3 сентября отмечалась третья годовщина начала войны. В этой связи, прежде чем приступить к нашему обычному обзору новостей недели, как мне кажется, стоит оглянуться на последние три года и попытаться рассмотреть нынешний этап борьбы с нацизмом, проанализировав произошедшие исторические события.

Если взглянуть на ситуацию в целом, а не только на ее отдельные фрагменты, то необходимо отметить, что после трех лет ожесточенной войны Британия стала намного сильнее, чем в начале военного конфликта.

В то время как осенью 1939 года все Британское Содружество, приложив немалые усилия, смогло мобилизовать миллион подготовленных в военном отношении мужчин и располагало весьма небольшими военно-воздушными и истощенными военно-морскими силами, сегодня в одной только Великобритании насчитывается несколько миллионов обученных солдат, не считая крупных воинских контингентов на Ближнем Востоке, в Индии и других точках мира. Королевские ВВС превзошли по численности немецкие, а военно-морские силы, несмотря на тяжелые потери в ходе нелегких и опасных операций по доставке военных грузов в Великобританию, заметно нарастили свою мощь по сравнению с началом войны.

При оценке немецким командованием нынешней военной ситуации оно вынуждено принимать во внимание тот факт, что его главный противник, Британия, сейчас очевидно сильнее Германии (даже после всех тех ударов, которые были по ней нанесены) и готова сама атаковать врага. Наряду с этим следует учитывать, что в Америке, поддерживающей Британию, идет масштабный и стремительный процесс перевооружения, и ни немецкая армия, ни немецкие военно-воздушные силы никак не могут на него повлиять. Немецкое командование должно учитывать продолжающееся сопротивление Советской России, полный провал планов по разгрому Красной армии и по утрате ею своей боеспособности (на что рассчитывали немцы осенью 1941 года), а также ужасающие людские потери своей армии в ходе русской кампании, особенно с учетом еще одной предстоящей зимы.

Оглядываясь назад, мы видим, что за прошедшие месяцы войны было три поворотных момента, и каждый из них все дальше отодвигал победу нацистского режима.

Первым из этих ключевых моментов следует считать Битву за Британию в конце лета 1940 года. Немцы, уверенные в быстрой победе, бросили свои военно-воздушные силы против Великобритании – и в результате не только понесли тяжелые, неоправданные потери, но и осознали, что не смогут быстро выиграть эту войну, что впереди их ожидает долгая и изнурительная борьба, в ходе которой практически весь мир неизбежно выступит против них.

Следующий поворотный момент наступил зимой 1941 года, когда наступление на Россию провалилось и русские отбросили немцев от Ростова. Нападение Германии на СССР стало прямым результатом успешного сопротивления Великобритании и установления ею морской блокады противника. Не имея возможности прорвать эту блокаду и организовать коммуникации с Азией и Америкой, немцы решили одним мощным ударом завоевать Россию, после чего в их распоряжении оказалась бы огромная территория со всеми необходимыми сырьевыми ресурсами, которые они могли расхищать. Одновременно они ликвидировали бы Красную армию, которая выступает в качестве постоянной угрозы в их тылу, чтобы сосредоточить все силы на новом нападении на Британию. Однако эти планы также потерпели неудачу, и немцы, несмотря на значительные территориальные завоевания, оказались втянутыми в изнурительные боевые действия с крупными воинскими силами, а также в противостояние суровым климатическим условиям. Они были вынуждены задействовать свои военно-воздушные силы на восточном направлении настолько интенсивно, что не могли помешать Королевским ВВС наносить удары по городам Западной Германии.

Третьим поворотным моментом стало то, что Германии удалось втянуть в войну Японию. Японцы были заинтересованы прежде всего в завоевании Восточной Азии, но немецкий план состоял в том, чтобы отвлечь внимание американцев и помешать им оказывать эффективную помощь Британии. Но и эта авантюра провалилась, поскольку японцы, вначале легко одерживавшие победы одну за другой, вскоре оказались втянутыми в затяжные боевые действия с превосходящими силами противника, а американцы, сражаясь с японцами на Тихом океане, не прекращали отправки своих воинских подразделений и военных грузов в Европу.

Несмотря на внешние успехи в краткосрочной перспективе, все три авантюры фашистских держав провалилась, и мы видим, как против них постепенно формируется крупная коалиция, объединяющая почти четыре пятых мира, обладающая огромными ресурсами и непоколебимой решимостью положить конец фашистской агрессии раз и навсегда. В 1940 году Британия была одинока, плохо вооружена и совершенно не уверена в том, что ее поддержат союзники. В 1942 году Британия пользуется поддержкой Советской России с ее Красной армией, Соединенных Штатов с их мощной военной промышленностью и Китая с его населением в четыреста миллионов человек. Какой бы долгой ни была борьба, ее результаты не вызывают особых сомнений. Такова общая картина войны, которую мы увидим, попытавшись проанализировать ситуацию, сложившуюся к настоящему моменту, и не распыляясь на отдельные газетные новости. ‹…›

Что касается Восточного фронта. Вслед за взятием Великих Лук вблизи латвийской границы русские вернули под свой контроль Моздок и Нальчик на кавказском направлении, в сотнях миль к югу. Потеря Нальчика по существу ставит жирный крест на всей германской кампании на Кавказе. Если взглянуть на карту России с обозначением нынешней дислокации противоборствующих сил, то станет ясно, что немецкая армия, действующая на кавказском направлении, пытается удержать огромный выступ, который в оперативном отношении не имеет никакого значения. Когда летом [прошлого года] немцы продвигались на юг, они намеревались (и практически весь остальной мир ожидал именно такого развития ситуации) преодолеть Кавказские горы и до наступления зимы добраться до бакинских нефтяных месторождений. В качестве программы-минимум ожидалось, что они сохранят контроль над ключевыми городами, господствующими над перевалами через Кавказские горы, и смогут возобновить наступление ранней весной. Сейчас их оттесняют, и они вынуждены достаточно быстро отступать. Немецкие войска вряд ли смогут удержаться на каком-то рубеже до реки Кума. При этом нельзя исключать, что им придется отступить гораздо дальше, поскольку в то время, как немецкая армия утратила позиции на юге, русские продолжают наступать вдоль Дона западнее Сталинграда. По некоторым данным, на нынешний момент они находятся всего в 75 милях от Ростова. Если они [в ближайшие дни] достигнут Ростова, чего нельзя исключать, то либо всей немецкой группировке в районе Кавказа придется поспешно отступать, либо возникнет риск ее полного окружения. Несомненно, было бы логичным начать отступление немедленно, однако немецкая стратегия определяется не только военными соображениями. Немцы понесли огромные и бессмысленные потери, потому что Гитлер не захотел оставить Сталинград после того, как похвалялся, что возьмет его. Та же самая история может теперь повториться на юге.

Тем временем немецкую общественность, судя по всему, готовят к плохим новостям. Если проанализировать передачи немецкого радио и публикации немецких газет, то можно заметить два постоянно используемых пропагандистских трюка.

Один из них заключается в том, что крайне редко приводятся конкретные географические названия. Комментаторы ограничиваются упоминанием, что в таком-то районе идут боевые действия, не уточняя при этом, отступают немецкие войска или же наступают.

Другая уловка состоит в том, чтобы заострить внимание на огромных трудностях, с которыми столкнулась немецкая сторона при ведении российской кампании, особенно на суровом характере русской зимы. Вместе с тем некоторые комментаторы признают, что российские войска сражаются умело и в целом не испытывают недостатка в танках и другом вооружении. Опубликовано даже несколько довольно подробных отчетов о специальных методах, которые русские используют для передвижения по глубокому снегу.

Все это говорит о том, что нацистская верхушка планирует масштабное отступление и заблаговременно пытается подготовить к этому общественное мнение. Статьи в немецкой прессе и радиопередачи, в которых подчеркивается мощь и численность Красной армии, слабо согласуются с официальными заявлениями более чем годичной давности о том, что она уничтожена раз и навсегда.

Расчет строится на том, что у людей в тоталитарных странах короткая память. В настоящее время складывается впечатление, что нацистские лидеры не ожидают для себя ничего хорошего, во всяком случае на Восточном фронте, и стремятся, насколько это возможно, заранее оправдаться, методично проводя идею о том, что стоящая перед ними миссия практически невыполнима.

Речь президента Рузвельта 6 января, когда он обратился к Конгрессу Соединенных Штатов, уже получила достаточно широкую огласку, тем не менее мне бы хотелось еще раз подчеркнуть в ней два момента, поскольку это выступление является знаковым событием и столь же важно, как и все происходящее сейчас на полях сражений.

Во-первых, президент упомянул некоторые данные, касающиеся военного производства США, дополнительно к тем, которые я смог представить вам на прошлой неделе. В частности, согласно его заявлению, в течение 1942 года Соединенные Штаты произвели 48 000 военных самолетов, что больше количества военной авиатехники, выпущенной Германией, Италией и Японией вместе взятыми. К декабрю [прошлого года] ежегодное производство военных самолетов в Соединенных Штатах составило более 60 000 единиц. В том же 1942 году Соединенные Штаты произвели 56 000 единиц боевой техники сухопутных войск, таких как танки или самоходные артиллерийские установки. За прошедший год численность вооруженных сил Соединенных Штатов выросла с 2 миллионов до более чем 7 миллионов человек. Нет смысла повторять длинный список приведенных президентом цифр, которые могут показаться утомительными, но мне бы хотелось резюмировать, что за прошедший год военное производство Соединенных Штатов существенно возросло – по некоторым видам вооружений, по сравнению с 1941 годом, на несколько сотен процентов – и его темпы продолжают стремительно повышаться. Масштабы производства продуктов питания в США также увеличились.

Другим важным моментом в речи президента стало подтверждение им своей решимости противостоять навязываемой Соединенным Штатам изоляции. Он совершенно четко и достаточно развернуто разъяснил, что американцы пришли к пониманию: весь мир сейчас является единым целым и ни одна нация не должна оставаться в стороне ни от усилий предотвратить агрессию, ни от стремления удовлетворить потребности простых людей. «Мы не можем, – заявил он, – превратить Америку в остров ни в военном, ни в экономическом отношении. Победа в этой войне – основная и величайшая цель, стоящая перед нами. Победа за мирную жизнь во всем мире – наша следующая цель. Это означает обеспечение безопасности нашего народа и населения всех государств в мире. И, наконец, мы должны стремиться к свободе от страха». «Антигитлеровская коалиция, – добавил он, – является самой могущественной военной коалицией в истории. Сплоченные торжественным соглашением о том, что они не будут совершать актов агрессии или завоевывать другие страны, члены коалиции могут и должны проявлять единство в деле поддержания мира, предотвращая любые попытки восстановить военную мощь Германии, Японии и Италии. Некоторые циники и скептики утверждают, что это невозможно. Американский народ и все свободолюбивые народы мира сейчас требуют этого, и воля этих народов восторжествует». Эта речь является важным шагом вперед по сравнению с теми принципами изоляционизма и националистическими концепциями безопасности и процветания, которых придерживались Соединенные Штаты и некоторые другие страны по завершении последней войны.

За эту неделю произошло только два важных события, и я хотел бы посвятить основную часть своих комментариев (как я это делаю время от времени) общему обзору войны по состоянию на данный момент. Позвольте мне сначала вкратце прокомментировать две новости, о которых я упомянул. Одна из них имеет непосредственное отношение к развитию военной ситуации, другая носит политический характер.

Важная военная новость заключается в том, что наступательные операции российских войск на четырех отдельных участках фронта продолжаются и русские продвигаются вперед. На прошлой неделе я заявил, что немецкие силы, отступающие на кавказском направлении, могут закрепиться на реке Кума около Георгиевска. Сейчас Георгиевск уже находится под контролем российских войск, и русские, форсировав реку, продолжают успешно наступать. Продолжается также их продвижение вдоль Дона к Сталинграду, хотя и менее быстрыми темпами. Судя по всему, вряд ли следует ожидать, что русские легко овладеют Ростовом. Немцы сейчас с разных направлений отступают именно туда и наверняка будут упорно его защищать. Если они потеряют этот город, их Кавказская кампания утратит всякий смысл, и большие силы к югу от него могут оказаться в окружении с призрачными шансами на эвакуацию морем.

Другим важным событием этой недели является подписание англо-китайского и американо-китайского договоров. Англо-китайский договор официально отменяет права экстерриториальности Англии в Китае. Сто лет назад британцами [и американцами] были заключены [навязанные китайской стороне][4] договоры, по которым английские и американские подданные пользовались на территории Китая привилегиями, несовместимыми с его существованием как суверенного государства[5]. Они были освобождены от действия китайских законов и уплаты налогов, а английские и американские военные корабли имели право ходить по китайским рекам. Теперь все эти привилегии окончательно отменены британским и американским правительствами. Японцы [чтобы не отстать на пропагандистском фронте][6] пытаются внушить международной общественности, что также заключили с китайской стороной нечто подобное, но, поскольку они фактически оккупировали около четверти Китая и признаны агрессорами, их заявления нельзя воспринимать всерьез. Одновременно японцы вынудили так называемое Нанкинское правительство объявить войну странам антигитлеровской коалиции. Эта декларация не имеет ровным счетом никакого значения, поскольку Нанкинского правительства как дееспособной власти на самом деле не существует. Оно является всего лишь марионеточным органом, созданным Японией, и в любом случае те немногие китайцы, которые встали на сторону японцев, фактически уже находились в состоянии войны с союзниками.

Заключение англо-китайского договора было воспринято в Великобритании с большим удовлетворением, возможно, ничуть не меньшим, чем в Китае. Это одно из тех событий, которое, подобно урегулированию кризиса в Абиссинии, показывает: утверждения Лиги Наций о том, что она борется за свободу, против агрессии и тирании, – не пустые слова.

Между прочим, на фоне этого события достаточно интересно проанализировать результаты опроса общественного мнения, проведенного недавно в Великобритании относительно того, как накормить Европу после войны. Английским гражданам был задан вопрос, согласились бы они с продолжением практики нормирования продовольствия в Великобритании после окончания войны, если бы это было необходимо для предотвращения голода в Европе. Восемьдесят процентов ответили утвердительно, и только семь процентов дали однозначно отрицательный ответ. Подобные вещи говорят о реальных причинах, побуждающих обычного человека бороться со злом, больше, чем декларации о целях войны, облеченные в громкие и банальные фразы.

Я упомянул, что собираюсь сделать общий обзор военной ситуации, сложившейся к началу 1943 года. Основной вывод, с которым согласились бы даже наши противники, заключается в том, что нынешняя ситуация для союзников выглядит значительно лучше, чем в начале 1942 года. Даже доктор Геббельс в своей еженедельной публикации в газете Das Reich вынужден уведомить немецкую общественность о том, что положение Германии сейчас более сложное и опасное, чем в начале войны. Если проанализировать прошедший год, то, несмотря на многочисленные и блестящие успехи стран Оси, бросаются в глаза три следующих принципиально важных факта.

Во-первых, это неспособность японцев поддержать первоначальную активность боевых действий против стран антигитлеровской коалиции.

Во-вторых, это провал немецкой кампании в России в достижении какой-либо из ее основных целей.

И третье, это совершенно очевидно растущая мощь Великобритании и Соединенных Штатов, которые смогли устранить опасность для Египта и Суэцкого канала. Целый регион Африканского континента, превосходящий по площади Европу, перешел под контроль войск союзников.

Наиболее важным фактом из трех перечисленных является поражение Германии в России со всеми вытекающими отсюда губительными для немцев последствиями (как на нынешнем этапе, так и в перспективе) в виде потерь людских ресурсов, боевой техники и авторитета. При оценке значимости этого события важно помнить, что, хотя русские, конечно же, добились успеха в основном благодаря своему мужеству, упорству и моральному духу, они также во многом обязаны не получившим широкой огласки усилиям Великобритании и Соединенных Штатов. Нам больше известно о победах русских на полях сражений, чем о транспортах союзников в Мурманске. Однако важно помнить, что британские поставки военных грузов в Россию никогда не прекращались – даже перед лицом серьезных испытаний и в условиях острой потребности в оружии на других фронтах. Например, Британия уже поставила России 3000 самолетов, 4000 танков и многие тысячи тонн различных грузов военного назначения, включая медикаменты. Соединенные Штаты также внесли свой вклад, отправив большие объемы продовольствия.

Вместе с тем главная помощь, которую Британия и Соединенные Штаты оказали своему союзнику, носила опосредованный характер. Угрозой вторжения в Западную Европу, которое рано или поздно все же состоится, они вынудили немцев держать на этом направлении по меньшей мере 35 дивизий и, таким образом, лишать этих сил свою группировку на Восточном фронте. Британская армия в Ливии вынуждает страны Оси сохранять в этом регионе еще 10 или даже более дивизий, что существенно распыляет силы Германии, стремящейся не потерять контроля над Тунисом.

В этом году немцы, вероятно, поставят задачу удержать всю Южную Европу, создав для этого там такую же мощную систему обороны, как и в Западной Европе. Это потребует задействовать в регионе трудовые ресурсы соответствующего масштаба. Внедрение нацистским режимом принципов «нового порядка», однако, привело к тому, что проблема рабочей силы в Германии стала весьма серьезной. Если бы немцы исполнили те лживые обещания, которые они давали, развязав войну с европейскими странами, то сейчас, возможно, у них была бы многочисленная и надежная европейская армия, сражающаяся на их стороне, и огромные резервы мобильной рабочей силы. В их интересах функционировала бы на пределе своих возможностей вся европейская промышленность. Как бы там ни было, но теперь у них нет европейских людских ресурсов, которые они могли бы безгранично использовать, поскольку даже Италия является для них скорее пассивом, чем активом. Хотя им удалось заставить покоренные европейские народы работать на себя, они не сумели вынудить их работать с той производительностью, с теми темпами и с той готовностью, которых требует тотальная война.

Год назад, когда японское наступление было в самом разгаре, можно было заметить общую стратегию, которой придерживались страны Оси при разработке своих планов. Было очевидно, что Германия и Япония договорились о разграничении зон ответственности где-то в районе Персидского залива. Японцы должны были установить контроль над зоной Индийского океана и, вероятно, над самой Индией, а немцы – пересечь с северного направления Кавказские горы и с запада прорваться к Суэцкому каналу. В этом случае союзники оказались бы разделены. Советская Россия была бы изолирована, и ее армии пришлось бы отступить за Уральские горы, в то время как Китай, оказавшись полностью отрезанным, был бы с течением времени уничтожен. После этого вся мощь немецкой военной машины была бы направлена против Британии, и в случае ее поражения с Америкой можно было бы разобраться без особых проблем. Таковой являлась генеральная стратегия стран Оси. Это можно было понять как по практическим действиям военного командования этих стран, так и по заявлениям их пропагандистов.

Вряд ли есть необходимость отмечать, что эти планы полностью провалились, и, какой бы упорной ни оказалась предстоящая борьба, вряд ли их можно будет осуществить. В южной части Тихого океана японцы вовлечены в ожесточенные сражения, в ходе которых они теряют корабли и самолеты, и они не в состоянии их быстро заменить. В Индии же создана такая мощная оборонительная система, что любая попытка вторжения в страну маловероятна. Япония утратила военное превосходство на море, из-за которого вся восточная часть Индийского океана находилась под угрозой, и теперь японцы могут рассчитывать лишь на обеспечение контроля над западной частью Тихого океана. Немцы не смогли выйти к рубежу Кавказских гор и понесли огромные потери в тщетных попытках достичь Каспийского моря. Британия практически до максимума нарастила свою военную мощь. Америка сможет добиться того же в следующем году.

Такова военная ситуация, сложившаяся к началу 1943 года, и мы должны учитывать ее, анализируя менее заметные аспекты текущей войны. Судя по всему, у немцев пока еще осталось неоспоримое преимущество в подводной войне, в результате которой союзники, несомненно, продолжают нести большие потери на морских коммуникациях, что снижает их наступательный потенциал. Вот уже около года наше правительство отказалось от регулярных публикаций информации о потерях при морских транспортировках военных грузов, и эту практику следует считать оправданной, поскольку она заставляет противника гадать об истинной ситуации с этими транспортировками. Высадка англо-американских войск в Северной Африке застала немцев врасплох и в какой-то мере оказалась для них неожиданностью из-за того, что они недооценили наши реальные возможности по организации надежных транспортных коммуникаций.

Я не собираюсь затрагивать вопросы, имеющие отношение к государственной тайне, но хотел бы упомянуть, что показателем того, как обстоят дела с морскими транспортировками, является неизменность ситуации с продовольственными рационами в Великобритании в течение прошедшего года. Немецкие агитаторы стремятся максимально распропагандировать успехи Германии в подводной войне, потому что в настоящее время у них нет ничего другого, чем можно было бы подбодрить немецкую общественность.

В целом нынешнюю военную ситуацию стоит охарактеризовать следующим образом. Конкретных сроков завершения войны на данном этапе не просматривается, и нельзя четко предсказать, что какая-либо из стран Оси выйдет из конфликта до окончания 1943 года. Однако мы можем с уверенностью прогнозировать, что в 1943 году союзники удержат инициативу в своих руках и нарастят достаточно военного потенциала, чтобы перейти от оборонительных действий к наступательной стратегии.

Нет необходимости рассказывать о главных событиях недели. Любой, кто слушает эту передачу, наверняка уже знает о том, что Красная армия взяла Ростов и Харьков. Это очень крупная победа, которую можно назвать самым важным событием в ходе войны между Россией и Германией. Взятие Харькова, которым русским не удалось овладеть прошлой зимой, даже важнее, чем повторное восстановление ими контроля над Ростовом. Харьков является не только большим промышленным городом, но и крупным железнодорожным узлом, на котором сходятся все коммуникации Украины. Таким образом, немцы не только утратили значительные по площади территории, большое количество личного состава и боевой техники. Перед ними замаячила перспектива понести еще более существенные потери, поскольку одна их армия оказалась практически отрезанной на берегу Азовского моря, другой в тылу Ростова теперь угрожает та же участь. Русские продвигаются не только к западу от Ростова, но и к югу из района Красноармейска в общем направлении на Мариуполь на северном берегу Азовского моря.

Обороняющимся здесь немецким войскам придется быстро отходить, если они не хотят повторить судьбу разгромленной Шестой армии под Сталинградом и подвергнуть угрозе разгрома свои войска, блокированные на Кавказе. В прошлом году, когда русские смогли первый раз взять Ростов, им не удалось продвинуться дальше Таганрога, расположенного примерно в 50 милях к западу, поэтому немцы смогли удержать Крымский полуостров. В этом году русское наступление имеет гораздо более далеко идущие последствия. Высказывается мнение, что немцам придется отойти к рубежу на Днепре. Это означает, что военная ситуация для них будет значительно хуже, чем она складывалась до начала кампании 1942 года. Некоторые наблюдатели, включая доктора [философии] Бенеша, президента [в изгнании] Чехословакии, даже считают, что немецкие войска отойдут до реки Днестр, то есть к границам Польши и Румынии, отказавшись таким образом от всей захваченной российской территории. Возможно, это чересчур оптимистичные для нас прогнозы, но, во всяком случае, после всего произошедшего в последнее время немецкому обывателю должно быть совершенно ясно, что военная кампания 1942 года, принеся Германии огромные потери, закончилась практически ничем.

Вы даже представить себе не можете, как морочат голову немецкой общественности, чтобы оправдать ошибки нацистских лидеров. Что касается Гитлера, то он уже несколько недель хранит гробовое молчание и, похоже, на какое-то время отошел от дел, но его подчиненные, в первую очередь Геббельс, проявляют невиданную активность. То, как он дурачит немцев, нам не так уж важно, однако имеет смысл изучить пропагандистские приемы нацистов, которые используются ими во всем мире, поскольку эта пропаганда направлена на то, чтобы обмануть и в конечном счете ослабить нас, и нам не помешало бы заранее запастить необходимыми контраргументами.

Если попытаться обобщить, то основная пропагандистская линия, которой сейчас придерживается нацистский режим, – это использование пугала большевизма. К этому приему навязчиво и достаточно грубо прибегают немецкие идеологи, несколько более искусно – пропагандисты Италии и других государств-сателлитов Германии. Согласно заявлениям Геббельса, Европа сейчас сталкивается со смертельной угрозой вторжения коммунистического режима, который не остановится на своих западных границах, а продвинется до Ла-Манша (и не только), чтобы завладеть Великобританией и другими европейскими странами. По этой логике получается, что немцы взялись за оружие только для того, чтобы защитить Европу от большевистской опасности, а Великобритания и Соединенные Штаты, объединившись с большевиками, предали европейскую цивилизацию.

Все разговоры, которые немцы ранее вели о необходимости жизненного пространства (Lebensraum, как они это называют) и о праве Германии, предоставленном ей свыше, править миром, похоже, на время забыты. По утверждению Геббельса, война для Германии носит чисто оборонительный характер. Совершенно очевидно, что реальная цель таких заявлений состоит в том, чтобы спровоцировать панические настроения среди тех слоев населения Великобритании и Соединенных Штатов, которые опасаются усиления Советской России и которые, возможно, захотят рассмотреть возможность компромиссного мира. Это подкрепляется публикациями итальянских средств массовой информации, которые открыто обсуждают возможность компромисса и обязанность Великобритании сотрудничать со странами Оси против большевистской опасности.

Все эти усилия обречены на провал, потому что антироссийских настроений, на которых пытаются сыграть пропагандисты стран Оси, в англосаксонских странах практически не отмечается. Что касается Британии, то Советская Россия никогда не была так популярна среди ее населения, как сейчас. Вместе с тем мы не должны недооценивать опасность фашистской пропаганды, которая в прошлом добивалась существенных успехов. Даже если ее антибольшевистская установка и не преуспеет в Британии, у нее есть шансы найти благодарных слушателей среди состоятельных классов по всей Европе. Кроме того, за намеками, которые озвучены итальянскими пропагандистами, вскоре могут последовать мирные предложения, оформленные в привлекательную упаковку. В отношении Индии немецкие идеологи, разумеется, будут действовать другими методами. Разговоры о защите западной цивилизации предназначены только для европейского потребления. Применительно к Индии пропагандистская линия Германии будет заключаться в том, что Советская Россия является союзником Великобритании и, следовательно, разделяет ответственность за британские злодеяния, касательно которых индийские националисты заявляют (или готовы заявить) свои претензии.

Мы сможем успешно противодействовать этим пропагандистским кампаниям, если наконец-то осознаем, что они, по существу, являются просто стратегическим маневрированием и представляют общественности истинное положение дел не больше, чем военачальник, который располагает свою армию таким образом, чтобы обмануть противника. ‹…›

Поскольку это последний комментарий в рамках цикла[9], я бы хотел посвятить его общему обзору ситуации в мире, а не ограничиваться новостями недели. На самом деле, за последние семь дней произошло не так много принципиально новых событий. Главными из них следует считать взятие русскими Вязьмы на Центральном фронте, немецкие контратаки в районе Харькова на Южном фронте (новости, поступившие сегодня утром, свидетельствуют о том, что вероятность захвата Харькова достаточно высока; по крайней мере, немецкое командование утверждает, что их войска уже в городе) и провал наступления Германии на юге Туниса. В целом военная ситуация принципиально не изменилась. Даже восстановление Красной армией контроля над Вязьмой, каким бы важным ни было это событие, являлось вполне предсказуемым после взятия русскими Ржева. Поэтому позвольте мне использовать эфирное время на этой неделе для того, чтобы попытаться дать исчерпывающую картину войны и хотя бы в самых общих чертах предсказать, что может нас ожидать.

Если проанализировать войну в целом, то становятся очевидными шесть основных факторов, которые имеют решающее значение. Четыре из них носят военный характер, а два – политический. Безусловно, они тесно связаны, однако ситуация приобретет для нас более четкие контуры, если мы рассмотрим их по отдельности.

Первый фактор – это провал планов немецкой стороны по осуществлению в полном объеме своих замыслов в России. Второй фактор – это предстоящая высадка англо-американских войск в Европе. Третий фактор – это действия немецких подводных лодок, направленные на то, чтобы нарушить коммуникации коалиции союзников в Атлантике. Четвертый фактор – это боевые действия японских войск на Дальнем Востоке и снижение темпов их наступления по причинам, которые нам пока не до конца ясны. К пятому фактору следует отнести провал попыток нацистского режима установить «новый порядок» в Европе, к шестому же – усилия японцев установить свой «новый порядок» на Дальнем Востоке наподобие того, как немцы стремились сделать это в захваченных европейских странах.

Первый из перечисленных мной факторов является наиболее важным, поскольку Германия – это наш основной противник. Если немцы выйдут из игры, то японцы не смогут продолжать сражаться в одиночку. В этом случае они продержатся совсем недолго.

Взглянув на карту России, мы увидим, что, вне зависимости от площади захваченных территорий, немцы (судя по всему) провалились в достижении своей первоочередной военной цели. Высока также вероятность того, что они потерпят неудачу и при попытке решить задачу номер два. Их основной военной целью был захват нефтяных месторождений на Кавказе. Именно по этой причине Германия, вероятно, еще зимой 1940 года приняла решение развязать войну против Советской России. Поскольку ей не удалось развалить Британию (по подобию Франции), она осознала, что ее ждет затяжная борьба, требующая запасов нефти в таких объемах, которые немцам не получить ни в завоеванных европейских странах, ни в результате производства синтетического топлива.

Кроме того, Германии требовалось продовольствие, а это означало, что она была крайне заинтересована в плодородных землях Украины. Европейские страны вполне способны (или почти способны) сами прокормить себя, но не в том случае, когда значительная часть рабочей силы задействована на производстве вооружения для немецкой армии. В мирное время Европа могла бы импортировать продовольствие из Америки, но, поскольку Британия блокировала Германию на море, Украина была абсолютно необходима для продовольственного обеспечения немецкой военной машины.

Как известно, немцам так и не удалось дойти до Кавказа, однако они все еще удерживают значительную часть Украины. Было бы ошибкой считать, что, вопреки поражениям, которые она потерпела за последние несколько месяцев, Германия готова сдаться без боя. Судя по всему, немцы расценивают Днепр и расположенную к северу зону от Польши до прибалтийских государств в качестве последнего рубежа, к которому им допустимо отойти. Скорее всего, они попытаются занять оборону на этом рубеже и собрать силы, чтобы отразить наступление союзников с запада. Но такая стратегия ставит их перед дилеммой. Отказавшись от Украины, они лишатся продовольственных ресурсов, чтобы продолжать войну в течение достаточно длительного времени. Если же они примут решение удерживать ее, то им придется обороняться на чрезвычайно протяженном рубеже, что потребует задействовать более крупные военные силы, чем они могут себе позволить.

В действительности нам неизвестны потери немецкой стороны в течение двух русских зим, однако совершенно очевидно, что они были весьма значительными. Проведение масштабных мобилизационных мероприятий в Германии наряду с настойчивыми попытками немцев заставить население оккупированных европейских стран все упорней трудиться на благо нацистского режима подтверждают, что ситуация с людскими ресурсами в Третьем рейхе усугубляется. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что немцы, развязав войну и против Великобритании, и против Советской России, и против Соединенных Штатов, убедились в том, что они не в состоянии победить и могут надеяться в лучшем случае лишь на то, что дело зайдет в тупик. В этой связи нам следует ожидать, что в этом году они предпримут ряд агрессивных политических акций, направленных на то, чтобы посеять раздор среди союзников. Они попытаются сыграть на страхе американцев перед большевизмом, подозрительности русских к Западу и мнительности англосаксов. Как мне представляется, они рассчитывают за счет таких шагов повысить свои шансы в военной области.

Второй и третий факторы, то есть предстоящее англо-американское вторжение в Европу и подводную войну в Атлантике, нельзя рассматривать отдельно. Практически единственный шанс немцев предотвратить организацию военных действий с Запада – это потопить как можно больше кораблей и транспортов антигитлеровской коалиции, чтобы лишить их возможности перебросить крупные силы в Европу, а также (что более важно) обеспечить снабжение этих сил. Чтобы осознать весь масштаб необходимых мероприятий для снабжения морским путем войск, которые должны вести боевые действия в Европе, достаточно упомянуть, что для одного пехотинца требуется около семи тонн припасов. Хотя немцы и не смогут предотвратить вторжение союзных сил с Запада, им удалось бы существенно сковать действия антигитлеровской коалиции, и в конечном итоге союзники начали бы свою операцию слишком поздно, чтобы завершить войну в этом году. Как результат, возросла бы вероятность возникновения тупиковой ситуации, на которую Германия возлагает большие надежды.

Ту же цель преследует и военная кампания в Тунисе: удержать значительные силы союзников в Африке и не дать им переправиться морем в Европу. Я не готов делать прогнозы относительно эффективности немецкой тактики, которая заключается в затягивании открытия союзниками «второго фронта», потому что есть два момента, о которых пока сложно судить. Прежде всего мы, естественно, не знаем намерений командования союзных войск в отношении вторжения в Европу. Во-вторых, от нас скрывают ситуацию с транспортными коммуникациями в Атлантике, потому что правительства стран антигитлеровской коалиции (и это вполне объяснимо) не публикуют цифр своих потерь на море. Тем не менее то, что нам все же известно и из чего можно сделать определенные выводы, в целом вселяет надежду. Речь идет прежде всего о том, что странам антигитлеровской коалиции уже удалось передислоцировать значительный воинский контингент в Африку (к явному удивлению немцев). Теперь же они перебрасывают свои войска, численность которых растет с каждым днем, через Атлантику в Великобританию. Кроме того, ситуация с продовольствием в Великобритании (а она напрямую зависит от ситуации с транспортными коммуникациями в Атлантике) за последние два года не ухудшилась. Далее, следует иметь в виду стремительный рост судостроительной промышленности в США. И наконец, не надо забывать о постоянном совершенствовании методов борьбы с подводными лодками и местами их базирования, методов, которые применяются как надводными кораблями, так и самолетами. Подводный флот до сих пор относился к числу сильных сторон Германии, однако нет никаких оснований полагать, что немецкие подводные силы смогут до бесконечности препятствовать военным приготовлениям союзников к высадке в Европе.

Мы мало что знаем о стратегии японцев, поэтому не можем объективно судить о том, сумели ли причинить им существенный урон те удары, которые были нанесены за последние восемь месяцев, или же замедление темпов их наступательных операций обусловлено собственными планами японского командования. Нам известно лишь то, что год назад Япония смогла молниеносно захватить территории в юго-западной части Тихого океана, однако с тех пор она больше не добилась какого-либо успеха. Более того, японцы после этого утратили несколько важных баз и потеряли катастрофическое количество боевой техники. Самым слабым местом Японии, как и Великобритании, является уязвимость морских транспортных коммуникаций.

Японцы лишились множества боевых кораблей и транспортов снабжения, и это при том, что их потребности в морских средствах постоянно растут, поскольку им необходимо сохранять контроль над своими островными владениями и обеспечивать их всем необходимым. Надо иметь в виду, что Япония не располагает таким потенциалом, как высокоразвитые индустриальные государства. Можно с уверенностью утверждать, что Соединенные Штаты способны построить за месяц больше кораблей, чем Япония за год. А в самолетостроении разрыв между этими двумя странами еще более ощутим. Поэтому представляется весьма вероятным, что японцы не напали на Индию и Австралию (как ожидалось) не потому, что они этого не хотели, а по той причине, что просто не имели такой возможности.

С другой стороны, не следует рассчитывать на то, что Япония тут же рухнет, как только с Германией будет покончено. Японцы не могут позволить себе уйти с материковой части Азии, как немцы не могут отказаться от Восточной Европы. Если бы они так поступили, то их промышленный и военный потенциал сократился бы в самое ближайшее время. С учетом этого надо ожидать ожесточенного сопротивления японцев. Они будут защищать каждый дюйм захваченной территории. Последние несколько месяцев они уже продемонстрировали, с каким упорством могут сражаться. Судя по всему, генеральная стратегия Японии, как и Германии, сейчас направлена на создание тупиковой ситуации. Возможно, японцы строят расчеты на том, что если им удастся надежно закрепиться на нынешних рубежах, то после поражения Германии страны антигитлеровской коалиции, испытывая крайнюю усталость от войны, вместо продолжения боевых действий предпочтут заключить с ними мир на условиях сохранения противоборствующими сторонами статус-кво. Не может быть никаких сомнений в том, что в этом случае военные операции возобновятся при первой же возможности, и нам следует остерегаться мирных переговоров с Японией ничуть не меньше, нежели мирных переговоров с Германией.

Что касается упомянутых мной политических факторов, то больше нет необходимости говорить о явном провале попыток нацистского режима установить «новый порядок» в Европе. От этой идеи смердит уже на каждом шагу. Вместе с тем крайне важно понимать, что цели и методы японцев, по сути, схожи с немецкими и что японский «новый порядок» (или, как японцы его называют, «Великая восточноазиатская сфера сопроцветания»[10]) спустя некоторое время приобретет точно такие же очертания.

Японцы беззастенчиво грабят захваченные территории, только в одних странах они делают это путем неприкрытого насилия, а в других – с помощью фиктивных бумажных денег, на которые ничего не купишь. Они просто поставлены перед необходимостью грабить Азию, даже если им и не хочется этого делать. Им требуется продовольствие и сырье оккупированных стран, а взамен они не могут предложить ничего равнозначного. Чтобы расплатиться за то, что они крадут, японцам пришлось бы перевести свои предприятия на выпуск дешевых потребительских товаров, а это невозможно без снижения темпов производства военной промышленности. Такая же ситуация наблюдается в Европе. Правда, здесь она проявляется не так явно, поскольку страны, оказавшиеся под оккупацией немцев, более развиты в промышленном отношении.

Совершенно очевидно, что в самое ближайшее время малайцы, бирманцы и другие народы, находящиеся под властью Японии, узнают всю правду о своих так называемых освободителях и поймут, что японцы, обещавшие им год назад «золотые горы», на самом деле являются просто тучей саранчи, пожирающей их страны. Другой вопрос, как скоро это произойдет, и я не готов дать конкретный ответ. Сейчас мы получаем сравнительно мало новостей с территорий, оккупированных Японией, однако у нас есть один ценный источник информации – это Китай. Война в этой стране началась за пять лет до того, как она охватила остальную часть Азии, и существует бесчисленное множество свидетельств того, как там вели себя японцы. По всеобщему признанию, они установили режим открытого грабежа, который сопровождался ужасами массовых убийств, пыток и изнасилований. То же самое произойдет (или уже произошло) со всеми территориями, которые, к их несчастью, оказались под властью Японии.

Я полагаю, что лучшим ответом на пропаганду, которую японцы ведут в Индии и других странах, являются всего три слова: «Посмотрите на Китай!» И, поскольку я завершаю свои еженедельные новостные комментарии, мне кажется, что эти слова можно считать достойным заключительным посланием, которое мне бы хотелось донести до Индии.

Следя за ходом дискуссии о «вине за войну», которая отражена в рубрике «письма в редакцию» различных газет, я отмечаю, что многие читатели совершают удивительное открытие: оказывается, война – это вовсе не преступление. Гитлер, как выясняется, не сделал ничего, что можно было бы поставить ему в вину. Он никого не насиловал, не грабил, не подвергал истязаниям пленных, не хоронил заживо раненых, не подбрасывал в воздух младенцев, чтобы насадить их на штык, не окунал монахинь в бензин, чтобы затем поджечь их церковными свечами. Таким образом, он лично не совершал ничего из тех преступлений, в которых обвиняется немецкая армия. Он просто спровоцировал мировую войну, которая унесет двадцать миллионов жизней. И в этом, оказывается, нет ничего противозаконного. Как такое возможно, если властным структурам вменяется соблюдение законов и не существует таких властных структур, которым было бы предоставлено право нарушать национальные границы?

На недавних судебных процессах в Харькове была предпринята попытка возложить на Гитлера, Гиммлера и остальных нацистских лидеров ответственность за преступления их подчиненных, однако этот факт сам по себе показывает, что вина фюрера не является самоочевидной. Подразумевается, что его преступление состояло не в создании армии с целью ведения захватнической войны, а в том, что этой армии было позволено пытать пленных. Насколько мне известно, имеется четкое различие между злодеянием и военной акцией. Под злодеянием понимается террористический акт, не имеющий реальной военной цели. Это различие необходимо признать (если только в принципе допустимо признать войну как таковую), и на практике именно так и происходит. Тем не менее мир, в котором запрещено убивать отдельно взятого гражданского человека, но разрешено сбрасывать тысячу тонн взрывчатки на жилой район, иногда заставляет меня задуматься: не является ли наша Земля психиатрической лечебницей какой-то другой планеты?

Просматривая фотографии лиц, получивших ордена и почетные звания в рамках празднования Нового года, я (как всегда) был поражен исключительным уродством и вульгарностью их внешности. Похоже, уже становится правилом, что человек, заслуживший право называть себя лордом Перси де Фальконтауэрсом, должен выглядеть в лучшем случае как отъевшийся трактирщик, а в худшем – как сборщик налогов с язвой двенадцатиперстной кишки. Однако Великобритания в этом не одинока. Каждый, у кого под рукой окажутся ножницы и клей, в силах соорудить отличную книгу под названием «Наши правители», состоящую из опубликованных фотографий великих людей нашей планеты. Эта идея впервые пришла мне в голову, когда я увидел в журнале Picture Post несколько «кадров», на которых Бивербрук[13], произнося какую-то речь, просто поразительно напоминает обезьяну на ветке, и вряд ли делает это намеренно.

Если вы, составляя такую книгу, соберете коллекцию фюреров и вождей, уже состоявшихся в этом качестве или потенциальных, то заметите, что им присущи некоторые схожие особенности.

Начнем с того, что все они уже старики. Хотя повсюду твердят о необходимости поддерживать молодые кадры, мне не доводилось встречать человека, занимающего солидную руководящую должность, которому было бы меньше пятидесяти лет.

Во-вторых, почти все они низкорослые. Диктатор ростом более пяти футов шести дюймов[14] – большая редкость.

И в-третьих, они практически всегда (порой эта черта проявляется в совершенно невероятных формах) уродливы. Ваша коллекция должна обязательно включать фотографии Штрейхера[15] с его полопавшимися кровеносными сосудами на лице, японских военачальников, схожих с бабуинами, Муссолини с его двойным небритым подбородком, де Голля с его слабовольной нижней челюстью, коренастого короткорукого Черчилля, Ганди с его длинным хитрым носом и ушами летучей мыши, Тодзё[16], демонстрирующего все свои тридцать два золотых зуба. И напротив каждого из них, для контраста, нужно поместить фотографию обычного человека из соответствующей страны: напротив Гитлера – молодого матроса с немецкой подводной лодки, напротив Тодзё – пожилого японского крестьянина старой закалки, и т. д.

Сэр Уолтер Рэли, попав в заключение в лондонский Тауэр, занялся написанием всемирной истории[18]. Он уже завершил первый том и работал над вторым, когда под окном его камеры произошла потасовка между мастеровыми, один из которых в результате был убит. Несмотря на тщательное расследование и тот факт, что он лично был свидетелем происшествия, сэр Рэли так и не смог выяснить, из-за чего вспыхнула ссора. Как утверждают, после этого он сжег все написанное и отказался от своего проекта. Даже если этот эпизод – чистой воды вымысел, весьма высока вероятность того, что подобное могло случиться.

За последние десять лет эта легенда вспоминалась мне бесчисленное количество раз, и я неизбежно приходил к выводу, что сэр Уолтер Рэли все же был неправ. Даже с учетом всех трудностей по организации исследований в то время и особой сложности их проведения в условиях тюремного заключения он, по всей видимости, вполне мог бы создать всемирную историю, до определенной степени отражавшую реальный ход событий. Основные факты вплоть до недавнего времени, описанные в учебниках истории, судя по всему, на самом деле имели место. Нельзя исключать, что битва при Гастингсе[19] действительно произошла в 1066 году, что Колумб открыл Америку, что у Генриха VIII было шесть жен – и так далее.

Определенная степень соответствия факта реальности была возможна до тех пор, пока этот факт признавался правдой, пусть он вам и не нравился. Даже при описании Первой мировой войны Британская энциклопедия, например, могла при составлении статей о различных военных кампаниях частично опираться на немецкие источники. Некоторые факты (наподобие числа понесенных сторонами потерь) были расценены как нейтральные и, по существу, практически единодушно признаны всеми. Сейчас такое было бы невозможно. Нацистская и антинацистская версии нынешней войны разительно отличаются друг от друга. Которая из них в конечном итоге попадет в учебники истории, будет решаться на поле боя, а не путем доказательств.

В дни гражданской войны в Испании я как-то поймал себя на мысли о том, что ее подлинная история никогда не будет и не сможет быть написана. Отсутствовали какие-либо конкретные данные и точные цифры, не существовало объективных отчетов о происходившем в стране. И если у меня возникло такое чувство в 1937 году, когда республиканское правительство еще действовало, а ложь, которую различные республиканские фракции распространяли друг о друге и о своих противниках, еще не носила масштабного характера, то о чем же можно вести речь в нынешней ситуации? Даже если Франко будет свергнут, на какие документы придется опираться будущим историкам? А если Франко (или же продолжатель его дела) останется у власти, история войны будет в значительной степени состоять из так называемых фактов, которые, как известно миллионам современников, представляют собой откровенную ложь. Одним из таких «фактов», например, является то, что в Испании якобы находился крупный воинский контингент из России. Существует множество свидетельств того, что его там не было. Тем не менее, если Франко удержит власть и фашистский режим сумеет выжить, данный «факт» войдет в учебники истории, и будущие школьники в него поверят. Как результат, ложь в конъюнктурных целях станет правдой.

Такого рода вещи происходят постоянно. Из миллионов общеизвестных примеров я выберу тот, который поддается проверке. Частично в 1941 году и в течение всего 1942-го, когда люфтваффе были задействованы в России, немецкое радио потчевало свою аудиторию небылицами о разрушительных воздушных налетах на Лондон. Теперь-то всем известно, что на самом деле этих налетов не происходило. Но какая была бы нам польза от этого знания, завоюй немцы Британию? Зафиксировал бы будущий историк факт этих вымышленных налетов в своих трудах? Ответ таков: если Гитлер выживет, то да, если же он падет, то нет.

Точно так же обстоят дела и с бесчисленным множеством других исторических событий последних десяти или двадцати лет. Являются ли «Протоколы сионских мудрецов» подлинным документом? Состоял ли Троцкий в заговоре с нацистами? Сколько немецких самолетов было сбито в Битве за Британию? Поддерживают ли народы Европы «новый (гитлеровский) порядок»? Вам не удастся получить общепринятый ответ в качестве единственно правильного. В каждом отдельно взятом случае в вашем распоряжении окажется целый ряд противоречащих друг другу версий, одна из которых в итоге будет признана верной в результате силового давления. Историю пишут победители.

В конечном счете наше единственное притязание в случае победы заключается в том, что тогда мы будем лгать о войне меньше, чем наши противники. В тоталитаризме по-настоящему пугают не его «зверства», а то, что он объявляет войну концепции объективной истины, претендуя на безусловный контроль как над прошлым, так и над будущим.

Хотя войне свойственно поощрять ложь и самодовольство, я, честно говоря, не заметил существенного роста этой тенденции в Британии. Сделав соответствующие сопоставления, должен признать, что прессе сейчас предоставлена несколько большая степень свободы, нежели до войны. Насколько я могу судить по собственному опыту, сегодня разрешено публиковать то, о чем десять лет назад не могло идти и речи. Участники сопротивления во время этой войны, судя по всему, подвергаются меньшей цензуре, чем в ходе предыдущей, и публично выражать непопулярное мнение стало, безусловно, безопаснее. Следовательно, есть некоторая надежда на то, что либеральный образ мышления, воспринимающий истину как некий внешний фактор, как то, что следует открыть, а не как то, что можно выдумать по ходу дела, не будет окончательно изжит. Вместе с тем я все равно не завидую будущему историку. Разве не выступает противоестественной особенностью наших дней то, что даже потери в нынешней войне нельзя оценить с погрешностью в пределах нескольких миллионов?

На днях я присутствовал на пресс-конференции, на которой недавно прибывший в Великобританию француз, некий «выдающийся юрист» (он не смог назвать своего имени или привести какие-то другие подробности о себе из-за того, что его семья живет в оккупированной Франции) изложил точку зрения французов на недавнюю казнь Пюшё[21]. Я был удивлен, заметив, что французский юрист всячески старался оправдать расстрел коллаборациониста в глазах британцев и американцев. Его основная идея заключалась в том, что Пюшё был казнен не по политическим мотивам, а за общеуголовное преступление – «сотрудничество с врагом», которое во Франции по закону всегда каралось смертью.

Один из американских журналистов задал ему вопрос: «Будет ли считаться и в отношении какого-нибудь мелкого чиновника, например инспектора полиции, сотрудничество с врагом таким же преступлением?» «Решение будет аналогичным», – ответил француз. Как человек, недавно прибывший из своей страны, он, судя по всему, выражал мнение широких слоев французской общественности, однако можно предположить, что на практике будут казнены только наиболее активные коллаборационисты. Если во Франции действительно примутся наказывать всех виновных в сотрудничестве с врагом, то это обернется массовыми казнями, так как имеются многочисленные свидетельства того, что в 1940 году значительная часть населения страны была в той или иной степени настроена прогермански. Эти настроения изменились только после того, как французы на своей шкуре почувствовали нацистский режим.

Я против того, чтобы такие люди, как Пюшё, избежали наказания. Вместе с тем, учитывая, что были также расстреляны малоизвестные квислинги[22], включая одного или двух арабов, вся эта история с актами отмщения предателям и захваченным врагам поднимает вопросы как политического, так и морального характера. Если мы сейчас передавим массу мелких крыс, когда придет время, у нас может не хватить сил и духу расправиться с крупными выродками. Трудно поверить, что фашистские режимы могут быть полностью уничтожены без наказания ответственных за злодеяния лиц, которых в каждой стране насчитывается несколько сотен или даже тысяч. Однако вполне может случиться так, что те, на ком лежит настоящая вина, сумеют в конце концов избежать наказания по той простой причине, что общественное мнение пресытится лицемерными судебными процессами и хладнокровными казнями.

По сути, именно так и произошло в прошлую войну. Кто из живших в те годы не помнит маниакальной ненависти к кайзеру, которая культивировалась в Великобритании? Как и Гитлера в этой войне, его называли причиной всех наших бед, поэтому мало кто сомневался, что его казнят, едва только схватят. Единственный вопрос заключался в том, какой конкретно метод казни применят в этом случае. В газетах и журналах было опубликовано множество статей, в которых с мельчайшими подробностями рассматривались преимущества варки преступника в масле сравнительно с потрошением, колесованием и четвертованием. Выставки Королевской академии были полны аллегорических картин невероятной пошлости, на которых кайзера низвергали в ад. И что же вышло в итоге? Кайзер удалился в Голландию и (хотя в 1915 году он «умирал от рака») благополучно прожил там еще двадцать два года, став одним из богатейших людей Европы.

Аналогичные истории происходили и с другими «военными преступниками». После всех прозвучавших в их адрес угроз ни один из них не был привлечен к суду. Если быть точным, то около дюжины человек предстали перед судом, были приговорены к тюремному заключению и вскоре освобождены. И хотя отказ от уничтожения немецкой военной касты, безусловно, был обусловлен сознательной политикой руководства союзников, которое пришло в ужас от революционных процессов в Германии, отвращение простого народа к экзекуциям способствовало реализации этих намерений. Он не хотел мести, хотя это было в его власти. Зверства немцев в Бельгии, казнь мисс Кэвелл[23], действия капитанов немецких подводных лодок, без предупреждения топивших пассажирские суда и расстреливавших выживших из пулеметов, – по какой-то необъяснимой причине все это было забыто. Погибло десять миллионов невинных людей – и никто не хотел в довершение к этому убивать еще несколько тысяч виновных в военных преступлениях.

Само по себе не так уж важно, расстреливаем мы фашистов и квислингов, которые случайно попали к нам в руки, или нет. Важно то, что месть и «наказание» не должны играть какой бы то ни было роли в нашей политике или даже в наших фантазиях. Одной из особенностей этой ужасной войны, которая отчасти сгладила ее жестокий характер, стало то, что британцы не демонстрировали всепоглощающей ненависти к противнику. Не было заметно того бессмысленного расизма, который проявлялся во время прошлой войны. Я, например, не помню, чтобы в этот раз на каждом углу повторяли, что у всех немцев лица похожи на свиные рыла. Даже слово «гунны» применительно к немцам использовали не так часто. С немцами (в основном это были беженцы) в Великобритании обращались без всяких сантиментов, но они не подвергались жестоким преследованиям, как это происходило в прошлую войну. Тогда на лондонских улицах было весьма небезопасно говорить по-немецки, британцы разграбили немецкие пекарни и парикмахерские, немецкая музыка впала в немилость, и даже порода такс практически исчезла, потому что никто не хотел заводить «немецкую» собаку. Эти безумства военных лет в немалой степени объяснялись нерешительной позицией Великобритании на начальном этапе ускоренного вооружения Германии.

Политику нельзя строить на ненависти, которая может привести как к чрезмерной жесткости, так и к чрезмерной мягкости по отношению к оппоненту. Во время войны 1914–1918 годов британцев довели до совершенно исступленной ненависти к немцам, их потчевали нелепой ложью о распятых бельгийских младенцах и немецких фабриках, где из трупов делали маргарин. Как только война закончилась, британская общественность испытала естественное отвращение к этим россказням, которое только возросло после возвращения домой с войны наших солдат – они (что свойственно британским солдатам) с восхищением отзывались о своем противнике. Результатом стало стремительное распространение прогерманских настроений, которое началось где-то в 1920 году и продолжалось до тех пор, пока Гитлер не обосновался во власти.

На протяжении всех этих лет так называемые просвещенные мнения (см., например, любой номер Daily Herald до 1929 года) пытались внушить нам, что Германия не несла никакой ответственности за войну. Трейчке[24], Бернгарди[25], пангерманизм, «нордический» миф, открытые угрозы «Судного дня» (Der Tag)[26], с которыми немцы выступали с 1900 года, и так далее – все это кануло в Лету. Версальский мирный договор стал величайшим позором, который когда-либо видел мир. О Брест-Литовске[27] мало кто слышал. Все это оказалось расплатой за четырехлетнюю вакханалию лжи и ненависти.

Любой, кто пытался пробудить общественное мнение в годы фашистской агрессии, начиная с 1933 года, знает, какими были последствия этой пропаганды ненависти. «Зверства» стали рассматриваться в качестве синонима к слову «ложь». Истории о немецких концентрационных лагерях были историями о зверствах, следовательно, они являлись ложью – так рассуждал британский обыватель. Левые, которые пытались заставить общественность увидеть, что фашизм – это зло, были вынуждены бороться против плодов своей собственной пропагандистской деятельности последних пятнадцати лет.

Вот почему (хотя я не стал бы спасать таких отвратительных существ, как Пюшё, даже если бы у меня была такая возможность) я не испытываю радости, когда узнаю о судебных процессах над «военными преступниками» (особенно над мелкими персонами) и когда свидетелям разрешается произносить на этих процессах подстрекательские политические речи. Еще меньше радости я испытываю от того, что левые ассоциируют себя с планами раздела Германии, миллионы немцев сгоняются в бригады для принудительного труда и принимаются решения о репарациях, по сравнению с которыми версальские репарации выглядят платой за проезд в общественном транспорте. Все эти мстительные фантазии, подобные тем, что обсасывались в 1914–1918 годах, просто-напросто затруднят проведение реалистичной послевоенной политики. Тот, кто сейчас думает о том, как бы «заставить Германию заплатить», в 1950 году, скорее всего, обнаружит, что он восхваляет Гитлера. Важны результаты, и один из результатов, которых мы хотим от этой войны, – это быть совершенно уверенными в том, что Германия больше не развяжет войну. Я не знаю, чем это лучше всего достичь, безжалостностью или великодушием, но я уверен, что нам будет сложнее добиться поставленной цели как тем, так и другим методом, если только мы поддадимся чувству ненависти.

В брошюре Веры Бриттен[29]«Семя хаоса» (Seed of Chaos) содержится резкая критика неизбирательных бомбардировок (или «бомбардировок с задачей полного уничтожения цели»). «В ходе налетов Королевских ВВС, – пишет она, – тысячи беспомощных и невинных людей в Германии, Италии и оккупированных немцами городах гибнут в мучениях и получают ранения, сравнимые с увечьями в результате жестоких пыток Средневековья». Такого же мнения придерживаются известные противники бомбардировок, такие как генерал Франко и генерал-майор Фуллер[30]. Мисс Бриттен, однако, не относится к числу пацифистов. Она желает, чтобы мы выиграли войну. Она просто настаивает на том, чтобы мы придерживались «законных» методов ведения войны и отказались от бомбардировок гражданского населения, которые, как она опасается, способны очернить нашу репутацию в глазах потомков. Ее брошюра выпущена Комитетом по ограничению бомбардировок, который опубликовал и другие пропагандистские материалы с аналогичными названиями.

Сейчас каждый здравомыслящий человек не может относиться к бомбардировкам (как и к любой другой военной операции) иначе как с отвращением. С другой стороны, ни одному добропорядочному человеку нет никакого дела до мнения потомков. Кроме того, есть что-то весьма неприличное в том, чтобы воспринимать войну как инструмент достижения тех или иных целей и в то же время стремиться избежать ответственности за чрезмерно жесткие методы ее ведения. Пацифизм можно считать вполне обоснованной жизненной позицией при условии, что вы в полной мере осознаете все последствия. Однако любые разговоры об «ограничении» или «гуманизации» войны – это чистой воды вздор, который можно нести, понимая, что обычный человек никогда не утруждает себя тем, чтобы вдуматься в смысл пропагандистских лозунгов.

В нашем случае пропагандистскими лозунгами являются выражения «убийство гражданских лиц», «массовое убийство женщин и детей», «уничтожение нашего культурного наследия». По умолчанию предполагается, что все выше перечисленные бедствия гораздо чаще становятся результатом воздушных бомбардировок, чем наземных военных действий.

Если постараться вникнуть в эту проблему, то в голову невольно приходит вопрос: «Почему же умерщвлять мирных жителей нельзя, а солдат можно?» Вне всякого сомнения, нельзя убивать детей, если только можно каким-либо образом соблюсти это правило, однако после ознакомления с пропагандистскими брошюрами [Комитета по ограничению бомбардировок] складывается впечатление, что каждая бомба непременно падает на школу или детский дом. На самом деле в результате бомбардировок гибнут представители разных слоев населения. И эти результаты вряд ли свидетельствуют о репрезентативной выборке бомбардировок, поскольку дети и будущие матери обычно эвакуируются первыми, а многие молодые люди находятся на фронте. Скорее всего, непропорционально большое число жертв от бомбардировок должно приходиться на людей среднего возраста. (На сегодняшний день от немецких бомб в Великобритании погибло от шести до семи тысяч детей. Я полагаю, это меньше, чем число погибших в дорожно-транспортных происшествиях за тот же период.) С другой стороны, в результате «общепринятой» войны (или «войны по правилам») гибнут наиболее здоровые и храбрые молодые парни. Каждый раз, когда немецкая подводная лодка идет ко дну, около пятидесяти физически и психически здоровых молодых людей прекрасного телосложения задыхаются в мучениях. И все же те, кто бурно возмущается при одной только фразе «бомбардировки гражданского населения», будут с нескрываемым удовлетворением скандировать: «Мы выигрываем битву за Атлантику!» Одним небесам известно, сколько людей уже погибло и еще будет убито в результате нашего блицкрига в Германии и оккупированных немцами странах, но можете быть уверены, что это совершенно несравнимо с масштабом потерь на Восточном фронте в России.

На данном этапе истории войн избежать невозможно, а раз так, то, как мне представляется, нет ничего катастрофичного в том, что в ходе вооруженных конфликтов будет погибать кто-то, кроме молодых парней. В 1937 году я писал: «Иногда меня утешает мысль о том, что применение авиации на войне изменило условия ее ведения. Теперь, когда начнется следующий большой конфликт, мы станем свидетелями беспрецедентного зрелища, и ура-патриоты наконец-то уймутся». Пока нам еще не довелось удостовериться в этом (возможно, причина заключается в необходимости уточнения формулировок), но, во всяком случае, в ходе этой войны бремя испытаний распределилось между различными слоями населения более равномерно, чем во время предыдущей. Принцип неприкосновенности гражданского населения – один из тех факторов, которые сделали войну допустимой, – был подвергнут сомнению. В отличие от мисс Бриттен, я не жалею об этом. Я не согласен с тем, что война «очеловечивается», когда она ограничивается убийством молодежи, и становится «варварской», когда погибают старики и дети.

Что касается международных соглашений по введению тех или иных «ограничений» для войны, то они никогда не соблюдались, если их нарушение было выгодно той или иной стороне. Ранее страны уже договорились не применять на войне смертоносные газы – однако все равно использовали их. На этот раз воюющие стороны воздержались от отравляющих газов просто потому, что те недостаточно эффективны в ходе боевых действий, для которых характерна высокая мобильность войск, а их применение против гражданского населения наверняка спровоцировало бы ответные меры. Против противника, который не мог нанести ответного удара – например, против абиссинцев, – они использовались без каких-либо колебаний.

Следует признать, что война по самой своей природе является варварским явлением. И если только мы признаем себя дикарями и варварами (каковыми мы и являемся), то вполне можно будет решать (или же, по крайней мере, продумывать) некоторые связанные с ней вопросы.

Образец корреспонденции издания Tribune:

Текст напечатан на пишущей машинке «Ремингтон» (почтовый штемпель – «Южный Уэльс»). На мой взгляд, особый интерес представляет то, что послание явно сделано под копирку.

Любой, кто знаком с личностями этого типа, поймет, что никакие заверения, разъяснения, веские доказательства не смогут убедить автора в том, что Tribune не относится к числу коммунистических газет и не находится на содержании у советского правительства. Весьма любопытной характерной чертой фашиствующих элементов – я веду речь о фашистах-любителях, поскольку гестаповцы, насколько я понимаю, намного умнее, – является их неспособность признать, что партии левого толка отличаются друг от друга и никоим образом не ставят перед собой одну и ту же цель. По твердому убеждению фашиствующих элементов, все левые представляют собой одну банду, как бы они ни отличались друг от друга внешне. В первом номере журнала Мосли[31] British Union Quarterly, который я сохранил (кстати, в нем содержится публикация самого майора Видкуна Квислинга), обращает на себя внимание статья Уиндема Льюиса[32], в которой тот говорит о Сталине и Троцком как о равнозначных личностях. Арнольд Ланн в своей «Испанской репетиции»[33] высказывает нелепое предположение о том, что Троцкий основал Четвертый интернационал по указанию Сталина.

По моему опыту, точно так же большинство коммунистов верят в то, что троцкисты служат Гитлеру. Я как-то попытался провести эксперимент, написав, что, если бы троцкисты состояли на содержании у Гитлера (или у кого-либо другого), то у них должны были бы водиться хоть какие-то деньги. Однако на мою реплику не обратили ровным счетом никакого внимания. Так же обстоит дело и с верой в происки евреев или с широко распространенным среди индийских националистов убеждением в том, что все англичане, независимо от их политической окраски, состоят в тайном сговоре друг с другом. Вера в масонов как в революционную организацию является самой странной из всех догм. С таким же успехом в Великобритании стали бы поклоняться духу буйвола. Совсем недавно (вполне возможно, что это происходит и в наши дни) католические монахини верили в то, что на масонских собраниях появляется дьявол собственной персоной, облаченный в вечерний костюм с дыркой для хвоста. В той или иной форме подобные нелепые суеверия, похоже, свойственны почти всем нам. Очевидно, это проявление какой-то неясной психологической потребности нашего времени.

Как я заметил, помимо широко распространенных протестов в связи с тем, что немецкие беспилотные самолеты[35]«выглядят такими неестественными» (по этой логике бомба, сброшенная летчиком пилотируемого самолета, по-видимому, вполне естественна), некоторые журналисты осуждают это оружие как средство варварского, бесчеловечного и «неизбирательного нападения на гражданское население».

С учетом того, какое оружие мы сами применяли против немцев в течение последних двух лет, такие претензии кажутся немного нелепыми, однако это закономерная реакция нормального человека на новое оружие. Отравляющий газ, пулеметы, подводные лодки, порох и даже арбалеты в свое время также подвергались порицанию. Любое оружие кажется вам излишне жестоким, пока вы сами не станете обладать им.

Тем не менее не буду отрицать, что беспилотный самолет (или летающая бомба, или самолет-снаряд, как бы это ни называлось) является крайне неприятной вещью, потому что, в отличие от большинства других боеприпасов, этот тип снаряда дает вам время на размышление. Какова ваша первая реакция, когда вы слышите этот гудящий, нарастающий звук? У вас неизбежно возникает надежда, что он не прекратится. Вы хотите услышать, как этот снаряд благополучно пролетит над вашей головой и затихнет вдали. Другими словами, вы надеетесь, что он упадет на кого-нибудь другого. То же самое происходит, когда вы пытаетесь спастись от обычного снаряда или обычной бомбы, – но в этом случае на то, чтобы укрыться, у вас имеется всего около пяти секунд и вы лишены возможности поразмышлять о безграничном человеческом эгоизме.

Я получил ряд писем (некоторые из них составлены в довольно жестких выражениях) с критикой в мой адрес за мои замечания относительно брошюры Веры Бриттен, в которой она выступила против бомбардировок. Как мне представляется, два момента требуют дополнительных комментариев.

Прежде всего это обвинение (и оно получает все большее распространение) в том, что «мы сами это начали», то есть что именно Британия стала первой практиковать систематические бомбардировки гражданских объектов и гражданского населения. Учитывая исторические события последних десяти лет, я категорически не понимаю, как можно делать подобные заявления. Первым актом нынешней войны (если я правильно помню, за несколько часов до ее официального объявления) была немецкая бомбардировка Варшавы. Немцы бомбили и обстреливали город так интенсивно, что, по словам поляков, в какой-то момент это привело к возникновению одновременно 700 пожаров. Кинооператоры вермахта сняли фильм о разрушении Варшавы «Боевое крещение» (Feuertaufe), который был в качестве пропагандистского материала разослан по всему миру с тем, чтобы внушить ужас нейтральным странам.

Несколькими годами ранее легион «Кондор», направленный Гитлером в Испанию[37], активно бомбил один испанский город за другим. Во время «негласных налетов» на Барселону в 1938 году буквально за два дня погибло несколько тысяч человек. До этого итальянцы бомбили совершенно беззащитных абиссинцев и откровенно хвастались своими подвигами как чем-то весьма забавным. Бруно Муссолини[38] в своих газетных статьях, описывая эти бомбардировки, упоминал, что абиссинцы «раскрывались, как розы», что было «очень забавно». Японцы уже с 1931 года (и более интенсивно с 1937-го) бомбят многолюдные китайские города, где отсутствуют какие-либо меры защиты от воздушных налетов, не говоря уже о зенитных орудиях или авиации ПВО.

Я не говорю, что чужой грех искупает свой собственный и что Британия не замешана в аналогичных деяниях. В ходе «маленьких войн», начиная где-то с 1920 года, Королевские ВВС сбрасывали бомбы на афганцев, индийцев и арабов, которые практически не имели возможности как-то ответить. Однако нельзя утверждать, что широкомасштабные бомбардировки населенных пунктов с целью посеять панику среди гражданского населения – это чисто британское изобретение. На самом деле именно фашистские режимы начали эту практику, и они открыто заявляли о тех целях, которые преследуются в ходе таких воздушных налетов.

Другой момент, который следует прояснить, – это избитый штамп: «Убивают женщин и детей!» Мне уже доводилось ранее отмечать (но, очевидно, есть смысл повторить эту мысль), что, возможно, в каком-то смысле все же предпочтительней лишать жизни представителей разных слоев населения, чем убивать исключительно мужчин призывного возраста. Кроме того – при условии, что опубликованные немцами цифры верны и в ходе наших воздушных налетов действительно погибло 1 200 000 мирных жителей, – то, надо полагать, мы в этом отношении нанесли Германии несколько меньший ущерб, если сравнивать с числом жертв среди гражданского населения в результате бомбардировок в России или в Африке и Италии.

Любая нация, находящаяся в состоянии войны, пытается сделать все возможное, чтобы защитить своих детей, поэтому количество малолетних жертв, погибших в результате воздушных налетов, не должно соответствовать их процентной доле от общей численности населения. Женщин сложнее оградить от военных рисков, однако протесты против их убийства в ходе боевых действий (если только вообще убийства во время войны не вызывают отторжения как таковые) относятся к проявлениям сентиментальности чистой воды. Почему смерть женщины хуже, чем смерть мужчины? Обычно это аргументируют тем, что, умерщвляя женщин, вы тем самым уничтожаете потенциальных рожениц, в то время как мужчин можно не беречь. Это ошибочное мнение, основанное на представлении о том, что людей можно разводить как животных. Суть идеи заключается в том, что, поскольку один мужчина способен оплодотворить большое количество женщин (подобно тому, как баран-производитель оплодотворяет тысячи овцематок), его гибель можно не принимать во внимание. Однако люди – это не крупный рогатый скот. Когда в результате военных действий появляется избыток женщин, их подавляющее большинство не рожают детей. Поэтому жизни мужчин с точки зрения продолжения человеческого рода так же важны, как и жизни женщин.

В последней войне Британская империя потеряла убитыми почти миллион человек, около трех четвертей которых были жителями Британских островов. Большинству из них, вероятно, было менее тридцати. Если бы все эти молодые люди имели только по одному ребенку, у нас сейчас было бы дополнительно 750 тысяч человек в возрасте около двадцати лет. Франция, которая понесла гораздо более тяжелые людские потери, так и не оправилась от итогов прошлой войны. Весьма сомнительно, что Британия также смогла полностью это сделать. У нас пока нет возможности подсчитать людские потери, однако известно, что в последней войне погибло от 10 до 20 миллионов молодых людей. Если бы в ходе последней войны использовались (как, скорее всего, будет активно происходить в следующей войне) самолеты-снаряды, ракеты и другое оружие дальнего действия, которое без разбору убивает старых и молодых, здоровых и больных, мужчин и женщин, то это, как мне представляется, нанесло бы европейской цивилизации несколько меньший ущерб, чем сложилось в действительности.

Вопреки тому, что, похоже, предполагают некоторые из моих корреспондентов, я не испытываю восторга по поводу практики воздушных налетов – ни наших, ни нашего противника. Как и многие другие британцы, я определенно начинаю уставать от бомбежек. Вместе с тем я возражаю против лицемерия, когда одобряют силовые методы, одновременно протестуя против того или иного конкретного оружия, или осуждают войну, желая при этом сохранить тот тип общества, который делает ее неизбежной.

Другие крайне непопулярные темы – это мобильность рабочей силы и продолжение практики нормирования продовольствия после завершения боевых действий с Германией, а также некоторые другие критичные вопросы, в том числе война против Японии. Я не сомневаюсь в готовности британцев продолжать сражаться до тех пор, пока Япония не будет разбита, однако их способность элементарно забыть о том, что впереди предстоят еще годы войны, совершенно удивительна. Фраза «Когда закончится война», употребляемая в разговорах, неизменно означает поражение Германии.

Последний опрос общественного мнения показывает возвращение большинства наших граждан к мышлению 1918 года. Все ожидают не только ужасной неразберихи с демобилизацией, но и немедленного возникновения массовой безработицы. Мало кто осознает, что нам придется годами жить, по существу, в условиях военного времени и что перестройка производственных процессов после наступления мира и восстановление утраченных в результате войны рынков могут потребовать таких же напряженных усилий, как и достижение победы на этой войне. Каждому хочется прежде всего отдохнуть. Мне достаточно редко приходится слышать обсуждение перспективных проблем, касающихся различных аспектов войны. В частности, я не вижу большого интереса широких слоев населения к тому, какие отношения с Германией нам следует выработать после достижения мира. Периодические издания правых и левых сил пытаются перещеголять друг друга в требованиях навязать ей «карающий» мир. [Прагматичные] предложения Ванситтарта[40] сегодня отошли на второй план. Более того, наиболее радикальные из бывших последователей выпустили брошюру, осуждающую его как прогерманского ставленника.

Коммунисты сформулировали и используют лозунг «Заставьте Германию заплатить!» (лозунг твердолобых тори 1918 года) и клеймят как пронацистскую личность любого, кто выступает за заключение с Германией «великодушного» мира или же решается заявить, что обнародование разумных мирных условий ускорит ее крах. Мирные условия, которые они (и другие русофилы) отстаивают, в действительности являются худшей версией Версальского договора, против которого они же сами решительно выступали двадцать лет. Это мне смутно напоминает, как собака возвращается к своей (или, если быть в нашем случае более точным, к чужой) блевотине.

Но еще раз повторю: я не вижу, чтобы обычные британцы хотели чего-то подобного, и если прошлые войны способны хоть чему-то нас научить, то мы должны понимать, что наши солдаты могут вернуться домой прогермански настроенными. Последствия того факта, что простые британцы являются русофилами, но при этом не желают такого мира, которого требуют русские, еще не осознаны в полной мере, и журналисты левого толка избегают их обсуждать. Советское правительство сейчас откровенно пытается оказать влияние на британскую прессу. Как мне представляется, из-за очевидной усталости от войны и побуждения во что бы то ни стало поддержать Россию рядовых британских граждан можно было бы склонить к одобрению несправедливого мира с Германией, но в этом случае, как уже бывало ранее, последовала бы быстрая реакция со стороны прогерманских сил.

Передо мной – отвратительная по своей сути фотография из газеты Star от 29 августа, на которой двух полураздетых женщин с бритыми головами и нарисованными на лицах свастиками ведут по улицам Парижа сквозь толпы ухмыляющихся зевак. Star воспроизводит эту фотографию с кажущимся одобрением (у меня нет желания упрекнуть именно это печатное издание, поскольку основная часть прессы вела себя аналогичным образом).

Я не склонен винить французов за подобные вещи. Они перенесли четыре года страданий, и я в какой-то степени могу представить, что они чувствуют по отношению к коллаборационистам. Однако совсем другое дело, когда британские газеты пытаются убедить своих читателей, что насильно брить женщинам головы – это вполне нормальное дело. Едва увидев эту фотографию в Star, я сразу же подумал: «Где-то уже было нечто подобное!» И после этого я вспомнил. Около десяти лет назад, когда нацистский режим только начинал набирать силу, в британской прессе были опубликованы очень похожие фотографии униженных евреев, которых вели по улицам немецких городов, но с той лишь разницей, что тогда от нас не ожидали одобрения этого действа.

Не так давно другая газета опубликовала фотографии болтающихся на виселице немцев, повешенных русскими в Харькове, и деликатно проинформировала своих читателей, что эти казни были сняты на камеру и широкая публика вскоре получит возможность увидеть эти кадры в кинотеатрах. (Интересно, будут ли допущены в кинозалы дети?)

Ранее я уже как-то цитировал высказывание Ницше, которое, как мне кажется, имеет смысл в этом случае еще раз повторить: «Тот, кто слишком долго сражается с драконами, сам становится драконом. И если ты будешь слишком долго вглядываться в бездну, бездна начнет вглядываться в тебя».

Выражение «слишком долго» в данном контексте, надо полагать, означает: после того как дракон побежден.

Уважаемые редакторы!

Прошло почти четыре года с тех пор, как я впервые написал вам. Я неоднократно повторял, что хотел бы составить своего рода комментарий к предыдущим письмам. Похоже, подходящий момент настал.

Теперь, когда мы, судя по всему, выиграли войну и проиграли мир, можно взглянуть на прошедшие события в исторической перспективе. И первое, что я должен признать, так это свою неправоту в анализе и оценке ситуации, по крайней мере, до конца 1942 года. С учетом того, что (насколько я понимаю) все остальные тоже заблуждались, имеет смысл прокомментировать мои ошибки.

Я старался говорить правду в своих письмах, и, хочется верить, читатели получали достоверную картину того, что происходило в мире в тот или иной период. Конечно же, было сделано множество ошибочных прогнозов (так, например, в 1941 году я предсказал, что Россия и Германия продолжат сотрудничать, а в 1942 году – что Черчилль лишится власти) и выводов, основанных на минимуме доказательств или же вообще оторванных от реальности. Время от времени я допускал раздраженные либо вводящие в заблуждение замечания о конкретных людях. Прежде всего сожалею о том, что в одном из писем позволил себе охарактеризовать стиль Джулиана Саймонса[43] как «смутно фашистский». Это совершенно необоснованное утверждение было обусловлено тем, что я неверно воспринял его очередную статью. Однако такого рода обидные накладки чаще всего являются результатом безумной атмосферы войны, для которой характерно нагромождение намеренной лжи и невольной дезинформации и в которой приходится работать журналисту, пишущему на политические темы. Нельзя забывать также о негативном влиянии тех бесконечных психологически изматывающих споров, в которые он оказывается вовлечен.

Как представляется, по нынешним невысоким стандартам мне все же удавалось избегать искажения фактов. При этом я мог порой ошибаться в оценке значимости различных тенденций. Большинство моих промахов проистекали из неверного анализа политической ситуации, который я провел в хаотичный период 1940 года и которого долго придерживался уже после того, как мог убедиться в его несостоятельности.

Уже в мое самое первое письмо, составленное в конце 1940 года, закралась существенная ошибка, когда я заявил, что движение политической оппозиции, на которую явно оказывали давление, «в конечном счете не будет иметь принципиального значения». Около полутора лет я снова и снова декларировал это, используя различные формулировки. Я не только предположил, что общественные настроения сместятся в пользу левых сил (и в этом я, судя по всему, был прав), но и рискнул утверждать, что выиграть войну без ее демократизации будет совершенно невозможно. В 1940 году я написал: «Либо мы превратим эту войну в сражение за независимость, либо мы ее проиграем», – и я ловлю себя на мысли о том, что повторял это слово в слово вплоть до середины 1942-го. По всей видимости, такая убежденность повлияла на мою оценку реальных событий и вынудила меня преувеличить глубину политического кризиса 1942 года, возможности Криппса[44] как популярного политического лидера и Партии общего благосостояния[45] как революционной организации, а также масштабы перераспределения социальных благ, происходящего в Великобритании в ходе войны. Роковым для меня стало то, что я попал в ловушку предположения о «единстве войны и революции». У этой идеи были вполне определенные основания, однако в конечном итоге она оказалась ошибочной. Ведь, по большому счету, мы не проиграли войну (если только я все верно понимаю), и у нас не наступил социализм. Британия движется к плановой экономике, классовые различия, как правило, уменьшаются, но реальной смены власти и роста подлинной демократии мы не наблюдаем. Те же самые личности по-прежнему владеют капиталом и узурпируют корпорации. Соединенные Штаты, очевидно, движутся вспять от социализма. США, справедливо считаясь самым могущественным государством в мире, одновременно являются и самой капиталистической страной. Оглядываясь назад и вспоминая те суждения, которые высказывались годом или двумя ранее, я прихожу к мнению, что нам следует признать (вне зависимости от того, выступали мы против войны или же поддерживали ее): мы все заблуждались.

Среди британской и американской интеллигенции (употребляя это слово в широком смысле) существовало пять подходов к войне.

1) Войну необходимо выиграть во что бы то ни стало, ибо ничего не может быть хуже победы фашистов. Нам следует поддержать любой режим, который выступит против нацистов.

2) Войну нужно выиграть любой ценой, однако фактически это невозможно, пока существует капитализм. Мы должны поддержать войну и при этом попытаться превратить ее в революционную.

3) В войне невозможно одержать победу, пока жив капитализм. Если это все же случится, такая победа окажется для нас скорее гибельной, чем бесполезной, так как она приведет к установлению фашизма в наших странах. Прежде чем выступить в поддержку войны, мы должны свергнуть правительство.

4) Вовлекаясь в борьбу с фашизмом, вне зависимости от действующего в стране правительства, мы неизбежно сами к нему придем.

5) Воевать бесполезно, потому что немцы и японцы все равно победят.

Позицию, обозначенную в пункте первом, занимали преимущественно радикалы различного толка, а также сталинисты. Троцкисты разных мастей придерживались точки зрения, приведенной во втором или четвертом пунктах. Пацифисты склонялись к позиции, сформулированной в четвертом пункте, и в качестве дополнительного аргумента обычно использовали тезис из пункта номер пять.

Сторонники первого пункта в большинстве своем ограничивались тем, что аргументировали собственную правоту простым заявлением: «Мне не нравится фашизм!» Это вряд ли может являться руководством к действиям политического характера, поскольку само по себе не дает никаких прогнозов относительно предстоящих событий. Все остальные же предположения оказались полностью несостоятельными.

Тот факт, что мы сражались за выживание, не вынудил нас «стать социалистами» (как я и предсказывал), но и не привел к фашизму. Насколько я могу судить, в определенном смысле сейчас мы находимся несколько дальше от фашизма, чем в начале войны. Как мне представляется, очень важно осознать, что мы оказались неправы, и заявить об этом во всеуслышание. Большинство аналитиков в наши дни, когда их прогнозы не оправдываются, беззастенчиво твердят, что все обстоит ровным счетом наоборот, и пытаются подтасовать факты в своих интересах. Таким образом, многие из тех, кто придерживался той же линии, что и я, будут настаивать на следующем: революция уже произошла, классовые привилегии и экономическая несправедливость никогда не вернутся и т. д. и т. п.

Пацифисты с еще большей убежденностью заявляют: Британия уже является фашистской страной и по существу выступает аналогом нацистской Германии, хотя сам факт того, что им разрешено провозглашать и продвигать подобные идеи, противоречит этим утверждениям. Со всех сторон раздаются голоса: «Ведь я же говорил тебе!» – и демонстрируется полное бесстыдство относительно совершенных в прошлом ошибок. Сторонники умиротворения и Народного фронта[46], коммунисты, троцкисты, анархисты, пацифисты – все единодушно заявляют (и почти в одной и той же тональности), что именно их пророчества, и никакие другие, подтвердились последующими событиями. Следует отметить, что в первую очередь именно для левых сил политические идеи являются своего рода мастурбационной фантазией, в которой мир фактов едва ли что-то значит.

Однако вернемся к моим ошибкам. Я озабочен не столько тем, как их исправить, сколько попыткой объяснить, почему их допустил. Предположив, что Британия стоит на пороге радикальных политических перемен и уже сделала необратимый шаг вперед, я вовсе не пытался сохранить хорошую мину при плохой игре, чтобы тем самым подыграть американской общественности. Те же идеи я выражал (причем гораздо более энергично) в своих книгах и статьях, ранее опубликованных в Великобритании. Вот только несколько примеров.

«Выбор стоит между социализмом и поражением. Мы должны двигаться вперед – или же нам предстоит погибнуть». «Капитализм свободной конкуренции можно считать мертвым». «Английская революция началась несколько лет назад и стала набирать обороты, когда наши войска вернулись из Дюнкерка[47]». «С ее нынешней социальной структурой Англия вряд ли сумеет выжить». «Эта война, если мы не потерпим поражения, приведет к уничтожению большинства существующих классовых привилегий». «В течение года, возможно, даже в ближайшие шесть месяцев, если только мы не проиграем, произойдет масштабный рост принципиально нового явления – сугубо английского социалистического движения». «Последнее, к чему стремится британская правящая элита, – это приобретение новых территорий». «Истинная причина конфликта фашистских держав с британским империализмом заключается в осознании ими того факта, что последний распадается». «Если только война продлится еще год или два, большинство частных школ разорятся». «Эту войну можно считать ристалищем между крепнущей гитлеровской империей и растущим демократическим сознанием».

И так далее и тому подобное. Как я мог писать такие вещи? Ключ к разгадке кроется в том факте, что я далеко не всегда ошибался в своих прогнозах (прежде всего относительно развития военной ситуации). Оглядываясь назад и вспоминая записи в своих дневниках и политические комментарии, которые я на протяжении двух лет делал для Би-би-си, я понимаю, что зачастую оказывался прав – в отличие от представителей интеллигенции левого толка. Прежде всего моя правота заключалась в том, что я стремился избегать пораженческих настроений, – и в конечном итоге войну мы не проиграли. Большинство интеллектуалов левого толка, что бы они там ни публиковали, демонстрировали очевидный пораженческий настрой как в 1940 году, так и в 1942-м. Летом 1942 года, в поворотный момент войны, их основная масса свято верила в то, что Александрия падет, а Сталинград – нет. Помню, как мой коллега радиожурналист из числа коммунистов горячо заявил: «Готов поспорить с вами на что угодно, на что угодно: Роммель уже через месяц будет в Каире!» Я понял его реплику следующим образом: «Надеюсь, Роммель уже через месяц будет в Каире!» Сам я не надеялся ни на что подобное и вполне отчетливо понимал: наши шансы удержать Египет достаточно высоки. Перед вами пример мышления, основанного на субъективных желаниях, которое в наши дни лежит в основе практически всех политических прогнозов.

Полагаю, я оказывался прав в своих оценках по той простой причине, что не разделяю ненависти среднестатистического английского интеллектуала к своей собственной стране и не испытываю, в отличие от него, беспокойства в связи с предстоящей победой Великобритании. Однако по этой же самой причине мне не удавалось составить достоверной картины политических событий. Мне отвратительно наблюдать за тем, как унижают Англию или кого бы то ни было. Хочется верить в то, что мы не будем повержены, а классовые различия и империалистическая эксплуатация, которых я стыжусь, навсегда канут в прошлое. Однако я возложил неоправданно большие надежды на антифашистский характер войны. Я преувеличил значимость начавшихся социальных изменений и недооценил всей мощи сил противодействия этим изменениям. Это бессознательное искажение ситуации было присуще практически всем моим письмам к вам и, возможно, отсутствовало лишь в последних из них.

Насколько я могу судить, все политическое мышление прошлых лет было искажено по одному и тому же лекалу. Люди способны предвидеть будущее только тогда, когда оно совпадает с их собственными чаяниями. Если же факты, даже самые очевидные, нежелательны, то их позволено игнорировать. Например, вплоть до мая этого года скептически настроенные английские интеллектуалы отказывались верить в то, что будет открыт «второй фронт». Они продолжали упорствовать в своем неверии и тогда, когда на их глазах бесконечные колонны с вооружением и десантными средствами грохотали по улицам Лондона, направляясь к побережью. Можно было бы упомянуть бесчисленное множество других наглядных примеров того, как люди готовы были упорствовать в совершенно очевидных заблуждениях по той лишь причине, что признание правды уязвило бы их гордость. Именно этим объясняется отсутствие достоверных политических прогнозов.

Приведу один общеизвестный пример: кто мог предвидеть русско-германский пакт 1939 года?[48] Только отдельные консерваторы из числа пессимистов решались предсказать заключение такого соглашения между Германией и Россией, отмечая, что это ложный договор, который будет достигнут по недостаточно обоснованным причинам. Насколько мне известно, ни один интеллектуал левого толка, будь то русофил или русофоб, не ожидал того, что произойдет на самом деле. Собственно говоря, левые в целом не смогли предугадать масштабов фашизма и осознать, насколько опасны нацисты, даже тогда, когда те уже были готовы захватить власть. Чтобы подтвердить всю степень угрозы со стороны фашистской идеологии, левым пришлось бы признать свои собственные просчеты, а это являлось для них слишком болезненным ударом. Именно по этой причине зарождение фашизма как движения было проигнорировано или неверно истолковано, что привело к катастрофическим результатам.

Резюмируя, можно сказать, что люди могут выступать в роли вполне сносных пророков, когда их желания сбываются. Однако по-настоящему объективный прогноз составить практически невозможно, потому что почти каждый из нас в той или иной степени является националистом. Вместе с тем интеллектуалы левого толка отказываются признавать себя таковыми, поскольку они в большинстве своем предпочитают проявлять лояльность в отношении того или иного иностранного государства (например, СССР) или симпатизировать ему, действуя от обратного, то есть очерняя собственную страну и демонстрируя ненависть к ее руководителям. Тем не менее их мировоззрение, по сути, является националистическим, так как строится с позиций силы и соперничества. При оценке любой ситуации они не задаются вопросами: каковы реальные факты? какова вероятность того, что на самом деле все обстоит именно так? Им привычнее исходить из принципа: как мне создать впечатление для себя и других, что именно моя группировка одерживает верх над конкурентами?

Для сторонника Сталина просто исключено, чтобы его вождь когда-либо ошибался, тогда как для троцкиста в равной степени невозможно, чтобы Сталин мог быть прав. То же самое относится и к анархистам, и к пацифистам, и к консерваторам, и к кому угодно еще.

Атомизация мира, отсутствие каких-либо реальных контактов между странами только способствуют сохранению существующих иллюзий. Поразительно, но у обычного человека нет ни единого шанса узнать, что происходит за пределами его ближайшего окружения. Подтверждением этого парадокса является то, что, насколько мне известно, никто не может подсчитать потери в нынешней войне с погрешностью менее десяти миллионов. Из этого следует, что правительства и газеты будут лгать нам по этому вопросу. Но что, на мой взгляд, еще хуже, так это презрение к объективной истине в интеллектуальных кругах (не говоря уже о других общественных слоях), которое только возрастает по мере усиления их национализма. Даже наиболее разумные из нас, судя по всему, склонны придерживаться абсолютно бредовых убеждений или же игнорировать очевидные факты, уклоняясь от серьезных вопросов с помощью сомнительных острот, принимая на веру беспочвенные слухи и равнодушно наблюдая за тем, как фальсифицируется история. Все эти ментальные пороки в конечном счете проистекают из националистического склада ума, который в свою очередь, как я полагаю, является продуктом страха и ужасающей бессодержательности машинной цивилизации. Во всяком случае, нет ничего странного в том, что в наш век последователи Маркса оказались не намного успешнее в роли пророков, чем последователи Нострадамуса.

Я верю, что некоторые из нас вполне способны, выделившись из общей массы, быть более объективными, но это требует определенных моральных усилий. Человек не может избавиться от собственных субъективных ощущений, однако он, по крайней мере, в силах осознать, к чему они могут привести, – и принять это к сведению. Я попытался сделать это, обратив в последнее время особое внимание на данный аспект. Мне остается только надеяться на то, что по этой причине в моих последних письмах к вам (где-то начиная с середины 1942 года) дается более правдивая картина событий, происходящих в Британии. Поскольку это послание является своего рода выпадом против интеллигенции левого толка, мне хотелось бы добавить (без какого-то ни было намерения польстить), что, судя по тем американским периодическим изданиям, которые мне доступны, в США психологический настрой общественности в этом отношении представляется гораздо более рациональным, нежели в Англии.

Я приступил к этому письму три дня назад. Весь мир сотрясают события глобального масштаба, однако в Лондоне не происходит ничего принципиально нового. Вряд ли можно считать сенсацией переход от светомаскировки к так называемому затемнению. На улицах по-прежнему стоит чернильная темень. Время от времени наступает лютый холод, но, похоже, этой зимой запасы топлива будут весьма ограничены. Люди становятся все более раздражительными, а посещения магазинов превращаются в сплошное мучение. Торговцы обращаются с вами как с ничтожеством, особенно если то, что вам требуется, в данный момент отсутствует. Острым дефицитом в последнее время стали соски для детских бутылочек. В некоторых районах их фактически невозможно достать, а те, что продаются, изготовлены из переработанного сырья. Вместе с тем в продаже широко представлены контрацептивы из вполне качественной резины. Виски появляется на прилавках реже, чем прежде. Но движение на дорогах стало интенсивней, из чего можно сделать вывод о том, что ситуация с бензином, должно быть, немного улучшилась. Отряды местной обороны распущены, меры по противопожарной охране значительно сокращены. Все больше американских солдат пытаются связаться со мной, ссылаясь на Partisan Review. Я всегда рад знакомству с читателями. Обычно это можно сделать через редакцию Tribune, а в случае каких-либо затруднений позвонить мне на домашний телефон, его номер – CAN3751.

Близкий взрыв сотрясает дом, дребезжат оконные стекла, в соседней комнате раздается пара воплей. Каждый раз, когда это происходит, я ловлю себя на мысли: «Как долго еще человеческие существа будут продолжать это безумие?» Вы, конечно же, знаете ответ на этот вопрос. Действительно, в наши дни трудно найти глупца, который считает, что в ближайшем будущем новая война исключена.

Германия, как я полагаю, уже в этом году потерпит поражение, и после того, как с ней будет покончено, Япония больше не сможет противостоять объединенным силам Великобритании и США. Тогда наступит мир до полного изнеможения, и на этом фоне будут возникать лишь малозначительные, весьма кратковременные и никак не официальные войны. И, вполне возможно, этот так называемый мир продлится несколько десятилетий. Однако после этого, судя по тому, в каком направлении движется наша цивилизация, череда непрекращающихся войн вполне может стать константой. Уже сейчас, при более или менее явном молчаливом согласии всех нас, мир совершенно очевидно распадается на две или три монструозные сверхдержавы, что было предсказано еще в книге Джеймса Бернхэма «Революция менеджеров»[50]. Пока еще нельзя очертить их точные границы, но подконтрольные им территории просматриваются более или менее четко. И если мир действительно станет развиваться в этом направлении, вполне вероятно, что эти сверхдержавы будут постоянно находиться в состоянии войны друг с другом, хотя это и не обязательно проявится в интенсивных и кровопролитных сражениях. Их проблемы (как экономического, так и психологического порядка) существенно упростятся, если время от времени с определенной долей постоянства будут возникать различные вооруженные конфликты, участники которых станут осыпать друг друга ракетами «Фау».

Если эти две или три наметившиеся к формированию сверхдержавы все же упрочатся, то ни одну из них нельзя будет завоевать (в силу их территориальных масштабов). Кроме того, у них отпадет необходимость торговать друг с другом, и они будут в состоянии пресекать любые контакты своих граждан с представителями другой сверхдержавы. Таким образом, пройдет буквально какой-то десяток лет или около того – и обширные регионы будут отрезаны друг от друга, хотя официально между ними установится мир.

Несколько месяцев назад я в этой колонке уже отмечал, что современные научные изобретения, как правило, препятствуют международному общению, а не способствуют его развитию. После этого я получил порцию гневных писем от читателей, но ни одно из них не смогло опровергнуть моего утверждения. Возражения сводились к тому, что если бы мы жили при социализме, то авиация, радио и другие плоды научной деятельности у нас использовались бы лишь для блага человека. Полностью согласен с этим, однако мы не живем при социализме. Таким образом, авиация – это прежде всего инструмент для бомбардировок, а радио – в первую очередь средство для разжигания межнациональной розни. Недаром же непосредственно перед войной контактов между народами различных стран было значительно меньше, чем тридцатью годами ранее, образование извратили, историю переписали, а свободу мысли подавили до такой степени, какую в прежние времена и представить было невозможно. И нет никаких признаков того, что эта тенденция может кардинальным образом измениться.

Нельзя исключать, что мной движет исключительно пессимизм. Однако в любом случае именно такие мысли приходят мне в голову (и, как я полагаю, многим другим людям тоже) каждый раз, когда неподалеку раздается взрыв «Фау».

Корреспонденты в Париже один за другим плодят новости о нехватке продовольствия, но вряд ли стоит заострять на этом внимание. Хотя этот аспект отнюдь не маловажен для большинства людей, он отвлекает нас от более серьезных проблем (возможно, даже вызывая недовольство Великобритании и Соединенных Штатов), касающихся политической ситуации.

Какую газету ни возьми, обязательно обнаружишь жалобы на распределение продуктов. При этом необходимо понимать, что обычный, среднестатистический парижанин уже пару месяцев не видел сливочного масла и гораздо более длительное время питается лишь овощами и хлебом из ржи и ячменя.

Даже самый скудный мясной рацион большинству французов недоступен, сахара практически нет, кофе (даже из жареных желудей) вообще не существует в природе, а сигареты – редкая драгоценность, если только вам не посчастливилось завести дружбу с американским солдатом.

Литр крепкого вина (сумей вы его раздобыть) обойдется в восемь шиллингов. Более серьезной проблемой является нехватка молока (прежде всего консервированного для детей). Кроме того, нет угля для бытовых нужд. Время от времени, в строго определенные часы, дают газ, чтобы приготовить пищу, но ситуация с ним вряд ли улучшилась из-за недавнего разлива Сены, в результате которого баржи с углем не могли проходить под мостами.

При всем этом каждый приезжий в первую очередь отмечает, что Парижу удается весьма умело скрывать свои невзгоды. В центре города, где американцы сорят деньгами и процветает черный рынок, может сложиться впечатление, что все в полном порядке. Здесь нет такси, улицы освещены лишь наполовину, но девушки, как всегда, тщательно накрашены, а шляпные и ювелирные магазины практически не утратили своего прежнего лоска. В рабочих пригородах дела, естественно, обстоят гораздо хуже. Часто встречаются окна без стекол, многие кафе закрыты, продуктовые магазины имеют жалкий вид.

В витрине бакалейщика иногда вообще нет ничего, кроме списка отсутствующих товаров. Тем не менее даже в самых бедных кварталах дела идут не так плохо, как можно было бы ожидать. Париж предстает значительно менее грязным и запущенным, чем Лондон, и, во всяком случае, существенно менее растерзанным. За несколько дней блужданий по его кварталам я еще не видел ни одного разутого и весьма немногих, кто поражал бы своей оборванностью. Не исключаю, что у половины парижанок сохранились чулки. Хотя деревянные башмаки весьма распространены, замечаешь их достаточно редко.

Признаки нищеты очевидны, если знать, где их искать. Дети пяти-шести лет выглядят вполне крепкими, но младенцы – ужасно бледные. Голуби, которые когда-то наводняли улицы Парижа, почти полностью исчезли: их просто-напросто съели. Когда где-то срубают платан, можно увидеть элегантно одетых женщин, ожидающих своей очереди, чтобы собрать веток для розжига. И все же парижане ведут себя с особым достоинством, которому они, судя по всему, научились во время немецкой оккупации. В метро они разглядывают вашу одежду иностранца, словно хотят сказать: «Мы знаем, что вы хорошо питаетесь и у вас много сигарет. Конечно, вам доступно мыло и даже кофе. Но давайте все же представим, что мы на равных».

Интересно, что здесь почти нет попрошаек. Во всяком случае, их гораздо меньше, чем до войны. У прохожих не просят даже курева, хотя, если кто-то спонтанно предложит сигарету, ее принимают с трогательной благодарностью.

Очутившись в Париже, я почти сразу же (как и любой другой на моем месте) вернулся в те кварталы, которые лучше всего знал в довоенные дни. У собора Парижской Богоматери практически ничего не изменилось. Те же книжные лавочки вдоль берега, те же издания в газетных киосках. Многочисленные рыболовы по-прежнему отчаянно пытались выудить хоть что-то, а на набережных, как всегда, мастеровые были заняты починкой матрасов.

Дальше к югу, в Латинском квартале, изменения были более заметны. Так, практически исчезли землекопы, роль которых ранее исполняли иностранцы, включая даже арабов.

В крупных кафе Монпарнаса вместо многонациональной толпы художников теперь восседали семьями французы среднего класса, экономно потягивая из стаканов фруктовый сок. Пантеон был усеян гильзами от автоматов. В старом квартале между бульваром Сен-Мишель и улицей Монж я лишь благодаря настойчивым усилиям отыскал единственный магазин (похоронное бюро), который находился в том же месте, что и раньше.

Затем, к моей радости, я наткнулся на небольшое бистро, которое было мне знакомо и не переходило из рук в руки. Владелец встретил меня с распростертыми объятиями, отказался взять больше половины сигарет, которые я ему предложил, и принес бутылку того, что было хоть как-то пригодно для питья, хотя и не соответствовало заявленному на этикетке.

Через дорогу крошечный отель, где я прежде останавливался, был заколочен и частично разрушен. Он казался пустым. Однако, когда я собрался уходить, в разбитом оконном стекле того номера, который я когда-то занимал, мелькнули силуэты двух голодных детей, взиравших на меня словно дикие зверьки.

Насколько можно судить по случайным разговорам и сообщениям прессы, Великобритания сейчас, как никогда раньше, пользуется особым авторитетом среди французов. Обычный француз весьма доброжелательно относится к британцам, хотя такого заключения нельзя сделать ни из тональности речей генерала де Голля, ни тем более из специфики развития общей ситуации.

Франция четыре года подряд подвергалась настоящему шквалу антибританской пропаганды, которая порой принимала чрезвычайно изощренные формы, в то время как Британия была вынуждена бомбить французские города, топить французские корабли и предпринимать другие действия военного характера, которые у обычного человека объяснимо вызывали чувство справедливого возмущения. Вдобавок ко всему высадка союзных войск во Франции и их последующее наступление нанесли серьезный ущерб экономике страны. Общепризнанно, что, несмотря на повсеместные грабежи со стороны немецких вояк, на завершающем этапе нацистской оккупации ситуация во Франции в плане материального благополучия была все же лучше, чем сейчас.

Транспортную систему страны еще не успели восстановить после наступательных операций союзников, а ожесточенные боевые действия уже развернулись в ее самых плодородных районах, что отразилось и на сенокосе, и на жатве, и, соответственно, на поголовье домашнего скота, потери среди которого оказались поистине огромными. Масштабы ущерба можно представить себе на примере следующего отдельно взятого факта: сливочное масло, которое достать законным способом практически невозможно, продается на черном рынке по цене более 2 фунтов стерлингов за фунт. Та же картина наблюдается и в отношении многих других продуктов питания. Из-за нехватки исправных паровозов ситуация с топливом в крупных городах просто катастрофическая. Парижане мерзли всю зиму 1940 года – при немцах. Всю зиму 1944 года они снова дрожали от холода – уже при англичанах и американцах. Кроме того, продовольственный кризис в стране в последние месяцы только усугубился в результате того, что союзники, изменив основные маршруты судоходства, теперь организуют их преимущественно через Тихий океан.

Тем не менее мы видим на удивление мало недовольства со стороны французов. Несомненно, те, кто поддерживал коллаборационистский режим Виши, никуда не исчезли, однако единственная политическая сила во Франции, которая занимает четко выраженную антибританскую позицию, – это коммунисты. Именно они настроены к Британии более или менее враждебно, поскольку склонны усматривать в ней наиболее вероятного лидера «западного блока», противодействие которому является важной целью советской политики. Обычный же француз не имеет ничего против Великобритании ни в личном плане, ни в политическом. Если порасспросить его на эту тему, он назовет вам две причины такого отношения: одну – довольно тривиальную, другую – более серьезную, за которой могут скрываться существенные риски грядущих разногласий между двумя нашими народами.

Первая причина заключается в том, что британские солдаты представляли свою страну более достойно, нежели американские вояки. Это сравнение, правда, не совсем оправдано, потому что британских войск здесь, во Франции, не так уж и много. Их основная часть размещена в Бельгии, а на улицах Парижа толпятся преимущественно американцы. Большинство из них провели несколько тяжелых месяцев на линии фронта, за это время у них накопилась приличная сумма, а на то, чтобы потратить ее, отводится всего несколько часов. Другой же причиной дружелюбного отношения французов к британцам является их лестная, но несколько преувеличенная оценка политических достижений Великобритании во время войны.

На французов произвело большое впечатление не только то упорство, с которым англичане вели борьбу с нацистским режимом в 1940 году, но и проявленное ими общенациональное единство. Во Франции особо отмечают, что в период тяжелых испытаний британским властям не пришлось тратить силы на подавление пятой колонны, а между различными общественными классами и социальными слоями не возникло дополнительной напряженности. Вместе с тем, что удивительно, французы склонны ошибочно принимать поверхностные изменения, произошедшие в Британии в военный период, за настоящую социальную революцию, совершенную по общему согласию всех движущих сил английского общества. Во Франции именно этим словом – «революция» – неизменно характеризуют и в ходе бесед, и на страницах газет развитие событий в Великобритании.

По утверждению французов (от которых можно было бы ожидать и более циничной точки зрения), классовых привилегий в Англии отныне не существует, сверхдоходы перестали облагаться налогами, а частный капитализм, по сути, уступил место централизованной экономике. Они с восхищением отмечают, что для этого не пришлось прибегать к кровопролитию и соответствующие успехи были достигнуты в критический период выживания нации без глобальных социальных проблем.

Любого, кто знает, какие на самом деле куцые преобразования произошли в британском обществе во время войны, эти хвалебные речи приводят в немалое замешательство. Примечательно, что их авторство, как правило, принадлежит французам, которые оказались в Великобритании во время войны и провели там несколько лет. Судя по всему, ошибка в данном случае заключается в подмене понятия «патриотизм» общественным просвещением. Без сомнения, английские граждане вполне достойно вели себя в военные годы, к их поведению в этом отношении нет никаких претензий. Представители всех классов и социальных слоев были готовы к самопожертвованию, никто не жаловался на отсутствие привычного по мирному времени комфорта, введенная в стране карточная система была справедливой и решала поставленные задачи, спекуляция и черный рынок не создавали серьезных проблем, объемы промышленного производства стремительно росли, несмотря на объективные трудности, а женское население практически в полном составе помогало фронту. Проводя параллели с ситуацией в собственной стране и приходя к неутешительным для себя выводам, французы не могут уразуметь, что основа социального уклада в Великобритании осталась практически неизменной и, как только военная угроза минует, все вернется на круги своя.

Среди французов укоренились и другие заблуждения. Они, в частности, слабо разбираются в том, каково отношение Великобритании к Германии и мирному урегулированию. Лишь немногие из них понимают, что британцы вовсе не в восторге от перспектив содержать в Германии на постоянной основе оккупационные силы и вряд ли единодушно поддержат договоренность с немецкой стороной, которая будет предусматривать такую необходимость. Не все французы осознают, что политика Великобритании в значительной степени зависит от позиции США по тому или иному вопросу и что все решения на международной арене она вынуждена принимать с учетом своих интересов в заморских территориях.

Сложившиеся на сегодня отношения между Францией и Великобританией в целом можно считать неплохими, однако причины возможных разногласий полностью не устранены, и в интересах обеих стран освещать усилия по их преодолению гораздо шире, чем это практикуется сейчас.

Франция с надеждой смотрит на Великобританию как на страну истинной демократии, страну, которая смогла избавиться от ошибок прошлого без общественных волнений, от установления диктаторского режима и ущемления прав и свобод человека и гражданина. В целом это мнение соответствует положению дел, однако, чтобы избежать горьких разочарований, французам следовало бы провести различие между реальными социальными изменениями, произошедшими в Великобритании, и временными мерами, необходимость которых была обусловлена жесткой борьбой за национальное выживание.

По мере того, как продолжается наступление вглубь Германии и обнажается все больше разрушений, вызванных бомбардировками союзников, их свидетели, как правило, реагируют на это следующим образом. Первое: «На родине не имеют об этом ни малейшего представления!» Второе: «Это просто безумие, но они после этого продолжают сражаться!» И третье: «Сложно даже вообразить, сколько потребуется труда, чтобы отстроить все это заново!»

Необходимо признать, что масштабы блицкрига союзников в Германии даже сейчас в Великобритании еще не осознаются в полной мере, и роль британской армии в подавлении сопротивления немецких войск, судя по всему, сильно недооценивается. Достаточно трудно донести до обывателя достоверную информацию о воздушных налетах, и его можно простить, если он предположит, что масштабы разрушений в Германии в результате наших налетов за последние четыре года сопоставимы с тем, что немецкая авиация смогла сотворить в Великобритании в одном только 1940-м.

Однако это заблуждение, которое, надо полагать, еще более распространено в Соединенных Штатах, таит в себе потенциальную опасность, и многочисленные протесты против неизбирательных бомбардировок со стороны пацифистов и гуманистов лишь запутали проблему.

Бомбардировки нельзя считать крайне бесчеловечным способом ведения войны. Война сама по себе бесчеловечна, но бомбардировочную авиацию, которая используется для того, чтобы парализовать промышленность и транспорт, можно причислить к относительно цивилизованному оружию. Что же касается «обычных» или «общепринятых» средств ведения войны, то они столь же губительны для неодушевленных объектов, как и для человеческой плоти.

Кроме того, в результате бомбежек гибнут случайные люди, тогда как убитые на поле боя мужчины – это тот человеческий материал, потеря которого непозволительна для общества. Народ Британии никогда не оставался безучастным к бомбардировкам гражданского населения, и, без сомнения, он будет готов пожалеть немцев после окончательной победы над ними. Однако британцы (благодаря определенному иммунитету от мировых потрясений) до сих пор не осознали всех ужасающих последствий современной войны и того затяжного оскудения, которые ожидают всех нас.

Когда бродишь по улицам разрушенных германских городов, тебя охватывают мучительные сомнения в том, что цивилизация еще жива. Ведь нужно помнить, что не только Германия подверглась бомбардировкам. Такой же масштаб разрушений можно встретить на всем пространстве от Брюсселя до Сталинграда. А там, где шли ожесточенные наземные бои, снесено до основания практически все. На протяжении примерно 300 миль между Марной и Рейном не осталось ни одного целого моста, ни одного виадука – все они были взорваны.

Даже в Англии необходимо три миллиона домов[54], и мы отдаем себе отчет в том, что шансы получить их в обозримом будущем весьма призрачны. А сколько же тогда жилищ потребуется в Германии, Польше, СССР или Италии? Если кто-то вынашивает грандиозную задачу восстановить сотни европейских городов, он должен понимать, что понадобится много времени, прежде чем удастся вернуться хотя бы к уровню жизни 1939 года.

Мы еще не знаем в полной мере степени того ущерба, который нанесен Германии, но, судя по состоянию территорий, которые захвачены к настоящему моменту, трудно поверить в реальность выплаты немцами каких-либо репараций – не имеет значения, товарами или трудовыми ресурсами. Суть проблемы заключается в том, что для того, чтобы вернуть Германию к жизни, реанимировать разрушенные фабрики и предотвратить коллапс немецкого сельского хозяйства после освобождения из рабства иностранной рабочей силы, немцам потребуется весь трудовой потенциал, которым они смогли бы распорядиться.

Если же, как планируется, миллионы из них будут депортированы для восстановительных работ, возрождение самой Германии затянется на длительное время. Опыт последней войны со всей очевидностью показал нереальность получить значительные денежные репарации от проигравшего. Вместе с тем лишь немногие осознали, что принудительное ослабление одной страны неблагоприятно сказывается на международном сообществе в целом. Поэтому бессмысленно превращать Германию в некое подобие сельских трущоб.

Всякий раз, когда я читаю такие фразы, как «военные суды над преступниками», «наказание военных преступников» и так далее, у меня невольно возникают воспоминания о том, что мне довелось увидеть в этом году в лагере для военнопленных на юге Германии.

Меня и еще одного корреспондента сопровождал невысокий венский еврей, которого зачислили в подразделение американской армии, занимающееся допросами военнопленных. Это был энергичный, светловолосый, довольно симпатичный молодой человек лет двадцати пяти. Его осведомленность в вопросах политики настолько превосходила уровень среднестатистического американского офицера, что общаться с ним было одно удовольствие. Лагерь располагался на летном поле, и, после того как мы обошли обычные боксы, проводник повел нас в ангар, где проходили «проверку» военнопленные, относившиеся к другой, особой категории.

В одном конце ангара на бетонном полу расположились в ряд около дюжины человек. Как нам объяснили, это были офицеры СС, которых отделили от других пленных. Среди них находился мужчина в грязной гражданской одежде. Он лежал, прикрыв лицо рукой, и, по-видимому, спал. У него были странные, сильно деформированные ступни необычной шарообразной формы, походившие скорее на лошадиные копыта, чем на человеческие конечности. Когда мы приблизились к этой группе, маленький еврей пришел в сильное возбуждение.

«Вот этот – настоящая свинья!» – произнес он и внезапно нанес своим тяжелым армейским ботинком распростертому на бетоне мужчине страшный удар по одной из деформированных ступней.

«Вставай, свинья!» – крикнул он, когда мужчина очнулся ото сна, а затем повторил что-то в этом роде по-немецки. Пленный с трудом поднялся на ноги и неуклюже вытянулся по стойке «смирно». Словно специально распаляя себя (он едва не пританцовывал, просвещая нас), еврей рассказал историю пленного. Как оказалось, тот был «истинным» нацистом: его партийный номер указывал на то, что он состоял в нацистской партии с первых дней ее создания. Этот человек занимал пост, соответствующий в политической иерархии СС генеральской должности. Можно было с уверенностью утверждать, что он руководил концентрационными лагерями и организовывал пытки и казни. Короче говоря, пленный олицетворял все то, против чего мы боролись в течение последних пяти лет.

Тем временем я жадно рассматривал его. Даже если не принимать во внимание неряшливый, оголодавший, небритый вид, который обычно бывает у тех, кто недавно попал в плен, он все равно производил отталкивающее впечатление. Вместе с тем этот человек не выглядел жестоким палачом и не обладал устрашающей внешностью. Он казался невротиком и даже, до определенной степени, интеллектуалом. Его светлые бегающие глаза прятались за толстыми стеклами очков. Пленного можно было принять за священника без сана, спившегося актера или медиума-спиритуалиста. Я видел множество подобных личностей в лондонских ночлежках и в читальном зале Британского музея. Без всякого сомнения, он страдал психическим расстройством и вряд ли был полностью вменяем, хотя в данный момент был адекватен настолько, чтобы опасаться очередного удара армейским ботинком. Тем не менее все то, что наш еврей-проводник рассказал нам об этом человеке, вполне могло быть правдой, – и, судя по всему, дело обстояло именно так! Нацистский палач, пугавший воображение обывателя, настоящий монстр и чудовище, против которого велась многолетняя борьба, превратился в элементарного жалкого негодяя, остро нуждавшегося не в суровом наказании, а скорее в психологической помощи.

Затем нашим глазам предстали новые унижения военнопленных. Так, другому офицеру СС, крупному мускулистому мужчине, было приказано раздеться до пояса и показать группу крови, вытатуированную у него под мышкой. Еще одного пленного заставили рассказать, как он лгал, пытаясь утаить свое членство в СС и выдавая себя за обычного солдата вермахта. Во время этих сцен я задавался вопросом, получает ли наш проводник удовольствие от своей новообретенной власти. В конечном итоге я пришел к выводу, что на самом деле ему это не нравилось и он (подобно посетителю борделя, юноше, пробующему первую сигару, или туристу в картинной галерее) лишь пытается себе это внушить. Он вел себя так, как намеревался поступить в те дни, когда не обладал нынешней властью.

Абсурдно обвинять немецкого или австрийского еврея в том, что он решил таким образом поквитаться с нацистами. Одному богу известно, какие счеты этот человек вознамерился свести с ними. Возможно, вся его семья была убита. В конце концов, даже беспричинный пинок – это мелочь по сравнению с теми бесчинствами, которые творил гитлеровский режим. Однако благодаря сцене, свидетелем которой я стал (как и многого другого, что мне довелось увидеть в Германии), мне удалось осознать, что идея мести и наказания – это детский каприз. Собственно говоря, такой вещи, как месть, не существует в реальности. Месть – это действие, которое вы жаждете совершить, будучи бессильными и потому что вы бессильны. Но как только ощущение бессилия исчезает, пропадает и желание мстить.

Пожалуй, любой из нас в 1940 году был бы на седьмом небе при мысли о том, что увидит, как офицеров СС унижают на наших глазах. Но когда это становится возможным, зрелище получается жалким и отвратительным. Говорят, когда труп Муссолини был выставлен на всеобщее обозрение, какая-то пожилая женщина выхватила револьвер и пять раз выстрелила в него, воскликнув: «Это за моих пятерых сыновей!» Именно такую историю поведали газеты своим читателям, хотя, возможно, все это и произошло на самом деле. Интересно, получила ли она удовлетворение от этих пяти выстрелов, о которых, несомненно, мечтала много лет? Стоит учесть, что для того, чтобы у нее появилась возможность приблизиться к Муссолини и выстрелить в него, он должен был стать трупом.

Широкая общественность Великобритании в ответе за чудовищное мирное урегулирование, которое сейчас навязывается Германии, из-за ее неспособности предвидеть, что наказание врага не способно принести удовлетворения. Мы смирились с такими преступлениями, как изгнание немцев из Восточной Пруссии (преступлениями, которые в ряде случаев мы были не в силах предотвратить, но против которых могли бы, по крайней мере, протестовать), поскольку немцы разгневали и напугали нас. Поэтому мы были уверены, что при их низложении нам не следует испытывать к ним жалости. Мы упорствуем в этом заблуждении или же негласно поддерживаем других в этом упорстве из-за смутного ощущения, что, решив наказать Германию, обязаны это сделать. На самом деле в Великобритании осталось мало жгучей ненависти к этой стране. Насколько я понимаю, еще реже ее можно встретить в войсках, оккупирующих поверженную Германию. Только те немногочисленные садисты, которые подпитывают свою жестокость из того или иного источника, проявляют живой интерес к выслеживанию военных преступников и коллаборантов. Если спросить обычного человека, в каком преступлении Геринг, Риббентроп и остальные нацисты будут обвинены на суде, он вряд ли сможет вам ответить. В силу тех или иных причин наказание этих монстров каким-то образом перестало казаться привлекательным, едва оно стало возможным. Оказавшись за решеткой, они каким-то необъяснимым образом перестали выглядеть чудовищами.

К сожалению, порой только случайное событие помогает нам осознать свои подлинные чувства. Приведу в этой связи еще одно воспоминание о поверженной Германии. Через несколько часов после того, как Штутгарт был захвачен французской армией, мы вместе с одним бельгийским журналистом въехали в город, в котором на тот момент все еще царил хаос. Бельгиец всю войну вел радиопередачи для европейской службы Би-би-си, и, как почти у всех французов или бельгийцев, у него было гораздо более жесткое отношение к «бошам», нежели у англичан или американцев. Все основные мосты, ведущие в город, были взорваны, и нам пришлось въезжать в него по небольшому пешеходному мостику, который немцы, судя по всему, отчаянно пытались отстоять. У его подножия лежал мертвый немецкий солдат. Лицо мертвеца было восково-желтого цвета. На грудь убитого кто-то положил букетик сирени, которая в те дни цвела повсюду.

Когда мы проезжали мимо, бельгиец отвернулся. После того как мы отъехали достаточно далеко, он рассказал, что увидел погибшего впервые. Полагаю, этому журналисту было лет тридцать пять и последние четыре года он вел радиопередачи на военную тему. В течение нескольких дней после этого его поведение достаточно сильно изменилось. Он с явным осуждением смотрел на результат бомбардировок и те унижения, которым подвергались немцы. Как-то раз он даже вмешался, чтобы предотвратить откровенное мародерство. Покидая город, этот человек отдал остатки привезенного с собой кофе немцам, у которых мы были расквартированы. Неделей ранее его, вероятно, просто шокировала бы идея угостить «бошей» кофе. Однако, как он признался, его чувства изменились при виде того несчастного рядом с мостом: это зрелище внезапно открыло ему истинный смысл войны. Но доведись нам въехать в город другим путем, он, возможно, был бы избавлен от необходимости увидеть труп солдата (одного из двадцати миллионов), убитого на этой войне.

Наглядным примером стремительного развития событий в современном мире является публикация всего год назад издательством «Херст энд Блэкетт» полного, без купюр, текста «Майн кампф» в явно прогитлеровском духе. Предисловие и примечания переводчика преследуют очевидную цель смягчить жесткую манеру, в которой написана книга, и представить Гитлера в наиболее благоприятном свете – поскольку в то время он все еще считался порядочным человеком. Гитлер разгромил немецкое рабочее движение, и за это имущие классы были готовы простить ему практически все его прегрешения. Как левые, так и правые придерживались той весьма убогой позиции, что национал-социализм – всего лишь разновидность консерватизма.

Затем неожиданно выяснилось, что Гитлер вовсе не был порядочным человеком. В результате «Херст энд Блэкетт» переиздало книгу в новой обложке, объяснив свой шаг тем, что вся прибыль пойдет в пользу Красного Креста. Тем не менее, зная содержание «Майн кампф», трудно поверить, что цели и взгляды Гитлера за истекший период могли кардинально измениться. Сравнивая его высказывания, предположим, годичной давности с теми, которые были сделаны пятнадцатью годами ранее, невольно поражаешься косности его ума и ограниченности мировоззрения, которое остановилось в своем развитии. Книга «Майн кампф» являет собой застывшее сознание безумного маньяка, на которое вряд ли способны повлиять динамичные изменения в балансе сил международной политики. Нельзя исключать, что, по мнению Гитлера, советско-германский пакт представляет собой не более чем отсрочку в реализации его планов. Программа действий, изложенная в «Майн кампф», заключается в том, чтобы сначала разгромить Россию, а затем уже, создав к тому благоприятные условия, и Англию. Теперь, как выяснилось, с Англией предстоит разобраться в первую очередь, поскольку Россия из двух стран оказалась сговорчивей. Однако когда с Англией будет покончено, настанет черед России. Без всякого сомнения, Гитлеру все видится именно так. А вот что произойдет на самом деле – это уже другой вопрос.

Предположим, программа Гитлера будет реализована. В этом случае, согласно его прогнозам, через сто лет мы увидим единое государство из 250 миллионов немцев, расселенных на обширном «жизненном пространстве», простирающемся до Афганистана или же соседних с ним земель. Оно будет представлять собой совершенно жуткую, безмозглую империю с единственной задачей: обеспечить подготовку молодежи к войне и бесперебойные поставки свежего пушечного мяса. Как ему удалось сделать свой чудовищный замысел всеобщим достоянием? Легче всего объяснить это тем, что на каком-то этапе своей карьеры он смог получить финансовую поддержку со стороны крупных промышленников, которые увидели в нем политического деятеля, способного сокрушить социалистов и коммунистов. Однако они не поддержали бы его, вызови он к тому моменту своими фанатичными речами к жизни целое движение.

Опять же, ситуация в Германии, в которой в то время насчитывалось семь миллионов безработных, явно благоприятствовала деятельности различных демагогов. Но Гитлер не сумел бы одержать верх над своими многочисленными соперниками, если бы он не обладал харизмой, которую можно почувствовать даже в неуклюжих пассажах «Майн кампф» и которая, без сомнения, буквально ошеломляет, когда слушаешь его речи…

Невозможно отрицать, что в нем есть что-то магнетическое. Этот магнетизм ощущаешь, когда рассматриваешь его фотографии. Я особенно рекомендую снимок на первых страницах издания «Херст энд Блэкетт», на котором Гитлер предстает перед нами в тот период, когда он был коричневорубашечником. У него патетически-печальное, как у собаки, выражение лица, физиономия человека, страдающего от невыносимой несправедливости. Если придать этому лицу чуть больше мужественности, то оно станет похожим на бесчисленные изображения распятого Христа, и нет никаких сомнений в том, что Гитлер именно им себя и воображал. Об изначальной, сугубо личной причине его смертельной обиды на мир можно лишь гадать, однако в любом случае ее существование налицо. Он – мученик, жертва, Прометей, прикованный к скале, самоотверженный герой, который в одиночку бьется с невероятными злосчастьями. Если бы ему предстояло убить мышонка, он бы смог сделать так, чтобы тот предстал перед нами огнедышащим драконом. Чувствуется, что он, подобно Наполеону, бросает вызов судьбе, что он, обреченный на поражение, все же заслуживает победы. Привлекательность такого образа, конечно же, непреодолима, и об этом свидетельствует львиная доля фильмов на подобную тему.

Вместе с тем Гитлер осознал лживость гедонистического отношения к жизни. Почти все западные интеллектуалы (и, безусловно, все сторонники «прогрессивных» идей) со времен последней войны негласно сходились в том, что люди жаждут вести спокойную, безопасную жизнь, не зная потрясений и боли. Такой взгляд на жизнь исключал проявление патриотизма и военных доблестей. Социалист, застав своих детей за игрой в солдатики, склонен огорчиться. Однако он вряд ли сможет придумать замену игрушечным солдатикам, поскольку оловянные пацифисты не подойдут для этих целей. Гитлер, с предельной ясностью осознавший это своим мрачным умом, понимает, что люди жаждут не только комфорта, безопасности, короткого рабочего дня, гигиены, контроля над рождаемостью и, в целом, здравого смысла. Они также мечтают (по крайней мере, время от времени) о борьбе и самопожертвовании, не говоря уже о барабанах, штандартах, флагах и парадах, на которых изъявляется преданность. Какими бы они ни были в контексте экономических теорий, фашизм и нацизм психологически гораздо более действенны, нежели любая гедонистическая концепция жизни. То же самое, судя по всему, верно и в отношении сталинской версии казарменного социализма.

Все три великих диктатора нашего времени упрочили свою власть, возложив непомерное бремя на свои народы. В то время как социализм и даже капитализм в более сдержанной форме сулили людям: «Вам предлагается хорошая жизнь!» – Гитлер заявил им: «Я предлагаю вам борьбу, опасности и смерть!» – и в результате вся нация бросается к его ногам. Возможно, несколько позже народу это надоест и он передумает, как это случилось в конце прошлой войны. После нескольких лет бойни и голода «Величайшее счастье для наибольшего числа людей» – это весьма неплохой лозунг, но в данный момент все же популярнее фраза «Лучше ужасный конец с почестями, чем ужасная жизнь без конца». Теперь, когда мы вступили в борьбу с человеком, провозгласившим подобное, нам нельзя недооценивать эмоциональную привлекательность такого призыва.

Из всех вопросов, оставшихся в наше время без ответа, пожалуй, самый важный звучит следующим образом: «Что такое фашизм?»

Одна из организаций, изучающих общественное мнение в Америке, недавно задала этот вопрос сотне разных людей и получила ответы, которые варьировались от «это истинная демократия» до «это настоящая бесовщина». Здесь, в Великобритании, если попросить обычного, среднестатистического человека дать определение фашизму, он, скорее всего, упомянет режимы в Германии и Италии. Однако такую трактовку нельзя считать удовлетворительной, поскольку даже крупнейшие фашистские государства существенно отличаются друг от друга по своей структуре и идеологии.

Нелегко, например, вписать Германию и Японию в одни и те же рамки, еще труднее дело обстоит с небольшими государствами, которые можно охарактеризовать как фашистские. Обычно исходят из того, что фашизм по своей сути представляет собой воинствующую идеологию, процветает в атмосфере военной истерии и решает экономические проблемы исключительно путем подготовки к войне или захвата иностранных территорий. Вместе с тем очевидно, что эти принципы не относятся, скажем, к Португалии или различным южноамериканским диктатурам. Наряду с этим предполагается, что один из отличительных признаков фашизма – это антисемитизм. Однако некоторые фашистские движения нельзя считать антисемитскими. В результате научных споров, которые годами ведутся на страницах американских журналов, не удалось даже определиться с тем, является ли фашизм формой капитализма. И все же, когда мы применяем термин «фашизм» к Германии, Японии или Италии, находящейся под диктатурой Муссолини, мы в общих чертах понимаем, что подразумевается.

При этом именно во внутренней политике это слово утратило остатки изначального смысла, так как если вы внимательно изучите прессу, то обнаружите, что практически не существует такой социально-общественной группы (не говоря уже о политической партии или организации любого рода), которая за последние десять лет не была бы заклеймена как фашистская. Я не упоминаю об употреблении слова «фашист» в обыденной речи, а ограничиваюсь лишь тем, что смог почерпнуть из газет.

Мне встречались выражения «сочувствующий фашистам», или «личность фашистского толка», или просто «фашист», которые всерьез применялись к следующим социально-общественным группам.

Консерваторы. Все консерваторы, сторонники миротворческой политики или же ее противники, считаются профашистскими субъектами. Британское правление в Индии и других колониях рассматривается как идентичное нацизму. Организации, которые можно было бы назвать патриотическими и исторически сложившимися, обозначаются как «тайно поддерживающие фашизм» или «профашистские». Примерами могут служить бойскауты, Столичная полиция, МИ-5[58], Британский легион[59]. Фраза: «Все частные школы – рассадники фашизма!» – считается самоочевидной.

Социалисты. Защитники капитализма старого образца (например, сэр Эрнест Бенн[60]) утверждают, что социализм и фашизм – это одно и то же. Некоторые журналисты из числа католиков настаивают на том, что социалисты являлись главными коллаборационистами в странах, оккупированных нацистами. Аналогичное обвинение (правда, под несколько иным ракурсом) выдвигалось Коммунистической партией, когда она стала придерживаться крайне левых позиций. В период с 1930 по 1935 год газета Daily Worker[61] имела обыкновение называть Лейбористскую партию «лейбористскими фашистами». Этому вторят другие левые экстремисты, например анархисты. Некоторые индийские националисты считают британские профсоюзы фашистскими организациями.

Коммунисты. Широко распространена точка зрения (ее придерживаются, например, Раушнинг[62], Питер Друкер[63], Джеймс Бернхэм[64] и Фредерик Фойгт[65]), согласно которой не существует разницы между нацистским и советским режимами. По мнению ее сторонников, все фашисты и коммунисты стремятся практически к одному и тому же и в какой-то степени даже являются одними и теми же личностями. В издании Times (довоенной эпохи) СССР назывался «фашистским государством». Этому, опять-таки, вторят анархисты и троцкисты.

Троцкисты. Коммунисты обвиняют собственно троцкистов, то есть лиц, принадлежащих к политической группе Троцкого, в том, что они относятся к идейно-политическому течению, которое скрытно поддерживает фашизм и оплачивается нацистами. В период существования Народного фронта[66] представители левых сил искренне верили в эту концепцию. В то время, когда коммунисты стали придерживаться крайне правых позиций, они были склонны выдвигать это же обвинение в адрес всех политических фракций, отличавшихся более левой точкой зрения, например в адрес Партии общего благосостояния или Независимой рабочей партии[67].

Католики. За пределами своей собственной общины католическая церковь почти повсеместно считается профашистской, как объективно, так и субъективно.

Противники войны. Пацифистов и других антивоенных активистов часто обвиняют не только в том, что они сочувствуют деятельности стран гитлеровской Оси, но и в том, что они проникаются профашистскими настроениями.

Сторонники войны. Противники войны аргументируют свою позицию, как правило, утверждением о том, что британский империализм хуже нацизма. Они склонны распространять термин «фашисты» на всех, кто заявляет о необходимости победы военным путем. Если несколько утрировать заявления сторонников движения Народного конвента[68], то они сводились к тому, что готовность противостоять нацистскому вторжению являлась признаком симпатий к фашизму. Как только появились местные добровольческие силы обороны (или ополчение), их сразу же осудили как фашистскую организацию. Кроме того, все левые склонны приравнивать милитаризм к фашизму. Просвещенные в политическом отношении рядовые почти всегда называют своих офицеров «фашистски настроенными» или «прирожденными фашистами». Войсковые школы тактической подготовки, поддержание внешнего воинского вида, отдание офицерам чести – все это относят к явлениям, способствующим фашизму. До войны вступление в Территориальную армию считалось признаком симпатии к фашистской идеологии. И воинская повинность, и профессиональная армия осуждаются как фашистские проявления.

Националисты. Национализм повсеместно считается по самой своей сути фашистским явлением, при этом данный принцип применяется лишь к тем движениям, которые оратор не одобряет. Арабский национализм, польский национализм, финский национализм, партия Индийский национальный конгресс, Мусульманская лига, сионизм и Ирландская республиканская армия – все эти националистические движения описываются как фашистские (правда, разными ораторами).

При изучении данного вопроса становится понятно, что в том виде, в каком слово «фашизм» используется, оно практически полностью лишено своего изначального смысла. И в разговорной речи оно звучит еще более нелепо, чем на страницах печатных изданий. Я неоднократно становился свидетелем того, как его применяют в отношении фермеров, владельцев магазинов, социальных кредитов, телесных наказаний, охоты на лис, корриды, Комитета 1922 года[69], Комитета 1941 года[70], Киплинга, Ганди, Чан Кайши, гомосексуальности, радиопостановок Пристли, молодежных общежитий, астрологии, женщин, собак и вообще всех подряд.

Тем не менее под этой неразберихой на самом деле прячется некий скрытый смысл.

Начнем с того, что существуют огромные различия (на некоторые из них легко указать, но их достаточно сложно объяснить) между теми режимами, которые называют фашистскими, и теми, которые именуют демократическими.

Во-вторых, если слово «фашист» означает «человек, симпатизирующий Гитлеру», то обвинения в адрес некоторых из социально-общественных групп, которые перечислены выше, очевидно, гораздо более обоснованы, чем в адрес других.

В-третьих, даже тот, кто безрассудно разбрасывается словом «фашист», в любом случае наполняет его эмоциональной составляющей. Под фашизмом, строго говоря, подразумевается нечто жестокое, беспринципное, высокомерное, реакционное, антилиберальное, направленное против рабочего класса. За исключением относительно небольшого числа сторонников фашизма, почти любой англичанин воспринял бы слово «хулиган» как синоним слова «фашист».

Чем чаще употребляют это слово, тем больше расплывается его значение.

Однако фашизм – это еще и политико-экономическая система. Почему же тогда мы не можем выработать для этого явления четкое и общепринятое определение? Увы! Мы не в состоянии сделать этого, во всяком случае, на данном этапе. Объяснять почему было бы слишком долго. Но если попытаться сделать это кратко, то причина заключается в невозможности дать удовлетворительное определение фашизму, не сделав откровенных признаний, к которым пока не готовы ни сами фашисты, ни консерваторы, ни социалисты любого толка. Все, что можно предпринять на данный момент, – это использовать данное слово с определенной долей осмотрительности и не низводить его, как это чаще всего делается, до уровня обыкновенного ругательства.

Хотя вероятность того, что в ближайшие пять лет атомная бомба может разнести нас на куски, достаточно высока, такая перспектива, вопреки ожиданиям, не стала предметом активных дискуссий. Газеты опубликовали множество диаграмм, вряд ли понятных обычному человеку, на которых представлены физические свойства протонов и нейтронов, и множество раз повторили бесполезное утверждение о том, что атомная бомба «должна находиться под международным контролем». Однако практически ничего не было сказано (по крайней мере, в печати) по вопросу, который представляет наибольший интерес для всех нас, а именно: «Насколько трудоемким будет производство этих штук?»

Мы, то есть широкая публика, смогли получить соответствующую информацию лишь весьма опосредованным образом, что объясняется решением президента Трумэна не разглашать определенные секреты из опасения, что они могут стать известны СССР. Несколько месяцев назад, когда об атомной бомбе еще только ходили слухи, было распространено убеждение, что расщепление атома – это элементарная проблема для физиков и что после ее решения новое и разрушительное оружие может оказаться в распоряжении почти любого. (Поговаривали даже, что какой-нибудь псих-одиночка из числа лабораторных практикантов может в любой момент обратить в пыль нашу планету и что для него сделать это будет так же легко, как запустить праздничный фейерверк.)

Будь это правдой, весь ход истории резко изменился бы раз и навсегда. Различия между большими и малыми странами оказались бы стерты, а власть государства над личностью стала бы куда слабее. Однако, судя по заявлениям президента Трумэна и различным комментариям к ним, атомная бомба стоит фантастических денег, а ее производство требует огромных промышленных мощностей, которыми владеют лишь три или четыре державы в мире. Это чрезвычайно важный нюанс, поскольку он означает, что появление атомной бомбы не изменит хода истории, а лишь усилит те тенденции, которые сформировались в последние десять лет.

Общеизвестен тот факт, что история нашей цивилизации – это преимущественно история оружия. В частности, исследователи неоднократно отмечали тесную связь между открытием пороха и победой буржуазного строя над феодальным укладом. И хотя я вполне допускаю возможные исключения, мне представляется разумным признать истинность следующего правила: исторические этапы, когда создавать оружие, способное обеспечить безусловное доминирование над противником, дорого или сложно, оказываются эпохами деспотизма и произвола власть имущих, тогда как в периоды дешевого и легкодоступного оружия у простого люда появляется шанс сказать свое веское слово. Так, например, танки, линкоры и бомбардировщики – это по определению орудия деспотов и тиранов, в то время как ружья, мушкеты, луки и ручные гранаты – демократические боевые средства. Сложное вооружение делает сильных мира сего более могущественными, в то время как простое (пока не найдется способа его нейтрализовать) дает слабым возможность реванша.

Великую эпоху демократии и национального самоопределения вершили мушкет и ружье. После изобретения кремневого замка и вплоть до появления пистона мушкет являлся довольно эффективным оружием и в то же время настолько простым, что его могли изготовлять практически где угодно. Сочетание этих качеств обеспечило успех американской и французской революций, превратило народное восстание в нечто куда более серьезное, чем сегодня. На смену мушкету пришло ружье, заряжающееся с казенной части. По своей конструкции оно было сложнее, тем не менее его могли производить во многих странах, оно было дешевым, экономным в отношении боеприпасов, удобным для контрабанды. Даже самые отсталые в технологическом отношении народы всегда имели возможность раздобыть ружья тем или иным путем, поэтому и буры, и болгары, и абиссинцы, и марокканцы, и даже жители Тибета могли бороться за свою независимость, порой небезуспешно. Однако с тех пор каждый шаг в развитии вооружения приносил пользу исключительно государству, а не личности и только промышленно развитым странам. Центров силы становится все меньше и меньше. Уже в 1939 году существовало только пять государств, способных вести широкомасштабные войны, сейчас же их осталось всего лишь три (а вскоре, возможно, это число сократится до двух). Эта тенденция наблюдается уже много лет, некоторые исследователи обратили на нее внимание еще до 1914 года. Единственное, что могло бы изменить ход вещей, – это изобретение оружия (или, говоря шире, метода ведения боевых действий), не зависящего от плотной концентрации промышленного производства.

Исходя из различных признаков, можно сделать вывод, что русские пока не владеют секретом создания атомной бомбы. С другой стороны, преобладает точка зрения, что в ближайшие несколько лет они его разгадают. Таким образом, грядет перспектива появления двух или трех монструозных сверхдержав, каждая из которых будет обладать оружием, способным в ходе борьбы за мировое господство уничтожить миллионы людей в считаные секунды. Преждевременным было бы прогнозировать, что вслед за этим последуют более крупные и кровопролитные войны и, скорее всего, конец машинной цивилизации. Тем не менее предположим (а именно такое развитие событий представляется наиболее вероятным), что уцелевшие великие нации достигнут негласной договоренности никогда не применять атомную бомбу друг против друга. Допустим также, что они условятся применять ее (или прибегать к угрозе ее применения) только против тех народов, которые не в состоянии нанести ответный удар. В этом случае мы возвращаемся на круги своя, с той лишь разницей, что власть будет сосредоточена в руках нескольких избранных и будущее покоренных народов и угнетенных классов станет еще более безнадежными.

Когда Джеймс Бернхэм написал свою «Революцию менеджеров», многие американцы допускали победу немецкой армии в Европе, поэтому казалось вполне естественным предположить, что именно Германия, а не Россия будет доминировать на евразийских просторах, тогда как Япония сохранит за собой господство на Востоке. Это был очевидный просчет, но он никак не влияет на основную мысль, высказанную Бернхэмом, поскольку географическая картина нового миропорядка, представленная им, оказалась верной. Становится все более очевидным, что вся планета делится между тремя великими империями, каждая из которых самодостаточна, практически отрезана от контактов с внешним миром и управляется (под той или иной личиной) кучкой самоизбранных олигархов. Торг по поводу того, где будут проведены границы, все еще продолжается (и будет идти еще несколько лет), тогда как третья сверхдержава – Китай, вокруг которого группируются остальные страны Дальнего Востока, – пока может считаться таковой скорее потенциально, нежели фактически. Однако общий вектор развития событий на международной арене очевиден, и каждое научное открытие последних лет только усиливало его.

Когда-то нам обещали, что авиация «сотрет все границы», на самом же деле с тех пор, как она превратилась в серьезное оружие, границы наглухо закрылись. Когда-то нам пророчили, что радио будет способствовать международному взаимопониманию и развитию сотрудничества. Как оказалось, оно является действенным средством изоляции стран. Атомная бомба может завершить этот процесс, лишив эксплуатируемые классы и угнетаемые народы всяких перспектив мятежа против власть имущих и одновременно заложив основу равенства ее обладателей в военном потенциале. Не имея возможности победить друг друга, они, скорее всего, продолжат делить мир между собой. Трудно спрогнозировать, что именно способно сместить установившийся баланс сил, кроме длительных и непредсказуемых демографических перемен.

Сорок или пятьдесят лет назад Герберт Уэллс и другие научные фантасты предостерегали нас, что человек загоняет себя в опасный тупик, проявляя готовность к самоуничтожению своим собственным оружием, после чего Землю начнут успешно колонизировать муравьи и другие биологические виды со стадным инстинктом. Любой, кому довелось увидеть разрушенные города Германии, согласится с тем, что такие апокалиптические прогнозы выглядят вполне реальными. Тем не менее если в целом оценивать эволюцию нашего мира, то на протяжении уже нескольких десятилетий он движется скорее не к хаосу и безвластию, а к возрождению рабства. Возможно, нас ждет впереди не вселенское разрушение, а эпоха, столь же ужасающая в своей стабильности, как и античные рабовладельческие общества. Теория Джеймса Бернхэма широко обсуждалась, но пока лишь немногие задумывались об ее идеологических основах, то есть о том, какое мировоззрение, какие убеждения, какая социальная структура будут преобладать в сверхдержаве, одновременно непобедимой и находящейся в состоянии перманентной «холодной войны» с соседями.

Если бы атомная бомба оказалась такой же дешевой и простой в изготовлении, как велосипед или будильник, это вполне могло бы вновь отбросить нас во времена варваров. С другой стороны, это означало бы исчезновение национального суверенитета и полицейского государства с безраздельной центральной властью. Если же (как, судя по всему, и обстоит дело) атомная бомба представляет собой редкий и дорогостоящий предмет, такой же сложный в производстве, как линкор, то она, скорее всего, ознаменует конец крупномасштабных войн ценой нескончаемого мира без мира.

По мере того, как над политическим горизонтом сгущаются тяжелые, словно натруженные ладони чернорабочего, тучи, все более отчетливо проявляется один немаловажный факт. Дело заключается в том, что проблемы правительства (как текущие, так и предстоящие) в значительной степени проистекают из его неспособности должным образом публично обозначить свои намерения по тому или иному критическому вопросу.

Широкую общественность, по существу, держат в неведении: неясно, что именно в данный момент происходит, а также чего и по какой причине следует ожидать в ближайшей перспективе. В результате каждое национальное злоключение, большое или малое, застает подавляющую часть населения врасплох, и наше правительство навлекает на себя уничижительную критику, вынужденное в страшной спешке проводить мероприятия, которые любое другое правительство любой другой страны мира осуществляло бы в тех же обстоятельствах, но на плановой основе.

Возьмем в качестве примера вопрос, который в последнее время часто обсуждался в новостных программах, но так и не получил должного освещения. Речь идет об иммиграции в нашу страну иностранной рабочей силы. Не так давно мы стали свидетелями бурных протестов на конференции Британского конгресса тред-юнионов против разрешения полякам работать в двух сферах, где рабочая сила наиболее востребована: в шахтах и на сельскохозяйственных угодьях.

Бессмысленно пытаться объяснить возникший скандал «происками» сторонников Компартии или же оправдывать его тем, что польские беженцы сплошь и рядом – фашиствующие элементы, которые «дефилируют» в моноклях и с портфелями в руках. Вопрос заключается в следующем: была бы реакция британских профсоюзов более сдержанной, если бы речь шла не о предполагаемых фашистах, а о жертвах фашизма?

Например, сотни тысяч бездомных евреев делают все возможное, чтобы попасть в Палестину. Несомненно, многие из них в конечном счете добьются поставленной цели, однако другим суждено потерпеть неудачу. Как насчет того, чтобы пригласить, скажем, 100 тысяч евреев, которым отказано в их просьбе, поселиться в нашей стране? Или как насчет перемещенных лиц (по существу, беженцев, которых насчитывается почти миллион человек)? Они разбросаны по лагерям на всей территории Германии и лишены будущего. Им просто некуда деваться, поскольку Соединенные Штаты и британские доминионы уже отказались принять их основную массу. Почему бы не решить проблему, предложив им британское гражданство?

Легко представить реакцию британского обывателя на такое предложение. Даже до войны, когда нацистские преследования евреев были в самом разгаре, идея впустить в Великобританию значительное количество этих беженцев не получила поддержки среди широких слоев населения. Не было предпринято никаких решительных мер по допуску в страну сотен тысяч испанцев, бежавших от диктаторского режима Франко и в результате оказавшихся за колючей проволокой во Франции.

Если уж говорить начистоту, то протесты британских обывателей против интернирования несчастных немецких беженцев в 1940 году тоже были весьма вялыми. Чаще всего я слышал в то время следующие комментарии по данному вопросу: «А с какой целью они решили сюда приехать?», «Они хотят отнять у нас работу» – и другие в том же духе.

Такая позиция объясняется тем, что в Великобритании сформировалось устойчивое общественное мнение против иммиграции иностранцев. Отчасти это вызвано простой мигрантофобией (неприязненным отношением к иностранцам), отчасти – боязнью снижения уровня заработной платы, но в основном – устаревшим представлением о том, что Британия перенаселена и что рост населения автоматически означает рост безработицы.

На самом же деле в настоящий момент число работоспособных граждан в стране не превышает числа рабочих мест. Более того, у нас отмечается серьезная нехватка рабочей силы, которая будет только усугубляться в результате продолжающегося призыва на военную службу и вследствие старения населения.

Между тем уровень рождаемости по-прежнему пугающе низок, и несколько сотен тысяч женщин брачного возраста практически не имеют шансов найти себе мужей. Однако насколько широко известны или убедительны все эти факты?

В конце концов, сомнительно, что мы сможем решить наши проблемы без мигрантов из Европы. Правительство уже попыталось осторожно начать движение в этом направлении, однако его робкие поползновения не нашли понимания у общественности и были встречены враждебно, потому что она не была заранее проинформирована о необходимости данных шагов. Такая же картина наблюдается и в отношении множества других непопулярных мер, к которым британским властям приходится прибегать время от времени.

По существу, проблема заключается не в том, чтобы подготовить общественное мнение к действиям, необходимым в тех или иных чрезвычайных ситуациях, а в том, чтобы повысить общий уровень политической зрелости населения. До широких слоев следует прежде всего донести тот факт (который ими никогда не осознавался должным образом), что процветание Британии во многом зависит от происходящего за пределами монархии.

Лейбористскому правительству нелегко обеспечивать прозрачность своей политики в условиях, когда пресса в подавляющей своей массе относится к центральным властям с открытой неприязнью. Тем не менее существуют ведь и другие способы общения с населением. Мистер Эттли[73] и его коллеги, например, вполне могли бы уделять больше внимания радио, тому средству массовой информации, которое очень немногие политики в нашей стране когда-либо воспринимали всерьез.

Меня мучает еще один вопрос, на первый взгляд нелепый в своей мелочности и малоприятный, но на который я тем не менее хотел бы получить ответ. Постараюсь сформулировать его как можно более тактично. Как в последние годы по всей Европе осуществлялись казни многочисленных военных преступников: старым методом удушения или же современным, сравнительно более гуманным, который сводится к тому, что жертве (как предполагается) одним движением ломают шею?

Сто или более лет назад преступников вешали, просто подтягивая на веревке. Приговоренные брыкались, пытались сопротивляться и бились в конвульсиях, пока не умирали, что могло занять четверть часа или около того. Впоследствии решили использовать виселицы с длинным падением. Теоретически последний способ должен обеспечить мгновенную смерть, хотя на практике это не всегда действовало должным образом.

Однако в последние годы, судя по всему, наметилась тенденция вновь казнить путем удушения. Я не видел документальных кадров о повешении немецких военных преступников в Харькове, однако соответствующие описания в британской прессе свидетельствуют о том, что в этом случае использовался старый метод. То же самое относится и к казням в балканских странах.

Что касается казней по решению Нюрнбергского суда, то из газетных сообщений трудно сделать какой-либо определенный вывод. Ходили разговоры об использовании виселиц с длинным падением. Вместе с тем циркулировали слухи о том, что требовалось 10 или 20 минут, чтобы приговоренные скончались. Возможно, в результате свойственной англосаксам склонности к компромиссам было решено соорудить виселицы с недостаточно длинным падением.

То, что британские власти могут сохранить повешение в качестве общепринятой формы смертной казни, является тревожным знаком. Повешение – это варварский, далеко не самый эффективный способ лишения жизни кого бы то ни было, и ставшие известными факты, подтверждающие это, способны настолько шокировать, что просто немыслимо вновь обнародовать их.

До недавнего времени мы испытывали смущение по этому поводу, поэтому казни в Британии не предавались огласке. В довоенный период публичные экзекуции стали атрибутом далекого прошлого практически во всех цивилизованных странах. Теперь же, похоже, мы становимся свидетелями возобновления давно забытой практики. По крайней мере, публичная казнь за преступления против человечества вновь входит в норму. И хотя у нас в стране она пока не введена, мы опосредованно участвуем в этом процессе, просматривая документальные кадры подобных экзекуций.

Парадокс заключается в том, что буквально каких-то десять лет назад каждый просвещенный человек выступал за отмену смертной казни как за что-то само собой разумеющееся, наравне с реформой бракоразводного процесса или независимостью Индии. Теперь же признаком цивилизованности считается не просто одобрение смертной казни, но и возмущение ее отменой.

Именно с учетом этих обстоятельств мне представляется немаловажным выяснить, становится ли удушение осужденных преступников обычной практикой. Поскольку, если граждан учат злорадствовать не только по поводу лишения человека жизни, но и над особенно мучительным его методом, это знаменует собой очередной виток нисходящей спирали, по которой мы деградируем с 1933 года.

Социалисты сегодня находятся в положении врача, который пытается вылечить практически безнадежного больного. Их долг как медиков заключается в том, чтобы сохранить жизнь пациента и, следовательно, исходить из того, что у него есть хоть какой-то шанс на выздоровление. Их долг как ученых – взглянуть фактам в лицо и признать, что пациент, скорее всего, умрет. Наша деятельность как социалистов имеет смысл только в том случае, если мы исходим из того, что социализм может быть построен, но если мы перестанем учитывать, что должно случиться, то у нас нет никаких шансов на успех. Если бы я был букмекером, просчитывающим вероятности и не принимающим во внимание собственные пожелания, я бы поставил против выживания нашей цивилизации в течение следующих нескольких веков. Насколько я могу судить, есть три варианта возможного развития событий.

1. Американцы осмелятся применить атомную бомбу, пока она у них есть, а русские еще не успели ее создать. Однако такой шаг ничего не решит. Он устранит ту угрозу, которую сейчас представляет СССР [для Соединенных Штатов], но приведет к возникновению новых империй, новых конфликтных ситуаций, новых противостояний, новых войн, новых атомных бомб и т. д. В любом случае я думаю, что этот вариант развития событий наименее вероятный из трех, потому что превентивная война – это все же преступление, на которое нелегко решиться стране, сохранившей хоть какие-то остатки демократии.

2. Нынешняя «холодная война» будет продолжаться до тех пор, пока у СССР и ряда других стран не появятся атомные бомбы. В этом случае после краткой передышки весь мир встанет на дыбы. Бах! – взлетят ракеты, посыплются бомбы, и промышленные центры мира будут стерты с лица земли без шансов на последующее восстановление. Даже если какое-либо государство (или группа государств) одержит в результате такой войны техническую победу, оно вряд ли сможет заново построить машинную цивилизацию. Таким образом, мир снова будут населять несколько миллионов или сотен миллионов людей, живущих исключительно натуральным сельским хозяйством и сохранивших от прежней культуры лишь умение выплавлять металл. Нельзя исключать, что это – не худший и даже в каком-то отношении желательный исход, однако он, безусловно, не имеет ничего общего с социализмом.

3. Страх перед атомной бомбой и другими видами разрушительного оружия, которым предстоит появиться, окажется настолько силен, что все воздержатся от их применения. Мне этот вариант представляется наихудшим из всех возможных. Он будет означать раздел мира между двумя или тремя огромными сверхдержавами, которые будут лишены возможности завоевать друг друга и в которых будет исключена вероятность смены режима в результате внутреннего переворота. По всей вероятности, их структура будет строго иерархической, с кастой небожителей наверху и откровенным рабством внизу. Подавление свободы в таких сверхдержавах превзойдет все мыслимые масштабы, с которыми миру довелось встречаться до сих пор. В каждой сверхдержаве необходимая психологическая атмосфера будет обеспечиваться полной изоляцией от внешнего мира и непрерывными квазивойнами против соперничающих сверхдержав. Цивилизации такого типа могут существовать тысячелетиями.

Большинство упомянутых мной рисков существовали и были предсказуемы задолго до изобретения атомной бомбы. Единственный способ избежать их, из того, что я могу себе представить, – это создать в достаточно значительном масштабе образец сообщества, где люди были бы относительно свободны и счастливы и где погоня за деньгами и властью перестала бы являться основным жизненным мотивом. Иными словами, на какой-нибудь большой территории должен быть построен демократический социализм. Однако единственное место, где это можно было бы осуществить в ближайшей перспективе, – это Западная Европа. Помимо Австралии и Новой Зеландии, определенные традиции демократического социализма существуют (и то достаточно условно) только в странах Скандинавии, в Германии, Австрии, Чехословакии, Швейцарии, Нидерландах, Франции, Великобритании, Испании и Италии. Только в них для значительной части населения слово «социализм» все еще имеет некоторую привлекательность и ассоциируется со свободой, равенством и интернационализмом. В других странах либо под ним понимается что-то другое, либо эта идеология не имеет крепких позиций. В Северной Америке народные массы вполне довольны капитализмом, и никто не может предугадать, чего от них следует ожидать, когда капитализм начнет рушиться. В СССР восторжествовал своего рода олигархический коллективизм, который может преобразоваться в демократический социализм только вопреки воле правящего меньшинства. В Азии многим вообще неизвестно слово «социализм». Азиатские националистические движения либо являются фашистскими по своему характеру, либо ориентируются на Москву, либо умудряются сочетать оба эти подхода. Все общественно-политические движения в Латинской Америке в настоящее время отличаются расовым мистицизмом. В большинстве стран Южной Америки ситуация, по существу, такая же. Аналогичным образом обстоит дело в Африке и на Ближнем Востоке.

Социализма не существует нигде, но хотя бы в качестве идеи он в настоящее время востребован в Европе. Конечно, нельзя с уверенностью сказать, что социализм уже построен, до тех пор, пока этого не произойдет в большинстве стран мира, однако этот процесс все же должен где-то начаться, и я не могу себе представить его начального этапа иначе, кроме как путем создания федерации западноевропейских государств, преобразованных в социалистические республики без их колониальных владений. С учетом этого обстоятельства социалистические Соединенные Штаты Европы кажутся мне сегодня единственной достойной политической целью мирового масштаба. В такой федерации проживало бы около 250 миллионов человек, включая, возможно, половину квалифицированных промышленных рабочих мира. Нет необходимости объяснять, что трудности, связанные с созданием сообщества такого рода, огромны. Мне предстоит перечислить некоторые из них несколько позже. Тем не менее не стоит опасаться, что это в принципе невозможно или что страны, так отличающиеся друг от друга, никогда не будут готовы добровольно объединиться. Западноевропейский союз сам по себе является таким же дееспособным объединением, как Советский Союз или Британская империя.

Теперь что касается трудностей. Самой большой проблемой является апатия и консерватизм людей во всех странах мира, их беспечность относительно нарастающих рисков, их неготовность принять что-либо новое – в общем, как недавно выразился Бертран Рассел[75], нежелание человеческой расы смириться с собственным выживанием. Вместе с тем необходимо иметь в виду наличие активных злонамеренных сил, действующих против европейского единства, и существующих экономических отношений, от которых зависит уровень жизни народов в странах Европы и которые несовместимы с истинным социализмом. Я перечислю четыре основные проблемы, объясняя каждую из них как можно более кратко.

1. Враждебность России. Русские не могут относиться без враждебности к любому европейскому союзу, который выпадает из-под их контроля. Причины (как формальные, так и реальные) вполне очевидны. Следовательно, нужно считаться с опасностью превентивной войны, с систематическим терроризированием малых наций и с повсеместным саботажем коммунистических партий. Прежде всего существует опасность того, что народные массы в странах Европы будут продолжать верить в русский миф. Пока они в него верят, идея социалистической Европы не будет обладать достаточной притягательностью, чтобы добиться необходимых усилий по обеспечению европейского единства.

2. Враждебность Америки. Если Соединенные Штаты останутся капиталистическим государством и им будут по-прежнему нужны рынки сбыта, вряд ли они смогут дружелюбно относиться к социалистической Европе. Несомненно, вероятность применения ими силовых методов меньше, чем со стороны СССР, однако давление Соединенных Штатов является важным фактором, поскольку американцам легче всего оказать его на Великобританию, единственную страну в Европе, которая находится вне зоны российского влияния. С 1940 года Британия устояла в борьбе с европейскими диктаторами за счет того, что практически стала вассалом США. Разумеется, Британия может освободиться от этой своей зависимости – но только путем отказа от попыток стать неевропейской державой. Англоязычные доминионы, британские колониальные владения (за исключением, возможно, Африки) и даже маршруты поставок нефти в Великобританию – все это находится в руках американцев. С учетом этих обстоятельств всегда сохраняется опасность того, что Соединенные Штаты разрушат любую европейскую коалицию, вычленив из нее Великобританию.

3. Империализм. Европейские народы (и особенно британцы) долгое время были обязаны своим высоким уровнем жизни прямой или косвенной эксплуатации «цветных» народов. Официальная социалистическая пропаганда никогда не проливала свет на эту взаимосвязь, и вместо того, чтобы прямо сказать британскому рабочему, что по мировым стандартам он живет не по средствам, его научили думать о себе как о сверхзагруженном, забитом рабе. Для народных масс слово «социализм» повсеместно означает (либо, по крайней мере, ассоциируется с этим) более высокую заработную плату, более короткий рабочий день, лучшее жилье, полное социальное страхование и т. д. и т. п. Однако нельзя с уверенностью утверждать, что мы сможем позволить себе все эти блага, если откажемся от эксплуатации колониальных владений. Как бы равномерно ни распределялся национальный доход, если его уровень в целом падает, уровень жизни рабочего класса должен падать вместе с ним. В лучшем случае может наступить длительный и некомфортный период реконструкции, к которому общественное мнение не подготовлено. Вместе с тем, если европейские нации хотят построить у себя настоящий социализм, они должны перестать эксплуатировать свои колонии. Первым шагом на пути к Европейской социалистической федерации является уход британцев из Индии. Но за этим должны последовать и другие шаги. Если Соединенные Штаты Европы хотят быть самодостаточными и на равных строить отношения с Россией и Америкой, они должны включить в состав своего объединения Африку и Ближний Восток. Это означает, что положение коренных народов в этих странах следует изменить до неузнаваемости: и Марокко, и Нигерия, и Абиссиния должны перестать быть колониями или полуколониями и превратиться в автономные республики на условиях полного равенства с европейскими народами. Это повлечет за собой радикальное изменение всей системы мировоззрения и ожесточенную, тяжелую борьбу, которая вряд ли обойдется без кровопролития. Когда наступит решающий момент этой борьбы, империализм использует все свои силы и средства, и британский рабочий, если его научили думать о социализме в материалистических терминах, может в конечном счете прийти к мнению, что лучше уж оставаться имперской державой, играя роль второй скрипки при Соединенных Штатах. Всем европейским народам (во всяком случае, тем, которые должны стать частью предлагаемого европейского союза) придется в той или иной степени столкнуться с этим выбором.

4. Римско-католическая церковь. По мере того как борьба между Востоком и Западом будет становиться все более открытой, возрастут риски того, что социалисты и реакционные силы под давлением обстоятельств сформируют своего рода Народный фронт. Церковь является наиболее вероятным связующим звеном между ними, но она приложит все усилия, чтобы захватить контроль над любым движением, направленным на обеспечение европейского единства, и выхолостить его. Опасность церкви состоит в том, что она не выступает в качестве реакционной силы в обычном понимании этого слова. Она не связана с капитализмом свободной конкуренции или же с существующей классовой системой и не обязательно погибнет вместе с ними. Она вполне способна примириться с социализмом (или сделать вид, что так поступает) при условии, что никто не покусится на ее положение. Однако если ей позволят уцелеть в качестве могущественной структуры, это сделает невозможным построение истинного социализма, потому что ее влияние направлено (и всегда должно быть направлено) против свободы мысли и слова, против равенства людей и против любой формы общества, ставящей своей задачей обеспечение земного счастья.

Когда я думаю об этих и других проблемах, когда размышляю о необходимости предстоящей огромной перестройки в умах людей, появление социалистических Соединенных Штатов Европы представляется мне весьма маловероятным событием. Я имею в виду даже не отсутствие готовности к этому основной массы людей, которым все же свойственна пассивность. Я не вижу ни одного человека или группы людей, имеющих хоть какой-то шанс прийти к власти и в то же время обладающих достаточно богатым воображением, чтобы осознать, что необходимо сделать, и потребовать от своих последователей неизбежных жертв. Наряду с этим я не вижу никакой другой обнадеживающей перспективы. Некогда я верил в возможность преобразовать Британскую империю в федерацию социалистических республик, но, даже если такой шанс когда-либо существовал, мы упустили его из-за нашей неготовности предоставить свободу Индии и в целом изменить наше отношение к «цветным» народам. Возможно, с Европой этот вопрос следует считать закрытым, и в долгосрочной перспективе какая-то лучшая форма общества появится в Индии или Китае. Однако я верю, что только в Европе демократический социализм может стать реальностью, причем в достаточно сжатые сроки, чтобы это событие смогло предотвратить применение атомного оружия.

Конечно, имеются причины если не для оптимизма, то, по крайней мере, для того, чтобы отложить вынесение вердикта по некоторым пунктам. Фактором, действующим в наших интересах, является то, что новая большая война вряд ли разразится уже на днях. Как мне представляется, может вспыхнуть вооруженный конфликт, в ходе которого стороны обменивались бы ракетными ударами, но была бы исключена мобилизация десятков миллионов человек. В настоящее время отсутствует возможность формирования крупных армий, и такое положение дел сохранится в течение десяти или даже двадцати лет. За это время может произойти что-либо непредвиденное. Например, в Соединенных Штатах может впервые возникнуть мощное социалистическое движение, вписавшись в «капиталистические» американские устои, подразумевая, что они останутся неизменными, как своего рода расовая характеристика, вроде цвета глаз или волос. Однако на самом деле эти устои не смогут оставаться неизменными, поскольку у капитализма, несомненно, нет будущего, и мы можем быть уверены в том, что предстоящие перемены в Соединенных Штатах приведут к чему-то лучшему.

С другой стороны, мы опять же не знаем, какие изменения произойдут в СССР, если будущую войну удастся отложить на период жизни следующего поколения или примерно на такой срок. В обществе такого типа радикальная смена взглядов всегда представляется маловероятной не только из-за того, что исключена деятельность открытой оппозиции, но и по той причине, что правящий режим, полностью контролирующий образование, средства массовой информации и т. д., намеренно стремится воспретить по мере смены поколений чередование политических сил в управлении государством, которое в либеральных странах происходит естественным образом. Однако, насколько нам известно, тенденция одного поколения отвергать идеи предыдущего – это неизменная человеческая черта, которую не под силу искоренить даже НКВД. В этом случае к 1960 году подрастут миллионы молодых россиян, которым надоест диктатура и демонстрация верности ей, которые будут стремиться к большей свободе и станут более дружелюбно относиться к Западу.

Если же допустить такую возможность, что мир распадется на три несокрушимые сверхдержавы, то либеральные традиции в англо-американской части мира будут достаточно сильны, чтобы сделать нашу жизнь терпимой и даже дать некоторую надежду на последующий прогресс. Но все это только размышления. Реальная перспектива, насколько я могу судить, анализируя современную ситуацию, вырисовывается достаточно мрачной, и любые серьезные прогнозы должны исходить из этого факта.