Потомки Рюрика властвовали над русскими землями 740 лет. Они правили непрерывно с 862 по 1598 г. и в 1606–1610 гг. Почти семь с половиной веков династия Рюриковичей создавала, берегла и укрепляла Русь. Но она не исчезла. Во многих своих ветвях Рюриковичи продолжаются и до сих пор. Этот великий род сыграл колоссальную роль в историческом процессе и дал России множество замечательных людей в самых разных областях. Его тысячелетней истории и посвящена эта книга.

В основе изложения материала – генеалогический принцип, т. е. вся династия Рюриковичей рассматривается в соответствии с родовым старшинством её ветвей. Вот почему потомки черниговских князей следуют прежде смоленских, а те, в свою очередь, – прежде ростовских или стародубских. Но единственный раз принцип генеалогического старшинства нарушен. Это касается рода московских Рюриковичей. Представлялось целесообразным завершить повествование именно рассказом о них, дабы тем самым очертить хронологические рамки правящей династии. Однако нужно сразу оговориться: автор не ставил перед собой задачи создать энциклопедию, и любопытный читатель не найдёт здесь сведений о всех потомках варяжского князя. Да это и было бы просто невозможно в рамках одного тома – пришлось бы писать десятки томов огромным авторским коллективом. Я выбирал лишь тех лиц, которые мне казались чем-то интересными, и в любом случае этот выбор – субъективен, а перед читателем предстаёт «собранье пёстрых глав, полусмешных, полупечальных…»

А вот наблюдения арабского автора Ибн Русте из его труда «Дорогие ценности», написанного на рубеже IX и X веков: «Путь в эту сторону идет по степям и бездорожьим землям через ручьи и дремучие леса. Страна славян – ровная и лесистая, и они в ней живут. И нет у них виноградников и пахотных полей. И есть у них нечто вроде бочонков, сделанных из дерева, в которых находится мёд. Называется это у них улишдж и из одного бочонка добывается до 10 кувшинов мёду. И они народ, пасущий свиней, как мы овец. Когда умирает у них кто-либо, труп его сжигают. Женщины же, когда случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. На другой день после сожжения покойника они идут на место, где это происходило, собирают пепел с того места и кладут его на холм. И по прошествии года после смерти покойника берут они бочонков двадцать или больше мёда, отправляются на тот холм, где собирается семья покойного, едят там и пьют, а затем расходятся. И если у покойника было три жены и одна из них утверждает, что она особенно любила его, то она приносит к его трупу два столба, их вбивают стоймя в землю, потом кладут третий столб поперек, привязывают посреди этой перекладины верёвку, она становится на скамейку и конец верёвки завязывает вокруг своей шеи. После того как она так сделает, скамью убирают из-под неё, и она остается повисшей, пока не задохнётся и не умрёт, после чего её бросают в огонь, где она и сгорает. И все они поклоняются огню. Большая часть их посевов из проса. Во время жатвы они берут ковш с просяными зернами, поднимают к небу и говорят: «Господи, ты, который до сих пор снабжал нас пищей. Снабди и теперь нас ею в изобилии». Есть у них разного рода лютни, гусли и свирели. Их свирели длиной в два локтя, лютня же восьмиструнная. Их хмельной напиток из мёда. При сожжении покойника они предаются шумному веселью, выражая радость по поводу милости, оказанной ему богом. Рабочего скота у них немного. Оружие их состоит из дротиков, щитов и копий, другого оружия они не имеют».

Впрочем, о военном деле и воинской доблести славян лучше всего сказал византийский император Маврикий в своем трактате «Стратегикон» (конец VI века): «Племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам; свободные, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле. Они многочисленны и выносливы, легко переносят и зной, и стужу, и дождь, и наготу тела, и нехватку пищи. К прибывающим к ним иноземцам добры и дружелюбны, препровождают их поочерёдно с места на место, куда бы тем ни было нужно; так что если гостю по беспечности принявшего причинён вред, против него начинает вражду тот, кто привёл гостя, почитая отмщение за него священным долгом. Пребывающих у них в плену они не держат в рабстве неопределённое время, как остальные племена, но, определив для них точный срок, предоставляют на их усмотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья. У них множество разнообразного скота и злаков, сложенных в скирды, в особенности проса и полбы. Жены же их целомудренны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдовстве. Живут они среди лесов, рек, болот и труднопреодолимых озер, устраивая много, с разных сторон, выходов из своих жилищ из-за обычно настигающих их опасностей; все ценное из своих вещей они зарывают в тайнике, не держа открыто ничего лишнего. Ведя разбойную жизнь, они любят совершать нападения на своих врагов в местах лесистых, узких и обрывистых. С выгодой для себя пользуются засадами, внезапными нападениями и хитростями, ночью и днем, выдумывая многочисленные уловки. Они опытнее всех других людей и в переправе через реки и мужественно выдерживают пребывание в воде, так что часто некоторые из них, оставшиеся дома и внезапно застигнутые опасностью, погружаются глубоко в воду, держа во рту изготовленные для этого длинные тростинки; лежа навзничь на глубине, они дышат через них и выдерживают много часов, так что не возникает на их счёт никакого подозрения. Но даже если тростинки окажутся заметными снаружи, неопытные посчитают их растущими из-под воды. Поэтому опытные в этом деле, распознав тростинку по срезу и положению, либо пронзают им рты, либо, выдернув тростинки, поднимают их из воды, поскольку они оказываются не в состоянии оставаться дольше в воде.

Каждый мужчина вооружён двумя небольшими копьями, а некоторые из них и щитами, крепкими, но труднопереносимыми. Пользуются они также деревянными луками и небольшими стрелами, намазанными отравляющим веществом, которое оказывает действие, если поражённый им заранее не намазался соком тириака (высокогорное растение. – ) или другими средствами, известными врачебным наукам, либо если тотчас же не вырезал рану, чтобы отрава не распространилась на все тело. Пребывая в состоянии анархии и взаимной вражды, они ни боевого порядка не знают, ни сражаться в правильном бою не стремятся, ни показываться в местах открытых и ровных не желают. Если же и придётся им отважиться на сражение, они с криком все вместе понемногу продвигаются вперед. И если неприятели поддаются их крику, стремительно нападают; если же нет, прекращают крик и, не стремясь испытать в рукопашной силу своих врагов, убегают в леса, имея там большое преимущество, поскольку умеют сражаться подобающим образом в теснинах. Ведь нередко, неся добычу, они, при малейшей тревоге, пренебрегая ею, убегают в леса, а когда нападающие сгрудятся вокруг добычи, они, набрасываясь, без труда наносят им вред. Они стремятся различными способами и преднамеренно проделывать это, с целью заманивая своих врагов».

Впрочем, цитировать разных авторов можно очень долго. Ясно одно, славяне мало чем отличались от других племен, живших еще родовым строем. Но постепенно у восточных славян возникали первые очаги государственности, в племенах появлялись вожди. «Повесть временных лет» называет несколько таких имён. Это – первопредки славянских племён, их основатели и герои. У полян таким легендарным князем был Кий. Вместе с двумя братьями Щеком и Хоривом и сестрой Лыбедью (эти имена могли быть искусственно созданы народным сознанием из местных топонимов) он основал город Киев, будущую столицу Древней Руси. Однако, к какому времени относится его деятельность, неизвестно. Но сейчас нас интересует не юг, а север. Вернёмся на Балтику и посмотрим, что же происходило там.

Наконечники стрел X в., найденные при раскопках под Муромом

На севере русских земель жило несколько племён. Из славянских здесь были кривичи и словене. Кривичи занимали очень большую территорию, и, поскольку являлись ближайшими соседями балтов, их имя не пропало втуне. Литовцы до сих пор называют русских krievas, а латыши – krievs. Словене же расселились по берегам озера Ильмень, поэтому их условно именуют «ильменские словене». Когда мы произносим «Ильмень», сразу вспоминается былинный Садко. Но до времени его литературного рождения оставалось ещё несколько сотен лет. Само же слово «словене» очень близко к истокам слова «славяне». Так называли себя люди, владевшие «словом», в отличие от говоривших на непонятных языках – «немых» (отсюда русское «немцы»; хотя существуют и другие объяснения этого слова). Бок о бок со славянами жили финно-угорские чудь, меря и весь. Всё это сообщество некоторые историки даже назвали «северной федерацией племён». Но вряд ли термины современной политологии можно применить к IX веку. Как бы то ни было, к этому времени на севере Руси уже сложились зачатки государственности. А в середине VIII века там появились иноземные гости – новая и энергичная, но жёсткая и агрессивная сила.

Под полосатыми парусами на кораблях, носы которых украшали страшные звериные головы, плавали по европейским морям отважные мореходы и бесстрашные воины – жители Древней Скандинавии. Скандинавию тогда населяли несколько племён – предки современных датчан, норвежцев и шведов. Мужчины уходили в дальние походы, грабя и разоряя соседние и не слишком соседние страны. Сами себя они называли викингами (букв. «люди фьордов»). Это название означало не национальную принадлежность, а род деятельности. На Западе викингов именовали норманнами (т. е. «северными людьми»). На Востоке, начиная с XI века – варягами. Само это слово (в древнескандинавском варианте – væringjar) восходит к скандинавскому корню , что означает «обет», «клятва». Т. е. варяги – это те, кто дал «клятву верности» – принял на себя определённые обязательства при поступлении на службу.

Исследователи выделяют целую историческую эпоху – «эпоху викингов в Северной Европе», хотя не только в Северной и не только в Европе побывали они. Начало этой эпохи пришлось на 793 г., когда один из норманнских отрядов разграбил монастырь святого Кутберта на острове Линдисфарн, неподалёку от восточного побережья Британии. Закончились походы викингов 14 октября 1066 г. знаменитой битвой при Гастингсе, когда нормандский герцог Вильгельм Завоеватель разгромил войско английского короля Гарольда и в Англии установилась новая, Нормандская, династия.

«Корабль – жилище викинга» – так можно определить один из главных принципов жизни норманнов. Ведь большую часть жизни викинг проводил в море, а если находил смерть в битве, его хоронили в боевой ладье. Такие захоронения известны примерно с 500 г. н. э. Ещё римский историк Тацит, писавший в начале нашей эры, говорил о высоком уровне морского дела у древних свионов – предков шведов. Вначале скандинавские ладьи не имели мачты и паруса и передвигались лишь с помощью вёсел. Но в VI–VII веках устройство кораблей изменилось. Благодаря не только рулю и вёслам, но и мачте с парусом кораблями стало удобнее и легче управлять. Устойчивость ладье придало появление киля, а небольшая осадка позволяла причаливать даже на мелководье. Борта судов состояли из узких, гибких планок. Ну и, конечно, совершенствовались чисто профессиональные навыки.

Всё это не могло не сказаться на активности и размахе действий викингов. В пору расцвета эпохи походов в них участвовал каждый четвертый мужчина, а общее число задействованных одновременно составляло около 7000 человек. Во второй половине IX века викинги «охватили» своими набегами всю Северную Европу. Они наводили такой ужас на благочестивых европейцев, что католический собор в городе Меце 1 мая 888 г. решил включить в официальные молитвы слова: «И от жестокости норманнов избави нас, Господи!»

К началу VIII века норманнам уже были известны Фарёрские, Шетландские, Оркнейские и Гебридские острова. В начале IX века они вторглись в Ирландию, где основали Дублин. В Британии от их нападений страдали Лондон, Портсмут, Кентербери, Йорк, Линкольн. А в начале XI века Британия вообще попала под власть датского короля Кнута Великого. Особенно часто подвергались набегам викингов земли Франкской империи. Под ударами норманнов оказались Гамбург, Аахен, Кёльн, Майнц, Трир, Утрехт, Антверпен, Гент и многие другие города. Не остались в стороне и французские Тур, Нант, Бордо, Лимож, Руан, Шартр, Реймс, Тулуза, Орлеан, Суассон… Несколько раз викинги брали в осаду Париж. Особенно крупный поход пришелся на 885–886 гг., в нём участвовало около 700 норманнских кораблей.

Корабль викингов. Рисунок конца XIX в.

Далее простирался Пиренейский полуостров, где угроза нависла над Лиссабоном, Севильей, Кадисом. Вражеские паруса маячили также у побережья Северной Африки, приводя в смятение местных мусульманских правителей. Норманны обогнули Европейский континент и вышли в Средиземное море. Здесь они высадились на Сицилии, затем в Италии, которую называли Лангабардаланд, то есть землёй лангобардов. В 860 г. норманны достигли Пизы. Целью некоторых отрядов являлся захват Рима, но до столицы мира викинги так и не добрались. Путь на восток привел их к землям Византийской империи (Грикланд, или Грикьяр, – Греция). Скандинавские руны обнаружены на мраморном льве из Пирея, портового города неподалеку от Афин. Познакомились норманны и с византийской столицей – Константинополем, который они называли Миклагардом, то есть «великим городом», что вполне соответствовало действительности. Уже в X веке варяги были хорошо известны в Византии и входили в состав личной гвардии императоров. Наконец, скандинавы соприкоснулись и с миром мусульманского Востока. Здесь находился город Йорсалир – Иерусалим, а викинга, побывавшего там, именовали йорсалирсфари.

Скандинавские руны на мраморном льве из Пирея

Отряды норманнов отличались высокой маневренностью, быстротой действий и натиска. Хорошая организация войска позволяла им совершенно неожиданно для противника появляться в разных местах тогдашней ойкумены, наводя ужас на христиан и мусульман. До христианизации самой Скандинавии тогда было ещё далеко, хотя отдельные попытки европейскими монахами уже предпринимались, и некоторые скандинавские вожди принимали крещение (от которого, впрочем, порой и легко отказывались).

В IX веке викинги достигли неведомых земель, абсолютно неизвестных ни Европе, ни Азии. Речь идёт об открытии Исландии и территорий к западу от неё. Первые открытия происходили случайно. Мореплавателей относило течением, или они сбивались с курса и блуждали по океану. Ещё до норманнов в Исландии побывали ирландские монахи, но освоить остров они не смогли да и, вероятно, такой задачи себе не ставили. Около 860-х гг. некий викинг Наддод (судя по имени – не скандинав) достиг острова и назвал его Сньёланд (Снежная земля). Его спутник Гардар Свафарсон обошел Исландию кругом и там зазимовал. Он назвал эту землю Гардарсхольм. Затем норвежец Флоки Фильгерварсон приплыл из Фарёрских островов на побережье острова и переименовал его в Исландию (Земля льда). Колонизацию возглавил около 874 г. Ингоульф Арнарсон, которого за убийство изгнали из Норвегии. В 877 г. он основал Рейкьявик (буквально «Дымящаяся бухта»). Затем хлынул поток переселенцев, и вскоре Исландия стала обитаемой землей. В 930 г. на острове был учреждён альтинг – общий сход всех жителей, решавший государственные дела (сейчас в Исландии так называется парламент). В 1000 г. альтинг принял христианство.

В X веке наступила очередь Гренландии. Норвежец Гуннбьёрн Ульф-Краккасон сбился с пути и увидел очертания острова, но не пристал к нему. В 981 г. изгнанный из Норвегии опять же за убийство конунг Эрик Торвальдсон по прозвищу Рауди (Рыжий), который не смог прижиться и в Исландии, отправился на поиски этой земли и достиг её в 985–986 гг. С его лёгкой руки остров получил наименование Гренландия (Зелёная страна). Зелёной она стала потому, что в то время климат там был более тёплым, чем сейчас, и на побережье, куда причалил Эрик, росла трава. Гренландская колония просуществовала несколько веков, потом она вымерла в связи с похолоданием, и европейцам пришлось вновь открывать Гренландию.

Аналогичная судьба ожидала и другую terra incognita. Летом 986 г. норвежец Бьярни Херьюльфсон, направлявшийся в Гренландию, был отнесён к новой неведомой земле, но пристать к ней не решился. Это была Северная Америка. Около 1000 г. сын Эрика Рыжего Лейф Эриксон на том же корабле, что и отец, отправился на поиски новой земли, и удача пришла к нему. Он открыл Хеллюланд (Земля плоских камней) – остров Баффинова земля; затем Маркланд (Лесная земля) – по-видимому, Лабрадор, и Винланд (Богатая или Виноградная земля) – остров Ньюфаундленд. Некоторые ученые даже полагают, что Лейф проник ещё южнее и достиг района современного города Бостона, где Лейфу сооружен памятник. За свои открытия Лейф получил прозвище Счастливый. В Америке норманны встретились с аборигенами (скрелингами) – индейцами. Вскоре стали прибывать и другие поселенцы. Родился и первый европеец Нового Света – Снорри, сын Торфинна Карлсфени. Поселения существовали ещё в XII веке. В 1059 г. папа Николай II назначил в Винланд епископа для распространения христианства. В 1121 г. в Винланд из Гренландии направился епископ Эрик Гнупсон, но его судьба неизвестна. Потом об Америке забыли, и европейцы открыли её заново лишь в конце XV века благодаря плаваниям Христофора Колумба. Не исключено, что Колумб знал о путешествиях викингов.

Поселение викингов в Гренландии. Реконструкция

Всё это показывает нам, насколько обширной была сфера активности норманнов. Конечно, не могла остаться в стороне и Восточная Европа, прежде всего север будущей Древней Руси. На этих землях уже возникали первые города. Одним из важнейших была Ладога. Через неё шла оживлённая торговля, она связывала Русь с северными странами. В IX веке поселение появилось и на так называемом городище под Новгородом (археологи называют его Рюриковым городищем). Сам Новгород (на современном месте) возник позднее, в начале X века. Летописи говорят (а археологические раскопки подтверждают) и о существовании поселений в Изборске, Ростове (Сарское городище) и, вероятно, на Белоозере (возможно, городище Крутик). Варяги знали эти города. В Ладоге скандинавские древности находят в слоях уже середины VIII века. Норманны называли Ладогу Альдейгьюборг, а Новгород – Хольмгард. Всю же Русь – Гарды или Гардар. Позднее уже в книжной литературе стало употребляться название Гардарики. Под словом «гард» подразумевалось укрепленное поселение.

Путь «из варяг в греки»

С севера Руси торговые пути шли на юг. Они проходили по Неве, Ладожскому озеру и Волхову (при впадении Волхова в Ладожское озеро как раз и стояла Ладога). Затем пути «разделялись». Уже в начале IX века активно функционировал торговый путь по Волге на Каспий. Он связал русские земли со странами Востока. Позднее, где-то в середине IX века сформировался знаменитый «Путь из варяг в греки», начинавшийся в Бирке на озере Меларен – крупном торговом центре Скандинавии, и заканчивавшийся в византийской столице. Описание этого пути находим в «Повести временных лет»: «Когда же поляне жили отдельно по горам этим, тут был путь из Варяг в Греки и из Греков по Днепру, а в верховьях Днепра – волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду а от Царьграда можно приплыть в Понт море в которое впадает Днепр река. Днепр же вытекает из Оковского леса и течёт на юг, а Двина из того же леса течёт, и направляется на север, и впадает в море Варяжское Из того же леса течёт Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское .

На торговых путях стояли первые русские города. Одним из важнейших пунктов был Смоленск. Под Смоленском археологи раскопали Гнёздовское городище, где обнаружили немало русских и скандинавских древностей. Вообще же по торговым путям находят разнообразные предметы, связанные с разными народами. Ведь, хотя пути эти были нелегки и небезопасны, купеческие суда везли «из варяг в греки» и «из грек в варяги» различные товары: из Руси – меха, воск, мёд, из Византии – ткани и золото. Международные связи того времени были столь обширны, что в одном из скандинавских торговых городов при раскопках обнаружили небольшую статую Будды! Русь торговала с восточными странами – путь по Волге шёл по землям Волжской Булгарии и Хазарского каганата, и арабский географ Ибн Хордадбех, составивший «Книгу путей и стран», описывал его так: «Если говорить о купцах русах, то это одна из разновидностей славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных окраин страны славян к Румийскому морю. Владетель ар-Рума взимает с их десятину. Если они отправляются по Танису реке славян, то проезжают мимо Хамлиджа города хазар. Их владетель также взимает с них десятину. Затем они отправляются по морю Джурджан и высаживаются на любом берегу. Окружность этого моря 500 фарсахов Иногда они везут свои товары от Джурджана до Багдада на верблюдах. Переводчиками для них являются славянские слуги. Они утверждают, что они христиане, и платят подушную подать (рассказ Ибн Хордадбеха относится к 840-м годам).

Варяги были хорошо известны славянским и финно-угорским племенам. С этими северными воинами и связано начало династии Рюриковичей.

Вот она, знаменитая «легенда о призвании» варяжских князей. Сколько «копий было сломано» из-за неё! Споры начались ещё в XVIII веке и с тех пор длились с большей или меньшей интенсивностью на протяжении более двух столетий. Камнем преткновения стала так называемая «норманнская теория» образования Русского государства. В советской историографии основателями этой теории были признаны три совсем разных и мало связанных друг с другом, но объединённых немецким происхождением учёных.

Сочинение Г.З. Байера о варягах (Dissertatio de Varagis. 1747), изданное в Санкт-Петербурге в 1767 г.

Готлиб (Теофил) Зигфрид Байер (1694–1738) ещё в первые годы существования Петербургской академии наук был приглашен в неё в качестве профессора филологии. Сам он был крупным востоковедом и знатоком древних языков, но русского языка не знал и летописи читал в латинском переводе. В России Байер написал и опубликовал ряд трудов, среди которых была и работа «О варягах» («De Varagis»), написанная, как и было положено в те времена, на латыни. Она была опубликована в 1735 г. в четвёртом томе академического издания «Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae». В 1747 г. её перевёл на русский язык Кириак Кондратович, и в сокращённом виде выдающийся историк Василий Никитич Татищев включил этот текст в первую часть своей «Истории» в виде одной из глав. Перевод Кондратовича вышел и отдельным изданием в 1767 г. под названием «Сочинение о варягах автора Феофила Сигефра Беэра». Именно работа «О варягах» и считается традиционно первым трудом, с которого начался в России научный «норманизм». В нём Байер задался целью решить проблему о том, кем были варяги. Он обратился к ранним, наиболее близким к древнерусским временам, источникам – к летописным известиям о варягах и руси. Опираясь на летописный текст, Байер понимал под варягами собирательное наименование скандинавов: «шведы, готландцы, норвежцы и датчане назывались варягами». В подтверждение этой мысли учёный привёл известие Бертинских анналов – анналов эпохи империи Каролингов, о том, что послы «хакана росов», направленные к византийскому императору и оказавшиеся при дворе франкского императора Людовика Благочестивого в 839 г., принадлежали к народу шведов. Байер привлёк также и данные лингвистики и проанализировал имена русских князей и знати IX–X веков. При этом он использовал большой комплекс древнескандинавских источников, включая рунические надписи на камнях, многочисленные византийские произведения, в т. ч. сочинения византийского императора X века Констанина Багрянородного, и многие другие близкие по времени памятники, т. е. очертил то пространство русских и иностранных источников, на которых и до сих пор базируются исследователи древней русской истории. Имена первых русских князей Байер счёл скандинавскими и в целом пришёл к выводу о скандинавском происхождении варягов.

Сочинение Г.Ф. Миллера по русской истории, изданное в Санкт-Петербурге в 1764 г.

Идеи Байера развил его младший коллега Герард Фридрих Миллер (собств. Мюллер) (1705–1783). В отличие от лингвиста Байера, Миллер был профессиональным историком и являлся профессором русской истории в Петербургской академии наук. Он также официально занимал должность историографа (кроме Миллера этой чести в России удостоились только князь Михаил Михайлович Щербатов при Екатерине Великой и Николай Михайлович Карамзин при Александре I). Заслуги Миллера перед русской наукой действительно велики. Он ввёл в оборот несколько важных исторических памятников. А в 1733–1743 гг. Миллер участвовал в прославленной Великой Северной экспедиции. Он входил в состав отряда, исследовавшего Сибирь. Миллер побывал во многих сибирских книгохранилищах, составил множество выписок из различных источников, и сейчас это собрание под названием «портфели Миллера» хранится в Государственном архиве древних актов в Москве. Оно поистине бесценно для историков, ибо оригиналы многих документов, с которыми работал Миллер, не пощадило время. С именем Миллера связан первый научный диспут по «норманнскому вопросу», поводом для которого стала диссертация Миллера «De origine gentis russicae» (в русском переводе под названием «Происхождение народа и имени российского»). История этой дискуссии такова.

Сочинение М.В. Ломоносова «Древняя Российская история», изданное в Санкт-Петербурге в 1766 г.

На 6 сентября 1749 г. по распоряжению президента Петербургской академии наук была назначена «публичная ассамблея» Академии, приуроченная к дню тезоименитства императрицы Елизаветы Петровны. На таких публичных собраниях должны были выступать по два профессора Академии, причём один должен был читать свою речь на латинском, а другой – на русском языке. К заседанию 6 сентября свои выступления готовили Миллер и Михаил Васильевич Ломоносов. Ломоносов написал «Слово похвальное императрице Елизавете Петровне», в котором помимо похвал государыне дал общий обзор наук, могущих принести пользу России. Это слово получило высокую оценку двора и было признано выдающимся произведением ораторского мастерства. Миллер же должен был подготовить «сочинение об учёной материи», для которого выбрал, по словам советника Академической канцелярии И.-Д. Шумахера (фактически руководившего работой Академии), «предмет самый скользкий». Эта «диссертация» должна была быть рассмотрена на заседании Академической конференции, но уже при первом ознакомлении с нею профессора Академии предложили исправить в тексте ряд мест, а Шумахер счёл, что если напечатать речь Миллера в первоначальном виде, то это будет «уничижением для Академии», и лучше бы изложить «этот предмет с большею осторожностью, чтобы не обидеть никого». На заседании Академической конференции 23 августа 1749 г. «диссертация» Миллера была зачитана и обсуждена. Её рекомендовали к печати после внесения соответствующих исправлений. Тексты Миллера и Ломоносова были изданы к началу сентября и даже уже было напечатано официальное приглашение на публичное собрание Академии, как вдруг 3 сентября по распоряжению президента это собрание было перенесено на 26 ноября, следующий день после очередной годовщины восшествия Елизаветы Петровны на престол.

М.В. Ломоносов. Портрет XVIII в.

Работа Миллера, из-за которой и перенесли «публичную ассамблею», 6 и 7 сентября была передана на отзыв шести профессорам и адъюнктам Академии на предмет, «не сыщется ль в оной чего для России предосудительного». Среди них, помимо Ломоносова, были также известный поэт Василий Кириллович Тредиаковский и естествоиспытатель Степан Петрович Крашенинников. Все они представили в канцелярию Академии наук свои «репорты» (отзывы), которые все, за исключением отзыва В.К. Тредиаковского, носили критический характер. Общее мнение состояло в том, что «диссертацию» Миллера читать в публичном собрании и распространять в напечатанном виде нельзя. Так, Ломоносов написал, что речь Миллера «весьма недостойна, а российским слушателям и смешна, и досадительна» и, по его мнению, «отнюдь не может быть так исправлена, чтобы она когда к публичному действию годилась». В конечном итоге было принято решение отложить речь Миллера до другого случая, а для ноябрьского собрания «выбрать предмет из физики», что и было сделано. 26 ноября на публичной ассамблее Ломоносов прочитал своё «похвальное слово», а научные выступления сделали профессор физики Г.-В. Рихман и профессор механики Х.-Г. Кратценштейн. По поводу работы Миллера было принято решение сдать её текст в архив Академии, а напечатанный тираж в обращение не выпускать.

А.Л. Шлёцер. Гравюра XIX в.

Однако Миллер со своим поражением не смирился. В начале октября он направил письмо президенту Академии графу К.Г. Разумовскому, в котором писал, что «диссертация» была опорочена «недоброхотными» ему членами Академии, а поскольку никто ему никакой критики не предъявил, то он был лишён возможности «оправдаться». Тогда президент распорядился обсудить «диссертацию» на чрезвычайном собрании с участием Миллера «без всякого пристрастия», с тем, чтобы можно было её «заблаговременно поправить». Чрезвычайное собрание было назначено на 23 октября, но растянулось на целых 29 (!) заседаний – вплоть до 8 марта 1750 г. В результате этого долгого обсуждения «диссертация» Миллера была признана неприемлемой, а напечатанный её тираж, за исключением трёх экземпляров, был уничтожен (опубликован этот текст полностью был только в 2006 г.).

Задача, которую поставил в своей работе Миллер, заключалась в том, чтобы изложить происхождение «славнейшаго Российскаго народа» и происхождение «Российскаго имени». При этом Миллер исходил из очень верной установки, что «одного имён согласия без других подлиннейших свидетельств к доказательству о происхождении народов никак не довольно». На этом основании он отрицал, в частности, какую бы то ни было связь между названием древнего народа роксолан и именем «русь» (мнение, которое, кстати, разделял Ломоносов). Мысли Миллера чрезвычайно существенны – он справедливо утверждал, что кажущееся сходство названий народов, как и то, что когда-то один народ жил на территории другого, вовсе не доказывает их генетического родства. К сожалению, об этой элементарной истине совершенно «забывают» дилетанты от истории, пытающиеся искать древние корни каких-либо более поздних народов, – явление, столь распространённое в псевдоисторической беллетристике до сих пор. Происхождение названия «славяне» Миллер выводил от слова «слава»: «от славных своих дел в древния времена Славянами назывались», и отмечал, что «нет ни одного тех времён историка, который бы прежде Юстиниана Императора упоминал о народе Славенском».

Затем Миллер обращался к вопросу о происхождении названия «Русь». «Объявим ещё и о другом народе, от котораго Россия нетокмо жительми населена, но и Царей и имя своё получила. Оной народ хотя в начале языком и житием от Славян весьма разнствовал, но столь тесно потом с ними соединился, что уже тому много веков прошло, как их между собою различать неможно было. А именно как Славяне Россиею владели, то от времени до времени приходили от севера Скандинавы, народ силою своего оружия на море и на сухом пути, также и торговым промыслом пред другими славной». Скандинавами считал Миллер и варягов, ссылаясь на «диссертацию» Байера. Очень много внимания Миллер уделял известиям скандинавских авторов о древней истории и связях Скандинавии с Русскими землями – часть этих сведений отличалась сомнительной достоверностью. Помимо скандинавского происхождения названия «Русь» Миллер писал и о том, что «некоторая часть Россиян произошла от Варягов, которая хотя и не столь многочисленна, чтоб с произшедшею от Славян могла сравниться; однако и не так мала, чтоб вовсе об оной умолчать». Также Миллер предположил, что название «русь/рось» пришло в славянский язык через посредство финского. Скандинавский же источник этого слова он определить затруднился.

Итак, получалось, что и название страны и даже какая-то часть русского народа имели иностранное, а вернее, скандинавское происхождение. Ситуацию, в которой появилась «диссертация» Миллера, блестяще охарактеризовал в своих «Лекциях по русской историографии» Василий Осипович Ключевский: «То был самый разгар национального возбуждения, которое появилось после царствования Анны и которому была обязана престолом Елизавета Петровна. Минувшее десятилетие стало предметом самых ожесточенных нападок; даже церковные проповеди обратились в политические памфлеты, направленные против этого тёмного десятилетия. С церковной кафедры говорили, что хищные совы и нетопыри засели тогда в гнезде российского орла. Новое, национальное царствование началось среди войны со Швецией, которая кончилась миром в Або 1743 г. В это время готовиться сказать по случаю тезоименитства государыни на торжественном заседании Академии, что шведы дали Руси и народное имя и государей, едва ли значило украсить торжество». Именно такую реакцию и вызвало произведение Миллера и в учёных и в придворных кругах. «Заклятая», по словам Ломоносова, диссертация Миллера подверглась тогда почти единодушному остракизму.

Вскоре после окончания бурных дискуссий М.В. Ломоносов сам принялся за написание русской истории. Он начал работать над этим сочинением в 1751 г., но успел написать только первый том, который был издан уже после смерти автора, в 1766 г. Работа Ломоносова над «Историей…» одобрялась благожелательным отношением двора и императрицы Елизаветы Петровны. Первый том «Древней Российской истории» охватывал период «от начала Российского народа» и до кончины Ярослава Мудрого в 1054 г. Первые главы Ломоносов посвятил «России прежде Рурика», где уделил внимание и тем вопросам, по которым так ожесточённо спорил с Миллером.

«Множество разных земель славенского племени есть неложное доказательство величества и древности». Этот патриотический посыл пронизывал все начальные главы «Истории». Славянский народ «славою дел утвердил себе славное имя» (в этом Ломоносов был согласен с Миллером), а начало его, по мнению Ломоносова, относилось к самым древним временам. Так, он полагал, что славянскими народами были балты (жмудь, литва, пруссы и др.), что древними славянами были не только венеты, но и пафлагоны, мидяне и амазоны, что происхождение славянских народов относится ко временам Троянской войны. Более того, славяне не только составляли «немалую часть воинств» готов, вандалов и лангобардов, но и их главные предводители «были славенской породы». Славянами Ломоносов считал и Одоакра (предводителя племени ругов, лишь по внешнему сходству имён созвучных русам), и Алариха, и других вождей эпохи «Великого переселения народов». Такая вольная интерпретация древних источников позволяла отодвигать историю славян вглубь веков и приписывать им всевозможные исторические свершения. Варягов Ломоносов считал собирательным названием многих народов: «они от разных племён и языков состояли и только одним соединялись обыкновенным тогда по морям разбоем». А «варяги-россы» (часть варягов) были одного происхождения с пруссами. Название же «россы» происходит, по мнению Ломоносова, от имени роксолан, древнего народа, упоминаемого античными авторами первых веков нашей эры (роксоланы были одним из сарматских, т. е. ираноязычных кочевых племён и, конечно, никакого отношения к русам не имели). Итак, внешнее сходство названий послужило Ломоносову основанием и роксолан признать славянским народом. Название же «роксоланы» Ломоносов и вовсе выводил из названия Волги, которая античными авторами именовалась Ра – следовательно, роксоланы – это аланы, которые жили на волжских берегах (на самом деле роксоланы до Волги не доходили). Далее, по предположению Ломоносова, эти роксоланы-славяне переселились к Балтийскому морю, причём на своём пути оставляли такие названия как Рось (река – приток Днепра) и даже Старая Русса (город в Новгородской земле). На берегах Балтики «россы»-роксоланы поселились на территории Пруссии, откуда и прибыли на Русь. Вся эта совершенно фантастическая картина, хоть и была далека от науки, но в целом отвечала тому «патриотическому» настрою, который был характерен и для времени царствования Елизаветы Петровны, и для эпохи Екатерины II.

С Ломоносова начались в российской историографии Нового времени попытки представить варягов не скандинавами, а племенами иного этнического происхождения. Впрочем, ещё Василий Никитич Татищев (1686–1750), капитальный труд которого «История Российская с самых древнейших времён» как бы стоял в стороне от основной линии околонорманистских споров, выдвинул версию о финском происхождении Рюрика и пришедших с ним варягов.

Третий основоположник «норманизма» – Август Людвиг Шлёцер (1735–1809) пробыл на русской академической службе недолго, но и по возвращении на родину не оставил научных занятий в области русских древностей. Итогом его исследований явился фундаментальный труд «Нестор», в котором Шлёцер провел скрупулёзный источниковедческий анализ «Повести временных лет». С этого времени, по сути, началось научное летописеведение. Шлёцер не сомневался в значительной роли норманнов при образовании государства на Руси, но ко многим скандинавским источникам относился с недоверием. Так, например, этот законченный, по мнению советских историков, норманист считал скандинавские саги «глупыми выдумками» и предлагал «выбросить эти исландские бредни из всей русской древнейшей истории». В варягах и Рюрике, вслед за Байером и Миллером, Шлёцер видел, конечно же, скандинавов, но эта мысль была облечена им в самую крайнюю форму. Шлёцер писал, что «скандинавы, или норманны в пространном смысле, основали русскую державу», а до их прихода местные племена якобы жили без всякого управления, «подобно зверям и птицам» (в этом отношении он, видимо, опирался на известную фразу «Повести временных лет» о том, что древляне и некоторые другие восточнославянские племена жили «зверинским образом», понимая её буквально). Таким образом, получалось, что именно норманны основали древнерусское государство – взгляд для того времени вполне объяснимый, если считать, что государство – дело рук конкретных людей.

Но научная мысль развивается. То, что было приемлемо в XVIII веке, казалось устаревшим уже в XIX. Однако и до сих пор, несмотря ни на что, околонорманистская полемика периодически возрождается, обретая былую остроту. Спад наметился ещё в начале XIX века, благодаря совершенно новому уровню исследований, заданному Николаем Михайловичем Карамзиным (1766–1826). Вдумчивая работа с источниками, спокойное, довольно бесстрастное изложение и аргументированность выводов поставили его «Историю государства Российского» в ряд великих достижений русской научной мысли. Авторитет Карамзина, а затем и академика Михаила Петровича Погодина (1800–1875) на время притушил норманистские дискуссии. И Карамзин, и Погодин предпочитали следовать за русскими летописями, подкрепляя их данные иностранными источниками, и подтверждали ту, вполне обоснованную историческую доктрину, согласно которой и Рюрик, и другие первые русские князья, как и варяги в целом, были норманнами по происхождению. С именем Погодина связан и второй публичный диспут по «варяжской проблеме» в истории отечественной науки, состоявшийся 19 марта 1860 г. в стенах Петербургского университета. Оппонентом Михаила Петровича выступил другой известный историк Николай Иванович Костомаров (1817–1885), который придерживался весьма оригинальной версии о литовском (!) происхождении варягов-руси. Диспут этот был, по сути, изложением обеих позиций, и каждый из оппонентов, разумеется, остался при своём мнении, но вопрос об истоках Руси вновь оказался в центре общественного внимания. Князь Пётр Андреевич Вяземский так остроумно подвёл итог этому мероприятию: «Прежде мы не знали куда идём, а теперь не знаем и откуда».

Сочинение А.Л. Шлёцера «Нестор», изданное в Санкт-Петербурге в 1809 г.

Существенным шагом вперёд в изучении «варяжского вопроса» стал двухтомный труд на немецком языке «Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen» (издан в Петербурге в 1844–1845 гг.), т. е. «Призвание шведских росов (родсов) финнами и славянами», принадлежавший перу Ариста Аристовича Куника (1814–1899), выдающегося нумизмата, адъюнкта, а затем академика Императорской Санкт-Петербургской академии наук, который в течение 40 лет служил хранителем в Императорском Эрмитаже. Среди существенных сторон исследований Куника была лингвистическая разработка проблемы. Он, в частности, предположил, что название «русь» могло восходить к скандинавскому слову «rodsen», имевшему значение «гребцы». Так называли себя скандинавы, отправлявшиеся на восток, в земли финских, а затем и восточнославянских племён. На финской почве это слово приобрело форму «ruotsi», которым и сейчас в финском языке называют шведов (напомню, что финно-угорские племена, к которым относились и чудь, и меря, и весь, в древности населяли огромные территории на севере Руси). Затем из слова «ruotsi» возникло слово «русь», которым первоначально именовали варягов, составлявших основу дружины первых русских князей. Потом слово «русь» распространилось уже на все подвластные этим князьям племена и стало уже названием народа и государства. Эта версия, лингвистически весьма хорошо обоснованная, до сих пор остаётся одной из наиболее вероятных.

Сочинение С.А. Гедеонова «Варяги и Русь», изданное в Санкт-Петербурге в 1876 г.

Однако во второй половине XIX века идеи антинорманизма вновь возродились. В 1876 г. увидел свет капитальный труд «Варяги и Русь». Его автором был Степан Александрович Гедеонов (1815–1878). Сын директора Императорских театров, почетный член Петербургской академии наук, он с 1863 г. служил директором Императорского Эрмитажа. Эрмитаж в то время был крупнейшим хранилищем русских древностей, а научная школа этого учреждения находилась на большой высоте. С.А. Гедеонов обрушился на «норманнскую теорию» со всей силой, и надо признать, что его труд остался в истории антинорманизма наиболее глубоким и аргументированным. Его главный тезис заключался в тождестве варягов и балтийских славян (идея, возникшая у европейских авторов ещё в начале XVI в.). Получалось, что княжеская династия на Руси была хоть и иноземной, но всё равно славянской.

Книга «Варяги и Русь» стала важной вехой в изучении норманнской проблемы. Во второй половине XIX века споры велись по поводу происхождения самих варягов. Одни историки (как, например, академик и ректор Московского университета С.М. Соловьёв) считали варягов норманнами, другие (как автор пятитомной «Истории России» и популярнейших гимназических учебников Д.И. Иловайский) – балтийскими славянами. Дмитрий Иванович Иловайский (1832–1920) в своих обобщающих работах по русской истории даже вовсе не упоминал Рюрика, будто его и не существовало. К слову сказать, выдвигались и иные версии о происхождении варягов, но широкого распространения они не получили.

Поворотным моментом в истории «варяжской темы» стала книга датского учёного-лингвиста и историка, профессора Копенгагенского университета Вильгельма Томсена (1848–1927). В том же 1876 г., когда была опубликована книга Гедеонова, Томсен прочитал в Оксфордском университете три лекции на тему «Отношения Древней Руси и Скандинавии и происхождение Русского государства», которые были изданы в нескольких странах, а в 1891 г. вышли в русском переводе отдельной книгой под названием «Начало Русского государства». Этот труд в комплексной, обобщённой форме представил квинтэссенцию «норманской теории», которая нашла в нём своё законченное, можно сказать, «классическое» воплощение. Характерной особенностью работы Томсена была её лингвистическая составляющая. В начале лекций Томсен нарисовал широкую панораму тех племён, которые населяли Восточноевропейскую равнину накануне образования Древнерусского государства, особо остановившись на происхождении и ранней истории славянства. Летописный рассказ о призвании варягов Томсен назвал «младенчески простодушным повествованием Нестора о начале русского государства», тем не менее признав в целом достоверность его основы. Остановился он и на историографических спорах вокруг «норманнской проблемы». Среди т. н. «антинорманистов» Томсен особо выделил Гедеонова: «Я называю здесь лишь одного писателя из лагеря антинорманистов, сочинение которого, по крайней мере, производит впечатление серьёзной обдуманности и больших познаний, – С. Гедеонова. Громадное же большинство сочинений других антинорманистов не может даже иметь притязаний на признание их научными: истинно научный метод то и дело уступает место самым шатким и произвольным фантазиям, внушённым, очевидно, более нерассуждающим национальным фанатизмом, чем серьёзным стремлением найти истину. Всякий беспристрастный читатель выносит из чтения подобных трактатов такое впечатление, что в данном случае дело сводится к одному – какой бы то ни было ценой устранить неприятный факт основания русского государства при помощи чужеземного княжеского рода, как будто подобное обстоятельство может заключать в себе что-нибудь оскорбительное для великой нации… Следует признать, что критицизм антинорманистов пролил новый свет на некоторые частности вопроса; но главная сущность дела осталась совершенно нетронутой, и в своих основаниях теория скандинавского происхождения Руси не поколеблена ни на волос». Томсен дал блестящий обзор иностранных (византийских, арабских и латиноязычных) источников, в которых упоминаются варяги и русь. Относительно происхождения названия «русь» он соглашался с тем, что в его основе лежит древний шведский корень со значением «гребля», «плавание». В этом отношении Томсен развивал гипотезу Куника: «Весьма вероятным является предположение, что шведы, жившие на морском берегу и ездившие на противоположный его берег, очень рано могли назвать себя – не в смысле определения народности, а по своим занятиям и образу жизни – или , или как-нибудь в этом роде, т. е. гребцами, мореплавателями». Сильной стороной работы Томсена было объяснение около сотни имён, известных в Древней Руси, преимущественно из древнескандинавского языка. Приведу заключительный пассаж всей книги: «Мы видели, что, по древнему русскому преданию, единодушно подтверждаемому также множеством других разнородных свидетельств, заложение первых основ русского государственного строя является делом скандинавов; что под именем у народов Востока разумелись в древние времена норманны; серьёзная и добросовестная критика никогда не будет в состоянии опровергнуть этого факта. Норманны заложили основание, на котором природные славяне возвели исполинское здание, и из незаметно малого зерна, посеянного пришельцами с Севера, развилось одно из величайших государств, когда-либо существовавших в мире».

В. Томсен. Фото второй пол. XIX в

На рубеже XIX–XX веков острота дискуссий по «варяжскому вопросу» стала спадать. Серьёзное научное изучение проблемы, внимание к археологическим данным, к исследованию летописей, расширение круга источников и применение комплексных методов на стыке истории, текстологии, лингвистики и археологии позволило более глубоко и детально проработать имеющийся материал, а само развитие исторической науки открыло возможность уйти от примитивного представления о жёсткой взаимосвязи начала династии и начала государства, от «опрокидывания» современных этнических представлений в далёкое прошлое. Конечно, в рамках «норманизма» также появлялись крайние позиции, абсолютизировавшие роль и участие норманнов в начальный период русской истории, но такие взгляды объективной наукой всегда корректировались, и взвешенные подходы к оценке варяжского влияния становились постепенно преобладающими.

Где же пролегал основной рубеж между двумя сторонами, почему, казалось бы, вокруг чисто научной проблемы ломалось столько копий? Следует согласиться и с Ключевским, и с Томсеном, что во многом детонатором споров было своеобразно понимаемое чувство патриотизма. Именно эта идея стала впоследствии доминирующей при решении вопроса о происхождении Руси в советское время, не обходится без неё и сейчас. Почему-то считали, а многие считают и ныне, что иностранное влияние в начале русской истории, присутствие иноземцев на Руси и неславянское происхождение правящей династии ущемляют чувство национального достоинства русских, показывают их неспособность к самостоятельной самоорганизации. Такое понимание патриотизма ныне выглядит странным. Ведь Древняя Русь не была какой-то жесткой, «закрытой» системой, в которую не должны были проникать никакие заграничные веяния. Не была такой наша Родина и в дальнейшем. Вспомним, какой след в русской истории оставили монголы или те же немцы при Петре I. Что уж говорить о древнейших временах, когда границы были настолько расплывчаты, что и пределы государства в IX веке обрисовать сложно. Русь находилась на пересечении разных путей, этнических и культурных влияний, и стыдиться этого по меньшей мере нелепо. Англичане, например, гордятся тем, что в их истории оставили след и римляне, и норманны, но для нас это почему-то унизительно. Как аргумент часто выдвигают знаменитую летописную фразу «земля наша велика и обильна, лишь порядка в ней нет», понимая ее не совсем верно. Не столько о порядке идет речь в летописи, сколько о «наряде», то есть управлении. Нужен был правитель, князь, его и позвали.

Этот ультрапатриотический настрой особенно был характерен для советской исторической науки конца 1930-х —1950-х гг. Тогда говорить не то что о влиянии скандинавов, но даже об их присутствии на Руси в древнейший период было невозможно. А страшный ярлык «норманиста» мог перечеркнуть всю деятельность учёного. Одновременно с этим история Древнерусского государства непрерывно удревнялась. Вообще стремление «прибавить» к своей истории одно-два, а то и десяток столетий – весьма распространённое явление, но в советское время оно проявилось достаточно сильно. Апофеозом стало празднование в 1982 г. 1500-летия города Киева. Получалось, что Киев возник в конце V века, при византийском императоре Анастасии, с именем которого связывалось появление в Константинополе основателя Киева – князя Кия. Дата же 862 год, как уже говорилось выше, вообще со страниц учебников истории исчезла. Рюрика считали чисто легендарной фигурой. Но всё же проводились и серьезные исторические исследования, которые позволили более внимательно отнестись к проблеме.

Особенное значение здесь имели археологические работы. Ко второй половине XX века уже был накоплен значительный археологический материал, объём которого впоследствии лишь увеличивался, однозначно свидетельствующий не только о присутствии на территории Древней Руси скандинавов, но и об их жизни там (жилища, ремесленные постройки, торговые центры, погребения). В 1965 г. в стенах Ленинградского университета состоялась дискуссия о варягах, третья со времён Миллера и Ломоносова, на которой оппонирующие стороны представляли доктор исторических наук Игорь Павлович Шаскольский (1918–1995) (автор содержательной книги «Норманская теория в современной буржуазной науке», увидевшей свет в том же году. В ней давался критический обзор зарубежной историографии за двадцать последних лет) и преподаватель кафедры археологии университета Лев Самуилович Клейн, написавший тогда не опубликованную, но ныне доступную читателям, книгу «Спор о варягах». Дискуссия открыла возможность более свободного обсуждения этой «опасной» для того времени темы, а главное, ознаменовала начало более взвешенного и научного её исследования.

Нужно заметить, что полемика по поводу норманизма имела смысл лишь тогда, когда считалось, что происхождение династии напрямую связано с образованием государства. Такая традиция характерна скорее для средневекового мышления. Но даже у автора «Повести временных лет» эти явления разделялись. Ещё в начале своего повествования он как бы поставил три вопроса, на которые даёт ответ летопись. Первый – «откуду есть пошла Руская земля» – связан с происхождением Руси, то есть народов, её населяющих, прежде всего славянского. Второй – «кто в Киеве нача первее княжити» – касался происхождения княжеского рода. Ответом были рассказы о Кие и его братьях, Рюрике (хотя сам Рюрик в Киеве не княжил, но там княжили его потомки), Аскольде и Дире, Олеге, Игоре и Ольге. А описание самого процесса образования государства отвечало на третий вопрос: «и откуду Руская земля стала есть», то есть «как она создалась». Таким образом, сначала летописец рассказывал о происхождении народа, потом о происхождении династии, распространившей из Киева свою власть на другие племена, а ответ на третий вопрос получался после объединения двух первых – этнического, основного, и династического, «наложенного» на этнический. Только после этого становилось понятно (согласно представлениям летописца), что сформировалось Древнерусское государство благодаря деяниям первых князей среди данных народов.

Изделия скандинавского происхождения, найденные на Рюриковом городище

На современном же уровне развития исторической науки совершенно ясно, что от национальной принадлежности правящего рода сам процесс образования государства не зависит. Формирование государства происходит в результате долгого исторического развития. Поэтому в настоящее время околонорманистские споры просто потеряли всякий смысл. Древнерусское государство возникло у восточных славян независимо от варягов в IX веке. Двумя центрами, откуда оно началось, были Киев на юге и Новгородская земля на севере. Варяги же, хоть и сыграли важную роль в ранней русской истории, конечно, не были создателями нашего государства, и поэтому происхождение династии Рюриковичей никак не может умалить «национальную гордость великороссов».

Благодаря исследованиям многих учёных – историков-источниковедов, археологов, лингвистов выявлен сложный характер самого летописного рассказа о призвании варягов. В нём как бы переплелись реальные, исторические, и легендарные черты. Отделить одно от другого сложно, но в этом особенность средневекового исторического сознания, когда реальность и миф сочетались в нём и составляли нераздельное целое. И всё же мы можем вычленить реальную основу в летописном повествовании.

Прежде всего, подтверждается археологически этническая ситуация, которая сложилась тогда на севере русских земель. Эти территории были зоной активных контактов между разными народами. Археологи обнаружили немало славянских, финно-угорских и скандинавских древностей в регионе, о котором говорит летопись. Вероятно, там сложилось и объединение нескольких племен, призвавших Рюрика на княжение. Это чудь, словене, кривичи, меря и весь. Важно отметить, что это финно-угорские и славянские племена, причем финно-угорское – чудь стоит в летописном рассказе даже на первом месте. Это может свидетельствовать о том, что в исторической памяти долго сохранялся факт позднего (около VI–VII веков н. э.) прихода славянского населения на север Руси, в район Новгорода, где исконно обитали именно финно-угры.

В летописном рассказе упомянут и «ряд», то есть своеобразный договор, заключённый местными племенами с пришлыми князьями. «Ряд» определял права и обязанности варяжских князей на чужой территории и ставил их в определённую зависимость от местного населения. Практика подобных соглашений с норманнами известна и в других регионах Европы, например, в Англии.

Наконец, необходимо признать и реальность самой фигуры Рюрика. Ведь его имя не мифично и не является искусственно созданным. Оно не объясняет тех или иных географических названий, как, например, присутствующие в летописи имена основателей Киева Кия и его братьев, родоначальников вятичей и радимичей – Вятко и Радима. Имя Рюрик восходит к древнескандинавскому имени Hrœrekr, которое состоит из двух основ. Первая часть имени происходит от древнескандинавского слова что значит Вторая часть представляет собой прилагательное в значении (поэтому может пониматься также в смысле (ср. латинское ). Иными словами, имя Рюрик буквально означает .

В самом факте приглашения иноземного правителя на Русь также нет ничего удивительного. Ведь при решении межплеменных конфликтов, о которых в той же «Повести временных лет» сказано вполне определённо под 859 г., обращение к третьей, как бы независимой этнической силе было вполне естественным. Можно привести аналогию из истории западных славян, которые избрали своим королём иноземца, по-видимому франка, – Само. В качестве такой силы и мог выступать ютландец (датчанин) Рорик, с которым иногда отождествляют «новгородского» Рюрика. Этнически он не был связан ни с варягами – шведами, собиравшими дань с северорусских областей, ни с самим населением этих территорий.

В то же время в летописном рассказе присутствуют и некоторые легендарные, фольклорные мотивы. Уже дореволюционные историки А.А. Куник и К.Ф. Тиандер обратили внимание на схожесть русского сказания с иностранными легендами об основателях государства. Так, существовала подобная легенда, повествующая о событиях середины V века, когда в Британию прибыли саксы во главе с двумя предводителями – Хенгистом и Хорсой. Рассказ об этом в историческом сочинении «Деяния саксов», написанном в 957–958 гг. Видукиндом Корвейским – монахом бенедиктинского монастыря Новая Корвея, обнаруживает даже прямые аналогии с текстом «Повести временных лет»:

«И вот, когда распространилась молва о победоносных деяниях саксов, [жители Британии] послали к ним смиренное посольство с просьбой о помощи. И послы заявили: “Благородные саксы, несчастные бритты, изнурённые постоянными вторжениями врагов и поэтому очень стеснённые, прослышав о славных победах, которые одержаны вами, послали нас к вам с просьбой не оставить [бриттов] без помощи. Обширную, бескрайную свою страну, изобилующую разными благами (букв.: Terram latam et spatiosam et omnium rerum copia refertam), [бритты] готовы вручить вашей власти». …Но когда предводители войска увидели, что земля [эта] обширна и плодородна (букв: latam ac fertilem), а жители ленивы в деле ведения войны, и что сами жители, [да] и большая часть саксов не имеют прочных мест для поселения, тогда они послали [гонцов], чтобы отозвать большую часть войска, заключили мир со скоттами и пиктами и, сообща с последними выступив против бриттов, изгнали их из страны, а самую страну подчинили своей власти».

Историки назвали такие предания «переселенческими сказаниями». К.Ф. Тиандер считал, что в «Повести временных лет» сохранилось не одно, а целых три «переселенческих сказания» – в сообщениях о Кие, Рюрике и Аскольде и Дире.

Столь же легендарен, вероятно, и мотив троичности братьев-князей. Можно предположить, что летописец выстраивал единую родословную русских князей. Вот почему Синеус и Трувор могли «оказаться» братьями Рюрика. Но интересно, что в «Повести временных лет» троичность также присутствует неоднократно. Кий основывает Киев с двумя братьями Щеком и Хоривом. На три части делит свои владения князь Святослав Игоревич для своих трёх сыновей – Ярополка, Олега и Владимира. После смерти Ярослава Мудрого старшими на Руси остаются три его сына – Изяслав, Святослав и Всеволод, так что историки говорят даже о некоем «триумвирате». Арабские учёные, рассказывая о Руси, говорят о трёх центрах русов – Куйабе (Киеве), Славии (Новгороде) и Арсе (Артании), надёжно не идентифицируемом. Даже европейский хронист Титмар Мерзебургский, описывая русские события после смерти князя Владимира, говорит о том, что он оставил трёх сыновей-наследников, хотя на самом деле у Владимира сыновей было гораздо больше. Можно вспомнить параллели и из других культур, например, скифскую легенду о прародителях народа – трёх братьях Липоксае, Арпоксае и Колаксае. Такова традиция мышления, проявляющаяся в разных памятниках и у разных народов. Может быть, глубинный «архетип» оставил свой след и здесь?

Наконец, в рассказе о призвании князей воплотились и исторические идеи летописца. Прежде всего – идея единства княжеского рода. В соответствии с ней автор летописи создаёт и единую генеалогию династии, связывает всех деятелей родственными и функциональными отношениями: Синеус и Трувор – братья Рюрика, Олег – его родственник, а Аскольд и Дир – его соратники. Эта мысль нашла особенно яркое продолжение в летописях значительно более позднего времени и в работах историков XVIII века. Здесь даже Аскольд и Ольга «оказались» генеалогически связанными с родом Рюрика. Впрочем, присутствие этой идеи в летописи само по себе ещё не даёт возможности отрицать всю раннюю родословную русских князей.

С помощью добровольного призвания оправдывалась власть иноземной династии над Русью. Происходило узаконение, или, говоря научным языком, легитимизация Рюриковичей на Руси. Не захват или вторжение, не насильственное подчинение, а приглашение на престол служило оправданием власти варяжских князей в Древнерусском государстве.

Призвание Рюрика, Художник А.Д. Кившенко. 1889-е гг.

Но призвание варягов также включало Русь в контекст общеевропейского и, шире, мирового исторического процесса. В «Повести временных лет» вообще очень много внимания уделено этому контексту, вот почему летописец начинает свой рассказ о происхождении и расселении народов, опираясь, конечно, на библейскую традицию. Славянские народы, в том числе и русский, занимают среди них своё особое и важное место. И наконец, призвание подчеркивало мысль о «даровании» Руси определённой династии и соответствующей формы правления. Призвание было сродни законному обретению княжеской династии, а власть князя из Рюрикова Дома считалась необходимым элементом государственной системы на всей территории Древнерусского государства. Даже в Новгороде, традиционно именуемом историками «боярской республикой», формально правили князья Рюриковичи. Приглашение Рюрика могло стать основой новгородской традиции приглашения князя на стол, или напротив, в летописном рассказе могли видеть историческое оправдание этой традиции.

Следует обратить внимание и ещё на некоторые аспекты сказания. Сам факт появления династии да и правящей элиты (братья-варяги пришли «с роды своими») извне уже являлся существенным фактором легитимации. Князья и их приближенные происходили, таким образом, не из местной, «своей» среды; они – принципиально «иные», как бы из другой системы, другого мира – и уже этим оправдывалось их высокое положение. Таким образом, иностранное происхождение совсем не лишало династию и элиту прав, а, напротив, оправдывало их власть и ведущее положение в обществе.

В этом плане можно, вслед за Куником и Тиандером, сопоставить русскую легенду с подобными преданиями других европейских традиций. В иностранных сказаниях тоже есть мотивы прихода родоначальника династии со своими приближёнными, которые и составляют правящий слой, на земли каких-либо местных племён. В целом же в европейских легендах можно выделить несколько мотивов об основателях династий.

Родоначальник, первый правитель имеет местное происхождение. Он оказывается или порожденным землёй, как греческий Эрихтоний – получеловек-полузмей, или же связанным с землёй по роду своих занятий, как польский пахарь Пяст, основатель древней королевской династии в Польше. В этом случае родоначальник носит черты «культурного» героя, «возделывающего», «обрабатывающего» свою Родину. Можно вспомнить и римскую легенду о пахаре Цинциннате, в момент угрозы принимающем власть, а затем возвращающемся к своему делу.

Родоначальник имеет божественное происхождение, то есть генетически связан с богами. Уже тем самым обеспечивается его законность в глазах подданных. Такие легенды были очень широко распространены. Греческие правившие династии возводили себя к богам-олимпийцам, а скандинавские и британские – к богам североевропейского пантеона. Основатели Древнеримского государства Ромул и Рем считались сыновьями бога войны Марса. Римские императоры династии Юлиев – потомками Венеры. Даже великие античные учёные Платон, Аристотель, Гиппократ среди своих предков числили богов. Этим подчеркивалась их уникальность.

Родоначальник мог появиться и «извне». Иногда вообще неизвестно откуда – как своеобразный «дар богов». Например, основатель датского королевского рода Скильд (Скьёльд), по свидетельству англосакского эпоса «Беовульф», был найден младенцем в лодке, причалившей к датскому берегу. Как не вспомнить здесь и библейский рассказ о Моисее, младенцем найденным египетской царицей у берегов Нила. Или же основатель государства, народа, династии появлялся из другой, далёкой, а иногда и вовсе мифической страны. К примеру, английские хронисты XII века писали, что основателем Британии был Брут, представитель древнего римского рода. Таким образом они связывали свою историю с мировой (в данном случае через античность). Античную прародину придумывали себе и другие народы. А в средневековой Скандинавии возникла легенда о происхождении верховных скандинавских божеств. Их именовали асами и по созвучию предположили, что они пришли из Азии.

Очевидно, что сказание о Рюрике и его братьях сходно именно с последним комплексом легенд. Хотя в той же «Повести временных лет» мы видим и другую легенду о прародителях, относящуюся ещё к недатированному, как бы «доисторическому» периоду. Это рассказ о Кие, его братьях и сестре. Он, судя по происхождению имени самого князя, близок, по всей видимости, к первому пласту. Кий предстает в мифологизированном образе героя-кузнеца, приобретшего черты «культурного героя» местного происхождения. Он первопредок полян, их первый князь, связанный своей деятельностью с Византией.

В летописном рассказе о призвании важно отметить и мотив некоторой неопределённости происхождения князей, устная традиция, по-видимому, не сохранила никаких сведений о самих князьях до момента призвания. Да и их биографии удивительно кратки. Ни преданий о деяниях Рюрика, ни преданий о его смерти историчесая память не сохранила.

Легендарные мотивы в известии о появлении Рюрика на Руси в качестве основателя княжеского рода могли способствовать некоторой «сакрализации» самого этого имени. Исследователей не раз удивлял факт редкого использования имени Рюрик в дальнейшей истории династии. Но, возможно, имя такого предка не стало родовым именно из-за мифологизированной значимости его носителя. Имя Рюрик появилось в роду его потомков только в середине XI века у одного из сыновей внука Ярослава Мудрого – князя Ростислава Владимировича. Следует отметить, что эта ветвь рода была «изгойской», «выпавшей» из общей системы престолонаследия. Возможно, поэтому Ростислав и назвал трёх своих сыновей именами основателя династии Рюрика и основателя христианской её «части» святого Владимира (в крещении Василия) – Рюрик, Василько, Володарь. Так он стремился подчеркнуть свою преемственность от общего княжеского корня. Среди потомков Ростислава эта традиция существовала и далее: князья Владимирко Володаревич, Ярослав Осмомысл, Владимир Ярославич, однако второго Рюрика так и не появилось. В середине XII века имя Рюрик встречается у Рюриковичей ещё два раза. Его носили Рюрик Ростиславич, внук Мстислава Великого, и Рюрик Ольгович из черниговской ветви Рюриковичей (по женской линии тоже потомок Мстислава) (впрочем, в реальности его существования есть некоторые сомнения).

Происхождение правителя извне, из другой культурной или этнической среды само по себе способствовало укреплению прав его потомков на власть. Полагаю, что именно с этой точки зрения можно рассматривать и генеалогические легенды русской аристократии. Дело в том, что большинство русских древних дворянских родов также имели легенды об иноземном происхождении своих родоначальников. Эти предания сформировались в XVI–XVII веках. В исторической науке такие легенды именуются «легендами о выездах». Направлений «выездов» было два: Европа и Орда. Причем Европа «покрывалась» словом «немцы», а затем иногда следовало уточнение, например, «из Немец, из Свейской (то есть шведской) земли», «Из Немец, из Фряжской (итальянской) земли» и т. д. Романовы происходили от выходца из Пруссии Гланды Камбилы, Пушкины – от пруса Ратши, Толстые – от литовца Индриса, Годуновы – от татарского мурзы Чета и т. д. Так, чуть ли не вся русская аристократия оказывалась имевшей иностранные корни.

Часть родословного древа рода Пушкиных, ведущего свое начало от пруса Ратши

Позже «легенды о выездах» всё больше и больше стали превращаться в фантастические сказки. Вымыслы их авторов, как правило, представителей самих родов, не знали границ. Русская фамилия Козодавлевы искала предков в Германии – Кос фон Давен, Колмнины возводили себя к итальянскому роду Колонна, Бестужевы происходили от шотландца Беста, а Супоневы (чисто русская фамилия) «обнаружили» в предках испанского короля Супа (!). На этом фоне легенды о знатном происхождении безродного Меншикова или мелкопоместного дворянина Потёмкина выглядят невинными баснями. А Римские-Корсаковы ещё в конце XVII века выдвинули идею о происхождении своего рода со времён Римской империи и стали-таки носить двойную фамилию!

Отношение к этим легендам у историков всегда было критическим. Один из основателей русской научной генеалогии Леонид Михайлович Савёлов считал все эти рассказы абсолютно ничего не имевшими с действительностью. Но наряду с критицизмом стали звучать и иные голоса. Историки в России и в эмиграции анализировали некоторые из этих легенд, наиболее древние, и обнаруживали отдельные исторические реалии, в них отразившиеся. Такие исследования были проведены по предку Пушкиных – Ратше, по предку Романовых – Гланде Камбиле. А эмигрант-генеалог Н.П. Михайлов даже обнаружил в архивах Ватикана документы о приезде на Русь некоего итальянца Савелли, который стал предком русского рода Савёловых и, следовательно, самого Леонида Михайловича Савёлова. В Италии Савелли занимали не последнее место среди нобилей и два римских папы – Гонорий III и Гонорий IV принадлежали к этой фамилии. В России представителем рода Савёловых тоже было высшее духовное лицо – только Русской православной церкви – девятый московский патриарх Иоаким (патриарх в 1674–1690 гг.). Такова ирония истории!

Но независимо от того, содержалось или нет в «легендах о выездах» историческое зерно, они имели большое значение для русского дворянства. Это тоже были своего рода «переселенческие» сказания, хотя и появившиеся достаточно поздно, по сути сходные с легендой о Рюрике. Как основатель самой главной, первой династии правителей Руси оказался иноземцем, так и предки второй династии – Романовых произошли из Пруссии, так и другие роды в позднее средневековье стали фиксировать тот же мотив иноземного прародителя. Своеобразное этническое дистанцирование элиты ставило её как бы «над» остальным обществом и тем самым оправдывало её руководящее социальное положение.

Но вернемся к Рюрику. Если он был реальным историческим лицом, то что мы знаем о нём? «Повесть временных лет» свидетельствует о призвании Рюрика на княжение в Новгород. В то же время другие летописи, в том числе Ипатьевская, говорят о первоначальном вокняжении Рюрика в Ладоге и лишь потом в Новгороде. По всей видимости, Рюрик действительно сначала стал правителем Ладоги, которую некоторые современные археологи именуют «первой столицей Руси». Затем, может быть, центром княжения Рюрика стало городище под Новгородом. Потом постепенно власть Рюрика распространилась и на другие окрестные территории (Изборск, Белоозеро, Ростов, Муром), где княжили его братья – Синеус и Трувор и «мужи» Рюрика. Но главный вопрос остаётся: каково же происхождение первого русского князя, а значит, и династии, которую он основал?

Уже говорилось о том, что в историографии существовала версия о тождестве варягов с балтийскими славянами. Ещё в XVI–XVII веках европейские авторы проводили такую параллель, основываясь на простом созвучии – совпадении названий «варяги» и «вагры» – так называлось одно из племён балтийских славян. Совпадение имён Гостомысла и Гостимусла придало этой версии дополнительный «аргумент».

Ободриты, лютичи, вагры и другие западнославянские племена жили на южном побережье Балтийского моря. Их земли располагались между реками Одер и Эльба (Лаба), поэтому их ещё именуют полабскими славянами, позднее на эти территории пришли германцы. На северо-западе балтийские славяне соседствовали с Ютландией, то есть датскими землями. Одним из ободритских городов являлся Рерик (Рериг). По названию столицы и самих ободритов иногда именовали рериками. Рерик был крупным торговым центром во второй половине VIII – начале IX века. В 808 г. датский конунг Готтрик (Годфрид) захватил Рерик, разрушил его и перевёл оттуда купцов в датский город Хедебю. Примечательно само название города, напоминающее имя древнерусского князя. Однако на самом деле это не самоназвание города, а иноназвание: Рерик – название датское, а славянское его наименование неизвестно. Восходит же это название к древнеисландскому reyrr – «тростник», по расположению в старой озёрной котловине, покрытой густыми зарослями тростника. В то же время некоторые исследователи были склонны возводить название Рерик к славянскому слову «рарог», что означает сокол. На этом основании было выдвинуто предположение, что имя Рюрик имеет западнославянские корни. Эта мысль органично вплеталась в гипотезу о западнославянском происхождении варягов. Однако подобные предположения беспочвенны: связи русских земель с ободритами, безусловно, существовали, но признание варягов западными славянами – позавчерашний день исторической науки.

Помимо этого, приверженцы «ободритской теории» ссылаются на так называемые знаки Рюриковичей. Речь идёт о широкоизвестных знаках, которые обнаружены на древнерусских монетах, на печатях князей, на плинфе каменных сооружений, глиняной посуде, украшениях, мечах и многих других предметах. Эти знаки представляют собой тамгообразные изображения в виде двузубцев, а затем трезубцев. Ещё со времён Карамзина их стали считать родовой принадлежностью, родовыми знаками князей Рюриковичей, хотя о том, что же в действительности изображали эти знаки, разгорелась длительная дискуссия. Какие только предположения не высказывались! В знаках видели и воинскую эмблему – якорь (И.А. Бартоломей), шлем, возможно норманнский (П.Н. Милюков), секиру или топор с двумя лезвиями, так называемую франциску (П.М. Сорокин, А.В. Орешников), лук со стрелой. И некое условное геральдико-нумизматическое изображение: светильника (А. Воейков, И.П. Сахаров), хоругви (Ф.А. Жиль, Я. Волошинский), церковного портала (С.Г. Строганов), птицы – норманнского ворона (барон Б.В. Кёне) или голубя (А.А. Куник). Распространённой была версия о том, что это государственная эмблема: трезубец (Н.М. Карамзин), часть византийского скипетра (граф И.И. Толстой), держава (А.А. Куник), даже скифский скипетр (Д.Я. Самоквасов). Существует мнение, что знак являлся символом княжеской собственности, весьма распространённой в домонгольский период. Встречается и несколько более «формальных» прочтений: монограмма (руническая или византийская), геометрический орнамент (византийский, скандинавский, восточный, славянский), наконец, некая церковно-христианская эмблема (христограмма), представлявшая собой лигатуру альфы и омеги. Одни из последних интерпретаций знаков – символ «якорь-крест» и условное изображение скандинавского корабля.

И среди всего этого многообразия есть версия, в своё время высказанная С.А. Гедеоновым. Знаки Рюриковичей, оказывается, не что иное, как схематическое изображение летящего вниз сокола – рарога. Вспомним русские былины и сказки (богатырь Вольга или Финист Ясный Сокол). По мнению приверженцев гипотезы Гедеонова, именно сокол был древним тотемом русского княжеского рода, имевшего западнославянскую прародину.

Знаки Рюриковичей, обнаруженные на различных предметах

Однако нужно иметь в виду, что это лишь одна из десятков интерпретаций знаков Рюриковичей. В последнее время трудами видного историка и археолога С.В. Белецкого примерно установлено наследование изображений знаков в династии Рюриковичей и принадлежность различных форм знаков тем или иным князьям. На Руси эти знаки известны с рубежа IX–X веков, то есть со времени образования единого государства с центром в Киеве. Причём первоначальная форма знака была именно в виде двузубца, и только при Владимире Святославиче, в период его новгородского княжения знак приобрёл форму трезубца. Эти лично-родовые эмблемы древнерусских князей просуществовали на Руси до монгольского завоевания, после чего их употребление прекратилось. Однако каково их происхождение и, самое главное, что послужило прообразом самого знака, до сих пор остаётся неясным и вряд ли когда-либо прояснится окончательно. Согласно одной из версий, знаки Рюриковичей были заимствованы древнерусскими князьями от Хазарского каганата, в который, в свою очередь, они пришли из Северного Причерноморья, где обнаружено много подобных знаков времён Боспорского царства.

В начале XX века трезубец (тризуб) обрёл второе рождение. Теперь он является гербом независимой Украины, которая претендует на древнерусское историческое наследие.

Ещё один аргумент в пользу «ободритской теории» – местная легенда о Рюрике, существовавшая в Мекленбурге. Якобы у ободритов был князь по имени Годлав (или Годолюб, или Готлиб) – отец трёх братьев: Рурика, Сивара и Трувара. Они пришли в Руссию, где стали князьями – Рюрик в Новгороде, Сивар – в Пскове, Трувар – в Белоозере. Рюрик основал княжескую династию. Эта легенда была зафиксирована в XIX веке, и уже в XX веке поднята на щит некоторыми дилетантами от истории. Особенное внимание на подобного рода сведения обратили внимание русские эмигрантские авторы Сергей Лесной (Парамонов) и протоиерей С. Ляшевский. В своих трудах, где домыслы сопровождают исторические данные, они построили целую концепцию древней русской, «доолеговой» истории. Годлав, Гостомысл и Рюрик оказались связанными единым родством – представителями некоей разветвлённой мекленбургской династии. Но к поздним легендам и домыслам отношение должно быть крайне осторожным. Дилетантский же подход – слепо верить всему, не утруждая себя анализом источников. К слову сказать, Сергей Лесной получил известность и как активный пропагандист так называемой «Велесовой (Влесовой) книги» – фальшивки, якобы рассказывающей о древней истории славян.

Скандинавское происхождение Рюрика бесспорно. Но известно ли что-нибудь о его скандинавских прародителях? Любопытная гипотеза на этот счёт появилась в первой половине XIX века. Ординарный профессор Дерптского университета Ф. Крузе в 1836 г. предположил, что Рюрик новгородский тождествен скандинавскому конунгу Рорику, происходившему из рода ютландских конунгов и бывшему в IX веке правителем областей во Фрисландии. Ютландия – полуостров, на котором находится Дания, а Фрисландия – земли к западу от неё, на побережье Северного моря. О Рорике сообщают латинские анналы Франкской империи, составлявшиеся в IX веке.

Рорик принадлежал к династии правителей Ютландии. У конунга Хальвдана было четверо сыновей: Ануло (Анулон), Харальд Клак, Регинфрид и Хемминг. К этой же семье принадлежал и Рорик. По всей видимости, он был племянником Харальда Клака. Ануло и Регинфрид были убиты в 810-х гг., а Хемминг – в 837 г., скорее всего, его сыном и был Рорик. Как бы то ни было, Рорик принадлежал к потомству Хальвдана. Вполне возможно, что именно этот Хальвдан ездил с посольством от датского короля Сигфрида к Карлу Великому в 782 г. Харальд Клак первым из датских конунгов принял крещение в 826 г. Это произошло близ Майнца, куда Харальд прибыл с семьёй и в сопровождении 400 датчан. От императора Людовика Благочестивого новообращённый конунг получил во владение область Рюстринген во Фрисландии. Впоследствии Харальд служил сыну Людовика – Лотарю I. Скончался он, по всей видимости, в 840-х гг.

Имя Рорика впервые появляется в анналах в 850 г., хотя ещё при жизни Людовика Благочестивого, т. е. до 840 г., он держал Дорестад в качестве бенефиция, а потом служил Лотарю I и Людовику Немецкому. Вот как описывают события 850 г. Фульдские анналы: «Рорик, по происхождению нордманн, который во времена императора Людовика вместе с братом Харальдом держал в качестве бенефиция город Дорестад, после кончины императора и смерти брата, обвинённый, как говорят ложно, в предательстве, был схвачен и брошен в темницу во владениях Лотаря, который сменил на престоле своего отца. Бежав оттуда, он сделался вассалом короля восточных франков Людовика, несколько лет жил в его владениях среди саксов, которые соседствуют с нордманнами, собрал значительный отряд данов и стал заниматься морским разбоем, опустошая те области государства Лотаря, которые прилегают к побережью северного океана. Он проплыл через устье реки Рейна к Дорестаду и захватил его. А поскольку король Лотарь не мог изгнать его без ущерба для своих людей, то с согласия совета и при посредничестве послов [Рорик] был принят в вассалы на том условии, что он должен будет отвечать [там] за налоги и прочие предметы, относящиеся к ведению королевской казны, и противостоять пиратским рейдам данов». Дорестад, крупный торгово-ремесленный центр, находился в дельте Рейна (южнее современного Утрехта, близ современного города Вейк-бей-Дюрстеде) и был важным перевалочным пунктом для рейнских судов, вывозивших товары на рынки Балтики.

В 855 г. император Лотарь передал Фризию своему сыну – Лотарю (II), а Рорик и Годефрид (сын Харальда Клака) отправились в Данию с надеждой «завладеть королевской властью». Но эта попытка не увенчалась успехом, и они вернулись в Дорестад и овладели большей частью Фрисландии. После смерти Лотаря I (в 855 г.) Рорик продолжал служить его сыну – лотарингскому королю Лотарю II (ум. в 869 г.). В 857 г. Рорик, сидевший в Дорестаде, с согласия Лотаря, повёл флот в датские пределы и, преследуя короля Хорика II, захватил часть его владений – между морем и рекой Эйдер.

Следующее известие о Рорике относится к 863 г. Тогда даны направились на кораблях к Кёльну, они опустошили Дорестад, где искали убежища фризы, убили многих фризских купцов и захватили в плен множество народа. Лотарь с войском с одной стороны Рейна и саксы с другой стороны подступили к данам и начали с ними переговоры. Затем викинги по совету Рорика ушли, «как и пришли». В том же году Рорик перешёл под покровительство западнофранкского короля Карла Лысого (ум. в 877 г.). В одном из монастырей близ города Ле-Ман Карл принял Годфрида, Рорика и британского графа Херивея и великодушно даровал им владения. По всей видимости, это были прежние владения Рорика во Фризии, поскольку уже к 867 г. Рорик был изгнан из Фризии местными жителями, и Лотарь II объявил по своему королевству сбор в поход против норманнов, полагая, что Рорик вернётся с войском данов.

После смерти Лотаря II в 869 г. на его наследие стал претендовать Карл Лысый, которому вскоре пришлось разделить владения покойного Лотаря с братом, Людовиком Немецким. В 870 г. Рорик заключил с Карлом Лысым союз в Нимвегене (город на реке Ваал в дельте Рейна). А два года спустя, в январе 872 г. Карл Лысый вёл переговоры с Рориком и сыном Харальда Клака Родульфом в монастыре Св. Ламберта в Льеже. В октябре в городе Трейэктуме (Маастрихте) на Маасе Карл ещё раз встречался с прибывшими к нему Рориком и Родульфом. Король «благосклонно» признал Рорика своим вассалом.

Вождь викингов. Рисунок 1912 г.

К маю 873 г. относится последнее упоминание о Рорике. Тогда Рорик стал вассалом Людовика Немецкого, который принял в Аахене прехавшего к нему «под поручительство» конунга и взял его под свою власть. При этом франкские анналы называют Рорика «желчью христианства». О судьбе Рорика после 873 г. ничего не известно. Ясно лишь, что в 882 г. его уже не было в живых (или о нём ничего не знали), поскольку в этом году новый император Карл III Толстый (сын Людовика Немецкого и преемник Карла Лысого на императорском троне) передал бенефиций в «Киннине» (земли в Голландии, названные по реке Киннем), которым владел Рорик, другому предводителю норманнов Годфриду.

Заманчивое отождествление Рюрика и Рорика поддержали несколько исследователей. Особенно основательную работу провёл русский эмигрант Н.Т. Беляев, опубликовавший свой труд в Праге в 1929 г. С тех пор гипотеза Крузе – Беляева популярна в исторической науке. Её признавали и Г.В. Вернадский, и Б.А. Рыбаков, и другие учёные. Конечно, окончательно доказать её невозможно. Ведь нет источников, в которых прямо бы говорилось о тождестве Рюриков. Как не существует, впрочем, и источников, делающих это отождествление нереальным. Но в его пользу можно привести лишь косвенные доводы. Прежде всего, сходство имён: имена «Рорик» и «Рюрик» восходят к одному скандинавскому прототипу. Разумеется, есть и хронологические лакуны в сообщениях европейских анналов: в эти промежутки Рорик вполне мог оказаться на Руси. Фрисландия поддерживала торговые связи с северной Русью. Археологические находки свидетельствуют, что уже во второй половине VIII века Ладога была вовлечена в сферу не только восточнобалтийской, но и фризской торговли, которая шла через Данию. Причём эти находки позволяют предполагать присутствие в Ладоге фризских ремесленников. Так что обращение местных племён именно к ютландскому конунгу выглядит вполне логичным. Ведь он не был непосредственно связан ни с Русью, ни со шведами, нападавшими на восточных славян. Расстояния, отделявшие Рорика от Русского Севера, для варягов, разумеется, не были непреодолимыми. Тем более знакома была им и Русь, где варяги побывали задолго до Рюрика. Датировка же русских летописей, как это неоднократно подчёркивалось многими историками, довольно условна, и зачастую события, растянувшиеся во времени, могли быть сведены к статье под одним годом.

Тем не менее серьёзным возражением против тождества Рюриков являются сведения о встречах Рорика с Карлом Лысым в начале 870-х гг. Конечно, одновременно управлять землями во Фрисландии и на севере Руси Рюрик не мог. Но его правление в Новгороде могло быть неспокойным, не исключена возможность его длительной отлучки, возможно, он использовал Новгород и как своеобразный запасный вариант в своей бурной деятельности. Впрочем, это всего лишь догадки, никоим образом не влияющие на реконструкцию прошлого.

Интересно, что только в 882 г. владения Рюрика окончательно переходят к его родичам. Не связано ли это с походом на Киев Олега, преемника Рюрика, и временным исключением Новгорода из сферы великокняжеского влияния? Вполне возможно, что, только потеряв тесную связь с новгородскими правителями, владетели в Северной Европе решили распорядиться оставшимся леном Рорика во Фризии по собственному усмотрению. В любом случае у нас нет достаточных оснований для того, чтобы отвергнуть версию о тождестве Рорика и Рюрика, как не имеющую под собой никакой почвы. Но если действительно Рюрик новгородский и Рорик фрисландский – одно и то же лицо, то каково его происхождение?

Рорик, по всей видимости, принадлежал к династии ютландских правителей, связанных родственными узами с другими скандинавскими династиями. Попытаемся рассмотреть его восходящую родословную. Для этого нам необходимы сведения скандинавских саг, которые являются основным источником при построении родословий конунгов. Хотя саги и нельзя рассматривать как исторический источник без должной критики, тем не менее некоторые моменты в них в определённой степени достоверны. В особенности это относится к генеалогии, являвшейся важным элементом жизни каждого героя. Родовое начало в сагах чрезвычайно значимо, что связано прежде всего с пониманием древними скандинавами исторического развития. Для них история – результат деятельности конкретных личностей в конкретных обстоятельствах, поэтому саги и отличаются своеобразной «приземлённостью».

По мужской линии Рорик, по всей видимости, происходил от древней датской династии Скьёльдунгов. Скьёльдунгам была посвящена отдельная сага, записанная в конце XII века и относящаяся к разряду королевских саг. К сожалению, сохранился только её небольшой исландский фрагмент и латинское переложение. Сага рассказывает о происхождении Скьёльдунгов от Скьёльда – одного из многочисленных сыновей верховного бога Одина, «отдавшего» ему Данию в управление. По другой версии, изложенной в англосакской эпической поэме «Беовульф», Скильд (так называет Скьёльда поэма) был бездомным ребёнком, которого море прибило в лодке к датским берегам. Среди потомков Скильда – Хрольв Жердинка, вероятно, действительно являвшийся правителем данов и имевший резиденцию в Лейре на севере Зеландии (близ современного Роскилле).

«Сага о Скьёльдунгах» говорит, что происхождение Харальда Клака неизвестно. Однако имена Хрёрек, Харальд и Хальвдан являлись в династии Скьёльдунгов родовыми. Легендарные датские конунги-«короли», предшественники правителей IX века, известны по сагам и эддическим песням. Вероятно, к VII–VIII векам относятся имена двух конунгов – Хрёрека Метателя Колец и его сына Харальда Боезуба. В эддической «Песне о Хюндле», которая была создана в XII веке, они упомянуты в родословном контексте:

Харальд Клык Битвы, Хрёрека сын, Колец Расточителя, cыном был Ауд, Ауд Премудрая — Ивара дочь, а Радбарда сын Рандвером звался, мужи эти – жертва, богам принесённая; всё это – твой род, неразумный Оттар!

В древнеисландской «Саге о Ньяле», написанной в конце XIII века, но основанной на более древней устной традиции, также упомянуты Харальд Боезуб и его отец, Хрёрек Метательное Кольцо: «Мать Харальда Боезуба была Ауд, дочь Ивара Приобретателя и внучка Хальвдана Храброго». Харальд Боезуб известен как герой легендарной битвы при Бравалле (в восточном Гёталанде, в Швеции), где он сразился с другим конунгом, Сигурдом Рингом (Кольцо), и погиб. Сигурд Кольцо был родственником Харальда. Согласно «Саге о Ньяле», его отцом был Рандвер, а прадедом Радбард, муж Ауд Премудрой. Таким образом, Сигурд приходился Харальду племянником. Сыном Сигурда Кольцо был легендарный конунг Рагнар Кожаные Штаны (Лодброк), у которого, в свою очередь, были сыновья Бьёрн Железный Бок и Сигурд Змей в Глазу. Потомками Бьёрна считались короли Швеции.

Харальд Боезуб в битве при Бравалле. Гравюра Х. Гамильтона, 1830 г.

Родословие матери Харальда Боезуба – Ауд Богатой известно из «Саги о Хервёр», которая относится к сагам «о древних временах». Эти саги традиционно считаются малодостоверными, а потому их называли «лживыми». «Сага о Хервёр» повествует об истории чуть ли не V–VI веков и объединяет различные легенды, бытовавшие в Северной Европе. В них рассказывается о берсерках – свирепых и неуязвимых воинах, родословие которых начинается тоже от Одина через его сына Сигрлами. Подобно другим сыновьям Одина, ставшим правителями разных стран, Сигрлами был якобы королём Гардарики, то есть Руси. Его жена – некая Хейдис, дочь Гилфи – потомка древних шведских правителей. Сигрлами наследовал сын – Свафрлами, тоже король Гардарики-Руси, он же был первым владельцем волшебного меча Тюрфинга, вокруг которого разворачиваются последующие события саги. Дочь Свафрлами – Эйфур вышла замуж за потомка великанов Арнгрима, который жил в Галогаланде, области на севере Норвегии. От этого брака родилось 12 сыновей – берсерков, и среди них король готов Ангантюр. Он погиб в одном из сражений (под именем Онгентеов фигурирует и в «Беовульфе»). Ангантюр женился на Свафе (или Тофе), дочери Бьяртмара, ярла Альдейгьюборга, то есть Ладоги. Их дочь – Хервёр, которой и посвящена сага, вышла замуж за судью Гофунда и имела двух сыновей – Ангантюра и Хейдрика, убившего брата в усобной стычке. Хейдрик стал великим героем, королём Рейдготаланда (Южная Швеция). Он был женат несколько раз: от Хельги, дочери короля Рейдготаланда Харальда, родился Ангантюр (уже третий), от дочери Гумли, короля Гуноланда (гуннов), родился Хлёдр, король гуннов, воевавший с братом Ангантюром, королём готов. Ещё одной женой Хейдрика была некая Сифка из Финнланда (Западная Финляндия). Наконец, от дочери короля Холмгарда (Новгорода) Роллауга родилась дочь Хервёр, которую убил брат Хлёдр. Сам Хейдрик тоже погиб от руки одного из своих рабов. Его сын Ангантюр и был предком Ивара и Ауд Богатой.

Конечно, это родословие, имевшее целью связать знаменитого исторического конунга с легендарными героями, потомками богов и великанов, носит чисто мифический характер. Но следы исторической реальности присутствуют даже здесь. «Житие святого Виллиброрда», написанное Алкуином, свидетельствует о том, что этот англосакский миссионер около 714 г. посетил «дикий народ данов», королём которых был некий Онгенд (Ангантюр?). Центр владений Ангантюра находился, вероятно, в Рибе на западном побережье Ютландии.

Родословие Хервёр интересно и тем, что в нём упоминаются мифические правители Руси, Новгорода, Ладоги. Это лишний раз показывает, что тесные контакты северорусских областей со Скандинавией оставили глубокий след в сознании скандинавов и трансформировались в свидетельства легенд. Причём эти связи были устойчивыми и для скандинавов весьма важными, что отразилось и в генеалогии, где очень почётным является родство сагических героев с новгородскими и ладожскими правителями.

Более реальна генеалогия Инглингов, норвежских правителей, тоже родственников Рорика. Вторым браком Ауд была замужем за Радбардом, происходившим, вероятно, из рода Инглингов. Существуют две версии начальной генеалогии Инглингов. Их родоначальником считался сын Одина – Ингви, правитель Швеции, от имени которого произошло название династии. Это имя носил и бог Фрейр, сын морского бога Ньёрда: «Имя Ингви долго считалось в его роде почётным званием, и его родичи стали потом называться Инглингами», – писал Снорри Стурлусон. Одна из ветвей Инглингов правила в Норвегии (к этому роду принадлежал и Харальд Прекрасноволосый), другая – в Швеции. Её основателем считался сын Радбарда и Ауд – Рандвер. Потомок Рандвера – Олаф Шётконунг христианизировал Швецию. А его дочь Ингигерд в 1019 г. стала женой Ярослава Мудрого, потомка Рюрика. Поскольку Рюрик также происходил от Ауд и Хрёрика Колец Расточителя, то Ярослав и Ингигерд, возможно, доводились друг другу дальними родственниками. Так причудливо переплетались династии Рюриковичей, норвежских, шведских и датских правителей.

Но всё-таки фраза Длугоша не даёт оснований для далеко идущих выводов. Во-первых, она носит неопределённый характер: «наследование перешло» – каким образом это произошло, Длугош не уточняет. Из отрывка лишь следует, что на земле, где когда-то правили Кий с братьями, потом княжили Аскольд и Дир. Во-вторых, непонятно, почему польскому хронисту XV века дóлжно доверять больше, чем русским летописям значительно более раннего времени. Тем более что известия Длугоша о древнерусских событиях (например, в описании усобицы сыновей святого Владимира 1015–1019 гг.) зачастую не точны. Но самое главное, известия Длугоша непосредственно связаны с его концепцией происхождения русского народа от поляков. Длугош обосновывал претензии Польши на древнерусские, в том числе и киевские, земли. Сопоставив этнонимы «поляки» и «поляне» (которые в действительности имеют похожую этимологию, но не связаны между собой), хронист пришёл к заключению, что поляки были этнической основой русских, а сам Кий – поляком (вспомним мнение автора «Повести временных лет» о том, что радимичи и вятичи – «от рода ляхов»). Поскольку Аскольд и Дир были его потомками, то Киевом управляла изначально польская династия, считает Длугош. А это значит, что Рюриковичи узурпировали власть над Киевом, и только польская династия в этой земле может быть законной.

«Повесть временных лет» описывает поход руси на Константинополь: «Пошли Аскольд и Дир войной на греков и пришли к ним… Царь же был в это время в походе на агарян дошёл уже до Чёрной реки, когда епарх прислал ему весть, что русь идёт походом на Царьград, и возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда множество христиан убили и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошёл в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви святой Богородицы во Влахерне, и вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и омочили в море её полу. Была в это время тишина, и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русов, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».

Это событие приурочено в летописи к 866 г. Однако в иностранных источниках оно датировано 860 г. Известна даже точная дата появления русских кораблей у стен столицы Византии – 18 июня. Странно после этого выглядит празднование в 1996 г. 300-летия русского флота. В этом году следовало праздновать, по крайней мере, его 1136-летие. Вот как о походе русов говорится в «Хронографии» Продолжателя Феофана: «Потом набег росов , которые опустошили ромейские земли, сам Понт Евксинский предали огню и оцепили город Михаил в то время воевал с исамилитами Впрочем, насытившись гневом Божиим, они вернулись домой – правивший тогда церковью Фотий молил Бога об этом, – а вскоре прибыло от них посольство в царственный город, прося приобщить их к Божьему крещению. Что и произошло».

О крещении русов упоминает и сам константинопольский патриарх Фотий. Эти сообщения позволили некоторым историкам считать, что киевский князь Аскольд был крещён, причём в качестве его возможного христианского имени называют имя Николай (на месте могилы Аскольда, как мы помним, была впоследствии построена церковь Святого Николая). Крещением князя объясняется и лёгкий захват Олегом Киева. Большинству горожан-язычников князь-христианин оставался чуждым, поэтому они и не поддержали его. Но всё это только лишь предположения, несомненно одно: уже во второй половине IX века на Русь проникла христианская вера.

Появление русов у стен Константинополя в 860 г. не было первым выходом Руси на международную арену. 18 мая 839 г. ко двору франкского императора Людовика Благочестивого (сына Карла Великого) в город Ингельгейм на Рейне прибыло посольство от византийского императора Феофила. Вместе с послами находились и послы хакана русов. Вот как об этом сообщается в латиноязычных Бертинских анналах, написанных придворным капелланом императора Пруденцием: «Он также послал с ними неких людей, которые утверждали, что они, то есть народ их, именуется Рос; чей король, называемый хаканус, направил их к нему, как они уверяли, ради дружбы. И он просил в упомянутом письме, чтобы, если возможно, по милости императора и с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться , потому что путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов, и он не хотел бы, чтобы они возвращались этим путём, дабы не подверглись при случае какой-либо опасности. Тщательно расследовав их прибытия, император выяснил, что они из народа свеонов и, сочтя их скорее разведчиками и в той стране, и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их до тех пор, пока не удастся доподлинно выяснить, явились ли они с честными намерениями или нет. Об этом он не замедлил (…) сообщить Феофилу, а также о том, что из любви к нему принял их ласково и что, если они окажутся достойными доверия, он отпустит их, предоставив возможность безопасного возвращения на родину и помощь; если же нет, то с нашими послами отправит их пред его очи, дабы тот сам решил, как с ними следует поступить».

Значит, правитель Руси уже тогда носил титул «хакан», так же как и правитель соседнего могущественного Хазарского каганата. Возможно, что уже в середине IX века Древнерусское государство представляло собой реальную силу, в том числе и в международных делах. «Русами» назвали напавших в октябре 844 г. на Севилью язычников-норманнов («маджус» – «огнепоклонников») арабские авторы. А по известию того же ал-Масуди Чёрное море называли «русским» (о том же говорится и в «Повести временных лет»).

И действительно, в 883 г. Олег покорил соседних с полянами древлян и обложил их данью по черной кунице. В 884 г. победил северян и возложил на них легкую дань, потому что большую дань платили северяне хазарам. «Я враг их и вам им платить незачем», – заявил Олег северянам. В 885 г. Олег так же поступил и с радимичами. Только с дальними уличами и тиверцами не воевал. Так князь освобождал славян от дани Хазарскому каганату – присоединяя их к своему, славянскому, государству. Хазары стали смертельными врагами Олега, но открыто он с ними не враждовал – только у Пушкина Олег предает «мечу и пожару» хазарские земли. Ликвидацию Хазарского государства осуществит лишь сын Игоря – Святослав в 960-х гг. Однако Олег уже подрубил основу его могущества: он вырвал данников-славян из рук хазар и прервал хазарскую торговлю со славянами и Северной Европой. Археологические находки показали, что поток восточного серебра на север начал иссякать. На Восточно-Европейской равнине возникло новое сильное государство. В 882 г. север и юг Руси были объединены. Некоторые историки считают 882 год годом образования Древнерусского государства.

В 907 г. Олег собрал большое войско из всех подвластных ему племён и на 2000 кораблях двинулся в поход. Его целью была Византийская империя, на которую уже и раньше нападали русы. Вскоре воины Олега приплыли к Константинополю (Царьграду) и начали разорять его окрестности. Но греки преградили путь русским воинам. Константинополь находился на берегу залива Золотой Рог, а при входе в него от одного берега на другой была протянута массивная золотая цепь. В минуту опасности византийцы поднимали ее со дна моря и перегораживали проход в залив. Так они сделали и на этот раз. Корабли Олега не могли подойти близко к городу, и тогда князь отдал приказ поставить их на большие деревянные колеса. Когда подул сильный попутный ветер, на кораблях подняли паруса, и ладьи якобы по суше, как по морю, подошли к стенам византийской столицы (на самом деле корабли, вероятно, волоком перетащили по земле). Греки были поражены случившимся. Видя, что военным путём русов не победить, они отправили Олегу, как бы в знак мира, отравленные яства и вино, но князь разгадал их замыслы и отказался от даров. С византийцами он заключил мир, взяв большую дань, а в знак победы, по легенде, прибил свой щит к воротам Константинополя.

В 911 году был оформлен мирный договор между Византией и Русью, текст которого сохранился в «Повести временных лет». Это первый дошедший до нас международный договор молодого Русского государства, с греческого языка его текст, по-видимому, был переведён в XI веке. Они определяли порядок взаимоотношений между странами, их жителями прежде всего в области торговли. Русь вышла на международную арену, заявив о себе как о серьёзной и самостоятельной силе. На некоторое время между двумя странами установился мир. В 907 г. византийские императоры «заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и присягали друг другу: сами целовали крест, а Олега с мужами его водили присягать по закону русскому, и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скота, и утвердили мир». Русские же послы, заключившие договор в 911 г. (и носившие исключительно скандинавские имена: Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост и Стемид), получили от императора богатые дары – золото, шелка, драгоценные ткани – и были отпущены из Константинополя с «великою честью». Договор 911 года утвердили 2 сентября.

«И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами». Но недолго пришлось храброму князю наслаждаться своими победами. Вскоре киевский правитель скончался. «Повесть временных лет» так рассказывает об этом: «И пришла осень, и вспомнил Олег коня своего, которого прежде поставил кормить, решив никогда на него не садиться. Ибо спрашивал он волхвов и кудесников: “От чего я умру?” И сказал ему один кудесник: “Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, – от него тебе и умереть!” Запали слова эти в душу Олегу, и сказал он: “Никогда не сяду на него и не увижу его больше”. И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков. А когда вернулся в Киев и прошло четыре года, – на пятый год помянул он своего коня, от которого волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: “Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь?” Тот же ответил: “Умер”. Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: “Неверно говорят волхвы, но всё то ложь: конь умер, а я жив”. И приказал оседлать себе коня: “Да увижу кости его”. И приехал на то место, где лежали его голые кости и череп голый, слез с коня, посмеялся и сказал: “От этого ли черепа смерть мне принять?” И ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея, и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер. Оплакивали его все люди плачем великим, и понесли его, и похоронили на горе, называемою Щековица. Есть же могила его и доныне, слывет могилой Олеговой. И было всех лет княжения его тридцать и три».

И вот у этой истории Олеговой смерти обнаруживается интересная аналогия. Это история норвежского конунга Одда Стрелы, изложенная в соответствующей скандинавской саге («Орвар-Одд сага»). Следует, однако, учитывать, что этот памятник принадлежит к такому специфическому виду саг, как «саги о древних временах», называвшиеся также «лживыми», «баснословными». Древнейшая ее запись относится, вероятно, к XIII веку, а сам Одд упоминается и в других «сагах о древних временах» («Сага о Хервёр»), и в исландских родовых сагах («Сага об Эгиле», «Сага о Гисли»).

Олег у костей коня. Рисунок В.М. Васнецова. 1899 г.

Согласно саге, Одд был сыном Грима Бородатого (Мохнатые Щёки) с острова Рафниста (область Халогаланд на северо-западе Норвегии) и с детства воспитывался в доме друга отца Ингиальда с сыном последнего Асмундом. Однажды дом Ингиальда посетила пророчица Гейдр, которая предсказала судьбу всем, кроме Одда, который никак не хотел выйти к ней и узнать свое будущее. Однако Гейдр все-таки рассказала Одду о его дальнейшей жизни: якобы он проживет 300 лет, совершит множество подвигов, обретёт славу и большое богатство в дальних краях, но умрёт на родине. Причиной его смерти будет любимый конь. Одд обиделся на колдунью, поскольку лучшим концом для викинга была гибель в бою, а вовсе не спокойная смерть дома, и ударил прорицательницу до крови, за что Ингиальду пришлось платить ей большие деньги. На следующий день Одд с Асмундом убили коня Одда Факси (буквально – «грива») и навалили над трупом курган из камней. Потом Одд, Асмунд и другие норвежские юноши отправились странствовать. Одд оказался в Финмаркене, то есть Финляндии, где стал владельцем волшебных стрел короля Гузи (отсюда у Одда появилось прозвище Стрела), потом в районе Вины (Северной Двины) и в Бьярмаланде (так назывались, вероятно, территории Беломорья). Затем Одд побывал на острове великанов, вернулся в Скандинавию, где участвовал в битве на острове Самсэ между местными конунгами, а затем отправился на Орнейские острова, был в Шотландии, Ирландии (здесь погиб его друг Асмунд), на Готланде, в Греции, Аквитании, на Сицилии (здесь Одд даже принял крещение от некоего аббата Гуго), то есть объездил почти весь мир. По дороге в Иерусалим Одд был отнесен бурей в Хуналанд (страну гуннов), где в городе Кэнугарде (так норманны называли Киев) правил король Геррауд. Он оставил Одда жить при своём дворе, поскольку даже в Хуналанде было известно, что Одд – великий герой. Во время службы у Геррауда отважный конунг совершил поход на Бьялкаланд, соседнее государство с Хуналандом, подчинил эту страну Геррауду и разрушил там языческих идолов. Потом Одд женился на дочери Геррауда Силькисиф («шелковая дева»), а после его смерти долгое время сам правил Хуналандом. Уже будучи стариком, Одд решил побывать на родине, чтобы узнать, кому теперь принадлежат его наследственные владения на острове Рафниста. Узнав о правильном переходе наследства, на обратном пути Одд посетил Берурьод, где когда-то находился дом его воспитателя Ингиальда. Высадившись на берег, Одд показал своим спутникам места его детства и рассказал о предсказании колдуньи, которое, как он думал теперь, уже и не исполнится. Вдруг герой наткнулся на какой-то холмик, а пошевелив в земле копьем, нашел конский череп (это был череп Факси), из которого выползла змея и ужалила Одда в ногу. Через некоторое время Одд умер, был похоронен в каменной гробнице, а в Хуналанде стали править Силькисиф с сыновьями. У Одда от дочери ирландского короля была дочь Рагнхильд, а от Силькисиф – сыновья Асмунд (назван в честь друга Одда) и Геррауд (назван в честь своего деда).

Как видим, в саге отражены многие «ходячие» легендарные мотивы: сбывающееся, несмотря ни на что, пророчество колдуньи, магическое значение коня и конского черепа, остров великанов (вспомним соответствия в приключениях Одиссея и Синдбада Морехода) и т. д. Но в то же время здесь присутствуют и конкретные географические названия Восточной Европы: Вина (Северная Двина) и Бьярмаланд, куда часто в сагах отправляются навстречу подвигам герои; Кэнугард (Киев), упоминаемые в саге русские города Сурдалар (Суздаль), Морамар (Муром) и другие. Мотивы крещения Одда и уничтожения им идолов в Бьялкаланде появились, вероятно, в уже христианизированной Скандинавии. Маршрут путешествия из Халогаланда в Бьярмаланд аналогичен реальному путешествию норвежца Оттара, рассказ о котором был записан британским королем Альфредом Великим в 880-х гг. и в таком виде дошел до нас. Некоторые географические названия в рассказе об Одде непонятны, например, Бьялкаланд, в которой некоторые исследователи видели глухие земли к северо-востоку от Руси или даже Сибирь. Впрочем, столь же неопределенна и географическая локализация Хуналанда. Очевидно, что речь идёт лишь о какой-то территории на юге Восточной Европы, ведь саму Русь скандинавы называли Гарды, Гардар, а впоследствии Гардарики. Смерть Одда от змеи как бы замыкает логический круг саги, объединяя её начало и конец. Каменная гробница, в которой похоронили героя, по мнению историков, могла представлять собой ладьеобразную ограду из камней, использовавшуюся при погребениях.

В исландских родовых сагах генеалогия Одда освещена более подробно. Согласно «Саге о Гисли», Одд был не сыном, а братом Грима Мохнатые Щёки (от которого еще идет целая ветвь потомков), а оба они – сыновья Кетиля Лосося и внуки Халльбьёрна Полутролля. В «Саге об Эгиле» отцом Халльбьёрна с острова Рафниста назван Ульв Бесстрашный. По условной хронологии родовых саг, Одд мог действовать где-то в конце IX – начале X века. Имя Силькисиф упоминается и в некоторых других сагах, где оно обозначает принцессу из Руси, как, например, в «Саге об Ингваре-путешественнике». Таким образом, Одд мог быть и реальной исторической фигурой, но в саге, ему посвященной, этот образ получился в результате многочисленных напластований очень сложным, как бы собирательным. Разнообразные мотивы, распространённые в сагах, сопутствуют ему, и за ними разглядеть черты реальной личности очень сложно.

Интересен заключительный пассаж саги, где говорится, что после смерти Одда Силькисиф «стала сама управлять землей гуннов вместе со своим сыном. Очень знаменитый человек вышел со временем из этого сына Одда». По всей видимости, здесь имеется в виду старший сын Одда – Асмунд. Рассказ саги, таким образом, обнаруживает параллели с известиями «Повести временных лет». Ведь воспитателя Святослава, сына Игоря, звали Асмуд. Так выстраивается привлекательная логическая картина: Олег – воспитатель Игоря, его сын Асмуд – воспитатель сына Святослава Игоревича. Слова о «знаменитом человеке» из концовки саги могут служить косвенным подтверждением вышесказанного.

И конечно же, сам рассказ о смерти Одда явно перекликается с летописным известием о гибели Олега от укуса змеи, выползшей из черепа любимого коня князя. Интересно, что место смерти Олега по-разному определяется русскими летописями. «Повесть временных лет» сообщает, что Олег умер в Киеве и был похоронен там же на горе Щековице. Известия же других годов летописей указывают другое место захоронения: у киевских Жидовских ворот. А Новгородская Первая летопись называет ещё два места: в Ладоге (там до сих пор, кстати, существует могила) и «за морем».

Исследователи пытались определить, где же в действительности был похоронен Олег. А.А. Шахматов полагал, что в древнейшей летописной традиции, нашедшей отражение в новгородском летописании, была зафиксирована смерть Олега «за морем», а сообщение о смерти в Киеве является позднейшей вставкой. Но важно отметить, что «могилой» на Руси называлось не само захоронение, а холм, насыпанный для отправления тризны по герою, поэтому на Руси могло существовать несколько таких могил как в Киеве, так и в Ладоге, поскольку тризну по русскому князю справляли наверняка в разных местах.

Тризна по Олегу. Рисунок В.М. Васнецова. 1899 г.

Так как же объяснить то обстоятельство, что сведения об Олеге нашли отражение в саге? Только одним – древнерусский князь Олег был настолько значительной фигурой в истории того времени, настолько известным правителем и объединителем русских земель, что предания, связанные с его личностью, сохранились как в «Повести временных лет», так и в далекой полумифической саге – русском историческом и скандинавском эпическо-литературном произведениях.

Олег остался в русской истории как объединитель северной и южной Руси в одно государство. Во время его правления Русь впервые заявила о себе, как о новой сильной стране, слава о которой гремела и в Византии, и на Европейском Севере.

Итак, первый поход закончился поражением. Но в 944 г. Игорь решил повторить кампанию. «Игорь же собрал воинов многих: варягов, русь и полян, и словен, и кривичей, и тиверцев, и нанял печенегов, и заложников у них взял, и пошёл на греков в ладьях и на конях, стремясь отомстить за себя. Услышав об этом, корсунцы послали к Роману со словами: “Вот идут русские, без числа кораблей их, покрыли море корабли”. Также и болгары послали весть, говоря: “Идут русские и наняли себе печенегов”. Услышав об этом, царь послал к Игорю лучших бояр с мольбою, говоря: “Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и ещё к той дани”. Также и к печенегам послал паволоки и много золота. Игорь же, дойдя до Дуная, созвал дружину и стал с ней держать совет, и поведал ей речь царёву. Сказала же дружина Игоря: “Если так говорит царь, то чего нам ещё нужно, – не бившись, взять золото, и серебро, и паволоки? Разве знает кто – кому одолеть, нам ли, им ли? Или с морем кто в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть”. Послушал их Игорь и повелел печенегам воевать болгарскую землю, а сам, взяв у греков золото и паволоки на всех воинов, возвратился назад и пришёл к Киеву восвояси».

После этого похода византийцы поспешили заключить с Русью мир. Он был скреплён договором, утверждённым осенью 944 г. Этот русско-византийский договор вошёл в текст «Повести временных лет», и благодаря ему мы многое знаем о политической и экономической жизни Древнерусского государства, о его международных связях. Этот договор интересен ещё и тем, что в нём упоминается целый ряд русских князей, которых представляли их послы. Свои послы были у Игоря, его жены Ольги и Святослава. Кроме того, согласно договору, у Игоря были племянники от сестёр – Игорь и Акун. Упомянуты и другие лица, возможно, также принадлежавшие к роду Рюрика: Володислав, Улеб, Предслава, но в какой степени родства они состояли с Игорем, неизвестно. Историки неоднократно по-разному пытались очертить родственный круг упомянутых в договоре людей, но все эти гипотезы так и остаются не более чем гипотезами. Ясно одно – династия Рюриковичей уже в середине X века была довольно большой и разветвлённой, однако сведений о её боковых ветвях русские летописи не сохранили.

Известен и ещё один русский князь – некий Хелгу (Хельгу, букв. «священный», скандинавский прототип имени Олег), который упомянут в так называемом Кембриджском документе. Это письмо некоего хазарского иудея, подданного хазарского царя Иосифа, неизвестному лицу, отправленное, вероятно, из Константинополя. Оно было обнаружено в 1912 г. американским учёным С. Шехтером среди рукописей Кембриджской университетской библиотеки. Исследователи считают его подлинным документом X века.

Среди прочих, в письме описываются и события, имеющие непосредственное отношение к Руси. После гонений на иудеев в Византии при Романе Лакапине и ответных гонений на христиан царя Иосифа Роман послал большие дары царю Руси Хелгу и побудил его напасть на город Самкрай (Самкерц), то есть Тмутаракань, принадлежавший хазарам. Хелгу захватил город ночью, воспользовавшись отсутствием градоначальника. Тогда хазарский наместник в Керчи по имени Песах начал разорять византийские владения в Крыму, взял три города и осадил Шуршун (Херсон). Взяв дань с горожан, Песах освободил многих пленных хазар в Херсоне и начал войну с Хелгу, которая закончилась поражением последнего. Песах принудил Хелгу напасть на Византию, и русское войско четыре месяца с моря осаждало Константинополь. Оно было разгромлено византийцами с помощью «греческого огня», Хелгу бежал, «постыдился вернуться» в свою страну, ушёл морем в Парас (Персию) и там погиб со всем своим войском. Тогда Русь подчинилась хазарам – завершает рассказ автор письма.

События, описываемые в документе, относятся ко времени между 932 годом (когда Роман Лакапин устроил гонения на иудеев, а царём Хазарии примерно в это же время стал Иосиф) и 944 годом (конец правления Романа). Ясно, что в письме говорится о походе Руси на Византию в 941 г. Но дальнейшая судьба Хелгу заставила некоторых исследователей связать сведения Кембриджского документа с известиями о походе русов на Бердаа. Конечно, больше всего вопросов вызвала личность самого «царя» Хелгу. Одни считали, что речь идёт об Игоре, а Хелгу – это его титул («священный»), другие – что о самом вещем Олеге (в связи с этим хронология жизни Олега удлинялась), наконец, третьи видели в Хелгу правителя какой-то самостоятельной части Руси (может быть, причерноморской или тмутараканской) или просто независимого от Киева воеводу, названного почему-то «царём». Вопросы так и остаются пока без ответа. Очевидно лишь, что сведения об Олеге и русском походе 941 г. всё-таки отразились в этом источнике, достоверность которого повышается временем его создания, но не бесспорна из-за тенденциозного преувеличения (русы попали под власть хазар) или плохой информированности автора. Не удаляясь в область передатировок, можно лишь отметить, что в середине X века на Руси действовал какой-то князь Олег, возможно, родственник династии Рюриковичей.

Казнь князя Игоря древлянанами. Гравюра Ф.А. Бруни. Около 1839 г.

После этого Ольга вернулась в Киев и собрала войско. Вместе с ней отправился на войну и сын Святослав. Летопись рисует его маленьким мальчиком, но поскольку, по традиции, именно князь должен был начать битву, бросив во врага копье, то и Святослав бросил своё копье, упавшее прямо перед его конем. Киевское и древлянское войска схлестнулись в сражении. Древляне были разбиты и бежали в Искоростень. А Ольга, подойдя к городу, начала его осаду. Взять древлянскую столицу с ходу не удалось. Осажденные отчаянно сопротивлялись. Все лето простояла Ольга под Искоростенем и, наконец, придумала новую хитрость. Она предложила древлянам мир, с условием, что они выплатят ей дань. «Нет у вас теперь ни мёду, ни мехов, поэтому прошу у вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья. Я ведь не хочу возложить на вас тяжкой дани, как муж мой, поэтому-то и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас этой малости», – льстиво заявила она. Получив требуемую дань, княгиня раздала своим воинам по птице и распорядилась привязать к лапкам голубей и воробьев паклю и зажечь её. Вечером голуби и воробьи были пущены на волю и полетели в свои гнезда, в город. Скоро весь Искоростень запылал в огне страшного пожара. Обезумевшие люди бросились за крепостные стены, но тут их настигали дружинники Ольги и безжалостно убивали. От города остались дымящиеся руины, население было частью убито, а частью пленено. Оставшиеся должны были платить непомерную дань, треть которой шла в личную казну княгини в город Вышгород. Так рассказывает «Повесть временных лет» о расправе Ольги над древлянами.

Всё это повествование пронизано легендарными мотивами. Историки давно обратили внимание на то, что три мести Ольги древлянам соответствуют элементам языческого похоронного обряда: сначала покойника несли в ладье, затем сжигали, а потом следовала тризна по умершему. Мотив сожжения в доме (или вообще в замкнутом пространстве) распространен в легендах ряда народов. В качестве примера можно привести рассказ о шведской королеве Сигрид Гордой, которая сожгла двух своих женихов во время пира в доме. Кстати, одним из них был некий конунг Виссавальд (Всеволод) из Руси. Сигрид жила в конце X века, и, может быть, мотив об Ольге отразился и в рассказе о Сигрид? Но как бы то ни было, сказания о мести Ольги вполне вписываются в общий контекст языческой обрядности. Так, например, описание тризны, во время которой погибло 5000 древлян, исследователи сопоставили с описанием похоронного обряда гуннов над их вождем Аттилой, который умер в 453 г., – и оба описания свидетельствуют о схожести обрядов.

Сожжение Искоростеня с помощью птиц легендарно. На самом деле практически такое неосуществимо, ведь птицы с горящей паклей не летят обратно в свои гнезда. Однако обычай поджигать птицам хвосты вообще очень древний – он имел культовое значение. Его применение в качестве военной хитрости (реально невозможной) отмечено в легендах многих северных народов, в том числе в Англии, в Скандинавских странах. Вполне вероятно, что эти предания имеют какой-то общий фольклорный источник, отразившийся и в летописном рассказе об Ольге.

Беседа княгини Ольги с визант. императором Константином VII Багрянородным.

Крещение патриархом Ольги. Миниатюра Радзивилловской летописи. XV в.

Почти всю свою жизнь Святослав провёл в войнах с соседними государствами. В 964 г. он двинулся в земли вятичей, плативших дань хазарам. Это был первый удар по могуществу Хазарского каганата. Вятичи жили в междуречье Оки и Волги, этот глухой край отделяли от остальной Руси дремучие, труднопроходимые леса, и поход туда стал первым подвигом Святослава (много позже Владимир Мономах с гордостью писал, что прошёл сквозь землю вятичей). Затем в 965 г. Святослав разгромил Хазарский каганат. Он взял важную крепость, защищавшую Хазарию с Дона, – Белую Вежу (Саркел). Саркел был построен для хазар византийцами ещё в конце 830-х гг. Теперь вся Волга оказалась под контролем Руси, и это не могло не обеспокоить византийцев. С богатыми дарами в Киеве появился посланец Константинополя сановник Калокир, который предложил Святославу направить свой удар на Дунайскую Болгарию. В то время она вышла из-под контроля Византии и перестала соблюдать условия мирного договора, ранее заключённого между двумя странами. Святослав, преследовавший свои цели, согласился. Князю показалась заманчивой мысль овладеть Нижним Дунаем. Ведь это был богатый в хозяйственном и торговом отношении край. Если бы он вошёл в состав Руси, то её границы расширились бы и вплотную подошли к рубежам самой Византийской империи.

В 967 г. Святослав начал войну с болгарами. Удача сопутствовала ему. По сообщению летописей, русы взяли 80 городов по Дунаю, а Святослав обосновался в дунайском городе Переяславец. Сюда византийцы присылали ему всевозможные дары, в том числе золото и серебро. В 968 г. Святославу пришлось отлучиться, чтобы спасти Киев от нашествия печенегов, но потом он вернулся на Дунай. Летопись сохранила его слова: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же – меха и воск, мёд и рабы». Такая позиция усилила пропасть между Святославом и киевской верхушкой. Киевляне упрекали своего князя: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул…» Вероятно, поэтому и не прислали ему на помощь войска, когда Святослав возвращался после войны с византийцами в Киев.

Но всё-таки Святослава тянуло на Дунай. Вскоре он опять был там, вновь взял Переяславец, вернувшийся за время его отсутствия к болгарам, а затем вспыхнула и война с Византией. Императором тогда являлся армянин по происхождению Иоанн Цимисхий (Цимисхий в переводе на русский язык означает «туфелька»). Он был известен как опытный полководец, но и Святослав не уступал ему в воинском мастерстве. Столкновение двух героев становилось неизбежным. Византийский историк Лев Диакон донёс до нас подлинные слова русского князя: «Сфендослав очень гордился своими победами над мисянами он уже прочно овладел их страной и весь проникся варварской наглостью и спесью Ромейским послам Сфендослав ответил надменно и дерзко: “Я уйду из этой богатой страны не раньше, чем получу большую денежную дань и выкуп за все захваченные мною в ходе войны города и за всех пленных. Если же ромеи не захотят заплатить то, что я требую, пусть тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, а иначе пусть и не надеются на заключение мира с тавроскифами .

Император Иоанн, получив такой ответ от скифа, снова отправил к нему послов, поручив им передать следующее: “Мы верим в то, что провидение управляет вселенной, и исповедуем все христианские законы; поэтому мы считаем, что не должны сами разрушать доставшийся нам от отцов неосквернённым и благодаря споспешествованию Бога неколебимый мир. Вот почему мы настоятельно убеждаем и советуем вам, как друзьям, тотчас же, без промедления и оговорок, покинуть страну, которая вам отнюдь не принадлежит. Знайте, что если вы не последуете сему доброму совету, то не мы, а вы окажетесь нарушителями заключённого в давние времена мира. (…) если вы сами не уйдёте из страны, то мы изгоним вас из неё против вашей воли. Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его дальнейшей жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое. Я думаю, что и ты не вернёшься в своё отечество, если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – ты найдёшь погибель здесь со всем своим войском, и ни один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи”. Это послание рассердило Сфендослава, и он, охваченный варварским бешенством и безумием, послал такой ответ: “Я не вижу никакой необходимости для императора ромеев спешить к нам; пусть он не изнуряет свои силы на путешествие в сию страну – мы сами разобьём вскоре свои шатры у ворот Византия и возведём вокруг города крепкие заслоны, а если он выйдет к нам, если решится противостоять такой беде, мы храбро встретим его и покажем ему на деле, что мы не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к жизни трудами рук своих а мужи крови, которые оружием побеждают врага. Зря он по неразумию своему принимает росов за изнеженных баб и тщится запугать нас подобными угрозами, как грудных младенцев, которых стращают всякими пугалами”. Получив известие об этих безумных речах, император решил незамедлительно со всем усердием готовиться к войне, дабы предупредить нашествие Сфендослава и преградить ему доступ к столице…»

Известие о приближении дружин Святослава привело в смятение коварных греков. Русы продвигались к Константинополю. Но Цимисхию удалось мобилизовать свои силы, и Святослав отступил. В кровопролитных битвах решалась судьба Балкан. Наконец Святослав оставил столицу Болгарии – Преслав Великий и укрепился в крепости на Дунае Доростоле (ныне Силистра). В 971 г. его войско было окружено стотысячной армией императора византийцев. Воеводы Святослава считали дальнейшую борьбу бессмысленной и предложили князю сдаться. Но он решительно отказался и обратился к своим немногочисленным воинам с призывом: «Не посрамим землю русскую, но ляжем костьми. Мёртвые срама не имут. Станем крепко, я впереди вас пойду!»

О той же битве рассказывает и Лев Диакон: «В то время как государь медленно продвигался по направлению к войску росов, от их фаланги отделилось несколько одержимых отчаянной дерзостью храбрецов, которые, устроив засаду, совершили внезапное нападение и убили некоторых воинов из передового отряда ромеев. Увидев их трупы, разбросанные вдоль дороги, император опустил поводья и остановил коня. Гибель соотечественников привела его в негодование, и он приказал выследить совершивших это злодеяние. Телохранители Иоанна, тщательно обыскав окрестные леса и кустарники, схватили этих разбойников и связанными привели к императору. Он тотчас же приказал их умертвить, и телохранители, без промедления обнажив мечи, изрубили всех их до одного на куски. Тогда войска подошли к пространству, лежащему перед Доростолом… тавроскифы плотно сомкнули щиты и копья, придав своим рядам вид стены, и ожидали противника на поле битвы. Император выстроил против них ромеев, расположив одетых в панцири всадников по бокам, а лучников и пращников позади, и, приказав им безостановочно стрелять, повёл фалангу в бой. Воины сошлись врукопашную, завязалась яростная битва, и в первых схватках обе стороны долго сражались с одинаковым успехом. Росы, стяжавшие среди соседних народов славу победителей в боях, считали, что их постигнет ужасное бедствие, если они потерпят постыдное поражение от ромеев, и дрались, напрягая все силы. Ромеев же одолевали стыд и злоба при мысли о том, что они, побеждавшие оружием и мужеством всех противников, отступят как неопытные в битвах новички и потеряют в короткое время свою великую славу, потерпев поражение от народа, сражающегося в пешем строю и вовсе не умеющего ездить верхом. Побуждаемые такими мыслями, оба войска сражались с непревзойдённой храбростью; росы, которыми руководило их врождённое зверство и бешенство, в яростном порыве устремлялись, ревя как одержимые, на ромеев, а ромеи наступали, используя свой опыт и военное искусство. Много воинов пало с обеих сторон, бой шёл с переменным успехом, и до самого вечера нельзя было определить, на чью сторону склоняется победа. Но когда светило стало клониться к западу, император бросил на скифов всю конницу во весь опор; громким голосом призвал он воинов показать на деле природную ромейскую доблесть и вселил в них бодрость духа. Они устремились с необыкновенной силой, трубачи протрубили к сражению, и могучий клич раздался над ромейскими рядами. Скифы, не выдержав такого натиска, обратились в бегство и были оттеснены за стены; они потеряли в этом бою многих своих воинов. А ромеи запели победные гимны и прославляли императора. Он раздавал им награды и устраивал пиры, усиливая их рвение в битвах».

Встреча Святослава с Иоанном Цимисхием. Рисунок В.П. Верещагина. 1891 г.

Владимир был книжником, читал много духовной литературы, строил церкви и стремился к распространению на Руси христианства. С западными соседями установились мирные, добрососедские отношения. Но большую опасность для Руси представляли печенеги. Этот воинственный кочевой народ совершал постоянные набеги на Русь, стремясь захватить богатую добычу, в том числе и русских пленников, которых затем продавали в рабство. Поэтому Владимир решил укрепить южные рубежи страны. Для этого на русском порубежье насыпали земляные валы, строили крепости, где создавали пограничные заставы. Службу на них несли воины из северных племён Руси. В числе других городов Владимир основал Белгород и Переяславль. Переяславль был построен на месте победы над печенегами. Сохранилась легенда, что перед этой битвой с сильнейшим печенежским воином сразился молодой киевлянин, который мог на скаку остановить разъярённого быка и вырвать ему клок кожи с бока. Киевлянин одолел печенега в единоборстве, а потом русские ратники рассеяли печенежское войско. Новый же город Владимир назвал так потому, что русский юноша «перенял славу» печенежского богатыря.

Объединив Русь, Владимир организовал и новую систему управления страной. Прежние племенные династии исчезли, а в главные города и земли Руси Владимир направил княжить своих сыновей.

До крещения Владимир был многожёнцем. От разных жён у него родилось, по данным «Повести временных лет», 12 сыновей. Кроме того, «наложниц было у него 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берёстове, в сельце, которое называют сейчас Берёстовое. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц». Далее летопись сравнивает его с библейским царём Соломоном. Может быть, чисто литературный приём? Но вот свидетельство современника Владимира немецкого хрониста Титмара Мерзебургского (ум. в 1018 г.): «был великим и жестоким распутником… носил венерин набедренник, усугублявший его врождённую склонность к блуду. Но Спаситель наш Христос, заповедав нам препоясывать чресла, обильный источник губительных излишеств, разумел воздержание, а не какой-либо соблазн. Услыхав от своих проповедников о горящем светильнике названный король смыл пятно содеянного греха, усердно творя щедрые милостыни». Хотя Титмар явно не принадлежал к почитателям русского князя, его информация полностью соответствует летописному повествованию.

Владимир предпринял первую попытку создать на Руси удельную систему, посадив своих сыновей на княжение в различные русские города. Но в отличие от последующего времени князья выступали не как самостоятельные правители, а как наместники отца, выполнявшие на местах его волю и следившие за отправлением дани в Киев. Новые княжества создавались, как правило, на месте бывших племенных княжений.

Старший сын Владимира от какой-то чешки Вышеслав до своей смерти в 1010 г. был князем Новгорода. Второй сын Изяслав, родившийся от полоцкой княжны Рогнеды, стал князем Полоцка. Он умер в 1001 г., прожив чуть более 20 лет. От него пошла династия полоцких князей, исчезнувшая в конце ХIII века.

Сын Владимира Святополк (в крещении Пётр) родился от бывшей наложницы Ярополка, которую Владимир взял себе в жёны, некой монашки-гречанки, попавшей в плен ещё к Святославу во время его походов. Таким образом, Святополк был как бы «от двух отцов». Этим летопись объясняла его будущие злодеяния. Святополк стал князем Турова. Этот город находился в глухой земле дреговичей, располагавшейся недалеко от Киевского княжества. Святополк женился на дочери польского князя Болеслава Храброго, но в последние годы жизни Владимира вместе с женой и приехавшим с ней епископом Рейнберном находился в заточении, заподозренный в каком-то заговоре против отца.

Святослав Владимирович (тоже сын чешки) был князем древлянским, он погиб после смерти Владимира, оставив сына Яна, родившегося в самом начале XI века, судьба его неизвестна.

Всеволод Владимирович, сын Владимира и Рогнеды, был князем волынским. Город Владимир-Волынский в этой земле основал сам Владимир. Возможно, Всеволод под именем Виссавальда упоминается в скандинавских сагах в качестве одного из женихов шведской королевы Сигрид Сторрады (Гордой). Сигрид сожгла его вместе с другими женихами в доме после пира, тем самым желая проучить «мелких конунгов» свататься к ней. По относительной хронологии саги это произошло около 995 г. В это время Всеволод ещё не достиг взрослого возраста, да и вряд ли сына русского князя можно было назвать «мелким конунгом». Тем не менее версия о гибели Всеволода в Скандинавии выглядит очень привлекательной.

Ярослав Владимирович (в крещении Георгий, в скандинавских источниках Ярислейф), тоже сын Рогнеды, очевидно, младший; был сначала князем ростовским, а затем новгородским.

Мстислав Владимирович (в крещении Константин), по прозванию Храбрый, получил далёкий Тмуторокань. Эта бывшая греческая колония Таматарха находилась на противоположном от Крыма берегу Керченского пролива. Она принадлежала хазарам (крепость Самкерц), а затем, вероятно при Святославе, перешла под власть Руси. Причерноморский город Тмуторокань был отделён от основной русской территории степными пространствами. Теперь на месте древнего Тмутороканя находится поселение Тамань. Мстислав воевал с северокавказскими племенами, победив князя касогов (адыгов) Редедю, затем столь же успешно сражался с братом Ярославом, в результате чего стал князем Чернигова. Скончался он, разболевшись на охоте, в 1036 г. Его сын Евстафий умер ещё при жизни отца, в 1033 г.

Станислав Владимирович был князем Смоленска, его судьба неизвестна.

Позвизд (возможно, в крещении Василько) сидел где-то на Волыни, вероятно в Луцке, он скончался при жизни Владимира.

Судислав Владимирович был князем Пскова. В 1036 г. Ярослав лишил его удела и посадил по ложному навету в поруб. Он был выпущен из тюрьмы лишь сыновьями Ярослава, принял постриг и скончался в 1063 г.

Святой Борис (в крещении – Роман), сын Владимира от некой болгарки, княжил первоначально на Волыни, затем в Муроме, с 1010 г. в Ростове.

Святой Глеб (в крещении – Давыд), единоутробный брат Бориса, правил в Суздале, а с 1010 г. в Муроме. Об их дальнейшей судьбе речь впереди.

Владимир имел также нескольких дочерей. К Предславе сватался польский князь Болеслав Храбрый. Но брак не состоялся, и позднее княжна попала в плен к Болеславу при взятии им Киева в 1018 г. Мария-Добронега в начале 1040-х гг. стала женой польского короля Казимира Восстановителя, внука Болеслава Храброго. Она, очевидно, родилась от последнего брака Владимира.

Дело в том, что после крещения Владимир женился на принцессе Анне. Неизвестно, были ли от этого брака дети, во всяком случае, летописи называют всех сыновей князя родившимися ещё в языческий период. Анна скончалась в 1011 г. Но после её смерти Владимир женился ещё раз. О последней жене Владимира упоминает Титмар Мерзебургский в своей «Хронике». Княгиня попала в плен к Болеславу Храброму во время взятия им Киева в 1018 г. (она упоминается как «мачеха Ярослава»). В историографии высказывалось предположение, что последней женой крестителя Руси была немецкая принцесса – дочь швабского герцога Конрада (Куно). В немецких источниках говорится, что она вышла за «короля ругов», то есть Руси. Но анализ германских памятников показал, что, по всей видимости, информацию о состоявшемся браке немецкой принцессы и русского князя следует относить к более раннему времени. Высказывалось даже предположение, что женихом дочери герцога мог быть старший брат Владимира – Ярополк. Но эта гипотеза наталкивается на непреодолимые противоречия (Ярополк не был христианином, а брак в источниках обозначен как состоявшийся). Остаётся вопрос: кем же был тот русский князь, который породнился со швабским герцогским родом? Но то, что Владимир женился ещё раз после 1011 г., незадолго до своей смерти, бесспорно.

Итак, Владимир направил своих сыновей на княжение по русским землям. И наиболее деятельные из них стали стремиться ко всё большей самостоятельности. Организовал какой-то заговор Святополк, вероятно, считавший себя сыном Ярополка и не простивший Владимиру смерти своего отца. Отказался платить дань Киеву сидевший в Новгороде Ярослав. Святополк оказался в темнице. Владимир собрался было в поход на север Руси, но смерть князя 15 июля 1015 г. прервала эти замыслы. Наследником Владимира стал сразу же обретший свободу Святополк, вошедший в историю под прозванием Окаянный. Однако сложно сказать, насколько его прозвище справедливо.

Согласно летописи, после Любечской битвы Святополк бежал в Польшу, по рассказу саги – в Бьярмаланд, то есть на далекий северо-восток. Но можно думать, что до составителей саги дошли лишь сведения о бегстве Святополка в какие-то отдаленные земли, а для скандинавских авторов территориями, окраинными по отношению к Гардарики-Руси, и выступал как раз Бьярмаланд. Таким образом, отдельные элементы повествования саги находят подтверждения в летописном тексте. Если Любечская битва произошла поздней осенью 1015 г., то, исходя исключительно из внутренней хронологии саги (которая, разумеется, лишь приблизительно соответствует времени реальных событий), Эймунд приехал на Русь и заключил договор с Ярославом в начале осени того же 1015 г. Потом он продлил его на год, в течение которого весной – летом 1017 г. на Киев напали печенеги, потом ещё на год, до конца 1018 г., а уже потом ушёл к конунгу Вартилаву. По этой хронологии, Бурицлав, оказывается, погиб в 1018 г., и история третьего витка борьбы конунгов вызывает естественные вопросы.

Здесь неизбежно встаёт проблема странного имени Бурицлав. В принципе эта форма соответствует имени Болеслав. Называние Святополка Болеславом, конечно, может быть объяснено тем, что оба они были союзниками, а в некоторых летописях Болеслав даже выступает в качестве главного члена этого тандема, и говорится даже, что именно он вокняжился в Киеве. Но всё же такая путаница слишком странна, и поэтому уже давно некоторые историки стали предполагать, что, может быть, имя Бурислав – это видоизменённое имя другого русского князя – Бориса Владимировича? Ведь имя Борис – славянское и происходит скорее всего от имени Борислав. Подтверждением этой мысли может служить описание сагой самого убийства Бурицлава, которое соответствует описанию гибели Бориса в «Повести временных лет». Но тогда получается, что летописные датировки условны, и, более того, Святополк не убивал, по крайней мере, одного из своих младших братьев. Борис пал жертвой варяга Эймунда, служившего Ярославу. Таким образом, усобная борьба развернулась на Руси не только между Святополком и Ярославом, но и Борис принял в ней самое активное участие. Вероятно, он не был лишь безгласной жертвой. Можно полагать, что Борис, как наиболее близкий к Владимиру из сыновей, представлял для обоих братьев серьезную опасность. Ведь именно Бориса дружина хотела провозгласить киевским князем после смерти крестителя Руси. Конечно, гибель Бориса была выгодна и Святополку, и Ярославу, но, поскольку именно последний стал в конечном итоге киевским князем, он мог приписать это преступление Святополку, который надолго в русской истории остался изувером и братоубийцей.

Что же касается других братьев – Глеба и Святослава, то об их гибели мы можем судить только по летописным памятникам. Как бы то ни было, долгая борьба за киевский стол завершилась сражением между Ярославом и пришедшим из степей с печенегами Святополком на той же самой реке Альте, где якобы раньше погиб Борис. Последняя попытка Святополка вернуть власть окончилась полным провалом. Его поражение оказалось столь сильным, что князь потерял рассудок. Мучимый манией преследования, Святополк окончил свою жизнь в какой-то пустыне, по славянской поговорке, между «чехами и ляхами», то есть неизвестно где. Как уже отмечалось, существовали предания, что его живым поглотила земля и из этого места еще долго шёл зловонный смрад. Поговорку долгое время воспринимали буквально, и историки писали, что Святополк погиб на русско-польской границе, так и не добравшись до спасительного прибежища у тестя Болеслава. Согласно новгородским летописям, братоубийца вновь бежал к печенегам. Куда на самом деле отправился Святополк и где он окончил свои дни, по всей видимости, навсегда останется загадкой.

С Якуном «слепым» связано и продолжение этой истории. Племянник Якуна – Шимон (Симон) Африканович позднее вернулся на Русь. Он служил уже сыновьям Ярослава Мудрого и вместе с ними сражался в неудачной битве с половцами на Альте в 1068 г. Затем Шимон был крещён Феодосием Печерским и сделал в Киево-Печерский монастырь богатый вклад – золотые венец и пояс. Пояс затем послужил мерой длины при строительстве Успенской церкви Киево-Печерского монастыря, а также храмов в Ростове и Суздале, где сын Шимона – Георгий Симонович был тысяцким. Георгий воспитывал Юрия Долгорукого, а его потомки служили владимирским, а затем и московским князьям. От Шимона произошёл знаменитый род московских тысяцких Вельяминовых, а также дворянские фамилии Воронцовых (пресекшихся ещё в средневековье), Аксаковых, Протасовых (впоследствии графы), Исленьевых, Соловцовых и Башмаковых. Кроме того, к этому предку возводили свою генеалогию роды Чихачёвых, Горсткиных, Линёвых, Ершовых, Сомовых и Окунёвых.

После 1026 г. Ярослав и Мстислав действовали сообща. Так, в 1031 г. они ходили войной на Польшу и отвоевали пограничные червеньские города, бывшие долгое время яблоком раздора в отношениях Руси и Польши. Вообще же Ярослав проводил активную внешнюю политику. Совершал успешные походы на западные племена: литву и ятвягов, а в 1043 г. русские воины направились в поход на Византию. Возглавлял войско старший сын князя – Владимир Ярославич. Но эта война окончилась для Руси неудачно, и русские князья более уже с Византийской империей не враждовали. Эпоха русских набегов на богатого южного соседа, начатая ещё походами IX века, закончилась.

В 1036 г. Мстислав умер. Тогда же Ярослав расправился с последним из остававшихся в живых своим братом – Судиславом, тихо сидевшим в Пскове. Оклеветанный, он очутился в темнице, откуда вышел уже после смерти Ярослава. Так Ярослав укрепил свою власть и на короткое время воссоздал единое Древнерусское государство.

Ярослав Мудрый.

Реконструкция М.М. Герасимова

С именем Ярослава Мудрого связано и создание первого русского свода законов. Этот законодательный памятник именуется по первым его словам «Русской Правдой». Она создавалась постепенно, но первая её часть была разработана по инициативе Ярослава ещё в 1016 г., потому и называется «Правдой Ярослава». Потом, в 1072 г., сыновья Ярослава дополнили её и изменили некоторые положения. Так возникла вторая часть «Русской Правды» – «Правда Ярославичей». Позже и другие русские князья вводили в «Русскую Правду» новые правила, поэтому окончательно этот свод законов сформировался только в начале XII века при Владимире Мономахе. В целом он оставался действовавшим на территории Руси на протяжении нескольких столетий.

Киев в эпоху Ярослава Мудрого стал одним из крупнейших городов Европы. В нём было много церквей, активно велось каменное строительство, развивались ремёсла и торговля. Укрепление Древнерусской державы позволило Ярославу даже сделать русским митрополитом соотечественника Илариона, который был избран на этот пост собором русских епископов, а не назначен Константинопольским патриархом, как было ранее. На Руси Ярослава именовали даже царём, то есть императорским титулом, подчёркивая равное положение с византийскими императорами. Именно так назван Ярослав в надписи о его смерти, обнаруженной в Софийском соборе.

В 1939 г. учёные вскрыли гробницу Ярослава Мудрого в Киевском соборе Святой Софии. Останки князя были подвергнуты тщательному антропологическому анализу, и тогда же была опубликована целая серия статей, посвященная этому событию (авторы – Д.Г. Рохлин, В.В. Гинзбург, Е.А. Рыдзевская, М.М. Герасимов и М.К. Каргер). Великий антрополог М.М. Герасимов, используя разработанный им уникальный метод, создал по черепу скульптурный портрет Ярослава Мудрого, который является и до сего дня самым ранним достоверным изображением не только древнерусского князя, но и правителя нашей страны вообще (таким же методом Михаил Михайлович воссоздал образы Андрея Боголюбского, Ивана Грозного и Фёдора Иоанновича, а уже совсем недавно его метод был применён для воссоздания облика Софьи Палеолог, Елены Глинской и других персонажей). Медицинское исследование костей Ярослава Мудрого привело учёных к выводу, что этот князь прожил не 76 лет, как о том сообщают летописи в известиях о его кончине под 1054 г., а, по крайней мере, на 8 лет меньше. Найденный скелет принадлежал мужчине 60–70 лет, его примерный возраст был определён как 66 лет. Таким образом, можно думать, что Ярослав родился примерно в 986 г., а не в 978-м, как думали раньше. Историки высказывали догадку, что летописцы могли сознательно увеличить возраст князя, чтобы обосновать законность его претензий на Киевское княжество, ведь Ярослав, по сути, узурпировал власть на Руси: не являясь старшим наследником отца, он военным путем сверг с престола старшего брата.

Тогда же прояснился и вопрос о знаменитой хромоте Ярослава. Дело в том, что в Тверской летописи содержится известие о чудесном выздоровлении больного отрока в момент ссоры родителей. Якобы Ярослав с детства не мог ходить. И вот однажды, когда Владимир разгневался на Рогнеду и хотел разорвать с ней супружеские отношения, потрясённый юный княжич внезапно встал на ноги и с тех пор смог ходить. Скандинавская «Сага об Эймунде» рассказывает о ранении Ярослава в ногу во время осады Киева печенегами, когда шла борьба между сыновьями Владимира за власть на Руси. «Повесть временных лет», описывая события этой усобицы, тоже упоминает хромоту Ярослава. Когда войска враждующих братьев стояли по обеим сторонам Днепра три месяца друг против друга, воевода Святополка разъезжал по берегу и подзадоривал сторонников Ярослава, новгородцев, крича им: «Что пришли с хромцом этим?» Исследователи пришли к заключению, что Ярослав ещё в грудном возрасте перенёс гнойное поражение, приведшее к подвывиху правого тазобедренного сустава в раннем детстве, это, в свою очередь, задержало нормальное физическое развитие княжича примерно на два года. Затем Ярослав оправился и начал ходить, но уже в зрелом возрасте получил травму правого коленного сустава, и это сделало его хромцом на всю жизнь.

Медицинский анализ показал также, что рост Ярослава был 172–175 сантиметров, антропологи сделали также вывод о лёгкой возбудимости и быстрой раздражимости Ярослава. Это хорошо согласуется с тем образом Ярослава, который предстает перед нами в скандинавских источниках. В «Саге об Эймунде» князь показан очень осторожным, хитрым и коварным человеком (историк Е.А. Рыдзевская, видимо, стремясь сгладить негативные черты, назвала эти качества «дипломатичностью» и «нерешительностью»), а в своде саг «Гнилая Кожа» – раздражительным, самолюбивым, резким в минуты гнева. С годами, возможно, эти качества усиливались, поскольку усиливался и физический недуг – хромота (с соответствующими изменениями костей ног, позвоночника и т. д.). Д.Г. Рохлин отмечал, что неупоминание в летописях «пиров» Ярослава с дружиной напрямую могло зависеть от этого физического недостатка. Видимо, Ярослав не был «дружинным» князем, таким, как Владимир, и, может быть, в этом причина его обращения к церкви, к культуре, что обеспечило Ярославу благодарное уважение летописцев.

В настоящее время послевоенная судьба останков Ярослава Мудрого, захороненных в Святой Софии, остаётся неясной. Возможно, они были вывезены во время Великой Отечественной войны за рубеж.

Ярослав был женат, вероятно, дважды. От первого брака у него был сын Илья, который недолго был князем Новгорода (как старший сын великого князя киевского) и умер в детском возрасте в 1019/20 г. Второй раз Ярослав женился в 1019 г., о чем сохранилась запись в «Исландских анналах». Его женой стала Ингигерд, дочь шведского короля Олава Шётконунга (Грудного конунга). Брак укрепил международные позиции династии Рюриковичей. Ярослав в данном случае действовал вполне традиционно, будучи сам почти чистокровным скандинавом, он бывал в Швеции и неоднократно нанимал там варяжскую дружину. Сестра Ингигерд – Астрид в том же 1019 г. вышла замуж за норвежского конунга Олава Святого из династии Инглингов, который начал христианизацию Норвегии и почитается в качестве христианского патрона Скандинавских стран. В Новгороде среди живших там скандинавов был распространен культ св. Олава, а в самом городе существовала даже церковь Св. Олава. Ингигерд приняла в крещении имя Ирина. От неё у Ярослава было шесть сыновей и четыре дочери.

Старший сын св. Владимир (1020—4.10.1052) был князем в Новгороде. От него пошла небольшая династия галицких князей (так называемая Первая галицкая династия).

Следующим сыном Ярослава был Изяслав (в крещении Дмитрий) (1024—3.10.1078). Его женой была Гертруда, дочь польского короля Мешко II (потом Изяслав женился вторично). От Изяслава произошла династия турово-пинских князей, пресекшаяся в ХIII веке.

Святослав (в крещении Николай) Ярославич (1027—27.12.1076) был князем черниговским, а одно время и киевским. Первым браком он женился на некоей Килликии (Цецилии?), а вторым на Оде, немецкой графине, которая была внучатой племянницей римского папы Льва IХ и императора Священной Римской империи Генриха III. Ода была потомком многих знатных европейских династий и исторических деятелей, в том числе Карла Великого, английского короля Альфреда и Генриха Птицелова. От первого брака у Святослава было несколько сыновей, особую известность из которых приобрел Олег, активно участвовавший в княжеских усобицах и названный в «Слове о полку Игореве» Гориславичем. От него произошла большая династия черниговских и новгород-северских князей. От второго брака у Святослава Ярославича был только один сын – Ярослав-Панкратий, князь муромский. Он стал родоначальником муромо-рязанской династии Рюриковичей, которая владела Рязанью вплоть до начала XVI века, когда Василий III ликвидировал независимость этого последнего удельного княжества Руси. Потомками рязанской династии по женским линиям были Мстислав Удатный и Александр Невский (а следовательно, и Дмитрий Донской), знаменитые военные деятели средневековой России. Они, таким образом, являлись и потомками Карла Великого.

Следующий сын Ярослава Всеволод (в крещении Андрей) (1030—13.04.1093) был князем переяславским, потом и киевским. Первым браком он был женат на Марии (?), дочери византийского императора Константина IХ Мономаха.

Наконец, младшие сыновья Ярослава: Вячеслав-Меркурий (1036–1057), князь Смоленска, и Игорь-Георгий (или Константин?), князь владимиро-волынский и смоленский, умер в 1060 г. Потомство первого пресеклось на сыне Борисе, погибшем в 1078 г. От второго пошла небольшая веточка городенских князей. Поскольку оба Ярославича умерли рано, их дети оказались фактически на положении изгоев в княжеском роду.

Дочери Ярослава вышли замуж за правителей различных европейских стран. Елизавета Ярославна в середине 1040-х гг. стала женой норвежского конунга Харальда Сигурдарсона, потомка объединителя Норвегии Харальда Прекрасноволосого. Муж Елизаветы был одним из последних крупных деятелей эпохи викингов, он принимал участие во многих походах и получил прозвище Суровый. Он не сразу добился руки русской княжны, совершил немало подвигов и написал в честь своей возлюбленной песню («Висы радости»), которая, таким образом, является первым памятником русско-норвежских, а быть может, и русско-скандинавских литературных связей. В 1066 г. Харальд во главе войска вторгся на территорию Британии. В битве под Стэнфордбриджем 25 сентября он погиб, разгромленный тогдашним английским королем Харальдом II, также имевшим скандинавское происхождение (его дочь потом стала женой Владимира Мономаха). Сражение под Стэнфордбриджем иногда в историографии условно считается концом эпохи викингов в Европе. Согласно отечественной исторической традиции, овдовевшая Елизавета (по-скандинавски – Эллисив) вышла замуж вторично, за датского короля Свена II Эстридсена. Однако, как показали новейшие исследования, на самом деле женой Свена стала другая вдова Харальда – Тора. Кстати, мать короля Свена II – Эстрид (Маргарет) одно время была женой какого-то русского князя, возможно, одного из сыновей Владимира Святого.

Анна Ярославна, королева Франции.

Рисунок XIX в.

Анна Ярославна известна как королева Франции. И действительно, 19 мая 1051 г. в Реймсе состоялось её бракосочетание с королём Франции Генрихом I (23.05.1005—04.08.1060), который был сыном короля Роберта II и внуком основателя династии Капетингов Гуго Капета (это был второй брак Генриха). После рождения первенца, будущего короля Франции Филиппа I, во исполнение обета Анна построила в честь св. Винцента монастырь в Санлисе (там находится её скульптурное изображение). Благодаря Анне греческое имя Филипп благополучно прижилось в Европе, стало пользоваться популярностью и часто употреблялось и во французском королевском доме, и в других европейских династиях, происходивших от Филиппа I по женским линиям (испанские короли Филиппы, например, и другие). Другой сын Анны – граф Гуго де Вермандуа участвовал в Первом крестовом походе. Овдовев, Анна некоторое время управляла королевством от имени малолетнего сына, но затем ушла в основанный ею монастырь. Оттуда она была похищена Раулем, графом де Крепи де Валуа, и стала его женой. Папа не благословил этот брак. Тем не менее Анна и Рауль прожили вместе более десяти лет. Граф скончался 8 сентября 1074 г. в замке Мондидье. Последнее упоминание об Анне относится к 1075 г. Сохранился ее автограф на жалованной грамоте монастырю Суассона. Потомками Анны Ярославны являются все представители французского королевского дома Капетингов, включая династии Валуа и Бурбонов, в том числе и Король-Солнце Людовик ХIV, король Людовик ХVI и испанская королевская династия (тоже Бурбоны), до сих пор сохраняющая свой престол.

Анастасия Ярославна была выдана замуж за венгерского короля из династии Арпадов Эндре I (ум. в 1061 г.). Она скончалась между 1073 и 1074 гг. и похоронена в одном из штирийских монастырей.

За свою жизнь Владимир Мономах сменил много уделов: он был князем ростовским, смоленским, владимиро-волынским, туровским, черниговским, переяславским, наконец, киевским. Ему приписывается основание города Владимира на Клязьме. На некоторое время ему удалось «потушить» пожар княжеских усобиц, укрепить Русь, добиться определенной стабилизации русско-половецких отношений. Это был очень талантливый и разносторонне развитой человек. С детских лет приученный к суровым условиям военной жизни, он проявил себя отважным и умелым воином. Первым был и в бою, и на княжеской охоте, не боясь сразиться ни с диким кабаном, ни с медведем. Но он закалил не только своё тело, а прежде всего душу и разум. Духовные силы черпал в молитве, любил православное богослужение, заботился о церковном благочестии. Многие часы князь проводил с книгами, прекрасно владел словом, сам мог образно и ярко писать.

Шапка Мономаха

Особое положение среди русских земель занимали Новгород и отделившийся от него в политическом отношении Псков. Они приглашали к себе князей, и потому эти княжества, называемые часто «феодальными республиками», не принадлежали какой-то одной династии. Это были крайние северные области Руси.

В состав русских земель входила также Тмуторокань, там находили пристанище князья-изгои, потомки сыновей Ярослава Мудрого – Владимира, Святослава, Вячеслава и Игоря. С конца ХI века политическое положение Тмутороканя неясно, вероятно, город перешёл во владения Византийской империи. «Русским» городом считалось и Олешье, находившееся в устье Днепра, оно было оторвано от основной территории подобно Тмутороканю, и там тоже закреплялись князья-изгои, например, внук Ярослава Мудрого – Давыд Игоревич.

Русь того времени, по сути, представляла собой конгломерат вполне самостоятельных в политическом отношении княжеств-государств, но тем не менее киевское княжение оставалось главным. Процесс раздробления Руси начался ещё при Владимире Святом, хотя княжения, которые он выделил своим сыновьям, были скорее «держаниями», нежели отдельными княжествами.

Но после смерти Ярослава Мудрого, когда княжеский род стал разрастаться всё сильнее и сильнее, распад Руси оказался неизбежным. Раздробленность продолжалась вплоть до 1520–1521 гг., когда было ликвидировано последнее княжество в пределах династии Рюриковичей, и до 1591 г., когда исчез последний удел в пределах ее московской ветви. Следовательно, можно сказать, что Русское государство по-настоящему единым при Рюриковичах было лишь очень непродолжительное время: в 980—1015, 1036–1054 и 1521–1598 гг.

Раздробленность Руси была закономерным явлением, более того, подобного рода ситуации существовали и в других европейских странах. Князья прежде всего ощущали себя владетелями своих земель, они всячески укрепляли их и способствовали их процветанию. Удельный период – это время экономического роста, активного культурного и духовного развития отдельных княжеств, а значит, и в целом Руси. Культурные достижения XII–XV веков – во многом результат самостоятельного существования русских княжеств. Поэтому раздробленность была не только закономерным, но и во многом положительным явлением русской истории.

Процесс объединения начал происходить в силу естественного стремления князей расширить границы своих владений, причём этот процесс характеризовался полицентризмом, то есть объединительные тенденции присутствовали в различных княжествах, не только в Московском. Но это признаки более позднего времени, а в середине XII века, бесспорно, никаких объединительных тенденций не существовало да и не могло существовать. Когда Юрий Долгорукий рвался в Киев, он вовсе не хотел присоединить его к своим собственным владениям, он желал занять лидирующее положение среди других русских княжеств. А свои земли он не столько расширял, сколько укреплял от внешней опасности, чем и объясняется его бурная градостроительная деятельность.

Если рассматривать деятельность Юрия в общерусском масштабе, а не с точки зрения Ростово-Суздальской земли, следует признать её в целом малозначимой. Остановимся на ней подробнее.

Первым княжением Юрия была Ростовская земля. В 1096 г. князь Олег Святославич совершил поход на эти земли и очень быстро захватил и Ростов, и Суздаль. Олег поставил здесь своих посадников и начал собирать дань. Но в 1097 г. Любечский съезд князей признал Ростов и Суздаль владениями Всеволодовичей-Мономашичей (Олег принадлежал к старшей ветви – Святославичам).

Когда начал здесь княжить Юрий – неясно. В историографии утвердилась дата – 1096–1097 гг., но в источниках нет никаких сведений на этот счет. Юрий вообще впервые в летописях упоминается только в 1108 г. в связи с женитьбой. Вероятно, тогда он уже был ростовским князем. В то время обычно князь мог послать своего сына на княжение в какую-то землю в возрасте примерно 14 лет, а чаще и ещё более взрослым. В 1096 г. Юрию было примерно 6 лет. Ростовская земля находилась на значительном отдалении от Переяславля, где княжил Владимир Мономах. Это была очень неспокойная окраина Руси, соседствовавшая с Волжской Булгарией. Впрочем, в письме к Олегу Святославичу, написанному после гибели своего сына Изяслава Владимировича (убит 6 сентября 1096 г. в сражении с Олегом), Владимир Мономах говорит о «малом брате» Изяслава, сидящем недалеко от Олега. Но именно в это время Олег готовился к захвату и Суздаля, и Ростова. Поэтому, вероятно, Юрий мог начать княжить там только в более менее взрослом возрасте. По всей видимости, начало ростовского княжения Юрия следует отнести ко времени незадолго до 1108 г.

Воспитателем, пестуном Юрия был ростовский тысяцкий Георгий Симонович (ум. после 1130 г.). Он являлся и воеводой Юрия, и его ближайшим советником и помощником. Георгий происходил из знатной семьи, его дедом был некий «варяжский князь» Африкан, брат Якуна (Хакона) «слепого», служившего еще Ярославу Мудрому. Это, вероятно, была дружинная аристократия, которая в качестве наемников служила русским князьям, а потом осела на Руси. Потомки Георгия Симоновича вошли в состав русской знати: один из них – Протасий Фёдорович был московским боярином при Иване Калите, его потомки – Вельяминовы, в свою очередь, были московскими тысяцкими при Семёне Гордом, Иване Красном и Дмитрии Донском (последним московским тысяцким был Василий Васильевич Вельяминов, по некоторым сведениям можно заключить, что его сестра была матерью Дмитрия Донского). Таким образом, род Симона Африкановича, служивший основателю Москвы, позже служил и первым московским князьям. Род Вельяминовых разросся и дал начало нескольким родам русского дворянства, из них наиболее известными были Аксаковы (давшие нескольких замечательных деятелей русской культуры), Вельяминовы, Исленьевы (по одной из линий это предки Софьи Андреевны Берс – графини Толстой), Протасовы (впоследствии даже получившие графский титул) и Воронцовы-Вельяминовы. К последнему роду принадлежал и знаменитый астроном, академик Академии педагогических наук, автор классического школьного учебника по астрономии, по которому обучалось не одно поколение советских школьников, Борис Александрович Воронцов-Вельяминов (1904–1994). Он много занимался историей своего рода, начиная с Симона Африкановича, и написал большую работу об этом, которую назвал весьма остроумно: «От варягов к строителям коммунизма».

Но вернёмся в начало ХII века. Несмотря на то что политическим центром княжества был Ростов, сам князь Юрий жил в Суздале. Вероятно, это было вызвано определенным настороженным отношением местной ростовской знати к Юрию, но, пока был жив Георгий Симонович, ему как тысяцкому удавалось удерживать обе стороны от конфликтов.

Владимиро-Суздальская земля в тот период находилась на подъёме: процветала торговля, развивались ремесла, строились города. Определённый приток населения шёл с юга, наиболее сильно страдавшего от княжеских усобиц и нападений степняков. Недаром на северо-востоке возникли города – «тёзки» южных: Переяславль, позже Галич. Однако очень сильной оставалась опасность со стороны Волжской Булгарии: у христианства с исламом были не очень теплые отношения. Города на границе с Булгарией укреплялись, незадолго до 1107 г. были сооружены валы около Суздаля. В 1107 г. булгары напали на город. Суздаль был осаждён, но «чудом» спасся от разгрома. Горожане «из града изшедше, всех избиша». Это событие, вероятно, подтолкнуло Мономаха к союзу с половцами против булгар, который был скреплён 12 января 1108 г. женитьбой Юрия на дочери половецкого хана Аепы Осенева. В том же 1108 г., по свидетельству Львовской летописи, Владимир Мономах строит город Владимир-Залесский и ставит в нём церковь Святого Спаса. Впрочем, в историографии существует мнение, что Владимир был построен ещё Святым Владимиром Святославичем. Однако, возможно, Мономах и не строил город, а лишь значительно укрепил его, создав мощные стены, валы и рвы. Стройка была очень большой и потребовала мобилизации усилий тысяч людей. Юрий, возможно присутствовавший на ней, понимал значение градостроительства для нормального развития княжества и как бы «перенял» у отца стремление создавать новые города и укреплять старые. За свою жизнь он построил не один город.

В последующее десятилетие в русско-булгарских отношениях наступило некоторое затишье. Половецкий хан Аепа, враждовавший с Булгарией, не оставлял надежду договориться с противником. Но на переговорах в 1117 г. Аепа и другие половецкие ханы были отравлены булгарами. Это привело к прямому конфликту Юрия с Булгарией.

В 1120 г. ростовский князь совершил поход на Волгу. Войско булгар было разбито, и Юрий захватил большую добычу. Эта победа на некоторое время ликвидировала булгарскую опасность для северо-восточной Руси. Но с запада Ростовская земля граничила с другим не менее опасным соседом – Новгородом. Опасность новгородского набега заставила Юрия построить город Коснятин в устье реки Нерли, который защищал его княжество с запада. Около 1134 г. Коснятин был значительно укреплён. Такая предосторожность оказалась очень своевременной: в 1135 г. новгородцы совершили два похода в Ростовскую землю. Тогдашний новгородский князь Всеволод Мстиславич, сын Мстислава Великого, хотел захватить Суздаль и посадить там на княжение своего младшего брата Изяслава (будущего князя киевского). Первый поход, однако, оказался недолгим и закончился около города Дубна. Второй поход был подготовлен значительно лучше. 26 января 1135 г. объединённое войско новгородцев, псковичей и ладожан встретилось близ Ждан-горы с ростовскими и суздальскими полками под командованием сына Юрия Долгорукого Ростислава. Новгородцы были разбиты, многие знатные горожане погибли, были убиты даже посадник Иванка Павлович и тысяцкий Петрила Микулич. Князь Всеволод Мстиславич бежал с поля боя и вскоре был изгнан горожанами с новгородского стола.

Видимо, Юрия не очень устраивало его положение в качестве ростовского князя. Существовавшая внешняя опасность не способствовала стабильности, к тому же Ростовские области были слишком далеко от Киева, где вершилась русская политика. Поэтому Юрий неоднократно пытался сменить княжение. После смерти Мстислава Великого, в 1132 г., он вместе с младшим братом Андреем захватил Переяславль, изгнав оттуда племянника Всеволода Мстиславича, но продержался там всего 8 дней, будучи вынужден уйти из города под угрозой войны со старшим братом, киевским князем Ярополком Владимировичем. Тогда же Юрий попытался стать полоцким князем (в это время Полоцк недолго принадлежал Мономашичам), но и эта попытка не увенчалась успехом. В 1134 г. он обменял у Ярополка бóльшую часть своих владений с Суздалем и Ростовом на Переяславль. Осенью 1134 г. Юрий вместе с братом Андреем принимал участие в походе Ярополка на черниговского князя Всеволода Ольговича. Однако зимой 1134–1135 гг. по условиям мира Ярополка с черниговскими Ольговичами и племянником Изяславом Мстиславичем Юрий лишился переяславского стола и вернул себе Суздальскую землю. Конечно, Переяславль был нужен ему как шаг на пути к киевскому столу, да и по сложившейся традиции в этом городе обычно сидел один из братьев великого князя киевского.

Летом 1135 г. вместе с братьями Ярополком и Андреем Юрий выступил навстречу Ольговичам, в союзе с половцами подступившими к Переяславлю, но в битве на реке Супое сыновья Владимира Мономаха потерпели поражение. В начале 1136 г. Юрий вернулся в Ростово-Суздальскую землю, оставив за собой в Южной Руси Городец Остерский. Осенью 1138 г. он послал войско на помощь Ярополку Владимировичу против Ольговичей и половцев, а летом 1139 г. вместе со смоленским князем Ростиславом Мстиславичем намеревался организовать поход на нового киевского князя Всеволода Ольговича, но поход не состоялся. Зимой 1141 г. Всеволод Ольгович захватил Городец Остерский и другие города Юрия Долгорукого в южной Руси.

Великий князь Всеволод Ольгович.

Рисунок В.П. Верещагина. 1891 г.

В августе 1146 г. киевский стол занял Изяслав Мстиславич, второй сын Мстислава Великого. Он сменил несколько княжений: правил в Курске, Полоцке, Турове, Владимире-Волынском, Переяславле. Занятие Изяславом киевского стола стало поводом для многолетней усобицы Рюриковичей, когда были созданы две враждующие группировки князей. На стороне Изяслава Мстиславича выступили его младший брат Ростислав (в крещении Михаил), князь Смоленска, с 1150 г. – старший брат Юрия Долгорукого, бывший киевский князь Вячеслав, и Новгород, традиционный противник Юрия. Изяслав пользовался поддержкой киевского боярства, которое и пригласило его на великокняжеский стол. Ориентировался Изяслав и на союз с западными соседями, прежде всего с Польшей и Венгрией (венгерской королевой была сестра Изяслава Евфросинья). Другую княжескую группировку возглавлял Юрий, союзниками которого выступали Владимирко Володаревич, князь галицкий (младший брат Юрия, рано умерший Роман был женат на сестре Владимирка, а в 1150 г. сын Владимирка Ярослав Осмомысл женился на дочери Юрия – Ольге), и сын Олега «Гориславича» Святослав Ольгович (в крещении, как и дед Святослав Ярославич, – Николай), будущий князь черниговский (он был братом обоих предыдущих киевских князей Всеволода II и Игоря Ольговича). Как брат киевских князей он имел все основания быть недовольным Изяславом, поскольку, очевидно, тоже считал его узурпатором (Святослав вполне мог быть потенциальным претендентом на киевский стол). Разумеется, эту группировку поддерживали половцы, а также Византия (вторым браком Юрий был женат, вероятно, на родственнице византийского императора, а сестра Владимирка галицкого Ирина была в своё время женой сына императора Алексея Комнина – Исаака). В преддверии войны обе стороны вели переговоры с возможными союзниками.

В конце 1146 г. Юрий Долгорукий выступил в поход на соединение со своим союзником новгород-северским князем Святославом Ольговичем, но дошёл только до Козельска и под угрозой войны с муромским и рязанским князем Ростиславом Ярославичем, союзником Изяслава Мстиславича, повернул обратно, отправив к Святославу своего сына Ивана с частью войска. В начале 1147 г. Юрий послал на Рязань своих сыновей, которые, по-видимому, временно подчинили ему Муромо-Рязанскую землю (до 1149 г.). Затем он вторгся в пределы Новгородской земли, захватил Новый Торг (Торжок) и земли по реке Мсте. Под ударами двоюродных братьев Давыдовичей Святослав Ольгович был вынужден покинуть Новгород-Северский и, уйдя на север, укрыться в Лобынске на границе с Ростово-Суздальской землёй. Сюда к нему прибыло посольство Юрия Долгорукого, передавшее князю знаменитые слова: «Приди ко мне, брате, в Москов». Святослав отправился на встречу с Юрием с сыновьями Олегом (это отец Игоря, героя знаменитого «Слова…») и Владимиром. Встреча в Москве состоялась «в пяток на Похвалу святей Богородицы» начавшегося 1147 г., то есть в пятницу пятой недели Великого поста. Этот день приходился на 4 апреля 1147 г., первый день достоверного исторического существования города Москвы. Олег, ехавший впереди отца, подарил Юрию «пардуса», то есть шкуру барса (гепарда?). Потом подоспели и Святослав с Владимиром. Юрий устроил «обед силен» и одарил князей «дары многы». Святослав вернулся в Лобынск, а через некоторое время смог возвратить себе и свой удел в Северской земле.

Первое упоминание о Москве.

Никоновская летопись. Список XVII в.

Известие 1147 г. является первым летописным упоминанием о Москве, однако оно не свидетельствует о существовании Москвы как города. Напротив, в ряде летописей под 1156 г. говорится о закладке Юрием города Москвы. Исследование этого свидетельства было проведено известным петербургским историком Ю.А. Лимоновым, который пришел к выводу, что Москва как крепость была построена Юрием в середине 1153 г., между апрелем и ноябрем. И действительно, в 1147 г. могло существовать какое-то небольшое поселение (позднейшие памятники связывают его существование с именем убитого Юрием некоего Степана Ивановича Кучки, на дочери которого, Улите, якобы был женат Андрей Боголюбский; Улите даже приписывалось участие в убийстве мужа). А в 1153 г. или около того Юрий поставил «град», то есть укрепил Москву, создал кремль с крепкими крепостными стенами, превратив город в форпост на границе со Смоленской землей (напомним, что там княжил враг Юрия – Ростислав Мстиславич).

Летом 1147 г. Юрий Долгорукий направил своего сына Глеба на помощь Святославу Ольговичу (Глебу ненадолго удалось захватить Курск и некоторые другие города). Осенью 1147 г. на Суздальскую землю напал брат Изяслава Мстиславича новгородский князь Святополк. Однако он дошёл только до Торжка и повернул назад из-за осенней распутицы. В следующем году Юрий перехватывал новгородских сборщиков дани и захватил новгородских купцов с их товаром. Тогда же в семье Юрия происходит разлад. Весной 1148 г. ростовский князь получил послание черниговских князей с просьбой о помощи против Изяслава Мстиславича и направил в Южную Русь своего сына Ростислава. Однако тот перешёл на сторону Изяслава и получил от него в удел Бужск, Городец Остерский и другие города. Заключив мир с черниговскими князьями, осенью 1148 г. Изяслав Мстиславич собрал княжеский съезд, принявший решение о начале войны с Юрием будущей зимой. В начале 1149 г. братья Изяслав и Ростислав Мстиславичи, не получив от Юрия ответа на предложение мира, через Смоленск и Новгород отправились в поход на Суздальскую землю, разорив Верхнее Поволжье. Изяслав взял шесть волжских городков, разорил и пожёг окрестности Коснятина и Ярославля и с 7000 пленных в конце марта вернулся в Новгород. Посчитав, вероятно, что это поражение надолго «выбьет Юрия из седла», киевский князь возвратился в свою столицу.

В 1149 г. борьба киевского и ростовского князей развернулась с новой силой. Поводом для решительных действий стали события на юге. Киевские бояре донесли Изяславу, что Ростислав Юрьевич собирается захватить Киев. Тогда великий князь отобрал у Ростислава пожалованные ему города и выслал его в Суздаль, к отцу. 24 июня 1149 г. Юрий выступил в поход на Киев. У городка Ярышева к нему присоединилось войско Святослава Ольговича, а на реке Супой подоспели и половцы. Узнав о движении противников, Изяслав собрал войско и двинулся им навстречу. Местом решающего боя оказался Переяславль. Войска Юрия и Святослава заняли позицию под городом на берегу реки Трубеж. Долгорукий расположил свои отряды в центре, войска под командованием сыновей Ростислава и Андрея поставил на левый фланг, а войско Cвятослава расположилось на правом фланге. Вначале Юрий обратился к Изяславу с предложением мира, но киевский князь отказался от переговоров. Тогда Юрий и Святослав на заходе солнца 23 августа 1149 г. начали битву. Воинство Изяслава не сдержало натиска союзников и дрогнуло. Несмотря на то что Изяславу удалось рассечь войско противника, пройдя между ростовскими и черниговскими отрядами, в результате чего он зашел к ним в тыл, перевес оказался на стороне Юрия. Смятение в отрядах киевского князя и переход переяславцев на сторону Долгорукого привели к поражению Изяслава, который бежал с поля боя в Канев, а оттуда в Киев. Наутро Юрий вошел в Переяславль, где был торжественно встречен горожанами, и пробыл там три дня. Оттуда Юрий направился к Киеву и, не дойдя до города, остановился близ Выдубицкого монастыря, ожидая войска Изяслава. Но горожане отказали своему князю в сборе ополчения, и Изяслав, покинув столицу, бежал во Владимир-Волынский, где княжил его младший брат Святополк (в крещении Иоанн) Мстиславич. Юрий без боя вошёл в Киев и стал великим князем. Так в 1149 г. началось первое киевское княжение Юрия Долгорукого. Переяславским князем Юрий поставил своего сына Ростислава, который занимал этот стол вплоть до смерти (6 апреля 1151 г.).

Между тем Изяслав, находившийся во Владимире-Волынском, обратился за помощью к Польше и Венгрии. Несколько тысяч польских и венгерских наёмников пришли к нему на помощь, и началась подготовка к походу на Киев. Одновременно Изяслав решил «разбить» единство Мономашичей, предложив брату Юрия Вячеславу Владимировичу перейти на его сторону. Вячеслав в то время княжил в Турове. Изяслав даже обещал ему в случае захвата Киева великокняжеский стол. Вероятно, Вячеслав колебался, и, подкрепляя слова делом, Изяслав начал концентрировать свои войска вдоль западной границы Туровского княжества. Угроза войны испугала нерешительного Вячеслава, и он обратился за помощью к Юрию. Вместе с половцами Долгорукий направился к границе Волынского княжества и приблизился к городу Пересопница. Изяслав, в свою очередь, выступил из Владимира к Луцку. В этой ситуации очень важной была позиция Владимирка галицкого, чьё княжество непосредственно примыкало к Волыни. Он направил помощь Юрию, и передовые отряды войска киевского князя под водительством всё тех же его сыновей Ростислава и Андрея вошли в Пересопницу. Вскоре подошёл и сам Юрий. Большое войско, подкреплённое к тому же галичанами, испугало Изяслава. Через поляков и венгров он попытался склонить Юрия к переговорам. Венгерские воеводы и польский князь Болеслав IV Кудрявый обратились с посланием к Мономашичам, где изложили позицию Изяслава. Бывший великий князь соглашался с потерей Киева, но взамен требовал признание его прав на владимиро-волынское княжение и возвращение новгородской дани, которая была захвачена Юрием. В ответном послании братья недвусмысленно дали понять, что венгры и поляки не имеют права вмешиваться во внутренние дела Руси, и потребовали ухода иностранных войск и возвращения Изяслава во Владимир. Изяславу ничего не оставалось, как согласиться с требованиями дядьёв: наёмники были отпущены, сам князь уехал во Владимир. Начались мирные переговоры, в ходе которых Изяслав продолжал настаивать на возвращении ему новгородской дани. Разумеется, ему необходимы были средства для найма войск. И вот тут начались разногласия между Юрием и Вячеславом. Последний, опасаясь за судьбу своего княжества, настаивал на принятии условия Изяслава и быстром заключении мира. Но у Юрия были свои соображения на этот счёт. Ему не нужен был мир, он хотел изгнать Изяслава из Руси, чтобы надолго избавиться от своего врага. И конечно, речи не могло быть о том, чтобы вернуть Изяславу новгородскую дань, так необходимую самому Юрию для найма половцев. Кроме того, вполне возможно, Юрий «подобрал» и удачного претендента на волынский стол. Таковым, по мнению Ю.А. Лимонова, являлся внук Святополка II Юрий Ярославич (его отец был когда-то князем Владимира-Волынского). Переговоры о мире были прерваны, и Изяслав вновь призвал иностранных наёмников.

Юрий начал военные действия и осадил Луцк. Здесь особенной храбростью отличился сын Юрия – Андрей, едва не погибший в одной из стычек. Конь под ним был ранен, но Андрей, пронзив мечом нападавшего на него какого-то немца, сумел спастись, вынесенный из окружения истекавшим кровью конем. Изяслав двинулся на подмогу горожанам, изнемогавшим от трехнедельной осады, но тут снова вмешался Владимирко галицкий. Он поставил своё войско между Владимиром и Луцком и потребовал от обоих князей заключения мира. Владимирко обратился к Юрию и Вячеславу, последний сам хотел мира и тоже начал уговаривать Юрия. Наконец, в качестве примирителя выступил и Андрей Юрьевич, будущий Боголюбский. Совместными усилиями трёх князей сопротивление Юрия было сломлено, и в конце марта 1150 г. был заключён мир. Юрий оставался киевским князем и обязывался возвратить Изяславу пленных и добычу, захваченную в битве у Переяславля. Это условие, впрочем, не было им выполнено, что и стало поводом для внезапного нападения Изяслава на Киев.

Мир оказался хрупким. В 1150 г. Изяслав обрёл союзника в лице Вячеслава Владимировича. Будучи старшим братом Юрия, Вячеслав, возможно, надеялся, что по праву старшинства Юрий уступит ему киевский стол. Но этого не произошло, и Вячеслав склонился на сторону Изяслава.

Князь Изяслав Мстиславич предлагает мир и дружбу дяде своему Вячеславу.

С рисунка К.В. Лебедева. 1890 г.

Изяслав Мстиславич собрал войско, нанял черных клобуков (оседлые половцы), внезапно совершил быстрый марш-бросок и в июне 1150 г. подошёл к Киеву. Юрий, застигнутый врасплох, не смог оказать сопротивление и бежал в Переяславль. В Киев спешно приехал Вячеслав, надеявшийся вновь стать великим князем, но тут подоспел и Изяслав с войском. Заняв город, Изяслав потребовал от дяди, чтобы тот уехал из Киева. Поначалу Вячеслав сопротивлялся, но горожане открыто выступили против него, угрожая расправой («Тогда Вечеслав сидел на сенях, а народ кричали, чтоб Вечеслава взять, иные, чтоб сени подрубить»). Удерживая горожан от убийства, Изяслав уговорил дядю, и тот уехал в Вышгород. Изяслав вновь стал великим киевским князем.

Однако его триумф длился недолго. Юрий, собрав у верного союзника Святослава Ольговича черниговские полки, двинулся отвоёвывать Киев. В то же время с запада на Киев направилось войско Владимирка галицкого. Оказавшись меж двух огней, Изяслав поехал к Вячеславу и уговорил его фактически стать своим соправителем. Выступив против Владимирка, киевский князь потерпел поражение. В битве на реке Стугне, не выдержав напора галицких войск, киевляне дрогнули и обратились в бегство. Изяслав тщетно пытался спасти положение, удерживал бегущих, но, видя, что рядом с ним остались лишь поляки и венгры, с горечью сказал: «Одни только чужеземцы теперь остались моими защитниками?!» Изяслав бежал из Киева во Владимир-Волынский, а Вячеслав перебрался в Вышгород. Юрий и Владимирко в конце лета заняли Киев и заключили в Печерском монастыре договор.

Изяслав же обратился за помощью к венгерскому королю Гезе II, женатому на его сестре, и получил от него десятитысячный конный отряд. В марте 1151 г. Изяслав начал новый поход на Киев. Избежав столкновения с Андреем и Владимирко, он занял Белгород и непосредственно приблизился к столице. Юрий спешно сел в лодку и 6 апреля бежал в Городец Остерский, а Изяслав стал великим киевским князем в третий раз. Он снова позвал Вячеслава, и тот 20 апреля приехал в Киев как старейший в роде Мономаха. Началось совместное княжение Вячеслава Владимировича и Изяслава Мстиславича. Но Юрий не сдался – бесконечная война продолжалась.

Закрепившись в Городце и Переяславле, Юрий вновь собрал большое войско, к которому присоединились отряды Святослава Ольговича и значительные силы половцев, и начал новый поход на Киев. Подойдя к Днепру, он попытался перейти на правый берег реки. Но войска были обстреляны лучниками Изяслава, который спрятал гребцов на своих ладьях за высокими бортами и поставил на ладьи по два руля, что увеличивало их маневренность и боеспособность. Юрию пришлось перейти к броду около городка Заруба. Здесь ростовский князь пустил вперед половцев, которые опрокинули отряды Изяслава и таким образом открыли путь основным силам Юрия. Переправившись через Днепр, воинство двинулось к городу Василёву. Изяслав, силы которого намного уступали противнику, обратился к Долгорукому с предложением о мирных переговорах, но получил отказ. Юрий подошел к Киеву, но здесь при переправе через реку Лыбедь потерпел поражение (в сражении погиб воевавший на стороне Юрия сын половецкого хана Боняка). Рассчитывая на помощь Владимирка галицкого, Юрий отступил. Но Изяслав начал преследование, надеясь навязать Юрию сражение до подхода войск Владимирка. Наконец, Изяслав настиг Юрия в районе Василёва на реке Рутец. Эта битва поставила точку в попытке Долгорукого отвоевать Киев. Воинство Юрия оказалось зажатым между болотами и речкой Малой Рутец. Первый же удар Изяслава принес ему победу. Начавшаяся в рядах половцев и черниговцев паника решила исход сражения. Киевский князь разбил войска Юрия, хотя сам чуть не погиб в сражении. Изяслав был ранен в руку и ногу, сбит с коня и едва не убит своим же ратником, который на крик раненого Изяслава: «Я же князь!» – отвечал: «Этот мне и нужен!» Разгоряченный дружинник продолжал наносить удары и мечом рассек шлем князя, на котором «блистало златое изображение Святаго Пантелеймона» (Н.М. Карамзин). Только теперь отчаянный «храбрец» увидел, что перед ним его князь. Этот эпизод удивительно напоминает рассказ из хроники польского автора магистра Винцентия Кадлубка: «Самого Мешко какой-то рядовой воин, ранив, хочет убить, но Мешко, откинув шлем, восклицает: «Я князь!» Узнав его, воин просит за ошибку прощения и, защищая его от нападения других, помогает покинуть поле боя». Речь идёт о сражении в 1195 году. Кстати, вторым браком Мешко был женат на дочери Изяслава – Евдокии.

Тем не менее победа была полной, и Юрий с сыновьями и остатками дружины бежал в Переяславль. Попытки киевских князей взять Переяславль не увенчались успехом. 24 июля 1151 г. князья заключили мир, по которому Юрий должен был уйти в Суздаль, оставив на княжении в Переяславле своего сына. Тем не менее, ростовский князь сначала ушёл в Городец Остерский, где в конце лета был осаждён Изяславом Мстиславичем. Будучи не в силах сопротивляться, в начале осени он ушёл в Суздаль и потерял Переяславль. Последний оплот Юрия на юге – Городец Остерский – был разрушен его противниками весной 1152 г.

Разделавшись с Юрием, Изяслав решил избавиться и от другого своего врага – Владимирка. Галицкому князю удалось уничтожить венгерское войско, которое шло на подмогу Изяславу. Воинство вел сын Изяслава – Мстислав. Вступив в пределы Волыни, Мстислав оказался под угрозой нападения Владимирка, но проявил полную беспечность. После очередного пира князь спокойно лег спать, понадеявшись на венгров, которые были абсолютно пьяные. Ночью Владимирко ударил по лагерю Мстислава. Венгры, разумеется, не смогли даже подняться, и Мстиславу с немногими приближенными еле удалось спастись. В 1152 г. в союзе с венгерским королем Гезой киевский князь двинул полки на Галич. В битве у реки Сан Владимирко оказался побеждённым и бежал в Перемышль.

Воспользовавшись моментом, Юрий собрал войско и в союзе с рязанскими и муромскими князьями, а также половцами, направился к Чернигову. После вторжения в Северскую землю к нему присоединился и Святослав Ольгович. В Чернигове с 1151 г. княжил союзник киевского князя, двоюродный брат Святослава Ольговича Изяслав Давыдович. Двенадцатидневная осада Чернигова, где помимо Изяслава Давыдовича находились также пришедшие к нему на помощь смоленский князь Ростислав Мстиславич и Святослав Всеволодович, не принесла результата. Однако осада Чернигова и заступничество венгерского короля заставили Изяслава заключить мир с Владимирком. Киевский князь ушёл из Галицкой земли и обратился против Юрия. При приближении войска Изяслава Мстиславича и Вячеслава Владимировича осаждавшие бежали. Оставив у Святослава Ольговича своего сына Василько с 50 дружинниками, Юрий Долгорукий ушёл в Суздаль. Таким образом, он отвлёк силы Изяслава от Галича и спас своего союзника Владимирка от разгрома.

Неудачи Юрия на юге подтолкнули к решительным действиям его давних врагов булгар. В том же 1152 г. булгары внезапно напали на Суздальскую землю и осадили Ярославль. Маленький городок еле сдерживал натиск неприятеля. В Ярославле начался голод, люди изнемогали от жажды. Необходимо было срочно дать знать ростовцам, и какому-то юноше удалось ночью выбраться из осажденного города, переплыть реку и прискакать в Ростов (здесь вспоминается рассказ «Повести временных лет» об осаде Киева печенегами в 968 г., когда некий отрок совершил аналогичный подвиг). Ростовцы поспешили на подмогу и разгромили булгар.

Город строится. Строительство деревянных стен Кремля. XII в. Художник А.М. Васнецов. 1903 г.

Этот набег вызвал усиленное строительство городов в Ростово-Суздальской земле, особенно пограничных. Был построен Звенигород на Москве-реке, укреплена Кидекша, прикрывавшая княжескую резиденцию – Суздаль. В 1152 г. строится Юрьев-Польской, переводится на новое место Переяславль-Залесский, основан Городец-Мещерский (будущий Касимов). Как уже отмечалось выше, около 1153 г. была сооружена крепость в Москве. В 1154 г. Юрий закладывает Дмитров, названный так в честь христианского святого, покровителя только что родившегося сына Юрия – Всеволода, будущего Большое Гнездо. Это строительство позволило укрепить также границы Ростовского княжества и способствовало дальнейшему экономическому развитию этого региона.

В феврале 1153 г. в Галиче умер союзник Юрия Владимирко Володаревич. Преемником стал его сын и зять Долгорукого Ярослав Владимирович Осмомысл.

Тем временем летом 1154 г. Юрий решил вновь попытаться овладеть Киевом, но из-за начавшегося мора дошёл только до р. Жиздры и повернул назад. В Киеве же вскоре произошли крупные изменения. В ночь с 13 на 14 ноября 1154 г. Изяслав Мстиславич скончался. Он был похоронен в монастыре Святого Феодора. А в декабре того же года скончался и Вячеслав Владимирович, брат Юрия и союзник Изяслава.

Смерть Изяслава дала толчок новой волне усобиц. В Киев примчался его брат Ростислав, но его княжение оказалось мимолётным. Узнав о смерти киевского князя, Изяслав Давыдович черниговский двинул на Киев свои войска. К нему присоединился и сын Юрия – Глеб, приведший половцев (он был послан отцом договариваться с половцами ещё во время подготовки к несостоявшемуся киевскому походу Юрия 1154 г.). Ростислав, даже не успевший заключить «ряд» (то есть договор) с киевлянами, выступил навстречу Изяславу, но был разбит в сражении под Переяславлем на реке Белоусе и бежал в Смоленск. В Киев вступил новый правитель – Изяслав Давыдович. Но и он недолго удержался на великокняжеском столе. С севера надвигалось войско Юрия, на этот раз решившего во что бы то ни стало стать великим киевским князем. При подходе к Смоленску навстречу Юрию вышел Ростислав Мстиславич, который целовал ему крест как отцу, признав тем самым его старшинство и свою зависимость от него. Юрий начал переговоры с Изяславом Давыдовичем, и в конечном итоге последнему пришлось уступить. 20 марта 1155 г. Юрий Долгорукий стал киевским князем уже в третий раз.

Во время этого, последнего, княжения Юрия ему удалось на короткий период установить относительный мир на Руси. Святослав Ольгович и Ярослав галицкий были верными союзниками Юрия. Святослав получил Сновск и ряд других городов. Удалось заключить мирный договор и с братьями покойного Изяслава Мстиславича Ростиславом, княжившим в Смоленске, и Владимиром, ненадолго закрепившимся на Волыни. Изяславу Давыдовичу, оставшемуся без союзников, ничего не оставалось делать, как тоже целовать крест Юрию. Их союз был скреплён и родственными связями: зимой 1155 г. Глеб Юрьевич женился на дочери Изяслава Давыдовича. Долгорукий использовал войска союзных князей в переговорах с половцами. Он дважды собирал «снемы» с половцами в Каневе (1155 г.) и в Зарубе (1156 г.). Результатом был мирный договор с южными соседями. Впрочем, договориться было несложно, поскольку половцы были давними союзниками и друзьями Юрия.

Новгородским князем стал сын Юрия – Мстислав, но он недолго удержался на новгородском столе. Горожане подняли мятеж и выгнали Мстислава Юрьевича, пригласив на княжение Ростислава Мстиславича смоленского.

Важным моментом правления Юрия было установление тесных отношений с Византией, прерванных во время княжения Изяслава Мстиславича. Вторым браком Юрий, по-видимому, был женат на родственнице византийского императора. С Византией тесным образом была связана и церковная политика Юрия. Изяслав Мстиславич пытался порвать с традицией назначения русских митрополитов в Константинополе, стремясь подчинить главу русской церкви интересам своей политики. Важным шагом на этом пути было избрание на соборе епископов и поставление в киевские митрополиты 27 июля 1147 г. (в день именин князя Изяслава-Пантелеймона) Клима (Климента) Смолятича. Это был второй после Илариона киевский митрополит русского происхождения. Климент поддерживал Изяслава, и потому его полномочия не были признаны во всех русских землях.

Русская православная церковь в это время оказалась на грани раскола. В начале 1155 г. Климент уехал из Киева. Юрий Долгорукий обратился к Константинопольскому патриархату с просьбой о посвящении нового русского митрополита. Осенью 1155 г. в Константинополе был рукоположен в митрополиты Константин (киевский митрополит Константин I). Он приехал в Киев летом 1156 г. и при поддержке Юрия начал жесткую борьбу со сторонниками Климента. Сам Климент и покойный князь Изяслав были преданы анафеме, а все прошлые действия Климента объявлены незаконными. Все епископы, являвшиеся сторонниками Климента, были смещены, а некоторые и изгнаны. Однако отдельные русские княжества, и прежде всего Волынь, где находился Климент, не признали действий Константина. Активная деятельность нового митрополита прервалась уже после смерти Долгорукого, в конце 1158 г., когда Киев оказался в руках сына Изяслава Мстиславича – Мстислава. Константин бежал в Чернигов, а междукняжеский договор марта 1159 г. решил не признавать митрополитом ни Климента, ни Константина, а просить Константинополь о новом киевском митрополите (им стал Феодор). Вскоре всеми оставленный Константин скончался в Чернигове.

Самой острой проблемой во время киевского правления являлась для Юрия ситуация во Владимиро-Волынском княжестве. В 1156 г. сын Изяслава Мстиславича – Мстислав (христианское имя – Фёдор, так же как и у его деда Мстислава Великого), который княжил в Луцке, выгнал из Владимира своего дядю Владимира Мстиславича. Волынь стала опасным соседом для Киева. В качестве претендента на владимирский стол Юрий выдвинул своего племянника, сына Андрея Владимировича Доброго, Владимира. Долгорукий в союзе с галицким князем Ярославом Осмомыслом предпринял большой поход на Волынь, но этот поход оказался неудачным. После десятидневной осады Владимира-Волынского, где закрепились племянники Владимира Мстиславича – Мстислав и Ярослав Изяславичи, Юрию пришлось отступить. Владимир Андреевич стал князем дорогобужским.

На службе Юрия некоторое время находился двоюродный брат Ярослава Осмомысла – князь-изгой Иван Ростиславич, носивший прозвище Берладник. Изгнанный из Галицкой земли Владимирком, Иван Берладник служил разным князьям, переходя от одного к другому, пока наконец не оказался среди приближённых Юрия Долгорукого. В 1156 г. Юрий внезапно приказал его арестовать и привезти из Суздаля в Киев. Вероятно, хотел выдать опасного соперника своему зятю Ярославу Осмомыслу. Но заступничество духовенства во главе с киевским митрополитом спасло несчастного князя. Впоследствии Берладник бежал на нижний Дунай, а позже оказался в Византии и был отравлен в Фессалониках в 1161 г.

Киевское княжение Юрия омрачила и его размолвка с сыном и одним из главных помощников во всех начинаниях Андреем. В отличие от отца, который рассматривал свое ростово-суздальское княжение как ступеньку на пути к киевскому, Андрей считал себя «природным» суздальским князем. Не захотев оставаться на юге Руси, хотя Юрий и сделал его князем вышгородским, Андрей вместе с дружиной и духовником покинул великого князя и отправился в Суздаль (в то время там вообще не осталось никого из княжеской семьи, кроме калеки Святослава Юрьевича; Борис, Глеб и Василько Юрьевичи получили от отца княжения в «Русской земле»). Долгорукий не хотел отпускать сына, который уже зарекомендовал себя и прекрасным полководцем, и способным дипломатом, и хорошим советником. Но Андрей настоял на своем и против воли отца вернулся в Ростовскую землю. Тогда же он забрал с собою из Вышгорода знаменитую Владимирскую икону Богоматери, в свое время «принесённую» из Константинополя. Появление такой святыни на далёкой окраине русских земель сразу подняло духовный авторитет Ростово-Суздальского княжества, выдвинуло его в число важных русских духовных и культурных центров. Впоследствии Владимирская Богоматерь стала не только великой святыней Северо-Восточной Руси, но и символом духовного могущества Московской Руси, её духовной преемственности от Византии.

Несмотря на определённые успехи, Юрию так и не удалось сделать самого главного: расположить к себе киевлян. Горожане относились к нему с неприязнью. Юрий не заключил «ряда» с городом, и киевское вече не могло терпеть такого нарушения своих традиционных прав. Киев затаил злобу на самовластного князя, которая выплеснулась на улицы города сразу после его смерти. Юрий умер неожиданно. Весной 1157 г. против него сложилась коалиция князей Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича и Мстислава Изяславича. Однако в преддверии войны киевский князь скончался 15 мая 1157 г. после пяти дней болезни, начавшейся после пира у киевского осменика (сборщика торговой пошлины) Петрила. На следующий день он был похоронен в селе Берестове в монастыре Святого Спаса. Сразу после смерти Юрия киевляне разгромили его городскую и загородную усадьбы и перебили всех суздальцев по городам и селам Киевской земли. Грабежи и беспорядки продолжались четыре дня. В Киеве и области избивали всех приближенных Юрия, растаскивали их имущество, волнение переросло в бунт против княжеской администрации. Вдова с младшими детьми Юрия спешно отправились в Суздаль. Между тем какие-то киевляне принесли весть о смерти Юрия черниговскому князю Изяславу Давыдовичу. Тот быстро направился к Киеву и уже 19 мая 1157 г., заняв город, стал великим киевским князем. Впоследствии он упорно воевал за киевский стол с Ростиславом Мстиславичем смоленским и погиб в сражении с ним 6 марта 1161 г.

Время Юрия Долгорукого завершилось.

«История» В.Н. Татищева дает такую характеристику Юрию Долгорукому: «Сей великий князь был роста немалого, толстый, лицем белый, глаза не вельми великии, нос долгий и накривленный, брада малая, великий любитель жен, сладких писч и пития; более о веселиах, нежели о разправе и воинстве прилежал, но все оное состояло во власти и смотрении вельмож его и любимцев. И хотя, несмотря на договоры и справедливость, многие войны начинал, обаче сам мало что делал, но большее дети и князи союзные, для того весьма худое счастье имел и три раз от оплошности своей Киева изгнан был». И несколько ранее: «Юрий хотя имел княгиню любви достойную и её любил, но при том многих жён подданных часто навещал и с ними более, нежели со княгинею, веселился, ночи, сквозь на скомонех проигывая и пия, препровождал, чим многие вельможи его оскорблялись, а младыя, последуя более своему уму, нежели благочестному старейших наставлению, в том ему советом и делом служили». По мнению Б.А. Рыбакова, эти слова принадлежат Петру Бориславичу, тому самому приближенному киевского князя, который приезжал с посольством к Владимирку галицкому в начале 1153 г. Он был сторонником Изяслава Мстиславича, потому характеристика Юрия и не кажется слишком лестной.

Однако жизнь и дела Юрия свидетельствуют, что он был достаточно умным и энергичным человеком. Князь имел неплохие организаторские способности, достаточно вспомнить его деятельность в Северо-Восточной Руси, способствовавшую укреплению Ростово-Суздальского княжества, его экономическому развитию, росту городов. Юрий умел ладить с церковью, и духовенство всегда оказывало ему помощь и поддержку. Он удачно действовал и на международной арене, и в области междукняжеских отношений, заключая постоянные союзы с русскими князьями, поддерживая дружественные связи с соседними народами и государствами: с половцами, Византией. Юрий был очень активным политиком, впрочем, ему, видимо, при огромном упорстве не всегда хватало взвешенности. В его характере, как верно подметил Ю.А. Лимонов, проступают «черты капризности и непостоянства». Безусловно, он обладал большим самомнением, недаром нисколько не сомневался в своих законных правах на киевский стол, хотя в борьбе с хитрым и популярным у киевлян Изяславом не раз терпел поражение.

Андрей Боголюбский увозит

Владимирскую икону Божией Матери из Вышгорода во Владимир.

Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в. Изяслав олицетворял собою князя-воина, лихого и умного «молодца», в меру коварного, в меру осторожного, но в решительную минуту способного личным примером воодушевить ратников, с малыми силами блестящим манёвром овладеть Киевом и, совершая другие подобные поступки, завоевать любовь и уважение подданных. Эти черты во многом роднят Изяслава с Андреем Боголюбским. Юрий же был человеком иного плана. Тоже умный и талантливый, деятельный и упорный, но при этом всегда остававшийся немножко «над» ситуацией. Его окружали советники и помощники, воеводы и сыновья, которым он доверял проводить сиюминутную «черновую» работу. Его войсками руководили Андрей или Ростислав, вперед он часто пускал половцев, сам же, лишь когда дело было почти сделано, появлялся с триумфом победителя. Недаром он так не хотел отпускать от себя Андрея, понимая, как тяжело ему будет без самого близкого и деятельного помощника. Юрий, вероятно, большое значение придавал внешнему эффекту. Как верно заметил Ю.А. Лимонов, его легко можно представить в минуту торжественного въезда в Киев, во главе княжеского съезда, ведущего дипломатические переговоры, в ставке войска, руководящего сражением, но не в пылу самого сражения, разящим врагов и отбивающимся на раненом коне. В Юрии проступают черты этакого князя-«самодержца» восточного, может быть, византийского типа, в то время как его противник Изяслав скорее похож на европейского рыцаря и мог бы, наверное, небезуспешно сражаться в каком-нибудь крестовом походе.

Юрий, судя по «татищевской» характеристике, был человеком веселого нрава, не чуждый человеческим слабостям, любивший «ублажать» себя, отвлекаясь от дел. Тем не менее в нужный момент он мог и самоорганизоваться, собраться в минуту опасности и встретить противника во всеоружии.

Церковь Спаса на Берестове в Киеве – место захоронения Юрия Долгорукого. Реконструкция

Каковы же результаты деятельности Долгорукого? Мы видели, что его «киевская одиссея» окончилась крахом. Он рвался на Киев, исходя из законности своих прав, но пренебрёг правом горожан и не смог завоевать их расположения. Его упорная и кровопролитная борьба за киевский престол не могла служить источником доверия к нему. Напротив, он мог восприниматься если не как враг, то, по крайней мере, как чужак, князь «другой» Руси, разжигающий усобицы, источник войны и нестабильности. К тому же с собой в Киев он привел и своих соратников, суздальцев. Поэтому, когда наконец-то желанная цель была достигнута (а достиг он ее только после смерти Изяслава, поскольку противника, равного ему, среди князей больше не было), плоды победы оказались эфемерными. Непопулярный князь, не сумевший расположить к себе киевлян, закончил жизнь от яда, после чего последовал разгром всего его имущества и гибель приближённых. В этом отношении гораздо мудрее поступил Андрей, понявший, что не киевский стол, а реальное могущество Владимирской Руси может обеспечить ему славу и силу.

Конечно, Юрий много сделал для Ростово-Суздальской земли. По сути, он подготовил ту почву, на которой и произошел расцвет княжества при Андрее и особенно при Всеволоде Большое Гнездо. Во время правления Юрия далёкое захолустье стало постепенно превращаться в один из наиболее высокоразвитых регионов Руси. Уже говорилось и о притоке населения, и об активной колонизации края, о развитии торговли и экономическом росте. И безусловно, важнейшую роль в этом процессе сыграла градостроительная политика Юрия. Дмитров, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польской, Звенигород, Москва – вот реальные, остающиеся и по сей день результаты жизни и деятельности Юрия Долгорукого. Именно при Юрии началось белокаменное строительство в Северо-Восточной Руси: были построены церковь Св. Бориса и Глеба в Кидекше (сохранилась до сих пор), Спасо-Преображенский собор в Переяславле-Залесском (сохранился), церкви Св. Спаса в Суздале, Св. Георгия во Владимире, Св. Георгия в Юрьеве-Польском.

Но задумаемся на минуту, а если не было бы этого, какой след оставил бы Юрий в русской истории? Если бы во время его правления летопись не упомянула Москву, если бы он не создал в ней первую крепость? Юрий Долгорукий остался бы в истории одним из князей Рюриковичей, бесспорно, ярких, талантливых, но вряд ли великих. Он, конечно, не был ни Владимиром Мономахом, ни Александром Невским. Впрочем, это прекрасно понимали дореволюционные историки. Возьмем, к примеру, популярнейший гимназический «Учебник русской истории» М. Острогорского. Здесь Юрию посвящено всего две строчки, зато об Андрее – целый раздел. И, кстати, даже не говорится о первом упоминании Москвы в 1147 г.

В 1947 г. в церкви Спаса на Берестовом было установлено условное надгробие Юрия Долгорукого. Однако судьба его останков остаётся неизвестной.

Потомки отдельных линий полоцкой династии княжили в своих небольших уделах вплоть до начала XIV века, в Минске, например, они правили ещё в 1326 г. Вероятно, именно к полоцкой династии можно отнести князей Вячко и Всеволода, занимавших княжеские столы в латгальских городах Кокнесе (Кукенойс) и Ерсике (Герцике), первый погиб при взятии немцами города Юрьева в августе 1224 г. В общерусских делах Изяславичи почти не принимали участия, хотя княжна Любава Васильковна была женой Всеволода Большое Гнездо, а княжна Прасковья (Александра?) Брячиславна – женой Александра Невского.

Среди женщин полоцкой династии прославилась благочестием и подвижничеством княжна Предслава Святославна (ум. 23.05.1173). Она была дочерью полоцкого князя Святослава-Георгия, внучкой князя Всеслава Брячиславича. В 12-летнем возрасте Предслава против воли родителей отказалась от мирских благ и брачных уз и приняла постриг под именем Евфросинии в обители при Полоцком Софийском соборе, настоятельницей которой была вдова её дяди Романа Всеславича. Преподобная Евфросиния занималась перепиской церковных книг, а вырученные от их продажи деньги раздавала нищим и убогим. Возможно, она участвовала в составлении Полоцкой летописи. В окрестностях Полоцка в конце 1120-х гг. основала женский Спасский монастырь, где стала игуменией. Также по её почину в Полоцке возник Богородицкий монастырь, которому она передала в дар икону Богоматери Эфесской, привезённую из Константинополя от византийского императора и патриарха. Позже и сама преподобная княжна в сопровождении брата и двоюродной сестры отправилась в паломничество по святым местам, в Византию и Иерусалим. Евфросиния Полоцкая завершила свой земной путь в Иерусалиме, а впоследствии её честные мощи покоились в дальних пещерах Киево-Печерского монастыря. Почитание благочестивой княжны распространилось по всей России, а прославление преподобной состоялось на церковном соборе 1547 г. В мае 1910 г. святые мощи Евфросинии Полоцкой по многочисленным ходатайствам православных были перенесены в полоцкий Спасо-Евфросиниевский монастырь. Историк Н.Д. Тальберг писал: «Крестный ход из матери городов русских вышел 19 апреля. От Киева до Орши мощи перевозились по Днепру, а от Орши до Витебска – пешим путём. По пути стояли тысячи народа с зажжёнными свечами. В Киеве и Полоцке число богомольцев доходило до 20 тысяч человек». В Полоцке мощи встречали и члены Императорского Дома – королева эллинов Ольга Константиновна, её брат великий князь Константин Константинович с сыном князем Игорем Константиновичем и великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Император Николай II обратился к киевскому митрополиту Флавиану с рескриптом, в котором были такие слова: «Свято прошедшая поприще, указанное ей Божественным Промыслом, да пребудет святая княжна для всего белорусского народа навеки яркою путеводительною звездою, указующей правду Православия. Проявившийся же в незабвенные дни перенесения честных мощей её дух благочестия в народе, притекавшем в великом множестве на поклонение преподобной, да послужит в назидание и тем, кто в житейской суете и душевном смятении готов покинуть спасительный путь истинно православной веры».

В Спасо-Преображенском соборе, построенном при Евфросинии в её обители, хранился напрестольный шестиконечный крест («крест Евфросинии Полоцкой») – прекрасное произведение древнерусского декоративно-прикладного искусства, изготовленный по заказу самой княжны мастером Лазарем Богшей в 1161 г. (о чём свидетельствовала надпись на кресте). Начиная с XIII века эта бесценная святыня переходила из рук в руки (находилась в Смоленске, Москве, Полоцке, Могилёве…), пока не исчезла бесследно во время Великой Отечественной войны.

Исследователи предполагают, что черты полоцкой княжны отразились в образе «дочери царей русийских» – мудрой и образованной красавицы из поэмы «Семь красавиц» (1197 г.) азербайджанского поэта Низами Гянджеви, бывшего современником Евфросинии.

В XIV веке земли Полоцкого княжества вошли в состав Великого княжества Литовского, и в позднем летописании возникла легенда о происхождении литовской княжеской династии Гедиминовичей от полоцких Рюриковичей, реальных оснований под собой, видимо, не имеющая.

Здесь уместно прервать наше повествование и остановиться на истории Литовского государства, волею исторических судеб ставшего одним из центров объединения древнерусских земель.

Отпадение многих русских земель из-под власти Орды, лишившейся своих данников, заставило татар предпринять попытку реванша. Но в 1363 г. три крупных ордынских отряда были разгромлены литовскими и русскими войсками в сражении у реки Синие Воды. Эта битва почти за 20 лет до сражений на реке Воже и Куликовом поле положила начало освобождению русских земель от ордынской зависимости, и роль Ольгерда в этом процессе была весьма велика. Распространив своё влияние на Волынь и Подолию, Ольгерд расширил границы своих владений далеко на юг и восток, увеличил территорию Великого княжества вдвое и создал большое государство, способное реально противостоять и Орде, и Ордену, и Москве.

Союзником Ольгерда в Северо-Восточной Руси стала Тверь. С её помощью литовский князь хотел достичь гегемонии во всех русских землях. По просьбе тверского князя Михаила Александровича он трижды пытался взять Москву и во время второго похода, как пишут литовско-белорусские летописи, преломил копьё о московскую стену. Но московский князь Дмитрий Иванович (будущий Донской) выстоял, и Ольгерду пришлось признать наследственные права потомков Калиты на владимирское великое княжение.

Жизнь Ольгерда протекала в постоянных войнах с восточными и западными соседями. Древнерусские летописцы писали, что князь воевал не столько числом, сколько уменьем, готовил свои походы втайне, и это часто помогало успеху. В самый разгар очередного витка борьбы с крестоносцами, которые вели постоянные атаки на литовские земли, в мае 1377 г. литовский правитель скончался. Его вторая жена Ульяна, тверская княжна, позвала к умирающему мужу печерского архимандрита Давида, и тот крестил Ольгерда в православие с именем Александр. Затем Ольгерд был пострижен с именем Алексей, и тверские летописцы даже сообщают, что его похоронили в православном соборе Вильно. Но на самом деле по литовскому языческому обычаю тело князя было сожжено на костре, а в жертву Перкунасу (Перуну) было принесено 18 боевых коней. Так закончилась жизнь Ольгерда, православного язычника, князя Литвы и Руси.

Итак, во время правления Ольгерда в состав его державы вошла огромная территория Киевского, Черниговского, Брянского, Новгород-Северского, Переяславского, Волынского княжеств. Таким образом, почти вся Южная и Западная Русь объединилась в рамках Великого княжества Литовского, которое стало называться Великим княжеством Литовским, Русским и Жемайтским (Жмудским).

В пору наивысшего могущества этого Великого княжества собственно Литва составляла около одной десятой от общей территории. Причём князья династии Гедиминовичейприсоединяли русские земли разными способами. Иногда захватывали их, но чаще русские князья добровольно признавали власть литовских правителей. Местное население воспринимало это, как правило, спокойно. В собирании русских княжеств Литвой многие видели даже возрождение Древнерусского государства. А ускоряли этот процесс не только слабость русских княжеств, разорённых ордынскими полчищами, но и желание избавиться от татарской зависимости. Входившие в состав Великого княжества земли больше не платили дань Золотой Орде, а от карательных набегов их защищало теперь молодое и сильное государство. Орда несколько раз пыталась воевать с Литвой, но безуспешно. В сложившемся государстве и большинство населения было русским. Государственным языком считался русский язык западного диалекта, так называемая русская мова. На нём составлялись все официальные документы, велось делопроизводство. На территории Великого княжества действовали законы «Русской Правды», которые потом легли в основу собственно литовского законодательства. Как уже отмечалось, существовала свобода вероисповедания. Часть населения оставалась язычниками, но большинство придерживалось православия. Ольгерд добился образования в своём государстве даже самостоятельной православной митрополии. Значительная часть княжеской администрации состояла из русских. Да и сами князья Гедиминовичи охотно заключали браки с Рюриковичами. Князья Рюриковичи, чьи владения поглощала Литва, переходили на службу к Гедиминовичам и органично вписывались в высший слой аристократии Великого княжества.

На его землях произошло формирование и новых восточнославянских народов. В XIV–XV веках древнерусская народность распалась. В Поднепровье, на «украйне» («окраине») Великого княжества, началось образование украинского народа, а севернее, в междуречье Припяти и Западной Двины, на территории «Белой Руси», – белорусского. В то же время на северных и северо-восточных русских землях формировался современный русский народ.

Однако столь «идиллическое» существование вскоре прекратилось. После смерти Ольгерда началась борьба за престол между разными Гедиминовичами. Наиболее активными были сын Ольгерда – Ягайло и сын Кейстута – Витовт. Кейстут поначалу поддержал Ягайло, однако того беспокоил огромный авторитет Кейстута в Литве. В отличие от своих предшественников, боровшихся с Ордой и освобождавших русские земли от ордынской дани, Ягайло стал союзником ордынских правителей и даже двинулся на помощь Мамаю в 1380 г. Заключил Ягайло и тайный договор с Орденом, направленный против Кейстута. Узнав об этом, в 1381 г. Кейстут внезапно напал на Вильно, захватил Ягайло и сам стал великим литовским князем. Свергнутый князь получил в удел Крево и Витебск, но теперь он лишь ждал момента, чтобы отомстить. Обманом заманил он дядю и его сына Витовта в свой лагерь, а затем приказал схватить их и посадить в темницу Кревского замка. Вероятно, по тайному распоряжению Ягайло Кейстут был там задушен, но Витовту удалось бежать. По легенде, его спасла служанка, переодев в своё платье. Семью Витовта разгромили, мать – языческую жрицу Бируту, родом из Жмуди, утопили, обвинив в колдовстве.

Молодому княжичу не оставалось ничего другого, как только с помощью врагов Ягайло пытаться вернуть свои земли. Несколько раз Витовт, опираясь на поддержку крестоносцев, пытался захватить Вильно, но лишь небольшие успехи сопутствовали ему. Так, во власти Витовта оказались Гродно и Новогрудок.

Великое княжество Литовское

В 1164 г. при дворе Осмомысла появился бежавший из Константинополя византийский царевич Андроник Комнин, двоюродный брат тогдашнего византийского императора Мануила I (в Ипатьевской летописи он назван «братан царёв кир Андроник»). Ярослав принял его с распростёртыми объятиями, дал ему несколько городов «на утешение» и настолько с ним сдружился, что вместе они и охотились, и пировали. Когда Андроник вернулся на родину и в 1183 г. стал императором Византии (Андроник I, погиб в 1185 г.), то в своём новом дворце приказал расписать стены сценами охоты на зайцев, оленей, диких кабанов и зубров. Зубр напоминал василевсу о днях его молодости, проведённых на Галичине.

Умирая, Ярослав назначил своим наследником внебрачного сына Олега и добился от бояр клятвы верности будущему князю. Но после смерти Ярослава бояре опять начали бесчинствовать. Они изгнали Олега, а потом не ужились и с его братом Владимиром. Ещё при жизни отца Владимир познал тяготы изгнания. В 1184 г. он просил убежища у многих русских князей, но все ему отказали – ссориться с Осмомыслом никто не хотел. Только шурин Владимира князь Игорь Святославич новгород-северский принял своего опального родственника. Поэтому и находился Владимир в его владениях во время похода Игоря на половцев в 1185 г., потому и «попал» в качестве действующего лица в оперу А.П. Бородина. Только с помощью Игоря отец и сын примирились.

В семейном плане Владимир был подобен отцу: он был женат на княжне Болеславе Святославне из династии черниговских Рюриковичей – Ольговичей, а потом на какой-то попадье, которую он отбил у мужа и от которой родились сыновья Василько и Иван, очевидно, последние представители этой галичской династии. Попадья стала последней каплей в недовольстве бояр своим князем, гулякой и пьяницей. Бояре прогнали Владимира, Галич захватил венгерский король, а незадачливый князь был посажен королём в темницу. Но в 1190 г. Владимир бежал из тюрьмы обычным в таких случаях способом. Он спустился вниз по связанным кускам разрезанного им шатра. С помощью польских войск сын Ярослава вновь занял галичский стол, где княжил до смерти. Однако в конце XII века Галич перешёл в руки волынского князя Романа Мстиславича, потомка Изяслава Мстиславича киевского. Существует гипотеза, что именно Владимир Ярославич мог быть автором «Слова о полку Игореве».

Другая ветвь того же галичского рода Владимировичей так и осталась на положении изгоев. Князь Иван Ростиславич Берладник (получил своё прозвище по области Берладь в бассейне одноимённой реки – современная румынская река Бырлад), двоюродный брат Ярослава Осмомысла, безуспешно пытался закрепиться в Звенигороде и Галиче, пиратствовал на нижнем Дунае и служил различным князьям, в том числе и Юрию Долгорукому. Впоследствии Берладник оказался в Византии, как уже говорилось, и был отравлен греками в Фессалониках в 1161 г., вероятно, по просьбе Ярослава Осмомысла. Его сын Ростислав тоже находился в положении изгоя. Он был приглашён галичанами на княжение, но в бою у города ранен венграми, которые затем умертвили его, приложив к ранам «смертное зелье».

Так пресеклась династия галицких князей.

Его старший сын – князь новгород-северский Олег Святославич (ум. 16.01.1180) в 1150 г. женился на дочери Юрия Долгорукого Елене, затем, в 1164 г., на дочери Ростислава Мстиславича Агафье, а третьим браком – на дочери князя Андрея Владимировича Доброго, брата Юрия Долгорукого. Его потомки занимали княжеские столы в Курске и Рыльске.

Другой сын Святослава Ольговича – известный Игорь (Георгий) Святославич (2.04.1151–1201), князь новгород-северский, путивльский и затем черниговский, совершивший в 1185 г. поход на половцев, герой «Слова о полку Игореве». От брака с Ярославной он имел шесть сыновей, один из которых Владимир (Антоний) женился на дочери хана Кончака. Сыновья Игоря выступали претендентами на галичский стол. Их постигла печальная судьба: в 1211 г. галичане повесили Игоревичей по приказу венгерского короля Эндре II, захватившего город и поддерживавшего законного галицкого наследника Даниила Романовича.

Дочь Святослава Игоревича – Агафья была женой князя мазовецкого Конрада I из династии Пястов. От этого брака пошла династия князей Мазовецких, одна из княжон в 1412 г. вышла замуж за австрийского герцога Эрнста I Габсбурга. От этого брака родился император Германии Фридрих III, отец великого Максимилиана I Габсбурга. Потомки Максимилиана были австрийской императорской династией и испанской королевской династией. К Австрийскому Дому принадлежали: императрица Мария-Терезия, её дочь Мария-Антуанетта (жена французского короля Людовика XVI, казнённая якобинцами), император Франц-Иосиф I. Австрийский Дом был свергнут в результате революции 1918 г. Испанские Габсбурги правили вплоть до 1700 г. Из этого рода наиболее известны император Карл V, создавший «империю, в которой никогда не заходило солнце», Филипп II, Непобедимая Армада которого была разгромлена англичанами, Анна Австрийская (мать французского короля Людовика XIV – Короля-Солнце). Через Анну Австрийскую потомками испанских Габсбургов были и французские короли Людовик XIV, Людовик ХV, казнённый Людовик ХVI, Луи-Филипп («король-груша»), и испанские Бурбоны, которые в лице короля Хуана-Карлоса до сих пор правят в Испании.

Наконец, третий сын Святослава Ольговича Всеволод (ум. в мае 1196), князь трубчевский и курский, – это знаменитый Всеволод «Буй-Тур» «Слова…» Он был женат на внучке Юрия Долгорукого – Ольге Глебовне. Его сын Святослав также являлся князем Трубчевска.

Обширным было потомство Всеволода II. Его старший сын Святослав (Михаил) (ум. 25.07.1194) трижды занимал киевский стол (последний раз с 1181 г.), он также упомянут в «Слове о полку Игореве» как Святослав киевский. О нём уже говорилось в разделе, посвящённом киевскому княжеству. Из его сыновей выделяется черниговский князь Всеволод (Даниил) Чермный (то есть Красный, ум. в 1212), который несколько раз был князем киевским, а его сын Михаил Всеволодович, князь черниговский и киевский, женатый на сестре Даниила Галицкого Феофании, мученически погиб в Орде 20 сентября 1246 г. вместе с боярином Фёдором, отказавшись выполнить монгольские языческие обряды – пройти между зажжёнными кострами и поклониться идолам. Михаил черниговский причислен к лику святых Русской православной церкви.

В период после монгольского нашествия в Черниговской земле произошли существенные политические изменения. Политический центр княжества переместился в Брянск, где княжил один из старших сыновей Михаила Всеволодовича – Роман Михайлович (ум. в 1288 г.). Однако в конце XIII в., по-видимому, под давлением Орды Брянск переходит под контроль смоленских князей. В XIV в. черниговские князья принимают великокняжеский титул. В то же время происходит дальнейшее дробление княжеств, появляются всё новые и новые уделы. В частности, формируется конгломерат т. н. Верховских княжеств: Новосильское, Карачевское, Тарусское, Оболенское, Глуховское и др., где княжат потомки младших сыновей Михаила. В XIV в. Чернигово-Северская земля попадает в сферу притязаний Литовского государства и в 1360—1370-х гг. переходит под контроль Ольгерда. А Верховские княжества продолжали существовать вплоть до рубежа XV–XVI веков, являясь объектом борьбы Литвы и Москвы, пока наконец по договорам 1494 и 1503 гг. они не отошли к Московскому государству.

От сыновей Михаила черниговского – третьего, Семёна, князя глуховского и новосильского, четвёртого, Мстислава, князя карачевского, и пятого, Юрия, князя торусского и оболенского, пошли многочисленные дворянские роды князей Белёвских, Воротынских, Одоевских (а также князей Одоевских-Масловых), Мосальских (с их ветвями – князей Кольцовых-Мосальских, Литвиновых-Мосальских, Клубковых-Мосальских, Мосальских-Корецких и дворян Мосальских-Рачко), Хотетовских, дворян Бунаковых, князей Огинских, Пузын, дворян Сатиных, князей Горчаковых, Елецких, Звенигородских (с их ветвями князей Звенигородских-Спячих, Рюминых, Барашевых, Шистовых, Звенцовых, Токмаковых и Ноздреватых), Болховских, Мезецких, Волконских, Барятинских, Мышецких, Оболенских (с их ветвями – князей Курлятевых, Ноготковых, Стригиных, Ярославовых, Нагоевых, Телепневых, Турениных, Репниных, Пенинских, Горенских, Тюфякиных, Щепиных, Золотых, Серебряных, Лыковых и Кашиных-Оболенских, а также князей Оболенских-Нелединских-Мелецких), Долгоруковых (а также светлейших князей Юрьевских), Щербатовых и Тростенских.

Князь Михаил Иванович Воротынский.

Портрет на памятнике «Тысячелетие России»

Это первый большой Дом потомков Рюриковичей. Однако старшей его ветвью были угасшие князья Осовицкие, потомки второго сына Михаила черниговского – брянского князя Романа (старший сын Михаила Ростислав перебрался в Венгрию, где и осталось его потомство).

Остановимся на некоторых родах – потомках Михаила Всеволодовича

Род князей Белёвских (город Белёв на реке Оке) пресекся в середине XVI века. Последний представитель этого рода князь Иван Иванович Белёвский был в 1558 г. сослан по приказу Ивана Грозного в Вологду, где и скончался. Вотчины князей Белёвских перешли во владение московского царя.

Представители рода князей Воротынских (город Воротынск на реке Оке близ Калуги) оставили по себе память на военном поприще. Князь Михаил Иванович Воротынский, боярин и воевода, прославился участием во взятии Казани в 1552 г. Тогда он сражался в большом полку и его воины захватили Арскую башню и проникли в крепость. Но Иван Грозный отложил штурм. Именно Воротынский руководил закладкой взрывчатки в подкопы под казанскую стену, а потом во главе большого полка двинулся на штурм татарской столицы. В 1572 г. он возглавил русские войска, отразившие набег крымского хана Девлет-Гирея на Москву. Воротынский разбил крымцев в сражении при Молодях под Серпуховом и таким образом спас столицу от разорения. Князь Михаил Иванович считается и одним из основателей станичной и сторожевой, то есть, по сути дела, пограничной службы в России. Он оберегал южные рубежи государства от крымских набегов, а в 1571 г. по его инициативе приняли первый устав пограничной службы – «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе». Несмотря на все заслуги, в 1573 г. Михаил Иванович по доносу своего беглого слуги был обвинён в чародействе. Его подвергли жутким пыткам: несчастного воеводу положили между двумя горящими кострами, а царь самолично подгребал под его тело угли. Искалеченного, еле живого Воротынского отправили в ссылку на Белоозеро. По дороге отважный герой, не вынеся мучений, скончался, в чём-то повторив судьбу своего отца, погибшего в ссылке.

Сын Михаила Ивановича – боярин князь Иван Михайлович (ум. в иноках схимником Ионой в 1627 г.) принимал активное участие в событиях Смутного времени, будучи одним из членов Семибоярщины. Вторым браком он был женат на княжне Марии Петровне Буйносовой-Ростовской (ум. в 1628 г.) и таким образом доводился свойственником царю Василию Шуйскому (вторая жена царя – княжна Екатерина Петровна Буйносова-Ростовская, родная сестра Марии). Несмотря на это Воротынский принял участие в заговоре и низложении царя Василия.

Правнук Ивана Михайловича – князь Михаил Иванович, стольник, с 1664 г. ближний боярин, скончался в конце 1670-х гг. С его смертью род князей Воротынских пресёкся.

Значительно дольше продолжался род князей Одоевских. Их фамилия восходит к названию города Одоев, которым они владели до середины XVI века (последняя доля в этом княжестве принадлежала князю Никите Романовичу Одоевскому). Из Одоевских получили известность следующие лица.

Княжна Евдокия Романовна с 1558 г. была второй женой старицкого князя Владимира Андреевича, двоюродного брата Ивана Грозного, и дальней родственницей князя А.М. Курбского. Осенью 1569 г. царь Иван расправился со своими родичами: по его приказу Владимир Андреевич выпил яд, тогда же погибли и Евдокия Романовна, и малолетние дети от этого брака. Брат Евдокии – князь Никита Романович, один из крупнейших землевладельцев XVI века, сохранявший и при Иване Грозном свои одоевские владения, впоследствии стал одним из ведущих опричных бояр, а закончил свой путь на плахе, умученный одновременно с князем Михаилом Ивановичем Воротынским.

Его внук князь Никита Иванович Одоевский (ум. в 1689 г.) был видным государственным деятелем XVII века. Ближний боярин и воевода, посол в Речи Посполитой, наместник астраханский и владимирский, он (в разное время) возглавлял важнейшие приказы Московского государства: Сибирский, Казанского дворца, Большой Казны (своего рода министерство финансов), Рейтарский, Иноземный, Аптекарский, руководил внешней политикой России в конце 1670 – начале 1680-х гг. Он также являлся председателем комиссии по составлению нового Уложения – свода законов, принятого Земским собором в 1649 г. Как старейший из бояр, поставил свою подпись под соборным постановлением об отмене местничества в 1682 г. В последние годы его жизни рядом с ним в Боярской думе заседали его сын Яков Никитич и внуки Юрий Михайлович и Василий Фёдорович. Князь Яков Никитич (ум. в 1697 г.) управлял приказом Казанского дворца во время знаменитого бунта Степана Разина.

Известный генеалог кн. П.В. Долгоруков особо подчёркивает тот факт, что князь Никита Иванович был женат на Евдокии Фёдоровне Шереметевой, чья бабака с материнской стороны, княгиня Марфа Никитична Черкасская, была урождённой Романовой, т. е. родной тёткой царя Михаила Фёдоровича.

На княжне Варваре Ивановне Одоевской (1758? —1844) женился граф Сергей Степанович Ланской (1787–1862), действительный тайный советник, сенатор, обер-камергер, министр внутренних дел (1855–1861).

Князь Никита Иванович Одоевский.

Портрет XIX в.

Князь Александр Иванович Одоевский (1802–1839), корнет лейб-гвардии Конного полка, поэт и декабрист. Член Северного общества и участник восстания на Сенатской площади, он после его подавления добровольно явился к петербургскому обер-полицмейстеру. Осуждён по IV разряду и приговорён к каторжным работам, сослан в Сибирь, позднее переведён на Кавказ. Ему принадлежит крылатая фраза (из ответа на «Послание в Сибирь» Пушкина): «Из искры возгорится пламя» («Наш скорбный труд не пропадёт; из искры возгорится пламя и просвещённый наш народ сберётся под святое знамя»), которая много позже стала девизом ленинской газеты «Искра».

Двоюродный брат Александра Ивановича – Владимир Фёдорович (1804–1869), тайный советник, сенатор, получил известность как писатель (вспомним прекрасную сказку «Городок в табакерке»), журналист, философ, композитор и музыкальный критик. Некоторое время являлся соредактором пушкинского «Современника», служил помощником директора Императорской Публичной библиотеки в Петербурге, директором Румянцевского музея. Именно ему во многом обязана своим успехом постановка оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя». Он также собирал народные песни, считается одним из первых русских фольклористов. Его фраза из некролога Пушкину – «Солнце русской поэзии закатилось» – обрела бессмертие. Владимир Фёдорович был последним представителем рода князей Одоевских. После его кончины эта фамилия прекратила своё существование. Но в 1878 г. двоюродному племяннику Владимира Фёдоровича – ротмистру Николаю Николаевичу Маслову (мать которого, Софья Ивановна, происходила из рода князей Одоевских) были пожалованы фамилия и титул князя Одоевского-Маслова с правом передачи в потомстве старшему в роде.

Князья Мосальские (также Масальские, фамилия происходит от названия города Мосальска) сначала служили в Великом княжестве Литовском, а с начала XVI века отдельные ветви рода переходили на службу в Москву (хотя часть так и осталась служить в Литве, а позднее в Речи Посполитой).

Боярин князь Василий Михайлович Мосальский-Рубец (ум. в 1611 г.) в 1601 г. основал сибирский город Мангазею, ставший опорным пунктом продвижения русских в Сибирь. Затем он принял участие в убийстве царя Фёдора Борисовича – сына Бориса Годунова, был советником и дворецким Лжедмитрия I, затем сторонником Лжедмитрия II. В 1610 г. в составе посольства отправился к польскому королю Сигизмунду III просить его сына Владислава на русский престол. В Речи Посполитой он и скончался.

Одна из ветвей князей Мосальских княжеский титул утеряла. Даниил Афанасьевич (1739–1832) окончил Морской кадетский корпус в Петербурге, прославился как искусный корабельный мастер, первым в России применил металлическую обшивку для подводной части корпуса судна, построил несколько кораблей, дослужился до чина действительного статского советника. Его потомки служили в армии и на флоте. В 1862 г. им было возвращено княжеское достоинство.

Князь Николай Фёдорович Мосальский (1812–1880), генерал-адъютант, генерал от артиллерии, был женат на Софье Владимировне Мезенцовой, правнучке А.В. Суворова (сестре шефа жандармов Н.В. Мезенцова).

Женой генерал-лейтенанта князя Александра Александровича Кольцова-Мосальского (1826–1875), происходившего из другой ветви рода, была княжна Елена Михайловна Гика (1828–1888), племянница молдавского господаря Григория Гика. Под пседонимом «графиня Дора д’Истрия» своими произведениями она приобрела известность в европейской литературе.

Князья Масальские польских ветвей являются в настоящее время старшей из существующих линий рода Рюриковичей.

Род князей Огинских обосновался в Речи Посполитой. Огинские служили польским королям. Наиболее известным их представителем был князь Михал-Клеофас Огинский (1765–1833), которого в России называли Михаилом Андреевичем. Участник восстания Т. Костюшко, после подавления которого бежал за рубеж. Жил в Константинополе и Париже, во времена Директории безуспешно пытался заручиться поддержкой Франции в деле восстановления независимой Польши. Наконец, разуверившись в возможности возрождения Польши, Огинский приехал в Россию, где в 1810 г. стал сенатором и тайным советником. Здесь он вошёл в круг ближайших доверенных лиц Александра I и даже выдвинул проект воссоздания Великого княжества Литовского в составе России, не получивший, однако, одобрения. После 1815 г. Огинский переселился во Флоренцию, где и умер. Значительно больше, чем политический деятель, он прославился как талантливый композитор. Ему принадлежат опера «Бонапарт в Каире», мазурки, вальсы, романсы, песни и свыше двадцати полонезов, из которых самым знаменитым является полонез «Прощание с Родиной» («Полонез Огинского»).

Польским королям служили и князья Пузыны. Этот род существует в настоящее время.

Из истории дворян Сатиных можно упомянуть тот факт, что на Анастасии Захаровне Сатиной был женат Алексей Фёдорович Адашев (ум. в 1561 г.), ближайший сподвижник Ивана Грозного в первые годы его царствования, стоявший во главе так называемой «Избранной рады».

Яркий след в русской истории оставили князья Горчаковы. Князья Алексей (1769–1817) и Андрей (1779–1855) Ивановичи по матери приходились племянниками А.В. Суворову (это сыновья князя Ивана Романовича Горчакова и Анны Васильевны Суворовой). Оба поступили на военную службу и оба дослужились до чина генерала от инфантерии. Алексей Иванович участвовал в русско-шведской (1788–1790), русско-турецкой (1787–1791) войнах и в Швейцарском походе Суворова. Именно он доставил великому полководцу фельдмаршальский жезл в 1794 г. после взятия Варшавы. С 1812 по 1815 г. Алексей Иванович руководил Министерством военно-сухопутных сил, заменив на этом посту М.Б. Барклая-де-Толли. Его брат Андрей перед началом Бородинского сражения возглавлял русские войска, оборонявшие Шевардинский редут. Он проявил немалую храбрость и военную смекалку. Стремясь остановить накатывавшиеся на редут волны неприятельских сил, князь Горчаков, «пользуясь темнотою ночи, приказывает батальону Одесского пехотного полка ударить поход и кричать – ура! не трогаясь с места, ни под каким предлогом не завязывать дела… Французы… приостанавливаются, не зная, откуда эти крики… Колебание неприятеля ещё более продолжается от неподвижности батальона, которому воспрещено трогаться с места. Горчаков только того и желал: он остановил неприятеля сколько нужно, чтобы дать время кирасирам подоспеть!!» Этот подвиг – один из примечательных эпизодов Бородинского боя. Во время атаки французов на батарею Раевского Горчаков получил ранение. Отличился он и в кампанию 1813 г., героически сражаясь в Битве народов при Лейпциге.

Сестра братьев Горчаковых, племянница А.В. Суворова княжна Аграфена Ивановна (1768–1843) в 1789 г. вышла замуж за Дмитрия Ивановича Хвостова (1757–1835). Состоявший на государственной службе Дмитрий Иванович достиг звания сенатора и чина действительного тайного советника, некоторое время он был даже обер-прокурором Святейшего Синода. Благодаря родству с Суворовым Хвостов получил от сардинского короля титул графа, которым очень гордился. Но своим истинным призванием он считал поэтическое творчество. Его неуклюжие стихи в начале XIX века выглядели сплошным анахронизмом, и вся литературная молодёжь посмеивалась над его рифмоплётством. Граф тем не менее считал себя продолжателем Сумарокова и сочинил множество разнообразных поэтических творений: от торжественных од до бесхитростных басен. Произведения Хвостова подвергались современниками язвительному осмеянию и за свои откровенные нелепости, типа «зубастых голубей», служили неисчерпаемым источником пародий (среди их авторов можно назвать И.А. Крылова и князя П.А. Вяземского), а само имя поэта сделалось символом бездарного графомана. С такой нелецеприятной характеристикой и остался граф Хвостов в истории русской литературы. И только в последние годы исследователи вновь обратились к его сочинениям как к интересному факту литературной жизни той далёкой эпохи – «золотого века» русской поэзии. Супругу в своих стихотворениях Дмитрий Иванович высокопарно, как и подобает истинному пииту, именовал Темирой.

Князь Андрей Иванович Горчаков.

Художник Дж. Доу. 1820-е гг.

Князь Пётр Дмитриевич Горчаков (1789–1868) – генерал от инфантерии, участник нескольких войн, в том числе кавказской, генерал-губернатор Западной Сибири. Его брат князь Михаил Дмитриевич (1793–1861), генерал от артиллерии, генерал-адъютант, сенатор, также принимал участие во многих войнах России начала XIX века, сражаясь под Бородином, Дрезденом, Лейпцигом… В Крымскую войну командовал войсками на Дунае, затем был назначен главнокомандующим военно-сухопутными и морскими силами в Крыму (февраль 1855 г.). Здесь он руководил обороной Севастополя на завершающем её этапе, но проявил себя нерешительным военачальником. По его приказу южная часть города была оставлена. С 1856 г. занимал должность императорского наместника в Царстве Польском.

В течение четверти века (1856–1882) внешней политикой России руководил князь Александр Михайлович Горчаков (1798–1883). Лицеист пушкинского выпуска (закончил лицей с золотой медалью), он всю свою жизнь посвятил дипломатической деятельности. В 1867 г. достиг высшего гражданского чина Российской Империи – канцлера, а в 1871 г. получил титул светлейшего князя. Александр Михайлович добился отмены ограничительных статей Парижского мирного договора 1856 г., значительно ущемлявшие интересы России на Чёрном море. Он много сделал для создания «Союза трёх императоров» – России, Австро-Венгрии и Германии. Обеспечил нейтралитет европейских стран во время русско-турецкой войны за освобождение Болгарии. Руководил русской делегацией на Берлинском конгрессе в 1878 г.

Дочь Михаила Дмитриевича – княжна Наталия Михайловна Горчакова (1827–1889) была замужем за обер-камергером, генералом от артиллерии Аркадием Дмитриевичем Столыпиным (1821–1899). Она – мать известного реформатора, председателя Совета министров и министра внутренних дел (с 1906 г.), гофмейстера Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911).

Родоначальник князей Елецких – князь Фёдор Иванович принял участие в Куликовской битве. Позднее, когда войска Тимура захватили и сожгли Елец, Фёдор Иванович попал в плен. Его потомки в XVI–XVII веках служили воеводами, царскими наместниками и стольниками. Некоторую известность этой фамилии принесло то, что её использовал П.И. Чайковский для одного из персонажей своей оперы «Пиковая дама» (в самой повести Пушкина эта фамилия лишь вскользь упомянута).

Князья Звенигородские разделились на несколько ветвей, большинство из которых пресеклось ещё в допетровской Руси. Звенигородские, так же как князья Елецкие и князья Болховские, служили воеводами, наместничали в разных городах, были стольниками, а кое-кто из них достиг даже чина окольничего. Кажется, последним князем Звенигородским был Андрей Владимирович (1878–1961) – поэт и литературовед, автор нескольких сборников стихов и ряда исследовательских работ.

В XVI–XVII веках князья Болховские служили воеводами и стольниками. Один из них – князь Семён Дмитриевич (ум. в 1585 г.) был в 1584 г. послан главным воеводой в Сибирь на подмогу Ермаку. Там он и умер от голода и лишений. В XVIII–XIX веках князья Болховские затерялись среди служилого дворянства.

Значительно большую известность приобрёл в русской истории род князей Волконских (их фамилия происходит от названия реки Волхонки, на которой находились их родовые владения). В начале XV века князья Волконские разделились на несколько ветвей. К старшей ветви рода принадлежал князь Пётр Михайлович Волконский (1776–1852). Он участвовал в антинаполеоновских войнах, сражался под Аустерлицем, в 1810 г. был назначен генерал-квартирмейстером. Во время войны 1812 г. Пётр Михайлович состоял при Александре I и являлся посредником между ним и Кутузовым. В конце 1812 г. его назначили начальником Главного штаба при Кутузове. В кампанию 1813–1814 гг. он участвовал практически во всех крупных битвах, позднее сопровождал Александра I на конгресс Священного союза в Вену, оставаясь его близким доверенным лицом. При новом императоре Николае I стал министром императорского двора и уделов. Его служебная карьера была блестящей: генерал-адъютант, генерал от инфантерии (1817), член Государственного Совета (1821), канцлер российских орденов (1842), наконец, он получает высший военный чин генерал-фельдмаршала (1850). Основал училище колонновожатых, положил начало библиотеке Генерального штаба, возглавлял комиссию по строительству Исаакиевского собора в Петербурге. Пётр Михайлович отличался твёрдым характером и педантичностью, за что в светских кругах получил прозвище «каменный князь». В 1834 г. император пожаловал Петру Михайловичу титул светлейшего князя, перешедший потом и к его потомкам. Князь был женат на своей дальней родственнице – княжне Софье Григорьевне Волконской (1785–1868), которая принадлежала к следующей ветви рода.

Среди потомков светлейшего князя Петра Михайловича Волконского можно назвать Петра Григорьевича (1897–1925), художника и скульптора, женатого на старшей дочери Сергея Васильевича Рахманинова – Ирине (1903–1969). Внучка Петра Михайловича – Екатерина Дмитриевна Волконская (1846–1898) была женой Ивана Александровича Всеволожского (1835–1909), тайного советника, обер-гофмейстера (принадлежал к дворянскому роду Всеволожских, но не являвшемуся ветвью Рюриковичей). В 1881–1899 гг. он занимал должность директора Императорских театров и внёс большой вклад в развитие русской оперы и балета, оказывая поддержку П.И. Чайковскому и М.И. Петипа (именно Всеволожский был инициатором создания, можно сказать «заказчиком» нескольких шедевров Чайковского – балетов «Спящая красавица», «Щелкунчик» и оперы «Пиковая дама»). При этом Иван Александрович создавал также эскизы декораций и костюмов к балетным спектаклям. С 1899 г. он служил директором Императорского Эрмитажа, куда пригласил на работу высококвалифицированных специалистов, в том числе видного искусствоведа и художника Э.К. Липгарта. В 1904 г. Всеволожского избрали почётным членом Императорской Академии художеств.

Дед Софьи Григорьевны Волконской – князь Семён Фёдорович (1703–1768), участник Семилетней войны, дослужился до генерал-аншефа. От брака с княжной Софьей Семёновной Мещерской (1707–1777) он имел нескольких детей. Князь Григорий Семёнович Волконский (1742–1824) – генерал от кавалерии, член Государственного Совета, оренбургский генерал-губернатор, был женат на княжне Александре Николаевне Репниной (1757–1834), дочери фельдмаршала, последнего князя Репнина. Поэтому старший сын Григория Семёновича – Николай Григорьевич (1778–1844) в 1801 г. получил право на титул и фамилию князей Репниных и стал именоваться князем Репниным. Генерал от кавалерии, генерал-адъютант, он, как и отец, состоял членом Государственного Совета, а в 1816–1834 гг. в качестве генерал-губернатора управлял Малороссией. Его брат Никита Григорьевич Волконский (1781–1841), тайный советник, егермейстер, был женат на княжне Зинаиде Александровне Белосельской-Белозерской (1792–1862).

Княгиня Зинаида Александровна – видная фигура русской культурной жизни первой половины XIX века. В её московском салоне собирались многие знаменитые писатели, бывал там и Пушкин. Лучшие поэты посвящали ей свои творения. Она и сама не чуралась сочинительства, писала на русском, французском и итальянском языках. Последние годы жизни княгиня Волконская провела в Риме, где на её вилле останавливался Гоголь. Зинаида Александровна приняла католичество, умерла и похоронена в Риме (в церкви Сан-Винченцо-э-Анастасио, напротив знаменитого римского фонтана Треви).

Князь Петр Михайлович Волконский.

Портрет 1820-х гг.

Ещё одного брата Николая и Никиты Григорьевичей – Сергея Григорьевича (1788–1865) ждала блестящая военная карьера. Он участвовал в кампаниях против Наполеона, почти во всех крупных сражениях войны 1812–1814 гг., за отличия в боях получил чин генерал-майора. Но после войны вступил в «Союз благоденствия», затем стал членом Южного общества декабристов. Князь Волконский придерживался радикальных политических взглядов, разделяя идеи «Русской правды» Пестеля. В результате следствия по делу декабристов он был приговорён к смертной казни, заменённой 20-летней каторгой. Отправился в Сибирь. Впоследствии срок каторги сократили, а по ходатайству матери в 1835 г. Сергея Григорьевича от каторжных работ освободили и оставили в Сибири на поселении. С 1845 г. он жил в Иркутске, по амнистии 1856 г. вернулся в Европейскую Россию. Тогда же ему и его детям возвратили княжеское достоинство.

Жена Сергея Григорьевича – Мария Николаевна (1805–1863), дочь боевого генерала Николая Николаевича Раевского и правнучка М.В. Ломоносова, отправилась за мужем в Сибирь. Их сын Михаил Сергеевич (1832–1909) служил по ведомству народного просвещения. В 1876 г. в чине тайного советника был назначен попечителем Петербургского учебного округа, с 1882 г. – товарищ министра народного просвещения. Обер-гофмейстер, он также являлся членом Государственного Совета и в числе прочих изображён на огромной картине И.Е. Репина «Торжественное заседание Государственного Совета в честь столетнего юбилея со дня его учреждения». Жена Михаила Сергеевича – Елизавета Григорьевна (1838–1897), дочь светлейшего князя Григория Петровича Волконского и внучка уже упоминавшегося генерал-фельдмаршала Петра Михайловича, написала большой научный труд по истории своего рода – «Род князей Волконских», изданный в Петербурге в 1900 г.

Внук декабриста князь Сергей Михайлович (1860–1937) – камергер, статский советник, был известным театральным деятелем (в 1899–1901 гг. директор Императорских театров), художественным критиком, прославился как тонкий знаток искусства. В эмиграции он возглавлял русскую консерваторию в Париже, умер в США. Оставил интересные «Мои воспоминания» в двух томах, не так давно изданные и в России.

Его брат – Александр Михайлович (1866–1934), военный дипломат, служил на Дальнем Востоке, участвовал в Китайском походе 1900–1901 гг., служил русским военным агентом в Италии, где и остался после революции в эмиграции. В 1930 г. он перешёл в католичество и был рукоположен в католические священники византийского обряда. Преподавал в Папском Восточном институте, скончался в Риме. Ему принадлежит важное историко-догматическое исследование «Католичество и Священное Предание Востока».

Другой брат – камергер Владимир Михайлович (1868–1953) придерживался прямо противоположных убеждений, нежели его дед. Член Союза русского народа, он занимал депутатское кресло в 3-м и 4-м созывах Государственной думы, где был товарищем председателя. В думе примыкал к правому крылу. В 1915–1916 гг. – товарищ министра внутренних дел. В январе 1917 г. его избрали петроградским предводителем дворянства. В эмиграции князь Волконский – один из руководителей монархического союза в Берлине.

Племянник братьев Волконских – Михаил Петрович (1891–1961) (сын Петра Михайловича Волконского, 1861–1948) получил известность на музыкальном поприще в качестве певца, выступал на сценах Белграда и Парижа. После Второй мировой войны его семья вернулась в СССР. Его сын Андрей Михайлович (1933–2008) получил музыкальное образование, стал заметным композитором, автором многих музыкальных произведений в авангардном стиле, написал музыку к нескольким советским художественным фильмам, в т. ч. к киносказкам А.А. Роу «Новые похождения кота в сапогах» (1958 г.) и «Марья-искусница» (1959 г.). Андрей Михайлович стал одним из инициаторов возрождения интереса к старинной музыке и её аутентичному исполнению в нашей стране. В 1965 г. он основал ансамбль старинной музыки «Мадригал». В начале 1970-х гг. уехал во Францию.

Сестра Григория Семёновича, то есть родная тётя Николая, Никиты и Сергея Григорьевичей, Анна Семёновна (1737–1812), вышла замуж за статского советника Николая Яковлевича Оленина (ум. в 1802 г.). От этого брака родился сын – Алексей Николаевич Оленин (1763–1843). Этот замечательный человек – одна из самых светлых личностей русской культуры. Действительный тайный советник, член Государственного Совета, он долгие годы возглавлял Императорскую Публичную библиотеку в Петербурге, где в то время работали Н.И. Гнедич и И.А. Крылов. Семья Оленина покровительствовала Крылову, у них в доме он считался почти родным человеком. Вообще салон Олениных в Петербурге славился высочайшей культурой и удивительной доброжелательностью. Алексей Николаевич с 1817 г. руководил также Академией художеств, много сделав для развития в России художественного образования. Эрудит, тонкий знаток древностей, Оленин занимался и научными исследованиями. Именно он разобрал древнерусскую надпись XI века на так называемом «Тмутараканском камне», найденном в конце XVIII века на Таманском полуострове. Эта надпись свидетельствовала, что князь Глеб Святославич измерял по льду ширину Керченского пролива. В письме к графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину, другому видному деятелю российской историографии, Алексей Николаевич отстаивал подлинность этого важного исторического памятника. Это письмо вышло отдельным изданием и явилось первым в России специальным трудом по эпиграфике – исторической дисциплине, изучающей надписи на твёрдом материале. «Оленин дал детальный палеографический анализ надписи, одновременно коснувшись и палеографического изучения рукописей (в частности, им было отмечено значение миниатюр и водяных знаков для датировки). Защищая подлинность надписи XI в. и в этих целях давая палеографический разбор других памятников письменности XI–XV вв., Оленин привёл воспроизведения таких уникальных рукописей, как Изборник Святослава 1076 г. и Лаврентьевский список летописи 1377 г. В результате своего исследования Оленин пришёл к выводу о необходимости создания «палеографии Славянороссийской»» (Л.В. Черепнин). Таким образом, Алексей Николаевич стоял у истоков этой важной отрасли исторического знания.

От брака с Елизаветой Марковной Полторацкой (1768–1838) у Оленина родились сыновья Николай (1793–1812, погиб под Бородином), Пётр (1794–1868) и Алексей (1798–1854), а также дочери Варвара (1802–1877, замужем за своим дальним родственником Г.Н. Олениным, их акварельный портрет в Риме написал Карл Брюллов) и Анна.

Анна Алексеевна Оленина (1808–1888), в которую был влюблён Пушкин, – автор любопытных «Воспоминаний» и «Дневника», изданных впервые за рубежом, а теперь и в России. Кстати, она доводилась двоюродной сестрой другой «пушкинской даме» – Анне Петровне Керн (1800–1879), дочери Петра Марковича Полторацкого (брат Елизаветы Марковны) и Екатерины Ивановны Вульф. В 1840 г. Анна Алексеевна вышла замуж за графа Фёдора Александровича Андро (1804–1885), впоследствии президента Варшавы (его считали внебрачным сыном графа А.Ф. Ланжерона). Их дочь Софья Фёдоровна вышла замуж за генерал-лейтенанта барона Николая Александровича Сталь фон Гольштейна (родственник французской писательницы Жермены де Сталь), их дочь Ольга Николаевна (1868–1938) в первом браке была за сенатором Николаем Александровичем Звегинцовым (1848–1920), а во втором – за Фёдором Фёдоровичем Оомом (на его родной сестре Анне Фёдоровне (1860–1950) был женат граф Владимир Николаевич Коковцов (1853–1943), премьер-министр России в 1911–1914 гг.). Сын Ольги Николаевны – Владимир Николаевич Звегинцов (1891–1973) в эмиграции получил известность как военный историк. Крупным военным историком был и его сын – Владимир Владимирович Звегинцов (1914–1996), родившийся от брака Владимира Николаевича с Анастасией Михайловной Раевской, правнучкой генерала Николая Николаевича Раевского. Так причудливо переплелись многие имена русской истории и культуры…

К средней ветви Волконских принадлежал и князь Михаил Никитич Волконский (1713–1788). Он отличился на полях сражений русско-турецкой (1735–1739) и Семилетней войн, был послом в Польше, состоял в Уложенной комиссии при Екатерине II. В 1771 г. императрица назначила князя московским генерал-губернатором. В этой должности он пробыл до 1780 г., немало сделав для древней столицы. На его плечи легла работа по ликвидации последствий Чумного бунта. Под его руководством проводилась застройка Москвы, прошло торжественное празднование заключения Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией.

Анна Алексеевна Оленина.

Портрет О.А. Кипренского. 1828 г.

На племяннице князя Михаила Никитича – княжне Екатерине Алексеевне Волконской (1754–1829) был женат граф Алексей Иванович Мусúн-Пушкин (1744–1817). Имя этого человека широко известно всем ценителям истории. Почётный член Академии художеств, а затем и её президент, действительный член Российской академии, обер-прокурор Святейшего Синода, с 1797 гг. граф Российской Империи, он был крупнейшим собирателем древних рукописей, их исследователем и публикатором. Именно Алексею Ивановичу принадлежит честь открытия и издания «Слова о полку Игореве», подлинник которого погиб в московском доме графа во время пожара Москвы в 1812 г.

Княжна Мария Николаевна Волконская (1790–1830) вышла замуж за графа Николая Ильича Толстого (1794–1837) и принесла ему в приданое имение «Ясная Поляна». От этого брака родился великий писатель граф Лев Николаевич Толстой (1828–1910). Своего деда по матери генерала от инфантерии князя Николая Сергеевича Волконского (1753–1821) Лев Николаевич вывел в образе старого князя Болконского в романе-эпопее «Война и мир». Княжна Марья и граф Николай Ростов из того же романа – родители Льва Николаевича.

Представители третьей ветви князей Волконских приняли деятельное участие в политической жизни России в начале XX века. Князь Николай Сергеевич (1848–1910), действительный статский советник, землевладелец, состоял в партии октябристов (член Центрального комитета этой партии), был депутатом Государственной думы 1-го и 3-го созывов. В Думе он изредка выступал против левых, за что получил прозвище «сердитого князя». Членами III Государственной думы являлись и его братья: родной – Сергей Сергеевич и двоюродный – Владимир Викторович.

Княжна Ольга Васильевна Волконская (1722–1800) – жена помещика, отставного капрала лейб-гвардии Преображенского полка Ивана Андреевича Сеченова (1719–1783), брата митрополита Дмитрия (1709–1767), духовника Екатерины II. Сын Ивана Андреевича и Ольги Васильевны – Алексей Иванович Сеченов (1740–1793) был женат на Александре Ивановне Хвостовой (1743–1815), сестре поэта графа Дмитрия Ивановича Хвостова. Алексей Иванович и Александра Ивановна – родные дед и бабка великого учёного, основоположника отечественной физиологии Ивана Михайловича Сеченова (1829–1905). Племянница Ивана Михайловича – Наталья Рафаиловна Сеченова (1857–1918) вышла замуж за математика, академика Александра Михайловича Ляпунова (1857–1918), связав таким образом род Сеченовых с родами Ляпуновых (композитор Сергей Михайлович Ляпунов), Филатовых (Нил Фёдорович Филатов), Крыловых (академик Алексей Николаевич Крылов) и семьёй академика Петра Леонидовича Капицы. Внучатый племянник Ивана Михайловича Сеченова (внук его брата Алексея Михайловича) – барон Георгий Николаевич Фредерикс (1889–1939), крупный геолог и палеонтолог, погиб в сталинских лагерях.

В конце XV века на службе в Москве появились князья Мезецкие. Свой удел они потеряли, вероятно, в самом начале XVI века. Уже к середине столетия Мезецкие измельчали и никакой существенной политической роли не играли, оставаясь на второстепенных ролях в русском войске. В начале XVII века среди Мезецких выдвинулся князь Данила (Даниил) Иванович, принимавший деятельное участие в событиях Смутного времени. Он был и среди тех, кто боролся с Болотниковым, и вступал в Москву в войске М.В. Скопина-Шуйского, и входил в состав «Великого посольства» к польскому королю, чтобы просить на русский престол его сына – принца Владислава, а в 1613 г. встречал на пути в Москву нового царя Михаила Романова. Именно князь Мезецкий возглавлял делегацию, заключившую от имени России Столбовский мир со Швецией в 1617 г., завершив тем самым длительную войну и шведскую интервенцию в эпоху Смуты. За этот важный внешнеполитический успех Данила Иванович был сделан боярином. В конце XVII века род князей Мезецких угас.

Отрасль князей Мезецких – князья Барятинские (также Борятинские, их фамилия происходит от названия Барятинской волости на реке Клетоме в Мещовском уезде Калужской губернии) от сыновей их родоначальника Александра Андреевича, первого князя Барятинского, разделились на три ветви. Наиболее знаменитой была старшая ветвь. К ней принадлежал князь Фёдор Петрович Барятинский, который в 1595 г. построил сибирский город Сургут и крепость в городе Берёзове. В 1603 г. он ездил с посольством в Крым. Человек деятельный, во время Смуты он успел послужить воеводой и Лжедмитрию I, и Василию Шуйскому, и Лжедмитрию II. Сохранил он своё положение и при царе Михаиле Фёдоровиче. В 1616 г. он отправился с посольством в Швецию, где участвовал в подготовке Столбовского мира между Швецией и Россией.

В отличие от Фёдора его брат Яков Петрович сражался с Лжедмитрием II, будучи одним из соратников князя М.В. Скопина-Шуйского. В 1610 г. Яков Петрович погиб в сражении под Клушином. В XVII веке Барятинские участвовали во многих военных походах, служили воеводами в городах, были стольниками, принимали участие в подавлении разинского мятежа. В петровское время приобрёл известность князь Иван Фёдорович (1687–1738), женатый на дочери канцлера гр. Г.И. Головкина. Он участвовал в Северной войне, в Персидском походе Петра командовал пехотным полком. Получил награду за отличие в сражении при Гренгаме. В 1730 г. поддержал депутацию дворян, потребовавших отмены кондиций и восстановления самодержавной власти импеатрицы Анны Иоанновны, подписав соответствующее прошение. За это получил чин генерал-лейтенанта и звание сенатора. В 1735 г. Барятинский стал московским генерал-губернатором, но пробыл на этой должности недолго, уже в следующем году получил назначение командующим в Малороссию. В 1737 г. получил чин генерал-аншефа.

Два внука Ивана Фёдоровича действовали уже в царствование Екатерины II. Иван Сергеевич (1738–1811) сражался в Семилетней войне и под Цорндорфом попал в плен. Его военная карьера закончилась в чине генерал-поручика (1779). В 1763 г. импеатрица назначила Барятинского состоять при её сыне наследнике Павле Петровиче. Князь практически не занимался его воспитанием, ограничившись статусом приятного и остроумного собеседника. Более десяти лет Иван Сергеевич являлся чрезвычайным посланником и полномочным министром в Париже. Женат он был на дочери немецкого принца и российского фельдмаршала – Екатерине Петровне Гольштейн-Бекской (1750–1811). Впрочем, от одной из Бибиковых у Ивана Сергеевича родилось трое детей, носивших фамилию Бибитинские. Одна из них, Елизавета Ивановна Бибитинская, была первой женой Дмитрия Николаевича Бантыш-Каменского (1788–1850), историка и писателя, автора «Словаря достопамятных людей русской земли».

Брат Ивана Сергеевича – Фёдор Сергеевич (1742–1814) участвовал в убийстве Петра III. При Екатерине достиг чинов действительного тайного советника и обер-гофмаршала. Но когда на престол вступил Павел I, он вспомнил об убийце своего отца. Барятинский был вынужден принять участие в церемонии перезахоронения останков Петра III в Петропавловский собор, а потом получил отставку.

Князь Иван Сергеевич Барятинский.

Портрет XVIII в.

Сын Ивана Сергеевича – Иван Иванович (1772–1825) поначалу находился на военной и гражданской службе, был посланником в Мюнхене, имел чин тайного советника. Но затем вышел в отставку и поселился в своём имении «Ивановское», где занялся сельским хозяйством, вводя в России всевозможные агротехнические усовершенствования. В честь своей второй супруги основал усадьбу Марьино. Графиня Мария Фёдоровна Келлер (1793–1858) прославилась как благотворительница, организатор нескольких приютов и богаделен.

Сын от этого брака – князь Александр Иванович Барятинский (1815–1879) с 1830-х гг. принимал участие в войне на Кавказе. В 1856 г. стал командующим Кавказской армией в чине генерала от инфантерии. Именно он завершил войну с имамом Шамилём, взяв аул Гуниб и пленив отважного горца. За эту победу Барятинский стал генерал-фельдмаршалом (1859). Его управление Кавказом продолжалось до 1862 г., когда он по состоянию здоровья покинул свой пост, оставшись членом Государственного Совета (с 1860 г.).

Его племянник – князь Владимир Анатольевич (1843–1914), генерал от инфантерии (1906), генерал-адъютант (1869), с 1883 г. в должности егермейстера служил начальником Императорской охоты, а с 1896 г. состоял при вдовствующей императрице Марии Фёдоровне.

Из второй ветви рода князей Барятинских следует назвать боярина Ивана Петровича (1615–1701). В 1661 г. он возглавлял русскую делегацию, заключившую Кардисский мир со Швецией, которым завершалась очередная русско-шведская война. Позднее Иван Петрович воеводствовал в сибирских городах – Якутске и Енисейске, подписал соборное деяние об уничтожении местничества, а в 1697 г. принял монашеский постриг с именем Ефрем.

К младшей ветви рода принадлежал Александр Петрович Барятинский (1798–1844). Штабс-ротмистр Гусарского полка, он состоял членом декабристских объединений: сначала «Союза благоденствия», а с 1821 г. – Южного общества. За принадлежность к ним был приговорён к вечной каторге, ограниченной затем двадцатью годами. Отбывал каторгу на Нерчинских рудниках, а в 1839 г. был переведён на поселение.

По матери, представительнице младшей ветви рода, потомком князей Барятинских был Степан Петрович Жихарев (1788–1860). Активный участник литературной и театральной жизни первой четверти XIX века, знакомец почти всех видных писателей и актёров того времени – от Державина до Пушкина, Жихарев входил в состав литературного общества «Арзамас», где носил прозвище Громобой. Собственные литературные опусы Жихарева малозначительны, зато большой интерес представляют его «Записки современника» – литературная обработка дневниковых записей и писем, дающих яркое представление о жизни русского общества в начале XIX века.

Среди потомков князей Барятинских по женской линии также и Наталья Николаевна Гончарова (1812–1863), в первом браке за поэтом А.С. Пушкиным, во втором – за генералом П.П. Ланским.

Княжна Анастасия Борисовна Барятинская была женой генерал-аншефа Артемия Григорьевича Загряжского (1674–1754). Загряжские, по родовому преданию, происходят от выехавшего на Русь ордынца Исахара (в крещении Гавриила), который якобы женился на родственнице Дмитрия Донского. Сын Артемия Григорьевича и Анастасии Борисовны генерал-поручик Александр Артемьевич Загряжский (1716–1786) – прадед Натальи Николаевны через свою внучку Наталью Ивановну Загряжскую (1785–1848, замужем за Николаем Афанасьевичем Гончаровым).

Внучка Натальи Николаевны и Ланского (от дочери Софьи Петровны) – Наталья Николаевна Шипова (1870–1945) в 1886 г. вышла замуж за Евгения Карловича Миллера (1867–1939). Генерал-лейтенант Миллер прославился во время Гражданской войны. Его войска действовали на севере России: в мае 1919 г. А.В. Колчак назначил Миллера главнокомандующим войсками Северной области (с центром в Архангельске), а позднее главным начальником края. С начала 1920 г. Миллер находился в эмиграции. Он пользовался большим авторитетом в Русской армии и потому в 1930 г. возглавил созданный ещё бароном П.Н. Врангелем Русский Обще-Воинский Союз (РОВС), после похищения чекистами генерала А.П. Кутепова. Однако в 1937 г. и сам Миллер оказался жертвой похищения. Оно было организовано при участии генерала Н.В. Скоблина и его жены певицы Н. Плевицкой, работавших на советскую разведку. Пленённого генерала привезли в Москву и держали в тюрьме до 1939 г., после чего расстреляли.

Фамилия князей Мышецких происходит от названия их вотчины – Мышага, находившейся близ Тарусы. Из этого рода, одна из ветвей которого переселилась в Олонецкий край, происходили выдающиеся деятели старообрядчества братья Андрей (1664–1730) и Семён (1682–1741) Денисовы (отчество по имени их отца, Дионисия). Основатели и устроители знаменитой Выговской пустыни, братья Денисовы были духовными вождями старообрядчества беспоповского толка первой половины XVIII в. Большую известность в среде старообрядцев (и не только) получили составленные под их руководством «Поморские ответы» («Ответы пустынножителей на вопросы иеромонаха Неофита») – полемическое сочинение, созданное в ответ на вопросы представителя Русской православной церкви, посланного к поморским старообрядцам для «разглагольства о вере». «Поморские ответы» имеют большое значение и в истории русской палеографии, поскольку в них проведён и палеографический анализ фальшивого исторического источника – якобы созданного в 1167 г. т. н. «Соборного деяния на еретика Арменина на мниха Мартина», использовавшегося в своё время для доказательства древности и истинности «новых обрядов».

«Во время борьбы с раскольниками Пётр I конфисковал земли князей Мышецких, и эта семья впала в глубокую бедность, в которой прозябает и по сей день. Тридцать лет тому назад князь Мышецкий был квартальным надзирателем в Петербурге!» – писал в своих «Записках», увидевших свет в 1867 г., кн. П.В. Долгоруков.

Интересно потомство князей Мышецких по женской линии. Княжна Евдокия Петровна Мышецкая в 1748 г. вышла замуж за Алексея Афанасьевича Дьякова. От этого брака родилось несколько дочерей. На Марии Алексеевне Дьяковой (ум. в 1807 г.) в 1780 г. женился замечательный архитектор, рисовальщик, гравёр, учёный, фольклорист, драматург и поэт Николай Александрович Львов (1751–1803). Он, кстати, возглавлял так называемый «львовский кружок», в который входили многие выдающиеся деятели русской культуры того времени: Державин, Хемницер, Капнист, Левицкий… А портрет Марии Алексеевны кисти Левицкого считается одним из шедевров русской портретной живописи. Затем, в 1781 г., на сестре Марии Алексеевны – Александре женился драматург Василий Васильевич Капнист (1757–1824), автор когда-то очень популярной комедии «Ябеда». А в 1795 г. третья сестра Дарья (1767–1842) стала второй супругой Гавриила Романовича Державина (1743–1816), его «Миленой» (в отличие от «Плениры» – его первой жены Екатерины Яковлевны Бастидон). Так давние друзья стали свойственниками.

Правнуком Николая Александровича Львова является великий русский художник Василий Дмитриевич Поленов (1844–1927). А на дочери Николая Александровича – Елизавете Николаевне (1788–1864) вторым браком женился его двоюродный брат тайный советник и директор Придворной певческой капеллы Фёдор Петрович Львов (1772–1835). От первого брака с Надеждой Ильиничной Березиной (ум. в 1808 г.), также происходившей от Рюриковичей (дворяне Березины – потомки галичско-дмитровских князей, а мать Надежды Ильиничны – самая старшая из сестёр Дьяковых) у Фёдора Петровича родилось несколько детей, и в том числе сын Алексей Фёдорович Львов (1799–1870), генерал-майор, музыкант и талантливый композитор. Он приобрёл огромную популярность благодаря тому, что сочинил музыку к русскому гимну «Боже, Царя храни!»

Совсем иной была деятельность другого потомка князей Мышецких. Сестра Евдокии Петровны – княжна Любовь Петровна Мышецкая (ум. в 1814 г.) была женой действительного статского советника и вице-президента Камер-коллегии Михаила Васильевича Бакунина (ум. в 1803 г.). Их внук – Михаил Александрович Бакунин (1814–1876) – революционер и один из основателей анархизма.

Потомки В.В. Капниста и А.А. Дьяковой в 1876 г. обрели право на графский титул, который их семья утратила ещё в начале XVIII века. Вообще же этот род имеет итальянское происхождение (Капнисси). Капнисси являлись венецианскими графами. Сыновья Василия Васильевича – Семён (1791–1843) и Алексей (1796–1867), хоть и были членами «Союза благоденствия», активного участия в декабристском движении не принимали. Семён Васильевич в 1823 г. женился на Елене Ивановне Муравьёвой-Апостол – сестре братьев-декабристов.

Мария Алексеевна Дьякова

(в замужестве Львова).

Художник Д.Г. Левицкий. 1781 г.

Дочь Алексея Васильевича – Александра Алексеевна Капнист состояла в браке с юристом и философом профессором Борисом Николаевичем Чичериным (1828–1904, родной дядя советского наркома Георгия Васильевича Чичерина (1872–1936). Внук Алексея Васильевича – граф Алексей Павлович Капнист (1871–1918), после окончания Морского корпуса служил на флоте, в Первую мировую войну – помощником начальника Морского генштаба, контр-адмирал (1917), в «февральский» период – первый помощник морского министра. Большевики не пощадили потомка декабристов: граф оказался в числе заложников и вместе с генералами Н.В. Рузским, Радко Дмитриевым, министром юстиции Н.А. Добровольским и многими другими погиб в октябре 1918 г., зарубленный шашками у подножия горы Машук.

Самым многочисленным среди всех родов, произошедших от черниговских Рюриковичей, является род князей Оболенских, насчитывающий не одну сотню представителей. По свидетельству кн. П.В. Долгорукова, в Москве в XIX веке злые языки шутили, что на прогулке по Тверскому бульвару, среди встреченных десяти человек по крайней мере один или одна будут из князей Оболенских. Причём эта многочисленность характерна для рода Оболенских во все периоды его существования, в т. ч. и сейчас. Родовым гнездом Оболенских был город Оболенск, и родоначальник этой княжеской фамилии – Константин Иванович был убит там литовцами во время похода великого литовского князя Ольгерда на Москву в 1368 г. Сыновья Константина – Иван и Семён ходили в войске Дмитрия Донского на Тверь в 1375 г., а в 1380-м сражались в Куликовской битве, причём Семён командовал сторожевым полком. Оболенские сильно разрослись. Перечислю наиболее известных лиц из этого рода.

Князь Евгений Петрович (1796–1865) – гвардии капитан, декабрист, член «Союза спасения», «Союза благоденствия» и Северного общества, принял активное участие в восстании 14 декабря 1825 г., заменив на «диктаторском» посту князя С.П. Трубецкого, приговорён к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой, которую отбывал в Нерчинских рудниках, в 1839 г. был переведён в Сибири на поселение, а в 1856 г. амнистирован. Вернулся в Европейскую Россию, жил в Калуге. Его и его детям было возвращено дворянское достоинство и княжеский титул.

Князь Михаил Андреевич Оболенский.

Художник К.П. Брюллов. 1846 г.

Князь Михаил Андреевич (1806–1873) находился на военной службе (участник Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., за отличие при осаде крепости Варна награждён золотой шпагой с надписью «За храбрость»), а затем из-за полученного ранения перешёл на гражданскую. Статский советник, гофмейстер, главный смотритель в комиссии печатания государственных грамот и договоров (с 1833), с 1840 г. – управляющий Главным архивом Министерства иностранных дел, в котором прослужил почти 40 лет, с 1853 г. – заведующий Государственным древлехранилищем хартий, рукописей и печатей при московской Оружейной палате. Видный археограф и знаток русских древностей. Опубликовал ряд летописей и других ценных исторических источников. Свои библиотеку и коллекции он завещал любимому архиву. Был женат на представительнице московского купеческого рода Александре Алексеевне Мазуриной.

Князь Алексей Дмитриевич (1855–1933) – тайный советник, шталмейстер, сенатор (1901), член Государственного Совета (1905), товарищ министра внутренних дел, затем товарищ министра финансов. В 1905–1906 гг. – обер-прокурор Святейшего Синода. После революции – в эмиграции в Германии.

Князь Владимир Андреевич (1869–1950). Выпускник естественного отделения физико-математического факультета С.-Петербургского университета. Деятель земского движения. Активный член партии кадетов (в 1910 г. вошёл в ЦК), депутат I Государственной думы, подписал «Выборгское воззвание», призывавшее к гражданскому неповиновению. Масон и республиканец. После октябрьских событий член «Комитета спасения Родины и Революции», занимал антибольшевистскую позицию. Умер в эмиграции, во Франции. Оставил содержательные мемуары «Моя жизнь. Мои современники».

Князь Александр Николаевич (1872–1924). Окончил Пажеский корпус, гвардейский офицер, камергер, действительный статский советник, генерал-майор. В 1914–1916 гг. петроградский градоначальник. Во время Гражданской войны участвовал в походе Н.Н. Юденича на Петроград. В 1920 г. эмигрировал.

Князь Николай Леонидович (1872–1934). Окончил юридический факультет Московского университета, первым браком женился на дочери гр. Л.Н. Толстого – гр. Марии Львовне Толстой (1871–1906). В 1917–1922 гг. был управляющим имением «Ясная Поляна», затем уехал из России. В эмиграции принял католичество, умер в Бельгии.

Князь Николай Александрович (1900–1979). Учился в Пажеском корпусе, затем в Женевском университете. Во время гитлеровской оккупации Франции принимал участие в движении Сопротивления, за что был арестован и заключён в концлагерь Бухенвальд. Его жена Вера Аполлоновна Макарова (1911–1944), известная как княгиня «Вики» Оболенская, тоже участвовавшая в Сопротивлении, погибла в нацистских застенках. В 1963 г. Николай Александрович стал православным священником. Он служил протоиереем знаменитого русского собора Александра Невского на р. Дарю в Париже.

Князь Николай Николаевич (1905–1993) в эмиграции жил во Франции, служил в Иностранном легионе, возглавлял Семейный союз князей Оболенских (существующий и по сей день) и много занимался изучением генеалогии и истории своего рода.

Князь Димитрий Димитриевич (1918–2001) окончил Кембриджский университет. Долгие годы преподавал в Оксфорде и других университетах. Профессор, почётный доктор Сорбонны, член нескольких академий разных стран мира, в том числе иностранный член Российской академии наук. В 1983 г. от английской королевы получил рыцарское звание и стал именоваться сэром (весьма странное поощрение для «природного» русского князя). Димитрий Димитриевич – один из крупнейших учёных-византинистов. Его исторические труды известны во всём мире, особенно книга «Византийское содружество», недавно изданная и в России на русском языке.

Князь Сергей Сергеевич (1918 г. р.) – инженер-гидравлик, майор запаса французской армии, живёт в Париже. С 1971 г. возглавлял Союз русских дворян во Франции.

Князь Николай Владимирович (1927–2009) – архитектор, доктор технических наук, в 1982–1997 гг. профессор Московского архитектурного института, автор научных трудов в области архитектуры.

В 1870 г. действительный статский советник, шталмейстер князь Сергей Александрович Оболенский (1819–1882), по женской линии происходивший от угасшего дворянского рода Нелединских-Мелецких, получил право прибавить к своей фамилии фамилию Нелединских-Мелецких, чтобы в дальнейшем именоваться князем Оболенским-Нелединским-Мелецким. Эта фамилия среди его потомков передаётся старшему в роде.

Почти все ветви рода князей Оболенских, носивших также и иные фамилии (Ногтевы, Стригины, Ярославовы, Серебряные и др.), угасли ещё в допетровское время. Из их потомков нужно назвать князя Ивана Фёдоровича Овчину-Телепнева-Оболенского, боярина, который был фаворитом Елены Глинской, матери Ивана Грозного, и фактически руководил русской политикой в 1534–1538 гг. После смерти Елены, отравленной боярами, Овчину-Телепнева посадили в темницу, где он и умер в 1539 г.

Князь Иван Андреевич Ноготков-Оболенский (ум. в 1584 г.) известен тем, что при Фёдоре Иоанновиче был первым воеводой новопостроенного Царёвококшайска (ныне Йошкар-Ола). Он пользуется особым почитанием в столице Марийской республики, где ему поставлен красивый конный памятник как основателю города на площади его имени. Памятник Ноготкову-Оболенскому стал историческим символом Йошкар-Олы.

Представитель другой ветви огромного рода Оболенских – князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский (1576–1646), боярин и воевода, оставил большой след в событиях Смутного времени. Один из членов знаменитой Семибоярщины, он находился в осаждённом Кремле в течение всей польской оккупации. На Земском соборе 1613 г. поддержал кандидатуру Михаила Фёдоровича Романова, которому доводился дядей, поскольку был женат на сестре Фёдора Никитича Романова – Анастасии Никитичне (ум. в 1655).

Последний представитель рода Лыковых – князь Михаил Иванович (1640–1701), боярин и воевода, в 1682 г. по приказу царевны Софьи Алексеевны руководил арестом князей Хованских (так называемая «Хованщина»). Его дочь Прасковья (ум. в 1685) была первой женой князя Аникиты Ивановича Репнина, будущего фельдмаршала.

Князья Оболенские породнились со многими выдающимися деятелями русской истории, науки и культуры.

Княжна Анна Николаевна Оболенская (1782–1841) – жена гвардейского прапорщика Владимира Петровича Веневитинова (1777–1814), мать поэта Дмитрия Владимировича Веневитинова (1805–1827).

Княжна Варвара Ивановна Оболенская (1765–1828) – жена камергера Сергея Герасимовича Домашнева (1743–1795), писателя и поэта, директора Академии наук (1775–1782).

Княжна Мария Петровна Оболенская (1771–1852) – жена генерала от инфантерии Дмитрия Сергеевича Дохтурова (1756–1816), героя Отечественной войны 1812 года.

Княжна Наталия Сергеевна Оболенская – жена писателя Александра Михайловича Жемчужникова (1826–1896), одного из авторов бессмертного Козьмы Пруткова.

Княжна Екатерина Алексеевна Оболенская (в первом браке Мордвинова) – вторая жена тайного советника и лейб-медика Сергея Петровича Боткина (1832–1889), великого русского врача-терапевта (кстати, на сестре С.П. Боткина женился Афанасий Афанасьевич Фет). Сын Сергея Петровича – Евгений Сергеевич Боткин (1865–1918), последний лейб-медик царской семьи, погибший вместе с нею в Ипатьевском доме, родился от первого брака отца.

Княжна Мария Леонидовна Оболенская (1874–1949) – жена действительного статского советника, гофмейстера Николая Алексеевича Маклакова (1871–1918), министра внутренних дел (1912–1915), члена Государственного Совета (с 1915). Осенью 1918 г. вместе с группой других видных деятелей царской России он был расстрелян большевиками в Москве.

Князь Михаил Андреевич Оболенский.

Художник К.П. Брюллов. 1846 г.

Одной из многочисленных ветвей рода князей Оболенских была и княжеская фамилия Репниных, родоначальником которой был князь Иван Михайлович Оболенский, носивший прозвище Репня (от слова «репей»). Её представители, как и члены других древних дворянских семей, внесли вклад прежде всего в государственную и военную жизнь России. Один из Репниных – князь Михаил Петрович (убит в 1565 г.) известен как воевода во время Ливонской войны, но действия его оказались неудачными, и русские войска потерпели поражение от магистра Ливонского ордена Кетлера. Через несколько лет Репнин пал одной из первых жертв самодурства Ивана Грозного. Вызванный на какой-то потешный маскарад, князь отказался надеть шутовскую маску, предложенную ему царём. Он сорвал её с лица, бросил на землю и растоптал со словами: «… чтобы я, боярин, стал безумствовать и бесчинствовать!» За это через несколько дней царские слуги убили его прямо в церкви после вечерни.

Князь Борис Александрович Репнин (ум. в 1670 г.) пользовался большим доверием первых царей из Дома Романовых – Михаила Фёдоровича и Алексея Михайловича. Он возглавлял несколько важных приказов, служил воеводой в разных городах, часто фактически руководил работой Боярской думы. В 1653 г., как раз накануне присоединения Левобережной Украины к России, он возглавлял посольство в Речь Посполитую.

В петровское время выдвинулся внук Бориса Александровича князь Аникита Иванович Репнин (1668–1726). Один из ближайших сподвижников Петра, он участвовал и в Азовских походах, и в Северной войне. Отличился в битве у деревни Лесной и особенно в Полтавском сражении, где командовал центром русской армии. Пушкин отметил его в своей поэме «Полтава» в ряду героев той славной битвы: «И Брюс, и Боур, и Репнин…» Первым вошёл в Ригу и стал первым русским генерал-губернатором Лифляндии. Проявил немалую твёрдость духа во время Прутского похода. С января 1724 г. президент Военной коллегии, а в мае того же года в день коронации Екатерины I получил чин генерал-фельдмаршала. После смерти Петра I поддерживал идею возведения на престол Петра II, но затем перешёл на сторону Екатерины I, чем обеспечил решение спора о престолонаследии.

Сын Аникиты Ивановича – Василий Аникитич (1696–1748), генерал-адъютант, генерал-фельдцейхмейстер (1745), то есть начальник артиллерии русской армии, также участвовал в военных действиях Северной войны и войны с Турцией 1735–1739 гг. Недолгое время являлся воспитателем великого князя Петра Фёдоровича, будущего Петра III, возглавлял шляхетный кадетский корпус.

Следующее поколение Репниных – князь Николай Васильевич (1734–1801) совместил в своём лице талантливого военачальника и искусного дипломата. «Одарённый от природы редким умом и великими государственными способностями, был одним из украшений блистательного царствования Великой Екатерины» («Российская родословная книга» князя П.В. Долгорукова). В его военном активе: Семилетняя война, Ларг и Кагул, командование Украинской армией во время кампании против турок 1787–1791 гг. и, наконец, блестящая победа над великим визирем Юсуфом при Мачине (1791), последний аккорд той войны, вынудивший Турцию пойти на заключение мирного договора. За Мачин Екатерина наградила Репнина высшим военным орденом России – орденом Святого Георгия I степени. Памятником дипломатической службы Николая Васильевича остался написанный им текст Кючук-Кайнарджийского договора между Турцией и Россией (1774). В последние годы екатерининского царствования Николай Васильевич – виленский, гродненский, лифляндский и эстляндский генерал-губернатор, а при Павле I – посол в Берлине. В 1796 г. князь Репнин достиг высшего военного чина – генерал-фельдмаршала. Он был женат на Наталии Александровне, урождённой княжне Куракиной (1737–1798).

На дочери Николая Васильевича, Александре Николаевне (1757–1834) история рода князей Репниных могла закончиться. Но в 1801 г. фамилию и титул Репниных унаследовал её сын – князь Николай Григорьевич Волконский (1778–1845), как старший в роде её потомков. Николай Григорьевич в 1805 г. отличился при Аустерлице, затем в сражениях войны 1812–1814 гг., в авангарде армии П.Х. Витгенштейна вошёл в Берлин (1813), был русским губернатором Саксонского королевства, разорённого военными действиями. С 1816 г. в течение 18 лет занимал пост генерал-губернатора Малороссии. В 1828 г. произведён в генералы от кавалерии, в 1834-м назначен членом Государственного Совета. Его жена Варвара Алексеевна, урождённая графиня Разумовская (1778–1864), немало сделала для развития женского образования в России, основала женский институт в Полтаве, приобрела известность как щедрая благотворительница.

Внук Николая Григорьевича, князь Николай Васильевич Репнин (1834–1918), камергер (1892), обер-гофмейстер (1905), с 1909 г. был членом Государственного Совета.

Помимо законных детей у Аникиты Ивановича были и внебрачные: два сына и дочь. Сыновьям в 1732 г. было Высочайше дозволено именоваться Репнинскими (разумеется, без княжеского титула).

Внебрачным сыном одного из князей Репниных, по-видимому, князя Николая Васильевича, прославленного деятеля времён Екатерины Великой, являлся поэт Иван Петрович Пнин (1773–1805). Его фамилия представляет собой усечённый вариант фамилии отца: в XVIII–XIX веках для внебрачных детей русских дворян фамилию зачастую образовывали, отсекая первый слог или первые буквы (Трубецкой – Бецкой, Потёмкин – Тёмкина, Воронцов – Ранцов, Елагин – Агин, Лопухин – Опухин, Голицын – Де Лицын и т. д.). Пнин известен как один из писателей-просветителей, он был связан с возникшим в 1802 г. в Петербурге Вольным обществом любителей словесности, наук и художеств, которое возглавил незадолго до смерти. В 1804 г. Пнин напечатал «Опыт о просвещении относительно к России», в котором изобразил тяжкое положение крепостных крестьян и, надеясь на либеральный курс Александра I, призвал правительство облегчить их участь. Тираж этого произведения Пнина был конфискован властями. Иван Петрович в 1798 г. издавал также «Санкт-Петербургский журнал», в котором появлялись его стихотворения и басни (всего вышло четыре части журнала). К сожалению, талантливый поэт прожил недолго, скончался он от чахотки.

Другой внебрачный сын Николая Васильевича Репнина от Анастасии Николаевны Нелединской-Мелецкой, урождённой Головиной, Степан Иванович Лесовский (1785–1839), участник Отечественной войны 1812 г. и заграничного похода, дослужился до чина генерал-лейтенанта, был сенатором. Его сын – Степан Степанович Лесовский (1817–1884) служил во флоте, совершил кругосветное плавание на фрегате «Диана», генерал-адъютант (1869 г.), в 1876–1880 гг. в чине вице-адмирала управлял Морским министерством, затем состоял членом Государственного Совета, с 1881 г. адмирал.

Существует также версия, что внебрачным сыном ещё одного из князей Репниных, Петра Ивановича (ум. в 1778 г.), был великий русский художник, академик живописи Фёдор Степанович Рокотов (1730-е гг. – 1808).

Ещё одно ответвление Оболенских «превратилось» в самостоятельную княжескую фамилию Долгоруковых. Родоначальник Долгоруковых (в XVII–XIX веках их именовали также Долгорукими) – князь Иван Андреевич Оболенский получил своё прозвище якобы за свою мстительность (имел «долгие руки»). С XVI века Долгоруковы служили при московском дворе, занимая важные посты в военном и гражданском управлении. От внуков Ивана Андреевича род разделился на четыре ветви.

В XVIII веке на авансцену русской политики выдвинулись представители старшей ветви этой знаменитой княжеской фамилии. Сыновья воеводы и окольничего Фёдора Фёдоровича (ум. в 1664 г.) вошли в круг ближайшего окружения Петра I. Особенно большим весом (в прямом и переносном смыслах) пользовался князь Яков Фёдорович Долгоруков (1639–1720). Начав службу ещё при Алексее Михайловиче (стольник (1672), позднее наместник в Симбирске), он уже во время стрелецких бунтов в 1682 г. встал на сторону Нарышкиных и Петра, а в 1689-м одним из первых присоединился к Петру в Троице-Сергиевой лавре, за что потом был назначен судьёй Московского приказа. Яков Фёдорович много потрудился для создания русской регулярной армии, дважды ходил с царём под Азов, за что пожалован в ближние бояре, а в Нарвской баталии 1700 г. попал в плен к шведам. Там он пробыл десять лет, пока ему с группой русских пленников не удалось захватить шведскую шхуну и отвести её в Ревель, к тому времени перешедший под власть России. С 1712 г. Яков Фёдорович сенатор, а в 1717 г. он возглавил Ревизион-коллегию, следившую за правильным распределением государственных средств. На этом посту князь проявил себя с самой лучшей стороны, прославившись честностью и прямотой.

Князь Яков Фёдорович Долгоруков.

Портрет XIX в.

Брат Якова Фёдоровича – воевода Лука Фёдорович умер в 1710 г. после того, как по приказу Петра одним махом выпил пол-литра водки. Другой брат – стольник и воевода Борис Фёдорович участвовал в Азовских походах. А четвёртый из братьев Долгоруковых – Григорий Фёдорович (1657–1723), сенатор (с 1721), выдвинулся на дипломатической службе, будучи в период Северной войны послом в Речи Посполитой. Кстати, после измены гетмана Мазепы именно он руководил избранием на Украине нового гетмана, которым стал верный Петру И.И. Скоропадский.

Следующее поколение Долгоруковых ожидала печальная судьба. Двоюродные братья сенаторы дипломат Василий Лукич (1672–1739) и Алексей Григорьевич (ум. в 1734 г.) заняли ведущее положение при дворе внука Петра I – Петра II. Этому способствовало то, что Алексей Григорьевич являлся одним из воспитателей будущего императора, а сын князя – Иван Алексеевич (1708–1739) сделался ближайшим другом молодого государя. Свою огромную власть князья Долгоруковы, представители старой русской аристократии, обрели после падения Меншикова. Молодой князь Иван быстро вошёл в доверие Петра II, участвуя в бесконечных охотах и кутежах царственного отрока. Он получил звание обер-камергера и стал майором лейб-гвардии Преображенского полка, но, конечно, никакими служебными заботами себя не обременял. Василий Лукич и Алексей Григорьевич вошли в состав Верховного Тайного Совета, распоряжавшегося всей русской политикой. Долгоруковы вообще стали мощным семейным кланом, задумавшим подчинить себе и императорскую династию. Для этого планировался брак Петра II с сестрой Ивана Екатериной Алексеевной (1712–1747), получившей титул «Её Высочество Государыня-невеста». Уже всё было готово для свадьбы, но тут юный царь после недолгой болезни скончался. И Долгоруковы решились на отчаянный шаг. Они изготовили фальшивое завещание Петра, подделав его подпись. Согласно этому документу, государь якобы завещал престол своей невесте Екатерине. Но подлог скоро раскрылся, и по настоянию другого верховника князя Дмитрия Михайловича Голицына на российский престол пригласили Анну Иоанновну. Власть новой императрицы должны были ограничить специальные условия – «кондиции», закреплявшие, по сути, всевластие Верховного Тайного Совета. Василий Лукич принял деятельное участие в их составлении, а затем отправился к Анне в Митаву, где убедил племянницу Петра Великого подписать этот документ. Но «затейка» верховников с треском провалилась. Анна восстановила самодержавие, а Долгоруковы попали в опалу. Василия Лукича заточили в Соловецкий монастырь. Алексея Григорьевича с детьми сослали в Берёзов, где ранее умер поверженный Долгоруковыми Меншиков. Братья Алексея Григорьевича – тайные советники Сергей и Иван отправились: один – в Раненбург (ныне Чаплыгин), другой – на север, в Пустозерск. Бывший фаворит императора, Иван Алексеевич, к тому времени уже женился на дочери фельдмаршала Б.П. Шереметева – Наталии Борисовне (1714–1771). Ей советовали отказаться от брака, но несмотря на начавшиеся на Долгоруковых гонения она не изменила своего решения.

Отвергнув домогательства местного подьячего, бывшая царская невеста Екатерина Алексеевна невольно стала причиной гибели многих своих родственников. На её брата Ивана Алексеевича поступил донос, в результате дело возобновилось, и князя с братьями перевели в Тобольск. Там этого некогда блестящего молодого офицера держали прикованным ручными и ножными кандалами к стене. Не выдержав мучений и находясь на грани безумия, Иван рассказал о поддельном завещании Петра II и оговорил своих родственников. Расправа над Долгоруковыми была жуткой. Самого Ивана колесовали, его брату Николаю отрезали язык, Сергею, Ивану Григорьевичу и Василию Лукичу отрубили головы. Екатерину Алексеевну перевезли в Новгород и два года держали в строгом заключении в Воскресенском Горицком монастыре. Освобождённая только Елизаветой Петровной, Екатерина вернулась ко двору. По настоянию императрицы, в 1745 г. она вышла замуж за генерал-аншефа графа Александра Романовича Брюса (1708–1752, его вторая жена), но вскоре умерла.

Несчастная Наталия Борисовна долгое время не знала о судьбе увезённого из Берёзова мужа, потом ей разрешили вернуться в Москву, позднее она приняла постриг с именем Нектарии, а затем схиму в одном из киевских монастырей. Похоронена в Киево-Печерской лавре. Она оставила «Своеручные записки», в которых описала все злоключения своей семьи. Образ Наталии Борисовны запечатлён в русской литературе, в произведениях К.Ф. Рылеева и И.И. Козлова.

Супруги Долгоруковы (Иван Алексеевич Долгоруков и Наталья Борисовна Шереметева) в остроге. Гравюра 1885 г.

Племянник Ивана Алексеевича – Алексей Алексеевич (1767–1834) состоял на военной, а затем на статской службе. Был симбирским гражданским губернатором (с 1808), во время войны 1812 года сформировал местное ополчение и потом командовал им. С 1815 г. – московский гражданский губернатор, сенатор (1817), действительный тайный советник (1832), с 1829 г. – член Государственного Совета. В 1828–1830 гг. занимал должность министра юстиции. Во время его управления министерством был завершён Свод законов Российской Империи в 15 томах.

Внук Алексея Алексеевича – князь Александр Николаевич (1873—?) служил в Кавалергардском полку (с 1912 командир полка в чине генерал-майора), участвовал в Русско-японской 1904–1905 гг. (был ранен) и Первой мировой войнах. Генерал от кавалерии, в 1917 г. командовал Первым кавалерийским корпусом. Во время Гражданской войны гетман Украины П.П. Скоропадский осенью 1918 г. назначил князя главнокомандующим своими войсками. После отречения гетмана Александр Николаевич снял с себя командование и выехал в Одессу, затем эмигрировал. М.А. Булгаков вывел его под именем «князя Белорукова» в романе «Белая гвардия».

Внук Ивана Алексеевича и Наталии Борисовны – князь Иван Михайлович (1764–1823), выпускник Московского университета, тайный советник и владимирский губернатор, оставил оригинальный след в литературной жизни своего времени. Ему принадлежат многочисленные стихотворения (оды, сатиры, песни, лирика), пьесы, прозаические произведения, а также переводы с французского. В своём московском особняке он организовал домашний театр, просуществовавший более десяти лет. По субботам проводил домашние литературные чтения, собиравшие многих интересных писателей (М.Н. Загоскин, С.Т. Аксаков), состоял в Обществе любителей российской словесности при Московском университете. В 1818 г. князь собрал свои мемуарные записи в виде словаря своих знакомых под названием «Капище моего сердца, или Словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях в течение моей жизни». В истории литературы остались и двое его сыновей. Князь Александр Иванович (1793–1868) писал салонные стихи и прозу. Князь Дмитрий Иванович (1797–1867) входил в общество «Зелёная лампа», издал несколько поэтических сборников, долгое время работал в дипломатических миссиях за рубежом. С 1854 г. тайный советник, сенатор.

К старшей ветви князей Долгоруковых принадлежала и княжна Екатерина Михайловна (1849–1922). Предмет любви Александра II, она родила императору четырёх детей. После смерти императрицы Марии Александровны государь женился на своей возлюбленной, что вызвало сложную реакцию в придворных кругах. Своей новой жене и узаконенным теперь детям Александр II пожаловал фамилию и титул светлейших князей Юрьевских. Говорили о планах коронации Долгоруковой в качестве российской императрицы. Но вскоре Александр II погиб от рук народовольцев, княгиня Юрьевская удалилась от двора и долгие годы жила за границей, где и умерла. Похоронена она на православном кладбище Кокад в Ницце. Её потомки до сих пор живут в Европе.

Целым рядом ярких личностей представлена одна из младших ветвей рода князей Долгоруковых.

На дочери воеводы и боярина князя Владимира (Петра) Тимофеевича Долгорукова (1569–1633) – Марии в 1624 г. женился царь Михаил Фёдорович, но молодая царица умерла через четыре месяца после свадьбы. Возможно, её отравили враги Долгоруковых. Как бы то ни было, после этого случая цари династии Романовых в XVII веке предпочитали жениться на девушках из незнатных и небогатых дворянских семей, далёких от дворцовых интриг. Мария Владимировна была, таким образом, пусть и недолго, первой царицей Дома Романовых.

Князь Юрий (Софроний) Алексеевич (имел также прозвище Чертёнок, поскольку его дед носил прозвище Чёрт), боярин и воевода, отличился в войне с Речью Посполитой в 1654–1667 гг., одержав ряд крупных побед. Он же во главе царских войск подавил движение Степана Разина. В разное время возглавлял некоторые приказы, в том числе Стрелецкий, Пушкарский и Казанского дворца. Особенно большое влияние он приобрёл на молодого царя Фёдора Алексеевича, а сын князя – боярин Михаил Юрьевич слыл ближайшим приближённым государя. Близость к царю и высокое положение не спасли Долгоруковых от гибели, а наоборот, ухудшили их положение. В мае 1682 г., уже после смерти Фёдора Алексеевича, в огне полыхавшего стрелецкого мятежа отец и сын нашли свою смерть. Михаила Юрьевича, набросившегося на стрельцов с угрозами, озверевшая толпа сбросила с кремлёвского Красного крыльца на копья, а его отца, бывшего тогда уже восьмидесятилетним стариком, преданного своим слугой, долго мучили и потом умертвили.

Внучатому племяннику Юрия Алексеевича – князю Василию Владимировичу (1667–1746) тоже довелось пострадать за свою близость к престолу, хотя он и был прежде всего военачальником. Поступив на службу в Преображенский полк, Долгоруков побывал и на Полтавском поле, где во время сражения командовал резервной конницей, и на берегах Прута. В 1708 г. он разгромил восстание К.А. Булавина. К порыву борьбы с мятежниками примешивались и личные чувства: брат Василия Владимировича – полковник Юрий Владимирович погиб от рук казаков, окружённый со всем своим отрядом.

Несмотря на доверие Петра, князь Долгоруков не разделял всех его реформаторских устремлений, и потому оказался в числе лиц, близких к царевичу Алексею. Долгорукова, поднявшего голос в защиту Алексея, лишили всех чинов и сослали в Соликамск. В армию он вернулся лишь по случаю коронации Екатерины I в 1724 г., причём в чине бригадира. Но уже в 1726 г. был произведён в генерал-аншефы и назначен командующим войсками на Кавказе. Благодаря усилению Долгоруковых при Петре II Василий Владимирович вошёл в состав Верховного Тайного Совета и сделался генерал-фельдмаршалом. Однако вёл он себя крайне осторожно, не поддержал кондиции, предложенные князем Голицыным, и потому после воцарения Анны Иоанновны сохранил своё положение. Более того, он стал сенатором и президентом Военной коллегии. Но всё-таки старый вояка не мог спокойно взирать на опалу своих родственников. В разговорах он неоднократно неодобрительно отзывался об императрице. Эта неосторожность стоила ему свободы. По доносу генерал-поручика принца Гессен-Гомбургского в 1731 г. Долгорукова приговорили к смертной казни, но заменили её заточением в Шлиссельбургской крепости. В 1737 г. князя сослали в Ивангород, а уже в следующем году, когда раскрылось дело с фальшивым завещанием Петра II, навечно посадили в тюрьму Соловецкого монастыря. Вернулся князь только при Елизавете Петровне. Государыня возвратила ему фельдмаршальский чин и поставила во главе Военной коллегии. После этого Василий Владимирович прожил ещё несколько лет.

Его брат – Михаил Владимирович (1667–1750), один из первых сенаторов, в общих чертах повторил судьбу своего брата. Он тоже был сослан по делу царевича Алексея, потом вернулся, несколько лет губернаторствовал в Сибири, в 1729 г. вошёл в состав Верховного Тайного Совета (действительный тайный советник), при Анне Иоанновне вынужденно отправился на житьё в одну из своих деревень, затем был сослан в Нарву, а в страшном для Долгоруковых 1739 г. его приговорили к смертной казни. Поскольку никакого непосредственного участия в делах девятилетней давности он не принимал, казнь заменили ссылкой. Елизавета Петровна помиловала князя Михаила, но вскоре он предпочёл по старости выйти в отставку.

Князь Василий Михайлович Долгоруков-Крымский. Художник А. Рослин. 1776 г.

В екатерининскую эпоху взошла звезда талантливого полководца князя Василия Михайловича Долгорукова (1722–1782), сына Михаила Владимировича. С юных лет он пошёл служить в армию. Неоднократно отличался в сражениях русско-турецкой войны, но никакого продвижения по службе не получал. Наконец командующий русскими войсками фельдмаршал Б.-Х. Миних на свой страх и риск произвёл его за храбрость при штурме Перекопа в прапорщики. Более успешно развивалась карьера князя при императрице Елизавете. Он с самой лучшей стороны проявил себя на полях Семилетней войны, в том числе при Цорндорфе. А в день коронации Екатерины II получил чин генерал-аншефа. Триумфом князя стала Русско-турецкая война 1768–1774 гг… Командующий 2-й армией, он действовал на крымском театре военных действий, и в 1771 г., преодолев отчаянное сопротивление противника, прорвался через Перекоп (уже знакомый ему по предыдущей войне с Турцией) и занял Крым. За эту победу и по случаю заключения Кючук-Кайнарджийского мира императрица наградила Василия Михайловича золотой шпагой с алмазами, орденом Святого Георгия I степени и почётной фамилией КрымскийТак в один ряд с героями той войны Орловым-Чесменским и Румянцевым-Задунайским встал и князь Долгоруков-Крымский. Но чина генерал-фельдмаршала Василий Михайлович так и не получил. Он вышел в отставку, удалился от дел и несколько лет прожил в своём имении. Однако в 1780 г. князь «воскрес» из небытия. Его назначили главнокомандующим в Москву, и на этом посту он заслужил любовь и уважение московских граждан. Среди полезных дел князя – сооружение первого каменного моста через реку Яузу. Дом Василия Михайловича на углу Охотного ряда и Большой Дмитровки спустя два года после его смерти приобрело Московское Благородное (дворянское) собрание. Позднее архитектор М.Ф. Казаков перестроил его, и в таком виде здание дошло до наших дней (Дом Союзов с великолепным Колонным залом).

Несколько месяцев главой древней столицы был и другой князь Долгоруков – дальний родственник крымского героя Юрий Владимирович (1740–1830). В Семилетнюю войну его тяжело ранило в битве при Гросс-Егерсдорфе, при Цорндорфе он командовал Киевским полком и за мужество удостоился чина секунд-майора, а после осады крепости Кольберг стал премьер-майором. В 1769 г. выполнял важную дипломатическую миссию в Черногории, во время Чесменского боя успешно командовал кораблём «Ростислав» (хотя никакого морского опыта не имел), во главе дивизии участвовал в осаде Очакова уже во время второй екатерининской русско-турецкой войны. Генерал-аншеф при Екатерине, он дважды уходил в отставку. Третье возвращение на службу последовало уже при Павле I, назначившим Долгорукова главнокомандующим в Москву, но и тут он продержался всего полгода. В 1798 г. непредсказуемый император ещё раз вспомнил о нём: Долгорукова ввели в Совет при Высочайшем дворе. Впрочем, вскоре последовала ещё одна отставка, и пятый раз на службу он вернулся уже при Александре I. Ветеран Семилетней и екатерининских войн с Турцией, Юрий Владимирович принял участие и в войне с Наполеоном, на этот раз в составе ополчения.

Боевым офицером был и другой князь Долгоруков – Михаил Петрович (1780–1808). Светский красавец геройски дрался в кампанию против Наполеона 1806–1807 гг. под Аустерлицем, Пултуском и Прёйсиш-Эйлау, командовал Курляндским драгунским полком, получил рану в грудь навылет. Уже в чине генерал-майора он воевал и со шведами, в сражении под Индельсальми его недолгая, но яркая жизнь оборвалась. Рухнули и семейные планы. А ведь с согласия Александра I он намеревался жениться на его сестре великой княжне Екатерине Павловне. Так во второй раз (после предполагавшейся свадьбы Петра II) Долгоруковым не пришлось породниться с Романовыми (это сделала потом «Катенька» Долгорукова (Юрьевская)).

Совсем иную позицию по отношению к императорской власти занял племянник Михаила Петровича – князь Пётр Владимирович Долгоруков (1816–1868). В истории, пожалуй, немного найдётся столь авантюристических личностей. Аристократ по рождению, князь окончил привилегированный Пажеский корпус, блистал в свете, но уже в молодости пользовался сомнительной репутацией. Достаточно сказать, что именно ему позднее приписывалось авторство пасквиля, погубившего Пушкина. Хотя эта версия и не нашла подтверждений, сами по себе подозрения уже о многом свидетельствовали. Своим служебным ростом князь не был удовлетворён. Он считал себя очень талантливым и способным человеком, а причины неудач искал в косности и недоброжелательности высшего общества. В конечном итоге Долгоруков решил насолить не признававшему его императорскому окружению. В 1843 г. под псевдонимом «граф Альмагро» он издал за границей на французском языке «Заметку о главных фамилиях России», в которой привёл ряд фактов, порочащих правящую династию и представителей высшей аристократии. Долгорукова вызвали в Россию и сослали в Вятку, правда, вскоре от наказания освободили.

В своих обличительных сочинениях князь использовал действительно уникальные знания. Дело в том, что он серьёзно увлёкся генеалогией и собрал огромный материал о родословиях и истории знатных русских фамилий. Долгоруков задумал осуществить грандиозный замысел – издать многотомный свод родословных всего российского дворянства. Удалившись от дел и живя в своём имении, князь приступил к реализации своего плана. В 1854–1857 гг. он издал в Петербурге знаменитую «Российскую родословную книгу», ставшую с тех пор настольной книгой всех русских генеалогов. Это был, по сути, первый обобщающий научный труд по русской генеалогии, не только имевший практическое значение, но и заложивший основы данной научной дисциплины в России. Во многом он не потерял своего значения и до сих пор. Князь опубликовал только четыре тома этого масштабного исследования, дальнейшую работу прервала неуёмная энергия составителя.

В 1857 г. он представил Александру II записку с проектом реформ государственного управления, выступил с предложением освободить крестьян с землёй за выкуп, но его активность не дала никакого результата. Разочаровавшись в реформаторских планах и вновь поняв, что его талант и знания не оценили, Пётр Владимирович в 1859 г. уехал за границу, предварительно переведя туда все свои капиталы. Через год в Париже увидела свет его книга «Правда о России». В ней он обрушился на самодержавие, высший слой сановников и дворянства и на проводимую ими политику. Желчные филиппики перемежались с язвительными характеристиками – самолюбие непризнанного «гения» было удовлетворено. Кроме того, князь выдвинул идеи либеральных преобразований, которые должны были привести к установлению в России конституционной монархии с двухпалатным парламентом. Реакция правящих кругов не замедлила сказаться: Долгорукова приговорили к лишению княжеского титула, прав состояния и вечному изгнанию из России. Князь-эмигрант окончательно перешёл в стан заграничных диссидентов. Он занялся публицистической деятельностью и даже сотрудничал в герценовском «Колоколе».

К генеалогии он так больше и не вернулся. Хотя Долгоруков и пытался использовать свои знания в корыстных целях (шантажировал М.С. Воронцова, претендовавшего на происхождение от древнего боярского рода, угасшего ещё в допетровскую эпоху), он остался в истории науки прежде всего как один из крупнейших генеалогов, сделавший очень много для её развития в нашей стране. Его «Российская родословная книга» легла прочным фундаментом в этой области знаний, а собранный в ней богатый материал стал бесценным кладезем исторической фактологии. Долгоруков ввёл в русскую генеалогию и определённую форму родословной росписи, считающуюся и доныне классической.

В середине XIX века развернулась государственная деятельность ещё двух братьев Долгоруковых – Василия и Владимира Андреевичей. Василий Андреевич (1804–1868), проявивший верность престолу 14 декабря 1825 г., пользовался особым доверием Николая I. С 1848 г. он – товарищ военного министра, а в 1853 г. занял и саму эту должность. Александр II сделал князя членом Государственного Совета, присвоил чин генерала от кавалерии и назначил шефом жандармов и главным начальником III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. На этом посту князь прослужил верой и правдой 10 лет. Он подал в отставку в 1866 г. после покушения на императора Д.В. Каракозова.

Князь Владимир Андреевич Долгоруков.

Портрет XIX в.

Владимир Андреевич (1810–1891), также генерал от кавалерии (1867) и член Государственного Совета (1881), в течение доброй четверти века (1865–1891) был московским генерал-губернатором (дольше, чем кто-либо на этом посту). Благодаря своему мягкому, отзывчивому характеру и добросердечию «душка-князь» пользовался огромной популярностью у москвичей. О нём рассказывали множество забавных историй, а его имя стало символом уклада старомосковской жизни. Для города князь сделал немало. При нём начали освещать Москву газом, заработала первая конка, улучшилось водоснабжение, усовершенствовалось полицейское управление, наконец, завершилось грандиозное строительство храма Христа Спасителя. В 1882 г. провели однодневную перепись населения. Москва находилась в центре культурной и научной жизни страны. За заслуги перед городом в 1875 г. князю было присвоено звание почётного гражданина Москвы, этой чести удостаивались единицы (среди них Н.И. Пирогов и П.М. Третьяков). Новослободская улица по просьбе москвичей получила новое название – Долгоруковская (в советское время переименована в Каляевскую, в честь террориста, убившего долгоруковского преемника по управлению Москвой – великого князя Сергея Александровича; теперь она снова Долгоруковская).

В 1891 г. Александр III решил сменить высшую городскую власть. Старый князь уже не мог обеспечить той твёрдой и жёсткой политики, которую требовал от подчинённых обеспокоенный нарастанием в обществе радикальных тенденций император. В феврале Долгоруков подал в отставку, уехал в Париж на лечение, где и скончался. Новым московским генерал-губернатором стал брат царя великий князь Сергей Александрович.

Внук Василия Андреевича – князь Василий Александрович Долгоруков (1868–1918) – генерал-майор, гофмаршал, входил в круг приближённых Николая II. Он остался верен своему долгу и сопровождал арестованную царскую семью в Тобольск и Екатеринбург. Затем его отделили от них, посадили в тюрьму и без всяких обвинений расстреляли. В 1981 г. Русская Православная Церковь Заграницей причислила князя Василия Александровича к лику Новомучеников Российских.

Впрочем, не только верные престолу лица оказались в те времена среди князей Долгоруковых. Братья Павел (1866–1927) и Пётр (1866–1951) Дмитриевичи принадлежали к числу активных членов кадетской партии. Оба закончили Московский университет: Павел – естественное отделение физико-математического факультета, Пётр – историко-филологический факультет, оба были деятельными участниками земского движения. Павел Дмитриевич в течение десяти лет занимал пост рузского уездного предводителя дворянства, с 1902 г. – статский советник, носил также придворное звание камергера (лишён его в 1910 г.). Когда образовалась кадетская партия, оба брата были в числе её организаторов. На II съезде кадетов Павла Дмитриевича избрали председателем её ЦК, позднее он был товарищем председателя ЦК. В 1907 г. являлся депутатом II Государственной думы, возглавлял в ней кадетскую фракцию. Павел Дмитриевич пользовался огромным моральным авторитетом у своих соратников. За честность и порядочность его называли «рыцарем без страха и упрёка», «лидером без слов» (он не отличался ораторскими дарованиями), П.Н. Милюков охарактеризовал его как «кристально чистого человека», вспоминал, что «более безобидного и незлобивого человека трудно встретить». По словам его брата Петра Дмитриевича, политическое кредо Павла Долгорукова выражалось словами «консервативный либерализм». Он считал необходимым реформирование политической системы в России, но только на твёрдых основах традиций.

Помимо политической деятельности Павел Дмитриевич выдвинулся в ряд ведущих российских пацифистов. Он возглавлял Толстовское общество, в 1909 г. организовал в Москве Общество мира (филиал одноимённого международного общества), став его председателем. В 1910 г. Павел Дмитриевич в качестве делегата ездил на 18-й конгресс мира в Стокгольм, где выступил с докладом. Однако после Февральской революции взгляды Долгорукова несколько изменились. Ещё в разгар революционных событий он высказался за провозглашение великого князя Михаила Александровича императором, полагая, что таким образом удастся сохранить государственность до созыва Учредительного собрания. Но с каждым днём он видел, как государство рушится, и не мог примириться с этим. Выезжал на фронт, воочию наблюдал развал армии. Летом он выступил за установление военной диктатуры: «Единственной властью, которая поможет спасти Россию, является диктатура… Кто бы ни являлся диктатором, но раз ему военная сила подчиняется и он может одолеть разбушевавшуюся стихию военной силой, он приемлем и желателен».

Твёрдая, сильная рука, за которую ратовал князь, так и не появилась. Вместо неё власть захватили большевики. В октябрьские дни 1917 г. Долгоруков находился в Москве, в Александровском военном училище. Там был центр сопротивления советской власти, и Павел Дмитриевич участвовал в организации этого сопротивления. В предполагавшийся день открытия Учредительного собрания (Долгорукова, одного из немногих кадетов, избрали его членом), 28 ноября на основании советского декрета, объявившего кадетскую партию партией «врагов народа», его арестовали и отправили в Петропавловскую крепость. Пробыв три месяца в одиночной камере, Долгоруков вышел из тюрьмы в феврале 1918 г. и уехал в Москву, полностью посвятив себя идее Белой борьбы. После гибели царской семьи заявил, что все русские, «не потерявшие совести и государственного разума, должны содрогнуться, узнав об этом злодеянии».

Павел Дмитриевич, этот противник насилия, работал при правительстве Деникина и призывал к вооружённой борьбе с большевиками: «Если мы считаем большевизм злом, разрушающим нашу Россию, то должны сделать всё, не смущаясь ужасами Гражданской войны, чтобы вырвать её из этого зла». В 1920 г. Долгоруков был вынужден уехать за границу. В эмиграции сильно нуждался, но переносил все тяготы со спокойным достоинством. Он призывал к объединению эмигрантов, считая главной организующей силой Русскую армию генерала Врангеля. Своего отношения к советской власти не изменил, полагал, что только вооружённые действия могут быть эффективны в борьбе с ней. Желая показать личный пример и прозондировать настроения на Родине, князь Долгоруков два раза нелегально переходил советскую границу. В первый раз его задержали, но не опознали, а потому отправили назад. Второй раз Долгорукова арестовали на пути из Харькова в Москву. В ответ на убийство в Варшаве советского посла Войкова Павел Дмитриевич был расстрелян в июне 1927 г.

Князь Пётр Дмитриевич Долгоруков, как и брат, состоял в кадетской партии, был избран депутатом I Государственной думы, а после её роспуска подписал «Выборгское воззвание». За это его осудили на три месяца тюремного заключения. Впоследствии он отошёл от партийной работы, жил в своём курском имении. Во время Первой мировой войны служил на Галицийском фронте под началом генерала А.А. Брусилова. В 1920 г. эмигрировал из Крыма в Константинополь. Жил в Праге, где возглавлял Объединение русских организаций в Чехословакии. В 1945 г. после окончания войны он был арестован СМЕРШем и как контрреволюционер приговорён к пяти годам лишения свободы. Пётр Дмитриевич отбывал заключение в печально известном Владимирском централе (среди других заключённых там находился и В.В. Шульгин), где и скончался в тюремной больнице в 1951 г.

Представитель самой младшей ветви князей Долгоруковых – окольничий, князь Григорий Борисович Долгоруков Роща (убит в 1612 г.) прославился во время Смутного времени, в течение шестнадцати месяцев руководя обороной Троице-Сергиева монастыря от польско-литовских захватчиков. «В пространстве тесном, заражённом трупами умерших и страданиями больных, с дружиною немногочисленною; при малом количестве припасов жизненных, при ещё меньшем количестве снарядов воинских, Долгоруков, при содействии иноков усердных к вере и отечеству, в особенности при содействии архимандрита Лавры, знаменитого Дионисия Ржевитина, отстоял от поляков обитель Святого Сергия, хотя с трудом неимоверным» («Российская родословная книга» князя П.В. Долгорукова). Отважный воевода погиб, защищая от поляков Вологду.

Прасковья Васильевна Мусина-Пушкина.

Портрет XVIII в.

Князья Долгоруковы также состоят в родстве с рядом известных лиц русской истории.

Княжна Дарья Дмитриевна была женой гетмана Левобережной Украины (с 1663 г.) и боярина Ивана Мартыновича Брюховецкого (убит в 1668 г.), который добивался отделения Украины от России.

Княжна Феодосия Васильевна – жена воеводы и боярина князя Василия Васильевича Голицына («Великого») (1643–1714), фаворита царевны Софьи Алексеевны, который возглавлял неудачные походы на Крым в 1687 и 1689 гг., а с 1689 г. жил в ссылке.

Княжна Анна Петровна – жена боярина Алексея Семёновича Шеина (1662–1700). Участник Азовских походов Петра, он первым среди русских удостоился высшего военного звания генералиссимуса (1696).

Княжна Екатерина Александровна (ум. в 1829) – жена Николая Петровича Николева (ок. 1758–1815), поэта и драматурга, автора многочисленных сатир, од, комических опер, песен и других сочинений, пользовавшихся когда-то большой популярностью.

Княжна Прасковья Владимировна – жена Ивана Ивановича Мелиссино (1718–1795, происходил из греческого рода), тайного советника, директора (1757–1763), а позднее куратора Московского университета, обер-прокурора Святейшего Синода.

Княжна Прасковья Васильевна (1754–1826) – жена генерал-фельдмаршала графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина (1735–1804).

Княжна Елена Ивановна (до 1785–1850) – жена Павла Ивановича Голенищева-Кутузова (1767–1829), тайного советника, сенатора, куратора, а затем попечителя Московского университета, поэта и переводчика. Их дочь Евдокия Павловна (1795–1863) – жена поэта, декабриста Фёдора Николаевича Глинки (1786–1880).

Княжна Елена Павловна (1788–1860) вышла замуж за Андрея Михайловича Фадеева (1789–1867), тайного советника, саратовского губернатора и управляющего Государственными имуществами в Закавказье. Их старшая дочь Елена Андреевна, в замужестве Ган (1814–1842), писательница-беллетристка, – мать основательницы теософии Елены Петровны Блаватской (1831–1891) и писательницы Веры Петровны Желиховской (1835–1896). Дочь Веры Петровны – Надежда Владимировна Желиховская (1864–1938) – жена прославленного генерала Алексея Алексеевича Брусилова (1853–1926), участника Первой мировой войны (главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта, осуществившими «брусиловский прорыв»), Верховного главнокомандующего русской армии (май – июль 1917 года). Сестра Елены Андреевны – Екатерина Андреевна Фадеева (1819 – после 1870) – мать Сергея Юльевича Витте (1849–1915), действительного тайного советника, графа (с 1905), члена Государственного Совета, министра путей сообщения (1892), финансов (1892–1903), председателя Комитета (потом Совета) министров (1903–1906).

Дочь московского генерал-губернатора Владимира Андреевича, княжна Варвара Владимировна (1840–1909) – жена обер-камергера, генерал-адъютанта Николая Васильевича Воейкова (1822–1898). Их сын – генерал от инфантерии, последний дворцовый комендант Владимир Николаевич Воейков (1868–1947), автор воспоминаний «С царём и без царя» (имеется в виду Николай II). Он был женат на Евгении Владимировне Фредерикс (1867–1950), дочери долголетнего министра Императорского двора и уделов барона (с 1913 г. графа) Владимира Борисовича Фредерикса (1838–1927).

Княжна Ольга Алексеевна (1869–1946) – жена Александра Николаевича Волжина (1860–1933), действительного статского советника, гофмаршала, седлецкого губернатора, обер-прокурора Святейшего Синода (1915–1916), члена Государственного Совета (с 1916 г.). Её сестра Екатерина Алексеевна была женой курского вице-губернатора Георгия Борисовича Штюрмера, сына Бориса Владимировича Штюрмера (1848–1917), председателя Совета министров в 1916 г.

Ещё одна ветвь князей Оболенских происходит от брата Ивана Андреевича Долгорукого – князя Василия Андреевича Оболенского. Он носил прозвище Щербатый, и потому его потомки стали именоваться князьями Щербатовыми.

Князь Михаил Михайлович Щербатов.

Художник Д.Г. Левицкий

Среди Щербатовых, конечно, самая известная личность – князь Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790). Он служил в лейб-гвардии Семёновском полку, в 1762 г. вышел в отставку, в 1767–1768 гг. состоял в Уложенной комиссии, где представлял ярославское дворянство. В 1771 г. Михаил Михайлович возглавил Герольдмейстерскую контору при Сенате, которая занималась составлением российских гербов. Щербатову принадлежит авторство нескольких городских гербов, в том числе Олонца, Харькова, Оренбурга. В 1778 г. князь получил чин тайного советника и был назначен президентом Камер-коллегии, а в следующем году стал сенатором. Но настоящее бессмертие обеспечила ему «История Российская от древнейших времён» в семи томах (доведена до 1610 г.). Этот грандиозный труд был второй, после фундаментальной работы В.Н. Татищева, научной попыткой написания полной истории нашего Отечества. Михаил Михайлович удостоился официального звания «историографа» (во всей русской истории только три человека имели его: до Щербатова – Миллер, а после – Карамзин) и избрания почётным членом Петербургской академии наук (в 1776 г.). Кроме того, он получил известность как талантливый публицист – сторонник усиления влияния аристократии, критиковавший придворную жизнь времён Екатерины II («О повреждении нравов в России»).

Одна из дочерей Михаила Михайловича – Ирина Михайловна (1757–1827) была женой сенатора, действительного тайного советника Матвея Григорьевича Спиридова (1751–1829), сына известного адмирала, героя Чесменского сражения. Спиридов «подхватил» историческую эстафету своего тестя. Он плодотворно занимался генеалогией русского дворянства и издал несколько книг, в том числе «Родословный Российский Словарь» в 2 томах (М., 1793–1794). Другая дочь историографа, Наталья Михайловна, бывшая замужем за подполковником Яковом Петровичем Чаадаевым, – мать Петра Яковлевича Чаадаева (1794–1856), знаменитого публициста и мыслителя, автора «Философических писем».

Большой вклад в развитие исторической науки внёс ещё один представитель рода князей Щербатовых – Прасковья Сергеевна, в замужестве Уварова (1840–1924). Её муж граф Алексей Сергеевич (1824–1884), сын министра просвещения Сергея Семёновича Уварова, плодотворно занимался археологией, состоял членом-корреспондентом Петербургской академии наук, много сделал для формирования коллекций Исторического музея в Москве. Прасковья Сергеевна также трудилась на ниве археологии, с 1883 г. она руководила работой Московского археологического общества, организовывала и возглавляла русские археологические съезды, собиравшие лучшие исторические силы России, была членом многих научных обществ, оставила ряд интересных трудов. После революции ей пришлось покинуть Родину, скончалась она в Югославии.

Князь Алексей Григорьевич Щербатов (1776–1848) начал службу в лейб-гвардии Измайловском полку, воевал в 1806–1807 гг. против Наполеона (в том числе при Прёйсиш-Эйлау). В период Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. получил тяжёлое ранение при осаде крепости Шумлы. Отличился в Отечественную войну 1812 года и в заграничных походах русской армии (одержал победу под Левенбергом в 1813-м). Генерал от инфантерии (с 1823), он участвовал и в штурме Варшавы в 1831 г. при подавлении польского восстания. А в 1843 г. был назначен военным генерал-губернатором Москвы. На этом посту добился запрещения детского труда на фабриках в ночную смену. В мае 1848 г. вышел в отставку, сохранив звание члена Государственного Совета.

Потомок Алексея Григорьевича – князь Николай Борисович Щербатов (1868–1943), окончил Пажеский корпус, служил по военной и гражданской части, предводитель дворянства Полтавской губернии, камергер (1909), действительный статский советник (1913), выборный член Государственного Совета от полтавского земства, недолго пробыл управляющим государственным коннозаводством (1913–1915) и Министерством внутренних дел (в 1915 г.).

Его современник и родственник князь Сергей Александрович Щербатов (1875–1962), художник, участвовавший в 1899 г. в выставке объединения «Мiр искусства», крупный организатор различных художественных мероприятий и коллекционер. В Петербурге он вместе с В.В. фон Мекком создал салон «Современное искусство», в 1911 г. Щербатов сменил умершего В.А. Серова в Совете Третьяковской галереи, из которого вышел в 1915 г. в знак протеста против изменения экспозиции, предпринятой И.Э. Грабарём. В Москве князь жил на Новинском бульваре, где сосредоточил в своём особняке значительную художественную коллекцию. Здесь были иконы, живопись (в т. ч. «Демон поверженный» Врубеля), графика, мебель, фарфор, скульптура (произведения А. Майоля), предметы античного и восточного искусства. Князь выступил с инициативой создать Музей частных собраний и подарить его Москве, соответствующие договорённости уже были достигнуты и с другими коллекционерами и с московскими властями, но революционные события помешали осуществить эти планы. После 1918 г. Сергей Александрович эмигрировал, жил во Франции и в США. В 1955 г. опубликовал в Нью-Йорке книгу мемуаров «Художник в ушедшей России». Его собрание осталось в советской России, было разрознено и рассредоточено между различными музеями страны. Идея Щербатова о музее частных коллекций была реализована лишь спустя 70 лет.

Княжна Анна Павловна (1749–1826) – жена генерал-фельдмаршала графа Михаила Федотовича Каменского (1738–1809). По одной из линий потомком графа Каменского являлся один из крупнейших отечественных историков XX века, профессор Александр Александрович Зимин (1920–1980), оставивший в том числе большой след в области научной генеалогии.

Княжна Анна Андреевна (1777–1848) – жена действительного тайного советника графа Дмитрия Николаевича Блудова (1785–1864), крупного государственного деятеля эпохи Николая I и Александра II, министра внутренних дел (1832–1839), президента Императорской академии наук (1855–1864), председателя Государственного Совета (1862–1864) и Комитета министров (1861–1864).

Князь Алексей Павлович Щербатов (1910–2003), известный деятель русской эмиграции, более тридцати лет возглавлял Союз русского дворянства в Нью-Йорке (Russian Nobility Association in America).

Другие княжеские роды из потомства Михаила черниговского прекратили своё существование: князья Тростенские угасли в 1607 г., князья Хотетовские – в начале XVIII века, последний князь Тюфякин – директор императорских театров гофмейстер Пётр Иванович (род. в 1769) скончался в 1845 г.

В гербах черниговских Рюриковичей можно видеть старинную эмблему Черниговской земли – чёрного одноглавого орла в золотом поле, держащего в лапе золотой крест. Это изображение известно, по крайней мере, с конца XVII века, оно присутствует в «Титулярнике» 1672 года.

В недавнее время были проведены некоторые интересные генетические исследования потомков различных родов Рюриковичей, которые, впрочем, к сожалению, не получили должного отражения в научной литературе и потому оказались на откупе у «жёлтых» журналистов. Речь идёт об исследованиях в области ДНК-генеалогии, становящейся всё более и более популярной в современном мире. Генетический анализ потомков Рюрика был инициирован журналом «Русский Newsweek». В 2007 г. были опубликованы первые результаты исследования ДНК потомка Рюрика, известного историка и генеалога князя Дмитрия Михайловича Шаховского, живущего во Франции (о самом роде князей Шаховских речь пойдёт впереди). Затем исследования были проведены среди других Рюриковичей – князей Гагариных, Лобанова-Ростовского, Хилкова, Кропоткина, Вадбольского, Оболенского и других. Выяснились два важных момента, которые, однако, никаким сюрпризом для серьёзных историков не стали. Во-первых, бóльшая часть современных Рюриковичей – имеющая бесспорную генеалогическую преемственность от древнерусских князей – принадлежит к той Y-хромосомной гаплогруппе, которая распространена, прежде всего, среди финно-угорских, а также скандинавских народов. Поэтому со всей уверенностью можно утверждать, что генетика подтверждает североевропейское, скандинавское происхождение Рюрика. Во-вторых, некоторые потомки черниговской ветви Рюриковичей, такие как Оболенские и Волконские, относятся к другой Y-хромосомной гаплогруппе – R1a1, распространнённой у славян. Это значит, что на самом деле Рюриковичами считаются потомки двух разных родов – скандинавского и славянского происхождения. Оборотистые и малограмотные журналисты тут же постарались сделать абсолютно ложный, но попахивающий излюбленной для представителей этой профессии «клубничкой», вывод: какая-то из жён князей черниговской ветви, идущей от сына Ярослава Мудрого, Святослава Ярославича, изменила своему мужу.

Между тем для профессионала в области исторической генеалогии всё предельно ясно. Ведь потомки черниговских Рюриковичей, а, вернее, Верховских князей (Одоевские, Оболенские, Волконские и мн. др.), происходят от младших сыновей князя Михаила Всеволодовича черниговского. Сами же эти младшие сыновья – Семён глуховский и новосильский, Мстислав карачевский и Юрий тарусский – упоминаются только в сравнительно поздней генеалогической традиции, в родословцах, начиная с XVI века. Поэтому у историков всегда существовали сомнения в реальности их происхождения от Михаила Всеволодовича. И генетические исследования лишь подтвердили то, что происхождение некоторых родоначальников Верховских князей от черниговской ветви Рюриковичей по мужской линии на самом деле недостоверно. Иными словами, потомки Верховских князей приписали свой род к Михаилу Всеволодовичу, знаменитому герою-мученику русской истории, одному из почитаемых святых князей. Возможно, Верховские князья были потомками Черниговской династии по женской линии (а такое вполне возможно) или даже какими-то мелкими феодалами, которые получили во владение земли по Оке от литовского князя, закрепились там и впоследствии возвели свою родословную к черниговским Рюриковичам. Во всяком случае, их местное, не связанное с Рюриковичами, происхождение по мужской линии весьма вероятно. Так современные методы популяционной генетики человека позволяют уточнить некоторые важные исторические детали.

От Салохмира произошло несколько фамилий, из них наиболее известны Апраксины и Вердеревские. Апраксины выдвинулись в ХVIII веке на военном поприще. Генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин (1661–1728) командовал русским флотом в Северной войне и Персидском походе Петра I, с 1718 г. возглавлял Адмиралтейств-коллегию, а в 1726 г. вошёл в состав Верховного Тайного Совета. Его брат Пётр Матвеевич (1659–1728) принимал в 1708 г. в русское подданство калмыков, с 1722 г. был президентом Юстиц-коллегии. Степан Фёдорович (1702–1758) – генерал-фельдмаршал, «прославился» крайне неудачным командованием русской армией во время Семилетней войны.

Породнились Апраксины и с Домом Романовых: сестра Петра и Фёдора Матвеевичей – Марфа Матвеевна Апраксина (1664–1715) была второй женой царя Фёдора Алексеевича, старшего брата Петра I.

Из Вердеревских наиболее известен контр-адмирал Дмитрий Николаевич (1873–1946), он командовал Балтийским флотом в 1917 г. и с сентября 1917 г. был морским министром Временного правительства. Об эффективности его «работы» может свидетельствовать холостой выстрел «Авроры» по Зимнему дворцу, где в числе других министров находился и сам контр-адмирал. После революции он эмигрировал во Францию, но незадолго до смерти на волне послевоенного советского патриотизма нанёс визит в советское посольство в Париже и принял гражданство СССР (хотя на родину и не вернулся).

Тем временем Даниил набирал силы. В конце 1220-х гг. он получил владения своих родственников – двоюродного дяди Мстислава Ярославича Немого и его сына Ивана, княживших в Луцке.

В 1230 г. Даниилу Романовичу удалось изгнать Эндре и занять столицу княжества. Это вызвало новую войну с Венгрией. В результате победоносного похода Эндре II в 1231 г. был заключён мир, по условиям которого в Галиче вновь вокняжился венгерский принц. Второе правление Эндре продолжалось также три года. В 1234 г. Даниил организовал поход на Галич, и «королевич» скончался во время осады от голода. Но и правление Даниила оказалось недолгим. В борьбу включились черниговский князь Михаил Всеволодович (убит в Орде в 1246 г.), женатый на старшей сестре Даниила – Феофании (она родилась от первого брака Романа Мстиславича), и его старший сын, то есть родной племянник Даниила, Ростислав (ум. в 1264 г.). Только в 1238 г., пользуясь тем, что Ростислав отправился в поход на Литву, Даниил окончательно закрепился в Галиче. По свидетельству летописи, горожане с радостью встретили своего законного правителя, чего нельзя сказать о боярах, которым тем не менее пришлось на время смириться. Тогда же Даниил отвоевал и Дрогичин, важный город на Западном Буге, который захватили с помощью князя Конрада Мазовецкого рыцари-тамплиеры. Казалось, единство Галицко-Волынской Руси возрождается.

Незадолго до Батыева разгрома Даниил занял и Киев, оставив там своего посадника Дмитра. Именно на него и легла вся тяжесть героической, но неудачной обороны города от монгольских полчищ. Взяв Киев, степняки двинулись дальше – на Волынь и Галичину, а Даниил, оставив свои земли, находился в Польше и Венгрии, тщетно ища помощи против завоевателей. Когда же кровавая волна схлынула, Даниил вернулся на родное пепелище. И вновь пришлось восстанавливать свою власть. Галицкие бояре опять подняли мятеж. Не успел Даниил подавить его, как вновь столкнулся с Ростиславом Михайловичем, претендовавшим на Галич. Ростислава поддерживала Венгрия, сам князь женился на дочери короля Белы IV Анне. Решающая битва произошла 17 августа 1245 г. у галицкого города Ярослава. Даниилу и его брату Васильку противостояло войско Ростислава, подкреплённое венгерскими и польскими отрядами. Даниил применил испытанный приём: ослабив центр своих сил, он заманил противника в ловушку и разбил его, введя в бой резерв. Ростислав с остатками своего воинства убежал в Венгрию, где и остался до конца своих дней. Попавших в плен бояр Даниил приказал казнить. Больше власти галицкого князя ничто не угрожало, кроме… И могущественному галицкому правителю пришлось ехать на поклон к хану Батыю. «О злее зла честь татарская! Даниил Романович, князь великий, владетель Русской земли, Киева и Владимира (Волынского) и Галича, и иных стран, ныне сидит на коленях и холопом называется, и дани хотят, и жизни не чает, и грозы приходят. О злая честь татарская! Его же отец был царь в Русской земле, он же покорил Половецкую землю и воевал во многих других странах, если сын не принял его чести, то кто иной может принять», – горестно восклицал летописец.

Даниил получил ярлык на свои владения, а вернувшись на Русь, попытался сплотить все силы для борьбы с Ордой. Дипломатические союзы скреплялись родственными: летом 1247 г. князь женил сына Льва на дочери венгерского короля Белы IV (сын и наследник Эндре II) Констанции, в 1248 г. выдал дочь Переяславу за сына мазовецкого князя Конрада – Земовита, в 1250-м другую дочь – за владимирского князя Андрея Ярославича, а в середине 1250-х гг. сын Даниила Шварн женился на дочери литовского князя Миндовга. В то же время и сам Даниил заключил второй брак – с дочерью литовского князя Довспунга, старшего брата Миндовга, а брат Даниила Василько женился, также вторично, на дочери польского правителя Лешека V Белого Елене (ум. в 1264 г.). В 1252 г. ещё один сын Даниила – Роман женился на Гертруде из рода австрийских герцогов Бабенсбергов и ненадолго стал австрийским герцогом. Впрочем, вмешательство галицкого князя в борьбу за «австрийское наследство» окончилось неудачей.

Пытаясь создать мощный антиордынский блок, Даниил начал и переговоры с римским папой Иннокентием IV. Понтифик предлагал князю королевскую корону и военную помощь в обмен на распространение в его владениях католичества. Переговоры шли долго, и только в 1253 г. к Даниилу прибыл папский легат Опизо с обнадёживающими известиями. 14 мая 1253 г. Иннокентий издал буллу, призвав христиан восточноевропейских стран начать крестовый поход против Орды, однако реального значения эта декларация не имела. Осенью 1253 г. в городе Дрогичине состоялась коронация Даниила в качестве «короля Руси» регалиями, присланными Иннокентием IV. Но как папа не смог выполнить своего обещания о военной помощи, так и Даниил не отступил от православия, и через несколько лет его отношения с римской курией прекратились.

В то же время Орда нанесла ряд сильных ударов. В 1252 г. Неврюева рать вынудила Андрея Ярославича покинуть пределы Руси. Одновременно на владения Даниила надвинулось войско ордынца Куремсы. «Русскому королю» удалось одолеть Куремсу, но со следующим нашествием, на этот раз Бурундая, он не совладал. В 1259 г. Даниилу пришлось покориться Орде. Братья Романовичи разрушили созданные ими же укрепления галицких и волынских крепостей. Надломленный Даниил перебрался в Холм, где, почти отойдя от дел и пребывая в болезни, скончался в 1264 г. «Король Даниил был князем добрым, храбрым и мудрым, он же создал города многие, и церкви поставил, и украсил их различными красотами, очень любил своего брата Василька. Этот Даниил был вторым Соломоном» – так характеризует князя Ипатьевская летопись.

Василько Романович был князем белзским, а затем волынским. Он умер в 1269 г. Его сын Владимир, княживший на Волыни, скончался на рубеже 1280—1290-х гг.

У Даниила было несколько сыновей. Старшего звали Ираклий. Это странное для русского князя имя – производное от имени античного героя Геракла (Геркулеса) и было популярно в Византии. Вероятно, Ираклий, так же как и Роман, умер ещё при жизни отца. После смерти Даниила остались сыновья Лев, Шварн и Мстислав. Владения Даниила распались. Лев, в честь которого был основан и назван город Львов, владел Галичем, Перемышлем, Дрогичином. Мстислав получил Луцкую область, Шварн – Холм. Поскольку Холм являлся резиденцией Даниила, то, вероятно, Шварн считался непосредственным наследником отца. Некоторое время Шварн, которого связывали с литовским князем Войшелком родственные отношения (Войшелк доводился Шварну шурином), был и великим литовским князем. Он умер около 1269 г., после чего Холм перешёл под власть Льва. Лев и Мстислав Даниловичи скончались на рубеже XIII и XIV веков.

Наследником Льва стал его сын Юрий, который, как и дед, именовался королём Руси. Юрий княжил недолго, он умер в 1308 г., но успел создать в Галиче отдельную православную митрополию, подчинявшуюся Константинопольскому патриарху (киевский митрополит к тому времени уже перебрался во Владимир-на-Клязьме). После смерти Юрия в Галичине и на Волыни княжили его сыновья Андрей и Лев. Андрей скончался в 1323 году, а Лев, возможно, ненамного ранее.

Со смертью Андрея Юрьевича ветвь волынских Рюриковичей пресеклась, и Галицко-Волынская земля попала под контроль Польши и Литвы. Здесь княжили Болеслав-Юрий II, сын одного из польских князей Тройдена и дочери Юрия Львовича – Марии, а также сын литовского князя Гедимина – Любарт, женившийся на внучке Юрия Львовича.

С династией галицких князей связана и одна из весьма древних европейских династий немецкого происхождения. Во второй половине XIII века Генрих наместник фон Плауен женился на русской княжне, и их сын Генрих принял прозвище «Русский», которое со временем трансформировалось в «Рёйсс». Так возникла европейская владетельная династия Рёйсс, со временем разделившаяся на несколько ветвей. Интересно, что все рождавшиеся принцы в этой династии получали родовое имя «Генрих», а чтобы отличить одного от другого, им присваивались порядковые номера. Причём в старшей линии счёт вёлся от 1 до 100, после чего опять начинали считать с 1-го, а в младшей нумерация возобновлялась с первого мужчины, родившегося в новом веке. Таким образом, в династии Рёйсс можно встретить и Генриха XXXIX, и Генриха LXVII, и даже Генриха LXXIV. Этот род существует и до сих пор.

Князь Константин Константинович

Острожский. Портрет XVI в.

От галицко-волынских князей пошло несколько княжеских родов. Брат Даниила Галицкого Василько Романович оставил двух сыновей. Фёдор Василькович, владевший городом Острогом, – родоначальник князей Острожских. А Юрий Василькович, князь заславский, основал род князей Заславских. Представители обеих фамилий пользовались высоким статусом в Великом княжестве Литовском. Оба рода угасли. Из князей Острожских особенно известны Константин (ок. 1460–1530), великий гетман литовский, видный полководец, руководивший литовскими войсками в битве под Оршей в 1514 г. во время войны с Россией; и Константин Константинович (1526–1608), несмотря ни на что сохранявший верность православию.

Киевский воевода Константин Константинович являлся одним из богатейших магнатов Речи Посполитой. Он прославился как просветитель. Основал школы в Турове и Владимире-Волынском, но наиболее яркой страницей его биографии можно считать создание типографии в Остроге, в которой по приглашению князя работал знаменитый первопечатник Иван Фёдоров.

Сын Константина Константиновича Острожского – князь Януш в начале XVII века принял католичество и в своём завещании определил, что обширные земельные владения своего рода на Волыни он передаёт после пресечения своего потомства католическому духовно-рыцарскому Ордену святого Иоанна в Иерусалиме (Мальтийскому). В мужском поколении княжеский род Острожских пресёкся в 1672 г. После этого его земли перешли под управление Мальтийского ордена, и на них затем был создан Острожский майорат Великого приорства Польского. В конце XVIII века в связи с разделами Речи Посполитой эти территории отошли к Российской Империи, и вопрос об Острожском майорате стал одним из поводов учреждения в России Великого приорства Мальтийского Ордена и всей мальтийской орденской «эпопеи» Павла I.

Князь Михаил Романович Друцкий (владел городом Друцком на Волыни), конкретное происхождение которого остаётся неясным (или внук Даниила Галицкого, или внук его двоюродного брата Александра Всеволодовича, князя белзского и владимиро-волынского), стал родоначальником князей Друцких, Бабичевых, Путятиных, Друцких-Соколинских, Конопля-Соколинских, Друцких-Подбережских (Подберезских), Друцких-Горских, Бакриновских, Друцких-Прихабских, Друцких-Озерецких и Друцких-Любецких. В настоящее время продолжаются роды князей Друцких-Соколинских, Друцких-Любецких, Путятиных.

Некоторые из этих фамилий перешли на службу в Москву (как в начале XVI века Друцкие), другие так и остались в Речи Посполитой (как Друцкие-Любецкие), отдельные ветви третьих – служили как в Польше, так и в России (Друцкие-Соколинские).

Из князей Друцких можно назвать князя Даниила Андреевича (ум. в 1752 г.). В 1730 г. он подписался под петицией дворянства, просившей Анну Иоанновну восстановить самодержавие, служил в армии, потом в гражданской сфере, достиг чина действительного статского советника, был вице-губернатором в Белгороде, а с 1742 г. – губернатором Нижнего Новгорода.

Князья Бабичевы в XVI–XVII веках служили воеводами московских государей. Из оставшихся в Речи Посполитой потомков этого рода князь Фома Иванович Бабич в 1586 г. принял участие в организации Львовского православного братства, образованного для защиты православной веры от униатов и католиков на землях Западной Украины.

Князь Дмитрий Григорьевич Бабичев (1757–1790), сын депутата Уложенной комиссии князя Григория Ивановича Бабичева, в 1789 г. занимал должность прокурора Симбирской верхней расправы, с 1788 г. состоял членом Вольного экономического общества, занимался усовершенствованиями в области сельского хозяйства, за что получил от общества серебряную медаль. Оставил прозаический перевод одной французской комедии.

Князь Авраам Артемьевич Путятин (ум. в 1769 г.), сенатор (1768), тайный советник, с 1764 г. являлся губернатором Оренбурга, много сделав на этом посту для благоустройства вверенного ему края.

Фамилии Бабичевых и Путятиных происходят от прозвищ их родоначальников – братьев князей Друцких: Ивана Семёновича-старшего Бабы и Ивана Семёновича-младшего Путяты. Дворянский род Путятиных (впоследствии графы), к которому принадлежал адмирал Евфимий Васильевич Путятин (1804–1883), руководивший экспедицией фрегата «Паллада», по всей видимости, к князьям Путятиным родственного отношения не имеет.

Князь Сергей Михайлович Путятин (1893–1968), сын генерал-майора и начальника Царскосельского дворцового управления князя Михаила Сергеевича, в 1917 г. обвенчался с великой княгиней Марией Павловной-младшей (1890–1958), дочерью великого князя Павла Александровича, внучкой Александра II и двоюродной сестрой Николая II. После революции им удалось эмигрировать за рубеж. В 1923 г. этот брак распался.

Представительница другой ветви рода князей Путятиных – дочь действительного статского советника княжна Марианна Павловна Путятина была женой генерал-лейтенанта Сергея Леонидовича Маркова (1878–1918). Выпускник Николаевской Академии Генерального штаба, участник Русско-японской и Первой мировой войн, Георгиевский кавалер, С.Л. Марков был одним из легендарных деятелей Белого движения. С ноября 1917 г. он воевал в рядах Добровольческой армии и геройски погиб в бою у станции Шаблиевка в июне 1918 г., в самом начале 2-го Кубанского похода. Его именем был назван офицерский полк, преобразованный затем в Марковскую дивизию.

Фамилия Друцких-Соколинских происходит от названия их владения – имения Сокольни в Витебском крае, а Друцких-Любецких – от названия имения Любича в Луцком повете (уезде). Один из князей Друцких-Соколинских – Илья Андреевич (1693—?) женился на дочери полковника Анне Андреевне Гýрко-Ромейко. Потомки от этого брака по указу Петра I (1714) стали с 1768 г. именоваться князьями Друцкими-Соколинскими-Гурко-Ромейко. Этот род угас в конце XIX века.

Княжна Прасковья Александровна Друцкая-Соколинская, жена поручика Евстигнея Андреевича Апухтина – прабабушка замечательного поэта-лирика Алексея Николаевича Апухтина (1840–1893).

Княжна Анна Даниловна Друцкая-Соколинская в первом браке была за офицером Матвеем Херасковым (потомок знатного валашского рода бояр Хераско), а во втором – за генерал-фельдмаршалом князем Никитой Юрьевичем Трубецким (1700–1768).

Михаил Матвеевич Херасков.

Гравюра И.В. Ческого. 1825 г.

Её сын от первого брака Михаил Матвеевич Херасков (1733–1807) воспитывался в семье отчима, учился в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, откуда был выпущен подпоручиком в пехотный полк. В 1755 г. перешёл на статскую службу и зачислен в Коммерц-коллегию, но через несколько месяцев уехал в Москву. Здесь Херасков приступил к обязанностям асессора в недавно открытом университете. Михаил Матвеевич ведал университетской библиотекой, типографией, минералогическим кабинетом и театром, организовал издание при университете журналов «Полезное увеселение» и «Свободные часы». В 1763–1770 гг. был директором Московского университета. При нём, в частности, начался перевод преподавания с немецкого и латинского на русский язык. Херасков стремился привнести в университет дух высокой культуры, рекомендовал профессорам воздерживаться от наказаний студентов. После недолгого перерыва, во время которого Михаил Матвеевич служил вице-президентом Берг-коллегии в Петербурге, он в чине действительного статского советника вернулся в родные стены, вступив в 1778 г. в должность куратора Московского университета. По его инициативе при университете был учреждён Благородный пансион для дворянских детей. Салон Хераскова пользовался большой популярностью у талантливой московской молодёжи. В 1802 г. Херасков вышел в отставку в чине действительного тайного советника.

Михаил Матвеевич Херасков – один из крупнейших русских поэтов рубежа XVIII–XIX веков. «Человек острый, учёный и просвещённый… Стихотворство его чисто и приятно, слог текущ и твёрд, изображения сильны и свободны; его оды наполнены стихотворческого огня, сатирические сочинения – остроты и приятных замыслов… и он по справедливости почитается в числе лучших наших стихотворцев и заслуживает великую похвалу», – писал просветитель Н.И. Новиков. Херасков работал в разных жанрах. Он – автор од и лирических стихотворений, пьес и романов, вершинами его творчества можно считать героическую поэму «Чесмесский бой» и эпическую поэму «Россияда», посвящённую событиям эпохи Петра I. Его называли «русским Гомером». Входил Херасков и в круг видных масонов своего времени. Вместе с великим композитором Д.С. Бортнянским он в 1790-х гг. создал гимн «Коль славен наш Господь в Сионе…», «песнь ангелов», ставшую национальным духовным гимном России. Слова этого великого произведения вряд ли могут оставить кого-либо равнодушным:

Коль славен наш Господь в Сионе, Не может изъяснить язык. Велик он в небесах на троне, В былинках на земли велик. Везде, Господь, везде Ты славен, Во дни, в нощи сияньем равен. Тебя Твой агнец златорунный В себе изображает нам; Псалтырью мы десятиструнной Тебе приносим фимиам. Прими от нас благодаренье, Как благовонное куренье. Ты солнцем смертных освещаешь, Ты любишь, Боже, нас как чад, Ты нас трапезой насыщаешь И зиждешь нам в Сионе град. Ты грешных, Боже, посещаешь И плотию Твоей питаешь. О Боже, во твое селенье Да внидут наши голоса, И взыдет наше умиленье К тебе, как утрення роса! Тебе в сердцах алтарь поставим, Тебе, Господь, поём и славим!

«Коль славен…» обрёл громадную популярность в дореволюционной России.

Княжна Ольга Дмитриевна Друцкая-Соколинская (1870–1957), последняя из старшей ветви рода, была женой тайного советника, егермейстера, сенатора Николая Александровича Добровольского (1853–1918), последнего министра юстиции царского правительства (с декабря 1916 г.). В октябре 1918 г. он как заложник погиб вместе с генералами Рузским, Радко Дмитриевым и другими, зарубленный большевиками в Пятигорске. Сыну Николая Александровича и Ольги Дмитриевны – Николаю Николаевичу Добровольскому (1901—?) великий князь Кирилл Владимирович, в эмиграции провозгласивший себя императором, в 1937 г. разрешил с нисходящим потомством именоваться князем Друцким-Соколинским-Добровольским. Его потомки живут в Австралии. Сестра Николая Николаевича – Ольга в третьем браке была замужем за Николаем Эммануиловичем Вуичем (1897–1976), многолетним начальником Походной канцелярии великого князя Владимира Кирилловича (в 1976 г. пожаловавшего ему титул графа).

Князь Францишек (Франц) Ксаверий (Ксаверий Францевич) Друцкой-Любецкий (1778–1846), участник Итальянского похода Суворова, а с января 1812 г. гродненский губернский предводитель дворянства, после присоединения Польши к России занял пост управляющего Министерством внутренних дел, а с 1821 г. – министра финансов Царства Польского. Видный финансист, он смог свести бездефицитный бюджет, наладив в Польше нормальную финансовую жизнь. По его инициативе в 1825 г. начало действовать Товарищество земского кредита, сыгравшее большую роль в создании Польского банка. В России князь имел чин действительного тайного советника (с 1835) и звание члена Государственного Совета (с 1832). Его внук Александр Александрович в 1887 г. вернул во владение Друцких-Любецких фабрику в Цмелёве Радомской губернии Царства Польского, которая до революции славилась своим изысканно-утончённым фарфором и фаянсом.

Двоюродный брат Александра Александровича – князь Иероним Эдвинович (1861–1919), выпускник юридического факультета Петербургского университета, председатель правления Минского коммерческого банка, состоял депутатом I Государственной думы.

Впоследствии род князей Вяземских дал России нескольких известных деятелей. Князь Александр Алексеевич (1727–1793), действительный тайный советник, в течение почти 30 лет (1764–1792) при Екатерине II занимал должность генерал-прокурора Сената. На этом посту он усовершенствовал финансовое управление, добился строгой отчётности в этой области, именно ему Россия обязана началом выпуска ассигнаций. При дворе императрицы он пользовался очень большим влиянием на многие государственные дела.

Государственную и литературную деятельность удачно сочетал князь Пётр Андреевич Вяземский (1792–1878). Совсем молодым человеком он в составе ополчения участвовал в Бородинском сражении. Выдвинулся на литературном поприще, оставил немало прекрасных стихотворений, состоял членом общества «Арзамас», сотрудничал в журналах «Вестник Европы», «Московский телеграф», «Современник». Пётр Андреевич долгие годы был одним из ближайших друзей Пушкина («любезный Вяземский, поэт и камергер»). Первоначально он придерживался оппозиционных взглядов, поддерживал дружеские связи с декабристами, хотя в Северное общество вступить отказался. После разгрома движения сохранил бумаги И.И. Пущина и один из вариантов «Конституции» Никиты Муравьёва. С 1830 г. князь находился на государственной службе – сначала по ведомству Министерства финансов, позднее – в Министерстве народного просвещения и в Главном управлении цензуры. Взгляды Вяземского изменились, на смену максимализму молодости пришел здравый смысл умудрённого жизнью человека. Он во многом не соглашался с политикой правящих кругов, но в то же время ему претил революционный задор отечественных ниспровергателей.

На службе государству он достиг немалых высот: сенатор, член Государственного Совета, обер-шенк двора (второй чин придворной табели о рангах). Высокую оценку получило и его литературное творчество: в 1839 г. Вяземского избрали действительным членом Российской академии, а в 1841-м он вошёл в состав Императорской академии наук. Поэтическому призванию Пётр Андреевич не изменил до конца своей жизни, кроме того, был известен как публицист, написал несколько ценных мемуарных очерков и историко-литературных трудов, в том числе монографию о Д.И. Фонвизине. Князь был близок и к исторической науке – в 1866 г. выступил одним из основателей Русского исторического общества. Увлечению историей способствовали и родственные связи. На его сестре – Екатерине Андреевне Колывановой (1780–1851) (внебрачная дочь князя Андрея Ивановича Вяземского (1750–1807) вторым браком был женат Николай Михайлович Карамзин (1766–1826), оказывавший покровительство своему молодому родственнику.

Сам Пётр Андреевич был женат на княжне Вере Фёдоровне Гагариной (1790–1886), из стародубской ветви Рюриковичей (троюродная сестра декабристского «диктатора» князя Сергея Петровича Трубецкого). Во многом благодаря ей возникла удивительная атмосфера на «Русском Парнасе» – в подмосковном имении Вяземских Остафьево, где собирались выдающиеся деятели русской культуры. Сыну Вяземских – Павлу (1820–1888), когда тот ещё был ребёнком, Пушкин посвятил шутливое стихотворение:

«Прекрасный» адресат Пушкина вырос достойным сыном своего отца. В служебной деятельности ему сопутствовал успех – сначала по Министерству иностранных дел, затем на ниве просвещения (помощник попечителя Петербургского и попечитель Казанского учебных округов, в 1881–1883 гг. начальник Главного управления по делам печати), с 1883 г. Павел Вяземский – сенатор, хотя, по отзыву современника, «явления окружающей жизни мало останавливали на себе его внимание…» Ближе ему была, вероятно, иная стезя. Павел Петрович серьёзно увлёкся историей, опубликовал несколько работ о «Слове о полку Игореве», выступил с инициативой создания Общества любителей древней письменности, главной задачей которого считал издание исторических памятников. Живой интерес к прошлому вылился в коллекционирование предметов старины. В своём Остафьеве Вяземский создал настоящий музей, собрал огромную библиотеку в 32 тысячи томов. Богатейший архив отца позволил ему выпустить в свет новые материалы о Пушкине. К слову сказать, Вяземский был знаком и с другим великим русским поэтом – М.Ю. Лермонтовым. Как утверждал князь, именно по его просьбе Лермонтов перевёл на русский язык стихотворение Гейне «Сосна и пальма», ставшее одним из шедевров уже русской поэзии.

И тут опять мы сталкиваемся с родственными связями. Жена Павла Петровича – Мария Аркадьевна (1819–1889) принадлежала к роду Столыпиных. Бабушка Лермонтова по матери – Елизавета Алексеевна Столыпина, в замужестве Арсеньева, приходилась Марии Аркадьевне родной тётей. Знаменитый же премьер-министр Пётр Аркадьевич Столыпин доводился Лермонтову троюродным братом, а Марии Аркадьевне – соответственно двоюродным племянником.

Сестра Павла Петровича – княжна Мария Петровна Вяземская (1813–1849) в 1836 г. вышла замуж за Петра Александровича Валуева (1815–1890). Граф (с 1880) Пётр Александрович Валуев – действительный тайный советник, министр внутренних дел (1861–1868), государственных имуществ (1872–1879), председатель Комитета министров (1879–1881).

Княжна Вера Фёдоровна Гагарина.

Рисунок Э.В. Бинемана. 1820 г.

Дочери Павла Петровича и Марии Аркадьевны связали родственными узами с семьёй князей Вяземских ещё двух видных деятелей. Екатерина (1849–1929) в 1868 г. вышла замуж за графа Сергея Дмитриевича Шереметева (1844–1918). Потомок известного рода, внук графа Николая Петровича Шереметева (1751–1809) и актрисы Прасковьи Жемчуговой (1768–1803), Шереметев занимал различные должности на государственной и дворянской службе: в 1883–1894 гг. являлся начальником Придворной певческой капеллы, в 1885—1890-х – предводителем дворянства Московской губернии, с 1900 г. состоял членом Государственного Совета, с 1904-го – обер-егермейстером Императорского Двора. Но яркий след он оставил не в придворной жизни или административной деятельности. Его привлекала родная старина, и изучение истории выдвинуло графа в ряд признанных специалистов в этой области. Сергей Дмитриевич возглавлял Археографическую комиссию Министерства народного просвещения (издавала исторические источники), Общество любителей древней письменности, основанное его тестем, Комитет попечительства о русской иконописи. Граф Шереметев принял культурную «эстафету» Вяземских и открыл в Остафьеве музей.

А другая дочь Павла Петровича, Александра – жена действительного статского советника, егермейстера Дмитрия Сергеевича Сипягина (1853–1902). В 1899 г. он сменил И.Л. Горемыкина на посту министра внутренних дел. Но его пребывание в этой должности оказалось коротким. В апреле 1902 г. член Боевой организации эсеровской партии Степан Балмашёв выстрелами из револьвера смертельно ранил министра прямо в Мариинском дворце. Этот случай, наряду с убийством министра просвещения Н.П. Боголепова, открыл в России печальную статистику жертв возрождённого эсерами революционного террора, прерванную лишь энергичными действиями Столыпина.

Одну из младших ветвей рода Вяземских «прославил» своими нелицеприятными делами князь Афанасий Иванович. При дворе Ивана Грозного он занял одно из первых мест, пользовался неограниченным доверием царя и, конечно, стал одним из главных опричников. А когда царь организовал в Александровской слободе своеобразный опричный «монастырь», где сам Грозный считался «игуменом», Вяземский получил должность «келаря» – второго после игумена лица. О доверии к Вяземскому свидетельствует и то, что только из его рук принимал Иван Грозный лекарства, опасаясь, что другие могут его отравить. Но близость к трону в конце концов обернулась иной стороной. После опричного разгрома Новгорода царь расправился с некоторыми видными соратниками, попал в их число и Вяземский. На князя донёс один из его подчинённых. Якобы «келарь» предупредил новгородцев о приходе озверевшей «братии». Вяземского схватили, а потом забили насмерть палками.

Княжна Наталия Ивановна Вяземская вышла замуж за Николая Ивановича Воронцова-Вельяминова (1766–1819), принадлежавшего к знаменитому роду потомков Шимона Африкановича, впоследствии ростовских и московских тысяцких. По прямой мужской линии их праправнуком был Борис Александрович Воронцов-Вельяминов (1904–1994), выдающийся астроном, астрофизик и историк астрономии. Член-корреспондент АПН СССР, он является автором классического школьного учебника по астрономии для 10 класса, по которому учились многие поколения советских школьников, вплоть до того времени, когда курс астрономии был в средней школе нынешними «ревнителями» отечественного просвещения упразднён.

* * *

Но вернёмся к «истокам» смоленской династии. Потомки Давыда Ростиславича правили в Смоленске до начала XV века. В XIV веке они начали титуловаться великими князьями. Среди смоленских князей можно назвать Мстислава (Фёдора) Давыдовича (ум. в 1230 г.), заключившего договор с Ригой в 1229 г.; его сына Ростислава Мстиславича, в 1239 г. ненадолго захватившего стольный Киев и изгнанного оттуда Даниилом Романовичем галицким; представителей следующих поколений – Глеба Ростиславича (ум. в 1277 г.), в княжение которого над Смоленским княжеством установился ордынский контроль, Александра Глебовича (ум. в 1313 г.), Ивана Александровича (княжил в 1313–1359 гг.), Святослава Ивановича, павшего в битве с литовцами в 1386 г.

Его сына Глеба Святославича великий литовский князь Витовт в 1395 г. изгнал из Смоленска, посадив в городе своего наместника. Глеб Святославич погиб в августе 1399 г. в битве с татарами на реке Ворскле, где сражался на стороне Витовта. Поражением литовского правителя воспользовался брат Глеба – Юрий Святославич, который в 1401 г. возвратил Смоленск во владения своего рода. Но ненадолго. Хотя Юрий и пытался всячески сохранить независимость своих земель – его сестра Анна была женой Витовта, а дочь Анастасия вышла за сына Дмитрия Донского – Юрия звенигородского, родственные связи не спасли его княжество от завоевания. В 1404 г. Витовт изгнал Юрия из Смоленска и занял город. Юрию Святославичу пришлось бежать в Москву, а затем в Торжок. Там он убил князя и княгиню Вяземских, а затем, терзаемый раскаянием, отправился в Орду, где и скончался, скитаясь по степи.

Сын Юрия Фёдор поначалу обосновался в Новгороде, но под напором Витовта уехал за рубеж. В 1413 г. он появился на Констанцском соборе (проходил в южнонемецком городе Констанце), принявшем ряд важных для католической церкви решений. Самое известное из них – осуждение и казнь Яна Гуса.

Род смоленских Рюриковичей – потомков Давыда Ростиславича – сильно разросся. От него произошли многие княжеские и дворянские роды: князья Жижемские, Коркодиновы, Дашковы, Порховские, Кропоткины, Селеховские, Соломерецкие (Соломерские), дворяне Татищевы, Всеволожские, Заболоцкие, Губастовы, Шукаловские, Рожественские, Кисловские, Дмитриевы, Дмитриевы-Мамоновы, Даниловы, Внуковы, Резановы, Монастырёвы, Судаковы, Аладьины (Оладьины), Цыплетевы (Цыплятевы), Мусоргские, Полевы, Еропкины, Травины, Бокеевы, Карповы, Карповы-Долматовы, князья Козловские, дворяне Ржевские и Толбузины. Далеко не все из них оставили заметный след в русской истории, многие роды угасли ещё в допетровский период. Отметим лишь наиболее выдающихся потомков смоленских князей.

Князь Пётр Алексеевич Кропоткин

Князья Кропоткины известны в основном своим наиболее ярким представителем – знаменитым революционером и анархистом князем Петром Алексеевичем Кропоткиным (1842–1921). Судьба готовила ему блестящее будущее. Выпускник привилегированного Пажеского корпуса в Петербурге (окончил корпус с занесением имени на мраморную доску), камер-паж Александра II, он при производстве в офицеры просил определить его в Амурское казачье войско. В Сибири молодой князь служил сначала адъютантом военного губернатора Забайкальской области, а затем чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири. Здесь, в далёком и малоизученном крае, Пётр Алексеевич смог практически применить свои обширные и глубокие познания. Он организовал несколько экспедиций по Северной Маньчжурии и Саянам, открыл прямой путь из Олёкминских золотых приисков в Забайкалье, выдвинул новые идеи об орографии и геологии Сибири. Русское Географическое общество, в ряды которого князь вошёл в 1868 г., отметило его сибирские исследования золотой медалью. В 1867 г. Кропоткин вышел в отставку и приехал в Петербург, где учился на физико-математическом факультете Петербургского университета и одновременно трудился в Статистическом комитете Министерства внутренних дел. В Русском Географическом обществе он стал секретарём Отделения физической географии и не прекращал интенсивных научных занятий. Их итог – несколько крупных работ, опубликованных в «Записках» общества. Пётр Алексеевич предлагает всё новые и новые идеи, которые затем полностью подтверждаются. В частности, он предсказал существование Земли Франца-Иосифа и разработал оригинальную теорию материкового оледенения в четвертичный период, чему способствовало его участие в экспедиции, работавшей в Швеции и Финляндии. Проницательный ум, высочайшая эрудиция и разносторонность интересов обеспечили исследованиям Петра Алексеевича важное место в российской науке, прежде всего в географии, геологии и статистике. Князя Кропоткина по праву можно признать одним из выдающихся русских учёных, но с начала 1870-х гг. в его судьбе произошёл крутой поворот.

Вместо служения своей Родине на научном поприще Кропоткин выбрал деятельность во имя химерических идей. Он решил посвятить себя революционной борьбе, чтобы в конечном итоге осуществить переустройство общества на справедливых, как ему казалось, началах. Побывав в Швейцарии и вступив в I Интернационал, князь-революционер сделался последователем анархизма, а затем и одним из идеологов этого направления общественной мысли. Но не только теория привлекала его. От слов Кропоткин перешёл к делу: в Петербурге примкнул к революционному кружку «чайковцев», вёл революционную пропаганду среди рабочих, пока в 1874 г. не был арестован. После двухлетнего заключения в Петропавловской крепости ему удалось бежать из Николаевского военного госпиталя, куда его перевели из-за болезни. Князь перебрался за границу, где обосновался в Лондоне и сразу же включился в деятельность европейских анархистов. Среди последователей этого течения Кропоткин пользовался огромным авторитетом, после смерти Бакунина он, по сути, стал главой русского анархизма и разработал собственную социальную теорию – анархо-коммунизм. Вернулся на Родину он лишь в мае 1917 г.

После Октябрьской революции Кропоткин жил в Дмитрове и почти отошёл от революционной деятельности. Несколько раз он протестовал против политики «красного террора», но сам, к счастью, его жертвой не стал. «Апостол» анархизма мог воочию наблюдать гибель того старого мира, против которого он в своё время боролся. Похороны князя-революционера вылились в настоящую демонстрацию. Дело в том, что в тот день из московских тюрем были выпущены под честное слово вернуться заключённые в них советской властью анархисты. Гроб с телом Кропоткина выставили для прощания в Колонном зале Дома Союзов (бывшем здании московского Дворянского собрания) – и это стало началом многолетней советской традиции.

С 1878 г. Пётр Алексеевич был женат на Софье Григорьевне Ананьевой-Рабинович (1856–1942). От этого брака родилась дочь Александра (1887–1966), в замужестве Лебедева. В своё время в неё был влюблён Сомерсет Моэм. После Февральской революции вместе с семьёй она вернулась в Россию, а после смерти отца уехала за рубеж и скончалась в США.

Если Пётр Алексеевич Кропоткин активно участвовал в революционном движении, то его дальний родственник Дмитрий Николаевич (1836–1879) пал одной из его первых жертв. Он служил в лейб-гвардии Конном полку, на военной службе достиг чина генерал-лейтенанта, а в 1870 г. был назначен харьковским генерал-губернатором. На этом посту он проявил немалое рвение в ликвидации студенческих волнений, за что и был застрелен народником Г.Д. Гольденбергом.

Большой вклад в геологическую науку внёс и ещё один князь Кропоткин – внучатый племянник Петра Алексеевича князь Пётр Николаевич (1910–1996), работавший в Геологическом институте Академии наук. Труды учёного посвящены вопросам тектоногеографии. Пётр Николаевич является одним из создателей современной теории мобилизма литосферных плит. Он одним из первых оценил возможности использования палеомагнитных данных для построения глобальных палеогеографических реконструкций, на примере различных регионов мира показал перемещение крупных блоков земной коры на многие тысячи километров. В 1992 г. Пётр Николаевич Кропоткин был избран академиком Российской академии наук. Его сын – Алексей Петрович (род. в 1937 г.), доктор физико-математических наук, специалист в области ядерной физики. Другая ветвь князей Кропоткиных получила известность в гуманитарных науках, её представитель Владислав Всеволодович (1922–1993), доктор исторических наук, был крупным археологом и нумизматом. Так научная стезя стала доброй традицией в роду князей Кропоткиных.

Не менее знамениты в научном мире имена представителей дворянского рода Татищевых – тоже ветви смоленских Рюриковичей. Фамилия Татищевых, по легенде, происходит от прозвища их родоначальника «Тать-ищ». Якобы первый из Татищевых Василий Юрьевич, служивший Василию I наместником в Великом Новгороде, особенно прославился своим умением раскрывать всевозможные преступления, почему и носил такое странное прозвище («ищет татей», то есть воров, а ворами на Руси называли не просто грабителей, а любых государственных злоумышленников и бунтовщиков). Конечно, поверить в эту искусственную этимологию невозможно. Вероятнее другое, слово «татище» означало просто «ворюга».

Фамилию Татищев обессмертил Василий Никитич Татищев (1686–1750), тайный советник, крупный государственный деятель и администратор, оставшийся в истории тем не менее как один из первых русских учёных-историков. Биография Василия Никитича насыщенна и динамична: удивляешься, в сколь разных областях он успел оставить свой след – яркий и оригинальный. Один из «птенцов гнезда Петрова», Татищев побывал и на полях сражений Северной войны, и на уральских горных заводах, ездил в Германию и Швецию, выполнял дипломатические поручения и размышлял над вопросами науки. По разнообразию интересов и занятий его можно сравнить разве что с Ломоносовым, хотя талант Василия Никитича был неизмеримо скромнее.

Василий Никитич Татищев. Гравюра XIX в.

В 1719 г. Пётр I поручил Татищеву составление российской географии. К тому времени Василий Никитич уже имел за плечами и артиллерийское училище, и составленную им «Практическую планиметрию» для межевания земель, стажировался он и в Германии, так что его обширные знания и практические навыки как нельзя лучше соответствовали выбору царя. Татищев подготовил записку о землемерии, межевании и составлении ландкарт, но чем дальше углублялся в географию, тем отчётливее понимал, что ею нельзя заниматься без знания истории. Историю и географию он видел двумя взаимосвязанными науками – одна без другой полноценно существовать не может. И поэтому в течение следующих 20 лет он собирает материал и осуществляет свой грандиозный замысел – написать полную и фундированную историю своего Отечества.

А пока поручения следуют одно за другим. В 1720–1723 гг. Татищев на Урале руководит горными заводами только-только набиравшего промышленную мощь региона. В 1724–1726 гг. он в Швеции, где следит за обучением русских юношей горному делу. С 1726 г. работает в Монетной конторе. Новый взлёт произошёл в 1730 г., когда Татищев выдвинулся в первые ряды дворян – «шляхетства», выступивших против попыток членов Верховного Тайного Совета, навязавших императрице Анне Иоанновне кондиции, ограничить самодержавие. Во многом опираясь на поддержку таких людей, как Татищев, царица восстановила самодержавие, уничтожив связывавший её по рукам документ. Вскоре Татищев вновь на Урале, опять руководит Екатеринбургскими горными заводами, затем возглавляет Оренбургскую экспедицию.

Активность Татищева, его независимость, властный характер не позволяли ему мирно уживаться с другими администраторами. Возник конфликт с Шембергом, ставленником Бирона, волею судьбы вставшим во главе всего горного дела в России. Татищева отдали под суд, и только при Елизавете Петровне он вернулся к «нормальной» жизни. Но ещё в 1739 г. он представил в Петербургскую академию наук первоначальный текст своей «Истории». С 1741 по 1745 г. Татищев – губернатор в Астрахани. Последние пять лет жизни Василий Никитич провёл в своём имении, всецело отдавшись научным занятиям. Бессмертный памятник Татищеву – его многотомная «История Российская с самых древнейших времён». Он не просто был летописцем, бесстрастно фиксировавшим события далёкого прошлого, он был первым учёным-историком, критически работавшим с источниками, выстраивавшим собственную историографическую концепцию. Она вступила в противоречие с тогдашними официальными взглядами, а потому труд Татищева начали печатать только в 1768 г. по инициативе Герарда Миллера. «История» Татищева – первая в ряду фундаментальных исторических описаний России. Именно ему мы обязаны введению в научный оборот и таких важных исторических памятников, как «Русская Правда» и Судебник Ивана IV 1550 г.

В XIX веке среди Татищевых появился ещё один историк. Сергей Спиридонович (1846–1906) окончил Александровский лицей и Сорбонну, находился на дипломатическом поприще, добровольцем участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., а государственную службу сочетал с историческими исследованиями. Его перу принадлежат превосходные с точки зрения исторической науки труды по истории русской дипломатии и внешней политики, двухтомник о царствовании Александра II («Император Александр II. Его жизнь и царствование») и генеалогический компендиум «Род Татищевых, 1400–1900», в котором рассматривается история этой ветви Рюриковичей на протяжении 500-летнего её существования.

Дипломатической работе 40 лет своей жизни посвятил обер-камергер Дмитрий Павлович Татищев (1767–1845). Побывав послом в Неаполе и Мадриде, около 20 лет он находился в качестве русского посланника при венском дворе. На государственной службе достиг чина действительного тайного советника (1819 г.), стал сенатором, с 1838 г. членом Государственного Совета, в 1841 г. получил звание обер-камергера. Известен Дмитрий Павлович и как один из крупнейших русских коллекционеров, особенно примечательными были его собрания гемм и испанской живописи. Некоторые вещи из его сокровищ поступили потом в Эрмитаж (среди них знаменитый шедевр нидерландской живописи – диптих Робера Кампена «Троица» и «Мадонна с младенцем у камина»). За свою деятельность в области изящных искусств Дмитрий Павлович удостоился избрания почётным членом Императорской Академии художеств. Французским потомком Дмитрия Павловича был известный сценарист, кинорежиссёр и актёр Жак Тати (Жак Татищев, 1907–1982).

На военной службе выдвинулся Александр Иванович Татищев (1763–1833). Он принял боевое крещение ещё в русско-турецкой войне при Екатерине II: в 1788 году секунд-майором участвовал во взятии Очакова. С 1808 г. являлся генерал-кригс-комиссаром, то есть ведал всем военным снабжением русской армии, и в кампанию 1812 года докладывал Александру I об обмундировании и снаряжении войск. Генерал от инфантерии и сенатор (с 1823), в 1824 г. он назначен военным министром и в этой должности оставался вплоть до своей отставки в 1827 г. Но гораздо более известен он как председатель Следственной комиссии по делу декабристов. Историки этого общественного движения сказали немало язвительных слов в его адрес. Как бы то ни было, старания Александра Ивановича увенчались успехом – в 1826 г., в день коронации Николая I, ему было пожаловано графское достоинство Российской Империи.

Надо сказать, что это не первый из Татищевых, кто удостоился такой чести. Ещё в 1801 г., в день коронации Александра I, графский титул получил генерал от инфантерии Николай Алексеевич Татищев (1739–1823), который в течение 20 лет командовал лейб-гвардии Преображенским полком – старейшим гвардейским полком России.

Столь же безупречно служил монархии и граф Илья Леонидович Татищев (1859–1918). Генерал-адъютант Свиты императора Николая II, генерал-лейтенант, он числился по гвардейской кавалерии. Когда для царской семьи настали тяжёлые дни, Илья Леонидович добровольно отправился в ссылку вместе с нею в Тобольск, а затем и в Екатеринбург («Раз государь желает этого, мой долг исполнить волю моего государя!»). В Екатеринбурге его вместе с князем В.А. Долгоруковым сразу же арестовали, а 10 июня расстреляли. Русская Православная Церковь Заграницей в 1981 г. причислила графа Татищева к лику святых мучеников.

Внебрачная ветвь Татищевых произошла от связи уже упоминавшегося Дмитрия Павловича Татищева с Наталией Алексеевной Колтовской, дочерью известного уральского горнозаводчика, владельца Сысертских заводов Алексея Фёдоровича Турчанинова (ум. в 1787 г.). Двое сыновей Татищева и Колтовской, рождённые вне церковного брака, носили фамилию Соломирские, в память угасшего ещё в первой половине XVII в. княжеского рода Соломерских, ветвью которого являются Татищевы. После смерти своих родителей Наталия Алексеевна становится главной наследницей Сысертских заводов. В 1832 г. она продала долю турчаниновского наследства своему старшему сыну Павлу Дмитриевичу Соломирскому (1799–1861), к тому времени вышедшему в отставку в чине генерал-майора. Его младший брат Владимир Дмитриевич (1802–1884), титулярный советник, камер-юнкер, хотя и имел свою долю в наследстве, участия в управлении заводами не принимал. Известен он тем, что в 1827 г. вызвал на несостоявшуюся дуэль Пушкина, а в конце жизни занимался френологией.

Павел Дмитриевич довольно активно взялся за дело, однако, поскольку помимо него и брата Сысертские заводы находились в собственности также и их матери и двух двоюродных братьев, управлять большим хозяйством было сложно. По инициативе Наталии Алексеевны, рассорившейся со всеми родственниками и даже с сыновьями, начались судебные тяжбы. Эта ситуация нашла отражение в творчестве П.П. Бажова, гротескно изобразившего её в одном из своих уральских сказов «Травяная западёнка». «Турчаниновские наследники промотались и половину заводов продали барину Саломирскову. Тут у них неразбериха и пошла… Он, сказывают, из каких-то царских ли, княжеских незаконных родов вышел. То ему и заводы купили и заслуг всяких надавали. Завсегда будто в белых штанах в обтяжку ходил, а на шапке от бусой лошади хвост». Такой литературный «внешний вид» связан, вероятно, со службой Соломирского в лейб-гвардии гусарском полку, а слухи о царском происхождении – версией о том, что он был внебрачным сыном не Татищева, а самого Павла I. В 1847 г. Павлу Дмитриевичу удалось заключить с родственниками мировое соглашение и начался недолгий период подъёма Сысертских заводов.

После смерти Павла Дмитриевича наследником стал его сын Дмитрий Павлович (1838–1923), последний владелец заводов. Он получил юридическое образование, а после выхода в отставку в 1879 г. занялся управлением уральского наследства. После долгих тяжб и хлопот ему удалось сосредоточить в своих руках бóльшую часть турчаниновских заводов. Однако новый период подъёма металлургического производства на Сысертских заводах в начале XX века сменился упадком. В конечном итоге в 1912 г. Сысертский горный округ перешёл под управление иностранной компании. Дмитрий Павлович много занимался благотворительностью, увлекался фотографией и оставил след в орнитологии. Ещё до революции его семья перебралась во Францию, а сам Соломирский остался в России, разделив с ней все тяготы послереволюционной жизни. Последние годы он жил на иждивении своего бывшего служащего.

От брака Аграфены Фёдоровны Татищевой (1811–1877) с действительным тайным советником Александром Андреевичем Половцовым (1805–1892) родился Александр Александрович Половцов (1832–1909) – государственный секретарь (1883–1892), почётный член Императорской академии наук (1884), председатель Императорского Русского исторического общества (с 1879), под редакцией которого увидели свет 13 томов уникального «Русского биографического словаря» (изданы на его собственные средства) и многочисленные тома «Сборника Императорского Русского исторического общества», незаменимые издания для всех занимающихся русской историей. Сам Половцов был женат на воспитаннице барона А.Л. Штиглица Надежде Михайловне Июневой (1843–1908), внебрачной дочери великого князя Михаила Павловича (брат Александра I и Николая I). От этого брака родилось несколько детей, в том числе Надежда (1865–1920), жена графа Алексея Александровича Бобринского (1852–1927), историка и археолога, впоследствии депутата III Государственной думы и министра земледелия, и сын Александр (1867–1944), первым браком женатый на графине Софье Владимировне Паниной (1871–1957), активной деятельнице кадетской партии (член ЦК и товарищ министра народного просвещения в последнем составе Временного правительства), падчерице председателя партии кадетов И.И. Петрункевича.

Александр Александрович Половцов.

Фото второй пол. XIX в.

Громкую славу роду князей Дáшковых (которых не следует путать с дворянской фамилией Дашкóвых) принесла супруга одного из князей – Екатерина Романовна (1743–1810), урождённая графиня Воронцова. Сподвижница Екатерины Великой, участвовавшая в перевороте 1762 г., «Екатерина Малая» возглавляла два ведущих научных учреждения страны: в качестве директора – Петербургскую академию наук, куда её торжественно «ввёл» великий Леонард Эйлер, и в качестве президента – образованную в 1783 г. Российскую академию – академию русской словесности. Как организатор науки, Екатерина Романовна сделала очень много для обеих академий. В частности, именно она руководила составлением первого в России толкового словаря русского языка – знаменитого «Словаря Академии Российской», созданного и увидевшего свет в рекордно короткие сроки. Яркая личность эпохи, одна из самых удивительных женщин России, она и сейчас пользуется неустанным вниманием исследователей и всех почитателей её незаурядных талантов.

О муже Екатерины Романовны, благодаря которому она и получила свою фамилию, известно гораздо меньше. Князь Михаил-Кондратий Иванович Дашков (1736–1764) прожил недолго. Он служил в гвардейских полках, некоторое время был посланником в Копенгагене, достиг бригадирского чина. Екатерина Романовна вышла за него замуж в 1759 г. Существуют две версии их знакомства: по одной, графиня увидела будущего супруга на улице и познакомилась с ним благодаря дружественному ей семейству Самариных, по другой, это произошло на балу, где на ухаживания князя Екатерина Романовна ответила словами, обращёнными к своему дядюшке: «Князь Дашков делает мне честь своим предложением и просит моей руки».

Княжна Екатерина Романовна Дашкова.

Гравюра XVIII в.

От этого брака родилось трое детей (сын Михаил умер младенцем). Дочь Анастасия (1760–1831) вышла замуж за Андрея Евдокимовича Щербинина (его сестра Елена – мать знаменитого Дениса Васильевича Давыдова (1784–1839)). Сын Павел (1763–1807), которого Екатерина Романовна очень любила и старалась воспитать на свой, просвещённый лад, служил адъютантом у Г.А. Потёмкина, недолго пробыл военным губернатором в Киеве, а с 1801 г. занимал должность московского губернского предводителя дворянства. Он умер в чине генерал-лейтенанта.

Поскольку законных детей князь Павел Михайлович не оставил, то фамилия князей Дашковых указом Александра I в 1807 г. перешла к графу Ивану Илларионовичу Воронцову (1790–1854), двоюродному племяннику Екатерины Романовны, и таким образом возник графский род Воронцовых-Дашковых.

Внебрачные дети князя Павла Михайловича Дашкова (сын и две дочери) воспитывались своей тётей и носили фамилию Щербинины. Михаил Павлович Щербинин (1807–1881) дослужился до чина действительного тайного советника, был сенатором, в 1865–1866 гг. начальником Главного Управления по делам печати.

Всеволожские (фамилия происходит от отчества, поскольку родоначальником Всеволожских был один из смоленских князей Александр-Всеволод Глебович), как и многие другие потомки смоленской династии, утратили княжеский титул. Однако род этот занимал не последнее место при московском дворе. Своим возвышением он во многом обязан боярину Ивану Дмитриевичу Всеволожскому, сыгравшему видную роль в событиях династической войны между московским князем Василием II и его родственниками. Более подробно об этих событиях говорится в главе, посвящённой Василию II. Здесь же отмечу, что именно Всеволожский стал одним из опекунов малолетнего Василия и добился для него в Орде великокняжеского ярлыка, оспариваемого дядей Василия – Юрием галичским и звенигородским. Всеволожский имел далеко идущие планы. Ему удалось породниться и с родом московских тысяцких Вельяминовых, и с суздальско-нижегородскими князьями, и с серпуховско-боровской династией. Честолюбивый боярин намеревался выдать одну из своих дочерей за Василия II, а когда этот план не удался, переметнулся на сторону врагов Василия – к князю Юрию. Измена дорого стоила Всеволожскому. Он попал в плен к великому князю и в 1434 г. был ослеплён. Вскоре боярин умер.

Ветвь Всеволожских, его потомков, просуществовала до середины XVI века. Последним в этой семье был правнук Ивана Дмитриевича – Семён Иванович. Другие ветви рода Всеволожских «дожили» до XIX века. К одной из них принадлежали друг Пушкина Никита Всеволодович (1799–1862), на квартире которого собиралось литературное общество «Зелёная лампа» (филиал декабристского «Союза благоденствия») и его племянник Иван Александрович (1835–1909), директор Императорского Эрмитажа (с 1899).

А в XVII веке Всеволожские чуть было не породнились с Романовыми: на дочери московского дворянина Фёдора Родионовича (Рафа) Всеволожского – Евфимии в 1647 г. намеревался жениться царь Алексей Михайлович. Однако из-за придворных интриг этот брак не состоялся, и вся семья Фёдора Родионовича отправилась в ссылку в Сибирь (Никита Всеволожский – потомок этого Рафа).

. Потомком дворян Рожественских был вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский (1848–1909), который во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. командовал 2-й Тихоокеанской эскадрой. Под его руководством эскадра совершила свой героический переход из Балтийского моря на Дальний Восток, но в Цусимском сражении была разгромлена.

Предок Дмитриевых-Мамоновых Александр Юрьевич Нетша считается внуком смоленского князя Константина Ростиславича. А сам Константин Ростиславич был женат на дочери Александра Невского. Старшая ветвь Нетшичей по имени родоначальника стала именоваться Дмитриевыми и в XV–XVI веках сильно разрослась. Представители этого рода утеряли княжеский титул и не занимали сколько-нибудь видного положения при московском дворе, что объяснялось, вероятно, службой некоторых из Дмитриевых удельным князьям московской династии. Впрочем, к концу XV века среди Дмитриевых стали появляться и окольничие, одним из которых был Григорий Андреевич Мамон. В русской истории он известен тем, что в преддверии стояния на реке Угре уговаривал Ивана III не сопротивляться Орде и смириться под её властью. К счастью, осторожность окольничего и его священный трепет перед «царём» (как именовали на Руси ордынского хана) не возымели никакого действия на московского князя.

С трудом пережив опричный террор Ивана Грозного, Дмитриевы захудали. Их некоторое возвышение относится к концу XVII века, когда одна из ветвей рода, дабы отличаться от прочих дворян-однофамильцев, добилась разрешения добавить к своей фамилии фамилию Мамоновых, и таким образом возник род Дмитриевых-Мамоновых.

От стольника и воеводы Михаила Михайловича род разделился на две ветви. Старшая ветвь породнилась с царским домом Романовых. Дело в том, что внук Михаила Михайловича – Иван Ильич-старший вторым браком женился на царевне Прасковье Иоанновне, дочери царя Ивана Алексеевича и племяннице Петра I.

Фёдор Иванович Дмитриев-Мамонов.

Гравюра XVIII в.

Племянник Ивана Ильича – Фёдор Иванович Дмитриев-Мамонов (1723–1805) был весьма незаурядной личностью. Начав службу в лейб-гвардии Семёновском полку, под конец своей военной карьеры он дослужился до бригадира. На досуге занимался историей, астрономией, философией и литературными опусами. Одним из его литературных творений был перевод поэмы Ж. Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона», на сюжет которой впоследствии И.Ф. Богданович написал свою поэму «Душенька». Называя себя «дворянином-философом», Фёдор Иванович пытался создать даже собственную теорию мироздания, которая у его современников могла вызвать разве что горькую усмешку. Но мания величия Фёдора Ивановича была беспредельной. Один из самых ярких оригиналов своего времени, он отдал дань исторической хронологии, переводам римских поэтов, переложениям псалмов (очевидно, состязаясь с Тредиаковским и Ломоносовым), математическим расчётам, химическим опытам и даже пытался «изучать» историю Китая. Чудачества смоленского помещика в конечном итоге привели к полному разорению всех его имений. Современники приписывали ему жестокое обращение с крепостными, и его поступки, эпатировавшие публику, привлекли наконец внимание Екатерины II. В результате дознания «дворянин-философ» был признан «человеком вне здравого рассудка» и над его имениями учредили опеку.

Внук Фёдора Ивановича – Александр Иванович (1787–1836) – генерал-майор, участвовал в русско-французских войнах при Александре I, сражался на Бородинском поле. Современники отмечали его изрядные способности рисовальщика, передавшиеся, очевидно, и его старшему сыну Эммануилу (1824–1880), который оставил графические портреты Гоголя, Хомякова, Языкова и других деятелей культуры того времени.

Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов. Миниатюра XIX в.

Гораздо более заметными фигурами были представители младшей ветви Дмитриевых-Мамоновых. Адмирал Василий Афанасьевич (ум. в 1739 г.) командовал Черноморским флотом при императрице Анне Иоанновне. Его сын Матвей (1724–1810) дослужился до действительного статского советника, сенатора и президента Вотчинной коллегии. В Москве ему принадлежали большие владения в районе Мамонова переулка (переулок Садовских, недалеко от Тверской). Своим продвижением по службе Матвей Васильевич всецело был обязан сыну Александру (1758–1803), адъютанту Г.А. Потёмкина, ставшему одним из фаворитов Екатерины II. По свидетельствам современников, Александр Дмитриев-Мамонов отличался не только красотой, но и умом, образованностью, честностью и скромностью, никогда не пользовался своим влиянием для сведения личных счётов. Милости сыпались на него непрерывно: камергер, генерал-адъютант, наконец, граф Священной Римской империи. В подарок от императрицы он получил замечательное подмосковное имение Дубровицы, ранее принадлежавшее князьям Голицыным. Но фавор Мамонова длился недолго. Он влюбился в фрейлину императрицы княжну Дарью Фёдоровну Щербатову и в 1789 г. женился на ней. Плодом этого союза был сын Матвей. Александр Матвеевич оказался единственным из фаворитов Екатерины, сумевшим сохранить добрые отношения с Павлом I. В день коронации нового императора он получил графское Российской Империи достоинство.

Его сын Матвей Александрович (1790–1863), человек трагической судьбы, оставил заметный след в истории русского дворянства первой половины XIX века. «Человек изящных и редких качеств, скромный, нравственный. Математик и рисовальщик», он пробовал свои силы и в поэзии. Во время войны 1812 года Матвей Александрович на свои средства сформировал целый полк, получивший официальное название «Московский казачий графа Дмитриева-Мамонова полк». В полку служили, в частности, В.А. Жуковский и кн. П.А. Вяземский. В декабре 1812 г. Матвей Александрович был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость», а в следующем году произведён в генерал-майоры. Но неуживчивый характер графа мешал его службе: из-за разногласий с командованием полк расформировали, а его основатель через два года подал в отставку.

Матвей Александрович поселился в Дубровицах и решил организовать тайное общество, чему способствовали и его масонские связи. Это общество под названием «Орден русских рыцарей» в действительности никогда не функционировало, что, однако, не помешало некоторым советским историкам называть его одной из самых крупных преддекабристских организаций. К декабристам Матвей Александрович отношения не имел. Проведённые исследования позволяют полагать, что он намеревался основать в России рыцарский орден по типу Ордена тамплиеров. В свои соратники он зачислил очень разных людей, среди них были М.Ф. Орлов, Н.И. Тургенев, граф Ф.П. Толстой (впоследствии вице-президент Академии художеств), Денис Давыдов и даже небезызвестный А.Х. Бенкендорф. Желание Мамонова окружать всё ореолом тайны порождало неверное представление о якобы разветвлённой и сильной организации, готовой к решительным действиям. Образ жизни графа лишь множил загадки. Совершенное затворничество приводило в недоумение.

Постепенно деятельность Матвея Александровича стала носить отчётливый донкихотский характер. Он приступил к строительству в Дубровицах крепостных стен, вооружил своих крестьян и начал свозить в имение пушки. «Военные забавы» графа окончились его арестом, поводом к которому послужило избиение им своего управляющего. Мамонов оказал бурное сопротивление полиции. Его доставили в Москву и подвергли медицинскому освидетельствованию, а потом и принудительному лечению. После того как граф отказался присягнуть Николаю I, его официально объявили сумасшедшим, а над имениями назначили опеку. Несчастный Матвей Александрович последние 40 лет своей жизни провёл в усадьбе Васильевское на Воробьёвых горах, которую москвичи называли «Мамоновой дачей», и скончался в 1863 г. в результате несчастного случая. С его смертью графская ветвь рода Дмитриевых-Мамоновых прекратила своё существование.

В 1913 году графский титул (с передачей старшему в роде) был пожалован представителю старшей ветви рода – племяннику Эммануила Александровича Александру Ипполитовичу (1847–1915). К тому времени он уже был известным историком и учёным. Составил первое описание Великого Сибирского пути (Транссибирской магистрали), издал работы по истории пугачёвщины и пребывания декабристов в Сибири и Зауралье, являлся председателем Западно-Сибирского отделения Русского Географического общества и действительным членом Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете.

Его сын граф Василий Александрович незадолго перед революцией издал руководство по банковскому делу. После 1917 г. он эмигрировал, а его сын Александр Васильевич скончался в Брюсселе в 1992 г.

Мужем дочери адмирала Василия Афанасьевича Екатерины был Иван Александрович Фонвизин (тогда эта фамилия писалась Фон-Визин). Их дети прославились в екатерининскую эпоху. Денис Иванович Фонвизин (между 1743 и 1745–1792) стал великим драматургом, автором двух бессмертных пьес «Бригадир» и «Недоросль», а его брат Павел (ум. в 1803 г.) – директором Московского университета. Их родной племянник Михаил Александрович (1787–1854) принимал деятельное участие в движении декабристов. Сестра Дениса Фонвизина – Феодосия вышла замуж за премьер-майора Василия Алексеевича Аргамакова – сына первого директора Московского университета (1755–1757) Алексея Михайловича Аргамакова (1711–1757).

В отличие от Дмитриевых-Мамоновых другая ветвь Дмитриевых сохранила свою фамилию без изменений. Её прославил Иван Иванович Дмитриев (1760–1837), знаменитый поэт и известный государственный деятель. Рано начав военную службу, Иван Иванович вступил на литературное поприще уже в зрелом возрасте. Ему покровительствовал сам Г.Р. Державин, а близким другом был Н.М. Карамзин (оба литератора являлись родственниками – отец Карамзина вторым браком был женат на родной тётке Дмитриева). Первый стихотворный сборник Ивана Ивановича, изданный в 1795 г., назывался «И мои безделки» (по аналогии с карамзинскими «Моими безделками» 1794 г., название, вероятно, восходит к названию сборника гр. Э. Парни «Поэтические безделки», 1779 г.). Среди «безделок» было немало превосходных стихотворений. Кстати, именно в этом сборнике в печати впервые появилась буква «ё» (в слове «всё»). Иван Иванович прославился прежде всего как довольно острый сатирик и талантливый баснописец. Современники сравнивали его с Лафонтеном и Крыловым, а князь П.А. Вяземский даже предпочитал Дмитриева Ивану Андреевичу. Сюжеты своих басен Дмитриев черпал в основном из французской литературы. Считая басню основным жанром своего творчества, он видел задачу в воспитании личности молодого человека, а потому всегда усиливал морализаторское начало. Одновременно Дмитриев достиг совершенства в новом, светски-изящном литературном стиле, и его басни, написанные лёгким и грациозным стихом, долго пользовались заслуженной славой. Одной из самых известных была басня «Муха»:

Бык с плугом на покой тащился по трудах; А муха у него сидела на рогах, И муху же они дорогой повстречали. «Откуда ты, сестра?» – от этой был вопрос. А та, поднявши нос, В ответ ей говорит: «Откуда? – Мы пахали!» От басни завсегда Нечаянно дойдёшь до были. Случалось ли подчас вам слышать, господа: «Мы сбили! Мы решили!»

Кроме того, Дмитриев – автор од, сказок, песен, романсов, а песня «Стонет сизый голубочик» стала, по сути, народной.

При Александре I Дмитриев включился в государственную деятельность, стал членом Государственного Совета, министром юстиции (1810–1814). При этом он никогда не забывал своих собратьев по перу и всегда помогал им как мог. Скончался он в весьма преклонном возрасте, окружённый почётом и уважением, через несколько месяцев после гибели А.С. Пушкина.

Брат Ивана Ивановича – Александр – профессиональный военный, также был переводчиком и прозаиком, хотя и несравнимо менее известным. Сын последнего, Михаил Александрович (1796–1866), дослужившийся до чина действительного статского советника, тоже занимался литературным творчеством, получил известность как поэт и переводчик (в т. ч. Горация), критик, участвовал в литературной полемике (своими оппонентами прозван «Лже-Дмитриевым»). Он оставил очень интересные мемуары «Мелочи из запаса моей памяти», в недавнее время неоднократно переизданные, в которых представил живые зарисовки о жизни и творчестве русских писателей, начиная со второй половины XVIII в., во многом на основе рассказов своего прославленного дяди.

Сын Михаила Александровича от брака с Анной Фёдоровной Вельяминовой-Зерновой (1801–1832) – Фёдор Михайлович Дмитриев (1829–1894), как и отец тесно связанный с Москвой, окончил юридический факультет Московского университета. Его магистерская диссертация по истории русского права была удостоена Демидовской премии Академии наук. В 1859–1868 гг. Ф.М. Дмитриев служил профессором юридического факультета Московского университета, откуда ушёл вместе с Б.Н. Чичериным и др. в знак протеста против политики министра народного просвещения гр. Д.А. Толстого. Впоследствии занимался земской деятельностью в Сызранском уезде Симбирской губернии, был уездным предводителем дворянства, много сил отдавал делу народного образования. В 1881–1885 гг. занимал должность попечителя Петербургского учебного округа, подал в отставку в связи с принятием нового университетского устава. По своим взглядам Фёдор Михайлович был умеренным консерватором. Ему принадлежит ряд научных работ, в т. ч. статья о государственной деятельности М.М. Сперанского.

Род дворян Дмитриевых, потомков Рюрика, пресёкся.

Цыплетевы – ветвь рода Монастырёвых, получивших свою фамилию от того, что бабушка их родоначальника Александра Монастыря после смерти мужа приняла постриг и воспитала своего внука в монастыре. Старший сын Александра Монастыря – Дмитрий погиб в битве с татарами на реке Воже в 1378 г. Потомства он не оставил. От его младшего брата Василия Александровича произошло несколько дворянских фамилий, в том числе Цыплетевы и Мусоргские.

Родоначальник Цыплетевых – Иван Дмитриевич доводился внуком Василию Александровичу. Он служил верейскому удельному князю Михаилу Андреевичу. Его сын – Елизар Иванович (в иночестве Евфимий) известен как дьяк на Москве в 1530-х гг., в 1534–1537 гг. служил думным дьяком Разрядного приказа. Сын Елизара Ивановича Иван также был думным дьяком Разрядного приказа (в 1549–1556 гг.). Под его руководством около 1555 г. в Разрядном приказе, ведавшем дворянской службой, был составлен «Государев родословец» – официальная родословная книга Московского государства, в которой приведены генеалогии наиболее знатных и значимых в государственном управлении того времени родов. «Государев родословец» отражал состав высшего слоя русской аристократии, сложившегося в результате объединительной политики московских князей.

Род Мусоргских также является ветвью Монастырёвых. А сама фамилия Мусоргских происходит от прозвища их родоначальника Романа Васильевича. Обессмертивший этот род великий композитор Модест Петрович Мусоргский (1839–1881) произносил свою фамилию с ударением на первый слог, стремясь тем самым подчеркнуть её «русскость». По свидетельству сына композитора Римского-Корсакова, «произносил он её всегда на настоящий русский лад, с ударением на “у” – Мýсоргский, а отнюдь не полонизируя её, как это теперь многие делают – Мусóргский». Родился Модест Петрович в Торопецком уезде Псковской губернии. Музыкой юный Мусоргский начал заниматься очень рано, но судьба, казалось, готовила ему иную стезю. В 10 лет мальчика привезли в Петербург, где он поступил в школу гвардейских подпрапорщиков. После её окончания в 1856 г. Мусоргский начал служить в лейб-гвардии Преображенском полку – старейшем и привилегированном гвардейском подразделении. Служба не слишком привлекала его. Современники вспоминали Мусоргского тех лет как красивого, молодого, изящного офицера, с безукоризненно светскими манерами и гвардейским блеском, пользовавшегося огромным успехом в обществе и неотступным вниманием дам. Будучи к тому же талантливым пианистом-импровизатором, он сразу занял место всеобщего любимца в петербургских салонах. В это время Модест Петрович познакомился с А.С. Даргомыжским, затем с Ц.А. Кюи и М.А. Балакиревым. Под их влиянием он решил серьёзно заняться музыкой и вскоре стал неизменным членом «балакиревского кружка» – знаменитой «Могучей кучки». Влияние Балакирева благотворно сказалось на развитие музыкального дара Мусоргского. Он прошёл настоящую школу композиторства и вырос в зрелого, высокопрофессионального мастера, хотя и не имел собственно музыкального образования (как, впрочем, и остальные члены «Могучей кучки»). Близкие дружеские отношения связывали Мусоргского и с молодым Н.А. Римским-Корсаковым. Их творческий «взаимообмен» очень много дал обоим.

Модест Петрович Мусоргский.

Фото середины XIX в.

Ради музыки Мусоргский в 1858 г. вышел в отставку. Кроме того, будучи противником крепостного права, он, находясь под влиянием либерально-демократических идей, отказался от своей доли наследства и отпустил крестьян на волю без выкупа, чем окончательно лишил себя средств к существованию. Желанная «свобода» вскоре обернулась к нему своей нелицеприятной стороной. Ради заработка великий композитор был вынужден работать на скромных чиновничьих должностях в Инженерном управлении (1863–1867), Лесном департаменте и комиссии Государственного контроля (1868–1880), а гордый, независимый нрав не позволял Мусоргскому хоть сколько-нибудь заметно продвинуться по служебной лестнице, да и сам он к тому не стремился. Жизнь, полная лишений и страданий, в конечном итоге сломила могучего «Мусорянина». В последние годы жизни он нередко пользовался бескорыстной помощью друзей и пробавлялся работой аккомпаниатора в музыкальных классах (этой сферой музыкальной деятельности он владел в совершенстве). Тяжёлые недуги подорвали здоровье, и композитор скончался фактически в полунищенском состоянии. О его трагическом внутреннем мире красноречиво свидетельствует знаменитый портрет кисти И.Е. Репина, написанный незадолго до смерти Мусоргского.

Сложной была и творческая судьба композитора. Многие его произведения остались незавершёнными, в том числе и первые оперы «Саламбо» (1863–1866) и «Женитьба» (1868). В «Женитьбе», написанной по тексту пьесы Н.В. Гоголя, Мусоргский решил воплотить идею музыкальной прозы, создав речитативную оперу. Однако вскоре он понял, что не может совсем отказаться от мелодии, и оставил свой замысел. В 1868–1874 гг. композитор работал над оперой «Борис Годунов» (две редакции) – великой народно-исторической драмой в русской музыке. Созданную по пьесе А.С. Пушкина оперу восторженно встретили как многие деятели отечественной культуры, так и публика, в особенности молодёжь. Но из-за заострённого политического характера путь «Бориса Годунова» на сцену был непростым. Первоначально оперу запретили, но потом разрешили к постановке в урезанном цензурой варианте. Но даже в таком виде она производила колоссальное впечатление и сразу заняла заметное место среди других русских опер. Затем Мусоргский работал сразу над двумя операми, также ставшими событиями в мировом музыкальном творчестве. «Хованщина», либретто которой композитор писал сам, продолжала традиции исторической драмы, заложенные в «Борисе Годунове». «Сорочинская ярмарка» (по Н.В. Гоголю), напротив, представляла собой весёлую народно-бытовую оперу, но обе они не были завершены. Позже «Хованщину» закончил и оркестровал Н.А. Римский-Корсаков, «Сорочинскую ярмарку» – Ц.А. Кюи (были и другие варианты доработки – А.К. Лядова и В.Я. Шебалина), а «Женитьбу» – М.М. Ипполитов-Иванов.

Кроме опер М.П. Мусоргский сочинил и много других произведений, среди которых особенно знамениты музыкальная картина «Иванова ночь на Лысой горе» (1867) и сюита «Картинки с выставки» (1874).

Пётр Михайлович Еропкин. Гравюра XVIII в.

Род дворян Полевых ничем особенным не прославился. Упомянуть о нём следует потому, что эта фамилия перешла к другому дворянскому роду, правда, иностранного происхождения – Балкам. Ещё в середине XVII века лифляндский дворянин Николай Балкен (1630–1695) перешёл со шведской службы на русскую. Его сын Фридрих (Фёдор Николаевич) (1670–1738), генерал-поручик и московский губернатор (с 1734), женился на Матрёне Ивановне Монс, старшей сестре фаворитки Петра I Анны Монс и возлюбленного Екатерины I Виллима Монса. Их сын Павел (1690–1743) первым браком был женат на Марии Фёдоровне Полевой. Указом Петра I ему позволили принять фамилию Балк-Полев. Последним её носителем являлся внук Павла Фёдоровича – Пётр Фёдорович (1777–1849), тайный советник и русский посланник в Бразилии. Пётр Фёдорович Балк-Полев оставил четырёх дочерей, одна из которых, Мария Петровна, вышла замуж за известного поэта Ивана Петровича Мятлева (1796–1844) (о самом Иване Петровиче речь впереди).

Родственники Полевых, дворяне Еропкины происходят от Ивана Остафьевича Еропки (Яропки), который, оставшись без удела, приехал в Москву, к великому князю Василию II. В XVIII веке можно отметить двух выдающихся представителей этого рода. Пётр Михайлович Еропкин (1689–1740) профессионально занимался архитектурой. Он учился этому искусству за границей, а в России руководил строительными работами в Петербурге, завершив планировку северной столицы, начатую ещё Доменико Трезини. Гоф-интендант (с 1738 г.), занимавший определённое положение при дворе, он являлся одним из ближайших соратников кабинет-министра Артемия Петровича Волынского. Уличённый в самоуправстве Волынский попал под следствие. Выяснилось, что он со своими сподвижниками подготовил проект изменения государственного устройства. Они подумывали об ограничении самодержавия в пользу аристократии. Волынского обвинили в оскорблении императрицы. После жестокого дознания в июне 1740 г. его с несколькими сторонниками казнили. Закончил свою жизнь на плахе и Пётр Михайлович Еропкин.

Иная судьба ожидала Петра Дмитриевича Еропкина (1724–1805). С 13 лет он находился на военной службе. Участвовал в Семилетней войне, проявив себя в сражении под Кольбергом, за что удостоился монаршего благоволения. С 1765 г. – сенатор, некоторое время возглавлял Главную соляную контору. Администраторский талант Еропкина проявился во время эпидемии чумы, охватившей Москву в 1771 г. Екатерина направила туда Еропкина для «надзора за здравием всего города», и он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны: учредил карантины, принял все необходимые меры для борьбы с заразой, а когда вспыхнул Чумной бунт, смог в короткий срок восстановить спокойствие и порядок в древней русской столице. Выйдя в 1774 г. в отставку, Еропкин вернулся на службу почти через 12 лет. В июне 1786 г. в чине генерал-аншефа он был назначен московским главнокомандующим. При нём завершилось сооружение Мытищинского водопровода, «деревянным обрубом» была укреплена Москворецкая набережная, ремонтировались и строились мосты. В эти годы в Москве творили великие архитекторы В.И. Баженов и М.Ф. Казаков. В 1790 г. по собственному прошению Пётр Дмитриевич ушёл со своего поста и последние годы жизни провёл «частным человеком» в своём московском доме на Остоженке. Один из переулков в этом районе называется Еропкинским.

В начале XX века в общественной жизни проявил себя Аполлон Васильевич Еропкин (1865 – после 1920). Выпускник юридического факудьтета Московского университета, он выступил одним из инициаторов создания партии октябристов («Союза 17 октября»), вошёл в состав её московского центрального комитета. От Рязанской губернии избирался депутатом Государственной думы 1-го и 3-го созывов, где выступал в основном по бюджетным вопросам. Опубликовал ряд статей по экономике в периодической печати, поддерживая реформы П.А. Столыпина. После революции Аполлон Васильевич уехал за рубеж.

Внук декабриста Д.И. Завалишина – Дмитрий Иванович Еропкин (1908–1938), талантливый астроном, погиб в годы сталинского террора.

По женской линии род Еропкиных дал ещё нескольких интересных потомков. Анна Михайловна Еропкина (жена бригадира Александра Григорьевича Гурьева) – мать графа (с 1819) Дмитрия Александровича Гурьева (1751–1825), гофмейстера, сенатора, действительного тайного советника, члена Государственного Совета, министра финансов (1810–1823). От брака с графиней Прасковьей Николаевной Салтыковой Д.А. Гурьев имел нескольких детей, в том числе Александра (1786–1865), действительного тайного советника, возглавлявшего Департамент государственной экономии Государственного Совета (1848–1862), и Марию (1787–1849), жену министра иностранных дел (1816–1856) канцлера графа Карла Васильевича Нессельроде (1780–1862).

Варвара Серафимовна Еропкина – мать генерала от инфантерии Александра Романовича Дрентельна (1820–1888), в 1878–1880 гг. шефа жандармов и главного начальника III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Предки дворян Карповых и Бокеевых Семён Бокей и Карп Фёдорович (правнуки князя Фёдора Константиновича Слепого смоленского) служили тверским князьям и только в конце XV века их потомки перешли в Москву. Среди Карповых, конечно, наиболее видной фигурой был дипломат и публицист Фёдор Иванович Карпов (ум. в 1540?). Он занимался в основном внешнеполитическими связями со странами Востока – прежде всего с Крымским ханством и Турцией, вёл дипломатические переговоры с послами этих стран, выступал консультантом по восточным делам, подготавливая соответствующие справки для русского двора. Широко мыслящий человек, Ф.И. Карпов состоял в переписке с Максимом Греком, митрополитом Даниилом, старцем Филофеем (сохранилось несколько его посланий к ним). Произведения Карпова обнаруживают его большую образованность (знал труды Аристотеля, поэмы Гомера и Овидия, интересовался богословием, философией и астрологией, прекрасно владел искусством риторики), дают представление об общественно-политических взглядах автора (он полагал, что власть в государстве должна быть сильной, но ей следует опираться на принципы справедливости и законности). Князь А.М. Курбский называл Карпова «разумным мужем», а Максим Грек – «премудрым» и «пречестнейшим».

Фамилия князей Козловских происходит от названия их вотчины в Козловской волости Вяземского уезда. Князь Алексей Семёнович Козловский (1707–1776) в 1758–1763 гг. был обер-прокурором Святейшего Синода как раз накануне секуляризационной реформы Екатерины II. Отправленный в отставку, Алексей Семёнович стал сенатором, а также генерал-поручиком. Его дочь Анна (1757–1824) приняла постриг и долгое время являлась настоятельницей Московского Алексеевского монастыря. Совсем иных взглядов придерживался её брат Фёдор Алексеевич (конец 1740-х—1770), слывший атеистом и вольтерьянцем. Получив образование в гимназии при Московском университете, юный князь служил в лейб-гвардии Преображенском полку. Благодаря своим литературным произведениям он вошёл в круг писателей и актёров: среди его друзей можно назвать драматурга Д.И. Фонвизина, поэта В.И. Майкова, артиста И.А. Дмитревского. Козловский состоял в Уложенной комиссии, а в конце 1768 г. отправился курьером в Италию к Алексею Григорьевичу Орлову, имея поручение доставить к Вольтеру в Ферней письма и подарки Екатерины II. Императрица в сопроводительном послании к Вольтеру писала, что князь «ходатайствовал как о высшей для себя милости быть посланным в Фернэ». Судя по всему, встреча с известным мыслителем произвела на Козловского большое впечатление, поскольку, по отзыву Фонвизина, его «лучшее препровождение времени состояло в богохулении и кощунстве». Фёдор Алексеевич остался при эскадре Орлова и принял участие в Чесменском сражении. Находясь в момент боя на корабле «Евстафий», он погиб при его взрыве. Смерть молодого литератора отозвалась в творениях его друзей: В.И. Майков посвятил князю одно из своих стихотворений, М.М. Херасков описал его гибель в поэме «Чесмесский бой», а Н.И. Новиков включил очерк о нём в свой «Опыт исторического словаря о российских писателях».

Произведений Козловского сохранилось немного: исследователям известно всего несколько стихотворений и переводов, хотя князь писал и в стихах, и в прозе. Державин отмечал, что творчество Козловского оказало на него некоторое влияние, а Н.И. Новиков дал ему такую характеристику: «Человек острого ума и основательного рассуждения; искусен в некоторых европейских языках и имел тихий нрав; был добрый и хороший господин; имел непреодолимую врождённую склонность ко словесным наукам и упражнялся в них с самого ещё детства».

К литературным кругам был близок и князь Пётр Борисович Козловский (1783–1840). Несколько лет он находился на дипломатической службе (при сардинском, вюртембергском и баденском дворах), состоял чиновником по особым поручениям при И.Ф. Паскевиче, наместнике Царства Польского, закончил жизнь в чине действительного статского советника. Пётр Борисович опубликовал несколько стихотворений, но впоследствии отошёл от сочинительства, посвятив себя общению с известными писателями (Дж. Байрон, Ф.И. Тютчев, Г. Гейне) и украшая своим присутствием светские и литературные салоны. Его считали одним из умнейших и образованнейших людей того времени, хотя взгляды его порой отличались непоследовательностью и экстравагантностью. Ещё в молодости Козловский перешёл в католичество, и это наложило отпечаток на его резко критическое отношение к российской действительности и прошлому своей родины. А.С. Пушкин привлёк князя Козловского к сотрудничеству в журнале «Современник», для которого тот написал несколько научно-популярных статей. «Козловский стал бы моим провидением, если бы решительно захотел сделаться литератором», – отмечал поэт. «Ничего не совершив вполне» (отзыв князя П.А. Вяземского) и выбрав «устную деятельность» своей сферой, Козловский тем не менее оказал некоторое влияние на развитие общественной мысли в России.

В отличие от брата, проболтавшего свои способности в салонных гостиных, сестра Петра Борисовича – княжна Мария Борисовна (1788–1851) в 1820-х гг. часто выступала в печати со стихотворениями и водевилями. Её муж – статский советник Сергей Васильевич Даргомыжский, по-видимому, являлся внебрачным сыном подполковника Василия Алексеевича Ладыженского. От брака с Марией Борисовной у Даргомыжского родился сын – Александр Сергеевич (1813–1869), выдающийся композитор, «великий учитель правды в музыке» (отзыв М.П. Мусоргского). Среди его произведений многочисленные романсы и песни (в том числе на стихи Пушкина), оперы «Эсмеральда», «Русалка», «Каменный гость» (окончена Кюи и Римским-Корсаковым). Сестра Даргомыжского Софья (ум. в 1882 г.) – жена художника-карикатуриста Николая Александровича Степанова (1807–1877), совместно с В.С. Курочкиным издававшего с 1859 г. сатирический журнал «Искра» (это название потом использовал Ленин для своей первой в России марксистской газеты).

Родоначальник Ржевских – князь Фёдор Фёдорович был удельным князем города Ржева, отсюда и произошла фамилия Ржевских. «Древность, знатность и бедность характеризуют этот род на протяжении всего генеалогически обозримого времени», – пишет исследовательница истории Ржевских Н.К. Телетова. На части земель, принадлежавших Ржевским, возник Иосифо-Волоколамский монастырь, и в течение нескольких поколений Ржевские жертвовали ему большие вклады на помин души, а некоторые члены этого рода принимали в монастыре постриг. Возвышение одной из ветвей рода Ржевских относится к середине XVII века, благодаря тому что царь Алексей Михайлович женился на Марии Ильиничне Милославской, дальней родственнице жены Ивана Ивановича Ржевского. Сын этого Ивана Ивановича – тоже Иван Иванович (Иван – родовое имя в их семье) доводился царице Марии четвероюродным братом. Думный дворянин Ржевский исправно служил воеводой в разных городах, а в 1677 г. был пожалован в окольничие. На следующий год он отправился на южные рубежи России, где геройски сражался во время нападения турок и крымцев на город Чигирин. «Когда враги подкопами взорвали нижнюю крепость и защита верхней крепости сделалась невозможною, Ржевский, со всем гарнизоном и всеми жителями, частию взяв с собою, частию истребив все запасы и снаряды, пробился сквозь турецкий стан и соединился с войсками боярина князя Ромодановского» («Российская родословная книга» князя П.В. Долгорукова). Во время этой операции отважный воевода погиб.

У Ивана Ивановича осталось трое сыновей. Окольничий Алексей Иванович (ок. 1638–1690) в 1689 г. по делу дьяка Ф.Л. Шакловитого, приближённого царевны Софьи Алексеевны, оказался в ссылке. Тимофей Иванович (ок. 1640–1705), стольник, помогал боярину А.С. Шеину в усмирении мятежных стрельцов в 1698 г. Он погиб в 1705 г. Посланный воеводой в Астрахань, Тимофей Иванович вдали от царских глаз чувствовал себя там полноправным хозяином. Ржевский без зазрения совести придумывал всё новые и новые налоги, собирал грабительские пошлины с товаров, сократил жалованье и без того недовольным стрельцам. Насильно вводились и бытовые новшества: ношение заграничной одежды, бритьё бород. Произвол Ржевского сказался на всех слоях посада: роптали стрельцы, торговцы, ремесленники, беднота. Наконец, доведённые до отчаяния стрельцы подняли бунт. Воевода пытался спрятаться, но его нашли и казнили. Младший брат Иван Иванович (1653–1717) также был стольником, его жена Дарья Гавриловна Соковнина (ум. в 1720) во «всешутейшем соборе» Петра исполняла роль «князь-игуменьи».

Правнук Алексея Ивановича – Алексей Андреевич Ржевский (1737–1804), умерший в чине действительного тайного советника, занимал целый ряд важных постов: вице-директор Академии наук, сенатор, президент Медицинской коллегии, в качестве члена Российской академии участвовал в составлении толкового словаря русского языка. Однако бльшую известность он приобрёл как писатель. Наставником его на этой стезе выступил А.П. Сумароков. Ржевский обращался к самым разным стихотворным жанрам. Среди его произведений оды и элегии, сонеты и стансы, поэт свободно экспериментировал в области ритма и формы (например, написал оду, состоящую только из односложных слов, или сонеты, которые можно читать двумя, а то и тремя разными способами). Поэму И.Ф. Богдановича «Душенька» Ржевский издал за свой счёт. Первая жена Алексея Андреевича – Александра Федотовна Каменская (1740–1769), сестра фельдмаршала М.Ф. Каменского, умерла после родов. Помимо стихотворений она оставила также роман «Письма кабардинские». В 1777 г. Ржевский женился на Глафире Ивановне Алымовой (1759–1826), выпускнице Смольного института (первый выпуск). Её увековечил на известном портрете художник Д.Г. Левицкий. Это та самая смолянка, которая играет на арфе.

Алексей Андреевич Ржевский.

Контурный портрет XVIII в.

Внук Алексея Андреевича и Глафиры Ивановны (через их дочь Марию Алексеевну) – Пётр Николаевич Свистунов (1803–1889), корнет лейб-гвардии Кавалергардского полка, декабрист, осуждённый по II разряду и отправленный на каторжные работы в Сибирь (полностью амнистирован манифестом 1856 года).

К другой ветви потомков Алексея Ивановича принадлежала его внучка Сарра Юрьевна Ржевская. Она вышла замуж за Алексея Фёдоровича Пушкина, а дочь от этого брака Мария Алексеевна (1745–1818) – за Осипа Абрамовича Ганнибала (1744–1806). Мария Алексеевна – родная бабушка Александра Сергеевича Пушкина (1799–1837) по матери. Пушкин описал историю рода Ржевских под именем Езерских в своей поэме «Езерский».

Интересно, что другая пушкинская героиня тоже по одной из линий происходила от рода Ржевских и доводилась Пушкину родственницей. Это знаменитая «Пиковая дама» – княгиня Наталья Петровна Голицына (1741–1837). Дело в том, что её отец граф Пётр Григорьевич Чернышёв (1712–1773), так же как и его братья генерал-фельдмаршал граф Захар Григорьевич Чернышёв (1722–1784) и флотоводец граф Иван Григорьевич (1726–1797), были сыновьями генерал-аншефа Григория Петровича Чернышёва (1672–1745) и Евдокии Ивановны Ржевской (1693–1747), дочери самого младшего из трёх братьев Ржевских, сыновей чигиринского героя Ивана Ивановича. Таким образом, Наталья Петровна приходилась четвероюродной сестрой бабушке Пушкина – Марии Алексеевне.

Сын Натальи Петровны – князь Дмитрий Владимирович Голицын (1771–1844), отважно сражавшийся в войну 1812 года (от ран, полученных в боях, скончался его брат Борис), с 1820 г. в течение почти четверти века являлся московским военным генерал-губернатором. На этом посту он много сделал для благоустройства нашей столицы. Безупречная служба ознаменовалась для него чином генерала от кавалерии, членством в Государственном Совете и, наконец, пожалованием в 1841 г. ему и его потомству титула светлейших князей Голицыных.

Родовым гнездом Натальи Петровны и её сыновей было подмосковное имение Вязёмы, где сейчас открыт музей А.С. Пушкина (соседнее Захарово принадлежало бабушке поэта Марии Алексеевне, и Пушкин провёл там свои детские годы).

Сестра Натальи Петровны Голицыной – графиня Дарья Петровна Чернышёва (1739–1802) была замужем за генерал-фельдмаршалом графом Иваном Петровичем Салтыковым (1730–1805). Их внуком через дочь Прасковью был Иван Петрович Мятлев (1796–1844), камергер, действительный статский советник и замечательный поэт. Именно ему принадлежит известное стихотворение «Розы» («Как хороши, как свежи были розы…»), которое вспоминали в своих не менее известных произведениях Иван Сергеевич Тургенев и Игорь Северянин. Иван Петрович Мятлев доводился Пушкину шестиюродным братом, что великолепно обыграл в шутливых стихах их общий друг князь Пётр Андреевич Вяземский:

Любезный родственник, поэт и камер-гер, А ты ему родня, поэт и камер-юнкер… —

причём первая строчка напоминает об обращении самого Пушкина к Вяземскому: «Любезный Вяземский, поэт и камергер…», а оно, в свою очередь, навеяно стихами дяди Александра Сергеевича Василия Львовича Пушкина, адресованными дальнему родственнику Приклонскому: «Любезный родственник, поэт и камергер…»

Фамилия Толбузиных осталась в русской истории благодаря тому, что в июле 1474 г. Иван III направил Семёна Ивановича Толбузина с ответным посольством в Венецию, поставив перед ним задачу «мастера пытати церковного». Дело в том, что за два месяца до того как посольство отправилось в путь, в Московском Кремле рухнул недостроенный Успенский собор. И тогда великий князь принял решение пригласить в Россию кого-нибудь из иностранных архитекторов. Видный историк Ю.Г. Алексеев пишет о поездке Толбузина: «Посольство Толбузина занимает особое место в истории становления русской дипломатической службы. Впервые в Италию во главе посольства едет не «фрязин» а русский по происхождению человек. Впервые на русского посла возлагается не только чисто дипломатическая миссия, но и особое задание – привлечение на русскую службу иноземных специалистов». Это, вероятно, было первым случаем «прорубания» московитами окна в Европу. И далее историк продолжает: «Дед Семёна Ивановича Толбузина пал на Куликовом поле, а отец был воеводой великого князя Василия Дмитриевича. Первый русский посол в Венеции проявил себя умным, наблюдательным и энергичным человеком. Рассказ его о поездке сохранился в митрополичьей летописи; составителю её Толбузин подробно рассказал о своих впечатлениях о Венеции, о порядках выборов тамошнего дожа, о своих переговорах с Фиораванти, согласившимся поехать на Русь за баснословное жалованье – 10 руб. в месяц (деревня на Руси стоила 2–3 руб., столько же стоил хороший боевой конь, а за 100 руб. можно было купить большое село с десятками крестьянских дворов). Толбузин познакомился на месте с образцами искусства Фиораванти – архитектора, строителя, механика. Несмотря на то что мастер запросил огромную сумму, несмотря на упорное нежелание дожа отпустить на Русь искусного мастера, русский посол добился своего. Потребность в иностранных специалистах ясно осознавалась великим князем, и для привлечения их на свою службу он решил не останавливаться ни перед чем».

Толбузин успешно выполнил свою задачу, и теперь на соборной площади в Кремле высится величественный Успенский собор, построенный по проекту Аристотеля Фиораванти.

* * *

Роды, которые происходили от смоленских князей и пользовались гербами, имели в них и смоленскую эмблему: пушку с сидящей на ней райской птицей. Этот герб Смоленска известен с середины XVII века, в частности, его изображение присутствует в «Титулярнике» 1672 года (в XVI в. русский герб Смоленска был иным – идущий медведь, бывший смоленским гербом в то время, когда город находился в составе Великого княжества Литовского).

Род князей Щетининых (фамилия происходит от прозвища родоначальника князя Семёна Фёдоровича Щетины) в XVI–XVII веках находился на обычной для того времени государевой службе: в основном служили воеводами в различных военных походах и городах. Более известны потомки князей Щетининых по женским линиям. Княжна Анна Щетинина – жена стольника Ивана Герасимовича Дохтурова. Их правнук Дмитрий Сергеевич Дохтуров (1759–1816), генерал от инфантерии, оставил заметный след в военной истории России. Особенно прославился он в Отечественной войне 1812 года, когда командовал пехотным корпусом и храбро сражался при Бородине и Малоярославце.

Княжна Александра Ивановна Щетинина (ум. в 1811 г.) вышла замуж за графа Андрея Ивановича Толстого (1721–1803), внука петровского сподвижника Петра Андреевича. Её внук – граф Фёдор Петрович Толстой (1783–1873), вице-президент Академии художеств, превосходный рисовальщик (графические работы и акварели) и медальер. Особенно замечательны его серия медальонов в память войны 1812 года и рисунки к поэме Богдановича «Душенька». Бесподобно удавались ему также небольшие натюрморты, с удивительным мастерством передающие натуру.

Племянник Фёдора Петровича и, следовательно, правнук княжны Щетининой – граф Алексей Константинович Толстой (1817–1875), талантливый писатель, автор многочисленных прозаических, драматических и поэтических произведений, из которых в золотой фонд русской литературы вошли исторический роман «Князь Серебряный», драматическая трилогия «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Фёдор Иоаннович» и «Царь Борис», баллады, романсы (в том числе «Средь шумного бала…»), лирика (в том числе стихотворение «Колокольчики мои, цветики степные…») и сочинения созданного им совместно с братьями Жемчужниковыми Козьмы Пруткова.

Другим правнуком княжны Щетининой был граф Лев Николаевич Толстой.

Родоначальник одной из ветвей этого рода – Иван Иванович Большой, живший на рубеже XV–XVI веков, имел весьма своеобразное прозвище Бородатый Дурак. Надо заметить, что подобного рода прозвания не являлись такой уж редкостью в средневековой Руси. Известны, например, предок князей Морткиных, Бельских и Шехонских – князь Иван Романович Неблагословенный Свистун или князь Семён Иванович Шаховской Угреватая Рожа (тоже потомки ярославских Рюриковичей). Вероятно, столь оскорбительные по нынешним меркам имена давались, чтобы уберечь человека от сглаза (ср. прозвище предка Татищевых).

Из князей Засекиных нельзя не назвать героя князя Петра Фёдоровича Ноговицу (Нагавицу) – Пёстрого. В 1536 г. он был воеводой в городе Себеже, южнее Пскова, на литовской границе. Когда город осадило 20-тысячное войско киевского наместника, воеводы князь Засекин и Тушин внезапной вылазкой обратили его в бегство и, захватив знамёна и пушки, погнали к близлежащему озеру. Лёд не выдержал тяжести бегущих врагов, многие из них утонули. Таким образом, князь Засекин повторил ситуацию Ледового побоища. В память о победе Елена Глинская велела построить в Себеже Троицкую церковь. В следующем году в стычке с казанскими татарами князь Засекин погиб.

Одна из ветвей князей Засекиных, происшедшая от князя Дмитрия Ивановича по прозвищу Сонце (Солнце), младшего брата Ивана Ивановича Бородатого Дурака, носила родовую фамилию Сонцовых (Солнцевых-Засекиных). В XVI–XVII веках они служили стольниками и воеводами, но потом род захудал и подобно многим другим древним княжеским родам оказался на «периферии» общественной жизни. Очень метко показал положение таких князей на рубеже XIX–XX веков в своих воспоминаниях детства «Дальнее-близкое» известный писатель П.П. Бажов: «На следующий же день Ваня завёл меня во двор дома на углу Главного проспекта и Московской На наружной доске значилось, что дом принадлежит “купеческому брату”, а на парадном была медная доска с именем князя Гагарина. На моё недоумение: “князь, а в чужом доме живёт”, Ваня объяснил:

– Разные князья бывают. Один вон в Верх-Исетской конторе служит.

Через несколько дней показал на улице на прохожего:

– Вон князь Солнцев, который в конторе служит.

Поверил этому только после того, как получил подтверждение от Никиты Савельича:

– Есть какой-то захудалый князёк, а фамилия ему Солнцев.

На этом мой интерес к титулованным жителям города прекратился».

Фамилия князей Шаховских происходит от прозвища их родоначальника князя Константина Глебовича Шаха. Поскольку его внук Александр Андреевич носил прозвище Шемяка (от татарского «чимэк» – «наряд»), то в XVII веке Шаховских часто именовали Шемякиными. Их род сильно разросся. Отметим лишь наиболее ярких представителей.

В Смутное время выдвинулся князь Григорий Петрович Шаховской, боярин и воевода, один из наиболее блестящих примеров распространённого тогда типа аристократа-авантюриста. Как писал Р.Г. Скрынников, князья Шаховские «захудали» задолго до опричнины, и двери Боярской думы оказались для них закрыты. Отец Г.П. Шаховского Пётр числился младшим воеводой в Чернигове, где он и попал в плен к самозванцу (имеется в виду Лжедмитрий I. – ). Пётр заслужил милость Отрепьева и, по некоторым сведениям, входил в «воровскую думу» в Путивле. В московскую Боярскую думу Пётр не был допущен. В Москве ни Пётр, ни его сын Григорий Шаховской не получали никаких ответственных поручений».

Вероятно, стремление вырваться из мрака безвестности вкупе с создавшейся благоприятной ситуацией и авантюрными чертами характера и предопределили бурную деятельность неугомонного князя. В 1605 г. Григорий Петрович был воеводой в Рыльске и при приближении Лжедмитрия I сразу же перешёл на его сторону. В дальнейшем князь «кочевал» от одного самозванца к другому. Отправленный Василием Шуйским в Путивль, этот центр мятежного русского юга, Шаховской тут же взбунтовал народ и собрал ополчение, с которым встал под знамёна Ивана Болотникова, якобы посланца спасшегося царя Дмитрия. При этом из Путивля и из польского города Самбора рассылались грамоты, скреплённые государственной печатью, которую украл кто-то из сподвижников Шаховского (если не сам князь, то, вероятнее всего, дворянин Михаил Молчанов, который готовился стать новым «Дмитрием») во время бегства из Москвы. Таким образом, князь стал одним из главных зачинщиков болотниковского движения. Вместе с другим авантюристом-самозванцем, «царевичем Петром» (Лжепётр), приглашённым Шаховским в Путивль, когда болотниковцы уже были разбиты под Москвой, князь поспешил на помощь «воеводе» Болотникову к Туле. Там он сражался бок о бок с участниками этой «крестьянской войны», потом был посажен самими восставшими в тюрьму до появления обещанного им царя Дмитрия, а после взятия города правительственными войсками попал в плен (его выдали вместе с другими главарями – Болотниковым, Лжепетром и князем Андреем Телятевским отчаявшиеся защитники Тулы, полузатопленной водами реки Упы).

Князь Яков Петрович Шаховской.

Гравюра XVIII в.

Шаховского сослали на Кубенское озеро в Ярославский уезд. Но вскоре один из польских отрядов освободил его, и неутомимый князь явился в подмосковное Тушино к новому «законному» царю – Лжедмитрию II. Здесь он занял видное положение, получив «боярское» звание. Но вскоре после того как самозванец потерпел поражение от войск М.В. Скопина-Шуйского, Шаховской, как и некоторые другие тушинцы, переметнулся к ополчению Прокопия Ляпунова, начавшего освобождение России от поляков. Затем присоединился и ко второму ополчению князя Д.М. Пожарского и Кузьмы Минина. Однако неуёмный князь по-прежнему стремился лишь к своей выгоде, призывая казаков грабить русские города и пытаясь поссорить Пожарского с другим воеводой, бывшим тушинцем князем Д.Т. Трубецким. Активность Григория Петровича во время Смуты объяснялась, конечно, не столько патриотическими поисками «законного» царя, в котором многие видели Лжедмитрия, сколько желанием занять видное положение в государстве и приобрести достойное его высокого титула состояние. Удалось ли это ему в конце концов, осталось неизвестным.

Князь Семён Иванович Шаховской Харя (ум. в 1654/5 г.) также не остался в стороне от бурных событий начала XVII века. Он побывал на службе у тушинского самозванца, но более известен своими литературными произведениями светского и церковного характера, в том числе повестями о Смутном времени и автобиографическими записками, рисующими яркие образы его современников. Составил он и «роспись земель» Восточной Сибири, когда находился на воеводстве в Енисейске.

Князь Иван Леонтьевич Шаховской.

Портрет XIX в.

Князь Яков Петрович Шаховской (1705–1777) служил в лейб-гвардии Семёновском, а затем Конном полках, воевал в кампаниях против турок в 1738–1739 гг., недолго управлял петербургской полицией. При Елизавете Петровне в 1742 г. был назначен обер-прокурором Святейшего Синода, а в 1753 г. – генералом-кригс-комиссаром, который ведал снабжением армии. В 1760 г. в чине действительного тайного советника занял должность конференц-министра и генерал-прокурора Сената, но уже в следующем году вышел в отставку по болезни. Современники считали его в высшей степени порядочным и достойным человеком. «Записки» Якова Петровича – ценный источник для изучения общественной жизни России XVIII века.

В литературном мире большой популярностью пользовалось имя другого князя Шаховского – Александра Александровича (1770–1846). Воспитанник Благородного пансиона при Московском университете, он посвятил свою жизнь театру. Шаховской – один из выдающихся русских драматургов, автор более сотни пьес, родоначальник жанра водевиля на русской сцене. Особенно удавались ему комедии, самая известная из которых – «Урок кокеткам, или Липецкие воды». Занимательность сюжета и меткость стиха обеспечили комедиям Шаховского довольно долгую жизнь на сцене. Александр Александрович принимал участие и в литературной полемике начала XIX века, входил в общество «Беседа любителей русского слова», за что попал под удар писательской молодёжи, в том числе и общества «Арзамас», где князя называли не Шаховским, а «Шутовским», хотя и признавали за ним талант («Там вывел колкий Шаховской своих комедий шумный рой» – А.С. Пушкин). Тем не менее заслуги Александра Александровича были высоко оценены: член Российской академии с 1810 г., в 1841-м он удостоился звания почётного члена Академии наук.

Военная служба была призванием князя Ивана Леонтьевича Шаховского (1777–1860). Впервые он отличился в польскую кампанию 1794 г., когда под началом Суворова русские войска штурмом взяли предместье Варшавы – Прагу, а затем заняли и саму польскую столицу. В войну 1812–1814 гг. князь сражался под Витебском, Смоленском, Бородином, Малоярославцем, Красным, при Калише, Люцене, Бауцене, под Кульмом, в Битве народов под Лейпцигом – практически во всех крупных боях, завершив свой ратный путь в Париже. В 1826 г. произведён в генералы от инфантерии. Вновь оказался на польском театре военных действий в 1831 г. За отличия награждён орденом Святого Георгия II степени. С 1839 г. – член Государственного Совета, в 1848–1858 гг. возглавлял в нём департамент военных дел.

Род Шаховских «отметился» и в декабристском движении. Отставной майор князь Фёдор Петрович (1796–1829) состоял членом масонских лож, «Союза спасения» и «Союза благоденствия» (входил в Коренной совет союза). Хотя от декабризма князь отошёл за несколько лет до восстания на Сенатской площади, в 1826 г. его арестовали и осудили по VIII разряду. Фёдора Петровича лишили дворянства и отправили на вечное поселение в Сибирь, где он жил в Туруханске и Енисейске. Пережитые волнения сказались на его психическом здоровье, и, по прошению жены, Шаховского перевели в суздальский Спасо-Евфимиевский монастырь. Там бывший князь объявил голодовку, в результате которой и скончался.

Его дальняя родственница княжна Прасковья Михайловна (1788–1835) была женой декабриста Александра Николаевича Муравьёва (1792–1863). Она последовала за мужем в Сибирь, где и умерла. Потом Муравьёв женился на её сестре Марфе (1799–1885). А другая сестра Прасковьи – Варвара (1792–1836) отправилась в Сибирь вслед за своим женихом декабристом Петром Александровичем Мухановым (1799–1854) (их брак так и не состоялся).

В политической жизни начала XX века видное место занимал внук Фёдора Петровича князь Дмитрий Иванович Шаховской (1861–1939). После окончания юридического факультета Петербургского университета (в студенческие годы сдружился с В.И. Вернадским и С.Ф. Ольденбургом) он работал по земской части. Придерживаясь либеральных взглядов, Шаховской приложил большие усилия для сплочения всех оппозиционных правительству земских сил. Обладая незаурядными организаторскими способностями, он разъезжал по разным регионам России, за что получил шутливое прозвище «летучий голландец». Кипучая деятельность князя Шаховского увенчалась созданием «Союза освобождения» и «Союза земцев-конституционалистов». В 1905 г. на их основе образовалась кадетская партия, и Дмитрий Иванович вошёл в состав её ЦК. От кадетов он был избран в I Государственную думу, где занял пост секретаря думы и кадетской фракции. Сумел превосходно наладить текущую работу думской канцелярии, но после роспуска думы подписал «Выборгское воззвание», за что впоследствии отбыл трёхмесячное тюремное заключение. В 1910-х гг. Шаховской увлёкся кооперативным движением, полагая, что оно может объединить российское общество. Вступил в масонскую ложу. После Февральской революции вернулся к активной политической жизни и в одном из составов Временного правительства стал министром государственного призрения. Октябрьские события Дмитрий Иванович воспринял враждебно и пытался по мере сил бороться с большевиками. ВЧК приписывало ему организацию неудавшегося покушения на Ленина 1 января 1918 г. Один из организаторов антибольшевистских «Союза возрождения России» (1918) и «Тактического центра» (1919), в начале 1920 г. он был арестован ВЧК, но по амнистии освобождён. Впоследствии внук декабриста некоторое время работал в кооперации и Госплане, от политической деятельности отошёл, занимался в основном историко-литературным трудом. В 1938 г. его арестовали, а в апреле 1939-го расстреляли.

Потомком князей Шаховских, правда по женской линии, был и другой крупный кадетский деятель Владимир Дмитриевич Набоков (1869–1922). В пятом поколении среди его предков значатся премьер-майор Кузьма Иванович Назимов с женой княжной Еленой Дмитриевной Шаховской (ум. в 1748 г.). Сын министра юстиции при Александре II, Владимир Дмитриевич приобрёл известность как выдающийся юрист, специалист по уголовному праву. Одновременно он входил в число наиболее примечательных лидеров кадетской партии, состоял депутатом I Государственной думы, как и Шаховской, подписал «Выборгское воззвание» и три месяца провёл в тюрьме. Февральскую революцию бывший камер-юнкер встретил с ликованием, занял важный пост управляющего делами Временного правительства. После Октября 1917 года от кадетской партии входил в «Комитет спасения Родины и Революции», был арестован большевиками. Затем его избрали депутатом Учредительного собрания, но он в это время уже уехал в Крым. Там недолго пробыл министром юстиции в краевом правительстве С.С. Крыма (Неймана), а в апреле 1919 г. уехал за рубеж. В.Д. Набоков погиб в Берлине, защитив П.Н. Милюкова от покушения. Сын Владимира Дмитриевича – Владимир Владимирович Набоков (1899–1977), всемирно известный писатель, переводчик, литературовед, а также учёный-энтомолог.

Ещё один министр (только не Временного правительства, а царского) происходил из рода князей Шаховских. Бывший моряк, князь Всеволод Николаевич Шаховской (1874–1954) перешёл на гражданскую службу (с 1912 – действительный статский советник, с 1911 – гофмейстер Двора), руководил Управлением внутренних водных путей и шоссейных дорог Министерства путей сообщения. В 1915 г. назначен министром торговли и промышленности и оставался на этом посту вплоть до падения монархии. В апреле 1919 г. уехал за границу, умер в Париже. Там же в 1952 г. вышли в свет его воспоминания под весьма удачным названием «Sic transit gloria mundi» («Так проходит мирская слава»).

В эмиграции прозвучали имена ещё нескольких потомков рода князей Шаховских. Князь Дмитрий Алексеевич (1902–1989), в юности сражавшийся в Добровольческой армии, выпускник университета в Брюсселе, в 1926 г. принял постриг на Афоне с именем Иоанн, с 1937 г. – архимандрит, с 1947 г. – епископ Бруклинский и ректор Свято-Владимирской семинарии под Нью-Йорком, с 1961 г. – архиепископ Сан-Францисский и Западно-Американский (Американской православной церкви). В 1978 г. ушёл на покой. Это – небезызвестный архиепископ Иоанн Шаховской, духовный писатель и проповедник, который много лет вёл религиозные радиопередачи, транслировавшиеся в Россию по «Голосу Америки». За рубежом опубликованы его избранные труды в шести томах.

Его сестра княжна Зинаида Алексеевна (1906–2001), жившая во Франции, журналист и писатель (псевдоним Жан Круазе), автор двух десятков книг, в 1970-х гг. – главный редактор парижской газеты «Русская мысль». Принимала участие в движении Сопротивления. За свою плодотворную деятельность удостоилась звания лауреата Французской академии, ордена Почётного легиона и других наград.

Князь Дмитрий Михайлович Шаховской (род. в 1934 г.), профессор университета Верхней Бретани (г. Ренн, Франция), доктор историко-филологических наук, профессор Свято-Сергиевского богословского института в Париже, является ныне одним из ведущих русских генеалогов. Издаёт фундаментальный справочник «Общество и дворянство Российское» (опубликовано 4 тома), где содержатся подробные исторические, библиографические и генеалогические сведения о родах российского дворянства, расположенных в алфавитном порядке. Дмитрий Михайлович в настоящее время вице-председатель Союза русских дворян (Union de la Noblesse Russe) во Франции. Его дальняя родственница Людмила Евгеньевна Морозова (правнучка княжны Глафиры Осиповны Шаховской) – доктор исторических наук, сотрудник Института российской истории РАН в Москве, специалист по русской истории XVI–XVII веков, автор нескольких книг, в том числе биографий царей Фёдора Иоанновича, Бориса Годунова и Михаила Фёдоровича (Романова).

Один из князей Шаховских «удлинил» свою фамилию за счёт двойной фамилии исчезнувшего дворянского рода. Князь Михаил Валентинович Шаховской (1836–1892), племянник «декабристских жён», принадлежащий к одной из старших ветвей рода, окончил школу гвардейских подпрапорщиков и Академию Генерального штаба. В 1869 г. в чине полковника он стал начальником штаба Рижского военного округа, а уже в следующем году – эстляндским губернатором и вскоре произведён в генерал-майоры. В 1875 г. назначен тамбовским губернатором, в 1879-м – почётным опекуном Московского присутствия Опекунского совета Ведомства императрицы Марии Фёдоровны, с 1881 г. – генерал-лейтенант. В 1862 г. он женился на дочери генерал-майора Евгении Фёдоровне Бревен. Её мать – Наталья Петровна в девичестве носила двойную фамилию Глебова-Стрешнева, поскольку по матери происходила из этого угасавшего рода и её отцу сенатору Петру Фёдоровичу Глебову было разрешено именоваться Глебовым-Стрешневым. Но мужское потомство Петра Фёдоровича закончилось на его сыне Фёдоре Петровиче, поэтому Фёдор Петрович ходатайствовал о передаче фамилии Глебовых-Стрешневых мужу своей племянницы Евгении Фёдоровны Бревен – князю Шаховскому. Таким образом, благодаря столь сложным родственным связям князь Михаил Валентинович Шаховской в 1864 г. приобрёл право именоваться князем Шаховским-Глебовым-Стрешневым. Это была одна из немногих в России тройных фамилий.

Именно фамилия князей Шаховских послужила А.С. Грибоедову моделью для создания фамилии князей Тугоуховских в «Горе от ума».

Род князей Бельских на государевой службе не поднимался выше стольников и воевод (их не следует путать с другим княжеским родом Бельских, более известным родом – потомков Гедимина). Последняя из князей Бельских – Рюриковичей – княжна Евдокия Андреевна (ум. в 1750 г.), дочь стольника князя Андрея Фёдоровича, во втором браке (с 1713) была замужем за Степаном Андреевичем Колычевым (1660–1735), который в 1722 г. первым возглавил Герольдмейстерскую контору – новое государственное учреждение, ведавшее российской геральдикой.

Родоначальник князей Львовых – князь Лев Данилович Зубатый имел трёх сыновей, из которых старший и младший – Дмитрий Львович Векошка и Андрей Львович Луговка стали основателями двух ветвей рода князей Львовых. Младшая ветвь (первоначально именовавшаяся князьями Луговкиными, а потом уже Львовыми) прекратила существование в конце XVIII века, старшая существует до сих пор. Уже в XVII веке род князей Львовых сильно разросся. Его многочисленные представители состояли на военной и приказной службе, были стольниками, стряпчими, но до высших чинов добирались редко. Только трое из князей Львовых достигли боярского звания, а шестеро в разное время управляли приказами. Как и потомки других древних, но не слишком богатых родов, князья Львовы находились на воеводствах в различных городах, участвовали в многочисленных военных походах. Так, в сражении под Нарвой в 1700 г. погибло шестеро князей Львовых.

В XVII веке из князей Львовых ветви Векошкиных выдвинулся князь Алексей Михайлович Львов (ум. в 1653 г.). Он был одним из сподвижников князя Д.М. Пожарского во Втором ополчении, освобождавшем Москву. Участвовал в Земском соборе и подписался на грамоте об избрании Михаила Романова царём. А в 1621 г. князь отправился в Данию сватать за молодого государя племянницу датского короля, но его миссия успеха не имела – европейские дворы не спешили родниться с новой московской династией. В 1627 г. Львов получил чин окольничьего, в дальнейшем служил в приказе Большого Дворца и возглавлял его до 1652 г. Важной заслугой Алексея Михайловича явилось заключение Поляновского мира с Речью Посполитой в 1634 г. Он вместе с боярином Ф.И. Шереметевым, бывшим членом Семибоярщины, вёл переговоры с поляками, увенчавшиеся подписанием мирного договора в деревне Семлёво на реке Поляновка. По условиям этого соглашения, польский король Владислав IV отказался от претензий на русский трон, и таким образом положение Михаила Фёдоровича обрело законный международный статус. Это был крупный успех русской дипломатии. В благодарность царь пожаловал князя Львова боярином. В 1648 г. восставшие москвичи (так называемый Соляной бунт) в числе других боярских дворов разгромили и двор князя Львова. Потомства Алексей Михайлович не имел и незадолго до смерти принял постриг с именем Авраамия в Толгском монастыре.

Из князей Львовых, живших в XIX веке, нужно назвать князя Александра Дмитриевича (1863–1919?). Это один из основателей пожарного дела в России. В Стрельне под Петербургом он на собственные средства организовал добровольную пожарную дружину (команду), которая стала школой для подготовки брандмейстеров и высококвалифицированных пожарных. Первое руководство для пожарников: «Городские пожарные команды. Опыт руководства к их устройству и отправлению ими службы» (СПб., 1890) написал князь Александр Дмитриевич. Он выступил с инициативой проведения первой всероссийской пожарной выставки в Петербурге в 1892 г., стал одним из учредителей и председателем Российского пожарного общества и главным редактором журнала «Пожарное дело».

Князь Георгий Евгеньевич Львов. Фото 1910-х гг.

Князь Владимир Владимирович Львов (1805–1856) занимался литературным творчеством. Он сочинял в основном для детей, а его сказки, написанные в псевдофольклорном стиле и предназначавшиеся не только для детской, но и для простонародной аудитории, расходились огромными тиражами. Князь недолго был цензором Московского цензурного комитета и получил отставку «за небрежное отношение к своей должности» – разрешил отдельное издание «Записок охотника» И.С. Тургенева. Великий писатель тепло относился к семье Львова и, в частности, помогал его дочери Елизавете Владимировне (1853 —?), пытавшейся также заниматься литературой. Она, кстати, доводилась двоюродной сестрой писателю графу Алексею Константиновичу Толстому, потому что Владимир Владимирович был женат на С.А. Перовской, сестре писателя Антония Погорельского (А.А. Перовского) и матери Толстого. «Просветительская и филантропическая деятельность Львова, – отмечает Н.Г. Охотин, – его попытки наладить постоянный выпуск дешёвых книг для народного чтения, организация народных школ, строительство больниц для крестьян (и занятия медициной, в частности, гомеопатией), участие в разного рода благотворительных организациях и предприятиях – всё это позволило современнику справедливо причислить Львова «к числу тех действователей, которые не уклоняются ни от какого труда, ни от какого занятия, как скоро надеятся быть полезными»».

Племянники Владимира Владимировича также проявили себя в сфере культуры. Князь Алексей Евгеньевич (1850–1937) в 1896–1917 гг. являлся директором Московского училища живописи, ваяния и зодчества, а князь Владимир Евгеньевич (1851–1920), дипломат и почётный опекун, в 1901–1916 гг. возглавлял Московский главный архив Министерства иностранных дел (МГАМИД).

Но всероссийскую известность приобрёл их младший брат – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925). Выпускник знаменитой Поливановской гимназии в Москве, он окончил юридический факультет Московского университета, в дальнейшем занимался предпринимательством и земской деятельностью. По своим взглядам он был одним из тех прекраснодушных мечтателей, что идеализировали крестьянскую общину, верили в «народную мудрость», способную самостоятельно обустроить жизнь на справедливых началах, уповали на положительные свойства «народной души». Князь входил в состав «Союза освобождения» и «Союза земцев-конституционалистов», после образования кадетской партии вступил и в неё, но позже покинул её ряды, идейно, впрочем, не порывая связи с кадетскими кругами. Был депутатом I Государственной думы. В правительственных кругах его кандидатура даже рассматривалась на один из министерских постов. После 1906 г. Георгий Евгеньевич посвятил свои силы в основном благотворительности. Во время Первой мировой войны возглавил Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, а после того как эта организация объединилась с Всероссийским союзом городов, стал председателем Объединённого комитета земско-городского союза (Земгора). Он координировал работу по снаряжению и отправке на фронт санитарных поездов, снабжению армии лекарственными средствами и перевязочными материалами, организации складов и госпиталей. Князь пользовался большим авторитетом в либеральных сферах, и ещё весной 1916 г. деятели этого направления прочили его в премьер-министры. Когда же произошла Февральская революция, князь Львов действительно стал министром-председателем и одновременно министром внутренних дел Временного правительства. Он сохранил пост премьер-министра и в его втором составе, уйдя в отставку 7 июля 1917 г. («июльский кризис»). После того как к власти пришли большевики, Георгия Евгеньевича арестовали в Тюмени и перевезли в Екатеринбург, но ему удалось бежать из заключения и через Омск и Дальний Восток покинуть пределы России.

В эмиграции Львов был одним из организаторов «Русского политического совещания», организовывал биржи труда для беженцев из России, передал туда все деньги, хранившиеся на счету Земгора в Национальном банке Америки. Потом жил в Париже, пытался заняться литературой и написал интересные воспоминания, недавно опубликованные на Родине. В последние годы жизни князь остался практически без средств к существованию. Бывший премьер-министр России зарабатывал на жизнь тем, что шил на продажу бумажники и кошельки. Георгий Евгеньевич умер в большой бедности и похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Бывшие соратники отзывались о его прошлой деятельности весьма прохладно: «Надо признать, что выбор князя Львова главой революционного правительства был столь же неудачен, сколько он был в своё время неизбежен. Гамлетовская нерешительность, прикрытая толстовским непротивленчеством и облачённая в слащаво-елейный официально-оптимистический стиль, – это было прямо противоположно тому, что требовалось от революционного премьера» (П.Н. Милюков). «Он не только не делал, но и не пытался сделать что-нибудь для противодействия всё растущему разложению. Он сидел на кóзлах, но даже не пробовал собрать вожжи. Он чужд был честолюбия и не цеплялся за власть» (В.Д. Набоков). Однако остаётся не до конца понятным, что же сделали для России сами критики первого «революционного премьера»?

Из второй ветви князей Львовых происходил князь Семён Иванович (погиб в 1671 г.), стольник и воевода. В 1667 г. его назначили помощником воеводы в Астрахани. Когда вспыхнул мятеж Степана Разина, князь выступил с отрядом против восставших казаков, но попал в плен и сидел под охраной в городе, по сути, в качестве заложника. Когда соратники Разина узнали о казни своего предводителя в Москве, они подвергли Семёна Ивановича жестоким пыткам и потом убили.

Князь Пётр Григорьевич Львов, воевода в Вологде и Архангельске, в составе русского войска дважды ходил под Азов – в 1695 и 1696 гг. После взятия крепости Пётр I назначил Львова первым русским воеводой Азова. Затем князя пожаловали окольничим. На свои средства он построил в Воронеже два корабля для русского флота.

В XVI – начале XVII века князья Хворостинины (своей фамилией они обязаны прозвищу родоначальника князя Михаила Васильевича Хворосты) занимали видное положение при московском дворе. Даже участие в опричнине не слишком затронуло их статус (ведь многие опричники сами потом погибли). Хворостинины «прославились» и в Смутное время. Один из них – князь Иван Дмитриевич был воеводой в Астрахани и признал там власть одного из многочисленных самозванцев – «царевича» Ивана-Августа. При Лжедмитрии I особым влиянием пользовался другой князь, Иван Хворостинин, ставший близким к нему человеком. За это он поплатился ссылкой в Иосифо-Волоколамский монастырь, а потом за глумление над верой и сочинение виршей, порочащих государя, был отправлен в Кириллов монастырь. После покаяния он вернулся в Москву и умер в 1625 г. Князь Хворостинин считается одним из наиболее примечательных русских писателей XVII века.

Последняя в роде Хворостининых княжна Мария Фёдоровна (1651–1723) в 1671 г. вышла замуж за князя Бориса Алексеевича Голицына (1654–1714), воспитателя Петра I, владельца подмосковных Вязём.

Фамилия князей Прозоровских происходит от названия их вотчины – села Прозорово в Моложском уезде, на территории бывшего Ярославского княжества. Относительно произношения этой фамилии нет единого мнения. Историки обычно говорят Прозорóвские, потомки рода – Прозóровские, а знаменитый лингвист Б.-О. Унбегаун в своей книге «Русские фамилии» приводит, по его убеждению, верную форму Прóзоровские.

«Князья Прозоровские в XVII веке возводились в бояре из стольников, минуя чин окольничего, занимали выгодные должности судей в приказах, полковых и городовых воевод» («Дворянские роды Российской Империи». Т. 1). Этому предшествовали тяжёлые для рода времена царствования Ивана Грозного. Несколько князей Прозоровских были убиты по его приказу. Князя Василия Ивановича, например, лишил жизни его родной брат Никита, которого считали безумным. Был погублен и брат Василия – Александр Иванович, воевода во время Ливонской войны. Опала на князей Прозоровских объяснялась, вероятно, их близким родством с князем Андреем Курбским. На родной сестре Курбского был женат князь Михаил Фёдорович Прозоровский, двоюродный брат Ивановичей. Михаил находился в Юрьеве при своём родственнике вторым воеводой. Он знал о замыслах шурина, и после того как князь Курбский бежал в Литву, Михаила Фёдоровича казнили за недоносительство. А потом настал черёд и его двоюродных братьев.

Но род Прозоровских выжил. В первой половине XVII века на войне и в мирное время служил русским государям князь Семён Васильевич (ум. в 1660 г.). Участник ополчения князя Д.М. Пожарского, он успешно сражался со шведами и поляками, управлял разными городами, а в 1632 г., когда началась война с Речью Посполитой за Смоленск, направился на подмогу боярину М.Б. Шеину. Но войну Россия проиграла, Шеин пал жертвой придворных интриг и был казнён. Такая же участь грозила и Прозоровскому, но за него вступилась царица Евдокия Лукьяновна, жена Михаила Фёдоровича. Князя приговорили к ссылке в Сибирь, через месяц отправили в Нижний Новгород, а позднее и вовсе вернули в Москву. Его дальнейшая служба проходила уже без помех: в 1646 г. он получил чин боярина, а во время похода 1654 г., в начале войны с Речью Посполитой за Украину, был вторым воеводой Большого полка и отличился при осаде Смоленска, за что удостоился богатых царских подарков.

Трагическая судьба ждала двух его сыновей – Ивана и Михаила. Оба они успешно командовали войсками в период русско-польской войны, а Иван Семёнович даже возглавлял русскую делегацию на переговорах со шведами, способствуя заключению Кардисского мира в 1661 г. В 1667 г. братьев отправили на воеводство в Астрахань. Этот крупный город связывал Россию с восточными странами, сюда стекались товары с Востока, здесь останавливались иноземные купцы из Персии и Индии. Население Астрахани было пёстрым. Южное Поволжье привлекало вольготной жизнью. В этот богатый край, подальше от государева гнёта и помещичьей власти, бежали многие обездоленные. Местный люд легко мог поддасться мятежу. Тем более что весной 1670 г. с Дона двинулась казачья вольница во главе с лихим атаманом Степаном Разиным. Восставшие без особого труда овладели городом. Тем не менее боярин Иван Прозоровский защищался до последнего. В бою погиб его брат Михаил. Самого воеводу, тяжело раненного, еле живого, приволокли к атаману. Разин приказал сбросить Ивана Семёновича с городской башни, и тот разбился насмерть. Восьмилетнего сына князя – Бориса – повесили за ноги на городской стене. Мальчик уцелел, но до конца своих дней остался калекой. Другого сына, тоже Бориса, разинцы пощадили. Он умер в начале XVIII века, уже в петровскую эпоху.

Доверенным лицом Петра был самый старший сын астраханского воеводы – князь Пётр Иванович (1645–1720). Боярин с 1679 г., он являлся одним из воспитателей царевичей Ивана и Петра Алексеевичей. Пётр относился к нему с огромным уважением. В 1689 г. царь назначил Петра Ивановича в приказ Большой казны, ведавший финансами страны, а позже боярин руководил Оружейной палатой. Когда государь отправился вместе с Великим посольством за границу, он поручил управление государством нескольким доверенным людям во главе с князем Ф.Ю. Ромодановским. Среди них был и князь Прозоровский.

Началась Северная война. Русские войска разбиты под Нарвой. Царь срочно формирует новую армию, укрепляет и вооружает её. А для этого требовались немалые средства. Тогда Пётр попросил Прозоровского переплавить в деньги все серебряные вещи, хранившиеся в Оружейной палате, и вскоре получил от князя нововыбитые монеты. Позднее в разговоре с Петром Ивановичем царь пожалел, что теперь нельзя было увидеть те серебряные изделия. Боярин ответил, что сохранил всё неприкосновенным. Оказалось, что, ведая казной, он скопил для государства много денег и потому в тяжёлый момент смог их предоставить царю. Пётр попросил Прозоровского показать ему свою кладовую. Князь выдвинул условие не брать с собой Меншикова, известного ненасытным стяжательством. Когда царь увидел сохранённые своим верным боярином в тайнике богатства, он отложил несколько мешков с деньгами и отдал Прозоровскому со словами: «Это тебе». Но князь Пётр Иванович отказался, заметив, что, если б желал, уже давно мог бы завладеть всей этой казной.

Княгиня Анастасия Петровна Голицына.

Художник А.М. Матвеев. 1728 г.

Женат был Пётр Иванович на Анне Фёдоровне Ртищевой, дочери знаменитого государственного деятеля и ревнителя просвещения времени Алексея Михайловича Фёдора Михайловича Ртищева (1626–1673). От этого брака родились две дочери – Софья Петровна, жена князя Ивана Дмитриевича Долгорукова (1655–1691), и Анастасия Петровна (1665–1729), которая вышла замуж за князя Ивана Алексеевича Голицына (1658–1729), младшего брата Бориса Алексеевича Голицына, воспитателя Петра I и владельца подмосковных Дубровиц и Вязём. Анастасия Петровна недолго была «князь-игуменьей» «Всепьянейшего собора», а в 1718 г. была обвинена по делу царевича Алексея. Иван Алексеевич Голицын принадлежал к третьей ветви князей Голицыных, «Алексеевичам», наиболее многочисленным. Уникальные портреты Анастасии Петровны и Ивана Алексеевича работы одного из первых русских художников Андрея Матвеева до сих пор хранятся у их потомков. Среди потомков Ивана Алексеевича и Анастасии Петровны в XX веке – писатель кн. Сергей Михайлович Голицын (1909–1989), автор воспоминаний «Записки уцелевшего»; доктор биологических наук кн. Андрей Владимирович Трубецкой (1920–2002), автор книги «Пути неисповедимы»; доктор геолого-минералогических наук, профессор МГУ кн. Михаил Владимирович Голицын (1926 г.р.); академик Российской Академии художеств кн. Илларион Владимирович Голицын (1928–2007); академик РАН кн. Георгий Сергеевич Голицын (1935 г.р.); известный художник-график Владимир Валерьевич Перцов (1933 г.р.) и многие другие замечательные люди.

Двоюродный брат Петра Ивановича – боярин князь Алексей Петрович по поручению Петра I в 1700–1701 гг. на Северной Двине укреплял Архангельск и Холмогоры от возможного нападения шведов. В 1701 г. он заложил крепость Ново-Двинку. Летом того же года шведские корабли попытались атаковать русское побережье, но были отбиты, а два из них приведены в Архангельск. Нашим современникам имя Алексея Петровича может быть известно по историческому фильму «Россия молодая», где он является одним из героев, показанным, правда, в весьма нелестном свете.

На княжне Варваре Ивановне Прозоровской (1750–1806), дочери генерал-аншефа, в 1774 г. женился величайший полководец Александр Васильевич Суворов (1730–1800), граф Рымникский (с 1789), князь Италийский (с 1799), испанский гранд, князь королевства Сардинского с титулом «кузен короля», генералиссимус русской армии (1799), генерал-фельдмаршал австрийской армии, великий маршал пьемонтских войск. Семейного счастья не получилось, вскоре обнаружилась неверность Варвары Ивановны, и Суворов даже подумывал о разводе. Но супруги помирились и окончательно расстались только в середине 1780-х гг. От этого брака родились дочь Наталия, «Суворочка» (1775–1844), в 1795 г. вышедшая замуж за обер-шталмейстера графа Николая Александровича Зубова (1763–1805), родного брата последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова, и Аркадий (1784–1811), генерал-адъютант, генерал-лейтенант, отчаянный смельчак и талантливый военный. «Идеал офицера и солдата», Аркадий погиб во время русско-турецкой войны при переправе через ту самую реку Рымник, у которой когда-то одержал одну из своих блестящих побед его отец. Молодой Суворов утонул, спасая своего не умевшего плавать кучера, когда его коляска случайно опрокинулась.

Сыновьям Аркадия Александровича с их потомством в 1848 г. Николай I пожаловал титул светлости, и таким образом они стали светлейшими князьями Италийскими графами Суворовыми-Рымникскими. Старший сын Александр Аркадьевич (1804–1882) в молодости был связан с декабристами. После подавления восстания его привели к Николаю I, но государь со словами: «Не хочу верить, чтобы внук Суворова был злоумышленник» – приказал следствие по его делу прекратить. В дальнейшем князь Александр участвовал в нескольких войнах, достиг чина генерала от инфантерии (1859), в качестве генерал-губернатора 14 лет управлял Прибалтикой (Лифляндия, Эстляндия и Курляндия), и в Риге до сих пор сохранился старинный замок, где находилась его резиденция. В 1861 г. назначен петербургским военным генерал-губернатором, в 1866 г. – генерал-инспектором всей пехоты, состоял членом Государственного Совета. Со смертью его сына Николая Александровича в 1893 г. род светлейших князей Италийских графов Суворовых-Рымникских в мужском представительстве прекратился.

Кстати, внук «Суворочки» и Зубова – генерал-лейтенант Николай Владимирович Мезенцов (1827–1878), шеф жандармов и главный начальник III Отделения Собственной Е.И.В. канцелярии, убитый во время прогулки на площади в Петербурге революционером С.М. Кравчинским (писал под псевдонимом Степняк-Кравчинский). Правнучка «Суворочки» и Зубова – Ольга Борисовна Нейдгарт (1859–1944) была женой российского премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911), а её сестра Анна Борисовна (1868–1939) – женой Сергея Дмитриевича Сазонова (1860–1927), министра иностранных дел в 1910–1916 гг.

Князь Иван Алексеевич Голицын.

Художник А.М. Матвеев. 1720-е гг.

Дальний свойственник Суворова (троюродный брат Варвары Ивановны) князь Александр Александрович Прозоровский (1733–1809), по матери внук воспитателя Петра I князя Бориса Алексеевича Голицына, владельца подмосковных Вязём, также был видным военачальником. Он окончил Шляхетный сухопутный кадетский корпус, получил несколько ранений во время Семилетней войны (за храбрость под Цорндорфом произведён в майоры), во время Русско-турецкой кампании 1768–1774 гг. разбил 20-тысячную турецкую армию, осуществил переправу через Сиваш и штурмовал Перекоп. С 1783 г. генерал-аншеф, в феврале 1790 г. стал московским главнокомандующим и сенатором. На своём посту в Первопрестольной он оставался до марта 1795 г. За это время много содействовал развитию города, занимался планировкой Москвы и в 1791 г. организовал Комиссию сочинения городу Москве плана, в работе которой принимал участие великий М.Ф. Казаков. Князь полагал, что необходимо выработать новый подход к планировке города, в частности, «рассмотреть потребно переулки, которые с такими непристойными изворотами, что стыдно видеть сию связь улиц древней столицы».

Князь Александр Александрович Прозоровский.

Гравюра конца XVIII в.

Работа комиссии не успела завершиться при Прозоровском. Павел I назначил князя командиром 1-й Смоленской дивизии, но через несколько месяцев уволил с должности. Во время Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Александр I назначил старого вояку главнокомандующим русской армии в чине генерал-фельдмаршала, и Прозоровский попросил императора дать ему в помощники М.И. Голенищева-Кутузова. Однако отношения между полководцами вскоре расстроились. Стареющий и больной фельдмаршал не смог добиться успеха в военных действиях и в августе 1809 г. умер в своём лагере близ Мачина.

Его дочь Анна с 1809 г. была женой егермейстера князя Фёдора Сергеевича Голицына (1781–1826). Старший сын от этого брака князь Александр Фёдорович Голицын (1810–1898), внук полководца, в ноябре 1854 г. получил право присоединить фамилию Прозоровских к своей и именоваться князем Голицыным-Прозоровским. Эта фамилия просуществовала, впрочем, недолго. Последним её носителем был сын Александра Фёдоровича – генерал-лейтенант князь Александр Александрович (1853–1914). Род же собственно князей Прозоровских пресёкся в 1870 г. (последний в роде – генерал-майор князь Александр Петрович Прозоровский, внучатый племянник фельдмаршала).

Князья Дуловы происходят от моложского князя Андрея Львовича, имевшего прозвище Дуло. Он находился на службе у последнего тверского князя Михаила Борисовича и вместе с ним бежал в Литву, где и умер. Сыновья Андрея Львовича – Иван и Григорий вернулись в Москву. В XVII веке князья Дуловы не поднимались выше воевод и стольников, а в XVIII веке этот род настолько обеднел и захудал, что его потомки утратили княжеский титул и потом, начиная с середины XIX века, неоднократно возбуждали ходатайства о признании за ними княжеского достоинства. Удалось это только в 1916 г.

В XX веке князья Дуловы внесли большой вклад в музыкальную жизнь России. Георгий Николаевич Дулов (1875–1940) был известным скрипачом и сам сочинил несколько скрипичных и вокальных пьес. В 1896–1901 гг. он возглавлял в Петербурге струнный «квартет Мекленбургского», организованный герцогом Георгием Георгиевичем Мекленбургским, внуком великого князя Михаила Павловича. В 1901–1924 гг. преподавал в Московской консерватории, став в 1912 г. её профессором. Составил «Полный курс скрипичной игры» (12 тетрадей).

Его дочь – Вера Георгиевна Дулова (1909–2000) окончила Московскую консерваторию по классу арфы. Она приобрела мировую известность как виртуозная исполнительница-арфистка, в 1932–1984 гг. являлась солисткой оркестра Большого театра, а с 1943 г. преподавала в Московской консерватории (с 1958 г. профессор). Ей принадлежат обработки для арфы многих музыкальных произведений. Своим богатым исполнительским и педагогическим опытом Вера Георгиевна поделилась в книге «Искусство игры на арфе» (М., 1975). В 1976 г. ей было присвоено звание народной артистки СССР.

* * *

В гербах родов, происшедших от ярославских князей, присутствует и герб Ярославля – идущий медведь, держащий на плече протазан. Эта эмблема известна с XVII века (таково изображение ярославского герба в «Титулярнике» 1672 года). Напомним, что, вероятно, она восходит к легенде об основании Ярославля на том месте, где князь Ярослав Мудрый убил медведя на глазах у местных жителей, что воспринималось в средневековой Руси как символ победы христианства над местными языческими культами (Ярославль находится на территории, где когда-то жили финно-угорские племена, одним из древних тотемов которых являлся медведь). К слову сказать, изображение охоты на медведя имеется и на фресках Софии Киевской, что также, по мнению некоторых исследователей, может служить отражением истории, связанной с именем Ярослава и основанием города Ярославля.

Кто была жена Андрея, и принимала ли она участие в заговоре – неизвестно. По летописным данным, Андрей был женат на булгарке, а В.Н. Татищев писал, что жена князя происходила с Северного Кавказа. В этом случае в заговоре принимал участие её соотечественник. Любопытно, что в богато иллюстрированной Радзивилловской летописи на рисунке, показывающем гибель князя, имеется изображение женщины, держащей правую руку убитого. Историки полагают, что это жена Андрея. Согласно очень позднему преданию, ею даже могла быть дочь самого Степана Кучки – Улита, но эти сведения явно недостоверны.

Андрей почитается святым Русской православной церкви. Мужское потомство владимирского князя пресеклось на его внуках. Дочь, Ростислава, вышла замуж за Святослава Владимировича, князя вщижского, из рода Олега «Гориславича», но потомков не оставила. Из сыновей Андрея наиболее известен Юрий (имя Юрий тоже стало родовым именем Всеволодовичей). В 1185 г. он женился на грузинской царице Тамаре (св. Тамар Великая). Однако через некоторое время Тамара развелась с ним. Юрий пытался захватить грузинский престол и даже был провозглашён частью грузинских вельмож царём, но все его старания оказались тщетными. Он умер, очевидно, в 1190-х гг. и был похоронен в церкви Св. Георгия в Тбилиси. Другой сын Андрея, Изяслав, умер от ран, полученных в 1164 г. в походе на волжских булгар. По преданию, именно в память о нём в 1165 г. была построена знаменитая церковь Покрова на Нерли, ставшая символом древнерусской архитектуры.

Глеб Юрьевич, ещё один сын Юрия Долгорукого, был князем Канева, затем Переяславля. 12 марта 1169 г. Андрей посадил его на киевский великокняжеский стол. Однако Глеб повторил судьбу своего отца. 20 марта 1171 г. он был отравлен киевлянами и похоронен в том же Спасском монастыре Берёстова, где и Юрий. Два его сына Владимир и Изяслав, очевидно, потомства не оставили. Дочь Ольга (семейное имя Всеволодовичей, так звали одну из дочерей Долгорукого) вышла замуж за князя трубчевского и курского Всеволода Святославича («Буй-Тур Всеволод» в «Слове о полку Игореве», брат Игоря) и упомянута в «Слове…» («Глебовна»).

Михаил (Михалко) Юрьевич в 1171 г. недолго был киевским князем, а потом владел Торческом и Переяславлем. С 15 июня 1175 г. и вплоть до смерти Михалко был великим князем владимирским (ум. 19.06.1176). Мужское потомство Михалка быстро пресеклось, лишь вскользь в летописях упоминается его сын Борис.

Всеволода III (19.10.1154—15.04.1212, в крещении Дмитрий, в его честь основан город Дмитров) постигла участь братьев: Андрей выслал его из Руси, и Всеволод оказался в Византии. Потом он вернулся, был недолго князем киевским, владел Городцом-Остерским, наконец, после смерти Михалка занял великое владимирское княжение, где правил 35 лет. По своей матери, гречанке, Всеволод происходил от византийской императорской династии. В русской истории этот князь получил прозвище Большое Гнездо, потому что к концу XIII века во всей Владимиро-Суздальской Руси княжили его потомки.

Время правления Всеволода Юрьевича – это эпоха расцвета Владимирского княжества. Сильный правитель, он смог обуздать бояр, установив в своём государстве единоличную власть. Успешной была и его внешняя политика. Победой закончились несколько походов на Волжскую Булгарию. Под влияние Владимира попало и соседнее Рязанское княжество. Слава о Всеволоде достигла и Киева, и Галицко-Волынской земли, а автор «Слова о полку Игореве» восклицал: «Силён ты вёслами Волгу разбрызгать, а Дон шеломами вычерпать!» При Всеволоде Владимирское княжество стало называться великим.

Всеволод был женат три раза и оставил 15 детей. Первая жена Всеволода – Мария после 7 лет тяжёлой болезни («лежала в немощи») приняла постриг в марте 1206 г. и спустя 17 дней скончалась. Известна она тем, что под Владимиром основала Успенский монастырь, который до сих пор именуется Княгининым. Дочери Всеволода – Всеслава, Сбыслава (Пелагея), Верхуслава (Анастасия), Елена не имели сколько-нибудь значительных потомков. Сыновья – Борис, Глеб, Фёдор, Гавриил и Василий, вероятно, также потомства не оставили. Владимир-Дмитрий Всеволодович (25.10.1193—6.01.1228) в 1213 г. недолго был князем московским. Это первый известный нам московский князь. Святослав-Гавриил Всеволодович (27.03.1195—03.02.1253) был года два великим князем владимирским и является родоначальником князей города Юрьева-Польского, но этот род быстро пресёкся.

Великий князь владимирский Юрий Всеволодович во время нашествия Батыя (26.11.1187—4.03.1238) погиб в битве с монголами на реке Сити. Он причислен к лику святых Русской Православной церковью. Почти вся его семья, включая сына Владимира, сидевшего в Москве, была истреблена монголами в 1238 г. Владимира враги захватили в плен и притащили под стены города, требуя жителей сдаться, а потом убили. В живых осталась лишь одна дочь, выданная ранее замуж за брата Даниила галицкого – Василько Романовича. Разветвлённое потомство пошло от трёх сыновей Всеволода III – Константина, Ярослава и Ивана.

Старший сын Всеволода Константин (18.05.1185—2.02.1218) стал родоначальником ростовской и белозерской династий Рюриковичей. Он был старше Юрия на два года, но тем не менее отец завещал владимирское княжение не ему, а Юрию. Это послужило толчком для новых усобиц. Константин начал войну. В союзе с новгородским князем Мстиславом Удатным он разбил дружины Юрия в 1216 г. в Липицкой битве (произошла на Липицком поле у реки Липицы неподалёку от Юрьева-Польского). Только тогда Константин смог занять великокняжеский стол. Но после смерти Константина Юрий вновь стал великим владимирским князем.

Великий князь Всеволод III Юрьевич. Рисунок В.П. Верещагина. 1891 г.

От одного из сыновей Ивана Ивановича, Якова, произошли все князья Лобановы-Ростовские, жившие в XVIII–XX веках. Яков Иванович (ум. в 1732) был комнатным стольником царей Фёдора, Ивана и Петра Алексеевичей. В 1685 г. на Троицкой дороге он ограбил царскую казну и убил двух везших её людей, за что был бит кнутом «в железном подклете». Участвовал в Азовских походах 1695–1696 гг. Впоследствии стал майором лейб-гвардии Семёновского полка. Первым браком он был женат на княжне Евдокии Петровне Урусовой (ум. в 1697 г.), дочери знаменитой раскольницы Евдокии Прокофьевны Урусовой (урожд. Соковниной) и племяннице не менее известной боярыни Феодосии Морозовой. А вторым – на княжне Марии Михайловне Черкасской, родной сестре канцлера кн. Алексея Михайловича Черкасского (1680–1742). От двух браков князь Лобанов-Ростовский имел 28 детей, многие из которых скончались в младенчестве. Род продолжился только от двух его сыновей, Михаила и Ивана Яковлевичей. Сестра Якова Ивановича – Степанида Ивановна (ум. в 1674) была первой женой боярина генералиссимуса А.С. Шеина.

Внуки Ивана Яковлевича оставили заметный след в русской истории. Александр Иванович (1752–1830), генерал-майор, в 1797 г. был выбран московским губернским предводителем дворянства, но в 1800 г. указом Павла I отстранён от должности за нарушения при определении на службу недорослей. С ним связан исторический анекдот, который привёл в своих не слишком достоверных «Записках» кн. П.В. Долгоруков: «Когда последний удельный князь Ростовский, дядя первого князя Лобанова, в 1476 г. был принуждён великим князем Иваном III обменять своё княжество на личные владения, то в акте о передаче земель имелась статья, где оговаривалось, что всех потомков князей Ростовских по мужской линии, когда бы они ни посетили этот город, должны встречать со всеми почестями и под колокольный звон. В течение трёх веков кряду ни один из них никогда не требовал следовать сему установлению, когда вдруг в царствование Екатерины II князь Александр Иванович Лобанов… подъезжая к Ростову, остановился на последней станции и потребовал от городничего встретить его под колокольный звон у городской заставы. Так как он был внучатым племянником графа Панина, большого придворного вельможи, который в ту пору являлся главой министерства иностранных дел, то городничий не посмел ослушаться и принял его у городских ворот под колокольный перезвон. Узнав об этом, императрица выразила крайнее недовольство и запретила повторять подобный приём в будущем».

Дмитрий Иванович (1758–1838), генерал от инфантерии, – участник многих войн России в конце XVIII – начале XIX века: ранен при взятии Измаила, награждён орденом Святого Георгия IV степени и произведён в полковники, после битвы при Мачине – кавалер ордена Святого Георгия III степени, за отличие при взятии предместья Варшавы – Праги награждён золотой шпагой с надписью «За храбрость», орденом Святого Владимира III степени и произведён в чин бригадира, при Павле I генерал-майор и военный генерал-губернатор Архангельска. Дмитрий Иванович был и дипломатом, много сделавшим для подписания Тильзитского мира 1807 года, за что получил чин генерала от инфантерии и орден Святого Александра Невского от русского государя и орден Почётного легиона от Наполеона. Потом Александр I назначил князя военным генерал-губернатором Петербурга, а затем генерал-губернатором Лифляндии, Курляндии и Эстляндии – то есть всей Прибалтики. С началом Отечественной войны 1812 года Лобанов-Ростовский стал «военным начальником в пространстве Империи от Ярославля до Воронежа» и занимался формированием резервных воинских частей. Член Государственного Совета с 1813 г., кавалер ордена Андрея Первозванного, в 1817–1827 гг. он руководил Министерством юстиции, и по его инициативе был создан Особый комитет «для собрания законов к искоренению лихоимства и лиходательства». В 1826 г. по поручению Николая I Дмитрий Иванович исполнял должность генерал-прокурора в Верховном уголовном суде по делу декабристов.

Яков Иванович (1760–1831), сенатор (1806), действительный тайный советник (1810), обер-камергер (1829), в службу вступил в 1781 г. в лейб-гвардии Семёновский полк. Вскоре перешёл в статскую службу, в 1808–1816 гг. – генерал-губернатор Малороссии, в 1812 г. сформировал 17 малороссийских казачьих полков, а также земское ополчение. С февраля 1816 г. состоял членом Государственного Совета, а с 1827 г. возглавлял в нём департамент гражданских и духовных дел.

Внук Александра Ивановича – князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский (1824–1896). Выпускник Александровского (Царскосельского) лицея с золотой медалью, однокашник М.Е. Салтыкова (-Щедрина), князь служил по дипломатической части, был чрезвычайным и полномочным послом в Константинополе, Лондоне, Вене. Профессиональная деятельность достойно сопровождалась высокими чинами и званиями: камергера, сенатора, статс-секретаря, действительного тайного советника (1879). В марте 1895 г. Николай II назначил Лобанова-Ростовского министром иностранных дел. За время его руководства внешней политикой России был подписан важный русско-китайский договор о союзе против Японии и о строительстве Китайской Восточной железной дороги (КВЖД) – Россия расширяла сферу своего влияния на востоке. Установились дипломатические отношения с Абиссинией (Эфиопией), первой из африканских стран. Алексей Борисович стремился к укреплению дружественных связей с Францией, к восстановлению отношений с Болгарией, но многого сделать не успел. В августе 1896 г. он скоропостижно скончался прямо в царском поезде, по пути в Киев.

Князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский.

Гравюра XIX в.

Брат епископа Андрея – князь Алексей Алексеевич Ухтомский, кстати, тоже видный деятель старообрядчества, получил известность на другом поприще. Как и брат, он получил образование в Нижегородском кадетском корпусе и Московской духовной академии, но затем окончил физико-математический факультет Петербургского университета и остался на кафедре физиологии животных. В 1911 г. Ухтомский защитил магистерскую диссертацию «О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных влияний». В 1911–1915 гг. преподавал физиологию в Психоневрологическом институте, которым руководил В.М. Бехтерев, с 1918 г. – в Петроградском университете, а в 1922-м занял в нём кафедру физиологии животных, которую возглавлял до конца жизни. Одновременно с 1935 г. Алексей Алексеевич был директором основанного им Института физиологии Ленинградского университета, а с 1937-го – также руководителем электрофизиологической лаборатории Академии наук СССР. Ухтомский разработал фундаментальное учение о доминанте как принципе деятельности нервных центров. «В настоящее время доминанта признана одним из основных механизмов деятельности мозга. Это понятие широко применяется для объяснения многих феноменов высшей нервной деятельности и поведения, например таких, как явления концентрации и иррадиации торможения, взаимодействия коры и подкорковых образований и т. д.» (Большая медицинская энциклопедия. Изд. 3-е. Т. 26). Основатель одного из крупнейших направлений современной физиологии, Ухтомский много сил отдал педагогической работе. За свои научные труды он в 1932 г. получил Ленинскую премию, а в 1935-м был избран академиком Академии наук СССР. Скончался князь-академик с Евангелием в руках во время блокады Ленинграда. Он умер от голода.

Князь Николай Александрович Ухтомский (1895–1953), двоюродный племянник братьев Александра и Алексея Алексеевичей, во время Гражданской войны эмигрировал и жил в Харбине. В эмигрантских кругах он приобрёл известность как журналист. После Второй мировой войны был захвачен Красной армией в Маньчжурии и предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР по делу знаменитого атамана Г.М. Семёнова. На самом деле, конечно, никаким «семёновцем» он не был. Процесс над деятелями дальневосточной эмиграции проходил как над «руководителями антисоветских белогвардейских организаций и агентами японской разведки». Под нажимом советских спецслужб князь признался в антисоветской деятельности в пользу немецкой и японской разведок и, надломленный тюремными лишениями, якобы заявил: «Самым счастливым днём моей жизни был тот день, когда советские органы арестовали меня в Дайрене». «Счастье» обернулось двадцатью годами лагерей, в которых князь Ухтомский и погиб.

И наконец, нельзя не упомянуть князя Эспера Эсперовича Ухтомского (1861–1921), потомки которого и сейчас живут в России. Известный журналист, писатель, востоковед и коллекционер, он управлял Маньчжурской железной дорогой и руководил Русско-китайским банком, оставил немало научных трудов в области этнографии и географии Дальнего Востока, собрал значительную коллекцию ламаистского искусства, которая в 1934 г. поступила в Эрмитаж. После революции 1917 года Эспер Эсперович продолжал научную деятельность в Дальневосточном отделении Русского музея и Академии истории материальной культуры.

Сын княжны Прасковьи Николаевны Ухтомской (1840–1917) Александр Николаевич Наумов (1868–1950), действительный статский советник, был в 1915–1916 гг. министром земледелия царского правительства.

В гербах потомков белозерских князей можно видеть и герб этого города: «В лазуревом (голубом) поле серебряная полоса реки с положенными накрест двумя серебряными рыбами, над которыми серебряный полумесяц, рогами вверх обращённый, а над полумесяцем серебряный крест» (из описания герба князей Белосельских-Белозерских; крест мог быть и золотым). Такая эмблема известна с конца XVII века, хотя уже при Иване Грозном на белозерской печати изображалась одиноко плывущая вправо рыба.

Из сыновей Сергея Васильевича наиболее известен князь Павел Сергеевич (1747–1789). В военную службу его записали с 1757 г. В чине полковника он участвовал в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг. и за храбрость в сражении при Гирсове, где он командовал 2-м Московским пехотным полком и обратил в бегство 11-тысячный турецкий корпус, был награждён орденом Святого Георгия IV степени. В 1788 г. получил чин генерал-поручика, в последний год жизни являлся московским обер-комендантом. После его смерти в печати появились стихотворения князя и несколько его прозаических этюдов. Поэтические сочинения Павла Сергеевича написаны в духе сентиментализма, недаром некоторые из них опубликовал в своём альманахе «Аониды» Н.М. Карамзин.

Внучка Сергея Васильевича (от младшего сына Фёдора) – княжна Вера Фёдоровна Гагарина вышла замуж за князя Петра Андреевича Вяземского (подробнее о них см. раздел, посвящённый князьям Вяземским.) Младший брат Веры Фёдоровны – князь Фёдор Фёдорович Гагарин (1786–1863) принимал участие почти во всех русских войнах начала XIX века, славился как отчаянный храбрец, но в то же время дуэлянт и игрок. Другая внучка Сергея Васильевича – княжна Наталья Ивановна (1778–1832) была женой знаменитого живописца Сальватора Тончи (1756–1844), с 1797 г. жившего в России и прозывавшегося здесь Николаем Ивановичем. Тончи работал в жанре портрета, запечатлев многих своих современников и создав целую галерею лиц той эпохи.

Среди многочисленных внуков Сергея Васильевича можно отметить князя Николая Сергеевича (1784–1842), действительного статского советника, гофмейстера, с 1833 г. вице-президента Кабинета Его Императорского Величества. Будучи шефом 1-го пехотного полка, князь сражался при Бородине. В 1830-х гг. недолго управлял императорскими стекольными и фарфоровыми заводами. Князь был женат на графине Марии Алексеевне Бобринской, внучке Екатерины II и Григория Орлова. Жизнь Николая Сергеевича оборвалась в результате покушения своего бывшего подчинённого, ранее уволенного им со службы.

Брат Николая Сергеевича – князь Сергей Сергеевич (1795–1852), обер-гофмейстер (с 1844), в 1829–1833 гг. занимал должность директора императорских театров. За время его управления было создано театральное училище и открыт Александринский театр в Петербурге. Позднее Гагарин служил в гофинтендантской конторе. Его сын (от брака с графиней Изабеллой Валевской) тоже Сергей (1832–1890), шталмейстер двора, был знатоком искусства и коллекционером. В 1860 г. его избрали почётным членом Императорской академии художеств.

Внучка князя Николая Сергеевича – княжна Софья Николаевна Гагарина была женой графа Михаила Николаевича Муравьёва (-Виленского, 1845–1900), министра иностранных дел (с 1897).

Ещё один внук Сергея Васильевича (сын Павла Сергеевича) – князь Павел Павлович (1789–1872) в течение многих лет служил в Сенате, с начала 1840-х гг. действительный тайный советник и член Государственного Совета. Он получил известность как член Секретного (затем Главного) комитета по крестьянскому делу, который разрабатывал планы отмены крепостного права. В комитете князь занял консервативную позицию, отстаивая интересы помещиков. Именно по его инициативе была принята статья о так называемом дарственном наделе. Суть её заключалась в том, что по взаимному желанию помещик мог передать крестьянам ¼ часть «высшего» надела даром, сохранив права на всю остальную землю. Этот надел впоследствии получил название «сиротского» или «гагаринского». В то же время Гагарин выступил горячим сторонником Судебной реформы 1864 года. С этого года князь возглавил Комитет министров, а также Государственный Совет (на последнем посту пробыл недолго, с 1865 г. председателем Государственного Совета стал великий князь Константин Николаевич). В 1866 г. Гагарин был председателем Верховного уголовного суда по делу Д.В. Каракозова, совершившего покушение на Александра II. Умер Павел Павлович в чине действительного тайного советника 1-го класса (высший по гражданской службе табели о рангах).

Наконец, нельзя не упомянуть и о другом внуке Сергея Васильевича – князе Григории Ивановиче (1782–1837). С 1797 г. он находился на дипломатической службе. Состоял при дипломатических миссиях в Вене, Константинополе и Париже, в 1820—1830-х гг. являлся посланником в Риме и в Мюнхене. Ещё в Московском благородном пансионе, где Гагарин учился одновременно с В.А. Жуковским, он начал пробовать силы в литературе. Оставил несколько переводов, но потом от писательской деятельности отошёл. Тем не менее он живо интересовался культурной жизнью России, помогал молодому Ф.И. Тютчеву, покровительствовал живописцу С.Ф. Щедрину, поддерживал дружеские связи с Жуковским, Вяземским, Олениным, Брюлловым и другими видными литераторами и художниками. Гагарин был почётным членом литературного общества «Арзамас», а в 1827 г. избран почётным членом Академии художеств.

Племянник Григория Ивановича – князь Иван Сергеевич (1814–1882), рано выйдя в отставку, перебрался в Париж, где перешёл в католичество и вступил в орден иезуитов. Написал несколько нашумевших публицистических работ по вопросам церкви. Ему необоснованно приписывалось участие в составлении писем Пушкину, послуживших причиной дуэли поэта с Ж. Дантесом.

Сын Григория Ивановича Григорий Григорьевич (1810–1893) – пожалуй, самый известный из князей Гагариных. Состоял на дипломатической, а затем на военной службе, достиг чина генерал-майора, принимал участие в военных действиях на Кавказе. Но настоящим его призванием была живопись. Князь прославился как талантливый художник (в молодости брал уроки у Карла Брюллова), дружил с Лермонтовым, иллюстрировал его произведения. В 1859–1872 гг. – вице-президент Академии художеств. Среди его картин, хранящихся в Третьяковской галерее, представляет интерес полотно «Встреча генерала Клюкке фон Клюгенау с Шамилем», написанное в 1849 г. Князь расписал несколько храмов, в том числе древний Сионский собор в Тифлисе (эта роспись была уничтожена уже в наши дни, когда Грузия обрела независимость).

Князь Григорий Григорьевич Гагарин.

Художник К.П. Брюллов. 1829 г.

Старший сын Григория Григорьевича – также Григорий Григорьевич (1850–1918), юрист по образованию, состоял депутатом I Государственной думы от партии октябристов; младший – генерал-майор Андрей Григорьевич (1855–1921) окончил физико-математический факультет Петербургского университета и Михайловскую артиллерийскую академию. Работал на Петербургском оружейном заводе, в течение нескольких лет был первым директором Петербургского политехнического института. Видному инженеру-конструктору князю Гагарину принадлежит авторство ряда станков, приборов и приспособлений (в том числе пресса Гагарина, предназначенного для механических испытаний металлов). Один из его сыновей, инженер Пётр Андреевич, погиб в 1938 г. во время сталинских репрессий. Внук Андрея Григорьевича – князь Андрей Петрович Гагарин (1934–2011), доктор физико-математических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного технического университета, стоял у истоков возрождения дворянского движения в Петербурге и возглавлял Петербургское губернское дворянское собрание.

Племянник художника – князь Григорий Евгеньевич Гагарин (1840–1903) по матери приходился внуком тайному советнику Александру Скарлатовичу Стурдзе (ум. в 1854), представителю древнего молдавского рода. В марте 1848 г. Григорию Евгеньевичу было дозволено принять фамилию князя Гагарина-Стурдза, унаследовав имение деда в Бессарабской губернии. Но князь сыновей не имел, и потому род Гагариных-Стурдза, не успев начаться, угас.

Из младшей линии третьей ветви рода Гагариных происходил князь Гавриил Петрович Гагарин (1745–1808), действительный тайный советник, сенатор, при Павле I член Государственного Совета, главный директор Государственного заёмного банка, затем президент Коммерц-коллегии, а при Александре I – член Непременного совета. Владелец винокуренных заводов, князь поставлял казне вино, но из-за его не слишком высокого качества («с дурным запахом и подозрительною пеною») одно время при Екатерине II Гагарину запретили являться «ко двору и в публику». В 1770-х гг. Гавриил Петрович занял ведущее положение среди петербургских масонов, получив высшие степени шведской системы. В 1780 г. назначен председателем Великой национальной ложи и префектом капитула ложи «Феникс», почётный член ложи «Гармония», основанной Н.И. Новикóвым, в 1783 г. возглавил ложу «Сфинкс». Последние годы жизни князь провёл в Москве и своём имении Богословском (Могильцах) Дмитровского уезда.

В истории масонства оставил след и сын Гаврииила Петровича – князь Павел Гавриилович (1777–1850). В молодости он служил адъютантом у Суворова, отзывавшегося о нём с похвалой, прошёл военными дорогами Итальянского похода, в 1799 г. был произведён в генерал-адъютанты. В феврале 1800 г. Павел Гавриилович женился на фаворитке Павла I Анне Петровне Лопухиной (1777–1805), чем упрочил своё положение. При Александре I князь выполнял ряд дипломатических поручений, в начале 1810-х гг. являлся директором Инспекторского департамента Военного министерства, а в декабре 1814 г. вышел в отставку в чине генерал-майора. В Петербурге Гагарин состоял почётным членом многих масонских лож, активно участвуя в деятельности таких из них, как «Астрея» и «Орёл Российский». В молодости опубликовал несколько поэтических сочинений, а в 1811 г. издал сборник «Эротические стихотворения». Современники удивлялись странному образу жизни князя в петербургский период: его дом населяло множество птиц и собак. В то же время он собрал обширную и богатую библиотеку. В 1831 г. Павел Гавриилович женился на балерине М.И. Спиридоновой.

Среди Гагариных подобный брак был не единственным. Князь Иван Алексеевич Гагарин (1771–1832), обер-шталмейстер, сенатор, масон и коллекционер произведений искусства, долгое время состоял в любовной связи с великой трагической актрисой Екатериной Семёновой (1786–1849). Они узаконили свои отношения только в 1827 г. Дети князя Гагарина и Семёновой носили фамилию Стародубских (в память о происхождении этого княжеского рода). Законные потомки Ивана Алексеевича (шесть сыновей) родились от его первого брака с Елизаветой Ивановной Балабиной.

Из них нужно упомянуть о генерал-лейтенанте князе Александре Ивановиче (1801–1857). Долгое время он служил на Кавказе: воевал с горцами, сражался против турок в Крымскую войну (проявил себя при штурме Карса), был градоначальником Дербента и военным губернатором Кутаиса. Немало содействовал развитию в Грузии садоводства и виноградарства. В 1857 г. князя назначили кутаисским генерал-губернатором. На этом посту он начал вводить российские административные порядки на грузинских территориях, вошедших в состав Российской Империи на правах автономии. Сложности возникли в княжестве Сванетия, где правила семья князей Дадешкелиани, две линии которой вели между собой кровавую борьбу. Стремясь водворить порядок, князь Гагарин вызвал владетеля Сванетии князя Константина Дадешкелиани в Кутаис и объявил ему об аресте. В ответ Константин убил одного из солдат и смертельно ранил самого Гагарина, который пять дней спустя скончался. За это преступление Дадешкелиани был после военного суда (он числился на русской службе в лейб-гвардии Казачьем полку) расстрелян, а княжество Сванетия окончательно упразднено.

Печально завершилась жизнь и другого князя Гагарина, представителя четвёртой ветви этого рода. Правда, в отличие от Александра Ивановича, честно служившего России, Матвей Петрович сам своими действиями подписал себе смертный приговор. Начальник Сибирского приказа, при образовании губерний в 1708 г. он стал сибирским губернатором. На этом посту князь составил себе крупное состояние, укрывая доходы от торговли с Китаем. Подобными махинациями он занимался, ещё когда в конце XVII века был воеводой в Нерчинске. Но тогда дело замяли, теперь же, в 1717 г., началось следствие. Матвея Петровича обвиняли в казнокрадстве и превышении власти. В начале 1719 г. его арестовали и привезли в Петербург. Имения Гагарина были конфискованы, а сам он подвергся пыткам и по приговору Сената в марте 1721 г. был повешен перед окнами Юстиц-коллегии. Нити следствия вели к А.Д. Меншикову, известному своими непомерными аппетитами, но светлейшего, «покрываемого» князем, как всегда, не тронули. Казнь Гагарина свершилась в присутствии царя и родственников осуждённого. Тело оставалось на виселице в течение нескольких месяцев. Но, конечно, такой позорный случай в роду князей Гагариных – исключение, большинство из них с достоинством несли свой высокий титул.

Дочь сибирского губернатора Матвея Петровича была женой графа Ивана Гавриловича Головкина (ум. в 1734), старшего сына петровского сподвижника, канцлера графа Гавриила Ивановича Головкина. А сын Алексей, которого после казни отца записали в матросы, в своё время женился на баронессе Анне Петровне Шафировой, старшей дочери другого «птенца гнезда Петрова» вице-канцлера барона Петра Павловича Шафирова (1669–1739).

Николай Фёдорович Фёдоров.

Художник Л.О. Пастернак

Такие родственные связи среди петровского окружения – не редкость. Через дочь Анну Алексеевну (1722–1804), в замужестве графиню Матюшкину, князь Алексей Матвеевич Гагарин – прадед братьев графов Михаила (1787–1856) и Матвея (1794–1866) Юрьевичей Виельгорских. Оба они оставили заметный след в истории русской музыкальной культуры. Михаил Юрьевич был композитором, автором одной из первых русских симфоний, но наибольшей популярностью пользовались сочинённые им романсы. Матвей Юрьевич – талантливый виолончелист, один из создателей Русского музыкального общества. Ему посвящена вторая соната для виолончели и фортепиано Феликса Мендельсона-Бартольди. В доме Виельгорских был один из самых знаменитых салонов Петербурга, здесь устраивались концерты, выступали прославленные музыканты и композиторы – Гектор Берлиоз, Ференц Лист, Роберт Шуман… Большую поддержку граф Михаил Юрьевич оказывал молодому М.И. Глинке.

Граф Михаил Юрьевич Виельгорский был женат сначала на принцессе Екатерине Карловне Бирон (Курляндской) (ум. в 1813), а затем на её сестре принцессе Луизе (1791–1853) – обе они внучки курляндского герцога Эрнста-Иоганна Бирона (1690–1772), всесильного временщика при императрице Анне Иоанновне.

Род князей Гагариных известен и двумя своими выдающимися внебрачными представителями. Оба были сыновьями князя Павла Ивановича Гагарина, старшего брата кутаисского губернатора. Николай Фёдорович Фёдоров родился в конце 1828 г. в селе Ключи Тамбовской губернии (его мать звали Елизавета Иванова). Это – известный мыслитель, создатель оригинальной философии, долгие годы работавший в Румянцевской библиотеке и знавший её собрание чуть ли не наизусть. Николай Фёдорович вёл строгий, аскетичный образ жизни, всё своё время отдавал любимому делу, помогая читателям библиотеки наилучшим образом пользоваться её бесценными сокровищами. Фёдоров пользовался огромным уважением у всех, кто его знал, его советы ценили и граф Лев Николаевич Толстой и Владимир Соловьёв. Добрейший, деликатнейший и порядочнейший человек, эрудит высочайшего уровня, Фёдоров оставил яркий след в истории русской культуры и философской мысли. Николай Фёдорович скончался в 1903 г.

Князь Фёдор Юрьевич Ромодановский.

Гравюра XIX в.

В 1847 г. у Павла Ивановича от гастролировавшей по России итальянской певицы Ольги Вервициотти родился сын – Александр Павлович Вервициотти (ум. в 1908 г.), известный под своим сценическим псевдонимом Ленский. Его театральный дебют относится к 1865 г. С 1876 г. и до конца жизни он работал в московском Малом театре, став одним из его ведущих артистов, а в конце жизни – главным режиссёром. Ленский сыграл множество запомнившихся публике ролей, в одних только пьесах А.Н. Островского – свыше 30, играл в произведениях как классиков драматургии, так и современных ему авторов. Пропагандировал творчество Шекспира, лучшая постановка Ленского как режиссёра – шекспировский «Кориолан». Среди наиболее удачных характерных ролей артиста – Фамусов в «Горе от ума», которого Александр Павлович играл на протяжении двух десятилетий. Ленский преподавал в Московском театральном училище, публиковал статьи об актёрском искусстве, занимался живописью и скульптурой. Разносторонне одарённый человек, «гениальный педагог» и «гениальный мастер сцены» (по словам В.Э. Мейерхольда), Ленский вводил в режиссуру и сценографию разнообразные новшества. В историю русского театра он вписал одну из ярких и оригинальных страниц.

Род Ромодановских пошёл от младшего сына князя Фёдора Андреевича стародубского – Василия, князя ромодановского. Представители этой семьи с конца XV века играли не последнюю роль при московском дворе, а в XVII веке входили в небольшой круг фамилий, члены которых жаловались в бояре, минуя чин окольничего.

Из князей Ромодановских отмечу боярина Григория Григорьевича, который входил в посольство боярина В.В. Бутурлина, принявшего на Переяславской раде в 1654 г. запорожских казаков Б.М. Хмельницкого в русское подданство. После начала войны с Речью Посполитой за Украину Ромодановский служил воеводой в русской армии и контролировал украинские дела, в частности, выборы гетманов, выступавших на стороне Москвы. Во время Чигиринских походов 1677 и 1678 гг. князь вновь во главе русских войск. Погиб он вместе с сыном Андреем во время стрелецкого бунта весной 1682 г.

Сын Григория Григорьевича – боярин Михаил Григорьевич (1653–1713) уже в 16 лет носил звание стольника, находился на службе при отце и вместе с ним участвовал в Чигиринском походе 1678 г., в этом же году пожалован в бояре. Входил в круг ближайших соратников Петра I и как один из участников «Всепьянейшего собора» носил шутовское прозвище «Преосвященный Мишура». Михаил Григорьевич воеводствовал в Пскове, возглавлял некоторые приказы, во время Северной войны недолго заведовал снабжением русской армии провиантом. В январе 1712 г. царь назначил его московским губернатором, но на этом посту князю довелось пробыть только год.

Гораздо бóльшую известность при дворе царя Петра приобрёл двоюродный племянник Михаила Григорьевича – князь Фёдор Юрьевич Ромодановский (1640–1717). Один из наиболее доверенных лиц Петра, Ромодановский с 1686 г. руководил Преображенским приказом, занимавшимся политическим сыском. Он преданно стоял на страже интересов государя и пользовался его искренним уважением. Когда царь отправился за границу в составе Великого посольства, он оставил вместо себя для управления страной нескольких бояр во главе с Ромодановским, получившим титул князя-кесаря (то есть цесаря – цезаря, что было своеобразным возрождением римской традиции диархии, когда существовали два соправителя – с титулами август и цезарь). На этом посту Фёдор Юрьевич твёрдой рукой обеспечивал спокойствие и порядок в государстве, в частности, усмирил стрелецкий бунт в 1698 г. Могучий и страшный человек, Ромодановский даже породнился с царской семьёй. Его сын Иван был женат на Анастасии Фёдоровне Салтыковой, родной сестре царицы Прасковьи (жены Ивана V), а дочь Феодосия была замужем за Авраамом Лопухиным, братом царицы Евдокии Лопухиной (это был его первый брак, по делу царевича Алексея Лопухин в 1718 г. был казнён). В быту князь-кесарь придерживался старорусских обычаев и очень строгих правил.

После смерти Фёдора Юрьевича титул князя-кесаря как бы по наследству перешёл к его сыну – князю Ивану Фёдоровичу. Он же возглавил и Преображенский приказ. На этом посту Иван Фёдорович участвовал в суде по делу царевича Алексея Петровича и поставил свою подпись под смертным приговором. В 1725 г. Екатерина I произвела Ромодановского в действительные тайные советники, а в мае 1727 г. он стал московским генерал-губернатором. Это была очень ответственная должность ещё и потому, что в 1728 г. двор переехал в Москву и Первопрестольная вновь ненадолго превратилась в столицу Российского государства. В 1729 г. в связи с болезнью Иван Фёдорович подал прошение об отставке. В следующем, 1730 г. он скончался, и с его смертью род князей Ромодановских прекратился.

Единственная дочь Ивана Фёдоровича Екатерина (1701–1791), по матери двоюродная сестра императрицы Анны Иоанновны, в 1722 г. вышла замуж за вице-канцлера и кабинет-министра графа Михаила Гавриловича Головкина (1699–1755), сына петровского канцлера графа Гавриила Ивановича Головкина. Поскольку потомства они не оставили, в апреле 1798 г. Павел I передал титул и фамилию князей Ромодановских потомку этого рода по женской линии сенатору Николаю Ивановичу Ладыженскому (Лодыженскому) (ум. в 1803). Дело в том, что его мать Екатерина Андреевна происходила из рода князей Ромодановских и была внучкой вышеупомянутого князя Михаила Григорьевича. Так возникла новая фамилия князей Ромодановских-Ладыженских. Однако этот род просуществовал недолго. Он закончился на внуках Николая Ивановича в 1871 г.

Князья Хилковы произошли от князя Ивана Фёдоровича Ряполовского, имевшего прозвище Хилок. Его сын боярин и воевода Дмитрий Иванович отличился при взятии Казани в 1552 г. – он первым ударил в городские ворота. В 1564 г. по приказу Ивана Грозного героя убили. Все последующие князья Хилковы – его потомки. Среди них выделяются трое, оставившие след на дипломатическом, военном и государственном поприще.

Князя Андрея Яковлевича (1676–1718) Пётр I направил русским резидентом в Стокгольм ко двору Карла XII. С началом Северной войны Хилкова арестовали и посадили под караул, а имущество его конфисковали. В шведском плену Андрею Яковлевичу жилось несладко. Так он и умер в Швеции, не дождавшись возвращения на Родину. Князю Хилкову долгое время приписывалось историческое сочинение «Ядро российской истории», но затем выяснилось, что его около 1715 г. написал секретарь русского посольства в Швеции Алексей Ильич Манкиев, разделявший вместе со своим патроном тяготы шведского пленения.

Князь Степан Александрович Хилков (1786–1854) сражался против наполеоновских войск во всех кампаниях начала XIX века. Воевал под Аустерлицем, Фридландом, Бородином, несколько раз был ранен, но возвращался в строй. В 1826 г. произведён в генерал-лейтенанты.

Князь Михаил Иванович Хилков (1834–1909), выпускник Пажеского корпуса, посвятил свою жизнь железнодорожному делу. В 1864 г. он уехал в США, где поступил на службу в англо-американскую компанию по строительству Трансатлантической железной дороги. Князь начал с простого рабочего, затем был кочегаром, помощником машиниста, старшим машинистом и, наконец, заведующим службой подвижного состава и тяги. В 1869—1870-х гг. он трудился слесарем на паровозном заводе в Ливерпуле. Вернувшись в Россию, Хилков работал на Курско-Киевской, Московско-Рязанской и Закаспийской железных дорогах (последней управлял в течение двух лет). В 1882–1885 гг. находился на болгарской службе (управляющий министерством общественных работ, путей сообщения, торговли и земледелия Болгарии). С 1885 г. руководил достройкой Закаспийской железной дороги, а в 1892 г. был причислен к Министерству путей сообщения. В 1894 г. князь Хилков занял должность главного инспектора железных дорог, а в 1895 г. стал министром путей сообщения. На этом посту он зарекомендовал себя деятельным и способным администратором. Когда велось строительство Кругобайкальской железной дороги, министр несколько месяцев находился не в Петербурге, а непосредственно на месте строительства, законченного в сжатые сроки. Своим подъёмом железнодорожное строительство в Российской Империи обязано во многом ему. В 1905 г. Михаил Иванович был уволен от своей должности и назначен членом Государственного Совета. Почётный гражданин нескольких русских городов, князь Хилков состоял также действительным членом Императорского Русского Географического общества, почётным членом Астрономического общества (за содействие экспедиции по наблюдению солнечного затмения), а в 1899 г. избран почётным членом Императорской академии наук.

Княжна Прасковья Александровна Хилкова (1803–1843) вышла замуж за графа Александра Ивановича Гендрикова (1807–1881), происходившего из рода потомков сестры Екатерины I. Их сын, Василий Александрович (1857–1912) от брака с княжной Софьей Петровной Гагариной (1862–1916) имел дочь Анастасию Васильевну Гендрикову (1888–1918). Графиня А.В. Гендрикова была фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны. После революции 1917 г. вместе с арестованной царской семьёй она отправилась в ссылку, в Тобольск, а затем в Екатеринбург. А после гибели царской семьи её перевезли в Пермь, где вместе с гоф-лектрисой императрицы Екатериной Адольфовной Шнейдер она была убита в сентябре 1918 года. Русская Православная Церковь Заграницей причислила Анастасию Васильевну Гендрикову к сонму Новомучеников.

Сестра Василия Александровича, Анна Александровна (1830–1886) была женой действительного статского советника и рязанского губернатора Николая Аркадьевича Болдарева. Их дочь, Александра Николаевна (1850–1904) – бабушка по матери выдающегося переводчика художественной литературы Николая Михайловича Любимова (1912–1992). К числу ставших классическими относятся осуществлённые Н.М. Любимовым переводы на русский язык «Декамерона» Боккаччо, «Дон Кихота» Сервантеса, «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, драматической трилогии Бомарше, «Госпожи Бовари» Флобера, «Тартарена из Тараскона» Доде и многих других произведений западноевропейской литературы.

Фамилия князей Татевых происходит от прозвища их предка князя Ивана Фёдоровича Татя. Уже в конце XVI в. Татевы были боярами и занимали довольно высокое положение при московском дворе. Боярин Пётр Иванович Татев умер в 1586 г., а его сын боярин Борис Петрович погиб в 1607 г. Интересно, что его дочь княжна Мария Борисовна (ум. в 1617 г.) была первой женой князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, видного деятеля времён Смуты, одного из руководителей Первого и Второго ополчений. А её двоюродным братом был другой воевода эпохи Смуты князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (его мать княжна Анна Петровна Татева, в иночестве Анастасия, пережила сына и скончалась в 1631 г.). В 1672 г. род Татевых пресёкся. Сестра последнего князя Татева – Ивана Степановича – Анастасия (ум. в 1690 г.) была первой женой фельдмаршала князя Ивана Юрьевича Трубецкого (отец Ивана Ивановича Бецкого, крупного деятеля просвещения времён Екатерины II).

Предок рода Гундоровых – князь Фёдор Давыдович Пёстрый – один из крупных военных деятелей конца XV века. Этот воевода не только участвовал в 1471 г. в знаменитом походе Ивана III на Новгород, в результате которого был заключён Коростынский мир и Новгород почти полностью лишился своей самостоятельности, но и подчинил Московскому государству Пермь Великую, совершив на неё поход в 1472 г. Центром этого княжества был город Чердынь. Ещё с конца XIV в. Пермь вошла в орбиту влияния Московского государства. В 1451 г. Василий II сделал наместником Пермской земли некоего князя Ермолая, согласно летописному сообщению, «от роду вереинских князей». На этом основании некоторые исследователи полагают, что род пермских князей был ветвью Московского княжеского дома, потомками Верейской династии. Это, впрочем, маловероятно и по генеалогическим, и по антропонимическим (имя Ермолай, совершенно нехарактерное для Московской династии Рюриковичей) соображениям. Скорее всего, князья Пермской земли имели местное (коми) происхождение. У Ермолая было два сына – старший Михаил, который стал наместником в Чердыни – столице Перми Великой, и младший Василий, от которого пошла ветвь Вымских князей, правивших в Перми Вычегодской (центр – Усть-Вымь). Поводом для похода московской рати были связи Перми Великой с Казанским ханством и нарушение торговых связей с Москвой. Князь Михаил Ермолаевич Великопермский был пленён войском Фёдора Давыдовича Пёстрого, после чего его привезли в Москву. Однако он сумел оправдаться перед Иваном III и вернуться назад. В 1481 г. при нападении пелымских вогулов (манси) на Пермь князь Михаил погиб. Следующий князь Великопермский, Матвей Михайлович, был всё-таки лишён Иваном III своей вотчины в 1505 г., после чего наместником Великой Перми стал князь Василий Андреевич Ковёр, принадлежавший к ветви князей Кривоборских, потомков князя Фёдора Андреевича Стародубского. Так что именно потомки Стародубских князей способствовали освоению Пермской земли и включению её в состав московского государства. Князья Великопермские вошли в состав московской аристократии и существовали ещё в середине XVII в. Князья же Вымские были лишены своих владений в 1502 г., за три года до князей Великопермских.

Сыновья князя Фёдора Давыдовича Пёстрого имели прозвища Гундоры, а потому и их потомки прозывались князьями Гундоровыми. Этот род малоизвестен и очень скоро захудал.

Единственным исключением может служить весьма незначительный писатель начала XIX века – князь Андрей Александрович Гундоров (1792—после 1833). Он учился в Казанском университете вместе с будущими знаменитостями – математиком Н.И. Лобачевским и астрономом Д.М. Перевощиковым. Во время Отечественной войны 1812 года находился в составе Рязанского ополчения. Далее круг занятий его был весьма разнообразен, в частности, он даже намеревался стать редактором газеты «Казанские известия». Входил в состав Казанского общества любителей отчественной словесности, в основном был известен как автор эпиграмм, одна из них, довольно язвительная, но точная, посвящена попечителю Казанского университета М.Л. Магницкому. В одном из казанских журналов опубликовал также сатирическую повесть и остроумную притчу.

Князья Палецкие недолго княжили в небольшом уделе, центром которого было известное впоследствии село Палех. В XVI веке Палецкие породнились с династией московских Рюриковичей. В 1547 г. младший брат Ивана Грозного – Юрий (Георгий) (1532–1563) женился на дочери воеводы князя Дмитрия Фёдоровича Палецкого Ульяне. Несмотря на то что Юрий с рождения был глухонемым и болезненным, у них родился сын Василий, умерший в младенчестве. После смерти Юрия его вдове пришлось принять постриг с именем Александры в московском Новодевичьем монастыре. Впрочем, её жизнь не была столь уж аскетичной и тяжёлой: Иван Грозный оставил невестке двор, слуг и вотчины, а в монастыре для неё специально построили кельи, соорудили погреба, ледник и поварни. О дальнейшей судьбе Ульяны бытуют разные сведения. По одним, вероятно, малодостоверным, она погибла в 1569 г. вместе с Евфросиньей Старицкой – их не то утопили в реке, не то задушили дымом (эту версию приводит в своей «Истории государства Российского» Н.М. Карамзин). По более достоверным свидетельствам, княгиня-инокиня скончалась в мае 1574 г. и была похоронена в подклете Смоленского собора Новодевичьего монастыря. Из её келейного обихода сохранилось небольшое серебряное блюдо с надписью по краю – «Ульяна Удельная». Род князей Палецких к концу XVI века угас. Это была самая младшая из ветвей рода Рюриковичей (самая старшая ветвь – князья Осовицкие).

* * *

В гербах потомков стародубских Рюриковичей присутствует и старинная эмблема Стародуба: в серебряном поле на зелёной траве стоящее дерево – старый дуб. Этот герб относится к так называемым «говорящим» или «гласным» гербам, то есть на нём изображено то, о чём говорит название самого города. Старый дуб в качестве стародубского герба встречается в знамённом гербовнике, по которому изготовлялись полковые знамёна с 1729–1730 гг. Но ещё на печати города 1698 г. изображалась рука, держащая дуб.

Однако он не терял надежды расправиться с братом. В 1285 г. Андрей опять был в Орде и снова привёл небольшое войско, но оно быстро было разбито силами Дмитрия. В 1293 г. удача улыбнулась городецкому князю. Собрав других русских князей, Андрею удалось склонить на свою сторону нового ордынского хана Тохту. С большим татарским войском под предводительством родственника хана – Дюденя (Туденя) Андрей двинулся в своё отечество. Татары разорили всю Суздальскую землю, сожгли Владимир, Москву, Коломну, Дмитров, Переяславль, Волок и другие города. Дмитрий в страхе бежал в Псков, а Андрей победителем вошёл в Новгород.

Чувствуя себя небезопасно, Дмитрий решил перебраться в Тверь. Он чуть было не попал в плен к Андрею, который устроил засаду на него в Торжке. И хотя сам князь благополучно добрался до Твери, весь его обоз попал в руки брата и новгородцев. Из Твери Дмитрий направил послов к Андрею. Был заключён мир, в результате которого Дмитрий отказался от великого княжения и просил позволения вернуться в Переяславль. На пути в свою отчину, в городе Волоке Ламском Дмитрий заболел, принял постриг и умер. Так в 1294 г. Андрей вторично стал великим владимирским князем, пробыв им до своей смерти в 1304 г.

Его княжение не было спокойным. Очень скоро против него выступили сын Дмитрия князь Иван переяславский и другие племянники – Даниил Александрович московский и Михаил Ярославич тверской. Междукняжеские споры чуть было не вылились в открытую резню на княжеском съезде во Владимире в 1296 г., и только вмешательство двух епископов предотвратило начало новой войны. Андрей уже после этого пытался было захватить Переяславль, но вышедшие навстречу войска Михаила и Даниила быстро отрезвили его горячую голову. Мир был заключён только в 1301 г. на княжеском съезде под Дмитровом. После этого Андрей смог обратиться к новгородским делам.

К этому времени Новгороду вновь стали угрожать крестоносцы, построившие в устье Невы крепость Ландскрону. В 1301 г. Андрей возглавил новгородское войско в походе против них, Ландскрона была взята и разрушена, а рыцари разбиты. Так опасность, угрожавшая северным русским землям, была ликвидирована.

В борьбе Дмитрия и Андрея отразилась вся сложность политической ситуации того периода. Подвластные Орде русские князья не гнушались никакими средствами в споре за власть, в ход шли интриги, клевета, а то и прямая военная поддержка ханов. Новый виток кровавой борьбы за великокняжеский ярлык разгорелся уже в начале XIV века между тверскими и московскими князьями.

Потомство Дмитрия и Андрея пресеклось на их сыновьях. После смерти Ивана Дмитриевича переяславского этот удел захватил младший сын Александра Невского – Даниил, основатель московской династии Рюриковичей (о них ниже). Помимо сыновей у Александра Невского была дочь Евдокия, которая вышла замуж за смоленского князя Константина Ростиславича (брат Фёдора Чёрного ярославского, смоленский Рюрикович). От этого брака произошло несколько русских родов, в том числе Мусоргские, Дмитриевы и Дмитриевы-Мамоновы, о которых говорилось ранее.

А вот его брат Андрей, напротив, больше тяготел к придворной жизни. Он тоже побывал в опале, потом в Пскове на воеводстве успел зарекомендовать себя таким беззастенчивым стяжателем, что вскоре его отозвали в Москву. Здесь Андрей попытался прорваться на первые места при дворе, но его постигла неудача. Расплатой за близость к власти стала его жуткая смерть. Поводом послужило избиение соратниками Шуйского любимца Ивана Грозного – Фёдора Воронцова. В декабре 1543 г. 13-летний Иван, по указке врагов клана Шуйских, приказал своим псарям за «безчиние и самовольство» убить князя Андрея. Это был первый смертный приговор будущего царя.

Такой конец Андрея Шуйского не мог не сказаться на жизни его семьи. Сыну Андрея Ивану, тогда ещё ребёнку, пришлось бежать из Москвы. Его спас верный воспитатель – «дядька». По семейным легендам, он увёз малолетнего князя на Белоозеро, где они прожили несколько лет. Кормились простым крестьянским трудом. Позднее во время богомолья царя Ивана в Троице-Сергиев монастырь верный слуга Шуйских бросился в ноги государю и вымолил прощение для своего подопечного. Так князь Иван Андреевич вернулся ко двору. Он стал боевым воеводой, достиг боярского чина, командовал полками во время Ливонской войны и погиб в 1573 г. под стенами Ревеля (ныне Таллинн).

У Ивана Андреевича было несколько сыновей. Старшего, Андрея, извели в темнице по приказу Бориса Годунова летом 1589 г. Второй – Василий в 1606 г. стал русским царём Василием Иоанновичем (свергнут в 1610 г.), это был, таким образом, последний Рюрикович на московском престоле. Его брат Дмитрий – неудачливый полководец – проиграл битву полякам у села Клушино близ Можайска, тем самым открыв врагу путь на Москву. Когда Василия низложили, его вместе с Дмитрием и самым младшим братом Иваном выдали полякам. Шуйских привезли в Варшаву, где они как живые трофеи участвовали в триумфе, устроенном королём Сигизмундом III и польским гетманом Станиславом Жолкевским в конце октября 1611 г. В парадной зале королевского дворца бывшему русскому царю пришлось отвесить земной поклон правителю Речи Посполитой. Подобного унижения Россия не знала ни до, ни после Смутного времени. Потом братьев отправили в Гостынский замок, где Василий и Дмитрий умерли, как тогда говорили, «нужной смертью». Иван же, носивший прозвище Пуговка, вернулся в Россию, когда окончательно завершилась война и состоялся обмен пленными. Царь Михаил Фёдорович Романов милостиво принял своего будущего свойственника, ведь Иван женился на княжне Марфе Владимировне Долгоруковой (её сестра Мария – первая супруга царя Михаила).

К слову сказать, Дмитрий Иванович был женат на Екатерине Григорьевне Скуратовой-Бельской, дочери опричного палача Малюты Скуратова и сестре жены Бориса Годунова, а царь Василий женился дважды: на княжне Елене Михайловне Репниной и второй раз, в 1608 г., – на княжне Екатерине Петровне Буйносовой-Ростовской. А на вдове старшего из братьев Шуйских Андрея женился князь Пётр Урусов, который в конце 1610 г. убил Лжедмитрия II.

В чине боярина Иван – последний из братьев Шуйских – в царствование Михаила Фёдоровича даже руководил Московским судным приказом. Он умер в 1638 г., и с ним род князей Шуйских в России угас. А в Речи Посполитой он продолжался, поскольку там жили потомки одного из князей Шуйских (Ивана Дмитриевича Губки, четвероюродного брата князя Ивана Андреевича, отца будущего царя), бежавшего в Литву ещё при Иване Грозном. К польской ветви князей Шуйских принадлежал Йозеф (Ежи Кароль) Шуйский (1835–1883) – видный польский историк (автор многотомной истории Польши), поэт, драматург, профессор польской истории, а затем и ректор Ягеллонского университета. Ему, в частности, принадлежат переводы на польский язык пьес Эсхила и Аристофана. Польская ветвь князей Шуйских существует до сих пор.

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Лубок XIX в.

Вскоре вести о Юрии достигли Орды, и Михаил Ярославич принёс жалобу на него Узбеку. Хан затребовал московского князя в Орду, а Михаил был отпущен на Русь с большой ратью, посланной «для усмирения» Новгорода. Юрий оставил в Новгороде брата Афанасия, а сам выехал в Орду окольным путем, не желая встречи с Михаилом. Афанасий Данилович и князь Фёдор Ржевский собрали ратников и выступили навстречу Михаилу. Противники сошлись в жестокой сече под Торжком 10 февраля 1315 г. Здесь Михаил одержал победу, новгородское войско было разбито, а Афанасий Данилович, Фёдор Ржевский и некоторые новгородские бояре попали в плен.

Между тем Юрий Данилович прибыл в Сарай. Здесь московский князь, используя все свои способности и раздаривая богатые подарки, сумел войти в доверие к Узбеку. Два года Юрий провёл в Орде и женился там во второй раз (первая его жена к тому времени уже умерла), да не на ком-нибудь, а на родной сестре хана Узбека Кончаке, получившей в крещении имя Агафьи. Узбек вручил шурину ярлык на великое княжение владимирское и отпустил на Русь с женой и послом Кавдыгаем, которого сопровождал крупный ордынский отряд.

Осенью 1317 г. Юрий прибыл в Кострому, где произошла его встреча с Михаилом тверским. Последнему пришлось уступить Юрию великое княжение владимирское, ибо права московского князя утвердил сам ордынский хан. Между тем Михаил понимал, что Юрий не сложит оружия, отправился в свою столицу и предусмотрительно заложил новый кремль, ожидая нападения. Так и случилось. Юрий собрал большую рать и вторгся через Переяславль-Залесский и Дмитров в пределы Тверского княжества. 22 декабря 1317 г. при селе Бортеневе недалеко от Твери произошло решающее сражение, в котором Юрий был наголову разгромлен. Более того, Михаил Ярославич захватил в плен его младшего брата Бориса и жену Агафью, которая затем неожиданно умерла в тверском плену. В промосковски настроенных кругах ходили упорные слухи о её отравлении, чем и не преминул воспользоваться Юрий во время следующей поездки в Орду. Пока же московский князь бежал в Новгород, где намеревался переждать некоторое время.

Летом 1318 г. снова кружным путем ханский шурин вместе с Кавдыгаем поехал в Орду к «высшему арбитру» Узбеку. Там Юрий сообщил хану о насильственной смерти его сестры и передал слухи о том, что Михаил не подчиняется его власти, утаивает часть ордынской дани и вообще собирается бежать «к немцам». Несмотря на полную абсурдность этих вымыслов, Узбек с радостью «ухватился» за подходящий случай в очередной раз «столкнуть лбами» непримиримых политиков. Хан, гений принципа «разделяй и властвуй», прекрасно понимал, что Русь никогда не станет сильной, если между князьями будут беспрерывно продолжаться раздоры. Поэтому осенью 1318 г. Узбек вызвал Михаила Ярославича в Орду. Эта поездка кончилась для тверского князя трагически. После долгих мучений и издевательств по приказу Узбека он был убит 22 ноября 1318 г. – у него вырезали из груди сердце. Ужасная кончина князя потрясла русских людей. Юрий, торжествующе посмотрев на лежавшее в пыли бездыханное тело своего заклятого врага, забрал его и отвёз на Русь. Но ни искры сострадания не проснулось в его чёрством сердце – по своей природе он не был способен на жалость и доброту. Во всём прежде всего преследуя собственную выгоду, он «обменял» труп Михаила Ярославича у тверичей на тело своей жены. Михаил стал первым мучеником тверской династии, впоследствии он был канонизирован Русской православной церковью. Была причислена к лику святых и его супруга, дочь ростовского князя Дмитрия Борисовича – Анна Кашинская, прославившаяся своей праведной жизнью.

Так Юрию удалось избавиться от своего главного врага. Хан вручил ему ярлык на великое княжение. Победа была достигнута ценой крови второго своего родича. Весной 1319 г. Юрий Данилович вернулся в Москву. Его княгиню Агафью, которую привезли тверичи, похоронили в ростовской церкви Богородицы.

Гибель князя Михаила тверского подлила масла в огонь, и вражда тверских и московских князей вышла за рамки личностного конфликта, превратившись с этого времени в родовую войну, которая окончательно завершилась лишь при Иване III, в 1485 г.

После 1319 г. в жизни Юрия наступает так называемый «новгородский период», когда новгородцы, теснимые шведами, обратились за помощью к великому князю. В 1322 г. после смерти брата Афанасия, княжившего в Новгороде, Юрий приехал в его стольный град. Оттуда он совершил поход, целью которого был захват шведской крепости Выборг, но длительная осада измотала силы русских, и Юрий был вынужден отступить. Зато вскоре он совершил два дела, имевших гораздо большое значение в жизни Русского Севера. В 1323 г. Юрий вновь двинулся на шведов. Во время этого похода он основал крепость Орешек в истоках Невы, фактически первый русский форпост на Балтике (будущий Нотебург – Шлиссельбург – Петрокрепость). Потом, как известно, Петру Великому пришлось отвоевывать у Швеции эти области, которые русские осваивали еще в XIV веке. Здесь Юрию удалось установить со шведами мир. Другой поход с новгородцами Юрий сделал в Заволочье, взял город Устюг Великий (один из трёх русских городов, вместе с Новгородом и Ростовом, имевший этот эпитет в названии) и заключил договор с устюжскими князьями. К Новгородской земле отошли верховья реки Северной Двины.

Между тем сын убитого Михаила Ярославича – тверской князь Дмитрий Михайлович жаждал отомстить за отца. Осенью 1322 г. он отправился в Орду. Дмитрий решил воспользоваться тем же оружием, что и его противник, он пожаловался Узбеку на Юрия, который якобы присвоил собранную в Твери дань. Узбек, недолго думая, выдал Дмитрию ярлык на великое владимирское княжение и отправил на Русь посла Ахмыла, который должен был привезти Юрия в Сарай. Дело затянулось. Юрий Данилович понимал, что без богатых подношений в Орде делать нечего. Поэтому только в 1325 г., собрав весьма значительные денежные средства, он поехал на ханский суд. Одновременно из Твери выехал и Дмитрий, боясь, что он будет, подобно своему отцу, оклеветан беспринципным московским князем. Неизвестно, чем закончилась бы поездка, если бы соперники случайно не встретились в ставке хана, по пути в церковь. Молодая кровь взыграла в жилах юного тверского князя. Он не мог равнодушно смотреть на подлого ханского наушника, хотевшего в очередной раз подкупить ордынских вельмож. Смертельная вражда вспыхнула с новой силой, и 21 ноября 1325 г. в припадке ярости Дмитрий, не раздумывая, прикончил Юрия. Тело его было привезено в Москву, где погребено митрополитом Петром в одном из московских кремлёвских храмов. А новым московским князем стал младший брат Юрия Иван, получивший в истории прозвание «Калита».

Итак, правление Юрия Даниловича окончилось трагически. Да оно и не могло завершиться по-иному. Избрав орудиями достижения своих целей ложь, подкуп, удары из-за угла, тайные убийства, Юрий Данилович неизбежно должен был пасть жертвой своей же собственной политики. Расплата рано или поздно должна была наступить.

Но дело его не пропало. Сверкающий меч, выпавший из рук Юрия Даниловича, ловко подхватил младший брат – Иван Данилович, превративший его скорее в кошель. Методы, которыми пользовался Юрий, трансформировались: они утончились и стали более изощрёнными.

Юрий Данилович хотел быстрым натиском решить все проблемы, пытался наскоком поднять значение Московского княжества. И в какой-то степени это ему удалось – Москва приобрела некоторый авторитет, а московский правитель впервые получил великокняжеский ярлык. К тому же границы княжества заметно «округлились». Но московские князья столкнулась с сильным и не менее решительным противником – тверской княжеской династией. Именно Юрий начал кровопролитную, ожесточенную и упорную борьбу Москвы и Твери за лидерство среди русских земель. Однако финал жизни Юрия Даниловича показал, что тактика наскока не может дать прочных результатов в такой ситуации и нужна более гибкая, осторожная политика постепенного наращивания сил и ликвидации соперников. Москва была ещё очень слаба, а отношения с Ордой требовали большого умения, если не сказать, пиетета. На этот путь и встал преемник Юрия Иван Калита.

Узбек, сочетавший в себе черты истинно восточного деспота: коварство, расчётливость и изворотливость ума, остался верен себе. Он поддерживал постоянное соперничество между двумя княжествами, не допуская усиления одного за счет другого. «Покарав» тверского князя, хан проявил «неожиданную» милость и отдал ярлык на великое княжение не Калите, а Александру Михайловичу. Это ещё больше усилило взаимную неприязнь обоих князей. Но Калита не решился на открытый конфликт. Московский князь призвал на помощь время, он никуда не спешил и терпеливо ждал, пока ситуация не изменится и он не сможет во всеоружии выступить против соперника. И случай, как и всегда, помог ему.

15 августа 1327 г. в Твери неожиданно вспыхнуло антиордынское восстание. Дело в том, что одновременно с получением великокняжеского ярлыка Александром Михайловичем в Тверь был направлен Узбеком большой ордынский отряд под командованием двоюродного брата хана – Чолхана (в русском варианте – Шевкала или Щелкана). Таким образом Узбек старался полностью держать под контролем ситуацию в княжестве. Однако антитатарские настроения среди простых тверичан были необычайно сильны. В памяти стояли картины зверской расправы с двумя тверскими князьями, и ненависть к ордынцам настолько усилилась, что достаточно было незначительного повода, чтобы разгорелся пожар.

Именно с такого пустяка и началось восстание 15 августа. Ранним утром перед праздничным торгом (в этот день праздновалось Успение Пресвятой Богородицы) некий дьякон по прозванию Дудко вывел свою кобылу к Волге, чтобы напоить её. Случайно увидевшие это ордынцы «положили глаз» на холёную лошадку и, естественно, тут же отняли её у хозяина. Возмущённый таким открытым разбоем, дьякон со слезами возопил: «Люди тверские, не выдайте!», и находившиеся поблизости горожане, разумеется (в те времена ещё существовала такая традиция), ринулись на помощь. Они набросились на татар, и началась драка, которая затем переросла в настоящее побоище. Всё новые тверичи и ордынцы ввязывались в него, наконец ударил набат, и на врагов устремились русские дружинники. Князь Александр всполошился, он сначала, видимо, как-то пытался успокоить толпу, но страсти раскалились до такой степени, что теперь уж горожан было не остановить. Тогда князь впустил отбивавшихся ордынцев за ворота своего терема. Тверичи неистовствовали и требовали выдачи всех чужаков на расправу. Александр вынужденно уступил, и княжеский терем был сожжен вместе со всеми находившимися там ордынцами, включая и Чолхана, дотла. В этот день тверичи перебили всех татар, которые находились в городе, в том числе и ни в чём не повинных купцов.

Вскоре весть о тверском погроме достигла Сарая. Узбек был взбешен и решил жестоко покарать ослушников. Но, прирожденный интриган, хан понимал: орудием возмездия должен стать именно русский князь. Выбор пал на Калиту, как на главного противника Твери. Уже осенью 1327 г. гонец вёз в Москву приказ хана явиться князю в Орду. И Калита, конечно же, явился. Там Ивана Даниловича поставили во главе пятидесятитысячного ордынского войска. Одного из темников звали почему-то Фёдорчюком (вероятно, этот татарин был христианином), поэтому войско получило на Руси прозвание «Фёдорчюкова рать». Одновременно с Калитой в Орде оказался и суздальский князь Александр Васильевич, внук Андрея Ярославича (троюродный брат и Калиты, и Александра тверского). Боявшемуся за судьбу своего удела бедняге ничего не оставалось, как присоединиться к Калите. Ордынская «армия возмездия» выступила в поход. Тверские князья бежали: младшие дети святого Михаила – Константин и Василий вместе с матерью нашли убежище в далёкой Ладоге, князь Александр попытался было укрыться в Новгороде, но новгородцы отказали ему. Тогда он перебрался в Псков. Страшная Фёдорчюкова рать обрушилась на Тверское княжество. Были взяты и разорены Тверь и Кашин. Каратели двинулись и на Новгород, но жители «вольного города» сумели откупиться серебром. Видимо, «по пути» была разорена Рязанская земля, а местный князь Иван Ярославич погиб. Кровавым смерчем пронеслась месть Узбека по Руси, и неявной тенью скользила за ней крадущаяся фигура Ивана Даниловича. Выказав внешнюю покорность хану, он сумел сохранить свой удел от разгрома.

После этих трагических событий Узбек решил по-новому распределить власть над Русской землей. Уже летом 1328 г. князей вызвали в Орду. Вернулись из Ладоги, несмотря на большую опасность, и тверские княжичи Константин и Василий. Первого поставили князем Твери, второго – князем Кашина, а территорию великого владимирского княжения хан разделил между двумя претендентами. Ярлык получили Калита и Александр суздальский. Иван Данилович получил Кострому и Новгород Великий, а Александр Васильевич – стольный Владимир, Переяславль-Залесский и Нижний Новгород. Этот раздел просуществовал до 1331 г., пока не скончался суздальский князь. Тогда только Калита стал единоличным великим князем. (Кстати, уже с середины ХIV века многие удельные князья стали употреблять в своих титулах слово «великий». Так появились великие князья рязанские, тверские и т. д.)

По-видимому, в том же 1328 г. Калита получил от хана ярлыки ещё на три крупные русские территории: Галич, Углич и Белоозеро. Эти «земли-купли» имели весьма оригинальный характер: формально во всех трёх уделах продолжали сохраняться княжеские династии (потомки других ветвей рода Всеволода Большое Гнездо). Но Калита приобретал право верховной власти над этими землями и сношения с ханом, поскольку местные князья не были в состоянии вовремя и в полном объёме поставлять в Орду дань. Калита-то уж, конечно, смог бы обеспечить должный порядок. «Приобретя» Углич, Галич и Белоозеро, Иван Данилович сосредоточил в своих руках громадные богатства, поскольку эти территории не только находились на перекрёстках важных торговых путей, но и обладали значительными природными ресурсами, прежде всего пушниной (в историографии существуют и другие гипотезы относительно того, чем же на самом деле являлись «купли» Ивана Калиты).

В 1331 г. Иван Данилович делает ещё одно присоединение к Москве. После смерти бездетного ростовского князя Фёдора Васильевича, которому принадлежала половина Ростовского княжества и Сретенская часть самого города (Ростов тогда был разделен на две части между двумя линиями ростовской княжеской династии), выморочный удел перешёл к Калите. Московский воевода вошёл в город и привёл его «под руку» своего князя. Главным в таких случаях было вовремя сориентироваться. К тому же реальных соперников у Калиты тогда почти не осталось – с ордынским «другом» не поспоришь.

Но очень болезненным оставалось для Ивана Даниловича существование хоть и вдали от своих земель Александра Михайловича тверского. Отправляя князей на Русь в 1328 г., хан приказал доставить к нему мятежного Александра. Тот, конечно же, не пошёл в Орду с повинной, а решил следовать примеру своего деда Ярослава III, который некоторое время скрывался на севере Руси, пока не получил ханского прощения. Исполняя распоряжение Узбека, Иван Калита собрал большое войско и вместе со своим соправителем Александром суздальским, а также с младшими братьями Александра – Константином, который, по меткому выражению историка А.В. Экземплярского, «шел за Калитой как бы на привязи», и Василием отправился к Пскову. Калите очень не хотелось доводить дело до крови, полководческими талантами он не блистал, да и к чему разорять свои же земли. Поэтому хитроумный князь послал к Александру боярина Луку Протасьева, а новгородцы направили туда же архиепископа Моисея и тысяцкого Авраама. Однако бывший тверской правитель ответил решительным отказом на требование поехать в Орду.

26 марта 1329 г. Иван Данилович въехал в Новгород. Здесь он был возведён на новгородское княжение. Ни у кого из князей теперь уже не было желания идти войной на Псков, и они пригласили в Новгород митрополита Феогноста, грека с Пелопоннеса, сменившего на митрополичьей владимирской кафедре умершего Петра. Феогност направил Александру грамоту с увещеваниями, а когда и это не подействовало, отлучил Александра и всех псковичей от церкви.

Затем союзное войско князей под предводительством Калиты выступило на Псков. Движение его было медленным. Угрожающе приближались враждебные рати к Пскову. Наконец, остановившись у городка Опоки, Калита прочёл послание псковского веча, в котором сообщалось, что князь Александр уехал из Пскова, а псковичи «кланяются» своему господину Ивану Даниловичу. Так мирно разрешился опасный конфликт. Александр Михайлович уехал в Литву, а Иван Данилович заключил с псковичами в деревне Болотово мир и вернулся в Москву.

В 1331 г. Калита вновь обратил свои взоры на Русский Север. Оказалось, что Александр совсем не собирался мириться с ролью изгнанника. При поддержке литовского князя Гедимина он вернулся в Псков. В то же время скончался Александр Васильевич суздальский. Теперь Калите просто необходимо было ехать в Орду: и хлопотать о выморочном наследстве своего родича, и предпринимать шаги для борьбы с тверским «мятежником». Эта поездка, состоявшаяся зимой 1331/32 г., дала много: Иван Данилович не только получил всё великое княжение владимирское, но и выхлопотал право самолично распределять ордынские дани по русским землям. Он решил, что основную тяжесть новых платежей должен взять на себя отнюдь не бедствовавший Новгород, территория которого заметно увеличилась за счёт колонизации новых областей в верховьях Камы, по Печоре и Вычегде. Московский князь потребовал от новгородцев новую дань – так называемое «закамское серебро». Горожане поначалу возмутились и отказались выплатить новоизобретенную подать. Тогда в 1332 г. Калита военным путём отнял у Новгорода Торжок и Бежецкий Верх. Новгородцы начали спешно укреплять город новыми крепостными стенами и затем быстро присягнули литовскому князю Наримунту Гедиминовичу (он, кстати, является предком князей Хованских, Голицыных и Куракиных). «Вооружённое противостояние» завершилось лишь в 1334 г. – новгородцы согласились выплачивать дань, а в феврале 1335 г. Иван Данилович сам приехал в город. Власть московского, а точнее владимирского, князя в Новгороде была восстановлена.

В последние годы жизни Калите довелось вновь столкнуться с Тверью. Конфликт закончился трагически, но Иван Данилович и на этот раз «вышел сухим из воды». Как уже говорилось, его давнишние противники «восстали» из небытия. Александр Михайлович направил к Узбеку своего сына Фёдора, и эта «разведочная» миссия окончилась удачно. Узбек уверил Фёдора, что милостиво поступит с его отцом и даже вернёт ему княжение. Это крайне обеспокоило московского князя. Он даже пригласил в Москву «золотые пояса», то есть богатейших новгородских бояр, которые могли бы щедро субсидировать его поездку в Орду. Затем Калита зимой 1336/37 г. бросился к Узбеку, был отпущен оттуда, по словам летописей, «с честью», но изменить ход событий в свою пользу так и не смог.

Осенью 1337 г. Александр наконец-то прибыл на поклон в Сарай. Его триумф оказался полным: изгнанник вернул себе отцовский престол. Торжественное возвращение «нового старого» князя произошло в начале 1338 г. Калита, никогда не ссорившийся с Ордой, не посмел помешать этому. Но и не отступил. Опять встал вопрос о великом княжении владимирском: Александр был сильным претендентом и решил снова попытать счастья. Тверской князь отправил к Узбеку сына, дабы иметь в Орде своего «постоянного представителя», и начал собирать войско против Москвы. Многие недовольные Калитой потянулись на сторону Твери. К Александру перешёл даже зять московского князя Василий Давыдович Грозные Очи, правитель Ярославля. Тогда Калита решил применить испытанный прием предков: он собрал внушительный «компромат» на Александра и с этим ворохом клевет поехал в Орду. Там он обвинил своего противника в связях с Литвой и коварными замыслами против Орды. Надо сказать, что в это время Калита уже был тяжело болен. Он, вероятно, предчувствовал свою скорую кончину и прибыл в Орду в сопровождении сыновей Семёна и Ивана, представленных Узбеку, а также предъявил хану своё завещание. Больной, умирающий московский князь даже на краю могилы продолжал сражаться с соперником. И ему-таки удалось увидеть результат своих усилий. Возмущенный Узбек вызвал Александра в Орду. Тверской князь поехал туда вместе с сыном, а Калита послал к хану троих своих сыновей. Некоторое время, пока Узбек принимал решение, Александр пробыл в его ставке, а потом ему объявили смертный приговор. Вместе с отцом смерть принял и его старший сын – юный княжич Фёдор. Конец обоих был ужасен. 28 октября 1339 г. ордынцы сорвали с них одежду, зарезали ножами, а затем отсекли головы. Истерзанные тела долго ещё лежали в грязи на земле, пока хан не разрешил перевезти их на Русь. Мученики князья Александр Михайлович и Фёдор Александрович стали очередными и, к сожалению, не последними жертвами ордынской власти и московской политики.

Сыновья Калиты привезли Узбеку богатую дань и были отпущены в Москву «с честию и любовию». Иван Данилович хотел не просто изничтожить своих врагов, он жаждал унизить их, втоптать тверичей в грязь, как втоптали в грязь тела их несчастных князей ханские палачи. Даже мучимый болезнью, этот человек не испытывал ни малейшего угрызения совести и христианского милосердия. Он приказал своим приспешникам поехать в Тверь и на глазах у всех жителей снять с соборной колокольни города самый большой, набатный колокол, а потом привезти его в Москву. Это был символ полной победы московского князя, знак его власти и его упоения своими черными делами. Как живучи традиции! Через полтора века точно так же поступит с непокорными новгородцами потомок Калиты – Иван III. Он увезет в Москву символ новгородской вольности – вечевой колокол и тем самым прервёт самостоятельную жизнь Господина Великого Новгорода.

Истово веруя только в то, что Москва во что бы то ни стало должна сделаться Великим Градом, подлинной опорой православия, а он, московский князь, должен заложить эту основу, Иван Данилович возводит многочисленные храмы. Уже говорилось о постройке Успенского собора, ставшего великой святыней Руси. Храм был посвящен Пресвятой Богородице, небесное покровительство которой, как считали москвичи, с тех пор над их городом не ослабевало. С 1326 по 1333 год Калита построил в Кремле пять белокаменных храмов. Церковь Иоанна Лествичника, духовного патрона князя, была освящена 1 сентября 1329 г., то есть в Новогодие по принятому на Руси византийскому летосчислению. Эта церковь стала основой будущей колокольни Ивана Великого. В том же 1329 г. решено было строить придел Успенского собора – Поклонения веригам апостола Петра. И это строительство носило глубокий смысл. Верига Петра хранилась в приделе Константинопольского храма Святой Софии, и Калита подчеркивал тем самым преемственность Москвы от Константинополя. С другой стороны, очевидна связь и с именем митрополита Петра, основавшего Успенский храм. Закладка придела состоялась 13 августа 1329 г. в день памяти Максима Исповедника, который являлся небесным покровителем предшественника Петра – митрополита Максима. А 14 октября уже произошло освящение придела.

Тогда же Калита задумал построить мужской монастырь (по аналогии с придворными монастырями Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо). Для этого перенесли на новое место, поближе к княжескому терему, существовавший в Москве Спасский монастырь, а в нём возвели белокаменный собор, заложенный 10 мая 1330 г. Наконец, Калита построил и второй главный храм Руси – Архангельский собор. Михаил Архангел считался покровителем Киева, он изображён на городском гербе. Возможно, Иван Данилович таким образом старался подчеркнуть преемственность и от этой древней русской столицы. Собор был освящен 20 сентября 1333 г. Со временем он превратился в усыпальницу Московского княжеского дома, и первым обрел в нем вечный покой его основатель – Иван Калита.

Москва преображалась, на глазах становясь крупным центром русской государственности. Сумев накопить значительные денежные богатства, Иван Данилович всячески покровительствовал торговле, упорядочил налоговую систему.

Удачной была и династийная политика Калиты. Его дочери вышли замуж за удельных князей: Мария – за Константина Васильевича ростовского, Феодосия – за Фёдора Романовича белозерского, а Евдокия – за Василия Давыдовича ярославского прозванием Грозные Очи.

В одну из своих поездок в Орду Иван Калита получил в подарок от хана Узбека красивую восточную шапку-тюбетейку. Позже она была отделана мехом и украшена драгоценными камнями. Со временем её истинное происхождение забылось, и в московской династии прочно утвердилось мнение, что это – знаменитая шапка Мономаха, якобы привезённая на Русь из Византии и принадлежавшая прародителю московских князей Владимиру Мономаху. Поколение за поколением московские князья и цари венчались на московский стол этой шапкой, ставшей ещё одной русской национальной святыней. Основание ей положил тоже Иван Данилович Калита.

Московский Кремль при Иване Калите. Художник А.М. Васнецов. 1921 г.

В 1353 г. на Русь пришла чума, которая до этого свирепствовала в Западной Европе. В марте умерли митрополит Феогност и малолетний сын Семёна Иван. Весной скончался другой сын князя – Семён. 26 апреля умер сам Семён Иванович, а в июне – младший сын Калиты серпуховской князь Андрей Иванович. Семён Гордый был похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля. Он оставил своему наследнику сильное княжество, пользовавшееся большим авторитетом среди других русских земель, уравновешенную внешнюю политику, хорошую экономическую базу, не разрушенную войнами, прочный мир и дружественные отношения с Ордой. Наследие Калиты было укреплено и умножено. Москва практически на протяжении десятилетия не вела войн – и это, наверное, главная заслуга Семёна Гордого перед Отечеством.

Иван Иванович Красный, второй (из оставшихся в живых к моменту смерти отца) сын Ивана Калиты, имел такое прозвище оттого, что родился 30 марта 1326 г. в Фомино воскресенье, именуемое в народе Красной горкой. После смерти Калиты он получил во владение часть Москвы и ряд городов, из которых самым важным был Звенигород. В октябре 1339 г., когда ему было только 13 лет, он побывал в Орде (причем отец отправил его к хану одного) и с тех пор крепко усвоил принцип политики Калиты по отношению к Сараю. Эту политику продолжил он и после вступления на великокняжеский стол.

Иван женился первый раз в 15-летнем возрасте на дочери брянского князя Феодосии Дмитриевне, которая умерла через год после свадьбы. Второй раз он женился одновременно с братом Семёном. Его избранницей стала некая Александра, возможно, дочь московского тысяцкого Василия Вельяминова. Так род московских князей породнился с родом знатных московских бояр, возводивших себя к варягам XI века.

Зимой 1353 г. после смерти братьев Иван Красный отправился в Орду за ярлыками на московское и великое владимирское княжения. Но тут появился у него соперник. Видимо, удельные князья понимали, что Иван не обладает качествами, которые были присущи Семёну Гордому, и можно попытаться лишить Москву её ведущей роли среди русских земель. В Орду приехал нижегородский князь Константин Васильевич. Тверь, раздираемая внутренними усобицами, пока затихла, и теперь Нижний Новгород вступил в борьбу за лидерство на Руси (эта борьба разгорелась с особенной силой в первый период московского княжения Дмитрия Донского). На стороне Константина выступил и Новгород Великий, направивший в Орду своего посла Семёна Судакова просить за суздальско-нижегородского князя. Но хан всё-таки решил спор в пользу Ивана Ивановича. 25 марта 1354 г. московский князь стал великим князем владимирским Иваном II. В это же время свершилось поставление на митрополичью кафедру нового духовного владыки Руси. Им стал русский по происхождению, сын боярина Фёдора Бяконта, москвич Алексей. Этот великий Святитель сыграл огромную роль в истории Москвы, в самый тяжелый для неё период он «не дал свече угаснуть», не дал прерваться традиции и сохранил малолетнего князя Дмитрия Ивановича, будущего Донского, вновь поднявшего Москву на высоту главы Русской земли.

Иван II продолжал мирную политику своего брата. Но если таковая обеспечивалась Семёном его личными качествами и незаурядными способностями государственного деятеля, то кроткий Иван Иванович, будучи фигурой в этом плане, безусловно, менее значительной, всячески старался умиротворить своих противников своей незлопамятностью и добротой. Полтора года длилось противостояние Ивана с Новгородом, но оно не вылилось в военное столкновение, в конечном итоге примирение было достигнуто. В 1355 г. московский князь установил мир с суздальским владетелем Константином Васильевичем, а после встречался в Переяславле с сыном его Андреем. Еще когда Иван был в Орде, рязанские войска под водительством молодого князя Олега Ивановича захватили город Лопасню и пленили московского наместника (впоследствии тот был выкуплен). Лопасня входила в удел Андрея Ивановича серпуховского и тогда принадлежала его малолетнему сыну Владимиру (будущему Храброму и Донскому). Иван II не стал воевать с Рязанью, а выделил Владимиру Андреевичу из своего удела другие бывшие рязанские земли.

Вскоре в Орде начались трагические события. В 1357 г. туда ездил митрополит Алексей, который вылечил заболевшую ханшу Тайдулу, но он быстро уехал оттуда, поскольку хан Джанибек был убит. Злодейство совершил его сын Бердибек, убивший к тому же еще и 12 своих братьев. Бердибек потребовал московского князя к себе, и Иван поехал в Орду. В его отсутствие в Москве случился мятеж: 3 февраля 1357 г. перед заутреней на площади нашли убитым московского тысяцкого Алексея Петровича Хвоста (предок дворянского рода Хвостовых, в том числе и поэта графа Д.И. Хвостова), а часть московских бояр уехала в Рязань. Видимо, сыграли свою роль какие-то противоречия в окружении князя. Правда, через год Иван перезвал своих бояр из Рязани обратно. Получив ярлык у нового хана, московский князь вернулся на Русь.

В 1358 г. Иван послал можайскую рать вместе с тверскими полками на Литву. Это единственное военное предприятие за всё время правления Ивана закончилось успешно: была взята Ржева, хотя и ненадолго.

Ко времени Ивана относятся и первые, правда, еще очень-очень робкие попытки московских князей освободиться от ордынской зависимости. Вероятно, Иван II решил по возможности начать политику самостоятельного, без контроля хана управления Русью. Тем более что ситуация тому благоприятствовала: в Орде было неспокойно, и в воздухе витал дух «замятни». В 1358 г. Бердибек послал в Рязань царевича Мамат-Ходжу, который объявил великому князу, что хочет провести четкую границу между владениями московского и рязанского князей. Иван не пустил ордынца в свои земли. Это был первый случай неповиновения московского князя Орде. Никаких ответных действий со стороны Орды не последовало.

13 ноября 1359 г. Иван Иванович в возрасте 33 лет скончался. Его похоронили в Архангельском соборе. Он оставил двух малолетних сыновей, в том числе девятилетнего наследника Дмитрия Ивановича, впоследствии Донского. Поколение сыновей Калиты ушло в небытие, а московская династия состояла теперь только из трёх маленьких детей.

Судьба Мамая оказалась печальной. Остатки его воинства были разгромлены чингисидом Тохтамышем, утвердившимся на ханском престоле. Эта битва произошла на реке Калке, той самой, где когда-то впервые были побеждены монголами русские войска. Мамай бежал в Крым, в город Кафу (Феодосия), являвшийся генуэзской факторией. Там Мамай был убит при неясных обстоятельствах. Его потомки отправились в Литву и именовались там князьями Глинскими. При Василии III Глинские перешли на русскую службу, из этого рода происходила и мать Ивана Грозного, который, таким образом, был потомком одновременно и Дмитрия Донского по отцу, и Мамая по матери.

Победа на Куликовом поле имела огромное историческое значение. Это была первая крупная победа русского оружия над Ордой, и, если бы не было Куликовской битвы, вряд ли состоялись и события на Угре в 1480 г.

Но Орда ещё была сильна. Здесь появился новый знаменитый деятель – хан Тохтамыш, последний великий чингисид, объединивший на недолгое время государство и усиливший его мощь. В 1381 г. он отправил в Москву посла Акхозю звать Дмитрия в Орду. Но посол доехал только до Нижнего Новгорода, а в Москву ехать не решился. В следующем году Тохтамыш, собрав большое войско, внезапно двинулся на Русь. Нижегородский князь Дмитрий Константинович в страхе отправил к хану своих сыновей с изъявлением покорности. Олег Иванович указал Тохтамышу броды на Оке, надеясь спасти свое княжество от разгрома. Дмитрий Донской оказался застигнутым врасплох. Он уехал из Москвы в Переяславль, а оттуда в Кострому, надеясь там собрать войска. Таким образом, он заложил основы своеобразной «традиции»: с тех пор московские князья вплоть до Ивана Грозного при приближении ордынцев к Москве уезжали из города.

В Москве началась паника. Часть москвичей собралась бежать, другие затворили ворота и никого не выпускали. Горожане стали вооружаться. Пытавшихся бежать хватали и грабили. С трудом отпустили митрополита и великую княгиню. Оборону города взял на себя оказавшийся в ту пору в Москве некий литовский князь Остей, названный в летописи внуком Ольгерда. Между тем Тохтамыш сжёг Коломну, и 23 августа его сторожевые отряды появились у стен Москвы. На следующий день началась осада города. Во время неё москвичи применили пушки. Три дня продолжался приступ, наконец, у стен появилось ордынское посольство, в котором были и нижегородские князья. Послы обещали, что Тохтамыш не будет жечь город и убивать москвичей, только примет от них дары и уйдет восвояси. Поверившие обману князь Остей с духовенством и боярами 26 августа вышли из ворот кремля с дарами. Ордынцы тут же убили Остея и ворвались в город. Более страшного разгрома Москва не знала, пожалуй, со времен монгольского нашествия 1238 года. Город был полностью сожжён, жители перебиты или уведены в плен. От Москвы осталось лишь дымящееся пепелище. Отряды татар грабили московские земли, лишь у Волока-Ламского один из отрядов был разбит Владимиром Андреевичем. Разорив владения Дмитрия, Тохтамыш ушёл в Орду. В разгромленную Москву вернулись Дмитрий и Владимир. Убитых оказалось почти 25 тысяч человек. Олег Иванович был наказан за предательство. Донской отправил войско в Рязанские земли, и Олег бежал в Литву.

Сила Орды убедила Дмитрия покориться, и в 1383 г. он отправил к Тохтамышу своего сына Василия за ярлыком. Воспользовавшись поражением Москвы, встрепенулся и тверской князь Михаил Александрович. Он тоже отправил к хану сына, надеясь получить великокняжеский ярлык. Но Тохтамыш отдал ярлык Дмитрию. Михаил получил только ярлык на Тверь. Мальчик Василий был оставлен в Орде в качестве заложника, однако вскоре ему удалось бежать. В 1384 г. Дмитрий начал сбор ордынской дани.

Ослабление Москвы сыграло на руку и Олегу Ивановичу. Рязанский князь захватил Коломну, которая когда-то входила в состав Рязанского княжества и которую Олег, вероятно, считал своим владением. Рать Владимира Андреевича, направленная Дмитрием на Рязань, была разбита. Лишь заступничество Сергия Радонежского, примирившего Дмитрия и Олега, спасло Русь от очередной усобной войны. Союз князей был скреплен и родственными узами: дочь Донского была выдана замуж за сына Олега – Фёдора.

Новгород тоже захотел воспользоваться сложным положением Москвы. Ушкуйники, то есть ватаги вооруженных новгородцев, промышлявших разбоем, разграбили Кострому и Нижний Новгород. Дмитрий вместе с Владимиром Андреевичем отправился в поход на Новгород (1386 г.), горожане несколько раз просили о мире и, наконец, откупились от Дмитрия 8000 рублей.

Чуть было не началась вражда и между самими Дмитрием и Владимиром. Причины ее не ясны, но дело закончилось миром 25 марта 1389 г. А уже 19 мая Дмитрий Донской скончался в возрасте 38 лет. Он разделил свои владения между сыновьями: старший Василий (30.12.1371—27.02.1425), наследник, стал великим князем московским, Юрий (26.11.1379—5.06.1434), крестник Сергия Радонежского, – князем галичским и звенигородским, Андрей (1382–1432) – можайским, калужским и белоозерским, Пётр (1385–1428) – дмитровским, Иван (ум. в 1393) был болезным и получил только две волости, а младший Константин (1389–1434) родился за несколько дней до смерти отца и потому по завещанию не получил удела, потом он занимал угличский стол. Дочь Дмитрия Донского – Анна была женой литовского князя Юрия Патрикеевича, потомка Гедимина (от Юрия Патрикеевича произошли знаменитые княжеские роды Голицыных и Куракиных, давшие России многих известных деятелей).

Дмитрий был замечательным политическим деятелем, опиравшимся на таких, в свою очередь, незаурядных людей, как митрополит Алексей, Сергий Радонежский, серпуховской князь Владимир Андреевич. Великая заслуга Донского перед Отечеством состоит и в укреплении московского княжения, и, конечно же, в знаменитой Куликовской победе. Собор Русской православной церкви в 1988 г. во время празднования 1000-летия крещения Руси причислил Дмитрия Донского к лику святых. Дмитрий, таким образом, стал вторым по хронологии святым московской княжеской династии. Его жена княгиня Евдокия прославилась благочестивой жизнью, она возглавляла в Кремле Вознесенский монастырь (ставший усыпальницей женщин из московского княжеского и царского рода), приняв в нём постриг с именем Евфросинии. Она также канонизирована Русской православной церковью.

Золотая Орда, разгромленная нашествием Тимура и обескровленная, уже не могла представлять для московского князя существенной опасности. Поэтому Василий прекратил посылать хану дань, и Русь впервые на длительное время освободилась от ордынской зависимости. Зато усилился западный сосед – Великое княжество Литовское, где с 1392 г. укрепился Витовт. Он начал проводить крайне агрессивную внешнюю политику, пытаясь расширить границы своего государства за счёт русских земель. Московский князь поддерживал с Литвой в это время политику вооружённого нейтралитета. В 1395 г. Витовт захватил Смоленск, а князь Юрий Святославич смоленский бежал в Рязань к своему тестю князю Олегу Ивановичу. Василий I приезжал вместе с митрополитом Киприаном в Смоленск к своему тестю – Витовту – на Пасху в 1396 г. Затем Витовт начал войну с Рязанью и опустошил многие рязанские волости. Василий не противодействовал ему, поскольку был заинтересован в ослаблении ещё одного давнего соперника Москвы.

Витовт приехал к великому князю в Коломну. Здесь оба правителя по инициативе литовского князя договорились отправить послов новгородцам с требованием расторгнуть мир с немцами. Новгород с его богатством и выгодным торговым положением вообще был лакомым куском для Литвы и давно привлекал к себе взоры литовских завоевателей. Витовт считал Новгород сферой своего влияния и, вероятно, мечтал утвердиться на новгородском княжеском столе. Василий I, выполняя союзнический долг, отправил в Новгород послов. Но новгородцы не захотели отказываться от выгодного торгового соглашения с Любеком, Готландом, Ревелем и Дерптом. Поэтому горожане послали московскому князю такой ответ: «Господин великий князь, у нас с тобой мир, с Витовтом – иной и с немцами – иной». Эти слова побудили Василия к более решительным действиям. В 1397 г. он послал своих бояр на Двину в Заволочье, и все жители Подвинья присягнули на верность Москве. Рати великого князя захватили Волок-Ламский, Торжок, Бежецкий Верх и Вологду, входившие в состав земель новгородских.

«Лучше умереть нам за святую Софию, нежели в обиде быть от своего великого князя!» – заявили новгородские воеводы и начали ответные военные действия. Белозерские волости и само Белоозеро были взяты на щит, пограблены и сожжены, белозерские князья с великокняжескими воеводами выплатили новгородцам 60 рублей откупа, но войско «Великого Господина» не остановилось. Забрав громадный полон и много скота, оно опустошило Кубенские волости, вторглось в вологодскую землю, захватило и сожгло Устюг. В Устюге новгородцы стояли четыре недели, отсюда они послали часть полков на юг, которые всего на один день пути не дошли до Галича. По дороге новгородцы всё предавали огню и мечу и забрали полон, который, впрочем, отдавали за выкуп, так как суда не могли нести всей тяжести добычи (!). Грабеж продолжался и в других областях. Так, двинцы выплатили Новгороду 2000 рублей и передали 3000 коней, по числу новгородских ратников. Из пленных главного «переметчика» заволоцкого воеводу Ивана Никитина в Новгороде сбросили с моста в Волхов, были казнены и другие воеводы.

Наконец, удовлетворившись местью, Новгород послал своих представителей в Москву для заключения «мира по старине». Василий согласился на это предложение и отправил на княжение туда своего младшего брата Андрея, князя московского. Такая странная уступчивость великого князя объясняется тем, что он весьма опасался Витовта, который мог попытаться захватить Новгород в любой момент. Поэтому Василию приходилось лавировать между Литвой и Новгородом, дабы сохранить свою власть над северной русской столицей. К тому же в 1398 г. Витовт заключил договор с магистром Ливонского ордена, по которому литовский князь обязывался помогать Ордену в завоевании Пскова, а Орден, в свою очередь, должен был оказывать поддержку Витовту в покорении Новгорода. Витовт не сразу обнаружил свои враждебные замыслы по отношению к Москве, так как некоторое время был занят ордынскими делами, пытаясь возвратить на золотоордынский престол свергнутого Тохтамыша. С помощью последнего литовский правитель самодовольно надеялся и Москву прибрать к своим рукам: «сесть на Москве на великом княжении, на всей Русской Земле». Но коварным замыслам не суждено было осуществиться. План Витовта потерпел полный крах в битве на Ворскле 12 августа 1399 г., когда с помощью Едигея ордынский хан Темир-Кутлук наголову разбил литовцев. Разгромленный литовский князь поспешил заключить мир с Новгородом (1400 г.), а затем и с Псковом (1401 г.).

Теперь Василий Дмитриевич мог не бояться ослабленной Литвы и выступить против Новгорода в полной силе. В Москве был арестован находившийся здесь новгородский епископ, а великокняжеское войско пошло в Двинскую землю, вновь подвергнувшуюся жестокому опустошению. Новгородские воеводы выступили против Москвы и сразились с войсками Василия в битве при Холмогорах, одержав победу. Между тем в Торжок вошла небольшая московская рать (300 человек). Находившиеся в городе новгородские бояре были схвачены и привезены в Москву. В 1402 г. Новгород запросил мира, и Василий отпустил заложников. Тогда же московский князь направил в Псков своего наместника. Вероятно, город, заключивший с Витовтом вечный мир, не решился оказать сопротивление великому князю. Власть Москвы над северными русскими областями была восстановлена.

Но, как только начались описанные выше события, напомнил о своем существовании скрывавшийся у казанских татар князь Семён Дмитриевич суздальский. В 1401 г. Василий послал своих воевод Ивана Уду и Фёдора Глебовича на поиски мятежного князя. В мордовской земле их отряд обнаружил жену Семёна Александру с детьми. Их схватили и привезли в Москву. Узнав о судьбе своей семьи, Семён «вниде в покорение»: поехал в Москву и заключил с Василием мир, отказавшись от претензий на Нижегородское княжество. Взяв жену и детей, князь отправился в Вятку, где и скончался пять месяцев спустя. Таким образом, Нижний Новгород остался во владениях московского князя.

В первые годы XV века Василий I старался поддерживать дружественные отношения с Литвой. Правда, несколько раз дело чуть было не доходило до вооружённого столкновения, но каждый раз здравый смысл подсказывал обоим князьям не начинать широкомасштабной войны, и все конфликты завершались миром. Не в малой степени этому способствовали и родственные отношения Витовта и Василия.

Но если отношения с Литвой стабилизировались, то Орда вновь стала представлять для Руси большую опасность. Здесь появился новый «пассионарий» – Едигей, происходивший из знатного ордынского рода. Постепенно ему удалось захватить всю реальную власть в Орде, а женившись на дочери одного из ханов, Едигей стал фактическим хозяином государства (хотя ханский престол занимали потомки Чингисхана и Едигей, не будучи чингисидом, не имел на это права). Хитрый временщик воспользовался тем, что Василий не платил дань в Орду очень долгое время, и обратился к московскому князю с таким посланием: «От Едигей поклон Василию, да и много поклонов. Как те поклоны придут к тебе, царев ярлык: слышанье учинилось такое, что неправо у тебя чинят в городах, послы царевы и купцы из Орды к вам приезжают, а вы послов и купцов на смех поднимаете, великую обиду и истому им чините – это недобро. А прежде вы улусом были царевым, и страх держали, и пошлины платили, и послов царевых чтили, и купцов держали без истомы и без обиды. Как царь Темир-Котлуй сел на царство, а ты улусу своему государем стал, с того времени у царя в Орде не бывал, царя в очи не видел и князей его, ни бояр своих, ни иного кого не присылал, ни сына, ни брата ни с каким словом. А потом Шадибек восемь лет царствовал, и у него ты также не бывал, и никого не присылал, и Шадибеково царство также минуло. А ныне Булат-Салтан сел на царство и уже третий год царствует. Также ты сам не бывал, ни брата своего не присылал, ни боярина. И мы улуса твоего сами своими очами не видели, только слухом слушали. А что твои грамоты к нам в Орду присылал, то всё лгал: что собирал в твоей державе с двух сох по рублю, куда то серебро девал? Было бы добро, если бы дань была отдана по старине и по правде…»

Осада Москвы Едигеем в 1408 г.

Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Между тем 8 февраля 1433 г. в Москве состоялась свадьба Василия II с Марией боровской. На свадьбе Юрий не присутствовал, но были приглашены два его сына – Василий и Дмитрий Шемяка (прозвище Шемяка происходит от татарского слова «чимэк» – «наряд»; помимо Дмитрия Юрьевича это прозвание носили из Рюриковичей ещё два князя – князь Иван Васильевич Пронский, потомок рязанских князей, живший в XVI веке, и князь Дмитрий Данилович Гагарин, из рода стародубских князей, служивший воеводой в Свияжске в 1571 г.). Во время пиршества великая княгиня Софья Витовтовна увидела на Василии Юрьевиче драгоценный пояс, который когда-то принадлежал Дмитрию Донскому. По преданию, этот пояс был приданым Евдокии, но на свадьбе Донского тысяцкий Василий Вельяминов якобы подменил его. Потом пояс перешёл к сыну Вельяминова – Микуле, от него к его дочери, ставшей женой Ивана Всеволожского, и далее, через родственные связи оказался в руках Василия Юрьевича. Софья в гневе сорвала пояс с Василия прямо на пиру, и оскорбленные Юрьевичи уехали из Москвы к отцу. (Этот исторический момент послужил впоследствии сюжетом для известной картины П.П. Чистякова, хранящейся в Русском музее и ныне). По некоторым известиям, пояс на Василии опознал боярин Захарий Иванович Кошкин, предок Романовых, который был двоюродным дядей Марии Ярославны.

Страсти разгорелись, давняя вражда вспыхнула с новой силой. Юрий собрал войско и выступил на Москву. Великий князь узнал о действиях своего дяди, когда тот уже был в Переяславле. Василий II отправил спешно к Юрию посольство, которое прибыло к нему у Троице-Сергиева монастыря. Предложение о мире было отвергнуто главным образом благодаря всё тому же неугомонному Всеволожскому. Боярин не дал послам «о миру ни слова молвити», вследствие чего между боярами «бысть брань велика и слова неподобныя». Послы великого князя вернулись в Москву «бездельными», то есть ничего не достигши. Василий II, собрав сколько мог воинов, выступил в поход и встретил дядю на берегу Клязьмы в 20-ти верстах от Москвы. Нестройные полки Василия II не выдержали боя, московское же ополчение вообще показало себя с самой худшей стороны, москвичи не оказали никакой реальной помощи: «мнози бо от них пияни бяху, а и з собою мёд везяху, чтоб пити еще». Приехав в Москву, Василий забрал жену и мать и ринулся в Тверь, а оттуда в Кострому. Юрий отправился вслед за ним и захватил великого князя в плен. Василию II пришлось бить челом новому московскому князю. Юрий дал в удел племяннику Коломну и после пира отпустил его туда вместе со всеми боярами. Сам же бывший звенигородский князь наконец-то достиг желанной цели: занял московский великокняжеский стол.

При Юрии ведущее положение в управлении государством занял его фаворит боярин Семён Морозов. Именно через Морозова Василий II выхлопотал себе Коломну. Это вызвало неудовольство многих бояр, настроенных решительно на борьбу с Василием II. Закрепившись в Коломне, Василий «нача звати к себе людей ото всюду». Из Москвы стали уезжать видные бояре, преданные Василию. Усилилось недовольство и Морозовым, что способствовало бегству из города и части бояр Юрия. Всё это делало власть Юрия непрочной, а положение шатким.

Морозов вызвал неудовольствие и сыновей Юрия – Василия и Дмитрия Шемяки. В сенях кремлевского дворца между ними разгорелась бурная сцена, в результате которой братья убили Морозова, а сами, опасаясь гнева отца, бежали в Кострому. Юрий, видимо, поняв, что ему не удастся удержать власть, сам обратился к Василию с предложением о мире. Прибыв в Москву, Василий заключил с дядей договор, по которому Юрий отказывался за себя и за младшего сына Дмитрия Красного не принимать к себе и не поддерживать старших сыновей, возвращал Василию II все его владения, включая Дмитров, а также всё захваченное в Москве и пленников. После этого Юрий уехал в Звенигород, а затем в Галич. Боярин Всеволожский, изменник и предатель, был схвачен и ослеплён, а всё его имущество перешло в казну.

В том же 1433 г. Василий II послал войско под руководством своего воеводы князя Юрия Патрикеевича (это предок князей Хованских, Голицыных и Куракиных) в Кострому против Юрьевичей. На реке Куси произошла битва, в которой воинство великого князя было разбито (28 сентября 1433 г.). Юрий Дмитриевич, видимо, нарушил свой договор, так как на стороне Юрьевичей сражались и его полки. В ответ Василий II с большой ратью подступил к Галичу и сжёг его. Юрий бежал в Белоозеро, а потом вернулся в разорённый Галич, откуда призвал своих сыновей объединиться в борьбе с Василием II. Весной 1434 г. войско Юрия встретилось с войском Василия II в Ростовской области. Московский князь потерпел поражение и бежал в Новгород. 31 марта 1434 г. Юрий без труда овладел Москвой, пленил обеих великих княгинь и отправил их в Звенигород. Так Юрий вторично стал московским князем.

Василий II тем временем перебрался в Нижний Новгород, куда Юрий послал рать во главе с сыновьями для поимки бывшего московского князя. Но в пути Юрьевичи узнали о внезапной кончине своего отца 5 июня 1434 г. Московский стол занял Василий Юрьевич, но не удержался на нём более месяца. Его братья Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный не поддержали его и пригласили в Москву Василия II. Василий Юрьевич бежал в Кострому, Василий II вновь стал московским князем, а Шемяка получил Углич и Ржеву. Василий Юрьевич попытался было взять реванш и отправился из Костромы на Москву, но 6 января 1435 г. в битве на реке Которосли, между Ростовом и Ярославлем, был разбит и бежал назад. Василий II двинулся на Кострому, но до сражения дело не дошло, Василий Юрьевич признал себя «младшим братом» московскому князю и довольствовался Дмитровом.

И снова докончание оказалось недолговечным. Пробыв в Дмитрове всего месяц, Василий Юрьевич отправил московскому князю «размётные грамоты», а сам уехал в Кострому. Зимой 1435/36 г. он захватил Галич и Устюг. Тем временем в Москву приехал Дмитрий Шемяка звать Василия II на свою свадьбу в Углич. Московский князь приказал схватить его. Это вызвало неудовольствие сторонников Шемяки, и весь его двор переметнулся на сторону Василия Юрьевича. Снова началась война. Войска двух Василиев встретились в сражении на реке Черехе (Ростовская земля) 14 мая 1436 г. Рать Василия Юрьевича была наголову разбита, а сам незадачливый авантюрист попал в плен. Его привезли в Москву и взяли под стражу. 21 мая 1436 г. Василий Юрьевич был ослеплён по приказу Василия II и стал таким образом «Косым», под этим прозвищем войдя в историю. Еще один противник Василия II был повержен. Косой прожил после этого 12 лет (очевидно, в тюрьме) и умер в 1448 г. После победы над Косым Василий II призвал к себе Шемяку, который до этого был препровожден на жительство в Коломну, и Дмитрий Юрьевич в страхе прибыл в Москву. Великий князь заключил с двоюродным братом договор и отпустил его в свой удел (Углич и Ржева). Однако Шемяка затаил злобу на московского князя, которая потом стала причиной ещё одного витка московской великой усобицы.

Тем временем изменения политического характера произошли и в Орде. Здесь один из сыновей Тохтамыша – Сеид-Ахмед изгнал Улу-Мухаммеда, и тот с небольшим отрядом пришел в район города Белева на русской границе, поставил там городок и решил зимовать (1437 г.). Это, конечно, не могло понравиться Василию II. Московский князь направил против бывшего хана рать во главе с Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным. Еще недавно Василий ездил к Улу-Мухаммеду на поклон, и вот теперь сам хан принужден был искать спасения в русских землях. По пути к Белёву братья Юрьевичи вели себя как заправские разбойники: «все пограбиша у своего же православного христьянства, и мучаху людей из добытка, и животину бьюще, назад к себе отсылаху, все грабяху и неподобная и скверная деяху». Первоначально успех сопутствовал московскому войску, ордынцы были разбиты и отброшены в город. Хан отправил к Юрьевичам посольство, предлагая своего сына в заложники и обещая (в случае занятия ханского престола) всяческую помощь Москве и отказ от русской дани. Бывший властитель Золотой Орды, таким образом, почти оказался на положении пленника. Воеводы Василия отвергли все предложения хана и решили добить ордынцев. 5 декабря 1437 г. состоялось новое сражение, в котором, благодаря измене мценского воеводы Григория Протасьева, Улу-Мухаммеду удалось разбить русские полки. Впоследствии Протасьев был «поиман» и по приказу Василия ослеплён. Из-под Белева Улу-Мухаммед отошел на Волгу, где формировалось Казанское ханство. Бывший хан Золотой Орды стал правителем этого государства.

Оборона Москвы от войск Улу-Мухаммеда в 1439 г. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Ободренный успехом «белёвщины», 3 июля 1439 г. Улу-Мухаммед внезапно с большими силами подступил к стенам Москвы. Действия Василия II не отличались оригинальностью. Не успев, разумеется, подготовиться к отпору врага, он уехал из Москвы за Волгу. Оборону города возглавил воевода Юрий Патрикеевич. Ордынцы стояли под Москвой 10 дней, взять город им не удалось, но они сожгли посад и захватили большой полон. На обратном пути хан сжег Коломну «и людей множество плени, а иных изсекл». После отхода Улу-Мухаммеда Василий отправил в Москву наместником Дмитрия Красного, а сам прожил всю зиму в Переяславле и Ростове, «бе бо посады пождьжены от татар, и люди посечены, и смрад велик от них». Во время осады Москвы Шемяка не послал свои полки на помощь великому князю.

Неприязненные отношения между кузенами вылились вскоре в очередной конфликт. Осенью 1441 г. Василий неожиданно пошёл на Углич. Для Шемяки это было полной неожиданностью, и он мог попасть в плен, если бы не предупреждение дьяка Кулудара Ирежского. Впоследствии дьяк был лишён своего звания и наказан по распоряжению Василия кнутом. Князь Дмитрий бежал в Бежецкий Верх, откуда послал в Новгород просить новгородцев принять его. Ответ горожан был уклончив: «Хошь, княже, и ты к нам поеди; а не всхошь, ино как тобе любо». Шемяка, видимо, решил, что пока с новгородцами связываться не стоит, и, собрав рать, двинулся на Василия. К Юрьевичу присоединился и князь Александр Чарторыйский, потомок Гедимина, недавно убивший вместе с братом Иваном великого литовского князя Сигизмунда.

Под Троицким монастырем врагов помирил игумен Зиновий. Василий и Дмитрий составили договор, по которому в удел Шемяки входили Галич, Руза, Вышгород, Углич и Ржева.

Ордынцы продолжали совершать набеги на русские земли. Зимой 1443 г. царевич Мустафа пошёл в Рязанскую землю, пожёг села и забрал большой полон. Потом он продавал пленников самим же рязанцам. Зима выдалась лютой, стояли трескучие морозы, и Мустафа вновь вернулся в Рязань, но теперь уже не в качестве захватчика, а на зимовку. Узнав об этом, великий князь послал на Мустафу войско под руководством воевод князей Василия Оболенского и Андрея Фёдоровича Голтяева. К ним присоединилась и мордва на лыжах. Бой произошел на реке Листани. Ордынцы не могли стрелять из обледеневших луков, но сражались отчаянно, не желая сдаваться в плен. Татарское войско было разбито, среди погибших был и Мустафа.

Казанский хан Улу-Мухаммед также продолжал беспокоить русские пределы. Зимой 1444 г. он вошёл в Нижний Новгород, а затем захватил и Муром. В Нижнем небольшая кучка жителей заперлась в крепости, построенной ещё князем Дмитрием Константиновичем, и выдержала ордынскую осаду. Василию II удалось выбить татар из Мурома, но весной в Москву пришло известие, что Улу-Мухаммед послал на великого князя своих сыновей Мамутяка и Якуба. Собрав войско, Василий выступил в поход и вскоре был в Юрьеве. Сюда прибежали и нижегородские воеводы. Доведенные голодом до крайности и не выдержав долгой осады, они ночью подожгли крепость и бежали. Поход Василия был плохо организован. Шемяка вообще не явился на помощь. 6 июля 1445 г. русское войско вышло к реке Каменке и остановилось у Спасо-Евфимьева монастыря недалеко от Суздаля. Ранним утром 7 июля Василий получил известие, что ордынцы перешли реку Нерль. Битва у монастыря оказалась трагедией для русских. Великий московский князь попал в плен.

Остановившиеся в Евфимьевом монастыре ордынцы послали в Москву одного из своих с известием к великим княгиням о пленении Василия II. В качестве доказательства ордынец вез нательный крест московского князя. Узнав о случившемся, москвичи всполошились. Ситуацию усугубил страшный пожар 14 июля, во время которого город сильно пострадал, в огне сгорело 2000 человек. В Москве началась паника. Все ожидали прихода Улу-Мухаммеда. Великие княгини выехали в Ростов, многие горожане стали также покидать Москву. Однако паника улеглась, когда сами москвичи организовались: стали укреплять городские ворота, а тех, кто хотел бежать, хватали и ковали в цепи. Власть в городе перешла к Дмитрию Шемяке, который вернул Софью Витовтовну силой назад. Улу-Мухаммед направил к Шемяке своего посла Бегича, тот был принят новым князем и отпущен «с честью» вместе с дьяком Фёдором Дубенским, через которого Шемяка просил хана не выпускать Василия из плена.

Но события повернулись по-иному. Долгое время не получая известий от Бегича, Улу-Мухаммед решил, что он убит Шемякой, и 1 октября отпустил Василия II и других пленников на Русь с условием выкупа. Вместе с Василием в Москву двинулся большой ордынский отряд. Посольство Бегича было перехвачено, а сам мурза погиб. Шемяка в ужасе бежал в Углич. 17 ноября Василий подъехал к Москве и остановился в Ваганькове, в доме своей матери, а затем переехал в дом князя Юрия Патрикеевича, поскольку после пожара город еще не успели отстроить.

Дмитрий Юрьевич, впрочем, вовсе не собирался мириться со своим положением и решил использовать антиордынские настроения русского общества для создания коалиции против Василия. Апеллируя прежде всего к тому, что Василий навёл на Русь татар и хочет отдать им на откуп все русские земли, а самому сесть в Твери, Шемяке удалось привлечь на свою сторону князя Ивана Андреевича можайского, князя Бориса Александровича тверского, многих бояр, воевод, даже монахов Троицкого монастыря. Заговорщики ждали лишь удобного случая для осуществления своих замыслов. В начале февраля 1446 г. Василий отправился на богомолье в Троицкий монастырь поклониться мощам святого Сергия. Воспользовавшись этим, Шемяка и Иван Андреевич ночью 12 февраля внезапно взяли Москву. Они схватили обеих великих княгинь и всю великокняжескую казну. Шемяка отправил можайского князя к Троицкому монастырю, чтобы захватить Василия. Московский князь был предупрежден об опасности, но ограничился лишь установлением «сторожи» на горе у Радонежа.

Иван Андреевич применил хитрость. К Радонежу подошел обоз из саней, в санях же под рогожей спрятались по два ратника, а третий шел сзади саней, как будто извозчик с обыкновенным возом. Когда обоз миновал стражу, воины Ивана повыскакивали из саней и захватили всех стражников Василия. Затем сторонники Шемяки ворвались в Троицкий монастырь и пленили московского князя. В ночь с 13 на 14 февраля Василий II был привезён в Москву и ослеплён. С тех пор он стал «Тёмным», под таким прозвищем войдя в историю. Несчастного князя, который на себе испытал ужас этой казни, применявшейся им самим ранее неоднократно, отправили в Углич, Софью Витовтовну сослали на Чухлому. Детям Василия удалось спастись еще из Троицкого монастыря, они укрылись в Муроме. Началось новое московское княжение, во главе государства стал Дмитрий Шемяка.

Но князь-узурпатор недолго удержался на столе. Положение его было шатким. Сторонники Василия составили сильный заговор с целью освободить бывшего великого князя.

Ослепление великого князя Московского Василия II в 1446 г. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Пытаясь как-то нейтрализовать врагов, Шемяка созвал в Москве нечто вроде церковного собора, на котором присутствовали также и видные бояре. Он обратился к собравшимся с просьбой о совете, как ему быть далее. Иерархи высказались за переговоры с Василием. Вместе с участниками совета Шемяка выехал в Углич, где встретился с великим князем. Василий II прилюдно покаялся в своих грехах, а именно в нарушении крестного целованья, в убийствах многих людей и т. д. Во всем он возлагал вину на себя и говорил даже, что достоин смертной казни и только по милости Шемяки жив. Слова Василия возымели действие. Шемяка примирился с ним, 15 сентября 1446 г. выпустил из тюрьмы и дал в удел Вологду. Теперь Вологда, а после и Тверь, куда переехал Василий, стала центром оппозиции Шемяке. В Твери состоялось и обручение сына Василия – Ивана, будущего III, с дочерью князя Бориса – Марией.

Шемяка и Иван можайский выступили из Москвы навстречу своим врагам и остановились в Волоколамске. Между тем отряд сторонников Василия на Рождество (25 декабря 1446 г.) внезапно захватил Москву. Тогда из столицы выезжала вдова князя Василия Владимировича (это сын Владимира Храброго) Ульяна, и по этому случаю городские ворота были открыты. Захватив Москву, воеводы Василия привели жителей к присяге и стали укреплять город. Основные силы Василия из Твери пошли на Волок. Узнав о захвате Москвы, Шемяка и Иван Андреевич, войско которых распадалось и таяло с каждым днем, поспешно бежали в Галич, затем в Чухлому, а потом в Каргополь.

Василий въехал в Москву 17 февраля 1447 г., а вскоре добился от Шемяки освобождения и Софьи Витовтовны. В 1448 г. двоюродные братья заключили мир, который на следующий же год был нарушен. В 1449 г. Иван можайский перешёл на сторону великого князя. Наконец, в январе 1450 г. войско московского князя подошло к Галичу. В битве 27 января Шемяка потерпел сокрушительное поражение и едва спасся. Юрьевич «окопался» в Новгороде, откуда ещё раз пытался изменить положение вещей, стремясь захватить Устюг. Но Василий с помощью ордынских отрядов пресёк эту попытку.

Конец многолетней вражде князей был положен лишь 18 июля 1453 г., когда Шемяка скоропостижно скончался в Новгороде, отравленный «агентами» Софьи Витовтовны. Подьячий Беда, привезший весть о смерти Шемяки в Москву (23 июля), был пожалован в дьяки.

Так завершилась Великая московская усобица. Василий II одержал в ней победу и двинулся дальше по пути укрепления Московского государства. В результате этой длительной династической войны, как отмечал А.А. Зимин, «гнездо Калиты» было ликвидировано. «На смену пришла семья великого князя, а там был уже лишь шаг и до одного самодержца типа Ивана IV Васильевича». Ордынцы из врагов всё чаще и чаще стали превращаться в союзников великого князя. Правда, в 1451 г. сын хана Сеид-Ахмеда царевич Мазовша совершил поход на Москву. Не успев собрать силы, Василий вышел было навстречу неприятелю, но повернул назад. Оставив в Москве Софью Витовтовну, митрополита Иону, сына Юрия и бояр, князь с сыном Иваном поехал к Волге, а жену с малолетними детьми отправил в Углич. 2 июля ордынцы подошли к Москве и зажгли посад. Стояла сильная жара, огонь разошёлся очень быстро, перекинулся на Кремль, горели церкви, и от дыма ничего нельзя было видеть… Наконец, пожар затих, и дым рассеялся. Москвичи стали делать вылазки за городские ворота. Освобождению Москвы способствовало странное явление. В одну ночь ордынцы услышали в городе страшный шум: думая, что это пришел с войском Василий, они побросали всю добычу и в спешке бежали из-под стен города. Получив известие об отступлении татар, великий князь вернулся в столицу.

Великий князь Василий Васильевич отвергает соединение с Католической церковью, принятое митрополитом Исидором на Флорентийском соборе. 1440 г. Гравюра Б.А. Чорикова. 1836 г.

Попытка другого сына Сеид-Ахмеда Салтана добиться успеха в русских землях не привела к реваншу ордынцев (1455 г.). Последующие вторжения татар в русские пределы (1459 и 1460 гг., во второй раз татар возглавлял хан Ахмат, будущий противник Ивана III на реке Угре) были также неудачны. В конце жизни Василий вышел в поход на Казань, но дело ограничилось миром с новым ханством.

Разделавшись с Шемякой, Василий попытался установить своё влияние и в других русских княжествах. В 1456 г. он осуществил три дела: ходил в поход на Новгород, разбил его войско, взял откуп в 1000 рублей и заключил договор с городом в Яжелбицах. Затем приказал схватить князя серпуховско-боровского Василия Ярославича, верой и правдой ему всегда служившего. Василий, который к тому же был братом жены великого князя, был посажен в тюрьму, где и скончался в 1483 г. И наконец, рязанский князь Иван Фёдорович дал Тёмному в опеку и свою землю, и своего сына-наследника. Василий II, однако не решился присоединить Рязань к своим владениям и ограничился установлением контроля над ней. Таким образом, был вновь подчинен Новгород, ликвидирован серпуховско-боровский удел и династия потомков Владимира Храброго и почти лишена независимости Рязань.

В 1462 г. дворяне Василия Ярославича составили заговор с целью освобождения своего князя. Однако замысел их раскрылся, и Василий II приказал казнить их страшной смертью: несчастных били кнутом, отсекали руки, вырывали ноздри и отрубали головы.

Вскоре после казней великий князь занемог. Болезнь прогрессировала, и Василий хотел принять постриг, но домашние удержали его от этого. 27 марта 1462 г. Василий Тёмный скончался и был похоронен в Архангельском соборе Кремля. Свое княжество он разделил между сыновьями. Наследником великого княжения московского и владимирского становился его старший сын Иван (22.01.1440—27.10.1505); Юрий (1441–1473) получил Дмитров, Можайск, Серпухов и некоторые другие города; Андрей старший (1446–1494) – тоже ряд городов, в том числе Углич, Устюжну, Бежецкий Верх, Звенигород; Борис (1449–1494) – Ржев, Волок и Рузу; Андрей меньшой (1452–1481) – Вологду с Кубеной и некоторые костромские волости; вдове Марии Ярославне достались в числе прочего Ростов и Нерехта.

Уделы младших братьев Ивана III, «расположенные в густонаселённых районах в непосредственной близости от Москвы и на важнейших стратегических направлениях представляли в совокупности серьёзную политическую и материальную силу, с которой новый великий князь не мог не считаться». Удельная система «обладала способностью к самовоспроизведению», «своим завещанием Василий Тёмный воссоздавал почти ту же самую политическую ситуацию, какая существовала в начале его правления».

Правление Василия II ознаменовалось не только войнами, но и другими важными событиями. В результате денежной реформы, например, был создан в Москве единый монетный двор и установлен единый вес монет, что способствовало единению Руси. Произошли изменения и в церковной жизни. С конца 1430-х гг. византийские императоры, желая обезопасить себя от угрозы турецкого завоевания, вступили в переговоры с римским папой о возможности унии, то есть объединения православной и католической церквей. По этому поводу в 1438–1439 гг. в Ферраре и во Флоренции проходил церковный собор, который 5 июля 1439 г. провозгласил унию, то есть фактически объединение обеих ветвей христианства под верховенством папы. Унию подписал и московский митрополит Исидор, широко образованный грек-гуманист, приехавший на собор по просьбе престарелого Константинопольского патриарха Иосифа II. В марте 1441 г. Исидор вернулся в Москву и во время литургии в Успенском соборе торжественно провозгласил буллу папы Евгения IV о воссоединении церквей. Это вызвало возмущение и князя, и клира, и мирян. На четвертый день по приезде Исидора арестовали и заточили в Чудовом монастыре. Был срочно созван церковный собор, на котором большую роль играл суздальский епископ Авраамий, подписавший вместе с Исидором унию, а затем отрекшийся от нее. Собор единодушно осудил «латынство» Исидора. В сентябре 1441 г. Исидор бежал из-под стражи сначала в Тверь, оттуда в Литву и потом в Рим. Московские власти направили послание патриарху Константинополя Митрофану с просьбой фактической автокефалии русской церкви. Решение вопроса затянулось, и только 15 декабря 1448 г. русским митрополитом стал рязанский епископ Иона, принимавший деятельное участие в событиях усобицы (он даже некоторое время был невольным сообщником Шемяки). Отныне избрание митрополита стало делом русского первосвященного собора, а не прерогативой константинопольского патриархата, и русская церковь, по сути, стала независимой.

В 1453 г. пал Константинополь, Византийская империя прекратила свое существование, и с этого момента Русь становится главной опорой православия. Осознание этого, выраженное в концепции Москва – Третий Рим, оформилось уже во времена Василия III.

Важным результатом правления Василия II стало не только укрепление единства Московского государства, но и фактическая ликвидация ордынского ига. Василий последний из русских князей ездил в Орду. При нём на Волге было создано Касимовское ханство, вассальное от России и являвшееся своеобразным буфером на границе с Большой Ордой. Москва вышла из бурного времени кровавой усобицы и мятежей окрепшей и закалённой. Теперь ничто не мешало окончательно оформить сильное государство, освободиться от Орды, ликвидировать остатки удельной Руси и встать вровень с другими великими европейскими державами. Осуществить все это выпало на долю преемника Василия – Государя Всея Руси Ивана Великого.

9 октября 1477 г. Иван III начал новый поход против Новгорода. Новгородское войско заперлось в городе, и Иван, не встречая сопротивления, двигался по новгородским землям. В конце ноября, пройдя по льду Ильмень-озера, московские отряды взяли город в осаду. Сам Иван 27 ноября встал на левом берегу Волхова. Начались долгие переговоры. Между тем в городе наступил голод, начался мор. Под угрозой возмущения горожан новгородские бояре приняли все предложения Ивана, согласившись даже передать ему часть владычных и монастырских земель. Это был первый в русской истории случай конфискации княжеской властью церковных имуществ, считавшихся издревле неприкосновенными. Таким путем новгородские бояре пытались сохранить свои вотчины. Наконец в четверг, 15 января 1478 г., самостоятельному существованию Новгородского государства пришел конец. В город въехали московские бояре и дьяки. Во всех пяти новгородских концах горожане целовали крест великому князю. Самоуправление ликвидировалось полностью, и новгородское вече с тех пор перестало собираться. Иван «града же пленити не повелел», то есть никакое насилие над горожанами не учинялось, и присоединение Новгорода произошло мирным путем. Репрессии коснулись лишь восьми бояр, которых, в том числе и знаменитую Марфу Борецкую («Марфа-посадница»), под конвоем отправили в Москву. Вечевой колокол Новгорода также был привезен в русскую столицу. Это означало, что Новгород органично влился в структуру земель Московского княжения. С тех пор значение его стало постепенно падать, пока и вовсе не сошло на нет. История Новгородского государства завершилась.

Присоединение новых земель к Москве продолжалось и в других северных направлениях. В 1471 г. Иван направил рать под командованием воеводы князя Фёдора Давыдовича Пёстрого-Стародубского в северо-восточные земли, прилегавшие к Русскому государству. Зиму 1471/72 г. московское войско шло из Великого Устюга до Камы. Оттуда воевода «на плотах и с коньми» двинулся дальше по её притокам, а затем на Чердынь. В Перми в то время сидел князь Михаил Ермолаевич, наместник Ивана III, стремившийся, однако, проводить самостоятельную политику и тяготевший к Казанскому ханству. В нескольких стычках с пермяками (самое крупное – у реки Колвы, где был взят в плен пермский воевода Качаим) московские рати одержали победу. Были заняты города Чердынь, Урос, Искор. На слиянии рек Колвы и Покчи в 1472 г. был построен новый городок Покчá – форпост московского влияния на северо-востоке. Таким образом, северная часть Пермской земли вошла в состав Московской Руси, и граница государства Ивана III подошла к Северному Уралу и бассейну реки Обь, тем самым Кондинским, Обдорским и Удорским землям, которые были освоены русскими позднее. Постепенное продвижение на север и восток сопровождалось приведением местных племен к присяге великому князю и обложением их данью.

Объединение русских земель продолжалось и за счёт уделов ближайших родственников Ивана. Так, в июле 1481 г. в Москве скончался бездетный младший брат великого князя Андрей Меньшой, владевший Вологдой. Весь свой удел он завещал Ивану. В 1482 г. московский властитель заключил договор со своим родственником – внуком Дмитрия Донского Михаилом Андреевичем верейским. Последний отказывался от своих прав на Белоозеро и оставался лишь пожизненным его владельцем без права передачи владения своему сыну Василию. Однако вскоре Василий, получивший в истории прозвище «Удалой», своими руками поставил точку в недолгой истории всего Верейского княжества. Когда у Ивана III родился внук, великий князь захотел «одарить» сноху семейными ценностями. Но оказалось, что жена Ивана Софья Палеолог раздаривала великокняжеские драгоценности своему брату Андрею и его дочери Марии, жене Василия Михайловича. Разъяренный Иван приказал изъять у верейского княжича всё «приданое», а самого его схватить и посадить в тюрьму. Не дожидаясь этого, Василий Удалой бежал в Литву, где Казимир IV пожаловал ему Любеч. Поскольку наследник верейского стола остался в Литве навсегда, его отец Михаил Андреевич вынужден был заключить с Иваном договор о передаче в удел великого князя после своей смерти всех своих владений. Старый Михаил Андреевич скончался в апреле 1486 г., и его земли Верея и Малоярославец были присоединены Иваном к Московскому княжеству.

В январе 1483 г. умер рязанский князь Василий Иванович. С его сыном Иваном, племянником Ивана III, был заключён новый договор, по которому Рязани запрещалось вести самостоятельную внешнюю политику. Таким образом, хотя формально княжество оставалось самостоятельным, важнейшая сфера жизни любого независимого государства была для него закрыта.

В середине 1480-х гг. наступил черед другого некогда сильного княжения, давнего соперника Москвы – Твери. Силы Твери были уже не те, что раньше. Слабое княжество, под управлением князя Михаила Борисовича, который не отличался выдающимися государственными способностями, не могло более соперничать с усилившейся Москвой. Еще ранее 1485 г. многие тверские бояре покинули Михаила Борисовича, видя возможный скорый конец Твери. Не имея внутренней поддержки, тверской князь мог рассчитывать только на союз с противниками Москвы, прежде всего с королем Казимиром. Это был последний шанс сохранить политическую независимость. Зимой 1484/85 г. Михаил принял решение жениться на внучке короля. Это означало разрыв Твери с Москвой и её переориентацию на Литву. Иван III спешно собрал войска и двинул их на Тверь. Не готовый к войне Михаил Борисович запросил мира и заключил с Иваном договор, в котором признал себя «молодшим» братом. В договоре Иван именовал себя «великим князем Всея Руси» – в соглашении с немосковским князем этот титул фигурирует впервые. По договору Тверь отказывалась от самостоятельной внешней политики. А в сентябре 1485 г. Михаил Борисович бежал в Литву, и Тверь вошла в состав Московского государства.

Другим важнейшим направлением деятельности Ивана III была борьба с Ордой и её сателлитами. Перед новым могучим государством встала задача окончательно сбросить с себя позорное ярмо ордынского ига. Уже при восшествии на престол Иван даже не стал обращаться к Орде за формальным разрешением. Время, когда московские князья униженно ездили в Орду за ярлыками на свои земли, безвозвратно прошло. Да и сама Орда вырождалась как государство. Экономика её была примитивной, ордынцы жили преимущественно грабежом соседей, взиманием дани с мелких племен, войнами. Былая слава Орды навсегда закатилась, и дряхлеющее государство лишь по инерции ещё продолжало верить в своё могущество. Но на развалинах Джучиева улуса создавались и крепли новые государства, в них ордынские силы как бы обретали второе дыхание: Казанское ханство, Астраханское, опасным соседом был и Крым. Однако их силы были несоизмеримо меньшими, чем у Золотой Орды Узбека или Тохтамыша. Они могли лишь совершать кратковременные набеги на Русь, и, разумеется, не в состоянии были достичь превосходства над Москвой.

Мир с Казанским ханством, заключённый еще Василием II, оказался непрочным. На престоле ханства утвердился противник Москвы хан Ибрагим. Впрочем, и у великого князя был союзник – сын Улу-Мухаммеда Касым, дружественно расположенный к Москве. Иван III в 1467 г. впервые попытался утвердить своего союзника в Казани, но потерпел поражение. Ибрагим не пустил Касыма и его сторонников за Волгу. Началась война, длившаяся около двух лет с переменным успехом, которая в источниках отражена под названием «Первая Казань». Летний поход 1469 г. на Казань был особенно значимым. Две части русского воинства собирались в Нижнем Новгороде и в Вятке. На Казань должна была напасть лишь небольшая часть войска. Однако чуть ли не все русские воины обязательно хотели участвовать в захвате Казани, помня о том, что там в плену находились их соотечественники. На рассвете 21 мая воевода Иван Руно внезапно захватил посад Казани и освободил многих пленных. Но бой с главными силами хана оказался для русских неудачным. Пришлось отступать. Северная рать также двигалась к Казани, но при впадении Камы в Волгу была встречена сильным казанским войском. В жестокой сече, понеся большие потери, русским удалось прорваться к Волге и уйти к Нижнему Новгороду. Первый этап похода окончился плачевно. Но уже в августе на Казань двинулось войско под командованием младшего брата Ивана III Юрия Васильевича. Казань была взята в осаду, и хан запросил мира. 1 сентября 1469 г. был заключён мирный договор, по которому освобождались все русские пленники. Победа над Казанью была, по сути, первой после Куликовской битвы победой русских над Ордой. Иван III показал себя сильным правителем, способным противостоять ордынской опасности.

А опасность оставалась. В Большой Орде властвовал хан Ахмат, потомок старшего сына Джучи Орду, который мечтал возродить былое величие Орды. Летом 1472 г. Ахмат двинул на Русь свои силы, предварительно вступив в соглашение с королем Казимиром. Возможной причиной войны была невыплата Москвой дани. Однако Казимир не помог Ахмату, так как сам в это время оказался втянутым в политическую борьбу за венгерский королевский престол.

Русские войска подошли к оборонительному рубежу Оки. Именно здесь традиционно проходили ордынцы на Москву, двигаясь через Коломну. Но Ахмат рассредоточил свои силы и решил попытаться обойти этот важный рубеж через Алексин. Небольшой городок не был готов к обороне. 29 июля ордынцы начали бешеный штурм города, но сразу взять его не удалось. Жители отчаянно сопротивлялись, не желая сдаваться. Ордынцы подожгли город и лишь 31 июля взяли его. Практически все жители Алексина погибли в огне пожарищ или в боях с врагом. Сам городок сгорел дотла. Это была, пожалуй, последняя крупная жертва, принесённая Русью на алтарь войны с Ордой. Но Ахмату не удалось переправиться через Оку, он был остановлен русскими войсками.

В Москве меж тем было неспокойно. 20 июля ночью начался пожар, перекинувшийся почти на весь посад: «Огонь метало за 50 дворов и боле, а с церквей и с хором верхи срывало». Чуть было не загорелся и Кремль. Иван III проявил большое мужество, князь самолично «много постоял на всех местах, гоняючи со многими детьми боярскими, гасящи и разметывающи». Такое поведение было нетипичным для государя того времени. Казимир IV, например, в аналогичных случаях «выбегал» с двором и казною в поле.

Получив известие о нападении на Алексин, Иван «не вкусив ничто же» поехал в Коломну, отправив сына в Ростов. У Коломны ожидали следующую попытку прорыва. В войсках великого князя были и касимовские татары во главе с царевичем Данияром, и казанский царевич Мустафа, приведший с собой значительные силы. Ахмат, увидев огромное войско, не решился начать бой и отступил. Отступление напоминало бегство: Ахмат достиг своей ставки через 6 дней. Впервые за всю историю русско-ордынских отношений хан Орды не принял вызова и ушел в степь. Это было огромной моральной победой Руси над Ордой. О выплате дани теперь не могло быть и речи.

В 1474 г. Иван III пошел на союз с крымским ханом Менгли-Гиреем, который очень опасался усиления Ахмата. Был заключен договор о единстве действий. С другой стороны, и сам Ахмат пытался выиграть время, прислав в Москву Кара-Кучюка с богатыми дарами. Но войны было не избежать. В 1476 г. в Москве проявилось новое посольство. Посол Бочюка звал Ивана «ко царю в Орду». К этому времени Ахмату удалось свергнуть Менгли-Гирея и поставить в Крыму своего союзника Джанибека. Обезопасив тылы, Ахмат решился вновь потягаться силами с Русью. Иван направил в Орду вместе с Бочюкой и своего посла, но сам явиться к хану отказался. 6 сентября 1476 г. Москва провожала последнее в русской истории ордынское посольство. Ахмат, тем временем одержав ещё ряд побед (в Средней Азии и на Северном Кавказе), обратился с посланием и к турецкому султану Мухаммеду II, победителю Константинополя, но не смог долго удерживать Крым, где в 1479 г. ханом вновь стал Менгли-Гирей. В 1479 г. Ахмат заключил союз с Казимиром IV и определил время нападения на Русь – весна 1480 года. Оба войска должны были ударить на Москву с двух сторон. Ахмат тщательно готовился к выступлению. Он мечтал о воссоздании империи Чингисхана, считал себя наследником славы Батыя. Стремясь возродить давно ушедшее, Ахмат действовал достаточно умело. Безусловно, это был талантливый политический деятель, вновь на какое-то время поставивший Орду в ранг ведущих государств (переговоры Ахмат вёл даже с Венецианской республикой).

Момент для нападения был выбран удачно: северные области Руси конфликтовали с Орденом, внутри самой страны произошла ссора Ивана с братьями, чуть не приведшая к гражданской войне. И вот огромная Орда двинулась на Русь. Давно уже не было такого масштабного нашествия. Ахмат не рассчитывал на внезапность, желая самим движением бесчисленного войска вселить страх в души русских людей, заставить их вспомнить прежние времена. Хан как бы повторял «подвиг» Батыя.

8 июня 1480 г. из Москвы отправилось передовое войско во главе с сыном великого князя Иваном Ивановичем. Русские стали создавать оборонительную линию по Оке. 23 июля в поход к Коломне выступили и основные силы во главе с Иваном III.

Однако беда, как известно, не приходит одна. Одновременно с нашествием Ахмата активизировался Орден. Магистру Бернду фон дер Борху удалось собрать стотысячное войско и двинуться на Русский Север. Был осажден Изборск, затем Псков. Русские города подверглись бомбардировке, но пятидневная осада Пскова не принесла результатов. Магистр отступил, но это не означало конца войны. Псковичи было обратились за помощью к братьям Ивана III Андрею и Борису, которые в то время начали фактически открытую войну с Москвой, но потом не приняли их условий. В ответ братья разорили Псковскую землю и взяли с неё большой выкуп.

Между тем русское войско стояло на Оке уже несколько месяцев, изредка наблюдая на противоположном берегу реки ордынские разъезды. Увидев, что русские прочно держат оборону, Ахмат решил обойти их с фланга и двинулся к впадению в Оку реки Угры (Угра находилась на границе Руси и Литвы). Здесь Ахмат мог попытаться прорвать оборону русских, отсюда можно было ожидать и подхода войск Казимира. В этой обстановке часть русского войска начала передислокацию к Угре, а Иван выехал в Москву, где состоялся его совет с боярами и духовенством. Было принято решение ни в коем случае не уступать Ахмату и призвать на помощь братьев Ивана – мятежных князей Андрей и Бориса. Последнее удалось, так как братья видели бесперспективность своего положения: гражданскую войну им разжечь не удалось.

Стояние на реке Угре войск Ивана III и хана Ахмата в 1480 г. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Нахождение Ахмата у Угры создавало непосредственную угрозу столице. Перейдя реку, хан мог очень быстро достичь московских стен. По приказу Ивана были эвакуированы некоторые русские городки, стоявшие на возможном дальнейшем пути хана. Сожгли и эвакуировали Каширу. Окрестное население стекалось в Москву, пряталось за крепостными стенами. Государева казна и семья Ивана были отправлены в Белоозеро. Мать Ивана старая Мария Ярославна (инокиня Марфа) наотрез отказалась покинуть столицу и осталась в Москве. Оборона города была поручена боярину князю Ивану Юрьевичу Патрикееву (потомок Гедимина). Было принято беспрецедентное решение об эвакуации всего московского посада, который предполагалось сжечь, а жителей перевести в Кремль. Конечно, это вызвало роптание москвичей, но до мятежа, слава богу, дело не дошло. 3 октября, закончив все приготовления, Иван выехал из города. На рассвете 6 октября стоявшие у Угры русские войска увидели приближающуюся Орду. Сам Иван с основными силами подошел два дня спустя. Ахмат попытался перейти реку, но встретил мощное сопротивление русского войска, впервые в нашей истории применившего пищали. Артиллерийский огонь заставил ордынскую конницу остановиться. Четыре дня продолжались бои. Наконец 11 октября к Угре подошло войско великого князя, и хан отступил, перейдя к обороне. Началось знаменитое «стояние». За это время постоянно происходили перестрелки и локальные попытки ордынцев то тут, то там перейти реку. Стояние затянулось, от польского короля Ахмат так и не получил подкрепления, вот-вот на помощь Ивану должны были подойти отряды Андрея и Бориса Васильевичей. Стремясь выиграть время, Иван отправил к Ахмату посольство во главе с Иваном Фёдоровичем Товарковым-Пушкиным. Переговоры результатов не дали.

Наступил ноябрь и вместе с ним ранняя зима. Угра и Ока стали покрываться льдом. В этих условиях, когда ордынцы могли быстро переправиться по льду через реки, Иван приказал основным своим силам отступить к Боровску, пытаясь занять более выгодную в стратегическом отношении позицию. На Угре были оставлены лишь сторожевые отряды. Напряженное ожидание затянулось. И вдруг случилось необъяснимое: 9 ноября 1480 года войска Ахмата стали поворачиваться и уходить в степь. Отступление огромного войска сопровождалось разорением нескольких русских волостей и захватом полона. Конные полки братьев Ивана двинулись в погоню за ханом, при их приближении ордынцы бежали. 28 ноября Иван III с войском вступил в Москву. «И возрадовшиеся все людие радостию велиею зело».

12 ноября 1480 г, воскресенье, было последним днем ордынского ига на Руси, то есть последним днем эпохи русской истории, начатой в декабре 1237 г. походом Батыя на Русь, и первым днем истории новой, возрожденной России. 243 года длился этот период, и наконец ордынская власть над Русью пала. Современники, вероятно, еще не понимали значения того, что совершилось на Угре, и лишь позже пришло осознание случившегося. Рассказы о падении ига обрастали легендами, самая известная из которых повествовала об эпизоде, когда Иван III в гневе разорвал ханскую грамоту, что послужило формальным поводом к войне. Как бы то ни было, личное участие великого князя в этих событиях было чрезвычайно велико и сыграло большую роль в успехе всего дела.

Отошедший на зимовку в степь хан Ахмат был в январе 1481 г. убит внезапно напавшим на него тюменским ханом. Войско Ахмата, лишённое вождя, распалось, и Большая Орда вскоре перестала существовать как государство. С тех пор слава Ордынской империи безвозвратно ушла в прошлое. На её обломках остались мелкие государства, сила которых была несопоставима с былым могуществом Орды. В 1486 г. в Москву прибежал один из сыновей казанского хана Ибрагима, Мохаммед-Эмин, враждовавший с братом, Али-ханом. Мохаммед признал себя вассалом Ивана III и просил у него помощи в войне с братом. 11 апреля 1487 г. русские войска под предводительством князя Даниила Дмитриевича Холмского выступили в поход на Казань. В мае началась её осада, Али-хан пытался сопротивляться, но силы были неравными. 9 июня русские войска впервые вошли в Казань, Али-хан сдался в плен, ханом стал Мохаммед-Эмин. Таким образом, Казань стала вассальным государством Руси. Это была крупная политическая и военная победа.

Вслед за Казанью в 1489 г. был совершен поход на Вятку, сохранявшую политическую независимость. Хлынов был осаждён, но вятчане предпочли сдаться. Вятка стала частью единого Русского государства.

Посол Иван Фрязин вручает великому князю Иоанну III Васильевичу портрет Софьи Палеолог. Гравюра В.В. Муйжеля. Конец XIX в.

Непросто складывались отношения Ивана III со своими младшими братьями. Особенно выделялся среди них Андрей Васильевич Большой, князь угличский, который, в отличие от Юрия Васильевича и Андрея Васильевича Меньшого, считал себя полноправным правителем отдельного княжества и полагал возможным проводить свою собственную политику. За Андреем Большим увлекся и Борис Васильевич, князь волоцкий. Эти братья великого князя встали в оппозицию к Москве. Первой ласточкой конфликта была смерть бездетного Юрия Васильевича, князя дмитровского, и отказ Ивана III разделить его владения. Но ссору удалось потушить стараниями матери – Марии Ярославны. Она вообще очень нежно относилась к Андрею Большому, сыну, родившемуся в дни тяжелого заточения. Заступничество Марии Ярославны оберегало строптивого князя и позже. Иван не решался перечить матери. В 1480 г. Андрей Большой и Борис подняли мятеж, обратившись за помощью к королю Казимиру, который в завещании Василия II был назван опекуном его сыновей. Братья попытались начать широкомасштабную смуту, но вмешательство матери и надвигавшаяся гроза Ахматова вторжения спасли положение. Иван примирился с князьями, и на Угре их полки уже стояли рядом с московским войском. Со смертью Марии Ярославны в 1485 г. у Ивана III оказались «развязаны руки», и он лишь ждал случая, чтобы приструнить непокорных братьев.

Великая княгиня Софья Палеолог.

Реконструкция С.А. Никитина. 1994.

В мае 1491 г. Иван получил известие о том, что сыновья Ахмата начали войну с крымским ханом Менгли-Гиреем и приближаются к его владениям. Верный союзническому долгу, великий князь собрал рать и направил её на помощь хану. При этом Иван приказал и братьям прислать войска. Борис подчинился, а Андрей не послал свои отряды. Хотя до боя дело не дошло и «царевичи» отступили, Иван III запомнил своеволие Андрея. 19 сентября 1491 г. угличский князь прибыл по приглашению Ивана в Москву, а затем был схвачен и посажен в тюрьму. В ноябре 1493 г. он скончался в темнице от голода; его сыновья провели в заключении и в монастыре остаток своих дней. Таким образом, Угличский удел был ликвидирован.

С Борисом Иван поступил иначе. В октябре он и его вызвал в Москву, но отпустил в свой удел «с миром». Борис умер в 1494 г. в Волоке и разделил свои владения между сыновьями: Фёдор получил Волок, а Иван – Рузу. Иван умер еще в 1503 г., при жизни Ивана III, и завещал великому князю свой удел. Фёдор скончался при Василии III, в 1513 г. После его смерти Волок был присоединен к Москве.

Первая жена Ивана III Мария Борисовна тверская скончалась очень рано, в 1467 г. Возможно, она была отравлена; во всяком случае, сам Иван верил в это. 11 февраля 1469 г. в Москву прибыло посольство из Рима во главе с греком Юрием Траханиотом. Через послов кардинал Виссарион предложил Ивану проект брака с византийской принцессой Зоей Палеолог. Зоя доводилась племянницей последнему византийскому императору Константину XI. После падения Константинополя Фома, деспот провинции Мореи (территория Пелопоннеса), отец Зои, вынужден был бежать в Италию. Дети Фомы жили в Италии на скромную пенсию папы и под опекой кардинала Виссариона. Есть свидетельства о том, что Зоя вышла замуж за итальянского князя Карраччиоло, но рано овдовела. Она была бедна и не слишком привлекательна, поэтому претендентов на руку бедной принцессы не находилось. Зоя отличалась ярко выраженными византийскими чертами лица, о чем свидетельствует её скульптурный портрет, воссозданный по черепу, и полнотой. Один язвительный итальянец писал, что после её посещения ему всю ночь снилось сало, масло и прочая жирная снедь. Брак Зои с Иваном III отвечал интересам римской курии, желавшей наладить хорошие отношения с Москвой, тем более что эти отношения так быстро разрушились после Флорентийского собора, получившего на Руси печальную известность.

С ответным посольством в Рим был направлен Джанбатиста Вольпе («Иван Фрязин»), заключивший с папой предварительное соглашение о женитьбе Ивана на Зое. Затем произошёл ещё один обмен посольствами. В Москву приехал Антонио Джисларди, который привёз Ивану портрет Зои. Видимо, это было первым знакомством Москвы с живописью итальянского Возрождения. Наконец, в 1472 г. новое посольство Вольпе привезло Зою на Русь, 12 ноября был совершен обряд венчания, и Зоя «превратилась» в московскую великую княгиню Софью Фоминичну. С тех пор установились связи Москвы с Италией и непосредственно с папской курией, но планам возвращения русской церкви в лоно унии так и не суждено было осуществиться.

У Ивана появилась новая семья. Софья родила ему нескольких сыновей и дочерей, старшим был Василий. В то же время у Ивана оставался и старший сын от первого брака – Иван Иванович (Молодой); он скончался в молодом возрасте в 1490 г. Иван Иванович был женат на дочери валашского господаря Стефана Елене (её брат Иван – предок великого композитора С.В. Рахманинова). От этого брака родился сын Дмитрий (так называемый Дмитрий Внук). Таким образом, возникала проблема престолонаследия и начиналась борьба двух направлений: одно ориентировалось на Дмитрия, другое – на Василия. Иван III склонялся больше к первому варианту. Узнав об этом, Софья добыла яд. Сторонники Василия предполагали его бегство на север, в Вологду и Белоозеро. Там княжич должен был захватить великокняжескую казну и начать открытую борьбу. Но заговор был раскрыт, Иван отобрал у жены «зелье», сына запер во дворце, а заговорщиков казнил. 4 февраля 1498 г. Дмитрий был торжественно коронован шапкой Мономаха (это первое ее упоминание в качестве государственной регалии) на великое княжение владимирское и московское, то есть официально объявлялся наследником престола. Однако уже в 1499 г. Василий был выпущен из-под стражи и объявлен «великим князем, правителем Новгорода и Пскова». В 1502 г. по приказу Ивана III Дмитрий Иванович вместе с матерью был схвачен и посажен в тюрьму (Елена Стефановна погибла в тюрьме в январе 1505 г., Дмитрий Иванович был убит в 1509-м, последние годы его держали в «оковах»), а Василий стал полноправным наследником великого князя.

Дочери Ивана III удачно были выданы замуж. Евдокия Ивановна в 1506 г. вышла за казанского царевича Куйдакула Ибреимовича, получившего в крещении имя Пётр. Некоторое время царевич Пётр считался наследником русского престола в случае гибели Василия III (тогда еще бездетного). Одна из старших дочерей Ивана III – Елена – в 1494 г. была выдана замуж за великого литовского князя Александра.

Отношения Ивана III с Литвой были непростыми. В 1492–1493 гг. Иван совершил походы на Литву с целью освобождения некоторых русских городов. По мирному договору с Литвой границы Руси перемещались на запад до Дорогобужа, а в состав русских земель вошла Вязьма. Тогда же московского и литовского князя связали узы родства. В договоре Иван именовался Государем Всея Руси, что ставило его вровень с правителем мощного Литовского государства. Позже Александр стал королем Польши, объединив в своих руках власть над обеими державами. В 1500 г. началась новая русско-литовская война, ознаменовавшаяся разгромом литовского войска в битве у реки Ведроши (14 июля 1500 г.) и в битве под Мстиславлем (4 ноября 1501 г.). Затем были освобождены Чернигов, Гомель, Стародуб и другие города. На стороне Литвы в войну включился и Орден, которому не удалось захватить ни Изборск, ни Псков. Смоленск русским войскам взять не удалось. 25 марта 1503 г. Иван заключил перемирие с Литвой сроком на 10 лет. В состав Руси вошли все отвоёванные земли, и граница государства Ивана III подошла к Киеву и Днепру. Это было крупным достижением московского государя.

Впоследствии Елена Ивановна, уже будучи вдовой, попыталась уехать на Русь, но новый король Сигизмунд приказал её арестовать. Она умерла в 1513 г.

При Иване III, входя в круг ведущих государств мира, Русь установила связи с Священной Римской империей и с Османским султанатом. В январе 1489 г. в Москву приехал представитель императора Фридриха III Николай Поппель, который предложил Ивану королевскую корону. Таким образом, великий московский князь становился как бы вассалом императора Священной Римской империи наравне с другими европейскими государствами. Но эта сомнительная честь, которой прельстился в годину опасности в своё время Даниил галицкий, была Иваном отвергнута. После свержения ордынского ига Русь не захотела создавать иго новое. В своём ответе, переданном через дьяка Фёдора Курицына 31 января 1489 г., Иван III гордо заявил: «Мы… государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей. А поставление имеем от Бога, как наши прародители. (…) А поставления, как есмя наперёд сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим». Посольство Фридриха попыталось установить и династические связи, предложив брак дочери Ивана с маркграфом Баденским. Но Иван III считал, что только сын императора может быть ровней его дочери. Однако эти планы не осуществились.

В 1496 г. Иван направил в Турцию первого русского посла – Михаила Андреевича Плещеева. Ему был дан наказ только на равных вести переговоры с султаном. В ответной грамоте Баязид II писал о необходимости расширить торговые контакты между обеими державами. Это было началом русско-турецких дипломатических отношений.

Всё это свидетельствовало об одном: в Европе возникло новое государство, независимое и достаточно сильное, единое и не желавшее подчиняться воле ни императора, ни турецкого султана. Дальнейшему государственному строительству способствовало и принятие Судебника 1497 года, свода законов для всей Руси. Судебник завершил эпоху удельного права, когда в каждом княжестве были свои правовые нормы. Отныне Русь должна была жить по единым правилам. Создавалась новая структура общества, более чёткая и ясная, чем ранее.

Успенский собор Московского Кремля

В Москве активно развернулось строительство. Во время нескольких крупных пожаров Иванова правления город сильно пострадал, но каждый раз Москва отстраивалась. Огромное значение имело строительство Успенского собора, ставшего главным храмом не только Москвы, но и всего Русского государства. Белокаменный собор, построенный митрополитом Петром при Иване Калите, пришел к тому времени в ветхость. По мысли Ивана, новый Успенский собор должен был иметь прототипом Успенский собор во Владимире, в котором проходили поставления князей на владимирский стол. Это подчеркивало преемственность Москвы как новой столицы Руси от Владимира. Торжественная закладка храма состоялась 30 апреля 1472 г. Однако 20 мая 1474 г. недостроенный собор рухнул. В июле в Венецию, в ответ на посольство дожа, выехал посол Ивана С.И. Толбузин, в задачу которого, помимо дипломатических переговоров, входило «приискание» мастера церковного. В марте 1475 г. вместе с Толбузиным в Москву приехал Аристотель Фиораванти, первый представитель плеяды мастеров Возрождения, появившийся в России. За баснословное по тем временам жалованье Фиораванти создал по типу Успенского Владимирского собора величественный храм, который и ныне остается украшением Московского Кремля. Он был освящён 12 августа 1479 г. Вслед за Фиораванти в Москву начали приезжать и другие итальянцы (вообще Иван приглашал талантливых мастеров со всей Европы, среди них был даже «органный игрец»). Один из них, Амборджо Контарини, оставил нам единственное дошедшее до нас от современника описание внешности Ивана III: «Он высок, но худощав. Вообще он очень красивый человек».

Московский Кремль, построенный Донским, тоже обветшал. Иностранцы даже считали его деревянным, видимо, так велики были деревянные «заплаты» на белокаменных стенах. Иван III начал строительство новых стен и башен из красного кирпича. Итальянские мастера и здесь «приложили руку»: они создали тот облик крепостной стены с башнями, который почти без изменений просуществовал до нашего времени. Иван III буквально до последних дней заботился о строительстве в Москве, в 1505 г. он приказал разобрать Архангельский собор и церковь Иоанна Лествичника, чтобы на их месте заложить новые храмы. Любимым его детищем была также церковь Иоанна Златоуста в московском посаде (в честь этого святого получил своё имя великий князь).

Потребности государства росли, нужно было осваивать природные богатства страны. Начались экспедиции «рудознатцев». В 1491 г. месторождение серебряной и медной руды было найдено на реке Цильне. Это был первый на Руси горно-металлургический промысел, возникший по прямому почину великого князя, снарядившего несколько экспедиций. В них активное участие принимали и иностранцы: немцы и итальянцы. А в Москве на Пушечном дворе создавалась русская артиллерия. Так, в 1488 г. итальянец «Павел Фрязин» Дебоссис отлил пушку в 1000 пудов весом.

Рассказ о государственной деятельности Ивана Великого был бы неполон, если бы мы не упомянули о «балтийском» направлении его политики. Весной 1492 г. во время литовской войны по приказу Ивана строится город-крепость против Ругодина, то есть Нарвы, который получает имя Ивангород. Новый город стал первым русским портом Балтийского моря. Из Ивангорода русские суда плавали по всей Балтике, доходили до Копенгагена.

В 1493 г. Москва заключила с Данией мирный договор. Основным противником обоих государств на Балтике выступал Ганзейский торговый союз. Осенью 1494 г. в Новгороде по распоряжению Ивана был закрыт Ганзейский двор и конфисковано имущество ганзейских купцов. Это означало начало войны с Ганзой за балтийскую торговлю. Союз с Данией предопределил и войну Ивана со Швецией, которая началась в 1495 г. Во время неё наше войско предприняло штурм Выборга, вышло в район города Або, были захвачены шведские суда, и даже часть Северной Финляндии признала вассальную зависимость от Руси. При этом русские послы в Данию прошли северным морским путем вокруг Скандинавии более чем за полвека до плавания Ченслора в Архангельск! В 1496 г. шведам удалось захватить и сжечь Ивангород, но вскоре враг отступил. Город был заново отстроен. Война не принесла существенных успехов ни одной из сторон. В марте 1497 г. в Новгороде было заключено перемирие со Швецией сроком на 6 лет. Главное – была обеспечена свобода торговли на Балтике, в том числе и для русских судов. Так Иван III первым из русских государей, задолго до Петра Великого, попытался «прорубить» окно в Европу. Это было началом балтийской политики нашего государства и его борьбы за выход к морю.

Сложными были взаимоотношения у Ивана III с Православной церковью. В это время в русской церкви возникли два идейных течения – «нестяжателей», главой которых был Нил Сорский, и «иосифлян», идеологом которых являлся Иосиф Волоцкий. «Нестяжатели» вели борьбу против превращения церкви в богатый государственный институт, «иосифляне», напротив, способствовали укреплению церкви и ее позиций в экономической и политической жизни страны. Иван III стремился подчинить церковь своей власти, вмешиваясь не только в проблемы церковного землевладения, но даже в обрядность. На этой почве у великого князя разгорелся конфликт с митрополитом Геронтием, а после его смерти отношения и с его преемниками продолжали оставаться напряженными. Тогда же на Руси появляются первые «ереси», проходит несколько процессов над еретиками. Дело дошло даже до сожжения нескольких обвиненных в ереси лиц (декабрь 1504 г.). В 1503 г. в Москве состоялся церковный собор, на котором Иван III предложил проект секуляризации церковных земель (лишённые земель иерархи и монастыри должны были получать взамен ругу – государево жалованье). В поддержку реформы Ивана выступили Нил Сорский и его сторонники, против – иосифляне, которые в конечном итоге победили. Таким образом, Иван III предлагал провести секуляризацию задолго до Петра и Екатерины, которая осуществила эту реформу лишь в 1764 г.

В 1503 г. Иван III перенёс инсульт. С тех пор здоровье его пошатнулось. В начале 1505 г. великий князь тяжело заболел. Перед смертью он не принял пострига. Скончался вечером 27 сентября 1505 г. и был похоронен в Архангельском соборе Кремля.

Закончилась великая эпоха его правления. Иван III сделал Русь великой державой, он создал единое государство, присоединив к Московскому княжеству другие русские земли: Новгород, Тверь, Вятку, Белоозеро, Вязьму. Иван окончательно избавился от власти Орды, установил контроль над Казанским ханством, на равных общался с Турцией, Священной Римской империей, европейскими государствами. При Иване Русь стала наследницей Византии, оплотом православной веры. Именно Иван создал такие русские национальные святыни, как Успенский собор и символ двуглавого орла в качестве государственного герба. Русь превращалась в Россию. Великий князь московский стал Государем Всея Руси.

Хотя Иван III и не хотел, вероятно, допускать дальнейшего дробления Московского великого княжества, определённые земли своим младшим сыновьям он должен был выделить. Наследник Василий стал, конечно, великим князем Московским, Тверским и Новгородским, в его владение перешли почти все города и земли великого княжества. А его братья, помимо права на часть московских доходов, получили: Юрий (1480–1536) – Дмитров, Звенигород, Кашин, Рузу, Брянск, Серпейск; Дмитрий (Жилка, 1481–1521) – Углич, Мологу, Зубцов и несколько небольших городов; Семён (1487–1518) – Калугу, Бежецкий Верх и Козельск; Андрей (1490–1537) – Старицу, Верею и ещё несколько городков. Этот раздел существенно отличался от раздела Василия II. «Уделы новой формации разбросаны по лицу всей Русской земли. Они состоят из городов, городков, волостей и сёл, там и сям вкрапленных в государственную территорию на большом расстоянии друг от друга, они нигде не образуют сомкнутых, сколько-нибудь связанных между собой территориальных комплексов». Права удельных князей существенно ограничивались, и, в частности, они лишались права завещать свои владения в случае отсутствия у них детей.

Исчезли с «лица» Русского государства последние уделы. Теперь остались лишь земли, которыми владели братья Василия. Однако покуситься на них великий князь не решался. Он поставил братьев под строгий контроль, окружив их верными ему людьми, сообщавшими в Москву о всех их действиях. Вообще же Василий относился к ним снисходительно. Семён Иванович калужский попытался бежать в Литву, но был прощён Василием. В 1518 г. он умер, и Калуга вновь вошла в удел великого князя. В 1521 г. скончался и другой сын Ивана III – Дмитрий Жилка, оставивший Углич также Василию III. Оба брата были бездетными. Теперь оставались еще два удела: Дмитров, которым владел Юрий, и Старица, принадлежавшая Андрею. Оба князя погибли уже после смерти своего могущественного старшего брата.

Так был завершен процесс объединения русских земель в единое государство, начатый ещё первыми московскими князьями и длившийся несколько веков. Московская ветвь Рюриковичей выполнила одну из своих важнейших политических задач: Русь стала единой державой. Теперь возникла новая задача: отвоевание старых русских земель у западного соседа и главного соперника – Великого княжества Литовского, во владениях которого находились территории, ставшие впоследствии Белоруссией и Украиной, а также исконно великорусские области, в частности территория бывшего Смоленского княжества.

Борьба за Смоленск началась в 1510-х гг. В 1506 г. король Александр скончался, правителем Литвы и Польши стал его брат Сигизмунд I. Василий III пытался повлиять на литовские дела сначала через вдову Александра – свою сестру Елену, а затем через знатного вельможу князя Михаила Глинского. Князья Глинские были старинным родом, предком которых был знаменитый темник Мамай. После гибели Мамая в Кафе его сыновья направились в Литву, где поступили на службу к литовским князьям. Их потомки и именовались князьями Глинскими. Внутриполитическая обстановка в Литве толкнула князя Михаила на союз с Москвой. Василий не преминул воспользоваться подвернувшимся союзником. В 1507 г., когда московские войска вторглись в литовские владения, Глинский сразу же присоединился к ним. Сигизмунд оказался не подготовленным к войне и в 1508 г. поспешил заключить мир, по которому признавал за Москвой в «вечное» владение все земли, отнятые у Литвы Иваном III. Глинские выехали на Русь, вскоре заняв ведущее положение при дворе Василия.

Но мир с Сигизмундом продержался недолго. Осенью 1512 г., использовав незначительный повод, московский князь объявил Литве войну. При этом Василий начал переговоры с императором Максимилианом Габсбургом, также претендовавшим на часть польских земель. Но разделу Польши в то время не дано было осуществиться. Основной удар Василия был направлен на Смоленск. Дважды московские войска пытались овладеть городом, но безуспешно. Наконец в июле 1514 г. город был подвергнут сильному артиллерийскому обстрелу. Польский наместник Юрий Сологуб и владыка Варсонофий сдали Смоленск 30 июля 1514 г. С великой радостью Василий III 1 августа въехал в город, поставив своим наместником князя Василия Васильевича Шуйского. Таким образом, древний русский город вновь вошел в состав Русского государства.

Недоволен был лишь Глинский, который мечтал о том, что Василий даст Смоленск ему в удел. Раздосадованный князь начал тайные переговоры с Сигизмундом, обещая помощь ему в войне с Василием. Но перебежчик был схвачен, доставлен в Москву и посажен в темницу. Война продолжалась. 8 сентября 1514 г. русское войско потерпело сокрушительное поражение под Оршей от князя Константина Острожского, бывшего московского подданного, а теперь литовского воеводы. В кровопролитной битве погибло 30 000 русских воинов, многие воеводы и бояре московские попали в плен. Поражение под Оршей воодушевило Литву, теперь один город за другим стремился сдаться победителю. В Смоленске созрел заговор, во главе которого встал владыка Варсонофий. Он предложил Сигизмунду сдать Смоленск без боя. Однако князь Шуйский не допустил измены, он приказал схватить всех заговорщиков, в том числе и владыку. Когда войска Острожского подошли к стенам города, то взору князя открылась жуткая картина. На городской стене были повешены все изменники, на одном была богатая шуба, на шее другого висел серебряный ковш и т. д. – каждый с тем подарком, которым одарил его Василий III, принимая к себе на службу. Варсонофию, впрочем, удалось избежать этой позорной казни. Острожскому не удалось взять Смоленск.

После этого русско-литовская война приняла вялотекущий характер, обе стороны были истощены значительными потерями. Развязке способствовали действия крымского хана. Махмет-Гирей пытался возвести свой род на престол Казанского ханства. Однако, когда скончался казанский правитель Махмед-Амин, Василий III, не желая укрепления Гиреев, сделал ханом своего ставленника Шиг-Алея. Тогда Крым начал широкомасштабную войну. Крымские татары подошли к Казани, Шиг-Алей был низложен, и Казань оказалась в руках Гиреев. Сам крымский хан в 1521 г. направился с большим войском на Москву. К татарам присоединились и днепровские казаки. Из Казани также выступило войско. Московское войско, которым руководили брат Василия Андрей старицкий и князь Дмитрий Бельский, бежало. Другие воеводы погибли в стычках с крымцами. Страшная гроза вновь нависла над столицей.

Строительство Новодевичьего монастыря.

Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Василий III поступил неоригинально, как и все его предки, он при приближении опасности покинул столицу и отправился на восток собирать силы. Оборона Москвы была возложена на царевича Петра, крещеного татарина, мужа сестры великого князя. В Кремль стекались толпы людей. Наступил жаркий июль. Махмет-Гирей подошёл уже на несколько верст к Москве и направил послов, потребовавших от Москвы платить дань Крыму. В ответ московские послы привезли Махмет-Гирею грамоту, скрепленную великокняжеской печатью, в которой Василий обязывался платить дань. Удовлетворенный этим, Гирей не стал продолжать войну и повернул обратно. На пути он подошел к Рязани и, ссылаясь на грамоту, потребовал, чтобы наместник явился к нему. Воевода Хабар Симский, бывший в то время великокняжеским наместником в Рязани, пошел на хитрость. Он попросил хана прислать ему грамоту, чтобы лично удостовериться в её подлинности. Махмет Гирей отослал грамоту, Симский задержал её у себя, а затем внезапным артиллерийским огнём со стен города принудил татар отступить. В это время Гирей получил весть, что на Крым идут астраханцы, и поспешил уйти из Руси. Злополучная грамота осталась в руках умелого воеводы и, разумеется, была уничтожена. Так Московское государство было освобождено от унизительных обязательств по отношению к Крыму. Впрочем, Махмет-Гирей набрал большой полон из Руси. Обогащение подобным образом было одной из печальных «традиций» Крымской Орды.

События 1521 г. заставили Москву пойти на сближение с Литвой. В 1522 г. было заключено перемирие на пять лет, затем оно было продлено до 1533 г. стараниями барона Сигизмунда Герберштейна, приезжавшего в Москву в качестве посла императора Карла V. Смоленск удалось удержать, часть его жителей была переведена в Москву. В ознаменование победы под Смоленском в Москве был основан Новодевичий монастырь, в котором главный храм был посвящен Смоленской иконе Богоматери. Этот выдающийся памятник русской архитектуры и по сей день является одним из украшений нашей столицы.

Хорошие контакты были налажены Василием с Римом. Папы Лев X, а затем и Климент VII направляли в Москву посольства, предлагая Василию королевскую корону и склоняя его к унии. Великий князь не решился пойти на соглашение в делах церковных, но старался поддерживать связи со Св. Престолом.

Одним из последних дел Василия на внешнеполитическом поприще было восстановление на казанском престоле верных Москве ханов и изгнание Гиреев.

При Василии III процветали торговля и ремесло. В 1524 г. была основана знаменитая Макарьевская ярмарка на Волге. Продолжалось строительство в Москве и в других городах. Большую роль здесь, как и при Иване III, играли иностранцы. В 1505–1508 гг. итальянским архитектором Алевизом (Алоизием) Новым был построен на месте прежнего обветшавшего новый белокаменный Архангельский собор, шедевр европейского зодчества того времени. Тогда же была возведена и колокольня Ивана Великого (верхний ярус построен в 1600 г. при Борисе Годунове). В 1532 г. зодчий Петрок Малый начал строительство звонницы при ней. Начато было строительство и другого великолепного архитектурного памятника – церкви Вознесения в Коломенском, в честь рождения первого сына Василия III – Ивана.

Семейная жизнь Василия III не была удачной. Первый раз он женился ещё в 1505 г., незадолго до смерти отца, на Соломонии Юрьевне Сабуровой. Однако брак оказался бездетным. Василий мечтал о наследнике, считая, что братья Юрий и Андрей не способны управлять государством. Наконец, в 1525 г., с благословения митрополита Даниила, Василий развёлся с женой. Под именем Софьи Соломония приняла постриг, причём пострижение было насильным: несчастная сопротивлялась так, что приближённым Василия пришлось применить плеть. В монастыре Соломония и умерла в 1542 г.

Новой женой царя стала представительница рода князей Глинских Елена Васильевна, которой тогда исполнилось всего 18 лет. Молодая великая княгиня была женщиной совсем другого плана, чем Соломония. Её отец и дядя (знаменитый Михаил Глинский) были людьми, воспитанными западной культурой. Такова была и Елена. Василий настолько пленился ею, что пошёл на поводу у жены и остриг бороду, что по тем временам считалось совершенно недопустимым для православного человека. Появились при дворе и другие люди, брившие бороды и носившие щегольское платье. На старости лет великий князь сделался поборником новых веяний, так что Петр I, устанавливавший «заморские» обычаи, имел предшественника в XVI веке.

В конце жизни Василию улыбнулось счастье. В 1530 г. Елена родила ему сына Ивана, а в 1532-м – еще одного сына, Георгия (Юрия). Наследование престола было обеспечено. Тогда женился и брат Василия Андрей, у которого родился в 1533 г. от брака с княжной Евфросиньей Хованской сын Владимир, будущий князь старицкий.

В сентябре 1533 г. Василий с семьёй поехал на богомолье в Троицкий монастырь, а оттуда на охоту в Волоколамск, но на пути занемог (на левой ноге у него появился подкожный нарыв). Вернувшись в Москву, великий князь разболелся. В ночь с 3 на 4 декабря 1533 г. 54-х-летний Василий III скончался, приняв перед смертью постриг с именем Варлаам. Он был похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля рядом с отцом и дедом.

Великая княгиня Елена Глинская.

Реконструкция С. Никитина

Старший сын Василия III появился на свет 25 августа 1530 г. и был наречён Иоанном, второй – Георгий (Юрий) оказался глухонемым от рождения и потому, как говорили современники, «умом был прост». В силу физической неполноценности Юрий в государственные дела не вмешивался. Номинально он являлся князем угличским, но жил все время в Москве, и поэтому на своей гробнице в Архангельском соборе Кремля назван «Московским». Он тихо скончался в 1563 г., а его вдова княжна Ульяна Палецкая ушла в Новодевичий монастырь, где постриглась под именем Александры. Она умерла в 1574 г.

К моменту смерти отца Ивану было всего три года, и в этом возрасте он стал великим князем московским. Впоследствии Иван Грозный даже гордился тем, что не помнил, как сделался великим князем, настолько был мал. Это придавало ему уверенности в законности собственной власти. Государь почти с рождения, Иван впоследствии попрекал низким происхождением своих политических противников – шведского короля Юхана III и польского Стефана Батория.

Вся реальная власть в государстве в период малолетства Ивана оказалась, конечно, в руках энергичной Елены Глинской. Ближайшим её сподвижником и фаворитом стал князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский, молодой аристократ. Но у Василия III оставались еще и братья. Двое из них – Юрий дмитровский и Андрей старицкий – ко времени смерти Василия были живы и владели пусть небольшими, но все же уделами, сохранявшими хотя бы формальную самостоятельность, – последними осколками былой раздробленности, и только в «пределах» великокняжеской семьи. Но Юрий и Андрей опасны были, конечно, не этим. Взрослые князья при малолетнем государе, естественно, могли сами претендовать на московский престол, тем более что веками на Руси существовала система наследования от старшего брата к младшему, поколебленная Дмитрием Донским и уничтоженная Василием II, дедом старицкого и дмитровского князей. И хотя оба князя никак свои претензии не проявляли, Елена Глинская сразу же решила «обезопасить» свою власть обычными для московских Рюриковичей средствами. Сначала в опалу попал неженатый старший брат, то есть первый потенциальный претендент на великокняжеский стол – Юрий дмитровский. Прошло чуть больше недели после кончины Василия III, а Юрий Иванович уже был схвачен в Москве, куда приехал хоронить брата. Несчастного заковали и посадили в ту самую темницу, где ранее содержался под стражей старший внук Ивана III – Дмитрий Иванович, там же и погибший. Два с половиной года провёл Юрий в тюрьме и умер от голода в августе 1536 г. Затем настал черёд и Андрея старицкого. Напуганный судьбой брата, он решил бежать в Литву, обычно принимавшую всех изгнанников русских престолов. Весной 1537 г. он двинулся со своим двором к Новгороду, но путь ему преградили московские полки. Будучи не в состоянии дать сражение, Андрей понадеялся на обещания московских воевод, гарантировавших его безопасность, и с повинной поехал в Москву. Елена Глинская, как только князь оказался у нее в руках, приказала арестовать его. Андрея посадили в ту же тюрьму, где до этого умер Юрий. Всех приближенных Андрея подвергли пыткам и казням. Сам князь был уморён через несколько месяцев «под шляпою железною».

Впрочем, Елене Глинской недолго пришлось торжествовать победу: в апреле 1538 г. она скончалась, как говорили, от яда. Исследование останков великой княгини, проведённое уже в наши дни, вроде бы подтверждает это предположение. Вскоре погиб и ее фаворит князь Оболенский. Власть оказалась в руках соперничавших между собой боярских группировок, среди которых особенно выделялись старинные княжеские семьи – Шуйские и Бельские. Время боярского правления растянулось почти на девять лет. Центральная власть в этот период ослабла, и боярский произвол тяжело отразился на положении простого люда, обострив социальные противоречия.

Вот в такой обстановке вражды и интриг формировался характер молодого царя. Сам Иван так вспоминал впоследствии о своих детских годах: «Нас же с покойным братом Георгием начали воспитывать, как иностранцев или как нищих. Какой только нужды не натерпелись мы в одежде и в пище! Ни в чём нам воли не было; ни в чём не поступали с нами, как следует поступать с детьми. (…) Как исчислить подобные тяжёлые страдания, перенесённые мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом».

Неудивительно, что Иван вырос жестоким и коварным человеком, причём эти наклонности проявились у него уже в весьма раннем возрасте. Так, в 13 лет он приказал своим псарям схватить и убить одного из бояр – князя Андрея Шуйского. А когда Иван уже стал царем, в июне 1547 г. к нему приехали 70 знатных псковичей с жалобой на злоупотребления своего наместника князя Пронского. Иван рассердился: как смеют простые «мужики» жаловаться на царского приближённого! – и приказал пытать псковичей самым жестоким образом: обливать горячим вином, палить бороды и волосы. Эти факты красноречиво свидетельствуют о том, что казни и убийства были обычными методами политики царя задолго до ужасов опричного террора.

В январе 1547 г. Иван объявил боярам и митрополиту Макарию, что хочет жениться и принять новый титул – царя. Собственно, ещё Ивана III и Василия III иногда величали царями, хотя формально они венчались только на великое княжение московское. На Руси царями издавна называли ханов Золотой Орды, но в 1480 г. ордынская власть была окончательно ликвидирована, и Московская Русь стала независимым и единым государством. Кроме того, после гибели Византии в 1453 г. она воспринималась как хранительница православия, наследница величия и славы Римской и Византийской империй – Третий Рим. Повышение международного престижа страны привело Ивана к мысли закрепить за собой царский титул окончательно. Поэтому 16 января 1547 г. состоялась торжественная коронация Ивана в Успенском соборе Московского Кремля. К этому времени в Европе существовала только одна империя – Священная Римская империя германской нации, теперь появилось новое царство – Русь. Вскоре после этого Иван женился на юной боярышне Анастасии Романовне, принадлежавшей к древнему роду Захарьиных-Юрьевых. Её брат Никита Романович стал одним из ярких государственных и военных деятелей того времени, а его внук – Михаил Фёдорович впоследствии, в 1613 г., был избран на царство.

Венчание Ивана Грозного на царство 15 января 1547 г. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

В июне того же 1547 г. на долю Ивана выпали новые испытания. Во время летней жары и сильного ветра в Москве вспыхнул страшный пожар, продолжавшийся десять часов. Город почти полностью выгорел, около 4 тысяч москвичей погибли от огня и дыма. Сам царь и его двор укрылись в подмосковном селе Воробьеве. Доведенные до отчаяния люди во всем обвиняли князей Глинских, ближайших родственников Ивана, с которыми связывали беды боярского правления. Поползли слухи, будто бабка Ивана – Анна Глинская вызвала пожар своим колдовством. На Соборной площади Кремля собрался импровизированный сход, требовавший расправы над Глинскими. Один из дядьев царя – Юрий был тут же растерзан народом, дворы других бояр подверглись разгрому и были сожжены. Толпа москвичей, вооружённая копьями и щитами, во главе с городским палачом двинулась к царю в Воробьево. С большим трудом Ивану удалось утихомирить народ, хотя сам он позже признавался: «Вниде страх в душу мою и трепет в кости моя». Народные волнения произошли ещё в нескольких городах, в том числе в Пскове и Устюге, и заставили правительство встать на путь реформ, которые осуществляли уже новые люди, появившиеся в окружении молодого царя. Они составили небольшой кружок, вошедший в историю под условным названием «Избранная рада».

Эта группировка возникла около 1549 года. Наиболее видными ее деятелями стали священник Сильвестр, служивший в «домовой» церкви государя – Благовещенском соборе Кремля, дворянин Алексей Фёдорович Адашев, князь Андрей Михайлович Курбский. Царь прислушивался к их советам, и в течение десяти лет рада провела ряд важных преобразований, укрепивших государственную власть. К середине XVI века процесс объединения русских земель вокруг Москвы окончательно завершился. Сформировалась территория централизованного государства, и предстояло окончательно скрепить это единство во внутриполитическом плане. Это было достигнуто следующими мерами.

Появилась новая система государственного управления. Во главе государства стоял царь. Роль законодательного и совещательного органа при нём, как и прежде, играла Боярская дума. Но теперь ее состав увеличился почти втрое, что дало возможность ослабить в ней роль старой боярской аристократии. Новым государственным органом стал Земский собор, впервые созванный в 1549 г. Он принял решение составить новый Судебник и наметил пути дальнейших преобразований. Впоследствии соборы созывались нерегулярно, но всё же достаточно часто, вплоть до 80-х гг. XVII века. На них решались важнейшие государственные дела, прежде всего связанные с внешней политикой и финансами. Впоследствии в периоды междуцарствий на соборах выбирались и новые цари. В состав соборов входили Боярская дума, так называемый Освященный собор, состоявший из высших иерархов Русской православной церкви, представители различных сословий России – дворянства, посадских, на соборе 1613 г. присутствовали даже черносошные крестьяне. Таким образом, это был сословный орган, принимавший участие в управлении страной.

К середине XVI века начала складываться система приказов – учреждений, ведавших отдельными отраслями государственной жизни или даже отдельными регионами государства. Само слово «приказ» произошло от того, что эти функции управления стали поручаться, «приказываться» боярам. При Иване Грозном сформировалось около двух десятков приказов, а впоследствии их число увеличивалось и к концу XVII века достигло 50. Одним из первых приказов стал Посольский, занимавшийся внешней политикой государства. Его возглавлял дьяк Иван Михайлович Висковатый. Адашев стоял во главе Челобитного приказа, высшего контрольного органа, разбиравшего просьбы, о которых шла речь в челобитных. Поместный приказ ведал распределением поместий между служилыми людьми, Разрядный – военной службой бояр и дворян, Пушкарский – артиллерией, Разбойный боролся с «лихими людьми», разбойниками. Некоторые приказы занимались отдельными территориями государства, так, после присоединения Казанского и Сибирского ханств возникли приказы Казанского и Сибирского дворцов. Во главе приказа стоял боярин или дьяк – крупный государственный чиновник, которому подчинялись подьячие. Число их было невелико, но они вели всю делопроизводственную работу. Формой приказного делопроизводства были столбцы, то есть свитки склеенных друг за другом листов бумаги, достигавшие иногда нескольких десятков метров в длину.

Изменилась и система местного управления. Если раньше сбор налогов поручался боярам-«кормленщикам», которые становились фактически правителями отдельных областей и жили за счёт поборов с населения, то в 1556 г. кормления были отменены. Власть на местах полностью перешла в руки выборных из местного населения: губных старост из дворян – в районах дворянского землевладения, земских старост из зажиточных крестьян – в районах черносошного крестьянства, городовых приказчиков или излюбленных голов из посадских – в городах. Это позволило укрепить местную администрацию, ограничить боярский произвол, ввести элементы самоуправления.

Территория страны в административном отношении была разделена на уезды, границы старых удельных княжеств перестали существовать. Таким образом, государство приобрело единую территориальную структуру и четкую систему управления – сформировалась сословно-представительная монархия.

Алексей Адашев и священник Сильвестр. Гравюра XIX в.

Изменения в государственном управлении вызвали необходимость в новом своде законов – в 1550 г. был принят новый Судебник, взамен старого, существовавшего с 1497 г. Составители нового Судебника внесли в законодательство ряд изменений, связанных с усилением центральной власти. Текст свода был четко систематизирован по отдельным статьям. Впервые вводились наказания для взяточников – от самых мелких, подьячих, и кончая боярами. Право ухода крестьян от владельца в Юрьев день хотя и подтверждалось, но плата за «пожилое» была увеличена. Феодал теперь отвечал за преступления своих крепостных, что ещё больше связывало крестьян с их господином. Отдельные положения Судебника в последующей законодательной деятельности царя уточнялись и даже изменялись. Тем не менее вплоть до 1649 г. Судебник Ивана Грозного оставался основным сводом законов Московского государства.

Единое государство нуждалось и в единой денежной системе. Она была создана ещё во время регентства Елены Глинской в 1534–1535 гг. Раньше на Руси существовало две системы денежного счёта – московская и новгородская. Теперь основной денежной единицей страны стал московский рубль (200 денег). Была изменена и налоговая система. Население России обязано было нести тягло – целый комплекс натуральных и денежных повинностей. В середине XVI века единицей налогообложения стала соха. В неё входило определенное количество четвертей земли в зависимости от качества земли (земли делились на «добрые», «середние» и «худые») и её принадлежности разным категориям владельцев (служилые, церковные и государственные). С каждой сохи население платило определённый налог.

Важные изменения затронули и вооружённые силы государства. Ядро армии составляло тогда дворянское ополчение. Для того чтобы сделать его сбор быстрым в случае военной необходимости, в 1550 г. решено было отобрать тысячу «лутчих слуг» из числа дворян и выделить им поместья под Москвой. Всего таких дворян оказалось чуть больше тысячи – 1078 человек, они должны были стать верной опорой царской власти. Но, судя по всему, большинство из них так поместий и не получило, поскольку свободной земли в районе Москвы не нашлось. Зато правительство Ивана приступило к формированию постоянного стрелецкого войска. Первоначально его численность была невелика – около 3000 человек, однако они составили важную часть русского войска, входя в категорию так называемых «служилых людей по прибору», то есть по набору. Для унификации военной службы было принято в 1555–1556 гг. соответствующее уложение. Оно ввело точный порядок службы, определило, с какого количества земли – вотчины или поместья – дóлжно выставлять одного вооружённого воина на коне. Было даже определено, что тот феодал, кто «выставит» больше людей, получит «помогу», своеобразную премию, а тот, кто меньше, должен будет заплатить определенный штраф. Все эти меры укрепили русское войско и подняли его боеспособность.

Первая страница Стоглава. 1551 г.

Четкой структуризации высшего сословия способствовало и ограничение местнических споров, зачастую вносивших сумбур в государственную и военную жизнь. Около 1555 г. был составлен «Государев родословец», официальный справочник о происхождении и генеалогии знатных русских родов. Тем самым оформилось объединение феодалов различных русских княжеств в единое сословие Московского царства.

Не обошли реформы и церковную жизнь. В 1551 г. был созван церковный собор, получивший название Стоглавого, поскольку его решения были сформулированы в ста главах единого документа – «Стоглава». Непосредственное участие в организации собора принял и сам царь. Собор унифицировал церковные обряды для всей Русской православной церкви. Ещё так называемыми Макарьевскими соборами 1547 и 1549 гг. был определён общерусский пантеон святых, многие местнопочитаемые святые были канонизированы официально. Регламентации подверглось и церковное искусство: предписывалось создавать новые произведения, следуя определенным образцам, среди которых особое место заняли творения Андрея Рублёва. Возник вопрос и о церковном землевладении. Было решено оставить церкви все земли, приобретённые до Стоглавого собора, но впредь покупка и получение земли в дар должны были производиться только с царского разрешения. Таким образом, церковное землевладение было поставлено под царский контроль. Большое внимание собор уделил нравам духовенства. Монахам было запрещено пить водку, а протопопам предписывалось следить за поведением рядовых священников, чтобы «не билися и не лаялися и не сквернословили и пияни бы в церковь и во святый олтарь не входили, и до кровопролития не билися». Борьба за чистоту нравов должна была поднять авторитет духовенства и способствовать усилению престижа церкви в общественной и государственной жизни.

Единому государству требовались и единые символы. Таковыми стали знаки царской власти, и прежде всего шапка Мономаха, которой венчались русские цари. В качестве государственных эмблем России окончательно утвердились изображения коронованного двуглавого орла и всадника (царя), поражающего копьем змия. В большой государственной печати Ивана Грозного были объединены эмблемы с печатей бывших княжеств и земель, вошедших в состав Московского царства. Многие из них стали основой будущих территориальных российских гербов. Эти эмблемы помещались на печати по окружности, центр которой занимали государственные гербы. Следовательно, идея единства нового царства выражалась и на символическом уровне путём создания системы государственных эмблем.

Успешной была и внешняя политика Ивана Грозного в этот период. Её главным направлением была ликвидация татарских ханств, на которые распалось когда-то мощное ордынское государство. Среди этих ханств к востоку от русских территорий располагались Казанское, Астраханское и Сибирское. Поволжские земли были богатыми в хозяйственном отношении, их освоение сулило большие выгоды, недаром один из идеологов Иванова царствования И.С. Пересветов называл их «подрайскими». Важны они были и для развития торговли, так как путь по Волге связывал российскую державу с Каспием и странами Востока.

Не следует думать, будто только Иван Грозный понимал это. Напомним, что ещё при Иване III предпринимались попытки установить русское влияние в Казани. Так, в июле 1487 г. Казань была взята московскими войсками под руководством князя Даниила Холмского. Казанское ханство признало вассальную зависимость от Руси, но формально сохраняло автономию. Иван Грозный решил расправиться с ним окончательно. В 1552 г. он двинул на Казань 150-тысячное войско. Чтобы облегчить задачу взятия города, в верховьях Волги была сооружена деревянная крепость, которую затем в разобранном виде сплавили вниз по реке до впадения в Волгу реки Свияги. Здесь крепость собрали вновь, и возник город Свияжск, ставший опорным пунктом в борьбе за Казань. После длительной осады Казань была взята 2 октября 1552 г. Под стены крепости был прорыт подкоп, куда заложили 48 бочек пороха. В назначенный час взрыва не произошло, и царь уже приказал было рубить головы мастерам, но потом все-таки взрыв прогремел. Часть стены обрушилась, и в образовавшийся пролом ворвались русские ратники. Казань пала. Хан был свергнут с престола и вывезен на Русь, где впоследствии перешел в православие. Вместе с ликвидацией Казанского ханства в состав России вошли территории, населенные поволжскими народами, в том числе чувашами и башкирами. Затем, в 1556 г., была занята и Астрахань. Упразднив оба ханства, Иван Грозный сделал Волгу русской рекой на всем её протяжении.

С этого времени Русское государство было избавлено от разорительных татарских набегов с востока. Чтобы обезопасить южные границы, на которые часто нападали крымские татары, была построена первая из засечных оборонительных черт – Тульская. Эта оборонительная линия состояла из завалов леса, так называемых засек, в промежутках между которыми возводили деревянные крепости. Впоследствии московские государи построили ещё две засечные оборонительные черты.

Позднее, с 1580-х гг., началось освоение Сибири. Ещё после взятия Казани, в 1555 г. сибирский правитель попросил русского царя взять Сибирь «под свою руку». На некоторое время Сибирское ханство стало вассалом России. Но потом прежнего правителя сверг чингисид, пришедший из Средней Азии, – Кучум. Он прекратил платить Москве дань и встал на путь войны. Ордынские отряды нападали на русские поселения, разоряли их, захватывали большую добычу. Земли в Приуралье Иван Грозный отдал на откуп богатым промышленникам Строгановым. Они занимались солеварением, но также и добычей руды, торговали пушниной. Строгановы приступили к освоению сибирского края. Они строили городки и приглашали для их защиты казаков. Один из казачьих отрядов, находившихся на службе у Строгановых, возглавлял атаман Ермак Тимофеевич. Строгановы столкнулись с частыми нападениями татар. Тогда они решили организовать поход казаков в Сибирь. Во главе похода встал Ермак.

Войско Ермака насчитывало всего около 600 человек. На гребных судах казаки поднялись по реке Чусовой, потом волоком перевалили через Уральский хребет и вошли в реку Тагил. Дальше начиналось царство Кучума. Ермак приближался к столице Сибири – Кашлыку. По пути происходили мелкие стычки с татарами. Свои основные силы Кучум сосредоточил на обороне столицы. Под Кашлыком на высоком холме он расположил свои войска. Были построены деревянные укрепления, за которыми укрылись татарские лучники. Вооружение татар состояло из сабель и луков со стрелами. Казаки же прежде всего пускали в дело ружья. С огнестрельным оружием сибирцы были едва знакомы. Правда, у Кучума имелись несколько пушек. Две из них он установил на своих позициях, но в бой они так и не вступили. В конце концов татары в отчаянии просто сбросили их вниз, на наступавших казаков. Оружие Ермака произвело на воинов Кучума неизгладимое впечатление. Многих поразила стрельба без стрел, огнём, ранившим и убивавшим наповал.

Ермак диктует послание о победе над Кучумом царю Ивану Васильевичу. Миниатюра XVII в.

Казаки сошли на берег и двинулись на татар. Но под градом стрел им пришлось вернуться к ладьям. Обрадованные татары вышли из-за укрепления и бросились вдогонку. Тут-то казаки и устремились на врага. В недолгой схватке они сокрушили татар, и те обратились в бегство. Так, выманив основные силы Кучума из укрытия, Ермак без труда разгромил их. Сам хан вместе с приближёнными бежал, бросив свою столицу на произвол судьбы. Вслед за ним ушло и почти всё население Кашлыка. 26 октября 1582 г. Ермак вступил в опустевшую сибирскую столицу. Здесь казаки зазимовали. К ним начали приходить князьки окрестных сибирских племён. Ермак принимал их в русское подданство. Теперь они должны были платить ясак, то есть дань, взимавшуюся в основном пушниной, не Кучуму, а Москве. Так началось освоение русскими Сибири.

Но Кучум ещё долго продолжал сопротивляться. Через несколько лет в одном из боёв Ермак погиб. На его небольшой отряд внезапно ночью под проливным дождём напали татары. Атаман, пытаясь спастись, бросился в воды Иртыша и утонул. Но дело Ермака не пропало. Вслед за ним в Сибирь устремились новые отряды казаков и стрельцов, а потом и русские крестьяне, ремесленники, охотники. В конце XVI века войска Кучума окончательно были разбиты, и Сибирское ханство перестало существовать.

Если на востоке внешняя политика Грозного была успешной, то на западе возникли большие трудности. Важной задачей, стоявшей перед Россией, была борьба за выход к Балтийскому морю – Московское царство оставалось отрезанным от морских путей на северо-западе. Балтика связывала Западную Европу с русскими землями, поэтому обладание этим регионом сразу бы сделало контакты России с Европой более тесными и эффективными. Развитие торговли благотворно сказалось бы на хозяйственной жизни, на новый уровень поднялись бы и культурные отношения с европейскими странами. Однако путь к Балтике преграждал Ливонский орден. Ещё Иван III пытался закрепиться у балтийских берегов, построив Ивангород. Но продвинуться дальше без конфликта с ливонскими рыцарями было невозможно.

Иван Грозный решил сокрушить Орден и добиться выхода к морю. Для начала войны воспользовались двумя обстоятельствами. Во-первых, Орден уже несколько лет не платил России дань за город Юрьев (Дерпт). Город находился на орденской территории, но признавался русским. За право владения им Орден выплачивал русскому правительству ежегодную сумму. Во-вторых, рыцари задержали иностранных специалистов, приглашённых в Россию царём. Этого оказалось достаточно, чтобы в январе 1558 г. Россия объявила Ордену войну. Эту войну, длившуюся четверть века, называют Ливонской.

Первоначально русские войска добились больших успехов. Они заняли почти всю Ливонию, захватив крупнейшие города. Ливонский орден развалился. В одном из сражений Великий магистр попал в плен. Новый магистр признал себя вассалом польского короля, который одновременно являлся и великим князем литовским.

Падение Ордена было чрезвычайно важно для России. Но теперь на земли Ордена претендовали сразу несколько государств. Во-первых, Великое княжество Литовское, находившееся в унии с польским королевством – Речью Посполитой. Северные территории мечтали захватить также Швеция и Дания. Так вместо одного противника перед Россией встали сразу три. Всё это сильно затянуло войну. Русские войска надолго «увязли» в Ливонии.

Обстановка осложнялась и внутренними непорядками. В России началась опричнина. В Речи Посполитой после смерти короля наступило «бескоролевье», когда на корону претендовало сразу несколько кандидатов. Возникли противоречия между Швецией и Данией. Военные действия велись с переменным успехом, то замирая, то разгораясь вновь. Наконец, на королевский трон Речи Посполитой взошёл венгерский аристократ Стефан Баторий. Талантливый полководец, он сразу возобновил войну. Собрав стотысячное войско, Баторий взял Полоцк, ещё в начале войны отвоёванный русскими, и вынашивал планы похода на Москву. Северную Ливонию (территория нынешней Эстонии) оккупировали шведы. Война вплотную подошла к старым русским границам.

Здесь на пути Батория стоял древний Псков. Город окружали мощные каменные стены с башнями. Гарнизон города был невелик – всего около 20 тысяч человек, но на защиту Пскова поднялись все его жители. Обороной руководил опытный воевода князь Иван Петрович Шуйский. «За Псковград и русскую землю биться всем до смерти» поклялись защитники Пскова. В августе 1581 г. войска Батория подошли к стенам города. Король предполагал взять крепость за один день. Его солдаты пообещали отужинать в русском Пскове. Для устрашения жителей они прошли перед городом военным парадом.

Но всё обернулось по-иному. Осада Пскова продолжалась около пяти месяцев! Захватчики били из пушек по стенам, но, когда ринулись в образовавшиеся провалы, на их пути встали деревянные стены, сооружённые псковичами. Защитники города сражались отчаянно. В строй встали все от мала до велика. Женщины и дети помогали воинам: подносили боеприпасы, провизию, ухаживали за ранеными. В бой устремлялись даже священники и монахи. Более десяти раз штурмовал Баторий непокорный город, и каждый раз его атаки кончались безрезультатно. Однажды полякам удалось захватить две крепостные башни. Но псковичи устроили в них подкопы, заложили порох и взорвали башни вместе с вражескими солдатами.

Героическая оборона Пскова сорвала планы Батория. Мужество и стойкость русских людей преградили врагам путь на Русь. Столкнувшись с таким упорным сопротивлением и потеряв немало сил, Речь Посполитая согласилась на мирные переговоры. В 1582 г. Россия заключила перемирие с Баторием, а в 1583-м – со шведами. Ливонская война завершилась.

Для России она окончилась поражением. Все земли, захваченные во время войны, пришлось отдать. Более того, к Швеции отошли и русские земли, включая города Ивангород, Копорье, всё течение реки Невы и часть Карелии. Россия не только не вышла к Балтийскому морю, но и оказалась ещё больше от него отброшена. Задачу, которую не выполнил Иван Грозный, спустя полтора века осуществил Пётр I.

Вместе с внешними неудачами происходил поворот во внутренней политике. Он был связан с началом опричнины – страшного порождения русского царя.

В 1575 г. произошла еще одна странная вещь. Царь провозгласил великим князем крещёного татарского царевича Симеона Бекбулатовича, племянника царицы Марии Темрюковны и потомка последнего правителя Большой Орды хана Ахмата. Себя же объявил всего лишь московским князем. Таким образом, на российском престоле оказалась марионетка, которой Иван отдавал распоряжения в виде униженных челобитных. Этот маскарад продолжался около года, а потом всё стало по-прежнему. Причины этого поступка Ивана до сих пор остаются неясными.

Государство было разорено. Хозяйство пришло в упадок. Крестьяне нищали, запустели пашни, свирепствовала чума. Затяжная Ливонская война требовала невероятного напряжения сил. Единственным способом для правительства стало усиление налогового гнёта. За счёт простого труженика опять, уже в который раз, нужно было поднимать страну. Поэтому в 1581 г. ввели практику «заповедных» лет. В эти годы Юрьев день вообще отменялся. Крестьяне не могли уйти от своего хозяина. Последующие годы тоже объявлялись «заповедными». Так появились зачатки крепостного права. Отсюда же и грустная поговорка: «Вот-те, бабушка, и Юрьев день!» Все это привело к резкому экономическому спаду. В течение нескольких лет развился тяжелый хозяйственный кризис.

Под стать гибнущей стране был и сам её правитель. В свои 50 лет Иван Грозный выглядел дряхлым стариком. Он облысел, с трудом передвигался, плохо видел. Его личность всё более деградировала: приступы дикого гнева сменялись тупой апатией. В конце жизни он пережил еще одну, на этот раз семейную трагедию.

Фёдор I Иванович (Иоаннович).

Реконструкция М.М. Герасимова

Новому царю удалось склонить на свою сторону большинство Боярской думы, во главе которой встал хитрый авантюрист Богдан Яковлевич Бельский, выдвинувшийся ещё при Иване Грозном. Вместо сторонника Годуновых патриарха Иова Лжедмитрий сделал патриархом своего ставленника грека Игнатия.

Однако, несмотря на энергичный характер, Лжедмитрий не оправдал ни надежд Польши, ни чаяний собственного народа. Он как бы оказался между двух огней: взяв обязательства перед поляками, должен был выполнить их, но понимал, что это вызовет недовольство в России. Поэтому не торопился ни отдавать Речи Посполитой русские территории, ни вводить в стране католичество, хотя сам открыто пренебрегал православными обычаями. Вместо же обещанных земель самозванец предложил полякам денежный выкуп.

Став московским государем, Лжедмитрий подтвердил принятые до него законы. Он даже увеличил срок сыска беглых крестьян. Для пополнения казны нужны были новые налоги… Однако решить насущные проблемы «царь Дмитрий Иванович» не успел.

Внешне Лжедмитрий не походил на предыдущих московских царей. «Летописная книга» Катырева-Ростовского даёт ему такую характеристику: «Ростом мал, грудь имел широкую, мышцы толстые, лицо простое, не царского вида, кожу имел смуглую. Остроумен, образован, дерзок, многоречив, хорошо умел скакать на лошади. На врагов смело ополчался, храбр и силён, очень любил воинский чин». В нём не было степенства и важности. По дворцу он ходил так быстро, что бояре не поспевали за ним. Послеобеденный отдых заменял прогулками по городу. Вознамерился даже сам принимать челобитчиков. Всё это не укладывалось в традиционные представления о царе. Нарочитая простота Отрепьева отталкивала от него бояр. Странным он выглядел и в глазах простого люда.

Особенно возмутила свадьба Лжедмитрия с приехавшей в Москву Мариной Мнишек. Появившиеся в столице поляки вели себя нагло и бесцеремонно. В народе пошли толки о том, что царь отвернулся от православных обычаев, потворствует «латинянам». Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря, с гневом вспоминал: «Охрану дворца поручил он немцам и литовцам. Полякам раздал все древние царские сокровища. Еретическое лютерское племя стало носить воду в серебряных сосудах, в бане мыться в золотых и серебряных тазах. Разрешил всем еретикам и жидам заходить в святые Божии церкви, даже в храм Успения Богородицы (в Успенский собор), и там класть локти и прислоняться к ракам великих чудотворцев Петра и Ионы. Гордясь в своём безумии, повелел расстрига писать себя в титулах наяснейшим и непобедимым цесарем, полагая, что царский титул для него мал».

Зыбкой ситуацией решили воспользоваться несколько бояр во главе с князем Василием Ивановичем Шуйским. Они организовали заговор против Лжедмитрия. В период свадебных торжеств обстановка в Москве накалилась, и ранним утром 17 мая 1606 г. заговорщики проникли в Кремль. Отрепьева и Марину застигли врасплох. «Разом во всех церквах ударили в набат. Тогда из всех углов побежали толпами сотни и тысячи человек, кто с дубинками, кто с ружьями, кто с обнажёнными саблями, с копьями или с тем, что попало им под руку. Все они бежали к Кремлю. Сильно перепуганный Дмитрий швырнул в комнату свой палаш, стал рвать на себе волосы и, ничего не сказав, ушёл от немцев в свою спальню. Те бросились в соседнюю комнату и заперлись, но царя уже не было. Он ушёл из своей спальни потайным ходом, пробежал мимо царицыных покоев в каменный зал, где со страху выпрыгнул в окно с высоты 15 сажень на пригорок и спасся бы, если бы не вывихнул ногу» (Конрад Буссов). Тут его настигли и убили.

Труп «царя Дмитрия Ивановича» выволокли за Спасские ворота. Потом привели инокиню Марфу, бывшую царицу Марию Нагую. Она тут же отреклась от самозванца. Тело Отрепьева сожгли, а пеплом, по легенде, зарядили пушку, выстрелившую в ту сторону, откуда пришёл Лжедмитрий на Москву. Дочь польского воеводы Марину арестовали и отправили в ссылку в Ярославль. В другие города под надзор выслали и польских шляхтичей из окружения самозванца.

Так закончилась авантюра «воскресшего из мёртвых» царевича. Гибель Лжедмитрия I означала падение престижа царской власти. Монарх уже не внушал прежнего трепета. Царя можно было свергнуть, а можно и убить. Тем самым открывался простор для последующих бесчинств Смутного времени.

Через два дня после гибели расстриги сторонники Василия Шуйского созвали на площади импровизированный Земский собор. На нём Шуйский был «выкликнут» московским царём и стал вторым избранным правителем в русской истории. Царь Василий Иоаннович дал крестоцеловальную запись – грамоту, в которой обязался сохранять привилегии боярства, не налагать опалы и не казнить без суда, не отнимать боярские вотчины без согласия Думы, то есть править в соответствии с интересами боярской верхушки. Во время венчания на царство Шуйский принёс присягу «всей земле».

Новый царь не отличался особенными достоинствами. Этот маленький, подслеповатый, тщедушный человек главным орудием своей политики избрал хитрость и интригу. Он неоднократно менял убеждения в зависимости от обстоятельств, был подозрителен и лицемерен. Внушал скорее презрение, чем уважение. «Царь Василий ростом мал, некрасив, очи имел подслеповатые; в книжном учении сведущ, рассудителен и разумен; скуп очень и неотзывчив; единственно к тем благоволил, кто нашёптывал ему ложное на людей, он же их слушал с удовольствием и радостью; любил гадать у волхвов, а о воинах своих не радел» («Летописная книга» Шаховского и Катырева-Ростовского). Не обладая талантами государственного деятеля, Василий Иванович в критический момент встал во главе государства и не сумел установить в нём порядок и покой.

Чтобы пресечь всевозможные слухи о спасшемся царевиче, Шуйский организовал торжественное перенесение останков подлинного Дмитрия из Углича в Архангельский собор Московского Кремля. По его настоянию погибший царевич был причислен Русской православной церковью к лику святых. Во главе церкви вместо смещённого Игнатия теперь встал новый патриарх – казанский митрополит Гермоген. Теперь любое выступление «под знамёнами царевича Дмитрия» выглядело не просто самозванством, но и кощунством. Примкнувший же к мятежникам становился еретиком, дерзнувшим сомневаться в мученичестве святого царевича. Но это не остановило буйные головы на окраинах страны. Против царя Василия выступили воеводы некоторых городов, где уже зрели новые ростки смуты.

Призрак Лжедмитрия не давал покоя растревоженной стране. Он вновь стал знаменем и дворянской оппозиции, и широких народных масс. Нашёлся и новый вождь движения – Иван Исаевич Болотников. Сам он был, вероятно, мелким дворянином, но служил военным холопом у князя Андрея Телятевского. Болотников побывал в крымском и турецком плену, несколько лет рабски трудился гребцом на галере, потом был захвачен немецким кораблём. В Европе скитался из страны в страну, успев повоевать против турок на службе у австрийского императора. Наконец, попал в Речь Посполитую. Здесь он оказался в городе Самборе и в замке Мнишеков встретился с двойником Отрепьева – Михаилом Молчановым, бежавшим из Москвы и выдававшим себя за чудом спасшегося царя Дмитрия. От Молчанова Болотников получил грамоту, скреплённую украденной из Москвы государственной печатью, в которой назначался воеводой «царя», и небольшую денежную сумму.

В России опорным пунктом «царского воеводы» стал город Путивль. В южных уездах скопилось множество казаков – сторонников Лжедмитрия I. Имя «царя Дмитрия» было здесь популярным, и потому Болотников без труда собрал из казацких отрядов небольшое войско. Во главе его он и начал свой поход на Москву.

К Болотникову со всех сторон стекались не только приверженцы первого самозванца, но и все недовольные новым московским царём. По своему составу это движение было разношёрстным. Активную роль в нём играли казаки, крестьяне, холопы и посадский люд. Но к войску Болотникова присоединялись и отряды, во главе которых стояли дворяне. Даже воеводы Путивля и Чернигова – князья Г. Шаховской и бывший хозяин Болотникова А. Телятевский тоже признали власть «царского воеводы». Поддержали Болотникова и народы Поволжья – мордва, марийцы, чуваши. Силы восставших росли с каждым днём. После того как им удалось разбить под Ельцом правительственные войска, они без труда захватили Калугу, Тулу, Каширу, Серпухов и другие города.

Лжедмитрий II. С гравюры XVII в.

Восставшие не призывали изменить общественный строй. Они лишь боролись за себя, свою власть, положение и богатство. Но несмотря на то что Болотников выступал под монархическими знамёнами, в своих «прелестных письмах» (от слова «прельщать», так назывались грамоты-прокламации) он сулил народу смягчение крепостного гнёта. Всё это обеспечивало ему немалую популярность.

В октябре 1606 г. воинство Болотникова подступило к Москве. Началась двухмесячная осада столицы. Лагерь мятежников находился у села Коломенского. Исход решающего сражения 2 декабря 1606 г. решила измена дворянских отрядов, переметнувшихся на сторону царя Василия. Основные силы Болотникова были разгромлены, и он отступил к Калуге. Чтобы заручиться поддержкой дворянства, Шуйский в марте 1607 г. обнародовал «Уложение о крестьянах», определявшее 15-летний срок сыска беглых крестьян. Впрочем, в условиях разрухи этот документ оставался декларацией и не смог укрепить власть «боярского царя».

Под Калугой, осаждённой царскими воеводами, судьба Болотникова казалась предрешённой. Но тут появилась неожиданная подмога. С Терека по Волге подошло войско, которое возглавлял новый самозванец, называвший себя «царевичем Петром». Им был казак Илья Иванов Коровин. В истории он известен с прозвищем Илейка Муромец, поскольку родился недалеко от этого города. «Второй Илья Муромец» оказался не храбрым богатырём, а ловким авантюристом-проходимцем. Он объявил себя сыном царя Фёдора Иоанновича, у которого якобы вместо дочери Феодосии родился сын Пётр. Царевича будто бы подменили девочкой, вскоре умерщвлённой Годуновым, Петра же верные люди долго скрывали в надёжном месте, и вот настало время, когда он объявился. Таким образом, Лжепётр (иногда его называли «Петруша») даже оказался «более законным» наследником престола, чем Лжедмитрий.

Войско Болотникова обрело нового претендента. С его помощью восставшим удалось вырваться из осады и подойти к Туле. Поход на мятежный город возглавил сам царь Василий. Три месяца длилась осада, и только благодаря вероломству Шуйского удалось захватить Тулу. Поверив его обещаниям сохранить им жизнь, повстанцы открыли городские ворота. Царь жестоко расправился с участниками движения. Болотникова ослепили, а затем утопили в далёком Каргополе, Лжепётр был привезён в Москву и публично казнён. Второй виток борьбы за «справедливого царя Дмитрия» был окончен. Но борьба неожиданным образом продолжилась.

Ещё во время осады Тулы царскими войсками в городе Стародубе Северском, недалеко от русско-польской границы, объявился новый самозванец. Видя, что движение Болотникова вышло из-под контроля и теперь стояло на краю гибели, польские магнаты решили поддержать очередного проходимца. Происхождение этого человека, объявившего себя спасшимся уже теперь из Москвы «царём Дмитрием», до сих пор неизвестно. По одной из версий, он был крещёным евреем по имени Богданко, который служил школьным учителем в городе Шклове.

С помощью польских отрядов Лжедмитрий II в мае 1607 г. двинулся в глубь русских земель. Его движение быстро приобрело популярность. К самозванцу потянулись отряды разгромленных сторонников Болотникова, присоединились и казаки под руководством лихого атамана Ивана Мартыновича Заруцкого, и прочий люд, недовольный правлением Василия Шуйского.

Узнав о новом «царе Дмитрии», Болотников призвал его на подмогу, но тот не спешил к Туле и обосновался в Путивле. Как только движение Болотникова было разромлено, в начале 1608 г. войско Лжедмитрия II двинулось на Москву. С ходу захватить столицу самозванцу не удалось, и в июне 1608 г. он обосновался в подмосковном селе Тушино. Здесь образовался настоящий военный лагерь, где главную роль играли поляки и казаки. Польский дворянин Мартин Стадницкий вспоминал: «К востоку расположились донские казаки со своим атаманом И. Заруцким. Касимовский хан с татарами расположился на берегу Москвы-реки. У противоположного входа в лагерь находилась лёгкая конница. Тыльная часть лагеря охранялась русскими и поляками. Такое устройство уподобляло его городу: в нём были улицы, площади, рынки и лавки. Он был окружён толстыми и большими стенами и палисадами из остроконечных кольев, кроме того, неширокими, но глубокими рвами».

По названию села за самозванцем закрепилось презрительное прозвище «Тушинский вор». «Ворами» на Руси называли государственных преступников, а не только грабителей. Так началась новая осада Москвы, затянувшаяся на полтора года. Сюда, в Тушино, привезли и Марину Мнишек. Внешне Лжедмитрий II никак не походил на её мужа, но жажда власти рассеяла все сомнения, и Марина признала в нём бывшего супруга. «Воссоединение семьи» было затем подкреплено тайным браком по католическому обряду.

Власть Лжедмитрия II постепенно распространилась на довольно значительную территорию. Тушинский лагерь стал своего рода второй столицей Русского государства. Правда, столицей с несколько уголовным оттенком. Здесь возникла даже своя система государственного управления: свои Боярская дума и приказы, даже свой патриарх – им стал митрополит Филарет, тот самый Фёдор Романов, постриженный по приказу Годунова. Развал государства и всеобщая деградация породили и такое уродливое явление, как «тушинские перелёты». Так называли предприимчивых бояр, которые в поисках лёгкой наживы неоднократно переходили от Василия Шуйского к Лжедмитрию II и обратно. Некоторые стремились заручиться поддержкой сразу обоих царей.

Самозванец по-прежнему оставался марионеткой в руках польских воевод, которые ринулись открыто грабить окрестные русские земли. Так, отряд Яна Сапеги в сентябре 1608 г. осадил Троице-Сергиев монастырь. Монахи и укрывшиеся в монастыре местные жители сумели организовать оборону обители. В течение почти полутора лет доблестные защитники русской святыни героически отбивали приступы польских захватчиков и выстояли в этой борьбе, сохранив монастырь от разорения.

В Тушине Лжедмитрию II пришлось столкнуться с таким сюрпризом, как появление новых «родственников». Самозванство оказалось популярным делом: на казачьих окраинах один за другим стали «воскресать» многочисленные дети и внуки Ивана Грозного, в реальности никогда не существовавшие. В общей сложности их объявилось более пятнадцати. В числе прочих оказались даже царевич Иван Иванович, убитый отцом в 1581 г., и чуть ли не сам царь Фёдор. Каждый из самозванцев сколачивал отряды сторонников и занимался разбоем, пытаясь закрепиться в каких-нибудь городках.

Многие, конечно, не верили авантюристам и относились к ним с пренебрежением, о чём свидетельствуют имена некоторых самозванцев: «царевичи» Мартынка, Гаврилка, Федорка. Но отдельным из них удавалось «выбиться на поверхность», чему способствовали слабость центральной власти и всё возраставшая анархия на местах. Так, крупный торговый город Астрахань в течение некоторого времени находился в руках самозванца Ивана-Августа.

Некоторые из проходимцев налаживали друг с другом связи и даже попытались «обрадовать» своим появлением Лжедмитрия II. В Тушине к нему явились два таких «царевича» – Август, «сын» Ивана Грозного, и Лаврентий, «внук» Грозного от царевича Ивана. Лжедмитрий сперва милостиво принял «родственников», но потом приказал их повесить. Однако на этом всплеск самозванства не прекратился.

В чём причина удивительной живучести этого явления? Конечно, прикрываясь самозванцами, в Смутное время можно было безнаказанно грабить и разбойничать, захватывать города и сколачивать воровские шайки. Конечно, самозванство было одним из способов борьбы за власть, а значит привилегии и блага. Но кроме того, самозванцы воплощали народную веру в «хорошего и доброго» царя, их могли считать носителями законной власти. Само это явление было способом борьбы с правящим режимом и даже оправдывало эту борьбу. При священном отношении к царской власти поддержка «истинного» государя становилась действием, угодным Богу и потому справедливым. Во времена смут и усобиц самозванцы обретали большую силу не потому только, что ловко обманывали людей, а потому, что люди сами хотели им верить. И здесь уже неважно, кем был тот или иной самозванец и были ли в нём «царские» черты. Главное, он становился заложником веры людей в «своего», «справедливого», а значит, и «настоящего» государя. Начавшись в Смутное время, самозванство так и живёт до сих пор, то затухая, то снова поднимая голову.

Месяц за месяцем Лжедмитрий безуспешно осаждал Москву. Василий Шуйский понял, что без внешней помощи ему не обойтись. Союзником московского царя стала Швеция. В 1609 г. в Выборге был заключён русско-шведский договор, по которому Россия отказалась от претензий на Балтике, уступила северному соседу Корельскую волость, а Швеция предоставляла свои войска для борьбы с Лжедмитрием. Со стороны Москвы договор заключил дальний родственник царя – воевода князь Михаил Васильевич Скопúн-Шуйский. Таким образом, Шуйские фактически открыли границы государства для шведских солдат. И хотя московские полки под командованием Скопина-Шуйского при поддержке шведов одержали ряд побед над сторонниками Лжедмитрия, мирный договор со Швецией привёл к открытой войне с Речью Посполитой. Король Сигизмунд III решил сам вмешаться в русские дела. Поскольку Польша находилась в состоянии войны со Швецией, польский король объявил войну и России.

Большая польская армия вступила в пределы Московского царства. В сентябре 1609 г. Сигизмунд осадил Смоленск. Его жители во главе с воеводой боярином Михаилом Борисовичем Шеиным героически защищали город в течение 20 месяцев. Начало открытой войны означало и конец авантюры Лжедмитрия II. Теперь он был больше не нужен Речи Посполитой. После того как Сигизмунд приказал всем полякам покинуть Тушино и идти под Смоленск, лагерь самозванца развалился.

В конце 1609 г. Лжедмитрий бежал из Тушина в Калугу, а тушинские бояре отправились под Смоленск. Там они заключили с Сигизмундом соглашение о призвании на московский престол его 16-летнего сына Владислава. Условия договора сохраняли основы русского строя жизни. Принц (на Руси его называли «королевич») должен был принять православие, сохранить прежний административный порядок и сословную структуру, его власть ограничивалась Боярской думой и Земским собором. В ряде статей договора содержалась попытка защитить интересы русских землевладельцев от посягательств польских панов. Но главным камнем преткновения оказался вопрос вероисповедания. Сигизмунд в будущем планировал соединить Речь Посполитую и Московское царство в единое государство и противился переходу Владислава в православие. В итоге вопрос так и не был решён.

В марте 1610 г. Скопин-Шуйский торжественно въехал в спасённую Москву. Именно на него возлагали москвичи главную надежду в войне с Польшей. Но в апреле 1610 г. молодой воевода внезапно умер после пира. Ходили слухи, что его отравила свояченница царя Василия (жена его брата Дмитрия, сестра бывшей царицы, жены Бориса Годунова, и дочь Малюты Скуратова), который испугался популярности Скопина. Во главе московских войск встал брат царя – князь Дмитрий Шуйский.

Летом 1610 г., оставив в тылу сопротивлявшийся Смоленск, основные польские силы двинулись к Москве. В сражении у села Клушино близ Можайска войска гетмана Станислава Жолкевского наголову разбили русскую рать. Путь на Москву был свободен. В это время из Калуги к Москве вдруг вновь подступил Лжедмитрий II, потребовавший открыть ворота города «природному государю».

С разгромом русской армии оказались развязанными руки и у шведов. Они начали захватывать северные русские земли, а в июле 1611 г. заняли Новгород, о котором давно мечтали. Местные власти заключили со шведским королём Карлом IX соглашение, по которому новгородским государем становился его сын Карл Филипп. Территория Московского царства начала сужаться. На русской земле хозяйничали теперь польские и шведские отряды, разбойничали шайки мятежников и самозванцев. Воспользовавшись хаосом, возобновили свои набеги на южные рубежи и крымские татары.

Власть быстро ускользала из рук царя Василия. Оставленный всеми, он понимал, что сил для сопротивления больше нет. Группа бояр и дворян в июле 1610 г. осуществила переворот. «Дворяне начали съезжаться с воровскими полками и договариваться, чтобы те отстали от Тушинского вора, «а мы де все отстанем от царя Василия». Тушинцы согласились, но неискренне, что отстанут от своего и вместе изберут нового государя. В это время Прокопий Ляпунов послал грамоту в Москву к князю Василию Васильевичу Голицыну и к брату своему Захарию Ляпунову и ко всем своим сторонникам, чтобы свести с престола царя Василия. Захарий Ляпунов и Фёдор Хомутов выехали на Лобное место со своими сторонниками и стали кричать, что царя Василия следует свергнуть. К ним присоединились многие москвичи, и вместе они вошли в Кремль и стали требовать от патриарха Гермогена и бояр того же. Патриарх стал возражать, тогда его насильно вывели из Кремля и отправили за реку. Бояре сначала пытались защитить царя, но потом разошлись. Царь Василий, сидя на троне, услышал в свой адрес брань и крики с угрозами. Под конец его свояк князь Иван Михайлович Воротынский во главе толпы вошёл во дворец и насильно вывел царя Василия и царицу из дворца и отвёл на его старый боярский двор» («Новый летописец»).

Шуйского арестовали и через два дня насильно постригли в монахи с именем Варлаам, позже он был выдан Жолкевскому и вывезен в Речь Посполитую. Там бывший «московитский царь» предстал перед торжествующими магнатами. Это было неслыханным унижением для Москвы. Жалкий старик мог ещё понадобиться полякам, поэтому Шуйского заточили в Варшаве в тюрьму, где он провёл два года. Там он и умер в сентябре 1612 г., а возможно, был убит, когда оказался для польской политики совсем бесполезным. Позже, в 1634 г. его останки перевезли в Москву и захоронили в Архангельском соборе Кремля у самого входа, недалеко от могилы Владимира Андреевича старицкого. Так бесславно закончил свою жизнь второй избранный русский царь.

После свержения Шуйского к власти в Москве пришла группа членов Боярской думы. Они вошли в историю под названием Семибоярщина. Возглавлял её один из самых влиятельных бояр князь Фёдор Иванович Мстиславский (ум. в 1624 г.). Поначалу Семибоярщина действительно состояла из семи бояр, но потом её состав менялся. В первый состав Семибоярщины кроме Мстиславского входили князь Иван Михайлович Воротынский (ум. в 1627 г.), князь Андрей Васильевич Трубецкой (ум. около 1612 г.), князь Андрей Васильевич Голицын (ум. в 1611), князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский (ум. в 1646 г.), боярин Иван Никитич Романов (брат Филарета, ум. в 1640 г.) и боярин Фёдор Иванович Шереметев (ум. в 1650 г.). Таким образом, в Семибоярщину входили два князя Рюриковича, три Гедиминовича и два потомка Андрея Кобылы, представители старых московских родов. Многие члены Семибоярщины были связаны между собой родственными отношениями.

Князь М.В.Скопин-Шуйский умирает 23 апреля 1610 г. на крестинах у князя Ивана Михайловича Воротынского, отравленный дочерью Малюты Скуратова. Гравюра XIX в.

В августе 1610 г. Семибоярщина заключила с командующим польскими войсками С. Жолкевским договор. Бояре приглашали на русский престол Владислава на условиях, во многом схожих с договором тушинских «бояр». Религиозный вопрос был поставлен жёстко. Условием присяги польскому принцу стало обязательное принятие им православия. Вскоре в Москве состоялась присяга новому «московскому царю». Начали чеканить монеты с именем «государя Владислава Жигимонтовича» (то есть Владислава Сигизмундовича). А в сентябре бояре открыли ворота города полякам, и Москва была оккупирована захватчиками.

После вступления в Москву польских войск Лжедмитрий II опять отошёл к Калуге. Здесь, окружённый немногочисленными сподвижниками, он и обосновался. В один из декабрьских дней 1610 г. самозванец, как обычно, отправился на загородную прогулку, но в дороге его приближённый князь П.А. Урусов зарубил своего сюзерена. Теперь лагерь приверженцев Лжедмитрия II почти распался. Но буквально через месяц Марина Мнишек родила сына, которого в честь «деда» назвала Иваном. Этот младенец и стал разменной монетой в бурной деятельности ловкой авантюристки. Так появился новый самозванец, на этот раз «потомственный», названный современниками «ворёнком».

Прибытие Владислава затягивалось. Тогда к Сигизмунду отправилось Великое посольство, в состав которого вошёл и бывший «тушинский» патриарх Филарет. Но Сигизмунд отказался снять осаду Смоленска и отпустить сына в Москву. Он сам мечтал взойти на русский престол. Переговоры зашли в тупик, и король просто приказал арестовать послов. Перед нашей страной встала реальная угроза потери независимости.

В этих условиях большую роль в отпоре врагу сыграла Русская православная церковь. Именно она призвала к защите православной веры и восстановлению царства. Патриарх Гермоген снял присягу Владиславу и призвал народ к сопротивлению. За это поляки посадили его в темницу кремлёвского Чудова монастыря. Но слова опального патриарха и обращения настоятеля Троице-Сергиева монастыря Дионисия нашли отклик в сердцах людей. В январе 1611 г. в Рязани стало формироваться всенародное ополчение для освобождения Москвы. Во главе него встал дворянин Прокопий Петрович Ляпунов К рязанцам присоединились жители ещё нескольких городов: Ярославля, Костромы, Нижнего Новгорода, Мурома. Соратниками Ляпунова стали также бывшие сподвижники «Тушинского вора» казачий атаман Иван Мартынович Заруцкий и боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, возглавлявший остатки тушинцев. Было создано и временное правительство – «Совет всей земли». В марте того же года войска ополчения подошли к Москве. В городе вспыхнуло восстание против оккупантов, которые, пытаясь его ликвидировать, подожгли посад. Ополченцам удалось захватить Белый город. Но Китай-город и Кремль остались в руках польского гарнизона.

С ходу освободить Москву не удалось. Началась затянувшаяся осада, во время которой ополчение развалилось. Причиной тому стали противоречия, возникшие в рядах самих ополченцев. Среди них было много казаков, оттеснённых от управления. Требуя для себя привилегий, казачество постоянно роптало. Ляпунов пытался пресечь казачьи грабежи и обуздать вольницу. Тем временем рознь между казаками и дворянами попытались использовать в своих целях поляки. В Москве состряпали грамоту с приказом «бить и топить» казаков по всей стране, под которой подделали подпись Ляпунова, и затем переправили фальшивку в казачьи таборы. 22 июля 1611 г. казаки вызвали Ляпунова на свой круг и убили его. С потерей главного руководителя стало распадаться и всё ополчение. Осада Москвы вяло продолжалась, но летом 1612 г. атаман Заруцкий со своими отрядами ушёл из Москвы в Коломну. Там он встал на сторону Марины Мнишек и «ворёнка». Ещё в марте ополченцы присягнули новому появившемуся «царю».

Он объявился в марте 1611 г. в Ивангороде, на северо-западной окраине Московского государства. Московский дьякон Сидорка (по другим сведениям, его звали Матюшка) бежал из Москвы в новгородские земли. Здесь, не сумев найти себе пропитания, он решил вступить на опасную стезю самозванства, благо северорусские территории были вдали от московской политики и здесь мало кто мог уличить его в обмане. И Матюшка открыл простодушному люду свою «тайну». Оказывается, он и есть тот самый царь Дмитрий Иванович, который не погиб в Угличе, не был убит в Москве и даже уцелел от сабли в Калуге. Трижды воскресший «царь Дмитрий» в декабре 1611 г. обосновался в Пскове, почему и получил прозвание «Псковский вор».

Слух о новом чудесном спасении «царя» достиг стоявших под Москвой ополченцев. Вскоре в Псков отправилась делегация. Хотя Матюшка, конечно, совсем не был похож ни на Григория Отрепьева, ни на Богданку Шкловского, ни тем более на подлинного царевича Дмитрия, казаки признали в нём царя. В марте 1612 г. казачий круг провозгласил Лжедмитрия III московским царём. Самозванство превратилось в откровенный фарс.

Между тем ещё в июне 1611 г. польская армия взяла Смоленск. Россия находилась на грани полной катастрофы. Интервенты один за другим отторгали от неё всё новые и новые земли. В западных уездах хозяйничали войска Сигизмунда III. Новгород захватили шведы. В Пскове сидел Лжедмитрий III. В Коломне обосновались Марина Мнишек с сыном-«ворёнком» и атаманом Заруцким. В Московском Кремле бесчинствовал польский гарнизон и окопались остатки Семибоярщины. Под Москвой закрепились ополченцы князя Трубецкого. По всей стране разгуливали шайки разбойников и авантюристов. Управление государством было полностью нарушено. Страна погрузилась в хаос и анархию.

В этих условиях народ вновь нашёл в себе силы подняться. Новое освободительное движение зародилось в Поволжье, крае, наименее затронутом Смутой. В сентябре 1611 г. в Нижнем Новгороде посадский староста Кузьма Минин (Минин – это не фамилия, а отчество) призвал народ к освобождению Родины. Под его руководством начался сбор средств и организация нового ополчения. Многие люди отдавали последнее ради спасения Отчизны. Во главе войск ополчения встал Рюрикович – князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Местом сбора ратных людей стал Ярославль. Здесь в апреле 1612 г. образовался второй «Совет всей земли», были созданы приказы для управления страной.

Население многих русских городов деятельно участвовало в создании ополчения. Уже летом 1612 г. войска Второго ополчения подошли к Москве, где соединились с остатками Первого, которые возглавлял князь Трубецкой. «Совет всей земли» сложил присягу Лжедмитрию III и с новыми силами начал осаду Китай-города и Кремля, однако польский гарнизон полковника Струся героически сдерживал натиск. Между тем в разорённом Кремле начался голод. Поляки ели собак и ворон. Ещё в феврале 1612 г. в заточении от голода скончался патриарх Гермоген.

Патриарх Гермоген. Гравюра XIX в.

На помощь осаждённым к Москве двинулось большое польское войско под командованием гетмана Ходкевича. Но в августе под Москвой он потерпел поражение, а в день обретения Казанской иконы Богоматери 22 октября 1612 г. был освобождён Китай-город. Впоследствии в память об этом на Красной площади возвели Казанский собор. Вскоре настал черёд и Кремля. 26 октября польский гарнизон сдался. Сначала поляки выпустили небольшую группу русских бояр, жалких остатков Семибоярщины. Её возглавлял князь Мстиславский, который, охая и стеная, представлял себя жертвой произвола захватчиков. Потом вышли и сами польские воины. Москва была освобождена.

Теперь перед «Советом всей земли» встала главная задача – избрать нового государя. Люди устали от бесконечной смуты, они хотели успокоения. С ностальгией вспоминали время царя Фёдора Иоанновича. Образ этого правителя ассоциировался со спокойной и мирной жизнью. Прежний порядок по сравнению со всем пережитым казался счастливой, безмятежной порой. Нужен был новый, законный монарх.

Для подготовки Земского собора «Совет всей земли» разослал на места соответствующие грамоты. В столицу стали съезжаться представители различных уездов, городов и сословий. По некоторым сведениям, на соборе присутствовали даже выборные от черносошных, то есть государственных крестьян.

Этот Земский собор был самым представительным из всех Земских соборов. Он начал свою работу в январе 1613 г. Возникло несколько претендентов на престол. Некоторые из них принимали самое активное участие в событиях Смуты. Среди других выделялись один из руководителей Семибоярщины князь И.М. Воротынский, главы обоих ополчений князья Д.Т. Трубецкой и Д.М. Пожарский. Появилась и малоподходящая кандидатура «царевича» Ивана, того самого «ворёнка», родителями которого были Лжедмитрий II и Марина Мнишек. Некоторые считали, что нужно пригласить государя из иностранных земель. Пусть уж лучше будет царь «природный», а не бывший государев слуга. Так заговорили о несостоявшихся русских правителях – польском принце Владиславе и шведском Карле Филиппе.

За избрание разгорелась нешуточная борьба. Некоторые претенденты не скупились, чтобы привлечь к себе сторонников. Так, князь Трубецкой чуть ли не ежедневно на своём дворе устраивал щедрые пиры для казаков. Казаки охотно угощались, но сами в душе посмеивались над расточительностью «хлебосольного» хозяина. Другие претенденты тоже не отставали от него.

Но выбрали московским царём всё-таки совсем другого человека. Того, у кого и в мыслях не было претендовать на российский престол. 21 февраля 1613 г. собор избрал на царство 16-летнего Михаила Фёдоровича Романова, сына того самого Филарета (в миру Фёдора Никитича Романова), который когда-то принял постриг по приказу Годунова, потом побывал в Тушинском лагере, а теперь находился в польском плену. Почему же выбор остановился именно на Михаиле?

Юный Михаил Фёдорович приходился роднёй последнему царю из династии московских Рюриковичей – двоюродным племянником Фёдору Иоанновичу. Романовы пользовались немалой популярностью, прежде всего в среде казачества. Казаки верили, будто царь Фёдор передал престол отцу Михаила – Фёдору Никитичу, но трон узурпировал Годунов. Потом пошла череда «беззаконных» царей, и вот теперь всё следовало вернуть к прежнему порядку. Так что в избрании Михаила казачество сыграло важную роль.

Народ у стен Ипатьевского монастыря в Костроме умоляет мать Михаила Романова отпустить сына на царство в Москву. Миниатюра XVII в.

Помимо родства с царским родом Михаил Фёдорович имел и другие «достоинства». Он не был связан ни с какими политическими группировками времён Смуты и поэтому устраивал всех. Кроме того, молодой царь боярам казался не опасен. Они надеялись, что им без труда удастся управлять неопытным самодержцем. Избрание нового царя сулило долгожданное умиротворение и надежды на то, что не будет опал и ссылок, всё пойдёт по-старому, и жизнь вернётся в привычную колею.

Так в феврале 1613 года на русском престоле оказалась новая династия – Романовых. Узнав об избрании Михаила Фёдоровича, князь Трубецкой свалился в тяжёлом недуге: «Лицо у него с кручины почернело и лежал три месяца, не выходя из двора своего».

Сам Михаил Фёдорович вместе с матерью инокиней Марфой находился в это время в Ипатьевском монастыре под Костромой, оправляясь от тяжёлой жизни в период Смуты. Туда и прибыли посланцы Земского собора. Марфа никак не хотела отпускать сына на царство. Она помнила о судьбе его предшественников, боялась за своё чадо и только после долгих уговоров дала согласие. Вскоре Михаил с матерью отправились в Москву. По пути к ним стекался разный люд, видя в новом царе своего заступника. 11 июля 1613 г. Михаил Фёдорович Романов был торжественно венчан на царство в Успенском соборе Московского Кремля. В церемонии приняли участие видные деятели той бурной эпохи: два члена Семибоярщины князь Ф.И. Мстиславский и дядя царя И.Н. Романов, руководители ополчений князья Д.Т. Трубецкой и Д.М. Пожарский. Так начиналась новая историческая эпоха.

Рюриковичи сыграли большую роль в событиях Смуты. Одному из них удалось на четыре года занять русский трон. Но судьба не дала шанс новой династии – князей Шуйских. Столь же неудачным оказались и попытки других князей Рюриковичей привлечь на свою сторону участников Земского собора. А казалось бы, кто ещё, как не князь Пожарский, например, был достоин этого? Но главное состояло в другом. Потомки Рюриковичей уже не воспринимались народом как члены правящей династии. Все они стали лишь подданными, одними из первых, но не равными царской семье – одной их ветви – московской династии. Когда же она пресеклась, более важным оказалось родство именно с последними царями этой семьи, а не происхождение от одного с ними предка. В этом и следует видеть причины неудач русских князей Рюриковичей и успеха семьи Романовых.

…Угасали последние отблески московской династии. Её последним потомком была дочь Владимира старицкого Мария, жена марионеточного короля Ливонии датского принца Магнуса, использованная Иваном Грозным в целях своей внешней политики. Инокиня Марфа, такое имя получила она при постриге, пережила вместе с другой царственной монахиней Ольгой (царевной Ксенией Годуновой) все тяготы Смуты. Они провели все месяцы жестокой осады в Троице-Сергиевом монастыре в 1608–1610 гг., а потом перебрались в московский Новодевичий монастырь, где осенью 1610 г. их ограбили казаки. Во время сбора Второго ополчения одним из примеров бедственного положения страны служила печальная судьба «ограбленных донага» «бедных черниц» Марфы и Ольги. Дочь несчастного старицкого князя умерла в 1613 г., а бывшая царевна Ксения – в 1622-м (в Княгинином монастыре под Владимиром). В разгар Смуты ушла из жизни и Мария Нагая, ей так и не удалось вернуться на царский трон. А в апреле 1626 г. в одном из монастырей скончалась инокиня Дарья – четвёртая жена Ивана Грозного – Анна Алексеевна Колтовская. История Московского княжеского Дома завершилась.

Но история Рюриковичей не закончилась. Потомки первой династии России не исчезли. Они и сейчас продолжают и будут продолжать своё служение России.