Юлька пришла из университета злющая.

Грохнула тяжелой железной дверью, и звонкие мячики эха запрыгали вверх и вниз по ступеням старого подъезда. Этот звук возник совсем неожиданно, проник в наушники неуместно сильным аккордом и заставил меня совершить нелепый подскок на табурете. Табурет пошатнулся, и плейер полетел с колен на кафель, где и потерял свою, и без того некрепкую, крышку. Сунув ноги в раскисшие рыжие шлепанцы, я зашаркала в коридор.

В коридоре бушевала Юлька.

Увесистая связка ключей от квартиры и машины полетела на трельяж, на маленький жостовский подносик, и с громким дребезгом приземлилась в горке мелочи, рубли и полтинники посыпались на пол. Ушастый, попугайской расцветки рюкзачок с книгами и конспектами воспоследовал за ключами, отчего зеркало угрожающе накренилось, и его боковые створки поползли навстречу друг другу, смахивая с полированной поверхности многочисленные лаки и дезодоранты. Юлька зло подскакивала на левой ноге и лихорадочно пыталась избавиться от правого ботинка, не развязывая шнурка. Ботинок не поддавался; ветровка, шурша, сползала со стула на палас.

— Ну и по какому поводу? — спросила я у дочери, подставив плечо под дверной косяк и сложив руки на груди. — В институте что-нибудь?

— Нет! Да! Отстань! — зло вскрикнула Юлька, не оборачиваясь в мою сторону, а потом, после некоторой паузы, нервной скороговоркой присовокупила: — Я так больше не могу, не могу-у-у!

Последнее «у-у-у» плавно перешло в громкий, жалобный-жалобный всхлип. Я принюхалась и без труда определила:

— Пиво. Бутылки три, не меньше. Хочешь сказать, дорогая, что ты в таком состоянии села за руль?

— А тебе-то не по фигу? — буркнула Юлька и прекратила скакать на одной ноге.

— Ты будешь удивлена, но мне, как матери, твоя судьба не безразлична. Жить надоело?

— Надоело! Надоело! Еще как надоело! — заорала Юлька на весь коридор.

Я напряглась. Такого еще не было. Это что-то новенькое…

Но надо же было что-то ответить, и я, едва удержав на выходе нервный смешок, сказала как можно ровнее:

— Да ладно тебе? Ну? Успокойся.

Юлька промолчала. В квартире на несколько минут воцарилась тишина.

— Да объясни ты наконец, что случилось-то? — не выдержала я. Юлька не отзывалась, а я по инерции продолжала: — Преподаватель?… Экзамены?… Машину разбила?… Ну что?

Сначала Юлька просто делала отрицательные рывки головой, но на последней фразе взвилась, патетически вскинула обе руки вверх:

— Господи, да при чем здесь машина?! При чем здесь экзамены?! Есть же, в конце концов, вещи поважнее!

Да, Юлька из-за экзаменов такой никогда не бывала, даже после третьей пересдачи, она еще с младших классов была абсолютно непробиваема в вопросах образования, и я, как мать, знала это много лучше других. Ситуация…

Я помолчала еще с минуту, а потом все-таки спросила.

Не собиралась, само вырвалось:

— Что, дружок? Дела сердечные?

И тон у меня был нехороший, ернический был тон…

— Господи, ну тебе-то какая разница? Что ты-то в этом понимаешь? — огрызнулась Юлька.

Я примирительно промолчала, тихонько подошла к дочери, обняла за плечи, усадила на стул, который уже окончательно утерял Юлькину ветровку, помогла освободиться от неподатливого правого ботинка. Это было непросто — узел за время Юлькиных лихорадочных прыжков успел затянуться намертво.

Потом неловко погладила дочь по растрепавшимся волосам:

— Знаешь, успокойся. Сейчас ты разденешься, и мы будем пить чай. Я печенье испекла. Твое любимое, «розочки». А ты расскажешь, что произошло. Может, все не так уж страшно, а?

— Нет, ты не понимаешь… — обреченно вздохнула Юлька уже почти спокойным голосом. — Ладно, давай свое печенье.

На кухне было тепло и светло. Чайник шумно бурлил, уже готовый отключиться.

Я быстренько смела на совок осколки пластмассы, стряхнула их в мусор. Дочь, нахохлившись, примостилась на табурете в дальнем углу стола, от нее тащило «Балтикой» — девяткой.

К Юльке было придвинуто целое блюдо розовых печенюшек, но внимания на них она не обращала ровным счетом никакого.

Я медленно, давая ей оклематься, заварила чай, медленно разлила заварку, а потом кипяток по белым бокалам, медленно села напротив:

— А теперь рассказывай. По порядку.

Юлька заерзала в своем углу, несколько раз сплела и расплела пальцы под подбородком, потом опустила руки на колени. Пальцы затеребили бахрому свитерочка.

— Знаешь, ма, вряд ли я смогу тебе объяснить… — начала она не слишком твердым голосом, а потом снова замолчала, но я ждала, не перебивала.

Так прошло минут пять, только и слышно было, что равномерное тиканье часов со стены. А потом она снова заговорила, уже немного увереннее:

— Это все странно… Знаешь… ненормально как-то… И это меня… доканывает.

Я вопросительно подняла бровь и обратилась в слух. Юлька продолжала:

— Он уже достал меня со своей чертовой дружбой! То начинает: «Ах, не бывает дружбы между мужчиной и женщиной!», в глаза заглядывает, прямо собака Качалова, за руку держит. Но стоит только… Ну, ты поняла… И сразу пластинка меняется: «Ах, я тебя так уважаю! Ах, я тебя выделяю!» С ними, мол, он просто спит, а со мной, видите ли, душой отдыхает! А уже четвертый курс. Еще год, и все… — А потом прибавила тихо-тихо: — А я, между прочим, его, идиота, люблю-у-у-у.

Последнее «у-у-у» снова плавно перешло во всхлип.

По Юлькиным щекам потянулись бледно-серые дорожки размытой туши. Она размазала их по лицу тыльной стороной ладони и стала выглядеть окончательно несчастной. Дочка смотрела мимо меня не моргая, глаза были полны через край, рыжей помадой накрашенные губки мелко подрагивали. Нужно было приступать непосредственно к утешению, а я и понятия не имела, с чего начать…

Я всегда слишком много работала, слишком много времени отдавала своим мыслям, и дочь выросла как-то незаметно. И вот теперь я — лучшая подруга и извечная «жилетка» всех своих молодых сотрудников, «своя в доску» — не знала, что сказать собственной дочери. Как глупо…

— Слушай, Юлёк, — выдавила я наконец совершенно противоестественным голосом, — может быть, тебе стоит просто потерпеть немножечко и подождать? Тебе уже двадцать один, и ты у меня совсем взрослая, но и ему ведь только двадцать один. Он же еще совсем ребенок.

Я, конечно, понимала — все, что я сейчас скажу, прозвучит нелепо и неубедительно, но промолчать не могла, такой уж был у меня характер, и язык свой я всегда по праву считала врагом номер один. А Юлька снова воспламенилась:

— Подождать?! Ребенок?! А зачем тогда он меня дразнит?! Я же не слепая! Он же сам провоцирует! Что ж я, каменная, что ли?

И опять я ляпнула невпопад первое, что на ум пришло:

— Может, он просто боится ответственности? — А потом неуверенно добавила: — И… может, не дразнит и не врет, а действительно выделяет? Знаешь, такое тоже бывает… Так что относись ко всему попроще, и, мой тебе совет, переключись ты на кого-нибудь другого…

— Да я пробовала на другого, только у меня не получается… — Юлька вздохнула обреченно. — Господи, мам, я же не прошу его жениться и все такое! Но мы знакомы уже четыре года, а он только и делает, что разговаривает… Даже не поцеловал ни разу…

— Ну, я не знаю… — Я пожала плечами. — Наверное, ему с тобой интересно. Ты умная. Ты веселая. Ты красивая. Но… это же еще не все. Этого мало. Ты извини меня за банальность, но, может, он тебя просто не любит, а?

— Не любит?! — взвизгнула Юлька неожиданно и пронзительно, с ней начиналась самая настоящая пьяная истерика. — Это ты никого не любишь! Да! И не смотри на меня так! Тебе, кроме твоей чертовой работы, ничего не нужно! Ты карьеристка!

— Но, Юлечка… — попыталась возразить я, но Юлька уже разошлась, перекричала:

— И не перебивай меня! Папа правильно сделал, что ушел! Он для тебя — пустое место! Ты ведь у нас богатая-знаменитая!

— Но, Юле…

— Куда ни плюнь, всюду твои чертовы шлягеры! Ты ведь у нас каждую неделю по телевизору! Все хотят познакомиться с моей звездной мамочкой, все хотят автограф! А я, если хочешь знать, друзьям своим сказать стесняюсь, чья я дочь! Они, если узнают, про меня забудут на фиг! Ты, ты, ты… Кругом ты! Надоела!

— Но, Ю…

— Нет, подожди? Ты говоришь, не любит, а что ты об этом знаешь?! Ты — одиночка! Ты — звезда! Да только тебе на всех начхать! Сколько тебя помню, одно на уме — работа. А что там вокруг? Тебе не интересно!

— Но… — Я все еще пыталась вставить хоть словечко в свое оправдание, только у меня это снова не получилось.

— Ты прожила свою жизнь ради с-славы! — резюмировала Юлька.

А потом шумно выпросталась из-за стола, пнула табуретку и, гордо встряхнув своими шикарными каштановыми волосами, пьяно пошатываясь, проследовала в свою комнату. Еще и кухонную дверь захлопнула так, что висевшая над ней аляповатая бронзовая подкова (один из дурацких подарков моего бывшего мужа) с грохотом рухнула на пол, пустив по плитке длинную поперечную трещину.

А я так и осталась за столом с чашкой остывшего чая между ладонями и с нетронутым блюдом «розочек». Тупо смотрела на дверь, за которой исчезла Юлька.

А началось все с того, что я благополучно завалила экзамены в институт, в МЭИ. В неполных восемнадцать лет мне почему-то казалось, что моим истинным призванием является не что иное, как математика. В то время самая модная профессия была — программист. О персоналках люди знали только понаслышке. Это сейчас легче найти хорошего программиста, чем хорошую секретаршу, а раньше под машины типа М-5000 отводилась комната размером со средний актовый зал, и человек по десять толпились вокруг, устанавливая бобины и заправляя перфоленты. Чтобы сказать что-нибудь и быть при этом услышанным, сотрудникам приходилось подходить друг к другу на расстояние не меньше метра, но и на этом расстоянии только с большим трудом удавалось перекричать работающий перфоратор. В одном из таких машинных залов работала моя мама. Она приводила меня к себе, сажала за допотопную скрипучую клавиатуру, и я стучала одним пальцем по клавишам, стучала изо всех сил, иначе вдавить их до конца было никак невозможно.

Мне там нравилось. Там было всегда душно, там всегда стоял громкий гул работающей аппаратуры, там серые шарики пыли повисали на проводах, но мне там нравилось. И я решила в конце концов, что тоже хочу там работать. Поэтому я и подала документы в МЭИ, на самый популярный в то время факультет автоматики и вычислительной техники. Конкурс был по тем временам жуткий — девять человек на место, и проходной балл с двух экзаменов, по физике и математике, был тоже девять. Сочинение, как и в любом другом техническом вузе, писалось на «зачет-незачет».

Вступительные экзамены нужно было сдавать в середине июля, а июнь стоял знойный, солнечный; озеро за рощей, тогда совсем еще чистое, прогрелось до двадцати двух градусов. Последний звонок отзвенел для нас двадцать пятого мая, и накатившая свобода казалась неправдоподобно огромной.

Занятия в институте начались первого октября. Группа подобралась разношерстная и разновозрастная. Были в ней совсем взрослые мужчины и женщины, за тридцать, серьезные семейные люди: женщины приходили на занятия с авоськами, полными картошки и помидоров, мужчины отсаживались на «Камчатку», расписывали «пулю» или мир, но засыпали. Но большинство составляли все-таки бывшие школьники вроде нас с Наташей, провалившие экзамены в самые разные институты и отправленные сюда учиться родителями или знакомыми родителей — сотрудниками завода. В основном все студенты попали на работу в конструкторские бюро или архивы, под присмотр к мамам и папам. Наташа моя, например, сделалась у папы секретаршей. Так что в цехе номер два нас оставалось по-прежнему трое: я, Слава и Кубрик.

Поначалу мы со Славой друг на друга вообще никакого внимания не обращали. Здоровались, конечно, но не более того. Но однажды грянула проверочная контрольная по математике. Все студенты склонили головы над тетрадями и лихорадочно что-то рассчитывали, на небольшое количество калькуляторов организовалась очередь, в аудитории звучал громкий равномерный шепот, и аккуратно свернутые листки в клеточку перелетали с парты на парту.

Слава сидел сзади меня и, видимо, страдал. В его тетради не было написано ничего, кроме задания. Он нервно грыз шариковую ручку и своим отрешенным полупрозрачным взглядом упирался в потолок. Щеки багровели много сильнее обычного. Я оглядела эту странную, грустную фигуру — мне стало отчего-то безумно его жаль. А потом, слишком уж легко мне было помочь его горю: он сидел за мной, следовательно, и варианты задания у нас были одинаковые. Поскольку все мои расчеты были уже окончены и все желающие списать у меня уже списали, то мне ничего не стоило за оставшиеся полчаса сделать для Славы копию.

Я потихоньку положила перед ним лист бумаги с решениями, свернутый вчетверо. Он развернул, начал читать, на лице забрезжила благодарная улыбка. Наверное, если бы он был собакой, то сейчас изо всех сил вилял бы хвостом и хвост бы громко бился о ножку стула. Потом он переложил изрядно изгрызенную ручку в правую руку и начал быстро-быстро переписывать; по строчкам неровно запрыгали меленькие округлые буквы.

Отзвенел звонок, студенты стали шумно выбираться в коридор. Учились мы уже пятую неделю, и за это время у нас составилась компания человек из пятнадцати. Слава, кстати, как и моя Наташа, в эту компанию не вписался. Обычно он держался особняком, в перерывах отсаживался куда-нибудь в дальний угол и погружался в чтение очередной книги из серии зарубежной фантастики, которая только начала появляться тогда в свободной продаже. «Наши» косились на него с недоверием, посмеивались. Выглядел он и правда забавно, а когда начинал говорить, то делал это громко и восторженно, что всегда вызывало хихиканье за его спиной.

Мы стояли в коридоре и, перебивая друг друга, обсуждали только что прошедшую контрольную, сверяли ответы, спорили. Лора, сочная крашеная блондинка, обещала Кубрику бутылку, если получит с его помощью оценку выше трояка. Зайка, получивший свое прозвище за то, что довольно сильно заикался, пытался позвать всех выпить пива, но его не слушали, так как в силу дефекта речи говорил он очень медленно и непонятно. Все мы чувствовали облегчение, настроение наше с каждой минутой улучшалось.

Сквозь толпу, перегородившую всю середину неширокого коридора, ко мне, по обыкновению громко и восторженно говоря что-то, пробирался Слава, но что именно он говорил, за общим шумом слышно не было. Потом ему все же удалось протиснуться ко мне почти вплотную, и он начал шумно выражать свою крайнюю благодарность.

— Ой да ладно, не за что, — отмахивалась я, но он все говорил и говорил что-то на тему: да что бы я без тебя делал, да я в математике дуб дубом, да ты меня просто спасла, да я не знаю, как тебя теперь благодарить, и т. д. и т. п. По мере продолжения этой тирады громкость его голоса все повышалась и повышалась.

Друзья-однокурсники стали в нашу сторону оборачиваться и прислушиваться с интересом. Кубрик в паре метров от меня заулыбался гаденько и многозначительно, а Лора что-то со смехом зашептала ему на ухо. Скоро почти все молчали и слушали Славино соло. Я почувствовала себя полнейшей идиоткой, щеки и уши мои начинали гореть. А еще я проклинала все на свете за свою неуместную отзывчивость, из-за которой неожиданно стала посмешищем всей группы. Обычно в подобных ситуациях взрослые люди ведут себя проще, не глазеют и, уж конечно, не ощущают никакой неловкости, но в семнадцать лет это непосильный удар по самолюбию. И во мне шевельнулся червячок раздражения на Славу: на его нелепое поведение и на его нелепый вид.

Наконец куча начала рассасываться, ребята потянулись в сторону выхода. Двинулась и я, а Слава пошел за мной, чуть сзади, и все еще выражал благодарность.

На улице ощутимо моросило.

Я полезла в сумку, но зонтика не обнаружила. А ведь утром он совершенно точно был, я же с ним и выходила из дому. Потом вспомнила: черт, я же оставила его на работе, поставила в уголок за сейфы, сушиться, и оставила.

Пока я по инерции рылась в сумке и вспоминала, куда мой зонт мог подеваться, про Славу почти забыла. Оторвал меня от сих безнадежных поисков громкий хлопок над правым ухом. Надо мой закачался черный купол, а под этим куполом радостно улыбался Слава. Я вопросительно подняла глаза, и он галантно подставил мне левый локоть.

За прошедшие несколько минут основная масса народу уже отправилась в сторону метро, а поэтому выбор у меня был нехитрый: пересилить себя и взяться за подставленный локоть или промокнуть. «Ну ладно, — подумала я, — до метро идти всего-то минут шесть-семь, потерплю как-нибудь». Уже начинался ноябрь, было холодно, и промокнуть не хотелось совершенно.

Слава не замечал моей тайной неприязни. После звонка он ждал нас с Кубриком в дверях в широкой, не по размеру, куртке неопределенного серо-зеленого цвета, в странной, белесой, неизвестно из кого сделанной шапке; потертая кожаная сумка была перекинута через правое плечо и, причудливо изогнувшись, болталась за спиной. Мы отправлялись на занятия.

Шли мы обычно в следующем порядке: впереди я и Кубрик, занятые разговором, а примерно в полутора метрах позади — Слава с бутылкой молока в одной руке и свежим белым батоном в другой. Эти батоны продавались у нас прямо на проходной, в маленьком магазинчике. До корпуса, в котором мы занимались «без отрыва от производства», было всего десять минут ходьбы, но к концу пути батон неизменно оказывался съеденным, а молоко — выпитым. Я все удивлялась, как это у него получается, он такой худенький.

— А знаешь, у меня брат — поэт, — рассказывал Кубрик, — он меня на десять лет старше. Он Литературный институт закончил.

— А что, разве такой институт есть? — спросила я, стараясь не показывать излишнего интереса. Дело в том, что еще в школе я потихоньку пописывала стишки, но мысль о том, что для этого можно еще и учиться специально, никогда не приходила мне в голову.

— Да, на Пушкинской. Конкурс был — двадцать пять человек на место, представляешь? А он все равно прошел. Правда, только на заочное отделение, но все равно. Туда ведь почти только одних иногородних берут. Чем дальше живешь — во Владивостоке там или в Мурманске, — тем больше шансов. Говорят, что они самобытнее, иногородние. А у москвичей самобытности нет, они природу не чувствуют. Но он все равно поступил. Он, и еще с ним один парень из Москвы.

— Да, здорово, — отозвалась я задумчиво, а задумалась о том, почему это я про такой институт никогда не слышала.

— У него, может быть, даже книжка скоро выйдет. А если три книжки издаст, то его наверняка примут в Союз писателей. Это вообще — золотое дно.

— Да ну? Правда?

— Да что я тебе, врать буду, что ли? На фига мне это нужно?

— А у меня папа песни пишет, — послышался за спиной Славин голос. Эту фразу он произнес с тягучим акцентом не до конца прожевавшего человека. — И стихи тоже. — Слава наконец проглотил. — Хочет сборник составить.

Мы оглянулись и остановились. Слава продолжил:

— Он уже три венка сонетов написал.

— Ну и что такое венок сонетов? — спросила я насмешливо.

— Это когда пятнадцать сонетов… Знаешь, что такое сонет?

— Знаю, спасибо. Я же не настолько темная.

— Так вот, это когда пятнадцать сонетов пишутся друг за другом, и последняя строчка первого — это первая строчка второго. И так дальше. А последний, пятнадцатый, составляется из первых строчек тех четырнадцати, которые перед ним. Поняла? — Слава опять куснул от батона.

— Разумеется, — ответила я ему, — чего уж тут непонятного…

Но, честно говоря, первая попытка представить себе это произведение хотя бы в воображении успехом не увенчалась. Кубрик многозначительно молчал, и на лице его явственно читалось: «Где уж твоему папе до моего старшего брата». А у меня мелькнула мысль, что Слава вовсе не такой уж дурак, каким кажется на первый взгляд. Но только мелькнула и погасла.

Погасила эту светлую мысль вездесущая Лора, она махала нам с другой стороны дороги и пыталась что-то сказать, но из-за машин ее слышно не было. Мы дождались, пока поток схлынет, и перешли на ту сторону.

— Ребят, у нас преп заболел, первой пары не будет, — громко, хотя кричать больше не требовалось, затараторила Лора. — Мы — в кино. Вы пойдете?

— А какой фильм? — спросил Кубрик.

— Здорово, конечно, пойдем! — одновременно с Кубриком восторженно утвердил Слава.

Летняя сессия выкосила три четверти группы. Первыми исчезли преферансисты с задних парт и тетеньки с авоськами. Потом мальчиков помоложе позабирали в армию, так как институт был вечерний и ни о какой отсрочке речи не шло. Заметно покрепчал ветер политических перемен и унес с собой с завода Кубрика — в кооператив по ремонту телевизоров. Учиться Мишка тоже бросил, высшее образование, которое еще год назад все так старались получить, стало вдруг немодным и необязательным. Инфляция совершила свой первый робкий виток. Лора нашла себе где-то, кажется, в Александровском саду, богатого мужа семью годами старше и учила в академ, Зайка устроился на новую работу почти по специальности — подался на Тушинский рынок торговать радиодеталями, а я поехала в свой самый первый взрослый отпуск в Феодосию.

Разумеется, одну бы мама меня не отпустила ни за что, поэтому осторожно пристроила к своей тридцатипятилетней сотруднице и двум ее отпрыскам младшего школьного возраста. Но я об этом не особенно жалела — эта мамина знакомая была своим человеком и присмотр ее был чистейшей формальностью. Да он и не был мне нужен, если быть до конца честной; за год постоянной учебы и работы я до такой степени умоталась по электричкам, что способна была только дремать на пляже с ненавязчивым детективом в обнимку, подставляя бока горячему южному солнцу, да изредка окунаться в теплое людное августовское море, набитое медузами, словно суп — клецками.

Море смывало все — мою усталость, мои мелкие полудетские треволнения и комплексы; неприятности забывались, оставалось в памяти только все самое хорошее и светлое; я наконец почувствовала, что взрослею.

В группе нас осталось всего восемнадцать человек от первоначальных восьмидесяти, наша теплая компания рассеялась. Дотянули до второго курса только самые усидчивые и, как следствие, самые скучные люди. Появилось множество новых, специальных предметов, и расписание пестрело загадочными аббревиатурами типа ЭПУРЭС или РТЦиС. Лекции с каждым днем делались все непонятствен-нее и непонятственнее. Мы со Славой стали часто их прогуливать, уходили бродить в центр.

Он показал мне обратную сторону Москвы, которая всегда оказывалась за кадром шумных проспектов и площадей у метро. Там почти не было людей, лохматые бродячие собаки невероятных расцветок неожиданно выскакивали из подворотен и скалили на редких прохожих острые белые зубы, там не светились неоном броские вывески, там даже фонари горели всегда вполнакала или не горели вовсе. Опавшие листья гнили поверх провалившихся тротуаров, расточая вокруг влажный аромат отмирания, безобидные на первый взгляд лужи оказывались неожиданно глубокими, вокруг проржавевших зеленых контейнеров пестрели холмики древнего мусора, в мусоре копошились облезлые тощие коты; у подъездов вечным сном спали старые «Запорожцы» и «копейки» с выбитыми стеклами, а дома смотрели на мир подслеповато своими давно не мытыми, некрупными глазами. Сентябрь выдался пасмурный, облака стелились по земле, постоянно шел дождь. А мы ныряли в переулочки, укрывшись Славиным черным зонтом, и не чувствовали сырости и холода.

Я начинала понимать, что думаю о Славе гораздо чаще, чем это положено просто знакомой, я привыкла к нему, как привыкают к кровным братьям, он стал превращаться в необходимость.

Но погода не располагала к романтике, и наши долгие осенние прогулки оставались всего лишь прогулками двух хороших товарищей.

Наши отношения складывались странно. Нам было здорово вместе, очень уютно, и очень интересно, и очень весело, и… И что-то давно стояло на пороге, большое и светлое, но, вот беда, мы так много разговаривали, просто наговориться не могли, что тихим ангелам святого Валентина было не под силу отыскать хоть маленькую паузу, которую можно было бы растянуть до многозначительной бесконечности. А следовательно, дверь была закрыта у большого и светлого прямо перед носом, и оно, это большое и светлое, так и оставалось на пороге.

Театральный сезон той осенью мы так и не открыли, у нас не было денег. Мы работали на сдельщине, а крупных заказов больше не было, и приходилось перебиваться какой-нибудь мелочью. Да и те невеликие суммы, которые в силу обстоятельств составляли теперь нашу зарплату, не выплачивали по нескольку месяцев, так что иногда нам приходилось даже бутылочку газировки покупать в складчину.

Когда на следующий день я появилась дома, у меня уже обложило горло и поднялась температура. Правда, воспаление легких я, слава Богу, не подхватила, но зато заработала сильнейший бронхит. Телефона у меня не было, и я выпала из поля Славиного внимания на две долгих недели.

Если бы люди хоть однажды всерьез задумались над тем, какую роль в их жизни играют различные болезни и травмы, они бы, наверное, накрылись белыми простынями и медленно поползли в сторону кладбища, чтобы долго не мучиться. Ну да ладно.

Когда я вышла наконец на работу, весна уже развернулась на всю катушку, было тепло и солнечно, подсохли тротуары, а из жухлых ежиков прошлогодней травы глядели кое-где желтые солнышки мать-и-мачехи.

Слава просто светился от счастья. И ко мне вновь тихо подступило ощущение близкой радости, потому что тогда я еще смела думать, что Славино сияние имеет некоторое отношение ко мне.

Не тут-то было.

Все объяснилось во время обеда, когда Слава даже не пришел, а почти вбежал ко мне с улыбкой от уха до уха и выпалил:

— Ты представляешь, я с ней все-таки познакомился!

— С кем? — спросила я с некоторым напряжением в голосе. У меня зарождалось очень нехорошее предчувствие,

— Ну, ты помнишь, мы в театр ходили?

— Да, помню. И что?

— Там эта актриса играла — Татьяна Вадимова.

— Ну?

— Ты потом заболела, а мне на следующий день было без тебя скучно, и я подумал, что тот спектакль классный, и я опять на него пошел. И она там снова играла — так здорово играла! Я просто обалдел! А потом этот спектакль был только в субботу, и я купил цветов и опять пошел смотреть. А после спектакля я ей эти цветы подарил. И она меня даже поцеловала. А потом я опять пошел, в воскресенье, опять с цветами. Она мне даже на программке вот что написала…

Слава протянул мне уже изрядно потрепанную программку, на которой красовалась размашистая надпись: «Славе, моему самому лучшему зрителю».

— Стоп, — прервала я Славину восторженную тираду, — так ей же лет сорок, не меньше.

— Много ты понимаешь! — обиделся Слава. — Для настоящей женщины возраст роли не играет!

А потом продолжил:

— Там на афише был телефон дирекции театра. Это, кстати, вовсе и не маяковцы, они просто помещение на десять дней арендовали, у них свое — на ремонте. Ну, я позвонил по этому телефону, и оказалось, что тот мужик, который играет вместе с ней, — как раз директор труппы. Он, когда я начал объяснять, кто это звонит и зачем, узнал меня и дал ее домашний телефон. А вчера я ей позвонил домой, и она меня тоже узнала. Даже на репетицию позвала. Сегодня пойду. Кстати, ты мне не одолжишь рублей пятьдесят до получки, а то неудобно как-то три розочки дарить, хочется хотя бы пять, а у меня денег не хватает…

Я молча полезла в кошелек за деньгами.

— Ой, что ты так помрачнела, я тебя чем-нибудь обидел? — спохватился Слава.

— Нет, что ты. Конечно, нет. Просто я еще не совсем выздоровела, у меня голова побаливает.

— А, понятно. — Слава сразу успокоился и продолжал рассказывать: — Я для нее даже стихотворение написал. Вот посмотри. — И он протянул мне тетрадный листок в клеточку, на котором простым карандашом был написан стишок в три строфы — корявенький, но крайне эмоциональный. Что-то о том, что он, Слава, уже «не поднимется с колен» и что они встретились «слишком поздно и слишком рано».

— Да, ничего, — сказала я вежливо, — только у тебя тут немного размер хромает, а так нормально.

— А ты сама-то пробовала стихи писать? — спросил Слава с видом художника, которого, как известно, может обидеть каждый.

— Пробовала, а как же. У меня этого добра дома — целая тетрадь.

— Ой, принеси, — взмолился Слава, — мне же интересно.

— Ладно, завтра принесу.

А еще эта игра была утомительной. Мне едва исполнилось девятнадцать лет, и хроническое удержание эмоций в жестких рамках давалось с огромным трудом.

За каких-нибудь полтора месяца я сделалась нервной и угрюмой, вне поля зрения Славы готова была вспылить по любому поводу. Я приобрела такие традиционные атрибуты неразделенного чувства, как бледный цвет лица и серые унылые круги под глазами, я стала выпадать из своих любимых домосваренных джинсов и каждую неделю проделывала в ремне новую дырочку. Хотелось как-то отвлечься.

Слава теперь редко появлялся на лекциях, все пропадал где-то по репетициям или просто шатался по городу наедине со своей беспредельной любовью. Иногда он приглашал меня разделить эти его одинокие восторженные хождения по весенней Москве, бледно-зеленой от первой листвы, полной смешанных запахов бензина и возрождения, но я все время отказывалась, говорила: ты что, сессия на носу, не хочется оставаться на осень. И я действительно стала усиленно учиться, зарылась в толстые книжки по «цепям и сигналам», по физике и высшей математике. Со вниманием слушала туманные речи преподавателей, почти ничего в них не понимая, старательно зарисовывала в тетради хвостатые формулы и фрагменты схем «электрических принципиальных», рассчитывала что-то там по тригонометрии. Наши оставшиеся от первого курса девчонки, три неразлучные Лены, пришедшие в институт после техникума, где они четыре года отучились в одной группе, периодически спрашивали меня:

— Куда это ты подевала своего друга?

И я отвечала:

— Откуда я знаю, я ему не нянька, он, может, вообще больше учиться не собирается.

— Странно. А мы-то думали… — продолжали Лены многозначительно.

— Не надо было думать, — злилась я, — мы просто работаем вместе. И я вообще не виновата, что он ко мне привязался как банный лист. Отчалил, и слава Богу. Очень рада.

Лены улыбались таинственно и отставали.

Но в цеху от Славы было деться некуда. И когда начальство сообщило нам, что работы почти нет и мы будем распущены на майские каникулы с первого по десятое, моим первым чувством было чувство огромного облегчения.

Тридцатого я сердечно распрощалась со своим другом около метро и впервые за последнее время отправилась домой во вполне приличном настроении.

Ехала-ехала и встретила своего бывшего одноклассника, с которым ни разу не виделась уже целых четыре года, с тех пор как он поступил в Нахимовское училище в Питере (тогда еще Ленинграде).

Я сначала не заметила его вовсе, сидела и тупо смотрела в окно, а мимо проскальзывали картинки, изученные за два года «взрослой жизни» до мелочей. Но к середине пути отчетливо ощутила, что на меня кто-то смотрит. Я подняла глаза, напротив сидел молодой курсантик. На его очень знакомом лице отражалась тяжелая мыслительная работа, он смотрел на меня в упор, не отводя взгляда и не моргая.

— Макс! Ты откуда?!

— Надя? — спросил курсантик еще не совсем уверенным голосом.

— Точно. Надеюсь, я изменилась в лучшую сторону.

Макс был самым старым моим знакомым, настолько старым, что мы были знакомы в буквальном смысле с рождения: наши мамы вместе работали, мы появились на свет в одном роддоме, и он был старше меня всего-то на два дня. Мы долго жили в одном подъезде, в квартирах напротив, вместе ходили в ясли и в детский сад. Когда первого сентября нас впервые привели в школу и Макс обнаружил, что в классе «Б», к которому он приписан, нет меня, он устроил молоденькой испуганной учительнице шумную сцену со слезами и валянием по рассохшемуся, пыльному паркету прямо у дверей класса. Целый час мама, учительница, директор и два завуча пытались его утешить, прибегая к самым разнообразным уловкам, начиная с шоколада и заканчивая торжественным маминым обещанием купить ему новый велосипед, но он остался непреклонен и не прекращал плакать до тех пор, пока взрослые не сдались и не уступили. Так мы оба оказались в классе «А».

В школе Макс долгое время оставался моим единственным другом. Мы с ним были те еще бандиты. Подставляли гвозди под колеса припаркованных машин, палили из рогаток по воронам. В округе не осталось, наверное, ни одного дерева или забора, на который бы мы не попробовали залезть, ни одного стоящего сада, в котором мы не воровали бы яблок по осени. Жили мы в маленьком гарнизоне, площадью меньше километра, гарнизон постепенно отстраивался и подрастал, на наших с Максом глазах за пять лет возведена была целая улица в двенадцать домов, поэтому объектами нашего непосредственного внимания были не только деревья и заборы, но также все котлованы и фундаменты будущих новостроек. После уроков мы могли часами играть с другими ребятами между плит в прятки и в салки, а однажды даже покорили строительный кран.

Первая же попытка классной руководительницы объединить двух столь закадычных друзей за одной партой (кажется, в четвертом классе) потерпела полный провал, и на пятой минуте урока нас шумно выставили из класса вон и отправили в кабинет директора. Учительница справедливо рассудила, что мы слишком поглощены беседой и уделяем ей (учительнице, конечно, а не беседе) неприлично мало внимания. А как-то зимой мы два часа подряд прыгали в пухлый сугроб с крыши гаражей, в результате я заработала себе легкое сотрясение мозга. И мы еще много чего вытворяли: учили Максова хомяка говорить, разрисовывали углем стенные шкафы в коридоре, пробовали запустить ракету на пластилине в качестве топлива и т. д. и т. п., но годам к тринадцати стали стесняться друг друга и как-то отдалились. И вот Макс сидел передо мной в электричке и оправдывался:

— Слушай, ты извини, я тебя сначала не узнал. Все сижу и думаю, ты это или нет. Ты здорово изменилась. Покрасилась? А тебе рыжий цвет ничего, идет.

— Да вот, говорят, все рыжие — счастливые. Решила побыть счастливой.

— А, понятно. Слушай, наши завтра на шашлыки собираются: Коля, Андрей, Иришка и остальные, человек десять, кажется. Может, присоединишься? Нас всего-то на трое суток домой отпустили из училища, хочется со всеми увидеться.

— Отчего не присоединиться, я — с удовольствием. Чего с собой взять?

— Да ничего не надо, парни все закупили уже. Я за тобой зайду часов в одиннадцать.

— Ладно, договорились, — сказала я Максу, а про себя подумала: «Макс, как же ты вовремя!»

Счастье… Счастье подозрительно быстро изнашивается. Оно чем-то напоминает женские капроновые колготки: не успеешь надеть, как уже торчит из круглой дыры внизу твой большой палец, а от пятки под колено ползет предательская стрелка; она белеет у всех на виду, и ты начинаешь нервничать, но за ней уже тянется другая, в двух-трех миллиметрах слева. А еще бывает так — распечатаешь коробку, станешь натягивать, ногтями хрясь — и прости-прощай, обнова!

Вот и у нас получилось так: мое счастье износилось еще до первой примерки, а Славино с треском лопнуло спустя два месяца, даже чуть-чуть раньше. И белая бабочка упорхнула, расправив ажурное крыло, в неизвестном направлении.

Грянула очередная сессия, и я сдала ее без особых проблем, а Славу оставили-таки на осень по математике, он умудрился пропустить абсолютно все лекции, а на устном экзамене показал и без того имеющей на него зуб преподавательнице знания, равные даже не нулю, а минус единице. А на работе нам объявили, что заказов не будет до осени, никаких, и всем цехом отправили в трехмесячный отпуск «без содержания». Отдыхать было не на что, с нами не рассчитались даже за май, и мне пришлось остаться дома. Мама обрадовалась моей свободе гораздо больше меня и тут же затеяла ремонт, который планировала провести еще пять лет назад, когда мы въехали в новый дом, да все как-то откладывала по самым разным причинам; рулоны обоев и банки с краской давно пылились на антресолях в ожидании своего часа.

Конец июня и почти весь июль я провела в краске по локоть — с тех пор как умер отец, нам все приходилось делать самим. Книжные полки держались, что называется, на соплях, шатались рассохшиеся стулья, дверца бара в серванте пребывала в закрытом состоянии только при содействии сложенного во много раз листка бумаги, и то периодически с треском распахивалась в самый неподходящий момент. Но привести наше с мамой упадочное хозяйство в порядок было некому.

Клеили новые обои: белые — на потолок, рыжие в цветочках — на стены в комнате; желтые водостойкие — на кухне. Коридору достались модные в то время «кирпичи», но только у нас было всего-то три рулона, а коридор — длинный, и если бы кто-нибудь решил зачем-то заглянуть за шкаф с одеждой, то был бы неприятно разочарован, найдя там вместо аккуратной кирпичной кладки заплаты трех цветов: одну — широкую фиолетовую, другую — тонкую серую, и третью — розовый квадрат. Ругались страшно, если бы кто со стороны услышал, не поверил бы, что в доме две женщины; и почти все получилось удачно, но на ванной запал кончился — вместе со стройматериалами, и она так и осталась еще на добрый десяток лет отвратительно зеленой и поросшей грибком.

Славу за это время я встретила только однажды, случайно.

Как и все, что когда-либо происходило со мной при участии Славы, эта встреча была нелепой: я поехала в гости к своей двоюродной сестрице и повезла ей баночку клубничного варенья. Подходящей крышки не нашлось, и мама укутала стеклянную маковку банки в три полиэтиленовых пакета, а сверху перетянула черной резинкой от термобигудей. Баночка была небольшая — граммов на триста, и я поставила ее в свою летнюю сумочку, сооруженную из старых джинсов. Уже на подъезде к Москве я начала чувствовать некий дискомфорт в районе правого бедра, на котором моя сумочка покоилась, и, приподняв ее, с ужасом обнаружила, что все дно залито чем-то липким, как и моя белая юбка.

Я открыла «молнию» и заглянула внутрь сумки. Злополучная резинка лопнула, и все содержимое баночки колыхалось поверх кошелька, расчески и блокнота, остальная мелочевка утонула совсем и была уже не видна; в вагоне распространился сладкий клубничный дух, и на меня стали оглядываться пассажиры.

Вот тут-то я и вспомнила про Славу. Вылезла из электрички в Новогиреево, нашла ближайший телефон-автомат. С огромным трудом извлекла из сумки склизкую от варенья записную книжку (руки сделались липкими и грязными), набрала номер. Жетоны, тоже липкие, не хотели умещаться в щель, я почувствовала легкое дуновение паники: а вдруг Славы вообще не окажется дома? С третьего жетона дозвонилась наконец, слушала длинные гудки и, затаив дыхание, ждала, когда же на том конце провода снимут трубку.

— Вас слушают! — отозвалась трубка Славиным голосом.

Я стала путано объяснять, что со мной произошло, но Слава никак не понимал моих объяснений. Наконец он сказал:

— Ладно, через пятнадцать минут подойду к метро, где обычно, — и отключился.

Когда он меня увидел, то долгое время не мог даже поздороваться от смеха — стоял на виду у всех и хохотал, перегнувшись пополам.

— Слушай, я же сказала, что мне вода нужна! — обиделась я, чувствуя, что нас буквально все разглядывают, но он, как обычно, не слушал. Потом отсмеялся все-таки:

— Ладно, пошли ко мне. Будем отмываться.

Прогноз следующего четверга сулил золотые горы: плюс двадцать пять — двадцать восемь, солнце, осадки маловероятны, и я точно помню, что ни под каким предлогом не собиралась ему звонить, хоть ты меня зарежь; предвкушала, как при последующей встрече, если таковая вообще когда-нибудь состоится, буду смотреть на Славу честными глазами и говорить в свое оправдание, что телефона у меня нет, что не хотелось понапрасну беспокоить соседей или что связь в городке испортилась, такое часто случается, даже слишком, а в душе буду гордиться твердостью характера и смеяться про себя; но все, разумеется, закончилось тем, что вечером я целый час старательно дозванивалась ему от подруги через хронически занятый коммутатор и ближе к десяти покорно согласилась на приглашение ехать к нему на дачу, в подмосковную Покровку, на выходные.

Бессовестно лгал прогноз четверга, и, проснувшись утром, я обнаружила небо серым и отекшим от переполнявшей его воды. Но дождя пока не было, и я решила, чем черт не шутит, вдруг распогодится, и отправилась к Славе. Приехала в пункт назначения на двадцать минут раньше положенного времени, но Слава, вечно всюду опаздывающий, уже стоял на месте, облокотясь на блок заграждения, и механически отстукивал носком ботинка по полулежащей на полу хозяйственной сумке. Он меня не сразу увидел, а когда я подошла к нему почти вплотную и поздоровалась, непритворно удивился.

— А я тебя уже и не ждал, — произнес он радостно.

— Почему? — опешила я.

— А ты разве под дождь не попала? Погода — полный кошмар, я был уверен, что ты не приедешь.

— Нет, под дождь я не попала, а даже если и попала бы, какая разница, я же обещала. Но если ты передумал, так я домой поеду.

— Господи, ну какая ж ты обидчивая, — примирительно ответил Слава, — я же комплимент хотел сказать.

И мы пошли в пригородные кассы за билетами.

Электричка по случаю пятницы была битком набита, мы едва поместились на пятачке у самых дверей тамбура, где почти полтора часа помирали от духоты и хватались руками за соседей. Я всю дорогу глупо тыкалась носом в Славино плечо, а он, насмешливо глядя сверху вниз, рассказывал мне о некоем Теренсе X. Уайте и при этом очень крепко держал за локоть, чтобы я не упала.

На станции в Покровке вода монолитом стояла между землей и небом, раскисшая дорога вскипала зелено-желтыми пузырями, сразу с платформы мы сошли в грязь по щиколотку.

— Через лес — километра четыре, — виновато сообщил мне Слава, и мы свернули на боковую тропинку, под сомнительную защиту ливнем придавленных веток.

Надо признаться, лес в Покровке потрясающий!!!

Вот он, словарный запас урбаниста: можешь на полутора страницах описывать грустную мордочку троллейбуса, его натужно, со скрежетом прогибающиеся двери, на зачаточные крылья похожие, его мелким ознобом исходящие «рога», и серую ленту асфальта, что изо дня в день разматывается пред его остекленевшими фарами, и так далее и тому подобное, но стоит тебе попасть на природу, и тут уж все эпитеты благополучно заканчиваются, не оставляя в голове ничего, кроме троекратного восклицательного знака.

К концу пути оба мы сделались мокрыми и грязными, Славин черный зонт от такого ливня не спасал нисколько, а сам Слава неуклюже извинялся всю дорогу за непредвиденные неудобства и хвалил «за храбрость», нам было смешно смотреть друг на друга, ибо представляли мы воистину жалкое зрелище: зубы стучат, носы синие, джинсы и рубашки — насквозь.

Временно я перестала смеяться, когда увидела наконец Славину «дачу». «Дачей» оказались четыре стены: оконные проемы без стекол и даже без рам, пола нет и в помине, впрочем, дверей тоже нет; не до конца настеленный потолок и черепичная крыша над ним. Увидев все это, я испытала нечто очень похожее на шок. Слава, сразу поняв причину моего ужаса, сначала издевался: «А что ты расстроилась, крыша-то имеется», а потом повел во времянку, которую за каркасом дома с улицы видно не было.

— А родители-то где? — спросила я.

— А, — Слава равнодушно махнул рукой в произвольном направлении, — они вечером подъедут… Если, конечно, дождь закончится.

Два часа спустя, в маминых тренировочных брюках с начесом, в сером безразмерном свитере и в резиновых полусапожках, которые невыносимо жали, я посиневшими руками чистила на пороге времянки картошку, а рядом сидящий Слава развлекал меня анекдотами из своей школьной жизни. При этом он постоянно сам себя перебивал разными замечаниями на тему «ты хорошая хозяйка» и «с тобой не пропадешь», забрасывал пробные шарики полунамеков, совсем еще несмелых, мне было неловко, я отшучивалась, возвращала разговор в более привычное русло. Нет, мне было приятно, что он меня хвалит, но в голове помимо воли загорался «стоп-сигнал», и я, как говорится, увиливала.

До вечера мы пытались согреться разными общественно полезными способами: готовили еду, ходили за водой к колодцу, посуду мыли и прочее и прочее, а наша городская одежда исходила паром на стареньком масляном обогревателе, наполняя комнатку запахом влаги, но упорно не сохла.

Быстро темнело, недостроенный дом уходил в ночную тень, садово-огородные дорожки обратились в маленькие беспорядочные ручейки, но дождь и не думал прекращаться, он лил и лил, монотонно, однообразно барабанили о крышу полновесные капли.

В остальном мире царила близкая к абсолюту тишина, и он погружался в тень вслед за будущим домом, а небо с каждым часом опускалось на нас все ниже и бесповоротнее. Мы в первый раз за два года знакомства заговорили серьезно, и каждый спешил поведать другому о том, кто же он на самом деле, а вернее — каким он сам себя представляет. Это было одинаково странно нам обоим, но разговор все тек и тек, как текла эта неуемная дождевая вода, а мы, постепенно переходя на шепот, кружили вокруг одной-единственной точки отсчета, и круги образовывали концентрическую воронку, и уже непонятно было, кто кого водит за нос. Мы сидели друг против друга, не зажигая света, и восторженно бредили, сами еще не понимая о чем, а масляный обогреватель стоял между нами, как последняя линия обороны.

— Как ты ко мне относишься? — тихо выдохнул Слава.

— Хорошо, — дрожащим голосом ответила я, а он спросил:

— Как к другу хорошо? — и накрыл мою руку своей ледяной, посиневшей ладонью. Едва я открыла рот для ответа, как от калитки послышался высокий женский голос:

— Слава, мы приехали!

Вам знакомо чувство ностальгии?

Наверняка знакомо.

Кто-то вспоминает старый кривобокий домик на краю деревни, где каждое лето гостил у тогда еще нестарой, полной энергии бабушки, пил на завтрак молоко — свежее, пятнадцать минут как из-под коровы, а на ужин лопал толстопузые оладьи с произвольным количеством любимого вишневого варенья. Кто-то вспоминает головоломку вечерних московских улиц, которую разгадывал на самом первом, самом главном своем свидании: руки осторожно и как бы сами собой сплетались, и повисало в воздухе чрезвычайно ловкое молчание, а огни соседних домов расходились кругами по воде в не замеченных от волнения лужицах. А у кого-то в голове нет-нет да и зазвучит дурацкая песенка: нелепый текст в сопровождении вообще не музыки, а все потому, что именно она ненароком выпорхнула из чужого окна в один из редких радужных моментов его вполне одноцветной жизни.

Так что все мы о чем-то вспоминаем.

И когда у нас доброе, немного задумчивое настроение, эти воспоминания — как ваниль в пироге: придают вкуса нашей доброй задумчивости, а потом совсем безболезненно тают, оставляя во рту сладкий холодок, а на сердце почти воздушную легкость.

Но это — в лучшем случае. А еще бывает, что мир вокруг рушится, или нам кажется, что рушится, но ощущения, поверьте, одинаковые. Тогда из-под подушки выползает осознание собственной никомуненужности, и каждый шорох гвоздем вбивается в голову, а телефонный звонок приравнивается ко взрыву, и все надежды на что бы то ни было начинают агонизировать и временно отмирают. И тогда эти некогда добрые и воздушно-легкие воспоминания выпускают зубы и когти и начинают глодать. Становится все больнее, и все бывшие медали поворачиваются обратными сторонами, а эти обратные стороны, в свою очередь, приобретают более четкие очертания, тоже в основном вымышленные, но от этого не легче. И тогда хочется только одного: забыть все это и не вспоминать больше. Но чем сильнее желание, тем оно неосуществимее. Как жаль, что память, к примеру, не ангина, как чудесно было бы вылечиться от нее при помощи пятидневного курса антибиотиков…

Прошло уже много лет, но вышеупомянутое воспоминание я по сию пору, безусловно, отношу к разряду «глодающих». Казалось бы: детство, глупость и наивность, мелочь мелкая, а вот не отпускает, не отпускает меня чувство нелепой утраты… Вот и сейчас, стоит мне на минуту об этом вспомнить, как родится в груди, чуть выше солнечного сплетения, свербящее студеное чувство, которое принято называть душевной болью. И, как назойливая соринка в сапоге, сидит внутри меня одна крошечная колючая мысль — они не должны были приехать… А вот приехали…

Подводя итоги, можно сказать, что мой вояж в Покровку временно превратил меня в некое подобие маньяка, а Слава до сентября канул в дачное лето, оставив меня наедине со своей манией, с чувством непонятной тревоги и с десятикратным долгим «ту-у-у» на том конце телефонного провода.

А уже в середине сентября взошла на царство Татьяна вторая…

Интересные можно сделать выводы, если принять на секунду во внимание этимологию этого имени. Тать — разбойник, вор; всплывают в памяти школьные уроки истории, учительница Галина Николаевна, фанатичка, сказочница, и уже чудится грязноватый, слегка изогнутый в суставах перст, обязательно с кривым, обломанным ногтем, дрожащий, указующий на кого-то из группы дебелых крепостных девок: «Тать она… Татьяна…» Обокрали, в который уже раз обокрали…

Дальше события развивались, как и подобает развиваться им в плохой пьесе, то есть почти никак не развивались. Лениво наползали один на другой вялотекущие дни, похожие на серии мексиканского «мыла», в котором одна-единственная многозначительная улыбка занимает до пяти минут драгоценного эфирного времени, а монолог третьестепенного персонажа, приходящегося случайным попутчиком подруги первой жены ныне покойного, но когда-то служившего верой и правдой младшего лакея какой-нибудь доньи Роситы, старой грузной маразматички из упадочного элитарного семейства, растягивается на две недели показа.

Слава, насмерть перепуганный угрозой увольнения, взялся за ум и теперь как пионер — всем пример посещал каждую лекцию. Это, впрочем, не мешало ему пропускать почти весь предложенный преподавателями материал мимо ушей, что в скором времени сделало меня чрезвычайно частым гостем его дома. Конечно, кто-то должен был заполнять информационные пустоты, которые оставались после занятий институтской радиовсячиной; ну не мог, не мог он совладать с собой и уже на пятнадцатой минуте первой пары подпирал потолок отрешенным мечтательным взглядом. И теперь почти все моя субботние и воскресные утра уходили на Славу.

Он мучительно трудно воспринимал любую техническую информацию, вся его подвижная, эфемерная натура бурно сопротивлялась каждой новой формуле, и начиналось бесконечное: «Попьем чайку (кофейку, сочку); слушай, я тут купил такую книгу (кассету, модель); ой, что было вчера (позавчера, третьего дня) на работе, видела бы ты, это же умора’ полнейшая; я балбес (олух, существо неорганизованное), но погода отличная (пристойная, не слишком плохая), пойдем-ка на часок прогуляться…» И мы шли пить, смотреть, гулять, и нам по-прежнему было до странного легко друг с другом.

Со Славиной мамой за это время я подружилась окончательно, она всегда была мне рада. Мы даже что-то там шили и готовили в четыре руки. Она строила планы, она делала нам столь же многозначительные, сколь и многочисленные намеки, она явно умилялась, когда мы по-турецки сидели на ковре в Славиной комнате, смыкая головы над очередным чертежом или учебником. Сначала, чтобы спокойно переносить такую, вполне, впрочем, для матери простительную, реакцию на свое присутствие, мне приходилось делать над собой усилие, но потом, после одного весьма поучительного эпизода, я стала делить ее восторги на шестнадцать. Было одно из ничем не примечательных мартовских воскресений, мы сидели на кухне и обедали.

— Слушайте, — рассказывала нам Людмила Евгеньевна заговорщически, — я тут в центр ездила. Так, по магазинам, Славке хотела новую куртку купить, еще мне пуговицы нужны были, я там пиджак себе шью, прихватила еще ниток, белых, черных и люрекса, знаешь, Надь, там такой люрекс, не то что кооперативный — полная катушка, без обмана… Ой, о чем это я? А, ну так я шла, а там такие большие ворота были, и надпись на них: «Московский завод трамваев». Странно. Надо бы «Трамвайный завод» писать, кажется.

— Почему странно, Милочка? — отозвался Владимир Николаевич солидно. Слава насторожился. — Ты там рельсы перед воротами видела?

— Да, видела.

— Вот, все верно. Туда трамваи каждое утро приезжают со всей Москвы, и их заводят. Иначе как же они смогут ездить?

— А… — Людмила Евгеньевна серьезно покивала головой. — А я-то думала, что это ошибка грамматическая.

Пока она кивала, мы со Славой уже не знали, что нам сделать, чтобы не засмеяться в голос, у него даже слезы на глазах выступили от натуги, а Владимир Николаевич смотрел на жену взглядом открытым и честным, и ни один мускул на лице его не дрогнул.

Я, признаться, не сразу заметила исчезновение Татьяны-второй. Не замечала, потому что не хотела заметить. Сработал инстинкт самосохранения — пока она царствовала, я по крайней мере конкретно знала, на что мне точно рассчитывать не следует. Именно поэтому я старательно оберегала тот образ Прекрасной-Премудрой Василисы, который однажды нарисовала себе. Но Слава в очередной раз стал чрезвычайно внимательным. Я очень-очень старалась это внимание проигнорировать, не хотелось в третий раз наступать на одни и те же грабли, но он, как никто другой, умел сделать свое внимание крайне навязчивым, ибо никогда не пытался скрыть или даже просто проконтролировать свои эмоции, а посему не составлял себе труда считаться с эмоциями чужими.

Однажды нервишки у меня все-таки сдали, и в ответ на очередной из его прозрачных намеков я посоветовала, весьма, кажется, грубо:

— Знаешь, дорогой, у тебя есть девушка, вот и отчаливай к ней, нечего глазки строить! — Сказала «отчаливай к ней», но подумала, безусловно, «убирайся к чертовой матери». За четыре года знакомства я настолько утомилась от «ношения булок», что уже абсолютно ничего от Славы не хотела, лишь бы он оставил меня в покое. Но Слава и не подумал меня в покое оставить, он посмотрел на меня многозначительно и не без доли высокомерия и покровительства в голосе изрек:

— Леди, ваша информация безнадежно устарела. Нет у меня никакой девушки. Кстати, довольно давно. Вы что-то не слишком наблюдательны.

Я не нашлась что ответить. Стояла и как дура глазами хлопала, а про себя злилась, злилась: где же ты, достойный «ответ Чемберлену»? А Слава снова улыбался и галантно подставлял локоть, и вот же они грабли, уже лежали передо мной в полной боевой готовности, а я была не в состоянии обойти их стороной.

Ощущения меня терзали самые что ни на есть противоречивые. То я начинала думать: Бог троицу любит, и теперь все обязательно будет в порядке, нас же не случайно осталось всего двое в группе, наверное, это какой-то знак свыше; я думала — наверное, он повзрослел и теперь уже ничего и никогда не скажет мне зря, вышло время извечных пробных шариков, и… ведь он хороший, может, не слишком тактичный, но хороший, должен же он отвечать за свои слова. А потом мне начинало казаться: Бог троицу любит, и все повторится снова, и снова кто-нибудь обязательно просто пройдет мимо и тихонечко дунет в нашу сторону, и все развалится, все рассеется бесследно, теперь уже навсегда.

Но вопроса о том, дождалась ли я наконец своего часа или в очередной раз попала в пересменку, я для себя так и не решила.

Быстро темнело. Плыли деревья и столбы, плыли унылые придорожные коробушки жилых домов и предприятий, и черные, уже едва видные в сумерках провода взлетали вверх-вниз; поздравляю, Надежда Александровна, ты снова все испортила… Да что с тобой, в самом деле? Ты ведь который год уже ждешь, и ждешь только его, и этого чертова подходящего момента, что тебе за дело до какого-то там мальчишки, до глупого пиджака цвета плесени, это тебя не касается… Но этот запах, отчего этот запах, ведь раньше ты его не замечала. Или замечала? Или не хотела заметить?

Стоп, не думать об этом, забыть, иначе меня сейчас укачает, я не должна об этом думать.

— Д-девушка, ар-рбуз б-будете?

— Что?

— Й-я сс-прашиваю, ар-рбуз б-будете? — Пожилой пе-тушинский алконавт почтительно склонился ко мне и неуверенным пьяным жестом разломил кривоватую половинку арбуза о мелом запачканное колено.

— Нет, спасибо, — отозвалась я машинально.

— А-а пп-портвейн? — Неугомонный сосед вытянул откуда-то из-за пазухи дорожный стаканчик и с шиком тряхнул его за донышко, стаканчик разложился, брызнув в стороны непросохшими бурыми опитками. Дядечка с шумом завозился другой рукой в завалившемся набок полиэтиленовом пакете.

— Нет, спасибо. — Я полезла в сумку за спасительной книгой и сделала вид, что погрузилась в чтение. Мой сосед обиженно сощурился, изобразил в мою сторону один из международных жестов и, подумав секунду, присовокупил к нему непечатное ругательство. Потом вытащил-таки свою початую бутылку, налил стаканчик до краев и опрокинул содержимое в малозубый провал своего рта, портвейн потек по подбородку, по шее, за ворот несвежей голубой рубахи.

Оставалось дочитать всего страницу, одну-единственную, и я опустила глаза на первую строку верхнего абзаца, и: «Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне карьера…». Что происходит со мной, что случилось, я ничего не понимаю, я отказываюсь что-либо понимать, ведь он мне необходим, я знаю абсолютно точно, что он уже давно необходим мне, он мое все, вокруг, кроме него, никого не осталось, я всех давно уже забыла и забросила. Стоп, нет, я не хочу об этом думать… «Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне… Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне…» И все-таки почему? Ну почему? «…дрожал воздух на дне карьера…» А алкоголик уже рассказывает соседу справа о том, что жена его стерва и вообще сука, и говорит о язве желудка, нет, не могу читать, и сердце начинает глупо и бешено скакать где-то под самым горлом… Как нелепо…

Так вот, значит, что принято обозначать словосочетанием «платоническая любовь», когда не целуются и вместе не спят. Какая же я все-таки дура… Ну, признавайся, Надежда Александровна, ты ведь никогда даже в страшном сне не представляла, что когда-нибудь тебе придется… А ведь знала, в глубине души всегда знала, что ни под каким предлогом не сможешь даже прикоснуться к нему, не то что… Ведь если закрыть глаза и все-таки попытаться представить, всего лишь представить, то будет ком в горле и сойдутся в одно пестрое пятно его нелепые одежды, и громкий восторженный голос, и вечно грязный длинный ноготь на левом мизинце (в ухе он им ковыряется, что ли?), и его неловкая фигура, а поверх всего — этот запах, несильный, но вот оно, отвращение, уже возвращается, поберегись, нельзя думать об этом, впереди еще полдороги. «Жарило солнце, перед глазами плавали…»

После работы мы направились в Измайловский парк.

Погода стояла великолепная, не холодная и не жаркая, всего было в меру — в меру солнца и в меру облаков, в меру влажности и в меру ветра; яркие, свежие листья раскачивались над нами, уже достаточно большие, но еще не тронутые летней городской пылью.

Это тоже был один из наших самых любимых московских маршрутов, мы гуляли по парку еще в то время, когда вместе работали на заводе.

Мы входили в парк с противоположного конца, от шоссе Энтузиастов, с той стороны, где лес настолько густ, что напоминает настоящий, где еще не все дорожки покрыты асфальтом и фигурными плитками, — с той стороны, где нет ни одного аттракциона и ни одного лотка. В этой части парка было совсем мало людей, и стоило углубиться внутрь его на какую-нибудь сотню метров, как грохот машин за спиной растворялся в совсем не московской тишине, а из тишины волшебным образом рождался птичий галдеж. Через пятнадцать-двадцать минут неспешной прогулочной ходьбы становилась видна половинка колеса обозрения, а еще через пять минут можно было выйти на маленькую, ветхую лодочную станцию — на воде качались выцветшие катамараны и несколько пронумерованных лодок, выкрашенных зеленой масляной краской. На дне лодок обязательно стояла вода, где-то больше, где-то меньше. А чуть дальше начинались аттракционы — сначала скромные, дешевенькие, облупившиеся и местами покрытые ржавчиной, почти всегда без единого посетителя. И только за большим колесом обозрения гремели людные измайловские луна-парки.

Был ранний будний вечер, и аттракционы простаивали, а служители в синих куртках мирно покуривали себе на стульчиках у входа.

— Ну что? Обкатаем аттракциончики перед выходными? — спросил Слава. — С чего начнем, с автодрома или с колеса обозрения?

— Может, лучше с лодочной станции?

— О’кей! Катамаран, лодка?

— Лодка, если не возражаешь, — выбрала я, и мы отправились в одиночное плавание по маленькому мутному пруду. Мне стало весело. Слава так смешно загребал, опускал весла в воду по самые рукояти, и лопасти, наверное, доставали почти до дна, натруженно скрипели уключины, а я, припомнив свое клятвенное обещание не вести себя больше, как пацан, помалкивала. Только вспоминала нашего школьного военрука, Юлия Георгиевича, организованный им «Клуб юных моряков» и наши тренировки на лодочной станции Бисерова озера: «Отставить! Карасев, куда ты топишь весла? Так ты за час проплывешь не больше трех метров!»

Но Слава имел полное право не знать, это не он, а я провела всю свою сознательную жизнь в гарнизоне военных моряков и посещала три года этот самый школьный клуб, это я была левым баковым, когда мы ходили по озеру четверкой и Юлий Георгиевич кричал нам с пирса: «И раз, и раз, и раз, левый — табань!» Очень хотелось погрести, так давно не каталась на лодке, но я взяла себя в руки и весел не попросила, что ж, пора и мне казаться слабой, хотя бы в таких вот мелочах.

А Славе тоже было весело, мы болтали и громко смеялись, просто так, без особой причины. Потом мы устроили на совершенно пустом автодроме ряд шумных столкновений и лобовых атак, в одиночестве сделали круг на колесе обозрения (это было здорово и немного жутко, я с детства панически боялась большой высоты) и забрели на аттракцион «Солнышко». «Солнышко» было старенькое, кабина тяжелая, и раскачать ее на полный оборот оказалось совершенно невозможно. Нет, сначала мы усиленно приседали, пытались считать друг другу для пущей синхронности, придумывали разные технологии с целью увеличения амплитуды, но потом Слава сдался, смешно обрушился на дно кабины и раскинул руки в стороны: «Я не хочу «Солнышко», я хочу к маме!»

— Знаешь, — сказал Слава, когда мы с подгибающимися коленями вышли с «Солнышка», — пойдем-ка поищем обыкновенные качели, нет ничего лучше качелей — кажется, что летаешь.

Я улыбнулась — даже на автодроме мне уже казалось, что я летаю, но он был прав, он был снова прав, нет ничего лучше обыкновенных качелей-лодочек, и можно смотреть глаза в глаза, снизу вверх, а потом сверху вниз, и ловить губами тугую струю летящей навстречу прохлады, и боковым зрением ощущать, как вокруг тебя поворачивается теплый, солнечный мир.

Плохая пьеса продолжала свое неспешное течение, все было проще пареной репы, все было — клише и тривиальность. Через неделю, отыскав в недрах своего до краев забитого письменного стола несколько курсовиков по «спецам», я позвонила Лоре, и она пригласила меня в гости. По приезде в квартире никакой подруги, разумеется, не обнаружилось.

— Ты понимаешь, — оправдывалась Лора, — одной так трудно жить! А я ведь раньше никогда одна не жила, даже как-то жутко. Ну а потом и ездить далеко до работы, ну, ты же женщина, ты должна меня понять…

В общем, выяснилось, что Лора живет сейчас на квартире своего непосредственного начальника Сергея Геннадиевича, чьей личной секретаршей она состоит уже больше полугода. Он, конечно, не идеал и старше почти на двадцать лет, но зато он добрый, пожалел ее, Лору. Дело было под вечер, почти все сотрудники по домам разошлись, а она сидела в приемной за своим секретарским столом и плакала, плакала, себя было очень жалко, потому что Толик (Толик — это муж) лишних денег потратил и с утра ходил злющий, завтрак прямо на пол вывалил, матом обругал, даже ударил слегка. Тут Сергей Геннадиевич и подошел к ней, он давно уже к ней клеился, и она ему все-все рассказала про себя, а он позвал ее к себе жить, сюда, в Новогиреево, это не его квартира, он сам из Питера, а эту только снимает, но все же лучше, чем совсем ничего. Ну, она и согласилась, почему бы и нет?

— А потом, он все-таки директор фирмы, деньжата у него водятся, — присовокупила Лора совсем уж грустно, — нельзя же бросить семью и уйти просто так, в никуда, мало ли что может случиться, кто тогда обо мне позаботится?

К концу повествования в Лориных глазах стояло по большой прозрачной слезе, а широкие черные стрелки, писанные по верхнему веку и придававшие ее серым глазам ланье выражение, вышли из берегов и безвозвратно утеряли свою геометрическую четкость.

Лору было очень жалко. Она сидела за кухонным столом, вжав голову в узенькие костлявые плечики, и нервно затягивалась длинной коричневой сигаретой «More» с ментолом.

— Ты меня не осуждаешь? — вопрошала Лора, заглядывая мне в глаза виновато.

— Нет, конечно, — говорила я, — это, между прочим, вообще не мое дело. К чему мне тебя осуждать? Только зачем ты нам тогда сказала, будто у подруги живешь? Это ведь нас никак не касается, так зачем же тогда врать-то?

— Ой, я как-то машинально, — протянула Лора, — а потом, мне перед Славой неудобно было.

— Почему это?

— Да сама не знаю, все-таки хочется на людей производить хорошее впечатление, а то мне неприятно, если они меня не любят.

— А мне тут опять Лора звонила, — громким шепотом говорил Слава. Он склонился ко мне, и его губы почти касались мочки моего уха, было очень щекотно. — И чего хотела? Не понятно…

«Боже мой, как удивительно! Я прямо сейчас умру от удивления», — подумала я про себя.

Давно уже начался наш последний учебный семестр в институте, после Нового года мы должны были выйти на диплом. И уже немало времени прошло с тех пор, как мы превратились из неразлучной пары в неразлучную троицу. Мы со Славой и сами не поняли толком, как это произошло, ведь ни один из нас не хотел этого. Мы были самодостаточны, мы представляли собой некую систему, замкнутую на себя самое. Ни он не был знаком с моими друзьями, ни я — с его. Нам это не требовалось. Мы никогда не нуждались в дополнительном стимуле для поддержания интереса друг к другу, пусть формально и были все это время просто друзьями. Любой третий, появившийся в поле нашего зрения, сразу же обращался в лишнего. У нас был свой особый лексикон, свои знаки. Мы друг друга понимали с полуфразы, любой сторонний человек в нашей компании некоторое время спустя начинал чувствовать себя неуютно. Любой, но только не Лора. Лора вообще никогда не чувствовала неловкости или неуюта, должно быть, а вот это было просто свойство характера, то самое, которое теперь называется — «без комплексов».

А еще Лору было жалко. Она звонила или приезжала — маленькая, хрупкая, несчастная, дорого одетая и со вкусом накрашенная — и начинала бесконечную историю о своих личных проблемах. Все-то складывалось у нее — хуже некуда: последнее время начальник ее к ней окончательно охладел, он больше не приставал к ней вечерами, не помогали ни ажурное нижнее белье, ни ласковое слово; он зажимал на личные нужды всю директорскую зарплату, а бедная Лора тратила свою, секретарскую, на продукты и на новые рубашки, и портила маникюр ручной стиркой, и готовила после работы ужин, пока его пышное тело возлежало в кресле против телевизора. Вдобавок на работе никтошеньки не знал об их совместном житье-бытье, это позволяло Сергею безнаказанно пользоваться личным автомобилем, что называется, в одно рыло; Лора тряслась в метро и в троллейбусе, туда и обратно, пока сожитель ее покуривал, развалясь в мягком салоне директорской иномарки, и снисходительно беседовал с шофером о политике.

А Толик, подстрекаемый своей мамочкой-мегерой, стал категорически настаивать на разводе, и вот она, Лора, всерьез засобиралась к себе за город. Но за городом — что за жизнь? Никакой жизни. Квартирка маленькая, кухня на грузовой лифт похожа, зимой — пятнадцать градусов в комнате, сифонит изо всех щелей, мебелишка плохонькая, бабушкино наследство, старая вся, облезлая, дверцы скрипят, сквозь диванное покрывало — пружины в бок, а уж ванная! О ванной и вспоминать противно — плитка поотвалилась, краны все, как один, протекают, а на потолке — не плесень даже, а скорее ил, склизкий, густой, черный. Да еще электрички эти проклятущие — хуже смерти самой, вечно к ней, к Лоре, пристают какие-то полупьяные идиоты всех мастей, Господи, как страшно быть такой хорошенькой!

В общем, все складывалось из рук вон плохо, а кому пожалуешься? Вот и получалось, что, кроме нас со Славой, жаловаться было больше некому.

— Ой, ребята, с вами так хорошо! — восклицала Лора, опуская долу свои пребольшие серые очи, обрамленные густо накрашенными ресницами. — Я с вами прямо душой отдыхаю! А то у меня тут…

Дальше обычно следовали подробности того, что «тут у нее», Слава гадливо морщился, но, как человек воспитанный, помалкивал или говорил дежурное:

— Да брось ты! Не бери в голову!

Лора сразу как-то успокаивалась, улыбалась виновато: извините, мол, напрягаю, а потом начинала петь хвалу Славе или мне (Славе — чаще), благодарила за терпение и понимание, и Слава начинал потихонечку подтаивать.

Как только он начинал подтаивать, то тут же и начинал говорить, громко и вдохновенно, сначала о чем-то постороннем, потом плавно переходил на себя, любимого.

— И что за мужики у тебя? — спрашивал он с укоризной. — Я бы никогда…

После чего следовала, как правило, долгая нравоучительная тирада о Славином понимании семьи и брака, о «хорошо» и о «плохо», и об обязательном пункте брачного контракта — детях, ради которых все, собственно, и устраивается, а если их нет, то и смысла нет в совместном проживании, бросать все надо к чертовой матери, и как можно скорее. А Лора слушала, восторженно смотрела на Славу сверху вниз: «Счастлива будет та женщина, с которой…», поддакивала, кивала, а под конец произносила что-либо монументально-вульгарное. Однажды, например, когда Слава рассказывал нам, каким отличным отцом он станет со временем и как много внимания будет уделять своим детям, обязательно — двум сыновьям, благодаря отличному рабочему графику (полдня утром или вечером, а следом — два полноценных выходных), Лора сделала ему очень рациональное предложение. Взмахнула ресницами («Любовь по-латински, Фимка, слово Amor, и глазами так…»), изрекла: «Давай я тебе ребенка рожу! Я не очень люблю с детьми возиться, вот и получится — день мой, два — твои!» Слава оторопел и поначалу даже не нашелся что сказать, но Лора была вовсе не так глупа, как хотела показаться, она тут же благополучно оборотила все в шутку и увела разговор в сторону.

Совсем не то было, когда мне доводилось остаться с Лорой наедине, она всегда искренне потешалась над Славиными тирадами о нравственности и морали.

— Он, конечно, милый мальчик, — говорила Лора со смехом, когда мы посиживали на чьей-нибудь кухне, па моей или на Лориной, за бутылочкой пива, — только больно уж он наивный. Его как мужчину и воспринять-то трудно, совсем он еще маленький, не понимает, как оно в жизни. Где это он видел женщину, которая ушла бы просто так, в никуда? Так не бывает. Женщина может только поменять одного любовника на другого. Ну, сама посуди, Надь, какая же баба согласится по доброй воле жить одна, если есть возможность — с кем-то?

А Слава тоже был не в восторге от Лориного навязчивого присутствия. Стоило ей наконец удалиться, и он испускал громкий вздох облегчения и цитировал из анекдота: «Кто такой зануда? Человек, который на вопрос, как у него дела, начинает рассказывать, как у него дела».

Вот и сейчас, во время похожей на фруктовую тянучку лекции по БЖД (а если по-русски, то по технике безопасности), Слава искренне возмущался по поводу Лориного странного звонка.

— Слушай, пойдем завтра сходим куда-нибудь, — шептал мне Слава в самое ухо, — только, ради Бога, не тащи ты с собой Лору? Я понимаю, конечно, она твоя подруга и все такое прочее, но я от нее безумно устаю. Только и слышно: Сергей — Толик, Толик — Сергей. Достала!

— Да не тащу я се, — оправдывалась я, — она сама напрашивается. Ну как я могу ей отказать, и так у нее одни неприятности последнее время. Она и с нами-то торчит из-за того только, что ей пойти некуда. И не с кем. Не обижайся на нее!

Но мне было в душе приятно слышать, что она «достала», хотя это, разумеется, «не по-христиански».

А назавтра мы, по доброй нашей традиции, в очередной раз оказались в самой сердцевине осеннего дождя, и студеная вездесущая морось густо окутывала неразлучных нас, пока мы вдвоем бродили по городу, тесно смеженные плечо к плечу при помощи общего зонта, и снова синели от холода носы и краснели щеки, и снова громко чавкала в ботинках вода.

— Неужели ты не чувствуешь, — убеждал меня Слава, — неспроста она к нам так приклеилась! У меня всегда от нее такой осадок остается неприятный. Как будто она нарочно между нами клин вбивает.

— Ну, не преувеличивай, — успокаивала я Славу, — наверняка она не имеет в виду ничего плохого, просто ей сейчас тяжело.

Успокаивала, а сама при этом испытывала чувство огромного облегчения: значит, он все понял, ей не удалось его облапошить, хоть она и считает его наивным болваном; значит, он догадался, что она им занялась, что она пытается использовать его; Лоре его не заполучить, он почувствовал фальшь, слава Богу, слава Богу! И золотилось под лучами арбатских фонарей плотно связанное кружево капель, вода в ботинках уже не хлюпала, а потихонечку напевала песню — негромкую, но восторженную, и блаженное тепло расплескивалось по телу, по пальцам, сплетающимся вокруг окоченелой ручки зонта, и глупое сердце срывалось в беспорядочный галоп. И были болтовня ни о чем, смех без особой причины, перепасовка взглядами: сверху вниз, снизу вверх, как тогда, в Покровке, как в Измайловском парке на качелях, как бывало уже бессчетное количество раз в самых разных местах и при самых разных обстоятельствах на протяжении последних нескольких лет.

И я опять думала, что скоро, скоро…

— Надь, ты есть хочешь?

— Да нет…

— А я, пожалуй, дойду вон до той лоточницы, у нее потрясающие пирожки с вишнями… Пирожок, пожалуйста!

— Вам один?

— Ты не передумала?

— Нет, спасибо.

— Да, один. Благодарю вас, удачного вечера!

— Спасибо, миленький, счастья тебе, счастья!

— Не за что… Надежда… Сегодня отличный вечер, и Бог с ней, с Лорой, я знаю, она вбивает между нами клин, но у нее ничего не получится, мы с тобой никогда не расстанемся! Ведь не расстанемся?

— Нет.

— Никогда не расстанемся! Ну, попробуй, откуси хоть кусочек, пирожок просто изумительный. — Слава похож на включенную стосвечовую лампочку, и, Господи, какой у него странный взгляд…

— Никогда не расстанемся. — И я потихоньку откусываю от оставшейся половины, он еще не остыл, и губы в масле, и я теперь точно знаю, что наш союз навечно скреплен посредством отличного, можно язык проглотить, пирожка с вишнями…

А буквально через пару дней мы с Лорой были торжественно званы Славой на чашечку хорошего сухого вина и конфеты, предки его отбыли на неделю в Питер. У них была двадцать пятая годовщина свадьбы, и, как это ни странно по современным меркам, они до сих пор друг другу не надоели, им хотелось побыть вдвоем. А сын был оставлен на произвол судьбы: с кастрюлей щей в холодильнике, с морозилкой, полной разномастных полуфабрикатов, в шкафчике на балконе имелись абрикосовое варенье и сливовый компот.

Но нельзя сказать, что наследный принц был особенно огорчен отъездом родителей.

Когда я наконец подъехала с работы, Лора уже уютно устроилась в большой комнате, в мягком кресле напротив музыкального центра. Она сидела, перекинув длинные ноги через подлокотник, и раскачивала на пальцах правой мягкую тапочку с помпоном, предмет особой любви Людмилы Евгеньевны; вторая тапочка уже упала на пол, где и лежала смиренно, помпоном вниз. На Лоре было бледно-сиреневое платье из тончайшей шерсти, облегающее точно по фигурке, и в свете одноглазого бра сама Лора казалась от этого почти прозрачной. Она томно оправляла одной рукой край юбки, но та никак не желала задержаться на худеньких Лориных коленях и скользила вверх, стоило Лоре только убрать руку. Это была уютная Лора, домашняя и тихая Лора, задумчивая Лора, Лора почти без макияжа, весь вид ее был — само олицетворение вселенской скорби. Она лениво кивнула мне из глубины комнаты, пока Слава суетился, пристраивая на вешалке мою демисезонную курточку, и спрашивал, почему я так долго, но не проронила ни слова.

Слава вкатил столик с красным вином, рюмками и коробкой конфет, утвердил его против Лориного кресла, меня усадил в соседнее, а себе принес из кухни табурет.

— Ну что, девчонки! — торжественно провозгласил Слава. — Давайте выпьем за вечную любовь, у меня сегодня повод, у родителей серебряная свадьба!

Лора медленно взяла хрустальную рюмку своими полупрозрачными музыкальными пальцами и произнесла:

— Поздравляю…

Голос ее дрогнул, громадная слеза начала свой разбег по щеке и остановилась в уголке губ, Слава осекся.

— Что случилось? — спросила я осторожно.

— Да… Как обычно… — ответила Лора нехотя и потерла влажную щеку тыльной стороной ладони, а потом продолжила, обращаясь уже к Славе: — Господи, какой же ты счастливый…

Слава опять исчез, я звонила ему каждый вечер из единственного гарнизонного телефона-автомата, и днем с работы, даже утром звонить пробовала, но все было бесполезно — дома никто не брал трубку. Лора исчезла тоже, Сергей буркнул мне в ответ: «Здесь такая не проживает». Я не знала, что и подумать. Вернее, знала отлично, но от этого знания мне легче не становилось, наоборот… Я, можно сказать, была в панике. Перемещалась — подобно сомнамбуле — по привычному до отвращения маршруту и была глуха к стараниям преподавателей; не могла уснуть без приличной порции валерьянки. И все ходила, ходила к овощному магазину, отстаивала очередь к телефонной будке, ледяными пальцами прокручивала ржавый с одного бока диск, а потом считала гудки: один, два, три… двенадцать, тринадцать, четырнадцать — а мне колотили в стекло страждущие: «Девушка, не задерживайте!», и я выходила, снова становилась в конец очереди, но увы…

А недели через три трубку наконец подняли…

— Алло? — вопросительным женским голосом сказала трубка, и сначала я подумала, что ошиблась номером, но все-таки попросила на всякий случай:

— Будьте добры, позовите, пожалуйста, Славу…

— Очень жаль, — ответила трубка, — он сейчас не может подойти. — А потом доверительным полушепотом расшифровала: — Он в душе.

А я на другом конце провода ловила посиневшими от холода губами чистый воздух начала декабря, и округлое слово «Лора» перекатывалось где-то глубоко в горле, но срывалось, проскальзывало и никак не хотело выйти наружу.

— Надя? — после небольшой паузы сказала трубка тоном вопроса-утверждения.

— Да, — выдавила я с усилием.

— Привет, — сказала трубка ласково, — ты меня что, не узнала?

— Почему? Узнала…

Ты извини, — замялась трубка, — это все как-то случайно вышло, понимаешь?

— Чего уж тут непонятного…

— Знаешь, Надь, нам надо встретиться и поговорить, — гудела трубка примирительно, — приезжай к нам в гости, пива выпьем. Мы же взрослые люди, мы не будем из-за ерунды ссориться, правда?… Ну, приедешь?

— Нет.

— Почему?

— Глупый вопрос.

— Но нам же надо поговорить, и я уверена, все сразу объяснится!

— Да не хочу я с тобой разговаривать! Никогда! — прокричала я Лоре и в бешенстве нацепила трубку на покореженный рычаг.

А потом было много месяцев тяжелой соленой тишины, похожей на морскую воду, и когда она накрывала меня с головой, то уши закладывало и я начинала в ней тонуть.

Двигалась в стороне от направлений, мимо работы, мимо диплома и госэкзаменов: все — у разных преподавателей, в разные дни, так надо, все — на дежурные, ничего не значащие пятерки, «подумай о чем угодно, только не плачь»; а в голове истово плещутся обрывки слов, живут своей жизнью без правил, рваные, несуразные, и с упорством просятся на волю, хоть в каком-нибудь виде. Сказать никому ничего нельзя, объяснить — нельзя, все, что ты произнесешь, туг же превратится либо в глупость, либо в пошлость, но ты же чувствуешь — у этого словесного бардака нет ничего ни от глупости, ни от пошлости, только доказать не можешь, онемела, почти умерла. А потом не выдерживаешь, тянешь из стола лист бумаги, в клетку или в линейку, и записываешь, с ошибками, почерк малопонятен, а все-таки это лучше, нежели полное безмолвие, легче, что ли…

Так называемое творчество — суть крышечка для выпускания пара, и когда кажется, что тебя вот-вот разорвет изнутри, то непроизвольно заламываешь руки вверх и приоткрываешь ее, пар оборачивается синим шариком, нервно скачущим по бумаге.

Предать бумаге — все равно что предать огню… Вот оно слово, и оно саднит нестерпимо, но это совсем обычное слово — полновесное клише, ширпотреб, хоть и правда, и его просто необходимо вымарать, заменить, найти витиеватый эпистолярный эквивалент этому бывшему крику, дабы не унизить сильнее то, что и без того, честно говоря, в грязи валандается.

Со стороны все предельно просто — «Бермудский треугольник: он, она и я», кто же не разочаровывался по первому разу, и куда похлеще, подумаешь, горе! Забудь! А ты ощущаешь себя хитросплетением кровоточащих сюжетных линий, тебе больно. Нет, конечно, ни слез, ни жалоб, это боль на уровне ультразвука и для восприятия здоровыми организмами не предназначена, но правда заключается в том, что забывать ты не умеешь вовсе. И тогда, тогда… ну что тебе остается, пиши, контора! Добро пожаловать в эфемерный мир поэзии…

— Идиотка! — кричит мама из кухни в комнату, и в голове мигом рисуется отчетливое изображение ее гневом налившихся глаз. — Посмотри, на кого ты стала похожа! Разве можно из-за какого-то козла так себя мучить!

Что ей сказать? Нечего.

А в тебе, чуть ниже горла, перекатывается: это неправильно, неправильно, это просто недоразумение, восьмерка на колесе Фортуны, и с ней надо что-то делать, исправлять как-то.

Планов было два: просто абсурдный и абсолютно неосуществимый.

Первый, абсурдный, заключался примерно в следующем: нужно каким-то образом попасть в число сотрудников телевидения и снова оказаться в поле Славиного зрения, а уж там как-нибудь разберемся. Абсолютно неосуществимый, на бумагу переложить трудно, но я все-таки постараюсь: в результате этого плана я должна была написать нечто гениальное, стать слегка знаменитой, и вот тогда Слава все прочитает и все поймет, поскольку о ком и для кого же мне писать, если не о Славе и не для Славы, он — моя единственная тема, а значит, оценить написанное мной по-настоящему сможет только он один, и пусть все остальные громко аплодируют, мне эти аплодисменты на фиг не нужны, лишь бы он, Слава, прочувствовал, оценил и вернулся, и вот тогда все будет расставлено по местам уже окончательно, он больше никогда не посмеет меня презирать… и не любить не посмеет…

Странно, но, против всякой логики, я начала с осуществления именно этого последнего плана, а именно: подала для начала документы в Литературный институт имени А.М. Горького.

В истоках этого смелого и, я бы даже сказала, наглого шага стоял небезызвестный брат Михаила Кубрика — Алексей Кубрик, поэт из города Балашихи Московской области, прошедший в свое время конкурс в двадцать пять человек на место. «Чем я-то хуже?» — подумала я самоуверенно, хотя стихов Алексея Кубрика никогда и в глаза не видела и понять, чем я хуже, не могла просто по определению. Потом призвала на помощь одну из маминых знакомых, светскую леди Марину Сергеевну, тридцати пяти лет от роду, обладательницу двух не слишком удачных дочерей школьного возраста, двух любовников: одного — кавказской, другого еврейской национальности, тоже, кстати, не слишком удачных, — шумного рыжеволосого мужа, человека ревнивого и недалекого, а также давнюю почитательницу моих поэтических талантов, и мы в четыре руки стали готовить мою вступительную подборку исходя из ее взрослых, сложившихся вкусов.

У Марины Сергеевны было огромное количество знакомых везде, и, покопавшись в растопыренной телефонной книжице, она легко отыскала номер одного из своих старых приятелей, бывшего выпускника Литературного института, а ныне — банковского служащего. После недолгих уговоров (отказать в чем-либо Марине Сергеевне было практически невозможно) старый приятель согласился, так уж и быть, просмотреть подборку стихов молоденькой протеже, и мы сговорились встретиться в вестибюле метро «Китай-город» для передачи рукописи на предварительный просмотр профессионалу.

Народу в вестибюле было, как обычно, море, и я потеряла лишних двадцать минут на игру в загадалки: он — не он, поскольку по внешнему виду писатели, как ни странно, совершенно не отличаются от нормальных людей.

В результате Виктор сам обнаружил меня при помощи очень простого приема: он поочередно подошел ко всем стоящим вдоль стен вестибюля девушкам и спросил, не его ли они ждут. Не то чтобы я его совсем не заметила, но почему-то именно его кандидатуру отмела сразу как неподходящую, пока краем глаза наблюдала, как какой-то мужчина — очень худой, очень коротко остриженный, в белом и совсем легком, не по сезону, плаще — пытается заговаривать со всеми подряд представительницами прекрасного пола, начиная от самых томных и неприметных и заканчивая яркими <вамп». Время от времени он скользил по мне глазами, но всегда — мимо, и подходил к кому-то другому, я уже начинала подозревать в нем опасного маньяка или как минимум проходимца, и только когда он, с выражением полной безнадежности, дошел-таки до меня и спросил, не Надя ли я, ситуация наконец прояснилась. «А на поэта я вовсе не похожа», — отметила я про себя, но Виктору ничего не сказала, только папку с рукописью передала.

— Я вообще-то на прозе учился, у Орлова. Ну, который «Альтист Данилов» и всякое прочее, — сказал мне Виктор с явным недоверием в голосе. — Вас Марина об этом не предупредила? Нет?

Я честно помотала головой в знак отрицания.

— В общем… Я ничего не могу обещать… — Виктор подбирал слова, кажется, отыскивая наименее обидные. — Я, разумеется, посмотрю… поскольку обещал… но… надеюсь, вы понимаете, что…

— Ну что вы, не беспокойтесь, я все понимаю, — успокоила я его.

— Вот и хорошо, вот и правильно, — пробормотал Виктор, с трудом запихивая папку в свой набитый бумагами дипломат. — Свяжемся через Марину, дней, скажем, через десять… Но если что… ну, вы понимаете… Тогда увольте.

— Спасибо! — сказала я. — Извините за беспокойство! И он, наскоро откланявшись, канул в недрах метрополитена.

Сейчас мне трудно объяснить, почему раньше я испытывала перед телецентром такой панический страх. Меж тем телецентр представлялся мне чем-то вроде заколдованного замка или дома с привидениями, к нему и приблизиться было как-то боязно: что там скрывается, за зеркальными стеклами, которые возвращают тебе твое собственное расплывшееся отражение?… Отражение непроизвольно съеживается, и ты натянуто улыбаешься себе лилипутику, противоестественная выходит улыбочка, унизительная улыбочка выходит… Силуэты охранников в форме. С оружием. Прямо кремлевский конвой… Но нет, шевелятся, шутят: друг с другом и с сотрудниками, по пропускам едва глазами скользят, позевывают. Вроде бы люди как люди, а подойти и задать вопрос — нет, не могу…

И в какой дом мне нужно? В тот, что побольше, или в маленький? Ага, на двери маленького: «Общественное российское телевидение». Значит, мне сюда… Хотя нужно и ко второму дому подойти, просто на всякий случай, надо же наверняка действовать… Опа! И здесь — «Общественное российское телевидение». Ну и куда я теперь, спрашивается? Эй, Слава, ну пройди ты мимо, покажись! В каком же ты доме, черт тебя дери?! Ладно, зайду, пожалуй, в большое здание, там хоть вестибюль есть, всех пускают…

Как легко общаться с чужими людьми!

Чужому человеку всегда есть что рассказать: детство, отрочество, юность, профессиональная деятельность; чужой человек старается казаться лучше, чем он есть на самом деле, а потому особо тщательно подбирает слова, одежды и жесты; чужой человек любит дарить подарки и расточать пышнофразые обещания, которые никогда не смогут быть выполнены, чужой человек первым приходит на свидания и всегда готов извиниться даже за то, чего не делал.

Герман был идеально чужим человеком.

Конечно, не день и не два прошли с момента моего с ним знакомства до первого телефонного звонка; еще пару недель я, затерянная внутри нашей холодной, неухоженной конурки, холила и лелеяла свою распоследнюю неудачу: по ночам горько рыдала в подушку, опивалась валерьянкой, просматривала тревожные сны разных степеней тяжести. А надо мной громко шаманила моя непримиримая мать.

В первые дни она высказывала в мой адрес конструктивную критику (я до сих пор совершенно уверена, что если разобраться в этимологии слова «критика», то в истоках наверняка отыщется «крик»); потом взывала к сочувствию, пребольно бия в глаза своей будущей одинокой старостью; потом горько (гораздо горше меня) рыдала в подушку и опивалась валерьянкой, а в финале, исчерпав все словесные ресурсы и всю фантазию, прибегла к своему коронному приему и в очередной раз собралась под электричку бросаться.

Битых два часа я провела спиной к входной двери, распятая, как морская звездочка, внутри дверного проема: руками-ногами упиралась в стороны, ключи зажимала в правом кулаке, а кулаком подпирала притолоку (высота, для мамы недосягаемая, мама мне всего-то по плечо).

Мама в запарке пыталась отодрать меня от двери, тянула за одежду и кричала. Кричала громко и нечленораздельно, глаза и щеки наливались кровью, голос срывался, а я, человек к суициду по натуре своей вовсе не склонный, сопротивлялась столь бешеному напору и размышляла, что, если залпом выпить пачку-другую снотворного… или вот балкон еще неплохое место…

Но, как говорил один небезызвестный киногерой, «я не умер, иначе кто бы рассказал вам эту историю». Страсти улеглись потихонечку, мама, изможденная своим же собственным порывом, крепко спала, с головой укутавшись клетчатым пледом, и жалобно всхлипывала во сне — такая маленькая, несчастная, беззащитная, такая одинокая в своей житейской мудрости, а я потихонечку натягивала в коридоре свои старомодные синие «дутики» и осторожно тащила из рукава кепку и шарф: мне было уже невмоготу находиться дома, нужно было хоть куда-нибудь уйти, пусть на час, на два, только бы подальше отсюда.

Саму свадьбу я помню очень смутно.

Сначала ехали в загс, меня мутило (то ли с недосыпа, то ли с димедрола), и казалось, что так и будем мы целую вечность колесить по пыльной, многоголосо грохочущей Москве и никогда-никогда никуда не приедем.

«Москвич» отстал где-то по дороге, и около загса пришлось топтаться еще с полчаса в ожидании Германова свидетеля Паши; щеки мои от тонального крема постоянно чесались, кружилась голова. Меня клонило в сон, и я повисала на Германовой руке, чтобы не шататься, а Герман все шептал мне на ухо — что-то тихое и утешительно-ласковое — и гладил свободной ладонью по волосам, слипшимся от лака. А вокруг веселились другие женихи и невесты, и их гости, и их родственники; машины с кольцами, шарами и лентами подъезжали и отъезжали, щелкали фотоаппараты; хрустальные бокалы летели о ступени, брызгали в стороны их ослепительные осколки — к счастью, к счастью; и на все лады гремела над машинами искрометная попса.

А потом мы вдруг оказались внутри, мозаичные пионеры с трубами и барабанами серьезно смотрели со стен, и несколько пар «брачующихся» (замечательное слово, не правда ли?) топтались в очереди перед дверью регистраторши. И мы тоже стояли в очереди. Герман напряженно прислушивался, когда же нас кликнут по фамилиям, а откуда-то слева шелестело: «Такой хорошенький, а баба у него вон какая кривая!», и я ловила насмешливые взгляды посторонних. Бедный Герман! Ну за что он влип? Чем онто был виноват?

Со скрипом растворились наконец высокие желто-полированные двери, юркая суетливая тетенька (сама — метр с кепкой, но зато какой огромный каштановый пучок на макушке!) дробно зацокала вокруг нас каблучками-шпильками, расставляя на неровной полоске рыжего ковролина под «цветочком».

— Молодые, под цветочек, под цветочек! — звонко выкрикивала она, и казалось, что ее визгливый голос вот-вот сорвется на ультразвук.

«Цветочек» этот был в своем роде замечателен: его пыльные, надорванные черно-зеленые листья, похожие на испорченные опахала, уныло свисали в стороны; тощ «цветочек» был и жалок на фоне снежно выбеленной, по-больничному, стены; казался «цветочек» беззащитным и маленьким.

И построили нас под «цветочком» в две шеренги; первая шеренга — мы с Германом и свидетели, вторая — самые любопытные гости; и спросили нас, согласны ли мы, и мы ответили, что согласны; и велели нам, а затем свидетелям, расписаться в толстом журнале, и мы расписались; а потом я едва не потеряла (но нет, вовремя подхватила в полете) Германово кольцо и смеялась над этим маленьким инцидентом нервно; и мощным, с хрипотцой, маршем Мендельсона внезапно заполнилось помещение, и Герман больно поцеловал меня влажными губами…

А потом мы снова колесили по городу. Были дежурные фотографии на Воробьевых горах, было шампанское, и бокалы, теперь уже наши, дробились об асфальт; и обволакивала горло, истово скреблась где-то внутри тяжелая, весомая тошнота, от которой хотелось буквально влезть на стену.

У подъезда, перед самыми ступеньками, Герман по традиции попытался поднять меня на руки, но пошатнулся и едва не уронил, смутился и снова опустил на дорожку. Только мне было все равно, каким способом я попаду в свой новый дом, я ничуть не стушевалась из-за этой маленькой неудачи и пошла к подъезду сама, а сверху сыпали что-то, кажется, рис, и зерна застревали в пышных складках платья, в волосах, в розовых лепестках свадебного букета. Были они такие полновесные, светлые, они так походили на крупные дождевые капли, что, зажмурившись, я на мгновение отчетливо ощутила холодное касание дождя в Покровке…

…Слава махал мне с того берега улицы, он складывал ладони рупором и кричал, а по улице, плавно огибая маленький островок с пустым и грязным ментовским «стаканом» посредине, текли и текли машины: четыре полосы в одну сторону и четыре — в другую; катились неспешным однородным потоком, нос в хвост, без пробелов; были сгорблены их разноцветные спины, надсадно ревели их разноголосые клаксоны… Слава складывал ладони рупором и кричал, но обрывки слов его тонули в волнах этой протяжной какофонии: «Я… чу… бой… ва!.. чу… бой… ва!..»; тревожно и часто моргали желтоглазые светофоры, множество светофоров, целый лес светофоров… а потом, всего лишь на мгновение, над мутной полноводной рекой взвисла абсолютная, гулкая тишина и отчетливо и ало прозвучал с того берега Славин уверенный голос: «Я не хочу с тобой разговаривать!» — и тишина пала, и мутные волны яростно забились о тротуар у моих ног, обдав меня ледяной влагой своей, и ухнула под воду милицейская будка, и заколыхалась у самого берега густая желтая пена, внутри ее затанцевали щепки и окурки; и стремительно потекли над головой низкие, страшные тучи… Слава отвернулся, Слава зашагал прочь, туда, вслед за быстро утекающими облаками, зашагал по высоким, желтым, от ветра пригибающимся травам, он уплывал все дальше и дальше, и его светлые волосы почти касались облачного дна. И хотелось заплакать, но это было нельзя, вдруг он еще оглянется и увидит, и тогда он обязательно будет смеяться; и все сильнее горбились черные волны, и разливалась река-дорога, шире и шире, догоняя уходящего Славу, пока колючий, вертикальный, совершенно непроницаемый ливень не опустил между нами свой хрусткий полиэтиленовый занавес и не растворил окончательно Славину удаляющуюся спину. Вот и все. Его больше нет. И только холодная вода льется с низкого неба, по рукам, по волосам, по лицу, он не оглянется, теперь можно плакать, и слезы, прозрачные бусины, разбегаются по щекам, срываются с кончика носа, мешаясь с дождем, такие горькие на вкус; он не хочет разговаривать, не хочет разговаривать, ну и не надо! НЕ НАДО! НЕ НА…

— И что за институт?

— Да так…

— Ну а все-таки? Ты мне раньше не рассказывала.

— А ты и не спрашивал.

— Сдаюсь, тебя невозможно переспорить. Только что же это за секрет такой?

— Почему секрет? Не секрет. Просто я поступать, наверное, не стану.

— Почему?

— Ну… Я, когда документы сдавала, не знала же, что замуж выйду.

— А при чем здесь замужество?

— В принципе — ни при чем. Просто мне уже как-то неохота…

— Почему?

— По кочану.

— Ну ладно… Не сердись. Я не хотел тебя обидеть. Я просто хотел узнать, что за институт.

— Литературный.

— И на кого же там учат? На литературоведа, что ли?

— Не совсем. Хотя что-то общее есть, безусловно.

— Тогда на кого же? На библиотекаря?

— Холодно.

— На учителя литературы-русского?

— Еще холоднее.

— А все-таки?

— Как бы тебе сказать… На литературного работника.

— И что же эго за профессия такая, литературный работник? Что он должен делать-то.

— Писать, разумеется.

— Что писать?

— Книги.

— Это писатель, что ли.

— Получается, что писатель.

— Разве можно научить быть писателем.

— Нельзя.

— Тогда зачем ты туда идешь и как вообще…

Германов допрос меня порядком утомил, я начала уже потихонечку злиться. А новоиспеченный супруг стоял в проеме ванной комнаты за моей спиной, облокотившись правым плечом о косяк, теребил бахрому полосатого полотенца и пытался заглянуть мне в глаза через отражение в зеркале, поскольку к нему я упорно не оборачивалась. Вода текла ледяная, ничего не поделаешь, лето, горячей не будет еще недели три, и мерзкая красная корочка на моих щеках постепенно отмокала и сходила кусками, оставляя после себя нежно-розовые следы, немного похожие на шрамы от ожога.

— Ну правда, ну объясни! — уговаривал Герман.

Мне ужасно не хотелось ничего объяснять, мне даже думать о своих суперабсурдных намерениях было неприятно, но вот он стоял, занимая почти весь дверной проем, за моей спиной и растерянно хлопал своими грустными карими глазами, ожидая объяснений, и ясно было что он не отстанет. И мне пришлось все объяснить. Вернее, не все. Только техническую сторону: правила приема, творческий конкурс, Марина Сергеевна, Кубрик и так далее. Герман слушал очень внимательно, не перебивая, а потом сказал:

— А ведь ты мне не говорила, что стихи пишешь.

— А зачем? Может, и сказала бы потом, мы знакомы-то с тобой меньше полугода, чего это я буду тебе навязываться со своими стихами? Откуда я знаю, ты, может быть, вообще стихов терпеть не можешь?

— Правда, я их не читаю. Я только прозу читаю. Фантастику, детективы… Но ты же моя жена, твои бы почитал, пожалуй.

— Ну, спасибо за доверие.

— Да ладно, не обижайся. А почему ты теперь поступать не хочешь?

— Просто не хочу, и все.

— А то, может, попробовала бы?

— Зачем?

— Ну, интересно же. Вдруг получится? Потом еще знаменитой станешь, прославишься.

— Ага, конечно. Так уж прямо сразу и прославлюсь.

— А вдруг? Нет, правда! Читатель у нас в доме есть — я. Пусть еще писатель будет. Может, ты хит какой-нибудь напишешь?

— Господи, Герман, какой же ты наивный! — только и смогла я ответить. Он, кажется, вообще не понимал, как это можно не хотеть в такой институт. Особенно когда узнал, что институт этот — единственный в мире. Наверное, его воображению рисовалась писательская элита, богемные сборища, бурная светская жизнь. А может быть, и нет. Может быть, ему просто хотелось бы гордиться мной. Я не знаю. Но разговор на тему литературы и литераторов надоел мне до смерти, я выключила наконец воду и, невежливо выдвинув Германа из ванной, пошла в спальню причесываться как была — с мокрыми руками и лицом.

Я считала тему закрытой. А Герман — нет. Каждый день, приходя с работы, он возвращался к ней. И уговаривал меня пойти на экзамены. Я отнекивалась.

Мама уехала к себе, и квартира днем была в полном моем распоряжении. Я чистила и мыла. Приводила в порядок зеркала и шкафы, посуду и одежду; разбирала книги и журналы, произвольно наваленные по всему дому, в совершенно неожиданных местах; драила отвратительно грязные, мутные окна и выносила к мусорным контейнерам мешки бумажек, дощечек и тряпочек, во множестве обнаруженных в недрах обширного помещения.

Через какую-нибудь неделю мыть и отчищать было уже нечего, но появилась новая забота: на Пашиной-Андрюхиной машине перевезены были от матери мои вещи, и их тоже нужно было разбирать и пристраивать как-то. На это утро еще три-четыре дня. И снова нужно было думать, чем себя занять. На заводе опять не было заказов, мы всем цехом сидели в очередном отпуске без содержания с середины апреля, и до начала октября вызывать нас на работу никто не собирался.

Новое занятие не сразу, но отыскалось. В виде старой ножной швейной машинки и стопки совсем новеньких тканей. Некоторые расцветки, правда, морально устарели, но на пару юбочек и кофточку материальчик нашелся, и еще недели полторы ушло на обновление гардероба. А потом снова стало нечего делать.

А Герман, возвращаясь с работы, чмокал меня в подставленную щеку (щеки к тому времени вернулись уже к нормальному состоянию, и я перестала чураться своего отражения в зеркале), шумно мыл руки, садился за приготовленный ужин и начинал разговор на тему. «Может, ты все-таки попробуешь? Ты же от этого ничего не потеряешь».

В результате я сдалась. Пообещала Герману, что попробую. До экзаменов оставалось всего ничего, недели две, кажется, а я даже и не знала, что за экзамены мне предстоит сдавать. Пришлось срочно ехать в институт за методичкой для абитуриентов.

Содержание методички повергло меня в трепет. Русский нужно было сдавать устно, литературу — тоже. Список художественных книг показался мне огромным, я не читала и половины, а некоторые читала так давно, что уже не помнила, о чем они. Пятый экзамен — история Государства Российского — вызывал панический ужас, поскольку историю я в школе не любила и не учила и, как следствие, совершенно не знала. Но и русский устный, и история показались мне сущей чепухой в сравнении с экзаменом номер один — с так называемым этюдом. В методичке значилось: «этюд (маленький рассказ) на предложенную тему (но не по произведениям литературы); продолжительность экзамена — 4 часа». А понизу шла коротенькая карандашная помета: «Поэты! Стихов на этюде лучше не писать!» Из чего следовало, что на первом же экзамене мне придется за четыре часа написать не какое-нибудь сочинение по шпаргалке, а рассказ. Да еще на заданную тему. Да еще в прозе. А в прозе, честно говоря, рассказы я последний раз писала никогда.

«Ну, все, хана, — размышляла я про себя. — Историю и русский я, может, и сдала бы, но этюд… У меня не получится». Но решила, что на первый экзамен схожу, так, для очистки совести. А к остальным даже и готовиться не стала. Зачем? Все равно это дохлый номер. Только некоторых классиков взялась перечитывать: и самой приятно, и Герман пусть думает, что я усиленно готовлюсь.

Чтение требовало времени, и это было замечательно. Ужин Герману приготовить — на это часа два уходило максимум, а больше дома делать было абсолютно нечего. Вот и получилось, что я нашла себе замечательную отвлекалочку. И руки были заняты, и голова. Идеальный вариант.

«…Была весна, самое начало марта, и погода стояла по-настоящему весенняя — сырая и холодная. Серый влажный асфальт отражал низкое серое небо, а между небом и землей повисал снег с дождем. По обочинам дорог тянулись грязные окаменевшие холмики, похожие на застывшую вулканическую лаву; повылезли на свет Божий первые московские «подснежники»: раскисшие сигаретные пачки, покореженные банки от пива и газировки, разноцветные обертки и пакеты. Все выброшенные за зиму «бычки» плавали в соку коричневой талой жижи, а на бульварах и в скверах, там, где еще лежало серое ледяное крошево, расплывались желто-карие пятна с ярко выраженными эпицентрами — результаты всех зимних прогулок хозяев со своими разнопородными питомцами. Но уже тянуло, тянуло по улицам свежестью, и зимний дух готов был бесследно улетучиться до следующего года.

В то время мы оба работали на закрытом оборонном заводе недалеко от метро «Шоссе Энтузиастов». Мы были два начинающих радиомонтажника, два вечерника-второкурсника одного из московских технических вузов и очень смешная пара. Вечером этого холодного мартовского понедельника нам не светило ничего хорошего — нас ожидала сдвоенная лекция по физике. Физику мы не любили. Вернее, мы не любили физика — величественного сорокапятилетнего алкоголика с красно-фиолетовым носом и неприятной фамилией Снисарь. Всю лекцию он обычно гаденько хихикал, потирая свои тоненькие бледные лапки, пускал в адрес студенток сальные шуточки и половину пары рассказывал нам о своем древнем увлечении Майей Кристалинской, которая, по его словам, отвечала ему взаимностью.

А на Таганке давали «Мастера и Маргариту». И в пять часов, когда рабочий день наконец закончился и отзвенел заводской звонок, мы, конечно же, поехали не в институт, а на Таганку.

Я была тогда ужасно серьезной максималисткой, запоем читала разные умные книжки, делила окружающий мир по принципу «черное-белое» и на каждую неосторожно сказанную в свой адрес фразу выпускала колючки, как у дикобраза. Моя прическа представляла собой «божий одуванчик» неудачно сделанной химической завивки, а помада была вечно-фиолетовой.

Товарищ мой — очень высокий голубоглазый блондин с постоянно красными щеками и двухсантиметровым «ежиком» на голове — был на редкость неиспорчен для своих почти девятнадцати лет. Он витал в мире fantasy — где-то между Мэри Стюарт и Толкиеном, он ужасно много и ужасно громко говорил, он всегда и всему удивлялся, что делало его похожим на молодого восторженного цыпленка. И еще: я смеялась над ним, а он был почти влюблен.

Что нас объединяло? Трудно сказать. Должно быть, наша абсолютная противоположность. Но несмотря на эту противоположность, а может, и благодаря ей, что-то уже не первый месяц дрожало в воздухе прямо над нами, собиралось из мелких неприметных облачков в пышные тучи и готово было вот-вот пролиться на наши юные девятнадцатилетние головы.

К началу занятий то первое изумление, с которым обнаружила я «отлично» за этюд против фамилии Калиновская, развеялось. Остальные экзамены сдались как-то сами собой, и мне все время до неприличия везло с билетами.

Я сразу почувствовала себя в институте, как рыба в воде. Это было удивительное ощущение — я слушала преподавателей и понимала, о чем они говорят. Не было больше в моей жизни таинственных цепей и сигналов, сложных радиосхем и занудной техники безопасности. Передо мной открылся переменчивый мир слова — мир «лжи изреченной», мир лжи, возведенной в ранг высокого искусства.

Студенты еще только знакомились, ходили по рукам рукописи — стихи и рассказы, все было ново и интересно. И каждый второй уже заранее осознавал свою гениальность. Любопытный факт: чем меньшим талантом обладал студент, тем больше он эту свою «гениальность» лелеял, тем ранимее был. Уже шли на флангах первые боевые действия — литературные споры до хрипоты: один презрительно отзывался о Толстом, а другой восторженно превозносил Бодлера и Борхеса.

Но я старалась не встревать в подобные баталии. Может быть, потому, что появилась в этом институте не просто так — у меня была цель. Во мне вновь возрождалась пока совсем еще слабая надежда на осуществление своих странных планов. Поступление в институт было тем крошечным шажком в нужном мне направлении, который и помог мне тогда не сдвинуться и не опуститься. И, как в песне поется, «несмотря ни на что, я остался в живых среди зараженного логикой мира».

Рифмы, как я уже говорила, оружие довольно бестолковое. Хотя бы потому, что его крайне сложно применить к человеку, который не увлекается стихами. А пока ты будешь составлять себе «имя» (если тебе вообще удастся когда-нибудь составить себе имя, что сомнительно), так и вся жизнь пройдет, станешь ты никчемной старой развалиной, страдающей геморроем и одышкой, твой лирический герой — тоже, и, значит, пропадут даром все твои «поэтические страдания».

Я никогда не была настолько наивна, чтобы не понимать этого. И опять мной потихонечку завладели мысли о телецентре. Это тоже случилось довольно быстро — примерно после первой сессии. Гонор был к тому времени уже сбит, но вера окончательно не растоптана. Самое, кстати, плодотворное время для творчества. И чувствовать я себя стала немного увереннее, чем раньше, — уже не казалась самой себе нулем без палочки. К тому же у меня была вполне подходящая для работы в телецентре специальность — радиоинженер. Почему бы и не попробовать?

Каждый день просыпалась и думала: вот-вот, именно сегодня, возьму себя в руки, возьму в руки свой диплом, возьму и поеду туда, в Останкино, в этот железобетонный муравейник, который укрывает от меня Славу. Собиралась и… и не решалась.

А Герман приходил с работы, переодевался в спортивный костюм, наскоро ужинал, расслабленно падал на диван и томно тянул руку к журнальному столику, за пультом, совершал глубокое погружение в телевизор. И молчал. Все время молчал. Ему было абсолютно бесполезно задавать вопросы, он ненавидел вопросы, он не слышал вопросов — такой положительный и спокойный Герман, скромный Герман, мягкий Герман, добрый Герман, не подлец и не жадина, но, во всяком случае, и не мужчина. И не было силы, которая могла бы воскресить его с дивана.

Я полагаю, это было вполне объяснимо. Он хотел жениться и вот заполучил жену. И теперь понятия не имел, что следует делать дальше. Трудно ему было — он не привык и не умел общаться. Пока длился короткий период ухаживания, Герман исполнял все, что следует: делал комплименты, дарил цветы и сладости, давал обещания; но теперь союз наш был документально оформлен, а значит, ухаживать за мной ему больше не требовалось. Женился, пристроил жену в престижный, по его понятиям, институт и успокоился на этом.

Поначалу я пыталась как-то растормошить его (муж все-таки), но это никогда не удавалось. Он не желал лишний раз выйти на улицу, отговаривался усталостью; он на любую мою тираду отвечал лишь риторическим вопросом: «Зачем тебе это надо?» — и больше не целовал рук — склонен был скорее по заду хлопнуть: по-хозяйски так, с чувством своего полного на то права. А я ежевечерне наблюдала перед собой это амебообразное тело, намертво спаянное с диваном, это в общем-то добродушное и послушное домашнее животное, и во мне волной поднималось чувство физического отвращения даже к его косолапо стоящим подле дивана кожаным тапочкам, не то что к нему самому.

Я понимала, что, пока не поздно, нам следует расстаться. Наш союз был с самого начала обречен на провал. Мне нужно было все, ему — ничего. Он искал покоя, я — впечатлений.

И меня тоже можно было понять. Я вовсе не желала становиться тенью Славы и сознавала, что если мне удастся выкинуть его из головы, то я стану много счастливее, но муж мой Герман, этот дрессированный тюлень, не оставлял мне ни единого шанса на излечение. Кто знает, как бы сложилась в результате моя жизнь, попадись мне тогда на пути человек иного склада, но что толку гадать, ведь этого не случилось, и вот спустя каких-нибудь три-четыре месяца после замужества я опять оказалась в той самой точке, из которой отправилась в семейное плавание, — наедине со своими мыслями и призраками.

Нужно было уходить. И чем скорее, тем лучше.

А я все медлила, развод после нескольких месяцев замужества казался мне неприличным. Думала — вот проживу годик, а там и разбежимся потихонечку, куда торопиться. И мамы боялась. Только она, бедненькая, успокаиваться стала. Радовалась, что дочку так удачно пристроила — и квартира отдельная в Москве, и муж: не бедный, не пьющий, не гулящий, во всех отношениях положительный. Действительно, чего еще желать? Не могла я ее подвести и разочаровать, никак не могла. Своего же спокойствия ради. Полагаю, она бы сгрызла меня заживо, если я хотя бы заикнулась о разводе. Не со зла, нет. Просто она меня действительно очень любила.

Так и оставалась я в своем новом доме, при Германе. И не умела ничего предпринять. Не было сил, и воли не было. Я устала.

Когда я сообщила Герману о том, что жду ребенка, он очень удивился:

— С чего бы?

— Тебе скоро двадцать семь, ты не знаешь, от чего это бывает? — огрызнулась я.

— Ну… Знаю, разумеется. Только я не думал, что это будет так быстро.

— Предохранялся бы, получилось бы медленно!

— Говорят, что это не слишком приятно, предохраняться.

Я только руками развела, что тут скажешь, логика у Германа — железная. Он, видите ли, боялся, что ему неприятно будет, а мне теперь расхлебывать!

— Хочешь, — говорю, — аборт сделаю?

— Ты что, с ума сошла! — возмутился Герман. — Я читал, что это вредно. А вдруг потом вообще родить не сможешь? Нельзя же совсем без детей!

— А вдруг смогу?

— Не стоит так рисковать? И потом, я же не против. Я просто не ожидал. А теперь уж ничего не поделаешь, рожать придется.

От этого равнодушного согласия стало мне обидно до слез.

Герман, кажется, почувствовал, что ляпнул не то, и сразу начал извиняться. За плечи обнял, притянул к себе. «Люблю!» — говорит и по волосам гладит, а я носом уперлась в его душное рыхлое плечо, не задыхаюсь едва, высвободиться пытаюсь. Но разве от него отлепишься? Слабый-то он слабый, а все же посильнее меня будет. Так что отпустил он меня только тогда, когда я уже кашлять начала от недостатка кислорода.

И стала я с этого дня к родам готовиться. Купила журнал детской моды, одежек нашила: ползуночков, распашоночек, костюмчиков разных. Кой-какой ситчик совсем уж бесполезной расцветки на пеленки пустила.

Токсикоз к третьему месяцу такой начался, что в больницу загремела — на сохранение. Два месяца меня в этой больнице продержали. Есть я почти не могла, ничего-то во мне не держалось, так что за первые пять месяцев не только не поправилась, а похудела даже. А еще на Бабу Ягу стала похожа: бледная, как плесень, обросшая; и покраситься уже нельзя, не держится на беременных краска; так и превратилась опять из рыжей и счастливой в обыкновенную шатеночку. И все не верила, что у меня будет ребенок. Только когда он уже начал там, внутри, шевелиться, осознала наконец.

Похоже, что и Герман осознал.

Очень он испугался, когда я в больницу попала. Вернулась из больницы — а его как подменили. Ни на шаг от меня не отходит: «Наденька, как ты себя чувствуешь? Тебе не дует, Наденька? Что тебе, Наденька, приготовить?» И так — целыми днями. По утрам — чай в постель, вечером — обязательный моцион до Воробьевых гор и обратно. Овощей-фруктов — полный холодильник, и о чем только не попросишь его — все немедленно будет куплено и приготовлено. И полы-то он мыл, и пыль-то вытирал. И на улицу одну отпускать боялся. Во время очередной сессии в институт отвозил, а потом из института забирал. Анечка говорила: «Вот видишь, ты была не права. Смотри, какой он заботливый!»

А Герман и вправду стал даже слишком заботливым, от этой его заботы просто деваться было некуда. С работы стал часто отпрашиваться, так что его едва не уволили. И странно — целыми днями он вокруг меня прыгал, а разговаривать так и не научился. Любой наш с ним диалог, так или иначе, сводился на куплю-продажу.

А еще Герман стал странно суеверным.

Говорила:

— Давай хоть коляску купим, мало ли что может случиться!

А он:

— Нив коем случае! Это плохая примета. Вот будешь в роддоме, я тогда сам все куплю. И потом, ты же не знаешь, кто у нас родится, мальчик или девочка. Какого цвета коляску купить, синюю или розовую.

— Зеленую купи, чтоб не мучиться! — злилась я, но Герман оставался непреклонным и, когда Юлька родилась, купил-таки именно розовую коляску, таким уж оказался консерватором.

Юлька моя оказалась просто золотым ребенком. Она все и всегда делала вовремя. Она даже родилась вовремя — в самом начале лета, в аккурат между первым и вторым курсами. Мне и академический отпуск брать не пришлось, ведь к концу сентября Юлька подросла ровно настолько, что вполне могла провести некоторое время в обществе бабушки.

Юлька была в точности такой, какими описывают новорожденных детей учебники для молодых мам: при рождении она весила ровно три килограмма и триста граммов, рост ее составлял пятьдесят один сантиметр, головку она стала держать в месяц, переворачиваться — в три, первые зубы отпустила — в шесть, села — в семь, встала — в восемь, заговорила — в девять, пошла — в десять… и так далее, все как по писаному. По пустякам она не капризничала, ночью просыпалась не больше одного раза, хорошо кушала, не страдала ни газами, ни диатезом, да и вообще взяла от родителей только хорошее и с легкостью сочетала в себе Германово спокойствие с моим хроническим любопытством. Буквально все родственники и знакомые были от Юльки в полном восторге.

Самый бурный восторг выказала по случаю Юлькиного рождения моя мама. По крайней мере поначалу. Она обязательно приезжала к нам раз в неделю, в субботу или в воскресенье, выхватывала Юльку из кроватки, делала ей «козу» и с умилением ворковала: «Ну, как тут мое золотко, моя кровиночка, моя внучечка Юлечка?» А потом засыпала меня самыми разными советами, собранными за прошедшую неделю по знакомым, по журналам, по телику.

Первый месяц я, ощущая себя в роли матери еще не вполне уверенно, честно пыталась этим советам следовать, но вскоре поняла, что некоторые наставления взаимоисключают друг друга, и теперь только кивала в ответ, пропуская всю собранную новоиспеченной бабушкой информацию мимо ушей.

Как и полагается всем на свете бабушкам, моя мама считала, что ребенку уделяют мало внимания, что Юлька недоедает и недостаточно тепло одета. Мама, несмотря на летнюю жару, пыталась закутать Юльку сразу в несколько пеленок, признавала только фланелевые чепчики, привозила на «докорм» пачечки смеси «Агу-1» и во время своих приездов почти не спускала Юльку с рук — качала, мурлыкая под нос какую-то нечленораздельную колыбельную, сюсюкала и гулила. На меня, как обычно, ругалась: мол, плохая хозяйка, и готовлю плохо, и в квартире — бардак. Герман ругани не переносил. К концу визита он, человек по натуре совершенно флегматичный, начинал громко скрежетать зубами и поминутно выбегал на балкон покурить. Мамино присутствие действовало на его доброту и заботливость, как хороший растворитель на краску, и за считанные недели ничегошеньки от них не осталось.

Но мама моя на Германа внимания не обращала.

Мама влетала в кухню как торнадо, гремела кастрюлями и сковородками, готовила еду, которой хватило бы как минимум на десять человек. Грозилась:

— Вот выйду в сентябре на пенсию, буду сама за ребенком смотреть! На вас надежды мало! Вам волю дай, так и до рахита мою девочку доведете! И застудите!

Надо ли говорить, что Герман к перспективе тещиного переезда относился с нескрываемым ужасом.

А я, чтобы как-то сгладить ситуацию и избежать скандала, перед маминым появлением обязательно делала генеральную уборку, стараясь вылизать квартиру как можно тщательнее.

Только результаты моего многочасового труда маму никогда не удовлетворяли. Она всегда находила где-нибудь за шкафом или под кроватью не истребленную мной сориночку. ниточку или бумажку и начинала громко распекать меня за нерадивость. Что бы я ни приготовила, блюдо казалось маме недосоленным или пересоленным, недожаренным или подгоревшим. Мама считала, что я покупаю недостаточно качественные продукты, и пеняла мне по поводу Германа, который за время нашей совместной жизни «наел» уже килограммов десять: «Ты совершенно не кормишь мужа!»

А еще мама слегка приревновывала. Когда узнала причину, по которой Юльку назвали именно Юлей, то дулась целую неделю, а потом потихонечку, когда Германа не было дома, высказала мне наконец причину своей обиды.

— Ты меня никогда не любила! — сказала мама, и на глаза ее навернулись слезы. — Подумать только! Дать ребенку имя женщины, которую ты даже не видела никогда в жизни! Или мое тебе недостаточно хорошо?

Я даже не нашлась что ей ответить. Не ожидала я подобного поворота, совсем не ожидала.

— Назвать ребенка именем покойника — вообще плохая примета! — продолжала мама, распаляясь все больше и больше. — Ну объясни мне, почему ты не предложила назвать девочку Верой, как меня?

— Да не нравится мне имя Вера! Оно архаичное! Так сейчас вообще никого не называют? — взбесилась я. Надо же было дать маме хоть какое-нибудь объяснение. Когда мама требовала объяснений, то, почти как маленький принц, не могла успокоиться ровно до тех пор, пока не получала ответа. Причем именно такого ответа, который по каким-то своим соображениям предполагала услышать. Вот сейчас ей захотелось найти подтверждение тому, что я ее не люблю, что ж, пусть получает, не жалко. Ей все равно ничего нельзя доказать. Я подняла глаза на маму. Мама плакала.

— Раз так, — говорила она, всхлипывая громко и жалобно, — то я вот сейчас соберусь и вообще никогда больше к вам не приеду! Живите как хотите! Гробьте ребенка! Зарастайте в грязи! А с меня хватит! Я же вижу, что я вам мешаю! И Герман твой меня ненавидит!

— Господи, мам, ну с чего ты взяла? — Я подошла к ней, обняла ее как можно нежнее. Но она меня оттолкнула:

— Что я, по-твоему, слепая?! То-то он зубами скрипит, как только я приеду!

— А ты не приставай к нему. Не поучай. Ты же вечно недовольна, как мы живем. А он — взрослый человек, ему это не нравится.

— Да какой он взрослый?! — прокричала мама сквозь слезы. — Рохля и рохля! У тебя такие парни были, а вышла черт знает за кого!

Я только плечами пожала, ну что тут скажешь, разве можно переспорить ее. И каких это парней она имела в виду? Никаких таких парней у меня отродясь не бывало.

Этот громкий и совершенно беспочвенный скандал прервала Юлька. Она проснулась в своей кроватке и громко пискнула, и маму сразу как ветром сдуло из кухни в детскую. А я так и осталась сидеть где сидела. Было мне очень грустно. Как же так? Она сама меня уговаривала выйти замуж, она мечтала о внуках, а вот теперь недовольна. И чем ей Герман не угодил? Она ведь его почти не знает, раз в неделю только видит. Вот так всегда. Пока не общалась она с ним, был он и «золотой», и «расписной», а теперь «не так летит, не так свистит». Женская логика в действии…

Мама свою угрозу все-таки выполнила и к концу сентября перебралась к нам.

Сначала это выглядело вполне безобидно: сессия, мол, тебе учиться надо, а у меня сейчас отпуск, как не помочь? Но прошла сессия, и еще месяц после сессии, по вечерам уже крошило снегом, деревья стояли нагишом, а она и не думала возвращаться к себе. Уедет на пару дней, а потом глядишь — тянется обратно, в каждой руке по неподъемной сумке: смотрите-ка, что я вам привезла, а вы-то не цените меня, ну ничего, я буду выше этого, не для вас, для девочки моей стараюсь, для Юлечки!

Герман, понятное дело, готов был на потолок влезть от злости. А мне-то что было делать? Не могла же я из дома ее выгнать! Намекала, конечно, что помощь нам больше не нужна до самого марта. Поезжай, говорила, отдохни, тебе уж тоже не двадцать лет — за грудным ребенком ухаживать, да куда там… Я ей: «Отдохни!», а она — в слезы: «Что я там одна-то буду делать зимой? Сократили меня по возрасту, что ж мне теперь — дома сидеть?… Тебе-то хорошо, повезло тебе. А я вот с твоим отцом знаешь как намучилась? Он ведь запойный был… И никто мне не помогал никогда. А ты, тварь неблагодарная, своего счастья не ценишь… И готовлю тебе, и убираю, только учись!» Я ей отвечаю, что сама справлюсь, а она: «Вот, старая стала, так и не нужна никому! Умирать буду — тебя не позову, найдутся добрые люди!» И сама себе верит, и плачет навзрыд — маленькая, усталая и очень нервная женщина. Ну что ты с ней сделаешь? Как убедишь?

Так и повелось — Герман зубами скрипит, а мама, чуть что, — в слезы. И к Юльке меня подпускать перестала, дабы свою необходимость показать. Ты, мол, читай, тебе читать надо, а я уж как-нибудь сама. Тяжело мне, конечно, да что поделаешь? Из тебя, Наденька, и жена никакая, и мать никакая.

А Герман каждый Божий вечер спрашивал: «Мама твоя когда уедет?» И ответить на этот вопрос было мне крайне затруднительно.

Жила — как в сауне. Обстановка жаркая, сквозь пар ни хрена не видно, а по квартире носится:

— Неужели трудно помыть ботинки! Обнаглели! — Это, конечно, мама ворчит. Причем ворчит на всю квартиру. Так, чтобы провинившийся Герман (а ведь это именно его ботинки стоят в неположенном месте, сплошь заляпанные жирной осенней грязью) обязательно услышал и осознал, как он виноват. А в ответ несется полумат-полувой, какой-то нечленораздельный, но устрашающий звук, и звук этот тоже весьма и весьма громок — пусть и теща осознает, что Германовы ботинки — не ее собачье дело.

…Они не разговаривают друг с другом. Им незачем. Ведь в доме есть еще я, жена и дочь Надя, некий буфер обмена, через который они качают друг о друге любую информацию. А Юлька стала нервничать и постоянно просится на ручки, она уже не засыпает без долгого укачивания. Она постоянно похныкивает во сне. Мне приходится вскакивать по десять раз за ночь и бежать в детскую, откуда гонит меня наша заботливая бабушка Вера. Она привидением бродит по комнате — от окна к двери и обратно — в измятой ночной рубашке, с распущенными по плечам седыми волосами, с сонной Юлькой на руках, и вместо колыбельной шепчет ей в розовое ушко: «Да когда же ты заснешь, черт тя дери! Невыносимый ребенок! Господи-Господи, да за что мне это?!» А мне через плечо бросает: «Ну, чего пришла? Спала бы. А я уж тут как-нибудь… такая, видно, моя доля…» Как будто я могу спокойно заснуть под Юлькин плач! В результате у меня постоянно болит голова, у мамы постоянно болит голова и у Германа постоянно болит голова, мы все трое надоели друг другу до смерти и все трое хронически не высыпаемся, но мама — крепкий орешек, она и не думает сдавать свои позиции около Юльки, я виновата, ах как я перед ними виновата: перед мамой в том, что не слушаюсь, перед Германом в том, что не могу приструнить свою не в меру активную маму, а главное — перед Юлькой, она-то, бедная, за что мучается уже сейчас?

Ей же еще и года нет… Знаешь, Слава, как мне тяжело с ними? Не знаешь, слава Богу, и знать тебе не надо, ты привык быть счастливым, ты радоваться привык, и ты правильно сделал, что не связал свою жизнь со мной, я имею престранное свойство притягивать неприятности разных степеней тяжести, я сама виновата, я всегда виновата — во всем, перед собой и перед ними, и неизвестно, перед кем виноватее, перед ними или перед собой. Спасибо, Слава! Спасибо за то, что ты так часто мне снишься, ты говоришь со мной хотя бы во сне, а они… они никогда не говорят со мной, они только обвиняют, все их мысли поглотили военные действия, эта сладкая парочка — классический (даже анекдотический) вариант тещи и зятя, и если бы ты знал, Слава, как же они друг друга ненавидят! Как тебе повезло, Слава, что не пришлось тебе в жизни близко столкнуться с моей мамой. Нет, она не плохая, она — слишком активная. И Герман не плохой. Но он, напротив, чрезвычайно пассивен — несовместимые величины на одной территории, и знаешь, Слава, как я их боюсь?! Вчера мама спросила Германа, почему он не хочет есть суп, а он пробил ногой кухонную тумбочку для картошки, и у него было такое лицо, что я попрятала все самые большие ножи в темную комнату, под старые обувные коробки. Юлька перепугалась и целый час ревела белугой, и мама тоже ревела, даже громче Юльки, а потом ушла на улицу в одной кофточке и до ночи бродила вокруг дома под дождем, я за ней с плащом бегала, уговаривала вернуться, но плащ в результате оказался в луже, Юльке пришлось давать успокоительное, а Герман уехал к кому-то из родственников, я не знаю к кому, и не появлялся до следующего вечера, а когда вернулся, то был настолько пьян, что я его еле-еле до постели дотащила, он потом проспал чуть не сутки и весь ковер перепачкал… Мама ругалась, ох как она ругалась, вылавливая Герману на опохмел огурец, и ее пальцы были в маринаде, в мари…

— Надя! Надя? — Мама и Герман склонились надо мной оба, и лица их были встревоженными.

— Очнулась, слава Богу! — облегченно вздохнула мама и, ловко отвернув ворот футболки, подсунула мне градусник. А потом, предвосхищая мой вопрос, объяснила: — Врач сказал, что это грипп такой. А у тебя после родов организм ослаблен.

— И давно я так? — спросила я.

— Да нет. Это у тебя ночью началось, как заснула. Часа через два. Ты прости меня, доченька, это я виновата. Если б ты за мной по дождю не бегала, то и не простудилась бы, я…

— Мама, пожалуйста, не надо! — перебил ее Герман. — Иди к себе, я сам с ней посижу.

И мама (о чудо!) послушно вышла из комнаты. Что-то было неправильно в этой фразе. Но что? Мне послышалось? Или Герман действительно назвал тещу мамой? Быть того не может! От удивления я даже приподнялась на подушке.

— Лежи, лежи? — скомандовал Герман, опрокидывая меня обратно на кровать. — Врач велел не вставать дня три, а то осложнения будут!

Я повиновалась. А про себя подумала: «Да, ради этого стоило заболеть. Может, скандалить перестанут».

— Слушай, я и не знал, что ты такая тщеславная, — сказал мне Герман.

— Почему? — не поняла я.

— А ты, когда бредила, все время только и повторяла: слава, слава…

От этого заявления все у меня внутри похолодело. Я зажмурила глаза и сделала вид, что смертельно хочу спать. Пробормотала Герману:

— Ты иди, мне уже лучше… — И спиной к нему повернулась. Через мгновение услышала, как дверь за спиной хлопнула. «Вышел!» — подумала я с облегчением и действительно заснула.

Болела недели три с переменным успехом. Температура держалась по нескольку дней, потом падала, но через некоторое время поднималась снова, и меня общими усилиями загоняли в постель. Голова была точно ватой набита, причем не обычной стерильной, из воздушного хлопка, — это была плотная и очень-очень колючая стекловата, в детстве мы такую на стройке воровали с Максом, а потом у нас долго чесались руки, и получили мы от родителей отменнейший нагоняй.

А мама с Германом ничего, притихли, точно и не ссорились никогда. Он ей: «мама», она ему: «сыночек». Словом, полная идиллия. И все бы было хорошо, вот только Юльку мне показывали лишь на расстоянии, чтобы она, не дай Бог, не заразилась.

Раскаленное майское солнце щедро проливалось с неба и дробилось на спектр в пыльных стеклах семьдесят третьего троллейбуса. Плавился воздух; плавились дерматиновые сиденья и потные пассажиры. Почему-то пахло бензином.

Я ужасно нервничала. Я вполне понимала всю беспочвенность своих надежд на это, как мне казалось, недоступное простым смертным учреждение. Я знала, что меня, вероятнее всего, даже не выслушают. Я чувствовала себя глупой мошкой, летящей на огонек, и уже физически ощущала боль в крылышках, которые обожгу через каких-нибудь двадцать-тридцать минут. А все-таки пыталась победить свой страх, не думать о плохом. И, стараясь расслабиться, разглядывала пассажиров.

Совсем невысокий, совсем молоденький, очень симпатичный и очень печальный юноша стоял передо мной у дверей. Троллейбус постоянно притормаживал, и юноша покрепче цеплялся за поручни, но не поднимал глаз. Он смотрел прямо перед собой, и было совершенно очевидно, что происходящее на улице едет мимо его неподвижного взгляда незамеченным.

Лицо юноши было мне знакомо. Я его явно где-то видела. Вот только где? Может быть, учились вместе? Нас же на первом курсе почти сто человек было, разве всех упомнишь?

Я в упор разглядывала его. Он этого не замечал. И его такое знакомое лицо никак не хотело слиться ни с одним из перебираемых мной в уме имен собственных.

За моей спиной невидимые соседки полушепотом ругали глупое начальство, жаловались друг другу на низкую зарплату’ и на высокие цены. Слева от меня, через проход, дородная, вылощенная мадам гренадерского роста базарно ругалась, пытаясь согнать с места совсем молоденькую девочку-тинейджера. Девочка с равнодушным видом уставилась в окно. Она громко хлопала жвачкой и делала вид, что все происходящее не имеет к ней ни малейшего отношения. Тем временем на ее защиту совершенно неожиданно встала какая-то бабулька.

— Чего орешь? — обратилась она к мадам дребезжащим, но очень уверенным голосом. — Ты посмотри хоть, какая она маленькая! В чем душа только держится! Ишь, кобыла здоровущая! Пристала к ребенку? Ты вон к мужикам приставай. Смотри, какие кабаны расселися!

В ответ мадам выпустила в адрес сердобольной старушки очередь виртуозно сочлененных вместе непечатностей и, гордо пронеся по проходу свои обширные телеса, проследовала на освободившееся в начале пассажирского салона место. Троллейбус резко затормозил. Печальный юноша оступился от неожиданности и, едва удержавшись на ногах, сверзился на одну ступеньку вниз. Открылся вид на очень дряхлого дедушку.

Дедушка сидел в начале салона, лицом ко мне. Несмотря на жуткую жару, он был укутан в коричневый плащ, который выглядел даже старше своего хозяина — таким был выцветшим и ветхим. На коленях у дедушки высился огромный, тоже коричневый и тоже очень старый портфелище. Такие портфели сейчас, кажется, только в черно-белых фильмах бывают. Старчески дрожащей рукой дедушка медленно перелистывал страницы журнала, разложенного поверх портфеля. К дедушкиному уху тянулся черный провод. «Слуховой аппарат», — решила я. Мне стало очень жалко дедушку.

— Останкинский парк. Следующая остановка — Телецентр, — заперхало у меня над головой. Я поднялась и стала пробираться к выходу.

У ближних дверей не остановилась, прошла к следующим. Это получилось как-то инстинктивно — думала, как дедушку жалко, и машинально двинулась в его сторону. Троллейбус опять дернулся. Дедушка поднял на меня свои слезящиеся глаза. Потом открыл портфель, извлек из него небольшой плейер и сменил одну кассету на другую. Уже выскакивая из троллейбуса, я краем глаза заметила, как он с интересом переворачивает следующую страницу журнала по бодибилдингу. И сразу же вспомнила, где видела печального юношу — это был Дима, самый смешливый и самый обаятельный ведущий программы «Спокойной ночи, малыши!».

— Отсюда мораль, — сказала я сама себе. — Все не так, как кажется на первый взгляд.

Страх мой пропал, словно и не было его вовсе.

Я полюбила телецентр с первого взгляда.

Все здесь было не так, как в привычном мире, — я словно шагнула за зеркало. И нашла за зеркалом систему, живущую по своим особенным законам, это был путаный, автономно функционирующий организм; это был город внутри города.

При желании можно было жить внутри телецентра, не выходя на улицу месяцами.

По лабиринтам двух домов раскиданы были помещения банков, парикмахерских, булочных, книжных и музыкальных магазинов; желающие могли посидеть в ресторане или в читальном зале библиотеки, поиграть в бильярд, в теннис, купить любой предмет одежды, от трусов до пальто, отремонтировать прохудившиеся ботинки или сломанный зонтик, сфотографироваться на документы, заказать себе новые ключи от квартиры, в которой, как известно, хранятся деньги, и даже принять душ. Во многих комнатах здесь встречались электрочайники, кофеварки, тостеры, ростеры, микроволновки, а у отдельных счастливчиков даже холодильники. Все, кто работал, как я, сутки через трое, хранили в сейфах, тумбочках и шкафах одеяла, подушки, спортивные костюмы и много других полезных вещей, таких, как нарды, карты, шахматы, зубные щетки, косметички, книги и журналы, щипцы для завивки волос, кипятильники, чашки, ложки, тарелки и рюмки. Это список можно продолжать бесконечно.

За каких-нибудь тридцать лет со дня рождения телецентр оброс своими легендами и анекдотами, был тут и свой особый фольклор и свой особый язык, который не понимали люди «с улицы».

В первый же день мне рассказали историю о пьяном операторе, который во время прямого эфира вошел в студию и тут же, перед включенной камерой предложил ведущему выпить. И некуда было ведущему деваться, пришлось принять предложение — оператор был настолько пьян, что не потерпел бы отказа. А затем поведали о том, как у семнадцатого подъезда Хулио Иглесиас сплясал перед обалдевшим охранником «русскую». Иглесиас на интервью приехал, а наши его для храбрости коньяком напоили, разумеется — без закуски.

Почти все телецентровские истории были так или иначе связаны с горячительными напитками, но чтобы оценить всю соль этих баек и анекдотов, мне пришлось в течение нескольких месяцев старательно изучать местное наречие — без этого было бы невозможно ни работать, ни общаться.

Сначала я вообще не понимала, о чем говорят вокруг — совсем обыкновенные слова, которые употреблялись сотрудниками в разговоре, явно таили в себе некий сакральный смысл, а некоторые фразы, в обычной жизни имеющие смысл неприятный и даже угрожающий, были, наоборот, вполне безобидными.

Я попала сразу на эфиры «Новостей», и несколько смен меня мучило значение выражения «дать в ухо ведущему». Потом меня отправили «посчитать» в микрофон, и я разглядела на спинке стула ведущего миниатюрный наушник. Наушник болтался на прозрачной пластиковой спиральке, похожей на телефонный провод, и был невообразимо грязен (попросту забит серой). Оказалось, что пугающая меня фраза «дать в ухо» обозначала не более чем просьбу о подаче в наушник ведущему нужного звука. В тот же день, когда меня на десять минут оставили в студии одну, к нам по связи обратились из центральной аппаратной со странной просьбой выдать на выход студии матрас. Я пережила несколько мучительных мгновений, объясняя центральной аппаратной, что я — новенькая, еще месяца не работаю и не знаю, что они подразумевают под матрасом. «Матрас — это барс», — сказали из центральной.

Я плюнула на эти бесплодные переговоры и решила не отзываться до возвращения кого-нибудь из своих. Потом пришла моя спасительница и благодетельница Пална, старшая по аппаратной, и со смехом объяснила, что матрас — всего лишь генератор цветопередачи (вертикальный спектр). Она даже показала мне, почему этот матрас барсом зовут: на режиссерском пульте кнопка генератора называлась color bars[3].

История с матрасом сделалась предметом для всеобщей потехи на несколько лет, ее рассказывали новичкам в назидание. Мне это происшествие тоже на пользу пошло. Я потом для института курсовую работу сделала — с примерами инженерного жаргона. Вообще-то контрольная была по диалектологии, но мне удалось убедить свою преподавательницу по современному русскому языку в том, что телевизионный жаргон давно уже стал диалектом. Она сначала спорила со мной: дескать, в любой конторе свои особенные выражения и словечки есть; но потом согласилась — с учетом количества сотрудников в телецентре.

А сотрудников и правда было море разливанное. И моя первоначальная догадка о возможных скоростях передвижения по телецентру полностью подтвердилась — здесь все и всегда торопились. Передвигались хаотически, до отказа забивали все пять лифтов центрального холла, на бегу ели, на бегу пили, на бегу назначали деловые встречи и свидания, на бегу вычитывали сценарии и тексты к сюжетам — жили и работали на бегу.

Сентябрь перевалил за середину, подернулись осенней оранжевой сединой деревья, и появились у подъездов непросыхающие лужи. Я стала немного понимать телецентровское арго, Юлька научилась составлять предложения из двух-трех слов, Герман перешел из учеников в водители и катался на троллейбусе номер тридцать четыре от Киевского вокзала до Юго-Запада, здание АСК-1[6] было исхожено мной вдоль и поперек в тщетных поисках, а Слава все не встречался и оставался совершенно для меня недосягаемым.

Дома было шумно, но не весело.

Маленькая Юлька разбегалась на своих неверных, колесу подобных ножонках по коридору, хватая на пути все, что плохо лежало. Она вытряхивала из стеллажей книги за цветные корешки, смахивала с трельяжа на пол расчески и флакончики с косметикой, похищала из чрева кухонной плиты крышки от кастрюль и гремела ими, со всех своих невеликих сил бия одной о другую. Юлька по нескольку раз в день стягивала с обеденного стола скатерть и любила за шнурок проволочь по квартире Германов ботинок, с интересом разбирала на запчасти погремушки и уже посягала на пульт от телевизора. В результате все шкафы, до которых она только могла дотянуться, были перевязаны веревочками или заперты на ключ, а все мелкие предметы по возможности убраны на верхние полки и антресоли.

Дочка стала совсем взрослая, она уже твердо знала, что писать надо вовсе не в штаны, а «на гаршок», но, заигравшись, регулярно забывала выполнить эту нехитрую процедуру и в промокших колготках, громыхая об пол пластмассовым горшком-черепахой, ковыляла на поиски мамы или бабушки, чтобы сообщить: не обессудьте, я знала, но забыла…

Бабушка уставала, бабушка сердилась… Теперь она, еще недавно рьяно мечтавшая о внуках, регулярно упрекала меня за то, что я так рано родила.

А Герман совсем замкнулся. Редко я слышала от него хоть что-нибудь, кроме «доброго утра» или «спокойной ночи», новая работа его выматывала и унижала, трудно дался ему переход с роли главного бухгалтера на роль обыкновенного водилы. Германа угнетало отсутствие денег — мы вдвоем теперь зарабатывали меньше, чем он один до своего скандального вылета с работы. В нем угадывалось постоянное внутренне раздражение, он старался уединиться — только чтобы никто не трогал, не заговаривал, не сочувствовал, пусть отстанут, пусть все от него раз и навсегда отвяжутся.

Мама возмущалась про себя, шипела-шептала под нос нечленораздельные ругательства, но вслух претензии предъявлять опасалась, а вот Юлька папу теребила бесстрашно — маленькая была и не чувствовала опасности. Она, как только папа появлялся дома и занимал свое излюбленное лежачее место, тут же силилась взгромоздиться ему на живот и там попрыгать. Герман стал на нее покрикивать. Не помогло. Дочка никак не могла понять, чем провинилась. Ей хотелось играть.

Однажды она уворовала с кухни длинную щетинистую щетку для стряхивания пыли и с радостным возгласом «Тистить зюбы!» попыталась вставить ее дремлющему Герману в рот. Как он кричал! Он даже наподдал ей слегка. Юлька потом белугой ревела целый час и к папе с неделю не подходила ближе чем на два метра.

Я разозлилась и попыталась Германа урезонить. Но в ответ на все свои доводы получила только взгляд, полный такого безбрежного бешенства, что лишь рукой махнула и не стала связываться. Да и страшно было, если честно.

С этого времени я старалась по возможности изолировать Юльку от Германа. Мы проводили время в детской — бренчали погремушками, катали машинки, возводили башни из кубиков, пеленали голопузых пупсов в носовые платки и старались никому не мешать. Я все острее чувствовала — это не наш дом, мы здесь лишние, мы чужие. Первой мыслью было вернуться обратно к маме. Я решила с ней поговорить.

— Даже не думай! — отрезала мама. — Ты здесь прописана! Тебе полквартиры полагается!

— Так ведь это не моя квартира, Германова.

— Это она раньше его была. А теперь — общая. И твоя тоже!

— Это же не честно.

— Что значит не честно? А о ребенке ты подумала?! Он ведь кругом виноват, а ты должна всю жизнь мучиться?! Так что заткни свою честность знаешь куда!

— Но, мам, так же нельзя, — попыталась возразить я.

— Значит, так. Я тебя обратно не пущу! И не надейся! Для твоего же, между прочим, блага! Иди лучше ребенку почитай. Ей спать давно пора! — ответствовала мама и руки над животом скрестила — для пущей важности. Спорить с ней, как обычно, было бесполезно.

Я прихватила с полки книжечку про башмачки с длинными шнурками и поплелась в детскую. Юлька радостно скакала на кровати, вцепившись ручонками в прутья, по личику от уха до уха тянулась почти беззубая улыбка, а сна не было ни в одном глазу. Увидев меня, Юлька перестала подскакивать и, рискуя вывалиться из кроватки, перегнулась ко мне: «На вучки!» Я подхватила ее и усадила на колени. Юлька была совсем легонькая, мягкая, от нее пахло молоком и покоем. «Титать!» — скомандовала Юлька, устраиваясь поудобнее.

Чтение состояло в следующем: я указывала пальцем на кошечку, на цветочек, на птичку и т. д., а Юлька в силу своих возрастных способностей называла мне эти предметы.

Через несколько минут она утомилась, темные глазенки, похожие на испанские маслины, посоловели, и я стала носить ее по комнате, слегка покачивая и нашептывая сказку о том, как жила-была на свете девочка Юлечка — красивая и послушная. В моей сказке Юлечка все-все делала вовремя, не опаздывала и не торопилась, и никогда-никогда не плакала, особенно из-за всяких уродов, а потом выросла и стала самой счастливой на свете…

Сессия начиналась 16 октября.

Понедельник я пропустила, была как раз моя смена, а вот во вторник сразу с ночи поехала на семинары по творчеству. Могла бы и прогулять, конечно, — относительно спокойно (со скидкой на шебутную Юльку) отоспаться дома, но меня так и распирало похвастаться кому-нибудь, лучше всего Анечке, своей новой работой. И вот я — после утреннего блока полусонная, плохо причесанная и голодная — приплелась в институт в половине одиннадцатого, хотя мой семинар начинался только в час. Двор был битком набит, но наших никого пока видно не было, во всяком случае, поэтов. Стояли у дверей читального зала мои однокурсники с семинара драматургии, а с ними — несколько малознакомых мне прозаиков. Хоть и учились мы уже третий год, ни тех, ни других я даже по именам не знала, только в лицо.

Стояла, курила, дремала на ходу.

День выдался солнечный — подарок бабьего лета среди зарядивших дождей. Почти не было ветра, сухие листья бесшумно падали на непросохший асфальт, и местный дворник Коля (он же — завхоз, он же — поэт пятого курса дневного отделения) подгребал их худосочной обтрепанной метлой к лежащим на поребрике носилкам. В глубине двора, как обычно спиной к студентам, стоял Герцен и своими навек остановившимися глазами смотрел в сторону летящих по Тверскому бульвару автомобилей.

Рядом со мной притормозили и повели светскую беседу два подростка. Несмотря на довольно раннее время, они уже вовсю заправлялись пивом.

— Кто это там, Ходасевич? — спросил один другого, кивая в сторону Герцена.

— Сам ты Ходасевич! Это ж Герцен.

— Да… Странно. А прическа как похожа!

— Прическа! Ты сам прикинь, кто твоему Ходасевичу памятники ставить станет?

— А чем тебе Ходасевич не угодил? Он гор-раздо кр-руче Гер-рцена! — В середине фразы мальчик начал икать. — И й-его не б-будил н-никто!

— Когда этот памятник ставили, про твоего Ходасевича и не слышали ни фига! Совок же был!

— Ну и ч-что? Вооб-бще эт-то к-как-то н-не л-логич-но. Инстит-тут им-мени Горь-рького, а пам-мят-ник Гер-рцену п-постав-вили — пожал плечами мальчик и, все еще продолжая икать, простер в сторону безучастного Герцена руку с полупустой бутылкой: — Гер-рцен, Гер-рцен! П-по-вер-рни-сь к-к л-лесу зад-дом, к-ко м-мне пер-редом!

— Надюшка, привет! Ты чего здесь стоишь? — послышалось у меня из-за спины. Я обернулась и увидела еще одного нашего прозаика — Валерку. Это был чуть ли не единственный прозаик с нашего потока, с которым я успела познакомиться довольно коротко. Он был весел, шумен и общителен, а посему дружил со всеми своими однокурсниками, и в ответ все дружили с ним.

— Да я с работы только что. А наш семинар, оказывается, через два часа. Домой неохота, дочка все равно отдохнуть не даст. Вот и стою, дожидаюсь. Может, еще кто пораньше приедет.

— Чего так стоять, к нам пошли. У нас мастер — мировой мужик! И гостей любит. Посмотришь, как прозаики занимаются! — пригласил Валерка. Я с радостью согласилась. На семинаре у прозаиков я могла с легкостью найти то, чего ни за какие деньги не отыскала бы у нас во дворе, — обыкновенный стул.

Хоть было мое творение и неудачным, и «слишком плотным», но выкидывать его было жалко, а посему я потащила его на свой семинар — Анечке показывать. Мы не виделись целое лето и просто обязаны были обменяться рукописями. А у меня стихов с собой не было, я ведь приехала не из дома, с работы. Вот и поменялись мы с Анечкой — она мне подборку, а я ей — только что написанный этюд.

— Ты действительно в телецентре теперь работаешь? — спросила Анечка по прочтении.

— А как же? Младшим помощником старшего дворника. Так что верь написанному, Анечка, я же честная женщина, — ответила я со смехом.

— С этого места, пожалуйста, поподробнее.

— В смысле?

— Что там за любовь такая безумная-безнадежная?

— Да какая тебе разница?

— Я же твоя подруга. Так что не юли, рассказывай! — потребовала Анечка.

И я ей все-все рассказала. Не хотела, а оно все как-то само выболталось: и про Славу, и про завод, и про Лору, и про Покровку, и про то, как я решила стать знаменитой, чтобы доказать ему, что… Сама не знаю, что же я хотела ему доказать. Думаю, Анечка это еще лучше меня поняла.

— Значит, ты у нас не для вечности творишь? — усмехнулась Анечка.

— Не для вечности, для Славы! — в тон ей ответила я. Оттого, что я поделилась своими чувствами, мне стало много лете. — Только я не знаю, в каком жанре мне для него творить, чтобы он услышал. Он, увы, стихов не читает. А возможность наследить в вечности я вполне могу предоставить кому-нибудь другому. У нас таких желающих — полный институт, вот пусть они и творят.

Анечка ненадолго замолчала, прикидывая что-то в уме, а потом говорит:

— Я, кажется, придумала, в каком жанре тебе «творить»!

— Ну?

— Этот твой Слава музыку слушает?

— А как же!

— И отечественную?

— Бывает, что и отечественную.

— Тогда нет ничего проще — пиши песни.

— Анька, идея, конечно, гениальная, только как же я буду песни писать, если я в музыке не соображаю ни хрена?

— А тебе и не надо. Мало ли поэтов-песен ников. Ты что же, думаешь, у всех музыкальное образование есть?

— Да ничего я не думаю, я и не знаю, как это делается.

— А просто. Им композиторы дают фонограмму, а они на нее текст накладывают. Реже — наоборот. Ты композитору — стихи, а он тебе для них музыку пишет. И платят за это хорошо, между прочим.

— Если платят хорошо, значит, все хлебные места давно уже заняты, — вздохнула я.

— Кем заняты? Сейчас хороших песенников по пальцам пересчитать можно! Казакова да Рубальская, и этот, как его… Который про море за кормой… А, вспомнила, Шаганов! А по большей части все фуфло гонят: я тебя хочу, ты меня хочешь, розы-слезы, трам-пам-пам… Сама будто не слышала?

— Возможно, ты и права. Даже скорее всего права. Только где же я тебе композитора возьму? Тут связи надо иметь.

— Ха! А друзья тебе зачем? — парировала Анечка. — Много композиторов я, правда, не знаю, только одного. И тот, честно говоря, мелкая сошка. В основном для кино пишет, да только где оно, кино? Если хочешь, я ему твои стихи покажу. Вдруг получится? Да тебе и проще с ним будет. Он стихи на музыку перекладывает, не наоборот. И как раз сейчас альбом новый делает — для поющих актеров. Ты мне к завтрему выбери что помелодичнее. Штучек двадцать. А я ему в выходные отнесу. И телефон твой дам. Понравится — сам позвонит.

— Ну ладно, я попробую, — протянула я. Анечкино предложение застигло меня врасплох, и нужно было сначала переварить его как-то, осмыслить.

— Завтра, смотри, стихи не забудь! — пригрозила Анечка.

Я кивнула.

На том и порешили.