроль за распространением этой заразы: сбить у общества жар, встать на защиту государственных благ, покончить с этим безумием здесь и сейчас, выставить всех за порог и разогнать по домам. Однако страх перед судебными исками по-прежнему заставляет нас выписывать направления самым напористым из пациентов, ведь что, если, попреки всем ожиданиям, газеты вдруг запестрят заголовками о том самом несчастном, которому мы посоветовали поменьше нервничать и затем отправили домой, а два дня спустя у него случился инфаркт, инсульт или обнаружили запущенную стадию рака? Или он покончил с собой? Что, если Хвостатый, выйдя из кабинета, тут же прыгнул под поезд метро? Это, конечно, маловероятно, но случается и такое. К тому же слово «маловероятно» не способно избавить от той тревоги, которая раньше поднимала меня по ночам и заставляла перебирать в голове одного за другим пациентов ушедшего дня в надежде разглядеть что-то, что я могла упустить.

Пару лет назад один пациент покончил с собой, приняв выписанные мной таблетки. Он казался вполне адекватным отцом семейства. Никаких диагнозов и настораживающих признаков. Ни письма, ни объяснений. Я снова и снова вчитывалась в его медицинскую карту, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, но абсолютно безуспешно. Гистология папилломы и еще какая-то мелочевка, больничный по причине гриппа, но никакой депрессии, мании и даже бессонницы. За день до смерти он был у меня на приеме и получил рецепт на «Паралгин форте» [20], который я дала ему на основании полученной на пробежке травмы колена. У меня не возникло никаких опасений относительно выдачи рецепта, а на следующий день, когда жена и дети уехали на выходные, он взял таблетки, измельчил их в ступе, смешал со стаканом красного вина, пошел в спальню, закрыл дверь и открыл окно. Когда семья вернулась домой в воскресенье вечером, он был мертв уже почти целые сутки.

Если бы я только заметила какие-то тревожные признаки, если бы только то, если бы только это. Три бессонные ночи спустя Аксель сказал, что к этому нужно относиться, как если бы я работала в скобяной лавке и какой-нибудь парень зашел бы купить пару метров веревки, а потом бы повесился.

– Ты не могла этого предугадать, никто не мог этого предугадать. Это относится к тому разряду явлений, которые находятся за пределами нашего контроля и знания.

С другой стороны, однажды я в буквальном смысле спасла жизнь. Я обнаружила в мошонке одного пациента шарик, который оказался злокачественной опухолью, хотя маленькой и обособленной. Мужчину прооперировали, и он быстро пошел на поправку. Онкология всегда появляется неожиданно: опухоль начинает тихо расти где-то в недрах организма, а потом вдруг заявляет о себе. Так что у этого пациента имелись все основания быть благодарным.

Тем не менее после операции он так и не вышел на связь. Прошел почти целый год, прежде чем он записался ко мне снова. Не так часто нам доводится спасать жизни, однако в этом случае это было действительно так – в эпикризе это значилось черным по белому, – и я искренне ждала встречи с этим пациентом. Я отворила дверь и произнесла его фамилию, ощущая во всем теле теплое чувство ожидания чего-то приятного, а если не приятного, то хотя бы передышки от извечного гнета неприятного, и я стояла в дверях, улыбаясь и протягивая руку.

Мужчина прошел в кабинет, не удостоив меня рукопожатием и даже взглядом. Он сел на стул, глядя в пол и не сняв куртку.

– Чем я могу помочь?

– Помочь? Если вы еще соизволите мне помогать, мне точно впору звонить гробовщику.

Он сказал, что последний год был худшим в его жизни, он почти не спал из-за страха умереть. Весь прием он вел себя так, словно опухоль была моей выдумкой, словно, не найди я ее, все было как прежде.

А затем на прием пришла женщина, которая жаловалась на зуд кожи головы. Осмотрев ее, я обнаружила некоторое покраснение и наличие ороговевших участков, а затем достала с полки одну из моих старых книг с лекарственными рецептами, которыми я по-прежнему иногда пользуюсь, хотя сейчас все рецепты доступны в Интернете и все аптеки имеют доступ к ним – это бывает непросто объяснить пожилым пациентам, – и выписала название шампуня, который можно купить в аптеке без рецепта. Пациентка с торжественным видом взяла бумажку с названием шампуня, и я в очередной раз восхитилась всем этим театром, на сцене которого я играю каждый день, его костюмами и прочим реквизитом.

Прием продлился от силы четыре минуты.

Несколько недель спустя администратор постучал в дверь и передал мне подарочный пакет из винного магазина. В нем лежала бутылка дорогого вина и открытка: Большое спасибо за помощь! Шампунь помог мне со второго раза, и проблемы как не бывало.

«Не угадаешь, где найдешь, где потеряешь», – говорит Туре, который любит пословицы и поговорки, как и моя мать.

Как и год назад, как ни в чем не бывало наступила весна. На Солли-пласс туда-сюда снуют люди, выходят из автомобилей, садятся в автобус, заходят и выходят из магазинов. Все как обычно. Я наблюдаю за ними из окна. Их движения полны решимости и целеустремленности, а когда одна цель достигнута, тут же появляется следующая.

Я напоминаю себе, что для них я такая же частичка безликой серой массы, как и они для меня. В их глазах я выгляжу такой же нормальной и обыкновенной, как и они в моих: женщина средних лет с ничем не примечательной внешностью. Рядовой обыватель, который платит налоги, занимает место в трамвае, стоит перед ними в очереди, растворяется в толпе. Кто-то, кто поглощен таким же чувством неприязни ко всему, как и они сами, однако они уверены, что одиноки в этом.

К чему ведет вся это деятельность, если не к новой деятельности? Куда они все торопятся? Праздно сидеть и так рассуждать может только тот, кто сам уже никуда не спешит. Мы притворяемся бессмертными и неуязвимыми, однако в наших жилах бежит кровь. Катастрофа может случиться когда угодно. Никто не защищен, ведь в любую минуту, в любую секунду мир может дать трещину, и, хотя мы верим, что он вырублен из камня, на самом деле он построен из песка, и вот-вот нагрянет цунами. Издали волна кажется небольшой и неопасной. И лишь когда она вздымается над нами, мы способны оценить ее чудовищные размеры, но уже слишком поздно.

Меня больше не удивляют истории о семьях, которые мирно сидели за ужином, а через мгновение все оказались мертвы. Он был таким симпатичным и дружелюбным, говорят соседи об отце семейства, который поубивал всех родных, а потом покончил с собой. Он всем всегда говорил приятное, как же он мог, разве это возможно, уму непостижимо. Однако это вовсе не непостижимо. Немецкий город Дрезден строился на протяжении многих столетий, однако хватило всего пары дней, чтобы разбомбить его на куски. В один день идет человек по улице, смотрит на часы, торопится на встречу, спешит по делам, а на следующий день уже шатается среди обломков и руин. Можно выйти на дорогу в неположенном месте и погибнуть под колесами автобуса. Это может случиться в любой момент. И если это не происходит с тобой, то это происходит с кем-то еще, не об этом ли нам то и дело сообщают газеты. Еще из газет можно узнать о члене Стортинга, который тратит деньги налогоплательщиков на проституток, о футбольном тренере-педофиле, всеми любимом отце семейства, ну разве это возможно? Целая параллельная реальность, состоящая из действий и событий, которые не терпят дневного света, не подчиняются никакой логике и системе. Отдельное измерение, по большей части скрытое от наших глаз, но мы то и дело видим мельком проявления этого хаоса, этой нездоровой похоти, этой иррациональной и загадочной материи; ее химеры притаились и в нас самих, но мы отказываемся признавать это и заглушаем их голос юмором, едой, алкоголем, наркотиками, Интернетом, спортом, деньгами, ремонтом, недвижимостью, домашней работы и тысячей других отвлекающих маневров.

Однако при определенных обстоятельствах они вырываются на волю и начинают разорять все вокруг, и если это все-таки произошло, то, как подсказывает мой опыт, единственное, что можно сделать, это дождаться, пока они не насытятся. Ведь я уже видела, как мой маленький мир разрушается до основания.

Хотя вначале все казалось очень милым. Я завязала с выпивкой, пациенты перестали меня доставать. Их голоса слились в бессмысленное кудахтанье, которое монотонно звучало где-то вдали, я же смеялась над ними, словно над малыми детьми, и качала головой. Ха-ха, развлекайтесь теперь сами. Слепая ярость, которую во мне вызывали некоторые пациенты и которая стала не под силу моему постаревшему организму, рассеялась как дым. И почему я раньше не понимала, что можно относиться к этому так легко? Ничего не беспокоило меня. Все могло подождать. Мне было все равно.

Вдохновение, сила и жизненная энергия распространились от запретного и тайного на законное и обыденное. Если раньше моим порталом в иную реальность был алкоголь, то теперь им стал Бьёрн: стоило мне пройти через волшебную дверь, как всё, включая Акселя, озарялось золотым блеском. Благодаря Бьёрну я стала женой мечты. Благодаря Бьёрну я стала смеяться над мелочами и улыбаться, когда поздно вечером Аксель вваливался домой, разгоряченный и раскрасневшийся, с включенным налобным фонариком, и, посылая яркие лучи по всему дому, начинал сдирать с себя мокрую от пота одежду, вспоминая о фонарике только в ванной. Благодаря Бьёрну я могла оживленно кивать, когда Аксель начинал рассказывать о новом лыжном забеге – на этот раз в Китае, – участие в котором обойдется в тридцать тысяч крон, а сама поездка продлится целых десять дней, а значит, ему придется работать по две-три смены до и после поездки.

– Конечно, поезжай, – говорила я, и Аксель сиял от радости. Я стала такой, какой хотела быть все эти годы – покладистой женой, которая улыбается и смеется, что бы ни придумал муж, которая не закатывает глаза со словами: «Так и быть, только сначала покрась вон ту стену и повесь вон ту лампу». Я стала идеальной женой, которая всегда улыбается и смеется – ха-ха-ха, какой ты смешной, вот ведь сдались тебе твои лыжные гонки, но, разумеется, поезжай, раз это для тебя так важно, – и обнаружила, что тайная гармония, которую я искала всю жизнь и которая никогда не задерживалась дольше чем на пару часов, неизменно уступая место раздражению и быту, теперь была со мной постоянно, день ото дня, неделя за неделей. Но она оставалась со мной при одном условии: что это к чему-то приведет. Последствия бывают самими разными – наркотическая зависимость, супружеская измена, походы к шлюхам, бездумная растрата денег, да что угодно, лишь бы оно боялось гласности. Если дело вполне может стерпеть публичную огласку – например, иногда напиваться вполне нормально для многих, – то это не в счет. Что-то, над чем можно посмеяться с друзьями за ужином, не считается.

Это должно быть чем-то непотребным и тайным, а если тайна будет раскрыта, последствия должны быть самые серьезные. Именно это я и нашла – что-то непристойное, и тем не менее способное озарить все вокруг.

На прием приходит молодая женщина, которая желает установить спираль. Поскольку я сама женщина и к тому же у меня есть собственный ультразвуковой аппарат, я провожу как минимум два гинекологических обследования в день, в том числе по просьбе постоянных пациенток моих коллег-мужчин, которые хотят попасть на осмотр к врачу женского пола.

Пока я ковыряюсь у пациентки между ног, она начинает вещать о каком-то кактусовом соке. Сок этот обладает очищающими и обеззараживающими свойствами. Выводит из организма токсины. Судя по всему, она гордится знанием этого слова, так как произносит его пять-шесть раз.

– Ты буквально ощущаешь кожей, как токсины выходят вместе с потом. Это заметно и по испражнениям, кал пахнет очень сильно. Но это потому, что организм таким образом избавляется от токсинов.

– Вы курите? – интересуюсь я. Можно было и не спрашивать об этом, ведь с тех пор, как ввели запрет на курение в общественных местах, курильщика можно вычислить по запаху уже на пороге.

– Да, – отвечает она. – Но менее десяти сигарет в день, чуть больше на вечеринках. А почему вы спрашиваете?

Я не знаю, что ответить, с чего начать. К тому же на сегодня я зареклась говорить что-либо лишнее, поэтому молчу и делаю вид, что занята спиралью; разумеется, так оно и есть, но я могла бы сделать это и во сне. Туре тоже молчит в своем углу и явно чего-то выжидает.

Она продолжает:

– Я знаю, что курить вредно, но верю, что курильщики получают больше кислорода, потому что дышат глубже, чем остальные. И они больше расслабляются. И регулярно выходят на свежий воздух. Так что, думаю, то на то и выходит.

Если бы я не пообещала себе сохранять спокойствие, то непременно завязался бы спор, но я просто даю ей выговориться. Иногда гораздо проще наблюдать, как далеко они могут зайти, чем вступать с ними в перепалку. Смотри, говорю я себе, они все как один чокнулись. Так пускай дальше упиваются своим безумием. Туре, ты только послушай, что она несет. Весь мир трещит по швам, а не только я.

Я даю ей прокладку, и она, одеваясь за ширмой, пока я прибираю кушетку, продолжает разглагольствовать о кактусовом соке. Она говорит, что мне непременно нужно его попробовать, что он имеет омолаживающее и расслабляющее действие, что теперь она лучше спит, а кожа стала такой гладкой и свежей, что она даст мне адрес сайта, чтобы я могла сделать заказ, и при этом важно указать, от кого я получила рекомендацию, ведь тогда дадут скидку.

Когда она, одевшись, снова усаживается на стул, я прерываю ее, чтобы предупредить, что спираль не является защитой от заболеваний, передающихся половым путем, и тому подобное, и, произнося эти слова, которые произносила уже множество раз, я смотрю на ее тщательно накрашенное лицо и понимаю, что весь этот макияж, эти обесцвеченные локоны и подкачанная верхняя губа – все это старит ее и делает похожей на гораздо более зрелую даму, которая пытается выглядеть на тот возраст, в котором она на самом деле находится. Так что она вряд ли может выступать лицом своего кактусового сока, поскольку выглядит намного старше своих лет, но я все-таки послушно записываю адрес сайта, где его можно приобрести.

– Спасибо, – говорю я ей на прощание. Видишь, Туре, какая я теперь вежливая.

Она уходит, и я остаюсь довольна – прежде всего тем, что смогла сдержаться. Отличное начало, говорю я себе, но не тут-то было: сегодня, как назло, все психи мира решили осадить меня гуртом. Следом за Кактусовым соком приходит новоиспеченная супружеская пара. Жена – моя пациентка, мужа я вижу впервые. Ей сорок один, ему – пятьдесят четыре, и у них пять детей на двоих, объявляют они.

– Но общих детей у нас нет, – говорит женщина, глядя на мужа. Затем она сообщает, что они работают над этим три месяца кряду, но все напрасно, и теперь они вынуждены прибегнуть к экстракорпоральному оплодотворению. Они держатся за руки и заканчивают фразы друг за друга. Они познакомились на работе, сначала были друзьями, а год назад у них – словно гром посреди ясного неба – начались серьезные отношения; да, ни один из них не смог противостоять разбушевавшейся стихии, и они оба были вынуждены оставить своих супругов. Сколько сопротивления и истерик с обеих сторон им пришлось пережить, то была настоящая пытка, да, их почти сломили, но они не покорились урагану и выстояли. И теперь им нужна беременность – она залечит раны и заткнет всем рот.

Последнюю фразу они, конечно, не произносят, но это подразумевается.

«Как будто ты сама не тешилась подобной мыслью, – замечает Туре. – Как будто и ты не мечтала о том, чтобы твое давно иссохшее тело вдруг забеременело и положило конец твоей дилемме раз и навсегда».

Я слушаю их и собираюсь с силами, чтобы начать поддакивать, кивать и улыбаться с понимающим видом, а затем отправить их дальше по цепочке системы, усадить их на колени к кому-нибудь другому, возможно сопроводив направление невинным комментарием: …уверены, что все станет на свои места, если у них родится общий ребенок. Их в любом случае остановят на следующем кордоне. Во-первых, они уже слишком стары; во‑вторых, человек считается бесплодным только по истечении года безуспешных попыток забеременеть; в‑третьих, пара должна находиться в браке или сожительстве минимум год.

Конечно, я могла озвучить все это.

Но вместо этого я сказала:

– Какого черта вам сдались еще дети?

Нет, нет, нет. Может, это я просто подумала?

«Как бы не так, – подсказывает Туре, – ты произнесла это вслух. Ох, что сейчас будет!»

– Что? – вопит супружеская пара и разнимает руки.

Я сижу со скрещенными на груди руками и чувствую, как внутри начинает вздыматься знакомое с детства упрямство; это ощущение сопровождает меня всю жизнь, бок о бок с фундаментальным чувством вины за собственное рождение. Однако впервые ему удается найти тонкое место и прорваться наружу. Уже в третий раз за сегодняшний день. И в третий раз я слышу себя словно со стороны, не в силах остановиться:

– К тому же вы слишком стары. И у вас есть дети от предыдущих браков. Мне несложно выписать направление на комиссию, но, по сути, это бесполезно. Вас все равно остановят на следующем кордоне. Мы вечно думаем, что стоит нам только получить то, чего мы хотим, как все наладится. Для нас это одновременно и парус, и балласт. Но получить все и сразу не получится. По крайней мере, за счет государства.

Прежде чем я успеваю закончить последнюю фразу, они встают и выскакивают из кабинета, громко хлопнув дверью, и теперь несутся по коридору.

«Ну и вредная же ты», – говорит Туре.

«Вредная? Это я-то вредная? А как насчет этих двоих?»

«Ты могла бы удовлетвориться, сказав, что нужно прожить в браке не мене года, или что там еще. И ты могла бы сказать это чуточку повежливее. Они ведь никому не желают зла».

«Не желают зла? Ну да, они всего лишь хотят скрепить свой союз ребенком, к тому же за счет государства. Они могут заложить дом и сделать это за свой собственный счет. Надеюсь, это их разорит в пух и прах».

«То есть ты выступаешь против разводов, супружеской неверности и морального упадка в целом?»

Туре всякий раз дразнит меня все новой приманкой, и я покорно ловлюсь на его удочку.

«Нет. Но я точно против всей этой бытовой неразберихи, когда, стоя одной ногой в бывших отношениях, люди начинают строить новую жизнь, как две капли воды похожую на прежнюю. Все должны делать все и сразу, иметь все и сразу, располагать всеми возможностями сразу, следовать всем импульсам одновременно. Людям не достаточно возможности выйти из одних отношений и начать другие – нет, они хотят чтобы в их новой жизни у них опять было столовое серебро, вышитые монограммы, свадебные платья, беременности, кольца, крестильные рубашки, а если вдруг не получается, государству впору протянуть руку помощи. Я отказываюсь участвовать в этом абсурдном маскараде. Они ведь теперь есть друг у друга, так почему бы им не получать удовольствие от этого. Зачем вместо этого растрачивать силы на…»

Туре давится от смеха, и я понимаю, что попалась в ловушку. Это злит меня еще больше, но я пытаюсь скрыть свою ярость, иначе его смешок перерастет в откровенный хохот. Он продолжает хихикать в своем углу, я же смотрю на него в упор.

«Твой смех отбирает у меня последние силы. Когда все становится смехотворным, возникает ощущение, будто меня затягивает в скользкую воронку».

Туре замирает в своем углу и мстит мне молчанием. Он превращается в то, чем и является на самом деле, – кучу пластиковых деталей.

Я оглядываю комнату – мебель таращится на меня в ответ.

Неужели настал этот час, когда я должна потерять и это?

Новоиспеченная супружеская пара кричит у стойки регистратуры. Я отчетливо слышу их вопли, хотя нахожусь несколькими этажами выше. После очередного захода их криков ко мне наконец приходит сожаление.

Туре продолжает давить:

«Ты ведь тоже мечтала о том, чтобы выбор за тебя был сделан свыше, что ты, в свои-то пятьдесят, вдруг забеременеешь. Или что кто-то умрет. Либо кто-то из твоих мужчин, либо ты сама. Твои фантазии были настолько реальными, что ты могла почувствовать движения ребенка у себя внутри, ты могла явственно увидеть священника и полицейского, поднимающихся на крыльцо вашего дома, чтобы сообщить, что Аксель погиб на лыжной трассе, ты могла отчетливо представить, как профиль Линды в «Инстаграме» пестрит соболезнованиями по случаю смерти Бьёрна от инфаркта. Но прежде всего ты фантазировала о собственной смерти, ведь и она бы избавила тебя от необходимости совершать выбор».

Туре был прав: единственный человек, о чьей смерти я не мечтала, была Линда, поскольку ее смерть не решила бы моих проблем, скорее наоборот. Умри Линда, Бьёрн бы остался во Фредрикстаде один, свободный и доступный, а я так ненавидела выбор, что скорее предпочла бы умереть и остаться одной, как сейчас, чем оказаться перед выбором, зная, что Бьёрн ожидает от меня решения.

Я часто думала, что Бьёрн на самом деле умер. Если в течение дня он не писал и не звонил, я тут же представляла, что он попал в аварию и лежит, зажатый, посреди обломков автомобиля или что Линда нашла его бездыханное тело в постели с утра и тому подобное. Кто и как сообщит мне об этом, смогу ли я пойти на похороны, пустит ли она меня туда, заставит ли Линду его кончина о чем-либо жалеть, протянет ли она мне руку, зарезервирует ли место в церкви, может быть, даже в первом ряду, рядом с самыми близкими членами семьи? Где-то в гуще этих фантазий меня ждало облегчение, как и в мыслях о гибели Акселя на лыжной трассе: похороны, приезд дочерей, как скоро я смогу представить им Бьёрна. Но сколь бы отвратительными ни были плоды моего воображения, сколь бы ужасной ни была вся эта фантасмагория, я то и дело находила утешение в мыслях о смерти то одного, то другого. Не важно, кого из них бы не стало, – в любом случае проблема была бы решена. И я никак не могла определиться, кого бы я оплакивала больше.

Звонок из регистратуры.

– Да-да, я знаю. Я возьму себя в руки, – произношу я прежде, чем администратор на другом конце провода успевает что-либо сказать. – У меня тяжелый день. Я выбилась из сил.

– Понимаю. Может быть, вы передадите оставшуюся запись на день кому-то из коллег и пойдете домой отдохнуть?

– Нет. Я возьму себя в руки. Обещаю.

– Хорошо. Сообщите, если потребуется помощь.

– Договорились.

Я вцепляюсь в край стола и думаю: все в порядке, все в порядке. Мысленно я обращаюсь к Акселю: «Все в порядке?» Аксель отвечает: «Конечно, все в порядке». Да, разумеется, все в порядке.

К концу июня наши тайные отношения с Бьёрном продолжались уже полтора месяца. За это время мы трижды пытались расстаться и незадолго до отпусков договорились, что весь июль в нашем эфире должно быть абсолютное молчание. Никаких поползновений выйти на связь, никаких сообщений – ни от кого из нас.

Мы с Акселем, как всегда, отправились на остров Валер. Девочки собирались поселиться в Гренде и работать, приезжая к нам через выходные.

Поначалу я испытывала облегчение от того, что не нужно постоянно проверять телефон, однако пару дней спустя беспокойство дало о себе знать. Мало того, теперь я оказалась физически ближе [21] к Бьёрну, который планировал провести все лето дома, во Фредрикстаде.

Аксель большую часть времени ходил на каяке: именно так он обычно проводит несколько недель отдыха, поскольку дороги на острове такие узкие, что кататься на роликовых лыжах можно только рано утром и поздно вечером, когда мало машин. Так что почти весь день я была в доме одна и очень скоро взялась за старое: стала проверять телефон каждую минуту, а иногда даже несколько раз в минуту.

Бросить пить оказалось несложно, зависимость прошла практически сама собой. Но в ту секунду, когда мы с Бьёрном условились не общаться в течение всего лета, ко мне вернулось хорошо знакомое чувство жажды, словно оно никогда и не покидало меня, и мне приходилось сто раз на дню объяснять себе, почему я не должна садиться за руль и ехать в винный магазин во Фредрикстаде или седлать велосипед и мчаться в Шэрхалден, ближайший городок, чтобы выпить в каком-нибудь кафе бокал пива, а может, и целых пять.

Чтобы не поддаться этим позывам, я находила себе какое-нибудь занятие: готовила еду, обрезала кусты вокруг участка, вычерпывала воду из маленькой весельной лодки. И всякий раз я говорила себе: нет, тебе нельзя ехать во Фредрикстад в надежде столкнуться с Бьёрном где-нибудь на улице или в торговом центре. Ты останешься здесь, а если кто-то и поедет в город, то это будет Аксель.

Но наш мозг устроен удивительным образом, и он вечно что-нибудь придумывает, будто бы по собственной воле.

Однажды я решила промаслить садовую мебель. Все началось с того, что я легла на один из старых шезлонгов и занозила палец. Подняв матрас, я увидела, что вся деревянная поверхность шезлонга высохшая и растрескавшаяся. В сарае я нашла канистру с пропиткой для дерева, которая оказалась вполне пригодной. Я счистила остатки старого масла – пару жалких ошметков, которые слетели при первом прикосновении шкурки, – а затем обмакнула кисть и нанесла первый слой. Древесина впитывала масло с такой скоростью, что, казалось, я слышала ее жадные глотки, и, продолжая промазывать мебель дальше, я ощутила своего рода чувство счастья. По крайней мере, чувство собственной полезности и продуктивности, ощущение того, что что-то происходит.

Садовая мебель была единственным, что удерживало меня от винного магазина во Фредрикстаде и от экрана мобильного телефона, на котором могли оказаться сообщения от Бьёрна.

Я занималась мебелью с утра до вечера три дня кряду, и, когда канистра наконец опустела, я сказала себе, что теперь я настолько умиротворена и уравновешена, что могу преспокойно сесть за руль и отправиться в город. Мебель нужно покрыть еще как минимум одним слоем, а масло закончилось. Аксель ушел на каяке, телефон лежал на полке дома, а все магазины, где можно купить пропитку, должны были скоро закрыться. Все указывало на то, что нужно ехать.

На парковке строительного магазина я вдруг напряглась, а когда я оказалась внутри магазина, мне за каждым поворотом начали мерещиться Бьёрн с Линдой, но их я, разумеется, не встретила.

Взяв пропитку нужного оттенка, я села обратно в машину и поехала в центр города. Запарковавшись, я вышла на пешеходную улицу и стала шататься по ней из одного конца в другой, мимо людей, сидящих на верандах кафе, затем пошла в сторону порта, мимо выстроившихся в ряд ресторанов. Я делала вид, что читаю выставленные меню, но при мысли, что любая из сидящих рядом пар среднего возраста может оказаться Бьёрном и Линдой, у меня по телу бежали мурашки. Линда не раз выкладывала фотографии из здешних ресторанов. Ужин на веранде с любимым. Всем прекрасного лета. Социальные сети чем-то похожи на старомодные рождественские открытки, которые пользовались популярностью в девяностых. Теперь же мы занимаемся этим круглый год, а не только на Рождество.

Бьёрна и Линды не оказалось ни на одной из веранд. Мобильный телефон молчал. Я вернулась к машине, села за руль и поехала обратно на остров. Все в порядке, сказала я вслух, сидя за рулем. Все в порядке.

Остаток дня я провела с кистью в руках, а на следующий день решила нанести еще слой, так что вскоре вся мебель, включая ту, что я обнаружила в сарае, сияла как новая. Я выставила весь гарнитур на веранде.

– Фантастика, – сказал Аксель и послал своим родителям фотографию. Смотрите, как Элин постаралась!

Отец ответил: Она что, использовала коричневое масло, которое стояло в сарае? Мне казалось, мы договорились, что будем использовать прозрачную, а не плотную пропитку. Не знаю, стоит ли показывать это маме… Думаю, она расстроится.

– Да уж, – сказал Аксель. – Они будут мусолить это неделю, не меньше.

Подобные распри в семье Акселя нередко наводили меня на мысль, что все, чего мне так не хватало в детстве – обычной, нормальной семьи, – на самом деле не существует. Все семьи, которые я знала, – семьи друзей, пациентов, коллег – страдали от затаенных обид, непонимания, споров, стычек и разногласий. Стоило только присмотреться.

Дача на Валере была наполнена воспоминаниями о многочисленных свежих и давних раздорах. На стене над обеденным столом на протяжении многих лет висели фотографии двоих из внуков. Это долгое время оставалось причиной затянувшегося конфликта, в завершение которого отец, несмотря на празднование Рождества, долго кричал на младшую сестру Акселя, которая жаловалась на то, что над обеденным столом нет фотографий ее детей. «Развесить недостающие фотографии внуков – плевое дело, так в чем проблема?» – орал отец. Однако это ни к чему не привело, более того, остался осадок: родители должны были бы сами догадаться, что на стене следует быть портретам всех внуков.

Когда мы съедали провизию, оставленную родителями Акселя в холодильнике на даче, а уезжая, забывали возместить съеденное точно таким же набором продуктов, нас обвиняли в бесцеремонности и эгоистичности, и это при том, что оба врачи, а врачам, как известно, платят хорошо. Когда же на следующий раз, наученные горьким опытом, мы пополняли запасы или вовсе не трогали того, что лежало в холодильнике, родители начинали подозревать нас в том, что мы считали их слишком бедными, чтобы угостить нас молоком и яйцами, что немудрено, ведь мы были намного богаче их самих. До того, как у нас и у сестры Акселя родились дети, они постоянно жаловались на отсутствие внуков. Когда же у них за четыре года появилось целых шесть внуков, им оказалось это не по силам. Когда наши дочки были маленькими и мы звонили родителям, чтобы попросить их посидеть с девочками, всегда оказывалось, что прошло либо слишком мало времени с последней аналогичной просьбы – им что, нечем больше заняться, кроме как сидеть с нашими детьми, – либо, наоборот, мы не звонили слишком давно – спасибо, удостоили наконец их чести повидаться с внуками.

Всякий раз они находили все новые обходные пути, чтобы достичь, как я поняла уже потом, своей цели: не добиться того, чтобы мы все сделали правильно, но насладиться негодованием по поводу того, чтобы мы снова допустили оплошность. Выискивание обид и оскорблений, праведный гнев – это было двигателем всей их жизни; их восприятие мира передалось всем их детям, за исключением Акселя, который занял диаметрально противоположную позицию: проблем для него не было вовсе. Родители же, словно ищейки, вынюхивали оскорбления повсюду, в самых неочевидных местах, у них к этому действительно был особый талант.

Эти переживания составляли суть их существования. Их возмущало все от протечки трубы в подвале до отсутствия звонка от Акселя на День матери. «Я послал тебе эсэмэс», – мог бы ответить Аксель, но текстовое сообщение не имело для них никакой ценности, поэтому, да, нужно звонить, а когда Аксель в ответ на это стонал: «Ну хорошо, я позвоню тебе в следующем году!», это их тоже не устраивало, потому что такие вещи нужно делать по собственной инициативе. Если человека приходилось просить о чем-то, действие теряло свою ценность. Таким образом, телефонный звонок на следующий год автоматически обесценивался. И на следующий год мать Акселя вздыхала в трубку: «Ты никак поставил себе напоминание позвонить мне? Что ж, можешь поставить галочку в своем списке дел!» Легитимная возможность продемонстрировать свое негодование и раздражение приносило им гораздо большее удовлетворение, чем радость от звонка, если бы Аксель удосужился позвонить по собственному желанию. Казалось, им, словно собакам, всегда требовалось что-то, что можно пожевать. Если не мосол, так хоть ошметки мяса, что попадется.

– Обиды и возмущение их возбуждают, – сказала я однажды Акселю.

Аксель покачал головой.

– Не говори так о них.

– Но ты только посмотри на них, когда они смакуют чью-то очередную оплошность: на щеках играет румянец, глаза сверкают, лица горят от возбуждения. Так некоторые люди ищут утешения и услады в печали и жалобах, для них это своего рода центр притяжения, эрогенная зона или вовсе неисследованный половой орган.

В тот же вечер я помахала Бьёрну. Стоило мне только нажать на кнопку «помахать», как он тут же помахал в ответ, и с того дня я практически не отрывала взгляда от экрана и повсюду носила с собой телефон. Каждое утро мы с Акселем ходили купаться. Это было нашей давней традицией, которой мы неизменно следовали, отдыхая на даче вдвоем. Всякий раз, когда я оставляла телефон в доме и отправлялась к пирсу, мне казалось, что там, в доме, остались мои собственные внутренности, так больно было находиться вдали от него. Вернувшись в дом, я тут же проверяла телефон, а затем еще раз: я не могла поверить, что за те полчаса, что мы потратили на купание и дорогу туда-обратно, за эту бесконечность, Бьёрн так и не дал о себе знать.

Спустя несколько дней этого безумства, которое не только не утихло, а, напротив, приняло ужасающие масштабы, я начала думать о Линде. Не как о зависимой от «Инстаграма» вредной жене Бьёрна, а как о спутнике жизни Бьёрна, той, кого он в свое время, как ни крути, выбрал, а она выбрала его, и, если бы Бьёрн вдруг ушел, каково бы было ей – а не только мне, Акселю, Бьёрну, – ей, этому незнакомому человеку. Находясь в экстазе, я была не способна представить себе последствия или чью-то боль – я словно лежала под наркозом. Зато теперь с моих глаз словно спала пелена: я вспомнила о Гру, о нашей с ней первой встрече, о том, как много времени прошло, прежде чем она оправилась и встала на ноги после ухода мужа. Я воображала семью Бьёрна, всех его зятьев, невесток и внуков в бесконечных вариантах сценариев и впервые осознала масштаб возможных последствий; я представила себе, что вообще может произойти, если мы не прекратим все это, если вовремя не остановимся. С каждым часом наших отношений порвать их будет все сложнее.

В один прекрасный день Бьёрн оставил на журнальном столе iPad, не заблокировав его, и поехал за покупками. Из магазина он отправил мне сообщение: Привет, чем занимаешься?

А потом он вспомнил, что планшет лежал дома в открытом доступе, и тут же отправил мне еще одно сообщение: НЕ ОТВЕЧАЙ!!!

Похоже, нам действительно пора завязывать, – написала я полчаса спустя. Бьёрн за это время вернулся домой, Линда была в саду и к планшету явно не прикасалась.

Что ты имеешь в виду? – спросил Бьёрн.

Может, это знак, что нам пора расстаться, – ответила я, когда испуг немного отпустил меня.

Ты хочешь этого?

Разумеется, нет, – ответила я, – но речь не об этом.

Тогда он написал:

Давай встретимся, в последний раз, ведь мы не можем расстаться по эсэмэс.

Мы договорились встретиться в промышленном пригороде Фредрикстада: Бьёрн был уверен, что там не столкнется ни с кем из знакомых. На пути туда я спрашивала себя, зачем я еду на свидание с человеком, с которым я только что решила больше не встречаться.

Но когда я, сидя за рулем, увидела, как он открывает дверь своей машины, как щурится от солнца, пытаясь найти меня взглядом через лобовое стекло, как его рослая фигура выбирается из автомобиля и как он идет в мою сторону своей фирменной походкой, которая всегда напоминала мне то ли верблюда, то ли жирафа или какое-то другое высокое животное, – я улыбнулась от уха до уха, улыбнулась так же, как когда мы разговаривали по телефону, настолько широко, что, казалось, мое лицо разломилось надвое; когда же он сел на пассажирское сиденье, я перелезла через коробку передач и свернулась калачиком у него на коленях.

– У меня не так много времени, – сказал Бьёрн наконец. – По официальной версии, я еду к Маркусу, чтобы помочь ему передвинуть холодильник. Линда не дома, но у нас есть общие чаты со всеми детьми, так что, если Маркус спросит, где я, она сразу обо всем догадается.

Пока он говорил, я вдруг почувствовала, что мой взор снова затуманивается. С какой стати я вдруг решила приехать сюда и встретиться с этим мужчиной, который почему-то сидит рядом и рассказывает о холодильнике. Слева от нас был какой-то ангар, справа – ряд мусорных контейнеров. Судя по всему, в среднем контейнере были органические отходы, поскольку над ним кружили и галдели чайки.

Я пересела обратно на водительское сиденье.

– Что такое? – спросил Бьёрн.

Я кивнула в сторону чаек.

– Где это мы?

– Этот район называется Эра [22].

Эээра. Обычно фредрикстадский диалект Бьёрна умилял меня, но теперь он действовал мне на нервы. Заткнись, вдруг подумала я, обессилев. Лучше заткнись.

– Мы оба состоим в браке, мы встречаемся на помойке, тогда как ты должен помогать своему сыну тащить холодильник. Что это за бред? Почему мы здесь?

– Потому, что мы любим друг друга.

– Нам уже за пятьдесят. Мы скоро умрем. Мы не можем заниматься этой ерундой. Мы должны сидеть каждый в своем лагере. Должны крепко связать пожитки и держаться своего племени, быть ближе к тем, к кому мы принадлежим, по-настоящему принадлежим, официально. Я правда так считаю.

Бьёрн вздохнул, как будто бы хотел сказать: ну вот, опять, приехали.

– Моим родителям за восемьдесят, и прямо сейчас они идут от приюта к приюту в горах Йотунхеймена [23]. С полной выкладкой. Мы умрем еще не скоро. У нас впереди еще лет тридцать, не меньше.

В первый же рабочий день после отпуска мы встретились в квартире на Оскарс-гате.

В августе, ради очистки совести, мы предприняли еще несколько жалких попыток расстаться, а в сентябре я сделала копию ключа для Бьёрна, после того как однажды ему пришлось скрываться от дождя в ближайшем магазине, пока я задерживалась. Дело было сделано. У меня был любовник, и у него был ключ от нашего укрытия. Моя тайная жизнь оформилась, и вскоре в ней появились собственная валюта, флаг и язык. Бьёрн готовил еду, если у нас было время поесть, убирал и менял постель. Я мыла посуду, поскольку всегда уходила последней, к тому же Бьёрну было дольше добираться домой. Он всегда что-то приносил – цветы, шоколад, бутылку вина.

– Мы жаждем того, чего не имеем, – сказала я Бьёрну в один осенний вечер. Мы лежали рядом. Он накрыл своей ладонью мою, но больше мы ничем не касались друг друга. Я знала, что в любой момент могу положить голову ему на грудь, и оттого чувствовала себя богатой и счастливой. Я лежала и делала вид, будто его нет рядом, вызывая в себе тоску по физической близости с ним, но он ведь был рядом! Это была одна из моих любимых игр.

Перед нашими встречами я всегда ощущала себя такой везучей, такой богатой, что, казалось, запросто могла отказаться от того, что наделило меня этими несметными сокровищами. Когда я приходила в квартиру первой, всякий раз, услышав его шаги вверх по лестнице, думала: мы должны это прекратить. Это неправильно, думала я, слыша скрежет ключа в дверном замке. Позже, когда я лежала удовлетворенная и довольная, я становилась еще более надменной, пускалась в циничное философствование, глядя на все с высоты.

– Какая тоска, – говорит в ответ на мои слова Бьёрн.

– Но именно так устроено желание. Желание не может существовать без нехватки и томления. Стоит объекту вожделения появиться в нашем поле зрения, как мы перестаем его хотеть. Это физический закон, стоящий в одном ряду с силой притяжения, поэтому просто-напросто невозможно желать то, что уже имеешь. Я хочу сказать, что, если бы нам ничего не мешало, если бы мы жили вместе в этой квартире постоянно, мало-помалу наш пыл бы остыл. Наши свидания уступили бы место будням. Не забудь купить молока, что приготовим на ужин, вынеси, пожалуйста, мусор.

– Ты вечно говоришь о желании. Здесь ты, конечно, права. Но ведь есть и любовь. По крайней мере, с моей стороны. Я люблю тебя. Я понял это летом. Я всегда тебя любил.

Я ничего не ответила. Всякий раз, когда Бьёрн произносил эти слова – любовь, любить, – у меня холодело внутри. Мне гораздо больше нравилось рассуждать о страсти, о том, чем мы рискуем, обо всех, кто нас возненавидит и будет вставлять палки в колеса. Бьёрн же рассуждал о том, что нам нужно купить новый диван и выкинуть эту желто-коричневую вельветовую реликвию из семидесятых.

– Но он в отличном состоянии, – отвечала я. – К тому же он будет снова в моде. Да он уже выглядит современно. И вообще мы не собираемся здесь жить вместе. Нам давно пора покончить с этим.

Так и продолжалось: Бьёрн признавался в любви и планировал наше совместное будущее, а я старалась уйти в сторону. До тех пор, пока он сам не выходил из игры. Стоило ему отдалиться, как я бежала в нему со всех ног. Каждый раз, когда он отдалялся, я обещала себе не бегать за ним, но в конце концов все равно прибегала, утратив над собой контроль. Точнее, у меня не было ни малейшего желания контролировать себя; я отдавалась своим порывам абсолютно добровольно. И я отказалась от какого бы то ни было контроля – осознанно и решительно.

Так же как мне никогда не надоедало слушать рассказы про Линду, Бьёрну никогда не надоедали истории из моего детства.

– Расскажи еще, как ты научилась убирать дом и стирать, – просил он. – Расскажи, как ты ходила в детский сад одна.

– Ты все это уже слышал.

Вообще я редко говорю о своем детстве. В основном потому, что никак не могу соотнести то сочувственное выражение, которое неизменно появляется на лицах моих слушателей, как бы объективно я ни пыталась описать свое детство, с тем, что я переживала, пока росла.

– Когда у меня самого родились дети, я много думал о твоем детстве. Это просто чудо, что у тебя все было в порядке. Ты справлялась со всем в одиночку.

– Я не могу оценить, насколько в порядке у меня все было. Сравнивать мне не с чем. Я не могу представить себе, каково это – расти в так называемой нормальной семье, поэтому я никогда не скучала по ней. Скорее наоборот.

Мы сидели на персидском ковре посреди гостиной, каждый в рваном банном халате. Бьёрн предложил заказать еду в индийском ресторане и, пока я была в душе, сходил за заказом. Уже после нашего второго свидания на Оскарс-гате Бьёрн снял постельное белье, разобрался со стиральной машиной и запустил ее на короткий цикл. Затем развесил белье, чтобы оно было готовым к следующей встрече. Я не переставала удивляться, что он делает это лишь потому, что сам хочет лежать в чистой постели, а не потому, что стремится впечатлить меня или подчиниться моей воле. Снова я подумала о Линде, о том, что она живет с этим человеком все эти годы и умудряется быть недовольной. Ты не можешь сравнивать его поведение сейчас, в этом антураже запретности, с его поведением в будничной обстановке тридцать лет подряд, с четырьмя детьми на горбу, напоминала я себе, но так и не была в силах понять, что же так раздражало Линду в Бьёрне. Возможно, я совсем скоро это узнаю, думала я. Возможно, что-то в нем тоже начнет меня коробить, что-то, о чем сейчас я просто не догадываюсь. Тогда и расстаться будет не так сложно. Всему свое время.

– Расскажи с самого начала. Вроде как твоя мать поняла, что беременна, только на сносях?

– Мать узнала, что беременна, только на пятом месяце, так что аборт делать было поздно.

– Но как это возможно? К тому же разве она не ходила к гинекологу?

– Очень даже возможно. Она считала, что у нее уже наступила менопауза.

– А твой отец? Он ведь был женат?

– Отец жил с женой и тремя детьми в Драммене [24]. Если бы мать могла, она, разумеется, сделала бы аборт. Отец приехал в Осло на одно лето, по временному контракту в родильном отделении больницы в Уллеволе.

Бьёрн похлопал меня по щеке. Никому другому я бы не позволила этого, но он делает это каким-то удивительным образом.

– Но каково же расти, зная, что ты – ошибка?

– Я скорее считала себя крепким орешком, который, несмотря на все невзгоды, всех обманул и проник в этот мир. Как ни крути, большинство детей рождаются от незапланированной беременности. Как ни странно, я все равно верила, что мои родители контролировали ситуацию, в том числе мое зачатие, и были честны перед собой и друг другом. Когда я была маленькой, со взрослыми не могло произойти ничего незапланированного и непредвиденного. В то же время все эти годы я думала: какая же удача, что именно этот сперматозоид и именно эта яйцеклетка нашли друг друга и слились воедино, а затем зародыш так долго прятался, что уже никто не мог от меня избавиться. В те времена аборты еще не были узаконены, но, разумеется, мать, работая в больнице, могла бы сделать аборт когда угодно, в том числе на довольно позднем сроке. Но, скорее всего, если бы она решила избавиться от беременности, то сделала бы это собственными руками.

Бьёрн доел и лег набок. Одной рукой он подпер голову, вторую положил на внутреннюю сторону моего бедра.

– Расскажи, как она рожала тебя.

– Она дежурила в больнице в ночную смену, и когда за полночь у нее начались легкие схватки, она просто продолжала работать. И только когда схватки стали очень сильными, она легла в свободный бокс, а когда я вылезла наружу, она перерезала пуповину, достала плаценту и лишь тогда дернула за тревожный шнур и передала меня одной из медсестер. А затем продолжила работать.

– Не может быть.

– Может. В ту ночь ей пришлось выполнить несколько неотложных кесаревых сечений, так что ее собственные роды были, так сказать, простыми.

– Невозможно поверить.

– Мало того. Когда она сдала вахту и пошла утром домой, она забыла, что родила ребенка. По крайне мере, я это слышу от нее всю жизнь и, пожалуй, даже верю ей. Она вспомнила обо мне, только когда медсестра принесла меня в ординаторскую.

– И тогда она позвонила твоему отцу?

– Да, в конце концов она ему позвонила. Он ни о чем не подозревал. Он хотел развестись и переехать к нам, но этого не хотела мать. Она наняла студентку, которая с первых дней моей жизни заботилась обо мне за стол и кров. Только когда мать узнала, что я не первый месяц хожу в детский сад и обратно сама, она не стала нанимать никого нового, и с тех пор – мне было около пяти – я справлялась со всем сама. Но после ухода последнего из студентов оказалось, что работу по дому делать некому, а когда мне исполнилось семь-восемь, я стала замечать, насколько чище и опрятнее в домах у других людей. Если бы я никогда не выходила за пределы Оскарс-гате, возможно, я бы и не обращала ни на что внимания, но я периодически бывала дома у друзей и гостила у отца в Драммене, и всякий раз, стоило мне вернуться и переступить порог нашего дома, как в нос бил запах грязи, пыли и забытого мусора. Еда в холодильнике была зеленой от плесени. На подоконниках лежал такой слой пыли, что я всегда считала их серыми, и лишь когда я вытерла их мокрой тряпкой, обнаружила, что они белые.

Бьёрн лежит и смотрит на меня. Он то и дело качает головой и издает возгласы удивления.

– Многие мне не верят. Думают, что я преувеличиваю или вовсе выдумываю. Но когда я смотрю новостные репортажи из стран третьего мира, в которых маленькие дети несут на спине своих младших братьев и сестер, я узнаю в них себя. Их лица исполнены серьезности и торжественности, ведь им доверено ответственное задание, от них многое зависит. Я часто вспоминаю об этом, когда ко мне на прием приходит удрученная молодежь. Казалось бы, у этих людей есть все, о чем они могут мечтать, у них есть двое родителей, которые любят их больше всего на свете и заваливают их любовью, заботой, участием, деньгами и помощью; однако у этих молодых людей нет того, что было у меня, – безоговорочной уверенности в том, что без них мир не справится.

Бьёрн кивает.

– Еще, – просит он, как и я обычно прошу рассказать его о Линде.

– Я начала с малого: каждый вечер подметала пол и наводила порядок на кухне, затем мыла посуду. В одном из ящиков я нашла поваренную книгу, по которой научилась делать котлеты с картошкой и пряным соусом, рыбные котлеты с картошкой, рыбные фрикадельки в белом соусе с картошкой, рыбное филе на шпажках с картошкой, рисовую кашу, спагетти с томатным соусом.

– Но как же ты управлялась с плитой? Разве мама не боялась, что ты обожжешься, устроишь пожар?

– Мать никогда ничего не боялась. Она не запрещала мне готовить. Ей нравилось приходить домой, видеть чистую квартиру и садиться за горячий ужин. За покупками я ходила, в основном когда были распродажи, но довольно часто я баловала себя новым пеналом или чем-то еще. Каждый понедельник после школы я заходила в книжный на площади Риддерволдс-пласс [25] и выбирала то яркие открытки, то карандаш с розовым ластиком на конце, то очередной пенал. Пеналов никогда не бывало слишком много.

– Сегодня родителей, взваливших на своего восьмилетнего ребенка ответственность за все домашнее хозяйство, включая готовку еды, обвинили бы в грубом пренебрежении родительскими обязанностями.

– Именно. И я бы никогда не подвергла собственных дочерей ничему подобному. В то же время я прекрасно помню ощущение того, что мне доверено важное дело, что мать без меня не справится, что мы без меня не справимся. Особенно осенью, когда летние каникулы наконец заканчивались и начинались трудовые будни, школа, уроки и прочая рутина. Я никогда не любила каникулы.

– Неужели тебе никогда не хотелось жить в нормальной семье?

– На мой взгляд, того, что можно назвать нормальной семьей, не существует. Везде я наблюдаю разочарование, недовольство, непонимание – у пациентов, в семье у Акселя, да посмотри хотя бы на вас с Линдой. Мне это напоминает захват заложников или дикие джунгли, где всегда прав сильнейший.

– Да, но… не у всех ведь так. По крайней мере, не всегда.

Бьёрн принялся убирать после ужина. Я смотрела, как он собирает все остатки еды в один контейнер, а пустые контейнеры ставит друг на друга. Мне нравилось наблюдать за его сильными руками и решительными движениями, за тем, как он тщательно развешивает выстиранное постельное белье на старой сушилке так, чтобы оно занимало как можно меньше места и при этом высыхало как можно быстрее. Мне никогда не надоедало наблюдать за тем, как он делает это. Точно так же я любила смотреть, как он заправляет постель, как натягивает простынь, пока не будет ни единой складки.

– Этому меня научили в школе для новобранцев, – сказал как-то Бьёрн.

Это заставило меня вспомнить одну из давнишних садовых вечеринок в Гренде, где все мужчины наперебой хвалились тем, как им удалось отмазаться от армии. Одни притворялись, что у них психическое расстройство, другие жаловались на мнимую боль в спине или близорукость, но все как один гордились тем, что им удалось выкрутиться обманом.

А сейчас рядом со мной Бьёрн расхаживает в старом материном ярко-желтом халате и выполняет работу по дому. Халат едва достает ему до локтей и бедер и буквально трещит на нем по швам.

Я говорю:

– Иногда мне хотелось, чтобы мать была чуточку больше похожа на родителей других детей, чтобы она хоть иногда интересовалась, как у меня дела в школе, как настроение. В то же время я видела, как другие матери устало задавали одни и те же вопросы, а дети машинально на них отвечали. Я замечала, что отцы вовсе редко что-либо говорили и, сидя за общим столом, молча жевали, глядя в тарелку, видимо не считая должным вносить лепту в семейное общение. Видя, как другие дети не могут оставить тарелку, не доев все до конца, как они вынуждены спрашивать разрешения выйти из-за стола, я чувствовала себя животным, которое только что резвилось на свободе в лесу, а теперь вдруг оказалась в стойле и увидела своих собратьев на привязи. Им, конечно, подавали готовую еду и убирали за них мусор, но они должны были питаться и спать по расписанию. Были и более экзотичные семьи, и поход к ним в гости напоминал заграничную поездку, когда поначалу все любопытно, но очень скоро хочется домой.

– А твой отец как-то участвовал в твоей жизни?

– Я ездила в Драммен один раз в месяц, на выходные. Всякий раз, садясь в поезд, я мучилась от мысли о том, что мне придется следовать многочисленным правилам, существующим в других семьях, в особенности в этой семье, и после визита к отцу я была всегда выбита из колеи. Мать обращалась со мной как со взрослым человеком чуть ли не с моего рождения, тогда как в Драммене существовала четкая граница между взрослыми и детьми, так что я могла выдохнуть, только вернувшись домой. А я ведь могла просто перестать туда ездить, отчего всем стало бы только легче. Сейчас я осознаю, сколько тогда было недомолвок и недопонимания. Сколько бессмысленной обязаловки и тщетной борьбы.

– Я помню, как мы однажды ездили в Драммен вместе на чью-то свадьбу. Помнишь?

– Очень смутно. Наверное, это была свадьба одной из моих единокровных сестер.

Единокровная сестра, единокровный брат – почему нельзя их назвать просто «сестрой» или «братом», сказали мне в Гренде, когда я как-то раз упомянула, что у меня есть две единокровные сестры и один единокровный брат. Сейчас это кажется смешным, как раньше люди замалчивали некоторые вещи, лишь бы сохранить лицо, однако мы сейчас занимаемся ровно тем же – замалчиваем проблемы, чтобы произвести должное впечатление. Просто теперь мы приукрашиваем реальность другими способами. Мы говорим «дети моего мужа», а не «пасынок» и «падчерица»; «братья и сестры», а не «единокровные братья и сестры» или «единоутробные братья и сестры»; мы говорим так, даже когда речь идет и о малолетних преступниках, и о двухметровом бородатом детине семнадцати лет. Мы делаем вид, что разницы между полами не существует, причем исключительно из добрых побуждений, однако не стоит забывать, что и раньше все делалось из добрых побуждений; и из этих же побуждений мы украшаем нашу действительность, желая приблизить ее к идеалу. Так было и будет всегда.

– А как реагировала на все это жена твоего отца? Как они вообще с этим справлялись?

– Осе – психолог. В то время она работала с заключенными, причем с самыми тяжелыми случаями. Сложно поверить, но именно она настаивала, чтобы я чаще приезжала к ним в Драммен, и именно она предложила мне поехать с ними в отпуск. Возможно, потому, что я давала ей очередную возможность всем доказать, что она способна выдержать то, что не под силу больше никому, – будь то спокойно разговаривать с убийцами малолетних детей или провести выходные с результатом мужниной неверности, причем с женщиной, которую он, напившись, всякий раз называл моя великая любовь.

– Совсем как у нас.

– Никогда об этом не думала.

– Пойду сварю кофе. Ты будешь?

– С удовольствием.

Бьёрн собирает мусор после ужина, идет на кухню и начинает возиться с гейзерной кофеваркой.

Осе хвалила меня за то, что я самостоятельно научилась читать, за то, что я могла почистить картошку, а то и приготовить целый ужин, за то, что у меня всегда были оценки лучше, чем у ее собственных детей. Но даже Осе рано или поздно, будучи живым человеком, давала слабину. Во время ужина она могла, например, показать мне в газете фотографию изувеченной жертвы насилия со словами: «Подумать только, как плохо должно быть человеку, чтобы он сделал с другим человек нечто подобное», и я тут же начинала читать всем лекцию о личной ответственности – разумеется, вдохновленная сентенциями матери, ее лозунгом всегда было: «Выполняй свой долг, отстаивай свои права!» [26] – а Осе смотрела на меня и давала мне выговориться. Затем она могла обратиться к моему отцу со словами: «Да, дочь у тебя своенравная», если он вдруг оказывался рядом, что скорее было исключением, ведь обычно он только встречал меня на вокзале и провожал на обратный поезд.

Бьёрн возвращается с кофе.

– Большое спасибо.

– Разве Аксель не варит тебе кофе?

– Варит. Если я его прошу об этом. Аксель хороший. Он делает все, о чем я его прошу. Но он не делает ничего по собственной инициативе, если только речь не идет о лыжах в том или ином виде. Забавно смотреть, как он справляется с, как ему казалось, непосильной задачей, например, бронирует поездку через Интернет. Если он знает, что благодаря этой поездке окажется в месте, где есть снег, подготовленные трассы и стартовый номер, то он горы может свернуть.

Бьёрн кивает и улыбается, словно знает, о чем я говорю.

– А как к тебе относились твои единокровные сестры и брат?

– Они всегда вели себя вежливо по отношению ко мне. По крайней мере, мне не запомнилось ничего такого. Знаешь, порой мне кажется, что природа наделила меня удивительной способностью вытеснять из памяти все плохое, превращать все происходящее в нечто положительное. Людей шокируют отдельные детали моих рассказов о детстве, однако для меня самой все эти неприятности отскакивали как об стенку горох. Или я просто видела все с самой позитивной стороны. Например, отец всегда был гораздо более веселым и разговорчивым, когда провожал меня на поезд, чем когда встречал. Я объясняла себе это тем, что, отвозя меня на вокзал, он радовался тому, что я пробыла у них два дня; когда же он встречал меня, он машинально задавал стандартные вопросы, знакомые мне по семьям друзей, а я отвечала с энтузиазмом, многословно, чтобы избежать неловких пауз, которые смущали нас обоих, и произвести хорошее впечатление на возможных наблюдателей – но, конечно, кроме нас двоих, в автомобиле никого не было, – показав, что отец и дочь вовлечены в активный диалог. Однажды, когда мне было двенадцать-тринадцать, я села на велосипед и поехала из Осло в Драммен, чтобы устроить всем сюрприз. Моя уверенность в том, что мой неожиданный визит всех обрадует, лишний раз доказывает, в каких розовых очках я жила. Когда я добралась до дома отца, он копал в саду. «Привет, отец», – сказала я, запыхавшись от езды по холмам. Мне не терпелось поведать ему, что я сама, в одиночку, преодолела путь от Осло. Никто из его детей в Драммене не сделал бы этого, хотя все они была старше меня. Не то чтобы они не осилили этого, просто им бы не пришло это в голову. Отец обернулся: его глаза сузились, а губы скривились, но он тут же собрался. Я решила, что он утомился от работы в саду – снова заработал мой толковательный механизм. Прошло много лет, прежде чем я поняла, что мои визиты были для отца столь же утомительными, как для Осе и меня самой. Но, хотя я начинала волноваться уже за неделю до поездки, мне никогда не приходило в голову ее отменить. Я думала, что они ждут меня и расстроятся, если я не приеду. Понятия не имею, откуда у меня это, но в те годы мое восприятие жизни защищало меня и в то же время возлагало большую ответственность. Мне всегда были рады, я была ангелом-хранителем, от которого зависели все, а не только мать. Истина же состояла в том, что и Осе, и, скорее всего, ее дети тяготились моим присутствием и испытывали облегчение, когда я уезжала. Когда я наконец осознала это – мне было лет восемнадцать-девятнадцать, – это стало колоссальным освобождением. С тех пор я ездила в Драммен не чаще чем пару раз в год. Они приглашали меня на все семейные события, тут я отдаю им должное. Я часто размышляю над тем, как достойно они всегда вели себя – вся семья, и в особенности Осе, и как я бы поступила на их месте. Только когда у меня родились дети, я попыталась представить, каково для Осе было принимать меня на целые выходные раз в месяц все эти годы. Как это – регулярно мириться с нахождением в собственном доме красноречивого напоминания о любви мужа к другой женщине, с которой он, судя по всему, предпочел бы жить под одной крышей, наблюдать воплощение этой любви в живом существе, которое ходило, разговаривало и вообще было похоже на свою мать, ездило самостоятельно на поезде, сидело за столом на ее кухне и читало всем лекции.

На часах 14:27. Заходит женщина 1980 года рождения и с порога объявляет, что беременна.

– Это прекрасно, поздравляю вас, – говорю я, зная, что она давно мечтала о детях.

– Спасибо, – отвечает она. – Но это случилось в самый неподходящий момент.

– Неужели?

– Да. Мы собираемся в совершенно невероятное кругосветное путешествие, не помню, рассказывала ли я вам о нем. Как бы там ни было, мы поедем в том числе по Транссибирской магистрали, все билеты и гостиничные номера оплачены. Поездка обошлась нам в сорок тысяч крон. Квартира уже сдана на время нашего отсутствия. Мы просто-напросто не можем сделать этого сейчас. Мы должны отложить это на следующий год.

– Вы имеете в виду поездку?

– Нет же. Вот это, – отвечает она и показывает на свой живот. – То есть я здесь именно за этим. Я должна отложить это до следующего года. Понимаешь, дружок? Тебе нужно немножко подождать. А потом ты можешь родиться. Маме с папой просто нужно немного попутешествовать, посмотреть мир, – говорит она малышовым писклявым голосом.

– Вы хотите прервать беременность?

– Да. Чтобы вместо этого забеременеть в следующем году. Ведь мы так планировали. Мы просто-напросто должны сначала совершить эту поездку. А если я буду беременна, мы не сможем этого сделать.

– Через год вам будет сорок лет.

Она смотрит на меня и закусывает губу. Потом отводит глаза и глубоко вздыхает, словно вынуждена разжевывать что-то элементарное непонятливому собеседнику.

– Верно. Но раз я так быстро забеременела сейчас, то есть мы не думали, что я так быстро забеременею, а сейчас совсем не время. Мы так много говорили об этом, я плакала…

И она начинает плакать. Рот кривится, глаза наполняются слезами, она слабо качает головой. Интересно, могла бы она сейчас плакать как-то по-другому, если бы именно этот способ плакать не подходил лучше всего к данной ситуации – этот меланхоличный плач с легким покачиванием головы в подтверждение трудного выбора, трудной жизни. С годами у меня выработался иммунитет к слезам, включая собственные. Я видела слезы слишком многих. Сначала эти люди спокойно сидят в зале ожидания, у них все в порядке. Затем они заходят в кабинет и, как по команде, распускают нюни. И вовсе не обязательно, чтобы разжалобить меня и выклянчить то, что им нужно, – наркотики, антибиотики, больничный или, как в этом случае, направление на аборт, в котором я, уж если на то пошло, не могу ей отказать. Нет, большинство, как показывает мой многолетний опыт, плачут оттого, что очутились один на один с человеком в униформе, который глядит им в глаза и спрашивает, как у них дела. Когда люди оказываются в кабинете врача, в них просыпается желание исповедаться, словно они попали в исповедальню. Мои белые брюки и светло-голубая куртка заставляют их дать наконец волю накопившимся слезам, а мое обязательство хранить профессиональную тайну дарит им чувство безопасности. В стенах кабинета врача пациенты могут сказать то, чего не могут сказать в другом месте, или сделать то, что им бы не пришло в голову сделать в иных обстоятельствах, ведь они уверены, что врач все знает и все стерпит. Тщеславная потребность соответствовать этому ожиданию заставляет врача пытаться ответить на все на свете, стерпеть все на свете, даже если он этого не знает и не терпит.

Я встаю, подхожу к раковине, отрываю пару кусков от рулона бумажного полотенца. Пока она сморкается и вытирает с лица растекшуюся косметику, я думаю, что мне пора избавиться от ультразвукового аппарата.

– Вы не представляете, сколько труда мы вложили в организацию этого путешествия. Мы сидели вечер за вечером и покупали билеты на русских сайтах, где все написано по-русски, и мы переводили все это через онлайн-переводчик. Мне это далось с огромным трудом, мы не спали ночами и то и дело обсуждали ситуацию, а теперь вы хотите еще больше это усложнить.

Я сижу и смотрю на нее и пытаюсь прикинуть, сколько можно выручить за ультразвуковой аппарат, можно ли его продать через Интернет и существует ли в принципе рынок подержанного медицинского оборудования.

– Через год вам исполнится сорок. В этом возрасте резко сокращаются шансы зачатия и резко возрастает вероятность развития самых разных пороков…

– Неужели вы думаете, что я не знаю всего этого! Неужели вы не верите, что я обдумывала все это бесконечными бессонными ночами! Это решение далось мне невероятно тяжело, и вы ошибаетесь, если считаете, что мне было легко…

На меня накатывает бессилие. Не обыкновенная усталость, а глубинное, фундаментальное изнеможение, к которому, наверное, с пониманием бы отнеслись самоубийцы на том свете.

– …и я знаю многих, у кого родились дети после сорока, и все у них в порядке. Но знаете что? Я вовсе не обязана сидеть тут и спорить с вами. Женщины боролись за право свободного выбора не одну сотню лет, так что только попробуйте мне отказать. Вы обязаны дать мне то, на что я имею право. Ничего иного вам не остается.

Осмотрев ее и сделав УЗИ, я устанавливаю, что она на восьмой неделе. Представляю заголовок в газете: «Мне отказали в аборте» – и врезку крупным шрифтом: «Врач сказала, что я слишком старая».

Она уходит, я навожу порядок после осмотра и возвращаюсь за письменный стол. И тут меня осеняет, что ни одна фраза не провоцирует меня так, как фраза: «Я имею на это право».

«Ты себя вообще слышишь? – вступает Туре. – Ты звучишь в точности как твоя мать. Помнишь, как она кричала, читая газеты, и писала очерки с одним-единственным заключительным абзацем: Мы все должны взять себя в руки. Выполняй свой долг, отстаивай свои права. Все не могут получать все и сразу».

Оказывается, могут. И получают.

Я не верю в приведения, ангелов, общение с духами и гомеопатию. Но я верю в интуицию и предчувствие. Подсознание вычленяет из окружающего нас беспрестанного шума что-то, что в глубине души мы уже знаем, но отказываемся признать. Бессмысленные на первый взгляд обрывки информации скапливаются в складках и углублениях мозга, где начинают потихоньку бродить. Реплика из фильма, слова, услышанные за соседним столиком в кафе, что-то случайное в Интернете, фраза, брошенная уходящим пациентом. Эти отдельные слова и образы не связывает ничего общего, за исключением того, что я никак не могу выбросить их из головы.

Постаревшие тела жалобно стонут, когда в них просыпается страсть и начинает рваться наружу. Одной бессонной ночью, всего за пару месяцев до появления в моей жизни Бьёрна, эта фраза неожиданно прилетела откуда-то и впилась в меня. В то время я часто смотрела фильмы и телесериалы о неверности и мимолетных романах среди вполне зрелых людей – наверняка в одном из них я и услышала эти слова. Постаревшие тела жалобно стонут, когда в них просыпается страсть и начинает рваться наружу, – без конца крутилось у меня в голове.

Помню, тогда я подумала: седина в бороду – бес в ребро. Вам, старикам, должно быть стыдно. Похоть выглядит довольно неприглядно, даже когда она возникает между двумя молодыми телами, но, когда она заставляет сотрясаться и содрогаться постаревшую плоть, смотреть на это вовсе противно. Тем не менее именно такие фильмы и сериалы я и смотрела вечерами, лежа на диване и поглощая белое вино.

Осенью, до появления Бьёрна, ко мне на прием пришла пациентка, о которой я думала еще долго. Она сильно изменилась с тех пор, как была у меня последний раз. Тогда она казалась уставшей и заплаканной. Теперь же она выглядела собранной и, пожалуй, даже моложе прежнего: ее лицо было гладким и сияющим. Она пришла, чтобы сдать анализ на цитологию и убедиться, что в шейке матки нет никаких изменений; также она хотела знать, не нужно ли ей принимать дополнительный эстроген.

Я взяла мазок и осмотрела ее.

– Похоже, эстроген вам не нужен. Сколько вам лет – пятьдесят три? Глядя на ваше состояние, я бы не дала вам и сорока.

– Правда? – засмеялась она.

Когда она оделась и снова села на стул, я не выдержала:

– Вы прекрасно выглядите. У вас что-то случилось? Вы начали заниматься спортом или что-то еще? Расскажите.

Она сделала глубокий вдох.

– Случилось вот что. Я завела любовника.

– Неужели?

– Да. И это абсолютно потрясающе. Это просто неописуемо.

Она прикрыла рот ладонью и захихикала.

– У этого нет будущего. Он только развелся и теперь живет вместе с женщиной, ради которой ушел от жены. Она, кстати, беременна. Мало того, мы трое работаем в одном месте. К счастью, она на больничном. Это просто дурдом.

Она снова захихикала и покачала головой. Я кивнула, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, чтобы не выказать осуждения. Но про себя я сказала: седина в бороду – бес в ребро.

– Мы часто проводим рабочие встречи у меня дома, поскольку мой муж в основном находится в командировках. Мне это очень нравится, я закупаю еду и все планирую. Когда все произошло, я долго думала, что же мы натворили, но через пару дней он пришел снова. Я никогда в жизни не делала ничего подобного, но, чтобы не вспугнуть его, я делаю вид, что только этим и занимаюсь, что у меня все под контролем, что у нас с мужем своего рода соглашение по этому поводу. Но никакого соглашения, разумеется, нет. В тот день, когда это все закончится, оно ведь должно закончиться так или иначе, в тот день, когда я потеряю все это, даже не знаю, что буду делать.

– Что ж, нужно получать удовольствие, пока есть возможность, – сказала я, а про себя повторила: седина в бороду – бес в ребро.

На протяжении нескольких дней после ее визита на меня то и дело накатывала злость, которая, поднимаясь по позвоночнику к голове, заставляла отвлекаться от всех дел. Я вспоминала ее светящееся радостью лицо, ладонь, прикрывающую хихикающий рот. Старуха. Что она себе вообразила.

Я рассказала о ней Акселю, на что он ответил:

– Что ж, остается только ждать аварийной посадки. Можешь заранее подготовить направление к психологу и рецепт на антидепрессант, снотворное и прочие таблетки счастья.

Мы посмеялись.

Но ее образ не покидал моего сознания. Я просыпалась посреди ночи, слыша ее хихиканье так же отчетливо, как если бы она стояла у моей кровати.

Примерно тогда же ко мне на прием пришла еще одна пациентка.

– Я постоянно думаю о том, чтобы покончить с собой, – сказала она без какой-либо преамбулы.

Недостаточно просто заявить, что хочешь покончить с собой, ведь об этом подумывают многие, поэтому я молчала. Пациентка продолжала:

– Скорее всего, я не сделаю этого, но я ужасно устала от этих мыслей. Я боюсь, что могу сделать это, поддавшись внезапному порыву.

Она сидела с прямой спиной на краю стула и смотрела мне прямо в глаза, не моргая. Она была опрятно одета, никаких черных кругов под глазами, никаких полопавшихся сосудов, никакой дрожи в руках. Она сказала:

– Пару месяцев назад от меня без какого бы то ни было предупреждения ушел муж. Сидя за столом на кухне, он вдруг заявил, что ему нужно кое-что мне сказать, и я тут же все поняла. Мы часто догадываемся о таких вещах, но не можем осознать, что уже все знаем. Когда он произнес эти слова в тот вечер, все встало на свои места: его бесконечные переработки и то, что он всюду брал с собой телефон. Но я смотрела не в ту сторону, я вела себя неосмотрительно. Никто ведь не предполагает, что это произойдет именно с ним. Ей тридцать пять, детей нет. Не стоит забывать, какими привлекательными в глазах бездетных женщин этого возраста выглядят зрелые женатые мужчины. Недоступность лишь разжигает аппетит. Эти мужчины, словно переспевшие плоды, готовы упасть при первом соблазнительном взгляде.

Я кивнула и печально улыбнулась, словно знала, о чем идет речь. Она продолжала:

– Мне нужна передышка. Столько всего произошло.

– Я вас прекрасно понимаю. Однако больничный – не самое удачное решение. Все исследования указывают на то, что лучше всего выйти на работу, даже если совсем не хочется. Особенно когда совсем не хочется.

Это один из моих любимых рефренов.

– Голова раскалывается. Я просыпаюсь с утра и просто хочу умереть, – продолжала она, пропустив мои слова мимо ушей. – Если бы была кнопка, на которую можно нажать и тут же испариться, я бы давно на нее нажала. Каждое утро я мечтаю о такой кнопке. Мне просто нужно передохнуть.

В конце концов я выдала ей больничный на неоправданно долгий срок. Зачем? Тогда я не смогла бы ответить на этот вопрос. Но теперь я понимаю, что, возможно, уже тогда в одном из уголков моего мозга зародилось предчувствие того, чему предстояло произойти, и я решила начать расплачиваться по долгам заранее.

После тридцатидевятилетней беременной пациентки на прием приходит юрист, со всеми признаками истощения: бессонница, нарушение пищеварения, отсутствие сексуального желания, потеря рабочей мотивации, удрученность, мигрень, усталость, головокружение, изжога, боль в спине и тазобедренных суставах. Он работает в международной компании, его жена тоже юрист и работает в другой международной компании, у них четверо детей, они живут в большом доме, у них есть яхта и две дачи, и, несмотря на то что они наняли двух нянь и помощниц по хозяйству, они, как он сам выражается, никак не могут выбраться из этой кабалы. Он говорит о хронической нехватке времени, а затем об аллергии: у них есть собака, и ему кажется, что у него развилась на нее аллергия, он также хочет провериться на пищевую непереносимость.

Я достаю бланк направления на анализ крови и начинаю помечать необходимые показатели. В это время он рассказывает, что скоро они всей семьей поедут в круиз по Средиземному морю. На дачах всегда нужно что-то чинить, к тому же помощницам там не нравится, а поскольку детям не нравится на яхте, они с женой решили вывезти все семейство, включая прислугу, в круиз, чтобы все могли наконец расслабиться.

Хроническая нехватка времени, ага, думаю я, наобум проставляя крестики на бланке. Ваша проблема – жадность. Вы то и дело набиваете свои животы и никак не можете успокоиться. Вы переоцениваете свои силы. Дом, дачи, лодка, помощницы, – я постоянно наблюдаю разные формы жадности, бесконечно растущей жадности до еды, наркотиков, алкоголя, развлечений, путешествий и шопинга; мы уплетаем все это за обе щеки, но нам все мало. Мы одновременно слишком примитивны и слишком развиты для того, чтобы справляться с той средой, которую мы сами создали. Запросы растут по всем фронтам. Одни требуют дорогих обследований, другие – необоснованных больничных, третьи, как этот, – развернутого анализа крови. Вам должно быть стыдно. Продайте свои дачи и яхту, раздайте деньги бедным. Увольте прислугу, работайте меньше, зарабатывайте меньше, обуздайте наконец свою ненасытную жадность. Но вместо этого вы приходите сюда и требуете все большего.

«Можно поинтересоваться, о ком это ты сейчас говоришь?» – пищит Туре в своем углу.

Действительно, о ком?

Я протягиваю юристу направление на анализ.

– Присаживайтесь у процедурной, вас вызовут.

Он поднимается.

– Спасибо.

– Не за что, – отвечаю я, не вставая.

Катись отсюда вместе со своими круизными лайнерами, выхлопными газами и калориями и засунь их куда подальше. Катись ко всем чертям.

«Какая же ты вредная», – говорит Туре.

Но я ведь не произнесла этого вслух.

«Погоди, совсем скоро ты будешь озвучивать все, что думаешь. Скоро ты уж точно вывалишь все на них».

Нет, нет. Мир треснул по швам везде, но здесь я не дам этому произойти.

«Все уже произошло. Ты что, забыла о Толстяке? Или о новоиспеченной супружеской паре?»

Я просто потеряла бдительность. Это не повторится.

В середине декабря мы договорились не общаться до середины января. Четыре недели воздержания. В рождественские каникулы мы пообещали себе целиком и полностью посвятить себя семьям.

В тот же вечер я достала с чердака коробки с рождественскими украшениями. Там были рождественские гномы из втулок от рулонов туалетной бумаги, сделанные девочками в детском саду; керамический вертеп, который мы с Акселем купили на Мадейре сто лет назад; мишура и норвежский флаг. Я воткнула сушеную гвоздику в апельсины, связала их красной лентой в гирлянды и развесила по окнам. Все должно было быть в точности так, как было всегда: для девочек это имело особое значение, поэтому я старательно посвящала подготовке каждый вечер, несмотря на то что постоянно задерживалась на работе, ведь уже с середины ноября пациенты начинают судорожно бегать по врачам, чтобы успеть все до Рождества. По моим подсчетам, перед праздниками городская истерия возрастает примерно на сорок процентов, поэтому после долгих и тяжелых рабочих дней, часов в шесть-семь вечера я садилась за руль и начинала мотаться по магазинам, которые еще были открыты, чтобы закупиться необходимыми вещами и продуктами, а вернувшись домой, пекла имбирное печенье и расставляли рождественские подсвечники. За день до приезда девочек я сжигала три из четырех рождественских свечей, чтобы все выглядело так, будто мы с Акселем прилежно зажигали по свече каждое воскресенье декабря.

Раньше я периодически просила Акселя относиться к домашним обязанностям более ответственно, и каждый раз в ответ на мою просьбу он вскакивал и доставал пылесос. Я шла за ним по пятам, выдергивала шнур из розетки и говорила:

– Я не просила тебя пылесосить. Я имела в виду вовсе не это. Я лишь хочу, чтобы ты следил за домом и видел, когда нужно пропылесосить. Ты вполне можешь попросить меня помыть ванну или пропылесосить, но я хочу, чтобы ты обращал внимание на состояние дома и замечал все эти вещи.

Аксель стоял с пылесосом, кивал и говорил, что, да, он обещает впредь так и делать, и всякий раз я надеялась, что он меня понял. Мы ведь говорили на одном языке, он стоял напротив меня, смотрел мне в глаза, утвердительно кивал и говорил, что меня понял, после чего продолжал пылесосить. Потом он больше ничего не делал вплоть до тех пор, пока я снова не просила его относиться к домашним обязанностям более ответственно, после чего он снова начинал пылесосить, разбирать посудомойку или что-то в этом роде. Вскоре я поняла: ничего не поделаешь. Если я хотела жить с Акселем, это возможно только при этом условии. Ничего не изменится. И я попыталась смириться. Я силилась смотреть на Акселя как на некое экзотическое существо, коммуникация с которым не представляется возможной. Если мне это удавалось, становилось легче. Но после того как девочки разъехались, я то и дело представляла себе, каково было бы жить одной, заботиться о себе одной, убирать после себя одной.

С другой стороны, старость не за горами. Гораздо лучше быть вдвоем, чем одному. Да ладно, думала я. Неужели, когда тебе восемьдесят, правда лучше убирать за двумя людьми, чем за одним. Стирать за двоих. Думать за двоих. Планировать отпуска, заказывать билеты, отвечать на извечные вопросы: когда поедем туда, когда вернемся домой, что на ужин, когда приедут девочки, когда они уедут, к которому часу придут гости, когда встретимся с этими и с теми, во сколько обратный рейс, сколько времени в запасе, как скоро приедем.

Сидя в своем кабинете, я вспоминаю жизнь в Гренде и думаю о том, что мое желание исполнено с лихвой: сейчас мне убирать действительно больше не за кем, кроме как за собой. И вспоминаю о деревянных ложках.

На одном рынке на Лансароте я купила пару деревянных ложек для салата. Они были сделаны из особого сорта черного дерева, и их нельзя было мыть в посудомоечной машине. Они были очень гладкими и приятными на ощупь. Я специально показала их Акселю, сказав: их нельзя мыть в посудомойке – их нужно мыть вручную. Я сказала ему об этом, понимая, что периодически Аксель загружал и разгружал посудомойку по собственной инициативе. Он ответил, что все понял, – и положил деревянные ложки в посудомойку. Раз за разом он клал их в посудомойку, и раз за разом я их доставала оттуда. На двадцать первый раз я сдалась. Когда я осознала, что, сколько бы раз он на полном серьезе ни говорил, что больше этого не повторится, он все равно будет класть их в посудомойку, и в итоге они станут серыми и блеклыми.

Казалось бы, какой гротеск. Какая микроскопическая банальность, и все же. Если бы он хоть раз запротестовал. Если бы хоть раз он сказал: знаешь что, я буду класть эти чертовы ложки в посудомойку, потому что считаю, что абсолютно все должно мыться в посудомойке, включая пластиковые контейнеры с силиконовыми краями, которые от мыться в посудомойке трескаются. Разве не за этим люди покупают посудомоечную машину – чтобы ничего не мыть вручную? Неужели ты думаешь, что какие-то растрескавшиеся деревянные ложки или силиконовые контейнеры стоят наших сил и времени, сэкономленных благодаря посудомойке? Он мог бы преспокойно сказать это, и мне ничего бы не оставалось, кроме как ответить: да ты ведь прав! Но вместо всего этого он серьезно кивал, мол, извини, этого больше не повторится, а потом снова клал ложки в посудомойку. Я по-прежнему не могу этого понять. Эти несчастные деревянные ложки стали для меня своего рода символом, ведь суть обычно проявляется в самых неприметных деталях. Всякий раз, чтобы оправдать наши с Бьёрном отношения, я вспоминала о ложках. Так же как думала, глядя на Геморройщика сегодня с утра, и об Акселе: если он хотел плевать на красивые, дорогие мне деревянные ложки, на что еще ему было плевать все эти годы?

Взять, например, рождественскую елку. Каждый год происходило одно и то же. Когда до Рождества оставалась всего неделя, я интересовалась у Акселя, когда ему было бы удобно купить елку, поскольку он всегда говорил, что непременно ее купит, а потом начинал медлить, мол, не знаю, скоро поеду и так далее, но в итоге никуда не ехал; спустя пару дней я снова спрашивала, когда он выделит время, чтобы съездить за елкой, на что он спрашивал меня, действительно ли нам так нужна елка, ведь девочки уже выросли. Эта дискуссия неизменно происходила перед каждым Рождеством, разве что, когда девочки были маленькими, он применял экологическую аргументацию: не слишком разумно рубить елку лишь затем, чтобы поставить ее у себя в гостиной, а через пару недель выкинуть. Я же, как обычно, отвечала ему: да, я считаю, что елка нам нужна, девочки, может, и выросли, только вот в прошлом году младшая плакала из-за того, что мы забыли посмотреть по телевизору «Три орешка для Золушки» [27], так что, похоже, в Рождестве есть нечто символическое, нечто большее, чем простая сумма составляющих его элементов, и, похоже, именно этот праздник год от года проверяет наши нервы на прочность.

Если у нас с Акселем в этой предпраздничной игре были свои заготовленные реплики, то для родителей Акселя на Рождество приходился настоящий высокий сезон. Либо подарки были не те, либо их было слишком мало или слишком много, либо они оказывались слишком дорогими, либо мы не так воспитывали детей, да еще дарили им, опять же, слишком дорогие подарки. Когда девочки доставали из упаковок новые мобильные телефоны, родители Акселя начинали сладострастно стонать, а потом не менее сладострастно жаловаться на то, что Рождество еще не наступило, а потом – на всеобщую одержимость деньгами и неискоренимый материализм – они достигали экстаза, изливая все накопившееся с октября.

Аксель унаследовал от родителей отношение к Рождеству и, хотя он никогда ни на что не жаловался, изо всех сил сопротивлялся любым элементам празднования: от елки он отбивался экологической аргументацией, от подарков – критикой консьюмеризма, от рождественских блюд – неоправданными ценами на продукты, подумать только, тридцать крон за килограмм свиных ребрышек, это ни в какие ворота не лезет, а как скотоводство влияет на климат. Он противился даже предпраздничной уборке: с какой стати к Рождеству должно быть как-то особенно чисто, к чему вся эта суета, не лучше ли отложить уборку до января.

В этом году была наша с Акселем очередь принимать родителей у себя. Не успели они переступить через порог, как по их возмущенным лицам мы поняли, что опять что-то пошло не так: либо таксист поехал не туда, либо в метро кто-то повел себя невежливо, возможно, группа подростков преградила им путь, когда они сходили с поезда.

Абсолютно трезвая, без своих дежурных четырехсот граммов шабли, я смотрела на их готовые лопнуть от негодования лица, слушала их аханье, оханье и нытье, начавшееся буквально на пороге – они даже не успели снять пальто, – на их перекосившиеся рты, жалующиеся в один голос, – и мне казалось, что я тону. Под предлогом, что нужно проверить духовку, я ушла на кухню и, остановившись у плиты, подумала, не выпить ли мне полный стакан аквавита [28], бутылка которого стояла в холодильнике.

На второй день Рождества, в шесть утра, я отправила Бьёрну сообщение:

не спится

Без заглавной буквы и знаков препинания.

Через две секунды пришел ответ:

ДАААА

На третий день рождественских каникул я села за руль и под благовидным предлогом визита к матери в дом престарелых отправилась в отель во Фредрикстаде. На все про все я потратила три часа: час туда, час в отеле, час обратно. За те три часа, что меня не было, дома ничего не изменилось: все трое – Аксель, Ида и Силье – лежали в прежних позах на диване перед телевизором, жуя чипсы и сладости.

– Как дела у бабушки? – спросила Ида.

– Как всегда, – ответила я.

– Может, съездим к ней завтра все вместе? – предложила Силье.

– Конечно, давайте съездим, – ответила я.

После Нового года я, как обычно, начинала спрашивать Акселя, не пора ли выбросить елку, на что он отвечал своей дежурной фразой:

– То тебе не терпится создать в доме рождественскую атмосферу, то не терпится от нее избавиться.

– Что ж, мы можем оставить елку до следующего года, чтобы не пришлось покупать новую, – парировала я. Как-то раз елка у нас с матерью дома стояла до самой Пасхи, поэтому следующей традиционной репликой Акселя было:

– Ну, до Пасхи она вполне может постоять.

В итоге елку выносила я, а затем подметала и собирала пылесосом всю опавшую хвою. Пожалуй, это было вполне справедливо, ведь именно я настояла на том, чтобы елка была.

Еще меня постоянно напрягала наша социальная жизнь. Сидя в своем кабинете теперь, я не понимаю, почему в свое время не решалась отказаться от тех же поездок в Драммен и всего остального.

Вероятно, мной двигали мои иллюзии о том, какой должна быть нормальная семья, и я всячески пыталась этим представлениям соответствовать, то и дело назначая встречи, приглашая гостей, организуя поездки.

Пару лет назад я наконец со всем этим порвала. Окончательно потерять интерес к социальной активности меня заставили два происшествия. Первым стала поездка на выходные в Париж вместе с парой соседей по Гренде, редактором и писателем. Сама я предпочитала детально планировать любую поездку, насколько возможно заранее, но, поскольку наши спутники любили бесцельно шататься по улицам и поскольку я, как обычно, задалась целью произвести впечатление гибкого и легкого на подъем человека, которого совершенно не смущает, если ресторан вдруг оказывается закрытым или на входе в музей стоит очередь из пятисот японских туристов, поэтому я не стала ни покупать билеты заранее, ни даже проверять часы работы музеев. Я боялась, что они будут смеяться надо мной и над моей папочкой формата А4 с распечатками маршрутов и броней, которую я всегда носила с собой во время наших с Акселем и девочками поездок.

– Расслабься, – сказал Аксель. – Все будет в порядке.

Наш рейс вылетал в восемь часов утра. Наши спутники предложили встретиться в рыбном ресторане в Гардермуэне, аэропорту Осло, чтобы позавтракать. Сама я бы не выбрала этот ресторан, по крайне мере на завтрак. Зарегистрировавшись на рейс, мы пришли в ресторан, но спутников не оказалось на месте. Тем не менее мы с Акселем прилежно заказали себе по багету с креветками, и, лишь когда багеты были съедены, а на табло загорелась надпись начало посадки, они вдруг появились, неся по стакану кофе из «Старбакса».

– Мы решили позавтракать в «Старбаксе», – сказал писатель, – поскольку нам показалось, что для морепродуктов рановато.

Никто из них не обмолвился, что изначально именно они предложили встретиться в рыбном ресторане.

– Слушай, да какая разница, – сказал Аксель, когда мы заняли свои места в самолете, на несколько рядов позади наших спутников. – Мы позавтракали, успели на самолет, все живы-здоровы, и мы летим в Париж.

– Но я просто не в силах этого понять, – не унималась я. – Они никак это не прокомментировали и даже не извинились. Мы ведь договорились вместе позавтракать в этом чертовом рыбном ресторане.

Я попыталась переключить свое раздражение на другие вещи: например, на то, что другие пассажиры таращатся в экраны своих телефонов вместо того, чтобы слушать инструкции безопасности, выдаваемые стюардессой. Во время взлета я заметила, что какой-то мальчик сидел, поглощенный планшетом, с огромными наушниками на голове, с бутылкой лимонада в одной руки и пачкой чипсов в другой. Не обращая внимания на рев турбин, он сидел с отупевшим и скучающим видом, словно мир был безнадежно неинтересен. Что за мир нас окружает, как мы живем, что мы делаем. Да чем мы вообще заняты. Когда стюардесса подошла с тележкой, я купила себе два пива, которые тут же выпила одно за другим. Пиво не помогло, в мозгу по-прежнему свербело: мы ведь договорились позавтракать вместе, и, когда самолет приземлился и мы ждали поезда до центра города, я не сдержалась и спросила: «Разве мы не собирались позавтракать в Гардермуэне вместе?» Я произнесла это таким тоном, будто это мне только что пришло в голову, может, я что-то перепутала и так далее.

– Ах да, – ответила редактор. – Мы ведь действительно туда шли, но потом что-то нам помешало. Не помнишь, что случилось?

Писатель:

– Случилось то, что, проходя мимо «Старбакса», ты, как всегда, захотела свой любимый кофе…

Редактор:

– Точно! Так и было! А я не знала, что в Гардермуэне есть «Старбакс»!

Писатель показал пальцем на редактора и закричал:

– Видите, это она виновата, а не я!

Редактор шлепнула его по плечу, и все засмеялись. В том числе я. Пока мы смеялись, я подумала, что это последний раз, когда я еду куда-либо с кем-нибудь, кроме моей семьи.

Так и произошло.

Когда эта же пара предложила снова устроить совместную поездку, на этот раз в Берлин, поскольку в Париже было так здорово, я ответила: Мы «за»! Но не стала ничего предпринимать. Потом они написали, что одна их знакомая пара узнала о предстоящей поездке и захотела присоединиться, на что я ответила: Как здорово! Чем больше компания, тем веселее!

Когда за пару недель до поездки эти спонтанные и расслабленные люди поинтересовались, не пора ли забронировать отель и авиабилеты, я не стала отвечать. Потом пришло еще несколько электронных писем, но и их я проигнорировала. До поездки в Берлин, которая с самого начала была для меня не более чем фантомом, я написала им, что, к сожалению, мы не в форме и вынуждены остаться дома. Хорошей поездки.

Аксель никогда не принимал участия в планировании социальных событий. Он получал все имейлы, но не читал их, поэтому мне ничего не стоило разыграть этот концерт отмщения, который, признаюсь, доставил мне большое удовольствие. Гораздо большее, чем если бы я отказалась от их приглашения сразу.

– Ну и злопамятная же ты, – сказал Аксель, когда я поведала ему о том, что сделала и почему. – Мы ведь и правда отлично провели время в Париже. Особенно в том ресторане, помнишь, где ты смеялась не меньше остальных.

– Я была пьяна. Все три дня, что мы там были, я начинала пить в обед и не останавливалась до самого вечера, помнишь? Я постоянно была под мухой. Только это меня и спасало. Помнишь, что они устраивали всякий раз, когда мы пытались найти место, где поесть? С каждым рестораном было что-то не так. И каждый божий день они просыпали. Как будто мы нянькались с двумя подростками-недоумками.

Наверное, я дошла до некоего предела, потому что теперь одно происшествие тянулось за другим.

Всего через пару месяцев после поездки в Париж мы, а точнее сказать, я, пригласили на новогодний ужин две другие знакомые пары. Я сделала это вовсе не потому, что мне очень хотелось. Я не питала никаких иллюзий относительно собственных реакций на подобные вещи: единственное, чего я ожидала, это, собственно, проведения мероприятия и последующего облегчения.

Одна пара была нашими соседями по Гренде, вторая – коллегами Акселя, которые часто ездили с нами на остров Валер, когда девочки были маленькими. Те, что ездили на Валер, спросили, не против ли мы, если они приведут с собой еще четверых человек, которых они изначально пригласили к себе. Ну конечно, ответила я и бросилась закупать дополнительную еду и алкоголь. Нам пришлось приставить к основному обеденному столу еще один, достать с чердака стулья и так далее. В назначенный вечер все было готово: стол накрыт, в холодильнике на кухне и в дополнительном холодильнике в подвале стояло десять порций закуски, в духовке запекалось целых две бараньих ноги – вторую мне пришлось срочно докупать, когда выяснилось, что за столом будет не шесть, а десять человек.

Однако дополнительные гости не явились. Пришли только те четверо, которых мы приглашали изначально. Те двое, что собирались привести с собой еще четверых, лишь покачали головой, когда поняли, что забыли нас предупредить, и когда все уселись за теперь уже бессмысленно длинный стол, все то и дело смеялись над четырьмя пустыми тарелками, которые у меня не было никаких сил убрать.

На этот раз я не разозлилась. Я просто перестала приглашать к нам гостей. К тому же я стала отказываться от всех приглашений. Потом я вообще перестала отвечать, и вскоре нас перестали звать куда бы то ни было.

– Почему к нам никто не приходит? И почему мы сами не ходим в гости? – спросил Аксель как-то раз. – Почему мы перестали куда-то ездить с приятелями? И почему нас никуда не приглашают?

– Не знаю, – ответила я. – Наверное, все стареют.

– Давай позовем кого-нибудь к себе?

– Конечно, обязательно.

Несколько месяцев спустя диалог повторился, и произошло все то же самое, то есть ничего.

В тот вечер, когда я добавила Бьёрна в друзья на «Фейсбуке», у меня не было никакого круга общения, за исключением Гру, что меня более чем устраивало. Меня немного беспокоило собственное безразличие, но не настолько, чтобы пытаться с ним что-то поделать.

После Рождества все шло своим чередом. Мы прекратили всяческие попытки расстаться. Мы перестали говорить о будущем, о том, что должны и не должны делать.

Наступили своего рода будни: мы встречались на Оскарс-гате в среднем раз в неделю. Так прошла зима, а затем и весна. Занимаясь пациентами и работой по дому, я думала: может быть, началась новая жизнь, может быть, так вполне можно существовать и дальше. Вдруг это тот самый элемент, благодаря которому все становится на свои места. Моя жизнь раскололась надвое, но обе половины зависели друг от друга. Моя реальность в Гренде и мой роман с Бьёрном были тесно взаимосвязаны. То были не борющиеся противоположности, но единое целое, составляющие которого питают друг друга. Пламя тайных отношений разгоралось под покровом официальной жизни в Гренде и наоборот – одно не могло существовать без другого. В своих собственных глазах я была в ответе за обе действительности. Подобно капитану, я устанавливала курс и вела наше судно к всеобщему благополучию.

И вот снова наступил май. В субботу, ровно за четыре недели до того дня, когда мы могли бы отпраздновать нашу первую годовщину, я вышла из дома в сторону метро, чтобы встретиться с Бьёрном, как обычно, под предлогом визита к матери. По пути я достала мобильный телефон и, щурясь, поскольку забыла очки, написала Бьёрну: Не могу дождаться, когда ты снова окажешься внутри меня.

На самом деле сообщение ушло Акселю, поскольку именно с ним я до этого переписывалась. Если бы я просто написала я скучаю по тебе, еще можно было бы найти оправдание. Но не могу дождаться, когда ты снова окажешься внутри меня – так мы с Акселем не общались даже на заре наших отношений.

Дойдя до перрона, я наконец отыскала очки и лишь в тот момент осознала, что произошло. Аксель к тому моменту уже успел ответить (его сообщение я храню до сих пор):

?????????????

Я остановилась и уставилась в экран. В отчаянии я отправила ему три смеющихся солнышка подряд. Солнышки хохотали так, что у них из глаз брызгали слезы. Успокойся, сказала я себе. Все уладится. Так и или иначе все уладится.

И тут он позвонил. Я стояла на перроне и провожала взглядом поезд метро, в котором должна была ехать. В трубке прозвучал голос Акселя:

– Что происходит? Кому предназначалось это чертово сообщение? Что ты там устроила?

– Я скоро буду дома.

Да уж, думала я по пути от метро домой. Началось. Скоро придет конец этой двойной жизни. Остается лишь пережить все это. Будет непросто, но мы прорвемся.

Аксель стоял в дверях с телефоном в руке.

– Что ты натворила? Что вообще происходит?

– Это Бьёрн, – ответила я. – Это ему я хотела отправить сообщение. Я ехала на встречу с ним.

– Бьёрн?

– Да.

– Но разве ты не собиралась навестить мать?

– Давай зайдем в дом. Я все расскажу.

Аксель не сдвинулся с места и помахал передо мной телефоном.

– К черту! Мы останемся здесь. Ты хочешь сказать, что каждый раз, когда ты якобы ездила к матери, на самом деле ты трахалась с Бьёрном? С Бьёрном? С Психом?

– Я захожу в дом. Мы не можем так стоять на улице.

Я вошла на кухню, Аксель за мной следом.

– Где вы встречались? На Оскарс-гате?

Я кивнула и хотела что-то сказать, но во рту пересохло.

Аксель, с выпученными глазами, подошел ко мне вплотную. На меня накатила слабость. Я этого не выдержу, думала я. Дай мне сначала перевести дух.

– Отвечай! Чего ты молчишь!

Я села и заплакала. От этого сразу стало легче, и, казалось, Аксель тоже немного успокоился. Он тяжело опустился на стул по другую сторону стола. Он отложил телефон и уткнулся лицом в ладони. Так мы сидели какое-то время, я плакала и то кивала, то качала головой, поскольку не знала, что сказать, с чего начать. Тут Аксель снова взял телефон и прочел вслух:

– Не могу дождаться, когда ты снова окажешься внутри меня.

После этого происшествия каждый день, что бы мы ни делали – лежали ли в кровати, сидели ли на диване или за кухонным столом, – мы так или иначе возвращались к этим словам. Мы говорили, говорили, но, что бы ни было предметом обсуждения, все в любом случае сводилось к этому сообщению, в котором я, средь бела дня и в трезвом уме, описывала свое предвкушение того, что во мне окажется кто-то, кто не есть Аксель.

Неужели я могла предположить, что будет по-другому, всякий раз, когда представляла себе собственное разоблачение и даже добровольное признание? Вообще я думала, что Акселю от этого полегчает. Избавившись от меня, он мог бы ходить на лыжах сутки напролет, отвлекаясь только на работу и сон. Но потом до меня дошло, что он и без того живет так: ходит на лыжах все время, свободное от работы и сна.

– Ну и в чем же мне, по-твоему, должно было полегчать?

– Не знаю. Такое впечатление, что тебя заботит только одно…

– Даже не начинай. Не пытайся спихнуть на меня вину.

Так мы могли рассуждать в минуты спокойствия, то есть когда мы в принципе были в состоянии разговаривать друг с другом. Так же, как я потеряла контроль над собой в отношениях с Бьёрном, Аксель потерял контроль над собой, когда об этих отношениях узнал. Но я имею в виду не контроль над яростью, вызванной обманом, то есть над собственными острыми реакциями, которые в любом случае являются преходящими просто-напросто потому, что существует предел, до которого организм способен их физически вынести; я имею в виду контроль над собственными действиями, следующими за этими реакциями, точнее, над тем, что человек в принципе способен совершить.

Может быть, Аксель и хотел того же, что и я, – чтобы мы пережили этот кризис, духовно выросли, сохранили наш совместный быт, – однако толку от этого не было, если какая-то часть его «я» была с этим не согласна. А поскольку не согласна была как раз та часть его сознания, которая отвечала за базовые функции организма, он не мог уснуть, если я лежала с ним в одной кровати. Он не мог заставить себя взглянуть мне в глаза, у него начались головные боли, приступы головокружения, дрожь в руках. Все эти симптомы разом отступали, когда я пропадала из его поля зрения. Стоило мне вернуться, как все начиналось снова.

Аксель либо плакал, кричал и колотил кулаком по столу, либо неподвижно сидел и смотрел в никуда.

– Что же ты наделала? Зачем все разрушила? Променяла сама не знаешь на что?

Он говорил таким тоном, словно силился понять что-то непостижимое. Но ведь я и сама ничего не понимала.

– Чего ты хочешь? – спрашивал Аксель.

– Не знаю, – отвечала я. – Чтобы все было как раньше.

– Но это невозможно.

– Знаю.

– Если бы это случилось один раз, на пьяную голову, но ты занималась этим целый год… целый год! Ты отсасывала у него? Он трахал тебя сзади?

И он снова начинал кричать.

Когда он успокаивался, я спрашивала:

– А ты, чего хочешь ты?

– Не знаю.

Так мы и продолжали ходить по кругу, день за днем.

В какой-то вечер мы начали заниматься сексом, и сразу стало ясно, что ни у одного из нас нет проблем с потенцией.

– Нет, – сказал Аксель спустя пару минут и отстранился от меня.

Незадолго до этого он дал мне пощечину, что сработало возбуждающе, и вскоре мы оказались в постели, разъяренные и запыхавшиеся, и я подумала: может быть, так мы снова обретем друг друга. Может быть, этот путь лежит через насилие. Что ж, я не против.

За все годы мы не раз обсуждали неверность: если бы это случилось с нами, как бы мы поступили, как бы отреагировали, как вообще разумнее всего отреагировать. Мы чувствовали себя защищенным. Но на каком основании? Разве подобные разговоры способны от чего-то защитить?

Взрывная волна подняла со дна все, что до тех пор покоилось под толстым слоем ила. Аксель признался, что тоже интересовался кое-кем на стороне, но держал себя в узде. А поглядывал он на многих: на коллег, друзей, соседей, пациентов. Особенно много он думал об одной коллеге. В том числе когда занимался сексом со мной. Стоило Акселю начать исповедоваться, как его было уже не остановить, и я подумала: как же странно, что все эти годы мы жили бок о бок, тогда как глубоко на дне лежало все это. Мы смеялись, ели, спали, принимали душ, острили, вели задушевные разговоры – казалось бы, как такое возможно с человеком, который, скрывал так много, и все же все это было у нас – доверительные беседы, юмор, согласие; а если возможно это, то разве не возможно все остальное?

Неделю спустя я поняла, что мы топчемся на месте и, если мы хотим дать друг другу шанс, мне нужно отстраниться. В тот момент, то есть три недели назад, я все еще была полна решимости спасти наш брак. Как будто брак – это некое самостоятельное, живущее своей жизнью существо, некий раздавленный колесами автомобиля ежик, который лежит на дороге между нами. В то время я еще использовала такие обороты речи – «спасти брак» и «дать шанс», но теперь все эти выражения растворились, и я больше не могу определить, что они значат.

– Уезжаешь, чтобы потрахаться со своим любовником? – вопил Аксель, когда я объявила, что переезжаю на Оскарс-гате на неопределенный срок и начала собирать одежду в большой черный мешок для мусора.

– Нет. С этим покончено, я тебе сказала об этом. Я порвала всякую связь. Я ведь тебе показала всю переписку. Но я думаю, что нам будет полезно побыть порознь. Так больше не может продолжаться. Мы загнали себя в тупик.

Он словно очнулся и сел на кровать.

– Может, ты и права. На самом деле будет неплохо побыть без тебя.

– Не сомневаюсь.

В тот субботний вечер, когда Аксель разоблачил меня и я не явилась на Оскарс-гате, Бьёрн пытался выйти на связь. Он отправил мне с десяток сообщений, но я смогла ответить лишь поздно вечером, когда мне удалось наконец закрыться в туалете вместе с телефоном. Я коротко написала ему, что произошло, и сказала, что мы больше не можем видеться. По крайней мере, какое-то время, добавила я для очистки совести. Уж перед Бьёрном ты ни в чем не виновата, сказала я себе, но это не помогло.

Снова наступила суббота, и я вновь отправилась на Оскарс-гате. В течение недели от Бьёрна приходило по тридцать сообщений в день. Я либо не реагировала вовсе, либо отвечала, что он должен прекратить мне писать. Однако он продолжал писать.

Войдя в квартиру и закрыв за собой дверь на замок, я вдруг увидела перед собой Бьёрна.

– Почему ты не отвечаешь?

В тот момент он вдруг напомнил самого себя в молодости – того самого Психа, юного ревнивца, с его подозрительностью и приступами истерии. В тысячный раз за день я задалась вопросом: что же ты натворила?

– Что ты здесь делаешь? – спросила я Бьёрна.

– Я ушел от Линды. Я рассказал ей обо всем. Я сразу же приехал сюда. Я здесь со вчерашнего вечера. Я пытался связаться с тобой, почему ты не отвечаешь?

– Я была занята собственной драмой, знаешь ли.

– Но теперь мы вместе, неужели ты не понимаешь? Все случилось. Теперь мы снова вместе. Это неизбежно. Ты ведь понимаешь это, правда?

С его лица струился пот. За прошедший год он заметно сдал, ведь старение происходит не равномерно, а скачками, и я отчетливо видела, что Бьёрн совершил один из таких семимильных скачков: морщины на лице стали глубже, волосы поредели, живот еще больше выдался вперед. Наверное, то же самое можно было сказать и обо мне. Последний раз я принимала душ несколько дней назад, и мне было тошно представить, как я выгляжу со стороны.

Да уж, подумала я. Ну и что. Как же утомительно постоянно помнить о своей внешности, приводить себя в порядок, украшать себя. Какой же изнурительной оказалась эта влюбленность, и как хорошо от нее освободиться. Но Бьёрн словно ничего не замечал. Он подошел ко мне, прижал меня к груди, и я не стала сопротивляться.

– Да у тебя шок, – сказал Бьёрн. – Ты вся в холодном поту. Тебе нужно лечь спать. Я приготовлю тебе чай. Ты голодна?

В тот вечер он лег рядом со мной, словно мы были старой супружеской парой. Я посмотрела на него украдкой и притворилась, что сплю. Он медленно разделся, аккуратно сложил одежду, повесил рубашку на вешалку. Я подумала: вот я и оказалась в ситуации, над которой мы столько раз смеялись вместе с Акселем: мы смеялись над всеми друзьями и коллегами, которые развелись в надежде на лучшее, а потом вдруг узрели, что ничего не поменялось, разве что жизнь стала сложнее, ведь заново налаживать семейную логистику – твои дети, мои дети – отнюдь не просто; это требует гораздо большей смекалки и мудрости, чем было бы нужно, останься они в своей прежней жизни.

Бьёрн откинул одеяло и лег рядом, но казалось, что он в сотне световых лет от меня. Передо мной разворачивалось наше будущее, с полными ненависти детьми, сводными детьми, внуками, клубом гурманов, с целым миром ненависти, которому было суждено обрушиться на наш островок любви.

Я думала о пациентах, которые регулярно пытаются продлить больничный, ссылаясь на то, что они находятся «в самом разгаре разрыва отношений», о том, как меня всегда это раздражало, а теперь я сама оказалась в кризисе отношений, в самом разгаре разрыва, хотя тогда я себе в этом не признавалась, продолжая верить в то, что мы с Акселем переживем этот кризис, нужно лишь время. Ведь я была одним целым с Акселем, а не с этим мужчиной, который лежал рядом со мной и с которым я целый год встречалась в этой квартире, но который во многом оставался для меня чужим. Что же я натворила? Почему я здесь? Почему рядом со мной лежит чужак? Где Аксель?

Должно быть, я заснула и спустя несколько часов проснулась от света, исходящего от телефона Бьёрна. Он сидел, опершись на изголовье кровати и плакал.

Бьёрн плакал часто и легко, в отличие от Акселя, слезы которого я видела, лишь когда родились девочки и еще во время нашей ссоры пару дней назад, то есть в общей сложности три раза за тридцать лет. Плачущего же Бьёрна, хотя виделись мы сравнительно редко, мне довелось за целый год увидеть по меньшей мере раз десять.

– Что случилось?

Бьёрн кивнул в сторону телефона.

– Она никогда такой не была. Теперь она стала такой, какой я всегда мечтал увидеть ее.

– И какой же она стала?

– Она плачет и говорит, что сожалеет обо всем. Говорит, что, если я вернусь домой, мы пойдем к психологу и сделаем все, о чем я так долго просил. Лишь бы я вернулся домой.

– И ты сделаешь это? Ты уедешь домой? Я пойму, если уедешь.

– Нет. Нет, нет.

Но уже на следующее утро он уехал.

– Я еду домой, только чтобы убедиться, что она не наделает глупостей. Я скоро вернусь.

– Ну разумеется, вернешься, – сказала я и похлопала его по плечу. – До встречи. Удачи.

В понедельник я пошла на работу, а когда настал вечер, я легла на медицинскую кушетку, и с тех пор я живу здесь.

По стечению обстоятельств последние четыре пациента родились между 1929 и 1934 годами. Прихрамывая и ковыляя, они по очереди заходят в кабинет, открытый рот перекошен от ужаса: неужели я правда здесь? Неужели настал и мой черед?

Запыхавшись и стеная, они садятся на стул. Я подъезжаю на своем стуле поближе к ним и, держа наготове старомодный блокнот и шариковую ручку, громко спрашиваю:

– Чем я могу вам помочь?

Они качают головой, словно не знают, с чего начать, так что я задаю им наводящие вопросы: болят ли тазобедренные суставы, страдаете ли артрозом, жалуетесь ли на одышку, недержание мочи, простатит, повышенный сахар в крови, как у вас со сном, настроением, аппетитом, пищеварением, реагируете ли на погоду, какую газету выписываете, как себя чувствуете в жару и холод, летом, зимой, осенью, весной.

Время должно течь медленно, пускай часы тикают, секунды превращаются в минуты, никто никуда не торопится. Я знаю, что стоит хотя бы тени нетерпения показаться на моем лице, как ловушка захлопнется. Старики терпеть не могут, когда их торопят. Они стоят у кассы продуктового магазина и разглагольствуют о том, как все нынче заняты. Но так было и будет всегда. Всего несколько лет назад они сами были заняты. Они были теми, кого раздражала медлительность стариков, стоящих перед ними в очереди, и им в голову не могло прийти, что и они когда-нибудь состарятся. Большинство пожилых пациентов выговариваются за три-пять минут. Главное, их не перебивать.

Последний пациент на сегодня – старушка под девяносто. Она страдает астмой, хронической обструктивной болезнью легких, болью в тазобедренных суставах и кучей других недугов, но тем не менее она отказывается забирать из аптеки назначенные ей лекарства. Я спрашиваю ее почему, и она отвечает:

– Знаете ли, мне все вдруг так надоело, все эти пилюли, бесконечная очередь в аптеке, все эти старикашки. Да, эти старикашки в аптеке уже мне все ноги отдавили своими ходунками, и ни один ни разу не извинился. Так что я уж лучше схожу в парфюмерный магазин и куплю себе новый крем для лица. Там приятно пахнет, и продавцы такие ухоженные и обходительные.

– Да, но вам нужно…

– Да-да, знаю. Я зайду за лекарствами сегодня. Но знаете, у меня вечно столько дел. К тому же я все равно скоро умру. Я решила, что не проживу дольше чем девяносто два года. Этого мне хватит с лихвой. А, пожалуй, зайду-ка я лучше в кондитерскую. А за лекарствами завтра. Клянусь.

Она выходит из кабинета. На часах 15:54.

Полтора часа спустя все бумаги подписаны, конверты заклеены и сложены в лоток «исходящие», письменный стол убран. Впервые за много лет я могу, положа руку на сердце, сказать: все сделано, больше ничего не остается, кроме как снять униформу и переодеться в свою одежду.

Вообще у всех профессий должна быть униформа хотя бы потому, что ее так приятно снимать в конце рабочего дня. Когда мне было девять, мы вместе с моей одноклассницей Берит вступили в отряд девочек-скаутов Христианской ассоциации молодых женщин. Единственной причиной, по которой я туда вступила, была униформа. Мы с Берит надевали рубашки, пояса, галстуки и шапочки и шагали через Дворцовый парк к штаб-квартире скаутов на улице Грюббегата, в маленьких подвальных помещениях которого мы вышивали и слушали беседы об Иисусе. Пару месяцев спустя мне все это наскучило, и я вышла из ассоциации, однако униформу сохранила, и по выходным, когда были сделаны уроки и работа по дому, я надевала ее, садилась в старое кресло и читала. Так я провела бесчисленные выходные.

Рядом с уборными расположена прачечная, где стоят стиральная и сушильная машины. Здесь уборщица раз в неделю стирает униформу, полотенца и простыни. Я запускаю свою еженедельную стирку по пятницам, сразу после ночного обхода сторожа. Со сторожем я более осмотрительна, чем с уборщицей, которой, судя по всему, безразлично, есть ли рядом кто-то или нет. В районе десяти часов вечера, до прихода сторожа, я выхожу на улицу и делаю круг по кварталу. Когда я вижу, что он вышел из клиники, я жду минут пять и возвращаюсь в кабинет. Вначале я забывала о всяких мерах предосторожности и на третью ночь, когда пришел сторож, я уже легла спать. Я приняла снотворное и быстро отключилась.

– Эй, – произнес чей-то голос. – Есть здесь кто-нибудь?

– У меня небольшие проблемы с мужем, – отозвалась я наконец, осознав, где нахожусь, – и припозднилась здесь, на раскладушке.

Сторож кивнул и улыбнулся, словно понимал, о чем я, и я подумала: если я действительно хочу, чтобы Бьёрн отстал от меня, поскольку он вернулся к своей жене и, судя по всему, с ней и останется, но, положим, он снова предложит начать встречаться украдкой, и что-то мне подсказывает, что и на этот раз я не смогу устоять, тогда мне остается одно – сообщить ему, что я переспала с другим. То есть изменила не только Акселю, но и тебе, Бьёрн. Я переспала со сторожем, и, знаешь что, член у него гораздо больше, чем у тебя. Да-да. Вот и все, что требуется. Просто и быстро, все равно что сброситься с крыши. Нужно просто решиться и сделать первое движение. Одно сообщение – и все пойдет само собой. Мне даже не нужно спать со сторожем, достаточно лишь сказать, что я сделала это и что у него большой член. Бьёрн, говоря его собственными словами, – простой деревенский парень, так что он будет вынужден среагировать на такую провокацию.

Туре: «Если человек называет себя простым деревенским парнем, это лишь доказывает, что не так-то он прост».

Словно по команде вибрирует телефон. В такое время мне может писать только Бьёрн. Аксель и Гру наверняка заняты своими делами, ведь сегодня пятница.

Я закладываю постельное белье в стиральную машину в прачечной. Закончив, я смотрю на экран телефона, словно по старой привычке, которую я случайно прихватила с собой из прошлого.

Я по тебе скучаю.

Следом приходит еще одно сообщение:

Ну ответь хоть что-нибудь, чтобы я знал, что ты жива.

Я насыпаю стиральный порошок, включаю машину.

Мне нужно поговорить с тобой. Кое-что произошло.

Я не понимаю, почему он пишет мне это. Какое нам дело друг до друга? Я иду по коридору в сторону кабинета и ничего не чувствую. Разве что легкую тоску по старым временам, когда все это значило так много, когда я внимательно читала сообщения и обстоятельно отвечала, стирая, набирая заново и редактируя текст до блеска.

Интересно, что же произошло? Может, Бьёрн купил на заправке хот-дог и бутылку колы и забыл учесть покупку в их приложении, и Линда снова начала угрожать ему разводом? Наверняка так и было. Ведь мы идем на поводу у мелочей. Ничтожные детали одновременно управляют нами и поддерживают нас. Так, человек может случайно добавить кого-то в друзья или отправить сообщение не тому – и вся жизнь резко меняется.

Подозреваю, что цель Бьёрна – вернуть все на круги своя, то есть чтобы мы, спокойно существуя каждый в своем браке, продолжали встречаться на Оскарс-гате.

«А почему бы и нет? – вступает Туре. – Это было вполне удобно. И надо же тебе было все испортить этим сообщением».

По ночам не только Туре, но и другие предметы в кабинете оживают. От них исходит некая авторитарная надменность, их безоговорочное присутствие лишает меня сна, заставляет вглядываться в темноту, пытаясь увидеть в них что-то, чем они не являются, и они таращатся на меня в ответ.

Я повторяю себе: мебель не живая. Эта штуковина, которую ты называешь Туре, – не живая. Ты лежишь и трясешься от страха перед бездушными предметами и разговариваешь с кучей пластика.

Должно быть, я заснула, поскольку, когда я взглянула на часы, стрелки показывали 03:34. Еще сорок шесть минут до того момента, когда мне разрешено вставать.

В ожидании подъема я читаю на телефоне всяческие советы: как сделать талию тонкой, улучшить память, пережить измену, понять, что делать. Действительно, что делать? Мы полагаем, что способны предугадать собственные реакции в той или иной ситуации. Мы слушаем рассказы других людей и пытаемся представить, как бы поступили на их месте. Но как вы думаете, получится ли у вас нагнуться вперед, накрыв голову руками, как показано в инструкции по безопасности, когда ваш самолет вот-вот совершит аварийную посадку на воду? Или надеть кислородную маску, когда самолет вот-вот врежется в гору? И какой смысл есть овощи и больше двигаться, когда ваши гены запрограммированы на то, чтобы вы умерли от оторвавшегося тромба в возрасте пятидесяти семи лет.

В последнее время я взяла привычку читать по ночам сводки полиции в Twitter.

#Осло, район Руделёкка. Задержан человек, угрожавший ножом другому человеку в квартире. Никто не пострадал. Проводится расследование.

#Осло, район Йордал. Задержан мужчина, разводивший небольшие костры на улице. Совместными усилиями полиции и пожарной службы костры потушены. Мужчина арестован.

Всегда утешительно, что кто-то тоже не спит, кто-то следит за порядком, кто-то печет хлеб, кто-то ведет автобус, кто-то арестовывает людей. Кто угодно и когда угодно может устроить на улице драку или влезть в чужой дом и ограбить его. Однако на удивление мало кому это приходит в голову. Большинство людей добросовестно работают во имя добра. Если вредоносная бактерия или опасный вирус идут в атаку, лейкоциты и полезные бактерии устремляются на помощь – как организму отдельно взятого человека, так и целого общества. Если кто-то и сбивается с пути, то происходит это настолько редко, что об этом тут же начинают писать в газетах и сводках полиции в Twitter. Все сообщения о насилии и разрушении одновременно несут с собой утешение: если бы подобные происшествия были обычным делом, никто бы и не подумал о них писать.

– Это действует ободряюще, не правда ли? – шепчу я, чтобы вдохнуть жизнь в Туре, который молчит уже не первый час.

Родители приводят детей к врачу, приходя в назначенный час. Мы заботимся о людях, домах, автомобилях, дорогах и автобусах, готовим еду и кормим друг друга, стираем одежду и надеваем ее на маленькие и большие тела, которые не в состоянии одеться самостоятельно. Мы отпрашиваемся с работы, чтобы ухаживать за больными детьми и стариками, ищем в Интернете информацию о симптомах и способах лечения, пытаемся заботиться о страдающих деменцией родителях, которые бродят нагишом по улице в мороз, терпеливо слушаем слабоумную мать, которая по десятому кругу рассказывает, что именно вор унес на этот раз.

Люди стараются как могут, и таких большинство. На каждого индивида, угрожающего другим ножом и поджигающего дома, найдется тысяча честных налогоплательщиков, которые бы не задумываясь спасли маленькую девочку со спичками [29]. Бог есть, думаю я. И если он есть, то где же ему быть, как не здесь, в гуще этой тщетной борьбы.

«Воистину! – восклицает проснувшийся Туре. – Аллилуйя!»

Я пытаюсь распознать в его голосе нотки глумления, но, кажется, он говорит искренне, и я даже слышу легкое всхлипывание в его углу.

Наконец стрелки часов показывают полпятого. Под фотографией Бьёрна значится: в сети 1 ч. назад. То есть он был онлайн вплоть до того момента, когда я начала читать сводку полиции. Может, они снова поссорились и ему просто нужно немного сочувствия, нужна жилетка, чтобы поплакаться. Бьёрн однажды признался, что у него бывают фантазии о медсестрах. Не таких, как обычно показывают в порнофильмах, а более зрелых, умудренных опытом, чтобы они мыли его и ухаживали за ним.

– С такими извращениями я еще не сталкивалась, – сказала я на это и поведала ему о своих фантазиях: я такая маленькая, что помещаюсь в его нагрудный карман, где я греюсь и сплю, слушая удары его сердца сутки напролет.

Я захожу в столовую и включаю кофемашину. Ранним субботним утром шансы столкнуться с кем-то стремятся к нулю, а если кто-то и появится, то всегда можно сослаться на то, что, мол, я была в городе и мне не удалось найти такси. Именно так я и скажу, если кто-то спросит.

Когда я возвращаюсь в кабинет, закидываю ноги на стол и ставлю горячую чашку с кофе на колени, мне хорошо и спокойно.

Да, мне хорошо, думаю я, ведь Туре в кои-то веки молчит.

Спокойствие разливается по телу, разрастается с каждой минутой, и ничего не мешает мне, ведь я не отвечаю ни Бьёрну, ни Акселю, ни Гру.

Надо сказать, что последние двое не выходили на связь со вчерашнего дня, тогда как сообщения от Бьёрна продолжают приходить. Последний раз он написал, когда я вышла в столовую за кофе, оставив телефон в кабинете. Я проделала путь до столовой, отмерила воду и молотый кофе, запустила кофемашину, наполнила чашку, выключила машину, вернулась в кабинет – и все это, ни разу не вспомнив о телефоне, об этой пустышке, которую я, словно младенец, не выпускала из рук целый год.

Я выхожу из клиники, чтобы купить еды, посмотреть на людей, автомобили, деревья, мир. Увидеть вокруг себя движение. Но на улице по-прежнему довольно пустынно. Не торопясь, я хожу между полок супермаркета. Помимо традиционного апельсина, я беру еще банан и гигиеническую помаду.

После этого я возвращаюсь домой. Теперь это и правда мой дом. Я заворачиваю в коридор за регистратурой и слышу, как кто-то шуршит в кабинете Бунтаря. Тут выходит он сам, так что прятаться слишком поздно.

– Здрасте-здрасте! – произносит он. – Это никак вы? Вы тоже работаете по субботам, да уж, куда мы катимся, работы невпроворот, проще было бы взять и поселиться здесь, ха-ха. Было бы неплохо отправиться в отпуск и передохнуть.

Но поскольку до отпуска еще далеко – сейчас только середина мая, – очевидно, что теперь мой черед поинтересоваться, куда он собирается. Я не из тех, кто отказывает окружающим в маленьких радостях, мне ведь известно как из разговоров в столовой, так и из «Фейсбука», что Бунтарь любит путешествовать, поэтому я спрашиваю:

– Отпуск, как же. А куда вы собираетесь на этот раз?

Я слушаю, глядя ему в глаза, и думаю: как же я не люблю эти светские беседы. Все эти общие слова. Как дела, приятно вас видеть, до скорой встречи, до свидания, хороших выходных, хорошего дня, счастливого Рождества, с Новым годом, спасибо за ужин, хорошей дороги, поздравляю, соболезную, хорошая погода, не правда ли. На самом деле все это значит не что иное, как: я пришел с миром, я не собираюсь убивать тебя, есть тебя или красть у тебя вещи и людей. Суть в том, чтобы признать существование друг друга, растопить лед. Эта пустая болтовня утомительна, но необходима, например когда сталкиваешься с коллегой в коридоре субботним утром, и в твоих интересах заставить его болтать о том о сем, вместо того чтобы спрашивать, почему ты всегда, в любое время дня и ночи, находишься в клинике.

За общими фразами и вежливыми словами можно спрятаться. Особенно после тяжелых консультаций с агрессивными, вечно недовольными пациентами я, бывает, стою в дверях, улыбаюсь и говорю всего доброго, удачи, скорейшего выздоровления, а сквозь зубы произношу совсем другие слова. Никто, кроме меня, не слышит этих слов, но я их все же произношу, средь бела дня, прямо в лицо пациенту. Это своего рода переработка отходов. Существует масса ругательств, которые можно произнести сквозь зубы – главное, чтобы в них не было звуков б, ф, м или в, в произнесении которых задействованы губы.

Всего доброго! Козел.

Скорейшего выздоровления! Гондон.

Когда я закрываю дверь, я уже улыбаюсь широко и искренне.

«Просто детский сад», – говорит Туре.

Они первыми начали, отвечаю я.

Я все еще стою и участливо слушаю Бунтаря – именно так женщины обычно внимают пожилым мужчинам, так же слушают маленького ребенка, который чем-то расстроен. Я часто замечаю, с каким рвением пожилые мужчины общаются с более молодыми женщинами, а женщинам моего возраста, в свою очередь, не может не льстить, что с ними заигрывает мужчина, пускай и пожилой, но все еще способный ходить без посторонней помощи и к тому же работающий. Бунтарь отказывается выходить на пенсию, ведь он ощущает острую потребность приходить в клинику и в субботнее утро стоять в коридоре и громко и безудержно вещать о том, что все его семейство – дети, невестки, зятья и внуки – поедет по Европе на поезде; а из моего рта слова ободрения вырываются невольно, словно неосознанный выдох, ведь мои архетипические аппетиты – держаться вожака стаи – сейчас равны нулю.

Во всем этом активном слушании, зрительном контакте и кивании есть что-то от снисходительности и превосходства, от тяги оказывать помощь; да, в особенности женщинам нужно обуздывать свое извечное желание обо всех заботиться, оно никому не идет на пользу.

– Вот это да, как здорово, – говорю я, – все семейство в одном поезде, неужели, не думала, что такое возможно, ночной поезд от Мальмё до Берлина, завтрак в Берлине.

Ноги затекли, но я удерживаю зрительный контакт и продолжаю кивать. Всякий раз, когда я переминаюсь с ноги на ногу и делаю вздох, чтобы сказать: «Прекрасно, желаю вам отлично поездки!», он вычисляет мои намерения и тут же произносит что-то еще, на что мне снова нужно среагировать:

– Вот как, значит, на отрезке Берлин – Прага вы забронировали собственное спальное купе, замечательно, и у вас запланирован целый день в Берлине, да вы собираетесь посетить как минимум пять музеев, замечательный план.

Слова Бунтаря растворяются и сливаются в неразборчивое щебетание, от которого у меня щекочет в ушах, и в том момент, когда уже кажется, что я вот-вот упаду в обморок, мучениям наступает конец.

– Всего доброго и хороших выходных! – кричит он мне вслед.

– Взаимно! – отзываюсь я.

Оказавшись в безопасности, я еще некоторое время хожу по кабинету кругами, чтобы успокоиться, а затем наконец присаживаюсь и делаю глоток Litago.

Я не плакала с того самого вечера, когда поняла, что должна покинуть Гренду. Но сегодня меня прорвало, причем прямо в парикмахерской. На стрижку я записалась давно, еще до того, как все произошло, и, разумеется, записывалась я с мыслью о Бьёрне: хочешь быть привлекательной – ухаживай за собой. Я сажусь в кресло, и мое тело берет верх надо мной и открывает клапаны, точно так же, как в свое время тело Акселя взяло верх над его волей, сообщив, что он больше не может лежать со мной в одной кровати. Уходи от нее, она опасна, сказало его тело и запустило свой механизм: дрожь, головокружение, рвоту.

Сначала я не понимаю, что со мной происходит. Я откидываюсь назад, положив голову на раковину, парикмахер наносит на волосы шампунь и массирует кожу головы; я пытаюсь разжать челюсти, расслабить лицо, голову, шею. Парикмахер смывает пену, и в тот самый момент, когда она берет полотенце, чтобы высушить волосы, в голове у меня раздается треск, горло сводят судороги, каких не бывало очень давно, и из меня вырывается не какое-то тихое всхлипывание, а настоящий приступ рыданий, c морем слез и соплей. Я наклоняюсь вперед и упираюсь лицом в ладони, наслаждаясь плачем, который волнами прокатывается по всему телу.

Парикмахер молча кладет мне на колено салфетку. Она подметает пол, а затем уходит и возвращается с чашкой кофе, которую ставит на полку под зеркалом.

Спустя какое-то время я наконец решаюсь поднести чашку к губам, пью кофе мелкими глотками. Парикмахер начинает расчесывать мокрые волосы. Никаких вопросов, никаких комментариев, ни слова. Я так признательна ей за молчание, что начинаю снова плакать. Как же нам всем не хватает именно такой заботы, насколько же лишними зачастую бывают слова. Нам вечно не терпится все обмусолить, мы кричим во весь голос, тогда как рецепт прост – нужно лишь держать рот на замке. Пожалуйста, молчи, не говори и не делай ничего, сиди спокойно, не корчи гримас – просто подожди и дай мне выплакаться.

Постригшись, я выхожу на улицу и направляюсь на площадь Йонгсторгет, где уже включили фонтан. Вода сверкает в лучах солнца, в сумке вибрирует телефон, но я не обращаю на него внимания, ведь теперь мне ничего не стоит проигнорировать его. Я присаживаюсь на одной из террас на площади и заказываю бокал пива.

Я подумываю пойти в туалет, бросить телефон в унитаз и нажать на кнопку слива, и тогда всем, кто захочет со мной связаться, останется лишь разжигать сигнальные костры и отправлять почту с голубями. Однако я тут же осознаю, что это равносильно тому, чтобы не выпускать телефон из рук и ежесекундно его проверять. Это все равно что оставаться во власти телефона. Выбросить его или прижимать его к груди – по сути, одно и то же. В свое время я получила телефон в подарок, он наверняка стоил не одну тысячу крон, так с чего бы мне вдруг его выбрасывать.

Вибрирование утихает, затем начинается снова. Бьёрн имеет обыкновение отправлять много коротких сообщений, вместо одного длинного, так ему проще в случае необходимости стирать сообщения и скрывать их от Линды.

Я знаю, что сейчас Бьёрн сидит на скамейке на детской площадке, приглядывая за одним из внуков, который спит в коляске, тогда как жена и дочь ходят по магазинам в поисках свадебного платья, кофеварки или чего-то еще, и я знаю, что ему особенно тяжело еще и оттого, что сейчас выходные. Два долгих дня, полных заботы о детях и внуках и недовольства Линды.

Но скоро все наладится. Да, Бьёрн, все наладится. Начнется рабочая неделя, все пойдет своим чередом, дни рождения, клуб гурманов, утро, вечер. Будь терпелив. Время лечит, как сказала бы мать.

На пути в дом престарелых я думаю о том, что все кончено. Я иду вверх по улице Бугставейен и пытаюсь осмыслить собственную реакцию на это осознание, но меня отвлекают люди и животные, магазины и субботняя торговля, солнце, которое бесцеремонно светит, и пара, которая обедает на террасе кафе. Интересно, чем сейчас занимаются Бьёрн с Линдой, спрашиваю я себя, пытаясь настроиться на прежний лад, но ничего не выходит. Колеса не желают крутиться. Ну и что, думаю я. Что с того. Какое мне дело до всего этого. Какое мне дело до этой чужой семьи во Фредрикстаде. Да, я согрешила. Но я уже расплатилась по счетам. К тому же я больше не пью. И я иду навестить мать.

При входе вдоль стен сидят слабоумные старики и таращатся на меня и на все, что движется. Они любят здесь собираться. Словно младенцы, они не осознают, где кончаются они сами, а где начинается мир.

Одна женщина встает и указывает на меня пальцем.

– Кто ты? – ревет она скрежещущим голосом, что заставляет подняться со скамьи и других. Так происходит всякий раз.

– Ты приехала за мной? – мямлит кто-то. – Сейчас? Уже? За мной?

Раньше я боялась этой хищной крысиной стаи, но теперь замедляю шаг, ведь с тех пор, как я поселилась в клинике, здешнее беспокойство и безумие кажутся чем-то нормальным. Но если я буду оставаться здесь слишком долго, один из них может напасть. Однажды какая-то старуха влепила мне пощечину. Она просто подошла ко мне и ни с того ни с сего с силой шлепнула меня по лицу. Санитары сказали, что она их всех уже перелупила и что я не должна воспринимать это на личный счет. Вообще, ей самое место в психиатрической лечебнице, но поскольку она раздает затрещины не слишком часто, а в остальное время спокойно сидит, ест и выполняет все, что ей говорят, ее продолжают держать здесь.

На пути в палату матери я встречаю Странника. Этот костлявый и худой как щепка старик целыми днями бродит по коридорам и отказывается есть; его приходится кормить через зонд. Странник останавливается прямо передо мной и замирает, впившись взглядом мне в глаза. Так он стоит секунд десять, затем вдруг фыркает и начинает трясти головой.

Наконец он уходит. Я никогда не видала его другим. С того самого момента, как мать поселилась здесь, каждую субботу на протяжении этого года он вел себя так, словно прекрасно знал, чем я занимаюсь, и своим фырканьем выражал презрение ко мне от имени всего человечества.

Матери нет в палате.

– Думаю, ваша мама в комнате отдыха, – говорит проходящая мимо медсестра. Она направляется в ту же сторону, так что мы идем вместе.

Много лет прошло с тех пор, как мать начала бродить по подъезду в ночной сорочке, стучать в двери к соседям, а потом браниться на них, поскольку не могла понять, почему ей не открывают, когда она стучится к себе. Спустя какое-то время она возомнила, что все только и хотят ее обокрасть, и стала прятать в квартире, в подвале и на чердаке дома свои немногочисленные украшения и ценности. Потом она благополучно забывала, куда все это засунула, и думала, что это дело рук воров. Когда же я находила «пропавшую» вещь, мать утверждала, что воры снова пробрались в дом и подкинули украденное обратно. В какой-то момент она вдруг стала агрессивной, что было довольно странным, ведь, хотя она никогда не отличалась дружелюбностью, она всегда вела себя спокойно и рассудительно; теперь же на нее то и дело находили неистовые приступы ярости, и, заподозрив меня в краже ее плаща, она начинала кричать на меня во все горло. Когда я открывала шкаф и указывала на вешалку с плащом, она говорила, что я нарочно вернула его на место, чтобы замести следы.

Сейчас мать уже не помнит, кто я такая; она не помнит ничего из своей прежней жизни. Для нее я – человек из ее новой, настоящей жизни, она подозревает, что нас что-то связывает, но не знает, что именно. Однако она прекрасно понимает, что я заодно с теми, кто здесь принимает решения. Она сидит у окна и делает вид, будто не замечает, что я вошла. Но стариков, как и малых детей, видно насквозь, ведь, тогда как дети еще не освоили искусство притворства, старики растеряли этот навык. Прежняя личность матери отчетливо просматривается, несмотря на деменцию: с тех пор, как она «познакомилась» со мной в новой жизни, она быстро вернулась к своей старой манере обращаться со мной – подчеркнуто благожелательно, скупясь на слова: она всегда считала, что должна общаться со всеми исключительно дозированно. Поэтому наше взаимодействие ничуть не изменилось: я пытаюсь ухватиться за нее, а она тут же отдаляется.

Наконец она оборачивается. Так же как по ночам я воображаю, будто мебель в кабинете оживает и смотрит на меня, сейчас я думаю, что мать притворяется, будто только что меня заметила. Меня вдруг осеняет, что всех чувств и мыслей, которые на протяжении долгих лет я усматривала в матери, на самом деле не существовало. И именно в их отсутствии кроется ответ на все вопросы и загадки, которыми я себя истязала на все эти годы. Удивительно, что я не поняла этого раньше.

Из этого логично заключить, что я могу просто-напросто прекратить приезжать сюда, как в свое время перестала ездить в Драммен. Тем не менее я знаю, что в следующую субботу я снова окажусь здесь, ведь так же как пословицы и поговорки составляют неотъемлемую часть личности матери, точно так же я не могу избавиться от этого навязчивого чувства надежды, что когда-нибудь она меня узнает, что мы сможем хоть как-то поговорить, что между нами установится контакт, которого никогда не было и на который сейчас она уж точно не способна. Так почему бы не оставить ее в покое. Вот в чем вопрос.

Я наклоняюсь и обнимаю ее. Я делаю это из уважения к медсестре, с которой столкнулась в коридоре, она стоит в дверях и улыбается нам, но на самом деле мы с матерью никогда не обнимались. На ощупь мать похожа на серую сухую ветку, с которой беспощадные ветра сорвали листья и кору.

– Привет, мама! У тебя все хорошо?

– Да.

Мать отвечает подавленно, словно хочет сказать: «А ты как думаешь?» Я заранее знала ее ответ, но вопрос, как и объятие, предназначается для медсестры, которая все еще стоит в дверях и улыбается нам, склонив голову набок. Если бы при ней я вела себя так же, как обычно веду себя наедине с матерью, то есть если бы я просто села и смотрела в окно или в экран телефона, пока мать не скажет что-нибудь, медсестра бы непременно сделала мне замечание, а возможно, внесла бы пометку в протокол.

Я довольно рано поняла, что лучше дождаться, пока мать сама не начнет разговор, что лучше звонить, только если у меня есть конкретное дело к ней. Как-то раз Аксель сказал, что, если я вообще не буду ей звонить, мать в конце концов позвонит сама. Но, как и с работой по хозяйству, я не могла продержаться в ожидании достаточно долго. Что касается хозяйства, Аксель вечно говорил, что я не даю ему ничего делать. Но сколько же нужно ждать? Однажды мы спали в одной и той же постели два месяца, после чего я не вытерпела и поменяла ее, на что Аксель сказал: «Ты ведь просто могла попросить меня». Я могла бы ответить ему: «А ты вполне мог догадаться и сам». Но на это совершенно точно ответил бы: «Я не умею читать мысли». Именно так он отвечал своей матери, когда та обижалась на него из-за того, что он не догадался сам позвонить на День матери.

То же самое происходило всякий раз, когда я пыталась таким способом заставить мать позвонить мне. Она никогда этого не делала, и я всегда звонила первой. Однажды мы не разговаривали целых полгода, и в конце концов я взяла и позвонила ей; она же вела себя так, словно последний раз мы общались пару дней назад.

Когда мне пришло уведомление о зачислении на медицинский факультет, я позвонила матери, хотя могла бы сообразить, что этого не стоит делать. Мне следовало бы подождать, пока она сама не спросит, какие у меня планы на осень. Может быть, она бы и не стала спрашивать ни о чем по телефону, и тогда бы мне пришлось подождать, когда она вернется в Норвегию и увидит невзначай учебники в моей комнате. И все же я ей позвонила. Я стояла в коридоре нашей квартиры на Оскарс-гате, держа в руках письмо из университета, и звонила ей в далекую Африку.

– Привет, мама! Я поступила на медицину!

– Да.

– Я поступила на медицину!

– Я слышу, что ты сказала.

– Но разве это не здорово? Разве ты не рада?

– Рада.

– Туда ведь очень сложно поступить.

– Да.

– Ты рада за меня?

– Да. Что-то еще?

– Нет.

– Я должна идти. Пока.

И она положила трубку, не дожидаясь ответа. Может быть, мы обе – аутисты. Это ведь передается по наследству. Я много размышляла об этом в юности, но потом я встретила Акселя, у нас родились дети, и я научилась вести себя нормально, по крайней мере по собственным меркам.

Когда девочки звонят мне, поскольку чем-то расстроены, заболели или им просто нужно доброе слово, я пытаюсь представить себя в их возрасте: могла ли я позвонить матери, в надежде получить поддержку? Да она бы не поняла, что мне вообще от нее нужно. Если бы я позвонила матери в далекую Африку, куда она уехала, когда мне было четырнадцать, и сказала: «Мама, я слегла с гриппом, расскажи мне что-нибудь веселое», как на днях сделала одна из моих дочек, то в трубке повисло бы молчание. «Алло?» – сказала бы я, чтобы убедиться, что связь не оборвалась. «Что тебе нужно?» – спросила бы она. «Немножечко тепла», – ответила бы я. На что она бы сказала, что мне, скорее всего, не так уж плохо, раз у меня есть силы говорить по телефону. И вряд ли мое недомогание можно сравнить с состоянием зараженной СПИДом двенадцатилетней девочки на сносях.

Когда я выбрала в качестве специализации общую медицину, мать сказала:

– Это что за новость – специалист в общей медицине? «Специалист» и «общий» – антонимы. Ухо-горло-нос – это я понимаю, роды и женские болезни или сердечно-сосудистая система – тоже, но специалист в общей медицине? Это что, шутка?

Я ответила:

– Я буду своего рода универсалом, многостаночником, который знает обо всем понемногу. Узкие специалисты зачастую видят только те проблемы, которые относятся к их области. Молоток во всем видит гвоздь. Ортопед везде видит перелом или разрыв.

– Так вот чему вас там учат? Если вы возомнили себя специалистами, научитесь сначала аргументировать свою позицию.

Мы носимся со своими представлениями о том, каким должен быть мир, они громоздятся друг на друга и делают нас все тяжелее на подъем. Почему мне было так важно мнение матери, откуда во мне бралась эта тяга к нормальному, обыденному материнскому одобрению и признанию, когда весь мой эмпирический опыт указывал на то, что она никогда мне не даст этого?

– Пойдем в палату, – предлагаю я.

Мать не отвечает, а просто встает и ковыляет в сторону двери. Кажется, мать чувствует себя здесь как дома, словно все это – линолеум на полу, санитары, питание по графику – вовсе не странно, а, напротив, хорошо ей знакомо, ведь она выросла в детском доме. В отличие от большинства здешних пациентов, которые из частной, домашней обстановки вдруг попали в некое общественное пространство, жизнь матери началась именно в общественной среде. Младенцем ее оставили на крыльце детского дома, где она затем и выросла. Я думаю об этом, глядя на шаркающее передо мной худенькое привидение с наполовину облысевшей головой. Бросили в младенчестве, думаю я, замечая, что слезы навернулись на глаза, и я пытаюсь выдавить их из себя. Бросили в младенчестве. Блестящий череп, проглядывающий сквозь клочки волос. Насколько мне известно, сама мать ни разу не плакала, поскольку выросла в детдоме. Теперь и у меня не получается заплакать.

Но ведь она еще жива, заставляю я себя подумать, как обычно делаю, всякий раз приходя сюда. Ее тело все еще функционирует. Эти сложносочиненные механизмы, в которых мы перемещаемся в пространстве, – как мы в них попадаем и как из них выбираемся? Кто или что заставляет сердце стучать, а ногти расти, кто или что определяет начало и конец всего этого. Из крошечной частички мы разрастаемся, а затем снова съеживаемся. Несмотря на все это, я вижу, как мать шагает по коридору, ее почки, легкие и мозг по-прежнему на месте, сердце бьется в тщедушной груди, в клетке из дряхлых, пористых костей.

Мать обладает удивительной способностью преподносить все свои действия как нечто, на что должны равняться все. Теперь она живет здесь, в чистоте и под постоянным присмотром, ее кормят, за ней ухаживают, ее уважают; и, несмотря на прогрессирующую деменцию, она умудряется выставить все так, словно деменция и проживание в доме престарелых – это именно то, к чему должен стремиться каждый. Как будто она, независимо от места, всегда находится в центре вселенной.

Я помогаю ей усесться на диван и сажусь на стул рядом. Мать замирает в позе, в которую я ее усадила, и смотрит на меня отсутствующим взглядом. Она уже забыла, что я только что привела ее в палату.

– Как дела? – кричу я, чтобы встряхнуть ее.

Она выдает автоматический ответ:

– Спасибо, ничего. Скриплю помаленьку. А у тебя?

На ней изношенное за не один десяток лет платье в крупный рисунок. Однажды в семидесятых она закупила весь свой гардероб в магазине Norway Designs [30] и с тех пор, насколько мне известно, больше ничего не покупала.

– Спасибо, неплохо, много работы. Много больных. И, разумеется, много псевдобольных, но это обычное дело.

Мать наклоняет голову набок, поскольку не понимает слова «псевдобольной», но улыбается и делает неопределенный знак рукой, чтобы показать, что поняла юмор, однако юмор – как раз один из тех элементов, которые смыла волна слабоумия, оставив за собой лишь набор заученных слов и жестов, которыми она пользовалась определенное количество раз.

Сколько раз нужно произвести тот или иной жест, чтобы он укоренился в самой костной структуре – я размышляю о подобных вещах, параллельно общаясь с матерью, ведь одно из преимуществ деменции в том, что не нужно искать новые темы для разговора. Можно, например, еще раз повторить тот же вопрос, ведь, ответив на него, она тут же его забывает.

Когда я еще пила, я частенько угощалась вином из картонного пакета, который стоял у матери в шкафу. Я наполняла кофейную чашку красным вином и пила мелкими глотками, не беспокоясь о поддержании беседы с матерью, бесцельной, закольцованной беседы, которую в ту пору я ни за что бы не выдержала в трезвом виде. Но теперь мне даже нравится сидеть здесь и повторять одни и те же фразы. В этом бессмысленном, абсурдном разговоре есть что-то успокаивающее, он напоминает мне диалог из пьесы «В ожидании Годо» [31], постановку которой мы с матерью однажды видели в Торcховс-театре [32] в семидесятых.

– Как у тебя дела? – снова спрашиваю я.

Я сижу на стуле и смотрю на мать. Хотя все эти годы я пыталась заставить ее вести себя как все нормальные люди, на самом деле мне комфортно в этом родном угрюмом безмолвии. Внутри меня какой-то маленький голосок смеялся надо мной и передразнивал меня всякий раз, когда я пыталась сделать вид, будто дружелюбное общение – с другими родителями в детском саду, за ужином с соседями и на садовых вечеринках в Гренде – нечто естественное, ведь вся эта любезная и добродушная болтовня всегда казалась мне наигранной, искусственной, фальшивой.

– Спасибо, потихоньку-помаленьку, – отвечает мать. Так она могла бы ответить знакомому на улице или кому-то по телефону – кому угодно, только не мне.

Однажды, когда мне было восемь-девять лет, мы с матерью шли по улице. Мы столкнулись с кем-то знакомым, судя по всему, с коллегой по больнице, иначе она вряд ли бы остановилась, поскольку она никогда не тратила времени на болтовню с каким-нибудь соседом.

Мать остановилась, собиралась что-то сказать, но знакомый лишь коротко кивнул и, не сбавляя скорости, прошел мимо.

Несколько секунд мы обе молча стояли. У матери было такое лицо, будто ее ударили кулаком. Я растерянно погладила ее по руке, хотя мы никогда не прикасались друг к другу, и тогда она шлепнула меня по руке, словно я была назойливым насекомым. Я испугалась, но не потому, что она ударила меня, – тогда считалось вполне нормальным прилюдно лупить своих детей, – а потому, что она почувствовала себя униженной, ей было стыдно; это чувство было мне хорошо знакомо, однако от ее беспомощного вида мне вдруг показалось, что земля уходит из-под ног.

– Пойду принесу кофе.

Мать кивает, но словно сама не понимает, с чем соглашается, она делает это чисто рефлекторно.

На кухне я наполняю две чашки из большого казенного термоса и возвращаюсь с ними в палату.

– Какая ты умница, – произносит мать.

– Ты никогда мне этого не говорила. Ни когда я вела хозяйство в девятилетнем возрасте, ни когда я поступила на медицинский факультет. Зато теперь, стоит мне принести кофе, который даже не я сварила, я вдруг умница.

Мать кивает и улыбается, словно я только что сказала, что на выходных обещают хорошую погоду. И при этом смотрит мне в глаза. Я могу говорить ей все что угодно. Все это так странно, что я вынуждена отвести взгляд. Кто-то же должен взять на себя ответственность за поддержание наших отношений такими, какими они были всегда. На случай, если она вдруг придет в себя и снова станет нормальной. Глубоко внутри меня теплится надежда, что в ней еще осталось зерно разума, который вот-вот очнется и призовет меня к ответственности.

– Ты знаешь, почему я здесь?

– Ты стала немного несамостоятельна, мама. Тебе нужен уход. Пей свой кофе.

– Почему ты называешь меня мамой?

– Потому что ты моя мать.

– Я вроде бы тебя знаю, но не помню откуда. Ты одна из моих студентов?

Я не отвечаю. В любом случае она скоро забудет все, что бы я ни сказала.

Мать ставит чашку на стол и смотрит на меня так, словно собирается сказать мне что-то, чего никогда раньше не говорила.

– С меня хватит.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне надоело жить.

– Не надо, мама.

– Я хочу умереть.

– Не говори так.

Каждый раз, когда я прихожу, мы заводим этот разговор. И, как всегда, я думаю: а почему бы и нет? Мало того что ей не дают умереть, так ей не дают поговорить об этом. По закону, жизнь человека должно поддерживать, как бы больно ему ни было. В довершение ко всему человеку не позволяют озвучивать свое желание умереть. Все делается для того, чтобы не портить настроение молодым и здоровым. Молодые и здоровые, мы хотим, чтобы старики жили точно так же, как мы сами, чтобы они ели, спали и двигались. Именно к этому я постоянно призываю пациентов. И этим увещеваниям нет конца, даже в стенах дома престарелых, поскольку мы отказываемся терять надежду на то, что мы способны победить старость, способны затормозить регресс. Но нам неизвестно, каково быть в их шкуре, а когда мы познаем это, уже слишком поздно.

Мать вздыхает:

– Каждое утро я просыпаюсь с сожалением о том, что до сих пор жива.

Порой случаются проблески, будто она снова в норме, ведь произнести такие слова она могла и в здравом уме. Но ее глаза потухают так же быстро, как и зажигаются, и только я собираюсь сказать что-то в ответ, как дверь отворяется и входит медсестра.

– Ну, как у вас дела? – спрашивает она и обходит палату, поправляет подушки, выдает матери таблетки, и все это время она разговаривает с ней, как с малым ребенком – так же, как я сама общалась с постояльцами дома престарелых во время студенческой практики. Теперь же я улыбаюсь медсестре, как в свое время мне улыбались старики и их родственники, наклонив голову набок. Тогда мне казалось, что они завидуют моей молодости.

Однако довольно быстро я поняла, что то, что мне казалось завистью, на самом деле было высокомерностью, ведь они видели меня насквозь, как сейчас я вижу насквозь эту молодую медсестру, которая расхаживает вокруг нас, демонстрируя свое молодое тело и не скрывая, что наш возраст, наша серость приободряют ее. Она болтает с матерью, собирает чашки, мы улыбаемся. Мать знает, что сейчас положено улыбаться, и мы обе ждем не дождемся ухода медсестры. Я снова думаю о том, что и меня в свое время, должно быть, еле-еле терпели старики, в которых я, как сейчас она в нас, ворошила воспоминания своим танцем жизни и молодости. Две старые потрепанные кошки, мы во все глаза смотрим на эту чирикающую пташку, которая одновременно наблюдает за нами и прощает нас. Но пташка ничего из этого не понимает, ведь если мы когда-то были такими, как она, то и ей предстоит стать такой, как мы, но ее мозг отказывается впускать в себя это гнетущее осознание, поскольку птичке предстоит реализовать свою репродуктивную функцию.

Она останавливается перед нами, подбоченившись.

– Не забывайте, что маме нужно больше двигаться. Это способствует пищеварению.

Мы смотрим на нее и киваем, словно прилежные дети.

Ее голос звучит назидательно и надменно, но она об этом не подозревает, или же ей просто все равно. В последнее время у меня развилась неприязнь к молодым людям, то есть ко всем до тридцати лет, притом что десять лет назад это касалось только тех, кому еще нет двадцати. Представляю, что лет через тридцать я едва ли смогу себя заставить заговорить с кем-нибудь младше шестидесяти.

Наконец она уходит. Я меняю позу, а мать вздрагивает, как будто бы рефлекторно. Возможно, она боится, что сейчас я заставлю ее ходить по коридору с ходунками, как я делала еще пару месяцев назад, пока еще относила себя к человечеству. К счастью для матери, я давно не являюсь частью человечества, если я вообще когда-то ею была.

– Успокойся. Я не собираюсь тебя принуждать ни к чему. Мы можем просто посидеть.

Я с отвращением вспоминаю, как весь последний год я то и дело гоняла мать по коридорам, а сама при этом поглядывала украдкой на экран телефона в ожидании очередного сигнала от Бьёрна.

– Мама, – говорю я.

Она оглядывается в поисках источника звука, и ее взгляд останавливается на мне.

– Что?

– Я не гожусь для того, чтобы быть врачом, чтобы жить в семье. Я не гожусь ни на что.

Она отводит взгляд, словно силясь вспомнить, что же ей сейчас нужно сказать. И тут она выдает:

– Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Мать откидывается на изголовье дивана и начинает храпеть. При каждом вздохе дряблая кожа вокруг ее рта трепещет.

После первого знакомства матери с Акселем я спросила ее мнение.

– Он очень худой. И лицо у него детское.

Она говорила так, словно делала мне одолжение, чтобы потом я не стала обвинять ее: почему ты не предупредила меня, что он очень худой и что лицо у него детское?

Но я не сдавалась.

– Но разве он не симпатичный? Такой южанин.

Аксель слишком темноволосый для этнического норвежца, вся его семья такая. Мать ответила:

– Симпатичный. Но выглядит он как уборщик-гастарбайтер из «Гранд-отеля».

Я не раз рассказывала эту историю другим, преподнося ее как шутку, но обычно люди думали, что мать ревновала меня к нему. «У нее ведь никого не было, кроме тебя, она боялась тебя потерять». Люди говорили это, чтобы утешить меня, на их месте я поступила бы так же, мы все склонны к этому.

Но мать нисколько не ревновала меня. Она лишь хотела сбалансировать общую оценку. Симпатичный – да, южанин – да, но похож на уборщика из отеля.

Я встаю и смотрю на мать. Она так усохла, что ее тщедушное тело едва угадывается под заношенным платьем, которое когда-то было ей впору, а теперь велико как минимум на два размера. Тем не менее я явственно ощущаю ее присутствие, она словно заполнила собой каждый уголок палаты.

– Если бы я была такой, как ты, – говорю я тихо, – я бы сейчас удушила тебя подушкой. Думаю, мне даже не пришлось бы слишком сильно давить.

В ответ мать всхрапывает так громко, что все ее лицо содрогается.

В трамвае недалеко от меня стоит мужчина, вцепившись в поручень. Типичный наркоман: худой как щепка, с выдающейся верхней челюстью и впавшими щеками, покрытыми шрамами. На нем одежда, которая была в моде лет пятьдесят назад. Колени дрожат, глаза полузакрыты. Он держится за поручень обеими руками, практически повиснув на нем всем телом. Мужчина этот – сама нищета и убогость, однако ему, по крайней мере прямо сейчас, в этот самый момент, намного лучше, чем нам, трезвым пассажирам, с беспокойством наблюдающим за ним.

В школе нас пугали фильмами, в которых в красках показано, насколько опасны наркотики. Покрытые язвами полумертвые тела, проституция, гибель от передозировки в общественном туалете, перепачканном кровью, мочой и экскрементами. Зачем же они это делают? Я никак не могла этого понять, и никто не удосужился хоть как-то все объяснить. Никто не рассказывал нам о приходе, экстазе, невероятном подъеме, об этой потайной двери посреди серых будней, пройдя через которую можно оказаться в другом мире.

Будь начеку, говорю я себе, помни, что ты больше не защищена браком и семьей и больше ни к чему нельзя относиться как к должному. Тебя ждет одинокая старость.

Когда я выхожу из трамвая на Солли-пласс, то вдруг замечаю, что хочу есть. Я настолько отвыкла от чувства голода, что не сразу понимаю, что со мной. Сначала я думаю, что чем-то отравилась, но тут же вспоминаю, что ничего не ела со вчерашнего обеда, когда взяла лазанью. Несколько минут спустя я уже сижу в кафе «Каффебреннериет», передо мной киш и кофе. Я за тем же столиком, где мы сидели с Бьёрном ровно год назад.

Я пью кофе мелкими глотками, закрываю глаза и ощущаю, как вкус разливается по телу.

Когда-нибудь все наладится. Может быть, уже через час. Кому-то я симпатична, кто-то хочет быть рядом со мной, даже если это всего лишь девушка за прилавком, которая только что улыбнулась мне и пожелала хорошего дня. Даже если она сказала это слишком громко и неестественно. Все равно.

Я поднимаюсь по лестнице к квартире на Оскарс-гате и думаю о том, что мне уготовано одинокое будущее. В точности как матери, которая всю жизнь провела одна. Да, я получу то, чего всегда боялась: одинокую старость в этой самой квартире.

Я вычищаю почтовый ящик, забитый рекламными листовками, несмотря на наклейку «рекламу просьба не бросать». После переезда матери в дом престарелых я неделю не могла заставить себя сделать уборку. Квартира выглядела так, словно по ней прошелся огромный зверь, который разгрыз и проглотил все на своем пути, а потом изрыгнул все это обратно. Я почти ничего не выбросила, поскольку мне все еще кажется, что мать вот-вот выздоровеет, вернется домой и начнет выяснять, куда подевались ее вещи.

Я сажусь за кухонный стол и разбираю почту – выкидываю рекламу, оставляю счета. За последние годы, что мать жила дома, она соглашалась на все, что ей предлагали по телефону, подписывалась на все предложения, которые приходили по почте. Она всегда была равнодушна к украшательству, никогда не верила в пищевые добавки, а потом умудрилась заполонить квартиру всяческой дребеденью: фарфоровыми фигурками, тарелками с новогодними узорами, бесчисленными коробочками и пакетиками со всевозможными витаминами и антиоксидантами. Я выпила все витамины, которые нашла, но до сих пор то тут то там находится еще какая-нибудь баночка.

Кто-то входит в квартиру. Я слышу щелчок дверного замка, потом звук катящихся колесиков чемодана. В дверях возникает Бьёрн. Он ставит чемодан у стены и садится напротив меня.

– Нет, – говорю я.

Я понимаю, что, открыв рот, я снова ввязываюсь в эту историю. Как и в случае с СМС-сообщениями – лучше вообще не отвечать.

Судя по всему, Бьёрн тоже это понимает. Он улыбается, встает и достает кофе. Показывает мне большую кофеварку и вопросительно смотрит. Я качаю головой.

– Нет так нет. Можно я тогда себе сварю?

Я киваю, Бьёрн достает маленькую кофеварку, наполняет ее водой и кофе, завинчивает и ставит на плиту. Затем возвращается за стол.

– Значит так. Я ушел от Линды навсегда. Я больше никогда не вернусь к ней.

– Знаешь, сегодня я поняла, что наконец начала выздоравливать, но теперь чувствую, что снова заболеваю.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Да…

– Могу я хотя бы выпить кофе?

Я пожимаю плечами:

– Делай, что хочешь.

Бьёрн ничего не отвечает. Он просто сидит и смотрит на меня, затем опускает взгляд на стол, на пол. Потом встает, выключает плиту и кладет ключ на стол.

– Вот, возвращаю.

– И куда ты теперь?

– Искать какое-нибудь пристанище.

Я поднимаюсь и снова включаю плиту.

– Садись.

Бьёрн опускается на стул. Он берет мои руки в свои, прямо как в самый первый раз, и какое-то время мы так сидим. Я спрашиваю:

– А Линда? Как она отреагировала, когда ты решил уйти?

– Линда в своем стиле. Она быстро скатилась к своей обычной манере обращаться со мной, и последнюю неделю все было как раньше. В какой-то момент она снова начала угрожать мне разводом. Мол, кризис пережит, и теперь можно взяться за старое. Но нет. Хватит. С меня довольно.

– И почему же она хотела развестись на этот раз? – спрашиваю я, ощущая прежнее любопытство, которое, оказывается, никуда не делось. Ничего не исчезает – все лишь принимает новую форму.

– Потому что я забыл пополнить счет на транспондере машины. В четверг вечером я сел за руль и уехал. Я пытался связаться с тобой, но ты не отвечала. Тогда я вернулся домой и сказал, что хочу развестись. Не разъехаться ненадолго. Не разойтись временно, а развестись. Я так ей сказал. А потом добавил, что она может оставить себе весь дом, машину, все. Линда лишь смеялась. Но когда я начал собирать вещи, она принялась орать на меня. Я кидал одежду в чемодан, а она вопила во все горло, подойдя ко мне вплотную. И тогда я спросил себя, почему же так боялся ее до сих пор. Она стояла рядом со мной, такая маленькая, вдвое меньше меня, и кричала, как и все эти годы. Понимая, что она вот-вот начнет угрожать разводом, я оставил чемодан и присел на край кровати, чтобы насладиться предстоящей атакой, но в последнюю секунду она сдержалась. Было бы действительно забавно, если бы она снова заикнулась о разводе в этих-то обстоятельствах. Сила привычки, да. Потом я встал и продолжил сборы, а она заплакала, но на этот раз это меня ничуть не тронуло. Наученный горьким опытом, я прекрасно знал, что ничего не изменится, что все вернется на круги своя. Когда же я пошел на выход с чемоданом, она вдруг сказала, что, если я уйду, она покончит с собой. Раньше она такого не говорила, я испугался и остался ночевать дома, а не в отеле, как планировал. Как-то мы продержались сутки. Вчера мы оба не пошли на работу, и все это время я пытался связаться с тобой. Почему ты не отвечала?

– Я просто не могла больше это терпеть.

Кофеварка завывает, Бьёрн встает, выключает плиту, достает из шкафа чашку, наливает кофе и снова садится.

– Линда спросила: «Кому это ты все время пишешь и звонишь? Элин, да?» – «Да», – ответил я. «Она тебя бросит, можешь не сомневаться», – сказала Линда. – Так же, как бросила своего мужа. Все, кто сходится таким образом, плохо кончают». – «А мне плевать, – ответил я. – Я просто хочу уйти отсюда. Я больше не готов оставаться здесь. Если Элин примет меня – прекрасно, если нет, я найду себе какое-нибудь пристанище». Тогда Линда заявила, что она лишит меня возможности общаться с детьми и внуками. Но они ведь не слепые. Все эти годы они были свидетелями наших с ней отношений. В то же время они видели, что я не реагировал, так что они, наверное, думали, что меня все устраивает, что именно это мне и нужно.

– Что же они скажут, узнав о нас?

– Не знаю. Но, думаю, ты им понравишься.

– Это уж вряд ли.

– А даже если нет. Они уже взрослые. У них было хорошее, спокойное детство. Им не на что жаловаться.

– Если бы начался пожар в доме, где были бы и я, и Линда, первой ты бы спас ее.

– С чего ты взяла?

– Инстинкт заставил бы тебя прежде всего спасти мать твоих детей.

– Но шансы погибнуть в пожаре стремятся к нулю. Так же, как и вероятность того, что вы с Линдой окажетесь в одном доме.

– Так же, как и вероятность выиграть в лотерею. Или родиться на свет.

– Да. Слушай, я хочу приготовить что-нибудь особенное на ужин. Чтобы отпраздновать.

– Отпраздновать что?

– Что мы теперь здесь живем. И то, что мы теперь вместе.

– А что, мы здесь теперь живем? И что, мы вместе?

– Да.

– Хорошо, что хотя бы один из нас знает, что нас ждет.

– Ты любишь баклажаны?

– Люблю. Только не заводи снова свою шарманку насчет замены дивана.

– Об этом мы поговорим позже. Знаешь, есть куча классных подержанных вариантов. И вообще у меня полно идей насчет всей квартиры.

– Если мы решим менять диван, этим придется заняться тебе.

– Ну разумеется. Я все сделаю.

– Я вообще не хочу в этом участвовать. Выбирай сам и цвет, и конструкцию. Я просто хочу в какой-то момент прийти домой и увидеть новый диван.

– Договорились.

– И никаких семейных сборищ с приглашением всех детей в надежде их сплотить.

– Нет, конечно, нет.

– По крайней мере, мы еще очень нескоро сможем это себе позволить.

– Да нам и вовсе необязательно этого делать.

– Мы можем попробовать, например, через год. Или пригласить сначала одних, потом других.

– Давай подумаем об этом потом.

Спасибо Сиссель Гран, Лив Хаген, Петеру Эрику Хагену, Анне Лисе Йомеску, Хильде Йоргенсен, Бенту Квалвику, Альбе де Фигейредо Люкке, Анитре Люкке и Элле де Фигейредо Люкке.

Отдельная благодарность редактору Катрине Нарюм.

Я также хочу поблагодарить двух человек, которые пожелали сохранить анонимность. Без них эта книга бы не увидела свет.

Содержание

17

2 19

3 29

4 38

5 46

6 75

7 107

8 128

9 150

10 164

11 170

12 193

13 207

14 240

15 248

16 263

17 275

18 289

19 310

16+

Литературно-художественное издание

Серия «Проза жизни»

Люкке Нина

По естественным причинам.

Врачебный роман

Заведущая редакцией О. Ро

Ответственный редактор Е. Рябинина

Литературный редактор Д. Хвостова

Переводчик А. Мариловцева

Оформление обложки А. Воробьев

Компьютерная верстка А. Кирилин

Подписано в печать 15.08.2021. Формат 60х84/16. Печать офсетная, бумага офсетная. Гарнитура Minion Pro. Усл. печ. л. 18,6. Тираж 2 000.

Тираж 3 000 экз. Заказ №.

Общероссийский классификатор продукции ОК-034-2014 (КПЕС 2008);

58.11.1 – книги печатные.

Произведено в Российской Федерации. Изготовлено в 2021 г.

Изготовитель: ООО «Издательство АСТ»

129085, Российская Федерация, г. Москва, Звездный бульвар, д. 21, стр. 1, комн. 705, пом. 1, этаж 7.

Наш сайт: www.ast.ru E-mail: astpub@aha.ru

Интернет-магазин: www.book24.ru

«Баспа Аста» деген ООО

129085, г. Мəскеу, Жұлдызды гүлзар, уй 21, 1 құрылым, 705 бөлме

Біздің электрондық мекенжайымыз: www.ast.ru

Интернет-магазин: www.book24.kz Интернет-дүкен: www.book24.kz

Импортер в Республику Казахстан ТОО «РДЦ-Алматы».

Қазақстан Республикасындағы импорттаушы «РДЦ-Алматы» ЖШС.

Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию

в республике Казахстан: ТОО «РДЦ-Алматы»

Қазақстан Республикасында дистрибьютор жəне өнім бойынша арыз-талаптарды

қабылдаушының өкілі «РДЦ-Алматы» ЖШС, Алматы қ., Домбровский көш., 3 «а», литер Б, офис 1.

Тел.: 8 (727) 2 51 59 89,90,91,92. Факс: 8 (727) 251 58 12, вн. 107; E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz

Өнімнің жарамдылық мерзімі шектелмеген. Өндірген мемлекет: Ресей

 Гренда (норв. Grenda) – жилой район в Осло. (Здесь и далее примечания переводчика.)

 Фредрикстад (норв. Fredrikstad) – город в губернии Эстфолд, на юго-востоке Норвегии.

 Валер (норв. Hvaler) – архипелаг на юго-востоке Норвегии.

 Да, ее зовут Мария. Ей пять лет. Она живет с бабушкой и дедушкой в Польше. Конечно, я скучаю по ней (англ.).

 NRK (Norsk Rikskringkasting) – Норвежская вещательная корпорация.

 Оскарс-гате (норв. Oscars gate) – улица в центре Осло неподалеку от Солли-пласс.

 Закон Янте (норв. Janteloven) – устойчивое выражение для объяснения скандинавского склада ума. Имеется в виду сформулированный датско-норвежским писателем Акселем Сандемусе в романе «Беглец пересекает свой след» (издан в 1933 году) свод правил, согласно которому общество не признает права своих членов на индивидуальность.

 Ты в порядке? (англ.)

 Стортинг (норв. Stortinget) – однопалатный парламент Норвегии.

 «Марчалонга» (ит. Marcialonga) – знаменитая лыжная гонка, которая с 1971 года проводится в итальянском регионе Трентино в последнее воскресенье января. Дистанция 70 км.

 «Васалоппет» (швед. Vasaloppet) – массовая лыжная марафонская гонка, которая с 1922 года проводится в Швеции в первое воскресенье марта. Дистанция 90 км.

 «Биркебейнерреннет» (норв. Birkebeinerrennet) – массовая лыжная гонка, которая с 1932 года проводится близ норвежского города Лиллехаммера. Дистанция – 54 км.

 Хемседал (норв. Hemsedal) – горнолыжный курорт и деревня на юго-западе Норвегии.

 Бюнад (норв. bunad) – национальный норвежский костюм. Чаще всего бюнад надевают в День конституции (17 мая) и сочельник, а также на семейные праздники (свадьба, крестины, конфирмация).

 Фрогнервейен (норв. Frognerveien) – улица в центральном Осло, которая берет свое начало на площади Солли-пласс.

 Кракерёй (норв. Krakerøy) – остров на юге Норвегии, неподалеку от Фредрикстада.

 В Норвегии большинство врачей общей практики являются самозанятыми. Они объединяются в клиники, где совместно покрывают расходы на операционные нужды, административный персонал, медсестер, рентгенологов пр. За каждого пациента местные власти выплачивают клинике субсидию. Государство покрывает большую часть расходов на консультации, процедуры и лечение. Пациент оплачивает лишь «собственную долю», которая составляет незначительную часть от общей стоимости медицинского обслуживания. (Прим. авт.)

 За каждого пациента, закрепленного за конкретным врачом общей практики, клиника получает от властей коммуны субсидию, исходя из подушевых нормативов. Пациент оплачивает лишь «собственный взнос» (норв. egenandel), который на текущий момент составляет примерно 280 норвежских крон за прием.

 Когда общая сумма выплаченных взносов пациента составляет годовую норму (2460 норвежских крон в 2020 году), пациент получает освобождение (норв. frikort) от дальнейших выплат с собственных взносов до конца текущего календарного года.

 Paralgin Forte – сложный анальгетик, основными действующими веществами которого являются кодеин и парацетамол. Производится норвежской фармацевтической компанией Weifa AS.

 Остров Валер находится примерно в двадцати километрах от Фредрикстада. Дорога на автомобиле занимает около получаса.

 Эра (норв. Øra) – промышленная зона к югу от Фредрикстада.

 Йотунхеймен (норв. Jotunheimen) – горный массив и национальный парк на юге Норвегии. На его территории проложены пешеходные маршруты и расположено множество домиков Норвежской ассоциации туризма (DNT), где можно переночевать.

 Драммен (норв. Drammen) – город на юго-востоке Норвегии, примерно в 40 километрах от Осло.

 Риддерволдс-пласс (норв. Riddersvolds plass) – площадь в центральном Осло неподалеку от улицы Оскарс-гате.

 «Выполняй свой долг, отстаивай свои права!» (норв. Gjør din plikt, krev din rett!) – изречение Эйнара Герхардсена, ставшее девизом рабочего движения Норвегии. Эйнар Герхардсен (1897–1987) возглавлял Норвежскую рабочую партию с 1945 по 1965 год и занимал пост премьер-министра Норвегии рекордные 17 лет, с 1945 по 1963 год, в связи с чем еще при жизни получил от граждан прозвище «Отец нации».

 «Три орешка для Золушки» – популярная кинолента производства Чехословакии и ГДР 1973 года. Режиссер Вацлав Ворличек.

 Аквавит (норв. akevitt) – скандинавский алкогольный напиток крепостью от 37,5 до 60 градусов. Традиционный рождественский напиток.

 Имеется в виду сказка Г. Х. Андерсена «Девочка со спичками» (1845 г.). Сказка повествует о маленькой продавщице спичек, которая замерзает в канун Нового года, боясь вернуться домой из страха перед жестоким отцом. Одну за одной она зажигает спички, чтобы согреться, и перед ее взором встают видения домашнего уюта, сытного ужина, покойной бабушки. Наутро девочку находят замерзшей с коробком сожженных спичек.

 Norway Designs – магазин дизайнерской одежды и предметов интерьера, основанный норвежским предпринимателем Пером Таннумом в 1957 году в Осло.

 «В ожидании Годо» (фр. En attendant Godot, англ. Waiting for Godot) – пьеса ирландского драматурга Сэмюэля Бэккета.

 Торcховс-театр (норв. Torshovsteatret) – одна из сцен Национального театра в Осло, основанная в 1977 году.